Азатот

Азатот

«Когда мир стал старым и способность удивляться покинула людей, когда серые города устремились в дымное небо мрачными уродливыми башнями, в чьей тени никому и в голову не приходило мечтать о солнце или цветущем по весне луге, когда просвещение сорвало с Земли ее прекрасное покрывало и поэты стали петь лишь об изломанных фантомах с мутными, глядящими внутрь себя глазами, когда это наступило и детские мечты ушли навсегда, нашелся человек, который отправился в запредельные сферы искать покинувшие землю мечты.

Об имени и доме этого человека писали мало, потому что они принадлежали едва просыпавшемуся миру, однако и о том, и о другом писали нечто неясное. Нам же достаточно знать, что он жил в городе, обнесенном высокой стеной, где царили вечные сумерки, что он трудился весь день от зари и до зари и вечером приходил в свою комнату, где окно выходило не на поля и рощи, а во двор, куда в тупом отчаянии смотрели другие окна. С дна этого колодца видны были только стены и окна, разве что иногда, если почти вылезти из окна наружу, можно было увидеть проплывавшие мимо крошечные звезды. А так как стены и окна рано или поздно могут свести с ума человека, который много читает и много мечтает, то обитатель этой комнаты привык каждую ночь высовываться из окна, чтобы хоть краем глаза увидеть нечто, не принадлежащее земному миру с его серыми многоэтажными городами. Через много лет он начал давать имена медленно плывущим звездам и провожать их любопытным взглядом, когда они, увы, скользили прочь, пока его глазам не открылось много такого, о чем обыкновенные люди и не подозревают. И вот однажды ночью, одолев почти бездонную пропасть, вожделенные небеса спустились к окну этого человека и, смешавшись с воздухом его комнаты, сделали его частью их сказочных чудес.

В его комнату явились непокорные потоки фиолетовой полночи, сверкающие золотыми крупицами, вихрем ворвались клубы пыли и огня из запредельных сфер с таким запахом, какого не бывает на земле. Наркотические океаны шумели там, зажженные солнцами, о которых люди не имеют ни малейшего понятия, и в их немыслимых глубинах плавали невиданные дельфины и морские нимфы. Бесшумная и беспредельная стихия объяла мечтателя и унесла его, не прикасаясь к его телу, неподвижно висевшему на одиноком подоконнике, а потом много дней, которых не сосчитать земным календарям, потоки из запредельных сфер нежно несли его к его мечтам, к тем самым мечтам, о которых человечество давно забыло.» Человек ещё не осознавал, является ли увиденное им лишь причудливой игрой затуманенного сознания, настигшей его после изнурительных работ, или всё же бескрайние космические просторы и их вечная воля в действительности смилостивились над желавшим познать истину странником средь грез.

В своих наркотических видениях, кои раньше были скрыты от него самыми дальними космическими туманами и их бременем, он видел чарующие и завораживающие даже воображение мечтателя виды, виды, позабытые обычными людьми. Средь них были и золотые воды реки Укранос, бегущие по Садовым Землям к неприступным стенам мраморного Трана, кои по преданию остановили натиск великого ледяного демона из заледенелого Йфнграла, Локлоноса, многие тысячелетия назад. Вдоль прекрасных рощ Камарина, что являлись частью незыблемых джунглей Кледа, и что из года в год несли на пиры сумеречного Кар’Юрта тысячи экзотических фруктов, из которых, по давним преданиям, некогда делали нектар сами боги Кадата. Но волны не останавливались на знакомых человеку местах, они несли его дальше, куда дальше чем даже каменная пустыня запада, в чьем центре возвышаются запретные пики великой горы Хатег-Клаа, прочь от центральных районов, где истина не искажается под гнетом безымянных сил, к далеким западным степям, о коих тысячи раз его предупреждали старейшины всех городов, и о чьих мертвых долинах человек слышал столь много ужасных легенд и поверий.

Со временем, привычные места растворились за преломляющимися и сияющими на солнечном свете туманами неведомого океана, в чьих бесформенных очертаниях человек вновь неосознанно находил силуэты морских нимф, гиппокампов и гигантских осьминогов, что своими щупальцами выбивали симфонию из кристальных вод. Лицо мечтателя, растворенного в незыблемом ветре дальних звезд, ласкали нежные брызги, разбивающиеся о сильный порыв мириадами брильянтов, таящими на лучах вечной звезды. Но и здесь его путь не был окончен, ибо вдалеке, за многими валами морской поверхности, теплился берег, лучезарный и спокойный, на чьих склонах цвели вишневые деревья, обвитые лозами многих виноградных кустов. И хоть по сей момент человек ни разу в жизни не бывал и не видывал здешних мест, в пологих склонах и цветущих плодовых деревьях он сразу узнал легендарные Билейнианские хребты, по чью западную окраину было лишь три путника. Билейниан, как говорили многие купцы — таинственнейшее место во всем мире снов, не считая северных чудес. На непредсказуемых уступах и утесах по началу низких холмов множатся тайны.

Один из безумцев, вернувшихся с дальних склонов Билейнианских гор, бесследно пропавший после его похода на север, рассказал трем жрецам Лирлариона, что несмотря на то, что со стороны восточных вод Билейниан и кажется небольшой грядой холмов, перешедший их не сможет вернуться обратно. Ибо чудеса, творящиеся там, способны свести с ума даже самого опытного сновидца, ведь за холмами лежат благословенные земли Ирнира, где детство возвращается вновь, а грезы, незамутненные и чистые, сами появляются из небытия. А за ней, за касающимся неба пиком Худ, что в стене центральных гор Биллейниана, мертвым призраком спит Долина Мана, умершая от гнева тамошних жителей. А ещё дальше, за западными отрогами Билейнианских хребтов, раскинулись проклятые Западные степи, чьи чудеса и прекрасные места способны сломить волю любого смертного существа. И тогда человек подумал, не является ли Ирнира тем местом, искомым его возжелавшей истины сущностью, ведь среди туманных грез себе найдут место и мечты, покинувшие серый мир безжизненных башен. Возможно, именно волшебные земли Ирнира способны вернуть ему утраченное, и люди вновь будут радоваться мелочам и проявлять чувства, совсем чуждые для обитателей его бывшего заключения.

И не в силах терпеть, он молил ветер о том, чтобы тот позволил человеку сойти у подножья холмов, дабы отыскать в причудливых завихрениях дымки, плывущей по горным долинам молочной пеленой, последние мечты нашего мира. И голос, растворенный в необузданном космическом потоке впервые молвил:

— О ты, возжелавший узреть истину, преодолев холмы, знакомые ещё по юности праздным богам Кадата, ты, некогда грезящий о подлинных мечтах, ныне променявший их на вольный поток немощного людского желания, знай, ибо забвение и уныние — вот единственные дары тех проклятых земель, которые по рассказам лежат за низкими хребтами. Но ведь ты не идешь туда из праздного любопытства, ровно так же, как и не движешься одной лишь ностальгией, ибо тебя все еще влекут мечты и забытые грезы, так пусть чары Черного Тумана Шастнра, вечным бременем нависающие над северными чудесами и землями, что за Билейнианом, не будут твоим искушением. Среди бесконечных долин и туманных Полей земель Ирнира ты не взыщешь и ничтожной доли того, потерянного миром и столь тобою желанного, ровно так же, как и в остальном пространстве, лежащем в пределах земных снов. Ибо знай, истинные мечты давно покинули пределы, известные тебе. Я был призван, дабы провести тебя сквозь омрачившийся мир, ибо звезды прозвали тебя особым в их бесконечном танце. Но ты, ты возжелал уподобиться простым смертным созданиям, безвестных чарам грез! Твои помыслы о возвышенном закончились там, где нашли себе пристанища лишь самые ничтожные красоты земного мира снов, так в чем твое отличие от других людских порождений? Звезды молвили мне мириадами стонами флейт, что мир желает перерождения, ибо язвы серости и океаны отчаяния все сильнее бушуют в окружающих их просторах. Вечные светила нашептали, что наконец в скорые эоны будет рождено создание, готовое отправиться туда, где истинная красота и мечты рождаются из небытия. Но звезды ошиблись, указав на тебя в одну из бесконечных ночей своими холодными лучами! Так пусть тебе будет известно, коли ты желаешь вернуть умение грезить и предаваться детским мечтам в мир, забытый красотой, ныне ты сам должен будешь отыскать путь туда, куда обычным смертным нельзя даже смотреть…

Хей! А-шанта’ниг!

Но человек не послушал заветов, изреченных потоком неземных модуляций, и тот впервые ступил на песчаное побережье далекого Океана Грез, чьими западными стенами извечно являлись низкие пики Билейнианских хребтов. Ноги одинокого путника омывали прохладные волны, и перед ним в каких то восьмидесяти футах кристальный песок переплетался с ковром изумрудно-светлых холмов, который укрывали от неба тысячи исполинских крон рожденных бесконечно давно деревьев, но в чьих пределах невозможно найти ни единую сухую или обломанную ветвь. И хоть среди райских лиан журчат мириады небольших ручейков, стекающих с самых верхов, а в бесконечных арках древесных дворцов случайному путнику и может послышаться небесная трель диковинных птиц, склоны Билейнианских гор были лишены каких либо живых существ, и даже Вуниты, извечно живущие в местах впадения рек в озера или океаны, не рисковали приближаться к таинственным хребтам запада. Никому из когда-либо живших не дано было познать тайну, отпугивающую земных созданий от здешних мест, да ведь и на пологие склоны всходили лишь семь человек, вечно упоминающие о странных звуках, идущих от таинственного грота под одной из вершин, издревле нарекаемой Вурмистра…

Ступив на моховой ковер, стелящийся под античными исполинами, ищущий истину пилигрим, впервые ощутил странное чувство непритроннутости и в то же время словно бы кристального забвения, будто бы то, что представало перед ним — лишь отражение чего то знакомого и близкого ему по земной жизни, но завешенное непроглядной пеленой людской слепоты. И пусть наяву человек не видел ни деревьев, ни прекрасных лоз винограда, да и ушам его были чужды песни райских птиц, в тех книгах и рассказах сумасбродов они были описаны столь искусно, что странник не сомневался, перед ним есть лишь пропущенное сквозь линзу обмана и лести картина земных пейзажей, в коих хоть и была красота, но назвать её теми самыми мечтами, кои тот возжелал узреть, человек не решался. И чем дольше ступал безвестный путник, тем гуще и непроходимей становилась лишенная жизни чаща, на чьих исполинских колоннах все больше попадались диковинные, в пять футов шириной цветы, кои не только источали чарующие ароматы вечных блаженств, но и причудливым образом люменисцирвали, освещая оставленные солнечными лучами высокие коридоры. Долгие часы человек следовал за зовом, исходящим из-за хребтов, в надежде на то, что за ними, едва тот преодолеет последний ярд, откроется страна грез, тех самых, незапятнанных и непревзойденных. И все ниже и ниже становились по странному искривленные деревья, пока скиталец держал путь к недостижимой, казавшейся прежде столь близкой, вершине. Воздух становился гуще и словно полнился странным шепотом исходящим из самых дальних уголков вселенских пустот.

Человек не мог поверить своим глазам, ибо тот прошел уже не единую, но многие десятки миль, бесконечно поднимаясь к самым небесам, а густые ветки поседевших и сгнивших от старости деревьев вовсе не собирались распрямляться в своих бесконечных переплетениях. На мертвых столпах тупых от вечной муки исполинов бездушными кольцами вилась посеревшая лоза с острыми, словно лезвие ятагана, шипами. Ныне она не питала и следа жизни, некогда бурно протекавшей в её причудливых завихрениях. Прошел ещё не единый час, прежде чем Человек и вовсе полз под низкими арками растительных Дворцов далекого прошлого. Но вот, впереди мечтатель заметил луч света, первый с тех пор, как мертвые великаны схлопунли свои ветви над его головой. Человек взошел на вершину восточной гряды Биллейнианских хребтов, чьи склоны прежде покорялись лишь семи путникам. И у него перехватило дух от того, что земные боги и черный газ Шанстра укрывали от смертных созданий. Ибо в открывшихся его взору просторах раскинули свои бесконечные ковры зеленые мхи, украшенные узорами из золотых тюльпанов и бирюзовых ручьев, в чьих водах живут сотни самых разных рыб. Эти бесконечные долы грез стелились дальше, чем заканчивались сами Биллейнианские хребты, и в их просторах, казалось, сосредотачивалась сама суть мечты.

О воспоминаниях детства здесь шептало все, от ветров, что некогда погубили величайший из городов Земли, до травинок на изумрудно-зеленых склонах. Они все пели о давно утраченном знании, что вечно умирает в телах взрослых и переселяется в души новорожденных. Скорбь в голосах трав навевала человеку чувство, что тот наконец-то нашел свое великое, взыскуемое им уж не единый десяток лет, то, на что он смотрел по ночам из своего каменного мешка. Человек понял, что перед ним предстали прекраснейшие из земель, земли Ирнира, где детство возвращается из бесконечной космической памяти. И не зная себя от радости, мечтатель бросился вниз по пологому склону, на чьей стене не росло ни деревца, и только редкие лозы стремились ввысь по незримым столбам, скрытым за их лианами и листьями.

Однако чем дальше сходил человек, тем более он поражался тому, что горы за его спиной стремились ввысь, словно бы отрезая ему дорогу обратно, и прежде приземистые склоны превратились в неприступные пики. Тем не менее, человек не предал этому должного значения, ибо уверил себя, что тому и не понадобиться уходить отсюда, и что даже сотня голодных львов не заставят его покинуть лучшее из мест, место, где люди знают, как грезить. И сойдя в долину, его глазам начали открываться недозволенные ранее видения, среди холмов здесь возникали и прекраснейшие из городов, что только знало человечество, и обычные сельский земли, однако кои несли в себе безграничный уют. И в каждом новом образе, представавшем человеку, он вспоминал что то такое, что не могло быть ему знакомо. Это чувство, столь мимолетное и незаметное, шло из самых далеких глубин его души и не могло быть почувствовано мечтателем в той полной мере, что заставила бы его ужаснуться здешних мест. И только из-за этого, человек ступил вглубь озаренной святостью долины.

Он долго скитался по бескрайним просторам, которые раскинулись, казалось бы, гораздо дальше, чем их могли охватывать сами хребты Биллейниана, и за каждым новым холмом человек видел все новые и новые чудеса. Казалось, что и само время здесь играло злую шутку, ибо в разных местах солнце стремительно то садилось за горизонт, то застывало на нем, вовсе не сдвигаясь с места часами, но происходило это столь необыкновенно, что человек просто не смел назвать это противоестественным. Но больше всего человека пугало иное. Ибо даже когда тот посещал самые оживленные города, улицы коих полнились от люда, стоило ему лишь покинуть их предел, как стены растворялись в кристально чистом забвении, не оставляя от себя и следа, кроме как чувства уныния и тоски. Однако ведь и большинство тех людей, с коими ему удавалось завести разговор, более походили на бездушные статуи, нежели чем на истинных мечтателей, подобных ему. Сновидцу не удавалось найти в одном месте больше единого настоящего человека, чьи помыслы о возвышенном выдали бы в нем истинного скитальца грез. А в некоторых местах такие люди и вовсе не встречались, в то время как сами города рассыпались у человека на глазах, не подпитывамеые грезами. И более того, ни единое место человек не мог посетить дважды, ровно так же как и сказать, существуют ли эти города здесь только по той причине, что сам мечтатель является их свидетелем и после его ухода в долине не останется и следа от бывших красот, или все же магия великих древних скрывает частички личных миров сновидений от остальных сновидцев, показывая им лишь ничтожные части.

В своих изысканиях мечтатель провел не единый год в тамошних местах и за время пребывания в святой долине Ирнира видел многое.

Его босые ноги ступали по травам первого отражения Оот-Наргай, что приснилось царю Куранесу ещё в незапамятном детстве и ныне сохранилось только здесь. В этом отражении святые земли, что лежат подле Серенарианских вод, сверкали ещё ярче, озаряя все до единой росинки. В шелесте каждого дерева мечтателю слышались баллады, а мраморный мираж с сотней минаретов в самом центре долины взывал к далеким чувствам. И хоть человек понимал, что здешние земли стали столь лучезарными только по причине того, что Куранес в погоне за этой картиной провел десятки своих лет, все равно эта часть мира притягивала его. Так же мечтателю было предельно ясно, что этот слепок Оот-Наргая является лишь призраком, оставшимся навсегда в памяти Куранеса, и не имеет ничего общего с теми блаженными землями, что лежат вокруг горы Аран. В здешних долах царили лишь тоска и уныние, кои и придавали долине столь прекрасные очертания.

Спустя еще несчетное количество времени человеку встретилась выложенная из мрамора и изумрудов Эйра. Рядом с ней текла кристальная Нитра, а чуть поодаль разбивались сотнями драгоценных камней водопады — крохотный край. Мечтателя с почетом, ему самому же непонятным, приняли в Эйре и провели его к самому королю. Пройдя по выложенной малахитом широкой улице и минуя десять стен и десять ворот, отлитых из платины, человек вошел в тронный зал короля Иранона. В исполинском дворце, что был отделан изнутри яшмой, на троне восседал прекрасный на лицо юноша, полностью закутанный в пурпур и увенчанный венком из виноградной лозы. Все его тело было сокрыто фиолетовой плащаницей, и только золотоволосая голова, с лицом, красивее которого не найти в Эйре, гордо держалась. Иранон долго беседовал с мечтателем, однако второй не вынес ничего важного из их беседы. В словах юноши всюду сквозило печалью, словно имеющееся у него не было достаточным. Он сокрушался и по тому, что не может разделить празднование со своим ближайшим другом, чье имя было то ли Ромнод, то ли Римнад, ибо Иранон уже сам не помнил его от тупой печали. И поскорее покинув изумрудный град, человек с облегчением выдохнул, ибо посреди их разговора с королем, одна из складок его пурпура расправилась, открывая миру старую, сморщенную до ужаса ногу.

Мечтатель стоял и на высоком базальтовом парапете, построенном на крутом склоне горы и уставленном мраморными вазами и статуями. С высоты птичьего полета оттуда открывался вид на чудесный город на неуловимом закате, чьи улицы, оседланные позолоченными арками и обвитые колдовским туманом, сбегались к главному храму, Иред-наа. Непревзойденный по красоте, город лежал в долине меж приземистых гор, кои более походили на высокие холмы, и на противоположном склоне ее, на выступающих террасах, небольшие домики и мощенные камнем улицы взбирались к вершине. Вниз, к городу тайны, с парапета сбегала порфировая лестница, обвитая туманом. Однако человек не выказал желания спуститься в прекраснейший из призраков, что был рожден в людском сознании, и остался стоять. И все то время, что мечтатель провел на склоне, рядом с ним стоял без единого движения ещё один человек, сам похожий на гранитную статую. Он смотрел на город, не отрываясь, и лишь его губы непрестанно дребезжали, как если бы он что то шептал. И когда человек прислушался, заглушив даже свое сердцебиение, его ушей достигли лишь бессвязные фразы, не несшие в себе ничего, кроме уныния. Он шептал, что этот город имеет для него сокрытый смысл и ценнее самой жизни. Человек сокрушался, что не в его силах сойти по широким ступеням в град его грез, и что он навсегда останется несчастным, так и не увидев истиной красоты. И смотрящий на него мечтатель в какой то момент почувствовал, что смотрит на самого себя…

Мечтатель покинул парапет в глубоких раздумьях. Ещё с того момента, как он посетил первый город, лежащий в землях Ирнира, его непрестанно преследовало чувство, будто все мечты здесь не имеют ничего общего с теми, о коих человек размышлял, выглядывая из своего каменного мешка на небо. Со временем мечтатель и вовсе начал думать, что в месте, откуда он родом, куда больше истинных грез, чем в здешних прекрасных на первый взгляд лугах. Ибо хоть те многоэтажные пустые дома и были лишены жизни, души, в них была правда, коей отроду не водилось за восточными хребтами Билейнианских гор. Все мечты здесь были пропитаны скорбью и унынием, и в них человек не мог найти того скрытого смысла, что притягивал его в ночном небе. Напротив, здешние грезы были поверхностны и не могли вызывать ничего более, кроме как отвращения у мечтателя. Его душа не желала становиться столь же безжизненной от вечной скорби, как то произошло с Ираноном. Ровно в той же степени ему не желалось сделать свою лучшую мечту жизни бестелесным отпечатком, коей, быть может, уже никому и не повстречается. Чувства человека подогревало ещё и то, что он неоднократно пытался создать среди чистых лугов рай, материализовав в благословленных на это богами землях собственную мечту, чистую и незыблемую. Однако чары долины уныния не были способны вместить в себе истинную мечту, неведомую большинству сновидцев, и потому пред человеком возникали лишь расплывчатые силуэты, так и не собравшиеся в единый образ, который бы представил миру сечение его сознания.

И потому мечтатель решил, что ему не найти укрытие в окруженной Биллейнианскими хребтами долине. Он понял: голос сфер говорил ему правду, и бесконечно сокрушался, что не послушал его, решив, будто в земном мире снов он сможет найти правду. Ибо в человеке ещё теплилась жажда отыскать истинные грезы и только до него дошло, что он обманут чарами черного тумана, как его душа воспряла против самой природы этих проклятых земель. Ему стали противны здешние холмы и туманы, города и долины, ибо в них не было ничего настоящего. И тогда человек принял решение уйти из долины, ограниченной восточной и средней стеной Билейнианских гор. Однако тот не возжелал возвращаться обратно к Океану Грез, ибо видел, что его погруженные в сон берега мало чем отличаются от здешних земель, а такой город, как Лирларион не был ему знаком. Вместо этого мечтатель пошел на запад, к средней стене Билейниана, прочь от известных широкому сновидческому миру мест, в бескрайние Западные степи, откуда вернулись лишь трое человек, и о чьих ужасах шептались моряки из сумрачного Инкуанока.

За весь путь до среднего горного массива мечтателю не попался ни один город. Он шел по мертвым лугам в полной тишине, ибо более вокруг не возникало ничего, что могло бы стать источником звука, а без призраков долина была лишена какой либо жизни. Не желая видеть ничего более вокруг, человек следовал прямиком на запад и прошло не более трех дней, как впереди, вздымаясь куда выше восточных холмов, завиднелись горы. И несмотря на то, что сама Ирнира благоухала разными цветами и другой растительностью, склоны Средней Стены Биллейнианских хребтов были пусты. На их утесах лишь кое-где в гордом одиночестве росли губительные анчары, да и те давным-давно мертвые и лишенные листвы. Ещё на подступах к горе небо заволакивали непроглядные тучи, не пропускавшие ни единого солнечного луча на проклятые земли за ними, оставляя их величественной тьме.

По преданиям, земли Мана не видели света солнца с тех самых времен, как долина захлебнулась в неудержном гневе, и облака расступаются только в те времена, когда надменная луна восходит над горизонтом. Человек оказался у самой середины центральной стены, так что великий пик Худ возвышался прямо перед ним. Его вершина была скована вечными льдами, и великие туманы и облака, следы грусти богов, окутывающие земли Мана, рождались именно на нем. Худ наблюдал за жизнью двух долин с самого их появления, словно собакоподобные великаны, охраняющие северные чудеса, и человек невольно поежился, вспомнив о безымянных стражах Кадата. Человек не испытывал страха перед горами, что было бы опрометчиво в его положении, ибо сновидескому миру достоверно известно лишь о пяти людях, вернувшихся из-за средней стены Билейниана, а сколько путников разбилось на бесконечных утесах или были отправлены в глубочайшие пределы земной коры никто даже думать не хотел. Мечтатель был уверен в своем пути и ослеплен ненавистью к тем землям, что приютили его на долгие месяцы, и потому жаждал взойти на хребет, чтобы в последний раз взглянуть на земли Ирнира и позже навсегда покинуть их без доли печали и ностальгии.

Человек шел по узким тропинкам, оставленным безымянными путешественниками, петлявшим вначале вокруг анчаров, словно предлагая путнику отдохнуть в их губительной тени, а спустя какое то время и около бездонных провалов в камне. Весь склон был в пыли и песке, на которых запечатлелись в веках следы сотен существ, далеко не только человеческой природы. Прошло не более половины дня как тропа, выбранная путником пошла под немалым углом, хотя человек не углубился в горную цепь и на милю. Он стремительно поднимался к небесам, с каждым футом все дольше выбирая камень или уступ, которому доверит свою жизнь. Для неопытных сновидцев бы эти горы оказались неприступной преградой, но мечтатель хоть и с трудом, но поднимался. Со временем вокруг все чаще начали появляться пещеры, из них шел дух тлена, но человек не желал укрываться в них, ибо догадывался, что пещеры в таких местах редко бывают пустыми и не желал встречаться с теми отродьями вечной пустоты, что укрывались в них от солнечного света. Той же ночью, остановившись на отроге, человек своими глазами видел как крылатые тени рогатых существ покидали пределы пещер, отталкиваясь своими худощавыми ногами от кромок, прыгая в бездну и улетая дальше за запад. Однако и крылатые бестии не вселяли в человека ужас, ибо он знал, что ночные призраки здесь не несут свою службу великому седому Ноденсу. В долину Мана летят только самые мудрые и повидавшие жизнь старейшины их племени в надеждах найти свой покой среди укутанных лианами руин.

И чем дольше человек поднимался, тем ближе становились укутанные в снега пики чудовищной горы Худ. Разумеется мечтатель не желал штурмовать ее призрачные стены, так как в этом не было смысла, он лишь продолжал карабкаться ввысь по незримым ступеням уже полностью голых скал. К тому времени солнце уже скрылось за вечными облаками, но невесть откуда взявшийся свет озарял хребты достаточно, чтобы путник мог разглядеть их в мельчайших деталях. Слева ужасными горгульями громоздились высокие отроги и острые утесы, продуваемые всеми ветрами плато и сокрытые в облаках пики. В ущербном свете они казались спящими великанами, оберегающими не то западные степи от путников, ни то наоборот…

Путник не мог знать какими чудесными метаморфозами природы вознеслись над остальной землей эти чудовищные скалы, ведь нигде на склоне не виделось ему застывших потоков лавы, да и горы эти были слишком уж старыми, чтобы думать, что великие боги снов возвели их, как укрытие для себя. Они танцевали на склонах Худа, пили нектар из вишен восточной стены, предавались забвенным грезам на лугах Ирниры и Мана, но все же были слишком молоды, чтобы помнить как родился сновидечский мир, а вместе с ним и Биллейнианские хребты. Боги оставили здесь свой след и молили Иных Богов и Черный Туман Шанстра, дабы те сделали Ирниру божественным пристанищем, где бы те могли вспоминать о горах, покинутых ими из-за праздного любопытства людей; чтобы их вершины появлялись в дымке столь полюбившихся им лугов, и они могли плакать в воспоминаниях о них. В то время боги Земли ещё были милы к людским созданиям и позволили самым отчаянным путникам, что грезят о прошлом, переступать склоны Билейниана, дабы, уподобившись богам, предаваться спасительной ностальгии. Однако то было не более чем злой, пусть и непреднамеренной шуткой великих богов, ибо правящие миром снов были куда мудрее простых смертных и могли покинуть Ирниру, не заблудившись в её причудливых сюжетах и не утонув в ностальгии, чего нельзя сказать о даже самых опытных сновидцах, способных преодолеть последние врата. А что уж говорить о тех людях, что осознанно шли за ностальгией? И потому со временем Ирнира стала лишь ловушкой, а великие боги все реже посещают ее в наше время…

Справа от человека, убегая к долине Мана и разрезая подножие Худа, земля делилась пополам титаническим зевом каньона, образованным ледяными водами реки Век, сбегавшей с заснеженной шапки главного пика. И в последний раз остановившись, человек оглянулся назад на многие мили, он увидел залитые солнечным светом луга Ирниры, которые тот покинул без сожаления. Отсюда были видны обе долины, и человек посочувствовал величественному Худу, ибо тот вечно смотрит на них, на гнев и скорбь, на безжизненные от злобы и пустые от ностальгии луга, и не в силах ничего сделать. И на секунду остановившись, мечтатель вспомнил свой долг и двинулся дальше, исполнившись отвращения к зеленым лугам. Каньон был головокружительных пятнадцати тысяч футов глубиной, и по его сторонам тут и там располагались гнезда пернатых птиц Мага.

