Бабник 4 Назад в СССР

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, словно тяжёлый маховик, который кто-то пытался провернуть в густом и липком сиропе. Сначала в ушах провалился монотонный, раздражающий звук — словно мерное бульканье где-то совсем рядом. Следом пришла боль.

Она не навалилась сразу, а выползала постепенно, свиваясь в тугой, раскалённый узел где-то в районе живота. Каждый вдох отзывался в брюхе так, словно туда загнали длинный штырь и теперь медленно проворачивали его по часовой стрелке. В горле было сухо, как в пустыне Сахара, а язык казался куском чёрствого, заветренного хлеба. Во рту нещадно саднило — похоже, туда вставляли какую-то трубку. Я с трудом разлепил тяжёлые, словно налитые свинцом веки. В глаза ударил ровный, стерильный свет.

Потолок. Белый, выбеленный известью потолок с ровными рядами трещинок и стыков. Чуть повернув голову — что отозвалось новой вспышкой боли в животе — я наткнулся взглядом на холодную кафельную стену.

Мимо проплыло белое пятно. Только через пару минут пятно обрело чёткие контуры и превратилось в полную, строгую женщину в накрахмаленном халате и марлевой повязке. Медсестра. Она держала в руках тяжёлый металлический тонометр, от которого тянулась резиновая трубка к моей руке. Из манжеты с характерным шипением начал стравливаться воздух.

— Очнулся? — глухо, из-под маски, спросила она, и в её голосе абсолютно не было сострадания — только привычная усталость человека, который видит такое каждый день.

— Ну, вот и отлично. Хоть на четвёртые сутки соизволил. А ну-ка, не дёргайся, давление меряем.

«На четвертые сутки…» — эхом пронеслось в моей многострадальной голове. Значит, сейчас уже какое? Четвёртое января тысяча девятьсот семьдесят первого года? Праздник, блин, удался.

Я попытался спросить про Таньку, про родителей, но из пересохшего горла выдавился только жалкий, сиплый хрип. В уголках губ запеклась сухая корка.

— Пить… — прохрипел я, едва ворочая языком.

— Нельзя тебе пить, швы на животе разойдутся, — отрезала медсестра, убирая тонометр. — Терпи, казак, атаманом будешь. Дырку в тебе этот урка знатную проделал, еле успели зашить. Печень чудом не задел, а вот желудок и сосуды собирали как мозаику.

Хирург наш, Арсений Палыч, над тобой три часа корпел, всю душу вложил.

Она потянулась к тумбочке, взяла небольшой эмалированный лоток, в котором лежал кусок скрученной марли, смочила его из графина и аккуратно приложила к моим потрескавшимся губам. Влажная прохлада показалась мне в этот момент чистым блаженством. Я жадно всосал несколько капель, чувствуя, как они мгновенно испаряются на языке. Я огляделся, насколько позволяло нынешнее положение на кровати.

Реанимация. Настоящая, суровая советская реанимация образца семидесятых годов. Никаких тебе пикающих электронных мониторов из двадцать первого века, никаких цветных экранов с графиками пульса и давления.

Над головой высился массивный штатив, на котором висела стеклянная пол-литровая бутыль с прозрачной жидкостью. На этикетке было отчётливо разглядел надпись синими чернилами: «Реополиглюкин».

По тонкой резиновой трубке эта система мерно гнала этот раствор мне прямо в вену.

— Сейчас я тебе «кубики» поставлю, — буднично объявила медсестра, доставая из эмалированного лотка массивный стеклянный шприц многоразового использования с толстой иглой.

— Пенициллин со стрептомицином. Потерпи, укольчик больной, но надо Алексей, чтобы заражения не было. Я мысленно зажмурился. Моя задница к этому моменту, судя по ощущениям, уже и так представляла собой один сплошной, задеревеневший синяк.

Игла с тупым хрустом вошла в мышцу, и по ноге разлилась жгучая, тягучая боль. Да уж, советские антибиотики — это вам не импортные витаминки, тут лечат всерьёз и сурово.

Едва медсестра закончила и отошла к соседней койке, где под простынёй тяжело дышал какой-то старик, тяжёлая деревянная дверь реанимационной палаты тихонько приоткрылась. В образовавшуюся щель осторожно просунулась голова. Я присмотрелся сквозь пелену в глазах и почувствовал, как сердце стукнуло быстрее.

Дверь приоткрылась ещё шире, и в палату на цыпочках проскользнула мама. Перед этим она, видимо, оставила пальто у поста дежурной медсестры и надела выданный ей белый больничный халат. Из-под наспех повязанной косынки выбивались растрёпанные пряди. Лицо её было бледным и осунувшимся, под зарёванными глазами залегли тёмные круги. Похоже, все эти четыре дня она почти не спала.

Заметив, что я лежу с открытыми глазами и смотрю на неё, она прижала ладонь к губам, сдерживая готовый вырваться плач, и быстро подошла к моей койке. Видимо ей, дежурного врача пришлось умолять на коленях, чтобы пустил в реанимацию — хоть на минуту, хотя бы одним глазком взглянуть на меня.

— Лёшенька… Сынок… — прошептала мама, осторожно перехватывая мою свободную от капельницы руку. — Живой… Мой мальчик, живой.

Я попытался улыбнуться одними губами, давая понять, что Гаранины так просто не сдаются.

В этот самый момент в реанимационную палату вошла дежурная медсестра в накрахмаленном колпаке.

— Это что ещё такое?! — прямо с порога, не особо выбирая выражения, грозно зашептала она. — Кто вас сюда вообще пустил? Человек в реанимации, еле дышит, ему покой нужен! Ну-ка, давайте отсюда. Не положено!

Мама от такой атаки опешила и испуганно захлопала глазами, растерянно переводя взгляд с неё на меня.

Ситуацию тут же разрулил лечащий врач. Вслед за дежурной медсестрой он появился в проёме дверей, спокойно прошёл внутрь и первым делом проверил мою капельницу.

— Ну всё, Галина Васильевна, хватит ругаться, — негромко сказал врач.

Медсестра уже открыла рот, чтобы возразить, но доктор поднял ладонь, останавливая её.

— Это я разрешил войти. Буквально на минуту.

Он посмотрел на маму, и выражение его лица немного смягчилось.

— Она у нас под дверью уже который день сидит. На стуле ночует. Вы только посмотрите на неё — одни глаза остались.

Мама виновато улыбнулась и тут же опустила взор.

— Ну что, увидели своего сыночку, — продолжил доктор. — А теперь ступайте домой. Организм у него молодой, швы заживают как надо. И вам самой требуется отдых.

Мама хотела что-то сказать, но врач не дал ей вставить и слова:

— И не спорьте. Мне тут, кроме вашего раненого комсомольца, ещё голодных обмороков не хватало.

— Я поняла, — тихо ответила мама.

Она кивнула, вытерла набежавшую слезу и ещё раз посмотрела на меня.

— До завтра, Лёшенька, — произнесла она одними губами.

— Пока, мам, — едва слышно прошептал я.

Она осторожно сжала мою руку и вышла. Дверь закрылась, в палате снова стало тихо.

Я прикрыл глаза. Живот после недавнего укола всё ещё саднил и тянул, но раскалённая боль постепенно отпускала. Веки наливались тяжестью, мысли начинали путаться, и уже через несколько секунд я снова провалился в глубокий сон.

Молодой и крепкий организм вкупе с профессионализмом советских медиков делал своё дело. Спустя ещё несколько дней меня перевели из стерильной реанимации в обычную палату хирургического отделения, и жизнь потихоньку возвращалась в нормальное русло.

Я уже мог сам садиться на кровати, подтягиваясь на металлической дуге, и даже начал самостоятельно есть.

Ну, как есть — через силу пил тёпленький, прозрачный куриный бульон, который мама ежедневно приносила в баночке, бережно укутанной в полотенце, чтобы не остыл.

Мой лечащий врач, Арсений Палыч, оказался мужиком что надо. Как опытный хирург, он прекрасно понимал: молодому парню для выздоровления нужны не только лекарства, но ещё и положительные эмоции. Поэтому совсем не препятствовал визитам моих друзей и родственников.

Ко мне регулярно прибегал Мишка Смирнов, у которого сотрясение окончательно прошло, и, конечно, часами сидела притихшая, какая-то непривычно серьёзная Танька.

Правда, без ложки дёгтя в этой больничной жизни всё равно не обошлось. Проведать меня приходили не только близкие и комсомольский актив, но и следователь из милиции, чьё появление сразу вернуло меня на землю.

Забегая вперёд, Светлана Андреевна тоже пару раз забегала. В первый свой визит она очень долго и обстоятельно разговаривала с Арсением Палычем, после чего отношение санитарок и медсестёр ко мне волшебным образом сменилось с казённого безразличия на глубокое уважение. Или мне так показалось? Впрочем, не суть.

Так вот, следователь пришёл и сразу с наскока принялся забрасывать меня наводящими вопросами: где именно я стоял в момент нападения, кто видел, как преступник достал холодное оружие, и прочими деталями, от которых у меня моментально разболелась голова.

Ну не готов я был пока к подобным допросам, да и желание общаться с представителем власти как-то само собой улетучилось. После очередного нудного уточнения я просто молча повернулся на бок, лицом к стене, и закрыл глаза. Всем привет, я в домике.

Следователь от такой наглости на секунду потерял дар речи. Я услышал, как он шумно втянул воздух носом и с трудом сдержал закипающее раздражение.

— Алексей, ты мне тут свой характер не показывай! — злобно прошипел лейтенант прямо у меня над ухом. Судя по резкому хлопку, папку с протоколом он всё же с треском захлопнул. — Думаешь, ты самый умный? Нападение на тебя в новогоднюю ночь — это тебе не шуточки. Дело на контроле в самом Горкоме, а ты со мной в молчанку играть вздумал? Содействие следствию — обязанность каждого советского гражданина, и если ты…

— Голова уже от ваших вопросов гудит, — не выдержал я и развернулся к лейтенанту.

Ответить лейтенанту не дали распахнувшиеся двери. На пороге палаты вырос Арсений Палыч. Халат расстёгнут, на лбу залегли глубокие морщины, а взгляд был такой, будто он прямо сейчас готов провести экстренную операцию без наркоза — и, судя по всему, пациентом должен был стать вовсе не я.

— Это что ещё за допрос в хирургическом отделении?! — его зычный голос моментально заполнил всю палату. — Товарищ следователь, вы устав больницы читали? Я вам сколько времени выделил? Пять минут! А вы тут уже четверть часа моего больного мучаете!

— Товарищ доктор, это свидетель, и он отказывается отвечать на мои вопросы… — попытался возразить лейтенант, разворачиваясь к врачу.

— Да мне плевать, кем он там числится в вашей канцелярии! — отрезал Арсений Палыч и шагнул вперёд, заставив милиционера невольно отступить. — Для меня он пациент после тяжелейшего проникающего ранения брюшной полости. Швы ещё толком не схватились, пульс скачет, а вы ему тут допросы устраиваете! Всё, заканчивайте свои экзекуции и шагом марш отсюда. С Гараниным будете общаться, когда я разрешу. И точка!

Лейтенант ещё пару секунд постоял, явно подбирая ответ, но под тяжёлым взглядом хирурга быстро сдался. Видимо, спорить с Арсением Палычем в больнице было занятием неблагодарным.

Он нервно сунул ручку в карман кителя, подхватил папку и, бросив на меня последний недовольный взгляд, направился к выходу.

— Извините, Арсений Палыч, — буркнул он уже из коридора.

— До свидания, товарищ лейтенант. И берегите себя, — сухо ответил доктор и плотно прикрыл дверь. — Нервишки, они не восстанавливаются.

В палате снова воцарилась тишина. Я перевёл дыхание и отвернулся к стене. Через пару секунд Арсений Палыч подошёл к кровати, пощупал мой пульс, прислушался к дыханию и только после этого удовлетворённо хмыкнул.

