Айно — лесная дева

Глава 1

— Хелми, ты, лесная дева

В одеянии из моха,

Ты сменить наряд не хочешь —

Твою снежную рубашку

И накидку из тумана?

Айно припевала старую балладу о фее Хелми, возлюбленной лорда Укко, перепрыгивая с камня на камень через ручей. Тонкие кожаные поршни с ног она сняла и держала за завязки в руках. — Дам тебе… — Она остановилась на миг посреди ручья. — Из льна… — Легко шагнула на мокрый серый валун, похожий на спящую клубочком кошку. — Рубашку… — Луми, её светлая кобылка, оставшись на берегу, вытянула морду, подзывая хозяйку, Айно улыбнулась: — Seiso, Lumi. — Кобылка послушно опустила голову. — Платье красное… — Айно нарочно прыгнула в воду, а не сразу на берег. Холодные брызги сверкнули, разлетевшись из-под ступней. Вода приятно осежала ноги, шелковыми струями смывая грязь. — На плечи.

Сама Айно сегодня оделась в простую мужскую стёганку, уже изрядно замаранную в лесу в прошлые прогулки, а светлые косы, сложенные кругом по голове, закрыла белой полотняной косынкой. Прядки непослушно выбивались, пушились, как вычесанные стебли льна, и прилипали золотистым пушком ко лбу.

— То, что девицы соткали

Из тончайшей рунной пряжи,

Бархатные дам рубашки,

Платья, вышитое златом.

Она не спеша вышла по тёплым, разогретым дневным солнцем камням, на берег. Где-то тонко, жалобно тренькнула птица. Айно замерла неподвижно. Нет, то был не человек в лесу. Зарянка звонко чирикнула в ветвях. Журчание ручья, шорох мыши в листве — лес, пронизанный вечерним покоем, едва шелестел. Видно, где-то лисичка, хитрая шкурка, вышла на след.

Айно бесшумно поднялась по обрыву к заросли белоголовника. Медовый аромат разносился далеко, дразня ноздри. Айно ласково провела рукой по таволожнику, выбрала веточки, которые можно сорвать. Аккуратно, чтобы не тревожить весь цвет. Уложила в берестяную торбу к сухоборному мху.

— Ты пойди за мною, дева,

Обними меня скорее.

Вышла Хелми к лорду Укко,

Обняла его за плечи,

Кротко в губы целовала

И игралася кудрями…

Пора было возвращаться. Ни сестры-хозяйки, ни другие девушки не пойдут её искать, они давно привыкли к странностям графской воспитанницы. «Халтиа, Халтия Метсян» — Айно сморщила нос. Будто она не слышала этих прозвищ за спиной. Лучше бы прозвали Кумма, пусть и была бы Странной, слишком уж её лесное прозвище близко к правде. Ах, если бы мать её была жива, верно, рассердилась, что Айно так неосторожна! Что норовит удрать в лес. Не хочет сидеть в светёлках за пряжей, не хочет перетапливать воск в горячем чадно-медовом пару.

Пора было возвращаться в обитель. Айно глубоко вздохнула, закрыла глаза. Лёгкими прядями струился аромат таволжника, сыроватый, полный свежих сил, примешивался запах реки, и горчил терпкий мох, что богатым ковром прогибался под ступни. Мокрый ствол ивы, играющей ветвями с ручьём.

Взметнула вверх руки, к небу над кронами, и ветки мягко клонились на встречу, Айно тихо-тихо, едва выдыхая из груди, протяжно пропела:

— Täällä laulanut oon, puiden alla, yksin.

Tuuli muistatko sen? Oksat kuuliko?*

Ах, разве смогла бы она вынести эти долгие десять лет здесь, запершись в серых каменных стенах, спрятавшись от всего мира. Разве смогла бы она вынести самые тяжкие дни свои, когда не вернулся отец. В те далёкие годы, когда она с таким нетерпением ждала скорого приезда его и матери, и своего обещанного щенка. А горы покрывались снегом, лес засыпал, и небо становилось тяжёлым и низким. И не было вестников на дороге.

— Täällä laulanut oon, puiden alla, yksin.

Птицы притихли, и даже в лесу стало темнее от поникших еловых лап.

Пора возвращаться. И не только в обитель.

Пора возвращаться домой.

Айно перешла ручей обратно, к лошади, и побрела к далёкой, едва видневшейся в прогалинах леса тяжёлой тесовой крыше главной усадьбы обители Рауханского монастыря.

Дядя должен был прислать людей, чтобы сопроводить её через леса Метсолы в Долину, и дальше, до самого престольного Валталахти, подле которого располагалась старая усадьба отца. Не такой уж маленькой девочкой Айно покинула родной дом, и казался он какой-то сверкающей громадой в памяти, сотнями окон, горящих на закате отблеском солнца в ромбах стекла. Их сад, где любила гулять мама. Городской дом отца в Валталахти из серого круглого камня, с резными воротами и левкоями в палисаднике. Она и страшилась, и жадно ждала этой встречи.

Вернётся ли она когда-нибудь сюда, к подножью гор в леса Метсолы, она не знала, но ей хотелось обманывать себя, что эта разлука не будет вечной.

— Прости, мой лес, я уезжаю. Прощай.

Одной рукой Айно вела кобылку за недоуздок, седла она никогда не брала в лес, а другой — проводила по ветвям и лапам елей. Концы пальцев испачкались в липкой смоле.

— Täällä laulanut oon, puiden alla, yksin.

Tuuli muistatko sen? Oksat kuuliko?

Jää, mun laulu, tänne, kuusten katveeseen**.

Над лесом покатился гулкий звон колокола, зовущий к ужину. Айно прикоснулась к гриве Луми, и кобылка привычно опустилась, чтобы девушке сподручнее было сесть верхом. Айно потрепала её по шее подгоняя. Они и так задержались. Солнца ход не остановишь, и сундук сам себя не проверит перед дорогой. Обитель появилась очень скоро, вычерченная вечерним солнцем на холме.

Лес подступал к самому двору, отделённый лишь полоской огородов и наезженной дорогой от посёлков. Перед въездом в усадьбу, на истоптанной сухой земле в центре стояла громоздкая повозка. Айно направилась к ней. Повозка — большая, полностью из дерева, с округлой крышей, будто сверху накрытая оторванной боковиной великанской бочки. Сбоку зарешеченное тонкими перекрестьями оконце, лесенка приставлена к торцу. На боку были когда-то намалёваны то ли цветы, то ли звери, или и те и другие поверх друг друга — краска уже так облезла и выцвела, что не разобрать.

Солнце светило от леса, и весь двор был словно вырезан кукольниками для балаганного представления, так ярко он смотрелся в окружении тёмного леса, крутобоких склонов предгорных холмов и замшелых срубов рабочих построек. Тень от Айно растянулась перед ней, доползла до самой повозки. Девушка разглядела двух мужчин, видимо, оставленных охранять, и сброшенные тюки и коробки вокруг повозки.

Больше во дворе никого не было. За воротами усадьбы слышался гул. Запах мяса, тёплого хлеба и пива тонкими струйками сочился среди свежести вечернего лесного духа. В обители сегодня накрыли стол в большой горнице и, видимо, уже потчевали гостей.

Мужчины сидели у повозки и смотрели, как Айно неспешно выезжает из леса, поднимается на холм, а потом направляется ко двору. Один, с седой головой, жилистый, как высушенная лягушка, сидел, взгромоздясь на бочке, и ладонями хлопал по ней, подыгрывая одному ему ведомую мелодию. Второй — молодой, здоровый и широкоплечий, вольготно разместился на низеньком ящике у самой повозки и укладывал, хрустко ломая сучья, ветви в уличную жаровню. Когда девушка подъехала ближе, он бросил своё занятие, посмотрел из-под ладони на свет.

Айно соскользнула со спины Луми, подхватила за недоуздок и повела лошадь к уличной привязи. Там уже стояло несколько чужих лошадей. Они зафыркали и затоптались на месте, когда рядом провели кобылку. Большой гнедой конь заржал и покосился на них. Айно не стала ничего ему говорить, прямая и напряжённая. Затылок ей словно щекотало. Осторожно глянула через плечо. Мужчины и впрямь наблюдали за ней. Старик, прищурившись от солнца. Молодой — тут же отвернулся к костровищу. Айно оправила немного руками потрёпанную стёганку и подошла.

Одеты незнакомцы были в льняные дублеты с частой стежкой и добротные высокие сапоги. На плечах у них были толстые плащи, а на поясах оружие. И Айно не сомневалась, что такая стража могла появиться в этом дворе только для сопровождения обоза.

— Terveh, veikko, — поприветствовала она, как положено сперва старшего, и протянула ему по-дружески руку.

— Terveh, tytär, — отозвался он, улыбнувшись, и вежливо принял протянутую ладонь, пожав, едва коснувшись пальцев своими огрубевшими и тёмными. — Мир вашему дому, и будь этот вечер добр к нам хоть наполовину!

Айно повернулась к молодому и хотела поздороваться с ним тоже. Она протянула ему руку:

— Terveh, veikko.

Он с готовностью вскинул свою, но так, что её светлые пальцы теперь лежали в загорелой и тёплой длинной ладони мужчины. Он смотрел на неё снизу вверх, чуть склонив голову к левому плечу, внимательно и как будто удивлённо. Солнце опустилось уже низко за спиной Айно и слепило парню в глаза, но он не отворачивался. Короткие волосы, тёмные, как свежая дернина под травой, и такие же влажные, лохматились у висков, и тонкие пряди падали на лоб. На щеке виднелись грязные полосы, которые обычно оставляет недавно стянутый кольчужный капюшон. Спинка носа, вероятно, была когда-то смята старой травмой, образовав горбинку. Глаза, цветом крепкого дубового взвара, разглядывали Айну чересчур уж открыто.

Айно ждала. Потом подумала, что парень мог быть издалека и не знать старого языка. Она повторила:

— Доброго вам вечера.

Он опустил глаза и посмотрел на руку Айны, которую всё ещё держал в своей прямо перед лицом, и, запнувшись, протянул:

— А, привет. — И вдруг порывисто наклонился и поцеловал кончики пальцев.

Айно поспешно выдернула руку, и парень тоже отпрянул, словно сам не понял, зачем он это сделал и поджал губы. Айно нахмурилась и решила, что говорить стоит всё же со старым наёмником.

— Вы, верно, те самые люди, что приехали из Долины? Вас отправили из Карху?

Старик прищурился и вновь улыбнулся:

— Едем мы, куда ветер пошлёт, и откуда позвали. За девицей.

Айно понравился его ответ. Болтливые сопровождающие ей были ни к чему. Старик скрестил руки на груди и кивнул на повозку.

Айно испуганно воззрилась на мрачную махину.

— Ехать вот в этом?

— Не карета, чай, — пожал плечами наёмник, — но доедем. — Он хлопнул ладонью по облезлым доскам. — Старушка и не таких принцесс видала.

— Каких принцесс? — нахмурилась Айно и прижала руку к груди. Она повернулась было к молодому. Но тот снова смотрел, нагло распахнув во всю глаза, и она постаралась встать так, чтобы разглядывать парень мог разве что её затылок.

Старый засмеялся, оскаблившись:

— Изнеженных и нос воротящих от сушеной репки.

Айно шагнула вперед, и старик встал, посторонился, позволив ей подойти к дверце повозки. Брезгливо взялась за ручку и потянула. Она ожидала жуткого скрипа, если колымага вовсе не рассыпется оттого, что ее потревожили. Дверь бесшумно и мягко распахнулась.

— Я ее смазал, — словно обиженно за повозку вставил молодой наемник, который, наверное, наблюдал и догадался о мыслях Айно.

Изнутри пахнуло старым деревом, нагретой за день пылью и пустой горницей. Айно шагнула на приступку, и повозка едва крякнула, не покренившись, впустила девушку внутрь. Там оказалось чуть лучше, чем снаружи, но всё равно душно и тесно. В закрытой повозке застоялся запах шерсти и кожи. Стены, оббитые темным зеленым сукном. Во всю длину с одной стороны тянулась лавка на цепочках, так что можно было поднимать, с другой — лавка пошире, с тюфяком, укрытым полотняной простыней и вытертой меховой шкурой. Рукомойник на стене и квадратный не то табурет, не то ящик. У Айно сжало горло. Она спрыгнула со ступеньки и разочарованно протянула:

— А разве нельзя верхом?

— Верхом? — фыркнул молодой. — Еще чего.

— Что вы, — отозвался пожилой наемник, — куда верхом? Девку-то? Тут ведь не день, не два пути. Чего напоказ выставлять? Нам платят за сохранность, а не за то, чтобы мы ей в дороге любовались.

— Вот как, — Айно расстроилась и невольно взглянула на свою Луми. Конечно, она возьмет ее с собой, но теперь в обозе. Несправедливо все же, что ей не разрешат ехать верхом.

