Баба Зина и Звездный десант

Глава 1. Падение

Зинаида Петровна, известная в деревне Большие Васюки и окрестностях просто как Баба Зина, проснулась ровно в пять утра. Как всегда.

За шестьдесят с лишним лет самостоятельной жизни организм выработал четкий рефлекс: если не встать в пять, куры разнесут двор, петух сойдет с ума от одиночества, сорняки на грядках вырастут до размеров баобабов, а главное — утренняя дойка козы Зорьки превратится в пытку. Зорька не терпела опозданий.

Баба Зина кряхтя поднялась с продавленного дивана, накинула пуховый платок поверх ночной рубашки, август в этом году выдался прохладный, утренний туман стелился по земле, как молоко по краям миски, сунула ноги в разношенные тапки и, шаркая, поплелась на веранду.

Кот Кузя, рыжий наглый мордоворот с оторванным в молодости ухом, результат неудачного романа с соседской кошкой Муськой, даже не пошевелился, только презрительно приоткрыл один глаз и тут же закрыл обратно. Его график сна и бодрствования не совпадал с бабушкиным. Кузя ложился с петухами, но вставал с солнцем, и чужие проблемы его не волновали.

— Ишь, развалился, барин, — проворчала Баба Зина, проходя мимо. — Понаедут тут всякие, наворуют, а я вставай, обороняйся.

Кузя был единственным существом в радиусе пяти километров, с которым Баба Зина разговаривала исключительно ворчливым тоном. Соседям, продавщицам в сельпо, участковому Сергею Иванычу и даже приезжей внучке из города она улыбалась и была само радушие. А Кузя терпел. Потому что кормила и потому что знал: за ворчанием скрывается любовь. Кошки это чувствуют.

Утро начиналось по накатанной колее.

Печь. Вода. Куры. Коза. Завтрак. Мысли о том, что внучка Катерина опять позвонить забыла. Хотя вчера вроде бы прислала сообщение в этом, как его... ватсапе. Баба Зина в телефоне разбиралась плохо, но научилась открывать сообщения. Внучка писала: "Бабушка, привет! Как ты там? Целую". И смайлик какой-то, вроде цветочек. Баба Зина каждый раз умилялась до слез, хотя никому в этом не признавалась.

Она вышла на крыльцо, втянула носом прохладный утренний воздух, пахнущий росой, прелой листвой и дымком от соседской бани, Петровна с краю всегда топила пораньше, чтобы к обеду попариться. Где-то далеко за лесом вставало солнце, окрашивая небо в нежно-розовый цвет. Хорошо то как.

Баба Зина поправила платок и направилась к курятнику.

Петух, увидев её, заорал так, будто его режут. Баба Зина привычно сунула ему горсть зерна, проверила поилку, обшарила гнезда — пять яиц, одно еще теплое. Вот и замечательно.

Потом была Зорька. Коза встретила её привычным боданием в колено, игры у нее видетили такие, уууу коза одним словом, получила порцию сена и ведро воды. Баба Зина присела на скамеечку, приставила ведро и начала доить. Теплое молоко заструилось в ведро, Зорька довольно жевала сено и поглядывала на хозяйку умными янтарными глазами.

— Хорошая моя, — приговаривала Баба Зина. — Умница. Дай молочка, деток кормить будем. Кузька вон совсем обнаглел, сметаны требует. А где я ему сметаны возьму, если ты молока не дашь? То-то же.

Зорька согласно мекнула.

Жизнь налаживалась.

Ровно до того момента, как небо полыхнуло зеленым.

Сначала Баба Зина подумала, что это молния. Но гроза не обещалась, неужто синоптики по телевизору врали про ясную погоду, а телевизор у Бабы Зины был старый, ламповый, "Рекорд" еще семьдесят третьего года, но работал исправно, и прогнозы она смотрела религиозно, записывая в специальную тетрадочку.

Звук был странный. На гром, не очень похож, а скорее протяжный вой, переходящий в визг, а потом в утробный гул, от которого задребезжали стекла в доме, а Зорька испуганно шарахнулась в угол сарая.

Баба Зина выскочила во двор и задрала голову.

С неба, прочерчивая ярко-зеленый след, падало что-то большое. Очень большое. Оно оставляло за собой шлейф, похожий на северное сияние, только днем, и горело так, что глазам больно.

— Мать честная, — выдохнула Баба Зина и перекрестилась. — Неужели война?

Про войну Баба Зина знала не понаслышке. Детство в оккупации, голод, похоронка на отца под Сталинградом, потом эвакуация, работа в тылу, после войны — восстановление, голодные годы, постоянный страх. С тех пор любое непонятное явление в небе она классифицировала как "НАТО прилетело". А что? В девяносто первом тоже говорили, что НАТО не летит, а оно вона как вышло. Страну развалили. Баба Зина политику не очень понимала, но помнила, что при Советской власти жили хоть и бедно, но дружно, а потом началась неразбериха. А где неразбериха — там жди беды.

Грохот был такой, что земля под ногами задрожала, с полки упала кружка, а Кузя пулей вылетел из сеней, вздыбив шерсть и зашипев, как проколотая шина. Из курятника донесся истерические кудахтанье — куры неслись пачками от страха.

— Твою ж дивизию! — Баба Зина схватила лопату, прислоненную к забору, и, забыв про больные колени, припустила в огород так быстро, как не бегала лет двадцать.

Картина, открывшаяся ей, не поддавалась описанию.

Её любимый парник, гордость и кормилец, тот самый, где огурцы росли такими, что хоть сейчас на выставку в Москву посылай, превратился в груду покореженного поликарбоната и арматуры. Стекла (точнее, пластик) были разбросаны по всему огороду, в помидорах торчали какие-то обломки, а в центре этого безобразия возвышался... предмет.

Он был похож на большую железную бочку, только странной, приплюснутой формы, будто её сплющили гигантской сковородкой, а потом снова надули. Металл отливал таким оттенком, какого Баба Зина отродясь не видала. Не алюминий, не чугун, не жесть, не нержавейка. Скорее как титан, про который внучка рассказывала, она на заводе работала, где самолеты чинят, но с каким-то перламутровым отливом, будто его маслом смазали и радугой покрыли. От предмета валил пар и пахло озоном — так пахнет после грозы, когда молния ударяет в громоотвод, только сильнее раз в сто.

— Ну ёлки-палки, — Баба Зина обошла "бочку" кругом. — Да чтоб тебя! Мы ж этот парник всем колхозом ставила! С внуком, с зятем, с соседом Петровичем! Три дня горбатились! Ты посмотри, что наделал, ирод летучий!

Она ткнула в предмет лопатой. Металл отозвался глухим гулом, похожим на удар колокола. На поверхности что-то мигнуло — пробежала рябь, будто по воде, и зажглись какие-то огоньки.

Баба Зина отступила на шаг. Огоньки замигали активнее, забегали по поверхности, складываясь в узоры. А потом в боку "бочки" бесшумно открылся люк. Просто исчез кусок металла, и образовалось отверстие, из которого повалил пар.

— Ой, — сказала Баба Зина и снова перекрестилась.

Из люка повалил пар. Белый, густой, как из чайника, только пахло не кипятком, а чем-то сладковатым и химическим, похожим на запах новой пластмассы. Когда пар рассеялся, Баба Зина увидела то, от чего лопата выпала у неё из рук и глухо стукнулась о землю.

Наружу выбирался человек.

Только слово "человек" было каким-то... мелким для того, что она видела.

Это был мужчина. Высокий. Очень высокий. Баба Зина, хоть и сутулилась в свои годы, была росту среднего, но этот... этому пришлось бы нагибаться, чтобы войти в её избу, и даже тогда, наверное, задел бы головой притолоку. Метра два, а то и больше. И сложен он был так, что хоть скульптуру лепи — плечи шире дверного проема, талия узкая, как у юноши, руки длинные, мускулистые, но не перекачанные, а такие... ладные, что ли, как у пловцов олимпийских, которых по телевизору показывают.

А вот лицо. Лицо было отдельным произведением искусства.

Волосы длинные, до плеч, серебристые, но не седые, а именно серебристые, будто их покрасили дорогой краской, только переливались на утреннем солнце живым, натуральным блеском, как свежевыпавший иней. Черты лица — точеные, будто резцом вырезанные из мрамора. Нос прямой, с тонкой переносицей, губы четко очерченные, не тонкие и не пухлые — идеальные, подбородок волевой, с ямочкой. А глаза... Глаза Баба Зина разглядела, когда он поднял голову и посмотрел прямо на неё. Цвет глаз были золотые.

Самого настоящего золотого цвета, с вертикальными зрачками, как у кота, только большие, красивые, с поволокой. В них читалась усталость, настороженность, легкое недоумение и еще что-то... что-то такое, отчего у Бабы Зины ёкнуло сердце. Будто этот красавец только что пережил что-то страшное и теперь не понимает, где находится и что вообще происходит.

На незнакомце был облегающий комбинезон тёмно-серого цвета, переливающийся, как рыбья чешуя, и на груди светились какие-то огоньки — синие, красные, зеленые. Комбинезон обтягивал фигуру так, что было видно каждую мышцу. На поясе висело что-то похожее на оружие, но не пистолет, а скорее небольшая трубка с набалдашником.

Баба Зина открыла рот и закрыла. Открыла снова.

— Свят, свят, свят, — прошептала она и перекрестилась уже в третий раз за утро. — Господня красота явилась... Или бесовская?

Красавец сделал шаг вперёд, покачнулся, видимо, после падения кружилась голова и что-то произнёс. Звуки были гортанными, мелодичными, переливчатыми, как птичье пение, но совершенно непонятными. Ни одного знакомого слова. Ни "здрасьте", ни "помогите", ни "где я".

— Ты это, — Баба Зина попыталась взять себя в руки. — Ты по-нашему-то можешь? Или как? По-русски говоришь?

Мужчина нахмурил идеальные брови, от чего между ними пролегла тонкая морщинка, и повторил фразу, добавив в конце какой-то жест рукой — будто рисовал в воздухе круг.

— Не понимаю, — развела руками Баба Зина. — Немец? Поляк? С Белоруссии? Может, с Украины? Там тоже сейчас неспокойно, бегут люди. Говори давай по-человечески, коли беженец.

Тут из люка показался второй. Этот был чуть пониже, но ничуть не хуже. Тоже красавец писаный, только более худощавый, с умными глазами за стеклянными очками, откуда у пришельца очки?! и коротко стриженными тёмными волосами. Он огляделся, оценивающе посмотрел на покосившийся забор, на курятник, на Бабу Зину с лопатой, которую успела поднять, и что-то быстро сказал первому. Первый ответил. Второй кивнул и тоже вышел наружу.

А следом за ним вылез третий — вообще монумент. Ростом под два с лишним метра, широченный в плечах, с грустными глазами цвета неба, ну вот же обычные, человеческие, без вертикальных зрачков и абсолютно лысый. Этот даже не смотрел на Бабу Зину, он смотрел куда-то вдаль, на её покосившийся сортир на заднем дворе, и вид у него был такой, будто он сейчас заплачет.

— О господи, — всплеснула руками Баба Зина. — Да вас там целый табун! И все как на подбор! Модели, шо ли? С конкурса красоты сбились? Али артисты? Вон у нас в райцентре ДК есть, может, вы на гастроли летели?

Красавцы переглянулись. Первый, сереброволосый, снова что-то сказал, и на этот раз Баба Зина уловила знакомые интонации. Он явно спрашивал, где они находятся. Вопросительная интонация — она во всех языках одинаковая.

— В Больших Васюках вы, — вздохнула Баба Зина. — Деревня. Тьмутаракань. Районный центр — двадцать километров, если пешком, то к вечеру дойдёте, если автобусом — к обеду, но автобус только по средам. А сегодня вторник. Так что пешком топать.

Красавцы слушали с абсолютно непонимающим видом, но внимательно. Тот, что в очках, даже голову склонил набок, будто пытался уловить хоть знакомый звук.

Тогда Баба Зина сделала то, что делала всегда в сложных ситуациях. Она перешла на язык жестов и эмоций.

— Кушать, — сказала она громко и чётко, прикладывая руку к животу, а потом ко рту, изображая жевание. — Еда. Жрать, короче, хотите? — И снова потерла живот для наглядности.

И тут у сереброволосого заурчало в животе. Громко так, отчётливо, на всю округу, даже куры в курятнике притихли. Он смутился — это было видно по тому, как дрогнули его идеальные брови и чуть порозовели скулы.

Баба Зина расхохоталась.

— Ну, слава тебе господи, хоть желудки у них по-человечьи устроены! — Она махнула рукой в сторону дома. — Айда за мной. Разберёмся на месте. Покормлю, а там видно будет. Чай, не отравлю.

Она повернулась и, не оглядываясь, пошла к крыльцу, шаркая тапками по вытоптанной тропинке и бормоча под нос:

— На мою голову приключения. Парник разнесли вдребезги, красавцы нарисовались, золотоглазые, грустные... Вот внучка приедет, расскажу — не поверит. Скажет, бабка опять чудит. А если это шпионы? Участковому бы позвонить... Да ладно, участковый наш Сергей Иваныч самогона нажрался вчера с почтальоном, всё равно не приедет, проспится только к вечеру. Накормлю сначала, а там видно будет. Может, они и не шпионы вовсе, а так... заблудившиеся.

Она обернулась. Красавцы стояли на месте и озирались по сторонам с таким видом, будто первый раз в жизни видели кур, траву, покосившийся сортир, солнечные подсолнухи вдоль забора и старую покрышку, из которой росла петунья.

— Чего встали, как вкопанные? — крикнула Баба Зина. — Идите, пока пирожки горячие! – И чуть тише - Вчера напекла.

Сереброволосый, видимо, главный, понял жест и что-то скомандовал своим. Они двинулись за ней — трое неземных красавцев, ступая по вытоптанной тропинке мимо грядок с укропом, петрушкой и пожелтевшими уже листьями хрена.

Кузя, наблюдавший за этой процессией с забора, выгнул спину дугой, зашипел так, что грустный великан вздрогнул и спрятался за сереброволосого, и сделал стойку, будто собирался атаковать.

— Не бойся, — усмехнулась Баба Зина, оглянувшись на великана. — Это Кузя. Он только вид делает, что злой. Самый добрый кот в округе. Хотя вас, таких ненашенских, может и поцарапать, если не понравитесь. Вы уж не обижайтесь, если что. Он у нас главный охранник.

Великан осторожно выглянул из-за плеча командира и уставился на Кузю. Кузя — на великана. В их взглядах читалось что-то древнее, первобытное, какая-то искра взаимопонимания. Кот спрыгнул с забора и гордо удалился в малину, всем своим видом показывая, что он выше этих разборок, но наблюдать будет.

Баба Зина открыла дверь в сени.

— Заходите, раз прилетели. Только ноги вытирайте! — строго сказала она и указала на половичок у порога, сплетенный из старых тряпок.

Красавцы переглянулись, потом сереброволосый осторожно, словно боясь обжечься, наступил на половичок своей идеальной ногой в идеальном ботинке, обувь то была под стать комбинезону — серая, блестящая, без шнурков, тщательно вытер подошву и только потом перешагнул порог. Остальные сделали то же самое. Великан даже ногу поднимал с какой-то особой осторожностью, будто боялся раздавить половичок своей массой.

Баба Зина довольно кивнула.

— Культурные, — пробормотала она. — Это хорошо. С некультурными мне не по пути. Вон Петровна с краю, та вечно грязными сапогами прет, хоть ты тресни. А эти — вон как стараются.

Она прошла на кухню и загремела сковородками, загремела заслонкой у печи, зашумела водой.

А трое инопланетных красавцев остались стоять в сенях, озираясь на веники, валенки (летние, резиновые, для огорода), висящие на стене связки сушёных грибов, банки с соленьями на полках и старый велосипед без колеса.

В их золотых, карих и голубых глазах читался один и тот же вопрос:

«И это мы должны были завоевать?»

Глава 2. Пирожковая дипломатия

Пока пирожки разогревались на сковородке, Баба Зина краем глаза наблюдала за гостями.

Сереброволосый, который, судя по всему, был тут за главного, сидел за столом с прямой спиной, положив руки на колени, и напоминал статую в парке культуры. Только глаза бегали. Он сканировал взглядом каждый уголок кухни: иконы в красном углу, завешанные вышитыми рушниками, старенький холодильник «Зил», который ещё внучка Катя родилась, уже был древним, этажерку с книгами, радиолу на тумбочке и, конечно, самогонный аппарат, гордо стоящий на подоконнике.

Аппарат блестел медными боками, переливался на солнце и явно вызывал у пришельцев культурный шок. Сереброволосый смотрел на него так, будто это было какое-то священное устройство, и даже, кажется, пытался понять принцип работы.

Худощавый, в очках, про себя Баба Зина мысленно окрестила его «Умник», наоборот, крутил головой во все стороны, пытаясь, кажется, впитать как можно больше информации. Его пальцы нервно подрагивали, будто он хотел всё потрогать, пощупать, замерить и записать в блокнот. Он особенно уставился на книжные корешки на этажерке — там были и Дарья Донцова, и кулинарная книга, и «Лекарственные растения средней полосы», и даже старый учебник физики за восьмой класс, который внучка забыла.

А великан с грустными глазами, его же Баба Зина назвала «Грустилка», просто смотрел в одну точку на стене, где висел ковёр с оленями у лесного озера, и вид у него был такой, будто он сейчас разрыдается от нахлынувших чувств. Ковёр был старый, ещё советский, с длинным ворсом, и олени на нём выглядели очень благородно. Видимо, великан оценил.

— Ладно, — Баба Зина поставила перед ними тарелку с горой румяных пирожков. — Жуйте, пока горячие. С капустой, с картошкой, с ливером, есть пара с яйцом и луком. Вон сметана в миске, не стесняйтесь. Молоко в крынке, парное, сегодня утром Зорька дала.

Гости уставились на пирожки.

Сереброволосый осторожно взял один двумя пальцами, будто это была не еда, а радиоактивный элемент или боевой снаряд. Поднёс к носу. Понюхал. Глаза его расширились — запах, видимо, был неожиданно приятным.

— Нюхай, нюхай, — одобрила Баба Зина, наливая им в кружки молоко. — С пылу с жару. Такие только у меня. Весь секрет в тесте — я на кефире делаю и дрожжи только живые, никакого порошка.

Сереброволосый откусил маленький кусочек.

И тут произошло нечто, чего Баба Зина никак не ожидала.

Глаза у пришельца расширились до невозможности. Вертикальные зрачки задрожали, расширились, сузились, снова расширились. Он замер на секунду, будто пораженный громом, а потом издал такой звук, будто у него внутри включился маленький турбинный моторчик. Что-то среднее между урчанием, стоном удовольствия и тихим рычанием.

— О-о-о-о-о... — выдохнул он. — О-о-о-о...

И впился зубами в пирожок, забыв про всякий этикет, про свою идеальную выправку и про то, что он командир элитного инопланетного спецназа.

Грустилка и Умник смотрели на командира с ужасом. Такого они не видели никогда. Их командир, элитный воин, прошедший сотни битв, сдерживавший улыбку под пытками, не моргнувший глазом, когда его ранили в бою, — ел пирожок с таким лицом, будто ему открылась истина мироздания и смысл жизни одновременно.

Сереброволосый, кажется, спохватился, сглотнул, вытер губы тыльной стороной ладони, у них, видимо, салфеток не было, и принял невозмутимый вид. Но рука его уже тянулась за вторым пирожком.

Баба Зина довольно хмыкнула.

— То-то же. Ешьте, ешьте. Витамины. А то вон худющие каки, кожа да кости. Один грустный вон хоть мясистый, и то — неупитанный какой-то. Видно, что кормят вас там плохо, одной синтетикой.

Умник, превозмогая страх и недоверие, тоже взял пирожок. Надкусил. И его лицо, доселе напряжённое, скептическое, изучающее, разгладилось, расслабилось, стало почти блаженным. Он прикрыл глаза и замер, пережёвывая медленно, смакуя. Потом открыл, посмотрел на Бабу Зину с совершенно новым выражением — смесью благоговения, священного ужаса и научного интереса — и что-то быстро заговорил на своём, тыча пальцем в пирожок.

Сереброволосый ответил. Завязался оживлённый диалог, жестикуляция, явно обсуждали пирожок, его состав, способ приготовления и влияние на организм.

Грустилка тем временем осторожно, как ребёнок, который боится обжечься, взял пирожок, откусил — и по его щеке покатилась слеза. Настоящая, крупная, прозрачная слеза.

— Ты чего, родимый? — всполошилась Баба Зина, подаваясь вперёд. — Заболел? Или невкусно? Может, соли мало? Или пересолила?

Грустилка посмотрел на неё влажными голубыми глазами, в которых плескалась целая вселенная эмоций, и вдруг улыбнулся. Улыбка у него оказалась добрая, лучистая, совсем не соответствующая его чудовищным габаритам. И кивнул. Мол, вкусно, очень вкусно, просто... нахлынуло. Слишком давно он не чувствовал ничего подобного.

— Ну, слава богу, — перевела дух Баба Зина. — А я уж думала, сглазила пирожки, или соль плохая попалась. А это у тебя, значит, на душе накипело. Бывает. Ты ешь, ешь, слезами горе не зальёшь, а пирожок хоть немного утешит.

Она пододвинула к ним сметану.

— Вы это, макайте. Вкуснее будет. Особенно с капустой — объедение. – Она жестом показала, что макает в тарелку.

Умник, видимо, понял жест. Окунул пирожок в сметану, попробовал. И снова издал тот странный урчащий звук. Кажется, у них так принято выражать гастрономический оргазм. Баба Зина таких звуков отродясь не слышала, но решила, что это хорошо — значит, нравится.

Грустилка макать не стал, он просто ел пирожки один за другим, и с каждым новым укусом его грустные глаза светлели. Сереброволосый старался сохранять достоинство, но когда сметана закончилась, он вопросительно посмотрел на Бабу Зину.

— Сейчас добавки дам, — поняла она без слов. — В погребе ещё есть. Люди вы или инопланетяне, а кушать хотите одинаково.

Через полчаса на тарелке не осталось ни одного пирожка.

Трое инопланетян сидели сытые, расслабленные, сонные и явно не понимающие, что с ними произошло. Их организмы, привыкшие к синтетической пище, питательным таблеткам и энергетическим батончикам, переживали культурный и физиологический шок. Настоящая еда, с пылу с жару, со сметаной и молоком, подействовала на них благостно.

Грустилка вообще откинулся на спинку стула, стул жалобно скрипнул, но выдержал, прикрыл глаза и, кажется, задремал. Умник что-то быстро-быстро набирал на маленьком устройстве, которое достал из кармана комбинезона — видимо, записывал впечатления. Сереброволосый сидел с прямой спиной, но взгляд его расфокусировался, и он явно находился в состоянии глубокой задумчивости.

Баба Зина подлила им ещё молока и села напротив, подперев щеку рукой.

— Ну, рассказывайте, откуда вы такие взялись? — спросила она. — С луны свалились? Или с Марса? Внучка говорила, на Марсе жизнь есть, по телевизору показывали, какой-то ровер туда послали. Только я не верю. Потому что если б на Марсе были такие мужики, наши бабы давно бы туда ракеты наладили. А то сидят тут, сохнут по местным алкашам.

Гости переглянулись.

Сереброволосый, видимо, понял, что настала пора объясняться. Он встал, выпрямился во весь свой немалый рост, чуть не задев головой висящую лампу под потолком — хорошо, что потолки в старых домах высокие, прижал руку к груди в районе сердца и торжественно произнёс:

— Аэрон.

— Чего? — не поняла Баба Зина.

— А-э-рон, — повторил он, указывая на себя.

— А, имя, шо ли? — догадалась она. — Красивое. Для кота бы подошло, но для мужика тоже ничего. А меня Зинаидой Петровной кличут. Можно просто баба Зина. А это? — она кивнула на остальных.

Умник поднялся и церемонно поклонился. Кланялся он явно по отработанной схеме — ровно на сорок пять градусов, руки по швам.

— Лейан, — произнёс он чётко, с ударением на второй слог.

— Лей-ан, — повторила Баба Зина, пробуя имя на вкус. — Тоже красиво. Интеллигентное имя. Для профессора подходит.

