Киселева О./ko_mon

айс бэбис / ice babies

1

Киселева О./ko_mon

суперобложка и обложки © MON

Ice, ice baby…

(«Ice Ice Baby» — песня, американского рэпера Ваниллы Айса. Мелодия песни основана на сэмпле из совместного трека группы «Queen» и Дэвида Боуи «Under Pressure». Вышла в 1990 году)

В семье следователя Продая ожидалось пополнение. Будущие родители не сомневались — конечно, мальчик. Уверенность подкреплялась тем, что на это указывали все народные приметы, которым Лариса Витальевна Продай верила больше, чем всей науке в целом. Она даже гордо отказалась узнать пол ребёнка, заявив: «я и так знаю».

Заранее купленные вещи для младенца сияли всеми оттенками голубого, включая многофункциональную супер-коляску (подарок будущих бабушки и дедушки). И пока позволяло время, всё семейство тщательно выбирало имя первенцу. Мнения разделились между Владимир (на Вовочке настаивало старшее поколение) и Максим.

Счастливое событие ожидалось в конце марта, но дитя появилось на свет в конце февраля.

Часть 1

В ночь с субботы на воскресенье Всеслава Леонидовича разбудил громкий крик жены: «Началось!»

Вопиющая преждевременность события, грубое нарушение планов, а главное — несвойственная жене истеричность вопля, напугали его и ввергли в панику. Он соскочил, зачем-то принялся застилать постель, но бросил, не закончив, натянул спортивные штаны и только когда с трудом пропихивал голову в вырез свитера, застряв козырьком откуда-то взявшейся кепки, понял: надо вызвать скорую!

— Я уже вызвала, — простонала Лариса Витальевна.

Старательно заталкивая свитер в штаны, Продай оторопело наблюдал, как его жена, охая и постанывая, собирает нужное для роддома (собрать «тревожный чемоданчик» планировалось к концу марта).

Дожидаясь скорой, Всеслав Леонидович помог жене одеться и в нетерпении забегал по квартире, выглядывая в окна — едут ли?

Пребольно стукнувшись носом о стекло, он, наконец, заметил скорую, с воплем «приехали!» накинул куртку, сунул ноги в подвернувшиеся гостевые тапки-зайцы и повёл жену вниз.

В роддом отправились всей семьёй. По пути Лариса Витальевна скулила и вскрикивала, а он держал её за руку, дрожал и больше всего боялся, что дитя родится вот прямо сейчас, и ему придётся это увидеть.

Но обошлось. По пустынным улицам доехали быстро.

В приёмном покое роженицу тут же уложили на каталку и увезли, а Продай, завершив процедуру оформления, остался маяться в холле вместе с будущими отцами разной степени испуга.

Ожидание длилось вечность… Он несколько раз выбегал на крыльцо покурить и снова возвращался в казённую унылость холла с резким светом ртутных ламп, при которых все казались ожившими мертвецами. Каждые пять минут он подбегал к регистратуре, но новостей не было.

Наконец объявили его фамилию.

— Ваша жена родила девочку, три шестьсот. Поздравляю. Состояние матери и ребёнка нормальное.

Продай не сразу понял услышанное:

— Мальчик. Родился мальчик. Вы ошиблись, — поправил он со снисходительной уверенностью.

Регистраторша, за долгие годы работы привыкшая к выходкам новоиспечённых папаш и утратившая способность удивляться, с бесконечным терпением громко повторила, чётко артикулируя:

— Девочка. Здоровая. Три шестьсот. Всё нормально. Поздравляю.

— Но должен быть мальчик! — возмутился Продай — Откуда девочка-то?! Мне нужен мой мальчик! Я хочу увидеть жену и сына! Я должен убедиться!

— Не морочьте мне голову, — устало сказала регистраторша. — У вас дочь. Дочь. Езжайте домой. Позже придёте, в часы посещений.

Раздавленный коварной непредсказуемостью жизни, Всеслав Леонидович отправился ловить такси.

Случайно заметив своё отражение в витрине, он понял: а) почему машины проезжают мимо него, прибавляя скорость и б) почему у него так сильно замёрзли ноги. Из витрины на следователя Продая таращился странный субъект с красным распухшим носом (не то бродяга, не то городской сумасшедший) в перекошенной куртке, из-под капюшона которой косо торчал кожаный козырёк, в вытянутых на коленях спортивных штанах с лампасами и в пушистых розовых тапках-зайцах. Завершал образ шарф, кокетливым хвостиком свисавший из-под куртки.

Избавившись от клетчатого хвоста (расцветки несуществующего шотландского клана), конфузливо поджимая ноги в розовых мехах, Продай, всё же, смог поймать машину и был вынужден слушать, натужно изображая понимание, рассказы обо всех придурковатых пассажирах, когда-либо возимых говорливым таксистом.

Едва переступив порог, Всеслав Леонидович с омерзением сорвал проклятые тапки, сунул их в пакет с мусором. Его трясло от холода и всего пережитого за эту страшную бесконечную ночь, после которой жизнь уже не будет прежней.

Тоненько посвистывая ушибленным носом, он методично опустошил холодильник, съев всё и выбросив обычно сберегаемую (для рассады) пластиковую упаковку в припадке экзистенциональной имплозии (понятия не имея, что это такое, но нутром чуя — так надо!).

Он жевал оставшийся от давешнего праздника кусок шоколадного торта, и ему казалось, что он ест прессованный торф. С мазохистским упорством Всеслав Леонидович снова и снова вспоминал как он, жалкий в своей нелепой уверенности, надменно качал права перед усталой регистраторшей, притопывая ногой, обутой в розовый тапок с игривыми заячьими ушками.

От обиды и стыда хотелось выть. Такого унижения он не испытывал никогда в жизни.

Объевшись до дурноты, изнемогая от жалости к себе, он неловко залез в арктическую стужу полузаправленной постели забыться горестным сном.

Ему снились кошмары, полные хихикающих визгливых девочек в розовом и розовые хищные монструозные зайцы, отгрызающие ему ноги.

С той ночи следователь Продай возненавидел розовый цвет.

Вечером, навещая Ларису Витальевну, Всеслав Леонидович испытал облегчение от того, что не пускают в палату. Разговаривая с женой по телефону, он с преувеличенной заботливостью справлялся о её самочувствии, неудачно шутил и тщетно старался скрыть разочарование.

Но Лариса Витальевна всё равно чувствовала себя виноватой и расхваливала дитя, словно залежалый товар. Это раздражало Продая не меньше, чем крах мечты о сыне — он смутно ощущал, что стал жертвой какого-то чудовищного обмана, и весь этот поток увещеваний сладким голоском только подчёркивал его беспомощность.

Последующие посещения хоть и проходили по тому же сценарию, но разговоры были уже не столь тягостны для обоих.

Сослуживцы Продая, узнав о рождении ребёнка, сердечно поздравили коллегу и преподнесли купленный вскладчину подарок: большую бутылку виски для молодого отца, а для ребёнка — авторскую куклу модной художницы-кукольницы, которую активно пиарил глянцевый журнал, посвящённый пропаганде образцового буржуазного быта. Творение ваятельницы в текстиле, Аллы Вейде, было освежающе дорогим и пошловато-претенциозным (как, впрочем, всё, что рекламировалось в этом журнале, полном завистливого любования квазироскошью с умильной оглядкой на старые добрые времена царизма и крепостного права).

Уродливая кукла неопределённого пола с мордой валенком, с глазами-пуговицами, пришитыми волосатой ниткой, щеголяла бархатом аляповатого наряда и держала в руках покрытые сусальным золотом жестяные литавры. На груди гордо сияло вышитое люрексом имя автора. Всё это великолепие дурновкусия покоилось в коробке атласного картона с золочёным тиснением, неприятно напоминавшей миниатюрный гробик. К кукле прилагался внушительный сертификат подлинности на мелованной бумаге с невнятно поблескивающей золотом печатью. Сомнений в эксклюзивности и дороговизне объекта прикладного искусства даже не возникало.

Тронутый искренней радостью сослуживцев и столь престижным подарком, Продай предложил отметить появление нового члена общества и откупорил виски. Сослуживцы откликнулись с энтузиазмом, кто-то сбегал за бутербродами, а у начальника нашлась в сейфе бутылка-другая водки… Посидели на славу, благо, домой никто не спешил.

Этот импровизированный мальчишник стал для Всеслава Леонидовича единственным приятным событием за последние несколько дней.

Забирая жену из роддома, Продай опасливо держал голубой конверт с младенцем, словно внутри была бомба.

Уже дома он внимательно рассмотрел спящее дитя. Никакой обещанной красоты он не заметил: дочь ни чем не отличалась от всех остальных младенцев, которых ему доводилось видеть.

— Знаешь, Славик, — восторженно округляя глаза, тихо сказала Лариса Витальевна — другие дети всё время орали, а наша лапочка спала. Она такая спокойная!

Она… Это она ударило Продая словно разряд тока.

— Ничего, наорётся ещё, мало не покажется, — буркнул он нарочито противным голосом.

Тут дитя проснулось и с брезгливостью уставилось на Продая. Не впечатлившись увиденным, оно беззвучно зевнуло и снова уснуло, будто из вредности так и не заорав.

Вопреки мрачным прогнозам, воплей так и не последовало. Даже проснувшись ночью, девочка тихо лежала, таращилась в темноту и изредка издавала приглушённые звуки, похожие на тихое кошачье мяуканье.

Странная молчаливость дочери стала приятным сюрпризом для Всеслава Леонидовича, но поводом для беспокойства Ларисы Витальевны, решившей вдруг, что девочка немая. Однако врачи утверждали, что с ребёнком всё в порядке.

Знахарка, «представительница альтернативной медицины», которой встревоженная мать втайне от отца показала дитя, подтвердила вывод врачей: нормальный здоровый ребёнок.

Тем временем остро встал вопрос с именем. После долгих дебатов девочку решили назвать в честь всеми любимой народной актрисы — Людмилой. Продаю было всё равно, он согласился и на «Людочку».

При оформлении свидетельства о рождении, на вопрос об имени ребёнка, Всеслав Леонидович автоматически сказал «Максим» (как привык называть ещё не родившее дитя, будущего сына), но тут же поправился: «ну, то есть, Люба», некстати вспомнив другую звезду экрана былых времён.

Регистраторша ехидно спросила:

— Вы уверены?

«В чём тут можно быть уверенным…» горестно подумал Продай и отрезал:

— Уверен. Люба.

— Любовь? — с нажимом спросила регистраторша, иронично подняв брови.

— А в чём проблема-то? — окрысился Продай.

— Да нет, ни в чём, — сразу сдалась регистраторша.

Лариса Витальевна хотела было вмешаться, но при виде взбешённого ошибкой супруга, промолчала.

«Пусть будет Любовь…» — думала она — «… даже символично как-то… любви нам теперь явно не хватает… А фамилию потом поменяет, когда выйдет замуж…» — утешала она себя — «… лишь бы характер был полегче.»

Обретение имени никак не сказалось на девочке, она оставалась всё такой же спокойной и сосредоточенно тихой, упорно не желая орать по ночам (лишая тем самым упивающегося обидой разочарования отца законного права почувствовать себя ещё более несчастным).

Люба оказалась необременительным ребёнком. Она рано пошла, рано начала говорить, окончательно развеяв тревогу матери по поводу надуманной немоты.

Но поводов для тревог у Ларисы Витальевны хватало с избытком.

Брезгливое равнодушие Всеслава Леонидовича к ребёнку тревожило и расстраивало её. И то, как она, Лариса Витальевна, резко растолстела, расстраивало её тоже. Она пыталась, было, сетовать, в надежде вызвать сочувствие, но перестала после ехидной шутки мужа, что она, мол, как рояль — большая и вечно расстроенная.

И засилье голубого цвета в жизни девочки её расстраивало непомерно… Вывозя дочь на прогулку в голубом чуде многофункциональности, Лариса Витальевна чувствовала себя странно, а на комплименты «какой красивый мальчик» отвечала коротким «спасибо», не желая показаться дурой, катающей одетую в голубое девочку в голубой коляске. И снова расстраивалась.

Постоянная плаксивая гримаска и ноющие интонации голоса страдалицы раздражали Продая, укрепляя его разочарование в ценностях семейного счастья. Своего раздражения он не считал нужным скрывать.

Из жалкого тщеславия гордости Лариса Витальевна неубедительно делала вид, что всё хорошо, но постепенно уверовала в то, что является главной проблемой человечества и столь часто сбегала в свой внутренний мир, что это уже можно было назвать эмиграцией.

При первой же возможности она с радостью вышла на работу, вернувшись на прежнее место в городской отдел озеленения. Ощущать себя винтиком кафкианской машины делопроизводства Ларисе Витальевне было даже приятно. И пока вершительница судеб районного масштаба поддерживала хрупкий баланс между миром коммерции и остатками зелёных насаждений, девочкой занялись бабушки.

В четыре года Люба научилась читать под чутким руководством одной из бабушек (бывшей учительницы, скучавшей по преподаванию).

Трогательная серьёзность, с которой дитя сопело над книжкой, замирая над каждой картинкой, вызывала умиление взрослых. Вместо игрушек они стали дарить ей книжки, втайне лелея мечту о научном поприще, на котором будет непременно блистать умная девочка.

И без того правильная речь юной любительницы чтения приобрела книжный оттенок обилием сложных слов и взрослостью фраз, вызывая восторг гордости за внучку у старшего поколения.

Не обходилось без курьёзов. Как-то, прочитав на стене дома незнакомое слово, жадное до знаний дитя спросило о его значении. И дедушка (бывший офицер-пограничник, человек в высшей степени серьёзный), мучительно краснея и смущённо почёсывая лысину, пытался объяснить, почему нужно забыть это слово сейчас же и навсегда.

Научившись читать, Люба поняла, что затейливый узор, вышитый жёсткой ниткой на бархатной груди игрушечного паяца означает его имя: Алавейда.

Престижное творение модной художницы в своё время было изгнано из гостиной Ларисой Витальевной (тактично скрывавшей наличие хорошего вкуса, но рефлекторно избегавшей крайних проявлений пошлости).

Уродец нашёл приют в детской, став одной из двух кукол Любы. На фоне истошно-жизнерадостного пупса с жёлтыми кудряшками, паяц вызывал у неё жалостливую симпатию своей унылой массивной мордой, проволочными очёчками без стёкол и непомерно длинными конечностями при коротком квадратном теле. Девочка подолгу разглядывала пёстрое произведение Аллы Вейде, любуясь переливами бархата наряда куклы и бликами золочёных тарелок, намертво пришитых к шарикам кулаков.

Налюбовавшись, Люба аккуратно укладывала паяца в коробку до следующего раза. Мысль играть куклами ей даже не приходила — для игр были конструктор, головоломки и пластилин, из которого можно было слепить что угодно.

Прочитав слово на груди паяца, Люба стала называть его по имени — Алавейда (с ударением на последний слог). Улыбчивый кретин-пупс имени на одежде не имел и значился просто куклой. В своей безымянной неодушевленности он никогда не становился героем её рисунков.

А рисовать Люба любила не меньше, чем читать. Её рисунки поначалу были обычными детскими каракулями (которые модные художники столь натужно пытаются повторить без детской искренности, но с недетским пафосом). Однако со временем изображения становились более узнаваемыми, и в рисунках начали просматриваться зачатки композиции. Приученная к ясности формулировок, Люба и в рисунках стремилась к точности.

Мир предметов завораживал её. Мир людей интересовал её куда меньше. Взрослые всегда от неё чего-то требовали, а другие дети казались ей туповатыми своей невнятной речью и шокировали вопиющим невежеством.

Книги и карандаши оказались для неё идеальными друзьями, а уродец Алавейда стал постоянным представителем семьи на её территории.

10.

Примерно тогда же Всеслав Леонидович стал обращать внимание на дочь, которую до тех пор подчёркнуто игнорировал и в глубине души побаивался.

Его пугали пропорции и судорожные движения младенца, казавшиеся какими-то нечеловеческими, а животные проявления бездумного существа вызывали отвращение. Но боле всего он страшился пронзительного вопля, которым дитя может разразиться в любую секунду.

Подросшая Люба с осмысленной речью и взрослой серьёзностью казалась ему забавным зверёнышем, почти человеком. То, что дочь (увы, не сын!) похожа на него больше, чем на мать, льстило Продаю, хоть в этом он не признался бы даже под пыткой.

На второго ребёнка супруги так и не отважились: гарантий, что будет мальчик, не было ни каких, да и Лариса Витальевна не хотела рисковать результатом беспощадной борьбы за фигуру и хорошим местом работы (сулившим немалую выгоду при определённой сообразительности).

11.

Наперекор зловредности судьбы, Продай решил воспитывать дочь как сына. И немало в этом преуспел: к первому классу школы Люба лихо гоняла на велосипеде, увлечённо играла с отцом в футбол и могла метким ударом расквасить нос хулигану. Физической подготовке и способности к самозащите дочери Всеслав Леонидович уделял особое внимание. Он оборудовал её комнату спортивными снарядами и купил ей маленькую боксёрскую грушу.

Случайно заглянув в любину комнату, напоминавшую спортзал в голубых тонах с армейской аккуратностью скудного казарменного быта, даже воинствующая феминистка, со всем неистовством разящая гендерные стереотипы, разрыдалась бы от жалости к девочке. И совершенно напрасно: Любе было уютно и легко в логично обустроенной детской, полностью лишённой удушливой приторности гнёздышка маленькой принцессы. Да она и не воспринимала себя чьей-то принцессой. Она была Любой, и только Любой. Своей собственной.

Она любила лежать на полу, подложив под голову боксёрскую перчатку и мечтать или обдумывать прочитанное, катая пальцами ног детскую гантель. Или лазать по шведской стенке, забираясь до потолка. Сверху комната смотрелась совсем по-другому, а в окно было видно газон с кустами, тротуар и автобусную остановку с одиноким круглосуточным ларьком.

А когда раздражённый голос отца и слащавое блеяние матери или рёв телевизора становились невыносимы, Люба лупила по груше — прямо в середину креста из полос скотча, скреплявших обшивку. Это был её мир, и осатанело улыбающийся пупс за стеклом в шкафу рядом с унылым Алавейдой в своём золочёном гробике были его неотъемлемой частью.

2

12.

Если бы не кровать… Со зловещим просветом между днищем и полом, в котором таилось что-то страшное, ждущее удобного случая схватить за ногу. Но находчивое дитя и тут не сплоховало перед мрачным ликом неведомого: нужно было, выключив свет, с фонариком в одной руке и книгой в другой, с разбегу пулей прыгнуть на самую середину кровати и сразу же нырнуть под одеяло. Любой обнаглевший монстр получил бы по сусалам фонариком или книгой. Впрочем, из-под кровати монстры не вылезали, предпочитая таиться в естественной для них среде обитания.

Ненавистной кровати эти лихие прыжки не пошли на пользу. Когда треснула рама, вместо скрипучего прибежища экзистенциального детского ужаса в комнате появился приземистый топчан, без просвета и жёсткий, как спортивный мат.

— Хорошо для позвоночника. — безапелляционно заявил Продай.

«И плохо для монстров» продолжила про себя довольная Люба. Она стала спокойнее, и когда дома никого не было и становилось тихо, была по-настоящему счастлива.

По вечерам она деловито колотила по груше или ловко сновала по шведской стенке, вызывая у Продая столь тёплое чувство гордости своим детищем, что он порой забывал, что это — не сын.

13.

Превращение Любы в «папиного игрушечного солдатика» тревожило Ларису Витальевну так же, как прежде тревожила надуманная немота и избыток голубого. Однако, боясь спугнуть долгожданный интерес Продая к дочери, она убеждала себя в нормальности происходящего.

Впрочем, как-то сама собой сложившаяся модель отношений не предполагала любых дискуссий (а уж тем более — критики).

Под гнётом разочарований, которые Продай считал личными неудачами и кознями злодейки-судьбы, он ожесточился, озлобился и уже ничем не напоминал того жизнерадостного милого Славика студенческих лет, бывшего душой любой компании.

За крахом мечты об обещанном сыне последовали новые удары.

Неудачное вложение всех сбережений было, как водится, результатом невежества и паники, и оказалось финансовой катастрофой, когда владелец банка с агрессивной рекламой и сказочными процентами по вкладу, сбежал, прихватив все активы. Выручила осмотрительность старшего поколения. После Павловской реформы, обесценившей все накопленные на сберкнижке деньги, родители Всеслава Леонидовича и мать Ларисы Витальевны предпочитали хранить деньги дома (в коробке из-под обуви в кладовке или в шкафу под простынями), поменяв их на доллары из стойкого недоверия к банковской системе, как явлению и веры в незыблемость американской валюты.

В немалой степени помогал в суровой борьбе за выживание и дачный участок (дающий «подножный корм»), а так же возможность покупать по дешёвке сахар мешками и консервы (почти не просроченные) ящиками через связи одного из коллег Всеслава Леонидовича.

Всё, что чудом уцелело при попытке быстрого обогащения на вкладах, сгорело в горниле финансового кризиса и дефолта, сама вероятность которого отрицалась со всей категоричностью на всех уровнях, вплоть до обещания высокого должностного лица съесть шляпу в случае оного. Но дефолт случился, шляпу никто есть не стал, а надежды на сладкую жизнь растаяли, как кусочек рафинада в кипятке.

Карьерные перспективы тоже не радовали. Место ушедшего на пенсию начальника, благоволившего Продаю, заняла вздорная баба, невзлюбившая Всеслава Леонидовича с первого взгляда. Да и жена теперь зарабатывала больше, чем он, и это тоже угнетало Продая, нанося болезненный укол его самолюбию.

Вынужденный прятать раздражение неудачами под глазурью формальной вежливости перед начальством и коллегами (до сих пор считавшими его славным малым), со своей семьёй Продай не миндальничал, расслабляясь дома так, что у Ларисы Витальевны сводило челюсти от напряжения. Привычно барахтаясь в уютном болотце жалости к себе, он стал ещё более нетерпим к окружающему миру, но себе выдавал индульгенции с неописуемой щедростью. Своими мелочными придирками, какими-то детскими капризами, ехидством по любому поводу и хамскими выходками он, словно, брал реванш за все обиды и унижения мнимые и истинные.

А Лариса Витальевна в наивной надежде на то, что за тлеющими угольками раздражения, готовыми в любую минуту вспыхнуть пламенем праведного гнева, всё ещё прячется милый Славик, пораженчески приняла новые правила.

Она неуклюже старалась делать вид, что всё так, как должно быть, и стоической улыбкой отвечала на ехидные ремарки мужа касательно её бабьей глупости, диеты, причёски, любви к туфлям на каблуке и непрактичным маленьким сумочкам… Шутки почти всегда оказывались несмешными и обидными, хотя сам Всеслав Леонидович был от них в восторге, как и Люба, копировавшая Продая во всём.

Любино восторженное обожание отца казалось Ларисе Витальевне неким предательством и вызывало в глубине души ревность и обиду. Иной раз, глядя на дочь, она видела в ней маленькую гротескную карикатуру на Продая, и от этого становилось ещё гаже.

«Ну и ладно…» — успокаивала себя Лариса Витальевна — «С мальчиком, возможно, было бы ещё хуже. А она подрастёт, у неё появятся подружки… и всё образуется«».

Когда Люба пошла в школу, Лариса Витальевна вздохнула с облегчением.

14.

Любе в школе не понравилось.

На уроках было скучно (заново учиться читать и писать ей казалось глупостью). Во время уроков она тайком читала принесённые из дома книги.

Учительница, Ираида Олеговна Панибратец, отбирала у неё книги, отчитывала со всей строгостью, а после уроков всегда возвращала отобранное с новой порцией нравоучений. Ираида Олеговна старалась не выказывать неприязни к этой неприветливой слишком серьёзной девочке, заставлявшей учительницу чувствовать себя бесполезной. Любино умение читать (а уж тем более — странная любовь к чтению!) казалось Панибратец верхом наглости, нарочитым умничаньем и воспринималось, как личное оскорбление. Вот это «умничанье» в детях она тереть не могла, считая проявлением крайней бестактности и принижением статуса педагога. Родители неприятной девочки у неё также не вызывали симпатии.

15.

От класса к классу ничего не менялось. Тайком читая или что-то рисуя, Люба вполуха слушала учителей и сочиняла истории с увлекательным сюжетом и множеством персонажей, переполненные яркими образами. Если бы её спросили, о чём она думает, она ответила бы так, как всегда отвечала на этот вопрос: «ни о чём», думая обо всём сразу и ни о чём конкретно. Исключением были уроки биологии и математики — эти предметы она любила и не отвлекалась.

Основным источником знаний для неё оставались книги, которые она выбирала сама. Родители не интересовались чтением дочери, а городская библиотека предоставляла богатый выбор. И чем больше Люба читала сама (не обращая внимания на возрастные рекомендации в аннотациях), тем в большей степени знания, полученные в школе (всегда такие куцые, поверхностные, лишённые деталей и глубины), казались ей какими-то ущербными, а потому не важными. Особую скуку вызывали уроки литературы, где в каждом произведении что-то всегда «проходит красной нитью» и автор всегда что-то «хочет сказать между строк».

Вопреки ожиданиям старшего поколения семьи, Люба так и не стала круглой отличницей. Она была равнодушна к оценкам, не тщеславна и больше всего хотела, чтобы её оставили в покое с её фантазиями, книгами и рисунками.

Равнодушная девочка, отвечающая только когда спросят, не вызывала энтузиазма у учителей. Даже у преподавателя физкультуры Люба, лишённая соревновательного духа, не ходила в любимчиках, несмотря на обезьянью ловкость при лазании по канату и знание приёмов самообороны.

Зато среди одноклассников умение постоять за себя вызывало опасливое уважение. А после случая с главным хулиганом класса (его Люба спустила с лестницы хитрой подсечкой, да ещё и ехидно прокомментировала его неловкое падение) задирать её никто не решался. К тому же со странной тихоней было интересно, если, конечно, не выводить её из себя нарочитой тупостью, не трогать её вещи и избегать физических контактов (прикосновения, даже случайные, чужих людей вызывали у Любы брезгливое отвращение, чего она не скрывала).

Настоящими задушевными подружками (на позитивное влияние которых надеялась Лариса Витальевна) Люба так и не обзавелась, довольствуясь ровными приятельскими отношениями с изрядной долей отстранённости.

Другие дети были ей не то чтобы совсем неинтересны, но зачастую непонятны. Вот зачем, спрашивала она себя, на переменках нужно непременно бегать, истошно визжа при этом? Зачем так неуклюже прыгать друг на друга и нерезультативно пихаться? Если уж собрался драться — так дерись, зачем эта нелепая возня? И зачем так орать?

Оглушённая воплями, усиленными почти до болевого порога акустикой длинных гулких коридоров, она спускалась на первый этаж, в темноватый холл, где стояла скульптурная группа в виде двух фигур — Ученика и Ученицы, державшихся за руки.

16.

Типовое скульптурное творение, призванное олицетворять «школьные годы чудесные» со всеми радостями ученичества, вызывало у Любы странное чувство.

Гипсовые девочка с книгой и мальчик с ранцем, стремящиеся к знаниям, почему-то были повёрнуты не к классам, а в сторону входной двери. У вошедшего с улицы складывалось впечатление, что эти большие белые дети сейчас сметут его в своём порыве и растопчут — столь стремительна была их поза, подчёркнутая динамикой складок одежды и монолитных кудрей.

Своими гипертрофированно счастливыми (на грани безумия) улыбками они напоминали Любе жизнерадостного кретина-пупса, задорно скалящегося с полки в её детской. А их выпученные белые глаза, с глубокими ямками зрачков, казалось, следили за ней с каким-то нехорошим вниманием (что придавало истуканам определённую монструозность). Оседавшая пыль забивалась в бороздки и углубления, делая гримасу восторга ещё более зловещей.

Все варежки, шапки и прочие детские вещи, найденные в коридорах, школьная уборщица, Надежда Ильинична, складывала на постаменте статуи, словно некое подношение свирепому божеству безмятежного школьного детства.

Она же отвечала за чистоту скульптуры и периодически мыла её мыльным раствором, убирая наслоения бурой пыли и карандашные каракули. После каждой помывки истуканы становились белее, напоминая не сколько свежевыпавший снег, сколько дешёвый белый пластик. Это изменение оттенков показалось Любе интересным и вдохновляющим.

17.

Рядом со школой (в стратегически верной точке — в паре метров от школьных ворот) был расположен ларёк фастфуда, где Люба (как и все остальные дети) часто покупала хот-доги и приторные липкие пирожки с начинкой из неопределимо-фруктового повидла.

Перед ларьком стоял пластиковый шаткий стол, весь заставленный одноразовыми тарелочками с объедками и пластиковыми стаканчиками с недопитой бурой жидкостью, цинично выдаваемой за кофе бессовестным торговцем «быстрой едой». Впрочем, поборники здорового образа жизни, избегающие кофеина, или те, кто не привык жить на широкую ногу, могли взять «чай»: одноразовый пакетик плюс кипяток, «сахар отдельно». Была там и урна, рядом с ларьком, в которую полагалось выбрасывать использованную пластиковую посуду — к этому призывал красочный плакатик.

Однако, торопливые едоки, как правило, игнорировали назидательный призыв, оставляя после себя на столе горы мусора. Сильные порывы ветра опрокидывали стаканчики с циничным «кофе«» или с квёлыми раскисшими пакетиками «чая» и несли прочь белые тарелочки с пятнами кетчупа, словно десант НЛО очень плоских неопрятных пришельцев.

18.

Как-то, привычно завернув после уроков за хот-догом, Люба взяла со стола несколько тарелочек (выбирая почище) и дома, без спешки, принялась вырезать из них рожицы-смайлики (повторив рисунок со своей футболки).

Первую тарелку она запорола — пластик оказался более хрупким, чем она ожидала. Вторая получилась лучше. А потом дело пошло на лад. Осторожно орудуя мамиными маникюрными ножницами с удобно загнутыми кончиками, она вырезала несколько смайликов: с дырками глаз и дугообразной щелью улыбки. Отобрав два самых удачных (у одного из них глаза были специально сделаны разной величины), она спрятала их в школьную сумку, а обрезки и неудачные варианты аккуратная рукодельница завернула в газету и затолкала в мусор.

Весь следующий день Люба с нетерпением ждала окончания уроков (ёрзая и энергично жуя ком мятной жевательной резинки), а когда школа опустела, пошла к гипсовым истуканам, огляделась, ловко вскарабкалась на постамент, с мартышечьим проворством по самим фигурам, и быстро прилепила тарелочные смайлики к носам Ученика и Ученицы на жвачку.

Критично оценив результат, она осталась довольна своим постмодернистским творением (не подозревая о постмодернизме, как таковом, но подсознательно следуя духу времени).

Плоские рожи тарелочных смайликов почти идеально совпадали по цвету с недавно вымытым гипсом. Они сразу не бросались в глаза, но всё меняли, лишив фигуры агитационного пафоса. Во всей композиции появилось что-то ироничное, почти человечное, чего так не хватало типовому образчику пропаганды страны, исчезнувшей ещё до любиного рождения.

Спохватившись, что уже опаздывает, она побежала домой, торопясь успеть до прихода родителей (во избежание ненужных вопросов). Уже дома, когда чистила картошку к ужину, Люба представляла себе, как завтра её встретят не оголтелые оскалы уродов, а милые смешные смайлики.

На следующее утро она полюбовалась делом рук своих и вынесла вердикт: «Прикольно. Когда отвалятся, сделаю ещё». Школа уже не казалась ей таким уж безрадостным местом.

19.

Как ни странно, пластиковые смайлики провисели долго. Взрослые привыкли не обращать внимания на примелькавшуюся скульптурную группу, а дети, заметив изменение в облике улыбчивых пугал, хихикали меж собой, не посвящая учителей и родителей в тайную причину своей неожиданной весёлости.

В первый же день кто-то из детей обозвал фигуры «Смайлами», прозвище стало популярным и прижилось. Вскоре уже все дети называли их между собой только так. Прежде безымянные гипсовые истуканы, игнорируемые детьми, стали всеобщими любимцами. Дети говорили друг другу «го к Смайлам!» или «жду у Смайлов», а потерянные шапку или шарф искали «на Смайлах». Учителя об этом не знали, это был большой общешкольный детский секрет.

Если бы не визит чиновницы из городского отдела образования, тарелочные маски так и провисели бы до следующей помывки (или отклеились бы раньше). Но наблюдательная начальница, брезгливо поджав губы, сделала едкое замечание, пообещав отразить в отчёте «креативный подход к школьному имуществу». Директриса что-то блеяла с пунцовым лицом, а после разразился грандиозный скандал.

Под вопли директрисы о том, что она сделает с «креативным крысёнышем» и с родителями его, автора этой «наглой провокации», обозлённая уборщица (по умолчанию назначенная виновной в халатном недосмотре) отдирала окаменевшую жвачку, истово надеясь не отломать гипсовые носы. Однако тревога была напрасной — типовое школьное украшение обладало повышенной вандалоустойчивостью и счастливо избежало безносости античных статуй. Скульптуре был возвращён прежний облик. К великому огорчению учеников.

20.

Первое время за фигурами зорко следили, а когда бдительность ослабла, улыбчивое школьное имущество обрело новые личины.

Материалом снова послужили пластиковые тарелочки, любезно предоставленные столом около ларька с хот-догами.

В этот раз Люба вырезала маски, напоминавшие олдскульные вратарские.

Как раз тогда проходил очередной хоккейный турнир, привлекший к себе всеобщее внимание — все только и говорили о хоккее. Продай не был заядлым болельщиком, как и любителем хоккея вообще, но смотрел трансляции хоккейных матчей (всегда почти на предельной громкости, с бурей эмоций), словно принимая участие в особом ритуале Настоящих Мужиков (пиво и сквернословие были обязательными атрибутами, глупые поступки типа плевков в экран — опционально). Болеть за сборную своей страны он считал проявлением истинного патриотизма. Между матчами он рассуждал о хоккее с безапелляционностью профана, даже смотрел документальные передачи о «славном прошлом» отечественного спорта.

Казалось, весь мир жил и дышал исключительно хоккеем, и кроме этой игры на планете не осталось ничего.

Футболом Продай особо не интересовался, считая что болеть за сборную, которая всегда проигрывает — себя не уважать.

Лариса Витальевна была избавлена от участия в ритуале просмотров матчей (у априорной женственности есть свои преимущества), сбегала на кухню или в гости к своей матери. А одуревшей от шума Любе приходилось высиживать «вместе с папкой» перед телевизором невыносимо скучный матч, наблюдая за тем, как взрослые мужчины в нелепой одежде толкаются и дерутся, словно её одноклассники на переменках. Ей было абсолютно наплевать на то, в чьи ворота залетела шайба, но она вместе с отцом вопила, когда гол забивали «наши ребята».

Если дела у «наших ребят» шли неважно, то в перерывах транслировали короткие ролики о былых победах для поддержки энтузиазма болельщиков. И там тоже был шум и неописуемый восторг победы. Мысль о том, что это — всего лишь игра, на фоне такого триумфа отечественного спорта, казалась не только неуместной, но даже кощунственной.

Короче говоря, Люба была сыта хоккеем по горло. Даже больше, чем унылой школой с её гипсовыми уродами.

Вырезая вратарские маски, она мстительно хмыкала.

Тарелочные морды смотрели на мир круглыми дырами глаз. На месте рта Люба вырезала вертикальные щели — одна маска глумливо ухмылялась, другая злобно скалилась.

Ради большего соответствия логике объёмных фигур (и ради меньшей заметности), она аккуратно согнула маски посредине — получились морды клином, жутковатые, но забавные.

И снова был день нетерпения, когда уроки тянулись бесконечно долго, а потом галдящие идиоты всё никак не уходили, затеяв возню в холле… Едва дождавшись безлюдного затишья, Люба прилепила маски (снова на жвачку) теперь уже в трёх точках: к носу и щекам каждой фигуры. Это заняло немного больше времени, но оно того стоило. Издалека маски вообще были не заметны, но с расстояния в пару метров производили куда более сильное впечатление, чем плоские «смайлики».

Истуканы с новыми лицами стали ехидной пародией и на хоккей, и на его «славное прошлое», и самих себя, вызывая смутные ассоциации с бензопилой (ну, если вы — любитель ужастиков, конечно). И они были смешными.

На следующее утро новые рожи Смайлов первыми заметил внук вахтёра, приходивший вместе с дедушкой раньше других учеников. К большой перемене радостная весть облетела школу. Наученные горьким опытом взрослой нетерпимости к смешному, дети строго оберегали секрет изменения Смайлов, а сами веселились от души.

Но всему приходит конец — вратарские маски потихоньку сняла уборщица, решив не привлекать внимания руководства из опасения повторения скандала.

3

21.

А, вот, рыла из пластиковых стаканчиков продержались до следующей помывки. Источником подручного материала снова послужил стол перед ларьком — этот щедрый поставщик одноразовой посуды для «апгрейтов Смайлов», как называли дети любины дополнения, а потом и она стала их так воспринимать.

Рыла (с аккуратными дырочками пятачков) пришлось подрезать в процессе монтажа по рельефу лиц, зато получилось даже лучше, чем она ожидала. На фоне жизнерадостных оскалов рыла смотрелись трогательно, превратив лица гипсовых истуканов в милые мордочки мультяшных героев.

Увы, и рыла постигла та же участь, что и предыдущие апгрейты: их сняла уборщица во время мытья монументального школьного имущества. Привычно отколупывая окаменевшую жвачку, Надежда Ильинична даже немного сожалела о том, что приходится снимать такие симпатичные рыльца: чем-то они её растрогали: то ли тщательностью выполнения, то ли тем, что скульптурные фигуры в поросячьем облике напомнили ей ёлочные игрушки её детства (не хватало только третьего персонажа для полного комплекта).

Дети с нетерпением ждали новых апгрейтов, гадая — что же будет на этот раз (повторять единожды показанный образ Любе было неинтересно).

Стаканчики оказались удобным материалом, выгодно дополняя тарелки возможностью использовать их объёмную выразительность.

Но приходилось учитывать, порой, совсем неожиданные моменты: например, рога из стаканчиков вкупе с «иксами» из тарелок (прилепленных к глазам фигур) оказались не самой удачной идеей — их заметили довольно скоро. И снова грянула буря негодования, но уже не столь разрушительной силы: рога заметила сама директриса, благо, обошлось без свидетелей из высших сфер.

Под вопли начальства, насупленная уборщица, что-то тихо бормоча, отклеила рога и «иксы», злобно зыркая на самозабвенно орущую директрису.

Люба, стоя среди других детей, искренне огорчённых демонтажём «прикольных рогов», сделала вывод — столь явно менять привычный силуэт фигур было ошибкой, которую стоит учесть в будущем.

22.

Побывав в очередной раз на работе у матери, Люба неожиданно открыла новый источник материала для апгрейтов.

В тот день Лариса Витальевна отпросилась с обеда по неким «семейным обстоятельствам» (тем более что была пятница — а, значит, день почти что не рабочий, с обеда — уж точно). Накануне у Ларисы Витальевны случилась денежная оказия, и планировался поход по магазинам с посещением парикмахерской. А пока Любу будут стричь, Лариса Витальевна хотела сделать маникюр (в качестве личного бонуса).

Перспектива визита в салон красоты (Лариса Витальевна принципиально называла парикмахерские только так) Любу отнюдь не радовала: там всегда резко пахло чем-то химически-приторным, там суетливая тётка с пугающе длинными ногтями стригла любины волосы, больно царапая кожу головы расчёской, хищно щёлкая ножницами у самого носа. Отстриженные прядки падали на лицо, за ворот уродской пёстрой парикмахерской накидки и противно щекотали.

Лариса Витальевна же посещения салонов красоты любила и всегда пребывала в приподнятом настроении, предвкушая приятное времяпрепровождение.

Ещё с утра Любе было велено сразу же после уроков (не мешкая!) явиться в отдел озеленения. Лариса Витальевна, собравшись заранее, уже поджидала дочь, чтобы сразу же улизнуть, но тут позвонили из архива и попросили зайти к ним. Люба уныло потащилась вслед за матерью.

Вопрос оказался пустячным, разрешился быстро, а последовавшее смакование свежайшей сплетни (истинной причины звонка) несколько затянулось. И пока увлечённо обсуждалась интрижка начальника Ларисы Витальевны с «этой новенькой стажёркой», приписанной к архиву (с пикантными подробностями, замеченными собеседницей Ларисы Витальевны, при преждевременном возвращении — её ждали только к обеду), Любу выставили за дверь, подождать в коридоре.

Потаращившись на схему эвакуации при пожаре, она отправилась исследовать подвальный этаж, часть которого занимал архив. Поплутав по коридорам, она вышла в большой холл с древним автоматом газированной воды (без стаканов), со столом для настольного тенниса. Вокруг стола натужно вскрикивая и пыхтя, с маленькими ракетками в руках, скакали два старикана лет по тридцать или пятьдесят — Люба не очень точно умела определять возраст взрослых. Белый шарик так и мелькал. В очередной раз отскочив от стола, он отлетел вбок, врезался в стену и треснул.

— Ну, опять! — возмутился усатый старикан, судя по всему, проигрывающий шустрому напарнику. — Давай уже отодвинем стол на середину, пройдут эти бабы по стенке, не скиснут.

— Начальство не велят-с — ёрничая, прогнусавил безусый шустрый старикан и пнул сломанный шарик в сторону.

Игроки достали новый шарик, игра возобновилась.

Подняв сломанный теннисный шарик, Люба поняла — то, что надо!

— Кинь в корзину — сказал ей безусый, продолжая скакать, ловко орудуя ракеткой.

В корзине уже лежало несколько треснувших шариков.

— А можно я заберу сломанные? — вежливо спросила рачительная апгрейтщица.

— Зачем? — удивился безусый, даже остановился.

— Выкинуть?… — нашлась Люба.

— Ну, забери, — расщедрился безусый, — только корзину верни. Ты — дочка уборщицы? Маме помогаешь?

— Ага, — кивнула Люба.

— Молодец! — похвалил шустрый, возвращаясь к игре, а Люба прихватила корзину и быстро шмыгнула в коридор, где все сломанные шарики перекочевали в школьную сумку. Вернув корзину в холл (увлечённые спором игроки не обратили на неё внимания), она пошла назад, к архиву, мимо дверей с загадочными табличками типа «Инженерные Службы», «Экспедиция».

23.

Бывая на работе у матери, Люба всякий раз наведывалась в подвальный холл и всегда уходила не с пустыми руками. Из трофейных шариков она сделала Смайлам выпученные глаза, добавив к ним (для полноты картины) игрушечные вампирские зубы, купленные в ларьке на остановке (их пришлось подрезать).

Вампирским образом Смайлы щеголяли пару недель, а потом были традиционно лишены и выпученных глаз, и покупных зубов (тихо, без скандала). Когда Надежда Ильинична убирала этот «апгрейт», гипсовый мальчик с выпученными дикими глазами и зубастой улыбкой на щекастом патологически-честном лице, чем-то напомнил ей одного политика, часто мелькавшего в новостях. Она присмотрелась повнимательнее: справа, слева — и вправду похож! Вдоволь насмеявшись, уборщица продолжила начатое, сожалея, что нет возможности сфотографировать комичную рожу в нужном ракурсе, дабы позабавить родных и друзей.

Клоунские носы из шариков, пришедшие на смену, чуть не пережили помывку — были замечены ретивой уборщицей в последний момент. И снова Надежду Ильиничну поразило сходство гипсового мальчика с пресловутым политиком. Аккуратно отколупав шарики от носов фигур, она приставила их к глазам скульптурного ученика — ну вылитый он! У гипсовой девочки такого сходства с политическими фигурами не было.

С дивной изобретательностью, сочетая пластиковую посуду из фастфуда и пинг-понговые шарики, Люба проводила один «апгрейт» за другим. Монструозные Смайлы побывали и супергероями, и троллями, и зайчиками (особо порадовав зрителей здоровенными зубами из пластиковой тарелки и шариком-носом с торчащими по боком лучиками усов из соломинок).

Противостояние Любы с типовым образчиком пропаганды безмятежного детства продолжалось несколько лет. Ей удалось ни разу не попасться — помогала ловкость при монтаже домашних заготовок, а увлечение шпионскими детективами и комиксами про супергероев научило её осторожности и тщательному планированию «акций».

Немалую роль в сохранении инкогнито автора апгрейтов сыграло и то, что Люба была начисто лишена тщеславия. Высказавшись столь странным образом, она уже не интересовалась реакцией зрителей. Дети были в восторге от «апгрейтов» Смайлов, да и взрослые потихоньку посмеивались (не одна Надежда Ильинична заметила карикатурное сходство с политиком). Директирса же восприняла Любины художества как личный вызов, даже попыталась инициировать установку камеры слежения в холле (педалируя тему «безопасности детей»). Но средств на это не нашлось, её мечта поймать и жестоко покарать вандалов так и не осуществилась.

Пересудов о личности изобретательного автора (или авторов) «апгрейтов» было немало (вплоть до самых нелепых предположений об участии родителей), но осторожная девочка оставалась в тени. Использование ею разных (всегда общедоступных) материалов, разных приёмов при создании таких разных образов, невольно заставило взрослых счесть эти украшательства «коллективным творчеством».

Люба дорожила своим «периметром безопасности» (это красиво звучащее определение она нашла в книге про войну), рисковать им ради того, чтобы произвести впечатление на кого бы то ни было ей казалось полной глупостью. Да и опозориться в школе, где когда-то преподавала её бабушка и училась мать, Люба просто не могла. Смайлы были смешными, развлечение не приносило проблем — чего ещё-то желать?

* * *

Когда Люба училась в старших классах, в школе сменилось руководство. Новая директриса затеяла летом основательный ремонт, во время которого скульптуру убрали, заменив её большим фикусом из кабинета биологии и стендом с детскими рисунками.Вокруг фикуса поставили несколько ярких разноцветных скамеек, что в сочетании с жёлтыми стенами (вместо прежних серо-зелёных) смотрелось по-своему уютно.

И Любе, и другим ученикам (и кое-кому из взрослых) было жаль канувших в небытие нелепых Смайлов… Однако, фикус Любе понравился.

Часть 2

Школьные годы сменялись один другим, создавая ощущение бесконечной размеренности.

Как все дети, Люба хотела поскорее стать взрослой, ведь по окончании школы её ждёт яркая, полная событий жизнь, в которой нет места унылой рутине, и которая не будет похожа на жизнь её родителей (тут она не ошиблась).

В старших классах из аккуратного, спортивного ребёнка, она превратилась в бледного некрасивого подростка (к величайшему огорчению Ларисы Витальевны, уделявшей большое внимание внешности), а потом как-то на удивление быстро (всего за пару летних месяцев) из угловатой дурнушки — в хорошенькую девушку. Впрочем, сама Люба не считала себя красавицей, да ей это было и не важно.

Как любой подросток, она стала воспринимать взрослых (начиная с родителей) максимально критично. Продаю, как прежнему кумиру, досталась львиная доля юношеского скепсиса. Любе уже не хотелось вторить его шуткам (оказывается, вовсе и не смешным, а зачастую — злобным и глупым).

Вообще, ей почти всё стало казаться глупым, бесконечно глупым, и эта глупость её неимоверно бесила. Только желание избежать сходства с отцом удерживало её от вспышек гнева, но эта сдержанность требовала немалых усилий. Со стороны Люба казалась заторможенной, какой-то сонной, даже вялой, но по ту сторону светло-серых глаз («рыбьих» по меткому замечанию Продая) клокотали нешуточные страсти.

Она полюбила готические романы и мрачные истории, хэппи-энды теперь казались ей верхом глупости.

Когда на неё накатывали приступы вселенской тоски, или дикой беспричинной ярости (подстёгиваемой рёвом родительского телевизора за стеной), она остервенело колотила по боксёрской груше. В такие минуты даже Всеслав Леонидович не решался её беспокоить (говоря себе, что, мол, сосредоточенность во время тренировки крайне важна).

Игнорируя некоторые шероховатости любиного характера, Лариса Витальевна искренне радовалась красоте дочери. Она постоянно предпринимала тщетные попытки научить Любу выгодно подчёркивать преимущества правильных черт лица, блестящих пепельных волос, высоких скул, стройных ног, и как при помощи умело подобранной одежды добавить женственности мальчишеской фигуре.

Любино равнодушие к собственной внешности её обескураживало, а любовь дочери к кроссовкам и мешковатым джинсам приводила в отчаяние. Однако, нежелание девочки прихорашиваться (естественное для Ларисы Витальевны, сколько она себя помнила), она списывала на юношеский максимализм и была уверена — это пройдёт.

Она всё чаще исподтишка любовалась дочерью, не сомневаясь, что со временем Люба осознает свою привлекательность, даже научится её выгодно использовать.

А Всеслав Леонидович, наблюдая закономерное превращение дочери (увы, не сына!) из существа, прежде бесполого, в нечто безусловно женское, испытал ужас и вновь почувствовал себя обманутым. Тем не менее, постоянные постукивания чайной ложечки судьбы воспитали в нём определённую стойкость. В этот раз всё обошлось меньшими моральными издержками.

Уповая на правильное воспитание своего детища, он тешил себя надеждой (да что там, был уверен!), что Люба в выборе профессии пойдёт по его стопам.

Иной раз, в припадке сентиментальной откровенности, Продай любил поразглагольствовать о Служении Закону, и делал это столь вдохновенно, что, казалось, сам верил в свою миссию. Но куда чаще Всеслав Леонидович возмущался «бардаком в стране», сетуя на торжество всесильной «мафии» (из подсознательной осторожности не уточняя — какой), лезущей во власть на всех уровнях.

Особо злобно он высказывался в адрес «оборотней», купленных мафией на корню и поставленных всемогущими теневыми воротилами на ключевые посты. При этом у него было такое выражение лица, словно он денно и нощно лично страдал от невыносимости тяжёлой судьбы миллионов соотечественников, лишённых элементарного права на Закон и Справедливость.

Судя по накалу искренности, мечта о Торжестве Закона его на самом деле увлекла, обретя мощь идеи фикс. И только унизительная зависимость от вздорной бабы-начальницы (благодаря связям занявшей неподобающе высокий пост и тормозившей карьерный рост Продая за его принципиальность) мешала ему заявить: «я и есть Закон!». Но он не терял надежду и терпеливо выжидал подходящего момента броситься в битву с гидрой беззакония, чтобы вновь оказаться обманутым.

Ощущая себя неким рыцарем в сияющих доспехах, он не гнушался прибегать и к сомнительным методам (типа анонимного слива компромата СМИ, но из этого ничего не вышло — реальная жизнь не оправдала надежд, взлелеянных кнематографом).

Серьёзность дочери убеждала Всеслава Леонидовича в том, что его дитя сделает неплохую карьеру, служа Закону. В самых смелых мечтах он видел повзрослевшую Любу в судейской мантии, а то и в парадном кителе генпрокурора.

«Времена-то меняются… — думал Продай, — лет через десять, может, будем бабу выбирать президентом, а бабы — они как мафия, они будут двигать своих».

* * *

Но, как назло, Люба не выказывала интереса к юриспруденции, считая общественные науки псевдонаучным бредом, историю — сборником лживых побасенок, а политику — скучной вознёй одержимых властью.

Нет, в юридический она стала бы поступать только по решению суда (и то, вероятно, предпочла бы заключение, как меру наказания).

* * *

Лариса Витальевна была полностью солидарна с дочерью — уж кто, как ни она на примере мужа видела, сколь пагубно влияет на характер (да что там, и на психику, по большому счёту!) постоянный контакт с преступным элементом и прочими отбросами общества.

Нет, никаких судейских мантий и прокурорских регалий! Работа в офисе (без материальной ответственности, конечно), в какой-нибудь солидной корпорации, с приличными людьми, стабильной зарплатой, нормальным рабочим днём и хорошим соцпакетом — вот что оптимально для женщины до и после замужества.

И никаких маргиналов, никакой изнанки жизни, никаких страдальцев и мятущихся душ (что бы там ни говорили, но профессия «психоаналитик«» — вообще не профессия, при всём её уважении к супруге её начальника Эсфири Олоферновне Штранц, подвизающейся на ниве психоанализа).

Лариса Витальевна считала, что дочери подойдёт любое высшее образование, обеспечивающее спокойную жизнь в офисе и, что немаловажно, способствующее удачному замужеству. А профессия… ну, для женщины её главная профессия определена самой природой: жена и мать (хотя, финансовая независимость важна!).

4

Люба же втайне мечтала быть художником. Её переполняли образы, игра сета и тени завораживала, от движения линий захватывало дух.

Она рисовала лучше сверстников, посещавших художественную школу (куда её не отдали, считая, что все дети изводят бумагу пачкотнёй, к тому же эта блажь обременила бы и без того шаткий семейный бюджет).

С тем же упорством, с каким она в своё время преодолела страх высоты, лазая по шведской стенке, Люба добилась чёткого штриха, хорошего глазомера, а основы композиции постигала по учебникам для художественных вузов. Но главным и самым строгим учителем был её перфекционизм: оценивая свои рисунки в сравнении с увиденным в книгах, она была безжалостно критична к себе. Зачастую, закончив рисунок, она рвала его и принималась рисовать снова. Мысль выставить на всеобщее обозрение столь несовершенную работу казалась ей нелепой. Что-то, впрочем, попадало в категорию «приемлемо», но со временем всё равно отправлялось в мусор.

Посещая выставки учащихся художественных школ, она недоумевала: почему эта мазня и беспомощные каракули удостоились такого внимания? Что случилось с умением рисовать? Это что, собака? Или лошадь? Настроение — это, конечно, мило, но законы перспективы никто не отменял.

Планка её стандартов была чрезвычайно высока.

Больше всего ей нравилось рисовать животных и птиц, людей рисовать было тоже поучительно, но не так интересно. И, конечно, предметы, особенно — механизмы, гипнотизирующие своей логикой. Впрочем, ей нравился сам процесс создания образов, а результат всегда оставлял сомнения: могло получиться лучше? Ну, значит, надо больше стараться, всегда есть куда расти. И это было самым интересным.

Однако, мечта стать художником, при всей своей соблазнительности, казалась не вполне осуществимой: она даже не представляла себе где конкретно этому учат, как профессии. Да и неуверенность в собственных способностях вносила свои коррективы. К тому же эта папина идея фикс о юридическом…

Не раз Люба пыталась завести разговор о своём выборе будущего. Как правило, подобные беседы велись за ужином, когда вся семья была в сборе, а телевизор ещё не успел вцепиться в родителей челюстями сериалов и шоу.

Понимая шаткость своих позиций, и не в силах бросить мечту на растерзание крепкой практичности, Люба дипломатично начинала издалека, осторожно нащупывая пути к важному сообщению. И каждый раз из этого ничего не выходило.

— Художник должен быть голодным, — назидательно провозглашал Всеслав Леонидович, намазывая сливочный сыр на сдобную булочку или с аппетитом обгладывая куриную ножку — Это закон природы общества.

— Но есть же успешные художники, — робко возражала Люба, — например, новаторы: они показывают направление, задают вектор… Потом становятся модными и, вот, совсем не голодают.

— А должны голодать! — настаивал Продай, — И голодают! Ан масс. Особенно новаторы эти, хреновы… со своим вектором.

Сама мысль о возможности возникновения каких-то иных, новых (а, следовательно, нерегламентированных, потому — потенциально опасных) идей вызывала у него злобное раздражение.

— Побираться должны, сдохнуть от голода! Обществу все эти новые художники не нужны, старых полно, проверенных временем… И так, вон, в музеях не протолкнуться от художеств, — подводил итог Всеслав Леонидович и принимался увлечённо обсуждать с женой грядущие распродажи в ближайшем торговом центре или перспективы прибавки к жалованию.

На этом беседа о месте искусства в современном мире обычно заканчивалась.

Уверенность Продая в юридическом будущем дочери была твёрже гранита. А Люба чувствовала, как под эти досужие разговоры её мир разваливается на части… И всякий раз обмирая от безысходности, мужественно делая вид, что ей всё равно, она отчаянно улыбалась, словно от этого зависела её жизнь.

О чём думала Лариса Витальевна было непонятно, но она всё чаще поглядывала на дочь с тревогой.

Экзамены Люба сдала на удивление легко, получив хорошие отметки.

А потом был выпускной с ритуальной умильностью речей, фальшивыми слезами, легкомысленными клятвами в вечной дружбе и танцами.

Получив от мужа карт-бланш на всё, связанное с выпускным балом, Лариса Витальевна нарядила дочь, как куклу. Со взрослой причёской кудряшками, умело подкрашенная матерью, Люба выглядела лет на десять старше и неловко вышагивала в серебристых новых туфлях. Она чувствовала себя расфуфыренной пуделихой, а нитка бабушкиного жемчуга казалась ей дурацким ошейником. Она держалась неестественно прямо, словно в гипсовом корсете, и больше всего боялась помять или испачкать новое нарядное платье.

На торжественном мероприятии Лариса Витальевна чуть не лопалась от гордости, а Всеслав Леонидович озадаченно поглядывал на пугающе взрослую дочь и злобно зыркал на всех представителей мужского пола, включая глуховатого пожилого учителя физики в бифокальных очках.

После официальной части Люба мило попрощалась с учителями, с трудом узнававшими своих учеников (а особенно учениц) в этих взрослых нарядных людях, пообещала одноклассникам «не теряться», а когда начались танцы, потихоньку улизнула домой (к несказанному облегчению Продая).

Дома, размочив кудри и смыв косметику, Люба снова стала сама собой, от эффектной красавицы нордического типа остались лишь воспоминания (восторга — у Ларисы Витальевны, и шока и ужаса — у Всеслава Леонидовича).

— Повеселились и хватит, — мрачно резюмировал Продай, ставя жирную точку в прощании со школой. — Теперь всем надо сосредоточиться на поступлении.

Предопределённость служения Фемиде смотрела на Любу чёрными дулами безжалостных глаз. Люба затравленно глянула на мать, а та всем видом дала понять дочери, что в обиду её не даст.

На следующий день Лариса Витальевна поговорила с Любой по душам. И ужаснулась. Ладно бы девочка хотела быть архитектором или дизайнером, но художником?! Кому нужны художники в наше время? Сейчас, ведь, не эпоха Возрождения или что-то типа того… Где дочь найдёт работу? И кем?!

Поняв, что именно на неё возложена миссия спасения будущего её наивного детища, практичная мать принялась уговаривать Любу поступать в вуз, где работала давняя подруга Ларисы Витальевны. На информатику.

Наслушавшись разглагольствований мужа (большого любителя теории заговоров и, как все технофобы-гуманитарии, неолуддита в душе), Лариса Витальевна была уверена в том, что будущее принадлежит роботам, а управлять ими (да всем вообще!) будут, естественно, программисты.

— Вот сама посуди: кому нужны в наше время все эти кисти-краски? Малярам? Заборы красить? А как программист ты сможешь делать сайты или какое-то другое компьютерное искусство со спецэффектами. Это современно, это перспективно! И Верочка… ну, то есть, Вера Павловна, тебе поможет, она там зампред приёмной комиссии, я с ней переговорила уже, — горячо убеждала Лариса Витальевна, нависая над притихшей Любой, — А на художника ты, ведь, вряд ли поступишь, вот так, с улицы… Давай будем реалистами — там же всё схвачено. Берут только своих: деточек и вообще… Ты же знаешь, кумовство и коррупция же… Везде, вон, об этом только и пишут. Короче, вилами на воде с художкой! И вот тогда, после провала, он точно тебя загонит в юридический — там экзамены позже. Я даже пикнуть не смогу! Он уже собрался тебя тащить на подготовительные курсы туда, я у него расписание на бумажке видела! — выложила последний козырь Лариса Витальевна.

Перед угрозой столь мрачной перспективы Люба дрогнула и согласилась.

Бремя тяжёлого разговора с отцом взяла на себя отважная мать (тем более, что разочаровывать мужа Ларисе Витальевне было не впервой). Предложение Любы потихоньку подать документы на программиста, а потом поставить отца перед фактом, она решительно отвергла — нет, так нельзя! Это не по-людски!

В первый же выходной ничего не подозревавшего Продая, Лариса Витальевна, отправив Любу в гости к бабушке, решительно бросилась в бой.

Тоном, не терпящим возражений, она потребовала, чтобы муж выключил телевизор и послушал её — разговор будет серьёзный. Со всей категоричностью приговора она заявила: дочь не будет поступать на юридический. Ни в этом году, никогда.

Опешивший от непривычной властности жены, Всеслав Леонидович сначала вообще не понял о чём речь.

Ларисе Витальевне пришлось повторить дважды, прежде чем до него дошло. Услышанное вызвало шок. Нет! Этого не может быть!

— Может! — уверенно заявила Лариса Витальевна, — мы наконец-то с Любой поговорили, ты же знаешь какая она скрытная…Она носится с завиральной идеей стать художником. Художником!

Лариса Витальевна выдержала драматическую паузу.

— Хорошо, что я вовремя вмешалась! Она уже собиралась подать документы в художественный. Или того хуже! Ты же знаешь, вся эта богемная жизнь… Ты же понимаешь о чём я! — выпалила Лариса Витальевна, сделав страшные глаза. — И она уверена, что поступит! Ладно, если нет, но вдруг?! С неё станется…

— Да как же так?! Почему? Она же хочет стать судьёй! — от огорчения Продай как-то сразу посерел.

— Это ты хочешь! — безжалостно отрезала Лариса Витальевна.

Пришибленный чудовищной новостью, Всеслав Леонидович автоматически достал сигарету, руки у него заметно дрожали.

— Но надо же что-то делать! Я этого так не оставлю! — с пафосом провинциального трагика взвыл Продай, заметавшись по комнате в поисках зажигалки, которую всё время держал в руке.

Величественно, с прямой спиной, Лариса Витальевна высилась, как скала.

— Я её убедила, она будет поступать на информатику. Верочка ей поможет, она там в приёмной комиссии, я уже договорилась, — торжественно объявила заботливая мать и дальновидная жена, протягивая растерянному мужу спички, словно источник огня во мраке катастрофы.

Продай с недоумением посмотрел на жену, потом на свои руки, прикурил от своей зажигалки, жадно затянулся и, сощурившись, злобно заорал:

— Не-е-ет! Я этого так не оставлю! Я заставлю её поступить на юридический! Она у меня как миленькая поступит! Пусть только попробует не поступить! Я её лишу денежного и пищевого довольствия! Я ей устрою небо в… этих… как их там!!!

Лариса Витальевна поняла, что хвалёная тактика «сначала запугай, а потом покажи выход» не сработала.

— Прекрати! — рявкнула она, со всей силы стукнув кулаком по столу, никогда в жизни она не была в таком бешенстве. — Нарочно завалит экзамены, вот и всё! Понятно же! — за своё детище Лариса Витальевна была готова биться до последнего.

С открытым ртом, Всеслав Леонидович ошалело таращился на фурию, отдалённо напоминавшую его жену. Эта внезапная вспышка ярости молчаливо-пришибленной Ларисы Витальевны вызвала у него оторопь, как у человека, которого вдруг укусил стул.

— Ты прекрати эту свою риторику, не на митинге! — гневно сверкая глазами, крикнула Лариса Витальевна тонким голосом, — речь идёт о будущем нашей дочери! Подумай как отец, а не как какой-то… — свирепо всхлипнул, она отважно пискнула, — … какой-то мент!

— Мент? — глухо переспросил Продай.

Поняв, что в пылу спора перегнула палку, Лариса Витальевна деловито заблеяла о том, что, мол, всё схвачено: с Верочкой она договорилась, с поступлением проблем не будет, если понадобится — протащат… А о деньгах и речи нет — за поддержку в оформлении разрешений для магазина мужа-бизнесмена Верочка будет счастлива помочь (для самой Ларисы Витальевны же это вопрос чисто технический), так что поступление уже, считай, в кармане… А программист — профессия востребованная, и если уж так захочется, то со временем одумавшаяся дочь может служить Закону в отделе кибер-безопасности…

— Мент?! — с надрывом повторил Продай.

Этого «мента» он ей так и не простил. Даже спустя годы, с горечью вспоминал об этом, всякий раз обидевшись на жену.

* * *

Вступительные экзамены Люба сдала играючи: поступит она или нет — ей было всё равно, так какой смысл нервничать? Неизвестно, понадобилась ли помощь Веры Павловны (она утверждала, что — да, оценки показывали, что — нет), но благодарная Лариса Витальевна помогла с разрешительными бумагами, механизм взаимных услуг сработал без сбоев.

Ещё когда Люба училась в старших классах, родители Всеслава Леонидовича окончательно разочаровавшись в прелестях дачной жизни, переписали дачу на сына, сославшись на болезни преклонного возраста, на страх оказаться вдали от больниц в случае чего. Этот страх был во многом оправдан — поздним летом на даче у матушки Продая случился гипертонический криз, скорая успела каким-то чудом. Тогда всё обошлось, но больше рисковать они не хотели. И заявили, что отныне их сын — полноправный хозяин, волен делать с домом, что хочет.

Эту дачу в садовом товариществе бывшего КГБ СССР отец Всеслава Леонидовича получил ещё в прежние времена. За долгие годы чахлые хлыстики вокруг веранды разрослись в ладные яблони, а лысоватая клумба перед входом — в роскошный розарий.

Дачу, а по сути — основательную избу, в которой можно было зимовать, Продай любил и привык считать родным домом в куда большей степени, чем сменяющиеся одна за другой квартиры родителей, в которых рос.

Продавать дачу Всеслав Леонидович, конечно, не собирался. Впервые в жизни Продая что-то принадлежало ему самому (их квартира, доставшаяся в наследство от одинокой тётушки Ларисы Витальевны, была записана на жену).

Собственность всё меняла. Теперь Продай ездил не «на барщину» к родителям (как он иной раз горько шутил), а на свою собственную дачу, где затеял ряд улучшений, которые тщетно предлагал уже столько лет. Едва дождавшись весны, он кинулся всё переделывать.

Вместо раскисшего заболоченного газончика рядом с домом он вырыл прудик (рассчитывая поселить там рыбок или хотя бы лягушек). Вместо большей части картофельных грядок он сделал новый газон, вырубил выродившийся малинник у забора, отделявшего не только участок Продая, но и садовое товарищество от соседнего дачного кооператива «Полянка» (тоже для ветеранов бывшего Комитета Государственной Безопасности СССР, но уже не погранвойск). На месте старых кустов, давно переставших плодоносить, хозяйственный Всеслав Леонидович разбил грядки с клубникой особого сорта в надежде лакомиться ароматными ягодами с весны и до поздней осени.

Дивный розарий, чуть было не ставший жертвой реорганизации, отстояла Лариса Витальевна, пообещавшая лично заботиться о капризных розовых кустах.

Работа кипела вовсю, и к концу ударного лета дача преобразилась.

Именно там, на даче, Люба готовилась к экзаменам, и именно туда отказалась ездить каждые выходные, едва начав учиться в институте (под эгидой обилия дополнительных домашних заданий, для выполнения которых нужен компьютер, подключённый к Интернету).

Теперь с вечера пятницы и до вечера воскресенья она наслаждалась тишиной и одиночеством, читая, рисуя, или просто глядя в окно, попивая чай и любуясь деревьями в сквере через дорогу.

10.

Но однажды этот вид оказался загажен большим рекламным щитом.

Со щита, установленного днём, на Любу взирал вальяжный господин с явным налётом подчёркнутой нравственности на холёном щекастом лице. Фото было столь усердно заретушировано, что казалось, будто портрет снимали через слой вазелина. Расположенная рядом подпись призывала отдать свой голос за кандидата в депутаты Областной Думы по фамилии Пойман. Тут же был и лозунг «Оправдаю доверие!», набранный игривым курсивом с претензией на рукописность. Всё вместе — и приторно-благообразный портрет кандидата Поймана, старательно делавшего «сладкое личико» радетеля за народ, и неудачное бездумное использование обилия несочетающихся шрифтов, и невнятный лозунг-обещание — совокупно всё это производило впечатление пошлой халтуры и делало прежде приятный вид из окна довольно унылым.

Люба понятия не имела кто этот осанистый господин, вызвавший раздражение своей агитацией. Всё объяснил её отец по возвращению с дачи. При виде предвыборного плаката на щите, Продай пришёл в ярость:

— Да он же бандит! Вор! Душегуб! На нём пробу ставить некуда! В депутаты он собрался, тварь последняя… Оправдает доверие, гнида!

Захлёбываясь возмущением, Продай поведал о том, как ныне преуспевающий господин, возомнивший себя одним из столпов общества, тогда, в начале девяностых, подвизался мошенником на доверии, а потом сколотил капиталец на обманутых стариках и старухах, создав «богоугодный» бизнес по уходу за одинокими пенсионерами, которые в благодарность за заботу оформляли на фирму Поймана свою недвижимость и вскоре умирали (всегда во сне, без внешних следов насилия). А риэлтерская фирма мадам Пойман реализовала эти квартиры и дома, внося оживление в вялый рынок недвижимости. Типичный бизнес того периода, что уж.

Конечно, возникали вопросы, признавал Всеслав Леонидович, но у ловкого опекуна были уж очень сильные покровители, дальше сплетен дело не пошло.

— В Думу он лезет, гад… — неистовствовал Продай, — да ему на нарах самое место!

И, сев на любимого конька, снова и снова сетовал на несовершенство системы, позволяющей преступному элементу проникать во власть.

Воскресный вечер был безнадёжно испорчен.

Люба, до глубины души тронутая несчастной судьбой стариков, ставших жертвой смертельного обмана, внимательно слушала Продая. Она впервые поняла его негодование — оказывается, в привычном отцовском нытье был смысл…

11.

Катаясь по городу на новеньком велосипеде (подарок дедушки с бабушкой на поступление), Люба заметила ещё несколько агитационных щитов кандидата Поймана. Оставшиеся дни недели ушли на обдумывание и подготовку (тут очень пригодился отцовский домашний принтер). В день «Ч» (когда родители уехали на дачу), Люба отправилась по заранее намеченному маршруту, нагрузив велосипед всем необходимым.

На каждом из намеченных щитов (один — рядом с отцовской работой, в качестве сюрприза) она наклеила несколько заготовленных дома наклеек, полностью закрывающих весёленький фон со шрифтовым разнотравьем: одну наклейку над, другую под фамилией кандидата, а третья наклейка закрыла беспомощный лозунг.

В результате получилось: НЕ Пойман — НЕ ВОР!.

Чёткость монохромного шрифтового блока подчеркнула вазелиновую гладкость слащавого портрета (вносить коррективы в который Люба не сочла целесообразным). Наклейки улучшили плакат: и композиция выиграла, и смысл появился, реклама стала действительно запоминающейся.

Быстро закончив с одним щитом, Люба переезжала к следующему (велосипед оказался очень полезен!). Работа спорилась. Последним стал щит под её окном.

Домой она вернулась уже затемно, и перед сном, глядя в окно на освещённый щит, уже не испытывала прежней досады.

5

12.

Изменения рекламных щитов заметили на следующий день.

В вечернем выпуске новостей показали пространный репортаж о «наглом акте чёрного пиара». Репортёр манерно красовался на фоне одного из щитов и сетовал о падении гражданской морали, лучась энтузиазмом и радостно подсигивая. И пока он рассуждал о недопустимости «оскорбительной клеветы», оператор снимал «позорящий» щит в самых немыслимых ракурсах, словно зомбируя зрителей, что в сочетании с многократным повторением известной пословицы накрепко впечатало в сознание электората понимание того, что называться вором — прерогатива исключительно господина Поймана, более того — его неотъемлемое право.

Показали интервью и с пострадавшей стороной — кандидатом Пойманом, кипящим праведным гневом оплёванной добродетели. Пострадавший, оказавшийся не столь презентабельным, как льстящий ему портрет, тряся щеками с пятнами румянца в неожиданных местах, грозил жестоко покарать вандалов, покусившихся не только на доброе имя потенциального народного избранника, но и на собственность кандидата (коей являются осквернённые рекламные плакаты, несколько раз уточнил он, не боясь показаться мелочным).

При мысли о репутационных и материальных потерях пострадавший ещё сильнее потел и шёл пятнами.

Репортёр, внезапно посуровев лицом от осознания «степени кощунства» (эти слова он произнёс с особым нажимом), оповестил общественность о заведении уголовного дела (не уточнив, впрочем, по какой статье) и пообещал держать зрителей «в курсе событий».

На следующий день история получила продолжение. Нашёлся свидетель, который видел, как давеча вечером какой-то хлипкий паренёк что-то подклеивал на рекламном щите рядом с торговым центром. И ещё, помнится, он, свидетель, пожалел бедолагу, работающего сверхурочно. Однако, будучи в подпитии по причине пятницы, примет трудолюбивого вандала свидетель не запомнил. Вроде, тот был в красной кепке, а, может и в зелёной… Вот ведёрко у него с клеем было и кисть — это точно! У него, свидетеля, дома такое же ведёрко имеется (только маленько поменьше, и не синее, а белое), вот и запомнил.

Других свидетелей не оказалось. Никто не обратил внимания, а если и обратил, то решил, что это не его дело, нет смысла ввязываться в неприятности.

Интервью с заметно нервничающим свидетелем стало ключевым эпизодом репортажа, а потом снова повторяли оскорбительную пословицу с демонстрацией кадров с глумливыми наклейками.

Из-за новостного затишья и комичности случая сюжет подхватили и на центральных каналах (уже в несколько юмористическом ключе), а потом обсуждали в политическом шоу, как пример бесчинства чёрных пиарщиков. Теперь вся страна узнала: тот, кто не является Пойманом — определённо не вор.

Как обычно, пытались обвинить во всём коммунистов, но те решительно отбоярились, припугнув встречными исками за диффамацию. Тему спора хозяйствующих субъектов (с намёком на бизнес-конкурентов, как заказчиков визуального оскорбления) даже не стали поднимать: времена уже не те, да и лучше не нарываться.

Короче, шуму любина «акция» наделала немало… Но Люба не смотрела телевизор и ничего этого не знала.

Продай, вернувшись в город после дачных выходных, пришёл в восторг от «смелого поступка честных людей».

— Во-о-от! — злорадствовал он, грозя указательным пальцем небесам, — на всякий роток не накинешь платок, — цитировал он другую пословицу. — Надо было им ещё всю подноготную на эту гниду вывалить!

— Кому «им»? — невинно спросила Люба.

— Тем, кто уже не в силах молчать! — многозначительно заявил Продай, хищно сверкнув глазами.

* * *

Плакаты очень скоро убрали. Дело о хулиганстве, возбуждённое по заявлению осмеянного кандидата благополучно заглохло…

Но вот что интересно — кто-то анонимно выложил в сеть фотографии изменённых плакатов, фигурировавшие в качестве улик, а так же некие неприглядные (да и откровенно позорные) детали биографии кандидата, не совместимые со светлым образом слуги народа, подтверждающие справедливость использованной пословицы.

На выборах Пойман провалился, не набрав и десятой доли ожидаемого им количества голосов, несмотря на мощный резонанс вокруг его имени. Для всех избирателей (а уж тем более — партий) он стал изгоем. Проклятая пословица позорной наклейкой прилипла намертво. Вожделенное защитное крыло депутатской неприкосновенности навсегда осталось для него несбыточной мечтой.

А виновница краха его надежд даже не подозревала о своей фатальной роли в судьбе несостоявшегося политика и, возможно, потенциального отца нации (как грезилось кандидату Пойману после особо сытного ужина задолго до всей этой печальной истории с предвыборной рекламой).

13.

Для Любы учёба в институте, по сути, мало чем отличалась от школы: те же уроки, домашние задания, только на переменках никто не бегал с визгом по коридорам, а учителя назывались преподавателями. Заметным отличием стали большие потоковые лекции в аудиториях амфитеатром, куда приходило сразу несколько групп студентов. На таких лекциях она всегда старалась сесть в первых рядах, особенно после того, как однажды опоздав, была вынуждена просидеть целую лекцию между шумно сопящим молодцом-спортсменом из параллельной группы, мучительно борющимся со сном (с переменным успехом) и парочкой злобных голубков, выясняющих отношения сдавленным шёпотом.

Посещение лекций было, вроде бы, делом добровольным, но посещаемость контролировали.

Каждое утро Лариса Витальевна всё так же поднимала дочь в полвосьмого, кормила завтраком и отправляла на учёбу. Пропускать занятия у Любы не было ни возможности, ни мотивации. Рутина школьных лет никуда не делась.

Любе всё чаще казалось, что она — окаменевшее насекомое, застывшее в смоле. Насекомое, для которого ничего не может измениться век от века…

Она всё так же жила с родителями и полностью зависела от них. Прав у неё не стало больше.

Хотя, добавилось одно новшество — комендантский час сдвинулся до десяти часов вечера. Но это преимущество оказалось сомнительным. Так же, как и в школе, Люба не стремилась влиться в коллектив. Пресловутые прелести студенческой жизни с бесшабашным весельем (о котором принято говорить в контексте студенчества, как такового) прошли мимо неё.

Посетив пару вечеринок, устраиваемых для «сплочения группы», она поняла, что эти мероприятия столь же скучны, как общешкольные собрания первого сентября, несмотря на отсутствие официоза и наличие спиртного.

14.

Как правило, вечеринка устраивалась в конце недели кем-нибудь из одногруппниц, живших на съёмной квартире. Первый раз пунктуальная Люба пришла вовремя, с точностью до минуты, и была встречена расфуфыренной хозяйкой, заметно паникующей, что никто не придёт и «вечеринка сплочения» (судя по накалу ожиданий — вокруг неё, радушной устроительницы) провалится.

Истошная сердечность приветствия прежде едва замечавшей её одногруппницы, удивила Любу. Обе не знали о чём говорить, и обе испытали несказанное облегчение при появлении следующего гостя. И снова был шквал радостных приветствий, обрушившийся на ошалевшего визитёра, а потом всех снова поглотило болото мучительной неловкости с судорожными попытками дёрганной хозяйки поддержать беседу, одновременно чутко прислушиваясь к каждому шороху в подъезде.

По мере появления новых гостей, отчаяние устроительницы никому не нужной вечеринки, сменилось неубедительной имитацией лоска светской львицы, а потом и деланным равнодушием к совсем уже опоздавшим.

Этот чад костра амбиций произвёл на Любу гнетущее впечатление. В следующий раз она пришла на час позже назначенного времени.

* * *

Общегрупповые вечеринки, на которых довелось побывать Любе, проходили по единому шаблону. По какому-то негласному правилу выпивку и закуску следовало принести с собой. Выпивки всегда оказывалось больше, как, впрочем, и участников коллективного веселья: кто-то приводил с собой друзей, кто-то подружек. Компания собиралась довольно разномастная. И всегда находился одержимый меломан, навязчиво требовавший музыки, которая включалась тут же, очень громко, блокируя любую возможность не только общаться, но даже думать.

Как всегда бывает на таких вечеринках, толпа разбивалась на группки. Особо общительные курсировали от одной группки к другой. Поначалу все немного смущались, но спиртное, оглушительная музыка и неформальная обстановка делали своё дело.

Некоторые отчаянно флиртовали (впрочем, на лекциях они занимались тем же). Как заметила наблюдательная Люба внешние данные для флирта были не важны, боле того, лидерами оказывались юноши и девушки весьма заурядной внешности (а то и откровенно некрасивые почти до уродства).

Те, у кого не хватило решимости окунуться в волнующий океан отношений, завистливо косились на флиртующих смельчаков и, пытаясь справиться с фрустрацией, делали вид, что их, высоких интеллектуалов, это не интересует в их уютной бухте постной скромности.

