Азовский гамбит
Глава 1
Звонарь Никодим был уже не молод, и забирался на колокольню с трудом. Давно следовало приискать ему замену, да все как-то недосуг было. Да и куда его тогда девать, старого? А тут такое дело, царица Катерина вот-вот должна от бремени разрешиться и как, значит, родит, надо ударить в колокол. И чтобы не позже чем иные и прочие! Первым, конечное дело, зазвонит колокольня Ивана Великого, потому как она ближе всех к Кремлю, а потом к ней присоединятся звонницы всех прочих соборов и церквей златоглавой Москвы.
- И будет благолепно! – наставительно добавил отец Геронтий.
- Все исполню, батюшка, не сомневайтесь, - почтительно поклонился звонарь.
- Смотри мне! – внушительно прогудел священник, после чего добавил со значением, - чтобы ни как в прошлый раз!
Тогда и впрямь вышло неладно, но Никодим ей-ей не виноват! Пришел к нему кум Семен, что б ему ни дна, ни покрышки, окаянному! И ведь всегда этот стрелец таков, где бы ни появился, обязательно народ до греха доведет. Вот и тогда приперся, аспид, с цельной баклагой браги и давай жаловаться, как его по службе обошли и без награды оставили. А ведь он во время бунта самого набольшего вора Телятевского порешил и царский венец в казну вернул! И вот как было хорошего человека в его горе не поддержать?
Хотя, конечно, про то, что его совсем уж обошли, Семен брешет! Сказывают, Иван Федорович тогда с себя кафтан снял и ему на плечи одел, а помимо того и казны отсыпали полной мерой, и иных наград не пожалели, да только Семке впрок ничего не пошло. Лавка сгорела, самого из стремянного полка погнали, а все через его поганый язык! Ну да бог с ним, пустобрехом!
Вот поэтому, он и пыхтел сейчас, забираясь на колокольню. Глядишь, благовест начнется, он уже тут как тут. Так потихоньку карабкаясь с одной ступеньки на другую, старый звонарь добрался до верха своей колоколенки и только собрался передохнуть, как на Иване Великом начался перезвон.
- Слава тебе, Господи, успел! – перекрестился Никодим и схватился за прицепленную к билу веревку.
А над Москвой уже плыл малиновый перезвон. Заслышав его многочисленные прохожие оборачивались к церквям и, сняв шапки, крестились, благодаря господа, за ниспосланную им милость. Все же, как ни крути, а это первый ребенок у государя, рожденный на Руси. Царевич Дмитрий с царевной Евгенией в неметчине на свет божий появились, да крещены были по лютеранскому обряду. Уже здесь святейший патриарх Филарет ввел их в лоно Православной матери церкви, а то ведь стыдно сказать, царевича прежде, прости господи, Карлой звали! [1]
Когда зазвонили колокола, я, как и полагается верному мужу и отцу семейства ждал в своих покоях, чем все кончится. Я – это царь всея Великия Малыя и Белыя Руси Иван Федорович. Или Великий герцог Мекленбурга Иоганн Альбрехт третий этого имени. Тут уж кому как нравится. Ну, а в прошлой, теперь уже такой далекой жизни Иван Никитин, глупо погибший от ножа грабителя, и очнувшийся в теле юного принца.
Сколько приключений, опасностей и боев мне пришлось пройти, чтобы из простого принца, каких в Германии как блох на собаке, стать царем в огромной стране, вы себе и представить не сможете. Да вам и не надо. Главное, что я здесь и сейчас. На дворе глубокая осень 1620 года или как считают у нас первая половина 7129 от сотворения мира.[2]
Смута давно окончилась, причем с совсем иными результатами, нежели в моем прошлом-будущем. Смоленск мы у поляков отобрали. Выход к Балтийскому морю шведам не отдали. Да и вообще, шведский король Густав-Адольф мой лучший друг, не говоря уж о том, что я женат на его сестре. Это она сейчас рожает в покоях построенного мною для нее Теремного дворца. Причем, довольно давно. Подробности мне не сообщают, но не трудно догадаться, что роды выдались трудными. Но, к счастью, все уже закончилось. Вон даже из сеней слышен топот сапог посланника, потом какой-то грохот…
- Надежа-государь! – открыл непутевой головой дверь споткнувшийся о порог торопыга.
- Ну?!
- Не вели казнить!
- Не буду.
- Вели слово молвить!
- Да говори уже!
- Пресветлая государыня-царица Катерина Михайловна, милостью божьей от бремени благополучно разрешилась!
- Слава тебе Господи! – истово крещусь я, после чего снова смотрю на посланца.
Тот уже успел приподняться и не лежит, протирая брюхом дорогой паркет, а стоит на коленях, улыбаясь во весь рот. Оно и понятно, принесшему радостную весть полагается награда, а уж за такое…
- Кто родился? – вопросительно посмотрел я на него.
- Э… - растерялся слуга.
Этого ему, судя по всему, не сказали, а сам поинтересоваться он не сообразил, и теперь улыбку на его курносом румяном лице медленно сменила растерянная гримаса.
- Так кто, мальчик или девочка?
- Не вели казнить!
- Снова здорово, – махнул я рукой и потянулся к поясу.
Там у меня богато украшенная золотым шитьем калита – поясной кошель, в свое время давший прозвище первому великому князю Московскому. Вещь, на самом деле, довольно удобная и в некоторых случаях незаменимая. Как вот теперь.
- Держи, торопливый ты мой, - с усмешкой протянул принесшему благую весть юному придворному серебряную монету.
- Благодарствую, царь-батюшка! – облегченно вздохнул тот и попытался поцеловать руку.
Честно говоря, ужасно не люблю этого, как впрочем, и земных поклонов, старинных, пошедших еще от Византии обычаев и этикета и прочих радостей монаршей жизни. Но положение обязывает и приходится терпеть.
- Добрый ты, государь, - неодобрительно проворчал ближний боярин Иван Никитич Романов, составлявший мне компанию. – За что эдакого недотепу к руке допускать? Вот пару плетей за нерадивую службу в самый раз!
- Ладно тебе, - отмахнулся я, после чего снова обернулся к посланцу, - что-то я тебя, брат, не припомню, ты чьих будешь?
- Из Горчаковых я! – с готовностью ответил тот, преданно поедая меня глазами. – Василием крестили.
- Так вот за кого патриарх просил…
- Готов служить тебе верой и правдой! – немного патетически воскликнул юноша, которого так и хочется назвать падаваном.
В принципе, расклад понятен. Иван Никитич со своим родным братом Филаретом, мягко говоря, не ладит, а Горчаковы как раз активные сторонники патриарха. И глава Земского приказа, в отличие от меня многогрешного, чужака сразу почуял и теперь спуску не даст. Оно и хорошо, пусть между собой собачатся, меньше времени будет против меня злоумышлять!
Перед покоями царицы небольшое столпотворение. Входить внутрь персонам мужеского пола за исключением особ духовного звания и докторов не положено. Впрочем, сейчас и схимникам нельзя. Вон толпятся в углу с постным видом и по сторонам зыркают. Не иначе патриарха ждут.
Прочие придворные чины, спальники, стольники, напротив, лыбятся как пришибленные. Потому как любое событие в царской семье, не говоря уж о рождении ребенка вне зависимости от пола, все одно повод для наград всем тем, кто вообще никаким боком не причастен. Стоят и перебирают, что им от щедрот государевых перепадет? Кому кубок серебряный, кому чару золотую, кому шубу соболью… На войну дармоедов отправить, что ли? Пусть послужат родине, сукины дети!
Хотя, слава тебе господи, никакой войны пока что нет. С поляками «Вечный мир», да им сейчас и не до нас. С турками ратятся из-за Молдавского княжества. Те в свою очередь с ними по той же самой причине. И даже крымские татары после того как казаки не без моей помощи захватили Азов попритихли и старательно делают вид, что никакого дела до моих владений им нет и даже дороги туда не знают.
Кстати, о делах на Дунае. Никакой Румынии пока что нет, и не предвидится, а на месте ее два вассальных от Блистательной Порты княжества. Валашское и Молдавское. Есть еще Трансильвания, тоже зависимая от турок, но большинство ее жителей даже не подозревают, что их потомки станут румынами, а искренне считают себя венграми.
Правят в этих княжествах те, кого назначат из Стамбула. Обычно это греки-фанариоты, заплатившие в казну султана приличествующую случаю сумму, но бывают и выходцы из местных боярских родов, как например княживший не так давно Стефан Томша. Я о нем, кстати, еще в прошлой жизни читал. Книжка, кажется, называлась «Племя Шоймару» [3] или как-то так. Но не суть.
Этого самого Томшу с престола в Яссах[4] согнал польский магнат Потоцкий, усадив на него своего ставленника Александра Мовиле, или как его называют у нас Могилу. В Стамбуле подобную креативность, разумеется, не оценили и восстановили статус-кво. Правда, ненадолго, потому что Потоцкие тоже не успокоились, пока не втравили Речь Посполитую в нафиг никому ненужную войну. И, как мне кажется, скоро кое-кто огребет. В моей истории, если я ничего не путаю, война продолжалась с переменным успехом и закончилась технической ничьей, но как будет здесь, даже не представляю. Ибо кое-кто успел растоптать всех бабочек на лугу…
Увидев меня, все присутствующие дружно бухнулись на колени, но я, не задерживаясь, прошел в покои Катарины. Та лежала бледная на большой кровати под балдахином. Рядом с мрачным видом суетился придворный лекарь О´Конор, а чуть поодаль няньки возились с ребенком. Моим ребенком.
- Как ты, Като? – тихо спросил я.
- Она вас не слышит, ваше величество, - поспешил пояснить врач.
- Спит?
- Скорее в забытье.
- Это плохо?
- Все в руках божьих, - дипломатично отозвался тот.
По происхождению мой лейб-медик наполовину ирландец, наполовину француз и являет собой редкостное сочетание достоинств и недостатков обоих народов. Но мне он абсолютно предан, а так же достаточно образован, да к тому же еще не глуп. Во-всяком случае, когда я объяснял ему необходимость гигиены и антисептиков не спорил, а четко выполнял все что от него требуется. Обычно нынешние врачи в таких случаях встают в позу и начинают цитировать древних целителей на латыни, которые де ничего подобного не завещали…
- Пьер, я хочу, чтобы ты сделал все возможное!
- Вы могли бы и не говорить этого, государь. Но я не всесилен.
- А ребенок здоров?
- О, ваше величество, с вашей дочерью все в порядке. Клянусь святым Патриком, мне не приходилось видеть прежде такого прелестного младенца.
- Так это дочь?
- Как, разве вам не сказали?
- Ну не то чтобы совсем не сказали, - усмехнулся я, осторожно принимая на руки теплый сверток. – Просто от радости, этот момент забыли уточнить…
В этот момент дочь открыла глазки и удивленно уставилась на меня, как будто хотела спросить, а ты вообще кто? В сочетании со сморщенным красным личиком это выглядело очень забавно и я не смог удержаться от улыбки.
- Красавицей будет, - убежденно сказала нянька певучим голосом.
- Дай-то бог, - недоверчиво отозвался я, после чего вернул младенца ей и размашисто осенил обоих крестным знамением.
- Кажется, государыня пришла в себя, - прошептал мне на ухо О´Конор.
- Като, милая, как ты? – прошептал я, подходя к жене.
Сразу видно, что роды дались ей тяжело. Бледный покрытый испариной лоб, посеревшие губы и тяжелый взгляд. «Поставить бы ей капельницу с чем-нибудь укрепляющим», - мелькает в моей «премудрой» голове мысль.
- Кто родился, принц или принцесса? – нетвердым голосом спросила царица по-немецки.
- У нас с тобой, родилась прекрасная дочь, - поспешил успокоить ее я.
- Жаль, - после недолгого молчания выдавила из себя она, - я надеялась подарить нашему дому еще одного наследника.
В этом вся Катарина. Ей плохо, она чуть не отдала богу душу во время родов, но все помыслы суровой шведской принцессы только о долге перед мужем и страной. В какой-то мере, она, конечно, права. У нас с ней только один сын и если с ним что-нибудь случится, наследовать престол будет некому. Причем не только в Москве, но и в Мекленбурге. Но, боже мой, неужели сейчас время?
- Иоганн, я хотела бы попросить вас…
- Все что угодно!
- Обещайте мне, что наши дочери не станут монахинями, - еле шепчет она.
- Не беспокойся об этом. Придет время, и мы вместе выберем нашим девочкам достойных женихов.
- И еще, - продолжила она, не обращая внимания на мои слова. – Когда меня не станет, вы должны будете жениться вновь. Обещайте, что ваша избранница не будет принадлежать к королевскому роду.
- Кать, что ты несешь? - изумился я ходу ее мыслей.
- Можете даже жениться на вашей Алене, если она так уж мила вашему сердцу. Единственно о чем я прошу, чтобы никто не мог равняться по происхождению с нашим сыном Карлом Густавом. У него не должно быть соперников…
- Святые угодники! Боюсь даже подумать, откуда у тебя могли взяться такие идеи… Катя? Эй, док, кажется, она опять впала в забытье!
Услышав меня, доктор снова кинулся к своей пациентке и постарался ее растормошить, затем дал понюхать какой-то противной соли из склянки, после чего, наконец, схватил руку в тщетной надежде нащупать пульс. Не преуспев и в этом, Пьер поднес к ее губам маленькое зеркальце.
- Ну что там? – нетерпеливо спросил я.
- Простите, ваше величество, - скорбно отозвался врач, - но государыня покинула нас.
- Что?!
Что было дальше я помню не слишком хорошо. Передо мной проносилась какие-то смутные образы, а я сидел на скамье и думал, за что мне это все? К несчастью, это далеко не первая потеря для меня. Если собрать всех близких мне друзей и соратников, которых я успел схоронить за эти несколько лет, вышел бы немалый погост…
- Выйди, государь, - попросила какая-то боярыня. – Надо матушку Катерину обмыть и одеть прилично. Не годится, чтобы ты на это смотрел.
Снаружи внезапно оказалось почти пусто. Бояре и придворные рассосались по закутам, чтобы не попасть под горячую руку и только монахи в углу молились о душе скончавшейся царицы.
Нельзя сказать, чтобы Катарина была слишком уж популярна в народе. Напротив, многие в ней видели, прежде всего, чужеземку и иноверку, с большим трудом согласившуюся принять православие, а также одевавшуюся в непривычные для русских людей наряды. Пока она была жива, на нее смотрели неодобрительно, иной раз из толпы доносились нелестные выкрики, но шведская принцесса умела держать себя с таким достоинством, что все видевшие ее невольно проникались почтением.
- Сочувствую твоему горю, государь, - прогудел басом входящий Филарет.
- Благодарю, Владыко, - отозвался я, обводя глазами многочисленную свиту русского патриарха.
Помимо священников и монахов у главы русской церкви есть приказ, ведающий всеми хозяйственными делами, свои дьяки, стольники и даже стрелецкий полк. Одеты в черные кафтаны и скуфьи вместо шапок, но видно, что миряне. Эдакие «гвардейцы кардинала» на среднерусской возвышенности! Правда, ссор у них с моими «мушкетерами» не случается, во всяком случае, пока.
- Вижу смутно у тебя на душе, сын мой.
- Я справлюсь.
- С божьей помощью, постом и молитвой от чего же не справиться, - кивнул Филарет.
- Я к детям пойду. А ты уж проследи, чтобы все как надо сделали…
- Как пожелаешь, государь. Только вот…
- Что?
- Потолковать бы надо. Новости есть из Туретчины.
- Срочные?
- Неотложные.
- Хорошо, - кивнул я, сделав патриарху знак идти за мной.
Тот, не чинясь, последовал за мной, оставив свиту перед покоями царицы.
- Говори! – велел я, как только мы остались одни.
- Султан Осман II c большим войском занял Дунайские княжества. Не сегодня так завтра они сразятся с ляхами.
- Это не новость.
- А ведомо ли тебе, государь, что будут делать, когда побьют Гонсевского?
- Ну, если верх будет за Османом, то он, скорее всего, ударит по Польше. Места там богатые, добычи много.
- У турок войск втрое больше, так что побьют, а вот на Речь Посполитую турки не пойдут.
- И куда же они, по-твоему, направятся?
- На Азов.
- Это еще почему?
- Да потому, что нельзя султану казачью дерзость спускать. Константин Потоцкий всего лишь хотел своего князька на престол в Яссах подсадить. Но он глава богатого и знатного рода. Ему не впервые в большую политику рыло совать и то, турки взбеленились. А тут казаки, тати, шишы придорожные целый город у султана отняли. На своих стругах уже весь Крым и всю Туретчину обшарпали [5].
- Вести верные?
- Скоро доподлинно узнаем, государь.
- Н-да, изменил историю, нечего сказать!
- Что?
- Не обращай внимания, Владыко. Это я о своем…
Не прошло и недели, как сведенья принесенные Филаретом полностью подтвердились. Примчавшийся в Москву гонец, привез грамоту. В сражении под Цецорой войска Речи Посполитой были полностью разгромлены. Большая часть воинов во главе с гетманом Жолкевским погибли, другие попали в плен, и лишь немногим удалось спастись.
Казалось бы, перед османской армией открылась дорога в богатые земли Подолии и Малой Польши. Защищающие их крепости и замки вряд ли смогут устоять перед натиском отборных янычар и могущественной турецкой артиллерии, а татарские орды вот-вот хлынут мутным потоком на многострадальную землю, но султан Осман приказал с поляками замириться, а своему победоносному воинству готовиться к походу на Азов. И теперь нам всем что-то нужно с этим делать.
- Ничто, даст бог, отобьются казачки, - беспечно отмахнулся стольник Анисим Пушкарев. – А коли и не сдюжат, так урон не велик!
- Не скажи, - покачал головой Иван Никитич Романов. – Если турки обратно Азов возьмут, мы тоже не возрадуемся. Опять татары начнут на наши рубежи набегами ходить. Все как есть разорят нехристи!
Совещание проходит, что называется, в тесном кругу. Присутствуют только мои ближники, словом и делом доказавшие свою преданность и полезность Мекленбургскому дому. Романов, как я говорил, старший судья в Земском приказе. Можно сказать, министр внутренних дел. Выслужившийся из простых стрельцов Пушкарев – командир Стремянного полка. Барон Кароль фон Гершов начальствует над всеми немецкими наемниками. Клим Рюмин – дьяк Посольского приказа [6]. И, последний по списку, но не по значению, мой бессменный телохранитель Корнилий Михальский.
- А что, султан Осман сам войско поведет или пошлет какого-нибудь пашу? – как бы невзначай поинтересовался бывший лисовчик.
- Да кто его знает, басурманина, - пожал плечами Рюмин. – С одной стороны, невместно ему против такого врага как казаки рать вести, а с другой…
- Ну-ну? – заинтересовался я.
- Некрепко он на престоле сидит, чтобы армию без пригляда оставлять.
- И значит?
- И значит, он либо сам пойдет с войском, либо встанет где-то неподалеку, скажем, в самом Крыму.
- И что нам это даст? – повернулся я к Корнилию.
- Ну мало ли, - скромно усмехнулся Михальский, помимо всего прочего, заслуженно слывущий специалистом по тайным операциям. – Все под богом ходим!
- А хорошо ли Азов укреплен? – подал голос боярин Романов.
- Достаточно хорошо, - немного гортанно из-за акцента ответил ему фон Гершов. – Стены замка отремонтированы и укреплены, а вокруг них возведены земляные бастионы с пушками. С наскока такую крепость не взять!
- И много ли пушек?
- Только крупных привезено из Москвы больше восьмидесяти, да еще около двухсот своих было.
- И откуда только у казаков такие богатства? – с простодушным видом покачал головой Пушкарев. – Чай, немалых денег стоит.
- Известно, откуда, - скромно усмехнулся я. – Бог послал!
На лицах присутствующих появились понимающие усмешки. Разумеется, весь этот банкет был за счет русской казны. Сами донцы после своих набегов на Крым и Туретчину, в лучшем случае, пожертвовали малую толику в монастыри, да и то, лишь то, что не успели прогулять. На остальное у них просто не осталось. Так что пушки, порох и прочую амуницию им прислали из Москвы.
Зачем же этот аттракцион невиданной щедрости, спросите вы? Особенно с учетом того, что назвать казаков надежными союзниками у меня язык не повернется. И когда у атаманов-молодцев появляется возможность пограбить земли моего царства, они предаются этому благородному занятию с ничуть не меньшим азартом, чем любые другие.
Враг моего врага – мой друг, отвечу я вам. Донцы для крымчаков и османов лютые враги и никакого примирения между ними быть не может! И пока по Дону и его притокам стоят казачьи городки мягкое подбрюшье Руси под защитой. Не очень надежной, но уж какая есть.
- Так что решим? – вопросительно посмотрел я на ближников.
- Не след теперь с турком воевать, - не отводя в сторону взгляда, твердо ответил Рюмин. – Если мы ратиться начнем, это на руку только ляхам да цесарцам будет!
- Верно дьяк говорит! – поддержал Клима Иван Никитич. – Не в том состоянии царство наше, чтобы османам вызов бросать. Нет у нас ни народишка, ни денег лишних. Помогли казакам, чем смогли, и станет с них!
- Понятно, - кивнул я. – Еще какие мнения есть?
- Да какие у нас мнения, - со смешком отвечал Анисим, - как ты, великий государь, повелишь, так и будет. Только…
- Что только?
- Да как тебе сказать, надежа. Помимо нас – верных твоих слуг, есть еще много на Руси иных и прочих. Гультяев, бобылей, просто праздношатающихся. Некоторых их них еще можно к делу приставить, а другие ничем не лучше татей придорожных. Мыслю я, что не худо бы их в Азов отправить, к казачкам на подмогу. И тем, какой никакой сикурс [7], - блеснул стольник иноземным словцом, - и нам тут спокойнее!
- Чтобы отправить их вооружить, да снарядить надо, - возразил Романов, - а это такая сарынь… как бы они с этой сброей на нас не повернулись!
- Если ваше величество пообещает прощение всем разбойникам, кто отправится защищать христианскую веру, - задумчиво заметил Михальский, - желающие найдутся.
- А ежели нет?
- А вот для таких непонятливых, - усмехнулся я, - есть Земской приказ!
- Как прикажешь, государь, - не стал спорить глава этого самого приказа.
- Ну, а ты что скажешь, господин барон? – обернулся я фон Гершову.
- Если вашему величеству будет угодно узнать мое мнение, - витиевато начал генерал, - то я, со своей стороны полагаю, что будет недостаточно послать к казакам пушки и порох, а так же рядовых волонтеров. Нужен надежный человек, хорошо знающий военное дело и при этом достаточно авторитетный. Тогда оборона может иметь успех. Кроме того, нужно иметь наготове войско, чтобы отразить возможное нападение подданных султана.
- Где же такого воеводу взять? – развел руками Иван Никитич. – Для донцов наши бояре не указ!
- Это верно.
- А может Федьку Панина? – как бы невзначай заметил Анисим. – В Азове он бывал, с атаманами дружен…
- Это хороший офицер! – кивнул фон Гершов.
- Справится! – подтвердил Михальский, у которого Федор в свое время начинал службу.
- Главное чтобы никоторую черкесскую девку опять домой не приволок, - продолжил Пушкарев невинным тоном. – А то ему жена точно чего-нибудь отрежет!
После этих слов от смешка не смог удержаться даже обычно невозмутимый Михальский. Год назад Панин вместе с небольшим отрядом был послан на помощь к осаждавшим Азов казакам. Именно им удалось подорвать ворота вражеской цитадели, после чего донцы ворвались внутрь и устроили резню. Добычей казаков тогда стало все имущество местных жителей включая гарем местного паши. Все это, как водится, раздуванили [8] между участниками штурма, причем одна из наложниц стала добычей Федора, а тот, в свою очередь, не придумал ничего лучшего, как привести юную черкешенку в Москву. Скандал был дикий…
- На том и порешим, - кивнул я, скрывая улыбку. – Воевать не станем, но армию будем держать в готовности, чтобы у крымцев дурных мыслей не возникало. Ты прикинь, Иван Никитич, как об этом завтра в Думе говорить станешь.
- Хорошо бы еще к ляхам верного человечка послать.
- Это зачем же?
- Может получится возмутить тамошних магнатов против султана? Глядишь нам полегче будет!
