Бабник: Назад в СССР 2

Глава 1

Мы выскользнули из Мишкиной квартиры, когда часы показывали без четверти одиннадцать. В подъезде, как всегда, воняло кошачьей мочой и жареными котлетами. Маша держала меня за руку так крепко, словно боялась потерять.

— Тебе всё понравилось? — спросила она тихо, чтобы вдруг кто не услышал, пока мы спускались по лестнице.

— А то, — усмехнулся я. — Мишка теперь до следующего дня рождения будет вспоминать, как ты его в щёчку чмокнула.

— Дурак, — толкнула она меня плечом, но в голосе не слышалось обиды. — Я не об этом.

— Ах, вот ты про что? — я притянул Машу к себе. Поцелуй заставил забыть обо всём, и мир вокруг перестал существовать.

— Это было потрясающе, — выдохнул я, когда мы наконец отстранились друг от друга.

— Идём уже, болтун, — она шутливо шлепнула меня по заднице и потянула к выходу.

У подъезда я чуть не столкнулся нос к носу с Мишкиными родителями. Его батя сразу приметил, что я крепко держу Машу за руку, и многозначительно хмыкнул. Тётя Наташа, считав наше смущение, мягко поинтересовалась:

— Уже расходитесь? А то мы с отцом даже побаиваемся заходить, — улыбнулась она, проницательно глядя на нас.

— Да не переживайте вы так. Всё в порядке: все живы-здоровы, драк не было, — заверил я её, стараясь звучать уверенно.

— Ну, мы пойдем? — я невольно замялся под тяжелым взглядом отца друга. — Время уже не детское, а мне ещё девушку провожать, — я покосился на Машу, которая стояла, опустив глаза.

— Идите уже, — буркнул мужчина, доставая ключи и кивком освобождая нам дорогу.

Напряжение тут же спало, и мы наконец-то смогли облегченно выдохнуть.

— До свидания, — пискнула Машка и потянула меня прочь от подъезда.

Только отойдя шагов на двадцать, она наконец выдохнула:

— Блин, ну и напугали они ты меня… Я думала, сейчас начнут нотации читать.

— Да с чего вдруг? — удивился я, глядя на её перепуганное лицо.

— Да мало ли… Что так поздно, что за ручки держимся... Кто их знает?.

Я усмехнулся, притянул её к себе и чмокнул в макушку:

— Не бойся маленькая. Они адекватные люди.

— Проводишь? — спросила Маша, глядя на меня снизу вверх.

— А то, — я крепче сжал её ладонь.

Она улыбнулась и прижалась к моему плечу. Мы брели через дворы, а лето неумолимо заканчивалось. Ночь дышала прохладой, фонари горели вполсилы, а где-то вдалеке лениво перелаивались собаки.

Мы подошли к её дому, когда часы на моей руке показывали — одиннадцать. Ночь была прохладная, августовская; пахло бензином от редких машин во дворе и близкой осенью. Я уже собирался сказать что-то умное о том, как мне повезло с Машей, но тут из темноты подъезда выскочил ОН.

— Маша! Ты где была?! — голос высокий, нервный, с лёгкой истерикой.

Я невольно отшатнулся. Перед нами стоял тот самый очкарик со смешными усиками, которого я приметил вместе с Машей ещё в тот вечер. Мы тогда сидели с Пипой на лавке; он ещё выдал про неё: «Зачётная бабёнка». Я этого персонажа почему-то хорошо запомнил.

Этот тип буквально буравил меня взглядом, полным злости и подозрения. Его лицо скривилось, выражая такую бурю эмоций, что, казалось, из ушей вот-вот пойдёт пар.

— Где тебя носит? Ты на часы смотрела?! Я тут час торчу, думал уже в милицию звонить! — его голос срывался на визг.

Машка закатила глаза и вздохнула так, будто эта сцена повторялась ежедневно.

— Тёма, угомонись, — отрезала она. — Я была у друзей на дне рождения. Всё под контролем.

— Под контролем?! — очкарик аж подпрыгнул. Оправа съехала на кончик носа, а редкая растительность над губой смешно задрожала. — А этот кто такой? — он ткнул пальцем в мою сторону.

Я стоял и пытался сообразить, что за хрен с горы тут нарисовался. Прыщавый «интеллектуал», чьи усики явно не добавляли ему солидности. И какого, спрашивается, лешего он тут орет? Маша про этого кадра мне ничего не говорила.

— Артём, прекрати, — Маша решительно шагнула ко мне и сжала мою руку. Её ладонь была тёплой и уверенной. — Это Лёша. Мой… в общем, мой парень.

У меня внутри всё запело от этих слов.

— А это, — она кивнула на очкарика, — Артём. Мой двоюродный брат. Приехал поступать в МГУ на журфак, экзамены сдал, теперь ждёт места в общаге. Пока у нас живёт.

«Двоюродный брат», — подумал я с облегчением и выдохнул, чувствуя, как разжимаются кулаки. Я-то решил сначала, что это очередной ухажёр, и уже приготовился защищать статус «альфа-самца», а тут реальность оказалась куда прозаичнее.

— А-а, — протянул я, стараясь говорить спокойно. — Ну, тогда понятно, вопросов нет.

— Что тебе понятно? — набычился Артём, но в его голосе уже не было прежней воинственности.

— Что ты за Машу переживаешь, — дипломатично улыбнулся я. — Правильно делаешь. Я бы тоже на твоём месте дёргался, если бы моя сестра в такое время гуляла неизвестно с кем.

Мы постояли ещё минуту. Артём явно не знал, куда себя деть — то ли топать домой, то ли ждать продолжения.

И тут из окна третьего этажа раздался властный окрик:

— Мария! Ты тут?! А ну живо домой, кому сказала!

Это была бабушка — её голос звучал твёрдо и не терпя возражений.

Машка вздрогнула и, поспешно чмокнув меня в щёку, прошептала:

— Всё, я побежала. Спокойной ночи, Лёш. Тёма, пошли, а то нам обоим влетит!

Она рванула к подъезду, Артём потрусил следом, на ходу обернувшись и кивнув мне на прощание.

Тяжёлая дверь хлопнула. Я остался один.

Я шёл домой не спеша, пиная камешки и глядя на звёзды. В голове крутились мысли, а на душе было тепло.

Странно всё складывается. Ещё месяц назад я был никем. Обычный школьник в пионерском лагере, никаких планов на будущее. А теперь… Теперь у меня есть Машка. Есть друзья. Этот двор, где меня знают в лицо. Даже этот чокнутый Артём с его забавными усиками стал частью моей жизни.

Я усмехнулся, поймав себя на том, что улыбка не сходит с лица.

Двоюродный брат… А я-то навоображал себе. Хотя о чём я? Машка сразу же сказала, что бывших у неё нет. Ну, кроме того придурка у кинотеатра, но тот и за ухажёра-то не считается — просто неприятный эпизод. А тут — Машкин брат, будущий журналист. С такими забавными усиками только в «Крокодиле» карикатуры рисовать на его физиономию!

Дверь открыла мама.

— Лёшка, ты где так долго шлялся? Время-то видел сколько?! — она недовольно глянула на меня.

Я усмехнулся, приобнял её за плечи и тихо сказал:

— Мам, всё нормально. Я просто... девушку провожал, вот и слегка задержался.

Она замерла на секунду, а потом махнула рукой:

— Иди уже спать, донжуан.

Я пошёл к себе.

— Лёшка, вставай! — мамин голос ворвался в комнату вместе с запахом жареных пирожков. — А то на линейку опоздаешь!

Я разлепил веки и первым делом наткнулся на роскошный букет гладиолусов, стоявший на столе в вазе. Огромные тёмно-розовые соцветия в утренних лучах выглядели торжественно и даже немного пугающе — как напоминание о том, что беззаботное лето окончательно подошло к концу, и теперь впереди целый учебный год.

Через полчаса я стоял перед зеркалом в прихожей, одетый в форму и с увесистым букетом в руке, чувствуя себя настоящим музейным экспонатом. Пиджак казался тесным, брюки — слишком длинными, а галстук — чересчур тугим.

— Дай-ка посмотрю, — мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она внимательно оглядела меня со всех сторон: поправила воротничок, одёрнула пиджак, пригладила вихры на макушке. — Ну, красавец. Жаних! Иди давай, не опаздывай.

Я чмокнул её в щёку и поспешно выскочил за дверь.

У подъезда меня уже ждали. Мишка прислонился к стене с таким видом, будто его сейчас поведут на расстрел. В одной руке он сжимал потрёпанный портфель, в другой — куцый букетик астр, который, казалось, осыплется от малейшего дуновения ветра. Лицо друга выражало такую вселенскую тоску, что я не смог сдержать улыбки.

— Привет, Миха, — поздоровался я. — Чего такой кислый?

— А чему радоваться? — буркнул Мишка, скривившись так, словно съел лимон. — Опять эта физика, эта алгебра… А после уроков ещё и на дополнительные таскаться. Я вообще не понимаю, зачем люди придумали эту чёртову школу.

Рядом с ним стояла Ленка — настоящая красотка в белоснежном фартуке и с огромными бантами. В руках она бережно держала букетик садовых роз, а вот её сумки нигде не было видно.

— А где твой портфель? — спросил я, удивлённо приподняв бровь.

Ленка лишь улыбнулась и многозначительно кивнула в сторону Мишки. Только сейчас я заметил, что тот, помимо своего потрёпанного ранца, прижимает к боку ещё один — синенький, с вышитой на кармашке совой.

— Рыцарь, — хмыкнул я, не скрывая улыбки. — Прямо Дон Кихот с двумя ранцами наперевес.

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Мишка. Он переступил с ноги на ногу, неловко перехватывая ношу поудобнее. — У неё портфель тяжёлый. А я сильный.

— Конечно, сильный, — Ленка нежно коснулась его плеча, и её глаза сияли благодарностью. — Мой настоящий герой.

Мишка вспыхнул так стремительно, что даже его уши стали ярко-малиновыми. Он попытался что-то выдавить в ответ, но лишь смущённо кашлянул и принялся с предельным интересом изучать трещины на асфальте.

Первое сентября в этом году выпало на воскресенье, и это стало едва ли не главным подарком судьбы. Все дети в нашем дворе, да и во всей Москве, казалось, светились от радости: каникулы продлились на целые сутки. Маленький, но такой важный бонус к уходящему лету.

Мы двинулись к школе. По пути к нам присоединялись знакомые: Колька из нашего двора, Вера, сестра Серёги, и ещё пара человек из параллельных классов. Нарядные, с букетами наперевес — у всех на физиономиях читалось одно и то же: «Господи, зачем это вообще нужно?»

Ленка шла налегке, помахивая цветами и напевая что-то себе под нос. Мишка пыхтел под тяжестью двух портфелей, но вида не подавал. Я шагал рядом и думал о том, что школа, оказывается, может быть даже... прикольной? Нет, не сама учёба, а это утро. Ощущение, когда ты не один, а в большой компании.

Мы подошли к школе. Наш 9-й «А» уже сбился в кучу у входа: девчонки в белоснежных фартуках, пацаны в строгих пиджаках. Галдели все разом, перебивая друг друга. Кто-то уже умудрился помять букет, кто-то поспешно пудрил нос перед карманным зеркальцем, а кто-то в сотый раз поправлял галстук. Классная руководительница, Татьяна Николаевна, суетилась в центре этой шумной толпы, пытаясь превратить неуправляемую массу в подобие колонны.

— Девятый «А»! Ко мне! Живо! — её голос звучал строго, с явными нотками беспокойства.

А я стоял, щурился на яркое солнце и думал: «Второй шанс, говорите? Что ж, а он чертовски неплох».

— Девятый «А», строиться! — зычно скомандовала Татьяна Николаевна.

И мы построились. Началась линейка. Первый звонок. Сентябрь. Галдёж притих, уступая место официальным речам.

