Бабочка за витражным стеклом

Глава 1

***

Я пришёл к начальнику тюрьмы и попросил определить меня в одиночную камеру. На вопрос, всё ли у меня в порядке, я ответил утвердительно.

- Оно и видно — выпалил из себя мой визави.

Вместо того, чтобы препираться, я принялся вытряхивать прямо на его дубовый стол содержимое своих карманов. Глаза начальника тюрьмы жадно заблестели. Было видно, что он никогда ещё не видел воочию таких больших денег.

- Я хочу, чтобы меня определили в одиночную камеру — повторил я как можно чётче свою просьбу.

- Но зачем вам это?

- Разве этих денег не достаточно для того, чтобы не отвечать на подобные вопросы?

Я бросил вопросительный взгляд на горку бумаги, так обожествляемую людьми.

- Этих денег будет достаточно, чтобы не отвечать ни на какие вопросы — с ухмылкой заметил начальник.

Это был грузный мужчина, с лысиной и поросячьим, как будто ввалившимся, носом. Он производил на меня крайне неприятное впечатление. Как будто я даже его видел где-то, но только не могу вспомнить где. Может, в одном из своих ночных кошмаров.

- Если нужно, я подпишу какие угодно документы, признаюсь в убийствах, кражах. Делайте что положено. Вам за это платят. Я прошу только об одиночном содержании. И будьте любезны как можно меньше проявлять внимания к моей скромной персоне. Я думаю, что прошу не так уж много.

- В затворники подались? Запритесь дома и сидите там. Зачем вы в тюрьму рвётесь? Тут, знаете, не курорт. Здесь особые условия содержания. Здесь даже запах другой. Оно вам надо? Я не стал отвечать, лишь молча подписал протянутый мне документ. Несколько запачкал подтёками чернил лист, пока старательно выводил свою подпись. Вроде, я взял вину за убийство беременной женщины. А может женщина и не была беременной. Может мне всё это только показалось — не помню. Важно было другое — я добился своего.

***

Камера была небольшой, но меня всё устраивало. Пустые голые стены с давно обвалившейся штукатуркой, испещрённые всякой похабщиной. Железная койка, матрас, подушка без наволочки. У изголовья — тумбочка, немного перекошенная. На ней лежала миска, ложка и кружка. Вся кухонная утварь была плохо вымыта и хранила следы прошлой трапезы. В углу — уборная. Сквозь решётчатое окно в камеру поступал приток свежего воздуха.

- Годится? - спросил меня тюремщик.

- Самое то — улыбнулся я в ответ.

Тюремщик одарил меня недобрым взглядом, немного боязливым, так как был в полной уверенности, что у меня поехала крыша, и мне самое место в психушке, а не здесь.

Когда дверь камеры захлопнулась и в замочной скважине лязгнули ключи, я быстро закрыл глаза и представил себе, что всё ещё нахожусь дома. Открывать глаза я не спешил.

***

Шаги по коридору мешают мне уснуть. Кажется, я слышал чей-то крик неподалёку. На моём этаже ещё три одиночных камеры. Две из них пустуют. Кого держат со мной по соседству — я не знаю.

***

Помню сидел в очереди в одной, обшарпанной временем, больнице. У меня тогда стало прихватывать сердце. Может быть от чрезмерного употребления крепкого кофе, а может от хронического недосыпа, а может ещё почему — неважно. Очередь была длинная, и это несмотря на отвратительную погоду. Я до сих пор, временами, слышу шум того ветра в ушах. Чем ближе подходила моя очередь, тем нетерпеливее я становился. Ещё один человек скрылся за дверью, потом другой, третий. А я всё ждал и мысленно торопил — ну скорее! Словно жизнь каждого из этих пациентов проносилась передо мной в тесном коридоре двухэтажной поликлиники, пока человек неспешно не скрывался за дверью врачебного кабинета. А я всё торопил их, с нетерпением ожидая того момента, когда и моя жизнь пролетит столь же стремительно перед глазами окружающих.

***

Вечером принесли поесть. Какая-то бесформенная масса, клейкая, с неприятным запахом. В алюминиевую кружку налили пустой чай. Дали кусок чёрного хлеба.

- Новенький? Какая статья? - обратился ко мне кашевар.

- Не всё ли равно какая?

- Можешь и не говорить, но только я всё равно узнаю. Разве не имеет значения сколько тебе предстоит здесь сидеть?

- Мы сами придаём значение тем вещам, в которых нет никакого смысла.

- Философ?

- Человек.

***

Ночью почти не спал. Казалось, я слышал чей-то плач. Снаружи несколько раз прояла собака.

Что именно я хотел сказать этим своим добровольным заточением?

***

- Есть среди вас кто-нибудь, кто считает себя не таким, как все?

Несколько робких рук взметнулось вверх. Я свою тоже поднял.

- Остальные, - свободны! — зычным голосом прокричал человечек в сущности ни к кому конкретно не обращаясь.

Толпа рассосалась. Осталось всего несколько человек — не больше дюжины.

- А теперь второй тур — заявил, всё тем же голосом, человечек. - Кто из оставшихся считает себя не таким, как все?

Мы оказались в некотором замешательстве, и потому, мешкая, топтались на месте, опустив взгляд куда-то на уровень пола.

- Свободны!

- Но... - слабо пискнул один из нас, в тщетной попытке возражать.

- Я сказал — свободны!

Ещё никогда, будучи совершенно свободным, я не чувствовал себя таким притеснённым.

***

Лязг ключей в замке начинает действовать мне на нервы. Словно я стою на перроне, а мимо меня проносится поезд полный орущих, визжащих, хохочущих людей. Это невыносимо.

***

Радость - это не что такое, что неизменно нужно нести с гордо поднятой головой. Словно стяг, который был захвачен в борьбе с унынием. Когда же уныние одерживает победу над радостью, то голова всё равно, неизменно, остаётся понурой. Для уныния нет значения — победа или поражение. Только радость задаётся вопросом целесообразности.

***

Я попросил принести мне чистую тетрадь и ручку, чтобы записывать все свои мысли. Как будто я хотел запечатлеть в памяти всё это, чего так боялся всю сознательную жизнь.

***

Солнце заливает асфальт, отражается слепнем в начищенных до блеска окнах. Блуждая взглядом и нахожу монету. Чистенькая такая, будто прямо с конвейера. Номинал низкий, но мной обуревает алчность и потому, я пригинаюсь к земле, чтобы взять её, но в последний момент отдёргивая руку, выпрямляюсь и спешу дальше — прочь.

Возвращаюсь с работы прежней дорогой. Солнце уже клонится к закату. Окна кажутся грязными, в разводах. Монета на том же месте. Лежит себе неприкаянная. Утреннего блеска как ни бывало. Как будто она впитала в себя всю ту пыль и грязь, которые оставляют после себя прохожие. Не хочется даже задерживать взгляда на ней. Только какое-то омерзение внутри и больше ничего.

И отчего я к ней с утра потянулся?

***

Каждый раз, когда я снимаюсь со старта, я вижу себя уже у финишной ленточки. Отсюда и происходит всякая скука.

***

В детстве я очень любил играть в прятки. Естественно, я больше любил прятаться, чем искать. Был в этом свой особенный восторг. Сидишь где-нибудь в тёмном шкафу или под кроватью не смея шелохнуться, даже дышать, пока рядом с тобой раздаются шаги водящего. Он прекрасно знает, где ты прячешься, но как будто ищет малейший повод отодвинуть этот самый момент — найти. А ты, вторя его желанию, продолжая находиться в некоем ступоре, ждёшь чего-то немыслимого, какого-то чуда, которое укроет тебя своим покрывалом и спрячет от любопытных глаз.

Раньше я думал, что в этой игре я любил только прятаться. Позднее понял, что этим самым искал.

Искал чуда.

***

Каждый раз, когда плачет дождь, что-то внутри меня торжествует.

***

Прошла уже неделя с момента моего добровольного заточения. Пару раз ко мне в камеру заходил начальник тюрьмы, непременно улыбаясь и несколько щурясь, как будто с какой-то хитрецой, будто раскусил меня. Но нет — не раскусил. Даже я сам не знаю, что здесь делаю. Возможно пытаюсь сбежать от суеты большого мира, чтобы найти в нём своё место. Это ведь важно — найти своё место.

***

Снился дом. Не сказать, что я сильно по нему скучаю. Но если он мне снится, то, вероятно, что это так. Я сижу в кресле, а передо мной раскрытое настежь окно. Я встаю, пытаюсь закрыть его, так как мне холодно, но всё тщетно. Оконная рама не встаёт на своё место, а лишь упрямо возвращается на исходную настежь. Я разворачиваюсь, пытаюсь покинуть комнату, но ноги увязли в чём-то тяжёлом и липком.

Когда я проснулся, то ещё была ночь. Кружок фонаря на вышке чуть осветил мою камеру ярким пятном, а потом исчез. Пахнуло сигаретным дымом. Снаружи двери слышались шаги дежурного. А за стеной — кашель соседа. Кашель у него страшный. Так кашляют только очень больные. Надеюсь, он не заразный. Я хочу покоя, но не хочу заболеть. Болеть — отвратительно. Нужно попросить о медицинском осмотре, и пусть скажут, чем болеет тот, за стенкой.

Когда я уже засыпал — кашель прекратился. Как окажется утром — навсегда.

Глава 2

***

Пробуждение было неприятным. Только что я был в объятиях сна, а теперь вновь оказался в своём теперешнем жилище — тюремной камере. На секунду, повинуясь внутреннему порыву, мне захотелось закричать, просить, чтобы меня выпустили отсюда. Но потом я вспоминал зачем я здесь, и мой внутренний голос замирал. Я здесь, чтобы сбежать от суеты, здесь, чтобы привести в порядок свои мысли и понять наконец, что я действительно думаю как я сам это представляю, а что мне навязано извне и подано как собственное. Временные неудобства не должны выбивать меня из колеи. В любой момент я могу порвать этот замкнутый круг... А дальше что? Что ждёт меня там? Свобода? Как бы ни так! Там мною управляют исключительно бумажки. Я пытаюсь с этим бороться, быть скромнее, но всё тщетно. Слишком силён соблазн произвести должное впечатление на случайных людей, покрасоваться, поймать на себе восхищённые взгляды. Видели бы вы лицо моей бывшей одноклассницы, которую я в тайне любил в школьные годы, когда мы случайно встретились возле магазина и я предложил довести её до дома.

- Это твоя машина? - указала она мне на припаркованный невдалеке чёрный ''Геликваген''. Её глаза буквально полезли на лоб.

- Моя — самодовольно кивнул я.

- Ты из этих... бандитов?

Я тогда в голос рассмеялся. Мне показалось это весьма забавным. Смеялся я в тот момент больше над собой, над тем, кем стал.

