Айвазовский

Глава 1

Море — это моя жизнь.

И. К. Айвазовский

Глава 1

Он был, о море, твой певец.

А. С. Пушкин

Историю великого художника моря — Ивана Константиновича Айвазовского хочется пересказать как сказку, чудесную легенду о мальчике, влюбленном, или, еще точнее, очарованном морем; юноше, поймавшем водную стихию за волну и заставившем ее перетечь до последней сверкающей капли на свои полотна; о мужчине, мечты которого исполнялись, и любовь не оставляла его ни на одно мгновение жизни.

Но прежде чем говорить о самом Иване Айвазовском, справедливым будет поведать о его родне. Вот как пишет о своей семье сам Иван Константинович: «Родился в Феодосии (в Крыму) 1817 года июля 17 дня. Родители Константин Григорьевич и Рипсиме Айвазовские»1. А вот и нет, ошибся художник, а может и специально приврал. Какие еще Айвазовские? Откуда?

1 Анкета, заполненная И. К. Айвазовским по предложению правления Академии от 30 июня 1869 г. Феодосия.

Впрочем, давайте по порядку: жил-был армянин Константин (Геворг) Григорьевич Гайвазовский, человек умный и предприимчивый, в меру смелый и рисковый, но вполне осмотрительный и мудрый купец, или, если кому-то больше нравится, «негоциант». Много бродил он по белому свету, оставил благословенную Польшу, в которой, скорее всего, провел детство, и где его армянская фамилия Айвазян превратилась сначала в Гайвазян, а затем и в Гайвазовский. Жил Константин, поживал, с родителями и братьями недалеко от города Львова. Хорошо жилось ему под отеческим кровом, легко давались цифирная наука и непростое торговое дело, еще лучше шли языки. А как же иначе, когда дома говорили по-армянски и по-польски, кругом белели малоросские хаты, в лавку же что ни день наведывались евреи, русские, малороссы и поляки, время от времени шумным веселым табором приезжали цыгане. Мужчины тут же налаживали переносные кузницы, женщины гадали и плясали на площадях и рынках.

Но однажды умер добрый родитель, похоронили дети отца, и старшему, как в сказке, перешла лавка, среднему… в общем, Константину Григорьевичу из отцовского наследства не досталось даже породистого кота, собрал он в котомку личные вещи да и пошел странствовать по белу свету, счастья искать.

Куда только судьба не заносила смелого купца — жил он в Галиции в Дунайском княжестве (так в те времена называли территорию, размещенную на нынешней Молдавии и Валахии). Возможно, пришлось кочевать вместе с табором цыган, во всяком случае, Константин Григорьевич по воспоминаниям сыновей знал цыганский. Шли годы, а дорога все не кончалась. Вот уж темные волосы странника покрыл легкий иней седины, на лице прорезались глубокие морщины, а не было у него своего дома, любимой женщины, не бегали рядом веселые детишки.

Так бы, возможно, и закончил свои дни никому не нужный бобыль Константин Гайвазовский или Геворг Айвазян, он назывался и так и эдак, в зависимости от того, где проживал, если бы однажды не услышал новость, изменившую его жизнь. В гостинице, в которой остановился по своим делам негоциант Гайвазовский, люди наперебой обсуждали последние известия. Оказывается, русский государь даровал маленькому городку Феодосия права «порто-франко»1. Мало этого, город, в котором после войны с турками осталось всего 350 жителей и который медленно, но верно умирал, должен был теперь словно восстать от долгого и тяжелого сна, расправить крылья, подобно сказочной птице Феникс, и зажить совершенно новой жизнью. Город воскресал из мертвых и нуждался в свежей крови: каменщики, рабочие, купцы, ремесленники приглашались в Феодосию на выгоднейших условиях. Впрочем, Феодосия была готова принять любого, кто желал обосноваться на новом месте, вкладывая в это свой труд или хотя бы капитал. Всем желающим перебраться в Феодосию правительство предоставляло бесплатные земельные участки для постройки жилых домов, а так же лавок, амбаров, мастерских и вообще всего, что только могло пригодиться для начала дела на новом месте.

1 Порто-франко — порт, пользующийся правом беспошлинного ввоза-вывоза товаров.

Пока Константин Григорьевич собирался в дорогу, заканчивал дела на старом месте, перевозил свой скромный скарб в Феодосию, в город приехало уже около шести тысяч новых жителей. Повсюду шло активное строительство. Крохотный городишко, расположенный у подножья последних отрогов Крымских гор, задышал, набирая силу, как поднимающийся после долгой болезни человек.

Первым делом правительство, конечно же, строило порт, снабжая его всем необходимым для встречи и стоянки иностранных судов. Одновременно появилось множество трактиров и гостиниц, способных принимать заезжих гостей. Расширялся рынок. Вскоре у берегов Феодосии действительно появились разнообразные корабли и город, точно овеянным невидимым духом, вдруг одновременно заговорил на разных языках. Итальянцы, испанцы, греки, турки, русские, малороссы... Всем хватало места на шумном базаре, вина в питейных, кафе и трактирах, веселых девиц, сплетен и новостей.

В Феодосию везли товары со всего юга огромной России. Мешки, ящики и корзины грузились на корабли для отправки в заморские страны, из Греции купцы доставляли изюм, винные ягоды, маслины, орехи, кофе, сок гранатовых яблок — нардек, сарацинское масло, густо вываренный виноградный сок — беклиз, душистую траву кена (хна), которой модницы красили волосы, чтобы те сверкали оттенками рыжего закатного солнца.

Константин Григорьевич взялся за дело, умная голова и немного удачи. Месяц прошел или полгода, не суть, для начала он обзавелся крошечным домиком на окраине города. Еще немного усилий — и вот уже прекрасная соседка-армянка Рипсиме стоит рядом с ним у алтаря. Мечта начала исполняться. Наконец-то судьба заметила Гайвазовского и повернулась к нему своим сияющим ликом. Молодая супруга вскоре отяжелела и через год после свадьбы подарила своему уже немолодому мужу долгожданного первенца Григория, еще через год родился второй сын Саргис (в монашестве принявший имя Гавриил (Габриэль)). Казалось, счастью не будет конца, молодая семья начала подумывать о приобретении дома в центре города, и тут началась война. 12 июня 1812-го года молодой французский монарх Наполеон I вторгся на территорию России. Первые три сотни блестящих всадников 13-го полка в сопровождении полковых музыкантов под песни и веселую музыку переправились на русский берег. Победоносная армия готовилась взять новые земли голыми руками, получить просторы на тарелочке с голубой каемочкой, принять вместе с павшими знаменами и заслуженным лавром.

В связи с военными расходами правительство лишило Феодосию прав порто-франко, сразу же уменьшился приток товара, пошатнулась торговля. Все это не могло не отразиться на доходах мелкого купца Гайвазовского и, как следствие, на его семье. Мало того, одновременно с войной на Феодосию и весь Крым обрушилась чума!

Люди болели и умирали, правительство было всецело погружено в военные проблемы, не до чумы, а тут еще Рипсиме родила одну за другой двух дочерей, к сожалению, их имена не сохранились. Казалось бы — собирай вещички, сажай на арбу жену с младенцами и беги, куда глаза глядят. Но куда бежать? Вскоре Константин Гайвазовский разорился и был вынужден оставить торговлю, занявшись тяжбенными делами. Понимая, что помощи ждать не от кого, Римсиме принялась за рукоделие. И надо отдать должное матери нашего героя, делала она свою работу виртуозно. Обученная с малолетства искусству вышивания, теперь она уверенно помогала своей семье, просиживая ночь над пяльцами, а днем возясь с детишками.

Это было очень тяжелое время. Полтора года свирепствовала чума, полтора года чуть ли не каждый день возвращавшийся с работы Константин Григорьевич сообщал любимой жене о смертях их общих знакомых и друзей. Полтора года изнурительного труда и страха за своих крошечных детей.

Уже было продано приданое Рипсиме, часто в доме почти не было еды, но они никогда не теряли надежды выкарабкаться. Чудо, что в это тяжелое время Рипсиме и Константин Григорьевич не заболели и сохранили всех детей. Может быть, как раз повезло, что после рождения Саргиса они не переехали в центр, а остались на окраине. Домик возвышался на продуваемом всеми ветрами холме. Наверное, именно это спасло семью, и чума так и не постучала в их убогое жилище.

17 июля 1817 года у Гайвазовских (или Айвазян) появился третий сын, Ованес, которого весь мир будет знать как Ивана Константиновича Айвазовского. «17 (29) июля 1817 года священник армянской церкви города Феодосии сделал запись о том, что у Константина (Геворга) Гайвазовского и его жены Рипсиме родился «Ованес, сын Геворга Айвазяна». Выходец из южной Польши — Геворг Айвазян писал имя и фамилию на польский лад — Константин Айвазов­ский», — пишет Г. С. Чурак (заведующая отделом живописи второй половины XIX и начала XX века Третьяковской галереи). Но это будет еще не так скоро. А пока крошечный Ованес мирно посапывает в своей колыбельке, рядом тихо играют братья и сестры, а мама любовно вышивает детские вещички. Напевая колыбельную, она то и дело смотрит на ребенка, ласково именуя его, нет не Иваном, и даже не Ованесом, а Оником, почти ониксом. Так называют камень, в котором словно запечатлены морские волны самого разного цвета. Оникс — камень вождей и прорицателей, он приносит радость и защищает от бед. Именно таким будет Ованес Гайвазовский (или Иван Айвазовский). Всю жизнь он будет защищать и оказывать помощь тем, кто нуждается в ней, а его картины принесут радость и заставят людей верить в то, что их мечты рано или поздно, но обязательно сбудутся. Он будет строить школы и галереи, устраивать выставки и бесплатно обучать молодых художников.

Все будет именно так, со знанием дела вещаю я из грядущего XXI века, до которого пока ни моему герою, ни его семье нет никакого дела. Говорю я вам, все будет именно так! А пока Онику надо вырасти. Мама устроила его в колыбели, в которой до малыша спали оба старших братика, тюлевый полог надежно защищает новорожденного от досужей мошкары. Детские пеленки, несмотря на бедность, обшиты кружевами работы самой Рипсиме, голубые кружева напоминают морские волны, голубая лента повязана в роскошный бант над колыбелькой. Когда придет время выносить малыша гулять, его тесно запеленают и перевяжут этой самой роскошной атласной лентой: глядите, сын Гайвазовских на маминых ручках следует к морю. Смотрите и не говорите, что не видели! Рипсиме сама выбирала эту широкую, чем-то напоминающей орденскую, ленту в лавке. Взяла одну, но дорогую, а не две дешевые, как просил Геворг. Ослушалась с умыслом и теперь рада. Над первыми двумя сыновьями болтался в воздухе перевязанный опять же голубой лентой пучок розог — чтобы дети с рождения знали, что за любую провинность их ждет неминуемое наказание. Так Саргиз-озорник возьми однажды, да и дотянись розовой пухлой ручкой до прутьев, чуть глазки себе, родимый, не выколол. Да и к чему эта показная строгость, когда Константин даже голос на детей не поднимает? Это ведь довести надо такого спокойного отца, чтобы он вдруг взял и выпорол дитятю. А раз нет непременных наказаний, к чему эти никчемные розги?

Каждое утро мальчик просыпается под рокот морских волн, днем из окна своего дома он видит открывающийся перед ним морской простор, впитывая неповторимый запах моря, а ночью засыпает, убаюканный теми же волнами. Вместе со своими друзьями Ованес будет купаться в бухте на Карантине и бегать в порт, любоваться на суда и слушать бесконечные морские истории. В его жизни еще появятся друзья и любимые, дочери, внуки и внучки… но один персонаж будет сопровождать его всегда, ревниво следя за тем, чтобы художник ни на минуту не забывал о нем. Этот персонаж — вода. Вода, которую Айвазовский научится понимать с детства, которую будет изучать и любить всю жизнь.

Каждую весну шумными потоками талая вода станет сходить с гор, для того чтобы на короткое время брать город в плен. Вода начнет подмигивать художнику солнечными зайчиками в каналах Венеции и вздымать тяжелые седые валы Балтии, готовые обрушиться на военный корабль, на котором юный Айвазовский будет проходить свою первую в жизни практику. Вода зазовет его в Италию, Грецию, Турцию, заставит постранствовать по миру, и в своей неистовой любви чуть было не утопит вместе с командой и всеми пассажирами парохода в Бискайской бухте, по дороге из Англии в Испанию. Пресса объявит о гибели корабля, плача о безвременной кончине величайшего певца моря.

Благодаря этому скорбному известию в Париже у продавца картин г. Рюэлля уйдут по невероятно большой цене все выставленные там картины Айвазовского. После чудом спасшийся из морской пучины художник будет долго еще вспоминать этот анекдот, радуясь, что остался жив, и благодаря судьбу за нежданный барыш.

Впрочем, волны и ветер опять унесли нас слишком далеко вперед. Итак, маленький Ованес Гайвазовский жил в бедной, но дружной семье, в которой, может быть, не было золота и дорогих нарядов, на праздники отец не мог купить детям игрушки вроде тех, в которые играли соседские ребятишки, но зато их дом был всегда открыт для гостей и даже случайных людей, которые стучались в двери, просясь впустить их переночевать. И пусть угощения, которые ставила перед гостями прекрасная Рипсиме, ничем не напоминали пиры, устраиваемые в домах городничего и знатных горожан, но все было вкусно и сопровождено такой добротой и искренним желанием услужить, что небогатую семью Гайвазовских все любили и уважали.

Не было на рынке человека, который бы не знал Константина Григорьевича, бедняки то и дело просили составить им прошения и жалобы, платя за работу потертыми грошами или вместо денег принося корзинку яблок из собственного сада или старую одежду для детей. Но Гайвазовские никогда не горевали, и дети жили, не ощущая бедности и зная, что они самые счастливые на свете. А раз так, когда вырастут, они так же, как их родители, будут помогать бедным и обездоленным, будут звать к себе бродячих музыкантов и устраивать праздники на радость всех округе.

В 1820 году в Неаполе произошел военный бунт, возглавляемый карбонариями (угольщиками), призывавшими народ «очистить лес от волков», то есть изгнать тиранов. Солдаты маршировали по улицам города, украсив свои кокарды лентами трех бунтарских цветов: красного, черного и синего. Австрия делала упорные попытки стереть неаполитанскую армию с лица земли, но на подмогу военным поднялись студенты и пролетарии, водрузившие над цитаделью Турина знамя.

Греческий князь и генерал-майор русской армии Александр Ипсиланти вместе со своим отрядом перешел через Прут, объявив, что покончит с турецким владычеством. Князь был разбит, но его боевое знамя тут же было подхвачено руками восставших вслед за ним греков.

Ованесу было три года, когда греки восстали против Турции. В те дни в доме Гайвазовских собирались люди — бывалые моряки делились своими соображениями относительно судьбы трехцветных героев, пытаясь прикинуть, повлекут ли недавние события за собой перемены в жизни России. Многие переписывали или заучивали наизусть так созвучное времени стихотворение никому толком еще неизвестного Вильгельма Кюхельбекера:

Века шагают к славной цели —

Я вижу их, — они идут! —

Уставы власти устарели:

Проснулись, смотрят и встают

Доселе спавшие народы.

О радость! грянул час, веселый час свободы! —

Во Франции и Италии люди требовали конституцию. Странное, незнакомое слово, больше похожее на имя княгини или богини, отзывалось тревожными волнами в сердце будущего художника.

«Да здравствует конституция!», — услышал однажды на улице русский гравер Федор Иордан. Услышал, да ничего не понял, и от того простодушно осведомился у прохожих ибо, — «этому слову нас никогда не учили, что за конституция такая?», узнал от какого-то шутника, что это-де «жена великого князя Константина Павловича», и, успокоенный, побрел дальше, глязея по сторонам и не в силах «придумать, что это значит».

Греки, турки… вместе с отцом Ованес часто бывал в лавках и кофейнях, которые держали и те и другие, и теперь пытался разобраться в происходящем, взбудораженный громкими голосами и общим возбуждением.

Узнав о том, что Турция, которую поддерживали египетские войска, жестоко расправилась с восставшими, не щадив ни малого, ни старого, мама разрыдалась. Вместе с ней безутешно плакали сестренки. Брат Григорий, девятилетний гимназист, старался держаться стойко, как настоящий мужчина.

В городе было полно турецких лавочек, которые традиционно кучковались впритирку друг к дружке, там тоже бывали маленькие Гайвазовские с родителями. Они вообще отлично ориентировались на базаре, так как Григория, как старшего, часто посылали за покупками, а вместе с ним увязывались младшие братья. Теперь же они с удивлением и ужасом открывали, что еще совсем недавно на рынке, где нынче торгуют всякой всячиной, турки продавали рабов!

В то время они, наверное, чувствовали себя властелинами мира, а нынче… нынче, когда Турция — враг Российского государства? Хвост поджали. Сидят и ждут, когда им под крышу кто-нибудь запустит по старой памяти красного петуха. Впрочем, куда от домов, от лавок, от семьи да детишек, от насиженных мест денешься?

«А ты видел когда-нибудь красного петуха? — стараясь сдерживать волнение, дергал за рукав братца Саргиса любопытный Ованес. — А красные петухи вообще бывают»?

Родители ничего не покупали в турецких лавках, но Ованес часто заглядывался на турок в красных шапочках-фесках, вечно улыбающихся и с поклоном приглашающих к ним за покупками, — люди как люди. Один старый добрый турок часто угощал малышей сластями и рассказал братьям Гайвазовским, что Феодосия переводится с греческого как богом данная. Что стоит этот город, обласканный добрым морем, более двух тысяч лет основанный греками. Именно они нарекли город этим красивым именем. А ведь все знают: каково имя, такова и судьба. Так бы и жила красавица Феодосия, греясь под ласковым солнышком, вся в цветах, украшенная небольшими изящными статуями и красивыми богатыми виллами с мраморными колоннами и мозаичными полами, как это любят богатые греки. Когда хорошо городу — и живущим в нем людям весело и привольно. Но однажды позавидовали прекрасной госпоже Феодосии злобные гунны, разрушили они статуи чужих богов, поломали беседки и виллы, разогнали веселые хороводы и утвердили на обломках свою дикую власть. С того времени ушло счастье из Феодосии, а вскоре гуннов сменили татары и генуэзцы, которые нарекли город Кафой.

Рассказывая это, старый турок показывал в сторону генуэзской крепости, куда время от времени водил детей отец. И малыши кивали рассказчику, веря каждому его слову. Уж больно старым казался им торговец сладостями, таким старым, что наверняка сам видел и как построили первый в городе дом, и как красивые девушки и дети в прозрачных хитонах танцевали, славя своих богов, как прыгали по лесам развеселые проказники-фавны. Турок был древним, а его сладости — вкусными.

Вот так, не вылезая из сказок, малыши постигали первые уроки истории. Что же до турка, то тот лукавил и, болтая о генуэзцах и гуннах, никогда не опускался до воспоминаний о рынках рабов, не говорил о турецком правлении, да и вообще если и поминал о плохом, то ограничивался событиями глубокой древности.

