Бабник: Назад в СССР 3

Глава 1

— Конечно, товарищи, — спокойно ответил я, поправляя сумку на плече. — Раз надо — значит, надо.

Мы спустились по лестнице, миновали школьный вестибюль и вышли на крыльцо. Хмурое ноябрьское небо снова начало сеять мелкую, противную изморось. У самого входа стояла припаркованная тёмная «Волга» «ГАЗ-24» без каких-либо опознавательных знаков, но с характерной длинной антенной на заднем крыле. Один из мужчин распахнул передо мной заднюю дверцу автомобиля и слегка подтолкнул в спину, недвусмысленно намекая: садись и не дёргайся. Я уселся на прохладное кожаное сиденье, и мой провожатый с глухим стуком захлопнул дверь. Затем он обошел вокруг и сел рядом со мной.

Второй сотрудник быстро занял пассажирское место впереди, водитель молча крутанул ключ зажигания, и «Волга», мощно и непривычно густо рыкнув движком, плавно тронулась с места. Машина увозила меня со школьного двора в полную неизвестность.

Я решил ехать молча, так как категорически нельзя было начинать любые расспросы. В «Конторе» работали профессиональные психологи — любое лишнее слово они могли истолковать как угодно. Скажем, как попытку оправдаться или прощупать почву. Да кто их знает… Вот и я не знал и решил помалкивать до конца, так сказать, во избежание.

Пока машина неслась по мокрым улицам ноябрьской Москвы, я лихорадочно выстраивал в голове железобетонное алиби. Мозги работали на пределе возможностей, просчитывая самые паршивые сценарии развития событий. «Главное — ни словом не обмолвиться про немцев, — стучало в висках. — Стоит им нагрянуть домой с обыском — и здравствуй, статья за спекуляцию и фарцовку, да ещё и с политическим подтекстом». Вот то‑то и оно.

Усилием воли я заставил себя успокоиться и дышать глубже и ровнее. Сейчас нужно было не паниковать, а, наоборот, с холодной головой всё чётко разложить по полочкам: что эти товарищи могли знать и чего они ведать не ведали. Про заграничные вещи дома они, скорее всего, не в курсе, если только кто‑то уже не успел стукануть. Хотя кто бы мог это сделать? Ведь я никому не показывал добытые в ресторане вещички, разве что своим домочадцам.

Машина тем временем съехала с Садового кольца и углубилась куда‑то вглубь переулков. За окном замелькали фасады исторических зданий, и уже через несколько минут «Волга» плавно притормозила, свернула вглубь неприметного двора и подкатила к неприметным воротам, громко бибикнув.

«Мы на месте», — мелькнуло в голове, и я слегка напрягся, прижав плотнее свою сумку к себе. Здание походило на один из районных отделов КГБ, впрочем, сейчас это было неважно. Водитель проехал внутрь двора и заглушил движок. В салоне воцарилась тишина. Сидящий впереди сотрудник Комитета медленно повернулся ко мне и равнодушным тоном произнёс:

— Приехали. На выход. Сумку можешь оставить в машине.

Дверь кабинета, куда меня отвёл один из конторских, с глухим стуком закрылась за моей спиной, и в замке дважды повернулся ключ. Мой провожатый ушёл, оставив меня в одиночестве. Я огляделся, оценивая окружающую обстановку. Кабинет был небольшим, но чистым и до жути каким‑то казённым. Из мебели — только массивный письменный стол, обтянутый классическим зелёным сукном, два видавших виды стула по обе стороны от него и металлический сейф в углу, выкрашенный коричневой эмалью. На столе — прибор для ручек и карандашей, чистый лист бумаги да старая лампа под зелёным абажуром. И больше ничего. Никаких документов, никаких личных вещей. Со стены, прямо над столом, на меня строго смотрел «железный Феликс» в своей неизменной шинели. У меня аж мурашки по коже пробежали от этого взгляда. Бррр!

Я подошёл к стулу для посетителей, но садиться не стал. Опёрся руками о спинку так крепко, что побелели костяшки, и заставил себя сделать глубокий вдох. Паника — это гарантированный проигрыш. «Контора» всегда любила такие интересные приёмчики: запереть человека в четырёх стенах, заставить его помариноваться в собственном соку, пока воображение само не нарисует всё самое худшее. Логика тут простая: пусть объект допроса накрутит себя до одури, испугается до дрожи — и на первом же вопросе выложит всё на блюдечке.

«А вот хрен вам, граждане начальники, — цинично подумал я, разглядывая портрет Дзержинского. — На меня эта ваша психологическая мутотень не действует. Я из другого века и про ваши методы в мемуарах читал неоднократно».

Впрочем, бравада бравадой, а ситуация оставалась непростой, можно сказать, на грани фола. Мозг прагматика лихорадочно заработал, выстраивая линию обороны и отсекая всё лишнее. Итак, что мы имеем на руках?

Первое: школьная сумка осталась в машине. Обыскивать её — пустая трата времени, там ничего нет. Второе: кроссовки «Zeha» и радиоприёмник Stern‑Club надёжно припрятаны дома в письменном столе. Сбыть отцовскую пару я ещё не успел, а поэтому о её наличии никто не знает. Если кто‑то из этого ведомства решит прямо сейчас устроить там обыск, их непременно найдут — тут даже нет никаких сомнений, и это будет катастрофа. Хотя с чего бы им переворачивать квартиру обычного школьника? Поводом может стать только уголовное дело о спекуляции или, не дай бог, шпионаже, а я пока здесь даже не в статусе задержанного — меня просто попросили «проехать», не уточнив деталей. И это не давало мне покоя.

И третье — этого я опасался больше всего: как только кто‑то из сотрудников появится и начнёт со мной беседовать, мне тут же стопроцентно предложат на кого‑то из вышестоящих боссов комсомола доносить. Стучать? Ну нет, на это я точно не подпишусь. Это как минимум не в моём характере, а ещё — на хрен оно мне надо. Хотя в любом случае, если разговор зайдёт о вербовке, придётся соображать на ходу. Начнут угрожать, шантажировать или просто бить — тут уж будет не до размышлений. И что тогда делать?

Хотя стоп, — осадил я сам себя. — Хватит придумывать всякую ерунду. Бить, шантажировать… Вот ведь: знаю, как это работает, и сам же повёлся на этот гэбэшный трюк.

Однако время тянулось мучительно медленно. Я уже начал сбиваться со счёта, прикидывая, сколько уже прошло: пятнадцать минут, двадцать, полчаса? В таких кабинетах время почему‑то течёт несколько иначе, словно его специально растягивали, чтобы нервы сдали раньше, чем щёлкнет открывающийся замок.

Я уселся на стул и постарался думать о чём‑то другом, чтобы отвлечься. Поначалу получалось, если честно, так себе: мысли то и дело сваливались к моим махинациям с ворами в депо, нашим торговым делишкам с Вадиком. Но потом я перескочил на Никонову. Не знаю, что это был за выверт сознания, а я прям захотел её. Ну вот правда, бывает такое: никогда или почти никогда не думал об этой женщине с этой стороны, а тут — на тебе.

И вот, когда я уже начал строить в своей голове планы по покорению комсомольской начальницы, дверь наконец распахнулась. На пороге появился совершенно незнакомый мне суровый мужик в чине не меньше майора — судя по возрасту, на вид ему было около сорока: косая сажень в плечах, серый неприметный костюм без каких‑либо знаков отличия, идеально выбритый волевой подбородок и холодные, как арктический лёд, глаза.

Он вошёл в кабинет тяжёлой, уверенной походкой, небрежно бросил на стол какую‑то папку и уселся напротив меня. А кто‑то снова запер дверь с той стороны.

Этот суровый мужик не стал тратить время на вежливые предисловия, как показывали в кино, на предложенную пачку «Беломора» или обманчиво мягкие улыбки. Он решил сразу начать разговор с жёсткого психологического давления, взять, так сказать, быка за рога.

— Ну, рассказывайте, Алексей, — сдвинув брови, он совсем не по‑доброму посмотрел мне прямо в глаза.

Я заставил себя надеть на лицо маску вежливого, слегка недоумевающего и придурковатого комсомольца. Внутренний тумблер прагматика сработал мгновенно: нельзя было идти у него на поводу и облегчать ему задачу.

Сделав паузу — будто пытаюсь сообразить, о чём вообще идёт речь, — я чуть склонил голову набок, чтобы образ довершить. И постарался, чтобы в этом движении читалось не напряжение, а самая обычная, чуть глуповатая растерянность.

— Что рассказывать‑то? — удивлённо спросил я, с глуповатой улыбкой уставившись на него в ответ. — Вы хоть поясните. Могу стихи рассказать: вам, кстати, как — Маяковский нравится? Если нет, знаю ещё наизусть Есенина… Ну, помните, про берёзу. Ну а если что — и спеть могу. Откуда ж я знаю, что вам больше нравится: стихи, проза, а может, ещё что‑то…

Майор издал короткий, сухой смешок, от которого по кабинету повеяло могильным холодом, и громко хлопнул ладонью по столу.

— Вы мне тут, Гаранин, дурака не валяйте, — ледяным тоном перебил он мой монолог, привстав со стула и приблизив своё лицо к моему. Потом, видимо, подумал, что это лишнее, и подался назад. — О Есенине и Маяковском мы ещё поговорим. Уверяю вас, и споёте нам как миленький! — пообещал мне конторский, снова опускаясь на стул. — Алексей, нам всё известно, так что лучше сами всё расскажите, иначе…

— Да не убивал я Кеннеди! — перебил его я, уже на полную включив дурака. Один хрен: если им что‑то надо, они обязательно вытянут это из меня, а так хоть посмеяться напоследок.

На секунду в кабинете повисла тишина.

— Петренко! — громко крикнул он в сторону закрытой двери.

Замок щёлкнул, и на пороге возник детина с пудовыми кулаками. Он был без пиджака — лишь в брюках и рубашке, рукава которой он сейчас подворачивал, недобро бросив взгляд в мою сторону.

«Пипец котёнку», — почему‑то промелькнула в голове эта фразочка, и я даже на секунду зажмурился, представляя, как его огромные кулаки гуляют по моей физиономии.

— Представляешь, Петренко, этот комсомолец заявляет, что Кеннеди убил не он. А у нас в деле прямым текстом написано, что президента США убил московский школьник Алексей Гаранин. Так что же нам с ним делать? Не хочет сознаваться ни в какую, мол, «это не я, и лошадь не моя».

— Ну так давайте Пал Палыч я сейчас с ним полчасика поработаю — и он точно во всём признается. И не только в убийстве. Может, ещё ему чего‑то сунем? У нас там много глухарей — одним больше, одним меньше, — пробубнил Петренко, подходя ко мне сзади и кладя мне свои огромные лапы на плечи.

Я сидел, вжавшись в стул, и старался не дышать. Шутка про Кеннеди, которая ещё минуту назад казалась такой удачной, теперь таковой мне почему‑то совсем не казалась. Эх, не зря же говорят, что нужно держать язык за зубами и молчание — золото.

Дверь кабинета снова распахнулась, и за спиной я услышал до боли знакомый голос.

— Так, парни, заканчивайте эту комедию! — со смехом выдохнул вошедший, проходя к столу и выставляя два стакана чая в металлических подстаканниках — ну, таких же, как в поездах, — на зелёное сукно.

Это был не кто иной, как Семён Иванович — переводчик из «Интуриста», а по совместительству сотрудник госбезопасности.

— Пал Палыч, ну прекращайте этот цирк, право слово. Вам с Андрюхой в театре надо играть, а не в органах служить! Вон какую постановку организовали. Я там за дверью стоял, слушал и чуть от смеха живот не надорвал!

Суровый мужик — а звали его, как оказалось, Пал Палыч, — ещё секунду назад казавшийся мне воплощением сталинских застенков, вдруг преобразился: плечи опустились, черты каменного лица разгладились, и он негромко, басовито рассмеялся, откидываясь на спинку стула.

А двухметровый великан Петренко, едва услышав знакомый голос старшего по званию, тут же убрал с моих плеч свои тяжёлые ручищи и словно сдулся, сделавшись вдруг не таким уж и грозным.

Я же всё сидел, вжавшись в стул, и пытался сообразить: что это, чёрт возьми, было? Спектакль? Розыгрыш? Они что, сейчас меня самым наглым образом развели? В голове гудела злость, и единственное, что я смог из себя выдавить:

— Да какого хрена?

Когда эти два клоуна наконец покинули кабинет, хлопнув дверью, Семён Иванович пододвинул ко мне кружку с чаем, от которой аппетитно пахло лимоном, и сразу перешёл к делу.

— Ты, Алексей, не злись на них сильно, — примирительно улыбнулся он, усаживаясь на свободный стул и чуть сдвигая в сторону папку которую сюда притащил Пал Палыч и забыл забрать.

Он облокотился на стол и продолжил:

— Им тут целый день без дела скучно сидеть, вот они и чудят. Как только пронюхали, что по моему запросу доставили какого‑то школьника, сразу решили попридуриваться. Пал Палыч, кстати, вообще никакой не следователь, а наш водила, простой сержант. Но фактура, сам видишь, — чистый «Бармалей», ух и жути нагнать горазд!

Я, как узнал, что тебя привезли, сразу пошёл в кабинет, но меня прямо по дороге перехватило начальство — пришлось на полчаса задержаться на докладе у генерала.

Комитетчик сделал большой глоток из своей кружки и снова хмыкнул, вспоминая недавний перформанс под дверью.