Те же, кого это не интересовало на самом деле, обсуждали что-то своё, пытаясь перекричать музыку. Любе казалось, что они разговаривают сами с собой, или со своими внутренними бесами, лишь притворяясь, что нуждаются в собеседнике. Постепенно любители поговорить перебирались на кухню, но всепроникающий грохот управлял всем и тут — говоруны рефлекторно жестикулировали, кивали, делали паузы в заданном музыкой ритме.

Те, кому не повезло с общением, маялись от скуки, курсируя из ярко освещённой кухни в тёмную комнату, полную танцующих.

Люба впервые в жизни слушала музыку настолько громко в относительно небольшом помещении, когда, казалось, каждая клетка организма вибрирует в такт. Её удивляло это странное ощущение: будто становишься некоей почти неживой удалённой мембраной гигантского передатчика, и одновременно с этим слегка мутит.

Но скоро стало скучно. Танцевать в душной тесноте, где все толкали и задевали друг друга, ей не хотелось. На кухне говорили о чём-то духовном, патетичном до глупости, особо нелепом на фоне всепроникающих бездумно-жизнерадостных ритмов.

Собираясь уходить, она наткнулась в прихожей на парочку одногруппниц, любительниц эпатажа, усердно изображавших страстную однополую любовь в надежде привлечь к себе внимание. Они заняли стратегически важную точку (их было видно и из комнаты, и из кухни) и столь сосредоточенно целовались, что казалось, будто они проводят сканирование друг друга языками, конечностями и поверхностями тел в рамках исследовательского проекта.

Хихикая и от самого спектакля, и от реакции вдруг притихших кухонных говорунов, Люба ловко сдёрнула с вешалки куртку и ушла, одевшись уже в подъезде. Первые минут десять она шла без шапки, чтобы проветрить голову от духоты и шума.

Она шла по восхитительно тихой вечерней улице со свежим морозным воздухом, с мерцанием снега, с островками тусклого света от редких фонарей. Этот безлюдный сумеречный мир с его камерной замкнутостью, игрой теней, с зыбкими приглушёнными звуками казался ей куда более реальным.

Вспоминая оставленный «обезьянник сплочения» и глядя вокруг, она чувствовала себя инопланетным агентом под прикрытием, вернувшимся на базу, или, может быть,антропологом из параллельной реальности, наконец-то попавшим домой… Фантастика Любе нравилась, вечеринки, как выяснилось, не особо.

Другая вечеринка оказалась почти полной копией предыдущей (только проходила на другой квартире), как и третья.

На подобное мероприятие, устроенное в общежитии, Любу не пустил Продай, запугав (не сколько дочь, сколько самого себя) рассказами об ужасающих безобразиях, творившихся в общагах («особенно когда все напьются и начнут употреблять наркотики»). Впрочем, она и сама туда не рвалась, справедливо рассудив, что «видел одну — видел их все», и охотно осталась дома (к великому облегчению родителей).

15.

Зима в тот год выдалась странная, с долгими оттепелями после пары по-настоящему холодных дней, с обильными снегопадами, с метелями.

Переживая за свои нововведения, Продай несколько раз съездил на дачу зимой, да так и втянулся. Всю неделю он томился в ожидании выходных, когда можно будет наконец-то уехать в гипнотическую безмятежность родного дома его детства.

Казалось, что настоящая жизнь у него там, на даче, а тут — досадное недоразумение, которое надо перетерпеть.

Он с удовольствием думал о загородных выходных, о сонной снежной тишине, об особой живительности бодрящего морозца, об уюте огня в печи, о радости честной простой физической работы с видимым результатом.

Своими восторгами он щедро делился с домашними (зачастую несколько навязчиво). Лариса Витальевна своего мнения о визитах на дачу не озвучивала, но, вроде бы, ездила охотно, а, вернувшись вечером в воскресенье, осторожно выпытывала у дочери: что та делала, куда ходила, с кем встречалась?

Люба всегда отвечала одинаково: мол, занималась — домашки много задают, не продохнуть. Что было полным и абсолютным враньём.

16.

Сдав первую сессию, она поняла, как можно учиться без проблем, име немало свободного времени: для этого надо было посещать все занятия, не отвлекаться на лекциях, вовремя сдавать курсовые по возможности, получая автоматом все зачёты и экзамены.

У преподавателей прилежная студентка была на хорошем счету, а одногруппники решили, что суровый папаша-мент держит её в ежовых рукавицах, контролируя во всём. «И правильно делает!», утверждали более взрослые одногруппники, самоназначенные знатоки реальной жизни, приводя в качестве неоспоримого аргумента банальность о чертях и омуте, давно обретшую статус народной мудрости (как и многие другие подобные образчики незамысловатой пошлости).

Оптимально распоряжаясь временем, Люба оставляла себе выходные полностью свободными. Это было её время, только её. И пока родители наслаждались единением с природой (Всеслав Леонидович уж точно наслаждался), она занималась важными для неё делами.

К традиционным чтению и рисованию добавилось то, что она называла «акциями», а прежде «апгрейтами», но теперь её «смайлами» могло стать что угодно. Эти «акции» были для Любы возможностью высказаться о том, что она считала важным, самый простым и естественным для неё образом. Но не все «акции» носили столь разрушительный характер, как в случае с предвыборной рекламой злосчастного кандидата Поймана, были и добрые инициативы, такие, как «Кормите Птиц».

17.

Из подручных материалов она сделала несколько домиков-кормушек (покрасив их в яркие цвета) и развесила в сквере через дорогу. Каждая кормушка была окружена журавликами цуру1. Казалось, что бумажные птицы слетелись в яркому домику, словно символы хрупкой надежды на помощь людей.

На фоне бело-серого сквера в постоянном сумраке пасмурной зимы, с чёрными силуэтами голых деревьев, словно нарисованных тушью, живописные кормушки было видно издалека. Пронзительно-яркие домики и стайки фигурок-оригами заставляли прохожих невольно замедлять шаг и вызывали смутное беспокойство, как осколки прошедшего, какого-то другого лета, или как невнятное обещание грядущей весны, когда вернутся яркие цвета, и всё как-то само собой наладится…

Птицы встретили «акцию» с энтузиазмом. Они лихо пикировали к домикам, охотно составляя компанию своим бумажным собратьям, прикреплённым к веткам.

Периодически обходя свои «объекты» чтобы добавить корма, Люба заметила, что кто-то стал наполнять её кормушки семечками, а кто-то вешал рядом свой вариант птичьей столовой (пусть не столь живописный, зато с добрыми намерениями).

____________________

1 Бумажный журавлик (оридзуру, 折鶴 ori — сложенный, tsuru — журавлик): вид японского оригами, считающийся наиболее классическим. Тысяча оридзуру, сцепленных вместе, называется сэнбадзуру (千羽鶴), "тысяча журавликов", и считается, что у того, кто сложил тысячу журавликов исполняется одно желание.

6

18.

Или, вот, например, «весточки», которые сама Люба «акциями» не считала, но именно «весточками» они привлекла внимание к своему псевдониму.

Ещё со школьных лет Люба привыкла складывать фигурки оригами, что-то обдумывая, (как другие люди крутят прядь волос или грызут кончик ручки). Быстрые точные движения рук помогали ей отключиться от внешних раздражителей, полностью сосредоточиться на мыслях.

Лариса Витальевна поддерживала это увлечение, справедливо полагая, что мелкая моторика рук способствует развитию мозга (к тому же, это так женственно и элегантно). Заботливая мать исправно снабжала юную мастерицу бумагой (принося оную с работы пачками) и украшала свой рабочий кабинет особо удачными (на её взгляд) фигурками, дабы ненавязчиво похвастаться талантами дочери.

Продай тоже не возражал против любиного хобби, не требовавшего никаких материальных затрат. «Пусть уж лучше между уроками и тренировками возится с бумажками, чемболтаться на улице и искать себе на жопу приключения», думал он. Как всякий деятельный человек, Продай был приверженцем доктрины «праздные руки — добыча дьявола». Любое прекращение видимой деятельности он считал бездельем по умолчанию, а, следовательно, шагом к пагубной праздности с досужими мечтаниями, которые, как известно, «до добра не доведут».

Поначалу Люба следовала схемам из «Энциклопедии Оригами», подаренной её бабушкой, а со временем стала придумывать свои фигурки.

Те, что ей казались красивыми, она уносила и ставила где-нибудь на улице, или в школе, или на остановке, или где-то ещё, выбрав удачное место. И всякий раз удивлялась, когда замечала, что фигурку кто-то забирает. Больше всего её удивляли взрослые, смущённо прячущие фигурку в карман. Их торопливость от неловкости быть пойманными, будто они крадут что-то, вызывала у неё чувство жалости.

Впрочем, в детстве, да и потом, подростком, она немного жалела всех взрослых — они казались ей какими-то деформированными и линялыми, словно старая одежда после многих стирок. Чтобы напомнить им о том, что они тоже были когда-то новыми, она стала писать на листах для фигурок «всё будет хорошо» или строчку из понравившейся песни, или цитату, показавшуюся в данный момент интересной, или какой-то научный факт. И рисовала забавную картинку. А потом сворачивала фигурку.

Эти послания она всегда подписывала «ice baby» и ставила свой знак: круг, в котором была кошачья лапка, сжимающая в кулаке рожок с сияющим шариком мороженого. Псевдоним («никнейм» или «nom de guerre»1 — как она это называла) Люба взяла из песни Vanilla Ice2 (из папиной фонотеки). Ванильное мороженое она всегда любила, а под эту ритмичную песню было так весело скакать, лупить боксёрскими перчатками, с разворотом бить ногой по груше.

На особо удачных фигурках (лучше всего ей удавались животные и роботы), которые Люба придумала сама, она ставила знак и никнейм снаружи (на каком-то элементе), слово хорошую отметку самой себе за прилежание, или как клеймо мастера.

Даже зная, что какие-то фигурки заберут, она всё равно думала, что большинство из них станет мусором, впрочем, как и всё в этом зыбком мире…

Но это было не так.

Да, какие-то фигурки отправлялись в помойку, увеличивая энтропию мусора, но куда больше фигурок нашедшие сохранили.

______________________

1.nom de guerre — псевдоним. Заимствовано из французского nom de guerre (буквально "военное имя"), относящегося к псевдонимам, используемым во время войн.

2Vanilla Ice — один из первых белых хип-хоп исполнителей, добившихся известности и успеха, автор всемирно известного хита «Ice Ice Baby».

19.

Добрые пожелания «весточек» стали некими благими знамениями: на одном из городских интернет-форумов кто-то запустил слух, что мол, эти фигурки приносят удачу нашедшему, а романтичные особы обоих полов, падкие до суеверий, этому охотно поверили. Случайно нашедший фигурку романтик усердно искал подтверждения своему «везению» и, конечно, находил. Своей радостью он хвастливо делился на форуме (а со временем — в соцсетях), раскручивая маховик наивной веры в эти плацебо удачи.

Из боязни спугнуть найденное счастье, романтичные особы заботливо берегли фигурки в том виде, в каком нашли, не разворачивая, тем более, что свернуть снова вряд ли получилось бы.

Но были и те, кто сразу же разворачивал — их суеверные романтики называли «Разрушителями» и истово ненавидели. Некоторые горячие головы даже утверждали, что своим вандализмом Разрушители уменьшают количество удачи в мире.

Разрушители же, в свою очередь, презирали за тупость суеверных искателей суррогатного счастья. Они охотились за фигурками ради рисунков неизвестного художника. Было в этих быстрых зарисовках что-то такое, что сразу цепляло и не позволяло забыть.

Разрушители активно общались между собой, обсуждая рисунки и предполагаемую личность таинственного автора. Они-то и стали той маленькой группой верных фанатов, «отаку», поддерживающих и усиливающих интерес к секретному художнику (возможно, аутисту — была и такая версия).

Это они, Разрушители, первыми заметили (и сохранили) рисунки на картонках, которые Люба ставила где-нибудь в нишу на фасаде или приклеивала к стене (их они фотографировали чтобы выложить фотографии в своём сетевом сообществе, где особым шиком считалось первым найти и запостить новую работу ice baby). И они же, став ядром группы отаку1, создавали постоянный информационный шум, привлекший внимание к загадочному художнику, скрывшемуся под псевдонимом ice baby.

К тому времени, когда Люба училась в институте, интерес к «весточкам» достиг немалого накала, а поиск фигурок для тех, кто был в теме, стал чем-то вроде квеста. Но для Любы её фигурки-оригами были всего лишь способом передать привет любому, кто готов его получить.

________________________

1Отаку (яп. おたく или オタク): человек, который увлекается чем-либо. За пределами Японии, в том числе и в России, обычно употребляется по отношению к фанатам аниме и манги, но и не только. Слово отаку в Японии имеет негативную окраску; назвать так собеседника было бы невежливо (если только он сам себя не называет так). Но в других странах это слово стало использоваться для названия преданного поклонника, а не фаната-безумца.

20.

Взрослость дочери, остающейся без контроля на все выходные, вселила в душу Продая постоянный глухой страх, где-то там, на границе сознания, но всегда смутно ощущаемый. Больше всего он боялся, что какой-нибудь мерзавец цинично воспользуется наивностью незрелого ума слишком самостоятельной юницы, втянет её в тёмные делишки, а то и того хуже (все степени этого «хуже» Продаю садистски нашёптывал дотошный методичный голосок его профессии). Был страх и поменьше — что Люба выберет «не того парня», который испортит ей жизнь (а, следовательно, тоже мерзавца, только калибром поменьше).

Дабы уберечь дочь от фатальных ошибок юности (то есть, времени беспечной пагубной жизнерадостности), он заводил с ней беседы о том, сколь подлы по сути своей люди, особенно — мужчины, приводя примеры из своей профессиональной деятельности. Поначалу он излагал только суть дела — скупо, как-то деревянно, казённым языком, и говорил «аферист А» или «мошенник Б». Но потом увлекался, смаковал детали следствия, вовсю сыпал жаргонизмами и удачно шутил (профессиональные шутки ему всегда удавались).

Озвучив деяния очередного преступного элемента, следователь Продай всегда дотошно указывал номер статьи (с подпунктом), и вскоре Люба ориентировалась в некоторых разделах Уголовного кодекса лучше многих студентов юридического факультета.

Слушать забавные истории отца было интересно, а Всеслав Леонидович, обрадовавшись вниманию дочери (ещё несколько лет назад, казалось бы, утраченному навсегда), добавлял новые детали, и уж вовсю называл имена, фамилии и клички («погоняла», как он это называл) «осУжденных».

Только две фамилии он никогда не озвучивал: Кизлода и Мышин. Эту парочку успешных людей он ненавидел истово, всем нутром, как воплощение пресловутой мафии, лезущей на вершину жизни вообще и во власть в частности. Их, Жору и Мышу, этих «кровавых упырей из подворотни», он считал истинными кукловодами своей бабы-начальницы, поставленной во главе отдела для обслуживания интересов своих хозяев и коварно тормозившей его, Продая, карьерный рост в отместку за то, что он «глубоко копнул» под преступный тандем.

Нет, о существовании столь мутных вод зловонного болота беззакония он своей дочери никогда не рассказывал. Да и с коллегами осторожный Всеслав Леонидович не спешил делиться домыслами из чувства самосохранения.

«Плетью обуха не перешибёшь… — думал Продай, — Но мы своего часа дождёмся!», подразумевая под «мы» тех, кого ещё не успела скупить с потрохами вездесущая мафия. И пока не настали столь благословенные времена, когда всем воздастся по заслугам, он потихоньку копил компромат, не доверял никому, справедливо рассуждая, «что знают двое — знает и свинья».

А над мелочёвкой типа брачных аферистов или мошенников «на доверие» почему бы и не посмеяться? Тем более — в воспитательных целях.

Его несколько успокаивало разумное (конечно, разумное, с его, отцовской точки зрения!) пренебрежительное отношение дочери ко всей этой «модной ерунде» с клоунскими нарядами, зачастую непотребными до похабщины (на его, Продая, строгий отцовский взгляд). Особо утешало его брезгливое равнодушие Любы к вечеринкам (на которых употребляют не только старое доброе спиртное, как в пору его юности, а, вероятно, всевозможные наркотики, разной степени тяжести, не сомневался Продай).

21.

Лариса Витальевна, считая, что пессимист-муж, привыкший (в силу профессии) видеть лишь негативные стороны жизни, слишком уж сгущает краски, заводила разговоры о том, что не все же мужчины — сволочи и подонки, есть же, ведь, и хорошие молодые люди (с серьёзными намерениями, с правильными жизненными ориентирами). И принималась вспоминать о том, как познакомилась с «милым Славиком», весёлым симпатичным студентом юрфака на какой-то вечеринке.

Вспоминая как он отбил её у своего друга (старшего брата одной из её многочисленных подружек), Лариса Витальевна, мечтательно улыбаясь, казалась намного моложе без своей обычной гримаски затравленной обеспокоенности.

Она тоже увлекалась и живописала их свадьбу, а потом и свадьбу её незадачливого ухажёра, женившегося, в конце концов, на лучшей школьной подруге Ларисы Витальевны (с которой она его и познакомила, когда поняла, что «со Славиком всё серьёзно»). И о том, как друзья были свидетелями на свадьбах друг у друга, и это ещё больше укрепило дружбу между, теперь уже, семейными парами…

«Только не альбом!» — думала Люба, но иной раз, вконец расчувствовавшись, Лариса Витальевна доставала толстенный альбом в бархатном переплёте и с удовольствием рассматривала фотографии.

У Любы тут же возникали неотложные дела, а Всеслав Леонидович утыкался в монитор компьютера (к очередной неимоверно важной в своей судьбоносности статье типа «теперь уже можно всё рассказать!» на одном из околополитических сайтов).

Поумилявшись снимкам, полным юных лиц (и лишний раз убедившись в том, что мода тех лет была, всё же, интереснее), Лариса Витальевна с той же лёгкой мечтательной улыбкой принималась хлопотать по хозяйству, надолго сохраняя остаточное хорошее настроение, навеянное воспоминаниями о том времени, когда она была столь очаровательно-молода, а жизнь обещала лишь приятные сюрпризы.

Но на следующий день беспокойство за дочь и тревожное ожидание неприятностей снова брали своё. Привычная гримаска возвращалась.

Лариса Витальевна, как и на фотографиях студенческих лет, была всё той же миловидной кукольной блондинкой (даже более эффектной, чем тогда), но теперь в её мимике часто проглядывало что-то настороженное, как у мелкого испуганного зверька.

Понимая, что в её семейной жизни не обошлось без шероховатостей, да и пылкая дружба юношеских лет подвылиняла до меркантильных отношений, она, тем не менее, переживала, что у дочери так и не появилось подружек, и ещё больше расстраивалась, что у Любы нет ухажёров.

Начитавшись и наслушавшись об однополой любви (ставшей вдруг модной темой), Лариса Витальевна, в очередной раз придя в отчаяние, как-то затеяла задушевный разговор с дочерью (благо, задержавшийся на работе Продай не помешал бы откровенности женской доверительной беседы).

Начав издалека, она, как-то неожиданно для себя, призналась, что ей всегда нравился флирт без продолжения и обязательств, что ей приятно мужское внимание (куда приятнее женского, несмотря на обилие подруг и приятельниц — у неё всегда был лёгкий характер). Что она до сих пор замечает заинтересованные мужские взгляды, и что это поднимает ей настроение, как-то бодрит…

— Может, тебе нравятся девушки? — огорошила она вопросом Любу. — Ну, в смысле, больше, чем юноши… Если ты понимаешь о чём я.

— Нет, я одинаково равнодушна ко всем, — отшутилась та, шокированная и самой беседой, и этим нелепым вопросом. — Я толерантно не люблю всех. Кроме кошек. Вот кошки мне действительно нравятся.

В минуты неловкости, не зная как ответить, Люба всегда прибегала к шуткам, как к последней линии обороны.

Такой ответ на вопрос неимоверной важности (для Ларисы Витальевны) вверг исстрадавшуюся мать в ещё большую панику: кошки!

«Боже мой, кошки! Как старая дева! И выглядит как синий чулок! Надо с этим что-то делать!». И, решив начать с самого простого — с внешности, принялась горячо убеждать дочь кардинально сменить имидж. Под чутким руководством матери (и поддавшись на её уговоры), Люба согласилась попробовать.

22.

Подойдя к вопросу со всей серьёзностью, они вместе проштудировали женские журналы и модные сайты, чтобы было от чего оттолкнуться. Работа с аналогами со всей очевидностью показала: им нравится совершенно противоположное.

Лариса Витальевна тяготела к априорной женственности с налётом сентиментальной романтичности, с отсылом в ретро (и даже к историческому костюму с вышивками, с кружевами), что на юной девушке, в принципе, смотрелось бы мило… И никак не сочеталось бы с холодной внешностью и мальчишескими манерами Любы, в свою очередь, отдававшей предпочтение спортивной практичности с мощным уклоном в унисекс.

Лариса Витальевна привычно расстроилась: «… ну а чего ещё можно было ожидать?... Это я виновата — надо было, как говорится, с младых ногтей… в розовое… а сейчас уже поздно метаться… только ломать шаблон… Это всё он! Вырастил из девочки солдатика!» — с горечью думала она, исподтишка укоризненно поглядывая на мужа.

Продай, и так раздражённый «бабской фанаберией», случайно замечая эти взгляды, не мог понять их причину и злился ещё больше.

А Люба увлечённо изучала яркий мир образов, прежде не попадавший в зону её внимания. Больше всего ей понравилось то, что она увидела на сайте, посвящённом уличной моде — японские модники. Сама бы она до такого никогда не додумалась бы, но некоторые варианты (почему-то, почти всегда — мужские) даже отважилась бы носить (упростив, конечно, и с практичной поправкой на климат). Но, не желая ещё больше расстраивать мать, дипломатично помалкивала.

Лариса Витальевна же твёрдо решила не давать унисексу ни малейшего шанса поднять его змеиную голову и отчаянно лоббировала оборочки и пайетки. Люба робко защищала кроссовки и удобные куртки милитари.

Постепенно удалось достичь консенсуса: кроссовки остались — одна пара розового цвета, с кошачьими мордочками, купленные во время тотальной распродажи Ларисой Витальевной специально для дочери. Остальные кроссовки получили статус «выносить мусор» или «на дачу», как и унылая мальчишеская куртка невнятного оттенка хаки… Да и вообще, почти всё остальное.

Хороший вкус (с опорой на здравый смысл) всегда удерживал Ларису Витальевну от покупки остромодных вещей (которые к следующему сезону выглядят нелепо), а вынужденная бережливость научила уважать качество, максимально используя распродажи. Она носила вещи подолгу, то же, что по каким-то причинам переставало быть актуальным, она аккуратно убирала в шкаф в идеальном состоянии — вдруг пригодятся. Вот это и стало основой нового любиного гардероба. В непримиримой борьбе за стройность волевая Лариса Витальевна добилась впечатляющих результатов, так что с размерами проблем не возникло.

Мать с умилением феи-крёстной смотрела на преобразившуюся дочь и втайне сожалела, что это Любе, а не ей, всего двадцать лет. А потом, устыдившись, добавляла новые штрихи.

Любины любимые великоватые джинсы были безжалостно обрублены (дабы показать изящные ноги) и в сочетании с простыми элегантными пуловерами Ларисы Витальевны (и с её же обувью) стали смотреться совершенно иначе, обретя неожиданную стильность. В эффектно укороченных штанах ноги казались ещё длиннее, хоть и отчаянно мёрзли, но, как напомнила Лариса Витальевна, «красота требует жертв».

Вообще, как поняла Люба, красота оказалась весьма требовательным божеством, на жертвенном алтаре которого в корчах подыхали удобство, комфорт, а иной раз и здравый смысл. И, конечно, время — судя по всему, пресловутая красота им кормилась.

Например, ради того, чтобы с утра испачкать лицо косметикой, приходилось вставать на полчаса раньше. Лицо без косметики не считалось красивым. А для того, чтобы щеголять «чистым умытым личиком», приходилось вставать ещё на полчаса раньше и осуществлять ряд утомительных процедур, включающих лёгкий пилинг, активное увлажнение, нанесение выравнивающей базы под макияж и многое другое, позволявшее добиться эффекта «естественной» фарфоровой гладкости кожи с безупречным румянцем дорогой куклы.

Тяжкое бремя женственности оказалось для Любы почти непосильной ношей, но она старалась изо всех сил, дабы не огорчать мать, лучившуюся счастьем обретения той, настоящей дочери, её девочки, о которой она втайне мечтала. Лариса Витальевна хмурилась всё реже, а мечтательно улыбалась всё чаще.

И ещё Люба прониклась уважением к матери, с невероятным упорством методично работавшей над собой, чтобы всегда выглядеть столь естественно красивой, вопреки возрасту и жизненным невзгодам.

Продай же был раздавлен тем, как его детище, всегда прежде серьёзное и по-армейски аккуратное, превращается в «чёртову куклу». С позиций ответственного отца, он пытался воззвать к разуму Ларисы Витальевны, указывая на то, что в данный период главным приоритетом дочери должны стать успешная учёба с получением диплома (и профессии), а не этот клоунский маскарад.

Лариса Витальевна с ним охотно соглашалась, поддакивала, но продолжала гнуть свою линию с непостижимым для Продая упорством.

Смена имиджа заставила любиных одногруппников удивиться тому, что они прежде не заметили эту красотку в блёклой зубрилке. Одногруппницы следили за переменами нового конкурента, вероятного противника, с настороженным вниманием.

Но на Любу эти метаморфозы не повлияли никак: магия перевоплощения не сработала. Инопланетный агент под прикрытием держался всё так же отстранёно, антрополог делал свои наблюдения, а ice baby переосмысливал увиденное и обживался в мире новых образов.

7

23.

В одну из пятниц периода Великого Преображения, убирая в кладовку свои прежние вещи (избежавшие ссылки на дачу только каким-то чудом), Люба наткнулась на залежи старых обоев.

Рулоны копились десятилетиями на верхних полках самодельного стеллажа.

Каждый раз, закончив ремонт, Продай, дитя эпохи дефицита, не приученный вот так запросто выкинуть что-то ненужное, заботливо прятал в кладовку остатки обоев — вдруг пригодится что-то подклеить. Как правило, не пригождалось. Разномастные тощие рулоны копились, словно иловые отложения бытовой реки экономной жизни. Те, что лежали подальше, у стены, были старше Любы.

Из любопытства она потянула один рулон, чем вызвала пыльную лавину этого геологического пласта бережливости. От едкой пыли защипало глаза и запершило в горле.

Лариса Витальевна, кашляя и брезгливо морщась, велела Любе вынести весь этот хлам на помойку в выходные, когда пока отец будет на даче (справедливо рассудив, что потеря столь ценного, хоть и забытого, хозяйственного ресурса для её рачительного супруга стала бы актом вандализма и поводом для скандала).

Там же, в дальнем углу кладовки, под стратегическим запасом картонных коробок, обнаружились стопки аккуратно увязанных пыльных журналов, которые Лариса Витальевна покупала ещё до рождения дочери.

И снова хозяйственный гений Продая подвергся резкой критике со стороны брезгливой Ларсы Витальевны, решившей одним махом избавиться от рухляди и от горя-злосчастия в придачу (как обещали женские сайты, продвигавшие модную тему «размусоривания», то есть освобождения жизненного пространства для новых покупок).

Журналы тоже было велено вынести на помойку.

* * *

Однако Люба нашла всему этому иное применение, используя обои, как основу для рисунков и коллажей.

Получившееся изображение она вырезала и наклеивала на картон (коробок в кладовке было много) и оставляла картинку где-нибудь в общественном месте, прислонив к стене. Большие изображения она наклеивала на стену или забор, орудуя в выходные, пока родители были на даче. Её невзрачная прежняя одежда из кладовки даровала ощущение анонимной незаметности, как суррогата свободы.

Пригодились и журналы, в своё время принесённые откуда-то Ларисой Витальевной для «работы с аналогами», и яркие упаковки от продуктов (которые Люба, истинная дочь своего бережливого отца, втихаря прятала в кладовке).

Если не находилось нужного изображения, Люба подбирала куски подходящего цвета и наклеивала их, как мозаику, имитируя мазки кистью. Про себя она называла это «живописью мусором».

Были и только рисунки, и аппликации, и объёмные коллажи.

Она не давала названий своим работам, как люди не дают названий каждой своей мысли, но всякий раз пробуя новую технику, она ставила порядковый номер, который всегда был частью изображения.

Поначалу ей нравилось экспериментировать, но со временем, когда возня с бумажками и липкие от клея руки стали её раздражать (да и журналы почти закончились), она вернулась к привычным рисункам (благо, обоев хватило надолго).

24.

Появление одногруппника с одной из её картинок застало Любу врасплох.

Этот коллаж она оставила на автобусной остановке около часа назад. Рекламно-красивое женское лицо было набрано из крупных кусков яркой обложки старого календаря на чёрно-белом фоне из мелких обрывков газеты, в стиле поп-арт.

Одногруппник вошёл в аудиторию в перерыв между лекциями, гордо и бережно неся картонку. Он с радостным оживлением показал трофей другу и своей девушке, что-то завистливо забубнившим тихими голосами заговорщиков при виде его добычи.

Люба подошла поближе, спросила: «Что это?» и узнала, что перед ней работа загадочного уличного художника ice baby, выставляющего свои шедевры в неожиданных местах — потому что в галереи не пробиться (туда, мол, галеристы «пропихивают только своих», эта тирада напомнила Любе разглагольствования отца о «мафии», только вместо криминала, фигурировали галеристы и критики).

— Так уж, прям, и шедевры? — недоверчиво спросила Люба.

— Ты если не понимаешь в искусстве, то не позорься тут! — Злобно буркнула подружка счастливого обладателя шедевра, отвернулась к друзьям и, подчёркнуто игнорируя Любу, с апломбом завзятого критика заметила, — это из ретро-серии, типа, винтаж. Самая последняя, очевидно: вон, четвёрка в глазу. Ещё и этот элемент с рваным краем — точно вторая часть от куска на третьей картине: я её у Сперанской видела, к ней Крысов приносил показать. У него уже две таких, повезло… Но там было обрезано, а тут рваный край, нарочно, конечно… типа, символ.

— Символ общего упадка культуры, это, вообще, его, ice baby, тема, — важно заметил друг собственника шедевра. — Это самый важный элемент картины.

Оборванный изначально край Люба оставила, как был: он удачно подчёркивал линию скулы, к тому же ножницы куда-то завалились, и было лень искать.

Коллеги доморощенного критика доверчиво внимали, одобрительно поджимая губы.

Не зная как реагировать, растерянная Люба тихо ретировалась, оставив ценителей непризнанного искусства наслаждаться их символичным шедевром.

Вся эта клоунада с обсуждением и трогательная история гонимого творца-невидимки, всё это казалось ей каким-то нелепым бредом. То, что её картинки кем-то считаются ценностью, достойной коллекционирования, несколько обескураживало. Это было забавно… и даже по-своему приятно. Но было ещё что-то неуловимо-уютное, знакомое.

«Я подумаю об этом потом», решила она и стала внимательно слушать преподавателя. Только в конце лекции неожиданно вспомнила: нечто похожее она испытывала, когда наблюдала за птицами, слетавшимися к кормушке. Пусть не столь яркое чувство, без той искренней теплоты необъяснимого счастья, но что-то сродни.

25.

Примерно в то же время в жизни Любы появился Костик. Константин Собарь учился на другом факультете, они познакомились случайно в институтской библиотеке. Люба сразу обратила внимание на этого молодого человека (впрочем, ему больше подходило определение юноша).

Костю нельзя было назвать классическим красавцем, но он обладал своеобразной харизмой (к тому же этот тип внешности тогда был в моде). Он держался очень прямо, поглядывая свысока, казался выше, чем был на самом деле. Его приятная улыбка и небрежная смелость жестов выглядели абсолютно естественными (хоть и были тщательно отработаны). Элегантная лёгкость и умение носить модную одежду так, словно это часть его (так же гармонично, как животное носит свой мех) выгодно выделяли Собаря на фоне остальных, казавшихся либо простоватыми, либо натужно-претенциозными провинциалами.

В первый момент знакомства Люба не могла избавиться от ощущения, что этот гибкий улыбчивый юноша стоит в конусе света, а где-то рядом непрерывно щёлкают камеры профессиональных фотографов.

Хорошо одетая стройная блондинка нордического типа произвела на Костю благоприятное впечатление, а её пристальное внимание (которое он с привычной самонадеянностью счёл проявлением восторга) польстило ему настолько, что с лихвой компенсировало некоторую мрачноватость девушки и её неловкую скованность.

Они разговорились, обсудили грядущую сессию и экзаменационные привычки педагогов по совпадающим дисциплинам, условились пересечься после занятий, долго гуляли по парку… Вскоре они стали официально встречаться.

* * *

Ему нравилось то, как она на него смотрит и её невероятное умение слушать, не перебивая, будто впитывая каждое слово (правда, иногда Косте казалось, что он разговаривает с кошкой), Нравилось, что Любу считают серьёзной девушкой (но при этом она не выглядит унылой зубрилкой). Кстати, внешность Любы тоже была немалым плюсом: сдержанная, молчаливая, стильная блондинка служила отличным фоном, выгодно оттеняя его преимущества. Они смотрелись эффектной парой. От завистливых взглядов, когда он шёл с ней (всегда на полшага впереди), ему становилось уютно (он привык, что ему завидуют, это было столь же естественно, как гравитация).

Правда, несколько раздражало её странное чувство юмора и непонятная отстранённость наблюдателя, а не участника жизни. Но это были мелочи, подлежащие коррекции со временем.

Конечно, немного восторженной пылкости с её стороны не помешало бы (как и откровенного обожания), но нельзя же получить всё сразу. Он снисходительно терпел её неожиданные шутки, мягко пресекал попытки умничанья и терпеливо журил за «увлечение фастфудом». Читать нотации елейным голоском Косте нравилось: в такие минуты он любовался своим трогательным проявлением заботы.

Люба в ответ мило улыбалась и обещала исправиться.

* * *

Она с удовольствием наблюдала за ним, подмечая чёткую выверенность движений и мимики, восхищалась его непробиваемой уверенностью в себе, даже когда он нёс откровенную чушь.

А его умение пространно говорить ни о чём, создававшее смутное ощущение неких невнятных перемен к лучшему, завораживало Любу. Слушая Костю, она понимала, что в его мире не могут существовать ни аферист А, ни мошенник Б, что там нет места бедности, несчастьям, необъяснимой тревоге и рисункам на стенах… Просто надо немного потерпеть, и этот новый прекрасный мир вот-вот наступит. Отблеск завтрашнего тотального счастья сиял в глазах Кости и проступал нежным румянцем.

У него было всё распланировано наперёд: он точно знал, где будет работать, закончив учёбу; когда обзаведётся семьёй; как назовёт детей; как будет строить карьеру и жизнь… Эта априорно звучащая стабильность изначально зыбкого мира изумляла Любу и одновременно умиляла. Как и привычка Кости, увлекшись разговором, изящным движением руки небрежно отбрасывать назад волосы. Этот жест казался ей воплощением врождённой внутренней свободы.

* * *

Для обоих скоро вошло в привычку подолгу гулять каждый день после занятий.

Люба почти забросила свои «акции», однако оставляла весточки (сильнее, чем прежде жалея тех, кто не счастлив). В фанатском сообществе эти послания стали цениться ещё больше. Вокруг личности загадочного художника циркулировали слухи самые невероятные, вплоть до версии получения гранта из-за рубежа и подготовки к чему-то грандиозному.

26.

После зимней сессии Костя вдруг выказал желание познакомиться с её родителями. В означенный день и час Люба привела Костю домой на семейный ужин.

Её удивило его спокойствие перед встречей. Сама она волновалась от новизны ситуации, одновременно смущалась и важничала, как кошка, впервые притащившая домой мышь.

Ларису Витальевну ухажёр, на которого она возлагала столько надежд, разочаровал. Вместо весёлого компанейского спортсмена, похожего на молодого Славика, она увидела жеманного кривляку с почти женской кокетливостью картинных поз и деланных улыбок. К тому же он оказался низкорослым (а ей всегда нравились статные мужчины).

Ещё и эта неблагозвучная фамилия… «Ну вот, шило на мыло… — с тоской думала Лариса Витальевна, мило улыбаясь и ловко поддерживая лёгкую беседу. — … нет чтоб что-то благозвучное, благородное, или, на худой конец, Соболь, что ли… Так нет же! Собарь! И всегда, я уверена, читают, как СобАрь, а он поправляет…»

Самоуверенный ухоженный Костя с модной, как из журнала, стрижкой, вызвал мгновенную жгучую антипатию у Продая.

С профессиональной невозмутимостью Всеслав Леонидович наблюдал за ухажёром, пытаясь понять, что в этом хлыще его больше бесит: нежный румянец херувима на наглой роже или залпы белозубых улыбок.

«Нашла себе сраного принца из рекламы зубной пасты… пупсик-СобАрь… и, ведь, знает, сучонок, что красавчик — вон как выёживается…», думал Продай, наблюдая как Костя со светской непринуждённостью отвечает на вопросы Ларисы Витальевны, манерно пьёт чай и строит глазки своему отражению в экране выключенного телевизора.

Лощёный маменькин сынок неприятно напоминал Всеславу Леонидовичу манекен из дорого бутика. Невозможно было представить этого чистоплюя на даче, весело колющим дрова, или с бутылочкой пивка, вместе с друзьями болеющим за наших ребят, или сноровисто меняющим колесо старенькой Тойоты под проливным дождём… У Продая были свои представления о Прекрасных Принцах.

Терзаемый глухим раздражением и смутным беспокойством, он по своим каналам попытался проверить дочкиного ухажёра на предмет правонарушений или чего-то такого, но тщетно: Собарь оказался законопослушен, словно вчера родившийся младенец.

Тогда Продай поискал что-нибудь на родителей безупречного юнца — и снова ничего. Казалось, и сам чистоплюй, и его идеальная семья для Фемиды не существовали. Всеслав Леонидович даже задействовал свои кое-какие связи в налоговой, ожидая, что бизнесмен Собарь-старший хоть тут засветится, но нет же.

«Технично шифруются» — решил Продай и ещё больше напрягся.

Из профессиональной гордости свои подозрения он держал при себе, и всякий раз, когда Костя бывал у них, он наблюдал за «сраным принцем СобарЁм» с особым вниманием, подмечая малейшие детали, как за подследственным на допросе. Поймать на "косяке в показаниях" и разоблачить хлыща не получалось. Антипатия только росла.

Впрочем, быковатый папаша-мент с каменной рожей Косте тоже не нравился, так что это было взаимно. Но Костя не видел тут особых проблем — в центре своей собственной вселенной он чувствовал себя безопасно. Он охотно общался с Ларисой Витальевной, которую считал безобидной дурочкой (как всякую миловидную блондинку с лёгким характером и мелодичным голосом), к тому же (бонус!) потенциально полезной для папиного бизнеса.

* * *

Как-то после очередного костиного визита, Лариса Витальевна доверительно сказала мужу:

— Знаешь, Славик, по-моему, этот любин мальчик, всё же, осёл… Какой-то он напыщенный… и такой фальшивый! А их отношения? Они же ненормальные! Нет, мы такими не были. У нас всё было по-настоящему.

Всеслав Леонидович её горячо поддержал. Обретение неожиданного союзника против скользкого хлыща наполнило уверенностью: дочь одумается! Разглядит истинное лицо своего "принца", возможно, не без вмешательства чуткого отца и заботливой матери. А та задумчиво продолжала:

— Надеюсь, она сама поймёт, что он — не пара, она же умнее его… разберётся до того, как станет поздно…

— Разберётся! — отрезал Продай и, чтобы совладать с охватившим его ужасом от этого «станет поздно», начал лихорадочно строить планы кампании по искоренению опасных отношений, грозивших испортить жизнь его детищу.

А Люба всё больше привыкала к Косте, как приручаемое лесное животное. Ей уже начинало казаться, что Костя — естественная часть её жизни, как смена времён года.

27.

Идиллия закончилась после одной случайной костиной фразы, ставшей осиновым колом в грудину их отношений.

Нагулявшись в парке, они подошли к ларьку с фастфудом, где Люба под ритуальную костину тираду о «пищевом мусоре» купила два хот-дога — себе и собаке с тревожной мордой, робко подошедшей из-за ларька.

Костя, заметив животное, злобно зашипел:

— А ну пшла, тварь! — и попытался пнуть, но промахнулся. Собака увернулась и, ловко схватив брошенный ей хот-дог, удрала за ларёк.

— Ты чего вызверился? — опешила Люба.

— Зачем ты кормишь эту тварь? Она же бродячая! — возмутился Костя. — Из-за таких кормильцев эти шавки расплодились. Их отстреливать надо, травить или что-нибудь с ними делать, чтобы очистить от них город, а не кормить. Все эти бездомные собаки, кошки, все они потенциально опасны, особенно для детей. Я, вот, например, не хочу, чтобы мне и моим детям… когда они появятся, конечно, моим будущим детям… угрожали эти твари. Они должны быть истреблены. Они не нужны.

— Кому не нужны? — глухо спросила Люба.

— Мне, обществу, никому не нужны, это же очевидно, — охотно отозвался Костя. Было заметно, что он оседлал любимую тему. — Они бесполезны, а всё, что не приносит пользу должно искореняться. То же, кстати, касается и людей — если они не приносят пользу обществу и государству: не платят налоги, не зарабатывают, не участвуют в жизни страны, не двигают экономику — все эти нищеброды, бомжи, «проблемные люди», — он изящным жестом изобразил вертикальные кавычки и, красуясь сам перед собой, продолжал, — все они должны быть устранены, как бродячие животные. Без этого, вот, гуманизма. И животные — или они используются человеком, или подлежат утилизации как бесполезные. Всё просто.

— Я люблю животных — тихо сказала Люба.

— Любить надо детей и мужа, — отрезал Костя. — Это нормально, в этом предназначение женщины. Жена и мать. Если женщина не исполняет свой биологический долг, то она бесполезна… Так что, нормально любить детей, а любить всех этих тварей ненормально.

Обрисовав стройную картину идеального антропоцентричного мира, он принялся с удовольствием пересказывать унылый жестокий анекдот о собаках, найденный им в рунете. Костя любил такие истории заимствованного общедоступного юмора. Он разрумянился, иронично поблескивал глазками и манерно поправлял волосы тем нарочито красивым жестом, который прежде так нравился Любе, и которым теперь Костя напомнил ей охорашивающуюся муху.

Люба молча смотрела на него и не понимала, что делает в её жизни это ничтожество с ментальностью вируса, не способное к милосердию и состраданию, готовое растоптать всё, что сочтёт ненужным. И почему она должна выслушивать весь этот напыщенный бред, абсолютно неинформативный и даже не смешной?

Костино самолюбование на грани умственной инвалидности предстало пред ней во всём своём нелепом величии. Априорный хозяин мира, лучезарный гражданин Собарь вызывал у неё физическую тошноту.

— Ладно, у меня дела, — буркнула она, оборвав его на полуслове, и быстро ушла, оставив Костю с открытым от изумления ртом.

От ощущения привкуса какой-то парфюмерной мылкости она избавилась только к вечеру.

Потом у неё было ещё несколько бойфрендов, но ничего серьёзного не вышло, до знакомства с родителями дело так и не дошло. Со всеми ними Люба сохранила лёгкие приятельские отношения, в отличие от Собаря, который вызывал у неё стойкое брезгливое отвращение.

Однако, получивший отставку недавний избранник быстро утешился, позволив восхищаться собой хорошенькой блондинке из педагогического.

8

28.

Избавление от Кости принесло Любе почти забытое ощущение свободы, вернулось и желание что-то заявить, хоть что. Обретение своего личного времени и тишины радовали Любу больше всего.

Первой акцией после перерыва стала «Жизнь Удалась!», на которую её натолкнула случайно найденная увесистая пачка рекламок какого-то магазина, сделавшего своей стратегией выживания торговлю бросовой продукцией дрянного качества по низким ценам.

В рекламных листовках, напечатанных в виде большеформатных денежных купюр, выпячивалось это единственное конкурентное преимущество. Впрочем, другие магазины торговали товаром того же пошиба, но по более высоким ценам и в своих рекламках писали уже «Качество, Которого Вы Достойны» вместо «Большая Экономия!!!».

Пачка листовок аккуратно лежала на скамейке рядом с урной. Судя по всему, на оплате раздающему рекламки в этом магазине тоже экономили.

Из листовок Люба складывала рубашки-оригами денежной стороной наружу, наклеивала их на основу и пририсовывала головы, усики и ножки тараканов, блох, клопов и прочих малоприятных насекомых.

Некоторые носители рубашек щеголяли портфельчиками из купюр помельче или вылезали из автомобилей из купюр покрупнее. На каких-то картинках денежные существа были окружены своими маленькими копиями из обрывков купюр и с крошечными головками, сделанными из монеток — как некий символ вложений на будущее, где копейка рубль не просто сбережёт, а ещё и с процентами.

На каждой работе по традиции, помимо подписи был указан номер, но теперь добавилось и общее название серии.

Издалека казалось, что изображены жанровые сценки из жизни обычных благополучных обывателей. Картинки получились забавными, хоть и ехидными.

Параллельно с «Жизнь Удалась!» Люба начала серию «Молочные Братья». В детально прорисованные силуэты собак, кошек, коров, овец и других млекопитающих, повернувшихся к зрителю, она вставляла на место морды зеркальце. Эти изображения она накрепко приклеивала к стенам, размещая так, чтобы зеркало оказывалось на уровне глаз человека среднего роста. Номер она уже не ставила, но название всегда было.

Фанаты встретили обе серии с энтузиазмом. Социальная направленность утвердила во мнении — грант, всё же, имел место!

Несколько безобразных актов вандализма собирателей работ неизвестного художника привлекли внимание общественности (в одном случае была украдена секция щитового ограждения, в другом — вырезан фрагмент остановочного комплекса).

В СМИ серия «Жизнь Удалась!» получила определение «острая политическая сатира, направленная на нездоровую тенденцию избыточного потребления», а «Молочные Братья» получили ярлык «природоохранной акции». Неизвестный широкой общественности автор обеих серий, работающий под псевдонимом ice baby, подавался как «новый художник с чёткой гражданской позицией» (хоть и немного социопат).

Видео этого сюжета местного телевидения разошлись по сети среди фанатов, привлекая всё больше внимания. Интернет, с его богатыми возможностями развлекать кого угодно чем угодно, немало поспособствовал разрастанию фанатского сообщества.

29.

Люба, как правило, искала в сети информацию по интересующим её вопросам, но периодически заглядывала и к фанатам. Читая отзывы о своих «акциях», она зачастую поражалась: с чего они это взяли? Она же не вкладывала такой смысл… Иной раз чей-то отзыв служил отправной точкой для размышлений, а то и подсказывал тему новой работы. Но откровенного бреда там было больше, хоть в целом вложенный смысл понимали.

С особым интересом она читала комментарии профессионалов, где обсуждались композиционное решение и техника.

Домыслы о личности ice baby забавляли Любу. Раскрывать инкогнито она не спешила.

Тем не менее, фанатское сообщество надоедало довольно быстро (как и любое другое сообщество узкой тематики). В сети было полно более интересных вещей.

Телевидение же вызвало у Любы стойкое отвращение неэстетичным видеорядом (ставшим неким эталоном среднестатистической пошлятины), визгливыми голосами, безумием гипертрофированной мимики и засильем мусорной информации при невозможности скипнуть одним кликом. В отличие от сети, живущей своей странной разноязыкой жизнью, телевидение казалось ей размалёванным трупом, бьющимся в гальваническом припадке.

Особо удручающее впечатление на неё производили бесконечные сериалы, столь любимые Ларисой Витальевной, с их натужными вздохами актёрской школы имени Погорелого Театра, шоу с радостной истерикой недомыслия и политические новости. Вообще, любая околополитическая возня казалась ей воплощением абсурда, последним прибежищем пенсионера.

30.

Продай, хоть и не был пенсионером, искренне интересовался политикой (в основном, его беспокоила внутренняя). На одном из околополитических сайтов патриотической направленности он пользовался известностью под ником Слава_Пруду (он ошибся буквой при наборе когда регистрировался, да так и не сумел исправить) и приобрёл немалый авторитет среди остальных пользователей своим знанием всех оттенков изнанки жизни. Ему казалось, что он, пережив столько исторических перемен в своей жизни и в жизни страны (с которой он всегда себя отождествлял), сам стал неким историческим артефактом. Это ощущение давало ему право (да что там — вменяло в обязанность!) вещать Истину.

Он видел, что жена и дочь лишь привычно делают вид, что слушают его сентенции о том, «что же будет с Родиной и с нами», а единомышленники на сайте (который они называли «ресурсом») живо реагируют на каждую его «Мыслищу» обилием «комментов», горячо радея за Отчизну (каждый сообразно своему идеалу) и бичуя всевозможные пороки, прибегая к мату, как к маркеру искренности чувств (они сдабривали каждый «коммент» им столь щедро, что при экономном использовании среднестатистическому гражданину такого количества бранных слов хватило бы на всю жизнь). Впрочем, с матом на ресурсе вяло боролись. Эта сетевая иллюзорно анонимная квазижизнь с её мелкими сколками и симуляциями крошечных побед, увлекла Продая, став суррогатом общественной жизни.

Постепенно он перенимал сленг своих товарищей по сайту, словно особый язык не то сообщества, не то какого-то тайного ордена. Он научился не реагировать на провокационно хамские оскорбления (в ответ обзывая обидчиков «троллями на гранте»), давать ссылку на каждую цитату (для них он завёл отдельный файл в Word'е) и печатать вслепую быстрее профессиональной машинистки прежних времён.

31.

Лариса Витальевна его увлечения не разделяла, ей нравились женские журналы, манившие глянцем высококачественного счастья, где все молоды, ухожены и улыбаются.

Она чувствовала, что муж переживает глубокий личностный кризис (большая статья психолога в одном из журналов открыла ей на это глаза), но не знала, как ему помочь. И расстраивалась…

К тому же у дочери тоже не всё шло гладко, в личной жизни её красивой умненькой Любочки что-то не складывалось, и это её тоже, конечно, расстраивало. Сказочный мир глянцевого счастья стал для Ларисы Витальевны притягателен, как никогда.

Привычно печалясь, тревожась и расстраиваясь, она, тем не менее, неплохо продвинулась по службе, тактично не выпячивая, что зарабатывает уже намного больше мужа.

Убедившись, что волнения относительно любиной ориентации были напрасны, она придумала себе новый страх: её дочь боится отношений, окончательно замкнувшись в себе. Не зная, что произошло на самом деле, она нашла логичное объяснение в формате сериалов, ежевечерняя доза которых стала для неё частью реальности.

«Из-за этого СобарЯ всё…», думала Лариса Витальевна, уставившись невидящим взором в окно личного кабинета. «Задурил бедной девочке голову, влюбил в себя, подлец, да и бросил. Сразу было видно, что бабник: гладкий такой, наглый… А она всегда была диковатой… папочкин солдатик, только драться и научил… И, ведь, нет чтобы найти паренька попроще, красавчика ей подавай! Тоже амбиции! Ну и получила в итоге разбитое сердце, да негативный опыт… Вот пусть только папаша этого кобеля сунется за разрешением для своей лавочки — набегается он у меня по инстанциями, всё проклянёт!... Но бедная моя девочка… Что же делать?... Что?!»

Забытый чай остывал среди служебных бумаг, а исстрадавшаяся мать с плаксивым лицом всё смотрела в окно. Она была большой мастерицей мучить себя.

Как обычно, она страдала молча, всё детальнее выстраивая свою теорию, по степени мрачной драматичности не уступавшую Вагнеровской опере. Если бы Любе удалось заглянуть в готический мирок этих мыслей, она всерьёз засомневалась бы в психическом здоровье матери.

32.

Люба одинаково легко общалась и с мужчинами, и с женщинами. Знакомство с Собарем научило её ещё больше ценить личное время. Неинформативные сантименты и пустая болтовня ни о чём были главными пожирателями этого сокровища.

Флирт ей не нравился: услышав комплимент, она не знала, как реагировать (что это — сексуальное домогательство или просто так, для красного словца? Или троллинг?), смущалась и рефлекторно начинала шутить. Шутки, как правило, получались или слишком тонкими, или ехидными. Не желая притворяться безобидной дурочкой ради сексуальной привлекательности (сама она глупость привлекательной не считала), Люба становилась для большинства мужчин воплощением одного из самых глубинных страхов — оказаться осмеянным.

Возможно, в чём-то Лариса Витальевна была права, мужское воспитание и уважение к знаниям развили в Любе склонность к анализу. Зато женское внимание к деталям научило наблюдательности и терпению. «Папин солдатик» вырос довольно стойким и самостоятельным. Эти качества весьма пригодились Любе во взрослой жизни.

33.

Лариса Витальевна, заранее пресекая любую возможность Продая воплотить его безумную идею принести их дочь в жертву слепому божку Закона, устроила Любу по окончании учёбы в какое-то подразделение одной из крупных корпораций. Для этого заботливая мать беззастенчиво воспользовалась связями своего бывшего начальника, с которым поддерживала приятельские отношения, и чьё место заняла после его повышения. К удивлению Ларисы Витальевны, муж воспринял новость о любином трудоустройстве спокойно, даже отстранёно.

— Соцпакет-то, хоть, хороший? — только и спросил он, узнав, что зарплата поначалу будет скромной, но зато есть перспективы карьерного роста.

— Конечно, — заверила его Лариса Витальевна. — Это же солидная корпорация, не шарашка какая-нибудь. И кредит дадут без проблем, если что.

— Кредит — это рабство! — многозначительно заявил Продай, и ещё долго говорил что-то о «банкстерах», «подсаживающих на кредитную иглу», и об экономической безответственности наивного населения, щедро сдабривая речь сленговыми словечками своего любимого ресурса, акцентируя высказывания многозначительными паузами и мимикой, вероятно, для убедительности. Высказавшись, он снова повернулся к монитору компьютера, оставив Ларису Витальевну в полном недоумении.

— Она там и будет работать, в корпорации, — отчаянно уточнила Лариса Витальевна, словно трогая языком больной зуб (ожидаемой бури разочарования почему-то не случилось).

— Ну и хорошо, — буркнул Продай, просматривая ленту новостей, — скоро любая работа будет как за праздник, когда вся мировая финансовая система накроется. Мы на пороге глобального кризиса, нехрен привередничать.

Деморализованная и реакцией супруга, и его грозным пророчеством, Лариса Витальевна испуганно ретировалась на кухню пить чай, и шёпотом жаловаться дочери на то, что их папка совсем свихнулся уже с этой политикой.

34.

Только начав работать, Люба поняла, что учёба, на самом деле, была раем.

Свою работу она невзлюбила почти сразу же. И дело было не в рабочих обязанностях, а в том, что ей тут не место.

Она не понимала логики происходящего, когда важен процесс со всеми его мелочами (раздутыми до чудовищной степени), а не результат (который зачастую всем просто мешал). Не опоздать к началу рабочего дня, казалось, было не просто важно, это была сверхзадача. По утрам все прибегали взмыленные и около часа приходили в себя, чем-то шурша, что-то жуя, прихлёбывая мутную едко пахнущую жидкость, имитирующую кофе, из автомата в коридоре.

Успевшие вовремя злорадствовали над опоздавшими, а те ненавидели себя и страдали, зная, что если и удалось прошмыгнуть незаметно, то всё равно кто-то донесёт начальству.

При этом, их отдел сисадминов считался одним из самых «дружных» (остальные — «сущий гадючник», как просветил Любу самый общительный коллега с приветливой улыбкой акулы на щекастом лице).

— Мы все — одна большая семья, — кривляясь, прогнусил зубастый толстяк, щедро обдав Любу крошками сдобного печенья. Чувствовалось, что он кого-то цитирует.

«В гробу я видала такую семью» — подумала Люба, давя в себе искушение ударить доморощенного комика с печеньем. Впрочем, после пятиминутного общения с данным индивидом, почти все испытывали стойкое желание придушить наглого живчика.

С самого начала её восприняли несерьёзно: слишком юная (на их взгляд) тощая блондинка, похожая на персонажа из западного сериала про корпорацию (стараниями заботливой Ларисы Витальевны, свято верившей в магию «правильного имиджа» для каждого места), получила прозвище Люба-Барби. Которое к концу первой рабочей недели трансформировалось в Любарби. Её коллегам это прозвище показалось верхом остроумия, и вскоре все они называли её Любарби-гёрл, даже начальник, который сразу дал ей понять, что ему нужен был специалист, а не «девочка по протекции».

Прозвище Любу не задевало, как и демонстративные страдания начальника. Ей было всё равно.

На расспросы Ларисы Витальевны о том, как её приняли в коллективе, какое начальство, справляется ли она, понравился ли ей кто-то из коллег, Люба отвечала: нормально всё.

Но ничего нормально не было. Коллеги казались ей какими-то неопрятными гоблинами, несмотря на потуги соблюдать корпоративный дресс-код, принятый тут. Почти все они были полноватыми разной степени бесформенности. И постоянно что-то поджёвывали. От жирных кондитерских запахов к вечеру Любу уже мутило.

Но хуже всего были сплетни и манера говорить друг другу гадости елейным голоском под видом комплиментов. Казалось, все эти люди собрались здесь с одной целью — мелочной ненавистью отравить друг другу жизнь с максимальной результативностью.

Конечно, кто-то с кем-то приятельствовал, кто-то кому-то покровительствовал; вероятно, кто-то кому-то даже симпатизировал, но общая атмосфера показалась ей гнетущей. Другие отделы, в которых Любе довелось побывать, ни чем не отличались.

Сплетни вызывали у неё такое же брезгливое чувство, как и обезьянье подглядывание соцсетей, а подковёрная возня мелких интриг поначалу вызывала рефлекторное желание вступиться за слабого. Но слабых тут не было: растерзанная жертва, наскоро зализав раны, вовсю скалилась на недавнего обидчика и готова была всадить резцы ему в горло (или куда придётся, особенно, если шанс получить по сусалам был невелик… ну, или, хотя бы, подкусить дёснами ненароком).

Эта бесконечная тихая склока за кулисами корпоративной слащавости обязательных улыбок и гримасок принудительной вежливости казалась затянувшейся репризой злых несмешных клоунов. А квазиязык извращённого смысла, где ничего не называлось так, как оно было на самом деле, добивал окончательно.

Люба стала ещё осторожнее и молчаливее, чем прежде.

Под маской внешней невозмутимости антрополог из параллельной реальности не знал, как интерпретировать полученные сигналы, инопланетный агент чувствовал себя на грани провала, а ice baby панически взывал о помощи, тихонько выстукивая зубами сигнал SOS.

С каждым днём она всё глубже проваливалась в трясину безвременья, где каждое событие либо не начинается вовсе (несмотря на бравурно декларируемые планы), либо, начавшись, длится бесконечно, погребённое множащимися деталями.

Ей, как человеку, не обременённому семьёй, так и не удалось постичь прелести начала рабочей недели. Каждый вечер пятницы она чувствовала себя Золушкой, бегущей вон из унылой каморки к сияющей свободе… Но звонок будильника в понедельник опять превращал мир в тыкву, а из всех углов щерились крысиные морды.

Однако, был и положительный момент, как бонус, там, на работе: многофункциональный аппарат для печати большеформатных таблиц и тиражирования полноцветных копий очаровал её сразу и безоговорочно.

Аппарат был капризным, требовал высокой квалификации пользователя и часто «зависал», но в присутствии Любы неожиданно начинал работать, словно признавая в ней того, кто сможет по достоинству оценить его богатые возможности.

Всеми правдами и неправдами заполучив беспрепятственный доступ к вожделенной машине, Люба часто оставалась допоздна под эгидой отладки (вызывая у ремонтников чувство нежной симпатии к дурочке, готовой на общественных началах корячиться сверхурочно).

Она любила оставаться одной по вечерам. В гулкой тишине, когда все уходили, и помещения становились просто пустыми комнатами и коридорами, а не ристалищами карьерных поединков, она распечатывала рисунки или коллажи.

Благодаря этому чуду множительной техники ice baby удалось акция, задуманная ещё во времена окончания института.

9

35.

Из страха, что его по-детски наивная дочь, начав работать, нахватает кредитов ради какой-нибудь модной ерунды, Продай рассказывал ей об ужасах кредитного рабства, упирая на бесчинства коллекторов-беспредельщиков, пользующихся дырами в законодательстве при попустительством местных правоохранителей. Складывалось впечатление, что Закон дыряв, как швейцарский сыр. Как обычно, Всеслав Леонидович увлекался и живописал весьма красочно. Сам он кредитов никогда не брал, но из печального опыта потери всех сбережений в девяностые вынес важный урок: жулики они все.

Видя энергичную до агрессивности рекламу банков и кредитных организаций, навязывающих свои услуги наивному (во всех смыслах) населению, Продай приходил в бешенство.

Уж кто, как не он, в силу профессиональной информированности о деятельности коллекторских агентств, знал, сколь жестокую цену придётся заплатить незадачливому должнику за неумение справиться с сиюминутной блажью. Понимание всей мощи развращающего действия лёгких денег с их иллюзорной доступностью «здесь-и-сейчас» убеждало его в необходимости просветительской работы со своим детищем. А страх, что Люба может стать шопоголиком (тлетворное влияние модницы-матери!) только его подстёгивал.

Люба поначалу слушала его вполуха, но постепенно прониклась. Истории были одна чудовищнее другой (хотя о самом отвратительно страшном Продай не решился рассказывать — дочь, всё таки). При этом, уточнял он, о наличии прямой связи между ростовщиком и коллектором всегда тактично умалчивалось. Их, коллекторов, словно и не существовало вовсе в схеме «увидел-захотел-кредитовался-купил», но, к тем, кто просчитался в оценке своих финансовых возможностей, они приходили.

Люба клятвенно пообещала отцу никогда не брать кредитов, и Всеслав Леонидович немного успокоился.

А потом по телевизору показали пространное интервью с главой какого-то коллекторского агентства, слезливо сетующего на свою нелёгкую судьбинушку: мол, и в народе-то их не любят, и оклад жалования у них нищенский, а они, мол, выполняют крайне важную работу — пусть и не такую приятную (у самих же, мол, душа изболелась), но кто-то же должен это делать, не всем же стишки писать или розы выращивать … Они, мол, по совести же (и по Закону!) всего-то только взыскивают долги по всей строгости, не грабят же…

— Душа?! — заорал Продай, швырнув пультом в телевизор. — Упыри! Заживо сожрут и не подавятся! Вон рожу какую наел — в телек не влазит, душевный совестливец!

Выступающий дебелый господин и впрямь поражал обширностью целлюлитных щёк.

Продай ещё долго кипятился, он даже разразился серией постов на своём любимом ресурсе: и об этом интервью, и о коллекторах, и о людоедской сущности экономической системы ссудного процента, и о несовершенства мира на этой отдельно взятой планете… Он злобно лупил по клавишам, что-то бормотал, а Люба, после его рассказов, в принципе понимала его реакцию.

Вдохновлённая циничным нытьём преуспевающего коллектора, она сделала эскизы серии издевательски-просветительских листовок рекламного образца. Но напечатать их было негде — не в типографию же идти.

36.

Чудо-аппарат дал возможность реализовать задуманное.

Подкорректировав текст и изображение в духе корпоративной стилистики, Люба за вечер напечатала пробный тираж.

Это были буклеты из листа А4, свёрнутого втрое. На первый взгляд они ничем не отличались от типовых рекламок, выполненных в безликой однообразно-маркетинговой манере.

Но только на первый взгляд. Да, там тоже имелись фотографии людей с елейными улыбками счастливого экстаза потребления на сказочно доступные деньги, возникшие ниоткуда, и о последствиях задумываться не надо.

Обработка фотошопом придала лицам нечеловеческую гладкость, а улыбкам — сияние белее снега.

Но на картинках всегда присутствовал коллектор в виде маленького одинокого благообразно-округлого человечка с крохотными глазками-точками и кривой щелью скорбного ротика на маленькой бритой голове. Он всегда с затаённой надеждой смотрел в сторону облачка своих мечтаний, в котором наслаждающиеся шикарной жизнью люди были в окружении себе подобных (семьи, друзей…). То он зябко кутался в пуховое атласное одеяльце, тоскливо стоя на фоне французского арочного окна, за которым шёл снег («Отдыхаете в Таиланде в кредит? Ваш коллектор ждёт вас!» гласила подпись под изображением). То он сиротливо горбился над огромной тарелкой с маленьким надкушенным бутербродиком с засохшей икрой («Возьмите кредит на праздник! Накормите коллектора!»). То он сиротливо брёл под проливным дождём без зонта, мечтая о людях в новых шикарных авто («Ваш коллектор надеется на вас! Возьмите кредит!»).

И всегда вид одинокого страдальца был столь жалок, столь трогателен в его ожидании чуда, что аж слеза наворачивалась…

Рекламные подписи под картинками были выделены красным, а на развороте был текстовой блок, уведомляющий о взимании долга в случае просрочки платежей (со ссылкой на открытые источники — это Люба взяла из Интернета). Там же, крупнее, отдельно был обещан бонус кредитующемуся: добровольно-принудительная подписка на журнал «Весёлый Банкрот» (стоимость подписки 5 % годовых от оформляемого кредита). А на обороте — общий лозунг серии «Ваш коллектор думает о Вас!» на фоне мечтательно-голубого неба с одиноким нежным облачком. Авторство ice baby тактично указывалось, под видом реквизитов типографии.

Вроде бы, обычный рекламный буклет, какие в каждом банке кладут в отсеки рекламно-информационной стойки в свободном доступе. Вот туда-то Люба и подкладывала свои буклеты.

Но просто забежать, затолкать и убежать было нельзя — привлекло бы внимание персонала, а её целевой аудиторией были не они.

Приходилось, нарядившись в лучшее, делать вид, что обеспеченная девушка интересуется то открытием вклада, то ещё чем-то столь же респектабельным. До или после консультации с банковским работником, она, будто ненароком, подходила к стойке, с праздным видом перебирала буклеты (брала один-два, якобы заинтересовавших её) и незаметно подкладывала свои.

Она посетила несколько банков, но вскоре слушать бойкий щебет консультантов стало совсем скучно, да и времени уходило много. Когда ей надоело, она разложила остатки тиража по ячейкам рекламно-информационного стенда рядом с банкоматами в ближайшем торговом центре.

Довольно долго листовки не привлекали внимания банковских служащих, пока какой-то клиент одного из банков не начал возмущённо отказываться от подписки на журнал. Буклеты сочли происками конкурентов и скандала раздувать не стали, просто убрали потихоньку.

В торговом центре листовки со временем разобрали.

А фанаты поняли: найти творения ice baby можно в самых неожиданных местах. И это превращало поиск в ещё более увлекательный квест.

37.

Зимой, в конце января, неожиданно умерла любина бабушка. Она сидела на диване, беседуя с Ларисой Витальевной, заскочившей проведать мать, взяла в руки апельсин, чему-то рассмеялась и вдруг повалилась набок. Когда приехала скорая, всё уже было кончено.

На похоронах Люба не плакала, с трудом воспринимая происходящее, словно сквозь шквал помех. Приятельницы её покойной бабушки перешёптывались: «Надо же, единственная внучка, любимица, а ни слезинки не проронила».

Заплакала Люба только на другой день, начав вместе с матерью разбирать бабушкины вещи. Она плакала, уткнувшись в бабушкин серый шарф, всё ещё пахнущий её любимыми духами и почему-то имбирём, и не могла остановиться.

Следом за ней снова разрыдалась Лариса Витальевна, проплакавшая все последние дни и уже опухшая от слёз. Что делать с вещами они не знали, не в силах продолжать, закрыли шкаф и оставили всё как есть.

Свою квартиру давно овдовевшая бабушка оставила Любе, оформив завещание по всем правилам.

Инициатива практичного Продая сдавать квартиру, пока Люба не станет постарше, возмутила Ларису Витальевну до глубины души. Сама мысль о том, что чужие люди будут жить в доме её матери, трогать её вещи, наводить свои порядки, казалась ей чудовищной.

И Люба возмутилась тоже: сдавать? Каким-то чужим людям? Зачем?! И куда старше-то? Продай попытался было заикнуться о преимуществах предложенного им варианта: мол, это рационально, это укрепит семейный бюджет, да и Любе с родителями жить проще…

— Дачу свою сдавай! — озлобилась Люба. — А у бабушки буду жить я! И всё там останется, как при бабушке! — рявкнула она и разревелась с открытым ртом, икая и всхлипывая, как ребёнок.

— Да я же как лучше… — заблеял Продай, искренне сожалея, что поднял эту тему, да и вообще, что не провалился сквозь землю пару минут назад.

Бледная от обиды и гнева, Лариса Витальевна тоже плакала, обняв дочь, а незадачливый рационалист невнятно бормотал что-то извинительное и топтался рядом, как никогда чувствуя свою ненужность.

Из-за этой тягостной сцены Лариса Витальевна несколько дней демонстративно разговаривала с мужем ровным голосом робота, отвечая только по необходимости, да и потом, какое-то время держалась весьма холодно, пока не простила.

После смерти матери в Ларисе Витальевне что-то изменилось, она как-то потускнела(словно внутри неё погасла одна из лампочек), будто в подтверждение старой истины, что человек окончательно становится взрослым тогда, когда лишается обоих родителей. Эта новая повзрослевшая Лариса Витальевна немного пугала Продая.

Вскоре Люба переехала в бабушкину квартиру. К немалому удивлению родителей она забрала с собой уродца Алавейду в его облезлой золочёной коробке.

Она ничего не стала менять, лишь освободила для своих вещей несколько полок в шкафу, добавила свои книги на стеллаж, да повесила боксёрскую грушу в прихожей. Казалось, что бабушка куда-то вышла и скоро вернётся. А Люба впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему дома.

38.

Живя одна, Люба стала спокойнее. Постоянная настороженность стала менее заметна.

Конечно, ненавистная работа никуда не делась, но зато там платили. Стабильный приток пусть и небольших денег давал иллюзию самостоятельности. Из какой-то детской гордости Люба решила не просить помощи у родителей и пыталась обходиться своими силами.

Поначалу, отправляясь за продуктами, она часто забывала о скучной прозе повседневности, отдавая предпочтение удовольствиям. Получив первую зарплату своей самостоятельной жизни, она накупила чипсов, шоколадок и фруктов из расчёта на месяц, но съела всю гору лакомств за неделю. Любу удивляло, как её родителям удаётся держать дома всякое вкусное и не съедать всё сразу. Но вскоре она научилась довольствоваться малым, считая это разумной умеренностью.

Зато, живя одна, она обрела истинное сокровище тишины и неподотчётной свободы. Избавленная от необходимости придумывать оправдания, что-то объяснять, подстраиваться, она жила в своём ритме, что-то обдумывая, рисуя, читая или отправляясь на очередную "акцию", не дожидаясь отъезда родителей на дачу. Можно было оставить незаконченный рисунок, зная, что никто не полезет с расспросами.

Люба ещё сильнее полюбила вечера, когда можно вернуться домой в уютный порядок своей (и только своей!) жизни.

Она не была фанатичной чистюлей, одержимой домашними хлопотами, но аккуратность делал жизнь проще. Класть вещи на место, не копить грязную посуду, постоянно поддерживать чистоту оказалось проще, чем совершать подвиг генеральной уборки, сопоставимой по разрушительной силе со стихийным бедствием. Для "папиного солдатика" свобода никогда не ассоциировалась с беспорядком и расхлябанностью.

Избавившись от бдительной опеки матери, Люба перестала тратить так много усилий на поддержание образа киношной красотки. Она выглядела по-прежнему аккуратно, но куда чаще носила кроссовки и худи, чем туфли и блузки, оставив стильные наряды и косметику для особых случаев, вроде визитов к родителям.

Впрочем, от кремов и духов она не отказалась: ей нравились приятный запах, ощущение комфорта и все эти красивые баночки и бутылочки, которые Лариса Витальевна регулярно приносила Любе, в надежде, что эти маленькие щупальца женственности смогут взломать раковину холодной бесполой рациональности её дочери.

39.

То, что Люба стала жить отдельно, для Ларисы Витальевны, чей смысл жизни был в тревогах по любому поводу, стало нелёгким испытанием. К счастью, нелюдимость и серьёзность дочери (казавшиеся Ларисе Витальевне почти нечеловеческими) не предполагали тех фатальных ошибок, что так страшат любую мать. Но эти же черты характера и не сулили прорыва на личном фронте (да и вообще участия в боях за семейное счастье).

Лариса Витальевна с завидным упорством часами изводила себя, предаваясь мрачным раздумьям, в которых её несчастливая постаревшая дочь в одиночестве доживает свой век. Согбенная сухонькая фигура седой дочери, зябко кутавшейся во что-то линялое, почему-то всегда виделась Ларисе Витальевне в холодных сумерках поздней осени под стук дождя за окном… От такой картины любящая мать окончательно расстраивалась, иной раз и до слёз.

К этому глобальному кошмару примешивались тревоги менее драматичные, но немаловажные: Ларисе Витальевне всё время казалось, что её дочь без чуткой материнской заботы живёт впроголодь или питается кое-как. Измученная переживаниями, она периодически наведывалась к Любе с сумками еды и с какой-нибудь обновкой.

* * *

Время от времени вместе с женой заезжал и Продай. Он хвалил дочь за чистоту и порядок, спрашивал о работе и сетовал на рост цен. Дочь казалась ему пугающе взрослой и от этого какой-то немного чужой. Всё ещё помня неловкость тягостной сцены, он тактично (по его разумению) старался не навязываться, и лишь изредка прозрачно намекал на готовность помочь с капитальным ремонтом квартиры. Мать и дочь подчёркнуто не понимали его намёков, глядя на него ничего не выражающими такими похожими серыми глазами: очень светлыми у Любы и с голубым отливом у Ларисы Витальевны.

В такие минуты он чувствовал себя лишним и особенно бесполезным.

40.

Да и на работе Продай всё чаще чувствовал себя лишним. Карьерный рост остановился, а подлая баба-начальница, казалось, получает удовольствие, нещадно третируя его. Она спокойно пересидела и реорганизацию, и все волны чистки рядов от «оборотней в погонах» (несмотря на слухи о порочащих связях). Казалось, она непотопляема.

Попытка Продая привлечь внимание к её криминальным покровителям оказалась катастрофой: слив в СМИ компромата лишь усилил подозрительность начальницы, что, мягко говоря, не улучшило положение Всеслава Леонидовича. Криминальные покровители подлой бабы, прикрывшись щитом легального бизнеса, процветали, а после и вовсе получили привилегию безнаказанности.

Продай проклинал свою наивную веру в могущество СМИ, в возможность перемен. Он окончательно разуверился и в торжестве Закона, и в справедливости вообще, и даже был рад, что дочь не пошла по его стопам в выборе профессии Борца С Ветряными Мельницами (как он иной раз именовал себя в приступе беспощадной иронии).

«Плетью обуха не перешибёшь…» — всё чаще говорил он себе в минуту горьких раздумий.После особо тяжёлого дня, полного унижений на службе, Всеслав Леонидович всерьёз задумывался о смене работы.

Он стал ещё более раздражителен и обидчив.

* * *

К тому же он начал лысеть. Этот столь обыденный до банальности процесс добил его окончательно, став последней каплей.

Часто, глядя на дочь, он исподтишка завистливо любовался её волосами, такими густыми, блестящими, похожими на мех какого-то арктического животного.

«Может, и хорошо, что не сын…» — грустно думал он, с тоской вспоминая лысых, как колено, отца и деда. Свёкра ему застать не удалось (отец Ларисы Витальевны умер, когда она была ещё школьницей), но, судя по фотографиям из семейного альбома, тот начал лысеть ещё в студенческие годы.

А у всех женщин (и со стороны жены, и в его родне) были роскошные шевелюры… И это казалось Продаю особо несправедливым.

И ладно бы он лысел со лба, величественно, так нет же — вместо того, чтобы подчеркнуть высокое чело мудрого философа, лысина подло обозначилась тонзурой на макушке, что мнительный и нетерпимый к любым недостаткам Всеслав Леонидович, счёл чуть ли не клеймом физического уродства.

Всё чаще, обидевшись на жену (как правило, по пустяку), он припоминал ей сказанное в сердцах «мент», про себя добавляя «плешивый», и ещё больше обижался, то ли на Ларису Витальевну, то ли на злодейку-судьбу.

И только на даче, да ещё в сообществе «пикейных жилетов»1 своего околополитического ресурса он находил хоть какую-то отдушину. Каждый вечер рабочей недели он, уткнувшись в монитор, изливал горечь разочарования в постах и комментариях, свирепо стуча по кнопкам клавиатуры. Лариса Витальевна привычно помалкивала, впрочем, разговаривать было особо не о чем.

Тягостное безмолвие заполнял орущий телевизор, создавая иллюзию жизни в этом мавзолее разбитых надежд.

________________________

1 пикейные жилеты - обыватели, с видом знатоков рассуждающие о глобальных проблемах. Выражение вышло из произведения Ильфа и Петрова «Золотой Теленок», где описывались старички в дореволюционных пикейных жилетах, бесконечно рассуждающие о политике, повторяющие одно и то же (то, что они вычитали из газет или сами придумали).

10

41.

В тот судьбоносный осенний день1 Продай вернулся с работы раньше обычного. С мрачной весёлостью он достал большую бутылку водки из бара в гостиной, запретил его беспокоить и, резко отказавшись от ужина, заперся на кухне.

Лариса Витальевна слышала, как он там возится, чем-то гремит в посудном шкафу, хлопает дверцей холодильника, и при этом что-то непрерывно бормочет.

Дождавшись, пока беспокойный муж утихнет, она прокралась к кухонной двери и из темноты коридора украдкой заглянула через витражное оконце на кухню.

Продай сидел за столом и пил водку из старого гранёного стакана, обычно служившего ей меркой при стряпне. Выпив и скорбно сморщившись, он зачем-то понюхал рукав и стал злобно жевать хлеб, жадно прихлёбывая чайной ложечкой красную икру (хранимую на праздник), прямо из банки. Всё это он проделывал с пугающей сосредоточенностью, исподлобья глядя на бутылку, словно стараясь навсегда заучить содержание этикетки. Но самым жутким был не этот тяжёлый взгляд, а едкая мстительная ухмылка, перекосившая лицо.

Прожевав, он снова налил в стакан, глядя пустым взором перед собой, снова выпил, скривился, снова понюхал рукав и неопрятно зачавкал, чему-то нехорошо улыбаясь.

Её муж решил стать алкоголиком! — поняла Лариса Витальевна.

Суровая истина этого чудовищного озарения раздавила её. И как всякая истина, она была безжалостна и цинична.

Не в силах более выносить зрелище страшного застолья, она на цыпочках удрала в гостиную, включила телевизор и сжалась в кресле, оцепенев от ужаса. Она сидела, глядя в сторону кухни, и беззвучно плакала. Впервые ей было абсолютно наплевать на жизненные перипетии героев сериала, кривлявшихся на экране в полутьме ранних осенних сумерек, затопивших комнату промозглой сыростью.

После сериала началось какое-то шоу, где немолодые рыхлые мужчины в дорогих модных костюмах по-хамски орали друг на друга, потом замелькал какой-то старый фильм про войну…

А она всё сидела перед телевизором, обливаясь слезами.

