Азкен: Должник

Пролог. Конец?

Какая странная ирония. Бог смерти умрёт через несколько минут. Я, тот, кто провожает людей в загробные планы, тот, кто завершает цикл жизни, сам скоро исчезну. А кто проводит меня? И куда я попаду? Куда отправляются умершие боги? Как же глупо… Глупо и курьёзно.

С лёгкой усмешкой подумал Дэбт — первозданный владыка, отвечающий за конец всего сущего в этом мире.

Мы проиграли войну. Практически все мои братья и сёстры мертвы. Последние, как Тепрак — некогда грозный бог морей и океанов, — ныне попрятались в самые тёмные и глубокие дыры в надежде, что их не найдут.

Как же низко мы пали… во всех смыслах.

Мы так смеялись, когда появились первые люди — выродившиеся из эльфов, покинувших свои земли. Они были такие несуразные и слабые. Потомки лесных, которые сами были потомками высших… копии копий.

Никто не тревожился, когда они начали занимать всё новые и новые земли. Мы закрывали глаза на их растущие селения, на то, как множились их потомки. Лишь улыбались, посылая им то беды, то блага — игрались, словно кот, дразнящий жабу, пойманную в пруду у дома хозяина.

А что в итоге? Люди обрели тысячи и тысячи чувств, страхов, желаний, бед и страданий. Их стало слишком много, и, сами того не осознавая, они сотворили новых, подобных себе богов. Сотни разных сущностей: бог хорошего урожая, бог улова, бог сумерек, зимней ночи, летнего дня… бесчисленные покровители всего, что только можно вообразить.

Да что уж — даже смерть. Я управлял всем один. Сам решал, кому и когда пересечь границу бытия. А теперь… бог смерти во сне, бог смерти в бою, бог болезни, бог мученической гибели, бог казни, бог последнего дыхания и ещё с десяток разных смертей. И на каждую кончину — свой божок. Абсурд.

К сожалению, абсурда стало слишком много. Так много, что он убил всех нас. Наша гордыня — тех, кто создал этот мир, — не позволяла обращать внимания на нелепых людей, а затем и на их нелепых богов. Пока они не окрепли и не пошли против нас войной. Страшной, истребительной бойней.

«Как же я зол и огорчён нашей беспечностью», — думал, сидя на тёмной, выжженной земле, умирающий бог. От его роскошного, чёрного, как пустота, доспеха поднимался медленный дым того же цвета. Серые агатовые волосы рассыпались в пепел и падали ему на плечи. Его бледное лицо оставалось бесстрастным: ни одной морщины на умирающем лике, лишь задумчивость и скорбь. Только в антрацитовых глазах ещё тлела частичка божественного.

«Ничего, ничего… Кому, как не мне, знать, что всему приходит конец», — сжимая в ослабевшей руке угольно-тёмный кристалл, думал Дэбт. Второй руки уже не было: из обрубка в районе плеча тоже поднимался чёрный дым.

И этот конец приношу я. Первозданный бог. Тот, кто родился со смертью одновременно и исчезнет вместе с кончиной мира. У каждого из этих недоразумений, что уничтожили нас, настанет последний час. Тогда я вернусь, чтобы забрать уже их жизни и отправить в пустоту навечно. Ведь Дэбт — смерть — всегда приходит в самом финале.

Отголоски последних мыслей ещё долго витали вокруг горстки праха, покоящейся на безжизненной, сгоревшей пустоши среди искорёженных в муках обломков почерневших от копоти деревьев. И лишь тёмно-угольный кристалл, лежащий в центре кучки пепла, жадно впитывал последние эмоции умершего бога смерти.

Глава 1. Провожающие в последний путь.

— Это самое дурацкое призвание на свете, — пробормотал Пал, выбрасывая очередной ком земли из уже довольно глубокой ямы.

Мало того что на работе всё своё время проводишь в одиночестве, так ещё и после неё на тебя косят взгляд. Другие жители деревни боятся смерти и всех, кто так или иначе с ней связан.

— Да ерунда, сын! — откликнулся сверху грузный голос. — Могильщики — очень достойная профессия. Мы помогаем людям уйти в иной мир. К тому же, у нас всегда зарезервировано лучшее местечко на кладбище!

— То же мне, привилегия! — буркнул Пал, швырнув вверх ещё один ком мокрой земли.

Борк, отец юноши и кладбищенский рабочий со стажем более тридцати лет, заглянул за край могилы.

Молодой человек стоял по щиколотку в грязи и воде. Худощавое, бледное лицо было перепачкано землёй, а серые глаза сверкали недовольством. Да и тёмные волосы, слипшиеся от почвы и глины, стоило бы хорошенько вымыть после смены.

Действительно, его сын не был красавцем: тонкий шрам через левую часть губы также не прибавлял привлекательности. Зато парень был начитан и удивительно эрудирован для своей деревни, где многие и читать-то не умели. Впрочем, красота для могильщика была не нужна. Борк гордился сыном: из него выходил отличный преемник.

— Ты лучше заканчивай побыстрее — и наконец-то отправимся домой. Нам ещё поужинать успеть надо.

— Да закончишь тут быстрее, — парировал Пал. — Ещё метра полтора вглубь копать, и этот невыносимый дождь...

— Сын, ты же знаешь, — проговорил Борк, — наша деревня стоит на границе Леса Скверны. Если не делать могилы достаточно глубокими, местная магия может поднять мёртвых и заставить их бродить по деревне. Такое себе удовольствие. А если ещё и начнут на людей бросаться — вообще пиши пропало!

— Да знаю, знаю, — на очередном взмахе лопаты ответил юноша. — Но батрачить мне от этого не легче.

— Ладно, я пока передам дежурство сменщику и вернусь за тобой. Постарайся закончить к моему приходу.

С этими словами Борк удалился, оставив Пала одного в сырой яме.

***

Сом, лысый и сморщенный старик, медленно готовился к ночной вахте. Он аккуратно раскладывал на скамейке в сторожке плед, на котором предстояло спать, соломенную подушку и небольшое шерстяное одеяло.

Утром состоятся важные похороны местного зажиточного купца, для которого малыш Пал сейчас так упорно копает яму. А скучнее дежурств на кладбище по ночам нет абсолютно ничего на свете.

За все шестьдесят лет стажа Сома, только один раз мертвец выбрался наружу и бестолково бродил по территории капища. И то — тогда ещё молодой могильщик всё проспал. Лишь утром обнаружил беглеца, лежавшего не на своём месте, вздохнул, закопал его поглубже — и дело с концом.

С другой стороны, воры и расхитители по этой причине боятся появляться под покровом ночи. Вот так выроешь бедолагу, чтобы снять с него посмертные украшения, а он тебя — хвать! — и всё, уже два трупа в могиле.

В общем, сегодня Сома ждало очередное тихое и спокойное дежурство.

Старик снял повседневную одежду и, не спеша, переоделся в длинную льняную ночную рубаху. Глядя на его иссохшее тело, можно было подумать, что он сам давно должен лежать в сырой земле, но вместо этого всё ещё упрямо складывал туда других.

В этот момент в небольшое здание уверенно зашёл Борк.

— Ну что, старче, снова проспишь всю смену? За что тебе только жалованье платят? — с насмешкой спросил напарник.

— За то и платят, что ночи проходят спокойно, — лениво отозвался Сом. — Это ты, чудак, завтра снова станешь до самого рассвета бесполезно выглядывать каких-то монстров да упырей. А я лучше не буду тратить своё время на ерунду и хорошенько высплюсь. И тебе советую! Завтра у вас серьёзная церемония.

Действительно, вчера умер один из самых богатых жителей деревни Мирш, и погребение обещает стать самым заметным за последнее время.

— Пал уже закончил с могилой? — поинтересовался древний гробовщик.

— Практически. Вот пришёл тебе передать смену, — собирая вещи, откликнулся Борк.

— Ну тогда, как уходить будете, закройте кладбищенские ворота на замок. И завтра утром не опаздывайте — не хочу тут долго торчать, — прозевал старый Сом, поудобнее укладываясь на импровизированной кровати.

— Ладно, до завтра! — бросил Борк и, подняв плащ, вышел из сторожки, направившись за сыном.

***

Ужин в небольшой избе Борка был скудным и скорым: хлеб, пара кусков вяленой говядины и уже немного загрубевший сыр. Запивали всё водой из колодца.

Да и некому было готовить полноценную тёплую пищу. Мать Пала сразу после его рождения решила, что не хочет всю жизнь проторчать в доме могильщика и ушла в неизвестном направлении навстречу другой жизни. Так они и остались вдвоём с отцом, никогда более о ней не слышав.

— Сын, завтра нас ждёт серьёзный день. Такие крупные погребения проходят крайне редко, — пробормотал Борк, откусывая кусок мяса.

— Мы должны будем прийти пораньше, достать всю воду из могилы и накрыть её плотной тканью. Далее прибудут люди, начнётся прощание: молитва богам смерти и возложение даров в загробный мир. Подарки для такого человека, думаю, будут серьёзные, поэтому ожидается охрана. Но оно и к лучшему: меньше шансов на происшествия.

— Когда все попрощаются и гроб заполнится дарами, его спустят в могилу. Нам надо будет быстро и аккуратно всё закопать. После этого все отправятся обратно в деревню и, думаю, до позднего вечера будут поминать усопшего в его имении. Ты можешь пойти с ними, я останусь готовиться к ночному дежурству.

— Отец, ты же знаешь, мне не будут там рады! Снова станут странно смотреть, и шарахаться, как от чумного. Я лучше отправлюсь домой читать, — ответил Пал, отмечая про себя планы на завтра.

Несмотря на скромный вид избы, в ней хранилось множество книг: на полках, в сундуке, некоторые даже лежали прямо на полу. Молодой человек тратил всю зарплату на них, скупая всё, что удавалось достать у заезжающих в деревню купцов. Именно торговцы когда-то и научили худощавого паренька искусству разбирать буквы и складывать их в слова.

Его коллекция охватывала почти все области жизни и науки — от трактатов о культивировании диких растений до легенд и преданий северных народов Фрейстаута. У Пала не было выбора, что покупать, зато он обладал поверхностными знаниями во множестве сфер, которыми, увы, было не с кем поделиться.

Так и пролетели последние часы дня. Вымыв голову в бочке с холодной дождевой водой, Пал, при тусклом свете догорающей свечи, читал очередной том. На этот раз труд о расположении островов вдоль побережья Нагара-Ванта, написанный неким учёным-географом Санджем Кисашем.

В ту ночь деревенскому юноше снились моря, дальние экспедиции и свобода.

***

Утром встали ещё до восхода солнца. Уже собранный Борк с трудом растолкал сына, который, похоже, лёг куда позже, чем следовало, чтобы хоть немного выспаться. Короткий завтрак из остатков провизии и в путь.

По дороге до кладбища им не встретился ни один житель. Вместе с людьми дремала и сама деревня Мирш, стоявшая на границе Велирии — между дремучей пущей Бастроуг, где обитали лесные эльфы, и Лесом Скверны, где в глубине чащи скрывались изуродованные злом твари. Но сейчас всё было тихо и спокойно: день только-только начинался.

Когда добрались до кладбища и вошли в маленькую сторожку, Сом даже не проснулся. Храпел он так, что, казалось, все мертвецы под землёй испугались бы подняться.

Борк раздражённо стащил с напарника одеяло. Не помогло. Тогда он начал ожесточённо его трясти. Только после этого старик с трудом разлепил глаза и непонимающе уставился на пришедших.

— Сом, сукин сын! — с яростью прошипел Борк. — А если бы мы были воры или проверка? Нас бы в лучшем случае попёрли отсюда, а в худшем и прирезать могли бы вот так, во сне!

— Но не прирезали же, значит, всё нормально! — лениво потягиваясь, парировал старик.

— Таких, как ты, только могила исправит, — это всё, что смог найти в ответ Борк.

Сом лишь хихикнул на эту фразу:

— Вот уже шестьдесят лет не исправляет!

После недолгих сборов: плед, одеяло, подушка, Сом сдал свою вахту и отправился домой, видимо досыпать. А отец с сыном переоделись в рабочую одежду и приступили к первой задаче: нужно было вытащить из свежей ямы остатки воды, что скопились за ночь.

К моменту начала церемонии могила была глубокой, ровной и сухой. Плотно натянутая грубая ткань прикрывала вход в загробный мир до прибытия нового постояльца. Борк и Пал могли с удовлетворением выдохнуть и несколько часов спокойно наблюдать за процессией.

Желающих проститься с пузатым купцом Вармом было немало, даже несмотря на то, что человеком он был, мягко говоря, так себе. Да и умер не героически — то ли от переедания, то ли от пьянства. Зато был богат, и этого оказалось достаточно, чтобы гостей собралась целая толпа.

Пал заметил среди пришедших молодого купца Сека, приехавшего из Дилии — ближайшего к Миршу города. Это был единственный ровесник юноши, относившийся к нему по-доброму и с кем можно было приятно поговорить. Правда, заезжал он крайне редко, а в последнее время и вовсе почти перестал появляться.

— Надо будет обязательно его поймать после похорон, — подумал Пал.

Дары, которые гости складывали в гроб, соответствовали масштабу печального события: украшения, изделия ручной работы… Двое незнакомых Палу высоких лысых мужчин с одинаковыми шрамами на кистях и вовсе положили туда два увесистых кошеля, набитые золотыми монетами. На такую сумму они с отцом могли бы спокойно прожить несколько лет, совсем не работая. У покойного точно найдётся, что предложить богам смерти, чтобы получить себе местечко получше на том плане.

Всё шло ровно так, как говорил накануне отец. После молитв и подношений гроб с телом опустили в могилу, и люди разошлись по домам поминать торговца. Могильщикам же оставалось завершить работу: как следует засыпать яму, чтобы избежать любых неприятных инцидентов.

Спустя некоторое время дело было закончено. Палу не терпелось разыскать товарища в деревне, а Борку предстояло провести длинное ночное дежурство на кладбище, до самого рассвета.

— Спасибо за помощь, сын. Из тебя выйдет отличный преемник, — устало, но с теплотой произнёс Борк.

— Ага. Я пойду поищу Сека, — без особого энтузиазма отозвался Пал.

— Давай, давай. Хорошо проведи время и увидимся утром, расскажешь, как прошли поминки!

На этих словах молодой человек пожал руку отцу и быстрым шагом отправился в сторону дома, немного привести себя в порядок и всё же заглянуть в дом почившего торговца.

***

В имении купца людей было ещё больше, чем на кладбище. Ну, оно и понятно: бесплатно поесть и попить, никакой дурак не откажется. Пускали практически всех деревенских и тех, кто представлялся другом или родственником почившего. Однако угощения и выпивка Пала не интересовали. После недолгих поисков он нашёл Сека в компании двух знакомых ему девиц. Дочки местного кузнеца явно пытались заигрывать с молодым и богатым парнем из большого города.

Если честно, Пал немного завидовал своему приятелю. Поджарый и загорелый купец имел аккуратные, почти аристократичные черты лица. Светлые, ровно подстриженные волосы привлекали внимание, а уверенная осанка делала его похожим на человека, привыкшего к свободе. Но больше всего юношу поражала сама возможность Сека путешествовать. Ехать куда захочет и видеть мир. Такое Пал мог позволить себе лишь в воображении, листая страницы своих книг.

Как только парень подошёл к ним, барышни поспешно отстранились.

— Они всё так же тебя боятся? — не скрывая усмешки, поинтересовался Сек.

— Тупые деревенщины. Считают, что если я хороню людей, то за мной ходит смерть, — проводя девушек взглядом, ответил Пал.

— Да, так ты точно себе невесту не найдёшь.

— Мне и не нужны такие глупые, суеверные курицы, как эти. Лучше буду один, — резюмировал могильщик.

— Тем не менее я рад тебя видеть, — сказал купец, пожимая Палу руку. — Извини, что стал редко заезжать. Всё больше сижу в гильдии, перебираю накладные. Вот и приехал оттуда, даже почитать тебе ничего не успел захватить в этот раз. Ты-то как сам?

— Да никак, — задумался Пал. — Рою, читаю, рою, читаю... и так день за днём.

— А как отец? — поинтересовался Сек.

— Он, как всегда, учит меня и других жить. Но в целом — неплохо.

— Рад слышать! Пойдём присядем, поделюсь новостями из большого мира.

Так в увлекательной беседе прошёл весь вечер, незаметно перетёкший в ночь. Прощания всё ещё продолжались, а Сек рассказывал Палу о своих путешествиях: как ездил в Фоннланн, видел тех самых железных людей в чёрных доспехах и как замкнуто и недружелюбно они себя вели. Он вспоминал и другие события поездки через весь континент. Слушать было невероятно интересно, и деревенский юноша всё сильнее завидовал своему приятелю.

В какой-то момент Палу показалось, что снаружи кто-то слишком шумит. Но такое бывало — наверняка очередной гуляка перебрал со спиртным и буянит. Он не придал этому значения и продолжил слушать рассказы друга, пока смутьян не ворвался в усадьбу.

Пришедший оказался непосредственно хозяин дома и виновник сего торжества — уважаемый, но абсолютно мёртвый купец Варм. Вот тогда и начался настоящий хаос.

Глава 2. Лучшее место.

Что может сделать один ходячий мертвец группе людей?

Наверное, ничего, если ему противостоит отряд подготовленных воинов. Солдаты просто вытеснят существо в замкнутое пространство и планомерно порубят его на мелкие куски.

Но если это толпа обезумевших от страха крестьян…

Скончавшийся купец не встретил ни малейшего сопротивления — он просто убивал. Слепо, с ожесточённой яростью, не останавливаясь даже для того, чтобы отведать вкуса своих жертв.

Варм пробирался всё глубже в скопление людей с той же неотвратимостью, как пламя пожирает сухую траву, нападая на всех, кому не повезло попасться ему на пути.

Твари подобного рода не обладали сверхъестественной силой или способностями, но могли действовать на пике возможностей своего тела, с поразительной выносливостью. А так как туловище было свежим, сохранившим все мышцы тучного мужчины, восставший без труда ломал конечности тех, до кого успевал дотянуться. Сильные руки сдавливали шеи до неприятного хруста и глухого бульканья, а крепкие зубы легко отрывали куски плоти. Безумный и беспощадный прощальный пир для хозяина усадьбы.

От паники людская масса потеряла весь человеческий облик. Гости топтали друг друга, соседи давили соседей, отчаянно пробиваясь к выходу. Стены, пол и даже потолок окрасились в алый цвет от крови, хлеставшей из ран десятков жертв — тех, до кого добрался живой труп. В воздухе стоял тяжёлый запах железа и пота, а приятная музыка сменилась на крики ужаса и стоны умирающих.

При всём кошмаре, что творился вокруг, Пал, на удивление, сохранял ясный рассудок. Он думал лишь об одном: где сейчас его отец?

Прижавшись к дальней стене у окна, юноша лихорадочно размышлял:

Как такое могло произойти? Почему Борк не дал сигнала тревоги? И как упырь вообще смог выбраться? Они ведь точно закопали могилу на совесть... Нужно срочно бежать на кладбище, чтобы понять, что произошло.

Время не ждало.

Парень знал, что мертвеца можно было убить тремя способами:

Первый — порубить его на небольшие части, чтобы чудовище больше не могло действовать, ведь даже отдельная рука или голова могли жить независимо от своего хозяина и принести большой вред.

Второй — дождаться солнечного света, от которого труп просто падал замертво и до следующей тьмы не подавал никаких признаков движения.

И третий, финальный способ — соль. Она с лёгкостью разъедала плоть этих созданий. Но чтобы убить пробуждённого данным методом, нужен был минимум большой мешок. А кто вообще носит такие баулы с собой? Хантеры, что охраняли границу Скверны от монстров, часто имели при себе небольшие кошели с солью, но они долго тренировались метко кидать её в органы чувств злых существ, ослепляя и лишая их дееспособности.

Пал не обладал возможностью порубить тварь или засыпать её разъедающими кристаллами, да и до рассвета было очень долго. Поэтому было принято единственное верное решение в данной ситуации — бежать.

Резким рывком юноша схватил со стола канделябр с догорающими свечами и со всей силы метнул его в ближайшую оконную раму. Натренированные копанием глубоких ям руки без труда разбили стекло.

Действительно, поступок был кощунственным: в поместье находились единственные в деревне настоящие окна. В других избах в проёмы натягивали бычий пузырь или шкуры животных. Но сейчас было не до сохранения ценностей. Да и людей вокруг занимала совсем иная беда.

Следом могильщик схватил за плечо своего оцепеневшего от зрелища приятеля Сека, что сидел слева от него. Бедолага был бледен, как тонкие поганки, которые часто встречались за окраиной деревни, и был похож на безвольную куклу, смотря пустыми глазами прямо перед собой.

Одним рывком Пал поставил его на ноги и, не отпуская руки с плеча, потащил купца к только что созданному выходу. Слава богам, молодой торговец не стал сопротивляться и послушно подался к окну: далее, под толчками приятеля, он бессознательно выбрался на улицу, по пути порезав руку об остатки стекла. Если бы приятели были одни, мертвяк точно бы обратил внимание на свежий запах крови, но сейчас ароматов ему было достаточно.

«Повезло, что мы сидели на первом этаже, так бы точно сломал шею», — подумал Пал, аккуратно выбираясь наружу следом.

Странно, что никто не обратил внимание на то, как они вылезли: люди всё так же толпились у главного и чёрного входа поместья, пытаясь сбежать из кошмара, прыгая друг другу по головам.

Последнее, на что упал взгляд юноши, отходя от здания, — мертвец посреди гостиной разрывает зубами шею одной из двух дочек кузнеца, отвергших его ранее. Кровь так сильно хлестнула из артерии девушки, что хрусталики на люстре, которая висела над ними, стали похожи на рубины.

«А ведь смерть её всё равно нашла, и никакие жалкие предрассудки не помогли», — промелькнула мысль в голове.

Но об этом можно подумать позже — нужно было спешить.

Жители, сумевшие спастись, бежали по своим домам, закрывая на все засовы окна и двери. Некоторые, самые смелые, пытались помочь людям выбраться из проклятой усадьбы купца. Другие сидели рядом: одни — безучастные, как Сек, вторые — в слезах, увидев жуткую смерть своих друзей и родственников. Там же сидел и деревенский кузнец с одной из выживших дочерей.

Наконец, кто-то додумался поднять сигнал тревоги. Резко зазвенел колокол на обзорной башне — самой высокой постройке Мирша. Если повезёт, патрулирующие хантеры услышат звон и прискачут на помощь. Но скольких ещё жителей успеет убить труп Варма к тому времени, не хотелось даже думать.

Пал убедился, что его единственному другу больше не грозит серьёзная опасность, и сразу же побежал в сторону капища, где должен был находиться его отец, по пути снова перебирая десятки вариантов произошедшего, но каждый из них не казался юноше логичным.

«Меньше думать, быстрее бежать. Скоро сам всё узнаю».

Через пять минут бешеного бега парень оказался на месте. Его лёгкие жгло, а глаза слезились. Но, несмотря на это, первое, что бросилось в глаза, — замок на кладбищенских воротах был сорван. Сделать подобное мог ходячий труп, выбегая в сторону деревни в поисках добычи. Времени рассматривать подробности не было, и Пал поспешно вступил на территорию усопших.

Уже с первых шагов по сырой земле кладбища молодой могильщик услышал отчётливый шорох и звон впереди — «возможно, Борк нуждался в помощи». Он снова побежал, однако, выскочив на место захоронения купца, всё стало ясно…

Перед глазами всплыла страшная картина. Его отец лежал без движения в небольшом отдалении от расхищенной могилы, уткнувшись лицом в землю, не издавая совершенно никаких звуков. Из-под него растекалось пятно уже густеющей крови. Рядом со вскрытым надгробием валялись две грязные лопаты.

Шумел не Борк. Звенели мешки, набитые золотом и драгоценностями, прикреплённые к двум лошадям в десяти метрах от него. На спинах скакунов двое всадников активно готовились к отправлению. Высокие, крепко сложенные мужчины были облачены в бежевые плащи, перепачканные землёй и кровью. Капюшоны скрывали их лица, а поводья сжимали руки в серых, запятнанных перчатках.

Смотря на мужчин, Пал сразу же осознал: кровь на их плащах принадлежала отцу. В тот же миг мир поплыл, звуки будто ушли под воду.

Не соображая, что делает, юноша метнулся в сторону убийц. Он никогда не двигался так стремительно, преодолев дистанцию между ними всего за несколько секунд. Пал крепко схватил одного из бандитов за руку, пытаясь скинуть его с коня. Всадник ловким движением отдёрнулся, оставив в руке парня серую, испачканную кровью и почвой перчатку. Оголившаяся кисть оказалась сплошь покрыта шрамами.

«Я точно уже видел такие отметины на похоронах», — мысль оборвалась в тот миг, когда тяжёлый кавалерийский сапог впечатался подошвой прямо в лицо юноши. В глазах помутнело, а по рту растёкся металлический привкус крови. От пинка Пал потерялся в пространстве. Второй, внезапный удар по затылку, нанесённый эфесом меча, окончательно отправил молодого человека во тьму.

Когда парень пришёл в сознание, по-прежнему стояла ночь. «Сколько прошло времени?» Голова жутко болела, губы были сильно разбиты и ощущались раздутыми, как от укусов пчёл, но кровь на них уже запеклась. «Значит, минуло несколько часов». В ушах гудело, однако Пал больше никого не слышал. Следы копыт, уже заполненные водой, вели к главным воротам погоста.

Могильщик на шатающихся ногах зигзагами поковылял к отцу, лежавшему на краю пустой могилы в той же позе, в какой юноша увидел его впервые, вбежав сюда. Пал прекрасно понимал, что произошло, однако, на удивление, не ощущал никаких эмоций.

Добравшись до отца и упав рядом на колени, сын Борка перевернул тело. На нём была единственная, ровная колотая рана в районе груди. Умелый удар клинка пришёлся чётко в цель — смерть была быстрой. Скорее всего, Борк даже не успел понять, что произошло. Отец оставался предан своему делу до последнего вздоха, выйдя отпугивать грабителей в одиночку. Смело, глупо и очень похоже на него.

Разум сохранялся чистым, даже несмотря на физическую боль от ударов по голове. Пал не ощущал накатывающей скорби или жалости. В миг всё пожрало единственное желание — месть. Парень чётко понял, что не останется больше в Мирше. А станет тем, кто принесёт смерть ублюдкам, которые отняли у него отца. Отправит их в последний путь. Отыщет их и расправится с ними, где бы и кем бы те ни были.

Пал аккуратно перенёс бездыханное тело на чистую траву. Предстояло осуществить последний в его жизни профессиональный долг, и уже после отправляться убивать. Но в эти минуты он всё ещё оставался могильщиком. Сходив в сторожку за своей лопатой, парень приступил к раскопке новой ямы, начав дело именно на том «особенном» месте для работников кладбища, о котором пару дней назад шутил Борк.

Юноша рыл остервенело, глухая пустота вытеснила все мысли. Ему было всё равно на собственные ощущения и мир вокруг. Подкоп — ком земли полетел вверх, подкоп — ещё один ком, подкоп…

Внимание Пала обратилось к ожерелью, что лежало в грязи будущей могилы его единственного родственника. Амулет с шнуром из чёрной кожи и с ещё более чёрным кристаллом на нём. Камень был цвета угля и как будто всасывал в себя темноту вокруг.

«Наверное, тут уже был кто-то похоронен», — подумал могильщик.

Такое часто бывало: новые захоронения находились на более древних курганах, и нередко попадались старые кости, доски или вещи прежних хозяев.

Тогда Палу показалось, что найденный кулон отлично подходит под события роковой ночи и воплощение его клятвы забрать жизнь преступников. С этими мыслями испачканные в сырой земле, мозолистые руки потянулись к находке. Камень оказался ледяным, как эмоции, которые ощущал молодой человек в ту ночь. Казалось, мороз от кристалла был единственным подлинным во всём окружающем мире. Пал аккуратно повесил украшение на шею, спрятав его под одежду.

«Надеюсь, этот холод не даст мне никогда забыть, что сегодня произошло», — промелькнула мысль в голове парня.

К восходу солнца место погребения было готово. Он так яростно вгрызался в землю, что справился с работой в три раза быстрее, чем у него когда-либо получалось. Труд забрал последние силы: молодой человек бездумно сел на краю ямы, прямо в слякоть, и потухшим взглядом уставился вперёд, проведя так ещё какое-то время.

В сознание его привёл далёкий голос Сома.

— Боги, что тут происходит? — где-то на входе кладбища проговорил старик. — Борк, ты где? Ты видел, что творится в деревне? Бор… — пожилой могильщик вышел на место, где на траве, с пятном крови на груди, лежал его напарник.

— Мальчик… Нет, не может быть… — побежал к безжизненному товарищу Сом, пытаясь нащупать пульс.

— Сом, ему уже никак не помочь, — вставая с кучи земли в стороне, произнёс Пал. — Его убили преступники, которые обокрали могилу купца. Когда я прибежал сюда, отец уже был мёртв.

По седой бороде полились слёзы.

— А я говорил ему, говорил! Зачем, дурак, лезет не в свои дела! Спал бы себе спокойно ночью — и не тронул бы его никто. Ну почему… нельзя всегда быть таким ответственным! — старик сокрушался над телом.

— Лучше помоги мне достойно похоронить его, — обронил юноша, подходя ближе к печальной картине.

Сом ещё какое-то время сокрушался в рыданиях над почившим товарищем. После вытерев опухшее от слёз лицо углом своего одеяла, отправился на помощь Палу.

Простой деревянный короб они достали из запасов, что хранились в ветхом кладбищенском сарае. Такие ящики делались для тех, кто не мог себе позволить собственное смертное ложе. Конечно, для могильщиков, помимо хорошего места на кладбище, подразумевалось изготовление достойного гроба, но на то требовалось время, которого сейчас абсолютно не имелось. Нужно было отправляться в погоню.

Прощание проходило практически в тишине. Старик и юноша аккуратно поместили тело отца и товарища в его последний ковчег. Сом пробубнил под нос молитву богам смерти и накрыл Борка своим одеялом из овечьей шерсти:

— Друг, может, на том свете ты сладко выспишься и не будешь таким серьёзным… — слёзы снова покатились по его щекам.

Пал достал лопату отца и вложил её ему в руки. Не став читать молитвы, просто произнёс:

— Спасибо тебе за то, кем я стал. Я не опозорю твоё имя и не оставлю твою гибель безнаказанной.

В последний раз взглянув в бледное лицо Борка, они накрыли деревянный короб крышкой. Затем, при помощи специального устройства, состоявшего из нескольких перекладин и толстой верёвки, могильщики аккуратно спустили гроб на дно. А после снова копали, на этот раз погружая останки всё глубже под слоем земли. Сом с улыбкой и влажными от слёз глазами пытался вспоминать весёлые истории, связанные с его напарником. Пал работал молча, погрузившись в глубокие думы.

После того как всё было готово, парень не отправился домой. Он просто лёг спать прямо там, где должен был провести ночь Борк. Сил двигаться больше не было.

Глава 3. Последствия.

Лёгкая качка убаюкивала. Река, словно зевая, тянула лодку сквозь густую серую пелену тумана — такую плотную, что даже гладь воды терялась из виду. Лишь изредка с левой или правой стороны раздавалось глухое эхо. Невозможно было определить, кто являлся хозяином голосов за бортом. Пал стоял на носу своего маленького судна, вдыхая полными лёгкими влажный, холодный воздух, пропитанный тишиной.

Он был на работе — на своём месте. Его создали, чтобы провожать души в домены смерти. Здесь, между мирами, простирался его дом. Ощущалось странное, почти священное умиротворение существа, исполняющего собственное предназначение.

Звуки, доносившиеся из серой мглы, постепенно усилились, отвлекая его от наслаждения моментом.

«Наслаждения? Чем он, собственно, наслаждался? Где он находится? Почему вокруг так пусто и неестественно мрачно?» — тонкие червячки тревоги поползли под кожу, шевелясь где-то глубоко внутри.

«Я ведь провожаю в последний путь тела, а не души…» — мысли скакали в панике, не складываясь в связное объяснение происходящего.

«Где я? Почему я плыву в какой-то лодке?»

Голоса вокруг звучали всё настойчивее, они звали его.

Страх, словно раскат грома, обрушился на юношу. Он заметался взад и вперёд, бегая по дну, будто жук, запертый в стеклянной банке. Желудок болезненно свело, к горлу подкатил густой ком тошноты. Наклонившись за борт, лишь бы не запятнать единственную твердь под собой, Пал застыл.

Под ним, сквозь туманную толщу воды, медленно проступали лица. Их было сотни… возможно, тысячи. Бледные, недвижные, с пустыми глазницами, они безмолвно взирали снизу, не отрывая взгляда. Женщины, старики, дети — даже несколько эльфов.

Среди всех немых ликов, в глубине потока душ, юноша различил один — до боли знакомый. Борк смотрел на него, впиваясь в душу бледными впадинами глаз.

— Пал! Пал! — голоса становились всё громче, почти оглушая.

— Пал, вставай! С тобой хотят поговорить! — Сом тряс за плечи молодого человека, спавшего на узкой скамье в тесной сторожке могильщиков.

Юноша медленно разлепил глаза. Вокруг оказалось знакомое ему помещение. Остатки странного сна, словно вода сквозь сито, быстро ускользали из сознания.

— Хантеры, они тут. Хотят расспросить тебя про ночной инцидент, — не унимался старик.

Осознание нахлынуло мгновенно. Казалось, что это лишь сон, начало того самого странного морока, который он уже и вовсе не помнил. Но нет… всё, что случилось прошлой ночью, было горькой явью.

Юноша поднялся со скамьи. На нём всё ещё оставались штаны и кофта, покрытые толстым слоем засохшей земли. После похорон отца Пал даже не снял ботинки, просто рухнул на узкую, твёрдую лежанку и провалился в беспокойную дрёму.

— Кто там? — хмуро пробормотал парень, пытаясь осознать происходящее.

— Двое хантеров, — повторил Сом.

— Они примчались на звон тревоги примерно через полчаса и уничтожили мертвеца. Повезло, что оказались поблизости. Жертв могло быть куда больше. Сейчас проводят расследование и хотят опросить всех свидетелей. Со мной уже поговорили и отправили позвать тебя.

Пал с трудом поднялся на ноги и направился к выходу. Ему абсолютно не хотелось с кем-то разговаривать, но хантеры люди серьёзные: долго ждать не станут. Сами явятся за ним, если он ещё какое-то время здесь прокопошится.

Молодой человек много читал об их ордене в книгах. Это были своеобразные рыцари, но без доспехов и без кодекса чести. Они клялись защищать людские земли от зла, обитающего в Лесу Скверны. Твари нередко выходили за пределы своего логова, нападая на беззащитных путников, а порой даже на целые поселения.

Орден, насколько знал Пал, существовал уже более семи столетий, всё это время неустанно патрулируя границы. Говорили, что в этих землях у них находилось несколько опорных баз, и одна из них располагалась всего в нескольких часах пути от Мирша.

Содержали себя хантеры за счёт пожертвований жителей пограничья и небольшой доли городских сборов Дилии — крупнейшего города на рубеже. Этот сбор называли налогом на защиту.

Открыв дверь, парень невольно зажмурился. Солнечный свет больно полоснул по глазам. На улице стоял редкий для начала осени ясный день. Солнце ещё приятно грело, пахло влажной землёй. Такой хорошей погоды порой даже летом не случалось неделями.

В нескольких метрах от домика неподвижно стояли два человека — мужчина и женщина. Они молча ждали, устремив взгляды в сторону подсыхающих следов лошадиных копыт. Хантеры были похожи друг на друга: в чертах лиц, в осанке и в том опасном спокойствии, что отражало их присутствие. Даже одежда подчёркивала это странное сходство.

На них были высокие сапоги и плотные кожаные штаны тёмно-коричневого цвета, не стеснявшие движений. Широкие пояса с серебряными пряжками, изображавшими меч, пронзающий круглый символ, удерживали снаряжение. Десятки флаконов, мешочков и футляров неизвестного назначения. Те же предметы покачивались на кожаных перевязях, перекинутых через плечо.

Тела защищали серебристые кольчуги, едва заметно мерцающие под кожаными куртками с усиленными накладками. На перевязях висели мечи и кинжалы, а за спинами — короткие арбалеты и колчаны с болтами разных цветов и форм.

Девушка была хрупкого телосложения и невысокого роста, однако в ней чувствовалась ловкость и кошачья грация. Волосы цвета золота были собраны в тугую высокую косу.

Черты лица напоминали благородные линии книжных иллюстраций. Утончённые, с мягким изгибом губ и лёгкой строгостью во взгляде. Светлые голубые глаза казались почти прозрачными. Пал без труда мог представить такую женщину во дворце, танцующей на балу под звуки лиры, в шёлковом платье, но никак не в лёгкой броне хантера на поле боя.

Мужчина, напротив, производил отталкивающее впечатление. Всё его лицо представляло собой хаотичную карту шрамов, будто кто-то безжалостно резал плоть, не заботясь о симметрии. Переломанный нос уходил в сторону, придавая облику звериную грубость.

Через один глаз, мёртвенно-белый и слепой, тянулся ужасного вида порез. Рыжие волосы и борода росли клочками, словно когда-то его голову сунули в раскалённый горн или печь. Этот охотник выглядел последним человеком, к кому бы Пал обратился за помощью.

Однако, к огромному огорчению, именно он первым заметил юношу своим единственным глазом.

— Эй, парень, иди сюда! Мы тебя ждали, — проговорил мужчина голосом, совершенно не соответствующим его внешности, звучавшим неожиданно тепло и по-домашнему низко — словно добрый дедушка рассказывал сказку перед сном.

— Я Клич, а мою спутницу зовут Лоза. Не удивляйся нашим странным именам. Мы берём их, когда проходим инициацию и получаем своё прозвище. Как тебя величать, дружище?

— Пал, — коротко бросил в ответ юноша.

— Очень приятно, Пал! Полное — Палиар или Палан?

— Просто Пал, — также резко ответил молодой человек.

— Ну хорошо, Пал. Извини, что наведались к тебе и разбудили. Мы уже знаем, что случилось с твоим отцом. Понимаем, что тебе сейчас нелегко, но хотим помочь.

— Что вы можете сделать… раньше нужно было помогать, — скептически произнёс парень.

— Клич, не сюсюкайся с ним, у нас не так много времени, — прозвучал резкий, как взмах меча, голос девушки.

— Действительно… — хмыкнул хантер, почесав обгорелую часть головы, лишённую волос. — В общем, приятель, дела такие. Твоих соседей и отца погрыз мертвяк. Погибло больше пятнадцати человек, ещё больше ранены. Мы его, конечно, покрошили, но он не сама суть проблемы. Со слов старого могильщика: покойника явно выкопали и натравили на деревню. А кто именно это сделал видел ты. Поэтому рассказывай всё, что знаешь, чтобы мы могли провести расследование и выйти на преступников.

— Отца убил не восставший, — глухо произнёс Пал. — Ему проткнули сердце те ублюдки, что расхитили могилу купца. Когда я прибежал, он был уже мёртв. Двое мужчин на лошадях как раз закрепляли мешки с награбленным собираясь уезжать. Я набросился на одного из воров и сорвал перчатку. Вся его рука была в шрамах. Я уже видел их на похоронах, тем же днём. Два лысых, высоких человека с отметинами на кистях. Они положили в гроб кошель, набитый золотом.