— Так вот. Представляешь, подхожу я, значит, к кабинету, а у двери стоит младший лейтенант — ну, этот Петренко, — сделал жест рукой Семён Иванович, показывая мне рост того второго мужика, — из дежурки, в общем, — пояснил он. Стоит, значится, он у двери, ухо приложил к створке, слушает ваш спектакль. Он‑то, кстати, меня и попросил подождать немного. За рукав меня схватил и шепчет: «Семён Иванович, погодите, там Пал Палыч вашего клиента уже раскалывает! Представляете? Он уже начал сознаваться в убийстве президента Кеннеди!»

Я поморщился, оценив размах фантазии этих двух придурков, а Семён Иванович, ухмыльнувшись, продолжил:

— Знаешь, Лёшка? Я как представил эту картину... Кеннеди-то ещё лет семь назад, в шестьдесят третьем, застрелили. И тут, выходит, ты — в ту пору сопливый октябрёнок в коротких штанишках — пробираешься в Даллас и лично убираешь самого охраняемого человека в Штатах! Я, честно говоря, от смеха чуть чай на паркет не расплескал. А за дверью в этот момент Пал Палыч как гаркнет: «Петренко, зайди!» Петренко мигом пиджак сбросил, мне на плечо его закинул, а сам давай дверь открывать и на ходу рукава рубахи засучивать, чтоб на тебя ещё больше страха нагнать. Я тут в коридоре чуть не родил от хохота, честное слово!

Отсмеявшись, «комитетчик» мгновенно подобрался, и его лицо приобрело привычное, собранное выражение. Он отодвинул кружку в сторону и продолжил:

— Алексей, есть у меня к тебе дело, а точнее — разговор, который не терпит отлагательств. Да и времени, если честно, у меня в обрез. Он бросил короткий взгляд на наручные часы. Забот навалилось, не поверишь, по самые гланды, закопались выше крыши. Так что давай поговорим о серьёзном.

Семён Иванович вздохнул, сделал ещё глоток чая и заговорил тихим, конфиденциальным тоном:

— Слушай расклад, Алексей. Ситуация вокруг Соколова за последние дни развернулась на сто восемьдесят градусов. Его папаша, как только запахло жареным, уже накатал заявление в обкоме по собственному желанию. Иначе сидеть бы им обоим на сухарях, но… — комитетчик многозначительно поднял палец вверх, а потом, будто опомнившись, тут же опустил руку и оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — Нашёлся у них сильный покровитель. Кто‑то с самого верха, из союзного ЦК, прикрыл его задницу.

— Понятное дело, Игоря это не спасёт, — продолжил он. — Из комсомола его турнут со свистом. Из вашей школы его тоже уберут от греха подальше — переведут в какое-нибудь другое заведение на окраине, пусть он там тихо доучивается. Но там, наверху, очень серьёзно попросили весь этот скандал с немцами замять. Международный престиж, сам понимаешь. Нельзя, чтобы по Москве слухи ползли, будто у нас номенклатурные детки перед иностранцами дебоши устраивают. Потребовали спустить всё на тормозах. Понимаешь?

Я кивнул, давая понять, что не дурак всё понимаю.

Комитетчик пододвинулся ближе и заглянул мне прямо в глаза:— Поэтому, Лёха, уговор такой. Про то, что случилось в ресторане «Интуриста» — забудь. Язык за зубами держи и помалкивай, словно вообще ничего не произошло и тебя там рядом не стояло. Официальная версия для школы: Игорь перевёлся по семейным обстоятельствам из-за здоровья отца. Вопросы есть?

— Никак нет, — почему‑то по‑военному произнёс я, хотя в армии и не служил. «Видать, эти стены так действуют на мой юный организм», — подумал я и сквозь зубы улыбнулся.

— Ну вот и ладушки, — совсем по‑простому ответил гэбэшник, чуть смягчив голос. Он поднялся из‑за стола, одёрнул пиджак и махнул рукой на дверь:

— Идём, я тебя провожу, а то ещё заблудишься в наших коридорах. Потом твоя мать с меня же голову снимет.

Дойдя до проходной, я вдруг вспомнил, что моя сумка осталась на заднем сиденье «Волги», о чём тут же и сообщил Семёну Ивановичу. Тот коротко распорядился, и уже через пару минут она была у меня в руках. Мы попрощались, обменявшись крепким рукопожатием, и я направился в сторону ближайшего метро.

Шагая по мокрому асфальту, я вертел в голове только одну очень нехорошую мысль: как теперь оправдываться перед родителями? Ведь в любом случае им уже всё доложили. Надо было срочно придумывать какую-то легенду, чтобы они успокоились. Впрочем, что тут придумывать? Расскажу им правду, хоть и не всю. Ведь правду говорить гораздо легче, чем врать!

Глава 2

В вагоне было шумно и тесно, но я этого почти не замечал, лениво разглядывая собственное отражение в тёмном стекле на перегонах. Мозг на автомате прокручивал только что пережитое.

Выйдя со станции, я прибавил шагу. Под ногами хлюпали мелкие лужи, хмурое небо наливалось вечерней синевой. Я уже подходил к дому, как вдруг прямо у своего подъезда неожиданно обнаружил Ленку Лосеву. Она зябко куталась в лёгкое пальтишко, переминаясь с ноги на ногу, и явно караулила именно меня. Едва завидев мою фигуру, она рванулась навстречу. В её огромных глазах читался такой ураган эмоций, что Ленка даже забыла про свою маску снежной королевы.

— Отпустили? — на ходу спросила она, преданно заглядывая мне в глаза.

— А то, — цинично ухмыльнулся я, поправляя на плече сумку. — Таких правильных комсомольцев, как я, за решётку не сажают! Так, чайку попили да поговорили кое о чём. Но тебе, Леночка, о чём мы говорили — этого я сказать не могу, сама понимаешь: государственная тайна. — Я многозначительно поднял палец вверх. — Подписку дал о неразглашении, — ничуть не поколебавшись, соврал я. — Так что спокойно выдыхай, Ленок. Всё в порядке.

Ленка скривила недовольное личико, но не отступилась.

— А я, как увидела, что тебя ведут куда‑то два мужика в костюмах, сразу оделась и побежала к тебе домой — сообщить твоим. А у тебя дома только бабушка… В общем, я ей говорить не стала: вдруг с ней что случится, а потом скажут, что это я виновата, — она шаркнула ножкой и застенчиво посмотрела на меня. — Ты, Лёшка, не подумай ничего такого… Это я просто испугалась за тебя. Не каждый день вот так приезжают к школе чёрные «Волги» и увозят обычных школьников, — она шмыгнула замёрзшим носом.

— Да ладно тебе, — поняв, что сейчас ситуация выглядит немного нелепо, я подошёл к ней и положил руку девчонке на плечо. — Я всё понимаю. Я бы, наверно, тоже так поступил. Ты не подумай чего — я, честное слово, не в обиде. Да и, по всей видимости, кроме тебя нашлись товарищи, которые уже сообщили моим домашним. Так что ничего такого в этом нет.

Я чуть помолчал, подбирая слова, чтобы звучать не как взрослый, читающий нотацию, а как парень, который просто раскладывает всё по полочкам:

— Даже директор школы должен был это сделать — это его прямая обязанность: ставить родителей в известность. А то выходит, какие‑то люди забирают его подопечного, а он не сообщил родителям. Непорядок. Ему же самому прилетит по шапке из РОНО — это как минимум ЧП.

— Да ну тебя! — она сбросила мою руку со своего плеча. — Я тут переживаю за тебя, стою, мёрзну, жду, а ты как ни в чём не бывало: «Не переживай, Леночка, всё нормально!» А сам ничего даже не желаешь рассказывать! Дурак ты, Гаранин! — она легонько постучала пальчиком по моему лбу, развернулась на сто восемьдесят градусов и неспешно скрылась в тёмном подъезде.

Сначала я хотел было её остановить, но потом решил, что не стоит. Да и держать её на холоде ещё хоть минуту мне совсем не хотелось — я видел, как она замёрзла. А что‑то доказывать, расставляя в нашем разговоре все точки над i, не было никакого смысла.

Идти домой мне почему‑то совершенно не хотелось. Нет, даже не так: домой хотелось — я и сам, если честно, слегка промёрз. Да ещё после сегодняшних потрясений мне откровенно хотелось есть… Хотя «есть» — неправильное слово. Хотелось жрать.

Но стоило только представить, что меня ждёт дома… Опять начнутся эти расспросы, мамины слёзы… Я только что едва отбился, а дома родители на нервах. Ой, нехорошо всё это. Я своими приключениями точно их в могилу сведу раньше времени… Тьфу‑тьфу‑тьфу. Постучал я костяшками пальцев себя по лбу. Ну и мысли в голову лезут.

Впрочем, стоять и дальше рефлексировать у подъезда тоже было занятие так себе. И я, тяжело вздохнув, направился домой — словно на эшафот.

Щёлкнул замок, и я, бросив ключи в карман, шагнул в прихожую. Атмосфера дома была наэлектризована до предела. Но, едва завидев, что я вернулся, Ирка с радостным визгом бросилась навстречу:

— Лёшка пришёл! — и крепко обхватила меня за ногу.

Повесив куртку на вешалку, я подхватил мелкую на руки и прошёл в большую комнату. Там, как я и предполагал, меня ждал настоящий допрос. Мама, то и дело вытирая заплаканные глаза скомканным носовым платком, сразу принялась засыпать меня вопросами. Батя же сидел молча. Он бросал в мою сторону взгляды — острые и пронзительные, как молнии, — а в руках держал старый солдатский ремень с тяжёлой латунной пряжкой.

Всё, что меня окружало сейчас, напоминало какой‑то бедлам. Мама со своими слезами, бабуля, сидевшая в углу на стуле и крепко сжавшая губы, батя — злой как собака. Ну и ещё сестрёнка, которая сидела у меня на руках, и ей было абсолютно всё равно, что творится в квартире: она дёргала меня за нос и уши, не обращая ни на кого внимания.

— Так, — остановил я весь этот бардак. — Мам, давайте сядем, хоть поужинаем, и я вам всё расскажу. — Я сделал умоляющие глаза. — Ну правда, ничего такого не случилось. Честное комсомольское! То, что вам нарассказывали — уж не знаю кто: завуч или директор, — это полная чушь и чепуха.

Бабушка встала со стула и пошла греть ужин. А я опустил сестрёнку на пол — потому как она, решив, что мне мои уши больше не нужны, крепко так укусила за одно из них.

С кухни послышался бабушкин голос:

— Полина, помоги мне посуду на стол поставить!

Мама, бросив платок на диван, помчалась помогать. Батя всё так же молчал, но в глазах уже не было той злости — скорее надежда на то, что всё разрешится и ему не придётся браться за ремень.

«Какой наивный, — подумалось мне. — Сейчас я уже на полголовы выше него, да и в плечах пошире. И как он собрался меня наказывать? Театр абсурда какой‑то».

Я, тоже ничего не говоря, пошёл в свою комнату переодеться в домашнее. Да и о чём сейчас было с ним говорить? Мать, скорее всего, накрутила его, и он поддался на эти их женские уловки.

Вообще женщины — мастера таких трюков и способны любого мужика заставить совершать глупости. Недаром же в царские времена из‑за женщин стрелялись на дуэлях, дрались на шпагах и вообще занимались разной ерундой в дворянских родах. Сейчас, конечно, проще: морду могут набить или ещё какую‑нибудь гадость сделать. Ведь влюблённый мужик не башкой думает, а чем‑то другим…

«Почему‑то мои мысли вообще понесло в какую‑то другую сторону», — подумал я, натягивая треники.

— Лёша, я тебе кладу… — послышался из‑за двери голос мамы.

Я влез в футболку и пошёл мыть руки.

Поначалу все молча стучали вилками по тарелкам — никто не хотел начинать этот неприятный разговор. А мне, если не кривить душой, того и надо было: я действительно проголодался как волк.

Впрочем, насытившись бабушкиными котлетами с отварной картошкой я отставил тарелку в сторону и начал:

— В общем, так, дорогие мои родители. То, что вы там себе нафантазировали, не имеет с реальностью ничего общего.

Мама тут же перебила меня, всплеснув руками:

— Что значит «нафантазировали», Алексей? Нам позвонили из школы и сообщили, что тебя арестовали и увезли на чёрной «Волге» двое сотрудников из той организации, которую лучше вслух не называть!

— Из КГБ, — прямо сказал я. — Но, мам, меня никто не арестовывал — это раз. Наручники на меня никто не надевал — это два. Тот товарищ просто вежливо попросил проехать с ними. Вот и всё. Я понимаю, что у нашего школьного руководства от страха поджилки тряслись за свои тёплые места, вот они вам ужасов и наговорили. Но всё было именно так, как я рассказываю. Честное слово.

— Ну так вот, — продолжил я, сделав большой глоток чая. — Привезли меня, отвели в кабинет, я там посидел полчасика, а потом пришёл мой знакомый, Семён Иванович. И мы с ним просто поговорили.

— Алексей, откуда у тебя вообще такие знакомые? — хмуро вклинился в мой рассказ батя.

— Пап, давай я всё по порядку изложу, а то мы застрянем здесь ещё на час, — и примирительно поднял ладони вверх.

— Молчу, молчу, — буркнул он, подавшись вперёд.

— Познакомились мы с этим товарищем из конторы совсем недавно. Помните, я с райкомом встречал делегацию из ГДР? Ну так вот, там наш бывший комсорг устроил пьяный дебош, а я помог его скрутить и замять скандал. И вроде бы всё затихло, но у этого паренька папаша оказался какой-то крупной шишкой из обкома. Сегодня с самого верха поступила команда спустить дело на тормозах. А поскольку я — непосредственный участник и свидетель тех событий, меня и пригласили на беседу. Попросили держать язык за зубами во избежание, так сказать, лишних проблем.

