Бабушкины истории (роман в новеллах)

Глава 1 Дурак

– Не бойся, Сирко добрый, – девушка в драном тулупчике присела, обняла лающую собаку: – Тихо, Сирко, тихо.

Собака завиляла хвостом, заскулила и лизнула девушку в щеку. Дурак успокоился, перестал дрожать. Девушка взяла его руку и провела по собачьей спине.

– Сирко хороший. Вот видишь, ты ему понравился. Просто он дом сторожит, на чужих лает.

Старуха вышла на крыльцо в поисках сына и остановилась, наблюдая эту сцену.

Дурак улыбнулся радостно.

– Иии-ва, – попытался сказать.

– Иван? Тебя Иваном зовут?

Дурак закивал.

– Ииииванка.

– А меня Марфой. Чей же ты? – оглянулась девушка. – Кирилловский? В гости приехал?

Старуха выскочила на улицу и увела своего дурня.

Вечером она расспросила родственников о девушке. Сирота из погорельцев. Соседи из милости взяли. Добрая душа, но уж очень простая, а ей-то лучше бы похитрее быть.

Старуха сильно сдала после смерти старика – крепкий был мужик, а сгорел за неделю. Старуха начала бояться: вдруг и она внезапно помрет? Что будет с Иванкой? Дитя их младшее – хворое и слабое. И дурное. Дурак. Безобидный, никому кроме родителей не нужный дурень. Старшие сыновья дюже к своим женам прислушиваются. А невестки быстро дурака со свету сживут, не дай Бог, с ней, с матерью, чего случится. Уж очень немощной и слабой она себе стала казаться после похорон. А ведь надеялась, что Бог приберет сначала Иванку.

– Марфутка, тебя сосватали, – сообщил хозяин.

Девушка удивленно смотрела на старуху. Без приданого? А хорошие ли люди? А... каков жених?

– Ничего, – сказала старуха после венчания, – ты к Ивану по-доброму – я тебя отблагодарю. Кто б тебя еще взял? А кабы взял – бил бы да попрекал куском хлеба. Собирайся в Кирилловку.

– Я могу Сирка забрать? Он хороший, дом сторожит, – вскинула глаза Марфутка.

– Нам его не надо.

Приехали. Понабежали бабы смотреть на «молодую» и засмеяли. Совсем старуха из ума выжила, такую видную девку дурню взяла. Внуков захотелось, не иначе. С нашими парнями да при такой красе это быстро сладится.

Старуха от насмешливых слов побелела и на Марфутку испуганно посмотрела. Правда, хороша девка, загуляет. А эти бездельники на богатство позарятся, от нее, старухи, много чего останется. Ох, зря она это все затеяла. Кто ж это ее так попутал? Польстилась на доброту, не заметила красоту. Красота до добра не доведет. Иванке ж не баба нужна, нянька ему нужна после материной смерти.

Однако Марфутка моет, готовит, Иванку развлекает. Ходит за ним, как за малым дитем. С ним много терпения требуется. Он парень ласковый, незлобный, но тяготится своею немощью. Бывает, на родных своих сердится. Когда его не понимают, он и кулаком заедет. Не по злобе, сам потом кается. Такому, конечно, все прощаешь, но обидно.

Кирилловцы его не дразнили особо. Привыкли. И старуху боялись. А Марфутке поначалу досталось. Все пытались выяснить, хорошо ли Иванка в постели кувыркается, а то, может, дурак-дураком, а машинка работает. Ну и парни проходу не давали, предлагали развеять ее скуку. Старуха вступилась, все языки и прикусили. И держаться стали на расстоянии, как с самой старухой.

Вроде ничего жизнь. Сытная, и не гоняет никто. Старуха смурная, придирчивая, но обворчит и успокоится. Иванку жалко, народился же такой на Божий свет. Хорошо, что у богатых да любящих родителей, живет себе, радуется. Ей заместо ребенка. А у нее другого не будет, и не мечтай. И не засматривайся на округлившийся живот соседки. Про то, какие слова парни девкам нашептывают, Марфутке не думалось, соседке завидовала больше.

В начале лета приехал к старухе гость. Молодой, веселый. Племянник, то ли двоюродный, то ли внучатый.

– Невестка? – удивился он. – Погоди. Чья? У тебя ж все сыновья с женами. Померла, что ли, которая?

Иванка ему обрадовался: Василь большой, сильный, а с ним играет. И смеется славно. Когда Марфутка привела мужа с улицы обедать, Иванка улыбался гостю уже от дверей: узнал.

Василь чуть ложку не выронил:

– А зачем Ивану жена?

Сидел и поглядывал хмуро, как Марфутка Иванку кормила.

Марфа слышала, как гость лаялся со старухой:

– Ты пошто, тетка, жизнь чужую ломаешь? Ну, взяла бы ее работницей.

– Мне работница не нужна, – отрезала старуха, – мне родного человека надобно. А ты делай свои дела и поезжай домой, не вмешивайся!

Дел, видимо, было много: Василь застрял в Кирилловке. И не подходил, и не заговаривал, занятый был. Только смотрел иногда таким взглядом... Цыгане так смотрят. Будто мельком, а внутри все обожжет.

Иванка к нему по старой привычке ткнулся пару раз и отошел. Плакался потом: «За что Вася меня не любит?» «Ничего, – успокоила его по-своему старуха, – нам не надо».

Василь подошел вечером, никто не видел:

– Марфонька, замучился совсем. Скажи хоть слово.

Марфутка вскрикнула, глянула дико и убежала.

– Не бойся ты меня, – встретил ее на следующий день, – или бойся. Я сам не знаю. Что мне делать?

– Уезжай, – прошептала.

Он на нее посмотрел своим жгучим «цыганским» взглядом. Она растерялась. Как же она жить будет, если Вася уедет. Пошла понуро.

Старухе не спалось. Разговор там, что ли? Она вышла на двор и прислушалась.

– Марфонька, солнышко мое, звездочка. Поехали со мной.

Марфутка молчала.

– Уедем, где нас никто не знает, – горячо звал Василь, – жизнь новую начнем.

– Грех так делать, Вася, – ответила Марфутка.

У старухи даже дыхание перехватило. Дождалась. Да еще от кого? От своего, от Василя.

– Да какой же это грех? Лучше в таком грехе да в любви, чем так, как... – он слов подобрать не мог.

– Я венчанная жена, – еле слышно сказала Марфутка.

– Жена? Ты? Иванке?!

– Венчанная, – тихим ветром прошелестело. – Видно, судьба у меня такая. Прости меня.

– А не было бы его, пошла бы за меня?

– Да.

– Убью дурака!

Старуха и ахнуть не успела – Марфутка заголосила, бросилась Василю в ноги:

– Не надо, Васечка! Не бери грех на душу! Христом Богом молю, не губи его невинную душеньку из-за меня, окаянной.

Она еще всхлипывала, а он пошел в дом. Вернулся. Оседлал лошадь и ускакал. Ночью. Не прощаясь.

Утром Марфутка ходила бледная и заплаканная, но работу делала по дому исправно, даже слишком исправно. Вздрагивала только от звуков за окном.

Василь больше не приезжал.

Бабы сначала ее донимали, не появится ли у Иванки сынок, после такого-то гостя. Марфутка удивлялась им про себя: «Сынок, как же. Им бы все об одном судачить. Если б жизнь человеческая была такой простою. Гости да сынки». Потом бабы начали пересказывать ей новости. Василь загулял. Василь запил. Василю невесту посватали. Свадьба сорвалась. Опять загулял. О, теперь добрая невеста, приданого горы, сам не захочет – отец насильно женит. Кто ж от такого отказывается? Тем более что красавица.

Марфутка пришла домой, села за стол, положила голову на руки.

– Ты что? – спросила старуха.

– Ничего, – однако не выдержала: – Зачем они меня мучают? Я не хочу ничего знать! Я НЕ ХОЧУ НИЧЕГО ЗНАТЬ!

Старуха потащила ее на улицу. Подвела к бабам. Плюнула одной в лицо. Той, что усмехалась. Бабы замерли, а Марфутка охнула:

– Не надо так, мама. Пусть себе говорят, Бог с ними.

Один раз она выходила за околицу и смотрела на дорогу, закусив зубами платок. Всего один разочек. Осень выдалась тяжелая. К зиме сильно заболели и старуха, и Иванка. Марфутка и имя такое забыла «Вася», ей не до того было. Два тяжелых больных тела, две заботы. Старуха, очнувшись, спрашивала про сына. Старуха выкарабкалась, Иванка помер под самое Рождество. Аккурат на свой день рождения. В последнюю неделю перед смертью он сильно изменился. Взгляд стал умный и сосредоточенный, какой-то светлый и даже радостный. Но он молчал, видел Марфутку и молчал. И пить не просил. Где-то был он уже не здесь. Ей бы тоже хотелось там оказаться. Взгляд его говорил, что там лучше. Такой же радостный Иванка лежал и в гробу. Старуха цеплялась за тело и не хотела, чтоб уносили.

– Как же Иванка Рождество любил, – сказала она вечером.

«Я тоже раньше любила», – Марфутка пыталась отыскать внутри искорку, а находила только безысходную тоску.

Обняла старуху:

– Конечно, любил. Он такое дитя был. Самый его праздник. Может, потому его Господь и забрал к себе в Рождество.

Обе заплакали.

– Что мы теперь делать будем? – спросила старуха. – Как жить? Как я буду жить без своего дитятки?

– Уйдем, мама, в монастырь? – отозвалась Марфутка.

Старуха кивнула и закачалась в беззвучном плаче:

– Иванка такой добрый, беззащитный. Ангел просто. Все говорили, лучше б он умер, зачем мучается, а мы со стариком решили – грех так и думать, это и есть нам ангел, от Бога данный. Иванка. Больше всех моих детей любила. Ласковый какой. Он все понимал, только сказать не всегда мог. Сыночек мой.

– Вот как хорошо, – утешала ее Марфутка, – такая у вас радость в жизни была. Сыночек. Не у всякого случается.

Старуха с утра собралась и уехала, не сказав ни слова. Марфутка боялась ее отпускать, слабую после болезни и похорон. Однако расспрашивать и останавливать больше боялась: такое горе. Сама знает, что ей сейчас лучше, то и делает.

– Ведьма пожаловала, – встретил старуху Василь.

– Пьяный? – презрительно сощурилась она.

– Тверезый, как стеклышко. Да тебе-то какая разница?

– Иванка помер.

Она видела, как у него сначала лицо согрелось состраданием, потом исказилось гримасой боли.

– Женился? – поинтересовалась.

– После Крещения собираемся. Уже все готово, – хмуро ответил.

Подскочил:

– Сбегу. И ее увезу.

– Все бы тебе сбегать. Сиди уже. Пойду с отцом говорить.

Василь покачал головой с сомнением.

– Ничего, – хмыкнула старуха, – твой до денег жадный. С таким приданым, какое Марфутке дам, договоримся.

– К тебе тут посватались, – вошла в дом и сразу же сообщила старуха.

Марфутка решила, что от горя старуха помутилась разумом.

– Вон, не выдержал, примчался, за дверью стоит. Заходи уже.

Василь смущенно мял шапку.

– Мама, вы куда собираетесь? – испуганно спросила Марфутка.

– Тут все твое. А я – в монастырь.

– Мама, как же я без вас? Останьтесь.

Марфутка дернула Василя:

– И ты проси.

Он бухнулся на колени.

– Ладно, – сказала старуха, – дождусь внука, а там – посмотрим.

Глава 2 Люди добрые

Оля губу прикусила, чтоб не разреветься в голос. Мочи не было слушать, как Семен жадно расспрашивает гостей. Никак не насытится новостями про знакомых. Можно подумать, они ему родня!

Гости с охотой отвечали. Особенно девушка. Румяная да пригожая. Оля догадалась, кем она Семену приходится.

Вот и все твое счастье, Оленька! Был жених да сплыл! Семен, видно, позабыл тебя в ту самую минутку, как этих приезжих увидел. Все на свете позабыл. И тебя, и что между вами было.

Оля поворотилась выйти из хаты, столкнулась с дядей Петром.

– Боишься, Олька, что жениха уведут? – засмеялся он.

И гости засмеялись.

– Нам чужого не надо, – улыбнулась та девушка. – Мы свое заберем.

Дальше Оля не слышала, выскочила за порог, размазывая слезы.

Дверь скрипнула. Оля схоронилась и притихла. Никого она видеть сейчас не желает. Но вышедшим было не до нее.

– Семка, поехали к нам, – звала девушка.

– Не могу. Я уже здесь прикипел, – вроде как смущенно ответил Семен.

– А как же я? Я тут не останусь! – звенел девичий смех.

– Ты меня прости, Катенька, но я уже здесь обещался, – у Семена голос стал тихим и ласковым.

Обещался! Это так теперь называется? Оля тенью скользнула вдоль забора. Не будет она слушать, пусть себе воркуют. Хорошо, что все прямо сейчас обнаружилось. До свадьбы! Пусть идет на все четыре стороны! И ей чужого не надо!

Обида жгла и душила. Задыхаясь, Оля прибежала домой. Заходить не стала. Выревелась как следует в укромном местечке. И только поздно вечером объявила изумленным родителям:

– Передайте Семену, что я ему слово возвращаю. Разрываю помолвку!

Как он мог? Ну как он мог? Приехала та девка, поманила, он и побежал. «Катенька!» Оля уткнулась в подушку.

У них он, значит, просто-напросто «прикипел»? Оле он всего лишь «обещался», а любит он Катеньку? Которая его оставила! Да они же бросили его на произвол судьбы!

***

Ехало несколько семей на шахту в поисках лучшей доли. Весна. Дожди проливные. Слякоть. Телега застряла в грязище неподалеку от их деревни. Семен полез вытаскивать. Он же такой, за все хватается, всюду первый. Поскользнулся. Ему ногу раздавило колесом. Ночь стояли проезжие у дяди Петра. Засветло собрались и тронулись дальше. Петр зашел за постояльцами прибраться, а на лавке парень лежит, что ногу покалечил. В горячке. Оставили и ничего не сказали!

Когда парень очухался немного, народ пришел на него посмотреть.

– Ну что за люди! – высказали ему о его попутчиках.

– Добрые люди, их понять можно, – легонько улыбнулся он, – им в срок надо на работу поспеть.

Оля тогда потихоньку его разглядела. Кудрявый до невозможности, гребень в завитках сломается. И ресницы на концах загибаются. Лицо простое, но милое. А улыбка какая славная! Нельзя в ответ не улыбнуться.

– Так ты чей? – спросили.

– Ничей.

Он поведал им нехитрую историю своей жизни, запинаясь от смущения. Ничего особенного. Лесник, Федор Семенович, нашел младенца. Назвал Семеном Федоровичем. Растил, пока не помер. На сторожку наследники нашлись из родни, а Семена взяли другие добрые люди на воспитание. Ненадолго. Но их понять можно, у них свои дети. Пришлось у других добрых людей пожить. Так и вырос. По добрым людям. Ехал на заработки, и вот так неловко вышло. Но он обузой не будет.

Мужики покивали. Все правильно говорит. Обузой быть негоже.

Оля осмелилась подойти.

– Болит нога? – тихонько спросила.

Он ресницами захлопал.

– Есть немножко, – признался. – Но терпеть можно.

– Ничего, – успокоила его Оля. – Тетя Глаша говорит, что кость цела. А мясо – оно зарастет. Бегать будешь. Она и не таких поднимала.

Он виновато улыбнулся. Оля застеснялась и убежала.

Девки на улице обсуждали, какой этот Семен кудрявенький да какие у него ресницы.

– Жалко, что он безродный!

Он и правда боялся стать нахлебником. А может, без дела не мог.

Взмолился:

– Дайте хоть ложек настрогаю, пока лежу.

Настрогал. Да каких!

– Ты, не иначе, ложкарь, – удивился дядя Петр.

Не ложкарь. Из той породы людской, что если за что возьмется, то присматривается, спрашивает, вникает, а потом все у него получается враз. Как будто только этим всю жизнь и занимался. Вот он какой. До работы жадный и много чего умеет.

К лету нога не то чтоб зажила окончательно, однако Семен на покос со всеми вызвался. Хотя слабый еще был. Полдня косой помахал – кудри вымокли, рубаха к телу прилипла. Повалился в обед на траву и от еды отмахнулся, только воды попил. Оля присела рядом, он голову повернул и все силился улыбнуться.

Оля предложила:

– Давай я тебе ногу перетяну покрепче.

Не стала трогать его ослабшую повязку, сняла платок, намотала, затянула узел.

– Туже, – попросил. – Вот спасибо.

– А у тебя волосы непокорные, – заметил, когда она на него глаза подняла.

Оля отошла с досадой. Да знает она. Торчком растут надо лбом, никак не пригладишь.

Она раньше жила себе и жила, не волновали ее особо эти лохмы. А тут вечером дома украдкой в зеркальце посмотрелась. Глаза, рот, нос – все на месте. Лицо вот скуластое.

– Мама, я красивая или нет? – спросила у матери.

– Не в красоте счастье, – вмешался отец. – Девушка покладистой должна быть и работящей. Красота – дело второе.

Так и не поняла Оля, красивая она или как. Сама о себе разве знаешь? А другие ей ничего никогда не говорили.

Семен прихрамывая зашел к ним вернуть платок. Надо же, чистый: он его выстирал. Как будто она сама не может.

Семена быстро за своего признали. Не пьет, не гуляет. Нанимали на работу охотно.

– Экая мать его дурная, – сказал раз Олин отец. – Потерпела б маленько и жила б сейчас с таким сыном припеваючи.

– Всякие бывают обстоятельства, – вздохнула Олина мать.

– Ой, Семена наслушалась, – засмеялся отец, – вот, тоже мне, блаженный выискался, все у него «люди добрые, их понять можно».

А Оля не представляла, как кто-то мог маленького Семена оставить. Он же в меленьких кудряшках, улыбается, ресницы загибаются. Как же такого отдать, от себя оторвать. Разве что все поумирали и сама мать при смерти была. Только так!

В соседней деревне затянули со строительством. Попросили помощи. Достраивали в ранние заморозки. Торопились. Парни вернулись оттуда веселые: и заплатили им неплохо, и управились они до первого снега. Вон как теперь метет.

– А Семен где? – спросила Оля.

– Задержался, доделывает. Обещал к ночи вернуться.

– По такой-то погоде?

– Ну заночует там.

А если не заночует? Отца просить за ним ехать? Откажет ведь: телега увязнет, а до санного пути еще недель шесть. Ольга решилась – впрягла лошадь в телегу. Ой, отругают ее за самовольство. И что она только делает!

Вьюга так разгулялась, что Оле страшно стало. И куда едет, зачем? Фух, вон он, темная фигура бредет. Семен!

– Оля? – удивился Семен, с трудом шевеля замерзшими губами. – Ты куда одна в такую метель?

– За тобой, – буркнула.

Он забрался в телегу, прислонился к краю, глаза закрыл, такой уставший был.

То-то. А что если б она его встретить не догадалась?

Оля Семена и смущалась, и видеть хотела. Ей казалось, что он тоже встреч ищет. Они всю следующую весну натыкались друг на друга, переглядывались. Он ей пучок земляники как-то дал. С ягодками. Она ему навстречу шла, вот он ее и угостил. А она тогда себе навоображала...

Сама виновата в том, что случилось. Она же все старалась оказываться рядом, где Семен. Дооказывалась.

Они вдвоем поехали на луг.

– Помнишь, как мы в прошлом году вон там косили? – показала Оля.

– Ты мне ногу перетянула, с тех пор не болит, – кивнул он.

Поглядел:

– А у тебя волосы все такие же. Непокорные.

И потянулся, пригладил ей вихры. Она глаза закрыла. Он ее поцеловал. И она его не оттолкнула, не перевела все в шутку. Она сама прижалась к нему, сама обняла и дальше сама позволила.

Срам какой. Грех. Но про это потом только подумалось.

– Что теперь делать? – спросила растерянно.

Семен ее отпустил.

– Посватаюсь. Прямо сегодня вечером и приду.

– А вдруг не отдадут? – сомневалась, а душа уже ликовала.

– Тогда покаемся. В ногах будем валяться, – как-то несмело предложил он.

Ой, стыдно-то как. Хоть бы не дошло до этого.

– Ты ведь пойдешь за меня? – спросил. – Нету... другого... на примете?

Вот дурной!

– Один только ты. Родненький мой. А... у тебя?

– Была когда-то вроде невеста. Батька ихний обещал нас поженить, как на шахте устроимся.

Он так легко это сказал, без сожаления, что Оля поверила, уж очень она счастливая была. Пусть через грех, но такое счастье ей вышло.

Обнялись.

– Я тебе нужен? – совсем неслышно спросил Семен.

Господи, ну конечно!

Вечером он пришел, как обещал. Кудри намочил, пытался зачесать. Рубаху чистую надел.

Потоптался. Сел на предложенный табурет. Откашлялся. Я, говорит, за год заработал, деньжата кое-какие есть. Не густо, но для начала семье хватит.

– Ты никак Олю сватаешь?! – всплеснула руками мать.

Он кивнул.

Мать потянула отца совещаться. Семен и Оля ждали ни живы ни мертвы. Оля не выдержала, подошла к занавеске, прислушалась, о чем родители шепчутся.

– Да он же приблудный, – причитала мать. – Ни кола ни двора. Один. Безродный!

– А от твоей родни много толку? Как им чего надо – так они все здесь. А так – не дозовешься! – отрезал отец.

Мать всхлипнула.

– Нам женихами перебирать не с руки. Радоваться надо, что хоть один нашелся. Нарожала мне восемь девок. Как я их всех до ума доведу? А Семен работящий да непьющий.

Застонала половица под тяжелой ногой. Оля отпрянула. Вовремя. Вышел отец, а за ним бочком заплаканная мать. Дали добро. Оля обрадовалась. А вот обрадовался ли Семен? Она теперь и не упомнит. Вел себя с нею, как будто ничего между ними не произошло особенного. Как и раньше. Разве что самую малость посвободнее, невеста же. Тогда ей это нравилось. Значит, не осуждает, уважает. Не удивлялась, что не ухаживает он, как другие парни за девками. Он ведь не озорной, как они, а робкий. Только разок шелковицу в пригоршне принес и тогда же поцеловал в липкие от сока губы. Но ведь не сказал, что любит! Вот оно что! Ни разу не сказал! Он жениться затеял, чтобы грех прикрыть. Раз уж так вышло. Какая же она глупая. На крыльях летала, ног под собой не чуяла от счастья, свадьбу близкую ждала.

Ничего, переживет. Неволить не станет. Пускай возвращается к этой своей Катеньке.

***

Оля в хату зашла.

– Не передумала? – спросил отец. – А то вот Семен Федорович попрощаться зашел.

У них сидел Семен. Понурый. Кудряшечки его пообвисли даже. Взглянул на нее мельком и опустил глаза на узелок, что у ног лежал.

– Нет. Пускай едет! – Хотела сказать спокойно, а вышло криком.

Собрался уже, значит. Торопится.

– Да что это на тебя нашло? – удивилась мать.

– А не надо им жениться, – встряла сестричка. – У Ольки волосы торчком, у Семена кудряшки. Детки у них лахудрами получатся.

Оля зарыдала.

– А ты не беременная случаем? Вот и разгадка твоим фокусам, – решил отец.

Мать нахмурилась, губу закусила, двинулась на отца.

– Я что, я ничего, – оправдывался отец перед рассерженной матерью. – Дело молодое, горячее. Всяко бывает. А теперь дурит девка. Ты такая же, когда в положении, слово поперек не скажи.

– Нет! Просто не хочу за него! Отстаньте вы все! – Оля выскочила на улицу.

Семен вышел из оцепенения и рванулся за Олей.

– Я же сказала, что нет! Надоел! Уходи, куда собирался! – кричала она ему, захлебываясь слезами.

Семен еще ниже голову опустил, «не поминай лихом» проговорил и пошел. К своей Катеньке! От нее, от Оли.

Все. Отпустила. Не вышло, как хотела, без истерик. Ну да ладно. Она его больше не увидит. Никогда.

– Семен! Погоди, – вырвалось.

Он обернулся быстро.

– Ты узелок в хате забыл, – нашлась Оля.

Он усмехнулся криво.

– Обойдусь... Господи! – сказал с тоской и будто не ей. – Господи! Никому я не нужный на белом свете. Ну зачем я живу? Ведь ненужный. Все бросают. С самого рождения.

Семен таки взглянул на Олю.

– Я сердце свое на цепи держал. Не позволял себе ни привязываться, ни любить. Зачем обнадеживаться, все одно ведь оставят. Пока тебя не встретил и поверил, что нужен. Как никому еще не был нужен. По-настоящему. Что у нас взаимно. Не оттолкнула. Родненьким называла.

Он перевел дыхание.

– А ты только потому за меня шла, что слабость допустила. Теперь передумала. Надоел.

Они оба глотали слезы.

– Ох, прости, не слушай. Я от обиды все наговорил, – опомнился Семен. – Тебя понять можно. Зачем я тебе со своей любовью. Спасибо и на том, что было.

Сердце рвалось к нему, а башка упрямая сопротивлялась.

– Не верю. Ты меня обманываешь. Ты меня не любил никогда. Как Катенька эта хорошенькая появилась, ты меня тут же и забыл. Это я тебе ненужная стала. Со всей своею глупой любовью.

– Что ты говоришь?

– А что ты ей на крыльце говорил?! Что тут просто уже обещался, а так с ней бы уехал? Ну и поезжай, раз собрался!

Семен сделал шаг навстречу.

– Господи, Оля, ну что мне ей надо было говорить? Они люди добрые, обещали в семью взять, если устроимся, ни о каких чувствах и речи не шло. Не знаю, зачем я им сейчас понадобился, но их понять можно, видимо, обстоятельства.

Он руками развел:

– Ну не могу же я девушку обидеть. Я же знаю, как это, когда бросают. Ну что мне надо было сказать, чтобы ей не больно вышло? Я думал, ты поймешь, ты же меня без слов понимала, как родная.

– Родная, а ты с ними собрался? Узелок приготовил?

– Я не с ними. Они на шахту возвращаются завтра, а я хотел уйти сегодня. Куда глаза глядят.

– Так ты, правда, меня любишь, а не ее?

Слезы еще текли, а губы растянулись в несмелой улыбке.

– Оля, ты приревновала?! Ну скажи, просто приревновала?

Ревность? Это ревность была? У Оли глаза распахнулись. Она бросилась ему на шею.

– Родненький. Мой.

– Ух, какая же ты у меня ревнючая, – прошептал он ей в вихры.

– Оля! – вышел на крыльцо отец. – Семен? Ну вы там чего? Помирились?

– Помирились, – отозвался Семен.

– Вот и слава Богу, а то что удумали, – отец вернулся в дом и притворил за собой дверь.

Глава 3 Ангелы

– И что Санечка в нем нашла? Росту нет. Бороденка жиденькая. Ни кожи ни рожи! И голос тоненький! Поп без голоса – курам на смех, – горничная Клавдия выразительно поджала губы, всем присутствующим в кухне давая понять: жених у хозяйской дочки негодящий.

У няни будто кто сердце сжал от Клавкиных слов. Няня только-только вернулась из родного села. Поставила в своей комнатке саквояж, который одалживала ей в дорогу хозяйка, матушка Ирина, умылась и зашла в кухню чайку выпить, перед там как повидаться с Санечкой и домочадцами. И, если совсем начистоту, – узнать у «кухонного собрания» последние новости заранее. Тут ее и огорошили известием: Санечку, радость нянину и гордость, утешение на старости лет, ненаглядную ее деточку, сосватали. И свадьба не за горами. Жених больно торопится. Вроде рукополагаться ему скоро и на приход ехать.

Няня ночей не спала, вымаливала Санечке хорошего супруга. И на тебе! Стоило оставить деточку без присмотра, беда и приключилась. Бороденка жиденькая и голос тоненький. А матушка Ирина куда смотрела? Почему отдала такому неказистому единственную дочку? Поскребыша своего? Да как же вышло, что у Санечки жених плох?

Няня растерянно моргала. К пирогу не притронулась. Чай в стакане стыл.

– Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй! – некстати закрестилась в уголке кухни слепенькая старенькая Настена. Огорчение нянино переросло в смутную тревогу.

Слепенькую в доме почитали чуть не за провидицу. Сидела Настена обычно на кухне и непрерывно молилась. А уж пост держала самый строгий. Покойный отец Федор ее и в понедельник, «за ангелов», поститься благословил. Слепенькая вкушала в такие дни исключительно просфорку и святую воду. Няня уже и запамятовала, когда Настена появилась в доме, кому родней приходилась. Санечка как-то обронила: «Может, и никому. Да есть ли разница? Она нам милость оказала, она у нас жить выбрала. Куда мы без Настены? Она нужная. К себе строгая, при ней стыдно быть плохой». Отроковицей еще была, а умные слова нашла! И няню тут же обняла: «А уж какая ты нужная! Ты, нянечка, у нас солнышко. Светишь и греешь! И мне все позволяешь. Балуешь!» На свою голову и разбаловала Санечку – выбрала она без няни не пойми кого. Никто толком не знает, кто таков, откуда взялся и что Санечка в нем нашла.

Повариха перебила нянины мысли.

– Несешь всякое, абы языком молоть! Под стать он нашей Санечке! – осадила она Клавдию. – А борода отрастет. Какая борода в его годы?

Повернулась к няне:

– Глазоньки у него добрые. Приветливый. Всех выслушает, всем слово хорошее найдет. С молодыми это редко случается. Чтобы уважили, внимание оказали…

Няня вспомнила, что проголодалась, и потянулась к пирогу. Шутка ли, целое утро в дороге провела, не евши, не пивши. Откусывала пирог и успокаивалась. Поварихе няня доверяла, та обманывать не будет. Если ей понравился, наверняка хороший жених. О горничной няня придерживалась мнения невысокого. Нескромная. Вечно других злословит, в надежде цену себе набить. Еще бы, ухажер у Клавдии завидный – отставной солдат. Мужчина обстоятельный, коренастый, с усами. Сапоги начищены до блеска. Сидит тут раз в неделю, хозяйские чаи гоняет часами, господ обсуждает. Мол, они ни в чем не разбираются, ему бы их деньги да положение, он бы на их месте развернулся. Клавдия ему поддакивает. Считает горничная, он в людях разбирается и судить может и, мол, она тоже. И не задумалась ни разу, почему предложение ухажер ей делать не спешит! А видать, не у одной Клавки чаи гоняет, может у него таких Клавдий на каждый день недели имеется. Слыхано ли, год присматривается, выбирает, решиться не может. А к Санечке посватались!

Няня победно посмотрела на горничную. Чуть было не испортила Клавка ей настроение. Няня приехала из села весьма довольная собой. Пробыла там долгонько – старшую сестру в последний путь проводила. Сестра ее вырастила: мать родами померла, так старшая младшую потом у мачехи забрала, сама поднимала. Вот няня долг и отдала, все для сестры сделала по уму, денег не пожалела. Домовину заказала добротную, из сосновых досок. Простоял гроб с телом два дня в хате и ночь в церкви. Под неусыпаемую Псалтырь. Няня и женщин наняла, и сама читала. Отпели, похоронили, помянули. Няня милостыню раздала, девять дней справила по усопшей, потом сорок. Оградку поставила. Между прочим, невиданное дело для их села – такая богатая оградка. И все за свой счет! Племянники на словах готовы были расходы поделить, но заметно обрадовались, когда няня отказалась от помощи и сама оплатила даже оградку. Люди, конечно, судачили: «Простую крестьянку, а как барыню похоронили», няня на подобные речи твердо отвечала: «Она заслужила». Благостное настроение ей не смогли омрачить даже нахальные родственнички. Хорошо она сестру проводила. Дай Бог каждому такие похороны! Задержалась няня в селе. А теперь спешила рассказать Санечке. В подробностях. Голубушке своей, свету очей… И откуда только этот жених взялся?! Няня отложила пирог.

Еще набежала мысль – без нее все случилось. Санечка предложение приняла, матушка Ирина согласилась, помолвку уже объявили, свадьба скоро. Все без нее. Мысль противная растравила няне душу. Она надеялась, что голубушка как замуж соберется, с ней посекретничает, посоветуется и у нее благословение спросит. А оно вон как вышло. Может, и правы племянники: «Никому ты в поповском доме не нужна, старая. Пришлют тебя к нам доживать».

Няня тихонько вздохнула, перевела взгляд с горничной на повариху и начала выяснять, что за фрукт этот жених:

– Улечка! Неужели непригожий?

– Пригожий, пригожий! – заверила повариха. – Не слушай Клавку! И пирог доедай.

– По молодости все пригожие, – тем не менее вставила свое слово горничная. – У него же солидности нету! Не представительный! Не то что мой Иван Кузьмич.

– Зато добрый он и веселый. Вон Санечка какая счастливая носится. Пирог этот мне начинкой заправила. Дай, говорит, Улечка, мне как в детстве с тестом повозиться. Я ей: «Не надо вам ручки марать, то вы дитем шкодничали, нонче вы взрослая». Она в смех сразу, – повариха улыбнулась.

А няня почему-то пригорюнилась.

– Я знаю, почему Санечка за него пошла! – вдруг встряла в разговор работница.

Крупная девка, недавно ее в дом взяли, справная, нахвалиться ею не могли, такая до всего ловкая. Однако простая, даже Санечка грамоте ее не смогла обучить.

– Он архангелов видел! Тем и взял! Санечка как услыхала, сразу согласие дала. Ангелы же!

– Ой, это они все говорят. Мой Иван Кузьмич мне беспрестанно повторяет: «Ангел мой», – заметила горничная.

– Нет! – вспыхнула девка. – Он взаправдашних видел! Архангелов Гавриила и Михаила.

– С чего ты взяла, что видел? – усомнилась горничная.

– Да я в огороде возилась, а он Санечку в сад вызвал. Стоят у лавочки, не садятся. Я за деревом схоронилась, за яблоней, мало ли чего, помешаю…

«Подслушивала», – покачала головой няня.

– …Она у него спрашивает: «И как вы решились?» Он ей в ответ: «Как ангелов увидел – сразу понял!»

– Свят, свят, свят! – откликнулась из угла слепенькая Настена, добавляя няне смутных страхов.

– …А Санечка давай плакать. И говорить ему: «Миленький...» А он яблочко поднял, ну зеленое, падалицу, Санечке показал… и…

Она замолчала.

– И?! – хором спросили няня, повариха и горничная.

Девке нечего было добавить особенного, поэтому она с сожалением закончила:

– Санечка слезы вытерла, рассмеялась, и они пошли в дом, к матушке Ирине.

Няня спешно проглотила последний кусок, сослалась на усталость с дороги и удалилась к себе в комнатку. Села на кровать. На ту самую, подаренную матушкой Ириной, на которой когда-то, не так уж и давно, прыгала маленькая Санечка, а няня ей позволяла. И шишечки от кровати откручивать позволяла. Одна закатилась, долго найти не могли. И люстерку трогать позволяла, звенеть висюльками. Матушка Ирина хотела перевесить ее куда-нибудь из гостиной, когда школу для сироток в доме устроила, купила светильник посолиднее, увидела, что няне люстра нравится, и отдала. Няне люстерка без надобности, не будет же она свечи зажигать в ней, ей подсвечника хватает Евангелие на ночь почитать. Но взяла и любовалась. «Как ты смешно называешь! Правильно “лю-стра”», – учила ее маленькая Санечка. И трогала пальчиком висюльки. Казалось бы, бесполезная вещь, а столько им хороших минут подарила.

Няня сидела грустная. Известие, что новоиспеченному жениху являлись архангелы, ее не порадовало, а наоборот, сильно испугало. И вытеснило все остальные тревоги и даже зародившиеся обиды. Няня твердо знала – видение надо перекрестить, и оно пропадет. И себя перекрестить, от греха подальше. Вдруг всплыли у няни в памяти слова покойного хозяина, отца Федора. Незадолго до своей смерти отвечал он кому-то: «Чай, не святые, ангелов лицезреть. Святые люди с ангелами наверняка беседуют, но они про то помалкивают, дабы других в прелесть не ввести». И ведь точно, помалкивают и барышням не хвастают! Кричат про всякое – юродивые или те, кого Бог умом обидел. Юродивого в женихи не надо! Сама, дура старая, виновата, пересказывала Санечке жития святых. Та с упоением слушала. Под этой люстеркой. Даже висюльками переставала играться. Обольстилась по наивности жениховыми завлекательными речами Дитя сущее, несмотря на то что матушке в школе помогает. Семнадцати годочков же не исполнилось. А он-то хорош, жених новоиспеченный, знал, чем Санечку привлечь. Вот змей, выдумал чудо, с целью Санечку обольстить! Или, хуже того! Не выдумал!

Няня, как всегда, когда не знала, что и думать, забормотала «Богородицу». Что-то ей стало зябко. День теплый, летний, а ей вдруг согреться захотелось. Встала, не прекращая молитвы, и вынула из саквояжа шаль. Надо бы распаковать вещи да вернуть его матушке Ирине. Вместо того чтобы начать разбирать пожитки, няня завернулась в шаль и замерла, теребя кончик в такт словам «Богородице Дево, радуйся...»

Шаль – память об отце Федоре, давнишний его подарок. Такой давнишний, что няня и запамятовала, за которым поповским сыночком она ходила тогда. Вроде трое уже народилось. Няня застудилась и кашляла. Отец Федор привез ей шаль. Повариха – не теперешняя, а предыдущая еще – позавидовала, поехидничала, что он матушке Ирине хотел подарить, но уж больно жалисто няня выглядела, ей и отдал. Может, и правда. У матушки Ирины, пожалуй, такой красивой и богатой шали не было. Няня с нею не расставалась. Заносила даже маленечко. Матушка Ирина после смерти отца Федора все порывалась новую шаль няне купить, но как услышала про память – смахнула слезы и больше попыток не делала. Сама она бережно хранила все Федюшины, как матушка покойного супруга называла, подарки. И вещи его долго держала. Няня с трудом уговорила раздать нищим, чтобы поминали. Матушка цеплялась за каждую рубаху и обливала ее слезами. Няня надеялась, что уберут с глаз лишние напоминания, горе и отпустит. Нет, матушке не полегчало. Говорила няне: «Знаю, нельзя сильно убиваться, грех. А ничего не могу с собой поделать. Я с Федюшей даже не попрощалась». Это стало ее главной печалью. Уж как матушка себя корила, что на крыльцо не вышла отцу Федору помахать! Она его последний раз на Пасхальной службе видела. Дальше, на Светлой седмице, у отца Федора дел было невпроворот. Дома и не показывался. Пока отслужит, пока всех объедет. Сердце в дороге схватило. Возница оглянулся, а отец Федор уже посинел. Домой привезли бездыханное тело. Матушка Ирина как рассудком тронулась. Рыдала и повторяла: «Я попрощаться не успела». Санечку перепугала, няня боялась, как бы заикой дитя не сделалось. Отпевал отца старший сын – отец Иов. Вот уж кто Клавке бы понравился. Крупный. С брюшком. А уж голосище-то какой! Чистый бархат. Из-за голоса переживал отец Иов, что навечно в иеродиаконах останется. Жаловался, что архиерей его литургической роскошью называет и рукополагать не спешит. Однако вышло, что батюшку сам отпевал, возвели его все-таки в сан, прибыл на похороны уже иеромонахом. Только утешитель из него плохой вышел. Матушка Ирина горевала. Отец Иов наезжал в гости, басил растерянно, чтобы зазря не плакала, кто в Светлую седмицу отошел, тому в раю место уготовано, батюшка уже почивает со святыми и с ангелами беседует. А матушка лишь слезами заливалась. Няня потихоньку насоветовала ей по монастырям поездить, авось там подскажут, как принять утрату. Отец Иов облегченно вздохнул и благословил. Матушка уехала. Санечка дни и ночи проводила с няней. Спросила раз: «Папенька на небе? Улетел к ангелам?» Няня перекрестилась. «А мама где? С ним? Тоже на небе?» – допытывалась Санечка. «Ну что ты, деточка, мама поехала молиться за папеньку!» – «А нас почему не взяла? Она на меня сердится?» – подняла испуганные глазенки на няню Санечка. «Нет, что ты, милая! – погладила ее по головке няня. – Она вернется. Скоро». Матушка скоро не приехала. Санечка скучала. Все что знала, няня Санечке пересказала и, чтобы как-то развлечь деточку, начала потихоньку ее учить читать. Санечке понравилось, на лету схватывала. А было ей всего четыре годочка.

Матушка воротилась приободрившаяся. И принялась устраивать школу для девочек-сирот духовного звания в память об отце Федоре. «Дом пустой, – жизнерадостно говорила няне. – Дети разъехались. А мне старец велел милостыню творить за отца Федора. Сделаем из этой гостиной классную комнату, из той спальни – вторую. Или нам второй пока не надо?» И выбежавшей навстречу дочке: «Здравствуй, Санечка! Вот мне и помощница! Будешь мамочке помогать?» Санечка «буду» сказала с самым что ни на есть серьезным видом...

Няня развспоминалась, не сразу услышала, что в дверь стучат. Оказалось, Клавдия.

– Матушка Ирина кличут! – сообщила горничная. – Освободились и зовут.

По дороге рассказала остальные новости, которые няня не успела узнать у «кухонного собрания»:

– С новой классной комнатой закончили. Осталось окна помыть, и все. Сегодня и домоют. Санечка девочек в парк повела. Покамест не воротилась.

Фыркнула:

– С начала лета с ними носится. То концерт, то театр. Зачем им это? А матушка Ирина вдобавок пять новых девочек взяла. Куда столько? Все три младших сына приезжали намедни! Как на подбор красавцы! Отцы Сергий, Никанор и Савва, – с удовольствием перечислила горничная имена. – Заперлись и шумели за закрытыми дверями! А потом к благочинному поехали. Он посыльным вызвал.

– Шумели? К благочинному? Из-за девочек? – удивилась няня. Сыновья же, наоборот, помогали чем могли матушке Ирине с ее школой! Особенно старший, отец Иов, поддерживал, очень ему нравилось, что матушка школой занялась и хорошо у нее выходит. И в епархии благосклонно к школе отнеслись, дело богоугодное, тем более что матушка Ирина еще ни копейки не попросила, все за свой счет старалась устроить. В память об отце Федоре.

Клавдия посмотрела на няню как на умалишенную:

– При чем тут девочки? Из-за Санечки!

Спросить, что не так с Санечкой, няня не успела. Вошли они в бывшую гостиную. И няня замерла на пороге, ослепленная ярким светом. Солнце заливало комнату через пустые без штор окна. Работница, та самая простая, но справная девка, стояла босыми ногами на подоконнике и старательно терла стекла бумагой. Матушка Ирина распахнула няне объятия навстречу.

– С возвращением! – Заглянула в глаза: – Успела попрощаться с сестрой?

Няня торопливо закивала:

– Застала живую!

Матушка Ирина вздохнула тихонько. И няня вздохнула – матушка любой случай на себя примеряет. Сестра свое пожила, хворала сильно перед кончиной, ничего они с няней толком друг другу не сказали. Да и что тут скажешь, обычными-то словами? Няня за сестру всегда молилась, а говорить им не о чем было. А вот после, это да, это она все достойно сделала.

– А уж какие похороны по сестре справила, – похвалилась няня. – Оградку знатную поставила…

Теперь матушка торопливо закивала. И поделилась в свою очередь:

– Знаешь, сколько у нас теперь воспитанниц? Шестнадцать! Боюсь, не справлюсь!

– Справитесь! – заверила ее няня.

– Ой ли?! Санечка-то наша замуж собралась! Увозит ее Ильинский от нас! Как же я без Санечки? Хотя она все равно собиралась ехать учиться. На учительницу или…

– На повивальную бабку, – подсказала няня и ахнула про себя: «Ильинским, значит, жениха зовут. А куда увозит?»

Матушка вдруг отвлеклась и посмотрела на девку. Та заметила хозяйский строгий взгляд и заскрипела бумагой по окну изо всех сил.

– Осторожно! – вскрикнула матушка Ирина. – Не продави стекло!

Девка стала тереть по окну слабее.