Взросление походит на пламя, которое пожирает тебя целиком. Ты перестаешь радоваться простым вещам, попросту разучиваешься этому, пресыщаешься всем чем только можно. Даже внутренний ребёнок, тот самый, который упорно цепляется за всё хорошее и доброе, что есть в этом мире, тоже становится его жертвой. Остаётся только холодный циничный прагматизм. Многие принимают этот процесс за необходимый шаг на пути взросления, отрекаясь от всего детского в себе, тогда как на самом деле таким образом всего лишь упираются в тупик, в некую точку невозврата. Мне повезло. Мне удалось остановиться в самый последний момент. Но может быть я ошибаюсь? Может мой внутренний ребёнок давно погиб? Не хотелось мне, чтобы это было так. Вот и в последнее время я заметил за собой, что часто мёрзну. Это, как мне думается, не из-за сырости или холодной погоды. Это всё тот же ребёнок подаёт признаки жизни. Мне хочется так думать. Очень хочется. А ещё согреть его. Чем-нибудь тёплым. Хотя бы добрым словом, жестом внимания, маленьким подарком. Сойдёт и чай, но обязательно чтобы с сахаром. А ещё лучше с конфетой или шоколадкой. Да, я просто жизненно нуждаюсь сейчас в чашке чая. Мне вдруг представилось очевидным, что по-настоящему человек нуждается только в чём-то очень таком привычном и малом. Достаточно только сравнить мечты ребёнка и взрослого, чтобы понять у кого они настоящие. Как правило взрослый - это материалист. Ему достаточно одного обладания безжизненной вещью. Ребёнок же цепляется ни сколько за вещь (в его случае правильнее обозначить простую детскую игрушку), а за те живые эмоции, которые она вызывает. И в этом дети мудрее нас. Мир взрослых, с его дутыми, как мыльный пузырь, возможностями, с декорациями, и с присущей им искусственностью — самый лживый и, надо полагать, глупый из возможных миров, который может быть предложен ребёнку.

А потому ему самому приходится однажды повзрослеть и променять живые эмоции на условное обладание, искренность на избирательную ложь, вечную любовь на временные отношения, а настоящую мечту на цель, которая не находит отклик в сердце по её достижению, а всего лишь тешит больное самолюбие, и, как правило, в конце концов разочаровывает.

***

У меня дома есть большая книжная полка. Почти триста томов. Там есть фантастика, детективы, современная проза, но преимущественно классика. Пару раз в неделю я любовно вытираю с книг пыль. Они единственное моё сокровище, сохранившееся среди неурядиц короткой жизни. Настолько короткой, что когда я дошёл до последнего тома, то не мог сказать вовсе, чем отличался прошлый год от настоящего, а тот, в свою очередь, от предыдущего. По мне — они все одинаково были заполнены вакуумом повседневности.

У меня редко бывают гости. Иногда захаживает кто-то из старых знакомых, о которых я ничего и не знаю толком. Это ведь так привычно теперь — поддерживать регулярную связь с тем, о ком ничего не знаешь, кроме внешности, имени, телефона, работы. Многим, видимо, этого достаточно. А кому-то — даже слишком много. Всего лишь обязательная информация, которую нужно помнить, чтобы не обидеть при случае того, кем удобно пользоваться.

Однажды один из этих знакомых навестил меня. Я пригласил его выпить чаю, но он отказался. Побрезговал. У меня дома тогда был беспорядок. Типичный холостятский беспорядок. Я поймал его озадаченный взгляд, брошенный на книжную полку.

- Нравится моя домашняя библиотека? Читали что-нибудь? - спросил его я, по привычке обращаясь на вы.

- Какая библиотека? О чём это ты? Я вижу только пустую полку, которая чуть ли не блестит в сравнении со всей квартиркой.

И так говорил абсолютно каждый. Да, моя книжная полка давно пуста. Часть раздал, что-то отдал библиотекам, что-то — кому-то прочесть, но так и не дождался обратно. Но я всё равно помню всё прочитанное. Вот только забываю порой, что полка уже пуста.

***

В последнее время я всё больше забываю то, что хотелось бы удержать в памяти. И напротив помню, так отчётливо помню, то, что уже устал помнить.

***

С нами умеет шутить абсолютно всё: любовь, случай, сама жизнь. Им одним доподлинно известно, что такое хорошее чувство юмора. Только мы сами, люди, пытаясь им подражать, выглядим нелепо, глупо, попросту смешно, от того и смеёмся над собой. И только над собой.

***

Когда извне наседала темнота, я неизменно прятался в свете настольной лампы. Не было света лампы — подходила обычная свеча или спички. У меня в камере не было ничего из этого, но всё же мне удавалось ненадолго скрыться от этой мутной черноты в пятне света от фонаря с вышки. И вовсе я не боялся темноты, но того, что она порождала — безысходность, нежелание закрыть глаза для сна, нежелание сосредоточиться на чём-то одном, а лишь выхватывать отовсюду урывками то, что, как и себя самого, пытался спрятать, укрыть, пока первый луч солнца не доберётся до холодного мрамора ниточек губ.

***

С возрастом праздник дня рождения всё больше напоминает будильник, который не хочется заводить, и который обязательно зазвенит в тот самый момент, когда ты закроешь глаза.

***

Меня разбудил не будильник, но дождь. Я едва продрал глаза, потому как сон всё не уходил, легонько стучал в голове отголоском иного сознания. За ночь во рту скопилась мокрота и я её с отвращением сплюнул в сторону цементного пола, возле места для удобств. Горло что-то саднило внутри. Хотелось пить. За решетчатым стеклом шёл дождь.

***

Я шёл по мокрому, чуть шершавому полотну скошенного резиной асфальта. Кажется, если вглядеться пристальнее, можно увидеть своё отражение в его трещинах. Но это только кажется. На самом деле разглядеть что-то не возможно, так как свет уличных фонарей, подобной назойливой мухе, слепит, заставляет акцентировать взгляд именно на нём. Это раздражает. А ещё ветер, который непременно пытается укусить за неприкрытую шею, за уже ставшие озябшими пальцы, оставить отпечаток своего жаркого дыхания на щеках. А после зайтись криком, завыть волком, и вой тот устремляется миллиардами иголок прямо в сердце.

Можно было вернуться. Это всегда проще всего сделать. Но что-то меня направляло, заставляло идти прежним курсом, продолжать вглядываться в зияющие дыры, словно в них крылись ответы, словно это были сами звёзды, до которых, забыв напрочь о возрасте, о физике тел, о всех мыслимых и не мыслимых законах, по прежнему пытаюсь дотянуться.

Сзади, как будто всполохом вывернутого навзничь грома, блеснули фары машины. Из салона доносилась громкая музыка какого-то клубняка. Мотор, видавший лучшую жизнь, кашлял и надрывался.

Машина пронеслась в считанных сантиметрах от меня. Я даже не оглянулся, а уж тем более не послал вслед проклятий. Мне было плевать.

Влага, поднявшаяся с самого дна, попала на одежду, на развалившиеся от времени туфли, немного зацепила дождём уходящей досады по прошлому.

Точно также и я прожигал свою жизнь когда-то. Ночи были ярче дней, а дни проходили в тумане сигаретного дыма соседских криков за стенкой. Форточка впускала сквозняк, но не приносила ни грамма свежести. Лишь отпечатки уличной суеты, брызги закоптелости хмурого дня. Это я хорошо помню. Изо дня в день лишь погружение на прежнюю глубину. Теперь же всё по другому. Всё иначе. Так мне казалось.

Вытащенная из кармана рука подставлена свету фонаря — ищу глазами часовую и минутную стрелки часов. Часы старые, купленные ещё в то время, когда зарплата была отличным поводом бегать в магазин как на свидание — регулярно и плодотворно. Почти час ночи.

Наверное, я бы сошёл за пьяного или умолишённого. Об этом говорила нетвёрдая походка и дурацкая улыбка, которая замерла на потрескавшихся губах, и которую я, как ни старался, не мог убрать, спрятать от блуждающих фар. Улыбка имела место быть по очень уважительной причине, которая, сама по себе, являлась довольно нелепой. Это была улыбка разочарования. К слову, ни какая другая улыбка нам так не идёт. Будучи счастливыми — мы выглядим по наивному глупо, улыбаясь удаче — становимся похожими на тех, от кого так спешим откреститься, упорно взрослея — детей, улыбаясь какой-то шутке, мы невольно оголяем всё то, что скрываем от себя же самих. И только эта улыбка, полная житейской мудрости, которая неизменно отражается бледным огоньком в глазах, так подходит нам. Ведь то, что мы ищем и что упорно постигаем на протяжении всей жизни — и есть разочарование.

***

С завтраком немного запоздали сегодня.

Питался я не как все. Я хорошо платил, потому меня и кормили соответственно. На уровень ресторана, безусловно, не тянет, но до хорошего общепита вполне себе дотягивает.

Когда я приканчивал второй бутерброд с маслом, то услышал шум с тюремного двора подъезжающего автозака. Я прильнул к решётке, но почти ничего не увидел из-за дождя. Лишь одного надзирателя с немецкой овчаркой, который пристально следил за колонной новоприбывших заключённых. Он кутался в плащ и несколько переминался с ноги на ногу, словно хотел в туалет, а может просто терпеть не мог мокнуть под дождём. Плохой из него видать вышел ученик, ведь среди уроков жизни это первый — умение терпеть.

***

Я приходил сюда каждый день. Здесь ничего не менялось, за исключением декораций в виде людей. Они, безусловно, были разные, но всё же до неприличия похожи. Абсолютно каждый пытался перещеголять в своей похожести другого. И потому эта уже облезлая скамейка и покосившийся набок фонарь невольно тянули к себе. Люди не замечали их, проходили мимо. Может лишь бросали участливые взгляды, дескать, не помешал бы ремонт или замена, но не более. Но старый парк нуждался ни столько в ремонте, а сколько в людях, в их внимании. И потому, он почти трепетно, с затаённой радостью, встречал меня. Я садился на скамью, любовался светом фонаря, который мне улыбался, подмигивая, а потом я поверял им все свои тайны, всю канву жизни на белый лист, в углу которого, лёгкой рукой, оставлял свою подпись. Она нисколько не изменилась с годами, в отличие от меня самого.

Я сидел и думал: к чему ведут вынужденные перемены в нас? Что оставляет сметающая всё самое сокровенное в душе жизненная буря? Может дорога, которой я шёл все эти долгие годы, и была той, что ведёт в этот старый парк, к облезлой скамейке и покосившемуся фонарю?

***

Надо поспать. Сколько часов назад эта мысль посетила меня впервые?