- Это вряд ли, - покачал я головой. – Дураков с гонором там хватает, однако же не все таковы. Полагаю, король Сигизмунд рад без меры, что воевать с турками не придется. Опять же, ему на руку что султан на нас пошел…
- Не на нас, а на казаков, - с хитрой улыбкой заметил боярин. – Тех самых, что сначала самозванцу служили, а потом Владиславу.
- Ну не знаю. Попробовать, конечно, стоит, но вряд ли что выгорит. Хотя, может запорожцев удастся на крымцев натравить? Подумайте, кого можно с поминками к старшине подослать?
- Как прикажешь, государь.
- Ну, тогда не задерживаю. Хотя… Корнилий, останься, есть небольшое дельце.
Все присутствующие тут же встали и, чинно поклонившись, отправились на выход, оставив меня с телохранителем наедине. И только Романов, зачем-то замешкался.
- Что-то еще? – вопросительно посмотрел я на боярина, ничего не делавшего просто так.
- Да, государь, - утвердительно кивнул тот.
- Тогда говори, у меня от Михальского секретов нет.
- Как прикажешь, тем более что это касается и его.
- Вот как?
- Прости, Иван Федорович, но утаить от тебя сие не могу. Сам ведаешь, черный люд наш темен и к суевериям склонен, а потому любую дурость повторять готов.
- Что-то ты, Иван Никитич, издалека начал. Говори как есть!
- Толкуют в народе, - собравшись с духом, продолжил Романов, - что матушка Катерина не просто так померла.
- В смысле, – озадачился я. – Бояре, что ли отравили?
- Кабы б, - скорбно вздохнул глава Земского приказа. – Сказывают, что Господь тебя наказал, за то, что ты, сказавшись, что едешь на богомолье, сам в Неметчину отправился на княжеский съезд.
- Что за на хрен!
- Ходят такие слухи, - мрачно подтвердил Михальский.
- И ты молчал?!
- Не успел…
- Всегда вы так.
- Не кори своих верных слуг, государь, - заступился боярин. - Не все до наших ушей доходит сразу.
- Ладно, на каждый роток не накинешь платок. Однако самым крикливым языки все же укоротить! И хорошо бы найти тех, кто эти сплетни распространяет…
- А то ты не знаешь кто? – криво усмехнулся Романов.
- Ты на что это намекаешь?
- Иван Никитич прав, - буркнул Корнилий. – В окружении патриарха немало злонамеренных людей.
- Ладно, разберемся, - скрипнул я зубами.
- И вот еще что, - помялся боярин. – Не посылай покуда за Вельяминовым. Пусть хоть год пройдет с кончины государыни.
Что в прошлом однозначно плохо, так это отсутствие привычных развлечений. Нет не то что телевидения или интернета, но даже газет. Нет, «Московские Куранты» у нас, конечно, выходят. Примерно раз в месяц. К тому же, я заранее знаю, что там написано, по той простой причине, что лично утверждаю все что там появится. Иноземную прессу тоже доставляют, но еще реже.
Театра не то чтобы совсем нет. В Кремле регулярно ставят различные мистерии[9], рассказывающие о житии и смерти святых великомучеников. Очень интересно, особенно когда ничего другого нет!
Можно еще устроить пир и пригласить скоморохов, которые будут скакать и прыгать, отпуская при этом матерные шутки, от которых даже рейтары краснеют. Правда, потом духовник с патриархом мне по очереди на мозги капают, мол, грех это, но куда деваться?
В общем, единственным доступным развлечением, не попадающим под санкции церкви, и при этом не совсем скучным являются настольные игры. В особенности шахматы. В прошлой жизни я играл, но, что называется, без фанатизма, а тут неожиданно пристрастился.
На Руси, кстати, двигать фигуры по клетчатой доске любят издавна. Говорят, еще Иван IV, прозванный за жестокость Васильевичем, очень уважал эту игру. Вероятно с той самой поры, выигрывать у царя считается не то чтобы неприличным, немножечко опасным. В общем, когда я пятерым боярам подряд поставил «детский мат», стало понятно, что нужен партнер.
Неожиданно им стал мой бывший секретарь, а ныне преподаватель в царской школе при Славяно-Греко-Латинской академии Первушка Анциферов. Первая наша игра произошла довольно случайно, а теперь дьяк по вечерам с шахматной доской и мешком с фигурами приходит в Кремль. Служба у него такая! Игрок он, по всей видимости, не очень хороший, раз даже я справляюсь, но по местным меркам безбашенный. Выигрывать у царя, пусть даже и не все партии подряд, кроме него никто покуда не решался.
- Шах тебе, государь! – в очередной раз обозначил угрозу для моего короля Первак.
- Кстати, как мои оболтусы? – поинтересовался я, парируя угрозу слоном.
Оболтусы это царевич Дмитрий и участник всех его детских проказ Петер. Обычно они стараются смыться из-под зоркого глаза приглядывающих за ними дядек и нянек, чтобы что-нибудь натворить. Но теперь холодно, и молодые люди чинно сидят рядом с нами на лавке, с азартом наблюдая за нашим поединком.
- Усердно постигают науки, - постным голосом отвечает их наставник в русской грамоте и письме, делая очередной ход.
- Неужто совсем не озоруют?
- Бывает, - дипломатично отвечает Анцыферов.
- А подробнее? – прищурился я, заметив, как напрягся Петька.
- Да так сразу и не упомнишь, - задумывается дьяк. – Разве что, кто-то из них на поварне кошку поймал, да привязал ей к хвосту ложку деревянную. Она, значит, бежит, а ложка тарахтит. Животина, понятное дело, пугается и щибче... так урок и сорвали!
- Это не мы, мой кайзер! – делает честные глаза Петер.
- Мы не знаем, кто это, - менее уверенным голосом добавляет царевич.
- И когда это случилось?
- Так сегодня.
- И ты сразу вспомнить не мог, - хмыкнул я, переставляя фигуру, - а почем знаешь, что они?
- Так ведь не признался никто и доносить не стал, - пожал плечами Первак.
- И что с того?
- Если бы кто другой, - принялся объяснять дьяк, - обязательно нашелся б наушник. [10] А на царевича клепать дураков нету!
- Логично, - хмыкнул я, оборачиваясь к пацанам. – Что скажете, лиходеи?
- Это не мы, - стоял на своем Петька.
- Уверен?
- Вот вам крест, мой кайзер!
Сочетание посконно православного «креста» с немецким титулованием в устах ушлого мальчугана выглядело забавным. Мой отпрыск хотя и выглядел не столь нахально, но сдаваться и каяться тоже не собирался.
- Зачем вы это сделали? – печально спросил я у Дмитрия.
- Простите, отец, - неожиданно всхлипнул тот.
- Что случилось, мой мальчик?
Принц какое-то время крепился, но надолго его не хватило, и его маленькие плечи затряслись от рыданий. Петька обхватил своего высокородного приятеля руками, как будто хотел заслонить собой от чего-то ужасного, после чего обернувшись ко мне почти выкрикнул:
- Его королевское высочество очень устал и не мог больше учиться. Не наказывайте его, пожалуйста! Это я один во всем виноват…
- Ты скучаешь по маме? – печально спросил я сына, положив руку ему на голову.
Тот не смог ничего сказать в ответ и только судорожно кивнул. Вся его фигура выражала такое неподдельное горе, что мне стало непереносимо стыдно, что я так легко смирился с потерей, что не находил времени побыть с семьей пока она была жива. Что моими детьми занимаются чужие люди, а сам я вечно погружен в какие-то заботы и не вижу, как они страдают. Черт бы подрал твое каменное сердце Иван Мекленбургский!
- Мне тоже ее не хватает, малыш. Знаешь, если тебе так трудно, можешь не ходить пока в школу.
- Нет, - всхлипнул он, вытирая нос рукавом. – Матушке бы это не понравилось.
- Вот это мужской разговор! Ладно, уже поздно. Отправляйтесь спать.
- Благословите, отец! – наклонил голову Дмитрий.
- Благословите, ваше величество! – привычной скороговоркой поддержал его Петер и встал рядом.
Дождавшись, когда я перекрещу их, мальчики по очереди приложились к руке и вышли. Дочери, Марфа и Евгения по малолетству уже давно спали, но я еще все равно зайду к ним, чтобы поцеловать на ночь. А пока…
- Давай что ли добьем? – посмотрел я на явно находящегося не в своей тарелке дьяка.
- Горе-то какое, - сочувственно вздохнул Анцыферов. – Может другой раз?
- Нет, - помотал я головой. – Сам знаешь, не люблю на потом оставлять!
- Как повелишь, - покорно вздохнул Первак. – Только в таком разе…
- Что еще?
- Отвлекся ты, государь, и сходил неладно. Может, переиграешь?
Мельком посмотрев на доску, я понял, что он имеет в виду. Его ферзь угрожал моему слону, после чего следовал неминуемый мат в три хода. Похоже, и впрямь зевнул…
- Нет, брат, - отмахнулся я. – Не стану…
- Тогда не взыщи, - взялся за фигуру дьяк.
Последовали еще два хода, и когда наставник царевича мысленно уже праздновал победу, я нанес давно планируемый удар.
- Шах и мат, - передвинул я ферзя.
- Как это? – разинул рот Анцыферов.
- Сколь раз тебе говорил, - пожал плечами я в ответ. – Считай ходы! А называется это гамбит. Ладно, хватит на сегодня. Завтра и послезавтра мне не до игры будет, а на третий день приходи опять. И это, приглядывай за моими…
- Все исполню, царь батюшка! – принялся собирать шахматы дьяк, одновременно кланяясь, и напряженно размышляя, как же он так опростоволосился.
Я давно понял, что наметив верную комбинацию, Первушка забывает обо всем и перестает следить за доской и в очередной раз обыграл его. Только сегодня это почему-то не доставило мне удовольствия.
Придумавшие шахматы древние индийцы, говорили, что эта игра помогает тренировать разум полководца. Что ж, посмотрим какой игрок молодой и по слухам мечтающий о славе самого Сулеймана Великолепного султан Осман?
Много воды унесла Двина в воды студеного моря, с той поры как у Михайло-Архангельского монастыря впервые появились иноземные купцы. Сначала просто торговали с кораблей, потом появились постоянные торговые фактории. Русские тоже не сидели, сложа руки, и вокруг обители выросли стены острога, потом появился посад, а лет восемь назад поселение объявили городом, который так и нарекли – Архангельском.
Несмотря на то, что земли на Севере для хлебопашества нехороши, жили местные обыватели по большей части справно, можно даже сказать зажиточно, ибо кормило их море. Хлебушка, конечно, волнами не выкинет, но вот рыбки всяко-разной вдоволь. Не голодали, одним словом.
Оно, конечно, зима в здешних краях долгая, а лето всего ничего, а все же, в отличие от Балтики, вокруг нет такого количества жадных соседей, так и норовящих перекрыть дорогу негоциантам. А потому торговля, а вместе с ней и сам город все ширились и ширились. А потому и место здешнего воеводы считалось весьма хлебным.
Минувшим летом «на кормление» сюда был поставлен боярин Никита Вельяминов. Сказывали, прежде он был у государя в чести, а потом незнамо за что попал в опалу. Так это или нет, никто доподлинно не ведал, а спрашивать не решались, ибо характером воевода был крут. Впрочем, обиды от него никакой местному люду не было. Поминки по чину своему принимал, не без этого, однако же, лишнего не требовал. Судил же, коли такая нужда случалась, по справедливости.
Вместе с новым воеводой приехала и его семья. Жена Марья урожденная Долгорукова, да сестра Алена – вдова князя Щербатова, погибшего от рук воровских казаков. Были и дети, у самого Никиты дочь – Настенька, да у Алены сынишка Иван, приходившийся боярину, соответственно, племянником.
Зима выдалась в тот год снежная да морозная, иной раз такая вьюга, что по неделе из дома носа не высунешь, а потом смотришь, и ветер стих, и солнышко пригрело, отчего на улице хорошо, да и на сердце благодать! Одно не хорошо, ночь рано наступает. Вроде и времени на иноземных часах, стоящих у воеводы в горнице, именуемой по-новомодному кабинетом, а за окном хоть глаз выколи!
- Все ли благополучно, братец? – встретила вернувшегося домой воеводу Алена.
- Слава богу, все благополучно, - весело отозвался тот, кидая на руки холопов заиндевевшую на морозе шубу.
- А что за шум был?
- Пустое, - отмахнулся боярин. – Голландские моряки с флейта «Святое пророчество» от безделья пошли в кабак и там упились до изумления, после чего стали местных задирать. Ну, те им и дали…
- Смертоубийства хоть не было?
- Не, не попустил господь. То есть, не успели. Прибежали стрельцы да всыпали и тем и другим, после чего всех в острог и отправили.
- Шкипер их, поди, жаловаться приходил?
- Не без того, - усмехнулся Никита.
- А ты что же?
- Посулил, что в другой раз всех в железа закую, после чего велел отпустить как проспятся.
- Вот и ладно, - кивнула Алена. – Тогда ступай к столу, я уж распорядилась, чтобы накрывали.
- А где Марья? – спохватился воевода, что не видно жены.
- Недужится ей немного.
- Что такое?!
- Сказывает, голова болит.
- Знахарку звали?
- Вот еще! Чтобы она Марьюшку на лед посадила? Благодарю покорно, братец.
- А немецкого доктора?
- Конечно, только он, видать, вместе с теми моряками гулял.
- Точно, - вспомнил воевода. – Был там иноземец в темном платье. Как пить дать, лекарь! Эх, беда, что же делать-то?
- Не тревожься раньше времени. Трудно Маше здесь. Зима лютая, лето короткое. Ты целыми днями на службе. Вот и тяжко ей на душе.
- А ты как же?
- Я целый день при деле. С Ванечкой вожусь, а когда он спит, книги читаю. Хозяйство опять же. Ты вот что, Никитушка. Пригласил бы гостей в дом. Только не на пир, а на прием. Пусть с женами придут. Пока вы будете умные разговоры вести, мы тоже пообщаемся. Глядишь, Машеньке и повеселее будет!
- Будь по-твоему, - кивнул воевода. – А теперь, вели обед подавать, проголодался, сил нет!
Впрочем, поесть боярину спокойно не дали. Только он, выпив с устатку малую чару можжевеловой водки, закусил ее копченой рыбкой и взялся за ложку, чтобы похлебать горячего, как со двора послышался громкий требовательный стук.
- Кого там еще черт принес? – не удержался Никита, после чего немного виновато посмотрел на сестру.
- Сейчас узнаем, - ровно отозвалась Алена, не любившая ругани.
- Гонец из Москвы прискакал, господин воевода! – крикнул вбежавший в трапезную холоп. – Сказывает, указ царский привез!
- Ишь ты, - насторожился Вельяминов и обеспокоенно посмотрел на побледневшую сестру.
Через минуту слуги почти волоком подтащили к нему почти сплошь покрытого инеем человека.
- Смотри, как замерз! – покачал головой хозяин дома, после налил полную чару и водки протянул прибывшему. – На-ко вот выпей!
- Храни тебя бог, боярин, - поблагодарил гонец, когда к нему вернулась способность говорить.
- Не за что, - отозвался Никита. – Благополучно ли добрался.
- Слава богу. Даже тати лесные не нападали, а от волков мы отбились!
- И много ли серых?
- Не мало. Грешным делом, думал уж пороху с пулями не хватит.
- Что за весть привез ты нам?
- Скорбную, боярин. Государыня Катерина Михайловна волей божьей скончалась!
- Горе-то какое! – искренне огорчился воевода, после чего истово перекрестился.
- А вот что в указе, не ведаю. Велено лично в руки передать!
- Давай раз велено, - отозвался Вельяминов, принимая сшитый из толстой кожи цилиндр с висящей печатью.
Решительно сломав печать, он вытащил свернутую в трубочку грамоту, после чего погрузился в чтение. Закончив, некоторое время сидел, размышляя, после чего спохватился и спросил у посланника:
- Что-то никак не признаю тебя, ты чьих будешь?
- Из жильцов [11] я, боярин. Шемякиным прозываюсь Михайло Матвеев сын.
- Погоди-ка, не твой ли отец у государя в Смоленском походе постельничьиим был?
- Мой.
- Знавал я в старопрежние времена твоего родителя. Он жив ли?
- Этим летом помер, а меня на службу поверстали. Государь вспомнил о батюшкиных заслугах и повелел в жильцы определить.
- Садись, Миша с нами за стол. Перекуси, чем бог послал, с дороги, да расскажи, что в Москве нового?
- Благодарствую, боярин, - с каким-то облегчением в голосе отозвался молодой человек и хотел скромно присесть с краешку.
Но Вельяминов не позволил, а усадил его рядом с собой и принялся усердно потчевать и даже велел сестре на правах хозяйки дома поднести юноше кубок. Явно не ожидавший подобной ласки парень растрогался и охотно отвечал на все вопросы. Однако скоро усталость взяла свое и он начал клевать носом.
- Отнесите гостя в спальню, - велел воевода холопам, а когда они с Аленой остались одни, тихонько спросил, - знаешь ли, что в сей грамоте?
- Повеление в Москву ехать, - спокойно ответила ему княгиня.
- А ведь я у государя в ногах валялся, просил меня воеводой услать, чтобы только тебя увезти подальше!
- Судьбы не избежать.
- То-то и оно. Что делать-то будем?
- Жить дальше, Никитушка.
[1] То есть, карликом.
[2] Новый год по русскому календарю начинался с 1 сентября.
[3] Роман Михая Садовяну, выходил в издательстве «Детская литература»
[4] Яссы – столица Молдавского княжества.
[5] Шарпать – грабить (устар.)
[6] Судьей в Посольском приказе был сам царь.
[7] Сикурс – от secours – помощь, поддержка (фр.)
[8] Дуван – добыча. Раздуванили – разделили.
[9] Мистерия – средневековая пьеса с религиозным сюжетом.
[10] Наушник – доносчик. Наушничать – доносить, в смысле шептать на ухо.
[11] Жильцы – младший служилый чин по московскому списку. В мирное время часто посылались в качестве гонцов, в военное входили в Государев полк.
Глава 2
Посольский обоз вышел из Москвы сразу после окончания Рождественского поста. Перед тем, как водится, поскакали ко всем воеводам гонцы, чтобы предупредить о том, что движется поезд и его надо уберечь от всяческих невзгод, а паче всего от разбоя. К иноземцам тоже были отправлены послания с заверениями о дружбе и желании жить в мире.
Впереди обоза двигался разъезд из московских служилых людей, которые будут охранять его до Можайска. Там их сменят местные, потом придет черед смолян и так до самой границы. За передовым отрядом один за другим следуют поставленные на полозья возки, сани со всяким припасом и охрана из стрельцов и дворян. Всего ратных людей больше сотни, а с ними сам глава Посольского приказа и его ближайшие помощники, а также старшие и младшие подьячие, толмачи, переводчики [1] и, конечно же, слуги.
Из всех разрядов служилых людей по отечеству дьяки издревле были самой закрытой корпорацией. В самом деле, до боярина или окольничего, будь на то воля государева, может дослужиться любой. Но только дьяки с их книжной премудростью и обусловленной этим обособленностью от прочих, могли вести делопроизводство и управлять приказами. И если бы не Смута, огненным колесом прокатившаяся по земле и людям и переставившая все с ног на голову, никогда бы бывшему боцману и перебежчику не бывать в дьяках!
Впрочем, Клим и сам был, что называется, парень не промах! У получившего под свое начало один из важнейших органов государственного управления царством, выше которого был разве что разрядный приказ, Рюмина не было возможности постепенно вживаться в новую для него роль, привыкая к должности.
При тех вызовах, что стояли перед чудом выжившим государством, а паче всего таком беспокойном государе, как Иван Мекленбургский, времени на раскачку не было, и русским дипломатам требовалось подчас совершать прямо таки немыслимое. Этого требовали и обстоятельства, и сам царь, который не признавал слова нет. А потому пришлось Колыванскому уроженцу засучить рукава и браться за работу. И первым делом, было необходимо поменять весь уклад, или, как говорят иноземцы, провести реформу.
Одним из главных нововведений стало привлечение к службе иноземцев. Само по себе это не было чем-то выходящим из ряда. Ведь еще государь Иван III посылал сватать себя царевну Софью Палеолог итальянца Ивана Фрязина. Но до сего момента это были все-таки разовые акции, а теперь в штат приказа на постоянной основе стали входить немцы из Мекленбургских владений государя, пара переманенных из Литвы шляхтичей и даже один «скотский немец» - шотландец.
Вторым по счету, но не по значению, стало появление постоянных миссий при иноземных дворах. Если раньше послы, выполнив поставленную задачу, возвращались домой, то теперь они задерживались надолго, собирая и переправляя в Москву различные сведенья, оказывали помощь купцам и вербовали нужных для русского государства людей. Правда, пока такие были лишь в родном для Иоганна Мекленбурге, в союзном Стокгольме и в имперской Вене, но, как говорится, лиха беда начало!
Царь требовал постоянно искать и привозить в Москву видных ученых, архитекторов, художников и музыкантов. Это стало еще одной постоянной заботой Рюмина, под которое в приказе был отведен целый стол, или как привыкли называть их приказные подьячие - повытье. К сожалению, успехи у нового направления дипломатической деятельности были пока не велики, но, по крайней мере, количество серьезных преподавателей в Академии заметно прибавилось.
В Смоленске они, дождавшись пока минет ледоход, дружно погрузились на барки и мирно, с изрядным удобством и без суеты, но ходко поплыли вниз по Днепру, благополучно миновав стороной Киев и все опасности дороги.
В Запорожскую сечь Клим прибыл уже весной, в разгар половодья. Поначалу дело шло ни шатко, ни валко. Обиженный на Москву вообще и на Ивана Мекленбургского в особенности самопровозглашенный гетман Сагайдачный принял посольство холодно. Приближенные его тоже воротили нос, а рядовые казаки, особенно из числа не слишком умных, частенько задирали охранявших дипломатическую миссию стрельцов и боярских детей. Однако далеко не все на Сечи относились к Москве враждебно.
Как-то поздним вечером, когда добрые люди уже ложатся спать, к Рюмину заявился известный своими набегами на турок Яков Неродич по прозвищу Бородавка. В отличие от шляхтича Коношевича-Сагайдачного, Яков происходил из простых казаков и всего в этой жизни добился сам головой и саблей.
- Доброго здоровья, пан посол! – с кривой усмешкой поприветствовал он дьяка. – Гостя незваного примешь ли?
- И тебе не хворать, атаман, - отозвался Рюмин, показывая на лавку. – А что до приема, так это смотря с чем пришел…
- Слышал я, что наш гетман тебя неласково принял?
- Лично мне от Сагайдачнго ласка без надобности, чай он не девка.
- Ха-ха, - искренне развеселился Бородавка. – Я как погляжу, ты, пан посол, в своего царя удался. Тот тоже на язык остер!
Клим в ответ только пожал плечами и кликнул слуг, чтобы принесли вина.
- Выпьешь, атаман?
- С хорошим человеком, отчего же и не выпить? – охотно согласился казак.
- За здоровье его царского величества Ивана Федоровича Мекленбургского! – провозгласил дьяк.
- Добрый вояка, – одобрительно кивнул Яков и в два глотка осушил поданный ему кубок, после чего вытер пышные усы и добавил, - вино тоже доброе!
- Вы встречались с ним? – высоко поднял бровь Клим.
- Та было разок, - ухмыльнулся Бородавка, но в подробности вдаваться не стал.
- Что же, теперь давай за твоего короля? – предложил Рюмин.
- Тю! – скривился как от касторки гость. – Та хай ему грец, собаке!
- Не любишь Сигизмунда?
- А он не девка, чтобы его любить! – хохотнул казак, но тут же посерьезнел и протянул кубок. – Давай лучше выпьем за всех добрых людей, какого бы они звания не были. За тех, кто с погаными воюет на суше и на море. Кто христиан вызволяет из неволи.
- За такое грех не выпить, - согласился дьяк, наполняя чаши.
- А теперь скажи мне, пан посол, - перешел к делу атаман, отодвигая от себя опустошенную чару. – За каким бесом твой царь прислал тебя к славному низовому воинству?
- Слышал ли ты, что донские казаки год назад захватили Азов?
- Так про то разве глухие не слышали! По всем шинкам, да майданам [2] бандуристы поют песни о славных степных рыцарях, постоявших за христианскую веру.