Матушка вернулась к разговору.

– Славный у Санечки жених. Как же Ильинский на Федюшу похож, Царство ему Небесное! К людям открытый. Ласковый. И голоса толком нет. Ничего, Федюша в молодости уроки вокала брал. И этот распоется…

«Надо же», – удивилась няня, уроки не при ней случились.

– …А с Санечкой воркуют – просто два голубка. Точно как мы с Федюшей перед венчанием. Он меня все корил: «Иришка, ну не называй ты меня при людях Федюшей, несолидно для батюшки».

Эту историю няня назубок знала, часто слышала. У матушки Ирины пролегла складка между бровей и задрожала губа, но она сдержалась, не заплакала. И даже улыбнулась:

– А я же сызмальства привыкла, мы чуть не с пеленок дружили. Вроде помню, что нельзя, уже в сан рукоположили, а потом раз, забудусь и прилюдно громко «Федюша!» Он хмурится, а глаза добрые. И Ильинский такой же. Как же он добротой Федюшу в молодости напоминает! Только откуда он взялся?

Няня рот раскрыла.

А матушка продолжила:

– Четыре сына, очень разные, каждый что-то от отца взял, но ни один так не напомнил мне Федюшу. Нет, они хорошие дети. Вот бы отец Федор увидел и порадовался. Приезжали на днях. Все, кроме Ванечки. Ой, и с ним забываюсь! Кроме отца Иова. Отец Сергий дослужился, настоятелем в Знаменской церкви поставили. Как же его матушка радуется! У Ники мальчик родился, после трех дочечек-то. И у Савушки дела слава Богу. А к отцу Иову мы сами все вместе съездили. Он же занятой теперь. Да ты все пропустила, няня! Столько новостей! – матушка даже руками всплеснула. – Отец Иов уже с месяц как благочинный. В его-то годы! Поверить не могу! Тебе кланяться велел.

Няня вдруг поняла, что чего-то недостает. Тишина странная. А это девка перестала елозить по окну и навострила уши.

«Подслушивает, негодница!» – покачала головой няня.

– Важный стал! Строгий! Все перед ним трепещут. Забот у него прибавилось! Весь в делах! Лоб в морщинах уже. Смотрю и не верю, что наш Ваня теперь отец Иов… Ладно, пускай лучше Санечка тебе все расскажет. Эх, няня-няня, я девочек обучаю, наставляю, а мою Санечку ты вырастила. Я с ней толком и не занималась. А теперь доченька моя уедет, и когда только мы с ней свидимся? Ну дай им Бог счастья. – Матушка Ирина заметила, что няня смотрит в сторону, на работницу, и отправила ее: – Ты иди, отдыхай с дороги, притомилась небось.

Няня ушла в раздумьях. Вроде матушка женихом довольна. А что за чудо с ангелами приключилось? Матушка, однако, про ангелов ни словечком не обмолвилась. Наверное, девке привиделось или послышалось. Подслушивать любит, а ума нет. Как бы ее приструнить, отбить охоту болтать разное?

Лишь няня присела, в дверь поскреблись. Няня встрепенулась: одна Санечка этаким манером к ней просилась. Тихонько. С детства еще повелось, что не стучала. Няня ей сначала говорила: «Мышка моя пришла». А потом перестала так называть. Чтобы не прилипла к ней эта мышка, стала говорить «красавица моя», «умница», «голубушка» и другие хорошие слова.

Дверь раскрылась, показалась лукавое личико. Санечка впорхнула внутрь.

– Нянечка! Приехала! Как же я тебя заждалась! А почему ты лампадку не зажгла?

Няня взглянула на иконы в углу. И правда, не зажгла, что же она так.

– Давай я затеплю, – суетилась Санечка. – Нет, дай я тебя расцелую сначала! Соскучилась – мочи нет!

Она зажгла лампадку, чмокнула няню и уселась рядом. Совсем как в детстве в ожидании сказки уставилась:

– Рассказывай!

Но видно, ей не терпелось самой все выложить. Глаза горят, еле сдерживается. Няня погладила ее по шелковистым волосикам. Вот как такую лялечку чужому отдавать? Вздохнула:

– Рассказывай вперед, деточка! Твои новости поглавнее будут.

Санечка прижалась, обняла и прошептала:

– Да ты уже знаешь, что я замуж иду? Ох, нянечка, некому без тебя за меня вступиться было! Столько шуму поднялось! Все три братца примчались, матушке выговаривали, куда она смотрит, что делает. Старший братец приехать не изволили, прислали монашка с письмом, чтобы мы к ним ехали. Знаешь, как страшно с отцом Иовом разговаривать? Они жуть какими строгими стали. Отец Иов на матушку голос поднимали, чуть не до крика.

У няни от одних рассказов сердце в пятки ушло. А Санечка изобразила очень похоже своего старшего брата:

– «Ишь чего удумали! Нашу Саньку за сына простого причетника отдавать! Да я ей дюжину женихов пришлю, из хороших семей! У меня планов громадье! Школа – очень хорошо, сколько, говоришь, уже воспитанниц? Но этого мало! Училище нам надо для девиц духовного звания! Дел не переделать! Мне помощь нужна! От крепкой родни! А Санька отлынивает!» Из-за стола встал и на меня: «Ну моргнула бы, что замуж невтерпеж, в девках засиделась. Я бы нашел тебе подходящего жениха».

– А ты что? – охнула няня.

– А что я? Стою, дрожу, «Богородицу» про себя читаю, как ты учила. Думаю: была бы сейчас со мной нянечка – вступилась бы.

– Матушка вступились, – не спросила, а утвердительно заметила няня.

– Откуда ты знаешь? – вскинула бровки Санечка. – Матушка говорит: «Ты, отец Иов, не кипятись. Я по любви шла, и вон какими детьми Бог наградил! И девочка моя пускай идет за кого душа лежит!» Отец Иов гремит: «Зовите вашего Ильинского». Он заходит. Бледненький. Если даже мы отца Иова побаиваемся, то представляешь, как ему страшно стало. Но братец уже отошли и поласковей так: «И за какой приход мне тебе хлопотать? А может, в академию устроить? Или в семинарии преподавать останешься, осмотришься, выберешь поприще?» А Ильинский отвечает: «Благодарствую покорнейше. Я приход уже сам нашел, туда поеду». Ах, нянечка, он же у меня лучший выпускник семинарии этого года, его и в академию рекомендовали, и ему можно любой из новых или пустующих приходов брать. Он от академии отказался. Говорит мне: «Смотрю, в списке церковь значится Ильи Пророка, я ж Ильинский, вот я ее первой и поехал смотреть. Как увидел еще издали – колокольня на холме свечечкой стоит, сердце и екнуло. Мое тут место. И церквушечка новенькая, свежевыстроенная, словно игрушечка вся. И люди щедрые – колокол голосистый заказали, с Урала привезли, не поскупились на звон. Ну, далековато будет. Глушь. Но поговорил с жертвователями, с двадцаткой, с приходом будущим. Люди хорошие, верующие, сошлись мы. Это же Божий дар, благословение просто, Санечка, чтобы так все сложилось один к одному. Грех не принять». Отец Иов давай опять греметь: «Санька! Он у тебя блажит! Никакой протекции не ищет? Лучший ученик, понимаешь ли?!» Это отец Иов уже как-то узнали. «Решил в глушь тебя везти?! Не позволю! Одумайся!» К Ильинскому повернулись: «От покровительства моего отказываешься? Гордыня замучила?» Ильинский только кланяется, благодарит и просит дать ему в новой церкви попробовать. «Ну, мать, благослови этих дурней, если рука поднимется», – пробасил отец Иов. А матушка благословила! – радостно заключила Санечка.

Няня поморщилась: как бы не впал этот Ильинский к благочинному в немилость. Но следующие Санечкины слова ее успокоили.

– И смеются все: «Не у тех благословение просишь. Надо бы у няни, она в доме голова!»

Няня зарделась. Скажут тоже!

Санечка опять на шепот перешла, прямо няне в ухо:

– Ах, нянечка, я такая счастливая! Он – хороший!

– Да откуда же этакий хороший взялся? – ревниво спросила няня.

– Как откуда? От тебя! – заявила Санечка. – Он за тобой хвостиком пришел!

– Не знаю я никаких Ильинских, – пробормотала обескураженная няня.

Санечка рассмеялась.

– А Никольскую церковь на выезде из города знаешь?

– Рядом с воротами? Кто ж ее не знает. Я там редко бываю. Разве что ехала к сестре и остановила возницу записочку напоследок подать, – с недоумением заметила няня.

– Именно! Все так и делают! А причта там кот наплакал. Потому что прихода постоянного нет. Ильинского туда из семинарии помогать послали еще с год назад. Говорит, записочки принимал. И то одна странница подаст «за здравие Санечки», то вторая. Видимо, из тех, которых мы с Улечкой обедами кормили. А то несколько девочек наших ехали к родне и заглянули записочки оставить. Он у людей спрашивает: «А как имя полное писать: Александра или Ксения?» Никто не знает, говорят: «Пиши: «Санечка», а Бог разберется». Он и привык так принимать. Однако любопытство разбирать стало, что же за Санечка такая, – Санечка рассмеялась.

– А я тут при чем? – Няня любовалась на свою голубушку.

– Помнишь, когда я болела, ты куда ходила за меня молиться? – спросила Санечка и замолчала, таинственно улыбаясь.

– Да куда я только не ходила! – проговорила няня и ойкнула: – Настена! Она мне подсказала, что мало кто знает, но в Никольской, на выезде, икона великомученика Пантелеимона с мощевиком! Я и собралась мощам поклониться и свечечку поставить.

– Ты у Ильинского спросила, где тут образ Пантелеимона целителя. И обронила, что Санечка болеет, очень надо великомученика попросить о здравии. А он сам себе удивился: вымаливает невесту, богобоязненную, добрую, а ведь уже год слышит от людей: «Санечка» да «Санечка». Видимо, любят эту Санечку. Дай, думает, хоть одним глазком взгляну. За тобой вышел хвостиком и к нашему дому пришел.

– Ах ты ж какой шустрый! – изумилась няня.

– Нет, что ты, он дойти дошел, но оробел. И назад повернул. И так с месяц туда-сюда ходил. Уже и я выздоровела, и ты уехала. Однажды ему навстречу от нас эконом семинарский попался, он к матушке по делам заходил. И я возвращалась, уже не помню откуда. Мы втроем столкнулись, и отец эконом нас представил друг другу. Ильинский смущался поначалу, все повторял: «Только не смейтесь надо мной, Санечка», когда мне целиком историю рассказывал. Ох, нянечка, он такой славный!

Няня во все глаза на свою счастливую Санечку смотрела.

– Да что ты в нем нашла? – проговорила няня не слишком и ворчливо – она уже таяла. Раз Санечке хорошо, то и ей хорошо. Но тут же встрепенулась, потому что Санечка выдохнула со смешком:

– Он архангелов видел.

Няня напряглась. Она не знала, как так поаккуратнее выпытать. Санечка сама рассказала:

– Я у него спросила, почему он в семинарию решил идти. Я думала, он ответит «Бога люблю» или что-нибудь возвышенное, про духовную жизнь. Потому что он точно не из тех, которые просто по стопам родительским отправились. А он говорит: «Мне лучше всех братьев грамота давалась. Мать к отцу приставала: «Отдай его» да «отдай дальше. Способошный он. Пускай выучится». Мне учиться нравилось, но зачем мне та учеба сдалась, не сильно понимал. И сам не просился. Озоровать любил. Ох, сколько меня секли за проказы! Ранней осенью мы у дядьки гостили проездом, он не причетник, как отец, а дьячок. Рядом – барский сад яблоневый. Я тем же вечером полез за яблоками. Спрыгнул с забора, выпрямиться не успел, гляжу – а через забор два здоровенных детины переваливают – тоже, видать, за яблоками. Семинаристы. Крылья бумажные приделали к спинам. Затейники. Сторож услыхал шум, с ружьем наперевес к ним. А они ему басом напевно: «Опусти ружжо, старче». Он опустил, хотя оно, может, и не стреляло, с таким еще Ермак Сибирь покорял. Идет ближе, совсем дряхлый дедушка. Семинаристы обратно на забор взбираются. Сторож одного поймал за сапог. Тот как запоет: «Гаврила, Гаврила, схватили Михаила, за десну его ногу, ударь громом, осыпь жаром!» У второго кадило с углями. Как махнет он в сторону бедного сторожа кадилом! Угли как посыплются! Сторож ахнул и отпустил. Семинаристы к себе, я выждал и тоже к себе. Назавтра пришел сторож к дядьке моему, рассказывает: «Не поверишь! Ангелы повадились за яблоками. Своими глазами видел!» Сам такой старенький, что глазки те слезятся. А он крестится и умиляется. Дядька смеется: «Семинаристы, чтоб их, бесчинствуют, вконец обнаглели, надо начальству доложить». А сторож ему не верит: «Архангелы лично спускались. С крыльями. Не жалко и претерпеть ради них. Сподобился на старости узреть. Крылья!» И так мне стыдно стало, как будто я сам его дурил. Ну, думаю, как же так, духовные лица, и негоже себя ведут. Разве можно лицам духовного звания плохо себя вести? Хватит мне озоровать! Духовное лицо пример должно подавать. Потому что на виду. У меня с того случая озорство как отрезало. Подготовился в семинарию. Как «ангелов» увидел этих, так сразу все и понял».

Санечка залилась смехом. И няня разулыбалась, от сердца у нее отлегло.

– Нянечка! Я всего лишь с тобой поделилась! Никому больше не рассказывай! Обещай! А то он смущается, мол, опять в гордыне обвинят. А он совсем не гордый.

Няня закивала.

– Он хороший! Я за ним хоть на край света пойду! Мне не боязно! Самую капельку только. Няня, – перешла на шепот Санечка. – А ты со мной поедешь? Я ему так и сказала: «Без няни с места не тронусь». И он не смеялся, а серьезно собирается идти тебя просить. Я ему сказала, что няню надо перевозить. У нее вещи! Кровать с шишечками и люстерка! Няня без них никуда!

Няня спрятала улыбку. Подумала, что голубушка ее – сущее дитя: ну вот кому эта люстерка нужна? Вслух не сказала.

Глава 4 Очи черные

Поцелуй еще горел на губах. Наташка впорхнула в дом и замерла, как вкопанная. Бабушка приехала. Сейчас начнет морали читать.

– Где была? – устало улыбнулась дочке мать.

– С кем? – сдвинула брови бабушка.

О! Она всегда больше остальных подмечала.

С кем Наташка была... Ей давно уже казалось, что Колюня затягивает "Очи черные" ради ее темных глаз. Но верить боялась. И хотела – мочи нет, и боялась.

Пошла она с гулянки домой, а Колюня догнал.

– Наташка! – а сам в глаза смотрит.

Сердце и замерло. Знало оно, что произойдет. Так и случилось. Колюня обнял и поцеловал. Наташка, глупая, вырвалась и убежала. Слышала, как Колюня запел "Очи черные". Да таким звонким от счастья голосом, что она чуть назад не вернулась. Пошла домой. Зря.

– Хотя чего я спрашиваю, – гремела бабушка, – и так известно, с певуном этим. Нашла с кем! Что глаза свои красивые таращишь? Не разжалобишь!

– Мы с ним поцеловаться еще не успели, а нас уже парой заделали? Ну и люди! – совсем не жалобно уставилась на бабушку Наташка.

– Уж люди-то про тебя саму наперед все знают, – проворчала мама.

Бабушка на нее махнула и повернулась к Наташке.

– Поцеловаться, говоришь, не успели? Вовремя я приехала! Пока ты в этого охламона не втюрилась по самые уши! – бабушка выразительно показала рукой, как глубоко могла утонуть в своей любви Наташка.

– Вот что, Наталия. Я тебе жениха нашла. Хороший парень. И зажиточный.

– Нет! – вскрикнула Наташка.

– За бездельника этого хочешь? – поинтересовалась бабушка. – У него ни шиша. У тебя кот наплакал. Как жить будете?

– Как-нибудь!

– Да если б он хоть работящий был, – покачала головой бабушка. – Только песни петь умеет. Взрослый мужик, а все еще в Колюнях ходит, – съязвила она.

Наташка стояла набычившись.

– Тебе про мать подумать надо! И про братика, – увещевала ее бабушка. – Я обеднела, после моей смерти вам много не достанется. И сейчас тебе выделить ничего толком не смогу.

Наташка молчала.

Бабушка завелась на свою любимую тему:

– Хватит, я одну уже отпустила по любви! Так и помирала за ним. За своим пьяницей! Все приданое пропил, все по ветру пустил, вас нищими оставил! И по пьяни утонул.

– Он не по пьяни, он на работе! – топнула ногой Наташка.

– Это мать у тебя работает не покладая рук, а батька – пьяницею был, пьяницею и помер!

Мать зарыдала.

– Зато какая любовь была! А за матерью такие женихи убивались. Сейчас бы как царица жила и горя не знала, – не могла остановиться бабушка. – Дура я, что разрешила. Больше такой ошибки не сделаю.

Наташка знала, чем ее пронять.

– И были бы у тебя другие внуки, а не мы с Виталькой, – сверкнула она темными, как у отца, глазами.

Мать улыбнулась сквозь слезы.

– Это точно, – притихла слегка и бабушка. – За что покойнику благодарна, Царство ему Небесное, внуков мне народил. Только до ума не довел.

Наташка пошла искать на улице братика, домой уже пора. А бабушка сейчас еще поругается, мать порыдает, потом они обнимутся и поплачут вместе об ихней доле.

Утром ее встретил Колюня.

– Зачем бабка приехала? Правду говорят, что тебя сватают?

Точно мать сказала, люди наперед все знают. А то она уже подзабыла, с какой новостью бабушка появилась.

Наташка кивнула.

– Вот такая наша судьба, – Колюня пошел себе по улице.

Наташка побежала за ним:

– Колюня, посватайся. Бабушка только ворчит, а сама добрая. И мама добрая. Они меня за тебя отпустят.

Он остановился, кудри свои рукою пригладил:

– И позориться не буду, не отпустят. У меня в кармане вошь на аркане, у вас мышь с голоду повесилась. Эх, Наташка-Наташка.

Он пошел и загорланил "Очи черные". С надрывом. Как, наверное, и полагалось их петь. Второй раз его догонять Наташка не стала. И так народ на улицу высыпал, хватит с них представления. А хотелось ему сказать, что ничего, проживут как-нибудь.

– Нет, – помотала головой Наташка.

Мама испуганно смотрела на бабушку.

– Наталия, – сказала бабушка, – твой Колюня даже не посватался.

– Вы б отказали. Чего ему позориться.

– Гордый какой. А поговорить со мною? Прийти, посоветоваться? Я что, кусаюсь? – бабушка встала и разве что кулаком по столу не стукнула. – Все, девка, не дури. Не то у вас положение, чтоб женихами перебирать.

– И что, Колюне лучше станет, если ты ему в лицо скажешь, почему меня за другого толкаешь? – и Наташка встала. – А неволить будете, я под венцом "нет" скажу.

– Так не пойдет, жениха позорить я не дам.

Не стала Наташка "нет" говорить. Посидела, посмотрела в окошко. Окинула взглядом бедную их обстановку в хате. Мать на днях вернулась с заработков. Еще не старая, а выглядит замученной и поблекшей. Виталька заскочил и обедать спросил, а обедать особо нечем.

Вот если б Колюня пришел... Но он так и не посватался.

В церкви было душно и тесно. Наташка чуть не сомлела. Она не помнила, говорила ли она "да", "нет", вообще говорила ли что-нибудь. Венец вот хорошо запомнила. Тяжелый, будто каменный. Голову он так к низу и клонил и сжимал сильно, до боли.

Девки загалдели. А! Наташка поняла, что им с женихом полотенце под ноги постлали. Раньше, на чужих венчаниях, ей тоже любопытно было, кто первый на полотенце наступит. Смешно же: тот головой в доме и будет, примета такая. А сейчас было все равно.

Поехали гулять. За стол что-то долго не садились. Музыка, разговоры, бабы суетятся, накрывают. Наташку затормошили подружки, насилу вырвалась. Оглянулась. А который ее жених, Андрей? В церкви она его не рассмотрела. Кто-то из этих трех, разодетых, что гутарят. Один из них увидел, что она смотрит, подошел, вопросительно улыбаясь. Самый щуплый и неприметный.

– Устала, Наташа? – дохнул бражкой. – Сейчас за стол уже сядем.

Сам небольшой, а голос рокочущий, где только помещается.

– Проголодалась? Съешь этот пирожок. Очень вкусный.

– Я знаю. Моя бабушка пекла.

– Ну конечно, – он кивнул, улыбнулся и отошел.

Наташка потихоньку выскользнула во двор и скормила пирожок собаке. Подружки ее хватились, со смехом вернули в дом.

Андрея не видно и не слышно на свадьбе. Если только отвечал кому, тогда голосом рокотал. Но он мало говорил, все больше кивал на поздравления да улыбался шуткам. А вот сестру его, Татьянку, нельзя было не заметить. Росточка небольшого, но до чего ж шумная, шустрая. Веселилась так от души, что можно было подумать это ее свадьба.

Выпроводили последних гостей. Молодые пошли к себе. Наташка разделась, осталась в одной сорочке. Присела на краешек постели. Удивилась, какая у них громадная кровать. И пришло в голову, что не у них, а у нас. У нее мурашки по коже полезли в ожидании, что сейчас должно произойти. Андрей успел скинуть рубашку, хорошо, еще в портках был, ворвалась Татьянка. Обняла Наташку, прижалась щекой к щеке. Поцеловала смачно.

– Вот уж не ожидала, что этот жук женится. Это все твоя бабушка. Сам бы Андрей ни за что.

– Татьяна! – возмутился Андрей.

– Ты зачем за него замуж вышла? Что ты в нем нашла? Он же скучный! – глаза у Татьянки смеялись, Наташка невольно улыбнулась.

– Мы с тобой подружимся? – спросила у нее Татьяна, тиская.

– А ну брысь отсюда, – Андрей схватил сестру под мышки, оторвал от Наташки и вытолкал за порог.

– Балованная она у меня, – извиняясь, пояснил Наташке, – Татьянка-то. Жалко мне ее. Батька помер, еще и десяти годочков ей не было.

– И мне десять было, когда моего не стало, – вздохнула Наташка, – а Виталька совсем крохой был.

– Я знаю. Мне ваша бабушка все про вас рассказала.

Наташка опустила голову. Знамо дело, что бабушка могла рассказать про отца. Пропил. Все, что было, пропил, пустил их по миру, а сам утонул. Андрей, небось, думает, что руку она ему целовать должна за то, что взял такую. Пожалел. А у нее батька хороший! Может, он и пил, зато как смеяться умел. Истории забавные рассказывал так, что они с мамой животики надрывали. Повезло ей, она его помнит. И Татьянка своего наверняка помнит. А Виталька забыл. Малый еще был. Все, что у него останется в памяти, это как они бедствуют. Интересно, мать его уже уложила? Как они там без нее ночуют? Ах, ну да, они ж сегодня у бабушки остались. Эх, вот сейчас бабушка и Витальке "все" про отца расскажет.

– Наташа, ты утомилась? – услышала она тревожный голос Андрея. – Я тоже. Да еще и выпил. Голова раскалывается. Шумно слишком праздновали. Не думал, что жениться так тяжело.

Он улыбнулся. Наташка не ответила.

– Ты спи, если устала.

Наташка, обрадованная, что сегодня ничего не произойдет, свернулась клубочком под одеялом и укрылась с головой.

– Наташа, – позвал муж.

Она замерла.

– Мы слюбимся, – сказал он.

Она сделала вид, что спит и не слышит.

Она проснулась – чужой незнакомый человек смотрел на нее. С каким-то вопросом в прозрачных глазах. Наташка натянула одеяло до подбородка.

– Ты меня узнала? – спросил Андрей.

– Жених?

– Муж, – он с улыбкой протянул руку и погладил ее по щеке.

Ладони у него были мелкие. Разве можно мужику иметь такие маленькие руки? У Колюни ладони крупные, пальцы длинные. Колюня. Наташка зажмурилась. Он ее поцеловал. А она, глупая, убежала. Поцелуй горел на губах. Колюня затянул "Очи черные". "Колюня, любовь моя". Она и думать забыла, что с нею Андрей.

Он ей еще говорил что-то ласковое, благодарное, но Наташка отстранилась. Сжалась. Отвернулась. Вот и все. Пережила. Плакать захотелось, но не стала.

За завтраком Татьянка попробовала шутить. Брачная, мол, ночь, не притомились ли? Андрей зыркнул сердито, она прикусила язык. На пару минут. Перегодя уже смеялась: "И как вы, две такие рыбы, поженились?"

Свекровь оказалась тихая. Богомольная. "Это мать такая после смерти отца стала, раньше веселая была", – шепнула Татьянка, поймав Наташкин взгляд.

Наташка в дом вошла, а у Андрея мужики сидят. Разговаривают. Наташка прислушалась, что ее муж говорит.

– Я как думаю? Бог человеку помогает. Направляет. Только хорошо, когда человек прямо идет, прислушивается к Богу и не отклоняется. А когда его шатает то туда, то сюда, его Бог, конечно, направляет, только человеку сложнее на прямой путь выбиться.

Андрей своей небольшой ладонью сделал жест туда-сюда, показывая, как человека шатает и он промахивается, не попадает на свою дорогу. Мужики засмеялись. "Тоже мне, вместо попа проповеди читать вздумал", – недовольно подумала Наташка.

– Наташа? Хорошо, что пришла. Поставь гостям угощение на стол, – Андрей посмотрел на нее.

Ее смущал его взгляд. Как будто спросить что-то хочет. Наверное, потому так кажется, что глаза у него такие светлые, аж прозрачные. Не поймешь какого цвета.

Довольные мужики ушли, семья села за стол.

– О чем вы говорили? – спросила Наташка.

Прикусила язык (не ее это бабье дело), но Андрей охотно ответил:

– Пора и у нас в Кондратьевке церковь строить. Уговорил. Начинаем.

Татьянка взвизгнула:

– Ай, как хорошо!

Наклонилась к Наташке:

– Андрей давно затевается. К своему венчанию не поспел – я первая буду в новой церкви замуж выходить.

– Я те дам замуж. Рано тебе еще, – проворчал Андрей.

– Наташа, я в Пантелеймоновку еду по делам. Может, и заночую. Хочешь со мной? Своих проведать.

Наташа радостно подскочила. А с ней вместе Татьянка. И давай ее наряжать и собирать. Вот неугомонная.

Наташу ноги сами понесли на звуки пения. Молодежь веселится. ...Колюня. Наташа все забыла, казалось ей, что замуж не выходила, все еще в девках, слушает своего Колюню. Кто-то ее за рукав тронул, она обернулась, вздрогнула, а это всего лишь был Андрей. Он удивленно на нее посмотрел, помолчал.

– Погуляй, – прошептал, – а поздороваешься со всеми, поговоришь – приходи к своим, я туда же пойду.

И ушел не оглядываясь. А Наташку слезы душить начали. Тихонько выбралась, чтоб Колюня ее не видел. Только подружки заметили, не отпускали, расхваливали, как она выглядит да какая на ней одежа.

Дома Андрей игрался с Виталькой. Мать пришла одновременно с Наташкой. Ойкнула "гости дорогие" и начала на стол собирать. Андрей тещу расспросил про то, про это.

– Ну что ж вы, мама, как чужая. Вы не стесняйтесь. Мы всегда поможем. Одна семья. Вы сами говорите, что надо.

Ночью Андрей попытался Наташу обнять. А у нее Колюня перед глазами. Сняла руку мужа со своего плеча. Он ничего не сказал и приставать не стал.

Утром поехали обратно.

– Хорошо у вас. Мне понравилось, – заметил по дороге.

Как же, понравилось. Так она ему и поверила. Мать денег просила. Угощение скудное. Обстановка бедная.

– А я здесь бывал. Шесть лет тому назад. Еще батька живой был.

Он посмотрел на нее со своим немым вопросом в прозрачных глазах.

– Мой вон на той речке потонул, – показала Наташка.

Андрей перекрестился и замолчал. А Наташка оглянулась. Колюня... Так она к нему и не подошла. Сердце переполнилось тоскою.

– Ты торопишься! Еще только фундамент заложили, а ты колокол вздумал заказывать, – Татьянка и в эти дела сунула свой любопытный нос.

– Пока отольют, как раз здание и возведем, – Андрей рукой махнул: – Ну, мы с мамой поехали, Наташа.

Татьянка собиралась шить с подружкой, а потом там ночевать остаться. Села в телегу, чтоб брат подвез. Андрей тронул лошадь. Наташка все еще смотрела им вслед, как от соседнего забора вдруг отделилась фигура.

– Колюня! – ахнула Наташка.

Сердце заколотилось как бешеное.

– Может, в дом позовешь? – спросил вкрадчиво.

– Проходи, – прошептала Наташка, дыхание у нее перехватило.

– Я тут к другу заехал и тебя решил проведать, – Колюня зашел, огляделся, выбрал место и сел. – Как живешь, Наташка?

Она ничего не сказала, глядела на него во все глаза. Он на нее. В дверь постучали. На пороге топтался Андрей.

– Хорош я гусь, Наташа. Аванс дома забыл.

– Родич Наташин? – протянул он руку Колюне.

– Односельчанин.

– Наташа, покорми гостя. Маме собери чего да передай с оказией, раз подвернулась.

Андрей взял деньги. Наташа пошла его провожать, оглянулась – Колюня усмехался.

В телеге, не поднимая головы, сидела свекровь в своем темном вдовьем платке.

– Благослови что ли, Наташа, – попросил Андрей, – а то примета плохая – с дороги возвращаться.

Наташка перекрестила его дрожащей рукой. И вышла за телегой на улицу.

– А почему это Андрей не уехал? А я нитки забыла! – затараторила Татьянка.

Тоже вернулась! Наташка вцепилась в нее:

– Не уходи, Танюша. Останься дома.

– Ты что, ночевать боишься? Думаешь, нечисть в окна лазит? – распахнула глаза Татьянка.

Наташка закивала. И такая она бледная была, что Татьянка ей поверила. Проворчала:

– Перекрестила бы окна и двери, всех-то делов. Ну, ладно.

– Это сестра мужа, – познакомила Наташка Колюню.

Он посидел немного, поднялся и ушел. А Наташа даже выплакаться ночью не могла – Татьянка с ней вместе легла, чтоб Наташке страшно не было.

Андрей со свекровью вернулись – Татьянка вокруг брата запрыгала.

– Подарки!

– Тебе? Забыл, – Андрей развел руками. – Да у меня и времени не хватило искать.

– Мама! – топнула ногой Татьянка.

– Нам не до того было, – свекровь сказала так серьезно, что и Наташка поверила.

– Ну вот, – Татьянка вздохнула огорченно.

– Разве что... – Андрей достал синий шелковый платок.

Татьянка завизжала от радости. Свекровь улыбнулась бледной своей улыбкой.

– А это тебе, – Андрей протянул Наташе красный платок с кистями.

Татьянка бросила свой, схватила смотреть Наташкин.

– А мне такой же купили? Нет? Наташечка, можно я твой разочек надену?

– Бери себе, если нравится, – равнодушно сказала Наташка.

Андрей растеряно повертел котомку, перестал вынимать свертки, положил на пол:

– Ну, сами разберетесь, кому что.

– Этот точно тебе, – Татьянка с сожалением вернула красный платок Наташке. – Ты ж у нас темноокая. Тебе пойдет.

– Не умею я подарки выбирать, – пожал плечами Андрей, укладываясь в постель.

– Хорошие, – возразила Наташка.

– Иди ко мне поближе, – позвал муж.

Наташка придвинулась. Подавила вздох. Колюня...

– Андрей дома? – заглянула бабушка.

Убедившись, что нету, пригрозила Наташке пальцем:

– Смотри у меня, девка! Слышала я, что кто-то зачастил в Кондратьевку. Не дам мужа на посмешище выставлять. Задушу тебя своими руками!

– Теми руками, что замуж выдавала? Души! – с вызовом посмотрела на нее Наташка.

Колюня приезжал всего три раза, включая тот, когда Андрей вернулся за деньгами. Во второй приезд Наташка встретила его на улице. Перекинулись словами, обменялись взглядами. И все! В третий раз Наташе сказал кто-то, что Колюня собирается в Кондратьевку. Она просидела весь день дома. Удерживала рядом Татьянку, а то вдруг опять Колюня к ним домой пожалует. Боялась его увидеть. Хотелось очень. Только зачем себя так дразнить.

Но чтоб она бабушке правду рассказала да после таких слов?

Пришел Андрей, увидел, что они поругались, надувшись сидят. Послал Наташу в погреб.

– Очень я женой своей доволен, – услышала она его рокочущий голос за спиной.

Тоже мне заступник нашелся. Одна ругает зазря. Второй не знает, в чем дело, за что бабушка на нее взъелась, но мирить берется. А! Не все ли равно. Судьба ее горькая. Наташка села на нижнюю ступеньку лестницы и заплакала. Наверху показалась Татьянкина голова:

– Наташка! Тебе помочь? Посветить?

– Иду уже, – Наташка вытерла слезы, взяла варенье и полезла наверх.

Нигде ее в покое не оставят! Родился бы у нее ребенок, может легче бы стало...

– Бить тебя некому, Наталия, – проворчала на прощание бабушка. – И не смотри на меня так своими глазищами.

– Татьяна! Ты никуда сегодня не идешь! – оторвался от ужина Андрей и посмотрел строго на сестру.

– Я уже с подружкой договорилась, – подбежала и приласкалась к нему Татьянка.

– Сядь, – Андрей тарелку отодвинул. – Зачем ты нас позоришь?

– Я с подружкой...

– С каких пор Павел тебе подружка? – устало вздохнул Андрей.

Наташа охнула.

– И что с того? – Татьянка глядела вызывающе.

– А не рано ли тебе с парнями целоваться? Да и вообще, прилично ли это? До свадьбы, – в светлых его глазах не гнев сквозил, а удивление.

– Наташа! Скажи ему, а? Вот ты – целовалась до свадьбы?

– Один раз, – ответила Наташка.

– Вот видишь! – победно заключила Татьянка. – Даже Наташа целовалась! А я всего на год ее моложе.

– На два, – поправил Андрей и посмотрел на жену с застывшим вопросом в прозрачных глазах.

Но спрашивать не стал.

Он молчал. Татьянка заелозила на месте.

– Павел хоть сейчас свататься придет. Я его не пускаю. Не те у него сейчас финансы, не для серьезных разговоров, – она явно повторяла чьи-то слова.

Андрей ничего не ответил.

– Ну хочешь, он завтра придет? – не выдержала Татьянка.

– Пусть погодит немного. Я сам скажу, когда я с ним говорить буду, – Андрей встал из-за стола. – А ты чтоб дома сидела.

– Наташечка, – обняла ее и зашептала на ухо Татьянка, – замолви за меня словечко. Уж как мы с Пашей любим друг друга!

Андрей разделся, а не ложился. Сидел, запустив руки в волосы. Небольшой, щуплый, однако жилистый, крепкий.

– Кто этот Павел? – спросила Наташка.

– Нездешний, – Андрей вскинул на нее глаза. – Из погорельцев. Детей в семье мал мала меньше. Батька на заработки подался. Павел тоже, он старший. И еще один брат. Остальные все – рты.

Наташа представила себе: ни имущества, ничего. Даже у них с мамой лучше дела шли. Это ж совсем с нуля семья жить начинает после пожара. А тут еще дети.

– Он парень работящий. Плотник. На все руки мастер. Нанялся дом строить. Остался церковь возводить, – рассказывал Андрей.

– И? – недоуменно улыбнулась Наташа.

Что ж он в этом плохого находит?

– Он старший в семье. Батька помрет – ему кормить всех. А он что делает? На строительстве ему хорошо заплатили. В Кондратьевке никто больше не строится. И что Павел? На строительстве церкви много не заработаешь.

– Богоугодное дело.

– Богоугодное. Но ему восемь ртов кормить надо, а он за копейки тут вкалывает.

– Он ради Татьянки остался! – ахнула Наташка.

– А голова у него есть на плечах? Ничего бы не случилось, поедь он дальше зарабатывать. Никуда бы Татьянка не делась, если у них такая любовь. И дело после этого богоугодным не выглядит! Согласись.

У Наташки сердце заныло. Счастливая Татьянка. Ее вот так никто не любил... Даже Колюня...

– Наташа, что мне делать? – жалобно спросил Андрей.

На него и не похоже было. Такой растерянный.

– Поговори с Павлом.

– Не могу, – Андрей на ноги подскочил. – Ты понимаешь, я его заранее не люблю. Я его не видел, а уже осуждаю. Он же Татьянку нашу от нас забрать хочет. Я не смогу сам решить, подходит он Татьяне или нет. Ох, и молодая она еще.

Они легли.

– Знаешь что, Наташа? Я бабушку твою попрошу разузнать, что за семья. И про самого Павла расспросить. Что про него говорят. Она у тебя наружу ругается, а сама добрая. Хороший человек и в людях разбирается.

Андрей нашел решение и успокоился. Велел уже весело:

– А Татьянку взаперти подержи пока. А то она балованная, если ей чего невтерпеж, то и до греха может дойти.

Он обнял жену и прошептал страстно:

– Наташа.

Она сказала про поцелуй, а он даже не спросил ничего! Он только о сестре думает! Наташа с обидой отвернулась.

Татьяна сначала пошумела, а потом и в затворничестве нашла веселую сторону:

– Пускай Павел помучается без меня!

Однако долго не выдержала, к вечеру упросила Наташку сходить на строительство церкви, передать, что у них тут произошло.

Наташке и самой было любопытно взглянуть, кого Татьянка приворожила.

С лесов к ней спустился пригожий, кудрявый парень. Больно только молодой. Узнал, что Татьяна под замком, пожал плечами, усмехнулся, пробасил солидно:

– Так я и думал.

Остановил Наташу:

– Вот, это ей. Чтоб не скучала.

Достал из-за пазухи деревянного голубя.

– Какая работа! – восхитилась Наташа. – Сам делал?

– Нет. Я еще так не умею.

Наташа несла голубка, а по щекам катились слезы. Он теплый был. Видать, Павел его целый день за пазухой проносил. Ей никто в целой жизни таких подарков не делал.

– Тьфу, ненормальный! Я что, ребенок? – возмутилась Татьянка, а глаза засверкали при виде голубя.

Повесила к иконам.

Бабушка рассказала, что семья хорошая. Только уж очень несчастья притягивает. Второй раз погорели. Подумать только! Второй раз! Про Павла никто ничего плохого сказать не может. Но уж такая голытьба, что и описать страшно.

И вот этот Павел сидел у них в гостях и старался есть не спеша. И рассказывал про свою жизнь.

Кем он только не работал сызмальства. Плотницкое ремесло у него лучше всего получалось. Решил в этом "совершенствоваться".

– Правильно, – кивнул Андрей.

Но с "финансами" у них в семье плохо.

Наташка улыбнулась про себя – вот откуда у Татьянки такие мудреные словечки появились.

Ничего, плотники в цене. Зимой, правда, сложнее работу найти. В прошлом году от нужды хотел крепильщиком на шахту устроиться. Мать не пустила. Верная смерть, говорит, в этой яме, нам таких ихних денег не надо.

Татьянка завздыхала сочувственно. Она бы обняла его, но при брате побоялась.

– Что вы, Андрей Васильевич, решили? – Павел так солидно пытался выглядеть, что Татьянка с Наташкой прыснули.

– Думаю, вам годок обождать не мешает, – сказал Андрей.

Татьянка всплеснула руками.

– Или хотя бы до Рождества. А тебе, Павел, на ноги встать, – продолжил Андрей. – Но вы ж не выдержите. Гуляем свадьбу осенью.

"После Успения," – прошептала Татьянка Наташке на ухо.

– Может, сразу после Успения? Чего тянуть, – улыбнулась Наташа.

– Можно. Несите, мама, икону, благословим.

Татьянка заверещала и запрыгала по комнате.

– Таня, будь серьезней, в жены тебя беру, – пробасил Павел.

Татьянка замерла – руки в боки – и пошла на него:

– Ах, в жены берешь! А я за такого не хочу!

Павел растерялся. Даже слезы на глазах выступили.

Татьяна захохотала и давай его целовать:

– Ладно, так уж и быть, пойду. Только не плачь.

Наташа с Андреем переглянулись, Андрей головой покачал.

Готовили свадьбу. Наташа по всем углам натыкалась на милующуюся парочку. Уж совсем откровенно обнимались и целовались.

– Татьяна, – пристыдила Наташа, – подождала бы до свадьбы. Стыдно перед людьми.

– Не у всех вода течет, как у вас с Андреем. Никогда на шею ему не кинешься, не обнимитесь, – насмеялась над ней Татьяна. – Удивляюсь я, как это вы до свадьбы поцеловаться сподобились.

Наташа ночью разрыдалась.

– Наташенька, Наташенька, – повторял над плачущей женой Андрей.

– Что? – спросила с тоской.

– Ничего. Спи, Наташа.

Свадьба получилась шумная. Одним днем дело не закончилось. Праздновали неделю. Музыкантов зазывали. Плясали. Наташа смотрела на молодых и радовалась. Но уже устала от веселья. Андрей, похоже, тоже. Только не запретишь же Татьянке. Всего раз в жизни бывает такое "событие", как называл свадьбу Павел.

Они втроем в доме находились. Наташа с мужем в горнице и свекровь у себя. Молодежь укатила гулять куда-то.

"Очи черные", – донеслось с улицы. Голос, до боли знакомый.

Наташа иголкой палец уколола. Не заметила. Бросила вышивку и как на крыльях полетела во двор. Распахнула двери улыбаясь. Все забыла. Все.

И замерла. Пел незнакомый цыган. Татьянка с Павлом пригласили цыган, что табором стояли за Кондратьевкой. Опять затевались музыка и танцы. Наташа осела по косяку на крыльцо. Андрей, оказывается, вышел за ней. А! Все равно.

Он сел рядом. Смотрели на чужое счастье.

– Хоть бы забеременеть, – сказала Наташа ночью.

– К чему? – ей показалось или Андрей и правда спросил.

Андрей загрустил. Это потому, что Павел увез с собою Татьяну, думала Наташа. Церковь почти достроили. Павлу предложили "хорошее дело", Татьянка увязалась за ним мир смотреть. Своим домом они собирались осесть, как денег подкопят. Без Татьянки стало грустно.

– Наташа, я поехал на заработки, – сообщил в конце осени Андрей.

Сидел за столом и головы на нее не поднял.

– Зачем? – удивилась Наташка.

– Поиздержался с Татьяниной свадьбой.

Она плечами пожала: решил – так решил, ему виднее.

Собрала в дорогу.

– Наташа, – он перед прощаньем посмотрел так, как будто спросить что-то хотел.

Не спросил, попросил:

– Не обижай без меня маму и Татьяну.

– Да что ты такое говоришь.

– Я знаю, ты, Наташа, хорошая. Даже если со мной что-нибудь случится, ты их не обидишь.

– Да что ты такое говоришь, – только и повторила Наташа.

– Будь счастлива, – он повернулся.

– Андрей!

Он обернулся, с этим своим вопросом немым. Ну что он спросить-то хочет?

– Давай, я тебя благословлю, – Наташа перекрестила, сказала:

– С Богом!

Он кивнул и ушел.

Один раз она встретила Колюню.

– Скучаешь? – поинтересовался с ухмылочкой.

– Нет, – отрезала и пошла.

Он, наверное, выглядел как-то болезно или просто по-другому. Потому что "Очи черные" в ней жили отдельно от этого вот Колюни. Она глаза закрывала – он был другой. Без усмешки. Любимый образ. Но без усмешки.

Церковь освятили. За Андреем оставили место в приходском совете. Куда же без Андрея Васильевича. Когда он вернется? Наташа не знала. Деньги присылал.

Бабушка слегла. Наташа ее проведывала.

– Где Андрей?

– На заработках.

– А где на заработках?

– Я не знаю.