Эти птицы — удивительнейшие жители мира снов. Увидеть хотя бы одну за свою жизнь — величайшая удача. Даже древнейшие собиратели лавы на склонах Ориаба не встречали более двух с самого рождения, хотя их крики слышали все, кто когда либо ступал на остров. Здесь же человек видел сотни, если не тысячи этих чарующих созданий. Они единственные из смертных существ, что способны миновать Билейниан по воздуху несчетное количество раз, ибо их основной дом — смолистые леса острова Ориаб в далеком южном море, а сюда, на хребты забвения, Мага каждый год возвращаются, чтобы воспитать потомство. Никто не знает что их так притягивает в местных пейзажах, ибо для других животных здешние места смертельны, да и анчары не сильно напоминают смолоносные деревья в том лесу у берегов озера Ят. По древним легендам встреча с птицей Мага сулит сновидцу не то вознесение души, не то ее смерть, а что могло означать встреча со всем племенем птичьим одновременно никто даже не смел помыслить. И потому путник старался не тревожить гордых великанов в их гнездах, дабы не провоцировать судьбу. Пока человек спускался по крутому склону к руслу реки, он долго наблюдал за колонией этих исполинских птиц с причудливым гребнем в форме звезды на шее. Глазу было приятно увидеть семицветное оперение после долгих дней скитания в серых горах, и человек не особо торопился покидать каньон. Мага гнездились подобно чайкам на прибрежных склонах, эти разноцветные вестники Нгранека, но в отличии от первых, не кричали на перебой, словно опасаясь потревожить сами горы. Лишь изредка, слетая с гнезда и ныряя в кристальные воды Века, пытаясь поймать рыбу, одна или две птицы прерывало тишину своими гортанными криками. В остальном в горах по прежнему царила мертвая тишина.

Мечтатель спустился к быстротечной реке уже ближе к вечеру, когда облака расступились и луна взошла за спиной у путника. Впереди, в двенадцати милях, уже виднелись конец горных хребтов и начало долины Мана, а ещё дальше, не менее чем в пяти днях пути, возвышались в зловонной дымке последние пики Билейниана. Человек пошел вниз по течению реки, наблюдая за тем как по прозрачной воде тут и там проплывали льдины, а под камнями сновали неведомые ему рыбы с тремя брюшными плавками и медной чешуей в цвет дна. По берегам не росло ни травы, ни осоки, только мертвая земля, пропитанная чем то красным убегала за горизонт. Порода здесь была с явным избытком железа, предположил человек, ибо по-другому объяснить подобный цвет почвы он не мог. Человек шел до самого утра, решив сделать привал на выходе из каньона, где горы уже перестанут нависать над ним мрачными горгульями, но все еще будут защищать от неведомых опасностей, таящихся в долах мертвой земли.

Ко времени когда облака вновь сомкнулись, мечтатель остановился. За последним пологим перевалом ему виднелись долины, явно носившие в себе отпечатки человеческой руки, ибо в девственных лугах совершенно чужеродные петляли линии крепостных стен или громоздились фасады колоннад, разрушенных и окутанных лианами с течением многих эонов. И почему то там, среди губительных анчаров и бесформенных памятников прошлого, мечтателю на миг показалось, что находится его мечта. И созерцая покрытые высокой пожухлой травой холмы, причудливый полет демонических силуэтов на фоне серого неба и молочную дымку, плывущую по полям Мана, человек опустился в сон.

Тот проснулся с приходом ночи, ибо без сомнения, при свете луны здесь было ярче. Преодолев последнюю преграду, отделявшую человека от проклятых земель, он увидел темную долину. В ней ущербная луна сияла мертвенно и тускло, концами своего неровного серпа касаясь губительной листы гигантских анчаров. В глубине, человек в этом не сомневался, было множество мест, где даже ночью царит тьма, и те, кто в их пределе нашел себе пристанище, надежно скрыты от постороннего взора.

Мечтатель окончательно покинул среднюю стену Билейнианских гор, перейдя ее без особых усилий, и один факт этого настораживал путника. Он продолжал идти вдоль русла реки, пока не увидел, что в одном месте вода резко изменила свой цвет на кроваво красный. Это происходило там, где начиналась долина, и переход был мгновенным, что поражало человека, ибо прежде вода бежала с гор и по каньону кристально чистой. Ему показалось это странным, однако вспомнив о том, что долина Мана умерла от гнева, тот предпочел вовсе об этом не думать. С холма человек видел, что Век, лишь вливаясь в земли Мана, резко сворачивала на юг, разрезая долину на две части. И теперь, выйдя на просторы, он осознал всю горечь своего положения. Ибо вплоть до этого времени мечтатель шел по левому берегу, и теперь оказался отделенным водами реки от основной земли.

У человека не возникало желания шествовать на юг, дальше по течению, ибо никто кроме земных богов и не знает, что хранят в себе эти проклятые места, да и гарантий того, что реку можно будет перейти вброд там тоже не было. Однако ровно так же путник не желал возвращаться вверх по каньону, в те места, где Век только зарождалась и была маленьким ручейком, чтобы вновь не тревожить покой великих птиц. О том же, чтобы переплыть или перейти реку, не могло идти и речи, ибо вода, сбегавшая с древних ледников Худа, несла в себе их вечный холод, а русло Век было столь широким, и если бы человека не унесло сильным течением, то он бы непременно утонул, потеряв дыхание от хлада здешних вод.

Пройдя до разворота реки по каменистой земле, на коей росла лишь пожелтевшая невысокая трава, человек увидел силуэт, сидевший на камне и обернувший свой взор на мирно льнущие к мертвому берегу волны. Мечтатель слышал о демонах долин и о джинах, спускающихся в лунных лучах на милые их взгляду просторы, но прежде никогда не видел их, ибо, как известно сновидческому миру, древние духи своенравны и скрытны и не любят чужих взглядов. Однако ведь здесь не ступала нога человека уж более десяти столетий, и пусть для демонов этот срок проходит пустым мгновением, пилигрим все же решил, что хранитель земель поможет ему переправиться через ледяные воды. Он обратился к нему с мольбой о помощи в возвышенной манере, чтобы угодить вездесущему бесу, и в ответ услышал такую речь:

— О путник, зачем тебе переходить хладные воды реки Век? Я — память, но даже я уже начинаю забывать тех отпрысков вашего племени, коим помог я перейти на тот берег. Их было четверо, и только трое вернулись назад из земель, лежащих на твоем пути. Пятеро приходило сюда, один из них вернулся в край мрамора и вечных лугов, мудро рассудив, что ни одна тайна не станет достойной платой за смерть души. Те же трое кто вернулись из степей запада рассказали мне об ужасах пути и проклятии, окутавшем тамошние места. И проклятый кратер, и озеро, что сродни морю, и легендарная стена последних гор, отделяющих мир снов от космических пространств, ведомых лишь трем сновидцам, не воодушевили их. Мне ведомо что ты — взыскующий мечты, но в тех долах запада ты не найдешь и доли правды, что могла бы стать грезой для тебя. Ты покинул благословенные земли Ирнира, не найдя в них мечты, но что ты ожидаешь найти в тех местах, которые даже Боги Земных Снов предпочли оставить на милость безмозглым рогатым тварям, да редким птицам Мага. Неспроста путь туда сокрыт с самого начала времен и никто никогда не находил берега западных степей, выходящего на Океан Грез. Тебе нечего там искать, о путник! Твой путь, коли ты ищешь мечты, лежит на берега Океана Грез, к заливу Минат-Таа, в коем разбросал свои владения сложенный из бирюзы Лирларион, или быть может чуть дальше, за Сарийские сады, в мраморный Толос.

Но человек не выказал согласия со словами, изреченными демоном долины. Он во что бы то не стало не желал возвращаться обратно в долину Ирнира, столь противную его природе, и к восточным хребтам, ибо сам не знал, сможет ли преодолеть их со стороны зеленых холмов. Мечтатель настойчиво просил древнего духа помочь ему перейти на другую сторону реки, и тогда бес молвил:

— Ты настойчив, о создание, чье существо созвучно с названием реки Век. Но боюсь твое упрямство сослужит тебе плохую службу, ибо я предрекаю тебе смерть души. Мне ведом твой путь, но предстает он мне в непроглядной дымке. Я вижу взлет выше небес и падения ниже самой великой бездны в самый приземленный из миров. Твоя судьба и впрямь лежит за последними стенами Биллейниана, но боюсь я тебе не проводник. Не в моих силах перенести тебя через ледяные воды реки, ибо моя сущность связана с ними древнейшей из клятв, что помнит сновидческий мир. Тебе могут помочь те бестии, что летают и резвятся при свете луны на лугах Мана. Их лицо сокрыто мрачным пятном, и здесь над ними нет ничьей власти, уж тем более моей. Они твои Хароны в ту грань бытия, что лежит за рекой Век. Но сказать по правде, даже я питаю отвращение к тем беззвучно порхающим тварям и не желаю просить их о переправе. Но если твои помыслы воистину священны для тебя, я могу дать тебе совет. Иди вниз по быстрому течению Века на юг, но только не заходи слишком далеко, туда, где пространство искажается от забвения и семиконечный проход зеленых врат скрывает в себе одну из последних тайн бытия. Это ужасное место, которые даже я не смею посещать. Оно притягивает ночных призраков сюда и именно там эти рогатые твари заканчивают свой жизненный цикл, войдя в забвение. Тебе не следует даже приближаться туда, ибо безудержные завихрения и порывы забвения и страха захватят тебя и растворят в первозданном ничего. И тогда уже никто не вспомнит о тебе, ни звезды, ни я, ни травы земли Ирнира…

Иди на юг к броду, где начинаются пороги, но сразу же уйди на северо-запад, как только воды перестанут быть для тебя препятствием. Запомни это, о путник, ибо в противном случае тебя будут ждать ужасы, куда страшнее смерти души…

И остерегайся тех, кто обитает в руинах мертвых поселений прошлого, не черных жаб и извивающихся змей, но порождений гнева тех, кто когда то жил здесь и возвел стены и колоннады. Они ужасны и беспощадны, но самое главное ведомы волей забвения. Их куда меньше на севере, но туда тебе путь закрыт. Для меня они не представляют угрозы, ровно так же, как и для ночных призраков, но даже вторые, сколь бы бесчувственны не были, сторонятся кошмара во плоти. Иди же, о дитя народа, походящего на обезьянок, резвящихся в тени анчаров.

Мечтатель поблагодарил демона, в душе сожалея о том, что не настоял на просьбе о переносе через Век ночными призраками, кои более не представлялись ему столь уж плохими провожатыми. Однако других вариантов у него более не оставалось, ибо силуэт, сидевший на камне, бесследно исчез, оставив после себя лишь смутное воспоминание в глубине души и причудливые модуляции голоса, сохранившиеся в памяти у мечтателя.

Человек шел вдоль унылых вод, кои являлись его провожатыми, и те напевали ему вовсе не возвышенные гимны о позабытый войнах и великих богах, а лишь заунывные мелодии ветряных скрипок. Берег здесь не был таким крутым, скорее даже он шел вровень с уровнем воды, так что если бы Век разливалась, она вероятно затапливала бы добрую часть долины. Прямо у воды росли странные кусты, все вывернутые и скрюченные, будто древний старик, а на их ветках располагались загнутые строго вверх шипы, многие разы цеплявшие и обрывавшие одежду странника. От поворота он отошел не более чем на три мили, но по сторонам уже начали появляться руины, с коими демон долины связывал безымянных существ. В просторных колоннадах кое где обрушился потолок, а где то и вовсе остались лишь основания от некогда великих столпов, окутанных причудливым плетением лиан. Чаще всего эти галереи шли вдоль реки и заканчивались либо храмом, либо сгнившим фундаментом куда более массивных сооружений, в чьем центре сохранились следы пепелища даже спустя столькие годы, и о чьем предназначении человек даже боялся думать.

Истинная владычица миров, природа, всюду проникала в человеческие сооружения, показывая свое превосходство и непревзойденность даже спустя многие тысячи и тысячи лет. Высокая трава поглотила упавший купол храма, а его стены и барабан пали под гнетом разрушительных лишайников, изъевших каменную кладку до основания. Вид этого внушал человеку странное чувство недосказанности. В долине не было следов войны или божественной кары; кроме вечных облаков, ничего не отличало это место от сотен других подобных ему в мире снов. Но тем не менее люди словно бы исчезли из долины Мана. И тогда человек вспомнил о цвете воды в реке и поежился, изъявив желание поскорее покинуть эту воистину проклятую долину. Но несмотря на страх перед ужасным прошлым и не менее ужасным настоящим здешних просторов, мечтатель чувствовал себя в них намного спокойнее, чем в долине Ирнира. Ибо здесь забвение и гнев не прятались за маской ностальгии, они были честны с путником, и только лишь этот факт делал земли Мана куда менее душевно греховными, чем зеленые луга земель между Средним и Восточным окаемом Биллейнианских гор. И человек даже на мгновение подумал, не может ли долина Мана быть тем самым прибежищем истинных грез, чьи недостатки не скрыты за сладостной пеленой. Об этом человек думал, идя по остаткам гранитной мостовой, наблюдая как извивающаяся змея заползает в подземные коридоры сквозь узкую щель.

Пару раз человеку казалось, что некоторые сооружения были подозрительно целы, и тогда в него вселялся ещё больший ужас. Однажды, когда тот проходил бывший храм и сад при нем, мечтателю на секунду показалось, что чья то тень промелькнула при лунном свете на колокольной вышке. Он быстро ушел оттуда, скрывшись в густых кустах, ибо кто знает существ, способных выдержать вечную мглу долины Мана, тем более тех, кто по ночам зажигает тусклую свечу и бьет в помутневший от времени колокол. Человеку доводилось слышать об ужасном монастыре на плато Лэнг, где живет верховный жрец в желтой шелковой маске, однако так же он знал и старое поверье, что таких монастырей не менее трех в сновидческом мире, а представать перед глашатаем иных богов в столь неподобающем виде человек не питал никакого желания.

Ему встречались и обезьянки, о которых повествовал демон долины. Здесь они были совсем небольшие, больше походившие даже на лемуров, нежели приматов. Они носили длинную белую шерсть на загривке и непропорционально большие руки, позволяющими им лазить по веткам анчаров, не ломая их и не губя себя тем самым. Когда мечтатель шел под кронами, на которых те сидели, обязательно одна из них считала своим долгом повиснуть на задних лапах на лиане и ущипнуть путника, запуская цепь гогота в их веселом семействе. Но ни на какие большие пакости те способны не были. Возможно обезьян не интересовали блестящие вещи, а возможно они просто боялись человека, и потому второй покинул долину Мана с теми же вещами, которыми и пришел. Мечтатель же был не в силах объяснить, почему при виде этих недалеких созданий, веселящихся и прыгающих по ветвям, в глубине его сознания возникала жалость, если даже не сказать тоска. Он начинал смутно догадываться, куда пропали люди из долины, но побоялся, что столь богохульные и ужасные мысли привлекут внимание Богов, потому счел за лучшее и вовсе об этом не думать.

Так прошла неделя, пейзаж начал меняться, но воды реки Век не мельчали. Берег снова поднялся, теперь до воды шел отвесный склон в несколько футов, а она по прежнему была кроваво красной, так что в ней нельзя было увидеть чарующих рыб с тремя плавниками. Горы по правую руку стали более пологими, но боковые стены Билейниана ещё не показались на юге. Здесь земля была ещё более каменистой, трава росла редкими пучками, и на большие растения почва была неспособна. По началу, мечтатель не рисковал навещать забытые руины и даже оставаться ночевать рядом с ними, ибо в его душе ещё теплилось предостережение, изреченное демоном. Однако со временем, когда по ночам все больше безлицых бестий парило над землей, человек начал переживать. Без сомнения он знал, что ночные призраки не причинят ему зла, но все же ночные призраки есть ночные призраки, и в лучшем случае это не самые приятные компаньоны. Потому, управляемый страхом, человек начал искать укрытие на ночь, ибо звездное небо более не казалось ему надежной защитой от проклятых тварей. Несколько ночей он провел в траве, найдя место, где она была наиболее высокой и скрывала его полностью от глаз наземных созданий. Однако со временем осмелев, мечтатель впервые ступил под свод руин, выбрав своим пристанищем один из храмов. Внутри по прежнему стояли статуи античных жителей этой долины, и человека вновь пробрала дрожь, когда тот увидел как обезьянка, гогоча и смеясь, с разбега взобралась на одну из них. Он забился в самый дальний угол, так, чтобы даже с воздуха в центральное отверстие, где раньше был купол, его невозможно было разглядеть. Человек уснул с чувством безопасности, не подозревая, что встреча с безымянным ужасом неизбежна, что парящих тварей, выродившихся из гнева, не сбить с пути, укрывшись в здании, и что его судьба давно предрешена.

Мечтателя разбудило легкое дуновение ветра, обдавшее его лицо смрадным воздухом из глубины долины, и не успевшего открыть глаза человека схватила за ногу чья то мерзкая лапа и резким движением подняла в воздух на три фута. Освободившись от оков сна, путник не смог разглядеть своего похитителя, ибо в здании царил полный мрак, однако человек понимал: это были не ночные призраки, ибо здесь они не несли службу перед Ноденсом. В следующее мгновение он ударился головой об арку ворот и потерял сознание. Человека привело в чувство то же самое, что и ознаменовало его ужас. Застоявшийся воздух бил мечтателя в лицо, пока он стремительно летел над землей на юг долины Мана. Под ним пролетали миля за милей бесконечные просторы каменистых холмов, увенчанные забытыми руинами с глубочайшими подземельями, служащими домом сотням черных змей и жаб и каких то других отродий земного мира снов… Об этих подземельях человек и забыл, подумав, что скрылся от опасности, но ведь гнев и страх не смеют показаться раньше, чем им самим это понадобится… И только осознав свое положение, человек додумался поднять взгляд на своего похитителя.

Луна освещала долину, и потому он мог прекрасно рассмотреть окружающую его обстановку, хотя, несомненно, предпочел бы чтобы тьма обволакивала все вокруг, столь мерзкое и противоестественное зрелище предстало его глазам. Стопу человека овивала вязкая слизь сине-черного цвета, стекающая вниз по ноге: чудовищная тварь вида змеи или древнего дракона с плоской мордой, скрытой от взора мечтателя, несла его по воздуху. Эта слизь была частью одной из его конечностей, коих безымянное существо имело более десятка, остальные из которых развивались на ветру по время полета. Его туловище, тридцать футов в длину, было овито черным туманом, плотно прилегавшим к нему, словно доспехи. Оно парило над землей, извиваясь кольцеобразными движениями, словно восточный дракон и неумолимо, издавая протяжные свистящие звуки, несло человека все дальше и дальше на юг. Оно не обратило внимания на то, что человек пришел в сознание, ибо прекрасно понимало, что он не сможет вырваться. И действительно, попытки бегства закончились тем, что ногу мечтателя сжали с такой чудовищной силой, что тот закричал от нестерпимой боли. Существу же видимо страдания путника понравились, ибо время от времени оно продолжало сдавливать его лодыжку, при этом активно перебирая всеми остальными своими конечностями.

Когда же другая огромная тень закрыла на несколько мгновений собой луну, а под мечтателем промелькнуло ещё два черных пятна, человек понял, в летающей процессии участвует не только он. Путник огляделся и уже увидел, что десятки и сотни этих мерзких созданий, причудливо извиваясь, летели вместе с ним. Они переговаривались между собой тем самым протяжным завыванием, которое человек слышал тысячи раз, бредя вниз по течению реки, и теперь содрогнулся, осознав, что эти безымянные твари, возможно, следили за ним все это время. Самое интересное было то, что ни одно порождение гнева не обращало в сторону человека свою плоскую морду, и даже те, что летели сзади, либо отворачивали, либо летели так, чтобы черный туман сокрыл ее. Между тем чудовищная армада стремительно летела на юг. Человек даже не понял, когда на горизонте появились горы и когда земля под ним стала другой... Он не мог объяснять в чем отличие, ровно так же, как и сам его понять, оно заключалось в самом фундаменте мироздания, словно чего-то здесь не хватало или наоборот было лишнее. Потом в гомоне из свиста и завываний ветра до человека донеслось что то другое, едва слышимое, пришедшее от дальних хребтов на юге.

Он долгое время не мог разобрать что именно слышит, пока в самом его сознании изнутри не появился смех. Да, это без сомнения был смех, но какой? От одного лишь звука его человек захотел закрыть уши руками, чтобы не слышать более ничего, но, только попробовав это сделать, остальные конечности парящего гиганта вцепились в них, ничего не оставляя мечтателю. Вскоре смех стал невыносимым, и тогда он начал кричать, плакать, издавать самые бессмысленные звуки, лишь бы заглушить тот первородный ужас, приходящий издали. Человек мечтал, чтобы от этой невообразимой какофонии из свиста безымянных тварей, его собственного ора и смеха с юга его барабанные перепонки лопнули, и он больше не слышал ничего на этом свете. Тогда начало меняться и само пространство вокруг. Чем ближе процессия приближалась к южным горам, тем воздух вокруг становился гуще и полнился неведомым свечением, у которого не было источника. Человек уже не различал, где земля, а где небо, ибо все слилось в единое бесцветное месиво, в котором тут и там парили безымянные твари и ещё более чудовищные существа или понятия, похожие чем то на не раскрывшиеся язвы.

Мечтатель осознавал, что уже находится не в мире земных снов, а где то между пространствами, где боги земных снов не имеют власти, и только тот другой, чей смех он слышал, мог управлять волей смертных созданий. Не в силах более смотреть на это, человек крепко зажмурил свои глаза, смирившись со своей участью стать частью кристально чистого забвения, вернувшись на бесконечное количество циклов назад и став никем, вернее не стать. Он падал, уже не плененный безымянными существами, в первородном ничто, слушая смех Вечного Забвения, не смея открыть глаза. Человек видел проход семиконечных врат, горящих зеленым огнем, даже так, он был под, над или сбоку от него: мечтатель не мог различить, ибо забвение до неузнаваемости изменило и без того проклятые земли. Он бесконечно проваливался в самые далекие пучины космического бытия, смирившись со своей участью, понимая, что в царстве беспамятства даже тот, кто привел человека в мир снов, не властен над его судьбой.

И тут, сквозь всю огненную геенну ужаса и отчаяния, до человека донесся звук, связанный с тем самым миром снов, который он полюбил, и который принял его в свои объятия несколько лет тому назад. Он уже где то слышал этот крик, протяжный и величественный, переодически разрезающий тишину над ущельем реки Век и вечно царящий на острове Ориаб. Это были птицы Мага, неведомым ветром согнанные со своих мест в каньоне, летящие на помощь, почти поглощенному забвением человеку. Одна из громадных птиц схватила путника за плечи, она вырвала его из воплей и стонов безудержного кошмара, заточенного между мирами снов. Этого мечтатель не увидел, ибо по прежнему держал глаза закрытыми, и птица рванула прочь из проклятых просторов юга Земли Мана, которые исказились под гнетом семени хаоса. Они летели очень высоко, и по силе, с которой ветер бил человеку в лицо, мечтатель понял, что их крылатая армада летит с огромной скоростью, куда большей, чем та, с которой его несли безымянные твари.

И уже скоро, когда смех наконец то оставил его сознание, человек осмелился поднять свои веки и посмотреть на своих спасителей, гордо летящих в сторону Западной стены Билейнианских гор. Их было пятеро и мечтателю показалось странным, как они смогли пробиться сквозь целую армию тех существ, и спасти его самого. Наверное, подумал человек, смотря на то как гребень его спасителя переливался всеми цветами радуги и создавал разные узоры, в мире снов есть то, что людскому сознанию познать не дано и никому не дано, кроме разве что великих Богов и кое кого ещё… Тот самый последний секрет, который знаком лишь верховным жрецам, и из-за которого никто не смеет приближаться к их одиноким обителям. И лишь один раз бросив взгляд назад, мечтатель увидел, что их бессмысленно преследует одна из тех тварей, теперь с порезами по всему телу. Она все больше отставала с каждой секундой, но самое главное было то, что теперь человек мог увидеть ее морду, на которой был лишь один беспрестанно бегающий кроваво-красный протоплазменный глаз, тот самый глаз, который вырывался из семиконечного прохода врат, горящих зеленым огнем…

Человек не мог объяснить, почему вдруг надменные великаны решили ему помочь, ибо птицам Мага присуще застенчивость и скрытность, а какие обстоятельства могли их вынудить на героические поступки человек даже не догадывался. Однако это его и не волновало, ведь теперь мечтатель был в полной безопасности, и, похоже, больше ему не предстояло переходить долину Мана пешком, так как птицы несли его к западным хребтам, куда человек и держал путь. И действительно, прошло не более часа, прежде чем армада миновала под собой полностью мертвые пики, на которых не росли даже анчары, и склоны которых не разрезали пещеры, и человека поставили на подножие западной стены Билейнианских гор, обращенное не к проклятой долине, а к таинственным Западным Степям, куда прежде осмеливались ступить лишь три человека. Прежде чем идти дальше, мечтатель посмотрел на птицу Мага. Он обратил взгляд прямиком в глаза, знавшие тайны лесов Ориаба и верхних слоев воздуха. Непонятным неопытным сновидцам жестом, человек поблагодарил исполинов, после чего те извергли протяжный крик и улетели восвояси, направляясь обратно в свой каньон, оставляя человека в полном одиночестве.

Перед пилигримом открывались степи Запада, о которых шла ужасная молва по тавернам портовых городков, и о чьих опасностях рассказывали жрецы в Ринаре и Лирларионе. Он нередко представлял себе их в своем сознании и зачастую наделял их чертами, на деле совсем им несвойственными. Да, здешние дали не были столь притворно лучезарными, как земли Ирнира, но в них не наблюдалось и того мертвого ужаса, который застыл в долине, которую мечтатель только что покинул. Лицо человека озаряло солнце впервые за несколько недель, оно ложилось на абсолютно плоскую землю, покрытую зеленой травой, где тут и там пробегали маленькие непонятные зверьки. Где то на севере, на самом краю горизонта, высился огромный ледник, который в землях Каар связывали с ледяным демоном Локлоносом и его ужасной судьбой. Он возвышался на многие тысячи футов над землей и каждое столетие продвигался дальше и дальше на юг. Когда то по легенде именно он накрыл собой великую Гиперборею, упрятав Мху-Талан и великий Узульдарум. Однако же кроме исполинского ледника более ничего не возвышалось над плоскими просторами. Здесь не росло деревьев, даже кустов, только степи убегали на самый запад. И человеку приглянулись эти места, в них не было ложной красоты, но и их не наполняли леденящие кровь воспоминания об ужасном прошлом, повсюду раскидавшие напоминания о себе. Здесь царило спокойствие, не потревоженное человеческим существом, чего и боялись люди из остального сновидческого мира.

Человек долго шел по бескрайней земле, не наблюдая вокруг ни единого следа пребывания человека. Над ним описывали круги порочные стервятники, в ожидании скорого пира, но мечтатель не думал сдаваться. Над головой путника тусклым огоньком засветился Канопус, когда впереди показалась полоса раскидистых деревьев и каменный мост, предвещавший реку. Она бежала с самого ледника, храня в себе его секреты и печаль о минувших героях. Человек удивился, кто и главное для каких целей выложил этот мост, да еще и из камня, ибо вокруг не было ни следов от повозок, ни явных торговых путей. И он почувствовал облегчение, миновав его, ведь странные и жуткие символы, вырезанные на гранитных перилах, уж точно не появились там просто так. Когда же деревья вновь растворились вдалеке за спиной мечтателя, вокруг него ландшафт начал меняться. Появились приземистые холмы, а где то на юга-западе завиднелись редкие рощицы дубов, а чуть дальше и вовсе огромный лес, полнящийся странными шорохами. Но человек не свернул со своего пути, он сам не мог объяснить, какая неведомая сила влечет его все дальше на Запад, однако не укоризненно ей следовал.