— Так-так… — протянул Клич. — Похоже, тут замешаны лихие люди с Пиратских Островов. Недаром на юг поскакали. Там их часто клеймят за воровство — режут руки, оставляя глубокие шрамы.

Но дальше Пал уже не слушал...

Они уехали на юг — это всё, что теперь крутилось у него в голове.

— …монеты, которые они положили в гроб заранее, скорее всего имели отпугивающие руны, поэтому наш мёртвый друг и побежал сразу в деревню, не трогая расхитителей, — заканчивал Клич. — Парень, у тебя есть ещё какие-то сведения или воспоминания?

— А? Что? — Пал вернулся в действительность. — Нет… Я рассказал всё, что знал. Мне нужно бежать, если вы позволите.

— Да-да, — с грустью в голосе произнёс суровый хантер. — Понимаю, тебе нужно начать обустраивать новый быт. Я правда сожалею… Держись, друг.

— Спасибо, — коротко кивнул молодой человек охотникам за монстрами и, даже не возвращаясь, чтобы попрощаться с Сомом, направился прямиком в сторону деревни.

Если они отправились на юг, значит поехали по единственной дороге в этом направлении, — размышлял по пути юноша. Ближайшая развилка находилась в крупной деревне Опыши. Это примерно два дня пути, если не делать долгих привалов.

Вдоль тракта раскиданы корчмы и постоялые дворы, преступники наверняка где-то остановятся. Однако они оба на лошадях и имеют как минимум полдня форы. С этим нужно что-то делать.

На всю деревню имелось всего пять кобыл, и каждая ценилась на вес золота. Никто бы Палу их не одолжил и тем более не продал. Украсть? Нет, не вариант. После ночного происшествия в Мирше наверняка полно законников. Лишнее внимание, последнее, что ему сейчас нужно. Да и что уж, ездить верхом юноша тоже не умел.

Как же поступить?.. — он судорожно перебирал варианты, шагая всё быстрее.

У кого могут быть лошади, способные нагнать грабителей?

Хантеры? Нет. Они не дадут ему совершить месть. Торговцы?..

Мысль показалась до смешного очевидной. Почему он не догадался раньше?

Добравшись до окраины деревни, Пал направился не в свой дом, а сразу побежал искать Сека.

В первую очередь юноша наведался туда, где в последний раз видел своего приятеля. В ныне проклятую усадьбу почившего купца, в которой прошлой ночью произошла резня.

Подойдя к месту трагедии, Пал не удивился обилию законников, уже прибывших из Дилии. Подход к зданию был перекрыт стражниками в голубых мундирах с нашивками в виде раскидистого синего дерева на белом фоне. Даже с расстояния можно было разглядеть погибших, аккуратно разложенных на заднем дворе усадьбы.

Если бы юноша не привык к виду умерших по самым разным причинам людей, его, возможно, вырвало бы на месте.

Изуродованные тела, неестественно вывернутые конечности, в некоторых местах торчащие из переломов кости. Рваные, ужасные раны со следами зубов. Эти люди приняли жуткую, мучительную смерть.

Вокруг трупов, внимательно их осматривая, медленно прохаживались трое высоких мужчин в чёрных одеждах городских дознавателей. Если с хантерами молодой человек ещё мог бы заговорить, то внимание этих людей ему хотелось избежать любой ценой.

Они не гнушались пытками и другими изощрёнными методами получения нужной информации. Эти мужчины наделены особой властью и полномочиями, выданными князем этих земель, поэтому их боялись и уважали.

Слава богам, юноша не разглядел своего приятеля среди жертв. Поняв, что здесь его точно не найти, Пал решил не привлекать к себе лишнего внимания со стороны стражи. Он тихо развернулся и направился к постоялому двору. Туда, где, по его расчётам, и должен был остановиться Сек.

Таверна, к которой направлялся Пал, называлась «Дальний предел». Она часто принимала заезжих гостей, но и для местных являлась единственным местом, где можно как следует выпить и поиграть в азартные игры. Здесь всегда было шумно и тесно от толпы людей.

Однако теперь, дойдя до нужного места, юноша застал мёртвую тишину. Лишь редкий скрип вывески, раскачивающейся на ветру, напоминал, что заведение всё ещё живо.

Зайдя внутрь, Пал сразу понял, что на этот раз пришёл туда, куда нужно. Сек сидел за одним из массивных дубовых столов, перед бокалом тёмно-красного вина. Купец выглядел бледным и отрешённым, словно ужас, который он увидел своими глазами прошлой ночью, до сих пор не может его отпустить. Молодой могильщик аккуратно подсел к нему за стол.

— Пал? Ты жив! — удивлённо разглядывая юношу, проговорил торговец.

— Ты вчера так резко убежал в темноту, я не успел ничего понять. Пал, это было ужасно — всё, что там произошло… Я не могу забыть это зрелище. Оно крутится в моей памяти.

Юноша не стал успокаивать друга, а коротко ответил:

— Борк мёртв. Я столкнулся с его убийцами и знаю, куда они направились. Мне очень нужна твоя помощь.

— Борк? — слабым голосом переспросил Сек.

— Его убили, и нужно срочно выезжать в погоню. Я знаю, где они сейчас. Пожалуйста, помоги мне, — взмолился Пал.

— Что ты собираешься делать? И чем я могу помочь? — ответил молодой купец.

— Мне нужна твоя повозка и лошади. Ты ведь точно не пешком пришёл в наши дали, — нетерпеливо проговорил Пал.

— Ты с ума сошёл? Это собственность гильдии, я не могу просто так отдать их тебе. Меня лишат членства!

— Ты торговец — не отдавай, обменяй! — юноша полез в карман за ключами от дома. — Вот держи. Я продаю тебе свой дом со всем имуществом. Они мне больше не нужны, я не планирую здесь оставаться.

— Зачем тебе гнаться за ними? Они тебя убьют, — испугался торговец.

— Сек, ты всегда был добр ко мне и уважал моего отца. Пожалуйста… Они прикончили его. Не важно, что я хочу сделать. Просто продай мне повозку и хотя бы одного коня. Соверши эту сделку ради нашей дружбы.

Сек на мгновение задумался. Вернувшись в себя, он произнёс:

— Я не знаю, зачем тебе это нужно, но вижу странную решимость в твоих глазах. Ради нашей дружбы подпишу с тобой этот контракт. Гильдия вряд ли будет против собственной земли в Мирше. Но, Пал — пожалуйста, не влипай в неприятности. Я не хочу, чтобы из-за меня с тобой что-то случилось.

В этот миг, Пал словно получил глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Теперь он точно догонит их. Даже кристалл на шее будто стал холоднее, напоминая о себе и подгоняя к свершению.

Другу же он ответил спокойно и коротко, не показывая бури, что рвалась внутри:

— Да, Сек. Обещаю быть осторожнее. Мне нужно быстро переодеться, забрать некоторые вещи, и мы подпишем договор.

Сборы действительно вышли поспешными. Парень натянул на себя свежую одежду, взяв с собой запасной комплект. Также прихватил остатки еды, деньги, что они с отцом откладывали, карты и старый кинжал Борка. Другие вещи ему были не нужны.

Перед выходом он решил в последний раз оглядеть дом. Без отца здесь было пусто, всё казалось чужим. Он больше никогда не будет сидеть после смены за холодным ужином, обсуждая планы на завтра. Никогда не похвастается перед ним новыми книгами, что удавалось выменять у проезжих караванщиков. Больше не услышит теплой, отеческой похвалы, на которую раньше почти не обращал внимания.

Теперь дом был чужим. Без капли сожаления Пал закрыл дверь на ключ и направился заключать сделку.

Молодой человек даже не вчитывался в текст контракта, просто поставил подпись в нужном месте. Он гордился тем, что умел расписывать своё имя: большинство деревенских ставили крест или просто пачкали палец, макая его в чернила для отпечатка.

Отдав ключи от дома, взамен он получил повозку и одну запряжённую лошадь серого цвета. Кобыла была небольшая, но крепкая. Такая не станет мчаться со скоростью стрелы, зато будет долго и упорно тянуть свою ношу.

Юноша мог бы поехать верхом, но опыта езды у него не было. А вот управлять телегой он умел. Не раз возил тела умерших из деревни на кладбище.

Прощаясь с Секом, Пал заметил в его глазах тревогу, но не стал ничего говорить. Лишь крепко пожал руку и занял место кучера. Впереди его ждала гонка и месть.

Глава 4. Ночное солнце.

Когда повозка тронулась, солнце медленно ползло к линии горизонта, окрашивая дорогу мягким светом заката. Впереди оставалось несколько часов пути до наступления темноты, и это радовало Пала.

Впрочем, вскоре им предстояло двигаться всю ночь и почти весь следующий день без остановок. Планировались лишь короткие привалы — дать Эбби, так звали лошадь, немного пощипать траву и напиться из ручьёв, что время от времени пересекали тракт.

Дорога считалась относительно безопасной: её регулярно патрулировали солдаты Дилии и разъезды охотников на монстров. Получался своеобразный двойной дозор.

К тому же поток путешественников, следующих по единственному на востоке страны маршруту, соединявшему север с югом, не давал разбойникам чувствовать себя вольготно. Слишком уж много свидетелей для совершения грабежей.

Однако странники всё же предпочитали останавливаться в постоялых дворах, коих вдоль тракта находилось огромное число. На то была причина. Небольшой отрезок пути от Мирша до Опышей проходил вдоль Леса Скверны.

Мрачной пущи, из которой по ночам выползали жуткие порождения теней: заражённые тёмной магией звери, одичавшие гоблины, архоки и прочие чудовища. Нападали они, конечно, не каждый день и даже не каждую неделю, но происшествия случались достаточно часто, чтобы внушать страх.

Вторая часть пути пролегала вдоль границы Леса Бастроуг. Там было заметно спокойнее, однако неосторожные путники, решившие по незнанию устроить привал за пределами человеческих земель, рисковали погибнуть от стрел лесных эльфов, так и не поняв, что произошло.

Эти создания, которых легенды называют предками всех людей, отличались невероятной меткостью и врождённой склонностью к магии. Говорили, что они способны управлять растениями своего леса, скрываться в их тени и менять сам облик чащи, когда того пожелают.

Впрочем, всё могло быть лишь слухами. Юноша никогда не встречал достоверных свидетельств того, чтобы кто-то разговаривал с ними и остался в живых. Всё, что существовало, — лишь предания и старые сказания.

В размышлениях об эльфах прошла первая часть вечера.

«Они умеют незаметно убивать и метко стрелять из лука с огромного расстояния… вот бы мне так», — думал Пал, сидя на месте кучера.

Обладая похожими навыками, он мог бы без труда расправиться с убийцами отца. На деле же парень едва умел драться, не говоря уже о стрельбе из лука. Такое оружие он никогда не держал в руках.

И, если уж совсем честно, ему даже не удалось как следует продумать план мести. Из того немногого, что приходило в голову, следовало одно: с рассвета объезжать все попадающиеся трактиры и расспрашивать, не останавливались ли у них двое лысых мужчин.

Если повезёт, к следующей ночи он настигнет бандитов в одном из постоялых дворов, отдыхающими или спящими. Тогда останется застать их врасплох, в момент, когда они наименее ожидают нападения, и перерезать ублюдские глотки.

Юноша понимал, что его замысел трещит по швам, но лучше придумать пока не получалось. Возможно, стоило бы тайно залезть в конюшню и повредить лошадей, чтобы лишить преступников возможности быстро уехать, а затем устроить засаду, но данный план казался ещё опаснее первого.

Поэтому Пал решил действовать по обстоятельствам. Главное, у него имелся острый кинжал и не менее острая решимость отомстить; этого, как ему казалось, должно было хватить.

Стремительно надвигались сумерки, вместе с ними быстро редели телеги и прохожие, встречавшиеся на дороге. Прошло менее часа, и молодой человек остался совершенно один, погружённый в холодную тьму позднего вечера. Повезло, что погода стояла ясная, без единой тучи, и первое ночное солнце, Февра, освещало дорогу приятным снежно-голубым светом.

Когда облака отсутствовали, на небо, сменяя друг друга, выходили три сестры — Февра, Индри и Мева. Они светили не так ярко, как дневное солнце, но их приглушённого сияния хватало, чтобы мир не погружался в полную темноту.

Февра, младшая из сестёр, появлялась первой. Легенды гласили, что она была светла душой и чиста сердцем. Её сияние пробуждало добрую магию, помогая путникам и рождая благие знамения. В деревнях говорили: если вечер начинается под светом Февры, значит дорога будет лёгкой, а сны спокойными. Но появлялась она ненадолго, словно застенчивый ребёнок, взглянувший из-за облаков, чтобы тут же скрыться от мира.

Когда Февра уходила за горизонт, место занимала Индри, средняя сестра. Её свет был тусклым и фиолетовым, как туман, что часто выползал из Леса Скверны. Начиналась пора ведьм и духов. Время, когда тьма пробуждала тех, кто жил страхом и страданиями смертных. Индри считалась их покровительницей, властвующей над мраком дольше всех, удерживая власть большую часть ночи.

После того, как пурпурная тень наконец угасала, над небом медленно вспыхивала Мева, старшая сестра. Являя собой огромный тускло-оранжевый диск, возвещающий близость рассвета. О Меве в преданиях писали, что она хранит память о прошедшей ночи, обо всём, что совершилось при свете её сестёр. Часто рассвет уже разгорался, а Мева ещё стояла на небосводе, будто беседуя с дневным солнцем о том, что видела.

«Так мир хранит равновесие», рассказывали родители своим детям в Велирии. «Младшая дарит надежду, средняя испытывает сердца, старшая судит и отпускает».

Пал не знал, сколько правды было в этих историях, но в детстве обожал слушать, как Борк рассказывал ему легенды перед сном.

Теперь, сидя на скрипящей повозке, он глядел вверх и чувствовал, как что-то древнее, непостижимое, смотрит на него в ответ, как смотрело на путников и героев столетия назад, когда первые люди пересекали земли между Скверной и Бастроугом.

Ночь медленно текла, а Февра, Индри и Мева, поочерёдно сменяли друг друга, освещая дорогу и провожая его вперёд.

Эбби спокойно шагала по тёмной тропе. Время от времени они делали короткие остановки, размять ноги и дать кобылке подкрепиться. Лошадь оказалась на редкость спокойной и неприхотливой: быстро ела траву, пила воду и покорно возвращалась в путь. Так они и шли до самого рассвета, не встретив на своём пути никаких неприятностей.

Как только на тракте начали появляться первые путники, Пал, как и планировал, стал заезжать во все постоялые дворы, что попадались на пути, и спрашивать, не останавливались ли тут двое мужчин.

Вышло придумать хорошую легенду, что это его бывшие телохранители, которых он недавно отпустил по окончанию их работы. Но внезапно получил хороший торговый заказ из гильдии и резко решил их нагнать, чтобы заново нанять. История звучала убедительно, но даже с ней никто не мог или не хотел ему помогать.

Первая таверна встретила его запахом жареного хлеба и табака. За длинным столом спали трое крестьян, положив головы на руки. Трактирщик, протирая стойку грязной тряпкой, даже не поднял глаз, лениво отмахнувшись:

— Утро ещё, господин. Всяк, кто в дороге, сейчас только просыпается. Спросите к обеду, может, кто видел.

Во втором месте, трактирщица, широкоплечая женщина с усталым лицом, сначала внимательно осмотрела юношу с ног до головы, казалось, она проверяла, не врёт ли парень, и лишь потом покачала головой:

— Нет, милок. Тут за ночь останавливалось с два десятка путников, и лысых я не видела.

В третьем заведении хозяин оказался разговорчивее — долго расспрашивал Пала, откуда те мужчины могли быть, как выглядели их лошади, какого цвета у них седельные сумки, а под конец философски заметил:

— Если едут быстро и не заходят на постой, то уже, пожалуй, у Опышей. До туда нынче осталося полтора дня ходу.

С каждой неудачной попыткой поиска, в нём всё сильнее нарастала тревога. Усталость от бессонной ночи и дороги накладывалась на раздражение от однообразных ответов, все только качали головами. В какой-то момент он даже поймал себя на мысли, что говорит уже механически, повторяя диалог раз за разом:

— Не проезжали ли двое? Высокие, без волос, с лошадьми, со шрамами на руках. Нет? Спасибо.

Когда юноша вновь вывел повозку на дорогу, солнце уже поднялось довольно высоко. Прошло больше половины утра. Дорожная пыль липла к одежде, язык пересох, в груди росло чувство, близкое к отчаянию.

Он уже начал думать, что упустил след, когда впереди, за очередным поворотом, показалась широкая арка с выцветшей вывеской: «Междулесье».

Это был огромный постоялый двор, один из крупнейших на всём тракте. Каменные стены, два этажа, конюшня сбоку, и даже маленький рынок при входе, где торговцы выкладывали ящики с фруктами и тканями.

Молодой человек без особого энтузиазма заехал на территорию заведения. Там его встретил совсем юный конюх. Паренёк, с рыжими волосами, торчащими во все стороны, и лицом, густо усыпанным веснушками.

Мальчишка говорил странно и замедленно, но вызывающе, даже с долей наглости.

— Чего тебе надо? У нас дорого. У тебя есть деньги, чтобы оставить кобылу? — протянул рыжий юноша.

— Привет, — дружелюбно сказал Пал. — Мне нужно узнать кое-что очень важное. Я ищу двух мужчин, моих телохранителей, они уехали вперёд на чёрных лошадях. Ты не видел таких?

Парнишка косо на него посмотрел.

— Раз ты не собираешься останавливаться, то и говорить мне с тобой не о чем. Дядька велел не обижать клиентов, а про таких, как ты, не говорил. Езжай отсюда, у меня работы полно!

— Так ты видел или нет? — заинтересовался Пал. — Если у тебя есть информация, я заплачу.

Конюх презрительно фыркнул.

— Видел — не видел, какая разница! Я общаюсь лишь с нашими клиентами. Иди к чёрту!

— Стой. Хорошо, я хочу остановиться у вас, — резко отрезал юноша. — Сколько стоит постой?

— Другое дело. Один золотой за сутки. Давай поводья.

Пал понимал: это дорого, в кошеле лежало всего восемь золотых монет, но выбора не оставалось. Он соскочил с телеги и передал лошадь странному парню.

Тот принял вожжи и, немного помедлив, проговорил:

— Да, двое таких заезжали. На ночь останавливались. Хмурые дядьки, но заплатили прилично. Пару часов назад уехали.

Пал мгновенно вырвал поводья обратно, под недовольные вскрики конюха запрыгнул на телегу, бросил ему золотой и тронулся дальше в путь.

План сработал! Он был прав! Оставалось лишь гнаться за ними до самого вечера, а с наступлением темноты, снова обходить придорожные трактиры в поисках следов.

Далее день шёл спокойно. Повозка гремела колёсами по оживлённому тракту, почти не останавливаясь. Кобыла, хоть и начинала уставать, всё равно упрямо тянула телегу вперёд, то и дело пофыркивая и встряхивая гривой. Иногда ей хотелось прикорнуть прямо на ходу, глаза закрывались, голова кивала. В эти моменты парень подгонял её лёгкими щелчками вожжей, чувствуя, как каждая миля приближает его к цели погони.

С заходом солнца дорога понемногу пустела. Пыль оседала, путники один за другим сворачивали к дворам, а над трактом зажигались первые звёзды. Пал снова начал заезжать в таверны, но теперь делал это без прежней настойчивости. Заходил, обменивался короткими фразами с хозяевами, заглядывал в стойла и, не дожидаясь длинных ответов, возвращался к повозке.

С каждым разом слышалось одно и то же: «Нет тут таких», «Не остановились», «Двое лысых? Поищи, но я не видела». В каждом из голосов звучала одинаковая усталость, смешанная с подозрением к странному юноше, бродящему ночью по тракту.

Граница Скверны осталась позади, и дорога уже не казалась такой безжизненной. Изредка навстречу попадались одинокие путники и телеги, продолжающие свой путь, пробираясь сквозь ночь. На небе гасла Февра, уступая место фиолетовому сиянию Индри. Мир окутался мягкой, зыбкой тьмой, в которой всё казалось чуть менее реальным. Время приближалось к полуночи.

Юноша был полон решимости и дальше заезжать во все места отдыха, которые попадаются ему на пути. Внутри горело ощущение, что с каждым поворотом дороги, с каждым новым перелеском его цель всё ближе и ближе.

Внезапно грудь пронзила резкая, ледяная боль. Пал судорожно втянул воздух и едва не выронил вожжи. Чёрный камень под рубахой, подвешенный на кожаном ремешке, вспыхнул болезненным холодом. В глазах потемнело, пространство качнулось, и на миг ему показалось, будто мир погас.

Он схватился за край повозки, стараясь не упасть. Холод внутри начал стихать так же внезапно, как и возник, оставив лёгкую дрожь в пальцах. Зрение постепенно прояснилось. В первое мгновение после приступа Пал ничего не чувствовал, кроме усталости. Но затем до него донёсся запах дыма и аромат похлёбки. Кто-то готовил еду неподалёку.

Это могли быть простые путешественники, решившие устроить привал на природе, однако следовало проверить. Он настороженно огляделся и заметил, что из небольшой чащи слева тянулся тонкий столбик дыма.

Пал остановил повозку у обочины и спрыгнул на землю. Лошадь тихо фыркнула, будто чувствуя его волнение.

— Тсс, Эбби… — шепнул молодой человек, погладив её по шее. — Я скоро вернусь.

Он отцепил вожжи и подвёл кобылу в сторону от дороги. Затем, убедившись, что повозка стоит прочно, парень двинулся вперёд, в направлении пролеска, откуда тянулся дым костра.

Трава и кусты хрустели под ногами, но Пал шёл осторожно, пытаясь ставить ступни на мягкий мох и корни. Через пару сотен шагов он вгляделся вдаль. Впереди, метрах в трёхстах, маячил свет походного костра.

Юноша постарался двигаться ещё незаметнее, думая над каждым своим шагом. Через несколько десятков ударов сердца, ему удалось добраться до края небольшой поляны. Между двух елей, у тлеющего костра, сидел лысый мужчина.

Низко склонившись над котелком, он медленно помешивал что-то длинной ложкой. Кожа преступника была смуглой, а кисти рук изрезаны шрамами. Лицо с глубокими складками на лбу и тёмными глазами казалось уставшим и злобным одновременно.

Пал затаил дыхание.

— Он… это точно он.

Напарника видно не было.

Всё соответствовало замыслу! Оставалось подкрасться со спины и перерезать горло, пока бандит не ждёт! Юноша с невероятной осторожностью начал обходить лагерь по кругу, заходя к убийце с тыла. Под ногами стелился влажный зелёный мох, идеальная почва, чтобы его шаги тонули в звуках леса. Рука потянулась к кинжалу на поясе. Сердце бешено стучалось, враг находился совсем близко. Уже можно было разглядеть сморщенный лысый затылок расхитителя. Шаг, ещё шаг.

Меня не слышат, — торжествующе подумал могильщик, подбираясь на расстояние удара, стоя прямо за спиной своей цели.

Пал никогда не чувствовал себя так хорошо. Справедливость вот-вот восторжествует и месть свершится, хоть даже над одним бандитом. Кристалл холодил грудь, молодой человек поднял кинжал, целясь в шею.

Щелчок. Юношу резко качнуло.

Что за звук? Это не мой удар… — мелькнуло в голове. Что-то кольнуло между лопаток. Взгляд скользнул вниз — из груди торчал арбалетный болт, наконечник блестел, с него медленно стекали капельки крови. Сознание не успело понять, что произошло.

Бандит у костра резко обернулся на звук. Увидев Пала с ножом, он, не раздумывая, схватил рукой в перчатке горячий котелок и со всей силы ударил им по лицу. Раскалённый металл врезался в кожу, ломая челюсть и выбивая зубы.

Такой боли Пал не испытывал никогда. Она была одновременно режущей, колющей и жгучей, словно всё, что могло причинять страдание, сошлось в одном резком взрыве. Щека лопнула, как переспелый фрукт. Ужас и мучение заполняли весь разум. Он даже не обращал внимания на болт, который пробил насквозь его грудь, зайдя ровно между лопаток, но почему-то начал заваливаться на бок, теряя сознание.

Мир плыл, краски от костра и тусклого света Индри смешивались в одно вязкое марево, фигура перед ним теряла очертания. Она быстро приблизилась, нависая тёмным, расплывчатым силуэтом.

Укол в груди, ещё укол. Что-то треснуло — кристалл под одеждой разбился, впившись мельчайшими осколками в кожу и плоть. Бандит навалился сверху и с остервенением лупил ножом, нанося новые и новые раны. Юноша уже почти ничего не чувствовал. Тело каменело, боль уходила, уступая место странному, тягучему спокойствию.

На краю сознания послышались слова:

— Хах, Мирс, тебя чуть не прирезал со спины мальчишка, стареешь… Хорошо я с арбалетом вовремя его заметил. Так бы всю добычу пришлось себе оставить.

Что было далее, он уже не слышал, глаза закрылись, наступила блаженная тьма.

Пап, прости, я не смог оправдать твоих ожиданий.

Пустота.

Интерлюдия 1. Нейтралитет.

За пять тысяч лет до начала великой войны.

— Я считаю, что это уже опасно! Их нужно уничтожить, пока они не породили ещё одного, — взволнованно проговорил Шэн, первозданный бог утех.

Маленькие глазки на круглом лице метались, будто ища поддержки среди других божеств, уютно развалившихся на ложах, выстроенных полукругом вдоль сцены амфитеатра. Огромные колонны, уходившие в бесконечный купол небес, отражали слабое эхо его постоянно срывающегося на визг голоса.

— Шэн, а не ты ли громче всех возмущался, когда я насылал на них природные бедствия и уничтожал их урожаи? Не ты ли обвинял меня в жестокости? Что изменилось? — пророкотал со своего места отец стихий Вихар, голосом, подобным рёву бури. — Или ты просто ревнуешь к тому, что они создали собственного божка удовольствия?

Низкий и полный Шэн ещё больше заволновался, переступая с ноги на ногу посреди сцены. По его раскрасневшемуся лицу стекали ручейки пота. Даже несмотря на великолепный камзол, расшитый самыми ослепительными самоцветами, он выглядел жалко, совсем не подобающе властителю мира.

— Ну… мы… они… могут создать других, как вы… — смущённо залепетал хозяин наслаждений.

Дэбт, сидевший в тени колонны, наблюдал за сценой с холодным равнодушием. Впрочем, равнодушие было лишь оболочкой. Внутри закипало раздражение.

Этот собрат ему никогда не нравился… Шэн всегда казался каким-то несуразным, подверженным желаниям и эмоциям. А теперь он и вовсе становился пугающе похож на тех, кого уже час предлагал стереть с лица мира.

Дэбт понимал: совет первозданных следовал древнему порядку — шестнадцать богов, шестнадцать голосов. Перед голосованием каждый должен был выступить со своей речью, пока остальные слушали и задавали вопросы. Однако манеры Шэна, его вид, его голос, всё это раздражало особенно остро.

Повелитель смерти слушал обращение с омерзением.

Если бы он был Хорином, великим хозяином небес, то никогда бы не пригласил в свои владения кого-то в таком жалком обличье.

— Хорошо, мы рассмотрим твоё предложение, — прогремел Вихар со своего места.

Гулкий голос сотряс воздух в зале, словно удар молота по наковальне.

Дэбт перевёл взгляд. — Да, вот кто по-настоящему заслуживал почтения.

Статный и могучий, постоянно меняющий свой облик: то — громадный ястреб, глаза которого вспыхивают молниями; то — воин, чьё тело состоит из ветра и пламени; то — сама буря без формы и начала. Истинный великий бог, которого уважали и признавали все без исключения.

Даже его брат Хорин, в чьих чертогах они сейчас собрались, никогда не перебивал Вихара, хоть и считался общепризнанным лидером пантеона.

Следующей выступала Оззра — хозяйка лжи и предательств.

Она предпочитала являться в облике гигантской змеи. Когда богиня говорила, воздух вокруг словно искривлялся, звуки растягивались, слова текли мягко, обволакивая слух и разум. Голос её был одновременно лаской и угрозой, а улыбка опасной и прекрасной.

Свою речь она посвятила защите человеческого рода, уверяя, что от случайно созданной ими сущности можно без труда избавиться.

Дэбт знал: Оззра действительно питала особую симпатию к этому племени. Смертные с поразительной лёгкостью попадали в сети её интриг и искушений, тем самым бесконечно развлекая его сестру.

Правду сказать, он и сам не был против их появления в мире.

С самого начала времён безмолвные слуги Дэбта, невидимые существа, сотканные из теней, собирали искры жизни тех, кто завершал свой путь на этом плане. Перенося их во владения смерти: бескрайнюю, мерцающую туманом пустошь под названием Мишт.

Души были дыханием мира, его пульсом и кровью. Они находились во всём: в зверях, в птицах, в насекомых, даже в стебле травы, пробивающемся из земли. Но, попадая в домен смерти, обращались в густой, вязкий туман, теряя очертания и сливаясь друг с другом в бескрайней пелене забвения.

Иное дело — искры разумных существ. Такие горели ярче и дольше других: эльфы, гоблины, люди и прочие несли в себе отблеск сознания, ту редкую сущность, что отличает жизнь от простого существования.

Природа дварфов, к сожалению, целиком и полностью принадлежала их создателю и владыке недр Эрраку, а орки, умирая, мгновенно перерождались в новом теле. Вероятно, поэтому их в мире всегда так много. Однако было не так важно.

Души разумных существ, что попадали в Мишт, стекались в Великую реку Забвения. Там они проходили очищение, теряя боль и память, пока не испарялись, растворяясь в общем мареве тумана.

Когда мир населяли лишь эльфы и немногочисленные племена других разумных видов, поток казался лишь ручьём. Дэбт гордился им — нередко прогуливался вдоль берегов, где пепельного цвета вода аккуратно несла немногочисленные лики усопших.

Но с приходом людей всё изменилось. Они рождались и умирали гораздо чаще других. Ручей разросся, превратившись в реку столь великую, что с одного берега было невозможно разглядеть другой. Тогда Дэбт построил лодку и стал странствовать по серой глади, размышляя о жизни и смерти.

Именно по этой причине он с удовольствием поддерживал Оззру — в её пламенной речи в пользу защиты человечества.

Далее божества одним за другим выходили на сцену, высказывая свою точку зрения касательно происшествия. Большинство считало, что появление неизведанной сущности не несёт никакой угрозы.

Риш, грозный бог войны в облике парящего клинка алого цвета, требовал уничтожить новое воплощение, но оставить людей — «пускай продолжают рождать воинов».

Амния, мать жизни, заступилась не только за людей, но и за это существо, чем вызвала большую волну негодования.

— Любая жизнь, явившаяся миру, — говорила она, — не бывает случайной или ошибкой.

Эти слова раздражали многих. Но Дэбт слушал молча.

Богиня была его противоположностью и в то же время — отражением. Да, Амния забирала туман, собранный им в Миште, чтобы сотворять из него новые души. Но и столь же легко возвращала их обратно, замыкая вечный круг.

Смерть уважал её, несмотря на бесконечную сентиментальность и слепую любовь ко всему живому. Она, наверное, любила даже Шэна…

Следом выступал Фис, бог лесов и покровитель эльфов. Его голос звучал спокойно и глубоко, словно шелест ветвей в безветренный день. Он был бесстрастен, как сама чаща, и призывал остальных не принимать поспешных решений — лишь наблюдать.

За ним свою речь произнёс Нег, мрачный властитель льдов и снегов. Ему, в отличие от многих первозданных, действительно поклонялись люди. Народы севера приносили жертвы и возносили молитвы, надеясь смягчить суровое сердце зимы. Таких, как он, было немного; большинство смертных не знали имён первозданных и не верили в их власть.

Возможно, именно это невежество и породило недоразумение, из-за которого они собрались сегодня. Второй бог наслаждений.

Шэн, чьего двойника сейчас обсуждали, никогда не являлся людям как божество. Он смеялся, ел и пил с ними, подражал, забавлялся, но не внушал ни страха, ни уважения, ни любви.

И вот, в ответ, люди создали себе образ собственного покровителя — того, кого ценят и почитают. Это смущало и тревожило некоторых из старых богов: ведь рождение нового культа могло изменить баланс.

Совет спорил долго. Речь сменяла речь, голос сменял голос. Божественные звуки сливались в гул, похожий на бурю, где каждая капля была чьим-то мнением.

Дискуссия затянулась. Наконец слово взял Хорин — хозяин небес и признанный верховный бог. Его вердикт был осторожен — призываю наблюдать.

Затем последовало голосование. Четверо поддержали радикальное решение — уничтожить всё человечество. Пятеро, включая Дэбта, проголосовали за ликвидацию новой сущности, не тронув при этом людей. Семеро — в том числе сторонники терпимости и созерцания, отдали голос за выжидание и наблюдение.

Решение было принято. Как всегда — наблюдать. Результат устраивал немногих, но стал законом: это был голос большинства.

Дэбта раздражало вечное нежелание братьев и сестер вмешиваться в судьбу смертных, но он знал: открыто пойти против остальных значило бы обречь себя.

Оставалось и дальше плести тени и тайные замыслы, встречаться с Оззрой и ещё с несколькими богами тёмной коалиции, готовя меры, о которых нельзя говорить вслух.

Они чувствовали приближение чего-то неизбежного и крайне опасного, но не могли открыто выступить против всего пантеона. Интриги и мрачные намерения становились их единственным орудием. Тихой рекой, что незаметно меняет течение великого потока.

Глава 5. Небо над головой.

Лодка медленно скользила по пепельно-серой глади реки. Всё повторялось. Тот же путь, тот же безмолвный туман. Однако в этот раз в ней было несколько пассажиров. Дэбт стоял на носу, задумчиво вглядываясь вдаль, будто хотел рассмотреть, что скрывает плотное и бледное марево.

— Давно я не путешествовал по Реке Забвения на моей прекрасной Туманной, — задумчиво произнёс бог смерти, не оборачиваясь к собеседнику. — Знал ли ты? Я буквально соткал данное судно из самой пелены, что стелется вокруг?

В ответ он услышал тишину. Только мерное шуршание воды и тихое поскрипывание досок.

— Наверное, поэтому она и не тонет в потоке умерших, — продолжил Дэбт, будто разговаривая сам с собой. — Ведь состоит из тех же частиц, что и души, только более плотных, устоявших перед распадом.

— Почему я не в реке? — наконец послышался голос с кормы лодки.

— Так ты и не покойник, — с лёгкой насмешкой ответил Дэбт. — Зачем тебе плыть вместе с мертвецами? Ну… или не покойник в привычном понимании этого слова.

— Они убили меня, — глухо произнёс Пал. — Десятки ударов в грудь. Я знаю, что облажался. Но вместо забытья очнулся здесь… и почему-то вспомнил, что уже был в этом месте.

— Да… был, — задумчиво протянул бог. — И не был одновременно. Скорее, твой разум соприкоснулся с моим, и теперь мы оба здесь. Это место зовётся Мишт, и я — его хозяин.

Он обернулся, чуть приподняв брови.

— А, верно… ужасные манеры, извини. Меня зовут Дэбт, истинный владыка смерти. Рад встречи!

Возможно, новое знакомство удивило бы Пала, если бы он не понимал, что и сам уже мёртв.

— Я знаю тебя, — тихо сказал он. — Читал о тебе в легендах. Там сказано, что ты погиб от рук людских богов. Как и я… от рук бандитов.

— Погиб, было дело, — довольно отозвался Первозданный. — Но благодаря тебе мой разум пробудился вновь. Спасибо, что подобрал тот прекрасный чёрный кристалл. Жаль, что его сломали… хотя, полагаю, теперь это неважно.

Смерть слегка усмехнулся, и по поверхности воды пробежала дрожь.

— Знаешь что, — продолжил он, — ты воскресил меня, а я — воскрешу тебя. Твоя душа, кхм-кхм… — бог прокашлялся, — теперь принадлежит мне. Контракт, подписанный несколько дней назад, помнишь? Так что я могу себе позволить небольшую вольность.

— Какой контракт? — с опаской протянул Пал.

— Ну, ты же принял мой дар, — лениво ответил Дэбт. — Нашёл в могиле, повесил себе на шею… В общем, присвоил. А я взамен получил твою душу. Ничего личного, просто старые законы обмена.

Пал замер, не зная, как реагировать. С одной стороны — он умер, и это был факт. С другой — если существо перед ним не лжёт, ему предлагают второй шанс. Душа, подумал он, не такая уж высокая цена. Всё равно бы пропала.

— Что я должен сделать? — осторожно спросил молодой человек.

— В целом? Ничего, — ответил Дэбт. — Просто наслаждайся моментом. Сегодня у меня редкое, прекрасное настроение. Впервые за тысячи лет я наконец-то дома. Быть мёртвым, знаешь ли, отвратительно. Не советую.

Искра надежды внутри Пала вспыхнула ярким пламенем. Жить снова. Исправить ошибку. И получить еще один шанс на месть.

Он кивнул. — Я готов.

— Вот это дух! — в голосе Дэбта мелькнула довольная нотка. — Ты мне нравишься, Пал. Нас ждёт великое будущее.

Смерть подошёл к юноше ближе и встал с ним лицом к лицу.

Две бездонные, антрацитовые бездны — его глаза — впились в сознание Пала. Мир дрогнул и начал тускнеть. Всё исчезало — звуки, свет, дыхание. Остались только два омута, полные древней и безжалостной энергии.

Парень не смог выдержать их взгляда, зажмурился — и когда открыл глаза вновь, над ним уже стояло яркое солнце.

Он очнулся на дне телеги, грохочущей по ухабистой дороге. Колёса подпрыгивали на кочках, и тело подбрасывало, будто безвольную куклу. Удивительно — боли не было.

Пал прислушался к себе. Сначала внутри мелькнула радость: дискомфорт от полученных ран совсем не ощущался. Но уже через мгновение приятное чувство обернулось липким ужасом, таким плотным, что от него парализовались все конечности. Сердцебиение и дыхание также не ощущались.

Юноша рывком поднял ладони к лицу. Кожа была цела и гладка. Затем ощупал грудь, живот, ноги. Ни порезов, ни шрамов, лишь рваные следы на одежде от нанесённых ударов.

Осознание приходило медленно, мучительно, как лезвие, врезающееся в разум. Хитрый бог вернул его душу, но не жизнь, лишь восстановил плоть, заставив её вновь двигаться. Могильщик стал тем, кого столько раз провожал в последний путь — трупом.

Его шорох привлёк внимание человека, сидевшего на месте возницы. Пал услышал знакомый голос:

— Кто там забрался? А ну слазь, мы тебе не бесплатные кучеры!

Он узнал грубоватый тембр. Там сидел хантер, тот, что опрашивал его в Мирше после смерти отца. Сложно представить ситуацию хуже: парень лежал всего в нескольких метрах от профессионала, чья работа уничтожать таких, как он.

Мужчина повернулся, собираясь отчитать незваного пассажира; их взгляды встретились.

— Твою мать! — охотник мгновенно бросил поводья, перепрыгнул через край телеги и метнул пригоршню соли прямо в Пала.

Кожа тут же зашипела, выбрасывая в воздух клубы густого, чёрного дыма. По телу прокатилась волна боли. Пал закричал:

— Стойте! Пожалуйста! Я не тот, за кого вы меня приняли!

Мужчина уже вытащил клинок, собираясь нанести удар, но замер в нескольких сантиметрах от шеи юноши.