«… Вот как оно повернулось… А, ведь, он всегда любил весёлые вечеринки и все эти радостные праздники…», думала она. И только теперь со всей ясностью осознала, что вечеринки закончились вместе с юностью, веселье куда-то делось, радость давно испарилась, да и настоящих праздников уже не осталось.

Обессилев от страданий, Лариса Витальевна бесшумно юркнула в спальню, укрылась с головой одеялом и тихонько заскулила, пытаясь избавиться от кошмара видений маргинального будущего («ещё бы, с пьющим-то мужем!», она прерывисто всхлипнула).

Наплакавшись, она вскоре уснула и сквозь сон слышала, как Продай шарахается в гостиной, что-то роняет, гремит бутылками в баре. От этих звуков она ещё глубже закапывалась в спасительный кокон одеяла и судорожно всхлипывала.

Утром, заглянув на кухню, она увидела уснувшего за столом мужа. Продай спал, положив голову на руки, перед банкой с одиноким огурцом, среди крошек, колбасных шкурок, в окружении пустых бутылок, дыша водочным перегаром. Судя по всему, он выпил всё спиртное, что смог найти.

Лариса Витальевна в смятении отпрянула и бросилась вон. По пути на работу она мучительно старалась не расплакаться снова, весь день была в растрёпанных чувствах и даже накричала на подчинённого, чего никогда себе прежде не позволяла.

Впервые Лариса Витальевна задумалась о разводе. Все обиды, копившиеся долгие годы, хлынули, прорвав плотину фальшивого самоутешения в нормальности её семейной жизни. Память услужливо подсовывала всё новые факты, казалось, навсегда погребённые в архивах терпения. Она даже припомнила едкие шуточки мужа в период её временной полноты после рождения дочери… И то, как он, как дурак, дулся на неё из-за того, что не сын, будто это — её вина… И то, как он брезговал ребёнком… И его мелочные придирки по поводу и без… И его вечный негатив, его скандалы… И то, как он не любил бывать у её матери…

«Я всё ему выскажу! В своём скотстве он зашёл недопустимо далеко! Надо признать — у нас нет будущего! Мы разучились быть семьёй… если и были когда-то… Вот прямо с порога и резану,» — думала Лариса Витальевна, понимая, что опять заблеет, начнёт мямлить, а он, как всегда, выставит её истеричной дурой и будет над ней глумиться, нагло глядя на неё с брезгливым раздражением своими беспощадными глазами.

«Надо составить речь, всё записать и выучить наизусть…. и не говорить о чувствах… и вообще!» — озарило её. Она наскоро набросала тезисы. Получилось как-то казённо, неубедительно. Поработав над текстом (без чувств, признаться, не обошлось), она распечатала на служебном принтере свой Меморандум О Разводе («в полстраницы, дальше он слушать не станет» решила Лариса Витальевна), и всю дорогу до дома она повторяла текст про себя.

«Главное — не сбиться и не начать плакать», тревожилась Лариса Витальевна и снова заглядывала в смятый листок.

Проехав лишнюю остановку, она шла пешком и вошла в квартиру с решительно поджатыми губами.

Продая дома не было. Он пришёл куда позже, чем накануне, подсигивая от радостного возбуждения.

«Ну, хоть, трезвый», — облегчённо вздохнула Лариса Витальевна, вглядываясь в его помятое после вчерашнего лицо.

А радостный Продай с порога, неловко путаясь в рукавах куртки и стаскивая ботинки, сбивчиво говорил что-то о Высшем Суде, о руке судьбы и Возмездии, о каком-то кресле, которое под кем-то зашаталось, и о грядущих переменах к лучшему…

Его глаза сияли счастьем и в лице, ещё недавно казавшимся лицом тирана и чудовища, Лариса Витальевна вдруг увидела что-то знакомое, давно забытое.

— Ох, Славик… — только и смогла сказать Лариса Витальевна.

__________________________

1 см. вторую часть цикла тру стори — «Челюсти жизни», © Киселева О./ko_mon

42.

Весь остаток осени Продай был сам не свой. Он напоминал ребёнка в канун Рождества. Если на него накатывало раздражение, то это было, скорее, возбуждение нетерпения.

Он уже не замечал всех тех досадных мелочей, прежде могущих стать причиной скандала, и даже ел с каким-то особым аппетитом, более не подвергая желчной критике кулинарную беспомощность Ларисы Витальевны, которая, почувствовав себя увереннее, начала готовить с немалым энтузиазмом.

Любимый околополитический сайт с неиссякаемым фонтаном всех видов обывательской ограниченности профанов, с его феерией искромётных «мыслищ» доморощенных толкователей тонкостей Большой Политики, перестал занимать все вечера Всеслава Леонидовича. Теперь его интересовали только местные новости — их он выискивал с особым рвением.

Каждый вечер, вернувшись с работы, он за ужином увлечённо пересказывал жене последние слухи, будоражившие и их отдел, и всё отделение.

А слухи и впрямь ходили весьма занятные…

Поговаривали, что в результате трагической случайности во время охоты погибли (выпав из вертолёта — по пьяной лавочке, конечно, а с чего бы ещё?) не кто иные, как теневые покровители начальницы следственного отдела, по сути — ставленницы этих сомнительных фигур с (оказывается!) тёмным прошлым. При том, что ни сами фигуры политика-бизнесмена и его прихвостня, ни их прошлое никогда не вызывали ни малейшего сомнения у Продая, о чём он тщетно пытался сигнализировать начальству, лишь навлекая всё новые проблемы себе на голову.

И что без поддержки оных покровителей пресловутая начальница (а по сути — гадина, оборотень в погонах) лишилась своих ядовитых зубов, то есть — влияния.

Конечно, тела пострадавших политика Кизлоды и его помощника Мышина пока не найдены, но выжить после падения с такой высоты не смог бы даже Гудини. Тем не менее, они считались не погибшими, а пропавшими, и поисковая операция шла полным ходом.

Сама же подлая баба-начальница в отчаянии мечется в поисках новых покровителей, пытаясь спасти себя, и задействовала весь арсенал знакомств, но безрезультатно — никто не хочет мараться связями с опальной, теперь уже бесполезной (и даже потенциально опасной) токсичной бабой, тем более в момент передела в сферах влияния.

Поговаривали также, что некие сигналы вдруг дошли до руководства и не то, чтобы приняты к сведению, но, безусловно, услышаны…

— Грядут перемены! — провозглашал Продай, оживлённо жестикулируя вилкой. — Теперь уже скоро!

Лариса Витальевна, не особо понимая о чём это он, с приятным изумлением смотрела на нового Продая, ничем не напоминавшего раздавленного жизнью озлобленного маргинала той страшной ночи одинокого застолья.

Всеслав Леонидович даже внешне изменился. Он всегда стригся коротко, но теперь, избавившись от круглой чёлочки, зачёсываемой в нелепой попытке замаскировать потерю волос, он остригся почти налысо и стал выглядеть моложе. Вообще, Продай весь как-то посвежел, стал энергичнее, подтянутее. Исчезла привычка по-старушечьи поджимать губы в гримаске осуждения и манера кряхтеть при малейшем усилии (прежде так беспокоившая Ларису Витальевну, возомнившую, было, что муж страдает чуть ли не всеми болезнями сразу). Даже дрова на даче он теперь колол не со злобным отчаянием идущего в последний бой берсерка, а весело, по-молодецки ухая и чуть ли не пританцовывая. Никогда ещё он так не напоминал Ларисе Витальевне прежнего Славика студенческих лет, как в ту осень.

А когда Всеслав Леонидович как-то пришёл с букетом цветов, она сначала испугалась (неужели забыла о какой-то памятной дате?... но нет же — годовщина свадьбы у них весной, да и до дней рождения всех членов семьи ещё далеко), а потом расчувствовалась едва не до слёз и неловко засуетилась в поисках вазы.

Милые маленькие знаки внимания были невероятно приятны Ларисе Витальевне, хоть и несколько обескураживали.

Она оказалась не готова к неожиданно свалившемуся на неё счастью, панически предвкушала расплату в виде неизбежных грядущих бед, но спешила урвать немного радостей жизни, пока снова не случилось что-то плохое.

43.

В один из коротких сумеречных дней поздней осени, когда дождь навевает плаксивое настроение, Лариса Витальевна взяла отгул для большой уборки, едва закончив которую, затеяла пирог по маминому рецепту. К её удивлению, Продай пришёл раньше обычного и торопливо включил телевизор.

Показывали какие-то пышные похороны с безрадостной свалкой цветов, с унылыми казёнными речами и натужно-скорбными физиономиями скучающих должностных лиц. Были и какие-то женщины в трауре (одно платье, на женщине рядом с толстым некрасивым мальчиком, Ларисе Витальевне понравилось), и кортеж дорогих автомобилей, увозивших участников скорбного мероприятия, и крупные планы облагороженных парадных портретов безвременно почивших с подретушированной всепонимающей грустинкой в остекленевших глазах, словно дающих последний наказ живущим, и, конечно же, беспощадные завывания печальной музыки для общего настроения.

Лариса Витальевна вскоре заскучала, но Всеслав Леонидович весьма увлёкся зрелищем, возился, хмыкал и даже подхихикивал.

Удивлённая такой откровенной душевной чёрствостью супруга, Лариса Витальевна хотела, было, задать вопрос, но, вспомнив про пирог в духовке, заторопилась на кухню, а там захлопоталась, да и забыла.

Уже позже, когда они пили чай после ужина, она, всё же, спросила: чьи, мол, это были похороны?

— Это были не похороны, а цирк… только без коней, — весело съязвил Продай. — Зря, вот, по осиновому колу не вбили в этих упырей, на всякий случай… Но теперь уж точно — всё! Избавились. Финита ля…. эт'самое.

Лариса Витальевна снова поразившись душевной чёрствости (даже кровожадности!) мужа, сделала круглые глаза, но тут из гостиной послышалась музыкальная заставка её сериала и Всеслав Леонидович ласково сказал:

— Не бери в голову, иди — вон, начинается твоя сантабарбара.

— Да ну тебя! — возмутилась Лариса Витальевна. — Это отличный современный сериал! Он столько наград взял и ещё возьмёт… Это настоящая драма!

— Иди лучше, а то начало пропустишь, — мягко поторопил Продай и, пообещав не мыть посуду, остался пить чай, чему-то мечтательно улыбаясь.

* * *

С той осени дела Всеслава Леонидовича пошли в гору.

После небольшой, но энергичной чистки рядов, он получил повышение, заняв пост своей прежней притеснительницы. У внезапно прозревшего руководства он теперь был на хорошем счету. Последовавшее вскоре повышение в звании не стало для него неожиданностью, а карьерные перспективы были радужны и безоблачны.

Перекошенный порядок мира, скрипнув, встал на своё место.

44.

Люба не сразу заметила перемены в Продае. С отцом она виделась не так уж часто, да и каждые выходные родители традиционно уезжали на дачу. К тому же, она была занята несколькими "акциями" сразу: «Перпендикулярные Миры» (с буквальным отображением корпоративных казуистических эвфемизмов), "Обмен Иллюзиями" (посвящённой соцсетям) и «Те, Кто Смотрит На Нас» (о животных вообще и об одомашненных в частности). Образов возникало так много, что иной раз ей казалось, что голова вот-вот лопнет. Дабы хоть как-то унять бурный поток идей (да и просто переключиться на прозу жизни), она решила навестить родителей, тем более что Лариса Витальевна звонила ей, чуть ли не по несколько раз на дню, зазывая в гости, откладывать визит было уже просто неудобно.

Придя к родителям, Люба поразилась увиденным — это же совсем другая семья! Может, она свернула не туда и ошиблась реальностью?

Весь вечер Люба с нарастающим интересом наблюдала за ними, стараясь не пропустить ничего.

Она отметила и новую стрижку отца (намного лучше!), и его непривычную живую подвижность, и мелкие детали приязненного отношения, — милые, почти до открыточной слащавости, после прежнего напряжённого отчуждения.

Но больше всего её поразило радостное предвкушение чего-то хорошего, прямо таки витавшее в воздухе. Её отец строил планы! И это были не мрачные пророчества с учётом общемировой тенденции на смену экономической парадигмы при падении спроса на нефть, или нечто столь же глобально-катастрофическое. Это были личные уютные планы вроде покраски забора в полосочку (синий с белым, очень свежо, по-летнему), или укрепления крыльца с заменой перил (чтобы непременно с балясинками), или покупки нового холодильника (с отправкой старого на дачу, если Любе окажется не нужен).

Поразила её и кулинарная смелость матери, отважившейся испечь фруктовый французский тарт по рецепту из интернета («Вкусный!» — похвалила Люба; «А то!» — одобрил Продай и решился ещё на один кусок раблезианских размеров, вызвав горделивую улыбку Ларисы Витальевны).

При виде этой идиллии, Любе вдруг явно представилось, как её необычно счастливые, помолодевшие родители с умильными ужимками встают из-за стола, накрытого клетчатой красно-белой скатертью, и, глядя друг на друга круглыми влюблёнными глазами, начинают церемонно отплясывать с мультяшной грацией старинную полечку из старого советского фильма1, тихо напевая тоненькими голосами:

«Mon papa ne veut pas que je danse, que je danse

Mon papa ne veut pas que je danse la polka…»

От сего неуместного видения она засмеялась, поперхнулась чаем и была вынуждена долго убеждать родителей, что вовсе не простужена, а закашлялась от чая.

По дороге домой она вспоминала этот странный вечер, столь непохожий на её прежние визиты (да и вообще на всю прежнюю жизнь с родителями, словно находящимися меж собой в состоянии холодной гражданской войны, сколько она себя помнила), и не переставала удивляться.

Казалось, что некий добрый маг тут не просто взмахнул волшебной палочкой, а усердно изображал ветряную мельницу, по меньшей мере, с неделю. Возможно, в рамках какого-то сверхгуманного эксперимента.

Когда через пару дней к ней после работы заскочила мать с обычными гостинцами, Люба спросила её о причинах разительной перемены в отце.

— Он достиг дна и оттолкнулся — многозначительно ответила Лариса Витальевна, и на её лице отразилось что-то горестное, исподволь и мельком. — Но теперь всё хорошо! — сразу же оживилась она, явно не желая развивать тему загадочного «дна».

И стала сбивчиво (как поняла и запомнила) пересказывать дочери продаевы сплетни о каких-то «гадинах в погонах», «оборотнях, лишившихся зубов», «теневых фигурах с тёмным прошлым», и об отважной стойкости прозорливого Продая, всё время посылавшего кому-то тайные сигналы.

В каждую следующую встречу с родителями Люба подмечала всё новые признаки изменившихся отношений, порадовалась за отца, узнав о повышении и, наконец, поверила в то, что в их маленьком семейном мире всё на самом деле изменилось к лучшему.

Но вот этот образ тёмной призрачной, как тень, фигуры обеззубевшего оборотня, запал ей в душу. Она не раз мысленно возвращалась к нему.

____________________________

1 «Покровские ворота» - двухсерийный художественный телефильм, лирическая комедия, снятая Михаилом Козаковым в 1982 году по пьесе Леонида Зорина.

11

45.

Радостная энергия, переполнявшая Продая, выплёскивалась наружу. Он чувствовал себя победителем, и, в стремлении поделиться счастьем с близкими, щедро давал им то, что хотел дать, то, что сам считал важным и правильным.

Он стал чаще заезжать к Любе, переняв у Ларисы Витальевны манеру привозить гостинцы. Считая «кроличье вегетарианство» дочери блажью, Всеслав Леонидович часто привозил ей или здоровенную рыбину, или кусок вырезки.

Люба перестала есть мясо во времена своей акции «Молочные Братья», не афишируя, без фанатичного пыла неофита, склонного к пафосу Крестового Похода Против Вселенского Зла. Просто перестала, и всё. Со временем родители заметили и отреагировали каждый по-своему: Лариса Витальевна советовала «нажимать на рыбу» и стала чаще приносить какой-нибудь сыр (зная, что Люба сыры любит), а Всеслав Леонидович критиковал «моду на веганство». «Это — паскетарианство,» — поправляла Люба. «Да какая разница!» — отмахивался Продай и приводил доводы из интернета, звучавшие почти научно.

Тем не менее, Люба всегда искренне радовалась визитам отца, благодарила его за заботу. Она стойко несла тяжкое бремя его добрых побуждений и услуг.

А мясом она кормила Айсу.

46.

Айса неожиданно появилась в kюбиной жизни в последний день августа.

Вечером, возвращаясь с работы, Люба заметила во дворе чернявого толстого мальчика с восторженным упоением пытавшегося убить котёнка. Ощерясь слюнявой улыбкой и возбуждённо сопя, он держал еле живого зверька за задние лапки и приноравливался половчее ударить кошачьей головёнкой об стену.

Люба злобной гарпией налетела на малолетнего живодёра и, пинаясь и рыча без слов, выхватила котёнка.

— Оборзэла, сука, а? — заорал садист-недомерок, попытался выхватить у неё свою недобитую жертву и получил ещё один болезненный пинок.

— Прибью, гадёныш! — свирепо прошипела Люба.

Решив, что и вправду прибьёт, гадёныш отпрянул, мстительно визгнул: «всё равно он сдохнет!» и шустро порскнул в подъезд, едва не сбив с ног выходившего оттуда взрослого.

Лёгкое, почти невесомое, обмякшее тельце на Любиной руке не подавало признаков жизни. Котёнок был маленький, тощий, со слипшейся грязной шёрсткой и непомерно большими ушами, словно рассчитанными на зверя покрупнее.

— Бедняжка… Живой, хоть? — спросил кто-то участливым добрым голосом.

Люба резко повернулась. Это оказался её сосед из квартиры напротив, которого она всегда немного побаивалась.

Очень худой, с бесстрастным бледным лицом с резкими чертами, с глубоко посаженными глазами и тонкогубой щелью рта, он напоминал Любе пресловутого Мрачного Жнеца. Если бы ей довелось рисовать Смерть, то он послужил бы отличной моделью. Капюшон чёрной парки только подчёркивал это сходство, придавая облику что-то средневековое, зловеще-аскетичное.

Со скорбной жалостью живописный сосед смотрел на неподвижного котёнка.

— Он дышит? Вы его сердцебиение чувствуете? Как он? — обеспокоенно спросил Мрачный Жнец.

«Не знаю» хотела ответить Люба, но получилось только какое-то тихое короткое мяуканье.

«Совсем не айс» — вдруг вспомнилось Любе расхожее выражение Продая. «Айс!» — возразила она отцовскому голосу в голове, но снова получился короткий тихий нечеловеческий звук.

Котёнок вдруг задрожал, открыл глаза и беззвучно мяукнул.

— Айс? — уже более внятно спросила котёнка Люба.

Зверёк снова мяукнул, теперь уже еле слышно и завозился, поджимая лапки и тощий хвост хлыстиком.

— Отзывается, — умилился Мрачный Жнец. — Его к врачу надо. Себе оставите или я заберу?

— Себе! — скрипнула Люба. Контроль над голосом ей пока не давался, хотя трясти её уже перестало.

Котёнок сгорбил узенькую спину, сжимаясь в комок.

— К врачу! — решительно объявил Мрачный Жнец и повёл Любу в ветеринарный кабинет.

— Это тут, рядом, при зоомагазине, — пояснил он, — благо, работают допоздна. Ветеринар там толковая, я своих к ней ношу. У меня их трое: две кошки и кот, тоже подобрал их всех. Вот такой вот трикотаж… — привычно пошутил он.

О своих питомцах пугающий сосед говорил с такой теплотой, с какой нечасто говорят даже о детях.

— А этого мальца я знаю… — сказал он, снова посуровев лицом, — редкостный выродок. Поговорю с его отцом, припугну, если что. Мать-то по-нашему ни бельмеса, а отец, вроде, говорит худо-бедно.

Люба, пытаясь приноровиться к его быстрой походке, едва за ним поспевала, осторожно одной рукой прижимая к себе притихшего котёнка, а другой поддерживая снизу.

Сквозь тонкий липковатый мех прощупывались тоненькие кости.

«Даже голова костлявая», поразилась Люба, тихонько погладив указательным пальцем между огромных ушей.

Ветеринар приветливо поздоровалась с Мрачным Жнецом, как с добрым знакомым, сокрушённо поцокала языком, осматривая котёнка, который уже перестал дрожать, но всё ещё испуганно жался, хоть и пытался отважно шипеть, и вынесла вердикт: относительно здоровое (учитывая обстоятельства) животное. Только истощённое и блохастое. Внутренних повреждений, вроде бы, нет, но всё равно надо бы сделать УЗИ и все анализы в специализированной клинике.

— Выписываю направление? — спросила она. — Там платно…

— Да! — ответила Люба неожиданно громко и смутилась.

— Если будут следы крови или ещё что — сразу же ко мне! — строго наказала ветеринар, и уже мягче добавила, — Придумали, как назовёте кошечку?

— Айс, — ответила Люба, и поправилась — то есть, Айса.

— Необычное имя, — удивилась ветеринар.

Под чутким руководством Мрачного Жнеца, дожидавшегося её в торговом зале зоомагазина, Люба накупила всякой всячины, включая и суперпитательный корм для котят, и противоблошиные препараты, и специальный шампунь, и игрушечных мышей, и многое другое. Она бы купила и лазательный комплекс с когтеточкой, и здоровенное кото-лежбище (рассчитанное по меньшей мере на пуму), но деньги закончились.

По дороге домой сосед уютно рассказывал Любе о тонкостях содержания кошки. В сгущающихся сумерках он своей странной, какой-то деревянной грацией, и лицом с резко очерченными плоскостями теней, ещё больше напоминал Любе Мрачного Жнеца, но уже не казался ни зловеще-средневековым, ни страшным.

При расставании, он неловко замялся и вручил Любе пакет с эмблемой магазина, промямлив: "это для растущего кошачьего организма". Люба столь же неловко заотнекивалась, мол, неудобно, он и так ей помог… Но сосед, наказав обращаться к нему "если что", быстро ретировался.

Дома Люба обнаружила в пакете банку дорогих (ей явно не по карману) витаминов для котят, коробочку кошачьих лакомств и войлочный мячик.

Лакомства Айса одобрила, витамины — тоже (она оказалась отважным едоком, открытым к эксперименту), а мячик оценила позже, через несколько дней, когда поняла, что она тут навсегда.

47.

После тщательного мытья, когда были смыты не только блохи, но и грязь, выяснилось, что кошечка белая, с серыми пятнами (а не буровато-серая из-за слоя маслянистой грязи). Имя Айса ей подошло — она и впрямь напоминала окрасом речной лёд с тёмными вкраплениями.

Зверёк мужественно вытерпел всю гигиеническую процедуру до конца, даже не пикнув. Это был первый, и, увы, последний раз, когда мытьё не сопровождалось демоническим воем, попытками вырваться (орудуя когтями, как абордажными крючьями), отчаянным побегом с разбрасыванием клочьев пены и прочим неистовством. По отношению к мытью у Айсы было стойкое предубеждение.

Другое дело — составить компанию её человеку, решившему расслабиться в горячей ванне. Тут из-за намокших лап и хвоста никто не устраивал драмы. Так же, как и во время игры со струйкой воды, когда она вылезала из раковины, хоть выжимай.

Но эти открытия были ещё впереди, а во время первого мытья Люба удивлялась разумности животного, подставлявшего бока и спину под струи воды. Мокрый, завёрнутый в большое пушистое полотенце, зверёк казался удивительно маленьким, а великоватые уши — огромными, чуть ли не с само животное.

Наевшись до отвала, котёнок счастливо уснул, а Люба сидела и смотрела на спящую Айсу, испытывая странное, прежде незнакомое чувство ответственности за кого-то ещё.

Ночью она часто просыпалась, испугавшись, что со зверьком что-то случилось, но Айса безмятежно спала рядом. Робкая попытка сразу приучить животное к коробке со старым свитером провалилась, не выдержав упорной настойчивости котёнка, решившего спать под защитой тёплого человека, умеющего откуда-то вдруг добыть столько вкусной еды.

«Ну, пусть, только первое время, пока не освоится», решила Люба. Тем не менее, коробка со свитером тоже пригодилась: в ней Айса устраивала засады, неожиданно выскакивая из складок толстого трикотажа. А, вот, спать днём она полюбила, удобно навалившись на уродца-Алавейду, давно лишившегося и проволочных очков, и литавров (они пригодились Любе для одной из «акций»). Его длинные конечности образовывали уютное гнездо, а массивная морда валенком служила надёжной защитой сверху (от сквозняков и непредвиденной агрессии — острожное животное уделяло вопросу безопасности особое внимание).

В ближайшую пятницу, взяв отгул по семейным обстоятельствам, Люба выпотрошила копилку и свозила Айсу в специализированную клинику. Обследование ничего страшного не выявило (кроме «вопиющей худобы», как было поставлено Любе на вид специалистом клиники, дамой дородной, с неодобрением глядящей и на саму Любу с её отнюдь не жизнеутверждающим телосложением). Относительно здоровья своего зверя Люба успокоилась.

Айса оказалась столь же необременительным питомцем, каким младенцем была в своё время и сама Люба. Кошка легко привыкла к несложным человеческим требованиям, не шумела, не создавала особых проблем, без капризов поедала суперкорм и росла с поражающей скоростью.

Любе казалось, что за то время, пока она была на работе, зверёк успевает заметно подрасти. Теперь она с ещё большим нетерпением ждала вечера, когда можно вернуться домой.

Через несколько дней Люба уже не представляла как она раньше-то жила без Айсы? Ей казалось, что кошка всегда была где-то рядом, оставаясь незамеченной, а её полная материализация в этой реальности придала смысл Любиному псевдониму, который в свете сего откровения обрёл на конце «s», как указатель множественного числа; ice babies.

48.

Внимательные фанаты заметили изменение имени почти сразу же.

Романтичные особы придерживались любовной версии, сочиняя слащавые истории, полные мелодрамы.

Прагматики предположили сотрудничество с кем-то из последователей, коих развелось немало, в духе коллективного сотворчества.

Особо амбициозные из последователей, в надежде быть замеченными, с ещё большим рвением лезли из кожи вон, копируя стиль, темы и перевирая сюжеты ice baby.

Жертвы, контуженные околополитическим информационным шумом, напоминали о ходивших слухах про получение гранта: оттуда, мол, и ренейминг, и усиление социальной направленности.

Кто-то объяснял изменение псевдонима взрослением автора (с философской точки зрения). Кто-то намекал на раздвоение личности талантливого шизофреника (эти намёки, прозрачностью не уступавшие листу фанеры, были преданы остракизму в среде истинных фанатов, но подогрели интерес к образу художника, не принятого обывательски-беспощадным обществом потребления).

Реалисты же с энтузиазмом стали собирать «раннего ice baby» (без множественного числа), заламывая при продаже или обмене двойную цену.

Никто не придал значения появлению на некоторых работах маленьких кошачьих следов (да, Айса иной раз вносила свою лепту в творческий процесс, как соавтор и компаньон, правда, потом приходилось терпеть адовы муки мытья лап).

49.

Придя навестить дочь, Лариса Витальевна меньше всего была готова увидеть котёнка. Айса, считавшая осторожность истинной доблестью, предусмотрительно спряталась за холодильник и покинула стратегическое убежище, только когда гостья посягнула на её миску под столом (случайно задев ногой). Тут-то и состоялось знакомство, при котором обе стороны поначалу держались несколько напряжённо.

«Кошка!» — ужаснулась несчастная мать, истерзавшая себя фантазиями о трагедии одиночества дочери.

Тем не менее, её умилило маленькое существо своей неловкой подвижностью. Ей нравилось гладить мягкую шёрстку, льстило одобрительное неожиданно громкое мурлыканье Айсы.

В принципе, Лариса Витальевна приязненно относилась к животным. В детстве у неё была собачка, предмет её детского обожания, но когда болонка Зефирка умерла от старости, горе Ларочки было столь велико, что она никогда боле не отважилась обременить себя другим ментальным симбионтом. В жизни и так горя с избытком, рассудила Лариса Витальевна. Но, бывая в гостях, где есть питомец, она всегда охотно гладила животное и играла с ним.

Айса вызвала у неё двоякое чувство — конечно, котёнок был неописуемо мил, как все детёныши пушистых зверей. Но кошка, как непременный атрибут старой девы…

Однако, очарование юного существа, самозабвенно играющего бумажным бантиком, а после, доверчиво уснувшего у неё на коленях, сделало своё дело.

А когда на их семейный корабль, и так едва державшийся на плаву, обрушилась буря перемен, Ларисе Витальевне и вовсе стало не до переживаний по поводу столь безобидного зверёныша.

Продай воспринял Айсу равнодушно, однако, поиграв с котёнком пару раз, проникся уважением к умной животинке, ловко прыгавшей за свёрнутым фантиком и умеющей приносить брошенный ей кошачий мячик.

«Как собака», умилился Продай.

Он первый обратил внимание на совпадение масти животного с цветом волос дочери. «Одна порода!», пошутил он. А со временем заметил, что Люба и Айса смотрят с похожим выражением, что они зачастую двигаются синхронно, в одном ритме, да и интонации коротких кошачьих мяуканий напоминают интонации дочери.

«Мистика какая-то», недоумевал Продай. Однако, в мистику он не верил и нашёл объяснение сему явлению в народной мудрости: каков поп, таков и приход. Но в силу обострившейся проблемы наркомании в современном обществе, слово приход обрело для Продая, как представителя правоохранительных органов, несколько иной смысл. Поэтому он предпочёл восточный вариант: каков учитель, таков и ученик.

И был абсолютно прав, как утверждают бихевиористы1.

______________________

1 Бихевиоризм (от англ. behaviour — поведение) — систематический подход к изучению поведения людей и животных.

50.

Став постоянным покупателем зоомагазина, рекомендованного Мрачным Жнецом, Люба часто встречала там ветеринара Белоглазову Татьяну Михайловну, которая всегда справлялась о кошечке с необычным именем, проявляя неподдельный интерес.

Вскоре Люба перестала стесняться, и уже с удовольствием общалась с Татьяной Михайловной. Из разговоров с ветеринаром Люба узнала, что та помогает кошачьему приюту, как волонтёр, в свободное время.

Познакомилась она и с хозяйкой приюта, Ольгой Петровной Солдатовой, приятной, по-старомодному вежливой женщиной с мягкой смущённой улыбкой. Невысокая, округлая, с маленькими изящными руками, которыми она, разговаривая, чинно держала под грудью непременную сумку, Ольга Петровна напоминала растерянную Мумми-маму1. Казалось, она когда-то что-то запамятовала или потеряла, и никак не может вспомнить что именно. С Татьяной Михайловной они были давнишними подругами и держались совсем запросто.

Рассказывая о своём приюте, Ольга Петровна посетовала, что, мол, денег на содержание хронически не хватает, что это изначально некоммерческий проект, а у нас, мол, сами знаете как с благотворительностью в отношении животных.

— На людей кто-то ещё и расщедрится, а на кошек… Но это не от чёрствости, — почему-то оправдываясь, чуть ли не извинялась она. — Просто исторически так сложилось, до животных вообще большинству дела нет… Да и живём тяжело — то одно, то другое…

Она вздохнула и грустно пояснила:

— Самая большая проблема — пристроить животных в добрые руки: они же беспородные, не престижно... Может, кто бы и взял по доброте душевной. Но… О нас, ведь, мало известно... Реклама нам не по карману мы уж хотели через телевидение, может, сюжет в новостях про приют… Но там сказали, что мы им не интересны… Вот если бы что-то острое, резонансное, со скандалом, или криминал, убийство, там, какое… не дай бог, конечно! А кошки… Эх, да что говорить…

Люба подавила рвущуюся наружу мрачную шутку о скандальном убийстве какого-нибудь живодёра в рекламных целях, а вместо этого спросила:

— Зачем вам Ти-Ви?Интернет же лучше, там людей больше. Можно рассказать о животных и о приюте в соцсетях, дать ссылку на ваш сайт.

— О, это было бы замечательно! — порозовела от восторга Ольга Петровна. — Ведь каждая кошечка или котик — это личность! Выпуклый характер, рельефный!

Люба с ней охотно согласилась, вспомнив Айсу, чей характер иной раз был столь выпуклым, что речь могла идти уже не о рельефе, а о скульптуре, даже о монументе (особенно в вопросе о том, кто спит на подушке или о нужности мытья).

— Только, вот, нету сайта у нас… — сразу сникла Ольга Петровна. — Это же очень дорого, откуда… Нам на корма-то едва хватает, а, ведь, нужны ещё и лечебные, специальные. Спасибо Танечке — лечит бесплатно, лекарства, вот, тоже приносит. Многие животные попадают к нам в аховом состоянии, нужны и лечение, и уход, и забота… — она вконец расстроилась, но, спохватившись, смутилась. — Ой, ну что-то я совсем разнюнилась, вываливаю все свои беды на вашу голову. Вы уж извините меня, я как начну про кошек, так удержу не знаю. Про соцсети-то я как-то не сообразила, а, ведь, это — выход! Можно же зарегистрироваться там и просто наш адрес дать, где мы расположены, чтобы люди приезжали к нам… Огромное вам спасибо! — благодарно лопотала Ольга Петровна.

— Не всё так просто… — задумчиво протянула Люба. — А знаете, я сделаю вам сайт. Я знаю как. Идея не оригинальна, но должно сработать. Я сделаю вам бесплатно.

Опешившая Ольга Петровна смотрела на Любу круглыми от изумления стеклянными глазами — в её понимании сайтостроительство было чем-то сродни запуску космического спутника. Она неловко сжимала розовыми лапками ручки своей практичной слегка потёртой сумки, держа её перед собой, словно щит в ожидании лавины стрел. И ещё больше походила на испуганную Мумми-маму.

— Но мне понадобятся кошачьи фотопортреты, — уточнила Люба. — Не халтура, а на уровне.

С фотографиями помог друг сына Ольги Петровны, начинающий фотограф, увидевший возможность заодно и пропиариться как мастер светотени. К счастью, он оказался понятливым, и после объяснения общей концепции будущего сайта, стал снимать не слащаво-умильные жалостливые картинки, а действительно портреты, показывающие личность каждого животного во всей полноте его харизмы. Может, он, увлекшись творческим процессом, немного и переусердствовал с художественностью, но на всех портретах коты и кошки выразительностью морд и осмысленностью взора превосходили многие из человеческих лиц. Хотя, да — котята, конечно, получились умильными.

__________________________

1 Муми-мама (швед. Muminmamman, фин. Muumimamma) - персонаж серии книг, написанных финской писательницей и художницей Туве Янссон.

12

51.

Сайтостроительство для Любы оказалось делом несложным.

Сайт приюта «Кошкин дом» получился ярким, в стилистике поп-арт, понятным и удобным для пользователя, интересным, абсолютно не похожим на другие, где тщетно пытаются воззвать к жалости случайно попавшего посетителя, не готового портить себе настроение в минуты досуга, и поспешно сбегающего к более приятному контенту. На этом же сайте хотелось задержаться подольше, всё рассмотреть.

Свою первую попытку на этом поприще Люба подписала не псевдонимом (дабы «не палиться»), а попросту Л.В.Продай, то есть тем именем, под которым её знали и хозяйка приюта «Кошкин Дом», Ольга Петровна Солдатова, и ветеринар Белоглазова, и юный мастер фотографии, и добрый сосед.

А как ice babies, она сделала тираж листовок, в рамках акции «Те, кто нас ждёт», где указала адреса приютов для бездомных животных, не только кошачьих, но и собачьих приютов. Листовки она тайно (по отработанной схеме) пристроила на рекламных стойках в нескольких торговых центрах, в поликлинике, и даже у себя на работе.

Ольга Петровна, испытывая неловкость от того, что не может заплатить за такой замечательный сайт (от которого была в неописуемом восторге, и которым гордилась, как дитя обновкой), взахлёб расхваливала своего сайтостроителя, рекомендуя всем своим знакомым и знакомым их знакомых.

По её протекции у Любы появилось несколько заказов на сайты (уже коммерческих). Очевидно, что и тут она была Л.В.Продай, не имеющая никакого отношения к вошедшему в моду по-своему скандальному художнику. К тому же платёжные документы (такие, как договор, акты сдачи-приёмки и прочая канцелярщина) не предусматривали псевдонимов. Да и ненужных вопросов не возникало.

Впрочем, до бумажной волокиты дело доходило не всегда: кто-то из заказчиков предпочитал наличный расчёт (и выторговывал скидку "за кэш"), даже не настаивая на заключении договора.

Вне зависимости от того, как и сколько ей платили, Люба старалась выполнить поставленную задачу максимально хорошо и в срок. Делать сайты Любе нравилось, жаль, что заказов было немного.

«Ну ладно, лиха беда начало», подбадривала она себя. Ей нравилось мечтать о том, как было бы здорово уволиться из ненавистной корпорации, кормиться сайтами, сосредоточиться на «акциях». И никогда больше не видеть постылые рожи сослуживцев…

Особенно — говорливого зубастого толстяка, который в последнее время стал оказывать ей знаки внимания (в свойственной ему хамской манере), вплоть до навязчивости, несмотря на откровенные издёвки коллектива и заметную брезгливую неприязнь объекта его домогательств. Любино безжалостное ехидство, обычно срабатывавшее безотказно, на него не действовало. Доморощенный шут гороховый, возомнивший себя любимцем публики, не просто привык быть осмеянным, он стремился к этому, упиваясь вниманием, пусть и полученным столь жалким образом.

Больше всего Любе хотелось двинуть ему в челюсть ногой, с разворота, а потом в прыжке двинуть второй ногой, добивая. Но приходилось с жёстко контролируемым равнодушием стоика терпеть его двусмысленные шуточки и развязные комплименты в формате троллинга. Она даже немного гордилась тем, что ни разу не вышла из себя, не наорала на этого комика от харассмента1, как другие женщины, которых он вдруг начинал одаривать своим сальным вниманием. Тем не менее, представлять себе хруст его ломающейся челюсти Любе было приятно.

Можно было, конечно, сменить место работы, но что-то ей подсказывало, что на новом месте будет то же самое.

Увы, заказы на сайты лишь изредка проблескивали случайными лучиками надежды. Вожделенная свобода оставалась лишь несбыточной мечтой.

________________________________

1 харассмент (англ. Harassment): поведение человека, причиняющее неудобство или даже вред другому человеку, нарушающее неприкосновенность его частной жизни.

Может заключаться, как в прямых, так и в косвенных действиях человека, а именно: в физическом нападении или ненужных прикосновениях, в словесных оскорблениях или угрозах, в недоброжелательных замечаниях и грубых шутках, в различных формах инсинуаций или запугивания, в нежелательных письмах или звонках, в показе оскорбительных, унизительных фотографий или похотливых жестах, в распространении лжи о ком-либо или иных подобных действиях.

Под термином харассмент понимается не только сексуальное домогательство, но и любое другое домогательство, особенно на рабочем месте. Во многих странах закон ограничивает возможность такого давления на человека, юридические трактовки таких действий различаются в разных культурах.

52.

Перемены в её жизнь принесла осень, так же, как и год назад в жизнь её отца.

В один из ничем не примечательных выходных, в субботу, она отправилась полюбоваться яркими листьями. Начало осени со стеклянной хрупкостью прозрачного холодного воздуха, делавшего городские улицы похожими на подкрашенный чертёж с острой чёткостью линий, завораживало Любу ощущением абсолютной реальности мира. До тоскливых дождей беспросветно-сумеречного голого ноября была ещё целая вечность, а значит, пока о них ещё не имело смысла думать.

По традиции, она завернула к особому ларьку с фастфудом, где жарили самую вкусную картошку фри. В других местах, даже более дорогих, позиционирующих себя, как кафе, картошка не получалась такой восхитительно-хрустящей снаружи и тающе-мягкой внутри, правильно солёной и одновременно призрачно-сладковатой, такой завораживающе вкусной, как у весёлой румяной женщины в этом ларьке.

Назвать Любу гурманом нельзя было даже с большой натяжкой, но картошку фри и чипсы она любила и знала в них толк.

С чипсами было проще, как со всяким массовым продуктом фабричного производства. Упаковка чипсов предпочитаемой марки всегда лежала у неё в кухонном шкафу на случай особо гнусного дня, когда нужно срочно вернуть себе душевное равновесие (как у других людей лежит в морозилке брикет самого любимого мороженого, которым обладатель не станет делиться даже с самым дорогим гостем).

Уникальную же картофельную соломку надлежало есть сразу, горячей — тогда она была особо хороша.

Выбрасывая маслянистый пакет в урну, Люба увидела человека весьма интересной наружности. Скромно и очень обычно одетый, среднего роста, этот, вроде бы, невзрачный мужчина со спокойным лицом, настолько мощно выделялся своей незаметностью, что остальные прохожие казались не более чем фоном.

Он шёл не спеша, словно обдумывая что-то, как человек, привыкший много ходить пешком. Он держался расслабленно, но был скуп в движениях: не поводил плечами, не подпрыгивал с натужной удалью завсегдатая фитнесс-зала. При этом, он удивительно ловко избегал столкновений и касаний с другими прохожими, прущими напролом, он словно обтекал их.

Заинтересовавшись его странной грацией и забавной мягкой походкой (со слегка согнутыми коленями), Люба пошла следом, а когда он сел на скамейку в сквере, устроилась напротив и стала исподтишка делать быстрые наброски в блокноте, стараясь не глазеть слишком уж явно, не таращиться на него, как на слона в зоопарке.

Всю последнюю неделю она никак не могла ухватить образ для новой картины, а тут просто увидела его на улице. Скуластое лицо с коротким узким носом, светлые узкие глаза с тяжёлыми монголоидными веками — та самая, нужная этническая неопределенность, подчёркнутая контрастными пятнами седых прядей. Впрочем, седина казалась не признаком возраста, а особенностью окраса, как пёстрое оперение совы.

Мужчина, вроде бы, не обращал на неё никакого внимания, пристально рассматривая клочок бумаги, который вертел в руках.

Люба осмелела, слегка подалась вперёд и быстро зарисовала его с этого ракурса.

Мужчина поднял голову и в упор посмотрел на неё, почему-то смутился, быстро встал и пошёл, обронив заветную бумажку с каракулями, которую Люба ловко подхватила.

В последней попытке рассмотреть интересное лицо поближе, она окликнула своего невольного натурщика:

— Вы тут уронили…

Он обернулся, смутился ещё больше, что-то промямлил, а Люба прочитав на бумажке "Челюсти Жизни", удивилась:

— Что это?

— Э-э-э… ну… название такое?… — фраза беспомощно повисла с вопросительной интонацией в конце.

Люба заинтересованно смотрела на собеседника, сосредоточенно, как она одна умела — будто во всём мире нет больше ничего, кроме того, что она сейчас услышит.

— Короче, это моя задумка тут одна… — глуховато ответил мужчина и стал путано рассказывать, поддавшись магии любиного внимания, в своё время столь высоко ценимого Костей Собарем.

Рассказчиком её собеседник оказался не ахти каким, но она, увлекшись, слушала о современной демократичной сети полезного фастфуда с качественной простой едой по честной цене. Да она бы сама туда ходила, думала Люба. Особенно ей понравилась идея роботов-официантов.

Было заметно, что он не привык много говорить, скорее из молчунов, и это вызвало у Любы симпатию, а его мечта вкусно кормить людей казалась ей трогательной.

— Я это нарисую, — задумчиво сказала она. — Я вам это нарисую, я знаю как. Вот мой номер, — она вырвала листок из блокнота, быстро накарябала номер и сунула ему в руки. — Позвоните, когда будете готовы.

Только пройдя пару кварталов, она поняла, что не спросила ни его номера, ни его имени. Но почему-то была уверена — позвонит.

Он позвонил тем же вечером, долго и сбивчиво объяснял кто он (хоть она сразу поняла), наконец-то представился («Геннадий Наумович Цид, можно просто Гена») и дал свой номер.

Они договорились созвониться на неделе.

53.

Визуальный образ Челюстей Жизни возник у неё сразу, как только она прочитала название. Он вобрал в себя и улыбку Мрачного Жнеца, и сахарный череп, как один из символов возрождения, и фатализм первобытных религий из Фрезера1, и массу иных ассоциаций.

К вечеру воскресенья эскизы были готовы.

Однако, из опыта общения с начальством и немногочисленными заказчиками сайтов, Люба вынесла ценный урок: всякая работа, сделанная быстро, не воспринимается всерьёз, не ценится вовсе, сколь хорошо она ни была бы выполнена.

Решив помешкать, Люба наметила себе крайний срок на конец грядущей недели.

Её странный заказчик позвонил в среду, условившись встретиться в пятницу вечером, где-нибудь в центре, в заведении общепита, дабы спокойно пообщаться без спешки.

_______________________________

1 Джеймс Джоордж Фрээзер (Фрезер, Фрейзер) (англ. Sir James George Frazer;1854-1941) — британский религиовед, антрополог, этнолог, культуролог, фольклорист и историк религии, представитель классической английской социальной антропологии, автор 12-томного труда «Золотая ветвь» (The Golden Bough), систематизировавшего фактический материал по первобытной магии, мифологии, тотемизму, анимизму, табу, религиозным верованиям, фольклору и обычаям разных народов.

54.

Услышав, что Гена предложил трактир «Сам Ты Мяфа», Люба удивилась, уныло переспросила: Сам ты мяфа? (и про себя засомневалась в правильности выбранной стилистики визуального образа «Челюстей Жизни»). Гена согласился, что название, мол, своеобразное, и уточнил, что сам-то он там никогда не был, но его компаньон, мол, рекомендовал посетить в познавательных целях.

В отличие от своего собеседника, Люба знала это заведение, угнездившееся в удачном месте между зданием корпорации, где она работала, и большим новым офисным центром, сияющим стеклом и металлом убожества пропорций на углу улицы. «Ларёк на стероидах», как называла его Люба.

Трактир, а точнее — «ТрактирЪ (согласно вывеске) СамЪ Ты Мяфа!» захватил весь первый этаж старого краснокирпичного дома, поглотив и бывшую столовую №7, и магазинчик канцтоваров, и обувную мастерскую (с заточкой коньков), долгие годы мирно соседствовавшие друг с другом.

Реконструкция шла долго, со скандалами в прессе, с голодным вниманием следившей за сменой череды владельцев этого лакомого куска коммерческой недвижимости.

К моменту окончания строительства офисного центра, храм еды в стилистике «а ля рюсс» гостеприимно распахнул двери. Аллегорически, конечно — абы кого туда не пускали. Это было дорогое заведение с претензией на респектабельность и эксклюзивность.

Оттуда всегда тянуло жирными запахами усиленного питания. Отобедавшие господа с важной значительностью, словно им кто-то приплачивал за каждый шаг и жест, сыто отдуваясь, выкатывались из дверей заведения в сторону дорогих, почему-то всегда грязноватых автомобилей, величественно перегораживающих тротуар.

Однажды Любе довелось побывать (вместе со всем отделом) на праздновании юбилея её начальника. Было приглашено и начальство рангом повыше. Банкетный зал, конечно, заказывать не стали — не по зубам-с, отмечали в общем зале.

Попав внутрь, она с любопытством озиралась, стараясь рассмотреть всё.

Помещение напоминало постановочную декорацию на съёмках низкобюджетного фильма о сказочной жизни купеческого сословия (пресловутого "станового хребта" бизнес-элиты царских времён), но разросшуюся до чего-то большего, гиперреального и токсичного.

Просторное помещение с низкими потолками, с нестройным рядом несомасштабно массивных колонн, украшенных затейливой бутафорской лепниной, неубедительно имитирующей резьбу по камню, с арочными проёмами узких окон и дверей (тоже с лепниной), по замыслу декоратора, вероятно, должно было создавать ощущение «традиций славной старины». Но Любе оно напомнило нору невероятно домовитой мыши, хлопотливо натащившей к себе немало.

Были тут и бутафорский сияющий самовар, и ярмарочное чучело медведя с подносом при входе в зал (со стопкой меню в дермантиновых корочках с весёленьким золотистым тиснением), и непременные пузатые приборы «под хрусталь» для специй на громоздких столах, покрытых крахмальной белизной скатертей. Но вместо традиционных трактирных половых, еду подавали неторопливые девушки жизнеутверждающих пропорций в коротких платьицах и кружевных передничках, делавших их похожими на игривых горничных дореволюционных неприличных открыток.

«Конхфетки-бараночки, прям…», — подумала Люба. Впечатление усиливалось музыкой. Для создания праздничной атмосферы пира горой с чадом кутежа, и ради улучшения пищеварения посредством облагораживающего влияния культуры, откуда-то неслось завывание цыганского хора, вскоре сменившееся треньканьем балалайки с лихим посвистом, а потом надрывными стенаниями слащавого романса «Мы с милой расставались, клялись в любви своей».

«Аццкий адЪ» подумала Люба, стараясь не засмеяться. Но, судя по всему, остальные посетители Трактира «Самъ Ты Мяфа!» воспринимали всё совершенно серьёзно.

Важные господа за соседним столом, компенсирующие отсутствие хороших манер солидным запасом высококачественной плоти, с завидным аппетитом выпивали и закусывали, невнятно переговариваясь под шумовой завесой музыки.

Любины сослуживцы, стушевавшись при виде высокого начальства, старались не осрамиться во всей этой роскоши и чинно поедали подносимые блюда (весьма посредственные, на Любин вкус: слишком жирные, но украшенные с немалой фантазией по части свекольных розочек и сложных гарниров башенкой).

Кормили там обильно и дорого. Кухня заведения, с замахом на верность исконным русским традициям посреди космополитичного вертепа современности, так же была симуляцией с мощным отсылом к советскому общепиту, но с претензией нувориша, грезившего о величии мифической империи былых времён.

От скуки заглянув в дермантиновую папку меню, забытую нерасторопной официанткой, Люба с удивлением узнала, что основу бизнес-ланча в Трактире «Самъ Ты Мяфа!» составляют такие «исконно русские» блюда, как «Борщ на мозговой кости с галушками», «Суп-харчо со свежей кинзой», «Шашлык из свинины с помидорами и гранатами», «Котлета по-Киевски» и плов. Помимо этих столпов воистину «русской кухни», были там и настоящие перлы творческого переосмысления кулинарного наследия. Особо Любе запомнились «Шаурма с Гречневым Сюрпризом», «Кулебяка монастырская по старинному рецепту с трюфелями» и «Манная Голова» (этот десерт подали на юбилейном ужине).

Тем не менее, судя по ценам, откровенная абсурдность меню никому не бросалась в глаза, став новой нормой.

Уныло ковыряя вилкой на редкость невкусную еду, Люба ждала окончания банкета, когда можно будет сбежать домой. Начальство и сослуживцы добросовестно веселились, строго соблюдая субординацию. Их лица выражали первобытную радость благополучного бытия. А девушки-подавальщицы свысока поглядывали на случайных посетителей, пришедших приобщиться к празднику достойной жизни.

В целом, этот ужин, скучный и бесконечно долгий, как простуда, оказался для Любы довольно поучительным (хоть её потом и мутило от приторной «Манной Головы»).

Вместо Трактира «Самъ Ты Мяфа!» она предложила Гене другое место.

13

55.

Неподалеку от престижного оплота славных традиций прошлого пристроилось современное заведение попроще — пекарня с вывеской из тонких прозрачных неоновых трубок «Bublikov.net». Бублики там, однако, были, и неплохие. Люба периодически заглядывала туда за ванильными, золотистыми, одуряюще пахнущими, приятно греющими руку сквозь хрустящий бумажный пакет.

Айса тоже с удовольствием угощалась бубликом, хоть ей было и нельзя. Но животное само знало чего ему хочется и решительно посягало на оставленный без внимания источник столь неполезных углеводов, обгрызая с особо аппетитного края.

Поначалу в заведении торговали навынос, но потом присоединили небольшой зальчик (переделанный из выкупленной соседней квартиры), выдержанный в той же стилистике предельно функционального минимализма, что и пекарня. Ярко освещённый небольшой зал с блестящими светлыми столиками, лёгкими стульями на тонких ножках, с кофемашиной, похожей на промышленное оборудование какого-то высокотехнологичного производства, казался просторным и очень чистым. Там всегда уютно пахло кофе и свежей выпечкой. Заскочив за бубликами, Люба иной раз заворачивала и в зальчик ради вкусного кофе.

Вот там-то они и договорились встретиться.

Гена предупредил, что с ним будет компаньон.

56.

Они пришли чуть раньше, но Люба уже ждала их за столиком.

Компаньоном Цида оказался хорошо одетый высокий мужчина с выражением рефлекторной доброжелательности на молодом гладком лице. Было заметно, что он начал полнеть, и эта округлость в сочетании с длинными ногами, делала его немного похожим на чупа-чупс. Тем не менее, двигался он легко, словно обладая способностью к левитации.

Из-за особенности галогенового освещения, Любе показалось, что он окружён лёгким мерцающим ореолом.

— Быдловайский, Артур Львович, — представился он с обаятельной улыбкой купидона.

Люба, чья отчаянная попытка симулировать приветливую улыбку свелась на нет настороженно-насупленным взглядом, деревянно кивнула и скрипнула механическим голосом персонажа компьютерной игры:

— Люба. Продай.

Быдловайский неопределённо хмыкнул.

После ритуального уверения в приятности факта знакомства, короткой возни с усаживанием и заказом, после дежурных фраз о погоде (шёл мелкий затяжной дождь), Гена, оглядевшись, заметил:

— А тут симпатично, чистенько так.

— Да, мило, — согласился Быдловайский, и уже к Любе — Совсем не в духе «Мяфы», от которой вы отказались. Не любите «Мяфу»?

— Была там, мне не понравилось, — коротко ответила Люба, пытаясь быть дипломатичной.

— Почему? — участливо спросил Быдловайский. — Место престижное, с колоритом-с.

Ироничность последнего замечания озарила Любу искоркой надежды: может, компаньон (судя по виду — главный) не окажется напыщенным болваном — вон, шутит же.

А Быдловайский продолжал:

— Мы хотели показать вам «Мяфу», как свое рода пример. Как впечатления?

— Грановитая Палата из пенопласта, — мрачно пошутила Люба, отважно сжигая за собой хлипкий мостик дипломатичности. — Пластиковый пыточный застенок с песнями.

И, сворачивая тему, добавила:

— А тут светло и тихо, можно спокойно поговорить.

Ей хотелось поскорее показать эскизы, все эти светские экивоки только, подстёгивая нетерпение, усиливали неуверенность.

Она достала из папки листы.

Быдловайский снова хмыкнул и с интересом глянул на неё, приподняв бровь. А Гена уже рассматривал эскизы. Его первой реакцией стало удивление, сменившееся озарением понимания с одобрительным прищуром и задумчивым кивком. Без сомнения, увиденное ему понравилось.

Быдловайскому на оценку её работы понадобилось меньше времени, хватило нескольких секунд. С приятным изумлением человека, неожиданно получившего в подарок заведомо выигрышный лотерейный билет, он с энтузиазмом похвалил её эскизы за смелость подхода и творческое решение коммерческой задачи.

Люба смутилась, не знала, что сказать и промолчала. «Ну не блеять же спаси-и-ибо, я старалась», думала создательница «свежего небанального визуального образа, отразившего дух времени», глядя на Быдловайского ничего не выражающим взглядом профессионального игрока в покер.

Пару минут Гена задумчиво перебирал листы, пристально всматриваясь в каждое изображение, а его компаньон лучился оптимизмом, и казалось, что всё непременно получится, всё отныне станет хорошо, а все проблемы, все сложности стремительно таяли, как снег по весне.

Люба вдруг расслабилась, чуть ссутулилась, приняв более удобную позу, и только теперь поняла, что вокруг дивно пахнет кофе, а за тихой музыкой едва слышен приглушённый шум вечернего дождливого города. Она никогда не чувствовала себя так уютно и уверенно, как в этот момент.

Гена отложил эскизы, переглянулся с Быдловайским и поднял вопрос об оплате: мол, ни о каком «бесплатно», конечно, речи нет, у них абсолютно коммерческий проект, выполнена отличная работа, мол, здорово получилось — это же то, что он сам думал, почти что телепатия какая-то…

— Я это покупаю, — сказал он, положив руку на стопку листов и вопросительно глянул на Любу: мол, сколько?

Люба снова напряглась — она всегда впадала в ступор при обсуждении финансовых аспектов работы, не владея искусством непринуждённо говорить о деньгах.

Повисла короткая неловкая пауза.

Но и тут Быдловайский оказался на высоте, небрежным взмахом лёгкой руки отогнав унылый призрак жизненных коллизий.

— Полагаю, наличными? — доверительно спросил он Любу с мягкой улыбкой. — Мы готовы заплатить за концептуальное решение визуального образа и разработку фирменного стиля десять тысяч долларов. Средняя рыночная цена на текущий момент. Вас устроит?

— М-м-м…— она коротко кивнула с грацией ржавого робота, потрясённая неожиданностью неимоверно щедрой оплаты.

— Вот и чудненько. — сказал Быдловайский, а Гена, уже достав откуда-то конверт, положил перед ней со словами:

— Большое спасибо за отличную работу.

Стараясь не таращиться на ослепительно-белый, омытый ярким светом пухлый конверт, Люба пододвинула к компаньонам папку с эскизами и флешку:

— Э-э-э… спасибо… — она чуть не ляпнула «я старалась». — Вот тут в цифровом виде, в векторе и в растре, превью в джипеге… — от волнения вдаваясь в ненужные подробности.

— Огромное спасибо, — проворковал Быдловайский с анастезирующе-приветливой улыбкой. — Надеемся на дальнейшее сотрудничество.

— М-м… — снова кивнула взъерошенная художница. — Я тоже, — и, неслышно шмыгнув носом, ловким кошачьим движением цапнула конверт, поразивший своей увесистостью.

Быдловайский глянул на неё с доброй иронией бесконечно взрослого, умудрённого жизнью человека.

Гена осторожно отхлебнул из маленькой чашки и, удивившись, отметил:

— Кофе у них весьма недурственный. Надо их хвалёные бублики попробовать.

— Вублики, — поправила осмелевшая Люба. — Их так все называют: вублики, из-за вывески, наверное.

— Симпатичное название, — одобрил Гена.

— И правильное, — кивнул Быдловайский. — «Что купить? Вублики», и сразу понятно, о чём речь. Хороший маркетинг, — похвалил он, невольно напомнив Любе столь же загадочное выражение «хороший фэншуй» своей причастностью к некоему тайному искусству.

Гена повертел в руках аккуратный небольшой вублик, почти идеальный в своей глянцевой гладкости, осторожно надкусил и стал с аппетитом жевать:

— Вкусно, — удивился он, — а на вид — как не еда.

— У них всегда одинаково вкусно, без сюрпризов, — уточнила лояльная потребительница продукции этой современной пекарни.

— Приятное место, — подытожил Гена.

— Не то, что «Мяфа», не так ли? — спросил Быдловайский, весело глянув на Любу. — Мы хотел показать вам наш антипод — и по стилистическому решению, и по целевой аудитории, и по модели, как таковой. И всё же, почему вам настолько не понравилось?

— Это бред какой-то, — Люба снова расслабившись, решила боле не лукавить. — Такое впечатление, что, несмотря на весь этот пафос, там всё — дурацкая шутка: название, интерьер, меню, цены… Всё. Но так ведь, не бывает…

— Ещё как бывает, — ухмыльнулся Быдловайский. — Так уж вышло, что я хорошо знаком с владельцем этого заведения. «Мяфа» — это его детище, и да, это шутка. Он — человек с хорошим чувством юмора, с богатой фантазией, и к тому же большой любитель Хармса1. Оттуда, кстати, и название «Самъ Ты Мяфа!». В отличие от нас, он не симпатизирует своему потребителю, дистанцируется от него, ёрничает, а как человек прекрасно образованный, умный, делает это тонко.

— Подождите, — заинтересовалась Люба, забыв о своём желании поскорее уйти под благовидным предлогом (и даже забыв о конверте, приятно угнездившемся во внутреннем кармане куртки), — это типа, тот случай, когда ирония, как бизнес?

— Это же риск, — тоже удивился Гена. — Так вложиться, и только ради шутки? Откуда он знал, сто сработает?

Быдловайский, улыбаясь, пожал плечами:

— Конечно. Это и должно было сработать. Анекдотичное название, абсурдное меню, как шутка — и рецептура, и названия. Посетители, как персонажи анекдотов. Весь проект, как шутка. И успешен! — осклабился он, став похожим на Чеширского Кота. — Вспомните популярность того же Петросяна с его э-э-э… юмором. У нас анекдот серьёзен, как рак. Комик у нас — фигура зловещая, сильная, при всей своей внешней беспомощности. Юмор тут у нас — штука настолько серьёзная, что его легко монетизировать.

— Ну да, — согласилась Люба, — цены у них там нешуточные, серьёзней некуда.

— При позиционировании ценовая политика важна, — объяснил Быдловайский. — У них клиент солидный, стремится показать себя, а тут и престиж уровня потребления, и приобщение к традиции, пусть о ней уже никто и не помнит, какая разница… Главное же — припасть к корням, при этом жантильно, но с маскулинностью чётко обозначенной бороды.

— А та борода клочна, — хихикнула Люба. Она тоже любила Хармса.

— Это уж как водится… — охотно подхватил Быдловайский.

Гена недоверчиво спросил:

— Что, настолько ужасно? Всё под хохлому и лапти из пластика?

— Не то слово! — живо откликнулась Люба, комично закатив глаза. — Только там не лапти, там замах на царский пир и «боярскую шапку в снег», тройка с бубенцами, в Яр к цыганам и всё такое.

Быдловайский одобрительно хмыкнул.

— Жуткий гибрид? — покачал головой Гена. — А кто туда ходит? Кто их клиент?

— О, клиентура у них обширная… — начал Быдловайский.

«Во всех смыслах», ухмыльнулась про себя Люба, вспомнив тамошних посетителей.

— …Бизнесмены-государственники… — продолжал Быдловайский.

— Но это же оксюморон! — не сдержалась Люба.

Гена саркастически хмыкнул и туманно заметил:

— Навидался я таких оксюморонов…

— …Политики, чиновники… — перечислял Быдловайский, весело поблескивая глазками, — бремя власти, как известно, вызывает аппетит. Ну и служители культа, конечно. Работники духовной сферы там желанные гости. К клиенту с масташем2 в «Мяфе» особо чуткое отношение — им подают специальные приборы, рассчитанные на едоков с усами, ну и с бородой, конечно. У них и постное меню имеется, кстати.

— Я читала их меню, — рассмеялась Люба. — Развесистая клюква, кустистая, названия типа: «Сметанное Наваждение»…

— «Искушение», — деликатно поправил дотошный Быдловайский. — И «Сырный Экстаз», да. Нейминг у них бессмысленный и беспощадный, как говорится… Традиция-с.

— И вареники с клубникой «Екатерина Великая», сваренные в шампанском, — припомнила Люба со смехом. — Шедевр историзма!

— И «Фиш-бармак из осетрины», — подхватил Быдловайский, — и рыбное суфле «Нежный Налим» — это из особого меню, дань аскезе постных дней, как говорится, а для разговения — «Пряник Царский с орехами макадамия».

— И «Усекновение Манной Головы», — фыркнула Люба.

Гена удивлённо поднял брови, а она пояснила:

— «Манная Голова» — это такой большой сальный ком очень сладкой манной каши на сливках, круглый, посреди алой лужицы ягодного киселя. Очень живописно смотрится, будит ассоциации всякие… Тициан3, там, или Лукас Кранах Старший4, что-то в этом роде.

Все рассмеялись.

— Да, меню у них забавное… — поёжился от каких-то своих воспоминаний Быдловайский. — И что бы ни заказал — всё жирное, приторное, камнем ложится… А их комплимент от повара! Сразу после заказа несут миску гречневой каши с маслом, солидную порцию, не всякий осилит.

— Зачем? — удивился Гена.

— Фишка такая: настоящий серьёзный мужик, а их клиентура позиционирует себя именно так, ест много, не думая о диетах и уровне холестерина.

— Им стоило бы назваться «Беспечный Едок», — съязвила Люба.

— А вот это — совсем другая концепция и другая целевая аудитория, — оживлённо сказал Быдловайский, с интересом глядя на неё. — Отличная идея, кстати! Не озвучивайте никому, — он назидательно поднял указательный палец и добавил, — но мне — можно!

Все снова рассмеялись знаменитой цитате из культового фильма5.

— Вы так рельефно живописуете, — задумчиво сказал Гена, — придётся сходить.

— Смелое решение, — с ироничной серьёзностью объявил Быдловайский.

— Даже отважное, — продолжила Люба.

И все снова рассмеялись.

Любе казалось, что она скользит по волне почти опьяняющего чувства удовольствия. Впервые она ощущала потрясающую общность взглядов, реакций, той степени понимания, когда собеседник легко подхватывает мысль, и ничего не надо объяснять.

Инопланетный агент мирно спал, свернувшись клубком, антрополог из параллельной реальности отдыхал, забыв о журнале наблюдений, а ice babies жадно изучал новую картину мира, повернувшегося неожиданно яркой стороной.

Этот вечер оказался невообразимо приятным.

_________________________________

1 Хармс, Даниил Иванович (настоящая фамилия Ювачёв; 1905 — 1942), советский писатель, поэт и драматург, основатель объединения ОБЭРИУ (Объединение Реального Искусства — группа писателей и деятелей культуры, существовавшая в 1927 — начале 1930-х годов в Ленинграде).

Название «Самъ Ты Мяфа» взято из рассказа Д.И.Хармса «Исторический эпизод», этот же рассказ цитирует Люба.

2 от mustache (англ.) усы

3 Тициан Вечеллио (итал. Tiziano Vecellio, 1490 — 1576) итальянский живописец, крупнейший представитель венецианской школы эпохи Высокого и Позднего Возрождения.

Имеется ввиду картина Саломея / Salomé (около 1550), Прадо, Мадрид

4 Лукас Кранах Страший (нем. Lucas Cranach der Ältere; 1472 — 1553) немецкий живописец и график эпохи Ренессанса, мастер живописных и графических портретов, жанровых и библейских композиций, синтезировавший в своём творчестве готические традиции с художественными принципами Возрождения.

Имеется ввиду картина Пир Царя Ирода (1531), Уодсворт Атенеум (Wadsworth Atheneum, USA).

5 Имеется ввиду фраза «Верить, Штирлиц, нельзя никому… Мне — можно» группенфюрера СС Генриха Мюллера, персонажа фильма «Семнадцать мгновений весны» (многосерийный художественный телефильм режиссёра Татьяны Лиозновой, снят по одноимённому роману Юлиана Семёнова).

57.

Уже дома, открыв конверт, Люба увидела, что компаньоны рассчитались с ней не рублями, а долларами. Зелёные сотенные купюры, все старого образца, но чистые, не потрёпанные, приятно шероховатые, казалось, льнули к пальцам и пахли странным, немного затхлым запахом, чем-то напоминающим запах осенних листьев или лесной прели. Они были абсолютно, предельно материальны, но её не покидало чувство, что стоит ей на миг отвернуться, и все они исчезнуть, растаяв, как золото лепрекона1.

Чтобы побороть наваждение, она устроила инсталляцию, причудливо разложив купюры на столе.

Из овальных картушей на неё смотрели портреты какого-то мёртвого президента, и казалось, что равнодушное лицо этого усталого старика чуть подрагивает, едва заметно меняется, как в замедленном мультфильме.

— I'm just looking... — тихо сказала портретам не то Люба, не то ice babies (она ещё не поняла кто), — I'm just looking at you, мистер президент.

Многократное повторение детальных чётких изображений усиливало иллюзию нереальности происходящего.

Но тут Айса смяла волшебство момента, лихо запрыгнув на стол и увесистым кирпичом достоверности приземлившись в центре композиции.

— О, соизволили искупаться в деньгах-с? — рассмеялась Люба, копируя манеру Быдловайского, — Экие у вас причуды, у ново-кошачьих.

Айса жадно обнюхала доллары, пару секунд посидела с открытым ртом, запоминая запах, и вдруг принялась кататься по зелёным бумажкам, тереться об них мордой, помечая своим запахом, как печатью реальности.

— Твоё, всё твоё, — заверила её Люба. — Пахнет по-новому? Привыкай, мы с тобой перешли на next level, детка! — она состроила дурашливо-радостную рожу.

Легко переключив внимание четвероногого нувориша на игрушечную мышь, Люба собрала купюры в аккуратную стопку и прикинула в уме размер своего гонорара в рублях. Вышло пугающе много. Никогда прежде она не держала в руках столько денег. Она попыталась представить себя богатой. Не получилось. Менять непривычные зелёные купюры ей почему-то не хотелось.

Тем не менее, поборов нерешительность, через пару дней она поменяла несколько из них в банке и завела мультивалютную дебетовую (никаких кредитов!) карту для покупок в интернете. Остальные доллары Люба спрятала в книгу, из своей какой-то мрачной иронии выбрав потёртый том Достоевского «Бедные люди». После всех этих разглагольствований её отца о «банкстерах» и «грабительской сущности экономической модели ссудного процента», после печального финансового опыта своих родителей, она подсознательно не то чтоб доверяла банкам, но предпочитала держать денежки при себе.

Понимая, что, в принципе, нужно бы рассказать родителям о сказочно-выгодном заказе, Люба, всё же, решила помешкать: пусть пока это останется её маленькой тайной, отложив на потом утомительный разговор с неизбежными расспросами и наставлениями.

___________________________

1 Лепреконово золото (англ. Leprechaun gold) особый, иллюзорный, вид золота, исчезающий через несколько часов после создания.

Лепрекон (ирл. leipreachán, англ. leprechaun) персонаж ирландского фольклора, волшебник, исполняющий желания, традиционно изображаемый в виде небольшого рыжего коренастого человечка. В XX веке в массовой культуре лепреконов обычно изображают одетыми во всё зелёное, похожими на рыжих гномов. Как непременный атрибут лепреконов нередко упоминается горшочек с золотом, который они всегда носят с собой, и их постоянная сонливость.

14

58.

Как всякий человек, с детства привыкший считать каждую копейку, но вдруг заработавший неожиданно много, Люба с удовольствием покупала подарки.

Айса получила кошачий домик с когтеточкой (оценив по достоинству и коробку из-под него). Матери Люба подарила шёлковый японский платок, серовато-голубой, идеально подчёркивающий цвет глаз, вызвавший у той неописуемый восторг. А отцу — бутылку рома Old Brigantine, при виде которой Лариса Витальевна строго поджала губы, рефлекторно реагируя подобным образом на любое спиртное после той памятной ночи мрачного кутежа её оступившегося мужа.

Всеслав Леонидович обрадовался подарку дочери и весь вечер очень смешно шутил, изображая то пирата с попугаем на плече, то оного попугая.

Продай вообще теперь часто шутил, смешно и необидно, делясь своей радостью жизни столь же щедро, как прежде — раздражением обиды. От гневливой вспыльчивости не осталось и следа. Он стал спокойнее, увереннее, избавился от мелочной злобы, забыл о натужной практичности и старался радовать своих «девочек-красавиц».

Лариса Витальевна такого определения сначала испугалась, потом растрогалась от умиления, но быстро взяла себя в руки и села на омолаживающую супердиету, дабы соответствовать.

А Люба, впервые услышав про «девочек», испытала шок: её отец говорил это слово — девочка не в брезгливо-ехидном ключе, а тепло, по-доброму, и даже будто любуясь своим прежде неудачным детищем. До дарения розовых шарфиков было, конечно, далеко, но первый шаг он сделал.

59.

Благодаря повышению, Продай, наконец-то, перестал комплексовать, он уже не чувствовал себя паршивой овцой, осрамившей поколения доблестных предков, верой и правдой служивших Родине ещё с царских времён. Все они были военными или пограничниками, и только он один стал изгоем, избрав стезю юриспруденции. И вот теперь его выбор, в котором он и сам начал, было, сомневаться, оказался правильным.

Всеслав Леонидович, навещая родителей, уже не увиливал от долгих бесед с отцом, ставшим на старости лет сентиментальным и разговорчивым.

Продай-старший с годами полюбил вспоминать годы службы и рассуждать о судьбе Отечества, отчего-то всегда в мрачных тонах, прогнозируя грядущие беды (из-за возраста, по мнению Продая-младшего: старики всегда брюзжат). Всеслав Леонидович не то, чтобы испытывал опьяняющий оптимизм, но теперь смотрел в будущее куда увереннее.

Оказалось, что он — хороший руководитель. Повышение (более чем заслуженное после стольких лет тирании бабы-оборотня, изгнанного с позором) принесло ему уважение сослуживцев. У начальства дисциплинированный исполнительный Продай (этот источник ценных сведений, пригодившихся в нужный момент, да к тому же не замаравшийся сомнительными связями), был на хорошем счету.

Всеслав Леонидович старался не ударить в грязь лицом и трудился, как вол, засиживаясь допоздна в кабинете (теперь уже — в личном кабинете), наводя порядок твёрдой рукой.

Казалось, судьба, будто опомнившись, перестала свирепствовать и милостиво преподносила только приятные сюрпризы.

Получив существенную прибавку к жалованию, Продай стал поговаривать о новой машине, обсуждая с женой модели и марки, но вместо этого купил им горящие путёвки в Таиланд на новогодние праздники. Впервые в жизни они с Ларисой Витальевной поехали за границу.

Путешествие в такую экзотическую страну, в тропическое яркое лето среди зимы, в непривычную роскошь пятизвёздочного отеля («как в кино»), стало для них настоящим событием, по сути — запоздалым медовым месяцем (который они в студенческие годы не могли себе позволить)… Оба радовались каждому пустяку и были эйфорически счастливы.

А по возвращении домой их ждал новый сюрприз: их дочь уволилась из корпорации, дабы пуститься в одиночное плавание в опасных водах фриланса.

60.

После встречи с компаньонами Люба всерьёз задумалась об увольнении, но всё никак не могла решиться сделать окончательный выбор. Она разом взяла все накопившиеся отгулы,чтобы собраться с мыслями, но просто прогуляла всю неделю по городу, так и не приняв окончательного решения. Чем больше она думала, взвешивала все «за» и «против», тем меньше понимала, что же ей делать.

Переломной точкой стал мелкий инцидент, не имеющий к ней никакого отношения.

Не так давно в их отделе появился новичок — молодой специалист, недавний выпускник вуза, похожий на большого пухлого ребёнка молодой блондин с румяным восторженным личиком. Казалось, что он настолько рад оказаться здесь, в этой солидной корпорации, что вот-вот не сдержится и завизжит, заскачет на одной ножке от избытка чувств.

На фоне кислых физиономий сослуживцев, тяжело переживающих утро понедельника, его щенячий энтузиазм смотрелся неуместным, деланным, а пронзительный тенорок горячим буравчиком ввинчивал слащавые благоглупости в головы смурных новых коллег.

По традиции их отдела, новичок получил прозвище в первый же день. Толстый любитель печенья после пятиминутной беседы с уверением пылкого юноши в том, что «все мы тут одна большая дружная семья», наградил его прозвищем «Пикачу1».

Новичок поначалу пытался протестовать, не скрывая обиженного изумления таким детским поведением в столь серьёзном месте, чем вызвал радостный интерес у толстяка, большого любителя безнаказанной глумливой шутки. Пикачу стал его новой игрушкой.

Иной раз, глядя на то, с каким удовольствием толстяк третирует новичка, как бы случайно легонько толкая или похлопывая по плечу, слыша двусмысленные пошлые остроты злого шутника, от которых новичок густо краснел, можно было допустить особый интерес любителя печенья к Пикачу (даже несмотря на постоянное выпячивание мучителем своей агрессивной гетеросексуальности). Что придавало ситуации оживляющую пикантность в глазах сослуживцев.

В то утро Пикачу не мог найти своё кресло, вместо которого у его стола жалко прикорнул продавленный колченогий уродец без одного колёсика. После недолгих поисков пропажа нашлась — в кресле новичка нагло развалился любитель печенья, задорно чавкая и наблюдая за происходящим с хищной радостью.

— Это моё кресло — пискнул Пикачу, предчувствуя очередное унижение.

И не обманулся: толстяк довольно хрюкнул:

— Теперь моё, — широкая ухмылка сделала его щекастое лицо похожим на распахнутый кошелёк, он взмахнул рукой, словно отгоняя муху, — Иди, болезный, я до обеда не подаю.

Пикачу, красный, как рак, попятился, вернулся к своему столу и под квохчущее хихиканье чавкающего узурпатора вступил в неравный бой со скрипучей развалиной.

Полдня он промучился, пытаясь приноровиться, а после обеденного перерыва (во время которого оба остались караулить оспариваемое кресло), пошёл клянчить принадлежащее ему по праву.

Толстяк, прикинувшись глухим, тяжело встал, взгромоздил на сиденье свою сумку и направился к кофейному автомату в коридоре. Пикачу, жалобно бормоча, поплёлся следом.

Наливая себе кофе, Люба краем глаза следила за тем, как потный, пунцовый от неловкости новичок пытается вести себя, как взрослый интеллигентный человек, тщетно увещевая довольного собой наглеца, мол, пошутили, и хватит, мы же не в детском саду, в конце-то концов…

Пожиратель печенья перебил его с дурашливым видом учителя Йоды2, делящегося откровением высшей мудрости:

— Такова се ля ви, Пикачу: сильный забирает всё, а жалкий лузер остаётся на стуле без колёс. Обер давит унтера, юный падаван, — он внезапно сморщился и слащаво заныл, — ню-ню, только не плачь… А-а-а, как мне сты-ы-ыдно… Я верну тебе стульчик… Ой, нет, не верну, — и самодовольно хихикнул.

— Дай ему в морду, Пикачу, — спокойно сказала Люба, глядя поверх стаканчика с кофе, — Зачем ты это терпишь?

Новичок, проигнорировав Любин совет как невозможный, а потому не прозвучавший в данной реальности, с расстроенным видом умоляюще смотрел на мучителя. Толстяк же, изобразив потешное изумление, со своим фирменным оскалом мультяшной акулы, медленно повернулся к Любе. Он шумно втянул воздух, собираясь ляпнуть что-то привычно-сальное, оскорбительно-двусмысленное.

Люба стояла в расслабленной позе с широкой хищной улыбкой и с нехорошим вниманием смотрела на него плоскими светло-серыми глазами, напоминая настоящую акулу, хоть в её лице и не было ничего рыбьего.

— Проблемы? — сладко проворковала она, чувствуя, что если этот наглый урод скажет хоть что-то, то она точно уже не сдержится и врежет ему сначала правой снизу в челюсть, потом ногой в рыхлый обширный живот, а когда он упадёт, не откажет себе в удовольствии пнуть разок-другой по рёбрам. Она почти наяву слышала немелодичный хруст его ломающихся костей.

Толстяк вдруг сник, затравленно отвернулся и, подчёркнуто игнорируя Любу, буркнул новичку:

— Можешь забрать своё кресло, я же шутил.

Пикачу, покраснев так, что, казалось, начал светиться, как маяк, не глядя на спасительницу, промямлил что-то невнятное, и бочком, избегая зрительного контакта, просочился мимо неё, поспешив за недавним мучителем выручать свой кусочек корпоративной собственности.

— Что я тут делаю, в этом обезьяннике? — спросила себя Люба.

И, не найдя ответа, написала заявление об уходе, чем весьма удивила начальника, одновременно напугав и обрадовав перспективой избавиться от протеже довольно влиятельного в корпорации руководителя среднего звена с хорошими связями и сложным характером.