Глава 2

Глава 2

Была ему звездная книга ясна,

И с ним говорила морская волна.

Е. А. Баратынский, «На смерть Гете»

Когда Ованесу исполнилось восемь лет, он впервые в жизни увидел Александра Пушкина, находившегося в то время в южной ссылке и гостившего в семье генерала Раевского в Феодосии и начал рисовать. Трудно сказать, связаны ли между собой эти два события, но согласно легенде, в конце сентября 1836 года в Академии художеств, Пушкин вспомнит о своем последнем дне в Феодосии, когда стоя на палубе военного брига увозящего его в Гурзуф он написал:

Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Легенда повествует, что в тот жаркий июньский день – день рождения Ованеса, отец повел его и братьев в порт, где собственно и состоялась знаменательная встреча. Пушкин в компании семьи Николая Николаевича Раевского и Семёна Михайловича Броневского отправился в порт, дабы сесть на ожидавший их бриг. Константин Гайвазовский взял младшего сына на руки, чтобы тот мог разглядеть большие корабли, и в этот момент Маша Раевская заметила красивого смуглого мальчика на руках у отца и кивнула в его сторону Пушкину: «Посмотрите, этот ребенок так похож на вас», – прощебетала красавица, после чего Пушкин обернулся и пристально посмотрел на малыша.

Согласно той же легенде, спустя шестнадцать лет в Петербурге Александр Сергеевич познакомится с молодым феодосийским художником Гайвазовским и вспомнит тот самый день, и мальчика на руках у отца.

Сейчас нам трудно сказать, как было на самом деле. Восьмилетний Айвазовский мог запомнить юного Пушкина уже потому, что это был его день рождение, праздник, гуляние с отцом, в тот день за столом ему досталось много вкусного. Отец принес красивый и весьма дорогой подарок – кораблик с парусами. Первую в его жизни по-настоящему ценную вещь. Такие счастливые дни не забываются. Но вот с чего бы запомнить случайного мальчика Пушкину? Уж скорее можно предположить, что он сохранил в памяти нежный образ Маши Раевской, в которую был влюблен. По одной из версий стихотворение «Талисман» он написал именно ей, а не Воронцовой, как об этом утверждается повсеместно. Но одно дело вспомнить, а совсем другое разоткровенничаться о былом в присутствие законной супруги…

Вот как рассказывает об этой встрече Айвазовский:

«В настоящее время, – писал Иван Константинович своему знакомому Кузьмину1, – так много говорят о Пушкине и так немного остается в живых тех, которые знали лично великого поэта, что мне все хотелось написать вам несколько слов из своих личных воспоминаний о встрече с А.С.Пушкиным. В 1837 году, за три месяца до своей смерти, именно в сентябре, Пушкин приехал в академию художеств с женой Натальей Николаевной, на нашу сентябрьскую выставкукартин.

1 Н.Н. Кумин автор книги «Воспоминания об Айвазовском.

Узнав, что Пушкин на выставке и прошел в Античную галерею, мы, ученики, побежали туда и толпой окружили любимого поэта. Он под руку с женой стоял перед картинойхудожника Лебедева, даровитого пейзажиста, и долго рассматривал и восхищался ею. Наш инспектор академии Крутов, который его сопровождал, искал всюду Лебедева, чтобы представить Пушкину, но Лебедева не оказалось нигде. Тогда, увидев меня, он взял меня за руку и представил Пушкину, как получающего тогда золотую медаль (я оканчивал в тот год академию). Пушкин очень меня ласково встретил и спросил меня, где мои картины. Я указал их. Как теперь помнится, то были «Облака с Ораниенбаумского берега» и другая – «Группа чухонцев». Узнав, что я – крымский уроженец, Пушкин спросил: «А из какого же вы города»? Затем он заинтересовался, давно ли я здесь и не болею ли на севере...

Тогда, во время нашего разговора, я его хорошо рассмотрел, и даже помню, в чем была его красавица жена. На ней было изящное белое платье, бархатный черный корсаж с переплетенными черными тесемками, а на голове большая палевая шляпа. На руках у нее были длинные белые перчатки. Мы, все ученики, проводили дорогих гостей до подъезда. Теперь я могу пересчитать по пальцам тех лиц, которые помнят поэта: их осталось очень немного, а я вдобавок был им любезно принят и приглашен к нему ласковой и любезной красавицей Натальей Николаевной, которая нашла почему-то во мне тогда сходство с портретами ее славного мужа в молодости».

Вот так – из какого вы города? И не болеете ли на севере? И ничего больше. Впрочем, Айвазовский отличался предельной скромностью, и писал он Кузьмину с единственной целью, чтобы тот передал, если получится, и если тот посчитает нужным, его свидетельство о встрече с гениальным поэтом в какую-нибудь газетенку. Не о себе – любимом, о Пушкине! Так к чему личные переживания и, с точки зрения автора, неинтересные массовому читателю подробности? Он так и писал: «Если вы найдете, что в настоящее время эта маленькая статья может быть интересной хоть сколько-нибудь, то благоволите отдать напечатать. Сам я, признаюсь, не решаюсь этого сделать».

В своей книге «Повесть о художнике Айвазовском» Лев Арнольдович Вагнер и Надежда Семеновна Григорович вдохновенно описывают эту встречу полную радости и взаимных восторгов, мне же кажется более значительным в характеристике нашего общего героя одна неброская строчка его письма к Кузьмину: «Сам я, признаюсь, не решаюсь этого сделать», а ведь это пишет художник с мировым именем.

Ованесу было всего десять, когда отец скрепя сердце был вынужден отдать его прислуживать в кофейню к греку Александру. Тяжко, не такой судьбы просил у бога трудолюбивый Константин Гайвазовский, не такой заслуживал добрый, талантливый Ованес, но, да что тут поделаешь, когда дома есть нечего? На семейном совете решили так: пусть Оник зиму поработает, а за это время глядишь, удастся скопить денег на уездное училище. Потянулись тяжелые дни мальчишки на побегушках – этому принеси, за этим убери. Бегай с утра дотемна, да вдыхай удушливый запах кальяна. Тяжело.

Но и это не самое страшное. Можно работать в кафе, а после работы разносить готовые вышивки заказчикам матери. Помогать по дому и не смотреть в сторону лавок со сластями. Все можно выдержать, если знаешь, что вечером вся семья соберется за столом, а ночью можно будет поболтать со старшими братьями. Особенно Оник был дружен с Саргисом. Обсуждая подслушанные в кафе разговоры, планируя очередной поход к крепости в поисках спрятанного там клада – они были лучшими друзьями. Саргис – друг и вожак, самый близкий на всем свете человек, с которым можно поделиться тайной или заветной мечтой, и надо же чтобы именно ему выпало уезжать из дома. Надолго ли? Ованес слышал, как ночью на кухне рыдала мама. – Навсегда. – Понял он.

Целыми днями отец ходил хмурым, даже не пытаясь делать веселое лицо, все равно не поверили бы. Умный, начитанный Саргис – надежда семьи вынужден уезжать в далекую Венецию, дабы продолжать там обучение в одном из монастырей. У Саргиса никогда не будет жены и детей, он навечно останется там, среди книг и молитв, весь в черном, точно погребенный заживо. Не хочется думать о таком, потому что это глупо, нечестно и недостойно – Саргис как ангел божий будет молиться за семью, и в доме снова поселится счастье. Но какое же счастье без Саргиса?

– Вот увидишь, я вернусь и заберу тебя с собой. – Успокаивает младшего братишку будущий послушник. – Мы поедем в далекую Италию, в прекрасную Венецию. Ты увидишь город, в котором нет улиц, а лишь одни сплошные каналы. Представляешь, там вовсе нельзя ездить в каретах, и в телегах тоже никак – потому что вода. И гулять… гулять тоже нельзя. А все только и делают, что плавают в легких лодочках обтянутых черным бархатом и поют песни.

Ованес представляет себе город воды, и ему хочется оказаться там, побродить как Христос по улицам-рекам или поплавать. Он хорошо плавает, и даже если не будет денег нанять лодку, он все равно не ударит в грязь лицом, не станет ныть и жаловаться, а будет плавать. На базар с большой корзиной на спине, в лавку к сапожнику, да куда нужно будет, туда и поплывет. Главное, чтобы Саргис был доволен и не прогнал его от себя. Главное, чтобы они никогда не расставались.

Мальчик засыпает и во сне ему видится дивный город, в котором царствует Ее величество вода…

Вода – добрая стихия, для Оника почти что родственная, не случайно же все соседи говорят, что он как рыба может жить в воде. Крым – две стихии вода и камень, два мира морской и горный. Каждый по-своему притягателен и любим. Каждый хранит свои истории и сказки. Оник с ребятами много раз находили на берегу после отлива позеленевшие от времени монетки – память о живущих здесь прежде людях. Но история в его голове путается, самовольно перетекая в сказку, или земля тут такая – насквозь пропитанная сказаниями. Феодосию в тех сказках-сказаниях называют по старинке Кафой, как какую-нибудь гордую госпожу повелительницу крепости, вроде Айше-воительницы.

– Когда-то давно жил в этих местах хан Мамай, – рассказывает отец. Но ханы не могут жить просто так, им непременно нужно завоевывать другие города и народы. Вот и решил он, чем далеко ходить, взять внезапным приступом нашу Кафу. – Константин делает паузу, вопросительно смотрит на мальчиков, поняли ли? Уразумели о чем речь идет?

– Да, поняли уже. Давно поняли. – Мальчишки сто раз слышали эту историю, и уже давно заготовили верные луки да деревянные мечи, дабы сразиться, кто на стороне зловредного хана, а кто как доблестный защитник Кафы. Жребий решит.

– Хан разработал план действий и рассказал о нем своему первому помощнику, а тот не удержался и ночью поведал услышанное жене. Но все же знают – нельзя доверять тайну болтливой женщине.

– А не болтливой? – Обижается за маму справедливый Саргис.

– И не болтливой, увы, нельзя. – Вздыхает отец. – Неболтливая женщина расскажет одной единственной подруге, под страшным секретом, а та другой… третьей…

В общем, вскоре новость облетела Кафу, народ успел закрыть ворота, вооружиться, и когда начался штурм, на головы осаждающих полетели горячее масло и свинец. Это был жаркий бой. Много народа погибли под стенами нашего города, много полегло защитников.

Сам хан Мамай был вынужден бежать. Забравшись в свой дом, велел он запереть ворота, двери и наглухо закрыть все ставни. Только ничего ему уже не помогло. Люди из Кафы разрушили дом хана Мамая и убили его самого.

– Нет, не так… – перебивает отца Ованес, – мама рассказывала, что его пронзили тысячи стрел, а потом еще тысячи мечей пробила его печень, после чего хан умер.

– Ушли благородные мстители из разрушенного дома Мамая, а ночью туда прокрался слуга покойного хана. Он тайно вывез тело своего господина и похоронил его в том месте, который теперь называется Мамаевой могилой. Помните, в прошлом году дедушка Георгий, что живет в доме с цветными стеклами, бывал в тех краях.

– Помним, помним. – Но дольше слушать невмоготу, в ход идут мечи и стрелы. Чур, я хан Мамай – кричит Саргис, обнажая меч.

– Почему ты? Ты в прошлый раз был. Я хан Мамай! – Орет Оник. Вместе они бегут на штурм старой крепости. Позабыв о том, что буквально завтра знакомый купец просто возьмет Саргиса за руку и вместе они взойдут на крошечное купеческое суденышко и…

Боль утраты настигает Оника во сне, и он просыпается в слезах. А на утро брат действительно покидает дом.

Глава 3

Говорят, что в картинах Айвазовского плещутся все воды Мирового Океана, Я считаю, что это преувеличение: Океан, конечно, велик, но не безразмерен.

О’Санчес

Почувствовав склонность к рисованию, Ованес израсходовал всю имеющуюся в доме бумагу: корабли, солдаты, герои греческих мифов, все, на что только не упадет взор маленького художника, тут же попадает в его рисованный мир. Но бумага дорого стоит, отец просто не может позволить себе покупку целой пачки, а в розницу выйдет еще дороже, денег едва хватает прокормить семью. Ованес трудится в лавке у грека, но его заработок не следует тратить впустую, скоро ему предстоит пойти в церковно-приходскую школу и тогда столько всего понадобится. Старший, должен закончить учебу и устроившись на работу, сможет как-то помогать, средний в далекой Венеции. Если так пойдет и дальше, не получится скопить на приданое, и девочек ни кто не возьмет замуж. Мать бесконечно перешивает и латает старую одежду, а тут еще и эти глупости…

За отсутствием хоть какой-то бумаги, мальчик рисует на всем, что подворачивается ему под руку, первыми пострадали деловые бумаги отца, за что Оник впервые был порот, но не сдался. Вместо этого он взял уголь и расписал стены своего дома, а затем дома и беленые заборы соседей.

Получил внушение от отца, маленький живописец вынес из него следующую мораль: подходящие для работы поверхности предстоит искать подальше от родного квартала, где его в два счета вычислят.

На рассвете, когда город еще спит, будущая мировая знаменитость прокрадывается к заранее облюбованной стене, где и предается самозабвенному творчеству. Неправда ли, похоже на наших мальчишек, «украшающих» города граффити? При этом, у горожан отношение к раннему творчеству великого маэстро приблизительно такое же, как и у современных нам граждан, с той единственной разницей, что если какой-нибудь озорник изобразил нечто кислотное на стенах жуткой никогда толком не ремонтированной девятиэтажки в Питере, где я собственно и живу, я, скорее всего, пройду мимо, может, полюбопытствую, или посетую на нерадение полиции. В Феодосии же юный художник расписывал частные дома, которые строжайше предписывалось содержать в чистоте. А, следовательно, в любой момент мелкий полицейский чин мог заявиться в дом к ни сном, ни духом не ведавшим, что его забор за ночь превратился в картинную галерею, горожанину, и, под угрозой штрафа, потребовать закрасить непотребство. А ведь это расходы – купи краску, отыщи свободного от дел «Тома Сойера», на худой конец покрась сам, а потом еще и следи, когда маленькие наглецы вновь явятся пачкать.

Больше всего доставалось гладким, ровно выбеленным стенам дома почтенной горожанки Кристины Дуранте (последняя сделалась знаменитой исключительно благодаря истории с Айвазовским), которая извилась вынужденная постоянно закрашивать точно по волшебству появляющиеся рисунки. Было ли ей дело до того, что солдаты на стенах ее дома с каждым днемстановились все совершеннее и совершеннее, что не мудрено, так как с недавнего времени сам городской архитектор господин Кох соблаговолил взять Ованеса в ученики.

Впрочем, среди невольных зрителей первых «выставок» настенной живописи юного Ованеса были не только критики, но и его яркие почитатели. Одним из них, на счастье мальчику и его семье оказался сам феодосийский городничий Александр Иванович Казначеев. Новый градоначальник завел себе похвальную привычку чуть ли не ежедневно совершать одинокие прогулки пешие или в коляске по улицам города, высматривая нарушения и строго взыскивая с блюстителей порядка. Это было необычно, но очень даже своевременно. Последние несколько лет генерал-губернатором Новороссии и наместник Бессарабской области Михаил Семенович Воронцов почти перестал выделять средства на благоустройство города, многие казенные дома нуждались в ремонте, мостовые расползлись, к приезду Казначеева неважно выглядели набережная и рынок. У правительства России, заметно ослаб интерес к Феодосии, а Воронцов не то что не собирался давать городу еще один шанс, а еще и с особой жестокостью издал приказ о запрещении иностранным судам останавливаться в Феодосии для карантинного очищения. Теперь по приказу генерал-губернатора их направляли для этой цели в Керчь. И естественно именно в Керчи те брали все необходимые им товары и особенно зерно, которым традиционно торговала Феодосия. Мало этого, коммерческий суд был также переведен из Феодосии в Керчь. Таким образом, один город укреплялся на крови другого, чему было сложно противостоять.

Вот и местные жители повадились захламлять собственные дворы и выливать на улицу помои или просто выбрасывать из окон ненужный мусор. Но и это еще не самое страшное – Феодосия жизненно нуждалась в питьевой воде, а денег на рытье каналов в казне не было.

Перед тем как сесть на городское хозяйство Феодосии, Казначеев служил правителем канцелярии новороссийского и бессарабского наместника графа Воронцова в Одессе. Лично дружил с Пушкином, и даже заступался перед его сиятельством, когда заподозрив поэта в грехах амурного толка, Воронцов распорядился употребить Александра Сергеевича по его прямому назначению, то есть, как журналиста, направив его на борьбу с саранчой.

Впрочем, последнее никто не мог знать доподлинно, зато было известно, что во время войны с французами, Казначеев был ординарцем при главнокомандующем, фельдмаршале князе Голенищеве-Кутузове. Сражался под Бородино, Тарутиным, при осаде Дрездена, под Лейпцигом, во время же второго похода во Францию служил в чине полковника лейб-гвардии Павловского полка в корпусе генерал-адъютанта графа Михаила Семеновича Воронцова. То есть, был человеком во всех смыслах заслуженным и уважаемым. А ведь это хорошо, когда городничий привык носить мундир, а не штафирку! И совсем не плохо, если супруга градоначальника Варвара Дмитриевна ни какая-нибудь кислая уездная барышня, знающая только свои пяльцы, да любовные романы, а, бери выше, образованная дама из рода князей Волконских. Утонченная натура, большой знаток моды. Такой бы покровительствовать художникам и музыкантам, собирать вокруг себя салон не хуже чем в Петербурге или Одессе. Но только не в забытой богом Феодосии, прости господи!

Так вот, катался Александр Иванович по городу, наблюдая как завидев издалека его модную рессорную коляску будочники тот час начинают строжить купцов, да громогласно ругаться с извозчиками, выказывая несвойственное им радение по службе. Гулял, гулял, да и заехал на окраину, туда, где волны морские плещут о камень только что укрепленной набережной, а в прибрежных тавернах можно встретить самый разнообразный люд от чиновника из Петербурга, приехавшего со срочным донесением, до разодетых в живописные лохмотья караимов1 или слепых певцов бандуристов, цыган и торговцев всякой всячиной.

1 Караимы — немногочисленная тюркская (или тюркоязычная) народность, традиционно исповедующая караизм.

Из порта он свернул в сторону частных домов, намереваясь проехать мимо приметного забора, из-за которого виднелись недавно расцветшие ветки желтой акации. Но на этот раз по двум сторонам калитки вытянувшись во фрунт стояли солдаты. Казначеев приложил ладонь козырьком к глазам, защищаясь от солнца, но так ничего и не понял. Солдаты у калитки жилого дома, не иначе как произошла какая-то беда. В самых нехороших предчувствиях Александр Иванович попросил человека ехать быстрее. Он почти что поравнялся с ветками акации, когда вдруг произошло чудо – стоявшие на посту и вроде как переговаривающиеся между собой солдаты обратились в искусно выполненные рисунки. Ну, конечно. Углем по белым стенам, как же он сразу не заметил, что в одежде служивых не наблюдалось ни каких цветов, что изображение плоское?! Хотя, какое же оно плоское? Написавший солдат неведомый художник явно не понаслышке знал о перспективе и был незаурядно талантлив. Оставалось только узнать кто он. Срочно познакомиться, пригласить к себе, получить разъяснения относительно столь странного месторасположения его произведений. Да, главное во всем разобраться. Понять что это – новое ли модное веяние, протест против действия властей, необычная прихоть хозяев дома или, быть может,… но в этот момент к городничему подошел жирный с красным лоснящимся от пота лицом, будочник.