— Лоза… что за чёртовщина? — пробормотал он, не сводя взгляда с Пала. — Разве мертвецы восстают среди бела дня и разговаривают голосами живых?

Со стороны возницы раздался второй, не менее знакомый голос:

— Если честно, я тоже первый раз такое вижу, — над ним склонилась девушка со светлыми волосами, собранными в высокую косу.

— Он даже не пытается тебя убить, — продолжила Лоза. — Вон, просто лежит и зырит, как дурак.

— Я не дурак! — обиделся Пал. Эти слова прозвучали особенно нелепо, учитывая обстоятельства.

— Ты смотри, ещё и спорит, — фыркнула охотница, приближаясь ближе.

— Аккуратнее! — резко одёрнул её напарник.

— Да не похоже, чтобы он был агрессивен, — спокойно ответила она, опускаясь на корточки рядом с юношей. — Убери от его шеи жало.

— Мальчик, ты вообще понимаешь, что ещё пару часов назад был совершенно точно мёртв? — сказала девушка, вглядываясь в его лицо. — Такое месиво я видела только на морде Клича.

Мужчина рядом недовольно буркнул.

— А сейчас лежишь перед нами целёхонкий, испаряешь чёрный дым и возмущаешься, что ты не дурак. Объяснишь, как так вышло?

Пал думал, что ответить. Он не мог рассказать правду, но и соврать этим людям было опасно — охотники ложь чуют мгновенно. Поэтому выбрал самый простой вариант:

— Я не знаю. Помню, как болт влетел в грудь, потом нож… тьма. А очнулся уже здесь.

— Дела-а-а, — протянул мужчина, почесав подбородок. — Мы вообще тебя везли на похороны, а теперь хрен поймёшь, что с тобой делать.

— Как вы меня нашли? — перебил Пал.

— Как-как… — вздохнул охотник. — Ехали по следу бандитов, получили разрешение ордена на расследование. Под утро наткнулись на телегу у обочины и спящую лошадь. Кстати, кобылка у тебя отличная.

— Решили поискать хозяина. Пробираемся через кусты, а там яма, наспех закиданная мхом и листьями. Смотрим — ты. Видок у тебя был, скажу честно, хуже тренировочного чучела у нас на базе. Решили отвезти обратно в твою деревню, чтобы похоронили по-человечески. Где-то полдня пути осталось.

— Но теперь тебе туда нельзя, — холодно закончила за него девушка.

— Клич, мы везём его на базу для исследований, — спокойно продолжила она тем же тоном. — Скальпель точно захочет на него посмотреть, очевидно — мы обнаружили что-то новенькое.

— Он, конечно, выглядит безобидно, но может представлять опасность. Свяжи его покрепче и накрой брезентом.

Лоза посмотрела на Пала:

— Парень, извини — ничего личного, но мы пока не знаем, что ты такое.

Высокий хантер с усталым, почти печальным лицом направился к юноше. Пал открыл рот, чтобы возразить, но не успел. Громила навалился на него сверху, прижал к полу телеги и сунул в рот грубую, пахнущую гарью тряпку, туго завязав узел на затылке. Ткань заползла на нос и могла помешать дыханию… если бы он всё ещё дышал...

Затем Клич столь же хладнокровно связал ему руки и ноги, стянув верёвки за спиной так, что тело выгнулось в неестественной позе. После манипуляций хантер накрыл его лоскутом тяжёлого брезента — и Пал вновь оказался в кромешной темноте.

Мужчина поднялся, неторопливо зашагал к вознице и забрался на своё место. Раздалось позвякивание сбруи, потом — глухое бормотание. Они о чём-то говорили с Лозой, но голоса звучали слишком тихо. Пал уловил только редкие обрывки слов — «капитан», «Скальпель», «приказ» — и потом всё снова утонуло в мерном скрипе колёс.

Так, в тишине и темноте, прошли следующие часы. Из хорошего, у восставшего могильщика не затекали ни руки, ни ноги, хотя у любого другого «живого» существа тело давно бы свело судорогой после получаса в такой позе. Пал пытался освободиться, дёргал, тянул, напрягал руки и ноги до предела. Потом вдруг понял, что совсем не устаёт и что мог бы продолжать напрягать мышцы бесконечно долго. Но верёвки, искусно затянутые грубыми руками хантера, совершенно не поддавались.

Оставалось лишь размышлять — о том, что с ним будет дальше и как себя вести с этими людьми. Пал догадывался: его больше никогда не отпустят. Скорее всего, разрежут, изучат, пустят на опыты. Мысль была мерзка, но не пугала — в конце концов, лучше это, чем забвение. Куда страшнее было другое: когда именно он успел отдать душу Дэбту? Почему бог смерти выбрал именно его? И чего добивается? В голове крутилась тысяча вопросов, но ответов не находилось.

Внезапно телега дёрнулась и остановилась. «Приехали?» — подумал Пал.

Он почувствовал, как кузов слегка покачнулся — Клич и Лоза спрыгнули вниз и, судя по звукам шагов, направились куда-то в сторону. Сквозь брезент пробился запах гари и чего-то едкого — алхимические ингредиенты, дым, железо.

Через несколько минут вернулись шаги — не двое, а четверо.

— Вы ослушались приказа и притащили тварь прямо в наши стены! — прогремел мужской голос, грубый и гневный.

— Сэр, — сдержанно ответил Клич, — это важно. Мы должны были его доставить.

Следом послышался другой голос — высокий, мелодичный, радостно напевавший что-то невпопад.

Брезент резко сорвали. Пал зажмурился от дневного света — перед ним мелькнуло серое небо, потом грубые руки подхватили его и посадили на край телеги.

— Так-так… что тут у нас? — протянула невысокая девушка с рыжими волосами.

Веснушки рассыпались по её юному лицу, придавая ему почти беззащитное выражение. На маленьком, чуть приплюснутом носу висел странный прибор с линзами — стекла нелепо увеличивали и без того большие зелёные глаза, делая взгляд крайне внимательным и чуть наивным. Девушка выглядела слишком живой, слишком лёгкой для такого места — будто случайно попала сюда из другого, более доброго мира.

Пал перевёл взгляд ей за спину. Высокие каменные стены поднимались к небу, в воздухе звенел металл, где-то грохотала кузница. У конюшни сновали люди в кожаных доспехах и плащах охотников, перекрикиваясь и торопливо неся ящики, арбалеты, мешки с припасами. Всё вокруг дышало напряжением и дисциплиной. Это был не лагерь, а настоящая боевая крепость.

— Скальпель, куда!? — большая ладонь легла на голову девушки и мягко, но уверенно оттодвинула её назад.

«Скальпель?» — удивился Пал. — Странное прозвище для такой милой девчушки.

Юная охотница подняла взгляд на того, кто остановил её. Рядом с ней стоял высокий, статный мужчина лет пятидесяти с аккуратно подстриженными волосами и ухоженной бородой цвета стали. В нём было что-то от военачальника из древних сказаний: благородная осанка, взгляд, полный власти, и холодная уверенность человека, привыкшего к командованию. Он казался одновременно грозным и величественным — словно только что сошёл с приёма у самого короля, чтобы лично изучить пленника.

— Но, сэр, — довольно скандально ответила она, — существо обездвижено, и теперь моя игрушка! Это можно считать первым внешним осмотром.

— Игрушка? — вновь возмутился Пал. — Я не игрушка! Выслушайте меня! Я никому не желаю зла и сам не понимаю, что произошло. Пожалуйста, поверьте!

— Ого, — засмеялась девчушка. — Чудик ещё и говорит. Будет очень интересно.

Величественный воин, явно командир, подошёл к юноше ближе.

— Кто ты такой — мы ещё выясним, — произнёс он ровно и холодно. — Я не верю ни одному твоему слову, монстр. Скальпель поковыряется в тебе и поймёт, насколько ты опасен; она отличный медик и учёный. А пока, увезите его в темницу, — скомандовал он остальным хантерам, — и сделайте так, чтобы как можно меньше людей видело и знало о случившемся. Я ещё не решил, как поступить с вами за неисполнение приказа.

Пала снова повалили на спину и накрыли брезентом; Клич подхватил его и потащил куда-то в сторону тюрьмы.

— Не серчай, дружище, — пробормотал громила Палу, чтобы никто другой не услышал. — Если ты действительно не чудище, то, может, наша сумасшедшая докторша тебя не прикончит. Надеюсь, ещё пообщаемся.

Глава 6. Лабораторная крыса.

Тюремная камера, в которую бросили Пала, больше напоминала зверинец, чем место, предназначенное для человека. Крошечное каменное помещение в пять шагов от стены до стены, с холодной землёй и гнилой соломой, разбросанной тонким слоем под ногами. Воздух полностью пропитался запахом плесени и пыли.

Карцер запирался тяжёлой дверью из плотной древесины, скреплённой железными полосами. Сверху находилось крошечное окошко с решёткой, похожее на бойницу. Отверстие для подачи пищи и воды полностью отсутствовало.

Пал долго ощупывал холодные и гладкие стены, но так и не нашел ничего, что напоминало бы окна или хоть какие-то источники света. Не было даже койки для сна. Лечь здесь получалось лишь, свернувшись в комок, на сырую почву. В полный рост не поместился бы даже ребёнок.

Однако, для живого мертвеца, коим юноша стал, такие неудобства не имели значения. Ему не нужно было есть, пить или спать. Его мышцы не сводило, суставы не затекали, спина не ныла. Но то, что не ощущало тело, ощущал разум. И именно разум стал его настоящей тюрьмой.

На такой глубине, куда пленника затащили хантеры, не было слышно даже отдалённых шагов или других звуков жизни. Из-за отсутствия дыхания и сердцебиения тишина казалась абсолютной и всеобъемлющей.

Молодой человек не видел, как его сюда спускали, но, судя по времени в пути и бесконечным лестницам вниз, Палу казалось, что его спрятали где-то между поверхностью и сердцем мира.

Сначала юноша пытался считать секунды, но скоро полностью потерял нить времени. В окружающем пространстве не было ни ночи, ни дня. Мысли стали ходить по кругу, как зверь по клетке. Несколько минут могли показаться вечностью, а вечность ощущалась одним мигом. Без сна, общения и света рассудок медленно трескался.

Каждый миг в голове крутились одни и те же мысли, вопросы о его будущем и настоящем. О новом месте и новой жизни. Сначала Пал думал про себя, потом заметил, что яростно бубнит себе под нос. Собственный голос казался чуждым и хриплым.

В какой-то момент, когда навязчивые думы почти стерли личность, это случилось: сознание провалилось в пустоту, и он впервые ушёл в некое подобие сна. Полное оцепенение разума и тела.

С возвратом в реальность, Пал не понял, сколько прошло времени, несколько ударов сердца или годы. Всё повторялось: тьма, холод, одиночество и нарастающее безумие. Никто не приходил, не приносил воды или еды, не интересовался, что с ним.

Пал начал верить, что всё это подстроено нарочно. «Хантеры знали: именно такая пытка может его уничтожить. Ведь голод и жажда не тронут мертвеца, а безмолвие способно свести с ума».

С каждым мгновением всё отчётливее ощущалось, что над ним измывались не только охотники. Казалось, сама судьба сговорилась против бедного парня.

Дэбт, затеявший этот безумный эксперимент с душой. Сек, единственный друг, из-за которого он купил ту проклятую телегу. Даже отец, так глупо погибший, оставивший сына один на один с адом вокруг. Всё складывалось в одну жестокую правду: мир всегда его ненавидел.

Где-то в глубине сознания, впервые с момента смерти, в юноше по-настоящему закипала ярость. Она росла медленно. Сначала тёплая, потом яростно обжигающая. Но, к сожалению, гнев так и не находил выхода.

Пальцы сжимались в кулаки, ногти рвали кожу, и та заживала прямо на глазах. Попытки разбить голову о стену оказывались тщетными: череп трещал, но через миг срастался вновь. Он кусал себе запястья, старался разорвать связки зубами, однако плоть отрастала снова и снова.

Даже смерть больше не принимала его.

С каждой неудачей Пал всё глубже проваливался в бездну отчаяния. Пытался выколоть глаза. Это тоже не давало результата. Мир словно издевался, превращая тело в клетку, а разум в жадное пламя, что пожирает само себя.

Когда силы полностью закончились, пленник просто сел в угол, обхватил колени и уткнулся лбом в стену. Мрак казался мягче, если смотреть внутрь себя. Он просто перестал думать. И впервые за всё время заточения, ощутил что-то вроде покоя, осознанно войдя в тот самый транс.

Когда сознание вернулось вновь, это случилось не по его воле.

В глаза ударил слабый свет — крошечный, дрожащий, словно живой. Сквозь решётку на двери просачивались отблески огня. Потом послышался скрип железа: засов медленно отодвинули.

Пал не шевельнулся.

Дверь приоткрылась, и в узкий проём осторожно просунулась голова с рыжими, торчащими во все стороны волосами и внимательными глазами цвета изумруда. За ней уже знакомый силуэт в охотничьем плаще.

— Ого, ты всё ещё жив! — воскликнула девушка, поднимая свечу повыше. Тёплое пламя дрожало на лице, выхватывая из тьмы яркие веснушки. — Обычно ходячие мертвецы без пищи впадают в анабиоз за две недели. А ты, даже спустя два месяца, всё ещё бодрствуешь! Чудо!

Пал непонимающе моргнул. Два месяца. Его держали здесь два месяца. Он не знал, сколько из них был в сознании, а сколько находился в забытьи.

Возможно, охотница была права. Его организм впадал в то, что называла “анабиозом”. Юноша читал когда-то: так зимуют лягушки, зарывшись в ил. Но, в отличие от лягушек, у него получалось управлять этим состоянием. Осознанно уходить в тьму и возвращаться обратно.

Полезный навык, о котором никому не стоит знать.

— Ты хочешь меня убить? Сожрать? Вытащить кишки? — голос Скальпель лился звонко и провокационно.

Пал хмуро смерил гостью взглядом. Попытался выдавить отрицание, но из горла вырвался лишь нестройный хрип.

— Правда? Правда хочешь? — игриво подметила охотница. — Ну ладно, вот тебе первая вкусняшка! — Лезвие мелькнуло, и на её ладони тут же выступила тонкая струйка крови. После девушка придвинула руку к лицу Пала, демонстративно распластав так, чтобы капля прокатилась по согнутому пальцу и задрожала на кончике.

Возможно, другой ходячий, обезумевший от голода, тут же накинулся бы на эту руку, и, конечно, сразу получил бы серебряным кинжалом в шею.

Молодой человек уже понял: он хоть и монстр, но не такой, как остальные твари. Внутри него совсем не ощущалось голода и жажды насилия. Поэтому Пал даже не пошевелился, спокойно уставившись на окровавленную руку.

— Скучный ты какой-то, — с притворной обидой протянула Скальпель и, прикусив губу от смешка, отдёрнула ладонь, легко заматывая рану бинтом. Пальцы двигались уверенно, привычно, словно это была рутина, вылепленная из многих часов практики.

— Ладно, дружочек, — провозгласила девушка, с лёгкой театральностью расставляя слова. — Объясню правила нашей новой игры. Теперь я — твоя хозяйка, а ты — моя лабораторная крыска. Я буду экспериментировать: резать, бить, пихать в тебя разные субстанции и смотреть, что произойдёт. Думаю, будет весело.

Улыбка растянула губы, и в ней не было ни капли нежности.

— Если будешь вести себя хорошо, — добавила охотница, — я, как любящая хозяйка, буду тебя поощрять: дам загон поудобнее, выгуливать буду, игрушками баловать, за ушком чесать. Понял? Гавкни, если понял!

Пал снова промолчал. После стольких дней заточения было всё равно, что с ним собираются сделать — лишь бы не оставили снова одного.

— Ты меня понял? — голос Скальпель стал резче. Без предупреждения она толкнула юношу в бок и одним движением вонзила каблук сапога в горло, придавив остриём. Сталь плотно сжала шею.

Парень по-прежнему ничего не почувствовал, но решив не показывать свои способности юной садистке, подыграл: попытался сказать, что понял — и из-под каблука снова послышалось глухое бульканье.

— Вот так, умничка! — в ладонь Палу полетели наручи из блестящего серебра. — Надевай и иди за мной. Называть это будем «к ноге».

Пленник подчинился: сам заковал себя в металл; серебро тоже не причиняло вреда, но он не стал акцентировать на этом внимание, выйдя за девушкой в коридор.

— Нам вверх, — бросила Скальпель через плечо. — Мой кабинет недалеко. Капитан спрятал меня в эти катакомбы, чтобы крики после «исследований» не слышали посторонние. Как он потом узнает, что всё прошло удачно — непонятно. Самый странный дядька из всех, кого я встречала, — пробормотала охотница себе под нос.

Они двинулись вверх по узкому проходу. Ступени, высеченные прямо в камне, были влажными и скользкими, по ним стекала вода, сочившаяся из трещин в потолке. Стены, покрытые плесенью и серым налётом, слабо светились: иногда по ним пробегали крошечные белые насекомые.

Редкие факелы, вбитые в ржавые держатели, горели неровным, дрожащим пламенем. Их свет не рассеивал тьму, а, наоборот, усиливал черноту за пределами слабого круга света. Воздух был густ, пах сыростью, железом и чем-то гнилым — смесь старой крови и разложения, пропитавшая эти коридоры насквозь.

Скальпель двигалась уверенно, будто родилась и выросла в этих подземельях. Лёгкие шаги почти не издавали звука, плащ мелькал между теней, постоянно устремляясь вперёд. Порой она бросала короткие взгляды на Пала, не замедляя шага, и тут же исчезала в полумраке следующего пролёта.

Пал плёлся позади, осторожно ставя ноги, стараясь не споткнуться. Он пытался запомнить путь. Повороты, лестницы, трещины в стенах, но всё вокруг было одинаково мрачным и однообразным. Казалось, сама архитектура подземелья не хотела, чтобы кто-то нашёл дорогу обратно.

Юноша делал вид покорного пленника, не задавал вопросов, не отводил взгляда, когда охотница оборачивалась. Но в глубине души, сквозь пелену принятия и усталости, постепенно разгоралось желание не пропасть в этом месте навсегда.

Через какое-то время они наконец вышли из узкого коридора. Впереди показалась массивная металлическая дверь. Из-под неё пробивалось яркое холодное свечение — настолько непривычное после подземного мрака, что глаза Пала невольно сощурились. Скальпель толкнула створку, и та отворилась с жалобным скрипом.

Комнату заливал ослепительный белый свет. По стенам, вместо факелов, были закреплены гладкие кристаллы, испускавшие ровное сияние без тени и тепла.

Кристаллы выглядели словно куски застывшего солнца. Свет отражался от металлических столов, блестящих от влаги и свежих следов тщательной уборки, делая всё вокруг до жути стерильным, неестественно чистым.

Воздух был густ от запахов, смеси спирта, железа, засохшей крови и едких алхимических реагентов. Под этим резким фоном едва уловимо ощущался сладковатый привкус гнили, застрявший в стенах и тканях, как воспоминание о множестве «пациентов».

Вдоль стен стояли странные приспособления: стеклянные колбы, соединённые трубками и гибкими шлангами, сосуды с прозрачными жидкостями, в которых медленно переливались голубые и янтарные блики.

На одном из столов возвышался огромный цилиндр, наполненный чем-то, что смутно напоминало рассол — в нём плавали фрагменты тел, то ли животных, то ли людей.

На полках висели зажимы, крюки, металлические рамки и инструменты, названия которых Пал не смог бы подобрать даже при желании. Некоторые из них были покрыты потемневшими пятнами.

Посреди комнаты высился операционный стол, застеленный чистым белым полотном. Сбоку, узкая стойка с десятками склянок и флаконов, подписанных мелким, ровным почерком. Рядом на табурете лежала стопка тетрадей и чернильница с засохшим пером. Видимо дневники её экспериментов.

Скальпель прошла внутрь, привычным движением сбросила с плеч плащ, повесила его на крюк под потолком, обернулась к Палу и радостно объявила:

— Добро пожаловать в дом науки! Здесь я узнаю, как устроены мои подопытные зверушки.

Улыбка тронула её губы. В глазах отражался холодный свет кристаллов, и в этом блеске было куда больше безумия, чем в любых словах.

— Сегодня мы только начинаем нашу дружбу, — произнесла охотница, откидывая прядь волос за ухо. В голосе звучала почти искренняя теплота, и именно это делало её слова особенно тревожными.

— Значит, сильно углубляться друг в друга пока не будем. Проведем лёгкий внешний осмотр… ну, и совсем немного внутренний, — она нарочито весело хихикнула, явно наслаждаясь ситуацией.

— Раздевайся и ложись на стол, — добавила девушка уже более сухо, без интонации, указывая перчаткой на операционную поверхность в центре комнаты.

Пал замер. Внутри всё сжалось. Никогда прежде он не стоял обнажённым перед женщиной, тем более перед такой — хищно-улыбчивой, непредсказуемой, опасной. Несмотря на весь ужас происходящего, стыд оказался сильнее страха. Взгляд скромно опустился вниз, тело застыло.

Скальпель, заметив колебание, прищурилась, затем еще сильнее изогнула губы в довольной улыбке.

— Я говорю — ты делаешь. Это правило номер один. Не важно, что я прикажу, — тон стал мягким, почти игривым, но в нём звучала сталь. — Забавно, конечно, что монстр стесняется раздеться. Но это приказ, — последнее слово она выделила, и прежде чем Пал успел хоть что-то ответить, из рукава мелькнуло движение.

Быстрые, как у фокусницы, пальцы метнули в его сторону горсть белых крупинок. Соль ударила в лицо, как горящий песок. Мгновенно юношу пронзила жгучая боль, будто тысячи игл впились под неё. Из плавящейся кожи вырвался чёрный дым, клубами стелющийся по воздуху. Пал упал на колени, зажимая ладонями место, куда попало больше всего едкого порошка.

— Прекрасно! — захлопала в ладоши охотница. — Клич доложил, что ты боишься соли и шипишь, как походный костёр, залитый водой. Значит, не соврал. Прекрасная реакция! Так и будем делать, не слушаешься с первого раза, подсаливаем тебя как суп, — она звучно и звонко рассмеялась, как ребёнок, которому подарили новую игрушку.

Постепенно боль стихла. Кожа под руками Пала затягивалась, оставляя лишь слабое ощущение жжения. Он не хотел повторения этой пытки. Сжав зубы, юноша молча встал, стянул с себя одежду и лёг на стол, стараясь не встречаться с безумными глазами своей мучительницы.

Скальпель опустила линзы, спрятав взгляд за круглыми стёклами с зелёным отблеском. В руках у неё оказался блокнот и тонкое перо с металлическим кончиком. Она начала неторопливо осматривать тело Пала, словно ювелир рассматривает редкий артефакт. Каждое движение, точное, без лишних жестов. Перо шуршало по странице, фиксируя наблюдения.

— Интересная структура тканей, — бормотала девуушка хантер себе под нос. — Температура поверхности тела крайне низкая… пульса нет, но реакции нервов сохраняются. Хмм… любопытно.

Затем Скальпель взяла узкий и острый хирургический нож. Лезвие сверкнуло в белом свете кристаллов, и первый надрез лёг на кожу юноши. Из пореза не выступила кровь, лишь тонкая струйка густого чёрного дыма.

— О-о-о, великолепно, — протянула охотница с неподдельным восторгом. — Даже красивее, чем я ожидала.

Она начала делать новые надрезы: на плече, на груди, на бёдрах, внимательно наблюдая, как края ран смыкаются и затягиваются сами собой.

Пал изобразил боль, короткие вздрагивания, сжатые губы, стон. Ему не было неприятно, но он понимал: если Скальпель заподозрит нечеловеческое равнодушие, её «игры» станут куда страшнее.

— Так, — пробормотала девушка, глядя на странный прибор со стрелками, — мелкий порез — десять секунд… глубже — двадцать четыре… Прекрасно!

Она записала цифры в блокнот и добавила стрелочку на полях, будто составляла таблицу достижений.

Эксперимент продолжался. В ход пошли скальпели разных форм, иглы, зажимы и другие странные инструменты.

— А теперь проверим регенерацию конечностей, — произнесла исследовательница, и прежде чем он осознал смысл слов, пальцы левой руки уже лежали на столе, отделённые от кисти.

Пал сглотнул. На месте среза клубился дым, и через несколько секунд из чёрного тумана выросли новые пальцы, точно такие же, как прежде.

Отрубленные части рассыпались прахом, будто изначально были сотканы из пепла.

— Уникально… просто уникально! — восторженно ахнула Скальпель; глаза горели. — Ты понимаешь, какой потенциал в тебе скрыт? О, если бы капитан знал, что я здесь открою!

Она не заметила, как приблизилась почти вплотную. Ладонь в тонкой перчатке, легла на живот пленника, потом скользнула ниже. Крепко сжав то, что делало молодого человека мужчиной.

Пал застыл. Тело онемело, сердце — если бы оно билось — точно бы оборвалось.

— Расслабься, — произнесла Скальпель спокойно, не поднимая глаз. — Думаю, тут работает как с пальцами. Не дрожи так, чудик, — она хихикнула. — Сегодня ты останешься с честью. Заслужил. Послушный и очень даже миленький, достаточно редкое сочетание для мертвеца.

Исследовательница отступила, вытерла руки серой тряпкой и записала что-то в тетрадь.

— Думаю, на сегодня хватит, — наконец сказала Скальпель, и порывшись на полке, кинула ему кусок плотной ткани — серо-бежевое одеяло. — Это теперь твоя одежда. Привыкай к простоте.

Затем охотница указала на боковую дверь. — И ещё одно. Мне лень каждый раз спускаться за тобой в катакомбы. Отныне будешь жить рядом, в новом и чистом вольере у меня в лаборатории, я всё подготовила.

Она ткнула пером в сторону правой стены, где стояла небольшая клетка, но даже она была просторнее прошлого карцера пленника.

Скальпель продолжила: — Там тепло, сухо, я даже поставлю тебе табуретку. И если будешь себя дальше хорошо вести, может, я оставлю тебе свет.

Пал не ответил. Он просто встал, укутался в одеяло и послушно пошёл туда, куда ему велели.

Позади слышалось лёгкое посвистывание и шорох пера по бумаге — Скальпель уже записывала новые выводы.

Впереди же, за металлической решёткой, начиналась его новая тюрьма, а также новый шанс выбраться из этого места.

Глава 7. Банный день.

Новая клетка, в которую поместили Пала, действительно оказалась куда просторнее и человечнее прежней каменной темницы. Здесь можно было не только сидеть, но и лечь, пусть и вполоборота, вытянув ноги между металлическими прутьями.

Пол застилала грубая, прожжённая ткань, когда-то, возможно, бывшая холстом для алхимических экспериментов. Однако даже так было куда приятнее, чем голая земля под ногами. Кроме того, Скальпель сдержала слово и поставила в угол крошечную деревянную табуретку.

Но всё же главным подарком оказался свет. На дальнем столе, в аккуратно выточенной оправе из меди, лежал небольшой самоцвет, испускающий мягкое, голубоватое сияние. Его волны перекатывались по стенам лаборатории, отражаясь в стеклянных сосудах и наполняя комнату холодным спокойствием.

Свечения хватало, чтобы различать очертания предметов — полок, инструментов, книг, но оно не резало глаза, как резкий блеск кристаллов, горевших, когда охотница работала.

Впервые за всё время пленения он не ощущал сумасшествия, которое накатывало на него в полной тишине и темноте. Разум, уставший от вечного напряжения, обрёл хрупкое равновесие. Мысли больше не метались, не кидались одна на другую, а текли медленно и плавно. Всё внутри наконец стихло, и Пал сознательно провалился в мягкое подобие сна.

Скальпель вернулась на следующий день.

На этот раз парень ясно ощущал течение времени и знал, что провёл в трансе не больше суток, очнувшись сам, задолго до того, как вспыхнули холодным светом настенные кристаллы и эксперименты продолжились.

Девушка вошла в помещение лёгкой походкой, почти пританцовывая. Настроение у неё определённо было приподнятым.

Она приблизилась к решётке, наклонилась и, прищурившись, оглядела своего подопытного, словно хозяйка, проверяющая, как живёт её зверёк.

— Ууу, какой же ты у нас всё-таки грязный, — произнесла охотница с преувеличенной брезгливостью и, открыв клетку, протянула руку, осторожно тронув голову парня.

— Волосы уже как один большой клок… удивительно, что блох нет. Хотя… да, у тебя ведь нет крови. Чем им питаться, верно?

Она отдёрнула ладонь и хмыкнула; в уголках губ мелькнула новая для Пала улыбка. В этом жесте чувствовалось нечто иное, чем её обычное хищное веселье, скорее любопытство, вперемешку с искренней забавой.

— Но всё равно, — продолжила Скальпель, отряхивая пальцы, — я, как ответственная хозяйка, должна о тебе заботиться. Пусть и в меру возможностей. В том числе, иногда мыть и вычёсывать. Вставай, пойдём. Совместим приятное с полезным.

Девушка щёлкнула пальцами, звук отразился от каменных стен, как команда.

Пал поднялся без возражений. Он знал, что случится, если начнёт ей перечить.

На этот раз они направились в другую сторону. Здесь коридор при свете кристаллов казался иным. Мягкий белый отблеск скользил по неровным стенам, заставляя тени аккуратно дрожать.

Скальпель шла впереди, легко касаясь пальцами камня, словно запоминая ритм. Плащ снова слегка развевался за спиной, оставляя тонкий аромат чистого железа и алхимических масел.

Всё время пути девушка болтала без умолку: как трудно достать редкий дистиллят, как капитан снова не понимает прелести её работы, хотя с гордостью заметила, что он похвалил её за вчерашние эксперименты. Затем она рассказывала, как новые образцы крови ведут себя при свете Индри.

Казалось, рядом с ней мир складывался не из боли и мрака, которые охотница приносила всему живому, а из бесконечного эксперимента, где любая тварь была лишь поводом для восторга.

Коридор постепенно расширялся, превращаясь из узкого, гулкого тоннеля в просторный проход, где воздух становился свежее и влажнее. С каждым шагом запахи врачебного кабинета уступали место сырости и чему-то природному, как будто они приближались к подземному источнику.

Вскоре стены начали меняться. Грубый серый камень исчез, уступая место гладкой и скользкой, словно отполированной, породе. Поверхность блестела, отражая редкие отблески зелёного сияния. Из трещин в потолке струились тонкие нити воды, стекали по стенам и собирались в узких каналах, уходящих куда-то под землю.

В конце коридора показалось небольшое пространство — помещение с низким, чуть сводчатым потолком, выложенным тем же влажным камнем, из щелей которого по капле сочилась вода. По стенам пробегали бледные отблески изумрудного, тусклого свечения, исходящего от вкраплений, вросших в породу пещеры.

В центре зала располагались два широких углубления, выдолбленных прямо в каменном полу. Первое, ближнее, — тёмное, неподвижное, почти маслянистое на вид. Вода в нём не отражала свет, будто поглощала его, и от этого выглядела зловеще, даже пугающе. Второе, чуть дальше, напротив, дышало теплом: из него поднимались густые клубы белого пара, рассеиваясь под потолком и оседая влажным туманом на камнях.

— Добро пожаловать в моё тайное место удовольствий! — произнесла Скальпель, дружелюбно разведя руки. — О нём, кстати, знаю только я и Капитан. Наверное, так он решил хоть как-то загладить свою вину, отправив меня сюда, подальше от всех.

На секунду свет зелёных кристаллов придал её лицу почти демонический оттенок. После этого девушка, не колеблясь, направилась к чёрной, застывшей воде.

— Скидывай одеяло и ныряй, — властно скомандовала хантер.

Пал знал правила игры, и после вчерашнего осмотра стыд уступил место холодному равнодушию. Он снял одеяло, аккуратно сложил его на каменное возвышение, чтобы не намокло, и медленно подошёл к краю, позволив пальцам ног коснуться поверхности.

Ледяная вода пробрала до костей. Сознание тут же окутало ощущение холода, будто сама мысль о температуре была сильнее, чем её физическое проявление.

Удивительно, организм реагировал на погружение вполне естественно, по-живому. Хоть он и знал, что ему больше не суждено мёрзнуть. Тело не ощущало дискомфорта, но разум, по привычке цепляясь за остатки человеческого, всё ещё протестовал против этой ледяной бездны.

Скальпель наблюдала за ним с интересом, как за редким зверем в дикой природе. Ловким движением, достав из-за пояса свой потёртый блокнот, открыла на новом листе и что-то быстро записала.

— Холодно? — спросила девушка, не поднимая взгляда.

— Странное чувство, — ответил Пал после короткой паузы. — Вроде ужасно холодно, но мышцы не сводит и зубы не стучат.

— Так-так… значит, нервные окончания реагируют, а тело — нет. Превосходно, — хмыкнула Скальпель и тут же добавила с довольным энтузиазмом: — Залазь полностью!

Она шагнула ближе и слегка подтолкнула его за плечо.

Холод сомкнулся вокруг мгновенно, вязкий, как патока. Он погрузился по грудь, чувствуя, как всё вокруг становится плотным и неестественным. Вода была неподвижной, как зеркало, и даже не потревожилась при его падении.

— Вот так… — протянула Скальпель, делая очередную пометку. — А теперь, если не хочешь вечно отмываться от соли, которой я тебя натру, ныряй с головой. Вылезешь, когда скажу.

Пал сделал глубокий вдох, скорее по инерции, чем по необходимости, и медленно опустился под чёрную гладь воды. Холод вокруг сомкнулся окончательно, превратив мир в безмолвную пустоту.

И снова явились они — две любимые сестрички безумия. Тишина и кромешная тьма. Они прижимались к Палу, обвивали его ледяными руками, пробираясь туда, где разум начинал растворяться в бездне первобытного страха.

Парень, конечно, понимал, что всё происходящее, это часть эксперимента. Скальпель проверяла, как долго он сможет оставаться под водой без дыхания и движения. Холод не причинял страдания, кислород ему был ни к чему, но сама мысль о том, что его могли просто оставить здесь, бросить в этой чёрной купели навсегда, пробирала сильнее любого холода.

Мелькнула пугающая догадка: а что, если охотница просто решила поиздеваться?

Что, если она уйдёт, как тогда, на два месяца? Мысль пронзила сознание.

Животный ужас начал медленно расползаться по телу, будто яд, вгрызаясь в остатки разума.

Нужно отвлечься… — повторял про себя Пал. Нужно просто думать о чём-то другом. Эта охотница не может быть настолько жестокой… хотя… может?

Паника усилилась, накрыла его словно волна, как и сама вода, в которой он теперь тонул. Всё вокруг исчезло. Остался только бесконечный мрак.

Наверное, именно так чувствует себя душа после настоящей смерти, — подумал Пал, — не такой, как моя. Настоящей. Когда больше ничего нет, ни тела, ни осознания себя, ни света. Только пустота.

И вдруг понял, что не готов. Не готов исчезнуть. Не готов к забвению. Каким бы жалким ни было существование, он будет цепляться за него до последнего.

Мысли оборвались, когда сверху донёсся приглушённый голос. Сквозь толщу воды слова звучали искажённо, как будто кто-то говорил через сон.

Что? Всё? Пора? — мелькнуло в голове.

Юноша резко вынырнул, вдохнув, снова сделав это машинально, без какой-либо нужды. Холодные капли стекали по лицу. Пал огляделся и никого не увидел. Только мерцание кристаллов и лёгкий пар, стелющийся над поверхностью другой купели.

Послышалось пение. Во второй, дальней чаше, Скальпель сидела, полностью обнажённая, по грудь погружённая в мягкий пар. Напевала себе под нос какую-то странную, почти детскую мелодию. Завидев, что Пал поднял голову, повернула к нему спокойный и немного вызывающий взгляд.

— Я вообще-то не давала тебе команды вылезать, — произнесла она тоном строгого учителя. — Зачем вылез?

Юноша попытался ответить, но слова застряли.

— Ладно уж, — махнула Скальпель, — всё равно прошло около сорока минут. Для кожи вредно дольше — морщины появятся, — она протянула руку, чтобы смыть с лица капли, и медленно поднялась.

Девушка оказалась худощавой, но тело её отличалось удивительной гармонией силы и изящества. Под розоватой от тепла кожей играли сухие, чётко очерченные мышцы. Стройные бёдра, плоский живот, пересечённый несколькими тонкими шрамами. Влага стекала по небольшой, аккуратной груди, поблёскивая в зелёном свете кристаллов.

Она шагнула из купели, ни капли не смущаясь, словно это было самым естественным делом в мире. Её движения были уверенные, хищные и грациозные, как у существа, знающего свою власть над всем в данном месте.

Пал застыл, забыв, кто он, где и зачем здесь находится. Даже не понимая, как правильно моргать. Если бы умел краснеть, то вспыхнул бы ярче любого костра.

— Ну чего ты застыл? — спросила Скальпель, проходя мимо. — Никогда не видел голых женщин, что ли?

Голос её прозвучал буднично, почти лениво.

— Вылазь давай. Раз не выполнил приказ — значит, поработаем ещё немного.

Она прошла к возвышению, где лежало полотенце и одежда, начав спокойно вытираться, будто перед ней не пленник, а просто тень.

Пал медленно выбрался из воды. Движения казались чужими, неловкими. Он старался не пялиться на то, как одевается его пленительница, не поднимать глаз. Подошёл к своему месту, поднял одеяло, закутался в него, чувствуя, как мокрые волосы липнут к лицу. Потом опустил голову и замер, пытаясь осмыслить, что только что произошло.

Одевшись, хантер ловко перекинула плащ через плечо и, не оборачиваясь, поманила Пала за собой. Снова потянулись коридоры, влажные, бесконечно одинаковые, пахнущие металлом и известью. Вскоре показалась уже знакомая дверь, скрипнули петли, и перед ними вновь раскрылась лаборатория.

Скальпель театральным жестом указала на стол — тот самый, холодный, металлический, до блеска вычищенный после прошлых опытов.

— Ну что ж, — произнесла она голосом генерала, — как я и сказала: раз не выполнил приказ, будем отрабатывать. Ложись.

Пал без возражений сбросил с плеч одеяло и лёг спиной на стол. Поверхность встретила его знакомым ледяным прикосновением. Девушка зафиксировала ремни на его кистях и ногах. Он постарался расслабиться, ожидая привычных надрезов, уже мысленно готовясь к жжению соли или к новому прибору из бездонных запасов охотницы. Но всё произошло иначе.

Раздался резкий металлический, короткий, как щелчок, звук. Мир перевернулся. В одно мгновение перед глазами закружились потолок, стены, свет кристаллов.

Пал увидел собственное тело, всё ещё привязанное кожаными ремнями к столу. Руки дёргались в судорогах, грудь поднималась, но дыхания не было. Перед глазами клубился чёрный дым, густой, как чернила, сочившийся из обрубленной шеи.

Он попытался пошевелиться, и понял, что не может. Его взгляд лежал на полу, а тело отдельно, чуть выше, беспомощно дёргаясь, словно марионетка, у которой оборвали нити.

Скальпель где-то наверху начала считать вслух, громко, отчётливо, с нарастающим азартом:

— Один… два… три…

Она не останавливалась, пока не дошла до ста. Её голос звучал почти певуче, с каждым числом всё более возбуждено.

Затем охотница склонилась, схватила его голову за волосы и подняла перед собой, внимательно рассматривая шов. Её глаза горели неподдельным восторгом.