Линейка тянулась бесконечно долго. Директор вещал о важности образования и о том, что новый учебный год должен стать периодом ударного труда. Первоклашки застыли с огромными букетами, напуганные до смерти, а их мамы и бабушки в сторонке украдкой утирали слёзы платочками. Старшеклассники откровенно скучали, переминаясь с ноги на ногу. Кто-то из самых дерзких уже успел свинтить за угол — «подышать воздухом», а на деле — сделать пару быстрых затяжек, пока учителя заняты официозом.

Колокольчик вручили первоклашке — крохотной девчушке с пышными бантами, которую здоровый бугай-старшеклассник нёс на плече. Она звонила изо всех сил, краснея от натуги и восторга. И в этом было что-то настолько настоящее, что даже Лёху, видавшего виды парня из будущего, проняло до глубины души. Он вдруг почувствовал, как предательски защипало в носу.

Потом все хлынули внутрь. Коридоры пахли масляной краской, свежевымытыми полами и общим волнением. Учителя спешили по кабинетам, ученики искали закреплённые за ними классы; кто-то уже умудрился опоздать на первый урок, хотя тот ещё официально не начался.

Мы с Мишкой поднялись на третий этаж, зашли в кабинет и заняли привычное место — третью парту у окна. На столе уже дожидались новые учебники, пахнущие свежей типографской пылью. Я открыл один и наугад пролистал страницы. История СССР. События, которые я когда-то изучал, здесь выглядели совсем иначе.

В класс вваливались одноклассники. Кто-то здоровался, кто-то молча проходил мимо. Ленка уселась впереди, обернулась и заговорщицки подмигнула. Рядом с ней плюхнулся какой-то паренёк, тяжело вздохнул и уставился в окно, где по стеклу уже лениво стекали первые капли дождя.

Зашла Татьяна Николаевна, и класс мгновенно притих. Она оглядела всех поверх очков, поправила стопку журналов и заговорила о планах на год: о дисциплине, оценках и о том, что девятый класс — это первый серьёзный рубеж.

Честно говоря, я слушал её вполуха. Мои мысли витали далеко — у той самой скамейки у Машкиного подъезда.

Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, чертили на нём мутные ручейки. Кто-то в классе зевнул, кто-то шептался на задней парте. Татьяна Николаевна строго цыкнула, и воцарилась тишина.

Я смотрел в окно. На подоконнике мок голубь — нахохлившийся и несчастный. Где-то там, за пеленой дождя и серыми крышами, угадывался центр Москвы — невидимый, но вполне ощутимый. Классный час пролетел незаметно. Мы, казалось, только вошли и расселись по местам, а уже прозвенел звонок на перемену.

Следующим уроком была литература. Учительница, Анна Владимировна — пожилая женщина с идеальной осанкой и седым пучком на затылке, — вошла в класс так бесшумно, что её появление заметили не сразу. Она секунду помедлила у двери, оглядывая притихших учеников, затем неспешно прошла к своему месту, положила журнал на стол и только тогда произнесла:

— Здравствуйте, девятый «А». Поздравляю вас с началом учебного года.

Голос у неё был негромкий, но в классе мгновенно воцарилась тишина. Анну Владимировну побаивались. Не потому, что она кричала или швырялась двойками — она просто смотрела так, что хотелось провалиться сквозь землю, если не выучил стихотворение или забил на домашку.

— Надеюсь, за лето вы не забыли, что такое русская литература, — продолжила она, раскрывая журнал. — А если забыли, у вас будет возможность вспомнить. Сегодня пишем сочинение на тему «Как я провёл лето».

По классу прокатился тихий стон. Я усмехнулся про себя. Сочинение про лето — классика жанра. Писал такие десятки раз в прошлой жизни.

— Без паники, — Анна Владимировна подняла руку. — Это не для оценки, а для теста. Хочу понять, с кем имею дело в этом году.

Она раздала листы, и класс дружно заскрипел ручками. Я уставился в пустую страницу и задумался. Что писать? Про то, как валялся в больнице с пробитой головой? Про драку с хулиганами или про пионерский лагерь? А может, про то, как однажды очутился в чужом теле?

«Нет, — одёрнул я сам себя, — такое строчить точно не стоит. Иначе мигом загремишь в дурку, а это в мои планы на ближайший год совершенно не входило».

Я усмехнулся и принялся набрасывать дежурные фразы про прогулки, речку и прочитанные книги. Ничего особенного — просто чтобы отстали.

Мишка рядом строчил так неистово, будто боялся, что паста в руке вот-вот закончится. Ленка писала аккуратно, задумчиво покусывая губу. Где-то сзади послышался шёпот — кто-то пытался что-то выяснить у соседа, но Анна Владимировна лишь кашлянула, и звук мгновенно стих.

Я дописал последнее предложение, поставил точку и откинулся на спинку стула. За окном всё так же монотонно моросило. Голубь на подоконнике исчез, оставив на стекле лишь мокрый след от лапок.

— Время вышло, — ровно через сорок минут произнесла Анна Владимировна. — Сдаём работы.

Листы зашуршали, поползли по рядам к учительскому столу. Я протянул свой и почувствовал странное облегчение. Первый урок в этом новом для меня времени остался позади.

На перемене стоял невообразимый шум. Коридоры заполнились криками, смехом и топотом сотен ног. Кто-то мчался в столовую за пирожками, кто-то бурно обсуждал учителей, а кто-то просто орал без всякого повода.

Я вышел из класса и прислонился к стене, наблюдая за этой почти забытой суетой. Мишка куда-то испарился, Ленка задержалась у кабинета, болтая с подружками. И тут я увидел её.

Она шла по коридору в компании двух десятиклассниц, не обращая ни на кого внимания. Она прошла мимо, лишь вскользь мазнув по мне совершенно безразличным взглядом.

Девушка буквально дефилировала по коридору в компании двух десятиклассниц, качая бедрами и не обращая ни на кого внимания. Она прошла мимо, лишь вскользь мазнув по мне совершенно безразличным взглядом. И тут я понял: эта цыпочка точно должна быть моей.

Глава 2

Урок истории тянулся бесконечно. Учительница, пожилая женщина с седым пучком на затылке, бубнила про революцию, про Ленина, про то, как «мы идём к светлому будущему». Я слушал и внутренне усмехался. Знал бы она, чем всё это кончится.

Мишка рядом усердно скрипел ручкой, то и дело поправляя сползающие на кончик носа очки. Ленка слушала учительницу с идеально прямой спиной, изображая на лице крайнюю степень заинтересованности. На задних рядах вполголоса шептались, шуршали бумагой, передавая записки. Обычная школьная рутина, в которую я пытался вписаться.

Прозвенел звонок, и класс мгновенно взорвался шумом и грохотом стульев. Ленка обернулась ко мне, собираясь что-то спросить, но её тут же перехватила подружка, увлекая за собой в коридор. Мишка суетливо заталкивал учебник в сумку, ворча, что надо нестись в столовую.

— Лёх, идёшь? — спросил он.

— Ступай, Мишка, — отозвался я. — В столовой встретимся.

Пообедать я, конечно, тоже был не против, но мне отчаянно хотелось ещё разок взглянуть на ту сногсшибательную десятиклассницу, а если повезёт — хотя бы разузнать о ней побольше. Я вышел в коридор, лавируя в шумном потоке школьников, и направился прямиком к лестнице на третий этаж, где обычно кучковались десятые классы.

Я только успел сделать шаг ей навстречу, как дорогу мне преградил десятиклассник. Настоящий бугай: плечи вразлёт, кулаки с пивную кружку. Он буквально подлетел ко мне, сократив дистанцию до опасного минимума, и, обдав запахом дешёвых сигарет, процедил сквозь зубы:

— Слышь, малой, чё тут забыл?

— А тебе-то какое дело? — спокойно поинтересовался я.

— Э, не борзей, — нахмурился бугай.

— Я и не борзею, — ответил я, сохраняя внешнее хладнокровие. — Просто хотел с девушкой познакомиться. — Я кивнул в сторону Тани.

Десятиклассница, услышав наш разговор, лишь красноречиво изогнула бровь, но промолчала.

— Слушай сюда, малыш. Чтобы я тебя рядом с Танькой Коровкиной больше не видел. Усёк?

Он ощутимо ткнул пальцем мне в грудь, заставляя пошатнуться.

— Иначе что? — я прищурился, глядя ему прямо в переносицу.

— Иначе я за себя не ручаюсь, — он осклабился, играя желваками. — Второго предупреждения не будет. Понял, нет?

Я не отвёл взгляда. Напротив, позволил себе едва заметную, почти циничную улыбку — такие бесят подобных придурков куда сильнее, чем сжатые кулаки.

— Слушай, — негромко произнёс я, — а Танька Коровкина в курсе, что ты её в личную собственность записал? Или она у тебя в инвентарной ведомости под номером числится?

Бугай на мгновение завис. Его желваки перестали ходить ходуном, а в глазах отразился мучительный мыслительный процесс. Термин «инвентарная ведомость» явно не входил в его повседневный лексикон.

— Чё? — только и смог выдавить он, ослабляя хватку. — Какая ещё ведомость? Ты чё несёшь, мелкий?

— Я к тому, — я сделал шаг вперёд, заставляя его потесниться, — что крепостное право давно отменили. Девушка сама решает, с кем ей знакомиться. Или боишься, что конкуренцию не вытянешь, раз приходится вот так территорию метить?

Танька, стоявшая в паре метров, не выдержала и прыснула, прикрыв рот ладошкой. Это был удар ниже пояса. Бугай покраснел так, что стал похож на перезрелый помидор.

— Ты… ты чё, самый умный, да?! — взревел он, замахиваясь.

От удара я ловко увернулся и сразу увеличил дистанцию.

— Ладно, ладно, понял я всё! — выкрикнул я бугаю, не подпуская его к себе. — Ухожу!

А потом, уже на бегу, обернулся к десятикласснице:

— Танюша, жду тебя после уроков у школы! Приходи!

И я припустил вниз по лестнице, спасаясь от окончательно слетевшего с катушек десятиклассника.

Татьяну после уроков у входа в школу я не обнаружил, зато этот бугай уже стоял там и поджидал меня в компании двух приятелей, то и дело бросая недобрый взгляд на двери школы.

Я понимал, что эту тройку мне в одиночку не потянуть, и решил поискать другой выход. Но как на зло все окна первого этажа были с решётками, а прыгать со второго показалось слишком опасным: высоко, велик шанс что-нибудь себе сломать.

«Эх, — подумал я, — и дёрнул же меня чёрт ляпнуть не подумав!»

И что теперь делать? Быть побитым совсем не хотелось, а другого способа выбраться из здания просто не существовало. Я уже всерьёз прикидывал свои шансы приземлиться со второго этажа, когда позади послышались тяжёлые, размеренные шаги. Обернувшись, я увидел Виктора Палыча — нашего физрука. Мужик он был суровый: старой закалки, с кулачищами размером с кочан капусты и взглядом, от которого любому прогульщику становилось не по себе.

— Гаранин? — гулко произнёс он, остановившись рядом. — Ты чего тут затаился, как партизан в засаде? Уроки кончились, дуй домой.

Я посмотрел на него, и в голове быстро сложился план действий. Прятаться за спиной учителя было бы нечестно, но использовать ситуацию с умом — это уже хоть какая-то стратегия.

— Да вот, Виктор Палыч, — вздохнул я, сохраняя максимально невозмутимый вид. — Там на крыльце целый «комитет по встрече» из десятого класса. Хотят со мной какие-то спортивные достижения обсудить. Боюсь, втроём на одного — это не совсем по олимпийским правилам.

Физрук прищурился, глянул в окно, за которым маячили три угрюмые фигуры, и в его глазах промелькнул недобрый огонёк.

— Спортивные достижения, говоришь? — он усмехнулся, поправляя воротник олимпийки. — Ну пошли, обсудим вместе. Заодно проверим их нормативы.