– Виноват. Не мог знать. Мы его – мазилку этого паскудного того, в смысле на соседней улице ждали. Стену он там одну повадился пачкать. Хозяева сначала на свои средства закрашивали, а с неделю назад не выдержали такой напасти и пожаловались. Вот мы и караулим теперь посменно. Потому как безобразника этого явно привлекает вид белой ровной стены. Так получается, что пока мы его ждали там, он мерзавец уже здесь успел насвинячить.

Глава 3

\\продолжение\\

— Есть какие-нибудь предположения, кто это мог быть? — сдвинув брови, задал вопрос Казначеев.

— Детишки балуются, — будочник развел ручищами, — кто же еще? Может, из гимназии или из церковно-приходской школы, тут рядом при армянской церкви. Детишки… это уж всем известно. Хорошо, если он один такой — мазилка-то. А что, коли их целая артель трудится? Один с чистыми руками ходит, проверяет, нет ли рядом кого, а другой тем временем надписи бранные или рисунки срамные малюет. По опыту могу сказать: ловить таких шалунов — не простое дело, потому как нельзя же всех арестовывать, у кого руки от угля черные. Таким макаром мы ведь грязнуль со всего города в невиданном количестве соберем. А выследить сложно — потому как никогда заранее не знаешь, где они, пачкуны эти, пошалить решат. Вот и приходится, пока не поймали, за счет городской казны замалевывать.

— Все понял, ты ни в чем не виноват, братец. — Казначеев задумался. — Только вот тебе с сегодняшнего дня задание лично от меня. Все дела чтобы оставил, и только пачкуна этого мне сыскал. Не тех, кто паскудными надписями или рисунками стены в нашем городе поганят, мне бы вот с этим, что вот такие рисунки делает, потолковать. Там ведь, где ты засаду устроил, такие же художества? Я правильно понял? Сделаешь?

— Не извольте беспокоиться. Споймаю, — расплылся в улыбке будочник. — Из кожи вот вылезу, а поймаю.

В то время Ованес Гайвазовский уже оставил свою работу в кофейне. Отец досрочно определил его в армянскую приходскую школу. Несколько раз в неделю мальчик бывал у городского архитектора Коха, а в свободное от уроков время самозабвенно рисовал на всем, что только подворачивалось под руки, и играл на скрипке.

Появление в бедном доме Гайвазовских скрипки — чудо. Снова кто-то одарил младшего сына Константина Григорьевича, не оставив, как это случается в добрых сказках, даже памяти о себе. Не иначе добрый ангел постарался.

Зачем музыкальный инструмент ребенку, который ни на чем не играет? Мальчику, родители которого не могут нанять учителя? Ованес обошелся без наставников и нот. Азы показали ему на базаре уличные музыканты-рапсоды, во всяком случае, по многочисленным свидетельствам современников, скрипку он держал на восточный манер, уперев ее в левое колено. Таким образом, он мог одновременно играть и петь, мелодии Гайвазовский подбирал по слуху.

Родители были довольны успехами своего младшего сына, скрипка — тоже дело хорошее: и в компании всегда развеселить сможет, а тяжко придется, хотя бы в трактире станет играть. С художеством сложнее — все ведь знают, что без образования можно быть талантливым-расталантливым, а все одно в люди не выбиться. Кто ему будет заказы давать? Портреты семейства, когда его и не знает то никто? А посему нужно учиться, и не здесь. В Риме или Петербурге. Учиться, совершенствоваться, полезные знакомства заводить. А иначе никак?

Похожие мысли тревожили Якова Христиановича Коха.

«Мальчику уже двенадцать, — расхаживая по мастерской, рассуждал про себя феодосский архитектор. — Еще несколько лет, и будет поздно обращаться с ходатайством в Академию художеств, где нынче берут с четырнадцати. Да и возможно ли обратиться, не будучи человеком, сколько-нибудь известным в столице? Кто станет рассматривать протекцию всеми забытого архитектора из крохотного города в Крыму? А значит, пиши я или не пиши, никто из тамошних светил палец о палец не ударит. Мы же с Оником будем ждать год, два, пять… пока родители не пристроят мальчишку в какую-нибудь лавку, как уже определяли в кофейню. А там… прощай талант, прощай маленький гений. Загубили!».

Оставалось последнее: пойти на поклон к кому-нибудь из именитых горожан, а то и сразу же к городничему. Для этого дела Яков Христианович собрал в толстую папку все имеющиеся у него работы Гайвазовского, напялил потрепанный на рукавах и потертый до сального блеска на боках сюртучишко и направился к недавно вернувшемуся со своей обязательной прогулки Александру Ивановичу.

Разумеется, Казначеев сразу опознал манеру Гайвазовского, нашел и эскизы замеченных сегодня солдат. Кинув на кожаные подушки коляски папку и усадив рядом весьма удивленного такой поспешностью архитектора, велел показывать дорогу к дому маленького художника.

Обычно мальчишек, уличенных в расписывание чужих стен, отдают на суд родителей, с предписанием как следует высечь негодников. Кроме того, семье вменяется в обязанность произвести необходимый ремонт на свой счет. На том и делу конец. Но в истории с Айвазовским, или, пардон, тогда еще Гайвазовским самое плохое волшебным образом преобразуется в прекрасное. И, познакомившись с родителями Ованеса, добрейший Александр Иванович сначала пригласил их вместе с юным художником к себе, где Ованес (или как тут же стал называть его Казначеев, Ваня Гайвазовский) был представлен супруге градоначальника, величавой, точно каменная греческая богиня, Варваре Дмитриевне и их сыну Саше. По счастью мальчики оказались одногодками и сразу же сдружились. Прощаясь с Оником и его растроганными родителями, Казначеевы вручили мальчику огромную коробку с красками, кисти и бумагу с просьбой не оставлять рисования и бывать у них как можно чаще.

Дальше Казначеев сначала начинает приглашать Ваню Гайвазовского по определенным дням, потом оставлять его у себя на праздники. Градоначальник переводит его из приходской школы в уездное училище, где мальчик попадает в класс, в котором уже учится Саша. После занятий Ваня и Саша проводят время с мусье, который гуляет с ребятами по городу, следя за их поведением и забавляя интересными историями. С родителями он видится по выходным, стараясь принести им гостинец со стола своих благодетелей или просто поговорить, погулять где-нибудь вместе. Проходит еще немного времени, и вот уже к мальчикам нанят учитель рисования — то, что больше всего на свете сейчас нужно Онику. Одновременно Варвара Дмитриевна следит за тем, чтобы пришлого мальчика можно было показывать в свете, не краснея за его плебейские манеры.

Казначеев берет на себя полное содержание юного художника, воспитывая его точно родственника. Вообще Александру Ивановичу Оник нравился — наконец-то его прежде постоянно жалующийся на скуку сын обрел друга. И не только друга, любознательного, доброго товарища, от которого он мог многое узнать. С которым он делился своими переживаниями, радостями и первыми разочарованиями.

Даже чопорная Варвара Дмитриевна относилась к Онику с понятной снисходительностью, беря его с собой в гости или вызывая в гостиную, когда приезжали к ним. В этом случае Гайвазовский вез с собой скрипку и играл для знакомых и незнакомых людей, находя в этом для себя высшую радость.

К слову, при всей скромности и природной доброте и благодарности мальчика, Варвару Дмитриевну не могли не настораживать его странные привычки, приобретенные за время, проведенное Оником в бедняцком квартале. Так мальчик мог вдруг исчезнуть неведомо куда и пропадать целый день, немало не заботясь о том, что его обыскались. Он любил подолгу оставаться в одиночестве, запираясь в своей комнате или находя себе покойное место на чердаке или в глубине сада. Но самое досадное, он не оставлял прежних знакомств и, словно в пику ей, то и дело норовил познакомить Сашу с портовыми грузчиками или вечно пьяными моряками. Оголец явно был своим человеком на рынке. Во всяком случае, приставленный к Саше мусье неоднократно докладывал госпоже о том, что де Ованес общался со слепыми бандуристами и мальчиками-проводниками, болтал с каким-то подозрительного жидом, на вопрос о роде занятий которого ответил коротким и непонятным словом «шемес1 «. Не объяснил, а мусье постеснялся переспрашивать. Мог вдруг убежать в полуразрушенную крепость. А там кто его знает, ну провалился бы куда-нибудь или ноги поломал. А им потом за него ответ держать. Один раз даже Сашу туда таскал, хорошо учитель рисования вовремя тайный сговор обнаружил и с ними пошел. И еще не известно, чем бы там все закончилось. А ведь у нее один единственный ребенок, может ли она так рисковать Сашей?

1 Шемес — сторож, служка в синагоге.

В общем, Гайвазовский вел себя как вполне нормальный художник-интроверт, которому время от времени необходимы свобода и одиночество, или с точки зрения заботливой госпожи Казначеевой и, я полагаю, большинства женщин, как законченный эгоист.

Отчего-то принято считать, будто бы Варвара Дмитриевна была излишне строга с юным художником, не любя его, а единственно стараясь в будущем погреться в лучах его славы. Лично мне эта версия кажется данью, которую писатели и историки СССР были вынуждены платить правящей партии. Напиши они, что Иван Айвазовский искренне любил семью Казначеевых, а те считали его чуть ли не сыном — книга не была бы пропущена цензурой. А так — художник тяготился своей ролью приживалки, хозяйка вздорная баба, которой нужно было только покрасоваться, какая она замечательная — дала стол и кров талантливому мальчику. Да сколько их было, талантливых? Сколько еще будет? Можно вкладывать миллионы в воспитания будущих гениев, а кто из них действительно хоть чего-то добьется — неизвестно. Можно усыновить или стать покровителем целого детского дома, благодаря чему наживешь себе не только головную боль, но и язву, да вот только будет ли хоть какой-нибудь толк? Бог знает, но он предусмотрительно не делится имеющейся у него информацией.

Сам Айвазовский до конца своих дней был благодарен этой семье

В 1829 году Казначеева назначают Таврическим губернатором. Для исправления этой должности 17 августа он переезжает вместе с семьей и воспитанником Иваном Гайвазовским в город Симферополь. С этого дня заканчиваются воскресные отлучки домой, родители вынуждены смириться с длительной разлукой. Впрочем, все идет на пользу. Мальчик одет, обут, всегда хорошо покормлен. Он живет в богатом доме у самого губернатора, учится в Таврической гимназии и, быть может, в самом скором времени сбудется его сокровенная мечта стать художником.

Симферополь очаровывает Оника — дома с роскошными садами, ухоженные аккуратные улицы, прогулки в коляске и верхом, новые знакомства: Наталья Федоровна Нарышкина — уважаемая губернская дама, в загородный дом которой они часто наведывались всей семьей. Там же архитектор Тончи смотрит рисунки Гайвазовского, лишний раз подтверждая, что губернаторская семья благодетельствует юному гению и будущей большой знаменитости. Не иначе. Родная внучка полководца Суворова Варвара Аркадьевна Башмакова, урожденная Суворова-Рымникская, — умная, не любившая мешкать да откладывать дело в долгий ящик дама. Все эти люди принимают активное участие в судьбе юного художника. Каждый по-своему, но в результате Тончи составляет прошение на имя министра императорского Двора князя Петра Михайловича Волконского, в котором, ссылаясь на письмо жены действительного статского советника Нарышкиной, ходатайствует об отправке Ивана Гайвазовского для обучения живописи ни много ни мало в Рим!

Получив означенное послание и прилагаемые к нему весьма талантливые рисунки, Волконский сразу же берется за дело. Тончи не простой художник, а коллежский советник, к мнению которого нельзя не прислушаться. Петр Михайлович пишет в свою очередь запрос на имя президента Академии художеств Оленина «О целесообразности принятия И.К.Гайвазовского в ученики Академии»1. В котором всеподданнейшее излагает прошение Тончи и интересуется относительно возможности взять Ивана Гайвазовского в Академию. И то верно: к чему посылать ребенка в Рим, когда у себя в отечестве есть прекрасная школа?

1 ЦГИАЛ, ф. 789, оп. 1, н. II, 1833 г., д. 1670, л. 2—2 об. (Подлинник).

Переписка была недолгой, и вскоре определенный по высочайшему повелению в число пенсионеров императорской Академии художеств на счет Кабинета его величества1, 13-летний Ованес был принят в класс профессора Максима Никифоровича Воробьева. Вот так, без лишней канители, бесконечных экзаменов и нервотрепки.

1 Кабинет его величества — дворцовое учреждение, ведавшее хозяйственными и финансовыми делами царского Двора. По приказу императора на средства кабинета содержались некоторые ученики Академии художеств.

В Петербург юного художника привезла все та же Варвара Аркадьевна Башмакова, устроившая его у себя на первое время. Согласно донесению президента Оленина министру Двора, Ованес прибыл в Академию 23 августа 1833 года1.

1 Донесение президента Академии художеств министру Двора о приезде И. К. Айвазовского в Петербург. (ЦГИАЛ, ф. 789, оп. 1, ч. II, 1833 г., д. 1670, л. 7).

Приблизительно с этого времени в документах феодосийского художника происходит еще одно изменение — его измененная в Польше фамилия «Гайвазовский» время от времени пишется как «Айвазовский». Позже родные Ивана Константиновича также поменяют свою фамилию.

Вообще писать историю Айвазовского и не поминать счастливую звезду, ангелов хранителей, случай или попросту чудо — необыкновенно сложно. Потому что этого художника всю жизнь сопровождали самые настоящие чудеса. Ладно, дорогая скрипка и явно посланный свыше благодетель Казначеев. Скажем прямо, бывает. Но посмотрите на само поступление художника в престижную Академию и заодно сравните с поступлением в оную сегодня. Для того, чтобы зачислить тринадцатилетнего безродного и безденежного мальчика на государственный счет, потребовалось: 1. Письмо госпожи Нарышкиной архитектору Тончи. 2. Письмо Тончи к князю Волконскому. 3. Запрос Волконского президенту Академии Оленину. 4. Ответ Оленина с согласием принять Айвазовского. 5. Оленин сообщает о том, что Айвазовский явился в Академию.

«Раз, два, три, четыре, пять — будет мальчик рисовать»! — весело выкрикнул неведомый нам добрый чародей и взмахнул своей волшебной палочкой. Не правда ли, не верится, что в бюрократической царской России все могло быть так просто и прозрачно? Но все было именно так. Конечно, на Оленина произвели впечатления рисунки феодосийского мальчика, и огромное спасибо семейству Казначеевых, неравнодушной госпоже Нарышкиной и вообще всем, кто принял участие в судьбе талантливого подростка; ведь если бы не они, вряд ли талант художника мог бы проявиться, а скорее всего сгинул, изживая сам себя, как это случается с сотнями и тысячами не открытых вовремя талантливых детей.

Глава 4

Прощай, свободная стихия! В последний раз предо мной Ты катишь волны голубые И блещешь гордою красой...

А. С. Пушкин

Петербург, о котором Ованес слышал как о северном, холодном и недружелюбном городе, встречал юного крымского художника неожиданно приятной погодой. Почему бы и нет — август месяц — лето! В первый же день мальчик сбежал из дома своей благодетельницы и гулял, гулял, гулял, пока хватило сил и дневного света, разглядывая дома и любуясь на воду в каналах. Его платье было сшито по моде, в карманах позвякивали какие-то деньги. Он шел, машинально подмечая красивые виды и планируя непременно нарисовать их такими, как увидел в день приезда. Петербург сразу полюбился Айвазовскому, а значит, и он рано или поздно должен был понравиться этому величественному, прекрасному городу. Дома у Башмаковой у него хранился специальный ларец с рекомендательными письмами от Казначеева, благодаря которым мальчик должен был познакомиться с людьми, которые помогут ему в будущем. Ведь все знают, как важно отыскать друзей и покровителей. Как это поистине необходимо будущему художнику.

Хотелось всего и сразу — познакомиться с известными художниками и зодчими, непременно произвести приятное впечатление на учителей академии и друзей Казначеева, еще нужно было выделиться среди других академистов, заставить общество заговорить о его рисунках, обратить на себя внимание журналистов. Без заказов — никак. Государь обещал оплачивать обучение, Ованес будет жить при академии, его накормят и дадут какую-то одежду, но этого все равно мало. Оник просто обязан пересылать деньги родным. Раньше думали: вот Саргис подрастет и будут они вместе с Григорием работать в какой-нибудь лавке и приносить деньги в дом, а теперь Саргис ничего уже не пришлет с чужбины, а Григорий того и гляди женится, и тогда уже будет тратиться только на свою семью. Отец писал, что Саргис принял монашество, и теперь его следует называть Габриэл. Губы упорно не желают выводить это скорее ангельское, нежели человеческое имя «Габриэл», про себя Ованес упорно продолжает называть брата Саргисом. По всему выходило, что именно он — Ованес — теперь обязан содержать семью. Не случайно же он оказался в этом прекрасном городе. В городе, к которому стремятся все тонко чувствующие люди, в котором сбываются мечты!

Исаакиевский собор — еще недостроенный, но уже со всеми своими сорока восьми колоннами весом в сто тонн каждая. Казначеев рассказывал, что на зрелище установки колонн приезжали смотреть, как на величайшее чудо, архитекторы со всего мира. Первую колонну подняли в 1828, последнюю установили в 1830. Одну колонну навострились поднимать за 40-45 минут! Невероятная скорость! Волшебник Монферран[1], никак иначе. Казначеев, что за два года установки колонн в Петербург несколько раз наведывался и на диво дивное смотреть изволил и радовался. Тем не менее, про архитекторский дар Огюста Монферрана много чего нехорошего наговорил. Мол, и многие недовольны, что в таком хмуром, холодном городе такую громаду темную ставят, а надо бы по-русски — белокаменный храм с золотыми куполами, что подобно цветочкам к солнышку тянутся. Что архитекторы на француза косятся и мастера ропщут, мол все у того вкривь да вкось, против правил великого зодчества, да и несообразно со вкусом. Но да государь любит Монферрана-счастливчика и все ему позволяет. Впрочем, колонны уже возведены, стены тоже подросли чуть выше уровня колонн, а проекты до сих пор дорабатывают и за безграмотного французика переделывают всей Академией художеств. Так-то вот . Годы пролетают. А каким быть собору — никто толком не знает.

Впрочем, Ованес не усмотрел в недостроенном здании собора ничего безвкусного, разве что удивился, что начатое в мраморе продолжалось кирпичом. Но, это уже детали, многое в Петербурге той поры, начатое в прежние времена в мраморе, нынче достраивали кирпичом. Собор в строительных лесах напоминал величественную гору, а горы он любил.

Глава 4

\\продолжение\\

– Есть какие-нибудь предположения, кто это мог быть? – Сдвинув брови задал вопрос Казначеев.