— А ты? Здесь? — Молодой мужчина наклонился так, чтобы все-таки видеть ее лицо.

— Я? — она рассердилась. — Как видишь.

Она повернулась к нему и посмотрела прямо, он тут же опустил глаза в землю и поправил на поясе кинжал:

— А мы вот. Завтра. — Он замолчал и опять поправил пояс.

— Я знаю, — она все еще сердито смотрела на него. В конце концов, он так пялился сначала, что вряд ли посчитает неприличным, если она теперь позволит себе разглядывать его макушку. Он мельком взглянул исподлобья и протянул руку:

— Барон.

— Вы? Барон? — Она невольно хихикнула и прикрыла губы ладонью. — И мы с вами уже поздоровались.

— А-а-а-а, да, верно. — Он опустил руку, положил на рукоятку кинжала, потом себе на колено и опять на пояс. — Меня зовут. Если хотите. Барон. Э-это не имя, конечно.

Айно стало неловко. В конце концов, этот мужчина имел бы не меньше повода посмеяться, если бы она сейчас представилась ему своим полным именем.

— А меня здесь зовут Метсян, — улыбнулась Айно почти злорадно, — Халтиа Метсян.

— Эка! — крякнул весело старик, хлопнул по ноге и пропел: — Гей, лесная дева, сядь-ка на колени, поцелуй скорее!

Она с укоризной посмотрела на старика, но тот только расхохотался и продолжил глупую кабацкую песенку:

— Али не пригож? Стану я богат, как Укко, заживу как лорд!

Она отступила и пожалела, что сболтнула свое прозвище, но старик тотчас подался к ней, мягко взял под локоть, все еще смеясь:

— Не бойся, милая. — И речитативом с задором перешел на «Речения Ойсина»: — Рыжих не стало кудрявых волос, серой щетиной мой череп зарос, — он демонстративно потрепал свою голову, — жен не имаю, не нравлюсь я им, стал я седым, уж не быть молодым***. — И добавил: — Юсси. Старый, старый Юсси.

Видимо, в этой братии он был главным балагуром.

— Это вон, детина молодой, — он потрепал по голове Барона, как собаку. Тот рывком вывернулся из-под руки, но Юсси не обратил внимания: — По девкам бы всё. Сам мычит, как телок, а туда же. Ну давай, — Юсси опять хлопнул Барона по затылку, — расселся! Когда еще к тебе лесной дух явится? Что ты там хотел сказать госпоже? Богатым не хочешь, что ли, быть?

Тот выпрямился, сердито зыркнул на Юсси, мельком глянул на Айно и теперь уже обеими руками стал елозить ремень на поясе. Юсси наклонился поближе к Айно и не особо тихим шепотом прошипел:

— Он, знаете, госпожа, у нас, ну, — жалостливо скривившись, покрутил пальцами, — немного... Не серчайте уж на убогого. За словом в карман не лезет, ага. Знает, что там пусто. Хвост мышиный да медяк. Ну вот, уродился таким. — Юсси прикрыл глаза. Барон вскочил, оказавшись выше Айно и вредного старикашки на целую голову. Юсси успел поднять палец: — Но! Охранник хороший.

Барон опустил голову, как бычок в стойле, и тихонько прогудел:

— А я могу и по зубам.

Айно испуганно отпрянула к старику, и Барон вдруг растерянно посмотрел на нее:

— Я не…

— Сядь! — вдруг рявкнул старик. — Чего пугаешь девку? Кому сказал! — Юсси шагнул к Барону и лупанул по плечу: — А ну, сядь!

Барон и впрямь опустился обратно на бочку, сжав кулаки. Юсси покровительственно похлопал его по плечу и опять погладил по голове:

— Вот видите, Метсян, он послушный.

Айно стало жалко парня. Молодой совсем мужчина, крепкий, статный. Она наклонилась к Юсси и тихонько спросила:

— А как же с таким человеком в дороге?

— Ну-у, — важно протянул старик: — Говорю тебе, охранник он хороший. И видишь же, послушный, как пес. Если вот поставишь его, — он указал пальцем на дверцу повозки, — никто не пройдет. Он непробиваемый, — наемник изобразил крендель рукой в воздухе, намекая на двусмысленность своих слов.

— Юссси, — протянул Барон угрожающе, глянув на напарника, выдвинул челюсть, кашлянул, поднялся перед Айно. Задрал голову, посмотрел в глаза — он явно хотел что-то сказать.

Айно глядела на него и ждала. Он опять замер, склонил голову к плечу, провел взглядом по двору:

— Как вы ловко с лошадью управляетесь.

Айно подобралась внутренне, будто что-то в ней сжалось, но виду не подала и равнодушно отмахнулась:

— Она хорошо выезженная.

— Хорошо, — согласился Барон. — Послушная кобылка. Я люблю… — Он хотел сказать что-то еще, но осекся, набрав воздуха, и уши у него покраснели. Айно внимательно и спокойно глядела, жалея, что такой здоровый мужчина недалек умом, все больше.

— Послушных кобыл? — поддернула его Айно.

— Нет. То есть, люблю, конечно. У меня конь тоже, хороший.

Он замолчал, но с места не двинулся, продолжая стоять перед Айно. Она посмотрела на Юсси, тот многозначительно пожал плечами, мол, что взять с дурака?

Вечерело, свет из распахнутых ворот желтил двор, оттуда доносились непривычно громкие для обители голоса и тянуло ароматом мяса и теплого пива. Айно медлила.

— А почему вы не идете к столу? — проговорила она, разглядывая отблески свечей в проемах. — Какой вам прок до утра сторожить пустую повозку?

Старик пожал плечами:

— Велено, и сторожим. Вдруг миледи вздумает грузить добро нынче же вечером. Мы ее еще не видали.

Айно грустно улыбнулась, но промолчала. Она медлила, потому что заходить в гвалт гостевой горницы ей не хотелось.

— Вечер сегодня теплый. — Подал голос Барон. — Не хотите ли, я провожу вас.

— Куда?

— Куда изволите. Или, хотите, — он показал на их круг, выложенный ящиками и кулями. — Ночь впереди.

— Ночь? — голос у Айно скатился на шепот, потому что она едва не поперхнулась. — Вы мне предлагаете…

— Да нет же! — Барон перебил её с горячностью и опять встал, будто проглотил заборный кол. — Тут лес рядом, вы одна ходите.

— А лучше с вами, вы полагаете?

— Мне монахиня… В лесу… Сказала…

— Вы водите монахинь в лес? — с возмущенным удивлением вскрикнула Айно.

Ответ Барона она не расслышала, потому что Юсси громко и несдержанно расхохотался, запрокидывая голову и обнажив желтые щербатые зубы. Старый наемник хлопнул себя по ляжкам и прикрикнул:

— Ату, ату его, Метсян! А то, ишь, слюни распустил!

— Нет же, — набычился Барон, и Айно увидела, как у него краснеют скулы. — В лес же опасно…

Айно оглядела его с головы до ног:

— С вами, пожалуй, опасно.

Юсси заржал пуще, прихрюкивая. Барон вздернулся. Айно видела, как сжал зубы парень, и ей стало гадко от злых поддевок. Если этот бедный человек и говорил скверно, то уж, верно, не со зла. Она опустила голову:

— Простите, я, пожалуй, сумею найти себе достойное занятие на эту ночь. — Она обратилась к Юсси, который все еще посмеивался и тер нос. — Доброй вам ночи.

Попрощавшись легким кивком, Айно повернула, обошла повозку и почти бегом поспешила к кухне. За спиной раздался грохот. Айно обернулась уже на пороге. Из-за повозки выскочил Юсси на одной ноге, едва не потеряв равновесие, видимо, это он споткнулся о бочку. Старик тут же ловко повернулся, шагнул в сторону, приложил руку к груди и весело взмахнул Айно:

— И вам доброй ночи, Метсян!

Она только сейчас заметила, как колотилось сердце, и покачала головой, проходя под душистые жаркие своды, где с потолка свисали длинные ленты лука и пучки трав.

Не то, чтобы она ожидала увидеть отряд рыцарей со штандартами дяди. Отец и привез ее сюда сам когда-то, с одним лишь доверенным слугой. Но «надежных людей» из письма дяди представляла себе несколько иначе.

Первым дело Айно забежала в поварню и осторожно разложила на полотно собранные травы. Сестра-кухарка, с полным отечным лицом воскового цвета, в котором тонули маленькие добрые глазки, довольно улыбнулась:

— Принесла олений мох?

— Аккуратнее с ним, хрупкий, — Айно бережно поправила хрупкие слоевища, — не путайте только его. Так и велите, не олений мох, а сухоборник.

— Ой, — махнула кухарка, — да хоть кабаний, лишь бы от кашля помогал. — Она обняла Айно за плечи. — Как же мы тут без тебя будем, лесная ты наша девочка? — И поцеловала ее в висок. — Давай-ка, переодевайся, да выйди к людям. Попрощайся со всеми.

Айно оставила берестяную торбу на полке. В последний раз.

Она пробежала по уличной галерее и прошла к девичьим комнатам. У нее, как у знатной девушки из доброго рода, была собственная комната, хотя отец погиб давно, и никто не делал монастырю ни богатых даров, ни взносов. Позаботился ли об этом хоть раз дядя, Айно не знала. Настоятельница оставила комнатку за сиротой.

Распорядилась она теперь и найти служанку, которая могла бы проводить госпожу до дома как подобает. В округе было не так уж много женщин, желавших уехать в столицу без сопровождавших в обратный путь. Юка, до того каждый день жалующаяся на слабости и потому не принимавшая дел в трудах странников, гостивших в обители, услышала про поиски и вызвалась сама. У неё, мол, есть друзья и родственники, которые с радостью приютят и помогут.

Молодая плотная девка с круглым лицом, вечно сияющим от глуповатой улыбки. Айно она не понравилась. Слишком шумная, слишком много её было в комнате. Слишком вольно она себя вела. Под рубашкой колыхались большие груди, платье моталось с вечно распущенной шнуровкой. Но служанкой оказалась, к удивлению, хорошей. Она споро и без лишних вопросов проверила все белье, перебрала каждую рубашку и так ладно уложила, завернула кулем в холст самые лучшие платья, что они заняли совсем небольшой дорожный сундук. Айно с большей радостью взяла бы кого-нибудь из сирот или бедных девушек, чтобы сенная девка могла прислуживать ей и в родном доме, но спорить не захотела.

Едва Айно вошла в комнату, Юка вскочила и подала таз с водой, помогла стянуть куртку.

— Это тоже брать с собой? — сморщила девушка нос.

— Нет, — тихо покачала головой Айно, — это остается.

— Ох, вот и ладненько, вот и хорошо, а то замарает платья-то, чистить-то, и полотно переложить. Госпожа, госпожа, вот платье, все как вы и просили. Давайте, я помогу рубашку вам сменить.

Пока Айно умывалась и надевала чистую рубаху под платье, Юка раз десять повторила, что она уже все собрала, все уложила, где и куда, переспросила только, не надо ли ей собрать и украшения.

— Нет, не беспокойся, Юка, шкатулку я возьму сама.

Айно надела платье из синего льна, напоминавшего ей седоватым синим цветом голубику на полянах, смущенно протянула девушке руки, чтобы та помогла быстрее управиться с узкими рукавами. Айно непривычно было одеваться с прислугой, она уж и позабыла о том, как наряжалась в доме отца.

— Госпожа, а какие молодцы нас повезут-то, вы видели? Бравые ребята все как на подбор! Только главный у них страшный, бородатый. И еще один, одноглазый какой-то и кривой, а другого еще рытвины на роже, но он крепкий как кабанчик. — Айно нахмурилась и не отвечала, но Юка, кажется, этого даже не замечала. — А во дворе видели, еще один красавчик? Там у повозки сидит.

— У повозки? — задумчиво проговорила Айно. — Староват он что-то.

— Староват? — вытаращила глаза Юка.

Айно пожала плечами:

— Седой весь, худой. Прыткий, конечно, для своих-то почтенных годов, но все же староват.

— Ай, ха, — во весь рот хохотала Юка, — не тот. Что вы, госпожа? Там молодой ещё. Вот уж еще вы скажете! А ресницы у него длиннющие, как у коровы.

Айно отвернулась от служанки, чтобы та не видела выражения её лица. Может, стоило все же нанять кого-то сообразительнее и воспитанней?

Поправила платье и поверх накинула темно-красную, как ягодный сок, распашную накидку — плотную, без рукавов, украшенную бронзовыми пряжками.

— Ах, какие красивые, — любовно провела рукой Юка по застежкам и бусинам, — какая вы, госпожа, нарядная!