- А ведомо ли тебе, что турецкий султан намеревается примерно их наказать и собирает для того большое войско?
- И это не тайна.
- А не думаешь ли ты, атаман, что запорожским казакам не пристало в таком деле оставаться в стороне?
- И что тебе на это Сагайдачный ответил?
- Сказал, что у короля Сигизмунда с Османом мир и что он его рушить не станет!
- Гетман и старшина, а так же все реестровые жалованья от круля ждут, - презрительно усмехнулся казак.
- Не дождутся.
- Это почему же?
- У Сигизмунда в казне мышь с голодухи повесилась. Нет у него денег!
- Польша страна не бедная.
- Не дадут ему магнаты ни полушки. Особенно для вашего брата казака! Так что сильно рты не разевайте. Помяни мое слово, не будет вам ни жалованья, ни реестра, ни королевской милости!
- Верные вести?
- Скоро сам все узнаешь, только поздно будет.
- Ладно, пусть о том у Сагайдачного голова болит. Скажи лучше, что ваш царь хочет?
- Нашему государю турецкий Азов тоже как кость в горле, а потому он донским казакам милостей не жалеет. Года не было, чтобы он им в жалованье прибавку не сделал. Зелья порохового, свинца, хлеба, сукна доброго шлет не жалея…
- Ой, и здоров же ты врать, пан посол, - рассмеялся Бородавка. – Думаешь, я не знаю, что того жалованья хватает только чтобы с голода ноги не протянуть?
- А зачем больше? – нимало не смутился Рюмин. – В поход снарядиться этого хватает, а что до прочего, так разве у донцов нету сабель, чтобы добыть недостающее? Вот и вам бы,славным запорожцам, не сидеть на печи у своих баб под боком, а снарядится и выйти на чайках в море. Чтобы султан - песий сын, не знал, за какой бок хвататься, отбиваясь с разных сторон!
- Ишь как!
- Вот так! И всем бы от этого было хорошо, казакам – новые зипуны и слава вовеки, а православным людям передышка от постоянных набегов. Да пусть бы и католикам, все же какие ни есть, а христиане!
- Сладко поёшь, - задумчиво заметил Яков и продолжил, как бы размышляя вслух. – Положим, собрать тысячу другую добрых казаков хоть сейчас можно и никакой гетман тому помешать не посмеет. Правда, и казну открыть не даст, чтобы вооружиться, как следует…
- А если все же воспротивится? – осторожно спросил Клим.
- За такое враз можно булавы лишиться, а коли артачиться станет, так и головы!
- Да, порядки у вас крутые, - сочувственно вздохнул дьяк. – Но все же куда как хорошо бы стало, когда сначала гетмана сменили, а уж потом стали в поход собираться… да?
- Экий ты, змий искуситель! – покачал головой атаман.
- И все ж таки?
- Ну, хорошо.
- И как это сделать?
- Сделать-то можно… скажи, точно король своих обещаний не выполнит?
- Кабы война на пороге, - усмехнулся Рюмин, – он да сенаторы вам еще не такого пообещали бы. Но раз с турками замирились, то и вы им больше без надобности. Погонят вам палками, будто псов шелудивых…
- Но-но, пан посол, ты говори, да не заговаривайся!
- Помяни мое слово, так и будет.
- Вот черт!
- Не поминай нечистого, - укоризненно заметил дьяк, осеняя себя на всякий случай крестным знамением.
- Деньги нужны, - мрачно заметил казак, не обращая внимания на возмущение собеседника.
- Много ли?
- Не так чтобы много, просто сразу и сейчас. Чтобы с нужными людьми переговорить. Кого угостить, а кого и умаслить…
- Если на благое дело, серебро найдется!
- А не боишься, что сбегу с ним? – пытливо взглянул на собеседника казак.
- В таком разе ты не меня обманешь, - пожал плечами посол, - а самого царя. А уж он-то долги взыскивать умеет… да и не убежишь ты. «Не таков человек Яков Бородавка, чтобы на его слово положиться было нельзя», - вот так мне государь и сказал в Москве.
- Неужто и он меня помнит? – изумился атаман.
- Конечно, помнит! – не моргнув глазом соврал Клим.
Кто бы сказал восемь лет назад новику Федьке Панину, отправлявшемуся в Москву на свой первый смотр, что он станет большим начальным человеком и полковником, он бы, наверное, не поверил. А вот поди ж ты…
Вправду сказать, полк и на этот раз достался не из лучших, но ему к такому не привыкать. Охотников идти на Азов сыскалось не сказать, что с избытком, но почти две сотни набрать удалось сразу, и людишки все прибывали. Народ собрался всякий. Вид у большинства из них, что и говорить, был откровенно разбойный. И по ухваткам, и по гонору, и по кудлатым бородищам, и по тому, с какой сноровкой они обращались с оружием, коего у большинства имелось в товарном количестве.
Бирючи долго разъезжали по городам и весям, выкликая в кабаках и на площадях весть о царской милости для всех, кто жил лихим промыслом, для беглых помещичьих крестьян, боярских холопов и иных прочих, запятнавших себя службой полякам. Обещал государь Российский прощение всех обид и полное обеление, если верно выполнят службу. А всего и требовалось, пойти охотником на Азов, помочь казакам оборону держать супротив турки.
Чесали, сидя у дымных костров и по затерянным в чащобах берлогам, воровские люди в затылках и прикидывали, нет ли тут никоторого обмана? А и соблазн велик! Ведь мало что Царь прощение сулит, а стало быть, дарит шанс душегубцам и грабителям избегнуть знакомства с катом, дыбой и плахой. Он еще и в войско записать обещает, и оклад с кормовыми дать. Глядишь, и вовсе в служивые попасть получится. Тогда и заживем, не как псы худые, а как люди.
Так что снимались ватаги с насиженных укрывищ и шли к славному граду Туле, где им и приказано было собираться. Там, в особо отстроенном лагере их записывали, под любым прозвищем, которое они сами называли, осматривали на предмет телесного и умственного здравия, мыли в бане, а затем отправляли к старым служакам-капралам, как на немецкий манер стали называть десятников, среди которых наполовину были русские и немцы.
Первым делом всех упреждали, что явились они не к мамке на блины. Служба! Понимать надо! Порядок и дисциплина кровь из носу, хошь умри, а обеспечь. Все приказы исполнять разом и без обсуждений. И никаких поблажек. Прощение и милость государевы – дорогого стоят и маячат лишь где-то далеко впереди, за гранью небесного окоёма в далеком светлом будущем после славного окончания Азовской обороны.
«А ежли убьют меня, то тогда как?» спрашивали самые ушлые. На что получали лаконичный ответ. «Мертвые сраму не имут. Похоронят тебя православным чином и помянут товарищи добрым словом и чаркой водки. На все воля Божия. Знать, так на роду было написано. А ин все ж упокоишься честным человеком. Всем погибшим – полное обеление и воля для детей и потомков до двадцатого колена».
После разговоров началось самое сложное. Целыми днями, а то и ночами, гоняли их безжалостные отцы-командиры. И пешим ходом, и в седле. И с мушкетом, и с саблей, и с пикой. Строем и поодиночке. Кто-то не выдерживал, сбегал. Таких ловили, нещадно били кнутом, а если выживал после порки, возвращали в строй. Другие, не сдержав норова, кидались, ощеря зубы, с утробным рычанием и матом, на начальников с кулаками, а то и оружно. Таких сразу рубили особые команды, надзирающие за порядком в лагере, а потом палачи с чудным прозванием профосы, без лишних разговоров подвешивали высоко и коротко.
Крутенек оказался драгунский полковник Федор Панин. С таким не забалуешь. Когда эту нехитрую истину уразумел последний из добровольцев, порядка разом стало больше, а дела пошли не в пример веселее и глаже. Особое внимание Федор уделял обучению своих бойцов саперному делу.
Он заранее вытребовал себе в помощники старого знакомца Безе, а заодно и нескольких пушкарей. Понимал командир, что в обороне его бойцам придется, если понадобится всякую службу справлять. И гренаду кидать, и с орудий палить картечью по супостатам, и мины с контрминами закладывать, и на заборолах и валах рубиться, и из ружей метко целить.
Вояки ему достались опытные, крови не боящиеся, дисциплину он среди них навел железную, всех слабаков вывел, остались одни крепкие телом и духом рубаки. С такими в огонь и в воду. Вот только строй держать толком они так и не научились. И шагать в ногу. Но он от них того и не требовал, готовя к другой работе.
Теперь настал час принятия присяги, а заодно выдачи форменной справы и оружия. До сих пор Панин не считал нужным снаряжать своих охотников, здраво рассудив, что для начального обучения и их старые обноски сгодятся.
- Каждый из вас, кто прошел отбор будет записан в особый Охотницкий полк. Вы получите кафтаны, шапки, которые пошили на полковой швальне, а также прочее необходимое снаряжение и оружие. А сейчас вы, щучьи дети, удостоитесь чести принести присягу на верность нашему Государю. Повторяйте слово в слово за мной!
Панин принялся громко зачитывать текст, останавливаясь после каждой фразы и давая новобранцам время нестройным хором откликнуться. Затем каждый подходил к особой полковой иконе, клал широкое крестное знамение, прикладывался сначала к ней, и получал благословление от опасливо косившегося на свою паству священника.
Не обошлось и без причастия. Рядом с батюшкой стоял на козлах пятиведерный бочонок хлебного вина, охраняемый самым ненавистным человеком в полку – старшим профосом или проще сказать первым катом! Впрочем, на сей раз, он никого не сек, а подавал чашу, иногда приговаривая, щерясь в густую черную бороду:
- Ожги душу, болезный!
После того, как новые солдаты завершали церемонию, их по очереди заводили в приспособленный под арсенал сарай, где каждый получал форменную одежду, сапоги и оружие.
- Это что же сермяга? – недовольно скривился коренастый крепыш, по прозвищу Гуня, получив кафтан из некрашеного сукна и такого же цвета колпак с бараньей опушкой.
- Что, не нравится? – по-доброму улыбнулся капрал.
- Немцы вона в бархате да шелках щеголяют, - продолжал упорно бубнить недовольный, но уже менее решительным тоном.
- Ничто, - отмахнулся Панин и громко крикнул, обращаясь ко всем, – коль не оплошаете в бою, у турок добудете себе зипунов красных, а покуда и так сойдет.
- Оно конечно, - вынуждены были согласиться охотники.
Хотя, если подумать, так одежа была совсем не дурна. Сукно доброе, сшито крепко, чего еще надо? Помимо кафтана и шапки каждый получил рубаху и шаровары, крепкие сапоги из черной юфти и такой же пояс с железной пряжкой.
Вооружили тоже хорошо. Все получили короткие сабли из свейского железа, быстро прозванные тесаками, а сверх того копья или бердыши с пищалями. Тем, кто пришел со своей сброей разрешили ее оставить. Потому помимо огненного боя имелось немало луков и самострелов. Часто встречались также и окованные железом ослопы и кистени.
- Сущие разбойники! – покачал головой Безе, обращаясь к Панину.
- Для Азова сойдут и такие, - хмыкнул полковник, нисколько не заблуждавшийся по поводу своих подчиненных.
- Все наемники – канальи, - продолжал рассуждать, хвативший за обедом хорошую чарку наливки, француз. – Но эти просто исключительны, месье Теодор.
- Вы думаете?
- О, можете мне поверить! Я повидал мир и людей шляющихся по нему с оружием. В нашей прекрасной Франции наемниками часто служат уроженцы Бретани и Гаскони. Это исключительные головорезы, доложу я вам, но при всем при этом преизряднейшие свиньи! Однако если посмотреть непредвзято, мои земляки сущие дети на фоне диких горцев из Шотландии. Грубые, жестокие, дурно воспитанные и при этом ужасно кровожадные! Неудивительно, что этих мерзавцев любят нанимать в Польше и Швеции… скажите у вас нечем промочить горло?
- Держите, - протянул ему флягу Панин.
- Благодарю, - отозвался Безе, и тут же приложился к горлышку.
- Не за что!
- Мон Дье, что это? – округлил глаза подрывник.
- Мед.
- Варварский напиток, хотя и не лишенный определенного шарма! На чем я остановился?
- На шотландцах в Польше.
- Ах да. Так вот, каковы бы ни были эти дикие горцы, им далеко до поляков! Да! Причем, если среди других народов свинство является прерогативой низших сословий, то в Речи Посполитой их хваленое шляхетство ничуть уступает в этом самым отпетым представителям низов своего племени.
- Какого же мнения вы в таком случае о моем отечестве? – поинтересовался Федор.
- О, вы – великий народ! – расплылся в улыбке изрядно опьяневший француз. – Вы можете быть не менее стойкими в бою, чем немцы или швейцарцы, а атаковать не менее пылко, чем поляки или даже мы французы. При всем при этом, можете обходиться в походе малым, как нищие горцы Шотландии.
- А что насчет свинства?
- Мой добрый, месье Теодор, - расплылся в умильной улыбке Безе. – Поверьте слову старого наемника, вы и в этом всех превосходите! Прошу прощения, у вас там ничего не осталось?
- Держите, - засмеялся Панин, протягивая флягу подрывнику. – Но пока, ваша милость, не совсем уж упились, скажите, давно ли вы получали известий из Кукуя?
- Нет, а что?
- Мне обещали прислать доктора. Быть может, ваши друзья слышали что-нибудь?
- Нет, мой друг. Вы ведь и сами прекрасно знаете, хороший врач в этих местах такая редкость, что даже этот проходимец Пьер О´Конор ухитрился стать придворным лекарем его величества!
Несмотря на то, что определенная правда в словах Безе была, полковой врач для охотников все же нашелся. За пару недель до отбытия, к ним, наконец, прибыл долгожданный медикус, но какой! Панин думал, что это будет солидный господин, одетый во все черное с сундуком набитым книгами, хирургическими инструментами и лечебными снадобьями. Однако перед ним предстал молодой дворянин родом из далекого Чешского королевства. Под неказистой шубой кавалера скрывался нарядный камзол, а поверх на перевязи красовалась длинная шпага. Звали молодца Вацлав Попел.
- Вы точно лекарь? – удивился Федор, - эта штука не больно-то похожа на ланцет.
- Можете мне поверить, ею я владею не хуже! – вскинулся чех.
Дело осложнялось тем, что Панин не слишком хорошо разумел по-немецки, а его новый знакомец по-русски и вовсе не говорил. Служивший же им толмачом капрал из Северной Германии или что-то напутал, или нарочно переводил неверно, так что дело едва не дошло до ссоры.
Ситуацию, как ни странно, спас Безе, оказавшийся против обыкновения трезвым. Одинаково плохо говоривший на всех наречиях, встречавшихся ему за время странствий, но при этом быстро соображавший, француз сразу же понял, что речь идет о недоразумении и поспешил вмешаться.
- Как радостно видеть в этих диких местах по-настоящему образованного человека! – обрадованно воскликнул он, встав между спорщиками. – Позвольте представиться, меня зовут Жак Безе, я инженер. С нашим колонелем [3] месье Паниным вы уже познакомились, а вы капрал, можете идти ко всем чертям!
- Весьма рад знакомству, - сухо кивнул ничего не понимающий чех. – Но скажите господину оберсту, что я никому не позволю сомневаться в моем умении владеть шпагой!
- Вы, верно, не так все поняли! Месье колонель большой поклонник европейского фехтования, но ему совершенно не с кем тренироваться. Именно по этой причине он так и обрадовался вашему прибытию!
- Вот как, - немного смутился молодой человек. – В таком случае, я всегда готов к его услугам.
Смотреть учебный бой Панина с Попелом собрался весь лагерь, кроме разве что часовых.
Полковник и его новый подчиненный без долгой разведки принялись смело, напористо атаковать и контратаковать, не желая уступать друг другу. Ловко действуя клинками, нанося и парируя из разных позиций, энергично работая ногами и скача, словно молодые петухи. Лязгала сталь, неслись яростные полные задора и силы крики. Вацлав был, пожалуй, искуснее своего начальника, но Федор имел больше опыта, да к тому же частенько применял приемы из польской или турецкой школы фехтования, к которым его противник оказался не готов. В общем, по всеобщему признанию, у них вышла ничья.
- Такого рубаку надо бы в драку, а не дырки в наших шкурах штопать, - судачили меж собой одни.
- Прислали еще одного немчуру на нашу голову! – откликались другие.
Таким образом, у молодого эскулапа появился вполне заслуженный авторитет, а когда он показал, как умеет палить из пистолетов, прямо из седла сбив одну за другой все мишени, он и вовсе поднялся на небывалую высоту. Кроме того, скоро выяснилось, что у чешского языка есть определенное сходство с русским и доктор хоть и кое-как, но все-таки может общаться с потенциальными пациентами.
Несколько позже, вслед за врачом прибыл целый возок лечебных снадобий, присланный из обычно прижимистого на такие дела Аптекарского приказа и тогда, молодой чех, словно спохватившись, решился взяться за прямые свои дела. Провел полный осмотр всех служивых, вынеся компетентное заключение: «все здоровы и годны!»
И так уж случилось, что первым испытавшим его лекарское искусство стал его недавний соперник на фехтовальном поединке. Буквально через пару дней в отведенную под лекарню избушку заглянул сам господин полковник. Бегло осмотрев импровизированный лазарет, Федор, несколько смущенно признался доктору, что страдает от болей в подмышке.
- Что? – разумеется, ничего не понял из сказанного Вацлав.
- Да как же тебе объяснить-то? - озадаченно хмыкнул Панин и жестами показал, где именно у него приключилась хворь.
- Надеюсь, это не есть последствие нашего упражнения? – глубокомысленно заметил чех.
- Видишь какое дело, - продолжил объяснять пациент. – Просто я на днях поранил ладонь о сучок, будь он не ладен. Думал, тьфу, мелочь, царапина. Ан не тут то было. Сначала покраснело вокруг ранки, потом трясти начало как от лихоманки [4], в жар бросать. А теперь болит, страсть, рука толком не двигается, мешает сильно.
- Раздевайтесь, герр оберст. Сейчас я вас осмотрю. Поднимите руку. Так. Понятно. В царапину попала грязь, начал образовываться лимфангоит, испорченная жидкость, поднимаясь вверх к плечу, скопилась в узле, который и располагается подмышкой. У вас «purulent lymphadenitis», что с латинского и означает гнойный лимфоденит. Красное, плотное образование. Тут надо или ждать пока он сам вскроется или оперировать.
- Да чего уж там, - махнул рукой мало что понявший из его пространных объяснений Панин. – Режь коли надо!
- Тогда вот возьмите, выпейте, это немного убавит боль. – Попел подал полковнику полный стакан крепчайшего спирта. Дождавшись, когда тот одним долгим глотком выцедит огненный напиток, распорядился. – Ложитесь на спину и запрокиньте руку.
Взяв в руки ланцет, он примерился и не дрогнувшей рукой провел первую в своей жизни самостоятельную хирургическую операцию, сделав широкий разрез, раскрыв гнойник, из которого сразу брызнул гной.
Разведя крючками края раны пошире для облегчения оттока, закатал из корпии дренажную салфетку, смочил ее в кипяченом растворе соли и вложил один конец прямо в рану.
- Надо терпеть! – твердо сказал он, заметив, что пациент сжал от боли зубы. – Теперь извольте сесть. Да, вот так. Сейчас я наложу повязку.
Кривившийся поначалу полковник, внезапно ощутил заметное облегчение. С каждым вздохом боль оставляла его. Молодой, здоровый организм, получив помощь извне, сам принялся энергично выталкивать из себя заразу.
- Если бинты будут намокать, не стоит этого опасаться. Даже хорошо, значит гной продолжает выходить. Приходите к вечеру, сделаем перевязку и поменяем «incile fascia» (дренажную повязку) снова сверкнул познаниями в латыни молодой эскулап.
- Чего? – еле шевеля пересохшими губами, спросил Федор.
- Я вижу, вам легче, герр оберст. Давайте я помогу вам одеться. Думаю, через пару дней вы будете в полном порядке. Разве что останется рубец.
- Да хрен с тобой, мели чего хочешь, лишь бы помогло, – тяжело дыша, отозвался Панин. – Коли и впрямь поправлюсь, век помнить буду, а нет, так не обессудь!
Дождавшись пока командир уйдет, чех обессиленно рухнул на лавку. Вот теперь пальцы его заплясали, все тело затрясло от сдерживаемого панического ужаса. Едва слышным шепотом он произнес:
- Подумать только, Вацек, ты только что провел операцию… Рассек гнойник… Но ведь ты никакой не медик! Что же будет дальше? Во что ты ввязался, дурная голова?! Надо было сказать, что нарыв сам вскроется. А если что случится с этим полковником? Меня же живьем закопают…
Ночью Вацлаву не спалось. Все казалось, что вот-вот к нему ворвутся бородатые русские ратники и, скрутив, потащат на большой плац посреди лагеря, где проходили все церемонии от молебнов да порки провинившихся. Там зло ухмыляющийся профос зачитает приговор, после чего его непременно повесят. А может, того хуже, посадят на кол. Говорят эти русские большие искусники в варварских способах казни.
Иногда усталость брала свое, и молодой человек ненадолго забывался, но тогда ему было еще хуже, потому что во сне приходили видения прошлого, которое он желал бы навсегда забыть.
Несмотря на небольшие лета Попел успел многое повидать. С восторгом восприняв Пражскую дефенестрацию, он, как и многие другие его товарищи, приветствовал избрание на чешский трон Фридриха Пфальцского. А когда глубоко оскорбленный всеми этими событиями император Фердинанд Габсбург послал на усмирение восставших протестантов войска, недоучившийся студент старейшего в Восточной Европе Карлова университета, тут же добровольно вступил в армию. Однако в сражении на Белой горе войско протестантов потерпело сокрушительное поражение.
Новичку - рейтару повезло, он выжил и сумел, загнав коня, бежать обратно в мятежную столицу Богемии - Прагу. Но вскоре вынужден был, бросив последние пожитки, в спешке покинуть и ее. Оставшись без средств к существованию, молодой человек снова завербовался на военную службу, на сей раз к курфюрсту Саксонии.
Кто знает, возможно, на этот раз его военная карьера и сложилась, если бы не случай. Однажды во время марша на них напала вражеская конница и некоторые из его товарищей бросились бежать. Остальные, впрочем, успели кое-как построиться и начали отбиваться, а потом к ним подошла помощь. Все вроде бы окончилось благополучно, но трусов после боя повесили и именно Вацлаву выпал жребий помогать профосу.
Его не страшила схватка ни с пешим противником, ни с конным. Он мог, стиснув зубы идти в строю, не обращая внимания на картечь. Но зрелище человеческого тела, дергающегося в петле, неизменно вызывало в нем дрожь…
Вот гремит барабанная дробь, вот от сильного удара, из-под ног приговоренного вылетает скамья и тот начинает пляску смерти, после чего бессильно обвисает. Казалось бы, все кончено, но руки покойника внезапно оказываются развязанными и тянуться к петле захлестнувшей шею. Еще секунда и оказавший на свободе мертвец стаскивает с головы мешок и выставляет на свет божий синюшное лицо с закатившимися глазами и высунутым от удушья языком, после чего принимается утробно хохотать… но что самое страшное, что это лицо самого Вацлава!
- Черт, снова этот проклятый сон! – пробормотал молодой человек, прогоняя остатки дремы.
Рука его нечаянно зацепилась за лежащий вместе с ним на кровати медицинский трактат и драгоценная книга с негромким стуком упала на земляной пол. Быстро нагнувшись, он поднял свою единственную надежду на спасение и прижал к груди, после чего невольно припомнил обстоятельства, при которых получил этот труд.
Все случилось после одной из стычек, когда капитан их банды наемников – мрачный саксонец по фамилии Штире, получил давно причитавшуюся ему мушкетную пулю. Другой на месте старого вояки непременно сдох от свинцового отравления, но не таков был их капитан.
Видно ни ангелам, ни чертям его грешная душа не приглянулась, и Штире в беспамятстве и горячке все еще цеплялся за жизнь, когда его подручные неизвестно откуда притащили перепуганного пожилого доктора, имевшего неосторожность путешествовать в столь неспокойное время. Вместе с ним была доставлена его жена – миловидная дама средних лет в дорогом платье и белоснежном чепце.