— Как любопытнооо! — почти пропела девушка. — Я думала, ты либо сразу подохнешь, либо вырастишь новую голову, а старая, как конечности, рассыплется прахом… но нет! Ты живёшь по раздельности! Вот это да!

И, смеясь, подбросила голову вверх, ловко поймав её обеими руками, как редкий артефакт.

— Кстати, тебе, похоже, совсем не больно… — пробормотала Скальпель, вглядываясь в его мертвенно-бледное лицо. — Или это просто шок? Проверим.

Она прижала к его лбу щепоть соли. Жгучая боль, мгновенная и невыносимая, разорвала сознание. Где-то на столе его тело резко выгнулось и забилось в конвульсиях, дёргаясь, словно марионетка, к которой вернули нити.

— Ва-а-а-у! — восторженно выкрикнула охотница, глаза блеснули безумием. — Ты посылаешь импульсы по воздуху в тело! Просто невероятно! Мы с тобой гении!

Скальпель даже хлопнула себя по колену и, почти с нежностью, вытерла остатки соли с его лба краем рукава.

— Молодец, мой маленький феномен, — прошептала она и вдруг, будто по прихоти, легко поцеловала место, где секунду назад горела соль.

После этого некоторое время Скальпель металась между телом и головой, что-то быстро записывая в дневник, сверяясь с часами, измеряя расстояния и реакцию.

Потом, наконец, удовлетворённо кивнула и соединила обе части воедино. Стыки соприкоснулись и почти мгновенно срослись, под сопровождающий её восторженный писк.

— Совершенно потрясающе! — воскликнула она, лихорадочно делая записи. — Отклик мгновенный, регенерация стабильна, сознание не теряется! О, капитан просто обязан увидеть мой отчет!

Хантер захлопнула тетрадь и расстёгивая с него ремни, коротко бросила:

— На сегодня хватит. Ступай в клетку. Мне нужно рассказать всё капитану!

Она выбежала из лаборатории, не потрудившись даже запереть дверь. Только снаружи щёлкнул засов. Кристаллы на стенах один за другим начали гаснуть, погружая помещение в мягкий полумрак.

Пал медленно поднялся, с трудом дотянулся до своего одеяла и, всё ещё ошеломлённый, добрался до клетки. Сел на табуретку, уставился в пустоту. Мысли метались между ужасом и изумлением. Всё, что произошло за этот день, казалось бредом, но разум упорно отказывался проснуться.

Вернулась охотница уже на следующий день, усталая, но вдохновлённая, словно всю ночь провела, разбирая собственные записи, и едва дождалась утра, чтобы продолжить. Без лишних слов она открыла не запертую клетку, щёлкнула пальцами, и Пал, по привычке, поднялся. Всё происходило естественно, будто они уже давно знали роли в этом странном спектакле.

С тех пор Скальпель приходила каждый день. Её шаги становились для него чем-то вроде колокола, началом очередного «дня». Охотница никогда не опаздывала. Сначала проверяла регенерацию, делала аккуратные надрезы на руках, груди, лице, наблюдая за скоростью восстановления. Потом переходила к более глубоким экспериментам: изучала внутренние органы, измеряла температуру, следила, как реагирует ткань на холод, жар, странные импульсы, похожие на маленькие молнии.

Однажды девушка решилась «заглянуть внутрь головы».

Металл блеснул, лезвие вошло легко, и под костной пластиной обнаружилось не то, что она ожидала. Там, где должен был быть мозг, извивался плотный клубок чёрной, дымящейся слизи. Вязкая масса тихо шевелилась, будто дышала. Скальпель застыла на мгновение, потом восхищённо выдохнула и, смеясь, записала что-то в дневник, приговаривая:

— Так-так… вот ты какой, носитель мрака.

Позже в Пала начали вливать различные жидкости — эликсиры, реагенты, отвары. Иногда они вызывали судороги, иногда тошноту. Изо рта юноши вырывалась та же чёрная слизь, будто сама суть тьмы пыталась покинуть тело. С едой и напитками происходило то же самое: всё внутри отторгалось, возвращалось наружу, не успев даже попасть в кровь.

Конечно, всё это не доставляло удовольствия. Иногда он хотел закричать, остановить её, но Скальпель редко применяла соль, хотя даже эта боль, к которой он привык, теперь ощущалась скорее как отголосок, чем пытка. Она относилась к нему с деловитым, почти хозяйственным интересом, не со злобой, не с жалостью, просто как к редкому образцу, достойному изучения.

Пал же… смирился. Делал всё, что ему приказывали. Не из покорности, а потому что не видел смысла сопротивляться. С каждым днём его тело открывало перед ним новые тайны.

Дни начали сливаться в одно бесконечное полотно. Свет кристаллов зажигался и гас, Скальпель приходила и уходила, а он снова ложился на стол, слушал шелест пера, шорох страниц, звон инструментов. Жизнь превратилась в бесконечный цикл опытов, похожий на вселенную, где не существовало ни времени, ни сна, ни пробуждения, лишь вечное повторение.

И только когда охотница уходила, а лаборатория погружалась в полумрак, Пал всё чаще позволял себе мысли о том, как он сможет сбежать отсюда.

В один из дней, когда яркий свет и резкие запахи кабинета уже стали для Пала такой же привычкой, как отсутствие сердцебиения, дверь скрипнула. В проёме снова появилась Скальпель. Она, как всегда, выглядела бодрой и странно довольной, но на этот раз её шаг был особенно лёгким.

Юноша машинально поднялся со своей табуретки, ожидая обычной команды: «На стол», «Сядь», «Не двигайся». Но вместо этого охотница молча бросила к его ногам длинный ремень из чёрной кожи с массивным металлическим кольцом на конце.

Поводок и ошейник.

Она скрестила руки на груди, склонив голову набок, и с той самой лукавой улыбкой, которую Пал уже успел узнать так близко, произнесла:

— Дружочек, сегодня у нас особенный день. Мы идём впервые тебя выгуливать.

— Думаю, ты у меня не станешь кусать других обитателей базы, — продолжила Скальпель, подмигнув. — Всё-таки ты очень воспитанный мертвяк, моя гордость. Я должна тебя показать другим.

Охотница подняла с пола ошейник, подбросила его в ладони и, словно проверяя вес, добавила с усмешкой:

— А если и решишь кого-то укусить — посмотрим, что быстрее: твои зубы или комок соли, который окажется в твоём рту.

Глава 8. Жизнь прежде смерти.

Его действительно вывели наверх.

После долгих месяцев заточения глаза едва справлялись со светом дня. Над головой раскинулось настоящее небо. Не каменная плита, не холодный свод лаборатории, а бескрайний голубой океан. Солнце щедро делилось лучами тепла, а лёгкий ветерок шевелил волосы мягкими порывами, пахнущими пылью, металлом и свободой.

Да, пусть на шее по-прежнему висел дурацкий ошейник, а поводок в руках Скальпель покачивался, будто находился не на человеке, а на послушной собаке. Пускай прохожие охотники бросали косые взгляды, сторонясь и обходя их по широкой дуге.

Важным было другое.

Он не сгнил в плену тьмы. Не утонул в безмолвии. Не растаял среди безумия, что давило на разум все ужасные месяцы. Сознание выстояло и осталось целым. Расцарапанным, потрескавшимся, истощённым, но живым. От этих простых мыслей, внутри медленно поднималась тихая, почти забытая теплота.

Жизнь вновь восторжествовала над смертью. Пусть он сам уже и не принадлежал полностью ни той, ни другой. Но путь ещё не был окончен.

Пал поднял взгляд и задержал его на дворе крепости. На серых стенах, на хантерах, на грубых ящиках у ворот, на знамёнах, лениво колышущихся на ветру. Всё вокруг казалось одновременно чужим и удивительно настоящим, будто он смотрел на мир впервые.

Юноша подробнее огляделся, медленно, внимательно, с особым восхищением, которое бывает лишь у тех, кто слишком долго жил в темноте и вдруг снова увидел свет.

Территория оказалась куда шире, чем молодому человеку показалось изначально, когда его сюда привезли. После месяцев под землёй пространство ошеломляло, оно будто распахнулось перед ним, позволяя взгляду впервые за долгое время убежать вдаль, а не упираться во влажные стены камеры.

Под ногами тянулась грубая, неровная брусчатка, местами исцарапанная множеством шагов стальных сапог и копыт. Между камней пробивалась тёмно-зелёная трава, выживающая даже в столь суровых условиях военного лагеря. В воздухе висел характерный запах крепостной жизни: смесь дыма, пота, мокрой кожи и лёгкой примеси конского навоза.

Но больше всего внимание привлекали сами хантеры.

Они были везде, стояли у стен, обсуждали что-то в небольших группах, проверяли оружие, тренировались на дальних плацах. Каждый отличался особой холодной сосредоточенностью, присущей охотникам на тварей. Их одежда представляла собой смесь брони и плотных тканей: тёмные куртки, перетянутые ремнями; кожаные штаны; высокие сапоги.

На плечах многих висели длинные плащи, цвета пепла и охры. Внутренние стороны некоторых плащей были укреплены пластинами или цепной кольчугой. На груди висели эмблемы в виде пронзающего тёмную бездну меча.

Оружие хантеров поражало разнообразием: кто-то точил длинный, чуть изогнутый клинок; кто-то чистил громоздкий арбалет; кто-то проверял трубки для алхимических снарядов, напоминающих миниатюрные колбы с нанесёнными на них рунами.

Но сильнее всего бросались их взгляды.

Каждый, кто замечал Скальпель с поводком в руках и Пала, замирал на мгновение, будто видел нечто, что противоречило здравому смыслу. Некоторые хмурились, другие шептались друг с другом, кто-то, не скрывая, смеялся над ними. Однако почти в каждом взгляде читалось одно и то же: напряжённое любопытство, смешанное с брезгливостью и осторожностью.

Никто не приближался слишком близко.

Сама Скальпель шла впереди легко, почти гордо, держась так, словно выводила напоказ новую диковинную тварь, которой могла похвастать перед коллегами. Её походка была пружинистой, уверенной, а тонкие пальцы держали поводок непринуждённо, будто это не мерзкий объект эксперимента, а прирученный зверёк, которому она доверяет.

Пал обратил внимание на какое-то движение в кучке наблюдавших за ними хантеров. Сначала ему показалось, что они слишком бурно его обсуждают. Но затем один из охотников резко выдвинулся вперёд. Это было настолько быстро и внезапно, что остальные инстинктивно отстранились.

Через мгновение на Скальпель и её пленника уже нёсся Клич.

— Мальчик! Я думал, ты помер! — громила раскинул руки, будто собирался обнять сразу обоих. На его усеянном шрамами лице расплылась широкая, искренняя улыбка.

— Наша доктор вообще ничего не рассказывала о тебе! — продолжил он, чуть наклонившись вперёд. — Только косила глазами, как вот сейчас, когда я у неё что-то спрашивал, да шепталась о чём-то с Капитаном.

— О, кстати! Вот и он, — Клич кивнул куда-то за спину Скальпель.

К ним быстрым шагом приближался командир базы — тот самый, с кем Пал столкнулся в первый день.

— Скальпель! Какого хрена ты вывела его прямо во двор?! — рявкнул Капитан так, что несколько хантеров поодаль вздрогнули.

Охотница, державшая поводок, даже не дёрнулась. Наоборот, расправила плечи, сделала невинные глаза и произнесла мягким голосом:

— Капитан, вы же сами разрешили вывести его «на воздух» для продолжения работы.

— Я сказал аккуратно вывести наверх, — процедил он, приближаясь, — а не выставлять посреди, мать твою, двора, полного хантеров, которые ни сном ни духом о твоём ручном чудовище!

Он кивнул в сторону тех, кто продолжал коситься на Пала, явно не решаясь подходить ближе.

— Скажи спасибо, что у них кишка тонка устроить разборку с тобой.

— Но ничего же не случилось, — протянула девушка, недовольно надув губы. — Смотрите, какой он воспитанный и хороший! — она обвела руками вокруг Пала, словно выставляла товар на рынке рабов в южных землях.

Капитан лишь закатил глаза.

— Солдат, нам нужно поговорить. Оставь тварь с Кличем на время. Он проследит, чтобы она ни на кого не напала.

Но по тону было ясно: командир и сам не слишком верил в вероятность нападения.

Скальпель раскрыла рот, собираясь возразить, но получила резкий, непреклонный:

— Это приказ!

Пришлось подчиниться. Охотница неохотно отдала поводок Кличу, сверля его злым, ревностным и почти собственническим взглядом.

Когда Пал и высокий хантер остались вдвоём, тот аккуратно положил поводок на землю.

— Ты же не будешь нападать, правда? — спросил мужчина, глядя парню прямо в глаза.

Пал лишь молча помотал головой в знак отрицания. Он был ещё не готов вот так снова разговаривать, и Клич заметил это.

— Да-а-а, дружочек… — сочувственно кивнул охотник. — Вижу твой затравленный взгляд. Наша экспериментаторша, похоже, тебя совсем не щадила. И всё же… я удивлён, что ты живой и снова наверху.

Громила почесал затылок, будто вспоминая неприятное.

— Честно? — продолжил он тише. — Я себя частенько винил за то, что отправил тебя к ней, практически на верную смерть.

Мужчина махнул рукой, будто отгоняя мысль.

— Но всё хорошо, что хорошо заканчивается. Ты первый, кто вообще остался жив после стольких дней в лаборатории. А Скальпель, — пробубнил он почти неслышно, — тоже сложно осуждать.

Клич огляделся, проверяя, не слушает ли кто-то, и наклонился ближе.

— Только ей не говори, что я сейчас расскажу. Думаю, так тебе будет проще понять, с кем имеешь дело.

Громила выдохнул и начал, будто вспоминая старую, тяжёлую легенду:

— Когда-то она была обычным хантером. Как я, как Лоза. Ездила в патрули. Работала с напарником, парнем по прозвищу Глаз. И в один из объездов… — Клич неопределённо качнул рукой. — То ли погнались они за тварью какой-то, то ли сами забрели слишком глубоко в лес Скверны. Бог его знает.

Он понизил голос до шёпота:

— Да и были ребята не просто напарниками. Сильно больше.

— Так вот. Скверна завладела Глазом. Скальпель даже удалось связать его и привезти обратно на базу… но, понятное дело, он уже был чудовищем. И девчушка его убила. Своими руками. Не смогла вернуть.

Клич замолчал на мгновение, будто отдавая дань памяти незнакомому Палу человеку.

— После этого она и стала такой… хм-хм… одержимой, — осторожно подбирал слова охотник.

Он выпрямился, ткнул большим пальцем в сторону леса.

— Скверна, дружок, — штука такая. Совсем неизученная. Вдохнёшь глубже чем можно, станешь хуже, чем мертвец. Никто не знает, что она делает с душой.

Потом наклонился к Палу почти вплотную и практически беззвучно добавил:

— Только ей ни слова. А то мы с тобой оба быстро станем ходячими трупами.

В этот момент разговор Скальпель и Капитана, который раздавался чуть в стороне, неожиданно перешёл на повышенные тона.

— Ты не выезжала больше семи лет! Что на тебя нашло? — рявкнул Капитан, голос его эхом отразился от каменных стен.

— Мне нужно продолжить эксперименты! — огрызнулась охотница, почти взвизгнув от ярости. — Я близка к открытию! Ты сам не понимаешь, насколько!

— Скальпель, это безумие…

— Если не дашь мне выехать, — перебила она, крикнув ему в лицо, заставляя других охотников вокруг смущенно краснеть — я просто уйду! Я сбегу, Капитан! Ты знаешь, что я сделаю. Мне нужно понять…

Капитан резко замолчал. Её последние слова, сказанные уже почти шёпотом, повисли в воздухе тяжёлой нотой. Он взглянул в сторону Пала и Клича, что ждали в нескольких шагах, и медленно кивнул.

Пал не понял, что именно произошло, но Скальпель отреагировала мгновенно. В её глазах вспыхнула такая искренняя, почти детская радость, что она тут же подпрыгнула, как ребёнок, которому подарили долгожданную игрушку.

— Да! — вскрикнула охотница и, развернувшись, почти бегом ринулась обратно к Палу.

С таким энтузиазмом, что даже Клич застыл с открытым ртом, Скальпель обвила юношу руками, прижавшись к нему, будто они были старыми друзьями.

— Пал! — сияя заявила охотница на весь двор. — Мы идём в патруль!

Пленник моргнул несколько раз, не сразу осознавая услышанное.

— Будем наблюдать за тобой в естественной среде! — добавила Скальпель торжественно, будто объявляла начало великой научной экспедиции.

Клич, стоявший рядом, выглядел так, словно кто-то одновременно ударил его по голове и попытался объяснить высшую математику.

Интерлюдия 2. Тайные замыслы.

За шестьсот лет до начала Великой войны.

Тайное собрание четвёрки Тёмных в этот раз проходило во владениях Психта, в самом центре Домена Безумия. Там, где пространство отрицало любые законы бытия.

Здесь ничто не оставалось постоянным, ничто не сохраняло форму дольше нескольких ударов сердца. Окружение дрожало, текло и переливалось, как живой сон, одновременно вместивший в себя кошмар и блаженные галлюцинации.

Скалы на горизонте то срастались в гигантские зигзагообразные арки, то таяли, приобретая облик туманных лент, тянущихся в безразмерную пустоту.

Земля под ногами могла внезапно разверзнуться, превращаясь в зияющую пасть, а через миг в гладь тёмной воды, чья поверхность отражала звёздное небо, которого здесь никогда не существовало.

Порой верх и низ менялись местами, и те, кто стоял на «полу», оказывались на «небесах», наблюдая, как под ними проплывают искажающиеся обломки мира. В этих краях направление было лишь иллюзией, а расстояние капризом хозяина.

Дэбт терпеть не мог это место. Даже на срединных уровнях владений Психта, где ещё сохранялось подобие структуры, было тяжело находиться: всё вокруг непрерывно давило на сознание.

Он презирал это ощущение. Зыбкость, отсутствие опоры, вечное щекочущее чувство, будто кто-то скребётся в его мысли, пытаясь проникнуть глубже, чем это позволено кому-либо.

Он также знал: дальше, в глубинах Домена, не выдержал бы ни один разум, даже божественный.

Там, где царило настоящее, первозданное безумие Психта, рушились границы индивидуальности. Мысли оборачивались голосами, голоса — звуками, звуки — цветами, а цвета могли причинять боль. В этих глубинах сама суть того, что значит «я», распадалась на сотни отражений, спорящих друг с другом.

Говорили, что лишь хозяин этого мира чувствует себя здесь как дома, словно вокруг него не хаос, а чётко организованный узор, смысл которого понятен только ему. Для остальных же это было пространством, куда даже богам лучше не заглядывать без крайней нужды.

Сегодня как раз настал тот редкий случай.

За вечно меняющимся столом, точнее, над ним, под ним, сквозь него и вокруг, разместились четверо. Нелепо было бы назвать это «сидением»: мебель в Домене Безумия не служила опорой, а являлась забавой пространства, которое не хотело решать, чем ему быть.

Стол то вздымался ввысь, распускаясь изломанными ветвями, то превращался в ровное чернильное озеро, то складывался в шестиугольник из дымных плит, растворяющихся при любом взгляде. Тем не менее четверо держались вокруг него так, словно это было привычное место их встреч.

Сегодня в зале находился тайный союз древних тёмных богов, о котором не знал никто из общего пантеона. Объединение тех, кто умел смотреть вперёд и видел, как давно и безвозвратно треснула небесная власть. Они собрались, потому что понимали: их мир катился к погибели. Медленно, незаметно, но неотвратимо.

Пантеон, погрязший в самодовольной пассивности, предпочитал не замечать очевидное: по Азкену бродили уже сотни людских богов. Порождений человеческих эмоций, осевших вокруг силовых линий мира.

Их уже было слишком много, а новые продолжали возникать. Та граница, когда новых сущностей ещё можно было уничтожить, осталась далеко позади.

Каждый раз, когда кто-то из древних поднимал вопрос об угрозе, пантеон принимал одно и то же решение: «наблюдать». Снова. И снова. И снова. Пока такой подход окончательно не утратил смысл.

Однако четверо за переменчивым столом не собирались пассивно смотреть на происходящее. Они уже давно действовали. Тайно и скрытно, собираясь и строя планы за спинами всех остальных первородных.

Оззра, богиня лжи и предательств, шептала свои хитроумные схемы, бесконечно извиваясь, как исполинская змея. Каждое её слово было обманом в обмане, ловушкой внутри ловушки. Она говорила спокойно, почти ласково, но при каждом звуке возникало чувство, что под столом скользит холодный хвост, иногда касаясь ног.

Рядом с ней клубился Раш, отец гнева и жестокости. Громада из горячего пара и красного дыма, будто раскалённый жернов войны. Его ярость чувствовалась на расстоянии; воздух вокруг дрожал от нетерпения, готовый взорваться первым же ударом.

Через миг, или через десяток безумных мгновений, время в этих краях давно потеряло смысл — проявлялся Психт, хозяин Домена Безумия. Он не сидел, он был везде. Иногда его лицо вспыхивало сотнями глаз, в другой миг его голос звенел в пустых углах реальности, и стол сам по себе дрожал, стараясь угадать, что считать его телом.

И только Дэбт оставался почти недвижим, словно привнося в этот хаос строгую, неизменную линию. Он был тенью, собранной в подобие человека, и от этой кажущейся простоты становилось только тревожнее. Если остальные носили маски своих сил, то смерть была честной и открытой перед всеми.

Они не были похожи друг на друга, не были союзниками по природе и уж точно не были друзьями. Но их связывала одна истина: мир стремительно выходил из-под власти древних, и кто-то должен был перехватить ускользающие нити судьбы. Или, по крайней мере, сохранить себя, если дело примет совсем печальный оборот.

Именно это и обсуждалось сегодня вечером. Боги строили скользкие планы: что они будут делать, если начнётся война; как будут спасаться, если проиграют, и как станут мстить потом.

Оззра помогала плести замысловатые интриги, Дэбт консультировал собрание по вопросам жизни и смерти, Психт лишь молча слушал, моргая тысячами глаз. Все понимали, что он всегда может скрыться в глубинах собственного Домена, и ни одна, даже самая могущественная сущность, его не отыщет.

И лишь неугомонный Раш в этот вечер всё ещё призывал к открытому противостоянию.

— Действовать надо сейчас! До того, как они размножатся ещё больше! — рычал бог ярости.

Каждый удар его голоса отзывался дрожью во всём владении Психта.

Дэбт наблюдал за ним без особой симпатии. В этих вспышках было что-то по-детски наивное.

Глупец… прямолинейный, как топор. Если начнётся война, его же первого и придётся спасать.

Мысль была не злой, скорее сухой констатацией факта. И чем дольше тянулся вечер, тем яснее становилось, что это собрание, не о том, как победить, а о том, как пережить неизбежное падение. И у каждого рождался свой план.

Глава 9. Всё дальше от дома.

Кто я? Монстр? Могильщик из маленькой деревни? Хантер?

Пал торопливо брёл по раскисшей от обильных дождей дороге. Вода и грязь смешались в густую, вязкую кашу под ногами. Сапоги то увязали в жиже, то скользили по неглубоким лужам, заставляя его раз за разом терять равновесие.

На юноше не было ни цепей, ни оков, ничего, что могло бы стеснить движения. Формально он оставался свободен, но лишь формально. На деле был бесконечным пленником Скальпель, хантеров, Дэбта и самой судьбы.

Однако сейчас рядом с ним находилась только охотница. Она ехала впереди на большом, крепком чёрном жеребце. Конь шёл ровным, уверенным шагом, изредка фыркая на особенно глубокие рытвины.

Темп был не слишком быстрым, но Палу приходилось постоянно подстраиваться, чтобы не отстать. Как бы он ни хотел, ноги у него были не так приспособлены к дороге.

Спасало одно: тело мертвеца совершенно не уставало. Ему не нужно было следить за дыханием, грудь не сжимала тяжесть долгого пути, конечности не наливались свинцом, как бывало после смен на кладбище. Он мог сколько угодно брести позади скакуна, держась одного ритма. Так и происходило последние двое суток.

Это был его первый патруль в команде хантеров. Перед выездом капитан поставил крайне понятную и простую задачу: пройти вдоль границы леса Скверны до самого севера страны, заехать во Фрейстаут, разведать обстановку у соседей и вернуться обратно.

Пока они справлялись идеально, без происшествий. Палу даже казалось, что спутница недовольна окружающим их спокойствием. Скальпель то и дело зевала, закатывала глаза и жаловалась на скуку в пути. Благо не мучила юношу новыми экспериментами, чему он был несомненно рад.

Передвигались они в основном по ночам, чтобы свести к минимуму риск встреч с другими людьми. Днём скрывались в лесных чащах: охотница отдыхала и спала, а Пал занимался своими делами, проверял снаряжение, присматривал за конём, приводил в порядок лагерь и оборудование.

Во время стоянок парень имел сотни возможностей сбежать. Скальпель не утруждала его ни верёвками, ни цепями, ни запретами. Пленник сам держал себя на воображаемой привязи и ни разу не воспользовался подаренной свободой.

Да и куда он мог бы бежать, размышлял юноша? Разве что прямиком в Скверну, пристроившись к милой семье упырей или к каким-нибудь другим тварям.

Мертвец пока не умел скрывать свою бледность и отсутствие дыхания, так что люди вряд ли бы были рады такому соседу и при первой возможности подняли бы на вилы. Вот и оставалось общество той, кто хотя бы частично приняла его суть.

Скальпель тихо посапывала, удобно устроившись в спальном мешке на опушке, покрытой мягким, ярко-зелёным мхом. Природный настил был чуть влажным, но толстый брезент, в который укуталась хантер, не пропускал воду, превращая лесной ковёр в неожиданно приличное ложе для дневного привала.

Пал заметил, что девушка всегда спала очень крепко. Ни приглушённый гул дороги, ни редкий треск веток в чаще не будили её даже на миг. Днём лес звучал иначе: где-то зудели насекомые, где-то капала вода с листьев после ночного дождя, а с верхушек деревьев лилось разноголосое птичье пение.

И всё же её сон ощущался упрямым, почти вызывающим, казалось она нарочно игнорировала окружающий мир и шла ему наперекор.

Сегодня он сидел рядом и смотрел на неё дольше, чем позволял себе раньше. Дневной свет обнажал всё, что прятала ночь. На лице охотницы проступали яркие веснушки, разбросанные по щекам так, будто кто-то рассыпал по коже сухие зёрна ржи. Лоб был гладким, без привычной складки между бровей. Ресницы лежали ровно, и от этого она выглядела моложе, почти беззащитной, хотя Пал знал цену этой кажущейся мягкости.

Рыжие волосы выбились из-под капюшона и разметались по мху. На солнце они не горели костром, а светились медью и старым золотом. Несколько прядей от сырости прилипли к щеке.

Парень поймал себя на странной, почти глупой мысли: протяни руку, и можно было бы убрать их, просто чтобы не мешали. Мысль показалась чужой. Не его.

Он выживает, а перед ним та самая жестокая пленительница.

Юноша привык видеть охотницу другой: в резких командах, в холодной точности, в повадках держать нож ближе, чем слово. Но сейчас эта сущность спала вместе с ней. Оставалась только девушка, у которой есть лицо, волосы, веснушки, тонкие губы, которые во сне, оказывается, умеют молчать.

И именно тут, под лучами дневного солнца, Пал впервые подумал о Скальпель не как зверь о своей жестокой хозяйке, не как об учёной и не как о человеке, от которого зависит его жизнь.

Пал подумал об охотнице как о девушке. Просто о девушке. Мысль была неловкой, словно он сделал шаг туда, куда ему нельзя, и сам не понял, зачем. Юноша тут же попытался вернуть всё на место и заняться делом.

За бытом прошли ещё несколько часов, пока спутница не проснулась. Юноша успел сделать всё, что обычно делал на привалах: вылил воду из котелка, сложил ремни, проверил застёжки на сумках, почистил коню бок и гриву от налипшей грязи. В этом было что-то успокаивающее, почти механическое. Работать и не думать.

Скальпель открыла глаза так, будто и не спала вовсе. Без зевоты, без раскачки, без той медленной человеческой рассеянности, которая бывает после сна. Она быстро перекусила, почти не глядя на еду, и так же быстро снова стала собой. Палу казалось, что её крепкий сон был не отдыхом, а короткой паузой, милосердно подаренной миру.

Когда сумерки вокруг начали сгущаться, он собрал лагерь. Свернул брезент, утоптал влажный мох и затянул узлы на вьюке так плотно, точно от этого зависела их жизнь. В какой-то мере так и было. С наступлением темноты они двинулись дальше.

Ещё вчера ночью Скальпель увела их в обход, подальше от крупнейшего города феода, Дилии. Огни на крепостной стене иногда проступали между деревьями, как тёплые пятна на горизонте, и от этого внутри у парня что-то неприятно сжималось.

Мирш, деревня, где он был могильщиком, принадлежала именно Дилии. Все дороги, налоги и приказы стекались туда же. Все важные имена, которые произносили с придыханием, все печати на бумагах, вся чужая власть, от которой не спрячешься, исходила из этого каменного, дымного сердца.

Что касается его дома, к счастью, путники даже не приблизились к Миршу. Пал поймал себя на том, что не хочет знать, что там происходит. Не хочет видеть потерянное прошлое. Не хочет ловить знакомые голоса. Увидеть это значит окончательно признать: та жизнь уже не его.

Сегодня им предстоял самый опасный участок пути. Та часть тракта, что подходила к лесу Скверны ближе всего. Именно там чаще всего пропадали люди. И что было особенно мерзко, это случалось не ночью, когда страх вроде бы уместен, а днём, при обычном свете, когда всё должно быть максимально безопасным. Во тьме этот кусок дороги становился почти приговором.

Первые часы они шли под голубым мерцанием младшей из ночных солнц. Сегодня даже это сияние казалось холодным, ровным, почти неживым. Оно не грело и не утешало, только подчёркивало влажные камни, блеск воды в лужах и тёмные полосы леса по правую руку.

Скальпель держалась в седле уверенно. И, не оборачиваясь, начала перечислять то, что могло выйти им навстречу.

Она говорила спокойно, деловито, будто читала список покупок. Сначала про заражённых животных: волки, которые втрое больше и свирепее своих собратьев; олени с пустыми глазами и рваной шкурой; лисы, у которых пасть раскрывается так широко, что они могут целиком заглотить человеческую голову.

У этих тварей не было страха и сомнений. Они не отступали даже когда их ранили. Их нужно было валить быстро, в голову или в позвоночник, и ни в коем случае не давать приблизиться к лошади, объясняла охотница.

Потом она перешла на гоблинов. Не на тех, что живут в грязных норах и воруют кур, а на тех, кого Скверна научила охотиться. Эти работали в тишине, любили ложные следы и приманки, могли изображать крик ребёнка или женский плач. Могли нарочно показать себя на краю дороги, чтобы заставить путника шагнуть в сторону.

При этом они были выше, сильнее и быстрее своих собратьев. Если лесные гоблины представляли опасность, особенно нападая толпой, то тёмные, как их ещё называли, и в одиночку были способны положить отряд подготовленных солдат.

Также Скальпель предупреждала не заходить слишком далеко под кроны и не дышать Скверной, если ветер потянет оттуда. Она объясняла, что Скверна это туман, сырой и сладковатый, как гниющее яблоко. Пал машинально кивнул, хотя понимал, что для него это вряд ли опасно.

Парень продолжал идти следом и слушать наставления. Теперь над ними светила Индри. Именно под её фиолетовым, жутким сиянием он умер, чтобы воскреснуть монстром.

С каждой секундой, с каждым новым пунктом этого перечня, в сердце юноши всё глубже проникал страх. Глупо было бояться тому, кто уже умер. Но чудища, о которых говорила охотница, внушали иной ужас. Это было не про смерть, а про исчезновение. Про то, что тебя сотрут, разберут на части и забудут.

Казалось, что место которое они проходили, чувствовало весь кошмар внутри Пала, питалось и упивалось им. Но и этого было недостаточно: дорога захотела большего.

В какой-то миг вокруг стало слишком тихо. Молодой человек перестал слышать даже собственные шаги. Дорога втянула звук в себя. Тракт на мгновение сделался пустым и натянутым, словно струна.

Потом справа, из леса, резко вырвалось протяжное завывание. Не волчий вой и не человеческий крик. Плач, от которого ломило в ушах. Можно было подумать, что кто-то звал на помощь так отчаянно, что у зовущего уже не оставалось голоса, только сырой, рваный хрип, выдавленный из горла вместе с жизнью.

Скальпель резко дёрнула поводья. Конь встал мгновенно, как вбитый кол. И сразу напрягся, переступил, фыркнул, потянул шею в сторону тракта, подальше от деревьев, словно сам понимал, откуда тянет бедой.

Пал ощутил это не телом. Тело у него и так было чужое, холодное. Он ощутил это внутри. Там, где раньше была кровь, поднялась тёмная волна. Страх, зыбкий и ледяной, пролез под рёбра, как мокрая рука. Ноги не устали, но вдруг стали ватными. Пальцы онемели. Даже мысли замедлились.

Никакие пытки не внушали такого ужаса. Пытка была понятной: боль, время, выдержка. Тут же было другое. Ощущение, что мир рядом распахнул мерзкую пасть.

Охотница действовала без суеты. Она не смотрела в лес, но ощущала его так, словно видела всё затылком. Аккуратно, почти ласково, сняла ногу со стремени и спрыгнула на землю. Не хлопнув и не лязгнув.

Сразу потянулась к седельной сумке, расстегнула ремешки, вытащила что-то на ощупь. Пал заметил, как она на мгновение прижала ладонь к коже сумки, проверяя, не дрожит ли рука. Рука не дрожала.

Потом Скальпель отстегнула свой узкий меч с бока коня. Металл тихо шепнул о ножны. Она обошла скакуна и встала так, чтобы его корпус оказался между ней и лесом. Как щит. Как живая преграда.

В её лице не было страха. Только суровая, сухая решимость. Та самая, которую Пал видел в комнате для опытов, когда она брала инструменты и не спрашивала, больно ли.

Охотница протянула ему кинжал.

Юноше понадобилась секунда, чтобы понять: это не ловушка и не шутка. Ему, пленнику. Мертвецу, которому нельзя доверять, дают оружие.

От этого стало ещё хуже. Если Скальпель решила вооружить его, значит, дело действительно серьёзное. Значит, одной её стали может не хватить.

Пал взял кинжал, будто боялся обжечься. Рукоять легла в ладонь неудобно и непривычно. Мальчишка никогда не держал боевого оружия, даже такого. Клинок, которым он пытался убить бандитов, был скорее реликвией, чем средством сражения.

Ему очень хотелось спросить, что там такое.

Но в этот момент конь резко и хрипло заржал. Рванул в сторону от леса так, что затрещали ремни. Седельные сумки подпрыгнули, одна соскользнула и ударилась о землю, рассыпав часть лагерного железа. Звук вышел громким и мерзким, как колокол. Пал вздрогнул, хотя не хотел этого.

И почти сразу из леса вылетели тени.

Не фигуры и не звери, а короткие, хищные сгустки движения. Они не бежали, они скользили, разрезая пространство. Пал бы и не успел их различить, если бы Скальпель не рванула навстречу, рыча сквозь зубы, как зверь, которого загнали в угол.

На бегу девушка одним движением поднесла к губам флакон, выпила в один глоток и, не оглядываясь, швырнула стекло в сторону. Осколок мелькнул в воздухе, звякнул где-то в кустах и пропал. А её глаза, ещё секунду назад просто зелёные, вдруг вспыхнули изнутри, как болотные огни, тускло-зелёным светом.

Тени приближались бесшумно и молниеносно. Не было ни хруста веток, ни тяжёлого дыхания, ни топота. Только ощущение, что воздух впереди сгущается, что ночь сжимает дорогу в кулак.

В руках охотницы блеснул тонкий клинок, и всё понеслось.

Палу показалось, что его спутница не сражается, а танцует с тьмой. Рывок, разворот, низкий шаг, она скользила по мокрой земле. Лезвие писало в воздухе узкие светлые дуги. Не рубило, а вычерчивало. Не останавливало, а распарывало пространство между ними, как ткань. Движения были резкими и точными, в них не ощущалось лишнего. В какой-то момент стало страшно не от напавшего на них врага, а от того, как легко она это делает.

Клинок мелькал так, словно работал сам по себе. Хотя и против неё были не люди.

Пал стоял на дороге, как прибитый. Внутри всё так же горела паника, заставляющая его замереть. Однако юноша смог вглядеться в тьму и наконец увидел их.

Четверо. Высокие, слишком стройные, силуэты вытянутые из ночных кошмаров. Чёрная кожа без блеска. Красные глаза и длинные когти. Они били не менее резко, чем Скальпель. Любой смертный не прожил бы и пары вдохов против этих существ.

А охотница держалась одна против четырёх.

Парень видел, как брезент и ремни на её одежде дёргаются от рывков, как волосы вырываются из-под капюшона, как мокрая земля брызжет из-под сапог.

Тогда до него внезапно дошло: он просто смотрит. Смотрит и ничего не делает.

Смешно. Мертвец стоит на дороге и наблюдает, как живая спасает ему что… жизнь?

Он кусок мяса, который боится помочь своей спутнице.

Мысль пришла внезапно.

Он не просто кусок мяса. Он неубиваемый кусок мяса.

Его можно использовать так же, как использовала его судьба последние дни: как инструмент. Как приманку. Как лишние секунды.

Пал крепче сжал рукоять кинжала и пошёл навстречу схватке.

Глава 10. Глубже в бездну.

Ноги не хотели слушаться, руки тряслись. Стоило Палу сделать пару неуверенных шагов, как он тут же поскользнулся и рухнул лицом в грязь. И без того не самый ловкий, теперь он был вовсе бесполезен: тело, сжатое страхом, не давало совершить даже простейшие движения.

«Я же не могу умереть… почему мне так страшно?» шептал под нос юноша. «Нужно лишь подняться и сделать ещё шаг…»

Опершись на обе руки, Пал попытался встать на четвереньки. Получилось. Но в этот миг его накрыла новая мысль.

«Кинжал».

«Где кинжал? Я же держал его… Чёрт… когда нож вылетел?»

Молодой человек торопливо зашарил в грязи, переворачивая комья и камни, будто оружие могло прятаться под ними. Тщетно. Видимо, во время падения клинок улетел дальше. Пал обречённо сел прямо в грязь.

«Какой же я никчёмный… в чём вообще смысл моего существования? Почему я не умер тогда? Дэбт, зачем ты меня вернул?»

Грязные руки поднялись к лицу, взгляд упёрся в небо. Под ногтями чернели полумесяцы, а над головой всё так же светила Индри. В глазах выступили слёзы, первые с момента смерти. Даже когда ему отрубили голову, плакать не получилось, а сейчас терпеть стало невозможно. Тело сотрясала судорога.

Юноша уставился вперёд. У леса, насмерть билась Скальпель. А на дороге перед ним что-то блеснуло в тусклых лучах ночного солнца.

«Кинжал?»

Несмотря на своё состояние, Пал пополз на карачках вдоль тракта. Подобрался ближе и увидел в грязи походную лопату. Полотно отражало фиолетовый свет. Пал схватился за неё, сжал черенок так крепко, словно держал самое дорогое, что ещё оставалось в мире. Дерево привычно и уверенно легло в ладонь.

«Я потерял прошлую жизнь, но не потерял прошлое».