Айно лишь выдохнула. Эти бронзовые пряжки она даже в шкатулку не убирала. Невесело усмехнулась про себя. В доме отца или при дворе она уж точно не удивит никого подобными безделушками де стеклом и глиной. Айно повязала чистый белый плат на голову.

— Ступай за мной. Недобро, что во дворе сидят люди, и никто не вышел к ним.

Спустившись в кухню, прежде чем отправиться в большую горницу, Айно взяла корзину и сложила круглую головку молодого сыра, немного вяленого мяса, пару упругих репок и свежие ломти свежевыпеченного хлеба, такого духмяного и мягкого, какой обычаем подавали только знатным господам, немного масла и крынку с прохладной сывороткой. Больше в корзинку ничего не влезло, не рискуя выпасть по дороге.

— Я не хочу, чтобы меня посчитали столь нерадивой и неблагодарной хозяйкой, которая рада оставить работников и путников без угощения. Вот, отнеси тем людям во двор. Пусть подкрепятся.

Она отдала корзину Юке и больше не могла уже придумать себе никакого достойного занятия, чтобы не идти к ужину. Самой есть ей совсем не хотелось.

Зал сразу оглушил. Вместо привычного чтения духовных книг за трапезой, сегодня слышались здесь громкие голоса и звон. Уже захмелевшие мужчины говорили в голос и стучали посудой. Наемников Айно приметила сразу. Среди сгорбленных почтенно спин крестьян, пришедших за утешением в тишину обители, среди работников и простых женщин, у края стола сидели шестеро. Все разные, словно нарочно: приземистый круглолицый с оспинами и короткой бородкой, молодой рыжий и кучерявый, пожитой с повязкой через глаз, и все же — сходные. Это от них здесь было столько шума. Кожа, натертая дегтем, скрип поясов и металла; запах шерсти, железа и мужского пота. Шерстяные плащи, куртки из шершавого фустиана, ножи в руках, которыми они ловко перекидывали друг другу ломтик сыра.

Однако женщины, что несли послушание в стенах обители, терпеливо и с добрыми улыбками подавали им на стол, а молодые крестьянские парни с подобострастным трепетом протягивали к ним свои кружки, чтобы выпить вместе за здоровье очередного лорда или никому здесь не известной дамы.

Айно сама взяла большой кувшин недавно наваренного сладкого пива и пошла ко столам. Она налила полную кружку конюху и старой больной женщине, когда подошла матушка-настоятельница:

— Дитя моё! Где же ты была? За тобой приехали. Пойдем, я представлю тебя этим добрым людям.

Матушка взяла Айно за плечи и подвела к шумной компании. Посередке сидел крупный чернявый мужчина. Он обернулся. Высокий, лет сорока, с черной бородой, он быстрым цепким взглядом осмотрел девушку. Матушка подтолкнула Айно вперед:

— Вот, брат, та, о ком мы говорили. Наше милое и кроткое дитя, госпожа Ани, которая нынче едет в благословенный край Карху к доброму лорду Эркки сыну Антеро.

Здоровяк с бородой ловко для такого большого мужчины выпростал ноги из-под лавки, перескочил и встал перед Айно, приложил руку к груди и вежливо поклонился:

— Кариан Дрейк. К вашим услугам, миледи! Да будет легок наш путь. Имею честь командовать этой сумасбродной братией, — он обвел рукой круг своих друзей: — Будем беречь вас в пути до Кархункорпи.

— И вам нынче и впредь благословенного пути, господин Кариан.

Он протянул ей кубок, и когда Айно налила до краев темным пивом, представил по очереди всех своих воинов.

Худого почти белого Туоми со льдисто-бесцветными глазами, кряжистого и низенького Калеви, рыжего Олли, одноглазого Вилхо и серьезного Яркко.

Покончив со всеми положенными словами приветствия и обнеся остальных участников трапезы пивом со словами последних сердечных приветов, как только оказалось достаточно благопристойно покинуть гостей, Айно взяла с кухни полный кувшин и вышла во двор.

Уже порядком стемнело. Однако ночи здесь, в Метсоле, никогда не были по-настоящему темными. Бледное небо мерцало редкими звездочками, а горизонт за горами оставался все еще бледным, как застиранное платье. Айно глубоко, с радостью вдохнула ночной воздух.

У повозки тускло, словно нехотя горела жаровня. Айно услышала смех Юки еще до того, как обойти повозку.

Шаги Айно всегда оставались легкими и незвучными, и сидящие у костра люди её заметили не сразу. Юсси сидел все на той же бочке, отрезая длинным кинжалом от сыра тонкие кружки. Барон примостился у самой тележки на ящике. Одну ногу он вытянул, а на другой у него на колене сидела Юка. Барон придерживал девушку за талию, но сам смотрел по другую сторону от себя. Свободной рукой он елозил длинным сучком, который, видимо, позабыл бросить в огонь, по земле с тоскливым вниманием рассматривая эти закорючки, словно ученик, которого усадили зубрить всю родословную короля с племянниками и троюродными дядюшками. Юка хлопнула в ладоши, потом с притворно-сердитым лицом намотала на палец прядку волос Барона, чтобы заставить его повернуть голову. Он поддался с пустым скучающим видом и тут заметил, что к ним кто-то подошел. Мужчина поднял глаза и дернулся. Он так резко выпрямился, что стукнулся затылком о повозку. Юка тотчас соскользнула и встала перед Айно, смущенно сложив руки. Впрочем, вышло у нее это весьма фальшиво.

— Я все исполнила, госпожа, как вы велели. Принесла поесть этим добрым людям.

Айно лишь устало опустила голову:

— Ты все хорошо собрала Юка, сегодня я больше тебя не потревожу. Я лягу сама, — предупредила она движение девушки, потому что прекрасно видела, с какой досадливой неохотой служанка хотела пойти за ней.

Айно, не глядя на нее больше, подошла к Юсси. Старик вздернул бровь, разглядывая ее наряд, и по-доброму усмехнулся:

— Эка, я думал у нас тут один дурак, а оказалось — двое.

Он хохотнул и хотел подняться, Айно легким жестом махнула, чтобы он обошелся без церемоний. Она протянула наемнику пиво:

— Недостойно мне будет обделить вас своей заботой в этом доме, прежде, чем вы будете заботиться обо мне весь долгий путь. Возьмите во здравие.

— Благодарю покорно, госпожа, — расплылся Юсси в улыбке, принимая пузатый кувшин.

Айно попрощалась легко, и уже не озираясь по сторонам, поспешила обратно, в свою комнату. Быстро разделась, юркнула под покрывало и еще долго не могла уснуть, смотря в старые доски потолка и прислушиваясь к шуму.

Окно она оставляла открытым почти круглый год, пуская в комнату свежую прохладу ночи. Уж лучше кутаться в меха и покрывала, чем сносить духоту взаперти.

Во дворе слышались глухие голоса, затихшие в ночном летнем шорохе. Фыркали изредка лошади у привязей, соловей повел свою легкую одинокую песнь в темном лесу, и, словно отозвавшись ему, загудела колесная лира. Протяжно, мягко и грустно. Молодой мужской голос запел, так тихо, что Айно едва разбирала слова.

Я лесом шел однажды в полночной тишине,

Гляжу — выходит при луне

Девица предо мной.

Под ясный месяц, в серебре,

Она в тиши ночной

Сбирала нежною рукой,

Барвинок полевой.

Голос смешивался с ночными звуками, наполняя баюкающим покоем. Лира то тянула, то начинала перекликаться с птичьей трелью под припев. И было в ней что-то щемяще-тревожное, отчего Айно все смотрела на кусочек неба в окне, страшась и желая наступления рассвета.

Я много девушек встречал,

Но видно, я пропал!

Милее этого лица на свете не видал.

Тура, турра, леди ла,

Тура, турра, леди ла…

Вернулся в лес с зарёй дневной,

Едва пробил рассвет.

Гляжу — красавица с косой

У струй, где ряски нет.

Распустит волосы до пят

И чешет гребешком,

А пряди золотом горят,

Под утренним лучом.

Я много девушек встречал,

Но видно, я пропал!

Такой красивой леди я на свете не видал.

Тура, турра, леди ла,

Тура, турра, леди ла…

Иду по лугу — день угас,

Последний час дневной.

И вижу, как к реке она

Спускается босой,

Ступает между струй речных

По камешкам на дно,

И ножки моет при луне,

Серебрянной водой.

Я много девушек встречал, но, видно, я пропал!

Таких прелестных ножек я на свете не видал.

Тура, турра, леди ла,

Тура, турра, леди ла…

Лира смолкла, прежде, чем Айно забылась рваным беспокойным сном, не дающим сил. Юка пришла лишь под утро, нисколько не смущаясь шумно скинуть платье и взобраться на свою скамейку. Айно лишь натянула повыше покрывало и отвернулась к стене.

---

*Здесь я пела, под деревьями, одна. Ветер, помнишь ли это? Ветви, слышали ли вы? (Здесь и далее по тексту пер. с «фейского наречия» Keijukieli карело-фейский)

**Останься, моя песня, здесь, в тени елей. (пер. с Keijukieli)

***Отрывок из «Речения Ойсина» XI—XII вв. (Перевод В. Тихомирова)

Глава 2

Утром она проснулась разбитой в опустевшей комнате.

Юка уже успела согреть новую рубашку из тонко выделанного белого льна у очага, вычистила платье и отнесла сундук и свернутые в котомку простыни с покрывалом в повозку. Служанка возвращалась, пыхтя на лестнице, когда Айно, умывшись из лоханки и одевшись в подготовленную одежду, поправляла складки дорожной накидки.

— Всё готово, — радостно сообщила Юка и потянулась за деревянной шкатулкой с резной крышкой.

— Юка. — Айно строго осадила её. — Ведь я сказала, что возьму сама. Ступай и жди меня в повозке.

Служанка надула губки, хмыкнула и ушла.

Айно опустилась на стул. В комнате казалось еще тише оттого, что на улице шумел новый день, приглушенный ставнями. Пылинки золотой взвесью кружились в солнечном луче из окна. Вот и всё.

Она натянула легкие чулки с серебряными пряжками и обулась в мягкие кожаные туфли: старенькие, но прочные, которые совсем не чувствовались на ногах, темно-красные, мареновые, как подбой верхнего платья. Коли уж ей придется торчать в этой ужасной скрипучей колымаге, хоть не мучить себя жаркой и плотной одеждой.

С улицы слышались мужские голоса и храп лошадей. Айно толкнула створку окна. Раздавались окрики Кариана, она узнала его хрипловатый жесткий голос, Юсси отпустил какую-то шутку. Лошади упрямились, пока их ставили в повозку. Айно грустно улыбнулась.

Она подошла к столу, погладила крышку шкатулки и открыла. Тут было совсем немного ценных вещей: золотая цепь, серебряная вилка, несколько колец и серег.

Костяной гребешок с резьбой и свою любимую заколку с крошечной каплей рубина Айно убрала в сумку на поясе, они могли пригодиться в дороге.

Эти драгоценности отец оставил на тот случай, если ей придется обращаться к кому-нибудь за помощью или она пожелает продать их, чтобы купить себе новый наряд. Только одна была дорога ей по-настоящему.

Айно достала золотую брошку с четырьмя округлыми изумрудами. Отец закалывал ею плащ по обыкновению в праздничные дни, или когда дома принимал гостей. Эта брошь была на нем в тот день, когда он привез Айно в Рауханский монастырь. Дорога была слишком тяжела для маленькой девочки, чтобы она смогла так споро преодолеть ее верхом. Отец вез дочь на собственной лошади. Айно сидела то сзади на сложенном покрывале, то дремала, прижавшись к широкой груди отца, царапая себе щеку о пряжки наплечника и кольчужные нашивки.

Дома, когда выдавались дни тишины и покоя, отец ходил в холстяных рубашках, хрустящих от щелока, колючих туниках, расшитых серебром и подбитых густым мехом, в который было так приятно зарываться пальцами, когда она забиралась на колени отца и принималась теребить его, отвлекая от разговоров.

Но Айно помнила и другие дни. Когда вся их усадьба погружалась в какое-то тягостное молчание. Ребенком она маялась, не понимая отчего. С беспечностью она кидалась в игры, убегала с дворовыми девчонками и мальчишками, а потом ее снова охватывала неясная тоска. Мать усаживала ее рядом с собой, заставляя шить и чинить вещи или учиться вышивать золотыми нитями по шелку. Если Айно тревожила ее с расспросами, она отвечала невпопад или молчала, а потом отзывалась, когда Айно уже и забывала о своем вопросе. Временами мать нервно вдыхала, оставляла работу и уходила к окну. Стояла там, а потом возвращалась и снова шила и шила, крошечными ровными стежками. И вот они слышали, как в открытые окна врывался шум и конский топот. Раздавались крики, ржание лошадей, гам мужских голосов, позвякивание сбруи и стали. И мать с Айно наперегонки спешили к дверям.