- Вот что, господин доктор, - без обиняков начал профос Кирх, бывший в их отряде помимо всего прочего казначеем. – Если вы спасете эту трижды никчемную жизнь, мы так и быть пощадим вашу. И даже, чем черт ни шутит, может быть, заплатим за беспокойство!
- А если ваш командир умрет? – спросил дрожащим голосом врач.
- Тогда мы похороним его вместе с вашей ученой милостью!
- А ваша прелестная супруга очень близко познакомится со всеми нашими бойцами! – мерзко осклабившись, добавил капрал Нильс, вызвав обморок у несчастной женщины.
- Ты думаешь, она и впрямь так хороша? – высоко поднял брови профос.
- Уж получше тех шлюх, что следуют за нами вместе с маркитантами!
- Хорошо, я согласен, - обреченно кивнул головой пленник. – Но мне нужен помощник. По возможности аккуратный и хотя бы не слишком пьяный.
- У тебя есть кто-нибудь на примете? – повернулся к капралу Кирх.
- Пожалуй, я пришлю этого недотепу Попела. Из тех, кого я знаю, только он хоть немного соответствует такому описанию…
Явившись на зов начальства, Вацлав удивленно окинул взором собравшуюся здесь странную компанию, и спросил:
- Что я должен делать?
- Будешь помогать этому шарлатану и гляди хорошенько, чтобы он или его женушка не сбежали!
- Вы думаете, что капитана еще можно спасти?
- Не твоя забота думать, щенок! Но ты все же старайся, иначе вешать этого мерзкого старикашку придется тоже тебе!
В этот момент жена доктора наконец-то пришла в себя. Кажется, женщина не очень понимала, что вокруг происходит, но инстинктивно чувствовала опасность. Лихорадочно обведя всех присутствующих глазами, она остановила свой взгляд на Вацлаве и, казалось, безмолвно попросила его о помощи…
- Я согласен!
На улице уже светало, спать больше не хотелось и, чтобы разогнать столь некстати нахлынувшие воспоминания, Попел решил пройтись. Быстро одевшись и накинув поверх камзола плащ, он вышел вон из своей избушки. Весна уже вступала в свои права, однако по утрам все еще случались заморозки, и под сапогами медикуса то и дело похрустывала ледяная корочка. Приткнувшийся к стене лекарни часовой на появление доктора не отреагировал.
- Проснись, каналья! – беззлобно ткнул кулаком в бок прикорнувшего солдата Вацлав и пошел дальше.
Подойдя к берегу протекавшей рядом речки, названия которой он так и не удосужился выяснить, доктор вдруг с ностальгией подумал, что эта местность, в сущности, не так уж сильно отличается от его родной Моравии, где у него было маленькое родовое поместье – скорее даже ферма.
- Эх, доведется ли мне еще увидеть отчий дом? – спросил сам себя он и не смог ответить.
Внезапно совсем рядом раздался приглушенный топот копыт, какой бывает если обмотать ноги лошадей тряпками. Хорошо знавший этот звук Вацлав тут же встрепенулся, и положил руку на эфес шпаги. Вскоре показались и всадники.
- Кто таков? – грозно крикнул на него один из верховых, поигрывая плетью.
- А вы кто? – вопросом на вопрос отвечал прекрасно понявший его чех.
- Шайтан! – прошипел второй, выглядевший сущим дикарем в лисьем малахае, и внезапно спрыгнул прямо на плечи самозваному бакалавру.
Вместе они быстро скрутили доктора, но убивать не стали, а подождали, пока к ним не приблизилась еще одна группа всадников.
- Доброе утро, - неожиданно приветливо поздоровался с ним по-немецки молодой человек примерно тех же лет что и сам Попел. – Кажется, мои спутники напугали вас?
И повернувшись к незнакомому богато одетому на польский манер пану, распорядился:
- Это уж слишком. Развяжите его немедленно.
В отличие от остальных одетых весьма пестро, но, в основном в русские или польские одежды, на этом господине был простой, но весьма добротный камзол, какие обычно носят рейтарские офицеры и широкополая шляпа. На боку его красовалась шпага, а из ольстр [5] торчали рукояти пистолетов.
- Вовсе нет! – едва получив свободу, смело ответил ему Вацлав, раздувая от гнева ноздри и время от времени нервно поглядывая на мрачные и казалось ничего не выражающие лица своих пленителей.
Идея заявиться в лагерь Панина рано утром и постараться застать всех врасплох принадлежала Михальскому. Корнилий когда-то был наставником юного Федьки и теперь относился к тому с какой-то странной смесью покровительства и строгости и поэтому никогда не упускал случая, подловить своего недавнего подопечного на какой-либо оплошности.
Мне эта идея не то чтобы понравилась, но почему бы и не потрафить бывшему лисовчику? В общем, мы обмотали копыта наших коней тряпками и попытались пробраться вдоль берега к лагерю охотников, где и наткнулись на иноземного офицера, оказавшегося весьма ершистым и бдительным малым. Что, впрочем, не помешало его захватить.
- Кто вы такие? – еще раз громко крикнул он нам, явно надеясь, что поднятый им шум будет слышен в лагере.
- Мы друзья полковника Панина и хотели устроить ему небольшой сюрприз.
- И поэтому старались быть скрытными и напали на меня?
- Стреляный воробей, - ухмыльнулся я. – Такого на мякине не проведешь. Ладно, отпустите его!
- Может… - многозначительно хмыкнул Михальский, явно подразумевая силовое решение вопроса.
- Полно, неужто не наигрался? – отказался я и снова обратился к незнакомцу. – Как вас зовут, герр офицер? Я был уверен, что знаю всех иноземцев в полку нашего друга, но ваше лицо мне не знакомо.
- Я не офицер, а полковой лекарь. Меня зовут Вацлав Попел.
- Ах да, я что-то слышал о вашей милости! Вы совсем недавно прибыли из Мекленбурга и в Аптекарском приказе вас сразу же отправили сюда.
- Именно так, герр…
- Можете звать меня Иоганном, - отозвался я. – А вы, я так понимаю, чех?
- С вашего позволения, мораванин.
- И какая же нелегкая занесла вас в Мекленбург? Хотя, что это я, ходят слухи, что он переполнен беженцами из Богемии.
- Да, я один из тех несчастных, кого злая воля императора Фердинанда заставила покинуть отчий дом.
- Простите, но вы не больно-то похожи на простого обывателя, бегущего от войны. Скорее вам бы пошел костюм военного. Где вы учились лекарскому искусству?
- Я окончил Пражский университет, - немного приврал Вацлав.
- О вашей альма-матер идет слава по всей Европе! – ухмыльнулся я. – Так значит, вы – пеликан? [6]
- К вашим услугам, - уклонился от прямого ответа Попел, не успевший толком закончить даже факультет свободных искусств.
Судя по всему, наше появление и болтовня с эскулапом все же привлекли внимание часовых и над военным лагерем поплыли звуки горна и барабанная дробь.
- Вот видишь? – обернулся я к Корнилию. – Служба несется вполне исправно!
- Ну-ну, - недоверчиво буркнул Михальский.
- Надеюсь, мы еще встретимся, пан Попел, и ради всего святого не обижайтесь на моих спутников, - снова обратился я к чеху, - а теперь нам пора.
- Непременно, герр Иоганн, - довольно двусмысленно отозвался тот и вежливо поклонился.
Охотницкий полк, в целом, мне понравился. Было понятно, что дисциплины вчерашним татям и беглым не хватает, маршировать они и вовсе толком не умеют, однако в осажденной крепости последнее не так уж и нужно. Тут главное от турок отбиваться, а с этим они должны справиться. Что же до порядка, то тут все карты в руки Панину. Сумеет удержать этот варнацкий сброд в руках, значит победит.
Федька встретил меня радостно, архаровцев своих демонстрировал даже с какой-то гордостью. Вот, мол, какие ни есть, а вымуштровал! Кстати, «архаровцами» разных раздолбаев еще никто кроме меня не называет. Странно, я-то был уверен, что это исконное выражение. Так сказать, из глубины веков, а вот, поди же ты! [7]
- Ну, что там, молодец! – похвалил я стольника. – Большего с таким сбродом, да за такое малое время и пожелать грех.
- Благодарю, государь, на добром слове, - с достоинством поклонился тот.
- Дело тебе поручаю тяжелое, да опасное, - продолжил я. – Азов, конечно, укрепили основательно, но ведь и османы с малыми силами не пойдут. Так что даже не знаю, свидимся ли еще на этом свете?
- Наше дело служивое, - пожал плечами Панин.
- Сулить награду, прежде чем дело сделано не буду, не по мне это. Однако если есть, какие просьбы, самое время сказать. Коли смогу, сделаю!
- Какие уж тут просьбы, государь, - развел руками Федька. – И так я твоею милостью паче всякой меры обласкан, мне за то вовек не рассчитаться!
- Скромность, брат, украшает женщин, хотя мы, отчего-то чаще смотрим на нескромных. Ладно, как знаешь. Вернешься тогда и награжу. Ну а если не будет на то божьей милости, твои дети – мои дети. Не оставлю.
- Благодарствую, - снова поклонился стольник.
- Ладно, про дела семейные поговорили, может чего для воинства твоего не хватает? Продовольствия или еще какого припаса, а то может оружия. Говори, пока не выступили.
- Пороху и свинца хоть и маловато, - лукаво усмехнувшись, отвечал Панин, - но, как ты, великий государь, говоришь, больше не унести. И насчет прочего так же. Людей, правда, маловато и тысячи не набралось. Но тут уж сколько есть.
- Начальных людей в достатке ли?
- Капралов да поручиков я сам отбирал. Не справятся с меня и спрос.
- Лекаря, видел, тебе прислали иноземного. Сведущ ли в искусстве своем?
- Медикус славный, - похвалил подчиненного Федор. – Да и вояка не из последних. В иное время я бы ему роту без раздумий доверил. Шпагой махать здоров, стреляет из пистоля также преизрядно, да и во врачебном деле дока!
- Сам что ли проверял?
- Ничего от тебя, ваше величество, не утаить. Был грех, захворал, так он враз вылечил!
- А что приключилось-то?
- Да язва какая-то с мудреным названием. Он говорил, да я ни черта, прости господи, не понял. Ну и ножичком своим чик и как не бывало!
- Что же, изрядно. Только скажи мне еще вот что, он рану вином хлебным обрабатывал?
- Конечно, - с готовностью кивнул стольник. – Цельный стакан выделил. Да злющего какого, я малым делом не задохнулся, когда пил.
- Понятно. Изнутри, значит, продезинфицировал.
- Ага. А что как-то иначе надо?
- Да как тебе сказать, дружище, - усмехнулся я. – Определенный смысл в таком применении есть, но надо все же снаружи!
- Эва как, - искренне удивился Панин.
- И вот еще что, Федя. Помни, что ты едешь не просто воевать, а и политику вести. Учти это. Давай-ка я тебе коротенько обрисую все расклады, чтобы ты хоть примерно ориентировался. Смотри. За Волгой, как тебе, наверное, известно прежде кочевала Большая Ногайская орда, которая издавна нам присягу давала, но в последние годы с востока их стали сильно подпирать калмыки. Настоящие монголы с сильной панцирной, копейной конницей. Бьют они, одним словом, татар и в хвост и в гриву. Вот те и засуетились. Да так, что снялись всем табором и ушли аж за Дон, к Перекопу. А с ними заодно упылили и малые ногаи – они Казыевым улусом прозываются и прежде по Кубани кочевали. Вот почему казакам удалось Азов так легко взять. Прежде они не раз пробовали его на зуб, но самое больше удавалось пожечь посады. А потом подтягивались ногайские орды и йок. Приходилось донцам расходиться по домам.
- Так нам это на руку?
- Как сказать, дружище. Подданные из ногайцев, конечно, так себе. Но теперь они точно будут под рукой хана, а рука у него крепкая. Будут ходить вместе с ним в походы, никуда не денутся. Так что Джанибек Гирей только сильнее стал.
- И что делать? Вряд ли ногаи захотят вернуться.
- А вот тут не скажи. Доходят вести, что притесняют их в Крыму. Скотину отобрали, всячески обижают. В общем недовольных много. А потому вот тебе мой наказ. Как прибудешь на место, все хорошенько разведай и, если представится случай, с мурзами ногайскими переведайся. Можешь от моего имени им пообещать прощение и защиту, если хана в решающий момент оставят.
- Государь, а как же те, как их, мунгальцы? Они же опять учнут татаровей бить?
- Калмыки? Это не твоя задача, уж послали людей в Астрахань, должны вскорости привести под нашу руку обе орды джунгарские. Одним словом, договорятся.
Мне легко было это утверждать, я отлично помнил, что в России и до двадцать первого века будет целый регион, населенный калмыками. Воевать же славные батыры за Россию будут без малого две сотни лет, пока большая часть из них не снимется и не уйдет в Джунгарию, на запад цинского Китая. Но это уже совсем другая эпоха. Нас никак не касающаяся.
Не успел еще Панин отойти от приватного разговора с самим царем, как его подхватил под локоток бывший наставник и настойчиво потянул в сторону, подальше от досужих глаз и ушей.
- Вот что мил друг, Федор свет Семенович. Есть у меня к тебе еще одно поручение акромя главного. Сам понимаешь, казаки, особливо запорожские, народец воровской, доверия к ним у меня отродясь не было, может, от того и живой по сию пору. Вот и ты сторожись. За спиной присматривай, как бы кто нож в нее не сунул ненароком. Понял ли?
- Да вроде знаком уже с ними, воевали вместях. – Засомневался Панин.
- Эх, что за люди, учишь их, учишь, а все равно хоть кол на голове теши, – сокрушенно покачал головой царский ближник. – Сколь раз тебе говорено, что нельзя в нашем деле опаску терять! Внял ли?
- Так точно. – Браво отозвался полковник.
- То-то же. Это еще не вся сказка. Слушай дело. Есть у меня в Азове свои люди. Не спрашивай кто, не скажу. Ты лучше там собственных доглядчиков заведи, раз уж по второму кругу туда навострился, значит и третий будет. Опять же ты у нас теперь вроде как большой дока по казакам. Так что обрастай знакомствами и не пренебрегай всякого рода доброхотами, кои могут тебе разные важные новости и секреты сообщать. А на такие дела выдам я тебе серебра двадцать рублей. Деньги не малые, так что расходуй с умом.
Кошель с монетами незаметно перекочевал из рук в руки.
- И это еще не всё. Теперь главное. Дошла до меня весточка, так слушок, словцо оброненное по случаю, что есть среди казачьей старшины предатель. Так это или нет, отсюда не разглядеть, да Тихий Дон не то место, чтобы сыск по всем правилам вести. Но все же имей и такую опаску. И вообще, сделай все, чтобы Азов выстоял! Присматривайся, нет ли среди местных соглядатаев татарских. Не сообщается ли кто с турками. Ну, а коли найдешь, так дави гниду без всякой жалости!
- Помилуй, Корнилий, да как я это смогу сделать?
- Голова тебе на что дана? Шапку носить? Думай. Все одно кроме тебя некому. Подыщи человека толкового, поставь на это дело. Но смотри, чтоб надежный был и за языком следил, а не уследит, так и укороти. Все уразумел, господин полковник?
- Да, - тяжело вздохнул Панин. И без того трудная задача его теперь обретала почти неподъемный вес. Сначала сам царь в политику его толкал, теперь вот еще и Михальский дровишек в костер подбросил. А и оплошать перед своим наставником и командиром было никак невозможно.
«Перемелется, мука будет. Тут главное начать, а там глядишь, куда кривая и вывезет…» утешил себя Федя. «Ничего, с божьей помощью справлюсь и с этой задачкой».
На другой день их отряд пешим порядком выступил в сторону верховьев Дона. Впереди, как водится, следовали небольшие конные разъезды из местных служилых людей не то охранявшие новых царских ратников от неведомой напасти, не то следившие, чтобы вчерашние тати по душевной простоте чего не натворили.
Следом за ними потащился значительный обоз, спешно собранный из местных крестьян для исполнения ими гужевой повинности, со всяческим припасом от оружия, свинца и порохового зелья до провианта. И пускай царь вроде бы к Азову никакого касательства не имел, а знамя, искусно расшитое в кремлевских мастерских, казакам изготовили и теперь везли вместе с иконами, церковной утварью и небольшим клиром, для поставления православных храмов в «славном граде Азове» и отправления богослужения.
Дороги еще толком не просохли, а потому возы часто и густо приходилось выталкивать из грязи матерящимся охотникам. Утешало всех только скорое окончание марша. Идти до пристани в верховьях Воронежа – речки в честь которой был назван и город, где их уже поджидали дощаники, оставалось всего полдня пути.
При таких обстоятельствах нечего было и думать, чтобы следовать в добром порядке поротно, как предполагалось изначально. Разбившиеся на артели служивые шли рядом с телегами, рядом с ними готовили пищу на привалах, там же и ночевали, а вокруг них чертом носились на неказистых ногайских конях полковые офицеры, поддерживая порядок и задавая направление движения.
Попелу, как человеку сугубо мирной профессии, оседланной лошади не выделили, и он ехал все на том же возке, что прислали из аптекарского приказа. Возчика тоже не нашлось и бравому чеху пришлось бы путешествовать одному, но в последний момент перед выездом, явно смущенный Панин привел к нему какого-то совсем юного паренька и поручил его заботам медикуса.
- Пособлять тебе будет, - попытался объяснить Федор. – Коней запрягать-распрягать, кормить, чистить, кашу варить опять же, если придется… в общем пригляди за ним!
- Хорошо, - охотно согласился Вацлав, давно просивший помощника. – А он умеет управлять повозкой?
- И нечего со мной спорить! – нахмурился опять ничего не понявший полковник. – Сказано, с тобой поедет, значит поедет!
- Ладно, потом разберемся, - вздохнул врач и знаками показал своему спутнику, чтобы тот садился рядом с ним на облучок.
Обрадованный его сговорчивостью Панин, поспешил откланяться, шепнув напоследок пареньку:
- Веди себя смирно, Фатима, да слушайся господина доктора. Глядишь, все и обойдется!
[1] Толмач – человек, понимающий и способный перевести устную речь. Набирались, как правило, из служилых людей, побывавших в плену и научившихся там говорить на языке противника. Переводчик – человек способный перевести письменный документ.
[2] Майдан – в данном случае торговая площадь.
[3] Colonel – полковник (фр.)
[4] Лихоманка – лихорадка (устар.)
[5] Ольстры – седельные кобуры.
[6] Пеликан – символ медицинского факультета Пражского университета.
[7] Архаровцами первоначально называли полицейских в честь их начальника - Московского полицмейстера, а затем и губернатора Архарова Н.П. (1742-1814).
Глава 3
Поражение протестантов в битве на Праздном поле, как и следовало ожидать, ударило по всем чехам. Даже те из них, кто принадлежали к католической церкви, на своей шкуре испытали, каково живется людям в завоеванной иноземными захватчиками стране. Сторонники императора, большинство из которых было немцами, итальянцами или испанцами, рассыпавшись по землям королевства, занимались «наведением порядка», поиском еретиков, но главным образом, бесконечными грабежами.
Что самое ужасное, не было никакого способа уберечься от этой напасти. Стоило обывателям откупиться от одних мародеров, им на смену приходили другие и забирали то, что ненароком уцелело от предыдущих. Заплатить следующим было нечем и тогда разнузданная солдатня отбирала последнее, сопровождая реквизиции насилием и убийствами.
И если такова была судьба католиков, что уж тут говорить о приверженцах реформации. Для них оставался только одна возможность сохранить остатки состояния, честь и самою жизнь – бежать! И они бежали… Кто в одиночку, кто малыми группами, а иной раз и целыми караванами стремились несчастные на Север во владения князей-протестантов, но главным образом в Мекленбург, ставший для них воистину землей обетованной и ковчегом спасения. Сам же его великий государь уподоблялся в проповедях протестантских пасторов ветхозаветному Ною и пророку Моисею, выведшему «народ израилев» из Египта.
На всех границах герцогства расположились отряды стражи, задачей которых было брать под свою защиту беженцев и направлять их путь дальше. Да, тем, кому посчастливилось добраться до безопасных мест, предлагались три варианта на выбор. Остаться в самом Мекленбурге, отправиться в далекую Россию, где правил столь добрый и милостивый герцог, как Иоганн Альбрехт, или же на свой страх и риск убираться ко всем чертям, хоть через море в Швецию, хоть через океан в Америку.
Многие соглашались остаться, тем более что в Ростоке и прилегающих к нему территориях хватало свободной земли, а в городе и, особенно в порту, всегда требовались рабочие руки. Другие устремили свой путь в Новый Свет, горя желанием нести истинную веру заблудшим дикарям, но немалое число все же садились на корабли, чтобы отправиться на Восток. Ибо как сказано в Святом Писании «Ex oriente lux» (Свет с Востока). Там, на девственных территориях, вдали от религиозных гонений и распрей они и намеревались начать жизнь с чистого листа.
Проще всего приходилось людям, владевшим каким-нибудь мастерством или полезным для русского царя знанием. Любому объявившему себя врачом, аптекарем, ремесленником, каменщиком, литейщиком или рудознатцем, устраивали требовательную коллегиальную проверку. В случае ее успешного прохождения предлагали отправиться в Россию, для чего давали некоторую сумму денег на проезд и первое обзаведение. Нельзя сказать, чтобы от желающих не было отбоя, но все же народ потянулся…
Вот только новая родина тоже не всегда приветливо встречала переселенцев. Местные жители, в памяти которых были еще свежи события Смуты, смотрели на новоприбывших иноземцев с недоверием и страхом.
- Что же это делается, православные?! – кликушествовал у заставы на Ростовском тракте босой поп-расстрига в изодранном подряснике, - басурмане иноверные яко саранча на святою Русь лезут, а вы и ни гугу! Скоро вас всех в латиняне перекрестят, а вам и горя мало…
- Не знаю, как там с саранчой, - задумчиво заметил прислушивающийся к его речам купец в богатом кафтане, - а Земского приказа кое-кому не миновать.
- За что его, дядечка? – испуганно спросил сопровождавший его худой отрок, одетый, может, самую малость похуже.
- За то, что воду мутит, - сплюнул тот, после чего поманил молодого человека к себе пальцем, и прошептал так, чтобы другие не слышали, - ведаешь ли, что государь с патриархом велели попов, не разумеющих грамоте и учиться не желающих, приходов и сана лишать?
- Ага.
- Вот он и разоряется. Смекаешь?
- Так может велеть холопам его схватить да на съезжую?
- Ты что, дитятко, совсем головушкой скорбен? – изумился подобному предложению купец. – Нешто не ведаешь, что у нас на Руси-матушке доводчику – первый кнут? И вообще, недосуг нам…
- А что же делать?
- Да ничего не делать, а проезжать быстрее, пока этот убогий на царя хулу возводить не стал. Тогда точно греха не оберешься!
Прежде заставы были устроены для взимания с проезжавших торговцев пошлин, и при них постоянно находился подьячий и крепкий караул из стрельцов. Однако еще прошлым летом государь Иван Федорович упразднил все внутренние таможни в стране и теперь служивые стояли только у самих ворот и ни во что особо не вмешивались. Едут себе торговые люди и пусть едут. Кричит юродствующий и пусть себе горло надрывает, лишь бы крамольного чего не ляпнул!
Еще немного и все могло бы закончиться благополучно, но въезд в ворота купцам преградил поезд какого-то боярина, путешествовавшего со своими домочадцами и холопами, а с другой стороны к заставе подошли несколько любопытствующих иноземцев.
- Глядите, православные, – заголосил обрадованный расстрига, - вот они слуги атихристовы! Это они царицу Катерину со свету сжили, за то, что она истинную веру приняла!
Как это часто бывает в России, при жизни шведскую принцессу не жаловали. Одни за то, что она одевалась в более привычное для нее иноземное платье и не желала сидеть взаперти, а напротив, вела очень активный образ жизни. Другие, за то, что не сразу приняла православие, а долгое время придерживалась лютеранства. Третьи просто не любили иноземцев вне зависимости от национальности, пола и вероисповедания.
Но стоило несчастной женщине умереть родами, как настроения в народе резко переменились. Все стали ее жалеть и любить, с благодарностью вспоминая щедрые пожертвования монастырям и храмам, а так же нескудную милостыню нищим. Поэтому крики оборванного попа если и не убедили присутствующих, то все же привлекли всеобщее внимание.