Лопата в руках грела то, что осталось от души. Пал был. Существовал. Умел орудовать ею и делал это всю свою жизнь. И пусть сейчас он мёртв, навык никуда не пропал.

Могильщик уверенной рукой воткнул лезвие в землю, опёрся на черенок и поднялся на ноги. Грязь потекла с рукавов, обломанные ногти заживали чёрными струйками дыма, но дрожь ушла. Страх не исчез, однако резко отступил. У юноши появилась цель.

Впереди ждала работа. Не подвиг и не спасение. Дело, сросшееся с ним до костей. Нужно было похоронить чудищ, что пытались убить единственную во всём мире соратницу.

Теперь ноги ступали уверенно. Пал сложил своё новое оружие на плечо, как это делал когда-то на кладбище, и направился в сторону врага.

За то время, пока молодой человек валялся в слякоти, охотница уже успела отрубить голову одной твари. Но даже лишённая черепа, эта дрянь не сдавалась: каталась по земле, шкрябая когтями воздух и почву, пытаясь зацепить всё вокруг. Из разрубленного горла сочилась тёмная, вязкая жидкость.

Остальные трое держались куда лучше. Они двигались в той же тишине, с которой и начался этот кошмар. Каждый выпад приходил внезапно и почти всегда шёл в голову. Скальпель отвечала так же резко и точно, теперь приходилось не только атаковать, но и постоянно уходить с линии удара.

Чудища уже успели её достать. На щеке проступили глубокие царапины. На предплечьях, под ремнями, темнели рваные полосы, ткань быстро намокала. Зелёное свечение в глазах постепенно угасало.

Хантер начинала уставать. Движения оставались быстрыми, но между ними появлялись крошечные паузы, те самые, что решают исход сражения. Плечо уходило чуть позже. Переступ становился тяжелее. Клинок возвращался в стойку не идеально ровной дугой, а с едва заметным провалом.

И тварям этого хватало.

Они теснили её, всё плотнее выдавливая в сторону Пала. Двое работали по бокам, как волки, загоняющие добычу к оврагу. Третья держалась прямо, вынуждая отвечать на себя, не оставляя охотнице лишней секунды ни на вдох, ни на шаг назад. Когти скользили в воздухе у самых глаз, цепляли рукава, рвали ремни, норовили достать шею. Любая ошибка могла стать концом.

Скальпель отступала. Медленно, упрямо, шаг за шагом, выгрызая себе пространство клинком.

Правая тень рванула так резко, что на мгновение воздух вокруг словно разошёлся. Скальпель успела уйти корпусом, но когти всё равно прочертили по руке новую полосу. Охотница зло выдохнула сквозь зубы.

Ни на миг не останавливаясь, она бросила короткий взгляд в сторону Пала. В нём не было просьбы или страха. Только сухая проверка: где он и что он. Этот взгляд переломил остатки паники внутри.

Могильщик рванулся в бой, поднимая лопату для удара.

Твари не обратили на него внимания. Вся их ярость была прикована к Скальпель, и это дало шанс. Подобравшись почти вплотную к среднему врагу, Пал вложил в удар всё, что было от его решимости.

Целью была голова, однако тень дёрнулась так стремительно, что полотно ушло в плечо. Послышался глухой лязг, словно металл ударил по камню. Лопату отбросило, кисти свело отдачей, самого Пала качнуло назад. Грязь хлюпнула под подошвой, но он удержался.

Новый замах. Не так быстро, как хотелось. Не так быстро, как требовал темп бойни. И всё же этого хватило, чтобы чудовище наконец повернуло к нему взгляд. Красные глаза вспыхнули вниманием.

Движения почти не было видно. Только резкий, холодный рывок и тонкая вспышка когтей.

Выпад рассёк юношу насквозь. Верхняя половина начала съезжать вниз, руки машинально потянулись удержаться, пальцы заскребли по собственному плащу. Всё происходило нелепо медленно. Падая, Пал успел понять одно: смерть снова не пришла к нему, зато сейчас заберёт его соперника.

Скальпель ловко и резко сместилась вбок. Проскользнула за спину чудищу, в ту щель, которую открыл его отвлекающий удар. Тонкий клинок рубанул коротко и точно. Внутри что-то мерзко хрустнуло, позвоночник поддался, и нижняя часть тела монстра сразу обмякла. Нечисть рухнула наземь.

Охотница не дала ей ни мгновения.

Короткое движение, почти рабочее: колено на землю, ладонь на затылок, чтобы зафиксировать, и лезвие вошло прямо в череп, до рукояти. Тварь ещё раз дёрнулась и затихла, распластавшись на дороге тёмным пятном.

Остальные два исчадия не обратили на это никакого внимания и только яростнее стали атаковать, сменив тактику, пытаясь взять охотницу в клещи, заходя то спереди, то сзади. Они старательно не замечали ни Пала, ни его лопаты.

Разрезанное тело уже стягивалось, испаряя тот же чёрный дым, и юноша, шатаясь, поднялся на ноги. Подскочил ближе. Попробовал помочь. Бил, как мог: сверху, сбоку, наотмашь, вкладываясь в удар всем весом. Полотно глухо лязгало, отдача била в запястья, плечи сводило от напряжения. Исчадия не реагировали, даже не поворачивали головы в его сторону.

Удар. Ещё удар. Пал успевал только видеть, как тени двигаются, как режут пространство короткими, экономными рывками, как вынуждают Скальпель постоянно выбирать, от чего спасаться. Шаг назад, и сразу же выпад в лицо. Смещение в сторону, и когти уже ищут горло. Клинок охотницы вспыхивал узкими дугами, но теперь ещё чаще работал на защиту.

Один из монстров всё-таки достал её снова. Тонкий, почти неуловимый росчерк, и по второй щеке охотницы расползлась очередная рана. Кровь блеснула в свете Индри, тут же смешалась с грязью и дождевой влагой. Скальпель выдохнула сквозь зубы. Движения оставались точными, но в них уже не хватало прежней лёгкости. Силы стремительно таяли.

Юноша хотел быть полезным, но чувствовал, что только путается под ногами. Влезает в траектории, закрывает обзор, вынуждает её тратить лишние доли секунды, чтобы не зацепить его вместе с тенью. Исчадия наседали. Темп давил. Паузы между движениями Скальпель становились длиннее.

И вот случилось то, что в бою всегда приходит внезапно. Одна из тварей рванула вперёд и прыгнула на девушку всем весом, придавив к земле. Когти глухо и глубоко вошли в живот, пригвоздив её к мокрой почве. Скальпель на мгновение замерла. Из раны быстро потекла кровь.

Монстр поднял руку для второго, финального удара.

И тут рукоять кинжала врезалась ему точно в шею. Исчадие дёрнулось и обмякло, свалившись прямо на охотницу тяжёлым, липким грузом. Оно придавило её так, что Скальпель не могла шевельнуться. С трудом она отпихнула тушу ногой. Из раны на животе ещё сильнее полилась кровь. Девушка попыталась вдохнуть, но вдох вышел рваным, словно простое движение отдалось внутри жуткой болью.

Казалось, это конец.

Пал застыл. Тело занемело, страх снова накинул на него цепи. Остался последний. Он не спешил. Шёл аккуратно, уверенно, как тот, кто уже решил, что победил. Подбиралась к лежащей охотнице, выбирая угол, под которым удобнее добить жертву.

Беспомощность накрыла парня с головы до ног. Грудь будто сжало. В горле стояло что-то мокрое и горькое. Он снова почти плакал.

«Мы проиграли. Я никак не могу ей помочь».

Могильщика начало трясти. Что будет с ним, когда Скальпель погибнет? Куда идти потом?

Монстр прошёл мимо, открыв спину. Чудовище не воспринимало его даже как соперника.

«В этом оно право», подумал Пал.

Сквозь пелену слёз виднелась только могучая чёрная спина. Мышцы, исполосованные узором тонких шрамов. Сухая шея. Лысая голова с острыми ушами. И странная верёвка, висящая в воздухе прямо над макушкой.

Существо казалось совершенным. Неуязвимым.

«Стоп. Что это за нить?» резко мелькнуло в голове. «Раньше я её не видел. Почему она висит ровно над головой? И почему монстр как будто не замечает её вовсе?»

Пал моргнул, но странная «верёвка» никуда не делась. Она не качалась от движения, не дрожала от ветра. Просто была. Как метка. Как ошибка в мире, которую заметил только он.

— Руби.

Знакомый голос возник в голове так же внезапно, как и исчез. Тембр он узнал сразу. Дэбт.

«Что руби? Чем?» Вопрос даже не успел оформиться до конца. Понимание пришло мгновенно, будто в сознание влили готовый ответ. Не мысль, а приказ, от которого пальцы сами сжались на черенке.

Лопата пошла вверх быстрым, уверенным движением. Не так, как раньше, когда он бил наугад и только мешался. Сейчас замах вышел точным, словно рукам заранее показали траекторию. Удар пришёлся не по голове. Над ней.

Тонкий канат, натянутый в пустоте, бесшумно лопнул.

И в ту же секунду у тени подкосились ноги. Существо рухнуло на колени, а затем повалилось в грязь прямо перед Скальпель, словно из него вынули стержень. Красные глаза погасли. Тело дёрнулось ещё раз и обмякло.

Пал застыл.

Что это было? Как он… победил?

Мысль попыталась зацепиться за объяснение. От страха ударил сильнее? Просто повезло? Но времени разбираться не было. Скальпель лежала в грязи, белая от боли, и кровь продолжала течь.

Девушка заметила его, когда Пал подбежал ближе. Она лежала, прижав ладонь к животу, но взгляд оставался удивительно ясным. В нём не было страха. Только короткая, цепкая оценка, словно это не её кровь уходила в землю.

— В левой сумке красная колба. Лей прямо в рану, — прохрипела Скальпель. — Потом в кармашке на груди, в синем мешочке, розовый порошок. Сыпь сразу после жидкости. Понял?

Пал кивнул, хотя в голове шумело так, будто его снова ударили. Сумка. Левая. Ремни, застёжки, мокрая кожа, пальцы скользят. Он рванул клапан, нащупал стекло и вытащил флакон, едва не выронив.

Скальпель лежала неподвижно. По животу тянулась глубокая, рваная рана. Кровь продолжала обильно сочиться, смешиваясь с дождевой водой и грязью.

Пал поднёс колбу и, не позволяя себе думать, опрокинул содержимое прямо на разрыв плоти.

Жидкость впиталась мгновенно. И тут же тело охотницы выгнуло дугой. Скальпель затрясло так, что грязь под ней заходила волной. Судороги били по плечам, по шее, по пальцам, вцепившимся в землю. Лицо побелело ещё сильнее. Зубы сжались до хруста. Ни стонов, ни крика. Только воздух вылетал сквозь зубы тонкими, злыми выдохами.

У Пала всё внутри оборвалось.

Ему показалось, что он сделал не то. Что влил яд. Что добил её собственными руками. Он отшатнулся, как от огня, и на секунду замер, не понимая, как поступать дальше.

Снизу, сквозь судороги, хрипло и яростно прозвучало:

— Сыпь порошок, придурок!

Пал вздрогнул, будто получил пощёчину. Руки снова ожили. Кармашек на груди. Синий мешочек. Ремешок, узел, мокрая ткань. Он нащупал, выдернул, почти порвал. Розовый порошок разбежался между пальцев мелкой, сухой пылью.

Он сыпанул его на рану. Потом ещё. И ещё, пока не понял, что сыплет почти наугад, лишь бы успеть.

Судороги стали тише. Дыхание выровнялось, осталось тяжёлым, но уже спокойным. Кровь из разрыва замедлилась, а потом и вовсе прекратилась. В слабом свете ночи, Пал увидел, как края раны, ещё секунду назад распахнутые, начали тянуться друг к другу, будто кто-то сшивал их невидимой нитью.

Скальпель лежала, не шевелясь, только часто моргала, как после яркого света. Потом медленно, с усилием, приподнялась на локти и села, придерживая живот. Лицо было мокрым от дождя и пота, веснушки потемнели, а свежие царапины на щеке наливались кровью.

— Экстракт яда белой аркхандры, — проговорила она уже ровнее, хотя голос всё ещё срывался. — Болючая дрянь. Но работает безупречно. Обеззараживает и стягивает. Порошок это пыль семян дремотной травы. Наркотик. Без него от боли можно сойти с ума.

Пал не сразу нашёл голос.

— Ты… в порядке? — спросил он, и слова дрогнули так, что стало стыдно.

Скальпель на секунду задержала на нём взгляд. В этом взгляде не было ни благодарности, ни радости. Только усталое «жива» и сухая привычка держаться.

— Теперь да, — ответила охотница. — Ссадины и порезы ерунда. Но четыре тёмных гоблина сразу это тяжко. Не помню, чтобы кто-то вообще выживал после такого. Как ты, кстати, уложил последнего?

Пал сглотнул. В памяти вспыхнул тонкий канат над головой, чужой голос в черепе и резкий, уверенный замах. От этого внутри снова стало холодно.

— Я не знаю, — честно сказал он. — Правда. Просто… увидел. И ударил.

Он замолчал, а потом будто выдавил из себя следующую мысль, потому что она грызла сильнее происшествия с нитью.

— Если это были всего лишь тёмные гоблины… то что тогда в самом лесу? Хозяева. Те, из легенд.

Скальпель резко фыркнула.

— Мы только что чуть не сдохли, а ты уже задаёшь тупые вопросы? — в голосе звенела злость, но под ней слышалась усталость. — Я не знаю. И знать не хочу.

В следующий миг воздух вокруг стал густым. Время остановилось, и вместе с ним замер дождь. Капли зависли в воздухе. Даже ветер, который только что шевелил ветви, затих.

Тьма разлилась мгновенно, как чернила по воде. Непроницаемая, вязкая. Она съела свет Индри, съела дорогу, лес, тела гоблинов, кровь на руках.

И осталось только ощущение, что на них кто-то смотрит.

У кромки леса стояло существо. Если те четверо были всего лишь тенями, то это олицетворяло саму ночь.

Тьма вокруг оказалась не просто мраком. Она была крыльями, распахнутыми за его спиной. Не перьями, не кожей, а необъятным небом. Именно они и накрыли дорогу, заставив замереть дождь, воздух и время. Капли повисли в пустоте, как стеклянные бусины. Лес замолчал.

В глазах существа горело могущество. Спокойная, холодная сила. Энергия исходила так плотно, что юноша не мог моргнуть. Тело окончательно отказалось слушаться. Мышцы стали чужими. Шея окаменела.

Рядом застыла Скальпель. Упрямая девушка, которая секунду назад ещё спорила со смертью, теперь выглядела изваянием. Рот чуть приоткрыт, рука всё ещё придерживает живот. Пал впервые увидел её по-настоящему беспомощной, и от этого внутри стало пусто.

Фигура приблизилась спокойно и грациозно, словно не шла, а плыла сквозь тьму. Пространство само уступало ей место.

Существо подошло к нему вплотную и всмотрелось в лицо так, будто читало всё естество молодого человека. Взгляд был спокойным, почти любопытным, и от этого особенно страшным.

— Дэбт…

В голове прозвучал глухой и безжизненный голос.

— Пророчества сбываются. Хозяева мира сего снова с нами. Война на пороге.

Пал попытался повернуть голову к Скальпель, хотя бы взглядом позвать её, хотя бы убедиться, что она жива. Но не смог. Единственное, что оставалось, это смотреть и ждать.

После сказанного сущность едва заметно шевельнула пальцем с острым когтем. Вокруг Пала сомкнулась тёмная сфера. Гладкий, плотный кокон отрезал его от дороги, от дождя, от запахов крови и грязи. Земля ушла из-под ног. Сфера поднялась, взмыла выше и уже в следующий миг сорвалась вперёд, унося его в сторону леса Скверны.

Сквозь полупрозрачную черноту Пал успел разглядеть, как Скальпель осталась на дороге. Маленькая, раненая фигура среди распластанных тел и грязи. Она так и не успела пошевелиться. Наверное, даже не успела увидеть, как его забирают.

Глава 11. Частица смерти.

Шар летел всё быстрее и быстрее, стремительно поднимаясь над мрачными кронами Скверны. Срываясь выше, в тучи, он разрезал дождь и дробил капли так, будто небо было стеклом, а вода рассыпалась мелкой крошкой. Снаружи ревело и хлестало, но внутри оказалось неожиданно сухо и тепло.

Пала почти не болтало даже на резких виражах. Несмотря на повороты, не ощущалось ни тряски, ни скорости, только необычное давление в груди, как при падении во сне.

Видимость была плохой. Кокон оставался полупрозрачным, дождь и тьма облепили его прочной скорлупой. Снаружи мелькали серые пятна облаков, иногда на мгновение вспыхивала дальняя молния, и тогда Пал успевал увидеть под собой чёрный рельеф леса. Потом свет гас, и снова оставалась только плотная, вязкая темнота.

Юноша чувствовал направление. Вперёд. Вверх. Туда, где воздух становился всё холоднее, а лес внизу превращался в сплошной чёрный котёл, затянутый мрачным паром.

Парень попытался сглотнуть, хотя горло было сухим, а слюней у мертвеца практически не было. Внутри кокона не пахло ни кровью, ни сыростью. Только слабый, едва уловимый аромат воздуха перед грозой.

Потом шар резко остановился.

Это было словно кто-то щёлкнул пальцами и отменил движение. Молодого человека даже не качнуло. Он только почувствовал мгновенную, невозможную тишину, когда ветер и дождь снаружи отступили.

Сфера сразу же сорвалась вниз. Скорость нарастала так быстро, что даже внутренности мертвеца потянулись к горлу. Сознание поплыло, края мира смазались. Подступил тот самый приятный и одновременно ненавистный транс, когда ты ещё здесь, но уже не можешь ухватиться ни за одно слово и ни за одну мысль.

Дождь за коконом превратился в сплошные светлые линии. Ветер завыл ниже и глуше, как будто падение шло не через воздух, а через толщу воды. Лес поднимался навстречу чёрной стеной, и эта стена росла невероятно быстро.

Удар пришёлся внезапно.

Ветви ломались с сухим треском, вокруг скрипели стволы. Сфера пробила верхний ярус, кувыркнулась сквозь листву, рванула ещё ниже. Пала наконец мотнуло, и тело тут же потеряло опору.

Ещё один толчок. Ещё. Лес хлестал по кокону ветвями. И вдруг всё резко стихло.

Наступил мрак.

Темнота продержалась недолго и быстро истаяла, уступая место тусклой серости. У самых ног заклубился туман. Пал моргнул и сразу понял, где оказался. Правда, на этот раз под ним не было лодки и тихой реки. Не было вообще никакой опоры, кроме ровной, глухой поверхности и бесконечной туманной пустоши вокруг. Здесь всё казалось одинаковым. Ни деревьев, ни камней, ни горизонта, только одно сплошное марево.

Несмотря на отсутствие судна, он снова оказался здесь не один.

Прямо перед ним стоял Дэбт. Новый знакомый и, как ни крути, бог смерти. Широко раскинутые руки выглядели так, словно Смерть встретил доброго приятеля, которого не видел кучу лет и теперь собирался обнять.

Туман, казалось, уважал эту фигуру. Не лез к ногам, держался чуть ниже, оставляя вокруг Дэбта чистое пространство, круг, который нельзя переступить. Серый свет ложился на его силуэт ровно и чётко, вырезая из марева одну-единственную настоящую сущность.

— Как скоро ты до меня снова добрался, — усмехнулся Смерть.

— Скоро? — возразил Пал. — Меня полгода мучили и держали в катакомбах ордена, потом эти твари в лесу… Потом... Что вообще происходит? Я снова умер?

— Действительно… — протянуло божество. — Я забыл, что в мире смертных время идёт в разы быстрее, чем тут. И нет, ты не умер. Просто попал в место, где наша с тобой связь стала крепче, чтобы мы могли поболтать. Да и сам ты, смотрю, успешно вживаешься в свою новую роль.

— Какую роль? — снова воскликнул юноша. — Зачем ты вернул меня к жизни таким образом? Я не просил! Ты знаешь, сколько я пережил за это время?

— Ну начнём с того, что ты не жил, чтобы что-то пережить, — ещё более широкая улыбка поползла по лицу Дэбта. — Продолжим тем, что ты сам на это согласился и вообще отдал мне свою душу, так что я имел полное моральное право. И закончим тем, что ты разве не рад своим новым силам?

Молодой человек остолбенел.

— Ты считаешь, то, что у меня прирастает обратно голова, стоит вечного изгнания и непринятия?

— Ну-ну-ну, — возразил владыка смерти. — Это не сила, это так… приятное дополнение. Сила гораздо тоньше, как та нить жизни, что ты перерубил недавно у бедного гоблина. Понравилась эта власть? Да? — подмигнул Дэбт. — Раньше так умел делать только я. Даже мои самые близкие слуги лишь собирали души.

Пал окончательно выбился из колеи и не смог найти ни слова, только снова и снова вспоминал тот миг в бою. Так вот что это было, подумал юноша.

— Кстати о слугах, — продолжил Дэбт. — Сейчас ты попал к одним из моих любимых творений. Эльфы Ночи почуяли, что я ожил и, видимо, впервые за тысячи лет вышли из своих глухих чащоб.

— Эльфы Ночи? — дрожащим голосом проговорил Пал.

— Да, да, — бог смерти улыбнулся ещё шире. — Я научил их жить и не бояться Скверны. Теперь они меня очень любят. Наверное, сделают тебя пророком самого Дэбта, — саркастично проговорил он. — Ну или привяжут к камню и попытаются принести в жертву, чтобы освободить меня… Но думаю, ты разберёшься. Ты мне нравишься, парень. А сейчас извини, меня ждёт наслаждение бесконечностью.

Пал не успел ничего сказать. Фигура собеседника растворилась вместе с туманом, и серость снова сменила тьма.

На этот раз его встретила не сфера и даже не мокрый воздух леса. Молодой человек сидел на холодном камне посреди огромного тёмного зала.

Он моргнул. Серость Мишта ещё не успела до конца отступить, а вокруг уже вырезались новые силуэты. Не просто тени, а провалы в пространстве, куски ночи, которые обрели форму и неподвижно стояли рядом.

Их было много. Они окружили его полукольцом, держась на расстоянии, как звери у добычи. Пал опять сразу понял, где оказался. И кого видит.

Ночные эльфы.

Внезапно разум пронзил глухой и одновременно могущественный голос.

— Приветствуем тебя, частицу сущности, что дала нам жизнь.

В тот же миг мир вокруг преобразился. Сначала проступили глаза существ, окруживших его. Не просто светящиеся точки, а бездонные колодцы цвета звёздного неба в самую яркую ночь. Эти взгляды не давили и не угрожали. Они измеряли и считывали его.

Потом тьма отступила ещё на шаг, и вместе с ней будто прозрели его собственные очи. Краски вернулись в мир так, как возвращается кровь в онемевшие пальцы: сначала больно, затем резко и ясно. Пал увидел зал.

Он оказался в огромном помещении, вытесанном из чёрного камня. Высокие своды уходили вверх, теряясь в темноте, но теперь их можно было различить.

Над головой тянулись ребристые арки. Между ними висели цепочки резных перемычек, украшенные узорами, похожими на листья и когти. Мотивы повторялись, но не были одинаковыми. Каждый фрагмент резьбы будто шептал свою отдельную историю.

— Отец пробудился, мы чувствуем это, — снова раздался голос в голове. — Все тысячи лун мы жили по его заветам и верили, что нужный миг настанет. Твоё появление здесь значит одно. Грядёт война.

«По его заветам? Моё появление?» — про себя подумал Пал.

— Да, сосуд бога.

Голос прозвучал так внезапно, что юноша вздрогнул. Он явно не ожидал, что они будут слышать мысли.

— Было предсказано, что ты явишься в наши края. Было предсказано готовиться к войне. Всё сбывается.

«Вы не планируете меня убивать?» — снова мелькнуло у него в голове.

— Ты бессмертен. В тебе его тьма. У тебя свой путь, и ты ещё вернёшься сюда, — голос звучал торжественно. — Сегодня мы вернули тебе глаза. В следующий раз ты поведёшь нас в бой.

«Стойте… какой бой?» — мысли судорожно заметались. «Куда я вообще кого поведу? Вы видели, как я сражался там…»

Сражался.

Пал резко вспомнил Скальпель. Девушку, с которой был рядом.

«Что с ней?»

— Ты всё узнаешь, осколок смерти. Придёт время, — ответ прозвучал сразу, будто его ждали. — Смертная, что была с тобой, сейчас пробирается сквозь Скверну. Она ищет тебя.

Адреналин ударил в кро…чёрный туман. Мысли побежали рваными картинками: дорога, грязь, рана на животе, тьма, которая забрала его.

«Вы сможете ей помочь?» — с надеждой подумал он.

— Не запрещено. Не мешает… — гудело в голове, будто сразу с нескольких сторон. — Веретено судьбы начало движение. До встречи, мёртвая душа.

И снова Пал не успел ничего понять. Тьма вокруг сгустилась. Это уже начинало раздражать: его швыряли, как ненужную игрушку, без ведома и разрешения. Но не успел он как следует вскипеть, мир прояснился.

Пал стоял на опушке леса. Несмотря на ночь, теперь он видел всё будто днём, во всех красках и оттенках. Только цвета были другими, мрачнее. И всё равно казались яркими и настоящими, как при свете дневного солнца.

Юноша повернул голову.

Рядом стояла Скальпель. Ободранная, растерянная, ошарашенная. На рот и нос была натянута странная повязка с резким, неприятным запахом. Руки и лицо изрезаны ещё сильнее, чем тогда, когда его забрали. Но она была жива.

И теперь, не моргая, смотрела на него широко раскрытыми зелёными глазами.

Глава 12. Должник.

Шепот Скальпель резанул тишину.

— Ты… ты… знаешь кто? — прошипела она сквозь зубы.

— Как ты вообще… как мы тут… Чёрт! — девушка резким движением стащила маску с лица и бросила её в грязь под ноги.

— Та тварь, что тебя забрала… — продолжала она рваными, несвязными фразами.

— Ночной эльф? — перебил её Пал.

Она застыла, будто была не готова подтвердить свою догадку вслух.

— Это был всё-таки он? — в голосе охотницы смешались страх, благоговение и усталость. — Даже многие хантеры считают, что эти существа просто легенда. Последним записям о них больше тысячи лет. Боги… Я видела ночного эльфа.

С каждой фразой голос Скальпель креп, становился увереннее, воодушевлённее. Усталость, казалось, отступила на второй план, будто она не продиралась часами через Скверну, а только что вышла из библиотеки.

Пал смотрел на неё ровно и спокойно.

— Скальпель, — произнёс он тихо. — Спасибо.

Она моргнула.

— За что?

— За то, что рисковала жизнью на дороге. А потом пошла в чащу за мной.

Скальпель фыркнула, будто он сказал глупость.

— А-а, да нет. Ты-то тут при чём. Сражалась я за свою жизнь, а в Скверну полезла, чтобы ещё раз увидеть это древнее существо. Ты тут ни при чём. И вообще…

Фраза оборвалась.

Сталь мелькнула так быстро, что Пал не успел даже пошевелиться. Меч оказался у его горла. Холодный клинок лёг под подбородок, придавив кожу ровно настолько, чтобы стало ясно: это не пустая угроза.

— Зачем они тебя забрали, мертвец? — голос Скальпель стал жёстким. — Почему вернули? И как мы оказались тут?

Она наклонилась ближе. От неё пахло мокрой тканью, травами, кровью и сладковатой гнилью Скверны. Большие зелёные глаза смотрели прямо, без единого намёка на прошлую растерянность.

— Рассказывай. Или мне придётся тебя пытать. А потом убить.

Пал ненадолго задумался.

Правду говорить было нельзя. Реакция Скальпель оставалась непредсказуемой. Но и откровенно врать сейчас уже точно бы не вышло.

— Как думаешь… — медленно начал парень, — почему я ожил и отличаюсь от других похожих на меня существ?

Скальпель не убрала клинок, но чуть ослабила нажим, как будто дала ему ровно одну попытку.

— Честно? — ответила охотница. — Сначала я думала, что мне притащили очередного живого мертвеца, с которыми мне уже наскучило играть. Потом, когда я увидела тебя, подумала, что ты такой же, как Гла… Неважно…

Она сама себя оборвала, и на долю секунды в глазах мелькнуло что-то личное, сразу же спрятавшись обратно вглубь.

— Так вот. Я решила, что передо мной обычный обращённый Скверной. Но ты первый на моей памяти разумный обращённый. Мне нужен был такой для одного очень важного дела.

Пал сглотнул.

— Изучить, как вернуть заражённых назад? — спросил он.

Скальпель прищурилась.

— Откуда ты знаешь? — удивление было коротким и достаточно злым. — Видимо, нужно было лучше за тобой следить. И больше говорить. Но это не важно.

Клинок всё ещё холодил кожу, но теперь казался не таким опасным.

— Да, — продолжила охотница. — Я хотела понять, как вас исцелить. Найти лекарство. Но чем дальше мы шли, тем яснее становилось, что твой случай совершенно другой.

Она чуть наклонила голову, будто вспоминала детали и сверяла их с тем, что видит сейчас.

— Потом я изучила место и обстоятельства, где тебя нашли. Там не могло быть Скверны. Я никому не говорила. Пусть думают, что ты разумный обращённый. Так проще.

Скальпель задержала взгляд на его лице.

— А дальше, миленький, я зашла в тупик. И вот теперь вижу, что сегодняшняя ночь может кое-что прояснить.

Она снова подвела меч чуть ближе к горлу.

— Так что давай. Рассказывай. Что это было. Кто тебя забрал. И почему тебя вернули.

— Когда погиб мой отец, — аккуратно начал юноша. — Я нашёл странный чёрный амулет, когда копал его могилу.

Скальпель тут же перебила:

— Он у тебя?

— Нет. Когда меня убили, амулет был на мне. Его прокололи кинжалом вместе с моим сердцем. Думаю, то, что в нём хранилось, попало мне в кровь. Потом я очнулся целым в телеге Клича и Лозы. А дальше меня привезли в крепость.

Скальпель прищурилась, и в голосе явственно зазвенело любопытство:

— Ты знаешь, что именно в тебя попало?

Пал помедлил ровно секунду.

— Нет, — соврал он.

Её, похоже, устроил этот ответ. Или она просто не подала виду.

— А ночные эльфы? Чего они хотели? — хантер продолжила допрос.

— Почувствовали знакомую магию. Захотели посмотреть, что я такое, — Пал аккуратно лавировал между правдой и ложью.

— Когда я попал в их замок, их было несколько десятков. Они сказали, что я не готов… не знаю к чему. Потом добавили, что мы ещё встретимся. И показали видение, как ты пробираешься сквозь Скверну. Тогда я очень захотел тебе помочь, и через мгновение мы оказались здесь.

Скальпель выдохнула уже спокойнее, но с тем самым хищным оттенком, который Пал прекрасно знал.

— Да уж, дорогуша… В тебе больше тайн, чем можно представить. И знаешь что? Тебе повезло. Я обожаю разгадывать тайны. Запоминай, поступим так.

Она загнула палец.

— Продолжаем маршрут на север. Да, на нас напали гоблины. Да, мы их убили. Никаких ночных эльфов не было. И этого разговора тоже. Не хочу, чтобы кто-то совал нос в мои дела.

Второй палец.

— Я не вижу в тебе прямой опасности. Плюс ты спас мне жизнь. Два раза. Для всех ты остаёшься разумным заражённым, а я продолжаю тебя изучать.

Третий палец, и взгляд стал тяжелее.

— Твоих сил я опасаюсь. И тех, кому ты стал интересен, тоже. Только вот жить не смогу, если оставлю всё как есть.

Скальпель чуть наклонила голову, почти ласково, и от этой «ласки» по спине у Пала прошёл холод.

— Понял, мой хороший?

По старой привычке Пал смирно кивнул.

— Да. Понял.

Этот расклад действительно устраивал. Несмотря на всю жестокость пленительницы, она оставалась единственным союзником во всём мире.

Оставалось разобраться с двумя вещами: где они сейчас находятся и куда делась лошадь. Именно этим Скальпель занялась в первую очередь.

Сначала она внимательно изучила дорогу и следы. Было очевидно: их вернули примерно туда же, откуда и забрали. Скверна всё так же подпирала тракт. Но их следов на этом отрезке ещё не было.

Выходов оставалось два: возвращаться назад и искать коня или идти вперёд пешком до ближайшего населённого пункта. А ближайших здесь почти не водилось. С такой опасностью рядом никто не строил деревень и не держал постоялых дворов.

Решили идти туда, где случилась драка.

Скальпель время от времени пыталась подозвать скакуна и при этом постоянно косилась влево, туда, где начиналась тёмная линия Скверны. Однако, слава богам новым и древним, больше никто не появлялся.

Палу всё время казалось, что за ними следят. Это чувство цеплялось за затылок ни секунды не отставая от него. Но даже с новым, почти идеальным ночным зрением он не мог разглядеть ни одного силуэта.

Стояла абсолютная тишина.

Так они и брели по раскисшей земле минут тридцать, пока юноша не заметил справа, вдалеке, маленькое чёрное пятно.

— Скальпель, смотри, вон там! — Пал указал вправо. — Кажется, кто-то стоит.

— Я ничего не вижу. Темно как в жопе, — грубо ответила девушка.

Молодой человек не стал уточнять, откуда она знает «как в жопе», но с учётом туч и правда стояла непроходимая тьма.

«Нужно поменьше показывать свою новую способность», — мелькнуло у него.

— Мне показалось движение с той стороны. Может, воображение. Но давай проверим.

Скальпель бросила на него странный взгляд, однако вытащила клинок и осторожно двинулась туда, куда он указал.

Они шли медленно, крадучись, стараясь не чавкать по мокрой грязи и не цеплять кусты. И всё же, когда вышли на небольшую поляну, стало ясно: скрытности им ещё учиться и учиться.

На них уже заранее смотрел чёрный жеребец, обвешанный сумами. Спокойно жевал пучок мокрой травы, будто весь этот ночной кошмар происходил где-то в другом мире и явно не с ним.

Скальпель расплылась в улыбке и подошла к коню.

— Ночник, рада, что ты жив и в порядке, — сказала охотница и аккуратно погладила его по холке.

Пал отметил странную кличку. Видимо, у хантеров существовали отдельные соревнования на самое нелепое имя.

— Как вы придумываете такие прозвища? — произнёс он вслух.

Понимание подсказывало, что за такой вопрос спутница может вспыхнуть. Но любопытство взяло верх.

Охотница не разозлилась. Лишь загадочно улыбнулась.

— Наши вторые имена выражают нашу суть. Думаю, понятно, почему я Скальпель. Понятно, почему капитан Капитан. Твои знакомые: Лоза за гибкость, Клич за шум и крики в бою.

Она кивнула на жеребца, будто ставя точку, и уже собиралась двинуться дальше, но вместо этого задержала взгляд на Пале.

— Кстати, теперь ты тоже больше не пленник. Считай, я тебя спасла. А раз спасла, ты мне должен. Смекаешь?

Скальпель подняла меч над головой.

— Отныне я кличу тебя Должник.

Клинок аккуратно опустился ему на плечо. Холод металла пробрался под ткань.

Юноша остолбенел.

«Не пленник…»

Что это значило? Его приняли? Он теперь хантер? Ему дали имя?

Внутри бушевало смятение.

— Спасибо, — дрожащим голосом проговорил он.

— Да было бы за что, — ответила девушка. — Не обольщайся. Я всё ещё твоя хозяйка и останусь ей. А сейчас подвяжи соскочившую упряжь, и мы отправляемся дальше в путь, Должник.

Она повторила это прозвище ещё несколько раз, будто смакуя его на вкус.

Глава 13. На север.

Когда они всё же отправились в дорогу, мрачное небо над головой начало светлеть. Чем дальше они уходили на север, тем короче становилась ночь, и яркая Индри всё чаще делила утро уже с взошедшим дневным солнцем.

Пал странно ощущал этот переход. Для обычного человека это было бы медленным рассветом, сумерками, аккуратно переползающими из ночи в утро. Но его новые глаза работали иначе. Окружение просто меняло тональность: темнота светлела, серость отступала. Никаких «всполохов» и «озарений», лишь спокойное, плавное изменение оттенков. Мир становился на полтона светлее.

Скальпель молча ехала на Ночнике. Ремни упряжи поскрипывали, когда жеребец переступал через раскисшие колеи. Пахло размокшей от дождей землёй и раздавленной травой.

Тракт тянулся на север ровной полосой, местами разбитой следами повозок, местами сужавшейся так, что двоим приходилось идти впритирку. Чем светлее становилось, тем явственнее проступали детали мокрого и нелюдимого края.

Несмотря на их привычный режим, в этот раз они двигались почти до самого обеда. Путников в этих краях было совсем немного.

За всё время им попался только один разъезд стражи. Лошади у них были уставшие, грязь на копытах подсохла коркой. Двое двигались впереди, ещё двое чуть сзади.

Они замедлились, когда увидели Скальпель, и ещё больше, когда заметили Пала, идущего рядом с лошадью. Взгляды у стражников были не злые, скорее осторожные. Один даже чуть сдвинул руку к рукояти, но тут же остановился, увидев хантерский клинок на поясе охотницы.

Скальпель рассказала про ночной инцидент с гоблинами, не вдаваясь в лишние подробности. Упомянула, что они отбились, что идут дальше своим маршрутом и задерживаться на тракте не будут.

Стража слушала с уважением, странно косясь на Пала, но вопросов не задавала. Лишь кивнули, пожелали «ровной дороги» и поехали дальше, оставив за собой шуршание сбруи и мокрый след.

Вторыми путниками на пути оказались торговцы из Фрейстаута. Сначала Пал услышал колёса, потом увидел повозку, обтянутую кожей, и ещё одну, меньшую, с бочками.

Лошади у них были в меховых попонах, на дугах висели амулеты, чтобы «отвести дурной глаз», а на вознице висел толстый плащ. Они везли мех и какое-то оружие.

Торговцы даже не остановились. Быстро проехали мимо, явно надеясь проскочить этот участок, пока было светло и Скверна молчала.

Лагерь разбили уже тогда, когда солнце, судя по приборам Скальпель, переползло за горизонт. Из-за пасмурного неба ориентироваться по светилам было невозможно. Остановку сделали только после того, как мрачный лес остался далеко позади и много часов назад растворился в серой дымке.

Северный лес был другим. Он состоял преимущественно из елей. С первого взгляда это были исполинские деревья, тянувшиеся высоко в небо. Но если присмотреться, становилось ясно, природа больна.

Кора местами была исполосована тонкими ходами короеда, смола застыла тёмными потёками. Кроны редели, а на ветвях висела странная паутина, спутанная и тяжёлая, как мокрые нити. Она цеплялась за иглы, тянулась комками и медленно шевелилась на ветру. В нос бил запах гниющей древесины и смолы.

Среди хвойного строя всё чаще попадались огромные валуны. Не мелкая осыпь и не случайные булыжники, а настоящие гиганты. Они лежали группами и поодиночке, торчали из мха, словно спины спящих зверей.

На некоторых проступали серые прожилки и светлые пятна. Пал невольно вспомнил название из книг: гранит. Камень, о котором он читал, но никогда не видел так близко. Валуны размером с лошадь действительно удивляли парня.

Недалеко от лагеря петляла узкая лесная речка. Быстрая и холодная на вид, она бежала по каменному руслу, унося тёмную воду дальше в чащу. На поворотах белели всплески. Течение приятно шумело, успокаивая нервы.