Конечно, Айно прибегала первая. Она вовсе не слушалась своих нянек, что ей не следует бегать, как оголтелой крестьянской девчонке. Дверь распахивалась, и в дом врывался отец, неся за собой шум в снулую пустоту. Айно кидалась к нему, он подхватывал дочь и подбрасывал так, что она визжала, а потом прижимал к нагретому солнцем потертому нагруднику. От него пахло дорогой, промасленным металлом и лошадьми. Он целовал ей щечки своими колючими усами, и Айно уворачивалась от его лица хохоча.

Потом подходила мать, отец обнимал её и увлекал в комнату. Едва они заходили внутрь, он принимался осыпать короткими поцелуями лицо жены, и когда она пыталась отстранить его, целовал руки и ладони. Она краснела, ахала, а сама не опускала своих рук и обнимала за шею: «Арни, ну что ты? Что ты? Пойдем. Милый мой Арни. Твои люди…»

В монастырь они приехали к вечеру. Отец долго говорил с матушкой-настоятельницей, еще прежней. Свечи чадили, в комнате темнело. Айно усадили на скамью и дали кусок сыра, но ее мутило и марило в сон. Она старалась сидеть очень тихо, чтобы не тревожить мрак в этом странном чужом месте и очень ровно, чтобы не заснуть. Когда отец тронул ее за плечо, она встрепенулась, так как все же задремала. Он сказал, что ему пора ехать, и он не останется даже на ночь. Айно показала на брошь:

— Отдай её мне.

Он пошарил рукой, словно совсем позабыл, что не снял застежку раньше, отстегнул и подал девочке. Она схватила, задрала и покрутила ее в руке:

— Вот, теперь она у меня! Тебе больше нечем будет закалывать плащ, и тебе придется скоро вернуться, чтобы забрать ее.

Он наклонился и поцеловал солеными мокрыми губами дочь в лоб…

Айно никогда не надевала эту брошь. Она лежала в шкатулке. Почти всё, что он тогда оставил ей, она сберегла. Не так уж много вещей требовалось ей здесь, в укромных лесных краях обители. Девочки, с которыми она сдружилась в детстве, уже выросли, разъехались по домам отцов и мужей или ушли в работницы. А с новой стайкой девушек она сближаться не желала.

Солнце поднималось выше, и медлить не стоило.

Айно спустилась на улицу, прижимая к груди шкатулку. Двор сначала ослепил ее солнечным светом, потом она разглядела всадников. Все они сноровисто и привычно правили конями и уже выезжали за ворота усадьбы, ведя за собой запасных обозных коней. Среди них Айно разглядела и Барона со спины, он вел за недоуздок Луми. Жеребец Барона повернул голову к кобыле, поднял уши и фыркнул, Барон едва заметно тронул его, и конь послушно потрусил вперед.

Кариан сам выехал навстречу, уже верховой, натягивая грубые дорожные перчатки, пожелал доброго утра. Ясное небо с перьями легких облаков обещало теплый, чудесный день, но сегодня Айно смогла порадоваться ему. Хотя солнце светило ярко, ей казалось, что она все еще спит, и в то же время ощущает все очень остро. Цокот копыт, пофыркивание лошадей. Чувствует, как солнце начинает нагревать влажный утренний воздух. Как из пекарни разносится сладковатый хлебный и пряный гороховый запах. Она плохо слышала слова, которые к ней обращали матушка и сестры, принимала их маленькие дары, завернутые в тряпицы: печеные яйца на дорогу, комок вязкой каши в чашке, чистые полотенца — и благодарила.

Юсси взгромоздился наседкой на облучке повозки, приветственно махнул рукой. Большой грузный тягловый конь тряс головой, позвякивая упряжью. Кариан, не сходя с коня, распахнул дверцу повозки, и Айно пригнулась, чтобы забраться внутрь.

Когда дверь хлопнула, запирая в тесном пространстве повозки, сердце Айно вздрогнуло. Внутри уже сидела Юка, подложив себе под локоть тюк с покрывалами. Айно опустила рядом с ней свои подарки и тоже села на тюфяк, оставив шкатулку на коленях, и сложила поверх руки.

Повозку тряхнуло, она крякнула, скрипнула и покачалась вперед. Айно сидела недвижимо еще очень долго. Юка несколько раз порывалась обратиться к ней, встать, но, видя, что хозяйка молчит, тоже опускалась обратно. Наконец, служанке надоело. Она пересела на узкую скамейку подле окна, растворив на всю и прикрепив крючком изнутри створку. Потом забралась с ногами и стала разглядывать что-то за окном. Засмеялась и весело помахала рукой, когда всадник проехал совсем рядом с повозкой:

— Привет.

Ей не ответили. Во всяком случае, Айно не услышала вблизи ничьего приветствия или слова, обращенного к ним. Юка все равно с любопытством крутила головой, силясь рассмотреть всадников и дорогу через частую деревянную решетку.

Потом, словно очнувшись, Айно переложила продукты на крышку сундука. Пристроила шкатулку в изголовье, накрыла ее подушкой и прилегла. Повозку то покачивало, то встряхивало. Айно никак не могла найти удобного положения. День разгорался, заставляя воздух густеть, и спать не хотелось. Однако усталость бессонной ночи одолела, а Айно провалилась в зыбкое забытье. Солнце, пробиваясь через решетку, щекотало бликами сквозь закрытые веки.

Проснулась она оттого, что повозка стояла на месте. Юки не было внутри, а дверка осталась чуть приоткрытой. Айно поднялась, голова от дневного сна стала тяжелой. Девушка осторожно выглянула.

Один из наемников, кажется, это был Яркко, шел от леса с охапкой сучьев. Увидев госпожу на ступеньках повозки, он кивнул куда-то вперед:

— Встряли. Дорогу размыло.

Айно осторожно ступила на влажную траву и обошла круг повозки, придерживая подол платья. Почувствовала, как захолодило ноги сквозь тонкую ткань мягких туфель.

Дорогу преграждала большая долгая впадина поперек, заполненная подсыхающей маслянистой грязью, глубокие колеи от колес по обе стороны лужи торчали, как жирные ребра.

Мужчины носили ветви и забрасывали топь, выстраивая мостик. Айно увидела Барона, он тащил здоровенные еловые ветви, а рядом с ним, щебеча, как трясогузка, семенила, чтобы поспеть за его широким шагом, Юка. В руках она тоже крутила несколько веток. Барон шел молча, он лишь мельком взглянул на Айно, проходя мимо, и сгрузил свою ношу на сухом пятачке.

Юсси тоже увидел Айно и поспешил ей навстречу:

— Боюсь, госпожа моя, вам придется пройти немного пешком. Как бы старушка не увязла совсем или не свалилась набок.

Она кивнула, но старик уже не глядел. Он обошел повозку, подергал руками колесо, закрыл на внешний засов дверь и наружные ставни.

Айно подошла к самой грязи, где она еще могла стоять, не промочив насквозь ноги. Лошадей уже перевели. Они стояли по ту сторону с ногами по колено измазанными грязью.

Грузный наемник, которого Юка тогда назвала «кабанчиком», прошелся по мостку. Ветки хрустнули, просели и чавкнули. Он неодобрительно покачал головой, но все же сказал:

— Попробуем. Авось не уйдет глубоко.

Рядом с Айно встал Барон, скрестив руки на груди. Он оглядел девушку сверху и вниз, немного наклонился и нахмурился. Айно тоже опустила глаза и посмотрела на свои красные туфельки, на которых уже расплывалось несколько мелких мокрых пятен. Айно не успела поднять голову и ойкнула от неожиданности, когда Барон подхватил ее на руки. Встряхнув ее, чтобы перехватить поудобнее, он осторожно шагнул на выстланные ветви, внимательно вглядываясь под ноги. Один раз он споткнулся, припав на одну ногу, но удержал равновесие, выпрямился и в два шага выбрался из месива. Оглядев землю, мягко спустил девушку и тут же пошел обратно. Сапоги у него так измазались, что серые пятна облепили даже штаны до самого колена.

Юка, которая оставалась еще на том берегу, замерла, стоя почти на носочках, сложила руки на груди и лукаво искоса посмотрела на мужчину. Барон поравнялся с ней, деловито стукнул сапогом о сапог, чтобы немного сбить налипшую грязь, и посмотрел вверх, где Юсси уже взял под уздцы коня, тащившего повозку, и примерялся, где стоит спускаться.

Юка вопросительно подняла бровки и чуть надула пухлые губы. Рыжий Олли подошел с другой стороны, кинул еще пару еловых лап и улыбнулся служанке. Он ловко закинул ее руку себе на шею, прежде чем подхватить, и засмеялся.

— Я, конечно, не такой тягловый телок, но перенести этакую красу мне вполне по силам.

Юка обвила его руками и взвизгнула, когда Олли пружинисто наступил на еловую подстилку. Пару раз он успел остановиться, едва не завалившись вперед под тяжестью ноши, и тогда Юка вскрикивала, охала и прижималась, утыкаясь носом в рыжие кудри. Он опустил девушку, подхватив обеими ладонями за талию, и горделиво улыбнулся, когда Юка, смущенно опустив глаза долу, сделала неловкий реверанс.

Все мужчины столпились вокруг повозки, с палками и ветками в руках. Юсси повел коня под уздцы. На склоны коню пришлось упереться, он скользил задними копытами под тяжестью напирающего хомута и беспокойно хрипел. Юсси потащил его к топи. Конь вырывал свою большую массивную голову, вскидывал, гремя сбруей, но Юсси упорно и твердо вел вперед. Айно неотрывно смотрела на них, чувствуя страх коня, но ничего не смела сделать, сказать и даже подойти немного ближе.

Наконец, Юсси уговорил мерина спуститься. Под широкими копытами ветви тотчас просели, заломались с треском. Он выдерал ноги, вскидывал и шагал дальше. Повозка накренилась, мужчины крикнули, прижали плечами. Колеса хрустко и с вязким хлюпаньем вошли в грязь. Подкидывая ветви, мужчины толкали повозку вперед. Наконец, Юсси выбрался на сухое место, конь вытянул шею, упрямо переставляя копыта.

— Еще немного, — окрикнул Кариан, — навались, ребята! Барон, поддай!

Колеса скрипнули жалобно, и грязные, посеревшие, вырвались из топкого плена, смяли в грязь еловые лапы у края и закрутились уже споро и легко на твердой дороге.

— Есть!

К вечеру обоз выехал к плавной излучине реки и остановился. Хотя до темна было еще далеко, нужно было подкрепиться и дать лошадям отдохнуть после жаркого трудного дня перехода.

Юка сразу выпорхнула наружу. Айно сначала сидела, откинувшись на стенку, а потом тоже решила выйти, распахнула дверцу повозки и выглянула. Мужчины спутывали расседланных лошадей, кидали друг другу свернутые покрывала, Юсси неподалеку от повозки выкладывал из круглых речных камней круг для костра, Барон в посеревшей от пота рубахе, прилипшей к спине, босой, с высоко закатанными штанами, пучком сухой травы натирал бока своего высокого рыжего жеребца. Конь вскидывал изящную точеную голову и косил глазом на Луми и дремавшего мерина, привязанных неподалеку от него. Кобылка мерно, с хрумканьем, жевала овес из походного кожаного мешка. Она прянула ушами и подняла морду, почувствовав взгляд хозяйки. Жеребец вытянул морду и заржал. Барон похлопал его по крутой шее:

— Хватит хвост распускать, тише Торми. — Достал из-за пояса яблоко, раздавил его в ладони и протянул половинку коню, потом шагнул в сторону и подал яблоко Луми.

Айно усмехнулась про себя. Луми не любила чужих людей, Айно забрала ее у дурных хозяев, и кобыла часто показывала норов, даже если рядом оказывался конюх или мальчишка-помощник, а жеребцов осаживала, зло прижав уши и клацая зубами. За попытку приласкать ее можно было поплатиться и пальцами.

Луми протянула морду и мягкими губами собрала с ладони Барона яблоко, захрустела. Мужчина почесал ей широкую светлую переносицу, и кобыла прихватила ему рукав, фыркая, а потом ткнулась мордой под мышку и потянула за край рубахи, выискивая еще угощение.

«Ах, ты морда! — Айно с удивлением посмотрела на любимицу, — Лакомница какая! Мы всего день в пути, а она, бесстыжая…»

Кобылка вздернула губу и коротко загукала, Торми тут же радостно отозвался, застучав тонкими длинными ногами, полагая, верно, что ласковое гудение относилось к нему, и демонстрируя, какой он тут рядом хороший и красивый.

Барон обернулся:

— Госпожа?