Когда мы вышли на крыльцо, «комитет по встрече» мгновенно подобрался. Бугай, уже приготовивший и кулаки, и какую-то едкую фразу, подавился словами на полуслове. Стоило ему увидеть рядом со мной монументальную фигуру Виктора Палыча, как он в секунду растерял всю свою спесь.

— О, здорово, пацаны! — весело выкликнул я, первым нарушая тишину.

— Виктор Палыч, как раз хотел у вас спросить: за выход втроём на одного у нас в школе грамоты дают? Или что-то другое за это полагается?

Бугай густо покраснел и поглубже сунул руки в карманы, стараясь казаться максимально непричастным.

— Да мы чё, Виктор Палыч... — пробормотал он, изучая взглядом забор. — Мы просто тихо стоим. Погодой любуемся.

— Погодой? — Физрук сделал уверенный шаг вперёд, и тень от его огромных плеч накрыла всю троицу.

— А я смотрю — вы тут застоялись, орлы. Энергия после каникул так и прёт. Может, вместо любования природой сделаем пару кругов вокруг школы? Для укрепления духа, так сказать.

Один из приятели бугая начал боком-боком отползать к калитке.

— Не-не, мы уже уходим! Нам это… домашнее задание ещё делать! — пискнул один из них и тоже попятился.

— Вот и правильно, — отрезал физрук. — А то я ведь могу и внеплановую проверку на брусьях устроить. Завтра же, первым уроком.

Троица, больше ничего не сказав, развернулась и понуро поплелась прочь. Бугай на ходу сутулился, пытаясь спрятать задетую гордость, а его приятели и вовсе ускорили шаг, стараясь поскорее раствориться с территории школьного двора.

Я проводил их взглядом, как чувствуя, как внутри понемногу разжимается тугая пружина напряжения.

— Спасибо, Виктор Палыч, — сказал я, поворачиваясь к физруку. — Если бы не вы.

Он положил руку мне на плечо. Ладонь у него была твёрдая, словно дубовая доска.

— Иди уж, «стратег», — хмыкнул он, пряча в усах одобрительную улыбку. — Но в следующий раз старайся решать свои «дипломатические вопросы» до того, как противник выставит против тебя тяжёлую артиллерию. Это понятно?

— Постараюсь, — ответил я, встретившись с ним взглядом.

Я уже почти вышел за ворота, как вдруг невольно оглянулся. На втором этаже, в одном из проёмов рекреации, мелькнул знакомый силуэт. Танька Коровкина стояла у окна, прижав ладонь к щеке. Увидев, что я смотрю, она не отвернулась, а лишь едва заметно улыбнулась и помахала мне рукой.

Это была победа. Небольшая, школьная, но невероятно приятная. Я поправил лямку портфеля и уверенно зашагал в сторону дома, насвистывая мелодию из своей «прошлой» жизни.

Я насвистывал «Don't Worry, Be Happy» Макферрина — забавный и нелепый выбор для этого времени, ведь до выхода этой песни оставалось ещё добрых сорок лет. Но мелодия идеально ложилась на скорость моих шагов и победное настроение.

Прохожие с зонтами в руках иногда оборачивались, удивлённо глядя на школьника с портфелем, так заливисто насвистывавшего незнакомый мотив. Они не знали этой музыки, а я чувствовал себя туристом, случайно забредшим в декорации старого фильма.

Дома, как всегда, пахло жареным луком, домашними котлетами и простым чёрным хлебом. Бабушка в цветном фартуке привычно хлопотала у плиты, одновременно умудряясь, не снимая очков, изучать свежую газету. Со школьным обедом я сегодня пролетел, поэтому теперь сидел за столом, прихлёбывая остывающий чай из гранёного стакана в подстаканнике и намазывая на хлеб густое смородиновое варенье.

Бабушка отложила газету, поправила очки и внимательно посмотрела на меня:

— Лёшка, — негромко произнесла она, сложив руки на фартуке. — Ты чего такой счастливый? Случилось чего в школе? — Она прищурилась, изучая моё лицо. — Или влюбился в кого?

— Да брось ты, бабуль, — я поспешно уткнулся в чай, стараясь спрятать улыбку за краем стакана. — Просто в школе друзей встретил, мы же всё лето не виделись.

Я зачерпнул ещё ложку варенья, чувствуя, как бабушка продолжает сверлить меня взглядом.

— Друзей, говоришь? — она усмехнулась, возвращаясь к плите. — Ну, друзья — это хорошо. Главное, чтобы эти твои друзья нормальными были, а не шалопаями какими.

— Слушай, Лёш, — бабушка вытерла руки о фартук и обернулась ко мне с просительной улыбкой. — Ты как с обедом закончишь, сбегай в садик за Иришкой, а? А то я завертелась совсем. Обещала на ужин блинчиков с творогом сварганить, сама не успею обернуться.

— Конечно, бабуль, — легко согласился я, допивая чай залпом. — Схожу, мне не трудно.

Выйдя из подъезда, я столкнулся с Мишкой. Тот стоял, прислонившись к перилам, и с азартом ковырял в зубах щепкой.

— О, Лёха! — просиял он. — А ты куда это намылился? Я как раз за тобой зайти хотел, погулять.

— В садик иду, за мелкой, — ответил я, поправляя воротник рубашки. — Пошли со мной, по дороге и перетрём.

Мишка на мгновение завис, удивлённо приподняв брови.

— В садик? Ты? — Он хмыкнул, неохотно отлипая от перил. — Раньше тебя сходить за сестрой под дулом пистолета не выгнать было. Говорил, мол, западло пацанам с малявками возиться. Ну ладно, погнали, всё равно делать нечего.

Мы шагали по щербатому тротуару, пиная рыжую листву. Я, стараясь придать голосу максимально будничный тон, словно спрашиваю о погоде, поинтересовался:

— Слышь, Мих... А ты про Таньку Коровкину что знаешь? Ну, в смысле, с кем она ходит? А то я вспомнить что-то не могу.

Мишка споткнулся на ровном месте и уставился на меня так, будто я признался в любви к завучу.

— Ты чё, Лёх? — Он присвистнул, засунув руки в карманы брюк. — Коровкина — это легенда! Она из десятого «А», за ней полшколы сохнет. Особенно Колька Свирид. Говорят, дурной он на всю голову, проходу ей не даёт.

Мишка покосился на меня с хитрым прищуром:

— А тебе-то она зачем? Неужто втюрился? Не советую даже подходить к ней — Свирид шутить не любит. Да и у тебя Маша есть, она ничуть не хуже Таньки, — тараторил друг.

— Маша далеко, — вздохнул я. — На месяц «на картошку» уехала. А вдруг найдёт там себе кого? Приедет и даст мне от ворот поворот. А так и не обидно будет — вроде как у меня уже новая подружка. Понял логику?

Мишка на мгновение замолчал, переваривая услышанное, а потом вдруг громко гоготнул, хлопнув себя по животу.

— Ну ты, Лёха, даёшь! — заржал он, толкнув меня плечом. — Слышь, ты когда таким бабником стать успел? Всегда думал, что ты у нас скромный парень, а тут такое.

Я лишь усмехнулся, продолжая размеренно шагать. Мишкин смех совсем не задевал — скорее забавлял. Он видел во мне повзрослевшего друга, который просто не хочет остаться у разбитого корыта.

— Жизнь такая, Миха, — философски бросил я. — Учит вовремя соломку подстилить.

За разговорами мы и не заметили, как подошли к низкому забору, выкрашенному в ядовито-зелёный цвет. За ним виднелось приземистое здание детского сада, откуда доносились детские крики и до боли знакомый запах манной каши.

— Ну всё, приплыли, — Мишка затормозил у калитки. — Я тут подожду, — бросил он, а я вошёл на территорию детсада.

Молоденькая воспитательница отдала мне сестру, и мы отправились в обратный путь. У самого подъезда встретили Ленку, которая рассказала, что вот-вот должна подойти её мама и они собираются вместе сходить в магазин за продуктами.

Я оставил ребят у подъезда и быстро отвёл Ирку домой. Дома уже вовсю шкварчала сковородка, наполняя квартиру ароматом блинов. Я заглянул на кухню и, пока бабуля не видела, нагло спёр себе пару штук.

— Ба! — крикнул я, на ходу засовывая в рот добычу. — Я на часок пойду погуляю, пока родители не вернулись! К ужину буду как штык!

Бабушка выглянула в коридор, вытирая руки о фартук:

— Лёша, а уроки кто будет делать? — донеслось мне в спину, когда я уже натягивал ветровку.

— После ужина сделаю, бабуль! — выкрикнул я, держась за дверную ручку. — Нам по истории всего один параграф на сегодня задали, я его за пять минут проглочу!

Дверь захлопнулась. Я перепрыгнул через три ступеньки и вылетел из подъезда. Ленка и Мишка всё ещё стояли там, о чём-то оживлённо споря, но, увидев меня, тут же замолчали.

Судя по тому, как они синхронно захлопнули рты при моём появлении, косточки мне перемыли знатно. Ленка смотрела на меня с прищуром — так смотрят на человека, который внезапно объявил, что собрался голыми руками ловить ежа.

— Ну и чего затихли? — спросил я, дожёвывая блин. — Меня, что ли, обсуждаете?

Мишка замялся, ковыряя носком ботинка асфальт, а Ленка молчать не стала.

— Коровкину, — отрезала она, буравя меня взглядом. — Лёш, ты вообще соображаешь? Она из десятого! Там поклонников — табун, да ещё Свирид этот тенью ходит. Ты страх потерял, что ли?

— Да чего вы разорались? — усмехнулся я, чувствуя, как внутри просыпается азарт взрослого мужика. — Я просто спросил. Или десятиклассницы у нас теперь в Красную книгу занесены? Пускают к ним только по спецпропускам?

Мишка хмыкнул — моя наглость ему зашла. Ленка же только закатила глаза.

— К ним пускают тех, у кого голова лишняя есть. А Свирид тебе её мигом оторвёт и глазом не моргнёт. Тебе оно надо, Гаранин?

— А давай поспорим? — я прищурился, глядя на притихших друзей.

Ленка и Мишка переглянулись. У Ленки в глазах мелькнуло подозрение, а у Мишки — чистый, незамутнённый азарт.

— О чём это ты, Гаранин? — осторожно спросила она.

— О Коровкиной, — я небрежно привалился к косяку подъезда. — Спорим, что через неделю она сама со мной заговорит? И не просто «привет», а что-нибудь поинтереснее. А Свирид при этом будет стоять в сторонке и сопеть в две дырочки.

— Ты с ума сошёл! — ахнула Ленка. — Он же тебя в асфальт закатает!

— На что спорим? — Мишка уже загорелся, забыв про осторожность.

Я на секунду задумался. Что может быть ценного для пацанов в это время?

— На ящик ситро, — выдал я первое, что пришло в голову из советских деликатесов. — Или на что там у нас сейчас спорят? Если я проиграю — с меня ящик лимонада и признание, что я дурак. А если выиграю...

— То что? — прищурился Мишка.

— То вы оба целую неделю будете называть меня «Мой повелитель». И беспрекословно слушаться во всём. Идёт?

Мишка первым не выдержал — жадно блеснув глазами, он протянул свою широкую ладонь.

— По рукам, «мой повелитель»! — заржал он, явно не веря в мой успех, но предвкушая халявный лимонад. — Ленка, разбивай!

Ленка колебалась. Она переводила взгляд с моей невозмутимой физиономии на Мишкину пятерню, явно пытаясь просчитать, в чём подвох.

— Ты же покойник, Гаранин, — вздохнула она, но всё же ребром ладони резко ударила по нашим сцепленным рукам.

— Покойник, но с ящиком ситро, — улыбнулся я, глядя на обеспокоенную подругу.

— Свирид так просто не отстанет, — грустно вздохнула Ленка. — Попомни моё слово.

— Посмотрим, — усмехнулся я, чувствуя, как внутри приятно покалывает адреналин. — Считайте, время пошло. У меня неделя.

В этот момент дверь подъезда с грохотом распахнулась, и на крыльцо вышла Ленкина мать с пустой хозяйственной сумкой в руках.