— Ну что, достал тебя этот блюститель закона? — усмехнулся он. — Ты, Алексей, лежи, отдыхай и пока даже не думай вставать. Рано тебе ещё.

Он поправил на мне одеяло, ещё раз проворчал что-то себе под нос и вышел из палаты.

На следующий день в палату наконец пришла Танька. Причём не одна, а вместе с Мишкой, который умудрился притащить с собой ещё и Светку.

Татьяна аккуратно вытащила из сумки банку с бульоном, заботливо укутанную в махровое полотенце. Бульон ещё оставался горячим и аппетитно пах укропом.

— Это твоя мама передала, — тихо сказала Таня, устраивая баночку на тумбочке. — Она сегодня наконец-то вышла на работу, а вечером они обещали вдвоём с дядей Олегом тебя навестить.

Я улыбался и был искренне рад, что друзья навещают меня каждый день, а уж Таньке — и вовсе вдвойне.

Глядя на неё, я поймал себя на одной довольно циничной мысли. Живи такая девушка с её внешностью и характером там, в моём родном будущем, вряд ли она стала бы каждый день таскаться в больницу и сидеть у постели какого-то раненого парня.

Скорее всего, давно нашла бы себе хахаля с приличным кошельком и укатила с ним куда-нибудь на моря. Ну а что? Мне тогда казалось, что в двадцать первом веке отношения вообще стали какой-то расходной вещью: сегодня любовь, завтра разбежались, послезавтра нашли кого-нибудь другого. Сам я, если уж совсем честно, раньше смотрел на всё это примерно так же.

А здесь всё было иначе. Умница, красавица — и при этом сидит рядом со мной, переживает, таскает из дома еду и смотрит на меня своими зелёными заплаканными глазами.

То ли я действительно казался ей перспективным кавалером, то ли она просто меня любила. Хотя, если честно, второе было куда приятнее.

Девушки в этом времени к браку относились гораздо серьёзнее. Для многих из них это было не просто красивое словцо, а решение, к которому они подходили вполне осознанно. И, похоже, Танька тоже смотрела на наши отношения совсем не так, как смотрел бы на них я в своей прежней жизни.

Вот только жениться я пока точно не собирался. Во-первых, мне по паспорту всего пятнадцать лет, а во-вторых… Впрочем, чего загадывать дальше собственного носа? Разберёмся как-нибудь.

— Спасибо, друзья, — тихонько сказал я, стараясь лишний раз не напрягать мышцы живота. — Спасибо, что пришли. А то тут такая скукота, честное слово, уже не знаю, куда себя деть. И ведь ещё Арсений Палыч строго-настрого запрещает даже вставать. Мол, лежи, комсомолец, и не дёргайся.

Мишка осторожно оглянулся на остальных пациентов, лежавших на своих койках в палате. Благо большинство из них либо дремали, либо были заняты собственными делами. Убедившись, что никто особенно не прислушивается, он придвинул табуретку поближе к моей кровати и заговорщически понизил голос:

— Слышь, Лёх… Тут такие новости с района. В общем, Седого в КПЗ прессуют так, что у него уже шуба заворачивается наизнанку. Менты за него взялись всерьёз, дело-то сам понимаешь на контроле. Банда его, как про поножовщину узнала, сразу врассыпную кинулась, попрятались все. Да только хрен там — переловили гадов одного за другим. Так что закроют их теперь прочно и надолго.

— Ну и поделом уродам, — так же тихо отозвалась Светка, сердито сжав кулачки.

С районными новостями было покончено, и ребята плавно переключились на школьные. Каникулы неумолимо приближались к концу, и вот этот факт уже заметно всех тревожил. Комсомольский актив фактически остался без своего лидера.

Мишка со Светкой в один голос начали сокрушаться, что без меня прежней жизни в школе уже точно не будет. По их мнению, Зойка в одиночку со всей этой нагрузкой попросту не справится.

Судя по трагизму в их голосах, можно было подумать, что я как минимум уезжаю на другой континент, а не отлёживаюсь в соседнем квартале с дыркой в боку.

Слушая их, я мысленно усмехнулся. В их словах, конечно, была доля правды. В нашем тандеме с Мартынюк я действительно был мозговым центром и постоянно подбрасывал новые идеи, а Зоя со своей комсомольской исполнительностью и непоколебимой верой в правое дело была идеальным мотором. Без головы такой мотор, конечно, долго не протянет.

Но бросать всё на произвол судьбы я не собирался. Не для того я налаживал эту работу, чтобы всё развалилось из-за одной случайной встречи с человеком по кличке Седой.

— Да не беспокойтесь вы, — постарался я успокоить друзей, слегка скривившись от боли. — Всё будет в полном порядке. Мы с Зоей ещё до праздников успели обсудить несколько интересных задумок. Так что без дела актив не останется. Ей точно будет чем заняться, уж поверьте мне на слово.

Танька, всё это время внимательно слушавшая наш разговор, вздохнула и поправила больничное одеяло у меня на груди.

Когда ребята ушли, в палате осталась только Татьяна. Не знаю, что у неё там в голове в этот момент щёлкнуло, но она вдруг начала сбивчиво выговаривать мне:

— Лёш, ну зачем, зачем ты связался с этим уголовником?! А если бы он тебя убил? Ты вообще соображаешь, как я за тебя испугалась?!

И всё в таком духе, по кругу. Я уже открыл рот, чтобы остановить этот поток девичьей паники, но тут дверь распахнулась, и на пороге появились мои родители.

Мама с порога сразу заохала:

— Ой, Лёшенька! Ну как ты тут? Я вот Танечку попросила бульончик тебе передать, сама никак не успевала… Как твои дела, сынок? Рассказывай.

Батя стоял чуть позади и только страдальчески морщился, слушая эти причитания. Я понимающе ему подмигнул, и он словно ожил. Решительно подошёл, крепко пожал мне руку и тут же шикнул на женщин:

— Так, ну-ка отставить сырость! Ишь, устроили тут! У одной слёзы в три ручья, у второй глаза на мокром месте. Радоваться надо, что всё обошлось, а вы тут болото развели!

Женщины сразу притихли. Атмосфера в палате заметно разрядилась.

— Скучно тебе поди здесь, Лёх? — спросил батя, присаживаясь на стул.

— Ага, — согласился я. — Ещё как. Даже встать не могу, чтобы хоть по коридору прогуляться. Стены уже разглядывать надоело.

Отец ухмыльнулся, полез в свою наплечную сумку и вытащил увесистую стопку: три книги в твёрдом переплёте, а сверху — свежие номера «Крокодила» и «Науки и жизни».

— О, вот это дело! — искренне обрадовался я. — Спасибо, пап. Если бы ко мне никто не приходил, я бы тут точно от скуки повесился, глядя в белый потолок.

— Да ну тебя, Лёша! Наговоришь тоже — повеситься! — испуганно всплеснула руками мама.

— Мам, да это я в переносном смысле. Фигура речи такая, — успокаивающе улыбнулся я.

В общем, мои посидели ещё полчасика и стали потихоньку собираться. Ну а чего тут высиживать? Все последние новости они мне рассказали, у Арсения Палыча в ординаторской побывали, про моё здоровье всё узнали. Теперь пора и честь знать — домой ехать.

Первой меня нежно чмокнула в щёку мама. Следом подошла Танька и, густо покраснев под внимательным маминым взглядом, тоже быстро прижалась губами к моей щеке. А затем батя протянул мне ладонь для прощального рукопожатия.

Наклонившись к самому уху, он тихо, с тяжёлым вздохом прошептал:

— Прости, Лёшка… Не успел я тогда. Слишком расслабились мы под водочку, не сразу сообразил, что наших бьют.

Я крепче сжал его мозолистые пальцы и ответил, глядя ему прямо в глаза:

— Да ладно тебе, пап, перестань. Я разве не понимаю? Просто так обстоятельства сложились. Тут уж ничего не поделаешь.

— Это да… — согласился батя. Помолчал секунду, потом хитро прищурился: — Лёх, а хочешь, я тебе через пару дней гитару сюда привезу? У меня как раз выходной будет. Ведь здорово у тебя на Новый год получалось, скажу честно. Жаль только, что мало.

Вот кстати! О гитаре я как-то даже не подумал, а ведь идея была просто отличная. Главное, чтобы Арсений Палыч не взбунтовался. Всё-таки тут больница, а не дом культуры. Впрочем, это дело решаемое, подход к доктору найду. Так что я уверенно кивнул и сказал:

— Вези.

— Ну всё, бывай, сын, — батя легонько хлопнул меня по плечу и вышел из палаты вслед за нашими дамами.

В палате снова стало тихо. Только теперь на тумбочке лежала «Наука и жизнь», а на душе после отцовских слов стало на удивление тепло.

Глава 2

Следующая неделя в больнице тянулась как резина. Зимние каникулы закончились, и ребята стали приезжать заметно реже. Ну, все, кроме Татьяны. Та с упорством настоящего бульдозера навещала меня каждый день, и никакие мои уговоры поберечь себя и не мотаться лишний раз по морозу на неё не действовали.

— Тань, ну правда, нет смысла каждый день сюда таскаться, — пытался образумить её я.

— Лёша, не твоё дело, — совершенно спокойно отвечала она и ставила сумку с гостинцами на стул. — И вообще, не командуй тут.

Вот и весь разговор.

Зоя тоже разок заглядывала, вместе с Петром — тем самым нашим крепким парнем, который в активе отвечал за спортивную работу. Мишка приезжал один, без Светки, и уже выглядел практически здоровым. Синяк на лице окончательно сошёл, губа его зажила, так что со стороны и не скажешь, что ещё совсем недавно ему хорошенько досталось.

Ну и, конечно, в выходные меня навестили мама с отцом. Батя, как и обещал, притащил мне в больницу гитару.

Вот это уже было настоящее спасение от скуки.

Забыл, кстати, сказать. Была в моём беспомощном положении одна неприятная штука, о которой я первое время старался даже не думать. Я, если честно, жутко стеснялся, когда медсестра подсовывала мне под задницу утку.

Башкой-то я прекрасно понимал, что за годы работы она, наверное, чего только не насмотрелась и давно уже перестала обращать внимание на голые пятые точки и прочие мужские причиндалы. Но всё равно мне было как-то не по себе.

Она всё-таки как-никак женщина. Пусть и медсестра, пусть для неё это обычная работа, но мне-то от этого совсем не легче. Думаю, некоторые мужики меня поймут. Во всяком случае, я в этом совершенно не сомневаюсь.

В первые дни от нечего делать я перезнакомился со всеми мужиками в нашей палате. В основном здесь лежали обычные работяги: кто с аппендицитом сюда попал, кому желчный прихватило, ещё у одного была грыжа. И, что характерно, почти все они угодили в больницу примерно в одно и то же время — в новогодние праздники.

Один мужичок, представившийся Толиком, рассказывал, что аппендицит ему удаляли практически под бой курантов. Праздник пропускать ему совсем не хотелось, поэтому он до последнего терпел и в итоге чуть не получил осложнение.

— Пока все мои друзья пили да плясали, я на операционном столе валялся, — жаловался бедолага, поправляя подушку. — Вот такой праздник, Алексей, — шмыгнув носом, добавил он.

Двое других товарищей попали сюда с желчнокаменной болезнью. Один постоянно ругался на пресную больничную кашу, второй мог часами спорить с дежурной медсестрой по поводу того, что ему можно есть, а что нельзя. Ещё один лежал с грыжей и большую часть времени молча смотрел в газету или книгу, за что мужики тут же окрестили его Интеллигентом.

Но самым интересным персонажем оказался дядька по фамилии Сорока — Фёдор Павлович. Он здесь уже считался старожилом. Третью неделю валялся в палате с перитонитом, и теперь врачи готовили его к повторной операции.

На вид ему было слегка за сорок. Выглядел он, честно говоря, так себе: плечи узкие, руки ухоженные, никаких мозолей и грубой кожи. Зато имел густые усы и постоянно поглядывал на окружающих своими насмешливыми глазами. И почему‑то именно с ним мы очень быстро нашли общий язык.