Она улыбалась в этот момент, и теперь от этого почувствовала себя неловко:

— Вы ей понравились, — сказала она после недолгого молчания, прикусив губу и обхватив себя за локоть. Он ничего не ответил, и Айно шагнула обратно внутрь повозки и закрыла дверь.

Юка принесла поесть, свежего питья и сыра, уложенных на деревянном блюде. Она весело вертелась в тесной повозке, и Айно вздохнула свободно, когда служанка опять выскочила наружу. Айно сильно проголодалась, она с удовольствием принялась за еду, но быстро насытилась и отставила тарелку в сторону.

Уже смеркалось, на улице перекрикивались и смеялись. Слышался плеск реки. Айно села к окошку. В пойме реки, где спускался пологий берег, мужчины плескались в воде. Кто-то из них стянул штаны или поскидывал рубахи, полоская их в воде. В сумерках у темнеющей глади воды мелькали светлые ноги и спины. Айно заметила светлый платок Юки, когда она проходила мимо наемников. Послышался смех, на Юку стали брызгать водой, она завизжала, захохотала и побежала прочь.

Когда сумерки стали плотнее, потянуло дымком костров. Айно сидела и сидела. Приподняла подушку, достала из шкатулки застежку отца и погладила пальцами. Дорогу от дома до монастыря она почти не помнила: бесконечные перелески, темные стены леса ночью, редкие дома крестьянских хозяйств и широкие поля со льном и пшеницей. В повозке стало совсем темно. Айно решила все же выглянуть наружу, потому что нагретые днем доски продолжали отдавать духотой, но на улице голос Юсси весело затянул:

— Славный лорд наш Укко в лес густой ходил,

Деву Хелми-фею из лесу утащил.

Из-под мхов зелёных, из глухих долин

Уволок девицу, стал ей господин.

Нестройный хор подхватил эхом:

— Госпо-ди-ин!

Айно поморщилась и села обратно на скамью, сжав губы.

Юсси запнулся на миг, словно отпил из кружки, и кто-то подхриповатым голосом подхватил:

— Обрядил в рубашку, в шёлковый наряд —

И теперь у лорда всё идёт на лад!

Эй-ху! С феей лорд на ложе лёг,

А к утру добро рекой потекло в порог!

Хлопки по бочкам начали подбадривать и раззадоривать хор.

— Гей, лесная дева, — притоптывали мужчины в такт, — сядь-ка на колени, поцелуй скорее!

— Али не пригож?

Стану я богат, как Укко,

заживу как лорд!

Одари же милостью,

Что воротишь нос?

— Эй-ху, пей до дна! Наливай вина!

Юка, Юка, красавица, станцуй-ка нам!

Айно откинулась на стенку повозки, кусая от досады губы. Ее отец прибил бы солдат, которые посмели бы затянуть эту песню в присутствии матери. Но здесь не было ее отца.

Натянув по самый нос покрывала, закрыв уши, Айно легла, не раздеваясь, лицом к стене, но голоса все равно долетали даже сквозь мех.

— В погребах у Укко в бочках серебро

Сам король завидовал, глядя на добро.

У него отары в поле, стадо без числа.

Шерсть сама прядётся, не нужна рука.

Козы, овцы, куры — всё само растёт,

Даже пиво в бочке бродит и поёт.

Рыба из озёр к нему сама в садки плывёт,

Эх, кому такое счастье фея принесёт?

Эй-ху, пей до дна! Наливай вина!

Сам король, сам король — эхом отзывались слова песни, и Айно зажмурилась. Конечно, в этой старой разгульной песенке пелось вовсе не о нынешнем «благословенном» короле Мангусе. Но эти слова «сам король» вдруг вынули что-то злое изнутри Айно. Она слышала их в свои худшие дни. Когда отец замирал за столом, сломав на свитке королевскую печать. Когда он, в парадном дублете, и мать, в платье, затканном серебром, в накидке, подбитой нежным белым горностаем, выходили к ожидавшей их карете. Когда Айно ждала их, забравшись на подоконник, и знала, что мать снова приедет больной. И ее снова нельзя будет беспокоить. И Айно снова будут запирать в комнате.

Глава 3

Мать, высокая, тонкая, с небрежно упавшей на плечо полураспущенной белокурой косой, стоит в саду и подставляет бледное лицо последним лучам солнца. Она словно истаивает вместе с закатным светом. Золотая вечерняя дымка вьется вокруг. Мать тянет шнуровку у талии, тянет, но сил ей не хватает, она медленно оседает и падает навзничь на спину, раскинув руки, прямо в траву, подминая стебельки цветов, в своем роскошном платье, и вдруг смеется, каким-то диким, неестественным колючим смехом, катается по земле и закрывает лицо руками. Айно рвется к ней и не может подойти. Этот смех режет ей уши, пугает. Но руки отца хватают девочку, вскидывают в воздух и несут прочь. Айно бьется, колотит отца кулачками. Но он молчит. Он кричит на слуг, чтобы все пошли прочь. А ей он ничего не отвечает, просто поднимается наверх, заталкивает, брыкающуюся, в комнату и запирает.

Айно проснулась от того, что кровь стучала в висках. Полежала, глядя в потолок, пока уймется дыхание. Сон был таким ярким, словно она могла чувствовать до сих пор запах трав и холод каменного пола комнаты. Мать уже очень давно не снилась ей.

Бледный тихий рассвет просачивался в окно. Час волка, самый тихий и сонный час. Юка лежала, раскинувшись на скамье, и посапывала. Айно повернулась на спину. Тревожное тягостное чувство тянуло где-то под ложечкой. Сырой приятный запах утреннего тумана веял в окошко. И все же, что-то неотступно глодало тонким, надоедливым, как писк комара, страхом.

Айно села в постели и прислушалась. Нет, это было вовсе не от дурного сна. Птицы молчали. Лес молчал.

Айно встала, поправила смятое платье и, стараясь не будить Юку, наклонилась к оконцу. Вместе с сизыми клочьями тумана от леса тянуло чем-то худым, затаившимся. Протяжно каркнул ворон, взвившись над вершинами. Застрекотала сорока, боязно, тревожно, опасливо. И снова заколотило в груди, холодок пробежал под рубашку, девушка поежилась.

Она проскользнула к двери и тихонько отперла. Далеко идти не пришлось. Барон спал полусидя, вытянувшись на приступке повозки, по-прежнему в одной рубахе, накинув сверху распахнутую стежку, и закатанных по колено штанах, только меч лежал у него на ногах вместе с поясом. Айно растворила дверь и вышла. Как свежо. Тихо. Слишком тихо.

Она стала спускаться, и Барон тут же проснулся, вздрогнув, нахмурился, глядя на ее настороженное лицо, тихо спросил:

— Что?

Айно присела на нижнюю ступеньку рядом с ним и шепотом спросила:

— Где Юсси?

Он пожал плечами:

— Он перепил, кажется, вчера.

Айно сидела рядом, поджав губы и скручивая пальцы. Барон приподнялся, чтобы сесть ровно. Она не знала, стоит ли доверяться сейчас ему:

— За нами следят, — прошептала она.

— Следят? Зачем? Кто?

— Не знаю, — прошептала она с раздражением и покрутила на пальце кольцо. Может, стоило все же найти Юсси или Кариана. Барон нахмурился с недоумением:

— С какой стати следить за мной…

— Taivas! Не за мной и вами. За обозом.

Он посерьезнел:

— С чего вы это взяли?

— Сорока рассказала, — сердито прошептала Айно и, увидев выражение его лица, не испуганное, а скорее озадаченное, вздохнула и добавила уже спокойнее: — Послушайте.

Он прислушался, тревожное чувство передалось и ему. Айно, вздохнув, добавила очень тихо:

— Там, за перелеском, я их случайно заметила. Мне не спалось. Мне кажется, там люди. С оружием.

Крра-крааа — разорвало опять рассветную тишь. Да, даже люди, которые просто внимательно умеют слушать, узнаю́т крик ворона, когда он видит человека с оружием. А для Айно это было как писанное черным по белому письмо.

Барон окончательно проснулся и напряженно вытянулся, засунул руку в дублет:

— У вас с собой поддоспешник? Ну тот, в котором вы были?

Она помотала.

— Жаль. Запритесь.

Он поднялся, на ходу натягивая дублет и накидывая ремень. Коротко звонко свистнул куда-то в сторону.

Айно метнулась назад, в повозку, и едва не стукнула в лоб служанку, которая стояла, пригнувшись, у самой двери.

— Госпожа, госпожа, что случилось?

— Пока ничего, Юка. Успокойся. Сядь.

Снаружи послышался протяжный и тонкий охотничий рожок, крики. Юка заметалась к скамейке и обратно:

— Ставни, ах, ставни, госпожа, закройте их скорее!

Айно кинулась к окну, захлопнула створку и опустила засов. Не сразу попала в скобу из-за того, что у неё руки дрогнули. В повозке сразу же сделалось темно. Потом распахнулась дверь, Айно повернулась и увидела только, как Юка выскакивает наружу. Юбка служанки взметнулась и пропала из виду.

Стенка повозки сотряслась, словно по ней ударили чем-то большим и тяжелым. Айно бросилась к выходу:

— Юка, Юка, куда ты? — закричала она отчаянно.

Послышался тонкий женский крик и мужской окрик, грохот, лязг, стук конских копыт. Айно вылетела наружу, озираясь по сторонам. И увидела двух человек, бегущих от леса, вооруженных, но вовсе не из их обоза, в старых куртках, пешие, один с двумя топорами, другой — с резцом, переделанным из косы. Она в ужасе попятилась. Кто-то подхватил ее за талию, Айно вскрикнула. Барон одной рукой держал меч, а другой — втолкнул девушку внутрь повозки:

— Я же…сказал, — с трудом выдохнул он, потому что его толкнули, и он сначала упал, споткнувшись о ступеньки, спиной в проем. Удержался и со звериным рычанием рванул вперед, наклонив голову, всем телом, и вынося нападавших. Айно метнулась закрыть дверь. Барон скинул двух молодцов со ступеней, длинный меч с лязгом отбил топор, второй незнакомец поднял косец. Барон увернулся, и лезвие ткнулось в ступеньку повозки. Меч Барона ткнул разбойника в подмышку. Мужчина закричал и отпрянул назад. Айно захлопнула дверь, отступила на шаг, мгновенно оказавшись в темноте.

Бой остался наружу. Звон, лязг, рык, топот, ржание. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из грудины. В дверь что-то стукнуло. Айно, словно очнувшись, нашарила свой нож у пояса. Простой, с совсем небольшим лезвием, для еды и домашних дел. Глаза ее стали привыкать, она прижалась, поднявшись на уступку к стене, так чтобы стоять сбоку от входа и замерла.

Каждый раз, когда на улице раздавался чей-то крик, она вздрагивала всем телом, но стояла не шелохнувшись.

— Хей, хей, хей, — закричали голоса, раздался топот конских копыт, и все стихло.

Айно трясло, но она не чувствовала этого. Она стояла и ждала. Дверь распахнулась, и в повозку резко шагнул человек. Айно выбросила вперед руку, и теперь вошедший, слепой с дневного света, замер, с ножом у шеи. Он повернул голову, и Айно узнала Барона. Он покосился на нож и спокойно сказал:

— Все хорошо. Они ушли. Я же сказал, запереть.

Она опустила руку, ощутив тошнотную, головокружительную слабость. Ей понадобилось несколько долгих вздохов, чтобы взять себя в руки. Почти сползая по стенке, Айно опустилась и вскрикнула:

— Что с вами?

Барон тоже посмотрел вниз. Под распоротой штаниной, уже пропитавшейся кровью, на светлой коже через все бедро багровел рубец. Он провел ладонью по ране, сразу выпачкавшись липкой свежей кровью, и выругался сквозь зубы.

— Что там? — крикнул с улицы Дрейк. Барон вышел, тяжело выдохнул и встал, широко расставив ноги, опершись на гарду своего меча:

— В порядке.

— Зацепили?

— Немного.

— Молодца, Барон!

Айно выглянула наружу.

Кариан, голый, в одних штанах, но верхом, с мечом и баклером, успокаивал разгоряченного жеребца. Юсси, хмурый, взлохмаченный, тяжело опирался на топорик с длинной рукояткой. Подошел бочком Олли, единственный одетый из всех, но совершенно растрепанный, рубаха у него торчала скомканной юбкой из-под расстегнутой наполовину стеганки, а рукой он держался за бок, сжимая сукно штанины, и с выражением виноватой морды кота глянул на капитана. Кариан замахнулся на него и сплюнул.

— Ну что, красавцы? Какие у нас убытки?

— Яркко получил стрелу в плечо, — послышались ответные крики, сопровождаемые словами, о значении некоторых Айно раньше не знала и предпочитала бы не узнавать. Одного коня увели. Барона порезали. Юсси фингал словил. Олли вахту прозевал с девицей.