Он шел по землям, где кроме него больше не было ни единой живой души, теперь даже те маленькие создания не веселились в траве, а во время ночи только звезды озаряли здешние просторы, ибо ни одного зарева костра или фонаря не появлялось. Ровно так же и реки больше не преграждали его дорогу, он шел в полной пустоте, которая одновременно была бессмысленна, и несла в себе глубочайшие познания для ищущего человека. Ибо в этом ничто, ничего не нарушало покой мечты, ничего не портило ее, извращая земными пороками. В этих вечных полях хранились незамутненные, чистые грезы. Он хотел лечь на зеленый ковер и раствориться в них, и наверняка бы так и поступил, как бы одной ночью ему не показалось, что звезды сияют тусклее, чем обычно. Это было едва заметно, но подобное, пусть и в весьма большем виде, человек смутно помнил по миру пробуждения, когда тот глядел, сидя на подоконнике, на проплывавшие над ним безымянные светила. Мечтатель понял, что где то поблизости должно быть был город, и его обуяла печаль, что даже столь отдаленные края мира грез широко знакомы людским созданиям. Он понимал, что даже если эти долины и были идеальными на первый взгляд, то если люди, живущие в них, не умели предаваться истинным мечтам, омрачая их своими пороками, то и места тут полнятся приземленными грезами, не имеющими ничего общего с теми, за коими человек пришел.

Тогда он во что бы то ни стало решил отыскать этот город, дабы узнать, сможет ли человек найти пристанище в здешних краях, или они ничем не отличаются от сотен других, пройденных мечтателем на пути сюда. Однако долго искать и не пришлось, потому как миновав лежащие перед ним холмы, мечтателю открылся вид, от которого у него перехватило дух. То был ужас богов, символ их безграничной силы и звон древнейших колоколов, ибо человек стоял на возвышенности, с чьей вершины виднелся титанический кратер запада, чье дно по преданию выходит на сами пики Трока. Мечтатель не просто опешил, он стоял в полном бессилии, ужасаясь, какими фазами природы или, чего ещё хуже, какими божественными силами этот кратер мог появиться на полностью плоской земле. Начинаясь в нескольких тысячах футов от человека, он разрезал долину, убегая на многие мили вперед, в общей сложности образовывая окружность в десять миль в диаметре. С места, где стоял человек, невозможно было увидеть дно кратера, ибо тот был невероятно глубок, по легенде именно он, а точнее его дно, является единственным источником белого света в великой бездне.

Но куда страшнее было то, что нашло свое место на склонах этого чудовищного кратера. Ибо там раскинул свои владения призрачный город Афрат, чьи улицы и дома сложены из небесно-синего содалита. Перед человеком предстал тот самый город, что был построен еретиком, сбежавшим из Йфнграла темного от гнева Тирана Локлоноса, когда второй ещё являлся человеком. Он слышал истории об этом сумрачном месте, о великом путешественнике Зените, что возжелал найти неведомый Кадат в пустыне севера и сгинул в безвестие. Никому из ныне живущих неизвестна его судьба, ведь тот пропал в далеких северных чудесах, куда никто не смеет ступать, но ходят слухи, что запретные силы впаяли его череп в перстень того, чье имя запрещено называть. Однако это была не единственная легенда, которую он знал, ибо предания мира снов были богаты и обширны и повествовали о многом, в том числе про поверье о счастье, которое раз в тысячелетие спускается с горных хребтов запада, тех самых хребтов, за которыми, если верить простонародной молве, начинаются космические пределы сновидческого мира, откуда в здравом уме вернулся лишь один человек. Никто точно не знал, что из себя представляет это счастье, ибо оно приходит так стремительно, а между его снисхождениями утекает столько времени, что никто в приступе эйфории не может записать его суть, а после его ухода и вспомнить что произошло и произошло ли вовсе. И здесь, в Афрате, эту легенду почитали с особым трепетом, ибо он лежал не более чем в десятке миль от тех самых последних гор земного мира, и старожилы в содалитовых домах несут память о ней сквозь века, рассказывая своим внукам ее в то время, когда солнце садится за западными вершинами.

Пригородов у Афрата не было, он начинался у края кратера несчетным количеством врат, и заканчивался в самых пустотах, где постоянная жизнь была невозможно, ведь здесь ночные призраки все таки исполняют свой долг, а подножие пиков Трока лежит возле долины Пната... Это показалось человеку странным, ведь как могли люди разместить базары и храмы на крутом склоне? Дома и улицы были выстроены на ступенчатых террасах, убегавших по спирали вниз, а бездну кое-где пересекали узкие каменные мосты. С севера, с ледника, к кратеру шел акведук, выстроенный из резных кирпичей мрамора, после чего разделялся на многие маленькие трубы. Однако более человек не был в силе различить с места, где тот стоял, он спустился к подножию холма и направился прямо к Афрату, достигнув его тысячи врат к моменту, когда солнце встало в зените. Вход в город представлял из себя что то вроде обода, охватывающего кратер по краю, в котором через равные промежутки были прорезаны врата. В западных степях не от кого обороняться, потому и створок во вратах не было, зато вместо них рядом стояли громадные статуи-сторожа в виде странно выглядящих львов. Оно и понятно, в степях не водятся эти величественные животные, и, видимо, память о них сохранилась еще с незапамятного прошлого, когда безымянный еретик заложил первую глыбу содалита в основание своего дворца.

Арки врат были исписаны странной краской бледно-розового цвета, которую горожане делали из цветов, росших в той самой чаще, кою человек миновал несколько дней назад. В фресках не наблюдалось ничего глубокого, лишь почтение, которое местные жители выказывали тому самому счастью, которое здесь изображалось в виде женщины, сходящей с гор. И черты ее показались человеку странными, ведь ни длинные мочки, ни раскосые глаза не выдавали ее божественное происхождение, скорее наоборот, она была пугающе обычной, с черным немесом на голове и пронзительно острыми глазами… За вратами начинались улицы, которые шли параллельно друг другу по спирали, так что идущий по одной из них мог попасть на другую только через узкие переулки и мрачные дворики с фонтанами.

Человек, наугад выбрав путь, прошел под аркой врат и оказался на мощенных малахитом улицах, на которых царствовала непонятная мечтателю тишина. Здесь путник впервые увидел жителей Афрата, они все шествовали по улице вниз по склону, словно подчиняющиеся чьей то властной воле. Он не видел лица людей, да и их самих в каком то смысле, ибо горожане носили сплошные плащи с капюшонами, скрывающие все тело и голову. В тот момент безмолвствие впервые нарушил стон какого то духового инструмента, отразившийся от стен кратера и едва не оглушивший человека. Лишь услышав призыв, люди заспешили вниз, однако все же выдерживая словно бы маршиальную поступь. И мечтатель понял, что, похоже, он вошел в город как раз в тот момент, когда начинается богослужение. Он подбежал к резным содалитовым перилам на балконе, выходящем к бездне, и бросил взгляд вниз.

Только в тот момент человек осознал все величие этого загадочного города, сокрытого от широкого мира снов тремя стенами Билейнианских гор, ибо город убегал на многие мили вниз, полностью покрывая стены, а в самом низу, докуда только мог дойти свет, в склон кратера был вмурован исполинский, и что самое главное цельный кусок оникса в милю длинной, на котором располагался храм с восьмью приходами по бокам. Рядом с храмом стояли два огромных рога, из которых по видимому и был дан глас. Отсюда человек не был в силе увидеть из чего те были сделаны, но по их белому отблеску он предположил, что материал — кость, и ужаснулся, какое то могло быть существо. Спустя несколько мгновений из храма выехала красная точка, которая, преодолев площадь, направилась ещё ниже, вскоре скрывшись под глыбой оникса. И, когда все стихло, увиденное произвело на человека столь сильное впечатление, эта процессия местных жителей и таинственная красная фигура, что он пожалел о том, что вовсе ступил сюда.

Однако мечтатель пересилил в себе страх, он понимал, что не может покинуть Афрат сейчас, ибо несмотря на все ужасы, пока что увиденное им не отменяло присутствие в кратере помыслов об истинных мечтах. Он отошел от балкона и решил пойти вниз по улицам, думая, что может там найдет объяснение увиденному. И в тот момент человека настигло другое потрясение: когда мечтатель подошел расспросить местных жителей, он увидел, что все люди в Афрате носили на лицах восковые маски, причем были они одинаковы у всех: у детей и взрослых, женщин и мужчин. Ему были смутно знакомы резкие черты, отображенные на маске, но человек решительно не мог вспомнить кому они принадлежат, зато пара разноцветных глаз, единственное что не скрывали маска с костюмом, явно напоминали путнику жителей севера из земель Каар. Только это выдавало первоначальное происхождение горожан, ибо тот первый король, бежавший из Йфнграла темного, по преданию был пленником из тех холодных просторов в царстве вечной ночи. Однако горожане не выказали должного почтения человеку и не поведали секретов, скорее наоборот. Их речь была высокомерна и величава, хотя мечтатель без сомнения слышал, что между собой они говорили иначе.

Одетые в плащи вещали, что не исконные жители Афрата не в силах понять всю глубокую суть их ритуала и мечты. И те с редчайшим трепетом пускались в описание того, чего будет ждать каждое поколение их наследников и ждало каждое поколение предшественников. А когда жители узнали, что мечтатель и вовсе пришел из-за Билейнианских хребтов, из, как горожане назвали их, запретных снов, существование которых они сами подвергали сомнению, то те и вовсе отказались с ним говорить, разойдясь по своим делам. Однако человеку не долго приходилось удивляться, ибо, едва оставшись наедине с собой под содалитовой аркой, он услышал, как кто-то окликнул его. Путником заинтересовался погонщик диковинных существ с длинным хоботом на лице и покрытыми коврами горбами на спине, который, без сомнения, не являлся жителем Афрата. Он носил на голове лишь зеленоватый тюрбан, спасающий от палящего солнца юга, и более ничего не скрывало его лица. Окликнувший оказался торговцем, пришедшим из безымянного города, лежащим в нескольких неделях пути от Афрата. Он поведал человеку, что не в первый раз бывает в этом сумеречном городе, и, увидев замешательство в глазах мечтателя, решил помочь иноземцу, ибо воистину, непосвященному невозможно обуздать все чудеса и ужасы этого места.

Погонщик предложил путнику прогуляться вниз по кратеру и за разговором поведал все что первому было известно о городе. Мечтатель вошел в Афрат через обычные врата, которыми обычно пользовались только местные, потому тот и попал в столь неприветливую часть. Погонщик же предложил ему спустится через узкие переулки на главную дорогу, мощенную слоновьей костью, и единственную, ведущую до самого низа бездны. Они повернули в ближайший дворик трехэтажного содалитового кошмара и, пройдя сквозь небольшой коридор вниз по ступенькам, оказались внутри. Однако человеку не понравилась гнетущая атмосфера, витавшая в этом месте, ибо что-то в еле слышном журчании фонтана было ему чуждо, а глаза, незримые для мечтателя, но ощутимые, смотрящие на него из ничем не освещенных комнат, явно не выражали гостеприимства. Погонщик продолжал спускаться вниз по узким ступеням и витиеватым проходам, пока впереди наконец не заслышались многоголосый гомон толпы и цоканье десятков копыт. Они вышли из-под гнета содалитого нагромождения, и человек, впервые с его прихода в сновидческий мир, оказался окруженным настоящими людьми.

Улица и правда была мощена костью, чему человек несказанно удивился. Здесь не наблюдалось сильного этнического разнообразия, ибо в основном толпу составляли жители Афрата и тот народ, к которому относился проводник. Только изредка в общей массе мелькали широколобые полные купцы с загорелым лицом, и погонщик сказал, что те приходят из далекого города на берегу западных степей, выходящем к Океану грез, из того самого места, о котором широкий мир снов даже не догадывается. Обернувшись, мечтатель увидел главные врата у начала дороги, и их, в отличии от остальных, остерегали вовсе не львы. На их вершине стояла невообразимых размеров статуя мужчины, вырезанная из содалита, и она, будто колосс Родосский, взирала на северо-восток, туда, где лежали запретные северные чудеса, и в объятиях безмолвного эфира спала гора, самые высокие облака для коей были не более чем поясом. Погонщик поспешил разъяснить человеку, что многие тысячелетия назад, когда Афрат ещё не был столь процветающим городом, именно по этой дороге ушел на поиски неведомого Кадата великий Зенит, ставший героем по прошествию многих лет. Уж никто и не помнит почему его столь почитают, ибо давно почили люди, помнящие хотя бы тех, кто своими ушами слышали истории от своих прадедов, которые самолично были знакомы в детстве с Зенитом, однако ходят легенды, что счастье начало посещать Афрат лишь после его бесследной пропажи.

Но провожатый не пошел к воротам, украшенным барельефами, напротив, тот двинулся вниз по улице. И пока мечтатель следовал за ним, он невольно удивлялся, как по мере углубления в кратер дворцы и колоннады вокруг становились лишь красивее и красивее. Содалит начал все чаще разбавляться другими камнями, вроде мрамора и яшмы, а в садах появлялись небольшие оливковые деревья и виноградные лозы, оплетавшие ограды, колонны и сотни арок. Однако они не долго шли по главной улице, уже скоро свернув в очередной переулок и выйдя к балкону, похожему на тот, с которого человек узрел таинственную процессию. Здесь бездну пересекал мост, и погонщик повел человека на другую его сторону. Мечтатель боялся подумать, как этот мост могли возвести, ибо по длине тот был около полутора миль и уж скорее должен был сломаться под собственным весом. Он не был широким, явно непригодным для повозок, на нем могло разминуться лишь два человека, однако несомненно, это был наиболее удобный путь, чтобы срезать дорогу, ибо мост шел под уклоном, и, сойдя с него, человек с провожатым вновь оказались на главной улице. Так они поступали многие разы, чтобы побыстрее спуститься вниз, ибо как оказалось практически никто не проходит весь путь от верха кратера до храма по основным дорогам. Такое происходит лишь в день Антарла, наиболее почитаемого здесь бога. Говорят, именно его лик выбит на южном склоне горы Нгранек, и именно по его образу и подобию сделаны восковые маски здешних жителей. В этот день все горожане собираются у главных ворот и спускаются неделю непрерывно до гигантского куска оникса, вмурованного в склон. Эта процессия священа для них, так они чтят память о милосердии великих богов, некогда освободивших их предков от ледяного тирана Локлоноса.

Человек с провожатым оказывались все глубже под землей, и все тусклее начинало становиться вокруг. Однако дома блестели пуще прежнего от количества алмазов и других самоцветов, врезанных в их стены и арки. Калитки и заборы были отлиты золотом, и все больше зелени росло и вилось по ним, вдыхая душу в каменных истуканов. Лишь память о том, что человек находится в мире снов, помогала ему сохранить обладание духа, столь невообразимо красивыми были здешние дворцы, ибо, непременно, не будь чары грез над ним властны, мечтатель бы попросту отказался верить своим глазам. За одним шел другой и так в бесконечном хороводе убегали они глубже и глубже, пока окружение и вовсе не погрузилось в сумрак от недостатка солнечных лучей. Здесь человека постигло другое чудо, ибо весь город был украшен мириадами свечей в тон стенам домов, горящими зеленоватым пламенем. Их свет словно создавал причудливую дымку, плывущую по дорогам молочной пеленой, и человек отчетливо различил запах ещё и благовоний.

После очередного перехода через мост, мечтатель с удивлением увидел, что дворцы расступились, являя свету девственную базальтовую стену кратера. Замешательство у человека вызывало хотя бы то, что кратер не был вырублен на месте содалитовой каменоломни. Он думал, что раз город полностью выложен из этого небесного камня, значит и добывают его здесь, однако в стене не было и намека на содалит. Его теория частично объясняла и появление самого кратера, однако теперь он пребывал в полном непонимании. Но даже не это изумило его более всего, ибо на всю высоту стены в добрые сто двадцать футов возвышались медные створки титанических ворот с заклепками из золота. На них были отлиты барельефы из другого, неизвестного человеку металла, повествующие об истории кратера, о том, как он появился на свет. На самом верху, что, в общем, не мешало пониманию, ибо изображения являлись поистине огромными, была запечатлена степь, которая ранее лежала на месте кратера. На ней стоял город, но то был не Афрат, это было что то намного более древнее, ещё из тех времен, когда север не сковывал великий ледник. По улицам того нагромождения, а это было именно нагромождения, ведь ни о какой архитектуре не могло идти и речи, сновали существа, лишь отдаленно походящие на людей. Они передвигались в припрыжку, по кингуриному, и их острые задние лапы оставляли на земле продолговатые отпечатки. Чуть ниже было расположено, как эти твари собираются и ходят кругами, переминаясь с одной лапы на другую и широко раскрывая рты. Они сжигали одного из представителей своего племени на костре, после чего набрасывались на него, раздирая до костей. Человек нисколько не сомневался, что это были их ритуальные обычаи, и он понимал: ни один бог земных снов не потребует такого от своих подданных. Уродливые твари молились кому то другому, более жестоким и куда менее милостивым богам, за что они и поплатились. Уже возле самого низа врат на месте города изображался кратер, а в нем, словно брошенный каким то великаном, лежал громадный кусок отшлифованного до блеска оникса. Мечтатель боялся помыслить, какие фазы природы или чья безукоризненная воля могла сотворить такое, однако смутные воспоминания о том, что замок Великих богов на вершине Неведомого Кадата так же сложен из оникса, вселяли в человека ещё больший страх. В самом же низу, на уровне человеческого взгляда, были отлиты эти твари, но теперь живущие в великой бездне. Их кожа побледнела, волосы пропали с головы, и они неслышимыми призраками передвигались в самых глубоких недрах земли. Они поедали друг друга и вместе охотились на другую добычу, но сходство с людьми было ими потеряно полностью… Мечтатель слышал предания о них, о чудовищных гастах, но всегда предпочитал думать, что они — не более чем вымысел. Когда же человек обратился к провожатому, то он заметил, что второй, словно бы не замечая ворот, ушел далеко вперед. Погонщик наотрез отказался говорить о створках, и из всех расспросов мечтатель узнал лишь то, что они были здесь всегда. Никто никогда не строил их, никто не знает что за ними, но память о прошлом и ужас перед ним заставляет молчать всех, кто когда либо приближался к створкам и слышит слабый скрежет за их медным занавесом.

Человек предпочел остаться в счастливом неведении и не спрашивал более проводника, который, как только двое отошли на несколько сотен футов, вновь разговорился. Они спустились в самый низ ближе к вечеру, пройдя последние две мили по дороге среди шестигранных колонн и статуй богов, взиравших друг на друга. Когда он с проводником вышли на эту улицу, дворцы остались позади, и человеку открылся вид на храм, ранее созерцаемый им с самого края кратера. Человек подошел к перилам и уставил на него свой взгляд, столь необыкновенным тот был. Он стоял на самом краю титанического ониксового монолита, который изображался на створках ворот, и основная его часть в форме правильной восьмигранной призмы была возведена, подобно остальному городу, из небесного содалита. Однако каждый из остальных восьми приходов был иным: ни у одного из них не повторялся материал. Какой то был вырезан из оникса, какой то из мрамора, третий и вовсе из кости, человек не предал внимание этим деталям, изумившись от всей картины в целом. С места, где стоял мечтатель мало что можно было ещё разглядеть, ибо расстояние в этом круговом городе поистине были большими, и потому он вернулся к погонщику, решив наконец то завершить спуск. Они ступили на шлифованный монолит в месте, откуда шпиль главного храма с пугающей точностью совпадал с одним из рисунков на створках исполинских ворот.

Отсюда, ниже, вела лишь одна дорога, ныне закрытая, и проводник сказал, что по этому пути два раза в день проезжает король Афрата в завешанном красным бархатом паланкине, и человек вспомнил алую точку, увиденную им тем утром. Никто никогда не видел короля, ибо при народе тот появляется лишь в паланкине, а невольники, служащие при его дворце, лишаются глаз, ступая на службу. Ходит молва, что лишь верховный жрец Афрата, носящий корону из черного золота, знает в лицо монарха, но едва ли кто осмелится его спросить. Никто даже и не знает, кто есть этот загадочный король. То ли это тот самый еретик, сбежавший от Локлоноса ещё многие тысячелетия назад, то ли его наследники, однако настойчивое сокрытие истины наталкивало человека только на одно умозаключение. По дороге, убегавшей под огромный кусок оникса, король спускался в свой дворец, о котором, как и о самом монархе, толковали самые разные истории. Его чудеса можно мельком увидеть в главном храме, вернее через небольшое отверстие в алтаре, сквозь которое раз в месяц Канопус озаряет сады монарших удовольствий холодным светом. Королевский сад оснащен системой зеркал, и свет от звезды, отражаясь тысячей лучей от главного зеркала, наполняет вертоград видениями и танцами призраков. Однако о самом дворце не известно ровным счетом ничего, и скорее, предположил погонщик, так даже лучше, ибо не все вещи должны быть преданы огласке.

На площади в половину квадратной мили, образованной монолитом, яблоку негде было упасть, ведь кроме храма на ней был ещё и базар, где разноголосая толпа во всю гудела, пытаясь перекричать саму себя. Это было единственное просторное плоское место в городе, и неудивительно, что было оно полностью занято. За весь путь до храма, человек замечал на себе странные взгляды со стороны местных жителей. Они смотрели на него и погонщика с непонятым для мечтателя призрением, хотя по словам второго, тот провел в Афрате чуть ли не четверть своей жизни. Складывалось ощущение, что горожане считали себя выше остальных, даже других жителей западных степей, хотя никаких причин тому на первый взгляд не было. Но теперь, когда они вдвоем оказались в столь людном месте, не заметить это было невозможно.

На площади находились преимущественно местные, возможно поэтому такого эффекта не наблюдалось на главной улице, которая привыкла к иноземцам. Жители Афрата расступались перед парой, а торговцы в каменных лавках, пусть человек ничего и не собирался покупать, отходили от прилавка, едва он приближался. Мечтателя насторожило такое отношение, ибо истинная мечта не может быть субъективной, и если кто-то ее понял, то ее поймет каждый. Истинная мечта есть когда мечтают все, а не лишь самонареченные избранные предаются сладким грезам. Но человек пошел дальше, столь сильно манил его главный храм города, уже видневшийся над головами людей впереди.

И наконец то золотое преграждение храма, сделанное из переплетенных прутьев, закрыло собой толпу, оставив шум и гам позади. На куске оникса не разобьешь сад, как то принято делать в остальном мире снов вокруг храмов, но в нем были выдолблены небольшие прудики, где полоскались птицы и даже плавали бледного цвета рыбки. Сама площадь, огражденная забором, охватывала куда большее пространство, чем занимало восьмигранное здание. На ней были расположены и те два огромных рога, с которых дается глас, и пруды, и одна башня, напоминающая минарет. Однако зачем она была нужна при наличии двух столь могучих инструментов человек не понимал, скорее всего это был тот редкий обрывок памяти, оставшийся в головах местных о широких землях снов и сохранившийся более как дань традициям, нежели необходимость. Над основным входом в храм, над центральным приходом, выполненным из оникса, весела огромная маска, подобная тем, что носили на своем лице жители Афрата. Тогда мечтатель вновь подумал об излишней гордости местных поселенцев. Возможно они не признавали людей, не носящих маски, а как следствие этому не уважающих их веру? А может причина была в их глазах…

Сомнения человека усиливали ещё и слова проводника, утверждающего, что им не следует входить внутрь храма без традиционного атрибута местных жителей, и что они могли бы прогуляться вокруг и рассмотреть его снаружи. Мечтатель в сопровождении погонщика подошли к одному из рогов, и человек не увидел на нем ни единого шва. Означало ли это то, что жители Афрата отменные резчики по кости, или эта кость являлась цельным куском ни человек, ни его провожатый сказать не могли. Узкий конец рога поднимался до уровня балкона на одном из приходов, и именно с него жрецы возвещали о грядущем служении. Они обошли храм со всех сторон, и человек даже мельком заглянул в бездну под куском оникса, где, как ему показалось, серым пятном промелькнула крылатая фигура.

Возвратившись ко входу в храм человек выказал недовольство тем, что они не собираются входить внутрь. Он был столь очарован внешней красотой этого великого сооружения, что просто не мог не посетить его. Мечтатель даже согласился на то, что он пойдет в храм один, пока провожатый будет ждать его у калитки. Погонщик научил человека каким образом стоит входить, и, совершив небольшой ритуал, путник отворил тяжелую дверь, входя в сумеречный предел. Под пересекающимися крестом арками главного прихода, на цепи висели благовония, туман от которых густой молочной струей спускался на пол, в специальные канавки. В царящей в храме полутьме тяжело было различить окружение, человек чуть ли не на ощупь продвигался в противоположную сторону от входа, обходя высокие треножники, отлитые из меди, и непонятно зачем поставленные кандилябры, на которых не было даже следов от воска.

Мечтатель шел к свету, струящимуся от прохода в главный зал, и, миновав последний ряд колонн, оказался посреди огромного пространства под куполом, с крошечным отверстием в самом центре. Здесь было всего несколько людей, павших ниц, обращенных в громадной статуе Антарла. Этот шедевр скульптурного искусства поразил человека своей детализацией, ибо в узких очах и длинных мочках божества запечатлелась, казалось, сама суть земных богов снов, вся их игривая власть и истинная ничтожная воля. Человек подумал, что скульптору самому доводилось видеть богов, ибо без этого невозможно было столь искусно повторить черты, неведомые простым людям. Перед статуей, прямо под отверстием в куполе, стоял алтарь из чистого мрамора с ещё одним проемом, через который, по словам погонщика, можно было увидеть сад монарших удовольствий. Он находился на небольшой платформе в несколько футов, и к нему по бокам вело две череды ступеней, после уходящих за статую и ведущих к яшмовой кафедре, вознесшийся к самому потолку. С места, где стоял мечтатель, невозможно было разглядеть того, кто восседал на ней, но он и не горел подобным желанием. Вместо этого он осмотрелся, в каждом другом приходе стояло ещё по статуе, куда менее умело выделанной и принадлежащей другим богам. Человек узнал среди них прекрасную Алкронду, мудрого Лартонгона, миролюбивого Нат-Хортета, почитаемого более других в Селефаисе, и ещё многих других; в Афрате почитали всех богов. Несмотря на первое впечатление человека, в приходах так же молился простой люд, и их тихие причитания были слышны по всему храму.

Когда путник осмотрелся, ему вдруг захотелось подойти к алтарю, уж больно влекло его отверстие, открывающее вид на самое прекрасное место во всем Афрате. И так как человек с погонщиком спускались весь день, на небе уже одна за одной загорелись звезды, а вместе с ними и Канопус. Вдруг сумрак озарил яркий луч, шедший из центра купола, проходящий сквозь сам алтарь, и храм стал полностью видимым. Но мечтатель не думал рассматривать однотипные барельефы на стенах, видимые им уже десятки раз за время пребывания в городе. Вместо этого он подбежал к алтарю и устремил свой взгляд через отверстие диаметром в фут, вырезанное в мраморе. И сколько было изумления в одном том взгляде, сколько восторжения и потрясения. Человек лишь отошел от куска мрамора с непередаваемым чувством легкости на душе от увиденного и поблагодарил судьбу за то, что он набрел на Афрат именно в этот день.