Фёдор Павлович очень любил поговорить. Мог часами рассказывать смешные истории из своей или чужой жизни, вспоминал, как ездил вместе с комсомольцами поднимать целину, рассказывал о рыбалке и вообще обо всём, что в данный момент приходило ему в голову.

А я слушал.

После нескольких дней больничного ничегонеделания любой нормальный разговор уже воспринимался как культурное мероприятие. А уж если собеседником оказывался Фёдор Павлович, то я был готов слушать его хоть до самого отбоя.

Первые несколько дней после реанимации я просто лежал пластом, слушая, как кто‑то в палате кашляет или храпит, как хлопают двери и периодически кто‑то шаркает подошвами, проходя мимо нашей палаты по коридору. А потом наконец решил: хватит валяться.

Через неделю после ранения я впервые попробовал встать.

Осторожно спустил ноги с кровати, ухватился руками за металлическую спинку и медленно приподнялся. И тут же понял, что я, похоже, немного поспешил. Ноги задрожали, живот обдало такой дикой болью, что я аж зубы стиснул до хруста. Перед глазами на секунду всё потемнело.

— Спокойно… — пробормотал я себе под нос, судорожно хватая ртом воздух.

Замер на несколько секунд, пережидая, пока боль отпустит. Потом сделал шаг. Другой. Вроде получилось.

Правда, со стороны, наверное, выглядело это так, будто я впервые в жизни оказался на собственных ногах и теперь сам не очень понимаю, что с ними дальше делать. Но мне было откровенно плевать. Я уже так устал валяться без дела, что ни какими словами не передать.

И вот наконец я всё‑таки пошёл.

Сначала сделал по палате один полный круг. Шёл медленно, осторожно, держась рукой за спинки соседних кроватей и периодически останавливаясь, чтобы перевести дух. Вернулся к своей койке, сел и минут десять просто отдыхал, собираясь с силами.

После обеда решил замахнуться на большее и выйти в коридор. Нужно же было проверить, остались ли ещё люди на белом свете.

Шучу, конечно. Просто за неделю одни и те же физиономии в палате мне уже порядком надоели. Впрочем, почти все, кроме дяди Феди. С ним хоть поговорить можно было, а остальные за это время успели надоесть мне так, что я уже по звуку угадывал, кто сейчас кашлянул, а кто пёрнул на всю палату. Вот такие нравы, будь они неладны, в советских больницах. Но зато теперь я хотя бы мог немного пройтись и это радовало.

А ещё от скуки меня спасал батин подгон — это я про гитару. Правда, играть на ней я мог потихоньку, а петь пока вообще не получалось: даже разговаривать было больно, а уж если случайно рассмеёшься, то живот сразу напоминал о себе так, что веселье мгновенно заканчивалось.

Поэтому я в основном просто сидел у себя на кровати и тихонько бренчал, подбирая аккорды к очередной песне.

А вот дядя Фёдор продолжал рассказывать свои истории. Иногда такие забавные, что я начинал хохотать и тут же хватался за живот, стараясь остановиться.

— Тише ты, балбес, — ворчал он. — Швы же разойдутся.

— Сами виноваты, — сквозь смех отвечал я.

И ведь действительно чуть не разошлись. Но, слава советской медицине, всё обошлось.

Как‑то вечером, уже после ужина, я сидел на своей кровати и подбирал на гитаре аккорды к какой‑то песне. Фёдор Павлович тем временем читал книгу и готовился к завтрашней операции. По нему было видно, что мужик очень переживает, хотя изо всех сил старался этого не показывать.

— Алексей, а можешь чего‑нибудь спеть? — неожиданно попросил он наконец, оторвавшись от чтива, и повернулся ко мне.

Я, честно говоря, даже немного опешил от такой просьбы. Но отказывать ему почему‑то совсем не хотелось. Кто‑то великий когда‑то сказал, что музыка лечит. Я в эту мистику, конечно, не особо верил, но вот настроение хорошая песня поднимает гарантированно.

Немного поразмыслив и перебрав в голове всё, к чему успел подобрать аккорды за последние дни, я решился. Пробежался пальцами по струнам, чуть подтянул колки и запел — тихонько, вполголоса, чтобы лишний раз не напрягать зашитое пузо. Всё‑таки после своих приключений геройствовать мне совершенно не хотелось.

Это была песня «Лебединая верность» (музыка Евгения Мартынова, стихи Андрея Дементьева).

Над землёй летели лебеди

Солнечным днём,

Было им светло и радостно

В небе вдвоём.

И земля казалась ласковой

Им в этот миг,

Вдруг по птицам кто‑то выстрелил

И вырвался крик…

Во время исполнения куплета я покосился по сторонам, проверяя, никому ли в палате не мешаю своими песнопениями. Но оказалось, что мешать я как раз перестал одновременно всем. Мужики, лежавшие на соседних кроватях, один за другим подобрались и теперь внимательно слушали. Даже Веня, который постоянно кашлял, на этот раз сидел тихо, будто боялся случайно нарушить тишину в палате. Поймав этот настрой, я увереннее повёл припев:

Что с тобой, моя любимая,

Отзовись скорей,

Без любви твоей

Небо всё грустней.

Где же ты, моя любимая,

Возвратись скорей,

Красотой своею нежной

Сердце мне согрей…

Пел я негромко, но в палате стояла такая тишина, что было слышно каждое движение пальцев по струнам. Никто не разговаривал, никто не кашлял и даже не шуршал одеялом. Казалось, все вдруг на несколько минут забыли, где находятся и зачем сюда попали.

Я хочу, чтоб жили лебеди,

И от белых стай

Мир добрее стал.

Пусть летят по небу лебеди

Над землёй моей,

Над судьбой моей летите

В светлый мир людей!

Я допел последние слова припева, дав последнему аккорду затихнуть. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Подняв взгляд от гитары, я тут же заметил нашу дежурную медсестру. Она сидела на краю кровати Толика, немного отвернувшись в сторону, и вытирала глаза кусочком бинта.

Вот этого сейчас я точно не ожидал.

Сначала слегка растерялся, не зная, как в такой ситуации поступить. Мужики тоже молчали, и никто почему‑то не спешил разрушать эту тишину.

Первым не выдержал Фёдор Павлович. Он тяжело вздохнул, потёр ладонью щёку и хрипловато произнёс:

— Хорошая песня… Даёт мотивацию жить дальше.

Я посмотрел на него и только сейчас заметил, что книга, которую он до этого постоянно держал в руках, лежит закрытой на тумбочке.

Эту затянувшуюся паузу грубо прервал резкий скрип двери. В палату заглянул дежурный врач — молодой, хмурый мужчина с фонендоскопом, торчавшим из кармана халата. Судя по всему, музыку он услышал ещё из коридора и теперь был настроен крайне недоброжелательно.

— Это что ещё за самодеятельность? — строго спросил он, обводя взглядом притихших мужиков. — Больной, ну‑ка сейчас же уберите инструмент. У нас тут хирургическое отделение, а не дом культуры. Людям покой нужен. Завтра у кое‑кого операционный день, а вы тут концерты устраиваете.

Медсестра, всё ещё державшая в руке кусок бинта, которым только что вытирала слёзы, попыталась было робко возразить врачу:

— Но, Сергей Романович, песня ведь действительно хорошая…

Дежурный так выразительно на неё посмотрел, что бедная женщина тут же осеклась. Быстро поднялась с Толиковой кровати, поправила халат и поспешила наружу.

Оставшись без поддержки, я молча убрал гитару в чехол. Спорить с доктором не имело смысла, да и пузо после пения всё‑таки начало немного саднить.

А утром началось.

Едва за окнами забрезжил блёклый январский рассвет, в помещение с грохотом вкатили каталку. Пришло время Фёдора Павловича. Мужики притихли, глядя, как Сорока перебирается на простыню. По его лицу было видно, что внутри он здорово мандражирует, но держался молодцом. Даже попытался ободряюще подмигнуть мне своими насмешливыми глазами.

— Ну, Алексей не прощаемся, и не скучайте тут без меня, — усмехнулся он, устраиваясь поудобнее.

— Вы давайте, Фёдор Павлович, возвращайтесь побыстрее, — ответил я. — Так ведь… — Мужики, повернулся я к своим товарищам по несчастью. Они словно китайские болванчики закивали и что‑то там загомонили одновременно.

— Вот и договорились, — улыбнулся я. — Так что не задерживайтесь сильно, — попытался я приободрить мужичка.

Каталка загремела по коридору, и через несколько секунд Сорока скрылся за поворотом, направляясь к лифту.

В палате сразу стало непривычно тихо.

Я поймал себя на том, что действительно переживаю за этого человека. Вроде бы познакомились совсем недавно, а он успел стать мне почти другом, если это можно так назвать. Перитонит — штука паршивая, особенно в семидесятые годы, когда с антибиотиками всё было далеко не так просто, как в будущем. Оставалось только надеяться на золотые руки хирурга, который будет делать операцию.

Чтобы хоть немного отвлечься от дурных мыслей, я решил аккуратно доковылять до туалета. И вот тут выяснилось, что по больнице уже вовсю поползли слухи про моё вчерашнее выступление. Сарафанное радио в советских медучреждениях, похоже, работало быстрее любого интернета.

Пока я медленно брёл по длинному коридору, придерживая рукой зашитый живот, из соседних дверей то и дело высовывались любопытные физиономии. Кто‑то провожал меня взглядом, кто‑то перешёптывался, а одна санитарка выглянула из‑за угла и тут же спряталась обратно.

Но настоящий сюрприз ждал меня у самого туалета.

Там меня перехватили две молодые практикантки в белоснежных халатах и кокетливо накрахмаленных колпачках. Завидев меня, девушки тут же зашушукались, переглянулись и принялись так откровенно улыбаться, что я невольно остановился. Одна из них поправила выбившуюся прядь волос и лихо стрельнула в меня глазами.

«Вот тебе и больница», — подумал я. Но, само собой, ничего я этим пигалицам отвечать не стал.

Ещё вчера я валялся с зашитым животом и думал, как бы сходить в туалет без приключений, а сегодня, оказывается, стал местной звездой больницы. Правда, для полной уверенности в собственной популярности мне всё‑таки не хватало хотя бы одного букета роз и триумфальной музыки на выходе из сортира.

После моего утреннего променада к туалету время в палате потянулось томительно и вязко. Прошёл час, за ним второй, а Фёдора Павловича всё не возвращали. Наша седьмая палата притихла: Толик угрюмо листал старую газету, Интеллигент даже не притрагивался к своей книге, а Вениамин то и дело тяжело вздыхал, поглядывая на пустующую койку у окна. Ожидание вестей из операционной давило на психику похлеще любого допроса.

Лежать пластом и разглядывать побелённый известью потолок было уже невыносимо. Мышцы затекли, а дурные мысли лезли в голову одна за другой. Наконец, прикинув по часам, что вот‑вот Танька должна приехать, я решил сделать над собой усилие и устроить ей сюрприз.

Кое‑как, придерживая рукой ноющее пузо и тихонько матерясь сквозь зубы, я встал с кровати. Накинул больничный халат и медленно потащился вниз по ступенькам в шумный вестибюль.

Арсений Палыч, конечно, запрещал много ходить после операции, но мне кровь из носу нужно было сменить тягостную обстановку, чтобы не сойти с ума от этого томительного ожидания.

Танька появилась минут через десять. Едва она шагнула в двери вестибюля, стряхивая с пушистой кроличьей шапки белый январский снег, я невольно улыбнулся. Мы устроились в самом углу, на продавленном диванчике, прямо напротив раздевалки. Татьяна аккуратно вытащила из сумки банку, укутанную в махровое полотенце, — с картофельным пюре и аппетитно выглядевшей жареной котлеткой. Поставив банку с едой на подоконник, она бережно положила свои ладошки поверх моих.

— Лёшенька, ну как ты себя чувствуешь? — тихо спросила она, заглядывая мне прямо в глаза. — Швы не тянет? Зачем ты вообще сюда спустился, тебе же лежать надо!