— Останемся здесь на несколько дней, — скомандовала Скальпель. — Мне нужно зализать раны и хорошенько выспаться. У того эликсира, что я выпила ночью, есть свои побочки.

После краткого перекуса вяленым мясом она заползла под брезент и закрыла глаза, отдав приказ Должнику разбить основательное пристанище и оставаться начеку. Через несколько минут из спальника донеслось знакомое спокойное посапывание.

«Да как у неё получается засыпать в таких условиях?» — подумал Пал и снова подметил, как она к нему обратилась. Должник. Звучало странно, но почему-то приятно.

Делать всё равно было нечего, а работа всё ещё помогала отвлечься. Юноша занялся делом.

Сначала он выбрал место повыше, где меньше сырости. Ногой разогнал мох и хвою, расчистил пятно под шалаш. Потом пошёл за ветками. Сухих почти не было: всё мокрое и липкое.

Он ломал нижние сучья, шарил под елями, вытаскивал из-под валунов то, что дождь не успел как следует пропитать. Ладони быстро стали липкими от смолы.

Насобрав охапку, вернулся и сложил каркас. Палки перекрещивались, соскальзывали, приходилось переставлять и снова втыкать в землю. Он возился дольше, чем хотел, неизбежно шумел.

Однако хантер даже не пошевелилась. Спала так, будто её вырубили дубиной по голове.

Пал натянул сверху второй брезент, прижал края камнями. Потом сел у кострища и начал перебирать ветки, выбирая те, что хоть как-то могли схватиться. Сухая щепа, тонкие прутики, всё по порядку.

После он до самой глухой темноты ночи просидел, глядя в пляшущие языки пламени, снова впав в подобие транса. Его нервной системе тоже нужна была перезагрузка.

Очнулся молодой человек где-то поздней ночью. Несмотря на отключённый разум, руки всё равно продолжали подкидывать ветки в костёр, поддерживая огонь. Выбило из покоя другое.

Охотница проснулась. Не вылезая из брезента, достала ещё мяса, быстро пережевала. Потом, почти не издавая ни звука, переползла под укрытие ближе к Должнику и молча села рядом, тоже глядя в пламя.

Её тело слегка подрагивало от холода. Она просидела так ещё какое-то мгновение, а после так же молча придвинулась к Палу, прижавшись к нему, будто он был живым и тёплым.

Парень не произнёс ни слова. Внутри боролись страх, смущение и наслаждение. Девушка ещё немного посмотрела на огонь и, не проронив ни звука, улеглась ему на колени, тут же уснув.

Юноша осмелился положить на неё ладонь, осторожно поглаживая по плечу, и так провёл остаток ночи. Тело мертвеца не затекало, он не тревожил Скальпель лишними движениями, растягивая приятный миг на часы. Пал впервые с момента смерти почувствовал внутреннее тепло.

Но всему хорошему, как и плохому, всегда приходит конец. Под утро охотница резко распахнула глаза, так же резко поднялась, одним рывком высвободилась из спальника и быстрым шагом ушла в чащу. Вернулась через пять минут с каменным лицом, будто ничего и не было.

— Должник, докладывай, как прошла ночь?

— Эм… — протянул Пал.

Он не был готов к такому тону. Будто к солдату. Такое обращение ощущалось непривычно.

— Тихо, — ответил Пал.

— Хорошо. Задачи на день. Найти тёплой еды, ещё немного передохнуть, а вечером отправляемся дальше, — капитанским голосом скомандовала Скальпель и полезла куда-то глубоко в сумы.

Вытащила небольшой арбалет и стопку болтов.

— Готовь воду и котелок. Я скоро вернусь.

И с этими словами она снова растворилась в чаще.

Странно, но приказ есть приказ. Роль солдата парню нравилась больше, чем личина лабораторной крысы. Он взял чугунный котелок, сходил к реке, набрал воды. Потом собрал хвороста и поставил всё на огонь.

Скальпель вернулась примерно через час, неся в руке подстреленного зайца. Охотиться она, видимо, умела не только на монстров. Аккуратное отверстие в голове дичи говорило само за себя: болт вошёл ровно между глаз и вышел где-то в затылке.

Сняв шкуру и быстро освежевав тушку, охотница сходила к реке и тщательно смыла кровь. Потом свернула добычу и убрала в один из многочисленных мешков.

Мясо порубила, закинула в кипящий котелок. Туда же крупно нарезала какие-то корнеплоды из запасов. Уже через десять минут над костром поплыл густой, тёплый запах похлёбки.

Аппетит разыгрался даже у мертвеца. Наверное, задело старые воспоминания. Только толку было мало: любая еда в нём всё равно возвращалась чёрной слизью.

Скальпель подождала ещё немного, сняла котелок и опустошила свою походную посуду до дна. Пал не понял, как в неё столько поместилось.

Девушка лишь потянулась, забралась под брезент и снова уснула. На этот раз до самого заката.

Вечером, с заходом солнца, они тщательно свернули лагерь и снова вышли на тракт. День выдался на редкость ясный, и дождь не шёл уже больше суток. Это чувствовалось почти физически, будто весь страх остался там, позади.

Скальпель выглядела в разы лучше, бледность сошла. Пока Должник сворачивал лагерь, она успела искупаться в холодной реке, надела сменную одежду, а грязную выстирала и немного подсушила на ветру.

Теперь на коне восседала уже не девочка, избитая жуткими тварями, а гордая наездница, вышедшая в важный патруль.

Двигались они прежним темпом. Юноше даже начинало нравиться бежать рядом, поспевая за лошадью. Дорогу освещала Февра, а грязь под ногами немного подсохла и уже не казалась такой скользкой.

Спутница задумчиво молчала, а молодой человек размышлял о том, как хорошо, что ночные ужасы остались где-то там, позади, и тьма больше не сопровождала его. Он любовался окружающими ландшафтами, словно делал это под ярким солнцем дня.

Вдоль тракта тянулся непривычный взору юноши край. Сухие еловые и сосновые гряды стояли редкими стенами, между ними лежали всё те же гранитные великаны, которые с каждым часом дороги становились всё больше.

Густой, тёмно-зелёный мох, местами почти чёрный, полностью покрывал обочину. В низинах держались лужицы, в которых отражалось звёздное небо, а рядом поблёскивали узкие ленты воды: маленькие ручьи и быстрые лесные речки, бегущие по камню с холодным шорохом.

Пейзаж, несмотря на суровость, вдохновлял и воодушевлял. В каждом клочке земли, в каждом стволе у обочины чувствовалась какая-то живая сила. Даже в криво выросшей сосне впереди, завалившейся набок у самого тракта. Можно было представить, что она нарочно легла поперёк проезда и перегородила его почти целиком, чтобы путники не торопились и полюбовались ей.

Ещё через несколько десятков шагов Пал и правда заметил путников, уютно разбивших стоянку недалеко от неё. Или… Он прищурился, всмотрелся внимательнее.

— Скальпель, — прошептал он и резко дёрнул край её плаща. — Впереди поваленная сосна. И чья-то стоянка.

Девушка вгляделась в темноту.

— Да как ты, чёрт возьми… — выругалась она, но тут же взяла себя в руки, проверила кинжал в ножнах. — Движемся дальше. Делай вид, что ничего не заметил. Если это какие-то придурки решили устроить засаду — оставь их на меня.

С этими словами она тихо слезла с Ночника и привязала жеребца к ближайшему стволу.

— Ты идёшь впереди. Я — за тобой, — добавила она почти шёпотом.

После они двинулись прямо по тракту.

Подходя к преграде, Пал отчётливо увидел: сосну не вывернуло и не сломало ветром. Её срубили. Крона лежала поперёк тракта намеренно, заслоняя путь.

И ещё одно. Стоянка у обочины была пустой. Ни людей, ни огня. Только примятая трава, тёмные пятна золы и следы, уходящие в сторону. Их заметили.

Справа, за стволом, прятались четверо. Пригнувшиеся фигуры в глубоких капюшонах. Арбалеты в руках, направлены на путников. Для обычного глаза в ночи это было бы просто куском тьмы. Для Пала, с его новым зрением, всё выглядело даже абсурдно.

— Они выцеливают нас, — спокойно сказал он через плечо. — Четверо справа за стволом. Держат арбалеты.

— Иди прямо и не подавай виду, — сухо отрезала Скальпель сзади.

Он всё понял и уверенно пошёл вперёд, глядя только на поваленное дерево. Ещё несколько десятков шагов, и когда они почти дошли до заслона, в тишине щёлкнуло.

Знакомый, сухой звук срываемой тетивы.

Потом второй.

Потом ещё несколько.

Два болта влетели парню в грудь. Третий ударил прямо в голову.

За спиной раздался грубый металлический лязг. Четвёртый болт отлетел в сторону, отброшенный клинком Скальпель.

Пал не упал. Он просто остановился, удивлённо ожидая продолжения. И оно последовало.

Из-за его спины с невероятной скоростью вырвалась тень. В свете Февры мелькнул клинок. Одним мощным рывком она перемахнула через ствол впереди и исчезла за преградой.

Сначала послышался удивлённый мужской бас. Потом звон разрубленной тетивы. Короткие крики боли. Бульканье умирающих. И уже через несколько десятков ударов сердца всё стихло.

Пал осмелился подойти ближе.

Из-за дерева показалась голова его спутницы.

— Придурки! Идиоты! Надо же быть такими кретинами! Отребье!

Она смотрела куда-то вниз и с яростью выдыхала проклятия, будто пыталась выжечь ими то, что лежало у её ног.

Парень аккуратно перелез через ствол.

Раньше такая картина повергла бы его в шок. Теперь он лишь слегка удивился. Тела были разрублены на чёткие, ровные куски, словно поработал опытный мясник.

Пал заметил ещё одно. Над головами убитых висели те самые нити. Теперь они были грубо изрезаны, даже лопнуты, будто их порвали в порыве ярости.

Неужели это был тот род людей, что убили его и отца? Молодой человек задумался.

Он вспомнил те события. Каким беспомощным был, как легко они избавились от него. Оба раза. А сейчас Скальпель одна изрубила их быстрее, чем кто-либо успел понять, что произошло.

Мысли свернули к мести. К тому, как сильно хотелось вернуть долг за отца. Внутри начинало закипать.

Те ублюдки всё ещё живы и где-то проживают свои дни с награбленным добром. Они никуда не делись с его смертью, а у него появился второй шанс. Ему подарили возможность. Да и к хантерам он попал, похоже, не просто так. Скальпель… она может научить его. Стоит только попросить.

Пал уже поднял голову, чтобы задать вопрос, как перед ним мелькнула рыжая копна волос.

— Должник, ей-богу, ну ты бы хоть болт из лица вытащил. Ходишь тут, дымишь, — произнесла она весёлым голосом. — Приводи себя быстро в порядок и отправляемся в путь. Это отребье не трогай.

Мертвец без какой-либо боли вытащил из себя снаряды. Раны быстро затянулись, и чёрный дым исчез.

Охотница чем-то облила тела, высекла искру, и они вспыхнули, как сухая трава в зной.

— Идём. Заберём коня и двинем дальше. Нам остался один переход до Фрейстаута. Я узнаю эти места.

Глава 14. Снежное Око

После стычки с бандитами дорога оставалась тихой и спокойной. Скальпель и правда отлично знала эти места. С каждым часом они уходили всё дальше на северо-запад, всё ощутимее отдаляясь от Скверны. Тёмные леса начали редеть, расползаться клочьями, а потом вовсе остались позади. Мир и природа вокруг резко меняли форму.

Если раньше громадные валуны, торчавшие из земли исполинскими великанами, поражали воображение Пала, то теперь эти каменные спины превращались в настоящих титанов.

Сначала на горизонте поднялись сопки, затем проступили гряды, а потом выросли настоящие горы, тянущие вершины к самым небесам. Юноша никогда не видел ничего подобного в своих болотистых и лесистых землях. Масштаб захватывал дух, заставляя спотыкаться и идти с задранной головой, пытаясь хоть как-то уловить картину целиком.

— Лучше под ноги и по сторонам смотри. Нам нужно уйти с дороги после большого ручья, — одёрнула от созерцания гор Скальпель.

— Ага… да, — пролепетал Пал. — Нам разве не прямо по тракту на север?

— Меньше знаешь, крепче спишь. Хотя… — охотница усмехнулась. — Это не про тебя. Мы идём в гости к коллегам. Отсюда несколько часов пути до Северного Ока.

— Северного чего? — удивлённо переспросил юноша.

— Не беси. Иначе мне придётся исследовать твой мозг на тупость, — уже с раздражением бросила девушка и слегка пришпорила Ночника.

Только через несколько поворотов, пытаясь поспевать за конём, Пал наконец вспомнил, что крепость, в подземельях которой он провёл всё это время, не единственная.

И только после этого до него дошло, почему Скальпель так резко разозлилась. Вопрос и правда был глупым.

Вскоре впереди показался широкий и мелкий ручей с кристально чистой водой. Он шумно бежал по камням, блестел в холодном свете и разрезал тракт поперёк. Почти сразу за ним обнаружился незаметный поворот: узкая тропа уходила в сторону, пряталась за ближайший горный отвес и постепенно тянулась вверх.

Дальше путь резко изменился. Широкий тракт остался позади, а новая дорога быстро стала уже и круче. Она вилась серпантином по склону. Слева поднималась серая стена скалы, справа земля всё чаще обрывалась вниз, и там, далеко под ногами, темнели редкие сосны, валуны и остатки леса, которые ещё недавно казались огромными. Чем дольше они шли, тем сильнее деревья внизу напоминали мелких насекомых.

Воздух становился холоднее. Скальпель достала из сумы шерстяную накидку и натянула её прямо во время езды, а Ночник начал выпускать из ноздрей белый пар. Ветер сделался жёстче, швыряя в лицо и под одежду острые снежинки. Пал холода не ощущал, но видел его во всём: в побледневших пальцах спутницы, в облачке пара вокруг её головы, в том, как менялся сам свет вокруг. Мир становился строже, резче, словно все краски этого места выдуло вместе со снегом, стелившимся по земле.

Именно здесь молодой человек впервые по-настоящему почувствовал высоту. Тогда, в сфере ночного эльфа, были только тьма, скорость и непонимание. Здесь же каждый поворот открывал новый обрыв. Стоило случайно глянуть вниз, как в голове начинало мутить, земля будто уходила из-под ног, а мир терял устойчивость. Это было новое чувство. Не ужас ночи перед чудовищем, не боль от потери отца, не паника одиночества, а страх перед самой пустотой, раскинувшейся совсем рядом.

Поднявшись ещё выше, путники наконец выбрались из самого неприятного участка серпантина. Дорога снова стала шире, камень под ногами выровнялся, а сам подъём больше не тянул вверх так яростно. Сначала путь перестал вилять, потом скалы начали расходиться в стороны, и вскоре тропа вывела их в удивительный проход между двух громад.

Это была уже не просто горная дорога, а настоящий каньон, длинная каменная расщелина. Будто исполинский меч рассёк целую гору надвое. Отвесные стены поднимались с обеих сторон так высоко, что небо между ними казалось узкой и холодной полосой.

Где-то наверху ветер гонял снег по краям уступов, и тот срывался вниз белой пылью. Звук шагов, цокот копыт Ночника и бурчание охотницы себе под нос менялись, становились глуше и тяжелее, отдаваясь эхом между скал.

Ещё сильнее Пала поразила картина, открывшаяся дальше. Каньон внезапно разомкнулся, и перед ними распахнулась широкая снежная долина. По сравнению с его привычными местами она казалась почти нереальной.

Пространство было огромным. Белое поле тянулось вперёд, окружённое скалами и горными спинами, а холодный свет делал его почти ослепительным даже под тяжёлым небом. Снег лежал неровно: где-то гладкими полотнами, где-то ломался о камни, кусты и выступы старого льда. Ветер свободно гулял по открытой низине, закручивая снежинки в быстрые маленькие хороводы.

Посреди всего этого стояла крепость.

Она не выглядела построенной человеком в привычном смысле. Скорее казалось, что гора сама родила эту твердыню из камня и льда. Гладкие серые стены стояли полукругом, прижавшись к отвесной горной стене. В центре, покрытая инеем и снегом, возвышалась главная башня, похожая на неподвижное копьё, воткнутое в самое сердце скалы.

Сама гора тоже была частью крепости. Прямо в камне темнели выдолбленные галереи, узкие проходы, бойницы и смотровые площадки. Где-то тянулись деревянные настилы и навесные переходы, где-то чернели прорубленные в толще скалы окна. Всё это выглядело так, будто люди не построили крепость рядом с утёсом, а вгрызлись в него, заставив гору служить себе.

Узкие бойницы темнели, как пустые глазницы, а над воротами виднелись старые укрепления. Весь облик твердыни был суров и прост, без южной вычурности и без желания понравиться. Глядя на неё, Пал вдруг понял, почему её назвали именно так. Всё сооружение выглядело словно глаз исполина, вырезанный в скале.

Они двинулись дальше по широкой снежной пустоши, и с каждым новым десятком шагов крепость росла. Издали Снежное Око казалось почти нарисованным на фоне скал, чем-то слишком огромным и неподвижным, чтобы быть настоящим. Однако чем ближе подходили путники, тем явственнее проступали детали: шероховатости камня, ледяные наросты у основания стен, неровная кладка.

Снег под ногами уже не лежал аккуратным полотном. Здесь его перемело в жёсткие, сбитые ветром кучки, местами наст хрустел, местами Ночник проваливался копытами. Пустошь вокруг оставалась открытой и голой, а ветер так и норовил снести путников с дороги.

На стенах начали проступать огни. Сначала один, совсем маленький, потом второй. Третий. Вскоре по серому полукругу стен уже тянулась цепочка факелов. Рыжее пламя дрожало на ветру, выхватывая из темноты бойницы, зубцы и навесные галереи.

Чем ближе они подходили, тем лучше становилась видна эмблема хантеров над воротами. Меч, пронзающий тёмную бездну. Знак был грубо вырезан прямо в камне. По краям его припорошило снегом, но силуэт всё равно оставался знакомым.

Наконец они подъехали совсем близко, так что можно было разглядеть каждую деталь. Ворота Снежного Ока оказались тяжёлыми, двустворчатыми, сколоченными из тёмного дерева и обитыми полосами железа. На морозе металл потемнел, а по стыкам намерзла корка льда. Перед створками лежали старые следы саней, копыт и сапог, вмёрзшие в снег и спрессованные до каменной твёрдости.

На стене над входом показалось движение. Два силуэта вышли к краю галереи. Это были хантеры в меховых плащах, с арбалетами наготове. Некоторое время они просто смотрели вниз, оценивая прибывших. Потом один шагнул ближе к факелу, и свет лёг на его жёсткое, обветренное лицо со щетиной. Второй остался чуть в стороне, не опуская оружия.

— Стойте на месте и назовитесь, иначе я буду вынужден вас атаковать! — глухо и хрипло прокричал мужчина со стены.

Скальпель остановила коня. Пал тоже замер.

— Свои это! — выкрикнула она в ответ. — Какой ещё атаковать? Ты что, совсем сбрендил?

— Своих мы сегодня не ждали. Не пудрите мне мозги и говорите, кто вы. Я долго ждать не буду, — начал закипать хантер наверху.

— Не, ты реально болван? — охотница тоже начала злиться. — Вам там всем мозги отморозило, что ли?

Ситуация накалялась. Сверху послышался звук взводимых арбалетов.

— Йо, придурки, — продолжила как ни в чём не бывало девушка. — Скальпель это. И мой напарник Должник. И что теперь?

Пал уловил со стены звуки замешательства.

— Скальпель? Что она тут делает?

— А если не она?

— А кто ещё? Она же теперь нас живьём сожрёт.

— Как знаешь. Сам потом будешь с Касаткой разбираться, если это чужаки.

— Да уж лучше с ней, чем с этой сумасшедшей…

Ворота начали медленно открываться.

Пал не понял, расслышала ли этот шёпот его спутница. Но одно стало ясно сразу: её репутация и правда бежала впереди, догоняя каждого в братии охотников задолго до личной встречи.

Ворота открывались тяжело и медленно. Створки скрипели, железо тёрлось о железо, сыпался намерзший лёд. Скальпель первой направила Ночника внутрь, и Пал шагнул следом.

Проход оказался глубоким, как тоннель, прорубленный прямо в толще стены. По бокам тянулись замёрзшие каменные поверхности, сверху чернели бойницы, а где-то над головой глухо звучали шаги дозорных.

За воротами открылся двор.

Он был в разы больше того, что Пал привык видеть в своей крепости. Шире, глубже, живее. Пространство между стенами и внутренними постройками казалось почти отдельным поселением.

Тут стояли коновязи, телеги, наваленные ящики, бочки и сани. В стороне виднелись навесы для лошадей, дальше темнели склады и длинные приземистые бараки. Где-то горели жаровни, где-то прямо под открытым небом кололи дрова, точили железо, таскали воду. По снегу тянулись десятки следов, всё было утоптано в плотную грязно-снежную кашу.

Но в глаза бросалось и другое. Здесь всё выглядело менее строгим, чем в их крепости. Не было той вылизанной чёткости, которую Пал успел заметить у Капитана. Постройки стояли будто без общего замысла, дорожки расходились как придётся, вещи лежали не там, где должны, а там, где их бросили час назад.

В одном углу громоздились мишени и тренировочные пугала, в другом — поленницы, оружейные стойки и сваленные в кучу щиты. Словно Снежное Око жило не по уставу, а по необходимости и не тратило силы на красоту порядка.

Людей здесь тоже было заметно больше. Кто-то шёл по своим делам, кто-то разгружал сани, кто-то просто стоял у стены с кружкой в руке. На прибывших смотрели почти все. Но никто не подходил. Взгляды были быстрые, цепкие, изучающие. Кто-то узнавал Скальпель и тут же отводил глаза. Кто-то, наоборот, слишком долго задерживал взгляд на Пале. Но ни оклика, ни приветствия они не услышали.

Однако один человек всё же двинулся к ним. Из глубины двора быстрым шагом подошёл хантер в сером меховом плаще. Высокий, жилистый мужчина с длинным шрамом через щёку и чёрными волосами, выбившимися из-под мехового капюшона.

— Привет, Серый, — Скальпель заговорила первой, опередив охотника. — Касатка у себя? И скажи, пожалуйста, кто сегодня дежурит на воротах?

— Эм… — опешил мужчина. — Да, Касатка у себя. Её предупредили о вашем приезде, но она думала, что вы прибудете гораздо раньше.

— У нас возникли некоторые трудности по пути. Расскажу ей лично, — ответила девушка. — Так что там по дежурным?

Серый подозрительно сузил глаза.

— Вроде Отмороженный и Ботинок. А что?

— Да не, ничего, — отмахнулась Скальпель. — Просто любопытно. Хорошо, веди нас к мамочке. Она свободна?

Серому явно не понравилось это пренебрежительное «мамочка».

— Да, — сухо ответил он. — Она велела, как только вы прибудете, сразу вести вас к ней без промедления.

Серый развернулся и повёл их через двор к скальной стене, в которую и была врезана большая часть Снежного Ока.

Издали проход казался просто тёмной трещиной в камне, но вблизи стало видно, что вход вырублен руками: широкая арка, грубые ступени, железные скобы по краям, факелы в держателях и почерневший от копоти свод.

Внутри сразу стало тише, шум ветра и работы остался снаружи. Коридоры тянулись прямо в толщу горы. Стены были неровными, местами грубо обтёсанными, местами сглаженными до блеска руками, плечами и десятками лет жизни. Под ногами лежал каменный пол, стёртый сапогами до тёмного матового блеска.

Чем дальше они шли, тем сильнее крепость напоминала не дворец и не казарму, а целый муравейник внутри скалы. Где-то вправо уходили узкие переходы. Где-то вверх вились лестницы, выдолбленные прямо в камне. Над головой иногда тянулись деревянные мостки и навесные галереи, соединяющие разные уровни. Из боковых проёмов тянуло то жаром кухни, то железом и углём кузни, то затхлой сухостью складов. Встречные хантеры прижимались к стене, пропуская Скальпель, и почти все замолкали, едва её узнавали.

Путь до кабинета Касатки оказался долгим. Сначала они поднялись по широкой лестнице, потом пересекли длинный переход с узкими бойницами, из которых тянуло белым светом снежной долины, после снова ушли глубже в толщу горы. Чем дальше они заходили, тем меньше становилось случайного шума и тем чище выглядели коридоры.

Наконец Серый остановился у тяжёлой деревянной двери, обитой железными полосами. Она была врезана прямо в камень и выглядела так же грубо и практично, как всё вокруг. Только на уровне глаз темнел вырезанный знак хантеров. За ней и находился кабинет Касатки.

Серый уже поднял руку, собираясь постучать, но Скальпель снова опередила его. Даже не замедлив шага, она уверенно нажала на кованую ручку и просто распахнула дверь, словно входила не в кабинет главы крепости, а в собственную комнату. Створка тяжело подалась внутрь, петли глухо скрипнули, и тишина коридора треснула резким звуком дверного механизма.

Кабинет Касатки оказался под стать самой крепости: суровый и просторный, без лишней роскоши, но с той тяжёлой основательностью, которая чувствовалась здесь во всём.

В центре стоял массивный стол из тёмного дерева, весь заваленный картами, свитками и пометками. На одной стене висели ещё карты, крупнее, с размеченными тропами, заставами и горными проходами. На другой темнели полки с бумагами, журналами и какими-то ящиками. В углу тлела жаровня, и её тусклый жар смешивался с запахом воска, кожи, чернил и холодного железа. Всё здесь говорило об одном: это комната не для жизни, а для работы.

Сама Касатка сидела за столом, закинув ногу на ногу. Высокая, стройная, с густыми чёрными волосами, заплетёнными в тяжёлую косу, перекинутую через плечо. Лицо у неё было резким и красивым, с аккуратно выведенными чёрными бровями, чуть приподнятыми сейчас от лёгкого удивления, и носом с едва заметной горбинкой, которая только добавляла ей характеру.

В её чертах было что-то южное, почти восточное: тонкая и опасная выразительность, как у дорогого клинка с изящной насечкой. Даже сидя, она словно возвышалась над всеми вокруг. Спокойная, властная, уверенная в себе до такой степени, что любое неуместное движение рядом с ней казалось смертельно лишним.

Она внимательно и оценивающе посмотрела на троих, стоявших в проходе.

— Скальпель, твой «Капитан», — на этом слове Касатка чуть сморщила нос, — разве не учит вас манерам? Или, если это совсем тяжело, хотя бы дисциплине?

Она выдержала короткую паузу, продолжая спокойно смотреть на вошедших.

— Ты опаздываешь на несколько дней, врываешься без стука. Я думала, у вас там есть хоть какое-то подобие порядка. Видимо, вас сильно избаловали, — наигранно произнесла Касатка.

— Да как ты смеешь… Капитан… — тут же вспыхнула Скальпель и сделала несколько резких шагов вглубь кабинета.

— Тише, тише, девочка, — сразу остановила её Касатка. — Ты сейчас на моей территории. Неужели не помнишь, чем всё закончилось в прошлый раз? Думаю, твой командир будет не очень доволен, если мне придётся снова тебя проучить.

Молодая охотница стала багровой, почти слившись цветом с собственными волосами. Пал не понял, от злости это или от стыда, он впервые видел спутницу такой. Ему резко стало не по себе.

Взгляд сам ушёл в сторону Серого. Тот с подозрительным интересом изучал какую-то полку, и сразу становилось ясно: неловко сейчас не только Палу.

— Это ещё не всё, — продолжала Касатка. — Мало того, что ты нарушаешь все нормы приличия и порядка. Так меня ещё ставят перед фактом, что ты явишься в мою цитадель вместе с заражённым.

Она перевела тяжёлый взгляд в сторону Пала.

И тут Скальпель прорвало окончательно.

Её голос ударил в стены так резко, что кабинет будто вздрогнул. Крик заполнил всё помещение, отразился от камня, глухо прокатился под сводом и вернулся обратно ломаными отголосками.

— Слушай сюда, тётка. Не смей так говорить про Капитана и Должника! Он ни хрена тебе не заражённый, а такой же хантер, как и ты! Засунь своё высокомерие себе как можно дальше в…

Она вовремя осеклась.

— Мы опоздали потому, что сражались сразу с четырьмя тёмными гоблинами. На вашем, мать вашу, участке. Делали вашу работу!

Скальпель кричала так яростно, что изо рта брызгала слюна.

— Этот, как ты выразилась, заражённый сражался рядом, не жалея ни тела, ни жизни. Так что не тебе сметь так говорить о нём. Я вообще заехала сюда только потому, что так приказал Капитан, которого ты сейчас поносишь у меня на глазах. Тебе и твоей холодной дыре очень далеко до нас!

Она шагнула ещё ближе, почти нависая над столом.

— Хочешь выпендриться, идём подерёмся прямо во дворе. Но нахрен ты мне не нужна. И твоя крепость тоже. Мы покинем её сейчас же. Доклад закончен.

С этими словами Скальпель резко развернулась на каблуках и вышла из помещения, не сбавляя шага. Левой рукой она дёрнула Должника за собой, утаскивая обратно в коридор. Даже не обернувшись.

Только Серый остался стоять на месте, совершенно ошарашенный и явно не понимая, как вообще реагировать на сцену, которая только что развернулась у него на глазах.

Глава 15. Добрались.

Скальпель летела по коридорам быстрым и резким шагом. Каблуки шумно стучали по камню, рука крепко сжимала кисть Пала, рыжие пряди выбились из-под капюшона и метались у лица.

Галереи, лестницы, переходы мелькали один за другим. Несколько встречных хантеров едва успели вжаться в стены, пропуская её.

В главный двор охотница буквально вылетела. Там всё шло своим чередом: кто-то тащил дрова, кто-то спорил у жаровни, несколько хантеров лениво чистили оружие. Однако стоило ей выскочить из главного прохода, как жизнь во дворе будто споткнулась.

У коновязи как раз возился молодой конюх-хантер, широкоплечий паренёк в овчинном жилете поверх тёплой рубахи, с красным от мороза лицом и обветренными губами. Он держал Ночника под уздцы и что-то бормотал, пытаясь распутать ремень.

— Отдай, — резко бросила Скальпель и просто выдернула повод у него из рук.

— Эй, я вообще-то…

— Вообще-то дыши молча, — отрезала она, уже ставя ногу в стремя.

Парень тут же осёкся. Только моргнул и отступил на шаг, явно решив, что спорить с этой женщиной себе дороже.

Скальпель взлетела в седло одним быстрым движением, потом резко дёрнула Пала за рукав, почти затаскивая следом. Всё в ней сейчас было острым и стремительным: жесты, взгляд и даже дыхание.

Ночник, почуяв её настроение, сразу взял бодрее, и уже через несколько мгновений они мчались через двор к выходу, под недоумёнными взглядами жителей Снежного Ока.

Когда они выезжали из ворот, охотница даже не повернула головы наверх, только вскинула подбородок и крикнула так, чтобы услышали на всей стене:

— Ботинок и Отморозок, оборачивайтесь теперь! Я вас запомнила, дорогие!

Голос ударил в камень, отскочил от свода и прокатился по проезду злым, звонким эхом. А потом Ночник вынес их наружу, в снег и ветер, прочь от Снежного Ока.

— Тварь, вот тварь, — бормотала девушка себе под нос. — Ну ничего. Найдётся момент, когда на кону не будет стоять репутация Капитана. Тогда они у меня всей крепостью попляшут.

Пал сидел позади, прижавшись к спутнице так плотно, как только позволяла спина Ночника. Хантерское седло не было рассчитано на двух всадников сразу, так что выбора всё равно не оставалось.

Молодой человек до сих пор не до конца понимал, что вообще произошло. Вся картина промелькнула одним коротким мгновением. Он толком не успел ничего рассмотреть и запомнить. По ощущениям, они только въехали в крепость. И вот уже снова снаружи, несутся прочь от неё.

Где-то внутри шевельнулась ещё одна странная и неприятная мысль. До этого Пал почему-то представлял, что все хантеры — одно целое. Жёсткие, странные, опасные, но готовые стоять друг за друга грудью. Братия. Что-то единое.

Теперь ему впервые показалось прямо противоположное. Слишком много было яда в голосах, старых обид, насмешек и какой-то глубокой, личной вражды.

Поэтому он ехал тихо, почти не шевелясь, боясь лишний раз напомнить Скальпель, что вообще-то всё ещё находится у неё за спиной.

Они обогнули крепость по широкой дуге и вышли на другую дорогу, уже не ведущую вверх, а, наоборот, уводящую вниз. Здесь склон был мягче, без прежнего злого серпантина.

Путь всё ещё петлял, но уже не цеплялся за каждый уступ, а широко и уверенно спускался по горному боку. Ночник шёл почти галопом, снег и мелкий камень вылетали из-под копыт, а ветер бил в лицо ещё сильнее, чем раньше.

Остановка последовала глубокой ночью, когда путники окончательно спустились с горной долины и вышли к её подножию. Здесь ветер уже не был таким бешеным, а каменные стены вокруг больше не нависали над самой дорогой. Ночник сам свернул с тракта, будто тоже искал покоя, и вскоре вывел всадников к неглубокой пещере в скале.

Это была даже не настоящая пещера, а широкое углубление под каменным сводом, словно природа веками вытачивала его ветром именно под такую стоянку. Скала нависала сверху тяжёлой, надёжной крышей, закрывая от сыплющейся снежной крупы и ледяных порывов. Внутри было сухо, у дальней стены темнел старый песок и мелкая каменная крошка.

Скальпель первой соскочила на землю и только тогда, будто опомнившись, резко обернулась на Пала.

— Не привыкай, — бросила она уже без прежнего яда, в её голосе слышалась усталость. — Это был разовый случай.

После этих слов девушка отвела взгляд, словно сама не хотела задерживаться на том, что вообще позволила ему ехать с ней в одном седле.

Ночник стоял рядом, тяжело поводя боками. От разгорячённого тела валил густой пар, поднимаясь в холодный воздух белыми клубами. Жеребец жадно хватал снег губами, шумно хрустел им и тут же тянулся за новым.

Пал молча спрыгнул следом и на несколько секунд просто замер под сводом, слушая, как ветер воет снаружи, не в состоянии их достать. После всей этой гонки, крика и злости тишина внутри пещеры ощущалась почти как тёплое одеяло.

Скальпель тем временем сбросила с Ночника часть сумок, проверила ремни, коротко кивнув вглубь укрытия.

— Разобьём лагерь здесь. Я в пургу больше не пойду, так что сам раздобудь дров. Завтра уже будем на месте. Только время зря потратили, — она смачно сплюнула себе под ноги.

Потом Скальпель вдруг замолчала, будто что-то обдумывала, и посмотрела парню прямо в голубые, стеклянные глаза.

— Должник. Не бери в голову бред, который несла та стерва. Она специально давит на больное и выводит людей из себя. Всегда так делает. На этот раз я просто не дала ей вдоволь насладиться.

Охотница скривилась, будто ей самой было неприятно продолжать разговор, но всё же заговорила снова:

— И ещё. Ты не монстр. Я уже поняла это. Так что не смей потом сидеть и пережёвывать её слова.

Не монстр? Она не считает его чудовищем?

Палу на миг стало чуть теплее. Его не просто приняли как хантера. К нему отнеслись как к человеку.

Сказать хотелось много. Но наружу вырвалось только:

— Угу… спасибо.

Последовала неловкая тишина, а потом всё снова скатилось в простой лагерный быт.

Пал молча кивнул и вышел наружу за топливом. За пределами укрытия пурга, как и всегда, крутила по склону острый снег, ветер снова грозно свистел между камней и забирался в каждую щель. Видимость то сжималась до нескольких шагов, то снова позволяла разглядеть хоть что-то.

Приходилось шарить вдоль скал, выдёргивать из трещин жёсткие кусты, ломать сухие корни и собирать всё, что могло хоть как-то гореть. Работа была нудной, но понятной. А понятные вещи всегда успокаивали.

Скальпель за это время успела устроить внутри пещеры подобие стоянки. Сбросила сумы, расстелила брезент, отвела Ночника под самый край свода. Жеребец фыркал, шумно жевал и время от времени бил копытом по камню, сбрасывая усталость долгого пути.

Потом девушка достала последние остатки провизии: немного вяленого мяса, сухари и сыр.

Когда костёр наконец разгорелся, пещера сразу преобразилась. Снаружи всё так же выл ветер, мир тонул в белой круговерти и ночном мраке. А под сводом стало светло и спокойно. Огонь рыжими лепестками облизывал холодный сухой воздух, тени шевелились по камню, и укрытие уже не казалось просто дырой в скале. Появилось что-то похожее на дом. Временное, грубое, но надёжное.

Спать легли почти сразу. Скальпель быстро свернулась под брезентом и почти мгновенно засопела. Пал ещё какое-то время сидел у огня, глядя в пламя. Мысли в этом месте текли ровно и спокойно.

А что, если шанс всё же есть? Не быть чудовищем, подопытным или пленником. Не вернуться к старой жизни, нет. Но, может, построить какую-то новую. Почти как у людей. Эти размышления и сопровождали юношу до самого рассвета.

Ночь вышла короткой, но удивительно мирной. За пределами пещеры бесновалась пурга, а под каменным сводом было тихо, по-своему тепло и уютно.

Утренние сборы оказались быстрыми и лёгкими. После вчерашней пурги горы будто на время выдохлись. Небо всё ещё оставалось тяжёлым, но ветер почти стих.

Дорога шла мягко, без злого серпантина и без резких обрывов, просто вела ещё ниже по белому склону, между редких камней и низких, обледенелых кустов. Ночник двигался ровно и уверенно, не сбавляя темпа.

Дальше путь лёг через широкие снежные земли. Не горы и не лес, а что-то промежуточное: открытые белые пространства, редкие серые валуны, тёмные линии далёких елей и низкое небо над всем этим.

После последних дней такая погода казалась почти ласковой. Холод никуда не делся, но больше не пытался вцепиться в лицо и руки. Даже Скальпель заметно расслабилась в седле и через какое-то время, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Наша последняя точка — деревня Охра. Уже скоро будет.

Пал молча кивнул и прибавил шаг, стараясь не отстать.

До селения оставалось совсем немного. Пал уже почти предвкушал давно забытый запах деревенской жизни: дым из печных труб, мокрое сено, навоз, сухие дровишки и ту простую, тёплую смесь быта, которую он оставил в прошлом.

Однако почуялось совсем другое. Сначала в воздухе появился запах. Слабый, почти незаметный, но слишком плотный и горький для обычной печной топки. Что-то горело.

Скальпель сразу подняла голову, натянула поводья и в следующий миг пришпорила Ночника.

— Быстрее. Что-то не так.

Хантеры ускорились. Снег захрустел громче.

И ещё до того, как показалась сама Охра, до слуха донеслись звуки. Сначала глухие, рваные, будто ветер таскал их по полю. Потом яснее.

Треск горящего дерева. Крики. Женские, мужские, детские, всё вперемешку. Где-то что-то рушилось, лаяли собаки, а поверх всего этого стоял тяжёлый, страшный гул деревни, в которую пришла беда.

Скальпель уже ничего не говорила. Только гнала коня вперёд. И чем ближе они подбирались, тем яснее становилось: в Охре горело не несколько домов. Бедствие охватило всё поселение.

Глава 16. Не одной Скверной.

Когда Охра наконец показалась во всём её страшном обличии, стало заметно, что перед самой деревней творилось не меньшее безумие. Навстречу им неслись десятки людей.