Подав заявление, она испытала невероятное облегчение и от сделанного (наконец-то!) выбора, и от грядущей свободы.

Конечно, было жаль расставаться с копировальным чудо-аппаратом (это было единственное, о чём она сожалела), но тут уж ничего не поделать. В свой последний рабочий день Люба с ним тепло попрощалась:

— Ты держись тут, не сдавайся, — она коснулась пальцем его тёплого бока.

Аппарат тихо гудел, мигая лампочками, печатая какие-то пёстрые графики и диаграммы в весёленьких тонах.

На следующий день аппарат перестал работать, заставив ремонтников до конца недели искать причину непонятной поломки. Но это уже была не Любина проблема.

________________________________

1Пикачу (яп. ピカチュウ Пикатю:, англ. Pikachu) — существо из серии игр, манги и аниме «Покемон», принадлежащей компаниям Nintendo и Game Freak, считается одним из самых узнаваемых и популярных покемонов. Считается, что Пикачу — это покемон-мышь.

2Йода (англ. Yoda) — один из главных персонажей «Звёздных войн» (Star Wars, медиафраншизы в жанре эпической космической оперы), Гранд-мастер Ордена джедаев, один из сильнейших и мудрейших джедаев своего времени.

61.

Разговор с родителями прошёл так, как она и предполагала.

Тщетно пытаясь объяснить причину своего ухода: мол, обрыдло всё, мол, устала от абсурда этого токсичного цирка уродов и тому подобное, Люба выложила последний козырь:

— Мне заказывают сайты. И не только сайты, вообще… Короче, я зарабатываю больше, чем в этом гадюшнике, там я только теряю время и тупею.

И дабы развеять их недоверие, достала из книжки доллары.

Лариса Витальевна панически залопотала: а это законно? Ты проверила — они настоящие?

А Продай строго спросил:

— Почему в долларах?

Люба пожала плечами:

— Так заплатили.

— За что? — спросил следователь Продай с каменным лицом, — Что за сайты? Для кого?

— Коммерция, — со столь же каменным лицом спокойно ответила дочь, закалённая подковёрной вознёй карьерных козней бывших коллег. — Самый крупный заказ был от сети быстрого питания.

— Фастфуд — зло! — буркнул Всеслав Леонидович с раздражённой убеждённостью прежнего Продая.

— Там упор на здоровое питание по разумной цене, — невозмутимо парировала Люба и, вспомнив компаньонов, добавила, — нормальные люди, серьёзный подход. И они хорошо платят.

— Ну ладно… — капитулировал Продай, снова становясь приятным и милым новым Продаем, — Переведи в рубли, — назидательно заявил он, — Так надёжнее, мало ли что…

Лариса Витальевна незаметно от мужа быстро глянула на дочь: мол, не вздумай!

— Тебе надо оформиться официально, как индивидуал, — заныла она, — Стаж будет идти для пенсии хотя бы…

— Если их не отменят, пенсии эти, — каркнул Продай по давнишней привычке, но тут же одёрнул себя. — Шутка. Конечно, не отменят. Надо и в самом деле официально оформить трудовую деятельность.

Он участливо посмотрел на жену. Лариса Витальевна с несчастным видом изо всех сил старалась подавить панику.

— Если что, мы с тобой ей поможем, Лариса, благо можем теперь… Пусть попробует, может и получится у неё. Она у нас толковая, — он сопроводил своё неожиданное для всех заявление неловким деревянным кивком, — Когда же пробовать, как не смолоду.

И он говорил ещё что-то столь же оптимистичное, и давал бессмысленные советы нарочито бодрым тоном...

Лариса Витальевна с опаской смотрела на своё сумасшедшее дитя, в безумной самонадеянности отказавшееся от спокойной размеренной жизни в коллективе под защитой тех, кто готов взвалить на себя бремя принятия решений и размазать ответственность за их последствия. Нет, её дочь не казалась ей толковой.

«Ну да что уж тут теперь-то…», думала она. «Упрямая же, как осёл, не переубедить, да и смысла нет постфактум… Вот если бы прознать пораньше, пока не ушла… Наиграется в самостоятельность, вернётся назад, или в другое место пристрою… С деньгами-то теперь и впрямь полегче, выдюжим уж как-то… Не привыкать выживать…». Она вздохнула и автоматически погладила запрыгнувшую на колени Айсу.

— Ну, конечно получится, — неубедительно проблеяла она, с привычной практичностью прикидывая куда и через кого будет устраивать наигравшуюся в самостоятельность наивную мечтательницу-дочь на постоянную работу, если… то есть, когда провалится эта асоциальная идея с фрилансом.

62.

В последний рабочий день Люба строила планы, полные ярких «акций», мощных творческих прорывов, но первые несколько дней после увольнения проспала, только изредка вылезая из-под одеяла, понукаемая воплями возмущённой Айсы.

На четвёртый день она проснулась уже за полдень и поняла, что впервые в жизни по-настоящему выспалась.

Мысль о том, что никуда не надо спешить, наполняла её душу покоем. Казалось, впереди — вечность. Неспешно попивая чай и любуясь вьюгой за окном, она наслаждалась этим чувством.

— Ну, с чистого листа! — объявила она.

Весь остаток дня заняла генеральная уборка.

На следующий день сияло солнце, и она отправилась гулять без какой-то особой цели, наслаждаясь морозным ясным днём. Идти посреди рабочего дня не куда-то, а просто так, было необычно и забавно. Она разглядывала улицы, прохожих, заходила в магазины погреться и удивлялась тому, как много людей в торговом центре, ведь день-то будний.

А потом был уютный тихий вечер с книгой. Засыпая, она вспомнила, что завтра ей не нужно идти в постылую корпорацию, и послезавтра, и вообще никогда… И засмеялась от счастья.

Каждый день был похож на предыдущий. Она гуляла, много читала (наконец-то дошли руки до всех книг, отложенных на потом), много рисовала (в основном Айсу), даже попыталась учиться готовить (с сомнительным успехом, но с немалым энтузиазмом).

Незаметно для себя она попала в приятный баюкающий ритм созерцательного ничегонеделания, из которого вырваться труднее всего.

Однако, в привычный день получения зарплаты, испытала лёгкое беспокойство: новых заказов на сайты так и не появилось. Конечно, призрак сиплой нищеты ещё не стоял на пороге, но надо было что-то делать.

Как фрилансеры находят заказы, она не знала. Интернет на этот вопрос давал ответы настолько разнонаправленные, что складывалось впечатление — и там не знают, но своё незнание вовсю пытаются монетизировать посредством платных вебинаров, сообществ по принципу «заплати и получи возможность участвовать в конкурсе» и прочих способов кормиться на ниве панической неосведомлённости начинающего фрилансера, дошедшего до отчаяния.

Ну, вероятно, стоит попробовать через знакомых, решила Люба и обзвонила прежних заказчиков под благовидными предлогами, дабы напомнить о себе.

Побывала она и в кошачьем приюте «Кошкин Дом», где в разговоре с Ольгой Петровной вскользь заметила, что теперь работает на себя и наконец-то может полностью сосредоточиться на сайтостроительстве.

Вспомнила всех своих давних знакомых, созвонилась, с кем-то встретилась и пообещала определённый процент от прибыли, если принесут заказ.

Тактика «забрасывания удочки» принесла скудные плоды, но лиха беда — начало, решила Люба, и каждому новому заказчику она обещала скидку по принципу «приведи друга». Всё равно шквал заказов её не захлестнул.

Тем не менее, она вышла из состояния ленивой одури первого месяца вольной жизни. А потом сама собой возникла и новая «акция».

15

63.

Как-то, гуляя по городу, Люба забрела на незнакомую улочку, застроенную домами примерно столетней давности. Несмотря на преклонный возраст, дома были тщательно отремонтированы и ухожены. В целом, улица смотрелась удивительно уютно, хоть и немного провинциально, а старые деревья с широко разросшимися ветвями только подчёркивали её старомодное очарование.

Казалось, что здесь никогда ничего особенного не происходило, кроме капитального ремонта, случившегося, судя по всему, не так давно и, очевидно, ставшего самым ярким событием в этой сонной заводи боковых улочек, спрятавшихся в глубинах шумного центра города.

На первом этаже розового нарядного домика, похожего на пирожное пышным обилием белой лепнины, она заметила зоомагазин, куда она и зашла, рассчитывая погреться, заодно купить корм для Айсы, да и просто поглазеть на упаковки кошачьего корма. Любе нравилось разглядывать упаковку кормов для животных — она всегда выглядела более профессиональной и убедительной, чем упаковка еды для людей.

Ознакомившись с ассортиментом кормов и состроив рожу хмурому попугаю в большой узорчатой клетке, она свернула к угловой стойке с «сопутствующими товарами для ваших питомцев» (как гласила табличка).

Между кошачьей лежанкой, похожей на раздавленную коровью лепешку, и стопой металлических собачьих мисок гордо высился вертикально поставленный небольшой матрас с тремя поперечными полосами: красной, тёмно-голубой и белой.

При ближайшем рассмотрении было заметно, что сшит он небрежно, хотя материал, вроде бы, казался надёжным. Помимо наклейки с ценой (крупно), артикулом (мельче) и прочей информацией (очень мелко) в верхний шов был намертво вшит клеёнчатый ярлык с крупной надписью:

ООО «Родина»

ТРИКОЛОР

Матрас Собачий

Многофункциональный

Казалось бы, ничего особенного, просто одна из неуклюжих попыток немного сыграть на чувстве патриотизма, коих в последнее время возникало всё больше на фоне истерии показного рвения, раздуваемой СМИ. Кто-то это счёл бы это даже забавным.

Но не Люба, после всех разглагольствований Продая, воспринимающего всё с точки зрения идеологического противостояния с извечным «врагом у ворот», выжидающим подходящего момента наброситься, смять и разорвать страну на куски, а пока стратегически пачками скупавшим потенциальных предателей, коварно превращая это слабое звено во внутреннего врага. И пока внешний враг сжимал кольцо необъяснимой ненависти вокруг Отчизны, продавшиеся подлецы наносили многочисленные точечные удары (как экономические, так и идеологические) по опорам, краеугольным камням и прочим жизненно важным несущим элементам молодого государства, тяжело растущего на руинах былого величия легендарных времён…

Всё это и нечто подобное она слышала ежедневно, год за годом, десятилетиями, не вникая, как шумовой фон, привычный с детства. Но в подсознании что-то неизбежно отложилось, и потому незамысловатый цинизм этой наивно-хитроватой попытки паразитирования на патриотических чувствах возмутил её до глубины души.

«Отечественный нейминг, бессмысленный и беспощадный» невольно вспомнилось ей высказывание Быдловайского.

«Да уж, беспощаднее некуда… Паразиты!» — подумала она и горько порадовалась, что её отец и дед этого не видят. Вместе с раздражением от увиденного (а, может, и благодаря ему), тут же возникла идея новой «акции».

— У вас их много? — спросила она скучающую продавщицу, указав на тощую стопку изделий ООО «Родина».

— Все тут, — дружелюбно откликнулась продавщица. — Их и было-то всего ничего, пробная партия. Но их плохо берут, хоть и дешёвые, маркие они, быстро потеряют вид, да и по швам лезут.

— Я возьму, — мрачно сказала Люба. — Все, что остались.

64.

Всего матрасов оказалось семь штук.

Каждый матрас, сохранив и наклейку, и, самое главное — ярлык, Люба накрепко пришила степлером к листу толстого гофрокартона (вырезанного по форме шкуры — как знак натуральной кожи), оставив картонные поля (как вычурную рамку). А по поверхности многофункционального матраса она разместила маленькие фигурки, одновременно похожие на блох и на крыс, широкие, приземистые, с тонкими конечностями. Персонажи скалили огромные зубастые пасти, хищно щурили красные глазки и орали с голодной радостью: «Победим — поедим!», «Наш дом — матрас!», «Мы тут есть, и мы будем есть!», и прочие циничные пошлости в стилистике лозунгов эмоционального манипулирования предвыборно-популистского толка.

По-разному окрашенные персонажи сбивались (по цветовому признаку) в стайки разной многочисленности, но все они были вооружены несоразмерно огромными пластиковыми вилками (в память о ларьке с фастфудом, давно канувшим в лету, как неожиданное Любино воспоминание о школьном детстве).

Каждая «матрасная» композиция была подписана «ice babies», отмечена личным знаком мастера, но название везде было одно «паразиты» (с маленькой буквы, без номера), внизу, на картонной рамке.

Всё время — и пока она прилаживала матрасы к картонкам (свирепо щёлкая степлером), и пока вырезала фигурки из всякого мусора, подвернувшегося под руку, и пока прикрепляла пластиковые вилки из набора для пикников, и пока клеила пузыри с текстами, Люба брезгливо ухмылялась, фыркала и изредка тихо шипела «паразиты» и ещё что-то нецензурное, как никогда прежде похожая на своего отца.

Ярость Продая стучала в её сердце.

Притихшая Айса, чувствуя, что не стоит лезть под горячую руку, круглыми от удивления глазами наблюдала со стеллажа за лихорадочной деятельностью её чем-то взбешённого человека.

Злость оказалась хорошим стимулом, со всеми семью матрасами Люба управилась быстро. Ночью того же дня она развезла картонки по разным местам, везде прикрепив их к стенам зданий толстой двусторонней клейкой лентой.

К утру, завершив «матрасную акцию», Люба с удивлением поняла, что клокотавшие в ней обида и возмущение наконец-то испарились. Едва дотащившись до кровати, она уснула, спокойно, без сновидений.

С того дня она пообещала себе более терпимо относиться к высказываниям отца и к его увлечению политикой.

65.

На следующий день ей позвонили насчёт сайта, она съездила к заказчику. Как обычно, сайт был нужен «ещё вчера», стороны быстро пришли к согласию и подписали договор.

Все мысли занял новый заказ, тем более, что техзадание оказалось внятным (редкий случай), заказчик чётко знал чего хочет, а Люба была рада этой простой работе, которая ей всегда нравилась. Как обычно, всё было сделано быстро. Теперь оставалось только дождаться срока, указанного в договоре и шлифовать детали.

После нескольких дней напряжённой работы в авральном режиме, жизнь снова вернулась в прежнюю колею. О своей недавней акции, вызвавшей у неё бурю эмоций, Люба не вспоминала, но на местном новостном сайте, куда она зашла узнать погоду на завтра, увидела фото матрасных «паразитов», как превью к статье с заголовком «Искусство или Вандализм?» в разделе «блоги».

Автор, укрывшийся под ником Правдо-РУБЪ, неубедительно имитируя непредвзятость, писал о стремительно набирающем популярность «в определённых кругах» новом художнике из «анонимно критикующих» (столь модного теперь направления «так называемого стрит-арта»), отметившимся недавно провокационной работой «Паразиты» (с заглавной буквы, вероятно, в знак неосознанного уважения к паразитизму, как явлению).

С патетикой разоблачителя козней врага рода человеческого, оный автор щедро поливал помоями анонимного художника, переврав его псевдоним как «исе бабиес» переводом на кириллицу.

Обвиняя художника (разумеется, от слова «худо», по мнению автора) в отсутствии патриотизма, в кощунстве, в порче городского имущества (а именно: фасадов зданий), в осквернении флага, в нецелевом использовании предметов домашнего обихода (как-то: собачий матрас), в тлетворном влиянии на неокрепшие умы детей и в прочих смертных грехах, Правдо-РУБЪ взвинтил себя до такой истерики, что под конец открытым текстом призвал к физической расправе над «всеми пачкунами, поганящими наш город с его славной историей великих побед и горьких поражений».

Саму идею стритарта, как признака деградации нынешних неутешительных времён, блогер Правдо-РУБЪ яростно осуждал, не скрывая своего животного ужаса перед любым проявлением чего-то, не согласованного во всех инстанциях.

«Настоящее искусство в музее, а стрит-арт — это хулиганство, то есть — преступление!» резюмировал он.Статья сочилась ядом и поражала обилием смысловых и стилистических ошибок.

Комментаторы, однако, были с ним не согласны и развели образцово-показательный рунетовский срач, откровенно глумясь над лоховатым автором, знающим «чуть менее, чем ничего» о том, что столь тупо облаивает. Были там и комментарии истинных фанатов ice babies, воспринявших пост, как плевок в лицо. Чувствовалось, что блогер Правдо-РУБЪ, не имеющий понятия о других работах объекта его сумбурной критики, стал их личным врагом.

Сам же блогер величественно игнорировал комментарии, избрав тактику «я сказал — бог сказал».

— Муйло. — буркнула Люба, злобно закрывая вкладку новостного сайта, забыв о погоде.

Этой акцией, слишком политизированной, лобовой и совсем не в её эстетике, она не гордилась, но всё равно было обидно.

Ядовитый пост привлёк внимание депутата местной Думы, заявившего в интервью новостному сайту: « Мы ценим и с уважением относимся к Российскому Триколору. Именно под ним наши деды и прадеды ходили в атаку во время Великой Отечественной Войны1…», и получившего свою долю насмешек и оскорблений от справедливо возмущённых комментаторов (которых сей государственный муж проигнорировал столь же высокомерно, как и блогер Правдо-РУБЪ).

Высказался и деятель одной из партий вечной почётной оппозиции, воспринявший «матрасную акцию», почему-то как персональное оскорбление, заставившее его в очередной раз горько разочароваться в нашей молодёжи вообще, и в творческой — особенно.

Одышливый рыхлый господин, сияя тканью шёлкового галстука, растерянно хмурился и злобно поводил маленькими мутными глазами, неприятно напоминавшими пуговки на рубашке. Казалось, что сам он не совсем понимает, где находится, и только рефлекторно открывает рот, давая беспрепятственно литься наружу звукам заведённой внутри него грампластинки Апрелевского завода2.

Этот «монумент отечественной политики», как представил его ведущий какого-то околополитического шоу, случайно увиденного Любой в гостях у родителей (где телевизор работал в фоновом режиме), сам предмета обсуждения не видел, но горячо осуждал.

«Монумент, блин! Садово-парковой скульптуры!» злобно подумала Люба.

— Идёмте чай пить, всё готово, — позвала Лариса Витальевна, заглянув в комнату, и умилилась, глянув на дочь. — Ты всё больше становишься похожей на отца.

— Взрослеет… — добродушно отозвался польщённый Продай, откладывая старую настольную лампу, принесённую Любой для починки.

Машинально улыбаясь, прихлёбывая чай и нахваливая печенье, испечённое Ларисой Витальевной специально к приходу дочери, Люба удивлялась тому, что не может выбросить из головы выступление этого «монумента», которое всплывало в памяти снова и снова, как закольцованная запись.

Краем уха она слушала беседу родителей, задумчиво жуя печенье.

— … ну так вот, — продолжал Всеслав Леонидович шутливым тоном киношного заговорщика, каким всегда пересказывал сплетни, — они всё-таки подрались. Позже, на лестнице. Ну, не то чтобы подрались, просто один дал другому в рыло, а тот его лягнул, ну оба и покатились по ступенькам, хорошо хоть не убились… В результате у одного сломано ребро, другой вывихнул ногу, и оба схлопотали по строгачу, ладно хоть не по пьянке, на трезвую голову, идиоты. Повышение им обоим теперь до-о-олго не светит… И всё из-за неё.

Он выбрал печенье и прежде чем засунуть его в рот, иронично добавил:

— И кто сказал, что рыцарство мертво?

Лариса Витальевна фыркнула смехом в чашку с чаем. Было заметно, что сплетня её увлекла.

— Но самое смешное в том, — продолжал Продай с удовольствием прожевав, — что ей на обоих плевать с высокой колокольни, у неё амбиции — ого-го! В прокурорши метит, как минимум. М-да… — он вздохнул, внезапно погрустнев. — А мне конфликт этих мартовских котов портит показатели.

— Вот никак я такого не ожидала от этого Майкопского, — заметила Лариса Витальевна, подняв брови. — Я, правда, видела его только мельком… ну, помнишь, тогда, на юбилее. Он такой манерный, томный, прилизанный, что я решила, что он… ну, сам понимаешь. — Она многозначительно ухмыльнулась.

— Гомик? — ехидно уточнил Продай. — Не-е-е, он — тот ещё ухарь., особенно по весне.

«Гномик! Точно!» — чуть не завопила Люба. Наконец-то она поняла, кого ей напомнил этот похожий на куклу чревовещателя «монумент» с круглыми щёчками, тревожно поблёскивающими глазками из-под насупленного жирного лобика.

«Конечно же, гномик! Ворчун. Садово-парковый исполин, крепко стоящий на задних ногах».

— Пап, а помнишь, у меня тогда, давно, пластилин был, ты ещё принёс тогда целую упаковку коробок? — спросила она. — Вы не выкинули?

— Прекрасно помню, — кивнул Продай. — Взял тогда по случаю… Отличный пластилин, сейчас такого уже не делают. Кто ж такое выкинет? В хозяйстве всё пригодится. В полиэтиленовых пакетах лежит, чтоб не высох.

Лариса Витальевна страдальчески закатила глаза, вроде бы в шутку.

— Он в кладовке, у меня в кабинете. А тебе зачем?

— Да так, починить кое-что.

— Если раковина потекла, так давай заменим, — оживился Продай. — Я завтра после работы заскочу, можно же и смеситель новый, и раковину, и гофротрубу новую для слива, всю систему — одним махом. Менять, так менять!

— Да нет, спасибо, пап, с раковиной всё в порядке, мне для другого, я там по мелочи хочу кое-что подправить. Пластилин, ведь, не только герметик, но и утеплитель, и сквозняков не будет, и незаметно.

Продай одобрительно кивнул.

— Ничего серьёзного, не парься, — успокоила его Люба.

__________________________

1 Это подлинное высказывание, опубликованное на официальном сайте губернатора Ульяновской области, принадлежит сопредседателю регионального штаба Общероссийского народного фронта в Ульяновской области Алексею Ситникову. Он сделал его в честь Дня флага РФ. (источник: https://ura.news/news/1052500956)

2 Апрелевский завод грампластинок — бывшее знаменитое предприятие по производству грампластинок. Находится в городе Апрелевка Московской области, закрыт в 2002 году.

66.

На задумку пластилина, всё же, не хватило, пришлось докупить ещё, зато садовый гномик получился на славу, очень похожим.

Точно следуя инструкциям из Интернета, Люба сделала отливку. Пригодился цемент, ещё летом принесённый заботливым отцом для мелкого ремонта балкона: он притащил тогда почти целый двадцати килограммовый мешок, так что теоретически можно было отлить целую армию гномиков.

Но, увы, фигурка, хоть относительно и небольшая, оказалась слишком тяжёлой.

Мило, конечно, но для акции нужно что-то полегче, это не моя весовая категория, решила Люба.

И тут её осенило: гипс! Классический вариант. «Хотите искусство из музея? Ну, так будет вам» — мстительно сощурилась она, снова удивительно похожая на отца, как в детстве.

Для уменьшения веса карикатурного «украшения лужаек» пришлось сделать фигурку полой. Дабы хмурый гномик не оставался в одиночестве, она добавила ещё одного, в другой позе, невольно скопировав мальчика-ученика той, школьной скульптурной группы, вдохновившей её на все последующие акции. Подсознательное влияние материала? Сублимация детских ассоциаций? Как знать…

Тем не менее, процесс изготовления гномиков её увлёк. Было в этом что-то успокаивающее, почти медитативное, как в прогулках или уборке.

— Похоже, у нас появилось новое хобби, — объявила она Айсе, уютно устроившейся между двумя гномиками. — Сделаю-ка я ещё пятерых: Весельчака, Скромника, Соню, Чихуна и Умника. Ворчун и Простак уже есть.

Не спеша, вечер за вечером, Люба лепила и отливала гномиков, специально оставив день для других дел.

67.

Остальным пяти она придала сходство с политиками (следуя логике серии, которую назвала «гномы Большой Игры»). Лица каждому из них она выбирала практически наобум, лишь бы подходили к позе и имени фигурки. В группу политиков местного пошиба затесался и американский президент (похожий на клоуна), и английский политик комичной внешности, чьи физиономии часто мелькали в разделе «Мир» на новостном сайте с погодой.

На каждой фигурке было указано имя гнома, его порядковый номер и название серии, которую саркастичная ваятельница, ехидно хихикая, изменила на «Вертикально Ограниченные Исполины в шоу Большая Игра».

— В нынешние времена политкорректности очень важно быть осторожным с неймингом, мой юный друг, — наставляла она Айсу, назидательно подняв указательный палец.

Как образцовый ученик, юное животное внимало и пристально следило за пальцем.

Когда гномов набирался полный комплект, они ставились в рядок на сквозняке, дабы получить день-другой «окрепнуть в строю, плечом к плечу».

Заинтригованная Айса с интересом обнюхивала шеренгу готовых фигурок, какие-то метила, потеревшись о них мордочкой, из каких-то своих кошачьих соображений.

— Одобряете эту партию, коллега? — Спрашивала ice babies своего верного соратника и соавтора, и, услышав ответное «мурмм», весело объявляла, — Пора гулять, хей-хо и всё такое. На выход!

Поле чего упаковывала их в большую сумку, бережно переложив бумажной рухлядью, получаемой в почтовый ящик в виде оффлайнового спама рекламных рассылок. А потом уносила всю компанию политических гномов куда-нибудь в скверик или иное общественное место, где расставляла их так, чтобы казалось, будто они, появившись совершенно естественно, живут тут своей гномьей жизнью, лишь на мгновение замерев под взглядом случайного наблюдателя.

По традиции, она проделывала всё это по ночам, дабы избежать ненужного внимания, да и просто потому что с детства любила ночь, когда «все неприятности спят». Может, ещё и поэтому кошки всегда казались понятны: ведь кошки ночные животные.

Сделав и установив четыре партии (для двух последних Люба изменила позы и добавила новых персонажей, хоть и пришлось заново делать для них отливочные формы), подуставшая от всей этой возни новоявленная Белоснежка решила, что с неё хватит, пора заняться другими вещами.

А самая первая фигурка-прототип стала упором для двери, по совместительству — дополнительной кошачьей когтеточкой, чья бетонная прочность гарантировала особую остроту когтям.

16

68.

Гномики простояли довольно долго, пока кто-то не обратил внимание, поняв, что это не очередной дорогостоящий уродливый подарок городу от службы благоустройства, а скульптурные карикатуры, стрит-артового художника ice babies. После появления фотографий в соцсети (рядом с каждой наблюдательный первооткрыватель поместил фото соответствующего политического деятеля для большей наглядности), гномов быстро растащили фанаты. Но новых Люба делать не стала.

Реакция на «Вертикально Ограниченных Исполинов в шоу Большая Игра» оказалась менее бурной, чем на матрасных «паразитов».

Блогер Правдо-РУБЪ то ли остался в счастливом неведении, то ли проигнорировал гномов, сочтя их слишком мелким поводом для своей еженедельной порции негодования несовершенством мира на фоне столь увлекательной ненависти к соседям по планете, континенту, стране, улице и лестничной площадке. А может, сезонное обострение пошло на убыль, да и весеннее солнышко пригревало столь ласково…

Почётный оппозиционер, послуживший музой всей серии гномов (которому доброхоты показали фотографии его комического гипсового портрета среди других ему подобных, заботливо пояснив, что же он видит), как ни странно, оказался польщён компанией политических деятелей, где оказался волей фантазии дерзкого художника. О чём он пространно высказался, радуясь возможности лишний раз напомнить о себе «широкой общественности».

Эту акцию, очевидно одумавшегося анонимного творца уличного искусства («самого народного и демократичного вида искусства, доступного каждому, что его, как избранника народа, не могло оставить равнодушным…» и так далее, и тому подобное), он, народный радетель и трибун, воспринял, как признание его заслуг на ниве отечественной, да что там, даже Большой Политики.

По крайней мере, такой вывод можно было сделать из его благодушного воркования, перемежающегося снисходительно-самодовольными смешками в том же околополитическом шоу, в котором он в прошлый раз делился своим огорчением. А, услышав сколько, в среднем, стоит в фанатской среде работа этого загадочного ice babies, крякнул и недвусмысленно высказал надежду получить в подарок свой скульптурный портрет (на что ведущий цинично ухмыльнулся: мол, держи карман шире).

«Охренеть…», кисло подумала Люба, когда посмотрела ролик в фанатском сообществе в соцсети, сочтя эту «примерную стоимость работ художника, работающего инкогнито» очередной наглой ложью, как и всё, что показывали по «тухлому зомбоящику».

Меж тем, деньги, полученные с последнего заказа, опять закончились. Пришлось снова достать томик «Бедные люди» с долларовой заначкой.

69.

Неравномерный приток денег предполагал чёткое планирование, верную расстановку приоритетов и умение ждать.

Не привыкшей к деньгам Любе труднее всего было понять, что грошовая экономия при покупке якобы дешёвых товаров обходится слишком дорого. Руководствуясь здравым смыслом, она, как и её мать, пыталась следовать правилу «лучше меньше, да лучше» и вовсю пользовалась преимуществами распродаж. Она училась справляться с чувством эйфории при единовременном получении сразу нескольких прежних зарплат, напоминая себе: ты — не кум королю, неизвестно когда будет следующий заказ.

Самыми коварными были небольшие траты на повседневные нужды, разраставшиеся до внушительных сумм. Каждый раз, глядя в чек, она недоумевала: почему так много? Ведь она купила только самое необходимое, не шикуя.

Заработать оказалось, в принципе, не трудно, а, вот, не растратить полученное за неделю — куда сложнее.

У прежней ненавистной работы было одно преимущество — платили там регулярно, пусть и очень мало, но это давало иллюзию хоть какого-то дохода при нищенском выживании. Конечно, теоретически в самом худшем случае можно было найти нечто подобное, но инопланетный агент вопил от страха быть раскрытым, антрополог параллельной реальности не считал целесообразным продолжать наблюдения за столь предсказуемым сообществом, а ice babies был сыт по горло идиотизмом (хоть и вспоминал иногда о чудо-машине со светлой грустью).

Нет, возвращаться в узилище нормальной работы в офисе Люба не собиралась.

Чем неизбежно огорчала Ларису Витальевну, считавшую, что, мол, наигрались в самостоятельность — пора бы и честь знать.

* * *

С трудом осознав, что финансово любин фриланс успешнее прежней работы, она всё равно считала его опасным заблуждением, болезненным по своей сути. И, как истинно заботливая мать, постоянно подыскивала дочери варианты «возвращения в нормальную жизнь» с предсказуемо развивающейся карьерой, со спокойной работой в офисе, с фиксированными выходными и общими праздниками, с возможностью снова стать частью благополучного большинства, живущего рутинной благопристойной жизнью, где наивысшей добродетелью считается стабильность.

Лариса Витальевна не понимала, как можно вот так добровольно запереть себя в четырёх стенах, в изоляции социального отшельничества, лишившись чувства причастности к чему-то общему, коллективному. В конце концов, это просто маргинально!

Для неё нормальным был мир социальных контактов, с его необременительной вежливостью, с рефлекторными улыбками, с круговоротом взаимных услуг.

Мир, где все приличны и благообразны, открыты к общению с умением мягко настоять на своём, с выгодными для себя как будто искренними признаниями в мелких слабостях, с тактичным игнорированием того, что может создать проблемы, с виртуозными недомолвками, с подчёркнутым вниманием фальшивого сочувствия. О пустяках говорить доверительно и серьёзно, о важном — вскользь с небрежной лёгкостью, о сплетнях — с должной живостью любопытства. Опираясь на других, добиваться своего, вместо того, чтобы в одиночку противостоять всем невзгодам, дичая, как зверь в своей норе…

Лариса Витальевна всё чаще заводила разговоры о том, что Любе надо, мол, «выбираться в люди», налаживать контакты. И наконец-то с кем-нибудь познакомиться, и, возможно, создать серьёзные отношения, над которыми можно работать, укрепляя их год от года, строя свою семью, как все «нормальные социально-ориентированные люди».

— Ты добровольно исключила себя из жизни! У тебя даже телевизора нет! — приводила она последний аргумент, бесспорно доказывающий крайнюю степень одичания.

Но её мятежное дитя, вместо того, чтобы устыдиться и одуматься, лишь отмахивалось:

— Вот уж без зомбоящика я точно проживу, мам. Мне хватает шума и от соседей.

И это Лариса Витальевна тоже считала нездоровым отклонением: ведь все же смотрят, всем нравится. Ну не сидеть же в гробовой тишине, давая шанс неприятным мыслям разрастись до беспокойства, паники, терзаний и прочих идей. И, ведь, словцом перекинуться её нелюдимой дочери не с кем…

Лариса Витальевна пыталась говорить об этом с мужем, но, как всегда, ничего не получилось. Продай, всецело поглощённый своей переставшей хромать карьерой и обожаемой дачей, казалось, отгородился от неё стеной непробиваемого оптимизма.

На все попытки поделиться с ним тревогами о будущем дочери и вообще о том, что она считала важным, он, вместо привычного раздражения или ехидной отстранённости прежних лет, стал подчёркнуто участлив, внимательно её выслушивал, сочувственно кивал, а потом как-то ловко переводил разговор на то, что, все мы, мол, не молодеем, что силы, де, уже не те, что она о себе совсем не думает, не бережёт себя, и что давно пора уже купить ей новую шубу или съездить на курорт… И Лариса Витальевна в такие моменты действительно чувствовала себя усталой, нуждающейся в заботе, да и мысль о новой шубе или курорте казалась заманчивой. Но, тем не менее, такое поведение изменившегося супруга она считала пассивной агрессией и привычно расстраивалась.

При любой возможности снова и снова, с завидным упорством капли, точащей камень, Лариса Витальевна заводила унылые разговоры с дочерью о пагубности одиночества, приводя примеры из своего ближайшего окружения. Люба, которой обрыдли разговоры о чьих-то детях, в ответ лишь пожимала плечами — спорить с матерью было слишком утомительно, да и бесполезно.

Она искренне не понимала: что плохого в одиночестве? Ей нравилось жить в своём ритме, в тишине, без необходимости объяснять свои поступки и решения. Она не боялась остаться один на один со своими мыслями и умела воспринимать себя такой, как есть. Общества Айсы ей было вполне достаточно.

Как донести это до сознания матери она не знала. Но всякий раз чувствовала себя немного виноватой в том, что не оправдывает ожиданий. Впрочем, она давно привыкла к этому фоновому чувству вины и не тяготилась им.

70.

Время от времени какой-нибудь заказчик из торговцев предлагал Любе оплатить всю работу, или хотя бы её часть, своим товаром. Она обычно отказывалась, настаивая на деньгах.

Но не в этот раз. Делая сайт для магазина оптики Zенки.ру, она дрогнула, соблазнившись очками, потрясшими её воображение футуристичным дизайном.

Дивные очки и покупка нового ноутбука съели весь заработок этого заказа и почти весь остаток предыдущего, а прогноз относительно следующего оказался неоправданно оптимистичным: потенциальный заказчик, трусливо-бережливый во всём, что касалось его с трудом выживающего бизнеса, но не привыкший ограничивать себя в личных расходах, после месячных раздумий, решил «с сайтом пока помешкать» и улетел отдыхать на Гоа.

Ничего более-менее существенного в плане заработка на ближайшее время пока не наблюдалось. На повестке дня остро встал вопрос поиска нового заказа. А пока был объявлен режим жёсткой экономии: Айсе придётся обойтись без лакомств, удовольствовавшись только привычным кормом, ice babies подождёт с покупкой материалов для «акций» до лучших времён, а сама Люба переходит на одноразовое питание (в основном тем, что завалялось в кухонном шкафу и холодильнике, благо стараниями родителей варенья там — завались, так что экономия будет сладкой).

— Мне нужен какой-то прорыв — мрачно размышляла Люба, глядя в ночь с горестной гримасой разбитого полководца.

За окном где-то вдалеке гулко бухал салют, и кто-то надсадно всё орал и орал «ура» голосом, полным безысходности, словно отбывал повинность.

Когда всё стихло, из-под дивана вылезла взъерошенная Айса, как всегда после позорного отступления перед необоримым ужасом грозы или салюта. Недовольно щурясь и дёргая хвостом, она деловито потрусила на кухню к миске.

— Что, демон, не любишь фейерверков1? — ехидно спросила её Люба.

Айса гордо удалилась, подчёркнуто проигнорировав бестактное замечание.

И тут у соседей грянула вечеринка, как с цепи сорвавшись. Айса снова метнулась под диван, дожёвывая что-то на ходу.

— Сволочи, — устало констатировала Люба.

«All we need is love…» надрывались за стеной The Beatles, безуспешно соперничая с радостным гвалтом и чьим-то визгливым хохотом.

— All we need is кто-то, кто приносил бы нам заказы… — вздохнула Люба. — Нам нужен агент… — добавила она, покосившись на тумбу в прихожей с огромным номером 007 во весь фасад (один из неожиданных подарков нового Продая). Шпионская тумба была увенчана кошачьей лежанкой — там располагался стратегически важный наблюдательный пост, откуда бдительное животное могло контролировать всю территорию.

Поняв, что враг, всё же, не вторгся, Айса снова отправилась на кухню подкрепить силы, пообвыкнувшись с шумом соседского всенародного веселья.

А Люба, стараясь забыть о томике «Бедные люди» с заначкой на совсем уж чёрный день, продолжила унылые раздумья.

Конечно, можно было пойти к родителям (тем более, что они её зазывали в гости, да вообще всегда ей рады), но, представив, как мать опять заведёт шарманку про «нормальную работу» и будет пытаться сговорить её на свидание с каким-нибудь чьим-то сыном, а отец начнёт шутить об этом, она отказалась, сославшись на «срочный заказ», и осталась дома. Тем более, что ничего праздничного в её настроении не было.

«Лучше схожу в гости к дедушке с бабушкой, когда они вернутся из санатория. Они, по крайней мере, не полезут с бестактными разговорами… Ну, дедушка-то — уж точно!», решила она.

Ей нравились долгие разговоры с дедушкой. Продай-старший любил вспоминать о своей службе, о тех местах, где побывал, о тех событиях, очевидцем которых он оказался волею судеб. А повидал он немало. В отличие от рассуждений Всеслава Леонидовича, в пору его околополитических сетевых увлечений, Продай-старший рассказывал только о том, что видел и знал сам, не доверяя интернетовским толкователям истин.

Избавившись от обременительной заботы о даче, он стал читать ещё больше. Особенно его привлекали история и философия, о чём он тоже любил поговорить. И выводы, которые он делал, удивительным образом напоминали Любе рассуждения Быдловайского о невыносимой важности смешного…

Подивившись тому, что снова вспомнила об этих странных компаньонах, Люба отправилась спать, решив, что утро вечера мудреней, да и всё как-нибудь образуется.

По странному совпадению в первый же день новой рабочей недели ей позвонил Быдловайский.

Удостоверившись, что попал туда, куда надо, и что она готова заняться визуальным образом «молодого динамично развивающегося бизнеса», он предложил ей встретиться и обсудить детали. Встретиться решили там же, где и в прошлый раз, что показалось ей хорошим знаком.

_______________________________

1 Древние китайцы и японцы считали, что демоны, призраки, духи и т. д. очень боятся резких громких звуков. Именно с этой целью во время всех важных событий и праздников запускались фейерверки и устраивались салюты.

71.

В означенный день Люба начала собираться загодя, боясь опоздать.

Вспомнив все наставления Ларисы Витальевны о важности имиджа, она нарядилась в костюм Любарби и даже старательно накрасилась, дабы дать понять, что вовсе и не бедствует, боле того — произвести впечатление успешного фрилансера, энергично справляющегося с любой поставленной задачей.

Изо всех сил стараясь не бежать, она всё равно пришла намного раньше и завернула на боковую улочку, чтобы не изнывать от ожидания, сидя за столиком. Прогулка, вопреки ожиданиям, только усилила нервозность. К тому же начал собираться дождь.

Они подошли ко входу в кафе «Bublikov.net» одновременно. И пока они здоровались, устраивались за столиком (тем же, что и в прошлый раз, «ещё один хороший знак», подумала Люба), пили кофе, обменивались дежурными фразами о погоде, Любе вся её нервозность показалась нелепой, все проблемы надуманными, страхи пустыми, а морок сиплой нищеты поспешно удалился, шамкая беззубым ртом. Она расслабилась, почувствовала себя уютно и уже не ощущала тисков парадно-делового прикида Любарби.

При встрече Быдловайский удивился, увидев вместо ожидаемого взъерошенного существа эффектную блондинку, словно выпрыгнувшую из кино про мир корпораций.

«Бедняжка, — с жалостливой симпатией думал он, приветливо улыбаясь. — Такая красивая девочка, но сексапила ноль, никакого кокетства, совсем не хочет понравиться как женщина… Образованная, неглупая и не скрывает этого… Тяжело её придётся».

Он стал говорить о заказе и поймал себя на том, что рассказывает больше, чем собирался.

«Потрясающее умение слушать, — снова удивился он, — из неё получился бы идеальный психотерапевт… Или следователь», он подавил ухмылку.

— А эту сеть магазинов открывает тоже Гена? — спросила Люба.

— Нет, это другой заказчик, — ответил Быдловайский. — Не такой продвинутый, без особого полёта фантазии, без Гениной изюминки, но тоже по-своему приятный человек. Конечно, он более осторожен… Даже консервативен… — это он добавил неожиданно для себя.

— Ясно, — кивнула Люба и тут же в своей прямой манере взяла с места в карьер. — Когда дедлайн? Я работаю быстро, но мне придётся уплотнить график, — она ловко, как ей показалось, ввернула фразу из какого-то фильма про Большой Бизнес.

Быдловайский с умилением улыбнулся, тронутый её наивной простотой:

— На общую концепцию неделя, максимум полторы, сроки поджимают, как обычно «нужно было ещё вчера».

— Ну, пойдёт, — серьёзно кивнула Люба.

Неделя? Да она за пару-тройку суток всё выхлестнет, если не терять времени на сон и прочую ерунду.

— Итак, вкратце о сети магазинов стройматериалов «Самострой» я вам рассказал… — начал Быдловайский.

— Самострой… — задумчиво повторила Люба, глядя на него плоскими ничего не выражающими глазами.

— Ну да, — согласился Быдловайский. — Название безликое, никакое. Но поверьте, первоначальный вариант был и того хуже. Проблема в том, что образа нет, ассоциативный ряд крайне скуден, зацепиться не за что. Ну не на созвучии же с Домостроем играть… Какой-то оригинальной идеи, которая стала бы конкурентным преимуществом, там тоже нет, всё как у всех, и это ещё одна проблема. Проблем там вообще хватает, как всегда при создании чего-то без какой-то самоидентичности. Короче, проблема на проблеме…

— Проблема? Забей! — перебив его, выпалила Люба.

Быдловайский оторопело вытаращил глаза, захлебнувшись на полуслове.

— Представьте, — увлечённо продолжала Люба, обращаясь, почему-то, к узлу его галстука. — Проблема — гвоздь, доска — жизнь, из неё торчат недобитые проблемы, а на молотке, который поможет справиться с ними, название «Самострой»… Ну, то есть, «Самострой» и есть молоток: ручка, там, и всё остальное… Слово-молоток. Каждый может забить проблему, и все дела! — она глянула на стол, а потом в лицо Быдловайскому. — Можно устроить что-то типа общественной акции: давать людям забивать гвозди, как символы их проблем. Очень духоподъемно получится, как мне кажется.

— Не общественную, а рекламную, — поправил оживившийся Быдловайский. — И рекламные девушки в касках и комбинезончиках с крупным лого, под ярким баннером с этим слоганом…

— Ярко-жёлтым баннером, — подхватила Люба. — С молотками, которые и есть лого «Самострой»…

— С большими молотками, — многозначительно уточнил Быдловайский бархатным голосом.

— … Открытый жёлтый с чёрным — очень яркое сочетание, — добавила Люба.

— Отлично, — он довольно глянул на Любу: чутьё не подвело, странная взъерошенная художница (сегодня из какого-то своего каприза решившая косплеить куклу Барби) не подвела.

— «Проблемы? Забей!» — шутка, конечно, казарменная, — попыталась извиниться Люба, только теперь поняв, что это скорее из репертуара ice babies, не свойственное серьёзному профессионалу сайтостроения и брендинга. — Но запомнится же…

— В казармах говорят «рекламная шутка», — мягко улыбнулся Быдловайский и добавил уже серьёзно — Если сделать на уровне, то да, запомнится. Вполне может стать неплохим общим стилистическим решением.

— Вот-вот, — кивнула Люба. — Эти жёлтые комбезы и для продавцов тоже. Всегда надо искать продавца, а тут не бэджик слепенький, тут сразу заметно.

Как частому посетителю подобных магазинов, ей было, что сказать по этому поводу.

— Трюк с гвоздями и молотками можно было бы вообще сделать постоянным аттракционом, типа: день не задался? Иди к нам — и молоток тебе в руки, снимай стресс. Иногда это необходимо… — она вспомнила свою боксёрскую грушу и, потупившись, умолкла.

— Хм… Точка психологической разгрузки, как метод вовлечения потребителя? Забавно, — он ободряюще кивнул. — С вами приятно сотрудничать, — похвалили он.

Люба смутилась:

— Спасибо, — она почувствовала, что краснеет. — Мне тоже нравится работать с вами. — И внезапно решившись, спросила, — а, может, вы будете моим заказчиком? Ну, типа, агентом-представителем заказчика. Так же проще.

— Ну-у-у… — протянул Быдловайский, что-то быстро обдумывая, и согласился. — Почему бы и нет. Но вам надо будет чётко отразить идею: концепция, решение, детали, варианты лого и знака и т. д. визуальное решение фирменного стиль. Техзадание я вам скину на почту. Маркетинговое обоснование напишу сам.

Обсуждение финансовой стороны заказа прошло куда легче, чем в прошлый раз.

«Вот, говорю о деньгах и не блею. Насобачилась уже! Профи!» — похвалила себя Люба и уточнила, что оплата только деньгами. Чем несказанно удивила Быдловайского.

— А что, до сих пор предлагают бартером? — с притворным ужасом весело спросил он.

— Бывает, — умудрено вздохнула опытная сайтостроительница. — Со мной за сайт магазина «Сами Гонщики» пытались расплатиться самогонным аппаратом: мол, если вам не пригодится, так для папеньки вашего будет отличный подарок. С трудом отбоярилась… — и, увидев неподдельное замешательство собеседника, пояснила; они самогонными аппаратами торгуют и всяким таким, типа, для крафтового пива тоже.

— Потрясающе, — иронично воскликнул Быдловайский и деловито уточнил: кто автор названия?

— Не знаю, — пожала плечами Люба, — но название у них запоминающееся.

— Хорошее название, — согласился Быдловайский, — знают свою целевую аудиторию и не боятся быть смешными.

— А Гена ничего нового не начинает? — осторожно прощупала почву Люба.

— Увы, увы… — вздохнул Быдловайский. — Гена уехал назад, в свой райский уголок. Причуды богатого человека… Знаете, природа, простая жизнь, припасть к земле, как Антей, чтобы набраться сил и снова воспарить… Это мы, пчёлки, жужжим и крутимся, как можем, — он мило улыбнулся. — Но, надеюсь, с «Самостроем» получится тоже недурственно.

И действительно получилось. Результатом сотрудничества остались довольны и Быдловайский, и Люба, и заказчик.

17

72.

После утверждения общей концепции началась разработка деталей фирменного стиля. Заказ потихоньку разрастался, как на дрожжах. По рекомендации Быдловайского, взявшего на себя всю бумажную волокиту, общий объём работ был разбит на мелкие части.

— Так заказчику легче расстаться с деньгами, — вроде бы пошутил Быдловайский, объясняя Любе после подписания очередного акта сдачи-приёмки работ одного из многих промежуточных этапов.

«Хитро… Надо учесть на будущее», — отметила про себя расчётливая сайтостроительница. Она уже многому научилась у Быдловайского, даже завела специальный блокнот для тезисов, озаглавив его «правила игры бизнес-соо», как некий журнал наблюдений антрополога параллельной реальности.

Она привыкла к частым встречам с Быдловайским, уже не наряжалась в Любарби, держалась менее формально и не притворялась киношным персонажем.

Затянувшийся заказ стал для неё уютной рутиной, давшей возможность слегка расслабиться.

«Хорошо бы потом ещё что-то в этом роде» думала она. «Главное — не облажаться.» В своей работе она была уверена, но бюрократическая фанаберия с бумажной лавиной всех этих актов, заявок, приложений и прочих мелких документов, которыми заказ обрастал, как камень мхом, вызывала у неё оторопь. Вот тут мелкие ошибки были неизбежны. Но внимательный Быдловайский не ленился перепроверять всё дважды.

73.

В тот день он позвонил ближе к вечеру.

— Итак, всё готово. Налоги и прочие выплаты этого этапа оформлены, но есть одно «но»: нужна ваша подпись на нескольких документах. В прошлый раз вы, видимо, пропустили кое-где на втором и третьем экземплярах, — с мягким укором сказал он.

«Дура!» — обругала себя Люба. «Так налажать из-за спешки!».

— Причём, время не терпит, — продолжал Быдловайский. — Хорошо бы подписать сегодня или, в крайнем случае, завтра с утра: в одиннадцать у меня встреча с заказчиком.

У Любы утро начиналось где-то около полудня.

— Может, пересечёмся сегодня? — настойчиво спросил Быдловайский. — Куда вы можете подойти? Я подъеду, бумаги у меня с собой.

Подойти… вот с этим была проблема.

* * *

Накануне Люба упала с велосипеда, засмотревшись на то, как какой-то импозантный господин вышагивал по газону, держа в руках двух гипсовых гномов. Он шёл прямо по траве, сияя начищенными ботинками, и прижимал грязноватых уродцев к своему безупречному пиджаку, всецело поглощённый хищной радостью собственника, получившего то, что хотел.

«Но это же мои гномики!» — потрясённая этой мыслью, создательница похищаемых объектов уличного искусства потеряла управление и позорно грохнулась вместе с велосипедом, как не падала с детства.

— Доездилась, — злорадно буркнул какой-то прохожий, отпихнув ногой её сумку, мешавшую ему пройти.

— Козёл! — обругала его пожилая женщина, поднимая Любину сумку и пакет кошачьего корма, выпавший от пинка.

— Вот есть же такие козлы! — уже громче рявкнула женщина в спину прохожему.

Тот прикинулся глухим и ускорил шаг.

Тем временем похититель гномов юркнул в припаркованный рядом автомобиль и уехал, а сердобольная женщина помогла Любе подняться, что-то сочувственно причитая и охая.

Оценив ущерб, жертва собственного ротозейства поняла, что велосипед, к счастью, не пострадал (это она проверила в первую очередь), сумка и пакет с кормом — тоже. Ноге досталось больше. По разодранной штанине джинсов расплывалось кровавое пятно.

Она попробовала опереться на эту ногу. Вроде бы получилось.

В голове плескалась тупая боль, расходясь волнами от здоровенной шишки. Как она ударилась головой, Люба не помнила.

— Вам обязательно надо в травмпункт, деточка, — решительно заявила добрая женщина, внимательно вглядываясь Любе в лицо. — Голова не кружится? Вы так побледнели… Идти можете? Или скорую вызвать?

— Я в порядке, — отважно промямлила Люба. — Я дойду.

Сама мысль о том, что придётся ждать скорую, а потом отвечать на бесконечные вопросы и, вероятно, бросить тут свой замечательный велик, придала ей сил.

— Травмпункт тут рядом, я вам помогу, конечно. Но вы точно сможете дойти?

— Точно, — пообещала Люба, надеясь на лучшее.

Опираясь на велосипед, она кое-как доковыляла до травмпункта. Добрая женщина поддерживала её под локоть и всё говорила о том, что, мол, ну надо же, как не повезло упасть… Что бывают такие травматичные дни, чего уж… А она как увидела пакет с кормом, так сердце у неё прямо ёкнуло… Она потому и бросилась на помощь такой же кошатнице, как она сама… И ещё что-то о своих кошках и о том, что они, женщины, должны помогать друг другу…

Люба почти ничего не понимала, только машинально кивала тяжёлой гулкой головой и периодически вяло улыбалась. Всё происходящее она воспринимала, словно видео с помехами. Если бы перед глазами возникла красная светящаяся надпись «сбой системы», она бы не удивилась.

В травмпункте выяснилось, что всё не так уж плохо: переломов нет, сотрясения мозга — тоже. Только рассечённое колено (всего пара швов) и шок от падения.

Пока она дожидалась в очереди, пока получала медпомощь, Люба пришла в себя. С негнущейся от повязки ногой, она дохромала до дома, снова опираясь на велосипед, из последних сил вскарабкалась на свой четвёртый этаж, впервые пожалев, что дом без лифта.

Так что в ближайшие день-два (пока не подживёт колено) прогулки были невозможны. Конечно, можно было бы встретиться где-то совсем рядом: например, до кофейни в соседнем доме она бы доковыляла, но лестницу ей было не одолеть.

«Ну ладно, не съест же он меня… К тому же это — мой косяк». Понимая, что иного выхода нет, она отважилась:

— Э-э-э… Ну раз уж вам всё равно куда подъехать, то, может, вы заедете ко мне домой? Так будет проще.

— Хорошо… — удивлённо согласился Быдловайский. — Почему бы и нет… Диктуйте адрес.

Он подъехал довольно скоро и, заметив, как она хромает, вопросительно поднял брови.

— Попала в аварию на велике, — деревянным голосом объяснила Люба, не вдаваясь в детали.

Он вежливо посочувствовал.

— Чаю? — предложила Люба, прибегнув к спасительному ритуалу гостеприимства, дабы побороть дискомфорт от вторжения чужака на её территорию.

Быдловайский неуверенно предложить помочь, Люба вежливо отказалась. Пока она возилась на кухне, он незаметно быстро огляделся.

«Видимо, тут есть животное, если эта покрытая шерстью уродливая штука на кичёвой тумбочке в прихожей — собачья лежанка… Нет, не собачья — слишком высоко… Кошка? Но кошками, вроде, не пахнет…». Как многие люди, выросшие в семье заядлых собачников, Быдловайский считал кошек злобными вонючими тварями, вроде скунсов. Однако кошки нигде не было видно.

Пахло чем-то неуловимо приятным. В квартире было свежо и прохладно, вопреки пыльной духоте тёплого дня.

Он заметил и боксёрскую грушу в прихожей (брутальный бой-френд?), и обилие книг, не уместившихся на полках стеллажа во всю стену чистенькой комнаты со старой опрятной мебелью, выцветшими шторами и гигантским фикусом в углу, рядом с подоконником, где среди горшков с какими-то растениями была ещё одна небольшая кошачья лежанка.

Комната производила странное впечатление отсутствием телевизора и буфетом, в котором вместо ожидаемого парадного сервиза теснились книги и какие-то коробки. Большие напольные часы (в углу) не шли, подчёркивая своим молчанием мягкую тишину. Нигде не было ни безделушек, ни вазочек, и это привносило некую нотку скупой казарменности, но в целом комната казалась удивительно уютной.

«Как в гостях у бабушки», умилился Быдловайский.

Современный ноутбук на голом столе («Где скатерть? Должна же быть кружевная скатерть!» — подумал Быдловайский) казался тут таким же случайным гостем, как и боксёрская груша в прихожей рядом с навороченным велосипедом.

«Квартиру, очевидно, снимает сразу с мебелью» — решил Быдловайский.

Пока Люба накрывала к чаю, он достал бумаги для подписи.

Люба, с удовлетворением ребёнка, устроившего чаепитие для куклы, робота и плюшевого медведя, окинула взглядом стол — бабушка бы ею гордилась.

«А вот и парадный сервиз!», снова умилился Быдловайский.

Прервав любины извинения за небрежность с документами, он пожал плечами: «Бывает, дело житейское». Он давно не чувствовал себя так, словно в начале каникул, и впереди ещё столько замечательного…

Они пили чай, привычно обсуждая текущий заказ, с удовольствием отвлекаясь на посторонние темы.

И тут он заметил гномика на полу у двери. Гномик? Он уже это видел, причём недавно. Было что-то такое… Точно! Околополитическая шумиха, связанная со стрит-арт объектами анонимного художника, недавно ставшего довольно известным.

— Милый гномик, — заметил Быдловайский, кивнув в сторону двери. — Вы позволите?

Он встал и подошёл к Ворчуну.

— О, тяжёлый, — он поднял насупленного садово-паркового исполина, чтобы лучше его рассмотреть.

— Да, это действительно тот самый, как я и думал, — радостно улыбнулся Быдловайский. — Вот и клеймо. Пресловутый ice babies… О нём много говорят в последнее время, в том числе много чуши, как обычно. Но художник интересный, да и стрит-арт давно в мейнстриме, своя ниша арт-рынка. Есть самобытные художники, не Бэнкси1 единым, как говорится…

Он продолжал рассматривать гнома, и казалось, говорил сам с собой.

— У моего приятеля есть пара работ ice babies, освежающе дорогих работ. Он просто фанатеет по этому ice babies… Почему-то принято считать, что это он, а не она или они, хотя о художнике никто ничего не знает. Разумно с его стороны — пытаться позиционировать себя, как секретный бренд. Стратегия давно известная, работает прекрасно — вон, тот же Бэнкси1 ею успешно пользуется… Да и не только он, — Быдловайский чему-то мечтательно улыбнулся, не глядя на Любу.

А та слушала его в полном смятении и от того, что он заметил её гнома, о котором она давно забыла, привыкнув к Ворчуну, как фикусу или груше. И от того, что Быдловайский говорил о ней, как о художнике (настоящем художнике, чьи работы не просто коллекционируют, а даже покупают «освежающе дорого»), о художнике, имеющем свою стратегию. И от сравнения с Бэнкси, хоть именно Бэнкси ей и не больно-то нравился, не то что Lavalet2 или Michael Pederson3, но всё же…

Смятение сменилось паникой, и, как всегда в такие минуты, Люба начала мучительно краснеть, захлёбываясь воздухом.

А Быдловайский продолжал, теперь уже придирчиво изучая её клеймо на толстой ягодице Ворчуна.

— Интересно, с кем он сотрудничает? — он еле слышно вздохнул. — Я бы хотел с ним поработать… Он же из местных, арт-тусовка — тесный мирок. Если вы знакомы с ice babies, я был бы весьма и весьма признателен вам, если бы вы могли порекомендовать меня и… Хм. Вообще-то это должен быть гипс, а не… Судя по всему, это же прототип… — он осторожно перевернул гнома и осмотрел со всех сторон. — Вот и швы не зачищены, но клеймо есть… И стоит тут запросто… Это, что, ваш? — спросил Быдловайский, удивлённый своей внезапной догадкой. — Это вы — ice babies?

Он аккуратно поставил увесистого гнома на пол и в упор посмотрел на пунцовую испуганную Любу.

— Это вы? Я не ошибся?

— Э-э-э… Нет! — пискнула Люба и тут же поправилась. — То есть, да.

— Так значит, это — вы… Вот так сюрприз, — усмехнулся Быдловайский. — А все эти бредни про мальчика-аутиста — полная чушь, как я и думал. О вас много насочиняли, знаете?

Он изучающе смотрел на неё, как на редкий музейный экспонат.

— Ну, типа того… — промямлила Люба, чувствуя, что провалилась и как анонимный художник ice babies, и как инопланетный агент, и как антрополог под ненадёжным прикрытием, но прежде всего — как успешный профессионал сайтостроения и брендинга.

— Но это же так, несерьёзно, — она попыталась оправдаться, презирая и ненавидя себя за то, как жалко это прозвучало.

— Ещё как серьёзно… — задумчиво сказал Быдловайский. — Это может быть о-о-очень серьёзно…

Он вкрадчиво спросил:

— У вас есть агент?

— Э-э-э… Нет… — затравленно скрипнула Люба.

— Теперь есть, — доверительно сказал Быдловайский ласковым голосом.

— Вы? — уточнила Люба, глупо улыбнувшись.

— Я, — согласился Быдловайский, весело поблёскивая глазами. — Кстати, а почему множественное число?

— В смысле? — не поняла Люба, всё ещё щеголяя глупой улыбкой пластмассового пупса. Её лицо словно онемело, и, казалось, судорога нелепого оскала радости никогда уже не пройдёт.

— «Ice babies» — это же множественное число, но сначала, вроде, было «ice baby», или я путаю?

— Ну… — начала Люба, наконец-то совладав с лицом. Избавиться от улыбки было немалым облегчением. — … это долгая история… — и покосилась на кошачью мордочку, выглядывающую из-за двери.

Знакомиться с новым человеком Айса не спешила. Она предусмотрительно спряталась, а когда поняла, что чужак обосновался в её комнате с деревом, любопытство взяло верх. Осторожное животное, подкравшись к двери, из прихожей опасливо рассматривало нежеланного гостя (а для неё все гости были нежеланными) сначала одним глазом, постепенно привыкая к новому зрелищу. Убедившись, что чужой человек условно неопасен, Айса выглянула в дверной проём и уже изучала его обоими глазами.

Словно почувствовав её взгляд, Быдловайский скосил глаза на кошку. «Всё же кошка есть, не ошибся», удовлетворённо отметил он и удивился тому, как они похожи — кошка и Люба, странным каким-то почти скорбным выражением абсолютного внимания и настороженным взглядом.

Поняв, что её заметили, Айса тут же поспешно ретировалась.

— Впрочем, не важно, — сказала Люба, поняв, что чуть не выставила себя полной дурой: кошка в качестве соавтора? Это уже чересчур даже для Быдловайского. — Ice babies — это я.

Сказать такое оказалось не так уж и сложно, но на мгновение она почувствовала себя пугающе беззащитной, лишившись привычной анонимности.

— Ладно, — кивнул Быдловайский. — То есть проблем с соавторством не будет?

— Никаких, — уверила его Люба, удивляясь, как ей удаётся сохранять серьёзный вид. — Ice babies — это ко мне, — снова сказала она, теперь уже совершенно спокойно. — Но я могу остаться… Ну… В тени, как конкретная личность? — уточнила Люба, решив, что если расставлять точки, то над всеми буквами.

— Вы об анонимности? Разумеется. Мы будем продвигать ваше творчество, как продукцию секретного бренда, — Быдловайский говорил мягко, очень внятно, словно с ребёнком. — Впрочем, вы сами пытаетесь с этим справляться, на любительском уровне, интуитивно, но стараетесь.

— А что это такое, секретный бренд, если точно? — осторожно спросила Люба, не совсем понимая, с чем она пытается интуитивно справляться.

— Секретный бренд? Это любая компания, которая не рекламирует и не демонстрирует свой продукт общепринятыми методами. Продукт же, как правило, считается предметом некоей особой роскоши, предназначенным для эксклюзивной клиентуры. Но если просто и коротко, то это что-то вроде Бэнкси.

— Бэнкси? Ну-у-у… — она тщетно старалась не показать всю мощь разочарования. — Что, типа, всё только по трафарету и крысы?

— Боже мой, да нет, конечно! — отмахнулся Быдловайский. — Кому нужен очередной клон Бэнкси? Никто не вправе навязывать вам технику или тематику, вы же творец! Творчество — это ваша прерогатива, и только ваша.

Люба заметно расслабилась.

— Я говорю о маркетинговом приёме тайны, приобщении потребителя к кругу посвящённых, о притягательности образа анонимного творца, которого каждый волен представлять таким, каким захочет. Не нужно душить их мечту конкретикой банальной биографии «родился-учился-женился», унылых будней им и так хватает.

— Хорошо, — согласилась Люба. — Это будет удобно всем.

Она поправила свою чашку с блюдцем, выровняв ручку параллельно краю стола и, собравшись с духом, выложила все карты на стол.

— У меня же обычная жизнь, скучная профессия и всё такое. Я — программист, если что, — пояснила она виноватым тоном. — И огласка маме тоже может навредить: она, типа, чиновник… В отделе озеленения… Да и папе — он работает, типа, в органах… Пищеварения, — подавившись нервным смешком, она тут же добавила, — извините.

Быдловайский оценил шутку, весело хохотнув.

— Я привыкла шифроваться, — в припадке неожиданной откровенности призналась Люба. — С детства. И мой соавтор тоже… за осторожность, — добавила она с отчаянно глуповатым смешком, старательно не глядя в сторону Айсы.

— Охотно верю, — кивнул Быдловайский, теперь ему многое было понятно. — К тому же ваши заказчики могут это неправильно понять. Они же, как я понял, простые торговцы, их может отпугнуть ожидание непомерно высокой цены. Для них идеальный вариант — девочка-дизайнер, которая сделает им сайт за долю малую. А тут — скандально известный художник. Опять же, зачем повышать им капитализацию их бренда, если он у них вообще есть, вашим именем. Сайты —отдельно, ice babies — отдельно. Впрочем, вам вряд ли будут нужны такие заказы… Разве что в качестве развлечения.

Нелепость абсурдной ситуации, в которую она ещё так до конца и не поверила, накрыла Любу бесшабашным весельем.

— Кстати, почему именно политические гномы? — неожиданно спросил Быдловайский. — Пиар на знаменитостях? Беспроигрышный вариант, конечно. Но политики? Есть же знаменитости и поярче.

— Да никакой это не пиар, — поморщилась Люба. — Просто они меня достали. Все. Они же ничего не производят… Ну, кроме СО2 и неприятного впечатления. Только пыжатся, исполины мелкого масштаба.

Быдловайский слушал с доброжелательным интересом.

— Я сделала одного такого… Исполина, — она кивнула в сторону Ворчуна. — А остальные уже вдогонку. Увлеклась гипсовым литьём. Гипс — приятный материал, да и лёгкий к тому же.

— Вы можете сделать ещё с другими лицами, как отдельную серию?

— Без проблем.

— А совсем маленьких, сантиметров пять-семь высотой, с разными лицами и позами?

— Да. Но зачем? — удивилась Люба. — Не конфеты же из них делать. Хоть они и корчат сладкое личико на своих предвыборных плакатах.

Быдловайский с трудом задавил ухмылку при упоминании «сладкого личика».

— А почему бы и не конфеты? Вот и конкретный продукт. Конфеты с начинкой в зависимости от желания заказчика, — было непонятно шутит он или нет.

— Да ну-у… — недоверчиво протянула Люба. — Кто же такое купит? И кто согласится быть конфетой? Главное, зачем? Чтобы ему откусили голову?

— На всякий продукт есть свой потребитель, побудительные мотивы могут быть любыми: от мелкой мести, до личного тщеславия. Ну и ради шутки, конечно. Если всё сделать правильно, то это мы будем в шоколаде, а они — из шоколада. — Быдловайский уже веселился вовсю.

Люба настороженно смотрела на него, не понимая уже вообще ничего.

— Вы не представляете, какой только бред сейчас не продаётся. В любом ценовом сегменте, — заверил её Быдловайский. — На этом фоне шоколадные конфеты-гномы с узнаваемыми лицами политической элиты — это островок разумности какой-то, — он ехидно хихикнул. — И потом, не нравится тебе политик или линия его партии — не ешь, а для подарка хорошо.

— Ну да, — неохотно согласилась Люба. — Многие вещи, ведь, только для подарков, для остального они не имеют смысла… Опять же, если персоналия бесит, то откуси ему голову, и делов-то. Не глотай обиду, лучше съешь обидчика! — было видно, что эта мысль ей понравилась.

— О, а вот это — уже совсем другой продукт, — оживился Быдловайский, — попроще, что-то в квазинародном ключе…

— Пряник! — предложила Люба с хитрым лицом заговорщика. — В виде сутулого громилы, как злодея вообще.

— Но не слишком антропоморфный, — уточнил Быдловайский. — Пряничный человечек, смешной, но не трогательный.

— Чтобы не было отсыла к каннибализму, — понимающе кивнула Люба.

— Мы отлично сработались, — довольный Быдловайский улыбался вовсю. — Думаю, это начало прекрасной дружбы4, — что-то процитировал он.

Они церемонно чокнулись чайными чашками и засмеялись.

______________________________

1Бэнкси (англ. Banksy) псевдоним анонимного английского андерграундного художника стрит-арта. Настоящее имя и происхождение Бэнкси не известны, вокруг его биографии в обществе ведётся много споров. Получил международное признание благодаря своему отличительному стилю сатирического уличного искусства и граффити, выполненных с использованием техники трафаретной печати. Часто в его работах изображены крысы.

2 Lavalet — молодой и талантливый французский уличный художник. Живет и работает в городе Гренобль. Произведения Lavalet — это смесь графики и постеров.

3 Michael Pederson, также известный как Miguel Marquez Outside, австралийский уличный художник, создает небольшие, но красивые инсталляции, вдохновленные тем, что он находит на улице, и использует это как художественную галерею. Живёт и работает в Сиднее.

4 «Луи, мне кажется, что это — начало прекрасной дружбы» («Louis, I think this is the beginning of a beautiful friendship») — это финальная фраза фильма «Касабланка» (США, 1942 г.). Её произносит герой Хамфри Богарта. Это одна из самых известных цитат из фильма, ставшего культовым. Популярность фильма столь велика, что его часто называют среди самых лучших фильмов в истории Голливуда.

18

74.

Но гнома заметил не только Быдловайский.

На следующий день, Продай, навещая дочь, споткнулся о садового исполина, покинувшего свой унылый пост у двери и стоявшего там, где его оставил агент Быдловайский.

Негромко ругнувшись, Продай глянул под ноги. Гномик? Глумливая рожа мелкого уродца показалась ему знакомой. Присмотревшись, он не поверил глазам — не может быть!

Кряхтя от натуги («Надо начать ходить в спортзал!», привычно упрекнул себя Продай), он поднял неприятно тяжёлую фигурку. Да, сходство несомненное: этот тот политик, одно упоминание о котором в своё время доводило Продая до бешенства (как и упоминание многих других собратьев по политическому Олимпу господина, столь похожего на это украшение лужаек).

Меньше всего Всеслав Леонидович ожидал увидеть такое дома у своей аполитичной дочери, которую нередко про себя называл эльфицей когда дело касалось политики. Хорошо хоть в вопросах практической стороны жизни девочка пошла в него, а не в мать: не квохчет как вечно перепуганная курица, не паникует по пустякам. Вон, даже самостоятельно работает, никаких сомнительных историй ни в работе, ни в личной жизни. Надо признать, его дочь куда успешнее детей многих его знакомых и коллег. Впрочем, не удивительно — это же его дочь.

Он внимательно рассмотрел фигурку. Он, ведь, видел же где-то нечто подобное, и что-то, вроде, слышал краем уха (по телику?), было ощущение, что что-то очень скандальное.

— Где ты это взяла? — сурово спросил он, заходя на кухню и неся гнома на сгибе локтя, как младенца.

Люба, наливавшая кипяток в заварочный чайник, быстро глянула на него и снова занялась чаем.

— Нашла, — равнодушно буркнула она, досадуя, что не убрала Ворчуна за дверь или не прикрыла чем-нибудь свой бетонный опус, ну хоть коробкой какой-нибудь, что ли.

— Где нашла? — не унимался Продай, глядя на неё в упор ничего не выражающими глазами, плоскими, как у куклы.

— На улице, — всё так же равнодушно сказала дочь, отвечая таким же плоским взглядом.

— Тащишь в дом всякую дрянь, — проворчал Продай, с облегчением прерывая зрительный контакт, и уставился на гномика, которого всё ещё любовно держал на руках, словно собирался баюкать перед сном.

— Что, так просто валялся прямо на улице?

— Да. Кто-то выбросил. Бесхозный, вот и взяла.

— Зачем? Он же тяжёлый, — Продай чувствовал какой-то подвох. Рука у него уже затекла, но он продолжал упорствовать, понимая, что всё равно проиграет.

— Прикольный, — спокойно сказала Люба, как шпион на допросе. Тут инопланетный агент не допустит провала, она была в этом уверена. К тому же, осознание того, что теперь она — секретный бренд со своей стратегией, придавало ей дополнительную стойкость. — Это отличный упор для двери.

— Выбрось, — сдался Продай, осторожно ставя увесистый предмет обсуждения в угол рядом с мусорной корзиной. — От греха подальше.

— Почему? — окрысилась ваятельница, испытавшая неожиданное сочувствие к своему неказистому творению.

— Лучше такое в доме не держать, — убеждённо сказал Продай, глядя на гномика с грустным отвращением. — Политика эта… ничего забавного в ней нет.

— Да ладно, пап, — примирительно сказала Люба. — Давай лучше чай пить. Печенья как у мамы я тебе не предложу, это она у нас — мастер, зато есть варенье. Аж трёх видов. Даже малиновое есть, — тоном заговорщика добавила хитрая дочь.

Продай, услышав о любимом малиновом варенье, запасы которого всегда съедал ещё до Нового Года, оживился.

— Ух ты! У тебя, значит, ещё осталось?! Ну-у-у, ты исполин духа, прям!

Люба довольно хмыкнула:

— Это же для особых случаев.

И они уселись мирно чаёвничать, неторопливо беседуя о пустяках, беззлобно сплетничая и подчёркнуто игнорируя бетонного возмутителя спокойствия, повёрнутого к стене хмурой физиономией с её крамольным сходством.

Часть 3

Агент Быдловайский развернулся вовсю. Не успели они закончить с текущим заданием, как он принёс следующий — оформление подарочного издания сборника «Сказки Дяди Коли» некоего nik_like’a1 под редакцией Л.Быконах.

— Странное имя для писателя, — удивилась Люба. — Тоже какой-то секретный бренд?

Быдловайский загадочно улыбнулся.

Предполагалось роскошное подарочное издание (лимитированная серия на высококачественной бумаге, для истинных ценителей) в картонной коробке, щедро иллюстрированное. Это уже была работа для ice babies.

Текст для ознакомления Быдловайский выдал под расписку о нераспространении, предупредив о коммерческой тайне.

— Перед прочтением сжечь, — подтвердила Люба понимание всей глубины ответственности.

— А теперь о действительно серьёзных вещах, — сказал Быдловайский, доставая из портфеля толстую папку с бумагами, Люба заметно скисла.

Они сидели за столом в гостиной. Вечерело, в открытое окно был слышен птичий гомон, на диване, вальяжно развалившись, дремала Айса… Но увесистая папка сразу дала понять: разговор будет долгим и вряд ли уютным.

— Ничего страшного, — успокоил её Быдловайский. — Пара-тройка рабочих моментов. Нужно чтобы вы уполномочили меня представлять ваши интересы. Официально. Чтобы я, как ваш представитель и доверенное лицо, мог начать процесс по возвращению вам (и прежде всего вам!) права получать прибыль от вашего творчества. Напомню, ваши работы продают и перепродают, но вы с этого ничего не получаете. Я знаю три галереи, частные маленькие галерейки, в которых есть несколько ваших работ. Вот список, — он достал лист с небольшой таблицей.

Люба ошарашено кивнула, она понятия не имела что это за работы в «смешанной технике, на картоне», со всеми этими претенциозными названиями.

— Я на них слегка надавлю, — продолжал Быдловайский, уточнив, — юридически, как ваш представитель. Но это — детали… Ваши работы, конечно, будут продаваться в галереях, но не в таких сомнительных лавчонках. Есть договорённость с серьёзной галереей, они специализируются на современном искусстве. Нужно подготовиться к выставке. Сколько у вас есть работ в наличии?

— Э-э-э… немного-то есть, — протянула Люба, косясь на тумбу серванта, и сразу поправилась. — Будут. Сколько надо — столько и будет. К какому сроку?

— Пока о конкретной дате речь не идёт, но затягивать нельзя. И чем больше, тем лучше. Конечно, нужны гномы, они станут гвоздём программы, на них уже есть планы. Хорошо бы что-то ещё, из старых работ.

Люба виновато пожала плечами:

— Я же их просто выставляла все, теперь-то что уж…

— Вот именно. Это мы должны обсудить. — Быдловайский скорбно посмотрел на Любу и предельно доходчиво, словно ребёнку, стал объяснять. — Больше никакой халявы. Хватит нести искусство в массы бесплатно. В результате этого аттракциона неслыханной щедрости на ваших работах наживается кто угодно, а вы вынуждены искать средства к существованию, тратя время, которое могли бы использовать на творчество. А время — это ценнейший невосполнимый ресурс.

Он говорил мягко, стараясь, чтобы сказанное не прозвучало нотацией. Люба чувствовала себя абсолютной дурой, но опыт общения с отцом позволил сохранить лицо.

— Искусство всегда было и остаётся роскошью, уникальностью в самой себе. Полагаю, этот тезис можно не развивать, — вкрадчиво продолжал Быдловайский. — Поэтому должен быть дефицит ваших работ. Искусство для избранных, хорошо?

Люба затравленно кивнула.

— Конечно, пиар никто не отменял, но напомнить о себе имеет смысл только тем, что невозможно унести, что-то типа росписи на стене, например. Бесплатные раздачи уносимых объектов — нет. Фото мурала на стене, чтобы выложить в сети — да. Это, кстати, будет более организованно. С фанатским движением мы будем работать.

— Организованная движуха всё убьет, — возразила Люба, подстёгиваемая и внутренним антропологом и свободным художником ice babies. — Любители ходить строем и любители стрит-арта — это разные люди.

— Немного разные целевые группы в основном, — согласился Быдловайский. — Впрочем, не всегда, зависит от тематики. Но давления, естественно, не будет, всё деликатно, как говорится, из-за кулисы. И, кстати, не стоит ограничиваться только стрит-артом. Как способ заявить о себе, он был хорош, но зачем оставаться в детской всю жизнь? Пора расти.

Он воодушевляюще улыбнулся:

— Ваши работы будут выставляться в галерее и продаваться через неё же. Галереи изначально ориентированы на индивидуальный подход к клиенту, на демонстрацию априорного превосходства коммерчески успешного искусства. Цена тут важна. Сейчас мы подготовим выставку, с галереей я веду переговоры.

— А Весточки? — промямлила Люба.

— Какие весточки? Кому?

Она объяснила. Быдловайский умилился:

— Прелесть какая. Так трогательно: послания отчаявшимся… — он вздохнул. — Всем нам нужны добрые вести время от времени… Что ж, Весточки — это хорошо, как элемент непредсказуемости.

Он задумчиво смотрел на Любу, пытаясь представить какие ещё сюрпризы преподнесёт это хмурое взъерошенное существо, как оказалось, полное сочувствия к согражданам (что не вписывалось в привычный образ эгоцентричного психопата, ставшего неоспоримым шаблоном, как образ художника).

— И пожалуйста, — осторожно начал Быдловайский, стараясь быть предельно тактичным и надеясь, что его поймут правильно, — воздержитесь от самодеятельности. Испортить всё проще, чем кажется. Притягательность секретного бренда в приобщённости к тайне, к узкому кругу избранных. Никаких интервью, никаких легкомысленных оговорок, даже среди друзей, случайно или из тщеславия…

— Я не тщеславна, — сухо отрезала Люба.

— Это хорошо! — примирительно похвалил Быдловайский. — Бренд — это кормилец, а эго — паразит, — неуклюже пошутил он.

— Да понимаю я, — отмахнулась Люба. — Мне самой это не нужно. Наверное, в это трудно поверить, но…

— Вовсе не трудно, — неожиданно горячо заверил её Быдловайский. — Далеко не каждый готов к известности. Знаете, надо быть человеком особого склада, чтобы, как говорится, «стоять голым на площади» и так далее, — сказал он, явно кого-то цитируя.

__________________________

1 см. первую часть цикла тру стори — рассказ «лайф из лайк/like is life», Киселева О./ko_mon

С добросовестностью неофита, боящегося разоблачения в своей имитации профессионализма при недостаточном усердии, Люба внимательно прочитала творение nik_like’а. «Сказки Дяди Коли» вызвали недоумение: кто в здравом уме купит (тем более — в подарок!) этот графоманский лепет?