Я перевёл дух и победоносно улыбнулся:

— Вот, мам, и вся история. Никто меня не бил и не прессовал. Да и зачем им это? Кто я такой? Обычный школьник… Хотя уже не совсем. Тут такое дело: меня сегодня второй секретарь райкома Никонова лично утвердила секретарём школьной комсомольской организации. Вот.

Я многозначительно поднял вверх указательный палец.

Батя аж крякнул, чуть не подавившись котлетой.

Мама с бабушкой молчали, переваривая информацию, и только удивлённо хлопали глазами.

А я встал из‑за стола и налил себе ещё чаю — во рту пересохло, пока я излагал им эту отредактированную для их ушей историю. Само собой, умолчал про… ну, вы поняли про что.

Вообще за этот день я вымотался до предела — не физически, а скорее морально. Концерт, назначение, эта поездка, будь она неладна, да ещё расспросы — сначала у подъезда от Ленки, теперь вот дома.

Впрочем, посмотрев на предков, я больше не обнаружил в их глазах переживаний за меня. Теперь мама с бабушкой смотрели на меня с нескрываемой гордостью: ну как же, их Лёшенька, ещё год назад бывший обычной размазнёй, так кардинально изменился.

Бабушка, словно вспомнив о чём-то важном, вдруг спохватилась, вскочила со стула и передала Иринку маме. Поковырявшись в пузатом холодильнике, она удовлетворённо поставила на стол хрустальную розетку с клубничным вареньем брусок сливочного масла и свежий батон нарезного.

Вот же, в прошлой жизни мне так нравилось, когда моя настоящая мама делала мне по утрам перед школой жареные тосты со сливочным маслом и джемом. И вот сейчас я не преминул соорудить себе что‑то похожее. Понятное дело, тостов в доме не водилось — да и в магазинах тоже. Соорудив такой импровизированный бутерброд, я сунул его в рот.

— У‑у‑у… — протянул я и зажмурился от удовольствия.

«Мама, роди меня обратно…» — подумалось мне. «Ну как же это вкусно!»

Утро встретило меня солнечным лучом, нагло пробившимся сквозь щель в шторах и упавшим мне прямо на глаза. Я с трудом разлепил веки и скосился на тикающий будильник. Половина седьмого. Мне бы ещё часик поспать, но что-то так сильно приспичило, что я, спрыгнув с кровати и в одних семейниках, потрусил в уборную. Но в коридоре пришлось притормозить. В прихожей у зеркала стоял батя — в парадном, отглаженном костюме — и яростно начищал деревянной щёткой зимние сапоги.

— Па, ты куда в такую рань нафуфырился? — поинтересовался я, переминаясь с ноги на ногу, стоя возле двери туалета.

— Ты что, Лёх, с луны что ли свалился? Вот на демонстрацию собираюсь, — удивлённо ответил батя, смачно плюнув на щётку. — Сегодня же седьмое ноября. От нашего завода колонну собирают, — услышал я его голос уже из-за двери.

«Вот ведь я тупой баран, — подумалось мне, пока я стоял в туалете. — На такой, казалось бы, очевидной ерунде чуть не спалился…»

Оправившись, я вышел — и тут меня будто что-то щёлкнуло в голове. А может, сходить с ним? Чёрт возьми, это же уникальный шанс — увидеть вживую советскую ноябрьскую демонстрацию! Потолкаться в праздничной толпе, поорать «Ура!», и пройтись прямо по Красной площади мимо Мавзолея и глянуть на живого, ещё не совсем дряхлого Брежнева! Такую возможность упускать было просто преступлением. Я облокотился на дверной косяк и спросил:

— Слышь, пап, а возьми меня с собой? — попросил я отца. — Ну в самом деле, выходной же. Почему бы и нет? — подумал я про себя.

Батя заливисто рассмеялся, окинув взглядом мою полуголую фигуру, но секунду спустя одобрительно кивнул:

— Ишь ты, какой деловой! Ладно, боец, уговорил. У тебя ровно пять минут на сборы. Провозишься дольше — уеду один, ждать не буду.

Я коротко кивнул и вихрем метнулся в свою комнату. Вскользь мазнул взглядом по висевшему за стеклом градуснику: столбик термометра показывал минус пять — ниже нуля. Одеваться надо было потеплее. Чёрт знает, сколько нам придётся торчать на улице, пока колонну завода наконец пропустят на площадь.

Уже через пару минут я стоял одетый — осталось только натянуть обувь, накинуть куртку и нахлобучить на голову шапку. Решив, что время ещё есть, пулей метнулся на кухню, к холодильнику. Отрезал себе пару бутербродов с докторской колбасой и завернул их в газету. Хлебнул водички из графина прямо из горлышка — и бросился одеваться. Запихав бутерброды в батину сумку, мы вышли на припорошенную снегом улицу.

Народу в метро было столько, что вагоны буквально трещали по швам. Вся эта бурлящая масса, пахнущая одеколоном «Шипр» и мокрой шерстью, двигалась в одном направлении — к центру.

На нужной станции мы еле выбрались из вагона — нас прижало к стене, но потом, цепляясь друг за друга, чтобы не потеряться в толпе, мы наконец поднялись наверх.

Центральные улицы уже перекрыли серыми грузовиками и плотными кордонами милиции. Наша заводская точка сбора обнаружилась в одном из переулков неподалёку от Тверской — а точнее, улицы Горького, так она сейчас называлась. Здесь царил жуткий хаос: повсюду громоздились огромные фанерные плакаты с портретами членов Политбюро, высились охапки красных знамён, а мужики из батиного цеха как раз шумно спорили, кому нести тяжёлый деревянный транспарант «Пятилетку — в четыре года!».

— О го, а вот Гаранин прибыл! Да ещё и с подмогой! — зычно хохотнул усатый крепыш в каракулевой шапке, заметив нас. Он хлопнул отца по плечу, встряхнул головой, и с шапки осыпался лёгкий снежок. — Здорово! — пожал он крепко батину руку. — А малец-то твой вон как вымахал — настоящий богатырь. Не то что мои оболтусы!

Батя степенно пожал коллегам руки, с ходу включившись в мужицкие разговоры про план, литейку и какие-то разнарядки. Снегопад тем временем усиливался: крупные хлопья летели прямо в лицо, таяли на ресницах, а ноги в ботинках уже начинали подмерзать. Стоять в этих «отстойниках» до команды начала движения можно было часами.

— Так, братья славяне, — заговорщически подмигнул усатый, оглядываясь по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Четверть часа до построения осталась. Морозец прижимает, надо бы превентивно организм изнутри подогреть, а то до Мавзолея стопудово околеем. Петрович, веди контингент!

Вся их весёлая, шумная банда — человек шесть — технично так, почти гуськом перетекла с тротуара вглубь ближайшей подворотни. Я двинулся следом, с интересом наблюдая за отлаженным механизмом советской праздничной конспирации. Мужики рассредоточились за выступом кирпичной стены, надёжно скрывшись от бдительного ока сновавших по улице милицейских патрулей.

Усатый ловким, заученным движением нырнул под полы своей тяжёлой телогрейки и извлёк на свет заветную, запотевшую «поллитрушку» водки с тусклой бескозыркой-пробкой. Из кармана Палыча — ещё одного батиного коллеги — тут же материализовался гранёный стопарик. Послышался характерный, ласкающий ухо советского человека хруст вскрываемого алюминия.

Жидкость с глухим бульконьем пролилась в стекло. Первым, как самый старший, лихо бахнул усатый, смачно выдохнул в рукав и крякнул. За ним — Палыч, затем очередь дошла до бати. Тот привычно закинул стопку, крякнул и закусил куском тонко нарезанного сала, который вовремя выудил из сумки один из мужиков.

И тут усатый, хитро прищурившись, налил четверть стопки и протянул её мне:

— Ну что, Лёха? Скоро, считай, мужик — школу оканчиваешь. Давай-ка, дёрни малёха для сугрева да праздничного настроения. Настоящий рабочий класс простуды не боится! А комсомолу сам бог велел за Великий Октябрь немного пригубить!

Батя промолчал, только посмотрел на меня с лёгким прищуром, словно проверяя: сдрейфит сынок или покажет характер перед мужиками? Он чуть сдвинул брови, но в глазах мелькнуло что-то ещё — не строгость даже, а ожидание: мол, решай сам, ты уже взрослый.

Но не успел я протянуть руку к стопке, как со стороны входа в подворотню раздался тяжёлый хруст шагов по свежему снегу. Прямо перед нами выросли две фигуры в серых милицейских шинелях.

— Так, товарищи демонстранты, — раздался строгий, простуженный голос. — Почему порядок нарушаем? Распиваем в неположенном месте?

Судя по погонам и новой портупее, это был старший лейтенант. Мужики мгновенно замерли. Усатый мужик ловким движением фокусника задвинул недопитую бутылку за спину и примирительно улыбнулся:

— Дык, товарищ старший лейтенант, мы ж не безобразия ради! Исключительно в честь великого праздника, ну и для сугрева. Ноги уже совсем онемели от холода, а нам тут ещё стоять и стоять.

— Значит, говорите, в честь праздника? — повторил офицер, строго оглядывая притихшую компанию. Его взгляд на секунду задержался на свёртке с ароматным салом.

— А может, вы это, того… тоже, так сказать, пригубите в честь Октября? — заговорщически прошептал усатый, подавшись вперёд и протягивая лейтенанту гранёный стопарик. — Вон ведь вижу — сами насквозь продрогли в своих хромачах, а вам тут дежурить ещё ого-го сколько.

Лейтенант замер. Проверил взглядом улицу за спиной, шумно шмыгнул покрасневшим носом и, махнув рукой в тёплой трёхпалой рукавице, крякнул:

— Эх, была не была! Давай, наливай по-быстрому.

Он снял перчатку перехватил стопку и лихо опрокинул её внутрь. Смачно крякнув и утерев губы тыльной стороной ладони сунул в рот пару ломтиков сала. А вслед за ним свою порцию получил и его подчинённый — плотный сержант с роскошными, окладистыми усами, точь-в-точь как у маршала Будённого. Сержант выпил чинно, ухмыльнулся в усы и довольно подмигнул мне.

— Ладно, мужики, — натягивая на руку перчатку, лейтенант снова попытался напустить на себя строгий вид и предупредил всех. — Особо тут не безобразничайте и до визга не напивайтесь. Колонна минут через десять тронется. Давайте, допивайте и подтягивайтесь к своим.

Милиционеры развернулись и бодрым шагом вышли из подворотни обратно на заснеженную улицу.

Глава 3

— Вот же принесла их нелёгкая… — с искренним сожалением буркнул усатый и с досадой плюнул в сторону уходящих милиционеров.

В бутылке оставалось совсем немного — грамм двести, не больше. Работяги быстро употребили горячительную жидкость, хлопнув каждый из единственной стопки по очереди, и наскоро закусили ароматным салом, не тратя времени на разные сантименты. Предлагать выпить мне, само собой, уже никто и не подумал. Полагаю, после незапланированного визита «халявщиков» в погонах им и самим-то было мало.

Принявшие на грудь батины коллеги словно по команде достали курево и дружно задымили. Они стояли, шумно топая ногами, чтобы согреться, и перебрасывались хлёсткими шуточками.

Неожиданно со стороны заснеженной улицы из громкоговорителя раздался хорошо поставленный баритон:

— Внимание, товарищи! Колоннам заводов Первомайского района приготовиться к движению! Начальникам цехов приступить к построению бригад! Повторяю…

Мужики побросали окурки в снег, усатый спрятал пустую тару за кирпичный выступ, и вся бригада во главе с бригадиром торопливо двинулась на выход из подворотни. Стоило нам сделать несколько шагов и миновать арку, как набежавший морозный ветер швырнул в лицо целую охапку снежной крупы, а вместе с ней — оглушительный, раскатистый рёв многотысячной толпы.

На улице разворачивалось грандиозное шествие. Из мощных репродукторов на столбах и где‑то далеко впереди одновременно грянули звонкие марши духовых оркестров — от них земля под ногами, казалось, слегка завибрировала. Вокруг колыхалось безбрежное, бушующее море кумача: огромные красные полотнища, шёлковые флаги союзных республик, пушистые разноцветные помпоны и целые леса деревянных транспарантов высились над головами людей.

Рабочие из батиного цеха на ходу встроились в шеренгу, подхватывая транспаранты и флаги. Народ вокруг, несмотря на лёгкий ноябрьский морозец и летящий хлопьями снег, улыбался совершенно искренне. Мужики в каракулевых и цигейковых шапках задорно подмигивали друг другу, женщины в плотных платках и тяжёлых пальто дружно подхватывали гремящее по всей улице раскатистое «Ура‑а‑а‑а!», стоило очередному дикторскому голосу из динамиков прославить советский рабочий класс.

Я шёл бок о бок с отцом, засунув руки глубоко в карманы куртки, и во все глаза смотрел на эту ожившую историческую хронику. Ни один учебник истории из моего двадцать первого века, ни один самый продвинутый цифровой реставратор не могли передать это чистое, бьющее через край человеческое единение. Колонна нашего района, чеканя шаг по заснеженному асфальту, неудержимо приближалась к Манежной площади — сейчас она называлась площадью 50‑летия Октября.

Колонна шла размеренно — шаг в шаг, плечом к плечу, будто одно огромное живое существо. Я старался не сбиться с шага, приноравливаясь к этому уверенному ритму. Рядом шагал батя — спокойно, привычно: видно, демонстрации для него были делом обычным, почти будничным. И в этой его невозмутимости я черпал уверенность, невольно копируя его прямую спину и выверенный шаг.