Всё тело ломило от усталости, но едва я ложился и закрыв глаза, как рой мыслей, этих диких пчёл, набрасывался на меня и не милосердно жалил то в голову, то в самое сердце, таким образом прогоняя всякий сон, хотя бы и прерывистый. Я пробовал совсем не думать, но почти тут же ловил себя на том, что думаю о том, чтобы не думать. А к этому, словно к поезду вагон, цеплялась ещё одна мысль. За ней другая и вот снова рой пчёл показывался откуда-то из темноты, давал о себе знать приближением зудящего писка, не слышимого, но чётко ощущаемого. Я заставлял себя не открывать глаза, но после непродолжительной борьбы сдавался и открывал, вперив взгляд в потолок. Свет решётки выхватывал силуэт какого-то парящего насекомого, вроде бы моли. Мне представлялось, что это бабочка. В детстве я любил ловить бабочек руками, гоняться за ними по залитой солнцем поляне. В детстве ещё ощущаешь крылья за спиной. Потом и этого лишают, оставляя одни обрубки в виде лопаток. И пусть глазами всё так же жадно ищешь неба, но всё же тяжесть жизненного пути заставляет припадать к земле.

Я подошёл к решётке. Ни одной, даже самой тусклой звёздочки.

***

Я почти не спал в эту ночь, но всё же успел увидеть странный сон. А может это всего лишь воображение дорисовало за меня образы, которые я принял за сновидение — не важно. Мне снилась пустая железнодорожная станция. Я стоял на перроне и вглядывался в пустоту, словно ждал поезда. Мне казалось, что я слышал стук колёс о рельсы, слышал какую-то речь, кто-то кричал, а кто-то даже плакал. Но на перроне не было абсолютно никого из людей, и всё же я чувствовал их присутствие. Они тоже ждали с нетерпением поезда. Упорно вглядывались вдаль, кидали хмурые взгляды на часы, о чём-то переговаривались между собой, бегали к кассе вокзала, чтобы в который раз уточнить время прибытия поезда. Больше всего меня поражала их речь. Она была на разных языках. Только какая-то, уже не молодая женщина, говорила по-русски, остальные общались на других языках. Некоторых я вовсе не знал к каким отнести. Мне они казались диковинными, сродни самому сну. Я не знал кого жду, вроде и некого было ждать, но я отчего-то упорно ждал и не уходил. Я перестал задаваться вопросом, кто все эти люди, которых я только чувствовал, но почему-то не видел, и всё же так явственно различал. Мне хотелось лишь одного — дождаться этого самого поезда. Чтобы что? Ответа я не знал, но знал только, что это очень важно.

И вот, наконец, раздался стук колёс, вдали замаячила металлическая нить, которая кидала отблески от своих, слишком чистых, окон. Поезд, казалось, был то слишком далеко, то прямо передо мной. Вот он медленно остановился, и я последовал за встречающими, которые, непременно, как я думал, двинулись к вагонам. Я не знал, но почему-то меня тянуло именно к двенадцатому. Я подошёл к нему, пытаясь разглядеть за окнами лица приезжих пассажиров, но не видел никого. Вагон, как мне казалось, был абсолютно пуст. Я бросался к другим, но так никто и не сошёл. Вскоре, поезд медленно, но верно, пришёл в движение. Начал набирать скорость, а потом и вовсе исчез за горизонтом. Я смотрел ему вдаль и ничего не понимал. И только тогда я осознал, что теперь остался совсем один. Не было абсолютно никого, даже встречающие, и те исчезли. Видно за ними и приезжал поезд. Я хотел тотчас уйти с вокзала, сбежать куда-то, вспорхнуть птицей и улететь, наконец просто проснуться, но не мог ничего из этого сделать. Так и стоял на перроне, пока вдруг не услышал снова странный гул у себя за спиной, который, когда я оглянулся, превратился в человеческую речь. Миниатюрная Вавилонская башня, которая не возвышалась, но стелилась вокруг меня, насколько позволяло полотно перрона. Людей было куда больше, и среди них, как будто, я явственно ощущал тех, прежних, что уехали первым поездом. Я не в силах был различить конкретных слов, только бесконечно невнятная, громкая, и в тоже время на самом нижнем уровне слышимости речь. Она буквально висела в воздухе, но тут же замолкла, когда впереди появился новый поезд.

В этот раз я решил сесть в него и посмотреть куда он меня доставит. Всё лучше, чем торчать на перроне и ждать кого-то. Я подошёл к ближайшему ко мне вагону, взбежал по ядовито-металлическим полосам ступенек и прямо ту же зашёлся в крике.

Меня разбудил собственный крик. Спустя пару минут в камеру вошёл тюремщик.

- Чего орёшь?

- Сон плохой приснился.

- Привыкай. В тюрьме хорошие сны не снятся.

Ему показалось эта колкость довольно забавной и он противно засмеялся, а после удалился.

Я совершенно не помню, что увидел тогда в вагоне. Это воспоминание ускользало, когда я пытался выхватить его наружу. Словно сам мозг защищал меня. Помню лишь, что увидел что-то страшное, что-то, чего всегда боялся увидеть. И те люди, я знал, я понял что они так ждали. И вовсе не сам поезд. Это была мишура, декорация, которой так любит облачаться жизнь. Они всего лишь ждали, чтобы я вошёл с ними в тот поезд, чтобы, как и они, уехал, растворился, исчез...

Уже купаясь в первых лучах розового солнца, я вспомнил, что меня так напугало. Я увидел себя в этом поезде. Увидел как бы со стороны и в тоже время словно отражение. Только передо мной был я в детском возрасте, тогда как мне уже под сорок. А ещё меня не покидала бредовая мысль, что я проснулся не тем, кем засыпал. Я проснулся тем самым ребёнком, которого увидел в поезде, а тот, кто засыпал, уехал с невидимыми глазу встречающими.

Когда принесли завтрак, то тюремщик спросил меня, что же мне такого снилось, что я кричал.

- Мне снилась мечта, которую я наконец-то обрёл. - А чего кричал тогда? - Я увидел её истинную сущность. Она, скажу я вам, отвратительна.

Только сейчас, спустя многие бесцельно прожитые годы, я вспомнил, что был раньше ребёнком! Вспомнил, как мечтал, как верил, как любил и во что теперь превратился! Я был похож на тех, ожидающих на перроне, которые не понимали друг друга не в силу даже различия языков, но хотя бы в силу того, что являлись до мозга костей взрослыми. Они ждали только потому, что слишком много придавали смысла самому ожиданию. Ничего общего, абсолютно никакой схожести с самим собой прежним, тем, кто был лучшим мной!

Я плакал. Плакал так, как плакал только в детстве: горько, навзрыд, захлёбываясь. И это помогло. Стало легче.

Я лежал на своей койке и, смотря в потолок, мечтал. Не о чём-то банальном и материальном, а о таком, о чём мечтают только в детстве - о несбыточном.

Этот поезд из сна и был той мечтой, в которой, когда он приходил, неизменно разочаровывались. Вот и меня ждало разочарование во взрослой жизни, в её устройстве, в глупых правилах и в не менее глупых и низких целях, достижением которых, как нам кажется, она и будет полностью оправдана. Но теперь я знаю о чём мечтать.

И я обещаю, что впредь перестану ждать.

Глава 3

***

Проснулся я будто бы не здесь, в тюрьме. Точнее, я по прежнему находился в своей камере, но сознание упорно отвергало это, как некий уже состоявшийся факт. Я ощущал себя словно большое насекомое: нелепое, страшное и в тоже время жалкое. Этакий Грегор Замза, но в отличие от первого по своей воле. Не хватает только тени комизма на фоне всеобщего трагизма. Это бы очень сейчас мне помогло. А ещё... Сейчас бы вырваться сквозь прутья решётки, а там... Но там меня опять ждала такая же тюремная клетка, просто побольше размером. Существует ли вообще подлинная свобода, ибо что есть разум, если не дверь, которая с треском захлопнется перед самым носом, только попробуй узнать что находится за пределом комнатки под названием сознание, в которой и сосредоточен весь мир?

***

У меня есть странная привычка стучаться в открытую дверь. Именно в открытую, так как закрытые двери я просто игнорирую, спешно обхожу стороной, словно какие-нибудь стены, которые вот-вот раздавят меня. А у открытой двери я отчего-то долго стою, переминаюсь с ноги на ногу, заношу руку, чтобы постучаться, но тут же в спешке её опускаю. Меня уже зовут, внутри комнаты горит тёплый и уютный свет, становится совсем дико вот так вот стоять на пороге, пропуская сквозняк. Я снова неспешно заношу руку и делаю ещё одну попытку постучаться. Удачно, но стук выходит глухим. Я стучу ещё раз, потом ещё раз и ещё. Я желанный гость на этом празднике, но отчего-то мне этого мало. Хочется, чтобы меня встретили у порога, проводили в гостиную, разрешили снять, ставшие тесными туфли, на подошве которых осталась одна только грязь. Хочется облачиться во что-то простое, так как в нарядной одежде непременно чувствуешь себя неловко. Но в тоже время хочется избежать всех этих глупых церемоний вежливости, хочется оставаться собой, оставив роли для других, кто не представляет без них человека иначе, как голым. И потому я топчусь на месте, я медлю, я стучу, стучу, стучу.

***

Прежний, выброшенный на свалку за ненадобностью, мир покроется твоей кожей, тогда как новый, абсолютно голый в своей монументальности , побрезгует даже твоим самым лучшим платьем.

***

Всюду таскать за собой прошлое, примеряя его с настоящим — неблагодарное и утомительное занятие. Особенно, когда ко всему этому, в довесок, приходится держать при себе будущее, которое, порой, легче пёрышка, но по ночам, особенно по ночам, давит со всей тяжестью куда-то в область груди, так, что и не вздохнуть. Что там говорить про сон. Поневоле думаешь: как было бы легко человеку по жизни, стоит только освободиться от подобной ноши не имея за плечами ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Верно, мы бы обрели крылья, а вместе с ними подлинную свободу.

***

Сегодня была на редкость хорошая погода. Чистое лазурное небо и ни одной, даже самой маленькой, тучки. Меня тянуло на улицу, а потому я попросил вывести себя на тюремный двор сразу же после завтрака. Мою просьбу исполнили с некоторой неохотой. Надзиратель и вовсе удалился, оставив меня в гордом одиночестве в относительно небольшом закутке. Тот, кто добровольно лишает себя свободы вряд ли задумает убежать. Да и так, если что, меня тут никто не держит. Я волен уйти в любой момент. Я понимаю, что меня тут все считают психом. Я вижу это по взгляду тюремщиков. Но я здесь не для того, чтобы произвести на кого-то впечатление или что-то кому-то доказать. Я здесь для того, что понять, куда мне двигаться дальше, потому как я выброшен жизнью на обочину, а идти в слепую, просто на ощупь — неправильно. Нужно всё хорошенько обдумать, расставить приоритеты, наметить маршруты, нарисовать карты. А в мире, где всё вокруг подчинено одной только суете, где все вокруг неё вертятся, словно в ней самой и заключён смысл мироздания, в этом мире рискуешь потеряться. А я очень боюсь потеряться. Это у меня осталось ещё с детства.

Я гулял где-то коло часа, пока тюремщик не вернулся за мной, бросив вопросительный взгляд в мою сторону.

- Ещё пять минут.

Он ухмыльнулся в ответ и спешно отвернулся в знак согласия.