И только после этого человек привлек к себе ненужное внимание, ибо со стороны кафедры послышались глухие шаги. Мечтатель слез с постамента, где стоял алтарь, и уже скоро на него величавой поступью взошел высокий человек, чье лицо было закрыто непроглядной вуалью, а голова укрыта короной, выкованной из черного золота первыми кузнецами острова Ориаб. Он носил Робу, цвета ночного неба, которая волочилась за ним ещё шесть футов, и подобно остальным горожанам, полностью скрывал свое тело. Однако же когда люди оставляли открытыми хотя бы глаза, верховный жрец полностью покрывал их черной вуалью, позволяя ему глядеть на весь мир, но не наоборот. Когда он увидел человека, то не сказал ни слова, он лишь сделал еле заметный жест руками, вслед за которым раздался удар гонга, и из дальних углов, неосвещенных даже вспышкой света, вышли лишенные глаз невольники, и силой вывели человека на улицу. Рабы, хоть и несомненно являлись местными, не носили маски и плащи, от чего их пустые глазницы выделялись еще больше. Это наталкивало человека на мысль о том, что глаза для жителей Афрата священны, и лишенные их более не обязаны испытывать тяготы религиозных традиций. Все действо происходило в кромешной тишине, что более всего пугало мечтателя, ибо верховный жрец не обронил даже легкой насмешки, он просто смотрел на человека все время, пока тот не скрылся за массивной входной дверью, после чего вернулся на уложенную шелковыми подушками кафедру.

Оказавшись на улице, человек окончательно убедился в том, что Афрат не станет его прибежищем. Ибо сколь бы его бесконечные улицы не были прекрасны, сколь бы журчание фонтанов в тихих двориках не ублажало слух мечтателя и сколь бы узкие проулки и диковинные сооружения не несли в себе той самой тайны, которую потерял серый мир пробуждения, истиной мечты здесь отродясь не было. Ведь человека выпроводили из храма далеко не из-за того, что он подошел к алтарю, так как перед ним по меньшей мере трое местных сделали то же самое, а лишь по причине отсутствия на его лице маски. Он не был достоин принять всю святость веры, по мнению жителей Афрата. Ибо не принадлежащий к северному роду просто не в силах ее обуздать.

Возможно, они вправду предавались истинным грезам, ведь в их разумах были помыслы о великом, они мечтали о тайне, которую не в силах понять, но стремились к этому. Однако одного лишь факта не было достаточно, куда не менее важным было то, как они мечтали. Они беспричинно ставили себя выше других, совсем не осознавая, что истинную мечту способен понять даже самый последний дурак. Она должна зажигать сердца, даровать величайшим поэтам и скульпторам вдохновение для сотворения бессмертных произведений, затмевать собой самый ужасный страх, и для этого быть бесконечно глубокой и одновременно понятной. В Афрате же такого не было, и потому человек решил покинуть содалитовый мираж, отправившись дальше на поиски.

Покидая Афрат, он не питал к нему той злобы и ненависти, которая сопровождала его во время ухода из долины Ирнира; человек не боялся безымянного короля, выезжающего в красном паланкине дважды в день, как ужасался тварей из долины Мана; мечтатель скорее испытывал сожаление к горожанам, ибо те были неспособны понять, насколько они близки к истиной мечте, однако так же он понимал, что устоявшиеся традиции, а что самое главное помыслы местных, невозможно будет искоренить даже с течением времени. Потому, найдя приют на ночь в одной из таверн на нижних слоях кратера, на утро человек отправился в обратный путь к верхним пределам.

Во время его восхождения в сопровождении проводника, они опять слышали оглушающий глас рогов, но человек даже не обернулся, чтобы вновь посмотреть на процессию. Мечтатель с погонщиком вернулись к тысячам ворот к тому моменту, когда солнце только коснулось горизонта и подернуло небеса багрянцем, зажигая вдали тысячи маяков для ищущего пилигрима. Остановившись у выхода из города, путник смотрел на север, почему то ему казалось, что только в тех диких местах, где человеческое существо не оставило следов, сохранились мечты. Что-то притягивало его со стороны вечных льдов, словно сам космический расчет решил, что человек миновал все испытания и ныне готов отправиться к истинным грезам. Вдобавок и ветер, невесть откуда появившийся, ударил мечтателя в спину, словно подталкивая к походу за Полярной звездой.

Только человек сделал первый шаг из под содалитовой арки, как его окликнул погонщик, которому путник за время их долгой прогулки рассказал цель своих поисков. И теперь, когда человек в зеленом тюрбане узнал, что мечтатель разочаровался в Афрате, он предложил второму идти с ним в его родной город на озере закатов, ведь там со слов погонщика каждый имел право раствориться в первобытной мечте, уплыв к далеким берегам. Город купца не имел названия и обычный люд так и называл его: безымянный. Он лежал на юге, и между ним и Афратскими долинами было по меньшей мере три недели пути, две из которых пришлось бы идти по каменным землям с выточенными ветром столбами.

В Западных степях поселений не много, и потому их караван должен был быть подготовлен с особым трепетом, что заняло бы ещё несколько дней времени. К моменту возвращения мечтателя из бездны, возле горбатых существ с длинными хоботами стояли ещё с две дюжины купцов, живших в гостиницах, расположенных у верха кратера. Поинтересовавшись, человек узнал, что эти диковинные создания называются Буйпоты, и что они способны выдерживать колоссальные расстояния при длительных переходах, если перед этим дать им отдохнуть подле небольших водоемов. Буйпотам непривычны северные части Западных степей, ибо они привыкли к жаре южных регионов, потому каравану следовало как можно быстрее выдвигаться обратно в теплые тропические леса и зеленые долины, лежащие вокруг озера Закатов.

Не более чем два дня заняла подготовка, состоявшая лишь из закупки пропитания и вещей первой необходимости в дорогу. Погонщик не потребовал ничего с человека за его участие. То ли понимая, что мечтателю нечего ему и предложить, то ли от жалости, купец в зеленом тюрбане даже не заговаривал на эту тему. На утро третьего дня, только солнце показалось над еле вздымающимися над горизонтом Билейнианскими хребтами, заливая бескрайние долы ярким светом, великий кратер запада остался далеко позади, а впереди замаячили холмы, росшие один за другим. Караван двигался на юго-восток, к реке, впадающей в озеро Закатов, так как только она могла вывести путников к южной части степей, минуя высокие холмы, неприступные для пусть и выносливых, но совершенно неуклюжих буйпотов. А на Западе, словно барьер, возвышались последние горы мира снов. Человек смотрел на них, и в его подсознании рождались мысли, что хребты вовсе и не такие высокие и неприступные, как их описывали. И даже средняя стена Билейнианских гор, которую человек преодолел без особых трудов, была куда более отвесная с ее бесконечными уступами и расщелинами. Мечтатель подумал, что по видимому именно близость внешних пространств и иных сущностей пугала людей, ограждая их от похода за хребты.

Так караван шел три дня, продвигаясь по цветущим маками полям с высокой травой, практически полностью скрывающей в своих лабиринтах диковинных животных. Они часто сходили к словно бы рукотворным террасам на меловых холмах, в коих ветер и тонкая струя воды вырезали крохотные бассейны, в которых так любили останавливаться на отдых уставшие от пути Буйпоты. Ночь люди проводили в небольших рощицах молодых лиственных деревьев, где с приходом темноты начинали заливаться еле слышимыми песнями-колыбельными певучие птицы. Человеку были любы эти места и несомненно он бы в них остался до конца дней, как бы не близость города масок, в котором невозможно найти истинных грез. Чем дальше на юг продвигалась цепь из тридцати груженных созданий, тем меньше растительности становилось вокруг. Цветы гасли словно звезды с приходом рассвета, в то время как ранее скрывавшая их трава все ниже склонялась к земле. Ей на замену в каменистой почве начали попадаться редкие приземистые кусты с тонкими листьями и гроздями семян. За ними вскоре показались и азалии, цветущие белыми цветами, затмевавшими дневной свет. Тогда же на востоке появилась полоса деревьев, к которой караван и держал путь. Несомненно, это была та самая река, преодолевая которую человек проходил по каменному мосту, и он вспомнил те ужасные рисунки, запечатленные на холодном граните, в конце концов решив по возможности не смотреть на приближающуюся череду деревьев и мирно протекающую в тиши под их кронами воду. За ней, на недосягаемом горизонте, вначале постепенно росла вереница Биллейнианских хребтов, под присмотром которых караван прошел всю северную часть степей запада. Цепь двигалась медленно, буйпоты, уставшие от холода, еле еле перебирали своими широкими лапами, оставляя на сухой земле смазанные отпечатки со спиралями на месте пяток. И все ближе к земле приклонялись горы, оставаясь на северо-востоке, пока и вовсе не растворились в одном из зарев рассветного костра.

В один из дней пилигрим обернул свой взор обратно на Запад, туда, где должны были располагаться последние горы этого мира. Однако велико было его удивление, когда посмотрев туда, человек не увидел пологих хребтов. Гор не было и на севере, где человек их точно видел считанные дни назад. Вопреки всем поверьям сновидческого мира, там, куда уходило солнце, не разверзлась бескрайняя бездна с бурлящим и вопящим ужасом, но бесконечные земли с блеском золотых шпилей и куполов и музыкой арф убегали за горизонт. Человек изумился, ибо никогда не ставил под сомнения легенды своих снов. Все прояснилось, когда мечтатель спросил об этом погонщика, ведь тот лишь расхохотался, услышав его слова, сказав, что горы никуда не делись и они до сих пор ограничивают западный окаем мира от людских порождений. И они вправду ограничивали, только мир снов для мечтателя был другим. Он искал истинные грезы и готов был предаваться забвенным мечтам бесконечно долго, потому и мир снов для него ничего не ограничивало, кроме исходных границ. Человек мог идти сколь угодно долго и не найти края лишь по той причине, что сам открывал для себя новые части мироздания. Погонщик же и многие другие не были столь возвышены, и потому для них мечты пусть и были важны, но не давали им той полноты, которая открывала земли для путника и ещё единиц сновидцев.

Вскоре караван вошел в пустыню, где на продуваемой всеми ветрами равнине он шествовал, укрываясь на ночь возле каменных столбов. Изредка вдали среди дюн показывались чешуйчатые спины ялтонов, но эти змеиноподобные твари никогда не нападали на большие группы людей, только пугая мечтателя своим лишенным самой жизни воем. С приходом ночи, усевшись у костра, когда уставшие буйпоты засыпали стоя, человек смотрел на небо, рассматривая в синей глубине звезды и таинственные знаки судьбы, предназначенные и понятные лишь ему. Он помнил имена каждой звезды, ибо сам давал их им, и неоднократно взывал к ним, однако теперь светила лишь проплывали над мечтателем, не одаривая его холодным взором, как то было в мертвом городе.

Дни сливались в недели в изнурительном походе, и когда уже впереди завиднелись первые деревья, предвещавшие о конце мертвой пустыни и вселявшие в человека надежду, в одну из ночей к каравану присоединился старец, шедший с запада. Человек этому несказанно удивился, ибо думал, что в малонаселенных степях более нет маршрутов, кроме как больших путей меж городами, а бродить в одиночестве средь бесконечных холмов и просторов представлялось мечтателю не просто опасным, но умалишенным занятием. Погонщик позже объяснил, после того как старик ушел дальше на восток, что он ходил на один из краев мира снов. Там, на окаеме мироздания, строит гора Зии-Драх, а уже за ней, окруженый со всех сторон рукавами горы, в безмолвном одиночестве тоскует один из верховных жрецов снов. Всем известен монастырь, что спрятан от мира пиками Лэнга и подступающими к ним горами, но лишь единицы владеют знанием о ещё двух храмах, расположенных над вратами в бездонные просторы космоса. Они посылают слова молитвы в пустоту, но там находят куда больше слушателей, чем даже жрецы в самых оживленных городах. Им внимают не люди, но цветные туманы и личинки тех, кто танцует и танцует, они не понимают слов, но чувствуют уважение и почтение, отчего слетаются к подножью горы. Этот старик ходит туда на поклон, принося с собой скудные дары из родного города, который, по поверью, лежит на берегу океана грез, выходящим к Западным степям, и называется Лирларион. Погонщик выказал сомнения насчет того, что старец видел сам монастырь и верховного жреца, ибо думал, что тот оставляет еду с другой стороны горы и возносит молитвы именно там, ведь всем известен нрав молящихся за мироздание и их ревностную любовь к уединению.

С тех пор жизнь вновь начала расцветать, причем куда быстрее и активнее, чем она угасала несколько недель назад. Те деревья, что показались впереди, оказались опутанными диковинными лианами и уже вскоре превратились в густые тропические леса, сквозь которые Буйпотам было передвигаться намного привычнее. Здесь росли удивительные фрукты в форме полумесяца, и огромные цветы в несколько метров шириной источали ни на что не похожие ароматы. Это был дикий край, ведь обезьянки и другие животные не боялись каравана, приближаясь к нему, чтобы разглядеть путников, а с каждым пройденным шагом джунгли лишь сгущались, делая дальнейший путь сложнее. Иногда в лесу раздавались глухие удары, когда могучие великаны-деревья падали, не в силах удержаться своими малоразвитыми корнями за землю. Пару раз они преграждали путь, что тревожило погонщика, ибо все время караван до сих пор шел вдоль еле видневшейся под кустами реки, и если бы купцы с человеком ее потеряли, то рисковали остаться в джунглях на совсем, ведь в умах погонщиков еще жили воспоминания о людях, пропавших в здешних зарослях. Пару раз мечтатель видел диких Буйпотов, стоявших возле реки на их пути и с удивлением смотревших на куда более крупных и нежных своих сородичей.

Однако джунгли прошли одним днем, так и не явившись опасным препятствием, появившись на восходе и поредев уже к моменту, когда тьма окутала кроны и стволы раскидистых деревьев. Вскоре караван вышел из леса, оказавшись на вершине возвышенности, с которой открывался вид на лежащую перед ним равнину. И прекрасен был тот вид, ибо на юго-востоке, словно море, разливалось огромное озеро, в чьих водах отражалась бренная луна. На равнине, усеянной небольшими холмами, уединенными лощинами и небольшими рощицами, тут и там возвышались домики, сложенные из глиняных кирпичей, с двускатными крышами и уже охладевшими печными трубами. Вокруг них вспаханными лежали поля, а за ними, на самом берегу бескрайнего озера, дремал в лучах луны гранитный город, который, казалось бы, не отличался от сотен других, лежащих в известных землях снов. Ему не было ведомо беспокойство, но и в его пределе не нашли себе пристанища прекраснейшие из построек архитекторов. Это был обычный город, из коего порта выходили корабли, способные привести человека к тому, к чему он не нашел пути во всем остальном пространстве снов. Однако мечтатель и не подумал отступать, не увидев на улицах города статуй, ваз и урн, а над площадями касающихся неба минаретов, ибо он знал, что для мечты не нужно ничего, кроме желания, и что она скорее найдет себя в домах, не искушенных чарами красоты, нежели чем в сложенных из мрамора.

Привал было решено не делать, и уже с первыми лучами солнца караван вошел на мощенные обычным кирпичном улицы, когда город начал просыпаться. Цепь Буйпотов дошла до площади, выходящей к Озеру Закатов, где наконец купцы начали разгружать уставших животных и постепенно разбредаться по домам. И человек долго гулял по узким улочкам, где над его головой окутанные розовыми цветами балконы нависали одни над другими. Он сидел на деревянных мостках маленьких полу сгнивших пристаней, а чуть позже стоял на громадных пирсах, принимающих галеоны, невесть откуда пришедшие. Мечтатель слушал как волны разбивались сотнями зеркал о гранитные быки под ним и внимал еле уловимым песням рыбаков, уходившим в необъятное взглядом озеро. У порта человек и остался, лелея расспросить завсегдатаев в пропахших пряностями тавернах о том как ему попасть на чудесные корабли, уходящие к краю истинных грез и действительно ли помыслы о прекрасном обитают в тех землях. Он долго сидел в кабаках под красными черепичными крышами, заговаривая с каждым, кто по мнению человека мог бы ему помочь.

Однако столь же долго как пилигрим сидел, так же долго ему и не везло, ибо на удивление мечтателя большая часть здешних моряков никогда не ходила к тем прекрасным землям. Все из них, как молодые, так и седые старики, только говорили о белых галерах, которые строятся на здешних верфях раз в год в канун летнего солнцестояния, но ни куда те уплывали, ни что там находили, не знал никто, ведь ни единый из кораблей не вернулся в родные края. Когда же человек спрашивал, кто мог ступать на палубы тех кораблей, то до единого все, лишь удивляясь вопросу, говорили, что каждый кто захочет имеет такое право, и желающий вовсе не обязан быть жителем Безымянного города, ведь истинные мечты ясны всем. И хоть местные и не знали, что находится в тех далеких землях, и принадлежат ли они вовсе пространствам земных грез, в их речах все равно усматривался благоговейный трепет. А один из старейшин города, знавший, казалось, ещё времена Сарната, поведал человеку о том, что раньше таких галер строили намного больше. В те времена люди предавались мечтам куда чаще и потому желающих отправиться в прекраснейший из миров было несчастное количество. Когда тот был мальчишкой, белые корабли отходили каждую неделю, когда у него родился сын: каждый месяц. Сейчас же галеры уходят полупустыми раз в год, и строят их скорее как дань традиции.

Человека вдохновило то, что любой может взойти на белые корабли, он подумал, что наконец нашел дорогу к своим мечтам, тем самым мечтам, о которых остальное человечество давно позабыло. И мечтатель остался в Безымянном городе, в ожидании нужной поры, чтобы наконец искусные мастера вытесали из великих деревьев гинкго реи, мачты и палубы будущей галеры, окрашенного в цвет морской пены. Он остановился в одной из белокаменных таверн, заверив хозяина, что не будет долгое время обременять его своим присутствием. Комната человека, из окна которой открывался вид на озеро, была на втором этаже, и, поднявшись, он наконец то лег на неудобную кровать, набитую шерстью местных овец, погрузившись в сон.

Все остальное время он гулял по бесконечным холмам и скрывался от посторонних глаз в уединенных лощинах, по чьим доньям текли узкие ручейки, населенные диковинными ящерицами и птицами ныряльщиками. В иной раз человек, идя в предрассветный час по долине, усеянной рубиновыми маками, видел как дикие Буйпоты выходили к реке на водопой и трубили своими короткими хоботами песни во славу позабытым героям далекого прошлого. И столь прекрасны были эти места, окружающие Безымянный город, и так мелодия ручьев, прибоя и ветров околдовывала невольного наблюдателя, что то казались магически и нереальным даже в стране снов, пусть земли эти и были отделены от широкого сновидеского мира бесконечными и опасными преградами. Человек с нетерпением ждал долгие месяцы, и далеко не одна луна родилась и вновь затухла во время его пребывания возле Озера Закатов.

Но наконец разноцветные цветы скрыли свои бутоны, и в одну из ночей мечтателю послышалась чудесная трель птиц. Когда мечтатель вышел из таверны, в которой нашел свой приют, он увидел, как над гаванью парила одна единая птица цвета лазурного неба. Она одна пела словно целая колония и будто бы звала человека за собой; именно в тот день искуснейшие корабелы срубили первое дерево, чтобы превратить его в одну из бесконечных частей галеры. И с того момента путник перестал скитаться по полям, теперь он смотрел как неспешно строился корабль, который унесет его к последним чудесам мира снов. Он видел, как появляются мачты, как собирают самые крепкие из трав, чтобы позже превратить их в паруса, и как из сока цветов, росших в джунглях на севере, делали краску, белее снегов Лериона и морской пены. Часто мастера оставались и трудились ночи напролет, окрыленные верой в мечту, и тогда человек тоже сидел на ближайшей пристани в объятьях ночных туманов, слушая их приглушенный разноголосый гам, а рядом с ним парила небесно голубая птица. И была полная луна в ту ночь, когда наконец под вопли радости и мягкий звук арф водную гладь разрезал нос величественного корабля, увенчанного двумя рядами весел.

На утро белый корабль причалил к самому широкому пирсу, и седой капитан лично выложил резной деревянный трап. Пристань полнилась народом, но лишь единицы всходили на белоснежную палубу, и хоть человек и намеревался среди них увидеть только стариков, на корабле были и юные матросы, еще не познавшие жизни материальной, но уже возжелавшие уплыть к идеалам жизни духовной. Вместе с ними на галеру поднялся и мечтатель. Тут же отдали концы и бесконечное плавание к истокам грез началось. Птица цвета лазурного неба последовала за кораблем, летя перед ним, словно направляя, и ее мягкий крик воодушевлял гребцов, так что те с удвоенной силой налегали на тяжелые весла. Корабль держал путь на юго-восток, и когда мечтатель поинтересовался у капитана, куда же все таки галера держит путь, тот ему сказал, что искомые земли лежат далеко далеко на западе и что до них не дойти пешком. Сейчас они плывут к истоку величайшей из рек во всем сновидечком мире, Великому пути, который находится на юге Озера закатов, после им следует лишь идти по бурному течению, и оно само выведет искателей в благословенному краю, так ему сказали старейшины.

Получив ответ на свой вопрос, путник успокоился и, сев на корму, начал рассматривать проплывающие перед его взором девственные берега западных степей. Долгое время ничего не нарушало покой рощ и холмов, среди них не было даже малейшего намека на присутствие человека или другой разумной твари. Нигде на горизонте также не возникало и силуэтов гор, лишь бесконечная равнина разбросала свои владения, неизменная с тех самых пор, как появился сновидческий мир и боги станцевали свой первый танец на склонах неизвестной вершины. Однако уже к первой ночи мечтатель увидел на охваченном сумерками берегу отчетливо очерченный силуэт дороги, по которой явно ходил не единый караван. Травы в том месте не было вовсе, и тракт обходил все неровности и препятствия на своем пути. Он долго шел вдоль берега озера, пока в конечном итоге не сворачивал резко вглубь земель и терялся в бесконечных просторах степей. Путнику даже показалось, что он увидел разноцветные огни в том месте, куда убегала дорога, но капитан сказал, что туда лучше не смотреть вовсе…

С первыми лучами солнца человек проснулся от мирного боя воды о белоснежные борта корабля. Он поднялся на палубу и обнаружил, что ночью капитан направил галеру прочь от берега, и теперь они шли окруженные лишь водой со всех сторон. И каким бы не представало мечтателю озеро, вздымало ли оно бесконечные валы или было спокойным, белый корабль шел одинаково мягко на приспущенных парусах. Капитан сказал человеку, что до Великого пути им идти не менее недели, и тогда второй решил заговорить со своими провожатыми насчет того, что они желают увидеть, когда наконец приплывут к последним землям.

Он долго расспрашивал попутчиков, но те, лишь улыбаясь, уходили от разговора. Человек не понимал в чем причина такого странного поведения, ведь он отчетливо видел, как каждый из его собеседников устремлял взгляд за горизонт, когда оставался один, явно мечтая о чем то. Только седые старики смутно описывали их ожидания, но ограничивались они столь размытыми и общими чертами, что из них ничего конкретного вынести было невозможно. Это насторожило человека, ведь пустое мечтание было ему чуждым. Мечта должна нести в себе тайну, неизвестность, но общие черты ожидания попросту необходимы, думал пилигрим. Но тогда он не предал этому должного внимания, решив, что ему известны его грезы, и они то ждут мечтателя вне зависимости от окружающих его людей. Да и сойти человек не мог, ведь галера ни разу за все время не приближалась к берегу ближе, чем на четверть мили.

Два дня корабль шел в полном одиночестве, следуя за голубой птицей на юг, разрезая бесконечные волны, превращая их в сотни испаряющихся на лучах солнца кристаллов. В полдень на северо-востоке показался архипелаг островов, и, достаточно приблизившись к нему, человек увидел на песчаных берегах древние руины сооружений, отлитых из золота, на которых виднелись выцарапанные чем то острым сюжеты, совершенно неизвестные мечтателю. А чуть дальше, там, где старые склепы и могилы были разрыты чьими то мощными лапами и чудовищные непропорциональные кости носили на себе отпечатки острых зубов, стоял трупный запах, да такой, что человек не решился долго смотреть на эти проклятые острова и спустился под палубу. Вечером того же дня, когда галера миновала архипелаг, который к тому времени еле виднелся позади, стоящий на носу мечтатель обернулся и увидел, как над островами поднимается темное облако.

Поначалу он не понял, что явилось его глазам, но не прошло и пары мгновений, как от тучи отделилась часть, и мечтатель точно услышал хлопот громадных крыльев различил гигантских тварей, похожих на летучих мышей. Стая существ воспарила над морем и медленно полетела на север, пока не слилась с черным небом вечной ночи, и человек возрадовался, что она то ли не заметила путешественников, то ли сочла их слишком крупной добычей. Тогда мечтатель осознал, что хоть степи на первый взгляд и кажутся безжизненными, каждое излишне тихое место является таким неспроста. И он вспомнил о долгом переходе из Афрата до Безымянного города, когда погонщик с опаской смотрел на возвышающиеся вдали холмы, на которых не пели диковинные птицы.

Наконец на седьмой день в утреннем тумане на горизонте вновь появилась земля, безмятежная и лучезарная. Юг Озера Закатов разительно отличался от севера, и был полностью покрыт смолоносными лесами и небольшими лиственными рощицами, в чьей тени порхали куропатки, а весной звонко кричали глухари. Рулевой направил галеру прямиком к берегу, туда, куда полетела небесная птица, и человек не сразу разглядел на нем небольшую полоску воды, которая была истоком Великого Пути. Река была столь узкой, что корабль едва прошел в нее, но как только это произошло, все гребцы разом вышли из трюма и, усевшись на палубе, начали петь старые песни своего народа на языке, которого человек не понимал. К непонимающему ничего мечтателю сразу же подошел капитан и объяснил: то, что попадает в воды Великого Пути уже не может вернуться на берег. Потому в гребцах более нет нужды, и они могут предаваться веселью и мечтам вместе со всеми остальными. Взглянув за борт, человек увидел как быстро проносятся пейзажи, и даже когда все гребцы работали слаженно, а ветер дул в нужном направлении, настолько галера не разгонялась.

С того момента вокруг корабля начали проплывать самые дивные чудеса, которые только знал мир снов. Постепенно Великий Путь стал шире, и уже тяжело было разглядеть отдалившиеся друг от друга берега, а из его вод то и дело выпрыгивали зеленоватые рыбки, за которыми, складывая свои крылья, пикировали птицы-рыбаки. В один из вечеров, на самом закате, галеру вдруг накрыла громадная тень, и под ее сенью послышалась тихая песнь лютни. И подняв взгляд наверх, человек потерял дар речи, ибо увиденное не могло оставить его равнодушным. Над рекой парил город, словно вырваный из земли. Он появился из неоткуда и пропал ровно так же, как только последний солнечный луч ушел в царство Врана. И мечтатель узнал его, ибо то был Кар’юрт, порождение мечты, нефритовый город-призрак бесконечных наслаждений, что обретается только в часы заката и раннего рассвета. Это был град вечных сумерек, ведь его без изменено и в равной степени освещали три светила: солнце, луна и то фиолетовое нечто, что породил волшебник города Вульпинур. Он парил на пол пути к луне, но это не мешало человеку услышать песнь бога в мраморном храме Йофн, увенчанном золотыми куполами, которой и вторили лютни. Богиней Кар’Юрта была Алкронда, и с одного момента она часто посещала сумеречный город-мираж, дабы вспомнить о том, что есть счастье.

Путешествие затянулось, галера уже более недели летела по течению Великого Пути, а команда все не прекращала петь свои бессмысленные, хоть и завораживающие баллады. Человек начал реже говорить с попутчиками, ибо пустота их мечтаний стала его отталкивать. Они не мечтали о прекрасных дворцах, садах и лугах, которые в предрассветной дымке полнились странными духами и неразгаданными тайными далекого прошлого. У них не было помыслов о познании истиной природы миров, они просто мечтали, полагая, что это лучше, чем серая проза жизни. Но путник был с этим не согласен. Он как можно скорее желал покинуть белый корабль, на котором, как ему раньше наивно казалось, жили мечты. Человек проводил много времени в одиночестве на носу галеры, смотря не на, а за горизонт, в душе лелея увидеть там гигантские волнорезы, защищающиеся пирсы и причалы земель, у которых их бесконечное плавание наконец закончится. С течением времени небо стало темнее, а созвездия все дольше висели над головами путешественников. Это обстоятельство не сильно настораживало мечтателя, ведь оно значило, что галера просто приближалась к пространствам вечной ночи юга. Скорее наоборот, человек даже обрадовался, ведь звезды всегда были ему сродни.