Вдруг Палыч, шедший чуть впереди, резко обернулся, поймал мой взгляд и, перекрывая гул толпы и рёв оркестров, прокричал в мою сторону, размахивая рукой, чтобы я точно его заметил:

— Что, Лёха, нравится? Ты главное, не дрейфь! Ну и не зевай! А то наш парторг ненароком заметит — потом всю смену будет на лекции таскать, рассказывая про сознательность! Да ещё и в стенгазете пропесочит нашу бригаду: вот, мол, какой хреновый пример для молодёжи подаём!

Мужики рядом загоготали. Кто‑то хлопнул Палыча по плечу, а другой, щурясь от летящей снежной крупы, прокричал, прикрывая ладонью рот:

— Да ладно тебе парня пугать! Он вон как старается — смотри, какие глаза у него шалые!

Этот обычный смех, прорвавшийся сквозь оркестры и выкрики дикторов, вдруг стёр из головы все мысли о «двадцать первом веке». В эту секунду я был просто обычным мальчишкой в колонне — рядом со взрослыми, которые меня опекали и уже считали почти своим. Я даже невольно расправил плечи, будто хотел показать: «Не ссыте, мужики. Я‑то точно не подведу». И тут же, поймав взгляд отца, чуть прибавил шагу, чтобы держаться с ним ровно, не отставая.

Мы миновали какой‑то перекрёсток, и пространство будто распахнулось: впереди, за милицейскими кордонами, показалась площадь — огромная, заснеженная. Над ней вздымались алые полотнища. На трибуне уже виднелись фигуры в тёплых пальто — неподвижные, торжественные, словно отлитые из бронзы.

— Почти пришли, — тихо сказал батя и чуть замедлил шаг, когда толпа впереди притормозила. — Сейчас дадут команду — пойдём мимо трибуны. Голову держи прямо и шаг не теряй.

Я кивнул, сглотнул. От волнения и мороза перехватывало дыхание. Где‑то совсем рядом рявкнул громкоговоритель:

— Колонна Первомайского района — равняйсь! Смирно! Шагом марш!

И мы пошли ещё ровнее, собраннее. Каждый вдруг подтянулся, выпрямился, стал чуточку выше. Оркестр грянул мощнее, барабаны забили так, что их ритм отдавался в груди. На трибуне кто‑то из «небожителей» поднял руку в приветствии, и колонна, как по команде, отозвалась раскатистым «Ура‑а‑а!».

Я тоже крикнул — громко, почти до хрипоты, — и сам себе удивился. Батя покосился на меня и едва заметно улыбнулся.

Мы двигались мимо трибуны Мавзолея Ленина, и я вдруг поймал себя на том, что больше не думаю, как это выглядит со стороны. Не пытаюсь анализировать происходящее вокруг и разложить всё по полочкам с точки зрения попаданца.

Я просто шёл. Чувствовал, как мороз щиплет щёки, как рядом твёрдо шагает отец, как вокруг гудит, поёт и живёт этот огромный, удивительный мир. И впервые за всё время мне показалось, что я в нём не случайный гость. Я — свой.

На обратной дороге, решив не лезть в самую толчею в метро после того, как демонстранты массово принялись разъезжаться по домам, мы с батей благоразумно отошли в сторонку. Укрывшись от ветра в соседнем дворе, отец расстегнул сумку и достал термос с горячим чаем и мои немного замёрзшие бутерброды, которые я утром так удачно успел нарезать. Мы неспешно перекусили, деля один пластиковый стаканчик на двоих. Горячий сладкий чай с ароматом смородинового листа и слегка задубевшая на морозе докторская колбаса зашли просто великолепно. И только после этого мы спустились под землю.

Вход в метро всё равно пришлось штурмовать с боем — станция была забита народом под завязку. Мы с трудом втиснулись внутрь вагона и так простояли у самых дверей, прижатые друг к другу, несколько остановок, пока в вагоне не освободилось немного места.

Стоило нам переступить порог квартиры и хлопнуть входной дверью, как из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем, вышла мама. Её взгляд скользнул по нашим раскрасневшимся от мороза лицам — и тут же тоном, не терпящим возражений, она скомандовала:

— Так, мальчики, быстро раздевайтесь, мойте руки — и дуйте за стол! Мы с бабушкой уже почти всё накрыли и все ждут только вас.

Как оказалось в гостиной за лакированным раздвижным столом уже собрались гости. Память реципиента услужливо подкинула мне нужную информацию: эту семью Зариповых я знал довольно неплохо. Мы часто отмечали большие праздники вместе — то они к нам нагрянут, проехав через всю Москву, то мы к ним.

У окна расположилась тётя Лена — мамина институтская подруга, интеллигентная женщина в модных роговых очках и с причёской, актуальной в этом сезоне. Чтобы не сидеть без дела, она принялась поправлять на столе приборы и тарелки с закусками, о чём-то своём воркуя с моей родительницей.

Рядом пристроился дядя Ильдар — невысокий татарин с густой седеющей шевелюрой, который на фоне своей супруги выглядел немного субтильно и даже как-то неказисто. Он то и дело пытался расправить плечи и выпятить грудь вперёд, видимо, чтобы казаться немного крупнее, и постоянно зачем-то неуверенно ёрзал на стуле. Как бы дядя Ильдар ни старался, он всё равно смотрелся каким-то придатком на фоне такой статной женщины, как его благоверная. Рядом с ними, тихо положив руки на колени, молча сидела их дочь Эльмира. Прям скромница-красавица.

Прежний Лёха всегда жутко стеснялся Эльки. Стоило ей появиться на горизонте, как он мгновенно бледнел, начинал заикаться и прятать глаза, стараясь незаметно уползти в свою комнату, лишь бы не выдать перед красивой девчонкой собственную подростковую неловкость. Эльмира, прекрасно это зная, частенько над ним беззлобно подшучивала, отчего парень готов был сквозь землю провалиться.

Но сейчас всё было иначе. Циничный взгляд мажора из двадцать первого века сразу отметил, что девчонка чертовски хороша собой: восточные корни наградили её роскошными тёмными волосами, стройной, точёной фигуркой, миндалевидными карими глазами и в меру пухлыми губами. Одета Элька была, конечно, не по последнему писку моды, но импортный приталенный джемпер и аккуратная короткая югославская юбка недвусмысленно намекали, что её семья отнюдь не бедствует. Насколько мне подсказывала память реципиента, тётя Лена работала учителем английского языка и вполне прилично зарабатывала, беря дополнительные часы для подтягивания отстающих. Дядя Ильдар же трудился в каком-то крупном НИИ и занимал должность начальника среднего звена.

Что касается самой Эльки, она явно привыкла быть в центре внимания среди сверстников и сейчас откровенно скучала. Девчонка лениво покручивала на пальце тонкое серебряное колечко, краем уха слушая унылые разговоры взрослых про домашние закрутки и дефицитный хрусталь.

— О, а вот и наши опоздавшие! — зычно поприветствовал нас дядя Ильдар, поднимаясь навстречу и крепко, по-мужски пожимая мне и бате руку. — Олежа, здорово! Замёрзли поди там на параде-то? Садитесь, ребята, быстрее, накатим за праздник!

Батя с удовольствием занял своё место во главе стола, а мама убежала в спальню, чтобы снять фартук и, как полагается, принять праздничный вид. Меня же технично пристроили на единственный свободный стул — как раз напротив Эльмиры.

Едва наши взгляды пересеклись, девица по привычке приподняла идеально выщипанную бровь и окинула меня оценивающим, откровенно кокетливым взглядом, явно приготовившись к очередной порции подколок. Она-то отлично помнила прежнего Лёху — стеснительного, вечно притихшего паренька. Вот только сейчас перед ней сидел парень с совершенно иной осанкой, уверенным разворотом плеч и опасным, цепким прищуром человека, который таких, как она, в своё время таскал к себе в кровать пачками.

— Привет, — мурлыкнула Эльмира, склонив голову набок и застенчиво, но с явным вызовом посмотрев на меня сквозь пушистые ресницы. Она чуть наклонилась вперёд, будто пытаясь разглядеть во мне что-то новое.

— А ты изменился, Алексей. Возмужал прямо. — В её глазах мелькнул неподдельный интерес, а на смуглых щеках проступил едва заметный румянец.

Что уж там она себе нафантазировала — хрен её знает, но мой единственный и не подводивший меня никогда навык — умение виртуозно запудрить девчонкам мозги — сработал словно на автомате, как безусловный рефлекс. Вместо того чтобы, подобно прежнему хозяину этого организма, сидеть и густо краснеть, уставившись в тарелку, я вальяжно откинулся на спинку стула, подмигнул ей и с лёгкой полуулыбкой ответил:

— Привет, Эльмира. Кстати, у тебя не найдётся свободной минуты? Ущипни меня, пожалуйста, — попросил я её негромко, подавшись чуть вперёд.

— Зачем? — опешила Элька и непонимающе захлопала глазами.

— Понимаешь, — вкрадчиво продолжил я, — мне кажется, что прямо сейчас я вижу перед собой ангела.

Эльмира от такой дерзости даже растерялась. Она на секунду замерла, совершенно не представляя, как себя вести и реагировать в этой ситуации, — ведь какой-то новый и непривычный тон ещё недавно смущающегося пацана определённо поставил девушку в тупик. Её румянец мгновенно стал гуще, а в карих глазах вместо прежней снисходительности разгорелся азарт.

Когда мама наконец заняла своё место, дядя Ильдар, улучив минуту, торжественно поднялся, высоко подняв хрустальную стопку с водкой, и произнёс:

— Ну что, товарищи! — зычно провозгласил он, обводя собравшихся взглядом. — За Великий Октябрь! За нашу великую Родину, за рабочий класс и за новые свершения! Ура!

— Ура-а-а! — дружно подхватили взрослые, со звоном сдвигая рюмки над центром стола.

Нам же с Элькой, само собой, вместо алкоголя плеснули в бокалы домашнего вишнёвого компота. Пока старшие шумно выдыхали, тянулись к закуске и обменивались впечатлениями, я решил времени даром не терять и пошёл в решительное наступление.

Отставив в сторону стакан с компотом, я принялся демонстративно, но очень галантно ухаживать за Эльмирой. Спокойно взял общую ложку, придвинул поближе хрустальный салатник и аккуратной горкой положил ей на тарелку столичного салата, а следом — пару ломтиков ароматной сырокопчёной колбасы, ну и бабушкин знаменитый холодец — куда же без него.

Элька сидела, уставившись на свою тарелку буквально выпученными глазами, и не могла вымолвить ни слова, только смешно покусывая губы. На её памяти — да и вообще за всё время, что она себя помнила — ни один парень из её окружения, а уж тем более прежний стеснительный Лёха Гаранин, так красиво и по-взрослому за ней не ухаживал. Её пацаны из десятого класса в лучшем случае могли портфель до подъезда донести или за косичку дёрнуть, а тут перед ней разворачивалось нечто такое, чему она никак не могла дать название.

Спустя полчаса, когда праздничный обед был в самом разгаре, мужчины порядком захмелели. Дядя Ильдар, раскрасневшийся от выпитого, уже вовсю хлопал отца по плечу, доказывая что-то про планы снабжения. Наконец они синхронно отодвинули стулья.

— Дамы, мы пойдём покурим! — заявил отец Эльмиры, и они вместе с моим отцом вышли на лестничную клетку.

Мама, улучив нужный момент, тут же потащила тётю Лену в комнату хвастаться своими обновками. Женщины — что с них взять. Впрочем, тётя Лена хотела взять с собой и Эльмиру, но та скривила такую физиономию, что мать от неё тут же отстала.

Я проводил их взглядом и внутренне усмехнулся. Среди прочих вещей мама стопроцентно собиралась продемонстрировать подруге те самые новенькие кроссовки фирмы «Zeha» из ГДР, ещё пахнувшие настоящей заграницей. Я припёр их домой после той памятной встречи с немецкой делегацией, и теперь они должны были стать главным козырем в разговоре двух давних подруг.

В гостиной мы остались вдвоём. Бабушка, подхватив Иринку, тоже ушла на кухню возиться с горячим. В комнате повисла звенящая, почти интимная тишина — будто весь дом отодвинулся куда-то, оставив только нас двоих. Элька, наконец освободившись от строгих родительских взглядов, тут же расслабилась. Она медленно повернула голову ко мне, и её карие глаза блеснули в мягком свете люстры.

— А ты, Лёшка, сильно изменился, — тихо произнесла она и, будто спохватившись, добавила: — Впрочем, я это уже говорила… Просто не знаю, как на всё это реагировать, — призналась она.

— Есть маленько, — я приосанился, не без удовольствия демонстрируя перемены. — Спортом вот занялся, бегаю по утрам.

— Да вижу, вижу, — она пересела поближе и, не сводя с меня заинтригованного взгляда, легонько потрогала мой бицепс, который заметно выпирал из-под рукава белоснежной футболки.

Правда, побыть наедине нам надолго не дали: отцы вернулись с перекура. Пока их жёны что‑то обсуждали за закрытыми дверьми, мужчины быстро накатили ещё по одной — еле слышно чокнулись, чтобы никто не услышал, — и опрокинули по рюмочке.

Впрочем, женщины в спальне задержались ненадолго. Едва дверь открылась, тётя Лена решительно направилась ко мне. На её интеллигентном лице горел неподдельный потребительский азарт.

— Лёша, тут такое дело, — без лишних предисловий заявила она, поправляя модные роговые очки. — Полина мне тут по секрету шепнула, что папке твоему кроссовки малы оказались. Можно мы их посмотрим? Может, моему Ильдару как раз будут? У него нога как раз сорок первого.

Дядя Ильдар при упоминании дефицитной обуви мгновенно перестал жевать салат и выжидающе замер. Элька удивлённо округлила глаза.

— Ну правда, Лёш, — тут же вклинилась в разговор мама, заискивающе заглядывая мне в глаза. — Они же ещё дома? Ты их случайно никуда не отнёс?