Грустилка встал, чуть не опрокинув табуретку, но вовремя подхватил, и басовито прогудел:

— Торн.

— Торн, — кивнула Баба Зина. — Торн... Торн... Ну, Торн так Торн. Будешь Торном. А чего такой грустный, Торн? Жизнь тяжёлая? Или в космосе тоска зелёная?

Торн вздохнул так, что стекла в шкафу задребезжали, а с полки чуть не упала кружка.

— Эк тебя разбирает, — покачала головой Баба Зина. — Ладно, познакомились. Теперь давайте думать, что с вами делать.

Она встала, подошла к окну и выглянула во двор. Солнце уже поднялось выше, освещая огород, разгромленный парник и сиротливо торчащую среди обломков их "бочку", которая теперь уже не дымилась и не светилась.

— Аппарат ваш, вижу, поломался, — сказала она. — Чинить будете? Или как? У меня внук, правда, в городе, он бы посмотрел, он с техникой на ты, в автосервисе работает. Но он только в выходные приезжает. А вы пока где жить будете?

Она обернулась.

Гости стояли посреди кухни, абсолютно потерянные, как трое котят, которых выбросили на улицу. Аэрон попытался что-то объяснить жестами: показывал на небо, на себя, на свой комбинезон, потом изобразил руками взрыв и развёл их в стороны, изобразив полную беспомощность.

— Понятно, — кивнула Баба Зина. — Сломались, починить не можете, связи нет. Лететь не на чем. Классика. Прямо как наши мужики после получки — тоже утром проснутся, а башка трещит, и ничего не помнят.

Она подбоченилась, оглядела кухню, прикидывая возможности.

— Ладно. У меня в доме две комнаты. Одну я занимаю, вторую внучка, когда приезжает. Но она сейчас в городе, учится в институте, наездами только бывает. Так что можете пока во второй переночевать. А там видно будет. Места, правда, мало, но потеснитесь как-нибудь. Вы вон трое, не маленькие.

Она повела их показывать комнату.

Комната была маленькая, но уютная. Метров двенадцать, не больше. Старый шифоньер, забитый одеялами и подушками, железная кровать с панцирной сеткой и горой перин, раскладушка в углу, накрытая старым покрывалом, на стене — вышитый коврик «Целуйте бабушкины руки» (внучка вышивала в школе на уроках труда), на подоконнике — герань и алоэ в горшочках.

— Вот тут живите, — распорядилась Баба Зина. — Кровать большая, вы двое на ней поместитесь. А ты, Торн, на раскладушке. Ты вон, какой здоровый, кровать под тобой рухнет. Она хоть и железная, но не для таких богатырей.

Торн кивнул. Кажется, он был согласен спать где угодно, хоть в сарае на сене, хоть на полу, хоть на улице под звёздами.

— Только уговор, — строго сказала Баба Зина, подняв палец. — Никаких там ваших космических штучек. Чтоб не стреляли, не взрывали, не светились по ночам, не телепортировались и прочее. А то у меня сердце слабое, давление скачет, я такого могу и не перенести. Договорились?

Аэрон, видимо, понял интонацию. Он приложил руку к груди и торжественно кивнул. Жест означал, видимо, обещание.

— Вот и ладненько, — улыбнулась Баба Зина. — Отдыхайте пока. Осваивайтесь. Вон шкаф, там бельё, подушки, одеяла. Если что надо — я на кухне. А сейчас я пойду на огород, посмотрю, что там от парника осталось. Эх, огурцы мои, огурцы... Помидоры... Перцы болгарские...

Она вышла, прикрыв дверь.

А трое элитных бойцов галактического спецназа остались стоять посреди комнаты, разглядывая герань, вышивку «Целуйте бабушкины руки» и старенький шифоньер с оторванной ручкой.

В голове у каждого крутился один и тот же вопрос:

«Как мы тут оказались? И почему нам здесь... нравится?»

---

Первым вышел из ступора Лейан. Он вообще был самым прагматичным из всей четвёрки (пятерки, если считать тех двоих, что остались на орбите).

— Командир, — сказал он тихо на своём языке. — Нам нужно связаться с базой. Доложить обстановку. Иллюмия и Вэлиан, наверное, с ума сходят.

Аэрон, который всё ещё смотрел на герань заворожённым взглядом, он никогда не видел настоящих растений в горшках, только голограммы, встрепенулся.

— Связи нет, — ответил он. — Передатчик разбит при посадке. Нужно чинить. Лейан, ты сможешь?

— Нужно осмотреть повреждения, — Лейан поправил очки. — Но без инструментов и запчастей... Вряд ли.

— А это существо? — Лейан кивнул в сторону двери. — Как вы думаете, оно опасно?

Аэрон задумался. Он вспомнил пирожок. Тот взрыв вкуса, тепла и чего-то ещё, чему у них в Империи даже названия не было. Он вспомнил её глаза — добрые, живые, совсем не похожие на холодные глаза имперских чиновников. Это существо, назвавшее себя Баба Зина, не было похоже ни на одну угрозу, которую они изучали в академии. Оно не стреляло, не угрожало, не пыталось их пытать или допрашивать. Оно их кормило. И смотрело на них... как? Как смотрит мать на провинившихся, но всё равно любимых детей? Как бабушка на внуков? У Аэрона никогда не было бабушки. И матери, собственно, тоже. Его растила Империя.

— Не знаю, — честно признался Аэрон. — Но пока оно нас не убило. Более того... Лейан, ты чувствуешь?

— Что?

— Здесь тепло, — тихо сказал Аэрон. — Не в смысле температуры. Моя терморегуляция работает отлично. Здесь тепло как-то... иначе. Изнутри. Я не могу объяснить.

Лейан хотел возразить, что это ненаучно, что эмоции — это просто биохимия, что никакого "внутреннего тепла" не существует, есть только объективные показатели среды. Но промолчал. Потому что тоже чувствовал. Странное, забытое чувство, которое он испытывал в детстве, когда мать... Но мать он не видел двести лет. Её забрали, когда его отобрали для академии. Он даже не помнил её лица.

Торн просто сел на раскладушку, снял ботинки, огромные, как ласты, с толстой подошвой и осторожно потрогал вышивку на коврике. «Целуйте бабушкины руки». Он провёл пальцем по ниткам, по буквам, по вышитым цветам. У него было такое лицо, будто он прикасается к святыне.

— Торн, ты чего? — спросил Лейан.

— Красиво, — басовито ответил Торн. — Домашне. У нас такого нет.

Аэрон вздохнул. Он подошёл к окну, выглянул во двор. Баба Зина уже ковырялась в обломках парника, собирала доски, ругалась, размахивала руками. Обычная деревенская старуха в платочке. И в то же время — необычная.

— Ладно, — сказал он, принимая решение. — Разведка продолжается. Мы должны изучить это существо и эту планету. Выяснить слабые места, если они есть. Лейан, ты отвечаешь за наблюдение и анализ. Фиксируй всё. Торн — за охрану и физическую работу, если потребуется. А я... я буду поддерживать контакт.

Он не добавил, что контакт этот ему почему-то приятен. И что он уже ждёт вечера, когда Баба Зина снова позовёт их есть. Наверное, это просто шок после крушения. Да. Точно шок.

— Выполнять, — закончил он.

— Есть, командир, — ответили Лейан и Торн.

Но никто из них не двинулся с места. Все трое продолжали стоять, думая каждый о своём.

---

А Баба Зина в это время ковырялась в обломках парника, ругалась шепотом и думала о своём.

— Красавцы-то какие, — бормотала она, собирая доски и куски поликарбоната. — Прямо как в кино про вампиров, только не бледные. И вежливые. И глаза страшные, у главного особенно, а смотрят по-доброму. Особенно этот, Торн. Грустный такой. Наверное, маму вспомнил. Или жену. Или детей своих, если есть. Надо будет вечером спросить, есть ли у них там, в космосе, семьи. И вообще, как они там живут.

Она выпрямилась, потирая поясницу, и посмотрела на небо. Синее, чистое, ни облачка.

— Господи, зачем ты мне их послал? Ну ладно бы девок каких, а то мужиков. Корми теперь, пои, обстирывай. Хотя стирать, может, и не надо, у них комбинезоны сами чистятся, наверное, раз такие технологичные. А вдруг они шпиёны? — спохватилась она. — Вдруг они нас высматривают, чтобы потом захватить? Вон по телевизору говорят, кругом враги, все хотят Россию захватить.

Она постояла, подумала и махнула рукой.

— Да ну, ерунда. Какие из них захватчики? Пирожков отродясь не ели, молоком парным не поены, сметаны не нюхали. Нет, шпиёны должны быть злые, хитрые и подозрительные, а эти — как дети малые. Особенно грустный. У шпиёнов глаза бегают, а у этих — чистые, хоть и странные. Ладно, дальше посмотрим. Поживут — увидим.

Она вздохнула, подхватила охапку досок и пошла к сараю.

А вечером, когда стемнело и Баба Зина затопила печь, чтобы сварить суп на ужин, в комнате у гостей произошло ещё одно событие.

Лейан, который всё это время сидел у окна и делал вид, что смотрит в звёзды, на самом же деле он записывал всё, что видел, на свой внутренний регистратор и пытался проанализировать новую реальность, вдруг резво вскочил.

— Командир! — зашипел он. — Связь! Я чувствую сигнал!

Аэрон подлетел к окну. На подоконнике, среди герани, развалившись пузом кверху, лежало пушистое существо.

Он смотрел на них жёлтыми глазами с ленцой и превосходством, лениво шевелил хвостом, свесив его наружу. А между лап у него лежал маленький брелок. Круглый, блестящий, явно инопланетного происхождения, с мигающим синим огоньком.

— Это же аварийный маячок! — ахнул Лейан. — Он выпал из картера при посадке! Я его обыскался! Как он...

Кузя, а это был именно он, видимо нашёл брелок в траве, ещё когда они сидели на кухне, решил, что это интересная игрушка, поиграл немного, а потом притащил в дом и положил на подоконник, где обычно грелся на солнце. А теперь сидел и смотрел на пришельцев с выражением лица: «Ну что, съели? Кто тут хозяин в доме? Я или вы?»

Аэрон осторожно, медленно, чтобы не спугнуть, протянул руку к маячку. Кузя приоткрыл один глаз, посмотрел на приближающуюся руку и тихо, предупреждающе зарычал.

Аэрон замер.

— Кис-кис-кис, — вспомнил он слово, которое слышал от Бабы Зины, когда она звала кота. — Кис-кис-кис.

Кузя прищурился, подумал, оценил ситуацию и вдруг прыгнул с подоконника. Но не на пол, а прямо на руки к Торну, который стоял ближе всех. Торн, который сидел на раскладушке и перебирал в памяти события дня, от неожиданности даже дышать перестал.

Кот устроился у него на коленях, потоптался, утрамбовывая место, свернулся клубочком и замурчал так громко, что вибрация передавалась Торну в кости. А брелок остался на подоконнике, поблёскивая синим огоньком.

— Осторожно, — прошептал Лейан. — Не спугни. Не делай резких движений.

Торн сидел как каменное изваяние, боясь пошевелиться. Но в груди у него что-то таяло, разогревалось, размягчалось. Кот был тёплый, мягкий, пушистый, пах травой, молоком и чем-то ещё, домашним и уютным. Такого Торн не чувствовал никогда. За двести лет службы к нему никто не прикасался с такой доверчивостью. Только с уважением, страхом или ненавистью.

Аэрон осторожно, миллиметр за миллиметром, протянул руку к брелоку. Кузя приоткрыл один глаз, посмотрел на него, но промолчал. Видимо, разрешил. Или просто решил, что этот золотоглазый не опасен.

Пальцы Аэрона сомкнулись на брелоке.

Сигнал.

— Есть! — выдохнул он.

— Передатчик работает? — спросил Лейан, подходя ближе.

— Да. Слабый сигнал, но работает. Я могу отправить короткое сообщение на базу, на орбиту.

— Что отправишь?

Аэрон задумался. Что он должен был отправить? Официальный рапорт? «Мы живы. Обнаружили туземца. Кормит пирожками. Есть кот. Туземец дружелюбен. Очень дружелюбен. Очень вкусно кормит. Не хотим улетать»?

— Общую информацию, — решил он. — Координаты. Запрос на эвакуацию. Статус: живы, здоровы, ведём наблюдение.

Но пальцы его замерли над передатчиком. Эвакуация. Улететь отсюда. Вернуться в холодную Империю, где нет запаха пирожков, тёплых котов на коленях и этой странной старухи с добрыми глазами. Где нет Бабы Зины, которая смотрит на тебя, как на родного, и кормит так, что хочется плакать.

Он поймал взгляд Торна. Тот смотрел на него с мольбой. Во взгляде был вопрос: может, останемся? Не сейчас. Хотя бы не сейчас.

— Я отправлю запрос, — сказал Аэрон. — Но ответа будем ждать здесь. Разведка ещё не окончена. Нужно больше данных.

Лейан понимающе кивнул.

А Кузя на коленях у Торна довольно зажмурился и замурчал ещё громче.

---

— Мужики! — раздалось из кухни. — Идите суп есть! Горячий, наваристый, с курятиной!

Трое инопланетян переглянулись. Торн осторожно, боясь потревожить кота, попытался встать. Кузя недовольно мявкнул, но с коленей не слез — только перевернулся на другой бок и продолжил мурчать, вцепившись когтями в комбинезон Торна.

— Он... прилип, — растерянно сказал Торн.

— Идём так, — решил Аэрон. — Неси его.

И они вышли на кухню — Аэрон, Лейан и Торн с Кузей на руках, который ехал как на лимузине, гордо озирая окрестности с высоты двух метров.

Баба Зина, увидев эту картину, всплеснула руками.

— Ну надо же! Кузька! Я тебя двадцать лет знаю, ты на руки ни к кому не идёшь! Даже я тебя могу погладить, только когда ты спишь! А тут — на тебе! Устроился!

Кузя в ответ только прикрыл глаза и замурчал с чувством собственного достоинства.

— Садитесь, — скомандовала Баба Зина. — Торн, ты с котом, так и сиди, не ссаживай. А то обидится, потом век не подойдёт.

Торн осторожно, стараясь не расплескать кота, уселся за стол. Суп дымился в тарелках, пахло курицей, лавровым листом, морковкой и зеленью.

— Ешьте, — велела Баба Зина. — Силы набирайтесь. Завтра дел много — картошку копать надо, пока дожди не пошли.

— Картошку? — повторил Лейан.

— Копать? — переспросил Аэрон.

— Да, — кивнула Баба Зина. — Работа такая. Вы же вроде как воины? Значит, силушка есть. Поможете бабке. А там, глядишь, и с ремонтом вашей консервной банки чего придумаем.

Инопланетяне переглянулись.

— Поможем, — вдруг сказал Торн. — Я люблю работать.

Баба Зина посмотрела на него с удивлением, потом на кота, потом снова на Торна.

—Это ж, когда вы по нашенски научились лапотать то? Ладно, потом расскажете. Ну а уж, с таким помощником мы горы свернём, — усмехнулась она. — Ешь давай, гора.

Торн улыбнулся своей доброй улыбкой и принялся за суп, одной рукой придерживая кота. Кот довольно жмурился и, кажется, даже не думал слезать.

Аэрон и Лейан тоже ели, и с каждым глотком им казалось, что они понимают что-то очень важное. То, чему их не учили в академии. То, чего нет в учебниках по тактике.

Простая человеческая еда. Простое человеческое тепло. Простая жизнь.

И это было лучше любой войны.

---

Ночью, когда все уснули, Аэрон вышел на крыльцо. Он смотрел на звёзды, среди которых где-то прятался его родной мир. Родной? Был ли он родным?

— Не спится, командир?

Он обернулся. На пороге стояла Баба Зина в халате и платке, с кружкой в руке.

— Садись, — она кивнула на лавку. — Чаю хочешь? Мятного.

— Хочу, — вдруг сказал Аэрон. — Спасибо.

Она села рядом, протянула ему кружку. Тёплая, пахнет травами.

— Ты не переживай, — сказала Баба Зина. — Всё наладится. Жизнь она, знаешь, полосатая. То чёрное, то белое. Сейчас у вас, видно, чёрная полоса была. А тут, глядишь, и белая начнётся.

— Я не знаю, что такое белая полоса, — честно признался Аэрон.

— Это когда хорошо, — объяснила Баба Зина. — Когда душа на месте, когда рядом те, кто тебе дорог, когда сытно и тепло. Вот это и есть белая полоса.

Аэрон задумался. Он никогда об этом не думал.

— А у тебя была белая полоса? — спросил он.

— Была, — вздохнула Баба Зина. — Муж был, царствие ему небесное, дети, внуки... А теперь вот одна. Но я не жалуюсь. Вон Кузя есть, Зорька, куры, огород. Да и вы теперь появились. Может, и не зря вы упали.

Аэрон смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, о котором она говорила.

— Спасибо, Баба Зина, — сказал он.

— За что, милый?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась и погладила его по руке.

— И ты есть. И это главное.

Глава 3. Банный день

Утро в деревне Большие Васюки началось с петушиного крика, который ворвался в сны инопланетян, как сигнал боевой тревоги.

Аэрон подскочил на кровати мгновенно, приняв боевую стойку прямо сидя. Руки автоматически потянулись к поясу, где обычно висел бластер. Бластера не было. Вместо него — только мягкая, вытертая до дыр пижама, которую Баба Зина выдала ему на ночь, пижама была внучкина, с мишками, и Аэрону отчаянно жала в плечах. Как он смог ее одеть полная загадка.

— Тревога! — выдохнул он.

— Кукареку! — ответил петух за окном.

Лейан, спавший на соседней кровати, перевернулся на другой бок и что-то пробормотал во сне на галактическом. Торн на раскладушке даже не пошевелился — только рука его бессознательно поглаживала Кузю, который так и проспал всю ночь у него на груди, развалившись звездой и оглашая комнату мерным урчанием, похожим на работу реактора.

Аэрон перевел дух и опустился обратно на подушку. Подушка пахла травами — Баба Зина, видимо, сушила их и набивала наволочки. Мята, ромашка, ещё что-то... Аэрон вдохнул поглубже и вдруг понял, что хочет спать дальше. Просто спать, не думая о миссии, об Империи, о приказах. Просто лежать в этой мягкой постели, пахнущей летом, и слушать, как за окном орут какие-то птицы.

— Странно, — подумал он. — Очень странно.

Но глаза уже слипались.

---

Разбудил их запах.

Запах был такой силы, такой концентрации, что даже Торн, который спал как убитый, он участвовал в семнадцати боевых операциях и мог спать под артобстрел, открыл глаза и принюхался.

— Что это? — спросил он, глядя на Лейана.

Лейан уже сидел на кровати, задрав нос, и его ноздри раздувались, как у охотничьей собаки.

— Неизвестное соединение, — пробормотал он. — Белки, жиры, углеводы... Но есть что-то ещё. Какие-то летучие вещества... Я не могу идентифицировать.

— Блины, — раздалось из-за двери. — Со сметаной и вареньем. Вставайте, сони, остынет же!

Это была Баба Зина.

Через три минуты вся троица сидела за столом. Торн — с Кузей на коленях, кот категорически отказался слезать, видимо, решив, что этот большой и тёплый — его личная собственность, Лейан — с блокнотом, он умудрился найти в комнате старую тетрадь и теперь записывал всё подряд, Аэрон — с невозмутимым лицом командира, которое, впрочем, плохо сочеталось с пижамой в мишек.

На столе высилась гора блинов. Золотистых, румяных, тонких, почти прозрачных, с дырочками, истекающих маслом. Рядом стояли плошки со сметаной, вареньем (малиновым, клубничным, вишнёвым), мёдом в сотах и даже сгущёнкой.

— Это что? — спросил Лейан, указывая на сгущёнку.

— Молоко сгущённое, — объяснила Баба Зина. — Вкуснота. Ты попробуй.

Лейан попробовал. У него закатились глаза.

— Там такой уровень сахара... — прошептал он. — Это же мгновенная энергия! Почему мы не знали об этом в Империи?

— Потому что в Империи дураки сидят, — отрезала Баба Зина. — Ешьте, давайте. Сегодня день тяжёлый.

— А что сегодня? — спросил Аэрон, наматывая блин на вилку, он быстро научился.

— Баня, — сказала Баба Зина. — Сначала баня, потом обед, потом картошка.

— Баня? — переспросил Лейан. — Это то самое помещение с высокой температурой и влажностью?

— Ага, — кивнула Баба Зина. — Парилка. Там вениками хлещутся.

— Вениками? — Торн навострил уши. — Хлещутся? Зачем?

— Для здоровья, — объяснила Баба Зина. — Чтобы хворь выгнать, кровь разогнать, душу очистить. Вы, поди, никогда не парились?

Инопланетяне переглянулись.

— У нас есть санитарные капсулы, — осторожно сказал Лейан. — Ультразвуковая очистка, ионизация, дезинфекция...

— Вот я и говорю — дураки, — вздохнула Баба Зина. — Какая ж это баня? Это как суп без соли. Вроде и еда, а не то. Ладно, сами всё увидите. Доедайте — и в предбанник.

---

Через час баня была истоплена.

Это было отдельное строение в глубине участка, рядом с огородом. Бревенчатое, с покосившейся трубой, из которой валил густой дым. Вокруг пахло дымом и берёзой.

Инопланетяне стояли перед баней, как перед входом в храм. Или в пыточную камеру — это как посмотреть.

— Заходите, чего встали? — Баба Зина распахнула дверь, и оттуда вырвалось облако пара, пахнущего мятой, эвкалиптом и берёзовыми листьями. — Раздевайтесь давай, не стесняйтесь. Я на вас не смотрю.

— Раздеваться? — Лейан побледнел так, что даже очки стали заметны на фоне белого лица. — Полностью?

— А ты в чём мыться собрался? В скафандре? — удивилась Баба Зина. — Снимай давай, герой. Комбинезоны ваши вон в сенях оставьте, не мокнуть же им.

Лейан посмотрел на Аэрона с мольбой. Аэрон пожал плечами. Он и сам не знал, как к этому относиться. В Империи нагишом ходить было не принято. Даже в санитарных капсулах они были в специальных повязках.

Но Баба Зина смотрела так уверенно, так по-хозяйски, что спорить было бесполезно.

Первым, как ни странно, решился Торн.

Он аккуратно снял свой облегающий комбинезон, сложил его и положил на лавку в предбаннике. Потом снял обувь. И остался стоять посреди предбанника совершенно голый, прикрываясь котом (Кузя, естественно, никуда не делся, сидел у него на руках и загораживал стратегически важные места).

Баба Зина, которая честно отвернулась к стенке, краем глаза всё же увидела отражение в баке с водой.

— Мать честная, — прошептала она. — Это ж какой скульптор такую красоту лепил? В Третьяковке стоять должон, в самом центре. Микеланджело отдыхает. Ээх, хде мои годы молодые….

Торн был сложен как античный бог. Широченные плечи, узкие бёдра, мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении, и ни грамма лишнего жира. Идеальные пропорции, словно его создавали по чертежам лучших инженеров галактики. Только на спине были странные шрамы — длинные, рваные, похожие на следы от когтей или от какого-то страшного оружия.

— Это что ж тебя так, сынок? — спросила Баба Зина, забыв, что надо отворачиваться.

Торн обернулся, посмотрел на неё грустными глазами и провёл пальцем по шее. Жест, означающий «резали». Или «пытали». Или что-то ещё страшнее.

— Война, значит, — вздохнула Баба Зина. — И у вас там воюют. Эх, доля ваша солдатская. Ладно, заходи в парную, там тепло, оттаешь.

Торн, прижимая к себе кота, шагнул в облако пара.

Кот даже не пискнул. Видимо, ему там понравилось.

Аэрон и Лейан, глядя на Торна, тоже разделись. Лейан был худощавый, жилистый, с выступающими рёбрами и тоже со шрамами — на руках, на ногах, на груди. Аэрон — идеальный, как статуя, только на боку темнело пятно — след от бластерного попадания, которое плохо зажило, и на левом плече — глубокий рубец.

Баба Зина смотрела на них и качала головой.

— Ироды, — бормотала она. — Из детей солдат сделали. Красивых каких, а всё в шрамах. Ну ничё, русская баня любую хворь выгонит, любую рану залечит. Заходите, заходите, не стесняйтесь.