— Лена, ты чего тут застряла? — строго прикрикнула она. — Магазин закроется, опять без молока останемся! А вы, оболтусы, чего замышляете? Опять курили за гаражами?

Мишка тут же принял вид невинного агнца. Я же просто вежливо поздоровался с женщиной и, ткнув друга в плечо, повёл его в сторону стадиона.

Глава 3

На беговой дорожке было пустынно. У дальних ворот мальчишки азартно гоняли мяч, с глухим стуком вколачивая его в сетку. Воздух, тронутый первой осенней прохладой, приятно бодрил.

— Ты что, Лёшка, всерьез решил круги нарезать? — удивился Мишка, притормозив у кромки поля. — Прямо в парадных брюках?

— А что делать? — Я туже затянул шнурки на кедах и закатал штанины. — Утром из-за этой линейки тренировку пропустил. Прямо не сидится на месте, Мих. Организм требует.

Я рванул с места. Мышцы отозвались непривычной, пружинистой мощью. Мишка постоял, недоуменно почесал затылок, но, не желая отставать, скинул сандалии и припустил следом, тяжело топая босиком по гаревой дорожке.

— Ну ты… даёшь… — пропыхтел он спустя пару кругов. Я же даже не сбил дыхание.

Я лишь загадочно усмехнулся, прибавляя ход. Хотелось нащупать предел этого нового тела. Если через неделю мне предстояло столкнуться со Свиридом, я должен был твердо знать, на что способен этот «обновленный» я.

На девятом круге я поймал тот самый ритм, когда тело поёт. Мишка остался далеко позади — он сидел на лавке, вытирая пот, и смотрел на меня так, будто видел впервые. Скорость не падала. Наоборот, появилось чувство невесомости: подошвы кед едва касались земли, и каждый шаг давался с необычайной легкостью. Это был уже не просто бег, а настоящий восторг движения.

Когда я наконец перешёл на шаг и остановился у скамьи, дыхание оставалось ровным, будто я не пробежал три километра, а просто прогулялся. Мишка ошарашенно выдохнул:

— Ну ты даёшь, Лёха! Прямо настоящий спортсмен! — Не знаю, как у тебя это выходит, — выдохнул Мишка, — но научи и меня так же! Дай хотя бы пару советов, а?

Я лишь неопределённо пожал плечами и обтёр лицо ладонью, хотя кожа была почти сухой.

После забега мы ещё немного посидели на стадионе. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая облупленную краску на воротах в медно-красный цвет.

Мы покинули стадион, когда тени от тополей вытянулись во всю ширь школьного двора. Ноги сами несли меня вперёд, а Мишка, то и дело поправляя сползающую с плеча дерматиновую сумку, едва поспевал следом.

— Пить охота — смерть, — пропыхтел мой друг. — Слышь, Лёх, давай завернём в «Гастроном»? У меня полтинник есть, батя утром мне вручил в честь нового учебного года.

Возле магазина было людно. Из открытых дверей тянуло смешанным ароматом «Докторской» колбасы и копчёной рыбы. Мишка встал в очередь в кассу — пробивать чек, а я пристроился у отдела «Соки-Воды». За прилавком грузная тётка в накрахмаленном белом чепце и халате ловко наливала из стеклянного конуса томатный сок, поглядывая на очередь с суровой важностью.

— Две «Буратино»! — звонко сказал Мишка, кладя пробитый чек на стеклянную витрину перед продавщицей.

Она привычным, механическим жестом подцепила открывалкой жестяные пробки. Раздался сочный хлопок, и из горлышек повалил белесый дымок — лимонад был из самого низа ящика, холодный.

Мы вышли на крыльцо. Мишка, на ходу запрокинув голову, жадно приложился к горлышку, а потом, шумно выдохнув, довольно крякнул. Я последовал его примеру. Колючие пузырьки газа приятно обожгли горло, а приторно-сладкий вкус с ноткой цедры показался мне в тот миг лучше любого нектара.

— Хорошо пошла! — Мишка с наслаждением зажмурился, утирая мокрые губы рукавом. — Слышь, ты, бутылки не выбрасывай, сдадим потом — еще на мороженое хватит.

Подъезд встретил меня привычными запахами жареного лука и сырости. Я взлетел на свой этаж, перепрыгивая через две ступеньки, и даже не почувствовал привычной одышки.

— Мам, я дома! — крикнул я, скидывая кеды в узкой прихожей.

Из кухни вышла мама, вытирая руки о передник. Она взглянула на меня и застыла с выражением явного недовольства на лице.

— Лёша? Ты чего такой… взъерошенный? — мама окинула меня подозрительным взглядом. — И брюки все в пыли. Опять на пустыре с мальчишками в «казаков-разбойников» играл?

— На стадионе я был, мам, — спокойно ответил я. — Круги нарезал.

— Нарезал он… Спортсмен выискался! — Она неодобрительно качнула аккуратной причёской, но тут же смягчилась: — Ладно, ступай умывайся живо. Скоро отец с завода вернётся, ужинать сядем.

Пока я приводил себя в порядок, отец вернулся с работы. Я услышал его бас, еще когда переодевался. Быстро натянув треники и футболку, я пошёл на кухню.

Тут было тесно, но уютно. Отец сидел во главе стола, развернув свежий номер «Правды». От него пахло табачным дымом и тем особенным заводским духом — смесью мазута и остывшего металла.

— О, явился, атлет, — прогудел он, не поднимая глаз от газеты. — Мать говорит, ты в выходных брюках рекорды ставить вздумал? Ты это прекращай. Порвёшь — до следующей получки в латаных ходить будешь.

Он отложил газету на край стола и наконец внимательно посмотрел на меня. Я молча кивнул — понял, батя, — и занял своё место.

Мама ловко расставляла тарелки с дымящимся пюре и поджаристыми котлетами. Иришка, смешно надув щёки, увлечённо выковыривала из своей котлеты варёный лук.

— Ирочка, ешь давай, — строго приструнила её бабушка, пододвигая блюдце с хрустящим солёным огурцом. — А то не вырастешь, так и останешься навсегда пигалицей.

— Неа! — вдруг воскликнула сестра, уставившись на меня круглыми глазами-пуговками. — Я буду как Лёшка! Он сильный и красивый!

С этими словами она нахально показала бабушке язык, и даже её щёки вспыхнули от собственной смелости.

Отец отложил газету и пристально посмотрел на меня. Его тяжёлый, пронзительный взгляд обычно заставлял прежнего меня съёживаться и вжимать голову в плечи, но теперь я встретил его взор прямо, без тени страха. В воздухе повисла короткая, гулкая пауза.

— Хм, — отец хмыкнул, прищурившись. — И впрямь… Взгляд у тебя, Алексей, какой-то не мальчишечий стал. Стержень прорезался. Неужто за лето так заматерел?

— Пора уже, батя, — ответил я, вонзая вилку в сочную котлету. — Девятый класс всё-таки, не шутки.

— Ну, гляди, — отец одобрительно кивнул и потянулся к хлебнице. — Если в секцию какую соберёшься — скажи. У нас на заводе тренер по самбо — мировой мужик, я замолвлю словечко.

Бабушка недовольно поджала губы:

— Опять вы про драки! Лучше бы на фортепиано… У соседки вон внук, Генка, пальцы как у артиста, а наш всё в кулаки норовит помахать.

Но её уже никто не слушал...

Отец хмыкнул, отодвинул тарелку и, неожиданно для всех, упёр локоть в клеёнку. Его широкая ладонь замерла в воздухе, словно ковш экскаватора.

— Повзрослел, говоришь? — В глазах бати промелькнул задорный огонёк, какой бывал у него только после удачной рыбалки. — Сейчас посмотрим, на что способен девятиклассник. Поглядим, на сколько тебя хватит.

Мама всплеснула руками:

— Олег! Ну что ты затеял прямо за ужином? Тарелки побьёте!

— Не побьём, мать, — отмахнулся он. — Давай, Лёха, берись.

Я замялся на секунду, но потом уверенно обхватил его ладонь. Пальцы у отца были жёсткие, как железные прутья, пахнущие табаком и хозяйственным мылом. Я чувствовал его силу — спокойную, накопленную годами заводского стажа. Раньше он повалил бы мою руку, даже не заметив сопротивления.

— Давай-давай, налегай! — подначил он, и я почувствовал, как мышцы под его фланелевой рубашкой натянулись, словно тугие канаты.

Я сосредоточился. Внутри, где-то в самой глубине, отозвалась та самая мощь, что гнала меня по стадиону. Я не стал давить изо всех сил — побоялся напугать его, — просто замер, удерживая отцовскую руку на месте.

Прошло пять секунд, десять. Улыбка сползла с лица отца. Он навалился всем плечом, лицо его побагровело, а на лбу вздулась жилка. Моя же рука стояла неподвижно, словно вкопанная в бетон.

— Ого… — пропищала Иришка, окончательно забыв про свой лук.

Отец вдруг резко расслабился и убрал руку. Он посмотрел на свою ладонь, потом на меня — долго, недоумённо.

— Ну и ну… — выдохнул он, вытирая испарину со лба. — Ну и клешни у тебя стали, Алексей. Будто не школьник обычный, а всё лето в кузнице молотом махал.

Бабушка только охнула и украдкой перекрестилась, а я спокойно взял кусок хлеба, чувствуя: это было только начало.

Утро выдалось звенящим и прозрачным, словно новенький гранёный стакан. Я проснулся задолго до звонка будильника, чувствуя во всём теле такую бодрость, что лежать в кровати было просто невыносимо.

На стадионе в этот ранний час царила пустота. Трава у кромки поля поседела от холодной росы, а гаревая дорожка под кедами казалась упругой, будто резина. Я пробежал пять километров, даже не заметив пройденной дистанции. Дыхание работало как швейцарские часы — ровно и глубоко.

Светланы на беговой дорожке сегодня не оказалось. Жаль, конечно, но внутри меня горело такое любопытство к собственным силам, что одиночество скорее помогало сосредоточиться.

Я подошёл к влажным от дождя турникам. Схватился за холодную перекладину и легко, словно пушинку, подбросил своё тело вверх. Раз, другой, десятый… Подтягивания, которые раньше давались с натужным сопением, теперь шли одно за другим. Я сделал «выход силой», потом ещё один, чувствуя, как литые узлы мышц играют под кожей. Казалось, я мог бы кружиться на этом железе до самого вечера.

Домой я возвращался вприпрыжку. Быстро умылся, проглотил завтрак и, закинув за спину потяжелевший портфель, взял за руку Иришку.

— Лёх, а мы не опоздаем? — спросила она, семеня рядом в лёгкой болоньевой курточке.

— Если немного ускоримся, малявка, то точно успеем, — улыбнулся я. — Нам опаздывать ни как нельзя.

До садика мы долетели за рекордные семь минут. Сдав притихшую сестру воспитательнице, я вылетел за ворота и глянул на часы. До звонка оставалось всего ничего.

— Ну, проверим форсаж, — шепнул я и рванул с места.

Ветер засвистел в ушах, прохожие мелькали неясными силуэтами, лужи и бордюры оставались позади в один прыжок. К школьному крыльцу я подлетел ровно в тот миг, когда последние ученики исчезали за дверью. У входа меня уже поджидал Мишка, нервно поглядывая на часы.

— Ты чего копаешься? — буркнул он. — Из-за тебя чуть на физику не опоздали!

Мы ворвались на второй этаж и влетели в кабинет аккурат в ту секунду, когда класс только начинал рассаживаться по местам.

Елизавета Петровна, которую за глаза все звали Амплетудой — за её привычку раскачиваться во время объяснений, — постучала указкой по столу, призывая класс к тишине. Над доской висел портрет Ломоносова, а в классе пахло мелом и старым линолеумом.

— К доске пойдёт… — её взгляд медленно скользнул по журналу, и класс дружно затаил дыхание. — Пойдёт Гаранин. Алексей, продемонстрируй нам свои знания по теме «Равномерное движение».