Она явно намекала, что заграничный трофей пора пустить в оборот.

— Дома, — спокойно ответил я, поднимаясь и бросая на Эльку многозначительный взгляд. — Куда же я их унесу. Сейчас покажу.

Я развернулся и направился в свою комнату.

В общем, семья Зариповых уезжала от нас довольной и счастливой. Особенно дядя Ильдар — он так и сиял, бережно прижимая к груди свёрток с новыми кроссовками. Мне пришлось отдать их ему почти по себестоимости. Правда тётя Лена, пообещала отдать деньги только с первой зарплаты, но тем не менее червонец сверху я с них всё-таки наварил. Конечно, таким результатом я был не очень-то доволен. В первоначальных планах фигурировала куда более солидная сумма, которую я рассчитывал выручить, но реализовать товар просто не успел — да и некогда, если честно, было. Ну и шут с ними! Всех денег всё равно не заработаешь, а хорошие друзья на дороге не валяются.

Даже Элька, которая, судя по всему, изначально ехала к нам в гости просто ради того, чтобы в очередной раз поиздеваться надо мной, уезжала чертовски озадаченной. Тот робкий мальчишка, которого она знала с самого детства, на её глазах превратился во вполне достойного, уверенного в себе кавалера, который к тому же имел какие-то свои выходы на дефицитные заграничные шмотки. В это время подобные связи являлись чем-то вроде выигрыша в лотерею.

Провожая гостей у двери, я поймал на себе долгий, многообещающий взгляд. Элька явно собиралась продолжить наше знакомство, и это была однозначная победа. Девка поплыла. Впрочем, вступать с ней в близкие отношения в мои планы не входило — да и если вдруг её родители узнают о чём-то подобном, мне точно голову оторвут. Уверен на сто процентов. А оно мне надо? Вот то-то и оно. Поэтому, Эльмира, извини, но нет.

Глава 4

— Видала, мать, как зариповская дочка на нашего Лёху поглядывала? — ухмыльнувшись, выдал батя, едва за гостями закрылась дверь. Он кашлянул в кулак и заговорщически посмотрел на меня, ожидая реакции.

— Ну ты что, Олег! Тьфу на тебя! Выпил — и всякую ерунду несёшь! — Мама в сердцах размахнулась и наотмашь треснула его мокрым кухонным полотенцем по спине.

— Ну, Поль, а что я такого сказал-то? — защищаясь от её ударов, отец отступил на шаг и поднял ладони в примирительном жесте. — Я вот в его годы уже… — Но, вовремя сообразив, что сболтнул лишнего, тут-же стушевался и поспешно добавил: — Впрочем, это уже неважно.

— Ну и гад же ты, Гаранин! — надув губы, прошипела мама и, швырнув в него мокрым полотенцем, в слезах убежала на кухню.

Бабушка, наблюдая за назревающим скандалом, с укоризной поглядела на отца, тяжело вздохнула и всем видом показала: сейчас самое время пойти на кухню и попытаться извиниться, а там, глядишь, она и простит. Зная отходчивый характер мамы, бабушка ни на йоту не сомневалась: та, конечно же, простит, но сперва заставит искупить вину — скорее всего, мытьём посуды.

— Ну а ты чего тут встал? Уши греешь? — посмотрела на меня бабушка, уперев руки в бока. — Сходил бы лучше мусор выкинул да с Иркой погулял, пока на улице светло. Она целый день дома сидит — дуреет от скуки и капризничает. А на улице вон сколько снегу-то намело!

Подхватив в одну руку санки, в другую — мусорное ведро, мы с сестрой вышли на улицу. Мороз тут же хватанул за щёки, а на крыльце под ногами приветливо захрустел первый снег.

Выйдя на улицу, я заметил Мишку — он как раз проходил мимо нашего подъезда вместе со своей мамой, тётей Наташей. Было сразу ясно, что они возвращаются из продуктового магазина. Мишка, с недовольной физиономией и слегка запыхавшись, — как примерный сын — тащил увесистую авоську килограмм на десять, сквозь ячейки которой отчётливо проглядывали клубни картофеля.

Я поздоровался с ними и уже хотел шагнуть к помойке, чтобы выбросить мусор, но Мишка, глянув на меня, на сестру и санки, мгновенно оживился. Глаза загорелись, и он тут же обернулся к маме, умоляюще заканючил:

— Ма, можно я с Лёхой погуляю? Ну пожалуйста!

Тётя Наташа вздохнула, но разрешила при этом добавив:

— Ладно иди, только ненадолго. И смотри, шапку не потеряй, как прошлый раз!

— Лёха, только ты никуда не уходи, я ща мигом! — бросил мне приятель, обернувшись, и они свернули к своему подъезду.

Я остался ждать его у крыльца, но не прошло и пары минут, как Мишка пулей вылетел из подъезда, на ходу поправляя съехавшую набок шапку, и подбежал к нам.

— Миха, ты постой тут пару минут, присмотри за сестрой, — попросил я, передавая ему верёвку от санок. — Сейчас мусор выброшу, — пнул я легонько ногой полное ведро с очистками, — и сразу же пойдём гулять.

— Ага! Давай, дуй! Одна нога здесь, другая там! — цыкнув зубом согласился Мишка и тут же принялся развлекать Ирку.

— Эй, мелкая, хочешь фокус-покус покажу? — Он вытащил из кармана конфету, спрятал за спиной, а потом протянул два зажатых кулачка. — Угадай, в какой руке конфета!

У Ирки моментально загорелись глаза при виде конфеты и она не раздумывая, стукнула по одному из кулаков. Что было дальше, мне уже не удалось увидеть.

Я кабанчиком метнулся в сторону местной помойки, высыпал мусор и, грохнув металлической крышкой так, что сидевшие на деревьях голуби от страха взлетели вверх, рванул обратно. Поднявшись по лестнице, поставил ведро в прихожей и замер под удивлённым взглядом бати, который как раз вышел из кухни.

— Алексей, на улице холодно! Долго не гуляйте, а то Ирка простудится — потом кто с ней по поликлиникам будет таскаться? — прочитал мне наставление поддатый батя.

Я согласно кивнул и тут же побежал вниз.

Выскочив из подъезда, я тут же услышал звонкий визг сестры:

— И-го-го! Лошадка, давай быстрее!

Мишка вовсю носился по двору, словно заправский конь, таская за собой санки с довольной Иркой. Он тяжело пыхтел, раскраснелся, но не останавливался. Мелкая же, намертво вцепившись в поручни, звонко смеялась на весь двор, совершенно не боясь плюхнуться на снег, и получала от этой гонки самое настоящее удовольствие.

— Миха, я всё! — крикнул я приятелю и жадно вдохнул морозный воздух. — Ну что, куда пойдём? Может, на горку?

Мишка расплылся в довольной улыбке и передал мне верёвку от санок:

— Ага! — ответил он, чуть отдышавшись. — Ладно, погнали!

И мы дружно двинулись в сторону парка. Правда, то, что мы именовали «парком», на самом деле парком не было — это был самый настоящий лес, начинавшийся метрах в пятистах от нашего дома. На его опушке прятались довольно длинные пологие овраги, с которых мы каждую зиму до посинения катались на санках и картонках. Порой мы с пацанами пропадали на этих склонах целыми днями, возвращаясь домой под вечер насквозь мокрыми, но абсолютно счастливыми.

Серое ноябрьское небо сегодня расщедрилось: пушистый снег валил вовсю, заметая тропинки, стирая следы прохожих и оставляя на земле чистый белый лист. Морозный воздух отлично прочищал голову от событий последних дней. Я даже поймал себя на мысли, что все мои планы и задумки на будущее будто ушли куда-то на второй план.

Пока Иринка с визгом скатывалась с небольшой горки, мы с Мишкой, стоя по щиколотку в снегу, болтали о разных пустяках. А потом он вдруг спросил:

— Лех, расскажи, куда тебя возили? Интересно же. Ну, вчера, после концерта. Видел бы ты, как наша завуч засуетилась! — поджав губы, он почесал замёрзший нос. — Представляешь, директор бледный как мел, Зойка молчит, словно в рот воды набрала… А тебя на самом деле туда возили? И чего они от тебя хотели-то? — засыпал меня вопросами Мишка.

— Да расслабься ты, — цинично ухмыльнулся я, стряхивая снег с его пальто. — Вот вы все напридумывали себе чёрт знает чего, а потом ещё и поверили в свой бред. Ну вот, что вы за люди такие? Да, проехался я с ними, поговорили мы недолго, ещё чайку с лимоном попили — и всё. Именно так и было, честное комсомольское! Потом я просто поехал домой. Представляешь, вчера подхожу к подъезду, а там замёрзшая, как сосулька, стоит Лосева и Лосева и тоже начинает донимать меня вопросами. А мне же и рассказать‑то ей нечего! Вот такие пироги! — я по-приятельски хлопнул Мишку по плечу.

— А… — многозначительно протянул толстяк и разочарованно нахмурил лоб.

Он-то, скорее всего, жаждал услышать от меня закрученную детективную историю про погони, перестрелки и пытки в застенках — ну или ещё какой-нибудь бред, который сам себе нафантазировал. А тут такой облом: посидели, попили, разъехались. Вот ведь смешной народ.

— Слышь, — протянул Мишка, понизив голос, чтобы не услышала карабкающаяся на гору Иринка. — А чего это Лосева вчера у твоего подъезда мёрзла? Признавайся, вы с ней что… мутите?

«Вот действительно, а оно тебе надо? — цинично подумал я, лениво стряхивая с рукава налипший снег. — Мутим мы или нет, твоё-то какое дело? А может, у толстяка на Ленку свои виды имеются, а я и не в курсе? Интересненько».

Хотя что тут такого — мы ведь с детства знаем друг друга, дружим, если можно так выразиться. Хотя я, если честно, в бескорыстную дружбу между мужчиной и женщиной никогда не верил, ибо она почти всегда заканчивается постелью. Впрочем, о чём это я? Нравится тебе девчонка — так подойди и поговори с ней, окажи знаки внимания, и глядишь — что-то и выгорит. Ну серьёзно, а как по-другому?

Правда, Мишка для Лосевой, грубо говоря, совсем не её типаж. Ему бы сбросить лишний вес да малость спортом заняться, а то с такой комплекцией взаимности от представительниц слабого пола ему не видать как своих ушей.

Однако свои умозаключения я Мишке озвучивать не стал — да и зачем? Он должен до всего этого дойти сам, как говорит моя бабушка, своим умом. А если не сообразит — значит, сам себе злобный Буратино и жизнь его ничему не учит. Впрочем, что этот пятнадцатилетний пацан вообще знает о жизни? Правильно — ничего.

— Да ну тебя. Скажешь тоже, «мутите», — равнодушно отмахнулся я, помогая подползшей к вершине оврага сестрёнке втащить санки на ровную площадку. — Да и времени у меня сейчас на глупости не будет. Ты же сам понимаешь, Миш, что за новым комсоргом школы обязательно установят пригляд. — Я многозначительно поднял указательный палец вверх. — Именно оттуда.

— Никонова? — как-то сразу притих и озабоченно уточнил он.

— А то. И наверняка не только она — скорее всего, найдутся и другие товарищи, готовые при случае потрепать мне нервы. Вот поэтому я уже твёрдо решил: с понедельника ты, я, Ленка, Зоя и весь остальной актив расшибёмся в лепёшку, но сделаем так, чтобы ни одна проверка даже косо не смела посмотреть в нашу сторону. Соображаешь?

— Угу, — понимающе кивнул Миша.

— Ну вот, а то всё «мутите» да «не мутите». — Я легонько ткнул приятеля кулаком в плечо. — Как там в песне пелось? «Первым делом, первым делом — самолёты, ну а девушки…»

— А девушки потом, — подхватил он культовую строчку из знаменитого фильма, и на его лице снова появилась привычная широкая улыбка.

На улице постепенно начало смеркаться, и мы втроём начали собираться домой. Мишка всю дорогу без умолку причитал о том, что нам теперь придётся буквально жить в школе, потому как дел с понедельника будет по самые гланды. Он азартно предлагал собирать макулатуру с металлоломом и рисовать каждую неделю стенгазеты, а я молча тянул санки с довольной сестрой и думал о своём.

Всё, что он перечислял с таким восторгом, по сути было унылой обыденностью любой советской школы. Ну ведь правда же! Тоска зелёная. Не иначе. А мне, как человеку из будущего, хотелось предложить что-то своё — ну или не своё, а просто чью-то технично сворованную готовую идею. А почему бы и нет? Ну вот серьёзно, кто мне запретит? Впрочем, делать это тоже надо было с умом. Так, чтобы это было не как у всех — оригинально, нестандартно и в то же время железобетонно соответствовало духу времени, так чтобы даже у Никоновой не возникало никаких лишних вопросов.

Мозг человека, который видел и знал гораздо больше, чем всё моё нынешнее окружение, старательно набрасывал варианты. Школьный радиоузел с популярными шлягерами на переменах, голосовые поздравления именинников, а может, закрытый дискуссионный клуб… Варианты были неплохими, но, если честно, в данный момент мне казалось, что всё это немного мелковато. Не то, в общем.

Впрочем, пока я думал, мы дотопали до нашего дома. Мишка попрощался с нами и, шмыгнув носом, пошёл к своему подъезду, а мы с Иринкой, стоя на крыльце, ещё долго отряхивались, сбивали с полозьев прилипший снег и только потом поднялись на свой этаж.

А дома меня ждали тепло, ужин и мягкая кровать.

Из гостиной доносились торжественные звуки музыки: родители устроились на диване и смотрели по телевизору праздничный «Голубой огонёк». С экрана Муслим Магомаев своим роскошным баритоном пел про бескрайние синие моря, а следом дикторы в стотысячный раз прославляли партию и трудовые подвиги советского народа.