– Жена, и не знаешь, куда муж поехал? – бабушка слабая совсем была, но тут уж постаралась крикнуть в голос.

Перед самым Рождеством приехали Татьяна с Павлом. Дома праздник справлять. В новой церкви.

– Когда Андрей приедет?

– Я не знаю.

Она, видимо, осунулась, потому что Татьяна ее обняла и с жалостью по голове погладила.

Бабушка умирала. Наташа зашла проститься. Сидела у кровати, слезы глотала. Бабушка металась.

– Наталия, это ты? – схватила она Наташу за руку. – Едь быстрее, проси у него прощения. Скажи, бабушка просит прощения.

– За что? – как в тумане спросила Наташа недоумевая.

– За тебя, за Наташу.

– У кого?

"Неужели у Колюни", – удивилась Наташа про себя.

– У Андрея, – прохрипела бабушка. – Едь скорее, а то поздно будет.

Заплаканная Наташа шла домой. Жалко бабушку. Она хоть и ругалась часто, но добрая была.

– Померла бабка?

Наташа вздрогнула, так ее оклик напугал.

– Колюня?!

– Ничего, Наташка! Теперь мы заживем! Скоро! – он ее за плечи обнял и встряхнул немножко.

– Колюня, милый, не подходи ко мне, – отстранилась Наташа.

– Точно, – согласился Колюня, лихорадочно блестя глазами, – рано еще. Чтоб люди чего не сказали. Это ты хорошо придумала. Не надо нам разговоров.

Наташа посмотрела на него как на умалишенного.

Татьяна встретила ее зареванная.

– Да скажи же ты наконец Наташе, – возмутился Павел на жену.

– Андрей... – она заплакала.

– Что случилось? – Наташе казалось, что сегодняшний день ей приснился.

Что происходит?

Вместо Татьяны ответил Павел:

– Его в шахте засыпало. Я не знаю подробностей. Андрей Васильевич зачем-то на шахту нанялся работать. Сообщили только, что он при смерти.

Наташа села и засмеялась. Татьяна испуганно смотрела на нее. Когда Наташа захлебываться начала от смеха, Павел догадался, что с ней истерика, и брызнул в лицо водой.

Она вскочила и начала собираться. Где это находится? Ага. Доберусь. Сала шматок? Взяла. Что еще надо? Деньги, конечно же. Нет, не надо со мной ехать! Ничего не забыла?

– Ты куда? Под Рождество? – вышла свекровь. – Андрей, наверное, скоро приедет.

– Не приедет, – не выдержала Татьяна и зарыдала.

– Он заболел, – обняла свекровь Наташа и бросила строгий взгляд на Татьяну. – Ничего страшного. Я его привезу.

Наташа взяла грех на душу – не осталась на бабушкины похороны. Бабушка сама ей велела спешить. Простит.

Отпевать бабушку должны были в новой церкви. Вот ведь как жизнь поворачивает. Они все смеялись, кто там венчаться будет, а первая треба вышла – отпевание. Бабушкино...

Сочельник Наташа провела в дороге. Так случилось, что и в храм Божий ночью попала. Поняла, что в праздник никто ее не повезет, зашла согреться и подождать попутчиков.

Пения не слышала. Твердила про себя: "Господи, только бы живой, Господи, только бы живой. Любого выхожу, абы живой".

Больше всего ее почему-то печалило, что не поцеловала Андрея на прощание. Она его окликнула, он обернулся, она перекрестила и не поцеловала. Слезы душили Наташу.

Служба шла к концу. Молодые супруги с младенцем засобирались домой. Наташа попросилась к ним в сани. До поселка они ее не довезли. Свернули раньше.

– Не могу помочь, – кивнул на задремавшую жену муж, – ребенок маленький, утомились. Но тут недалеко. Прямая дорога. Вон он, Рудыч.

Наташа поблагодарила и быстро зашагала в сторону темного террикона. Светало.

"Только бы живой, только бы живой".

В больничном бараке несмотря на раннее утро и праздничный день сидел заспанный фельдшер.

– Андрей Васильевич? А его тут уже нет.

Пол зашатался под ногами, в голове зашумело. Опоздала! Наташа не сразу поняла, что ей еще говорят.

– У нас завал произошел. Андрей Васильевич в другую смену работал. Вызвался людей откапывать и простыл – в шахте жарко, а на поверхности мороз. Вроде и не серьезно, а все никак не выздоровеет. Как бы не помер.

"Андрея не засыпало!"

– Где он? – выдохнула.

– Он угол в пятом доме снимает. Отправили его туда. У нас места нету.

Наташа бегом побежала искать пятый дом.

– Андрей Васильевич, к тебе жена приехала, – отдернула занавеску хозяйка.

Одни глаза на осунувшемся лице. Исхудал. Зарос бородою.

И голос изменился. Не рокотал.

– Наташа?

Наташа проглотила комок в горле.

– Сегодня Рождество? – спросил слабо.

Наташа кивнула, прошептала:

– Рождество, Андрюша.

– Ничего, – сказал он, – я тебя освобожу. Уже скоро уйду.

Наташа скинула котомку, опустилась на колени у его топчана:

– Куда это ты собрался, Андрей Васильевич?

– Помирать, – спокойно ответил.

– Не отпущу! – она обхватила руками его голову, прижала к груди, к мокрому от снега тулупу. – Я тебя больше никуда не отпущу, Андрюша.

Поцеловала его в щеку. В губы поцеловала.

– Колкий.

– Борода?

– Нет, борода у тебя мяконькая, – погладила по щеке Наташа. – Губы колкие. Порепалися.

И еще раз поцеловала. Подскочила, сняла тулуп.

– Где тут у вас вода, печка? – звонко спросила у хозяйки.

Днем Андрею стало хуже.

– Ты меня узнала? Ты меня узнала? – метался он в бреду.

– Узнала. Муж мой, – успокаивала его Наташа, поила отваром.

Травы бабушка еще сушила, хорошо, что догадалась их взять. Ветки смородиновые наломала у хозяйки в огороде. Бабушка научила ее так делать.

Андрей заснул наконец спокойно. Наташа почувствовала усталость, она вторые сутки на ногах. Села на стул рядом и сама задремала.

Очнулась – Андрей смотрит на нее. Она засуетилась. Поменяла мокрую рубаху на сухую. Постелю бы поменять. Ничего, простыня не сильно влажная.

– Ты пей, пей.

У него зубы стукнули об кружку. Глотнул.

– Как там наши, Наташа?

– Хорошо, все хорошо.

Не будет она его сейчас расстраивать. Потом про бабушку расскажет. Наташа украдкой вытерла слезу.

– Татьяна с Павлом мирно живут?

Наташа кивнула, мирно.

– Племяшкой не собираются порадовать?

– Я не знаю, не успела спросить. Я к тебе спешила.

Наташа взяла его за руку. Рука висела безжизненно.

– Разве я тебе нужен, – еле слышно сказал Андрей.

Боже мой! Наташа поняла, что он замыслил. Бабушка откуда-то знала это еще раньше, что и пыталась ей сказать. И он ей давеча дал понять. А она догадалась только теперь.

– Андрей, ты что, смерти искал? – спросила испуганно.

Какой тут может быть ответ. Он молчал.

– Андрей? Из-за... меня? Андрей, я ни в чем перед тобой не виновата, я тебя не позорила, верной женой была, – заговорила она быстро.

– Я знаю, Наташа, – он с трудом языком ворочал. – Но лучше помереть, чем видеть, как ты маешься. Я не смог сделать тебя счастливой. Пусть другой сделает.

– Нету другого! Нету и не было! Это мечта была. Искушение какое-то. Я не знаю что. Ну как будто нравилось мне, что вот такая я несчастная. А что такое настоящее несчастье, поняла, когда сказали, что ты при смерти. Разве я смогу без тебя жить? Ты – мое счастье! Андрюша, – с наслаждением позвала его так, ласково.

Он молча смотрел. Глаза прозрачные, кажется, что спросить что-то хочет.

– На небе звезд, наверное, высыпало на Рождество, – сказал наконец.

И улыбнулся. И она заулыбалась.

– Я сегодня не видела. А вчера точно, полное небо, одна за другой выскакивали, пока я к тебе шла.

– Ты пешком добиралась, – огорчился он.

– Нет, подвозили добрые люди. Совсем немного прошла. До Рудыча прямо никто не ехал.

– Ты же устала. Ложись, отдыхай, – он подвинулся на топчанчике.

Наташа скинула юбку, стянула чулки, забралась к нему. Обнялись. Она его гладила.

– Отощал. Одни кости торчат. Ничего, нарастим мясо. Я сало привезла. Курку у хозяйки купила, завтра супчика сварю. Нарастим мясо.

Они засмеялись.

– А из шахты днем звезды видно? – спросила Наташа.

– Нет. Я тоже так думал раньше. Может, и видно, но клеть закрывает, небо не разглядишь. Я не разглядел. Не смог.

– Ну если Андрей не разглядел, то значит и не видно. Андрей-то уж разглядит, – Наташе весело стало, говорила всякое, лишь бы говорить.

– Это который Андрей? – подхватил так же весело Андрей. – Который Наташин? Наташин Андрей?

Они рассмеялись. Так им весело было.

Наташа погладила его по голове.

– Наташин. А знаешь, какой Наташки? Андреевой. Андреевой Наташки!

– Как же я соскучился, – колол губами ее губы Андрей.

Топчан скрипнул.

Они опять рассмеялись.

– Побудим всех в доме, – прыснула Наташа.

– Пусть их. Должны понимать. Жена приехала. Любимая.

Каждое его слово сладко отзывалось у Наташи в сердце.

– Хороший мой. И был такой. С первой ночи, – шептала ему Наташа.

– Я тебя тогда не обидел?

– Ты? Да ты такой ласковый, – она поднесла к губам и поцеловала его небольшие ладони. – Насмешил только. Спросил: "Ты меня узнала?".

– А ты меня узнала? – прошептал Андрей. – Я ж к вам приезжал. С батькой. Царство ему Небесное. Вот тоже на Рождество.

– Не может быть, – удивилась Наташа, – чтоб мы виделись.

Она посмотрела – родное лицо, глаза светлые, прозрачные.

– Мы с тобой в снежки играли. Шесть лет тому назад, – улыбнулся Андрей.

Рассказал:

– Мне разговоры надоели – подряды да заказы. И это в праздник. Я вышел на улицу, там ребята снегом бросались. И девчата. И тут ты подошла и в меня снежок запустила. Первая.

– Я тебе шапку сбила! – ойкнула Наташа.

– Помнишь? – загорелись у него глаза.

– Как же не помнить. Первое веселое воспоминание после смерти отца. Мама воет целыми днями, Виталька маленький орет. Денег нету. В пору самой топиться. Так несколько лет и жили. И праздники не в праздники, – рассказывала Наташа. Андрей жадно слушал.

– И вдруг – как от сна проснулась. Жизнь же кругом. Рождество. Ребята вон в снежки играют. Весело. И я бросила. В того, что на крыльце появился.

– Это был я.

– Ты меня в отместку закидал просто, – она засмеялась. – И что, ты меня с тех пор заприметил?

– Нет, что ты. Глаза твои помнил. Разве такие забудешь. Я тебя в церкви на нашем венчании сразу узнал. И так обрадовался.

Теперь Наташа жадно слушала.

– На тех снежках мое детство закончилось. Через неделю батька возьми да помри. И я вдруг старший. С одной стороны, похороны, а с другой – работа не закончена. У батьки кипело все в руках, но помирать же не собирался, запутанных дел много оставил. Все его заказчики ко мне. "У нас был контракт, плати неустойку". Какой контракт? Да на словах. Кому верить? "Контракт? Значит, я работу и сделаю. Погодите с неустойкой".

– Какой ты у меня. Со всем справился, – поцеловала его Наташа.

Конечно, ее Андрей справился. Он такой.

– Обобрали маленько. Не без этого, – признался Андрей. – Мне шестнадцать годков исполнилось, мало что понимал. Бабушка твоя вступилась. Она ругаться умеет.

Наташа прижалась к нему.

– Ее боятся, за характер, но она добрая. Я ей сватовство и доверил. Она в людях разбирается. Как же обрадовался, что тебя Наталией зовут. Знак просто. День ангела – на Наталию и Адриана, а у меня день рождения. А уж как в церкви увидел и узнал...

Хозяйка не выдержала, к полудню откинула занавеску.

– Что же это вы днем спите?

– Сейчас, – подхватилась Наташа. – Уже день, да? Я кушать сготовлю.

– Я вас покормлю, не суетись, – хозяйка разглядела ее, посмотрела на Андрея. – Сказано, жена приехала. Сразу Андрей Васильевич ожил. Может, за стол сядешь?

– Нет-нет, пусть отлеживается, – забеспокоилась Наташа.

Ой, худой какой. Ничего, она сало привезла. Откормит.

– Лежи еще, не вставай, – сказала строго.

Андрей улыбался.

Через две недели она решила, что можно уже и домой. Андрюша доедет. Им обоим уж очень хотелось. Ну и что, что мороз. Укутались, человека наняли, чтоб довез.

Возница весело на них поглядывал.

– Ничего, Наташа, мы летом в монастырь поедем, сорокоуст закажем, – взял ее руку в рукавице Андрей.

Откуда он мысли ее читает?

– Как ты знаешь, что я про бабушку думаю?

Она ему уже рассказала, что произошло.

– У тебя складка между бровей, когда ты про нее говоришь. Или думаешь.

Наташа прижалась к его плечу. Вскинулась:

– А может, я не смогу поехать в монастырь летом. "Обстоятельства".

Господи, как же Павловы словечки прилипать умеют.

Он сжал ей руку.

– Правда?

– Я не уверена, мне так показалось, – растерялась Наташа.

– Ох, заживем, Наташа. Знаю, какие глаза у дочи будут.

– У сына!

– Всех нарожаем. Всех, кто попросится.

Они рассмеялись.

Возница обернулся.

– Молодожены, как я погляжу?

– Можно и так сказать, – ответил Андрей, – еще года нет, как женаты.

– Деточек-то собираетесь заводить? – уставился возница на Наташу.

Ответил Андрей. Солидно так.

– Собираемся.

Собираемся!

Глава 5 Сваха

Семья отобедала. Двое младших на полу с деревяшкой возились, игрались в лошадку, старшая с подружкой в уголке шушукалась. Тихон с Лизаветой не спешили подниматься, сидели, отдыхали. На детей любовались.

Залаяла собака, в дверь стукнули. Тихон махнул, чтоб девчонки не подхватывались, сам откроет. Вот же, не разлей вода Грунька с его Ксюшей. Груня бы у них и дневала, и ночевала. Все никак с Ксюхой не нашепчутся, не насекретничаются. И сегодня, как прилепилась Грунька к ним в церкви, так с ними и домой увязалась.

– Кого это принесло? Вроде как все наши важные гости тут, – подмигнул Тихон девчоночкам.

Кажется, ничего особенного не сказал, а девчата прыснули. Даже строгая Лизавета улыбнулась. Подумала, что и она такая же смешливая была. Все бы ей хихоньки да хахоньки. А потом как заметила, что балагур Тиша при ней молчит и шуток своих не шутит, так посерьезнела. Тоже робеть при нем начала. Как столкнутся где – застынут оба, стоят потупившись и молчат, Тиша только ресницами своими рыжими хлопает, как теленок…

– Какие люди к нам пожаловали! – пропустил вперед свою крестную Тихон.

Меланья Гавриловна на иконы перекрестилась и затараторила:

– Дай, думаю, заскочу на минуточку, проведаю, раз у меня дела неподалеку случились. Уж так соскучилась, так соскучилась. Так что извиняйте, что без приглашения нагрянула.

Она могла б и не оправдываться, Тихон улыбался ей обрадованно. Девчонки тут же запрыгали, повисли на ней, целуя. Только Лизавета поморщилась. Но когда Меланья Гавриловна от обеда отказалась, согласилась лишь чайку попить, то Лиза полезла в подвал за своим знаменитым «королевским» вареньем из наколотого крыжовника. Доставалось оно исключительно по особенным случаям. И со стола убирать не спешила. Пускай, пока Лизавета самовар поставит, мужнина крестная полюбуется, сколько разносолов у них на столе.

– Ах ты золотинушка наша! Умничка! Ксения краса – огненная коса! – громко восхищалась Меланья Гавриловна.

Тихон засиял, бросил на дочку полный отцовской гордости взгляд. Лизавета же, как ни довольна была похвалами Ксении, но подумала, что сваха есть сваха: всегда подберет слова, которые люди хотят услышать.

– Наша ты радость! А Груня-то, Груня! Ой расцветаете, девки, парням на погибель!

«Девки» хихикнули.

– Баба Малаша! Баба Малаша! – хором запросили они, устраиваясь за столом. – Расскажи нам чего!

Меланья Гавриловна с готовностью откликнулась. Случаев она знала много и рассказывать любила.

– Приключилась как-то история. Молодец один все медлил со сватовством. Девица уж заждалась. А он сильно обстоятельный был, сначала капитал хотел сколотить, чтоб жить на что было, да не просто жить, а жить припеваючи. Только богатство сколько ни собирай, а все кажется, что малости да не хватает. Так и жизнь пройдет. Семьей-то радостнее, сподручнее, особенно пока молодые-здоровые. Родители опять же подсобят, чай, не сироты. Все с Божьей помощью и наладится. И накопится, что надобно. А он тянул, понимаешь ли.

Меланья Гавриловна обвела глазами слушателей. Тихон подпер свою рыжую голову рукой. Внимает вроде с почтением, однако смешинки в глазах проскакивают. Лизавета глаза опустила, не поймешь, что думает. Одни девчата слушают, пооткрывав рты. Дыхание затаили. Пострелята еще, нет им и пятнадцати, а любопытствуют. Сколько таких на глазах у Меланьи Гавриловны выросло, скольких замуж повыдавала. Она смахнула набежавшую слезу.

– Баба Малаша! Баба Малаша! Дальше! – в один голос завопили девчоночки. – Что дальше-то с молодцем и девицей? Не томи!

– А дальше она не выдержала ожидания и позвала …сваху.

– Ага, девушка свататься будет, – хохотнул Тихон, мол ври, да не завирайся.

– Посоветоваться позвала, – сердито зыркнула на него Меланья Гавриловна. – Три дня сваха не ела, три ночи не спала, все думала, как девице пособить, молодца вразумить. Поаккуратнее чтоб. Богородицу, заступницу нашу, молила помочь.

Девчоночки аж засопели от волнения за неизвестную им девицу. Тихон вперед подался. Лизавета голову подняла.

– И придумала! Вырядилась в свои самые лучшие, самые богатые одежды и прямо к молодцу в дом. «У вас, говорит, товар, у нас купец. Знатный вам зять нашелся». Там ее было на смех подняли, у них же только три сына и ни одной дочки. «Совсем сдурела, тетка, товар у нас разве что Жучка на дворе, так она, похоже, купца уже нашла, брюхатая ходит». «Ой, люди добрые, хатою я ошиблась, мне говорили, что с краю. А где ж тогда такая-то живет?» Один из сыновей как имя услышал – побледнел, за край стола схватился. Братья давай его локтями толкать, знаки секретные подавать, а сами сваху обступают, за стол садят, угощают. Уламывают с ними посидеть, никуда, мол, невеста не денется. Пускай сваха им лучше расскажет, что еще за девки на выданье в округе имеются. А молодец наш за шапку и бегом за ворота.

Тихон смеялся, аж слезы вытирал. Лизавета улыбнулась. Одни девчонки недоуменно переглянулись и лбы наморщили.

– Сватать он ее побежал поскорее, пока не увели, – пояснила им Меланья Гавриловна. – Когда братья сваху разговорами удерживали, он посватал. Впопыхах, не по-людски. Да уж лучше так, чем вообще никак. Девица бы его до второго пришествия дожидалась, если бы сваха не сообразила, как молодца напугать.

– Без свахи в таких вопросах никуда, – все еще усмехаясь подытожил Тихон.

– Бывают истории, – туманно то ли согласилась, то ли возразила Меланья Гавриловна, повернулась к девчоночкам: – Вот ты знаешь, как замуж брали твою...

Лизавета вздрогнула и застыла, Тихон накрыл ее ладонь своею.

– ...бабушку? – спросила Меланья Гавриловна у Груньки.

Та пожала плечами.

– Парнишка один на ярмарке повстречал красу-девицу из дальних краев. Да так она ему приглянулась, в сердце запала, что ни о ком больше думать не может. Липнет к своим родичам, как банный лист: сосватайте да сосватайте. А они отмахиваются. «Ишь чего удумал, так издалека девку брать. Кто ж их там знает, что за люди. И ехать далече. Своих, поближе, что ли нет?» Тогда он к приятелям: не хотят родные, выручайте вы меня, товарищи мои добрые, помогите со сватовством. Собрались и поехали с ним двое. Долгонько добирались. Прибыли. Все чин чином, приняли их хорошо, как дорогих гостей, девушка согласная, только отец заартачился. «Не выдам среднюю дочку, пока старшая замуж не выйдет. Вот сыграю свадьбу старшей, тогда и приезжайте, сваты дорогие, забирайте среднюю». Это ж когда будет? К старшей еще никто не посватался! И так отца уговаривали, и сяк, а он ни в какую, стоит на своем. «Не положено. Если среднюю выдам, то старшая в девках засидится, люди решат, что негодящая, раз среднюю вперед взяли». Жених в отчаянии.

Меланья Гавриловна отхлебнула чая, закусила «королевским»:

– Ох и знатное у тебя вареньице, Лизонька! Чисто мед на вкус. И как ты крыжовник варишь? Подложи-ка мне еще.

– А вы и мед пробуйте, у нас все есть, – подкладывала и то и другое просиявшая Лизавета.

Девчата заерзали нетерпеливо. Меланья Гавриловна продолжила:

– Жених, значит, в отчаянии. Один из его приятелей огляделся: хозяйство крепкое, в хате чисто, угощают вкусно – сразу видно, люди хорошие. А что? У него у самого на примете никого нету, а остепениться давно пора. И товарища заодно выручит. Он и рубанул: «Отдайте вашу старшенькую за меня! Две свадьбы за раз сыграем». Видят, он не шутит. Позвали невесту, спросили согласие. Она решила, что уж лучше к сестре поближе, вдвоем не пропадут в чужих краях, и сказала «да». Отгуляли свадьбы не вместе, а одну за другой, чтоб пышнее было. И зажили твои дед да бабка душа в душу, как два голубка. Все на них нарадоваться не могли. Лучшей пары я и не припомню, Царство им Небесное, – перекрестилась Меланья Гавриловна.

– Уж такие они хорошие были, добрые, ласковые, – всхлипнула Грунька. – Друг в дружке души не чаяли, но оно и понятно, раз такая любовь, что деда за бабой в дальний путь поехал после первой встречи.

– Твой дед – тот приятель, который не глядя женился, – поправила ее Меланья Гавриловна.

Ксюха ахнула. Груня руками всплеснула.

– А двоюродные баба с дедом как-то не гладко прожили, несмотря на всю их любовь, – вздохнула с огорчением Меланья Гавриловна.

В окошко постучали. Она засобиралась:

– Никак Ваня. Пора мне.

– Баба Малаша, подвезите меня до дома, – неожиданно попросилась Грунька. Не хотелось ей прощаться, надеялась еще чего услышать.

Шустро платком обернулась – один нос курносый торчит. Лизавета умилилась – вот вставала Груня из-за стола – девушка на выданье, а в платке – дитя дитем смешливое и наивное. Ксюшка в сени метнулась провожать. Эта как жеребенок скачет. Игривый и неразумный. А иногда вдруг по-женски плечами поведет да томно посмотрит. Такой у них возраст.

«Дай Бог им счастья, чтоб и у них жизнь сложилась, чтоб мужья хорошие, работящие да заботливые. Чтоб жили дружно, как мы с Тихоном», – с такими мыслями начала убирать со стола Лизавета. Взяла чашку, из которой Меланья Гавриловна чай пила, и обронила мужу в сердцах:

– Я уж боялась, что она про наше сватовство расскажет. Хорошо, посовестилась при ребенке мать позорить.

– Столько лет, а ты обиду держишь! Прости да забудь уже. Повинились все давно, – пробормотал Тихон смущенно. – Еще неизвестно, как бы обернулось, если бы не тетя Малаша.

Он потянулся обнять Лизавету.

– Что это вы такое от меня скрываете? – протиснулась между ними Ксюха. Ушки на макушке – все расслышит, особенно то, что ей не полагается.

Повисла на батьке (с матерью не забалуешь, а он всегда потакает) и давай приставать:

– Не отлипну, пока не скажете!

Тихон обратился к жене:

– Пускай от нас узнает, пока другие не переврали, она уже взрослая.

Лизавета рукой махнула – поступай как знаешь.

– Дед твой не хотел за меня свою Лизу отдавать. Он твоей мамке другого жениха искал, получше, – начал отец.

Ксюха покосилась на него недоверчиво: кто ж может быть лучше ее батьки?

– Тетя Малаша меня утешала: «Не горюй, сосватаю, не будет родитель поперек счастья своего дитяти идти, любой отец своему чаду только добра желает. Расчувствуется мельник и благословит вас». Не вышло! Не захотел мельник меня, сына вдовы, в зятья. Даже не узнал у Лизы, люб ли я ей. А тут слух пошел, что едут сваты от достойного жениха, состоятельного. И мельник к нему благоволит. Тетя Малаша еще раз отправилась к твоему деду. Вперед тех сватов. И… гм… получила согласие.

Лизавета с силой водрузила горшок на полку.

– Клянуcь, Лизонька, я ни слухом ни духом не знал, что там тетя Малаша плела! – воскликнул Тихон.

Ксюха повернулась к отцу, вроде он прощения просит, а в глазах искорки веселые, уточнила:

– И что она говорила?

Отозвалась мать:

– Обронила вслух этак значительно: «Тихон – рыжий, и детки у него непременно рыжие будут. Не перепутаешь чьи». И пошла себе. Понятно, что мой отец решил про нас с Тихоном. На то и надеялась. Он ей вслед крикнул: «Пущай женятся, но ни копейки не дам». Это мне работница потом уже рассказала, почти перед свадьбой. А то я все недоумевала, за что отец на меня сердитый, к себе не допускает и приданого с гулькин нос выделил.

– А чего он решил? – выпучила глаза непонятливая Ксюха.

– Что ребеночка жду от Тихона.

Ксюха ойкнула.

– А мы и двух слов с батькой твоим не сказали! – выплескивала обиду Лизавета.

– Ну два слова, пожалуй, таки сказали, я ж у вас ошивался, то на работу наймусь, то так подсоблю, очень видеть тебя хотелось, – заискивал Тихон.

– Но ничего такого и в помине не было! Я б не допустила! – воскликнула мать. – А слухи-то поползли после такого сватовства. Хорошо, я в срок родила. А если б не доносила, раньше скинула? Точно б решили, что нагуляла!

– А деда чего? – удивилась Ксюха, как горячо любимый дед мог поступать так сурово и несправедливо с мамой.

– Подлизывался, вину заглаживал, – засмеялся Тихон. – А уж как ты родилась, так совсем сдурел от радости. Подарками нас засыпал. Меланью Гавриловну только на дух не переносит. Хотя что она такого сказала? Чистую правду. Не виновата она, что не так ее поняли.

Лизавета хмыкнула: как же, «не так». И вдруг озадачилась:

– А чего это она приезжала? Не нас же без повода проведать. Неужто сватала кого? И ведь не проговорилась. Ксюш, который там Ваня в санях сидел?

– Не разглядела, я на улицу не выходила, – огорчилась Ксюха. – Кажись, голосистый, который поет красиво.

– Кто ж это у нас на выданье? – задумалась Лизавета. – Разве что Галка.

– Молода больно, – заметил Тихон, а сердце сжалось, заныло отцовской ревностью, Ксюха-то всего на пару годочков моложе андреевой Гали, но вон как вытянулась. Подрастает девонька. Кровиночка родненькая, доченька ненаглядная...

– Больше некому, – размышляла Лизавета. – Ксюш, а ну сбегай к дяде Андрею, покрутись у Гали, может, что разнюхаешь. Точно вам говорю – свадьба скоро!

Ксюшка с готовностью подскочила, сунула ноги в валенки, схватила полушубок. Рыжей косой мотнула, как жеребенок хвостиком, и только ее и видели.

Глава 6 Нюркин князь 1

Их выкинули в чистом поле перед лесом. И раскулаченных русских, и куркулей украинцев. Привезли со станции подводами и оставили на голой земле. «Мужики завтра на работу!» – крикнул начальник или кто он там был, и телеги уехали.

Ноябрь месяц. Подморозило. Не все тепло одеты. У большинства дети. Молодая баба качала младенца. Он разрывался от крика и отказывался брать грудь. Нюрка вспомнила: он в теплушке родился, по дороге сюда.

Нюрка покрутилась вокруг взрослых, начавших рыть землянки. Мать крикнула ей, чтоб собирала хворост. Любопытная Нюрка дошла аж до оврага. На той стороне стеной стояли могучие деревья. На этой – только одинокая сосна. Смеркалось.

«У-у-у», – услышала Нюрка волчий вой и стремглав побежала поближе к людям, к огню, теряя по дороге найденные ветки.

«Вовкы, волки», – загомонели кругом. «Ничого, люды, дэржимося до купы, воны нэ подойдуть до вогню», – успокаивал кто-то. Они еще не успели познакомиться, два эшелона сошлись на станции. Вот так узнавали друг друга, по ходу дела. Русские тянули слова, чтоб соседи их понимали, хохлы старались говорить по-русски на свой певучий манер. Сроднились друг с другом в общей беде.

Рыли руками, помогая себе палками, камнями, кто что нашел. Легли спать в эти норы, оставив дежурных у костров. Нюрка прижималась к материнской спине. Страшно от волчьего противного воя. А где-то рядом заходился в крике младенец. К утру он затих – заголосила баба.

Утром мужчин повезли на шахту. Молодой парень все пытался спрыгнуть с подводы к своей рыдающей бабе. «Не дури, Степаныч», – держали его мужики. «Жинкы досмотрять», – обхватил его кто-то крепко. Нюрка первый раз видела у мужчины такой растерянный взгляд.

Бабы отобрали у несчастной безжизненный сверток. Закопали под одинокой сосной. Занялись самой бабой, утянули ей груди, чтоб остановить молоко. Что-то еще делали, но Нюрку прогнали. «Нечего тебе пялиться».

Она пошла и положила на свежую могилку сосновых веток и шишек. Чтоб красиво было. Вернулась к матери помогать рыть землянку дальше. Мать толкнула ее в бок: «Поди, пригляди». Нюрка отряхнула землю с колен и побежала за молодухой, что потеряла ребенка. Та перебралась через овраг и, не останавливаясь у могилки, побрела в лес. Нюрка за ней. Та оглянулась: «Не ходи за мной, девонька, волки загрызут». «А вы как же?» «А мне все равно. Васильком звали сыночка». «Тетенька, – взмолилась Нюрка, – не надо к волкам. А как же дядечка ваш? Степаныч?» – вспомнила она, как зовут мужа этой бабы. Молодуха постояла, покачалась молча, вздохнула и повернула обратно. Нюрка огляделась – ничего съедобного. Тоже вздохнула и пошла вслед за бабой.

Так началось их житье на новом месте. Ничего. Свыклись. Весной разбили огороды. Кто-то уже и мазанки поставил. С могилки под одинокой сосной пошло их кладбище. Не все пережили зиму.

Поселение с чьей-то легкой руки назвали Волчьей Балкой. Только волки или ушли, или вымерли – лес-то вырубили. Весь сожрала шахта – страшный подземный зверь, торчавший наружу серыми горбами терриконов. Холмы эти из пустой, уже без угля породы ничем не зарастали, ни травой, ни кустами. Поначалу голые остроконечные, изумляли они бывших деревенских. А потом глаз перестал их замечать. Не мешали. Другое дело овраги. Ихний засыпали. Но балка есть балка: подвалы в тех хатах, что поставили прямо над оврагом, мокли.

Одна сосна на краю оврага осталась напоминанием о старых днях.

Первыми стали приходить в себя дети. Отцы, вымученные, приползали с шахты, матери, уставшие за целый день, кормили их, и все валились спать, чтоб набраться сил к следующему утру. Ни тебе песен, ничего. Дети собирались, пели, что помнили, рассказывали сказки. Бабушек не было, пришлось выдумывать свои истории. Про ведьм, про русалок, мавок и леших, лыцарей и королевн. Кто-то знал про Золотую Рыбку. Все загорелись, спрашивали: «А ты б что пожелал? А ты?» Смеялись, такие чуднЫе у некоторых были желания – не только наесться, разбогатеть да чтоб тятька выздоровел. «Нюрка, а ты чего хочешь?» – спросила подружка. Нюрка задумалась. Какие-то смутные надежды, ожидание чего-то чувствовала. Но чего? Как будто спишь и ждешь, когда проснешься. Как будто живешь, но жизнь эта – еще не раскрывшаяся, не твоя, не настоящая, что-то вот-вот случится впереди. «А я не знаю, – ответила. – Чтоб скорее пришло то, чего жду?» Все засмеялись. Ну и желание. Исполнись то, что и так исполнится, получается? Или о чем это она?

Нюрка сама не знала. «Давайте, я сказку расскажу!» – предложила она. Затаив дыхание, слушали, как заблудилась девушка в заколдованном лесу, перехитрила ведьм, вырвалась от русалок, убежала от лешего, уже вышла на опушку, перебралась через овраг, скорее, домой, к маме с батькой, к суженому. Но не хотел отпускать ее заколдованный лес так просто. И осталась она на всю жизнь сосной. Одиноким деревом между лесом и людьми. Кто-то всхлипнул. «Чего детей лякаешь, – Матвей взял на руки своего младшего брата, – спать ночью не даст, а мне на работу утром». Матвей уже редко приходил на их посиделки. Вышел возрастом. Забрали в шахту. Нюрка посмотрела виновато, но он ей улыбнулся и пошел. «Это тебе сама сосна о себе рассказала? Ты часто у нее стоишь», – прижалась к Нюрке маленькая девочка.

Мать перехватила Нюрку у порога, сообщила удивленно:

– Тебя, кажется, сватают.

– Не отдавайте! – испугалась Нюрка.

– Рано ей еще, – сказали родители.

– Ну, смотрите, – поднялся Матвеев отец.

– А за кого меня сватали? – поинтересовалась Нюрка вечером.

– Как за кого? За Матвея.

Матвей?! Нюрку как волной теплой накрыло ласковой. Матвей. Смотрит так серьезно на жизнь, отвечает рассудительно, держится солидно. Одна Нюрка знает, какой у него бывает беззащитный взгляд. Как у ребенка. Как будто спрашивает у нее совета. Точно она, Нюрка, может помочь его беде. Когда он такой, роднее человека для нее на всем белом свете нету.

А... вдруг... она это себе придумала? Ей показалось? Она ждет поймать этот взгляд, а он совсем обычно поведет глазами. Брови нахмурит. Или, наоборот, улыбнется снисходительно чужой грубой шутке. Как все.

И он чувствует то же самое? Раз посватался.

Нюрка стала избегать Матвея. Бредила, жила, как в полусне, а встретить боялась. Чтоб не разрушить чары.

«Это он? – погладила подруженьку-сосну по шершавой коре. – Это оно и есть? То самое, чего ждала душа. Матвей?» Нюрка голову задрала. До чего ж сосна высокая, верхушки не видно. И где-то там облака плывут. Вольные. У Нюрки голова закружилась. Побрела домой.

Через четыре месяца Матвей женился на Марусе. Первая свадьба в их Волчьей Балке. Собрались взрослые, набежали дети. Скромное угощение казалось царским.

«Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка темная была, – затянул кто-то звонко, – одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра».

«Молодая» засмущалась, спрятала лицо у Матвея на груди. Он обнял ее взрослым солидным жестом.

«Роспрягайтэ, хлопци, конэй та й лягайтэ спочивать...», – запел было дядя Мыкола. Однако голос у него пресекся. До раскулачивания держал он коней. И теперь убивался за ними больше, чем за всем остальным своим добром. Мужики постарались, чтоб не попал он в коногоны. Не рвал себе сердце при виде ослепших от подземной работы коняг горемычных. Пусть помнит своих славных лошадей.

Хохлы не дали оборваться песне, подхватили дружно: «А я пиду в сад зэлэный та й крыныченьку копать!».

У дядечки Степаныча оказался неожиданно красивый и густой голос: «Ой да не вечер, да не вечер, мне малым-мало спалось...»

Он так пел, что за душу брало.

«...Мне малым-мало спалось да во сне привиделось».

Нюрка, примостившаяся у выхода, заплакала, это же как будто про нее пелось. Встала и потихоньку вышла. Во дворе какой-то мужик смоктал цигарку. Так жадно только младенцы, оголодав, тянут материнские титьки да шахтеры, томившиеся целый день в забое без табака, самокрутки.

– Не горюй, Нюрка, будет и тебе князь, – утешил он.

«Нету есаула, как в песне, кто б растолковал мне горькую мою участь», – думала она по дороге домой, уходя подальше от веселья.

– Зря... – вздохнул вечером, глядя на зареванную Нюрку, отец, – Матвеев батька, говорят, червонцев царских зашил в пояс и привез. Бедствовать не будут.

Похоже на правду. У Нюрки дома ложки деревянные, самодельные. Да пара мисок на все про все. Матвеевы родители какой-никакой посудой обзавелись. Люди поговаривают, что и строиться скоро начнут по-настоящему.

А дядя Мыкола первым делом возвел конюшни. Мужики решили, что хохол умом тронулся: конюшни без лошадей. А польза вышла всем. И развлечение. Мыкола зазывал к себе кочующих мимо Волчьей Балки цыган. Они торговали по мелочи, меняли всячину. Цыганки гадали и пугали баб казенным домом и дальней дорогой. Можно подумать, мало казенного дома и дороги всем здешним выпало. А Мыкола тем временем пестовал цыганских коней, морды целовал и запахом ихним надышаться не мог.

Пришел мужик с Холодной Балки. Там построились уголовники, которым разрешили поселение.

– Цыгане у вас?

Можно подумать, ослеп. По юбкам же ступает, разложенным вокруг сидящих на земле гадалок.

– Проверка завтра. Пусть снимаются. А то и вам достанется, и их заберут.

Вот откуда уголовники наперед знают?

Цыгане засуетились.

Юрка-цыган, скрипя сапогами, подошел к Нюрке. Посмотрел в глаза, как в душу заглянул.

– Поехали со мной! – заговорил страстно. – Поехали! У вас как в клетке. Я тебе волю покажу. Степь за Волчьей Балкой громадная. Ковыль носит. Кони поскачут, нас унесут.

Глаза у него чернющие, где зрачки – не разберешь. Оттого они как омуты. Утонуть можно. И все забыть. Кудри темной шапкой. Нос чуток крючком, но это лица не портит. Придает только схожесть с какой-то гордой птицей. Орлом. Под правым глазом на смуглой щеке малюсенькая родинка. Ждет, чтоб ее расцеловали горячие губы.

– Поехали со мной. Мы сначала в Бессарабию. Там сытно. А потом дальше, куда глаза глядят, – он понял, что Нюрка колеблется, и сыпал доводами.

– Твои тут скажут, что похоронили тебя. А мы новый документ выправим. А?

Документ – это, конечно, враки, какие у цыган документы. Но, может, и правда? Упорхнуть вольной птицей. В неведомую Бессарабию. С Юркой. Утонуть в его глазах-омутах, миловаться его родинкой? Разве ее что держит?

У Нюрки в голове помутилось было. Нашла в себе силы покачать отрицательно и пойти прочь. Вот бежать сил не было. Тянуло обратно.

– Ох, и счастливая же ты, Нюрка, – поднялась глупая баба с земли, где ей цыганка гадала, – мне б такого красавчика. Все б забыла в его объятиях.

А цыганка схватила Нюрку за руку:

– Ну-ка покажи. Первую свою любовь ты не обрадовала...

Нюрка вырвалась:

– Не надо, не хочу.

Цыгане покидали вещи в кибитки и тронулись. Нюрка не видела, она слышала, приложив ухо к окну. Камень стукнул в закрытую ставню. Нюрка выскочила на порог. Юрка! Яркий даже в сумерках. В белой кружевной рубашке. А исподняя рубаха, без рукавов, желтоватая.

– Хочешь, я останусь? Осяду! – простонал он. – На шахту пойду! Или по металлу, я кузнецом могу.

Смуглая кожа просвечивала на мускулистых руках сквозь белые кружева. А вот желтый цвет резанул по глазам. Нюркина судьба решалась, а она удивлялась, что не надел он белое исподнее. Ах, цыган-цыган, ему все равно. Только бы ярко.

– Нет. Ты не сможешь. Ты здесь зачахнешь, – вздохнула Нюрка.

– Эх, – махнул Юрка рукой, вскочил на коня и ускакал догонять своих.

– Теперь и не знаешь, что лучше, – неожиданно грустно сказал отец, глядя на Нюрку. – Такие времена.

Непонятно, о чем это он.

Нюрка к стволу сосновому приникла. Запах смолы. От Юрки похоже пахло. Смолой, костром. Тоскливо ей стало. Надо же, какая-то рубашка. Неужели это было то самое, что она всю жизнь ждала? Пропустила. Не исполнилось.

Прибывали новые люди, поселки вокруг шахт разрастались и сливались в один большой. Старожилы держались вместе и выражали недовольство, когда их дети дружбу водили и любовь крутили с чужими. «Он с Холодной Балки, там одна шпана живет!» Да разве запретишь молодежи: прошлой жизни она не знала, для нее эта стала привычная. За год еще две свадьбы случились в Волчьей Балке.

На Нюрку засматривались, но что-то всех отпугивало. Шутили: «Разве Нюрка пойдет за кого, цыганскому барону и то от ворот поворот дала. Она, не иначе, князя ждет». Это Юрку-цыгана людская молва превратила в барона.

«Вот глупые, – жаловалась Нюрка сосне, – никого я не жду».

Нюрка проснулась от странного ощущения. Как будто кто-то толкнул ее изнутри. Или что-то сказал во сне. Или позвал? Она почему-то не смогла усидеть дома этим утром. Ноги сами понесли ее на Пятачок.

Пятачок – место такое, небольшой разъезд между поселками. Несколько контор, похожий на сарай магазин, открытый раз в месяц, когда им по спискам выдавали хлеб. Доска объявлений на обшарпанной стене. Направо – Волчья Балка, налево – Холодная, прямо – бараки. Дорога от станции, дорога к шахте, дорога на рудокомбинат...

Нюрка так спешила к Пятачку, что испугала соседку. Тетя Шура, спозаранку копающаяся в своем огороде, выпрямилась и ойкнула:

– Нюрка? Сегодня десятое, я хлеб пропустила?

– Нет, десятое на той неделе. Я посмотреть, что нового.

Какой сегодня особенный солнечный день. И Шурин огород казался волшебным. И грязный их Пятачок. И окна контор, составленные из кусков битого стекла.

Увезли рабочих на комбинат. Вернулась из шахты и разошлась по домам ночная смена. Со станции подъехали две телеги. Новый народ привезли на ненасытную шахту. Люди слезли, топтались, ошалело оглядывались, пока их «определяли».

Нюрка чего-то ждала.

– А с этим что делать? – спросил возница у начальства.

– А хто у тебя залышився? Трупак? Пошукай его документ и вези в...

– Вроде еще живой, – возница обшаривал кого-то на дне телеги.

– Вот морока. Ну вези. По дороге помрет. А нам тут заразы нэ трэба.

– Что, я его живым закапывать буду? – проворчал возница. – Подкинули ж мне такого на станции.

– А давайте его к нам, – подошла к телеге Нюрка, волнуясь.

– Точно, – обрадовался возница. – Помрет – туда ему и дорога. Оклемается – будет вам постоялец, твои давно собирались взять.

– Ты, дивчина, из которой хаты? – засуетилось начальство. – Из шестой? А ну распишись мне тут.

– Зря затеялись, – сплюнул второй возница. – Он не жилец. Окочурится еще по дороге к дому. Будут вам хлопоты. А мы привычные. Отвезли б и закопали.