Внутри бани было жарко. Очень жарко.

Градусов под сто, не меньше. Воздух обжигал лёгкие, пар клубился под потолком, и сквозь него едва виднелись деревянные стены, полки и огромная печь-каменка, от которой исходил сухой жар.

— Наверх лезьте, — скомандовала Баба Зина, заходя следом. Она, в отличие от них, была в простыне и с веником в руке. — На полок. Там жарче всего. Лежите, привыкайте.

Торн, который уже сидел на нижней полке с котом, послушно полез наверх. Кузя, к удивлению всех, не возражал — он только жмурился от удовольствия, распушив шерсть, и мурчал, как трансформаторная будка.

Лейан полез следом, морщась от жара. Аэрон — за ним.

— Лежите, — велела Баба Зина. — Сейчас я вам веником поработаю.

— Веником? — переспросил Лейан с ужасом.

— Ими, — Баба Зина помахала берёзовым веником, распаренным с начало в холодной воде ( это чтобы листья не облетели), а потом и в кипятке. — Это не больно, это полезно. Кровь разгоняет, шлаки выводит, целлюлит убирает. Лежи, не дёргайся.

Она поддала пару ковшиком на каменку. Пар взвился до потолка, и инопланетяне дружно закашлялись, хватая ртом горячий воздух.

— Терпите, — приказала Баба Зина. — Это очищение. Дышите глубже.

Она забралась на нижний полок (ловко, несмотря на возраст, сноровка чувствовалась) и начала хлестать Торна веником по спине. Тот вздрагивал, напрягался, но молчал — выучка позволяла терпеть любую боль. Потом, через минуту, вдруг расслабился и издал звук, какого Аэрон от него никогда не слышал. Нечто среднее между стоном, вздохом и мурлыканьем.

— Хорошо-о-о, — выдохнул Торн по-русски.

— То-то же, — довольно сказала Баба Зина. — Тело само знает, что ему полезно. Ты лежи, не думай ни о чём. Думать потом будешь. Сейчас — только пар и веник.

Она обработала Торна со всех сторон — спину, плечи, ноги, даже пятки зачем-то похлестала. Торн только постанывал от удовольствия. Кузя, который сидел у него, тоже получал свою порцию — Баба Зина аккуратно обходила его веником, но жар доставался и коту.

— Теперь ты, командир, — позвала Баба Зина. — Ложись.

Аэрон лёг на живот, стараясь расслабиться, хотя тело было напряжено, как струна. Двести лет дисциплины не проходили даром.

— Расслабься, — велела Баба Зина. — Ты не на войне. Ты в бане. Здесь врагов нет, только пар и добрые люди.

Она начала хлестать его веником, и Аэрон вдруг почувствовал, что напряжение уходит. Медленно, по миллиметру, но уходит. Мышцы, которые не расслаблялись годами, вдруг начали отпускать боль, накопленную за столетия.

— Хорошо, — прошептал он.

— Вот и славно, — кивнула Баба Зина. — А то ходишь, как струна натянутая, смотреть больно. Кто ж так живёт? Надо уметь отдыхать. Надо уметь радоваться. А то война, война... А жизнь-то она одна.

Она хлестала его веником и приговаривала что-то нараспев — то ли молитву, то ли заговор, то ли просто бабушкино бормотание. Аэрон не понимал слов, но интонации действовали лучше любого гипноза.

Потом пришла очередь Лейана. Тот сначала попискивал, как малое дитё, и пытался увернуться, но Баба Зина была непреклонна. Через пять минут Лейан тоже расслабился и признал, что это «неожиданно приятно и, кажется, стимулирует кровообращение и лимфоток».

— Умный, а туда же, — усмехнулась Баба Зина. — Всё вам наукой померить надо. А ты просто чувствуй.

— Я не умею просто чувствовать, — честно признался Лейан. — Меня учили анализировать.

— Отучиваться надо, — вздохнула Баба Зина. — Аналитики хреновы. Ладно, научишься. Куда вы денетесь.

Через полчаса все трое сидели на нижнем полке красные, распаренные, расслабленные до состояния киселя. Даже Аэрон, который всегда держал спину прямой, сидел расслабленно, откинувшись на стенку.

— А теперь — на улицу, — скомандовала Баба Зина. — В снег!

— В снег? — ужаснулся Лейан. — Но на улице август! Снега нет!

— Тогда просто на крыльцо, — не растерялась Баба Зина. — Воздухом подышать, остыть немного. А потом обратно, ещё заход.

Они выскочили на крыльцо — голые, распаренные, красные, как раки. Торн с Кузей на руках — кот, казалось, вообще не замечал перепада температур, только жмурился от удовольствия. Ночь была тёплая, звёздная. Где-то в траве стрекотали сверчки. Пахло сеном, росой и цветущим табаком.

Аэрон посмотрел на небо. Там, среди миллионов звёзд, прятался его родной мир. Но сейчас он думал не о нём. Он думал о том, как хорошо вот так стоять, чувствуя на коже прохладный ночной воздух, и никуда не спешить. Ничего не анализировать. Ничего не планировать. Просто быть.

— Холодно? — спросила Баба Зина, выходя следом с простынями.

— Нет, — ответил Аэрон. — Хорошо.

— Ну, тогда заходьте обратно, чай пить будем.

---

В предбаннике стоял деревянный стол, накрытый чистой скатертью. На столе дымился самовар — настоящий, пузатый, начищенный до блеска. Рядом — огромная связка баранок, ватрушки с творогом, варенье в розетках, мёд в сотах.

— Садитесь, — Баба Зина разлила чай по кружкам. — Чай не просто так, а с травами. Мята, зверобой, чабрец, душица, иван-чай. Я сама собирала, сама сушила. Полезно.

Лейан, уже успевший оценить пользу траволечения на собственном опыте, с интересом понюхал чай. Пахло летом, лугом, солнцем и чем-то забыто-родным.

— Скажи, Баба Зина, — начал Аэрон (он быстро учил новые слова и уже мог составлять простые фразы). — А почему ты нас не боишься?

— А чего вас бояться? — удивилась она, наливая себе чай. — Вы ж не злые. Злые по-другому выглядят. У злых глаза бегают, руки трясутся, и добра они не ценят. А вы вон пирожки мои ели — и плакали. Значит, души у вас добрые. Просто замордовали вас там, на войне вашей. Души-то и заморозили. А мы их сейчас отогреем.

Аэрон хотел возразить, что они элитный спецназ, что они уничтожили три цивилизации, что их боится вся галактика. Но почему-то промолчал. Потому что под взглядом этой семидесятилетней женщины в пуховом платке все его подвиги казались глупыми и ненужными.

— Мы убивали, — вдруг сказал Торн. — Много.

Голос у него был низкий, гулкий, но в нём слышалась такая боль, что у Бабы Зины защемило сердце.

— Все мы грешные, — вздохнула она. — Кто больше, кто меньше. Но каяться никогда не поздно. И жизнь новую начать — тоже. Хотите — начинайте. Прямо сейчас. С этого чая. С этой бани. С этих вот рук, — она протянула Торну ватрушку.

Торн взял ватрушку, посмотрел на неё, потом на Бабу Зину, и вдруг улыбнулся. По-настоящему, светло, как ребёнок.

— Спасибо, — сказал он.

— На здоровье, милый. Ешь, поправляйся. Вон у тебя кожа да кости, хотя вроде и большой. Недокармливают вас там, что ли…

Лейан, который всё это время молчал и анализировал, вдруг спросил:

— Баба Зина, а как ты живёшь? Одна? Не страшно?

— А чего страшного? — удивилась она. — Соседи рядом, правда эти городские, летом приезжаю, сейчас опять укатили, Кузя есть, Зорька, куры. Да и вы теперь. Не соскучишься.

— А если бы мы были врагами?

— А вы не враги, — просто сказала Баба Зина. — Я чую. Сердцем чую. Вы — свои.

Инопланетяне переглянулись. Свои. Их никогда и нигде не называли своими. Только «бойцы», «солдаты», «единицы личного состава».

А тут — свои.

---

За окном уже светало, когда они наконец разошлись по комнатам.

Торн лёг на раскладушку, Кузя тут же запрыгнул ему на грудь и замурчал. Торн гладил кота и думал о том, что впервые за двести лет ему не снились кошмары.

Лейан ворочался на кровати и пытался проанализировать прожитый день, но мысли путались. Слишком много новой информации. Слишком много новых ощущений.

Аэрон лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. В голове было пусто и спокойно. Впервые в жизни — пусто и спокойно.

— Командир, — прошептал Лейан. — Ты спишь?

— Нет.

— Что будем делать? С миссией?

Аэрон помолчал. Потом сказал:

— Не знаю. Посмотрим.

— А если Империя пришлёт флот?

— Пришлёт, — согласился Аэрон. — Но не сегодня. А сегодня мы будем... жить.

— Жить, — повторил Лейан, пробуя слово на вкус. — Что это значит?

— Не знаю, — честно признался Аэрон. — Но мне кажется, это то, что мы сейчас делаем.

Лейан хотел возразить, но вдруг понял, что командир прав.

За стеной зашаркали тапки Бабы Зины — она пошла закрывать трубу в бане. Потом запел петух. Замычала Зорька. Начинался новый день.

Самый обычный день в деревне Большие Васюки.

И в этом было что-то очень правильное.

Глава 4. Картофельный десант

Небольшое отступление: если вам понравилась незамысловатая история, ставьте "Мне нравится". Это подталкивает внутреннюю Мур- Музу стараться больше. Проды каждый день, книга написана, но редактируется. В день может быть несколько глав. В субботу и воскресенье прод не будет (маленькая дочка все внимание перетягивает на себя) Всем огромное спасибо что продолжаете читать мои истории.

А теперь мы вернемся в деревню, где баба Зина перевоспитывает непрошенных гостей.

----------------------------------------

— Подъём!

Голос Бабы Зины ворвался в комнату, как команда к атаке. Только вместо боевой тревоги в воздухе пахло блинами и парным молоком.

— Вставайте, сони! Солнце уже вон где! А у нас картошка не копана!

Аэрон открыл глаза и первое, что увидел — Торна, сидящего на раскладушке с Кузей на коленях. Кот смотрел на хозяина с обожанием и требовательно тыкался носом в руку — мол, чеши.

— Доброе утро, — сказал Торн. И улыбнулся.

Аэрон моргнул. Торн улыбался. Добровольно. Без приказа.

— Ты как? — спросил Аэрон.

— Хорошо, — ответил Торн. — Очень хорошо. Я спал. Без снов. Просто спал.

— Это прогресс, — пробормотал Лейан из-под одеяла. — Фаза быстрого сна у Торна обычно сопровождается кошмарами. По моим наблюдениям, последние сто тридцать семь лет.

— Ты вёл наблюдения за моими снами? — удивился Торн.

— Я аналитик, — пожал плечами Лейан. — Это моя работа.

— Кончай базар, — донеслось из кухни. — Жрать идите, пока горячее!

Завтрак был королевский.

Блины, оладьи, яичница с салом, его инопланетяне пробовали впервые и пришли в восторг, творог со сметаной, молоко, чай с травами и, конечно, вчерашние пирожки, которые чудесным образом не закончились.

— Наедайтесь, — командовала Баба Зина. — Работа предстоит тяжёлая. Картошку копать — это вам не бластером махать. Тут сноровка нужна и терпение.

— Картошка, — задумчиво произнёс Лейан. — Solanum tuberosum. Паслён клубненосный. Родом из Южной Америки. Содержит крахмал, витамин C, калий. Основной продукт питания в данном регионе.

— Умный, аж жуть, — покачала головой Баба Зина. — Ты её лучше копать умеешь, чем про неё рассказывать?

— Не знаю, — честно признался Лейан. — Я никогда не копал.

— Научишься, — пообещала Баба Зина. — Не боги горшки обжигают.

После завтрака она выдала инвентарь.

Торну досталась лопата — самая большая, тяжёлая, штыковая. Аэрону — ведро для картошки. Лейану — грабли и второе ведро.

— А это что? — спросил Лейан, с сомнением разглядывая грабли.

— Грабли, — объяснила Баба Зина. — Ботву сгребать. Работа не пыльная.

— Грабли, — повторил Лейан, запоминая новое слово. — Интересная конструкция. Принцип рычага и захвата...

— Потом расскажешь, — перебила Баба Зина. — Работать надо.

Они вышли в огород. Картофельное поле было небольшим, соток пять, но для неопытных глаз инопланетян оно казалось бескрайним. Ровные ряды пожелтевшей ботвы, земля, кое-где торчат сорняки.

— Как мы найдём картошку? — спросил Лейан с ужасом. — Она же под землёй.

— А ты ботву дёргай, — объяснила Баба Зина. — Под ней картошка и сидит. Или подкапывай. Давай, покажу.

Она подошла к первому кусту, ловко поддела лопатой, надавила ногой — и целое гнездо картофеля вывалилось наружу. Крупные, розовые, чистые клубни рассыпались по земле.

— Ого, — выдохнул Лейан. — Это же... это же целый кластер!

— Кластер, — усмехнулась Баба Зина. — Собирай давай.

Работа закипела.

Торн оказался прирождённым картофелекопателем. Его мощь, помноженная на врождённую аккуратность, творила чудеса. Он поддевал куст лопатой так, что ни один клубень не повреждался, и картошка вылетала из земли, как по команде.

— Ты где так научился? — удивилась Баба Зина.

— Не знаю, — пожал плечами Торн. — Я просто чувствую землю. Она мягкая. И картошка... она как будто хочет, чтобы её достали.

— Чудеся, — покачала головой Баба Зина. — Двести лет в космосе, а землю чувствует. Видно, генетика у тебя хорошая, крестьянская.

— Что такое крестьянская? — не понял Торн.

— Ну, земледельческая. Предки твои, может, землю пахали. Кровь-то не обманешь.

Торн задумался. Он никогда не знал своих предков. Его вырастила Империя, как и всех. Но может, Баба Зина права? Может, где-то в его генетической памяти живёт память о земле, о поле, о простом труде?

Лейан с граблями мучился. Ботва не хотела собираться в кучу, норовила рассыпаться, кололась и вообще вела себя не по-научному.

— Это неэффективно, — бормотал он. — Если бы мы использовали принцип вакуумного захвата...

— Ты граблями работай, а не головой, — посоветовала Баба Зина. — Голова потом пригодится.

Аэрон собирал картошку в ведро. Дело было нехитрое, но медитативное. Сидеть на корточках, перебирать тёплые клубни, пахнущие землёй, отбрасывать гнилые, сортировать крупные и мелкие. В этом было что-то успокаивающее.

— Смотрите, — вдруг сказал он, показывая картофелину. — Эта похожа на генерала Крага.

Торн и Лейан подошли посмотреть. Картофелина действительно имела отдалённое сходство с суровым морщинистым лицом их бывшего инструктора.

— Точно, — кивнул Лейан. — Тот тоже весь в шишках и смотрит злобно.

— А ну, дайте сюда такую, — подошла Баба Зина. — Я её в музей определю. Будет пугало для ворон. А то замучили, проклятые, помидоры клюют.

Они засмеялись. Впервые за всё время Аэрон услышал смех Лейана — тонкий, заливистый, почти детский. Торн улыбался своей доброй улыбкой, от которой его грустные глаза становились почти счастливыми. И сам Аэрон чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, доселе незнакомое.

К обеду накопали десять вёдер.

— Молодцы, — похвалила Баба Зина, вытирая пот со лба. — За месяц работы так и всю деревню обеспечить можно. А там, глядишь, и на продажу останется.

— Месяц? — переспросил Лейан. — А что ещё нужно делать?

— Ой, много чего, — махнула рукой Баба Зина. — Огурцы солить, помидоры мариновать, варенье варить из малины, смородины, крыжовника, грибы сушить, дрова на зиму заготавливать, печь чинить, крышу подлатать, забор поправить... Работы непочатый край. Зимой, конечно, легче, но тоже есть чем заняться — вязать там, вышивать, книжки читать, по гостям ходить.

Инопланетяне переглянулись.

— Мы останемся, — твёрдо сказал Торн. — Поможем.

Аэрон хотел возразить, напомнить о миссии, о долге, об Империи, которая ждёт их на орбите, но почему-то промолчал. Потому что сам не хотел уходить.

— Оставайтесь, — кивнула Баба Зина. — Место не пропадёт. А там, глядишь, и остальные ваши подтянутся.

— Какие остальные? — насторожился Аэрон.

— Ну, на корабле же ещё двое были, я вчера краем глаза видела, когда вы из своей банки вылезали. Красавица одна, высокая, холодная такая, и ещё один, с нахальными глазами. Они где?

Аэрон вздохнул. Иллюмия и Вэлиан. Они остались на корабле, на орбите. Должны были ждать сигнала и прикрывать отряд с воздуха. Но сигнала не было уже почти двое суток. Что они там думают?

— Они наверху, — Аэрон показал пальцем в небо.

— Наверху — это где? — не поняла Баба Зина.

— В космосе. На орбите. Ждут нас.

Баба Зина задрала голову, посмотрела на безоблачное небо, прищурилась, будто пыталась разглядеть корабль, и покачала головой:

— И чего они там сидят? Есть, небось хотят. Голодные, поди, за двое-то суток. Спускайте их вниз. У меня места хватит, потеснимся. А то сидят там, бедные, в этой своей консервной банке, поди, заскучали уже.

— Но они... они воины, — попытался объяснить Аэрон. — Они не могут просто так... спуститься. У них приказ.

— А вы можете? — прищурилась Баба Зина. — Вы-то спустились. Ничего, не рассыпались. Давай, командир, вызывай своих. Скажи, что у Зинаиды Петровны обед готов. И баня истоплена. И картошка есть. Прилетят как миленькие.

Аэрон задумался. С одной стороны, Баба Зина права — Иллюмия и Вэлиан действительно заскучали на орбите, да и провизия у них не бесконечная. С другой стороны, если спустить весь отряд на Землю, миссия будет окончательно провалена.

Но, глядя на улыбающегося Торна, который нёс ведро с картошкой, и на Лейана, который уже строил в уме планы по засолке огурцов, это он выпросил у Бабы Зины книгу рецептов и теперь штудировал её с научным подходом, Аэрон понял, что миссия провалена уже давно. С того самого момента, как первый пирожок попал ему в рот.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую с ними связаться.

— Вот и ладненько, — обрадовалась Баба Зина. — А я пока баню растоплю. Встретим гостей как положено. И пирожков ещё напеку.

---

Вечером, когда стемнело и первые звёзды зажглись на небе, Аэрон достал передатчик, тот самый, который нашёл Кузя, и вышел во двор. Подальше от дома, чтобы не мешали помехи.

— Иллюмия, Вэлиан, приём, — сказал он в эфир на галактическом. — Ответьте.

Тишина. Только шорох помех.

— Иллюмия, Вэлиан, приём. Это Аэрон. Ответьте.

Снова тишина. Аэрон начал волноваться. Может, с ними что-то случилось? Может, Империя уже прислала флот и забрала их? Может, они решили, что разведгруппа погибла, и улетели?

— Иллюмия...

— Командир!

Голос Вэлиана ворвался в эфир такой громкий и радостный, что Аэрон чуть не выронил передатчик.

— Командир, вы живы! Мы тут с ума сходим! Двое суток тишины! Мы уже думали... Иллюмия хотела спускаться на поиски, я еле отговорил!

— Спокойно, — сказал Аэрон. — Мы живы. Все в порядке.

— В порядке? — вмешался холодный голос Иллюмии. — Что значит «в порядке»? Где вы? Почему не выходили на связь?

— Передатчик разбит при посадке, — объяснил Аэрон. — Чудом нашли аварийный. Сейчас мы на Земле. В безопасности.

— На Земле? — удивился Вэлиан. — У аборигенов? Они агрессивны?

— Нет, — Аэрон усмехнулся, вспомнив Бабу Зину с её пирожками. — Они совсем не агрессивны. Спускайтесь. Я дам координаты.

— Спуститься? — в голосе Иллюмии послышалось недоверие. — Но миссия...

— Миссия временно приостановлена, — твёрдо сказал Аэрон. — Приказ командира. Спускайтесь. Здесь... вам понравится.

Пауза. Потом голос Вэлиана, уже с любопытством:

— А что там?

— Картошка, — ответил Аэрон. — И бабушка. И пирожки. И кот.

Новая пауза. Видимо, Иллюмия и Вэлиан переваривали информацию.

— Командир, — осторожно сказала Иллюмия. — Вы в своём уме?

— Впервые за двести лет — да, — ответил Аэрон. — Спускайтесь. Я пришлю координаты. И захватите тёплые вещи. Здесь ночи прохладные.

Он отключил связь и посмотрел на небо.

Где-то там, высоко-высоко, висел невидимый корабль. И скоро оттуда спустятся двое. И тогда отряд будет в полном сборе.

А Баба Зина уже топила баню, и дым из трубы поднимался в звёздное небо, будто приглашая всех, кто хочет, спуститься в этот тёплый, пахнущий берёзой и хлебом мир.

---

Глава 5. Пополнение

Корабль приземлился ровно в полночь.

Баба Зина, которая уже собиралась ложиться (она обычно ложилась в десять, но сегодня ждала гостей), услышала гул и выскочила на крыльцо, накинув платок поверх ночной рубашки.

— Мать честная, — выдохнула она, увидев, как с неба опускается огромная сияющая сфера. — Да у них там целый флот!

Сфера была размером с небольшой дом. Она мягко, беззвучно опустилась на выгон за огородом, примяв траву, но не оставив ни воронки, ни даже следов ожогов. Технология, видимо, позволяла садиться аккуратно, не нарушая ландшафт.

Люк открылся бесшумно, и оттуда вышли двое.

Первого Баба Зина разглядела сразу. Высокий, чуть ниже Аэрона, с наглыми зелёными глазами и улыбкой, которая, казалось, говорила: «Девушки, я ваш». Волосы тёмные, вьющиеся, чуть длиннее, чем надо, падают на лоб. Одет он был в такой же облегающий комбинезон, как у остальных, только с какими-то нашивками и блестящими вставками на плечах. Двигался он плавно, по-кошачьи, и сразу было видно — бабник, каких свет не видывал. Даже в темноте было заметно, как он оценивающе оглядывает окрестности — на предмет женского населения.

Вторая была... Баба Зина даже приоткрыла рот от удивления.

Девушка. Красивая. Нет, не так — КРАСИВАЯ. Высокая, стройная, с длинными платиновыми волосами, собранными в высокий хвост. Лицо — как у фарфоровой куклы, только глаза живые, синие-синие, с вертикальными зрачками, как у Аэрона. Комбинезон сидел на ней как влитой, подчёркивая фигуру, которую в деревне назвали бы «осиная талия». Но взгляд у неё был холодный, оценивающий, изучающий. Такая не улыбнётся просто так. Такая сначала просканирует, проанализирует и только потом, возможно, улыбнётся. И то не факт.

— Иллюмия, — представил Аэрон, выходя навстречу. — Вэлиан.

— Ничего себе, — выдохнула Баба Зина. — Да вы там в космосе все такие красивые? Или только спецотбор?

— Спецотбор, — улыбнулся Вэлиан, сверкнув идеальными зубами. — Только лучшие гены Империи.

— Гены у них, — проворчала Баба Зина, но беззлобно. — Ладно, заходите давайте, в дом проходите. Ночь на дворе, холодно, простынете.

— Нам не холодно, — отрезала Иллюмия, окидывая взглядом покосившийся дом, покосившийся забор, покосившийся сарай и особенно покосившийся сортир на заднем дворе. — У нас терморегуляция.

— Терморегуляция у неё, — передразнила Баба Зина тоном, не терпящим возражений. — А ну марш в дом, пока не простыли. Нечего тут выпендриваться перед бабушкой. Я таких видала, сто лет прожила, всяких перевидала.

Иллюмия открыла рот, чтобы возразить, но встретилась взглядом с Бабой Зиной и почему-то передумала. В этой маленькой сухонькой старушке чувствовалась такая сила, такая уверенность, такая незыблемость, что даже элитному бойцу, прошедшему сотни битв, стало не по себе.

Они вошли в дом.