Но прошло целых двадцать минут, не меньше, когда он вернулся за мной. И снова это вопросительный взгляд. Снова внутреннее насекомое во мне зашевелилось, поддёргивая во все стороны лапками-усиками.

- Ещё пять минут — бросил я с наигранной издёвкой.

На этот раз со мной церемониться не стали.

***

Наши мечты похожи на рой бабочек, над которыми мы, взрослея, неизменно заносим сачок.

***

Мы ищем ни сколько справедливости или самих виновных, сколько утешения в их лице, которое, на поверку, таковым и не является.

***

Боль — гость нежеланный, но всегда настойчивый. Только боль нас чему-то да учит.

***

Всю жизнь мы занимаемся только одним — ищем привязанности. Только есть те, кто привязываются к вещам, к работе, к личным достижениям, а другие — к людям. И обе категории по своему глупы. Первые глупы в наделении вещей человеческими чертами, а вторые — в наделении людей чертами вещей, где тех, кого мы любим, мы сразу же пытаемся обозначить в правовое поле собственника. А если человек ушёл от нас или вещь сломалась, что одинаково печально, (но в этой то одинаковости и заключена сама дикость!), то ничего страшного — заменим, найдём получше, купим. Ведь сейчас даже чувства покупаются на лесть, на показушность, на невольный ошибочный отклик души, принимаемый как единственно верный ориентир. Сколько раз человек может любить, столько же и врать самому себе.

***

Человека одинаково притягивает величие и падение в себе. Обе эти крайности имеют хотя бы какой-то вкус, в отличие от всего остального.

***

Человека бывает слишком много. И дело не только в нарушении личного пространства. Это больше прерогатива социофобов или интровертов. Дело в другом, в том, что человек становится центром нашей личной вселенной, а мы, словно замшелый спутник, вертимся вокруг него, всё набирая и набирая обороты. Но есть ли альтернатива? Ведь зацикливать вселенную только на себе всё же мелко, даже для нас. И в таком случае в центре всё равно оказывается человек. А может ли быть в центре что-нибудь ещё, куда более возвышенное и светлое? То самое, что поможет разглядеть звёзды на небе, забыв хотя бы на миг о собственном отражении.

***

Ночью меня разбудил дождь. Я поднялся со шконки и подошёл к решётчатому окну. В ноздри ударил запах дождя. Кажется, у этого явления даже есть какое-то своё слово, но я его сейчас не вспомню. Я вдыхал этот запах и на несколько секунд почувствовал себя свободным человеком. Не стены, которые будто наседали на меня, были всему помехой, не двери камеры, что запираются на ключ, который неусыпно держит при себе надзиратель (даже среди шума дождя я различаю его шаги), не часовые на вышках и не сторожевые собаки. Я чувствовал здесь себя не менее свободным, чем был на воле, среди других, таких же как я, людей. Всё было гораздо сложнее. Мне вдруг захотелось сбросить личину человека и обернуться дождём, чтобы пролиться на засушливую землю июля. Что значат все деньги мира, связи, власть, если они не способны исполнить моё, такое пустячное на первый взгляд, желание? И что человек знает о подлинной свободе, которую наблюдает везде: в небе, в полёте птиц, в пламени огня и в движении ветра - в самой тишине природы; но не находит, упорно ищет, но не находит, в себе?

***

Пробуждение всегда оставляет после себя отголоски сна. И эти отголоски ты невольно таскаешь с собой на протяжении всего дня. Именно им принадлежит та невинная задумчивость, которой мы порой поддаёмся. Именно они виновники наших страхов или нечаянных радостей, пусть мы и не отдаём в этом отчёта. Именно они заставляют видеть этот мир сквозь зеркало, которое то прозрачное, кристально-чистое, ослепляющее, то будто в мутных разводах, через которые не разобрать даже собственную тень. Именно они заставляют чувствовать иррациональность всего происходящего вокруг, будто сон до сих пор продолжается. И этот сон, в котором замешаны все до единого, видишь только ты один.

***

Сегодня с утра не было аппетита, потому я отказался от завтрака. Притронулся только к чаю, да и тот выпил едва с четверть стакана. Слишком он мне показался сладким.

***

Добро постояннее зла. Когда человек совершает добро, то это приносит равноценную радость с той, если он, наоборот, его получает. Если человек творит зло и относится к этому нормально, то зло, уже полученное им от другого, воспринимается как нечто чужеродное и отторгается. Ни о каком равноценном обмене речь не идёт в принципе. С точки зрения простой логики это странно, что злой человек не приемлет зла в свою сторону. Настолько странно, что определённо можно сказать лишь одно: злой человек - больной человек.

***

Потянуть бы за нужные нити дождь, чтобы он уже никогда не переставал идти.

***

Уже к обеду выглянуло солнце.

Я сидел на табурете, бесцельно вперив взгляд в пустоту. Сзади за стенкой кто-то кашлял. Возле кормушки сновал надзиратель. Коридорные половицы скрипели под его тяжёлыми и размеренными шагами. Со двора гавкали овчарки.

Я вдруг поймал себя на мысли, что просто прячусь от мира. Тюрьма — это всего лишь ширма. Но так ведь не может бесконечно продолжаться. Однажды мне придётся высунуть голову наружу. Надеюсь только на одно и на это уповаю всем сердцем: её не откусят сразу же, как только она покажется из-за полинявшего холста. Очень надеюсь. А верно это было бы очень забавно, понаблюдать со стороны, как мне откусывают голову. Настолько забавно, что улыбка ни на секунду бы нисходила с моего лица во всё то время, что продолжалось бы это завораживающее по своей красоте и глупости действо.

***

Вечером с аппетитом поужинал. Чай тоже выпил, оставив правда на дне небольшую горочку не растворившегося до конца в тёплой воде сахара. Только что долгое время лежал без сна. Не шёл этот самый пресловутый сон, как не идёт порой что-то очень для нас желанное само в руки. Хотелось поговорить с кем-нибудь. Но разве кому-то скажешь то, что понимаешь правильно только ты сам?

Глава 4

***

День не спешно сменял другой, а я всё продолжал размышлять, искать, пробовать на вкус всё то, отчего отказывался ранее. До чего я хотел в итоге до копаться? До самой сути всего и вся? Но ведь это невозможно. Мозг — такая же тюрьма как и всякая другая. Всё, что я вынесу на основе того, что он мне преподаст как истину, окажется не более, чем заблуждением. Заблуждение кроется даже в очевидных на первый взгляд вещах, и чем очевиднее, тем оно сильнее. Нельзя быть не предвзятым, обладать исключительно своим мнением, потому как оно строится на основе мнений других. Мы просто выбираем во что нам удобнее верить, а потому отталкиваемся от непрочной основы, идём кратчайшим и легчайшим для себя путем. Разве это путь может привести куда-нибудь? Его удел — замыкаться на себе, круг за кругом, пока в беглой одури не начнёшь видеть в окружающих себя вещах сплошные повторы. Что же тогда? Как можно подойти к истине, вооружившись только исконно своим, без примесей извне? Для меня напрашивался единственный разумный ответ — отгородиться от всего, убраться в самый дальний и тёмный угол, спрятаться, накрывшись мешком, высовываясь из него с единственной целью — вдохнуть спёртого воздуха тюрьмы. Приблизился ли я таким образом к своей цели хоть на крохотный шажочек? Нет. И тем не менее я подошёл гораздо ближе, чем надеялся. С каждым днём пребывания здесь я всё лучше узнавал себя.

***

Крошечная кухня. На плите, заливаясь, кипит чайник. В чуть приоткрытую форточку проникает ночной воздух — пьянящий и волнующий. На столе грязная от разводов посуда. Мерно стучат часы в гостиной да ниже этажом слышны звуки радио. Через час наступит лето. Этот факт ничего по сути не меняет, но всё же он важен. Я очень ждал именно этого лета.

Есть только какой-то подспудный страх, что я пропущу его приход ненароком уснув. Глупые опасения конечно. В последнее время я плохо сплю. А сейчас, когда внутри всё как будто трепещет, уже тем более.

Чай приятно обжигает. Сахар я по привычке не кладу. Сама жизнь давно превратилась в привычку. Правда не знаю какую — плохую или хорошую. Я с каким—то остервенением убеждаю себя в последнем. Привычка — вторая натура. Без неё не может обойтись ни один человек. Нужно обязательно иметь какую-нибудь привычку, пусть даже глупую. Это помогает узнавать себя. Во всём новом слишком мало узнаваемого, и потому оно кажется чужим. Новое ищут те, кто ещё не научился различать своё. Остальные же, вроде меня, хватаются за привычное. И хватка та с каждым годом всё крепче.

Я привык ждать. Вначале я ждал, что исполнится моя самая заветная мечта, потом я ждал человека, которого очень любил, а после чуда, что моя неизлечимая болезнь отступит. Из этого я так ничего и не дождался. Потому я и стал ожидать вещи попроще — наступление нового дня, времени обедать, времени приёма лекарств, звонка в дверь соседа по лестничной клетке.

Сейчас я жду лета. Скорее всего, оно будет последним. Но я обязательно его дождусь, а это само по себе что-то, ведь так?

Разочаровался ли я в ожидании? Прожил бы по другому, если бы имел такую возможность? Нет. Определённо нет. Иначе это был бы не я. И сожаления тут не уместны. Может вся моя жизнь и шла к этому потрясающему по красоте моменту — тёплой звёздной ночи в преддверии наступления лета? Если так, то я его дождался! Если так, то я прожил прекрасную жизнь!

***

В дороге невольно задумываешься о чём-то таком, что не приходит на ум, когда находишься в более привычной обстановке, скажем, дома. Дорога — это некая интерпретация самой жизни, пусть и очень условная и схематичная. Мокрое от дождя полотно, убегающее вдаль манит и в тоже время пугает своей неизвестностью. Где ты сейчас находишься на всём протяжении пути? В правильном ли направлении движешься? А может нет ничего правильного, а есть только путь на ощупь во тьме? Как бы то ни было, в дороге есть что-то очень близкое и понятное нам по духу. Она помогает отключиться от навязчивых мыслей и в тоже время сосредоточиться на действительно важных вещах. Если природа - хороший психолог, то дорога - хороший советчик.

***

Книги лучше людей. Общение с людьми излишне шаблонно и фамильярно. Да и что человек может рассказать тебе такого, что ты уже тысячи раз слышал от других? Другое дело история, о которой рассказывает писатель. Она увлекает, уводит куда-то очень далеко, но вместе с тем она исключительно о тебе самом. Люди стесняются многих вещей, бояться показаться непонятыми или быть принятыми за чудака, тогда как в книгах обнажается то самое, о чём мы так ревностно молчим, тем самым находя понимание. Просто поразительно, насколько человек, который жил много лет назад понимает тебя теперешнего! Гораздо лучше, чем современники! Это не может не подкупать. Живое общение, разумеется, необходимо. Оно подобно костру в холодную погоду. Невольно тянешь к нему промозглые пальцы. Книги же - пламя, в котором сгораешь, чтобы возродиться подобно фениксу. И преображение то носит отпечаток чего-то давно забытого, словно приятное воспоминание из детства.