Народ, переполненный животным ужасом, бежал в разные стороны, прочь от поселения. Мужики, бабы, старики, подростки. Кто-то нёсся, прижимая к груди узел или мешок, кто-то тащил за руку ребёнка, некоторые были вовсе без вещей и даже не успели как следует одеться.

Снег превращал сумасшедшее бегство в жуткую картину. Он скрывал камни, ямы и обледеневшие кочки. Люди то и дело спотыкались, получая увечья разной тяжести.

Один мужчина рухнул на колени, попытался подняться, но тут же снова поскользнулся и ударился лицом о землю. Из разбитого носа брызнула кровь, тёмными контрастными каплями ложась на белизну вокруг.

Женщина рядом потеряла сапог. Она бежала и кричала, наступая босой ногой на лёд и камни, раздирая ступню, но всё равно не останавливалась, продолжая тащить за собой ребёнка в распахнутом тулупе.

В суете и панике падали почти все. Старик с перекошенным от боли лицом держался за руку, которая висела под странным углом, но всё равно брёл прочь, шатаясь на каждом шаге. Подросток, пробегавший мимо, наступил в скрытую под порошей яму, хрустко подвернул ногу и взвыл, но его тут же подняли двое таких же испуганных ребят и потащили дальше.

По ещё недавно белому полю тянулись следы бегства: тёмные пятна крови, брошенные узлы, одежда, рассыпанные по снегу сухари. Люди уже не разбирали дороги. Просто бежали прочь от деревни, будто то, что осталось внутри, было страшнее боли, холода и самой смерти.

Скальпель резко осадила Ночника и почти сразу соскочила на землю, перехватив за плечо пробегавшего мимо юношу. Тот дёрнулся так, будто его схватил демон. Парень был худой, весь в снегу, без шапки, с круглыми от ужаса глазами.

Он попытался вырваться, замолотил руками, поскользнулся, едва не рухнул, но Скальпель держала крепко.

— Стоять! — рявкнула она ему в лицо так, что перекрыла даже общий гул.

Паренёк только захрипел, дёргаясь ещё сильнее. Казалось, он вообще не понимал, кто перед ним. Видел лишь новую преграду между собой и бегством. Палу пришлось подскочить сбоку и помочь удержать его за локоть. Тот выворачивался, словно загнанный зверёк.

Лишь спустя несколько ударов сердца юноша начал хоть немного приходить в себя. Глаза всё ещё бегали, грудь ходила ходуном, губы дрожали, а изо рта вырывались рваные клочья пара. Он смотрел на них так, будто не верил, что перед ним люди, а не новый кошмар, выбравшийся из горящей деревни.

— Мы хантеры, — чётко и максимально доходчиво произнесла девушка, пытаясь успокоить беглеца. — Пришли помочь. Что у вас там случилось?

Глаза парня стали чуть более осознанными.

— На нас напали, — затараторил испуганный житель. — Десятки… нет, сотни мёртвых. Все наши усопшие вернулись обратно. Они убивают живых.

В его взгляде снова вспыхнул животный страх. Юноша дёрнулся, пытаясь вырваться.

Скальпель поняла, что больше нужной информации не получит, и просто отпустила его, приказав Должнику сделать то же самое.

Беглец по инерции рванул вперёд, тут же споткнулся о собственные ноги и рухнул в снег. Несколько мгновений он беспомощно скрёб руками по насту, поднимаясь на четвереньки, затем всё-таки вскочил. Даже не оглянулся. Только хрипло втянул воздух и снова побежал прочь от деревни, растворяясь среди таких же обезумевших людей.

— Бред, — произнесла охотница, обращаясь уже к Палу. — Сама Скверна не дотягивается до этих мест и уж точно никогда не поднимала здесь мёртвых.

Она перевела взгляд на мечущихся людей.

— Но они действительно до жути напуганы, — продолжила Скальпель, стоя островом спокойствия посреди безумия. — И эта аура… Ощущаешь её? Такое чувство, будто сердце в пятки уходит, хотя мы ещё даже не видели, что творится внутри. Так меня пробирало только на первых заданиях, когда я была зелёной как трава.

Пал не чувствовал ничего странного. Даже наоборот: сумасшествие вокруг никак не влияло на его состояние. Он оставался крайне спокоен, поэтому и ответил коротко, в своём стиле:

— Нет. Я ничего не ощущаю.

Скальпель привычно подняла бровь, но больше ничего не сказала. Лишь достала из сумы очередную колбу, одновременно привязывая Ночника к ближайшей изгороди вдоль тракта. Потом вытащила из ножен своё узкое длинное лезвие и направилась в сторону ада впереди, жадно выпивая содержимое склянки.

— Доставай свою лопату и двигай за мной. Ею ты машешь лучше, чем мечом, — бросила она через плечо, даже не оборачиваясь.

Если бы Скальпель повернула голову, Должник увидел бы, как снова светятся её зелёные, болотные глаза.

Охра горела сразу в нескольких местах. Пламя жадно лизало крыши, перескакивало с сараев на избы, вырывалось из окон густыми рыжими языками. Где-то уже обвалились перекрытия, и в небо с треском взлетали целые снопы искр. Дым стелился между домами тяжёлыми чёрными пластами, смешиваясь с паром, снегом, запахом палёного дерева, крови и жареного мяса. Деревня выглядела так, будто её не просто захватили, а долго и методично рвали на части.

По улицам бродили десятки упырей. Одни медленно шаркали между дворами, вытягивая шеи, будто вынюхивая, где ещё остались живые. Другие уже нашли добычу и копошились над телами прямо в снегу. Где-то мертвец, опустившись на колени, рвал почерневшими зубами живот убитого мужика.

Чуть дальше двое иссохших трупов, почти не мешая друг другу, тянули из старухи внутренности, дёргая их с тупым, животным упрямством. Кровь перемешалась с золой и талым снегом, превратив землю в вязкую багровую кашу.

Палу сразу бросилось в глаза, что эти твари отличались от купца из его деревни. Тот был похож на настоящего зверя: резкий, яростный, полный нечеловеческой силы. Эти же выглядели иначе.

Они были не хищниками, а простыми ожившими покойниками. Истлевшими, высохшими, местами уже почти развалившимися. На одних клочьями висела кожа, обнажая жёлтые рёбра и чёрные жилы. У других не хватало половины лица, из провалившихся щёк торчали зубы. Кто-то двигался, волоча за собой ногу. Кто-то хромал, потому что ступня держалась буквально на кусках сухожилий. Один мертвец вообще полз, помогая себе только руками, потому что ниже пояса почти ничего не осталось.

Шли они медленно, многие с трудом. Именно это и делало картину ещё неприятнее. Перед Палом были не чудовища из сказок и не стремительные монстры Скверны. Это были самые обычные мертвецы, которых что-то подняло на ноги и погнало жрать живых.

Должник увидел над каждым из них те самые нити. Все они были порваны и грубо соединены уродливыми узлами.

В это мгновение его с головой накрыл невыносимый, нечеловеческий гнев. Злость, природу которой он не мог понять, закипала внутри и толкала к действию. Хотелось уничтожить это жалкое подобие жизни.

Скальпель, видимо, была того же мнения. Без какой-либо подготовки она рванула к ближайшему мертвецу.

Первый упырь даже не успел повернуть голову. Только медленно вытянул к ней почерневшие пальцы. Охотница проскользнула мимо твари, почти у самой земли. Её тонкий клинок мелькнул короткой светлой дугой и сразу вернулся назад. Движение было таким быстрым, что Пал сперва даже не понял, куда пришёлся удар.

Потом у мертвеца отвалилась нижняя челюсть.

Существо попыталось шагнуть следом, но Скальпель уже развернулась и ударила снова. Второй росчерк прошёл по шее. Сухая кожа лопнула, старые позвонки хрустнули, и голова покатилась в снег, оставляя за собой тёмную, почти чёрную полосу. Тело ещё постояло, будто не сразу поняло, что лишилось главной части, а затем рухнуло на колени и завалилось набок.

Охотница не остановилась.

Она вошла в деревню, как нож входит в гнилое мясо.

Следующая тварь ползла у крыльца, вцепившись зубами в руку мёртвого мальчишки. Скальпель ударила сверху. Лезвие прошло через затылок, вошло в череп и с сухим треском раскололо кость. Покойник дёрнулся, пальцы царапнули снег, но охотница уже выдернула клинок и шагнула дальше.

Третий упырь оказался ближе, чем казалось. Он вывалился из дыма, распахнув рот без губ, и попытался навалиться на неё всем телом. Скальпель не отступила. Только ушла плечом в сторону, пропуская его мимо, а затем полоснула по колену. Нога подломилась. Мертвец рухнул лицом в снег, зашипел, заскрёб руками, пытаясь подняться. Тогда девушка поставила сапог ему между лопаток и коротким, почти ленивым движением перерезала позвоночник у основания шеи.

Пал смотрел, как она работает.

Не сражается. Именно работает.

В её движениях не было злости, хотя она наверняка кипела внутри. Не было страха, суеты, лишних выпадов. Только точность. Каждый шаг ставил тело туда, где его не могли достать. Каждый удар приходил в нужное место. Шея. Колено. Кисть. Позвоночник. Основание черепа. Она будто заранее знала, где мертвец развалится быстрее.

Упыри тянулись к ней со всех сторон. Один протянул руки из дверного проёма, и Скальпель отрубила ему пальцы ещё до того, как тот успел схватить край её плаща. Вторым движением рассекла лицо от виска до подбородка. Третьим пробила горло и провернула клинок, ломая внутри сухие хрящи.

Из дома слева вывалились сразу двое.

Один был почти целым, в старой рубахе, с почерневшим лицом и опухшим языком, торчавшим между зубов. Второй шёл хуже: без левой руки, с проваленной грудью, из которой при каждом шаге высыпались куски мёрзлой земли. Они двигались медленно, но вместе, зажимая охотницу между собой и горящим забором.

Скальпель рванулась вперёд. Прямо между ними.

Пал увидел только рыжую прядь, взметнувшуюся на фоне огня, и тонкий блеск стали. Клинок прошёл по горлу первого мертвеца, потом сразу ушёл вниз, вскрывая живот второму. Иссохшие внутренности вывалились на снег серой, мерзкой массой. Тварь всё равно попыталась схватить её оставшейся рукой.

Охотница перехватила запястье, резко выкрутила и ударила коленом в локоть.

Кость хрустнула.

Следующий удар отсёк голову.

Первый мертвец, с разрезанным горлом, всё ещё тянулся к ней. Скальпель даже не посмотрела в его сторону. Развернулась на каблуке, вложила вес в короткий рубящий выпад, и череп раскололся от темени до носа. Тело рухнуло вбок, ударившись о горящий забор. Искры посыпались на одежду, и через мгновение труп уже чадил, как мокрая тряпка.

Пал почувствовал, как гнев внутри становится горячее.

Он видел нити.

Над каждым мертвецом. Они висели сломанными, уродливыми лентами. Ошибка, сшитая грубыми руками. И каждый раз, когда Скальпель разрубала очередную тварь, эти узлы дёргались, рвались, лопались в воздухе грязными волокнами.

Но мертвецы не кончались.

Из дыма выходили новые. Медленно, неровно, с вытянутыми руками и раскрытыми ртами. Одни шатались, другие ползли, третьи были более целыми. Их казалось невероятно много для одной деревни. Монстры начали давить охотницу.

Сначала она ещё держала темп. Уходила в сторону, резала, разворачивалась, снова била. Клинок мелькал в пламени тонкой светлой полосой. Но упыри не боялись ран. Не пытались уклоняться. Не чувствовали боли. Они просто шли. Падали под ударом, цеплялись за землю, тянулись снова, если в них оставалось хоть что-то, способное двигаться.

Двое вышли ей навстречу из горящего дома. Ещё трое потянулись с боковой улицы. Один мертвец поднялся прямо из снега под ногами, хватая охотницу за сапог.

Скальпель ударила вниз, отсекая кисть, но этого мгновения хватило.

Один покойник вцепился в край её плаща. Второй ухватил за рукав. Третий, почти без лица, навалился сбоку, щёлкая зубами у самого плеча. Охотница резко рванулась, разрубила руку первому, ударила локтем второго, но вокруг уже смыкалось серое, истлевшее кольцо.

Пал увидел, как её движения впервые потеряли пространство.

Не скорость. Не точность.

Именно пространство.

Ей стало некуда отступать.

Упыри давили телами. Мёртвые пальцы цеплялись за ремни, одежду, волосы. Клинок Скальпель вспыхнул ещё раз, снёс челюсть ближайшему трупу, но сзади уже тянулись новые руки.

Тогда внутри Должника что-то сорвалось.

Не страх. Не жалость и даже не желание помочь.

Гнев.

Первозданное чувство из самых глубин сознания. Перед глазами снова вспыхнули узлы, криво стянутые над головами мертвецов. Ошибка. Надругательство. Чужая грязная работа, которую нужно было разорвать.

Пал рванулся вперёд.

Лопата взлетела сама. Первый удар пришёлся по затылку упыря, что тянулся к Скальпель со спины. Полотно вошло в сухую кость с мокрым хрустом. Череп треснул, голова дёрнулась, но тварь не упала.

Тогда могильщик ударил ещё раз.

Сильнее.

Лезвие лопаты рассекло макушку, ушло глубже, и мертвец осел в снег, как мешок старой гнили.

Другой повернулся к нему. Медленно, с провалившимся ртом и жёлтыми зубами. Пал, не дожидаясь нападения, замахнулся сбоку и снёс половину лица вместе с ухом. Тело качнулось, попыталось шагнуть, но Должник уже увидел над ним нить.

Лопата изменила направление.

Удар пришёлся не по плоти. Выше. В пустоту над головой.

Тонкая связь дёрнулась, как жила под ножом, и лопнула.

Мертвец сразу обмяк. Просто рухнул на землю, будто из него вынули последнюю опору. Как кукла, у которой перерубили леску.

Пал замер на долю мгновения.

Потом понял.

И ярость стала ещё сильнее.

Он ворвался в толпу, уже не пытаясь драться как живой. Живой думал бы о боли, крови, смерти.

Должник просто шёл вперёд.

Упырь вцепился ему в плечо и вырвал кусок ткани вместе с мясом. Пал даже не остановился. Развернул лопату черенком, ударил в грудь, оттолкнул труп назад и рубанул по нити над черепом. Связь порвалась, тело сложилось в снег.

Следующий мертвец укусил его за предплечье. Зубы вошли глубоко, почти до кости. Чёрный дым тут же полез из раны, обволакивая сухие губы твари. Пал посмотрел на это с холодным бешенством, вырвал руку из пасти вместе с несколькими зубами и вогнал край лопаты в шею.

Позвонки хрустнули. Голова откинулась. Но тварь ещё шевелилась.

Тогда удар ушёл выше.

Нить лопнула. Покойник упал.

Один за другим. Тела валились вокруг, словно брошенные мешки. Палу даже не нужно было каждый раз добивать плоть. Стоило достать до этих уродливых верёвок, и мертвецы сразу гасли.

И он рубил их. Рубил с такой злостью, будто перед ним были не упыри, а руки того, кто посмел поднять их из могил.

Скальпель тем временем выбралась из мёртвого кольца. Освободила рукав, срезала пальцы с плаща, пинком отбросила покойника без нижней челюсти. На секунду её взгляд встретился с глазами Пала.

В зелёных болотных глазах мелькнуло удивление.

Потом одобрение.

Совсем короткое. Почти незаметное.

Но Должник увидел.

— Вот так, — выдохнула она сквозь зубы. — Руби эту дрянь!

Эти простые слова мотивировали лучше любого приказа.

Пал шагнул дальше.

Слева на него навалился мертвец без руки. Кости торчали из плеча белыми щепками, лицо давно высохло и стало похоже на старую кожу, натянутую на череп. Тварь ударила его всем телом, повалила в снег. Несколько других сразу потянулись сверху, цепляясь за плащ, волосы, горло.

Для живого это стало бы концом.

Для Должника оказалось лишь задержкой.

Он лежал в снегу под шевелящейся кучей мёртвых тел и смотрел только на нити над их головами.

Пал поднял лопату как мог.

Не получилось замахнуться, поэтому он просто ткнул вверх.

Полотно задело первую связь.

Тварь рухнула прямо на него, окончательно обмякнув.

Вторую он перерубил коротким движением сбоку. Третью достал почти наугад, но удар вышел точным. Ещё два тела осели, придавив его сильнее, но уже не сопротивляясь.

Скальпель подскочила рядом и одним движением рассекла мертвеца, пытавшегося схватить Пала за лицо. Потом вонзила клинок в глазницу другому, провернула и выдернула.

— Вставай, Должник! — крикнула она. — Не время валяться!

Он вылез из-под трупов, весь в чёрном дыму, крови и серой жиже. В плече зияла дыра, рукав висел клочьями, на шее темнели следы зубов. Раны уже стягивались.

Внутри всё ещё кипело. Однако новое ощущение пришло так же резко и больно, как тот удар горячим котелком по лицу, что когда-то его убил.

Там, впереди, выше по улице, было что-то, что рвало все инстинкты изнутри.

Это чувство пришло не через зрение. Оно вцепилось куда-то в саму суть Пала, как если бы в грудь и затылок одновременно влезли чужие, липкие руки.

Они будто шарили у него под рёбрами, трогали самую сущность, искали, за что ухватиться. От этого хотелось вцепиться в источник давления и разорвать его в клочья.

Пал резко вскинул голову.

Там. Дальше по улице.

Юноша сорвался с места так резко, будто его дёрнули за невидимый поводок. Лопата уже была в руках, чёрный дым ещё тянулся от не до конца затянувшихся ран.

Скальпель не поняла, что произошло, однако без лишних вопросов рванулась следом.

Они неслись вперёд сквозь огонь и мертвецов.

На пути ещё попадались упыри. Один вывалился из пролома в заборе, таща за собой полуоторванную ногу. Пал даже не сбавил шаг. Лопата описала короткую дугу, полотно врубилось в ключицу, а обратным движением он уже снёс нить над головой. Труп повалился в снег. Справа из дыма потянулась иссохшая бабья рука, Скальпель на бегу отсекла её по локоть, а следующим движением вскрыла череп самой твари. Они двигались быстро, не задерживаясь ни на одном противнике.

Чем ближе они подбирались к цели, тем сильнее внутри нарастала тяжесть.

Даже Пал, для которого недавний ужас деревни оставался чем-то внешним, теперь ощущал эту силу всем своим мёртвым нутром. Она давила со всех сторон, расползалась по коже, заставляла жилы наливаться свинцом. Воздух впереди казался тяжелее. Гуще. Словно сам мир там стал вязким.

Скальпель бежала рядом, и Пал видел, как она держится. Зеленоватый свет в её глазах горел ярче прежнего. Челюсть была стиснута так сильно, что под кожей ходили желваки. Эликсир делал своё дело, не давал страху сомкнуться на ней до конца, но даже так было видно: источник впереди давит и на неё.

У Должника всё отзывалось иначе.

Это была дикая ярость.

Чистая злоба, от которой хотелось вцепиться зубами в горло этой силе и рвать, пока не останется ничего. Чем ближе он подходил, тем сильнее внутри поднималось это клокочущее чувство.

Наконец улица раскрылась.

Самый большой дом в Охре, вероятно бывший постоялый двор или жилище старосты, стоял в центре разгрома, уже охваченный огнём с одного бока. Над входом тянулся широкий деревянный козырёк. И вот на этом козырьке, на самом краю, сидел человек.

Если это вообще был человек.

Он сидел лениво, почти по-домашнему, болтая ногами над пылающим двором, словно пришёл не на бойню, а на представление. Чёрный плащ спадал с плеч густыми складками, почти сливаясь с дымом позади. Лицо было покрыто белым гримом. Не маской, а именно гримом, густым и меловым, из-за которого черты казались неестественно чёткими, как у куклы или актёра из очень плохого цирка. Глаза на этом белом лице темнели особенно жутко. Губы, наоборот, были слишком яркими, будто нарисованными поверх чужой кожи.

Он покачивал ногой и смотрел вниз.

От фигуры исходила сила.

Не просто магия и не просто давление. От неё расходилась такая мерзкая, тяжёлая энергия, что воздух вокруг казался испорченным. Даже пламя рядом горело как-то неровно, будто не решалось приблизиться. Дым обходил незнакомца странными струями. Само пространство вокруг дрожало едва заметной, больной рябью.

Пал остановился на полушаге, глядя вверх.

Теперь он понимал, откуда тянулись те грязные руки. Не в переносном смысле. Почти буквально. Будто вся эта аура и была чьими-то невидимыми пальцами, бесконечно шарящими в чужих телах, душах и могилах.

Скальпель встала чуть впереди. Клинок опущен, но готов взлететь в любой миг. В её позе чувствовалось напряжение хищника перед прыжком. Под зельями она ещё могла держать страх в узде. Ещё могла стоять ровно. Но даже так Пал видел, с каким трудом ей даётся это спокойствие.

А в нём самом оставалась только злость.

Глухая. Чёрная. До треска в костях.

Хотелось броситься вперёд прямо сейчас. Хотелось снести эту белую морду лопатой вместе с козырьком и крышей.

Фигура наверху медленно наклонила голову набок, с ленивым интересом рассматривая новых гостей.

Глава 17. Враг Смерти.

Незнакомец неспешно изучал двух хантеров.

Голова оставалась чуть склонённой набок, будто перед ним были не люди, а странные зверьки, внезапно выбежавшие на сцену посреди представления. Он окинул Скальпель взглядом, задержался на её клинке, на зелёном свете, горевшем под веками, потом посмотрел на Пала.

На нём внимание задержалось дольше.

Глаза незнакомца были тёмными. Не просто чёрными. В провалах зрачков медленно волновалась густая пелена.

На лице фигуры проступило удивление. Белые брови чуть поднялись, яркие губы приоткрылись в почти детской растерянности. Потом незнакомец медленно улыбнулся.

Улыбка вышла странной. Широкой, почти дружелюбной, но от неё хотелось не улыбнуться в ответ, а врезать лопатой по зубам.

Он чуть подался вперёд, опираясь ладонями о край козырька, и наконец заговорил. Голос прозвучал мягко, певуче и очень высоко. Это казалось совершенно неуместным среди горящей деревни, криков и мёртвых тел.

— Вот это да… Какие чудесные гости. Смелая женщина и отбившаяся овечка. Почему вы здесь? У вас должны быть совершенно другие роли в этом представлении.

Он ткнул пальцем в сторону охотницы.

— Ты сейчас должна в панике убегать вместе с остальными смертными. Вы очень дурно поступили, когда перестали отдавать мне всего-то жалкие тела умерших людей.

Потом палец медленно переместился к Должнику.

— А ты… ты должен наказывать этих людишек, чтобы они больше не смели мне перечить.

В этот миг Пала скрутило.

Он ощутил, как невидимая рука влезла ему под кожу, под кости, туда, где у живого человека должна быть душа, и начала грубо шарить внутри. Пальцы сомкнулись на чём-то важном и потянули во все стороны одновременно.

Перед глазами на мгновение поплыл огонь. Улица дрогнула, фигура на козырьке распалась белым пятном на фоне дыма.

Должник пошатнулся.

Лопата едва не выпала из рук.

Внутри прозвучал чужой приказ. Иди. Убей. Рви живых.

Хантеры, их путь, Скальпель, всё вдруг стало чужим. На долю мгновения ему показалось, что так и должно быть. Что он действительно обязан развернуться, поднять лопату и обрушить её на ближайшую живую плоть.

Пальцы сами крепче сжались на черенке.

Охотница резко повернула голову.

— Должник?

Он услышал её, но будто издалека.

Над юношей что-то натянулось. Тонкое и чужое. Не нить, как у мертвецов. Эта была куда злее и крепче. Она вилась от фигуры на крыше, лезла в череп, цеплялась за пустоты внутри, пытаясь превратить Пала в такую же куклу, как те покойники на улице.

Юноша поднял лопату.

Скальпель напряглась, клинок чуть изменил положение. Всего на палец, но этого хватило, чтобы понять: если он сорвётся, она ударит.

Тогда внутри снова вспыхнула ярость.

Та самая дикая, нечеловеческая злость, что поднималась каждый раз, когда он видел изломанные нити над мёртвыми головами.

Только теперь она ударила не наружу, а внутрь. В чужую силу. В этот мерзкий поводок. В приказ, который посмел назвать его своим.

Пал дёрнулся всем телом, будто вырываясь из невидимой петли.

— Нет, — выдавил он сквозь зубы.

И махнул лопатой перед собой.

Со стороны это выглядело нелепо. Удар по пустому воздуху. Резкий и неровный, почти отчаянный. Но Пал видел цель.

Полотно рассекло тёмную связь.

Поводок лопнул.

Давление исчезло так резко, что Должника качнуло назад. В голове стало пусто. Скорее даже чисто. Чужая воля отступила, оставив после себя только грязный след.

Фигура на козырьке впервые перестала улыбаться. Белое лицо застыло, брови медленно поползли вверх.

Пал выпрямился, поднял лопату обеими руками и посмотрел на него снизу.

Теперь злость была уже не слепой. Теперь у неё появилась цель.

Белолицый на козырьке медленно опустил подбородок. Улыбка вернулась, но уже не такая широкая. В ней исчезла ленивость. Остался холодный и внимательный интерес.

— Какая прелесть, — протянул он своим высоким певучим голосом. — Овечка кусается.

Скальпель не дала ему договорить.

Она сорвалась с места первой, бросившись к стене дома. Клинок сверкнул в руке, сапоги застучали по обледеневшим доскам крыльца. Охотница прыгнула на перила, с них на выступ балки, затем ещё выше, цепляясь свободной рукой за край навеса. Движения были резкими и точными, будто она уже десятки раз штурмовала горящие дома с безумными некромантами на крыше.

Белолицый только лениво повёл пальцами.

Тьма под козырьком дрогнула.

Из неё выстрелила чёрная полоса, похожая на рваную ленту живого дыма. Она ударила Скальпель в грудь и отбросила назад. Девушка успела развернуться в воздухе, врезалась спиной в столб крыльца, с хрустом сбила несколько досок и упала на снег.

Пал рванулся к ней, но охотница уже поднялась сама.

— Не отвлекайся! — рявкнула она, выплёвывая кровь на снег. — Он наверху!

Белолицый рассмеялся.

Смех вышел тонким, почти детским.

— Как грубо. Как примитивно. Вы только рубите и ломаете. Ни вкуса, ни уважения к ремеслу.

Он поднял ладонь, и мертвецы вокруг зашевелились.

Те, что уже валялись разрубленными, начали скрести снег пальцами. Те, у кого остались ноги, побрели к хантерам. Лежали только твари, чьи линии жизни были перерублены Палом.

Скальпель бросилась вправо, Должник влево.

Улица снова разросилась движением.

Охотница работала клинком, прорубая себе путь к стене. Первый упырь шагнул ей навстречу из дыма, но Скальпель ушла ниже, почти скользнув по снегу. Лезвие полоснуло по внутренней стороне колена, и мертвец рухнул, не успев вытянуть руки. Второму она врезала плечом в грудь, прижала к обугленной стойке забора и коротким уколом пробила основание черепа. Третий полез из-за телеги. Скальпель подхватила с земли горящую щепу, швырнула ему в лицо, а когда тварь дёрнулась, шагнула ближе и рассекла шею одним чистым движением.

Пал шёл грубее.

Лопата с глухим стуком врезалась в черепа, ключицы, рёбра. Но теперь он уже не тратил силы на каждого мертвеца до конца. Главное было не тело. Главное было выше.

Он рубил нити там, где мог дотянуться.

Один взмах, и мертвец, уже поднявший руки к горлу Скальпель, просто осел на месте. Второй удар, и бабка с вывернутой шеей упала лицом в снег. Третий узел лопнул, и покойник, ползший без ног, перестал скрести землю, будто в нём внезапно погас последний огонёк.

Белолицый заметил это.

Улыбка исчезла окончательно.

— Ах вот как, — тихо сказал он.

И тьма вокруг него стала гуще.

Она потекла с крыши вниз, сначала по стенам, потом по обугленным балкам, медленно сползая на землю, обволакивая всю площадь перед зданием.

Там, где тьма касалась мёртвых тел, упыри дёргались сильнее. Нити над ними натягивались, узлы наливались чёрным блеском.

Мертвецы ускорились.

Один упырь быстрым рывком бросился на Скальпель. Она успела уйти, но когти разодрали рукав. Второй подхватил её движение сбоку, третий оказался сзади. Охотница выругалась, снова ушла вниз, прокатилась по снегу и вспорола сухожилия первому. Тут же вскочила, воткнула клинок второму в ухо, выдернула и ударила локтем третьего.

Пал увидел, как над ней с крыши тянется тёмная полоса.

— Скальпель!

Она подняла голову, но было слишком поздно.

Тьма ударила сверху, обмотала ей запястье, вторую руку, плечо. Клинок дрогнул. Девушка резко дёрнулась, но полоса только сильнее вжалась в кожу.

Белолицый наклонился вперёд.

— Вот. А ты должна была просто бежать. Это было бы куда красивее.

Пал прыгнул к ней.

На пути встал мертвец без нижней челюсти. Должник использовал уже знакомый приём, и тварь рухнула на землю. Следующего упыря он встретил плечом, врезался в него всем весом, опрокинул и шагнул прямо по груди, чувствуя, как под сапогом ломаются рёбра.

Тёмная полоса крепко держала Скальпель.

Пал ударил по ней лопатой.

Первый взмах прошёл сквозь дым и не дал никакого результата. Только пальцы на черенке обдало мерзким холодом, хотя тело не должно было его ощутить.

Белолицый засмеялся снова.

— Не всё в мире можно выкопать, могильщик.

Пал стиснул зубы.

Он посмотрел не на тьму. На нити.

У каждой магии был след. У мертвецов. У поводка. У этого удара тоже. Не верёвка и не узел, а тонкое чёрное натяжение, идущее от пальцев некроманта к тьме, сжавшей Скальпель.

Должник развернул лопату и ударил чуть в стороне от дыма, как бил над головами мертвецов.

Связь вздрогнула, но удержалась.

Белолицый резко замолчал.

Скальпель почувствовала слабину. Вывернула руку, рванула всем телом и одним движением рассекла чёрную полосу клинком изнутри. Тьма разошлась клочьями, будто порванная ткань, и тут же растаяла в дыму.

Охотница упала на одно колено, но сразу поднялась.

— Хорошо, — выдохнула она. — Очень хорошо.

Белолицый медленно встал на козырьке.

До этого он сидел почти как зритель. Теперь представление явно перестало его забавлять.

Чёрный плащ расправился за спиной, хотя ветра рядом с ним почти не было. Белое лицо в пламени казалось ещё мертвее. В глазах густая тьма заволновалась быстрее.

— Значит, не овечка, — произнёс он. — Чей-то цепной пёс.

Он поднял обе руки.

И улица взорвалась.

Двери домов распахнулись. Из окон полезли новые тела. Из-под обломков выбирались обгоревшие покойники, ещё тлеющие, с красными углями в провалах глазниц. Снег вокруг вздулся, когда из неглубоких сугробов начали подниматься те, кого уже успели убить до прихода хантеров. Полусъеденные, раздавленные, сломанные, они всё равно вставали.

Скальпель тихо выругалась.

— Много.

— Узлы, — коротко сказал Пал.

— Что? — не поняла Скальпель.

— Над ними. Я могу рубить узлы.

Охотница на мгновение посмотрела на него. Потом кивнула.

— Хорошо. Потом поговорим. Открою тебе путь.

И бросилась первой вперёд.

Теперь они двигались иначе.

Скальпель не пыталась убить каждого. Она резала проход. Отсекала руки, сбивала тела в сторону, ломала колени, перерубала шеи только тем, кто подходил слишком близко. Её клинок стал не оружием казни, а острым плугом, раздвигающим мёртвую плоть перед Должником.

Пал, как жнец, шёл следом и бил по тому, что видел только он.

Лопата взлетала снова и снова. Иногда попадала по черепам и плечам, иногда по пустому воздуху. Со стороны он, наверное, выглядел безумцем, который машет над головами врагов. Но каждый раз после такого удара один из мертвецов гас. Падал. Обмякал. Терял чужую волю и становился тем, чем должен был быть с самого начала.

Мёртвым.

Белолицый отступил на крыше на шаг.

Потом исчез.

Просто провалился в тень за трубой.

— Слева! — крикнула Скальпель.

Некромант вышел уже на другой крыше. Она была ниже и ближе к ним. Чёрный плащ взметнулся, и из его рукава вырвались три острые полосы тьмы. Они ударили по улице, вспарывая снег и доски, как когти огромного зверя.

Скальпель прыгнула в сторону. Пал не успел.

Одна полоса прошла через плечо, разрезая плоть почти до кости. Вторая ударила по боку. Третья зацепила ногу. Тело Должника качнулось, но не упало. Из ран повалил чёрный дым. Пальцы крепче сжали черенок.

Некромант замер.

На белом лице снова мелькнуло то самое удивление. Уже не театральное, а настоящее.

— Кто твой хозяин, пёс?

Пал шагнул вперёд.

— Тот, кого ты жутко бесишь!

Скальпель воспользовалась мгновением.

Она рванулась к стене ближайшего дома, вскочила на перевёрнутую телегу, с неё на бочку, потом на низкий навес. Белолицый заметил слишком поздно. Тьма поднялась перед ним щитом, но клинок Скальпель уже ударил.

Сталь встретилась с чёрной магией.

Раздался мерзкий скрежет, будто ножом провели по стеклу. Воздух между ними вспыхнул зелёным и чёрным. Охотницу отбросило назад, но и щит некроманта разорвало. На его белом лице появилась тонкая красная линия от скулы к губе.

Кровь.

Очень тёмная.

Белолицый медленно коснулся пореза пальцами.

Посмотрел на них.

Улыбнулся уже иначе.

— Больно, — сказал он почти восторженно. — Как давно.

Потом ударил.

Тени под крышей, под балками, в окнах, в провалах дверей вдруг ожили и рванулись к Скальпель. Они хлестали, цепляли, тянули. Охотница резала их, но каждая рассечённая полоса тут же расползалась на две. Её начало теснить к краю навеса.

Пал понял, что у некроманта тоже должна быть линия жизни, стоило только поднять голову. Он попытался рассмотреть эту полосу, но увидел не то, что хотел.

Там был клубок.

Огромный, чёрный, уродливый клубок связей, уходящий от него к каждому поднятому мертвецу, к каждому телу на улице, к каждой тени вокруг. Всё держалось на нём.

Юноша не знал, что это, но точно понял: бить нужно туда.

Однако до крыши было далеко.

Тогда он посмотрел на ближайший узел мертвеца, который тянулся к нему из снега. Лопата ударила по связи, но не разрубила её до конца. Пал подцепил полотно под нить, как под корень, и рванул на себя.

Мертвец дёрнулся.

А вместе с ним дрогнул весь чёрный клубок над некромантом.

Белолицый резко повернул голову.

— Не стоит.

Нотки в его голосе окончательно потеряли веселье.

Пал рванул сильнее.

Связь лопнула, но за ней потянулась другая. И ещё одна. На мгновение перед Должником открылся путь, он видел его странным внутренним зрением. Все эти нити были соеденены. Некромант поднял слишком много мёртвых сразу и держал их грубой силой, а не мастерством магии.

Скальпель тоже поняла, что что-то изменилось.

— Должник! — крикнула она, отбиваясь от теней. — Что ты сделал?

— Нашёл шов!

— Тогда рви!

Она прыгнула вниз с навеса прямо в толпу упырей, чтобы отвлечь их на себя. Клинок завертелся в руке, рассекая лица, пальцы, горла. Белолицый вскинул руку, пытаясь снова собрать тьму в удар, но Пал уже шёл вперёд.

Лопата больше не била наугад. Она скручивала нити и тянула на себя.

Каждый раз, когда полотно рассекало связь, сразу несколько мертвецов валились наземь. Там, где ещё мгновение назад шла гнилая масса, вдруг оставались неподвижные тела. Улица начала освобождаться.

Некромант плавно и мягко спрыгнул с крыши, оказавшись на земле в нескольких шагах от Пала. Теперь его лицо было совсем близко. Белый грим, яркие губы, чёрные провалы глаз. От него тянуло такой мерзостью, что даже снег под сапогами казался испачканным.

— Ты не должен уметь это делать, — тихо сказал он.

Пал поднял лопату.

— А ты не должен существовать.

Эту фразу будто говорил уже не юный могильщик.

Белолицый ударил первым.

Тьма собралась в его руке длинным кривым клинком и обрушилась сверху. Пал подставил лопату. Удар прошёл по металлу, черенок затрещал, руки Должника повело вниз. Второй выпад пришёлся в живот. Тёмное лезвие вошло глубоко в плоть.

Пал качнулся, но не отступил.

Скальпель появилась сбоку.

Её клинок ударил по руке некроманта. Тот успел уйти в тень, и сталь прошла сквозь пустоту, но не полностью. На рукаве чёрного плаща остался длинный разрез. Белолицый скользнул назад, снова собирая вокруг себя мертвецов.

— Как надоели, — прошипел он.

Упыри бросились все разом.

Скальпель и Пал оказались плечом к плечу.

Охотница резала тела. Должник рвал нити. Некромант бил из-за их спин тьмой, заставлял мертвецов вставать быстрее, цепляться крепче, давить массой. Несколько раз тёмные полосы почти доставали Скальпель. Один раз удар прошёл по её боку, разрезав одежду и кожу. Она только зашипела и продолжила.

Пал получил ещё три раны.

Одна раскрыла грудь. Вторая прошла по лицу, от виска до подбородка. Третья едва не отсекла пальцы на руке. Всё это тут же затягивалось чёрным дымом, но каждое попадание оставляло после себя грязный след чужой магии.

Некромант давил.

Улица снова заполнялась мертвецами. Скальпель начала замедляться. Зелья держали страх, но не могли бесконечно держать тело. Клинок всё ещё работал точно, только плечи уже поднимались тяжелее. Пал видел это. Видел, как вокруг неё снова смыкается мёртвое кольцо.

Тогда он перестал рубить ближайшие нити.

И посмотрел на главный клубок.

Тот висел над некромантом, пульсировал, дёргался, втягивал в себя дым, боль и смерть всей деревни. Слишком далеко для лопаты. Слишком высоко для удара.

Но не слишком далеко для броска.

Пал крепче сжал черенок. На мгновение всё вокруг будто сузилось до одной точки: чёрный клубок над белым лицом, дрожащие нити, гул огня, крики, тяжёлое дыхание Скальпель рядом. Он перехватил лопату ниже, развернул её острым полотном вперёд и сделал шаг.

Потом второй.

Мертвец бросился наперерез, но Должник даже не посмотрел на него. Тело толкнул тварь в сторону, вложил весь вес в движение и резко развернулся корпусом.

Лопата сорвалась из рук.

Она пролетела над улицей тяжёлой тёмной стрелой, крутанулась в воздухе, поймала отблеск пожара на заточенном краю и с глухим свистом вошла прямо в чёрное сплетение над некромантом.

Клубок дёрнулся.

На миг всё вокруг замерло.

Потом мир словно дёрнули вниз.

Десятки нитей лопнули разом. Упыри на улице попадали почти одновременно. Кто-то осел на колени. Кто-то рухнул лицом в снег. Воздух разорвал короткий сухой треск, похожий на звук рвущихся сухожилий.

Некромант высоко и тонко вскрикнул.