– Ничего, – первый «привычным» не был, по болезни перешел недавно на легкую работу, – тут недалеко, пусть забирает. Авось оклемается.

Нюрка шла рядом с телегой, внутри все ликовало, непонятно с чего. Ненормальная она! Взяла какого-то чужого человека, не взглянув даже на него. Ой, что мать скажет!

– Господи, нам только тифозных в доме не хватало, – всплеснула руками мать, – ну ладно, заносите скорее.

Нюрка подходила время от времени и с непонятным наслаждением вглядывалась в незнакомое лицо. Нос крупный, прямой. Кудри темные. Бровастый. Глаза, когда откроет, густого карего цвета. Родинка под левым ухом на шее.

Откуда Нюрка его уже знает?

К вечеру пришел отец. Уставился с недоумением на гостя.

– Нюрка вот пожалела, – развела руками мать.

– Кто таков?

Женщины пожали плечами.

– Цыган, что ли? – нахмурился отец, встретив взгляд карих глаз.

– Кто ж его знает. Еще не приходил в себя, – вздохнула мать, – не ровен час, помрет у нас в доме.

Отец поднял из вороха одежды незнакомца, приготовленной к завтрашней стирке, пиджак. Городской, щегольской, горчичного цвета. Прощупал его.

– О! – осветилось его лицо.

Вспорол прокладку толстого шва. В слоях ткани нашлись две серые крупные монеты. Нюрка разглядела на одной скачущего на мускулистом коне короля в тяжелых латах.

Отец задумчиво покрутил монеты в руках. Он таких не видел. Попробовал на зуб.

– Серебро, – сказал удовлетворенно, попытался разобрать незнакомую надпись.

– Лях он что ли или литвовин?

Поглядел на парня.

– Как бы не цыган, – заключил. – А деньги украл. А уж как спрятал хорошо!

– Ой, очнется, обворует и сбежит, – огорчилась мать.

– Нет, – с убеждением сказала Нюрка. – Он не мог своровать!

Больше отец ничего не нашел в одежде приблудного. Монеты оставил на краю стола.

Парень открыл глаза, Нюрке показалось, что он смотрит на нее, как будто знает, узнал. Она улыбнулась. Он улыбнулся и заснул.

Нюрка от этой его улыбки легла спать абсолютно счастливой. Она будто согрелась после того, как долго-долго мерзла.

Утром подскочила стирать. Так приятно было брать в руки его одежду. Штаны добротные, но по цвету совсем не для такого пиджака. Нюрка на всякий случай еще раз ощупала этот пиджак. Не намочить бы какой важный документ. Что-то ее смутило, она распорола воротник. В картоне, придающем форму, Нюрка нашла фотографию.

Настоящую фотокарточку она один раз уже видела. У дяди Мыколы висела, прибитая гвоздем к стенке. Кто-то из родственников передал ему через вездесущих цыган. Наверное, что-то еще было, но разве цыгане отдадут какую стоящую вещь. Дядя Мыкола показал соседям изображение четырех хлопцев и девушки и повесил у себя на видном месте.

– Может, не надо? Спрячь, – спросил кто-то из мужиков.

– Пускай. Браты и сэстра.

Мужики перекрестились на пустой угол. Нюрка тогда поняла, что людей с фотографии уже нет в живых.

С кусочка картона смотрела на Нюрку барышня. Вся такая городская, в нарядном платье, беленькая, с завитыми локонками. На шее у нее была ленточка с камушком. Кружева. Чисто королевна.

Но... как же так? У него есть – нет, не жена, Нюрка была в этом уверена – невеста? Может, это сестра, правда, беленькая...

Нюрка перевернула карточку. Незнакомые слова латинскими буквами. Пририсовано сердечко и голубок. Какие тут сомнения.

– Что ты там? – крикнула мать.

– Ничего, иду, – Нюрка спрятала фотографию в карман фартука.

Она никому не покажет, раз он так старательно прятал от посторонних глаз, бережно пронес через все свои страдания. Не покажет чужим то, что ему так дорого.

Одежда высохла. Нюрка не так ловко, как было до того, зашила обратно в пиджак на старые места и монеты, и карточку.

Вечером зашел дядя Мыкола. Прислушался к словам, что быстро лепетал парень в бреду.

– А я его трошки разумею. Бульбаш чи лях. Точно.

– Темный такой белорус или поляк?

– А что? Бувають. (продолжение следует)

Глава 6 Нюркин князь 2

Гостю не лучшало. Нюрка слышала ночью слабые постанывания. Не выдержала. Встала на колени, прижала руки к груди, зажмурила глаза, вызывая в памяти образ Божьей Матери с Младенцем.

Отца возили на лесозаготовки для шахтных нужд. На пепелище какой-то хаты он подобрал и спрятал за пазуху икону. Хорошо, не обыскали. Привез домой. Небольшая доска с печальными безыскусными ликами. Младенец, хоть и маленький, но выглядел отроком и одет был во взрослую рубаху. Матерь держала Его на руках, а Он благословлял.

Икона треснула посредине и посредине же обгорела. Наверное, балка на нее упала во время пожара.

Нюркина мать обрадовалась иконе, как дорогому гостю. Засуетилась. Поцеловала.

Долго думали, куда спрятать. В доме открыто держать нельзя. Положили под половицу. Но мать огорчилась, неровен час, наступит кто-нибудь ногой на то место. Нюрка слышала, что собирались закопать в саду. Так и не узнала, куда дели. Ей не сказали.

Это событие – единственное, что связывало ее с верой. Может, не единственное, только другого она не помнила. Жизнь до Волчьей Балки стерлась у нее из головы. От той, прежней жизни в памяти осталась почему-то одна чашка. Маленькая чашка на большом столе. Настоящая, фарфоровая, белая с золотым ободком и коричневой шишкой на боку. И все.

О Боге вслух не говорили. Боялись. Молиться мать не учила. Слов Нюрка не помнила. А сейчас надо было что-то сделать. Что точно говорить и кому, Нюрка не знала. Потому она встала на колени и представила в мыслях образ. Она просила у Матери и Отрока не обращать на нее внимания, на ее глупые мечтания, а исцелить незнакомца.

Ничто до сих пор ее так сильно не волновало, как судьба этого человека.

Нюрка пропустила момент, когда гость очнулся. Она зашла в дом, он сидел на кровати и пил из металлической кружки отвар.

– Это и есть наша дочь, – сказала мама.

– Анна, – смутилась Нюрка внимательного взгляда карих глаз.

Он вернул кружку, Нюрка с мамой столкнулись: обе ринулись забирать.

– Юзеф, – карие глаза не сверлили по-цыгански, а светились мягким медовым светом. – Можна Юзек.

Он протянул руку, но не пожал Нюркину, а поднес к губам и поцеловал. Поцелуй получился как кипяток. Из-за горячего отвара.

– Дженькую, Анночка.

– Не за что. – Наверное, прозвучало сердито из-за того, что Нюрка вырвала руку.

– Иосиф, значит, по-нашему Осип, – слушал и комментировал вечером историю гостя отец.

Юзек, путая русские и польские слова, рассказал, что учился он во Львове, а сам родом из Лодзи.

– Миясто такое, – пояснил он, бросая взгляд на Нюрку.

– Город, знаю, слышал, – кивнул отец.

Товарищ позвал с собой на свадьбу к родне. Это не Польша, но совсем на границе, товарищ знал место, где речку можно перейти, сам много раз бывал и ничего. Ну вот он и поехал с ним. Любопытно же мир посмотреть.

– Господи, – покачала головой мама, – в такие-то времена.

Его забрали прямо из постели, рано утром, еще до всякой свадьбы. Хорошо, хоть одеться успел, а то с ним и совсем раздетые люди в камере сидели. По-русски он плохо понимал, а говорить вообще не говорил. Это он в дороге в поездах выучился. Его все время куда-то везли да пересаживали. Сразу тогда не понял, что случилось. Оказывается, его обвинили в агитации. Пропаганде! Какая пропаганда? Чего? Тем более, что он и по-русски-то не говорил.

Он посмотрел на Нюрку с немым удивлением в карих глазах. Может ли она поверить в такую чудовищную несправедливость.

– Разве что докажешь, – вздохнул отец.

– Слава Богу, что в живых оставили, – прошептала мать.

Больше всего на свете его огорчает то, что бедные его родители ничего не знают о его злоключениях. Несчастная мамочка! Все глаза, не иначе, выплакала.

Он вдруг замолчал и посмотрел куда-то мимо Нюрки. С тоской. Нюрка догадалась, о ком он сейчас думает. О той беленькой барышне с фотографии.

Юзек вздохнул и заговорил опять. Он совсем не знает, что случилось с его товарищем. Это он вот жив. Благодаря Анночке. Посмотрел на Нюрку и опять от души сказал ей свое «дженькую».

Нюрка испуганно спрятала руки за спину, чтобы не вздумал поцеловать. Юзек смущенно улыбнулся от ее жеста.

К нему пришли два поляка. Старый седоусый и молодой вихрастый. Воробьяновские. Неугодный новой власти, но почему-то оставленный в живых и сосланный в эти края, «интернационал» селился у Воробьяновского леса. Своими этническими группками.

– Панове! – обрадовался Юзеф. – Заходите!

Он уже начал вставать и сидел за столом.

Воробьяновские огляделись, уселись. Принялись о чем-то оживленно беседовать на своем пшекающем наречии с Юзеком.

Можно было не прислушиваться: и без слов понятно, что зовут Юзека к себе. К своим. «Хотя какие они свои. Они светленькие, голубоглазые, а он темный, и он по-русски вполне сносно уже говорит», – недовольно подумала Нюрка и с ожесточением продолжила оттирать казан.

«Уведут, – шепнула ей мама. – Жалко. Вежливый, сразу видно, порядочный, не шпана какая-то. Хорошим бы постояльцем был».

Уведут. Воробьяновский лес далеко от Волчьей Балки. Она его больше никогда не увидит. Нюрка уронила кастрюлю. Паны испуганно обернулись на грохот. Нюрка встретила вопросительный взгляд Юзека, хмуро отвернулась.

«Он попросился остаться. Признался, что поляки звали его к себе, и попросился остаться. Сказал, что отблагодарить хочет. Отработать», – ликуя, рассказала Нюрка сосне.

На следующий день Юзек поинтересовался, где тут почта, он хочет письмо написать и отправить. Домой. Мать за голову взялась от такой наивности.

– Что ж ты вчера у своих не спросил, может, они знают, как весточку передать, – сказал отец. – Нюрка, проведи к воробьяновским, а то случится с ним что по дороге.

Юзек посмотрел на нее с такой немой просьбой, как будто боялся, что она откажется.

Со стороны, наверное, смешно они выглядели вместе. Юзек такой опрятненький, застегнутый на все пуговицы, в щегольском своем пиджачке. И Нюрка в старом материном платье, до того застиранном, что не разберешь уже, какого цвета.

Нюрка робела, робела, прятала глаза, посмотрела – а он тоже смущается. Она первая улыбнулась. Тогда и он разулыбался. Так и пришли к Воробьяновскому лесу – молча, но подбадривая друг друга улыбками.

Нюрка ждала, пока он поговорит с поляками. Те посмотрели на нее и сказали что-то насмешливо. Юзек покраснел и сердито им ответил.

«Я знаю, они смеялись, что он из-за меня в Волчьей Балке остался. Девчата вон тоже смеются, что я подобрала и выходила себе жениха. Они же не знают, что у него есть невеста», – жаловалась Нюрка сосне.

С утра Юзек уже подскакивал на все стуки и грюки, выглядывал на улицу.

– Сиди, – велела ему Нюркина мать, – поляки твои еще и передать весть не успели, а ты уже ответа ждешь.

Он кивнул, соглашаясь. Однако все равно всякий раз вздрагивал, заслышав шаги. Потом виновато улыбался Нюрке.

Она одна знала, от кого он так ждет ответа.

Нюркин отец отвел Юзефа «определяться». По слабости временно назначили его работать на поверхности. Кочегаром.

Отец хмыкал, рассказывая дяде Мыколе, что начальство недоумевало, как этот Осип выжил и сюда прибыл. Чудом, видать. Мыкола кивал головой.

– Ну что ж, на шахте люди нужны, – заключил отец.

Юзеф вставал рано. А Нюрка еще раньше. Кормила завтраком, собирала ему с собой кусочек хлеба с ломтиком сала и луковицей или отварное яичко, что было. И провожала тщательно застегнутого на все пуговицы, причесанного, в начищенных ботинках аж до поворота.

– Для меня ты так рано не вставала, – пошутил отец.

После таких слов Нюрка вставать рано не перестала, но на улицу больше не выходила, даже вслед не смотрела.

Юзек возвращался вечером грязный, аккуратно чистил и развешивал свой пиджак, наводил блеск на ботинках, которые завтра же утром испачкаются. Умывался и с улыбкой садился за стол.

Нюрке нравилось наблюдать, как он ест.

Первый раз Юзек попросил себе нож. Кухонный был всего один. Не успел Юзек отрезать себе второй кусочек, как нож потребовался обратно. После этого Юзеф стал перед едой нарезать себе в тарелке все на маленькие кусочки и возвращать нож. Ел неспеша, аккуратно, беззвучно. Нюрка даже не подозревала, что можно так красиво есть.

Юзек и от помидора или огурца не откусывал, не запихивал себе их целиком в рот, а нарезал предварительно. Если было сало или мясо, то он делил свою порцию на прозрачные тоненькие скибочки.

Поймал Нюркин взгляд и заверил ее, что так вкуснее, предложил попробовать. Невесомый ломтик растаял на языке, Нюрка признала, что вкуснее. Юзек улыбнулся ей.

Получалось у него обедать быстро, хотя не торопился. Ел он мало. Отказывался от добавки своим «дженькую». Крошек возле его тарелки никогда не находилось.

Юзек не гнушался никакой работой. Если кто-то что-то делал, а он был дома, то тут же брался помогать. Без просьб. Даже если работа считалась грязной или женской. Но никому и в голову не приходило посмеяться, что он моет полы или трет белье. Он ведь улыбался при этом.

Если с ночи женщины еще не вылили ведро, а Юзек уже встал, то он, ни слова не говоря, сам выносил это ведро в отхожее место.

Нюрка любила смотреть на Юзека, когда он брался чистить картошку. Из его рук картофелины выходили круглыми и гладкими, одно заглядение. А срезанная шкурка струилась тонкой-претонкой струйкой.

Вот чего Юзеф явно не любил, так это в огороде возиться. Но если было надо, он не отлынивал.

На каком-то веселье подвыпивший сосед спросил: «А что, красивые у нас девки?» Юзек ответил, что раньше он думал, будто нет красивее польских девушек. Нюрка глаза опустила, и было ей немножко досадно. И вспомнила панночку с фотокарточки. А Юзек продолжил, что теперь знает, что да, есть и тут красавицы. Нюрка глаза подняла, а он на нее смотрит.

Да разве так можно?! Сам фотографию носит, на каждый звук вздрагивает – не письмо ли. И при этом вот сейчас при всех на нее нежно поглядывает! Нюрка и на себя разозлилась, что ей это приятно, и на него. Нахмурилась, губы сжала.

Юзек огорченно ресницами захлопал. Назавтра улыбался ей уже только по-дружески. Ох.

Вот Нюркина мать заметила мимоходом, что Осе надо подстричься, а то лохматый. Вечером Нюрка его не узнала сначала. Обкорнали! Как всех. Ощущение было, что к знакомому лицу приставили чужую прическу. Юзек подрастерялся от того, что Нюрка остолбенела, пошел, глянул на себя в осколок зеркала. Улыбнулся смущенно.

– Отрастут, зато вошек не подцепишь, – усмехнулся Нюркин отец, увидев, что парень страдает из-за такой чепухи.

Тетя Шура посадила цветы.

– Время зря тратишь, – ворчали завистливо, что не они первые додумались, соседки.

– Глаз радуют, – отмахнулась она.

– Гляди, Нюра, какие у меня майоры выросли, чернобрывцы, – горделиво показала она Нюрке и сорвала ей несколько бархатцев.

Нюрка положила их под сосной Васильку.

– Могилы? – голос Юзека вывел ее из задумчивости.

Мама послала его за ней, сказала, что Анночка точно у сосны, только он и не знал, что тут кладбище. Юзек печально посмотрел на букетик под ее ногами.

– Кладбище. С самого нашего первого дня здесь, – Нюрку почему-то начали душить слезы, – с первой нашей ночевки. Вон там стоял лес, и волки в нем выли. Каждую ночь, всю зиму. А Василек, – Нюрка поправила цветы, – он умер той самой первой ночью.

Она выпрямилась:

– А мне страшно не было. Как будто не со мной все происходило. И теперь не страх, а я не знаю что.

Нюрка не понимала, зачем она ему все это рассказывает, что же она хочет сказать-то. Но Юзек понял. Закивал согласно. С ним похоже все было: все равно, все едино, безразлично, что будет.

– Воля Божа. В ином свиете живу. Зоставьте мне в спокою.

Он хотел добавить еще что-то, но не стал, посмотрел на нее с состраданием. И они пошли домой.

Юзек принес свою первую получку и отдал все Нюркиной маме. Талоны, брусок мыла, еще что-то. Она отделила часть:

– Это за постой, остальные забирай.

Юзек принялся уверять ее, что она лучше знает, как всем этим распорядиться. Она же к нему относится, как к родному сыну. А он совсем не разбирается в этой жизни. Так пусть она руководит, а если ему что-нибудь будет нужно, он спросит, и она ему выдаст.

Нюркина мать, польщенная его словами, взяла талоны и сказала, что, если он не против, то она обменяла бы их сейчас на ботинки. Обувка у Нюркиного отца прохудилась, а Осе она вернет долг в следующем месяце. Конечно, закивал Юзек, хозяйствуйте.

– Мыло все с собой не бери – украдут. Давай я тебе кусочек отрежу, – добавила заботливо мать.

Нюрка с Юзеком обменялись улыбками.

Пришел дядя Мыкола:

– Новость есть.

Нюрка посмотрела испуганно, Юзек обрадованно, но новостью оказалось не письмо.

– Осыпа в контору пэрэводють. В бухгалтэрию. Грамотни властям трэба.

Оказалось, что Юзек что-то сосчитал, когда главный отсутствовал, им понравилось, хотят к себе взять.

Нюркин отец поморщился досадливо:

– Лучше держаться от них подальше.

– Так, может, то и ничого, – успокоил дядя Мыкола, – поблыжче до начальства. Место хлебное. На поверхности, опять же, а не в яме.

– Да если б Осип молчать умел! – махнул рукой отец. – У него спросят, он все про себя и скажет.

– Нэ трэба, – покачал головой дядя Мыкола, обращаясь к Юзеку. – Люди у нас незлые, но все набедствовались, у всех дети, семьи. Оно и своим родным ничего не говоришь от греха подальше. Меньше знаешь – лучше спишь.

Юзек захлопал глазами, посмотрел на Нюрку беспомощно. Так ребенок глядит, которого отругали, а он не поймет, за что, и хочет быть хорошим. Как будто Нюрка одна его защита и надежда.

– Молчи, просто никому ничего не говори, – сказала она, – и все будет хорошо.

Юзек кивнул.

– Кому надо и так знают, – хмуро заключил дядя Мыкола.

Ничего страшного в новой работе для Юзефа не оказалось. Он, наоборот, повеселел. Поделился с Нюркой, что ему больше цифры нравится считать, чем в топке сидеть. Больше работаешь головой и меньше думаешь всякого. «Чудной ты мой», – улыбнулась она. Нюрка вот страдала – у Юзека теперь не было ночных смен, после которых он полдня или день отдыхал дома. Спал, помогал ей по хозяйству. На новой должности он работал днями, и она его меньше видела.

Поздней осенью у дяди Мыколы остановились цыгане. Давненько не было таких гостей в Волчьей Балке. Молодежь обрадовалась: где пестрая толпа ромов, там весело, развлечение.

– Интересно, куда эти направляются? – заметил вскользь отец.

Лучше бы промолчал, потому что Юзек подскочил, заволновался, не пойдут ли цыгане в Польшу.

– Поди спроси, только поаккуратнее, – посоветовал отец, велел Нюрке: – Сходи с ним, а то ляпнет что не то.

Цыгане шли недалеко. За Николаев. Собирались там зимовать.

– А где Юрка-барон? – поинтересовался громко кто-то из парней у цыган.

– В Бессарабии видели. Шел со своими к мадьярам. Говорил, что не вернется, тошно тут, – ответил сморщенный седой старик.

Он не стал отрицать баронство кузнеца Юрки. Цыгане любят бахвалиться.

– А где его зазноба? Сох он за какой-то... – поинтересовался в свою очередь молодой цыган.

Толпа расступилась, показывая Нюрку. Все на нее уставились. Она вспыхнула, закрыла лицо руками. Вот бы под землю провалиться, стыд-то какой.

– Пиить, – резкий пронзительный звук отвлек внимание.

Обернулись. Юзек провел смычком по цыганской скрипочке.

Нюрку тут же забыли. Цыгане, охочие до музыки, стали выяснять, не играет ли он, подбивали «изобразить» чего. Местные из любопытства подхватили. Юзек сказал, что давно не брал инструмент в руки, чтоб не судили строго. И заиграл. Наверное, он фальшивил и спотыкался, но непривычная, незнакомая мелодия понравилась. Юзек вернул скрипку. Они с Нюркой потихоньку выбрались из толпы и пошли домой.

– Шопен, – сказал он ей по дороге, – велький польский композытор.

– Так ты на музыканта учился, – поняла она.

Нет, конечно, нет. Какой музыкант! Это все мама. Считала, что дети должны получить музыкальное образование. Это развивает. Он и Гражина учились на скрипке, а Бася со Сташеком на фортепьяно. Он как раз с Басей эту мазурку играл в детстве дуэтом.

Юзек остановился, прислушался и удивленно приподнял брови. Кто-то из цыган уже вовсю импровизировал на тему услышанной мелодии. Следующий взял скрипку. Звучал великий польский Шопен, пропущенный через цыганскую душу.

Юзек простыл в своем пиджачке. Ходил и покашливал. Мать внесла утром тепленькое яичко. Она наконец обзавелась долгожданной несушкой.

– Ося проснулся? Отнеси, пусть выпьет. Чтоб выздоровел.

Юзек спросонья таращился на яйцо с двумя прилипшими перышками. Он явно не понимал, что от него хотят.

– Глупая курка досталась, – появилась удивленная мать со вторым яичком и пожаловалась: – Случайно обнаружила. Это ж мне за ней придется по всему двору ходить, караулить, куда еще она вздумает нестись.

Покачала головой на городского пана, разбила яйцо в кружку, поскребла туда немного сахара, взбила. Такое он выпил. С удовольствием.

Рассмеялся, что, оказывается, вот как это делают, а он не знал. Нюрка надбила второе яичко:

– Смотри, вкусно.

Подняла голову, подставила губы под прозрачную яичную жижу. И смутилась от его взгляда. Нахмурилась, хрустнула пустую скорлупу в кулаке и пошла.

– А ты помнишь, как бабушка тебе гоголь делала? – грустно спросила у нее мать.

Надо же, гоголь какой-то. Нет, не помнила. А целиком яйцо вкуснее. Если на тебя не смотрят, конечно, глупыми глазами! Ждешь свое письмо? Так жди!

– Ося, иди примерь, – позвала Нюркина мать, – я тебе тулуп нашла. За недорого.

– Добрый кожух, – закивала головой знакомая Нюрке баба с мужским тулупом в руках.

Юзек надел тулуп. Как раз.

– Сынок, Царство ему Нэбэснэ, носыв, та мало, – вздохнула баба.

– В шахте засыпало, – пояснила Нюрка на испуганный взгляд Юзека.

Он в лице изменился, потемнел.

– Ничего! – сказала Нюркина мать. – Это хорошая примета – что-то доносить от покойника.

– Наверное, хорошая, – пробормотал Юзек.

Он взял себя в руки, подошел к бабе, заглянул в глаза, поцеловал руку и поблагодарил своим «дженькую».

– На здоровье. – Расстроганная баба ушла.

– Валенки тебе сваляем, Ося, не пропадешь зимой, – довольно заметила Нюркина мать.

А Нюрка им любовалась. Она же помнила этот тулуп на покойном парне. Ничего особенного. А на Юзеке он смотрелся щегольским полушубком. Может, и в пиджаке ничего такого не было, а все дело в Юзефе.

Вернулась баба и отдала Юзеку шапку. Хотела даром, он настоял на оплате.

Мать иногда говорила Нюрке:

– Ничего не делай. Полы не мой, не шей. Нельзя.

Один раз Нюрка спросила, почему нельзя.

– Большой праздник, – ответила мать, ничего больше не пояснив.

Нюрка недоумевала: и откуда мама знает, что сейчас какой-то там праздник.

Вот и сегодня мать велела ничего не делать. Но этим не ограничилась. Улыбаясь, сообщила, что Ося оставил Нюрке подарок.

Нюрка глаза широко распахнула от удивления.

– Он еще две недели назад брал деньги, ходил на толкучку. Купил что-то, хотел отдать, но я ему сказала, что наше Рождество позже.

Подарок стоял на кухонном столе. Завернутый. Не просто аккуратно, а красиво. И от этого выглядел сверток празднично, несмотря на проваксенную серую бумагу. «В магазине выпросил обертку», – догадалась Нюрка. Ей такую красоту даже жалко было разворачивать.

Но открыла и ахнула. Небольшая белая фарфоровая чашка. Нюрка повернула ее за изящную ручку – рисунок ветки с шишкой.

– Вот дурной, – как издалека, не наяву, послышался голос мамы, – зачем на такое потратился.

Нюрка поставила чашечку на стол. Села. Отодвинула ее немножко. Положила голову на руки, закрыла глаза. Открыла. С изумлением посмотрела на маленькую чашку на большом столе.

Она вспомнила! Туман растаял и проступили очертания просторной светлой кухни. Туда вышла, шлепая босыми ногами, сонная маленькая девочка. Схватила белую с шишкой чашку.

– Нюрка, ах ты, баловница, – прозвучал самый добрый в мире голос, – ты что удумала? Ничего нельзя есть перед Причастием. Мы скоро в церковь едем.

– Бабушка, я только чаю попью.

– И пить нельзя.

– Чай можно! – торжествуя, заявила девочка. – В церкви поют: «ЧАЮ воскресения мертвых», значит, чай можно!

– Нельзя, – рассмеялась бабушка, – и чай нельзя, проказница моя. Ах, как же я скучать без тебя буду.

– Погости еще, – прошептала девочка, обнимая бабушку.

Белая чашка осталась на большом столе.

Всю дорогу в церковь взрослые посмеивались: «Чай можно! Ай да Нюрка! Как ловко сообразила».

Нюрку вернул в настоящее испуганный мамин голос:

– Ой, Ося, так она и сидит целый день. Меня не слышит, смотрит на чашку и плачет.

– Мама, – повернула к ним голову Нюрка, – ты помнишь, что это такое «чаю воскресения мертвых»?

– Из Символа Веры, – смущенно пробормотала мама, – значит, что ждешь будущей жизни и воскресения мертвых.

Нюрка залилась слезами.

Юзек ошалело посмотрел на Нюркину мать, кинулся к Нюрке, упал на колени, схватил ее за руки:

– Пшебачь! Пшебачь, Анночка! – горячо запросил прощения.

Ну не хотел он ее так расстраивать. Не хотел ей ничего грустного напоминать. Какой же он глупый, бесчувственный. Думал, как лучше. Хотел сделать Анночке подарок, чтобы она веселая была и улыбалась, а не плакала. Он искал ей что-то особенное, чтобы именно ей подошло. Он уже расстроился оттого, что не было такого. И вдруг эта чашка. Ему и в голову не пришло, что чашка ей о грустном напомнит, а должен был понимать, раз сосна нарисована. Если Анночка хочет, он отнесет эту чашку, вернет деньги и купит другой подарок.

– Нет, Юзек, – подняла его с колен Нюрка, – это самый лучший подарок. Я так тебе благодарна. Эта чашка мне о том напомнила, что нельзя было забывать. А я забыла.

– О вскшесении мертвых? – спросил пораженный Юзек.

Нюрка кивнула. Она коснулась губами его щеки. Так, наверное, можно. Такой поцелуй беленькая панночка простит.

Совсем ошеломленный Юзек остался стоять, прижимая ладонь к щеке. А Нюрка схватила чашку и убежала.

Ночью мать легла с ней, обняла и зашептала, что Нюрка ее сегодня так напугала, так напугала. Ну совсем как тогда.

– Когда?

– А ты не помнишь? Это я во всем виновата. Я сильно голосила, когда нас забирали. Тебя, бедную, криком своим перепугала до полусмерти. А когда успокоилась, гляжу, а на тебя столбняк напал. Как сегодня. Ничего не слышишь, не отвечаешь. Ты очнулась только в теплушке. Баба рожала, ребенок закричал, ты и ожила.

– Василек! Василька помню. А до того... Мама, а ты помнишь, как я чай хотела пить, а было нельзя, а вы смеялись потом.

Мама вспомнила и тихонько засмеялась.

А чашку?

Да, кажется, была такая. Нюркина. Вроде бы бабушка подарила. Надо же, Ося ухитрился похожую купить.

– Мама, а где моя бабушка?

Мама засопела.

– Давай напишем ей письмо, как Юзек своим, – попросила Нюрка, – она к нам в гости приедет, как в детстве.

Мама прижала Нюркину голову к своей груди и зашептала в самое ухо, что не надо, что так будет лучше.

– Почему? – вырвалась Нюрка. – Разве нам так лучше?

– Не нам, – опять прижала ее голову к себе мама, – а им. Для них лучше, если у них нет таких родственников и не было.

– А как же Юзек? Он ищет своих.

– У него другое дело. Его семья в Польше.

Нюрка не успела все понять, отец на них прикрикнул, чтоб спать не мешали.

Юзек засиял довольно, увидев утром, что Нюрка пьет из белой чашки. Дотронулся непроизвольно до своей щеки. Нюрка сдвинула брови. Вот не сделай он такой жест, не прояви никак, что не забыл поцелуй, Нюрка бы огорчилась. Он не забыл. Нюрка все равно огорчилась.

Прошла зима. Вестей не было. Юзек сильно приуныл.

– Не отчаивайся, – сказала Нюрка, когда он уже битый час пустым взглядом смотрел в окно.

Там и видно ничего не было. Текли струи дождя по стеклу.

– Я не отчаиваюсь, – ответил печально, не отрывая глаз от окна.

Спросил:

– А ты?

– А что я?

Господи, неужели он догадывается? Неужели она выдала себя? Не надо ему это...

– Не мертвый только з-за тебя, Анночка.

Ах, вот он о чем. Ну что это он опять вздумал благодарить. А ей было показалось...

– Не надо, Юзек.

Юзек зашел пошатываясь.

– Ты не пьяный? – ахнула Нюркина мать.

Юзек отрицательно покачал головой, отказался есть и скрылся куда-то в угол, с глаз долой. Не похоже на него. Нюрка ринулась следом:

– Юзек!

Он поднял затравленный взгляд, опустил и заговорил быстро, путая русские и польские слова. Волновался, значит. Нюрка разобрала, что он хочет, чтобы когда его здесь не станет, а придет весть от его семьи, чтобы им передали, что он никогда не брал чужого. Так и сказали его маме. И Анночка чтоб знала.

– Да ты что, – растерялась Нюрка.

Но он не захотел разговаривать больше, а она не знала, что делать. Тронула за плечо и отошла. Появился отец. Не успел он поинтересоваться, где Ося, не заболел ли, как постучал дядя Мыкола.

– Ой, лыхо! – сказал он прямо с порога.

Да так серьезно, что у Нюрки сердце в пятки опустилось. И было с чего. Каптерщик из вольнонаемных, кот шелудивый, продал куда-то на сторону лес – бревна, что привезли на шахту для креплений. Воровство по мелочи за ним давно водилось, но чтоб в таких размерах! А все потому, что нашел, как спихнуть на Осипа. Тот же ведомость на прием леса заполнял. Каптерщик ходит ухмыляясь. Вражеская, говорит, проделка. «Лес исчез? А кто тут у нас работает?» Ни стыда, ни совести у людей не осталось.

Отец побледнел. Юзек сидел угрюмый. Один дядя Мыкола суетился и говорил, что сейчас они что-нибудь придумают. Так не бывает, чтоб не было выхода. Да что ж это деется, невинных людей подставляют.

– Ничего не докажешь, – хмуро возразил отец. – Эх, говорил я держаться от конторы подальше.

Ничего они не придумали. Кто Осип и кто каптерщик? Понятно, которому поверят власти.

– Анночка, Анночка, – позвал Юзек перед уходом на работу, но толком не сказал ни слова, попрощался.

– Мама, что теперь будет? – спросила Нюрка, когда за ним закрылась дверь.

Мама голову опустила и заплакала.

Нюрка побежала вслед за Юзеком. Не догнала.

Весь день их трясло, как в лихорадке. Вечером Юзек вернулся.

– Не знайджено ешчо, – ответил на немой вопрос, обнаружили ли недостачу леса.

Сел и понурился. Пиджак не снял, не почистил как обычно.

Мать взялась ужин накрывать.

Они обернулись на звук испуганно. Вошел дядя Мыкола:

– Чого як на похоронах?

Сообразил, что плохую шутку сказал, закряхтел.

Оглянулся и зашептал, что один надежный человек из Холодной Балки берется списать тот лес. Как негодный. Выправит документы. Заплатить надо.

– Это не есть правда, – поднял глаза Юзек.

– Сиди, – махнул на него отец. – Ты жить хочешь?

– Юзек, пожалуйста, – попросила Нюрка.

Это же единственный выход, как он не понимает! А Юзек точно не понимал, даже с облегчением заметил, что платить все равно нечем.

– Я вже думав, – вздохнул дядя Мыкола. – Можно у людэй запытаты. У всех заначка есть, хоть и крохотная. Ну не дадут же погибнуть человеку! Оно, конечно, у всех дети, семьи. Но должны ж понимать!

Они молчали, обдумывая.

– Ося, – возбужденно поднялся с места Нюркин отец, – а те монеты, ты их не потратил, они до сих пор у тебя?

– Какие монеты? – удивился Юзек.

– Мы когда пиджак твой стирали, монеты нашли. Нюрка обратно зашила, – пояснил отец.

Юзек пожал плечами: не знает он ничего про пиджак. Его собственный разорвался в дороге, а этот сняли с покойника и ему дали.

Нюркин отец вспорол пиджак и извлек на свет Божий две серые монеты. Юзек изумленно глазами захлопал. Старшие мужчины обрадованно засовещались. Дядя Мыкола попробовал на зуб, кивнул довольно, стал жалеть, что нет цыган – разве в Холодной Балке дадут хорошую цену, с ними не поторгуешься.

– Какие торги в такой ситуации, – возмутился Нюркин отец.

– Торги уместны в любой ситуации, – заверил его дядя Мыкола.

Юзек покрутил пиджак в руках. Может, тут еще что есть? Нашел фотографию, посмотрел на надпись и отложил в сторону. Сказал, что монеты литовские, фотография подписана, видимо, тоже по-литовски. А он даже не помнит предыдущего владельца.

Значит, его сердце не занято! Нюрка было обрадовалась, слов нет как, потом опомнилась. Устыдилась.

– Ну, бабы, молитесь, чтоб все удачно прошло, – попрощался дядя Мыкола. – Подсудное же дело.

Спать легли притихшие.

– Дай Бог, чтоб получилось, – сказал отец матери, но Нюрка расслышала: – Столько людей рисковать будут. Ох, полетят головы в случае чего.

Нюрке стало страшно.

Юзек веселым не выглядел. Опять попрощался перед уходом. Нюрка не усидела дома. Не могла смотреть на мать и разговаривать о пустом, зная, что сейчас решается. Пошла к сосне. Прислонилась к стволу. Зажмурилась. Перед глазами всплыл образ Матери и Отрока. Смутный. Лики Нюрка помнила плохо. А слов не было. Больше всего вспоминалась обгоревшая трещина.

Так и нашел ее Юзек, зажмуренную, у дерева.

– Анночка! Анночка!

Она бросилась к нему обрадованно, а он протянул руку, разжал кулак. На ладони лежали две монеты. У Нюрки в глазах потемнело. Не получилось!

Юзек... улыбался.

– Не потшебовалися! Анночка, не потшебовалися!

По его словам, на шахте тайно работала комиссия. Нашли нарушения. Сегодня были аресты. Тот человек, каптерщик, много чего натворил. Все всплыло, в том числе и его махинации с лесом.

– Не обвиняют мне! – сиял Юзек.

Никто его ни в чем не винит!

Нюрка комок в горле проглотила.

– Наши знают?

Юзек кивнул. Он сразу побежал домой, маме и Анночке рассказать. А отец и дядя Мыкола пошли искать купить самогонки. Наверное, уже вернулись.

Юзек откашлялся, волнуясь.

– Анночка, не самый подходящий час говорить об этом.

Он, мол, все понимает. Он может ждать еще сколько угодно, как ждал. Но есть ли у него надежда? Время лечит, он не просит забывать, но может быть... Юзек смутился.

– Ты о чем, Юзек? – Нюрка от его новостей еще в себя не пришла, совсем не поняла, что он хочет сказать.

Она ведь сюда на могилу к своему любимому приходит? Жениху? Цветы носит, стоит часто и грустит. Из-за этой любви и отказывала всем?

– Ты дядечку Степаныча знаешь? У которого голос красивый, но он поет редко? Здесь их первенец похоронен. Я ему цветы ношу, он у меня на глазах родился и на глазах умер.

– Як же так, – Юзек посмотрел на крестик с одной единственной датой – датой и рождения, и смерти.

Он должен был догадаться, сосчитать, на работе все считает, а тут не додумался. Анночка в том году сама еще ребенком была, какая любовь. Зря он мучился. Или не зря? Юзек погрустнел. Может, у Анночки есть любовь? Он же видит, что ее мысли кем-то заняты. Нет у него надежды.

Нюрка только сейчас поняла, что он ей пытается сказать о своей любви. К ней! Он тоже целый год страдал от неразделенной любви!

– Юзек, ты фотокарточку видел? Из пиджака? Я уверена была, что это твоя невеста, что ты от нее весточку выглядываешь. Что я тебе не нужна, что я напрасно тебя всю жизнь ждала. Тебя одного.

Они посмотрели друг на дружку, начиная верить, что это не сон. Улыбнулись. Потянулись обняться. Нюрка смутилась. Юзек прижал ее к себе. Даже не поцеловал, просто губами до виска дотронулся, носом потерся, ласково прядь выбившуюся ей за ухо поправил. А потом все-таки сжал крепко, нашел ее губы губами и поцеловал.

– Почему же ты мне вчера не сказал?

– Не хотел, чтобы ты ешчо и з-за мне страдала, когда мне не станет. Думал, достало чи одной похжебеной милошчи.

– Погребенной любви? У меня? Вот глупый.

– Глупый и есть. А что, правда всю жизнь ждала?

– Правда. Я тебя не видя полюбила. Уже знала, что это ты. А у тебя как было?

А он думал, что умер и увидел ангела. А потом ангел оказался Анночкой. Она одна его на этом свете держала, ради нее не отчаивался.

– Юзек.

Они бы так долго простояли, но залаяла где-то собака. Нюрка вздрогнула. Юзек сказал, что их заждались, сейчас искать будут. Они взялись за руки и пошли задами Волчьей Балки домой, стараясь соприкасаться плечами. Поглядывали и улыбались. В переулке руки расцепили, постеснялись людей.

Мама уже накрыла на стол. Сварила картошки, яичек, достала лук, остатки соленых огурцов из бочки. Сала нарезала. Разлила мутноватую жидкость по кружкам, Мыкола таки где-то нашел самогонку, в Волчьей Балке ее не водилось, никто из здешних не пил и потому не гнал. Нюрке плеснула на дно ее белой чашки. Ждали их с Юзеком.

– Ну, хлопче, ты в рубашке народился, – выпил свою кружку до дна дядя Мыкола.

Огурцы уже помягчали, но ничего, пошли на закуску. Юзек почти не пил, сидел и поглядывал на Нюрку. Она на него.

Ушел дядя Мыкола.

Юзек решился, объявил о них с Анночкой.

– Ну наконец-то, – разулыбалась захмелевшая Нюркина мама. – Объяснились. А то мы все смотрим и думаем, долго вы еще друг от друга прятаться будете да страдать.

– Сходите зарегистрируйтесь, – одобрил их Нюркин отец.

– Я бы хотела в церкви венчаться, – сказала Нюрка.

Родители вмиг протрезвели.

– Ты с ума сошла или шутки шутишь? Осип чудом смерти избежал, мы уж и не надеялись, а ты его голову опять в петлю совать вздумала? Запишитесь, как все, и ладно, – хлопнул по столу отец.

– Не вздумай! – поддержала его мать. – Неровен час, проследят после регистрации, у людей были неприятности.

Нюрка притихла.

– А мы до... – прошептал ей Юзек.

– Куда это вы собрались? – полюбопытствовала Шура. Пять утра, а ей не спится, уже возится в огороде!

– В область, на толчок. Хочу обновку прикупить к свадьбе, – ответила ей Нюрка то, что и родителям сказала.

– Зря время потеряете, наша толкучка дешевле, – попыталась отговорить их соседка.

Когда они добрались до церкви в областном городе, Нюрка засомневалась. Здание облупившееся, купола ободраны, крестов нет, двери закрыты.

– А зачем вам священник? – не пустила их дальше порога еле передвигающая ноги старушка. Посмотрела на них с большим подозрением.

– Дядя Мыкола с Волчьей Балки просил долг вернуть, – помахала пакетом с гвоздями Нюрка. Это было чистой правдой.

– Я передам, – старушка была непреклонна.

Нюрка тоже:

– Просил лично в руки.

Священник посмотрел на них и сразу все понял.

Завел внутрь. Закрыл все двери на засовы. Окна и так были закрыты. К Нюркиному удивлению, в храме было пусто и некрасиво. Как после побоища.

Священник затеплил несколько лампадок.

– Католик? – переспросил Юзека. – Разрешение бы письменное от твоего духовенства иметь.

– Ничего, обойдемся, – успокоил он огорчившуюся Нюрку и принес венцы.

«Короны!» – ахнула Нюрка. Как у короля с литовской монеты. Обручи с зубцами.

– С каменьями венцы отобрали, все отобрали. Чашу забрали, кресты сняли, – жаловался священник, приготовляясь к обряду. – У нас собор был, три престола, – говорил он непонятные Нюрке слова.

Она посмотрела на своего Юзека. Князь! Обруч с зубцами как будто создан был для его головы. Юзек посмотрел на нее и улыбнулся. У него в глазах она прочитала, что и он ею любуется. Его княгиня.

Ни в какую книгу их, естественно, записывать не стали. Священник вывел потихоньку и благословил на прощание.

Толкучка оказалась дорогая, дороже, чем у них. Нюрка купила платок, хотя ей нужнее было бы платье, а не платок, да еще по такой цене. Но не возвращаться же с пустыми руками. Юзек совершенно не умел торговаться, он бы взял, почем продают, раз Анночке приглянулось. Нюрка шикнула на мужа, чтоб молчал. Он стоял и улыбался, пока она сбивала цену.

По их лицам мать сразу догадалась. Проворчала:

– Сделала-таки по-своему.

– Сделали, – поправил Юзек.

Тут же выяснилось, что маме надо проведать подружку и она не успеет вернуться засветло, там ночевать останется. Отца звал дядя Мыкола.

Их деликатно оставили одних на всю бесконечную ночь.

Глава 6 Нюркин князь эпилог

Нюрка родила Юзеку одного за другим двух сыновей. Старший – вылитый папа: темноволосый и кареглазый. Младшенький родился светленьким, потемнел с возрастом. Глаза унаследовал мамины.

Вестей из Польши Юзек не дождался. И попытки отложил – до лучших времен. Сыновей назвал в честь деда и брата Владиславом и Станиславом.

Дети подрастали, Юзек принялся учить их математике. Нюрка вздыхала, зачем от маленьких так много требует, но отец же, ему виднее. Втайне гордилась. Как же не гордиться? Крохи, а столько уже знают.