***

Тюремный двор сильно замело. Несколько дней не прекращался сильный снег. Заключённых, кроме тех, кто лежал в санчасти или в ШИЗО вывели с утра на плац, дали установку и велели мести двор. Я тоже вызвался, хоть и находился на привилегированном положении ''чудаковатого'' гостя. Мне дали снеговую лопату и пару рваных перчаток. Было зверски холодно. Я уже пару раз пожалел о своём решении вызваться на добровольную работу. Особенно сильно меня это терзало, когда кто-нибудь из заключённых поблизости курил самокрутку. Тюремное начальство не возражало. Кнут кнутом, а хочешь добиться желаемого — обязательно подсласти пряником. Я никогда не курил, хотя бы потому, что с детства страдал хроническим бронхитом. А сейчас, как никогда, захотелось пригубить сигаретку и сделать хотя бы одну затяжку. Но я быстро отбросил это желание. Сигаретой не согреешься, а только быстрее замёрзнешь. Всё это, не более чем психологический трюк. Просто пока куришь, не думаешь о холоде. А вот что вернее согреет, так это физическая работа. А потому я с удвоенным рвением взялся за лопату. Снег серебрился в свете прожекторов установленных по периметру вышек. Лай собак заглушал вой ветра. Я чистил снег, а мыслями был где-то далеко, где очень тепло и солнечно, где рядом были все те, кто ушёл, пусть и не по своей воле, где не было сожалений, где всё казалось простым, а потому возможным, где не было одиночества, хотя бы в том, каким видишь этот мир. Я просто чистил снег, а казалось, что вместе с этим я выскабливаю всё ненужное, что накопилось у меня в душе — всё то, отчего я давно уже должен был избавиться. Я просто чистил снег, но эта работа была самой полезной в моей жизни.

***

В прощении есть что-то от высокомерия и вместе с тем от зрелости. Прощая человека мы как бы поднимаемся над ним. Словно перед нами не взрослый человек, который осознал свою ошибку и искренне раскаивается в ней, а глупый ребёнок, которому необходимы разъяснения по поводу того, что есть хорошо, а что плохо. И взрослый этот тем более ребёнок, чем больше он склонен принимать прощение за слабость.

***

Если выкрутить на всю громкость тишину, то можно будет разобрать голос собственного сердца.

***

Не связывайтесь с творческими людьми. Они живут в своём мире, который сами-то не до конца понимают.

***

Ночью спал плохо, если вообще можно выспаться в тюрьме. ВИП хата не защищает от посторонних шумов, вроде храпа за стенкой, надсадного кашля из туберкулёзного блока, лая собак, видящих, как видно, цветные сны, в отличие от черно-белой панорамы окружающего их мира. А ещё этот чёртов, выводящий из себя звон ключей коридорных, что мерят своими тяжёлыми шагами дорожку из одной камеры в другую, да нет, а заглянут в глазок, посмотреть, кто чем занимается на ночь глядя. Услышу рядом со своей дверью приближение шагов — тут же притворяюсь спящим. Для меня это стало чем-то вроде игры — несерьёзной, детской, но не лишённой смысла, хотя бы потому, что в ней я всегда побеждаю. По потолку, едва различимые в лунном свете, бегут трещины. Те трещины как будто походят на нити судьбы. Одни короче, другие, напротив, длиннее, доходят до самого края и обрываются уже у вертикально стоящей стены, чуть забегая вниз одним или несколькими своими штрихами. Отчего-то взгляд цепляет именно уродливую, словно припечатанную к потолку неестественно вытянутую лапку паука-сенокосца, неразборчивую вязь - то самое место, где уже начала обваливаться штукатурка. Такой вот комизм на фоне всеобщего трагизма. Может по аналогии с судьбой такие непритязательные, даже отталкивающие на вид, тончайшие, словно волшебное кружево, ниточки и ведут к единственно возможному счастью? Хотелось бы, чтобы так оно и было. Ну вот, снова шаги за дверью. Знакомый лязг отодвигаемой заслонки, хищный прищур с той стороны, едва различимый запах дешёвого одеколона. Закрыть глаза и притвориться спящим. Очередная лёгкая победа.

Глава 5

***

С утра никак не мог проснуться. И это несмотря на то, что с рассветом весь продрог от ледяного ветра, который забирался во все мелкие щели. Хотелось кипятка. Насилу продрал глаза. Почти следом заскрипели петли входной двери камеры и внутрь ввалился тюремщик.

- Ещё спишь?

- А что? - в тон ему ответил я.

- Начальник хочет тебя видеть.

- По какому вопросу?

- По личному. И уже с усмешкой добавил. - Побриться бы тебе стоило. Сейчас горячей воды принесу.

Я невольно провёл ладонью по небритой щеке.

***

Сад помнится ни столько цветами, но прохладой утра, чтением книги на скамейке в его тени, пением птиц в ещё тёплых первых лучах заката, ночной тишиной, в которой различим лишь шёпот ветра. Богатеешь впечатлениями, а не вещами.

***

Я находил какую-то прелесть в каждодневном самокопании. Словно я только недавно познакомился с самим собой. Мне этот парень здорово кого-то напоминал, и в тоже время был мне совершенно незнаком в общем и в частностях. Он меня изредка поражал, часто приятно удивлял, но бывало раздражал и даже бесил. Мне хотелось только одного — вытащить наружу лучшее, что есть во мне, сделав при этом так, чтобы худшее никогда не обнаружило себя. Я не мог смириться с тем, чтобы принимать себя таким, какой я есть, поскольку это больше смахивало на равнодушие к самому себе же. Я отчаянно бился со своими мыслями, желаниями и воспоминаниями. Вместо сна бесконечный самоанализ, вместо созидания — бесконечное саморазрушение. Я думаю, я уверен, что ничего путного из этого всё равно не выйдет. Однажды, в одно прекрасное утро, я просто проснусь и пойму, что стал совершенно другим человеком — отличным от себя прежнего, внешне не изменившимся даже, но чужим во всём остальном. Но что, если то утро уже наступало, и не единожды? И что, если я уже не помню себя изначального, даже будучи в сознательном возрасте?

***

Прощать нужно другим; всем этим бесхребетным, слабохарактерным, безвольным, малодушным, не повзрослевшим и тупым людям, но не себе. Себе вообще ничего нельзя прощать.

***

Разговор не состоялся. Начальство тюрьмы спешно вызвали куда-то по срочным административным вопросам. Я как раз заканчивал бритьё тупым лезвием, когда мне сообщили эту новость.

- Бал отменяется — пошутил тюремщик.

- Тогда можно и позавтракать. Что на сегодня?

- Геркулес, хлеб с маслом, чай с сахаром.

Я молча достал из под полы небольшой кошелёк и протянул тюремщику банкноту достоинством в 500 рублей.

- Вместо каши раздобудь в магазине колбаски или ветчины. И купи несколько пачек кофе. Сдачу оставь себе.

- Не положено — начал было возражать тюремщик, но деньги быстро взял и спрятал в кармане брюк.

Позже я видел его скомканный силуэт сквозь прутья решётки, как он буквально нырнул за угол, где располагался магазинчик для персонала. Деньги уже начали подходить к концу. Придётся просить о свиданке.

***

Надо быть добрее к людям и миру в целом насколько это только возможно. В доброте и любви вся мудрость. Сколько бы эпох человек не прожил, сколько бы книг не прочёл и людей не увидел, он приходит всегда к этому.

***

Жизнь, как мозаика, складывается из пережитых мгновений. Но что, если собирать эту мозаику снова и снова, раз за разом переживая вновь то самое, что чувствуется с невыразимой остротой как будто самими кончиками пальцев? И пусть нельзя никак поменять или что-то изменить в том мгновении. Оно будет представать неизменным, до боли в груди знакомым, таким понятным в мелочах. И что с того? Разве это что-то да значит? В конце концов что наша жизнь, если не повтор всего того, что уже однажды случилось, пусть и не с нами? Это не мешает событиям быть узнаваемыми, словно какое-нибудь дежавю. Я бы охотно подписался под всем этим, если бы только мой почерк был различим среди канвы времени.

***

Понимание важнее знания. Знание всего лишь делает тебя умным в глазах окружающих, тогда как понимание природы вещей — в своих собственных.

***

Всё как всегда. Очередная невразумительная беседа по поводу моего пребывания в тюрьме без какого-либо повода.

- Что я скажу, если проверка нагрянет?

- Придумайте что-нибудь. Нарисуйте мне липовое дело. Или я мало плачу?

- Платите вы очень хорошо. За месяц почти годовой оклад. И всё же. Почему именно тюрьма? Это какой-то фетиш?

Я и не знал, что на это отвечать. Может он и прав? Что я здесь делаю?

***

Жизнь — это картина, написанная для слепого, мелодия, сыгранная для глухого, а также путь, который не может быть пройден иначе, чем без единого шага.

***

Ни строчки. Больше ни строчки. Это похоже на клятву наркомана, дающего зарок, что больше он не будет принимать всякие вещества, ведущие к изменению сознания. Да, было, признаю, но я завязал, понял что называется свою ошибку. И всё-таки однажды происходит срыв. Это сродни прежним отношениям, когда опять же срываешься и заходишь на страничку в прошлом дорогого тебе человека. Заходишь, не чтобы узнать как он, а чтобы удостовериться в наличие собственных чувств на его счёт. Правда, это понимаешь скорее не осознанно, как нечто эфемерное. Это похоже на мечту, в которую не веришь, но щупаешь на всякий манер, прикидываешь подходит ли она к тебе и как при ней ты будешь смотреться. Надо думать куда уместнее, чем в серой повседневности будней. Это похоже на бессонницу. В ней ты заполняешь время всем чем угодно, кроме существенного и действительно важного. Кому вообще нужны мысли одного человека, если каждый понимает мир на свой лад? А если есть в чём-то схожесть, то не значит ли это, что человек понимает себя неправильно и просто хочет, скорее интуитивно, чем осознанно, примерить на себя то, что изначально шилось не по его мерке? Это похоже... Больше ни строчки.

***

Не могу заставить себя не писать. Шариковая ручка скрипит по шершавой бумаге. На указательном пальце чешется мозоль. Вечный сквозняк от окна, забранного решёткой с едва уловимым запахом дешёвого табака. В эмалированной кружке остатки кофе. На душе, как и за окном, ночь.