Торн, который как раз вышел из комнаты (услышал шум), увидел Иллюмию и замер. Его грустные глаза вдруг вспыхнули каким-то новым, доселе невиданным светом. Он даже дышать перестал.

— Иллюмия, — тихо сказал он, и в этом одном слове было столько чувства, что хватило бы на целую поэму.

— Привет, Торн, — сухо ответила она, даже не взглянув на него толком. — Мы прилетели. Приказ командира.

Она прошла мимо него, даже не задержав взгляда. Торн поник. Плечи опустились, голова склонилась, и он снова стал похож на большого грустного пса, которого забыли покормить.

Баба Зина всё заметила. И сделала пометку в уме: «Торн втюрился в эту ледышку по уши. Надо будет помочь. А то пропадёт парень».

Вэлиан тем временем уже осваивался на новом месте. Он с интересом разглядывал иконы в красном углу, вышитые рушники, старенький сервант с посудой и, конечно, самогонный аппарат, который по-прежнему стоял на подоконнике и манил своими медными боками.

— А это что? — спросил он, указывая на аппарат.

— Аппарат, — ответил Лейан, который вышел вслед за Торном. — Баба Зина гонит на нём... как это... самогон. Это напиток. Алкогольный. Я читал в её книге.

— Напиток? — оживился Вэлиан. — А попробовать можно?

— Завтра, — отрезала Баба Зина. — Сейчас сначала баня, потом ужин, а потом уже разговоры про напитки. И то не факт. Самогон — дело серьёзное, его с бухты-барахты не пьют.

— Баня? — переспросила Иллюмия с подозрением. — Что такое баня?

— Это святое, — вмешался Торн. — Тебе понравится.

Иллюмия посмотрела на него с сомнением. Торн покраснел и уставился в пол.

— Помыться, — объяснила Баба Зина. — Попариться. Веничком похлестаться. Ты ж с дороги, небось, вся в космической пыли, хоть и невидимой.

— У меня регенеративный костюм, — холодно ответила Иллюмия. — Я чиста. Мои нано-боты поддерживают идеальную гигиену.

— Нано-боты, — усмехнулась Баба Зина. — А душу? Душу твою нано-боты чистить умеют?

Иллюмия замерла. Она не ожидала такого вопроса.

— В Империи не принято... — начала она.

— А ты не в Империи, — перебила Баба Зина. — Ты у меня в гостях. Здесь другие правила. И первое правило: все моются в бане. Без вариантов. Это не обсуждается.

Через полчаса вся компания сидела в предбаннике.

Торн, уже освоивший процедуру, чувствовал себя уверенно и даже помогал Бабе Зине развешивать веники. Лейан что-то записывал в свой блокнот, делая пометки о температуре и влажности. Аэрон сидел с каменным лицом, но в глазах его прыгали смешинки — он предвкушал, как Иллюмия будет реагировать на баню.

Вэлиан с интересом разглядывал берёзовые веники, нюхал их и чихал от запаха.

И только Иллюмия сидела в углу с видом оскорблённой королевы, завёрнутая в простыню. Свою одежду она снимать категорически отказалась, и Баба Зина махнула рукой — залезай как хочешь, но в парную придётся идти голой, иначе перегреешься в синтетике.

— Ну, с лёгким паром! — провозгласила Баба Зина и плеснула ковш воды на каменку.

Пар взвился до потолка, заполнил всё пространство обжигающим облаком.

Иллюмия закашлялась, замахала руками, пытаясь разогнать пар. Вэлиан, наоборот, с наслаждением втянул горячий воздух, раздувая ноздри.

— Ого, — сказал он. — А это приятно. Горячо, но приятно.

— Погоди, сейчас веником поработаем, — пообещала Баба Зина. — Торн, иди сюда, покажу, как правильно нахлёстывать.

Торн послушно лёг на полок. Баба Зина начала хлестать его веником, приговаривая нараспев:

— Болезни выходите, здоровье заходите. Хворь уходи, сила приходи. Кровушка разгоняйся, жирок топися. Веничек берёзовый, силушка лесная, помоги солдатику, очисти тело белое...

Торн только постанывал от удовольствия, расслабляясь всё больше.

Иллюмия смотрела на это с ужасом и отвращением. Но когда очередь дошла до Вэлиана и тот, вместо того чтобы сопротивляться, с наслаждением подставил спину и застонал от удовольствия, в её холодных глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— А мне? — вдруг спросила она.

Все замерли.

— Тебе? — переспросила Баба Зина. — А ты ж в костюме. Как я тебя парить буду? Костюм-то хоть снимай.

Иллюмия помялась. Потом, приняв решение, встала и... сняла комбинезон.

В предбаннике стало тихо. Даже пар, казалось, перестал клубиться.

Торн забыл, как дышать. Он смотрел на Иллюмию и, кажется, готов был умереть на месте от счастья. Даже Аэрон, видавший виды, моргнул пару раз.

Иллюмия была совершенна. Высокая, стройная, с длинными ногами, идеальной кожей, тонкой талией и... шрамами. На спине, на руках, на боку — такие же следы боёв, как у остальных. Но они не портили её, а делали какой-то... настоящей.

— Ох, дочка, — вздохнула Баба Зина. — И тебя не пощадили. Ну, ложись. Сейчас я тебя вылечу.

Иллюмия легла на полок, напряжённая, как струна, готовая в любой момент вскочить и защищаться. Но когда Баба Зина начала осторожно, почти невесомо похлопывать её веником по спине, расслабляться, гладить кожу сквозь жар, она вдруг... выдохнула. И закрыла глаза.

— Хорошо, — прошептала она. — Как будто... как будто дома.

— А где твой дом? — спросила Баба Зина, продолжая парить.

— Не знаю, — честно ответила Иллюмия. — Я не помню. Меня забрали в академию, когда мне было три года. Я помню только казармы, тренировки, бои. Больше ничего.

— Значит, нет у тебя дома, — вздохнула Баба Зина. — Ну ничего. Дом — это не, где родился. Дом — это где тебя любят. А любовь, она знаешь... она везде дом построит.

Иллюмия не ответила. Она лежала с закрытыми глазами, и по её щеке медленно катилась слеза. Первая слеза за много-много лет.

Торн, сидевший в углу и наблюдавший за этой сценой, вдруг понял, что любит её. Любит по-настоящему, не как командира или боевого товарища, а как женщину. Самую красивую, самую сильную, самую ранимую.

И он сделает всё, чтобы она была счастлива.

---

После бани они пили чай с травами и вареньем на веранде. Ночь была тёплая, звёздная, пахло сеном и цветами.

Вэлиан съел полбанки малинового варенья и просил добавки, уверяя, что это лучше любого энергетика. Лейан строил теории о полезных свойствах мёда. Торн молча сидел рядом с Иллюмией, боясь дышать, и просто наслаждался её близостью.

Иллюмия сидела закутанная в пуховый платок, который ей дала Баба Зина, пила чай с мятой и впервые за много лет чувствовала себя... в безопасности. Никто не требовал от неё отчётов, никто не гнал в бой, никто не смотрел как на оружие. На неё смотрели как на человека.

— Знаете, — вдруг сказала она. — Я не хочу назад.

Все посмотрели на неё.

— Я хочу здесь остаться. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на несколько дней.

Баба Зина довольно улыбнулась.

— Ну, вот и славно. Места всем хватит. А завтра — огурцы солить.

— Огурцы? — переспросил Вэлиан.

— Солёные, — кивнула Баба Зина. — Это вам не варенье. Там процесс сложный, наукой надо заниматься. Лейан, ты как раз пригодишься.

— Я готов, — серьёзно сказал Лейан. — Я изучил теорию. Осталось применить на практике.

Все засмеялись.

Где-то вдали залаяла собака, прокричала ночная птица. Звёзды мерцали в вышине, и среди них не было видно имперских кораблей.

Хорошая ночь.

Домашняя.

Глава 6. Соленые огурцы и большая политика

Утро началось с того, что Кузя, который окончательно освоился в новом коллективе и чувствовал себя главным, разбудил всех, пробежавшись по спящим.

Он пересёк грудь Торна (Торн даже не проснулся, только улыбнулся во сне), спрыгнул на Лейана (Лейан что-то пробормотал про «несанкционированное вторжение»), с Лейана перемахнул на Вэлиана (Вэлиан попытался поймать кота, но промахнулся) и закончил свой путь у Иллюмии, свернувшись клубочком у неё на животе.

Иллюмия открыла глаза и встретилась взглядом с наглой кошачьей мордой, которая смотрела на неё с выражением полного превосходства.

— Убери это, — прошептала она.

Кузя замурчал и закрыл глаза, демонстративно не реагируя.

— Он не уйдёт, — зевнул Торн с раскладушки, приподнимаясь на локте. — Если он выбрал тебя, это навсегда. Я пытался его согнать в первый день — бесполезно.

Иллюмия хотела возмутиться, хотела вскочить и сбросить нахала, но вдруг поняла, что тёплый пушистый комок на животе — это... приятно. Очень приятно. Она осторожно, боязливо погладила Кузю по голове. Кот довольно выгнул спину, подставляя ухо, и замурчал громче.

— Вот так, — одобрительно сказала Баба Зина, заглядывая в комнату. Она уже была одета, в фартуке и с половником в руке. — А теперь вставайте, завтракать и огурцы солить. Дело ответственное, промедление смерти подобно.

— Чему подобно? — не понял Вэлиан.

— Огурцы перезреют, — объяснила Баба Зина. — Тогда будут не солёные, а фигня. Вставайте давайте.

---

Огурцов было много.

Очень много.

Три огромных таза, полных зелёных пупырчатых красавцев, только что с грядки, ещё пахнущих землёй и солнцем. Рядом — горы укропа, листья хрена, смородины, вишни, чеснок, перец горошком, лавровый лист.

— Это всё солить? — ужаснулся Лейан, очки которого от удивления съехали на нос.

— А ты думал, — ответила Баба Зина. — Зимой жрать что-то надо. Не картошкой же единой. Давайте, мойте, чистите, в банки укладывайте. Лейан, ты у нас умный, будешь за рассол отвечать. Там пропорции важны.

— Рассол? — оживился Лейан. — Раствор соли в воде? Концентрация?

— Именно, — кивнула Баба Зина. — На литр воды — две столовые ложки соли. Ни граммом больше, ни граммом меньше. А ты, Вэлиан, будешь укроп укладывать.

— А я? — спросила Иллюмия, которая стояла в стороне и не знала, куда себя деть.

— А ты, красавица, будешь огурцы мыть, — решила Баба Зина. — Дело простое, но ответственное. Чтоб ни одного грязного не осталось.

Работа закипела.

Вэлиан, который привык к элегантным убийствам и сложным тактическим манёврам, с удивлением обнаружил, что укладывать укроп и листья хрена в банки — это целое искусство. Листья всё время выскальзывали из рук, норовили упасть или завернуться не так.

— Да не так! — командовала Баба Зина, наблюдая за его мучениями. — Укроп сначала, потом лист хрена, потом чеснок, потом огурцы, и только потом снова укроп и соль. Ты что, в космосе своём никогда огурцов не солил?

— В космосе нет огурцов, — виновато ответил Вэлиан, краснея.

— Дураки вы там, в космосе, — резюмировала Баба Зина. — Живёте без солёных огурцов. Это ж главное богатство! Ладно, научу.

Лейан колдовал над рассолом. Он растворил соль в воде, попробовал на язык, что-то записал в блокнот, снова попробовал.

— Концентрация 5,7 процента, — объявил он. — Оптимально для квашения. При такой концентрации происходит ферментация молочнокислых бактерий, что обеспечивает правильный вкус и консервацию.

— Умный, аж жуть, — покачала головой Баба Зина. — Но рассол правильный. Лей, наливай.

Торн, как самый сильный, закатывал банки. Он делал это с такой серьёзностью, с такой ответственностью, будто это была боевая операция стратегического значения. Крышки ложились идеально ровно, ни одна не перекосилась.

— Молодец, Торн, — похвалила Баба Зина. — Золотые руки. Хоть сейчас женись.

Торн покраснел и покосился на Иллюмию. Та делала вид, что занята огурцами, но краем глаза наблюдала за ним.

Иллюмия мыла огурцы. Холодная вода, зелень, запах укропа и смородины — всё это было таким новым, таким необычным, таким... живым. Она забыла о своей обычной холодности, о маске бесстрастного воина, и даже улыбнулась, когда особенно кривой огурец выскользнул у неё из рук и шлёпнулся в таз, обрызгав всех.

— Простите, — сказала она, и в голосе её впервые послышались человеческие нотки.

— Бывает, — улыбнулась Баба Зина. — Огурцы они такие — скользкие.

Аэрон, который сидел в углу и чистил чеснок (дело оказалось медитативным), смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри разливается тепло.

Его отряд. Элитный спецназ. Гроза галактики. Уничтожители цивилизаций.

Солит огурцы у какой-то бабки в деревне. Кому расскажи, не поверят, засмеют.

Но все счастливы здесь и сейчас.

— Командир, — подошёл к нему Вэлиан, вытирая руки о штаны, свои космические штаны, которые уже начали пахнуть укропом. — А мы, вообще, когда улетать будем?

Аэрон задумался. Хороший вопрос.

— Не знаю, — честно признался он. — А ты хочешь улетать?

Вэлиан посмотрел на Иллюмию, которая смеялась над очередным упавшим огурцом, она смеялась! Иллюмия! Впервые за двести лет! На Торна, гордо демонстрирующего закатанную банку, на Лейана, который пытался объяснить Бабе Зине теорию маринования с научной точки зрения, и покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Не хочу.

— Вот и я не хочу, — вздохнул Аэрон. — Но рано или поздно Империя нас найдёт.

— А если не найдёт?

— Тогда мы останемся здесь.

— А что мы будем делать?

Аэрон посмотрел в окно. На огород, где ещё оставалась неубранная картошка. На баню, из которой всё ещё шёл лёгкий дымок. На дом, из которого пахло пирожками, соленьями и уютом.

— Жить, — ответил он. — Просто жить.

---

Вечером, когда последняя банка была закатана и убрана в погреб, они сидели на крыльце и пили чай.

— Спасибо, Баба Зина, — сказал Лейан. — Это был удивительный опыт. Я никогда не думал, что процесс консервации может быть таким... увлекательным.

— Это не консервация, — поправила Баба Зина. — Это засолка. Консервация — это когда в банки и под крышку. А засолка — когда в бочках, холодным способом. Но мы и закатали тоже.

— Я запишу, — кивнул Лейан.

— Баб Зин, — вдруг спросил Торн. — А можно я завтра дрова поколю? Я видел, у тебя поленница почти пустая.

— Ты чего? — удивилась Баба Зина. — Ты ж гость!

— Я хочу, — просто сказал Торн. — Я люблю работу. Руками. Это успокаивает.

— Ну, если хочешь... — растерялась Баба Зина. — Я не против. Только осторожно, топор острый.

— Я осторожно, — пообещал Торн.

— А я могу почитать твои книги? — спросил Лейан. — У тебя на полке много книг. Я никогда не видел настоящих бумажных книг. У нас информация в кристаллах.

— Читай, милок, — разрешила Баба Зина. — Только не порви. Некоторые ещё от прабабки остались, с двадцатого века.

— Я буду аккуратен, — заверил Лейан.

— А я, — вмешался Вэлиан, — могу помочь с ремонтом. Я видел, у тебя крыльцо шатается. Я умею чинить. Нас учили ремонтировать технику, но с деревом тоже справлюсь.

— И ты туда же, — усмехнулась Баба Зина. — Ладно, работнички. Завтра распределим обязанности.

Она посмотрела на Иллюмию, которая молчала, гладя Кузю.

— А ты, дочка, чем хочешь заняться?

Иллюмия задумалась. Она не знала, чего хочет. Всю жизнь за неё решали другие.

— Можно я... цветы посажу? — вдруг сказала она. — У тебя вон клумба пустая. Я видела.

Баба Зина удивилась. Холодная воительница — и цветы?

— Сажай, — кивнула она. — Вон в сарае семена есть, петуньи, бархатцы, астры. Выбирай любые.

Иллюмия улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у Торна внутри всё переворачивалось.

— Спасибо, — сказала она.

---

Ночью, когда все уснули, Аэрон снова вышел на крыльцо. Смотрел на звёзды.

Передатчик лежал в кармане. Он мог бы вызвать Империю. Мог бы доложить обстановку. Мог бы запросить эвакуацию.

Но он не стал.

— Не спится, командир? — Баба Зина, как всегда, появилась бесшумно, с двумя кружками чая.

— Не спится, — согласился Аэрон.

— О чём думаешь?

— О будущем. О том, что будет завтра. Через месяц. Через год.

— А ты не думай, — посоветовала Баба Зина. — Живи сегодня. Завтра само придёт.

— А если Империя вернётся?

— Вернётся, — кивнула Баба Зина. — И что? Ты теперь другой. Они увидят. Может, и им захочется так жить.

Аэрон посмотрел на неё с надеждой.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — твёрдо сказала Баба Зина. — Потому что добро оно, знаешь, заразительное. Как коронавирус, только наоборот. Раз попробуешь — уже не остановишься.

Аэрон улыбнулся.

— Спасибо, Баба Зина.

— На здоровье, командир. Пей чай, остынет же.

Они сидели на крыльце, пили чай и смотрели на звёзды. И впервые за двести лет Аэрон не боялся будущего.

Глава 7. Дрова, цветы и большая политика по-соседски

Утро в Больших Васюках началось с того, что вся деревня проснулась от непривычного звука.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Ритмичный, мощный, уверенный стук разносился над огородами, заглушая даже петушиные крики и мычание коров.

Соседка тётя Клава, которая как раз вышла доить свою Зорьку, у неё тоже была коза, только чёрная и злющая, замерла с подойником в руках и прислушалась.

— Это чего там у Зинки? — пробормотала она. — Стройка, что ли? Или движок какой?

Тук-тук-тук.

Она выглянула за забор и обомлела.

Во дворе у Бабы Зины, возле поленницы, стоял огромный мужик. Голый по пояс, хоть утро было прохладное, но ему, видимо, было жарко, с топором в руках, и колол дрова. Да не просто колол — он чурбаки раскалывал с такой лёгкостью, будто это были спички. Одним ударом — и полено разлеталось на аккуратные полешки.

— Мать честная, — выдохнула тётя Клава. — Это кто ж такой? Откуда?

Мужик был огромен. Под два метра ростом, плечи — косая сажень, мышцы перекатываются под кожей при каждом движении. И при этом лицо доброе, даже грустное какое-то.

Тётя Клава перекрестилась и побежала будить мужа.

— Петрович! Петрович, вставай! Там у Зинки мужик объявился! Во! — она показала руками, какие у мужика плечи. — Дрова колет!

Петрович, который собирался поспать ещё часик, открыл один глаз:

— Ну и пусть колет. Не наши же дрова.

— Так наши могут быть следующими! — резонно заметила тётя Клава.

Через полчаса у забора Бабы Зины собралось полдеревни.

Бабы глазели на Торна, мужики с завистью смотрели на гору уже наколотых дров, а дети просто таращились на невиданное зрелище.

— Зинаида! — крикнула тётя Клава через забор. — А это кто у тебя?

Баба Зина как раз вышла на крыльцо с чайником.

— А это Торн, — ответила она как ни в чём не бывало. — Племянник мой, из города приехал. Помогает по хозяйству.

— Племянник? — усомнилась тётя Клава. — А чего ж мы его раньше не видели?

— Так далеко жил, на Дальнем Востоке, — не моргнув глазом соврала Баба Зина. — Военный он, в отставке теперь. Вот приехал к тётке, помогает.

— Военный? — оживились бабы. — А холостой?

— Холостой, — вздохнула Баба Зина, понимая, что сейчас начнётся.

И началось.

— А моей Светке тридцать два, тоже одинокая!

— А моя Ленка в городе, но приехать может!

— А у меня внучка на каникулах, семнадцать лет, ещё молодая, но хозяйственная!

Торн, который слышал весь этот разговор, покраснел так, что даже уши запылали. Он воткнул топор в чурбан и быстро, почти бегом, скрылся в доме.

— Ох, бабы, — погрозила им Баба Зина. — Напугаете мне помощника. Идите по домам, кому сказано!

В это время доме Торн сидел на табуретке и отдувался.

— Что с тобой? — спросила Иллюмия, которая как раз собиралась идти в сарай за семенами.

— Там... люди... — выдохнул Торн. — Много. Смотрят. Говорят что-то. Про жён.

Иллюмия, к своему удивлению, почувствовала укол ревности. Совершенно иррациональный, необъяснимый укол.

— Не обращай внимания, — сказала она сухо. — Это местные. У них свои обычаи.

— Какие обычаи? — не понял Торн.

— Сватать невест, — ответила Иллюмия. — Я читала в книге Бабы Зины. У них есть такая традиция — искать женихов для дочерей.

— Для дочерей? — Торн побледнел. — Но я не... я не могу... я не хочу...

— А кого ты хочешь? — спросила Иллюмия, и вдруг поняла, что вопрос прозвучал слишком лично.

Торн посмотрел на неё своими грустными голубыми глазами, и в них было столько чувства, что Иллюмия отвернулась.

— Ладно, — сказала она. — Мне нужно идти. Сажать цветы.

Она вышла, оставив Торна в полной растерянности.

---

В сарае было темно и пахло сеном, мышами и старыми рассохшимися досками. Иллюмия нашла коробку с семенами, которую указала Баба Зина, и вышла во двор.

Клумба была небольшая, квадратная, огороженная старыми покрышками, покрашенными в белый цвет. Земля здесь давно не трогали — сорняки чувствовали себя вольготно.

Иллюмия присела на корточки и задумалась. Она никогда не сажала цветы. В Империи цветов не было. Были только гидропонные фермы для производства пищи и синтетические растения для декора в залах приёмов. Настоящих — никогда.

— С чего начать? — пробормотала она.

— С прополки, — раздался голос за спиной.

Иллюмия обернулась. Рядом стояла незнакомая девушка — рыжая, веснушчатая, с любопытными зелёными глазами. На вид лет двадцать, в джинсах и футболке, с рюкзаком за плечами.

— Ты кто? — насторожилась Иллюмия.

— Я Катя, — улыбнулась девушка. — Дочка участкового. Приехала к отцу на каникулы. А ты?

— Я... — Иллюмия замялась. — Я Иллюмия.

— Красивое имя, — одобрила Катя. — Иностранка? Издалека?

— Издалека, — согласилась Иллюмия.

— Понятно. А чего цветы сажать собралась?

— Хочу, чтобы красиво было, — честно сказала Иллюмия.

Катя присела рядом, заглянула в коробку с семенами.

— О, петуньи, бархатцы, астры. Хороший выбор. Петуньи неприхотливые, цветут всё лето. Бархатцы от вредителей помогают. Астры попозже зацветут, под осень. Давай помогу.

— Ты умеешь? — удивилась Иллюмия.

— А то! — усмехнулась Катя. — Я ж деревенская. У нас это с детства в крови.

Они начали работать вместе. Катя показывала, как рыхлить землю, как делать бороздки, как сажать семена, как поливать.

— Ты аккуратно, не залей, — учила она. — Семечки не любят, когда слишком мокро.

Иллюмия слушала и впитывала каждое слово. Для неё это было новое знание, новое умение, новый мир.

— А ты откуда такая красивая? — спросила вдруг Катя. — Я таких не видела. Прямо как модель.

— Я военная, — коротко ответила Иллюмия.

— Военная? — удивилась Катя. — Девушка? В армии?

— Да.

— Круто, — восхитилась Катя. — А наших видела? Солдат?

— Нет, — покачала головой Иллюмия. — Я только прилетела.

— Прилетела? — переспросила Катя. — На чём?

Иллюмия поняла, что проговорилась.

— На самолёте, — быстро поправилась она. — Из Москвы.

— А, понятно, — кивнула Катя. — Москвичка, значит. А чего в деревню?

— Отдохнуть, — ответила Иллюмия. — От войны.

— От войны? — удивилась Катя. — Ты ж сказала, военная. Где воевала? В Сирии?

— Далеко, — уклончиво ответила Иллюмия. — Очень далеко.

Катя посмотрела на неё с уважением.

— Тяжело, наверное.

— Тяжело, — согласилась Иллюмия.