– Детишки балуются, – будочник развел ручищами, – кто же еще? – Может из гимназии или из церковно-приходской школы, тут рядом при армянской церкви. – детишки… это уж всем известно. Хорошо, если он один такой – мазилка-то. А что коли их целая артель трудится? Один с чистыми руками ходит, проверяет, нет ли рядом кого, а другой тем временем надписи бранные или рисунки срамные малюет. По опыту могу сказать, ловить таких шалунов не простое дело, потому как нельзя же всех у кого руки от угля черные арестовывать. Таким макаром мы ведь грязнуль со всего города в невиданном количестве соберем. А выследить сложно – потому как, никогда заранее не знаешь, где они пачкуны эти пошалить решат. Вот и приходится пока не поймали, за счет городской казны замалевывать.

– Все понял, ты ни в чем не виноват, братец. – Казначеев задумался. – Только вот тебе с сегодняшнего дня задание лично от меня. Все дела чтобы оставил, и только пачкуна этого мне сыскал. Не тех, кто паскудными надписями или рисунками стены в нашем городе поганят, мне бы вот с этим, что вот такие рисунки делает, потолковать. Там ведь, где ты засаду устроил такие же художества? Я правильно понял? Сделаешь?

– Не извольте беспокоиться. Споймаю. – Расплылся в улыбке будочник. – Из кожи вот вылезу, а поймаю.

В то время Ованес Гайвазовский уже оставил свою работу в кофейне. Отец досрочно определил его в армянскую приходскую школу. Несколько раз в неделю мальчик бывал у городского архитектора Коха, а в свободное от уроков время самозабвенно рисовал на всем, что только подворачивалось под руки, и играл на скрипке.

Появление в бедном доме Гайвазовских скрипки – чудо. Снова кто-то одарил младшего сына Константина Григорьевича, не оставив, как это случается в добрых сказках, даже памяти о себе. Не иначе добрый ангел постарался.

Зачем музыкальный инструмент ребенку, который ни на чем не играет? Мальчику, родители которого не могут нанять учителя? Ованес обошелся без наставников и нот. Азы показали ему на базаре уличные музыканты рапсоды, во всяком случае, по многочисленным свидетельствам современников, скрипку он держал на восточный манер, уперев ее в левое колено. Таким образом, он мог одновременно играть и петь, мелодии Гайвазовский подбирал по слуху.

Родители были довольны успехами своего младшего сына, скрипка тоже дело хорошее – и в компании всегда развеселить сможет, а тяжко придется, хотя бы в трактире станет играть. С художеством сложнее – все ведь знают, что без образования можно быть талантливым расталантливым, а все одно в люди не выбиться. Кто ему будет заказы давать? Портреты семейства, когда его и не знает то никто? А посему, нужно учиться, и не здесь. В Риме или Петербурге. Учиться, совершенствоваться, полезные знакомства заводить. А иначе ни как?

Похожие мысли тревожили Якова Христиановича Коха.

«Мальчику уже двенадцать, – расхаживая по мастерской, рассуждал про себя феодосский архитектор. – Еще несколько лет, и будет поздно обращаться с ходатайством в Академию художеств, где нынче берут с четырнадцати. Да и возможно ли обратиться, не будучи человеком, сколько-нибудь известным в столице? Кто станет рассматривать протекцию всеми забытого архитектора из крохотного города в Крыму? А значит, пиши я или не пиши, никто из тамошних светил палец о палец не ударит. Мы же с Оником будем ждать год, два, пять… пока родители не пристроят мальчишку в какую-нибудь лавку, как уже определяли в кофейню. А там… прощай талант, прощай маленький гений. Загубили!».

Оставалось последнее, пойти на поклон к кому-нибудь из именитых горожан, а то и сразу же к городничему. Для этого дела Яков Христианович собрал в толстую папку все имеющиеся у него работы Гайвазовского, напялил потрепанный на рукавах и потертый до сального блеска на боках сюртучишко, и направился к недавно вернувшемуся со своей обязательной прогулки Александру Ивановичу.

Разумеется, Казначеев сразу опознал манеру Гайвазовского, нашел и эскизы замеченных сегодня солдат. Кинув на кожаные подушки коляски папку, и усадив рядом весьма удивленного такой поспешностью архитектора,велел показывать дорогу к дому маленького художника.

Обычно мальчишек пойманных или уличенных в расписывание чужих стен отдают на суд родителей, с предписанием как следует высечь негодников. Кроме того, семье вменяется в обязанность произвести необходимый ремонт на свой счет. На том и делу конец. Но в истории с Айвазовским, или пардон тогда еще Гайвазовским самое плохое волшебным образом преобразуется в прекрасное. И познакомившись с родителями Ованеса, добрейший Александр Иванович сначала пригласил их вместе с юным художником к себе, где Ованес, или как тут же стал называть его Казначеев, Ваня Гайвазовский был представлен супруге градоначальника величавой точно каменная греческая богиня Варваре Дмитриевне и их сыну Саше. По счастью мальчики оказались одногодками и сразу же сдружились. Прощаясь с Оником и его растроганными родителями, Казначеевы вручили мальчику огромную коробку с красками, кисти и бумагу с просьбой не оставлять рисования и бывать у них как можно чаще.

Дальше, Казначеев сначала начинает приглашать Ваню Гайвазовского по определенным дням, потом оставлять его у себя на праздники. Градоначальник переводит его из приходской школы в уездное училище, где мальчик попадает в класс, в котором уже учится Саша. После занятий Ваня и Саша проводят время с мусье, который гуляет с ребятами по городу, следя за их поведением и забавляя интересными историями. С родителями он видится по выходным, стараясь принести им гостинец со стола своих благодетелей, или просто поговорить, погулять где-нибудь вместе. Проходит еще немного времени, и вот уже к мальчикам нанят учитель рисования – то, что больше всего на свете сейчас нужно Онику. Одновременно Варвара Дмитриевна следит за тем, чтобы пришлого мальчика можно было показывать в свете, не краснея за его плебейские манеры.

Казначеев берет на себя полное содержание юного художника, воспитывая его точно родственника. Вообще, Александру Ивановичу Оник нравился – наконец-то его прежде постоянно жалующийся на скуку сын обрел друга. И не только друга, любознательного, доброго товарища, от которого он мог многое узнать. С которым он делился своими переживаниями радостями и первыми разочарованиями.

Даже чопорная Варвара Дмитриевна относилась к Онику с понятной снисходительностью, беря его с собой в гости, или вызывая в гостиную, когда приезжали к ним. В этом случае, Гайвазовский вез с собой скрипку и играл для знакомых и незнакомых людей, находя в этом для себя высшую радость.

К слову, при всей скромности и природной доброте и благодарности мальчика, Варвару Дмитриевну не могли не настораживать его странные привычки, приобретенные за время проведенное Оником в бедняцком квартале. Так мальчик мог вдруг исчезнуть неведомо куда и пропадать целый день, немало не заботясь о том, что его обыскались. Он любил подолгу оставаться в одиночестве, запираясь в своей комнате или найдя себе покойное место на чердаке или в глубине сада. Но самое досадное, он не оставлял прежних знакомств и словно в пику ей, то и дело норовил познакомить Сашу с портовыми грузчиками или вечно пьяными моряками. Оголец явно был своим человеком на рынке. Во всяком случае, приставленный к Саше мусье неоднократно докладывал госпоже о том, что де Ованес общался со слепыми бандуристами и мальчиками проводниками, болтал с каким-то подозрительного жидом, на вопрос о роде занятий которого, ответил коротким и непонятным словом «шемес1». Не объяснил, а мусье постеснялся переспрашивать. Мог вдруг убежать в полуразрушенную крепость. А там кто его знает, ну провалился бы куда-нибудь, или ноги поломал. А им потом за него ответ держать. Один раз даже Сашу туда таскал, хорошо учитель рисования вовремя тайный сговор обнаружил и с ними пошел. И еще не известно, чем бы там все закончилось. А ведь у нее один единственный ребенок, может ли она так рисковать Сашей?

1 Шемес – сторож, служка в синагоге.

В общем, Гайвазовский вел себя как вполне нормальный художник-интроверт, которому время от времени необходимы свобода и одиночество, или с точки зрения заботливой госпожи Казначеевой, и, я полагаю, большинства женщин, как законченный эгоист.

Отчего-то принято считать, будто бы Варвара Дмитриевна была излишне строга с юным художником, не любя его, а единственно, стараясь в будущем погреться в лучах его славы. Лично мне эта версия кажется данью, которую писатели и историки СССР были вынуждены платить правящей партии. Напиши они, что Иван Айвазовский искренне любил семью Казначеевых, а те считали его, чуть ли не сыном – книга не была бы пропущена цензурой. А так – художник тяготился своей ролью приживалки, хозяйка вздорная баба, которой нужно было только покрасоваться, какая она замечательная – дала стол и кров талантливому мальчику. Да сколько их было талантливых? Сколько еще будет? Можно вкладывать миллионы в воспитания будущих гениев, а кто из них действительно хоть чего-то добьется – неизвестно. Можно усыновить или стать покровителем целого детского дома, благодаря чему наживешь себе не только головную боль, но и язву, да вот только будет ли хоть какой-нибудь толк? Бог знает, но он предусмотрительно не делится имеющейся у него информацией.

Сам Айвазовский до конца своих дней был благодарен этой семье

В 1829 году, Казначеева назначают Таврическим губернатором. Для исправления этой должности 17 августа он переезжает вместе с семьей и воспитанником Иваном Гайвазовским в город Симферополь. С этого дня заканчиваются воскресные отлучки домой, родители вынуждены смириться с длительной разлукой. Впрочем, все идет на пользу. Мальчик одет, обут, всегда хорошо покормлен. Он живет в богатом доме у самого губернатора, учится в Таврической гимназии и быть может в самом скором времени сбудется его сокровенная мечта стать художником.

Симферополь очаровывает Оника – дома с роскошными садами, ухоженные аккуратные улицы, прогулки в коляске и верхом, новые знакомства: Наталья Федоровна Нарышкина – уважаемая губернская дама, в загородный дом которой они часто наведывались всей семьей. Там же архитектор Тончи смотрит рисунки Гайвазовского лишний раз подтверждая, что губернаторская семья благодетельствует юному гению и будущей большой знаменитости. Не иначе. Родная внучка полководца Суворова Варвара Аркадьевна Башмакова урожденная Суворова-Рымникская – умная, не любившая мешкать да откладывать дело в долгий ящик дама. Все эти люди принимают активное участие в судьбе юного художника. Каждый по-своему, но в результате, Тончи составляет прошение на имя министра императорского Двора князя Петра Михайловича Волконского, в котором, ссылаясь на письмо жены действительного статского советника Нарышкиной, ходатайствует об отправке Ивана Гайвазовского для обучения живописи немного немало в Рим!

Получив означенное послание и прилагаемые к нему весьма талантливые рисунки, Волконский сразу же берется за дело. Тончи не простой художник, а коллежский советник, к мнению которого нельзя не прислушаться. Петр Михайлович пишет в свою очередь запрос на имя президента Академии художеств Оленина «О целесообразности принятия И.К.Гайвазовского в ученики Академии»1. В котором всеподданнейшее излагает прошение Тончи, и интересуется относительно возможности взять Ивана Гайвазовского в Академию. И то верно, к чему посылать ребенка в Рим, когда у себя в отечестве есть прекрасная школа?

1 ЦГИАЛ, ф. 789, оп. 1, н. II, 1833 г., д. 1670, л. 2—2 об. (Подлинник).

Переписка была недолгой, и вскоре определенный по высочайшему повелению в число пенсионеров императорской Академии художеств на счет Кабинета его величества1, 13-летний Ованес был принят в класс профессора Максима Никифоровича Воробьева. Вот так без лишней канители, бесконечных экзаменов и нервотрепки.

1 Кабинет его величества — дворцовое учреждение, ведавшее хозяйственными и финансовыми делами царского Двора. По приказу императора на средства кабинета содержались некоторые ученики Академии художеств.

В Петербург юного художника привезла все та же Варвара Аркадьевна Башмакова, устроившая его у себя на первое время. Согласно донесению президента Оленина министру Двора, Ованес прибыл в Академию 23 августа 1833 года1.

1 Донесение президента Академии художеств министру Двора о приезде И. К. Айвазовского в Петербург. (ЦГИАЛ, ф. 789, оп. 1, ч. II, 1833 г., д. 1670, л. 7).

Приблизительно с этого времени в документах феодосийского художника происходит еще одно изменение – его измененная в Польше фамилия «Гайвазовский» время от времени пишется как «Айвазовский». Позже родные Ивана Константиновича так же поменяют свою фамилию.

Вообще, писать историю Айвазовского и не поминать счастливую звезду, ангелов хранителей, случай или попросту чудо – необыкновенно сложно. Потому что этого художника всю жизнь сопровождали самые настоящие чудеса. Ладно, дорогая скрипка и явно посланный свыше благодетель Казначеев. – Скажем прямо, бывает. Но посмотрите на само поступление художника в престижную Академию и заодно сравните с поступлением в оную сегодня. Для того чтобы зачислить тринадцатилетнего безродного и безденежного мальчика на государственный счет потребовалось: 1. Письмо госпожи Нарышкиной архитектору Тончи. 2. Письмо Тончи к князю Волконскому.3. Запрос Волконского президенту Академии Оленину. 4. Ответ Оленина с согласием принять Айвазовского. 5. Оленин сообщает о том, что Айвазовский явился в Академию.

«Раз, два, три, четыре, пять – будет мальчик рисовать»! – Весело выкрикнул неведомый нам добрый чародей и взмахнул своей волшебной палочкой. Неправда ли, не верится, что в бюрократической царской России, все могло быть так просто и прозрачно? Но все было именно так. Конечно, на Оленина произвели впечатления рисунки феодосийского мальчика и огромное спасибо семейству Казначеевых, неравнодушной госпоже Нарышкиной и вообще всем кто принял участие в судьбе талантливого подростка, ведь если бы не они, вряд ли талант художника мог бы проявиться, а скорее всего сгинул изживая сам себя, как это случается с сотнями и тысячами не открытых вовремя талантливых детей.

Глава 4

Прощай, свободная стихия! В последний раз предо мной Ты катишь волны голубые И блещешь гордою красой...

А.С.Пушкин

Петербург, о котором Ованес слышал как о северном, холодном и недружелюбном городе, встречал юного крымского художниканеожиданно приятной погодой, почему бы и нет – август месяц – лето! В первый же день мальчик сбежал из дома своей благодетельницы и гулял, гулял, гулял, пока хватило сил и дневного света, разглядывая дома и любуясь на воду в каналах. Его платье было сшито по моде, в карманах позвякивали какие-то деньги. Он шел, машинально подмечая красивые виды и планируя непременно нарисовать их такими, как увидел в день приезда. Петербург сразу полюбился Айвазовскому, а значит, и он рано или поздно должен был понравиться этому величественному, прекрасному городу. Дома у Башмаковой у него хранился специальный ларец с рекомендательными письмами от Казначеева, благодаря которым мальчик должен был познакомиться с людьми, которые помогут ему в будущем. Ведь все знают, как важно отыскать друзей и покровителей. Как это поистине необходимо будущему художнику.

Хотелось всего и сразу – познакомиться с известными художниками и зодчими, непременно произвести приятное впечатление на учителей академии и друзей Казначеева, еще нужно было выделиться среди других академистов, заставить общество заговорить о его рисунках, обратить на себя внимание журналистов. Без заказов – ни как. Государь обещал оплачивать обучение, Ованес будет жить при академии, его накормят и дадут какую-то одежду, но этого все равно мало. Оник просто обязан пересылать деньги родным. Раньше думали, вот Саргис подрастет и будут они вместе с Григорием работать в какой-нибудь лавке и приносить деньги в дом, а теперь Саргис ничего уже не пришлет с чужбины, а Григорий того и гляди женится и тогда уже будет тратиться только на свою семью. Отец писал, что Саргис принял монашество, и теперь его следует называть Габриэл. Губы упорно не желают выводить это скорее ангельское, нежели человеческое имя «Габриэл», про себя Ованес упорно продолжает называть брата Саргисом. По всему выходило, что именно он – Ованес теперь обязан содержать семью. Не случайно же он оказался в этом прекрасном городе. В городе, к которому стремятся все тонко чувствующие люди, к городу, в котором сбываются мечты!

Исаакиевский собор – еще недостроенный, но уже со всеми своими сорока восьми колоннами весом в сто тонн каждая. Казначеев рассказывал, что на зрелище установки колонн приезжали смотреть как на величайшее чудо архитекторы со всего мира. Первую колонну подняли в 1828, последнюю установили в 1830. Одну колонну навострились поднимать за 40-45 минут! Невероятная скорость! Волшебник Монферран, ни как иначе. Казначеев, что за два года установки колонн, в Петербург несколько раз наведывался, и на диво дивное смотреть изволил, и радовался. Тем не менее, про архитекторский дар Огюста Монферрана много чего нехорошего наговорил. Мол, и многие недовольны, что в таком хмуром, холодном городе такую громаду темную ставят, а надо бы по-русски – белокаменный храм с золотыми куполами, что подобно цветочкам к солнышку тянутся. Что архитекторы на француза косятся и мастера ропщут, мол все у того вкривь да вкось, против правил великого зодчества, да и несообразно со вкусом. Но да государь любит Монферрана-счастливчика, и все ему позволяет. Впрочем, колонны уже возведены, стены тоже подросли чуть выше уровня колонн, а проекты до сих пор дорабатывают и за безграмотного французика переделывают всей Академией художеств. Так что. Годы пролетают. А каким быть собору ни кто толком не знает.

Впрочем, Ованес не усмотрел в недостроенном здании собора ничего безвкусного, разве что удивился, что начатое в мраморе, продолжалось кирпичом. Впрочем, это уже детали, многое в Петербурге той поры, начатое в прежние времена в мраморе, нынче достраивали кирпичом. Собор в строительных лесах напоминал величественную гору, а горы он любил.

Медный Петр, как на картинках в магазине Дациаро1, вздыбив коня, застыл с простертой дланью над пропастью. Вокруг памятника чугунная оградка с вызолоченными остриями и натертыми множеством рук шишечками. На этом месте когда-то стояла церковь преподобного Иссакия Далматского. Святой почитаемый Петром, день рождение которого пришлось на день поминовения преподобного. Церковь возводилась при Петре Алексеевиче. Хорошо, что Казначеев все это рассказал, добавив, что петербуржские жители в массе своей давно привыкли ходить мимо окружающих их чудес, и будут рады, коли он, прогуливаясь со своими новыми друзьями, вдруг возьмет, да и блеснетзнаниями.

1 Итальянские коммерсанты XIX века – Аванцо и Дациаро. Владели магазинами художественных принадлежностей и издательскими Домами в Москве и Санкт-Петербурге, качество их продукции было на столько высоким, что у фирмы не было конкурентов, и все уважающие себя художники старались приобретать худ.принадлежности только в этих магазинах.