Какие-то сказки показались ей беспомощным бредом с уклоном в невнятную толерантность, какие-то — просто убогим пересказом избитых сюжетов и бородатых анекдотов из сети с поправкой на условно детский уровень потенциального читателя. Автор не чурался откровенного плагиата, выдирая из известных произведений целые куски, щедро сдабривая их сиропом сюсюканья.

Но «Слово о Котѣ Велико-Русскомъ"1 ей понравилась. То ли потому, что там символом России был не трусоватый всеядный обжора-медведь, полжизни проводящий в спячке, а отважный хищник кот, всегда сражающийся до последнего. Люба уважала котов, считая их вершиной эволюции всего животного мира.

К тому же текст был написан с ехидным задором, хоть и чувствовалось, что писался он на заказ («для патриотического воспитания подрастающего поколения», как было указано автором).

«Дедушке понравится», решила Люба.

Большинство иллюстраций она сделала к сказке «О Коте».

К своему удивлению, с этим заказом она провозилась дольше, чем ожидала. А время поджимало.

Теперь работы стало столько, что пришлось составить поэтапный план, дабы ничего не упустить. Сам собой сложился распорядок, когда и что нужно делать. С трудом удалось найти время для прогулок, но на всё остальное — уже нет. Помимо заказов, которые агент Быдловайский приносил с завидной регулярностью, шла подготовка к выставке. Каждый раз, вычёркивая пункт в плане (сделано!), Люба чувствовала, что справится, свирепо изгоняя предательскую панику (тихо нашёптывающую что-то неприятное, и всегда, почему-то, голосом Ларисы Витальевны).

Хорошо, что я умею работать быстро, подбадривала себя Люба.

На «акции» времени тоже не осталось, но пока было не до них.

Она стала реже бывать у родителей, и те, навещая дочь, видели, что пришли, вообще-то, не вовремя (хоть Люба старалась этого не показывать). С одной стороны это было для них непривычно, а с другой успокаивало: голодное прозябание безработицы их детищу не грозит.

Продай с торжеством поглядывал на жену — он гордился дочерью, но ещё больше он гордился тем, что оказался прав: вот, всё получается же! Его вера в баюкающую предсказуемость теперь уже правильного мира была незыблема.

Лариса Витальевна, хоть и радовалась успеху дочери на ниве самостоятельного предпринимательства (в большей степени, впрочем, удивлялась), но всё равно чувствовала какую-то смутную обиду от того, что Люба ничего толком не рассказывает, отвечая на все расспросы дежурным «аврал по работе», «так, ничего интересного, коммерция» или «горящий заказ».

Её расстраивало, что дочь отказывается от предлагаемых денег: мол, да есть у меня, спасибо, мам. И то, что загадочная работа всё больше отдаляет её наивную девочку от офиса с его спасительным кругом коллективной ответственности в бурных водах жизненных невзгод. И то, что приходилось признать — дочь просто стала взрослой.

В один из долгожданных визитов к ним, Любе кто-то позвонил («по работе, нужно ответить» — буркнула Люба и вышла в коридор), а Лариса Витальевна, выкладывая варенье в вазочку, чутко прислушивалась к каждому слову, инстинктивно поняв, что звонит мужчина. В кухне всё было слышно, она радовалась, что занятый чем-то своим, муж не мешает качественно подслушать.

Лёгкость, с которой её нелюдимая дочь уверенно говорит на профессиональные темы, ловко оперируя незнакомыми ей, Ларисе Витальевне, терминами, даже шутит, весело хмыкает, была поразительна! Чувствовалось, что Люба и её собеседник общаются часто, накоротко, без казённого формализма.

— А кто это? — проблеяла Лариса Витальевна тоненьким голоском заговорщика.

— Мой агент, — неосторожно ляпнула Люба и тут же поправилась, — ну, то есть, менеджер, он находит для меня заказы и всё такое. Коллега, в общем.

Лариса Витальевна, хоть и была невероятно заинтригована, но не решилась форсировать события, в надежде, что дочь сама расскажет.

Люба не рассказала, переведя разговор на бытовые темы.

А потом, в одну из пятниц, улизнув пораньше с работы, Лариса Витальевна случайно заметила дочь, сидящую в кафе с каким-то импозантным мужчиной. Оба были увлечены разговором, не замечая её. Через чистенькое сияющее окно она жадно рассматривала Любиного собеседника, стараясь идти как можно медленнее, нелепо помахивая сумочкой, невольно копируя героиню какого-то давнишнего французского фильма про шпионов.

Этот удивительно приятный мужчина, чем-то напоминающий Купидона в деловом костюме, производил впечатление человека весьма успешного, и на его фоне её дочь казалась совсем юной студенткой в своём простеньком джемпере и джинсах.

«Хорошо, хоть, не выглядит, как беженка» — подумала Лариса Витальевна, с содроганием вспомнив любимую Любину армейскую куртку необъятных размеров. — «Если это её менеджер, то… Хотя, вряд ли… Скорее — заказчик, вон как уверенно держится, да и выглядит слишком солидно для простого менеджера… Ох, ну могла же одеться поприличнее, дурочка…»

Она не сказала дочери, что видела её, не стала спрашивать о собеседнике, зная, что услышит обычное «по работе». Да и признаться, что тайком подглядывала за ней, было неловко (хоть она и считала, что имеет на это полное право, как мать).

Однако мужу сказала, что, мол, видела Любу с заказчиком в кафе.

Продай, внимательно читающий какой-то документ уже по второму разу, рассеянно кивнул. Весь день его дёргали по пустякам, он взял документы домой, чтобы спокойно поработать с бумагами и, не вникая в смысл сказанного женой, рефлекторно имитировал участие в беседе.

— Приятный мужчина, — многозначительно уточнила Лариса Витальевна.

— Ага, — согласился Продай, что-то энергично зачёркивая.

Лариса Витальевна вздохнула и пошла на кухню.

Чем лучше шли дела у мужа, старательно закреплявшего свой карьерный успех, тем чаще она ощущала неуверенность в самой себе. Привычная фоновая тревога о дочери никуда не делась, но в образовавшуюся брешь канувшей в прошлое домашней напряжённости тихой сапой просочилось недавно возникшее хобби, начавшееся, как безобидное увлечение выпечкой.

Лариса Витальевна незаметно для себя стала фуд-блогером (даже не зная толком, что это такое).

Перебрав все сети рунета (и испытав стойкое отвращение к их контенту с матом, похабщиной и неэстетичными картинками), она остановила свой выбор на Живом Журнале, как на самом понятном в использовании. Она завела там свой «Дневник Ларисы», где начала выкладывать понравившиеся рецепты из сети (адаптированные под её вкус), а потом и свои рецепты с фотографиями, сделанными простенькой цифровой «мыльницей», полученной в подарок от коллег по какому-то уже забытому поводу. Отсутствие мастерства фотографа она компенсировала искусством изящной сервировки.

Возня с бложиком, посвящённым столь уютной теме, стала для неё защитным коконом, вытеснившим на границы сознания и постоянную тихую панику, и мелкие неурядицы, и равнодушие вечно занятого мужа, и тоскливое предвкушение каких-то бед и несчастий, которые должны вот-вот случиться (но не случаются… и от этого ещё тревожней).

Подготовка дочери к персональной выставке (её Люба изо всех сил старалась сохранить в тайне, как и всё связанное с ice babies), осталась для Ларисы Витальевны незамеченной.

Как и для Продая, всецело поглощённого своими проблемами. На службе у него всё было просто замечательно, но жизнь преподнесла неприятный сюрприз там, где он никак не ожидал.

В каждом райском саду есть свой змей, не стал исключением и маленький персональный райский сад Всеслава Леонидовича.

________________________________

1 см. третью часть цикла тру стори — рассказ «Слово о Котѣ Велико-Русскомъ», Киселева О./ko_mon

19

Ещё весной, получив очередную прибавку к жалованию, Продай решился, наконец, нанять кого-нибудь для особо неприятных тяжёлых работ на даче. Соблазнившись низкими расценками гастарбайтеров, он рискнул, оправдывая свою нелепую расточительность экономией сил и времени.

Не доверяя наймитам, Продай зорко следил за ходом работ, совался с указаниями, советовал то одно, о другое, сбивая с толку работников. Подозревая, что они не очень-то понимают по-русски (между собой они переговаривались на своём языке, Продай, не понимая его, злился), он старался говорить чётко, с подчёркнутой артикуляцией, а чтобы окончательно сломать языковой барьер, бурно жестикулировал и орал во всё горло.

Рабочие косились на него с опасливой жалостью: надо же, такой нестарый энергичный мужчина, а глухой — вон как кричит. На все его замечания они согласно кивали, не отваживаясь перечить столь нервному нанимателю, дабы не спровоцировать у него припадок. К тому же этот глухой с его пугающими злобными гримасами обещался заплатить много больше, чем они ожидали (даже почти не торговался), и кто они такие, чтобы спорить… Они постарались поскорее всё доделать и, получив деньги, удрали, радуясь, что обошлось.

Охрипший Продай, уставший, как собака, от такого руководства наёмной рабочей силой, горестно разглядывал результат их трудов: всё равно, подлецы, сделали по-своему. Живот и лицо ломило от чрезмерного напряжения крика. И терзало чувство, что переплатил… Нет, впредь он всё будет делать своими руками, приглашая специалистов (не всякий сброд) только в самом крайнем случае, думал Всеслав Леонидович.

Здесь, на даче, он всё любил делать сам. Его одинаково радовал и процесс работы, и результат.

Но в этом году с его суперклубникой, особым предметом его горделивого обожания, творилось что-то неладное. На грядке периодически появлялись мелкие холмики перекопанной земли среди помятых клубничных кустиков.

Продай сразу отмёл человеческий фактор в виде шкодливых соседских детей, тут явно пакостило какое-то животное. Судя по разрушениям — небольшое, но сильное.

«Надеюсь, не росомаха» — опасливо косясь на ближайший лесок, думал Продай, некстати вспомнив документальный фильм, где упоминалось, что даже медведи побаиваются этого свирепого некрупного зверя. «Да откуда росомаха-то?» — одёрнул себя Продай, — «Разнюнился как баба… Тут станция рядом, магазин, цивилизация».

Но кто? Крот? Не похоже. Заяц? Кустики объедены не были, просто поломаны и примяты. Дабы спасти то, что осталось, Всеслав Леонидович соорудил вокруг грядки невысокий заборчик (вызвавший ироничную улыбку Ларисы Витальевны) и понадеялся на лучшее.

В тот дивный летний день, стоя на крыльце во всём великолепии своих дачных владений, Продай с гордостью взирал на плоды своих многолетних трудов.

Казалось, и маленькое облачко, и птицы в небе, и бабочки, порхающие в солнечных лучах, и весь мир застыли в равновесии. Всеслав Леонидович наслаждался совершенством этого момента вселенской гармонии…

И тут появился кот.

Крупное холёное животное с ленивой грацией вышло из-за дома и прямиком направилось к многострадальной клубнике, ловко перепрыгнуло через заборчик, сноровисто выкопало ямку и, подчёркнуто игнорируя стоящего столбом человека, присело над ямкой с видом медитативной сосредоточенности.

Окаменевший Продай оторопело наблюдал, как наглая скотина, сделав своё подлое дело, деловито закапывает улику преступления, брезгливо нюхает, снова подкапывает лапой, отходит на пару шагов, садится (прямо на кустик несчастной клубники!) и, задрав ногу в небеса, начинает вылизываться.

Откуда-то из глубины сознания Продая поднялась волна праведного гнева, смела ступор изумления: вот же он, вандал! И где?! На его, Продая, земле! Из горла Всеслава Леонидовича вырвался первобытный вой без слов. Низкий рёв оскорблённого собственника глухо разнёсся над дачным посёлком, как львиный рык над саванной.

Кот, прижав уши, быстро куда-то порскнул, словно телепортировавшись в другое измерение, а Продай, переведя дух, громко витиевато выматерился и, топая ногами, бросился к огороженной грядке. Да, вот они, те же разрушения.

От чувства гармонии мира не осталось и следа.

Проклиная подлую животину, Всеслав Леонидович злобно промаршировал к дому излить всю боль обгаженной души на Ларису Витальевну.

Вид супруги, мирно нарезающей огромным ножом что-то овощное, почему-то подстегнул его обиду.

Задыхаясь от возмущения, он рявкнул:

— Там! Этот!.. — он перевёл дух. — Как его… Кот!!! — и только теперь заметил наушники Ларисы Витальевны: пока он получал от судьбы вероломный удар под дых, его жена слушала музыку. В его онемевшем горле что-то тихо пискнуло.

Тут Лариса Витальевна заметила появление мужа, вопросительно улыбнулась и сняла наушники. Казалось, она всё ещё там, в своей личной вселенной хорошего настроения. В висящих на шее наушниках был еле слышен шелест приятной лёгкой музыки.

— Там кот! — тоном обвинителя провозгласил Продай. — Рыжий! — это прозвучало, как отягчающее дополнение.

— А, с беленькими носочками? — оживилась Лариса Витальевна. — Да, иногда заходит к нам. Миленький, правда?

— Миленький?! — взвился Продай. — Он всю грядку разворотил, засрал всё там, этот твой миленький!

— Ну, вообще-то, не мой, а соседский, — миролюбиво сказала Лариса Витальевна.

Она снова принялась нарезать овощи своим огромным ножом. При каждом движении лезвие отражало солнечный луч, пуская крошечный солнечный зайчик. Продай замер, заворожено глядя на лезвие ножа.

А Лариса Витальевна продолжала спокойным убаюкивающим тоном, словно говорила с ребёнком:

— Он приходит, как мне кажется, из соседнего посёлка, всегда с той стороны, — она показала вбок своим сияющим ножом. — Очень ухоженный, чей-то, конечно… Хоть и без ошейничка. Ласковый такой, и красавец… — она с улыбкой вздохнула.

— Этот сучий красавец твой…— взвизгнул Продай.

Но Лариса Витальевна перебила его тем же настойчиво-доброжелательным тоном, которым в совершенстве овладела на работе, и к которому автоматически прибегала для подавления конфликтов:

— Это же животное, оно неразумное, ему не объяснить где чей участок. Прикрикни на него, он и убежит. А клубнику накрой чем-нибудь, вот хоть сеткой, что ли. Зачем себе нервы-то так трепать? — она глянула на него с беспощадной доброжелательностью и ласково добавила, споласкивая нож — Ты совсем себя не бережёшь… У тебя же нервная работа, с такой ответственностью… Не изводи себя из-за какого-то кота, он того не стоит.

Она вытерла нож, ещё пуще засверкавший на солнце, и приготовилась нарезать батон.

Продай с трудом оторвал взгляд от сияющего ножа.

— Давай лучше чаю попьём, я сейчас бутерброды сделаю.

— Не хочу, — злобно буркнул Продай.

Его душила обида от предательства жены, не понимающей всей глубины его трагедии.

«Миленький?! Ласковый, значит, тварь… Всю клубнику расхерачил…» — упивался горем Продай. Но где-то на краю сознания скреблась мыслишка: а и вправду красивый, подлец, суперкотяра, прям, король дачной фауны… Вот только чей?

Фантазия с мрачной беспощадностью рисовала картины общения с владельцами животины, начиная с предъявления претензий по поводу понесённого ущерба и заканчивая нанесением тяжких телесных… «Стоп!» — сказал себе следователь Продай. — «Ограничимся пока претензиями. Пусть держат свою скотину под замком или на привязи. А клубнику я и вправду сеткой накрою».

В ходе расследования Продай выяснил, что наглый пришелец, появившийся только в этом году, уже успел создать себе репутацию.

Например, он так запугал соседских болонок, что, едва завидев кота, перепуганные собачонки со всех ног неслись в дом. А их хозяйка (дородная дама степенной наружности) была вынуждена часами стоять на коленях, заглядывая под диван, в попытке выманить Бяшку и Фунтика лакомствами и заверениями, что рыжего чудовища тут нет, и что она, их мамочка, конечно же, милых пёсиков защитит, деточек своих, ангелочков бедненьких перепуганных. Болонки, прежде терроризировавшие всю улицу своими злобными нападками, только поскуливали, не рискуя покидать убежище.

В другом доме этот же кот повадился появляться всегда к обеду и регулярно столовался, даже получил личную, выделенную ему миску. Там кота привечали, строили планы забрать его с собой на зиму в город

На других участках кот тоже бывал, но нечасто.

Больше всего информации предоставил сосед из дома напротив:

— Как же, знаю я этого кошака, ага. Всё время тут ошивается. Заметный такой, не ошибёсся.

Сосед уютно навалился на забор, предвкушая долгую беседу.

— В те выходные я как раз с рыбалки вернулся. Наловил мо-о-ого, эт’самое, с полведра. У нас тут ловил, за мостиком. Клюёт — будь здоров, только забрасывай! И крупные тоже, ага…

Он мечтательно вздохнул.

— Надо же, — скрипнул Продай. — И что кот?

— Во-о-от… Я, значит, ведро-то поставил тут, в тенёчке, а сам удочки в сараюшку понёс, то да сё… обернулся — а кошак этот уже у ведра присуседился и вовсю понужает. Лапой, значит, рыбу выхватывает, хряп-хряп, и за новой. Вот как конвейер! — сосед сокрушённо покрутил головой. — Ну я тут прикрикнул на него, эт’самое… Хорошо, соседка Ида Мартовна не слыхала — она не одобряет таких слов-то: мол, дети же услышат… Будто детей этим удивишь, теперешних-то. Они сами тебя так обложат, почище грузчиков, ага… Хотя, какие теперь грузчики-то… всё больше не по-нашему… поди разбери, что они там…

— Ну а кот? — Продай настойчиво свернул разговор в нужное русло.

— Ну а что он: уши прижал, схватил самую большую рыбину и дёру. Вот не поверишь, Слава, вот такущую! — сосед руками показал размер рыбы, которую смогла бы унести разве что рысь.

— Верю, — строго сказал Продай. — Так и удрал с рыбой твоей?

— Так гари дал, будь здоров! Ну, я за ним. Он напрямки через забор в соседний посёлок, к КГБэшникам, а я оббегал пока, через калитку, эт’самое… Ну, короче, потерял я его… И тут слышу женщина г’рит: нагулялся, мол? А кто тебе рыбку-то дал? Ага, дал… щас! Ну я и пошёл на голос-то.

Усилив драматизм паузой, сосед неторопливо закурил.

— И? — не выдержал Продай.

— Хоро-о-оший у них дом! — заверил его сосед. — Ну, у хозяев-то этого кошака. Камень! Дерево! Основательный. Не то, что это новомодное фуфло из пластикового говна… И ухожено всё, — сосед восторженно выпучил глаза. — Газон перед домом — как ковёр, и цветник… Вот на этом, значит, газоне кошак моей рыбой и пировал. И хозяйка тут же, старушка, божий одуванчик. Ваш, говорю, котик будет? Она, эт’самое, мой, а что? Ну, я так и так, говорю, он у меня половину улова сожрал. Вон, доедает. Она мне такая, с претензией: а зачем вы ему рыбу дали? Ему сырое нельзя, у него диэта. Прикинь?! Каждый день он жрёт у Полежаевых как не в себя… рыбу мою тоже… и диэта у него, ага! Никто ему не давал, говорю, он сам взял. Украл, говорю, ваш котик. Вор он у вас!

Сосед мстительно ухмыльнулся.

— Ну, она такая с лица спала, чуть не в слёзы, давай извиняться. Мне аж не по себе стало… Ладно, говорю, животина, что с него взять… Но вы с кошаком-то построже — неровён час нарвётся на кого, эт’самое, собаки тут тоже…

Продай хмыкнул, вспомнив соседских болонок Иды Марковны.

— Она мне давай деньги предлагать, типа компенсация. Я отказался, — сосед гордо сплюнул. — Не голодаю, поди, чтоб с котов деньги брать, значит. Во-о-от… А у тебя он что спёр?

— Грядку с клубникой разворотил, — мрачно признался Продай.

— Эт' с призовой-то? — ужаснулся сосед. — Ты, эт’самое, сеткой накрой что осталось.

— Уже, — уныло буркнул Продай. — Дал бы ты мне их адресок, схожу, попрошу, чтоб к нам его не пускали.

— Адресок-то я дам, ага. Но хозяин у него — крутой мужик, полковник ФСБ в отставке. Как бы, наезжать-то на него, эт’самое… Ну, понимаешь. Может, лучше просто сеткой накрыть и делов-то, а?

— Ничего, я деликатненько, — заверил его Продай.

Голословно выдвигать обвинения следователю Продаю было не с руки. Для убедительности доказательной базы он решил прибегнуть к фотографии. Тут он справится сам, решил Всеслав Леонидович. Для этого достаточно было вспомнить то, чему он научился в школьном фотокружке, а фотоаппарат у него уже был.

Изучив инструкцию, Всеслав Леонидович быстро освоил новенький Canon, подаренный самому себе на День милиции1 после служебной праздничной вечеринки, где в тесном кругу отмечали не только профессиональный праздник, но и присвоение Продаю нового звания. Вечеринка прошла в весьма тёплой атмосфере, хоть и не все подробности запомнились (особенно дорога домой). Этот фотоаппарат стал для Всеслава Леонидовича сюрпризом на следующее утро и немым укором в течение всего последующего времени, что бесцельно лежал в ящике письменного стола. Но теперь, наконец-то, оказался полезен.

— Никогда не знаешь наперёд, что пригодится. Запас карман не тянет, — мурлыкал Продай, любовно укладывая коробку с Canon’ом в сумку для завтрашней поездки на дачу. — Вот, не на ветер, денежки-то.

_________________________________

1. День сотрудника органов внутренних дел Российской Федерации; до 2011 года — День милиции, профессиональный праздник сотрудников Министерства внутренних дел Российской Федерации (до 1991 года — МВД СССР). Отмечается ежегодно 10 ноября.

Продай называет свой профессиональный праздник так, как привык.

В субботу, прямо с утра, Продай приступил к выполнению плана. Он снял сетку, убрал заборчик, выбрал удачную точку для съёмки и, соорудив засаду из подручных материалов, залёг в укрытие.

Летний солнечный день разворачивался во всю силу. Лариса Витальевна должна была приехать только к вечеру, телефон он оставил в доме — ничто не могло помешать.

Но кот не появился.

Продай повозился, устраиваясь поудобнее.

«Как тихо…» — удивился он. «Выходной же, а такая тишина». Дачный посёлок словно вымер. Казалось, на многие километры вокруг нет ни одного человека.

Заскучав, Всеслав Леонидович осторожно осматривался, стараясь не высовываться. На старой яблоне кто-то возился. «Белка?! Точно —белка!», рассмотрел Продай. Он и не знал, что у них тут водятся белки. С минутой понаблюдав за зверушкой, он стал снимать её, предвкушая, как удивятся Лариса Витальевна, Люба и его родители. Белка с уверенностью супермодели, замирая в эффектных позах, скакала по веткам, а потом куда-то сгинула.

«Живёт там, наверное» — решил Продай и уже обдумывал как установит для неё кормушку (вне зоны кошачьей досягаемости).

Потом прилетел дятел и начал долбить деревянный столб, оставшийся от давнишнего указателя на границе участка. Всеслав Леонидович сфотографировал и дятла. Он наслаждался возможностями своего нового фотоаппарата.

«Вот это техника! Не то, что папкин Зенит, плёночная рухлядь… Вот это объектив! Каждое пёрышко видно!»

Над розарием крутились какие-то мелкие птички, он упоённо снимал птичек, пока не одёрнул себя: карта памяти не бездонная!

Кот всё не шёл.

Истомившись ожиданием, Продай решил форсировать события: на песчаную дорожку около клубничной грядки он вылили остатки валерьянки, найденной в аптечке, и снова затаился в засаде. Бдительно наблюдая краем глаза, он ещё поснимал птичек. И чуть не пропустил кота.

Тот, принюхиваясь, кружил у грядки, и вдруг бросился кататься по дорожке. Кот валялся в экстатическом восторге, разбрасывая вырванные с края клубничные листья. Периодически затихая, он снова и снова выл и метался, извиваясь, тёрся о землю, скакал и орал. Продай, оцепенев от ужаса (за свою клубнику), снимал как завороженный. Наконец, кот устал и развалился посреди устроенного им погрома.

«Эк его накрыло-то… Надо бы пойти глянуть как он там… да и шугануть торчка… если жив ещё…» — думал Продай, не двигаясь с места. Но тут какой-то далёкий шум вспугнул животное, кот рыжей молнией бросился куда-то за дом.

Кряхтя от ожидаемого зрелища, Продай потащился к многострадальной грядке. Как ни странно, всё оказалось не так страшно: пострадал, в основном, крайний ряд (и так хилый), вглубь кот не забрался, беснуясь на пятачке, политом валерьянкой.

Продай облегчённо перевёл дух. Он тщательно заснял место преступления, для полноты картины снабдив повреждения бумажками с номерами и спичечным коробком для масштаба. Кое-где он взрыхлили землю и раскидал выдернутые кустики похудожественнее, чтобы усилить впечатление. Зафиксировав понесённый урон, он заботливо прикопал выдранные клубничные кустики, полил, установил заборчик, накрыл грядку сеткой, а дорожку присыпал толстым слоем песка.

Вечером, после позднего ужина, Всеслав Леонидович перенёс фотографии в ноутбук и, пока Лариса Витальевна была увлечена каким-то фильмом, он рассмотрел что получилось.

«Супер! Ай да я! Не зря три года в фотокружке оттрубил!», умилялся Продай. «Фотик — чудо! Стоит своих денег до последней копеечки!». Он долго выбирал что будет печатать, в результате скопировал на флешку всё: не только бесчинства кота, но и белку, и дятла, и птичек, и даже дурацкое облако, похожее на свинью.

20

В понедельник, напечатав фотографии на рабочем цветном принтере, он увидел, что получилось несравнимо хуже, чем на мониторе. Дело в бумаге, понял он. И действительно, на глянцевой специальной бумаге, купленной в компьютерном магазине в обеденный перерыв, получилось намного лучше (хоть и не так ослепительно ярко, как мониторе, зато цвета были более живыми).

— Да, дороговато обходится мне этот котик… — ворчал Всеслав Леонидович, вспомнив сколько отдал за две совсем нетолстые пачки специальной бумаги, и любовался фотографиями.

Снимки пострадавшей грядки он сложил в типовую папку, найденную в столе, автоматически подшив их, как улики с места преступления.

«Составить, что ли, протокол по хулиганке с вандализмом…» — ухмыльнулся Продай с мрачной весёлостью. «Ладно, не будем разводить бюрократию».

В тот день он не стал задерживаться на работе, даже ушёл немного раньше. Ему хотелось дома, в спокойной обстановке, ещё раз внимательно изучить каждый кадр. Он спешил поделиться своей радостью столь же нетерпеливо, как в прежние времена делился раздражением.

Жены дома не было. Он засел в своём кабинете, обложился распечатанными фотографиями и с детским восторгом рассматривал их одну за другой.

Лариса Витальевна пришла позже обычного, расстроенная мелкими рабочими дрязгами. Стараясь не привлекать к себе внимания, она сразу юркнула на кухню. После неприятного дня ей хотелось тишины, к тому же приготовление еды её всегда успокаивало.

А у Всеслава Леонидовича было отличное настроение. Его переполнял оптимизм, покалывающий искорками где-то за ушами.

Он пошёл на кухню, бесцельно топтался у окна, нёс какую-то чушь с глупой улыбкой. Лариса Витальевна подозрительно глянула, неприветливо буркнула что-то о скором ужине, и Всеслав Леонидович ретировался. Он покружил по гостиной, зачем-то потыкал пальцем в землю в цветочных горшках (влажная), поправил шторы, скорчил рожу телевизору на стене и снова ушёл к себе в кабинет.

Уже после ужина, не в силах больше терпеть, он показал жене фотографии и решился поделиться своей радостью, пусть даже и невнятно:

— А нормально получилось, да? — с надеждой промямлил Всеслав Леонидович. — Я и не думал, после стольких-то лет… Не снимал же давно… Это как с великом — сел и поехал, да?

Он быстро зыркнул на жену, всей душой ожидая хоть малейшего признака одобрения.

Лариса Витальевна, рассеянно просмотрев фотографии, едва открыла рот, собираясь что-то сказать, как запиликал её телефон.

— Слушаю, — раздражённо ответила она, глянув на высветившийся номер. Судя по всему, звонил кто-то с работы, и пока она говорила, Продай терпеливо ждал, не позволяя раздражению захватить себя полностью. Подавив желание выхватить её телефон, дабы растоптать его в неистовстве, он, дождавшись окончания разговора, нарочито небрежно спросил, кивнув на глянцевые снимки:

— Ну и как тебе?

Лариса Витальевна пару секунд смотрела на него пустыми глазами, потом, глянув на стол, поняла:

— А, ты про фото? Красивая белочка… и котик тоже… смешной. Мило.

— Мило? — со зловещим спокойствием переспросил Продай.

Неделя опроса соседей, полдня сидения в засаде, акробатика ради удачного ракурса, стоившая ему боли в спине, зловонная валерьянка для подманивания подлой скотины, жертвенная клубника, наконец… И только «мило»?!

Да у него в жизни не получалось снимков удачнее! Таких впечатляющих фотографий, полных настроения, столь ярко передающих красоту летнего дня, он, Продай, даже в сети не видел! А серия с котом, раскрывающая саму суть дикой зверюги, лишь притворяющейся домашним питомцем? Да хоть сейчас на конкурс, и победа несомненна!

Онемев от обиды, Продай шумно втянул воздух. Откуда-то из глубины, может, из далёкого детства, когда юный Славик ещё только учился фотографировать под руководством разочарованного в жизни бывшего фоторепортёра уездной газеты, уволенного за пьянку и ненавидевшего детей за то, что у них есть будущее, которого у него уже нет… откуда-то из забытого чулана детских обид, безудержно поднимался жалобный всхлип.

И тут снова зазвонил телефон Ларисы Витальевны. Так и не узнав обо всей это буре эмоций, она снова стала говорить что-то официальным тоном, а Всеслав Леонидович, тоненько всхлипнув, сгрёб фотографии неловким движением и на негнущихся ногах деревянно удалился, чувствуя себя оплёванным творцом.

Художника всякий обидеть может, невольно вспомнилось ему. Только теперь он осознал всю безысходную горечь фразы, над которой когда-то глумился в сети.

«Что она понимает?!» — думал он, невольно прислушиваясь к затянувшемуся разговору о квартальном отчёте. «Чинуша! Квохчет о своей ерунде, дальше собственного носа не видит!». Он снова стал перебирать фотографии, вглядываясь в каждую. И каждая была хороша! пара-тройка — так и вовсе шедевр! Ведь, никакого фотошопа, только честный кадр, как у старых мастеров, классиков фотоискусства. Сам Картье-Бессон1 гордился бы им!

Он снова почувствовал себя никому не нужным Продаем прежних лет, обитателем рунета под ником Слава_Пруду… Точно! Он покажет свои замечательные снимки на ресурсе, камрады смогут по достоинству оценить его творческую удачу.

— Славик, чаю хочешь? — спросила из кухни Лариса Витальевна.

— Где уж нам, дуракам, чай пить, — злобно буркнул Продай, включая компьютер, и уже громче, нарочито противным голосом, — Нет. Я занят.

Он дождался, пока подгрузится интернет и кликнул по иконке околополитического ресурса, впервые после долгого перерыва.

_____________________________________

1 Анри Картье-Брессон (фр. Henri Cartier-Bresson; 1908 — 2004) — легендарный французский фотограф, мастер реалистичной фотографии XX века, основоположник репортажной съемки и уличного фото, представитель документальной фотографии. Один из основателей агентства Magnum.

Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, а уж в информационную — и подавно.

Однако, на ресурсе обсуждали всё то же: цены на нефть, колебания курса рубля, проходные заявления каких-то политиков, изменения учётной ставки, грабительскую сущность ссудного процента, умильно вспоминали СССР (идеализированный образ которого каждый слепил, как сумел) и кликушествовали о разрушении мировой финансовой системы с долгожданным крахом США.

У Продая возникло неприятное чувство дежавю. Вызвав пару постов с особо броскими заголовками, он так и не смог дочитать их до конца: всё это, рассказанное другими, более свежими, словами, он уже когда-то читал. Скучно.

«Круги на воде», — поморщился Продай. «Прошлогодний снег…»

Исцелённый от политической лихорадки чередой мелких личных побед повседневности, он недоумевал: что заставляло его вечер за вечером вникать в то, в чём он — ни уха, ни рыла, принимать близко к сердцу досужие измышления тех, кто понимал во всём этом не больше его, да ещё и писать длинные гневные комментарии?

«Ну, я, наверное, просто не в том настроении…», решил Всеслав Леонидович.

Он вызвал раздел «пятничное / болталка» (где публиковалось то, что не связано с политикой или смакованием новостей), привычно слепил пост, в котором поприветствовал всех и вставил особо удачные (на его взгляд) фотографии. Натыкав побольше всяких тэгов для привлечения внимания, нажал кнопку «опубликовать» и с чувством облегчения покинул ресурс дабы поискать в сети как сделать кормушку для белок.

Где-то часа через полтора-два, одурев от многообразия беличьих кормушек (и сохранив особо интересные инженерные решения), он вернулся к своему фото-посту «глянуть комменты».

К его разочарованию, никто не спросил его о причине столь долгого молчания. «Отряд не заметил потери бойца,» — грустно отметил Всеслав Леонидович. Никто не был ему рад. Да и чудесные снимки, казалось, остались проигнорированы: комментаторы почему-то склочно ругали экологов и опять обсуждали цены на нефть.

«Нефтяники хреновы!» — окрысился Продай. «Можно подумать у каждого нефтяная скважина в сортире!»

Впрочем, один комментатор написал про фотографии: не понравилось, добавив дурашливый смайлик с высунутым языком.

Продай злобно закрыл страницу. «Вы идите в жопу, а я иду домой!» — с этой цитатой из особо осуждаемого на ресурсе старого мультфильма, он мстительно удалил ссылку на околополитический сайт из «избранного».

— Тоже, нашёл кому показывать… Диванные аналитики! Свидетели краха Америки, сектанты сраные! — злобно шипел Продай, забивая в строку поиска «сообщества фотографов». Оскорблённый в лучших чувствах, он никак не мог сосредоточиться. Прыгая со ссылки на ссылку, он случайно попал на тэг «photography» в Твиттере1. И обомлел. Одно фото красивее другого…

«То, что надо!» — понял Всеслав Леонидович. Он попытался лайкнуть фотографию великолепного заката над морем, но оказалось, надо зарегистрироваться.

— Ну да, ну да… Пиво только членам профсоюза2… Океюшки, — мурлыкнул Продай, быстро нашёл пошаговую инструкцию на русском и создал учётную запись. Решив, что раз это «буржуйский ресурс», то и ник должен быть «на буржуинском», он вызвал автопереводчик: памятуя, как облажался с ником Слава_Пруду, в этот раз он не хотел осрамиться перед «буржуями». Не долго думая, он набрал «Слава-фото», получилось " Glory-photo».

— Какая, нахрен, Глория?! — обозлился Продай и вбил «Slava.P-28» (номер его дома в дачном посёлке).

Аватаркой он сделал лучшую фотографию дятла, а на фон — птичек над розарием. В разделе «о себе» написал: «я не волшебник, я только учусь3» (по-русски, и по-английски), указал модель фотоаппарата, а больше ничего добавлять не стал из соображений безопасности. Зарегистрировав аккаунт, он принялся нажимать на сердечки под каждой понравившейся ему картинкой, пока не появилось окно «вы превысили лимит лайков, попробуйте позже».

— Видать, надо запостить что-то своё… Вон, значит, как у них тут устроено, — предположил Всеслав Леонидович. — Ну, терять-то мне нечего, хуже не будет.

Он выложил самые удачные свои фотографии, в самом конце — серию снимков буйства кота. Везде он писал «photo by me» и, не скупясь, ставил скопированные тэги (чтоб как у всех).

Там же, в Твиттере, Продай наткнулся на ссылки на Flickr4 и на 35photo5. Он зарегистрировался и там, и там, решив, что разберётся с ними завтра.

Он снова вернулся на страницу своего микро-блога: появились не только новые лайки, но и комментарии. Совершенно незнакомые ему люди с другого конца мира писали ему «amazing!"6, «great photo"7, «Wow! I love this crazy cat!"8… Вот оно — долгожданное одобрение!

Продай не верил своим глазам: за каких-то пару часов у него появилось подписчиков больше, чем за несколько лет плевания ядом в бложике Славы_Пруду на ресурсе.

Наконец-то его оценили по достоинству. Он закрепил ссылку на свой микро-блог в «Избранном».

— Политика — отстой, — повторил он любимое выражение дочери, удивляясь мудрости юного поколения.

За окном светало.

— Засиделся я что-то… Спатиньки пора, — промурлыкал Продай, сладко потянулся и выключил компьютер.

Он тихонько пробрался в спальню, умильно посмотрел на спящую жену, осторожно, чтобы не разбудить, укрыл её сбившимся одеялом, устроился поудобнее на своей половине кровати. Он лежал и, широко улыбаясь, наблюдал за отсветами рассвета на потолке. В этот момент он любил весь мир.

___________________________________

1 Роскомнадзор начал блокировать социальную сеть Twitter (впоследствии сменившую название на «Х») на территории России 4 марта 2022 г. Описываемые события происходят значительно раньше, когда многие официальные лица имели свой микро-блог в этой популярной соцсети и когда доступ к ней был свободным.

2 цитата из романа «Золотой теленок» (1931) советских писателей Ильи Ильфа (1897 — 1937) и Евгения Петрова (1903 — 1942). Эта цитата отражала реалии конца 1920-х, когда членам профсоюзов полагались блага, не доступные простым гражданам. Распределение благ было вотчиной профсоюзов в СССР. Используется: как иронический комментарий к ситуации, когда блага полагаются избранным, или о сервисе на специальных условиях.

3 цитата из советского детского кинофильма «Золушка» (1947), снятого режиссерами Надеждой Кошеверовой и Михаилом Шапиро по сказке советского драматурга Евгения Львовича Шварца. Многие фразы персонажей фильма стали крылатыми, среди них слова мальчика-пажа «Я не волшебник, я только учусь».

4 фотохостинг, предназначенный для хранения и дальнейшего использования пользователем цифровых фотографий и видеороликов. Является одним из первых сервисов Web 2.0. Один из самых популярных сайтов для размещения фотографий. В описываемый период не блокировался.

5 социальная сеть для профессиональных фотографов

6 удивительно (англ.)

7 отличное фото (англ.)

8 ух ы! я люблю этого кота! (англ.)

10.

Всю неделю Продай наслаждался своим творческим триумфом, даже на работе не забывая о нём. На Flickr и 35photo отзывов было несравнимо меньше (всего четыре), но все благожелательные. Больше всего внимания досталось ужимкам кота.

Вечерами Всеслав Леонидович, стабильно лучившийся оптимизмом, с удовольствием рассматривал фотографии в обоих сообществах, подмечая удачные приёмы других фотографов. Не забывал он и свой микроблог, где каждый раз удивлялся тому, что на него подписываются люди со всего мира (и даже из стран, о существовании которых он и понятия не имел). Это, конечно, было приятно, но и немного тревожно — как бы чего не вышло. Впрочем, он быстро успокоил себя: это же красоты природы да забавные зверушки, не крамола какая. К тому же, афишировать своё хобби на службе он не собирался.

Он не мог дождаться выходных."Скорей бы на дачу… Вон какие солнечные деньки стоят…» — думал Продай, с тоской глядя в окно служебного кабинета.

В пятницу, ближе к вечеру, он упоённо фотографировал розы на фоне неба.

— Что же ты на земле лежишь? Простудишься же, — удивилась Лариса Витальевна.

Продай посмотрел на неё счастливыми глазами и смущённо улыбнулся.

— Ох, Славик… — умилилась Лариса Витальевна. — Я сейчас! — она быстро шмыгнула в дом.

До наступления темноты Всеслав Леонидович, лёжа уже на коврике для йоги, снимал закат над розарием. Вечером он вынес лампу на крыльцо и, освоив новый режим своего обожаемого Canon’а, фотографировал кружение мотыльков. Такого чувства уютного счастья он не испытывал с детства: словно каникулы только начались, а впереди — лето, долге и радостное.

11.

В субботу, прямо с утра, чтобы не тянуть с неприятным разговором, Продай отправился в посёлок дачного кооператива «Полянка». Дом он нашёл сразу — всё как описал сосед. Хозяевами кота оказались приятные пожилые люди, семейная пара: Светлана Андреевна — приветливая миниатюрная женщина, чем-то похожая на постаревшую фарфоровую куклу, и Дмитрий Петрович — крепкий веснушчатый старик, лысый как колено. Продай сразу проникся к нему необъяснимой симпатией.

Всеслав Леонидович коротко обрисовал проблему: кот разоряет грядку с премиальной клубникой.

— Вот, посмотрите, — он протянул Дмитрию Петровичу папку с уликами, подтверждающими акт вандализма. В папку он накануне добавил всю серию кошачьей оргии (для убедительности, ну и… не пропадать же зря таким удачным снимкам, из которых он выложил в сеть менее половины).

Старик внимательно рассмотрел фотографии.

— О, старая школа, — одобрительно хмыкнул он, увидев бумажки с номерами и спичечный коробок. — В органах служите?

Всеслав Леонидович кивнул.

— Ясно, — спокойно сказал старик. — И что вы хотите?

Продай растерялся: и вправду, что? Но бодро начал:

— Помимо порчи посадок… — он указал на папку, — … кот ворует у соседей… — и, увидев, что Светлана Андреевна сразу как-то потускнев, ссутулилась, уже не так уверенно, —…, но это не серьёзно, он по мелочи… к тому же собаки там… у моей соседки Иды Мартовны… — его голос становился всё тише, пока не затих.

— Крупные собаки? — уточнил старик.

— Ну, не то чтоб…, но злобные, — почти не соврал Продай.

Светлана Андреевна испуганно ахнула.

— Но они в доме у них, в основном. Прячутся, — успокоил её Всеслав Леонидович. — Я понимаю: животное, ему не объяснить, но лучше бы… — он запутался и умолк.

«Что я тут делаю?» — спросил он себя.

— Хорошие снимки, — искренне похвалил Дмитрий Петрович. — Чем снимали?

— Canon’ом, — с облегчением ответил Продай.

— Серьёзная техника, — одобрил старик. — Профи или любитель?

— Хобби, — застеснявшись, признался Всеслав Леонидович.

Дмитрий Петрович снова стал рассматривать фотографии кота.

«И чего я сюда припёрся как дурак…» — тоскливо подумал Продай. «Только, вон, милую женщину расстроил.»

— Что это он так разошёлся? — старик подозрительно глянул на Всеслава Леонидовича поверх очков.

— Радуется жизни, — невозмутимо ответил Продай.

— Ясно, — сказал старик, не отводя взгляда.

У обоих были лица игроков в покер. Напряжённое молчание нарушила Светлана Андреевна.

— Нет, ну это что-то с чем-то! — рассмеялась она, перебирая снимки с котом, — Митя, у нас должны быть все эти фото! Все! Вот чтобы повесить их один за другим, покадрово! — она смотрела на старика с умильным выражением, ещё больше напоминая куклу. — Бонечка наш тут — вот как звезда!

Старик вопросительно поднял брови, всё так же глядя на Всеслава Леонидовича.

— Это моя интеллектуальная собственность, — надменно ответил Продай, скачавший с торрентов немало фильмов и книг.

— Разумеется, — сладким голосом ответил Дмитрий Петрович. — Речь идёт о покупке. За сколько уступите?

Продай опешил. Старик откровенно наслаждался его замешательством.

— Сто баксов, — отрезал Продай, заметив ироничную ухмылку старика.

— За всю серию, — уточнил Дмитрий Петрович, давая понять, что наглеть не стоит.

— Идёт, — быстро согласился Продай, решив, что переиграл старика. «Ну и как ты теперь выкрутишься, старый чёрт?», ехидно подумал он.

— Сейчас принесу.

Через пару минут двадцать три фотографии сменили владельца. Полностью деморализованный Продай, не веря в реальность происходящего, отвечал на вопросы про клубнику, горячо благодарил за совет накрыть её сеткой, неожиданно для себя пообещал присматривать за Бонечкой и, вежливо отказавшись от чая, ушёл со своей изрядно похудевшей папкой и первым в жизни гонораром свободного фотохудожника.

— Ловко мы его завербовали, — довольно хихикнул Дмитрий Петрович.

— Ммм? — Светлана Андреевна удивлённо хмыкнула, любуясь снимками кота.

— С его стороны не будет никаких проблем, что бы наш обалдуй ни вытворил, да и присмотрит за ним, — объяснил старик. — Карт-бланш тебе, Бонечка, — он ласково погладил кота, запрыгнувшего ему на колени.

Кот сделал вид, что не понимает человеческую речь.

12.

Продай всё не мог решить стоит ли говорить жене о гонораре. С одной стороны — старик его мощно переиграл, а с другой — деньги — это деньги. Побродив по окрестностям, он вошёл в дом, так ничего и не решив. Однако, соблазн похвастаться был слишком велик. Продай уселся за стол, поёрзал, коротко зыркнул на жену и шумно вздохнул.

— Помнишь мои фотографии? — с деланным равнодушием спросил он, уставившись на миску с пирожками.

Лариса Витальевна неуверенно улыбнулась, было видно, что не помнит.

— Я тебе показывал на днях, — он быстро глянул на жену. — Розарий там был… Я тут снимал. Тебе ещё с работы тогда звонили.

— Ах, те, — Лариса Витальевна улыбнулась увереннее. — С птичками. Белочка там была ещё, и котик очень смешной. Отличные фотографии, помню.

— Продал я их, — многозначительно заявил Продай, откинулся на спинку стула и самодовольно ухмыльнулся.

— В смысле? Как продал?

— За деньги, — ехидно ввернул Продай. — Вот, — он гордо выложил гонорар на стол.

— Потрясающе, — с сомнением сказала Лариса Витальевна, настороженно глядя на купюру. — Через галерею, что ли? Или в интернете?

— Нет, так… из рук в руки, — снисходительно объяснил Продай. — Очень уж упрашивали, ну я и уступил.

— А, это, наверное, хозяева кота, — догадалась Лариса Витальевна. — Да?

Продай неохотно кивнул.

— Ну ещё бы! Если бы это был мой кот, я бы тоже хотела иметь эти чудесные фотографии.

— Не просто «милые», значит? — мстительно уточнил Продай.

— Замечательные, — без тени сомнения признала Лариса Витальевна. — Потрясающе.

Продай удовлетворённо фыркнул.

— На что потратишь? — оживилась Лариса Витальевна, кивнув на деньги.

— А не буду тратить, — вдруг решил Всеслав Леонидович. — Вставлю в рамку под стекло, повешу в кабинете дома… или, может, дополнительный объектив прикуплю, чтобы всякое такое мелкое снимать… — он мечтательно улыбнулся.

— Представляешь, как Любочка удивиться, — хихикнула Лариса Витальевна. — Такого она от тебя точно не ожидает.

— Не говори ей пока… И вообще, никому пока не говори, — забеспокоился Продай. Он уже жалел, что проболтался. Ему хотелось сначала свыкнуться со своей новой ролью. — Я ей сам скажу… Потом. Да ей и не до того сейчас, вся в работе, аврал.

— Ох, я так за неё переживаю, Славик, — привычно заныла Лариса Витальевна. — Вкалывает без выходных, как проклятая. Я ей говорю: ну что ты так жадничаешь, всех денег не заработать… Взяла бы отпуск, поехала бы куда-нибудь, мир посмотреть… пока есть возможность… Что так надрываться-то?

— Работать надо, пока работа есть. Куй железо, не отходя от кассы1! — назидательно провозгласил Продай и жадно откусил полпирожка.

____________________________________

1 Куй железо, не отходя от кассы — цитата из советского фильма «Бриллиантовая рука» (1968), снятого режиссёром Леонидом Гайдаем. Фильм стал культовым, многие фразы растащили на цитаты. Фраза комически обыгрывает русскую пословицу «Куй железо, пока горячо» и девиз советской торговли «Пересчитай деньги не отходя от кассы».

21

13.

Присутствие на выставке таинственного художника, очевидно, не предполагалось. Вместо него прибыл его представитель с сопровождением — элегантной блондинкой в классическом стиле (респектабельный прикид Люба одолжила у матери, почти не соврав о важном деловом свидании с потенциальным заказчиком на светском мероприятии; покупка платья ради одного вечера даже не рассматривалась). Сопровождение нахально зыркало по сторонам с плохо скрываемым любопытством.

На тонких белых перегородках, расставленных в большом светлом помещении, были развешаны картины и коллажи, искусно подсвеченные точечными светильниками. Под каждой из работ была прикреплена карточка с названием. Под какими-то было указано: "из частной коллекции".

Она уже не все их помнила, те коллажи, которые выставляла в людных местах, и никак не ожидала увидеть их здесь, считая, что все они канули в лету мусорного круговорота. Как оказалось, не канули. Из своих дорогих паспарту они злорадно взирали на неё, как призраки былых времён. Впрочем, их было не так уж много.

На фоне выхолощенной корпоративной безликости интерьера её картины и коллажи показались ей чужими, не имеющими к ней никакого отношения, обрывками лоскутных одеял, сшитых из постапокалиптического мусора, предметами какого-то другого мира, как привезённые издалека диковинные артефакты исчезнувшей цивилизации.

Под некоторыми были красные картонные квадратики. Быдловайский объяснил: красная метка означает, что работа продана.

— Ну, хорошо, хоть не чёрная метка, — неуклюже пошутила Люба. Она смутилась и замолкла.

Следуя ритму перегородок, расставленных так, чтобы ненавязчиво направлять зрителя к главной части выставки, Люба и Быдловайский вышли к помосту с гномами, кульминации всей экспозиции.

В надменной стерильности безликого интерьера ярко подсвеченные гномы, сияющие чистым гипсом, превратились из украшения лужаек в скульптуры, стоящие каждая на своём личном постаментике, как маленькие памятники самим себе.

Смешными они уже не казались, да никто и не смеялся. Посетители закрытого показа смотрели на них с многозначительной серьёзностью.

На подставке Ворчуна уже алел квадратик, рядом с Простаком корпулентный господин в золотых очках, почему-то смотревшихся на его капризном холёном лице откровенной дешёвкой, о чём-то шептался с галерейщиком. Тот брезгливо улыбался и кивал, словно загипнотизированный чувством отвращения.

К Быдловайскому подошёл щеголевато одетый мужчина. Воровато озираясь, вытаращив глаза, он принялся изрыгать комплименты и выставке, и художнику, и Быдловайскому (называя его запросто, Артушей), и "очаровательной помощнице", словно одержимый бесами. Он говорил сбивчиво, быстро, будто, не для того, чтобы быть услышанным, а ради подтверждения веры в собственную значимость.

Люба старалась не пялиться на его рябое лицо с рыжей клочковатой бородкой, с мясистым массивным носом, вызывающим смутные неприличные ассоциации. Быдловайский затравленно улыбался и бормотал что-то невнятно-вежливое. Увидев кого-то в другом конце зала, мужчина, наскоро попрощавшись, устремился к новой жертве. Быдловайский облегчённо вздохнул.

— Важная шишка? — сочувственно спросила Люба.

— Не то чтоб… но со связями, — кисло ответил Быдловайский. — По-своему интересный человек… Он даже мог бы понравиться… Не знай я его лично, — он поёжился и, широко осклабившись, кому-то приветливо кивнул.

К ним подходили какие-то люди, хвалили выставку, интересовались загадочным художником, говорили об общих знакомых, смеялись над какими-то только им понятными шутками. Особо любопытствующим Быдловайский представлял Любу как своего делового партнёра. Старательно улыбаясь, она с интересом антрополога из параллельной реальности исподтишка изучала незнакомое ей племя Состоятельных Любителей Искусства.

Казалось, здесь все друг друга знали, и только делали вид, что с кем-то не знакомы. "Как тайное общество", — подумала Люба. "Тайное общество с одним общим стоматологом и пластическим хирургом", уточнила она, присмотревшись к лицам. "Пропуском служит клоунская неудобная одежда с покушениями на моду". Её строгое синее платье на этом фоне смотрелось корпоративной униформой, исключавшей намёк на креативность носителя.

"Чётко шифруюсь, ряженые не допрут" — похвалила себя Люба (она же ice babies, Секретный Бренд). Впрочем, на неё не обращали внимания, как это обычно делают люди, подчёркнуто игнорирующие обслуживающий персонал и людей не своего круга, считая это демонстрацией богатства и статуса.

Пока вальяжный Быдловайский расшаркивался со знакомыми, художница под прикрытием бродила по залу. Около одной из картин прикормленный галереей критик (его Любе показал Быдловайский в самом начале мероприятия) что-то объяснял невысокому плотному мужчине с румяным бабьим лицом и сутулой женщине с уродливой сумкой на больших металлических кольцах вместо ручек. Мужчина слушал, оценивающе разглядывал картину и по-старушечьи поджимая губы, а женщина тупо смотрела перед собой потухшими глазами отключённого андроида и цепко держалась за кольца сумки когтястыми птичьими пальцами.

— … в целом, — вещал критик, — творчество ice babies порождено восторгом иррационального, как отражение агрессивного дискурса современности, объявившего конец гегемонии профессионализма, ознаменованный триумфом дилетантизма, как антитезу элитарности искусства. Это своего рода гимн повседневности…

"Вдохновенное парилово!" — восхитилась Люба.

Критик, словно уловив её мысль, на мгновение замолк и быстро глянул на неё с холодной ненавистью.

Люба тут же сделал лицо сладкой дурочки, кокетливо улыбаясь критику. Брезгливо дёрнув щекой, тот отвернулся к мужчине и продолжил:

— Работы раннего периода, пронумерованные, можно выделить в отдельный цикл "Числа". Там мы видим экзистенциальный ужас жизни в оцифрованном мире жёсткого регламента, как вечный конфликт человека и творца с машиной подавления…

И ещё что-то о резком скачке в творческом развитии художника…

Он пару раз пренебрежительно посматривал на Любу, успокоенный её кукольной улыбкой.

"Удобно быть блондинкой", — с облегчением подумала она, отходя от них. Ей вспомнились рассуждения свирепой подружки её бывшего одногруппника о творчестве анонимного художника, замордованного бесчеловечной системой.

Красных квадратиков становилось всё больше. Быдловайский, жмурясь, как сытый кот, изобретательно отвечал на вопросы о загадочном художнике, выстреливая в собеседников залпом обаятельных улыбок.

* * *

Вернувшись домой, Люба, захмелевшая не столько от шампанского, которым обносили на открытии выставки, сколько от обилия новых впечатлений, призналась Айсе, что только теперь поняла почему каждая работа художника начинает жить своей жизнью — короткой, если попадает в мусор, или более длинной, если попадает в галерею, где становится тульпой1. От качества или художественной ценности работы это не зависит, это — судьба, вот и всё.

_______________________________

1 тульпа - термин в мистицизме, обозначающий паранормальное существо или объект, созданное с помощью силы мысли. Тульпа может казаться самостоятельным существом и даже стать собеседником(например, воображаемым другом). Впервые тульпа упоминается в древних буддистских сутрах (лаконичные высказывания, где излагались различные отрасли знания Древней Индии).

14.

На следующий день был открыт доступ простой публике.

Выставка продолжалась месяц и прошла успешно, приятно удивив даже оптимистично настроенного Быдловайского. Гномов купили всех ещё в самом начале, из картин осталась не проданной только одна — "Этюд в бобровых тонах" с огромной мордой бобра, выполненной в плоскостной технике, акрил на холсте метр на метр.

Монструозный зверь, казалось, следит за зрителем своими тщательно прописанными злобными глазками и готов схватить его огромными рыжими зубищами, подцвеченными сусальным золотом, как только зритель повернётся к картине спиной.

Этот единственный неликвид Быдловайский привёз Любе после закрытия выставки с очередной папкой бумаг, подтверждающих, что за последний месяц Люба заработала значительно больше, чем за всю свою жизнь.

— Мощная штука! Так и выбивает почву из-под ног. — Быдловайский тоскливо смотрел на скалящегося бобра, предельно неуместного в этой бабушкиной комнате с добротной старой мебелью и фикусом в углу.

— Странно, что не купили, — рассеянно заметила Люба, не отрываясь от бумаг, ошарашенная итоговой суммой своей прибыли.

— Ну… — пожал плечами Быдловайский. — Не каждый готов услышать "милый бобрик" о дорогой картине в своей гостиной.

— А что не так с бобром? — насторожилась Люба.

Быдловайский косо глянул на неё, ухмыльнулся и снова уставился на картину.

— Не важно, — отмахнулся он. — Просто не поняли… всей красоты… — он мечтательно улыбнулся, словно перед ним было подлинное сокровище. — Прекрасная работа!

— Вам и правда нравится? — недоверчиво спросила Люба. Ей казалось, что агрессивный зверь, да ещё и написанный в такой манере — полный антагонист жантильного Быдловайского.

Быдловайский заверил, что и правда нравится, с того момента, как он увидел.

Недолго думая, Люба подарила "Этюд" Быдловайскому к его искренней радости.

— Повешу бобра в нашем офисе, — сияя заявил тот. — Сила воздействия — просто супер!... Кстати, об офисе: завтра мы с вами идём смотреть помещение, помните?

Люба обречённо кивнула.

15.

Ещё до выставки Быдловайский оформил фирму Ice Babies ART (представляющую интересы таинственного художника, соучредителями стали Быдловайский и Люба), а во время выставки — её дочернюю фирму IBE (Ice Babies Enterprise) (коротко в просторечии АйБиИ), для которой предполагалась аренда офиса в престижном бизнес-центре.

По традиции Быдловайский и Люба встретились в одном из привычных кафе поблизости и дошли до бизнес-центра пешком.

Настроение у Любы начало портиться ещё на подходах, а при виде массивной входной группы высокого здания, сияющего сплошным остеклением, Люба впала в уныние. Гулкий просторный вестибюль с непременным постом охраны её окончательно добил.

Охранник подозрительно уставился на Любу (Быдловайского он проигнорировал). Она злобно зыркала по сторонам. "Ещё пять минут, и свалю отсюда нахрен" подумала она с мрачной решимостью.

Тут из лифта выскочил невысокий, по-женски полноватый мужчина образцово-корпоративной наружности и, снисходительно кивнув охраннику, ринулся к ним. Оживлённо курлыча что-то приветственное, он бросился пожимать руку Быдловайскому, глядя на него с собачьей преданностью.

Быдловайский вежливо улыбнулся.

— Мы с компаньоном готовы посмотреть помещение, — сухо сказал он.

Тут корпоративный господин заметил Любу.

— Вадим Анатольевич Махер, администратор здания, — представился он с корпоративной улыбкой №3. Люба тут же забыла его имя-отчество.

— Любовь Всеславовна, — деревянно кивнула она.

После недолгих вежливых расшаркиваний с уверениями в приятности знакомства, он повёл их к лифту, ласково поглядывая на Быдловайского, мимо охранника, скорчившего мину "всегда на посту!".

В лифте администратор Махер говорил не замолкая, поглядывая на потолок, а как только двери открылись, порскнул наружу.

"Клаустрофобия у него, что ли?" — удивилась Люба.

Предполагаемый офис оказался просторным светлым помещением в пол-этажа с колоннами и панорамными окнами от пола до потолка.

Махер, подсигивая, вился вокруг Быдловайского, словно виляя невидимым хвостом. Казалось, он так и ждёт какой-нибудь команды, чтобы броситься её исполнять с идиотской собачьей радостью. При этом он самозабвенно нахваливал помещение, особенно упирая на "беспрецедентную безопасность", сверхбыстрый интернет, небывалое удобство подземной парковки, абсолютную надёжность скоростных лифтов, дублирующих друг друга и, почему-то, суперпрочность остекления, подчёркивая это, как особое преимущество.

Быдловайский слушал его с непроницаемо-вежливым лицом.

Люба отошла к одной из стен-окон. Она хмуро смотрела на крыши окрестных строений, на деловито кружащих ворон, на поток машин, казавшихся отсюда почти игрушечными, на снующих пешеходов… И дальше — на сквер, на трамваи, на дома…

"Почему мне всегда так тошно в офисах?", вздохнула она. От зудящего тенорка корпоративного говоруна хотелось чесаться.

— Спасибо, я вас услышал, — вежливо сказал Быдловайский, когда администратор стал повторяться. — Мы перекинемся словцом с компаньоном, если не возражаете.

Махер шмыгнул к лифтам и оттуда, переминаясь, настороженно следил за ними.

— Ну и как вам? — вполголоса спросил Быдловайский.

— Хороший вид, — уныло ответила Люба, осмотрелась. — Просторно.

Быдловайский повернулся так, чтобы только она видела его лицо.

— Отличный вариант! — тихо сказал он, широко улыбаясь. — В центре можно поставить лёгкие перегородки, гибкая планировка, открытое пространство…

— Ага, — тупо кивнула Люба.

— … Там, где окна, выгородить кабинеты. Стеклом, чтобы сохранить ощущение простора… Всё белое, очень светло…

— Ага.

— Немного живых растений, несколько цветовых акцентов… и так далее. Было бы весьма, — он многозначительно подвигал бровями.

— Ну… Ага.

— Берём? — тоном заговорщика спросил Быдловайский.

— Я в этом ничего не понимаю, — беспомощно призналась Люба. — Если вы считаете, что… — она поёжилась. — А что по деньгам? — она тревожно глянула на Быдловайского.

— Осилим, — он весело сверкнул глазами.

— Тогда ладно, — неуверенно сказала Люба, озираясь.

Быдловайский ободряюще улыбнулся.

— Что ж, в целом неплохо… — начал он неожиданно кислым тоном, поворачиваясь к заждавшемуся администратору. Тот с воодушевлением кивнул. — Мы можем рассматривать этот вариант…

— Лучше вы не найдёте! — заверил его Махер.

— Хм.. Помещение подходящее, но…

Махер насторожился.

— Э-э-э… — Быдловайский дёрнул бровью. — Тринадцатый этаж, — он многозначительно выделил тоном "тринадцатый".

— Но это же суеверие, — сладко заблеял Махер с вымученной улыбкой, картинно пожимая плечами.

Быдловайский молча смотрел на собеседника.

Люба, мгновенно насторожившись, внимательно наблюдала за ними, почувствовав, что происходит что-то интересное, хотя пока и не понятно что.

Махер со всей осторожностью, дабы не оскорбить чувства суеверного потенциального клиента, попытался свести всё к шутке. Его жалкая суетливость предательски опровергала убедительность доводов о смехотворности суеверий в современном мире.

— Ходят слухи, — веско намекнул Быдловайский, намеренно перебив собеседника. Тот заметно сник. — Как говорится, всегда лучше перестраховаться. Тем более, в этом вопросе… Рисковать никто не любит, — добил его Быдловайский и, после тягостной секундной паузы, предлагая выход, — Впрочем, если выгодно, то можно и рискнуть. Гипотетически, — он плотоядно улыбнулся.

Махер, воспрянув духом, заблеял об "особых условиях" (очевидно, особо выгодных) и снова завёл шарманку о безопасности, почему-то этот аспект беспокоил его больше всего, как некая идея фикс.

— Что ж, полагаю, это интересно, — подытожил Быдловайский. — Мы ещё раз всё обсудим и созвонимся с вами.

Он переглянулся с Любой, и они синхронно, как будто отрепетировав это заранее, развернулись и пошли к лифту, шагая в ногу.

По пути вниз Махер снова нахваливал помещение, называя его "идеальным вариантом", призывал не верить сплетням, ставя под сомнение их бескорыстность, юлил и, казалось, ненавидел себя за то, что не может заткнуться.

А Люба изо всех старалась не фыркать от смеха, представляя себе самые нелепые сценарии на тему "что было бы, если бы этот сверхнадёжный лифт сейчас застрял бы между этажами".

Махер, уже бурля кипучим энтузиазмом, проводил их до выхода, сердечно попрощался и, разве что не кланяясь, просил передать его глубочайшее почтение какому-то Юрию Борисовичу. Он произносил заветное имя-отчество с таким пиететом, будто одно это его, Махера, делало причастным к высшим сферам. Под конец, с надеждой в голосе, пообещал ждать звонка.

16.

Как только они вышли из здания, настроение у Любы резко улучшилось.

— По кофейку? — весело предложила она.

— Почему нет, — довольно мурлыкнул Быдловайский, сощурившись на солнце. Облака, плотной крышкой накрывавшие город с утра, наконец-то разогнало.

— Кстати, а что там с тринадцатым этажом? — спросила Люба уже в кафе.

— Ну-у-у… Это целая эпопея, — оживлённо начал Быдловайский. — Это помещение пустует уже больше года. Там с самого начала не задалось. Долго не могли найти желающих, никто не хотел на тринадцатый этаж. На любой другой — без проблем. Думали даже переименовать в "двенадцать-дробь-А", но по сути-то, всё равно тринадцатый. Поступили проще — снизили стоимость аренды.

Он ехидно ухмыльнулся.

— Первый арендатор, он снимал весь этаж, с размахом… Обанкротился. И не мудрено, с такими-то кредитами… Потом сдали двум фирмам по пол-этажа. Одна фирма тихо работала себе, пока владелец не отбыл в неизвестном направлении со всеми активами. Вовремя успел, за несколько дней до визита из прокуратуры. Завели дело, конечно, но закончилось ничем. Говорят, его потом видели, вроде, в Эквадоре…

— Ничего себе, — удивилась Люба.

— Ничего особенно, — отмахнулся Быдловайский. — Зато вторая… — он саркастически ухмыльнулся. — Там сплошное бурление страстей! Настоящая драма… Дошло дело даже до мордобоя. Один из совладельцев… Трое их было, этих соучредителей… — он поморщился, словно вспомнив что-то неприятное. — Так вот, один из них начал палить в пылу конфликта. Двое других среагировали по ситуации… — он многозначительно поднял брови. — Хоть в ходе перестрелки и не поубивали друг друга, но потом пришлось делать основательный ремонт: пулевые отверстия и прочие… эм-м-м… повреждения.

Он повозился на стуле и, наклонившись ближе, доверительно продолжал вполголоса:

— Один из них как-то исхитрился упасть в шахту лифта, пока двое других вызывали себе скорую… Мутная история… Я слышал, даже из персонала кто-то пострадал… — Быдловайский откинулся на спинку стула с удовлетворением провинциальной сплетницы.

Люба слушала его с круглыми от удивления глазами.

— А этот Шахер… — начала она.

— Махер, — с улыбкой поправил её Быдловайский.

— Махер, — кивнула Люба, тщетно пытаясь вспомнить его имя-отчество. — Он в этом участвовал?

— О… — Быдловайский сочувственно вздохнул. — Ещё как! Он-то и нашёл тело на крыше лифта. Выглянул в шахту — двери по непонятной причине оказались открыты, хоть лифт был внизу… Заблокированы, — пояснил он и тут же уточнил. — Так говорят… — он многозначительно выгнул бровь. — Ну Махер и выглянул вниз. Хорошо, что его успели схватить и оттащить, когда ему стало дурно. Ну, так рассказывают. Очевидцы.

— Вон оно чё… — задумчиво покачала головой Люба. — Бедняга. А ещё говорят, что в офисе скучная жизнь, — она ехидно улыбнулась.

— Натурально джунгли, — охотно согласился Быдловайский.

— А из-за чего они так?

— Спор хозяйствующих субъектов, — сказал Быдловайский. — Хотя, злые языки во всём винят невезучий тринадцатый этаж, — он снисходительно хмыкнул. — Потом, после ремонта, меньшую часть заняла администрация здания под свои нужды, а большую пытаются сдать в аренду. Пока безрезультатно.

— Из-за этой истории?

— Не только. Там же абы кого не берут — место престижное, все остальные этажи давно заняты… А те, кого взяли бы, не хотят на тринадцатый. В том числе, и из-за суеверий. — Быдловайский пожал плечами. — А вы суеверны? — спросил он вкрадчиво.

— Нет. А вы?

— По обстоятельствам и, как правило, не без выгоды, — хихикнул Быдловайский. — К тому же, мы не просто так, с улицы, пришли, а по протекции, то есть — совсем не случайные люди.

Он пристально посмотрел на Любу.

— Чтобы снять все вопросы… Вас точно не смущает, что там было… Ну, это вот всё?

— Кровопролитие и смертоубийство? — уточнила Люба.

— И это тоже.

— Нет. Гоминиды убивают друг друга с тех пор, когда ещё прямохождение было прорывной инновацией. Вся эта планета залита кровью, образно говоря. Нелепо искать место с идеальной кармой, — задумчиво сказала она, глядя через окно на прохожих. — Так что… — Быдловайский с интересом глянул на неё, с вопросительно полуулыбкой. — Почему бы и нет, — закончила она.

— Не забывайте про бобра — он нас защитит от злой кармы, — серьёзно сказал Быдловайский.

— Этот от чего хочешь защитит, — согласилась Люба.

— Берём, — полувопросительно сказал Быдловайский.

— Если вы считаете, что это — хороший вариант…

— Хороший.

— В этом вопросе я всецело полагаюсь на вас… — начала она уверенным голосом бывалого обитателя корпоративного мирка, но, беспокойно завозившись, промямлила. — И если мы это потянем.

— Потянем, — Быдловайский вздохнул. — У нас есть контракты, я же привозил вам бумаги, помните? — он глянул на неё с мягким укором. — К тому же, у нас такой инвестор, что… — он многозначительно улыбнулся. — Да мы вообще весь этаж можем себе позволить.

— Ладно, кивнула Люба.

— Пока займём это помещение. Я их пару деньков помариную, пусть подёргаются, а потом осчастливлю, — он плотоядно ухмыльнулся.

Судьбоносное решение компаньоны отметили кофе (Быдловайский — с пирожным).

— Важно сохранить ощущение открытого пространства, — делился планами Быдловайский, аккуратно доев пирожное.

Он ел так аппетитно, что Люба тоже чуть не заказала себе такое же, но, в последний момент вспомнив великий ужас Ларисы Витальевны — "жир и сахар!", воздержалась.

— Всё должно быть лаконично, никакого казённого пафоса, холодный профессионализм. Как вам идея?

— Нормально, — одобрила Люба.

— Из двух угловых кабинетов, с большими окнами, один будет ваш, другой мой…

— Нет! — чётко сказала Люба.

— Не хотите угловой? — удивился Быдловайский. — Там же такие виды! Ну, можно и не угловой…

— Я никакой не хочу, — отрезала Люба. — Зачем мне кабинет?

— Ну как же… — опешил Быдловайский. — Вы же — арт-директор, а раз есть должность, то должен быть и кабинет. Так принято.

— Вот без этого я как-нибудь обойдусь, — от её недавней нерешительности не осталось и следа.

— Вы же не просто арт-директор, вы — соучредитель, и не только — без вас и вашего творчества ничего этого вообще не было бы!

— Но торчать в офисе я не собираюсь, — вежливо ответила Люба и, заметив, что Быдловайский смотрит на неё, как опытная нянюшка на капризное дитя, выложила последний козырь. — А как же секретный бренд? Больше не секретный?

— Никто не предлагает вам вешать на дверь табличку " ice babies ", — отшутился Быдловайский. — Но кабинет должен быть. Вы будете приходить, когда сочтёте нужным…

— Нет, — твёрдо отказалась Люба. — Не сочту. Я ненавижу офисы, я там сатанею. Всё, что по бизнесу — на вас, на мне — творческий процесс, мы же договорились. Я уже поработала в офисе, мне не понравилось. Так что, спасибо — нет.

— Но это другое… Может, вы передумаете?

— Не передумаю, я упрямая. Если я буду толочься в офисе, то никакого процесса не получится, кроме процесса загнивания, — миролюбиво объяснила она.

— Ну-у-у… уныло сдался Быдловайский. — Что-нибудь придумаем для сохранения декорума… Может, мастерская? — оживился он. — Творческая лаборатория? У меня на балансе, другая фирма, есть складское помещение с хорошим освещением. В паре кварталов от вас, кстати. Это же удобнее, чем работать дома, там и места больше. Вход через общую проходную. Беспрецедентную безопасность, как Махер, я вам не обещаю…

Люба хихикнула.

— … Но там спокойно. И тихо, хоть и центр. Народа почти нет. Тишь да гладь, как говорится.

Она вспомнила во что превратилась её квартира за время аврала. И последовавшую за этим титаническую двухдневную уборку, ставшую для неё небольшим бытовым подвигом… Отливка гномов тоже не прошла бесследно для пола на кухне… И то, как приходилось изобретательно отбояриваться от визитов родителей (они, кажется, что-то заподозрили)… А тут всё удалённо… Соблазнительно. Но…

— А это не свяжут с ice babies?

— Нет, — отмахнулся Быдловайский. — Оформим аренду через фирму, нет проблем. Съездим, посмотрим?

22

17.

Предлагаемая мастерская оказалась в здании на полпути между домом её родителей и прежним бабушкиным домом (теперь ставшим её).

Иной раз, проходя или проезжая мимо этого краснокирпичного здания, она пыталась представить себе, что там было прежде, до её рождения? Цех маленького заводика? Ремесленные мастерские? Конюшни, а потом гараж? Точно не жильё и не контора.

Она смутно помнила, что в её ранние детские годы, в начале девяностых, весь фасад был увешан разновеликими яркими щитами, на которых пронзительно голубое небо над счастливыми загорелыми людьми бросало вызов серым тучам над линялым городом.

Она обычно замедляла шаг, чтобы всё получше рассмотреть, но мать, всегда с недовольной гримаской, тянула её за руку. Когда они вечером шли от бабушки, сияние неоновой вывески, отражаясь в рябых от листьев лужах, дрожало маревом в каплях дождя. А из-под щитов гулко ухала радостная музыка. Мать ещё сильнее тянула её за руку, и у Любы едва хватало сил поспевать бегом.

Почему-то это здание запомнилось ей осенью, словно в другие времена года его тут не было.

Однажды и сам необычный дом, и щиты стали чёрными, только кое-где проглядывали яркие кусочки неба или пальмы. От здания тревожно пахло терпким едким запахом, от которого щипало в горле. Мать объяснила насупившейся Любе, что, мол, там кто-то играл со спичками, и вот что бывает, когда маму не слушают. Сами, мол, виноваты и «нечего тут мне реветь, а то папе скажу». Люба, молча глотая слёзы, брела за матерью, изредка оборачиваясь на чёрное здание, припорошенное первым снегом.

Обгоревший остов, зияя слепыми провалами окон, простоял несколько лет.Его пытались снести, но не вышло (здание было построено на века и могло выдержать прямое попадание авиабомбы). В конце концов, всё обнесли забором, быстро обросшим подкисшими струпьями объявлений.

А как-то по весне коробка массивных стен скрылась за строительными лесами, и через год, когда снесли вконец запаршивевший забор, чистенькое здание уже ничем не напоминало унылое пепелище.

Что там располагалось теперь, догадаться было сложно. Во двор (тоже подвергшийся облагораживанию) периодически заезжали крытые фургоны и микроавтобусы. Рядом с металлическими дверями невнятно поблескивали таблички с непонятными аббревиатурами и бессмысленными названиями.

* * *

Едва попав внутрь, Люба неосознанно принюхалась, пытаясь уловить тот едкий запах пожарища, но пахло какими-то химреактивами (слабо), пылью (чуть сильнее) и булками с корицей (этот запах доминировал).

Пока Быдловайский, деловито позвякивая ключами, возился с замком, Люба таращилась на стеклянную будочку охраны (пустую) и, переминаясь, прислушивалась к чьему-то далёкому телефонному разговору с припадками хохота.

— Ну, вот оно! — с шутливой торжественностью объявил Быдловайский, жестом приглашая войти.

Запах пыли усилился, ещё пахло чем-то сладковатым. Было заметно, что отсюда выезжали в спешке, хоть и навсегда. На полу валялись мятая бумага вперемешку с драными рекламными газетами, зазывающими в Мир Диванов и сулящими выгодные проценты по вкладам. В центре помещения стоял широкий длинный стол, заваленный какой-то рухлядью.

— Здесь, конечно, нужен косметический ремонт, — бодро начал Быдловайский. — Если мастерская вам подойдёт, я возьму это на себя. Вот тут отдельный санузел, удобно. Вода же для работы с гипсом нужна, так? Можно и душевую сделать, если что.

Он резво ходил по гулковатому помещению (наверное, раза в два большему, чем вся любина квартира), обходя хлам на полу, поднимая облачка пыли, поблескивающей в столбах яркого света из окон.

— А это что? — Люба подошла к заваленному бумажным мусором какому-то аппарату рядом с большим фанерным ящиком у дальней стены. В ящике на дне скопились разноцветные обрезки виниловой плёнки, мятая бумага и куски тонкого листового пластика.

— Это плоттер, достался вместе с мастерской от прежних владельцев. Это помещение принадлежало фирме по изготовлению вывесок, маленькой, пара человек всего. Они ликвидировали фирму и разом избавились и от мастерской, и от него, — он кивнул на плоттер.

— Почему ликвидировали? — спросила Люба, подсознательно ожидая услышать ещё одну захватывающую историю.

— Уехали на ПМЖ на Гоа. Никакой драмы, — Быдловайский хитро ухмыльнулся. — Плоттер хоть и старенький, но рабочий. Только им никто пользоваться не умеет.

— Ничего, я освою. Я нормально с техникой, — Люба осторожно погладила край крышки сиротливого аппарата, двоюродного братца чудо-машины с её прежней работы.

Этот брошенный прежними хозяевами страдалец стал решающим фактором.

— Значит, пригодится, — Быдловайский довольно хмыкнул. — Одобряете мастерскую?

— Одобряю.

— Вот и чудненько. — Быдловайский снова запорхал по помещению среди искрящихся на солнце пылинок, словно в облачке золотой пыльцы.

— Значит, небольшой ремонтик — так, в гигиенических целях… Хлам на помойку, а принтер оставим. Потом приглашу мастера, пусть отладит.

— Стол можно оставить, — заметила Люба. — Хороший стол. И длинные полки на той стене, — она махнула в сторону стеллажа с грудой пустых папок-скоросшивателей и банкой из-под пива Heineken.

— Ладно… — с сомнением сказал Быдловайский. — Но мебель я вам кой-какую подкину, не супер, но вполне…

Люба согласилась и на мебель. Ей было уютно в этой пыльной мастерской за толстыми стенами, гасившими дневной шум.

— Как здесь тихо… — удивилась она.

— Ну так старое же здание, стены толщиной чуть не в метр. Тут, кстати, зимой тепло. К тому же в соседях склады, некому шуметь. На входе должна быть вахтёрша… по идее. Я вас познакомлю, миля женщина.

— А на двери какая табличка будет? — спросила Люба, вспомнив шутку Быдловайского.

Тот ухмыльнулся.

— «Мастерская IBE», вероятно: арендатором-то будет наша с вами фирма. Или, допустим, архив. Или ещё что.

— Может, склад? — предложила Люба. — Зачем выпячиваться? Типа, склад с мастерской по ремонту офисной техники. Или просто склад. А вахтёрше скажем, что я — кладовщица, всё скучно, не привлекая внимания.

— Ну-у-у… Если вас это устраивает… — Быдловайский удивлённо посмотрел на неё.