Его отбросило назад. Белый грим на лице пошёл трещинами, из носа потекла тёмная кровь. Чёрный плащ взметнулся, будто хотел закрыть хозяина от всего мира.

Пал медленно пошёл в сторону врага.

Некромант посмотрел на него, и в тёмных провалах глаз вспыхнула ярость.

Искренняя ненависть.

— Это было невежливо, — прошептал он.

В следующий миг тьма под ногами белолицего расступилась. Тень вдруг стала глубокой ямой. Колдун начал проваливаться в неё.

Пал рванулся вперёд, но было поздно.

Фигура уже стояла дальше, у конца улицы, почти на границе дыма. Потом ещё дальше. Каждый шаг растворял её в тенях между домами.

— Не расстраивайтесь, мои чудесные зрители, — донёсся высокий голос из дыма. — Представление только началось.

Пал увидел тонкую чёрную нить, тянущуюся за ним.

Куда-то прочь из деревни. В сторону леса за Охрой, туда, где начиналась ночь.

Скальпель поднялась рядом, тяжело удерживая клинок.

— Он уходит, — сказала она.

Пал крепче сжал лопату.

Чёрная нить дрожала в воздухе, как силуэт раненой змеи.

— Я вижу.

Впереди, между горящими домами, тень некроманта скользнула за последний сарай и исчезла.

Однако остался след.

Интерлюдия 3. Пир войны.

Война началась внезапно.

Если слово «внезапно» вообще подходит к нескольким тысячам лет ожидания чего-то подобного.

Новые боги убили Шэна. Круглолицего, вечно пьяного покровителя утех и кутежа, снова загулявшего в мире людей.

Он явился в один из южных городов под видом богатого купца. Снял целую улицу под пиршество, велел открыть винные подвалы, позвал музыкантов, танцовщиц, бродяг, солдат, торговцев, жрецов, воров и всех, кто был способен праздновать.

Три дня город пил вместе с ним. Три дня люди забывали долги, смерть, болезни и собственные имена. Шэн ходил среди гостей в расшитом халате, обнимал незнакомцев, целовал чужих жён, плакал над песнями, которых не понимал, и уверял каждого встречного, что жизнь создана только для радости.

На четвёртую ночь явились новые боги.

Хотя, если быть точнее, они уже давно были в городе.

Их храмы стояли на площадях. Их знаки висели над лавками, судами, казармами и домами простых людей. Их жрецы ходили по улицам. Их слуги принимали исповеди и раздавали воду тем, кто падал от жары.

Юг всегда быстро принимал тех, кто приносил силу и выгоду.

Люди уже знали, как выглядят новые боги. Или, по крайней мере, думали, что знают. Их лица рисовали на храмовых стенах, чеканили на монетах, вырезали на дверях судов и торговых домов. Купцы носили их маленькие фигурки на цепочках. Палачи молились перед их символами.

Бога торговли Меркана изображали существом из золота, с пальцами, унизанными кольцами. Его лицо всегда казалось приветливым, но в глазах не было ни капли тепла. Только холодный расчёт торговца, уже назвавшего свою цену.

Богиню казни Иссару рисовали высокой сухой девушкой в белом покрывале, под которым скрывалось лицо без рта.

Бога жара Ажара представляли чернокожим исполином с кожей, покрытой трещинами, будто пересохшая земля.

Даиару, новую богиню порядка, изображали тонкой женщиной в сером, с лицом писца и глазами судьи. Её пальцы всегда были испачканы чернилами, которые никогда не смывались.

Последним был Веш, бог долгов и обещаний. Почти мальчик на вид: худой, бледный, с верёвкой на шее вместо украшения. Он улыбался реже остальных, зато всегда помнил, кто кому что должен.

Они не спустились с неба. Не разорвали облака. Не озарили город священным светом.

Их слуги просто вошли на пир.

Это было спокойно. Почти буднично.

Сначала никто даже не понял, что что-то изменилось. Музыканты доигрывали плясовую, пьяные купцы спорили за право налить древнему богу ещё вина, танцовщицы кружились на столах.

Слуги новых богов смешались с толпой так естественно, будто были здесь с самого начала. Кто-то подал кубок. Кто-то поправил перевёрнутый стул. Кто-то склонился к пьяному человеку, словно хотел помочь подняться.

А потом этот человек захрипел, схватился за перерезанное горло и упал на липкую землю.

Пир продолжался ещё несколько мгновений.

Именно это было самым страшным.

Люди не сразу осознали, что праздник закончился. Что рядом уже не гости и не слуги, а исполнители чужой воли, наконец приступившие к давно назначенному плану.

Служители Меркана ходили между столами с короткими изогнутыми ножами и резали горла тем, кто ещё минуту назад поднимал чаши за удачу. Они делали это быстро и аккуратно, с холодной расчётливостью.

Люди Иссары ставили пьяных на колени прямо в разлитое вино. Одним ломали шеи. Другим вбивали железные гвозди в ладони, приколачивая к деревянным столам.

Слуги Ажара переворачивали жаровни, поджигали ковры, запирали двери харчевен и винных погребов. Те, кто пытался выбраться через окна, падали обратно, хватаясь за лица. Воздух стал таким горячим, что крики скоро превратились в сухие хрипы.

Писцы Даиары стояли у выходов и читали списки. Им было важно, чтобы никто не умер без записи. Чтобы каждая смерть легла в нужную строку. Чтобы каждая душа получила своё место в их холодном порядке.

А дети Веша проходили следом с тонкими верёвками и связывали запястья тем, кто уже не мог сопротивляться.

Так пир превратился в ад.

Шэн, как и другие гуляющие не сразу осознал, что происходит вокруг.

Музыка ещё играла. Пусть сбивчиво, пусть не в такт, но играла. Кто-то всё ещё смеялся, кто-то тянулся к нему с новым кубком, уверяя, что это лучшее вино на всём юге.

Бог улыбался, кивал, хлопал людей по плечам, принимал чужие клятвы вечной дружбы и совсем не сразу заметил, что радость вокруг стала какой-то неправильной.

Потом смех рядом оборвался хрипом.

Один из купцов, только что громко хохотавший над какой-то шуткой, вдруг уронил кувшин, схватился за горло и повалился лицом в разлитое вино.

Шэн моргнул. На миг ему показалось, что человек просто перебрал. Такое случалось. На его пирах люди часто падали от количества выпитого.

Но потом упал второй.

Следом третья, танцовщица в золотых браслетах, рухнула прямо со стола, нелепо взмахнув руками.

Тогда Шэн начал трезветь.

Он посмотрел вокруг внимательнее и увидел людей, которые спокойно ходили между столами и жестоко убивали его гостей.

Шэн поднялся со своего места.

Вернее, попытался подняться настолько красиво, насколько подобало древнему богу. Но вышло плохо. Ноги предательски качнулись, край халата зацепился за ножку скамьи, венок из южных цветов съехал на один глаз.

Тогда он впервые за долгие века почувствовал себя не хозяином праздника, а толстым пьяницей, который оказался не на своём месте.

«Плохая шутка», подумал он.

Очень плохая.

Шэн попытался позвать слуг, но те либо убегали, либо уже не могли ответить. Попытался щёлкнуть пальцами, чтобы вино снова полилось рекой, музыка стала громче, а все дурные лица расплылись в привычной пьяной радости.

Ничего не произошло.

Тогда он посмотрел на людей, убегающих с праздника.

Впервые мысль о том, что пир можно просто покинуть, показалась ему разумной.

Он не побежал. Конечно, нет. Древние боги не бегут. Особенно такие, как Шэн. Он пошёл быстрым, неровным шагом, стараясь сохранить достоинство. Обошёл перевёрнутый стол, перешагнул через тело мальчишки с раскрытыми глазами, оттолкнул пьяного жреца, который зачем-то цеплялся за его халат и бормотал незнакомую молитву.

С каждым шагом жуткая картина оставалась всё дальше позади.

Шэн почти дошёл до выхода с улицы, когда понял, что проход уже занят.

Перед ним стояли они.

Не образы на храмовых стенах и не красивые фигурки, которые купцы носили на цепочках.

Это были новые боги.

Золотой Меркан. Безмолвная Иссара. Раскалённый Ажар. Холодная Даиара. Бледный Веш.

Шэн остановился и попытался улыбнуться.

— Друзья мои, — сказал он и сам услышал, как жалко это прозвучало. — Какая неожиданность. Вы бы предупредили, я бы велел принести вина получше.

Никто не ответил.

Меркан шагнул первым. В его руках были золотые весы.

На одну чашу новый бог положил виноградную косточку.

На другую, маленькую глиняную фигурку человека.

Фигурка перевесила.

Меркан улыбнулся в ответ.

— Люди теперь стоят дороже твоего веселья.

Шэн попытался рассмеяться. Смех вышел слабым, коротким и сразу умер где-то в горле.

Тогда Даиара развернула перед ним длинный свиток. На нём были записаны все имена, которыми люди когда-либо называли Шэна. Весёлый Отец. Хмельной Друг. Первый Гость. Покровитель Утех…

Список тянулся по полу, между трупами, через всю улицу.

— Имя есть дверь, — сказала Даиара. — Мы нашли все двери, ведущие к тебе.

Тогда Шэн понял.

Это была не шутка и не дерзость молодых.

Не попытка напугать старого пьяного бога.

Они пришли убить его.

И самое страшное: они знали как.

Никто прежде не верил, что бога можно убить. Его можно было изгнать, ослабить, заковать, заставить молчать на сотни лет. Но убить? Нет. Этот род был не смертным. Пока хоть кто-то его помнил, божество невозможно было уничтожить.

Новые нашли способ.

Они не атаковали Шэна в привычном понимании боя.

Меркан поднёс к нему те самые золотые весы. На одной чаше всё ещё лежала косточка. На другой, маленькая глиняная фигурка человека. Потом ещё одна. И ещё. Фигурки падали на чашу одна за другой, пока та не опустилась вниз, переполненная человеческой ценой.

— Люди больше не будут платить за твоё веселье, — произнёс Меркан.

И в тот же миг вино в ближайших чашах стало чёрным, будто кровь. Запах хмеля сменился запахом гнили.

Иссара шагнула следом. Безмолвная, высокая, вся в белом. Она подняла руку, и её жрецы начали выносить приговоры прямо среди трупов и опрокинутых столов. Каждому празднику Шэна. Каждой ночи. Каждой клятве, данной в пьяном смехе. Каждой смерти, случившейся по его милости.

Шэн хотел возразить.

Но Иссара не нуждалась в споре.

Её приговоры ложились на него тяжёлыми ударами.

Ажар положил ладонь на край стола.

Дерево задымилось.

Жар пошёл по улице волной. Вино высыхало в кубках. Цветы на венке Шэна скрутились и почернели. Пот выступил на его круглом лице. Воздух стал таким сухим, что дышать сделалось больно даже богу.

— Пей, — сказал Ажар.

Шэн схватил чашу, но внутри была только пыль.

Тогда Даиара начала читать.

Она читала его имена.

Весёлый Отец.

Хмельной Друг.

Первый Гость.

Покровитель Утех.

Тот, кто учит забывать.

Тот, кто наливает последним.

После каждого имени её палец, испачканный несмываемыми чернилами, проводил по строке. Слово исчезало. Не стиралось и не выцветало. Оно просто переставало существовать. И вместе с ним где-то в мире человек забывал, как именно называл Шэна. Где-то разбивалась старая статуэтка. Где-то песня теряла припев. Где-то жрец просыпался посреди ночи и не мог вспомнить, кому служил всю жизнь.

Шэн закричал.

Но Веш уже стоял рядом.

Худой, бледный юноша, с верёвкой на шее. В руках он держал тонкие узлы, сплетённые из обещаний. Из всех клятв, которые люди давали Шэну за тысячи лет: пить за него, веселиться за него, умирать за него.

Веш перебирал эти узлы спокойно и бережно. Потом начал затягивать их на шее древнего.

Шэн не мог пошевелиться.

Его круглое лицо осунулось. Маленькие глаза стали ясными и испуганными. Он попытался убежать, но ноги больше не слушались. Попытался призвать веселье, но веселье уже не принадлежало ему. Попытался превратить кровь обратно в вино, но кровь осталась кровью.

— Вы не можете, — прошептал он.

Меркан улыбнулся.

Иссара склонила голову.

Новые боги убивали его долго и мучительно. Не из жестокости. Просто иначе древний не умирал. Сначала у него забрали кутёж. Потом похоть. Потом сладость вина, забытьё, радость.

С каждым отнятым даром Шэн становился меньше.

Великий покровитель утех сжимался прямо на глазах, превращаясь в жалкого толстого пьяницу, которого застали за чужим столом и заставили платить по счёту.

Когда Даиара вычеркнула последнее имя, Шэн закричал так, что город замер.

Этот крик услышали не только люди.

Его услышали древние.

Горы, моря, и небеса.

Веш затянул последний узел.

Ажар положил ладонь Шэну на грудь, и внутри древнего что-то сухо треснуло, будто ломалась старая бочка.

Иссара взяла топор.

И когда лезвие опустилось, никто на улице уже не смеялся.

В этот миг и началась великая война.

Глава 18. Погоня.

Скальпель посмотрела на горящую Охру, на неподвижные тела мертвецов, на людей, которые уже начинали осторожно возвращаться к окраинам, сбившись в испуганные кучки.

— Жители сами разберутся, — хрипло сказала она. — Главная дрянь ушла. Значит, основная опасность миновала.

Возможно, это прозвучало жестоко.

Но, похоже, было правдой.

Деревня полыхала. Люди всё ещё умирали: запертые в домах, сгорающие заживо или хрипящие на земле от полученных ран. Но если они погибали, то больше не поднимались. Как и остальные мертвецы.

Те, что остались без нитей, валялись среди улицы обычными трупами. Страшными, истерзанными, но уже по-настоящему мёртвыми.

А тот, кто сделал это с ними, убегал.

И Пал отчётливо видел его след.

Тонкая чёрная нить тянулась между домами, дрожала в дыму, уходила за край деревни и дальше, туда, где начинался тёмный северный лес.

Он чувствовал направление.

После того как некромант попытался влезть в него, между ними будто осталась связь. Болезненная, мерзкая, как след чужих пальцев на внутренней стороне черепа. Она тянула Пала к отступающему врагу.

Юноша сделал шаг.

Потом второй.

Внутри снова начала закипать ненадолго остывшая ярость.

Она толкала его в погоню, как запах крови гонит ищейку.

— Должник, — окликнула Скальпель.

Он не сразу повернул голову.

— Ты его чувствуешь?

Пал кивнул.

Охотница вытерла клинок о край плаща одного из мертвецов, коротко посмотрела на деревню и сплюнула в снег.

— Тогда веди.

Они бросились в погоню.

Не сказав никому ни слова. Не объяснив, что случилось. Не дожидаясь благодарности, вопросов или проклятий.

Просто ринулись вперёд.

Охра осталась за спиной.

Дорога вела дальше на север.

Если это ещё можно было назвать дорогой.

Сначала под ногами оставались следы телег, перемешанные с грязным снегом, золой и кровью. Потом деревенская колея начала теряться. Огонь за спиной тускнел, крики становились глуше, дым расползался по низкому небу и понемногу уступал место настоящей зимней тьме.

Пал шёл впереди.

Снег доходил почти до колен, лип к сапогам, забивался под край плаща, но он не чувствовал холода. Только сопротивление и ту самую чёрную нить.

Она тянулась дальше.

Через белое поле. К лесу.

Пал видел её так отчётливо, будто кто-то провёл углём по самому воздуху. Иногда нить провисала между редкими кустами, иногда уходила низко над снегом, а порой поднималась выше, цепляясь за мёртвые ветви.

Некромант был далеко. Но не слишком. И эта мысль гнала сильнее ветра.

Позади тяжело дышала Скальпель. Она не жаловалась. Конечно, не жаловалась. Только шла всё медленнее, иногда цеплялась рукой за стволы, когда они добрались до первых деревьев, и раз за разом выдыхала сквозь зубы так, будто каждый вдох приходилось вырезать из груди ножом.

— Должник, — сказала она наконец. — Не лети так. Я пока ещё живая.

Пал остановился.

Ему пришлось почти силой оторвать взгляд от чёрной нити.

Скальпель стояла в нескольких шагах позади. Рыжие волосы выбились из-под капюшона, прилипли к мокрому лицу. На ресницах висели мелкие льдинки. Глаза всё ещё светились зелёным, но уже не так ярко. Свет дрожал, будто в глубине болотной воды гасла последняя искра.

— Он уходит, — сказал Пал.

— Я заметила, — хрипло ответила она. — Но если я сдохну по дороге, догонять его будешь один. А ты без меня пока слишком… лопатный.

В другой раз он, возможно, не понял бы шутки.

Но он уже слишком привык к своей спутнице.

Пал кивнул и пошёл медленнее.

Лес принял их без звука.

Северные ели стояли редко, криво, с тяжёлыми шапками снега на ветвях. Между ними лежали тёмные валуны, наполовину вмёрзшие в землю. Ветер гулял по просветам, тащил за собой сухую снежную пыль и швырял её в лица. Где-то далеко хрустнула ветка. Потом ещё одна.

Но Должник не смотрел по сторонам.

Он шёл за нитью.

Иногда она почти исчезала. Тогда внутри поднималось острое раздражение. Он останавливался, всматривался в ночь, и через мгновение след снова проступал.

Связь оставалась.

Некромант, пытаясь залезть в него, сам оставил зацепку. Как вор, который сунул руку в капкан, вырвался, но оставил в железных зубьях кусок кожи.

Пал чувствовал этот кусок.

Чувствовал направление.

Чувствовал чужую тень, которая уходила всё глубже на север.

И чем дольше они шли, тем сильнее в нём кипело.

Скальпель зло и упрямо держалась ещё какое-то время.

Потом зелёный свет в её глазах мигнул и погас.

Она сделала ещё два шага, будто не заметила этого. Потом колени подломились.

— Скальпель.

Пал обернулся, но было слишком поздно.

Охотница рухнула в снег лицом вниз.

Он оказался рядом почти сразу. Сам не понял как. Просто был впереди, а в следующий миг уже стоял над ней.

— Скальпель?

Она не ответила.

Пал перевернул её на спину. Голова бессильно качнулась, губы посинели, лицо стало серым под веснушками и копотью. На шее бился слабый, неровный пульс.

Живая.

Ещё живая.

Пал несколько мгновений просто смотрел на неё, не зная, что делать.

Он умел копать могилы. Умел рубить нити мертвецов. Но работать с живыми было гораздо сложнее. Они ломались от холода, останавливались от усталости и очень легко могли умереть.

Скальпель была сильной.

Но она была живой.

И сейчас это стало проблемой.

Пал поднял её на руки.

Она оказалась легче, чем выглядела в бою. Или, может быть, он просто не чувствовал тяжести так, как должен был. Голова охотницы уткнулась ему в плечо, рука свесилась вниз, пальцы коснулись снега и оставили на белой корке тонкую тёмную полосу.

Пал посмотрел на чёрную нить впереди.

След уходил дальше.

Враг уходил дальше.

Внутри всё зашипело от ярости.

Но Скальпель в его руках едва дышала.

Пал свернул с тропы.

Он нашёл место под каменным выступом, где ветер бил не так сильно. С одной стороны стоял большой валун, с другой росли три низкие ели, сцепившие ветви почти до земли. Не настоящее убежище. Но хоть что-то.

Он уложил Скальпель на лапник, который нарубил лопатой и руками. Потом пошёл за сухими ветками.

Юноша ломал нижние мёртвые сучья, сдирал кору, вытаскивал из-под снега старый валежник, раскалывал его лопатой о камень. Пальцы деревенели бы от мороза, будь он живым. Но он не был. Поэтому работал молча, пока рядом не собралась жалкая куча топлива.

Огонь дался не сразу.

Искры от огнива умирали на влажной коре. Дым лез в глаза. Ветер пытался вырвать пламя ещё до рождения. Пал заслонял костёр собой, будто мог уговорить его жить. Наконец тонкая жёлтая полоска поднялась между щепками, дрогнула, прижалась к дереву и начала есть.

Пал подкинул ещё веток.

Потом снял со Скальпель мокрый плащ, насколько смог, не раздевая её полностью на морозе. Завернул в то, что оставалось сухим. Подтащил ближе к огню. Сел рядом, подтянул её к себе и прижал спиной к груди.

Он не мог согреть её собой по-настоящему.

В нём не было живого тепла, которое могло бы спасти замерзающего человека. Но он мог закрыть её от ветра. Мог держать. Мог не дать ей скатиться в снег.

Девушка едва заметно дрожала.

Пал смотрел на неё в неровном свете костра.

В бою она казалась острой, как свой клинок. Злой. Живучей. Почти неуязвимой. Сейчас у охотницы были потрескавшиеся губы, тёмные круги под глазами и совсем молодое лицо, слишком уставшее для того, кто всё время делал вид, будто усталость придумали трусы.

— Ты говорила, что я не монстр, — тихо сказал Пал.

Скальпель не ответила.

Только дыхание чуть зацепилось в груди.

Пал посмотрел в сторону леса.

Чёрная нить всё ещё была там. Далеко впереди. Её край дрожал между стволами, как червь на крючке.

— Подождёшь, — сказал он ей. Или себе. Или тому, кто уходил в ночь.

Постепенно лес вокруг стал тише.

Ветер утихал между елями, снег перестал хлестать по лицу, костёр наконец разгорелся ровнее и бросал на каменный выступ мягкий, дрожащий свет.

Пал сидел рядом и слушал пульс девушки.

Сначала он был неровным. Слишком быстрым, рваным, будто сердце всё ещё пыталось убежать от боя, зелий, холода и собственной слабости. Потом удары начали выравниваться. Медленно. Осторожно. Жизнь упрямо возвращалась в охотницу маленькими толчками.

Пал осторожно смотрел на напарницу.

Ему захотелось, чтобы она проснулась. Чтобы снова обозвала его тупым могильщиком, приказала не смотреть на неё так глупо и сказала, что он развёл костёр хуже пьяного крестьянина.

Пал поправил край плаща у её плеча и замер, прислушиваясь к ровному, слабому дыханию. На несколько мгновений ему даже показалось, что ночь отпустила их. Что чёрная нить подождёт. Что некромант, север, смерть и всё остальное осталось где-то за пределами маленького круга света.

А потом ветер принёс запах.

Сырой мех. Голод. Слюна.

Пал медленно поднял голову.

В темноте между елями загорелись глаза.

Сначала две пары.

Потом ещё.

Волки выходили без спешки. Серые, худые, длинноногие, с провалившимися боками и обледеневшей шерстью на мордах. Зима выгнала их к людям и к огню.

Пал осторожно уложил Скальпель на лапник и поднялся.

Лопата была рядом.

Он взял её обеими руками.

Вожак вышел первым. Большой, тёмный, с белёсым шрамом через морду. Он не рычал. Просто смотрел на Пала и решал, что перед ним стоит.

Живое?

Мёртвое?

Еда?

Пал шагнул вперёд.

— Нет.

Волки не поняли слова.

Но поняли движение.

Первый бросился сбоку. Пал развернулся и встретил его ударом лопаты. Железо врезалось в морду с глухим треском. Зверь отлетел в снег, забился, оставляя на белом тёмные пятна.

Второй прыгнул сразу за ним.

Этот был быстрее. Вцепился Палу в предплечье, сомкнул челюсти, рванул. Кость хрустнула. Чёрный дым потянулся из разорванной плоти.

Пал даже не посмотрел на рану.

Он ударил волка коленом, сбил вниз, занёс лопату и опустил её на шею.

Раз.

Второй раз не понадобился.

Остальные замерли.

Вожак низко зарычал.

Пал стоял между ними и Скальпель. Из его руки текла тёмная жижа, дым стелился по снегу, но он не отступил. Просто смотрел на зверей пустыми мёртвыми глазами, в которых всё ещё горела чужая, нечеловеческая ярость.

Вожак бросился.

Пал позволил ему вцепиться в бедро.

Зубы вошли глубоко. Волк мотнул головой, рванул мясо, и обычный человек уже закричал бы, упал бы, попытался вырваться.

Но не Должник.

Он не упал.

Волк ещё держал его зубами, когда лопата вошла ему под рёбра.

Зверь дёрнулся.

Пал выдернул железо и ударил снова, сверху вниз, тяжело и грубо.

Тело рухнуло к его ногам.

Остальные волки отступили почти одновременно. Сначала на шаг. Потом ещё. Их глаза всё ещё горели между деревьями, но голод уже спорил со страхом.

Страх победил.

Они исчезли в темноте так же тихо, как пришли.

Юноша постоял ещё немного, прислушиваясь к чаще. Потом опустил лопату.

Скальпель не проснулась.

Он вернулся к костру, подкинул веток и посмотрел на убитого волка.

Живым нужно есть. Скальпель была живой. Значит, ей нужно было есть.

Пал грубо и неумело освежевал зверя. Не так, как охотник. Как могильщик. Лопата была плохим ножом, но настоящего под рукой не оказалось. Он возился долго, пачкая снег, руки и одежду. Потом нарезал мясо неровными кусками, насадил на ветки и стал жарить над огнём.

Странная готовка среди снега, крови и мёртвого дыма.

Ночь уходила неохотно.

Сначала снег стал не чёрным, а серым. Потом между деревьями проступили стволы. Потом холод приобрёл бледно-синий цвет.

Скальпель зашевелилась на рассвете.

Сначала нахмурилась.

Потом резко вдохнула и попыталась вскочить.

Пал удержал её за плечо.

— Тихо.

Она распахнула глаза. Несколько мгновений смотрела на него так, будто решала, кто он, где она и почему мир всё ещё существует. Потом скривилась от боли, перевела взгляд на костёр, на снег, на куски жареного мяса и на тёмные пятна вокруг лагеря.

— Что случилось?

Пал посмотрел на лес.

Потом на неё.

— Ты упала.

Скальпель помолчала.

— Это я поняла. Дальше?

Он протянул ей кусок мяса на обугленной ветке.

— Волки приходили.

Она медленно взяла еду. Принюхалась. Посмотрела на его разорванную и окровавленную одежду.

— И ты решил не будить меня?

— Ты была без сознания.

— Очень удобное объяснение.

Скальпель откусила кусок, поморщилась, но начала жевать. Голод оказался сильнее гордости. Несколько минут она ела молча, сидя у огня, закутавшись в плащ и глядя на Пала исподлобья.

— Мясо паршивое, — сказала она наконец.

Пал кивнул.

— Я плохо готовлю.

— Заметно.

Она всё равно доела.

Потом глубоко выдохнула, прикрыла глаза и провела ладонью по лицу. Зелёного света в них уже не было. Только усталость. Злость. И что-то ещё, очень тихое, почти неловкое.

— Спасибо, Должник.

Пал отвёл взгляд к чёрной нити.

За ночь она не исчезла.

Тонкая линия всё ещё тянулась между деревьями дальше на север. Слабее, чем раньше, но живая. Некромант уходил.

Скальпель заметила, куда он смотрит.

— Всё ещё видишь?

— Да.

Она не сразу поднялась. Сначала проверила раны, подтянула ремни, накинула плащ, несколько раз согнула пальцы, будто убеждалась, что тело снова принадлежит ей. Потом подняла клинок и кивнула в сторону леса.

— Тогда хватит сидеть. Пойдём.

Пал взял лопату.

Костёр они затушили снегом. Остатки волка оставили под елями. Над лагерем ещё поднимался тонкий дымок, когда они снова вышли на след.

Север лежал впереди.

И там всё ещё ожидал враг.

Глава 19. Белая-белая смерть

С каждой минутой рассвета мороз становился всё крепче.

Снег под ногами сухо и зло скрипел, будто лесу не нравилось, что по нему бродят в такой тихий час.

Холод висел в воздухе прозрачной стеклянной коркой, ложился серебром на ветви, забирался в складки одежды, оседал на волосах, ресницах и краях плащей тонкой белой изморозью.

Небо над лесом было светлым и бледным. Над головой висело холодное утреннее сияние, от которого мир казался чистым, тихим и почти первозданным.

Скальпель шла позади Пала, чуть сбоку. Уже не так легко, как раньше. В её движениях не осталось прежней резкой пружины.

Исчезла и та насмешливая уверенность, будто весь мир обязан отступать с дороги только потому, что она куда-то идёт.

Теперь каждый шаг давался ей с усилием. Охотница прихрамывала, хотя пыталась это скрыть.

Плечи девушка держала прямо, но слишком напряжённо. Пальцы то и дело ложились на рукоять клинка, будто ей нужно было напоминать себе, что она всё ещё Скальпель. Губы побледнели и потрескались. Рыжие волосы выбились из-под капюшона, спутавшись тонкими мёрзлыми прядями.

Зелёного сияния в глазах больше не было.

Только усталость. Злость. И упрямство, которого в ней, кажется, было больше, чем крови.

— Не смотри на меня так, — сказала Скальпель, даже не поднимая головы.

Пал отвернулся.

— Как?

— Как на умирающую собаку.

— Я не смотрел.

— Хреново врёшь.

Она выдохнула сквозь зубы и переступила через заваленный снегом корень. Нога чуть поехала, но охотница удержалась, ухватившись за ближайший ствол.

Пал заметил.

Но ничего не сказал.

Иногда молчание было единственным способом не получить рукоятью по лицу.

Они двинулись дальше.

Лес становился гуще. Ели сходились ближе, ветви нависали ниже, и кое-где им приходилось протискиваться между колючими лапами, сбрасывая на плечи сухую снежную пыль. Под снегом прятались камни, ямы и старые корни.

Скальпель ругалась.

Спотыкалась.

Теряла дыхание.

Но направление не теряла.

Потому что впереди шёл Пал.

А Должник видел нить.

Она всё ещё тянулась на север. Слабая, почти стёртая ночной стужей, но живая.

Некромант уходил.

Но связь не рвалась.

Пал замер, всматриваясь в лес и пытаясь понять, куда двигаться дальше.

Скальпель остановилась рядом, опершись ладонью о колено.

— Потерял?

— Нет.

— Тогда чего встал?

Юноша посмотрел между деревьями.

Там, дальше, за белыми стволами и тёмными камнями, нить снова проступила в воздухе. Она дрожала, как волос на морозном ветру, и уходила вниз, к узкой ложбине между холмами.

— В том направлении.

Скальпель проследила за его взглядом, хотя ничего не видела.

— Прекрасно. Конечно, он попёрся туда, где нормальные люди ломают ноги.

— Он не нормальный.

— Да ты что? А я-то думала, мы гоняемся за добрым мельником.

Она выпрямилась, поморщилась и поправила плащ на плече.

Пал заметил, как её лицо на мгновение стало совсем пустым от боли.

Потом охотница снова собрала себя.

— Идём, Должник. Пока я снова не решила лечь в снег и драматично умереть.

Они спустились в ложбину.

Путь вниз оказался коротким, но неприятным.

Снег здесь лежал глубже, чем наверху. Он забивался под сапоги, проваливался под весом, скрывал камни и ледяные пустоты между ними. Скальпель пару раз едва не падала, ругалась сквозь зубы и шла дальше, ставя ноги в следы Пала.

Ложбина тянулась между двумя низкими холмами. Ветер почти не чувствовался, но от этого становилось только хуже. Холод лежал неподвижно, тяжёлый и плотный, как вода на дне колодца.

Несмотря ни на что, они продолжали двигаться вперёд, будто сама чёрная нить тащила их за собой.

Потом ложбина резко закончилась.

Деревья оборвались.

Перед ними открылось огромное белое поле.

Пустая и бесконечная тундра.

Ни леса. Ни домов. Ни каменного выступа. Ни даже нормального куста, за которым можно было бы спрятаться от ветра.

Только снег, низкое небо и даль.

Скальпель остановилась на краю поля.

— Вот же гадство, — сказала она.

Пал посмотрел вперёд.

Нить уходила через снежную пустоту.

— Туда, — сказал он.

— Да я вижу, что не в бордель. Ты давно таким умным стал?

Охотница глубже натянула капюшон и первой шагнула из последней тени холма.

Первые сотни шагов казалось, что они справятся.

Мороз был страшным, но пока терпимым. Воздух обжигал лёгкие, однако Скальпель могла дышать через шерстяную накидку, плотно обмотанную вокруг рта.

Где-то далеко на горизонте серела низкая полоса туч, но пока она казалась чужой и почти безопасной.

Потом ветер изменился.

Сначала просто потянул сбоку.

Потом ударил в лицо.

Пал не чувствовал холода так, как чувствовала его спутница. Кожа не немела. Лёгкие не горели от ледяного воздуха. Но он видел, как мир вокруг сломался.

Снег поднялся с земли.

Не начал падать с неба, а именно поднялся, будто само поле вдруг решило сорваться с места. Белая пыль потекла по насту, завилась вокруг ног, поползла выше, к поясу, к груди, к лицу.

Через несколько мгновений тундра исчезла.

Сначала пропал горизонт.

Потом лес за спиной.

Потом собственные следы.

Пал моргнул, но это не помогло. Перед ним была только белая стена.

— Пурга, — выдохнула Скальпель где-то рядом.

Её голос прозвучал глухо, будто из-под земли.

Пал повернул голову.

Охотница была в трёх шагах от него.

Всего в трёх.

Но снег уже ел её силуэт.

Рыжие пряди исчезли под капюшоном, лицо закрывал ворот плаща, глаза щурились от ледяной крупы. Она наклонилась вперёд, пытаясь идти против ветра, но каждый порыв бил в неё так, будто хотел опрокинуть на спину и закопать живьём.

Пал вдруг понял простую вещь.

Если Скальпель упадёт позади, он может не заметить. Пурга проглотит её быстрее, чем он успеет обернуться. Через десять шагов он уже не увидит девушку. Через двадцать не услышит.

От этой мысли внутри стало по-настоящему холодно.

Могильщик протянул руку назад и схватил спутницу за запястье.

Скальпель тут же дёрнулась.

— Ты что творишь?

— Чтобы не потерять.

— Руку убрал.

Она попыталась вырваться, но Пал сжал крепче.

Охотница резко повернула к нему лицо. В глазах вспыхнула злая усталость.

— Должник, — приказным тоном бросила она.

— Нет, — ответил юноша.

И в его голосе впервые за всё время прозвучал жёсткий протест.

Охотница замерла.

Наверное, не из-за слова. А из-за того, как он его произнёс.

Пал держал её руку и смотрел прямо в зелёные глаза, пока ветер рвал между ними снег в белые клочья.

— Ты упадёшь, — сказал он. — Я не увижу.

— Не упаду.

— Врёшь, — парировал молодой человек.

Скальпель несколько мгновений смотрела на него.

Потом попыталась усмехнуться, но губы уже плохо слушались.

— Быстро учишься, зараза.

Она ещё раз дёрнула рукой, скорее из упрямства, чем всерьёз. Пал не отпустил.

Тогда Скальпель отвернулась к ветру.

— Ладно. Только попробуй потом сказать кому-нибудь, что держал меня за руку.

Она сжала его пальцы в ответ.

Они пошли дальше.

Пал впереди, чуть сбоку. Скальпель рядом, связанная с ним рукой, злостью и остатками сил.

Погода портилась с каждой минутой.

Ветер уже не дул.

Он бил.

Снег летел не хлопьями, а острыми белыми иглами. Забивал глаза, рот, ворот, щели между перчатками и рукавами. Скальпель спотыкалась всё чаще. Один раз её колени подломились, и Пал успел удержать охотницу только потому, что не отпускал руку.

— Я в порядке, — сказала она сразу.

Голос был хриплым и злым.

Но слабым.

Пал не ответил. Потому что это была ложь.

В тундре не было укрытия. Ничего, что могло бы закрыть их хотя бы от одного удара ветра. Мир сузился до нескольких шагов белой мути. Всё остальное исчезло. Небо. Земля. Даже время.

Они просто брели.

Шаг.

Ещё шаг.

Ещё.

Скальпель дышала всё тяжелее. Пал слышал это даже сквозь рев пурги. Каждый её вдох был коротким, рваным, словно грудь уже не хотела раскрываться до конца.

— Скальпель.

Она не подняла головы.

— Скальпель! — Пал повторил громче.

В ответ была только тишина.

Ещё несколько шагов.

Она споткнулась.

Пал потянул её вверх.

Хантер поднялась, но теперь почти висела на его руке. Упрямство ещё держало её на ногах. Тело уже нет.

Пурга усилилась до невозможного.

Ветер ударил сбоку так, что даже мертвец качнулся. Белая тьма закрутилась вокруг них, закрыла всё сразу. Огромная белая ладонь опустилась на мир и начала стирать его с земли.

Чёрная нить исчезла окончательно. Крючок внутри остался, но стал глухим, далёким и почти бесполезным.

Скальпель рядом попыталась сделать шаг.

И не смогла.

Её нога ушла в снег, колено подломилось, пальцы разжались в руке Пала. Охотница рухнула вниз так резко и тяжело, будто из неё разом вынули всё, что ещё заставляло держаться на ногах.

Пал поймал её почти у самой земли.

— Скальпель.

Ответа снова не было.

Голова бессильно откинулась назад, капюшон сполз набок, ресницы покрылись льдом. Лицо стало белым, губы посинели, дыхание едва заметно срывалось с них короткими, рваными облачками.

Пал прижал пальцы к её шее.

Пульс был, но очень слабый, уже уходящий.

— Нет, — сказал он.

Ветер разорвал отрицание и унёс в белую пустоту.

Пал подхватил Скальпель на руки и развернулся спиной к пурге, закрывая её собой. Согнулся над ней, будто мог стать стеной, камнем, деревом, хоть чем-то, что защитит от холода.

Но его тело не грело. И в этом была самая злая насмешка.

Он мог стоять в этой белой смерти дольше любого живого существа. Мог не чувствовать, как мороз вгрызается в кожу. Но согреть её собой не мог.

Скальпель дрожала всё слабее. Пал сжимал её всё крепче.

Снег бил в спину. Ветер рвал плащ, пытался вывернуть его, вытащить охотницу из рук и унести в белизну.

Пал не отпускал.

Он смотрел вперёд, но впереди не было ничего.

Только белый мир без неба и земли.

Ещё несколько минут.

Он понял это невероятно ясно.

Ещё несколько минут такой погоды, и Скальпель умрёт. Замёрзнет у него на руках посреди бесконечного снежного поля, пока он будет стоять рядом и ничего не сможет сделать.

Внутри поднялось отчаяние.

Потом злость.

На пургу. На север. На некроманта. На себя. На собственное мёртвое тело, которое могло выдержать холод, но не могло дать тепла. На эту чёрную нить, которая заманила их сюда и исчезла в самый нужный момент.

Пал поднял голову и закричал. Выпустил наружу всё, что кипело внутри.

Пурга проглотила крик. Ничего не изменилось.

Скальпель стала тяжелее в его руках.

Это был конец.

И тогда впереди что-то дрогнуло.

Пал моргнул.

Сначала он решил, что это обман. Остаток чёрной нити. Ошибка зрения. Вспышка в мёртвых глазах, которые всё ещё пытались найти путь там, где пути больше не было.

Но оранжевая точка мелькнула снова.

Крохотная. Тёплая. Совсем невозможная.

Это был огонёк.

Он дрожал в пурге, как свеча за мутным стеклом. То исчезал в снежном вихре, то появлялся снова.

Костёр.

Где-то впереди горел костёр.

В такую погоду. Посреди тундры. Там, где не должно было гореть ничего.

Пал застыл всего на миг.

Потом закинул напарницу на плечо и практически пополз вперёд на свет.