Они замолчали, продолжая работать. Солнце поднималось выше, становилось тепло. Где-то за забором продолжал стучать топор Торна — он вернулся к дровам, отогнав назойливых баб.

— Слушай, — вдруг сказала Катя. — А тот огромный, который дрова колет, он тоже военный?

— Да, — кивнула Иллюмия. — Торн.

— А чего он на тебя так смотрит? — спросила Катя прямо.

Иллюмия покраснела. Впервые в жизни покраснела.

— Не знаю, — ответила она. — Наверное, просто так.

— Не просто, — уверенно сказала Катя. — Я видела. Он на тебя смотрит, как кот на сметану. Влюбился он в тебя, подруга.

— Не может быть, — прошептала Иллюмия.

— Может, — засмеялась Катя. — Ты на себя посмотри. Красивая, высокая, глаза классные. Кто ж не влюбится?

Иллюмия замолчала, обдумывая услышанное.

---

В это время в доме происходили другие события.

Лейан сидел на диване и читал книгу. Это была «Война и мир» Толстого, четвёртый том. Он уже осилил три и был в полном восторге.

— Гениально, — бормотал он. — Это же не просто роман, это полное исследование человеческой психологии в условиях социальных изменений! А описание батальных сцен! Наполеон! Кутузов! Я должен это проанализировать!

— Лей, ты там живой? — заглянул в комнату Вэлиан.

— Живой, — отозвался Лейан, не отрываясь от книги. — Я познаю.

— Чего познаёшь?

— Душу русского народа, — ответил Лейан. — Очень сложная конструкция. Но интересная.

Вэлиан пожал плечами и пошёл на крыльцо. Ему было скучно. Дрова колет Торн, цветы сажает Иллюмия с какой-то рыжей девчонкой, Лейан читает книжки. А он, Вэлиан, красавчик и душа компании, сидит без дела.

— Тоска, — вздохнул он.

— Чего тоскуешь, красавец? — раздался голос от калитки.

Вэлиан поднял глаза. У калитки стояла тётя Клава и пялилась на него во все глаза.

— Вы ко мне? — удивился Вэлиан.

— Ага, — кивнула тётя Клава. — Ты тоже племянник Зинкин?

— Ну... да, — согласился Вэлиан.

— А чего такой скучный? — спросила тётя Клава. — Иди к нам, у нас сегодня пироги. И дочка моя Светка приехала, скучает.

Вэлиан задумался. С одной стороны, идти к незнакомым людям как-то... не по уставу. С другой стороны, скука смертная, а девушка... Девушка — это интересно.

— А пойдёмте, — решился он.

Через полчаса Вэлиан сидел за столом у тёти Клавы, пил чай с пирогами и слушал, как Светка, полноватая блондинка с накрашенными ресницами, рассказывала ему о своей жизни в городе.

— Я в банке работаю, — щебетала она. — Кредиты выдаю. Скукотища жуткая. А тут приехала к маме, отдохнуть. А ты кем работаешь?

— Я военный, — ответил Вэлиан.

— Ой, военный! — восхитилась Светка. — А в каких войсках?

— В космических, — ляпнул Вэлиан и сам испугался.

— В космических? — удивилась Светка. — Это как? Ты что, космонавт?

— Ну... да, — нашёлся Вэлиан. — Тренируюсь. В отряде космонавтов.

— Ой, круто! — захлопала в ладоши Светка. — А в космос летал?

— Летал, — честно признался Вэлиан.

— А невесомость? А звёзды? А инопланетяне есть?

Вэлиан закашлялся.

— Ну... вообще... сложный вопрос, — пробормотал он.

— А ты какой знак зодиака? — не унималась Светка.

— Я? — Вэлиан задумался. Он понятия не имел, что такое знак зодиака. — Я... э-э-э... Стрелец?

— Ой, и я Стрелец! — обрадовалась Светка. — Мы идеально совместимы!

Вэлиан почувствовал, что заходит на опасную территорию.

---

Тем временем на другом конце деревни происходило не менее важное событие.

Участковый Сергей Иваныч сидел у себя в кабинете и смотрел в окно. Утро было хорошее, солнечное, но на душе у него было неспокойно.

С тех пор как у Бабы Зины появились эти странные "племянники", в деревне началось брожение. Бабы только и делали, что обсуждали красавцев, мужики хмурились и пили больше обычного, а дети вообще перестали слушаться — всё бегали к Зинкиному забору, глазели.

— Надо бы проверить, — решил Сергей Иваныч. — Мало ли что. Вдруг они нелегалы? Вдруг преступники?

Он надел фуражку, прицепил кобуру (пустую, для солидности) и направился к Бабе Зине.

По дороге ему встретилась Катя, его дочь.

— Пап, ты куда? — спросила она.

— К Зинаиде Петровне, — ответил Сергей Иваныч. — Проверить документы у её постояльцев.

— Ой, пап, не надо, — засмеялась Катя. — Они хорошие. Я с одной девушкой познакомилась, Иллюмией, она цветы сажает. А там ещё один есть, Лейан, он книжки читает. А один, Торн, дрова колет как бог. А четвёртый, Вэлиан, к тёте Клаве пошёл чай пить.

— К тёте Клаве? — насторожился Сергей Иваныч. — К той самой, у которой дочь Светка?

— Ага, — кивнула Катя.

— Ну, этому Вэлиану не позавидуешь, — усмехнулся участковый. — Светка — та ещё ловушка. Замуж хочет, а женихов нет.

— А он красивый, — заметила Катя. — Может, и правда женится.

— Посмотрим, — проворчал Сергей Иваныч и пошёл дальше.

---

У Бабы Зины было шумно.

Торн колол дрова с удвоенной энергией, стараясь не смотреть в сторону клумбы, где Иллюмия с Катей что-то сажали и смеялись. Лейан вышел на крыльцо с книгой и читал вслух отрывки про войну 1812 года, периодически комментируя их с научной точки зрения. Баба Зина гремела на кухне посудой — готовила обед.

Аэрон сидел на завалинке и просто смотрел. Смотрел на своих бойцов, на этот непривычный уклад, на солнце, на облака. И думал.

— Здорово, — раздалось над ухом.

Аэрон поднял глаза. Перед ним стоял мужчина в форме, с фуражкой и пустой кобурой.

— Здравствуйте, — осторожно сказал Аэрон.

— Участковый уполномоченный Сергей Иванович, — представился мужчина. — А вы кто будете?

— Я... Аэрон.

— Аэрон? — удивился участковый. — Имя редкое. Вы откуда?

— Издалека, — уклончиво ответил Аэрон.

— Это я уже понял, — усмехнулся Сергей Иваныч. — Документы есть?

— Документы? — переспросил Аэрон.

— Ну, паспорт, водительские права, любой документ, удостоверяющий личность.

Аэрон задумался. У него был имперский идентификационный чип, вживлённый в запястье. Но показывать его этому человеку в форме... Он не знал, как тот отреагирует.

— Документы есть, — сказал он. — Но они... не совсем обычные.

— Это в каком смысле? — насторожился участковый.

В этот момент из дома вышла Баба Зина.

— О, Сергей Иваныч! — всплеснула она руками. — А мы вас ждали! Заходите, обедать будете!

— Зинаида Петровна, я по делу, — попытался возразить участковый.

— Дела подождут, — отрезала Баба Зина. — Обед по расписанию. Вон щи наваристые, пироги с капустой, компот. Заходите, не стесняйтесь.

Сергей Иваныч хотел возразить, но запах из дома был такой, что слюнки потекли.

— Ладно, — сдался он. — Но потом документы посмотрим.

— Посмотрим, посмотрим, — пообещала Баба Зина. — Всё посмотрим.

За столом собрались все.

Торн — красный, распаренный, счастливый после дров. Иллюмия — с землёй под ногтями, но довольная. Лейан — с книгой, которую не выпускал из рук. Аэрон — с каменным лицом, за которым скрывалось беспокойство. И Катя, которую Баба Зина тоже позвала обедать.

— А где Вэлиан? — спросил Аэрон.

— У тёти Клавы, — ответила Катя. — К Светке в гости пошёл.

— К Светке? — переспросил Аэрон, чувствуя неладное.

— Ага, — кивнула Катя. — Она его охмуряет.

Все замолчали, переваривая информацию.

— Бедный Вэлиан, — вздохнул Лейан.

— Почему бедный? — не поняла Катя.

— Потому что он не понимает местных обычаев, — объяснил Лейан. — А Светка, судя по вашим описаниям, настроена решительно.

— Ничего, — махнула рукой Баба Зина. — Выкрутится. Он парень не промах.

Сергей Иваныч тем временем наворачивал щи и косился на странную компанию. Что-то в них было не так. Какая-то неправильность, нездешность. Слишком правильные лица, слишком идеальные фигуры, слишком... не наши.

— Слушайте, — сказал он, откладывая ложку. — А вы точно племянники Зинаиды Петровны?

— Точно, — твёрдо сказала Баба Зина. — Двоюродные, троюродные, внучатые. Издалека приехали.

— Откуда?

— С Дальнего Востока, — не моргнув глазом ответила Баба Зина.

— С Камчатки, — добавил Лейан, вспомнив географию.

— Из Владивостока, — вставил Торн.

— Из Москвы, — сказала Иллюмия.

Сергей Иваныч переводил взгляд с одного на другого.

— Так с Камчатки или из Москвы?

— Мы... э-э-э... перелётные, — нашёлся Аэрон. — Сначала на Камчатке жили, потом в Москву переехали.

— Ага, — кивнул участковый. — Понятно.

Понятно ему ничего не было, но щи были вкусные, пироги тоже, и вообще — может, ну их, эти документы?

— Ладно, — сказал он, вставая. — Живите пока. Но чтоб без нарушений! Тишина, порядок, никаких драк.

— Какие драки, Сергей Иваныч? — удивилась Баба Зина. — Они ж интеллигенты. Вон Лейан книжки читает, Торн дрова колет, Иллюмия цветы сажает. А Аэрон вообще командир хороший.

— Командир? — переспросил участковый.

— Ну, старший брат, — поправилась Баба Зина. — Главный в семье.

— А, понятно, — кивнул Сергей Иваныч. — Ну, бывайте.

Он ушёл, унося с собой смутное подозрение, что здесь что-то нечисто. Но аппетитный запах из дома Бабы Зины перевесил все подозрения.

---

Вечером Вэлиан вернулся домой потрёпанный, но довольный.

— Ну как Светка? — спросил Лейан.

— Ох, — выдохнул Вэлиан. — Это не женщина, это ураган. Она мне всё уши прожужжала про кредиты, про ипотеку, про знаки зодиака. Я уже не знал, куда бежать.

— А чего довольный? — удивился Торн.

— Пироги у неё вкусные, — признался Вэлиан. — И компот вишнёвый. И вообще... Она весёлая. Не то, что наши имперские дамы — все такие холодные, надменные.

Иллюмия, услышав это, нахмурилась.

— А я, по-твоему, холодная? — спросила она.

— Ты? — Вэлиан опешил. — Ты... ты другая. Ты боевая подруга.

— Понятно, — сухо сказала Иллюмия и ушла в свою комнату.

Торн посмотрел ей вслед с тоской.

— Чего это она? — не понял Вэлиан.

— Ты идиот, — коротко сказал Лейан. — Не видишь, что ли?

— Чего не вижу?

— Того, — вздохнул Лейан и уткнулся в книгу.

Вэлиан пожал плечами и пошёл умываться.

Аэрон, наблюдавший эту сцену, вдруг понял, что его отряд окончательно и бесповоротно очеловечился. Со всеми вытекающими последствиями — ревностью, симпатиями, обидами.

— Баб Зин, — позвал он. — А что делать, если люди... ну... влюбляются?

— Радоваться, — ответила Баба Зина, выходя из кухни. — Влюблённость — это хорошо. Это значит, живой человек.

— А если это мешает дисциплине?

— Какая дисциплина в деревне? — удивилась Баба Зина. — Здесь другие законы. Здесь сердце главное.

Аэрон задумался.

— А у тебя сердце есть? — спросила вдруг Баба Зина.

— Есть, — удивился Аэрон собственному ответу. — Кажется, есть.

— Вот и слушай его, — посоветовала Баба Зина. — Оно не обманет.

Ночью, когда все уснули, Иллюмия вышла на крыльцо.

На небе горели звёзды. Такие же, как в Империи, только с этой планеты они казались ближе и теплее.

— Не спится?

Она обернулась. На пороге стоял Торн. Огромный, неуклюжий, с глазами, полными тревоги.

— Не спится, — согласилась Иллюмия.

— Я тоже не сплю, — сказал Торн. — Можно я с тобой посижу?

— Садись.

Он сел рядом. Осторожно, боясь прикоснуться. Они сидели молча, смотрели на звёзды.

— Ты красивая, — вдруг сказал Торн.

Иллюмия повернулась к нему.

— Ты это серьёзно?

— Да, — кивнул Торн. — Самая красивая, кого я видел.

— Ты видел много планет, — напомнила Иллюмия.

— И везде ты была самая красивая, — просто сказал Торн.

Иллюмия почувствовала, как щёки начинают гореть. Она, элитный воин, прошедший сотни битв, краснела, как девчонка, от простых слов.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — ответил Торн.

Они снова замолчали. Где-то вдали залаяла собака, прокричала сова. Ночь была тёплая и тихая.

— Торн, — вдруг сказала Иллюмия. — А ты останешься здесь? Если Империя прикажет вернуться?

Торн задумался.

— Не знаю, — честно ответил он. — А ты?

— Я тоже не знаю, — призналась Иллюмия. — Но мне кажется... мне кажется, я не хочу улетать.

— Я тоже не хочу, — тихо сказал Торн.

Он осторожно, боязливо протянул руку и накрыл её ладонь своей огромной лапищей. Иллюмия вздрогнула, но руку не убрала.

Так они и сидели — два элитных бойца, гроза галактики, держась за руки под звёздами чужой планеты, и впервые в жизни чувствовали, что такое настоящее тепло.

Глава 8. Вэлиан и матримониальные планы

Утро началось с того, что в калитку постучали.

Громко, настойчиво, с коммерческой жилкой.

Баба Зина, которая как раз доила Зорьку, выглянула из сарая и увидела тётю Клаву. Та стояла с видом победительницы, а за её спиной маячила Светка — напудренная, нарумяненная, в ярко-розовой кофточке и с такой причёской, будто собралась на конкурс красоты.

— Зинаида! — закричала тётя Клава. — Выходи, дело есть!

Баба Зина вздохнула, поставила ведро с молоком и пошла открывать.

— Чего тебе спозаранку, Клава? — спросила она без особого энтузиазма. — Люди ещё спят.

— Спят? — удивилась тётя Клава. — Да уже полвосьмого! Кто ж в такую пору спит? Только лентяи!

— У нас гости, — напомнила Баба Зина. — Люди с дороги, устали.

— А мой Вэлиан где? — перебила тётя Клава, проходя во двор без приглашения.

— Твой? — опешила Баба Зина. — С каких это пор он твой?

— А с таких, — гордо заявила тётя Клава. — Он вчера у нас полдня просидел, пироги ел, со Светкой разговаривал. Девка моя влюбилась по уши. Так что теперь он наш, можно сказать, жених.

Баба Зина открыла рот, но ничего не сказала. Потом закрыла. Потом снова открыла.

— Клава, ты с дуба рухнула? — наконец вымолвила она. — Человек один раз в гости зашёл, а ты уже жениха нашла?

— А чего тянуть? — резонно возразила тётя Клава. — Хороший же парень! Красивый, вежливый, глаз не прячет. И не пьёт, я проверяла — от компота не отказался, а от самогона отказался. Значит, непьющий. Это ж золото, а не мужик!

— Он отказался, потому что не знает, что это такое, — пробормотала Баба Зина.

— Тем более! — обрадовалась тётя Клава. — Значит, и не приучится!

В этот момент на крыльцо вышел Вэлиан. Заспанный, лохматый, в пижаме с мишками, Баба Зина выдала всем одинаковую, внучкину, так что выбора не было. Увидев тётю Клаву и Светку, он замер, а потом резко развернулся, намереваясь сбежать обратно.

— Вэлиан! — закричала Светка таким голосом, что у курятника посыпалась штукатурка. — Подожди!

Вэлиан замер на месте, как кролик перед удавом. Медленно, обречённо повернулся.

— Доброе утро, — выдавил он.

— Доброе! — пропела Светка, подлетая к крыльцу. — А я тебе пирожков принесла! Своих, домашних, с вишней! Ты вчера так хвалил!

Она протянула ему узелок. Вэлиан взял его машинально, не понимая, что происходит.

— Спасибо, — сказал он.

— А вечером приходи опять! — продолжала Светка. — У нас сегодня уха будет, свежая, Петрович с утра рыбы наловил. И кино по телевизору — «Ирония судьбы», самое романтичное!

— Я... э-э-э... — Вэлиан лихорадочно соображал, как бы отказаться повежливее.

— Он придёт, — твёрдо сказала тётя Клава. — Обязательно придёт. Правда, Вэлиан?

— Правда, — обречённо кивнул он.

— Ну вот и славно! — обрадовалась тётя Клава. — А мы пойдём, готовиться. Светка, пошли, тебе ещё маску на лицо делать, волосы завивать.

Они удалились, гордые и довольные.

Вэлиан стоял на крыльце с узелком пирожков и видом человека, только что подписавшего себе смертный приговор.

— Поздравляю, — раздался голос Лейана из окна. — Ты только что обручился.

— Чего? — не понял Вэлиан.

— По местным обычаям, — объяснил Лейан, который за ночь прочитал половину книги «Русские традиции и обряды», — принятие даров от девушки означает согласие на ухаживания. А визит её матери с утра — это уже почти смотрины.

— Какие смотрины? — ужаснулся Вэлиан.

— Такие, — усмехнулся Лейан. — Тебя женят, друг мой.

Вэлиан побелел.

— Но я не хочу жениться! — воскликнул он.

— А кто тебя спрашивает? — философски заметил Лейан. — В Империи нас тоже не спрашивали, хотим ли мы воевать. Здесь, видимо, та же система — добровольно-принудительно.

— Баба Зина! — закричал Вэлиан в отчаянии. — Спаси!

Баба Зина, которая всё это время наблюдала за сценой с усмешкой, подошла к нему.

— Чего орёшь, как резаный?

— Меня женят! — пожаловался Вэлиан.

— Не женят, а сватают, — поправила Баба Зина. — Это разные вещи.

— Какая разница?

— Такая, — объяснила Баба Зина. — Сватают — значит, предлагают. А женят — значит, насильно. Ты пока можешь отказаться.

— Могу? — обрадовался Вэлиан.

— Можешь, — кивнула Баба Зина. — Но тогда тётя Клава обидится, а она у нас женщина вредная. Может и участковому настучать, что вы тут без прописки живёте.

Вэлиан задумался.

— А если не отказываться?

— Тогда придётся жениться, — пожала плечами Баба Зина. — Но это не навсегда. Разводы у нас тоже бывают.

— А как часто?

— По-разному, — уклончиво ответила Баба Зина. — У некоторых сразу, у некоторых через полгода, у некоторых вообще никогда.

Вэлиан сел на крыльцо и закрыл лицо руками.

— Я элитный спецназовец, — пробормотал он. — Я участвовал в семнадцати боевых операциях. Я уничтожил три вражеских крейсера. Я выживал в чёрных дырах и на ледяных планетах. А тут какая-то тётя Клава... со Светкой...

— Жизнь, — философски заметил подошедший Торн. — Она такая. Неожиданная.

---

В это время Иллюмия и Катя снова возились на клумбе. Екатерина, пришла чуть позже феерического прихода соседок.

Цветы уже начинали проклёвываться — тонкие зелёные ростки пробивались сквозь землю, радуя глаз.

— Смотри, — показывала Катя. — Петуньи уже пошли. А бархатцы пока думают.

Иллюмия с удивлением рассматривала ростки.

— Они живые, — сказала она. — Они растут.

— Ага, — кивнула Катя. — Если за ними ухаживать, они вырастут и зацветут. Красиво будет.

— Я никогда не растила цветы, — призналась Иллюмия. — У нас в Империи... в общем, не до цветов.

— А у нас всегда, — сказала Катя. — У бабушки вон целый сад. И огурцы, и помидоры, и цветы. Она говорит, земля лечит.

— Лечит? — переспросила Иллюмия.

— Ну да. Если плохо на душе — иди в огород, покопайся, посади что-нибудь. И легче становится.

Иллюмия задумалась. Она никогда не думала о земле как о лекаре.

— А у тебя бывает плохо на душе? — спросила она.

— Бывает, — вздохнула Катя. — У всех бывает. Я в городе учусь, там тяжело. Одногруппники дураки, преподаватели злые, денег вечно нет. Приезжаю сюда — и оттаиваю.

— Оттаиваю, — повторила Иллюмия. — Хорошее слово.

Они замолчали, продолжая работать.

— Слушай, — вдруг сказала Катя. — А что у вас с Торном?

Иллюмия покраснела.

— Ничего, — ответила она слишком быстро.

— Ага, — усмехнулась Катя. — А я видела, как вы ночью на крыльце сидели. За ручки держались.

— Ты подглядывала? — возмутилась Иллюмия.

— Не подглядывала, — обиделась Катя. — Я курить выходила. У меня окно как раз во двор выходит. Случайно увидела.

Иллюмия молчала, не зная, что сказать.

— Он тебе нравится? — спросила Катя прямо.

— Я... не знаю, — честно ответила Иллюмия. — У нас не принято... не принято об этом думать. Мы солдаты. Нас учили, что чувства — это слабость.

— Глупости, — отрезала Катя. — Чувства — это сила. Если ты любишь, ты за кого-то готов умереть. А если не любишь — за что тогда умирать?

Иллюмия задумалась. В словах этой простой деревенской девушки была какая-то своя правда.

— А ты любила? — спросила она.

— Было дело, — усмехнулась Катя. — В школе. Класс десятый. Он в меня влюбился, я в него. А потом уехал в город, женился на другой. Дурак.

— Больно было?

— Больно, — кивнула Катя. — А потом прошло. Так всегда бывает: больно, а потом проходит. Главное — не зацикливаться.

Иллюмия смотрела на неё и удивлялась. Такая молодая, а уже столько знает о жизни.

— Ты мудрая, — сказала она.

— Какая там мудрая, — засмеялась Катя. — Просто деревенская. У нас тут жизнь простая, всё видно как на ладони. Не то, что в городе — там все маски носят.

— У нас тоже все носят маски, — тихо сказала Иллюмия. — В Империи. Там нельзя быть настоящим.

— А здесь можно, — улыбнулась Катя. — Здесь все свои. И баба Зина, и Торн твой, и остальные. Здесь можно.

Иллюмия улыбнулась в ответ. Впервые за долгое время — искренне, без принуждения.

---

А в доме Бабы Зины разворачивалась драма.

Вэлиан метался по комнате, как тигр в клетке.

— Я не могу жениться! — восклицал он. — Я воин! Я элитный спецназовец! У меня миссия!

— Какая миссия? — лениво спросил Лейан, не отрываясь от книги. — Ты уже неделю как на Земле, и единственная твоя миссия — не объесться бабушкиных пирожков.

— Это не отменяет моего статуса! — возразил Вэлиан.

— Статус статусом, — вмешался Аэрон, который сидел в углу и чинил старую табуретку (он осваивал столярное дело). — А Светка — реальность. И тётя Клава — тоже реальность. С ними надо как-то разбираться.

— А может, мне улететь? — с надеждой спросил Вэлиан. — Прямо сейчас. На корабле. Вернуться на орбиту.

— И что ты там будешь делать? — спросил Лейан. — Один? Скучать? Жрать синтетические пайки?

Вэлиан представил себе холодный корабль, пустые отсеки, синтетическую еду... и рядом — тёплый дом, запах пирогов, улыбающуюся Светку...

— Чёрт, — сказал он. — Я не хочу улетать.

— Вот видишь, — кивнул Аэрон. — Значит, надо решать проблему на месте.

— Как?

— Не знаю, — честно признался Аэрон. — Я в таких вопросах не специалист. Меня учили воевать, а не жениться.

— А я могу проанализировать ситуацию, — предложил Лейан, откладывая книгу. — Светка проявляет явный интерес. Её мать, тётя Клава, выступает в роли свахи. По местным обычаям, отказ может быть воспринят как оскорбление. Но есть и положительный момент — в случае согласия ты получаешь доступ к ресурсам: еде, жилью, социальным связям.