Мишка сочувственно пихнул меня локтем в бок. Раньше для меня этот выход был сродни восхождению на эшафот: я плёлся к доске, судорожно вспоминая формулы из параграфа, который мельком проглядел на перемене. Но сейчас всё было по-другому.

Я встал и уверенно зашагал к доске. Елизавета Петровна поправила очки в роговой оправе и удивлённо приподняла бровь — уж больно нетипичной была моя походка.

— Вот тебе задача, — она быстро набросала условия на доске. — Тело движется со скоростью…

Я смотрел на цифры, и в голове будто включился какой-то счётный механизм. Я не просто вспоминал учебник

— я словно видел это движение. Буквы v, t и s выстраивались в стройную логическую цепочку.

— Ну, Алексей, мы ждём, — поторопила меня физичка.

Я взял в руки мел. В пальцах он казался совсем невесомым.

Он двигался уверенно, выписывая формулы быстрым, чётким, почти каллиграфическим почерком — таким, какого я сам от себя не ожидал. Глухой стук мелка по доске отмерял шаг за шагом: идеальные окружности, ровные дроби, безупречные преобразования. В классе стояла такая тишина, что было слышно, как на задней парте кто-то грызёт карандаш.

Когда я поставил финальную точку, Елизавета Петровна даже опустила журнал на стол.

— Исчерпывающе, Гаранин… — медленно произнесла она. — И даже с выводом дополнительной формулы. Ты что, на лето в физико-математическом кружке занимался? Или в «Кванте» задачки решал?

— Озарение пришло, Елизавета Петровна, — усмехнулся я, кладя мел на подставку.

Я возвращался на место под изумлёнными взглядами одноклассников. Даже Ленка Лосева, первая ученица класса, проводила меня долгим, задумчивым взором.

После физики в расписании стояла физкультура — предмет, который раньше наводил на меня тоску смертную, но сегодня я ждал его с нетерпением.

Одноклассники переодевались в раздевалке, пропахшей старыми кедами. На мне — синие сатиновые трусы и белая майка-алкоголичка, стандартная спортивная форма этого времени. Физрук, уже знакомый мне Виктор Палыч, — со свистком на груди и в олимпийке с надписью «СССР» — выстроил класс по росту.

— Равняйсь! Смирно! — гаркнул он, и эхо заметалось под высокими сводами спортзала. — Сегодня у нас зачёт по подтягиваниям, опорному прыжку через козла и два километра кросса на стадионе. Посмотрим, кто за лето в кисель превратился, а кто трудился!

Класс разошёлся, чтобы подготовиться к штурму «козла». Юрка Сёмин, стоявший в строю рядом со мной, небрежно толкнул меня плечом и усмехнулся.

— Ну что, ботаник, — процедил он сквозь зубы так, чтобы слышал только я. — Посмотрим, как ты на перекладине дёргаться будешь. Физика — это для девчонок, а здесь мощь нужна.

В спортзале уже выставили «козла» — обтянутый потёртой рыжей кожей снаряд на косолапых металлических ножках. Палыч сурово прикрикнул:

— Так, орлы! Разминка закончена. Сдаём опорный прыжок. Аверин, к снаряду!

Роман Аверин, худенький скромный паренёк, разбежался, топая по дощатому полу. Пружинный мостик отозвался звонким «хлоп!», и он, картинно взмахнув руками, перелетел через снаряд. Приземлился чётко и уставился на Палыча. Тот поднял вверх большой палец: мол, всё нормально, — и назвал следующую фамилию.

— Арутюнов, на старт! — скомандовал физрук, записывая что-то в журнале.

Когда наконец очередь дошла до меня, я встал в начало дорожки. Раньше этот «козёл» казался мне непреодолимым бастионом, о который я вечно бился коленями. Но сейчас всё было иначе.

Я рванул. Ноги сами несли меня, а в момент прыжка я едва коснулся мостика. Казалось, я не просто прыгнул, а взмыл в воздух. Я перелетел через снаряд с таким запасом, что Палыч даже присвистнул. Приземление вышло мягким, бесшумным, словно я весил не больше пушинки.

— Ого, — удивлённо буркнул физрук, делая себе пометку в журнале. — Не ожидал.

Когда весь класс закончил упражнение, Палыч снова скомандовал и даже свистнул, чтобы его услышали все! Мои одноклассники, те, кто уже сдал, сейчас сбились в кучу и о чём-то беззаботно болтали, совсем забыв, что урок ещё не закончен.

— Так, строиться! Выходим на улицу!

Мы гурьбой вывалили на школьный двор. Сентябрьское солнце припекало, над стадионом стоял запах сухой травы и пыли. Турники, выкрашенные облупившейся синей краской, ждали нас у края площадки.

Я мельком глянул на тройку одноклассников, в которой стоял Юрка. Сёмин был рослый парень с тяжёлым подбородком. Он криво ухмылялся, бросая недобрый взгляд в мою сторону и что-то говоря своим прихлебателям. Помню, он частенько задевал меня ещё в прошлом году, и вот теперь, по всей видимости, продолжение. Его компания — пара таких же крепких ребят, Иванов и Капранов, — что-то оживлённо обсуждала, кивая в мою сторону. Девчонок этот норматив не касался, они стояли в сторонке.

— Первый пойдёт... Аверин! — объявил Палыч.

Никто из парней, как ни пытался, больше пяти раз подтянуться не смог. Компания Юрки каждый раз провожала «слабаков» насмешками.

— Сёмин! — недобро гаркнул физрук. — Ты что ржёшь, как конь? Давай-ка иди к турнику, посмотрим, как ты будешь сдавать!

Юрка не спеша, вальяжно подошёл к турнику и подтянулся двенадцать раз. Для школы это был гроссмейстерский результат. Он спрыгнул на песок, победно оглядел класс и, проходя мимо меня, нарочито снова зацепил плечом.

— Ну что, Гаранин, — тихо бросил он. — Посмотрим, как ты на перекладине дёргаться будешь.

Увидев, что мой одноклассник снова провоцирует конфликт, Палыч, недолго думая, назвал мою фамилию.

— Гаранин, к снаряду! — скомандовал он.

Я подошёл к турнику. Перекладина была холодной и шершавой. Я подпрыгнул, обхватил металл и почувствовал, как внутри снова просыпается мощь.

— Гаранин, ну, чего завис? — донёсся сзади насмешливый голос кого то из дружков Сёмина.

Я не ответил. Просто рванул тело вверх. Без рывков, без дёрганий ногами — чистый, мощный подъём. Подбородок легко взлетел над перекладиной.

Раз.

Опустился на вытянутые руки и тут же, словно вытолкнутый невидимой пружиной, ушёл вверх снова. Два. Три. Пять.

В какой-то момент голоса на площадке стихли. Палыч, который обычно лениво помечал результаты в журнале, замер, приподняв очки на лоб.

Десять. Двенадцать. Я шёл в темпе метронома. Мышцы не горели, не ныли — они пели. Казалось, я мог бы делать это вечно. Пятнадцать. Семнадцать.

— Хорош, Гаранин! — зычно крикнул физрук, когда я перевалил за двадцать. — Спрыгивай, пятёрка уже в кармане!

Но я не остановился. Перехватив перекладину поудобнее, я резко выкинул тело вверх и зафиксировался на прямых руках. Выход силой. Один, второй, третий…

По классу пронёсся дружный вздох. Даже Сёмин перестал ухмыляться, подавшись вперёд и неверяще глядя в мою сторону.

Я спрыгнул на притоптанную землю площадки. Приземлился чётко, как гимнаст на Олимпиаде. Пыль осела у моих кед.

— Ну ты, Лёха, даёшь… — пробормотал подошедший Мишка, хлопая меня по плечу.

Я лишь плечами пожал, стараясь дышать ровно. Посмотрел в сторону Сёмина. Тот быстро отвёл глаза, делая вид, что увлечён чем-то другим, но я заметил, как полыхнули его уши.

— Гаранин, Алексей… — Палыч подошёл вплотную, разглядывая меня так, будто видел впервые. — Ты это… зайди после уроков в тренерскую. Поговорить надо. Нам на городские соревнования такие нужны, а ты, я гляжу, в отличной форме.

Я кивнул, а сам поймал на себе странный взгляд Ленки Лосевой.

Глава 4

— С турниками всё! — довольно крякнул Палыч. — А далее вас ждёт гвоздь программы — кросс! Мальчики — пятнадцать кругов, девочки — десять. Становись! — скомандовал он, захлопнув журнал и нащупав на груди секундомер.

Мы выстроились у белой черты, прочерченной известью прямо поперёк дорожки.

— На старт! Внимание… — Свисток Палыча резко полоснул по ушам. — Марш!

Толпа одноклассников рванула вперёд, поднимая столбы серой пыли. Юрка Сёмин сразу вырвался в лидеры, яростно работая локтями. Я же пристроился чуть позади, в середине группы. Ноги словно сами нащупали идеальный ритм.

Через три круга первоначальный азарт у парней угас. Слышалось только надсадное сопение и шарканье сорока пар кед. Мишка отстал почти сразу, махнув мне рукой — мол, беги, я как-нибудь дотяну.

— Ну что, Гаранин… — просипел поравнявшийся со мной Юрка на пятом круге. Его лицо раскраснелось, а майка прилипла к взмокшим лопаткам. — Не сдохнешь на десятом-то?

Я ничего не ответил. Просто чуть прибавил ходу.

На седьмом круге я уже шёл первым, оставив основную группу далеко позади. Впереди маячили спины девчонок — они как раз заканчивали свой зачёт.

Я пролетел мимо Ленки. Она на секунду обернулась, и я заметил на её лице крайнее изумление: Гаранин — и впереди всех!

На тринадцатом круге я обернулся. Сёмин безнадёжно отстал на полкруга, он буквально волочил ноги, а его дружки и вовсе перешли на шаг, держась за бока.

Когда я пересёк невидимую финишную черту, где стоял Палыч с зажатым в руке секундомером, тот даже забыл нажать на кнопку.

— Гаранин… — он посмотрел на циферблат, потом на меня. — Ты понимаешь, что ты сейчас по первому разряду отмахал? Причём без шиповок, в обычных кедах!

Я стоял перед ним, чувствуя лишь лёгкое, приятное тепло в мышцах. Пульс успокаивался на глазах, дыхание оставалось ровным, будто я не кросс бежал, а просто прогулялся до магазина.

Виктор Палыч придержал меня за плечо, когда класс потянулся к дверям раздевалки. Его широкая ладонь была тяжёлой и горячей.

— Гаранин, обожди минуту, — негромко сказал он, оглядываясь на уходящих ребят. — Ты мне вот что скажи… Где ты так натаскался? Я тебя с пятого класса знаю: ты же на кроссах вечно в хвосте плёлся, вечно у тебя бок кололо. А тут — первый разряд с ходу! Ты что, втихаря в «Динамо» записался или всё лето в спортивном лагере на износ пахал?

— Просто форму набрал, Виктор Палыч, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно будничнее. — Сам не ожидал, что так пойдёт.

Физрук недоверчиво прищурился, потирая небритый подбородок.

— «Форму он набрал»… Ты, Алексей, мне эти сказки брось рассказывать. Я же вижу: техника бега в корне изменилась, шаг пружинистый, дыхание — как у водолаза. В общем, так: завтра после уроков зайдёшь ко мне в тренерскую. Будем тебя в сборную школы оформлять, нам на городских соревнованиях такие стайеры до зарезу нужны. Свободен.

Я кивнул и зашагал в раздевалку.

Там стояла тишина, нарушаемая только скрипом скамеек. Юрка Сёмин сидел свесив голову. Его лицо всё ещё оставалось пунцовым, а майка, промокшая насквозь, валялась прямо под ногами. Увидев меня, он медленно поднял глаза. В них не было прежней заносчивости — только тупое, почти испуганное непонимание. Остальные пацаны тоже замерли, переглядываясь.