И не прошло и двух дней с этого момента, как капитан, долгое время смотревший в подзорную трубу, с торжеством возвестил команду о том, что плавание наконец подошло к концу. Забыв все свои плохие помыслы, человек вместе с остальными членами экипажа обрадовался и начал готовиться к скорой швартовке. На палубе царила суматоха, все бегали из угла в угол, а рулевой наконец вновь встал к штурвалу, направив корабль чуть в сторону, так, что берег был в нескольких сотнях футах. Но в неразберихе мечтатель ни разу так и не взглянул в ту сторону, где должны были жить прекраснейшие из земель, а когда наконец он обернул в ту сторону взгляд, то неописуемый ужас сковал его члены, не давая вырваться ни единому звуку из горла. Ибо путник не увидел священных портов благословенных земель. Его взору предстали лишь мощный веер брызг, взметнувшийся выше небес и затмевающий собой луну, и бесконечные долы космоса с богомерзкими исчадьями кошмара там, где должна была быть земля. И тогда человек понял, что потемнение неба вовсе не связано с южным окаемом бытия, ведь оно тускнеет и в тех местах, где мир снов имеет первозданные границы, там, где безумие внешних пространств проникает в спокойные просторы грез.

Раньше человек думал, что земные пространства истончаются лишь подле великих базальтовых колонн запада, через которые галеоны ходят в неземные гавани, но похоже Западные степи поистине таинственные и необъятные, и в их глубинах есть ещё по меньше мере одна граница. И не менее четко мечтатель осознал, какая ужасная участь грозит всему кораблю, летевшему навстречу бездонной пропасти первородного кошмара, в которой их уже ждут личинки и туманы исконных законов бытия. Человек тут же бросился к капитану, в попытке предупредить второго о страшной судьбе, но он лишь рассмеялся, сказав человеку, что все это не более, чем плод фантазии. Седой старик уверял путника, что мечты уже перед ними и что нужно только протянуть руку, чтобы схватиться за них. Казалось, что и другие члены команды не видели приближающейся угрозы.

И тогда, когда думать уже было некогда, когда чудовищный водопад в бездну уже бурлил в нескольких сотнях футах, мечтатель, помня слова капитана о том, что ничто попавшее в течение великого пути не сможет ступить обратно на берег, бросился с галеры в ледяную воду. Корабль тут же унесло дальше, а человека закрутило и завертело в необузданном течении, пару раз ударив о плывущие вместе с ним бревна. Он всплыл на поверхность, когда до обрыва оставались считанные десятки футов, и путник видел, как белая галера, перегнувшись через край, с лета упала в первобытное ничто. Он слышал крики своих попутчиков, но было ли в них больше страха или наслаждения сказать не мог, да не могли и те, кто их издавали. Человек греб изо всех сил в сторону берега, едва справляясь с течением, которое, все же, неумолимо приближало его к обрыву. И когда мечтатель хотел сдаться, когда он сам взглянул назад и увидел бесконечные бездны, в которые падала галера, разрываемая на части существами столь фантастичными, что человек не желал на них смотреть, из тех самых бездн подул ветер. Он подхватил мечтателя, когда тот уже начал падать, и забросил обратно в течение Великого Пути. Это был настоящий ураган, который понес обессиленного человека в сторону берега, разбивая бесконечные валы речных волн. То была милость сфер, спасения из огненной геенны, которое казалось человеку попросту невозможным. И как только тело путника коснулось земли, ветер внешних сфер разом исчез, оставив его наедине с рекой.

Мечтатель долго лежал на прохладном песке под звук грохочущего водопада. Над ним проносились солнца и луна, а его обессиленное тело не сдвигалось с места. Он опасался, не приготовили ли адские бездны для него ещё более ужасное отмщение, и не является ли его чудесное спасение не более чем жуткой насмешкой? Ибо уж больно отчетливо в его голове звучали крики попутчиков и треск разрываемой незримыми сущностями галеры. Но наконец человек встал. Он лежал у самого края чудовищного обрыва, однако заглянуть туда более не решился. После всех мыслей он окончательно разочаровался в Западных степях. Путник шел сюда, чтобы найти уединение и покой мечты, но горестно обнаружил, что даже столь отдаленные края мироздания известны людям, которым в свою очередь не знакомы истинные мечты. Ему было жалко жителей Афрата, которые в своей гордыне позабыли, что мечты доступны всем; человека отвращали моряки, что уходили на белых кораблях, но не знали за чем.

Тогда путник решил, что покинет Западные степи, вернувшись в широкий мир снов, дабы там попытать удачу в своих изысканиях. Человек смутно представлял себе, где находится, и это осознание отнюдь не воодушевляло, ведь Великий Путь низвергался в бездну на самом западе степей, в наиболее отдаленном от широкого сновидческого мира месте. К тому же человека страшила близость космических пределов, ибо он не знал, какие существа могут жить там, где земные боги теряют свою власть, а иные по прежнему несут свое бремя. В легендах мира снов темными намеками говорилось о созданиях, обитающих на границе стройных грез, но человек не желал ни то что встречать, даже думать о них. В таком случае мечтателю предстоял невообразимо длинный путь, пролегавший вначале по южному берегу Великого Пути, а позже и по голым степям до Океана Грез. Однако другого выхода человек не видел и, смирившись, выдвинулся в путь.

Ветер выбросил путника на берег в том месте, где кроме каменной почвы не было ничего. Ни травинки не росло на здешних просторах, и только серый свет заполнял долы своим холодным отблеском. Эти места простонародная молва называла Западными Пустошами, и об их существовании скорее догадывались, нежели знали. И по этим просторам шел человек, ведомый одной лишь мечтой, и желал поскорее увидеть впереди хоть что то, выбивающееся из однообразного пейзажа безжизненным пустошей. Он знал, что путь займет не неделю и не две, ведь расстояние от Западного края степей до Восточного намного больше, чем все остальные, которые лежали у него на пути раньше, и человек с горестью вспомнил о Буйпоте, на котором шествовал из Афрата до Безымянного города. Ведь человек, завороженный рассказом о белых кораблях, даже не попрощался с ним после завершение путешествия и теперь уже вряд ли когда то увидится с этим удивительным существом.

Действия начали приобретать тревожный оборот на вторую неделю. Окружающие мечтателя пространства нисколько не изменились, и только великий путь остался на севере, в то время как край мира снов до сих пор находился по правую от человека руку. Мечтатель старался не приближаться к нему, ибо в его сознании до сих пор сохранились видения тех невыразимых существ, что парили в густом эфире вечной ночи. Человек думал, что отродья внешних сфер не рискуют приближаться к краям стройных снов, где властные и грозные Боги земли несут свое тяжелое бремя, потому хоть путник и опасался обрыва, он не ожидал какой-либо серьезной опасности с его стороны. Мечтатель думал об этом все время пока шел, и долгие две недели его рассуждения находили подтверждение в реальности.

Однако как то утром, когда человек очнулся от неспокойного сна на холодной земле, со стороны бездны до него донеслись странные булькающие звуки. Он не сразу осознал что услышал, и потому, с трудом открыв глаза, устремил свой взгляд на юг. Поначалу мечтатель ничего не увидел, но когда его очи привыкли к сумраку южных пределов, он различил, как о край бездны, словно о волнорез, ударилась какая то мутно-серая волна, хлынувшая после этого на пустошь в двух милях от человека. Путник не сразу понял что предстало его глазам, как вдруг другая, в разы большая волна, вновь взметнувшись над землей, обрушилась на нее с чудовищной силой. Он не понимал, из чего состоят эти валы, в то время как они, будто бы осознанные существа, устремились в сторону мечтателя с какой то невиданной скоростью. Наивно человек полагал, что его пребывание подле бездн никем не было замечено. Наивно путник думал, что ужасные твари, обитающие на границе бытия и движимые лишь бесконечным гладом, не учуют его и не пустятся в погоню. Наивно он верил, что беспрепятственно пройдет по Западным пустошам.

Когда волны, превратившиеся в одну аморфную массу, уже бурлили в полутора милях, человек увидел мириады ярко-зеленых глаз, которыми было покрыто то нечто. Переодически от общего тела отделялись и опять сливались с ним в единое целое маленькие части с тремя глазами и двумя непропорционально огромными пастями, находящимися по обеим сторонам их вытянутого, как у лошади, лица. Человека с головой накрыл невообразимый ужас и отвращение, усиливающиеся еще и тем, что булькающий звук ни на секунду не исчезал, словно эта масса кипела. Мгновенно поднявшись на ослабшие ноги, он ясно как никогда понял, что любое промедление может быть фатальным, и быстро принял решение спасаться бегством, пытаясь скрыться на востоке, ибо север и запад стали бы для него смертельными ловушками из-за Великого пути. Человек что было мочи бросился в бесконечные просторы, ничем не отличающиеся от тех, что он уже прошел, и ориентиром для него служило лишь едва показавшееся над горизонтом бледное солнце.

Мечтатель бежал, не чувствуя как его ноги покрываются ранами и волдырями из-за острых камней, которыми была усыпана земля. Им вел лишь страх, который диктовал бежать; бежать и не оглядываться на ужас, преследующий его. Со временем бурлящая масса неумолимо приближалась, а путник даже не мог догадываться, что способно его спасти. Казалось, что вот-вот, и слизистое исчадие сделает последний бросок вперед, чтобы нагнать проворную жертву и растерзать ее, подобно тому, как хищные птицы рвут на части преющее тело. И чем дольше бежал человек, тем более отчетливо он осознавал, что в бесконечных пустошах ему негде найти защиту. Кипящая масса неминуемо настигнет его, неважно когда. Мечтатель не мог бежать вечно, ибо силы были на исходе, в то время как его преследователи не проявляли ни то что следов усталости, но и вообще каких-либо земных следов. В одно мгновение в его голове и вовсе зародилась мысль, не зря ли он бежит? Если участь неизменна, к чему сопротивления?

И когда человек уже решил остановиться, покорившись жестокой судьбе, бледное солнце окончательно встало над горизонтом, пронзив мутный от пыли и песка воздух Западных пустошей. Его лучи озарили бесконечные просторы и легли на и под каждый камень. И в святящейся дымке южного окаема бытия на самом горизонте человек увидел еле отличимый от желтоватого неба силуэт гигантской горы. Заснеженный пик вонзался в небеса в трех тысячах футах от бездны, и его рукава, подобно крепостным стенам, окружали клочок земли, обращенный к пустоте. Как высший знак была явлена человеку каменная громада, безмолвно высящаяся над бесконечными просторами. И на бегу мечтатель издал лишь возглас, захлебнувшись в собственных эмоциях, в которых равно полнились облегчение и отчаяние, ибо хоть на первый взгляд гора и могла послужить для него искомым спасением, путнику было известно только об одной горе, смотрящей на бездонную пучину космического кошмара. Та вершина, о которой говорил погонщик в зеленом тюрбане, гора Зии-Драх, где верховный жрец молится не богам земных снов, но пустоте и цветным туманам. Человек знал о прихотливом нраве, свойственном верховным жрецам, и о том, с каким трепетом они относятся к уединению. Он догадывался, что в неведомом монастыре его могут ждать ещё большие ужасы, чем те, что преследуют его. А вдруг эти твари и есть слуги верховного жреца, и человек действует ровно по их плану, загоняя сам себя в каменный монастырь? Сотни мыслей пронеслись у человека в голове за единое мгновение, но для мечтателя это было единственным шансом на спасение, ведь бесформенная масса бурлила уже совсем близко. В таком случае уж лучше быть принесенным в жертву безумному космосу.

Человек изменил направление и из последних сил бросился бежать к росшей с каждым преодоленным футом горе. Издалека мечтатель увидел как склон горы, словно пояс, охватывала какая то ровная линия, явно не природного происхождения. К ней от самого подножья поднималась другая, и путник догадался, что то были лестницы, вырезанные в грубом камне. Когда расстояние до пика уменьшилось, человек смог различить ещё больше: зияющие проходы, охваченные вечной тьмой, убегали вглубь горы, а с той стороны, где разверзалась бездна, склон обрамляли вырезанные гигантскими долото фигуры, знаки и иероглифы, которые были слишком мелки, чтобы мечтатель их различил.

До горы оставалось чуть меньше мили, и человек было подумал, что тот наконец спасен, ибо тварям бы потребовалось много больше времени, чтобы сократить расстояние между ними для последнего яростного броска, но вдруг, сбегая с очередного пригорка, который был выше всех предыдущих, нога мечтателя попала на камень, куда более острый чем все остальные. Неимоверная боль поразила путника, и он, вскричав, упал на холодную землю. Считанный мгновения прошли с того момента, но человек уже вынул из стопы острый, словно лезвие ятагана, кусок скалы, и вскочил на ноги, бросившись бежать. Однако и этого времени хватило, чтобы неумолимо приближающаяся опасность, ускорившись, покрыла большую часть пути между ними, словно увидев, что жертва теперь не только выбилась из сил, но ещё и замедлилась. Бежать было невероятно больно, ибо камень пробил ногу насквозь. Каждый шаг полнился нетерпимыми страданиями, а ужас человека подогревал ещё и мерзкий булькающий звук, раздававшийся с каждой секундой только ближе.

Превозмогая себя, человек приближался к горе, однако больше уверенности в своем чудесном спасении у него не было. Даже если он и достигнет лестницы, которую теперь путник видел отчетливо и к которой держал путь, то как он поднимется по ней? Ведь бесформенная масса настигнет его ещё на первых ступенях. Да и могло ли быть это спасение, сардонически ухмыляясь, подумал человек. Что он рассчитывал найти в древнем, как сам мир, монастыре? Не более чем ложной надеждой была его попытка к спасению: подобно этому улитка пытается спрятаться в свой панцирь перед тем, как ее раздавит слон. Скорее машинально, нежели осмысленно, мечтатель продолжал бежать, и когда он достиг лестницы, аморфное нечто пыхтело лишь в считаных десятках футов. Человек облокотился на непропорционально высокие ступени и сдался. Путник не мог больше ничего сделать, он развернулся и впервые за всю погоню увидел и смог нормально разглядеть то отродье космических пределов, что разделялось и сливалось в единой целое каждое мгновение. Масса было сродни болоту: на ней тут и там надрывались серые пузыри, и на их месте появлялись новые морды, после чего они как бы уходили вглубь, чтобы появится в другом месте. Свет проходил ее насквозь, и человек увидел космическую пыль и туманы, застрявшие в этом нечто. А потом, на скорости, масса подняла переднюю часть своего тело, чтобы покрыть и переварить человека, растворив в неземных соках.

Но вдруг, масса остановилась. Она прекратила движение мгновенно, так что даже едва живой человек отметил эту странность. Последние ярды он бежал бессознательно и совершенно не предавал значения окружению, в то время как перед исполинскими ступенями на земле были начертаны витиеватые иероглифы, подобные которым человек видел издалека на склоне горы. Существо остановилось перед ними, словно ударившись о невидимый барьер, и, издав протяжный булькающий звук, в мгновение ока хлынуло в сторону обрыва. Все это случилось за доли секунды, так что человек даже не осознал что произошло перед тем, как потерять сознание, окончательно лишившись сил. Мечтатель очнулся, когда бледно-желтое солнце коснулось горизонта на Западе, а Западные Пустоши вновь погрузились в серые сумерки. В сознании путник поблагодарил тех, кто в забытых эонах начертил на сухой земле спасительные символы, однако страх перед этими силами так же рос в человеке, ибо волю, способную остановить отродий внешних пределов, он не мог даже представить. Не сотрет ли эта сила и мечтателя, коли он подступится к ней слишком близко? Такие сомнения терзали человека, пока он лежал на ступенях.

Нога путника болела до той степени, что он не мог на нее опереться, в то время как ему предстояло подняться вверх по лестнице, чьи ступени в высоте лишь немногим уступали росту человека. Другие пути отступления были для него закрыты, ибо несомненно, как только он выйдет из под защиты древних символов, та масса вернется из пучин космоса и уже не оставит замедленному человеку шанса на спасение. Решение было принято: мечтатель должен был подняться на запретный пик Зии-Драх и найти на нем монастырь, чтобы предаться неистовым и самоотверженным молитвам верховному жрецу, дабы тот помог ему добраться до восточного края Западных степей. Человек понимал, насколько рискованный поступок он собирался совершить, и что вероятнее всего ему не выйти из монастыря живым. Но он встал. Путник проковылял к первой ступени, над которой его голова вздымалась лишь на фут. Он боялся представить кто этот верховный жрец, если монастырь выполнен в подобных масштабах. Ибо ни одно человеческое или хотя бы единственно-человеческое существо не способно беспрепятственно подниматься по подобным ступеням. Лестницу обрамляли резные перила, но нигде не наблюдалось фресок, вещей обычных для подобных мест.

Мечтатель поставил руки на ступень и подтянулся, перевалив больную ногу на следующий ярус. Это действие далось ему с трудом, и он без восторга вспомнил о высоте горы, чьи склоны начала обхватывать ночная дымка. Человек поднимался очень долго: всю ночь он карабкался по громадным ступеням, лишь изредка делая короткие привалы. Ближе к концу восхождения от постоянной боли путник перестал чувствовать ногу, что стало плохим знаком для него. Ведь даже если он и окажется в обитаемом мире снов, то без ноги поиски придется завершить. К рассвету человек поднялся до того места, где гору охватывала узкая, как ему казалось с земли, полоска. На деле это была шириной в тридцать и высотой в шестьдесят футов дорога, на которой лестница и заканчивалась. Она убегала в обе стороны, и со стороны склона кое где стояли колонны, поддерживающие потолок. Дорога и колонны были вырезаны прямо в скале, и человек подивился мастерству забытых резчиков в камне. Он наугад выбрал путь и поковылял, желая выйти к обратной стороне горы, обращенной к бездне, ведь человек полагал, что главный вход в монастырь находится именно там. Переодически на его пути попадались проходы вглубь горы, но мечтатель не рисковал сворачивать, так как в них царил непроглядный мрак, и эхо его тяжелого дыхания, отражавшееся от стен кривых коридоров, не находило ответа.

Человек шел все дальше и видел, как приближается к космической бездне. С высоты, на которой путник находился, он мог заглянуть за край, но по ясным причинам не решался. Он смотрел на звезды, проплывающие там, но не всматривался в бесконечные пустоты, столь его пугавшие. Пару раз человеку казалось, что внизу мелькали странные тени, но он предпочитал думать, что все это ему только мерещилось. Мечтатель медленно огибал каменную громаду, и вскоре дорога закончилась в том месте, где рукав горы убегал к бездне, образовывая скрытый от остального мира двор. Оттуда, к недоступному для остального мира подножью горы, сбегала другая узкая, но не менее высокая лестница. Она заканчивалась на мощенной песчаником площадке, которая одним своим краем упиралась в бездну, а другим подступала к самому склону.

Та часть ее, что граничила с космосом, была окаймлена резными перилами, чьи балясины напоминали округлые вазы. На другом конце площадки начиналась широкая величественная лестница, по обе стороны от которой, будь то древние стражи, на вырезанных в скале престолах восседали две титанические статуи в митрах. Их ноги стояли на самой площадке, а четыре собакоподобных головы, ибо у каждой статуи их было две, лишь малым уступали заснеженному пику Зии-Драх. Их правые руки были вознесены, и пальцы сложены в некоем жесте, исполненном сакральным смыслом, а левые лежали на ногах, укрытых бесконечными складками их дивных платьев. И человек узнал этих чудовищных горгулей с собачьими лицами, ведь много читал и много слушал. Ибо то без сомнения были безымянные сторожа неведомого Кадата, хранящие покой северных чудес. Мечтатель возроптал перед таким могуществом, ведь если Безымянные силы направили своих слуг для охраны здешних мест, то есть ли у него шанс вознести молитву верховному жрецу? Не будет ли он раздавлен чудовищными сторожами одинокой горы, которые пока что бездействовали?

Лестница, лежащая между статуями, вела к словно бы вырезанному из горы чьими то величественными руками полностью вертикальному склону, где находила конец возле высокого портала, обрамленного таинственными узорами и иероглифами. Помимо основного, в скале было ещё два портала поменьше, отделенных от большего шестью футами колонн и других резных элементов; к ним от основной лестницы прибегали небольшие ответвления. Подобно легендарной Петре, монастырь находился полностью в горе, и только вход, окруженный колонами и арками, являлся миру. На желтоватых фронтонах этой обители древности стояли маленькие статуи, чьи силуэты были слишком уж фантастичными, чтобы человек смог их разобрать или хотя бы запомнить.

Пока человек огибал гору, боль в ноге лишь усиливалась, а ведь теперь ему предстоял длительный спуск и еще более долгий подъем. Он подошел к высокой лестнице и медленно продолжил свой путь. Спуск не дался мечтатель легко. Пару раз путник нечаянно переносил вес на больную ногу, после чего неумолимо падал. Однажды он даже чуть не соскользнул со ступени, что стало бы фатальным в его положении. Однако кое как, превозмогая боль, человек все таки ступил на мощенную площадку, чьи кирпичи, как он заметил во время спуска, тоже выстаивались в иероглифы. Кладка была неимоверно старой, это можно было понять хотя бы по тому, что на песчанике виднелись следы корразии, вызванной космическими потоками. Тут и там обтесанные ветром кирпичи вздымались над площадкой, а между ними пробивались молодые проростки желтоватых кустарников. По краям площадки скопилось много небольших камней, скатившихся с крутого склона горы, а в том месте, где стояли статуи, пьедесталы понемногу осыпались. Все свидетельствовало о том, что зодчие, выстроившие монастырь и уложившие кладку, почили за долго до того, как боги сбежали на недосягаемые пики Кадата.

Человек встал перед очередной лестницей. Он стоял между двумя исполинами, одни пальцы на ногах которых впятеро превосходили его рост. Мечтатель чувствовал насколько ничтожен он по сравнению с этими истуканами и старался не вспоминать о том, что это и вовсе не статуи. Путник посмотрел наверх, его глазам предстала головокружительная череда ступеней, заканчивающаяся проходом, слега озаренным бледным солнцем. На этой лестнице ступени были значительно ниже предыдущих, они доходили человеку только до пояса. Это облегчило путь, и человек, уже привыкший к необычным размерам монастыря, довольно быстро достиг центрального портала. Скорее инстинктивно, нежели обдуманно он выбрал наибольший проход, и с трепетом, абсолютно ясным в его ситуации, человек ступил в сумрачную обитель верховного жреца.

Монастырь был много больше, чем человек себе его представлял. Зала, в которую он вошел, была не менее трехсот футов в ширину и ещё больше в длину. Две колоннады, подпиравшие потолок, простирались от одного края до другого. И мечтатель, привыкший к желтоватому оттенку здешних мест, с удивлением обнаружил, что стволы колонн сделаны из зеленого нефрита. Человек двинулся между двух рядов столпов, оглядываясь по сторонам, и со временем начал замечать, как стены залы испещряли проходы в те коридоры, чьи выходы он видел, когда огибал гору. И хоть снаружи монастыря не было никаких барельефов или фресок, когда глаза мечтателя окончательно привыкли к темноте, он увидел, что потолок, стены и даже части колонн полностью покрыты разноцветной мозаикой. Однако и в ней не угадывалось хоть сколь нибудь примитивных сюжетов. В большинстве она представляла из себя замысловатые узоры, напоминающие звезды или туманности. Но все таки кое где встречались выложенные из маленьких частичек силуэты самой горы, ее стражей и чего то ещё, погребенного под мириадами складок бирюзовой плащаницы.

По мере приближения человека к противоположному краю залы, вокруг начал нарастать запах свежести, словно воздух в том месте и не стоял неподвижно несчетные миллениумы. Мечтатель никогда не чувствовал межзвездного эфира, но почему то ему показалось, что именно так он должен пахнуть. Впереди уже завиднелась стена, но ни алтаря, ни престола нигде не было. Путника это насторожило. Человек боялся, что дорога до священной обители жреца лежит через узкие коридоры, а он не хотел блуждать в них, ибо несомненно это был целый лабиринт. Страхи развеялись, когда мечтатель достиг противоположного конца. Та часть стены была закрыта бирюзовым занавесом, и когда путник попытался его отодвинуть, он почувствовал, что за ним есть проход. Человек остановился, он прекрасно понимал, что ждет его за завесой, и неимоверно боялся грядущей встречи. Мечтателя страшил не сам жрец, а то, какая участь может постичь его, ведь забвение не всегда означает смерть… Человек попытался вспомнить все нужные слова и песнопения, чтобы задобрить древнейшего, но даже так он не был уверен, что возвратится из за занавеса.

Путник раздвинул складки полотна и разом вступил в сумрачную комнату. Он сразу упал на колени, опустив голову к полу, но даже за это единое мгновение человеку удалось охватить взглядом святыню. Помещение было круглой формы и много меньше той залы, из которой мечтатель пришел; из нефрита сложены были и стены, и потолки его. В центре, в тридцати футах от мечтателя, возвышалась, как ему вначале показалась, колонна, словно бы обрезанная пополам. Она была в три ярда высотой и оканчивалась широкой треугольной плоскостью. Только потом человек понял, что это была вовсе не колонна, но огромный алтарь, не предназначенный для жрецов людей. За алтарем стоял невероятных размеров престол. Он возвышался над полом: к нему вели многие ступени, подобные по высоте тем, что вели в сам монастырь. И на престоле восседало то, что являлось верховным жрецом. Человек не увидел его, ибо жрец был полностью покрыт лазурной вуалью, закрывавшей чуть ли не весь престол целиком. За то мгновение он различил только выступ на ткани, покрывавший, как человек подумал, колени древнейшего. Это было все, что мечтатель успел увидеть перед тем, как удариться в безудержные и бесконечные молитвы.

Долгие часы путник взвывал и воспевал древние песни и стихи, дабы выказать свое почтение. Несчетное время он возносил руки, складывая пальцы в особых жестах, так и не решившись оторвать взгляд от пола. Однако, казалось, его бесконечные молитвы не возымели никакого успеха. Жрец не сдвинулся со своего места, и человек даже не слышал движения ни одной складки. В конечном итоге, после многих часов моления, обессиленный мечтатель рухнул на пол. Он лежал с закрытыми глазами, и перед его мысленным взором проносились самые разные образы. Человеку мерещились вещи, подобные тем, что были выложены мозаикой на стенах монастыря, однако теперь он находил в них глубочайший смысл и не понимал, как не видел его раньше. Каждая деталь встала на свое место и сыграла свою ноту в неземной мелодии, открывшей мечтателю взгляд на космос. А потом в комнате, завешенной бирюзовой завесой, вновь появился тот самый запах свежести, и окончательно свел человека с ума. Его тело обессилено лежало на холодном полу, а сознание парило, словно бы растворенное в тысячах ветров.

Он не помнил, как лазурные складки зашевелились, спускаясь с престола; в его сознании не отразилось, как чудовищная лапа верховного жреца едва было не схватила его, чтобы раздавить. Человек помнил лишь о том, как сквозь завесу заструился необузданный ветер космических сфер, после чего жрец отпрянул, и вслед за непродолжительной паузой раздалась заунывная песня флейты со стороны престола. Причудливые модуляции были обращены не к человеку, который в то время бессознательно лежал на полу, они шли в пустоту густого эфира. И мечтатель слышал эту мелодию, шедшую к его сознанию сквозь нескончаемые пространства. А потом в комнату ворвались потоки красного газа, окутав и растворив в себе тело и сознание мечтателя. Они подхватили его и разом вынесли из древнего монастыря, унеся к далеком звездам, не лишив человека при этом ни зрения, ни слуха, ни обоняния. Однако мечтатель не запомнил как парил бестелесным призраком с разноцветными газами, ибо перед тем, как вылететь из монастыря, он вновь взглянул на то, что было верховным жрецом. На то существо, которое беспрепятственно восходило по ступеням высотой с самого человека; на то существо, чья длинная семипалая лапа торчала из под полотна. Но самое ужасное было скрыто в ином, ибо то, что человек принял как складку на коленях, для жреца было не более, чем складкой на его длинном и широком подбородке.