Жили Нюрка с Юзеком душа в душу.

Монеты она берегла «на черный день». Фотографию барышни хранила, разве можно выбрасывать. Свою первую, вместе с мужем, сделала перед самой войной.

Во время войны все мужчины ушли на фронт. И Осип, Юзеком его только Анночка называла. Бабы и старики после освобождения Донбасса работали в шахте. Дети – на совхозных полях.

Во время войны Нюра еще раз побывала в том самом соборе, где их с Юзеком венчали. Вышло временное послабление, и некоторые церкви открыли. Священник служил другой. Куда тот делся – неизвестно, а расспрашивать было не принято.

Перед самым концом войны начали возвращаться уцелевшие мужики. Вернулся дядя Мыкола. Дядечка Степаныч бежал из немецкого плена, довоевал, а дома его долго не брали на работу. Новое клеймо – концлагерь. Хорошо, во время оккупации сгорели все старые документы, весь областной архив, на людей больше не было «дел», а новых после войны не завели, не до того было, восстанавливали шахты. Бывшие кулаки и так помалкивали о своем прошлом, а теперь и вовсе детям и внукам ничего не рассказывали. Говорили, что сами сюда когда-то приехали на работу, от голода спасались. Следующее поколение вступило в жизнь без опаски, ни о чем не догадываясь.

Юзек пропал без вести. После войны Нюра подавала запросы, ее вызвали в военкомат и объяснили, что в его случае это означает – погиб. Пал смертью храбрых, защищая советскую Родину. На Курской дуге. Пехота против танков. В той мясорубке мало кто уцелел. И мало кого опознали. Сыновья потом ездили на Курскую дугу. Монумент. Противотанковые ежи. Имен не осталось.

– Эх, не дожил Осип до Победы, – сказал как-то состарившийся Нюркин отец совсем седому дяде Мыколе, – до Польши бы дошел, своих бы встретил.

Сказал тихо, чтоб ни Нюра, ни внуки не слышали.

– Кто его знает, может, и не пустили бы за границу. Царство ему Небесное! Хороший был человек.

Нюрка на фотографию Юзека смотреть не любила, она его и без фотографии помнила. А карточку беленькой барышни иногда доставала, когда никого дома не было. Сочувствовала ей очень. Не выпало той такого счастья, как Нюрке.

– Учитесь, – говорила детям, – чтобы отец вами гордился.

И они выучились. Один – во Львове. Второй – в Москве. Женились. Карьеру начали делать. В Волчью Балку не вернулись. Тут бы Нюре жить да радоваться, внуков ждать, а она слегла. Проболев месяц, скончалась – скоротечный рак желудка. Сказалось голодное прошлое.

Станислав и Владислав приехали. Потихоньку договорились, чтобы отпевали маму в церкви. Она ходила туда всего два раза в год по большим праздникам, но откуда-то они помнили, что ей так хотелось. Похоронили Нюру не на новом кладбище, где лежали ее родители, а на старом. Под сосной. Решили дети, что так мама будет ближе к папе, она же часто к той сосне ходила, наверное, потому, что там папа ее первый раз поцеловал и в любви признался. Там ей и лежать. Сунули взятку, и место нашлось.

Имущество раздали соседям, дом продали, себе на память кое-что оставили. Больше они в Волчью Балку не приезжали.

Две монеты, белая чашка и обгоревшая икона, которую перед смертью отдала Нюре мать, а та по привычке прятала, перешли к Нюриной внучке Анночке.

– Папа, – заинтересовалась раз маленькая девочка, – почему Аню Свиридову Анечкой дома называют, а меня Анночкой?

Станислав Осипович ей объяснил, что так его папа звал его маму.

– А как бабушка дедушку называла?

Станислав Осипович улыбнулся. Он помнил то счастливое время, когда отец был живой. Проклятая война...

– Юзеком.

– Почему?

– Не знаю. Такое вот прозвище ему придумала.

Возвращаясь из поездки по социалистической Польше, заехала к мужниным московским родственникам жена Владислава Осиповича. Рассказывала, что в отелях ее спрашивали при регистрации, не полька ли она. А она им объясняла, что это украинская фамилия.

Анночка пошла по стопам отца, Станислава Осиповича. В науку. Правда, в другую область. Зачем двум умным людям конкурировать, – смеялась она. Институт, аспирантура. Перестройку восприняла, в общем, с энтузиазмом. Что бы ни говорил Станислав Осипович, как бы ни защищал старый режим, изменения назрели.

Дядя подруги, известный питерский реставратор, приехал на работу в недавно переданный государством церкви то ли монастырь на Таганке, то ли просто храм. А может, там открылись реставрационные мастерские. Далекая от искусства и религии Анночка не поняла толком. Она бы долго еще смущалась и не решалась спросить сама, но подруга ей сказала, что показать ее дяде икону очень даже удобно, это его профессия. «Начало ХХ века, какой-то деревенский богомаз малевал, никакой ценности не представляет, – сказал реставратор, – а возни много с такой треснутой и обгоревшей доской». Но взялся. Вернул сияющую, подлеченную икону со словами, что, хоть и деревенского богомаза работа, до чего приятно было с ней повозиться, так светло на душе от нее сделалось. Анночка после таких слов прятать икону не стала, а поставила на видное место. Нет-нет да взглянет. Матерь и Отрок в народной рубашке.

Под Новый год защищался кто-то из соседнего отдела. Анночка уже было хотела не ходить. Праздник на носу. Но неудобно, коллега, пересекались по работе. На праздничном фуршете после защиты оказалась она рядом с аспирантом из другого научного центра, приехал на защиту друга. Бывают же такие располагающие к себе люди! Добродушный, веселый – они сразу разговорились и даже подружились к концу застолья. Он оказался не москвичом. Назвал один шахтерский город.

– Надо же, у меня отец оттуда родом, – удивилась Анночка.

– Земляки, значит, – обрадовался собеседник, – а я из района, раньше известного как Волчья Балка.

– Не может быть! Папа оттуда же!

Таких совпадений не бывает! Новый ее знакомый должен непременно поговорить с ее отцом. Станиславу Осиповичу будет приятно.

– Да хоть сейчас поехали, – собеседник оказался легким на подъем. – У нас с ним наверняка общие знакомые есть. Волчья Балка небольшая.

Станислав Осипович засуетился, велел убрать чашки, такую встречу нужно отметить чем покрепче.

– Конечно, я знаю твоего дедушку. Дед Мыкола – наш сосед, лучший друг моего деда. А сколько нам с мамой помогал, она ведь вдовой осталась, после войны нас с братом одна на ноги поднимала. Вот так встреча!

– А я деда Мыколу плохо помню. Он умер – мне три года было, – вздохнул гость.

– А Степаныча? Ты помнишь деда Степаныча? – перебирал в памяти знакомых своего детства Станислав Осипович. – Он еще работу долго найти не мог. Из-за контузии. Не брали контуженого.

– Его не брали потому, что в немецком плену побывал. Я слышал, как его дочка, тетя Настя, это как-то на кухне с мамой моей обсуждали. Уже после его смерти. Фотографии перебирали.

Анночка принесла те несколько фотографий, что у них хранились. Смотрели.

Собеседник рассказал еще что-то про свою родню. Дед Мыкола после войны собрал «до кучи», как он говорил, всех, кого нашел. Станислав Осипович кого-то знал, кого-то нет. Разговор перешел на сегодняшнюю защиту. Станислав Осипович оставил молодежь одних на кухне.

Анночка налила чай. Себе в белую бабушкину чашку. Сказала, что завидует, у него такая большая родня, столько родственников. А у нее по отцовской линии только дядя. И о дедушке с бабушкой она ничего толком не знает, не говоря уж о прадедушке и прабабушке. От бабушки осталась на память вот чашка, наверное, дедушка ей на Новый Год подарил, потому что шишка нарисована.

Они посмотрели на чашку.

– Времена такие были, – сказал гость. – Хорошо, мой дед рискнул родню найти и собрать. И то мне все подробности только год назад рассказали. Или не все. «Меньше знаешь – лучше спишь». Помню я эти недомолвки взрослых в старые времена.

– Ты о чем? – удивилась Анночка.

Не может быть. Она точно знает: ее прадедушка – шахтер, ее дедушка – бухгалтер на шахте. Как они там оказались? Ну, приехали... Откуда? Почему у нее фамилия польская? А разве это не украинская фамилия? Хотя забавно – у них нет однофамильцев. Отец как-то интересовался, была на ВДНХ такая возможность – получить справку. Но нашлись только он и брат.

– Я тоже ничего не знал, пока мама не призналась, что деда Мыколу раскулачили. Говорят, его родный брат раскулачивал. Потому ли, не потому, но повезло, до расстрела или Сибири дело не дошло. А двух братьев и сестру в Сибирь отправили, не все выжили. Их семьи дед нашел в пятьдесят девятом и забрал к себе поближе. Еще рассказали, что двоюродная сестра деда с мужем успела уехать то ли в Канаду, то ли в Австралию. Никто ни подробностей не помнит, ни фамилии.

Анночка показала две монеты.

Гость удивился: «Литовские, может, угол литовцу сдавали, а может, и литовские корни есть». На фотографию беленькой барышни посмотрел без интереса. Анночка на нее не похожа.

– Ты красивее, – он смутился. – Кажется, я выпил лишнего. Загляну еще как-нибудь в гости?

– Да, – сказала Анночка. – Я буду ждать.

Но это уже другая история.

Глава 7 Кулинарные уроки

Возиться на кухне Раечка любила больше с бабой Саней, чем с мамой Галей. Уж очень Галя строго к готовке относилась. Сама всегда в платочке, а у плиты и Раечке повязывала косынку: «Подбери волосы, Рая, а то в суп попадут. Стыд для хозяйки». Пробовать ничего нельзя: «Не балуцкай. Прокиснет». Трогать просто так, из любопытства, тоже: «Разве можно с едой играться!»

А у бабы Сани раздолье. Что хочешь, то и делай. Ничего Раечке не запрещается. И, в отличие от мамы Гали, бабушка много печет. Так здорово засунуть руки по самые локти в пузырящуюся квашню, стиснуть кулачками, продавливая сквозь пальцы поначалу жидковатое тесто. Или лепить, что душенька пожелает. Бабушка делает печенье, пироги или пирожки и пространно отвечает на бесконечные Раины вопросы.

– Откуда все взялось? Боженька все создал. Сначала отделил свет от тьмы, потом твердь от воды. – Баба Саня делает в горке муки ямку и выливает туда полкружки воды.

– Что было потом? Заселил Бог землю всякой тварью. И по своему образу и подобию создал человека. – Бабушка разбивает о край миски яичко, вытряхивает из скорлупки, оно стекает по мучной горке вниз.

Рая позволяет себе совершенно недопустимое с мамой Галей баловство – гоняет пальчиком упругий желток, пока нечаянно его не прокалывает, и он растекается желтой жижей. И бабушка не говорит ей ни слова!

– Как Боженька человека создал? – любопытствует Рая.

– Слепил из праха.

Рая завороженно смотрит, как маленькие ловкие бабушкины руки превращают белую «пыль» в желтоватую «глину». Баба Саня отщипывает ей кусочек. Рая старательно мнет его. Как бабушка. Бабушка катает «колбасу», Рая катает «колбаску», у нее плохо получается.

– Боженька злой? – хмурит она бровки.

– Почему же злой, Раечка? Он любит свои создания. – Бабушка нарезала «колбасу» и разминает кулаком получившиеся кружочки.

Начиняет их капустой. Защипывает.

– А особенно Бог любит человеков. Для сохранения их от всякого зла и всякой напасти Он приставил к ним своих ангелов.

– А какие из себя ангелы? – у Раи еще ничего не готово, и она быстро катает «колобок».

– Они в белых одеждах, – баба Саня задумывается. – Добрые. Бестелесные. Небесные жители.

– А как ангелы с неба к нам спускаются? – Рая нажимает пальчиком на колобок, получаются «глазки» и «ротик», надо еще носик приделать и будет рожица.

– На крыльях. – Бабушка смазывает и противень, и пирожки гусиным перышком, обмакнутым в маслице.

Скрипнула дверь.

– Дедушка! Дедушка со смены вернулся! – подскакивает Рая.

Баба Саня причитает, что опять не успела к дедушкиному приходу испечь пирогов. Суетится. Дедушка стаскивает высокие шахтерские сапоги, садится на табурет, вытягивает ноги.

Устал. Работа измотала его, непривычного к шахте. Как и всех их в Волчьей Балке. Кого за что репрессированных, в основном раскулаченных и сосланных сюда на поселение.

Дедушка обычно приносит Рае «гостинчик». Шишку, перышко, камешек, смешную веточку. Но это не важно. Сейчас дедушка отдохнет и встанет умываться. Рая как большая будет сливать ему воду из кувшина, подавать мыло и полотенце. Отцу всегда помогает мама, Рае не доверяют.

– Ну, радость моя, чем сегодня занималась? – дедушка умылся и опять уселся у печки.

Рая карабкается ему на колени, трется щечкой об аккуратно подстриженную бороду. Лохматит ему густые брови, водит пальчиком по лучикам-морщинкам, разбегающимся от его глаз. И рассказывает обстоятельно про события дня. Дедушка кивает.

Рая видит его не чаще отца, но отца она побаивается, а дедушку почему-то нет. Отец не любит, когда она шумит, пристает с вопросами, попадает ему под ноги. Он ворчит или смотрит строго. Он вчера задремал после ночной смены, а она уронила кружку. С грохотом. Отец проснулся и строго качал головой. Дедушка не такой.

– Где живут ангелы?! – спрашивает Рая с таким хитрющим видом, что дедушка расплывается в улыбке.

– На небе.

– Правильно! А где живет Боженька? – спрашивает Рая и спохватывается, она сама это еще не выяснила.

– Везде, – отвечает дедушка.

Рая испуганно оглядывается. Создатель всего должен быть громадного размера.

– И здесь?

– И здесь тоже. – Глаза у дедушки смеются.

– Где же он прячется? – шепчет Рая. – В печке?

– Он не прячется, Он везде незримо присутствует, – объясняет дедушка.

– Так его не видно?

– Его никто не может видеть, – подтверждает дедушка.

– А ангелов?

– Ангелы, бывает, показываются людям.

– Вам Рая еще не надоела? – это Галя пришла за Раечкой.

– Ну как же такой райский житель может надоесть? – улыбается дедушка.

Рая привыкла, что все домашние поддразнивают ее райским яблочком из-за розовых щечек. Отец все обещает посадить такую специальную яблоньку, раечку. И тогда она увидит, какие они – райские яблочки. Потому она привычно улыбается, думает, что райский житель – это о яблоньке.

Баба Саня достает первый противень пирожков. Рая было огорчилась – ее колобок сморщился, не вышло из него рожицы, но мама восклицает:

– Ах ты моя умница! Давай папе отнесем колобка. Скажет: «Какая у меня хозяюшка подросла».

Галя спешит забрать дочку домой – муж вернулся с работы. И сама Рая торопится – хвастать перед отцом колобком. Баба Саня кладет им с собой в чистый белый платок пирожков, завязывает узлом.

– Какое дитя хорошее. Какое разумное, – смотрит на закрывшуюся дверь баба Саня, – а ей только три годика, нашей Раечке.

– Надо же, всего три годика. Послал нам Бог утешение на старости лет...

Рая за порогом вдруг что-то вспомнила и резко оглянулась. Не может быть, чтобы Бог был невидим. Однако – никого. Она еще раз оглянулась. Опять никого.

Рая посмотрела на небо. Схватила маму за руку, чтоб не споткнуться. Изо всех сил силилась разглядеть что-нибудь там, в вышине. Наконец ей показалось, что летают по небу белые пятнышки.

– Ты что там высматриваешь? – встретилась им соседка Зина.

– Ангелов! – с готовностью отвечает Рая. – Это Божии создания. На небе живут. Добрые.

Зина набросилась на Галю:

– Это она у Ильинских набралась? Дурная ты! С кем ребенка оставляешь! С... – Зина перешла на шепот: – бывшим попом.

– Да что б мы без них делали, – попыталась оправдаться Галя: – Скольким детям баба Саня помогла на свет появиться! Скольким людям дед слово доброе нашел, надежду вселил, про Бога напомнил!

– Ильинские старые, одинокие, им все равно. А вас под монастырь подведут своими разговорами. Мало вам досталось?

Зина присела и заглянула Рае в глаза:

– Нету, никого нету. Ни ангелов, ни Бога. И вслух такого больше не говори. Поняла?

Рая испуганно кивнула. Взрослые – странные люди, никогда их не поймешь. Кроме бабушки с дедушкой. И мамы…

Они быстро идут переулками Волчьей Балки. Рая не выдерживает, украдкой смотрит на небо. Ей не по себе. Кому верить? Бабушка не может обманывать! Но тетя Зина тоже...

Галя вздохнула и тихонько заговорила:

– Раечка, все есть. И ангелы, и Боженька. Просто слов таких больше нету. А раз слов нету, то люди забыли, что есть Бог. А баба Саня старенькая и помнит. И дедушка. Только вслух и правда не надо говорить. Раз слов больше нету, то тебя не поймут, да еще и накажут. Договорились?

Рая кивнула. Вроде мама все объяснила, но как-то не по себе стало от маминых слов.

Они как раз дошли до своей хаты. Рая решила, что она все-таки видела сегодня ангелов. И, довольная, зашла в дом.

Глава 8 Раечка

Ходить с мамой в магазин, который в народе прозвали Барачным, так как построен он был рядом с бараками для вольнонаемных, Раечка не любит.

Мама всегда спешит, идет переулками Волчьей Балки, где живут спецпоселенцы, как будто опаздывает, потому что вспомнила, что ей надо в Барачный, в последнюю минуту. Раечка еле поспевает за ней. Сердечко выскакивает из груди. Не только от быстрой ходьбы. Раечка боится, что сейчас отстанет, мама не обернется, и Рая потеряется. Такого быть не может, потому что еще ни разу не было. Но вдруг? Раечка останется одна, между чужими заборами, за которыми лают громадные злые собаки, она никогда не найдет путь домой… Интересно, откуда взрослые знают, куда идти и где повернуть?

В самом магазине не страшно, но очень нудно. Взрослые теснятся, толкаются и переругиваются. Раечка держится за мамину юбку и скучает. В прошлый раз ее заинтересовали невиданные до того плитки пола. «В шахтоуправлении клали, и на магазин наш хватило», – обсуждали новый магазин в очереди. Рая даже погладила ладошкой холодный, скользкий пол. Но плитки – это тебе не доски. В щели между ними не заваливаются крошки, нет на них царапин – нечего разглядывать. И не скрипят на разные голоса, если на них наступать. Рая пыталась считать плитки, загибая пальчики, но сбивалась. Слишком одинаковые, непонятно, которая посчитана, которая нет. Тогда Рая придумала наступать точно на стыки между плитками, ни в коем случае не в середину. В толпе исполнить задуманное оказалось не просто. «Галя! Ну зачем ты Райку взяла? Оставила бы с бабой Саней. А то под ногами мешается». Надо же, чужие люди откуда-то знали и маму, и Раю, и даже бабу Саню…

Очередь то двигается рывками, то топчется на месте, то перемещается мелкими шажками. Раечка с мамой оказываются у окна. Отсюда виден портрет прищуренного дядьки на стене за прилавком. И можно выглянуть в окно. Раечка всегда пользуется моментом, поднимается на цыпочки, чтобы положить подбородок на подоконник и посмотреть на улицу. Ничего интересного увидеть не успевает – очередь влечет дальше. В угол, потом вдоль крашеной стены. Раечка находит на стене знакомые потеки краски, похожие на почки весенней веточки, трогает пальчиком. А очередь тем временем ползет вдоль прилавка. Раечка пристраивается между мамой и прилавком. Темно и душно, зато не толкают, и она знает, что скоро наступит момент, когда они с мамой выйдут на улицу. Мама замирает на месте, она разговаривает с продавцом. Стукают гири по весам где-то у Раи над головой. Рая изнывает от нетерпения. Как же медленно тянется сейчас время! Она обхватывает маму за ноги, прижимается, повисает. Руки скользят по маминой юбке, Раечка сползает на пол. Поднимается. Опять обхватывает, повисает и сползает. Ну скорее, скорее! Рая дергает маму за ноги. Мама так занята, что даже не отстраняет ее.

Мучение позади! Они выходят! Мама немножко пожурит: «Чуть с меня юбку не стянула при всех!» Пойдут они уже не так быстро и будут разговаривать про все на свете. Вернее, Рая будет спрашивать про все на свете, а мама будет отвечать. Почему собаки бывают такие маленькие, хотя и старые, почему кот мурчит, кто тот дядька на портрете в магазине.

Однажды Рая уже спрыгнула с верхней ступеньки крыльца на землю, а мама вместо привычного «не прыгай, расшибешься» всплеснула руками:

– Ой, отметку-то забыла поставить!

И повернула обратно в двери. Рая встала как вкопанная. Мама обернулась, поманила. Рая упрямо наклонила голову. «Набычилась», – называет это отец. В таких случаях Раю не заставишь сделать то, чего она не хочет. Разве что тащить за руку.

– Иди, Галя, быстрее, я присмотрю за ней, – крикнула маме из очереди, что стояла уже и на улице, соседка тетя Зина. Мама исчезла. Рая застыла на месте, не сводя глаз с двери. Не любила она оставаться без мамы или бабы Сани. Но обратно в магазин ей не хотелось.

– Вот дитё спокойное, – заметила тетя Зина, – Где поставишь, там и найдешь. В очереди засмеялись одобрительно и вернулись к обсуждению своих взрослых дел.

Мимо проходил к подводам, которые забирали шахтеров на работу, мужик в ватнике, шахтерском картузе и сапогах. Увидел, что подводы еще не приехали, остановился пообщаться с очередью.

– А что, жёнки, стоите?

– Стоим, – отозвались несколько голосов.

Он подумал, о чем бы еще спросить, и увидел Раю. Присел на корточки рядом:

– И чья ж это ласточка будет?

Раечка засмущалась.

– Ивана Степановича и Гали! – ответила за нее тетя Зина.

– Королевна растет! – восхитился мужик. – Как же тебя зовут?

Рая так тихо прошептала свое имя, что опять на выручку пришла тетя Зина.

– Раисой Ивановной величают.

– Раечка? Эх, нету у меня для тебя гостинчика! – расстроился мужик.

Он поднялся, похлопал себя по карманам:

– Ан нет. Есть! Держи!

Он достал яблоко, присел и протянул Рае. Раечка осмелела и уже громко, как мама учила, поблагодарила, но есть не стала.

– Ну что ж ты не ешь? – удивился мужик. – Ты откуси, вкусное яблочко!

– Мама не велит, – объяснила Рая, – если яблоко не мытое.

Но мужик выжидательно смотрел добрыми голубыми глазами и ласково приговаривал:

– Ты кушай, кушай яблочко.

Рае стало его жалко, такого хорошего. И яблоко дал, и не ущипнул ее больно за щеки, как делали другие взрослые, когда обращали на нее внимание. Но как же съесть яблоко, чтобы не разболелся живот? Мама говорила, что от немытого обязательно заболит живот.

Подъехали подводы, мужик нетерпеливо глянул в их сторону, но с корточек не поднимался, ждал. Баба Саня всегда крестила еду перед тем, как съесть. А вчера сказала кому-то на жалобы: «Доверься Богу». Раечка перекрестила яблоко, проговорив:

– Боженька, не надо, чтоб у меня живот болел.

Она с хрустом откусила. Брызнул сок. Мужик радостно засмеялся, подскочил и побежал к своей подводе. А в очереди загалдели:

– Вы только посмотрите, как Рая яблоко помыть придумала!

На нее уставились улыбающиеся взрослые. И рассказали вышедшей из магазина маме, как Рая яблоко «помыла».

Поздним вечером, когда Раечку уже уложили и считали, что она спит, мама рассказала отцу, как дочку угостили яблоком и той так хотелось его съесть, что додумалась перекрестить.

– У бабы Сани набралась, – заметил отец.

И в свою очередь рассказал маме, что в городе бандиты пришли дом грабить, а семья не в гостях была, а дома, так всех и вырезали. Мама заохала. Рая ничего не поняла, затаила дыхание, прислушиваясь.

– Не бойся, к нам не сунутся в поселок. Да и брать у нас нечего, – продолжил отец и вдруг рассмеялся:

– У Раи научилась? Ты это что, запоры ставишь?

Рая привстала на локте, посмотрела – мама крестила окно и дверь.

С отцом в Барачный ходить – совсем другое дело, не то что с мамой. Ни капельки не страшно. И отстать-потеряться невозможно. Потому что отец сажает Раю на плечи и так они идут вдоль заборов, мимо злых собак. Пусть лают сколько влезет. На отцовских плечах Рая сидит так высоко, что достать ее они не смогут. А если что, отец их отгонит. Он сильный и смелый. Довольная Рая «плывет» над заборами Волчьей Балки. И жалеет о том, что отец очень редко ходит в магазин, только когда мама хворает.

В самом магазине отец не спускает Раю на пол, а берет на руки. Все равно высоко. Отсюда ей хорошо видны прилавок с весами и гирями, рулон серой бумаги, толстый, вечно всем недовольный продавец Тарас в фартуке, белая блестящая кафельная стена за ним. И портрет усатого прищуренного дядьки. И даже небольшая металлическая человеческая голова на столе под портретом. Сначала Рая думала, что это чудная гиря, пока не спросила шепотом у отца, что это. Отец сказал: «Бюст Ленина». Рая не знала, что такое бюст. Пригляделась – все-таки голова. Она решила, что это для самых важных взвешиваний, ну, например, для головок сахара. Как звали усатого прищуренного дядьку на портрете, Рая уже знала от мамы – Сталин.

И вот радость – отец снова направился в Барачный и взял Раечку с собой. Миновали собак. Зашли внутрь магазина. Отец передвигался в очереди, довольная Рая сидела у него на руках и рассматривала весы, прилавок, бюст и портрет. Особенно портрет. Он большой. Больше иконы, которая есть у бабы Сани. На иконе Спаситель, это имя для Боженьки с книгой. Смотрит Он пронзительно. Баба Саня говорит, что Он всех любит. Баба Саня для Раи непререкаемый авторитет. Даже больше отца. Возможно, поэтому Раечка вслед за бабой Саней любит Бога в ответ. Объяснить она это не может, просто сердечко замирает, когда она глядит на икону. С другой стороны, Бог строгий, все видит, накажет, если вести себя плохо. Сталин с портрета смотрел не так, как Спаситель с иконы. С легкой улыбкой в прищуренных глазах он уставился поверх очереди на распахнутую дверь и не выглядел строгим. Рая оглянулась, чтобы проследить его взгляд: в проеме стояли люди, в основном женщины, люди толпились и на улице. Раечка опять повернулась к Сталину. Она время от времени слышит это имя от людей, но не понимает, что о нем говорят. Любят и боятся, как и Бога? Портрет гораздо больше иконы. Зачем-то Тарас (Рая думает, что Тарас) повесил его на видном месте на стене…

Когда подошла их очередь, отец остановился перед весами, Рая встретилась глазами с Тарасом, за спиной которого висел портрет, и спросила:

– А кого ты больше любишь, Сталина или Бога?

Тарас, как рыба на воздухе, выпучил глаза, судорожно глотая, и выдавил из себя:

– Га?

Рая решила, что Тарас не расслышал и надо повторить вопрос, только смутила ее неожиданно наступившая тишина. Тут быстро вмешался дядя Мыкола, отцовский приятель, он как раз стоял за ними:

– Да ты, Тарас, нэначе оглох, дытына пытае, кого любыш, Сталина чи Ленина. Так ты прямо и видповидай, обоих люблю. Обоих, Раечка, он любит. Давай, Тарас, не задерживай людей, отпускай поскорее.

– А! – глаза толстого продавца приобрели осмысленное выражение, он громко застучал гирями.

Отец забрал свой сверток, они вышли на крыльцо, отец опустил Раю на землю, а сам присел на ступеньку вместо того, чтобы сразу идти домой. Раечку испугало отцовское молчание. Он человек неразговорчивый. Однако молчать умеет по-разному. Сейчас Рае показалось, что он сердит. Не она ли рассердила его? Конечно! Сама она не любит, когда у нее спрашивают, кого она больше любит, папу или маму. Она тогда «бычится» и тоже молчит. И сама из любопытства задала такой же глупый вопрос… Рая растерянно посмотрела на отца, а он глядел куда-то в сторону подвод с шахтерами, вернувшимися со смены. Раздался веселый голос дяди Мыколы:

– Чего зажурывся, Степаныч? На вот, нюхни.

Дядя Мыкола протянул отцу кисет. Раечка знала, что в маленьком мешочке мужики носят табак, тютюн или махорочку. Чем они отличаются, ей выяснить не удалось. Нужен этот табак, чтобы чихать, зачем чихать, тоже не понятно. Рая один раз сунула нос в отцовский кисет, понюхала и чихнула так, что слезы выступили на глазах. Все смеялись.

– Бери, знатным табачком разжился, забористым.

Отец сунул себе щепотку в нос и зажал ноздрю пальцем. Подержал, потянул воздух. Чихнул. Похвалил табак.

– Хорошая у тебя дивчина растет, – дядя Мыкола потрепал Раю по голове.

– Не для этих времен. Наивная.

– Так дитё еще малое. А хорошие люди во все времена хорошие, земля на них держится. Ну бывай, пошел я.

– Спасибо, выручил. Я дар речи потерял, – смущенно заметил отец.

Мыкола, прощаясь, наклонился и сказал Рае в самое ухо:

– Взрослая уже, все понимаешь, не надо про Бога вслух говорить. Ты это внутри храни.

Отец подхватил озадаченную Раю на плечи, «поплыла» она над дворами и собаками и думать забыла обо всем случившемся. Разве что иногда удивлялась, почему мама перестала крестить двери с окном. А может, и крестила, но не при Рае.

Глава 9 Брат 1

Зима выдалась ранняя и необычно суровая. Уставшие от непогоды и тягот жизни люди с нетерпением поджидали весну. Только зима все тянулась и тянулась. А в первых числах марта на шахте случилось несчастье. Очередной завал, на этот раз крупный и жертв человеческих много. Взрывы произошли под конец смены, часть шахтеров уже вышли из забоя к стволу. Этих подняли на поверхность. Остальным путь отрезало упавшей породой. Их так и не откопали. Через несколько дней спасательные работы совсем прекратили. Объяснили тем, что вряд ли кто-нибудь уцелел. Зачем, мол, рисковать? И участок тот закрыли: старый, выбранный. Наступила весна. А в Волчьей Балке, где жили сосланные на шахтные работы раскулаченные крестьяне, царило уныние. Горевали, что не удалось тела достать и по-человечески похоронить товарищей. Могилой им стала проклятая «яма».

Ямой метко окрестили шахту уголовники, которых селили в Холодной Балке. Волчья Балка подхватила за ними емкое слово. Потомственные шахтеры из поселка Рудыч называли шахту ласково: «Мария». Мыкола обмолвился как-то Тоне, что имя дал бывший владелец, еще до революции, в честь своей жены. Тоня ужаснулась: мрачная память той женщине вышла – гибнут и гибнут на «Марии» люди, однако, это ж надо, как сильно тот человек любил свое предприятие, получается, что так же, как и жену.

Больше пяти лет они с Мыколой в Волчьей Балке, а Тоня не смогла привыкнуть к шахте. Провожала мужа на работу и всякий раз боялась, что больше его не увидит. От всех стуков вздрагивала – не плохие ли вести принесли с шахты. Мыкола говорил ей, что там не так уж страшно и опасно, как она думает. На поверхности и похуже бывает. Лукавил, видать, чтоб Тоня не волновалась. А ее в дрожь бросало от одних слов «горизонт 500». Подумать только, пятьсот метров земли над головой! Что ж там творится во время обвала? Когда нету никакой надежды на помощь? Страсти Господни.

Остается только молиться, чтоб муж живой вернулся. Руки работу делают, а все мысли с ним там, под землей. А сегодня Тоня Мыколу особо дожидалась. Было, что обсудить. Важное.

– Мама! Мамочка! – с воплем влетела в хату дочка.

У Тони внутри похолодело:

– Что случилось?

– Цыгане едут!

Тоня обняла ее порывисто, от сердца отлегло.

Цыгане – единственные, кто из чужих в Волчью Балку заглядывают. Поселенцам что самим не положено покидать Волчью балку, что гостей принимать. Попервой власти цыган гоняли – нечего посторонним шастать там, где сосланные живут. Да разве за цыганами уследишь, закрыли глаза на их появления в местах особого режима. Странно, что вообще власти цыган особо не трогают. То ли за неимущих держат, то ли руки еще не дошли. А для поселенцев приезд цыган – целое событие, большая радость. Цыгане песен споют, счастья в жизни посулят, нужной мелочовки наменяют. И про жизнь в мире за Волчьей Балкой расскажут.

Дочка уже нетерпеливо дергала ее за рукав. Тоня улыбнулась:

– Ну пойдем открывать ворота!

Одно название, а не ворота. Две сколоченные крест-накрест жерди. Собственно, без скотины и лошадей нужды в воротах нету. Но Мыкола их соорудил, как в прошлом своем хозяйстве.

Тоня руками всплеснула, увидев, кто на первой повозке сидит.

Цыган Данила Духов приходился Мыколе дальним, по бабушке, родичем. Мыкола об этом не распространялся: и ему, и цыганам так спокойнее. «Меньше знаешь – лучше спишь» стало Мыколиной любимой поговоркой с тех пор, как привезли их в Волчью Балку. И сам людей не расспрашивал, кто они и почему тут оказались, и про себя лишнего не болтал. Никогда не угадаешь, как невинное слово против человека обернется. Не надо цыганам такой опасной родни, как сосланные.

Цыгане завели во двор телеги, выпрягли лошадей. Попрыгали на землю дети. Сошли с повозок женщины, расправляя с дороги одежды. От вида цыганских юбок Тоня повеселела. Сколько их на каждой бабе надето! С десяток, не меньше! Одна поверх другой, яркие да красивые. Другая жизнь. Со стороны кажется, что без скорбей. Чужая жизнь всегда выглядит легче, чем своя.

– Где хозяин? В шахте? – прошел за Тоней в хату Данила.

– Да где ж ему еще быть, как не в этой яме, – вздохнула Тоня. – Скоро уже воротится с ночной смены.

– Как зиму пережили? – спросил Данила.

Не сдержалась Тоня, не дожидаясь мужа, рассказала, какое случилось несчастье:

– Не достали их. В шахте лежат, там их могила. Деда Ильинского помните?

Данила кивнул: кто ж не знает деда Ильинского, доброй души человек.

– Погиб, – прошептала Тоня.

Цыган перекрестился. Помолчали. Он потихоньку начал рассказывать свои новости. Тоже, против обыкновения, не дожидаясь Мыколы. Привез он, оказывается, Тоне весточку:

– В Озеряновке стояли, родителей твоих видели и брата. Все живы-здоровы, кланяются. Брат большим начальником стал.

– А сестра? – замерла Тоня, странно, что он не упоминает ее сестру.

– Отец велел передать, в город она уехала. Учиться на доктора, – успокоил Данила.

Тоня слушала и ушам своим не верила. Брат в люди выбился. А что, он смышленый, Мыкола его всегда нахваливал. А сестренка-то младшенькая! Тоня смахнула слезу. Она запомнила сестру лупоглазой испуганной девчушечкой – такой, какой последний раз видела. А она, значит, выросла уже во взрослую девушку, доктором будет. Отец, поди, доволен, хоть одну выучил. Слава Богу, семью не тронули, не аукнулось им, что есть у них осужденные родственники. А то ведь и дочке Тони с Мыколой, которая здесь, в неволе, в Волчьей Балке на свет появилась, записали такую же статью, как и у родителей. Невинному дитяти.

Тоня недослышала, о ком Данила дальше рассказывает: «Не жилец, чахотка».

– Какой Иван помирает? – переспросила.

– Как какой? Ваш, – кивнул цыган на фотокарточку, грубо гвоздем прибитую к глиняной стене.

Тоня оторопело уставилась на светло-коричневый кусок картона. Как же она раньше не замечала Ивана на карточке. Точно, все пятеро тут: четыре брата, включая Мыколу с Иваном, и сестра их Дуняшка. Иван еще руку Мыколе положил на плечо. По-братски, понимаешь ли!

...Мыколина мать рано померла, Дуняшкиными родами, отец на германской войне погиб. Бабушка внуков растила. Самый старший Мыколин брат надумал жениться и заодно всех поотделять. Собрались, поехали в город, сделали этот снимок на добрую память. Мыкола жалел, что бабушку не уговорили выбраться к фотографу. Она ж в доме голова, вроде ни во что особо не вмешивалась, всегда давала внукам полную волю, однако все ее совета или хотя бы одобрения спрашивали. Без бабушки не полный получился семейный портрет.

Имущество и землю разделили полюбовно, никто в обиде не остался. Мыколке много и не надо было. Он, как покойный дед, занялся разведением коней. Всего пятнадцать лет исполнилось, а свое дело начал. Позвал к себе бабушку жить. А старший брат взял в свою семью Дуняшку.

За старшим вскорости следующий брат жену нашел, а потом вот этот Иван.

Его свадьбу Тоня хорошо запомнила. Как раз перед торжествами запала она на своего Мыколку.

Братья Ивану дом строили. Ладно так работали. Народ пялился, отчего не попялиться на чужую работу. Тоня из любопытства тоже подошла. В это время спустился за инструментом с крыши невысокий коренастый светловолосый паренек. С таким взглядом смеющимся, что Тоня не удержалась – смущенно, но улыбнулась ему в ответ.

Это и был Мыколка. Взял он и согнул для потехи пальцами здоровенный гвоздь. Окружающие так и ахнули. Одна Тоня заметила ему строго, мол, хорошую вещь портит. Мыкола на нее поглядел весело, пожал плечами, вроде соглашаясь, и... разогнул гвоздь обратно к пущему восторгу зевак. Подскочил Иван, дал Мыколе легкого подзатыльника: «Тебе б только фокусы показывать да с девками лясы точить». Все со смеху покатились. Тоня густо покраснела и развернулась уходить домой. Услышала, как Мыкола спросил про нее, чья это дивчина глазастая. Ему ответили: фельдшерова дочка.

Слова эти «дивчина глазастая» покоя ей не давали. Хотелось еще разок парня встретить. Робела. Но на Иванову свадьбу пошла, уж там точно меньшой брат будет. Мыкола ее увидел, пристроился рядышком. Стоять стоял да только внимания вроде как и не обращал. Тоня огорчилась. И тут его бабушка завздыхала: дожила, третьего внука от младшего сына женит. За Мыколой теперь очередь. Спросила у него, кого себе присмотрел. Которая его невеста? Он положил тяжелые ладони Тоне на плечи, повернул к бабушке:

– Вот эта глазастая!

– Ты ж у меня душа чистая, дитя дитем, а девку себе выбрал – огонь, – удивилась бабушка.

Тоня сбросила его руки и убежала домой. Сперва ревела: зачем он над ней так подсмеялся да еще при всех. Потом обожгло догадкой: он же всерьез! Бабушке показал! А та, сказано, цыганка: всюду и во всех ей огонь мерещится. Огонь – это Мыкола. Вон как вольно себя ведет. За словом в карман не лазит, шуточками так и сыпет. А Тоне родители вечно пеняли, что пропадет по нынешней жизни, слишком она доверчивая, тихая и застенчивая. И где в ней огонь бабушка разглядела?

После Ивановой свадьбы Тоня страдала. Измучилась, гадая, любит ее Мыкола или придуривается. А он пропал из виду, не показывался.

Летом молодежь затеяла гулянки: качели, костры каждый вечер. Тоня к веселью прислушивалась, но не ходила со всеми, скромничала. Тут кто-то при ней обмолвился, что Мыкола объявился. Ноги сами понесли ее на звуки песен.

Мыкола развлекал народ: ходил, пританцовывая, босыми ногами по раскаленным углям кострища. Он как почувствовал, что Тоня здесь, повернулся и закричал радостно:

– А вот и моя глазастая!

И призывно раскинул руки...

Столько лет прошло, а у Тони от одних этих воспоминаний сладко заныло сердце.

...Она ведь взяла и шагнула ему навстречу. Не раздумывая. В его объятия. В тлеющий костер. Хорошо, он соскочил с горячего и попридержал ее. Прошептал ей в ухо счастливым голосом:

– Куда ты, глупая? Обожжешься не умеючи.

И без запиночки, не давая ей опомниться:

– Пойдешь за меня?

Тоня чуть дар речи не потеряла, но твердо ответила «пойду». Мыкола потянулся к ней, видно, поцеловать хотел, не успел. Рядом воскликнули:

– Ой, вы поглядите, тихоня тихоней, а с Мыколой милуется!

– Молчите, невесту мне спугнете! – прижал ее к себе Мыкола.

– Зачем тебе такая? Голожопые они!

Мыкола цыкнул:

– Сейчас вам задницы оголю! И такого задам!

Дразниться сразу перестали. Кто хочет связываться с парнем, который пальцами гвозди гнет?

Чего греха таить, в самую точку насмешники попали. Бедненько фельдшерское семейство жило, вприсыпочку, впритрусочку. И одежка не ахти. Брат Тонин портки носил латаные-перелатанные. На улицу стыдился выходить и с родителями из-за этого лаялся.

Мыкола Тоне про помолвку-венчание, а ее сомнения одолели, захотят ли его братья без приданого невестку брать.

– Куда денутся? – отмахнулся. – Мы с Дуняхой младшие. Все, что просим, получаем. Балуют нас.

Потер затылок:

– Пожалуй, сначала с Иваном переговорю. Этот точно остальных уболтает.

Хохотнул:

– Давай спрашивать никого не будем? Украду и всех делов! Хочешь, украду?

Тоня поддалась на его шуточки, подхватила:

– Чего ж ты, такой храбрый, кота за хвост тянул, раньше не женихался?

А он всерьез оправдываться начал:

– Занятый был. Раздобыл жеребят, возни с ними много. Хату достраивал, чтоб не тесная.

Сватать Тоню пришли все три брата. Мыкола кружил под окнами, переживал, вдруг заартачится фельдшер, не отдаст дочку простому мужику.

Старшие в основном молчали, Тониного отца уламывал самый говорливый – Иван.

И тот же Иван на свадьбе речи произносил. Счастья желал и достатка, сволочь. Через несколько лет он похожие тосты поднимал на Дуняшкиной свадьбе...

Висит себе и висит фотография – память о дружной семье. Чудом, вернее, цыганской почтой попала карточка к ним в Волчью Балку. Вместе с известием, что двух старших братьев и сестру раскулачили вслед за Мыколой. С той разницей, что Тоню с Мыколой отправили на шахтные работы в Донбасс, а остальных услали прямиком в Сибирь. Наверняка, тоже не дали взять ни еды, ни одежды. А ведь тех забирали зимой. В самые лютые морозы повезли. С тех пор от них никакой весточки. Как в воду канули. Мыкола всякую надежду потерял, что живы. Себя корил за то, что лошадь сестре подарил на свадьбу. Вот не дал бы коняку, может, Дуняшку не тронули бы. Вернее, «не тронул бы». Раскулачивал-то всех родной брат Иван...

– Бог все видит, – сказала его изображению Тоня. – И воздает по заслугам!

Ее захлестнуло обидой. Да такой жгучей, словно произошло все вчера.

Забыть, примириться – не значит простить.

Тоня заплакала.

Спохватилась, что неудобно, Данила рядом, видит ее слезы. У цыган так не принято, у них свои порядки. И Мыкола их охотно соблюдает при цыганской родне. А Данила, оказывается, вышел. Она одна стоит у фотокарточки.