— Хорошее прикрытие, — серьёзно сказала Люба. — Без палева.

18.

Всё лето Продай фотографировал как одержимый. Сперва он был очарован самим процессом съёмки. Он учился видеть красоту в обыденном, умению поймать нужный момент. В поисках мастерства он скачал обучающий курс и скупал обильно иллюстрированные книги о классиках фотографии чтобы учиться у мастеров.

Вдохновлённый примером Анри Картье-Брессона1 и Рене Мальтета2, которых он считал непревзойдёнными гениями, Продай решил попробовать себя в уличной фотографии. Не вышло. Яркие события, драматичные, необычные или забавные, ему не попадались. Ничего интересного, просто городские улицы, да и всё.

Но он старался, и чем внимательнее он наблюдал за прохожими, тем больше они напоминали ему правонарушителей — либо спешно покидающих место преступления, либо идущих «на дело».

Нет, с уличной фотографией у него не задалось. Да и не нравилось ему в городе. То ли дело — природа.

* * *

Отгуляв положенный отпуск, он стал брать накопившиеся отгулы так, чтобы присоединить их (по одному, по два) к выходным и уезжать за город уже в четверг или в вечер среды.

Коллеги удивлялись такому резкому снижению накала служебного рвения, а злые языки стали пришепётывать по углам: мол, достиг Всеслав Леонидович своего карьерного потолка, спёкся, теперь выше головы не прыгнет, мол.

Начальство, настороженно следившее за его головокружительным взлётом на волне очередной чистки, облегчённо расслабилось — видать, и вправду Продай достиг потолка.

А Всеславу Леонидовичу было всё равно. Его увлечение полностью захватило его.

Едва приехав на дачу, он быстро переодевался в походное, хватал камеру, рюкзак со всякими нужными вещами (типа бутербродов, термоса с чаем, армейской плащ-палатки, мази от комаров, фото-причиндалов) и спешил в ближайший лесок или в дальний лесной массив, за речкой, за станцией.

Около кривого мостика Продай привычно кивал своему общительному соседу из дома напротив, стараясь не задерживаться, иначе тот заговорит его до одури.

_______________________________

1 Анри Картье-Брессон ((фр. Henri Cartier-Bresson; 1908 — 2004) — легендарный французский фотограф, мастер реалистичной фотографии XX века, фотохудожник, основоположник репортажной съемки и уличного фото. Один из основателей агентства Magnum.

2 Рене Мальтет (фр. René Maltête; 1930 — 2000) — французский фотограф и поэт. Он хотел стать кинорежиссёром, но у него не было камеры, в 1954 году он купил фотоаппарат Semflex 6×6 и начал серьёзно заниматься фотографией. Обладал удивительной способностью замечать и снимать забавные совпадения и юмористические моменты. Его фотографии были опубликованы во многих журналах по всему миру.

19.

Сосед часто рыбачил там, всегда в компании с рыжим холёным котом (своим мелким вандализмом столь круто изменившим всю стройную систему приоритетов Всеслава Леонидовича). Кот или спал, или следил за поплавком, игнорируя прохожих.

Продаев сосед после знакомства с хозяйкой Бонечки счёл себя ответственным за кота и решил приглядывать за ним. Он перестал гнать животное со двора, разрешал ему заходить в сарай, а иногда в дом (кот предпочитал сарай), и даже брал с собой на рыбалку, если тот увязывался за ним следом.

Поначалу сосед беспокоился, что балованная животина свалится в воду, нажрётся червей для наживки, будет орать или ещё как-то мешать. Но в отличие от малолетнего племянника, в своё время отметившегося всеми этими и прочими безобразиями, кот оказался почти идеальным компаньоном. Он был тих, спокоен, сосредоточенно следил за процессом рыбной ловли с серьёзностью участника великого священного таинства. Разве что не говорил (что, если подумать, тоже неплохо) и не мог за компанию «вдарить по пивку».

Зато он не отвлекался (на проходящих по мостику баб, например), не грузил своими проблемами, не пытался занять денег и никогда не стрелял сигаретку.

Кот первым замечал подрагивание поплавка, ещё неподвижного для человека с его медленной человеческой реакцией. Увидев однажды, как ловко кот выхватил рыбку когтястой лапой прямо из воды, сосед и вовсе оттаял: наш человек, рыбак! А уж как искренне котик радовался каждой рыбе! Не только большой, но и любой пустяковой мелочи. Такую сосед не всегда решался нести домой, где его жена, женщина в глубине души по-своему добрая, но измученная мужниным хобби, поднимала крик: мол, опять твоя чёртова рыба! Мол, мелочёвку-то хоть бы не тащил, рыбак хренов! Мол, сам с ней возись теперь… и всякое такое же обидное. С новым компаньоном вопрос с мелкой рыбёшкой разрешился сам собой — только крупная рыба отправлялась в ведро, а вся мелочь доставалась коту. Этим сосед окончательно завоевал его симпатии.

Кот уважал этого человека, приятно пахнущего табаком (как у них дома), землёй и рекой, за умение вот так, запросто, вытащить сколько угодно восхитительно-вкусной свежей рыбы, даже не заходя в воду. И то, что этот чужой человек делился (как мать) с ним своей добычей (вместо того, чтобы съесть всё самому), делало его не таким уж чужим.

Кот любил их совместную охоту, когда человек, выхватив бьющуюся рыбину из реки, ронял её в траву, чтобы его напарник добил её там. При этом человек говорил ему добрым голосом: «кушай, котик, эт' те не консервой давиться», без насмешки, без визгливого сюсюканья.

Этот человек, не так как другие, никогда не нарушал его, кота, личных границ, не лез своей огромной лысоватой мордой к его лицу, не пытался всё время гладить, ни разу не схватил за шкирку, не заталкивал в переноску. Он держался с ним уважительно, как одно животное с другим животным, равным ему во всём, без доминирования крупной особи.

Кот понял, что обрёл друга.

Когда человек возвращался после обычно недолгой отлучки, они все дни проводили вместе — или у реки, или в огороде среди растений, а в дождливые дни — в сарае, и только под вечер кот возвращался домой, через забор.

Иногда вместе с другом появлялась человеческая женщина. Кот сперва решил, что подружка его (не сестра и не мать — он понял это по запаху), но человек говорил про неё «моя хозяйка» (кот прежде не знал, что у людей бывают хозяева). В такие дни коту в дом было нельзя потому что «хозяйка-то моя не разрешает животных в доме» (впрочем, его друга она в дом пускала).

Женщина оказалась незлобивой и их дружбе не мешала.

Сосед же, воспринимая кота как доброго приятеля, а порой даже как ученика, настолько привык к своему младшему товарищу, что рассказывая дачным соседям о своей очередной рыбацкой удаче, обращался за поддержкой к нему: «вот так и было! Малой не даст соврать», на что кот делал предельно честное лицо профессионального мошенника.

20.

Продай фотографировал и их, этих любителей рыбной ловли. Снимки рыжего красавца-кота, хищно хватающего серебристую рыбу в пронизанной солнцем изумрудно-зелёной траве, вызвали в сети не меньшую волну восторгов, чем давнишняя валериановая оргия.

Кадр, где кот и человек с удочкой неотрывно следят за поплавком на фоне лёгкой дымки над рекой, Продай счёл своим личным шедевром. Он назвал эту фотографию «Рыбаки» и, вставив в рамку, подарил своей супруге для её рабочего кабинета.

Всеслав Леонидович уже без страха заходил в глубь леса по едва заметной тропинке (не волнуясь, что не найдёт дорогу назад) и удивлялся: как много зверья тут, совсем недалеко от человеческого жилья. На одной из живописных полянок (отличный фон!) он стал прикармливать лесных обителей ради эффектных кадров (с котом же сработало).

Он взял за правило показывать особо удачные фотографии жене, дотошно объясняя ей, чем они хороши с точки зрения композиции или цветопередачи. Продай любил эти «разборы полётов» по вечерам, считая их новой приятной семейной традицией.

Лариса Витальевна обречённо слушала, охотно соглашалась, демонстрировала понимание (не всегда убедительно), улыбалась и тихонько вздыхала, незаметно для себя переключаясь на мысли о своём бложике или о тонкостях рецепта нового низкокалорийного десерта, которыми славился её блог.

21.

Первое время Лариса Витальевна старалась ездить на дачу вместе с мужем, брала отгулы, но скоро ей надоело хитрить и изворачиваться, придумывая причины (зачастую нелепые) своей стремительно укорачивающейся рабочей недели. Врать она никогда не любила (да и не умела, вот умалчивание — другое дело, тут она была виртуозом). К тому же рисковать карьерой (и ради чего?!) было бы глупо.

Поначалу, пока муж «дичал в лесах», она пыталась поскорее сделать всё то, что прежде делал Продай, но и тут тоже быстро отступилась. Вся эта возня с растениями, прополка, копание земли и прочие буколические радости её не прельщали. Чувствовать себя потной ломовой лошадью, уставшей до изнеможения? Нет, это никак не вписывалось в её концепцию отдыха. Если ему это не нужно, то ей уж тем более!

Приехав на дачу, она включала систему автополива (радуясь, что в своё время Продай не поскупился на это чудо садового комфорта), собирала ягоды и прочие плоды прежних продаевых трудов. На этом её садоводческие хлопоты заканчивались.

Дачный участок, прежде аккуратный, как кукольная голова, стал походить на участки соседей (которых Продай всегда ворчливо критиковал за лень). Но Ларисе Витальевне это лёгкое запустение даже нравилось своей естественностью.

Заявив мужу, что отгулы закончились, она стала приезжать в пятницу вечером (а потом и вовсе в субботу днём), предпочитая электричку, а не автомобиль. Ей нравилось быть среди незнакомых людей, без всякого позиционирования, вне сложного клубка карьерных отношений, без тщательной выверенности каждого слова и жеста.

Глядя в окно вагона, она с любопытством прислушивалась к чужим разговорам и по этим фразам случайных попутчиков придумывала их, попутчиков, жизни, их самих, и то, что с ними могло бы случиться. Со стороны казалось, что эта ухоженная дачница считает остановки до своей станции, но в голове Ларисы Витальевны разворачивались подлинные драмы — позатейливей любых сериалов.

Заменив придумывание своих трагических сценариев чужими, она успокоилась, избавилась от ожидания грядущих несчастий, перестала поддаваться приступам паники. Её тревожная гримаска сменилась выражением ни к чему не обязывающей официальной приветливости.

Впервые за многие годы у неё появилось своё собственное личное время, не отягощённое обязательствами перед семьёй, которое она могла проводить без оглядки на чьё-то мнение или настроение. Ей нравилось, уйдя пораньше с работы, посидеть в кофейне, неспешно прогуляться пешком и прийти в тишину пустой квартиры без привычной суеты с ужином. Возможность обойтись и вовсе без ужина, заменив его просмотром какой-нибудь мелодрамы, она считала своей маленькой летней привилегией. Это было лучше любого отпуска!

Где-то на задворках сознания теплилось фоновое беспокойство о дочери, но Лариса Витальевна привыкла к нему, как мутант к радиации.

23

22.

С плоттером, доставшимся в наследство к мастерской, Люба освоилась быстро. Возможность вырезать любые изображения просто и точно, в любых количествах, её очаровывала.

«Пригодится», была уверена Люба, пока ещё не зная зачем. И вправду пригодилось, но не сразу.

Это было в самом конце лета. Ей позвонила мать, как обычно, в понедельник, по возвращению с дачи. По голосу было понятно, что она в этот раз чем-то расстроена. После вялых разговоров ни о чём, Люба спросила:

— Мам, что случилось?

— Ох, не спрашивай…

Лариса Витальевна надолго замолчала, а потом с решимостью человека, которому уже нечего терять, объявила:

— Всё. Они его сносят, — она оглушительно вздохнула и снова замолчала.

— Что сносят, мам? Дачу, что ли, сносят? Или ваш дом, что ли?! — оторопела Люба.

— Да при чём тут чёртова дача?! Какой дом?! Сдурела, что ли… Сквер! Сквер они сносят! Мой милый скверик они сносят! — уже почти выла Лариса Витальевна.

— Какой скверик, мам?

— Ну этот, рядом с тобой, ты знаешь, ведь… Этот, с вековыми деревьями и с клумбой.

— А, поняла. Почему сносят?

— Потому что. Согласно плану реорганизации района.

— Зачем?!

— Вместо него будет платная автостоянка в несколько этажей… чтоб разгрузить центр от машин… улочки узкие, вот и паркуются так, что не проехать… Сволочи! — Лариса Витальевна оглушительно всхлипнула.

— Мам, давай по порядку, — попросила Люба. Она всё ещё не могла понять что так расстроило её мать.

Взяв с дочери клятвенное обещание «не разглашать» (пока эта информация только для служебного пользования), Лариса Витальевна принялась плаксиво бормотать «так жаль», «хоть бы этот скверик не трогали» и «что уж теперь поделать…»

— Слить инфу экологам — вот что. Сейчас ссылку на них найду… А вообще, что это ты так вдруг? Это ж твоя работа — бороться с зелёными насаждениями.

— Да ладно тебе… — вяло огрызнулась мать. — Координировать же… искать приемлемый компромисс между историческим наследием и нуждами современного города… — её голос становился всё тише, словно задавленный заученными чиновничьими штампами. — Но тут другое! — пронзительно всхлипнула Лариса Витальевна. — Ты не понимаешь!

— Чего я не понимаю? — с детской безжалостностью уточнила Люба.

— Ничего ты не понимаешь… — голос Ларисы Витальевны дрогнул.

«Плачет он там, что ли?» удивилась Люба.

Лариса Витальевна горестно хлюпнула носом и неожиданно для себя вывалила всё: и как в детстве она, юная Ларочка, бежала через этот сквер в школу (»… тогда ещё парк был, его урезали-то потом, позже, до сквера»…), всегда огибая тамошний фонтанчик с левой стороны. Это было важно, чтоб слева, это была примета такая…

— Там ещё фонтан же был! Ты его уже не застала… Круглый, с мальчиком Нелеем1, он держал здоровенную рыбину, изрыгающую воду, и с восемью металлическими жабами, плюющими тонкими струйками… Они сидели на бортике фонтана, и если, пробегая мимо, коснуться жабы пальцем, то всё будет хорошо. Это тоже была примета… Только она, как оказалось, не работала… как все приметы эти дурацкие…

Там, у фонтана, она впервые поцеловалась с мальчиком: «из параллельного класса, рыженький такой… Женя… где он теперь?..»

Там же, в том сквере, она успокаивала Славика перед знакомством с её матерью: мол, ты, главное, улыбайся, цветы через порог не вручай и не говори ничего юридического. «Ты ей точно понравишься! … Не понравился… Но она потом притерпелась как-то, конечно… мама же…»

А в девяностые и Нелей с рыбой, и жабы исчезли. По слухам, мальчик и четыре жабы обретаются на чьей-то даче (вроде, у кого-то из городского начальства тех времён). Ещё две жабы, как говорят, украшают собой фонтан в особняке бизнесмена «из этих… ну ты понимаешь… папа про них всё время говорил тогда…» А оставшиеся две жабы, исчезнувшие раньше всех («ночью кто-то уволок, когда фонтан уже давно отключили… и как смогли? Тяжёлые же»), канули в пучине скупки металлов. Опять же, по слухам. Но кто верит слухам, особенно теперь…

Разграбленный фонтан превратили в клумбу, вокруг которой поставили скамейки: «благоустройство хоть какое-то, центр, всё же». Вокруг этой будущей клумбы, тогда ещё неработающего фонтана, она, Лариса Витальевна, возила Любу в дарёной голубой коляске, неприязненно косясь на других мамочек и досужих бабулек с их неуместными замечаниями о её «красивом сыночке».

Туда, в это сквер, она иной раз заворачивала по дороге с работы, когда домой совсем не хотелось… «Ну, ты же помнишь, какой тогда папа был… трудный…, а как погуляешь, птичек послушаешь, так, вроде, и ничего… Через всю жизнь, ведь, этот скверик прошёл, как говорится, красной нитью. А теперь, вот… И его. Под нож…»

— Под нож! — взвизгнула Лариса Витальевна, раздавленная отчаянием. Она уже не стыдилась своего рёва, как в детстве, и шумно сморкалась в платок.

— Мам, да ладно, не плачь, — успокаивала её Люба. — Можно же как-то повлиять, скандал раздуть… Скандал всегда работает. Экологи, может, впрягутся, да и вообще все неравнодушные, кому эта стоянка не всралась…

Лариса Витальевна даже не заметила грубой оговорки дочери, за которую в иной ситуации пилила бы её неделями.

— Если ты сможешь… Точнее, не побоишься если… Слить инфу с фотками или сканами документов, не голословно, то почему бы не пободаться, мам? Ты рискнёшь?

Лариса Витальевна не колебалась ни секунды:

— Рискну! — отважно пискнула она. — Завтра же и сделаю!

— Тащи всё, до чего дотянешься! Вечером сольём. А я подумаю, что ещё можно сделать.

_________________________________

1 Нелей —персонаж греческой мифологии, сын Посейдона. Как скульптурное украшение фонтана, как правило, изображается с рыбой или дельфином.

* * *

Наутро Лариса Витальевна, выпив для храбрости валерьянки, на случай, если она начнёт паниковать и суетиться с непривычки, отважно скалясь, сунула в сумку старенький цифровой фотоаппарат, которым снимала для своего блога.

Уже на месте, завладев документами по теме, она сфотографировала всё, что не удалось отсканировать, не разбирая что нужно, и что не нужно.

Странное наслаждение своей новой волнующей ролью инсайдера приятно бодрило.

Весь оставшийся рабочий день она была собрана, деловита, лучилась этой новой уверенностью в себе, искоса поглядывая на сумку с доказательствами её наглого шпионства.

Не утерпев, она ушла на час раньше, поехала к дочери, и они вместе выложили всю добытую информацию, и на сайт к экологам, и на общегородской форум, и на сайты крупной областной газеты и местного телеканала, и в соцсетях… Везде, где только смогли, присовокупив динамику потери городом зелёных насаждений за последние несколько лет (это Лариса Витальевна прихватила в шпионском ажиотаже).

Из привычной осторожности, она, было, предложила пойти в ближайший торговый центр, дабы выложить через их вай-фай: мол, попадёмся же… это, ведь, должностное преступление. наверное… Но Люба её успокоила:

— Мам, я ж программист, я знаю что делаю.

Лариса Витальевна с умилением смотрела на свою взрослую девочку, деловито стучавшую по клавишам, так ловко, так профессионально компонующую куски текста, шустро вставлявшую фотографии и сканы под броскими заголовками. Наконец-то они что-то делали вместе, не просто как мать и дочь, а как единомышленники.

«Подельники» — кольнула подлая мысль, тут же безжалостно изгнанная. «Пусть докажут, что это мы!» зло скрипнула зубами Лариса Витальевна.

А потом были долгие разговоры за чаем с воспоминаниями, только уже без давешнего отчаяния неизбежной потери, а с умилением ностальгии.

Домой Лариса Витальевна вернулась поздно, объяснив мужу, что нечего дуться, не маленький, подумаешь — сходили в гости без него. И никаких тут секретов: им с Любой нужно было обсудить новый имидж для её новой должности, подобрать вещи, понять что нужно докупить.

— Арт-директор — это вам не шуточки, это обязывает! Ты же знаешь, какая она… так и ходила бы в джинсах своих драных, как вахлак. И потом, ты же сам не любишь про тряпки, так ведь?

Продай охотно согласился по всем пунктам, внутренне содрогнувшись от самой возможности потратить целый вечер на обсуждение «этой бабской ерунды» вместо того, чтобы творчески расти, сортируя последние свои фотографии и сравнивая их с более ранними.

23.

Слив информации Люба решила поддержать «акцией». Следующие пара дней ушли на подготовку.

Прямо с утра, поискав нужное в интернете, она отправилась за покупками. В одной фирме она купила алюминиевую проволоку с доставкой в мастерскую, уточнив, что «на склад». В другой заказала большие квадратные таблички офисного образца (с напылением, 20 штук), доплатив за срочность. В третьем месте купила металлические трубы прямоугольного сечения, нарезанные кусками по полтора метра длиной (10 штук), тоже с доставкой. Заехала в крупный магазин «Всё для ремонта и дачи» за мощной дорогой дрелью (она давно хотела такую), защитными очками и рабочими перчатками. В другом крупном строительном магазине купила набор инструментов и баллончики краски разных цветов. В Военторге — сапёрную лопатку (удивившую своей ценой).

Она привыкла закупать нужное для «акций» в разных местах из соображений конспирации, что было особенно важно теперь, после осознания себя «секретным брендом». Однако в этот раз взяла на все покупки товарные чеки, вспомнив наставления Быдловайского: «теперь все материалы и прочие накладные расходы для ваших будущих стрит-арт произведений и перформансов, как и ваш труд, будут оплачены „Ice Babies ART“, согласно договору. Берите квитанции и товарные чеки, проведём, как накладные расходы на рекламу». Из его дальнейших объяснений Люба сделала вывод, что «на рекламу» можно списать вообще что угодно.

На следующий день, получив всё, заказанное накануне, принялась за работу.

Используя трубу, как ствол дерева, она плела крону из проволоки, слой за слоем, отрезая удобные по длине куски новенькими кусачками из набора. С легко гнущейся алюминиевой проволокой работать было приятно. Все десять «деревьев» получились разными, но все были плоскими.

Покрасив проволочные «деревья» красками из баллончиков (как ни старалась застелить пол, всё равно кое-где краска попала за газеты), Люба порадовалась, что делает это не дома, а в мастерской.

Пока сохла краска, она наклеила на таблички накануне вырезанный из плёнки текст (вот тут-то и пригодился трофейный плоттер). Аккуратные таблички выглядели вполне прилично, почти официально. «Совсем другой уровень!» — похвалила себя Люба (она же — модный художник, выставляющийся в галерее). «Хватит уже кустарщины!».

Прикрепив таблички к высохшим проволочным кронам и начав упаковывать «деревья» попарно, она поняла, что одной ей с установкой не справиться. Каждое «дерево» весило не так уж и много, но все десять — довольно внушительно. К тому же надо было их как-то доставить на место, чтобы установить все сразу, на нескольких точках, успев за одну ночь. Нет, одна она точно не справится. Придётся кого-то привлечь. Кого? Наёмная рабочая сила отпадала из соображений секретности, по той же причине нельзя было привлекать мать (даже мысль о лавине вопросов и последующем паническом нытье Ларисы Витальевны вызвала у Любы ужас). Может, всё же, в несколько этапов, по паре за раз? Эффект, конечно, будет не тот…

И тут позвонил Быдловайский.

Последнее время он всё чаще намекал ей на необходимость новых «перформансов», дабы не дать затухнуть интересу к ice babies. «Общественная память теперь, в век стремительной информации, короткая, как у золотой рыбки — через пару-тройку дней всё забывается» — повторял он. От её замечания что, мол, про рыбку он зря, рыбки помнят дольше, Быдловайский отмахивался: какая разница, это детали. Его намёки становились всё менее прозрачными. Вот и в этот раз он начал разговор с вопроса о планах на текущую неделю.

— Новая акция. Срочная. Всё уже готово, нужен только монтаж на месте.

Было слышно, как Быдловайский выдохнул с облегчением:

— Отлично! На какую тему?

— Экология. Потеря городом зелёных насаждений и всё такое. Деревьев остаётся всё меньше, вот на эту тему.

— О, популярная тема на волне теперешнего скандала вокруг сквера в центре… ну, знаете, рядом с…

— Знаю, — хищно ухмыльнулась Люба. — Ложка к обеду, по сути.

— Очень хорошо! Оперативно! — похвалил довольный Быдловайский. — Помощь нужна?

— Ну… Хм… вообще-то, да… Да! Вот вы-то мне и можете помочь! Мы ж в одной лодке.

— В смысле? — напрягся Быдловайский.

— Нужно отвезти десять объектов на точки установки, несколько точек, смонтировать там, то да сё, ничего особенного, просто укрепить в земле. Но они габаритные, высокие и все вместе тяжёлые. Причём, всё надо сделать быстро, за ночь. То есть нужна ещё одна пара рук, как минимум. И транспорт. Но чтоб без утечки информации, понимаете? Левые люди проболтаются… Люби любят болтать… А кроме вас про ice babies не знает никто.

— Нет проблем, — неуверенно согласился Быдловайский. — Только я, знаете, тот ещё рукодельник… — он нервно хихикнул. — Совсем неквалифицированная рабочая сила в этом плане. Но тяжести поднимать могу.

— А копать?

— Могу копать, могу и не копать — по усмотрению заказчика, — отчаянно пошутил Быдловайский, ещё больше занервничав.

— Да там просто всё, — успокоила его Люба. — Слегка прикопать, делов-то.

— К-кого прикопать? — с истеричным смешком спросил Быдловайский.

— Да столбик. Вырыть ямку, установить столбик, прикопать, притоптать. Вот и всё. Как столбик для забора.

— Это я могу, — заверил её Быдловайский. — Наверное…

Теоретически всё звучало просто, а, вот, на деле…

«Без паники!» — подбодрил себя Быдловайский. «Это же не операция на мозге, подумаешь… Не облажаюсь, поди… А если попадёмся, то отбрешемся, позвоним кому надо.»

— И ещё, фигуры разлапистые, тяжеловатые, ну, совокупно… В общем, на велике не утащить…

— Могу подогнать фургон, — деловито предложил Быдловайский. — Это гномы?

— Нет, деревья. Потом увидите.

— А, ну да, экология же, — согласился Быдловайский. — Не терпится увидеть.

24.

В оговоренное время Быдловайский приехал к мастерской на грузовой ГАЗели с замызганным синим тентом и со старательно заляпанными грязью номерами. За рулём был он сам.

В ранних осенних сумерках он не сразу узнал Любу в щуплом пареньке, сутуло слонявшемуся по двору. Только когда она неуверенно помахала ему руками с растопыренными пальцами, как мультяшный робот, он понял кто это.

«Какой жуткий шмот, из магазина „Рабочая одежда“, не иначе… И кепка эта убогая… Паренёк-пареньком, пройдёшь мимо такого и не заметишь… Ведь эффектная блондинка, а поди ж ты…» — умилился Быдловайский. Его всегда поражало в женщинах их умение меняться до неузнаваемости, словно становясь другим человеком. Сам он так не мог и считал это умение особой женской магией.

Впрочем, Люба тоже не сразу его узнала, только когда он вышел из машины и пошёл к ней, особой, свойственной только ему, порхающей походке.

Вместо привычного делового костюма на Быдловайском была новая (сразу видно) голубая олимпийка с широкой белой полосой и маленькой эмблемой (буква «Т» в круге), такие же голубые спортивные брюки с белыми лампасами и синие кроссовки с невнятным иероглифом, похожим на разорванный мальтийский крест. Спортивный итальянский костюм, как у персонажа «Клана Сопрано"1 (Быдловайский считал этот сериал шедевром кинематографа и периодически пересматривал любимые серии) он счёл наиболее подходящим для «секретной, возможно, не совсем законной, „акции на свежем воздухе“.

Быдловайский вообще тяготел к итальянскому стилю, будто самоиронично олицетворяя старый интернет-мем «будь русским — покупай итальянское». С его живописной внешностью херувима это смотрелось стилистически логично.

В своём щеголеватом наряде Быдловайский был неприметен так же, как неоновая вывеска, сияющая в ночи. Образ дополняли солнечные очки, поздним вечером неожиданно уместные в общем контексте.

— Артур Львович, очки лишние, — мягко заметила Люба. — Вот, лучше кепка, — она дала ему синюю кепку, такую же, как у неё, но с крупной надписью «ОХРАНА».

— А, хорошо, — Быдловайский быстро снял очки, убрал их в футляр и неловко надел кепку.

Кепка ему удивительно не шла.

— Ну, поехали! — бодро сказала Люба.

________________________________

1 «Клан Сопрано» (англ. The Sopranos) — американский криминально-драматический телесериал с элементами чёрной трагикомедии, созданный Дэвидом Чейзом и транслировавшийся на канале HBO. В России сериал показывали телеканалы НТВ и ТВ-3

С самого начала трансляции в 1999 году сериал стал культурным феноменом. Он приобрёл широкую популярность и вызвал бурную реакцию критиков из-за его принципиально нового подхода к описанию жизни мафии, американской семьи, проблем итало-американского сообщества в США, эффектов насилия над человеческим духом и границами того, что общество считает моралью.

Подобно другим программам HBO, сериал предназначен исключительно для взрослой аудитории.

25.

Вся ночная вылазка запомнилась Быдловайскому чередой гифок с разной скоростью.

То они быстро грузят больше неухватистые свёртки в кузов, то едут по пустынным ночным улицам от точки к точке (список точек установки был у Любы на отдельном листе, прикреплённом к пластиковой офисной планшетке), то стремительно устанавливают проволочное «дерево», копая и потом притаптывая землю, собирают мусор, чтобы не оставлять после себя ничего лишнего, то снова едут… И так раз за разом… как два механизма, работающих по синхронизированной программе.

К удивлению Быдловайского никто не заинтересовался их ночной деятельностью, так что телефон адвоката, загодя выставленный на быстрый набор, не пригодился. План установки, поначалу казавшийся нереальным, они выполнили даже скорее, чем ожидалось, с опережением графика.

Быдловайский поражался недюжинной силе тощего паренька… Нет-нет, хрупкой девушки — напоминал он себе. Она, тихонько ухая, ворочала здоровенные «деревья» (казавшиеся Быдловайскому весом с центнер каждое), сноровисто вставляла их стволы в выкопанную Быдловайским косенькую ямку, быстро подгребала сапёрной лопаткой землю, пока он с трудом удерживал неудобную проволочную конструкцию (стараясь не помять чего или не сломать), лихо притаптывала разношенным кедом землю так, словно занималась этим с пелёнок.

Когда они, установив последний объект, подрулили к заправке, Быдловайский из последних сил вылез из кабины, шаркая по-стариковски, на автопилоте заправил бак трясущимися от усталости руками и тяжело уселся за руль. Больше всего на свете он хотел сползти на пол, свернуться клубком под сиденьем и уснуть. Беззвучно хныкнув, завёл машину и медленно отъехал. Для него это оказалось сверхусилием, чем-то на грани подвига Супермена. Всю дорогу до любиного дома он вёл машину, как автомат, понимая, что если даст хоть малейшую слабину, то тут же уснёт.

Люба, довольная, что всё успели, что-то весело болтала, крутилась, глядя по сторонам.

«Откуда в этом тщедушном существе столько энергии, столько жизненной силы?.. Это противоестественно… Это от вегетарианства, наверное… Они все такие, веганы эти, йоги джедайские… вштыренные от витаминов…» — мрачно подумал Быдловайский и решил завязать и с мясом, и с выпивкой, и с куренем, и, возможно, с жизнью прямо сейчас же… потому что сил уже давно нет…

Он довёз Любу, автоматически мило попрощался с натужной улыбкой, словно кто-то растянул ему уголки губ железными крючьями. Он не помнил как доехал до дома, почти на четвереньках дополз до кровати, не раздеваясь упал и тут же уснул.

Он проспал десять часов, и, проснувшись, чувствовал себя так, будто его избили бейсбольной битой. Он позвонил секретарю (удивляясь невыносимой тяжести привычного телефона), отменил все встречи на день и поехал в СПА на массаж, в сауну, на детокс процедуры.

С того дня Быдловайский стал с особым уважением относиться к уличному искусству, называя его «гражданским и художественным подвигом сильных людей».

26.

Наутро первыми зрителями новой инсталляции стрит-арт художника ice babies стали собачники, выведшие своих питомцев в ежеутренний крестовый поход против чистоты и тишины улиц. Поглазев на «деревья», слегка позвякивающие металлическими кронами на ветру, ознакомившись с текстом табличек, они принялись обсуждать увиденное, а кое-кто и снимать объекты уличного искусства, тут же выкладывая в сеть.

К обеду, когда обсуждение «акции» в сети уже развернулось вовсю, подтянулись телевизионщики с местного канала. Они долго снимали проволочные «деревья», отлично видимые фронтально, но словно исчезающие, если смотреть с торца, и снова заметные, когда обернёшься, будто возникающие из ниоткуда. Крупным планом засняли таблички посреди каждого дерева (с обеих сторон), большие надписи: «404 ОБЪЕКТ НЕ НАЙДЕН» и текст помельче, особо впечатлившись диаграммами динамики потерь городом зелёных насаждений (вот это потом, в выпуске новостей, показывали дольше всего).

На табличках «деревьев» в скверике, столь горячо любимом Ларисой Витальевной, помимо этого было и про планируемый снос ради автостоянки, и призыв спасти деревья, которых и так уж почти не осталось. В эфир потом попал сюжет об этом сквере — уж больно живописное окружение, очарование старых деревьев, да и место известное. Этот сюжет растащили по другим каналам: работа модного стрит-арт художника на фоне меланхоличного сквера с историей — выигрышное сочетание.

Журналист, с нестираемым выражением равнодушия на лице, с натужным воодушевлением разглагольствовал об экологии, произнося это слово, как не совсем приличное. За его спиной хмуро переминались какие-то прохожие. Одна из мамочек с колясками что-то горячо доказывала другой, стоящие рядом старушки согласно кивали. Это тоже попало в выпуск новостей.

К вечеру скандал вокруг многострадального сквера развернулся вовсю — и в соцсетях, и на местном телеканале (где мелкие политики уездного масштаба, оседлав горячую тему, один за другим спешили высказаться, словно соревнуясь друг с другом в накале озабоченности проблемой), и в самом сквере, где собрались жители окрестных домов — их снимали и телевизионщики, и стримеры.

На службе у Ларисы Витальевны скандал тоже бушевал вовсю: искали крысу, слившую информацию экологам. После звонка «сверху» поиски стали особо ожесточенными и панически-бестолковыми.

Лариса Витальевна, оцепенев от ужаса, наблюдала за всем этим, как будто со стороны. С онемевшим неподвижным лицом, застывшим в брезгливо-возмущённой гримасе, она злобно зыркала на сослуживцев, рефлекторно выставив себя, как начальника отдела озеленения, главной жертвой скандала. Боясь сорваться на истеричный визг саморазоблачения, она помалкивала. Однако, поняв, что подозревать её никому и в голову не пришло, энергично пролезла в срочно созданную комиссию по расследованию факта утечки. Инстинкт самосохранения, как всегда, сработал безупречно.

24

27.

Быдловайский с восторгом причастности следил за развитием скандала. Интерес к ice babies снова был на пике и, судя по всему, удержится надолго (в том числе и его стараниями, ухмылялся Быдловайский).

Новая партия работ нашумевшего художника снова выставлялась в галерее. Быдловайский выгреб у Любы всё подчистую — и новое, и то, что было забраковано ею в прошлый раз, включая и эскизы, и наброски. Он утащил даже картонную палитру к одной из новых работ, ещё не успевшей как следует просохнуть, со словами: «и на это есть свои ценители». Комплект «картина + палитра к ней» стоил оглушительно дорого, но, к немалому любиному удивлению, был куплен одним из первых.

Там же, в галерее, продавались и два «дерева» с одной из улиц, демонтированные перепугавшимися коммунальщиками в самом начале скандала. Рядом с каждым «деревом» стояло по гному (они стали уже своеобразной визитной карточкой ice babies). Один, сурово хмурясь, сжимал в крепких гипсовых руках металлическую пилу, другой смотрел исподлобья, опершись на топор. У обоих были лица, неуловимо похожие на лицо главы управления городского хозяйства. На обоих был небольшой красный кружок, означающий «продано», как и на «деревьях».

Быдловайский уже затеял выпуск продукции с логотипом ice babies (в круге: кошачья лапка, сжимающая рожок с сияющим шариком мороженого). Выпускать планировалось много чего — от кепок с футболками до наборов цветных карандашей и ковриков для мыши. Своей особой гордостью он считал экстренно налаженный выпуск мороженого лимитированной серии (его можно было купить только на выставке в галерее).

С утра до позднего вечера он хлопотал в офисе, подготавливая контракты, ведя переговоры, заключая договоры с производителями. Жизнь была полна, а впереди — « планов громадьё».

История со сквером не только помогла в продвижении бренда «ice babies». На волне скандала было принято решение оставить сквер, как есть, вернувшись к первоначальному плану строительства многоуровневой стоянки на пустыре, оставшемся после ликвидации стихийного рынка, разросшегося в девяностые. На необходимости избавить город от скопища ларьков, этой «гноящейся язвы периода дикого капитализма», в своё время настаивали налоговая и санитарные службы. Ларьки снесли, и теперь пустырь мирно зарастал бурьяном среди куч строительного мусора.

После объявления новости о переносе места строительства автостоянки, страсти поулеглись, хотя пикетирование сквера жителями окрестных домов продолжалось какое-то время, пока не начались затяжные дожди.

А сквер так и остался со своими вековыми деревьями и большой клумбой, переделанной из фонтана. Теперь, проходя через него, Лариса Витальевна посматривала вокруг с собственническим чувством — отстояла своё, справилась.

28.

Весь сентябрь Продай с упоением фотографировал, словно документируя приход осени. Сверившись с прогнозом погоды (на нескольких сайтах), он взял неделю отпуска без содержания «по семейным обстоятельствам» чтобы снимать в лесу.

Его серию «Грибной сезон» украсили снимки бурундука на грибе и потасовки двух белок. Фотографию улитки, ползущей по шляпке гриба в сияющих капельках росы, он счёл ещё одной своей творческой удачей (случайно замеченную улитку Всеслав Леонидович бережно перенёс на листике с соседней поляны).

Для другой осенней серии он снимал речку в утренней дымке, камыши в ранних сумерках (забравшись по колено в холодную воду, но, ведь, не простудился же, хоть левый сапог протёк).

Устыдившись беспорядка на своём участке, он затеял осеннюю уборку, но не удержался и до вечера снимал пожухлые розовые кусты с завядшими цветами. Готично получилось, с настроением.

Снимал он и деревья с их яркими заплатками разноцветных листьев, жалея, что не может передать и ощущения, и звуки, и запахи.

Очарование осени, душистой лавиной обрушилось на него, словно беря реванш за все те годы, когда он, сетуя на дождь и скорую зиму, торопливо бежал из дома на работу, с работы — домой, или копошился на даче, не замечая всей этой красоты. Но теперь, глядя через объектив своей камеры, он прозрел и счёл своим долгом (может, даже и миссией) донести эту красоту до других.

Поэтому скандал вокруг скверика, затеянный его женой и дочерью и раздутый СМИ, прошёл мимо него.

29.

Яркой вспышкой промелькнула золотая осень, потерял последние листья туманный октябрь и потянулся стылый дождливый ноябрь, как бесконечный товарняк мимо пригородной платформы.

Поснимав луну среди голых веток, Продай впал в уныние. «Скорей бы снег лёг, что ли…» — думал он. «Хрен с ним, с теплом, лишь бы посветлее».

Он стал хуже спать, весь день был угрюмым, и только рассматривая и сортируя свои снимки, чувствовал себя не таким несчастным. Подготовка к зиме основательно запущенного за лето дачного участка, пусть и отвлекла его, но только усилила ощущение неприкаянности.

Он вызвался, было, сделать серию высокохудожественных фото для блога Ларисы Витальевны, но она благоразумно отказалась. С одной стороны, было бы сложно потом поддерживать столь же высокий уровень фотоискусства, а с другой — кто его знает, что выйдет из этой затеи… С его-то нетерпеливым характером, особенно, если она замешкается или что-то пойдёт не так… «Лучше не рисковать», решила Лариса Витальевна. Впрочем, Всеслав Леонидович и не настаивал.

На службе у него всё тоже шло до однообразия гладко, словно в его прежнем рвении и смысла-то не было, да и у него тот, давнишний, запал уже пропал.

Продай снова почувствовал себя ненужным и отупевшим.

Как-то, слоняясь по торговому центру в ожидании супруги, поглощённой покупками в косметическом магазине, он случайно заметил объявление, приглашавшее всех на выставку фоторабот какой-то студии (нелепое название он сразу забыл). Там же предлагали записаться на курсы, обещая «раскрыть секреты мастерства». Мающийся бездельем Продай пошёл посмотреть (благо, вход был бесплатный).

В унылом казённом помещении (бывшем торговом зальчике временно пустующего маленького магазина), переходя от одной фотографии к другой, Продай возмущённо хмыкал: «Это они называют мастерством?! Да им только мордоворотов на документы снимать! Лабухи!». Нет, у них ему, Продаю, учиться нечему! Однако, всё равно было завидно — выставка… Вот бы ему выставить свои замечательные снимки! Конечно, в сети он показал многое, но вот так, отдельной выставкой, вживую… А уж ему-то есть что показать! Пусть не всё, пусть маленькая выставка, зато всё самое лучшее… Но не по Сеньке шапка, надо быть реалистом…

Продай горестно вздохнул и с мрачной решимостью пошёл искать Ларису Витальевну.

30.

Через пару дней, когда Ларисе Витальевне удалось, наконец, заманить к ним в гости вечно занятую теперь Любу, Всеслав Леонидович показал дочери свои осенние фотографии.

— Здорово, пап! — искренне похвалила Люба. Продай приосанился. — Где их выставляешь?

— В сети, где ж ещё… — Продай заметно сник. — Там такой позитивный отклик… — он тщетно пытался подбодрить себя. — Пишут, мол, вы — фотохудожник, мастер светотени, мол… — грустно похвастался Продай затихающим голосом. — Не мент! — он злобно зыркнул в сторону кухни.

— Они правы! Ты — супер! Тебе надо где-то выставляться, — безапелляционно заявила Люба, модный загадочный художник ice babies с двумя персональными выставками за плечами, и вообще — секретный бренд.

— Да где?! Где выставляться-то? — уныло промямлили Продай.

— В галерее, — отрезала Люба.

— Ага, так меня там и ждали, как же, — желчно буркнул Продай. — Приходите, гражданин начальник. Получите по всей морде… Или деньжищ херову кучу давайте, на выставку-то: аренда, охрана, то да сё… А я б и заплатил, если что… — встрепенулся Продай. — В разумных пределах… — он многозначительно засопел. — Знать бы кому отслюнить… — он снова сник. — Пустые мечты это всё…

— Это упадничество, пап! Отличные фотографии, их надо показывать. Люди были бы рады их увидеть, захотели бы их купить домой или в офис, — настрой Быдловайского «всё на продажу!» оказался заразителен. — Такая красота! Выставка враз бы окупилась.

— Хм… Купить, говоришь?.. — он ухмыльнулся чему-то своему. — В смысле, как, вот, фотки в рамочках или как фотообои, что ли?

— Как художественное фото, — объяснила Люба. — Метр на метр или вроде того, знаешь, для настроения в интерьере и всё такое.

— Думаешь? — с надеждой спросил Продай.

— Уверена, — кивнула Люба.

Лариса Витальевна, уже успев убрать со стола, вымыть посуду и накрыть к чаю, тихо стояла в дверях и жадно прислушивалась к разговору, стараясь не выдать своего присутствия.

— Я тут в тэ-цэ видел… — задумчиво начал Продай — … выставку, — он словно выплюнул последнее слово и дёрнул щекой. — Не важно… Так вот, судя по всему, они там сдают в аренду помещение… там раньше магазин был, вешалки какие-то по углам, примерочная, но чистенько, как бы… В общем, спрошу-ка я у них насчёт аренды под выставку, чё по деньгам и вообще…

Люба представила себе всё убожество зальчика в ТЦ — нет, эти фотографии заслуживают большего, чем какой-то занюханный магазинчик, ныне почивший.

— Не спеши, пап, я попробую разузнать через… ну, короче, на работе спрошу, может, что и выгорит. А ТЦ уже на самый крайний случай.

Она повернулась и увидела мать. Лариса Витальевна стояла в дверях и с жалостью смотрела на ссутулившегося перед монитором Всеслава Леонидовича.

— Я спрошу, — твёрдо пообещала Люба.

31.

Понимая, что вопрос об отцовской выставке лучше обсудить при личной встрече, она с утра позвонила Быдловайскому сказать, что заказанные им фигурки новых гномов готовы. Она закончила их ещё накануне, перед тем, как идти к родителям, и теперь, благодаря гномам, можно было заводить непростой для неё разговор на своей территории, не в офисе.

— Уже? — обрадовался Быдловайский. — Оперативно!

— Сегодня можно глянуть, и, если устроят, то и забрать.

Быдловайский подъехал через полчаса. Гипсовые гномы стояли аккуратной шеренгой у края стола, лицом к дверям, рядом лежала стопка фотографий и список. На дальнем конце стола стоял открытый ноутбук, отвёрнутый монитором к окну.

Всякий раз, попадая в мастерскую, Быдловайский ожидал увидеть тут творческий беспорядок, и всякий раз поражался царившему тут порядку. Даже стулья стояли симметрично, на одинаковом расстоянии от стола.

Быдловайский с удовольствием рассматривал маленьких, двенадцатисантиметровых, гномов в типичных узнаваемых позах, но с разными лицами. Люба делал их по фотографиям, которые ей прислал Быдловайский, не имея ни малейшего понятия, кто все эти люди.

— Замечательно! — проворковал довольный Быдловайский.

— Для чего это? Для галереи?

— Лучше! — осклабился Быдловайский. — это для шоколадных фигурок. С портретным сходством. Заказ от одной из фракций. И ещё от другой будет… пока в процессе переговоров, но дело на мази.

— В смысле — шоколадных? — опешила Люба. — Съедобные, что ли?

— Да, — кивнул Быдловайский. — В отличие от гипса, шоколад не долговечен, — он плотоядно улыбнулся. — Отнюдь. Быстро реализуемый ресурс и быстро возобновляемый. Как и политические фигуры, впрочем… За редким исключением, конечно. Так что, с материалом, по сути, символично.

— Бред какой-то… Политика в шоколаде. Съешь, сколько сможешь, что ли?

— Хорошее название для серии, — похвалил Быдловайский.

— Я, всё же, не понимаю — зачем?

— Отличный подарок, — пояснил он, как нечто само собой разумеющееся. — Престижно и с юмором.

Люба представила, как взрослый серьёзный человек откусывает голову фигурке, имеющей с ним портретное сходство, и с аппетитом жуёт в порыве самоедства. Ей стало противно.

— Да уж, обхохочешься… — мрачно буркнула Люба. — А в чём престиж? Наблюдать, как тебе откусывают голову? Или самому… того-с? Раз гильотины не оказалось под рукой.

— Да ладно, — отмахнулся Быдловайский. — Такое, как правило, для дарения. А уж как одариваемый этим распорядится, зависит от того, кому подарили. Откусить оппоненту голову — тоже тема, — он цинично улыбнулся. — Они фигурально внутри фракций там едят друг друга, везде так.

— Ага… — Люба вспомнила знаменитое «не для чтения». — То есть, по большому счёту, это не для еды? Ну, в нормальном смысле?

— Их съедобность не условная, нормальный шоколад. Но съедобность, как таковая, тут не важна. Возможность причислить себя к Big Politics, прославились же ваши гномы, как раз, как знаковые фигуры — те, самые первые. Да ещё и в виде фигурки от модного художника. И, вроде бы, безделица, ни к чему не обязывающий подарок, а со смыслом. К тому же лимитированная серия.

— Но почему именно в шоколаде?

— Так в этом-то и смысл! Всё в шоколаде! Причём, в элитном, не дешёвка массмаркетовая. Это важный посыл. Ну не в марципане же, и не карамелька на палочке.

Было не понятно, шутит он или нет.

— Важный посыл, — подумав, согласилась Люба.

— Не надо недооценивать продукты питания, — хитро улыбнулся Быдловайский. — Мы с вами на фирменном мороженом лимитированной серии, с персональным номером на каждой упаковке с вашим лого, неплохо заработали. Коробками, ведь, брали на выставке. Эксклюзив.

— Ага, — кивнула Люба. «Вот он, подходящий момент спросить про выставку!» — Артур Львович, у меня к вам вопрос… Точнее, просьба…

— Новая акция? Нужна помощь? — с деланным воодушевлением спросил Быдловайский, внутренне содрогнувшись.

— Нет, это не по работе, это личное.

— Ладно, — расслабился Быдловайский. — В чём вопрос?

— Вот галерея, где наша выставка…

— Ваша выставка, — Быдловайский ласково улыбнулся, словно ребёнку. — Я только менеджер, ваш представитель, не более чем.

— Ну, в общем, выставка… — продолжала Люба, стараясь не вдаваться в детали. — Они только по арту или фото тоже выставляют?

— Фото? — удивился Быдловайский. — Какие фото?

— Художественные. Сейчас покажу, — Люба подтянула к себе ноутбук, вывела его из спящего режима и повернула к Быдловайскому. — Вот, — она открыла папку, скачанную с флешки, которую накануне вручил ей Продай, тщетно пытаясь прикрыть равнодушием робкую надежду.

«Боже, когда она всё успевает?», тоскливо подумал Быдловайский, некстати вспомнив её противоестественную энергичность после ночи непосильного труда.

— Нет, это не моё. Помните, я говорила вам про отца?

— Да, конечно. В органах, следователь. Так?

— Ну, он теперь в начальниках там, сделал карьеру…

Быдловайский одобрительно кивнул.

— Ну, в общем… это — его. Он — фотограф-любитель, снимает природу и всё такое.

— Хорошее увлечение, — согласился Быдловайский. Он стал просматривать фотографии. — и снимки хорошие… Даже очень! Вот эти, с котом… И вот это — с рыбаками. Я б купил… И вот это — с белками… Эпичная битва за орех, — он хихикнул, — купил бы в офис для мотивации… — он смотрел со всё возрастающим интересом. — А здорово, ведь, снимает ваш отец! Талантливо.

— Я тоже так думаю! — обрадовалась Люба.

— Где он выставляется?

— В том-то и дело, что нигде. Ну, то есть, в сети, конечно… Сейчас все в сети… Но, вот, я подумала — а что если б в этой галерее? Все расходы я беру на себя. Получится? Это вообще реально? Вы могли бы помочь?

— Почему бы и нет, — Быдловайский, прищурившись, глянул на Любу. — Вы хотите устроить вашему отцу персональную выставку. Я правильно понял?

— Да. Но без причастности к ice babies. Он про мои художества не знает, как и мама. Вот пусть так и останется.

— Воля ваша, — согласился Быдловайский, подумав, что у неё, очевидно, свои резоны хранить такое в тайне от родителей. — Я похлопочу. Но вашему отцу придётся заключить договор, чтобы я смог представлять его интересы… — у него возникло чувство дежавю.

— Здорово! — с облегчением выдохнула Люба.

25

32.

Она сказала отцу, что договорилась о его выставке через знакомых на работе: мол, заниматься этим будет человек из их головной фирмы.

Познакомившись с Быдловайским, Продай проникся к нему безграничным доверием, бурлили оптимизмом и с нетерпением ждал выставки. Он нахвастался всем, кому смог, даже распространил у себя на работе пригласительные, не обойдя вниманием и начальство.

Однако в день открытия вдруг струсил, запугав себя мыслями, что никто не придёт, а отважившимся увиденное не понравится, и они будут глумиться и над ним, и над его наивным детским увлечением.

«Всё-таки, это — слишком личное, а я, дурак тщеславный, выставил себя на посмешище… Хоть увольняйся после этого… А что, ну и уйду в отставку, хоть времени больше… пенсия в любом случае будет, и чёрт с ней, с выслугой лет… Лишь бы не позориться…»

Он, было, уже почти решил остаться дома, но, понял, что это — обычная бабья трусость, а значит — потеря лица даже перед супругой, да и дочь подведёт… И вдруг, всё же, придут…

Он долго собирался, тяжело вздыхая и злобно зыркая на жену, словно она была виновницей его мучительной ошибки.

Лариса Витальевна, успев с утра и к косметологу, и к парикмахеру, и к визажисту, уже давно собралась и, нарядившись, сияла, словно кинозвезда перед вручением «Оскара». Она терпеливо ждала, с доброжелательной серьёзностью сжимая в руках сумочку.

Наконец, Продай собрался, беспомощно поозирался и, кивнув, будто подавившись, скрипнул, не глядя на жену:

— Пшли.

Всю дорогу до галереи он сидел, сжав челюсти, цепенея от страха. В ногах что-то противно мелко подрагивало.

— Всё будет хорошо, Славик, — Лариса Витальевна ласково погладила его по руке, судорожно вцепившейся в руль.

— Откуда ты знаешь? — огрызнулся Продай.

— Знаю, — уверенно сказала Лариса Витальевна.

— Может, им и не понравится. — Продай злобно смотрел перед собой, стараясь не заскулить.

— Ну и сами тогда дураки, — беспечно заявила Лариса Витальевна.

Продай затравленно глянул на неё, на мгновение ему показалось, что эта элегантная, уверенная в себе женщина не имеет к нему никакого отношения. Он почувствовал себя старым, обрюзгшим, жалким и бесконечно несчастным от грядущего позора. Его замутило от запаха её духов, которые ему всегда нравились.

— Ой, ну Славик, — оживлённо продолжала Лариса Витальевна. — Это твоя персональная выставка! Персональная! Да ещё и в таком месте! Тут любой поймёт, что это — ого! Это не может не понравиться. Они тебе завидовать будут! — она ослепительно улыбнулась.

«Ага, щас…» угрюмо подумал Продай и чуть не повернул назад перед галереей.

Он целую вечность парковался, выкарабкивался из машины, а потом пошёл к дверям, деревянно шагая с прямой спиной.

«Как на расстрел», сочувственно подумала Лариса Витальевна и чтобы хоть как-то ободрить, взяла его за руку. Продай, нервно дёрнув щекой, продолжал шагать.

Увидев вальяжного Быдловайского рядом с довольной Любой и приветливо улыбающимся галерейщиком, Всеслав Леонидович сразу обмяк, расслабился и уже не понимал, с чего это он так психанул. Когда появились первые посетители выставки, он был абсолютно спокоен.

Лариса Витальевна с любопытством поглядывала на Любу и Быдловайского, кивала знакомым и исподтишка наблюдала за публикой.

Вопреки паническим прогнозам Продая, народу пришло немало. На фоне других посетителей, его коллеги выделялись какой-то своей смутной общностью. Они с удивлением рассматривали большие фотографии. Некоторые подходили к Всеславу Леонидовичу, хвалили увиденное. Те, с кем его связывало давнее знакомство, желали ему творческих успехов.

Родители Продая тоже пришли, мать еле слышно восхищённо ахала, а отец недоверчиво улыбался. Он степенно раскланялся с хозяевами рыжего кота. Дмитрий Петрович тоже был здесь, вместе со Светланой Андреевной и каким-то стариком, приветливо кивнувшим Быдловайскому, как старому знакомому.

И пока Продай со всё возрастающим интересом наблюдал за тем, как Быдловайский расшаркивается перед спутником Дмитрия Петровича, мило шутит с владельцами его, продаевой, кошачьей музы, удивляясь — а их-то откуда может знать ушлый Быдловайский, Лариса Витальевна заметила начальника Продая.

Получив ощутимый тычок локтем, Всеслав Леонидович дёрнул головой, словно встряхивая кусочки мыслей так, чтобы уложить их в новый узор, как в калейдоскопе, и подошёл выказать почтение.

Начальник Продая, полковник Хорин, пришедший на открытие без супруги, стоял, настороженно озираясь со смесью любопытства и неодобрения.

Вообще, он не хотел сюда идти. Он не считал фотографию искусством (жать на кнопку может и мартышка, считал он). Впрочем, искусство он тоже не одобрял (как возможное проявление инакомыслия, потенциально крамольное), за исключением парадных портретов и пышных натюрмортов, обещающих изобилие, соблазняющих возможной роскошью. Не любил он и светские мероприятия, где всегда чувствовал себя неуютно, остро осознавая свою уязвимость среди персон, чья влиятельность могла сделать его беззащитным.

Если бы пригласительный ему вручил кто-то другой, он не стал бы жертвовать своим свободным временем, просто проигнорировал бы зарвавшегося подчинённого, попутавшего берега, — что, он ему друган, что ли?! Но Продай — особый случай…

Несколько лет назад Хорин уже видел, как его нынешний зам умеет работать с информацией. Воспоминания о том, как ловко Продай в нужный момент свалил свою прежнюю начальницу (фигуру отнюдь не слабую), были ещё свежи. В том, что у Продая есть досье на каждого, придерживаемое до случая, Хорин даже не сомневался. То, что в последнее время его ушлый зам словно бы утратил прежнее рвение, Хорин счёл тревожным сигналом: не успокоился (как говорили другие), а затаился.

И вот теперь какая-то нелепая выставка фотографий… Получив пригласительный, он невозмутимо смотрел в приветливую счастливую рожу наглеца и думал: «Что ты выкручиваешь, падла?». Ну не фоточки из отпуска же там будут, не девки голые. Укрепление позиций через компромат, дерзкий ход, очевидно — а иначе для чего бы его заму устраивать весь этот цирк с пафосным открытием, да ещё и трубить об этом, навязывать ему, Хорину, бесплатный (!) билет, собрать тут всех…

Он почти физически чувствовал дрожь метафорического кресла под собой.

«Кстати, а на какие шиши шикует?» — встрепенулся Хорин. «Не на зарплатку же наэкономил… Значит, спонсор. Кто? Тут и политической ангажированности исключить нельзя, тем более. теперь.»

Он вдруг представил, как сидя за столом в тёмной допросной, направляет, резко повернув настольную лампу, сноп света в лицо Продая: на кого работаешь?

«Всякая херня в башку лезет», поморщился Хорин.

Стараясь не привлекать к себе внимания, он бегло осмотрелся. Однако, ничего потенциально опасного не увидел. Вместо крамолы, политических спекуляций или компромата, на него со стен глумливо взирали какой-то наглый холёный кот, белочки, птички и прочие красоты природы.

Среди публики он заметил несколько влиятельных персон (в том числе и теневых), о знакомстве Продая с которыми даже и предположить не решился бы. Не их ли хотел показать ему ушлый зам? «А ловчила-то непрост…», кисло подумал Хорин.

Стараясь не терять бдительности, он рассеянно прихватил с подноса узкий фужер с шампанским и мониторил толпу.

Рядом с ним галерейщик, обращаясь к представительному мужчине со смутно знакомым лицом, говорил что-то об особом взгляде художника от фотографии, о поэзии природы и что-то ещё в том же духе.

Заметив Продая, Хорин осанисто кивнул в ответ на приветствие, с одобрительным интересом зыркнув на Ларису Витальевну.

— Какой вы у нас, оказывается, поэт… — слово «поэт» начальник произнёс с брезгливой иронией, но тут же покровительственно ухмыльнулся. — Вот, значит, какое у вас хобби… Неожиданное… Хм… С детских лет, поди, фотографией увлекаетесь?

— Со школы, — застеснявшись, признался Продай.

— Вот и на целую выставку природы наснимали, — не слушая продолжал Хорин с оттенком лёгкой иронии. — Креативно… учитывая профессию.

— Это создаёт привлекательный имидж правоохранительным органам, — уверенно заявил Продай, пытаясь цитировать Быдловайского. — И воспевает красоту родного края… Это не заграницы какие-то, это наша природа! — добавил он от себя с апломбом мастера светотени, а не как безответная жертва пассивной агрессии начальства.

Хорин задумчиво пожевал губами. «Патриотичненько… мягко стелет…» — он оценивающе глянул на Продая.

— Природа — наше богатство! Природу все любят… Я и сам природу люблю, — веско заметил Хорин, страстный охотник с юных лет, чьё хобби палить из любого оружия в животных и птиц граничило с экоцидом.

«Завидует „, мстительно подумал Продай.

Оба мило улыбались друг другу.

— Приятно видеть, как в нашем коллективе расцвёл такой талант. Будем поддерживать, — сказал начальник сладким голосом, только сейчас с облегчением осознав, насколько неверно он оценивал Продая: не расчётливый хищник-карьерист, идущий по головам, а прекраснодушный рохля-мечтатель, дон-кихотик доморощенный, всего лишь сводивший личные счёты в период чистки рядов. А потому — неопасный, и, если сыграть с умом, то и потенциально полезный.

Хорин расслабился и неожиданно для себя похвалил одну из фотографий — снимок с камышами в утренней дымке.

Продай расплылся в улыбке:

— Чуть не утонул тогда. Подошёл поближе, а там — яма, да… Хорошо, хоть, камеру не намочил, успел поднять над головой. Было бы глубже — утонул бы, хоть и умею плавать.

«Ага, утонешь ты, как же», — подумал Хорин, сделав сочувствующее лицо. «Такие, как ты, не тонут… такие, как ты, выныривают с рыбиной в зубах… Вот ведь дураку везение… я бы с такими связями…». Он чуть слышно вздохнул.

Лариса Витальевна, заскучав от странного разговора Продая с неприятно приветливым начальством, исподтишка оглядела зал.

Большие яркие фотографии на белых стенах, хорошо одетые люди с бокалами шампанского… Тихий рокот разговоров на фоне ещё более тихих звуков природы с птичьим щебетом из незаметных динамиков накатывал уютными волнами.

Она чувствовала себя удивительно естественно здесь, а этом эффектном платье, словно всю жизнь открывала выставки во всём блеске своей звёздной светскости. Ей стало немного жаль других женщин, скованных непривычной нарядной одеждой, с неуверенными улыбками, с суетливой стеснительностью от непонимания куда девать руки.

Привычный чиновничий кабинет и её должность, которыми она прежде так гордилась, её бложик, их типовая квартира с типовой мебелью, повседневная рутина… всё это показалось ей нелепой имитацией, как пластмассовые фрукты для украшения интерьера.

«Вот она — настоящая жизнь, которой я должна жить!» — поняла Лариса Витальевна, и слегка захмелела от этого озарения (от шампанского она традиционно воздержалась, как всегда воздерживалась от спиртного с тех пор, как лет десять-пятнадцать назад прочитала где-то о том, что алкоголь старит кожу; поэтому на всех вечеринках всегда пила только воду).

Приняв очередную позу расслабленной элегантности и пожалев, что тут нет представителей прессы, она с умилением глянула на мужа.

Продай, с лицом заговорщика, вполголоса разговаривал о чём-то с веснушчатым лысым стариком. Его спутник тихонько хихикал и посвёркивал глазами. Начальник Продая, Хорин, издали наблюдал за ними с непроницаемым лицом.

Лариса Витальевна широко улыбнулась кому-то из знакомых (зря, что ли, зубы отбеливала?) и, отметив, что в зале мужчин больше, чем женщин, подумала: «В следующий раз нужно будет заказать фуршет на открытие».

* * *

Поездка домой ни чем не напоминала тот скорбный путь, полный страха грядущего позора. Нет, это было триумфальное возвращение с победой.

Продай, вальяжно развалившись, что-то немелодично мурлыкал себе под нос, постукивая большими пальцами по рулю, не попадая в такт. Он устало улыбался, одобрительно хмыкая на шутливые замечания Ларисы Витальевны, и уже предвкушал зимние съёмки.

33.

На следующий день Продай пришёл на выставку уже один. Народу было значительно меньше, чем на открытии, но какие-то люди были, благо день выходной. Он послонялся по залу, наблюдая за реакцией зрителей. И назавтра он снова пришёл туда, снова бродил по залу, прислушивался к разговорам, чтобы понять — нравится им, или не особо.

В понедельник в галерее был выходной, но Продай специально изменил маршрут на работу и с работы так, чтобы проехать мимо галереи с большим рекламным щитом, зазывающим на выставку фотохудожника Продая. Получилось немного дольше, но так даже лучше, решил он.

Всё время, пока шла выставка его работ, он ездил этим маршрутом, да и потом, когда рекламный щит на фасаде галереи уже уведомлял о других выставках, так и продолжал ездить этим же маршрутом.

На следующие пару выставок Продай сходил из чистого любопытства. Ничего не поняв, он лишний раз утвердился во мнении, что фотография, как искусство, имеет куда больше преимуществ перед живописью, особенно абстрактной. Впрочем, один из художников ему понравился. Его натюрморт он, Продай, пожалуй, и купил бы (не за такие деньги, конечно!), хоть и не мог представить себе такую картину с гигантским апельсином (казавшимся реальнее настоящего) в своей гостиной.

А, вот, его, Продая, фотографии смотрелись гармонично и в гостиной, и в коридоре, и рабочем кабинете… да хоть где.

После выставки все не проданные фотографии Продай забрал себе, подарив несколько штук Любе (на её выбор), Ларисе Витальевне для её рабочего кабинета (она выбрала бабочек над розарием) и одну унёс на работу — для своего рабочего кабинета, повесив так, чтобы всегда видеть рассвет над рекой, а не унылую пустую стену рядом с дверью.

Сама мысль о том, что какие-то фотографии купили (и немало!) радовала его больше, чем вырученные за них деньги (однако, деньги никогда не бывают лишними, им Продай тоже был рад).

Хвастаясь перед дочерью (во время её очередного визита к ним) своим гонораром, Продай вдруг осознал, что на своих художественных фотографиях он заработал куда больше чем получал на службе.

— А что там насчёт того, что художник должен голодать? — Люба не смогла удержаться от ехидства, вспомнив давнишние разглагольствования отца.

— Голодать? — Всеслав Леонидович удивлённо уставился на неё — судя по всему, он вообще не понимал о чём это она.

— Ну, помнишь, это твоё «художник должен быть голодным»? — не унималась Люба. — Всё детство слышала.

Наступившие морозы раздражали её не меньше, чем Продая, к тому же, надо было что-то решать с новогодним корпоративом, на который ей совсем не хотелось идти (хоть Быдловайский и настойчиво приглашал), так что настроение у неё было не из приятных.

Продай встал с кресла и подошёл к барометру на стене рядом с окном. Хмуро глянув на отметку «ясно», он вздохнул.

— Ну, это смотря какой художник… — он задумчиво постучал по стеклу. — Вот, например, этот… как его. Айвазовский. Здорово же море изображал, как живое, — он поёжился, вспомнив репродукцию картины «Девятый вал» из школьного учебника. — Или, вот… — он пошевелили пальцами, пытаясь вспомнить ещё хоть кого-нибудь. В голове было пусто.

— Шишкин? — подсказала Люба.

Продай подозрительно зыркнул на неё.

— «Утро в сосновом лесу» — пояснила Люба. — С медведями. Знаменитая картина. Да ты видел, конечно. Она ещё на фантике конфет «Косолапый мишка» или что-то в этом роде, помнишь?

— А как же! — оживился Продай, в школьном учебнике была и эта репродукция. — Хорошая картина! Талантище! Вот ведь могли же раньше! Это вам не абстракция какая-нибудь, не сюрреализм… — он вдруг осёкся и замолк, уставившись куда-то в сторону окна.

— Хотя… — неуверенно начал Продай. — Может, и в этом что-то есть… Я ж не знаток живописи, вообще-то… Может, чего-то недопонимаю… — он снова вздохнул, подошёл к окну и машинально подвинул цветочный горшок, нарушив строгую симметрию выставки орхидей на подоконнике.

— Никто не должен голодать… — задумчиво продолжал Продай, разглядывая цветы.

Люба опешила — это было так не похоже на её отца.

— … Ну, кроме преступников, тунеядцев, писак этих — критиканов, ну знаешь, ведь… всяких кривляк с их перформансами похабными… — Продай брезгливо поморщился, — … и прочих антиобщественных элементов, — бодро закончил он.

Люба ухмыльнулась — вот он, прежний Продай, всё тот же её суровый папка.

— Ну скоро там ужин-то? — нетерпеливо сказал Всеслав Леонидович, принюхиваясь к аппетитным запахам из кухни.

Люба рассмеялась. Услышав её смех, Лариса Витальевна заглянула в комнату.

— Ларочка, ужин скоро? — весело спросил её Всеслав Леонидович. — У тебя тут голодный фотохудожник сейчас все твои орхидеи схомячит. Жрать охота — сил нет!

Лариса Витальевна надменно улыбнулась:

— Скоро, — и величественно добавила, — вот прям щас. Кушать подано! — объявила она, смеясь.

* * *

От невозможности снимать из страха повредить камеру холодом, Продай стал по выходным ходить на фотовыставки, выискивая их в интернете, якобы для того, чтобы поучиться у других, а на самом деле — испытать превосходство. Впрочем, случалось, было чему поучиться, и Продай с ревнивой дотошностью рассматривал такие снимки. Ларису Витальевну на эти выставки он не звал, дабы «не отвлекаться на пустую болтовню».

К концу февраля, когда морозы ослабли, он, всё же, освоил зимние съёмки, фотографируя в оттепель, надёжно укрывая камеру от холода. Свои лучшие зимние кадры он снял во время мартовских снегопадов и с нетерпением ждал весны.

А Ларисе Витальевне вообще было не до смены времён года.

26

34.

Ещё зимой, сразу после новогодних праздников, отвечая на вопрос одной из своих читательниц о свадебных десертах, Лариса Витальевна задумалась о свадьбах вообще.

Когда она сама выходила замуж, в стране (тогда ещё другой, той, прежней стране) всё было непросто — дефицит всего, любая мелочь вырастала в проблему вселенского масштаба. Они со Славиком, как молодожёны, получили талоны в магазин «Для новобрачных», где хоть что-то можно было купить… Лариса Витальевна горько ухмыльнулась, вспомнив о нововведениях тех лет, делавших жизнь простых граждан интересной до невыносимости. Хорошо, хоть, не пришлось устраивать «безалкогольную свадьбу» (когда спиртное маскировалось соком и газировкой), как у её двоюродной сестры несколькими годами ранее.

Вспоминая свою свадьбу, Лариса Витальевна думала, что теперь всё сделала бы иначе, не доверила бы всё, связанное с этим важным днём своей матери и матери Продая (с другой стороны, платили же они, и устраивали всё через свои знакомства тоже они). В результате получилась типовая свадьба образца конца СССР. Пусть и столь значимая для них со Славиком, но ни чем не отличавшаяся от бесконечной череды других свадеб, таких же нестильных (Лариса Витальевна поморщилась), бестолково скучноватых и, если посмотреть непредвзято, то в целом унылых.

Нет, для своей дочери она придумает нечто особенное, решила Лариса Витальевна. Новая идея захватила её настолько, что она принялась обдумывать всё в деталях.

Взяв за основу постулат «имидж невесты — это стилистический ориентир», она продумала три варианта: романтичный (она сама выбрала бы именно это, но, понимая, что её неромантичная дочь вряд ли согласиться побыть принцессой из волшебной сказки хотя бы день, принялась за следующий), в силе шестидесятых годов двадцатого века (в платьях как у Одри Хепбёрн тощая Люба, с её мальчишеской фигурой, смотрелась бы идеально; к тому же Лариса Витальевна знала, что дочери нравится дизайн того периода) и элегантный минимализм (вот это, пожалуй, было самым сложным).

Для каждого варианта она тщательно продумала все детали — от церемонии и меню праздничного банкета (со всеми нюансами сервировки) до платьев подружек невесты и их букетов.

А есть ли у её скрытной дочери подружки вообще, встревожилась Лариса Витальевна, старательно изгоняя из сознания образ Айсы в нарядном платьице (с миленькими тюлевыми розочками по вороту), держащей в зубах кокетливый букетик, словно дохлую мышь.

«Ладно, это не важно пока… Может, найдётся кто… Хоть бы и из коллектива — она же теперь не фрилансер, слава богу, среди людей же», отмахнулась Лариса Витальевна.

Конечно, и о своём имидже для каждого варианта она тоже подумала (для Продая всегда предполагался один и тот же строгий костюм с незначительными вариациями в виде галстука).

Оставались кое-какие мелочи (например, где взять золочёную карету с белыми лошадьми для романтичного варианта, или заменить её белым лимузином?), но это можно было подкорректировать в процессе подготовки. Чтобы ничего не упустить, Лариса Витальевна завела три отдельных файла, куда поместила и фото аналогов, и сценарии, и описания, и меню.

Отсутствие жениха её ничуть не смущало.

Вдохновлённая результатом своих изысканий, она не могла не поделиться всем этим с дочерью. Ещё год назад она бы так и не отважилась, но теперь, когда их сплотила общая тайна спасённого скверика (об этом Лариса Витальевна вспоминала с умилением), после продаевой выставки, которую Люба так ловко устроила (хоть дочь и отрицала свою причастность к этому), она решила рискнуть.

Пригласив Любу на пятничные пироги (вот ещё одна новая семейная традиция этой зимы, которая так понравилась всем), Лариса Витальевна попросила дочь прийти пораньше, дабы не травмировать мнительного Продая такими разговорами.

Начав рассказывать, она невольно сбилась в формат презентации, демонстрируя иллюстративный материал (фото из сети) на своём новом планшете.

Люба внимательно выслушала.

— Здорово придумано, мам! — искренне похвалила она. — А для кого это? Для блога?

Лариса Витальевна растерялась.

— Для тебя, — она неуверенно улыбнулась.

— Для меня? А зачем?

— Э-э-э… Я подумала, пригодится же… наверное… — проблеяла Лариса Витальевна, уже предчувствуя неминуемую вспышку раздражения дочери, может, даже, и скандал… и вообще жалея, что не утерпела, что завела этот разговор, как дура последняя…

— Ясно, — нейтрально сказала Люба. И вдруг вместо того, чтобы заорать «а кто тебя просил?» и «не лезь в мою жизнь со своими фантазиями!», она продолжила неожиданно мягко. — Спасибо, мам! Это потрясающе. Ты проделала колоссальную работу. Ты молодец!

Люба сама не понимала что происходит. Казалось, вместо неё говорит кто-то другой — тактичный, доброжелательный и, самое пугающее, очень взрослый.

Лариса Витальевна тоже не поняла — что сейчас было? Она ослышалась?

— Э-э-э… спасибо! Я так старалась!.. Для тебя…— неуверенная улыбка казалась приклеенной.

— Папе тоже понравилось? — осторожно спросила Люба.

— Что ты! — испугалась Лариса Витальевна. — Ему нельзя про такое! Ты же знаешь, как он болезненно на всё реагирует! Раздувает и вообще! Лучше потом, поближе к делу, поставить пред фактом, — добавила она с нервным смешком.

— Безусловно, — согласилась Люба всё тем же чужим взрослым голосом. «И что ты теперь со всем этим будешь делать?» грохотала в её голове квадратная мысль.

Лариса Витальевна смотрела на дочь с собачьей доверчивостью.

— Здорово получилось, мам! — осторожно начала Люба. — Было бы жаль это, вот что придумано, просто отложить до… ну, просто… в сторону… Ты вложила столько труда.

Лариса Витальевна радостно закивала: да! да!

— Может, разместить это в твоём блоге? — участливо предложила Люба. — Ну, пока мне это не актуально…

— Тебе ничего не понравилось, — расстроилась Лариса Витальевна.

— Что ты! Всё понравилось, мам! Вот, прям, вообще всё! Есть из чего выбрать… если что… — «Ну почему с ней всегда так трудно?» тоскливо подумала Люба. — Просто… чего добру-то пропадать? А твои читатели будут в восторге!.. Тоже… Может, ты кому-то подаришь идею для лучшего дня в жизни… Главного Дня, как говорится… Ещё благодарить тебя будут, вот увидишь!

Лариса Витальевна на секунду задумалась.

— И то правда…

— А я уж потом выберу себе что-то из этого… С учётом обстоятельств… Ну, по ситуации, в общем, — неловко закончила Люба.

Лариса Витальевна вздохнула:

— Ты только не тяни с этим делом, — она затравленно улыбнулась. — Пока мы с отцом не превратились в развалин… — она снова (в который раз!) подумала о своих подлых морщинках, предательски выдающих уже не первую (а по утрам, пожалуй, и не вторую) молодость. Она тихонько всхлипнула от жалости к себе. — Мать невесты и так фигура трагикомическая… А я ж не молодею! — закончила она глухим голосом.

— Да ладно тебе, мам! — возмутилась Люба. — Ты отлично выглядишь! Для своего возраста, — очевидно, кто-то очень взрослый и тактичный уже не участвовал в разговоре.

— Вот именно! — горько заметила Лариса Витальевна, стараясь не смотреть на своё отражение в тёмном экране планшета.

— Ну мам… Ты же сама знаешь, что ты — супер! — Люба беспомощно пыталась заглянуть ей в глаза. — Человеку столько лет, на сколько выглядит… Ну, то есть, на сколько чувствует, конечно. Ты же сама это всегда говоришь. Тем более — теперь! Помнишь, ты говорила, что твоя стоматолог предлагала записать тебя к своей знакомой в какой-то там центр?

Лариса Витальевна обречённо кивнула — и правда, предлагала, когда она сделала комплимент: мол, вы так молодо выглядите, сияете юностью, мол, ни одной морщинки. Ларисе Витальевне нравилось быть приятной вне работы.

— Да, — неуверенно согласилась она. — На ботокс и ещё там… На всякое… Но это же, наверное, очень дорого…

— Не дороже денег, мам, — уверенно заявила несказанно разбогатевшая Люба (она старалась привыкнуть к этому, работала над собой), неосознанно повторив девиз девяностых. — Деньги — не проблема. Я помогу.

Лариса Витальевна смотрела на дочь с восторгом озарения доступности, казалось, несбыточной мечты.

— Думаешь, стоит попробовать? — её голос мелодраматично дрогнул.

— Без сомнений! — заверила её Люба.

35.

Осторожно начав с малого, с инъекций ботокса, Лариса Витальевна была потрясена — проклятая морщина между бровей, столько лет отравлявшая ей жизнь, стала разглаживаться.

«И не так уж это и дорого… Отдала-то всего-ничего, раз в пять меньше, чем думала… Ведь просто чудо какое-то!». Она почти упёрлась носом в зеркало, потом резко откинулась, чтобы посмотреть издалека. Даже специально нахмуриться не получалось. «Настоящее чудо!.. Да что угодно за это отдала бы!», поняла Лариса Витальевна.

Окрылённая таким ошеломляющим результатом, она охотно согласилась на курс мезотерапии, на филлеры, и как-то незаметно для себя втянулась.

Услышав в каком-то сериале фразу «впусти в себя боль», она стала повторять её про себя во время процедур и научилась воспринимать лёгкие дискомфортные ощущения, как приятные, как предвестие изменений к лучшему. Глядя на себя в зеркало, она видела эти изменения. Теперь по утрам Лариса Витальевна смотрела на своё отражение без вздохов, не с унылым отчаянием, а с удовлетворением творца.

Почему-то ни её коллеги, ни Продай не замечали этих удивительных перемен. «Они же видят меня каждый день, вот и примелькалась», утешала себя Лариса Витальевна.

Но только не Люба — та при каждой встрече пристально вглядывалась в лицо матери и говорила «супер!», или «здорово, мам!». «Но она же в курсе, это не считается», думала Лариса Витальевна. Однако, то, что она для своей дочери опять самая красивая, делало её ещё моложавее.

Вообще, за всё это время она услышала только один комплимент от постороннего человека — от чиновницы, к которой пришла за какой-то справкой: «Вы выглядите слишком молодо для своего возраста», сказанный с раздражением, с явной претензией, словно упрёк. Ларису Витальевну, готовую к комплиментам, это обескуражило.

«Это она от зависти, конечно» — решила она, но всё равно рефлекторно почувствовала себя виноватой, с трудом подавив желание начать оправдываться. «Ну что я за дура?» — потом удивлялась Лариса Витальевна. «Могла же сказать — я знаю!.. Гордо так, с апломбом…» Она видела это в одном старом фильме, и до сих пор обмирала от неожиданной прелести такого ответа.