— Да нормально всё, Тань, заживает как на собаке, — соврал я, стараясь дышать помедленнее, чтобы не выдать острую резь в брюхе. — Зато вот тебя встретил. Там же наверху скукота смертная. Мужика того, ну, Фёдора Павловича, на операцию отвезли ещё утром, сижу сам не свой, переживаю за него…

Договорить я не успел.

Закон подлости в Советском Союзе работал так же безотказно, как и в двадцать первом веке.

Со стороны лестницы, весело щебеча, спускались те самые две утренние практикантки. Уже без халатов, в цивильных платьишках, они, судя по всему, отработали смену и направлялись домой. Завидев меня, сидящего на диване, пигалицы мгновенно зашушукались.

Одна из них, заметив рядом со мной красивую девушку, вдруг немного притормозила. То ли в её голове что‑то переклинило, то ли захотелось самоутвердиться перед своей подругой, но эта кобыла, ещё утром щеголявшая в накрахмаленном белом халате, выразительно окинула Таньку оценивающим взглядом, а потом повернулась ко мне и с заговорщической улыбочкой стрельнула глазами. И ещё напоследок подмигнула. Да так откровенно, что не заметить этого было в принципе невозможно.

И Танька заметила. О да, ещё как заметила.

Я прямо физически почувствовал, как её ладони, только что согревавшие мои пальцы, мгновенно стали ледяными. Она медленно повернула голову вслед удаляющимся практиканткам. Её зелёные глаза опасно сузились, а на щеках проступил яростный румянец.

Когда двери больницы за девчонками захлопнулись, Татьяна резко повернулась ко мне. И что тут началось.

— Это что сейчас было, Гаранин?! — её голос от возмущения сорвался на шипящий шёпот, от которого у меня внутри всё похолодело. — Это кто такие?! Они что себе позволяют? Уже ничего не стесняются — прямо при мне глазки тебе строить смеют?!

— Тань, да я их первый раз в жизни вижу… — попытался я включить заднюю передачу, но куда там. Против волны ревности у меня не было никаких контраргументов.

— Не ври мне! — Танька резко вскочила с диванчика, скрестив руки на груди и буквально задыхаясь от обиды. — «Первый раз он их видит»! Ему подмигивают так, что, наверно, все увидели! Ты сюда лечиться лёг или по бабам шляться?! Я дома извелась вся, после школы ему обед готовила, везла по морозу, а он тут, оказывается, с девочками шашни крутит! От поклонниц у него отбоя нет!

Гардеробщица тётя Маша в своей каморке за сеткой моментально замерла с вешалкой в руках, навострив уши.

Видимо, театральный сезон в больничном вестибюле для неё был официально открыт.

Глава 3

От её беспочвенных обвинений в измене меня аж передёрнуло. Попытался вскочить на ноги. Хотел, чтобы Татьяна успокоилась. Надо было объяснить ей, что она несёт полную чушь, однако рана тут же напомнила, кто здесь главный.

Я вроде только поднялся с диванчика, как брюхо обожгло изнутри. Поморщившись, непроизвольно согнулся пополам и снова опустился на диван. Я судорожно схватился рукой за рану, но от боли в глазах всё равно на мгновение потемнело.

Впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы вся Танькина ревность слетела в ту же секунду. Обида на практиканток мгновенно испарилась, уступив место панике и испугу. Она тут же бросилась ко мне на помощь.

— Лёш! Лёшенька, что с тобой?! Швы?! Швы разошлись?! — занервничала она, дёргая меня за плечи.

— Да тише ты… — попытался угомонить её я.

Стиснув зубы и сделав несколько глубоких, осторожных вдохов, я понял, что боль постепенно начала отступать. Танька тем временем вертела головой, лихорадочно высматривая хоть кого-нибудь поблизости в белом халате.

Но в вестибюле, как назло, никого из медработников не было. Ни врача, ни медсестры, вообще никого. Вот так всегда: когда нужен кто-то с медицинским образованием, попробуй его ещё найди.

Я мысленно выругался, когда сообразил, какую совершил большую ошибку. Ну вот правда, на фига я вообще попёрся встречать Таньку в вестибюль? Сидел бы спокойненько у себя в палате, любовался белым потолком — глядишь, и этого приступа не было. Да и с дурами-практикантками так неудачно не столкнулись бы.

Но что сделано, то сделано. Назад уже ничего не отмотать. Хотя, если вспомнить, кто я вообще такой, с этой фразой можно было поспорить.

— Тань… Всё нормально. Мне уже лучше, — выдавил я, прижимая ладонь к животу. — Кажется, понемногу отпускает.

Она облегчённо выдохнула и тут же расслабилась.

— Вот видишь, — немного обиженно пробурчал я, устраиваясь поудобнее на продавленном диванчике. — Я даже сидеть-то толком не могу, пузо режет, а ты меня к этой дуре почему-то приревновала. Как ты вообще могла такое подумать — чтобы я с этой…

Танька молчала, виновато опустив глаза.

— Прости, Лёша. На меня как что-то нашло. Я так разозлилась на эту наглую дуру, что сразу голову потеряла. Нафантазировала себе невесть что…

— Ну, всё, хватит, душа моя. — Ласково перехватил я её пальцы и нежно чмокнул. — Поверь, на твоём месте я бы тоже начал что-нибудь подобное подозревать. Выглядело всё действительно слишком двусмысленно. Но можешь мне поверить: тебя я ни на какую другую не променяю.

Она подняла глаза и прижалась ко мне всем телом, обхватив мою шею руками.

Вот только я, откровенно говоря, немного приврал.

Нет, Таньку я менять ни на кого действительно не собирался. Даже мысли такой не возникало. Но вот насчёт практиканток…

За те несколько минут, пока моя пассия истерила и обвиняла меня в неверности, в голове созрел изящный план, как проучить этих двух стерв из мединститута.

Причём просто поставить их на место было мало. После того, как они устроили весь этот цирк, мне хотелось, чтобы обе получили хороший урок и надолго запомнили, что не стоит влезать в чужие отношения.

План, придуманный мной, был довольно жёстким. Но после таких фокусов оставлять их шуточки без ответа я точно не собирался.

План был прост, как валенок, и изящен, как удар табуреткой по голове.

Сначала — охмурить ту пигалицу, что подмигивала мне при Татьяне. Тут к гадалке не ходи: девка определённо втюрилась в меня по уши. Я это ещё просек, когда увидел их впервые. Значит, соблазнить её — дело плёвое. Пара комплиментов из серии «ваши глаза цвета озёрной тины», пара томных вздохов — и баба потекла. Мне ли не знать, как это работает?

А потом — оп! На глазах у первой замутить с её подругой. Вот это будет настоящий для неё шок. Посмотрим, как они будут делить молодого и красивого. Пусть почувствуют, каково это — когда тебя держат за дуру. Заодно проверю теорию о женской дружбе на практике. Хотя сразу скажу: теория так себе.

Ну а если позволит здоровье — а оно обязано позволить, потому что болезнь болезнью, а гормоны в молодом теле никто не отменял… Да и просыпаться каждое утро со стояком, глядя в белый потолок больничной палаты — такое себе удовольствие. Так вот, если силы будут, неплохо будет оприходовать их обеих.

Кстати, для этого самого дела местечко я уже приглядел.

Если спуститься на лифте на минус первый этаж, там есть подземный переход из одного корпуса в другой. Я его случайно обнаружил, когда меня возили на процедуры. И вот в этом самом коридоре по бокам — тёмные комнаты. Недостроенные, пустые, без дверей. Идеальное место, и никто там особо не ходит.

Пока я мысленно прокручивал в голове детали плана, Танька наконец отпустила мою шею, шмыгнув носом, и принялась мять свою кроличью шапку.

Удобно устроившись на диванчике, мы с Танюхой проболтали ещё, пожалуй, целый час. Она, напрочь забыв о недавнем приступе ревности, увлечённо делилась школьными новостями — рассказывала, как актив без своего вожака буквально тонет в отчётах и все ждут моего возвращения. Как приезжала Никонова и назначила Зою Мартынюк на моё место, пока я не оклемаюсь.

Заодно передала привет от родителей: накануне она забегала к нам домой и виделась с ними. Мама с папой пообещали, что в следующие выходные обязательно приедут ко мне в больницу. А ещё добавила, что бабушка с Иришкой очень за меня переживают и ждут, когда меня наконец выпишут.

Часы посещений неумолимо подходили к концу, и в вестибюле мигнул свет. Танька заторопилась домой. Я проводил её до стеклянных дверей, и на прощание она нежно поцеловала меня, пообещав заглянуть завтра сразу после школы, и выскочила на мороз.

Оставшись один, я медленно поплёлся обратно наверх, к своей палате, придерживая рукой ноющий живот.

Стоило переступить порог, как на душе сразу полегчало. Фёдора Павловича уже привезли из операционной. Более того, вопреки моим мрачным предположениям, выглядел он вполне прилично для человека, который ещё совсем недавно лежал на операционном столе.

Да, лицо оставалось бледным, голос звучал тихо, да и вообще он явно чувствовал себя не лучшим образом. Но глаза были ясными, а густые усы всё так же задорно топорщились.

— О, Лёха, явился! — окликнул он меня, заметив в дверях. — А я вот, гляди, уже отвоевался. Хирург, кстати, попался отличный, заштопал меня как положено. Так что рано вам списывать Сороку в тираж!

По палате прокатились смешки, и напряжение сразу спало. Я со спокойной душой опустился на свою койку и поставил на тумбочку банку с едой, которую принесла мне Татьяна.

Пусть всё уже остыло, но я всё равно принялся уплетать домашнюю стряпню за обе щеки. Лечащий врач, конечно, советовал пока повременить с тяжёлой пищей и налегать больше на бульон и овощи, но после нескольких дней больничного рациона мне уже было совершенно наплевать на рекомендации Арсения Павловича.

На ужин я, само собой, не пошёл — честно говоря, обожрался Танькиной стряпнёй. Да и что там было ловить в больничной столовке? Опять переваренные в клейстер макароны да сизый кусок курицы, глядя на который аппетит пропадал сам собой. В общем, плюнул я на всё это дело и остался в палате.

Я лежал на своей койке и тихонечко, едва касаясь струн, брынькал на гитаре, когда к нам вошла вчерашняя медсестра. Она принесла ужин Фёдору Павловичу. Поставила поднос на его тумбочку, повернулась ко мне и совершенно без стеснения спросила:

— Алексей, а сегодня концерт по заявкам трудящихся будет?

Я покосился на её белый халат и обречённо вздохнул:

— Ну, вы же сами видели, как вчера дежурный врач ругался. Так что, пожалуй, сегодня концерта не будет. Нельзя режим в больнице нарушать. Сами понимаете, — отложив в сторону гитару, сказал я, разведя руками. А для убедительности даже зевнул, всем видом показывая, что за день очень устал и хочу спать.

В это время мужики начали постепенно возвращаться с ужина. Медсестра на мой зевок внимания, кажется, даже не обратила, только с каким-то ехидством облизнула накрашенные губы и многозначительно выдала:

— Алексей, сегодня в отделении дежурит совсем другой врач — Виталий Андреевич. Мы с ним, считай, вась-вась. Я, если что, договорюсь. Ты только поиграй нам немного перед отбоем, а?

И тут до меня окончательно дошло, кто в этой больнице главный по распространению новостей.

Вот оно — местное министерство связи и сарафанного радио, работающее похлеще интернета и электронной почты вместе взятых.

Правда, я решил ещё немного повыкабениваться — чисто для порядка и поддержания статуса. Но мужики уже уловили нить разговора и дружно подключились к её уговорам.

— Давай, Лёха!

— Ну чего тебе стоит?

— Скукота тут такая, хоть волком вой!

— Душа праздника просит!

Я слушал их, делая вид, что сомневаюсь.

Точку в этих дебатах поставил Фёдор Павлович. Не поворачивая головы, он глухо прокряхтел со своей койки:

— Да поиграй ты им, Лёх. Всё равно не отстанут, зуб даю.