— Слышь, Гаранин… — Юрка хрипло откашлялся. — Ты это… Ты чем таким питаешься, чтобы так марафоны бегать?

— Кашей манной, Юр, — усмехнулся я, стаскивая пропотевшую футболку. — И физзарядкой по утрам.

— Зарядкой… — эхом отозвался кто-то из угла. — Я тоже её каждое утро под радио делаю, а у меня всё равно на десятом круге искры из глаз посыпались.

Мишка, который уже успел натянуть школьные брюки, подошёл ко мне и тихо, так чтобы слышал только я, шепнул:

— Ты видел, как Сёмин на тебя зыркал? Ты сегодня, Лёх, весь его авторитет вдребезги разнёс. Завтра об этом вся школа гудеть будет, попомни моё слово.

Я не отвечал, просто надел рубашку, чувствуя, как ткань облегла плечи. По раздевалке гуляло тяжелое, заинтригованное молчание. Я перестал быть для них привычным «тихоней» Гараниным, на которого никто не обращал внимания. Теперь они смотрели на меня как на какую-то загадку, к которой еще не подобрали нужного слова.

После уроков гурьба одноклассников с шумом высыпала на улицу, а я неторопливо вышел на школьное крыльцо и зажмурился от яркого сентябрьского солнца. Чуть в стороне стояла Ленка. Она делала вид, будто увлечённо перекладывает тетрадки в своей сумке через плечо. Заметив меня, она не спеша подошла ближе.

— Лёшка, ты домой сейчас? — спросила девушка, поправляя выбившийся из-под банта локон.

— Домой, — кивнул я. — Только Мишку дождусь, а то он вечно копается в раздевалке.

Впрочем, ждать его долго не пришлось. Мишка, как обычно, пыхтя от лишнего веса, через минуту появился на выходе.

— Ой, — удивлённо выдохнул он, поправляя сползающий с плеча портфель. — Вы что, меня ждёте?

— Тебя, тебя! — рассмеялись мы с Леной.

— Ладно, почесали к дому, а то все наши уже давно разбежались. Стоим тут, как три тополя на Плющихе, — сказала Ленка и бойко зашагала чуть впереди, размахивая своей школьной сумкой.

Мы с Мишкой невольно загляделись на её ладную, стройную фигурку. А когда она обернулась и с лукавой усмешкой спросила: «Ну, чего застыли?», Мишка наконец опомнился. Он тут же рванул к Ленке, чтобы, как настоящий кавалер, донести её сумку до самого подъезда.

— Позвольте, мадемуазель, облегчить вашу ношу! — галантно провозгласил Мишка, картинно выпятив грудь.

Ленка не сдержала смешка, но сумку всё же отдала. Мы двинулись по школьной аллее, шурша сухими листьями.

Мишка, воодушевлённый вниманием первой красавицы, тут же разошёлся не на шутку — принялся травить анекдоты.

— Слушайте, — начал он заговорщицки, украдкой оглядываясь по сторонам, — купил, значит, мужик «Запорожец», выезжает на трассу, а его новенький «Жигуль» обходит…

Он рассказывал захлебываясь, активно жестикулируя свободной рукой и первым хохоча над каждой концовкой. Ленка весело смеялась, иногда шутливо подталкивая Мишку в плечо, а я держался чуть в стороне. В голове крутилась одна навязчивая мысль: где школьнику раздобыть денег, да так, чтобы не во вред учёбе? Иметь одни-единственные приличные брюки для этого времени, может, и было нормой, но меня, человека, когда-то знавшего толк в настоящей «фирме», такой расклад категорически не устраивал. Понятно, что в промтоварных на полках лежало всё больше серое да неказистое, но ведь были и те, кто втихаря приторговывал заграничным шмотьем. А стоил такой «импорт» — будь здоров, простому смертному не подступиться.

Нашу идиллию прервал резкий, неприятный свист. Из-за густых кустов сирени прямо на дорожку вывалилась компания. Возглавлял её Колька Свирид в расстёгнутой, потёртой олимпийке, под которой угадывались крепкие плечи. Двое его дружков тут же пристроились по бокам, отрезая нам путь. Мишка осёкся на полуслове — анекдот застрял у него в горле. Он непроизвольно прижал Ленкину сумку к груди, словно щит.

— Опачки, какие люди! — Колька криво ухмыльнулся, сплюнув сквозь зубы. — Гаранин, мы с тобой в прошлый раз не договорили. Раньше ты был парень скромный, а теперь на чужих девчонок заглядываешься? Нехорошо…

Он сделал шаг вперёд, намеренно сокращая дистанцию. Его подельники по-бычьи заржали.

— Слышь, малой, — Колька ткнул пальцем в мою сторону. — Ты откуда такой прыткий взялся?

Ленка зашла мне за спину, ища защиты. Мишка дрожал всем телом, но во мне не было ни тени страха. Я слышал их тяжёлый, с присвистом, выдох и видел Свирида как под увеличительным стеклом: малейшее движение плеча, перекат веса с пятки на носок, побелевшие костяшки пальцев. Для меня он сейчас двигался словно в замедленной съёмке.

— Шёл бы ты мимо, Свирид, — негромко сказал я, глядя ему прямо в переносицу. — А девушка сама пусть выберет, с кем ей гулять. Или что, зассал? Думаешь, не потянешь честную конкуренцию?

— Чего? — переспросил мордоворот, хмуря лоб, не обременённый излишними раздумьями.

— Да забей, — махнул я рукой.

Свирид замялся, переваривая мои слова. По его лицу было видно, как тяжело ворочаются мысли в этой голове, привыкшей решать любые вопросы коротким хуком в челюсть.

— Чего ты мелешь? — Он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию до предела. От него густо пахнуло дешёвым табаком.

— Ты мне зубы не заговаривай, грамотей. Ну-ка поясни... Это я-то, что ли, зассал? Перед кем? Перед тобой, шкет подоконный?

Колька остановился прямо передо мной. Не спеша достал из кармана мятую пачку «Астры», выудил сигарету и чиркнул спичкой.

— Остынь, бэтмен, — продолжал я «добивать» оппонента словечками из своего будущего, делая шаг назад.

— Ты чего там опять вякнул, задохлик? — прошипел он, выпуская струю едкого дыма мне прямо в лицо. — А ну, повтори. Ты, я гляжу, совсем страх потерял? Думаешь, раз Танька Коровкина на тебя тогда зыркала, так ты теперь её ухажёром заделался?

Колька сплюнул под ноги и процедил сквозь зубы:

— Танька — девчонка серьёзная. И такие, как ты, ей даже портфель носить недостойны. Понял, нет? Чтобы я тебя рядом с ней больше не видел, а то быстро ноги укорочу.

— Слушай сюда, Коля, — я спокойно улыбнулся. — Хер я клал на твои угрозы. Коровкина будет моей, и на этом точка. Понял?

Колька на секунду онемел от такой наглости. Резко бросил недокуренную сигарету себе под ноги, растёр подошвой и мгновенно перешёл к делу. Привычно качнулся, вскинул кулаки в боксёрскую стойку и резко «зарядил» мне двойку в печень.

Раньше бы я точно «сложился», судорожно глотая воздух, но в этот раз сработали новые рефлексы. Я пружинисто ушел с линии атаки — его кулаки лишь рассекли пустоту. На противоходе я точным движением «засадил» ему носком кеда по лодыжке. Колька взвыл, но, задыхаясь от ярости, снова попер на меня, размахивая кулачищами.

Теперь вся надежда была на мои ноги. Вступать с ним в ближний бой — чистое самоубийство: придурок весил добрых девяносто килограммов и руками работал профессионально. Тягаться с боксёром, у которого вместо мозгов боксёрская перчатка, мне не хотелось. Я принялся «велосипедить», удерживая дистанцию, и изредка «беспокоил» его незащищённые ноги резкими ударами. Колька спотыкался и свирепел ещё больше.

Свирид окончательно потерял голову. Он пёр напролом, как раненый бык, размахивая кулачищами и пытаясь зажать меня в угол у школьного забора. Но для меня его выпады были медленными, предсказуемыми. Я дождался момента, когда он слишком сильно завалился вперёд для очередного удара, и резко ушёл с линии атаки.

Колька провалился, теряя опору. В этот миг я махом подсёк его опорную ногу. Всё произошло в долю секунды. Свирид, не удержав свои девяносто килограммов, беспомощно взмахнул руками и с глухим стоном растянулся на асфальте прямо у моих ног.

— Хватит! — звонкий, дрожащий от гнева голос Ленки полоснул по ушам сильнее любого свистка.

Она выскочила вперёд, встав прямо между мной и пытавшимся подняться Колькой. Лицо её горело, глаза сверкали.

— Свирид, прекрати сейчас же! — выкрикнула она. — Совсем мозги прокурил? Мало того что на людей всегда кидаешься, как цепной пёс, так ещё и связался с дурацкой компанией! Посмотри на себя, в кого ты превратился!

Колька замер на одном колене, сплёвывая густую кровь из разбитой губы. Он смотрел на Ленку, и в его взгляде читалось дикое, унизительное поражение. Его дружки, те самые «верные псы», притихли и бочком-бочком начали пятиться к кустам сирени.

— Миша, Лёша, пойдёмте домой, — Ленка резко развернулась к нам и, не глядя на поверженного врага, крепко взяла каждого под локоть. — Нечего на таких, как он, время тратить.

Я позволил ей увести нас, затылком чувствуя тяжёлый, ненавидящий и одновременно растерянный взгляд Свирида. Мишка, всё ещё судорожно прижимающий к себе сумку, мелко семенил слева от Ленки, не веря, что мы вышли из этой заварухи целыми и невредимыми.

Как только мы выскочили на людную улицу, ведущую в сторону нашего дома, Ленка резко остановилась и выпустила наши локти. Она глубоко вздохнула, поправляя сбившийся бант, и внимательно, почти изучающе посмотрела на меня.

— Лёша… — тихо произнесла она. — Не надо было с ним связываться.

Однако в её голосе смешались испуг и нескрываемое восхищение.

— Я думала, он тебя просто в асфальт закатает.

Я не успел ответить Ленке, как Мишку будто прорвало. Он подпрыгнул на месте, едва не выронив Ленкину сумку, и замахал руками так, будто сам только что уложил всю эту нехорошую компанию.

— Лёха! Да ты… ты видел?! — кричал он, захлебываясь от восторга. — Бах — и мимо! А потом ты его — ррраз! Подсечка — чистая классика! Он же как мешок с картошкой рухнул! Девяносто килограммов живого веса — и об асфальт! Лёх, это же… это же прямо каратэ, честное слово!

— Да тише ты, чего разорался-то? Люди смотрят, — усмехнулся я, чувствуя, как внутри постепенно остывает боевой азарт.

— Да пускай все знают! — Мишка не унимался, его глаза радостно сияли за стёклами очков. — Этот амбал теперь неделю в школу не покажется, со стыда сгорит. Его, понимаешь ли, девятиклассник отмутузил, как Тузик грелку!

Ленка молча улыбнулась, глядя на наши препирательства.

Мы дошли до угла, где старые липы бросали на тротуар густую сетчатую тень. Здесь наши пути расходились: Ленке нужно было ещё забежать в «Хлебный», а нам с Мишкой — топать по домам. Она остановилась, забрала свою сумку, которую Мишка с явным сожалением ей вернул, и вдруг посмотрела на нас совсем иначе — без привычной девчоночьей строгости.

— Слушайте, мальчики… — Она замялась, прикусив губу. — В следующую субботу в Доме культуры танцы будут. Приезжает какой-то вокально-инструментальный ансамбль, говорят, лабают отменно. Может, сходим?

Мишка рядом едва не задохнулся от неожиданности. В семидесятом году приглашение на танцы от красивой девушки было равносильно награждению орденом перед строем.

— На танцы? — я спокойно встретил её взгляд. — В котором часу начало?

— В семь, — ответила Лосева.

— Почему бы и нет. Зайдём за тобой в половине седьмого? — согласно пожал плечами я.