Бабушка, как всегда, суетилась на кухне, накрывая стол и расставляя тарелки. Ужин вышел на славу — вкусный и сытный. На горячее была отварная картошка — её щедро полили сливочным маслом. Рядом лежали сочные, поджаристые домашние котлеты: сок из них брызгал при первом же нажатии вилкой. Хрустальная салатница с оливье довершала картину — салат был заправлен дефицитным майонезом «Провансаль». Да‑да, именно дефицитным.

Как рассказывала мне когда‑то бабуля, майонез, который сейчас стал практически незаменимым ингредиентом на столах советских граждан, в начале своего появления был не по нраву многим. Люди откровенно не понимали, как и куда его использовать. Ещё в те годы, до войны, некто Анастас Микоян привёз в Советский Союз технологию производства этого соуса после поездки в США.

Спустя несколько лет, перед самой войной, на прилавках книжных магазинов появилась «Книга о вкусной и здоровой пище». Иметь её у себя дома считалось чем‑то вроде правила хорошего тона для любой советской хозяйки. Если верить бабушке, в книге даже содержались цитаты самого Сталина. Именно там появились первые рецепты с майонезом — например, рецепт салата из дичи, прародителя современного оливье. Благодаря такому, как это в моё время называли, агрессивному маркетингу соус очень быстро стал популярным в советском обществе. И вот уже сейчас на майонезе держатся три кита советского праздничного стола: оливье, селёдка под шубой и мимоза. Ну и мясо по‑французски — куда же без него!

Ах да, на столе ещё красовалась тарелка с ровно нарезанными колечками краковской колбасы, а рядом лежали ядрёные солёные огурчики прямо из банки и бородинский хлеб. Вкусно!

Когда застолье закончилось, посуду вымыли, а разомлевшие от еды домашние разбрелись по своим углам, я ушёл к себе. Бабушка укладывала не желавшую спать и капризничающую Ирку, родители шёпотом о чём-то переговаривались под тихий бубнёж телевизора. В квартире наконец воцарилась тишина.

Это было идеальное время, чтобы побыть наедине с собой и подумать, как жить дальше. Закрыв дверь в свою комнату, я упал на кровать и принялся дальше накидывать в голове идеи школьных мероприятий, однако, если честно, всё равно ничего путного придумать так и не смог. Почему-то в голову лез только «Камеди Клаб» с его пошлыми шуточками про педиков и юмор ниже пояса, но такое в это время даже представить себе сложно как воплотить в жизнь. Я полежал ещё немного, а затем встал и подошёл к письменному столу, выдвинул нижний ящик и аккуратно извлёк из-под стопки тетрадей небольшой свёрток.

В руках я держал мой новенький транзисторный радиоприёмник. Он пах дорогим импортным пластиком. По меркам 1970 года вещь казалась фантастической: компактная, стильная, с длинной телескопической антенной и чёткой шкалой коротких волн.

Я снова улёгся на кровать, выдвинул блестящую антенну до упора и крутанул ручку настройки. Из динамика тут же раздалось характерное плотное шипение эфира. Кстати, сейчас в СССР КВ-диапазон нещадно контролировали: стоило наткнуться на русскоязычную речь «Голоса Америки» или Би-би-си, как комнату заполнял утробный, завывающий гул советских глушилок.

Но политическая пропаганда меня не интересовала от слова совсем. Я хотел музыки. И потому принялся аккуратно, по миллиметру, смещать стрелку по шкале. Я прорывался сквозь треск и шум помех, пока наконец динамик не выдал чистый, пронзительный и невероятно качающий гитарный рифф.

Это было легендарное «Радио Люксембурга» — главная музыкальная мекка всей европейской молодёжи. Глушилки на музыкальных частотах работали не так эффективно, и сквозь лёгкое шуршание атмосферных помех в моей комнатке заиграл плотный, сочный звук качественного западного рока. По вражескому радио крутили Led Zeppelin, The Beatles и ещё что-то незнакомое мне.

Я откинулся на подушку, зажмурился и поймал себя на глупой, но довольной улыбке. Боже, как же мне, человеку из 2025 года, не хватало этого нормального, привычного ритма и качественного саунда среди бесконечных маршей и задорных комсомольских песен!

Лёжа в темноте, я лениво покачивал ногой в такт безупречному ритму — и внезапно понял: вот оно. Идея вмиг сформировалась в моей голове.

Мозг моментально выдал безупречную номенклатурно-маркетинговую схему. Школьная дискотека! Точнее, официально это должно называться «Молодёжный вечер современной эстрадной песни» или как-то так. В это время само слово «дискотека» ещё толком даже не прижилось (первые танцевальные программы под пластинки с ведущими-диджеями появятся в Прибалтике и Москве только лет через пять), а значит, я буду первопроходцем. Впрочем, идея была, если честно, сыровата. Да и нужно было пройтись по всем инстанциям, чтобы такое воплотить в жизнь, но если нам удастся это сделать, все остальные школы будут нам завидовать.

Глава 5

Я открыл глаза и уставился в потолок. За окном занималось утро, а в голове окончательно рассыпалась вчерашняя, как мне казалось, гениальная мысль.

Идея с танцами была откровенно неудачной. Нет, вечером, под влиянием момента, она виделась мне почти идеальной. Но сейчас, на свежую голову, стоило лишь мысленно представить, сколько кабинетов придётся обойти ради какой‑нибудь бумажки с разрешением, — и шансы провести в школе хоть что‑то подобное стремительно катились к нулю.

В ГК ВЛКСМ и РОНО сидели люди старой закалки — непробиваемые для любых новшеств. Против этой глухой бетонной стены из догм и правил были бессильны и моё хвалёное обаяние, и нестандартное мышление человека из будущего. Да и Никонова с её авторитетом, скорее всего, не смогла бы помочь. Что уж говорить о прочих партийных и комсомольских функционерах: от одного слова «танцы» у них кривились физиономии и сводило челюсти.

Но даже если бы, предположим, случилось чудо, оставалась вторая, куда более приземлённая проблема — репертуар. Репертуар, Карл! Для нормального танцевального мероприятия нужна лёгкая, забойная, динамичная музыка. Чтобы под неё хотелось двигаться, а не стоять у стенки, хлопая глазами.

Я принялся перебирать в уме всё, что крутили по местному радио и можно было купить на пластинках в магазине «Мелодия». Безжалостный анализ показал: репертуар популярных нынче коллективов — и наших, и зарубежных — для танцев совершенно не годился. Под одних исполнителей можно было только маршировать на демонстрации, под других… Впрочем, ладно. Не получится — ну и шут с этой дискотекой.

Эту идею я отложил на подкорку. Когда‑нибудь, лет через десять, я обязательно к ней вернусь. А пока…

Я со вздохом повернулся на другой бок, уткнулся головой в подушку, закрыл глаза и снова уснул. Ну а что? На календаре — воскресенье, на улице — снег и слякоть. Спешить утром было совершенно некуда. А вот днём… Днём я планировал зайти в гости к Валентине. Совсем забегался с этими комсомольскими делами и позабыл о ней.

Поспать в выходной до обеда не удалось. Разбудил меня умопомрачительный запах, тянувшийся с кухни. До одурения вкусный. Так могли пахнуть только пышные бабушкины оладьи. Она всегда готовила их по какому-то особому рецепту, доставшемуся ей то ли от дальней родственницы, то ли вообще… Впрочем, сейчас это было совершенно не важно. Желудок мгновенно отозвался требовательным урчанием, напрочь прогоняя остатки сна.

На часах было уже начало десятого. Я нехотя поднялся с кровати. Первым делом спрятал портативный транзистор обратно в ящик письменного стола — как говорится, от греха подальше. Натянул треники с вытянутыми коленями и отправился в коридор совершать утренний моцион.

На кухне уже звенела посуда — похоже, вся семья решила позавтракать вместе. Ополоснув лицо прохладной водой и наскоро почистив зубы пастой «Жемчуг», я толкнул хлипкую дверь.

Кухня была залита мягким утренним светом и до краёв заполнена шумом. За столом, накрытым клеёнкой в цветочек, уже сидели родители. Отец, страдавший от похмелья после вчерашних посиделок в честь праздника, уныло шуршал газетой, то и дело прикладывался к кружке с холодной водой и тяжело вздыхал — всем своим видом показывая, как ему сейчас плохо. Бабушка, главная кулинарная волшебница нашего дома, ловко поддевала ножом очередной пышный оладушек со шкворчащей чугунной сковороды и отправляла его в общую гору на большом блюде, стоявшем посреди стола.

— О, вот и Лёха явился! — глухо буркнул отец, потирая виски. На лице его читалось тяжкое страдание. Он покосился на маму и в очередной раз затянул заезженную пластинку:

— Слышь, Поль… Можно я до ларька сбегаю, пивка кружечку глотну. Чисто полечиться, понимаешь? Голова раскалывается, мочи нет. Не ради пьянки же, исключительно здоровья для!

Мама тут же нахмурилась, с грохотом поставила на стол чашку с чаем и запричитала:

— Знаю я твоё «полечиться»! Опять со своим Колькой на весь день пропадёте. А мне потом всю ночь дышать твоим перегаром! Нет бы с дочкой сходил погулять… Так нет же — ему всё у пивнушки с дружком своим отираться!

Я поздоровался со всеми и тихонько протиснулся к своему привычному месту, пока на меня не перевели стрелки. Семейные разборки всегда вызывали у меня странное, щемящее чувство. Для родителей это было обычным делом — покажите мне хоть одну семью, где муж с женой ни разу не ругались. В том-то и дело. Но почему-то сейчас я понимал батю и решил разрядить назревающий скандал.

— Мам, ну ладно тебе, пусть батя дома посидит, отдохнёт перед сменой. Давай я сам до магазина сбегаю — всё равно прогуляться хотел. Возьму бидон, принесу ему пива из бочки. С утра у гастронома очередь небольшая, быстро обернусь. Тем более большинство мужиков в такую холодрыгу вообще предпочитают похмеляться водочкой. Пиво — это всё-таки летняя история: на холоде его пить — сомнительное удовольствие.

— Много ты знаешь, что когда лучше пить, — недовольно заявила мама и вытерла салфеткой губы сестры, испачканные сметаной.

Отец вскинул на меня благодарный взгляд — будто я не про бидон пива говорил, а золотые горы ему пообещал. Он даже кружку с водой отставил в сторону, будто от одной этой мысли ему стало чуточку легче. Мама лишь недовольно фыркнула, скрестила руки на груди, но спорить не стала — видно, устала препираться.

План и правда был неплохой: батя получает своё «лекарство», а я, чтобы два раза не бегать, заодно куплю Валентине шоколадку. Хотя цветы, конечно, лучше. Вот только с цветами в ноябрьской Москве был полный швах. Купить их в это время года — ещё та задачка. Можно, конечно, доехать до магазинов вроде «Мосцветторга» или «Горцветторга», но они далеко, да и не факт, что там вообще что-то приличное осталось после вчерашнего праздника.

Был ещё вариант — рвануть на колхозный рынок. Там-то цветы точно водились: дельцы из южных республик возили их в столицу круглый год. Но цены у них были драконовские. Рынок есть рынок. И, как говаривал мой настоящий отец из двадцать первого века: «На рынке два дурака — один продаёт, другой покупает».

С финансами у меня сейчас было не ахти. Спасибо маме, которая вчера практически за бесценок отдала своей подруге дефицитные немецкие кроссовки. А когда та вернёт деньги — большой вопрос. В кармане сиротливо лежало рублей пятнадцать, не больше.

Тратить последние свободные рубли на букет, который через неделю всё равно завянет, откровенно не хотелось. Хотя, скрывать нечего, советские женщины безумно любили цветы. Мужчины баловали их такими сюрпризами нечасто — и не из-за скупости, а просто потому, что достать цветы в межсезонье было настоящим подвигом.

Пока я в комнате натягивал свитер и брюки, бабушка уже всё подготовила. Она вынесла из кухни алюминиевый бидон с деревянной ручкой и поставила его у зеркала в прихожей. Я быстро накинул куртку, обулся и намотал на шею шарф. Поправив перед зеркалом шапку, я схватил бидон и вышел на улицу.

Ноябрьская Москва встретила меня хмурым небом и пронизывающим сырым ветром. Слякоть серой кашей растеклась по асфальту. Ботинки уныло чавкали, обходя неглубокие лужи. Я поглубже зарылся подбородком в колючий шерстяной шарф и крепче сжал деревянную ручку бидона.

Несмотря на мерзкую погоду, у гастронома вовсю бурлил народ.

Чуть поодаль, у самого забора, желтела та самая бочка на двух колёсах с лаконичной надписью «Пиво». Очередь к ней, вопреки моим утренним надеждам, уже успела собраться. Человек десять хмурых мужиков в помятых кепках и с заиндевевшими носами переминались с ноги на ногу, пряча руки в карманы от пронизывающего ветра. Над очередью висел плотный гул: негромкий мат, разговоры про вчерашнее праздничное застолье да нетерпеливое постукивание пустой тары.

Сначала я хотел встать в очередь у бочки, но мысль о том, как потом придётся таскаться с полным бидоном пива по гастроному в поисках чего-нибудь сладкого, заставила меня тут же передумать. Я решительно развернулся и пошёл прямиком в магазин.

М-да… Ну что сказать. Видимо, после вчерашней праздничной торговли сегодня гастроном выглядел сиротливо и был, откровенно говоря, полупустым. Зато трёхлитровые банки с болгарскими и отечественными компотами, бесконечные ряды рыбных консервов в томате и пирамиды из морской капусты были в изобилии — этого добра здесь всегда хватало.