Айно оглянулась кругом.

— А где Юка?

— Не с вами? — удивленно поднял бровь Юсси.

Айно покачала головой.

— Она выбежала, в самом начале.

— Зачем?

Айно подумала, что Юка метнулась к выходу в панике. Ей и самой было тягостно ждать исхода здесь, взаперти и в темноте, как зарытой в могиле, без шанса бежать. Что Юка бросилась прочь, как птица, что сидит в высокой траве и не в силах таиться и снести близость охотника.

Теперь же Айно, еще сама не понимая зачем, медленно прошла внутри по повозке, отворила окно и осмотрелась. Подушка валялась на полу. Дорожный сундук распахнут полупустой. Шкатулки не было. Айно кинулась шарить по постели, заглянула вниз, встряхнула тюфяк, и горестный стон вырвался из груди. Шкатулки нигде не было. Айно села на пол, все еще приподнимая покрывала в который раз.

Юсси заглянул внутрь:

— Что такое?

— Брошь.

— Какая еще брошь?

— Отца, — Айно подняла голову, не веря ни глазам, ни своим словам. — Застежка моего отца. С изумрудами. Мои украшения. Мои платья. — Она закрыла лицо ладонями.

— Тьфу ты, — послышался на улице досадливый голос Олли, — а я думал, куда у меня пояс с пряжкой и кошельком делись! Тьфу ты, бабы проклятые!

Никто больше не заходил к Айно и не беспокоил её. Мужчины пошли умыться к реке, лагерь ожил и зашумел теперь уже обыденно, побрякиванием, разговором и лошадиным топотом.

Айно поднялась, оправила волосы и платье. Вышла поискать Кариана. Дрейк сидел посреди суматохи сбора на ящиках, словно под ним были не дорожные короба, а почетное место на тинге — широко расставив ноги, уперев кулак в бедро и опершись другой рукой на меч. Теперь он уже был одет, хмур, и на голове красовалась шапочка под шлем. Айно вежливо поклонилась, спросив:

— Господин Кариан, вы не будете искать?

— Нет, — ответил он сразу и резко.

Айно неуверенно проговорила:

— Ну ведь вы. Должны.

Кариан усмехнулся и прищурил глаз:

— Госпожа моя, мы работу свою выполняем. Никто к вам в повозку не заходил и не зайдет. Но я не могу стеречь ваше добро, коли оно само убегает. Не я нанимал эту женщину.

Она опустила голову. Внутри у нее, в груди, опустело, словно оттуда что-то вынули. Как в зимней горнице, которую заперли на лето и позабыли за хлопотами, вдруг замершей, без жара очага, с нагими скамьями.

— А ваша лошадь? — спросила она еще глуше, прекрасно понимая, что разговор пустой.

— Лошадь обозная, хотя ее жаль, конечно. Но я не собираюсь ради клячи рисковать собственными головами в этом завшивевшем лесу. Если только вон, — он указал в сторону, — Олли послать следом. — Кариан еще сильнее, недобро ухмыльнулся одним углом рта, обнажив на миг зубы: — И пускай едет в лес, ищет эту бабу, только пусть веревочку сперва подтянет.

Айно тоже посмотрела в сторону. Рыжий замер, вытянулся с тюком в руках и побледнел:

— Кариан, я… Такого не будет… Клянусь!

Дрейк фыркнул:

— Вот с твоей доли коня и вычтем.

Олли засипел, но возражать не посмел, а Кариан тем временем уже обратился к Юсси:

— Что с нашими бравыми молодцами?

— Яркко в седло сядет, — задумчиво прикидывая что-то про себя и подбоченясь, проговорил старик, — а вот Барон вряд ли. Вернее, сесть-то он сядет, и поедет, и упрется, конечно, рогом в это, только рану бы плохо беспокоить, дать затянуться бы, правая все же. Еще и погода сегодня, чую я, ненастная будет. Застудит вдобавок, так и вовсе встрянем.

Кариан потер пальцем черный подбородок. Юсси посмотрел на Айно, и она поняла, к чему старый наемник клонит, и спокойно проговорила:

— Барон может ехать в повозке.

Кариан быстро окинул девушку взглядом, приподнял бровь:

— Миледи не возражает?

Она равнодушно пожала плечами:

— Одно место теперь все равно свободно.

Он задумался лишь на миг, ладонь замерла и хлопнула по колену:

— Так и быть. Юсси, укладывай Барона. И чтобы не вякал. Остальные — по коням, да поживее. Да ухо востро! — И прикрикнул уже зычно: — Живее, живее, девочки! Что плаваете, как на балу?

Старик юркнул в сторону. Айно, словно потерянная, брела к повозке, мало прислушиваясь к царившей вокруг суете, смотрела под ноги и едва не уперлась в спину Барона. Того вели перед ней, прихрамывающего на одну ногу. Юсси подпирал с одной стороны, а с другой — тащил под руку Калеви.

— Да не наступай ты на ногу, — сердито шикнул Юсси, когда Барон встал у лесенки, ведущей в повозку, — давай, аккуратнее.

— Неглубокая же, — в тон ему сердито под нос отозвался Барон. — У Торми гладкий ход.

— Да что же ты упираешься, — прошипел старик уже с раздражением, — чисто девица перед брачным ложем! Что она, съест тебя, что ли? Нужен ты ей больно.

Айно позади себя они не видели, и потому, едва вошли в повозку, пригибаясь, заняв тесное пространство сразу дополна, на миг запнулись.

— Миледи?

Айно нырнула с краю мимо Юсси, встала перед ними и хмуро махнула на свою постель:

— На скамейке ему не поместиться.

— Во-о-от, — одышливо выдыхая, Юсси посадил Барона на лежанку, — будешь у нас на перинах спать, девица ты наша красная.

Мужчина поморщился, когда старик подвинул раненую ногу. Штанина была уже распорота до самого низа, а на ноге примотана пропитавшаяся кровью холстина.

— Так, — Юсси задрал рубаху Барона, — снимай все это тряпье и повернись ко мне задом, надо промыть и затянуть как следует. Да что еще-то?!

Барон при этом откинулся спиной на подушку и обеими руками одернул подол рубахи вниз, шея у него покраснела. Своим движением он выбил котомку из рук Юсси, под ноги Айно рассыпались кулечки, пахнувшие сразу сушеной травой: пряно-сырым болотистым запахом аира, резкой валерианой и хлебным хмелем. Девушка наклонилась собрать их, едва не стукнувшись с Юсси лбами.

— Я могла бы помочь вам.

— Чем это? — вздернул сердито брови на девушку старик.

— Я хорошо знаю травы и могу…

— Больно надо, — перебил зло Барон. — Вы бы, миледи, пошли. — Он сжал зубы, выдвинув подбородок. — Вон…

Калеви крякнул и вынырнул из повозки. Айно выпрямилась. Барон буркнул:

— Вон за… этим…

Юсси, рыкнув с досады, сказал уже более сдержанно:

— Госпожа, если вас не оскорбит моя просьба, принесли бы вы воды теплой. И мха побольше. Чтобы заодно хватило ему глотку заткнуть.

Она, все еще прямая, вскипевшая, горделиво кивнула и вышла.

За спиной раздался треск разрываемой ткани и ворчание старика:

— Чтобы вас лешие разобрали, недоумков! У одного штаны сами падают при виде бабы, а другой — снять не может!

Глава 4

Повозка медленно, со скрипом, переливаясь с боку на бок, ехала по лесной дороге. Барон, укрытый по самый подбородок покрывалами, спал. Юсси напоил его горячим сонным отваром сразу, как промыл и закрыл рану. И Барон, наконец, затих и задремал. Чтобы не беспокоить повязку, ему приходилось лежать на боку, спиной к Айно, и она не могла видеть лица, только взлохмаченный затылок и загорелую шею.

Айно поджала ноги, села в самый угол повозки и тоже натянула на себя одеяло. Сегодня день выдался более прохладным и сырым, солнце лишь проглядывало мельком, а небо медленно наливалось тяжестью, облака становились тучными, сбивались вместе. Быстрые пташки сновали у самой земли, и их щебет разносился далеко, как бывает только в такие тихие и влажные часы.

Айно сидела, прислушиваясь к дыханию раненного, и когда оно стало тихим, ровным и глубоким, сама уткнулась лицом себе в колени и едва слышно всхлипнула. Так она просидела долго, свернувшись в уголке, не посмев встать к умывальнику, чтобы умыть слезы.

— Госпожа Ани, — тихо позвал Барон.

Она поспешно вытерла лицо краем платка, надеясь, что глаза не выдадут ее, и сразу же обернулась, спустила ноги и сказала ровно и спокойно:

— Вам что-то нужно?

— Не-ет, — едва заметно помотал он. — Госпожа Ани, вы… Лорд Эркки, верно он человек богатый? Он родственник вам?

Айно не стала отвечать, нахмурилась и внимательно вглядывалась в лицо Барона, пытаясь понять, к чему он мог задать такой вопрос.

— Он ведь проявляет заботу о вас, — мягко продолжил тот, — если уж он не совсем скупердяй и не злой человек…

Барон тоже внимательно смотрел в лицо Айно, словно надеясь найти в ее глазах подтверждения своих слов или, напротив, увериться в их несправедливости. Но она смотрела все с тем же настороженным ожиданием, не желая ни единым жестом или движением лица выдавать своих мыслей. Он немного смутился, видимо, понимая, что лезет с ненужным любопытством в дела семьи и, отведя глаза, проговорил:

— Разве он не купит вам новых платьев. И новых украшений.

Айно даже не пыталась прикрыть разочарование от его слов. Она подняла ноги опять под покрывало, подтянула его и отвернулась к стенке, и достаточно грубо, не заботясь о том, как это прозвучит, проговорила:

— Отца нового он тоже мне купит?

Барон ответил не сразу, однако голос его оставался таким же мягким и тихим:

— Вы ведь едете домой?

В этот раз ответа пришлось ждать ему. И все же Айно молча кивнула, и тогда Барон продолжил:

— Если между вашим отцом и лордом не лежало такой вражды, чтобы он не желал и видеть ничего, что хранило бы его имя, у вас осталось, там, что-то, от вашего отца. Может, даже дом, в котором вы будете теперь жить.

— Да, — отозвалась Айно, все еще не поворачиваясь, — это дом моего отца.

Про себя она усмехнулась этому легкому и все же сладкому слову: дом. Большой каменный дом с собственным внутренним садиком и палисадником, с резными воротами и широкой улицей перед ними ждал ее в Валталахти в Верхнем городе у самого Королевского холма, а в полудне пути от столицы — усадьба и имение с заливными покосными лугами, полями льна и пшеницы, светлой лентой реки под крутым берегом, крестьянскими дворами и охотничьим лесом.

Теперь она невольно улыбнулась одними краешками губ и повернула голову к Барону.

— Так ведь это же лучше, — заключил он и посмотрел в потолок. — Это хорошо, когда есть дом.

Айно хотела опять отвернуться, но почувствовала, что плакать ей больше не хочется. И что пустота в груди куда-то пропала, а в памяти всплыл высокий каменистый холм, откуда было видно усадьбу, и мерный гул прозрачной и холодной Кархунйоки, к которому они так привыкали, живя в усадьбе, что совсем переставали замечать. И каждый раз, возвращаясь из города, она всегда слышала первым, еще из-за холма и перелеска, ворчание реки.

Барон вскинул левую руку, повернул кисть так, чтобы показать маленькую серебряную печатку на мизинце:

— От моего мне досталось немного, — с беспечной усмешкой сказал он. — Не очень-то он старался, чтобы мне осталось что-нибудь.

На стоянке к ним зашел Юсси, принес перекусить немного хлеба с сыром и шарики сушеного творога. Старик бесцеремонно задрал одеяло, желая проверить перевязку. Барон уткнулся лбом в стенку, и уши у него покраснели. Айно сделала вид, что вовсе этого не заметила и бесшумно выскользнула из повозки.

Вдохнула и подняла лицо к небу. Темные тучи уже толпились, наползая друг на друга по всему небу, оставляя только по краям еще светлые полосы, украшенные, как свисающими мягкими кистями, далекими прядями дождей. Крики птиц стали беспокойными и резкими.

Рядом с повозкой, привязанные так, чтобы они могли поспевать следом, стоял рыжий жеребец Барона и совсем маленькая рядом с ним Луми. Айно удивилась, что жеребца не стали разводить с кобылой по разным концам, но, видимо, эти двое уже успели сговориться между собой и стояли мирно. Хотя на Торми надели намордник, и конь недовольно фыркал. Завидев Айно, жеребец задрал свою большую красивую голову, закивал, гукая, и потянулся к Айно. Она подошла к лошадям и потрепала жеребца по шее. Животным не нравился скорый дождь. Они переступали ногами и трясли недоуздки. Айно улыбнулась, успокоила их и обняла обоих за теплые мягкие морды.