По палате покатились добродушные смешки.

— Ну ладно, — сдался я. — Уговорили, языкастые.

Я снова взял в руки инструмент и принялся подтягивать колки.

— Так, погоди, пока не начинай! — попросила медсестра и унеслась куда-то сломя голову.

Честно говоря, в первый момент никто в палате вообще не понял, что произошло. Зато когда она вернулась, вопросы отпали сами собой. Вместе с ней внутрь чинно прошествовали ещё четыре женщины в белых халатах — от дежурных акушерок до санитарок.

Самой молодой на вид было лет двадцать пять, а самой старшей — наверняка уже под полтинник. Причём для надёжности они даже притащили с собой стулья из коридора.

Наша дежурная — хоть убей, не помню, как её зовут, — явно успела разнести весть о «самородке из хирургии» по всему крылу. И смех, и грех, честное слово.

Впрочем, давать заднюю было поздно. Вслед за женским десантом на огонёк заглянул и сам дежурный врач, Виталий Андреевич. Он тихонечко присел на край Толиковой койки и принялся оценивающе, с лёгким прищуром поглядывать на меня.

Тут я его прекрасно понимал. Кто я для него? Не популярный же артист, которого по телевизору в «Голубом огоньке» показывают, а какой-то зелёный пацан с гитарой. И этот его недоверчивый взгляд я принял как вызов.

Мысленно усмехнулся: «Ну держись, док, сейчас я тебе устрою культурную революцию».

Прикинув, с чего начать, я набрал полную грудь воздуха и запел одну из тех тёплых, чуть ироничных песен Олега Митяева.

В городке периферийном

Отдаёт весна бензином,

Дремлет сладко замороченный народ.

И редеет мгла над трассой,

На которой белой краской

Написал какой‑то местный идиот…

Пел тихонько, мягко, чтобы не рвать глотку и не тревожить зашитый живот, и старался вытянуть каждую строчку аккуратно, без надрыва. Сделав короткий, красивый проигрыш, я плавно перешёл на припев, бросив взгляд на притихшую публику.

С добрым утром, любимая!

Крупными буквами.

С добрым утром, любимая

Не жалея белил.

И лежит нелюдимая

Надпись, огни маня,

И с луны различимая,

И с окрестных светил.

Когда я снял пальцы со струн, в палате раздались негромкие, редкие аплодисменты. Первым захлопал Виталий Андреевич, уважительно покачивая головой, к нему тут же присоединились две медсестры постарше. Взгляд у доктора заметно изменился, а былой его скепсис как рукой сняло.

До отбоя оставалось чуть больше получаса, пузо на удивление вело себя смирно, и я решил не останавливаться на достигнутом. Раз уж пошла такая движуха, надо закрепить успех. Следующей я завёл ещё одну митяевскую вещь.

Посмотри, в каком красивом доме ты живёшь,

Я вчера пошёл за пивом — прямо обомлел:

Целовал его слепой расплакавшийся дождь,

Извиняясь, что всю зиму гриппом проболел…

Я стоял бы, любовался до скончанья дня

Вместе с нашим участковым молча под грибком,

Но в пакетике прозрачном дырка у меня,

И всё время утекает пиво из него.

А лето — это маленькая жизнь…

Закончив петь, я оторвал взгляд от гитары и обнаружил, что в палате знатно прибавилось народу. В проходе у дверей плотной стеной стояли мужики из соседних палат, а спереди маячил пяток женщин с женской половины отделения. Тут, видимо, или сарафанное радио сработало, или люди пришли чисто из любопытства — поглазеть, что тут вообще происходит.

Дальше я уже пел всё подряд. Выдал несколько душевных вещей из репертуара группы «Браво», добавил одну весёлую песенку Евгения Осина — благо их простой, стилизованный под шестидесятые дворовый рок-н-ролл ложился на эту эпоху, как родной.

Народ в палате слушал эти ритмы, как заворожённые, кто-то из медсестёр тихонько притопывал в такт, а женщины у дверей вовсю обменивались восторженными взглядами.

Краем глаза я заметил, что Виталий Андреевич стал всё чаще поглядывать на свои наручные часы, сверяясь со строгим больничным расписанием.

Да и я, если честно, с непривычки уже изрядно вымотался. Сил петь не осталось, а в животе снова появилось нехорошее тянущее ощущение. Решив, что пора красиво закругляться, я пробежался пальцами по струнам и затянул финальную вещь Сергея Трофимова.

Казалось бы — ну что скучать? Всего семь дней разлуки.

А вот скучается — хоть волком вой.

Посуды кухонной гора — всё не доходят руки,

И опять забыл полить столетник твой.

Друзья зовут: «Давай махнём на шашлыки на дачу»

А я не еду, мне милей мой сплин.

В привычной мизансцене дней всё выглядит иначе

Когда невольно поживёшь один.

Люди слушали внимательно, боясь пропустить хоть одно слово. А я старался напустить побольше драматизма в исполнение, чтобы народ запомнил этот импровизированный концерт на всю жизнь. Правда, пришлось изменить немного текст — даже не так, я просто не стал петь припев, где было про апостола, так как советский человек может чего-нибудь не то себе напридумывать.

Казалось бы, ну что скучать? Пройдёт всего неделя,

И всё вернётся на круги своя:

Домашние дела, друзья, работа на пределе.

А, в общем, жизнь вполне обыкновенная.

И лишь заметив первый снег над хмурою столицей

И у ларьков озябшие цветы.

Я вспомню как недолог век, что он не повторится

И что всего прекраснее в нём ты.

Заметил у некоторых женщин влагу на глазах, а вчерашняя медсестра снова растирала слёзы по щекам кусочком стерильного бинта.

Я скучаю по тебе,

Как подранок по своей стае.

Я скучаю по тебе

Вот ведь как бывает!

Когда затих последний аккорд, в палате ещё пару секунд стояла тишина. А потом публика начала тихонечко хлопать и шёпотом выражать мне благодарности, чтобы не будить спящих людей в палатах.

— Ну всё, товарищи, хорошего понемножку, — Виталий Андреевич решительно поднялся с койки и негромко захлопал в ладоши, снова примерив на себя роль строгого доктора. — Концерт окончен, артисту нужен покой, а отделению — сон. Всем разойтись по палатам. Живо, живо!

— Валентина, — обратился он к той самой медсестре, — забирайте отсюда свои стулья. Мужики из соседних палат нехотя потянулись к туалету на перекур, а медсестра, та что была самая молодая, показала мне большой палец. И, уже выходя, заговорщически подмигнула мне и беззвучно, одними губами, прошептала: «Спасибо, Лёша».

Доктор задержался у дверей, ещё раз окинул меня внимательным взглядом и тепло усмехнулся:

— А ты силён, Алексей. Вон как женщины в конце слёзы лили. Сам написал песни?

Я просто пожал плечами, не желая вдаваться в подробности, и убрал гитару обратно в чехол. Дальше он задавать вопросов не стал, а просто сказал:

— Отдыхайте товарищи, спокойной ночи.

Дверь закрылась, и в нашей палате наконец-то погасили верхний свет, оставив лишь тусклый ночник.

Я бережно убрал гитару под кровать, со вздохом облегчения вытянул ноги и закрыл глаза. Фёдор Павлович на соседней койке тихонько заворочался и негромко прокряхтел:

— Ну, Лёха… Ну ты и выдал. Теперь тебя все бабы в больнице на руках носить будет.

Я ничего не ответил, только улыбнулся темноте. Живот покалывал от пения, но на душе было чертовски хорошо.

А утром такое началось! Наша палата буквально превратилась в проходной двор.

Медсёстры и санитарки, что только-только заступили на утреннюю смену, одна за другой заходили к нам под самыми благовидными предлогами. Кому-то надо было срочно проверить у меня температуру, кому поправить шторы, а многие из персонала просто заглядывали в нашу палату чисто из любопытства.

Но самое смешное, что приходили они не просто так. Моя прикроватная тумбочка стремительно заполнялась разнообразными угощениями: одна положила горсть шоколадных конфет «Мишка косолапый», вторая оставила пару крупных красных яблок, а третья вовсе водрузила на тумбу трёхлитровую банку берёзового сока, сказав, что из соседней палаты просили передать.

Я смотрел на эту гору подношений и чувствовал себя Юрием Гагариным после триумфального возвращения из космоса. И смех, и грех, честное слово.

Фёдор Павлович, бледный, но почему-то очень довольный, лежал на своей койке у окна, посмеиваясь и глядя на мою ошалелую физиономию.

— А помнишь, Лёшка, чего я тебе вчера перед самым сном сказал? — глухо прокряхтел он, когда за очередной смущённо улыбающейся медсестрой закрылась дверь.

Он многозначительно поднял указательный палец вверх.

— Слушай меня и радио, пацан, — игривым тоном заявил он и продолжил: — Я в людях никогда не ошибаюсь!

Мужики в палате дружно загоготали, поддерживая его наставления. А я смотрел на это кулинарное изобилие на своей тумбочке, понимая, что в одно лицо я эту гору точно не осилю.

Глава 4

После утреннего обхода меня сразу отправили в процедурный кабинет на перевязку. Там Арсений Палыч лично осмотрел мою рану, аккуратно прощупал живот, проверил швы, что‑то отметил в журнале, а потом огорошил меня новостью, от которой на душе сразу стало светло.

— Ну что, Гаранин Алексей, — хирург поправил очки, — если за выходные ничего экстраординарного не случится, в понедельник я тебя выписываю. Хватит государственные харчи проедать.

Я обрадовался так, что словами не передать.

Понедельник! Свобода! Прощайте, больничная койка, уколы и надоевший белый потолок!

На завтрак я сегодня не ходил — точнее, отсидел его как бы для галочки, поскольку моя тумбочка и без того ломилась от разнообразных гостинцев. Я дождался, пока мужики уйдут покурить, и решил пошептаться с Фёдором Павловичем.

Кому, как не умудрённому жизнью человеку, можно было излить душу?

Я тихонько изложил ему свой план мести против тех двух практиканток: хотел проучить обеих, столкнув их лбами и заставив пожалеть о своих выкрутасах.

Однако, выслушав мой монолог без всякого восторга, он почесал ус и сразу же зарубил идею на корню.

— И зачем тебе это, Алексей? — спросил он, серьёзно посмотрев на меня. — Через несколько дней ты выпишешься и обо всём этом забудешь. Домой придёшь, в школу вернёшься, Таньку свою увидишь — и вся эта неприятная история сама собой из головы выветрится.

Я хотел возразить, но он поднял ладонь.

— А сделаешь по‑своему — потом сам себя за это ругать будешь. Может, сейчас тебе и кажется, что ты красиво всё придумал, а потом окажется, словно грязью измазался. Тебе оно надо?

Я неопределённо повёл плечом и задумался.

Внутренний циник во мне сопротивлялся: мол, сами напросились, сами виноваты. Но Фёдор Павлович смотрел на меня так, что спорить почему‑то не хотелось.

Он хитро ухмыльнулся из‑под густых усов.

— А хочешь, я тебе расскажу другой способ, как можно поставить этих девиц на место?

Я сразу заинтересовался.

— И какой же?

— Очень простой. Расскажешь нашей медсестре Валентине про то, что случилось вчера. Только как бы между прочим, чтобы не вызвать подозрений. И, прошу, ничего не придумывай — просто факты.

— И что дальше?

— А дальше она сама разберётся. Вот увидишь. Если эти девчонки действительно решили, что им всё позволено, им быстро объяснят, как нужно себя вести на работе. Могут и начальству доложить. Вот так.

— А этого разве хватит?

Фёдор Павлович усмехнулся.

— Поверь, хватит. Особенно если Валентина начнёт разносить эту историю по всей больнице. Тогда, уверен, этим девицам здесь очень туго придётся. Думаю, они очень быстро забудут и про подмигивания, и про прочие глупости.

Я откинулся на подушку и мысленно присвистнул.