— Ты предлагаешь мне жениться из прагматических соображений? — ужаснулся Вэлиан.

— А почему нет? — пожал плечами Лейан. — В Империи браки заключаются исключительно для улучшения генетического фонда.

— Но мы не в Империи! — воскликнул Вэлиан. — Здесь всё по-другому! Здесь... здесь любовь!

— Любовь, — задумчиво повторил Лейан. — Интересный концепт. Я читал о нём, но пока не встретил эмпирических подтверждений.

— А ты посмотри на Торна, — сказал Аэрон. — Вот тебе эмпирическое подтверждение.

Торн, который всё это время молча сидел в углу и гладил Кузю, покраснел до корней волос.

— Я... — начал он.

— Ты влюблён в Иллюмию, — перебил Аэрон. — И это видно всем, кроме неё.

— И неё, — поправил Лейан. — Она тоже вчера на него смотрела. Я фиксировал направление взгляда. С вероятностью 87% она испытывает взаимные чувства.

Торн покраснел ещё сильнее и уткнулся лицом в кота. Кузя довольно замурчал — ему было всё равно, лишь бы гладили.

— Вот видишь, — сказал Аэрон Вэлиану. — Любовь существует. Так что разбирайся сам.

Вэлиан вздохнул и сел на кровать.

— Ладно, — сказал он. — Пойду вечером к ним. Посмотрим, что будет.

— Храбрый, — одобрил Лейан.

— Дурак, — поправил Аэрон. — Но храбрый дурак.

---

Вечером Вэлиан, как обещал, отправился к тёте Клаве.

Он надел чистую рубашку, как раз Баба Зина постирала и погладила, причесался, насколько это, было возможно с его буйной шевелюрой, и даже побрызгался одеколоном, который нашёл в шкафу, внучкин, забытый с прошлого приезда.

— Красавец, — оценила Баба Зина. — Прямо жених.

— Я ещё не жених, — возразил Вэлиан.

— Пока не жених, — уточнила Баба Зина. — Но всё идёт к тому.

Вэлиан вздохнул и пошёл.

У тёти Клавы его встретили как родного. Стол ломился от угощений — уха, пироги, соленья, варенье, компоты. Светка сидела напротив и стреляла глазками.

— Кушай, Вэлиан, — приговаривала тётя Клава. — Кушай, поправляйся. Худой ты какой-то, кожа да кости. Небось, в своей военной части не докармливают?

— Докармливают, — вежливо ответил Вэлиан. — Пайки хорошие.

— Какие пайки? — возмутилась тётя Клава. — Это же химия одна! Вот домашняя еда — другое дело. Ешь, ешь.

Вэлиан ел. Уха была отменная, пироги таяли во рту. Он даже забыл на время о своём щекотливом положении.

— А ты где служил? — спросила Светка. — В каких войсках?

— В космических, — снова ляпнул Вэлиан и прикусил язык.

— В космических? — удивилась тётя Клава. — Это как? Ты что, ракетчик?

— Ну... да, — нашёлся Вэлиан. — Ракетчик. Ракеты запускаю.

— Ого! — восхитилась Светка. — А далеко запускал?

— Далеко, — кивнул Вэлиан. — Очень далеко.

— А в космос летал?

— Летал, — признался Вэлиан.

— Настоящий космонавт! — захлопала в ладоши Светка. — Мам, ты слышишь? Он космонавт!

— Слышу, — кивнула тётя Клава, и в её глазах загорелся ещё более хищный огонёк. Космонавт — это ж не просто жених, это ж статус! Пенсия хорошая, почёт, уважение!

— А ты в отставке? — спросила она.

— Вроде того, — уклончиво ответил Вэлиан.

— А пенсия какая?

— Не знаю, — растерялся Вэлиан. — Я ещё не получал.

— Ничего, получишь, — уверенно сказала тётя Клава. — Космонавтам хорошо платят. И квартиру дают. Ты где прописан?

— Э-э-э... — Вэлиан лихорадочно соображал. — В Звёздном городке.

— О! — обрадовалась тётя Клава. — Это ж под Москвой! Хорошее место! Светка, слышишь? Звёздный городок!

Светка смотрела на Вэлиана с таким обожанием, что ему стало не по себе.

— А ты надолго к нам? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответил Вэлиан. — Пока не решил.

— Оставайся, — предложила Светка. — У нас хорошо. Деревня, природа, воздух свежий. И я... я буду рада.

Вэлиан посмотрел на неё. Обычная девушка, не красавица, но и не страшная. Добрая, хозяйственная, смотрит на него с надеждой. И вдруг он понял, что ему это приятно. Что на него смотрят не как на боевую единицу, не как на средство для достижения цели, а как на человека. Как на мужчину.

— Спасибо, — сказал он. — Я подумаю.

---

Поздно вечером он вернулся домой, сытый, немного пьяный (компот забродил, и он выпил лишнего) и задумчивый.

— Ну как? — спросил Лейан.

— Странно, — ответил Вэлиан. — Они хорошие. Правда хорошие. Простые. Добрые. И Светка... она на меня смотрит так, будто я подарок.

— Так и есть, — усмехнулся Аэрон. — Ты для них — подарок судьбы. Красивый, вежливый, непьющий, да ещё и космонавт.

— Я не космонавт, — возразил Вэлиан.

— Для них — космонавт, — поправил Лейан. — Легенда уже создана. Теперь надо её поддерживать.

— И что мне делать?

— Жить, — просто сказал Аэрон. — Просто жить. А там видно будет.

Вэлиан лёг на кровать и уставился в потолок.

Где-то вдалеке залаяла собака. Прокричала ночная птица. Звёзды мерцали в окне.

И вдруг он понял, что ему хорошо. Что ему не хочется никуда улетать. Что эта странная, непонятная, сумасшедшая планета стала ему домом.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной, — ответили остальные.

И ночь укрыла их своим тёплым одеялом.

Глава 9. Философия крыжовника

Прошла ещё неделя.

Жизнь в доме Бабы Зины вошла в мирное русло.

Торн переколол все дрова не только у Бабы Зины, но и у двух соседей, которые обратились с просьбами. Теперь он ходил по деревне как местная знаменитость — бабы заглядывались, мужики уважительно здоровались, дети просили покатать на плечах. Торн смущался, но от помощи не отказывался.

Иллюмия и Катя закончили с клумбой и взялись за палисадник. Теперь у дома Бабы Зины было самое красивое крыльцо во всей деревне — петуньи, бархатцы, астры и даже несколько розовых кустов, которые Катя привезла из города.

Лейан прочитал все книги Бабы Зины и теперь взялся за библиотеку сельского клуба. Библиотекарша, пожилая женщина по имени Нина Ивановна, сначала с подозрением отнеслась к странному парню в очках, но когда Лейан заговорил о Достоевском с таким знанием дела, что она сама узнала много нового, подозрение сменилось уважением. Теперь Лейан проводил в библиотеке всё свободное время, читая русскую классику и делая пометки в своём блокноте.

Вэлиан... Вэлиан продолжал ходить к тёте Клаве. Отношения со Светкой развивались стремительно. Они гуляли по вечерам, сидели на лавочке, смотрели на звёзды. Вэлиан рассказывал ей о космосе (конечно, в адаптированной версии, без упоминания Империи и завоеваний), а она слушала, открыв рот, и смотрела на него с обожанием.

Аэрон взял на себя хозяйственные дела. Он научился чинить забор, красить ставни, забивать гвозди и даже немного плотничать. Баба Зина была довольна:

— Из тебя бы вышел толк, командир. Если бы не война, был бы хороший муж.

Аэрон краснел и отводил глаза. Он всё чаще ловил себя на мысли, что ему нравится эта жизнь. Простая, размеренная, без вечных приказов и боёв.

И только одно омрачало их существование — неизвестность.

Что будет, когда Империя снова выйдет на связь? Что будет, когда прилетит флот? Что будет с ними, с этой новой жизнью, с этим странным счастьем?

Однажды вечером они сидели на крыльце. Баба Зина вынесла чай с мятой и крыжовенное варенье.

— Попробуйте, — предложила она. — Сама варила. Крыжовник в этом году уродился на славу.

Лейан взял ложку, попробовал варенье и закатил глаза.

— Это невероятно, — сказал он. — Сочетание сладости и лёгкой кислинки... И текстура... Я никогда не пробовал ничего подобного.

— То-то же, — довольно кивнула Баба Зина. — Крыжовник — он особенный. Не то что малина, которая сладкая и всё. В крыжовнике характер есть.

— Характер? — переспросил Аэрон.

— Ну да, — объяснила Баба Зина. — Он с кислинкой. Не приторный. Настоящий. Как жизнь.

Аэрон задумался. Он смотрел на варенье в розетке, на зелёные ягоды, плавающие в сиропе, и думал о том, что Баба Зина права.

— Баб Зин, — сказал он. — А как ты живёшь? Одна? Не страшно?

— А чего страшного? — удивилась она. — Я ж не одна. Вон Кузя, вон Зорька, вон соседи. А теперь и вы.

— А если мы улетим?

Баба Зина помолчала. Потом вздохнула.

— Улетите — значит, так надо. Значит, не судьба. Я привычная. Я всех хоронила — и мужа, и детей, и подруг. Переживу.

— Но мы не хотим улетать, — тихо сказал Торн.

— А кто вас гонит?

— Империя, — ответил Аэрон. — Рано или поздно они придут.

Баба Зина посмотрела на небо, где уже зажигались первые звёзды.

— А вы не хотите воевать?

— Не хотим, — твёрдо сказал Аэрон. — Никто из нас не хочет.

— Так скажите им, — пожала плечами Баба Зина. — Что не хотите.

— Не поймут, — вздохнул Лейан. — В Империи не понимают слова «не хочу». Там есть только «надо».

— Глупая у вас Империя, — покачала головой Баба Зина. — Где ж это видано, чтобы людей насиловали? Душа-то у каждого своя.

— В Империи нет души, — тихо сказала Иллюмия. — Там есть только долг.

— Значит, у вас её просто украли, — уверенно сказала Баба Зина. — А мы её вернём.

Они замолчали. Где-то вдали запел соловей. Пахло сеном и цветами.

— Баб Зин, — вдруг спросил Вэлиан. — А что такое любовь?

Баба Зина усмехнулась.

— Ох, Вэлиан, вопрос на миллион. Любовь — она разная бывает. К мужику, к детям, к родине, к делу своему. Но главное в ней — что она не требует ничего взамен. Просто любишь — и всё.

— А как понять, что любишь?

— А когда думать о нём не перестаёшь, — улыбнулась Баба Зина. — Когда просыпаешься — и первая мысль о нём. Когда засыпаешь — и последняя мысль о нём. Когда всё, что ты делаешь, ты делаешь для него. Вот тогда и есть любовь.

Вэлиан задумался. Он поймал себя на том, что за эту неделю думал о Светке чаще, чем о миссии. Чаще, чем о боях. Чаще, чем о чём бы то ни было.

— Кажется, я понимаю, — сказал он.

— То-то же, — кивнула Баба Зина. — А ты, Торн?

Торн покраснел и покосился на Иллюмию. Та смотрела в сторону, но щёки у неё порозовели.

— Я тоже понимаю, — тихо сказал Торн.

— Ну, вот и славно, — улыбнулась Баба Зина. — А ты, командир?

Аэрон задумался. Он думал о миссии, о долге, об Империи. Но рядом с этими мыслями всегда была она — Баба Зина, с её пирожками, с её мудростью, с её теплом.

— Я думаю о доме, — сказал он. — О том, что дом — это не место. Это люди.

— Умный, — одобрила Баба Зина. — Растёшь.

---

Ночью, когда все уснули, Аэрон снова вышел на крыльцо.

Передатчик лежал в кармане. За эту неделю он несколько раз порывался вызвать Империю, но каждый раз останавливался.

Сегодня он решился.

— Имперский флот, приём. Это командир разведгруппы Аэрон. Докладываю обстановку.

Тишина. Потом помехи. Потом голос — далёкий, искажённый расстоянием:

— Аэрон? Это Краг. Где вы? Почему молчали?

Генерал Краг. Тот самый, который учил их убивать. Тот самый, который отбирал детей у родителей и превращал в солдат.

— Мы на планете Земля, — ответил Аэрон. — Совершили аварийную посадку.

— Потери?

— Потерь нет. Все живы.

— Хорошо. Ждите эвакуацию. Флот будет через... — пауза, видимо, Краг считал расстояние. — Через три стандартные недели.

— Генерал, — сказал Аэрон. — У меня просьба.

— Слушаю.

— Не присылайте флот. Не надо нас эвакуировать.

Пауза. Долгая, тяжёлая пауза.

— Аэрон, ты в своём уме?

— В своём, генерал. Мы провели разведку. Эта планета... она не нуждается в завоевании. Она сама завоёвывает.

— Что за чушь?

— Это правда, генерал. Здесь другие законы. Здесь нет врагов. Здесь есть только люди. И они... они хорошие.

— Ты говоришь ерунду, — отрезал Краг. — Ждите флот.

— Генерал, — быстро сказал Аэрон. — Приезжайте сами. Посмотрите. А потом решайте.

Снова пауза.

— Хорошо, — вдруг сказал Краг. — Я прилечу. Через три недели. И если я увижу, что вы правы... мы поговорим.

— Спасибо, генерал.

— Не за что, — ответил Краг и отключился.

Аэрон убрал передатчик и посмотрел на звёзды.

Три недели.

У них есть три недели, чтобы подготовиться к встрече.

Наутро он рассказал всё Бабе Зине.

— Генерал летит, — сказал он. — Через три недели.

— Генерал? — переспросила Баба Зина. — Это какой? Страшный?

— Страшный, — кивнул Аэрон. — Очень страшный. Он нас учил. Он не знает жалости.

— Не знает, говоришь? — усмехнулась Баба Зина. — Ну, значит, научим.

— Чему?

— Жалости, — просто сказала она. — И доброте. И пирожкам. И варенью. И бане. Всему научим. Куда он денется.

Аэрон смотрел на неё и удивлялся. Эта маленькая старушка не боялась ничего. Ни Империи, ни генералов, ни флота.

— Ты не боишься? — спросил он.

— А чего бояться? — удивилась она. — Хуже, чем в войну, уже не будет. А с добрым человеком и злой подобреет. Главное — подход правильный.

— А если не подобреет?

— Значит, будем пробовать ещё, — пожала плечами Баба Зина. — Пока не подобреет. У нас терпения хватит.

Аэрон улыбнулся.

— Ты удивительная, Баба Зина.

— Обычная, — отмахнулась она. — Простая. Деревенская. Ладно, давай завтракать. Сегодня день тяжёлый — баню топить будем, к прилёту готовиться.

Глава 10. Три недели до генерала

Утро началось с военного совета.

Впервые за всё время пребывания на Земле отряд собрался на официальное совещание. Правда, проходило оно не в штабе, а на кухне Бабы Зины, за столом, покрытым клеёнкой в цветочек. Вместо тактических карт — скатерть, вместо проектора — старенький телевизор в углу, вместо рационов — пирожки с капустой.

— Итак, — начал Аэрон, обводя взглядом своих бойцов. — Через три недели сюда прибудет генерал Краг. Мы все знаем, кто это. Мы все знаем, на что он способен. Вопрос: что нам делать?

— Спрятаться? — предложил Вэлиан. — Залечь на дно? У нас есть корабль, мы можем улететь на орбиту...

— Исключено, — отрезал Аэрон. — Если мы улетим, он решит, что планета враждебна, и начнёт бомбардировку. Вы этого хотите?

— Нет, — тихо сказал Торн. Он гладил Кузю, который, как обычно, устроился у него на коленях. — Здесь люди. Хорошие люди.

— Вот именно, — кивнул Аэрон. — Значит, нужно убедить генерала, что планета не представляет угрозы и не нуждается в завоевании.

— А она и не представляет, — заметил Лейан. — По всем параметрам, Земля — отсталая цивилизация. Технологический уровень — едва первый тип по шкале Кардашёва. Военный потенциал — ничтожен. Социальная структура — примитивная. Зачем её завоёвывать?

— Затем, что у неё есть ресурсы, — вздохнул Аэрон. — Вода, органика, полезные ископаемые. Империи всегда нужно сырьё.

— А ещё здесь есть бабушки, — вдруг сказала Иллюмия. — И пирожки. И варенье. И коты. Этого в Империи нет.

Все замолчали.

— Иллюмия права, — сказал Лейан. — Уникальные ресурсы. Эмоциональные. Психологические. Мы сами — живое доказательство их эффективности. За две недели наш боевой дух... изменился.

— В какую сторону? — спросил Аэрон.

— Мы не хотим воевать, — просто ответил Лейан. — Мы хотим жить. Это и есть изменение.

В этот момент в кухню вошла Баба Зина с половником в руке.

— Чего заседаете? — спросила она. — Как партизаны в землянке?

— Обсуждаем стратегию, — ответил Аэрон.

— Стратегию, — усмехнулась Баба Зина. — А ну-ка подвиньтесь.

Она села во главе стола, положила половник перед собой, как командирскую указку, и оглядела присутствующих.

— Значит, так, — сказала она. — Я так понимаю, что через три недели прилетает ваш генерал. Мужик, как я понимаю, суровый, видавший виды, ни во что не верящий. Так?

— Так, — кивнул Аэрон.

— И вы хотите его убедить, что воевать не надо?

— Да.

— Плохо вы своих генералов знаете, — вздохнула Баба Зина. — Таких словами не убедишь. Их только делом можно.

— Каким делом?

— А таким, — Баба Зина обвела рукой кухню. — Чтобы он прилетел — и понял: здесь хорошо. Здесь тепло. Здесь сытно. Здесь не надо ни за кем гоняться, никого убивать. Здесь можно просто жить.

— А если он не поймёт?

— Поймёт, — уверенно сказала Баба Зина. — Потому что я ему пирожков дам. Чаем напою. В баню свожу. А там, глядишь, и оттает. Мужики они везде одинаковые: когда сытые, тёплые и довольные — воевать не хочется.

— А если у него броня? — спросил Лейан. — Если он запрограммирован?

— У всех броня, — отмахнулась Баба Зина. — У вас тоже была. А сейчас?

Лейан задумался. Действительно, его аналитический ум, его привычка всё раскладывать по полочкам — разве это не броня? А сейчас он сидит на кухне, пьёт чай с мятой и обсуждает, как спасти планету от вторжения с помощью пирожков. Броня дала трещину.

— Хорошо, — сказал он. — Я проанализирую возможные сценарии воздействия на генерала Крага с использованием местных ресурсов.

— Анализируй, — кивнула Баба Зина. — А пока — завтракать. У меня блины с припёком.

---

Следующие три недели пролетели как один день.

Торн колол дрова с удвоенной энергией. Он заготовил столько, что хватило бы на всю зиму не только Бабе Зине, но и половине деревни. Поленница выросла до невероятных размеров и стала местной достопримечательностью — соседи приходили фотографироваться на её фоне.

— Это на случай зимы, — объяснял Торн, когда его спрашивали, зачем столько. — И для генерала.

— Для какого генерала? — удивлялись соседи.

— Для важного, — таинственно отвечал Торн.

Иллюмия и Катя занимались садом. Теперь у дома Бабы Зины цвели не только клумбы, но и палисадник, и дорожки, и даже забор — Катя привезла из города вьющиеся растения, которые оплели штакетник зелёным кружевом.

— Красота, — любовалась Баба Зина. — Прямо как в раю.

— Это для генерала, — говорила Иллюмия. — Чтобы он видел, как здесь хорошо.

— А он цветы любит? — сомневалась Баба Зина.

— Не знаю, — честно признавалась Иллюмия. — Но мимо красоты никто не проходит равнодушно.

Лейан составил подробный план мероприятий. Он разбил визит генерала на фазы: прибытие, знакомство, адаптация, переломный момент, принятие решения. Для каждой фазы были прописаны сценарии, запасные варианты и вероятности успеха.

— Если генерал откажется от еды, — рассуждал он, — мы используем тактику визуального воздействия. Вид счастливых людей, домашний уют, кот на коленях — это должно сработать на подсознательном уровне.

— А если нет?

— Тогда баня, — уверенно говорил Лейан. — Баня — это наше секретное оружие. Высокая температура, расслабление, эндорфины. Ни один разум не устоит.

Вэлиан, как самый коммуникабельный, взял на себя работу с местным населением. Он ходил по соседям, рассказывал о предстоящем визите "важного гостя из Москвы" и просил помочь, если что.

— А что за гость? — интересовались соседи.

— Генерал, — важно говорил Вэлиан. — Очень важный. От него зависит, будем мы здесь жить или нет.

— Это как? — не понимали соседи.

— Долго объяснять, — уклонялся Вэлиан. — Но вы, если что, поддержите. Словом добрым, улыбкой, пирожками.

Соседи обещали поддержать. Тётя Клава вообще вызвалась испечь свой коронный пирог с рыбой и сказать генералу "всё, что думает", если тот начнёт обижать "нашего Вэлиана".

— Вашего? — переспрашивал Вэлиан.

— Нашего, — твёрдо говорила тётя Клава. — Ты теперь почти свой. Со Светкой вон гуляешь, жених не жених, а кандидат. Вэлиан краснел, но не спорил.

Светка же, вообще стала часто заходить к Бабе Зине. То с пирожками, то с вареньем, то просто так — помочь по хозяйству. Она быстро подружилась с Иллюмией, несмотря на разницу в характерах, и даже пыталась научить её вязать.

— Ты пальцы так держи, — показывала Светка. — И нитку не натягивай слишком.

— Я не понимаю, — признавалась Иллюмия. — Это слишком сложно.

— Сложнее, чем из оружия стрелять? — смеялась Светка.

— Намного сложнее, — серьёзно отвечала Иллюмия.

---

Аэрон почти не спал эти три недели.

Он думал о генерале Краге. О том, какой он жёсткий, беспощадный, не знающий сомнений. Краг лично отбирал его в академию, когда Аэрону было пять лет. Краг учил его убивать. Краг говорил, что чувства — это слабость, что привязанности — это ошибка, что только долг имеет значение.

И вот теперь Аэрон должен был убедить этого человека в обратном.

— Не спится? — Баба Зина, как всегда, появилась бесшумно, с двумя кружками чая.

— Не спится, — согласился Аэрон.

— Всё о генерале думаешь?

— Да.

— Расскажи о нём, — попросила Баба Зина. — Какой он?

Аэрон задумался.

— Он старый, — начал он. — Очень старый. Ему больше пятисот лет. Он видел сотни войн, тысячи сражений. Он потерял всех, кого любил — если вообще когда-нибудь любил.

— А он любил?

— Не знаю, — честно сказал Аэрон. — Он никогда не говорил об этом. Он говорил только о долге.

— Значит, любил, — уверенно сказала Баба Зина. — И потерял. И с тех пор закрылся.

— Откуда ты знаешь?

— Жизнь знаю, — вздохнула она. — Я таких видала. После войны мужики приходили злыми, замкнутыми, никому не верящие. А потом оттаивали. Кто через год, кто через десять. А кто и никогда. Но таких мало.

— А как они оттаивали?

— По-разному, — улыбнулась Баба Зина. — Кто женился, кто детей завёл, кто просто в работу ушёл. Главное — чтобы рядом был кто-то, кто не требует, не приказывает, а просто принимает.

— Как ты?

— Как я, — кивнула Баба Зина. — Как мы все. Аэрон посмотрел на неё с благодарностью.

— Спасибо, Баба Зина.

— Не за что, командир. Пей чай, остынет.

Они сидели на крыльце, пили чай и смотрели на звёзды. И впервые за долгое время Аэрон не боялся будущего.

---

За три дня до прилёта генерала в деревню приехали журналисты.

Откуда они узнали — неизвестно. Может, кто-то из соседей проболтался, может, участковый Сергей Иваныч рассказал знакомым, может, просто случайность. Но факт оставался фактом: утром у калитки Бабы Зины стояла машина с надписью "ТВ" на боку, а в машине сидели двое — корреспондентка в ярком пиджаке и оператор с камерой.