Впрочем, отчего Казначеев считал, будто местные жители не замечают красоты? Возле медного всадника полно разнообразного люда. И млад и стар, и чиновник и нищий и гувернантка с детьми, и не пойми кто, подходят, смотрят. Притягивает их медный царь, что ли, иначе почему они такие хороводы вокруг него водят?

Солнце уже садилось, когда проходя мимо Петропавловской крепости, Оник увидел, как река вдруг обернулась сплошным золотом. Прекрасным праздничным покрывалом расшитым миллионами сверкающих алмазов, она текла мимо мальчика, предвещая ему только хорошее.

Невольно это зрелище напомнило ему Крым, а точнее одну старую легенду, услышанную в далекой и любимой Феодосии. Легенду о золотом береге.

Когда-то в старые времена Крым находился во власти турок. Правитель города Ялта жадный, толстый Амет-ага, накопил огромные сокровища, каждодневно посылая своих верных слуг, бродить по городу и отнимать все сколько-нибудь стоящее у беззащитный перед ним мирных людей.

Глава 5

\\продолжение\\

Однажды русский царь услышал о несчастиях творившихся в Крыму и послал туда своих солдат. – Вспоминая о русских войсках, Оник с благодарностью поглядел на красные стены крепости, – Услышав о приближении русских, Амет-ага так испугался, что погрузил все свои сундуки на большой корабль и дал деру. Но не тут-то было, вдруг неведомо откуда налетел ветер, поднялась буря, ударила молния, и в следующее мгновение обернувшись грозным чудовищем Черное море поглотило корабль Амет-аги вместе со всеми награбленными им сокровищами.

На следующий день люди пришли на берег и увидели, что за ночь песок сделался золотым.

«Это море отобрало у проклятого турка наши деньги и разбив их на мельчайшие частички усеяло берег, сделав его драгоценным», – объяснил собравшимся произошедшее, чудным образом затесавшийся в толпу горожан незнакомый старец с трезубцем в руках.

Золотые закатные волны – цвет которых столь несвойственен в этих северных широтах ласковым напоминанием о Крыме навсегда остался в памяти художника.

Есть легенда, будто бы гуляя в первый день по улицам Петербурга, Айвазовский случайно познакомился со странным пожилым господином, который узнав, что юноша играет на скрипке, уговорил его продемонстрировать свое умение. После чего вместе они отправились сначала на квартиру к Башмаковой за инструментом, а потом незнакомец повез его в нанятой карете в незнакомый дом, рядом с которым на набережной разлеглись фивские сфинксы. Ованес самозабвенно играл песни своей далекой родины, а прослезившийся профессор Воробьев внимал юному дарованию. В конце импровизированного концерта они догадались представиться друг другу, и тут выяснилось – еще одно чудо, что сразу же приехав в Петербург, Ованес познакомился со своим будущим учителем, а тот обрел в юном музыканте своего лучшего ученика. Здание же в котором феодосийский художник играл на скрипке, как вы уже несомненно догадались было Академией художеств, где Ованесу суждено будет прозаниматься несколько лет. Красивая легенда. Но к сожалению, это только легенда. Как мы уже говорили. Ованес прибыл в академию 23 августа 1833, о чем свидетельствует записка Оленина. Сфинксы же обрели постоянную прописку на набережной летом 1834. То есть, в то время. Академия художеств не ассоциировалась зданием рядом с которым находятся сфинксы. Факт подобной встречи учителя и ученика не отражен ни где кроме как книге писателей Л.Вагнера и Н.Григорович «Повесть о художнике Айвазовском». Единственной правдой этой красивой истории остается тот факт, что и Воробьев и Айвазовский оба играли на скрипках, и феодосийский художник действительно был определен в класс профессора Воробьева.

Потянулась череда тяжелых похожих один на другой дней в святая святых российской живописи – Академии художеств. Ранние подъемы, построение на обязательную молитву, занятия в классах. Холодно, по коридорам гуляют похожие на незримые духи сквозняки, озноб сковывает руки в классах, холод забивается под просторную изрядно забрызганную краской куртку, ему тоже хочется погреться. Ноги зябнут в неудобных туфлях. Самое то купить обувку попросторнее да потеплее, учитель перетягивает спину пуховым платком. Другой платок на шее, на голове ермолка. Но попробуй так же одеться ученик – сразу начнут ругаться. В столовой тоже холодно, а еды мало. Нальют чуть тепленький настой шалфея вместо чая, и еще издеваются, мол, на строительстве и того не получите, кипяток с медовой патокой да кусок хлеба и твори задравши голову или скрючившись в три погибели. Но здесь и этому были бы рады.

Ночью тоже холодно, хоть ложись полностью одетым, хоть накрывайся с головой проточенным молью жестким одеялом – не спасает. Под одеялом стучишь зубами, пока не начинаешь задыхаться, высунешься, положишь голову на ледяную подушку, и тут же мерзнут уши. Купи на последние гроши газету и накройся ею поверх одеяла – теплее. Только тогда уж и лежи точно труп, боясь лишний раз шелохнуться или закашляться. Газета непременно упадет на пол.

Гайвазовский постоянно мучается от холода, страдает частыми простудами – для него – южанина холод почти невыносим. Спасает одно – ночью он засыпает, вспоминая звуки моря. Ах, как же хорошо наверное теперь в родной Феодосии, теперь-то он понимает, что зима на юге это совсем не то, что зима на севере. Сейчас бы он гулял и гулял по берегу, читая волнам недавно приобретенный журнал с «Евгением Онегиным», любимая поэма уже вышла книжицей, но его устраивает и такой вариант, тем более что стихи давно уже запали в душу и остались в ней навсегда, как падает с корабля в море веселая золотая монетка. Душа, точно монетка брошенная в волны... Оник вспоминает, как вместе с другими ребятами помогал рыбакам доставать из сетей рыбу. После работы он мог взять несколько штук домой, и вечером мама жарила добычу на большой сковороде с душистыми травами. Ему не хватает привычной еды, песен, радости и гостеприимства которым отличаются феодосийцы. Лежа в холодной постели, он подолгу вспоминает, как гуляя по берегу искал выброшенные волнами «сокровища». Некоторые горожане специально вставали с солнышком, отправляясь на поиск оставленных морем вещей. Говорили, будто бы кто-то их рыбаков однажды нашел настоящую золотую цепь, и еще в кафе у грека показывали кресты утопленников, которые сердобольные русалки специально выносили со дна морского, дабы вдовы и дети погибших моряков, могли опознать их и отслужить заупокойную службу. Сам Оник никогда не находил золота, но зато в изобилии попадались разные другие любопытные вещи – куски старых горшков и ваз, зеленые от времени монетки, куски дерева, еще совсем недавно бывшего частью погибшего корабля. Монетки он относил в музей к доброму господину Броневскому, бывшему градоначальнику и большому знатоку древностей, все же остальное нужно было нести в порт, дабы там бывалые мореходы рассматривали находки, гадая, какой корабль потерпел бедствие на этот раз.

С ужасом и одновременно благоговением Оник смотрит на море – приливы сменяются отливами, море дает, но оно же и отнимает. Бурное и спокойное, ласковое и властное.

«Ты лучше всех в Академии рисуешь воду», – слышится откуда-то из классов голос профессора Воробьева. – «это твой кусочек хлеба. У нас мало хороших художников маринистов. По пальцам сосчитать».

«Только не возгордись. Не перегни палку, – прорывается сквозь ночную дрему голос Саргиса. – Море может и отобрать дар. Каждый день лови его за волну, собирай по капелькам. Вода протечет сквозь неповоротливые пальцы и ты останешься с носом».

«Оник, не мог бы ты привезти мне хоть какой-нибудь еды? – раздается вдруг над самым ухом вкрадчивый голос матери. – Твой отец уже старый, у нас совсем нет денег, так можешь или нет? Мы голодаем».

Юноша мгновенно просыпается, не в силах сдерживать рвущееся из груди рыдание. Его сердце сумасшедшее стучит. Конечно, это только сон. И там, в далекой Феодосии мама не одна. Рядом сестры, отец, соседи наконец. А Оник… да, даже если он будет откладывать половину своей порции, разве есть такая сила, которая бы могла доставлять все это тут же домой?

Ощущение своего ничтожества почти невыносимо. Да, он действительно лучше всех в академии может запечатлеть на рисунке воду, но академия – это еще не весь мир. В этой похвале он ощущает тревогу. Потому что если Воробьеву будет больше нечего дать ему, тогда придется переходить в батальный класс, рисовать корабли и оружие. А воду, кто после умнейшего Максима Никифоровича сумеет преподать ему, как следует писать воду? Если выяснится, что профессор научил своего талантливого ученика всему, что умел сам? Его что тогда – выгонят из Академии?

Быть лучшим в выпуске, в Академии, и быть лучшим художником моря – суть не одно и тоже. Но если здесь он не сумеет отыскать себе новых учителей, сочтут ли господа профессора его достойным отправиться в Рим?

Мысли о жизни, постоянные тревоги о доме не дают покоя, тихий ласковый голос матери просившей прислать ей хоть какой-нибудь еды преследует Гайвазовского так, словно он и вправду может что-то сделать, но не хочет этого.

Центральный городской исторический архив Санкт-Петербургасодержит массу писем и прошений от И.К.Айвазовского в Академию художеств, с просьбой о пересылке денег на содержание его семьи в Феодосию: «Статья 18. Слушано прошение художника 14 класса Айвазовского № 954. Определено: объявить художнику Ивану Айвазовскому, что правление академии, споспешествуя благому его делу отправления из назначенной на содержание его суммы родительнице его в место жительства по 25 р., в каждую треть на себя принимает»1.

1 Выписка из журнала заседания Правления Академии об удовлетворении прошения И. К. Айвазовского о выдаче денежного пособия в счет ожидаемого вознаграждения за взятую у него картину, от 9 июля 1840 г.

«Сей достойный художник не по алчности к деньгам желал бы получить некоторую сумму за его труды, но единственно для большего обеспечения престарелых и беднейших своих родителей, пребывающих в Крыму. Их участь он по возможности устроил частью насущного своего хлеба.

Вот черта нравственности г. Гайвазовского, которая служит к вящему украшению художнического его таланта!»1

1 Ответ президента Академии профессору А. И. Зауервейду по поводу представления И. К. Айвазовского к денежной награде. От 12 июля 1840 г.

Он мало общается со сверстниками больше читая и изучая живопись по книгам, любезно предоставленным ему другом Казначеева Томиловым. Соученики которые любили бродить по городу то и дело заходят в кухмистерские или ренсковые погреба, где можно было посидеть за стаканом вина или пива, невольно отдалялись от задумчивого юноши, или это он невольно терял контакт с ними. Но, что он мог поделать? Хорошо погулять по городу с друзьями, побродить в белую ночь радуясь ее прозрачности и особой поэтичности. Когда же нагулявшись друзья шли в трактир, Айвазовский был вынужден исчезать под каким-то благовидным предлогом. У него не было на это денег, а жить за счет других – стыдно. Академисты получали подарки из дома, куда отправлялись на выходные, возвращались нагруженные гостинцами. Он же не ждал от родных ничего, кроме разве что теплого письмеца, с новостями о соседях и друзьях, хоть чего-то, чтобы напомнило о доме.

Он много болел: «Академист Айвазовский быв переведен несколько лет пред сим в Санкт-Петербург из южного края России и именно из Крыма, с самого [начала] пребывания его здесь всегда чувствовал себя нездоровым и многократно уже пользуем, был мною в академическом лазарете, страдая, как прежде сего, так и ныне, грудною болью, сухим кашлем, одышкою при восхождении по лестницам и сильным биением сердца; все сие должен я приписать геморондам, еще не совершенно образовавшимся. Почитая состояние здоровья его тем более опасным, что сверх всего того имеет он расположенное к чахотке телосложение, могущее весьма легко превратиться в чахотку при неблагоприятных обстоятельствах, в особенности же у лиц, переселившихся из южной страны в здешний климат». – читаем мы в рапорте штаб-лекаря Академии художеств Оверлаха президенту Академии о состоянии здоровья И. К. Айвазовского. От 12 октября 1836 г.

Постоянные простуды, недомогания и кашель провоцируют депрессии. И просто счастье, что именно в это время Айвазовский не брошен на милость судьбы, не оставлен своими друзьями и благодетелями. Вот, казалось бы, устроили Казначеев и его знакомые мальчика в Академию, кормят его там, одевают, учат уму разуму, чего еще желать? Самое время вымыть руки и расслабиться, пока он либо закончит Академию и вернется в Феодосию, либо заявится на побывку. Ан нет, не такой человек Александр Иванович Казначеев, чтобы на кого-то полагаться, помните, что вез с собой пряча в особый ларчик как драгоценный дар Айвазовский? – Правильно – рекомендательные письма, которые как волшебные ключи должны были открыть ему дома и сердца, кого бы вы думали? Алексея Романовича Томилова, в доме которого постоянно собирались известные художники, такие как личные друзья Томилова – Орест Адамович Кипренский, Александр Осипович Орловский, композитор Михаил Глинка и еще много интереснейших людей.

В картинной галереи хозяина дома было немало шедевров Рембрандта, Пуссена, модного и уже весьма знаменитого Карла Брюллова, пейзажиста Сильвестра Щедрина, автора портретов, батальных и жанровых картин Орловского и многих других известных живописцев.

Томилов не запрещал Гайвазовскому хоть целый день проводить среди его картин, следя лишь за тем, чтобы юноша не забывал пообедать. А ведь это очень важно для молодого художника иметь возможность не просто видеть прекрасное, а иметь возможность детально изучить манеру, того или иного художника срисовывая, учась. Не менее важно говорить с уже состоявшимися мастерами, задавать им интересующие его вопросы, получать ответы.

Второе не менее важное знакомство, которым Айвазовский так же был обязан Казначееву, был князь Александр Аркадьевич Суворов-Рымникский. Его сиятельство был единственным оставшимся в живых внуком Александра Васильевича Суворова, и родственником госпожи Башмаковой. Александру Аркадьевичу не было еще и тридцати лет, но он делал военную и придворную карьеру, и в дальнейшем мог быть весьма полезен начинающему художнику. Кроме того дом Суворова-Рымникского славился на весь Петербург великолепной библиотекой, которой Айвазовскому было разрешено пользоваться.

Таким образом, свободные от Академии часы и все выходные Айвазовский старался проводить в этих домах, то копируя картины в галерее Томилова, то с увлечением читая в библиотеке Александра Аркадьевича. Другим не менее важным времяпрепровождением стали вечера устраиваемые в доме Томилова, на которых появлялся композитор Глинка, поэт Нестор Кукольник граф Матвей Юрьевич Виельгорский часто гости и хозяева убеждали и самого Гайвазовского взяться за скрипку и поиграть для всеобщего увеселения.

И еще, любитель долгих пеших прогулок – молодой художник часто и много бродил по пленившему его душу Петербургу. Его поражает гений Монферрана – в первый день он увлекся разглядыванием колонн Исаакиевского собора, после как завороженный ходил смотреть на стоящую в лесах одинокую колонну с ангелом. Любая работа Монферрана – большое событие в жизни города и горожан, потому что, кто же откажет себе в удовольствие хотя бы раз съездить да поглядеть, как в ожидании огромного каменного монолита с берегов финского залива будет выстроена специальная пристань возле Дворцовой площади. Для чего же новая? А просто ни одна прежняя не годились. Очевидцы рассказывали, как оплетенный со всех сторон канатами огромный столп при помощи блоков и кабестанов медленно но верно подтягивался приподнимаясь одним концом все выше и выше силами двух тысяч военных, четырехстах рабочих, на глазах у специально приехавших на поднятие колонны гостей, императорской семьи и разумеется пришедших посмотреть на редкое зрелище зевак. Поставили в вертикальное положение колонну всего за час сорок пять минут. Потрясающее зрелище.

Но установить колонну – это еще пол дела, неутомимый Монферран взялся за закрепление на пьедестале барельефных плит и элементов декора, саму же колонну следовало отполировать. В результате сверху колонна или столп, название дал Александр Сергеевич Пушкин в своем стихотворение «Памятник», увенчалась бронзовой капителью дорического ордена с прямоугольной абакой из кирпичной кладки с бронзовой облицовкой, для установки на ней пьедестала. В то же время велись работы над статуей, рассматривались несколько вариантов: так изначально предполагалось, что колонну будет завершать крест обвиваемый змеей, которая служила бы декорацией крепежа. Скульпторы Академии художеств предложили несколько вариантов фигур ангелов и добродетелей с крестом. Был предложен так же проект статуи святого князя Александра Невского, но всех победила статуя скульптора Бориса Ивановича Орловского[1], которого в городе больше знали под его истинной фамилией Смирнов. Памятник посвященный победе в войне 1812 года должен венчать ангел протягивающий крест и как бы говорящий «Сим победиши!» – решение было принято чуть ли не единогласно, и ангел воспарил над Дворцовой. «Сим победиши» – по преданию, фраза которую видел на небе во время трех сражений римский император Константин Великий, надпись была начертана на кресте. Расшифровав послание буквально, Константин поручил своей матери Елене поехать в Иерусалим и отыскать тот самый крест. Крест на котором страдал и умер Спаситель. Елена взялась отыскать крест и выполнила свое обещание.

Взяв себе в привычку гулять вблизи Дворцовой площади, Ованес видел столп в похожих на высокий шалаш лесах, по которым достаточно быстро поднимался пятидесятилетний плотный и неизменно краснолицый Монферран. Подняться на высоту сорок метров и смотреть оттуда подобно завоевателю на покорившийся ему город, то ли упираясь рукой в бок колонны, то ли поглаживая ее. В народе сей памятник давно уже перекрестили в «Монферранову колонну». Как называл ее сам скульптор – оставалось загадкой.

Два года ушло только на отделку памятника. И только в 1834 состоялось открытие Александрийской колонны. Запланированная церемония была более чем величественная – присутствовали император с семейством, дипломатический корпус, был устроен военный парад — 86 пехотных батальонов, 106 эскадронов конницы и 248 орудий артиллерии, и торжественное богослужение. Адмиралтейский бульвар был запружен пришедшим на праздник народом, все крыши оказались занятыми зрителями рассевшимися там на манер птиц. В одиннадцать три орудийный выстрела возвестили о начале церемонии. Государь командовал парадом, сидя на гнедом жеребце, государыня, свита, двор, духовенство разместились на специальном построенном по такому случаю балконе. Начался молебен. В определенный момент император и войска обнажили головы и почти что одновременно опустились на колени. В этот момент с шелестом слетел покров укутывающий колонну, и зрители разразились криками восторга которые соединялись с громовыми раскатами «Ура»! крестный ход обошел памятник, окропляя его святой водой, дальше начался парад войск который длился без малого два часа. К вечеру произошло еще одно приятное событие, весь Зимний дворец вдруг засверкал множеством огней специально приготовленной по этому случаю иллюминации. И до поздней ночи звучала военная музыка.