Мечтатель думал об этом все то время, что парил, будучи растворенным в алом тумане Хлгат. В просторах космоса, пока человек преодолевал невообразимые расстояния, он видел и другие цветные туманы: фиолетового газа Снгака и черного Шанстра, но ему не удалось вести с ними беседу. Оказалось, что красный газ первым явился на молитву верховного жреца, который в свою очередь попросил его переправить мечтателя к берегам океана грез. Газ сообщил человеку, что жрец рассказал ему куда больше, но он не может поведать об этом человеку. Хлгат был призван в роли провожатого и только им и являлся. Когда человек вновь пришел в сознание, он увидел как под ним проносятся сотни и тысячи миль безжизненных земель западных степей, на которых не было ничего: ни воды, ни жизни, ни даже смерти. Только тогда пилигрим в полной мере осознал, насколько огромный путь он должен был преодолеть, и поблагодарил судьбу за то, что та явила ему очередное чудесное спасение.

Через долгое время впереди на востоке завиднелась череда зеленых гор, а за ними бесконечные валы морской поверхности. И человеческому глазу, уставшему от ужасов и однообразия западных степей и уж тем более западных пустошей, было приятно это зрелище. Ибо на берегу Океана грез мечтатель видел как распустились сотни цветов, а ещё дальше на севере к небу вознеслись два пика, соединившиеся в арке и создавшиеся залив Минат-Таа, на чьих прибрежных склонах под горой Тлар нашел себе место благословенный Лирлаирон, сложенный из мрамора. И подле тех гор, что являлись южным ответвлением первой стены Биллейнианских хребтов, уже не имевших их волшебства, красный газ оставил человека. Хлгат вернул мечтателя на землю на холмах, предшествующих горам, и сам разом исчез. Путник сам не понял, как это произошло, ибо его тело появилось из воздуха, а сознание резко заключилось в прежние границы. Однако он не стал долго размышлять на эту тему, только ещё раз помолившись верховному жрецу после того, как обнаружил, что его травмированная нога полностью зажила.

Человек, впервые с его прихода в сновидческий мир, оказался близок к краю широких снов. Западные степи остались на западе, и чтобы покинуть их мечтателю надо было только перейти пологие, поросшие вишневыми деревьями и лилиями горы. И от одного вида их путнику хотелось броситься в пляс, ибо никакие угрюмые и однообразные красоты западных степей не сравнятся с непревзойденными чудесами общего сновидческого мира. Человек вспомнил слова демона долины, который утверждал, что ему не найти мечты в землях за Биллейнианом, и осознал, что дух был прав. В тех землях не осталось истинных грез, ибо людские создания испортили их своими грехами. И мечтатель, окончательно разочарованный в степях запада, решительно двинулся к высящимся перед ним горам. Он думал, что возможно сами степи так влияют на людей, что те не способны внимать истинным грезам, а в свою очередь в местах, где боги земли правят исправно, такой проблемы нет. Человек решил вновь попытать удачу в своих поисках, но теперь уже в благословенных землях. Он помнил слова демона долины о прекрасном Лирларионе и решил отыскать этот чудесный город.

Мечтатель миновал холмы и подошел к подножью гор. Перед ним вознесся лес вишневых деревьев, усеянных розовыми цветами, а их стволы овивали виноградные лозы с крупными, налитыми соком гроздями красного, зеленого и даже розового цвета. До ушей мечтателя со всех сторон доносились сказочные трели Чарийских птиц, обитавших только на местных склонах, и он даже пару раз видел этих черных крошечных созданий, отсвечивающих ярко-синим при полете, порхавших меж крон. Горы были пологими, и потому человек без труда преодолел первую череду, оказавшись в длинном ущелье между двумя рядами скал, по чьему низу протекал еле заметный ручеек, укрытый от посторонних взоров густыми зарослями папоротника. Мечтатель остановился в тени деревьев возле воды, он испил из кристально чистого источника и лег на мох невдалеке, устремив свой взгляд на восставшие из-за горизонта звезды. Ночи подле Океана грез всегда теплы, и потому человек быстро погрузился в сон, наблюдая за движущимися огоньками на северных склонах.

По утру путник миновал ручей и двинулся в сторону севера, ибо именно там он увидел прекрасный город, окруженый горами. Он мнил, что таинственные огоньки должны были быть его предвестниками, и так оно и оказалось. Взобравшись на очередной уступ, человек обнаружил лагерь собирателей винограда и вишни. Диковинные люди с широкими глазами и длинными волосами носили витые из лозы корзинки, наполненные спелыми ягодами. Они с почтением встретили путника, накормив его свежим хлебом и напоив вином, сделанным из того самого винограда, что они собирали. Это и вправду оказались жители мраморного Лирлариона, и когда собиратели узнали, что человек держит путь в их родной город, те с радостью поделились важными в этих краях советами и указали мечтателю нужную тропу.

Местные удивились, когда узнали откуда человек пришел, и даже самый старый из них сказал, будто впервые слышит о том, что кто то вернулся из земель за горами, так собиратели называли Западные Степи. Длинноволосые люди сказали, что местные горы по большей части безопасны, если не уходить на дальний север, к основной череде Биллейнианских хребтов. Там, по их словам, склоны покрыты пещерами, и в них живут отвратительные жуки Бтулы, нападающие на одиноких путников, если они приближаются к их пещерам. Но в тех местах куда меньше винограда, и потому туда никто не ходит, а раз мечтатель держит путь в Лирларион, то и беспокоиться ему не о чем; так сказали собиратели.

Поблагодарив людей, мечтатель двинулся по еле заметной тропинке меж толстых кривых стволов, неся в самодельной корзинке бурдюк с вином и несколько кусков хлеба, которыми собиратели великодушно поделились. Дорога вела через ещё одно ущелье, которое в свою очередь уже было последним, и когда человек взошел на противоположную стену гор, он стал первым, кто вернулся из Западных Степей, минуя Биллейнианские хребты. Его взгляду открылся вид на бесконечный океан, вечно окутанный дымкой и залив, имя коему Минат-Таа. Мечтатель впервые смог разглядеть его, и только тогда осознал всю необузданную красоту этого места. Гора Тлар являлась частью той же системы, и два ее рукава, как то было на горе Зии-Драх, словно крепостные стены отделяли клочок земли от остального мира. Когда же рукава доходили до океана, они резко вздымались над землей, образовывая титаническую арку, на вершине которой стоял маяк, покрытый лозами, указывающий путь для кораблей со всего мира снов. Вход в залив был узок, только две галеры могли разминуться в нем, но зато сам залив вмещал в себя многие десятки каравелл, галеонов, а обычных рыбацких лодок было невозможно и счесть.

Сам Лирларион был воздвигнут на прибрежных слонах этого уединенного места, и бесконечные мраморные дома с фронтонами и золотыми куполами убегали вверх от покоящихся вод океана. Несчетные минареты устремлялись ввысь на шедших под углом улицах этого мраморного миража, чья красота казалась попросту невозможной. В самом низу, у причалов, из труб таверн поднимались столбы серого дыма, и даже до человека доносился гам многих моряков, купцов и путешественников. На пирсах сушились рыболовные сети все в разноцветных водорослях, а по соседству умелые мастера разделывали десятки рыб, отправляющихся на повозках в таверны и храмы. Дома и улицы поднимались вверх по склону до плато, которое шло вровень с рукавами горы. Это было единственное место, которое окружали крепостные стены, и на нем человек не увидел ни одного дома.

А ко всему прочему ещё добавилось и чудо момента, ибо солнце начало скрываться на западе в то время, когда человек взошел на вершину хребтов. И шпили, купола, мрамор и вода в гавани подернулись благородным багрянцем, отразив в себе последние лучи солнца и пробудив в мечтателе воспоминания давно забытого, а возможно и вовсе принадлежащего не ему, прошлого. И не было места в мире снов прекраснее для человека в то мгновение, ибо все его переживания и страхи разом рассеялись, и осталось одно лишь умиротворение, принявшее путника в свои объятья. Вся эта неописуемая красота предстала перед глазами мечтателя, который так и стоял над морем на зеленых горах, и он, возроптав от восторга, едва ли не бросился вниз по склону узкой тропы, которая вела к главным южным воротам, расположенным на плато.

Человек дошел до платиновых врат глубокой ночью, когда луна едва отражалась на глади Океана Грез из-за ночных туманов. Он было хотел войти в чудесный город, дабы найти место для ночлега, как вдруг его остановил стражник в синем шёлковом костюме и заставил помолиться Великим Богам земных снов. Мечтателя это удивило, но он и сам был не прочь поблагодарить великих после его долгих скитаний в Степях. Путник пал ниц и вспомнил всех, правящих на неведомом Кадате, после чего стражник распахнул тяжелый засов и отворил небольшую калитку, через которую человек и попал в Лирларион. Он ступил на ониксовую площадь, на всем зеркально гладком просторе которой невозможно было найти ни единой пылинки или клочка ослиной шерсти. Площадь занимала все плато, и с одной стороны ее ограничивал склон величественного Тлара, а с другой — мраморные перила, перевесившись через которые можно было взглянуть на погружённый в сон город и тихие воды гавани.

Но человек решил идти дальше, в надежде найти достойное место для ночлега, и вскоре приблизился к центру плато, где возвышался величественный памятник Килура, первого короля мраморного чуда. Из розового мрамора был вырезан один из пяти великих монархов прошлого, а под тяжелыми веками его, отражая лунный свет, блестели два рубина. Там же начиналась и широкая улица, сбегавшая до самых гаваней, и по ее сторонам, возле домов, в чьих окнах горели восковые свечи, всюду стояли навесы. У некоторых прилавков, хоть людей на улице уже и не было, все еще сидели большеглазые мальчишки продавцы, которые всеми силами пытались не уснуть. Однако все таки большинство лавок давно закрылось, и товаров на витринах нигде не было. Спросив дорогу у одного из мальчиков, мечтатель свернул с главной улицы в один из переулков, и пока шел по узкой дороге, наблюдал за людьми, сидевшими на террасах на плоских крышах своих домов. Склон Тлара был крутым, и потому дома в Лирларионе строились один над другим, разделенные только небольшими переулками, по одному из которых и шел человек.

Дойдя до нужного здания с золотым куполом на крыше, мечтатель постучал в тяжелую дверь из вишневого дерева и обратил внимание на то, что над входом висела статуэтка одного из богов. Ему открыл доброго вида мужчина, который вместо приветствия произнес короткую молитву. Мечтатель ответил тем же, вновь удивившись местным обычаям, но когда хозяин отошел от прохода, великодушно пригласив путника внутрь, он не раздумывая вошел. Человек оплатил свое проживание в таверне бурдюком вина, к которому так и не притронулся, и поднявшись на второй этаж вместе с мужчиной с ключами, расположился в своей комнате. И когда мечтатель лег на мягкую, набитую шерстью выращенных на склонах Тлара баранов, кровать, он уснул с видом на светящиеся в ночи лозы, свисавшие с каменной арки, и спящую гавань, из харчевень которой доносились едва слышимые песни раскосых моряков. Тогда он впервые за долгое время подумал, что наконец нашел то самое искомое место, где люди еще помнят как мечтать. Ибо воистину, не знавшие истиной мечты не способны воздвигнуть на девственных склонах горы подобное чудо, полное красот и умиротворения.

Солнце уже стояло высоко, когда мечтатель проснулся в пропахшей горными травами комнате. И теперь, при свете дня, вид из окна предстал человеку совсем другим, но от этого он не был менее прекрасным. Ибо солнце играло бликами на бесконечных балюстрадах, колоннах и дворцах и наполняло город тем самым волшебством, которому несут службу восемьдесят жрецов в венках из орхидей у подножья горы Аран. Человек вышел из таверны и по узкой дороге вернулся обратно на главную улицу, чей гам он давно заслышал. Улица полнилась повозками с запряженными в них ослами и людьми из самых разных уголков страны снов. Человек встречал и узкоглазых моряков Инкуанока, что приплывали с глыбами оникса на кораблях, и добродушных купцов из Бахарны с резными поделками из застывшей лавы, и даже людей с пурпурных галер, прибывших из Зара, края позабытых снов. Но тут были не только те, что приплыли по морю. Раз мечтатель видел караван, пришедший из далекого Ринара, миновавший на своем пути едва ли не весь сновидческий мир. А еще он разговорился с купцом, по его словам и вовсе явившемся в Лирларион из Кландилира с грузом ценных камней, которым надлежало быть инкрустированными в золотые купола города.

Жители Селефаиса, ювелиры Дайлат-Лина, камнетесы Трана, продавцы яшмовых кубков из Иларнека — все были на просторной улице, и все были заняты. Они прибывали сюда, дабы выменять свои чудные товары на исписанные вазы с самыми разными винами, ибо то была гордость Лирлариона. Во всех Шести царствах ценились виноградные и вишневые вина, сбродившие на склонах Биллейнианских хребтов, ведь ни в каком ином месте так не поспевают плоды, как на солнечных утесах загадочных гор Запада. И потому все прилавки были уставлены вазами. Среди них было много таких, которых кроме как на повозке и не увезти, а по соседству стояли совсем маленькие, предназначенные для переноски в руках.

Чем ближе мечтатель спускался к порту, тем плотнее становилась толпа. На причалах яблоку негде было упасть, а мягкий морской аромат перебивался запахами специй и свежей рыбы. Человек было дошел до берега, как вдруг со стороны склона, заглушая весь шум базара, раздался оглушительный удар колокола, которому вторила заунывная песнь арфы. Путник невольно вспомнил содалитовый кратер, когда толпа разом бросила все свои дела и устремилась вверх по улице. Мечтатель, оторопевший от увиденного, тоже пошел по направлению к плато, и скоре нагнал остальную часть людей. Их шествие закончилось на главной площади, там где стоял памятник Килуру, и то, что человек не увидел. На плато стоял главный храм города, чьи исполинские врата из порфира ныне были открыты. Все люди города, казалось, собрались здесь и пали ниц, в то время как из темного предела храма послышался звонкий гул шагов. Из ворот вышел человек, облаченный в мантию цвета океанских вод, что была прошила золотыми нитями. На ногах его были сандали на высокой подошве, которые и цокали каждый раз, как он ступал. Голову фигуры венчала риза в тон закату, а в руках жрец нес большую глиняную чашу, из которой поднимался красноватый туман.

Люди вокруг мечтателя начали молиться, все на свой лад. Каждый вспоминал тех, кто более всего почитался в их городах, в то время как жрец, вознеся чашу над головой, упал на колени и поочередно вознес славу каждому из великих богов. Весь ритуал занял не более десяти минут, но когда жрец наконец то встал, глиняный сосуд был пуст. А потом, словно ничего и не было, многоликая толпа вновь вернулась к своим делам, и безмолвный город в единое мгновение наполнился шумом. На человека произвело впечатление увиденное им, и он подумал, что ему ещё придется смириться со многим, коли тот захочет остаться на прибрежных склонах Тлара. Так прошел первый день жизни мечтателя в прекрасном городе на берегу Океана грез.

Человек принял решение остаться в Лирларионе, дабы побольше узнать о помыслах местных жителей. А чтобы исправно платить хозяину таверны за проживание, он на следующий же день явился в винодельни, выпросив себе работу по сбору винограда, а позже и вишни с лимонами, росшими на северных плантациях. Мечтатель просыпался задолго до рассвета, когда восточный окаем неба едва багровел, а воздух полнился ароматами морского прибоя и ночной свежести. Он шел к северным вратам, где встречались собиратели, и верхом на осле отправлялся по истоптанным дорогам вверх по склонам Биллейнианских хребтов. Весь день человек проводил в тени величественных деревьев, наблюдая за красотой природы и слушая жужжание ленивых шмелей, неспешно перелетавших с одного цветка вишни на другой. А с приходом ночи, если та заставала собирателей далеко от города, люди разводили костер на одном из уступов и подолгу рассказывали друг другу невероятные истории и сны, полные неописуемых красот. Так человек узнал о прекрасных яшмовых террасах Кирана, что сбегают к водам поющего Украноса, и о великой пустыне Р’таи, в чьем центре возвышается громада неприступной горы Цорх, вершина коей навечно застлана облаками.

Сезон винограда сменился сезоном вишни, и мечтатель с плетенной корзиной наперевес взбирался на вершины деревьев, чтобы отобрать самые спелые и сладкие ягоды, впитавшие солнечных лучей более остальных. С верхних веток он смотрел вниз на вечно спящий океан и еле слышно напевал мотивы, сами по себе приходящие в его голову. А затем на отвислых склонах севера поспели лимоны, и человек срезал налитые соком плоды ножом с загнутым лезвием, сбрасывая их людям внизу. Так прошел год, а человек все еще жил в прекрасном Лирларионе и не видел в нем изъянов. Дважды в день человек приходил на главную площадь перед храмом и молился великим богам. Со временем он перенял привычку местных встречать друг друга молитвой, и уже сам перестал замечать это. Путник все время общался с товарищами, в чьих речах о мечтах он усматривал то же рвение к прекрасному, которое имел он сам. Они размышляли о бескрайних лугах и непреодолимых горах, о красивых дворцах и устремившихся в небеса минаретах, каждый раз прося богов даровать им это после смерти. В их помыслах не было и намека на ту пустоту мечты, которая наполняла жителей безымянного города, и в ту же очередь они открыто говорили о своих грезах, не скрывая их от других, подобно детям Афрата. Лирларион принял мечтателя, единственный за все время его странствий.

Так за работой прошел ещё один год, человек много странствовал и много видел за это время, в том числе редкие корабли с вином из Унеи, города лютни и танцев. Раз в год, в день Антлара, когда врата храма открылись для всех, он входил в его пределы, отделанные изнутри лазуритом, и неистово молился перед алтарем и кафедрами с восседавшими на них жрецами. Однако со временем его мечты изменились. Ранее, хоть человек и почитал Великих правителей земных снов, он не уделял вере столько времени. Путь к недосягаемым восторгам его грез всегда был одинок, и только он один мог пройти его, не ожидая помощи свыше. Человек всегда сам искал и строил свои мечты, и считал, что по иному быть не может. В свою очередь после двух лет жизни на прибрежных склонах Тлара, где услад и наслаждений было в избыток, путник заметил, что тот потерял былое рвение. Он все более полагался на бездумные молитвы, которые по его разумению должны были принести ему счастье. Человек ждал, что мечта сама придет к нему, если тот будет почтенно служить богам, и что кроме желания для этого ничего и не надо. Но если сам мечтатель смог заметить изменения, то окружающие его люди совершенно не понимали о чем он говорит. Путник увидел, что хоть местные и знают о чем мечтают, они не были готовы пойти на что либо ради своих грез. Длинноволосые люди предавались молитвам, они только говорили и просили, но когда человек спрашивал жителей об их пути поиска, они лишь пожимали плечами, утверждая, что все им достанется и так.

Все дошло до того, что мечтатель начал вступать в открытые и долгие спор с жителями Лирлариона. Человек не желал покидать чудесный город мечты, ибо то было единственным местом, где его приняли. К тому же путник ценил местных за их доброту и открытость мечты и считал, что из всех, кого ему довелось повстречать, они были наиболее приближены к той самой грезе, о которой человек сам размышлял. Он желал донести людям истину, чтобы как и прежде беспечно жить на прибрежных склонах, но теперь уже среди тех, в чьих головах по правде живет настоящая мечта. Человек думал, что это будет не так сложно, ибо он никогда не говорил об полном отказе от веры. По мнению мечтателя вера должна давать надежду и помогать, но никогда не становиться центром и основной жизни и заменой любым доводам разума. Он каждый день говорил об этом, подобно пророку, явившемуся просветить заплутавший у самого выхода из темной пещеры народ. Однако его попытки привели к совершенно иному, куда более печальному результату, чем тот, на которой человек рассчитывал.

Однажды утром, когда мечтатель только проснулся на рассвете, дабы идти на вишневые склоны, у входа в таверну он встретил человека, облаченного в бирюзовую робу и венчанного ризой из розового золота. То был жрец, но не тот, кого человек видел каждый день на площади, а один из юных новоначальных, исполнявших грязную и не самую приятную работу в монастыре. Юноша поприветствовал путника привычной молитвой и сообщил, что он был прислан верховом жрецом, дабы провести человека в храм. Мечтатель удивился подобному, ибо до этого ни разу не вступал в контакт ни с одним из представителей веры Лирлариона, и нынешний вызов показался ему неожиданным и странным. Тем не менее человек проследовал за жрецом вверх по улице до площади. Створки храма были открыты, хотя в тот момент совершенно точно не производился никакой ритуал, а значит, что они распахнулись для них двоих. Путника потрясло подобное почтение, ведь главные врата открывают только для верховного жреца и раз в год в день Антлара, а в остальное время жрецы входят в храм через маленькие двери со стороны. Минуя порфировые створки, человек оказался внутри храма, где ранее бывал лишь дважды. Однако жрец не повел мечтателя в знакомые ему комнаты. Напротив, по узким коридорам он направился в неизвестные пределы в глубине горы, а человек, словно зачарованный, исправно следовал за ним, все еще пребывая в шоке от неожиданного события. Он даже не мог подумать, для чего верховные вызвали его, обычного человека, в свои самые тайные чертоги, где со времен строительства храма не бывало простых людей.

Юноша ввел человека в вырубленную в камне комнату. Напротив входа, от стены до стены, в ней находился огромный стол, уставленный самыми дивными и разными яствами, о которых человек даже не мог подумать при его скромной жизни в Лирларионе. Во главе восседал верховный жрец, которого мечтатель видел каждый день, а по сторонам от него — многие другие служители, уставившие свои взоры на путника. Человек подумал, что в комнате собрались все служители храма. За столом он увидел два свободных места и рассудил, что стулья по видимому для них, ныне пришедших. Верховный жрец поднялся со своего места и поприветствовал человека в привычной для него манере. Он просил садиться и начинать трапезу, словно бы не заметив вопроса человека о причине такой щедрости.

Мечтатель повиновался, с легким недоверием беря тушенное в вишнях мясо выращенных на местных склонах баранов. Вскоре в комнату внесли на трех покрытых бронзой подносах запеченную с лимонами рыбу, пойманную не ранее, чем тем же утром. Все закончилось тем, что из прохода за спиной послышался приятный запах свежей выпечки, и слуги принесли ещё дышавший жаром печи храмовый хлеб с прожилками изюма. Увлеченный диковинной трапезой, человек и не заметил как остальные жрецы перед каждым новым блюдом произносили тихие молитвы. Долгое время в комнате, не считая бряцания тарелок и столовых приборов, царила тишина, пока наконец верховный жрец вновь не заговорил с человеком, напрямую выказав свое познание о спорах мечтателя с местными. В выражении его лица, путешественнику показалось, на мгновение промелькнула искра призрения, после чего жрец попросил объясниться. Человек наконец то понял цель такого неожиданного вызова, и где то в глубине его души поселилась крупица тревоги за собственное положение. Тем не менее мечтатель рассказал все то, о чем говорил десяткам других жителей Лирлариона. Он долго пытался объяснить увенчанным ризами свои мысли, пока те в свою очередь лишь разочаровано покачивали задранными головами. Человек видел, что его речи не имеют успеха, и потому закончив, в келье вновь повисла тишина.

Какое то время участники разговора просто смотрели друг на друга, пока в конечном итоге верховный жрец опять не подал знак рукой и один из слуг не скрылся во тьме прохода. Вскоре он появился с огромным резным рубином в руках, который оказался полым и служил в храме как бутыль для вина. Тут же были выставлены хрустальные бокалы, и жрец сказал человеку угощаться во имя богов, дабы разговор шел охотнее. И когда путник отпил сладкого вина, которое совершенно точно не было сделано из местного винограда, его голова вдруг резко потяжелела, а перед глазами замелькали видения джунглей, незнакомых человеку по миру снов. Тело мечтателя обмякло и более не слушалось, но так как он сделал лишь один глоток злосчастного вина, его сознание все ещё оставалось заключенным в прежних границах, и человек мог все слышать, чувствовать и частично видеть. Жрецы же разом поднялись со своих мест и набросились на путника, туго связав его руки и ноги заранее заготовленной веревкой, приговаривая самого разного рода колкости, относящиеся к теме их разговора.

Тут же десяток крепких мужчин подхватили ослабленного человека и потащили по бесконечным коридорам храма ещё глубже в гору. Процессия долго петляла в извилистых подземельях, все время насмехаясь над человеком и угрожая ему самыми разными способами. Путник и не пытался запомнить дорогу, ибо ни на потолке, ни на стенах не было ничего, что могло бы отличить один коридор от другого: только бесконечные арки проносились над ним. Наконец час спустя толпа остановилась возле ровной стены с вмурованным в него кольцом, возле которой мечтателя просто бросили, на короткое время переключившись на дверь. Жрецам потребовались все их силы, дабы лишь приотворить каменную плиту достаточно, чтобы туда поместился человек. Тогда они выбросили беспомощного пленника во тьму открывшегося прохода, напоследок с издевкой пожелав удачи ему выбраться оттуда живым без помощи богов, после чего захлопнули дверь. Находясь лишь наполовину в сознании, человек ещё долгое время слышал удаляющийся топот шагов, гулким эхом отдававшийся в пещерах. В это мгновение он оказался совершенно один связанный в кромешной тьме и тишине и неизвестности где то в глубине горной системы. И только тогда человек, ещё находящийся под влиянием отравленного вина, в полной мере осознал свое положение, из которого, как ему казалось, не было выхода.

Мечтатель не мог понять сколько времени прошло с того момента, как каменная плита захлопнулась. Человеку чудилось, будто он лежал связанным целую вечность, прежде чем его сознание наконец полностью прояснилось. Он все ещё пребывал в неописуемом шоке после случившихся событий и корил себя за то, что повелся на столь очевидный обман. Конечно речи человека достигли ушей жрецов, ибо улицы должны быть полны их соглядатаями. И на что рассчитывал мечтатель, в одиночестве отправившись в место, куда не дозволено попасть ни единому простому смертному, он сам сказать уже не мог. Теперь план жрецов, истинных властителей города, представлялся ему ясным, они просто избавились от мешающего им человека, как в прошлом, должно быть, избавлялись от сотен других. Но одного человек не мог взять в голову, почему они просто не убили его. К чему это пленение, которое, несомненно, вызвало куда больше хлопот, чем могли бы принести тихий рок и месть?

За этими раздумьями мечтатель не заметил, как силы полностью вернулись к нему. Он принял первые попытки к освобождению, после чего с удивлением осознал, что узлы, завязанные у него на запястьях и ногах, вовсе не тугие, как ему то показалось в момент пленения. Более того, после незамысловатых движений руками веревки сами развязались, и человеку оставалось лишь освободить свои ноги, что тут же и было сделано. Мечтатель перестал что либо понимать. В чем была идея гнусных жрецов, если путы человека не смогли бы сдержать и ребенка? Сомнения путника подкрепляло еще и то, что из глубины пещеры до него доносились еле ощутимые потоки ветра, которые указывали на наличие дальнейших проходов в цепи коридоров. В голову человека начали закрадываться куда более страшные опасения насчет того, в каких подземельях он мог оказаться, ибо сновидческому миру было известно лишь об одном лабиринте пещер, простирающимся под Шестью царствами. О бесконечных склепах Зина, где во тьме кровожадные гиганты Гуги охотятся на сторожких Гастов, на тех существ, чью историю человек лично видел, выгравированную на створках исполинских врат в Афрате.

Если принять эту теорию во внимание, думал человек, то тогда его пленение не казалось чем то нелогичным. Даже наоборот, сколь изощренна была предлежащая мечтателю судьба! Его бросало в дрожь лишь от одного воспоминания о тех отвратительных существах, передвигающихся по кенгуриному во мраке. Однако если путник и находился в склепах Зина, он должен был быть в самых верхних их закоулках, и тогда гасты не представляли для него особой угрозы, обнадеживал себя человек. Как бы то ни было мечтатель поднялся на ноги. Он даже не стал пробовать отодвинуть массивную плиту, отделявшую его от пути назад, и шагнул во тьму пещеры. Глаза человека за долгое время привыкли к темноте, поэтому он смог дойти до противоположного края пещеры, минуя столпы сталагмитов и сталактитов. То и дело он наступал в лужи скопившейся ледяной воды, из-за которой воздух был настолько влажен, что одежда мечтателя насквозь промокла ещё когда он лежал связанным.