- Вот, паскуда! – сокрушенно вздохнул купец. – Ей-ей, доведет до греха!
- Глядите, вон они, окаянные! – дрожа от возбуждения, брызгал слюной расстрига, подбираясь все ближе.
- Что хочет этот человек? – испуганно спросил один из иностранцев.
- Не знаю, - пожал плечами второй. – Кажется, это уличный проповедник.
- Но, к чему он призывает? И почему эти люди идут за ним?
- У них такие же лица, как у наших соседей после победы католиков на Белой горе, - подал голос третий. – И вероятно, они тоже не слишком любят иноверцев.
- Не может быть, - нервно возразил второй. – Иоганн Альбрехт издал указ о веротерпимости в своей царстве. Я сам его читал. Никто не смеет ставить нам в вину нашу веру, если мы не будем проповедовать среди его русских подданных.
- А вы уверены, что эти люди тоже читали его указ?
Пока они так препирались между собой, благоприятное время для бегства оказалось безвозвратно утеряно и пути отступления надежно перекрыто неулыбчивыми бородатыми мужиками и столь же суровыми женщинами. А впереди них, с безумным взглядом фанатика шел расстрига.
- Что это там? – поинтересовался боярин у охранявших ворота стрельцов.
- Опять отец Афанасий воду мутит, - пожал плечами капрал. – Должно давно от патриарших слуг палки не получал.
- Батюшку батогами? – удивился проезжий.
- Чай он не ангельского чина, - усмехнулся начальник караула. – Скажи лучше, господин, под каким прозванием тебя в проезжие листы вписать, да по которому делу следуешь
- Архангелогородский воевода боярин Вельяминов по именному государеву указу.
- Вот оно что, - ухмыльнулся было стрелец, но тут же согнал с лица глумливую усмешку и почтительно поклонился.
- А что там иноземцы делают? – снова подал голос с высоты седла боярин.
- Где?
- Да вон их, ваш поп с какими-то людьми окружил!
- Вот же, сукин сын! – выругался капрал. – Не мог подождать, пока нас сменят…
- Наверное, я полковнику-то вашему расскажу, каково службу несете, - посулил боярин, несколько лет назад сам бывший главным судьей в Стрелецком приказе.
- По уставу не могем оставить пост! – сделал деревянное лицо начальник караула.
- Ну и ладно, - отмахнулся от него Никита, и, дав шенкеля своему коню, понесся прямо на толпу, на ходу разворачивая плеть.
Следом за ним, но с некоторым отставанием двинулись вооруженные боевые холопы.
Путь от Архангельского града до белокаменной Москвы не близок. Выезжали еще по снегу на санях, и уже в пути пришлось заменять полозья высокими колесами с коваными ободьями. Случалось по дороге всякое, но все же разбойники на хорошо охраняемый боярский поезд напасть так и не решились, а вот звери лесные, оголодавшие за зиму так и вились вокруг. Особенно досаждали волки, но после того, как охранникам удалось подстрелить парочку особенно наглых отстали и они.
Но чем ближе они подбирались к столице, тем больше одолевали Вельяминова тяжкие думы. Зачем его вызвал царь, было понятно. Раз царица Катерина померла, стало быть, Иван Федорович свободен и может теперь женится на его сестре. Вот только, где же оно такое видано, чтобы русские государи под венец вдов вели?
С другой стороны, он ведь и не такое откалывал. Ладно старые московские порядки, которые иноземному князю вовсе даже чужие, но ведь Иоганн Альбрехт еще будучи принцем чудил так что окружающие только ахали. Так что может и жениться, наплевав на мнение всего света.
Беда была лишь в том, что баб вокруг государя всегда вертелось столько, что иной раз и вспомнить соромно. «Что если он и Алену видит только лишь полюбовницей?» - не давала покоя Никите предательская мысль, и чем больше он гнал ее от себя, тем чаще она возвращалась и продолжала терзать ему сердце.
Сказать, что Вельяминов был предан царю – не сказать ничего! Тот, еще будучи простым принцем, выкупил его из шведского плена, приблизил к себе, а когда Никита, командовавший отрядом русских рейтар, пожелал вместе со всеми товарищами присоединиться к ополчению Минина и Пожарского отпустил без единого упрека. Да не так как взял голыми и босыми, а вооруженными и в доспехах, да на справных конях. Во всем русском воинстве не было тогда полка снаряженного лучше, чем Вельяминовский. И после, когда Иоганна Альбрехта избрали царем, о верной службе не забыл и продолжал жаловать. Шутка ли в такие лета в бояре выйти, хотя в предках никого выше стольника не бывало!
Так что ради Ивана Федоровича, он бы не то что жизнь, самою душу не пожалел бы отдать… но не сестру! И не честь!
- И что теперь делать? – неожиданно сам для себя спросил он вслух.
- Не тревожься раньше времени, братец, - просто ответила ему оказавшаяся рядом Алена. – Чему суждено, того не миновать!
- Как же мне не тревожиться, сестрица? – тяжко вздохнул тот. – Ведь только в Москве покажемся, как всякий встречный поперечный пальцем тыкать станет! Вот скажет, царская полюб…
- Не смей! – обожгла его яростным взглядом молодая женщина. – Ни ты и никто иной не посмеет сказать, что я родовую честь уронила!
- Да, я-то знаю, но люди что скажут?!
- На каждый роток не накинешь платок, - уже спокойно отвечала ему сестра, и Никита в который раз удивился ее самообладанию. – Да и пусть их. В лицо не посмеют, а по углам пусть шипят, змеюки подколодные!
Дело происходило на последнем перед въездом в столицу яме. Нельзя сказать, чтобы Никита совсем уж успокоился, но внешне приободрился и велел холопам подать себе вместо дорожного платья, новый кафтан, богато украшенный золотыми шнурами и шитьем, да пожалованную царем шапку.
- Коня какого седлать прикажешь? – правильно понял намеренья хозяина начальствующий над слугами ключник Лукьян.
- До ворот поеду на чалом мерине, - распорядился Вельяминов, - а перед ними пересяду на Снежка.
- Все сделаем, - поклонился ключник, и велел оседлать для боярина помимо неказистого дорожного конька, белого как снег аргамака, происходившего от жеребца, захваченного в свое время у самого Радзивила.
- Вот еще что, - остановил его Никита Иванович. – Сам с прочими холопами снарядитесь, как следует. Чтобы в панцирях все и с огненным боем, да при саблях. Внял ли?
- Чего ж тут непонятного, господин, все сладим, коли велишь. Но, не прикажешь ли и тебе оружие подать?
- Нет, - отказался хозяин. – Мне и плети довольно.
Так что перед готовыми взбунтоваться москвичами Вельяминов оказался весьма представительно одетым, а за его спиной маячило полдюжины верховых слуг, снаряженных не хуже чем царевы рейтары на войну.
- Стойте, православные! – крикнул он окруживших иноземцев посадским. – Почто разбой творите?
- А тебе какое дело?! – огрызнулся высокий и худой как жердь мужик в заплатанном зипуне.
- Плетей захотел? – миролюбиво осведомился не желавший доводить дело до драки Вельяминов.
- Не мешайся, господин, - более почтительным тоном отвечал нежелающий уступать горожанин. – Это немцы и мы их бить будем!
- Это за что же? – нахмурился Никита.
- А почто они матушку государыню уморили, и вообще понаехали!
- Ты думай что говоришь! – строго прервал его боярин. – За такие слова и на дыбу годить не долго…
- А ты кто таков? – окрысился на незваного заступника расстрига. – Почто за немчуру заступаешься?
Давно почувствовавшие, что дело пахнет жареным, иноземцы при виде вступившегося за них знатного дворянина приободрились и попытались к нему пробраться, но не тут-то было. Мужики и бабы сомкнули ряды, и не позволили им двигаться дальше. Тогда они принялись кричать:
- Спасите нас, добрый господин. Мы не сделали никому ничего дурного!
- Чего? – машинально переспросил ничего не понявший Никита.
- Они говорят, что ни в чем не виноваты и не причинили никому зла, - пояснила непонятно откуда взявшаяся княгиня Щербатова.
- Кой черт тебе в карете не сиделось сестрица! – промычал сквозь зубы Вельяминов с досадой и легонько сдавил бока своего скакуна.
Правильно понявший намеренья своего хозяина конь, сделал шаг вперед и едва не сбил широкой грудью зачинщика бунта.
- Гляньте, православные, - взвизгнул расстрига, - отца вашего духовного едва копытами не стоптали!
- Одумайтесь люди! – зычно прокричал боярин, не давая опомниться остальным. – Не слушайте кликуш, не то беды не оберетесь!
- Да кто ты таков? – раздавалось со всех сторон.
- Вы что ополоумели! – подал голос из-за спины хозяина Лукьян. – Перед вами царский воевода боярин Вельяминов. Ломайте шапки, сукины дети!
- Это который? – раздался из толпы насмешливый голос.
-Тот самый, что с ополчением князя Пожарского Москву у поляков отбивал! Что с государем Иваном Федоровичем у Чертопольских ворот насмерть стоял, а потом королевича Владислава отражал. Вот он каков!
- А, брат полюбовницы царской! – ощерился никак не желавший униматься поп и тут же завопил с новой силой, – Это они царицу Катерину смертию уморили!
- Ах ты, мать перемать! – возмутился такому несправедливому обвинению Никита и, пришпорив коня, бросился в погоню за языкатым кутейником.
Даже на таком могучем боевом скакуне пробиваться сквозь толпу дело непростое, но разозлившийся от нападок на свой честный род и любимую сестру боярин упрямо рвался вперед, хлеща направо и налево плетью. Не ожидавшие такой развязки москвичи шарахнулись в разные стороны и только доведший-таки до греха людей расстрига, подобрав полы изодранного подрясника, бросился улепетывать. В два скачка догнав зачинщика, Никита принялся со всей богатырской силой и боярской щедростью лупцевать того семихвосткой, приговаривая при этом:
- Запорю, сукина сына!
- Зачем божьего человека мордуешь? – попробовал было вступиться за попа один из горожан, вывернувший из ближайшей телеги оглоблю.
Встав между всадником и охающим расстригой, он принялся размахивать своим орудием, не давая приблизиться к ним, но разъяренный Никита, недолго думая вскочил ногами на седло и спрыгнул с высоты на заступника, разом обезоружив и сбив того с ног.
Увидев такую развязку, одни горожане бросились разбегаться, другие попытались прийти на помощь своему собрату, но вокруг него стеной стали боевые холопы и ощетинились оружием.
- Где этот треклятый поп?! – ругался, на чем свет стоит Вельяминов, но тот, воспользовавшись всеобщим смятением, успел улизнуть.
- Ушел, – виновато отозвался Лукьян
- Так догоните!
- Прости, господин, только если мы его ловить станем, то кто будет обоз охранять, а ведь там супружница твоя, да сестрица, да дети малые!
- Тьфу, пропасть! – выругался Никита, но делать было нечего, и он отдал приказ двигаться дальше.
В усадьбе загодя предупрежденные о приезде хозяина холопы встретили их жарко натопленной баней, начисто выскобленными горницами и одуряющим запахом свежеприготовленных блюд и разносолов.
- Откушай, батюшка, поди, утомился в дороге, - низко кланяясь, приговаривала мать Лукьяна Агафья, подавая угощение на рушнике.
- Благодарствую, - отозвался боярин, - только теперь, пожалуй, недосуг. Вдруг, государь, в Кремль вызовет.
- Нет, кормилец, - помотала головой старушка. – Не вызовет. Он уж неделю как ускакал из Москвы-то!
- Куда?
- Да кто же его знает! Сели вместе с Михальским на коней, да и умчались.
- Ишь ты, а на кого столицу оставил?
- Известно на кого, - усмехнулся входящий в ворота Пушкарев. – На боярина Романова, конечно. Здрав будь, Никита свет Иванович! Примешь ли гостя незваного?
- Тебе, брат Анисим, завсегда рад, - распахнул объятия Вельяминов.
Когда-то они вместе оказались в плену, потом попали на службу к герцогу Мекленбургскому, прошли вместе не одну битву и, в конце концов, не смотря на разницу в происхождении крепко сдружились.
- Тише, медведь архангельский, спину сломаешь! – шутливо закряхтел полковник, после чего они по русскому обычаю трижды расцеловались.
- Ничто, я поломаю, я и полечу! Пойдем, раз такое дело, в баньке попаримся, а потом посидим, как следует. Вино есть фряжское да гишпанское, водка гданская, чего желаешь?
- Отчего же не попариться с хорошим человеком. Заодно и потолкуем!
- Доброго здоровичка, Никита Иванович, - раздался из-за спины отчима звонкий, будто серебреный колокольчик, голосок Марии Пушкаревой. – Каково добрались, поздорову ли супруга ваша и сестрица с детками?
- И ты здесь, егоза, – усмехнулся боярин. – Слава богу, все благополучно у нас.
Маша, хорошо знавшая о приверженности хозяина дома старым обычаям, чинно поклонилась ему в пояс, не став изображать новоманерный книксен.
- Эко ты выросла да похорошела, - не удержался от похвалы Вельяминов. – Совсем невестой стала. От женихов, поди, отбоя нет?
- Да где там, - махнул рукой Анисим и тут же добавил будто жалуясь. – Ведь никакого сладу с девкой нет, кто уж тут обзарится на такое-то добро!
- Неужто вовсе никто? – притворно удивился Никита.
- Да есть один дурачок, который по ней сохнет, а она с него веревки вьет, да узлом вяжет!
- Полно тебе, батюшка, напраслину на меня возводить, - с притворным смирением заявила девушка, потупив очи долу. – Уж я-то всегда отцовской воле послушна!
- Ты, верно, супругу мою, да сестрицу проведать хотела? – спросил боярин. – Так ступай, девонька, в горницу. Нечего тебе тут столбеть холопам на потеху.
Получив разрешение, девушка тут же скользнула мимо гостеприимного хозяина и, стуча каблучками, поднялась по лестнице наверх. Они с Аленой и впрямь с давних пор стали близкими подругами, и теперь после долгой разлуки им следовало многое обсудить.
Мужчины тоже не стали терять времени даром и отправились в баню, где хорошенько попарились, потом выпили, после чего сделали еще заход и уже расслабленные и чистые засели в горнице у стола, заставленного бутылками и разнообразной закуской.
- Зачем меня государь вызвал? – спросил о наболевшем Никита, осушив очередную чару.
- Сам, поди, знаешь, - хитро усмехнулся Анисим, но заметив как побагровело лицо товарища, подвинулся к нему поближе и зашептал заговорщицким тоном, - не об том думаешь, брат!
- А о чем надо?
- Война скоро будет и государю верные люди во как занадобятся!
- С кем война-то?
- С турком.
- Ополоумел?! Куда с нашим сиротством султана воевать?
- Не мы его, а он нас. Дошли вести, что Осман собрался рать послать противу казаков, что в Азове сидят, и для того даже с поляками замирился.
- Враки! На что это ему, когда у него под носом земли куда как обильнее и богаче?
- Враки, не враки, а государь велел Азов укрепить и помощь туда послать.
- А я тут при чем?
- Ты дурака-то не строй из себя! Если у границ, какая-никакая заварушка случится, ты думаешь, наш Иоганн дома усидит?
- Нет, - мотнул головой Никита.
- Вот. И на кого ему тогда Москву оставить, не братьям же Романовым?
- Отчего бы и не им? Они друг дружку терпеть не могут, вот и не дадут один другому злоумышлять.
- Брось. Ворон ворону глаз не выклюет. Тут человек по-настоящему верный надобен. Как раз, такой как ты!
- Чай и получше меня родом люди найдутся.
- Это как сказать, - сожалеющим тоном, будто разговаривая с неразумным дитём, протянул Пушкарев. – Простому служивому человеку, хотя бы и в бояре вышедшему, таковой чести много. А вот шурину государеву, оно бы и в самый раз!
- А где он, шурин?
- Ты из себя мальца несмышленого-то не строй! Или не видел, как он на Алену смотрит?
- Он так на всех баб смотрит, от его взгляда даже беременеют бывает!
- Нешто плохо дядей царевича быть? Что ты смотришь на меня, как немецкий рейтар на колбасу?! Даже если случится какой грех, сам, поди, ведаешь, он своих детей не бросает. Лизки Лямкиной дочь и тут признал, а ведь та, тьфу, соромно сказать, маркитантка, девка гулящая была! А Алена твоя…
- Не тронь ее, не то зашибу!
- Да слушай же ты, дурила! Алена твоя барышня хорошего рода. И дети от нее будут русские. Смекаешь?!
- Не женятся государи на вдовах!
- До сей поры может и не женились, хотя…
- Чего, хотя?
- Темный ты человек, Никита. Необразованный.
- Полегче!
- Нет, я тебе точно говорю. Вот моя Машка, та ученая! Не зря книжки читает. Вот, к примеру, слышал ли ты об одном из славнейших Римских Цезарей – Августе, прости господи, язык сломаешь, Октавиане?
- И чего с ним не так?
- Все так. И даже женился он не на девице, а бабу с дитем за себя взял. Вот!
- И что с того?
- Вот дурья голова! Если самому Августу не зазорно было, отчего бы и нашему Иоганну так не сделать?
- То дела давние, - недоверчиво покачал головой боярин. – К тому же наш государь, на иных и прочих кесарей не смотрит, а все по-своему делает.
- Вот и не теряйся!
- Ладно, давай лучше выпьем.
- Давай.
- Слушай, - задумался Никита, опрокинув в себя очередную чару. – А что из этого всего вышло?
- Из чего?
- Ну, из женитьбы этого самого Августа на бабе с дитем?
- Не знаю, - развел руками Анисим. – Машка до той поры еще не дочла, а сам я токмо по слогам разбирать могу, да счет до сотни знаю.
В другой половине боярской усадьбы в это время шел ничуть не менее интересный разговор. Женщины и их гостья тоже посетили баню, благо она у Вельяминовых была большая, а потом чинно расселись теперь за столом в светелке сестры хозяина дома. Детей няньки уложили спать, жена Никиты, уставшая с дороги, тоже вскоре отправилась к себе, а Алена с Машкой остались одни.
- Как хорошо, что ты приехала, - улыбнулась Пушкарева. – Мне тут в Москве и поговорить иной раз не с кем.
- Разве нет у тебя сестры или матери? – высоко подняла бровь княгиня.
- Да что ты такое говоришь, Аленушка! – всплеснула руками юная подружка. – У матушки одни домашние заботы на уме, с ней разве посекретничаешь?
- А Глаша?
- И та с тех пор, как замуж выскочила недалеко ушла! Все мой «Первушенька ненаглядный, сокол ясный, голубь сизокрылый!» – очень похоже передразнила она отсутствующую сестру, отчего обе тут же засмеялись.
- А ты разве замуж не собираешься? – лукаво улыбнулась Щербатова.
- Что я там не видела? За детьми ходить, да сопли им вытирать я и в Кремле могу, слава богу, меня туда с отцом всякий день пускают.
- А Петя твой как же?
- А что. Петя? Он супротив отца не пойдет, а князь Пожарский ему на стрелецкой дочери жениться не дозволит.
- А если государь, прикажет?
- До того ли ему? У него одна война на уме, да дела всякие. Вон опять ускакал незнамо куда, да почитай неделю глаз не кажет. А без него до того скучно, что и передать нельзя. Царевич с царевнами взаперти сидят, мистерий и тех не устраивают!
- Вот горе-то, - понимающе усмехнулась Алена.
- Да! А я уж не молодешенька, уже аж семнадцатый год пошел, а жизни вокруг никакой нет. Так и состарюсь, ничего не узнав и не увидев!
- Что уж мне тогда говорить?
- Ты совсем другое дело, - со значением в голосе заявила девушка, - тебя Он любит!
- Любить детка можно по-разному, - горько покачала головой молодая вдова. – Ты думаешь, он Лизку Лямкину не любил, или ту Настю, к которой каждый год на могилу ездит и поминанье заказывает?
- Нашла с кем сравнивать, - фыркнула Машка. – Ты – такая-такая… даже краше меня!
- Так они тоже не кривые были.
- И что? И вообще, нашла о чем вспоминать. Вот увидишь, вернется государь из своего похода и сразу к тебе посватается!
- Эх, Машенька, где ты такое видела, чтобы царь на вдове женился?
- Видеть, врать не буду, не видела, а вот читать – читала. В старопрежние времена случалось такое! Вот Цезарь Август к примеру…
- Ага, только детей у него своих не было, и трон наследовал его пасынок Тиберий, при котором Христа распяли! Маша, ты таковыми разговорами моего сына Ванечку погубить хочешь?
- Ой, что ты, - испугалась девушка. – Он у тебя такой славный… и так схож с …
- На мальчика маленького он похож, а более ни на кого! – строго прервала ее Алена.
- Ладно-ладно, не буду больше! Только ведь у государя лишь один сын, а ты ему уж точно еще родить сможешь…
- Машка!
- Все, не буду – не буду! Однако будь ты царица, да намекни князю Дмитрию Михайловичу, он, верно, сына неволить не станет…
- Ишь хитрюга какая! Я думала, она обо мне печалится, а у нее своя корысть на уме!
- Да ладно тебе, Аленушка, ведь так бы всем было хорошо. Ну, признайся, коли бы он посватался, ты согласилась?
- Эх, девонька, не то, что согласилась, босиком бы по снегу побежала… да только…
- Что, только?
- Ничего. Спать пора. Батюшка твой, видать, сегодня домой не пойдет, так что ложись у меня. Утро вечера мудренее, тогда и поговорим.
Утро и впрямь оказалось мудренее, в том смысле, что подкинула только что прибывшему боярину и его домашним новых забот. И началось все еще в самую рань, когда в ворота усадьбы начали тарабанить древками копий царские ратники.
- Кто там? – зычно выкрикнул Лукьян, на всякий случай, обойдясь без ругани, а то мало ли кого нелегкая принесла.
- Открывайте! – послышалась с той стороны ломанная речь с немецким акцентом. – Господин фон Гершов желает видеть хозяина!
Царский ближник, будь он хоть трижды немец не та фигура, чтобы держать его на улице, так что ворота вельяминовские холопы без промедления отворили. Но опаску тоже терять не след, а потому въехавших во двор всадников тут же окружили вооруженные люди. Те, к слову, тоже явились снаряженные как на войну. Сам хозяин и его засидевшийся гость тоже вышли на встречу и теперь внимательно взирали с высоты крыльца на прибывших. Приказать принести себе кафтаны они, правда, не догадались, и теперь стояли в одних рубашках, но зато с обнаженными саблями в руках.
- О, барон приперся, - узнал фон Гершова Анисим.
- Здравствуй, друг Кароль, - более радушно поприветствовал померанца хозяин дома. – Заходи, гостем будешь.
- Благодарю, - изобразил вежливый поклон начальник всех немецких наемников в русском царстве и, спешившись, поднялся к друзьям, – только гостить теперь недосуг.
- Случилось чего? – поинтересовался Пушкарев, и чтобы не упасть, схватился свободной рукой за перила.
- Вы что, пили? – принюхался фон Гершов.
- Так за встречу!
- О, майн гот, в городе творится, черт знает что, а вы пьянствовать!
- Да что случилось то?
- Бунт!
- Тьфу, немец проклятый, - с досадой пробормотал Анисим, - так хорошо сидели, а он все испортил!
Дальнейший путь Охотницкого полка проходил по воде. Течение, слава богу, было попутным, так что грести вчерашним татям было не тяжело. Иногда, впрочем, случались мели, и тогда барки приходилось разгружать и тянуть бечевой, но чем ниже они спускались, тем шире и полноводнее становилась река, и тем меньше хлопот было у новоиспеченных царских ратников.
Еще меньше их оказалось у полкового лекаря пана Попела. Его возок, единственный к слову из всего обоза отправившийся дальше, был погружен на самую широкую барку или как его еще называли – струг. В нем находились присланные из аптекарского приказа снадобья, а под ним само собой устроилось спальное место для эскулапа и его нежданного помощника.
Этот странноватый парень взял на себя большую часть хозяйственных забот, впрочем, Вацлав и не подумал ему препятствовать. Убедившись, что его спутник с привычной ловкостью и сноровкой управляется со всеми делами, молодой человек предпочел заняться своими, а именно самообразованием. Целыми днями напролет, а иногда и ночами, он проводил за чтением медицинского трактата, посвященного полевой хирургии, который он так удачно раздобыл в Мекленбурге.