Глава 9 Брат 2

...Если бы Тоню за Мыколу не отдали, она бы самовольно за него пошла, без родительского благословения. Хорошо, не пришлось отцу перечить, Иван с ним быстро общий язык нашел и Тоню высватал. Мыколу отец считал скучным, одни лошади на уме, потому с ним никогда толком не разговаривал. А с Иваном и международную политику обсудил, и положение в стране. Иван, прощаясь, даже Тоню ухитрился подмаслить: заметил, что у Мыколы губа не дура, первую красавицу себе выбрал. Тоня зарделась от удовольствия. Тут же исчезла неловкость за то, что родители сватов даже не угостили как следует. Какое там застолье, когда в доме шаром покати.

Не в укор отцу сказать, но он был силен одни планы строить, дальше них дело не шло. Говорил, что мечтает дать детям образование. А Тоня успела закончить всего два класса церковно-приходской школы, еще при старом режиме. Отец лишь вздыхал, что времена тяжелые. Даже попыток не делал перебраться в город! Сидел, читал газеты с книгами. В деревне не проживешь без хозяйства, а у них только две яблони да огородик, в котором отец возиться не любил.

Мыкола был слеплен совсем из другого теста. Хваткий, ловкий. «Глаза боятся, а руки делают», – сам же над собой и подтрунивал.

Тоня его дом впервые увидела, когда свадьбу играли. В стороне от всех стоял, на отшибе, зато лошадям житье привольное.

– Хоромы отгрохал! – поразилась размерам дома Тоня.

– Готовился, расширился маленечко, детишки же пойдут, – расплылся в улыбке довольный ее замечанием Мыкола.

– Как же мне тут прибираться? – Тоня слегка испугалась, позору не оберется, если не справится.

– Дочек вперед нарожай, помощниц, – шутливо пожал плечами Мыкола. – Пойдем, лучше конюшни покажу.

Вместо того чтоб сесть за праздничный стол, они направились к лошадям.

Вот уж чем Мыкола гордился по-настоящему. И печалился о них сильно.

– Отбирают, – пожаловался, – без разницы, заплатил ты налог – не заплатил. Ничего слушать не желают. А какую породу извели! Видишь жеребят? Мне цыгане подсказали, где стрелецких достать. Оказались полукровками. Настоящих нигде нету. Ладно, Бог даст – восстановлю породу!

Тут их нашел слегка хмельной Иван. Загоготал:

– Ай да Мыколка, как он есть, в конюшнях прячется с молодой! А ну марш на свадьбу!

Вернулись. Гости пели. Мыкола подхватил свою любимую: «Роспрягайтэ, хлопци, конэй». Самая по нему песня. И бодрая, и про дивчину, и, главное, про коней. И про работу, когда другие уже отдыхают.

Как он умел работать! Все в его руках так и кипело. А вроде ж играючи делами занимался, с шуточками да прибауточками. Тоне очень хотелось быть под стать мужу. Старалась не отставать, но поспеть за ним было сложно. С непривычки с ног падала. Спасибо, бабушка Мыколина помогала, наставляла, подсказывала. Всегда нахваливала, даже если Тоня оплошает. Жалко, прожила бабуля всего полтора года после их свадьбы, до Дуниной не дотянула.

В последние свои дни начала заговариваться. Напугала Тоню: все просила погасить огонь. Какой-такой огонь? «Все огнем горит! Свой огонь погаси!»...

На улице громко рассмеялись дети. Тоня очнулась. Ой, Господи, гости приехали, а она в хате сидит. Тоня вышла, зажмурилась, так ярко светило весеннее солнце. Глаза открыла – цыгане разобрались и без нее. Затопили летнюю печку на улице и куховарили.

Дочка носилась наперегонки с цыганчатами, путалась у взрослых под ногами. Цыгане на шалости не ругаются. В детях души не чают. Мыкола такой же. Голоса не повысит, слова грубого не произнесет. Что с детьми, что со взрослыми. Пошутить может, это он любит, а плохо ни о ком не отзовется. Даже об Иване. О нем он вообще перестал упоминать. Вроде нету такого на белом свете. Ох, разбередит Мыколе душу известие.

Тоня решила, что лучше будет, если она сама сообщит мужу. Наедине. Встретит его на Пятачке, куда шахтеров привозят после смены, и скажет, что Иван болен, при смерти.

– Иди, – кивнул ей Данила. – Мы тут сами управимся.

По весне переулки Волчьей Балки развезло. Тоня держалась ближе к плетням, чтоб не замочить в жирной грязи единственные ботинки. Смотрела под ноги, но краем глаза отметила, что все соседи, кроме Ильинских, вскопали участки. Хаты крошечные: мазанки глиняные или избушечки из гнилых, списанных с шахты бревен. Однако окружены большими огородами и садами. Деревья набухли почками. Еще недельку попечет солнышко, и укроются они белой пеной. Когда сады цветут – красота, как в раю. Даже здесь. В Волчьей Балке.

...А было время, когда тут ветер гулял по голой степи до самого леса. Тоня помнила, как их выкинули в чистом поле. Два самых первых эшелона раскулаченных. Всю холодную ноябрьскую ночь люди жгли костры и рыли палками и камнями себе норы, спасаясь от непогоды. Руками выгребали мерзлую землю. А в лесу за оврагом страшно выли волки. С утра мужиков погнали на работу. Бабы с детьми продолжили углублять землянки. Свыкались с мыслью, что вот оно теперь их постоянное место жительства.

Ох, как много вымерло спецпоселенцев в первую зиму. Как мухи дохли, других слов и не подберешь. Оставшиеся в живых весной насадили огороды, потом уже и сады разбили. После изнурительной работы в шахте мужчины обрабатывали землю! Воды не хватало! Не то что на полив – пить было нечего! Вода привозная, несколько бочек на всех. Колодцы на шахтных выработках бесполезное дело рыть, собирали дождевую.

Народ все прибывал и прибывал. Набрали на шахты и вольных: окрестные крестьяне, кто смог прорваться через заслоны, бежали из голодающей деревни. Этим понастроили бараков и пробурили скважину. С водой стало полегче. Хотя колонка и далеко, но теперь можно было и в Волчью Балку натаскать воды сколько требуется.

Да, страшно вспомнить, как жили. Выживали. Тоне тогда казалось, что кладбище ширится быстрее поселков. Впрочем, и сейчас оно растет как на дрожжах...

«Подыхай, гадина! – пожелала Тоня Ивану. – Есть все-таки в мире справедливость!»

И вдруг вспомнила, слышала она из Ивановых уст про справедливость во всем мире.

...Перед тем как организовать колхоз, Иван руководил коммуной. Уговаривал вступить туда Мыколу.

– Да пойми ты! Даже нас с тобой война затронула, не обошла стороной! – сердился Иван. – Про остальных и говорить нечего. Мужики повозвращались с фронта, а дома разруха. Как на ноги подниматься? Лишь сообща! Коммуной!

Мыкола общину одобрял, но отвечал, что у него есть занятие. Должен же кто-то коней разводить. Давай каждый свое дело делать.

– Долой единоличника! Бросай лошадей, иди в коммуну, брат! – кричал Иван. – Справедливость наладим во всем мире! Построить ее можно только так: все работают, а потом делят кому сколько надо.

Мыкола не верил, что все будут одинаково выкладываться для общего котла. Люди-то разные. Не все заради идей да еще и по указке сверху работать станут.

– Я вкалываю, а он водку пьет и песни горланит, вместо того чтоб трудиться начать. А делить поровну? – усмехнулся он на пылкие Ивановы призывы. – Вот это справедливость!

– И как по-твоему спасти мир?! – поинтересовался Иван.

– Работай, заповеди Божии соблюдай, главное, к людям по-человечески относись, будь милосердным... – начал объяснять Мыкола.

Иван захохотал:

– Милости ждать? А дождешься? Сами возьмем и поделим!

– Вот скажи мне, – перебил его Мыкола, – ты хочешь, чтобы Бог на Страшном Суде был к тебе справедливым или милосердным?

– А если нет никакого Бога?! – увернулся Иван.

– А люди? – не уступал Мыкола. – Хочешь, чтобы люди к тебе были справедливыми или милосердными?

Иван ушел, хлопнув дверью.

Он в упор не замечал, насколько Мыкола неравнодушен к чужой беде. И никто не замечал. Тоня удивлялась, каких порой немощных нанимал Мыкола работников. Он оправдывался перед нею, что как-то, да наработают, зато их семьям помощь будет. А Тоня слышала, люди говорили: «значит, Мыколе выгодно» или «значит, у Мыколы есть возможность». Не понимали его, не верили в его бескорыстность. Когда Мыколу с Тоней «брали», никто не вступился, слова против не сказал...

Она дошла до Пятачка. Шахтеров еще не привезли. Тоня прислонилась спиной к стене конторы и заплакала. Ох, как больно переживать все заново, лучше б не вспоминала. А остановиться не могла. События пятилетней давности стояли перед глазами. Тоня не сдержала рыданий, отошла за угол, чтоб не привлекать внимания. Закрыла лицо руками и дала волю слезам.

...Забирали их как опасных злодеев: с вооруженным отрядом. Мыкола не сразу сообразил, что к чему, увидев Ивана. Брат ведь, не враг, несмотря на то, что спорили частенько и никак к согласию прийти не могли. Мыкола решил, что очередные «поборы». Быстро вынес из дома бумагу:

– Если вы за конями, то не положено их отнимать. Я в городе на них документ выправил.

Кажется, сам Иван порвал тот лист надвое, не заглянув в него. Мыкола поднял, попытался сложить:

– Да вы посмотрите только, подписи собрал. Разрешение на...

Красноармеец выхватил обрывки и скомкал:

– Не потребуются тебе больше документы, прошло твое время, гнида.

Мыкола все еще не понимал, к чему дело идет, обратился к брату:

– Иван, что за дурь, таких коней да на сельхоз работы? Порода особенная, нельзя на них пахать.

– Ты Ивану Константиновичу не тыкай, – важно ответил вместо Ивана красноармеец. – Сами разберемся, на ком пахать. Ты тут больше не хозяин, имущество тебе не принадлежит.

Иван чужим злым голосом зачитал что-то там о передаче собственности. У Мыколы руки безвольно опустились. Тоня растерялась. За спиной зашумели. Оглянулась – собрались зеваки. Какая-то баба возмутилась, уставившись на Тоню:

– Нет, вы только поглядите, среди бела дня вырядилась как купчиха!

А Тоня всего лишь платок накинула яркий бабушкин: знобило ее целый день и поясницу ломило.

Другая подхватила:

– Что, думала за богатого выходишь, лиха знать не будешь?

И понеслось. Кровопийцами их обзывали те самые мужики, которых Мыкола работой выручал.

– Как вам перед людями не стыдно! – орал один.

– Да почему ж нам должно быть стыдно?! – воскликнул Мыкола. – Никого не ограбили, не убили.

Ох, лучше б он смолчал. Тоня нутром почуяла, как закипает толпа. Их же разорвут на части! Тоне рассказывали, какие зверства раньше творились в городе. Не верила. А сейчас их самих замучают, да еще и на виду друг у дружки. Тоня испугалась и вцепилась Мыколе в локоть.

Прибежала запыхавшаяся Тонина мать, бросилась Ивану в ноги и заголосила:

– За что?!

Он ее отпихнул. Она не отстала:

– Хоть дочку мою пощадите! Как проклятая работает! У нее ладони в кровавых мозолях! Дитенка выносить не может!

– Мама, молчите! – ойкнула Тоня.

Ну что ж мать масла в огонь подливает своими речами! Точно же разорвут.

Мыкола очнулся, кинул брату хмуро:

– Куда нам?

Их посадили в бричку и повезли «разбираться».

Мыкола не обернулся. А Тоня не выдержала, повернула голову. Ее сестричка стояла рядом с матерью и смотрела им вслед круглыми от ужаса глазами.

После, уже в Волчьей Балке, Тоня узнала, что наличие наемных работников и большого количества лошадей в хозяйстве – это первая расстрельная категория. Видно, Бог миловал: промышленности требовалась рабочая сила и их не расстреляли. Пришла свежая разнарядка, и комиссия постановила им спецпоселение и исправительно-трудовые работы. Их посадили в поезд с другими такими же молодыми семьями и куда-то повезли. У многих дети, орут. Бабы утешить не могут – сами ревут. Мужья головы повесили, угрюмо молчат.

Едва состав тронулся, Мыкола вдруг спросил:

– Тоня, мать что, правду говорила? Ты надрывалась и потому ребеночков скидывала?

Тоня потупилась. Вспомнила последнюю беременность. Потянула тяжелый бак с водой: Мыкола ж вечно занят, а стирка не ждет. Мать зашла ее навестить, Тоня выплакалась, уткнувшись к ней в колени. И все.

– Значит, правду? – понял ее молчание Мыкола: – Зачем? Я ж не заставлял!

Да разве объяснишь? У Тони с детства повелось – за что бы ни бралась, получалось лучше, чем у других. Считала – быстрее всех в школе, читала – выразительнее отца, обед готовила – вкуснее, чем мать. Начала вышивать – ей завидовали опытные мастерицы. Брат вон злился, что гвоздь она забивала с первого удара и ровнее, чем он. Отец ее хвалил, говорил, что способная, далеко пойдет. А она вышла замуж за своего Мыколку и дорвалась до большого хозяйства. Дел – не переделать! Она про себя думала, что горы своротить может, не хуже мужика. Ей никто никогда не объяснял, что она – женщина, слабая. Никто не научил поберечься ради будущих детей. Конечно, Мыкола не заставлял. Но он ни разу не остановил. Не замечал ее недомоганий. А ей гордость не позволяла сказать, что не только лошади нуждаются в заботе. Молодая была, дурная и упрямая. Однако теперь-то что об этом говорить, не самое подходящее Мыкола выбрал время и место.

– Прости, моя глазастая, если чем обидел, прости Христа ради, – взял ее за руку Мыкола.

Да когда ж она на него сердилась! Только… чего это он прощается? У Тони душа ушла в пятки:

– Нас что, на смерть отправляют?

– Та не выдумывай, – ответил он уже со своим обычным смешком, – раз на нас тратятся, везут, то не убьют. Ничего, мы еще поживем!

Соседи услыхали и с надеждой подхватили его слова.

Тоня прижалась к Мыколе, он ее обнял крепко. Тоня немного успокоилась. Даже любопытство разобрало, что там за мир снаружи. Она ж никогда не ездила так далеко, да еще и железной дорогой. В детстве книжки читала, мечтала мир поглядеть. Надо же, при каких обстоятельствах довелось. Мыкола задремал, а Тоня, едва поезд остановился, протиснулась к выходу. Выглянула.

У дверей поставили часового.

Тоня на цыпочки поднялась, пытаясь прочитать название на дальнем здании вокзала. Не вышло – буквы полусбитые. А здание большое, красивое, наверное, и город здесь большой и красивый.

– Замерзла, красавица, согреть? – пошутил с ней охранник.

Она не успела покраснеть и отпрянуть – подскочил какой-то начальник, заорал на служивого:

– Не сметь с преступным элементом разговаривать!

И на Тоню рявкнул:

– Пошла внутрь, кулацкая морда!

Она вернулась к Мыколе. Поезд тронулся.

Глава 9 Брат 3

Следующая остановка была странная: то состав тормозил, то начинал медленно двигаться, пока окончательно не замер. Как Тоне ни было страшно, но опять потянуло посмотреть, что там снаружи творится.

Стояли они в степи на подъездах к населенному пункту. Вдоль состава шныряли местные женщины и что-то предлагали. Охрана на них взирала равнодушно, видимо, начальства на этот раз поблизости не было.

– Пассажирский пропускаете. Здесь все товарняки пропускают пассажирский, – увидела Тоню и подошла местная. – Ты голодная?

– Двое суток не ела, – созналась Тоня.

– Меняю, – местная сунула чуть не под нос котелок, полный отварной картошки. – Золото есть?

Пояснила:

– Цепочка, кольцо, крестик.

– У меня крестик оловянный на шнурочке, – огорченно прошептала Тоня, сглатывая слюну.

Местная фыркнула и пошла дальше вдоль поезда.

При виде той картошки есть захотелось нестерпимо. У соседки трое детей с жадностью уплетали картофелины вместе с кожурой. Женщина показала Тоне небольшой крестик на ладони:

– У тебя нету тесемочки, а то цепочку сменяла? Не крестик же отдавать? Крестильный...

Тоня непроизвольно потянулась рукой к шее и вспомнила: есть, есть у нее золото!

Ей же бабушка Мыколина подарила свою цыганскую венчальную монетку. Мыкола говорил, что монеток было две, но одну бабушка отдала ему, чтоб хватило на приобретение жеребят. Тоня монеткой дорожила, носила не снимаючи. Не потому что золотая, а потому что бабушкина, венчальная, принесшая когда-то счастье.

Она с криком бросилась к дверям. Поздно! Поезд тронулся, торговка не услышала призывов. Ох, как Тоня расстроилась. Кулаком по стенке молотила. Руку занозила. Мыкола оттащил ее от дверей:

– Не волнуйся, родная, на место прибудем, я что-нибудь придумаю.

А местом оказалось голое поле! Тоню охватило отчаяние. Рыла землянку и давилась слезами. Мыкола сам пошел за хворостом, ее не пустил – темно в лесу, волки. Вернулся с добычей, зажарил что-то на костре. Тоня мясо глотала не задумываясь, что он там мог поймать. На следующий день, когда его с работы привезли, спросила, что они вчера ели.

– Цыганское лакомство, – усмехнулся Мыкола.

Тоню замутило, когда он сознался, что ежика. Бабушка его научила, как их искать, не думал, что пригодится умение. А он утешил, ничего, тут овраг неподалеку, там и ужики должны зимовать, и лягушки. Съедобно! Пусть Тоня его разбудит засветло, перед тем как на работу повезут, он поищет, а то в потемках не видно.

Зиму выдюжили. Весной полезла из земли всякая травка. Ели варево из лебеды, по привычке называя его борщом. Кто б Тоне раньше сказал, что сорняк этот подзаборный в еду годится! Скудного пайка, что стали выдавать на семью по числу трудящихся в шахте, не хватало. Голоднее всего приходилось тем, у кого ребятишек полон двор. Жены не знали, кого кормить в первую очередь – детей или мужей, про себя не думали. Много ли угля нарубаешь на пустой желудок? Норма большая, работа тяжелая. Тоня Бога благодарила, что нету у них с Мыколой ребенка, не страдают от того, что дитя родное нечем насытить. Не подозревала, что приехала уже беременной, что не минет их и эта чаша.

В первую ночь в Волчьей Балке в недорытой землянке спросила она у Мыколы, что ж на белом свете такое творится, почему, за что.

– Неужели этому есть человеческое объяснение? – вздохнул Мыкола...

Бибикнула машина, да так неожиданно, Тоня аж вздрогнула. Выглянула из своего укрытия, хотя знала, что шахтеров возят подводами. Точно, грузовик промчался порожний. Из-под колес летела во все стороны черная жижа. Проехал. Тоня вышла на дорогу. Вон они, телеги с людьми. Тоня быстро перевязала платок. Обычно она его носила, как Мыколина бабушка научила, косынкой. Теперь Тоня надвинула его по-деревенски на самые глаза, чтоб Мыкола не заметил, какая она заплаканная.

Мыкола увидел ее издалека.

– Кто женку дома не ласкает? Это чья так соскучилась, что встречать прибежала? – послышался его голос.

Мужики на подводах засмеялись.

– Так это ж моя! – сделал вид, что только что узнал, Мыкола.

Мужики засмеялись громче.

Все б ему народ потешать, улыбнулась про себя Тоня.

Телеги остановились. Шахтеры расходились по домам. Ступали тяжело, так ходят сильно уставшие люди. Все еще подсмеивались, поглядывая на Тоню.

– Стряслось чего? – подошел Мыкола.

– Цыгане приехали, – поспешила успокоить Тоня.

– Наши или чужие? – уточнил повеселевший от такой новости Мыкола.

...Они были рады любым, единственные ж гости. Своих Мыкола поджидал с особым нетерпением. Их приезды напоминали старые добрые времена, когда собиралась вся его большая разношерстная семья вместе. Праздновали крестины и свадьбы, отпевали покойников, делили горести и радости. Все вместе, от мала до велика. И русские, и украинцы, и цыгане. У Тони в семействе такого не водилось. Не держались они друг за дружку. Отец вслух подшучивал над патриархальностью уклада у зятя, а самому нравилось, что и его приняли. Заботились. Уверен был: случись беда – помогут. Настоящая семья!

В войну и революцию погибли старшие мужчины. Бежал от новых порядков Мыколин дядька с дочками. На край света, в Канаду. Уговаривал остальных, не решились. Но семья не развалилась, пока Иван не нанес окончательный удар...

Тоня мотнула головой, прогоняя мысли, ответила:

– Нашенские. Данила Духов. Стояли в Озеряновке!

Она собиралась сначала поделиться вестями о своих, порадовать Мыколу, но вместо этого выпалила:

– Иван умирает.

– Да я ж его сегодня видел! – Мыкола даже остановился. – Договаривались пойти помочь Ильинским, огород бабе Сане вскопать.

– Не Иван Степанович, а брат твой Иван.

– А... – протянул Мыкола, тронулся с места. – Вот оно как...

«Так ему и надо!» – хотелось добавить Тоне. Промолчала.

И Мыкола молчал. Дошли до дома без разговоров.

Мыкола обнялся с цыганами. Не пошел сразу к коням, как обычно бывало, а направился в хату. Удивленная Тоня за ним.

Так и есть! Переживает. Уставился на фотокарточку.

Мыкола заметил, что жена тут:

– Я сосну чуток. Степаныч придет – разбуди.

Так к коням и не подошел! Ну совсем на него непохоже.

Вбежала дочка, головенка потная, нагулялась вволю, напрыгалась. Залезла на лежанку, пристроилась папке под бок. Он обхватил ее крепкими руками. И скоро вдвоем дружно засопели. Тоня вышла на цыпочках, чтоб не разбудить мужа. Хотя дочка если проснется, всех на ноги поднимет. Маленькая еще, чтоб понимать.

...Тоня долго не догадывалась, что ждет ребенка. Думала, дела женские не начинаются от недоедания, холода и вечного страха за Мыколу. От баб слыхала, что бывает такое. Но когда груди налились и кто-то там тихонечко шевельнулся в животе, Тоня ахнула. Беременна! Волосы на себе рвала от безысходности, выла, скорчившись на земляном полу. Только не это! Зачем эти мучения еще и ребенку? Ну что его ждет в Волчьей Балке? Однако куда деваться, выносила. Довольно легко. Вот рожала – чуть не померла. Плохо, Ильинских еще не было на поселении, их позже привезли. Баба Саня Ильинская – опытная повитуха, многих с того света и младенцев, и рожениц повытаскивала.

Ничего, Тоня с Божьей помощью разродилась. Мыкола домой возвращался – и к дочке, тютюшкаться. Хотя сперва и не требовалось – спит себе лялечка да мамку сосет. Или гулит тихонечко и смотрит удивленно. Таких можно и десять иметь, сплошное удовольствие. Месяца не прошло, как подменили дитенка – кричит, аж заходится, денно и нощно. Молоко у Тони прозрачное, чуть не синее. Откуда ему, с каких харчей, жирным быть. Поняли, потому и орет ребенок, что не наедается. Мыкола подрасспросил на шахте, может, у кого из местных, городских есть корова. Показали, кто держит. Но, сказали, у тех у самих не густо, а детей четверо, мал мала меньше. Одной той коровой и живы. Мыкола рискнул самовольно отлучиться с поселения и потихоньку сходить в город. Может, хоть крыночку на что сменяют.

Вернулся ни с чем, сел понурившись:

– Беда там, раскулачили их сегодня. Все равно, городские – не городские, корова есть – кулаки. Посадили в грузовик и увезли неизвестно куда. Корову забрали в совхоз. Я подошел – соседи вещи растаскивают.

А дитя все кричало и кричало. Женщины Тоню надоумили овес попробовать давать. Мыкола раздобыл мешочек. С того овса они втроем кормились. Отваром Тоня дочку выпаивала, остатки толкла Мыколе, себе котелок кипятком ополаскивала и эти обмывки подъедала.

Следующей весной уже основательно огород насадили. Мыкола даже полосочку овса посеял, чтоб свой вырос, сад начал разбивать. Земли хватало. Их же раньше всех сюда привезли и разрешили занимать «кто сколько обработает». Мыкола и отгородил побольше, рассчитывая, что земля худо-бедно прокормит, были бы силы. Теперь порядки уже не те, новоприбывшим гораздо хуже, селят скопом в бараках. Ни о какой земле для них речи не идет. Тоня боялась, что власти спохватятся и их в бараки отправят. Обошлось. Землю у тех, кто ее занял, пока не отбирали. Поселенцы еще первой весной все, что имели хорошего из вещей, выменяли на семена, саженцы, инвентарь. Хотя мало у кого нашлись ценности, многих же позабирали в чем стояли. Как Мыколу с Тоней. Зато шахтерам мыло выдавали, при обмене оно пользовалось большим спросом. Мыкола в шахтной бане после работы мылся «огрызочком», остальное меняли. Сама Тоня стирала самодельным из золы щелоком. Им с Мыколой повезло, что сохранилась бабушкина монетка. Это ж целое богатство! Мыкола смог кузничку небольшую соорудить. И для себя и на продажу мастерил из лома тяпки, лопаты, ножи, совки. Ручную мельницу сделал. Тоня и себе молола, и на заказ. Медленно, но накопили на курей, все лето и осень запасы делали, все что можно размочить и съесть – сушили на зиму. Не досыта наедались, но и не голодали больше, как в первые годы. Жизнь постепенно налаживалась. Вернее, Мыкола ее налаживал. На пустом месте хозяйство поставил считай что голыми руками. После работы в забое.

Он к «яме» этой гнилой приноровился, числился на хорошем счету. Только отбирала она последние силы. Шахта работала круглосуточно без остановок. Ни тебе выходных, ни передышек. Самыми тяжелыми считались ночные смены. А Мыкола в них рвался, чтоб можно было при дневном свете повозиться дома. Подремлет чуток, перекусит на скорую руку и впрягается в дела. Тоня его жалела, пыталась накормить посытнее после «ночи». Он только отмахивался. Торопился всегда...

Тоня надеялась, что сегодня ради гостей Мыкола посидит, отдохнет, покушает как следует. Только он глаза продрал, она позвала Данилу и поставила на стол миски.

Мыкола ел жадно, но от добавки отказался с обычными своими прибауточками:

– Ты меня как поросеночка на убой откармливаешь. А муж – скотинка рабочая. В тонком теле держать надобно. Червячка заморил – и ладно.

Данила не удержался от улыбки.

Мыкола повернулся к нему:

– Так что там с Иваном?

Тоня замерла: не забыл, все еще переживает. Навострила уши.

– Совсем плохо. Вон ее отец, – цыган кивнул головой в сторону Тони, – считает, что не жилец. Говорит, если бы питание да условия получше, может, и протянул бы еще, а так вряд ли.

– Неужто ему так плохо? – удивленно поднял бровь Мыкола. – Не хухры-мухры, а начальство. Наше вон посылают здоровье поправлять... – он вспомнил слово: – в санаторий.

– Как заболел, его с должности сняли, другого назначили, – усмехнулся Данила.

Цыган живописал, как бедствует семья Ивана, в какой тесной и душной хате они ютятся: ту, что Мыкола помогал строить, Иван давно под читальню отдал. Как впроголодь живут. Впрочем, как и вся деревня. И что Иван свое отработал: в лежку лежит, кровью харкает. Дети ослабли, жена боится, чтоб не подхватили заразу.

Мыкола молчал.

– Сколько у них детей, двое? – полюбопытствовала Тоня, подавив злорадство, – она помнила двоих.

– Двое, – подтвердил Данила.

Тоне детей стало жалко. Но ее ребенка никто не пожалел! И не пожалеет.

Мыкола больше не расспрашивал. Взял у цыгана бричку, себе и людям воды навозить, пока есть кони под рукой. Обычно мужчины наливали бочки и толкали их с колонки в Волчью Балку в самодельных тачках. Если мужья не успели до смены, то жены носили ведрами. Мыкола выстрогал Тоне коромысло, чтоб сподручнее было. Все равно много так издалека не натаскаешь, разве что обед сварить и стирку мелкую сделать. Вода – мужская забота.

К Мыколе тут же забралась дочка:

– Помогать!

Мыкола с «помощницей» навозил воды себе, бабе Сане Ильинской и еще двум вдовам. Другим, кому собирался, не успел – зашел за ним Степаныч, самый близкий его приятель. Жестом всех поприветствовал. Не шибко разговорчивый, не чета Мыколе. Зато как поет! Голосище такой, что даже цыган завидки берут. Жалко, пел Степаныч редко, по особым случаям. А по отчеству звали его из уважения. Совсем молодой, а в земледелии почище других разбирается, все к нему ходят, его мнением интересуются. Даже Мыкола нет-нет да спросит у Степаныча совета.

Мыкола с неохотой оторвался от лошади, он как раз ее выпряг из брички, крикнул Степанычу:

– Сейчас лопату возьму и пойдем.

Мужчины направились в хату. Тоня за ними, недоумевая, зачем Мыкола лопату в доме ищет, никогда ее там не хранил.

Мыкола стоял и смотрел на фотокарточку.

– Цыгане новость привезли. Вот этот брат, – показал Степанычу, – помирает.

– Все-таки хоть один нашелся? – удивился Степаныч.

– А Иван и не пропадал, он нас всех и раскулачил. Всю семью.

– Люди говорили, что брат, я думал, двоюродный... – Степаныч замолчал. Не выдержал, воскликнул: – Не мог родной брат отнекаться, в стороне остаться?

– Иван-то? Он справедливости добивался, – с горечью пояснил Мыкола. – Такое дело. А теперь помирает: чахотка.

Степаныч не знал, что и сказать. Мыкола тронулся к двери, Степаныч с явным облегчением двинулся следом. К бабе Сане пошли. Тоня потопталась на месте в растерянности, бросила дочку на цыган и побежала догонять мужа.

...Судьба свела Мыколу со Степанычем почти сразу, как их привезли в Волчью Балку. Степанычева Галя родила в дороге в вагоне. Ребеночек и дня не прожил. С утра мужиков забирали на работу, а очумевший Степаныч рвался к своей рыдающей жене. Хорошо, Мыкола рядом оказался, зажал его своей медвежьей хваткой, не дал спрыгнуть с телеги.

– Не дури, ты ей живой нужен! Бабы досмотрят!

Степаныч обмяк в его руках, глянул на Галю виновато, заплакал и отвернулся. Мыкола, рук не разнимая, крикнул конвоирам, что все в порядке. Те ружья опустили, стрелять не стали, а то было уже прицелились. Мужчин повезли на работу.

Женщины обступили Галю, отобрали неподвижный сверток, зарыли. Тоня сняла свой нижний платок и утянула Гале груди потуже, чтоб молоко остановить. Оно вовсю капало, первое желтое материнское молоко. Галя уже не рыдала, а всхлипывала беспомощно. Ей бы еще самой за материну юбку держаться. Моложе Дуняшки девка, а уже такое горе на долю выпало. Не выдержала Тоня, передала Галю бабам успокаивать и забилась в землянку, которую ночью с Мыколой вырыли. Слезы хлынули. И Галиного ребеночка оплакала, и своих невыношенных. Не знала тогда, что сама носит под сердцем дочку. А еще не знала, что Дуняшку вскорости постигнет та же участь: раскулачат и сошлют, да еще в Сибирь.

Плакала от выпавшего на их долю ужаса, от унижения, от страха, что не вернется Мыкола, от неизвестности, от того, что хотелось есть и пить. Наплакалась, вытерла слезы и поползла из норы. Пошла искать сушняк, заодно смотреть, чем в лесу поживиться можно.

А с той младенческой могилы началось их кладбище.

Через два года родила Галя дочку. Уже привезли к ним тогда Ильинских, баба Саня приняла роды, дед Ильинский тайно покрестил деточку. Степаныч позвал Мыколу в кумовья...

У Ильинских мужчины дружно вонзили лопаты в землю и принялись копать. Тоня постучалась. Не дожидаясь ответа, отворила дверь в избушку: баба Саня не запиралась, боялась, пропустит, не услышит, когда к роженице позовут. Тоня вошла и обомлела – на крючке висел дедов ватник. У нее аж сердце встрепенулось, показалось, что сейчас выйдет навстречу хозяин со своим неизменным «радость моя».

От печки обернулась баба Саня, она совсем не изменилась после гибели деда, всего лишь голос слабым стал, дрожащим:

– Кто там?

Вытерла руки о передник, подошла, увидела, куда смотрит Тоня, погладила рукав ватника:

– Ребятушки принесли. Оставил у ствола.

У Тони ком к горлу подступил. Она все поняла. Мыкола рассказывал, что в шахте жарко и зимой, и летом. Одежку, чтоб не таскать лишнюю тяжесть, бросают при выходе из клети, в забой идут налегке – в исподних штанах да сапогах.

– У Бога нету мертвых, Тонюшка, не печалься, – вместо того чтоб принимать утешения, баба Саня сама ее утешила. – Как там моя внучечка?

Она всех детей так называла, не только тех, кому помогла появиться на свет. Дед как-то обмолвился при Мыколе, что ихние с Саней дети погибли. При каких обстоятельствах, остались ли внуки, не упомянул, а Мыкола не спросил. В Волчьей Балке не принято задавать вопросы. «Меньше знаешь – лучше спишь». Чужих внуками называли. Хотя разве это чужие?

– Отчего ты, радость моя, – баба Саня вдруг заговорила дедовыми словами, – сегодня такая поникшая?

– Прошлое о себе напомнило, – вздохнула Тоня.

– Грешно сильно горевать, все слава Богу, Тонюшка, – обняла ее баба Саня.

Тоне хотелось поделиться новостями, спросить совета. Не успела. В хату ввалился потный Мыкола, зазвенел его веселый голос:

– Мы уже все вскопали, а они только здороваются, сказано, женщины. Баба Саня, дайте воды напиться!

За ним показался Степаныч, такой же взмыленный и тоже за водой.

Баба Саня напоила, достала из печи противень, завернула им с собой пирожков. Люди знали, что она любит печь, а еще больше – угощать. И несли ей муку, если вдруг им выдавали. Вернется ж пирожками. Однако теперь другое дело, когда дед Ильинский погиб.

– Поберегли б муку для себя, – участливо покачал головой Мыкола, – вам без деда паек не положен.

– Да сколько мне, старой, надо? А вы гостям раздайте, деточкам. Дедушку помяните.

– Так идемте к нам, – позвал ее Мыкола, – посидим с цыганами, помянем. Степаныч споет.

Баба Саня отказалась: у татарочки из бараков дите родилось, неспокойное, обещала проведать.

– Живут люди в бараках, а почти все семейные, с ребятишками, – заметил Мыкола по дороге домой. – Ко мне пару раз подходили, просились на постой. Да куда их? За занавеску? Тот же барак выйдет. Эх, построить бы флигелек. Я бы и огород выделил.

– Мыколка! – предостерегающе воскликнула Тоня.

– Да что ты такая пугливая! Я на рожон не лезу. Квартирантов брать разрешили.

– На шахту доски привезли негодные, – заметил Степаныч. – Спишут, как пить дать.

Тоня усмехнулась, эти двое понимают друг друга с полуслова.

– Надо на те досочки взглянуть, пока у меня цыгане с лошадьми, – вел дальше Мыкола. – По-любому пригодятся.

– Где время взять, – вздохнул Степаныч. – Глазами бы все переделал, а сам с ног валюсь, так спать хочется.

– На том свете отоспимся, – хохотнул Мыкола.

Тоня укоризненно посмотрела на мужа. Ну разве можно про смерть шутить!

Дома их поджидали двое знакомых из Холодной Балки, Митяй и Семчик. Митяй – скользкий, без мыла куда хочешь влезет, улыбается, а глаза ледяные. Семчик – хмурый, без остановки семечки лузгает, вон и сейчас куча шелухи под ногами, но Тоня поопасывалась ему замечание делать. С ними знаться не с руки: отъявленная шпана. Однако Мыкола с любыми ладил. Через Митяя доставал Тоне чай. Она еще с Мыколиной бабушкой пристрастилась чаевничать. Мыкола сам чай особо не пил, над Тоней подшучивал, мол, даже в Холодной Балке такой крутой чефир не пьют. Где же это она набралась привычек. Или смеялся, что жена горькую пьет.

Кореша эти, не дожидаясь приглашения, пришли с цыганами посидеть. Воспользовались тем, что чай Мыколе обещали, и приперлись. Чай уже отдали. Цыганки его заварили, раскумарили свой самовар, все чин чином. А у Тони даже чайника не было, жестяная кружка вместо него.

Тоня потянула носом запах и огорчилась – чай с чабрецом, по-цыгански. Душисто, конечно, но она любила без трав. Ладно, гости редко приезжают. Она еще напьется по-своему. Горького такого, что всю боль притупит.

Вечерело, разложили костер. У цыган всегда так, а местные уселись с особым удовольствием, не часто они у огня подобным образом отдыхали. Мужчины угощались и беседовали, женщины слушали, дети притихли и подсели ко взрослым. Поневоле все разговоры свелись к проклятой шахте.

– Слышал сегодня в одном дворе, где-то у вас целая смена не вернулась, вроде, весь участок, – выговорил Данила незнакомые цыганам слова.

Мыкола со Степанычем переглянулись.

– Это, наверное, про последний завал, – так неохотно отозвался Степаныч, что Тоня насторожилась, заминает он, недосказывает.

А цыган кивнул, слышал он и про взрывы, полюбопытствовал:

– Как оно там, под землей?

– Темно, душно, жарко. Воды по колено, – пожал плечами Мыкола.

– Страшно? – допытывался Данила.

– Некогда бояться, – усмехнулся Мыкола. – Зато когда на поверхность выходишь, и тебе глаза слепит, такое счастье наступает, что про все забываешь на миг. И про жену с дочкой, и про себя. Бога славишь, что создал солнце. И каждый раз так.

– Я раньше думала, – неожиданно для себя встряла Тоня, – что самые чистые люди на белом свете это цари какие, правители. Могут себе позволить каждую неделю в бане мыться. Нет! Самые чистые люди на земле – шахтеры. Каждый Божий день в бане отмываются. И одежку им прожигают.

Она замолчала, смутившись, что глупость сболтнула, но никто не засмеялся. Наоборот, кивали одобрительно.

– А к яме этой гнилой привыкаешь, – заключил, помолчав, Мыкола.

– Привыкнешь к ней, как же, – не согласился Семчик.

А Митяй запел:

На шахте «Крутая Мария»

Однажды случился обвал,

На уголь, на камни сырые

Мой верный товарищ упал.

Цыгане слушали. Семчик подпел:

На помощь сбежались шахтеры,

Бросались в открытую клеть,

Но вышел приказ из конторы –

Под землю спускаться не сметь.

Глава 9 Брат 4

Песня старая, пели ее обычно на Рудыче. В Волчьей Балке она редко звучала. А вот Холодная Балка подхватила, им пришлась по нраву.

Митяй пел с надрывом, прижимая руки к груди. На пальцах у него красовались наколки. Тоня удивлялась, пошто мужику рисованные перстни? Один совсем чудной – с жуком. Шахта и так оставляет на шахтерской шкуре свои отметины. Не разберешь, где чернила, а где уголь забился под кожу. Да и зачем время драгоценное убивать на глупые картинки? Хотя Рудыч, а особенно Холодная Балка, в земле не копались. Рудычу хоть зарплату дают, а не только паек. Как выживает Холодная Балка без огородов, Тоня не представляла.

Шахтерская горькая доля,

Фитиль твоей лампы погас.

«Мария Крутая», доколе

Ты будешь могилой для нас?

Раздался странный свист.

– Сявка чешет, и двое чужих, – осекся и прошептал Митяй.

Его товарищ запел куплет, явно дописанный в угоду времени, даже мелодия менялась:

Терпеть мы не станем покорно

Проклятую эту судьбу.

Шахтерам из темени черной

Пора выходить на борьбу.

– Вот тут он и живет, проходите, – знакомый Тоне местный мужик открыл калитку и посторонился, пропуская двух незнакомцев.

– Хорошие песни поете! – бодро и весело сказал один из них вместо приветствия, он вроде как прятал что-то за спиной. – Правильные!

Добродушно прозвучало, а Тоня сжалась от страха. Уж больно непринужденно оглядывались новые гости в Мыколином дворе. По-хозяйски. Зачем пожаловали?

Мыкола спустил дочку с колен на землю, поднялся, пригласил:

– Присаживайтесь к нашему огоньку.

Гости сесть не спешили. Который помоложе, ну совсем мальчишка, да еще худой и бледный, что солидности не прибавляло, поразился:

– У тебя никак кони?

– Откуда? Это цыганские, – ответил Мыкола.

– А конюшня чья, тоже цыганская? – в голосе молодого прозвучало раздражение.

– Да разве это конюшня? – горько усмехнулся Мыкола. – Так, сараюшка. Цыган завлекать.

...И правда, какие же это конюшни? Жалкое подобие настоящих. Мыкола слепил их за первый год в Волчьей Балке. Из всего, что под руку попадалось да на дороге валялось. Даже щепки в ход шли. Люди головами качали, мол, совсем умом тронулся. Зачем безлошадному, сосланному конюшни? Лучше б строиться начал побыстрее, тем более что жена беременная. Другие давно глину таскали для мазанок.

Люди замолчали, когда к Мыколе зачастили цыгане. Решили, что ради таких гостей и затеял. Не понимали, что цыганским коням никакие стойла не нужны. Не потому у Мыколы охотно стоят цыгане. Но отговорка получилась хорошая, в том числе и для властей.

Тоне дочку довелось в землянке рожать. Зато конюшни уже высились. Тоня, однако, и слова Мыколе не сказала, не упрекнула. Ну не мог ее Мыкола без лошадей! Пускай чужие, цыганские, но постоят, а он их попестует...

– О! Мы как раз к цыганам и пришли! – жизнерадостно заявил гость постарше и вынул из-за спины... кастрюлю. – Чертова баба! Привязалась: сходи да сходи, цыгане залудят.

Тоня вздрогнула, ну что ж он чертыхается, ведь о своей жене речь ведет. Зато отлегло от сердца: ничем им не грозит этот неожиданный визит.

Кастрюля пошла по рукам, цыгане разглядывали дырку и цокали языками, набивая цену работе.

– Говорю ей, на курсы скоро поеду, из Москвы привезу новую. Нет, подавай эту! Самая лучшая для варенья, понимаешь ли, – объяснял гость.

Выбросить кастрюлю из-за дырки! И где-то взять новую. Слова эти звучали для Тони волшебной сказкой.

Мыкола знаком показал Тоне, и она подала пирожки. Гости к огню не подсели, продолжали стоять. Молодой жевал, а сам внаглую рассматривал Тоню. От такого бесстыдства она смутилась. Оправилась и поклонилась:

– Поминайте деда Ильинского. Вдова его пекла, баба Саня.

– Ильинский? Земля ему пухом, – бодро отозвался тот, который принес кастрюлю. – Неплохо работал старик.

– Сделайте доброе дело! Походатайствуйте, чтоб вдове пенсию дали! – воспользовался ситуацией Мыкола: – Пожилая, одинокая.

– Разве не дали? – удивился бодрый.

Молодой перестал пялиться на Тоню и кисло ему напомнил, что это спецпоселенцы, им не положено.

Тот тем не менее решил:

– Пенсии не положено, но пусть в контору зайдет. Поговорю с парторгом, посмотрим, может, разовую помощь выпишем.

Видимо, он был в прекрасном настроении. Доел пирожок и похвалил:

– Вкуснейшие пироги! Молочком бы запить.

Степаныч не удержался, брякнул:

– Разрешили бы нам коров завести – было б и молоко.

Молодой тут же привязался:

– Как норму выполнять, так нету возможностей, а как коров держать, так вы готовы.

– Мы стараемся, норму выполняем, – поднял на него глаза Степаныч, и попытался оправдаться:

– За коровами жены бы ходили.

Бодрый было потянулся за новым пирожком, но замер, глянул на молодого. Тот усмехался. Цыгане притихли, хотя не сильно понимали, что не так.

– Кто о чем, а вшивый о бане! Деревенские мы, сложно нам без скотины. Ничего, мы чаем запьем, – сгладил неловкость Мыкола. – Тоня, налей-ка чайку гостям!