***

С утратой человека вообще тяжело примириться. Это больно и жестоко. Особенно страшно за близких. Хочется чтобы они никогда не болели и всегда были с нами. Нам кажется, что мы хозяева свой судьбы, решаем многое сами, но главное (сама жизнь) нам неподвластна. Наверное, люди придают многим вещам смысл только потому, что не могут найти его в своей быстротечной жизни. Можно конечно обрести смысл в детях, в семье, в любви, но сколько ты боли принесёшь с уходом из жизни тем, кто окажется рядом. Это не просто больно. Это жестоко! Мы остаёмся эгоистами даже в смерти, потому как уже ничего не чувствуем, когда как близкие вынуждены продолжать жить с этой болью утраты. Ты можешь научить ребёнка многим хорошим вещам, дать ему правильное воспитание и образование, но нельзя оградить его от боли потерь близких. И чем лучше ты его воспитаешь, тем сильнее он будет тосковать и грустить, когда придёт время уйти кому-то из жизни. Тут есть над чем подумать.

***

Как многому мы учимся, когда прощаем других и ничему, когда прощаем себе самим.

***

Снова ходил чистить снег. Сберёг от завтрака горбушку для птиц, но один из надзирателей, редкостная сволочь, на неё щедро помочился. Выл ветер, перебирая на свой манер, словно чётки-болтухи, колючку на заборе. Где-то неподалёку гаркали вороны.

Небо было затянуто пепельно-серым покрывалом, распадаясь, то здесь то там, на лоскуты матового света.

То и дело кашлял от того, что першило в горле. Один из зэков, из туберкулёзного блока, улыбнулся как-то нехорошо, когда я зашёлся в особо сильном приступе, чтобы наконец выкашляться. Надо бы показаться врачу, но местный фельдшер, ворчливая баба, ушла в декрет (как поговаривали, залетела от кого-то из тюремного начальства), а замену ей пока не нашли. Теперь санчастью руководила молоденькая медсестра, смазливая, но тупенькая, к тому же рябая. Тем не менее приток желающих показаться ей только рос с каждым днём. Здесь, в зоне, полюбоваться молодым личиком противоположного пола - лучшее из возможных лекарств.

Вечером, после обхода дежурного, мне принесли старую и потрёпанную книгу ещё советского издания: ''Преступление и наказание'' Достоевского. Я читал её в школе, но уже всё подзабыл. Мне хотелось получше понять тех, кто меня окружал — преступников, но ещё людей. Ибо судить за преступление только того, кто его совершил, не руководствуясь мотивами человека, не разбирая детально то, как он к этому пришёл, почему поступил так, а не иначе, был ли виноват в этом кто-то ещё, пусть и косвенно, подтолкнув к этому неосторожным словом, насмешкой, издевательством, будь то моральным или физическим, и, контрольный в голову, равнодушием, - значит совершить ещё большее преступление, ибо это преступление уже не против одного человека, но против человечности.

***

Депрессия — это моё обычное рабочее состояние.

***

Каждый эгоист в своём счастье. И каждый не ищет этому никаких оправданий.

***

Быть честным — это теперь всё равно, что быть глупым. А ложь, точечная, избирательная, напротив, делает тебя в глазах других умным человеком, что-то понимающим в жизни. Как же это мерзко и в тоже время в точности по нашей мерке.

Глава 6

***

Вчера оставил на стене ещё одну зарубку. Ровно полгода как я здесь чаюсь. Безумно хочется к людям. Но больше всего хочется вернуться домой. И что мешает? Можно прямо сейчас пойти к начальнику и прекратить всё это, эту глупую браваду в тщетной надежде что-то кому-то доказать. Но отчего я медлю? Почему сомневаюсь в правильности данного шага? Сколько ещё мне тут сидеть, чтобы придти к чему-то, хотя бы поладить с самим собой, избавиться от противоречий, что держат сильнее оков?

***

Надо полагать, что я мизантроп, который определил для всего человечества незавидную роль своего личного карманного шута. Надо отдать должное, что этот шут меня временами очень пугает, но чаще всего я просто любуюсь им с застывшем подобием улыбки на лице. Я очень хочу отстранится от него, быть не причастном ко всей этой глупости, что преподносится так, будто является смыслом самой жизни. Мне думается, что я наблюдаю за всем этим ярким представлением с галёрки, откуда-нибудь, где меня и не видно вовсе. Но,не исключено, что я нахожусь на самом почётном месте этого действа — на самой сцене. Пусть и не по своей воле.

***

Осталось ли в человеке ещё хоть что-то, что никак не котируется? Скажут, верно, что это душа, но и она, будучи распахнутой настежь, всё чаще и громче заявляет о себе, просит быть замеченной, востребованной, а потому, в конечном счёте, поддаётся такой же ликвидности, как и всякое материальное.

***

Всю жизнь нам кого-то не хватает рядом, даже если нас окружает много родных, знакомых, друзей. Парадокс в том, что именно среди людей мы чувствуем одиночество особенно остро. Там все так похожи друг на друга и в тоже время такие разные, непонятные, чужие. С одними мы делимся чем-то обыденным, но важным для нас, пусть и оставляя при этом само главное при себе. Другим же, напротив, хватает чего-то менее определённого, каких-то мелочей, по которым нас можно охарактеризовать, пусть такая характеристика зачастую и ошибочна. Третьи и вовсе, казалось добрались до самой сути, подошли к той черте, за которой открывается целая вселенная, человек, какой он есть, видимая обывателям только маленьким своим краешком. Но это всё только так кажется. Вселенная изменчива, а с ней и мы. Человек, который, казалось, знал о нас всё, всё, что имело для нас значение в прошлом, сегодняшних нас не знает совсем. Внешность, привычки, голос — это всё, конечно, может и осталось, но это всё только штрихи, которые не дадут цельной картины. Нужно заново, крупица за крупицей, поелику, познавать человека. Чёрт возьми, мы меняемся! Даже вопреки себе, даже таким образом предавая себя! Процесс необратим. Можно всё списать на слишком сложное понимание человеческой натуры, дескать мы куда проще, но мы кажемся проще, потому что некий механизм природы выработал в нас эту привычку, ту модель поведения, которой мы придерживаемся скорее инстинктивно, чем осознанно. Иначе почему вокруг столько непонимания? Почему-то, что одни считают правильным, другие никак для себя не приемлют? Почему любовь переходит в ненависть, а та, в свою очередь, в безразличие, если любовь как чувство есть некая константа, некая абсолютная величина, к которой человек стремиться всю жизнь, которой, не в последнюю очередь, наделяет своё существование смыслом? Есть ли вообще в человеке хоть что-нибудь постоянное, не изменчивое, а потому прекрасное? То, что можно тщательно разглядеть, уцепиться, то, что в конце концов можно принять за своё, за родное, ведь что такое постоянство, как не собранная целиком изменчивость, завершение внутреннего хаоса, перерождение, взросление, основа основ?

***

Можно ли утверждать, что я привязался ко всему, что меня окружает, потому не могу так легко это всё отпустить? Вряд ли. И всё же в этом есть свои крупицы истины. С тюремщиком мы сдружились. Правда это может быть вызвано тем, что я часто посылаю его в местную продуктовую лавку, где он оттоваривается, а сдачу забирает себе. Но всё-таки он хороший человек. Лучше, чем кажется. А весь его отталкивающий вид, напускная грозность — ребячество. Привязался я и к нескольким постояльцам, с которыми перебрасываюсь новостями, когда выхожу на прогулку. Каждый из них более откровенен наедине. Каждый верит, что за колючкой для него припасена лучшая доля. Вы бы видели, как загораются их глаза, когда речь заходит о родном доме! Нет такого блеска, когда они на свой лад, сгущая краски, повествуют о прежних подвигах на кривой дорожке. Привязался и к этим стенам, что меня окружают. По своему конечно. Без излишней сентиментальности. А этот вид на тюремный двор, кажется, отпечатался глубоко в мозгу. Картинка так и стоит перед глазами. А что дома? Там же никто не ждёт? Разве дом для человека это прежде всего не то место, где он живёт, но то, где его ждут? Получается, что дом человеческий строится не из кирпичей. Дом — это образное. Быть дома, значит занимать хоть какое-нибудь, даже самое скромное место в чьём-то сердце.

***

Для меня радость — вспорхнувшая ввысь птица. Я тупо смотрю на клетку, где она до этого всё время пребывала, пытаясь совладать с подступившей комом к горлу грустью. Это рвёт меня на части — радость за птицу, за обретённую ею свободу и в тоже время печаль по поводу потери друга, потому как я к ней здорово привязался, пока кормил её с рук. Можно ли быть менее двуличным, чем будучи счастливым?

***

Меня не покидает стойкое ощущение дежавю, когда я нелепо задрав голову смотрю на звёздное небо, на то, как падает снег или идёт дождь. Я это видел уже и раньше, помню, но только не с самого раннего детства, когда робкая память только проявляет себя, а ещё раньше, возможно, даже когда это было впервые — самый первый дождь, состоявший всего лишь из одной своей нити, снег — застенчивая снежинка, качаемая ветром, как в колыбели, звезда, бледная, едва различимая своим тусклым светом, но даже и этого света вполне достаточно, чтобы рассеять густой сумрак, в который, как в саван, одет исподний мир. Всё это я видел. Разве можно помнить то, чего с тобой не было?

***

Жажда книг — это прежде всего жажда простого человеческого общения взамен тому, что предлагает современность: условно-рефлекторный, схематичный, превалирующий шаблонами и лишённый главного - индивидуальности способ передачи абсолютно идентичной информации.

***

Вчера мне принесли письмо. Я нарочно отказался от телефона, интернета и прочих благ цивилизации, чтобы меня никто не беспокоил. Для всех знакомых у меня была готовая легенда — уехал в экзотическую страну. Приеду — не скоро. Может даже натурализуюсь.Знакомые всегда смеялись на это моё замечание. Не ведали, насколько горька шутка. И вот письмо. Первый же вопрос, который возник у меня в голове: от кого? Никто ведь не знает, что я здесь. Может малява одного из зэков, но не похоже. Письмо выглядит больно официальным. Скорее всего, от начальника тюрьмы. Но проще было бы вызвать к себе.

- Кто передал? — спросил я у надзирателя.

- Дежурный так просто не скажет. Не положено.

Я потянулся к карману и достал смятую тысячную купюру. Немного помедлив, добавил ещё одну, такого же достоинства.

- Одна тебе, другая — дежурному. Выясни, от кого пришло письмо.

- А разве там ничего не написано? Ты же даже не открывал его! К чему такая сложность?

Я и сам не мог дать на это вразумительного ответа, а потому повернулся к письму, ещё раз изучил почтовый бланк. Ни отправителя, ни получателя.

Надзиратель, не дождавшись ответа, поспешил к дежурному, верно про себя подумал, что я тронулся умом. Денег, как ни странно, он не взял. Побрезговал.

- От женщины письмо. Лет тридцати пяти. Шатенка, невысокого роста. Представилась твоей невестой — сказал он позднее, прервав меня от раздумий.

Ничего не понимаю. У меня нет никакой невесты. Должно быть ошибка. Не может не быть ошибкой. Или я верно спятил.