Он вошел в коридор, чья идеальная форма выдавало его не природное происхождение. Человек осматривал стены хода, но не замечал на них ни одного следа долота или других инструментов, похоже они были выстроены настолько давно, что ветер и вода стерли все следы людского или другого разумного существа. Коридор вечно петлял, то поднимаясь, то опускаясь, и нередко разделялся на несколько дорог. Путник ориентировался только на еле ощутимые порывы ветра, всякий раз останавливаясь у развилок, пытаясь уловить дуновения застоявшегося воздуха. Он шел в полной тишине, которую нарушали лишь редкие капли воды, сочившиеся сквозь потолок через маленькие трещины. Мечтатель не мог точно определить спускается ли он глубже или все таки идет в сторону поверхности, что пугало его, ибо ни в коей мере он не желал входить в мир подземных кошмаров и ужаса, где правит косматый старик Ноденс, и имя коему Великая Бездна.

Однако тот факт, что со временем дуновения становились сильнее воодушевлял человека. Это означало только одно: он приближался к большому открытому пространству, а так как мечтатель не находился слишком глубоко под землей, то вряд ли была другая пещера. В одном месте коридор обвалился, частично засыпав проход, и тогда человеку пришлось ползком пробираться под завалами, надеясь на то, что глыбы не обрушатся до конца. Когда путник миновал преграду, в его лицо и вовсе ударил настоящий порыв, предвещавший о скором освобождении. Но стоило только мечтателю броситься дальше по коридору, как плата за его чрезмерную радость сразу была отдана. Впереди и вправду показался белый свет, который известен только наземному миру сновидений, однако в его лучах в пределе пещеры двигалось то, что человеку пришлось не по душе. Он не мог сказать точно что увидел, хоть оно и было гигантских размеров, на равне с коровой. Существо напоминало жука с десятью лапами, на каждой из которых было по несколько зазубрин. Оно непрестанно перебирало ими, издавая отвратительные шаркающие звуки, и, казалось, пока не замечало мечтателя. В темноте проема тяжело было разглядеть его лучше, и путник лег на пол в надежде на то, что он дольше останется незамеченным для странного существа.

Несомненно человек понял что то было за создание, ибо достаточно долго жил в прекрасном Лирларионе, чтобы запомнить слухи об огромных жуках Бтулах. Он вспомнил, как и сам видел одного из них издалека, когда работал на самых северных плантациях, и это воспоминание не обнадеживало. Мечтатель слышал много историй о том, как Бтулы своими чудовищными жвалами разрывали на части ни о чем не подозревающих сновидцев, остановившихся на ночлег в тени гор. А ведь то делали жуки, вылезшие наружу, а что могло произойти в самом их логове, человек и подумать боялся. Тот жук, которого он видел, свернул в один из проемов и скрылся от взгляда. Путник затаился, он не знал как ему лучше поступить. Человеку было известно, что днем Бтулы практически не покидают пределов своих пещер, и потому если он прорвется к выходу, то будет спасен. Но с другой стороны его шаги услышат сразу, и в узком коридоре, хоть и занимающем только триста футов, от проворных Бтулов, способных передвигаться и по стенам, мечтатель не убежит.

Человек прислушался. Шарканье удалялось, Бтул по видимому был только один, но и тот уходил в дальние части пещер. Мечтатель принял решение ползти как можно тише в сторону выхода, не срываясь на бег без особой необходимости. Он полз на локтях, минуя фут за футом, приближаясь к свету. Когда мечтатель достиг того места, где скрылся Бтул, он взглянул в уходящий в сторону коридор, однако, не заметив в нем опасности, продолжил осторожное движение. До выхода из пещеры оставалось не более ста футов, и путник уже было хотел с облегчением выдохнуть, как вдруг вдалеке он вновь различил еле слышимый шаркающий звук и насторожился. Человек заторопился, поднявшись на ноги, но все еще не смея бежать: он шел медленным шагом, с ужасом осознавая, что шарканье приближается из того прохода, который он миновал. Когда звуки эхом отдались в его коридоре, а до света оставались жалкие десятки футов, человек не выдержал. Он решил, что не желает смотреть на отвратительных Бтулов, озаренных лучами солнца, и сделал резкий бросок в сторону выхода, вылетев на зеленые склоны Биллейнианских хребтов, кубарем покатившись вниз.

Человек долго летел по склону, не в силах за что то зацепиться, пока в конечном итоге не остановился возле самых вод Океана Грез. По видимому весь путь мечтателя, проделанный им в пещерах, был направлен на север, и теперь он находился возле основной череды Биллейнианских Хребтов, где не щебечут птицы и где из грота Вурмистра доносятся неясные звуки. Теперь, когда мечтатель наконец находился в безопасности, его душу наполнила печаль. Однако он не решился возвращаться в чудесный Лирларион, в котором путник столь разочаровался. Человек не колебался, об этом не могло идти и речи, он решил идти на север, ибо понял, что проблема и раньше была далеко не в Западных Степях и их дурном влиянии. Он выбрал тот путь, что давно звал его, еще в далеком Афрате. Мечтатель был уверен, что там лежат истина и нетленные грезы, под сводом вечной ночи и увенчанные короной тысячи звезд.

Мечтатель вновь поднялся на ноги и направился вдоль поросших лилиями хребтов. Он шел долго, дольше чем следовало бы ожидать. Путник миновал то место, где когда то многие года назад его оставил поток космических ветров и где начался его неимеющий конца поиск. Ныне он горевал, что тогда ослушался голос сфер, ибо понимал, что тот был прав. В мире грез не осталось настоящей мечты, ровно так же, как и в сером мире пробуждения. Спустя еще несколько дней Биллейнианские хребты оставили берег Океана грез и затерялись на севере, растворившись в холодной дымке тамошних просторов. Однако мечтатель не последовал за коварными пиками, уйдя на восток, ибо знал, что Северная граница Биллейнианских хребтов граничит с морем Великих Холодов за землями Зобна и чудовищным ледником Локлоноса.

Вместо этого путник направился вглубь континента, в сторону полей, которые местные именовали Сарийскими садами. Через них мечтатель рассчитывал уйти на северо-восток и свернуть по направлению Полярной Звезды возле пиков Нотан и Кадифонок, не доходя до пустынных земель Каар. Оттуда же до Северных Чудес рукой подать, и человек рассчитывал, что беспрепятственно достигнет цели в течении нескольких недель или, по крайней мере, месяца. Он был уверен, что безымянные сторожа и страшные силы не встанут для него неприступной преградой, ибо ведь путник не вел поиск неведомого Кадата, который они призваны защищать, но просто брел на север.

С такими мыслями мечтатель шел по благоухающим садам в момент рассвета, когда только пробудившееся солнце отразилось сотнями бликов от небольших прудов и звенящих ручейков и залило необъятные просторы своим нежным теплом. Его лучи распустили бутоны пионов, коих было несчетное количество и пышнее которых невозможно было сыскать во всех землях снов. Сады зацвели алыми, оранжевыми, розовыми и другими ярчайшими красками, полностью скрыв зелень стеблей и нежную голубизну умиротворенных водоемов, в чьих тенях плескались незримые рыбки. А роса, ещё не успевшая испариться с лепестков после прохладной ночи, отражала и преумножала красоту, раскладывая солнечный свет во все цвета радуги и наполняя Сарийские сады и вовсе невозможными видениями. Невольно любой кто ступал в эти земли слышал священные голоса и внимал причудливой музыке, раздававшейся казалось из самих небес, и чувствовал на себе чужой, но не выражавший угрозы взгляд, даже находясь в Садах наедине с собой.

Минуя прекрасные просторы, человек не раз проходил возле оживленных деревень скотоводов, с порогов чьих бело-кирпичных домов добродушные фермеры и их малые дети махали путнику. Пару раз он оставался на ночлег в одиноких двускатных домиках под холмами, проводя ночь на стогах свеже-скошенного сена, наблюдая за тем, как над ним одна за одной загораются и гаснут звезды. Одна из таких ночей закончилась тем, что мечтатель покинул приютившего его старика с грузом свежего молока в бурдюке и несколькими фунтами картошки с местных полей, после того, как помог хозяину найти отбившегося от стада теленка. Здешние места не были знакомы человеку, потому он шел, ориентируясь только на солнце. Из-за этого он не только не достиг великих пиков в ожидаемые им сроки, но и вовсе сбился с пути, ибо в один из дней на горизонте показалась лазурная полоска, позже превратившаяся в океан. Он вернулся к Океану Грез, но теперь к северному его берегу, а дороги оттуда до омертвевшего плато Саркес и развалин ранее могучего Олатоэ путнику не было известно.

В одной из лощин возле берега мечтатель разговорился с местными птицами. Они сидели на всех раскидистых ветвях огромного дерева лигат и с интересом отнеслись к мечтателю, ибо многие обычные сновидцы знают язык котов; меньшее количество — змеиный, но лишь единицам подвластен и знаком необычный язык птиц. Человеку было известно лишь несколько фраз на их щебечущем наречии, столь непохожем на остальные языки земных сновидений, но этого оказалось достаточно, чтобы вести состоятельный диалог. Человек спросил, не знаком ли этим крошечным созданиям, порхающим незримыми соглядатаями богов, путь до хранящих меж собой память о далеком прошлом вершин. Однако к своему сожалению тот получил отрицательный ответ. Птицы задумчиво покачали своими маленькими синими головами и сказали, что их род никогда не залетал так далеко на север. Ныне и там правят чудовищные лошадиноголовые птицы Шантак, пугающие маленьких летунов.

К тому же птицы удивились: они не понимали, зачем мечтатель идет в заледенелые просторы, где прежде властвовали короли великого Ломара. А когда человек все таки сообщил им цель своих поисков, то те и вовсе возроптали, и вся непомерно большая крона лигата наполнилась взволнованным стрекотом и шуршанием крошечных крыльев. Когда же пернатый совет успокоился, птица, что сидела на самой вершине, посоветовала мечтателю идти в мраморный Толос, город ума и благоразумия, что лежит в землях Ан возле Светлого Моря. Как оказалось, путник уже переступил границу этих славных земель и находился совсем неподалеку от великого града. Однако человека это насторожило. Он знал где лежит Толос, но неужели путник зашел так далеко на восток? Мечтатель в своих поисках обогнул весь северный берег океана грез и дошел до отделенной подводными скалами его части, что и именуется Светлым Морем. К тому же человек и вовсе не хотел вновь возвращаться в города. Он устал от пустых человеческих помыслов и их бессмысленных идей. Во что бы то не стало мечтатель желал избегать крупных городов, которые только отвращали его взбудораженный разум.

Но птицы сказали, что не могут помочь более. Они уверяли: человек вряд ли найдет дорогу к плато Саркес и близлежащим к нему пределам, если уже её не знает, птицы в этом не помощники. Они понимают нежелание мечтателя идти в Толос, но больше ничего не могут ему предложить. В конечном итоге человеку не обязательно там останавливаться, говорили птицы, он может только узнать дорогу и отправиться в путь сразу же. Так и было решено. Мечтатель распрощался с пернатым семейством, от всего сердца поблагодарив их за дельный совет, и когда уходил с печалью осознал, что среди всего того бесконечного множества людей и существ, встреченных им на своем пути, эти маленькие создания поняли суть его поисков более всех остальных.

Покинув лощину, человек направился вдоль берега Светлого Моря дальше на Восток, взбираясь и спускаясь с бесконечной череды холмов, кое где поросших дубовыми рощицами. И выйдя из-за очередной стены зеленых великанов, мечтатель увидел вдалеке белый блеск крепостных стен и сотен башен в их пределе. Толос, как и Лирларион, стоял на берегу моря, однако то был город, где наука возвысилась над религией. Толийские боги покинули храмы и святыни, оставив берега спящих морей на милость ученых мужей, и даже Сеенас, владыка мудрости, более не спускается в лунные ночи с небес в уединенную часовню на вершине храма, дабы нести свой глас и волю достойным людям. Вокруг Толоса, в долине Зоон, не осталось более деревьев, хотя, как поговаривали, ранее густые циклопические леса росли и процветали в этих землях грез. Ныне от них не осталось и следа, только пустая зеленая равнина раскинулась между мечтателем и стенами великого города.

Человек сошел с холма и к полудню достиг гладких белокаменных стен Толоса, что возвышались над ним на многие футы. Ни единого следа искусства не было видно на бледных камнях, ни узора, ни фрески. А ведь когда то Толос был городом, где жил и умер величайший из художников-фресочников Танатикрон, чье мастерство не превзошел ни единый творец со времен властвования Арктических царств. В Кландлире сохранилась одна из его фресок на мраморе, но родная земля забыла художника, что предрек ей гибель. Мечтатель вошел в хмурый город и направился по улице, оседланной многими арками, в поисках площади, где на базаре бы смог отыскать картографов или путешественников, которым известны многие маршруты в пределах снов. Человек как можно быстрее хотел покинуть Толос, ему не нравилась нависшая над ним атмосфера серьезности и неприкосновенности, которая казалась столь наигранной и пустой.

Дорога, по которой шел путник, вела прямо от крепостных стен до дворца, возведенного королем древности Лотисом, площадь же была прямо перед ним. Минуя дома с золотыми луковичными куполами на мраморных крышах, человек дошел до места своих поисков. И хоть Толос казался мечтателю серым и безыдейным, у него перехватило дух от одного только вида колоссального дворца, чьи башни и шпили касались самих небес. По легендам Лотис приказал искуснейшим зодчим во всех землях Ан выстроить его всего за десять лет, однако те управились за пять, ведомые божественным вдохновением. Оставшиеся пять лет Танатикрон расписывал стены дворца своими лучшими фресками, от которых остался лишь один сюжет. Остальные были стерты, ибо в далеком прошлом истинный Толос пал от рук варваров, как то и предрекал в своих рисунках Танатикрон. Захватчики оставили лишь ту фреску, где Лотис беспомощно преклоняется перед их войском, ту фреску, за которую художник был казнен. Храбрый народ мраморного города не смог защитить свои владения, и после битвы несчетные могилы предков наполнили долину Зоон, а некогда великий град, где религия и наука существовали в мире, неизбежно пропал.

На ту единую фреску человек и обратил свой взор, ступив на площадь. И он осознал все величие того художника, лишь одна ничтожная часть чьего творения способна нести столько сокровенных тайн и смысла. Ибо Лотис смотрелся как живой, а блики погребальных костров на доспехах варваров казалось светились и во тьме. Путник вошел на знаменитые Толийские базары, пробираясь сквозь узкие торговые ряды, уставленные самыми разными, во многом не понятными человеку товарами. Он искал и расспрашивал местных о мастерах картографического дела, а некоторых и о дороге до плато Саркес. Возможно если не на базаре, то в местных тавернах или лавках мечтатель сможет отыскать этих ученых мужей и спросить у них совета по поводу путей и дорог. Однако как оказалось, в Толосе было не много таких ремесленников, ибо большая часть жителей занималась астрономией и загадками природы, но путник все таки смог отыскать нужного человека.

Покинув площадь, человек направился по широким улицам меж рядов мраморных домов и, не доходя до северных врат лишь несколько сотен футов, свернул во внутренний дворик, пройдя под широкой, словно туннель, аркой. Там, на ковре из травы, мирно журчал фонтан, и мечтатель удивился, ведь он не видел ни одной трубы, шедшей через город. Путник поднялся по отполированной лестнице с перилами из кости на второй этаж и проследовал до указанной ему одним из купцов двери. Человека встретил мужчина, которого уже нельзя было назвать молодым. Седые волосы струились по его лицу, но все же бремя старости не полностью было взвалено на плечи хозяина. Сообщив о цели своего визита, человек вошел внутрь комнаты, озаренной масляной лампой, и увидел десятки карт и ещё больше их набросков на стенах, столах и стоящих скрученными в специальных трубах. Везде стоял запах едких, не высохших к тому времени чернил, которые толийцы делали из мешочков гигантских осьминогов, обитающих в Светлом Море.

Хозяин достал откуда то бутыль вина из Ооная, приглашая гостя к столу, где за бокалом безвкусного напитка человек и перешел к теме поисков. Мечтатель боялся говорить об истинном предмете его изысканий, о северных чудесах и землях за ними, ибо знал, что у богов везде есть свои уши, а участь быть настигнутым чудовищным роком и поглощенным безликой бездной вовсе не привлекала его. Ведь даже не смотря на то, что путник не искал пиков неведомого Кадата, даже пребывания простого смертного в землях за северными горами могло вызвать ярость великих. Потому он старался не распространяться об этом, в надеждах на то, что сможет сам найти дорогу от развалин Олатоэ до тех мест. Хозяин же никак не мог взять в толк, зачем человеку идти в те заледенелые просторы, где и поныне живут чудовищные мохнатые великаны Гноп-Хеки, а умалчивание путником истины только сильнее разгорало его интерес. В конечном итоге человеку ничего более не оставалось, как сказать картографу правду, от которой второй только больше опешил. На мгновение в его глазах вспыхнула искра страха, однако тут же погасшая. Хозяин удивился, но все же дал человеку ответ. Оказывается от Толоса до северных чудес есть куда более прямой и безопасный маршрут, пролегающий вовсе не через Ломар, а вдоль берега моря Великих Холодов в землях Зобна. До туда же путник дойдет, обогнув Каньон Безымянных, титаническую трещину на теле Земли, куда низвергаются сотни водопадов и что лежит совсем близко к Толосу. Вся дорога займет у мечтателя не более месяца, если тот, разумеется, не отправится пешком, и не свершится полутора лунных циклов, как ноги пилигрима встанут перед вселяющими в простой люд ужас горами, отделяющими северную пустыню от мира сновидений.

За окном уже стемнело, когда хозяин закончил объяснять человеку маршрут и рассказывать условные знаки, а когда он узнал, что путнику негде ночевать, то сразу предложил ему остаться. Картограф достал уже вторую бутыль вина, и двое долго сидели и мирно беседовали на разные темы, ибо оба были путешественниками с историями, которые могли бы занять любого. Под действием вина, человек поведал хозяину о всех трудностях и чудесах своего пути: о долинах Мана и Ирнира, о кратере Афрата и Безымянном Городе, откуда белые корабль уходят на смерть. О таком же услышал и сам мечтатель, слушая с упоением рассказывающего о прошлом хозяина. Под конец вечера, в край разгоряченный вином, путник в шутку спросил старика, не доводилось ли тому рисовать карты склепов Зина, как по легендам то сделал величайший картограф всех времен Чагнар, или хотя бы лунных долин, где коты собираются по ночам, на что получил неожиданно резкий ответ, будто бы то все вздор. Это попросту невозможно, а значит об этом нет смысла говорить, сказал картограф, тем самым опечалив человека. Он сам понимал, что вряд ли найдется на свете такой мастер, но ведь путник спросил об этом в шутку. Хозяин был способен на многое, но то, что было вне его сил, пугало и вызывало отвращение. Он не мог мечтать об этом, для него все было просто: что-то было либо возможно, либо нет, и что было невозможно не заслуживало внимания. Это окончательно разочаровало человека, утвердив его путь на север. Ибо ведь как не крути, глубоко в душе, идя в Толос, путник все еще надеялся, что в нем сможет найти свои мечты.

Азатот

На утро человек поблагодарил картографа, ещё раз уточнив все ключевые точки его маршрута, и покинул дворик, направившись к северным воротам. В пригороде Толоса мечтатель взял осла из местной породы и окончательно распрощался со светлыми землями Ан и мраморным городом. Он ехал прямиком на север, до болотистых земель, откуда в Каньон Безымянных вечно льются водопады, и вскоре верхом на осле вошел в хвойные леса, полные куропаток и рябчиков. На земле, устланной пожелтевшей хвоей, лежали громадные шишки местных деревьев синд, совсем немногим превосходящим по высоте обычные сосны, однако чьи орехи были крайне питательны, и человек не раз разводил костер, чтобы высушить их. Первую ночь своего долгого похода пилигрим провел на сухих ветках возле ствола одного из поваленных деревьев, слушая как утром где-то вдалеке тихо пели глухари.

С рассветом мечтатель отвязал осла и двинулся дальше в путь. Лес был диким, и человек не заметил на деревьях ни одной засечки или следа от топора. Он вновь ориентировался на солнце, однако картограф дал ему множество полезных советов, и потому мечтатель чувствовал себя куда увереннее. Благодаря этому вскоре путник покинул лес, а перед ним открылись широкие болотистые земли, в которые проваливались копыта уставшего осла. Над просторами плыла дымка, однако это вовсе не было то зловонное облако болотистых испарений, которое обычно нависает над топями. Туман был чист и белес, и в нем появлялись разноцветные всполохи, принимающие самые разные формы. Повсюду росли приземистые кусты, а открытые глади воды покрывали лилии. Издалека послышался гул падающей воды, и человек понял что дошел до нужного места и откуда здесь взялись эти туманы. Он свернул на восток, желая обогнуть каньон, ибо не хотел приближаться к тому, о чем ходило столько разных легенд.

Кто-то говорил, что в незапамятные времена, когда мир снов только начал свое существование, Каньон Безымянных, со всеми его несчетными поросшими мхом террасами, уступами и чашами, наполненными теплой водой, стал колыбелью для Богов Земных Снов. На его дне, где не был ни один сновидец, в парах исконных пределов бытия, появились они и станцевали свой первый танец, наслаждаясь нектаром невиданных цветов. Этим жители местных земель объясняют неясные им всполохи в тумане, и то что раз в месяц, когда облака закрывают собой луну, из каньона доносятся тихий плачь и песнь лютни. Однако человек не верил в это, ведь знал, что боги Земли никогда не появлялись в привычном для людей значении этого слова. Великие не помнят многого, и некоторые смертные даже могут быть мудрее их, но все же природа первых неподвластна никому из когда либо живущих, ибо они — тайна. Тайна, которую усердно хранят и остерегают те, кто властвует за пределом…

Он долго шел по болотистым землям, наблюдая за тем, как там, где ступал его осел, образуются крохотные лужицы. Со всех сторон до мечтателя доносилось пронзительное кваканье жаб, а с приходом ночи тот и вовсе стал невольным свидетелем события попросту невозможного, как ему казалось. Ибо в небо поднялись сотни светлячков, горящих желтым, красным, а некоторые и зеленым пламенем, создавая впечатление, что звезды спустились с небес к человеку и одарили своими чудесным светом. Это пробудило в путнике далекое воспоминание из прошедших годов, но сколь бы долго он не пытался его возродить, в его голове всплывали лишь отдельные образы. На пятое утро человек дошел до края каньона, единственного места, где его не окружали болота. Однако же он не решился подъезжать к краю, ведь ночь была безлунной из-за облаков, и путник сквозь сон слышал далекий плачь, полный скорби и горести.

Вместо этого человек направил осла прямиком на север и вздохнул похолодевший воздух, заметив, что солнце склонилось чуть ближе к горизонту чем следовало бы. Шесть дней мечтатель шел по пустынным землям Зобна, встречая вдалеке только столбы черного дыма от костров кочевников, исчезающие уже к утру. На третий день далеко на востоке, еле отличимые от горизонта, появились пики Нотан и Кадифонок, а чуть ближе к человеку развалины некогда великого Дайкоса, последнего форпоста Ломарцев перед много-храмной столицей Олатоэ. В душе человека поселился страх, ибо он слышал о том, что косматые Гноп-Хеки иногда покидают свои пещеры в тех горах, и мечтатель для этих шестипалых отродий с рогом на голове стал бы идеальной добычей. Потому он пришпорил своего попутчика и уже к раннему в тех кроях вечеру потерял из вида злополучные пики.

К тому времени как человек дошел до моря Великих Холодов, день вовсе пропал, а к нему на смену пришли короткие сумерки. Солнце едва поднималось над горизонтом, и большую часть времени вокруг царствовала тьма полярных пределов, озаренных только звездами вечной ночи. Дойдя до тех мест, мечтатель спешился. Осел и так сослужил ему хорошую службу, а уверенности в том, что дальше на север для него будет еда у путника не было. Потому он поблагодарил и без раздумий отпустил животное, ибо в Толосе его уверили, что осел найдет путь назад. Продвижение замедлилось, но человек все шел вперед по песчаному берегу моря, со стороны которого приходили беспощадные ледяные ветра. Высоко в небе появлялись кислотные вспышки, на мгновения освещавшие просторы, и в их свете на западе человек заметил нависший над водой огромный ледник, которому не было видно края. Несомненно это был тот самый ледник, чью южную границу он видел в Западных пустошах, и мечтателю оставалось только поражаться размерам ледяного демона, охватившего большую часть северных пределов.

На своем пути человек прошел через занесенные песками и снегом развалины Йфнграла Темного в землях Дьок, однако так и не нашел мифический дворец Локлоноса, сложенный по преданиям из чистого льда. Йфнграл был сравнен с землей неведомыми никому силами, и только полированные осколки песчаных кирпичей выдавали его существование. Мечтатель находил несколько ходов, терявшихся в глубине, откуда вырывались страшные ветра, однако не решился спускаться вниз, ибо ледяной тиран не был единожды человеком…

Под конец третьей недели солнце вовсе перестало появляться, а далеко далеко на севере и востоке завиднелись две полоски высочайших гор, сливающихся в одну цепь. И тогда человек понял, что его путь наконец подошел к концу, ибо звезды на небе сместились и легли на нетипичные для них места. Северная корона разошлась по темному полотну, а малая медведица странным образом свернулась и вывернулась наизнанку. Некоторые звезды и вовсе двигались отдельно, то пропадая, то вновь появляясь. Казалось, они сливались в неведомые знаки судьбы, предвещавшие человеку столь невообразимое будущее, что он отказывался им верить. Воздух был разряжен и густой эфир из космических пределов проникал в атмосферу, наполняя легкие мечтателя неясной легкостью. Это могло означать только то, что человек достиг тех загадочных земель, называемых Северными Чудесами. Звезд не было лишь на востоке, где за чередой гор возвышался необъятный черный силуэт, преграждавший собой половину неба, хоть тот и находился не менее чем в пяти сотнях миль, самые высокие люминисцищуюрие облака для которого были не более, чем поясом.

Пугающей громадой вознесся Неведомый Кадат, увенчанный короной из звезд и облаченный в мантию из эфира, и человек, потерявший какую-либо силу духа, устремил свой взгляд в самое небо, но даже не смог увидеть его вершины. Оттуда, из бесконечной дали, до него доходил свет, изначально принятый им за ещё одну звезду. Но теперь, когда мечтатель осознал что предстало перед ним, он наконец понял, что чарующее свечение в вышине было ничем иным, как легендарной ониксовой цитаделью, обителью богов земных снов, замком на Неведомом Кадате, охраняемом птицами Шантак и бесконечными легионами иных слуг. Лишь одному сновидцу с тех пор как возникло время довелось побывать там и вернуться живым, но то произошло слишком давно, чтобы его имя осталось в умах стариков. Мечтатель не мог дышать, взирая на безмолвный монолит, и упал на колени, вскричав от восторга и ужаса, но его тихий глас был сразу же заглушен нескончаемыми ветрами. Казалось в близости этой невообразимой горы гравитационное поле смещалось, и человека едва кренило на восток, даже когда тот стоял ровно.

А потом в небесах вспыхнула очередная кислотная молния, открыв человеку взор на то, что все это время было скрыто мраком, и не осталось ничего кроме страха, ужаса и отчаянья. Ибо на окружающих Неведомый Кадат горах расселись как горгульи на вершине мира те самые статуи, что мечтатель уже видел в монастыре на краю мира. Однако напрасно путник думал, что те два истукана были вровень тем, кто стережет Кадат, ведь этим гиеноголовым кошмарам они бы едва доходили до колен. Их вытянутые головы в митрах протыкали само небо, а одна из них неуклюже бежала вдали, на бегу оставаясь немой. Они расселись кругом около горы и наблюдали за всем миром, а одно из отвратительных изваяний взирало и на человека.