Вот это уже выглядело гораздо серьёзнее, чем моя идея.

Без флирта, без моих великих комбинаций и без попыток кого‑то обвести вокруг пальца. Просто одна короткая история, рассказанная нужному человеку, — и дальше советская система сама начинает перемалывать неугодных.

Я покосился на Фёдора Павловича.

— И давно вы, дядь Федь, такие методы практикуете?

Он только хмыкнул.

— Жизнь, Алексей, заставит. А она не хуже прочих институтов учит.

«Вот ведь человек», — подумалось мне.

На вид обычный мужик за сорок, а иногда такое посоветует — только держись. Куда мне с ним тягаться со всем моим багажом знаний из двадцать первого века. У таких, как он, только учиться и учиться.

После обеда ко мне в больницу примчался Мишка. Завалился он в палату весёлый и шумный, держа в руках верхнюю одежду.

— Ну что, больной, как самочувствие? — спросил он, вешая своё клетчатое пальто с меховым воротником на спинку стула.

— Потихоньку, товарищ доктор. Вроде уже получше. Вот в понедельник обещают выписать, — обрадовал я его.

— Это же классно! А то без тебя, Лёха, в школе скучно.

— А ты чего, Миш, так рано припёрся? Решил уроки прогулять? — поинтересовался я, глянув на часы.

— Да нет, — махнул он рукой и пододвинул стул с пальто ближе ко мне.

Он уселся на него и тут же начал рассказывать, что сегодня последним уроком у них была физра. А поскольку после сотрясения у него имелась справка об освобождении, физрук со спокойной совестью турнул его домой: мол, иди отлёживаться.

Правда, напоследок предупредил, — поморщил нос мой приятель: — «Освобождение закончится — нормативы всё равно сдашь, Смирнов».

— Вот ведь какой неприятный человек, — хмыкнул Мишка. — Даже пофилонить как следует не даёт.

— Физруки — они везде одинаковые, — заметил я и поудобнее устроился на кровати, подложив под спину подушку.

Но, как оказалось, главные новости у Мишки были, конечно же, школьного толка.

Оказывается, Зоя Мартынюк, после того как второй секретарь райкома Никонова временно назначила её на моё место комсорга школы, теперь вовсю лютовала.

— Гоняет всех комсомольцев почём зря, Лёха, — насупившись, сообщил он, разглаживая взъерошенные волосы после шапки. — Отчёты требует, планы на третью четверть, ещё какую‑то ерунду придумала. Пацаны уже волком воют.

— А сама‑то хоть справляется? — уточнил я.

— Ну… как тебе сказать, — Мишка скривился. — Старается. Только до тебя ей, как до Луны пешком. Все это понимают. Вот она и бесится, пытается прыгнуть выше головы. Сегодня так вообще отличилась. С твоей Танькой в коридоре сцепилась.

Я сразу насторожил уши.

— С Танькой?

— Ага. При всех назвала её «выдвиженкой». И за что? За то, что на новогоднем балу в импортном костюме форсила и тебе глазки строила.

— Серьёзно? — рассмеялся я, не желая верить ни единому его слову. Ну правда! Зоя точно никогда такой не была, и я ни разу за ней не замечал подобных закидонов, а тут на тебе.

— Серьёзнее некуда. Танька, конечно же, не промолчала и послала её со своим комсомолом куда подальше.

Я посмотрел в окно.

По словам моего лечащего врача, до полноценного возвращения в школу мне светило несколько месяцев сидеть дома, пока всё внутри окончательно не заживёт. Шутка ли — тяжёлое ножевое ранение. А тут меня не было в строю всего‑то десять дней, а в комсомольской организации уже начались форменный бардак, разброд и шатания.

И с этим явно нужно было что‑то делать.

— Лёх, ты чего притих‑то? — спросил Мишка.

— Думаю, как бы Зойка за это время делов каких не наворотила.

— А я тебе что говорю? — всплеснул руками Мишка. — Там уже некоторые ждут, когда ты вернёшься на своё место. Иначе им житья не будет под Зойкиным командованием.

— Ещё слишком долго… Думаю, не дождутся, — вздохнул я. — Но порядок навести всё‑таки придётся, — обрадовал его я.

Мишка усмехнулся.

— Вот и давай быстрее лечись и возвращайся обратно.

А я задумался: комсомол, конечно, комсомолом, никуда он не убежит, но это только половина проблемы. Гораздо сильнее меня сейчас напрягало, что делать с учёбой.

Если мне дома придётся сидеть на реабилитации все три месяца, то за это время я вполне могу безнадёжно отстать от школьной программы. А навёрстывать всё придётся уже в мае, перед самыми экзаменами.

Мне даже думать об этом совсем не хотелось.

Тонна контрольных, пропущенные темы, хвосты по предметам — и всего один месяц на то, чтобы всё закрыть и каким‑то образом перейти в десятый класс. Перспектива, мягко говоря, так себе.

В двадцать первом веке с этим было проще. Там при желании можно было найти учебник, лекцию, объяснение любой темы в сети, а уж связаться с учителем — вообще не проблема. Здесь же дистанционного обучения не существовало от слова совсем. Если пропустил несколько тем, то и разгребать долги придётся самому.

Да и отношение к таким долгим пропускам в советской школе было соответствующее. Никто не собирался тащить тебя за ручку и персонально вытягивать из этого болота.

Я тяжело вздохнул. Получалось забавно.

Ещё десять дней назад главной моей заботой были новогодний бал и подарки на Новый год. А теперь же я лежал в больничной палате, восстанавливался после ножевого ранения и одновременно размышлял, как управлять комсомольской ячейкой в нашей школе и не угодить на второй год. Вот же засада.

Мы ещё поговорили с ним о всяком разном. Мишка рассказал, что его предки тоже сильно переживают за меня, особенно мать, а его отец и вовсе костерит того ублюдка на чём свет стоит.

А ещё, оказывается, он сильно сокрушался из‑за того, что наши уроки по игре на гитаре прервались. Только‑только начало что‑то получаться, ругался он: пальцы привыкли к ладам — и на тебе, такая задница.

Тут в наш разговор бесцеремонно вмешался Фёдор Павлович. Услышав, что я, оказывается, учил Мишкиного отца брать аккорды, Сорока приподнялся на локте и тут же сдал меня другу с потрохами:

— А вы знаете, молодой человек, какие ваш приятель нам тут концерты по вечерам устраивает? Эх, вы бы только видели! Вчера всё отделение у этих дверей стояло!

Почему‑то он произнёс это с одесским акцентом, словно старый еврей. Я даже заулыбался: вот умел он поднять настроение своим, казалось бы, незатейливым юморком.

— Чего, правда? — Мишка округлил глаза и уставился на меня, как на марсианина. — Лёха, а есть что‑нибудь новенькое? Спой, а? Ну пожалуйста! У тебя же просто классно получается!

Настроение у меня от неприятных школьных новостей и так было, мягко говоря, не на высоте, да и петь откровенно не хотелось. Но тут в палате словно проснулся коллективный разум. Мужики почти одновременно отложили свои дела и давай меня уламывать на все лады. Я отнекивался как мог, ссылался на незажившие швы и запреты врачей, но против такого дружного натиска выстоять не сумел.

— Ладно, уговорили, но только одну, — вздохнул я.

— Мих, достань из‑под кровати чехол.

Мишка, кряхтя от лишнего веса, нагнулся, вытащил инструмент и бережно достал шестиструнку.

— На, держи, маэстро, — в шутку ляпнул он и протянул мне гитару, а пустой чехол отставил в сторону и снова посадил свой зад на стул.

Я задумался, перебирая струны. В моём загашнике действительно лежало несколько убойных советских шлягеров из недалёкого будущего. Некоторые я специально держал в памяти на всякий пожарный, и, похоже, сейчас такой случай как раз настал.

Песня, которую я выбрал, в этом времени ещё даже не существовала в проекте. Но какая, собственно, разница? Главное, чтобы людям нравилось, а всё остальное не так уж и важно. Проведя ладонью по струнам, чуть подкрутил колки, проверяя строй, и негромко запел:

На дальней станции сойду

Трава по пояс.

И хорошо с былым наедине

Бродить в полях, ничем,

ничем не беспокоясь,

По васильковой синей тишине...

Бродить в полях, ничем,

ничем не беспокоясь,

По васильковой синей тишине.

(музыка Владимир Шаинский, слова — Михаил Танич)

Мишка так и замер с открытым ртом, а мужики в палате притихли, заворожённые пронзительной глубиной этой ещё не написанной песни.

Как назло, дверь в палату была не закрыта, и, подняв глаза на середине припева, я снова обнаружил в дверях посторонних людей — все стояли в проходе и внимательно слушали. Но самое удивительное — там же, в первых рядах, стояли те самые две наглые практикантки с открытыми ртами.

Допев до конца, я протянул Мишке гитару, чтобы тот убрал её обратно под кровать: а то сейчас придёт мой лечащий врач и выпишет меня раньше времени за нарушение больничного режима — это раз. А второе: он увидит, что его сотрудницы бездельничают, слушая, как я тут песни распеваю, и кого‑нибудь накажет, ведь персонал побросал всех пациентов на произвол судьбы.

И тут снова началось привычное: «Лёшка, ну давай ещё одну!» — и прочие уговоры в духе: «Ну тебе что, жалко, что ли?»

— Так, уважаемые, — строго сказал я, мгновенно включив комсомольского лидера. — Песню я пел для своего друга Михаила Смирнова, и договаривались мы с ним только на одну‑единственную. Так что идите‑ка занимайтесь своими делами и не мешайте мне спокойно болеть.

Однако народ расходиться не желал, хотя Мишка уже убрал инструмент под кровать. Тут вдруг позади толпы раздался строгий голос:

— Так, товарищи, что у нас здесь за партсобрание? Панова и Векшина, вам в какой палате положено быть? Ну‑ка марш на своё рабочее место! А вы‑то, Марина Игоревна, взрослая, опытная медсестра, а распорядок нарушаете. Нехорошо это.

— Арсений Павлович, — не сдавалась Марина, — если бы вы слышали, как этот мальчишка поёт, вы бы сами не удержались и стояли слушали! Уверяю вас!

— Действительно? — поднял он брови.

И тут народ снова начал меня просить, чтобы я спел. Да и лечащий врач как‑то вскользь намекнул, что знает про мои вечерние концерты и, если я спою ещё одну песню, ничего страшного в отделении за это время не случится. Он даже процитировал строчку из старого фильма: мол, «Нам песня жить и любить помогает».

«Вот же настырные какие», — подумал я.

Бедный Мишка Смирнов снова полез под кровать за инструментом и так неудачно нагнулся, что половина попы у него вылезла из брюк на всеобщее обозрение. Появившиеся в дверях практикантки тут же захихикали, зажимая ладошками рты.

Я взял гитару в руки и попытался устроиться поудобнее, подкладывая подушку между спинкой кровати и своей спиной, но с инструментом в руках сделать это было не так‑то просто.

Увидев мои мучения, Арсений Павлович, почесав подбородок, посмотрел на практиканток и строго сказал одной из них:

— Панова, помоги юному дарованию поудобнее устроиться.

Та тут же метнулась к моей койке и, пока поправляла подушку, нагнулась поближе и тихо шепнула мне на ухо:

— Прости, не знаю, что на меня вчера нашло. Мне, честно, очень совестно, что я себя так повела.

Вот это меня реально тронуло. Не то чтобы она извинилась — а то, что нашла в себе смелость это сделать. А это дорогого стоило. Да я сам, пожалуй, скорее всего, ни за что не пошёл бы извиняться первым.

Вот, оказывается, что такое правильное воспитание в СССР. А всякий, кому не лень, в моё время ругал совок. Козлы.

В общем, я решил спеть следующую песню именно для этой девчонки. И пусть я вчера чуть не получил по шее из‑за её выходки, теперь это уже не имело значения. Извинения приняты.

Взял первый аккорд и запел, стараясь, чтобы голос звучал мягко и без лишнего надрыва.