Вскрываю конверт. Руки отчего-то дрожат. Глухо бьётся сердце. Пару ударов невпопад. Читаю. Ничего разобрать не могу. Написано от руки довольно скверно, но угадывается женская рука. Письмо следующего содержания: “Привет тебе из прошлого. Ты, верно, уже не помнишь меня. Не спрашивай как я тебя нашла. Это не столь важно. Куда важнее мне понять, почему ты отгородился от всего мира? Да ещё в таком месте. Если ты до сих пор не понял, кто тебе пишет, то назначаю свидание. Приходи к набережной. Это всего в паре километров от тюрьмы. Жду тебя послезавтра вечером''. P. S. Захвати с собой свои каракули. Хотелось бы на них взглянуть.

Долгое, очень долгое время я просидел над письмом без какого-либо движение. Я был ошеломлён. Я понятия не имел, кто мне пишет. Я перебирал в уме бывших знакомых мне девушек, но тут же отметал их одну за одной. Шатенка, невысокого роста, лет тридцати пяти — бубнел я, словно мантру. Откуда она в курсе, что я здесь и что записываю собственные мысли, наблюдения, всё то, что не могу больше держать в себе? Может я и вправду сошёл с ума?!

***

Мудрость в том, чтобы осуждая зло не осуждать человека.

***

Сегодня считал звёзды на небе, пока прогуливался по тюремному двору. Затекала шея, кружилась голова, слезились глаза от мороза, но я всё не останавливался. Словно перебирал в памяти разные моменты из жизни: от радостных и счастливых, которые хотелось бы пережить снова и снова, до детского визга, до одури, до тех, о которых хотел бы и вовсе забыть, в реальность которых до сих пор не могу заставить себя поверить, побороть в связи с этим лёгкую тошноту. Восторг с примесью отвращения - послевкусие жизни.

***

Я наблюдаю за своими впечатлениями, переживаниями, ощущениями, словно за роем бабочек. Это очень тонкий процесс. Наблюдаю, а не гоняюсь за ними с сачком.

Глава 7

***

Целых два дня избегал общения с кем бы то ни было. В тюрьме, надо заметить, это тоже непросто сделать. Даже находясь в одиночке. Днём преимущественно спал, а ночью читал при свете тусклой лампочки под самым потолком, забранной металлической решёткой. Читал Кафку. Что-то из Достоевского, кажется это были ''Записки из мёртвого дома''. Атмосферно, жизненно, правдиво. Здесь — не так. Чёрное на чёрном. А где хоть немного проглядывает белое, тут же спешно затушёвывается.

***

Спать на казённых нарах — то ещё удовольствие. Сна почти никакого. Только мысли, словно мухи, которые кружат над головой на протяжении всей ночи. И всю ночь безуспешно пытаешься их отогнать. Разве можно выспаться при этом?

***

До намеченного свидания считанные часы. Жутко волнуюсь. Мне никогда не везло с противоположным полом. Чаще всего от меня просто сбегали. Видимо всегда находились какие-то причины. Эту самую привычку сбегать от людей со временем я успешно перенял. Кто теперь упрекнёт меня в этом?

***

Без каких-либо проволочек удалось договориться о свидании. Начальник тюрьмы было заикнулся о конвое, но тут же осёкся, вспомнив о моём особом положении.

Как только вышел за территорию тюрьмы, то почувствовал странную лёгкость во всём теле. Свежий воздух весны наполнял лёгкие. Пели птицы. Из чуть подёрнутого тучами неба выглядывало солнце. Немного закружилась голова, а потому я постоял некоторое время в нерешительности приходя в себя. Оглянулся на кирпичного цвета здание тюрьмы — мой теперешний дом. Волна отвращения, тошнота и больше ничего. Может уже хватит с меня всего этого затворничества?

***

От одиночества спасаются, а не бегут. Как не убегай — оно тебя нагонит.

***

В далёком детстве, которое я всё хуже помню, но всё чаще вспоминаю, был такой эпизод. Мне случилось остаться дома одному. У мамы тогда выпало ночное дежурство в больнице, а папа, будучи военным, был в командировке. Весь день тогда не погодилось. Стояла глубокая осень. А ночью, едва я уснул, пошёл сильный дождь. Сквозь сон мне казалось, что это голос мамы что-то нашёптывает мне, рассказывает какую-то историю. А когда звон дождя разбавлял глухой гром, то я принимал его за тяжёлые шаги отца, который склонился надо мной и наблюдает за тем как я сплю. Когда я проснулся, то очень удивился, что нахожусь один. Я даже осторожно позвал родителей, еле слышно, но никто так и не отозвался. Никогда в жизни мне не было так одиноко и так страшно. Уже позже, повзрослев, я вдруг осознал, что одно вытекает из другого. Одиночество — и есть самый большой страх человека.

***

Там же, в детстве, я очень любил смотреть на небо. Бывает увлечён какой-нибудь забавой, и вдруг остановишься, нелепо задрав голову и наблюдаешь всё это великолепие облаков, которые гордо плывут вдаль. Или, уже поздним вечером, когда давно пора домой, но особенно сильно желание погулять ещё немного, откуда-нибудь с высоты, хотя бы и с дерева, смотришь на звёзды, пытаясь среди них найти самую яркую. И только голос матери, зовущий меня домой ужинать, словно хрупкое стекло разрушал всё это в одночасье. Я спешил домой, каждый раз оставляя игру незаконченной. Осколки от этого импровизированного стекла до сих пор ранят меня.

***

Свидание было назначено на вечер, а сейчас едва перевалило за полдень. Хотелось просто погулять, подышать свежим воздухом, послушать пение птиц. Далеко внизу, у набережной, блестела под солнцем кромка воды. Вместе с ветром до меня добирались нотки свежести, приятно щекотая кожу. Для меня так и оставалось загадкой личность той, кто мне назначила это таинственное свидание. Да и зачем ломать голову, если скоро всё станет на свои места. Что несёт за собой эта встреча?

***

Держите человека не рядом, не на дистанции, но на удобном для себя расстоянии. Иначе на удобном для себя расстоянии окажется он, а вы потеряете всякую власть над своими к нему чувствами.

***

Когда в тебя влюбляются или хотя бы замечаешь симпатию со стороны противоположного пола, то это неизменно вызывает острое желание напялить на себя шутовской наряд или, напротив, спрятаться за высокой стеной кажущегося превосходства. И всё ради одной цели — перестать быть просто удобным вариантом.

***

Встречи. Как много их осталось позади.

То чувство, которое ни с чем не спутать, когда тебя кто-то ждёт. Когда ждёшь ты, испытывая лёгкое нетерпение, но вместе с тем и волнение — простое волнение от того, что вот скоро, с минуты на минуту, прямо сейчас увидишь воочию человека, которого невольно представляешь себе, пока его ждёшь. И вот он появляется. И словно происходит маленькое волшебство. То, что было у тебя лишь в голове материализуется, но в таких ярких красках, что невольно захватывает дух от смущения, а потому немного краснеешь. Человек, разумеется, принимает это всё исключительно на свой счёт. И он, несомненно, прав, и в тоже время заблуждается. А затем первые слова, сказанные с особой интонацией в голосе, различимой лишь для тех, к кому они обращены как некий условный пароль. И вот уже волнение сменяется неподдельной радостью. Радостью нисколько от того, что рядом с тобой близкий тебе человек, но радостью оттого, что ты можешь в присутствие него быть самим собой, не играть привычную, но не всегда удобную роль того, кем тебя хотят видеть. Это тоже можно записать на счёт волшебства. Это преображение действительно может несколько обескуражить того, кто тебя знает совсем немного, с определённой стороны, а потому не знает вовсе. А затем долгие разговоры, прерываемые уютным молчанием. Разговоры неизменно о простых вещах, но которые несут в себе личный подтекст, а потому всегда важные. Послушать другого, дать выговориться, выговориться самому — это чертовски важно. Долгое молчание топит человека как непосильная ноша. Безусловно, есть страх в том, что тебя не поймут. Но не понимание здесь важно, а участие. Именно этого в конечном счёте все мы ищем. И вот, когда приходит время, а приходит оно всегда невзначай, наступает пора прощаться. Человек тянет и спешит с этим одновременно. Тянет, потому как не хочет отпускать, словно оставляя что-то очень цельное и важное позади, как некое капризное нежелание мириться с самими законами бытия, а спешит, потому как вся эта процедура является болезненной для нашего восприятия. Самое странное во всём этом, что каждая встреча оставляет после себя лёгкую недосказанность, которую мы тщетно пытаемся возместить в новых. И каждая встреча — эта словно целая жизнь в миниатюре, но под самым смелым ракурсом.

Встречи. Как много их ещё впереди?

Глава 8

Лучшее из того, что я когда либо написал или ещё напишу — это не написанное вовсе.

***

Я сразу же заприметил её фигуру, одиноко смотрящую на реку, блестящую от полуденного солнца. Она была одета в простое, но изящное летнее платье бежевого оттенка, а голову скрывала огромная шляпа, защищающая от солнечных лучей, из под которой наружу выбивались светлые кудри. Она неотрывно смотрела вдаль и, как мне казалось, о чём-то думала. Я до сих пор находился в недоумении по поводу того, кто эта девушка, которая назначила мне встречу, и которая так много обо мне знает. Только сейчас я вспомнил, что забыл захватить свой дневник, который оставил по рассеянности в полке прикроватной тумбочки. Недотёпа!

Я стал осторожно спускаться по тропинке, ведущей к мощённой набережной. Справа, чуть в стороне, на ступеньках резвилась малышня. Слева возвышались здания жилого сектора. В небе кружили чайки. Их печальный крик теребил сердце, рвал что-то внутри.

Пока спускался, несколько раз оступился на мелких камешках. Моя незнакомка таки не оглянулась. Она следила за кромкой воды, то за полётом птиц, то вглядывался в горизонт, как будто силясь разглядеть там что-то.

- Здравствуйте — подошёл я к ней и поздоровался.

Она обернулась. Спешно и чуть испуганно. Её глаза расширились, но ненадолго, а потом она улыбнулась.

- Добрый день. Спасибо что пришли — в свою очередь обратилась она на вы ко мне.

- Мне кажется, что я вас не встречал ни где раньше. Откуда вы меня знаете?

Она ничего не ответила, лишь засмеялась. И в этом смехе было что-то знакомое, какой-то привет из детства. Человек может конечно взрослеть, меняться, но не его смех, интонации голоса, какие-то неуловимые для глаза, но не для памяти внутренние движения, которые дают о себе знать в сдержанном от растерянности, вызванной неслучайной встречей, молчании, которое всегда кажется со стороны неловким, но нисколько не тягостным, в почерке линий лица, фигуры – во всём том, что выдаёт с головой того, с кем бы мы разминулись где-нибудь в толпе, спеша по делам, но кого бы обязательно узнали, задержав на нём взгляд, вместе с тем и душевный, чуть дольше обычного. И тут я всё вспомнил.

- Таня? Ермакова Таня?

- Узнал. Да, это я.

- Но как ты меня нашла?