Не жалея ни себя, ни времени, при надобности и немилосердно коптящих и потрескивающих сальных свечей, Вацек вгрызался в тяжелый, написанный на латыни текст. Голова пухла от терминов. А хотелось запомнить сразу и всё. Благо на память он никогда не жаловался, что и помогало прежде в учебе. Там, где другие часами корпели над фолиантами и зубрили наизусть, ему хватало пару раз прочесть, чтобы наутро без запинки отвечать самым строгим экзаменаторам.
Жаль только с медициной прием, отлично помогавший при освоении «артес формалес» и «артес реалес»[1], срабатывал не всегда. Ведь мало запомнить слова, надо еще разобраться, чтобы верно поставить диагноз, ведь иначе невозможно будет ответить на три проклятых вопроса: как, когда и чем лечить? Тут без практики и вдумчивого разбирательства делать нечего.
Самозваному доктору, в который раз припомнился тот день прошлой осени, который и определил его дальнейшую стезю и судьбу.
Доктор наклонился над раной и втянул длинным носом воздух, ясно ощутив сладковатый запах тления. «Гангрена. Шансов нет». Он оглянулся на молодую жену и с тоской посмотрел на ее бледное лицо. «Надо тянуть время. Что-то делать. И искать средства к спасению. А пока будем изображать кипучую деятельность».
- Мне нужен свет. И пусть все уйдут. – Твердо и решительно, с давно усвоенной манерой приказывать и распоряжаться, произнес врач.
- Но-но, ишь раскомандовался, - буркнул угрюмо капрал Нильс.
- В таком случае я снимаю с себя всю ответственность. – Со всей возможной твердостью, внутренне замерев в ожидании ответа.
- Вот что, ребята, - вмешался молчавший до сих пор Кирх. – Похоже лепила говорит дело. Так что не станем ему мешать… что уши развесили, сукины дети? Ну-ка марш отсюда, пока я вам ноги не повыдергивал!
Спорить с профосом никто не решился, и солдаты начали спешно покидать комнату своего командира, пока быстрое на расправу начальство не приступило к исполнению своих угроз.
- Благодарю вас, - поклонился врач.
- Попридержите ваши благодарности до того момента, пока капитан не выздоровеет! А теперь приступайте к лечению и старайтесь хорошенько.
- Я сделаю все возможное…
- Теперь, что касается тебя, чех, - обернулся к Вацлаву профос, не обращая внимания на заверения доктора. – Следи за лепилой и его женой в оба глаза или я тебя…
С этими словами, он положил руку на рукоять кошкодера и так выразительно взглянул в глаза подчиненного, что того пробрало до самых печенок.
- Я все сделаю, герр Кирх!
- Конечно, сделаешь, - криво усмехнулся профос и резко развернувшись вышел прочь, притворив за собой тяжелую дверь.
- Молодой человек, я вижу, вы не чужды образованности. Как вы угодили в общество наемников? – Неожиданно задал вопрос доктор.
Вацлав, за годы учебы в Каролинуме привыкший бойко отвечать своим профессорам, тут же отозвался, уловив знакомую наставническую интонацию.
- Да, герр доктор, я немного не доучился на факультете свободных искусств. А здесь оказался волей злого фатума. – Несколько пафосно и церемонно ответил бывший студент.
- Похвально. Какие-то занятия по медицине посещали?
- Да, ходил на лекции по анатомии к профессору Войтеку и читал труды Парацельса.
- Что же прекрасно. В таком случае, я с некоторой обоснованностью могу обращаться к вам, как к коллеге, – старый врач цеплялся за соломинку, и старался как можно скорее выстроить контакт с молодым солдатом. – Вас ведь так зовут?
- К вашим услугам, герр…
- Кноринг. Доктор Ростокского университета Кноринг.
- В другое время, я сказал бы, что рад знакомству…
- Давайте оставим любезности до более подходящего случая, коллега. Теперь же, нам необходимо извлечь пулю и постараться удалить омертвевшие ткани. Это требует срочного вмешательства. Соблаговолите, принесите мой сундучок с инструментами. Мне почему-то кажется, что вам это будет проще, чем мне.
- Я, конечно, принесу ваши вещи, - кивнул головой Вацлав, опасливо покосившись на лежащего в забытье капитана - но боюсь, это все чем смогу помочь. – Одно дело резать противника в бою, но вот чтобы оперировать….
- Воля ваша, но одному мне точно не справиться. Так что оставляю выбор за вами, коллега.
- Эээ, ну коли так… постараюсь помочь, - вяло промямлил обычной бойкий Попел.
Больше всего его пугала перспектива разделить участь хирурга и быть вздернутым на шибенице. Он никак не мог забыть ледяной взгляд Кирха. Так смотрят на не нужную вещь, а не на боевого товарища. Но деваться некуда. И он, утерев выступивший на лбу пот, отправился за медицинскими принадлежностями доктора, мысленно проклиная его появление здесь. «Ну, зачем он поперся в дорогу? Сидел бы дома! Капитан отправился бы к чертям, а я сидел бы и пил пиво, в обнимку с той пышной девицей, что строила мне глазки».
- Хватит разговоров, идите и принесите мой сундучок с инструментами. Они в карете, под сиденьем.
- Сделаю.
За дверью никого не оказалось. А Вацлав, грешным делом, уж думал, что их будут караулить. Но как видно капрал с профосом были так уверены в своем подчиненном, что не сочли нужным назначать часового, а может просто забыли.
Это немного приободрило студента и он, спускаясь по лестнице, даже принялся насвистывать незатейливый мотивчик модной среди пражаков песенки. Внизу царил разгул, пьянство и дебош. Ландскнехты почуяв послабление дисциплины разом потеряли облик бравых вояк, превратившись в банду мародеров. Пиво лилось рекой из разбитых бочек, повсюду валялись объедки от безжалостно забитой и зажаренной животины, в большом очаге запекалась целиком туша теленка, сведенного у кого-то из местных жителей и разделанного тут же во дворе при свете обильно чадящих факелов.
С сеновала неслись пронзительные женские вопли, перекрывавшие гогот солдатни. Хорошо знавшего, до какой степени скотства могут дойти его боевые товарищи, Вацлава передернуло, и он едва смог удержать недавно съеденный обед в желудке. Карета доктора так и стояла, лишившись лошадей, брошенная в дальнем углу, почти у ворот. Попелу не потребовалось много времени, чтобы отыскать сундук. Он обхватил его и, прижав к груди, едва не побежал обратно в дом, чтобы поскорее укрыться там от созерцания творящихся вокруг бесчинств.
- Вот и вы, коллега. Давайте поспешим, пациент уже и без того скорее мертв, чем жив. Сейчас я раскрою рану, надо добраться до пули, а она, судя по всему, засела глубоко.
- А что делать мне?
- Все что я прикажу, – лаконично ответил доктор Кноринг.
Взяв в руки ланцет, лекарь приступил к операции. Но не успел он сделать и двух разрезов, как тело капитана сотрясла сильная судорога, из пересохшего, обескровленного рта пошла кровавая пена. Он дернулся еще несколько раз в агонии и испустил дух, вытянувшись во весь рост и уставившись остекленевшими глазами в темный потолок.
Доктор прижал пальцы к шее наемника, подержал несколько мгновений и коротко констатировал:
- Он мертв. Медицина тут бессильна.
- Что нам делать, герр доктор? – Потерянно пробормотал Попел.
- Бежать, конечно, коллега. И немедленно. – Отозвался лекарь. Слова его прозвучали удивительно спокойно, как будто говорил он о чем-то обыденном и очевидном.
- Да, бежать. Но куда? Как? На чем?
- Вероятно, через окно. А дальше – тут поблизости река. Найдем лодку и поплывем вниз по течению, Мюльде – впадает в Эльбу, а там постараемся получить места на крупной речной барке и поплывем дальше к морю.
Твердость и ясность речи герра Кноринга произвела на Попела сильное впечатление и заметно укрепило его. Раскрыв раму, Вацек выглянул наружу и, убедившись, что никого подозрительного поблизости не видно, принялся связывать узлами портупею и ремень капитана. Полученная таким образом веревка, конечно же, не доставала до земли, но в данный момент это было неважно.
Первым в путь отправился доктор. Несмотря на свой весьма преклонный с точки зрения вчерашнего студента возраст, эскулап с некоторой даже ловкостью спустился вниз, а когда их импровизированный канат кончился, вполне удачно спрыгнул. Следующей была очередь фрау Кноринг. К сожалению, нечего было и думать, чтобы женщина смогла спуститься на руках, поэтому им пришлось импровизировать.
- Вы хотите обвязать меня за талию? – зачем-то облизав губы, спросила она, глядя прямо в глаза молодому человеку.
- Нет, моя госпожа, в таком случае веревка может вас задушить. Я сделаю петлю, в которую вы сядете, а когда вы спуститесь, отпущу ее.
- Но я же упаду!
- Надеюсь, ваш супруг сможет поймать вас.
- Боюсь, что не разделяю вашего оптимизма, герр Попел. Мой муж давно уже не так молод и силен как вы.
- В любом случае, у нас нет иного выхода. Однако клянусь вам, моя госпожа, что если вы повредите ногу, то я буду нести вашу милость на руках.
- Ах, какой вы все-таки галантный кавалер, - в первый раз за время их разговора смутилась женщина. – В таком случае, мне ничего не остается, как положиться на вашу силу и благородство.
В отличие от доктора, фрау Кноринг была еще достаточно молода и недурна собой. А ее зад, который пришлось обвязывать Вацлаву, весьма пышен и упруг. Во время этой операции они волей-неволей оказались лицом к лицу и та вдруг впилась в губы молодого человека горячим поцелуем.
- Герр Попел, - взволновано прошептала она, - спасите нас и, клянусь богом, я сделаю все, что вы не пожалели об этом!
Кровь ударила в голову Вацлава, никак не ожидавшего подобного от добропорядочной фрау, и он в свою очереди впился в мягкие податливые губы, но их хозяйка ловко вывернулась из его объятий.
- Я же сказала, когда спасете, - с легким укором шепнула она ему. – У нас ведь совершенно нет времени!
Оспорить этот аргумент молодой человек не смог бы при всем желании. Поэтому он сначала помог женщине перебраться через подоконник, а затем стал осторожно спускать вниз, а как только веревка закончилась, свесился сколько можно из окна и только потом разжал руку. Кажется, все прошло гладко, и фрау Кноринг подобно ангелу смогла благополучно сойти на грешную землю.
Теперь ее супругу следовало забросить импровизированную веревку назад, но судя по всему, предыдущий подвиг совершенно истощил силы престарелого доктора. Раз за разом он швырял связанные в моток портупею и ремни в распахнутое окно, но не мог докинуть и до половины. Наконец, Вацлаву это надоело, и он попытался знаками объяснить своим спутникам, чтобы они прекратили бесплодные попытки и что он догонит их у реки. В конце концов, один раз он уже сумел пройти мимо наемников, так почему бы не сделать это снова?
Едва Попел решился на очередной безумный поступок, как ему в голову пришел второй. Под кроватью капитана стоял сундучок с вещами командира. Ключ от замка висел на шнурке на шее спящего вечным сном Штире. Срезав его ножом с шеи покойника, Вацек вытащил ящик и открыл. Как и ожидалось, их капитан не хранил свои сбережения у отрядного казначея и по совместительству профоса Кирха. Помимо прочего барахла, внутри оказался патент на содержание отряда наемников, письменный прибор, отделанный черненым серебром и увесистый кошель. Спрятав драгоценную добычу за пазухой, Вацлав, убрал сундук назад. Можно было идти.
- Полагаю, теперь мы в расчете, – пробормотал глядя на пожелтевшее лицо молодой пройдоха и, постаравшись придать своему лицу как можно более беспечный вид, направился на выход.
Если бы Попел имел несчастье встретить в этот момент своего капрала Нильса или, того хуже, профоса Кирха, он непременно попался бы и тогда ничто не спасло его шкуру от самого ужасного наказания, какое только могло прийти в голову наемников. Но на его счастье, все они оказались заняты своим делами, а увлекшимся безудержной пьянкой рядовым наемникам было не до него.
Без приключений выбравшись из придорожной корчмы, имевшей несчастье приглянуться ландскнехтам, он сделал вид, что собрался помочиться в кустах и скрылся. С трудом удержавшись от искушения броситься бежать, молодой человек направился прямиком к реке.
Дело оставалось за малым, найти чету Кнорингов и отправиться вместе со своими новыми товарищами как можно дальше от этих мест. Но к немалому удивлению и разочарованию Вацлава, ни доктора, ни его прекрасной супруги на берегу не оказалось. Что еще хуже, не было там и лодок, хотя, судя по следам, они должны были быть.
- Неужели они меня бросили? – изумился парень. – Черт, что же делать…
Возвращаться назад, нечего было и думать, Кирх явно не простит ему и смерти капитана, ни пропажи пленников, а уж если прознает про кошель с золотом, украденный у покойного капитана, то лучше бы тогда Вацеку и вовсе не родиться. Как обезумевший он принялся метаться по берегу, надеясь найти хоть что-то пригодное для плавания, и удача в который раз улыбнулась вчерашнему студенту. Немного поодаль от причала в кустах нашлась совсем маленькая и утлая лодчонка, которую, судя по всему, не заметил предприимчивый эскулап, когда хотел лишить озверевших наемников средств для погони. Весла рядом с ним не оказалось, но нашлась длинная палка, которой можно было отталкиваться ото дна.
Одним махом дотащив свою добычу до воды, Попел столкнул ее в реку и забравшись внутрь принялся с силой упираться в каменистое дно своим шестом, разгоняя их утлый челн, который и без того бодро понесли быстрые черные, в искрах опрокинутых звезд и лунных отблесков воды Мюльде.
- Вот черт! – помотал головой Вацлав, отгоняя не самые приятные воспоминания, и без особого интереса посмотрел на паренька, волею судьбы и полковника Панина ставшего его спутником.
За дорогу они не перемолвились разве что парой слов. С одной стороны, «парнишка» лет четырнадцати-пятнадцати вроде не из русских – чернявый и черты лица не славянские, да и сам Вацлав по-русски едва мог связно сказать несколько фраз. Так что ничего удивительного. И все же…
Время от времени он поглядывал на подкидыша и с каждым разом все отчетливее убеждался, что дело тут не чисто. И личико у возницы слишком уж смазливое, и фигурка уж больно хрупкая.
«Неужто герр оберст потащил с собой переодетую полюбовницу, а мне ее подкинул, чтобы укрыть от досужих глаз?» - мелькнула в голове странная мысль.
Он еще раз пристально понаблюдал за подозрительным возницей. Наряд у того был мешковатый, шапка надвинута по самые глаза, так и не поймешь. В бедрах не то чтобы широка, грудь вроде и не заметно, но ее ведь и забинтовать можно. Плечи узкие, руки тонкие, но то ведь и у адамова семени случается, особенно по молодым летам. И все же что-то подсказывало ему – точно девка!
В какой-то момент, когда их караван остановился на дневку, эта мысль так заняла его воображение, что он не нашел ничего лучше, как спросить у самого Панина.
- Герр оберст, вы знает, ассистент мой – млада жена[2], - путая чешские и русские слова начал он. – Пришел зептать, эээ спрошивать, цо делат, як быт? – И окончательно потеряв нить русских слов, добавил на чешском, - tojenějaký nesmysl[3].
Федька разом напрягшийся от первых же косноязычных слов доктора, сумел таки продраться сквозь его лингвистические построения и, уразумев, что тот говорит, не стал спешить с ответом, тщательно обдумывая предстоящую речь. Взвесив все за и против, он решил быть откровенным с этим непонятным чехом, к которому он сам, толком не понимая с чего, проникся доверием.
- Догадался-таки? – тяжело вздохнул он. – Вот что, пан доктор, хоть и млада, но не женка, а девка. Навязалась на мою голову год назад в Азове. Спас ее, уберег душу христианскую от погибели. Одначе теперь сам не разумею, что с ней делать. Поселил ее в доме своем в Москве, думал со временем как войдет в возраст замуж выдать. А она как услыхала, что вдругорядь меня к Азову засылают, ополоумела. Просила с собой взять, в ноги кидалась. Да я не уступил. Оставил с женой в усадьбе. А она, вишь, егоза, косы срезала, по-мужски нарядилась да шасть сюда, к нам. Я и знать не знал, и ведать не ведал. А тут гляжу, что за напасть? Неужто Фатима? Вот и пришлось ее к тебе приставить. Ты уж не выдай, господин лекарь. А за мной дело не станется, отплачу. Только гляди, не забижай сироту! Ты, как я погляжу, кавалер знатный и по всему видать, еще тот дамский угодник. Фатима не про тебя.
Попел далеко не все уразумел из долгой речи полковника, но и того что понял, хватило, чтобы сделать выводы. Он старательно закивал и горячо заверил Панина:
- Budu chránit. Neboj se. Jako sestra[4].
- На том и порешим. – С облегчением выдохнул Федька, завершая этот непростой разговор.
[1] artes formales -грамматика, риторика и диалектика. artesreales — арифметика, геометрия, астрономия, музыка.
[2] мladá žena – девушка (чеш.)
[3] tojenějaký nesmysl - это какая-то незуразица.
[4] Budu chránit. Neboj se. Jako sestra[4] – Буду хранить. Не беспокойся. Как родную сестру (чеш.)
Глава 4
Проводив Панина и его охотников, я приказал возвращаться назад в Москву. Кой черт понес меня из столицы по такому незначительному делу, как проверка новоприборного полка, спросите вы? Не знаю, что ответить. Муторно мне на душе после смерти Катарины. Чувствую, что есть на мне вина, но никак не могу даже сам себе сформулировать, в чем она заключается.
Вообще смерть при родах в эти времена явление совершенно обыденное. Правда, чаще это случается с молодыми женщинами, рожающими впервые, но случается всяко. И вроде все сделал, что от меня зависит для искоренения антисанитарии и улучшения медицины хотя бы в царском дворце, а вот поди ж ты. Не уберег.
Впрочем, есть еще одна причина. С давних пор повелось в нашем богоспасаемом отечестве, что если хочешь, чтобы было сделано по-человечески, сделай это сам. Ручное управление, мать его. Вся система так построена, что без окрика из Москвы в провинции мало кто пошевелится. Бывают, конечно, исключения. Но редко. Вот и приходится царю мотаться туда-сюда, как ужаленному. В какой-то мере начинаю понимать Петра Великого из нашей истории, которому тоже так не сиделось.
Я, правда, за топор сам не хватаюсь, и в кузнице молотом не машу. Мастеров искусных на Руси-матушке, слава богу, хватает, а если каких нет, так я завезу. Заваруха в Германии надолго, это я точно знаю, и даже такой шебутной попаданец как Иоганн Альбрехт Мекленбургский тут ничего не изменит. Поэтому будут бежать с насиженных мест ремесленники, инженеры, врачи и люди иных мирных профессий. Я всех приму, если, опять же, мои верные слуги ничего не напортачат.
Хотя, надо сказать, проводы Панина и его бойцов были не единственной причиной посещения Тулы. Мне давно хотелось навестить своего давнего приятеля Рутгера Ван-Дейка и посмотреть, как он устроился, тем более что имеется более чем серьезный повод. Голландец за прошедшие годы не то чтобы совсем обрусел, но крепко прижился на месте и осел на пожалованной ему земле. Теперь у него под Тулой целых три мануфактуры, чугунолитейная, железоделательная и оружейная. Впрочем, не слишком большие. Устроены они просто, можно даже сказать примитивно. От речки Тулицы отводится вода в небольшой пруд, а на плотине ставится водяная мельница. От нее в свою очередь идет привод на все потребные механизмы, от мехов, подающих воздух в горны, до тяжеленого механического молота, проковывающего железо. Все, как видите, несложно, но, тем не менее, продукции от них столько, что казна не успевает ее выкупать, а потому более половины уходит на сторону.
- Интересно, - хмыкнул я, посмотрев на немногочисленных рабочих, - как ты успеваешь столько делать?
- Разве это много, государь? – пожал плечами мой старый товарищ. – У вас огромная страна и требуется гораздо больше.
- А что там за амбар строится? – заинтересовался я.
- Хочу поставить большие вальцы, как у нас в Голландии. Будем катать железо. Если все пойдет, как планируется, через пару лет, вашему величеству не будет нужды закупать в Швеции латы для своих рейтар.
- Звучит хорошо, но как ты справишься с такими большими заказами?
- Почему только я? В Туле довольно мастеров. Они будут покупать у меня лист, и делать кирасы и шлемы. Это будет выгодно для казны.
- Да уж всяко лучше, чем у нашего брата Густава-Адольфа.
- Или в Нидерландах, - скупо улыбнулся Ван-Дейк.
- Это точно. Кстати, а кровельное железо сделать можешь?
- Если будет заказ, сделаем.
- С игуменом Дамианом больше не ссоритесь?
- А что жаловаться перестал?
- Говоря по совести, не знаю. Патриарх не досаждает и ладно.
История была старая. Началось все с пожалованья Рутгеру вотчины. Бояре тогда подняли крик в Думе, что вот, мол, православных отдают в кабалу еретикам. Пришлось тогда сказать, что Ван-Дейк воспринял святое крещение и таким образом матюк не по адресу. Надо сказать, мой голландец если тогда и удивился внезапной смене конфессии, то сильно возмущаться не стал. Понял, что таковы правила игры, да и как я уже говорил, прикипел к здешним местам.
В общем, крестился, и стал тульским городовым дворянином Родионом Яковлевичем Вандеевым. После чего тут же возникла очередная сложность. Как оказалось, земля, на которой теперь стояла одна из его мануфактур, издавна приглянулась здешнему Предтеченскому монастырю. Луга у них там, что ли были или еще какие угодья, я уж и не помню. Но пока они были пожалованы близкому царю иноверцу, игумен Дамиан благоразумно помалкивал, но как только тот стал православным, тут же решил с этого что-нибудь поиметь. А поскольку, новоиспеченного дворянина Вандеева жизнь к такому не готовила, он тонких намеков божьего слуги сразу не понял. Вот и полетела к только что вернувшемуся из плена патриарху ябеда на худо соблюдающего посты прихожанина.
Филарет тоже не с первого раза вник в суть конфликта и за малым не наворотил дел. В общем, кончилось все тем, что вмешался я, и прямо заявил главе церкви, что храмов и монастырей в Русском царстве в большом избытке, а вот мануфактур, способных выплавлять по двести пудов чугуна в день, из которых потом отливаются пушки, ядра и множество иных полезных вещей остро не хватает. К чести Романова следует отметить, что он быстро сориентировался и не стал настаивать на своем, после чего конфликт затих сам собой.
- Местные еще не пробовали такие же мельницы ставить?
- Пока только присматриваются, - пожал плечами Ван-Дейк.
- Что так?
- Дорого. У вас, государь, в стране нет банков, а потому купцу или ремесленнику нет возможности взять ссуду на новое дело.
- А ростовщики?
- Легче самому удавиться.
- Ладно, пойдем, покажешь, что там с новыми ружьями делается.
С огнестрельным оружием у нас беда. Нет, его, конечно, делали и раньше, но в весьма малых количествах и в основном фитильные пищали, уже давно не отвечающих современным требованиям. Поэтому до сих пор его приходилось закупать в Швеции, Голландии или Англии. Оттуда к нам везут легкие кремневые пистолеты и карабины, тяжелые фитильные мушкеты, а также сабли, шпаги и много что еще.
Теперь же я надеюсь, ситуация изменится. На оружейной мануфактуре Ван-Дейка запущено производство новых ружей. Достаточно длинноствольные калибром в семь линий, но при этом сравнительно легкие и с давно нравящимися мне батарейными замками французского типа и железными шомполами. На конце шестигранный ствол становится круглым, для крепления настоящего штыка вместо применявшегося в моих войсках до сих пор багинета. Стоит все это удовольствие весьма не дешево, но полагаю, оно окупится.
- Вот, государь, - не без гордости показал мне Рутгер амбар, в котором проходит окончательная сборка ружей, после чего они отправляются на испытания.
- И тут народу не много, - снова отметил я.
- Больше пока не надо, - пояснил хозяин. – Замки изготавливают в ином месте, ложа тоже привозят готовые.