Ужасным показался человеку край богов, безжизненным и одиноким. Он лег на спину и хотел забыться, ибо это место явно не было обителью его грез. Холодные ветра обдували путника со всех сторон, а зеленоватые всполохи высоко в эфире пробивались даже через закрытые глаза. Мечтатель лежал, и по его щекам катились слезы. В его сознании наконец то всплыло то воспоминание, которое он не мог вызывать около Каньона. Память о жизни наяву, в сером мире бодрствования, где высокие дома устремились в небо темными башнями, в чьей тени невозможно было помыслить даже о цветущем по весне луге. Человек вспомнил о всех тех бессмысленных годах, проведенных в сером лабиринте города за изнурительной работой, и о поздних вечерах, когда он, перегнувшись через подоконник, смотрел вверх на медленно проплывавшие над ним звезды.

Человек всю жизнь много мечтал и много читал, грезя о том, чтобы найти потерянные миром мечты. Он отправился сквозь все земли снов дабы отыскать свою цель, не единый раз подвергая опасности свою жизнь самыми ужасными способами, но так и не нашел мечт. Много лет он странствовал по прекрасным садам и мертвым пустошам, ведомый одной только мечтой, и всегда находил в себе силы продолжить путь. Однако теперь он понял, что каждый проведенный день в прекрасном мире снов, где любой сможет найти себе усладу, был столь же бессмысленнен, как и жизни наяву. Дело было не в людях, напротив, совсем в ином. Мечты покинули мир, а человек, выбранный звездами как тот спаситель, что вернет их, искал тех в землях снов. Он обличал высокомерие жителей Афрата, неосознанность моряков из Безымянного Города и чрезмерную религиозность Лирларианцев, не осознавая, что в этом нет человеческой вины. Мечты ушли. И путник вспомнил слова, изреченные потоком неземных модуляций, что тому придется самому найти дорогу туда, куда обычным смертным нельзя даже смотреть.

И только эта мысль промелькнула в его сознании, как разом северный ветер стих, и вокруг человекам повисла кромешная тишина. Вдруг, с небес ударил другой, теплый ветер, и путник увидел фиолетовые потоки непокорной полночи, золотые брызги неземных фонтанов и разноцветные огни, которые подхватили его и вновь растворили в своих чудесных завихрениях, как сделали тогда, многие года назад. Потоки растворили и усыпили уставшее сознание искателя, разогнав все переживания, терзавшие его. Они несли путника далеко, дальше чем лежит мир снов, но бережно скрыли от его взора тех существ, что обитают в бездне. После впереди, окруженные космосом и звездами, показались бескрайние зеленые поля, и безвольная стихия, охватившая мечтателя, положила его нагим телом на посеребренную росой траву. «Никому не ведомо, сколько временных циклов они позволили ему спать на зеленом, прогретом солнышком берегу, овеянном ароматом лотосов и украшенном их алыми звездами.».

А когда он наконец проснулся, то несчетные года беспечно блуждал по полям, укрытым мягким ковром из зеленых мхов, на коем нашли себе пристанище лилии, цвета облаков, в часы, когда солнце неспешно выплывает из-за горизонта. В тех просторах не поднималось солнца, однако поля вечно были залиты теплым светом, в чьем тепле порхали и резвились бабочки. Нескончаемые эры его босые ступни щекотала роса, навевая воспоминания о детских грезах, а ветер сфер все пел баллады во славу позабытых творцов и ныне испеченных самозванцев. Он внимал причудливым рассказам трав, даривших ему чудесные ароматы. И из ночи в ночь тот человек созерцал, как старый звездовей неспешно бродил средь небесных светил, нашептывая им волшебные колыбельные. Целую вечность он провел в священный садах наедине с собой в странной дымке забытия. Человек не помнил кто он и как оказался там. В его душе царствовало умиротворение и спокойствие, а в сознании рождались самые прекрасные мечты, которые тут же находили себе плоть. Одиночество не досаждало мечтателю, лишь наоборот, подталкивало его к большему. Он спал, и бродил, и мечтал.

Однако со временем, когда закончилась сама вечность, взор человека устремился в те места, откуда голос некогда привел его. В бесконечные долы эфира, где царит лишь мрак, и тишина медленно наигрывает свои неслышимые людям мотивы. Та красота и таинство все больше чаровали его, рождая в немой душе человека чувства, что он не мог описать; он ощущал зов, но не мог на него откликнуться; он видел путь, но не смел следовать ему. Голос сфер наблюдал за ним все те эоны, впрочем, прошедшие для человека пустым мгновением. Голос видел, как он вновь грезил о дальних путешествиях и более не вспоминал о лугах, к которым он так неумолимо стремился. Его мечтания заполнили пределы, недосягаемые обычным людям, однако наш человек отнюдь не был простым. Из века в век, проходившие для него мгновениями, он лелеял надеждой, что волны дольних сфер предложат ему путь туда, куда вела его душа. Те луга более не были усладой ему, и даже роса больше не щекотала его, а лишь причиняла боль. Его детские мечты остались позади, ибо человек вспомнил кем был и какое нес бремя, и теперь был готов отправиться вместе с голосом сфер туда, где он сможет найти мечты и вернуть их в серый, омрачившийся мир. Мечтатель почувствовал то же, что и в те, лишенные какого-либо смысла года, когда жил он в родном городе. Он боялся, что те каменные здания с окнами, выходившими в мертвый, лишенный мечтания двор, вновь вырастут безмолвными истуканами, и вновь его жизнь превратится в бессмысленный поток серых воспоминаний. В те минуты, проходившие для него вечностью, он находил себе усладу в небе, где мудрые звезды плыли, вновь сонливо обратив на него свой взор.

И в одну из тех минут небо вновь опустилось на землю, и снова заиграл фонтан огненных брызг; ветра закружились в причудливом танце, невиданными вихрями будя все вокруг. Золотой свет перемешался с алыми всплесками эфира и звал мечтателя за собой, как то было лишь пару мгновений назад в его серой комнате. Однако на сей раз человек уловил в причудливых модуляциях волн нечто иное, однако являвшееся столь отдаленным во времени и пространстве, что распознать его он не смог. В тот момент им владела лишь жажда прекрасного и желание поскорее покинуть те серые луга, на коих не растут цветы, а роса холодная и вовсе не приятная. Теперь эти места столь ему наскучили, как некогда его родной город, и лишь небо, неизменное в своем таинстве и притяжение, влекло его к своим просторам. Волны вновь подхватили человека, взмывая в далекие просторы невиданных звезд.

И он увидел многое: его взор созерцал чудесную Гесперию, град, что никогда не покажет путь к себе; дивный предзакатный город пронесся перед его очами; Кар’юрт осветил на мгновение его лицо лучами трех светил. Ужасная Каркоза, древний град перед красным озером; хранимая чарами грез калитка в высокой стене; развалины Маникорила; Йинские сады; континенты Нитона — все пролетело перед взором мечтателя одним мгновением и растворилось столь же неожиданно, как и появилось. А потом громадным пиком вознесся неведомый Кадат, и растворенный в ветре человек пролетел по всем мрачным коридорам и залам этого ониксового нагромождения. Ветер покинул землю и мечтатель увидел лунные моря и долины, в которых ущербно плясали отвратительные создания. Фиолетовые коты с Сатурна проводили ветер своим задумчивым взглядом, ибо чувствовали его сокровенный смысл, ведь коты есть коты. Он пронесся по темным морям Юггота, где плавали удивительные ракообразные, и наконец пролетел по поясу астероидов, на одном из которых заметил странные символы…

Человек вылетел за пределы солнечной системы, звезды мчались маленькими огоньками, планеты порастали язвами, в долах космоса бушевали океаны отчаяния, а время все меньше было властно над ним. Несмотря на это, оно по-прежнему неслось для всей вселенной, планеты создавались и разрушались, а звезды превращались в разноцветные туманности, чтобы потом из космической пыли вновь стать такими, какими были раньше. Хотя что для него есть раньше? Не стоит ли ему отпустить земные помыслы, чтобы оказаться там, куда его несут волны? Эти идеи не возникли по инициативе зачарованного человека, они были навеяны ему волнами. Все дальше и дальше, в те места, лежащие за пределом теории пространства Эйнштейна, услышанной человеком в университете, несли его волны. А потом для человека пропало понятие времени. Исчезла разница между тем, кем он был сейчас и тем мечтателем, что некогда висел на подоконнике. Он шел по Сарийским Садам, падал в бездну забвения, молился верховному жрецу и только появился на этот свет, и все это происходило одновременно. Мироздание чудовищно искривилось, давая человеку ещё одну ось координат, по которой тот свободно мог перемещаться, но в то же время не оставляя ему выбора, заставляя его переживать все одномоментно.

Его взору вновь начали представать некие места: чудовищное седьмое измерение, лежащее за дальними просторами Фамальгаута, откуда пришли два брата близнеца Лгор-хол и Длуинскор; чудовищное пространство Нглор-Хор, обретающееся в центре далекой галактики, колыбель забвения, мгновением пронеслось перед ним. Наконец появилась шеренга шестигранных каменных пьедесталов, на коих восседали неясные фигуры в белых одеяниях, и человеку показалось, что один из них, тот, что нес сферу, показал ему еле заметный жест. А когда и это видение растворилось, сознание мечтателя едва не разорвало от бесконечного количества памяти, которая из неоткуда появилась в его голове. Словно умы мириадов иных существ заполнили тело человека, и он одновременно находился во всех местах вселенной и за её пределами, в то же время оставаясь растворенным в космическом ветре. Он, мечтатель, работал в цинковых рудниках на планетах, вращающихся вокруг тройных звезд; был облачен в маску странного индуса в не менее странной комнате, где бесконечно звучало загробное тиканье часов и наконец общался с самим Бытием, чья власть распространяется далеко за пределы нашей Вселенной. Несмотря на это, все таки глубоко-глубоко внутри космического потока оставалось то самое сечение, что осталось висеть неподвижно, перегнувшись через подоконник.

Однако человек принял это за должное, не усмотрев в том ни единой странности. Для него казалось очевидным то, что время и поколения есть величайшие обманщики, выдуманные людьми в силу их простоты и нежелания открывать ужасную тайну реальности бытия. Но в полной пустоте, он увидел путь и почувствовал, что волны более его не несут. Человек сомневался, однако последовал ему, хоть он и вел дальше, чем есть сама вселенная, туда, куда он некогда смотрел, прибывая на блаженных лугах, иль в серой комнате. То место одновременно неумолимо влекло и отталкивало, и человеку было нелегко выбрать путь. Однако после долгих раздумий мечтатель все же пустился туда, и его вновь подхватили ветра, но были они не теми, что пару мгновений назад забрали его из безжизненного города, где бродят лишь безумцы. Те волны были иные, они не предостерегали отважного путешественника от задуманного им пути, они рассказывали ему о прекрасных местах, что не могут быть найдены в обычном мире скучных видений. Волны звали его выйти за самые далекие пространства сфер, где обретается истинная красота, блаженство и детские мечты. И человек, опьяненный чудесными рассказами, повиновался волнам.

Он полностью отдался потоку и лишь смотрел на то, что представало пред ним. Вначале миры разверзлись, открывая волнам путь, некогда являющийся закрытым. И тогда человек почувствовал, что его сущее изменилось, теперь ветер нес только бестелесное сознание, возжелавшее вновь обрести способность мечтать. Человек ныне смешался с ветром и сам несся в необузданном потоке. Волны влекли его к извечному центру мироздания, куда он так грезил попасть, и где по заверению волн жили мечты. Разрезая эфир, человек в один момент словно бы пролетел невиданную стену, разверзшуюся на все мироздание, и это самое мироздание вдруг заключилось в пурпурную сферу, затерявшуюся среди бесконечного количества иных таких же сфер. Однако человек все удалялся, в то время как эти сферы слились в иную, подобных которой в свою очередь тоже было не счесть. И когда этот цикл повторился невообразимое количество раз, перед мечтателем предстал сам универсум во всем его масштабе, о котором даже не подозревали ни одни ученые Земли или других планет. Бескрайнее существо, бытие, которое в древних манускриптах именовали Йог-Сотот полностью показалось человеку и тот едва не лишился рассудка.

А поток все продолжал нести растворенного мечтателя дальше и дальше, пока вдруг они не преодолели невидимый барьер, перелетев через который мечтатель в раз отделился от ветра и вновь принял свою былую оболочку, хоть и наделенную всеми теми знаниями, что он приобрел. И тут человеку открылся взор на то, что вечностью скрывалось от взглядов людей. Он ввергся из мира измерений за предел. Там не было ни времени, ни твари, но лишь хаос был бледен в своих причудливых порождениях. Непроглядную темноту разрезало невнятное бормотание, в коем мечтатель решительно ничего не мог разобрать. Человек слышал в тех словах мечты, однако столь невообразимые и несуразные, что он решил приблизиться к их источнику. Когда же в багровом тумане мечтатель увидел нечто столь манящее, но одновременно смертельно пугающее, что неизменно меняло свои формы, образы и те параметры, которым на земле нет названия, он пошатнулся и наконец понял все… Мечтатель увидел, как из того существа, сокрытого пеленой багрового тумана, вырывались едва членораздельные звуки, а в его лапах надрывно голосила бесформенная флейта в три дыры. Не верилось человеку, что эта музыка была исходом всех мечт, посещающих его сознание в мучительные часы серой обыденности.

Мечтатель увидел, что волны, некогда несшие его, приняли облик чего-то отдаленно схожего с формами, понимаемыми людским взором. И тогда волны, принявшие обличие, молвили. Его слуху предстали диковинные модуляции, в которых был слышен рокот Там-Тамов и что то подходящее на песню сотни блаженных флейт. Человек узнал этого голос, ибо он предостерегал мечтателя не сходить на землю пред Биллейнианскими холмами, и мечтателя переполнили изнутри чувства, которым не найдется определения, и они не оставили ему иного выбора, кроме как завороженно слушать волны.

— Ричмонд Картер, — Тихо молвил космический поток, — Я есмь его глашатай, и ты неспроста оказался там, куда обычным смертным недозволенно даже смотреть. Ты был избран задолго до своего появления на свет, когда люди еще умели мечтать и верили в богов, ныне преданных чарам забвения. Тут, в финальном хаосе вне времени и понимания, Он клубился до сотворения миров и даже до того, как появился я. Однако мир, сотворенный Им, более не может жить, ибо мечты покинули его.

Мироздание нуждается в новом цикле, и ты был избран для того, чтобы вернуть умение грезить и предаваться забытым мечтам смертным и не только созданиям. Я уже говорил тебе в одном из твоих проявлений, о ты, величайший из сновидцев, что когда нибудь тебе хватит смелости и отваги оказаться здесь, однако тогда я тебя предостерег. Я был тем ветром кто нес тебя к Бытию, когда Умр’ат-Тавил и властители древности склонили грань космоса и воплотили в своих снах один образ, ставший реальностью, а ты отворил серебряным ключом последние врата, не так ли Рэндальф Картер? — В сознании мечтателя, как огонь, вспыхнуло воспоминание, совершенно точно не принадлежащее ему (хотя к чему такая уверенность?). Два ряда темнокожих невольников, юный фараон в единственной освещенной зале величайшего дворца и ряд облаченных в белые одежды властителей древности, обращавшие к нему слова. А после произошло то, что и вовсе заставило человека потерять уверенность в стройности и единственности своего я… Вдруг он почувствовал, что его сознание далеко не единственное, что наполняет его тело. Откуда то извне в голове мечтателя появилась совершенно другая сущность, которой и принадлежали всплывшие воспоминания, и уже она, без воли человека, молвила. Мечтатель неясными ощущениям почувствовал, что ветер невиданным образом сменил адресата в своей речи, при этом все ещё обращаясь к нему. И этим адресатом был тот, кто ворвался, или вернее тот, кого ветер вызвал из пучины космической памяти, в его сознание.

— Да, я помню, — Ответил пришелец. А потом человек ощутил, что ветер опять сменил собеседника, утопив в голове мечтателя того второго, и, словно бы ничего не было, продолжил.

— И только потому что не в той реинкарнации Мироздание жаждало тебя, о Ричмонд Картер. И как видишь, я не ошибся. Ты, Ричмонд Картер, не ведаешь чья кровь течет в твоих жилах, ибо твои предки и те, что придут тебе на смену, не простые сновидцы и существа. Я общался со многими из них, хоть они того и не подозревали, но только один достиг того величия, к которому ты нашел путь. Да ведь ты и сам видел его воспоминания о том, как он, растворенный подобно тебе, общался с самим Бытием, для которого даже я не владыка. Но ведь и в мире снов ты видел его, стоящего на базальтовом парапете в долине Ирнира, ибо неспроста в тебе пробудилось то самое чувство, что ты смотришь на самого себя. И именно из-за того, что ты Картер, твоя судьба так похожа с теми, кто был до тебя, ибо ты далеко не первый, кто прошел весь мир снов в поисках своей мечты.

Звезды в действительности выбрали тебя, о Ричмонд, ибо Картеры намного больше, чем просто смертные существа. Я забрал тебя в ту ночь из твоего каменного колодца и нарочно провел возле самых прекрасных мест, которые только известны стране снов. Ибо хоть я тогда и сказал, что разочаровался в тебе, если бы ты не возжелал найти мечты там, где никогда не был, ты бы не был достоин попасть сюда. Ты был избран для того, чтобы пройти сквозь омрачившийся мир и разочароваться в нем, но не стоит думать, что я не следил за тобой. Как ты думаешь, Ричмонд Картер, что за ветер согнал птиц Мага со своих гнезд, когда мое порождение едва не растворило тебя в кристально чистом забвении? Что за ветер искушал тебя уйти на север из Афрата, лишь чтобы вновь проверить твою верность мечте? Что за порыв подхватил тебя из бездны, когда личинка иных богов уже протянула к тебе свои зловонные святящиеся клешни? И наконец какой ветер ворвался в обитель Верховного Жреца в горе Зии-Драх, когда тот собирался принести тебя в жертву космическим туманам? Все то был я, и я следил за тобой каждое мгновение твоего пребывания в мире снов. Однако не стоит думать, что я твой всемогущий хранитель. В моей воле ввергнуть тебя в непроглядное безумие, Ричмонд Картер, вызвав из твоего архетипа сознания тех существ, один вид и память которых заставит тебя биться в судорогах и молить меня о забвении и смерти. Я способен пронестись с тобой по всем мирам и швырнуть в пучину глубочайшего кошмара, и сделал бы то с каждым, кто ступил в эти, окружающие нас, чертоги.

Но ты, Ты единственный кто в сером мире сохранил умение мечтать и не утратил его, разочаровавшись в людях. Ты грезил, потому что ничего иного у тебя не оставалось и именно поэтому звезды выбрали тебя, кружась и мечась в их космическом танце. Ты смотрел на них и давал им имена, а они в свою очередь смотрели на тебя. Тебе вверили самое важное из дел, которое только может быть во всех сферах. Я знаю, ты явился сюда далеко не из праздного любопытства, но как взыскующий истины, как когда то твой предок пришел на Неведомый Кадат. Ты не струсишь и не развернешься, когда узнаешь что тебе надлежит сделать, ибо ты уже потерял все, что только можно в своих поисках. Ричмонд, ты ведь знаешь, кто восседает перед тобой на троне из помутневшего оникса. Ты слышал все те ужасные говоры о нем, и я вынужден сказать, что все до единого они правдивы, но тебе не стоит бояться. Во имя иных богов и силы вечной ночи, я заставлю исполнить тебя мою волю, о Картер, ибо флейта должна прекратить играть, и тогда его сон будет нарушен. Я подготовил мироздания для этого, но тебе не стоит спрашивать как, ибо мой ответ тебе не придется по душе. Цикл сменится циклом, и мир вновь станет красочным, а серая обыденность отступит во мрак. Тебе следует взять проклятый инструмент, поверь, тебе это ничего не будет стоить, а после этого лишь смотри и верь в мечты. Меня с тобой не будет, ибо я уйду в небытие, дабы после вновь появиться таким, каким был раньше. Ты увидишь многое, и далеко не все тебе понравится, но то не должно тебя волновать. Универсум появится таким же, как и раньше, но мечты вновь смогут покидать здешние места, чтобы зарождаться в юных головах поэтов и скульпторов.

Что же касается Его, — Силуэт еле заметно качнул головой в сторону трона, — То даже тебе не дозволено знать. Во имя Иных богов и для твоего же блага я, ползучий хаос Ньярлатхотеп, заклинаю тебя не расспрашивать меня о Том, кто сидит на пьедестале из помутневшего оникса.

Хей! А-шанта ниг! Твой путь начертан, так следуй ему!

После этих слов, силуэт растворился в ветрах хаоса так же неожиданно, как и появился в то же мгновение.

Ричмонд Картер почувствовал, что вездесущий демон говорил правду, и что Ричмонд Картер и вправду может вернуть то, покинувшее наш старый и бессмысленный мир. Картер чувствовал, что смысл есть лишь здесь, в абсолютном хаосе, а в науках, разбежавшихся в разных направлениях, есть лишь глубочайшее заблуждение. Ученые настойчиво утверждали, что мечтания есть путь для смерти сознания и бессмысленная глупость, хотя в свою очередь Ричмонд Картер находил куда больше значения и потаенных смыслов там, где кроме хаоса никогда и ничего не пребывало. И сейчас, чтобы вернуть в умершее мироздание умение грезить, Ричмонду было необходимо взять проклятую флейту из когтей Того, кто сидел на троне.

Ричмонд Картер приблизился к исполинскому куску оникса, вырезанного неведомыми зодчими еще до того, как время начало свой отсчет. Картер поднялся по ступеням и, протянув руки к чудовищной флейте, остановился. Ричмонд понимал, что должно произойти, ибо знания иных существ, наполнявшие его сознание, были безграничны. Однако Ричмонд Картер понимал, что иного пути нет. Звезды выбрали его, и Картер не может предать их, отступив из-за мелочных страхов, оставшихся с ним из-за человеческой составляющей. Ричмонд Картер неспешно забрал флейту, что далось ему без всякого труда. Песня прекратилась. На пару мгновений наступило полное молчание, казалось, что нигде во вселенной более не шепчут травы, не воет в ветвях ветер, не пульсируют в небесах звезды и даже флейта более не играет там, где всегда она стонала свои грезы. Ричмонд Картер отступил назад, прочь от трона, ожидая перерождения столь ненавистного ему мира, лишенного мечтаний и фантазий.

И было так: вначале рухнула стена, что отделяла мироздание от безымянного места, в коем Картер прибывал. Ему вновь открылись сферы, и он видел, как звезды рассыпались в прах, более не превращаясь в красочные туманности. Галактики тускнели и погибали, когда звук флейт более их не поддерживал. Язвы поглотили все что смогли достать, а позже утонули в океанах отчаяния, захлебнувшись в собственных стонах. И Ричмонд Картер понял, что имел в виду Ньярлатхотеп, когда сказал, что подготовил миры к смене цикла. Когда же во всем универсуме воцарила темнота, и более ни единого фотона не двигалось в черной пустышке, умерла и тьма, уступив место хаосу. Он заполнил все сущее, и Ричмонд Картер услышал его оглушающий глас, в котором различил чувство величайшего облегчения. Однако Ричмонд Картер вспомнил слова Ньярлатхотепа «Меня с тобой не будет, ибо я уйду в небытие, дабы после вновь появиться таким, каким был раньше.». И тогда Картер увидел, что хаос вовсе перестал существовать, ибо перестал существовать и порядок. И остался лишь Безымянный туман, находящий себя в небытие. Однако и он был не вечен, ибо не то мертво, что вечность охраняет, смерть вместе с вечностью порою умирает. И даже небытие ушло туда, откуда все некогда вышло.

И воцарил истинный облик миров, какими они были калпы назад. Они сошлись в том, что породило их в порыве своих мечт. И Ричмонд Картер обернулся обратно к Нему, и увидел, что Тот остался таким же неизменным в своем безумии и хаотичном обличие. Тогда Картер вновь ступил на помутневшие ступени, ведущие к трону, на коем бодрствовал султан демонов Азатот. Держа в руках чудовищную флейту, Ричмонд Картер хотел было возложить её обратно, как вдруг почувствовал, что его переполнило то самое чувство, которое Картер испытывал, смотря на звезды из своего дома. Ричмонд возжелал истинных грез и столь искренне, что приложил бесформенное начало флейты к своим губам и начал свою игру, полную невиданных модуляций и симфоний.

Из первой дыры вырвалась нота, она вылетела с силой, что Ричмонд Картер даже смог ее увидеть. Витая в первобытном ничто она постепенно начала расширяться, пока не превратилась в туман, столь странный, что Картер прозвал его безымянным. Затем из второй дыры неспешно поднялась еще одна нота, она отличалась от первой и была менее четкой, хаотичной, а ее тембр был заметно ниже. То было семя хаоса, после чьего прорастания появился он сам, а вместе с ним и посланник бесконечности Ньярлатхотеп. В свою очередь из последнего отверстия выглянула третья нота. Она поднялась и в одно мгновения заполнила все вокруг, то была Тьма, вечный спутник небытия и хаоса. Ричмонд Картер, потерявший всякие чувства, обернулся туда, где сидел Он, и с удивлением увидел, что тот вновь склонился в безумные грезы. Однако на этом Ричмонд Картер не закончил, Ричмонд продолжал выводить ноту за нотой, звук за звуком до тех пор, пока не убедился, что сидящего на троне полностью объяли мечты. Тогда Картер подошел к Нему и приставил флейту к тому месту, откуда ее некогда взял.

И только флейта встала на свое место, как из нее начали выходить совершенно иные звуки, неспособные быть воспроизведены кем либо другим. И увидел Ричмонд Картер, как звуки те начали порождать мечты, покинувшие его мир пару мгновений назад. И из каждой из тех фантазий начало зарождаться то, что все люди привыкли видеть каждый день. Из мечты родились пространство и время, твердь вновь ощутили малочисленные обитатели миров. Свет и природа вновь стали тем, чем они были раньше. Ричмонд Картер вновь видел, как миры заключались в пурпурные сферы, отдаваемые безграничному существу, чье имя Йог-Сотот. Взгляд Картера уловил в густой дымке, как султан демонов на пару с ползучим хаосом сквозь сон запечатали забвение между самыми дальними мирами. Ричмонд Картер созерцал, как появились Иные боги, кружась и вертясь там, где ныне пребывал сам Картер. Добрые боги земных сновидений перебрались на неведомый Кадат в пустыне севера, когда на них глядел Ричмонд. Ричмонд Картер видел, как седой Ноденс изрыгал наказы своей многочисленной армаде нимф, тритонов и гиппокампов, и как фиолетовый газ Снгак метил путь, дабы вырвать из лап Ньярлатхотепа одного человека, возжелавшего отыскать свою детскую мечту. И когда Ричмонд Картер поймал на себе взгляд падающего в бездне человека, то так и не понял, смотрел ли Картер на человека из своего тела или смотрел из тела падающего человека на себя самого, и была ли в этом вообще какая то разница после всех слов Ньярлатхотепа… А потом, не сдвигаясь с места, перед мысленным взором Ричмонда Картера вдруг пролетели несчетные сюжеты чьих то жизней. Жизней таких диковинных существ, о существовании которых он даже не предполагал. И все это, и все то, что когда либо происходило в нашем сером и скучном мире сейчас мгновениями проплывало перед взором Ричмонда Картера.

И где то в Бостоне, уже после того, как цикл сменился, в своей комнате проснулся другой человек, наконец то нашедший свою мечту. Увидев это, Мечтатель улыбнулся, Он вернул мечты и умение предаваться детским грезам в наш мир. То была последняя мысль, посетившая Человека, перед тем как в свою очередь уже Он проснулся у себя в кровати. Его комнату освещало одно единственное окно, открывавшее Человеку вид на прекрасные поля и зеленые, словно чистейший изумруд, рощи…