– Тоня? Антонина? – переспросил бодрый. – Не тебе ли жена рубашки вышивать отдавала? Красиво вышло!

Цыгане расслабились и загомонили. Тоня расцвела от похвалы. Мыкола довольно улыбнулся.

Молодой опять посмотрел на Тоню. На этот раз не с мужским интересом, а с хозяйским:

– О! А мы тут в ячейке подарки к съезду ВЛКСМ организовываем. Проведем трудовые эстафеты. Но хорошо бы еще от жен шахтерских передать, скажем, вышитые портреты вождей мирового пролетариата!

– У меня ребенок, хозяйство, – пробормотала Тоня растерянно, – времени совсем нету.

– Ну как же так? На коров, говорят, время есть, – вроде как удивился молодой.

Она обманулась его тоном. Решила, что он не понимает, что за рукоделье она берется исключительно зимой ради подработка.

– Огород, почитай, на мне одной. Все семья с него кормится. Корова большим подспорьем была бы. А вышивкой некогда заниматься.

На впалых щеках молодого заиграл румянец. Он обвел насмешливым взглядом всех, но обратился к своему товарищу:

– Что я тебе говорил? Вот она, их классовая сознательность.

– Где же я матерьял возьму, нитки? – лепетала Тоня, не зная, как ему пояснить, что для замужней детной женщины без средств эта работа непосильная.

– Нету ниток? – настолько тихо да ласково спросил молодой, что Тоня поняла, сейчас он перейдет на крик.

И правда, он повысил голос:

– Как для народного общего дела, так нету ни ниток, ни времени! Исключительно о собственной выгоде думаете! А ведь не хлебом единым жив человек! – провозгласил победно.

Вмешался Мыкола. Громко, отчетливо, все услышали, произнес:

– Что ж это вы, партийный, а слова из Библии говорите?

– А? Что? Какие такие слова? Что ты врешь? – дернулся молодой.

– Точно, – подтвердил Степаныч. – Не хлебом единым жив человек, а всяким словом, исходящим из уст Божиих.

Молодой оглянулся на товарища, тот неуверенно пожал плечами.

– Это неважно, советская власть вложила новый правильный смысл в эти слова... – начал он, но уже не так прытко. По горлу у него заходили желваки.

– Конечно, неважно, – согласился Мыкола. – А нитки мы найдем. Вышьет Тоня все, что полагается, раз такое важное дело – съезд.

Гости пошли. Местный побежал отворять калитку.

Мыкола стоял, провожая, а Степаныч запел свою любимую:

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной?

Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, я не твой!

Гости замерли у калитки. Явно прислушивались к песне. Смеркалось, лиц уже было не разглядеть. Что у них на уме? Ой, прикопаются, – испугалась Тоня, – как пить дать прикопаются, переиначат слова в старой казачьей песне. Им дай повод. А сидящим у костра не поздоровится.

Она притянула к себе и обняла дочку.

– Это что они поют? – послышалось от калитки.

– Что-то знакомое.

– Так это ж из кинофильма «Чапаев»!

– Точно! Напиши заявку, чтоб еще разок в клубе прокрутили!

Они наконец ушли. Донеслось еще: «Я тебе скажу, кино – величайшее из искусств!» – и все.

Мыкола вернулся к огню. Как только сел, дочка вырвались из Тониных рук и побежала к нему. «Расти ее, – подумала Тоня с нежностью, – расти, а она к батьке льнет». Она сама такая же была. Папина доча. Маминых забот не замечала, принимала их за должное, даже обижалась почем зря, что мама ее не выслушает лишний раз, не приголубит. А теперь она сама мама. И на нее собственная дочка дуется, что помощи от нее мамка ждет, понимания, поиграться не дает вволю. Эх, обнять бы сейчас свою родненькую мамочку, рассказать ей, как она ее любит. Внучку показать. Тоня представила, как мама внучке обрадуется. Слезы закапали из глаз.

Степаныч допел. Все сидели притихшие, грустные. Умеет Степаныч душу вынуть своим пением. Данилин сын глаз не сводил со Степаныча, пока тот пел. Даже рот открыл да так и остался. Мыкола первый встряхнулся, поддел мальчонку:

– Чего рта раззявил? Неужто так лучше слышно?

Все засмеялись. Заговорили. Зашумели. Цыгане подхватились на ночлег устраиваться. Степаныч засобирался к своей Гале – заждалась. Митяй встал, свистнул, ему откуда-то издалека ответили.

– Чисто все. – Он и Семчик откланивались.

Мыкола прощался с ними, оглянулся на смурную жену и заметил:

– Ты сегодня как в воду опущенная.

Она не ответила.

– Не волнуйся, – растолковал он по-своему ее молчание. – Достану я тебе ниток.

«Ох, еще и вышивка эта», – вздохнула Тоня.

– Я лиц никогда не вышивала. Не справлюсь. Напартачу, – ее одолели сомнения. – Это ж картинку надо подходящую. Да еще на стежочки ее разложить.

– Как это? По точечкам? – неожиданно встрял Митяй. – Знаю, у кого взять можно. Есть у меня человечек надежный, наколки делает. Видел у него заготовку, вождей на грудь колоть.

– Зачем их на грудь колоть? – спросила ошарашенная Тоня.

– А чтоб не стрельнули, кто ж осмелится, – скривил губы в усмешке Митяй.

Вот оно что!

– Я две вышивки сделаю! – воскликнула Тоня. – Положу одну дома на видном месте!

– Не поможет, – процедил сквозь зубы Семчик. – Захотят в расход пустить, ничто им не указ. Вон как с той сменой. – И сплюнул шелуху.

– Мыколка! Что со сменой случилось? – пристала к мужу Тоня, когда они остались наедине.

– Меньше знаешь – лучше спишь! – попытался он от нее отделаться.

Тоню обычно предостережение мужа останавливало. Теперь – лишь распалило:

– Не отстану, пока не скажешь! Не от тебя, так от других правду узнаю!

– Вот прицепилась как банный лист, – сказал он в сердцах. – Не надо тебе об этом знать.

Тоня не отступала, и Мыкола сдался:

– Смену с одного участка подняли на поверхность после работы. Посадили в грузовики, ни жетоны в ламповой сдать не дали, ни переодеться. Больше их никто не видел, – он помолчал.

Тоня ждала, он досказал:

– Поговаривают, что на То Поле увезли.

Тоня ахнула:

– За что?!

Тем Полем называли большой пустырь за областным городом. Про пустырь этот ходили слухи, что неугодных людей там расстреливают без суда и следствия.

Мыкола вздохнул:

– Участок не выполнил норму. У нас же как? Рекорд состряпают, наверх доложат, оттуда новую норму спускают. Парторг бегает, орет на начальников: «стране нужен уголь, даешь повышенную добычу». Повышенную! Нет чтоб самому один разочек в шахту спуститься, кайло в руки взять или уголек поотгребать. А уж потом рапортовать. Он же в шахтном деле не разбирается. И вообще для него люди – быдло. Тому участку тяжелый пласт достался, одни взрывы. Зато остальным легче было за ними идти. Безопаснее. Какая там норма! Тем не менее они ее выполняли, пока им не повысили после чужого дутого рекорда. И все, пропали, с концами, как не выполнили, так и пропали. Уже с неделю как. Люди шушукаются, мол, на Том Поле они лежат.

– Может, посадили? – неуверенно предположила Тоня, хотя непонятно, куда дальше сажать.

– Может, – проворчал Мыкола. – Айда в люльку.

Такими словами он обычно дочку укладывал. Теперь вот и ей, как маленькой, намекает, что спать пора. И правда, что ж это она его на ногах держит, ему на работу завтра с утра.

В постели Тоня схватила его за руку.

– Я боюсь, – прошептала. – Вдруг с тобой что-нибудь случится. Я не смогу без тебя, не смогу...

– Не выдумывай! У нас знаешь, какой начальник? По две смены сидит под землей, лично следит, чтоб ничего не произошло. Бережет людей. И дело свое знает, – уверил ее Мыкола, как будто она одни шахтные опасности имела в виду.

Переводит разговор, не иначе.

– Это он приходил? – вспомнила Тоня сегодняшних гостей.

– С кастрюлей? Нет, этот с другого участка. Наш постарше и поопытнее будет.

– А второй кто? Парторг?

– Хлопец тощий? Это комсомольский вожак. Горячий очень. За все хватается, а понимания нету. Он не освобожденный, как парторг, спускается в забой. Надорвется скоро, в шахте так нельзя.

– Ивана мне напомнил, – вздохнула Тоня.

– Ты не против, если я ему передачу соберу, чтоб подкормить?

– Кому? – не поняла Тоня.

– Ивану.

Тоня дар речи потеряла, настолько неожиданной оказалась Мыколина просьба.

– Я справлюсь! – рассуждал он. – Запасы есть, не голодаем. Обувка до осени подождет, почти лето на дворе.

– Ты кому помогать собрался?! – вскочила в постели с криком Тоня. – Иуде?!

– Тихо ты! Ребенка побудишь! – Мыкола сел и попытался ее успокоить.

– На что он нас обрек?!

– Не он бы, так другой, – тихо возразил Мыкола.

– Ах, так ты его прощаешь, да, прощаешь?! – Тоня и плакала, и кричала.

Дочка заговорила во сне, Тоня опомнилась и замолчала. Дышала только тяжело.

– Меня на том свете отец с матерью спросят, что я делал, когда брат помирал. Как я им в глаза посмотрю? – попробовал объясниться Мыкола. – Что отвечу?

– А Ирод этот что ответит? Когда они его спросят, зачем братьев с сестрой на верную смерть отправил? – ткнула в сторону фотокарточки на стене Тоня.

Знала она, как тяжело переживал Мыкола за братьев, а особенно за сестру. Знала, чем пронять. Но что еще сказать, чтобы Мыкола опомнился?

– Может, они живы? – пробормотал он еле слышно. – Мы ж уцелели.

Уткнулся лицом в постель.

– Не стану посылать, раз не хочешь, – послышалось сдавленное.

– Ты что, думаешь, он раскаялся? – горько спросила Тоня. – Ты надеешься, он тебя поблагодарит?

Мыкола сел.

– Да зачем мне его благодарность? И раскаяние на его совести. Просто Иван голодает, умирает. Не пособлю ему – проклинать себя буду, – говорил Мыкола жалобно.

Тоня ушам своим не верила. А он закрыл лицо руками и закачался:

– Плохо мне. Я чумной весь день хожу, как узнал. Все думаю, что мне делать, как поступить. Не могу я по-другому, Тоня. Он мне брат единокровный. И дети у него опять же. Племяшки нам.

Ткнулся ей в плечо – Тоня отстранилась холодно.

– А кто нашу дочку пожалеет?! Она даже отцу родному не нужна! – перекривила: – Обувка подождет... Не дам отрывать от ребенка ради того злыдня! При смерти?! Туда ему и дорога!

– Я ж сказал: не хочешь – не надо, – устало ответил Мыкола.

Они легли спать. Обиженная Тоня спиной к мужу.

Как только она задремала, заплакала дочка. Тоня встала к ней, подержала над ведром. Походила, укачивая. Та сперва повсхлипывала, потом сладко зачмокала губками и притихла. Славная такая, кто поверит, что эта хулиганка только что кричала. Тоня уложила ее и сама прилегла. Дочка вот так же и во младенчестве смешно чмокала, особенно когда сисю сосала. Пока молоко было. А потом на тот свет бы отправилась, не достань Мыкола овес! А сколько людей вокруг не приспособились к собачьей жизни, поумирали! И взрослые, и дети. А скольких забрала и продолжает забирать проклятая шахта!

– Ненавижу, ненавижу! – заколотила Тоня кулаками по постели.

– Тихо, тихо! – обнял ее Мыкола. – Зачем ты так?

– Сволочь твой Иван!

– Бог ему судья! Не изводи себя, Тоня. Не распаляй огонь.

Она его не слушала.

– А ты ему помогать собрался!

– Баста! Не собираюсь!

Мыкола сильнее прижал ее к себе. Тоня потихоньку успокоилась.

Мыкола поцеловал ее в мокрую щеку. Родной, хороший ее муж.

– Ты меня любишь? – спросила Тоня.

– А то! – Даже в темноте Тоня поняла, что он улыбнулся. – Как же тебя не любить? Ты у меня лучшая на свете!

Тоня благодарно уткнулась носом ему под мышку.

– А уж какая ты у меня красавица! – продолжал нахваливать ее Мыкола.

«Первую красавицу себе выбрал!» – как наяву услышала Тоня ласковый голос Ивана. Когда их забирали, он читал указ совсем другим, злым голосом. Ненависть снова обожгла ей душу. Слезы покатились из глаз.

Молчала, но Мыкола почувствовал, что она плачет.

– Ну что ж у тебя глаза на мокром месте? Ты ж у меня разумница!

Тоня засмеялась сквозь слезы:

– Меня папка так называл!

Мыкола погладил ее по голове:

– Спи, моя ненаглядная, засыпай.

Сон не шел. Тоня старалась не крутиться, чтоб не потревожить Мыколу.

...Отец назвал ее разумницей, когда ей в школе грамоту дали за отличную учебу и как первую ученицу наградили книгой – «Кобзарем» Тараса Шевченко в красивом твердом переплете с золотым тиснением на корешке. Отец удивился: неподходящая книга для ребенка, не по возрасту чтение. Что она там поймет? А она проглотила за один присест. «Катерину» наизусть выучила. Смысл ей открылся постепенно. Сначала жалела героиню, недоумевала по поводу ее опрометчивого поступка. Пока сама не выросла и не полюбила. Так же сильно и без оглядки, как Катерина. Книгу она с собой в Мыколин дом взяла. Пыталась ему почитать, но он отмахивался: работы много, некогда. А потом их выгнали! Выслали! Вещей с собой взять не дали! Никаких! Какой там «Кобзарь», когда даже Евангелие не было возможности захватить! Книг Тоня целых пять лет в руках не держала...

Она заревела в голос, закричала. Мыкола подскочил, затормошил ее:

– Что с тобой?

Она, захлебываясь рыданиями, сбивчиво высказала ему все.

– Как ты смел предложить помогать Ивану?! Пускай тоже хлебнет лиха! Как мы! Пускай подохнет, как собака, под забором, никому не нужный!

– Прекрати такое говорить. Христос на кресте не судил своих мучителей и нам не велел, – увещевал ее Мыкола.

– Сильно Ивану его власть помогла? Наелся справедливости?

Так они ночь и провели. Не справилась с собой Тоня. То успокоится, то снова слезы душить начинают. Мыкола с утра еле поднялся после бессонной ночи. Собрался на работу, Данилин сын принес ему залуженную кастрюлю.

– Сразу и отдам, – взял ее с собой Мыкола.

Мальчик увязался за ним:

– Дядя Мыкола, а ты по углям ходить будешь? Сегодня, когда вернешься? Я бы поучился...

– Нету настроения, – буркнул Мыкола.

Не пошутил, не потрепал мальчонку по голове. К коням не заглянул!

Тоня постояла, посмотрела вслед понуро бредущему мужу и побежала догонять. Мыкола остановился.

– Мыколка, я тяжелая, – сообщила Тоня то, что еще вчера собиралась сказать, да новость про Ивана все перебила.

Он посмотрел на нее тем глупым недоумевающим взглядом, которым в обычной жизни мужья смотрят на жен при таком известии. Губы у него несмело поползли в улыбку. Тоня засмущалась. А он уже взял себя в руки. Прежний ее балагур Мыколка уже смеялся:

– Так вот оно что! А я все гадаю, чего ты за мной хвостиком весь день бегала. Как влюбилась. Нет, я не против, бегай-бегай. Но только вон оно в чем дело. Ребеночек, значит.

И, отвечая на ее страхи, как будто мысли ее читая, добавил уже серьезно, наморщив лоб:

– Я заначки не сделал, все в дело пускал. Но теперь начну собирать, негоже без заначки. Ты не бойся. Если со мной что – кузничку продашь. За нее много можно взять. Попроси Степаныча, он найдет покупателя хорошего. Или цыган, как приедут. И мельничка тебя прокормит. У людей заказы брать будешь. И в саду-огороде уже все родит. Это если со мной что...

Его слова рвали ей сердце.

– Не надо, чтоб с тобой что! Мыколка! Прости меня, глупую.

Он ее обнял и попросил тихо:

– И ты меня прости. И Ивана прости.

Ей все равно стало про Ивана, лишь бы Мыкола рядом был, лишь бы ничего с ним не случилось. И с детьми. Забыла про Ивана. Ради счастья своего с Мыколой, может и не сладкого, но все одно счастья, за которое Богу была благодарна.

– Делай, как знаешь, тебе виднее. Если Ивану надо помочь, то помогай.

У него глаза заискрились, чмокнул смачно ее в губы. И, помахивая кастрюлей, быстрым шагом пошел к Пятачку. Опаздывать никак нельзя.

Вернувшись с работы, он рассказал, что спросил разрешение на посылку. Объяснил, что родственник-коммунист при смерти, не стал уточнять, что родной брат. Удивились очень, покочевряжились, но разрешение выписали. Без права переписки, да ему это и ни к чему. Тоня молча кивнула, наслаждаясь покоем в душе. Дурные мысли оставили ее еще утром. Мыкола пошел в кузницу.

– Мама! – приковыляла в хату в слезах дочка.

Подвернула, оказывается, ножку, лодыжка на глазах распухла. Было б лето – Тоня привязала б лопух, а что сейчас делать – непонятно. И цыганки не подсказали ничего путного.

Заглянул Мыкола – дочка хнычет. Он съел кусочек хлеба с чесноком, смел крошки в большую свою ладонь.

– А что я покажу, – лукаво сказал ей. – Ну-ка, смотри в оконце.

Дочка прильнула носом к стеклышку. Мыкола вышел, стал возле окна и поднял руку. Замер. К нему слетелись воробьи. Покружили маленько, сначала один сел, потом другой, третий. Клевали с ладони.

Дочка изумленно распахнула глазенки. Забыла, что и где у нее болит. Еще бы! Воробушки – птахи дикие, пугливые, близко не подпускают. А тут такое чудо!

Мыкола поднес птичек вплотную к окошку, они не вспорхнули, продолжали клевать.

Тоня видела сквозь мутноватое стекло добродушную улыбку мужа.

Она наклонилась к дочкиной макушке и прошептала:

– Это твой папка! Никакая Божья тварь его не боится, все любят.

И совсем неслышно:

– Это мой Мыколка!

Глава 9 Брат Эпилог

Эпилог

Шахтерам, тела которых не достали после зимнего завала, поставили общий памятник. На нем выбили имена погибших, но не всех, а только вольнонаемных. Ильинского и таких, как он, среди тех фамилий не значилось. Памятник до наших дней не уцелел. Бабе Сане ни пенсии, ни помощи не выделили. Люди ее не оставили.

Картинка для наколок Тоне не подошла. Тогда Митяй принес ей открытку с профилем Ленина, с которой рисовали ту картинку, и газету с портретом Сталина. Мыкола достал кусок светло-зеленого шелка. Лучше бы красного, но тут не до жиру, уж какой смог. Ткани и для одной вышивки не очень-то хватало, но Тоня исхитрилась сделать две. Она выполнила работу в виде дореволюционных подушек-думок для дивана. Подобрала нитки желтых цветов. Шелк пошел только на парадную лицевую сторону. Обе подушки с золотой бахромой по краям, как на знамени, уехали в Москву в подарок съезду от комсомольцев шахты. Себе Тоня вышила третью. Поскромнее, без дорогой бахромы и на простой ткани. Как Мыкола ни вышучивал Тоню за такой «оберег», подушка лежала в хате на видном месте, пережила войну, перекочевала в новый дом. Выбросила Тоня слегка потрепанного «Ильича» уже в конце спокойных 60-х.

Мыкола исправно слал Ивану продукты, какие мог собрать. Как брат воспринял его подношения – неизвестно. Жена братова через цыган сердечно благодарила Мыколу за заботу. Устно передавала, что здоровье Ивана поправилось, дети не заболели, однако письма писать боялась. Иван все-таки долго не протянул, умер перед самой войной от сердечного приступа. Дети разъехались учиться и пропали из вида. Скорее всего, они и не подозревали о существовании дяди Мыколы.

В войну Мыкола служил в пехоте. Попал в окружение, командира убило. Мыкола вывел поредевший батальон к «своим». Войну закончил комвзвода, воевал браво, но медалями его обходили. Получил всего одну, видимо, сказались отметки в его личном деле о кулацком прошлом. Главное – он вернулся живой к Тоне и двум уже дочкам.

Во время войны в областном городе сгорел весь архив. Вместе с документами спец-поселенцев. Непонятно, кто приложил к этому руку. Вряд ли аккуратные немцы. Скорее всего «заинтересованные лица». Люди послушно вернулись в свои поселки с фронтов, узнали, что «дел» на них нет, но сидели на месте тихо, не рыпались. Страшились, что про них вспомнят и восстановят статьи. Тем более, что к ним продолжали ссылать на шахтные работы. Военнопленных, мирных немцев из Германии, неугодных из Прибалтики, Западной Украины и Белоруссии. Заодно присылали людей по разнарядке из колхозов.

Проклятая война унесла много душ. Мыкола со Степанычем собирали оставшихся в живых мужиков и шли ремонтировать дома военным и шахтерским вдовам, копать им огороды. Власти не скоро начали сами заботиться о ветеранах, тем более о вдовах.

Стране нужен был коксующийся уголь. Стратегическое сырье. Шахтерам Волчьей Балки стали платить зарплату. Очень даже хорошую. А одно время и продуктовые пайки возили прямо на дом. За длинным рублем и сытой жизнью потянулась на шахты молодежь из опять голодающей деревни. Пайки пайками, а жилье не спешили строить. Новоприбывших все так же селили в бараках на Барачной улице, впрочем, переименованной в Фестивальную. Мыкола осуществил свой давний план: жилье для квартирантов. Он сделал не флигель, а достроил дом. Комнаты с отдельными входами. И так дружно они все вместе жили в этом доме, что самая младшая, рожденная после войны, Мыколина дочка уверена была, что все люди во дворе – ее одна большая любящая и любимая семья. И поляк Добровольский Станислав. И латыш Арзамаз Витаутас сын Йонаса, как он обычно представлялся и так его все и звали. И смурной с виду, этот даже имени никому не сказал, но почему-то все его уважали, Татарин. И шумные Капустины. Все родные.

Вышел указ о реабилитации раскулаченных. Мыкола первый раз, не считая войны, осмелился покинуть границы спецпоселения. Взял дочек с зятьями и повез показывать родные места. Тоня предпочла остаться дома, отнекалась тем, что за коровой нужен уход. Государство в то время разрешало держать скотину (потом опять ужесточили законы, запретили скотину и отобрали практически всю землю).

В бывшем Мыколином доме на родине находился Дворец культуры. От конюшен и следа не осталось. Стрелецкая порода лошадей, о которой так пекся по молодости Мыкола, исчезла. Говорят, что последнюю лошадь этой породы подарили маршалу Буденному. Он опомнился, отправил ее на Кавказ, разводить. Только опоздал, не вышло. Нету больше такой породы. Мыкола в свой бывший дом даже заходить не стал. Остановился ненадолго у Тониного брата, который дослужился до начальника местного КГБ, однако это не помешало ему встретить родича радушно. Он Мыколе обрадовался, помнил хорошее. Тонина мать умерла к тому времени. К внучкам вышел Тонин отец – седой как лунь благообразный старик. О чем говорить с незнакомыми молодыми женщинами, он не нашелся. Взял за руку самую младшую внучку, еще ребенка, и повел показывать озеро. Девочка восхищенно смотрела на воду, она нигде никогда не бывала, такой красоты у себя среди терриконов не видала. А дедушка ее не знал, как дальше сложится жизнь и сколько ему в этой жизни осталось. Потому пытался сказать внучке самое главное, а слов подобрать не мог. «Ну что ж ты в сандаликах стоишь, ты их скинь, не бойся. Почувствуй ножками землю. Это родная земля». Девочка послушно сняла обувь, удивляясь новым ощущениям. В промышленном городе, куда влилась их Волчья Балка, босиком не ходили.

Брат передал Тоне в подарок книгу. Маленький, но с хорошими иллюстрациями самого Шевченко томик «Кобзаря». Весь день проревела Тоня над «Катериной», Мыкола уже не рад был, что такой гостинец привез. Брат Тонин продолжал с ними общаться после этой поездки. А Тонина сестра, которая стала доктором и жила в городе, признавать их не захотела. Считала, что нет у нее таких родственников и никогда не было. Как отрезала. Тоня про нее детям рассказывала, только осуждать не велела.

В других семьях старые люди молчали про то, как они сюда попали. Рады были, что «дел» на них больше нет и новых не завели. Обычная легенда тех мест для внуков и даже детей – спасались от раскулачивания и сами сюда переехали. Не хотели, чтобы младшему поколению досталось их позорное горькое незаслуженное клеймо. Не хотели подвергать родных опасности. Тоня, однако, рассказала детям и внукам, как Мыкола в трудную минуту брату Ивану помог, вместо того чтоб обижаться. Благодаря этим рассказам и сохранилось в Мыколиной семье свидетельство о том, что в Донбасс были сосланы раскулаченные крестьяне. Старшие дети от семейной истории отгородились: «ничего не знаем и знать не хотим, если что вдруг и было, то это случайность, ошибка, потому что родители наши – очень хорошие люди». Младшая дочка уже ни о чем и не догадывалась. Ей Мыкола сказал, когда она школу закончила и учиться дальше собралась: «Не бойся. И ничего в анкетах тех не пиши. Мы чистые». Что «не писать», чего «не бояться» она не поняла и в жизнь вступила смело. Даже бойко. После стычек с холоднобалковскими она умела постоять за себя.

К Мыколе потянулась его родня. Он искал, звал, они приезжали. Появились двоюродные братья и сестры из все еще нищей деревни, убедил он их, что в городе сытнее. Нашлась Дуняшка с новой семьей. Первого ее мужа расстреляли. Семья одного брата погибла в Сибири вся. Мыкола поселил к себе поближе вдову второго брата с младшими детьми, старшие не выжили. Выдал замуж, как он шутил, за своего «фронтового товарища» – за военнопленного румына с шахты, доброго работящего мужика. Прикипел тот всей душой и к вдове, и к сиротам, воспитал, как своих. Люди не расспрашивали, румын не рассказывал, постепенно и про военнопленных забылось, кто они, откуда и как тут появились. Обычная для Донбасса история – жить без прошлого. Настоящим.

Данилин мальчонка вырос замечательным певцом. Выступал, к гордости всей родни, в самой Москве в цыганском театре «Ромэн».

Цыганам запретили кочевать и привязали к земле. После этого правительственного указа Духовы появились в Волчьей Балке только раз. Бабка ихняя, младшая сестра Мыколиной бабушки, когда почувствовала, что пришла пора помирать, захотела сделать это по-вольному, по-цыгански, в дороге. Снялись с места. Доехали до Мыколы и растерялись. Нарушили сдуру закон, что теперь с ними будет? Мыкола быстро обежал начальство, выхлопотал какое-то письменное гостевое разрешение для цыган, хотя теперь из-за них на него косо посмотрели, что это у шахтера за родня такая опальная – цыгане. Мыкола заверил, что они через несколько дней вернутся в свой колхоз, и ему сошло с рук. Бабушку похоронили, как полагалось по старинным цыганским законам – сожгли с кибиткой.

Мыкола о «родственниках за границей» помалкивал. Лучше и этого детям не знать, спокойнее. Связи с Канадой никакой, а поплатиться можно сполна. Однажды показывали по телевизору хоккейный матч с канадцами. Зять включил. Сам Мыкола «ящик» не смотрел, считал пустой тратой времени. А тут услышал свою фамилию, остановился и просто прилип к небольшому экрану. Он пытался разглядеть в смутной черно-белой картинке своего двоюродного племянника. Хотя, может, и однофамильца. Фамилия-то распространенная, обычная.

Таких людей пруд пруди.

Глава 10 Стукнула калитка

Стукнула калитка. Галя замерла, прислушиваясь.

– Кто это? – прошептала испуганно ее старшенькая, Рая. Две другие дочки перестали возиться на полу. Тамара обняла несмышленую Альку и закрыла ей рот ладошкой, чтоб молчала. Галя направилась к двери.

– Не ходи, мама, пусть думают, что тут никто не живет, – отпустила Альку и схватилась за Галину юбку Тамара.

– Печку топим, дым видать, – возразила ей тихо Рая.

Галя попыталась ободряюще улыбнуться детям:

– Ничего, мы дома, здесь все спокойно.

Они уже несколько недель, как дома. В начале войны, только начали эвакуировать заводы, Галя запаниковала. Схватила дочек, Альке как раз три месяца исполнилось, и уехала к отцу. Хорошо, еще ходили поезда. Удалось им пробиться. Два года ей не давала покоя мысль, что Ваня не знает, где они. Она писала, он не отвечал. А вдруг весточка поджидает ее дома? Как только выбили немцев, она с детьми вернулась. Отцу объяснила, что не положено им, раскулаченным и сосланным, жить не на месте поселения. Как только власть докопается, их накажут. Хотя основная причина была все-таки в муже. Но Галя уже сто раз пожалела, что не осталась у отца. Вокруг совсем не так спокойно, как она говорит детям. Шастают какие-то темные личности в надежде поживиться. Еще ходят, просят «Христа ради» оставшиеся без крова, потерявшие все люди. А ей дочек кормить. Хозяйство разорено. Осень на дворе. Пережить бы зиму...

Во дворе у калитки опирался на палку худой оборванный дед. Не просто оборванный. Лохмотья жуткие, не разберешь, какой одежкой они были раньше. Галя подошла поближе, и ее чуть не стошнило: полуседая борода у старика шевелилась от обилия вшей.

«Эх, – подумала Галя, – нет собаки, чтоб гавкала да отпугивала пришлых».

– Простите, дедушка, нечего подать.

Он пошатнулся от слабости.

– У меня дети голодные, – в отчаянии сказала Галя, уже сочувствуя чужой беде.

У старика потекли слезы. Он поднял руку, но не глаза вытер, а поскреб голову под ушанкой. Стянул эту видавшую виды шапку и прижал к груди. Стоял и молча плакал. Смеркалось.

Это ж ему и заночевать негде...

Сама с детьми только что проделала нелегкий путь пешком. Тянула на себе мешок картошки да сало. Старшие то за руку Альку вели, то несли по очереди. Хорошо, люди – добрые. И попутка тормознет и подвезет, и хозяева за так на ночлег пустят.

Галя решилась.

– Вон банька, – показала ему на сооружение перед хатой, – идите туда. Переночуете. А я сейчас. Чего-нибудь принесу...

Она не договорила, развернулась и побежала в дом.

Старшие дочки с сожалением смотрели, как мама отделила в миску две картофелины от их ужина. Одна Алька ничего не понимала, забавлялась тряпичной куклой. Рая ей еще у дедушки эту игрушечку скрутила.

Галя достала старую Ванину рубашку. Уткнулась в нее лицом. Подавила рыдание. Нашла латаные-перелатаные штаны. И отправилась в баньку.

Гость набросился на еду. Запихивал картошку, глотал, давился. Поел. Галя протянула ему рубаху с портками.

– Берите. Мужнино, – поймав какой-то странный взгляд, добавила: – Сам он на фронте.

– Галя, – произнес чужой сиплый голос. – Галя, – повторил уже со знакомыми нотками. – Не узнаешь? Это же я.

– Ваня?!

Боже праведный! До чего он изменился!

– Пойдем в дом!

– Нет.

– Точно! Вши. Что ж я стою? Я мигом.

Галя затопила баньку. Ушел весь запас дров, что начала готовить на зиму. Ничего. Найдет сушняк. Уголь под шахтой или на железке поищет.

Первым делом сожгла все лохмотья и наскоро срезанную бороду. Мыла его и не верила, что это он. Исхудал до невозможности. В шрамах. А вши въелись даже под кожу. Ваня сел на лавку в предбаннике.

– Я из плена бежал. Поесть бы еще, – сказал, прислонился к стенке и уснул. Галя сбегала в дом за одеялом.

– Кто там? – попыталась перехватить ее Тамара.

– Никто. Прохожий, – отвела глаза Галя. – Укладывайтесь на ночь, – велела сердито, – я скоро вернусь.

Укрыла лежащего на лавке мужа, подоткнула одежду ему под голову. Он даже не пошевелился. Спал мертвецким сном.

Галя пошла к детям. Они угомонились, лежали тихо. Умнички, сами поужинали. Ночью Галя вставала и подходила к баньке. Прислушивалась к неровному дыханию мужа.

Родной! Любимый! Ненаглядный ее Ванечка. Сколько раз она его обнимала и думала, что признает. Любого. В темноте. На ощупь. На звук. Сердцем. Что бы ни случилось... И не узнала!

Девочки еще спали, а Ваня под утро проснулся, позвал ее.

– Страшно было? – спросила Галя, вглядываясь в его изможденное лицо.

Она имела в виду дорогу. Как он пробирался домой.

– Страшно, – ответил ей о другом. – Так страшно, что словами не передать. Война, боль, смерть – это все ничего. Галя! Нас не кормили. Вообще. Немцы смеялись, глядя, как мы падаль собираем, червей жрем. А потом... – он перешел на шепот, хотя больше никто их не мог услышать, – потом некоторые сломались. Озверели. Начали есть... людей. Ждали новых пленных. Потому что те... упитанные. Попадают люди, ничего не подозревая, а их свои же...

– И ты? – побелела от ужаса Галя.

– Я нет. Решил бежать, чтоб не потерять человеческий облик. Уж лучше умереть. Мы втроем ухитрились уйти. Нас поймали... Били. Я выжил. Еще с двумя сговорился. И опять бежал. На этот раз ошибки не повторили. Сразу разделились и пошли поодиночке. ...Галя! Сколько в жизни испытать довелось, но такого...

– Все хорошо, родной мой, – обняла она его. – Все хорошо, ты дома! Оба вздрогнули от внезапного звука. Ваня посмотрел в щель двери – это Рая проснулась и вынесла вылить ночное ведро.

– Кто это? Неужели Раечка? Господи, какая взрослая! Красавица! – прошептал Иван. – Сколько ж я ее не видел?

– Два с лишним года, – Галя вытерла слезы.

От старших Ваню скрыть не удалось.

– Молчите! Христом Богом вас заклинаю, молчите! Никому ни слова, ни полслова, что папка тут! – умоляла их Галя.

– Почему? – спросила Рая.

– Немцев же нету, – удивилась Тамара.

Отец ваш документы потерял. Вот найдет, тогда и объявится, – сообразила Галя. – Вы уже большие, все должны понимать. Война! Разбираться не будут.Девочки испуганно притихли.

Ни в доме, ни в бане прятать было нельзя. Опасно. Если что – сразу ведь найдут. Хорошо, в огороде сохранилась землянка. Пообвалилась слегка за пятнадцать-то лет. Галя ее вырыла, когда их, раскулаченных, привезли и бросили посреди степи. Мужчин погнали в шахту. Женщины голыми руками выкопали норы, чтоб было где спать. Пригодилась опять.

Шустрая Тамарка никак не могла успокоиться. Подошла к землянке, присела.

– Папа, а правду мама говорила, что ты красиво поешь?

Она его толком так и не видела, а очень хотелось посмотреть, какой он, папка. Такой, как мама рассказывала, или нет.

– Наверно, правду, – ответил растроганный отец. – Только сейчас не время, царица Тамара, потом, после войны спою.

Она вспомнила! Ее так давно никто не называл! Это папка ее прозвал после того, как Рая сказала, что будет королевной, а она сказала, что сразу царицей. Папка тогда смеялся. И пел! Давно. До войны это было.

– Папа, – поделилась она с ним «страшным», – а мы чуть Альку не потеряли. Мы от немцев бежали. Садились на поезд. Положили ее на лавке и забыли, пока вещи таскали. На вокзале ужас что творилось! Искали, искали. Мама сильно плакала. А потом наткнулись. Сверток там и лежал. Никто ее не взял. Но поезд без нас чуть не ушел...

– А ну брысь отсюда! – подскочила и оттащила Тамару от землянки перепуганная Рая. Вдруг кто из соседей заглянет и заметит неладное.

Пришли трое вооруженных людей в форме. Одного Галя признала, начальник с шахты.

– Здравствуйте, Галина Андреевна. Вижу, вернулись. Далече ездили? Документы в порядке? А ну-ка, покажите... – спросил он вкрадчиво.

Галя позвала их в дом. Однако двое сначала прошлись по двору и заглянули в баньку и дровяной сарай. Галя стояла ни жива ни мертва. Они откуда-то знают, что Ваня тут, или просто так проверяют?

– От Ивана Степановича известия есть?

Галя обмерла. Знают! Сейчас найдут! От неотвратимости того, что сейчас случится, Галя заплакала.

– Ничего, ничего, вернется твой Иван. С победой! Приходи завтра в контору на митинг. Пойдемте, товарищи.

Бабы в конторе собрались вместе с детьми. Галя пришла с одной Алькой. Старших оставила при Ване.

– Ты что, сдурела? – обрушилась на нее знакомая, Зина. – Да у тебя Рая уже как девушка выглядит. А ты ее одну бросаешь. Или напугают, или изуродуют!

– Типун тебе на язык, – замахала на Зину соседка Мотя.

Гале и так было неспокойно, стало еще хуже.

– Товарищи женщины! – гремел митинг. – Выйдем на работу! Поможем стране нашим антрацитом! Пока наши мужья бьют врага, займем их место в забое!

Домой Галя вернулась в растрепанных чувствах. А там Ваня собрался уходить.

– Да пойми ты, не могу я больше прятаться! Хватит. Окреп. Пойду воевать. – Он попытался пошутить, чтоб ее успокоить: – Разве без меня справятся?

Только Галя расплакалась:

– Расстреляют...

– Тут точно. Посчитают дезертиром и к стенке. А в армии разберутся. Запрос в часть пошлют.

Она ему не поверила, но делать нечего, собрала в новую дорогу. Провожала ближе к рассвету. Никак не могла отпустить, обнимала и обнимала. Наконец он оторвал ее от себя. Пробормотал, чтоб берегла детей. Чмокнул неловко куда-то в висок. И растворился в переулке.

«Вот и все, вот и все, – стучало у Гали в груди. – Больше не увижу».

Ушел ее Ванюша на верную смерть. Даже если сразу не схватят, дойдет, то все равно ему не поверят.

Потянулись дни. Смурные и безнадежные.

Выпал первый снег. Глупая Алька радовалась. Даже Рая с Тамарой выскочили во двор и прыгали как маленькие. Как будто не было никакой войны и в помине.

Стукнула калитка.

– Эгей, есть кто живой? – закричала почтальонша Глашка. – Пляши, бабонька! Письмецо от твоего пришло, – помахала она еще издали бумажным треугольником.

Галя взмахнула руками, как в танце: Глашка ж дурная, не отвяжется, пока не спляшешь на самом деле, но силы оставили ее. Она рухнула в мокрый снег и зарыдала.

– Да ты что, Галочка! Это не похоронка! Жив, жив Иван Степаныч! Я похоронки отличаю, – хлопотала вокруг нее растерявшаяся Глашка. – Жив он!

Глава 11 Веселая история

Мотька даже глаза потер от удивления: мимо их районного рынка проехала новенькая «Победа». За ней потянулся шлейф пыли. Дежурно залаяли вслед собаки. «Победа» мягко затормозила, остановилась. Дорожная пыль догнала ее и скрыла и от Мотьки, и от моментально оживившихся торговок. Все уставились в ту сторону, гадая, кто бы это был. Тетка, стоявшая за прилавком рядом с Мотькой, предположила:

– Начальство из Харькова. В райсовет.

– А чего они тут у рынка забыли? – хмыкнула другая.

– Заблудились.

– Эти заблудятся, как же.

– Кто же тогда приехал?

Пыль осела, Мотька понял, что не ошибся. Это именно что «Победа»! У него дома в жестяной старинной коробке вместе с другими вырезками о машинах и поездах хранилась заметка из газеты об успехах отечественного автопрома с фотографией ГАЗ М-20. А вот вживую он «Победу» еще не видел. В их районе легковушек бегало три. На довоенной «Эмке» возили председателя райсовета, на старом «Бобике» – парторга, и на новом «Бобике» (у Мотьки была вырезка и про него, ГАЗ 67Б) – начальника районного КГБ. Мотька заглядывал под капоты всех трех, пока терся рядом с шоферами. Он обычно робел и смущался рядом со взрослыми, но вся его робость пропадала, когда дело касалось механизмов. Особенно впечатляли Мотьку паровозы. Считал он их воплощением величия человеческой мысли. Мотька так и подсказал старшему брату написать в сочинении. Увы, не все разделяли его мнение. Учительница влепила брату тройку и объяснила: главное достижение человечества – государство рабочих и крестьян.

Мотьке и тепловозы, конечно, нравились, если попадались. Еще он с нетерпением ждал объявленной электрификации их ветки железной дороги и появления электровозов. Собственно, на рынке Мотька оказался из-за своей чрезмерной любви к технике. Раньше мать посылала его на железнодорожную станцию торговать отварными яйцами. Но после того, как машинист вынул его из-под тепловоза с криком: «Ты чего под тележку полез? А если б мы тронулись?», и об этом донесли матери, она стала отправлять Мотьку на колхозный рынок, от поездов подальше. Со свежими яйцами. Молодые их куры несли не простые, а удивительные яйца, с двумя желтками. Расхватывали такие мгновенно, даже заказывали заранее, так что на рынке торговать сподручнее было, долго Мотька там не задерживался. Но как же скучно по сравнению со станцией. И вдруг повезло! «Победа»!

Легковушка все не трогалась. Собаки угомонились. Только лениво перебрехивались. Быстро, пока автомобиль не развернулся и не уехал к райсовету, Мотька сложил яйца в тряпицу, завязал в узел и побежал к «Победе», понадеявшись, что продать еще успеет.

Передняя правая дверца легковушки широко открылась. Вышел мужчина в светлом сером летнем костюме. Однобортный пиджак и штаны с манжетами! Такой щегольской наряд Мотька разве что на пассажире мягкого вагона видел. Но не штаны Мотьку интересовали. Штаны из дорогой ткани всего лишь говорили, что их владелец наорет сейчас и прогонит, не даст полюбоваться вдоволь. Мотька остановился в нерешительности. Мужчина улыбнулся приветливо и спросил, где тут дом Грицая Степана Даниловича.

– Так вы ж напротив него стоите!

Мужчина выглядел вполне добродушно, Мотька осмелел и сделал шаг вперед.

Вместе они повернули головы и посмотрели на громоздкие ворота дома Степана Даниловича, начальника районного КГБ. Возвышался за ними новый дом из белого кирпича и виднелся в глубине двора большой жилой флигель из такого же кирпича.

– Все верно, значит, – огляделся мужчина, а с ним и Мотька. – Напротив рынка шурин живет.

Распахнулась задняя дверца легковушки. На дорогу выскочила девочка. Нарядная, как на Первомай.

– Папа! Засиделись! – Топнула ножкой в красном сандалике на белый носочек.

– Погоди, Лидочка, может, нас тут не ждут.

– Как это не ждут? Мы же телеграмму давали!

– Может, не рады, – вроде как усмехнулся мужчина в светлом костюме.

– Почему нам не рады? – девочка уставилась на отца недоверчиво.

А он, прищурившись, наблюдал, как появляется на высоком крыльце хозяйка, всматривается в приезжих, всплескивает руками и вскрикивает:

– Приехали?! Я сейчас! Я Степану позвоню, вызову!

Хозяйка метнулась в дом.

Мотька, пока суть да дело, двинулся вокруг «Победы».

К ним мчался «Бобик». Вот уж кто пылил так пылил. Машина резко затормозила и выпрыгнул из нее сам Степан Данилович. Подскочил, распахнул руки для объятий.

– Степка! – закричал мужчина в светлом костюме. – Степушка!