Тихо лужи покрывает лёд,

Помнишь, мы с тобою

Обнимались ночи напролёт

Под шум прибоя?

Это лето не вернуть уже, я знаю,

Но когда печаль в моей душе,

Я вспоминаю…

Практикантка Панова замерла у края моей кровати, глядя на меня во все глаза, а я смотрел прямо на неё. Сделав на гитаре короткий, красивый проигрыш, я снова опустил взгляд на лады и запел припев, набирая силу в голосе:

Яхта, парус, в этом мире только мы одни,

Ялта, август, и мы с тобою влюблены.

Яхта, парус, в этом мире только мы одни,

Ялта, август, и мы с тобою влюблены.

Пока я допевал, народ в коридоре, моментально уловив простой и чёртовски прилипчивый мотив этой песни, на последнем припеве уже вовсю задорно и дружно мне подпевал. А мужики в палате слаженно хлопали в ладоши, отбивая такт мелодии.

Арсений Палыч довольно хмыкнул, одобрительно качнув головой, но шутки шутить больше не стал. Он решительно хлопнул в ладоши, мгновенно превращаясь из ценителя прекрасного в строгого врача хирургического отделения:

— Так, товарищи, хорошего понемножку! Песни — это, конечно, замечательно, но распорядок дня никто не отменял. Все за работу, а больные — марш по койкам отдыхать и набираться сил!

Народ нехотя, со вздохами, принялся расходиться. Марина Игоревна подхватилась и первой убежала по делам. Мужики и женщины из соседних палат потянулись к себе, кивая уважительно в мою сторону. Я бережно передал инструмент Мишке, который со второй попытки, уже более аккуратно, без конфузов задвинул чехол под кровать, а сам решил наконец сделать то, что хотел ещё перед приходом Смирнова.

Из-за всех этих музыкальных дел и просьб слушателей я так и не дошёл до заветной двери в конце коридора, а зашитое пузо уже откровенно и настойчиво намекало, что тянуть больше нельзя. Кое-как поднявшись и придерживая рукой ноющий живот, я медленно побрёл по коридору прямо к сортиру.

И надо же было такому случиться — у того самого кабинета, обозначенного буквами М и Ж, я снова пересёкся со вчерашней парочкой. Только на этот раз никакого кокетства или ухмылок на их лицах не было. Смущённая Панова и её подруга Векшина перегородили мне дорогу, переглянулись, и Панова, сделав шаг вперёд, заговорила уже совершенно нормально, без прежней дурости:

— Лёш, постой секунду… Мы извиниться хотим. Обе. Ты прости нас за вчерашнее. Мы-то по глупости подумали, что ты какой-то зазнайка местный, комсомолец правильный, ну и решили тебя немного проучить, поиздеваться. А ты оказался нормальный парень. И поёшь просто потрясающе.

— Ага, — робко поддакнула Векшина, пряча руки в карманы халата. — И девушка у тебя… Красивая она очень. Вы отличная пара, правда. Извини нас.

— Ладно, девчонки, проехали, — примирительно выставил я руки вперёд и не удержался от смешка. — Забыли старые обиды. Вы меня, конечно, извините, но я пойду. А то, честно, у меня сейчас мочевой пузырь просто лопнет!

Подружки весело прыснули, освобождая мне проход.

Когда через несколько минут я вышел из сортира, их уже и след простыл. Видимо, унеслись работать.

Мы медленно спустились на первый этаж. Я проводил Мишку и тепло попрощался с ним.

Часы в вестибюле показывали без пяти два. «Как раз вовремя, — подумалось мне. — Как раз успеваю на обед, хотя моя тумбочка откровенно ломилась от разнообразных угощений».

Глава 5

После обеда я неторопливо шёл по коридору, время от времени опираясь рукой о стену. В животе после еды снова чувствовалась тупая тянущая боль, так что я старался двигаться плавно, без рывков. Под ногами тихо шуршал старый, местами протёртый до блеска линолеум. Из палат доносились приглушённые голоса, где-то хлопнула дверь, а возле поста дежурной сестры раздался звонкий стук — будто звякнула металлическая кружка.

Я уже почти добрался до своей палаты, когда сзади тихо прозвучало:

— Лёш…

Я обернулся.

Передо мной стояла Панова. Было видно, что ей непросто подобрать слова: она неловко переминалась с ноги на ногу, то и дело оправляла край халата и прятала выбившуюся прядь волос под смешной чепчик — словно это помогало ей хоть немного унять волнение.

— Ты сегодня вечером будешь петь? — спросила она наконец, чуть понизив голос.

Я лишь неопределённо повёл плечами.

— Пока об этом не думал, — честно ответил я.

Хотя в глубине души я отлично знал: рассчитывать на тихий, спокойный вечер не стоит. Стоило только представить, как перед отбоем в коридоре снова появится толпа, а потом все эти люди потянутся в нашу палату с уговорами — и всё повторится снова. И я, как и раньше, не смогу отказать этой жадной до хорошей музыки публике. Каждый мой концерт будто запускал невидимый механизм: слухи расползались по отделению, обрастали деталями, передавались из палаты в палату — словно кто-то раскрутил тяжёлый маховик, а теперь никто не знал, как его остановить.

— Посмотрим, — бросил я и пошёл дальше, не слишком торопясь.

— Кстати, меня Вика зовут, — донеслось мне вслед.

Я замер, потом медленно обернулся.

— Вика… То есть Виктория? — уточнил я.

— Ага, Виктория, — она кивнула и чуть улыбнулась. — Но лучше просто Вика.

— Ладно, пусть будет Вика, — согласился я. — А подружку твою как звать?

Она мотнула головой в сторону поста.

— Машка. Мы сегодня с ней специально на ночное дежурство остались.

— Из-за моих песен, что ли? — я удивлённо приподнял брови.

— Ну да, — не стала отнекиваться она и снова улыбнулась. — Очень хочется послушать.

Я так и не подобрал нужных слов — в голове будто пусто. Вместо ответа снова лишь неопределённо повёл плечами, не давая никаких обещаний.

Не хотелось зря обнадеживать девчонку. Если уж быть до конца честным, мысль снова брать гитару и петь перед толпой совсем не радовала. После каждого такого выступления шов на животе противно ныл, а голос к вечеру становился хриплым и словно чужим. Сейчас куда важнее было беречь себя. Собственное здоровье определённо перевешивало все эти лавры «больничного соловья».

— Ладно, — тихо проговорила Вика, чуть опустив взгляд. — Будем надеяться, что ты ещё передумаешь.

— Может быть, может быть, — пробурчал я тихонечко под нос.

Она постояла ещё немного, словно хотела добавить что-то ещё, но потом развернулась и пошла обратно к посту. А я наконец дошёл до своей палаты и шагнул внутрь.

При этом в глубине души я прекрасно понимал: после того, как слухи о моих вечерних музицированиях разлетелись по всей больнице со скоростью лесного пожара, сегодня вечером мне спокойно отдохнуть и почитать книгу точно не дадут.

Я прилёг на свою кровать, укрылся одеялом и мгновенно уснул.

Разбудил меня громкий голос дежурной медсестры:

— Алексей, вставай! К тебе пришли.

Я с трудом открыл один глаз и увидел рядом белый халат, а чуть позади — недовольную физиономию того самого следователя, который приходил на днях.

«Вот же собака, как не вовремя припёрся», — тоскливо подумал я и мельком глянул на часы.

Так и есть: после разговора с Викторией мне даже сорока минут покемарить не удалось.

— Что опять? — недовольно пробурчал я, потирая заспанные глаза, и уселся поудобнее, стараясь не тревожить раненое пузо.

— Не опять, а снова, — лейтенант решил проявить служебную настойчивость и с важным видом придвинул к моей кровати стул.

Я глубоко вздохнул и с самым обречённым видом, на какой только был способен, махнул рукой:

— Ну, спрашивайте, раз пришли.

На этот раз мне точно отвертеться не получилось бы — Арсения Палыча рядом не было. А опер, по всей видимости, получил в горкоме хорошего пистона за прошлый раз, и потому сегодня он взялся за меня всерьёз.

Он мурыжил меня своими вопросами и прочими уточнениями добрых минут пятьдесят. Заставил пошагово, до мельчайших деталей вспомнить всё: где кто стоял, под каким углом держал заточку, кто что кричал и куда конкретно этот хулиган метил.

Я отвечал сухо, стараясь не ляпнуть чего-нибудь лишнего. Наконец, когда у него закончились вопросы, лейтенант поднялся со стула. Он с громким хлопком закрыл кожаную папку, куда дотошно записывал мои ответы, поблагодарил меня за содействие следствию, дежурно пожелал скорейшего выздоровления и наконец-то отчалил из нашей палаты.

А буквально через час пожаловала Татьяна. Она, как обычно, привезла мне поесть. Сегодня это была курица с рисом. Я отдал ей вчерашнюю пустую банку, а ту, что с едой, оставил у себя на тумбочке. Сидеть в палате под похотливыми взглядами мужиков совершенно не хотелось, поэтому мы сразу спустились вниз.

Вчерашний диванчик оказался занят, и мы устроились чуть в стороне, в тихом уголке, где стояли старенькие, видавшие виды стулья. Отсюда вестибюль почти не просматривался, и вскоре у меня появилось ощущение, будто мы нашли собственный маленький закуток посреди всего этого больничного муравейника.

— Представляешь, Тань, — сказал я, устраиваясь поудобнее. — А я уже знаю, что вы поругались с Зоей.

— Откуда? — Она недоумённо уставилась на меня, явно не понимая, как до меня долетели школьные новости.

— А-ха-ха! — рассмеялся я. — Смирнов приезжал и рассказал мне всё в подробностях.

— А-а-а, — протянула она, и на её губах тоже появилась улыбка.

— Да ладно, Тань, это я так, для поддержания разговора. — Я сделал серьёзное лицо и заглянул ей в зелёные глаза. — Эх, знаешь, Танюх, как же я соскучился по нашим встречам…

Я осторожно положил руку ей на упругое бедро и мягко сжал его пальцами.

— Ты, блин, даже не представляешь.

Танька не стала строить из себя недотрогу. Она ласково приобняла меня за шею и нежно прижалась горячими губами куда-то в район шеи.

Нам никто не мешал, и мы уже минут как десять самозабвенно сосались, наслаждаясь друг другом и начисто забыв обо всём на свете.

Мои бушующие гормоны буквально орали дурниной: «Возьми её прямо тут, в этом тёмном уголке!» Но здравый смысл, слава богу, вовремя включил тормоза. Что будет, если нас кто-то застукает? Это же какой позор на всю больницу!

Мне-то, если совсем начистоту, было глубоко пофигу, а вот для приличной девушки в эпоху СССР подобный конфуз был равнозначен потере уважения. Клеймо местной шалавы или шлюхи приклеилось бы к Таньке намертво — до конца жизни не отмоешься. Что уж скрывать, сейчас я хотел её просто до безумия, но, чёрт побери, было нельзя. Надо держать себя в руках.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, выяснилось, что сделали мы это очень вовремя. Совсем рядом, за поворотом, раздался отчётливый стук каблуков. Через секунду в наш тёмный закуток решительно вошла женщина в белоснежном, идеально отутюженном халате.

Увидев нас, она удивлённо приподняла брови:

— А вы что тут делаете, голубки?

— Да ничего, сидим, общаемся, — прямо на ходу я выстроил спасительную легенду, преданно глядя невинными глазами на неё снизу вверх. — Просто там, в вестибюле, парадные двери туда-сюда постоянно хлопают, сквозняк, ногам холодновато. А здесь укромно и не дует совсем.

— А, понятно, — хмыкнула дамочка.

Она протянула руку, с громким щелчком повернула тумблер рубильника прямо над нашими головами, заливая маленькое помещение ярким светом, и достала из кармана связку ключей. Только сейчас я удосужился поднять глаза на массивную деревянную дверь, возле которой мы устроились, и мгновенно понял, почему тут народ особо не шастает. На блестящей табличке строго значилось: «Самойлова М. В. Главный врач».