— Здравствуйте! — пропела корреспондентка, когда Баба Зина вышла на крыльцо. — Мы с телевидения! Хотим снять сюжет о ваших необычных постояльцах!

Баба Зина опешила.

— Каких таких постояльцах? — спросила она настороженно.

— О которых вся деревня говорит! — улыбнулась корреспондентка. — Красавцы-инопланетяне, которые живут у вас! Это же сенсация!

У Бабы Зины подкосились ноги. Она схватилась за косяк.

— Кто вам сказал? — выдохнула она.

— Слухи ходят, — уклончиво ответила корреспондентка. — А мы журналисты, наше дело — проверять.

— Никаких инопланетян у меня нет! — отрезала Баба Зина. — Племянники у меня, из города. Студенты. На каникулы приехали.

— А можно на них посмотреть?

— Нельзя! — рявкнула Баба Зина. — Спят они! Устали с дороги!

— Мы подождём, — не сдавалась корреспондентка.

Ситуация накалялась.

В этот момент из дома вышел Аэрон. Увидев журналистов, он замер, но быстро взял себя в руки.

— Доброе утро, — сказал он спокойно. — Чем обязаны?

Корреспондентка уставилась на него во все глаза. Оператор навёл камеру.

— Вы... вы кто? — спросила она.

— Я Аэрон. Старший брат.

— А почему у вас глаза такие? — не унималась корреспондентка, заметив вертикальные зрачки.

— Контактные линзы, — не моргнув глазом соврал Аэрон. — Модные. Для красоты.

— А рост? А фигура? Вы как модель!

— Спорт, — пожал плечами Аэрон. — ЗОЖ.

Корреспондентка явно не верила, но снимать продолжала.

— А можно остальных увидеть?

— Нельзя, — твёрдо сказал Аэрон. — Они отдыхают. И вообще, мы не даём интервью. До свидания.

Он развернулся и увёл Бабу Зину в дом, захлопнув дверь перед носом у журналистов.

— Что делать? — спросила Баба Зина, когда они оказались на кухне. — Они же не уйдут!

— Не уйдут, — согласился Аэрон. — Значит, нужно их перехитрить.

— Как?

— Не знаю, — признался Аэрон. — Но Лейан что-нибудь придумает.

Лейан, который уже стоял в дверях и слушал разговор, шагнул вперёд.

— Я могу создать голографическую проекцию, — предложил он. — Замаскировать нас под обычных людей. У меня есть портативный генератор.

— А это не запрещено? — спросила Баба Зина.

— На Земле нет законов против голографии, — пожал плечами Лейан. — А если и есть, мы о них не знаем.

— Рискованно, — покачал головой Аэрон. — Если они заподозрят...

— А если не заподозрят? — возразил Лейан. — Мы же не навсегда. Только до прилёта генерала. А там...

— А там будет видно, — закончила Баба Зина. — Ладно, Лей, делай свою холохрафию или как ее там. А мы пока отвлечём.

Через час журналистов пригласили в дом.

Их встретила Баба Зина с пирожками и чаем, а за столом сидели... обычные молодые люди. Немного красивее среднего, но в целом — обычные. Торн казался просто крупным парнем, Иллюмия — симпатичной девушкой, Вэлиан — обычным красавчиком. Никаких вертикальных зрачков, никаких необычных черт.

— Это голограмма? — шепнула Иллюмия Лейану.

— Да, — ответил он так же тихо. — Наложение на реальность. Они видят то, что мы хотим.

— А если камера снимет?

— Камера тоже видит голограмму. Я настроил на все частоты.

Журналисты пили чай, ели пирожки, задавали вопросы. Ребята отвечали — осторожно, уклончиво, но в целом правдоподобно.

— А чем вы занимаетесь? — спросила корреспондентка.

— Я студент, — сказал Лейан. — Исторический факультет.

— А вы? — обратилась она к Торну.

— Спортсмен, — буркнул Торн. — Тяжёлая атлетика.

— А вы? — к Иллюмии.

— Модель, — сказала она первое, что пришло в голову.

— А вы? — к Вэлиану.

— Актёр, — улыбнулся он. — Пока безработный.

— Красивая компания, — восхитилась корреспондентка. — А почему вы выбрали деревню для отдыха?

— Тишина, — ответил Аэрон. — Природа. Бабушка.

— А бабушка у вас замечательная, — улыбнулась корреспондентка. — Пирожки объедение.

— Спасибо, — с достоинством ответила Баба Зина.

Через два часа журналисты уехали, довольные и сытые, с обещанием прислать сюжет в эфир.

— Уф, — выдохнул Вэлиан, когда машина скрылась за поворотом. — Кажется, пронесло.

— Пока да, — согласился Лейан, отключая голограмму. — Но сюжет выйдет. И его увидят многие.

— В том числе Империя? — спросил Аэрон.

— Вряд ли, — успокоил Лейан. — Имперские частоты не совпадают с земными. Но если они специально будут искать...

— Будем надеяться, что не будут, — вздохнул Аэрон.

За день до прилёта генерала в доме Бабы Зины случилось важное событие.

Торн наконец- то решился.

Он подошёл к Иллюмии, которая поливала цветы в палисаднике, и встал рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Иллюмия, — сказал он.

Она обернулась.

— Да?

— Я... я хотел сказать...

— Что?

— Я... — Торн покраснел до корней волос. — Я люблю тебя.

Иллюмия замерла. Лейка с водой наклонилась, и вода полилась мимо цветов.

— Что? — переспросила она.

— Я люблю тебя, — повторил Торн. — С первого дня, как увидел. Я понимаю, что это неправильно, что мы воины, что у нас миссия... Но я не могу больше молчать.

Иллюмия молчала. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего Торн никогда не видел.

— Торн, — наконец сказала она. — Я... я тоже.

— Что?

— Я тоже тебя люблю, — выдохнула Иллюмия. — Я просто боялась признаться.

Торн шагнул к ней. Осторожно, боязливо, будто она могла исчезнуть. Протянул руку и коснулся её щеки.

— Правда?

— Правда.

Он притянул её к себе. Осторожно, чтобы не сделать больно. Иллюмия уткнулась лицом ему в грудь и вдруг расплакалась. Впервые за двести лет.

— Тихо, тихо, — бормотал Торн, гладя её по голове. — Я здесь. Я рядом. Всё хорошо.

Из окна за этой сценой наблюдали Лейан, Вэлиан и Баба Зина.

— Ну наконец-то, — выдохнул Лейан. — А то я уже начал волноваться.

— А чего волноваться? — не понял Вэлиан.

— Долго шли, — объяснил Лейан. — По моим расчётам, признание должно было состояться ещё три дня назад.

— У тебя и на это расчёты есть? — удивилась Баба Зина.

— На всё, — скромно ответил Лейан.

— Гениально, — покачала головой Баба Зина. — Ладно, пойду чайник поставлю. У нас сегодня праздник.

Вечером они устроили небольшое застолье в честь Торна и Иллюмии.

Баба Зина испекла пирог, достала варенье, сгущёнку, мёд. Даже самогонку принесла — символически, по пятьдесят грамм.

— За любовь! — провозгласила она тост. — Чтобы она была крепче брони и теплее любой бани!

— За любовь! — подхватили все.

Иллюмия сидела рядом с Торном, и он держал её за руку под столом. А кот Кузя, как обычно, устроился у них на коленях растянувшись , деля тепло на двоих.

— Красиво, — сказал Вэлиан, глядя на них. — Прямо как в кино.

— У тебя тоже будет, — пообещала Баба Зина. — Вон Светка уже неделю глазки строит.

— Светка — это другое, — вздохнул Вэлиан. — Она... она хорошая. Но я не знаю, любовь ли это.

— А ты проверь, — посоветовала Баба Зина. — Посиди без неё денёк. Соскучишься — значит, любовь. Нет — значит, так, симпатия.

— А ты откуда знаешь?

— Жизнь знаю, — улыбнулась Баба Зина.

Ночью, когда все уснули, Аэрон снова вышел на крыльцо.

Завтра прилетает генерал. Завтра решится их судьба. В груди у него заворочалось, до сегодняшнего дня, неизвестное чувство.

Он смотрел на звёзды и думал о том, что будет. Удастся ли им убедить Крага? Сможет ли даже Баба Зина растопить его ледяное сердце?

— Не спится? — раздалось за спиной.

Аэрон обернулся. На пороге стояла Иллюмия.

— Ты тоже не спишь?

— Не могу, — призналась она. — Волнуюсь.

— Завтра всё решится, — сказал Аэрон. — Если Краг не поймёт...

— Поймёт, — уверенно сказала Иллюмия. — Баба Зина права — нельзя не понять, когда тебя встречают с добром.

— Ты веришь в это?

— Верю, — кивнула Иллюмия. — Потому что я сама не верила. А теперь верю.

Они помолчали.

— Я рад за тебя и Торна, — сказал Аэрон.

— Спасибо, — улыбнулась Иллюмия. — Я сама не ожидала.

— Это жизнь, — философски заметил Аэрон. — Она всегда неожиданная.

— Ты тоже найдёшь кого-то, — сказала Иллюмия. — Обязательно.

— Может быть, — улыбнулся Аэрон. — Всё может быть.

Они посидели ещё немного, глядя на звёзды. А потом разошлись по комнатам — спать. Завтра был важный день.

Глава 11. Прибытие генерала

Утро началось с того, что небо полыхнуло синим.

Аэрон выскочил на крыльцо первым, задрав голову. Над деревней, медленно снижаясь, завис огромный корабль. Не тот маленький разведчик, на котором они прилетели, а настоящий боевой крейсер класса «Молот». Он закрыл полнеба, и от его вида у Бабы Зины, вышедшей следом, подкосились ноги.

— Мать честная, — прошептала она и перекрестилась. — Это что ж такое?

— Генерал Краг, — ответил Аэрон. — Прибыл.

Корабль опустился на выгон за огородом, примяв траву, но не оставив воронки — технологии позволяли садиться аккуратно. Люк открылся, и оттуда вышел Он.

Генерал Краг был огромен. Под три метра ростом, широченный в плечах, с лицом, изрезанным шрамами. На нём была чёрная форма с золотыми нашивками, а в руках — шлем с забралом. Глаза у него были красные, с вертикальными зрачками, и смотрели они так, что у любого врага поджилки бы затряслись.

— Аэрон, — пророкотал он голосом, от которого задребезжали стёкла. — Докладывай.

Аэрон шагнул вперёд, вытянулся по стойке смирно.

— Генерал, разведгруппа в полном составе. За время пребывания на планете проведено всестороннее изучение местного населения и условий.

— Результаты?

— Планета не представляет угрозы. Местное население дружелюбно. Ресурсы...

— Мне плевать на ресурсы, — перебил Краг. — Я вижу, что с вами стало. Вы изменились.

Аэрон промолчал. Спорить с генералом было бесполезно.

Краг обвёл взглядом остальных. Торн стоял, прижимая к себе Кузю, кот смотрел на генерала с вызовом. Иллюмия — с каменным лицом, но щёки её порозовели. Лейан — с блокнотом в руках, готовый записывать. Вэлиан — с улыбкой, которая, впрочем, выглядела натянутой.

— Что это? — спросил Краг, указывая на кота.

— Кот, — ответил Торн. — Домашнее животное.

— Зачем он тебе?

— Он... друг, — тихо сказал Торн.

Краг посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал.

— А это? — он указал на дом, на цветы, на поленницу.

— Это дом, — ответил Аэрон. — Где мы живём.

— Вы живёте в примитивном строении, среди неразвитой флоры, и считаете это жизнью?

— Да, — твёрдо сказал Аэрон. — Считаем.

Краг замолчал. Он смотрел на них, и в его красных глазах читалось что-то... что-то, чего никто из них никогда не видел. Видно было, что он не злился, не было той презрительности, которой часто одаривал окружение. Взгляд его блуждал по элитному отряду и в нем зарождалось непонимание, что здесь происходит.

— Объяснитесь, — приказал он.

Но объяснить не успели.

Из дома вышла Баба Зина. С половником в руке, в фартуке, в пуховом платке. Маленькая, сухонькая, но с таким видом, будто она здесь главная.

— Здорово, — сказала она, глядя на генерала снизу вверх. — Ты, значит, Краг?

Краг опешил. На него, генерала Империи, завоевателя сотен миров, смотрела какая-то старуха и обращалась на «ты».

— Кто это? — спросил он у Аэрона.

— Это Баба Зина, — ответил Аэрон. — Хозяйка дома.

— Баба Зина, — медленно повторил Краг. — Ты не боишься меня?

— А чего тебя бояться? — удивилась Баба Зина. — Ты вон какой большой, а глаза грустные. Небось, никто тебя по-человечески не кормил?

Краг не нашёлся, что ответить.

— Ладно, — махнула рукой Баба Зина. — Заходи в дом. Пирожки стынут.

— Я не ем пирожки, — отрезал Краг.

— А что ты ешь? — поинтересовалась Баба Зина.

— Синтетическую пищу. Питательные элементы.

— Дурак, — коротко сказала Баба Зина. — Заходи, говорю. Не пожалеешь.

И она развернулась и пошла в дом, даже не оглянувшись, идёт ли генерал за ней.

Краг смотрел ей вслед. Потом перевёл взгляд на Аэрона.

— Она всегда такая?

— Всегда, — подтвердил Аэрон вздохнув, и надеясь что генерал не придёт в ярость.

— И вы её слушаетесь?

— Слушаемся, — кивнул Торн.

Краг подумал. Потом, к удивлению всех, шагнул к дому.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим, что это за пирожки.

В доме было тесно.

Краг едва помещался на табуретке — его колени упирались в стол, а голова почти доставала до потолка. Но он сидел и смотрел, как Баба Зина ставит перед ним тарелку с пирожками.

— Ешь, — велела она.

— Я не...

— Ешь, кому сказала! — прикрикнула Баба Зина. — Нечего тут выпендриваться. В гостях надо есть то, что дают.

Краг взял пирожок. Понюхал. Посмотрел на него с подозрением. Откусил.

И замер.

Глаза его расширились. Рот открылся. Он прожевал, сглотнул и посмотрел на Бабу Зину так, будто увидел чудо.

— Что это? — спросил он хрипло.

— Пирожок с капустой, — ответила Баба Зина. — Вкусно?

— Я... я не знаю, — растерянно сказал Краг. — Я никогда... никогда не чувствовал такого.

— То-то же, — удовлетворённо кивнула Баба Зина. — Ешь давай. Вон их ещё много.

Краг ел. Пирожок за пирожком. Он съел всю тарелку, потом вторую, потом третью. Баба Зина только подкладывала.

— Варенье будешь? — спросила она. — Малиновое, крыжовенное, вишнёвое.

— Варенье? — переспросил Краг.

Она поставила перед ним розетки. Краг попробовал малиновое. Закрыл глаза. Попробовал крыжовенное. Вздохнул. Попробовал вишнёвое. И вдруг по его щеке покатилась слеза.

— Что со мной? — спросил он, вытирая слезу. — Почему я плачу?

— Потому что душа оттаивает, — просто сказала Баба Зина. — Давно ты не ел домашнего?

— Никогда, — признался Краг. — Я не помню... я не помню, чтобы меня кто-то кормил. Только синтетика. Только пайки.

— Вот потому и злой такой, — вздохнула Баба Зина. — От синтетики добра не будет. А от домашней еды — будет. Ты ешь, ешь. Потом в баню пойдём.

— В баню?

— Увидишь, — пообещала Баба Зина.

Через час Краг сидел в предбаннике, завёрнутый в простыню, и с ужасом смотрел на дверь в парную.

— Туда надо идти? — спросил он.

— Туда, — кивнула Баба Зина. — Не бойся, не в первый раз.

— Я никогда... у нас нет бань.

— Значит, тем более надо попробовать.

Краг вошёл в парную и задохнулся от жара.

— Терпи, — скомандовала Баба Зина, заходя следом. — Ложись на полок.

Краг лёг. Полок жалобно скрипнул под его весом, но выдержал.

— Расслабься, — велела Баба Зина и плеснула на каменку.

Пар взвился до потолка. Краг закашлялся, замотал головой.

— Терпи, — повторила Баба Зина. — Сейчас веником поработаю.

Она начала хлестать его веником по спине. Краг вздрагивал, напрягался, но потом, через минуту, вдруг выдохнул и расслабился.

— Хорошо, — сказал он удивлённо. — Очень хорошо.

— То-то же, — усмехнулась Баба Зина. — Я же говорила.

После бани они сидели на крыльце и пили чай.

Краг был красный, распаренный, в чужом халате, Баба Зина выдала самый большой, который остался от покойного мужа, но даже он был маловат. В руках у него была кружка с мятным чаем, и он смотрел на звёзды с таким видом, будто видел их впервые.

— Аэрон, — сказал он. — Ты был прав.

— В чём, генерал?

— В том, что я должен был прилететь. Посмотреть самому.

Он помолчал.

— Я пятьсот лет воевал, — продолжил он. — Я уничтожал планеты. Я убивал миллиарды. Я думал, что это правильно. Что так надо. А теперь... теперь я не знаю.

— Теперь ты знаешь, что есть другое, — тихо сказала Баба Зина.

— Да, — кивнул Краг. — Есть другое.

Он повернулся к ней.

— Спасибо, Баба Зина.

— Не за что, — улыбнулась она. — Приезжай ещё. Научим тебя огород копать, цветы сажать. А то ходишь тут, как статуя, жизни не знаешь.

— Научите? — удивился Краг.

— Научим, — кивнула Баба Зина. — Куда ты денешься.

Краг улыбнулся. Впервые за много-много лет.

---

Утром, улетая, он сказал Аэрону:

— Оставайтесь. Империя не тронет эту планету. Я скажу, что здесь нет ничего ценного.

— Спасибо, генерал.

— Не за что, — ответил Краг. — Передай Бабе Зине... я прилечу ещё. Через месяц. За пирожками.

— Прилетай, — улыбнулся Аэрон.

Корабль взмыл в небо и исчез среди облаков.

А они остались. На этой маленькой планете, у этой удивительной женщины, в этом странном мире, который стал им домом.

— Ну что, — сказала Баба Зина, выходя на крыльцо. — Завтракать будем? А то пирожков много осталось.

— Будем! — хором ответили все.

И пошли в дом.

Глава 12. Жизнь после генерала

Прошла неделя после отлёта генерала Крага.

Жизнь в доме Бабы Зины вошла в новое русло — спокойное, размеренное, почти идиллическое. Исчезло напряжение, которое все эти три недели висело в воздухе, ожидание прилёта, страх неизвестности. Теперь можно было просто жить.

Торн и Иллюмия были неразлучны. Они вместе кололи дрова, Торн колол, Иллюмия складывала, вместе ухаживали за цветами (Иллюмия показывала, Торн помогал), вместе сидели вечерами на крыльце, держась за руки и глядя на звёзды. Кузя, как верный страж, неизменно присутствовал рядом, развалившись у них на коленях и довольно жмурясь.

— Смотреть на них — одно удовольствие, — говорила Баба Зина, выглядывая в окно. — Прямо как в кино про любовь.

— В каком кино? — не понимал Лейан.

— В любом, — отмахивалась она. — Там всегда так: он на неё смотрит, она на него, и вокруг цветы.

Лейан делал пометки в блокноте: «Наблюдение за развитием романтических отношений у имперских военнослужащих в условиях земной среды. Выявлена положительная динамика. Рекомендуется дальнейшее наблюдение».

— Ты бы лучше книжки читал, чем за ними подглядывать, — советовала Баба Зина.

— Я читаю, — обижался Лейан. — Я уже три тома "Войны и мира" осилил. И "Анну Каренину" начал.

— И как?

— Сложно, — признавался Лейан. — Я не понимаю, зачем люди так страдают. У них же есть еда, дом, работа. Чего им не хватает?

— Любви, — вздыхала Баба Зина. — Им любви не хватает.

— А любовь — это что? Биохимия?

— Дурак ты, Лей, — качала головой Баба Зина. — Хоть и умный.

Вэлиан продолжал ходить к тёте Клаве. Отношения со Светкой развивались, но как-то странно. Они гуляли, разговаривали, даже целовались пару раз, тайком, чтобы тётя Клава не видела, но Вэлиан всё ещё не мог понять — любовь это или просто симпатия.

— Ты чего мучаешься? — спросила его как-то Катя, которая забежала к Иллюмии. — Любишь — женись. Не любишь — не мучай девку.

— А как понять, что люблю?

— А ты представь, что она завтра уедет, — посоветовала Катя. — Насовсем. И ты её больше никогда не увидишь. Что почувствуешь?

Вэлиан задумался.

— Мне будет... грустно, — сказал он.

— Грустно? — переспросила Катя. — Или больно.

— Не знаю, — честно признался Вэлиан.

— Значит, не любовь, — вздохнула Катя. — Привязанность. Ты к ней привык. Она к тебе привыкла. А любовь — это когда без человека жить не можешь. Когда дышать без него нечем.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — грустно улыбнулась Катя. — Испытала.

Вэлиан посмотрел на неё с уважением.

— А ты, Катя? — спросил он. — У тебя есть кто-то?

— Нет, — покачала она головой. — Не везёт мне что-то. Всё не те попадаются.

— А какой тебе нужен?

— Наверное, как Торн, — засмеялась Катя. — Большой, добрый, чтобы любил и носил на руках.

— Торн уже занят, — улыбнулся Вэлиан.

— Знаю, — вздохнула Катя. — Значит, буду искать дальше.

Они помолчали. Где-то вдалеке залаяла собака, прокричал петух. День был обычный, деревенский, ничем не примечательный.

— Слушай, Вэлиан, — вдруг сказала Катя. — А вы надолго здесь? Или улетите когда-нибудь?

Екатерина уже знала, что они инопланетяне, ей Иллюмия рассказала по секрету, да и сама она отчасти догадывалась. Вэлиан же задумался.

— Не знаю, — честно признался он. — Раньше я думал, что улетим. А теперь... теперь не хочется.

— Значит, останетесь.

— Наверное.

— Хорошо, — улыбнулась Катя. — Вы хорошие. С вами интересно.

---

Аэрон в эти дни часто уединялся.

Он уходил в лес, садился на поваленное дерево и просто сидел, глядя на верхушки сосен, на небо, на облака. Он думал.

Думал о прошлом — о сотнях лет, проведённых в боях, о планетах, которые он уничтожал, о жизнях, которые отнимал. Думал о настоящем — об этом странном мире, где вместо приказов — пирожки, вместо боёв — работа в огороде, вместо врагов — соседи. Думал о будущем — о том, что будет с ними через год, через десять лет, через сто.

И чем больше он думал, тем яснее понимал: он не хочет возвращаться. Никогда.

— О чём задумался, командир?

Он обернулся. За спиной стояла Баба Зина. С корзинкой для грибов.

— За грибами пришла, — объяснила она. — А ты сидишь, как сыч. Что случилось?

— Ничего, — ответил Аэрон. — Думаю.

— О чём?

— О жизни.

Баба Зина присела рядом на траву, поставив корзинку.

— Дело хорошее, — сказала она. — Думать полезно. Главное — не задумываться до смерти.

— А я и так уже почти мёртвый был, — усмехнулся Аэрон. — Двести лет как автомат. Без чувств, без мыслей, без желаний.

— А теперь?

— А теперь... — он задумался. — А теперь я живой. Впервые за двести лет.

Баба Зина погладила его по руке.

— Это хорошо, сынок. Живым быть — это главное.

— А что делать с прошлым? — спросил Аэрон. — С тем, что я натворил?

— А ничего не делать, — просто ответила Баба Зина. — Прошлого не вернёшь. Можно только будущее изменить.

— А если я не заслуживаю будущего?

— Кто тебе сказал такую глупость?

— Я сам знаю.

— Глупости, — отрезала Баба Зина. — Все заслуживают. И убийцы, и воры, и предатели. Потому что жизнь — она на то и жизнь, чтобы давать второй шанс. Третий. Десятый. Сколько надо.

Аэрон посмотрел на неё с благодарностью.

— Спасибо, Баба Зина.

— Не за что, — улыбнулась она. — Пойдём грибы собирать. А то разговорами сыт не будешь.

Они пошли по лесу, собирая подберёзовики и подосиновики, баба Зина показывала какие можно брать, а какие нельзя, объясняла почему, и Аэрон вдруг понял, что это и есть счастье. Простое, тихое, лесное счастье.