Приблизительно в это время газеты вдруг разразились сообщения об обнаруженных в Риме останках Рафаэля, которые перед повторным захоронением для чего-то были выставлены на всеобщее обозрение. Зачем? В кругу Томилова ведется горячее обсуждение: необходимо или нет находящимся в вечном городе художникам, идти на поклон этим мощам. Дамы закатывают глазки, нюхают флакончики с солью, разумеется, они не могли бы смотреть на кости. Известные своей смелостью и решительностью мужчины все как один, желали бы увидеть скелет великого художника. Зачем? Не понимает Ованес – для чего живым смотреть на мертвое? Сколько Рафаэль[2] оставил после себя живых картин? Смотрели бы на них, вот окажись он сейчас в Риме, уж нашел бы на что поглазеть.

[1] Орловский, Борис Иванович (настоящая фамилия Смирнов) — академик и профессор скульптуры в Имп. Академии Художеств; родился в 1792—1793 г. в Мценском уезде Орловской губ., в селе Большом Столобецком, умер 16 декабря 1837 г. в Петербурге.

[2] Рафаэль Санти (28 марта 1483 — 6 апреля 1520) — великий итальянский живописец, график и архитектор, представитель умбрийской школы.

Глава 6

\\продолжение\\

Лето. Первые каникулы в Академии художеств, Гайвазовский провел в поместье Томилова в селе Успенское, что на берегу Волхова, близ Старой Ладоги. Это было более чем кстати, ибо, как напишет Ф.М.Достоевский[1]: «На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу». Вот из этой жары, пыли и вони на простор, чистый воздух и вызволил своего юного приятеля Томилов. Вовремя. Айвазовский уже порядком настрадался от постоянных сквозняков, четкого расписания занятий, а главное – несвободы. Теперь он мог по желанию валяться в постели пропуская завтрак, или наоборот подниматься чуть свет, дабы купаться, пока его не позовут за стол. Мог уйти на целую ночь – Томилов уважал стремление художника к одиночеству, и особенно не препятствовал юноше жить, как тот сам считает нужным. Ходил ли он в гости к местным крестьянам, ловил рыбу или вдруг проявлял интерес к каким-нибудь ремеслам. В семействе Томилова все любили смуглого, застенчивого Ованеса, который окончательно и бесповоротно был принят в лоно новой семьи. Он же, что ни день, старался сделать своим благодетелям приятное – показать этюд, а то и законченную картину, сыграть на скрипке, рассказать очередную восхитительную историю Крыма или Кавказа, да хотя бы возвращаясь с гуляния собрать огромный букет полевых цветов. И еще юноша обладал отменной памятью и знал наизусть множество стихов, особенно нравился ему Александр Сергеевич Пушкин. Читая строки поэта, Ованес чувствовал такой душевный подъем, что вдруг хватался за скрипку и начинал импровизировать на радость домочадцам и слугам.

Впрочем, семейство Томиловых, не часто было на долгое время предоставлено самому себе, в течение лета к ним то и дело заезжали погостить Кипренский, Орловский, а то и целая компания развеселых знакомых, которых нужно было спешно вести в баню, на реку или просто гулять, гулять, гулять, выветривая въевшийся запах столичных строгостей.

За зиму Ованес отощал на казенных харчах и теперь с наслаждением ублажал себя вкусностями с хозяйского стола. Четыре раза в день огромный стол в обеденной комнате накрывался белой накрахмаленной скатертью, во время приезда гостей на него ставились золоченые канделябры с русалками в пять свечей каждый, отчего на душе сразу делалось весело и торжественно. После того, как гости и хозяева справлялись с французским супом или ухой из свежей, выловленной буквально утром рыбы, слуги вносили подносы с индейками и пулярками, запеченные корочки которых сверху были украшены зеленью. По краю блюда выкладывались поджаренные картофелины, тут же выставлялись соусники с разнообразными соусами на все возможные вкусы. Хорошо!

Замечательно посидеть вместе с друзьями за обильным столом, после обеда вкусить пирогов с чаем, к которому специально подают топленые сливки розово-желтые точно небо на рассвете. Поговорить, послушать заезжего виолончелиста одного из гостей Томиловых, его сиятельство графа Матвея Юрьевича Виельгорского, о котором итальянцы еще будут говорить, что тот играет так, как должны играть ангелы в раю. Но еще лучше другое, то, что молоко, пироги, масло, и все что осталось от обеда можно в неограниченном количестве потреблять в течение всего дня. Как же стосковался Ованес по этой пищевой свободе. Как просто было под крылом родимой матушки, и как тяжело, когда тебя вроде как и кормят, да только встал из-за стола, а словно не ел. Живот урчит и требует занять его хоть чем-то. Другие идут в кухмистерскую, кабак, кафе, надираются до полного изумления, а он только и может, что заставлять себя думать о чем-нибудь отвлеченном. Как хорошо, что не нужно ни у кого ничего просить, а можно просто собрать себе в узелок свежего хлеба, да прихватить бутылку парного молока. Заметит кухарка – так не осерчает, а даже наоборот, еще и пирога в дорогу завернет. Опять молодой барин будет рисовать часа четыре – не оторвешь, а до следующей трапезы еще столько времени…

Здесь в Успенском Айвазовский впервые увидал настоящую русскую природу, начал чувствовать краски воды и северного неба, свет не свойственный привычному ему югу. Это было удивительно и вместе с тем незабываемо. Вдруг поймать неповторимый колорит, утащить его на свой холст серые, почти что стальные волны или непривычно низкое иногда давящее небо.

Ованес много купался, катался в лодке, много ходил и рисовал. Томилов приметил, что Айвазовскому вовсе не необходимо подобно другим художникам пейзажистам подолгу стоять с мольбертом возле выбранного им вида. Потрясающая зрительная память и знание перспективы помогали художнику запоминать мельчайшие подробности пейзажа, так что он делал какие-то заметки на холсте и потом беззаботно бежал окунуться в речку или поиграть в лапту с деревенскими мальчишками. Начатое произведение он спокойно заканчивал где-нибудь к вечеру, так больше ни разу и не взглянув на избранную натуру.

Зрительная память, так восхищавшая многих знакомых Айвазовского, вскоре сыграет недобрую службу художнику, когда и знатоки живописи и простые зрители начнут находить в его работах торопливость и преступное невнимание к деталям. В 1839 году А.Р. Томилов напишет Ованесу длинное письмо, в котором самым детальным образом разберет пять его картин: «Картина, которая изображает, как говорят, восхождение луны, по моему взгляду, по моим чувствам, не представляет ничего другого, как хорошую кисть и личный вкус художника, натуры же в ней, или часа, никак постичь не можно. Солнечный стог луны и отсвет ее в воде прекрасно напоминает глазу теплоту восхода солнца, теплота эта в первую минуту идет по душе, но сильные, по-видимому, лучи этого животворного светила не разливают никакой жизни на прочие предметы, представляемые в картине, отсветов нет! В сердце моем живо теплое утро, а в картине тихая холодная ночь, чувства мои разнородны с картиною, я не могу гулять в ней». И так придирчиво, внимательно и вместе с тем предельно деликатно разобраны все пять картин, ради которых Томилов был вынужден специально приехать к Григоровичу[2].

В наше время к художникам уже не предъявляют, мне кажется, требований предельного копирования природы, на это, как говорят многие, есть фотоаппараты. Тогда же, от художников-пейзажистов требовали предельной верности в передаче деталей. «…картина должна быть зеркалом природы, или лучше сказать, должна быть слепком тех ощущений, какие природа произвела на чувствие художника», – пишет в том же письме Томилов. У Айвазовского же на картинах, как замечают многие критики того времени, в итальянском пейзаже угадывается Гурзуф, а сквозь турецкий берег вдруг начинает просвечивать Феодосия.

«Ствол удаленного дерева столько же занимает места, как и ствол приближенного. – пишет А.Р. Томилов о картине «Кейф турка», – Но увидя вместо Урий двух мужичков за дальним стволом и таких, которые похожи на кукол в сравнении с деревом, я не мог остановиться на этой догадке, и так ничего не разгадал. Зачем окружать предмет своего рассказа такими околичностями, которых не видел тогда, ниже прежде, и которых не хочется выполнить хоть немножко согласно с натурою. Так Кипрянской погубил прекраснейшую свою картину «Анакрюновой пляски», представя в плохом пейзаже и под открытым небом фигуры, которые отлично написал с натуры, в темной мастерской. Грешно портить грезами такую хорошую фигуру, как этот турок!»

Айвазовский правильно воспримет критику со стороны своего друга и благодетеля и сделается более внимательным к своей работе. Но все это будет многим позже, когда он вкусит плодов первой славы и начнет свой уверенный полет.

Теперь же ему необходимо учиться у этой воды, лесов и полей, у тонких теней, и непривычно-близкого тяжелого неба. Он должен, просто обязан написать за это дарованное ему лето несколько картин – пусть не для выставки, профессора, скорее всего, сочтут это несвоевременным, в подарок Алексею Романовичу, и… и еще ему не терпится начать получать со своих работ хоть какие-нибудь деньги. Средства, в которых остро нуждается оставленная в Феодосии семья. Мысли о тяжелом положении родителей и особенно матери мучают Ованеса, но именно они помогают сосредоточиться на работе.

Гайвазовский запрещая себе мечтать о чем-то ином нежели стать известным художником и наконец, получать за свои работы деньги. Друзья гуляют по трактирам, тратятся на веселых девиц – понятное дело – молодость и темперамент, душа горит, природа требует чего-то эдакого. Ованес – трудолюбие и экономия. Если театр – то либо с семьей Томиловых, либо скромное место в райке. От вина лучше вообще отказаться – он видит, к чему приводит пьянство, и совершенно не расположен утопить свою жизнь в грязным заляпанном жирными пальцами стакане. Не для того же столько чудесных событий одно за другим, тайных знаков – парусник, Пушкин, скрипка, Казначеев и наконец Академия, Томилов, Суворов-Рымникский. Определенно, по жизни его ведет добрый, мудрый ангел, который не позволит сбиться с пути. Гайвазовский серьезен не по годам, ревнив до всего, что имеет хотя бы косвенное отношение к избранному пути, его же единственным удовольствием было, есть и остается рисование. Все кто знал Ивана Константиновича, отмечают, с какой быстротой и легкостью он всегда работал. Только с кистью в руках он по-настоящему счастлив. Скорее всего, он не ведает о муках творчества, разве что читал или слышал о них, но никогда не испытывал. Его творчество – захлестывающая радость, любовь, счастье. А когда человек находит счастье в работе, самые трудные задания для него идут в охотку. В Феодосии и затем в Симферополе его хвалили. Приняли в Академию – хорошо, но, сколько в этой самой Академии было выпускников и сколько из них по-настоящему известны? Если нет заказов, приходится мыкаться по частным урокам, нужно хотя бы раз выехать за границу. Рим, Венеция, Париж. Иначе ты можешь быть талантливым, можешь гениальным, но если тебя не знают, то и не покупают. В России же знаменит прежде всего тот, кого назвали маэстро в Италии, мастером во Франции… Нет продаж – ни один купец не возьмет к себе в магазин твою мазню. Нет заказов – соси лапу точно медведь зимой. Если же ты решил работать на себя любимого, в надежде на то, что когда-нибудь твои усилия оценят, либо обзаведись сначала богатыми родственниками, именьем, с которого можно жить, рудниками, или женись на богатой. Нет, Ованесу непременно нужно, необходимо стать знаменитым, получать заказы, смотреть мир, учась у природы, у неба и воды. Феодосия – это прекрасно. Когда-нибудь Айвазовский вернется в свой любимый город для того, чтобы дышать морским воздухом и беседовать на базаре со слепыми бандуристами, он вернется, чтобы скрасить старость своих любимых родителей и завести семью. Но все это будет после того, как он получит настоящее признание. Признание не ради тщеславия, а единственно ради возможности быть свободным, заниматься любимым делом, и содержать себя и свою семью.

В усадьбе Томилова он делает множество рисунков с натуры: рыбаки, крестьянские дворики, развалины древней крепости… Не так как в Эрмитаже у Венецианова, где крестьяне в красивых праздничных костюмах искусно позируют знаменитому художнику. Пейзане и пейзанки с полотен модных художников. В работах Айвазовского нет показной красивости, но отчего-то они завораживают. Акварель «Крестьянский двор» была показана в семействе Томилова и снискала своих первых горячих поклонников. А.Р.Томилов сразу же заверил своего юного друга, что если юноша и в дальнейшем будет писать столь совершенные картины, то он в свою очередь обязуется время от времени приобретать их для коллекции, а так же рекомендовать знакомым. После чего Айвазовского буквально прорвало.

Разбирая достоинства произведения, Алексей Романович не обращал внимания на сам сюжет, на повод, побудивший Ованеса написать «Крестьянский двор», зато его живо интересовали правильные четкие линии и оправданность световых мазков. Ну и бог-то с ним. Найдутся и другие, те кто, вглядевшись в морщинистое, изможденное лицо крестьянина хотя бы на минуту задумается о его незавидной участи. Сейчас это было не важно.

В селе Успенское, Айвазовским был создан ряд акварельных и карандашных работ, большинство из которых, к сожалению, не сохранилось. Акварель «Крестьянский двор» находится в Государственной Третьяковской галерее. Кроме того в собрании Томилова числилась копия сделанная Айвазовским с картины Сильвестра Щедрина «Вид Амальфи близ Неаполя», последняя ныне в Тверской картинной галерее. Из письма самого И.К.Айвазовского А.Р.Томилову, в котором художник просит прислать свои рисунки для показа французскому живописцу Ф.Таннеру[3], от 8 января 1835 мы узнаем, что за лето он успел действительно много: «Так прошу Вас, Алексей Романович, прислать с сим подателем записки натурные мои рисунки с папкой, и даже, если можно, рисунки, которые в Вашем альбоме, особливо последнюю бурю, чем Вы меня весьма обрадуете».

Айвазовскому исполнилось шестнадцать, когда Карл Брюллов в Италии закончил «Последний день Помпеи», картину, которая сразу же стала знаменитой на весь мир. Поговаривали, что после успеха в Италии, государь бесспорно вызовет Карла Павловича в Петербург, чтобы тот взял себе учеников. Учиться у Великого Карла, прозванного так с легкой руки пиита Жуковского[4], было заветной мечтой многих академистов. Хотя бы познакомиться с Карлом Павловичем, поговорить с ним, иметь возможность бывать в его мастерской, по слухам, художник мог работать при любом стечении народа – признак человека уверенного в своих силах. Эта мечта не обошла стороной и Айвазовского, который старался не пропускать ни одной статьи о «Помпее», ни одного устного отзыва. По высочайшему повелению все вышедшие о картине статьи переводил с итальянского Валериан Платонович Лангер[5]. Эти статьи читались вслух на вечерах в гостиных, передавались друзьям, хранились в специальных папках и альбомах. Лангер тоже рисовал, но еще он числился государственным цензором, человеком, для которого честь была главным словом его жизни. А значит, все знали, что то, что перевел Валериан Платонович – это тот самый текст, который читали в Италии, он не стал бы вычеркивать абзацы или сгущать краски в угоду императору, как это сделало бы подавляющее большинство царедворцев.

Постоянно соприкасаясь с высшим обществом, Ованес с удивлением для себя узнает, сколько всего должны знать жители столицы, как чутко следить не только за модой, а за постоянно поступающими странными, больше похожими на горячечный бред, нежели на осмысленные приказы указаниями. Вдруг всем повсеместно запрещают короткие локоны и высокие воротники. Потом требуют отказаться от стеганых шапок. А что ты будешь делать зимой, когда только что купил именно такую, на другую денег нет, и купец-шельма отказывается принимать «запрещенный» товар обратно. Один день, он пришел к Томилову, у которого планировался вечер с танцами, а большая половина приглашенных гостей не явилась. Причина, вдруг отменили фраки, а чем конкретно следует заменить их, не сказали. Пропал вечер и дамы напрасно надевали свои сшитые по последней парижской моде туалеты. Запретили танцевать вальс – объясняя, что этот танец, мол, есть верх непристойности. Наложили запрет на большие голландские пряжки на туфлях, хорошо хоть не сами туфли – ножом аккуратно срежь пряжку, заверни ее родимую в тряпицу, и пусть лежит в какой-нибудь дальней коробке, ждет, когда амнистия ей выйдет. Иногда вдруг ни к селу, ни к городу запрещалось употребление некоторых совершенно обыкновенных слов…

Ованес ни один раз возблагодарил бога, что вынужден ходить в казенном. Что дано начальством – не запретят, а запретят, значит, предоставят что-то на замену.

[1] Фёдор Михайлович Достоевский (30 октября [11 ноября] 1821, Москва, Российская империя — 28 января [9 февраля] 1881, Санкт-Петербург, Российская империя) — один из самых значительных и известных в мире русскихписателей и мыслителей.

[2] Григорович, Василий Иванович (1792-1865), искусствовед, конференц-секретарь и профессор Академии художеств, издатель "Журнала изящных искусств". Избран почетным членом РАН в 1841 году.

[3]Таннер Филипп (1795—1845гг.) — французский художник-пейзажист, приглашенный Николаем I в Петербург в 1835г. Первоначально учившийся под руководством О. Берне. Пользовался значительною известностью в 1830-х и 1840 гг., как достойный соперник Гюдена и Мозена, лучших тогдашних маринистов французской школы. Посетил Италию, 20 лет прожил в России. Был учителем И.К.Айвазовский. Т. написал очень много картин, но все они вскоре портились вследствие обильного употребления им красок-лаков, в особенности асфальта. Из-за этого сохранилось мало картин Таннера и в настоящее время он почти забыт. Несколько его морских видов находится в Царскосельском Большом дворце.

[4] ЖуковскийВасилий Андреевич (29.1(9.2). 1783, с. Мишенское, ныне Тульской области, – 12(24). 4.1852, Баден-Баден, Германия), русский поэт, основоположник романтизма в русской поэзии, переводчик. Внебрачный сын помещика А. И. Бунина и пленной турчанки Сальхи.

[5]Лангер Валериан Платонович (1802–1870-е) Литератор, переводчик, художник, лицейский приятель А. С. Пушкина. В конце 1830-х – цензор. С 1841 – вольный общник Академии художеств, автор серии литографированных портретов Царского Села (1820).

Глава 7

Глава 5

Человек, не одаренный памятью, сохраняющей впечатления живой природы, может быть отличным копировальщиком, живым фотографическим аппаратом, но истинным художником — никогда.

И.К.Айвазовский

Меж тем, в Петербург прибыла «Помпея», царственно расположилась в Академии художеств. Узнав, что картина выставлена для всеобщего обозрения, Томилов везет Ованеса в город. Август, жара, на улицах народу кот наплакал, но около Академии художеств выстроились множество экипажей. Говорят, в первый день вообще было не протолкнуться, и это летом, когда господа разъехались по своим имениям! Ан нет, воротились специально на чудо Брюллова поглазеть, да не просто так, а с женами, детишками. Что тут скажешь, Карл Павлович нынче в моде, о его «Помпее» столько уже писали, в статьях подробнейшим образом указано расположение фигур, так что к моменту, когда Демидов преподнес государю картину, каждый в голове уже свою собственную «Помпею» нарисовал. Но в том-то и чудо, что Брюлловская все прочие «Помпеи» затмила. «И стал «Последний день Помпеи» для русской кисти первым днем»! – напишет Е.А.Баратынский[1].