— Зайдите, только чур не забудьте про меня, — попросила она и быстро кивнула, а на её щеках проступил лёгкий румянец. — Только, пожалуйста, не опаздывайте, а то в фойе места на всех, как обычно, не хватит. Ну, всё. До завтра!

Она легко развернулась и зашагала прочь — каблучки звонко застучали по асфальту. Мы с Мишкой так и застыли на углу, глядя ей вслед.

Ужин в семейном кругу ничем не отличался от таких же вечеров на кухне, когда мы собирались всей семьёй. В воздухе витал аромат свежего хлеба и маминых голубцов. Лампочка на потолке висела над столом, отбрасывая мягкий свет на газету «Труд», которую лениво перелистывал отец.

— Ну что, Алексей, — прогудел батя, отодвигая пустую тарелку и придвигая к себе стакан чая в подстаканнике. — Мать говорит, ты сегодня пятёрки по физкультуре и физике заработал. Неси дневник, я хоть сам полюбуюсь?

Я молча кивнул, притащил дневник и снова сосредоточенно принялся орудовать вилкой, отделяя в голубцах капусту от мяса. «Никогда, кстати, так раньше не делал. Тут, видимо, сознание моего реципиента немного глючит», — подумал я.

— Молоток, — отец одобрительно хмыкнул, и в его взгляде я заметил родительскую гордость за своё чадо. — Физкультура — дело хорошее, — буркнул он себе под нос и захлопнул дневник.

Мама, подливая Иришке киселя, внимательно посмотрела на меня и спросила:

— Лёшка, мне тётя Клава с третьего подъезда рассказала по секрету, что видела тебя с Леночкой в Парке Горького и что вы обнимались.

— Мам, да ничего такого не было. Да и Мишка был с нами, он может подтвердить.

А сам подумал: вот же времена — новости как быстро разлетаются, и интернета никакого не надо. Вообще мне сейчас сильно не хватало благ цивилизации, таких как смартфон, игровая приставка, ну и, понятное дело, интернет. Как бы сейчас моя жизнь упростилась! Да и развлечения, которыми можно было заниматься на том же телефоне, ни в какой мере не могли сравниться с обыденностью современного СССР.

Бабушка тут же отложила вязание и прищурилась, навострив уши. Ну а как же? Её маленький Лёшенька — ребёнок ещё совсем, а тут какие-то девчонки смеют неровно дышать в сторону внука! Хотя я-то уже считал себя взрослым, да и день рождения мой — если, конечно, я правильно дату запомнил — должен быть ровно через неделю. Впрочем, домашние помалкивают, а это верный признак того, что готовится какой-то сюрприз.

— Лосева, говоришь? — уточнила бабуля. — Ленка-то девка видная, справная. Ишь, и впрямь наш Алексей заматерел — теперь девчата за ним табуном ухлёстывают, прохода не дают.

Я почувствовал, как уши предательски краснеют.

— Да никто за мной не бегает, бабуль, — покачал я головой. — Просто танцы будут в следующую субботу, договорились сходить. В ДК ансамбль приезжает.

На кухне на мгновение повисла тишина. Иришка перестала болтать ногами под столом, а отец даже отложил газету.

— На танцы, значит? — Он серьёзно посмотрел на мой поношенный школьный пиджак. — Дело молодое. Только вот негоже в таком виде на танцы идти. Поля, там у меня в шкафу рубашка чехословацкая лежит, белая. Я её только на партсобрания надевал. Достань-ка, пусть сын примерит. На танцах надо при параде быть.

Быстро натянув на себя отцовский приталенный батник, я предстал перед судом наших женщин. Мама с бабушкой, обменявшись взглядами, пришли к единогласному мнению: до отцовской рубахи я пока не дорос — в плечах она висела мешком, да и в росте еще надо было прибавить.

Впрочем, мне это было до лампочки. Вернув обнову маме, я ушёл в свою комнату.

«Информации много не бывает», — почему-то именно эта фраза крутилась в голове. Я вытащил из письменного стола учебник истории за девятый класс и принялся его штудировать, стараясь на лету заглатывать даты и события. Однако на третьем параграфе я уже крепко спал, уткнувшись носом в страницы учебника.

Глава 5

Утро пятницы ворвалось в комнату вместе с резким звонком будильника и полоской яркого солнца на стареньких обоях. Я разлепил глаза, чувствуя себя на удивление бодрым, будто и не засыпал лицом в учебнике. На щеке остался характерный след от переплёта, а во рту — суховатый привкус типографской краски. Я захлопнул книгу и замер. В голове было непривычно ясно. Обычно в той моей прошлой жизни даты, фамилии и события выветривались из моей памяти быстрее, чем запах маминых блинов из кухни, но сейчас всё было иначе.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Пятый параграф. Третий абзац сверху. «В начале шестидесятых годов…» — слова сами всплывали перед внутренним взором, чёткие, как шрифт в передовице «Правды». Я помнил всё: от съездов партии до объёмов выплавки чугуна в тоннах. Каждая цифра, каждое примечание мелким шрифтом на полях отпечатались в мозгу, словно на фотоплёнке.

— Ого… — прошептал я, потирая затылок. — Это что-то новенькое.

Это уже не было просто «хорошим запоминанием». Моя память превратилась в нечто похожее на компьютер, где всё лежало строго и по полочкам. Я пролистал ещё пару страниц, которые вчера только мельком проглядел перед сном. Хватило одного взгляда, чтобы текст буквально «впечатался» в сознание.

Если так пойдёт и дальше, то к концу четверти я буду знать школьную программу получше, чем любой из отличников в нашей школе. С такой суперпамятью и моим новым тренированным телом этот мир семидесятых переставал мне казаться таким угрюмым. Теперь он походил на настоящую игровую площадку, где нужно было выбрать путь, куда двигаться дальше, и не наделать ошибок. До развала Союза ещё добрых двадцать лет, и надо было как следует подготовиться, чтобы не прозябать, как тогда миллионы граждан, в нищете.

Я вскочил с кровати, ощущая во всём теле такую упругую лёгкость, словно за ночь меня заново собрали на авиационном заводе. Часы показывали начало седьмого. В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков да чьим-то мирным посапыванием за дверью.

В ванной я плеснул в лицо ледяной водой. Она обожгла кожу, окончательно разгоняя остатки сна. Сквозь капли воды из зеркала на меня глядел совсем не тот Лёха Гаранин, которого привыкли считать тихоней и заучкой. Взгляд стал острым, цепким, как у молодого волка, да и само лицо будто заматерело. Я машинально взял с полочки обмылок хозяйственного мыла, и он едва не выскользнул: пальцы сжались с такой силой, что на буром бруске остались глубокие вмятины.

«Ого, — подумал я, растираясь жёстким вафельным полотенцем. — Надо бы поаккуратнее. Свои способности стоит демонстрировать дозированно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Иначе окружающие, чего доброго, не поймут таких резких перемен. Вон физрук вчера и тот подозрительно на меня поглядывал, когда мы кросс сдавали».

Я выскочил из подъезда и неторопливо потрусил к стадиону. Утренний город уже просыпался: в окнах пятиэтажек загорались жёлтые огни, а по пустой улице гулко прогрохотал редкий грузовик.

На дорожке я сразу увидел Светлану. Она бежала в своём неизменном синем тренировочном костюме с лампасами, ритмично выдыхая облачка пара в прохладный воздух. Я легко пристроился рядом, подладившись под её темп.

— О, какие люди! — она мазнула по мне взглядом, не сбивая дыхания.

— И вам привет, — так же лаконично бросил я.

Когда мы закончили пробежку, я обратился к ней:

— Послушайте, Светлана, у меня к вам дело есть. Деликатное.

Она вытащила из спортивной сумки вафельное полотенце, принялась вытирать лицо и бросила:

— Ну, выкладывай, Алексей.

— Тут такое дело... — неуверенно начал я, подбирая слова. — Подработку ищу. Только, понимаете, чтобы не официально, не через школу... В общем, по-тихому. Деньги позарез нужны. Хочу прибарахлиться, сами знаете, что в «Детском мире» на полках лежит. Одно расстройство, честное слово.

Светлана внимательно окинула меня взглядом — от стоптанных кед до выцветшей футболки. В её глазах промелькнуло понимание. В семидесятые достать приличный «импорт» или хотя бы польские джинсы можно было только у фарцовщиков, а те драли втридорога. Для обычного школьника это были заоблачные суммы.

— Прибарахлиться, значит… — задумчиво протянула она, поправляя волосы. — Дело понятное. Всем хочется в «фирме» ходить, а не в казённом обмундировании. Слушай, Лёха, есть один вариант. Дядька мой на товарной станции работает, у них там вечно рук не хватает. Мешки поворочать, ящики сгущёнки разгрузить… Платят на руки, сразу после смены. Работа не из лёгких, но ты, я гляжу, теперь у нас атлант. Сдюжишь?

— Сдюжу, — уверенно кивнул я, чувствуя, как внутри азартно ёкнуло. — Когда приходить? Я могу хоть сегодня начать!

— Да не лети ты впереди паровоза, — улыбнулась Светлана. — Мне сначала поговорить с ним надо. Если даст добро, завтра в это же время сообщу тебе адрес и скажу, кого спросить.

— Большущее спасибо! — Я прижал руку к груди.

— Да не за что пока, — рассмеялась она. — Ладно, пора мне. Давай, Лёшка, до завтра. И не опаздывай, а то твои вагоны кто-нибудь другой разгрузит, — пошутила она.

— До встречи! — крикнул я ей вдогонку. — И Игорю привет передавайте!

Я проводил её взглядом и направился к своим «железным друзьям» — турнику и брусьям.

Вернувшись со стадиона, я, не переодеваясь, подхватил уже одетую Иришку за руку и повёл в детский сад. Мама благодарно потрепала меня по изрядно отросшим волосам: «Вот он, мой помощник!» — и продолжила наводить марафет перед зеркалом. А у меня мелькнула мысль, что пора бы заглянуть в парикмахерскую: если честно, мне больше нравились короткие стрижки, когда чёлка не лезет на глаза при каждом шаге.

Сдав сестру воспитательнице, я быстро вернулся, ополоснулся над ванной и наскоро позавтракал.

По традиции мы встретились у моего подъезда. Ленка уже стояла у скамейки — свежая, в накрахмаленном воротничке, от неё тонко пахло цветочным мылом «Земляничное». Мишка припозднился и подрулил к нам чуть позже, на ходу застёгивая пуговицу на школьном пиджаке.

— Потопали, — бросил он ещё сонным голосом, и мы направились в сторону школы.

— Мальчики, вы не забыли? — Ленка поправила сумку и пошла чуть впереди, задавая темп. — Завтра в семь. У ДК вчера афишу обновили, ВИА «Синие гитары» выступает. Обещали, что будет даже западная эстрада. Вы же ведь пойдёте со мной? Обещали!

— Обижаешь, Леночка! — Мишка аж подпрыгнул и заржал, окончательно проснувшись. — Мы с Лёхой уже шнурки наглаживаем. Такое событие! Весь район там будет.

Я шёл рядом, согласно кивая, но в голове это мероприятие никак не укладывалось. Внутри всё зудело от ожидания. Если Светлана сегодня договорится и её дядька с товарной станции даст добро, то мои субботние танцы, само собой, пролетают мимо кассы. Какая там «западная эстрада», когда на кону стоят реальные рубли и возможность наконец-то справить себе нормальный прикид, а не донашивать перешитые отцовские брюки.

— Лёша, ты чего молчишь? — Ленка обернулась, подозрительно прищурив свои ясные глаза. — У тебя вид такой, будто я тебя не на танцы зову прогуляться, а как минимум предлагаю отправиться целину осваивать.

— Да нет, всё в порядке, — выдавил я усмешку. — Просто задумался. Зачёт по алгебре на носу, сама понимаешь.

— Алгебра подождёт, — отмахнулась она. — Главное — не подведите меня. Я так давно не была на танцплощадке, теперь все мысли только о ней.