Зайдя в кондитерский отдел, я принялся разглядывать скудный ассортимент. Точнее, его жалкое подобие: сиротливые соевые батончики, пара сортов безвкусных вафель — и всё. Из шоколада на витрине красовалось только «Вдохновение». Но стоило оно по здешним меркам два рубля десять копеек за стограммовую плитку — что было почти вдвое дороже привычной всем «Алёнки». Обычный рабочий люд такую роскошь без повода себе позволить не мог. За такие деньги можно было купить полкило хорошей «Докторской» колбасы или дважды сытно пообедать в заводской столовой.

По правде говоря, я тоже хотел откупиться от Валентины какой-нибудь «Алёнкой», но не судьба. Впрочем, я решил не жадничать, хотя мне ой как не хотелось переплачивать целый рубль за такое вот «Вдохновение». Но, секунду поразмыслив, я решил: в конце концов, один раз живём (хотя в моём случае эта фраза звучала чертовски некорректно). И направился к кассе пробивать чек.

Выйдя из гастронома, я снова зачавкал ботинками по слякоти и пошёл туда, куда и собирался с самого начала, — к жёлтой пивной бочке. Чуть в стороне от неё кучковались сомнительного вида мужички, а проще говоря, местная пьянь. Держа в обветренных руках литровые стеклянные банки, они «лечились» прямо тут на холоде: громко смеялись, спорили, матерились — в общем, вели себя как обычное быдло.

Я встал в хвост очереди и принялся молча наблюдать за этой колоритной компанией. Но стоило на горизонте замаячить серым шинелям милицейского патруля, как их галдёж разом стих: мужики мгновенно примолкли и попрятали тару за спину.

Наконец очередь дошла и до меня. Тётка в белом халате, натянутом поверх стёганой телогрейки, хмуро оглядела меня и строго спросила:

— Паспорт с собой есть?

— Нету… — честно ответил я и зачем-то шмыгнул носом, на ходу изображая из себя безобидного простачка. — Я это… тётенька, бате полечиться. Он меня послал. Надрался вчера в честь праздника — лежит теперь, стонет, совсем плохо ему…

Сзади из очереди кто-то недовольно крикнул:

— Слышь, не задерживай очередь!

А другой мужик громко обратился к продавщице:

— Да ладно тебе, Зиночка, лютовать, это ж Лёха из соседнего подъезда, я его знаю. Он точно отцу берёт. Сама посмотри на него — разве похож на пьющего человека? — очередь засмеялась.

Я присмотрелся и узнал заступника. Лично я, попав в это тело, с ним ещё ни разу не пересекался, но память моего реципиента чётко подсказала, кто это.

— Здравствуйте, дядь Валер, — вежливо кивнул я ему. — С праздничком вас.

— Ладно, — неохотно буркнула Зиночка и жестом показала, мол, давай сюда свою тару.

Я снял крышку и уже было протянул ей бидон, как вдруг краем глаза заметил что-то на самом дне. Сунув руку внутрь, я нащупал и вытащил хрустящую зелёную трёшку.

«Вот же бабуля, хитрованка!» — восхищённо пронеслось в голове. Всё-таки она мудрая женщина — сунула деньги тайком, чтобы мамка ничего не заподозрила.

Обратно к дому я шёл со всей возможной аккуратностью: бережно переступал лужи и лёд на асфальте, чтобы, не дай бог, не поскользнуться и не расплескать батино пиво.

Я аккуратно прикрыл за собой входную дверь. Но отец, чьё чутьё, наверно, обострилось, как у измученного похмельем человека, уже поджидал меня. Он тут же выскочил с кухни, а глаза его загорелись предвкушением.

— Принёс? — одними губами, почти беззвучно спросил он, преданно глядя на алюминиевый бидон.

— Ага, — утвердительно кивнул я и приподнял бидон. — Держи, — протянул я ему пиво. — Еле донёс, чтоб не расплескать, — посетовал я на погоду и принялся снимать мокрые от слякоти ботинки.

Отец бережно перехватил у меня деревянную ручку бидона. Лицо его мгновенно разгладилось, осанка обрела какую-то стать — или мне это просто показалось, но он будто воспрял духом и победно направился на кухню.

— Ну вот, Полин, а ты ворчала! Смотри, какого сына мы воспитали, он у нас — золото! — раздался его радостный голос. — Отца в беде не бросил!

Из кухни тут же вышла мама, вытирая руки полотенцем. Критически глянув на меня, она недовольно поджала губы.

— А ты, Лёшка, потакаешь пьяницам! — обвинила меня мама, недовольно кивнув головой в сторону кухни. — Он ведь опять сейчас опять нажрётся, а ему завтра утром на смену идти.

Ну а что я мог ей ответить? Ну да, похмелиться надо человеку, но сейчас утро ещё, до смены той ого-го сколько времени. Так что батя спокойно полечится, поспит, а на следующий день будет как огурчик.

Мне ли не знать. У меня был один такой знакомец по институту: он после каждого рабочего дня, проведённого в офисе, покупал себе двухлитровую баклажку пива и дома выпивал её в одно рыло, а на утро, как ни странно, всегда приходил огурцом — чисто выбритый, в отглаженной сорочке. Правда, его через год, насколько я помню, уволили его за пьянку — видимо, не рассчитал мой товарищ силы в борьбе с зелёным змеем. Он тогда, помню, просил меня пристроить его в одну из батиных компаний, но, честно говоря, я тогда не особо хотел просить отца за этого кадра, а после просто забыл.

Но мораль-то в чём? Если не злоупотреблять алкоголем, а мой нынешний батя именно из таких, то и на работе будет всё ровненько.

Впрочем, меня куда-то занесло в воспоминания, и я потерял суть мысли. А мне сейчас хотелось одного, а нет — две вещи: в туалет сходить да горяченького чаю хлебнуть. Я пока стоял в очереди за пивом, неплохо так продрог.

Быстро решив первую из двух насущных проблем, я наконец протиснулся к столу и сел на своё привычное место.

Батя уже извлёк с полки стакан и теперь с трепетом, точно заправский алхимик, наливал себе пенный напиток. Густая белая шапка поднялась над краями, и отец блаженно зажмурился только от одного вида холодного пива.

В этот момент к столу подошла мама. Сначала она молча поставила передо мной кружку с горячим чаем. А затем, со стуком опустив на клеёнку ещё один пустой гранёный стакан прямо перед батей, приказным тоном бросила:

— Мне тоже налей.

У отца от неожиданности едва рука не дрогнула, а я замер с занесённой над оладушком вилкой — и тут до меня дошло: маман-то тоже «болеет»! Вчерашнее праздничное торжество не прошло бесследно и для неё, просто она до последнего держала фасон и не подавала виду.

Вот ведь женщины — удивительные создания. Голова у них устроена совершенно иначе, чем у мужчин, особенно когда речь заходит об алкоголе, порядочности и общественном мнении.

Мужик что? Если ему плохо — он ляжет на диван, включит режим умирающего лебедя, будет картинно стонать на всю квартиру и требовать к себе жалости. Он не станет скрывать своё похмелье: для него это почти легальный выходной.

Женщина — существо принципиально другого замеса. Сколько бы вчера ни выпила, наутро она встанет по будильнику. С головной болью, с тошнотой, но поднимется, накрасит губы, приготовит завтрак, приберёт дом и будет ходить с гордо поднятой головой, демонстрируя абсолютную непоколебимость. Для неё показаться слабой перед собственной семьёй — это крушение авторитета. Хранительница очага не имеет права на слабость. Она будет пилить мужа за перегар, искренне возмущаться его слабохарактерностью, но, когда никто не видит, тихонько разбавит свои страдания тем же самым средством. И сделает это так технично, с таким видом, будто пьёт не обычное пиво из бочки, а элитный нектар.

Мужская логика на этом ломается окончательно: как можно одновременно искренне презирать пьянство в муже и требовать налить себе? Но в этом и есть их великая тайна. Они умудряются сочетать несочетаемое, оставаясь для нас, мужчин, вечной загадкой.

Батя, быстро взяв себя в руки, услужливо наполнил второй стакан. Мама пригубила холодную пену, зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, взгляд её стал заметно мягче.

— Хорошо то как, — выдохнула она, возвращая стакан обратно на стол. — Лёшка, ты чего уставился? Ешь давай бабушкины оладьи и иди с сестрой погуляй хоть часок. А ты, Олег, даже не думай разгоняться. Сказано: ради здоровья — и на этом всё.

Глава 6

На улице стояла та самая мерзкая погодка: вроде холодно, а на градуснике — плюс. Этакая обманчивая оттепель. Мы с сестрой вышли во двор, но радоваться откровенно было нечему: под ногами хлюпала грязная каша из талого снега и воды. Санки брать, само собой, не стали — только бы измучились да полозья об асфальт ободрали.

Иришка, укутанная в серенькое драповое пальто и повязанная крест‑накрест колючим шерстяным платком — его бабушка заботливо накинула ей на плечи, — без особого удовольствия плелась рядом. Ей хотелось зимней сказки, а вокруг была сплошная серая сырость.

— Лёша, можно мне хотя бы на качелях покататься? — заканючила она, дёргая меня за рукав куртки.

— Ладно, пошли, — вздохнул я.

Качели на детской площадке выглядели сиротливо: сиденье покрылось тонкой прозрачной коркой льда. Я хорошенько похлопал по нему рукавицей, сбивая наледь, и усадил мелкую. Покачал её пару минут без особого энтузиазма, поглядывая по сторонам. Железные перекладины противно скрипели на всю округу, а от промёрзшей доски у сестры быстро начал подмерзать зад.

— Всё, хорош, слезай, а то простудишься — мне от мамы влетит, — скомандовал я и помог ей спуститься.

Мы ещё немного походили туда‑сюда, меряя шагами лужи и разглядывая серые сугробы во дворе. Тоска смертная. Иришка попробовала было скатать снежок, но снег вокруг был настолько мокрым, пропитанным водой, что моментально превращался в грязную ледяную жижу прямо в руках. Даже паршивого снеговика из него не слепить — всё сразу разваливалось.

— Ну что, замёрзла? — спросил я, видя, как у неё покраснел нос.

— Угу, — согласно кивнула Ирка.

— Тогда пошли домой. А что ещё делать? — Я взял её за руку, и мы направились к подъезду.

Она не стала спорить лишь шмыгнула носом.

Квартира встретила нас непривычной для выходного дня тишиной — лишь с кухни доносились едва уловимые звуки: zвяканье крышки о кастрюлю, звон тарелок и шуршание пакетов. Похоже, бабушка как раз варила обед.

Сняв куртку и ботинки, я осторожно, на цыпочках, заглянул в комнату. Родители спали, обнявшись, словно голубки. Видимо, пиво, которое я принёс, окончательно сморило их после вчерашнего праздника. Ну и ладно — пусть отдыхают, завтра им как-никак на работу.

Я помог сестрёнке раздеться, аккуратно повесил её пальтишко и отвёл Иришку на кухню — чтобы та не мешала родителям.

— Лёшка, — негромко окликнула меня бабуля, обернувшись от плиты, — обед будет через полчасика, никуда не уходи. Вон, супчик уже почти готов.

Она поорудовала в кастрюле половником, чуть зачерпнула из неё, подула и сняла пробу.

— А то знаю я тебя! Пропадёшь на весь день, а потом будешь желудком маяться, — продолжила она причитать, ласково поглаживая прижавшуюся к ней Иришку по голове.

— Хорошо, бабуль, — согласился я. От запаха бабушкиных блюд у меня и правда сильно заурчало в животе. — Обязательно дождусь обеда. Обещаю!

Я подмигнул Ирке — пристроившейся рядом с бабулей и вцепившейся в её фартук, — и, тихонько развернувшись, отправился в свою комнату.

После обеда я наконец-то смог ускользнуть из дома.

Быстро натянув джинсы, застегнул куртку и проверил карманы. Всё на месте. Сунув во внутренний карман плитку шоколада, я вышел на улицу.

Пока топал до Валькиного дома, огибая лужи на асфальте, перебирал в голове варианты того, что скажу ей, почему целую неделю не появлялся.

Валентина — она что? Она далеко не наивная старшеклассница, которой можно легко навешать лапши на уши. Ей далеко не пятнадцать и даже не двадцать лет. Она — женщина с прошлым, успевшая, по её рассказам, побывать замужем, пережить развод и прекрасно знающая цену мужским обещаниям. С ней этот номер вряд ли пройдёт. Такие женщины, как она, ложь за версту чуют.

А значит, что? Правильно! Надо сказать чистую правду. Мол, Валя, так и так: назначили меня исполняющим обязанности комсорга школы, и пришлось неделю из кожи вон лезть, чтобы убедить второго секретаря райкома оставить за мной эту должность.

Обычный, обшарпанный подъезд кирпичной пятиэтажки. Лифта, само собой, не было, так что на третий этаж я взлетел по ступеням на одном дыхании. Остановившись перед знакомой дверью, перевёл дух, поправил во внутреннем кармане приготовленную шоколадку и нажал на кнопку звонка.

За дверью послышались неспешные шаги и чей-то незнакомый голос. Щёлкнул замок, створка приоткрылась — и на порог шагнула Валя. Лицо её было уставшим и неестественно озабоченным. Она тут же шагнула вперёд, почти прижимаясь ко мне, и поспешно прикрыла за собой дверь квартиры. На ней был лёгкий домашний халатик. Валентина явно пыталась запахнуть его поплотнее, чтобы скрыть от моих глаз свои прелести, но натянула ткань так, что очертания её аппетитной фигуры, наоборот, ярче проступили сквозь ткань.

Я замер, совершенно не понимая, в чём дело. Почему она держит меня на лестничной клетке и не приглашает зайти в гости?