Она уже планировала в свой отпуск, когда её невнимательный муж снова будет «дичать в лесах», лечь в клинику, дабы подкорректировать фигуру аппаратными процедурами, инъекциями и даже липосакциями в погоне за совершенством.

«Я, наверное, бьютиголик», кокетливо смущалась Лариса Витальевна, строя глазки своему отражению и довольно хихикала. «Надо и Любу как-то убедить заняться собой… Опять она — как моль в обмороке, не красится… и выглядит, как вахлак… отбилась от рук, короче…»

36.

В чём-то Лариса Витальевна была права — впечатления успешного человека Люба не производила.

Какое-то странное отстранённое равнодушие к соблазну сверхзависимости от шальных денег (а она их считала шальными, чем-то вроде выигрыша в лотерею) заставляло её жить так же скромно, как прежде. Благо, отдельная мастерская позволяла ей избегать того, что она брезгливо называла «фанаберией социального позиционирования» с дресс-кодом и прочими утомительными вещами. В офисе она так и не появлялась, хотя Быдловайский всё настойчивее зазывал её туда.

Он часто приезжал в мастерскую с очередной порцией бумаг на подпись или забрать новые работы. И каждый раз заводил эти разговоры. Он говорил мягко, словно бы и не давил (на самом деле давил, понимала Люба).

— Люди задают вопросы, — вкрадчиво начинал он, многозначительно подняв одну бровь, что делало его похожим на опереточного злодея. — Ваш кабинет стоит пустой. Почему? — он поднимал вторую бровь и смотрел на Любу прозрачными глазами, круглыми, как у кота.

— Потому что арт-директор на объекте, — виновато мямлила Люба. — Мы же договорились…

Быдловайский укоризненно щурился с грустной ухмылкой.

— Познакомились бы с коллективом, на кабинет бы глянули. Разве не интересно? — подначивал он.

Но Люба ни разу не попалась на это. «Вот уж спасибо!», думала она. «Тащиться туда… В стёганных штанах же не камильфо, придётся рядиться в Любарби, в такие холода… Позиционировать там, как из ружья…». Она вспомнила свою прежнюю работу в корпорации. Её передёрнуло. «На хрен такое „интересно“ вообще!».

— Вот маленько подразгребусь со всем этим… — она кивала на новую работу на мольберте, на бруски пластилина, на мешок гипса в углу, —… и сразу же. На днях или раньше. Или на той неделе… Как пойдёт, — это звучало жалко, она знала.

Быдловайский картинно вздыхал и привычно говорил: «Ловлю вас на слове», будто выполняя какой-то бессмысленный ритуал, ставший традицией.

«По весне», обещала себе Люба. «Вот станет потеплее, буду там появляться раз в неделю… Ну или типа того.» Она знала, что врёт, но на душе становилось спокойнее.

37.

Затянувшаяся зима не спешила сдавать позиции. Покуражившись с морозами в феврале, она, после короткой оттепели, вернулась в марте со снегопадами апокалипсического размаха.

В апреле кое-где ещё лежал снег, было пасмурно. Казалось, вместо весны сразу наступила поздняя осень. Это ощущение усиливали так и не снятые яркие объявления, зазывающие в торговый центр за искусственными ёлками. Лето казалось чем-то нереальным, неубедительной рекламной уловкой турагенств.

В один из таких депрессивных дней Люба, поняла, что если останется в мастерской ещё на пять минут, то заорёт в голос. С утра она кружила вокруг пустого холста, не решаясь провести первую линию. И дело было не в отсутствии идей (идей хватало, но все они казались ей какими-то мелкими, вторичными). Чистота холста завораживала настолько, что было страшно её нарушить.

«А что, если это — всё? Вот не смогу ничего больше, а?». Она покрутила в руках толстый цанговый карандаш, затравленно поглядывая на холст. «Да ладно, без драмы!» — одёрнула она себя. «Это просто синдром самозванца плюс усталость. Мне нужна передышка».

И отправилась проветриться.

Сырой холодный ветер дул, словно бы, со всех сторон, сразу же проникая под все слои одежды. Птицы отчаянным чириканьем пытались убедить всех в том, что уже — весна, но глупым птицам никто не верил. По стылым улицам шли хмурые люди, раздражённо поскальзываясь на грязных остатках снега под низким серым небом, крышкой накрывшем город.

Люба бесцельно брела, щурясь от ветра, поджимая замёрзшие пальцы в протекающем ботинке. Вскоре захлюпало и во втором. Пару минут потерзавшись жалостью к себе, Люба со злостью пошла в торговый центр греться.

В спортивном магазине она купила шокирующе дорогие кроссовки и самые тёплые носки, какие нашла. Заплатив карточкой (которой обычно не пользовалась, но зачем-то носила с собой), тут же переобулась в сухое. Её старые армейские ботинки услужливый продавец брезгливо убрал в фирменный пакет.

«Терапевтический эффект шопинга сильно переоценён», думала Люба, выйдя на улицу. «Настроение всё такое же отстойное. Ну, зато хоть тепло…». Она с удовольствием полюбовалась эффектной обновкой. Было непривычно удобно.

Она пошла быстрее, помахивая ярко-красным пакетом с большой белой кошкой, зависшей в прыжке. Скоро она совсем согрелась, ритмично шагая, без единой мысли в голове.

Из медитативного состояния её вывел звонок. Звонил Быдловайский с чем-то срочным, что нужно обсудить непременно сегодня, и не по телефону, потому что разговор долгий и важный.

— Я заеду к вам в мастерскую минут через десять-пятнадцать? — с нажимом спросил он.

— Вообще-то, я сейчас не в мастерской… — она вспомнила о немом укоре пустого холста, прекрасного своей парализующей чистотой. — Я далеко, — твёрдо сказала она.

— А где вы? Я подъеду, — нетерпеливо сказал Быдловайский.

— Вообще-то… — она огляделась, через дорогу высилось знакомое офисное здание со зловещим тринадцатым этажом. — … Я тут, рядом с вами.

— Отлично! — обрадовался Быдловайский. — Заходите! Я сейчас предупрежу на вахте.

Люба запаниковала: времени метнуться домой, переодеться в официальное, собраться с духом (и, может быть, как-то отвертеться и на этот раз) уже не было. И тут же успокоилась: «Да ладно, не съедят же меня там, в конце-то концов!». Новенькие кроссовки весело скрипнули по обледенелой грязи.

— Э-э-э… Вы ещё на связи?.. Алло? — тревожно спросил Быдловайский.

— Да. Хорошо, — решилась Люба. — Только, давайте, я заскочу инкогнито, без знакомства коллективом и всех этих церемоний, ладно? Я тут случайно оказалась, просто по пути…

— Без проблем, — согласился Быдловайский, чувствовалось, что он приятно удивлёно — У вас какой-нибудь документ с собой? Удостоверить личность. Или мне спуститься за вами?

«Ага, с небес» ухмыльнулась Люба, неловко шаря по карманам одной рукой, зажав коленями скользкий пакет.

— Паспорт, — она порадовалась, что вчера забыла его выложить после похода за посылкой.

— Отлично! Сейчас позвоню на вахту. Поднимайтесь.

Перед входом в здание, после секундного колебания, она сунула пакет с дырявыми ботинками в урну и решительно открыла дверь.

27

38.

В вестибюле с её последнего визита почти ничего не изменилось. Та же гулкая пустота неоправданно большого помещения, та же низкобюджетная роскошь с оттенком казённости. И охранник за стойкой, вроде, всё тот же. Добавились усиленный турникет в проходе у стойки и рамка металлоискателя.

Охранник, некрупный мужчина с бледным, как плесень, лицом сидел бесформенной кучей, выглядывая из-за стойки, как из-за брусвера. Люба быстро подошла к нему, в кроссовках получилось бесшумно.

Охранник тут же потупился. Испытывая заметные затруднения, скосив глаза, с сопением просматривал какой-то список, подчёркнуто не замечая Любу. Он весь тускло лоснился, словно был покрыт сплошным сероватым налётом, таким же, как и стойка, будто вырос из неё таким, как есть — в засаленном мятом пиджаке, в бежеватой рубашке с селёдочным трупом галстука. Казалось, откуда-то потянуло запахом тухловатой куры-гриль.

— Извините, — агрессивно сказала Люба.

Охранник тихонько цыкнул зубом, продолжая изучать список.

«Глухой, что ли?»

— Мне на тринадцатый этаж, — громко сказала она, чётко артикулируя.

Охранник, тупо глядя перед собой, пошарил под стойкой, и Любе вдруг показалось, что он сейчас выхватит оттуда пистолет и заорёт «вы арестованы!». Она инстинктивно отшатнулась, но охранник протянул руку и прошелестел:

— Ваши документы, — тусклым голосом, словно из-под слоя тряпья.

Она осторожно подала паспорт, за краешек, избегая тактильного контакта.

Охранник схватил документ и стал дотошно изучать, будто заранее зная, что паспорт поддельный, и раздражаясь от того, что не может это доказать. Изучив документ и сличив фото, он записал что-то в журнале, брезгливо шлёпнул разочаровавшую его тощую книжицу на стойку и буркнул: «Проходите».

Люба сгребла паспорт, юркнула в проход, путаясь в турникете, и ринулась к лифтам, чувствуя, что он смотрит ей в спину. Она слышала, как он сопит и возится за стойкой, и от этого взгляда ей хотелось побежать.

На дверях ближайшего лифта висела картонная табличка «Не работает» на двух языках. Англоязычная версия начиналась с извинения: «Sorry». В русской решили не церемониться, сосредоточившись на существе проблемы. Остальные лифты работали.

Кабина следующего лифта оказалась на первом этаже, и Люба, когда за ней закрылись двери, испытала неимоверное облегчение.

* * *

Тринадцатый этаж изменился до неузнаваемости. На стеклянной стене, отгораживающей офис, белели огромные, от пола до потолка, буквы «IBE». За ними, в ярко освещённом арктически-белом помещении, за невысокими белыми перегородками, скомпонованными в типичном офисном стиле, были видны люди, занятые чем-то своим.

Вообще, белый цвет превалировал, и от этого офис казался очень светлым, по больничному стерильным. Окна во всю стену, понравившиеся Любе в прошлый раз, видно не было, их отгородили, сделав кабинеты.

На входе охраны не оказалось, и Люба бесшумно пересекла человеческий аквариум, не потревожив его обитателей. Читая таблички на дверях кабинетов, она дошла до нужного (там, где Быдловайский и планировал тогда, в кафе, обсуждая будущий офис).

— Вы, собственно, к кому? — из-за стола перед кабинетом Быдловайского на Любу возмущённо таращилась пухленькая девушка. Её глуповато-надменное личико чем-то неуловимо напоминавшее мордочку кролика, скривилось в гримаске.

— К Быдловайскому, — отрезала Люба.

— У него совещание, — злорадно сказала кроличья девушка сладким голоском.

— О-о-оке-е-ей… — буркнула Люба. Она была уже по горло сыта всем этим своеобразием офисных отношений, неприятно напомнивших о её давнишней работе в корпорации. Нашарив в бездонном кармане мешковатой армейской парки телефон, набрала номер. — Артур Львович, извините, что отвлекаю…— энергичный голос в телефоне забубнил что-то бравурное. — Ага, ясно, — она покосилась на кроличью девушку, порозовевшую от любопытства. — Да, я уже тут, у вас. Но, говорят, у вас совещание…— кроличья девушка испуганно дёрнула носом.

Из кабинета выпорхнул Быдловайский, сияя улыбкой.

— Ну, вот и вы! — радостно воскликнул он, разведя руки, словно собираясь её обнять. К счастью, обошлось без объятий. — Прошу! — он посторонился, приглашая её в кабинет, всё так же довольно улыбаясь, и, повернувшись к кроличьей девушке, посуровел лицом. — Меня ни для кого нет, — холодно сказал он.

— Наконец-то вы выбрались к нам! — заворковал Быдловайский уже в кабинете. — И как вам?

Люба огляделась. Это подчёркнуто незагроможденное мебелью помещение якобы в стиле элегантного минимализма, до него так и не дотянуло и напоминало приёмную дорогой стоматологической клиники. Скудость интерьера лихо компенсировалась обилием растений, подсознательно зовущим вернуться в джунгли к простым радостям поедания друг друга, и большой картиной со злобно скалящимся золотозубым бобром. На фоне стерильно-белой стены он смотрелся особенно хищно. На столе, повёрнутая к посетителю, стояла фигурка гипсового гнома с зеркальцем вместо лица (любин подарок Быдловайскому на новогодние праздники в качестве компенсации за проигнорированный ею корпоратив).

— Представительно, — осторожно ответила Люба.

— Устраивайтесь поудобнее, нам надо многое обсудить, — приветливо суетился Быдловайский, указывая на большое кресло перед столом.

Пока он распоряжался насчёт кофе, Люба выпуталась из куртки, откинула капюшон линялой худи, стащила шапку, пристроив одёжную кучу на крошечной кушетке, затаившейся в гуще растений, и уселась в кресло, сразу же утонув в нём.

Атмосфера в кабинете, несмотря на прохладный воздух с оттенком невнятного аромата искусственной свежести, действовала расслабляюще, еле слышные звуки офиса и респектабельный голос Быдловайского только усиливали эффект.

— Не люблю я офисы, — хмуро сказала Люба. — Всё это меня подавляет, что ли…

— Почему? — удивился Быдловайский.

Люба вяло пожала плечами. После долгой прогулки по стылым улицам она только теперь начала отогреваться.

Кресло оказалось настолько удобным, что вызывало почти гипнотическое желание свернуться калачиком и уснуть. Сама мысль о том, чтобы покинуть его (или хотя бы пошевелиться), казалась невыносимой. Люба мужественно завозилась в развращающем кресле.

— Все эти офисные церемонии, позиционирование и вообще… — сонно пробубнила она. — Мне ж ещё предстоит знакомиться с коллективом… Пусть не сегодня… Но предстоит же… — она вздохнула. — И зачем? Только людей отвлекать. Вон, все вкалывают, не поднимая головы… — она вспомнила кроличью девушку. — Важные такие…

Быдловайский мягко улыбнулся, глянув на Любу. Его всегда умиляла её своеобразная искренняя, почти детская наивность, которая была ему недоступна.

— Эти люди работают на вас. Они — наёмная рабочая сила. Профессиональная, квалифицированная, но наёмная. Важный, то есть босс, здесь — вы, — закончил он неожиданно серьёзно.

— Да ладно, — отмахнулась Люба. — Меня, вон, в здание-то с трудом пустили. Думала, в шею попрут, — она неловко хихикнула.

— В смысле? — опешил Быдловайский.

— Да там, на вахте, мужик такой… Охранник он или кто… Бледный, как мертвец… В бежевом пиджаке.

— А, это начальник охраны Кошёлкин, — понял Быдловайский.

— Вампир Кошёлкин, — Люба вяло ухмыльнулась.

— Вампир? — Быдловайский хмыкнул. — А что, похож…

— Сублимация детских ассоциаций, — объяснила Люба, стараясь взбодриться.

— Самобытная личность. Он раньше в Госавтоинспекции работал… Ну и иногда зарывается, — Быдловайский хихикнул. — Не буквально, конечно… Усердствует. У нас сейчас принято чётко выполнять предписания инструкций. Режим повышенной бдительности ради безопасности… Хм, ощущения безопасности… — казалось, Быдловайский оправдывается.

— Враг не дремлет и всё такое? — понимающе кивнула Люба.

— Что-то в этом роде. Дух времени, — пожал плечами Быдловайский. — Я же завозил вам пропуск? — он обеспокоенной глянул на Любу.

— Да, но у меня не с собой. Спонтанный визит. Да ладно, пропустил же. В следующий раз возьму пропуск, — сонно бубнила Люба.

Развращающее кресло, казалось, уже полностью поглотило её и начало постепенно растворять. И пока шёл этот бессодержательный разговор, как непременное ритуальное вступление к разговору, действительно важному, она всё больше поддавалась магии деморализующего уюта. Из дремотного состояния её вывело появление кроличей девушки с кофе.

Девушка, стараясь не пялиться на развалившееся в кресле для посетителей наглое существо бомжеватого вида, аккуратно поставила на стол подносик и почтительно ретировалась.

Собрав последние ошмётки силы воли, Люба вырвалась из ласковых объятий кресла, сев на краешек.

— Вы говорили, вопрос срочный? — спросила она, осторожно беря маленькую хрупкую на вид чашку. — Что случилось?

— Да ничего не случилось, что вы. Просто пара рабочих вопросов, которые надо решить, не откладывая в долгий ящик. Сегодня же и решить. — Быдловайский задумчиво посмотрел на Любу. — Но для начала явведу вас в курс дела… Во избежание недопонимания. Судя по всему, вы пока не осознаёте всей полноты картины…, а потом обсудим текущий момент, хорошо? Итак, преамбула…

Он говорил скупо, по существу, время от времени постукивая пальцами по папке, которую достал из стола. Помимо продажи её работ через галерею (и не только), ей приносила прибыль и продажа наборов карандашей с логотипом ice babies, мелков и краски в баллончиках той же линейки, а так же продажи копий её работ в виде постеров.

— Картонные ёлочки с вашим лого и надписью «Не руби — не губи!», которые вы расставили в парке перед новым годом… Это было, конечно, мило, но надо же думать и о продажах. Ёлочки разобрали за несколько часов, часть их теперь продаётся в сети. Не нами, заметьте, продаётся. Ну ладно, как рекламная акция, это сработало. К тому же, ситуационный момент, подарок ко всеми любимому празднику, пусть.

Люба уныло кивнула. Этими ёлочками он упрекал её не впервые.

— А сейчас хорошо идут гномы во всех видах. Например, прозрачные фигурки из акрила, как символ транспарентности: мол, намеренья чисты и нечего скрывать. Вот прототип, — он указал на фигурку гнома с зеркальцем вместо лица. — Интерьерные фигурки или как пресс-папье, в масштабе один к двум. Расходятся хорошо, спрос есть. Мода, — улыбнулся он. — Но особую статью дохода составили наборы «Политика в шоколаде».

— Знаете, не ожидала такого успеха шоколадных политгномов, — грустно призналась Люба. — Есть в этом что-то… безумное, что ли…

— С чего бы, — снисходительно усмехнулся Быдловайский. — Как раз всё логично. «Сладостнаярадость жужелицы, которая думает об ангеле: „Мы летаем!..“ "1, — процитировал он по памяти. — За возможность встать в один ряд со звёздами «Большой Политики», — он показал пальцами кавычки, — деятели регионального пошиба готовы раскошелиться. Выпуск ограниченным тиражом. Старое доброе тщеславие хорошо продаёт. Коммерческий успех этого направления позволили выделить его в отдельный дивизион. Вот о шоколадных наборах мы поговорим подробнее чуть позже, хорошо?

Люба тупо согласилась: поговорим чуть позже.

— Сейчас рассматривается возможность выпуска леденцовых прозрачных фигурок политических гномов. Для предвыборных кампаний.

— Типа, леденцов на палочке, что ли? — недоверчиво спросила Люба. Ей показалось, что она провалилась в некую параллельную реальность тотального абсурда.

— На палочке, — охотно отозвался Быдловайский. — Низкий ценовой сегмент, — пояснил он. — Ну, знаете, для бесплатной раздачи. Как символический подарок.

— Подарок… — повторила за ним Люба, словно отгораживаясь эхолалией от напирающего потока мелкого бытового безумия. — На палочке, значит…

— Маркетинговые исследования очень интересные по леденцам, — слегка обиженно заметил Быдловайский. — Проект ещё сырой. Хотите ознакомиться с отчётом?

«Это всё на самом деле, по-настоящему! По-взрослому… Не ржать!» — одёрнула себя Люба, понимая, что если хоть один смешок прорвётся наружу, то она уже не остановится и, икая от смеха, вывалит весь свой ассоциативный ряд: от наивно-детских ассоциаций, вроде дурашливой песенки её детства про «леденец большой, как дом», и дразнилки «цукер-цукер» из древнего мультика, через «петушок на палочке», до самых непотребных ассоциаций, с историзмами.

— Нет, не стоит. Я доверяю вашему профессиональному чутью, — ответила она с предельной серьёзностью. — Вам виднее. А одёжного департамента у вас нет?

— У вас, — с нажимом поправил её Быдловайский. — Тут всё принадлежит вам с компаньоном, вашему творческому дуэту.

Люба, вспомнив оставленного дома (скакавшего по подоконнику и грозно фыркавшего на птиц, когда она уходила) пушистого компаньона (которому, кстати, надо купить корм и наполнитель для лотка на обратном пути, напомнила она себе), истерично хихикнула. Давно сдерживаемый смешок прорвался наружу.

— Извините, — хрюкнула она. — Это нервное.

Быдловайский понимающе улыбнулся эксцентричности артистической натуры художника.

— Да, одёжный тоже есть, — он постучал пальцами по папке. — В основном, тишотки с принтом. Ваше лого. И тоже гномы, разумеется, они в тренде сейчас. Ограниченным тиражом по спецзаказу.

— Можно шапки-балаклавы с принтом ещё, — ввернула Люба. — В виде головы гнома, неважно какого. Типа, одна голова — хорошо, две — лучше! Ну, или полторы — это уж у кого как получится… И куклы можно перчаточные, в виде рукавички с пластмассовой головой, тоже гномы, для кукольного театра и всего такого… Для подарков, ну и спектакли устраивать… — «Больше абсурда, больше!», подбодрила она себя. — И гномы из мыла, — она с трудом подавила приступ смеха. — Типа, исчезающее что-то там… Смывается же. Эфемерность всего и так далее. Философское осмысление природы явлений и вещей… — она безуспешно попыталась замаскировать смешок кашлем.

— И как символично: обмылок большой политики. Трагизм бытовой повседневности, —подхватил развеселившийся Быдловайский. — Зато, тут же — символ чистоты, «чистые руки»… Хотя, о чём это я, у нас же не Италия.

— А коммунисты могли бы заказать что-то суровое, как антигламур, как антитезу загнивающему обществу потребления: дегтярное или хозяйственное, отшелушивающее … Сплошная польза и с заботой о населении…

— Отличная идея, и с мылом, и с шапками, — похвалил Быдловайский, быстро записывая. — Вот, я ж говорил — заглядывайте в офис. Вы только заскочили на минутку — и сразу фонтан идей!

Они оба покатились со смеху. Отсмеявшись, он деловито продолжил:

— Итак, вернёмся к нашим баранам. Шоко-гномы. Из-за чего и срочность. Нужны будут прототипы. Сделанные вами, с клеймом мастера, как говорится, — он многозначительно поднял брови. — Размеры, списки и фото я вам скину на почту. Но есть одно «но»… — он затравленно вздохнул. — В одном из списков есть женщина… Ценовая. Знаете такую?

— Нет, — честно призналась аполитичная Люба. — Не важно. И что, мадам Ценовая не хочет быть гномиком?

Быдловайский укоризненно глянул на Любу.

— У нас же все гномы — мужчины. Мужчины! С бородой, — он поморщился. — Вы представляете себе гнома … например, в платье? Вот и она тоже. Судя по её сумбурным мейлам, она, во-первых, не в восторге от перспективы быть съеденной… буквально…

— Ого, — уважительно хмыкнула Люба.

— Во-вторых, — удивлённо пожаловался Быдловайский, — её, как «серьёзного политика»… — он показал пальцами кавычки, — возмущает то, что её выставляют конфеткой. И как женщину, её оскорбляет наличие гномьей бороды, это в-третьих. Посему возникло предложение… — Быдловайский выдержал скорбную паузу. — Сделать более женственное решение образа с одновременным подчёркиванием серьёзности изображаемого. Изображаемой, — поправился он. — Но только не Белоснежка, лидер там не она.

— Нет, — окрысилась Люба. — У нас тут что, «Сексизм в шоколаде», что ли? Гномы бывают только одного пола — гномьего. Всё остальное — профанация. Никаких платьиц, никаких сарафанчиков не будет. И кокошничков или чепчиков — тоже. Как в политике… Она же политик, так?.. Только партийная принадлежность. Никакого гендера.

Быдловайский сдавленно хихикнул:

— С этой точки зрения логично. Ладно, утрясём, если что, вычеркнем. И ещё один рабочий вопрос напоследок. Не гномы… — он вдруг засмущался. — Бижутерия, может, и ювелирка. Идея пока сырая… Моя, — он скромно потупился. — Кольцо в виде вашего лого. Как перстень, например. На волне интереса к художнику и для фанатского сообщества. Как вам?

— Нет, не так, не перстнем, — перебила его Люба. — Кольцо в виде кошачьей лапки, обнимающей палец и держащей рожок… Типа, вафельного… ну, или проволочный каркас. А шарики мороженого — это гранёные фальшивые камушки… Хотя почему фальшивые? Могут быть и настоящие. И да, эта идея мне нравится.

Быдловайский, польщено кивая, быстро записывал.

— Нужен эскиз, — уточнил он.

— Будет. Во всех проекциях, — заверила его Люба.

От её утренней апатии не осталось и следа.

— Быстро всё как-то закрутилось, — она с трудом рассталась с креслом. Покинуть уютное гнездо было почти кощунством.

— А как иначе, — развёл руками Быдловайский. — Мода — штука проходящая, надо ковать железо.

— Артур Львович, а вот это всё… Производство всех этих товаров… Это что, тоже мы?

— Нет, конечно. — Быдловайский удивлённо глянул на неё: троллит или серьёзно? — Мы размещаем заказ у разных производителей и получаем прибыль от реализации. Азбучная схема.

— Ясно, — она неловко улыбнулась. — А совокупно, в деньгах… Вот вся эта прибыль… Примерно сколько?

Быдловайский назвал. Люба, решив, что ослышалась, переспросила. Он повторил с мягкой улыбкой.

Впервые осознав собранным воедино, всё, что она прежде слышала фрагментарно, Люба опешила.

«Бедная наивная девочка… Как её это потрясло… Можно подумать, это что-то особенное» — с умиление подумал Быдловайский, глядя на неё.

— Так я, что, теперь что-то типа корпорации, что ли? — её растерянное треугольное лицо с острым подбородком, с торчащими скулами, с круглыми от удивления глазами, стало ещё больше похоже на кошачью мордочку. Выражение брезгливой тревоги только усиливало это сходство.

— Больше! Корпорация без бренда — ничто. Вы — бренд. Ваш творческий дуэт, вы и ваш компаньон, — серьёзно заявил Быдловайский.

* * *

Уже дома, пытаясь осмыслить сегодняшний день, Люба тщательно вымыла новые кроссовки и после бездумной, на автомате, уборки в прихожей, затеяла возню на кухне.

— Да… вляпались мы с тобой, — задумчиво сказала она Айсе, шоркая губкой заварочный чайник. — Мы теперь корпорация… — она строго посмотрела на своего компаньона, вторую половину их творческого дуэта, ставшего брендом. — И кончай по хвостом выкусывать, когда я веду с тобой корпоративные разговоры. Надо соответствовать… вообще… ноблес оближе2, знаешь ли…

Айса уже вылизывала задранную пистолетом ногу.

— Знаешь что… — обречённо сказала Люба, снова отвернувшись к раковине. — Придётся нам, наверное, сорить деньгами в свете последних событий. Или типа того… Дзайбацу3 мы с тобой или что?

_______________________________

1 из книги «Человекообразные» Тэффи (настоящее имя Надежда Александровна Лохвицкая, по мужу — Бучинская, русская писательница и поэтесса, мемуарист, 1872 — 1952).

2 Noblesse oblige [нобле́с обли́ж] фр, фразеологизм, буквально означающий: благородное происхождение обязывает. Переносный смысл — положение обязывает (власть и престиж накладывают определённую ответственность).

3 Дзайбацу (яп. 財閥, собственность; с яп. "клика богачей»]) — термин, применяемый для обозначения крупнейших промышленных и финансовых объединений Японии. Это японская форма конгломерата, для которой характерны семейная собственность и относительно высокий уровень диверсификации бизнеса.

Термин стал популярен в США в 1980-х годах для обозначения любой большой корпорации, благодаря употреблению в произведениях жанра киберпанк. Со временем слово стало нарицательным. Однако, в Японии уже используется тольков своём историческом значении.

28

39.

Результатом решения сорить деньгами стали покупки большого кошачьего бегового колеса для Айсы, длинного арктического пуховика толщиной с бедро (космические технологии, инновационный наполнитель — скидка 80% показалась очень уж соблазнительной) и комплекта в стиле Любарби (тоже со скидкой: кто сказал, что к мотовству нельзя привыкать постепенно?). Вот в этом-то комплекте, через неделю после своего анонимного визита, в означенное время, Люба пришла в офис (знакомиться с коллективом), неловко помахивая новой элегантной сумкой.

В этот раз пропуск она взяла с собой.

На проходной был уже другой охранник, массивный мужчина с крошечным личиком, словно севшим на пару размеров после стирки в слишком горячей воде. Он равнодушно глянул на пропуск и, буркнув «хорошего дня», нажал на кнопку турникета под стойкой.

Ближайший лифт всё так же не работал.

На тринадцатом этаже перед входом в офис сутуло переминалась кроличья девушка, неловко ступая в явно неудобных туфлях. Увидев Любу, она выпрямилась и ринулась к ней, изобразив официальную улыбку.

— Любовь Всеславовна? Здравствуйте! — казалось, она её не узнала. — Артур Львович ждёт вас!

— Здравствуйте… Э-э-э…

— Лиза! — с натужной приветливостью представилась кроличья девушка, хлопая накладными ресницами, похожими на мушиные лапки. — Прошу следовать за мной!

— Спасибо, я знаю дорогу, — огрызнулась Люба, заходя в офис.

Кроличья девушка Лиза нервно дёрнула носом, со сведённым судорогой улыбки лицом, пискнула ей в спину:

— Прошу… за мной… — и шустро заковыляла следом.

В этот раз незаметно пройти не удалось. Из-за невысоких перегородок на неё таращились люди с вежливым интересом.

Промаршировав на грохочущих каблуках, она чуть не врезалась в стоящих в дверях кабинета Быдловайского и невысокого округлого господина в тесноватом чёрном костюме, похожего на испуганного крота. Высоко задрав голову, поблёскивая круглыми очёчками в тонкой золотой оправе, тот что-то тихо говорил, игнорируя то, что его не слушают.

Широко улыбаясь, Быдловайский тепло поприветствовал Любу, представил ей своего спутника: «Иван Ильич Работин, наш коммерческий директор», тот жантильно пожал ей руку и тут же почему-то смутился, отступил за Быдловайского, словно пытаясь спрятаться за ним.

— А с остальными вы познакомитесь во время совещания, — жизнерадостно пообещал Быдловайский. — Пойдёмте в ваш кабинет, — предложил он, коротко кивнув Работину: мол, потом договорим.

Её кабинет был расположен рядом. Такой же белый, безликий и подчёркнуто скудно обставленный, как и кабинет Быдловайского. Те же стекло, металл, только растений поменьше. Почти медицинский запах искусственной свежести был здесь ещё сильнее, и от этого пустующий кабинет казался ещё более стерильным, чем остальной офис. Во всю дальнюю стену, не перекрытую ни мебелью, ни растениями, нагло алели огромные угловатые буквы рубленного шрифта: «ART, Ѣ!». Чувствовалось, что эта шрифтовая композиция — работа профессионала.

— Дизайнеры по интерьеру постарались, — пояснил Быдловайский, указав на стену с буквами. — Интерьерами всех помещений занималась дизайнерская фирма «Прол& Культ». Если хотите, можно изменить… — он вопросительно глянул на Любу.

— Да нет, не нужно. Мне нравится, — кабинет ей действительно понравился.

— Ну что же, вы пока обустраивайтесь. Если что-то понадобится — вызывайте Лизу, с ней вы уже познакомились, — лукаво блеснул улыбкой Быдловайский.

Оставшись одна, Люба пристроила пальто на кресло, потаращилась в окно… стараясь не шуметь, послонялась по кабинету (нашла шкаф для верхней одежды с одинокими массивными деревянными плечиками, тоже белого цвета) и уселась за стол.

На столе, гордо выпятив толстый живот, горделиво задрав правую руку, сжатую в кулак, подбоченившись, стоял гномик с зеркальцем вместо лица, почти такой же, как на столе Быдловайского, но не гипсовый, а из акрила, прозрачный. Люба хмуро посмотрелась в зеркальце.

Там, снаружи, было неестественно тихо. Её вдруг показалось, что все те люди, которых она видела в офисе, бесшумно вылезли из-за перегородок, подкрались к дверям, и теперь, затаившись там, ждут, когда она выйдет, чтобы гаркнуть «сюрприз» в пароксизме группового корпоративного идиотизма. «Мы тут все — одна большая дружная семья» вспомнилось ей.

«Да ну, бред какой-то», — одёрнула себя Люба. Выходить из кабинета ей не хотелось. За дверями послышалась осторожная возня."Устали ждать, упыри», — шёпотом объяснила она гному, нервно прислушиваясь.

— М-м-м… Извините… Любовь Всеславовна… Артур Львович велел напомнить вам про совещание, — затравленно проблеяла Лиза, приоткрыв дверь.

— Хорошо, спасибо, — подчёркнуто приветливо ответила Люба, окончательно смутив кроличью девушку, и быстро прошла в кабинет Быдловайского, ухмыльнувшись своему желанию заорать на людей за перегородками: «Чё пялитесь?».

40.

Совещание проходило в кабинете Быдловайского.

На одном из откуда-то взявшихся металлических сетчатых стульев (в прошлый раз их точно не было, Люба помнила), расставленных вокруг стола, сидела тощая жилистая женщина с неестественно прямой, словно негнущейся, спиной, повернув голову к стоящим у окна Быдловайскому и Работину. Её и без того тонкие губы были поджаты в гримаске неодобрения. Работин опять что-то тихо говорил Быдловайскому, нервно поёживаясь, будто спиной чувствуя недобрый взгляд.

Быдловайский, увидев Любу, приветливо улыбнулся. «Ну, вроде, не опоздала», Люба, кивнув ему в ответ, с облегчением уселась на ближайший стул (оказавшийся неожиданно удобным).

Последней в кабинет юркнула суетливая полноватая женщина неопределённого возраста настолько усреднённой внешности, что вспомнить её при следующей встрече было почти нереально, даже несмотря на эффектный макияж.

Быдловайский устроился во главе стола, под хищным оскалом бобра любиного «Этюда в бобровых тонах», справа от него угнездился Работин, а слева усадили Любу.

На её прежнее место пристроился молодой прилизанный блондин в тесноватом тёмно-синем костюме весьма среднего качества, но с какой-то невнятной претензией. Женщина с осанкой окаменевшей балерины и ярко накрашенная брюнетка, сидевшая рядом с ним, разглядывали Любу с елейными улыбочками.

— Итак, начнём! — бодро объявил Быдловайский. — С нами сегодня наш арт-директор, Любовь Всеславовна, — он с улыбкой кивнул Любе. — С Иваном Ильичом вы уже познакомились… — Работин ей кисло улыбнулся.

Быдловайский быстро представил ей остальных. Люба вежливо кивала, бормотала «оч’приятно», стараясь запомнить кто из них кто.

На совещании обсуждали всё те же наборы «Политика в шоколаде», и Люба поймала себя на том, что эта тема уже не кажется ей нелепой или смешной. Ну продукт, и продукт, какая разница… Постепенно, войдя в ритм скучноватого обсуждения, Люба расслабилась, и принялась исподтишка разглядывать сидящих за столом под монотонный бубнёж Работина.

Мужчина в синем, Леопольд Брониславович Полуянец, оказавшийся корпоративным юристом, прилежно слушал докладчика, что-то помечая в блокноте и вспыхивая неожиданным румянцем. Начальница отдела маркетинга, Стелла Гопак, бессмысленно таращилась на Работина, приоткрыв ярко накрашенный рот, как голодный усталый клоун. Статуарная Гертруда Валериановна Пыщева, главный бухгалтер, с нестираемым выражением осуждения на застывшем лице, наблюдала за остальными, словно выискивая ошибку или крамолу. Впрочем, дойдя до Быдловайского, её взгляд заметно теплел, и выражение привычной желчности сменялось чем-то, что можно было принять за обожание.

После Работина слово взял юрист Полуянец. Он говорил, явно рисуясь, слегка манерно, больше показывая нижние зубы, чем верхние. Чувствовалось, что сам он в восторге от своего голоса, а канцелярит — единственная разновидность языка, которой он владеет в совершенстве.

От скуки Люба впала в лёгкий ступор почти медитативного состояния «не-мысли» и терпеливо ждала, когда же, наконец, это словоблудие закончится, и можно будет пойти домой.

41.

— Эта работёнка… она, ведь, не синекура, как я поначалу думала, — пожаловалась она Айсе тем же вечером. — Придётся теперь туда таскаться, сидеть там на совещаниях, исполнять…

Но лукавила — всё оказалось не так уж плохо, гораздо лучше, чем она ожидала, памятуя о своей давнишней работе в корпоративном айти-отделе. По-своему ей было даже интересно изучать этот маленький замкнутый мирок.

Со временем она втянулась, стала бывать там чаще, иной раз — и с удовольствием.

Хоть она и не общалась накоротко с коллективом (не то, что б она была против, но они соблюдали дистанцию — начальство, как же иначе), однако, откуда-то уже знала, что в отличие от Быдловайского, которого все чуть ли не боготворят, и Работина, которого за глаза называют «суетолог» (впервые услышав это прозвище Люба подумала: «а что, похож», вспомнив его мелкие хаотичные движения, когда он беспокоился, а беспокоился он всегда), её воспринимают весьма настороженно, хоть и не считают бездушной стервой, типа Гертруды Валериановны. И что Лиза её боится почти так же, как главбуха (впрочем, Гертруду Валериановну Пыщеву боялись все, кроме Быдловайского).

Поначалу Люба обиделась — что, она монстр, что ли? Не злобствует же. Но потом, решив, что так и надо, махнула рукой: по крайней мере, не полезут со своими дрязгами.

Впрочем, с айтишниками она общалась подчёркнуто тепло, как и с обоими дизайнерами, прикреплёнными к отделу маркетинга под началом Стеллы Гопак, которая держалась так, словно все представления об общении получила из мексиканских сериалов. Привыкнув к её избыточно эмоциональной манере, Люба перестала испытывать чувство неловкости при разговоре с ней (и даже сочла эти беседы, больше смахивающие на театральные монологи, забавными).

А, вот, румяного юриста, с его приторными улыбочками и бархатистым голосом, она невзлюбила почти сразу же. И не потому, что Леопольд Полуянец неприятно напоминал ей давнего ухажёра Костю Собаря, а, прежде всего, из-за его лакейского желания выслужиться, но не усердным рвением (которое он неубедительно имитировал), а личным обаянием и сексапилом с непрошибаемой уверенностью записного красавчика, привыкшего пользоваться женским вниманием. Его слащавые попытки предложить себя вызывали у неё брезгливое недоумение. С ним Люба старалась не пересекаться вне совещаний (на них он держался предельно корректно, демонстрируя то, что считал профессиональным высоким стандартом).

Втянувшись в офисную рутину, Люба взяла за правило появляться на еженедельных совещаниях, иной раз по нескольку дней подряд наезжать в офис и чувствовать себя, как дома, не только в мастерской, но и в стерильной белизне своего кабинета, теперь казавшегося ей уютным. Однако, со своим свободным графиком расставаться не спешила: снова стать заложником тирана-будильника и тащиться, как зомби, каждое утро в офис? Нет уж, спасибо.

Чтобы не приходить в одном и том же (она помнила это корпоративное правило, многократно повторённое в своё время Ларисой Витальевной), Люба купила ещё несколько комплектов Любарби, все серого цвета, с небольшими добавлениями чёрного и белого, подсознательно следуя логике цветового решения офиса. В этих нарядах она казалась себе агентом под прикрытием и замаскированным антропологом из параллельной реальности одновременно и получала удовольствие от своих визитов, как от новой игры, однажды осознав, что никто не выведет её отсюда с позором, как самозванку.В мастерскую она надевала что придётся (главное — чтоб удобное), там было не до игр, там была работа.

42.

Долгожданное лето, так радовавшее Продая, для Ларисы Витальевны обернулось сплошным разочарованием. Весенняя продаева покупка суперобъектива и «ещё кое-чего по мелочи для более качественных съёмок» подорвала семейный бюджет. Теперь Лариса Витальевна (как же она рассчитывала на заначку на их общем счёте…) уже не замирала от предвкушения восхитительных перемен, а с омерзением думала об ещё одном бесцельно прожитом лете на постылой даче. Конечно, можно было утешиться текущими процедурами (от них она ни в коем случае не собиралась отказываться даже в тяжёлые, возможно и голодные, времена), но…

С каждым днём её настроение стремительно портилось. Та искренняя радость, с какой её эгоистичный супруг наслаждался плодами своего неожиданного транжирства, лишь усугубляла обиду.

«Ну конечно, ему всегда было наплевать на меня… Всё он, да он… А я?! Тоже мне, глава семьи! Ведёт себя, как подросток, никакой ответственности… А сам, между прочим, чуть не спился тогда! Чудом, ведь, удержала его от алкоголизма. И вот благодарность!». Ей ещё никогда не было настолько жалко себя, как тем летом. Прежней плаксивой гримаске помешала вернуться сниженная подвижность лицевых мышц после всех процедур, но настроение было самое несчастное.

Обычно она старалась не жаловаться (страдать молча ей было не привыкать), но как-то раз, навещая дочь, дала слабину. Нет, она не разразилась рыданиями, не принялась ныть о несправедливости мира, но было что-то такое её позе и интонациях, что заставило Любу спросить:

— Мам, что-то случилось?

И даже тогда Лариса Витальевна попыталась сдержаться, лишь посетовала с горькой улыбкой: мол, понастроила планов, а всё впустую… И, ведь, так ждала этого лета, как дурочка, а теперь — только дача эта проклятая… Незаметно для себя она, давшая себе слово помалкивать, рассказала и о своих планах, и об их крахе. Она и забыла, как её дочь умеет слушать, словно магнитом вытягивая то, о чём и не собирался говорить.

Люба уточнила:

— Так проблема только в деньгах? В плане здоровья — никаких ограничений? Всё в порядке?

— Да у меня здоровье — как у быка! — грустно отмахнулась Лариса Витальевна. — А денег нет… — она кисло улыбнулась. — Вот такая сел ля ви, как говорится…

— Пф, — фыркнула Люба. — Деньги — не проблема.

— Кому как, — уныло промямлила Лариса Витальевна, разглядывая чаинки на дне чашки, словно ожидая увидеть в них благое знамение перемен к лучшему.

— Мам, может, я помогу, а? Давай?

Лариса Витальевна с мрачной иронией буркнула:

— Ага, дожили… Кредит, что ли, возьмёшь?

— Нет, зачем же? Сниму со счёта, — пожала плечами Люба.

Лариса Витальевна удивлённо уставилась на дочь:

— С ума сошла? Не вздумай!

— Почему? Это же не такая уж оглушительная сумма, которая тебе нужна.

Лариса Витальевна возмущённо хмыкнула.

— И не делай такое лицо, мам, — продолжала Люба. — Я буду рада помочь! Я зарабатываю много, реально много… А тратить… Ну, не умею, что ли… Если что-то и покупаю, то всегда со скидкой… Почему-то… И безрадостно как-то, как по нужде… Крохоборство в прошивке… — Люба неловко улыбнулась. — Вот деньги и копятся… А тебе в радость… — она окончательно смутилась. — Типа, такая женская солидарность и всё такое.

Лариса Витальевна с умилением смотрела на дочь: «Совсем взрослая, моя девочка… И всё такая же наивная…»

— Хорошо, что ты откладываешь с зарплаты, копишь… Не транжиришь… Как некоторые, — Лариса Витальевна тщетно попыталась скрыть яд в голосе. — Мало ли, как жизнь-то повернётся… — она печально вздохнула. — Ты молодец! Но даже не предлагай.

— Да почему, мам?! При чём тут зарплата вообще?! Я реально заработала до… Много я заработала, короче. На стопятьсот таких операций хватит. Просто не говорила раньше.

— Да? Почему? Почему не говорила?

— К слову не пришлось.

Лариса Витальевна растерялась.

— Подожди… В смысле, откуда денжищи-то? Как ты их заработала? Надеюсь, это не…? — она невольно вспомнила, как её дочь ловко провернула инфоатаку в сети с многострадальным сквериком. Всё увиденное и услышанное о хакерах, бесчинствующих на просторах интернета, (»… до поры, до времени, а потом… Тюрьма! Ловят же их, рано или поздно!»), лавиной хлынуло из глубин её памяти. «А, ведь, это я её толкнула туда, в эту профессию, своими руками и толкнула… Кто ж знал?!», с ужасом думала Лариса Витальевна. — Чем заработала? — еле слышно пролепетала она.

— Заработала на фрилансе, — равнодушно ответили Люба, словно не замечая смятение матери. — На заказах сайтов, на рекламе. Я ж говорила. А потом, вот, арт-директором тоже.

Лариса Витальевна тихонько выдохнула. От облегчения она чуть не сползла со стула и ухватилась обеими руками за сиденье, словно пытаясь устроиться поудобнее.

— На фрилансе? — с надеждой повторила она тоненьким голосом.

— Ага. Представляю, что ты себе навоображала, — Люба ехидно глянула на мать. — Но всё очень скучно, без драмы. И продолжаю зарабатывать, помимо зарплаты. Параллельно.

— Да я ничего не…— заблеяла Лариса Витальевна и тут же всполошилась. — Ох, ты бы поосторожнее с этим «параллельно». Как бы ни уволили!

— Не уволят, — самодовольно ухмыльнулась Люба.

Не вдаваясь в детали (и уж конечно не упоминая ice babies), она объяснила, что её, как совладельца фирмы IBE, где она теперь подвизается арт-директором, уволить будет несколько проблематично.

— А чем эта ваша фирма занимается? — осторожно спросила Лариса Витальевна, поднаторевшая в самых нелепых фантазиях, щедро подпитываемых телевидением. Так просто сдать позиции внезапно нагрянувший ужас не мог.

— Да в основном мерчем всяким, — ответила Люба и, заметив, что мать не поняла, перечислила скучным голосом. — Сувенирка, канцелярка, футболки, шоколадки и т. д. Под раскрученным брендом. Бренд — наш, — она улыбнулась чему-то своему.

— Так вы сами всё это производите? У вас свои заводы, что ли? — опешила Лариса Витальевна.

— Да нет, конечно, — снисходительно улыбнулась Люба. — Мы размещаем заказ у производителя… У кого надо в каждом конкретном случае — у того и размещаем, а потом отдел продаж всё реализует. Логистика и всё такое. Обычная схема, мам. Тут важно не производство, оно может быть где угодно, хоть в Китае, а бренд.

— Ага… — задумчиво кивнула Лариса Витальевна. — Логично… А этот твой Быдловайский?.. — всё так же осторожно спросила она.

— Он не мой, — холодно ответила Люба.

— Зря, — убеждённо сказала Лариса Витальевна. — Приятный мужчина, — она мечтательно вздохнула. — Ну, не важно… Он к этому имеет отношение?

— Он — один из совладельцев. Партнёр.

Лариса Витальевна вопросительно подняла брови, многозначительно глядя на дочь.

— Компаньон и отличный деловой партнёр. Деловой, — подчеркнула Люба, тоном давая понять, что никаких инсинуаций не потерпит. — Надёжный. Отличный коллега, — сказала она, строго глядя на мать.

Лариса Витальевна примирительно кивнула.

— Да-а-а… О-бал-деть… — пробормотала она, стараясь свыкнуться со столь неожиданными новостями. Она, конечно, подозревала, что её дочь полна сюрпризов, но не настолько же.

— Так, значит, ты — совладелец… в смысле, совладелица… Этой твоей фирмы… IBE, да? Яс-с-сно… А я-то, дура, так жалела, что ты ушла из корпорации… — Она саркастически хмыкнула.

— Мам, я теперь — сама корпорация, — неуклюже пошутила Люба, уже сожалея, что вылезла со своей откровенностью.

— И отцовская выставка — это…?

— Ага, — кивнула Люба.

— Яс-с-сно… — Лариса Витальевна недобро сощурилась. — Ну конечно…

Осознание безоговорочной успешности жизненной модели, столь не похожей на то, что Лариса Витальевна привыкла считать единственно возможным и правильным для женщины, окончательно её деморализовало.

«Это всё его, Продая, влияние!» — ошарашено думала Лариса Витальевна. «Мечтал он о мальчике, видите ли! Вот и получили… А может, так оно и лучше… Не по-моему…». Ей вспомнились все вспышки раздражения её мужа, все его хамские выходки, а память с садистской дотошностью подсовывала ещё и ещё. «В любом случае, это её выбор, а не жизнь секонд-хенд по маминому шаблону… Её жизнь… Тем более, что не всем так повезло, как моей девочке!». Она приободрилась и с умильной гордостью посмотрела на дочь.

— Я всегда в тебя верила! — с апломбом заявила Лариса Витальевна.

* * *

После недолгих уговоров Любе, всё же, удалось всучить матери деньги на пресловутую косметическую операцию, пообещав, что и сама займётся своей внешностью. Лариса Витальевна, не особо веря обещаниям, записала дочь на приём. Поняв, что проще согласиться, Люба сходила и в клинику, и в фитнес-центр, который её мать посещала с завидной регулярностью.

Рекомендованные процедуры Любе не понравились (как не нравился и маникюр, хоть она теперь ходила на него раз в неделю — в её понимании офисный дресс-код требовал ухоженных рук). Зато понравились массаж и йога, столь горячо пропагандируемые Ларисой Витальевной.

Иной раз в фитнесс-центре, или в её офисном кабинете, или в гостях у родителей, а потом и во время очередной «акции» (теперь они стали не столь частыми), ей казалось, что она живёт в нескольких параллельных мирах сразу.

Только дома, с Айсой, такого чувства не возникало.

29

43.

К середине ноября, когда облетели последние листья, Продай, как и в прошлом году, впал в меланхолию. Ему снова снился яркий, полный солнца, лес со всеми своими запахами и звуками, казавшийся более реальным, чем бодрствование сумеречно-серым днём.

Однако, в этом году обошлось без депрессии.

Следуя вычитанным в интернете советам, Всеслав Леонидович везде включал полное освещение и поедал шоколад почти в промышленных объёмах, хоть и не особо его любил. И ещё он пристрастился к мороженому, которое активно рекламировала какая-то блогерша, как идеальный антидепрессант на все случаи жизни. Не вдаваясь в детали (она наукообразно объясняла почему, используя термины, звучавшие для Продая пугающе: серотонин, ингибиторы и всё в таком роде), он попробовал и понял — да, это и в самом деле работает.

Лариса Витальевна мягко журила его за такой «перебор по калориям», но в душе тихо радовалась детской безобидности этого «расслабона». Её совету начать практиковать медитацию (да и вообще заняться йогой) Продай ожидаемо не последовал.

Традиционно завершив ужин глыбой пломбира (от такого десерта Лариса Витальевна традиционно отказывалась с шуточным ужасом), он усаживался за компьютер — наступало время его сайта, который он создал, как некую постоянную виртуальную выставку своих работ, не зависевшую от галерей. «Ну не каждый же год выставляться-то», здраво рассудил Продай. «Морда треснет».

Ещё прошлой зимой, на волне самоуверенности после персональной выставки, он разместил кое-какие свои фотографии в фотобанке. И уже не удивлялся, что его работы покупают онлайн (а не только втихаря тырят без указания авторства).

Поддавшись уговорам дочери, он сделал целую фотосессию обитателей приюта «Кошкин Дом». Довод «у тебя животные здорово получаются!» стал решающим. Продай с притворным смущением отмахнулся, но, вспомнив об успехе своей серии с рыжим соседским котом, тут же согласился. Из кошачьего приюта он вернулся с уверенностью, что теперь он сможет снимать что угодно (приютские кошки оказались не самыми сговорчивыми моделями, рекомендованный Любой пакет кошачьих лакомств, впрочем, немало помог). И с белым котёнком.

— Смотри, на тебя похожа, — умильно сказал Всеслав Леонидович, показывая кошечку жене, в надежде, что «никаких животных у нас» — не приговор, и вообще, говорилось давно, а значит — неправда. — Такая же красавица, беленькая.

Расчёт оказался верным — Лариса Витальевна уже вовсю ворковала над трогательным зверёнышем, пока Продай деловито выгружал из сумки мисочки, пакеты с кормом, игрушечных мышей и прочее «кошачье барахло», купленное по дороге домой.

Кошечку назвали Беллой (слегка облагородив данное в приюте имя «Белочка»), но впоследствии так и называли её Белочкой.

Теперь, когда Продай сидел за компьютером, бесконечно улучшая свой сайт или продвигая его в соцсетях, Белочка мирно спала у него на коленях или глядела в монитор, сидя на плече.

Вопреки опасениям Ларисы Витальевны, кошка Продаю не наскучила, боле того — все заботы о животном он взял на себя: от покупки корма до уборки кошачьего лотка. А в его бумажнике появилось фото Белочки, заняв прежде пустовавшее окошко для фотографий.

Лариса Витальевна находила эту трогательную привязанность невероятно милой и удивлялась только одному: почему именно кошка? Что ж он кота-то не взял?

44.

В начале декабря Лариса Витальевна заявила Всеславу Леонидовичу, что тому необходим новый «приличный» костюм: мол, прежний лучший (имевший статус «на выход») Продай после выставки стал носить «и в пир, и в мир», презирая свои старые костюмы, купленные до повышения (и недостойные человека творческого). Короче, вид, мол, уже не то, чтоб не авантажный, но тем не менее.

— Да нормальный костюм, — вяло огрызнулся Всеслав Леонидович, не уловивший смысл этого «тем не менее». — Отдать в чистку — и снова как огурчик. Что с ним не так?

— Морально устарел, — отрезала Лариса Витальевна. — Да и выглядит как-то немного… — она сознательно удержалась от «дёшево», зная, как взбеленится её супруг.

Не то, чтоб классовое чутьё заставляло его столь остро реагировать на расхожее выражение, но долгие годы прозябания на мизерном окладе (ниже, чем у жены), унизительная экономия на всём, совокупно с финансовыми потерями доверчивой юности, сделали Продая особо чувствительным к этой теме.

— Куда мне рядиться-то? — капризно буркнул Продай. — Для работы сойдёт. Что я, на дипломатический приём, что ли, собрался?

Лариса Витальевна, через свои связи уже забронировавшая места на «Сказочную Новогоднюю Ночь» в престижном закрытом клубе, объяснила куда.

— Тебе понравится, — горячо заверила она.

Продай сразу скис. Он бы с удовольствием остался дома и, после вкусного домашнего ужина (с салатом оливье и селёдкой под шубой), ритуально выпив шампанского под бой курантов после обращения президента, засел бы за свой сайт. Однако, зная, как его жена любит светские мероприятия, попытался убедить себя, что ему и вправду понравится. И почти убедил.

Если бы не перспектива тащиться за костюмом в какой-то очередной пафосный бутик, где Лариса Витальевна заранее, как обычно, присмотрела нужное… пыхтеть в душной тесной примерочной, стараясь не встречаться взглядом с неприятным стариком, которого он последнее время видел в зеркале… балансировать на одной ноге, запутавшись в штанине (панически отгоняя мысль «как бы не грохнуться, а то вывалюсь наружу весь такой расписной в труселях»)… и как апофеоз — мучительный момент расставания с деньгами на кассе. До определённых сумм Продай платил спокойно (а после повышения — так и вовсе походя), но тут, как он чувствовал по настрою его амбициозной супруги, сумма будет внушительной.

— Может, ты сама выберешь? Ты же знаешь мой размер… И ты знаешь что надо… Я-то в этом — как свинья в цитрусах… — робко предложил Продай.

Лесть не сработала.

— Нет, — жёстко сказала Лариса Витальевна. — Надо мерить. Это же не рубашки или бельё. Я уже присмотрела парочку, тебе только сходить на примерку. Не так уж и трудно, правда? — она не удержалась от ехидства. — Вот в ближайшую пятницу и сходим. Съёмок у тебя сейчас нет — зима, так что время найдётся.

Неизбежность ненавистного шопинга предстала со всей очевидностью.

«Лучше бы в парке пошли погуляли после работы…», уныло подумал Продай. «Когда-то же гуляли вместе… просто так, не по магазинам… пока быт не заел… жиза…»

— А знаешь, я бы мог на эту твою шикарную вечерину надеть парадку, она-то в порядке, — в приступе внезапного озарения предложил он. — Форма — она не устаревает ни морально, ни аморально и… — он попытался неловко пошутить, но осёкся, глянув на жену.

— Это не маскарад, — сухо сказала Лариса Витальевна.

Продай хотел, было, обидеться, но решил: «а, впрочем…» и не стал. «А вот и вправду, был бы маскарад, так в форме бы и пошёл» — признался себе Всеслав Леонидович. «Ну, маску бы какую-нибудь надел бы ещё, что ли… Волчью». Он ехидно ухмыльнулся.

— Ладно, — сдался Продай. — В пятницу. Если аврала на работе не будет…

— Не будет, — с нажимом сказала Лариса Витальевна.

Продай, деморализованный непривычной суровостью жены, обречённо вздохнул.

— Ладно, — буркнул он, погладив запрыгнувшую на колени кошку.

«Только ты меня понимаешь, милая», — грустно подумал он. «Как же я устал от этой бессмысленной домашней тирании, Белочка…»

45.

О своём новогоднем наряде Лариса Витальевна побеспокоилась заранее, купив всё ещё на прошлой неделе, когда они с Любой ходили по магазинам.

Осознав, что теперь, после всех косметических ухищрений, она выглядит практически ровесницей дочери, Лариса Витальевна возненавидела всю свою одежду, вдруг показавшуюся ей беспросветно старушечьей. Пресловутая «нестареющая классика» с элегантностью «вне времени» в её глазах необратимо устарела. Требовалось революционное обновление. Поэтому она была искренне рада (хоть и удивлена), когда дочь предложила ей пройтись по магазинам.

У Любы был свои интерес к совместному шопингу: нужно было заменить кое-что в «комплектах Любарби» для офиса, а за компанию с матерью, решила она, отважиться на покупку будет проще. Она заметила, что ей приятно и легко покупать другим. Когда же она пыталась купить себе что-то дорогое (и даже не очень дорогое, говоря начистоту), то начинала выискивать со скидкой, придираться к мелочам (будто в погоне за неким мифическим идеалом), сомневаться — а так ли нужна ей именно эта вещь, не дублирует ли уже имеющееся… И в результате понимала, что не очень-то она ей и нужна, оная вещь, можно было и время не тратить.

Поход по магазинам с матерью избавил бы её от всех этих тяжеловесных раздумий, а заодно и решил бы вопрос с давно назревшими покупками, в идеале — на длительный срок.

Лариса Витальевна ради такого случая взяла отгул. Они встретились в кафе и, подкрепившись чашкой зелёного чая (Лариса Витальевна) и кофе (Люба), обсудили маршрут.

«На абордаж!» — хихикнула Лариса Витальевна, заходя в торговый центр.

Ненадолго задержавшись в косметическом магазине на первом этаже (Люба поторапливала: мол, надо придерживаться графика), поднялись на этаж с бутиками.

Лариса Витальевна попыталась, было, заманить дочь в меховой магазин, мимо которого Люба прошла с брезгливым осуждением.

— Нет, сюда мы точно не пойдём, мам!

— Но почему?!

В ответ на любино заявление: «мех — это убийство», Лариса Витальевна пожала плечами: зато тепло, престижно и вообще — шик… «Разве теперь такое не носят?» — недоверчиво улыбнулась она.

— Ага, носят, — мрачно кивнула Люба. — Старушечий шик.

Лариса Витальевна споткнулась и чуть не выронила сумочку.

— Нестареющая классика живодёрства. С пещерных времён, — ехидно продолжала Люба. — Троглодит-стайл.

Лариса Витальевна затравленно глянула на дочь, неуютно поёжившись в своей больше уже нелюбимой (ненавистной!) норковой шубке.

— Пора бы, наконец-то, выйти из пещер, хватит кутаться в шкуры убитых животных. Мир изменился, мам, — уже мягче сказала Люба. — Оставим мех животным, им он действительно идёт.

— А что, есть альтернатива? В нашем климате? У нас не европы, знаешь ли… Холодно у нас… — привычно заныла Лариса Витальевна, задумчиво рассматривая любину стёганную куртку.

— В космосе ещё холоднее, но космонавты не в тулупах в открытый космос выходят, — привычно парировала Люба, всегда прибегавшая к этому аргументу в интернетовских спорах с любителями мехов.

— И что вместо шубы? Пуховик? — она представила себя в чём-то ярком, эффектном, априори модном… — Пуховик, значит, — с возрастающим энтузиазмом начала она. — Точно! Хватит с меня этого старушечьего шика!

В одном из бутиков, примеряя объёмный ярко-голубой пуховичок, очаровательно-кокетливый в своей непрактичности, она весело щебетала:

— Супер! Цвет потрясающий… Смотри как стройнит! И никакого «пещерного убийства»… или как ты там говорила?

То, что утки не сами, на добровольных началах, отдали свой пух, Люба не стала уточнять, решив: ну, хоть не мех — уже прогресс! Что-то ей подсказывало, что к синтетическим высокотехнологичным наполнителям её мать, в силу возрастного консерватизма, вряд ли готова.

— А то, что коротенький такой… — забеспокоилась Лариса Витальевна, — не замёрзну? Как думаешь? — Она не могла перестать любоваться своим отражением, столь не похожим на то, к чему привыкла.

— Да ладно, мам! Ты же не весь день на улице, не торгуешь же с лотка! Не успеешь замёрзнуть. А для критичных холодов можно что-то длинное, с капюшоном, в стиле «привет из Арктики!».

— Точно! Потом куплю, если что… Зимы теперь, кстати, тёплые. Красота! — радостно заметила Лариса Витальевна.

— Ага, — мрачно кивнула Люба, воздержавшись от муссирования темы о глобальном потеплении, дабы не портить матери настроение.

«Надеюсь, будет тепло…» — думала Лариса Витальевна, помахивая большим фирменным пакетом с пуховичком. «А если не будет… то всё равно!». Она с восторгом вспомнила, как эффектно (а главное — молодо!) смотрелась в примерочной.

Забытое ощущение счастливой беззаботности было настолько сильным, что на мгновение ей показалось, будто идущая рядом Люба — не взрослая её дочь, а подружка, с которой они, юные студентки, ходят по магазинам, сбежав с последней пары лекций. Она тихонько засмеялась и торжественно объявила:

— А теперь за кроссовками! Хватит ковылять на каблуках!

46.

В означенную пятницу Лариса Витальевна освободилась пораньше, чтобы успеть заскочить в салон на маникюр и к визажистке, которую в прошлый визит так нахваливала её маникюрша. Новый имидж требовал нового лица. Лариса Витальевна пока не очень понимала каким оно будет, это новое лицо, но точно не таким, как прежде.

— Мне бы хотелось что-то естественное… э-э-э… как бэ-э-э… юное… — попыталась объяснить Лариса Витальевна и, глянув на живописные визажисткины брови, мощным акцентом затмившие всё остальное, строго добавила, — что-то европейское, скандинавское, что ли… нюдовое, без графической прорисовки, повседневное для зимы…, но с шармом… ну, вы поняли.

Бровастая визажистка расстаралась вовсю. В результате на потрясённую Ларису Витальевну из зеркала смотрело лицо с её юношеских фотографий, только более красивое.

С заботливо припрятанной на самое дно сумки схемой макияжа (с соответствующим списком косметических средств, обязательных к покупке), слегка опаздывая, она хотела позвонить мужу, но только тут заметила, что телефон полностью разрядился.

«Не страшно, вызову через дежурного — всё равно, ведь, дождётся». Ничто не могло испортить ей настроение. Не сегодня.

«А здесь ничего не меняется», подумала она, оглядевшись.

Унылая казёнщина небольшого грязноватого холла с обилием условно белого пластика, сероватого при неярком освещении «экономными лампами». Электроэнергию они, может, и экономили, но создавали смутное чувство тревоги, почти безысходности. Сиротливо пустующий стеклянный кабинетик, выгороженный у дальней стены, с набором из разношёрстных стола и пары некондиционных стульев, словно обманчиво безобидная ловушка, ждал своих посетителей. Напротив него, за стеклом отдельного помещеньица, словно в норке, сидел дежурный.

«Совсем мальчик», подумала Лариса Витальевна. «Из школьников их набирают, что ли?»

Неприступный на вид турникет, способный выдержать удар тараном, усиливал ощущение концентрированной бюрократической власти. Впрочем, невысокий турникет при желании можно было перепрыгнуть, если позволяла физическая подготовка.

Сияющая всеми светоотражающими частичками косметики на ухоженном, слегка порозовевшем от морозца лице, в поблёскивающей снежинками яркой, какой-то нездешней одежде, Лариса Витальевна показалась дежурному, уставшему, как собака к концу своей первой смены, зимней феей, или ещё каким сказочным существом.

Существо приблизилось и сказало что-то эльфийское мелодичным голосом, а он таращился на неё с приоткрытым ртом.

Зимняя фея вопросительно улыбнулась.

— Вы к кому? — опомнившись, спросил дежурный заученно строгим тоном.

— К Продаю, Всеславу Леонидычу. — «Без документа не пустят» — сообразила Лариса Витальевна. Да она и не хотела туда проходить, в темноватые безрадостные коридоры. — Я тут его подожду.

— Кто его спрашивает? — подозрительно уточнил дежурный, набирая короткий номер. — Фамилия?

— Продай. Моя фамилия — Продай, — улыбнулась Лариса Витальевна.

Дежурный быстро зыркнул на неё и почему-то покраснел.

— Всеслав Леонидович, к вам тут дочь. Ожидает внизу, — доложил он, стрельнув глазами в сторону Ларисы Витальевны, которая удивлённо хихикнула и тоже покраснела.

Всеслав Леонидович заработался и забыл о договорённости, день выдался суматошным, полностью вытеснив из памяти костюмную эпопею. Он уже собирался позвонить домой, предупредить, что опаздывает к ужину. Услышав, что его внизу ждёт дочь, он вдруг решил, что случилось что-то плохое, разволновался и бегом спустился в холл.

У окошка дежурного маячила эффектная блондинка в коротком голубом пуховичке и нелепых узких брючках, заправленных в высокие кроссовки абсурдно-футутристического вида, похожая то ли на персонажа манги, то ли ожившую конфету Чупа-Чупс. Любы нигде не было. Продай повернулся к дежурному, чтобы спросить: «а где дочь-то?», и вдруг понял, что эта яркая девица — его жена, шокирующе юная, словно призрак из прошлого.

— А где Люба? — спросил он, растерянно озираясь.

— Не знаю… на работе? Или уже дома, — пожала плечами Лариса Витальевна. — Я одна, как видишь. Мы же договаривались, ты же не забыл?

Продай затравленно кивнул.

— Вероятно, дежурный решил, что я — твоя дочь, — медовым голоском сказала Лариса Витальевна, триумфально ухмыльнувшись. — Фамилии же одинаковые…

— Это моя жена, — скрипнул Продай, злобно зыркнув на пунцового дежурного.

— Извинити-и-и… — проблеял тот. — То есть, виноват! Ошибся.

— Ничего страшного, — мило заверила его Лариса Витальевна. — Ну что, иди за курткой, — сказала она Продаю. — Я тебя тут подожду.

Когда Всеслав Леонидович (скорее, чем она ожидала) спустился уже в куртке, суетливо застёгиваясь на ходу, Лариса Витальевна удивилась тому, как плохо он выглядит при этом освещении, с таким же серым и усталым лицом, как у чахлого мальчика-дежурного, с такой же сутулостью в одеревенелой шее. Как будто бы их обоих сделали на некоей секретной фабрике, производящей человекоподобных роботов для нужд органов охраны правопорядка, как заменяемый инвентарь бюджетного уровня. Только сейчас со всей беспощадной отчётливостью она поняла, насколько он постарел.

— Устал я что-то, — виновато признался Продай, выходя на улицу. — Магнитная буря сегодня, что ли… И колено опять болит, как простреленное…

— А знаешь, Славик, — Лариса Витальевна ласково взяла его под руку, — давай лучше домой, а? Я картошки нажарю, с луком… как ты любишь… и в морозилке брикет пломбира… большой брикет… — она коварно прищурилась, широко улыбаясь. — Ну его, этот шопинг, к чертям. В другой день сходим.

— Ну-у-у… — оживился Продай. — Звучит заманчиво! А как же твоя диета? — спросил он с ироничным возмущением.

— И диету к чертям, — беспечно отмахнулась Лариса Витальевна. — Не сегодня.

30

47.

Новый Год Всеслав Леонидович и Лариса Витальевна встречали в престижном клубе, а Люба — дома, как всегда. И от корпоратива она снова отбоярилась, да и вообще последние дни уходящего года провела в мастерской.

В новогоднюю ночь они с Айсой традиционно любовались ёлкой, мерцающей огоньками, встроенными в кончики серебристых веток, а когда под окнами стали запускать петарды, привычно перебрались — Айса под ванну, а Люба — на подоконник смотреть на фейерверк.

В отличие от Ларисы Витальевны, Люба не считала тихие домашние праздники наказанием свыше, она любила их. Когда она смотрела в окно, ей не казалось, как её матери, что все люди там, на улице, идут в гости, где их уже заждались, где им будут рады. Для Любы это были просто люди на улице, да и всё. Присоединяться к ним ей и в голову не могло прийти. И, если бы кто-то сейчас постучал в её дверь, она бы не открыла, притворившись, что её нет. Впрочем, смотреть на людей, запускающих фейерверк под окнами, ей нравилось.

Появившись после новогодних праздников в офисе и послушав Лизины сплетни о корпоративе, усердно пересказываемые сладеньким голоском доброжелателя, Люба лишний раз убедилась, что решение дистанцироваться от народных гуляний в коллективе было правильным.

48.

В конце зимы начали готовить в производство запуск нового продукта — печенья «Укуси вампира!» в мейнстриме моды на всё вампирское. Быдловайский утверждал, что это была Любина идея (она такого не помнила, но согласилась — да, могла ляпнуть нечто подобное в шутку).

Приметный логотип на глазастой яркой упаковке, конечно, присутствовал, а указание (крупно, на лицевой стороне) «по эскизу ice babies» подчёркивало уникальность продукта (что позволило простенькому дешёвому сахарному печенью в виде пухленького улыбающегося вампирчика в смешном коротком плащике, похожего силуэтом на эмблему ВВС — Люба представила его таким — лихо перепрыгнуть из низкого ценового сегмента в уверенный средний).

Продавать планировалось с начала осени, приурочив к Хэллоуину, который, вроде, не отмечался, да и праздника такого, вроде, не существовало. Но всё равно Хэллоуин как-то отмечали на бытовом уровне, и даже широко отмечали, судя по обилию товаров с соответствующей символикой.

При обсуждении визуального решения Быдловайский осторожно намекнул, что подсознательный отсыл к гномам весьма желателен. При этом, вампир должен был казаться милым, аппетитным даже, чтобы, мол, его сразу же захотелось бы куснуть. Хорошенький, мол, не такой монструозный, как принято думать. Но узнаваемый.

— Я ни в коем случае не тороплю с эскизами, — заверил Любу Быдловайский. — Но время поджимает.

— До осени же далеко, — удивилась она.

— Это только кажется, — убеждённо заявил Быдловайский. — Время — это иллюзия, только график работ реален.

49.

Всю зиму Продай периодически чувствовал себя слишком усталым и стал подумывать о пенсии по выслуге лет. Как-то он заговорил об этом с Ларисой Витальевной, но понимания с её стороны не встретил:

— И что ты будешь делать на пенсии? Дома сидеть? Встречать старость?

— Так это только в сильные холода, зимой, — отмахнулся Продай.

— Ну да, — раздражённо фыркнула Лариса Витальевна. — Сидел бы сиднем за компьютером, дурел бы от скуки… Снова по уши в политоте, как маньяк, — мужнин разговор о пенсии стал для неё крайне неприятной неожиданностью, бестактным напоминанием о возрасте. О её возрасте! — Зимы у нас длинные. И холодные. Не во флоридах живём! Месяцами же из дома выходить не будешь! На стены же полезешь от безделья! Благо есть где, — она ехидно кивнула в сторону его кабинета, бывшей Любиной детской, где шведская стенка так и осталась не демонтированной по причине особой надёжности установки («Проще, нахрен, взорвать!» в сердцах сказал тогда, при ремонте, Всеслав Леонидович. Гимнастическая стенка осталась).

— Я буду в парке гулять! — огрызнулся Продай. «Чёрт меня дёрнул пасть раззявить» подумал он.

— Свежо преданьице! — едко ввернула Лариса Витальевна. — Скажи ещё, что начнёшь на фитнес ходить, — она злобно сверкнула глазами.

— А, вот, может, и ходил бы! — запальчиво начал Продай, но понял, что — нет, только под дулом пистолета. — Я, вот, зимой лучше б на даче жил! Дом-то основательный. Дрова бы заготовил… Продуктов завёз бы… — он мечтательно вздохнул. — Зверьё бы прикормил… Снимал бы их из дома, через окно… — он умильно улыбнулся.

Лариса Витальевна скептически хмыкнула, давая понять, что слушать этот бред она не намерена.

— И кто бы тебе готовил? Стирал? Кто бы тебе обеспечивал все удобства?! — вызверилась она. — Я лично хоронить себя в лесу не собираюсь! У меня, между прочим, своя работа есть! И карьера!

— Сам бы… это… обеспечил! — окрысился Продай, уязвлённый необоснованными (да что там — огульными!) попрёками. — Я человек не притязательный! Простой я! Мне много не надо! Лишь бы вай-фай был!

— Ну конечно! — издевательски хохотнула Лариса Витальевна. — Вай-фай же! Он тебя прокормит, обогреет, снег с дорог разгребёт, вылечит, если что… Вай-фай! О, да! Это ж самое главное для жизни!.. Тоже мне, нашёлся тут человек будущего!

Продай хотел, было, возразить, ввернуть что-то такое — с достоинством, снисходительно-унизительное, чтобы жена, обидевшись, убежала плакать в ванную, чтобы уже закрыть изматывающий его скандал. Но Лариса Витальевна не дала ему перехватить инициативу.

— А с чего это ты в леса-то решил ринуться? — подозрительно спросила она. — На работе опять проблемы?

— Нет! — рявкнул Продай. — Нормально у меня на работе! Не в этом дело! Наработался уже по самое горло! Хватит!

— А в чём? — тоном прокурора спросила Лариса Витальевна.

— Устал я! Ты не замечаешь, а я уже как развалина, — начал Продай. Вся та жалость к себе, которую он лелеял с ноября, стремилась вырваться фонтаном обвинений.

— С чего ты взял, что ты развалина?! — перебила его Лариса Витальевна. — И с чего это вдруг тебя потянуло на покой? На какой покой? Вечный?! Если тебе так нужен покой, то перестань беспокоиться! Так просто же! — Лариса Витальевна чувствовала, что её занесло немного не туда, но уже не могла остановиться. — Что ты себя накручиваешь? Тоже мне, как развалина он… Займись собой наконец-то! Вон, хоть фитнес тот же, или йога… Давно, ведь, советую. Через пару месяцев себя не узнаешь! Соберись уже!

Она замолкла, но тут же, не дав Продаю вставить ни слова, взвилась:

— Развалина?! Нытик хренов! Мы с тобой, между прочим, ровесники! Ну, почти ровесники… А посмотри на меня! Что, я по-твоему, тоже … разззвалина?! — злобно прошипела Лариса Витальевна.

Продай оторопело таращился на жену — такой бури эмоций он не предвидел.

— Ну, ты — это ты… Я-то — другое дело… — промямлил он, стараясь не смотреть ей в глаза, только куда-то в середину гладкого юного лица, разрумянившегося от гнева.

«Да она моложе Любы уже,» затравленно подумал Продай. «Вон, гибкая какая, как тигр… Может, и вправду от йоги этой сраной…»

— Конечно, любой человек может устать, — продолжала Лариса Витальевна уже с меньшим пылом (многолетняя привычка гасить конфликт никуда не делась). — Но эта твоя пресловутая усталость… Может, это вообще самовнушение, не думал? Начитаешься всякого, а потом… И избыточный вес, конечно — вон ты уже как округлился за зиму.

— Зажировал, — саркастически огрызнулся Продай.

— Пока нет, — сухо отрезала Лариса Витальевна. — Но вот-вот. Начни хоть как-то себя ограничивать, двигайся уже, соблюдай режим дня — эти твои ночные бдения в интернете тоже здоровья не добавляют… Или у тебя со здоровьем проблемы? — встревожилась Лариса Витальевна, привыкшая к тому, что, несмотря на нытьё, когда ему выгодно, её муж никогда и не болел по-настоящему.

— Нормально, вроде, — буркнул Продай, вспомнив последнюю медкомиссию.

— Точно нормально? — ещё более подозрительно спросила Лариса Витальевна.

— Нормально! — злобно гавкнул Продай. — Просто достало меня всё! Работа! Город! Люди эти долбанные! Вечно от меня всем что-то надо! Всё меня достало! Я просто хотел пожить на даче! В лесу хотел пожить! Пожить! Хотя бы остаток жизни пожить для себя!

— Ой да ладно! — разъярилась Лариса Витальевна. — А так ты для кого жил-то? Для меня? Для Любы? Для торжества закона? — от ядовитой насмешки Лариса Витальевна попыталась злобно скривиться, но лицо сохранило заданную кукольную неподвижность, словно было слегка приветливым.

То, что во время всего этого неожиданного скандала, полного драматических заявлений, её лицо оставалось почти ангельски безмятежным, напугало Всеслава Леонидовича даже больше, чем неприкрытая, какая-то хищная агрессивность, не свойственная его жене.

— Ладно, — устало сказал Продай. — Нет — так нет… Просто озвучил мысль, — он хотел поскорее закончить этот нелепый, какой-то будто чужой разговор, пока не услышал чего-то по-настоящему обидного, что нельзя будет проигнорировать, списав на бабью блажь.

Поджав губы, он деревянно прошествовал в свой кабинет, по пути подхватив Белочку, выглянувшую из коридора узнать — закончили они собачиться или нет. Ловко подняв кошку с пола, он бережно нёс её на груди, придерживая рукой за спинку, словно приклад церемониального ружья, отгородившись аурой надменного молчания. И даже не хлопнул дверью, надо отдать ему должное.

На следующий день Лариса Витальевна накупила ему витаминов, которые демонстративно выставила на кухонный стол, прикрепив к стене над ними график приёма.

Ещё несколько дней они общались натянуто, с подчёркнутой вежливостью, как едва знакомые люди. Потом жизнь постепенно вошла в привычную колею.

На том всё и закончилось.

50.

И пока Продай молча лелеял мечту о грядущей пенсии, а Лариса Витальевна обживалась в уютном пузырьке своей второй (увы, не вечной!) молодости, у Любы случился кризис идей.

Темы для новых «акций» приходилось вымучивать. Не то, чтоб она всегда фонтанировала идеями, каждая «акция» была, как вспышка (чаще всего — вспышка негодования от попранной справедливости, разгула воинствующей глупости или оскорблённого чувства прекрасного). Однако, теперь…

Нет, мир не стал совершеннее, но наивная вера в торжество здравого смысла (который она считала основным признаком цивилизованности) сменилась пониманием, что всем правит маркетинг. А это на «акции» не вдохновляло, низводя любую идею до пошлого кривляния. Впрочем, всегда можно было опереться на экологическую тему, но получалось пресно и тоже как-то неискренне. Как не вдохновлял её и социум, казавшийся ей теперь ещё большим обезьянником, только с маркетингом.