- Ну-ка дай мне вот это, - попросил я, и сборщик – рыжий парень со смешливыми глазами подал мне готовое ружье, уже прозванное на иноземный манер фузеей.
- Ничего так, ухватистое, - повертел я в руках оружие и выполнив что-то вроде строевых приемов.
- Ага, - расплылся в улыбке парень. – Только можно сделать еще легче.
- Это как же? – заинтересовался я.
- Дык, шомпол же тяжелый, - с готовностью ответил рыжий рационализатор. – И денег стоит немеряно. Коли оставить деревянный как у дедовских пищалей, так и легче будет, и дешевле для казны обойдется.
На лице Рутгера появляется выражение досады. С одной стороны он, видимо, в чем-то согласен со своим работником, с другой, как и всякий начальник, не любит когда подчиненные лезут, куда их не просят.
- Ты на войне бывал ли? – спросил я у работника.
- Не довелось, - вздыхает тот. – В Смуту я еще мал был, а как в возраст вошел, на нас татарских набегов еще не было.
- Оно и видно. В бою, друг ситный, бывают такие моменты, когда стрелять надо часто и много и с железным шомполом это гораздо проще. И вот когда такой случай произойдет, будешь локти кусать, что пожалел денег на хорошее оружие, да поздно будет!
- Прости, великий государь, бес попутал! – повинился парень, со всей определенностью почувствовавший, что не минует плетей.
- Не за что, - усмехнулся я. – Вообще, то, что ты о казне заботу имеешь похвально. Половине моих бояр это и в голову не приходит. Просто надо думать, где стоит сэкономить, а где скупой дважды заплатит. Внял ли?
- Понял, государь.
- Ладно работай, - махнул я рукой и обернулся к Ван-Дейку, - ты, Родион свет мой Яковлевич, что спросить хотел, или так просто рот разинул?
- Если вы, ваше величество, снизошли до объяснений ничтожнейшему из моих работников, то, быть может, не пожалеете своего драгоценного времени, чтобы и мне кое-что разъяснить?
- Экое длинное вступление, - усмехнулся я. – Ну, спрашивай.
- Государь, вы уверены в необходимости новых багинетов, одеваемый прямо на ствол? Просто, это лишняя работа, причем на станке. Тратится время и инструмент, увеличивается конечная стоимость, но ради чего?
В отличие от своего работника Рутгер, в бою бывал, причем неоднократно, и крепко-накрепко запомнил, что страшнее ощенившейся пиками терции ничего нет. Мушкетеры только поддерживают ее своим огнем, а потом если доходит до дела, отбрасывают свои тяжелые ружья, и хватаются за шпаги или тесаки, стараясь поднырнуть под пики, чтобы достать врагов. Мушкет, в данном случае, совсем неудобен.
- Я вполне согласен, что в некоторых случаях багинет - отличная придумка. К тому же его можно использовать как кинжал. Но этот ваш штык на втулке? Нет, не знаю, тем более что пика все равно длиннее.
- А как стрелять с багинетом в стволе? – не без ехидства в голосе интересуюсь я
- Пусть вытащат, - последовал простой как монетка в четверть деньги ответ.
- Штык есть? – решаю положить я конец спору.
- Конечно, - пожал плечами Ван-Дейк и велел принести.
Примкнув штык, я на практике показываю возможность зарядить фузею, не снимая его, то есть, скусываю патрон, засыпаю немного на полку, затем остальную часть пороха в ствол, забиваю шомполом патрон вместо пыжа и закатываю следом пулю, досыпаю остатки пороха на полку и взвожу курок. Все это время, ружье готово к бою не только в качестве дубины, но судя по лицам присутствующих они еще не убеждены, только на лице хозяина мануфактуры заметно легкое беспокойство.
- Вот видите, - объявляю я, закончив приготовления, и беря оружие наизготовку.
- Ваше величество, надеюсь, вы не собираетесь стрелять?
- Что, боитесь?!
- Нет, но все же в помещении это делать не стоит.
- Ладно, уговорили. Кстати, ствол испытан?
- Конечно. Вот клеймо нашей испытательной станции. Без него ни один ствол не может попасть на сборку.
- Это хорошо. А много ли готовых ружей?
- Уже больше восьмисот.
В глубине души у меня на краткий миг возникает сожаление. Этого количества было бы как раз достаточно для вооружения Панинского полка, но я тут же давлю его. Как там дело обернется еще не ясно, так что отсылать новейшее вооружение казакам не стоит. Они и сами те еще «верноподданные», да и туркам могут попасть в качестве трофея. А оно надо?
Следующим городом, который непременно следовало посетить, был Серпухов, где сидел на воеводстве московский дворянин [1] Алексей Наумов. Не то чтобы я сильно по нему соскучился, но просто в этом городе, в числе прочих, должны были размещаться беженцы из Европы. Вот и посмотрю на обратном пути, как местная администрация справляется.
Несмотря на близость к столице, город этот довольно часто становился объектом нападений крымских татар, отчего в нем еще при Годунове был построен каменный кремль. С тех пор враги неоднократно подступали к его стенам, жгли посады, захватывали в плен не успевших укрыться обывателей, но сам Серпухов всякий раз оставался неприступным.
Не знаю, заметили ли нас, когда мы промчались мимо города в Тулу, или, быть может, здешнее начальство предупредил какой-то доброхот, но встретили колокольным звоном и хлебом солью. Воеводе, судя по всему недужилось, но он все же нашел силы подать мне серебреное блюдо с караваем, затем честно выстоял молебен в церкви, после которого будучи уже бледным как тень позвал за стол, угоститься чем бог послал.
- Не побрезгуй, государь, моим скромным домишком, - поклонился он. – Отведай хлеба-соли…
- Благодарствую, этого я уже вкусил, - усмехнулся я. – Однако немного подкрепиться с дороги не помешает. Веди, показывай, как живешь!
Жил мой верный слуга, как и следовало ожидать, весьма недурно. И в свежесрубленном тереме, и наряженных в одинаковые кафтаны холопах, а также во всем устройстве чувствовалась основательность и добротность. По обычаю, хозяину самому следовало подавать столь высокому гостю еду, напитки и прочие угощения, но бедолага уже едва держался на ногах, а потому я велел ему сесть.
- Ты сильно не суетись, небось, найдется кому чарку наполнить.
- Да как же, царь-батюшка, ведь честь-то какая…
- Садись, сказано тебе! Береги силы, мы еще пойдем смотреть в каком состоянии крепость, да что для моих иноземных подданных приготовлено.
- Помилуй, государь…
- Ну или вели кому из своих помощников меня сопроводить.
- Если позволите, я вполне осведомлен об этих вопросах и могу быть полезным вашему августейшему величеству, - вылез из-за спины воеводы какой-то местный чиновник, одетый в щегольской жупан на польский манер, лицо которого показалось мне смутно знакомым.
Говорил он витиевато, но не так как русские бояре, когда хотят придать своей речи значимость и шпарят по-церковнославянски, будто псалтырь читают, а скорее как человек, долго живший в Европе, и привыкший к тамошним оборотам.
- Это Ванька Громотин, - пояснил мне Корнилий, заставив поморщиться самозваного помощника, и я сразу же вспомнил этого, по-своему незаурядного человека.
Выдвинулся тот еще при Годунове, заняв одно из самых видных мест, на какое только мог претендовать человек его происхождения, и став ни много ни мало старшим подьячим в Посольском приказе. Когда на Москву двинулся первый Лжедмитрий перебежал к нему и получил уже чин думного дьяка. После смерти последнего тут же присягнул Шуйскому, затем предал и его. Впоследствии он стал сторонником короля Сигизмунда, и даже на какое-то время прижился при польском дворе, однако после заключения мирного договора был вынужден вернуться на Родину.
В принципе, вполне обычная история для тех лет, но все же Грамотину удалось выйти из ряда. От прочих представителей правящего класса в России, он отличался тем, что безоговорочно принял польский образ жизни, выучился их языку и даже вести себя старался, будто был природным шляхтичем. Поговаривали даже, что прогрессивный дьяк на чужбине тайно принял католичество, но тут никто свечку не держал.
Поскольку я в то время издал указ о прощении всех перебежчиков, если те сложат оружие и вернутся в Россию, Грамотин на полном серьезе претендовал на возвращение на свою прежнюю должность в Посольский приказ, тем более что за него выступали и Филарет, и Шеин, и многие другие представители знати. Но тут, что называется, нашла коса на камень.
Во внешнеполитическом ведомстве мне нужны были стопроцентно верные люди, и потому его главой остался Клим Рюмин, а ушлый дьяк получил иное назначение, благо дел в приказе хватало.
- Отчего бы и нет, - кивнул я.
- Зелена вина, государь? – ретиво взялся за выполнение обязанностей стольника Грамотин.
- Благодарю, но в дороге я не пью крепких напитков, так что лучше кваса.
- Как вам будет угодно, - поклонился тот, не подав и вида, что обескуражен простонародными вкусами своего царя.
На еду я тоже не слишком налегал, а потому после легкого обеда, мы, против обычая, отправились не спать, а осматривать город. Меньше всего времени занял кремль. Было видно, что за крепостными стенами и башнями здесь следят, пушки находятся на своих местах, и есть даже полдюжины совсем новых чугунного литья с клеймами мануфактуры Ван-Дейка. Стрельцы и пушкари дело свое знают, а арсенал полон. В общем и целом, тут все понятно. Возможность нападения вполне реальна и на безопасности никто не экономит.
Для приема беженцев из Европы тоже все было более или менее готово. Построено несколько больших сараев способных принять на первое время сотни две людей, созданы запасы продовольствия на такое же количество народа. Значит, администрация ворон не ловит, что радует и радует весьма.
- Изрядно, - похвалил я зардевшегося дьяка.
- Помимо того, ваше величество, - принялся хвалить себя Грамотин, - я лично наметил несколько мест, где можно поставить городки для ваших иноземных подданных. Чтобы земля была добрая и лес рядом для стройки, а так же и речка. Плохо только, что не ведаю, кто именно сюда прибудет, а то бы выбрал лучше.
- Ты о чем?
- Ну как же, - только что не всплеснул руками чиновник. – Если все больше пашенные будут, это одно, а если мастеровые или купцы, так совсем иное. Уж я писал в приказ, чтобы уточнить, да разве ответа дождешься?
- Не отвечают, стало быть? – усмехнулся я, услышав уж больно явный намек, на то, что без него работа в приказе встала.
- Боюсь, что не только мне, - многозначительно отозвался дьяк.
- Иван… как бишь тебя по батюшке?
- Тарасов сын, - облизнул внезапно пересохшие губы чиновник.
- Так вот, Иван…, ты, если что сказать хочешь, так прямо и говори. Нечего вокруг да около хороводы водить, я этого не люблю.
- Государь, - начал тот лихорадочно блестя глазами. – Известно ли вам, что среди черных людей зреет недовольство?
- Чем именно?
- Прибытием большого количества иноземцев. Сами знаете, народ наш темен и не просвещен, а потому склонен ко всякому роду суевериям…
- Конкретнее, - перебил я его. – Кто чем недоволен, и кто к чему склонен?
- Да все по-разному. Простые мужики опасаются, что всю добрую землю немцы займут, а их похолопят. Ремесленники боятся, что иноземные мастера будут искуснее их и все заказы отберут. И купцы туда же, вот, мол, дадут чужеземным негоциантам льготу, так мы все по миру и пойдем. Попы и те народ подзуживают, дескать, пустим в дом иноверцам, так они нас в латинство введут!
- В приказ писал, говоришь? – нахмурился я.
- Писал, да что толку, - махнул рукой Грамотин. – Пока господин Рюмин в Москве был, еще как-то шевелились, а теперь и вовсе молчат, будто чурбаны стоеросовые!
- А напиши-ка Иван сын Тарасов для меня лично, все что знаешь. Подробно и обстоятельно, а я на досуге почитаю.
- Так готово уже, - вытащил из-за пазухи грамотку дьяк.
- Ты смотри, какой предусмотрительный! – усмехнулся я, но бумагу принял. – Ладно, веди дальше, показывай!
Последним по порядку, но не по значению объектом для инспекции стала кузнечная слобода. Дело в том, что с момента основания Серпухов был весьма значительным центром металлургии и оружейного дела. Не таким большим, конечно, как прежде была Устюжна или теперь стала Тула, но все же, Серпуховский уклад [2] был известен и ценился по всей Руси.
Мануфактур, правда, еще не завели, но добрых мастеров хватало. Одни ковали холодное оружие всех видов, другие занимались бронями от совсем простых кольчуг, до полных доспехов, богато изукрашенных золотой и серебряной насечкой. Имелись так же и пищальники, хотя и совсем не много. Делали они, кстати, уже не пищали, а настоящие мушкеты по образцу, присланному из Пушкарского приказа.
Собственно, тоже касалось и производителей холодного оружия. Хочешь, чтобы казна купила у тебя саблю и бердыш? Будь добр, выполняй требования заказчика. Нововведения хоть и со скрипом, но постепенно внедрялись в повседневную жизнь, медленно, но верно изменяя ее.
Не обошлось и для обычного для подобных случаев подношения. Мастеровые скооперировались и преподнесли моему величеству трехчетвертной доспех со шлемом, в убранстве которого причудливо переплелись русские и иноземные традиции, а в придачу к нему палаш, шестопер и почему-то рогатину. Стоят и переминаются с ноги на ногу, видать что-то хотят.
- Работа добрая, угодили, - сдержано похвалил я подарок. – Если есть какие просьбы, не стесняйтесь.
- Надежа-государь, - рухнули синхронно на колени, принаряженные для такого случая бородатые мужики. – Не вели в нашем граде, иноземцам селиться, сделай милость!
- Это чем они вам не угодили? – интересуюсь я, находясь при этом в легком охренении от непосредственности своих подданных.
Те, впрочем, тоже застыли, как видно, не ожидая подобной дотошности от царя. Дескать, что тут непонятного, не хотим и все тут!
- А что мы от них хорошего видели? – поднял голову, самый здоровый из них.
- А что худого? Люди они, по большей части, мирные, да богобоязненные. В родных землях их латиняне притесняют, вот они и ищут спокойной жизни на чужбине. Поставят дома, распашут землю. Для того им инструмент разный понадобится, те же топоры, пилы, плуги для пахоты. У кого они их покупать будут? У вас же! Разве вам от этого плохо будет?
- Так-то оно так, - почесал косматую голову посадский. – А все же не нашей веры люди.
- Ты во Христа веруешь? – спрашиваю я.
- Да как же иначе?! – изумляется тот и истово крестится двумя перстами.
- Вот и они так же. Разница-то не велика совсем. Нет, если ты собрался богословом стать, то темы для диспутов всегда найдутся…
- Хи-хи, - не удержался от смеха самый пожилой из делегатов, аккуратный седой старичок с подозрительно красным носом. – Аникею токмо в попы и осталось!
- Не, - я по кузнечному делу, - с ходу отказался под всеобщий хохот здоровяк. – И вообще, ежели, иноземцы пашенные, так я, пожалуй, не супротив.
- А если кузнецы? – снова встревает старик.
- И что, боитесь вам работы меньше будет? – вопросом на вопрос отвечаю я.
- Не то чтобы боимся, но опасение такое имеем!
- Напрасно. Пока я на Руси царствую, работы всем хватит, обещаю! Особенно, если делать ее будете не хуже, чем когда этот доспех ладили. За работу всем жалую кафтаны за казенный кошт и по рублю денег.
На этой торжественной ноте, аудиенция закончилась. Грамотин почуяв, что впечатлений мне на сегодня уже достаточно, принялся энергично выпроваживать делегатов вон. Дескать, приняли, выслушали, обещали сильно не притеснять, какого вам еще рожна надобно? Пошли вон, пока царь не передумал!
- И что, многие так думают? – спросил я, когда дьяк управился.
- Многие, - не стал отрицать очевидного тот.
- Ладно, погостил и будет. Пора возвращаться в Москву.
- Поздно уже, государь, куда на ночь глядя-то? Переночуйте, а с утра со свежими силами и поскачете.
- Что скажешь? – обернулся я к молчавшему до сих пор Михальскому.
- Лошадям надо отдохнуть, - коротко отозвался тот.
- Ну и ладно, - не стал спорить я. – Поехали к воеводе.
Судя по всему, Наумову немного полегчало, и теперь московский дворянин суетливо сновал по терему туда-сюда, давая одно за другим ценные указания прислуге, от которых беспорядка становилось все больше и больше.
- Семья-то у него есть? – поинтересовался я, глядя как он старается.
- Вдовец, - охотно отозвался Грамотин. – Старшие сыновья в жильцах служат, а с ним только дочка осталась.
- Вот так? – удивился я, поскольку не видел в доме воеводы ни одной души женского пола, если не считать холопок.
- Прячет, - скривив губы в тонкой улыбке, пояснил дьяк, правильно истолковав мое недоумение.
- Не понял?!
- Так ведь, - замялся чиновник, явно подбирая слова, - девке-то пятнадцатый год пошел. Самый, можно сказать, сок. Далеко ли тут до греха, если…
- Боится, что на кого-то из моих стольников глаз положит?
- Точно! – с облегчением выдохнул Грамотин.
- Ну, это он зря, я свою банду в строгости держу!
В глазах дьяка промелькнула глумливая усмешка и он, наклонившись к моему уху, горячо зашептал: - А девка-то не худа, телом бела, лицом румяна, коли повелишь, так никуда Наумов не денется, пришлет постель застилать. Чай не маленькая, управится…
- Вот что, любезный, - холодно перебил я его. – Ты бы определился, чем по жизни заниматься желаешь. Если государственными делами, то это одно, а если в сводни метишь, так совсем другое…
- Помилуйте, ваше величество, - не на шутку перепугался Грамотин. – Бес попутал…
- Оставь нечистого в покое, - махнул я рукой и направился в отведенную мне горницу, оставив посеревшего от осознания сделанной ошибки дьяка.
Увы, выспаться в ту ночь мне не судилось. Сначала сон просто не шел. В голову лезли всякие беспорядочные мысли, вспоминалось, что успел сделать за прожитые в этом времени годы, но более всего то, до чего руки так и не дошли. Потом во дворе начался какой-то шум, послышали ахи и охи, началась беготня. Я уже хотел было плюнуть на все и выйти самому, как в дверь ко мне постучались.
- Кто здесь? – раздался встревоженный голос спальника, которому в отличие от меня ничто не помешало наслаждаться сном.
- Войдите! – велел я, положив по привычке руку на рукоять допельфастера.
- Беда, государь, - заглянул ко мне в комнату Михальский. – в Москве бунт!
- Что?
- Прискакал гонец. Он еле жив, так что спрашивать его бесполезно. Успел сказать только, что в столице начались беспорядки. Горожане нападают на иноземцев. Кукуй и Кремль взяты в осаду.
- Седлать коней! – велел я, спрыгивая с кровати.
- Может, подождем до утра?
- Если лошади еще не отдохнули, возьми запасных у воеводы!
- Как прикажете, - не стал больше спорить Корнилий, и бросился отдавать распоряжения.
Через несколько минут я одетый и снаряженный вышел во двор и окинул взглядом всех присутствующих. Ратники моей охраны выводили оседланных лошадей, зато встревоженный воевода бегал по двору в одной рубашке и раздавал приказания таким же полураздетым холопам. Завидев меня, он тут же подскочил и затараторил, как будто боялся, что опять выдвинется какой-нибудь «доброволец» и завладеет моим вниманием.
- Сейчас в набат ударим и стрельцов соберем да на конь посадим, а вестовых к окрестным дворянам и боярским детям уже послали. К утру соберем конно, людно и оружно.
- И много их? – поинтересовался я.
- Стрельцов в гарнизоне полторы сотни. А дворян и детей боярских сорок три. Если каждый с собой не менее двух боевых холопов приведет, сотня конной рати будет.
- Они хоть раз на смотр все явились? – недоверчиво хмыкнул я.
- То на смотр, - почтительно возразил Наумов, - а то по цареву зову. Нетчики среди местных есть, врать не стану, а вот дураков не видал!
- Значит так. Половину стрельцов оставь в городе и сам с ними будь. Нельзя Серпухов без защиты оставить. Не спорь с царем! Ты хвор, сам вижу, однако человек верный и распорядительный, а потому без награды не останешься. Дворянам скажи, чтобы нас догоняли, а мы пойдем прямиком на Москву. Все!
В этот момент Михальский лично подвел мне коня, и хотел было помочь сесть, но я не стал его дожидаться и сам вскочил в седло.
- Все готовы?
- Да, ваше величество.
- Тогда не будем задерживаться. Хотя… где Грамотин?
- Да вон он стоит, - указал Михальский на дьяка, одетого поверх жупана в добротную немецкой работы кирасу и с польской корабелой на поясе.
- Подай ему заводного коня. Он едет с нами!
- У него свой есть, - буркнул мой телохранитель, которому Грамотин активно не нравился.
[1] Московский дворянин – чин в Русском государстве.
[2] Уклад – в данном случае сталь.
Глава 5
Шли мы хоть быстро, но без особой спешки, на ходу обрастая все новыми и новыми возникающими из предрассветных сумерек отрядами и отдельными бойцами. Одни были на добрых конях и в крепких доспехах, другие на чуть живых клячах и в лучшем случае дедовых кольчугах, а то и вовсе тягиляях. У кого-то помимо сабель имелись пистолеты и карабины, а иные обходились саадаками, с луком и стрелами. Но все новоприбывшие горели желанием послужить государю и отечеству, уняв неведомо откуда взявшуюся крамолу.
Какой силой разносилась весть среди служивых помещиков – ведомо, наверное, лишь Господу Богу да еще Корнилию, расстаравшемуся ради такого дела. Но к утру вокруг меня, разрастаясь, словно снежный ком, катящийся с горы, шло по московской дороге целое конное войско, продолжавшее с каждой верстой усиливаться.
Во главе его находился ваш покорный слуга в тех самых подаренных кузнецами серпуховскими трех-четвертных латах. Поначалу, я не собирался их одевать, обходясь своим помнившим лучшие годы кожаным камзолом, который честно говоря, в глубине души считал если не заговоренным, то уж наверняка счастливым. Однако все присоединявшиеся к нам служивые люди непременно желали увидеть царя и, мягко говоря, удивлялись скромности государева облачения.
В общем, как говорится, положение обязывает и я приказал подать мне столь кстати сделанный подарок. Тем более что ничего иного у меня все равно под рукой не имелось. Вид, впрочем, получился вполне внушительный и подданные, что называется, прониклись.
Старшие каждого из отрядов поначалу самовольно, а потом уже словно по заведенному сам собой сложившемуся порядку подъезжали ко мне, называли себя и силу своей дружины. Я милостиво кивал и мановением руки указывал им место в строю, заодно стребовав с дьяка Грамотина вести полный список всех явившихся по государеву зову.
Слух о том, что царь идет на столицу с большим войском успел опередить мою маленькую армию, так что как только мы подошли к Москве, нас уже встречали. Сначала небольшие группки людей, при виде вооруженных всадников тут же валящиеся на колени и смиренно ожидавшие своей участи, а потом целые депутации с хлебом и солью встречали «избавителей».
Странный все-таки народ москвичи. Ухитрившиеся пережить Смуту горожане с одной стороны были резкими, как детский понос. Оружие или на худой конец кистень, имелся у каждого и как только начинались беспорядки, они без тени сомнения пускали его в ход. Но потом начинались погромы, и их непременные спутники пожары, после чего на народ внезапно снисходило прозрение. «Что же мы натворили!» И теперь те же самые люди с лихорадочным блеском в глазах встречали своего царя и искренне ждали от него милости.
Впрочем, каяться и сдаваться поспешили далеко не все. Немалое число горожан успевших сбиться в крупные, числом до нескольких сот бойцов шайки вовсе не желали прекращать столь прибыльное дело как разбой и уж тем более возвращать награбленное. Укрепившись в самой бедной замосковорецкой слободе, которую так и называли «Голутвенной» и подмосковном селе Семеновском, они соорудили по их окраинам нечто вроде баррикад и сели в крепкую оборону.
- Эй, православные, царь идет, бегите, – крикнул всколоченный рябой мужичонка, - не то все на кол попадем!
- Стой, курвины дети! – заорал на вздумавших было последовать умному совету выбившийся во время погромов в атаманы приказный ярыжка [1] Ванька Харламов. - Не наш это царь, а немецкий! С немцами на нас и идет. Бей их, не боись!