Картину устроили в Античном зале, предусмотрительно отделив от зрителей решеткой. Впечатление, произведенное «Помпеей» на юного художника было ошеломляющим, в какой-то момент Ованесу пришлось отступить к лестнице, словно спасаясь от настигающего его ужаса.

Везувий зев открыл — дым хлынул клубом — пламя

Широко развилось, как боевое знамя,

Земля волнуется — с шатнувшихся колонн

Кумиры падают!..

Народ, гонимый страхом

Под каменным дождем, под воспаленным прахом

Толпами, стар и млад, бежит из града вон… – опишет картину А.С.Пушкин.

На следующий день Айвазовский снова стоял перед «Помпеей», теперь уже изучая ее детально. Есть произведения, в которые хочется уйти как в манящий тебя мир, Ованесу нравилась картина, она поражала, покоряла, против воли втягивала в себя. Но оказаться там? Среди стонов и криков о помощи? А вот Брюллов не просто сжился с этим кошмаром, он еще и поместил в ней себя, навсегда заключив свою живую душу в этом рушащемся, горящим, разрывающимся на куски аде. Позже он узнает, что не только себя, а и любимую женщину Юлию Павловну Самойлову и ее детей! Страшное – непостижимое действие, вот, чего бы он не сделал никогда в жизни. Все знают, как легко притянуть черную судьбу, всего лишь неправильно поведя кистью. Отчего же Брюллов вот так страшно, на разрыв?! Вопросы не находили ответов. Единственное, что он понял, или возможно предвидел – свою неминуемую дружбу с Великим Карлом, который на какое-то время станет его учителем.

Несколько раз Ованес приходил к картине, и стоял то в одном, то в другом углу, то приблизившись к ней, то отходя в самый конец зала. Вот казалось бы, он запомнил ее во всех мыслимых и немыслимых деталях, и тут она открывала перед молодым художником новые, прежде незамечанные темы, подробности, сюжеты. Однажды вечером, перед закрытием выставки, Ованес сделался свидетелем странного зрелища, несколько старших учеников несли кресло в котором сидел худой, бледный безудержно кашляющий подросток, в котором Айвазовский не сразу признал Ваню Брюлло – младшего брата Великого Карла, из-за своей болезни вынужденного почти постоянно пребывать в лазарете Академии. Об успехах Вани ходили легенды, в частности считалось, что дай ему бог больше телесной мощи он мог бы затмить старших братьев. Мальчик умирал, медленно уходил из жизни так и не посягнув на лавры Федора, Александра и Карла. Ованес так и не успел познакомиться с Ваней, сказать ему что-то ободряющее, утешить. Хотя, какие тут могут быть утешения? Ваня знал, что умирает. Знал и не противился судьбе. Картина Карла, та, о которой так много говорили, наверное, он так же как и Ованес мечтал о ней, заранее создав собственную «Помпею» в своем сердце. И теперь впитывая «Помпею» реальную, ту, которая вобрав в себя яркие итальянские краски явилась в северные земли, чтобы расцвести в них дивным цветком.

Кто-то дотронулся до плеча Айвазовского, и тот понял, что его просят покинуть зал. Картина была полностью отдана умирающему мальчику, который должен был запомнить ее в мельчайших подробностей с тем, чтобы унести с собой в лучший мир. Возможно в лучшем мире тоже иногда не хватает красоты, спасающей миры.

«Не нужно другого Брюллова» – тихо прошептал Ваня, Ованеса потянули вон из зала, кто-то упорно толкал его в спину. Уйти немедленно, бежать. Но ноги отчего-то не слушались, Гайвазовский был поглощен ощущением блаженства исходящем от младшего Брюллова. От подростка, который уже никогда не станет мужчиной, не полюбит, не создаст ни единой картины. И этот умирающий мальчик мог быть счастливым, греясь в лучах картины своего брата, и не измысливая личной грядущей славы.

Уже в дверях Ованес с удивлением для себя понял, что за все время, что маленький Брюлло рассматривал «Помпею», он так ни разу и не кашлянул, не поменял позы, отчего казалось, что тот умер.

Все ждали Карла в Петербурге, но тот поехал в Болонию, где, по слухам, собирался остаться навсегда. – Горе для мечтавших получить хотя бы несколько уроков у мастера учащихся Академии. Но едва друзья Брюллова в России как-то свыклись с его решением, журнал «Библиотека для чтения» опроверг слух, сообщив между прочим, что «По возвращении г. Брюллов думает начать огромную картину «Падение Пскова». И будто бы сам он об этом поведал журналисту из Петербурга. Только возрадовались, поднимая бокалы за будущего академика и профессора, новая весть – почетный вольный общник Владимир Петрович Давыдов[2] решил позабавиться путешествием по Греции, Турции, Малой Азии с посещением святых мест, и не придумал ничего более своевременного, как соблазнить поехать с собой Брюллова. Как будто бы Давыдов не сотрудник Академии художеств, не служит при русском посольстве в Риме и не знает, что Карла Павловича заждались уже в Петербурге!

Впрочем, действительно не знает, потому как приказ К.Брюллову явиться в Петербург для исправления профессорской должности в Академии, не застанет художника в Риме, и затем отправляется за ним из города в город из страны в страну, чтобы догнать Брюллова только в Константинополе, где он безмятежно проводит время в компании своего давнего приятеля и ученика Г.Г.Гагарина[3].

Что же – приказ есть приказ и 17 декабря 1835 года пароход «Император Николай» действительно причалит у южных берегов российской империи, а именно в Одессе, где К.Брюллов снова задержится.

Глава 6

Те картины, в которых главная сила – свет солнца... надо считать лучшими.

И.К.Айвазовский

Отдохнув в усадьбе Томилова, с новыми силами Айвазовский приступил к очередному учебному году. По заданию Академии следовало написать картину на библейский или евангельский сюжет. Ованес выбрал «Предательство Иуды[4]» – лунная ночь, богатый южный пейзаж, напряженная, динамичная сцена. Только находящиеся рядом с Айвазовским академисты могли видеть, как он работал над рисунком, для остальных «Предательство Иуды» оказалось полной неожиданностью. Поговаривали даже, будто бы часто бывающий в галерее у известного коллекционера Томилова, Ованес попросту удачно снял копию с какой-то хранящейся там малоизвестной картины. Но, разумеется, это было не так. Академисты походили, поглазели на картину, пошушукались да и разошлись, их ли дело расследование проводить? За то на Айвазовского обратил внимание президент Академии Оленин, который поздравив юношу с удачей, пригласил к себе в гости.

Дружба с президентом Академии – это уже удача. Сколько академистов в Академии? Много. А скольких Алексей Николаевич в лицо знает? Не то, чтобы к себе на Фонтанку или в Приютино приглашать. А ведь все прекрасно понимают – такое знакомство это и протекция и особое внимание. Кстати, о Приютино – тоже знаменитое место. Летняя дача семьи Олениных, место куда, то и дело наведываются литераторы и художники, актеры, певцы и музыканты. Как мы бы сейчас сказали, весь бомонд.

С открытою душою

И лаской на устах,

За трапезой простою

На бархатных лугах,

Без дальнего наряда,

В свой маленький приют

Друзей из Петрограда

На праздник сельский ждут.

Славил Приютино Батюшков[5]. Ованесу снова повезло – у Оленина бывает Пушкин, там наверное можно встретить Крылова[6], Кукольника, князя Гагарина приводит несравненную Семенову[7], и по слухам, та не отказывается петь или декламировать… Ах, Семенова – у нее профиль богини Геры, а талант… поискать не сыщись.

Я видел красоту, достойную венца,

Дочь добродетельну, печальну Антигону,

Опору слабую несчастного слепца..., – славил актрису все тот же поэт Батюшков. А она плыла над всеми гордая как ледяная гора с точеным прямым носом и осанкой богини.

В общем дом Оленина, это еще одна возможность для феодосийского художника пустить корни на Петербуржской почве, подружиться, стать своим.

С того дня, Алексей Николаевич Оленин действительно начал думать, какому еще учители поручить дальнейшую шлифовку лучшего в академии ученика – этого крымского самородка – Вани Гайвазовского. Потому как Воробьев – конечно хорошо, да только, судя по всему, перерос его уже мальчишка. А раз так, его Оленина первейшая задача передать парня новому мастеру, который быть может, довершит его образование как художника. Легко сказать, да трудно сделать. На всю Россию хороших маринистов раз-два и обчелся. Но и тех юный художник давно уже обскакал. Неожиданно выбор пал на француза Филиппа Таннера, прославленного мариниста и пейзажиста, находящегося в это время по высочайшему приглашению в Петербурге. Тот в свою очередь много работал над заказами и нуждался в помощнике. О чем и просил лично государя, обещая обучить юношу живописи передав свое умение. Никто не умел писать воду, так как это делал Таннер, а император в свою очередь поручил Оленину найти достойного этой чести среди академистов.

На ловца как говорится и зверь бежит. Обрадовавшись, что его пожелание найти Гайвазовскому лучшего учителя неожиданно начало сбываться, Оленин тут же предложил кандидатуру феодосийского художника, и государь велел не мешкая отправить того к Таннеру.

Казалось бы – Айвазовскому снова крупно повезло, но не все было так гладко, и вместо доброго, мягкого профессора Воробьева, старающегося как можно лучше преподать, объяснить, растолковать, юноша оказался в мастерской грубого и заносчивого художника, который был, не столько настроен обучать незнакомого парня, сколько надеялся найти в Айвазовском расторопного слугу. Целыми днями юноша приготавливал для Таннера краски, чистил палитру, бегал по его поручениям, или рисовал те или иные виды, которые в дальнейшем Ф.Таннер использовал для своих картин. Учил ли он Айвазовского? Скорее всего, все же учил. Во всяком случае, вот как пишет об этом Оленин в письме к профессору А.И.Зауервейду[8]: «…господин Гайвазовский превосходно схватил манеру писать воду и воздух последнего его наставника живописца Таннера, успев сею манеру усовершенствовать отличным подражанием натуре!»

Тем не менее Таннер и Айвазовский так и не нашли общего языка, в конце концов Ованес заболел, как с ним это часто случалось в Петербурге. Несмотря на недомогание, в свой единственный выходной – воскресенье он отправился в гости к Оленину в Приютино, где его свалила жестокая лихорадка.

«Вот, до чего довел тебя проклятый француз»! – Разозлился Алексей Николаевич, велев послушному юноше не вставать с постели хотя бы несколько дней. А после, переведя его сначала в академический лазарет, а затем, убедив, вообще не возвращаться к Таннеру. Это была стратегическая ошибка. Ибо не получивший никаких разъяснений по поводу исчезновения своего подмастерья Филипп Таннер, затаил в сердце вполне объяснимую обиду, которая прорвалась точно гнойный пузырь, когда на осенней выставке в Академии по его сведениям больной Гайвазовский вдруг представил целых пять картин! Неслыханно. В то время, как Таннер ждал возвращения своего ученика и подмастерья, не прося прислать замену и все далая один, тот за его спиной даже не спросив разрешения, не посоветовавшись... Это было , неприкрытое нарушение субординации. По правилам, работы учеников для выставки отбирались непосредственно их наставниками – в тот момент времени учителем Гайвазовского был Таннер назначенный государем Николаем I и непосредственно президентом Академии Олениным. Не умалял вины и тот факт, что за свою картину «Этюд воздуха над морем[9]« наглый Гайвазовский получил серебряную медаль! Надо же – мало того что без разрешения отдал картину на суд публике, так еще и не удосужился пригласить на выставку своего непосредственного наставника!

Таннер расценил произошедшее как явное оскорбление себе, и в тот же день доложил о произошедшем государю, а тот как человек превыше всего чтящий дисциплину и требовавший от подчиненных исполнения воли их непосредственных начальников, приказал снять с выставки картины Гайвазовского.

Оленин сделал попытку протянуть время, ссылаясь на то, что в приказе не указано одну ли, получившую серебряную медаль, картину следует убрать с выставки, или такой же участи должны подвергся и остальные четыре выставленные произведения автора. На это министр Двора князь Волконский лаконично ответил: «По высочайшему повелению покорнейше прошу Ваше высокопревосходительство приказать снять с выставкиАкадемии художеств все картины, писанные бывшим больным учеником живописца Таннера».

В этой коротенькой записочке четко читается причина, повлекшая за собой это решение: «писанные бывшим больным учеником живописца Таннера».

Оленин просчитался, надеясь, что покрутясь некоторое время без подмастерья Таннер найдет себе кого-нибудь другого, понадеялся так сказать на русский авось, а в результате его любимый ученик Айвазовский претерпел мгновенный взлет и последующее за ним стремительное падение.

Короче говоря, схлестнулись между собой президент Академии Оленин и заезжая знаменитость Таннер, а в результате, как обычно, досталось ни в чем не повинному Айвазовскому. Который хоть и сам должен был по определению думать о своем проступке, но с другой стороны, даже если бы Ованес и решил вернуться к Таннеру и продолжать тянуть лямку, мог ли он противиться воле самого президента?! Может ли солдат не подчиниться генералу по причине, что капрал ему другое приказал?! Конечно же нет.

Тем не менее, монаршая немилость не просто больно ранит юного художника, а буквально сбивает его с ног. На какое-то время юноша перестает бывать в гостях, понимая, что само его присутствие там, скорее всего, нежелательно. Он продолжал прилежно учиться и только больше замыкается. Кажется, его не радуют даже передаваемые ему разговоры подслушанные другими учениками в домах Олениных, Одоевских, Томиловых. Особенно опечалился Оник, узнав, что сам Василий Андреевич Жуковский пытался заступаться за него перед государем, но получил неожиданно-жесткий отказ.

Это было печально, ведь кто его знает – великого Жуковского, вдруг после такого он озлобится на безвинного художника, сочтя того виновником своих бед.

В это же время чуть ли не единственным местом, где отваживается бывать Ованес, становится армянская церковь. Мы узнаем это из адреса, который на пятидесятилетнем юбилее творческой деятельности преподнесут Айвазовскому армяне столицы. «С.-Петербургское армянское общество, видя Вас почти ежегодно в числе прихожан своей церкви со времени обучения Вашего в императорской академии художеств и до наших дней, было ближайшим свидетелем и Ваших трудов и Вашей славы».

Опала давила на впечатлительного и мнительного молодого человека тяжким грузом, заставляя его думать, что жизнь его как художника закончилась, и ни сегодня-завтра ему будет указано на порог. При этом юный и неопытный в таких делах Айвазовский еще не знал, что даже монаршая немилость порой реально помогает человеку возвыситься, собирая вокруг него толпы сочувствующих. В то время, разумеется, не было понятия «черного пиара» но в случае с Ованесом, по-другому и не скажешь. Наябедничал на своего непослушного ученика Таннер, а мог бы и смолчать. И еще неизвестно, что принесло бы больше пользы. Потому как, кто такой этот самый Филипп Таннер – знаменитый маринист с чинами, наградами да монаршей милостью, допустим, но для не желающих признавать вообще ни каких авторитетов студентов – Таннер, прежде всего француз, перетягивающий на себя заказы, деньги и награды, которые вполне могли бы достаться русским художникам. Кто такой Айвазовский? Он наш! А такой клич как: «Наших бьют» во все времена заставлял самых кротких подниматься хватая, все что попалось под руку и идя на супостата.

Кто-нибудь заметит, что Айвазовский не русский, а как раз армянин, что он выходец из Крыма. Но только в то время все было не так – страна огромная, и все кто в этой стране, даже те, кто не по своей воле – наши. Когда Айвазовский, Брюллов, Гоголь[10] выезжали за границу – там они были не армянином, немцем и малороссом – их называли русскими.

Поэтому в склоке между Айвазовским и Таннером просвещенная общественность однозначно встала на сторону нашего художника, которого за яркий талант злобный фразцузик хотел заморить в своих подмастерьях, не дав возможности хотя бы показать свои творения публике. Добавила масла в огонь крайняя непопулярность среди артистической братии самого Николая I, странные прихоти которого, а именно постоянный догляд за делами Академии, требование введения в ряды деятелей искусства чуть ли не воинской дисциплины, не давали художникам спокойно работать. Он уже отправил в отставку добрейшего профессора А.И.Иванова и выставил полным дураком любимого всеми А.Е.Егорова.

Кроме того, а последнее давно уже вышло из разряда голословных слухов, по словам многих профессоров бывавших в загородных дворцах, Николай I[11] мнил себя не только знатоком живописи, но и отменным художником. В свободное от государственных дел время он с энтузиазмом пририсовывал к старинным пейзажем хранящимся в этих резиденциях целые группы пехотинцев и кавалеристов. Все это непотребство проделывалось под присмотром профессора Зауервейда, который был вынужден благосклонно кивать портящему шедевры вандалу, а затем рассказывал о произошедшем в кругу своих не менее словоохотливых и общительных друзей.

[1] Евгений Абрамович Баратынский (Боратынский; 19 февраля [2 марта] 1800, село Вяжля, Кирсановский уезд, Тамбовская губерния, Российская империя — 29 июня [11 июля] 1844, Неаполь, Королевство Обеих Сицилий) — русский поэт, друг Пушкина, один из самых значительных русских поэтов первой половины XIX века.

[2] Орлов-Давыдов, Владимир Петрович (1809-1882) – писатель, камергер, тайный советник, почетный член Академии наук. Сын П.Л.Давыдова и графини Н.В.Орловой. С 20 марта 1856 года ему было высочайше разрешено принять фамилию и титул деда по матери графа В.Г.Орлова и именоваться графом В.П.Орловым-Давыдовым.

[3]Гагарин ГригорийГригорьевич (29.4(11.5). 1810, Петербург, – 30.1.1893, Шательро, Франция), русский живописец и рисовальщик, исследователь искусства. Брал уроки у К. П. Брюллова. Вице-президент петербургской АХ (1859–72).

[4] Предательство Иуды. 1834 Бумага серая, итальянский карандаш, белила. 41x56 см Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

[5]Батюшков Константин Николаевич [1787–1855] — поэт, непосредственный предшественник Пушкина. Воспитывался в петербургских французских пансионах. Был связан тесными дружескими отношениями с Н. И. Гнедичем, позднее с кн. Вяземским, Жуковским и "арзамасцами". Служил на военной и гражданской службе. Участвовал в трех походах.

[6] Крылов Иван Андреевич [2(13).2.1769 (по др. данным, 1768), Москва, — 9(21).11.1844, Петербург], русский писатель, баснописец, журналист.

[7]Семенова Екатерина Семеновна (1786–1849) – русская актриса. Мать – крепостная помещика Путяты, отец – учитель кадетского корпуса Жданова. Обучалась в Петербургской театральной школе у В. Ф. Рыкалова, И. А. Дмитревского. В 1802 году впервые появилась на школьной сцене в пьесах А. Коцебу «Примирение двух братьев» (Софья) и «Корсиканцы» (Наталья); в феврале 1803 года дебютировала на профессиональной сцене Александринского театра в комедии «Нанина». В 1805 году вошла в труппу театра, сблизилась с сенатором, князем И. А. Гагариным Переехав в Москву, Семёнова согласилась обвенчаться со своим покровителем. Дом Гагариных посещали многие прежние поклонники Семёновой: Пушкин, Аксаков, Надеждин, Погодин.