Они обрадовано потормошили друг друга. Потом Степан Данилович подхватил девочку и чуток подбросил в воздух. Она вывернулась с недовольным видом из его рук. А из машины вывалилась целая компания: две красивые веселые молодые женщины, простоволосые по-городскому, серьезный белобрысый парень и слегка озабоченный, но улыбчивый молодой водитель. Они тоже попали в объятия Степана Даниловича.

Мотька ожидал, что шофер откроет капот. Ну там воды в радиатор залить, масло проверить. И тогда можно будет невзначай заглянуть внутрь. Он уже стоял рядом с капотом. Увы. Взрослые лобызались друг с другом.

Мотька спросил у девочки, которая отступала, отступала, уклоняясь от объятий, и дошла до капота:

– Вы что тут делаете? В гости приехали?

– В гости! К маминому брату! – кивнула она на Степана Даниловича.

– А мамка где? – Мотька посмотрел через стекло – никого больше в машине не осталось.

– Где-где! Дома! Cо скотиной управляться кто-то должен, – важно ответила девочка.

Со скотиной кто-то управляться должен. Мотька с этим был согласен. Однако зачем начальству скотина…

– Вы что за начальство?

– Мы? – изумилась девочка. – Мы не начальство! – и объяснила с такой гордостью, как будто это значило выше любого начальства: – Мы шахтеры! Из Донбасса.

Не начальство? А почему не на автобусе? Или там на поезде?

– Откуда у вас тогда машина? – допытывался Мотька.

Они, разговаривая, очутились у открытого окошка со стороны водителя, и Мотька заглянул внутрь. Руль из двух кругов. Интересно, зачем второй. Наверное, гудок. Вот бы проверить!

– Как это откуда? Родион купил. – Девочка спросила в свою очередь: – А ты в школу ходишь?

– Третий класс закончил.

За кого она его принимает? Неужели не видит, что он взрослый!

– А я первый, – с таким огорчением призналась девочка, что стало понятно – хотела похвастать, а не удалось.

Степан Данилович тем временем укатил на своем «Бобике» на работу, пообещав поскорее вернуться. А мужчина в светлом костюме заметил, что Мотька все еще здесь. Улыбнулся широко:

– Лидочка, не успела приехать, уже женихи крутятся рядом?

– Папа! Так нельзя шутить! – опять топнула ножкой девочка.

– Как же тебя, жених, звать-величать? – не унимался мужчина в светлом костюме.

– Мо… Митрофан. Семашко.

– Семашко? Не знаю таких. – Глаза у мужчины смеялись, у него вообще были такие глаза, что при самом серьезном выражении лица они все равно лучились улыбкой, это Мотька успел заметить. Глаза смеялись, а в голосе просквозило чуть не отчаянье от такого пустяка, что не знаком он с Семашками.

– А что это у тебя в узелке, Митрофан? – вмешалась девочка.

И тут же не поверила ему, что бывают яйца с двумя желтками.

Жена Степана Даниловича открыла ворота, чтоб загнали машину, но мужчина в светлом костюме запротестовал.

– Трофима оставим, пускай столы составит, скамьи настругает. А мы прокатимся по району, родню созовем. Вечером пир закатим. Да, Митрофан? – весело спросил он подтверждения. – Провожатым будешь?

Онемевший от радости Мотька только кивнул.

– А мать не заругает? – засмеялся мужчина в светлом костюме. – Ну давай сюда яйца, попробуем, что тут у вас за чудо такое. Вот, хозяюшка, забирай, а я заплачу мальцу, – распоряжался он весело. – И подарки разгружайте.

Мотька подскочил к багажнику и ему тоже доверили носить сумки. В одной он разглядел консервы, в другой кольца колбасы. Девочка понесла пакет с конфетами.

– Где брали? – шепнул ей Мотька.

– Мы не брали, нам привозят.

– В магазин?

– Нет, конечно. На дом. Я ж тебе сказала – мы – шахтеры!

– А… – протянул озадаченный Мотька. Пожалуй, еду на дом даже начальству не приносят.

Серьезный белобрысый Трофим остался на хозяйстве. Яйца с двумя желтками были забраны женой Степана Даниловича. А Мотька, не веря своему счастью, сидел на коленях у мужчины в светлом костюме. Девочка недовольно бубнила отцу в затылок, что это нечестно, что ее обещали впереди посадить, как приедут, а не выполнили. Молодой шофер заметил добродушно:

– Та поездишь ты еще спереди, Лидочка. Давай хлопца прокатим.

И подмигнул Мотьке.

Ехали полями, из районного центра в близлежащую деревню. Мужчина в светлом костюме откуда-то окрестности знал лучше Мотьки. И местных по именам называл. Расспрашивал Мотьку то про того, то про другого. Мотька отвечал, а сам потихоньку рассматривал щиток панели и определял, что тут есть: круглый спидометр, настоящее радио, круглый циферблат часов, под ним две ручки, а справа бардачок. Красота! Они выехали за деревню, мужчина в светлом костюме вдруг прервал расспросы:

– Ну-ка, Родя, останови тут!

Все вышли из машины. Перед ними на пригорке высилось здание Дома Культуры. Мотька бывал там каждый раз, когда привозили фильмы. Соседка подрабатывала билетершей и пускала его бесплатно. Вот только приезжие киномеханики его не жаловали и не разрешали посмотреть, как они крутят пленку.

– Конюшни разрушили, – у мужчины в светлом костюме пропал голос, ему пришлось откашляться. – Жаль.

– Тут их и не было никогда! Зачем при Доме Культуры конюшни? – удивился Мотька.

– Дом Культуры, значит. И то ладно. Людям служит.

– Папа, хотите внутрь пойдем? – спросила одна из молодых женщин.

– Посмотрим, как вы с мамой когда-то жили, – добавила вторая.

– В Доме Культуры не живут, – запротестовал Мотька, но ему не ответили.

Мотька свежим взглядом окинул здание. Большое, на высоком фундаменте, оно смотрело со своего холма громадными окнами во все четыре стороны – и на поля, и на лесок в отдалении, и на озеро, и на деревню. В общем-то, если убрать массивный козырек и колонны, которые его поддерживают, то станет здание похоже на жилой дом…

Мужчина в светлом костюме почесал себе затылок.

– Не надо, – махнул рукой и засмеялся тут же: – Ну что, по коням? Родя, вези нас дальше.

Но поехали не дальше, а вернулись в деревню. Заехали к одним, к другим. Мужчина в светлом костюме раскланивался, обнимался, звал вечером к Степану отметить встречу. Родион из-за руля не выходил, Мотька тоже. Пользовался возможностью посидеть подольше в «Победе». Он даже принюхивался, впитывая запахи новенькой обшивки. Потихоньку потрогал ручку рычага переключения передач. Осмелел и пальцем провел по этой гнутой железке.

– Та вижу, нравится? – расплылся в улыбке Родион.

У Мотьки слов не нашлось, восхищенно вздохнул. А Родион словно мысли затаенные его прочитал, а может просто нашел благодарного слушателя, начал показывать.

– Вот тут стартер, – Родион ткнул куда-то вглубь под бардачок в районе коленки Мотьки. – А это подсос, – ткнул пальцем в кнопку прямо под бардачком.

– А рядом с подсосом?

– Прикуриватель, – вынул устройство Родион.

Зачем нужны все эти металлические штучки со стороны водителя Мотька спросить не успел – поехали в дальнюю деревню, что стояла на озере – Черные Воды.

Машину оставили у покосившегося забора. По заросшему травой двору дошли до хорошо знакомого Мотьке домика. Мужчина в светлом костюме не торопился стучаться и входить. Боялся, значит. Мотька сам первый раз заходить в тот домик боялся. И теперь тоже поопасывался. Помнил, как привезла его мать, скорчившегося от боли. Старик фельдшер, а это он жил в доме, помял живот неожиданно крепкими пальцами, успокоил мать «никакого аппендицита, выдумают тоже» и велел пить горькие порошки. От порошков сразу стало легче, но страх никуда не делся. Всякий раз душа в пятки уходила на этом крыльце.

– Пойди, Родя, вперед, предупреди старика, что мы приехали, – хриплым голосом попросил мужчина в светлом костюме.

Фельдшер поднялся со стула при виде гостей. Как читал газету «Правда», так и остался с нею в руках. По щекам потекли в седую бороду слезы. А мужчина в светлом костюме ласково заметил:

– Все газеты читаете, батька, совсем не поменялись. Разве что борода побелела.

– Живой, – прошептал старик.

– Ничто меня не берет, батька. И фрицы в Днепре топили, и в шахте засыпало…

– Папа! – воскликнула Лидочка.

– Нельзя так, папа, говорить! – покачала головой укоризненно одна из женщин, подошла к столу и постучала по дереву костяшками пальцев.

Старик посмотрел на нее и удивленно обвел глазами всю компанию. Газета задрожала в его руках.

– Кто… кто это…?

– Внучек вам нарожали! – засмеялся мужчина в светлом костюме и махнул призывно.

Женщины обступили старика. Родион подтолкнул вперед Лидочку, уже спрятавшуюся за его спину.

– Родненькие мои… гости дорогие… Чем же ваc угостить? – забормотал старый фельдшер, оглянулся на пыльный буфет.

Лидочка с готовностью подсказала:

– Гречкой?

Старик растерянно затеребил «Правду». Девочка начала заверять:

– Я и с молоком ее кушаю, и в супчике. Можно просто кашей.

– Ты прости, деточка, нету у нас гречки, – ответил старик смущенно.

– Как же нету. Мы поля проезжали, папа показал: «Это гречиха отцветает. Смотри, Лидочка, как твоя любимая гречка растет.»

– Растет-то растет. Да откуда она у нас на столе возьмется?

Лидочка бросила недоумевающий взгляд на отца, и неловко попыталась оправдаться:

– Вы, дедушка, не подумайте, я не привереда. Честное слово! Я все подряд кушаю. А гречку мы вам в подарок привезли. Целый мешочек.

– Тихо, Лидочка! Угощаться вечером будем! Вон у дяди Степана уже столы накрывают. Дайте-ка я вас лучше обниму, батька, – и мужчина в светлом костюме осторожно приобнял старика за плечи.

Все задвигались, зашумели, заговорили. Начали обниматься со стариком. Смеяться. Старик сетовал, что у него грязно, не ждал гостей.

– Чем же вам помочь? А ну-ка, детки, приберитесь у дедушки, – весело скомандовал мужчина в светлом костюме. – А ты, Родя, вздремни лишний раз, а то со смены сразу за баранку сел. Ключи от багажника не забудь оставить, в робу переоденусь и забор поправлю. Степка – шалопай, – со смешком посетовал мужчина в светлом костюме, – как был безрукий, таким и остался. Нет, чтоб отцу забор починить.

Родион направился к двери, Мотька двинул за ним. В надежде, что тот откроет капот. Родион подошел к «Победе», но открыл не капот, а заднюю дверцу. Сдернул с сиденья хлопчатобумажное покрывало, у Мотьки дома мать таким застилала кровать. Бросил его в теньке на траву. Зевнул, потянулся, заметил Мотьку и кивнул на машину:

– Та дуй за руль. Посиди. Только с ручного тормоза не вздумай снять!

Мотьку уговаривать не надо было. Родион не успел улечься, Мотька уже забрался на водительское сиденье. С благоговением погладил руль, высунул голову спросить, где тут ручной тормоз, который нельзя трогать, а Родя уже спал. Мотька взялся за руль, решив, больше ничего не дергать. Решение это далось ему с трудом, столько соблазнов поблескивало на приборной доске. Но когда положил руки на руль – забыл, где он находится и почему. Мужчина в светлом костюме вынул сверток из багажника, сходил переоделся и занялся забором. Старый фельдшер повел Лидочку в сторону озера. Туда же сбегал мужчина в рабочей одежде, а вернулся в трусах и опять облачился в свой светлый костюм. А Мотька все «рулил» и «рулил» по незнакомым дорогам в неведомые края. Наконец он нарулился. Нагнулся всего лишь посмотреть, что там за кнопки внизу слева. Задумался, зачем они тут торчат, и нечаянно надавил локтем гудок. Машина пронзительно бибикнула. Мотька подпрыгнул от неожиданности. Подскочил с покрывала Родион, потирая глаза спросонья. Выглянули молодые женщины:

– Нам что, пора?

– Пора, – отозвался мужчина в светлом костюме.

– Сбегать за дедушкой и Лидкой? – предложила одна.

– Пускай еще поговорят, – решил мужчина в светлом костюме. – Никогда ж не виделись, – тряхнул головой: – А мы пока перекусим. Колбаски нарежьте.

Мотьку не отругали за то, что нажал на гудок, выдали кусок хлеба с кружочками темной с белыми вкраплениями очень вкусной колбасы. Один раз мать из города тоже привозила. Но не такую вкусную. Мотька жевал и смотрел как медленно возвращаются от озера к дому старик и девочка. Лидочка шла босая. В одной руке – сандалики, за вторую ее держал дед.

Мотька хотел окликнуть Лиду, похвастать, что ему разрешили посидеть на водительском месте. Но смутился. Уж очень торжественно шли старик с притихшей девочкой. Не хотелось им мешать.

В машине фельдшера усадили на заднее сиденье между женщинами, Лидочка устроилась у сестры на коленях. И опять взяла деда за руку. И молчала всю дорогу, даже не бурчала, что Мотька опять впереди. Но как только добрались до дома Степана Даниловича, Лида оживилась. Еще бы. Мотька тоже любил суету перед большой гулянкой. Взрослые носятся как угорелые, в воздухе висит радостное ожидание скорого веселья. А какие запахи!

Во дворе у Грицаев взрослые метались, доделывая скамьи и накрывая столы клеенкой. Мотька с Лидой крутанулись по двору и пошли на кухню, куда звали запахи. Трофим, пока они ездили за фельдшером, успел и на базар сгонять за снедью, как он это назвал. Накупил курей, сала, помидор и огурцов с редиской. Подрумяненных кур жена Степана уже доставала из печки. Мотьке с Лидой перепало по запеченному куриному сердцу и их прогнали:

– Идите во двор, не мешайтесь под ногами.

И тут зазвонил телефон. Мотька с Лидой хвостиком увязались за женой Степана Даниловича.

Когда она положила трубку, Лидочка попросила:

– Можно потрогать? Мы аккуратно.

Приподняла аппарат и с уважением заметила:

– Тяжелый.

Сняла трубку, послушала. Крутанула диск и получила недовольный взгляд жены Степана Даниловича. Диск со звуком завертелся обратно.

– Да… Телефон… – протянула Лидочка.

– В конторе похожий есть, – передернул плечами Мотька.

– А этот – дома!

– Да зачем он нужен!

– Как это зачем? Папа со смены не вернется, и ты позвонишь в нарядную, – произносила Лида незнакомые слова, – и спрашиваешь, номер такой-то поднялся на поверхность, не было ли завала…

На улице бибикнула машина, раздался смех и восклицания. Мотька в окно увидел, что вокруг «Победы» столпились мужики. Родион сейчас точно откроет капот! Мотька рванул на улицу, чтобы не пропустить такой важный момент. Согнулся, пробираясь между ног, вынырнул у переда машины. Успел. Родион еще закреплял открытый капот. Мужики зацокали языками от восхищения. Родион заметил Мотьку, подхватил под мышки и поднял над капотом. У Мотьки захватило дух от восторга – никогда еще он не видел такой новой, совершенной конструкции. Как сквозь туман слышал он посыпавшиеся Роде вопросы:

– Неужели твоя собственная? Кто ж это может купить? Сколько-сколько стоит? И ты столько заработал? А кем же ты работаешь, паря?

Родион отвечал, что работает забойщиком, зарабатывают в шахте прилично, но в очередь на машину ставят исключительно ударников производства, он и есть такой ударник, сам еще не накопил деньжат, ему тесть подкинул, мол, раз дают, то не раздумывай, бери.

– Сейчас полрайона на шахту сманишь, – рассмеялся мужчина в светлом костюме, – Степка мне не простит.

Послышались возгласы, что их так просто не отпустят. И начались расспросы, что там почем у них в Донбассе, жалобы, что у них тут все есть, были бы деньги, а вот денег-то и нету.

– Не, у нас деньги есть, платят хорошо. Но за это вкалывать надо. Вы вон Родиона лучше спросите, сколько он за смену тонн угля нарубает, – с гордостью сказал мужчина в светлом костюме.

Неожиданно встряла одна из молодых женщин:

– Отбойным молотком! Под землей! Сколько инвалидов потом: мясо от костей отходит от такой работы, от метана голова болит. И запыление у многих.

– Та брось причитать! Кто-то ж должен стране уголек рубить. – Родион отмахнулся от таких разговоров и еще раз поднял Мотьку. Поинтересовался:

– Та чего молчишь? Разглядел, что хотел?

Мотька взялся перечислять, что видит.

– Воздушный фильтр, – начал он с самой большой черной болванки, – справа от него двигатель, от него от свечей провода свечные. Аккумулятор. Спереди радиатор. А что это слева выше двигателя – не знаю.

Родион опустил его и потрепал по голове.

Узнать, что за цилиндр в левом углу Мотька не успел – позвали к столу.

Пили, ели, вспоминали войну, поминали погибших. Мужчина в светлом костюме, оказывается, из окружения выходил. А Степан Данилович охранял авиационный завод и аэродром при нем. Мотька легонько вздохнул – ему бы на самолеты хоть одним глазком взглянуть.

Опять зашел разговор о «Победе», о заработках на шахте.

– И у тебя есть машина? – спросили у серьезного Трофима.

Он зарделся:

– Нету пока. Я ж взрывник. Нас так, как забойщиков, не балуют.

– Кто б жаловался, – засмеялся мужчина в светлом костюме. – Смена у тебя короткая. Взорвал и целый день дома, хозяйством занимайся. Спасатели лучше не живут, чем вы.

– Хорошего взрывника все любят! – вдруг заявила Лидочка.

– Та на руках их все носят! – подтвердил Родион. – Купишь еще, поможем.

Степан попросил мужчину в светлом костюме рассказать историю, да повеселее, у него ж всегда есть в запасе.

– Про шахту! – потребовала Лидочка, ее поддержали.

– Про шахту, так про шахту, можно подумать, я про другое знаю, – он усмехнулся. – Веселую, значит, историю? Ну есть у нас начальник участка. Мужик до того спокойный, что бровью не поведет, если глыба рядом обвалится. Нервы как те стальные канаты, что клеть поднимают.

Мужчина в светлом костюме изобразил невозмутимое лицо начальника, когда пролетает глыба, все покатились со смеху.

– Но и он раз упал в обморок от испуга, как кисейная барышня. Дело было так. Поднимали наверх первую смену, и вдруг лопнул стальной канат, перетерся. Редко, но случается. Падает клеть внутри ствола и бьется о стенки.

Смех оборвался. Лидочка недоуменно обвела присутствующих взглядом и решила пояснить:

– Ствол – это дыра такая внутрь земли вертикальная. На нашей шахте – уже семьсот метров глубиной. Шахтеров опускают под землю в специальном лифте – в клети…

«Уйма же механизмов там должна быть», – позавидовал про себя Мотька.

– …Они выходят на нужном горизонте и пешком идут по штреку в свою лаву. Иногда долго идут, и километр и два. Правильно, папа?

– Да, Лидочка. Летит клеть, бьется о стены. Дверцы распахнулись и болтаются. Когда она пролетала мимо промежуточного рабочего горизонта… – Он потрепал себя по затылку.

– Служебный горизонт, – гордо оттого, что знает такие подробности, пояснила Лидочка. – И вентиляция там, и трансформаторы, и насосы воду откачивать. Да, папа?

Мужчина в светлом костюме кивнул:

– Так один шахтер, Вася, малый бестолковый, а тут сообразил, когда стукнулась клеть, схватился за кабеля и шланги, что по стене шли. Подтянулся и вылез в проем сопряжения. А клеть полетела дальше. Вызвали спасателей, начальника участка, чья смена была в клети. Начальник пошел женам сообщать печальную новость не дожидаясь, пока спасатели тела поднимут из зумпфа.

– Со дна ствола, значит, – подала голос Лида.

– Посмотрел по номеркам, кто у него не поднялся, и отправился в поселок. Тяжелое это дело, но надо. К первому – к Васе, в двух шагах его хата от шахты находилась. Заходит, шапку мнет, не знает, как беременной жене сказать. Она – «Васька натворил чего?» Начальник – так мол и так, нету твоего Васи в живых. Она глаза выпучила – «Когда это он успел? Подавился что ли?» Начальник понимает, что баба с катушек съехала от новости. А она в горницу заглядывает и кричит: «Васька, ты чего натворил, гад такой, тут начальник пришел на тебя жаловаться». Начальник заглядывает, а там за столом сидит Вася, морда черная от угля, и лопает борщ. Замер с ложкой и смотрит на начальника. С ложки капуста свешивается. Начальник перекрестился да в обморок и грохнулся. Оказывается, Вася выбрался, поднялся на гора, да с перепугу мимо бани, не моясь и номерка не забирая, пошел домой. А там жена с борщом. Он же голодный. Как тут за борщ не сесть. Ополоснулся легонько и за стол. Начальник как увидел Васю, так и брык в обморок. Чуть не помер. Как очухался – Васю на другой участок сплавил. С глаз долой после своего позора. И борщ в рот с тех пор не берет. Но его с тех пор подкалывают – «расскажи, как ты в обморок упал» или «расскажи, почему борща не ешь».

Мужчина в светлом костюме скорчил такую смешную рожу, как если бы он терпеть не мог борщ. Все опять покатились с хохота.

Смеркалось. Гости разошлись. Убрали столы. Родион загнал «Победу» во двор. Хозяева и приезжие пошли в дом. А Мотька все не спешил уходить. Он прислонился к теплому боку «Победы». На пороге показался мужчина в светлом костюме. Сел на верхнюю ступеньку крыльца. К нему тут же прильнула Лидочка.

– Папа, ты видел – у дяди Степана есть телефон!

– Видел.

– А кому ставят телефоны? Только самым главным людям? – смущаясь, спросила Лида.

Мужчина в светлом костюме засмеялся:

– А кто по-твоему самые главные люди на земле?

Лида не задумываясь выпалила:

– Шахтеры!

– Хлеборобы, моя хорошая, хлеборобы и шахтеры – самые главные люди на земле. Никто без них не проживет. А телефоны ставят большим начальникам. Чтобы им командовать было удобнее.

– А… – огорчилась Лида.

– Не переживай, выбьем мы телефон себе в Волчью балку. Давай, егоза, иди спать.

Лида немного поныла, что хочет уже домой, получила заверения, что завтра днем поедут, ее окликнули, она убежала. Вышел Степан Данилович. Затянулся папиросой.

– И что, зятек, часто у вас веселые истории случаются?

– По-всякому. Клети редко обрываются. Два случая на моей памяти. А завалы частенько.

– Как же тот Вася выбрался?

– Он сам не помнит. Очнулся. Ничего не понял, в голове гудит. Он и пошел домой. Видимо при ударе клети о стену его выбросило. А может товарищи выпихнули. Хотя, не представляю, как такое возможно.

– А они все погибли?

– А то! Семьсот метров глубины.

– Это же головы полетели за недосмотр.

Они помолчали, Степан Данилович докурил и ушел. Из дверей показались Родион с женой.

– Та мы в машине заночуем. – Услышал Мотька. – Мы привычные.

– Ну смотрите, – ответил им мужчина в светлом костюме.

Родион заметил Мотьку. Опять потрепал по голове. Обернулся к жене:

– Та давай роди мне такого хлопца смышленого, как Митрофан. Вырастет – в шахту пойдет, династия будет.

– Все б вам шахта. Может, сын кем другим захочет стать, – проворчала она.

– Кем же еще? – удивился Родион.

Они забрались внутрь. Повозились, устраиваясь и говоря шепотом друг другу ласковые слова, и замерли.

Погасли в доме огни. А мужчина в светлом костюме все сидел на верхней ступеньке крыльца и смотрел куда-то вдаль. Мотька поднялся к нему и присел рядом. Взглянул в небо и ахнул. Над ними нависла черная бархатная бездна, ни облачка, ни света от тусклого месяца, только миллиарды мерцающих звезд…

– Ну беги уже домой, Митрофан, а то от матери влетит.

От матери не влетело, она, наоборот, набросилась с расспросами. Ей уже соседки доложили, где и с кем провел Мотька этот день. Жадно выпытывала. Мотька, как запомнил, даже пересказал веселую историю. Мать заметила:

– Говорят, раскулаченный, а надо же, как хорошо жизнь у него обернулась, устроился.

Мотька, кто такой раскулаченный, не понял, решил выяснить завтра. Завалился спать. Но спал в эту ночь беспокойно. Через его сон шли великаны хлеборобы и гиганты шахтеры. А еще ему снился серебристый самолет, такой, как в недавней хронике перед показом кинофильма в Доме Культуры. Мотька сидел с Родионом в кабине самолета, и уже взялся за штурвал. Жалко, что тут сон оборвался. Зато осталась уверенность. Мотька теперь откуда-то знал, что вырастет и станет кем захочет. Вон какая большая земля, а еще больше небо, и столько в этом мире всего интересного. Особенно дел, которые надо переделать и механизмов, которые нужно построить. Например, серебристый самолет.

Глава 12 Вместо эпилога. Мой Донбасс

или «Моя» история, которая оказалась не только моей

Про деда рассказывать непросто, настолько многогранной и яркой личностью он был. Пыталась несколько раз, но так и не вместила всех его черт ни в один из образов, для которых дед служил прототипом.

Я хорошо его помню, несмотря на то, что он рано погиб. Всегда веселый, в хорошем расположении духа. Даже когда серьезен, смеются его глаза, смеются морщинки вокруг глаз. Обычно он сыплет шутками. И заражает смехом всех вокруг. Самые сложные дела решает легко, с прибауточкой. При этом никого не обидит, не оскорбит, ко всем найдет подход. Мама говорит, что деда уважали и даже побаивались. А я не могу себе представить, чтобы его боялись. Он же добрый. Еще дед никогда не роптал, никого не обвинял в своих бедах. Жизнь все время била его и валила. А он как та игрушка ванька-встанька – упрямо поднимался, все налаживал, всем помогал. И искрился при этом улыбкой. Радостью жизни он ухитрялся делиться с окружающими.

Может, ключик к его образу и есть — «всем помогал»? Не задумываясь помогал, без обид.

Недавно я узнала еще одну историю. Считала эту историю своей и маминой. Оказывается, не совсем она наша. Она – дедова. Донбасская.

Папе дали квартиру от шахты «Комсомолец» в микрорайоне «Комсомолец» рядом с работой. А мама работала совсем в другой части города. Я училась в физико-математической школе далеко от «Комсомольца». Мама приложила все усилия и обменяла наше жилье на квартиру в 245-м квартале, ближе к центру города, в громадном девятиэтажном доме, куда селили в основном семьи работниц трикотажной и швейной фабрик. Вроде и от центра недалеко, и тем не менее окраина: поля, Короленковские ставки, посадки, канал «Северский Донец – Донбасс». Новостройки. Однако магазин скоро заработает и с транспортом хорошо. А какой простор для детских игр! Детей во дворе такого большого дома хватало. Чего мы только не придумывали, во что только не играли, куда только не забирались! Бегали целыми днями по кварталу, играя в «казаки-разбойники». Если оставались во дворе, то играли в «море волнуется», «кошки-мышки», «выбивного», «испорченный телефон», прятки, салочки, устраивали тайные штабы и на чердаке, и в подвале, весной опекали ничейных котят, летом ловили «шпионов»… всего не перечислишь. Но детство заканчивается. Когда мне исполнилось лет одиннадцать, с прежними друзьями стало неинтересно. Я перестала выходить во двор, больше читала, училась, занималась спортом. Не все приняли мое отчуждение спокойно, и произошел обычный в таких случаях конфликт: одна бывшая подружка стала ко мне приставать. Однажды, когда я проходила мимо дворовой компании, Таня, года на три меня постарше, крупная и сильная, сначала пыталась задеть словами, потом схватила за руку и стала выкручивать. Не так это было больно, как унизительно. Потому что на виду у всей детворы. Такой взрослой девочке я, не отличающаяся крепким телосложением, не могла дать сдачи. Молча терпела, закусив губу, а дома разрыдалась. С тех пор я останавливалась за углом дома и караулила момент, чтобы пройти, когда Таня отвлечется. Увы, редко удавалось. Таня продолжала приставать.

Мама заметила, что со мной что-то происходит, и выудила из меня подробности. Я ее умоляла не вмешиваться, но она разозлилась и пошла поговорить с мамой Тани. Вернулась и пообещала, что больше подобного не повторится, сейчас Танина мама все объяснит дочке, и Таня придет извиняться. Ох как мне стало скверно. Как я жалела, что пожаловалась маме! Если раньше хотя бы иногда можно было проскользнуть незамеченной, то теперь точно прохода не дадут. Таня сейчас, может, и извинится, но издевательски, потом будет только хуже. Она расскажет всем, что я предательница, меня будут специально караулить, и уже не одна Таня.

Звонок в дверь, дрожащей рукой открываю. Стоит разгоряченная, взъерошенная компания. Так люди выглядят после бурного непростого разговора. Танина мама, всегда милая и добродушная, сверкает глазами, на лице красные пятна. Она резко подталкивает в спину не просто заплаканную, а опухшую от слез Таню. У Тани до сих пор вздрагивают плечи. Испуганно прячется за спинами младшая Танина сестренка Ирка. Непонятно, зачем ее взяли с собой. Тихим голосом Таня… извиняется. Искренне! Похоже, ей стыдно. Просит меня извинить, все забыть, она больше так делать не будет. На следующий день и Таня, и Ира махали мне рукой приветственно, и больше Таня ко мне не приставала. Инцидент был исчерпан. Я стала пуще прежнего доверять маме. Все-таки умеют взрослые находить решения. Зря мы боимся с ними советоваться и пытаемся все решить сами, думала я тогда.

Однако история оказалась не так проста. Много лет спустя вспомнился мне этот случай. И что красавица Таня, повзрослев, долго перебирала женихов и вдруг выскочила замуж за довольно невзрачного одноклассника, который приехал домой в отпуск из армии. И уехала к нему в Германию, когда он остался там служить прапорщиком. Все же какие слова нашла моя мама для Таниной мамы? Вот если бы мне пожаловались на моего ребенка, как бы я поступила? Стала бы детально разбираться, кто прав, кто виноват в детском конфликте? Как смогла моя мама убедить ту маму пристыдить Таню? И почему Таня не оскорбилась, не раздула мое «предательство», а извинилась искренне? Ее-то как убедили?

– Ты помнишь сестричек Таню и Иру из нашего двора? – спросила я маму в очередном скайп-разговоре.

Хотя мама уже давным-давно переехала и из того дома, и даже из нашего города, она с готовностью закивала:

– Конечно. И их маму, и их бабушку.

– Бабушку?

– Ты разве не застала бабушку? Ах да, она умерла, когда ты была еще маленькой. Я с Таниной мамой играла в детстве. Как ты с Таней и Ирочкой. Мы же росли в одном поселке, который стал потом районом города.

– А тот случай, когда Таня меня обижала, помнишь? Танина мама заставила ее извиняться только потому, что вы в детстве играли? Все равно удивительно, что своевольная Таня так легко согласилась, так быстро раскаялась.

– Наверное, ей рассказали про твоего деда, – мама замолчала.

Вздохнула.

– Теперь можно и тебе рассказать. Тогда ты слишком маленькая была. Проболталась бы нечаянно, не дай бог. Вдруг Таниной маме это бы аукнулось. И Тане с Ирой потом. Зачем же людей подводить. Дед твой вернулся с войны осенью 44-го. Сильно контуженый. Но пошел устраиваться на работу, на шахту, понятное дело. То ли он сам увидел, то ли сердобольная бабушка ему сказала, что прямо на улице у шахты живет молодая женщина с грудным ребенком. И долго она так не протянет. Ни еды, ни денег. Впереди зима. Все ее гнали, все шпыняли. Люди ожесточились после немецкой оккупации. У всех родственники или на фронте погибли, или были замучены фашистами в тылу, или угнаны в Германию. Война еще не закончилась. А у женщины ребенок от немца, девочка. Вот и вымещали на них. Дед пошел в шахтоуправление. Наверное, со своими обычными смешками. Помнишь, как он собирал мужиков ремонтировать дома вдов? «Да что же, мы, мужики, сидим на месте? Да вмиг все починим! Нам же это раз плюнуть, а бабам подспорье. Айда чинить!» А может, напомнил, что все мы здесь непростой судьбы, но мы же люди, а не звери… Выбил ей комнатенку и работу уборщицей. Поддерживал как мог. Постепенно все оттаяли, глядя на деда. Люди старались не вспоминать, и действительно все забылось. Это же Донбасс. А я играла с этой девочкой в детстве. С Таниной мамой.

Теперь я замолчала. «Это же Донбасс».

Человеку постороннему сложно объяснить, что такое Донбасс.

Донбасс моего детства – слаженный организм, живущий в быстром темпе, в круглосуточном ритме. Сердце, даже нет, душа этого индустриального организма – угольная промышленность. Не просто основная отрасль местной промышленности, а именно душа. Самые уважаемые люди у нас в городе – простые шахтеры. Все остальные горды тем, что являются со-участниками самого главного в мире производства, начала всех начал. Я с детства знала, что уголь не просто тепло в доме, – без нашего коксующегося угля невозможно выплавить металл, а значит, собрать комбайны, чтобы вырастить хлеб, и машинки, чтобы пошить одежду, и станки, чтобы напечатать книги. Отец играл со мной, маленькой, в игру «назови любую вещь, и я расскажу тебе, как наш уголек поучаствовал в ее создании». Школьниками мы вскакивали в трамвае, уступая место парням с черной обводкой вокруг глаз. По молодости они форсили и не смывали уголь, в отличие от взрослых шахтеров, и мы наверняка определяли, кто они. Парни смущались, однако усталость брала свое, они благодарили и садились. Уступали им и взрослые, даже пожилые люди. А наши первоклашки в школе на вопрос, кем они хотят вырасти, кричали не только обычное для тех времен «космонавтами!», а еще и «шахтерами!» Шахтерами стали не все (и космонавтов родом из Донбасса всего несколько человек). Но каждый на своем месте старался делать свое дело хорошо. Мы чувствовали себя особенными. «Донбасс порожняк не гонит», – это серьезный жизненный девиз, а не пафос.

Работяги-старожилы с бесценным подземным опытом, трудолюбивые крестьяне и ушлые уголовники, присланные на спецпоселения, идейные комсомольцы и партийные, ехавшие по призыву, вольнонаемные, подтянувшиеся в поисках куска хлеба. Они создали в нелегкое время конца 1920-х – начала 1930-х уникальную местную атмосферу труда и взаимовыручки, не разделяя людей по национальностям, вероисповеданиям, прошлому, убеждениям. Дед мой был ярким представителем таких людей. Его раскулачил родной брат, а дед посылал ему продуктовые посылки, когда тот заболел. Дед попал в немецкий концлагерь для военнопленных, говорил, что это самое страшное, что он видел в жизни, однако спас от голодной смерти женщину с немецким ребенком. И помогал, как мог, немецким, румынским и итальянским военнопленным, которые работали на шахте после войны. Моя тетя Рая, лежачий инвалид после тяжелого детства в спецпоселении, а потом и военного, не обозлилась ни на жизнь, ни на власть, устраивала на лечение жену молоденького милиционера, которого приставили наблюдать за молитвенными собраниями в ее доме. Мама моя, выросшая в послевоенном шахтерском достатке, тем не менее ни разу в жизни не съела в дороге булку или бутерброд одна, не поделившись с беременной, диабетиком, неимущим – всегда оглядывалась и находила проголодавшихся. И так поступали не только в моей семье. Так жил в моем детстве весь Донбасс. Определенного колорита, конечно, добавляли зоны и «химии». Осевшие в городе после окончания срока уголовники продолжали жить по своим правилам, не все вливались в обычную жизнь. Но все-таки не они делали погоду, а старый, в основном из бывших раскулаченных, костяк. О том, каким он был, я и рассказала.

ОТ АВТОРА : Если вам понравился роман в новеллах, пожалуйста, помогите поднять рейтинг книге и привлечь новых читателей. Большое спасибо!

Большое спасибо тем, кто оставляет комментарии!

Глава 13 Послесловие от Д. Шатилова "Деревня в изгнании"

Ужасны страдания Иова; есть ли на свете тот, чье сердце не дрогнет при виде его бесчисленных мук? И все же, читая о боли и отчаянии, мы, отделенные от Ветхого Завета бездной времени, знаем, что страдания эти инспирированы Богом, а значит служат высшему замыслу и оправданы им. Труднее сказать то же самое о событиях не столь древних, еще не обратившихся в миф, а следовательно лишенных благородной интерпретации. Знакомясь с такими «необработанными» участками истории, даже глубоко верующий человек не может подчас уклониться от тревожащей мысли: что, если за уничтожением одних людей и мучениями других, за великим скопищем смертей, несправедливостей, трагических ошибок и заблуждений нет ни Бога, ни какой-либо иной всеобъемлющей силы, что обеспечивает торжество правых и посрамление зла?

Возможно ли доказать, что все сущее служит Божьей славе? Сколько времени должно пройти, прежде чем в наборе разрозненных фактов потомки разглядят испытание веры, Божий перст, путь, пройти который было необходимо? Что делать нам, если мы не наблюдаем за жертвами истории из будущего, а сами попали под ее равнодушный каток, в густую тьму, что прекрасно иллюстрирует отсутствие Бога, а о существовании его молчит упорно и глухо?

На такие вопросы наводят «Бабушкины истории» Марины Эшли — сборник рассказов о трагедии, замалчиваемой или крайне неохотно упоминаемой в современной историографии. Речь идет о крестьянских семьях, раскулаченных в ходе коллективизации и сосланных искупать вину перед новорожденным государством на угольные шахты в Донбасс. Как выживали эти люди, оторванные от земли, дома, привычного уклада, в шахтерских спецпоселениях — об этом и рассказывает книга.

А родилась она из недомолвок, оговорок, обрывков слышанных разговоров. В семье Марины — а рассказы во многом основаны на трагическом семейном опыте - о прошлом говорили неохотно, факты всплывали редко, их чаще рождала подсознательная ассоциация, чем прямо заданный вопрос. Вот кто-то вдруг вспомнил: а раньше в конце этой улицы стояли бараки — и одно воспоминание потянуло за собой другие. Вот ошибся домом седой старик, и бабушка заплакала: точно так же когда-то вернулся ее муж, такой же постаревший и истощенный. Мало-помалу из разрозненных фрагментов начала проясняться та странная, удивительная, трудная и страшная жизнь, которую вели спецпоселенцы.

Но будущее нельзя понять без прошлого. Каков же был мир, из которого их вырвала революция? Это особое, ни с чем не сравнимое пространство крестьянской общины описано в первых рассказах сборника заботливо и с любовью. Главной его особенностью можно назвать глубокое и искреннее доверие к Богу и жизни, из чего и проистекает человеческое счастье. В этом мире, устроенном разумно и правильно, случаются, конечно, огорчения: в «Очи черные» Наташку выдают за нелюбимого (но слюбится, когда поймет, какой это хороший человек), в «Людях добрых» Оля по недоразумению чуть было не расстается с Семеном (но все кончается хорошо, ведь несчастье случилось по непониманию, а стоит наступить ясности, как вновь воцаряются тепло и любовь), - и все же трагедий здесь не бывает, ведь если ты добр, трудолюбив, открыт людям и соблюдаешь заповеди Господни; если люди вокруг тебя живут и трудятся вместе, а не порознь, и крепко держатся друг за друга, жизнь твоя в такой благоприятной среде не может не прийти к гармонии. Это мир, где усилия вознаграждаются, за добро не платят равнодушием или ударом в спину, а главные ценности — любовь, семья, полный дом.

Иной раз эта картина кажется даже слишком благостной, почти раздражающей — как если бы время в «деревенских» рассказах остановилось, и на веки вечные в повествовании воцарился неподвижный и яркий золотой полдень, настоящий рай на земле. Тем драматичнее оказывается изгнание из этого рая: то, что мнилось незыблемым, оказывается эфемерным, хрупким и потому особенно прекрасным. По контрасту с «Братом» и «Нюркиным князем» из второй, «ссыльной» части сборника такие рассказы, как «Сваха», «Дурак» и «Няня» выглядят особенно светло и нежно — так кусочек неба кажется ярче, когда видишь его из одиночной камеры.

По-другому устроен новый мир, каторжный. Здесь старые герои больше не на своей земле, не в своем доме, и задача их — не только выжить в беспощадных шахтах, но и сохранить категории своего прежнего бытия — не разобщиться, не озлобиться, сохранить веру в Бога и знание, что мир все же добр к человеку, пусть иногда и кажется наоборот. Порой это напоминает попытку склеить зеркало из осколков — столь непоправимо рухнул старый порядок жизни, что попытки как-либо воссоздать его на новом месте выглядят абсурдно (и вместе с тем — очень по-человечески). Яркая сцена: ссыльным запрещено держать лошадей, но герой «Брата» Мыкола все равно строит конюшню — ничего, что она будет стоять пустой, нельзя предавать свою любовь к коням, она — часть его, часть утраченного уклада, составляющего стержень личности.

Не все герои столь последовательны в сопротивлении уничтожающей их силе истории, однако неспроста на первый план в «ссыльных» рассказах выдвинуты семья, сватовство, рождение детей, обустройство хозяйства. Все это — созидание, упорядочивание — и все, что было бы скучно в обычной бытописательской прозе, здесь, в экстремальной ситуации ссылки приобретает характер героический. В условиях шахтерского спецпоселения — голод, тяжелый труд - мало-мальски налаженный быт равноценен подвигу, а каждая новая семья, сложившаяся у каторжан, получается вопреки всеобщему разобщению. Героика скрыта, она прячется за спокойной интонацией повествования, и все же достаточно вспомнить, на каком фоне развиваются события рассказов второй части, чтобы понять, каких усилий стоило людям то малое, что мы в наше время не считаем чем-то особенным: дом, брак по любви, дети.

Это отсутствие надрыва, крика, характерного для художественных книг о заключенных, иной раз может сыграть с невнимательным читателем недобрую шутку. Столь мягко упомянуто в рассказах страшное, столь велика сила людей и вера в возможность пережить, устроиться, перебороть невыносимое, что сами условия ссылки не кажутся такими уж жестокими, как если бы деревню на самом деле не вырвали из почвы, а она сама приехала добывать для советской власти уголь — приехала со своим правильным миром, добрым Богом, любовью к людям и желанием устроить счастливую жизнь.

Это иллюзия, и осознание ее драматично. Тем ценнее исходящий от этой иллюзии свет, то незабвенное «деревенское» ощущение, что все будет хорошо, если соблюдаешь заповеди, помогаешь ближнему и трудишься в поте лица плечом к плечу с родными и близкими. Насколько неуместно оно в новом «каторжном» мире, среди уголовников с одной стороны и требовательно-беспощадной власти — с другой, настолько же оно в нем желанно и даже необходимо.

Люди попали под каток истории, но выжили — в отличие от государства, что требовало от них искупить несуществующую вину изнурительной работой, ведущей к смерти. Как никогда, здесь уместно сказать о том, что могло бы быть, но так и не стало. Ссыльные могли бы озлобиться, возненавидеть друг друга, мир — и провести жизнь в безответных вопросах: кто виноват, что так получилось, кто должен быть наказан, чтобы мы почувствовали себя легче, кто компенсирует нам потерянные годы и страдания, что мы вытерпели?

В конечном счете, «Бабушкины истории» - это рассказы о том самом страшном, чего, вопреки всему, не случилось; люди оказались в обстоятельствах, кричащих о несуществовании Бога — и все же жили так, словно Он продолжал существовать.

Глава От автора про Озон

Книга продается на Озоне. Великолепная толстая белая бумага. Иллюстрации. Дешевле покупать у продавца "Литартель". Ссылка на озон https://www.ozon.ru/product/babushkiny-istorii-roman-v-novellah-eshli-marina-592565970. Обратите внимание, что книга из цикла "Истории семьи", читайте бесплатно на АТ другие семейные истории! Спасибо за сердечки и комментарии!