Когда Юсси вышел из повозки, девушка стояла между лошадьми и растирала спину Торми. Юсси удивленно вскинул брови:

— Госпожа моя. Эко занятие вы себе нашли! Неужто такая тоска напала вас от соседства с Бароном, что вы уже предпочли ему эту неблагодарную скотину?

Она улыбнулась и заверила, что такие хлопоты ей только в радость, а Торми — чудесный конь. Задумчиво хмыкнув: «Ну, ну» — Юсси ушел. Однако вскоре старик вернулся, таща сразу два кожаных ведра и большую котомку на ремнях:

— Вы меня выручите, госпожа моя. А то старый Юсси уж сам, как вьючная лошадь. Вот, — он швырнул сумку, — вещи нашего жеребчика. Покопайтесь там, возьмите и на свою кобылку заодно что-нибудь. Скоро тронемся в путь.

Дождик стал накрапывать, сначала редкими-редкими бисерными нитями, падая большими пятнами на землю и спины лошадей. Айно спешила поскорее вытереть и укрыть Торми и Луми. Она торопливо растрепала завязки сумки, вынула покрывала и вощеную попону. Развернула прямо на Торми, и тут что-то небольшое, темное и твердое скользнуло вниз. Айно едва успела поймать у колен и с удивлением увидела коричневый книжный корешок. Она выпрямилась, повернув книгу. Порыв ветра бросил капли в лицо, Торми заржал, Айно сунула одной рукой книгу в свою поясную сумку, и накинула попону, ладно скроенную по стати жеребца, на голову Торми.

Тихо смеясь, Айно забежала в повозку, уже в намокшем платье, вытерла полотенцем лицо.

Повозка вновь тяжко вздохнула и покатила вперед. Дождь забарабанил по деревянной крыше, глухо и сонно. Айно села на свою скамью, спрятав поджатые ноги под теплый мех. Барон лежал, отвернувшись, и Айно боязливо стянула косынку, растрепала косу и принялась расчесывать гребешком чуть влажные и волнистые после косы пряди, чтобы их высушить.

Перекинула волосы за спину и увидела, что Барон повернулся и смотрит на нее. Он тут же опустил глаза, потом, не глядя больше на Айно, потянулся за чашкой, сделал быстрый глоток, пролив сыворотку, и снова лег лицом к стене, сжав плечи. Айно сама вспыхнула от смущения, что сидит здесь, у его постели, с распущенными волосами, однако не смогла сдержать улыбки от того, с каким серьезным видом он сделал так, будто только и намеревался попить.

Девушка собрала волосы обратно в косы, обвила ими, как делала это по обычаю, вкруг головы, надела косынку и почему-то ей все время хотелось улыбнуться.

Вскоре, однако, ее невольное, против собственных мыслей, веселье сменило тревожное, неудобное чувство. Айно наблюдала за мужчиной и хмурилась. Он совсем ничего не поел за день, только время от времени пил небольшими глотками, порой тяжело сглатывал, утыкаясь лбом в стенку, и коротко беспокойно дышал. Когда повозку встряхивало на кочках, Айно замечала, как Барон сипит сквозь зубы и под покрывалом осторожно поглаживает повязку. То питье, что делал ему Юсси, верно, совсем перестало унимать боль.

Во время очередной опушки, когда наемники поили и проверяли лошадей, Айно подошла к раненому, покусывая нижнюю губу, замерла. Он повернулся, и она быстро положила ему руку на лоб.

— У вас жар.

Она повернулась, чтобы пойти разыскать Юсси, и почувствовала, что Барон, выпростав руку из-под покрывала, успел поймать ее за пальцы. Он нахмурился и покачал головой:

— Не надо. Не задерживайте. Это обычное дело, пройдет. Вечером костер разведут, тогда уж Юсси сделает нам что-нибудь с Яркко.

Айно недовольно нахмурилась, однако не стала настаивать и беспокоить старика. Она нашла в оставшихся вещах чистое полотенце, смочила его из рукомойника, присела на край постели и осторожно вытерла лицо Барону влажной прохладной тканью, грустно подумав, что Юка была права ведь. У Барона были густые, как-то по-девичьи пушистые ресницы, которым иная девица могла бы и позавидовать, и от этого его глаза, особенно когда он смотрел вот так, становились большими и глубокими, искупая все недостатки лица. Он сразу же отвернулся к стенке.

На привале, Айно первым делом позвала Юсси, уверив его, что не станет травить бойцов и хорошо знает силу каждой травы, все же завладела всей его котомкой с травами и нехитрой посудой, и отправилась сама варить питье от лихорадки из молодой ивовой коры, медовой таволги и кровавника. Когда отвар хорошо затомился на остывающих углях, она вернулась в повозку и нацедила в кружку через чистую тряпицу.

Барон недоверчиво покосился и спросил, почему это варит целебное питье не Юсси и где вообще сам старик. Она села на край кровати и улыбнулась: — В монастыре мы часто готовили для больных. Не бойтесь, я постараюсь не уморить вас насовсем, — и протянула горячую кружку с мутным, темно-янтарного цвета, как глаза Барона, напитком. От кружки поднимался терпкий пар с болотным духом, смешивая горечь и сладковатый дурман.

Он нахмурился:

— Что это?

Айно вздохнула про себя и со строгой серьезностью ответила:

— Корень мандрагоры, волчья ягода и кровь летучей мыши. Говорят, помогает.

Она едва не засмеялась, увидев, как искренний страх вспыхнул у него в глазах и напряглась шея. Айно сама подняла его руку, обвила его пальцы вокруг кружки и подтолкнула руку к губам.

— Пейте, а не то я стану поить вас сама. А мне будет тяжело вас приподнять.

Он опасливо поднес кружку к губам и пригубил с таким несчастным и покорным видом, что Айно стало жалко его. Она наклонилась и шепотом проговорила:

— А еще я добавила пыльцу с крыльев ночных бабочек, собранную в полнолуние.

Он вдруг поджал нижнюю губу, поняв, что над ним попросту насмехаются.

— Такого не бывает.

— Откуда знать, что бывает, а что нет, — фыркнула Айно.

Барон сделал глоток и весь скривился:

— Фу-у…

Айно выпрямилась, с изумлением глядя на него. Этот человек с таких хладнокровием поднимал оружие, молча сносил перевязки, даже когда Юсси, сунув ему кусок коры в зубы, промывал рану горячим вином, но жаловался, что ему дали слишком горькое лекарство! Она хлопнула себя по коленям:

— Ах, я и позабыла, что бесштанным ребятишкам этот отвар нужно сдабривать медом!

Барон недобро сверкнул глазами и в несколько глотков осушил кружку, так что Айно, которая знала, какая на самом деле там была невероятная горечь, да еще горячая, передернуло. Пить, вообще-то, полагалось тихонько, мелкими глотками, но сказать это Барону она не успела. Он стукнул кружкой по сундуку и заткнул себе рот тыльной стороной ладони, чтобы не закашляться. Айно только покачала головой. Меда надо все же было раздобыть.

Она укрыла Барона, подоткнула одеяло и села к себе. На ночь теперь она не могла раздеваться. Устраиваясь на скамье, Айно сняла только пояс и тут же почувствовала непривычную тяжесть, вспомнила о своей случайной находке. Она вынула книгу из сумки, взглянула на Барона. Тот лежал, прикрыв глаза. Айно осторожно взяла находку и стала рассматривать. Это был совсем небольшой кодекс, в потертом на уголках кожаном переплете. Обложка открылась легко, без хруста, видно было, что книгу иногда читают. На тончайшем и почти белом пергаменте искусными бусинками бежали черные буквы в обрамлении цветочных ветвей и орнаментов. Это оказался сборник стихов и песен рыцарей и благородных даровитых господ из знати. Песни перемежались искусными миниатюрами, изображающими то счастливых возлюбленных, то турнирные схватки, то вдохновенного поэта под стенами замка.

Айно потянула за язычок шелковой закладки, страница с готовностью распахнулась, и девушка мягко, невесомо касаясь, провела пальцем по странице:

Убрал он ложе

Необычайно:

Сложил цветы и там и тут…

Досель прохожий

С улыбкой тайной

Глядит на тихий наш приют;

Поймёт: где розы без числа —

Тан-та-ра-дей!

Там голова моя была.

Мне б стыдно было,

Когда б молвою

Любовь ославилась моя.

Нет!

То, как милый

Играл со мною,

Никто не знает, лишь он и я.

Да пташке видеть довелось —

Тан-та-ра-дей!

Она не выдаст нас, авось*.

Айно так и слышалась эта тренькающая песнь соловья «тан-та-ра-дей» в ночной душистой тиши под цветущей липой, ее дурманящий свежий аромат новой весны, виделись розы и цветы, рассыпанные на траве, и она почувствовала, как что-то будто крошечное и колкое проскочило в груди.

— Ты что? — Айно вздрогнула, услышав голос Барона, злой и сквозь зубы. — Копалась в моих вещах?

Она подняла голову, замотала головой.

— Нет, я… Я…

— Отдай!

Он приподнялся, не обращая внимания на ногу, вытянул руку, чтобы выхватить книгу из рук Айно, и не дотянулся. Зажмурился на миг, потревожив неосторожным движением повязку, и процедил:

— Не зря, видать, у тебя такая служанка.

Айно вскочила, кровь зашумела в висках, вне себя она, забывшись, швырнула книгу ему на грудь. Тут же пожалела, потому что кодекс упал страницами, загнул лист пергамента. Барон аккуратно подхватил его и закрыл одними пальцами.

Тут в дверь повозки, которую Айно ради соблюдения приличий теперь оставляла открытой на остановках, вошел Юсси.

Барон успел спрятать руку с зажатой книгой под одеяло, а Айно отвернуться к рукомойнику, бессмысленно теребя мокрое полотенце. Юсси входил бочком, чтобы не пролить горячую, пахнущую базиликом и любистком, гороховую похлебку в двух мисках на деревянной тарелке, где лежали еще ломоть хлеба, куски сыра и несколько ломтиков вяленого мяса.

— Миледи, ваш ужин! Извольте к трапезе! — весело и подчеркнуто вежливо произнес он, ставя тарелку на сундук.

— Спасибо, Юсси.

Она опустила руки в холодную воду в тазике, медленно потерла ладони, а потом вытерла себе лицо и руки влажным полотенцем, и только тогда повернулась.

— А тебе, лежебока, придется сначала потерпеть. Надо сменить повязку. Вот леший! Опять кровь! Ты чем здесь занимался?

Айно взяла свою миску и кусок хлеба с мясом, и пошла к выходу, села на порог. Есть ей совсем не хотелось, однако она упрямо жевала хлеб, не ощущая вкуса и с трудом глотая.

За ее спиной, в глубине повозки старик бурчал, вытирая рану. Промачивал лен в настое яснотки, Айно догадалась по запаху травы и слушала, как шлепаются на пол капли.

— Юс, брат, — сипло позвал Барон. — Дождь был. Там мой Торми. Надо его теперь…

— Ай! — отозвался, как всегда с беспечной насмешкой, старик. — Наша добрая госпожа укрыла твою длинноногую тварь еще утром, до дождя. Я дал ей твою сумку, заодно и для кобылки покрывало. Ты же не будешь возражать, раз уж сегодня ты почиваешь у нас по-господски, а лошадь тебе чистит благородная девица. — Он расхохотался, хлопая себя по ляжке.

Айно не глядя на них, вернулась к своему месту, поставила пустую миску, легла и укрылась с головой.

Когда Юсси ушел, Барон еще долго сопел, шуршал подстраиваясь. Потом тихо, еле слышно позвал:

— Госпожа. Госпожа Ани…

Она не стала отзываться. И вскоре оба уснули.

Средь ночи Айно приподнялась на локте, вслушиваясь в дыхание. Барон несколько раз коротко вдохнул, Айно села на постели. Мужчина сам во сне стянул наполовину покрывало, мех, который укрывал ему сверху ноги для тепла, свалился на пол. Барон лежал взмокший, с прилипшей к плечу и спине рубахой, волосы блестели в жидком лунном отблеске, просачивающемся в оконце.

Это кровавник, от него всегда кидает в пот. Зато лихорадка должна стихнуть и дать поспать глубоко и покойно. Айно решила уже отвернуться и спать дальше, вместо этого, досадуя сама на себя, посмотрела на приоткрытую дверь, за которой темнели лошадиные силуэты и навес на палках, который Юсси соорудил над своим местом. Сейчас ночной холод проберет, и Барон начнет мерзнуть.