Вот это мы удачно сели, ничего не скажешь! Прямо в логове хозяйки больницы.

Мы с Танькой инстинктивно дёрнулись было встать, чтобы ретироваться обратно в вестибюль, но главврач остановила нас вполне благожелательным жестом:

— Да ладно, молодёжь, чего уж там, сидите.

Она отперла замок, зашла к себе в кабинет, а через полминуты вернулась, держа в руках толстую папку с чьей-то историей болезни. Спокойно заперев дверь, Самойлова снова вырубила свет, оставив нас в привычном полумраке, и по-хозяйски застучала каблуками обратно по коридору.

Стоило её шагам затихнуть, как мы с Танькой синхронно прыснули от нервного смеха, едва сдерживаясь, чтобы не заржать на всю округу.

Мы ещё немного посидели в укромном закутке возле кабинета главврача, от души смеясь над нелепостью всей этой ситуации, а потом я проводил Таню до стеклянных дверей вестибюля.

На прощание она снова прильнула к моим губам. Мне показалось, что они пахли парным молоком, а её волосы — детским мылом.

— Люблю тебя, Гаранин, — тихо, почти на ухо прошептала она.

В ответ я обнял её ещё крепче, легко проведя ладонью по круглой упругой попке.

Танька пообещала заглянуть завтра сразу после школы, выскользнула из моих объятий и поспешила домой.

Я поднимался по лестнице на третий этаж, придерживая рукой ноющий живот, и с каждым шагом на душе становилось всё тоскливее. Я оставался здесь, в этих больничных стенах, а моя принцесса уехала. Наверное, у каждого в жизни бывает такое щемящее чувство после расставания. Впрочем, вместе с этой тоской в голове крутилась и другая, куда более приземлённая мысль: я был чёртовски рад, что Таньке сегодня не попались на глаза те две пигалицы из мединститута. Учитывая её недавний настрой, дело запросто могло дойти до крупной ругани, а то и до рукоприкладства прямо в больничном вестибюле — но, слава богу, обошлось.

Придя в палату, я вытащил из чехла шестиструнку, поудобнее устроился на койке и принялся тихонько, едва касаясь струн пальцами, вспоминать одну мелодию. К собственному удивлению, в памяти всплыла грустная песня «Город золотой» в исполнении Бориса Гребенщикова. Петь её здесь и сейчас я, конечно, не собирался, да и в будущем, пожалуй, тоже не стану — слишком уж она мудрёная для простого советского человека, не поймут-с. Одним словом, время этой песни пока не пришло. Но сама музыка была невероятно красивой, глубокой, а главное — стала для меня отдушиной после того, как Танюха уехала. Хотелось немного погрустить. К тому же мелодия заставляла пальцы работать, возвращая им былую гибкость.

Я бережно перебирал струны, вслушиваясь в чистые, хрустальные звуки, а мужики в палате, заметив моё уныние, приставать с расспросами не спешили. Похоже, все понимали: Лёху Гаранина сейчас лучше не трогать. Даже Фёдор Павлович, взглянув на меня, придержал одну из своих неизменных шуточек. Поиграв так с полчаса, я убрал инструмент и, отвернувшись к стене, решил поспать до ужина — тем более что заходивший сегодня оперок так и не дал мне толком отдохнуть.

На ужин меня хоть и разбудили, но я не пошёл. И сами понимаете почему. Да-да, пища в больничной столовке была, мягко скажем, так себе. А вот курочка с рисом, которую принесла моя зазноба, пошла на ура.

Но перед тем, как наброситься на домашнюю еду, я сходил по нужде, а потом заглянул в душ. Мочить рану мне, конечно, строго-настрого запрещали — чтобы заразу какую не занести, — но и ходить, благоухая на всё отделение, тоже удовольствие очень сомнительное.

В общем, стараясь не задеть повязку, я с горем пополам умудрился аккуратно обмыться. После этого почувствовал себя практически как новенький — ну, если не считать зашитой дырки в пузе. Это, если что, шутка была.

И только после водных процедур я со спокойной совестью занялся ужином. Правда, сначала всё же пришлось заглянуть в столовую: взял там стакан бледного, едва сладкого чая, пару кусков серого хлеба — и со всем этим добром направился обратно в палату.

О, какая же вкуснотища эта Танькина жареная птичка с чесночком и паприкой! Пальчики оближешь. И это я не в переносном смысле! Сидя на койке с самым дурацким видом, я облизывал куриный жир с собственных пальцев.

Когда с едой было покончено, пришлось топать к умывальнику в конец коридора — мыть пустую стеклянную банку и заодно оттирать с мылом жирные ладони.

И вот, идя обратно по коридору, я немного оторопел: возле нашей палаты уже вовсю собирался народ.

Вот тебе и раз — я ведь только пять минут назад выходил мыть руки, и никого не было. Уже понадеялся, что сегодня меня пронесёт, и никого не будет!

А вот хрен тебе, Алексей. Сам же приучил народ, теперь сам и расхлёбывай. Радовало только одно обстоятельство: уже в понедельник я буду дома.

Капризничать я не стал. Тем более после того, сколько с самого утра мне натаскали подарков от благодарных слушателей: отказывать им было откровенно неудобно. Фрукты, печенье, конфеты и даже трёхлитровая банка сока. Сам я эту гору за оставшиеся до выписки несколько дней точно не осилю, поэтому твёрдо решил всё оставить мужикам — им в любом случае пригодится.

Самое смешное, что те две практикантки тоже оказались тут как тут. Их белоснежные халатики и накрахмаленные чепчики я заметил ещё издалека — едва они показались в коридоре возле нашей палаты.

Кстати, Маша, если уж совсем честно говорить, была так себе. Самое обычное, немного простоватое деревенское лицо: далеко не уродина, но и до красавицы ей было как до Луны.

А вот Вика Панова выглядела куда интереснее. Карие, немного узковатые глаза — такие часто встречаются у детей от смешанных браков. Было в её внешности что‑то чёртовски притягательное и экзотическое.

Высокая, стройная, подтянутая, с прямой осанкой и фигуркой, которую даже просторный белый халат не мог толком скрыть. Тёмные волосы выбивались из‑под чепчика, а карие, чуть узковатые глаза придавали лицу какую‑то необычную, запоминающуюся выразительность.

Особенно в глаза бросалась её грудь — аккуратная, примерно второго размера, которую даже халат, каким бы мешковатым он ни был, всё равно не мог скрыть.

У неё была не кричащая красота, от которой все оборачиваются, а скорее редкое сочетание черт, от которых взгляд почему‑то задерживался сам собой. Я поймал себя на том, что разглядываю её чуть дольше, чем принято, и мысленно усмехнулся.

Я молча прошёл к своей койке, достал гитару из чехла и, сделав самый задумчивый вид, сел и принялся перебирать струны, словно никак не мог решить, с чего бы сегодня спеть. Люди в проходе замерли, ожидая, что выдаст на этот раз «самородок из седьмой палаты».

И тут в голове щёлкнуло. Идеально подойдёт одна лёгкая, чертовски мелодичная вещь из будущего. Песня Жени Белоусова «Вечерок‑вечерочек». Я набрал побольше воздуха в лёгкие и негромко запел…

Подари мне вечерок-вечерочек,

И со мной поговори нежно очень, и пусть.

Несбыточная грусть рассудит нас, и пусть.

Подари мне вечерок несерьёзный,

И со мной поговори просто-просто, и пусть,

Забудем обо всём, опять вдвоём, вдвоём.

Почему-то у меня в этот миг появилось настолько игривое, бесшабашное настроение, что я решил немного пофлиртовать — а конкретно с Викой Пановой. Терять мне всё равно было особо нечего, в понедельник выписка, так почему бы напоследок знатно не повеселиться и не закрепить за собой статус главного сердцееда этой больницы?

Просто ты одна,

Просто я один,

Просто ты одна,

Просто приходи.

Песни до темна — на-на-на-на,

Звёзды и луна — на-на-на-на,

Просто ты одна, просто приходи,

Ты приходи, ты мне нужна.

Песни до темна — на-на-на-на,

И глоток вина — на-на-на-на,

Просто ты одна, просто я один,

Ты приходи.

Я пел этот незамысловатый, но чёртовски цепляющий припев из девяностых и глядел ей прямо в глаза, удерживая её взгляд и не отрываясь ни на секунду. Её подружка Маша, заметив этот откровенный флирт с моей стороны, заговорщически толкнула Вику локтем в бок и прыснула в кулак, отчего Панова покраснела ещё сильнее — теперь уже до самых кончиков ушей.

В общем, за этот вечер я исполнил ещё штук семь песен. Самую забористую оставил на финал — решил, так сказать, вдарить по Пановой из тяжёлой артиллерии. Подтянув колки, я снова поймал её взгляд и запел хит Юрия Антонова:

Для меня нет тебя прекрасней,

Но ловлю я твой взор напрасно.

Как виденье, неуловима,

Каждый день ты проходишь мимо.

Как виденье, неуловима,

Каждый день ты проходишь мимо.

Тут её оборона окончательно рухнула. Вика сидела ни жива, ни мертва, вся пунцовая, и, кажется, даже дышать забывала через раз. Впрочем, на этой мажорной ноте я и закончил наш импровизированный концерт. Больше мучить пузо было нельзя, оно и так уже настойчиво напоминало о себе.

Люди расходились очень неохотно, шумно переговариваясь и делясь эмоциями, но определённо под огромным впечатлением. Медсестра Валентина разгоняла всех по палатам, прикрывая за ними дверь. Я убрал гитару в чехол, сходил в умывальник, почистил зубы и спокойно лёг спать. На душе было легко и весело.

Проснулся я ночью от того, что кто-то настойчиво толкал меня в плечо. Сначала я подумал, что это мне снится, но, разлепив веки, понял: это не сон. Над моей койкой в полумраке палаты смутно белел силуэт. Это была Панова. Она держала указательный палец у губ, беззвучно показывая, чтобы я не шумел и не дай бог не разбудил кого-нибудь из спящих мужиков. Хотя храп стоял в палате, как на взлётном поле, и никому это не мешало видеть десятый сон.

— Чего случилось-то? — шёпотом спросил я, вообще не понимая спросонья, чего ей от меня надо посреди ночи.

Вместо ответа Вика железной хваткой схватила меня за руку и буквально потянула за собой. Я только и успел сунуть босые ноги в тапочки и прямо в пижаме поплёлся вслед за ней.

Уже в пустом коридоре она заговорщически улыбнулась и покрутила на пальце металлическое кольцо.

— Смотри, что у меня есть, — тихо, на грани слышимости, выдохнула она.

— Ну, ключ. И чего?

— Лёшка, какой же ты всё-таки балбес! — Вика шутливо фыркнула. — Это ключ от процедурки. Там сейчас никого нет. Теперь понимаешь?

И тут до меня наконец дошло. Сонную одурь сдуло за долю секунды. Похоже, мой забористый флирт пробил девичью оборону.

Следующие два часа мы отчаянно кувыркались на узкой медицинской кушетке под неоновым светом кварцевой лампы. И только зашитое брюхо, резко отзывавшееся болью на каждое неосторожное движение, заставляло меня включать тормоза. Эх, если бы не швы, я бы эту кареглазую барышню ещё несколько раз прокатил бы на своём «дельтаплане». Но здоровье, увы, пока не позволяло развернуться на полную мощь.

Впрочем, Вика и сама изрядно вымоталась за целый день. Когда я уже собирался уходить, она по‑хозяйски притянула меня за ворот пижамы и впилась мне в губы — горячо, по‑взрослому, с языком и слюнями. Я только мысленно присвистнул и снова сжал в ладонях её великолепную грудь, не отрываясь от нежных губ.

Однако всё когда‑то заканчивается, и наши, так сказать, игры тоже подошли к концу. «Ну и ну, — недаром говорят: в тихом омуте черти водятся», — подумалось мне, когда я, тихонько прикрыв за собой дверь процедурного кабинета, направился в свою палату по облезлому линолеуму.