[8] Зауервейд Александр Иванович (1782—1844) — немецкий и русский художник-баталист живописец, профессор Академии художеств. Родом из Прибалтики, получил образование в Дрезденской академии, в 1814 году был приглашён Александром I в Санкт-Петербург для исполнения картин военного содержания и рисунков обмундирования русских войск. При Николае I был преподавателем рисования при великих князьях. В 1827 годуСанкт-Петербургская Академия художеств избрала его в свои почётные вольные общники, вскоре после чего он получил должность руководителя класса баталической живописи, а позднее был возведён в звание профессора.

[9] Картина находится в музее И.К.Айвазовского в Феодосии.

[10] Николай Васильевич Гоголь (фамилия при рождении Яновский, с 1821 года — Гоголь-Яновский; 20 марта [1 апреля] 1809 года, Сорочинцы, Полтавская губерния — 21 февраля [4 марта] 1852 года, Москва) — русский прозаик, драматург, поэт, критик, публицист, широко признанный одним из классиковрусской литературы.

[11] Николай I Павлович Незабвенный (25 июня [6 июля] 1796, Царское Село — 18 февраля [2 марта] 1855, Петербург) — император Всероссийский с 14 декабря (26 декабря) 1825 по 18 февраля (2 марта) 1855 года, царь Польский и великий князь Финляндский.

Глава 8

Оленин молчал, но вот, то один, то другой придворный начали жаловаться государю на зазнавшегося француза. Этому он цену загнул, тому отказался писать картину, еще кому-то нахамил… потянулся ручеек, перерастающий в реку. Потом, на одной из выставок, куда среди профессоров и академиков Академии художеств приехал Таннер, заявилась толпа учеников, которые при появлении француза начали шикать и свистеть, так что тот был принужден в конце концов удалиться, опасаясь если не за свою жизнь, то по всей видимости полагая, что с находящейся в столь буйном состоянии молодежью лучше не связываться.

Ошикивание Таннера организовал друг и однокашник Айвазовского Василий Штернберг[1]. Узнав о проделках приятелей, Оник мог только за голову схватиться. Ведь если француз опять пожалуется государю, ребят могут наказать. Но на этот раз обошлось без жалоб и доносов. Таннер жил в России последние месяца, может быть недели или даже дни, прекрасно понимая, что сам вырыл себе яму, он не решился беспокоить монарха сваливая на того свои проблемы.

Благодаря скандалу о Ване Айвазовском заговорил весь город, и однажды в Академию специально желая познакомиться с ним приехал сам Иван Андреевич Крылов!

Крылов – классик из классиков! Небожитель! Случай поистине небывалый. Всеобщий дедушка, патриарх отечественной литературы нисходит со своего заоблачного пьедестала на Олимпе единственно для того, чтобы поддержать опального художника, учащегося академии!

Если бы местные журналисты прознали о планах великого баснописца и осветили его визит в прессе, Айвазовскому уже в годы его ученичества была бы уготовлена слава борца и мученика. Но и студенты, и сочувствующие Онику профессора разнесли эту благую весть почище современных нам дешевых газетенок вкупе с телевидением. Теперь уже ни кто не сомневался – правда на стороне нашего художника.

Прошла зима и весной произошло то, чего уже давно ждали друзья Айвазовского и он сам, жалобы на Таннера перевесили хорошее отношение к последнему государя, и тот повелел французу удалиться из России.

Но свергнуть Таннера одно – а обелить честное имя Айвазовского совсем другое. На этот раз за дело взялся профессор Академии художеств Александр Иванович Зауервейд, дававший уроки живописи детям царя, а, следовательно, имевший возможность напроситься на аудиенцию у самого Николая.

С глазу на глаз, Зауервейд и сообщил государю о невиновности Айвазовского, обосновав свое заявление тем, что получивший приказ от президента Академии писать для выставки, рядовой учащийся не имел морального права, ослушаться.

Сам Оленин ничего не объяснял, ожидая, что все как-нибудь разрешится и о конфликте забудут. Уяснив, что на самом деле, Айвазовский не нарушил субординации и был прав, подчинившись главному начальнику, Николай сменил гнев на милость и потребовал привезти во дворец снятую ранее с выставки картину.

Собственно к чести монарха можно сказать следующее – если бы изначально Оленин или тот же Зауервейд решились заступиться за юношу и объяснить, как все было на самом деле, Гайвазовский не попал бы в немилость. Впрочем, уже хорошо, что того не выгнали из Академии и он, не смотря ни на что, продолжал обучение.

Посмотрев картину и признав ее достойной, государь повелел выплатить художнику денежное вознаграждение, в котором тот так нуждался. Александр Иванович Зауэрвейд сделался на какое-то время героем среди студентов и людей сочувствующих Гайвазовскому. Расчувствовавшись, великая княжна Мария Николаевна, поцеловала своего почтенного учителя в лоб. Чем вызвала слезы умиления на лицах присутствовавших на аудиенции придворных.

Сам же Ованес удостоился дружеских объятий президента Оленина, который во всеуслышание снова просил юношу запросто бывать у него дома. Это был знак для академического начальства перестать строжить молодого человека, дав ему чуть больше свободы. И действительно, с того дня лучшему ученику Академии и всеобщему любимцу Ване Гайвазовскому, а он снова сделался таковым, неофициально были разрешены незначительные вольности. Решил ли он погулять под ласковым весеннем солнышком, пропустив пару часов в натурном классе, проспал утреннее занятие или остался ночевать в доме кого-то из своих высокопоставленных друзей. Все знали, юноша вовремя сдаст работу, и там, где другой едва одолеет одно произведение, Гайвазовский предоставит пять, причем таких, какие самые взыскательные судьи без возражений сразу же определят на ближайшую выставку.

Несмотря на то, что история с Таннером закончилась вполне удачно для него, Оник дал себе зарок, постараться в дальнейшем построить свою жизнь так, чтобы жить и работать как можно дальше от двора с его милостями и опалами, наезжая в Петербург время от времени на выставки или повидаться с друзьями.

Глава 7

Пора: перо покоя просит; Я девять песен написал; На берег радостно выносит Мою ладью девятый вал…

А.С.Пушкин

После невыносимо холодной тревожной зимы весна 1836 года кажется ослепительной. Гайвазовского снова зовут во все знакомые дома, то и дело с ним знакомятся, жмут руки, куда-то приглашают, интересуются его работами. Это волнует и радует.

19 апреля в Александрийском театре состоялась премьера комедии Гоголя «Ревизор».

А в мае в Петербург пожаловал наконец Карл Павлович Брюллов. Прославленный художник возвращаясь из Италии, побыл некоторое время в Одессе и затем сильно задержался в гостеприимной Москве. Так загостился, что в пору за ним во второй раз гонцов посылать. Но Великий явился сам. Тихо, без шумихи выбрался однажды из дилижанса, огляделся по сторонам, и… не заметив встречающих, подозвал первого попавшегося извозчика.

Квартира, выделенная Брюллову при Академии еще не была готова, так что привычный к походным условиям жизни Карл Павлович устроился на первых порах у своего друга Соболевского на Невскомнедалеко от Малой Морской.

Официальное празднество по случаю возвращения Брюллова было назначено на 11 июня, так что в преддверие этого дня в Академии пыль стояла столбом. Хор спешно разучивал написанную в честь Брюллова кантату, сочинялись и бесконечно редактировались праздничные речи.

Вскоре после приезда знаменитого Брюллова в Петербург в дневнике Аполлона Мокрицкого[2] появилась следующая запись: «Выходя из ворот Академии, я повстречал двух мужчин, закутанных в плащи. Физиономия одного меня чрезвычайно заинтересовала. Я воротился и спросил у подворотника: «Кто эти господа?» И он, в один такт с моим сердцем, отвечал: «Это Александр Брюллов[3] с братом, приехавшим из Италии».

Мокрицкий тоже спал и видел, как попадет в ученики к Великому, впрочем, эта мечта была не менее популярна в тот год, чем картины парадов, а так же красочные пейзажи и портретные миниатюры на которые всегда находились охотники.

И вот, наступил долгожданный день. Вопреки предположению учеников Академии, Брюллова так ни кто и не подстерег в стенах академии до официального праздника. Хотя, а это было доподлинно известно, Карл Павлович появлялся у своего любимого профессора Иванова. Старик был отстранен от дел по приказу самого, так что визит Брюллова, тем более, первый визит можно было расценивать как некий акт мужества и протеста против произвола власти.

Айвазовский был зачислен петь вместе с другими способными к музыке академистами. Поэтому он пропустил момент, когда к зданию Академии подъехала карета с Брюлловым. Не видел и как хрупкий Оленин встречал бывшего выпускника, часто кланяясь тому и все время стараясь пропускать вперед себя, в то время как Карл Павлович норовил идти рядом, по дороге расспрашивая о последних новостях и рассказывая об Италии, ломая тем самым заранее прописанный ритуал.

Всех собрали в актовом зале. «Последний день Помпеи» занял главное и самое заметное место, под ним располагался огромный щедро заставленный разнообразными блюдами стол. Все, даже явившиеся по случаю приезда русского гения Жуковский и Крылов аплодировали Брюллову стоя.

Согласно заранее составленному протоколу приема первый тост должен был произноситься за государя, второй за Карла Павловича, третий за здравие начальства, но Брюллов смел, разорвал, раскурочил тщательно выстроенную церемонию, предложив тост за дорогих своих наставников Иванова и Егорова. Старики сидели в дальнем конце стола, и Брюллов с бокалом шампанского отправился разыскивать их и, обнаружив, нежно обнял поцеловав обоих в губы.

В конце торжеств конференц-секретарь Григорович подвел к Брюллову учащегося Академии Аполлона Макрицкого, которому покровительствовал, официально предложив земляка в ученики Карлу Павловичу.

В тот день в своем дневнике Мокрицкий отметил: «День торжества Брюллова был и для меня счастливейшим днем в жизни, в этот день положено основание моей будущности...».

В тот день Гайвазовский так же был представлен Брюллову и тот пригласил молодого человека к себе. Пройдет совсем немного времени и Ованес узнает, что Академия направляет его на летнюю практику, которая будет проходить на военных кораблях Балтийского флота! Что может быть лучше для художника желающего посвятить свою жизнь теме моря?

Еще немного и он увидит настоящие корабли, не просто увидит, а будет жить на этих самых судах, изучая их вдоль и поперек. Он увидит море, в которое влюблен, чтобы окончательно сродниться с ним. Днем и ночью, в бурю и штиль, художник будет впитывать в себя великую водную стихию, пока не постигнет всех ее тайн. Он будет самозабвенно писать закат и восход солнца, и может быть примет участие в учебном бою или… а кто его знает, чем может обернуться подобное приключение? Сколько счастья сразу!

Разумеется, благодарить стоило профессора Зауервейда, который, видя как Гайвазовский навострился рисовать воду, решил, что теперь тому необходимо сделаться морским баталистом. Что есть более перспективное в морском городе? В стране со столь славным морским флотом и знаменитыми традициями?

Но морские баталии – дело непростое, тут мало уметь рисовать высокие волны и отраженный от воды свет. Айвазовский должен знать в деталях, как выглядит военный корабль, как стреляют корабельные пушки, что происходит с водой, когда в нее попадает снаряд, много всего должен знать.

Целое лето Ованес ходил по морю на военном корабле, находящимся в составе эскадры. Дружил с матросами и офицерами, учился не только передавать красками тончайшие оттенки присущие водам Балтии, но старался не упустить вообще ничего. Он изучал устройство кораблей, не гнушаясь любой работой, не страшась штормов и опасности.

В свободное время он играл морякам на скрипке, с восторгом рассказывая о родном Крыме.

Давным-давно жил на земле-матушке богатырь, хранивший страшное оружие богов – огненную стрелу. И была такая сила у этой чудесной стрелы, что куда не попадала она, воздух начинал гореть, а земля и камень плавиться, и все живое вокруг умирало. Хорошо, что умным был тот богатырь, и никогда не пытался ради удали своей молодецкой испытать доверенное ему оружие. Впрочем, недолог век человеческий. Понял однажды богатырь, что скоро умрет, меж тем стрелу передать не кому. Дети взбалмошны и драчливы. Не удержатся от соблазна испытывать оружие – погубят себя и других. Долго думал думу богатырь-хранитель и, в конце концов, повелел сыновьям отправиться к самому глубокому морю – что зовется Черным, и бросить стрелу в него. Пусть уж лучше хранится оружие богов в пучине.

Только сыновья решили ослушаться отца. Жалко им было расставаться с огненной стрелой. Спрятали они ее в пещере на берегу и к отцу вернулись. Но, едва увидел ослушников отец, рассердился, разорался: «Не получите вы моего отеческого благословения! А ну, бегите и пока не утопите стрелу, не возвращайтесь.

Делать нечего. Пришлось сыновьям бросить стрелу в море. Разобиделось прежде спокойное Черное море, стало оно вздымать тяжелые волны, выть, рычать, да свирепо накатываться на берег, пытаясь избавиться от неприятного подарка. Да только глубоко погрузилась на дно морское стрела, не выбросить ее морю, не избавиться.

От того, старики говорят, что с того дня изменился характер у Черного моря, и стало оно бурным да буйным, часто случаются на нем бури и ураганы, гибнут люди.

За летнюю практику Айвазовский создал семь картин, которые были выставлены на осенней академической выставке.

Выставка 1836 года, говорят ее смотрел весь Петербург – и было на что посмотреть. Семь новых работ уже известного в столице академиста Гайвазовского висели рядом с маринами Таннера. Высочайше было приказано ругать и всячески высмеивать последнего. Огромное полотно Федора Бруни[4] «Медный змий» – почему-то расцененное знатоками, как ответ «Последнему дню Помпеи» Брюллова вызывал множество толков и споров. Возле картины разгорались нешуточные страсти. Толпившиеся среди знатоков и критиков академисты с упоением вслушивались в доказательства обеих сторон, дабы потом блеснуть «свежими» взглядами перед своими менее удачными однокашниками. И правда интересно, кто кого оборет Брюллов Бруни, или Бруни Брюллова. Критики единодушно признавали, что оба полотна совершенны, но если картина Бруни говорила только о смерти, Брюллов прославлял нравственный подвиг своих персонажей. Благодаря чему Карл Павлович был признан победителем. Ему жали руки, хлопали по плечам, словно он выиграл бог весть какое сражение. Сам Брюллов в спорах не участвовал, и со своим давним приятелем Фиделем, или как его здесь называли Федором Антоновичем, ни в чем соревноваться не собирался, тем не менее, сразу же после выставки забрав с собой еще пару знакомцев, отправился в гости к скульптору Клодтувикторию праздновать.

Вообще выставка получилась более чем удачная. Брюллов водил своих почитателей поглядеть на скульптуры Ставассера[5], Рамазанова[6], среди портретов выделялись работы Кипренского, Плюшара[7], пейзажи Воробьева[8], Штернберга, Зауервейда и др. В какой-то момент толпа расступилась, и в зал вошли Пушкин с супругой, возле великого поэта сразу же образовался водоворотик любопытствующих. Всем было интересно, кого отметит Александр Сергеевич. Дамы старались незаметно придвинуться к поэту или его жене, дабы не пропустить ни одного слова, все что скажет Пушкин, можно будет потом пересказывать знакомым. Академисты старались хотя бы на долю секунды попасть в поле зрения поэта, дотронуться до его рукава, просто поглазеть.

Александр Сергеевич же был увлечен пейзажами Лебедева[9]. Послали разыскать последнего, но того нигде не было. И тогда инспектор Академии художеств Крутов заметил стоявшего поблизости и не решавшегося приблизиться Ованеса, и взяв его за руку подвел к поэту. Представив Гайвазовского, как лучшего и самого на сегодняшний день перспективного ученика Академии. После чего они подошли к стене, на которой висели марины юного художника. Сбылась еще одна мечта феодосийского мальчика, познакомиться с прославленным пиитом, чьи стихи он любил и многие знал наизусть.

Среди работ Гайвазовского Пушкин выделил «Облака с ораниенбаумского берега моря» и «Группа чухонцев на берегу Финского залива». Гайвазовский же во все глаза смотрел на поэта, стремясь сохранить его черты в своей памяти. В голове как бы сам собой созрел план картины, Пушкин прощается с Черным морем.

[1] Штернберг Василий Иванович (1818—1845) — художник, близкий друг Айвазовского. Сначала был вольнослушателем в Императорской академии художеств, в 1835 году стал казённым академистом. Его педагогом в пейзажной живописи был М. Н. Воробьев. Кроме пейзажей, Штернберг занимался бытовой живописью, создавал рисунки и карикатуры. В 1837 году за акварель «Ярмарка в местечке Ичне» академия наградила Штернберга малой золотой медалью — картину приобрёл император Николай I для альбома супруги. В 1837 году, за картину «Освящение пасх в Малороссии» (также купленой императором для подарка своей дочери великой княгине Марии Николаевне) получил большую золотую медаль и звание художника XIV класса. В 1840 путешествовал до Оренбурга с экспедицией графа Перовского в Хиву, а затем был отправлен в Италию, в качестве пенсионера академии. Умер в Риме.

Бруни Фёдор (Фиделио) Антонович (1799–1875) – русский художник итальянского происхождения, представитель академического стиля.

[2] Мокрицкий Аполлон Николаевич – портретный живописец (1811 – 1871), ученик К.Брюллова и А.Венецианова. Получил от Академии Художеств медали за картину "святой Севастиан", портрет г. Эпингера, и программу: "Римлянка, кормящая грудью отца в темнице". В 1849 г., за портрет новгородского митрополита Никандра академик. В музее Александра III – автопортрет художника. Написал "Воспоминание о А.Г. Венецианове и учениках его".

[3] Александр Павлович Брюллов (29 ноября 1798, Санкт-Петербург — 9 января 1877) — русский архитектор, художник. Профессор архитектуры Императорской Академии художеств.

[4]

[5] Ставассер, Петр Андреевич — скульптор, родился в Петербурге 30 октября 1816 г., умер в Риме 25 апреля 1850 г.

[6] Рамазанов, Николай Александрович — скульптор и писатель по истории искусства. Род. в Петербурге 24-го января 1817 г., умер в Москве 18-го ноября 1867 г. Происходя из артистической семьи, так как отец и мать его были актерами Императорских театров.

[7] Плюшар Евгений Александрович (1809-1880) художественное образование получил в Германии (1828—1832), с 1832 года жил и работал в Петербурге, в 1836 году Е. Плюшар был признан "назначенным" в академики за картину "Одалиска". В 1839 году стал академиком. Участвовал в росписи Исаакиевского собора.

[8] Воробьев Сократ Максимович — сын Максима Никифоровича Воробьева, пейзажист (1817—1888). По окончании курса в академии художеств был послан за границу, писал виды итальянской природы.

[9] Лебедев Михаил Иванович (1811—1837) — известный русский художник-пейзажист.