Вместо ответа Таня лишь улыбнулась так, как умеет улыбаться только она, искренне, будто она маленькая девочка, но никак не взрослая девушка. Она вновь уставилась на линию горизонта. Запах воды ударил в ноздри. У меня немного закружилась голова и я опёрся обеими ладноями о заградительную бетонную стену.

- Знаешь, а я была в тебя влюбленна. Глупости конечно. Что может знать одиннадцатилетняя девочка о любви?

- Вовсе не глупости. Я думаю, мне не надо говорить, что я тоже, в свою очередь, был в тебя влюблён.

- Я догадывалась.

- Помнишь, как над нами смеялись мальчишки? Жених и невеста! Жених и невеста! С одним я даже подрался из-за этого.

- Помню. А помнишь, как мы с тобой попали под дождь, когда гуляли в парке? Мы тогда спрятались под клёном. Я чуть ли не ревела от отчаяния, от того, что моё новое платье промокло, от холода дождевой воды, а ты меня успокаивал. Помнишь?

Как много было в этом простом на первый взгляд слове. Целая жизнь.

- Но как ты меня всё-таки нашла? Ответь пожалуйста.

- После болезненного развода... Да, я была замужем. Не смотри так. Но любовь быстро прошла. С его стороны, но не с моей. Так вот, после развода я совсем перестала ухаживать за собой, впала в депрессию. И почему-то вспомнила о тебе. Даже не знаю почему. Может оттого, что инстинктивно рвалась обратно в детство, хотя бы мыслями, хотела спрятаться от всех невзгод. А дальше всё просто. Нашла тебя в социальных сетях. Отправила заявку в друзья. Но ты так и не появлялся там больше. Страничка была брошена. Но я хотя бы узнала, что ты остался в родном для нас обоих городе. По счастливой случайности муж моей подруги работает в тюрьме надзирателем. Так я и узнала о том, что ты сидишь в тюрьме. На мой вопрос -- за что ты там оказался, что ты сделал, я так и не получила вразумительного ответа. А после выяснилось, что ты в тюрьме сидишь по своей воле. Некая блажь. И что-то пишешь. Вести везде быстро разносятся.

- Да уж.

- Вот так мы и встретились. Ты рад?

- Да. Конечно. Я просто ещё немного потрясён. Сколько мы с тобой не виделись?

- Не совру, если скажу, что прошла целая вечность. Так мне кажется.

- Мне тоже. Я, видимо, должен объясниться, почему я отгородился от всего мира. Хотя и трудно всё это. Не знаю даже что и сказать, чтобы быть понятым.

- У тебя тоже была личная трагедия?

- Нет. Ничего подобного. Я просто устал от суеты, от бесконечных дел, от мельтешения перед глазами всё новых и новых людей – словно они лишь безмолвные тени. Мне нужно было как-то с этим бороться. Я не нашёл ничего лучше, чем спрятаться в тюрьме. Был вариант с монастырём, но я, чтобы ты знала, уже ни во что не верю, даже в самого в себя. Откуда же тут поверить в Бога?

- Ты ошибаешься, когда говоришь, что не пережил ничего подобного. Это такая же трагедия, как и все остальные. Сочувствую тебе.

- Спасибо.

Наступила неловкая пауза. Таня неустанно смотрела на горизонт, на кромку воды, на игру солнечного света. Я смотрел перед собой, вслушиваясь в крик чаек, которые кружились неподалёку.

- Ты принёс свой дневник? Или что ты там пишешь? Страсть как хочется почитать.

- Извини. Оставил в камере.

- Жаль. О чём он?

- Трудно сказать. В сущности ни о чём. Но там всё так, как оно есть, настоящее. По крайней мере для меня. Этим он и ценен.

- Может именно в этом и есть твой выход? Я имею ввиду писательство.

- Не думал об этом, если честно. Да и никакой я не писатель. Так, пишу всё, что взбредёт в голову.

- Это тоже не мало, поверь. Я как-то пыталась писать стихи, но ничего путного из этого не вышло.

- Может ты и права. И сидеть в тюрьме больше нет никакого смысла. Я подумаю над этим.

Таня ничего не ответила, лишь улыбнулась, но как-то про себя, почти что одними только глазами.

- А ты чем занимаешься? - спросил её я.

- Работаю учительницей начальных классов.

- Ты всегда отличалась особым рвением к школьным предметам.

- А ты кем был, пока не попал в тюрьму?

- Да, так. Никем в сущности.

- Не скромничай. Я слышала, что ты очень дорого заплатил, чтобы тебя определили в тюрьму. Откуда тогда деньги?

- Свой бизнес. Но я его продал. А деньги вот прожигаю.

- Помню, ты очень хотел стать космонавтом в детстве. Почему же взрослая жизнь так далеко уводит от мечты?

- Потому что со временем мы теряем всякую веру в неё. Равно как и в себя самих. Отсюда все наши разочарования.

- Выходит, чтобы сбылась мечта, достаточно одной только веры? На ней всё зиждется?

- Это всё, что у нас подчас есть. А без этого... Куда и к чему мы придём? Всё равно что слепым идти по шаткому мосту. А даже если и перейдёшь этот мост, хотя бы и по удаче, то вскоре поймёшь, что не туда идти нужно было. Потому как если нет ориентира, то и придти к намеченному не представляется возможным. Это, мне думается, самая большая потеря в жизни – потеря веры.

- Когда ты успел стать философом?

- Ровно тогда, когда появился на этот свет. Дети точно также познают мир наравне со взрослыми. Несколько другие механизмы, схемы, но суть остаётся одной. Отличие лишь в том, что дети это делают скорее неосознанно, из праздного любопытства, тогда как взрослые преследуют этим конкретные цели.

- Тебе не кажется, что всякая философия, даже самая исчерпывающая, пасует перед чувствами? Физический мир — это прежде всего мир ощущений.

-- Может быть – ответил я Тане. -- Может быть.

Мы вновь замолчали.

- Тебе была знакома любовь? - неожиданно спросила меня она, повернув ко мне лицо. -- Я имею виду настоящая любовь?

- Да. И нет.

- Что это значит?

- Я много читал о любви, общался с влюблёнными людьми. Но сам никогда не любил.

- Как же так?

- Превратности судьбы. Мне нечего тебе ответить.

- Ты и в судьбу веришь?

- Если в ней есть хоть какой-то смысл, то да. А ты?

- Верю. Иначе мы бы не встретились.

Поднялся ветер. Набежало несколько туч. Запахло дождём.

- Так зачем ты хотела меня увидеть? - спросил я Таню.

- Сама не знаю. Просто захотелось увидеть. Ты мне не рад? -- вновь спросила меня Татьяна.

- Нет, я очень даже рад, просто я отвык уже оттого, что моей жизнью и мною самим кто-то интересуется. Я потерял всё, в том числе и самых верных когда-то друзей.

- Из-за денег?

- Да. В том числе и из-за них.

- Мне от тебя деньги не нужны.

- Знаю, Таня.

- Что теперь думаешь делать? Вернёшься в тюрьму?

- Нет. Если я проведу там ещё несколько дней, то точно сойду с ума. Я думаю, что нашёл то, что искал — это творчество. С твоей подачи надо заметить.

- Рада за тебя. А мне ещё только предстоит найти свою обитель.

- Любовь?

- Возможно. Я и сама пока не знаю. Было приятно увидиться. Я пойду наверное.

Таня вдруг молча направилась к лестнице, где до этого резвились дети, а сейчас не было никого, кроме стайки голубей. Ступени лестницы влажно блестели от дождя.

- Подожди – окликнул я её. -- Я тебя провожу.

Мы медленно и молча шли несмотря на дождь. Каждый из нас думал о чём-то своём. Я чувствовал, скорее инстинктивно, что нравлюсь Тане. По крайней мере раньше нравился. Затем она и пришла – чтобы удостовериться в своих чувствах. Но вместо привета из прошлого она встретила совершенно незнакомого ей человека. Да я и сам, если честно, порой не узнаю себя. Ничего не осталось от меня прежнего, кроме воспоминаний, которые уже не кажутся моими, словно я их почерпнул для себя из хорошей книги или фильма. Что касается моих чувств к Татьяне, то я не испытал ровным счётом ничего. Так, лёгкая радость может быть. Но не более того. Словно ожидание окончания трудного рабочего дня, который вот-вот завершится.

Я проводил Таню до остановки, которая располагалась в жилом квартале.

- Ты не едешь? – спросила она меня.

- Нет. Мне нужно вернуться в тюрьму, поговорить с начальником, взять кое-какие вещи и документы.

- Я могу подождать, если хочешь.

- Не стоит меня ждать.

- Но мы ведь ещё увидимся?

Я знал, что будет жестоко врать ей сейчас, но это было необходимо.

- Увидимся. Непременно увидимся.

- Хорошо. Татьяна вновь улыбнулась и от этой улыбки у меня вдруг защемило сердце.

К остановке медленно подходил автобус – старенький ПАЗ.

- Ну, до скорой встречи я надеюсь. Татьяна протянула мне руку. Я её пожал.

- До встречи.

А потом я долго смотрел вслед автобусу, пока он не скрылся из вида. Таня из рассеянности не оставила мне своих координат. А потому, если мы встретимся, то я спишу это на судьбу. Найти меня теперь будет не просто. Я хочу ещё о многом подумать. У меня впереди целая жизнь.

Я быстро зашагал по направлению к тюрьме.

***

Прошёл год или два. Точно не вспомню. О тюрьме я теперь вспоминал с некоторым содроганием. Иногда, сквозь сон мне как будто ещё слышался звон ключей надзирателя, его тяжёлый топот за дверью. Но когда я просыпался, то неизменно находил себя в уютном домике на берегу Чёрного моря, в Крыму. Писать я, к слову, тоже перестал. Остыл. А можёт ещё что. Устал от всего этого нагромождения тяжёлых мыслей. К чёрту вообще философию! Жизнь нужно проживать. А всё то немногое, что написал тогда, оставил в тюремной библиотеке. Пусть заключённые поразвлекаются.

Был солнечный жаркий день, когда я лежал на пляже, потягивал ''Тархун'' и любовался молодыми девушками в бикини, которые загорали неподалёку. Я уже было хотел к ним подойти, чтобы завязать непринуждённый разговор, но тут случилось, кажется совсем неслыханное. Меня окликнули. Я повернул голову. Это была Татьяна.

- Видел бы ты свою физиономию сейчас – смеялась она.

- Как ты меня нашла? – снова задал я ей, уже кажущийся мне дурацким вопрос.

- Приехала по тур-путёвке отдыхать. Хотела посетить Грецию. Это моя давнишняя мечта. Но решила всё-таки сначала увидеть Крым. Как же тут красиво!

- Да. Очень красиво.

- А ты тоже здесь на отдыхе?

- Нет. Я теперь здесь живу.

После купания я пригласил Татьяну к себе. А там всё как-то само по себе завязалось. Теперь мы муж и жена, и у нас скоро ожидается пополнение в семействе. Врачи говорят, что будет дочка. Имя ещё пока не выбрали. Думаем.