Валя испуганно округлила глаза и одними губами, почти беззвучно, выдохнула:

— Муж вернулся…

Не успел я ничего толком сообразить, как дверь за её спиной снова распахнулась. В проёме возник тот самый муж — мужичок лет тридцати, с залысинами на голове, двухдневной щетиной и аккуратным пивным пузиком, уныло выпирающим из-под майки-алкоголички. Классический силуэт, который начинал расти у большинства советских мужиков после тридцати.

— А это что за хмырь? — неприязненно буркнул он, окидывая меня с ног до головы тяжёлым взглядом.

— Так это… по комсомольской линии, — моментально сориентировалась Валя, хотя голос её едва заметно, предательски дрогнул.

Чтобы не скомпрометировать её и не устроить скандал прямо на пороге, я тут же включился в этот спектакль и выпалил уверенным, официальным тоном:

— Да, всё верно. Я из депо пришёл — напомнить товарищу… эм… то есть Валентине, что в понедельник вечером у нас комсомольское собрание. Явка строго обязательна!

Валентина поспешно закивала, будто подтверждая каждое моё слово. Мужик, услышав про депо и мой официальный тон, заметно расслабился — вся его бравада будто разом испарилась.

— А, ну если собрание, тогда ладно, — буркнул он уже совсем равнодушно и скрылся в глубине коридора.

Валентина бросила на меня умоляющий, полный отчаяния взгляд, скривила губы и захлопнула входную дверь прямо перед моим носом. Замок сухо щёлкнул.

Испытывал ли я какие‑то чувства к этой женщине? Скорее всего, нет. Или, если быть до конца честным перед собой, нас устраивала эта странная сублимация — такие лёгкие отношения без обязательств. Где‑то внутри кольнуло самолюбие: я чувствовал себя слегка оскорблённым и почти преданным. Но долго мусолить эту мысль не стал. Мало ли женщин на белом свете? Таких Валентин по Москве — сотни. И всё же в груди осталось лёгкое разочарование: я ведь так хотел провести с ней время — и не просто за чашкой чая. А тут такой облом.

Постояв ещё мгновение у её двери, я развернулся и поспешил вниз по ступенькам. Все заготовленные речи, все красивые оправдания, что я перебирал в голове по дороге сюда, разбились о банальную майку‑алкоголичку её внезапно появившегося благоверного.

Домой возвращаться совершенно не хотелось. И что мне там сейчас делать — вести задушевные беседы с родителями? Да ну, на фиг.

Поэтому, дойдя до остановки, я прыгнул в подошедший троллейбус номер один и поехал куда глаза глядят — а точнее, в сторону центра. В салоне «рогатого» было довольно прохладно, но всё же не так, как на улице. К тому же на город стремительно наползали ранние ноябрьские сумерки.

Я привычно бросил четыре копейки в прорезь, оторвал себе билет и уселся на заднее сиденье у окна. Троллейбус катил по обледенелому асфальту, а я, прислонившись лбом к прохладному стеклу, задумался.

История с Валентиной уже не казалась мне такой обидной — так, лёгкий щелчок по носу. Куда больше сейчас волновало завтрашнее утро. Понедельник в школе обещал быть очень весёлым: меня же, чёрт возьми, забрали сотрудники Комитета прямо после праздничного концерта, на глазах у всей школы! Завтра точно замучают вопросами и учителя, и одноклассники. Директор, небось, до сих пор валидол горстями пьёт. А ведь придётся что‑то отвечать.

Благо должность комсорга школы теперь моя — и этим козырём нужно распорядиться грамотно. Я‑то прекрасно знал, к какому финалу придёт вся эта советская система через пару десятков лет. Но сейчас, в семидесятом, комсомол — мощнейший социальный лифт, идеальный трамплин для карьеры. Если правильно разыграть карты и особенно не лезть на рожон, можно очень быстро взлететь до райкома, а оттуда и до горкома рукой подать. Главное — играть по правилам этого времени, но думать на три шага вперёд. Отличная, кстати, долгосрочная перспектива.

За этими размышлениями я и не заметил, как троллейбус переехал мост и затормозил у кинотеатра «Ударник». Я бросил взгляд в окно. На сером фасаде ярко выделялись огромные афиши, нарисованные от руки. Главным хитом этой недели была зарубежная картина «300 спартанцев». Очередь в кассу растянулась на всю улицу: люди стояли, кутаясь в пальто и куртки, в надежде купить дефицитный билетик на вечерний сеанс.

Провожаемый завистливыми взглядами мёрзнущей у «Ударника» очереди, наш троллейбус тяжело фыркнул и, отчалив от остановки, покатил дальше.

Выходить и стоять в очереди за билетами не хотелось. Мне, человеку из будущего, этот голливудский блокбастер образца 1962 года вряд ли открыл бы новые горизонты. Куда приятнее было просто ехать в полупустом салоне троллейбуса по вечерней Москве.

Мы переехали Большой Каменный мост. Справа за зубчатыми стенами величественно раскинулся Кремль, а впереди уже открывался вид на проспект Маркса. Город к этому часу окончательно погрузился во тьму — и на полную мощность заработала праздничная иллюминация.

Это было красивое зрелище, совсем не похожее на аляповатую неоновую рекламу моего родного времени. На фасадах монументальных сталинских зданий горели огромные пятиконечные звёзды и серпы с молотами — их собрали из сотен красных и белых лампочек. Тут и там светились гигантские цифры «53»: напоминание о годовщине Октября. Поперёк проспекта покачивались на ветру светящиеся растяжки с лозунгами: «Слава КПСС!» и «Вперёд, к победе коммунизма!». Яркими огнями горели витрины «ЦУМа» и гостиницы «Москва», отражаясь в зеркальных лужах на асфальте. В этом искусственном свете даже ноябрьская слякоть казалась какой‑то сказочной, торжественной.

Троллейбус неспешно притормозил на остановке неподалёку от Манежной площади. Я посмотрел на редких прохожих, спешащих мимо праздничных плакатов, и вдруг ощутил странное умиротворение.

Да, Валя оказалась осечкой. Да, завтра в школе ждёт допрос с пристрастием. Но прямо сейчас я ехал по центру столицы — по сердцу великой страны, застывшей на пике своего могущества.

В кармане лежало немного денег, целая плитка шоколада, а главное — абсолютно чистое будущее, которое я волен был строить так, как посчитаю нужным.

Доехав до конечной остановки у Белорусского вокзала, я вышел из троллейбуса. Поездка по вечернему городу помогла окончательно проветрить голову и разложить мысли по полочкам. Пора было возвращаться домой.

Я спустился в метро и спустя час уже стоял у дверей собственной квартиры. И что самое интересное — поспел как раз к ужину. Родители уже проснулись и выглядели вполне свеженькими. С кухни, как обычно, тянуло умопомрачительными запахами. Иришка, едва завидев меня в прихожей, тут же бросилась навстречу.

— Мама, Лёшка пришёл! — радостно пискнула она, уцепившись за мою ногу, и запрыгала на месте.

— Пришёл, пришёл, егоза, — улыбнулся я. — На вот, держи. Это тебе.

Я вытащил из внутреннего кармана плитку «Вдохновения» и протянул сестрёнке. Глаза у Иришки округлились от восторга. Зажав заветную плитку в ладошке, она с визгом умчалась в комнату — хвастаться родителям, какой у неё заботливый брат.

До прихожей долетели родительские голоса. Удивлённый батин бас и одобрительное мамино сопрано. Бабушка, выглянув из кухни, хмыкнула, повертела головой, мол, «Что за шум, а драки нету?», а потом строго велела мне не стоять как столб и поскорее раздеваться, так как ужин почти готов. Не дождавшись моего ответа, она снова скрылась в своей кулинарной обители.

За ужином мы все вместе, под весёлую болтовню и тихое бормотание радио, с наслаждением разворачивали палочки в фольге и уплетали дорогое лакомство, запивая его крепким горячим чаем.

Понедельник начался оглушительно. Ровно в половину восьмого на тумбочке назойливо задребезжал будильник. Я со стоном зарылся лицом в подушку, но, осознав, что лафа закончилась и пора вставать, нехотя скинул одеяло. Натянув треники, я с закрытыми глазами на автопилоте прошлёпал в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Холодная вода быстро разогнала остатки сна, и в голове прояснилось. Этот день, о котором я напряжённо думал всю последнюю неделю, наконец наступил.

Школьная форма, ещё вчера заботливо отглаженная бабулей, аккуратно висела на плечиках в моей комнате. Сегодня мне необходимо иметь безупречный вид, — как-никак первый день в звании комсорга школы. Это вам не хухры-мухры, а вполне себе официальная должность. Да, маленькая, пока неказистая, но на ней я точно останавливаться не собираюсь. Не на того напали.

Я улыбнулся собственной самоуверенности и краем футболки протёр на пиджаке комсомольский значок. Зачем? Да хрен его знает — может, просто на удачу.

Родители к этому времени уже ускакали на работу, бабуля чем-то шуршала в своей комнате, а я, кинув на сковороду пару яиц, по-быстрому сварганил себе яичницу. Быстро всё умяв, начал одеваться.

В процессе сборов глянул в окно — и обнаружил во дворе Мишку Смирнова: он по традиции уже дожидался меня возле подъезда, переминаясь с ноги на ногу. Я накинул куртку, подхватил сумку с учебниками и тетрадями и вышел на улицу.

На дворе по-прежнему стояла ноябрьская сырость, воздух был на редкость промозглым. Мишка, едва завидев меня, помахал мне рукой.

— Здорово, Миш, — протянул я ему руку и удивлённо заметил, что с ним что-то не так. — Ты чего такой смурной? — поинтересовался я, когда мы зашагали по подмёрзшей дорожке, огибая широкие лужи.

Мишка затравленно огляделся по сторонам, словно нас кто-то мог подслушать, а потом негромко так заговорил вполголоса, отчаянно краснея:

— Слушай, Лёх… Ты же парень бывалый. Да и вообще с девчонками как-то так легко общаешься, без разных там… — он помахал рукой, явно подбирая слово, но так, по всей видимости, и не смог сформулировать то самое «без разных там» до конца, поэтому просто плюнул в лужу и продолжил. — Просто тут такое дело, понимаешь, хотел уточнить у тебя кое-что. Ну так, чисто теоретически…

Было видно, что этот разговор даётся ему с огромным трудом. Мишка буквально ломал себя через колено, сгорая со стыда, но подростковое любопытство, замешанное на гормонах, всё-таки перевешивало.

— Как к ним вообще подступаться, чтобы… ну, закадрить? И при этом дураком не выглядеть?

Я с трудом сдержал улыбку. Мой опыт моментально оценил эту классическую подростковую драму.

— Теоретически или конкретно, Смирнов? — я слегка прищурился, глядя на друга. — Имя у твоей «теории» хоть имеется?

— Ну… Светка из параллельного, — Мишка совсем смутился и поглубже зарылся подбородком в шарф. — Нравится она мне, Лёх. Очень. Давно уже. Но я как её вижу — у меня внутри всё цепенеет. Слова из головы вылетают, стою как этот… пень обрубленный. Побаиваюсь я, короче. Вдруг пошлёт при всех или засмеёт? Вот хотел тебя спросить как друга: с какого боку к ней подступиться? Ты же вон… — он не стал озвучивать имён и просто добавил: — ну, в общем, я знаю, ты точно умеешь.

Я посмотрел на друга со смешанным чувством жалости и понимания. Вот же угораздило парня влюбиться. Не хватало ещё, чтобы он сгоряча глупостей каких-нибудь натворил. Знаю я эти подростковые влюблённости не понаслышке. Помню, в моей прошлой жизни, когда я учился на первом курсе, один паренёк из-за неразделённой любви чуть с жизнью не покончил. Еле откачали. В то время мне на такие драмы было фиолетово — там, в будущем, каких только фриков земля не рожала. А тут как-никак друг. Совсем другой коленкор, как говаривала бабушка.

Совет ему нужно было дать обязательно. Только вот какой? Я курсов пикапа не оканчивал, у меня с женщинами всё как-то складывается на интуитивном уровне. Однако, сформулировав в голове какую-то ахинею, я изрёк с видом знатока

— Запомни, Миша, главный секрет, — спокойно начал я. — Девчонки боятся не меньше твоего. Они точно так же переживают из-за каждого прыща на лбу и паникуют, думая, что о них скажут окружающие. Твоя главная ошибка в том, что ты смотришь на неё как на неприступную крепость. А надо — как на обычного человека. Понимаешь?

— Легко сказать — как на человека, — буркнул Мишка, перепрыгивая лужу. — Она же… ну, Светка! И ходит вечно со своими подружками, фиг подберёшься.

— А ты не клейся к ней с банальными комплиментами — это всегда фальшиво звучит, — наставлял я друга, пока мы приближались к школьным воротам. — Найди предлог. Ты вроде в геометрии силён? Вот и предложи помочь с задачкой. Или, раз уж я теперь комсорг, давай я её в какой-нибудь школьный комитет запишу — стенгазету делать или макулатурой заведовать. Окажетесь в одной связке, сможете поговорить. Главное — не сутулься и не лебези перед ней. Женщины уверенных любят.

От такой сугубо практичной раскладки Мишка даже повеселел, и в его глазах зажглась робкая надежда.

— Слушай, а с макулатурой — это ты мощно придумал, — засмеялся мой друг. — Ты, Лёха, голова! Прямо как Карл Маркс, только без бороды, — заговорщически толкнул он меня локтем.

— Сам ты Карл Маркс, — толкнул его в ответ я, когда впереди показалось школьное крыльцо. — Ладно, романтик, не время унывать. Вон, видишь, у дверей Никонова стоит, — негромко сказал я Смирнову. — Похоже, это моя личная «неприступная крепость», и она уже приготовила для меня капкан…