Всё лето она пыталась выморщить что-нибудь яркое, хлёсткое, как прежде, но додумалась только до очередной вариации гномов. Теперь на тему шоу-бизнеса, в ответ на доклад начальника отдела маркетинга о потребительских предпочтениях. Привычные гномы, ставшие своеобразной «визитной карточкой» ice babies, обрели лица самых популярных (согласно исследованиям умонастроений масс) медиа-персон, украсив собой сквер, в котором в дни официальных праздников устраивались бесплатные концерты в рамках народных гуляний. Соответственно, «акция» так и называлась — «Летний концерт по заявкам».

Да, идея не нова, да — самоповтор. Да и «акцией» это можно было назвать с большой натяжкой — продвижение тех же гномов, голимый маркетинг. Но хоть что-то.

Маленькая рекламная акция в поддержку кошачьего приюта была не в счёт — там Люба выступала не под псевдонимом, а как Л. В. Продай, представитель щедрого спонсора, пиарящегося на благотворительности. Тем более, что всё было обставлено предельно благопристойно, без малейшего намёка на эпатаж. Денег для приюта «Кошкин Дом» собрали прилично. Почему-то эта возня с рекламными щитами и благотворительной выставкой работ ice babies (под эгидой IBE, чьим представителем Люба и выступала), принесли ей большее удовлетворение, чем любая из «акций».

С картинами было проще. Там можно было наштамповать серию абстракций (главное — не ошибиться с колористикой), объединив их в цикл под претенциозным названием типа «все оттенки страха» (изначально было «эмоционального коллапса», но заменили на «страх» по совету Быдловайского, как на более близкое и понятное потребителю, да и запомнить проще).

Только к концу октября проклюнулась одна идейка.

51.

Городской пруд, на чьих берегах любили гулять горожане, и который в прежние времена худо-бедно чистили, при новом мэре окончательно пришёл в упадок. Если раньше там водилась рыба (утешительный приз для многих поколений городских рыболовов), то теперь там можно было поймать разве что пакет из-под чипсов.

Этим летом мэрия, вроде, в очередной раз замахнулась на очистку пруда, но после бравурных репортажей в местных СМИ, всё как-то заглохло. После всех этих радужных обещаний, вселяющих уверенность, что проблема практически решена — ведь, деньги-то выделены немалые (суммы, правда, всегда озвучивались разные), пруд, казалось, должен был очиститься (возможно, сам собой, впечатлившись беспрецедентным бюджетом очистных мероприятий). Но нет.Пластиковые бутылки всё так же дрейфовали линялыми стайками, а на берегах (особенно под мостом) лежали остовы погибших магазинных тележек и прочий мусор. Зато почти в центре пруда появились три трубы небольшого диаметра, надменно высившиеся над грязными водами, привнося в городской пейзаж ощущение некоего постапокалипсиса — не то случившегося, не то грядущего.

В местных соцсетях вяло обсуждали предназначение труб, подсознательно смирившись со столь сомнительным результатом давнишних обещаний. Любу эти трубы бесили.

Разливанное море луж после каждого дождя (забитая ливневая канализация, как правило, стыдливо умалчивалась, виновником потопа всегда выступал «разгул стихии», к чему следовало относиться с должным фатализмом), утопающие в мусоре дворы (под бурные дебаты в СМИ о том, кто конкретно должен отвечать рублём за вывоз бытовых отходов) и окончательно запаршивевший пруд продиктовали тему новой «акции».

По задумке рядком торчащие трубы должны были стать трубами тонущего корабля с крупной надписью «Чистый Город» (это, собственно, и было названием «акции»). Квадратики светоотражающей плёнки по бортам корабля в ритме ночных светящихся окон должны были разъяснить даже самому непонятливому зрителю аллегорию «корабль — город». Причём, из воды должен был торчать только нос корабля, корма же будто бы успела затонуть в мутной водице (где и рыбы-то больше не наловишь). Жестяные боковины, обклеенные яркой виниловой плёнкой, прикрепить к трубам было теоретически несложно.

Подготовка, как обычно, была проделана заранее в мастерской. Найдена была и лодка для транспортировки. Всё, нужное для «Чистого Города», Люба с беличьим усердием спрятала на берегу, под мостом, укрыв рваными большими коробками и слегка подзавалив здешним мусором. Осталось дождаться подходящей ночи для монтажа.

Избежать участия в «акции» на водах Быдловайскому помог грипп, сваливший его накануне. Так что Любе пришлось рассчитывать только на свои силы.

Трубы торчали там, где было небольшое возвышение дна, скрытая отмель, о которой Люба знала со слов отца.

52.

Всеслав Леонидович любил вспоминать в приступе благодушной ностальгии, как в студенческие годы, как-то после летней сессии, принимал участие в эпатажной вечеринке студентов архитектурного.

Тогда на эту отмель (всегда скрытую водой) были на лодке привезены стол со скатертью, самоваром и посудой, старинные стулья с гнутыми спинками, керосиновая лампа и участники перфоманса — два юноши и девушка (что удивительно, трезвые — это тогда потрясло Продая до глубины души). Юный Славик, спортивный студент юридического, выступал тягловой силой на вёслах. Когда он уплыл, сидящие за столом зажгли лампу и, раскочегарив самовар, принялись пить чай.

Это мирное чаепитие посреди пруда показалось Продаю, успевшему спрятать лодку и резвой трусцой прибежать на набережную, неким сказочным фантомом из параллельного мира или призраком из прошлого: и само чаепитие, и неторопливые плавные жесты юношей, и девушкина шаль с кистями, которую она с изящной небрежностью набросила на плечи. Сидящие за столом о чём-то неслышно беседовали, и Продай пожалел, что они не согласились на предложенный им патефон (а, ведь, был же и он — с раструбом, с пластинками, работающий! Эх, да чего там только не было, в том старом нарядном домике на набережной Рабочей Молодёжи… Теперь уж давно снесённом, вместе с яблоневым садом и другими купеческими домишками по соседству).

«Музыку зря не одобрили», сокрушался Всеслав Леонидович даже спустя столько лет. Впрочем, тишина делала странную сцену не то, чтоб зловещей… Ну пьют люди чай, ну посреди пруда — мало ли, где могут, там и пьют, не гроб же там или зомби какие… Но становилось как-то не по себе, до мурашек, прям, хоть и здорово смотрелось — признавал он.

Стоя на набережной, он вдруг почувствовал себя бесконечно несчастным от того, что не с ними. Да и не мог он быть с ними, потому что они, хоть и знакомые его (одного из пареньков, того, что в дедушкином френче был, Пашку, вообще с детства знал), но в тот момент они были будто и не люди, а призраки…

Тут Продай обычно сбивался и, смущённо улыбаясь, уточнял: поэтично было, художественно, вот прям, как кино, в общем. А ещё же полная луна была, и тихо так… короче, картина самая сказочная.

А потом из закрывающегося на ночь ресторана «Космос» стали выходить люди и, увидев, стол и всё такое на середине пруда, принялись орать и свистеть, Продаю уже не было грустно, а было неловко от того, что пошляки всей красоты момента не поняли.

Но участники чаепития игнорировали все эти вопли. Причём, не то чтоб вот так — типа, вы быдло там все на берегу, а словно были за толстым стеклом или ещё где. Будто кроме них вообще никого не было. Ну, оно и понятно — призраки же. Но нервы у них — ого! Надо признать… Даже не дёрнулись, словно и вправду в параллельном мире, в которое окно открылось.

Кое-кто из зрителей даже порывался, было, присоединиться к ним вплавь, но был удержан более трезвыми спутниками, да и Продай пресёк бы — затем там и стоял.

А потом разом и луна зашла за тучи, и городские фонари отключили, и эти, за столом, погасили лампу — и будто пропали, как и не было их. Только стол едва виднелся и стулья, а людей нет. «Вот тут-то я страху-то и натерпелся», с неловким смешком признавался Продай. «Умом-то понимал, что спрятались, но всё же…»

И те, из ресторана, кто ещё не ушёл, особо упёртые, тоже враз обломались и разошлись. Один даже заныл: мол, пить пора бросать, мол, как живём-то вообще, как скоты же… На философию пробило. Такие дела…

Любу всегда завораживала эта история. Она представляла себе призрачное чаепитие в ночной тишине, полной неуловимых движений теней, отблесков луны на воде… И, как контраст — беснующаяся толпа на берегу. Это стало одним из самых ярких впечатлений её детства.

Так что, зная об отмели (глубина где-то по колено), Люба была уверена, что точно не утонет. Главное — безопасно добраться туда на лодке, всё смонтировать по-быстрому и удачно свалить.

31

53.

В ту ночь дождя не обещали, однако, небо хмурилось ещё с вечера. К мосту Люба подъехала на велосипеде, оставила его на берегу под мостом, спрятав среди мусора.

Нагрузив лодку (в одиночку тащить её до воды было той ещё работёнкой), она быстро добралась до отмели с трубами. Осторожно проверила глубину веслом — и точно, отмель есть, вот она, и вправду по колено.

Монтировать можно было и из лодки, но с грунта удобнее. Натянув болотные сапоги повыше, Люба принялась за дело. Через час с небольшим тонущий корабль был готов. «Посмотрю я, как они будут это снимать» — коварно оскалилась Люба. Хомуты с болтами, которыми крепились жестяные борта к трубам, у неё вызывали некоторое недоверие, зато уж скотча-то она не пожалела.

Дождик зарядил, ещё когда она возилась с кораблём, а на обратном пути поднялся ветер, погнав всё увеличивающиеся волны. Грести становилось всё труднее. Когда она уже была под мостом, ей послышался какой-то звук — не то скрип, не то скрежет. Из-за ветра было непонятно откуда — с моста или оттуда, с середины пруда?

«Обрушилось всё нахрен, что ли?!» — в панике она замерла, прислушиваясь. Вот опять! Она, чуть не упустив левое весло, попыталась развернуть неповоротливую тяжёлую лодку, избегая бокового удара волны. Не получилось.

Снова заскрежетало. Она вскочила, неловко переступая неуклюжими сапогами, вглядываясь в дождь. Что-то там, вдалеке, было видно — вроде, всё в порядке. Или нет?

Порыв ветра ударил в грудь, плеснул волной в бок лодки, ставшей вдруг такой неустойчивой, вёрткой. Люба суетливо взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, лодка вывернулась из-под ног, ветер ударил с новой силой, и Люба повалилась спиной вперёд, беспомощно взбрыкнув ногами. Тяжёлые сапоги, смягчив удар борта, тут же потянули вниз.

От неожиданности и животного ужаса необратимости падения, оцепенев, словно в параличе, она камнем ушла под воду. Не в силах зажмуриться, вытаращенными глазами глядя на какой-то мусор, гонимый над ней волнами, она невесомо погружалась в темноту…

«Мне нельзя утонуть, меня Айса дома ждёт!» вспыхнуло у неё в голове. Гальванизированная этой мыслью, она судорожно засучила руками, мощными гребками вырываясь наверх, к зыбкому свету фонарей моста, в конвульсиях по-лягушачьи задёргала тяжёлыми ногами, и со всей силы ударилась пятками о дно. Резко встав, она жадно втянула воздух, задрав голову, уворачиваясь от волн.

Столь драматичное падение с последующей мучительной борьбой за жизнь случилось на глубине примерно с метр-полтора.

Внезапно обессилев от счастливого спасения, Люба захлебнулась хрипом и на дрожащих подгибающихся ногах ринулась к берегу. На четвереньках выбравшись на замусоренную твердь, она быстро отползла подальше, к самым устоям моста, упала и затихла. Из почти полностью сползших сапог потихоньку сочилась вода. Время словно остановилось…

И тут её затрясло от обжигающего холода — в воде было теплее. Громко клацая зубами, икая от дрожи, она стянула сапоги и, отшвырнув их, в носках заковыляла к велосипеду. Раскидав мусор, вцепилась в руль и, не оглядываясь на перевёрнутую лодку, потащилась к лестнице, тяжело опираясь на велосипед.

Ледяной дождь хлестал вовсю. Замёрзшая на ветру мокрая одеждасковывала движения. Люба уже не чувствовала окоченевших рук и ног, но продолжала упорно взбираться по ступеням, оскальзываясь раскисшими носками.

Она не поняла, как оказалась наверху, как взгромоздилась в седло, как, поначалу вихляя, поехала, всё увереннее нажимая на педали. Она мчалась по пустынным улицам, движимая инстинктом, в сторону дома, как зверь в безопасность своего логова. Возможно, она побила мировой рекорд скорости, а может и нет, но в любом случае согрелась, не заметив, как дождь сменился снегом.

У подъездной двери негнущимися пальцами выковыряла ключи из застёгнутого кармана обледеневшей куртки, ободрав кожу на пальцах металлическим зиппером. Прерывисто похрипывая от вернувшегося озноба, втащила велосипед на свой этаж. Шатаясь от дрожи, долго не могла попасть ключом в замочную скважину… И наконец-то ввалилась домой!

Быстро раздевшись, побросав всё в прихожей, она безуспешно попыталась согреться в горячей ванне и, смыв с себя грязь помойного пруда, залезла под одеяло. Дрожь всё не унималась. Любе казалось, что этот озноб, идущий откуда-то изнутри костей — неотъемлемая естественная часть её нового бытия. Зубы громко клацали, и она надеялась, что не откусит себе язык. Вибрируя от крупной дрожи, словно одержимая бесом, она почувствовала, как под одеяло нырнула Айса и, утробно урча, навалилась на неё горячим меховым телом. Постепенно Люба согрелась и, всё ещё подрагивая, заснула под громкое кошачье мурлыканье.

54.

Ей снилось, что она снова была ребёнком и под звуки какого-то телешоу за стеной карабкалась по бесконечно высокой шведской стенке в своей детской, а снизу неотвратимо поступала ледяная мутная вода.

Руки и ноги, почему-то дистрофично худые, синюшные при слишком ярком свете, ломило, а толстые скользкие перекладины обхватить негнущимися пальцами было всё труднее. И в какой-то момент, под глумливый тенорок комика из шоу, истошно визгнувшего что-то невнятное, она срывалась и падала спиной вперёд, как манекен, не в силах пошевелиться.

Ржаво-грязная вода смыкалась над ней, не заглушая, а лишь усиливая нарастающий гогот телевизора. И темнота…

А потом опять она оказывалась на шведской стенке, И всё повторялось снова и снова. Иногда с ней вместе тонула Айса, и от этого было ещё невыносимее. Но звуки за стеной и оцепенение оставались неизменными.

Проснулась она затемно. За окном не то смеркалось, не то светало. На груди сидела Айса и заунывно орала ей прямо в лицо. Всё болело, словно её несколько раз отжали, выкручивая, как мокрую тряпку. Подбадривая себя тихим скулежом, Люба сползла с кровати. Кутаясь в одеяло (расстаться с ним было немыслимо), на полусогнутых ногах добрела до кухни, наполнила кошачьи миски свежей водой и кормом, автоматически поставила на огонь чайник.

Вспомнив о брошенной лодке (затонула или нет?), проверила — дома ли велик (дома), выключила чайник и со словами «нахрен всё!» завалилась спать.

Проснулась она абсолютно отдохнувшей и, что удивительно, здоровой. Вот хоть бы насморк!

55.

Снег, которым ещё вчера были укрыты газоны, успел стаять. Или это ей приснилось — и снег, и ночная гонка в ледяной шторм, и перевернувшаяся лодка, и вода, смыкающаяся над ней, и мглистая невесомость?.. Нет, медузу полиэтиленового пакета, плывущую над ней, она помнила точно, как и размытые ореолы фонарей сквозь пелену мелких льдинок, больно бьющих в лицо. А как выбралась из воды, как попала домой?.. «Провал в биографии» она хмыкнула, вспомнив одну из шуток отца.

В прихожей неопрятной кучей валялась одежда, пованивающая болотом. Любу замутило от гнилостного запаха. И тут она вспомнила всё с беспощадной ясностью. Её передёрнуло так, что громко клацнули зубы. Она метнулась на кухню за мешками для мусора, чтобы скорее убрать это зловонное напоминание о давешней, какой-то по-киношному нелепой ночи, как будто ничего и не было.

Увязав вонючие, внутри омерзительно-осклизлые вещи в мешок, она деловито отрывала от рулона следующий и бездумно упаковывала узел снова и снова, спохватившись, лишь когда извела почти весь рулон. Она замерла, скрючившись над узлом, расставив руки с растопыренными пальцами. На мгновение ей показалось, что она всё ещё там, под водой, а это всё — не более, чем видение галлюцинирующего от кислородного голодания мозга.

«Что за драма!» одёрнула она себя. «Зарыдай ещё, дура! Или в обморок грохнись, тургеневская барышня хренова! Не утонула же… там вообще мелко было… даже нахлебаться не успела!». Брезгливо сморщившись, встала, отпнула узел. Воняло по-прежнему.

Оскалившись в бешеной улыбке (она где-то читала, что в момент стресса полезно улыбаться — мол, мимика влияет на ощущение происходящего), притащила тряпку и энергично вымыла пол в прихожей, щедро плеснув антибактериальной жидкости для кошачьих туалетов. Тряпка отправилась в новый мусорный мешок вместе с резиновым ковриком от двери.

Из кухни, с холодильника, со скептическим интересом за ней наблюдала Айса.

— Уборка! — бодро сказала ей Люба. От улыбки лицо уже ломило. — Сейчас выкину это — и всё будет окей!

Но ничего уже не будет окей, она это знала. Упаковать пережитой ужас и выкинуть из памяти не получится. И чувство раздвоенности — вроде, вот она, здесь и сейчас, и, вместе с тем, продолжает падать и тонуть, как в недавнем кошмаре…

— У нас всё окей! — свирепо рявкнула Люба, перестав скалиться.

Задушив остатки подступающей паники, спасовавшей под натиском здравого смысла, Люба подчёркнуто спокойно сняла и затолкала в стирку постельное бельё и продолжила уборку. Выскоблив всю квартиру до почти стерильной чистоты (даже фикус в углу был тщательно вымыт), залезла в душ.

«И вот зачем всё это было нужно? Зачем ты одна полезла в пруд? Ну, подождала бы, пока Быдловайский выздоровеет… Что изменилось бы за эту неделю? Ничего». Она думала отстранёно, почти равнодушно. Недавний ужас отступил.

Приятная усталость после генеральной уборки, привычный фруктовый запах шампуня, уютное бурчание работающей стиральной машины её окончательно успокоили. Послонявшись по сияющей чистотой квартире, вспомнила про телефон. «Хорошо, хоть, ума хватило оставить дома», она кисло улыбнулась. Пропущенных звонков было много, в основном от Быдловайского. Помедлив, положила телефон назад, на тумбу в прихожей, переключать из беззвучного режима передумала — не сегодня.

Только теперь поняв, что голодна, как волк, не стала ничего готовить, просто подъела всё, что было в холодильнике.

«Спать, что ли, завалиться?» Мысль показалась привлекательной. «Кошачье правило — пожрал и спать. Кошки умные, будем, как кошки… Кстати о жратве…»

— Фрессен1! — громко объявила она Айсе, насыпая корм. Это была единственная команда, которую кошка выполняла с неизменным энтузиазмом.

«А остальное всё — завтра», пообещала себе Люба, широко зевая.

— Морген, морген, нур нихт хойтэ, заген алле фаулен лёйтэ,2 — назидательно заметила она Айсе, подняв указательный палец.

— Мурм, — ответила кошка, чавкая кормом.

— Знаю, — согласилась Люба и напомнила себе: так, теперь одеяло.

Доставая в кладовке запасное одеяло (бабушкино ещё, обычно слишком тёплое для неё, но сейчас — в самый раз), наткнулась на нелепого паяца Алавейду, окончательно утратившего прежнюю щеголеватость после близкого знакомства с кошачьими когтями. «Я и забыла о нём», она встряхнула его — вроде, не пыльный. «Пристрою где-нибудь, Айса на нём хорошо спит… Урод-то какой,» удивилась она, разглядывая паяца. Она помнила его каким-то не таким, более уютным, что ли. «Помнится, мне эта кукла нравилась… Хотя… Он же не совсем кукла — не пупс же, не Барби… даже на человека не похож, на самом-то деле… Совсем не кукла — паяц. А куклы мне никогда не нравились, даже в детстве… А вообще, было оно у меня, это пресловутое детство?»

Она попыталась вспомнить что-то милое, пусть и не шаблонно-трогательное. Но на передний план вылезли муштра спортивных занятий, «акции» с гипсовыми монстрами, скука уроков и докучливые, невыносимо шумные дети.

«А, собственно, почему „дети“, а не „другие дети“?» Она поймала себя на том, что всегда думала о них так, не причисляя себя к ним, словно сама была не ребёнком. Впрочем, к взрослым она себя тоже не причисляла, даже теперь. Да, как и к людям, по большому-то счёту. Она — это она, потом они с Айсой, потом — все остальные. «Без видизма», — ехидно похвалила она себя.

И ещё ей вспомнились тайны… «Да уж, тайн у меня всегда хватало… Всю жизнь, ведь, как тайный агент на грани провала. Надо было в шпионы идти», она саркастично ухмыльнулась. «Агент один ноль, одиночка без лицензии».

Вспомнилось, как на уроках тайком (всё тайком…) читала книжки, а учительница отбирала их: мол, надо вместе со всем классом учиться читать по слогам, как нормальный ребёнок, а не умничать тут, как не пойми кто. «Занимательную минералогию», отобранную в первом классе, до сих пор жалко — так, ведь, и зажилила её училка, хоть и обещала потом отдать родителям.

С воспоминаниями детства не задалось.

«По сути, я всю жизнь — не пойми кто», — она неторопливо размышляла, поддавшись размеренному ритму привычных домашних дел. «Кто-то не совсем взрослый, пытающийся притвориться ребёнком. В отличие от моих родителей, к примеру. Они всю жизнь… ну, по крайней мере, мою жизнь, сколько их помню — дети, играющие во взрослых. Папа — капризный мальчик, сначала с пистолетом, теперь с фотиком… Мама — кукла Барби на розовой кухоньке, вечно юная красавица Барби… А ты сама-то, всё-таки, кто?» — спросила она себя. «Генератор дурацких идей — вот кто. И этот мусор из моей головы так удобно продавать, как оказалось… Хотя… Мне просто повезло, вот если совсем честно. Ну повезло же, что уж… Без Быдловайского ничего бы не вышло. Так и сидела бы девочкой на побегушках в сугубо мужском коллективе в очередной конторе, загнивая, как овощ, за кресло начала бы собачиться, за карьерку грызться… Всё, ведь, к тому и шло. А сейчас ты даже не отвечаешь на его звонки». Она виновато покосилась в строну телефона. «Тварь ты неблагодарная, вот кто. Что ж, вот и определились с философским вопросом „кто я?“. Можно налепить ярлычок. Себе на лоб», ухмыльнулась Люба. Она потянулась, было, позвонить, но решила — завтра, всё завтра.

________________________________

1 fressen — (нем.) есть, жрать, лопать, пожирать

2 Morgen, morgen, nur nicht heute, sagen alle faulen Leute — «Завтра, завтра, только не сегодня, говорят все ленивые». (нем) — немецкая пословица. Произносится в качестве ироничного комментария к действиям лентяя, откладывающего все дела «на завтра». В психологии — прокрастинация.

56.

Назавтра, прямо с утра, она позвонила Быдловайскому справиться о здоровье (он всё ещё страдал от гриппа, судя по надсадному кашлю и чиханью, за которые сипло извинялся с обречённостью умирающего). Тем не менее, он уже знал о новой «акции» из соцсетей и СМИ, даже под разными никами принял участие в обсуждении, хоть сам, вживую, пока корабля не видел, только на фото.

«А я, вообще-то, тоже ещё не видела… с той ночи…», удивлённо подумала Люба. «И, ведь, пофиг же…». От этой мысли ей стало не по себе и как-то даже неловко, что ли, особенно теперь, слушая, как Быдловайский слабым насморочным голосом хвалит её за удачный «перфоманс».

— Вот это уж точно утащить на халяву ни у кого не получится, только вместе с трубами, — довольно заметил он.

На его «как прошло?» буркнула дежурное «нормально». Обсуждать своё драматичное падение и прочие детали той ночи она не решилась, думая: он и так, вон, еле дышит от своего гриппа, своих проблем ему хватает. Обсудив текущие дела в офисе, они мило попрощались.

Как ни странно, пойти посмотреть на «объект» (как это называл Быдловайский) не хотелось.

«Но надо», — сказала себе Люба, понимая, что рано или поздно придётся — так что тянуть-то. «Заодно и за продуктами зайду, да и мусор сам себя не выкинет». Теперь мешок со зловонным содержимым воспринимался уже, как просто мусор.

Подгоняя себя необходимостью покупок по хозяйству (даже составила список, долго вспоминая — что же ещё?), она неторопливо собиралась, бесцельно открывая и закрывая шкафы, зачем-то рылась в кладовке (только потом поняла, что шапку-то она, очевидно, утопила в пруду), дважды перешнуровала кроссовки и, по традиции сказав Айсе «ну, я пошла», неохотно вышагнула за порог. Потоптавшись у двери, вернулась — забыла телефон.

Уже во дворе, окончательно поборов желание тут же вернуться домой, позвонила в офис, хоть и не было необходимости, и пока слушала последние Лизины офисные сплетни, кружила по детской площадке, у стоянки машин, меж двумя вазонами с пожухлыми цветами, постепенно приближаясь к воротам и снова отходя от них. Уходить от дома не хотелось. Договорив, убрала телефон и со словами «ну, вздрогнем» вышла из двора. Завернув на помойку, она решительно зашагала в сторону пруда.

Через какое-то время она расслабилась, пошла медленнее, уже без злобного тяжёлого топота. Прогулка показалась ей даже приятной.

57.

На набережной, откуда «объект» просматривался лучше всего, людей было мало — холодно, да и день рабочий. Она медленно прошлась по дорожке и уселась на скамейку почти напротив своего творения.

Она смотрела и не понимала — что она должна испытывать? Гордость? Или сентиментальное чувство? Вон, сколько переживаний… Или сожаление? Разочарование? Она не испытывала ничего.

На фоне тонущего корабля двое подростков делали селфи, кривляясь, визгливо хохоча, явно пародируя кого-то, неизвестного ей. А чуть поодаль молодой румяный мужчина, с брезгливой гримаской косясь на подростков, снимал телефоном нарядно одетую женщину, крепко державшую за руку полноватого мальчика, настолько похожего на них обоих, что сразу было понятно, что они — семья.

«Туристический объект, прям», хмыкнула Люба. «Того и гляди, рядом начнут открытки с лотка продавать… И кораблики-магнитики… И леденцы в баночках с изображением на крышке… Леденцы в виде пластиковых бутылочек… Маленьких таких, сука, но узнаваемых…» подумала Люба с неожиданной злобой. «Типа, скушай леденчик, потребитель, очисти родной пруд… И надпись по ободу банки: часть вырученных средств пойдёт в фонд очистки пруда… Курсивом для гламурности… Со вкусом прудовой воды для аутентичности… Тьфу!» Её снова замутило. «А для галереи лимитированную серию снежных шаров с крошечным жестяным корабликом, только вместо снега — пластиковый мусор… Для ценителей творчества видного местечкового мастера трэш-арта… Всё. Стоп!», — остановила она мутный поток сознания, свернувший в привычное русло. И вдруг поняла, что сыта этим по горло.

Она ещё раз внимательно рассмотрела корабль, встала и, не оглядываясь, пошла по набережной.

«Эта страница перевёрнута» поняла она с холодной ясностью. Она чувствовала себя абсолютно спокойной и реальной, как никогда прежде. И это чувство ей нравилось.

32

58.

Всю дорогу до дома она бездумно смотрела по сторонам, наслаждаясь неожиданным чувством свободы, словно выздоравливающий, впервые вышедший из дома после долгой болезни.

И только в магазине, где навязчивая музыка, перемежаясь с рекламой магазинной сети, выбила её из этого уютного состояния, она подумала: «Ну, с ice babies, значит, всё?»

— Карта магазина? Безнал? Пакет нужен? — сбила её с мысли кассирша.

На улице, пытаясь собраться с мыслями, Люба неспешно прошлась до светофора и обратно. Где-то на краю сознания раскручивала свои скользкие кольца простенькая магазинная мелодия, паразитом угнездившаяся в голове.

Из приоткрытого окна машины у въезда во двор противный тенорокрэпера гнусаво бубнил что-то навязчивое, наполняя ясный, искрящийся холодным воздухом, осенний день ощущением безнадёги.

«Ну, значит, всё» — поняла Люба. «Выросла я, значит, из этих детских штанишек…»

Радостное чувство свободы вернулось. Только теперь она поняла, насколько тяжёлой ношей стал для неё этот секретный бренд в последнее время. «Пора заканчивать с секретами», улыбнувшись этой мысли, она свернула во двор.

* * *

«Ладно, если с ice babies всё, то что потом?» спросила она себя уже дома. «Ну что-то же возникнет… Не обязательно вот, прям, сейчас всё решать…» Но решать всё равно придётся.

А вообще, хватит ли ей на жизнь, если попрут её в шею из IBE?

«Скорее всего, ведь, попрут теперь» угрюмо думала Люба. «Или прикроют лавочку — без ice babies им нечего делать… И ту, другую, Ice Babies ART, тоже… Всех, ведь, попрут. Быдловайский-то выплывет, конечно…»

Ей всегда казалось, что Быдловайский справится в любой ситуации, что он обладает удивительной способностью заставить работать что угодно, любую идею, даже самую завиральную, словно сдвигая пласты реальности, чтобы нырнуть туда, где всё не просто работает, но и процветает. «Бог из машины»1 ухмыльнулась Люба. «Хорошо быть таким… Этот точно не пропадёт. А я? Что, снова в айти-отдел? С фрилансом-то теперь не очень…»

Она дотошно подсчитала, сколько у неё денег на всех счетах. Потом пересчитала ещё раз. При разумной экономии хватит. Жизни на две. Или на три, если экономия шагнёт за грань разумного. Она вздохнула с облегчением. Но всё равно было как-то не по себе.

«Ладно я… А всех остальных попрут…», напомнила она себе с прежним унынием. «И Работина… Хороший же мужик, ответственный, хоть и паникёр… И Лизу…». Ей некстати вспомнилась Лизина доверчиво-глуповатая мордочка со смешно дёргающимся кончиком носа. Перед кроличьей девушкой она почему-то чувствовала себя особенно виноватой, почти так же, как перед Быдловайским.

Но то, что для неё, для Любы Продай, с уличным искусством покончено навсегда, сомнений не вызывало.

— Ice babies утонул. Всё. Примем, как данность, — она не заметила, что сказала это вслух.

И тут её осенило:

— А, собственно, почему именно ice babies? — спросила она Айсу.

«Уличных художников полно. И ничуть не хуже тебя будут» призналась она себе. «Что, на тебе, дорогуша, свет клином сошёлся, что ли? То же мне, исключительная тут нашлась… The One2… Chosen One3 местечковый…» Мысль была здравой и по-своему забавной. Люба нервно хихикнула. «Вот подарочек-то будет Артуру Львовичу по выходу с больничного». И, дабы заглушить чувство вины, полезла в шкафчик за терапевтическим пакетом чипсов.

________________________________

1Бог из машины (лат. Deus ex machina; классическое выражение, калька с греч. ἀπὸ μηχανῆς θεός) — сюжетный приём, когда неразрешимая ситуация внезапно разрешается благодаря внешнему, ранее не показанному (в отличие от «чеховского ружья на стене») фактору (например, неожиданному спасению героев).

Термин пришёл из античного театра, где с помощью специального механизма на сцену с небес опускали актёра, игравшего бога, чтобы он чудом разрешил все проблемы героев. Словом «машина» в древнегреческом театре назывался кран, который позволял поднимать актёра над сценой, имитируя его полёт. Из античных трагиков приём особенно любил Еврипид: в сохранившихся его произведениях он используется восемь раз.

2 The One — Нео (англ. Neo), — главный герой серии фильмов «Матрица» (англ. The Matrix, американская научно-фантастическая медиафраншиза в жанре киберпанк). The One — помимо избранности самого Нео, ещё и анаграмма имени Нео.

3Chosen One — (англ.) Избранный.

59.

В понедельник, решив не тянуть с судьбоносными разговорами, Люба сразу же направилась к Быдловайскому. У него в кабинете были Работин и начальница отдела маркетинга Гопак. Обсуждали новый продукт — Зеркало Для Оборотня (ещё одну Любину бредовую идею, озвученную, как шутку: мол, у оборотня есть преимущество перед вампиром — он-то себя в зеркале видеть может).

Скептически рассматривая эскизы, разложенные на столе, Работин слушал Стеллу Гопак, неприязненно поглядывая на неё поверх очков.

— … и вокруг по корпусу мех, а это — меховые ушки, всё серенькое, как бы, волчье… Серенький волчок… Как отсыл к известной песенке… К раннему детству, как самому безопасному периоду жизни для типичного подростка… А вот это — прозрачная крышечка, на ней принт — мордочка: носик и улыбка с зубками. Если смотреться, не открывая крышечки, то в зеркальце видно, как бы, оборотня, который, в то же время, как бы, тот, кто смотрит… Вот так всё кавайно, в манга-стилистике. Есть вариант в розовом, для девочек. Есть в жёлтом — гендерно-нейтральный вариант, — поглядывая на Быдловайского с собачьей преданностью, она бодро тараторила сладеньким сюсюкающим голоском, что неприятно контрастировало с её нервными дёрганными движениями и лицом, застывшим в зафиксированной надменной гримаске.

— А для мальчиков какой цвет? — хмуро спросил Работин, стараясь не смотреть на неё.

— Серый, разумеется, — неожиданно резко ответила ему Гопак. — Не голубой же делать.

— А вы что скажете? — приветливо спросил он Любу. — Вот про это вот всё… — он беспомощно кивнул на разложенные по столу листы с яркими картинками, словно выдранные из детской книжки. — Вам-то как?

— Ну… Почему бы и нет… — осторожно ответила Люба. В конце концов, она же сама это рисовала. — Только… Зачем так зацикливаться на волках? Можно же сделать, например, котика. Все хотят быть котиком, — ехидно добавила она, с фальшивой теплотой глядя в ошалелые глаза Гопак, не ожидавшей, что её будут перебивать так часто.

— Какого котика? — растерялся Работин. — Морского?

— Домашнего. Полосатого, — уточнила Люба с предельной серьёзностью.

— А вот это уже совсем другой продукт, — уточнил Быдловайский с милой улыбкой.

После больничного он заметно посвежел и весь словно лучился оптимизмом. «Недолго ему сиять», угрюмо подумала Люба. «Сейчас как огорошу его, когда эти свалят».

— Можно ещё медведя сделать… Медвежонка, конечно, не свирепого. Чтоб кавайно, — автоматически продолжала она нести всё, что приходило в голову. — И ёжика.

— Ёжика? — переспросил Работин с ещё большим скепсисом, хотя, казалось бы, куда уж больше. Судя по его реакции, ничего хорошего от обсуждения он уже не ждал.

— Ну да, ёжика. С иголками ирокезом. Как панк.

— Эта субкультура давно не актуальна, — отрезала Стелла Гопак, злобно сверкнув передними зубами. — Изжила себя.

— А жаль… — тихо сказала Люба.

Работин удивлённо глянул на неё и почему-то грустно вздохнул.

— Котик — это отлично, — подытожил Быдловайский. — Для этой целевой аудитории — просто находка. И тоже с линейкой цветовых решений. Эскизы — как обычно, Любовь Всеславовна?

Она пожала плечами:

— Разумеется.

* * *

С трудом дождавшись пока все уйдут, она, как ей показалось, нейтрально спросила:

— Артур Львович, у вас есть время поговорить?

— Да, конечно, — бодро ответил Быдловайский. Было в её тоне нечто настораживающее, особенно после её ремарки о ёжике.

Он предупредил Лизу, что его ни для кого нет, и до завтра не будет.

— Итак? — ласково спросил он, глядя на Любу с доверительностью психоаналитика.

— Ну, в общем… — она собралась с духом. — Я ухожу.

— Куда? — не понял Быдловайский.

— Из ice babies, из художества этого… — заранее отрепетированная речь куда-то делась. — Всё. Больше ничего не будет… В смысле, «акций», перфомансов то есть… Картин тоже… Вообще ничего.

Быдловайский опешил. Она впервые видела его растерянным.

— То есть как? Почему?!

— Я больше не могу, — затравленно призналась Люба. — Я сыта этим по горло.

Он ощутил что-то похожее на жалость.

— Вы просто устали. Может, момент выгорания… Вам просто нужно отдохнуть, — проникновенно начал он. «Я должен был это предвидеть», подумал Быдловайский. «Нельзя было так её нагружать. Творческие натуры — они же хрупкие… Хоть и кажутся двужильными», — Вам нужен отпуск. Поставить всё на паузу… Поехать куда-то, где ещё тепло. Например, на море… — мечтательно сказал он. — Поплавать с аквалангом среди рыб и кораллов…

Любу передёрнуло. «Наплавалась уже», подумала она.

— Нет, спасибо. Это не поможет.

— Канары хвалят… — продолжал Быдловайский, словно не услышав её реплики. — Сам-то я там пока не был… Но все в восторге. Если хотите, можно по-быстрому организовать. Несколько дней — и море! Солнце! Осеннюю хандру как рукой снимет! — он расплылся в классической улыбке змея-искусителя. — Лежать на пляже под пальмами! Что может быть лучше? Это же рай, практически.

— Да нет, спасибо. Я больше по музеям, — призналась Люба, чувствуя, что разговор заехал куда-то не туда.

— Ну, тогда Рим! Колыбель цивилизации! Каждая улица — как музей! Великолепное место, город мечты! И там всё ещё тепло, хоть и не тропики, конечно, но…

— Я больше не могу быть ice babies, — решительно оборвала его Люба с каменным лицом. — И не буду.

Быдловайский поражённо замолк.

— Да что такого-то? А, вот, хоть бы и не ice babies, — резко сказала она, заранее пресекая возражения Быдловайского. — Вы же можете взять любого другого уличного художника… Или несколько… Это даже лучше — конкуренция, естественный отбор, все дела… Я видела, есть интересные, и покруче меня будут… — Быдловайский внимательно слушал. — Сделать из них продукт, как вы сделали из меня… — Быдловайский завозился, было, пытаясь возразить, но она отмахнулась. — Вы же сами говорите, что из всего можно сделать продукт!

Быдловайский молчал. «Пусть выговорится» думал он. «Что-то случилось, это очевидно. Пусть сама скажет что». В голове роились версии, одна неприятнее другой.

— Если честно, я вообще не понимаю, как это сработало, — призналась Люба. — То, чем я занимаюсь — это же творческое обблёвывание стен, не более чем. — Быдловайский поморщился. — Творческое — это комплимент. Незаслуженный, — уточнила Люба в пылу самобичевания. — Почему они это всё покупают? Это же трешак полнейший! По большей части вообще из мусора!.. Знаете… — тихо добавила она, уставившись в пол, — я до сих пор не могу избавиться от мысли, что это какой-то розыгрыш… И вот-вот кто-то заорёт: купилась! И придётся извиняться и возвращать деньги… — Быдловайский с трудом подавил улыбку. — Ну да пошутили, и будет. Шутка и так слишком затянулась, — решительно заявила Люба, деревянно выпрямившись.

«Пресловутый творческий кризис», подумал Быдловайский. «Это серьёзно. Но поправимо, если только это».

— Теперь меня, наверное, уволят? — отчаянно спросила Люба.

— Боже мой, да нет, конечно, — умилился Быдловайский. Её наивность, столь непостижимая для него, показалась ему особо трогательной в этот момент. — Вы же соучредитель, кто ж вас уволит-то?

— А как тогда? — спросила она беспомощно. — Что мне теперь делать?

— Для начала, рассказать, что произошло за время моего отсутствия, — доверительно предложил Быдловайский. — Что-то же вас подтолкнуло к этому решению… И мы вместе найдём выход, — он помолчал несколько секунд. — Что-то не так пошло во время вашей последней «акции»? — он впервые назвал это не «перфомансом».

Тут в её лице что-то дрогнуло, и она рассказала ему об отмели, о монтаже, о той странной ночи с падением в пруд и бешеной гонкой в ледяной шторм. Она обошлась без подробностей, стараясь говорить сухо, не драматизировать. Тем не менее, её рассказ Быдловайского впечатлил. Он слушал предельно внимательно, чуть подавшись вперёд, испуганно округляя глаза и сочувственно кивая в нужных местах.

— … и знаете… Мне кажется… Что-то там, в этом пруду, действительно утонуло… Может, ice babies и утонул… — добавила она еле слышно. И продолжила чуть громче, словно удивляясь, что только теперь поняла, — я, ведь, больше не чувствую… Ну, присутствия ice babies, что ли… В смысле, был, и нету… Как будто рюкзак со спины сняла. Как отрезало. Такие дела…

— Да, жёстко, — признал Быдловайский. Такого не было ни в одной из придуманных им версий. — Досталось вам… Теперь понятно ваше стремление избежать всех уличных перфомансов… После такого-то!

— Да я, в принципе, в норме, — робко заверила его Люба, понимая, как жалко это прозвучало. — Восстановлюсь.

— Если понадобится помощь… Психолог или что-то в этом роде… — сочувственно начал Быдловайский.

— Да нет, я сама справлюсь. Норм, — заверила его Люба. — Тоже мне, трагедия — упасть в воду, — она состроила саркастичную гримасу.

Теперь всё — и само происшествие, и то, что она накануне надумала, показалось ей бурей в стакане воды. «Прудовой воды, аутентичненько», она горько ухмыльнулась.

За окном вороны, словно празднуя окончание дождя, с громкими воплями рядком ринулись куда-то вверх.

— Однако, возможно со временем, когда пройдёт шок… — начал Быдловайский, неверно истолковав её ухмылку. — Может, не стоит так резко отказываться… Не уличные перфомансы, нет, конечно… Но, допустим, писать картины в безопасной мастерской…

— Ice babies утонул. Точка, — сухо напомнила Люба.

Быдловайский грустно вздохнул.

— Возможно… Уточню — я ни в коем случае не настаиваю. Возможно, вы передумаете… Я имею в виду, насчёт картин?

— Нет, — теперь уже вздохнула Люба. — Я просто не смогу, понимаете? — она подошла к окну. — Это даже символично: звезда трэш-арта канул в пучину замусоренных вод, — сказала она нарочито равнодушно, с завистью наблюдая за воронами.

Она уже устала и от этого затянувшегося разговора с бесконечным переливанием из пустого в порожнее, и от этого кабинета со скалящимся бобром на стене, и от того, что всё так сложно… Ей хотелось туда — на улицу, к воронам и весело заблестевшим под солнцем лужам.

— Жаль, — сказал Быдловайский похоронным голосом.

— А мне — нет, — призналась Люба, повернувшись к нему. — Я даже рада, что для меня всё это закончилось.

Быдловайский задумчиво посмотрел куда-то выше её головы.

— А, вот… Допустим… Ваш напарник… Вторая часть вашего творческого дуэта… Может, он смог бы… Как говорится, подхватить упавшее знамя… — неуверенно начал Быдловайский.

— Нет, она не сможет, — отрезала Люба.

«Она… Ага. Это многое объясняет», Быдловайский понимающе глянул на Любу.

— Э-э-э… Вы расстались? — сочувственно спросил он.

— Нет, — глупо ухмыльнулась Люба. — Мы навсегда вместе.

Быдловайский внутренне содрогнулся.

— Хорошо, — облегчённо улыбнувшись, кивнул он. — Значит, утечки информации об ice babies не будет?

— Не будет, — заверила его Люба.

— И что, она согласна с вашим решением? — вкрадчиво спросил Быдловайский. — Может, она… Под чутким вашим руководством, конечно… Могла бы… Нет, не заменить — художника никто не заменит! Но, может, выступить в этой роли, какдублёр, в переходный период, пока мы не перегруппируемся… — он запутался и затих.

— Нет. Не сможет. — Любе стало смешно. — Эта работёнка ей не по зубам. Как и любая другая. Она вообще не работает. Так что — нет.

— Да в чём проблема? — возмутился Быдловайский в отчаянии непонимания. — Она что, нелегалка? Так это решаемо. Выправим ей документы. Должность дадим для мотивации, с хорошим окладом… Введём в совет директоров, если что… Звучит, конечно, значительнее, чем есть на самом деле, но звучит же…

— Она — животное, — устало сказала Люба.

— Да ладно, — поморщился Быдловайский. — У нас тут не Академия Художеств и не институт благородных девиц, знаете ли. Современный художник может себе позволить…

— Это кошка, — с мрачной весёлостью перебила его Люба. — Моя кошка. Айса. Серенькая такая, с белыми лапками. Вы её видели.

— Кошка? — Быдловайский посмотрел на неё, подняв брови, и вдруг засмеялся неожиданно юным, почти детским смехом. — С белыми лапками, значит… Да, с документами будет проблема, — огорчённо вздохнул он и снова рассмеялся.

— Ладно, — сказал он, внезапно посерьёзнев. — Тогда переходим к плану «би».

— Какому плану? — напряглась Люба.

— Предложенному вами: несколько художников, пусть и масштабом поменьше…

— Не так уж и поменьше, — самокритично заметила Люба. — Кое-кто, может, и побольше будет.

— Не скромничайте, — снисходительно улыбнулся Быдловайский. — Хорошая идея, кстати, — искренне похвалил он. Люба растерялась, она ожидала чего угодно, но не похвалы. — Вместо одного пусть будет несколько… Скажем, трое … На всякий вкус, в разных ценовых категориях, своего рода массовый продукт. Не личность художника, а направление. В мейнстриме, — он ободряюще улыбнулся ей, словно ставил оценку «отлично». — Если играть на противоречиях… Немного, может, и стравливая их друг с другом… Может получиться интересно… И разные группы поддержки…

— Удобнее, чем со звездой, правда? — не смогла удержаться Люба.

— Курировать их будете вы, — уточнил Быдловайский, уже откровенно забавляясь разговором.

— Почему я? — растерялась Люба.

— А кто ж ещё? Стелла Гопак, что ли? — иронично спросил Быдловайский. — Вы знаете об этом куда больше всех нас вместе взятых. Вам и карты в руки. Точнее, бразды правления. У вас уже есть кто-то на примете?

— Не то, чтоб вот, прям, список… Так, в общих чертах… — промямлила Люба.

«Вот как он так всегда поворачивает, будто уже всё решено? Я ж даже не согласилась пока… Или согласилась?» — удивлённо подумала она.

— Детали уточним в процессе, — продолжал Быдловайский с прежним оптимизмом. — Тем не менее, никто не бросает наследие ice babies, — уточнил он. — Оно самовоспроизводится, по сути. Шурует по проложенным рельсам, — он задумчиво посмотрел на неё. — Может, вы и правы… Настал момент… Мода меняется… И мы меняемся вместе с нею, — добавил он с мягкой иронией. — Каждый проект заканчивается. Я, правда, не ожидал, что так скоро… Что ж, раз уж вас не переубедить…

— Нельзя бесконечно гальванизировать труп, — покачала головой Люба, пресекая новые «а может…». — Пусть это делают галерейщики, надувая цены на работы погибшего художника.

— Нет! — решительно заявил Быдловайский. — Никаких погибших! Исчезнувшего художника, — сказал он с нажимом. — Непонятно куда и непонятно на какой срок. Никогда не стоит сжигать все мосты — вдруг вы захотите вернуться.

— Не захочу, — угрюмо буркнула Люба.

— Тем не менее, — настойчиво продолжал Быдловайский. — Гибель — это уж слишком… Да и технически сложно. А исчезновение — это тайна, слухи, дополнительный нюанс.

— Ладно, — кивнула Люба. — Пусть будет «ни одного художника не пострадало». Гуманизм победил. Вам виднее.

33

60.

Отпуск она, всё же, взяла, устав от участливой заботы Быдловайского. «Носится со мной, как с тухлым яйцом», раздражённо думала Люба, стараясь не огрызаться. Вопреки его советам, она никуда не поехала, а затеяла дома спонтанный ремонт после того, как перевезла всё, что имело отношение к ice babies, в мастерскую, так пока и не решив, что с этим делать. Хорошо, что мастерская осталась за ней, порадовалась Люба, охотно согласившись с Быдловайским, что, мол, это будет удобная база для будущей работы с уличными художниками. Не в офис же их тащить каждый раз.

Ремонт, начавшийся, как генеральная уборка с расхламления кладовки, из косметического как-то, сам собой, перерос в нечто большее, не без влияния Продая, бросившегося помогать дочери со щенячьим энтузиазмом, который Люба даже не пыталась обуздать. С трудом отказавшись от настойчивых предложений «перекантоваться» у родителей или на даче, она сняла им с Айсой квартиру в том же районе. Там они и спрятались от рутины ремонта, закупив всё необходимое и оставив Продаю ежевечерний надзор за рабочими, который тот проводил со всей дотошностью, замеряя углы транспортиром, подсвечивая стены фонариком, в погоне за идеальным качеством. Рабочие уважительно называли его «хозяин», а к Любиным визитам относились снисходительно, почему-то решив, что она тут кто-то вроде наёмного дизайнера интерьеров, хоть и выслушивали её с показным вниманием.

Старая бабушкина мебель, импортная, по случаю купленная ещё в шестидесятые, была бережно отреставрирована, а от более поздних вкраплений Люба избавилась — для неё мебели и так было слишком много. Что-то, впрочем, пришлось докупить: например, заменить сгоревший холодильник (рабочие намудрили с проводкой к неописуемой ярости Продая). Старый ковёр, чуть не выброшенный Любой ещё в начале ремонта (на стадии подготовки к косметическому), Продай утащил, причитая, что, мол, как можно-то выбросить такую вещь, теперь, мол, таких не делают, чистая шерсть же, да хоть на дачу, что ли, пойдёт, если и в своём доме он столкнётся с подобным расточительством легкомысленной супруги. «Вот ты вся в мать!» — упрекнул Любу Всеслав Леонидович. «Тоже всё бы выбросить. А сберёг — считай, заработал!». Однако, тумбу «007"в прихожей Люба, всё же, оставила.

Посвежевшая после ремонта квартира, с белыми стенами, с отциклеванными полами, избавленная от лишнего, с обновлённой мебелью, стала улучшенной версией прежней бабушкиной квартиры, такой, какой она могла бы быть на картинке в интерьерном журнале, и вместе с тем, чем-то неуловимо напоминала её, Любин, офисный кабинет. Это Любе нравилось.

Даже фикус, переехав из привычного угла и обретя новый горшок, стал смотреться иначе, более жизнеутверждающе, по-своему слегка официозно.

Айса стоически перенесла и временное переселение, и непривычность обновлённого быта. С прежней уютностью восседая на новом холодильнике, она презрительно поглядывала на новую когтеточку, призванную сохранить антивандальную обивку «антикоготь» перетянутой заново мебели.

Казалось, в этой обновлённой квартире об ice babies не было и напоминания, но скетчбуки и карандаши, всё же, остались — Любе нравилось быстро зарисовывать Айсу, когда та спит или наблюдает за улицей, сидя на подоконнике. Но эти зарисовки не имеют никакого отношения к ice babies, убеждала она себя, понимая, что предпринятые ею суровые меры по изгнанию целого пласта её жизни сработали как-то не так, как она ожидала. Тем не менее, она чётко понимала, что к уличному искусству лично она точно не вернётся.

Несмотря на любины опасения, Ларисе Витальевне результат ремонта понравился, а уж Продай просто сиял от гордости.

61.

Тем временем, Быдловайский, немного выждав, исподволь начал готовить почву к воплощению плана «би». В фанатском сообществе он осторожно интересовался то тут, то там, всегда под разными никами, мол, куда же делся ice babies? Сетовал на то, что с последнего перфоманса, того, с кораблём, почему-то больше ничего не было, как отрезало. И даже «весточки» перестали появляться, впервые за все годы.

И когда вопрос «где же ice babies?» ощутимо возник в общественном сознании, запустил сначала один слушок, потом другой… Аккуратно (втёмную) подключив прикормленных блогеров, он мастерски раздувал шумиху, и уже казалось, что исчезновение загадочного художника — самая важная новость.

Фанатское сообщество, поначалу вяло отреагировав на все эти вбросы, постепенно раскачалось и теперь вовсю обменивалось слухами. Версии ходили разные. Например, что скрытный художник уехал на Гоа «найти себя». В качестве альтернативы поиска духовного просветления назывались и Тибет, и Алтай, и Байкал… Почему-то никто не писал о том, что для этого вовсе не обязательно ехать так далеко, что можно найти себя, просто глядя в окно.

И ещё будто бы кто-то слышал, что талантливый аутист, вроде, утонул в пруду. Так и ушёл под воду, не издав ни звука… Нашлись даже те, кто видел перевёрнутую лодку, болтающуюся под мостом в день появления корабля «Чистый Город»… Это поразило Быдловайского больше всего.

Нет-нет, жив-здоров нелюдимый художник — он, бросив всё, уехал и устроился смотрителем маяка. Все вздохнули с облегчением: может, вернётся…

Но тут новый слух взбудоражил сообщество: мол, знаменитый аноним пропал в лесах Алтая. В поисках некоего откровения (а, может, просто по приколу) ушёл в одиночный поход и потерялся. «Наверное, сожран медведем!» с мрачным восторгом подхватили этот слух любители драмы, неприятно удивив Быдловайского этой кровожадной подробностью.

Тонкие знатоки житейского в противовес всему возразили, что никуда он не уезжал, просто запил где-то на пригородных дачах.

А потом маховик народного мифотворчества заработал в полную силу, и Быдловайский оторопело читал душещипательную историю о трагической гибели народного любимца в пьяной драке с поножовщиной… Растоптан хрупкий цветок таланта… Вот всегда у нас так…

Вовсе нет, перечили сентиментальному автору другие мифотворцы, в монастырь он ушёл от мерзостей жизни.

«А вот и не в монастырь!» утверждала новая версия — в Голландии он, снимается в порно. Потому инкогнито всегда, чтоб в лицо не узнали. Ну, или не в Голландии, а в Ростове, но это, в общем, без разницы.

«Непонятый гений самоубился на мотоцикле!» безапелляционно заявляла фанатка под ником НеВашаМаша, давний ветеран сообщества. «Затравили, как всегда!». Не она, но её подружка, мол, и тело видела в морге больницы, в которой работает. Опознала по татушке — широко известный в узких кругах знак художника на предплечье. НеВашуМашу осмеяли: дура! Татуху кто угодно набить может — вон, у меня такая же, на том же месте… И у меня… И у меня… А у меня на ягодице, потому что я — девочка… Фотку скинь… Вау! Какая попа!..

Быдловайский поначалу огорчился обилию мрачных версий, полных фатальной безысходности. «А она — молодец, чувствует конъюнктуру… ice babies утонул и точка…», думал он, читая перлы народного мифотворчества. «Они же просто ждут гибели своего кумира… Да что там, они же алкают её! И чем трагичней, тем лучше… Удивительно, как они сами ещё не растерзали беднягу в надежде на внезапное обогащение на случайно найденном (несколько лет назад, на остановке) коллажике погибшего художника, вдруг ставшего знаменитым…»

А увидев, как оживились сетевые перепродажи «весточек», и за сколько их теперь покупают (даже «подвергшиеся диструкции», то есть развёрнутые), пожалел, что в своё время не подмял под себя этот сегмент фанатского рынка.

Версия «повзрослел, устроился на работу, взял ипотеку» Быдловайского напрягла — не Люба ли дурачится? Спросил её. «Нет», — ответила она. «Пиар — ваша епархия. Я в работу профи не лезу». И, кажется, обиделась немного, как показалось Быдловайскому. Впрочем, версия с маяком ей понравилась.

На волне всех этих слухов продажи сопутствующих товаров резко подскочили, и уже полным ходом шла подготовка к выставке в середине зимы.

Накануне открытия кто-то запустил слух, что ещё в конце ноября ice babies погиб при пожаре, когда почти дотла сгорел один из дачных посёлков. Эту версию все категорически отмели, но на всякий случай скупали всё, что имело отношение к ice babies, кому что было по карману.

Выставку ожидал предсказуемый успех.

С недюжинным оптимизмом, несмотря ни на что, в фанатском сообществе верили, что на зимней выставке ice babies точно будет! Инкогнито, как обычно. Самые отчаянные энтузиасты договаривались дежурить, сменяя друг друга, чтобы выявить своего кумира из толпы по каким-то им одним ведомым признакам.

62.

Выставка открылась в конце февраля, когда все уже успели отойти от затяжных новогодних праздников, а праздники весенние были ещё далеко. Мощно разрекламированная, поддержанная слухами об исчезнувшем художнике, выставка работ ice babies привлекла интерес даже тех, кто бравировал своим неприятием любого искусства, а уж уличного — тем более. Любители попиариться на чужом скандале тоже не упустили свой шанс. Но открытии же собралась, в основном, целевая аудитория.

Немало работ выставлялось без возможности покупки. Те же, что продавались, шли по серьёзной цене, судя по надменной деловитости галерейщиков (и, вместе с тем, лёгкий налёт торжественной печали присутствовал — с учётом слухов, в большинстве своём, трагичных). Развешанные в белом безликом зале, искусно подсвеченные, картины и коллажи казались более значительными, чем прежде. Фигурки гипсовых гномов (ни одна не продавалась), выставленные на подиуме в отдельном зале, наводили на мысль о возможности обрести настоящее музейное сокровище, увы, уже безвозвратно упущенной.

К началу мероприятия Быдловайский был в зале. Перемещаясь от одной группы посетителей к другой, словно материализуясь то здесь, то там, он обменивался любезностями, сочувственно кивал, выслушивая каждую озвученную версию исчезновения художника, не отрицая, но и не подтверждая, с удивительным тактом давая понять собеседнику, что не всё так однозначно, безошибочно выбирая, когда пора отойти, подогрев интерес к той или иной работе загадочного ice babies. И везде с ним была Люба. С невнятной полуулыбкой, она держалась на заднем плане, стараясь «не отсвечивать» и, в основном, помалкивать.

Тихо играли «Времена Года» Вивальди1. Музыку выбрал Быдловайский. Не то, чтоб ему нравилась классическая музыка, но она была менее шумной, чем современная, и без бормотания рпэров-частушечников, которых он не переносил. К тому же, Вивальди подчеркнёт культурность мероприятия, придав ему дополнительный лоск, рассудил Быдловайский.

* * *

В один из обходов зала к ним подошёл сухощавый скромно одетый старик с веснушчатой лысиной, сияющей, как отполированный мотоциклетный шлем. Слегка сутулясь, иронично поглядывая прищуренными бледно-голубыми глазами, старик словно был окружён собственным полем спокойной уверенности безграничного терпения, создававшей смутное ощущение стылой зябкости, заставлявшим рефлекторно ёжиться.

Люба заметила, что Быдловайский напрягся, хоть и держался с той же непринуждённостью. Старик с неодобрительным интересом глянул на Любу, и она непонятно почему почувствовала себя виноватой.

Обменявшись с Быдловайским несколькими ничего не значащими фразами, старик полувопросительно заметил, что, вроде, всё идёт нормально.

— Всё в полном ажуре, Юрий Борисович, — заверил его Быдловайский.

— Будем надеяться, — буркнул старик и, ещё раз недовольно глянув на Любу, отошёл к кому-то, сделав приветливое лицо.

Быдловайский тихонько шмыгнул носом.

— Будем надеяться, — повторил он с кислой ухмылкой. — Да всё уже распродано, чего лучше-то? — Люба удивлённо посмотрела на него. — Ладно, не важно, — он встрепенулся и снова засиял, только чуть тусклее. — Прорвёмся.

— А кто это? — осторожно спросила Люба. — Инвестор наш?

— Слава богу, нет! — выдохнул Быдловайский. — Хотя… Мог бы… Он много чего может… — Быдловайский опасливо глянул на старика, мило беседующего с каким-то полным господином с неуловимо-знакомым лицом, в котором было что-то собачье. — Давнишний знакомый, можно сказать… Очень помог нам с офисом… И вообще… Друг моего отца, знаю его с детства, с рождения, по сути… И, вот, сколько себя помню… Всегда его почему-то боялся… — признался Быдловайский с неловким смешком. — А он продолжает присматривать за мной… По привычке… До сих пор… — Быдловайский беспомощно пожал плечами.

Люба понимающе кивнула. Быдловайский вздохнул, приосанился и с благожелательной улыбкой кому-то кивнул. Люба посмотрела кому.

Мимо них, с вымученной улыбкой отбывающего повинность, прошествовала Гертруда Валериановна Пыщева, нелепо нарядная в бордовом нарочито дорогом платье, которое ей не шло. Она цепко держала под руку невысокого мужчину с аккуратными, будто приклеенными, пышными усами и бородкой, чем-то похожего на Николая II из кинохроники.

— Это её муж, — тихо сказал Быдловайский и добавил с неожиданной теплотой в голосе, — по-своему весьма талантливый человек!

— В чём талантливый? — уточнила Люба, наблюдая за тем, как Гертруда Валериановна, придирчиво поглядывая по сторонам в привычных поисках недостатков, будто строгая гувернантка, выгуливает своего супруга, как вверенное ей дитя, по залу.

— Во всём! — убеждённо заявил Быдловайский.

«Последнего императора он косплеит талантливо» мысленно согласилась Люба.

* * *

Продолжая двигаться, Быдловайский с Любой дошли до зала с гномами. В отдельной витринке с охлаждением, словно в пуленепробиваемом многоместном гробу, лежали шоколадные фигурки гномов, каждый в своей ячейке пластикового поддончика, в помпезно украшенной картонной коробке с большим смотровым окном. Рядом с витринкой, на отдельном столике, лежала тощая стопочка глянцевых буклетов.

— Надо же, их не съели, — удивилась Люба.

— Это не для еды, — напомнил Быдловайский. — Это objet d’art2.

— Ага, — кивнула Люба.

Она взяла буклет с красочными фотографиями гномов — группой и поодиночке.

Сопроводительный текст доводил до сведения, что шоколадные фигурки, отлитые по формам, созданным ice babies (выпущенными ограниченной серией), умышленно лишены портретного сходства с известными людьми, воплощают собой некую развёрнутую метафору восприятия (в том числе, и на органолептическом уровне) обществом политической жизни. Где фигурки из горького шоколада (с ароматом тёмного рома) напоминают о бренности бытия, а фигурки из белого шоколада (с натуральной ванилью) наполняют душу оптимизмом, обещая нежную обволакивающую сладость светлого будущего. Название серии «Сласти На Завтра», призванное перечеркнуть абсурдность беспощадной модели «здесь-и-сейчас», объяснялось, как назидательное и жизнеутверждающее своим позитивным настроем.

— Эк' загнули, — уважительно буркнула Люба, аккуратно положив буклет на место. — Это же не авторская работа, — она укоризненно посмотрела на Быдловайского.

— Авторская разработка, — строго уточнил тот.

«Выставка чучел недавнего прошлого», подумала Люба.

* * *

В зале, где она тупо таращилась на одну из своих работ из серии «Полосы Жизни», пытаясь вспомнить, когда конкретно её написала (о, это был тот ещё конвейер…), к ним по-крабьи, бочком, подобрался пастозно-бледный мужчина с невыразительным, будто картонная маска, лицом.

— Блогер Правдо-РУБЪ, — представился он с таким видом, словно делал им одолжение.

— Как же, как же, наслышаны, — снисходительно улыбнулся Быдловайский, представился сам и представил Любу.

— Я догадался, кто вы, — многозначительно заявил Правдо-РУБЪ.

Люба настороженно разглядывала блогера, а тот уже вовсю хвалил выставку, говорил, как горд тем, что поддержал художника в самом начале его, ice babies, карьеры…

«Поддержал?! Вот гад!», возмущённо подумала Люба с равнодушным видом.

— Я же, практически, открыл миру этот талант… Первым написал о нём в своём блоге, — Правдо-РУБЪ умильно вздохнул, хитро блеснув глазами. — И потом следил, как он…

— Или она, — сухо уточнила Люба, устав от его слащавого словоблудия.

— Да бросьте эти ваши «она», — резко окрысился Правдо-РУБЪ. — В его, подчеркну — его работах такая мощь, такая маскулинная глубина, такая искренность… — он злобно выпучил глаза, даже слегка порозовел, — … тут и двух мнений быть не может! Ни одна женщина… — блогер брезгливо сморщил губы, словно выплюнув последнее слово, — … не способна создать ничего подобного! — он указал на картину «Гипсовый гость» (написанный в эффектном ракурсе с точки зрения муравья, портрет садового гнома, величаво высившегося над уходящими в бескрайнее небо травинками).

— Я успел внести заявку, — смущённо признался он Быдловайскому, нарочито игнорируя Любу, и тут же скукожился, как-то по-бабьи заныл, — Такой талант… Был… Погиб!.. Как жаль…

— Почему погиб? — деланно удивился Быдловайский.

— Да как же, — оживился Правдо-РУБЪ. — Он же разбился на мотоцикле, когда спасался от пожара в своём дачном посёлке… Не спасся… Пьян был, конечно, в дугу… Художники, они же… В общем, понимаете, — он неубедительно скорчил скорбную мину.

— Ну, это же слухи, — мягко заметил Быдловайский.

— Я в сети читал, — сверкнул глазами блогер. — В фанатском сообществе, они отслеживают. И мои источники подтверждают.

— Я слышал, он в Тибете… — доверительно начал Быдловайский.

— Устроился смотрителем маяка, — брякнула Люба с серьёзным видом.

— Или смотрителем маяка, — продолжил Быдловайский, строго глянув на Любу.

— Если бы… — уныло вздохнул Правдо-РУБЪ. — Нет, точно погиб, — он кивнул с людоедским удовлетворением. — На взлёте, в пике творческого расцвета.

Люба тихо всхлипнула, подавив смешок.

Когда Правдо-РУБЪ отошёл, Быдловайский тихо заметил:

— Не палите контору, коллега, — и, хихикнув, добавил, — сеять слухи — дело нешуточное. Ещё с часик тут побродим, и аллес.

_____________________________

1 «Времена года» (итал. Le quattro stagioni — «Четыре сезона"‎) — цикл концертов для скрипки с оркестром, Антонио Вивальди. Цикл представляет собой первые четыре из двенадцати концертов, входящих в опус 8 «Спор гармонии с изобретением» (Амстердам, 1725).

2 существительное (фр.), означает: произведение искусства, арт-объект

63.

Через пару дней, в офисе, он показал ей новостной сюжет местного телеканала об открытии выставки, вывешенный на сайте фанатского сообщества.

Обычное, по сути, коммерческое мероприятие с лёгким культурным уклоном, казалось каким-то постановочным шоу с фланирующими по залу статистами, одержимыми самолюбованием разной степени откровенности. Печальную торжественность выставки работ пропавшего без вести художника подчёркивал огромный букет траурно-белых цветов у входа (на букете камера задержалась). И пока зрители довольствовались созерцанием бойкого журналиста на фоне цветов, тот успел вкратце пересказать слухи об ice babies, отдав предпочтение самым трагичным.

После мельком показали выставочный зал, и журналист стал брать интервью у желающих покрасоваться перед камерой.

Особенно проникновенно высказался маститый критик, кормящийся на ниве арт-рынка не одно десятилетие. С неподдельной печалью глядя в камеру, артистично потряхивая благородными сединами, он пространно рассуждал о несправедливости столь раннего ухода из жизни юного дарования, чьи работы переполнены бурлящей энергией. «Лучшие уходят первыми», завершил он свою короткую, но эмоциональную речь этой банальной фразой, прозвучавшей несколько двусмысленно для человека, дожившего до столь преклонного возраста.

Какой-то функционер областного минкульта, дававший интервью следом, чуть не прослезился под конец, изящно блеснув подступившей скупой мужской слезой и дорогой заколкой на галстуке. Сомнений в громадности потери даже не возникало, а мысль о том, как же перенесёт этот удар региональная культура, вызывала тревогу.

Потом была ещё пара-тройка коротких интервью напыщенных говорунов, бравирующих своей осведомлённостью о незавидной участи исчезнувшего художника. Каждый пересказал тот или иной слух, добавив драмы от себя лично.

«Как они лихо меня хоронят-то», хмыкнула про себя Люба.

Общие планы зала перемежались крупными планами посетителей мероприятия, выхватывая то директрису музея современного искусства со скорбно поджатыми в виде подковки губами, то какого-то осанистого представителя бизнес-кругов с патологически честным лицом, то группку любителей прекрасного с тревожными глазами, тихо беседующих о чём-то своём на фоне картин.

Среди прочих несколько раз мелькнула надменная блондинка в тёмно-сером платье обманчиво-простого фасона, всегда вместе с респектабельным господином, вызывающим доверие на подсознательном уровне. Блондинка смотрела прямо перед собой и, казалась слегка скучающей, но хорошо смотрелась в кадре.

— Это же мы, Артур Львович! — по-детски удивилась Люба.

Быдловайский отечески улыбнулся.

Под конец показали несколько наиболее коммерчески успешных картин загадочного ice babies, и было очевидно, что теперь эти работы станут ещё дороже.

— Ну что, вы довольны? — спросил Быдловайский, закрывая вкладку с роликом.

— Вполне, — широко улыбнулась Люба. — Было забавно. Ничто так не бодрит, как трансляция собственных похорон. Они же похоронили ice babies, разве нет?

— Я бы не был столь прямолинеен, — мягко заметил Быдловайский.

— Нет, похоронили, закопали и цветами придавили. Видели букет? Это же каллы. Их всегда на гроб кладут.

Быдловайский поморщился:

— Галерейщики расстарались, — буркнул он.

— Ну, хоть не венок, — со злорадной весёлостью фыркнула Люба.

— Но надо признать, это был смелый шаг… — Быдловайский задумчиво посмотрел на неё. — Ваше решение вот так резко всё обрубить…

— Один шажок для художника и большой скачок для его бренда, — ехидно ввернула Люба всё так же весело.

Быдловайский ещё никогда не видел её такой довольной и уверенной в себе. Казалось, что избавившись от ice babies, она стала более живой и какой-то особенно реальной.

— Там есть ещё несколько роликов блогеров и стримеров из фанатского сообщества. Хотите посмотреть?

— Да нет, спасибо. Лучше уже не будет.

— Это точно, — грустно улыбнувшись, согласился Быдловайский.

Эпилог.

В последнюю пятницу мая Быдловайский ждал Любу в кафе «Bublikov.net». Они договорились на полпятого, но он знал, что она, как обычно, придёт чуть раньше, так что у него в запасе было ещё минут пятнадцать.

Освободившись загодя, днём, он неспешно прогулялся по городу, наслаждаясь долгожданным теплом после затяжных дождей, и теперь отдыхал, уютно развалившись на стуле.

Конечно, можно было и не гулять, а заехать к Любе в мастерскую (она теперь называла её «База» в противовес «Конторе» — офису), но встречаться с её подопечными ему не хотелось. Не то, чтоб эти новые художники, придирчиво отобранные Любой и взятые ею в работу, ему не нравились…

Но они раздражали его своей трусоватой наглостью, попытками оригинальничать, в которых были удивительно похожи. Да что там похожи… Он, если уж откровенно, до сих пор не был уверен, что правильно запомнил их псевдонимы, при случае (к счастью, редком) обращаясь к ним по фамилиям, чем их немало смущал. Ему это доставляло какое-то мелочное удовольствие. Их глуповато-юные лица слились в его памяти в нечто обобщённое розово-поросячье с вкраплениями нелепых потуг на бородёнку или с какими-то банальными тату и пирсингом, как дань модному обывательскому мазохизму. Препоручив их Любе, он был рад дистанцироваться от них с их проблемами, в идеале — даже не пересекаться с этими скучными кривляками. Впрочем, кривлянья, да и вообще всякие проявления «звёздности», Люба жёстко пресекала.

Надо признать, Быдловайский был приятно удивлён тем, как она, при её кажущейся нелюдимости, ловко справляется с этой троицей уличных художников, тактично избавив его от нервирующей непредсказуемости «творческих натур».

«Правит твёрдой рукой, без сантиментов», одобрительно хмыкнул Быдловайский. «Я б так не смог, дал бы слабину, а они сели бы мне на голову… Нет, пусть лучше уж она сама. У неё слабина только к кошачьему приюту, так что никто ей на голову не сядет, место занято кошками».

Он лениво сощурился на солнце, продолжая неторопливо размышлять.

Прежде ему казалось, что в её зацикленности на кошках есть что-то от старой девы, но узнав её поближе, пришёл к выводу, что она — своего рода человеческое воплощение кошачести, как таковой. «Радеет за своих», уважительно подумал Быдловайский. Сам он к животным был равнодушен, искусно притворяясь кошатником или собачником по обстоятельства.

Увидев Любу, он встрепенулся и сел прямо.

— И как там наши юные дарования? — бодро спросил Быдловайский после приветствий и возни с заказом.

— Да по всякому, — пожала плечами Люба, пододвигая к себе чашку с кофе.

— И всё же? — уточнил Быдловайский. Перед грядущей вечерней встречей с галерейщиками, на которую они собирались после кафе, сюрпризы были крайне не желательны.

— Приучаю к методичной работе. Нельзя сказать, что ice babies так уж тяжело трудился в поте лица моего…

Быдловайский хотел, было, возразить, Люба продолжала:

— … но, когда приходится объяснять необходимость каждодневного труда, чтобы самосовершенствоваться в профессии… Это уже ни в какие ворота. Без волшебного пенделя не обходится, короче.

— Ну, это поправимо, — утешил её Быдловайский.

— Да как сказать… — уныло заметила Люба. — Всё время ждут, что я за них всё придумаю, за ручку их буду водить.

— Не серфингуют1? — понимающе спросил Быдловайский.

— В смысле?

Быдловайский объяснил.

— Не серфингуют, — согласилась Люба. — А если и придумают что-то сами, то тут же ждут одобрения. Будто бы всегда не уверены. Вот откуда такая трусость? И в темах тоже: любовь-морковь, зверюшки, цветочки. Ни одной по-настоящему важной темы, чтоб волновала и всё такое… Как на другой планете живут. Эльфы, прям.

Быдловайский внимательно слушал.

— И всё норовят сплагиатить, то тут, то там, куда дотянутся, — продолжала Люба с брезгливой гримаской. — Типа, хитрей и веселее всех, ага… Пришлось провести воспитательную беседу. Может, жёстко, но надо, — она смущённо улыбнулась. — Мордами их потыкала в авторское право. Говорю — не бери чужое, иначе зачем ты нам? Хлопают глазами. Какой-то баг в сознании, что ли… В назидание им принесла на Базу плакат «Имей своё лицо!», старый, у отца это раритет выклянчила. Теперь с каждой почеркушкой бегут за одобрямсом, как к цензору…

Быдловайский сочувственно кивал. «Хорошо, что она с ними хороводится, не я», подумал он. «Я б уже такого не вынес».

— Проблемами своими пытаются грузить, по быту и вообще по жизни, как дети, — заметила Люба, удивлённо подняв брови. — Представляете? А я им нянька, что ли?.. Вот я же вас не грузила. Всё сама. Так ведь?

— Безусловно! — с предельной искренностью подтвердил Быдловайский, вспомнив чудовищную усталость после ночи земляных работ акции с проволочными деревьями.

— Пообтешутся, конечно, — задумчиво сказала Люба. — Со мной же тоже было нелегко…

— Нет, с вам всегда легко! — заверил её Быдловайский. — Всегда!

Люба подозрительно зыркнула на него.

— Что-то я разнылась… В целом — работа идёт. Без сюрпризов.

— Это хорошо, — Быдловайский довольно улыбнулся и принялся обсуждать предстоящую встречу.

Уже перед выходом, собираясь, Люба спросила:

— А это надолго? Ну, встреча эта? Часам к восьми управимся?

— Ну конечно, — Быдловайский удивлённо пожал плечами. — Там болтовни на час, как максимум — на полтора.

«Свидание у неё, что ли?», он заинтригованно прищурился, наблюдая, как она, подхватив сумку, проверят не забыла ли чего.

— А то я им дала задание до вечера, сказала ждать меня до упора, — объяснила Люба, направляясь к дверям.

«Горит на работе», ехидно подумал Быдловайский и тут же устыдился:

— Что за задание, если не секрет?

— Да просто так, чтоб не расслаблялись, — злорадно ухмыльнулась Люба. — Сделать композицию, тема произвольная, из всякого мусора, что найдут.

«Долго же они будут искать», подумал Быдловайский, стерильная чистота Любиной «Базы» ему всегда казалась немного противоестественной.

— Надеюсь, догадаются пошарить в мусорке, — весело сказала Люба, словно уловив его мысль. — Умение работать с подручным материалом и так далее… Тут и мусор сгодится… Я, прям, гоми-но сенсей2 будто… — хихикнула она. — Мусорный учитель… Или повелитель мусора… Когда как…

Они шли по залитой солнцем улице, подсознательно двигаясь в одном ритме и, как заметил Быдловайский, идя в ногу. Люба продолжала говорить о своих подопечных, теперь уже в шутливом ключе, а он, искоса поглядывая, наблюдал за ней. В её походке появилась какая-то новая лёгкость вместо прежней механичности движений, сутулость ржавого робота пропала без следа.

Случайно заметив их отражения в витрине, он поразился тому, как они похожи в бизнес-доспехах своих деловых костюмов, с почти одинаковыми короткими стрижками, в однотипных солнечных очках. И тому, как Люба неосознанно копирует его манеру держаться. «Немного по-детски наивно», умилился он, и вместе с тем, почувствовал себя чуть старше, чем обычно. Была в этом какая-то грустная ирония, которую он почти уловил.

«И всегда двое их. Не больше. Не меньше. Учитель и ученик.3» улыбнулся Быдловайский.

_________________________________

1 В данном случае: не импровизируют. «Узкоглазые не серфингуют» — цитата из фильма «Апокалипсис сегодня» (англ. Apocalypse Now — художественный фильм, построенный на теме войны во Вьетнаме, снятый Фрэнсисом Фордом Копполой в 1979 году). А так же — одна из популярных надписей на зажигалке «Зиппо» (Zippo) времен войны во Вьетнаме (1955–1975 гг. г.).

Зажигалки, используемые солдатами армии США, практически всегда имели гравировки, отражавшие настрой владельца. Зажигалки «Зиппо» периода вьетнамской кампании были, как правило, украшены армейской символикой, похабными картинками и фронтовыми афоризмами (зачастую непристойными), демонстрирующими презрение и ненависть к врагу (нередко и к своему правительству тоже: большинство солдат во Вьетнаме, не были добровольцами), цитаты из Библии или содержали чёрный юмор. Зажигалки «Зиппо» этого периода очень ценятся среди коллекционеров.

2Гоми-но сэнсэй — существительное (японск.), означает: повелитель мусора, мастер мусора, создающий свои произведения из мусора. От гоми, означает мусор или хлам.

3«Всегда двое их. Не больше. Не меньше. Учитель и ученик». Мастер Йода («Always two, there are. No more. No less. A Master and an apprentice.» Master Yoda), цитата из одного из фильмов медиафраншизы «Звёздные войны» (англ. Star Wars), включающая в себя 12 художественных фильмов. Это так называемое «Правило Двух» (Rule of Two).

конец

Спасибо за чтение

Вернуться к книге