---

Через две недели после отлёта генерала в деревню пришла осень.

Листья пожелтели, ночи стали холоднее, и Баба Зина задумалась о том, что её «космическим внукам» нужна тёплая одежда.

— Комбинезоны ваши, конечно, красивые, — сказала она за ужином. — Но зимой в них замёрзнете. Надо вязать.

— Вязать? — переспросил Вэлиан.

— Ну да, спицами. Носки, варежки, шарфы, свитера. Кто-нибудь умеет?

Отряд переглянулся. Элитный спецназ умел всё: убивать, взрывать, вести разведку, управлять любыми видами транспорта. Но вязать не умел никто.

— Научу, — вздохнула Баба Зина. — Лейан, ты самый понятливый, бери спицы, покажу.

Через час кухня превратилась в вязальный кружок.

Лейан, с его аналитическим складом ума, освоил технику за десять минут и уже вывязывал сложный узор.

— Это гениально, — бормотал он. — Две петли вместе, накид, снова две... Это же алгоритм! Простой, но эффективный!

Торн, с его огромными ручищами, мучился дольше всех. Спицы в его руках выглядели как зубочистки, и он всё время ронял петли.

— Не дёргай, — учила Баба Зина. — Плавно, ласково. Представь, что ты Иллюмию гладишь.

Торн покраснел, но послушался. И дело пошло.

Вэлиан, который привык к вниманию, вязал и одновременно рассказывал истории о своих подвигах. Никто особо не слушал, но он не обижался.

Иллюмия сидела молча, сосредоточенно вывязывая ряд за рядом. У неё получалось лучше всех — ровно, аккуратно, без ошибок.

— Ты где так научилась? — удивилась Баба Зина.

— Катя показывала, — ответила Иллюмия. — Мне понравилось. Это успокаивает. И потом, я хочу связать Торну шарф.

Торн, услышав это, покраснел ещё сильнее и уронил спицы.

— Осторожнее, — улыбнулась Иллюмия, поднимая их. — Не торопись.

Аэрон сидел в углу и делал вид, что читает газету, на самом же деле наблюдал за этой идиллической картиной. Вязать он не пробовал — стеснялся. Но внутри ему тоже хотелось научиться.

— Командир, — позвал Лейан. — Иди сюда. Я тебя научу.

— Я? — Аэрон покраснел. — Зачем?

— Затем, что шарф тебе нужен, — отрезала Баба Зина. — Вон шея длинная, продует. И вообще, чем ты хуже других?

Аэрон вздохнул и сел рядом с Лейаном.

Через два часа все пятеро сидели и вязали. Кузя развалился посередине стола, и ему периодически приходилось сдвигать клубок, чтобы кот не мешал. Торн уже довязал половину носка и гордо демонстрировал результат.

— Смотрите, — сказал он. — Я сделал.

Носок был размером с небольшое ведро и больше походил на чехол для бластера, но все сделали вид, что это настоящий шедевр.

— Молодец, Торн, — похвалила Баба Зина. — К зиме свяжешь себе комплект.

— А можно я свяжу Иллюмии? — вдруг спросил Торн.

Все замерли.

Иллюмия подняла глаза. На её щеках появился лёгкий румянец.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Чтобы ты не мёрзла, — просто ответил Торн.

В комнате повисла тишина. Даже Кузя перестал мурчать.

— Спасибо, Торн, — наконец сказала Иллюмия. — Я... я тоже свяжу тебе. Носки. И шарф. И свитер.

Торн расплылся в улыбке. Такой счастливой улыбки на его лице никто не видел никогда.

— Ну, слава богу, — пробормотала Баба Зина. — Кажется, у нас тут любовь не только на словах.

Вечером, когда все разошлись по комнатам, Баба Зина сидела на кухне одна и смотрела в окно.

За окном падал первый снег. Крупные хлопья медленно кружились в воздухе, ложились на землю, на крыши, на забор.

— Красиво, — сказал вошедший Аэрон.

— Красиво, — согласилась Баба Зина. — Первый снег всегда красивый.

— Ты чего не спишь?

— Не спится, — вздохнула она. — Думаю.

— О чём?

— О вас, — просто сказала Баба Зина. — О том, что вы здесь останетесь. О том, что будет дальше.

— А что будет дальше?

— А кто ж его знает, — пожала плечами она. — Жизнь, она непредсказуемая. Может, война начнётся. Может, любовь. Может, ещё что.

— А ты не боишься?

— Чего?

— Неизвестности.

Баба Зина улыбнулась.

— А чего её бояться? Неизвестность — она интересная. Если б всё знать наперёд, жить было бы скучно.

Аэрон задумался.

— Ты мудрая, Баба Зина.

— Не мудрая, — отмахнулась она. — Просто старая. А старые знают одно: жизнь надо прожить, а не просидеть. Вот вы, молодые, всё думаете, планируете, боитесь. А надо просто жить. Каждый день. Каждый час.

— А если ошибёшься?

— Ну и что? — удивилась Баба Зина. — Ошибёшься — исправишь. Не исправишь — значит, так надо. Всё к лучшему.

Аэрон посмотрел на снег за окном. На тёплую кухню. На эту удивительную женщину.

— Я рад, что мы сюда упали, — сказал он.

— И я рада, — кивнула Баба Зина. — А теперь иди спать. Завтра день тяжёлый — снег чистить надо.

Глава 13. Первый снег

Утро началось с того, что Торн выскочил на крыльцо и замер.

Всё вокруг было белым. Белым-белым, чистым, сверкающим. Снег лежал на крышах, на заборе, на ветках деревьев, на поленнице, которую Торн собственноручно сложил.

— Что это? — спросил он, озираясь.

— Снег, — ответила вышедшая следом Иллюмия. — Я читала, что это атмосферные осадки. Замёрзшие капли воды.

— Красиво, — выдохнул Торн.

Он шагнул в сугроб, провалившись по колено, ночью снег разошёлся так, что намело его очень много. Схватил пригоршню снега, поднёс к лицу. Снег таял на тёплых ладонях, превращаясь в воду.

— Холодный, — удивился Торн.

— Вода замёрзшая, — напомнила Иллюмия.

Они стояли на крыльце, смотрели на снег и улыбались. Для них, выросших на космических кораблях и искусственных планетах, это было чудо.

— Можно я в сугроб лягу? — спросил Торн.

— Ложись, — засмеялась Иллюмия.

Торн разбежался и плюхнулся в сугроб, раскинув руки. Снег облепил его со всех сторон, и он лежал, глядя в небо, и хохотал. Впервые в жизни — хохотал, как ребёнок.

— Торн, ты чего? — выглянул Вэлиан.

— Смотри! — крикнул Торн. — Это снег! Я в снегу!

Вэлиан посмотрел на Иллюмию, та пожала плечами. Тогда Вэлиан тоже шагнул в сугроб, потом Лейан, потом даже Аэрон.

Через пять минут все пятеро валялись в снегу, хохоча и кидаясь снежками. Кузя сидел на крыльце и смотрел на них с выражением глубокого презрения на кошачьей морде.

— С ума посходили, — прокомментировала Баба Зина, выходя на крыльцо. — Взрослые люди, а как дети малые.

— Баба Зина, иди к нам! — закричал Торн.

— Да вы что, я старая, — отмахнулась она. — Простыну.

— Мы согреем! — пообещал Торн.

И Баба Зина сдалась. Она спустилась с крыльца, осторожно ступая по снегу, и вдруг тоже плюхнулась в сугроб.

— Ой, — сказала она. — Хорошо-то как! Я ж сто лет в снегу не валялась!

Они лежали в снегу, смотрели в небо, и смеялись. Просто смеялись. Потому что было хорошо. Потому что была зима. Потому что они были вместе.

Потом была битва снежками.

Торн кидал снежки так, что они долетали до соседнего участка. Вэлиан оказался самым метким — он попадал в цель чуть ли не с закрытыми глазами, сказывалась снайперская подготовка. Лейан построил снежную крепость по всем правилам фортификации. Иллюмия лепила снежки и подавала Торну, а он кидал. Аэрон координировал действия.

— Война! — кричал Вэлиан, запуская очередной снежок.

— Мир! — отвечала Иллюмия, уворачиваясь от летящего снаряда.

К концу битвы все были мокрые, красные и счастливые.

— В дом! — скомандовала Баба Зина. — Быстро! Сушиться и чай пить!

Они забежали в дом, топая валенками, Баба Зина выдала всем по паре — спасибо запасливости, и соседям, и расселись на кухне.

— Ох, — выдохнул Торн. — Я никогда... никогда так не смеялся.

— А надо чаще, — сказала Баба Зина, разливая чай. — Смех — он полезный. И от болезней, и от грусти.

— У нас в Империи не смеются, — заметил Лейан. — Не принято.

— Глупая у вас Империя, — покачала головой Баба Зина. — Без смеха жить — только существовать.

— А теперь мы смеёмся, — улыбнулась Иллюмия.

— Значит, вылечились, — кивнула Баба Зина.

Они пили чай с малиновым вареньем, смотрели в окно на снег и чувствовали себя по-настоящему счастливыми.

Так и прошёл день в разговорах.

Вечером пришла Катя.

— Ого, — сказала она, увидев гору мокрой одежды у печки. — Наигрались?

— Наигрались, — кивнул Торн.

— А я к Иллюмии, — сказала Катя. — Обещала научить её снежинки вырезать.

— Снежинки? — удивилась Иллюмия.

— Из бумаги, — объяснила Катя. — Новый год скоро.

— Новый год? — переспросил Лейан. — Праздник?

— Самый главный, — кивнула Катя. — Ёлка, мандарины, подарки.

Инопланетяне переглянулись. Подарки? Ёлка? Мандарины?

— А можно мы тоже? — спросил Вэлиан.

— Конечно, — засмеялась Катя. — Все вместе и будем праздновать.

И они сели вырезать снежинки.

Лейан подошёл к процессу научно — рассчитал оптимальную форму, чтобы снежинка была симметричной и красивой. Торн вырезал огромные снежинки размером с тарелку. Вэлиан — маленькие, изящные. Иллюмия — аккуратные, идеальные. Аэрон просто старался не порезаться.

А Баба Зина смотрела на них и улыбалась.

— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.

Глава 14.Подготовка к Новому году

До Нового года время пролетело быстро и до него оставалось две недели, и дом Бабы Зины превратился в штаб по подготовке к празднику.

— Ёлку надо ставить, — объявила Баба Зина за завтраком. — Настоящую, лесную.

— Ёлку? — переспросил Торн. — Дерево?

— Да, — кивнула она. — Украшать игрушками, гирляндами, мишурой.

— А где её взять?

— В лесу, — пожала плечами Баба Зина. — Срубить.

— Срубить дерево? — ужаснулся Лейан. — Это же варварство! Дерево живое!

— А ёлки специально для этого выращивают, — объяснила Баба Зина. — На ёлочных базарах. Но можно и в лесу, с разрешения лесничества.

— Я схожу в лесничество, — вызвался Аэрон. — Узнаю.

Через час он вернулся с разрешением и направлением на делянку, где можно было срубить ёлку.

— Торн, — сказал он. — Твоя специализация.

Торн радостно закивал.

Они пошли в лес все вместе. Торн нёс топор, Лейан — блокнот для записей, Вэлиан — верёвку, Иллюмия — термос с чаем, Аэрон — карту.

— Вот эта, — показал Аэрон на пушистую красавицу.

Торн подошёл к ёлке, погладил её по веткам.

— Красивая, — сказал он. — Жалко рубить.

— Не жалко, — успокоила Баба Зина. — Она для праздника. А на её месте новая вырастет.

Торн вздохнул и взмахнул топором. Через минуту ёлка лежала на снегу.

— Понесу я, — сказал он и взвалил её на плечо, как пушинку.

Обратно шли с песнями. Лейан пытался вспомнить русские народные, но путал слова. Вэлиан подпевал, фальшивя. Торн просто шагал, счастливый, с ёлкой на плече. Иллюмия улыбалась. Аэрон чувствовал, что это лучший день в его жизни.

Установка ёлки стала отдельным квестом.

— Выше! — командовала Баба Зина. — Левее! Правее! Ровнее!

Торн держал ёлку, Вэлиан закручивал крестовину, Лейан проверял уровень, Иллюмия подавала инструменты, Аэрон координировал.

— Готово! — объявил наконец Торн.

Ёлка стояла ровно, гордо, касаясь макушкой потолка.

— Красота, — выдохнула Баба Зина. — Теперь украшать.

Украшений у Бабы Зины было много — старых, ещё с советских времён. Стеклянные шары, сосульки, шишки, звёзды, гирлянды, мишура.

— Это что? — спросил Лейан, рассматривая игрушку в виде космонавта.

— Это Гагарин, — объяснила Баба Зина. — Первый космонавт.

— Первый? — удивился Лейан. — А мы думали, мы первые.

— У каждого своё первенство, — философски заметила Баба Зина.

Они вешали игрушки, и каждая вызывала вопросы. Красная звезда — символ, Дед Мороз — сказочный персонаж, Снегурочка — его внучка, зайчики, белочки, шишки.

— А это что? — спросила Иллюмия, рассматривая фигурку мальчика на санках.

— Ребёнок, — ответила Баба Зина. — Дети тоже любят ёлку.

Иллюмия задумалась, детства у нее никогда не было, её сразу сделали солдатом, в прочем как и остальных.

— Я хочу, — вдруг сказала она. — Хочу быть ребёнком. Хотя бы сегодня.

— Так будь, — просто сказала Баба Зина. — Никто не запрещает.

И Иллюмия поверила, вешая на ёлку игрушку за игрушкой, и с каждым разом улыбалась всё шире.

Гирлянды вешали всем миром. Лейан рассчитал оптимальное расстояние между лампочками, Торн доставал до самых верхних веток, Вэлиан распутывал провода, Иллюмия проверяла, не перегорела ли какая. Как только герлянда заняла свое место, Баба Зина скомандовала.

— Включай!

Аэрон воткнул вилку в розетку.

Ёлка засветилась. Разноцветные огоньки замигали, заискрились, заиграли на стеклянных игрушках.

— Вау, — выдохнул Торн.

— Красиво, — сказала Иллюмия.

— Эстетически привлекательно, — отметил Лейан.

— Супер, — резюмировал Вэлиан.

Аэрон молчал. Он просто смотрел на ёлку, на огоньки, на своих бойцов, на Бабу Зину, и чувствовал, как внутри разливается тепло.

— Нравится? — спросила Баба Зина.

— Очень, — ответил он.

— Это и есть счастье, — сказала она. — Простое, ёлочное и новогоднее счастье.

На следующий день пришла Катя с коробкой.

— Я мандаринов принесла, — объявила она. — А так же конфеты. И рецепт оливье.

— Оливье? — переспросил Лейан.

— Салат такой, — объяснила Катя. — Новогодний. В такой праздник без него никак.

— А из чего?

— Из всего, — засмеялась Катя. — Картошка, морковка, колбаса, горошек, яйца, майонез. Сложно, но вкусно.

— Я запишу рецепт, — сказал Лейан, доставая блокнот.

— И я, — добавила Иллюмия.

Катя посмотрела на неё с удивлением.

— Ты готовить любишь.

— Не знаю, — честно призналась Иллюмия. — Я никогда не готовила. Но хочу попробовать.

— Тогда пошли на кухню, — решила Катя. — Научу.

Через час кухня превратилась в лабораторию. Лейан записывал пропорции, Иллюмия резала овощи, с хирургической точностью, Торн чистил яйца, половину из которых сам же и съел, Вэлиан открывал банки, Аэрон мешал.

— Майонеза не жалейте, — учила Катя. — Оливье должен быть сочным.

— А это полезно? — спросил Лейан.

— Нуу, не сказать, что бы полезно, но это очень вкусно — улыбнувшись сказала Катя. — Тем более раз в год можно и поесть такое вредное.

Когда салат был готов, его поставили в холодильник — настаиваться.

— Завтра пробовать будем, — объявила Катя. — А сегодня — подарки готовить.

— Подарки? — оживился Вэлиан.

— Ага, — кивнула Катя. — Новый год без подарков — не праздник.

Они задумались. Что дарить тем, у кого всё есть? Или тем, у кого ничего нет?

— Я свяжу носки, — решила Иллюмия. — Всем.

— А я — варежки, — добавил Торн.

— А я — книгу, — сказал Лейан. — Про наши приключения.

— А я — песню, — заявил Вэлиан. — Сочиню.

Все посмотрели на Аэрона.

— А я? — растерялся он. — Я не умею ни вязать, ни сочинять.

— А ты, командир, — сказала Баба Зина, — подарок для души сделай. Главное — от сердца.

Аэрон задумался.

Глава 15. Новый год

Тридцать первое декабря.

С утра все были в хлопотах. Катя пришла с подружками — нарезать салаты. Тётя Клава принесла своего знаменитого гуся с яблоками. Светка — пирог с капустой. Даже участковый Сергей Иваныч заглянул — принёс шампанское и сказал, что за порядком проследит, и остался. Вся уже деревня знала, что Баба Зина приютила у себя инопланетян, и за то что она их первое время водила за нос, простили и не распространялись о том, что у них в деревне живут гости из космоса. Все прекрасно понимали, к чему может привести, если эта новость уйдет в массы.

— А где ж ещё праздновать, как не у Зинаиды Петровны? — заявил участковый. — У неё весело.

День прошел в веселых хлопотах. Никто не отлынивал от работы.

И уже к вечеру стол ломился от угощений. Оливье, селёдка под шубой, холодец, заливная рыба, гусь, пироги, соленья, варенья, мандарины, конфеты.

— Ничего себе, — выдохнул Торн, глядя на это великолепие. — Мы это всё съедим?

— До утра, — заверила Баба Зина. — А если не съедим — до весны простоит. В холодильнике. Шучу.

В одиннадцать часов все расселись за столом.

— Давайте тост, — предложила Баба Зина. — Самый главный.

Все посмотрели на Аэрона.

— Я? — удивился он.

— Ты командир, — напомнил Лейан.

Аэрон встал. Посмотрел на своих бойцов, на Бабу Зину, на соседей, на ёлку, на огоньки.

— Я хочу сказать спасибо, — начал он. — Спасибо этой планете, этой деревне, этому дому. Спасибо Бабе Зине, которая научила нас жить. Раньше мы были солдатами. Мы умели только убивать. А теперь... теперь мы умеем любить. Теперь у нас есть дом. Есть друзья. Есть... семья.

Он запнулся.

— Я никогда не думал, что у меня будет семья. А теперь она есть. Вы — моя семья.

— Ура! — закричал Вэлиан.

— За семью! — подхватили все.

Под бой курантов и крики поздравлений, под звон бокалов, шампанское было выпито.

— С новым годом!

— С новым счастьем!

После всех поздравлений и просмотра салютов за окном, время пришло для подарков.

Иллюмия раздала носки — всем, даже Кузе (кот получил маленький вязаный бантик). Торн вручил варежки — огромные, тёплые, всем по размеру. Лейан подарил книгу — рукописную, с картинками, про то, как они попали на Землю и как их спасла Баба Зина.

— Это бесценно, — растрогалась Баба Зина.

Вэлиан спел песню. Собственного сочинения. Про снег, про баню, про пирожки, про любовь. Пел он, конечно, ужасно, но все слушали с умилением.

Аэрон подошёл к Бабе Зине.

— У меня нет подарка, — сказал он. — То есть есть, но... не материальный.

— Какой же?

— Я останусь здесь, — сказал он. — Навсегда. Мы все останемся. Если ты не против и нас не выгонишь.

Баба Зина смотрела на него, и глаза её блестели.

— Оставайтесь, — сказала она. — Конечно, оставайтесь. Куда ж вы денетесь, да и я без вас уже никуда, вы мне стали как родные. Привязалася к вам…

Она обняла его.

— Спасибо, сынок.

— Это тебе спасибо, — ответил он.

Ночь. Снег падает за окном. Ёлка горит огоньками. Все сидят за столом — уставшие, счастливые, немного пьяные, даже те, кто не пил, от счастья наверно.

Торн и Иллюмия держатся за руки. Вэлиан обнимает Светку, она пришла позже, и теперь они сидят вместе. Лейан, как всегда, что-то записывает в блокнот — наверное, впечатления. Аэрон сидит рядом с Бабой Зиной. Кузя курсировал по всем коленям, то у одного полежит получит свою порцию ласки, то перебирается на другие.

— Хорошо, — говорит Баба Зина. — Хорошо-то как.

— Хорошо, — соглашается Аэрон.

— А знаешь, — говорит она. — Я ведь сначала испугалась. Когда вы упали. Думала, война, конец света. А теперь... теперь вы мои дети. Самые настоящие.

— Мы и есть твои дети, —согласился Аэрон.

Баба Зина улыбается.

— Вот и славно.

За окном падает снег. В доме тепло и уютно. На столе — остатки пиршества. На ёлке — игрушки и огоньки. В комнате — люди, которые нашли друг друга.

Новый год. Новое счастье. Новая жизнь.

Эпилог. Спустя год

На месте падения метеорита теперь стояла табличка: «Межгалактический культурный центр „У Зины“. Часы работы: круглосуточно. Вход свободный. Соленья, варенья, вязаные изделия, самогон по особым случаям. Добро пожаловать!»

Очередь тянулась от калитки до самого леса.

Туристы из города приезжали посмотреть на знаменитость. Приезжали журналисты, снимали сюжеты. Но Бабу Зину это не волновало.

— Ишь, разорались, — ворчала она на телевизионщиков. — Курям спать мешаете. Зорьку пугаете.

В доме было тесно от гостей.

Торн и Иллюмия, теперь уже официально муж и жена — расписались в сельсовете, (документы для всех смог помочь получить участковый), к удивлению всего села, возились с маленьким. У них родился мальчик, которого назвали Иваном, в честь деда Бабы Зины. Иван был крупным, спокойным ребёнком, с удивительными глазами — голубыми, как у Торна, но с вертикальными зрачками, как у Иллюмии.

— Гибрид, — объяснял Лейан. — Генетически уникальный экземпляр.

— Ребёнок он, — поправляла Баба Зина. — Внук мой. Хватит анализировать.

Лейан заведовал научной частью культурного центра и писал вторую книгу — о квашении капусты. Первая, «Теория и практика домашнего консервирования с точки зрения галактической науки», стала бестселлером в определённых кругах.

Вэлиан и Светка поженились через полгода после Нового года. Тётя Клава была счастлива. Светка светилась. Вэлиан, к своему удивлению, оказался хорошим мужем — заботливым, верным, хозяйственным. Они ждали ребёнка.

— Я же говорила, — улыбалась Баба Зина. — Полюбит — не отвертится.

Аэрон... Аэрон стал главным по хозяйству. Он взял на себя все заботы: чинил, строил, организовывал. К нему приходили за советом, за помощью, за добрым словом. Он стал настоящим хозяином в доме.

А ещё он начал писать мемуары. «Жизнь до и после пирожков». Баба Зина обещала издать.

Кузя по-прежнему был главным. Он разваливался на виду у всех, получал дань уважения в виде сметаны и колбасы, и смотрел на всех с высоты своего кошачьего величия.

— Царь, — говорила Баба Зина. — Настоящий царь.

На крыльце, в окружении котов (у Кузи появилось потомство — три рыжих бандита, точная копия папы), сидела Баба Зина и смотрела в небо.

— Летят, — сказала она.

С неба опускался знакомый корабль. Генерал Краг сдержал слово — прилетел снова. В этот раз с ним был десяток солдат — посмотреть, поучиться, отдохнуть.

— Баб Зин, — крикнул Аэрон из кухни. — Гости летят!

— Вижу, — ответила она. — Баню топи, пироги ставь. Встретим.

Она погладила Кузю и улыбнулась.

— Жизнь, она такая, — сказала она коту. — Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Главное — чтобы пирожки были горячими. И люди рядом. Настоящие люди.

Кузя мурлыкнул в ответ.

С неба опускался корабль.

В доме пахло пирогами.

Жизнь продолжалась.

---

Вот такая тёплая история получилась перед Новым годом, но моя Лень Муза, соблаговолила проснуться сейчас, когда появился ноут. Мы надеемся, что вам понравилось, и если так не забудьте нажать кнопочку «Мне нравится»