- Нет, - покачал кудлатой головой соглядатай. – Иноземцев не видать. Дворянская конница с ним.
- Ты что мне перечить вздумал! – разъярился главарь. – Чем наши кровопивцы лучше латинских? Такая же сарынь [2] и бить их нужно так же!
- Как же, бить, - угрюмо отозвался чернобородый Семен, служивший некогда в стрельцах. – Они, чай, в бронях да с огненным боем. Не сдюжим!
Правда, наученный прежним горьким опытом он не стал кричать и доказывать свою правоту, а напротив, постарался незаметно ретироваться. Поучаствовав в разграблении нескольких лавок в Китай-городе, он успел разжиться кое-чем ценным и теперь вовсе не собирался складывать буйную голову под саблями царских ратников.
На его счастье, Харламов не заметил этого маневра, поскольку в этот момент давал наставления своему подручному.
- Слышь, Кузьма, возьми десяток ребят, да подпалите несколько изб.
- Так ведь пожар начнется – изумился тот. – Мужики свои халупы тушить кинутся, кто же тогда с немецкими прихвостнями драться станет?
- Вот и хорошо, вот и ладно, - оскалился Ванька. – Неразбериха начнется, глядишь, не до нас им станет. А мы тем часом и уйдем!
- Сделаю, - осклабился сразу же повеселевший подручный и побежал исполнять приказ.
- Ступай с Богом, - напутствовал его главарь, после чего развернулся к остальным и стал искать глазами Семена.
- Эй, православные, где этот, как его, чернобородый?
- Да, кажись, только что тут был, - разводили руками восставшие.
Хотя остро вспыхнувшее недовольство народа было направлено против иноземцев вообще и беженцев в частности, главными пострадавшими как всегда оказались русские. У кого-то сгорел дом, кому-то разнесли лавку, третьего во время поисков всеобщей гармонии и справедливости ненароком проломили голову и так по всей Москве.
Беженцы, настрадавшись в своих Европах, конечно, получили на орехи и у нас, но большей частью сумели уцелеть, затворившись на Кукуе и иных слободах, куда их разместили по прибытию. Главную роль в спасении их сыграли совместные усилия рейтар и мушкетеров фон Гершова, стрельцов Стремянного полка Пушкарева и так вовремя прибывшего боярина Вельяминова, взявшего в самые горячие часы на себя заботу о столице моего царства и защиту многих тысяч новоприбывших переселенцев.
А вот члены Боярской думы себя, мягко говоря, не проявили. Большинство из них или в панике бежали из столицы, или, похватав самое ценное, заперлись вместе с домочадцами в Кремле, усиленно делая вид, что происходящее за речкой Неглинной их никак не касается. Но разбор полетов еще только предстоял, а пока же перед нами стояли более насущные проблемы.
Войдя в город мы, первым делом рассеяли толпы бунтовщиков, осаждавшие Кукуй. Наслышанные о богатствах тамошних обывателей, они все это время упорно пытались его захватить, но, наткнувшись на упорное сопротивление, раз за разом откатывались. Тем не менее, соблазн оказался столь велик, что алчущие иноземной крови, а паче всего чужого добра? упорно не желали добровольно расходиться, пока перед ними не появилась дворянская конница.
Трудно сказать, на что рассчитывали восставшие, но вид суровых и вооруженных до зубов ратников, да еще и во главе с самим царем сильно охладил их пыл. После первого же данного нами залпа, большинство восставших начали разбегаться, бросая на ходу оружие, и лишь самые упертые попытались оказать сопротивление, но были разом сметены и перебиты. За остальными вскачь бросились размахивающие саблями всадники поместной конницы, соревнуясь между собой, кто больше приведет пленных.
- Вот что, господа хорошие, - предупредил я их еще до начала боя. – Помните, что все бунтовщики суть мои подданные, а стало быть, все равно, что дети. Заблудшие, бестолковые, но дети. А посему приказываю зверств не чинить, кровь без надобности не лить, малолетков не бить, с бабами не воевать! Всем понятно?
- Может лучше посечь крапивное семя? – осторожно поинтересовался некстати высунувший нос Грамотин. – Другим для острастки.
В другое время я послал бы дьяка ко всем чертям, чтобы не умничал, когда его не просят, но теперь на меня смотрели сотни людей, взявшихся ради меня за оружие, и в глазах их читался тот же вопрос.
- А подати, когда все уляжется, ты платить будешь? – осведомился я, после чего обратился уже ко всем. – Вот что, господа дворяне и дети боярские, я вам скажу. Государство наше велико и обильно, много в нем земли и лесов, а также богатств всяких, но вот народа мало. И не стоит его попусту губить. Поэтому действовать будем так. Коли бунтовщик милосердия нашего не ценит и сдаваться не желает, бейте его без всякой жалости! Но уж если он сдается, так придержи саблю…
- И тех, кто душегубством отметился тоже миловать прикажешь? – криво усмехнулся серпуховский дворянин Алексей Жилин.
- А вот для этого, слуги мои верные, есть Разбойный да Земские приказы и суд. Проведут дознание и если вина есть, то накажут. Самых злых смертью, иных ссылкой, прочих посекут для порядка, а кого может и так отпустят. К примеру, в Сибирь на вечное поселение. Пусть тоже пользу по мере сил отечеству нашему приносят!
- Ишь ты, - покрутил головой помещик. – Ну да на все твоя царская воля. Прикажешь казнить, будем казнить, а нет и так ладно.
- Тогда с Богом! – велел я, а про себя подумал, что если позволить сейчас бессудные расправы, то до зачинщиков следствие может и не доискаться.
Получив приказ, конные дворяне двинулись на ходу разворачивая строй. Сначала шагом, потом перешли на легкую рысь, а перед тем как врубиться в толпу бунтовщиков перешли в галоп. Те, у кого имелись в ольстрах и за поясами пистолеты, разрядили их по мятежникам, а потом пустили в дело сабли и пошла потеха.
Восставшие, правда, тоже оказались не лыком шиты. Хотя настоящих копий у них за редким исключением не имелось, прочим вполне хватало дубин, оглобель и вывернутых из заборов кольев. Многие москвичи довольно ловко владели этим эрзац-оружием и сильными ударами ухитрялись вышибать боярских детей из седел, а потом на них наваливались с топорами остальные.
Однако, как говорится в народе, сила солому ломит, конница принялась теснить бунтовщиков, а там же где дворянам удавалось прорвать строй, тут же начиналась резня. К тому же, осажденные в Кукуе немцы заметили, что к ним идет подмога, и уже строились для атаки.
Затем загремели барабаны, и из ворот стройными рядами вышла настоящая баталия ощетинившаяся пиками. За ними гурьбой последовали мушкетеры, тут же выбежавшие во фланги, поддержав атаку пикинёров дружными залпами.
Оказавшись меж двух огней, восставшие дрогнули и бросились в бега, спасая свои жизни и свободу. Так что скоро все было кончено.
- Рад видеть ваше царское величество в добром здравии, - любезно поприветствовал меня командовавший атакой баталии фон Гершов.
- И тебе не хворать, - усмехнулся я с высоты седла. – Много потерь?
- Пока трудно сказать, - пожал плечами барон. – Но внутрь мы их не пустили. Так что дома целы и обыватели по большей части тоже.
- Ладно, коли так. Теперь пора двигаться дальше. Оставь сколь требуется для охраны, а с остальными выдвигайся за мной.
- Слушаюсь, государь.
К сожалению, чем дальше мы продвигались к центру города, тем больше жертв и разрушений встречалось нам на пути. Неубранные трупы, разбитые и разграбленные дома и торговые лавки. Особенно сильно пострадал Китай-город, а вот стрелецкая слобода и Кремль уцелели. Что впрочем, было неудивительно. В первой нашлись вооруженные и решительные люди, сумевшие дать укорот грабителям, а второй был огорожен высокими стенами и рвом, через которые бунтовщики не сумели перебраться.
Надо сказать, что встретили нас настороженно. Стрелять из пушек, правда, не стали, но и ворота открывать не торопились. И лишь когда я в сопровождении Корнилия выехал вперед и снял шлем, на воротной башне началась суета.
- Откройте своему царю! – зычно крикнул мой телохранитель и сделал знак горнисту, чтобы тот протрубил.
- Государь, ты ли это? – крикнул какой-то ратник, выглянув из бойницы.
- А вы, вашу мать, кого ждали? – вызверился я. – Ну-ка открывайте, пока целы!
- Сейчас, батюшка! – отозвался служивый и тут же исчез из поля зрения.
- То-то же, - скривился я, но кричать, обещая кары небесные, не стал.
Однако время шло, а ворота так и оставались недвижимыми и в какой-то момент я потерял терпение.
- Вы, что б вас так и раз этак, там околели все что ли?!
- Нет, мой кайзер, все живы, - высунулась из бойницы мальчишеская голова. – Просто солдаты разбирают завал.
- Петька, это ты что ли? – удивился я.
- Да.
- Какого черта, прости господи, ты тут делаешь?
- Во дворце ужасно скучно, вот я и пришел посмотреть.
- Зашибись! – покачал я головой, после чего снова спросил, - Как там наши?
- Все в порядке, мой кайзер, - правильно понял меня мелкий проныра. – Нас с принцессами хорошо охраняют.
- Оно и видно, - усмехнулся я. – Надеюсь, Дмитрию хватило ума не последовать за тобой?
- Как можно, государь? – искренне удивился парень. – Это я последовал за его высочеством!
- Что?!
- Я здесь, отец! – появилась еще одна голова в бойнице.
- О, нет!
- Мы с Петером пошли на разведку…
- Клянусь богом, кое-кто в Кремле не переживет сегодняшний день!
В этот момент ворота все-таки открылись и я, пришпорив своего коня, не разбирая дороги, влетел внутрь. Судя по количеству бревен, камней и еще какого-то хлама, валяющегося по обе стороны от проезда, осажденные постарались на славу, когда заваливали проход. Однако мне почему-то не хотелось хвалить их предусмотрительность. Впрочем, и ругаться на рядовых стрельцов явно не стоило, тем более что к воротам спешно приближались фигуры покрупнее.
Походу здесь собралась вся или почти вся Боярская Дума. Одни, как Шеин были в полном воинском облачении и с оружием, другие вроде Романова в парадных ферязях и высоких горлатных шапках, третьи, очевидно, не успели толком одеться при бегстве и теперь выглядели не слишком презентабельно. Особняком стоял Филарет в окружении клира. Судя по всему, они только что закончили молебен и теперь выделялись полным облачением.
- Отец! – кинулся ко мне на руки Дмитрий, а следом за ним и Петька и, возможно, именно это спасло кое-кого от немедленной расправы.
Я тут же соскочил с седла и бросился обнимать своих мальчишек.
- Эх, вы, неслухи!
- Почему ты не взял меня с собой? И Петера?!
- Да, и меня!
Разумеется, взять их с собой я не смог бы в любом случае. Просто потому, что им еще рано сидеть в седле, а брать с собой карету... ну, вы понимаете? Да, пришлось бы тащить целый обоз с припасами и слугами, которые смогли бы заботится о детях и какая тогда к лешему инспекция? И самое главное, сколько бы она продлилась? Тут, как выяснилось, столицу и на неделю нельзя оставить без присмотра.
- Я думал тут безопаснее, - вздохнул я, особо выделив слово «думал». – Вокруг мои верные люди, они смогут приглядеть за вами и уберечь от беды.
- Помилуй, батюшка, - правильно поняли ход моих мыслей бояре и начали опускаться на колени.
Страшно не люблю этот рабский обычай, но тут уж никого не удерживаю. Ибо накипело.
- Куда, позвольте спросить, смотрели в Разбойном и Земском приказе? Почему вовремя не узнали о готовящихся беспорядках и не пресекли?
- Прости, государь, не уследил, - глухо ответил Романов, еще ниже склонив седую голову.
- И как так получилось, - обернулся я к Шеину, - что царь сам должен собирать ополчение, а в Разрядной избе никто и не почесался?
- Что уж там, виноваты мы, - отвечал герой обороны Смоленска. – Уж больно быстро все произошло.
- И почему, в бога душу мать, ни одна сволочь не приглядывает за царской семьей, а все заняты, черт знает чем! – окончательно не выдержал я и начал ругаться, на чем свет стоит.
- Помилуй, - завыл первый судья приказа Большой казны Шереметев, в ведении которого как раз и находилась царская резиденция вместе со всем двором, а так же поварнями, ткацкими и швейными мастерскими и всеми прочими службами.
- Значит так, - зло посмотрел я на лучших людей государства. – Если через пять минут…
Сказать, что случится через такой короткий промежуток времени, я не успел, поскольку с башен кто-то заорал дурным голосом, - пожар!
- Где? – задрал я голову, пытаясь рассмотреть кричавшего.
- Везде, – растерянно отозвался часовой. – По всей Москве задымило!
- Твою ж дивизию, - выругался я и как ужаленный побежал на стены, громыхая несуразными в данной ситуации доспехами.
Над столицей и впрямь тут и там поднимались дымы, а кое-где уже и полыхало.
- Вот это да! – с боязливым восхищением хором воскликнули оказавшиеся рядом Митька с Петькой.
- Что творят ироды… Они ж пол-Москвы спалят! – охнул взобравшийся за нами следом патриарх.
- Вот что, Владыка, - вздохнул я. – Твой полк сейчас где?
- Патриаршие палаты охраняет.
- Выводи его в город и занимай Замоскворечье, пока оно не запылало. Если где гореть начнет – тушите, поймаете поджигателей – рубите. В общем, действуйте.
- Маловато нас для эдакого дела.
- Монахов привлеки. Царедворцам ведра раздай. Что хочешь делай, а чтобы огонь дальше не распространялся.
- Все исполню, государь. Сам-то ты куда?
- Заканчивать надо с бунтом, а затем пожар тушить.
- Батюшка мы с тобой! – снова высунулись мальчишки.
- Вот еще что, - вздохнул я. – Поскольку на нянек и спальников надежды никакой нет, присмотри сам за этими двумя огнеборцами.
- И это исполню, - кивнул Филарет, после чего размашисто благословил меня, - пусть тебя бог хранит, царь православный!
- Только на него и надежда, - скрипнул я зубами и так же резво побежал вниз.
Дмитрий с Петером хотели было воспользоваться моментом и технично смыться, но патриарх был не тем человеком от кого можно легко ускользнуть.
- Стоять чада! Али не слышали, как царь вас моему попечению поручил?
- Но Владыка!
- Ничего не ведаю, сказано стоять, стало быть, выполняйте. Не то враз березовой каши отведаете. Я вам не Шереметев, у меня не забалуете!
- Ну, уж принца-то вы, ваше святейшество, пороть не станете, - рассудительно заметил Петер, опасливо косясь на патриарха.
- Вот ты за обоих и получишь, - не растерялся глава русской церкви, - а станешь умствовать, так и втройне.
- Я – лютеранин, - набычился мальчишка.
- А я – поп, мне и окрестить не долго!
Сраженный последним доводом юный приятель царевича тут же замолк и старался более не отсвечивать.
Что такое пожар в деревянном городе? Это ад. Одно спасало – пока сильного ветра нет. А на небе даже тучки появились, вот бы сейчас дождиком ливануло с высоты, какая подмога огнеборцам! Но нет, ни капельки, а потому мы мчались сквозь огонь и дым, чтобы вышибить из города бунтовщиков, после чего можно было приступить к тушению пожаров.
К счастью, народ уже и сам стал отходить от развернувшейся в столице кровавой вакханалии. Увидев, что власть наконец-таки появилась и занята их спасением, люди сами выходили из домов, и, выстраиваясь тут же в цепи, передавали друг другу ведра. Там где потушить не получалось, горящие терема, избы и сараи раскатывались по бревнышку. Из охваченных пламенем домов выносили немощных и угоревших, выводили из клетей скотину.
А мы тем временем, двигались дальше, пока, наконец, не добрались до Голутвенной слободы. Там тоже пылало, но нечего было и думать, что прорваться внутрь, потому что озверевшие защитники стояли насмерть. Когда дворянская конница попыталась нахрапом прорваться внутрь, на нее со всех сторон кинулись вооруженные дрекольем бродяги и принялись избивать не ожидавших такого горячего приема боярских детей. К тому же, не слишком богатые на пороховое зелье ополченцы успели растратить свои заряды и не смогли поддержать атаку стрельбой.
В общем, после недолгой, но отчаянной схватки подмосковные помещики не выдержали и были вынуждены откатиться назад.
- Пороху бы, - еле выдохнул чумазый от дыма дворяинин, едва не свалившись с коня рядом со мной. – Без огненного боя не сладим!
- А лучше пару рот пехоты, - заметил я, лихорадочно осматривая окрестности в поисках решения.
- Или хотя бы воды. Мочи нет терпеть жажду.
- Дайте же человеку пить! – крикнул я, но, как на грех, все фляги оказались пусты, а ни колодца, ни ручья поблизости не имелось.
- Отходить надо, - шепнул старавшийся держаться рядом Грамотин, но я в ответ так бешено взглянул на него, что у дьяка сразу же пропала охота давать советы.
Так уж случилось, что я, пройдя охваченную бунтом Москву, до сих пор ни разу не то чтобы не пустил в дело шпагу, ни разу даже не обнажил ее. Никто, полагаю, находясь в здравом уме, не обвинил бы меня в том, что я боюсь крови, но… убивать своих подданных, пусть и бунтовщиков мне почему-то страшно не хотелось. Да, уже завтра начнутся суды и многих из них потащат на плаху, а я буду утверждать приговоры, но…
- Кажется, время пришло, - вздохнул я, спешиваясь.
- Не пускайте его! – вскрикнул Грамотин, видимо догадавшийся, что именно я задумал и вместе с другими дворянами встал между мною и мятежной слободой.
- Не позорь нас, надежа, - попросил хотевший пить воин, – нешто мы сами с татями, шишами подзаборными не сладим?
- Не нужно вам встревать в это, - вторил ему Михальский. – Не царское дело, с холопами биться!
- Гляди, подмога! – радостно взвизгнул не перестававший следить за окрестностями дьяк.
Я оглянулся и в самом деле увидел, как к нам на помощь спешат конные драгуны, за спиной у каждого из которых сидел стрелец с бердышом, а впереди них скакал высокий боярин в блестящей кирасе и шлеме. Заметив нашу заминку, он тут же приказал своему воинству строиться, причем первых двух шеренгах встали всадники, а сразу за ними спешившиеся пехотинцы.
- Товсь! – проревел их командир, выдернув из ножен палаш.
Оказавшиеся впереди драгуны вытащили из ольстр карабины и взвели курки.
- Пли!
Стройный залп хлестнул по восставшим свинцом, после чего пришедшие к нам на помощь ратники тут же рванули в атаку. Такого напора мятежники выдержать не могли и сначала немного поддались назад, а затем и вовсе бросились разбегаться, в надежде спасти свои жизни. Вот только спрятаться в охваченной пожаром слободе было негде. С одной стороны огонь, с другой озверевшие от неожиданно упорного сопротивления и потерь дворяне. И никто, даже я, теперь и не думал их останавливать.
- Здрав будь, государь, - с достоинством поклонился мне боярин и снял шлем.
- И ты на все четыре ветра, Никита, - горько усмехнулся я. – Так у вас, кажется, в Архангельском граде говорят?
- Ага, - согласился Вельяминов, давно переставший удивляться моим словам. – Рыбаки тамошние так меж собой здороваются.
- Вовремя ты, брат, подоспел. Хотя, признаться, я тебя давно ждал. Что не ехал?
- Не гневайся, Иван Федорович, - отвечал мне воевода. – Уж больно дел много.
- Знаю, друг мой, все знаю. Наслышан о твоей службе, и о проекте Гостиный двор в камне перестроить, и уж тем более о том, что ты в своих вотчинах канатные мануфактуры завел.
- Не о своем прибытке радею, - немного смутился Никита, - но токмо о пользе государственной…
- Да я не в претензии, - успокоил я старого друга. – Просто, понимаешь, какое дело, ты мне сейчас здесь нужен.
- На все твоя царская воля, - пожал плечами тот, - а только нешто в Москве людей служилых не стало?
- Людей-то много, верных мало, а толковых и вовсе наперечет… короче, хватит рассусоливать, дел много. Приехал, вот и впрягайся, а хомут я для тебя всегда сыщу, даже не сомневайся!
- Вот за это, благодарствую. Всегда рад твоей царской милости услужить!
- Ваше величество, - снова высунулся Грамотин, - не повелите ли сыск начать по горячим следам? Не то, помяните мое слово, поздно будет. Разбегутся окаянные, не сыщем потом.
- То же верно, - вынужден был согласиться я. – Значит так, раз вызвался, на тебя это дело и нагружу. Возьми у Вельяминова с десяток стрельцов, да у Михальского с полдесятка и имайте воров. С теми, кто за оружие взялся, делай что хочешь, но дознайся до имен зачинщиков. К прочим имей милость. С этого момента, ты – ведаешь всеми делами в Земском приказе. Докладывать о ходе следствия будешь мне лично каждое утро, а если дело важное приходи сразу же.
- Благодарю за доверие, ваше величество, - бросился ко мне дьяк и поцеловал руку в латной перчатке, прежде чем я успел ее убрать. – Жизнь положу, а все исполню!
- Ну-ну, - хмыкнул я, и, взобравшись с помощью рассыпавшегося в любезностях чиновника в седло, велел своим людям, - трогай!
- Не слишком ли вы приблизили этого человека, государь? – негромко спросил меня Михальский, как только мы отъехали. – О нем известно не так много и среди этого мало хорошего!
- Думаешь, предаст?
- Кто знает, - пожал плечами литвин. – Но прежде он не был замечен в верности!
- Не он один. Что же до прочего… а ты у меня зачем? Телохранитель? Вот и приглядывай!
- Как будет угодно, - приложил руку к сердцу бывший лисовчик и, немного отстав, занял место за моей спиной слева от Вельяминова.
Обратный путь занял немало времени. То тут, то там нам преграждали дорогу пожары и горожане, пытавшиеся их тушить. Иной раз я приказывал спешиваться и пособить в этом тяжком деле, но часто помощь уже запоздала, и оставалось только смотреть, как пылают терема и хозяйственные постройки.
Кремля мы достигли только вечером, грязные, пропахшие потом и дымом, многие были ранены, да еще сверх того и обожжены. Страшно хотелось есть, а пуще того пить, да еще, пожалуй, помыться. Едва мы проехали через ворота, и остановились у коновязи рядом с Золотым крыльцом, к нам со всех сторон бросились слуги и холопы. Стали принимать лошадей, помогать спешиваться пораненным.
- Слушай сюда, - велел я встречавшему меня стольнику. – Людей и лошадей напоить, накормить и разместить.
- Все исполним, государь, - торопливо закивал тот, опасливо косясь на моих закопченных и окровавленных спутников.
- Смотри, проверю! – бросил я напоследок и пошел наверх по ступенькам крутой, выложенной белым тесаным камнем лестнице к Грановитой палате.
Зачем меня туда понесло, точно сказать не могу. Просто захотелось войти внутрь тронного зала Кремлевского дворца и увидеть, что здесь все по-прежнему. И надо сказать, у меня получилось. Все, действительно было как раньше.
Вдоль стен палаты на дубовых оббитых драгоценным красным бархатом скамьях теснились члены Боярской думы. Холеные, сытые, чистые и принаряженные. Вокруг них, под сводами арок толпились чины поменьше, стольники да стряпчие и имевшие допуск во дворец московские дворяне. А из углов встревоженно выглядывали прочие придворные и слуги.
Звонко ступая по поливным плитам пола подкованными каблуками ботфортов, я медленно прошел по залу и как был, грязный после долгого марша и боя, пропахший на улицах столицы порохом и гарью от пожаров, сел на трон. Ошарашенные моим внезапным появлением бояре и их прихвостни стояли безмолвно, будто мешком ударенные, не смея ни сказать, ни опустить глаза. Так продолжалось довольно долго, пока я, наконец, не нарушил молчание.
- Ну что, слуги мои верные, - тяжело роняя слова, начал я. – От двух напастей я сегодня с Божьей помощью Москву уберег. Осталась еще одна…
[1] Ярыга – служитель в Приказе. Полицейский. Ярыжка – тоже самое, только младший.
[2] Сарынь – сволочь. (устар.)
Спасибо за чтение
Вернуться к книге