Я посмотрел на её счастливое лицо и почувствовал лёгкий укол совести. Подвести Ленку после того, как она давеча так решительно вступилась за меня перед Свиридом, было бы последним свинством. Но и упустить шанс заработать на «фирму» я не мог.

«Ладно, — подумал я, — война план покажет. Сначала надо Светлану дождаться».

После тригонометрии наша троица расположилась в коридоре у широкого подоконника. На нём по-хозяйски устроилась Ленка, а Мишка, то и дело поглядывая на неё, увлечённо травил какую-то байку. Ленка смеялась, поправляя выбившиеся на лицо локоны, как вдруг за спиной раздался мелодичный, с лёгкой хитринкой девичий голос:

— Лёш, а Лёш… Ты что в субботу делаешь?

Я обернулся. Перед нами стояла Таня Коровкина — та самая, из-за которой на днях и заварилась вся каша с Колькой Свиридом. Рядом с ней, как всегда, маячила её неразлучная подружка — серая мышка в толстых очках, из тех, что обычно теряются на фоне симпатичной приятельницы.

— Да вот, Лосева на танцы приглашает, — я кивнул в сторону Ленки. — Стоим, обсуждаем детали.

Ленка при этих словах спрыгнула с подоконника и заметно выпрямилась. Её взгляд вмиг стал холодным, как лёд в школьном холодильнике. Между ней и Танькой проскочили невидимые искры, и обстановка накалилась до предела.

Таня, словно не замечая нависших грозовых туч, очаровательно улыбнулась, глядя мне прямо в глаза:

— На танцы? В ДК? Как здорово! А меня с собой возьмёте? Одной как-то страшновато, а с таким защитником, как ты, Лёшечка, хоть на край света.

— Коровкина, — вкрадчиво произнесла Ленка, — у нас вообще-то своя компания. И билеты Миша заранее купил только на троих. Так ведь, Миш?

Мишка, застигнутый врасплох, судорожно закивал, хотя никаких билетов у него ещё и в помине не было.

— Жаль, — Таня разочарованно надула губки, но взгляда от меня так и не отвела. — А я думала, ты, Лёша, сам решаешь, с кем тебе на танцах зажигать. Или ты теперь под строгим надзором?

Она бросила мимолётный колючий взгляд на Ленку и снова обернулась ко мне, ожидая ответа. Ситуация закручивалась покруче, чем в заграничном детективе.

Я понял, что ситуация пахнет керосином — ещё секунда, и девчонки вцепятся друг другу в волосы. Нужно было срочно гасить этот пожар.

— Слушайте, девчата, чего вы из-за этих танцев такой шум поднимаете? — миролюбиво усмехнулся я, переводя взгляд с Ленки на Таню. — Места в ДК на всех хватит, это же не закрытый приём. Билеты в кассе перед началом всегда есть, так что не надо тут всё это затевать. А там разберёмся на месте.

Мишка облегчённо выдохнул, явно радуясь, что гроза проходит мимо. Ленка поджала губы, готовая выдать едкую отповедь, а Таня уже набрала воздуха, чтобы победно улыбнуться, но тут, как по заказу, над коридором залился пронзительный звонок на урок.

Дверь кабинета № 12 с сухим щелчком распахнулась. На пороге стояла Надежда Васильевна — наша «русичка», строгая женщина с высокой причёской и тяжёлой стопкой тетрадей в руках. Она обвела нас взглядом поверх очков.

— Девятый «А», не заставляйте меня ждать, — сухо произнесла она, глядя на нашу троицу. — У нас сегодня сложная тема: образ Печорина. Прошу в класс.

Одноклассники, подстёгнутые её командным тоном, дружно потянулись в класс. Мишка тоже юркнул внутрь, радуясь, что так удачно удалось избежать конфликта. Ленка, демонстративно вскинув подбородок, прошла мимо Коровкиной, едва не задев её плечом. Таня лишь многозначительно подмигнула мне и, крутнув короткой юбкой, скрылась в соседнем кабинете математики. В класс я зашёл последним, тоже чувствуя странное облегчение.

Надежда Васильевна, поправив очки, уже раскладывала тетради на столе.

— Гаранин, — неожиданно обратилась она ко мне, — раз уж ты зашёл последним, значит, не слишком спешил на мой урок? Вот и отвечать у доски будешь первым. Поделишься своими мыслями об образе Печорина?

Я замер: садиться ли мне за парту или вот так, прямо с порога, начать отвечать? Почувствовал, как взгляды одноклассников сочувственно устремились на меня. Но теперь, с моей феноменальной памятью, я мог не просто рассуждать — я мог цитировать страницы наизусть, анализировать каждую черту характера героя, каждую его фразу.

— Надежда Васильевна, — начал я, чувствуя, как уверенность наполняет меня, — Печорин — это человек, который…

Я так и остался у доски, чувствуя на себе выжидающий взгляд Ленки и любопытство остальных. Сумку поставил чуть в стороне, чтобы не мешала, и сосредоточился. Система работала безупречно: в голове, как на киноэкране, развернулся текст Лермонтова. Я готов был цитировать главы, чеканя каждое слово, но вовремя прикусил язык.

«Рано, Лёха, — осадил я сам себя. — Не стоит вываливать всё и сразу, а то решат, что я вундеркинд, и затаскают по олимпиадам. А оно мне надо? Мне бы сейчас деньжат подзаработать, а не соловьем разливаться про офицера русской армии».

Поэтому я начал отвечать неторопливо, нарочно вставляя в речь ученические «э-э» и «ну-ка».

— Печорин… — я сделал вид, что мучительно вспоминаю фамилию одного из героев. — Он, Надежда Васильевна, человек сложный. Вроде и офицер, и храбрый, а вот покоя себе найти не может. Как там… «скука — болезнь нашего времени»?

Я специально приписал Печорину пару мыслей, которые принадлежали скорее самому автору, и разок специально «запутался» в хронологии кавказских событий. Надежда Васильевна внимательно слушала, подпирая подбородок ладонью.

— Ну, в целом верно, Алексей, — вздохнула она, когда я замолчал. — Хотя с датами ты и намудрил. Но на фоне прошлых твоих ответов, да и учитывая, что не мычал, как обычно, это твёрдая четвёрка. Садись.

Звонок оборвал последний на сегодня скучный урок географии, и школа вмиг наполнилась топотом сотен ног. Мы привычно встретились у дверей вестибюля.

— Ну что, Лёха, — Мишка на ходу поправлял школьную форму, сияя как начищенный самовар. — Танцы завтра! Идем хоть билеты купим.

Дождавшись, пока Ленка наговорится с подругами, мы отправились в сторону ДК. Ленка шла рядом, закинув сумку на плечо. Она сегодня была какой-то особенно задумчивой, лишь изредка поглядывая на меня с той самой загадочной улыбкой, которую я приметил ещё на литературе.

Возле ДК имени Дзержинского было не протолкнуться. Весь асфальт перед входом хрустел под ногами шелухой от семечек. Над толпой стоял густой гул, перемешанный сизым дымком «Беломора».

Очередь в кассу извивалась по ступенькам, как живая. Кого тут только не было: и наглаженные десятиклассницы с бантиками, и хмурые пацаны с окраин в широченных кепках и мятых олимпийках. Всех собрал субботний вечер.

— Слышь, Митяй, — донеслось откуда-то из хвоста очереди. — Эти, «Синие гитары», они правда «Битлов» играют?

— Да зуб даю! — ответил голос погрубее. — Пацаны с общаги рассказывали: у них там гитары чешские, «Иоланы». Такой звук дают — закачаешься!

Мишка глянул на очередь и сразу скис, поправив очки:

— Ничего себе народу! Лёх, как думаешь, нам хватит? А то на кассе, если что, запросто могут окошко захлопнуть — и гуляй, Вася. Скажет: «Учёт», и всё.

Ленка Лосева, наоборот, расцвела. Она плыла сквозь толпу, как парусник, ловя на себе взгляды — от восторженных до завистливых. Парни постарше провожали её долгими свистами, но, натыкаясь на мой тяжёлый взгляд, быстро отворачивались.

В очереди то и дело вспыхивали перепалки:

— Эй, волосатый, куда прёшь? Тебя тут не было!

— Я за тем парнем в вельветовой куртке стоял! Вон у него спроси!

Воздух вокруг буквально вибрировал от предвкушения. Для местной молодёжи субботние танцы были чем-то бо́льшим, чем просто прогулка. Настоящее окно в другую жизнь — с ярким светом, громкой музыкой и законным поводом пригласить на медляк ту самую девчонку, о которой мечтаешь всю неделю.

Минут через пятнадцать толкотни в пахнущей одеколоном и дешёвым табаком очереди мы наконец добрались до заветного окошка. Кассирша — грузная тётка с высоченным начёсом и ядрёно-синими тенями на веках — глянула на нас, как на пустое место.

— Чего встали? — проскрипела она, отрываясь от рулона розовых билетов. — Живее давайте, не задерживайте!

Мишка суетливо выгреб из кармана мятые рубли и мелочь:

— Нам три… то есть четыре! — поправился он, покосившись на меня. — Четыре билета.

— Ишь ты, богач, — хмыкнула кассирша, ловко оторвала билеты и сунула в окошко. — Держи. Проходите, не толпитесь. Следующий!

Когда мы отошли подальше от бурлящей очереди, Мишка с видом факира разложил на ладони четыре картонных билета. На них гордо красовалась печать ДК и цена — «50 коп.».

— Есть! — выпалил он и победно взмахнул кулаком. — Лёха, завтра будем зажигать на танцплощадке!

Ленка аккуратно взяла свой билет, спрятала его в потайной кармашек сумки и посмотрела на меня. От утренней задумчивости не осталось и следа — в глазах светилось предвкушение, чистое и лёгкое, как газировка с сиропом из автомата.

— Слушай, Миш, — она хитро прищурилась. — А четвёртый билет для кого? Неужели решил Коровкину позвать, чтобы Лёха не скучал?

Мишка мгновенно залился краской и принялся что-то мямлить про «запасной вариант». Я только усмехнулся.

В субботу наша квартира наполнилась характерным шипением утюга и клубами пара. Я соорудил временную гладильную доску, расстелив на кухонном столе старое одеяло и накрыв его простынёй. Мои единственные «выходные» брюки требовали особого внимания.

На штанину я положил мокрую марлю. Тяжёлый утюг с чёрной эбонитовой ручкой медленно набирал жар, но как только его подошва коснулась ткани, по кухне разнёсся знакомый запах горячего хлопка.

— Лёшка, смотри, не припали! — донёсся из комнаты голос бабушки. — Новые-то не скоро купим, береги вещь.

Я не отвечал, сосредоточенно ведя утюгом. Здесь важна была твёрдая рука: чуть дрогнешь — и стрелка пойдёт «косить». Я давил всем весом, припечатывая край так, чтобы он стал острым, как бритва. Проведя пальцем по готовому шву, я удовлетворённо хмыкнул — об него, кажется, можно было порезаться.

На кухню заглянул отец.

— Стрелки — во! — он одобрительно поднял большой палец. — Только про туфли не забудь. Лицо мужчины — это его обувь.

Я повесил брюки на спинку стула, любуясь идеальной линией. В зеркале прихожей я увидел своё отражение: под тонкой тканью батника бугрились мышцы, которые ещё неделю назад были едва заметны. Начистив туфли до зеркального блеска, я полностью облачился в «парадное» и остался доволен результатом. Осталось только сгонять в парикмахерскую и навести порядок на голове.

Вечером, когда до выхода оставалось десять минут, я стоял подстриженный и отглаженный перед зеркалом. — Ну прямо жених! — залюбовалась мама, а отец достал из шкафчика заветный флакон «Шипра» и пару раз брызнул на мой воротник.

— Ну всё, — он веско хлопнул меня по плечу. — Иди, Лёха. И помни: на медляк приглашай первым, не тушуйся. Девчонки смелых любят.