Она встала, подняла шкуру, набросила обратно на ноги и стала тихонько, не дыша, натягивать покрывало. Мужчина тотчас проснулся, резко, схватил ее крепко за руку у своей груди. Айно увидела, как блеснули в темноте белки глаз. Сразу отпустил и обмяк.

Она сердито кинула ему край покрывала:

— Прикройся!

И ушла на свое место.

___

*«Под липой» Вальтер фон дер Фогельвейде XIII век / пер. О. Б. Румера.

Глава 5

Айно не хотела вставать. Ей начинало казаться, что вся её жизнь теперь — череда пробуждений в этой тесной, пропахшей повозке, с бесконечной тряской и шорохом колес. И тесная клетка эта уже не пахла, а начинала вонять. Травами, потом, кровью.

Айно поморщилась, даже не открывая глаз. Она ведь так радовалась и хвалила про себя Юку, когда служанка ладно и аккуратно сложила поверх в сундуке рубахи и платья, да еще завернула отдельно в холстину, «ради чистоты». Теперь у Айно осталась одна смена рубахи, но и ту негде выполоскать, и переодеться или хотя бы протереть себя всю полотенцем стало неудобно.

Она села на край скамьи хмурая и несчастная. Барон лежал, уткнувшись в стенку лбом, мирно и беззвучно. Айно некоторое время прислушивалась к его дыханию и решила, что, видимо, он спит, да и она сама продремала какую-то остановку, когда Юсси дал раненому сонного питья.

Юсси говорил об этом. Еще ранним утром, едва рассвело, и лагерь просыпался перед дорогой, Айно разбудила тряска. Она приподняла голову и увидела, как Юсси и Калева ведут под руки Барона. От того, как им приходилось затаскивать мужчину в повозку и вышел шум. Наемники держали Барона, как прежде, босого, в одной рубахе, под руки. На миг он встретился взглядом с Айно и тут же опустил голову, сжал челюсть. Айно сразу отвернулась и уткнулась в подушку, чтобы не смущать его и не краснеть от неловкости самой.

Уложив раненого обратно на кровать, Юсси тихо заворчал:

— Не нравится мне эта краснота. И рана-то неглубокая. Коса ржавая, что ли, была.

Айно подумала, что стоит посоветовать ему днем сделать примочку из мха, вымоченного в дубовом отваре. Только позже. Сейчас ей не хотелось выдавать свое пробуждение и говорить с мужчинами.

Юсси прошептал:

— Так, ложись, не ерзай, не свези, а я тебе сварю сегодня покрепче на хмелю, будешь дрыхнуть всю дорогу без памяти. Может, побыстрее затянет. — И ушел, а Айно опять задремала.

Теперь уже миновал и час выгона, солнце, вынырнув из-за леса, прыгало маленькими ромбиками на стене над Бароном. За ночь тучи поредели и только набегали клочками, время от времени гася краски.

Айно бесшумно встала, взяла полотенце, обмакнула в тазик с водой и вытерла себе руки, лицо и ворот, как только позволяло платье. Потянулась за гребешком и застыла. На сундуке возле гребешка лежала книга. Айно поджала губу, прикоснулась к обложке, тут же отдернула.

Села на скамью, растрепала косу и принялась задумчиво расчесывать, поглядывая на книгу, словно та могла сбежать за это время, если от нее отвести взгляд. Потом, приведя себя в порядок, насколько сейчас было возможно, поджав колени, отвернулась в окно. Жгучее любопытство, жадный интерес и еще тлеющая обида боролись в сердце. Айно делала вид, что книги вовсе нет у ее скамьи, и разглядывала дорогу в зарешеченном оконце. Лес был уже не таким густым, светлым, с островками берез. Видимо, скоро предстояло выехать за границу Метсолы к Нотколе, низинному логу перед въездом в земли Долины.

Мимо проехал Вилхо, кивнув в знак приветствия, и потрусил дальше. Айно привалилась вглубь, к стене, стукаясь на кочках виском о деревянную раму. Наконец, послышались окрики, и обоз встал, чтобы дать роздых лошадям.

Айно так рада была увидеть Юсси, который, толкнув плечом дверь, внес тарелку с завтраком и двумя крынками, что сама встала навстречу. Юсси выставил плошку с толокном на сыворотке, горстку сухарей и, подмигнув, свернутые тугими рубиновыми улитками, несколько полосок ягодного леваша, обсыпленного орехами — видимо, особого лакомства для госпожи. Вряд ли наемники баловали им себя часто. Его взгляд упал на книгу. Он кивком указал на нее Айно и негромко проговорил:

— Барон решил, что вам скучно. Вот, попросил передать, чтобы вы развлекли себя. — Он хохотнул и осмотрел Барона, который неизменно тихо лежал спиной к ним. — Не знаю, чем уж вы его вчера напоили.

— Вот как, — Айно провела пальчиком по обложке, и так как Юсси все еще стоял и смотрел на нее, взяла книгу в руки.

— Оно и то верно, — тем же приглушенным голосом продолжал Юсси, усаживаясь на край кровати Барона, и вынул из-за пазухи кружку. — Не все же вам убивать досуг, разглядывая его голый зад. В компании настоящих рыцарей и господ будет вам повеселее.

Айно сдержанно улыбнулась, чтобы не обидеть Юсси, и открыла книгу, мельком глянула на спящего:

— А он умеет читать? Или картинки в ней разглядывает?

— Так-то больше всё на дам прекрасных любуется, — ответил Юсси, важно обхватив себя за одно колено, — но читать он умеет, да. Хоть Барон у нас и дурак, но дурак учёный. Хоть на цепи его води по ярмаркам!

Юсси подскочил, перепрыгнул с одной ноги на другую, вытянув нелепо и коряво носок сапога, взмахнул одной рукой, а другую в поклоне подал невидимой даме.

Айно засмеялась и сразу прикрыла рот ладонью. Так забавно выглядел Юсси в благородном танце, а если еще представить на его месте Барона. Прямо так, в одной рубахе…

Она опустила голову, почувствовав, что к щекам вдруг все же прилил румянец, и бросила, стараясь говорить нарочно равнодушно и даже с насмешкой:

— Он что, и впрямь барон?

— Ну как барон… Баран он больше, чем барон. — Юсси снял тряпицу с одной из крынок. — Он что, сам еще не нахвастал? Тойво, сын Вилмара, — торжественно изрек он, наливая пахнувший хмелем и валерианой взвар в кружку, и отставив в сторону, — из дома Туоленхови.

И нарочно растянул Ту-о-лен-хови. Айно прокатила про себя красивое слово на языке, пытаясь припомнить, в каких краях эти владения «Дома Ветра». А Юсси сел обратно к Барону и улыбнулся во все зубы:

— Он последыш. Мать, видно, тешилась с малым, раз они тратились на его образование. Хорошо, хоть научили мальчишку меч держать, а то и впрямь пришлось бы ему побираться да балаганить, да петь для жалостливых баб, чтобы подали монетку молодчику. Ему ничего, кроме имени, и не досталось, вон, разве что эта книжка, если он сам ее не стащил, перед тем как братья выкинули за ворота.

Юсси откинулся, посмотрел на Барона у себя за спиной и криво ухмыльнулся:

— Ну-ну. А теперь нам читает.

— Правда?

— Да-а-а, — С важным видом надул грудь Юсси. — Соберет ребят, порой, в кружок, рассадит вокруг себя. Уж у нас, простите, госпожа моя, парни совсем дичают без баб в походах. Тут и Барон, возьмет, бывало, книжку эту свою, и давай соловьем про розочки, цветочки и ахи при луне. — Айно глянула на Барона с удивлением и увидела, как плечи у того напряглись. — Или поет под свою гуделку. Потешает нас, горемык, благороднейшими строками. — Юсси приложил руку к груди в возвышенном жесте, словно пытался достать сердце из груди:

— Ах, кто может слушать беспечно твой смех. Лишь только взгляну на тебя — и немею. Язык сокрушен и под кожей огонь…*

Барон вдруг выдохнул через зубы, едва не зарычав.

Юсси вскочил с его кровати, захохотал и пнул его коленом под зад.

— А-аа-а, проснулся? Еех! Хватит делать вид, что не слышишь. Уши, вишь, как маков цвет, девица ты наша! Пей давай, я тебе отвар сонный принёс. И будешь тогда спать себе по-настоящему, лицедей.

Он хлопнул себя весело по ляжкам, но Барон не повернулся, только сжался, и на шее вздулась жилка.

— Так что читайте, читайте, госпожа. А то скучно, видишь ли. — И Юсси, все еще посмеиваясь, выскочил из повозки.

Айно закрыла книгу и сидела, слушая, как Юсси забирается на облучок, щелкает кнутом, как фыркнув, мерин под хомутом шлепает по грязи. Юсси все еще хмыкал, продолжая развлекать себя. Повозка дрогнула, скрипнула, качнулась. Айно покусывала губу, глядя на плескающийся в кружке горячий свежий отвар. Барон по-прежнему не поворачивался, хотя несколько раз протяжно выдохнул, а уши и загорелая шея действительно потемнели.

— Тойво, — Айно спустила ноги и сжала книгу в руках между коленями. Она заметила, как он задержал дыхание прислушавшись. — Мне не следовало раскрывать вашу книгу, не спросив вашего разрешения. Я… — она несколько раз перевела дыхание, чтобы подобрать нужное слово, — поддалась любопытству и пренебрегла вашим личным правом. Я бы с радостью взяла с собой книги из монастыря. Мне, и вправду, скучно здесь. Надеюсь, вы извините меня.

— Я? Госпожа… Я… Вы можете… Вот… Если хотите. — Он вдруг досадливо фыркнул и вздохнул в стенку: — Это неважно. Можете брать. Всё, когда захотите.

Айно взяла плошку с толокнянкой и лизнула. Она была совсем невкусная, с кисловатым духом, к тому же сами наемники ели ее пальцами, и Айно тоже никто не подумал найти и принести хотя бы деревянную ложку. Она подняла на свет леваш и откусила.

— Вы не голодны?

Он замотал головой, и только сильнее сгорбил плечи.

Айно крутила липкие кусочки в пальцах, подбирая губами осыпающиеся орешки. Потом улыбнулась себе, вытерла руки о тряпицу и села поудобнее к окну:

— А хотите, я вам почитаю?

— Не надо, — ответил он почти шепотом, поднял руку и отковырял от стены щепку. — Услышат.

Айно приподняла бровь:

— И что с того? Это же красиво.

Она раскрыла книгу на первой попавшейся странице и нараспев стала читать песнь о соколе:

— Этот сокол ясный был мною приручён. Больше года у меня воспитывался он. И взмыл мой сокол в небо, взлетел под облака. Когда же возвратится он ко мне издалека? Был красив мой сокол в небесном раздолье: В шёлковых путах лапы сокольи, Перья засверкали — в золоте они. Всех любящих, Господи, Ты соедини!**

— Прошу вас, — тихо протянул Барон, так, что Айно проглотила последние строки, почти поперхнувшись, — не надо.

Она опять закусила губу. На странице искусный иллюминатор изобразил пару верхом, с соколом на перчатке у дамы. Айно, едва прикасаясь, чтобы не повредить драгоценные краски, погладила сокола:

— У моего отца тоже был сокол. Он сам его растил. Правда, — она горько улыбнулась сама себе, — мать не любила, когда отец выезжал на охоту. И я. Мы не хотели, чтобы отец разводил соколов, и устраивал эти охотничьи приемы. Но он не мог отказать… — она осеклась, отдернула руку от пергамента.

Было слышно, как противно загудела мошка, залетевшая в окно.

— Своему господину? — опять тихо спросил Барон.

— Да, — выдохнула Айно сердито.

Она перелистнула страницу, и настроение у нее совсем испортилось. Там была изображена дама, убегающая в самый край страницы, высоко заламывая руки и оглядываясь назад, а ее молил коленопреклоненный рыцарь, протянув ей вслед длани, облеченные в кольчужные рукавицы. Строки здесь гласили:

Мне тесно в шёлке, как в силках,

Твоя любовь как цепь из роз.

Прошу, прошу, пусти меня —

Я фея, дочь лесных полей.

Прошу, взгляни — я чахну здесь,

Мне мил лишь лес, туман да свет…

Айно закрыла книгу и положила сердито на сундук. Сердце билось где-то в горле. «Я фея, дочь лесных полей», — прозвенело тихим колокольчиком у неё в голове. Она вдруг остро, до боли, захотела оказаться там — в лесу, на мягких коврах травы и мха.

Муха опять загудела где-то под потолком и затихла. Айно, прищурившись, взглянула на нее. Если рана воспалится, скоро их нагрянет целый рой.

Она взглянула на Барона. Тот лежал по-прежнему лицом к стене, и дыхание у него прерывалось долгим выдохом. Айно нахмурилась, подошла.

— Повернись.

Как только он неуверенно поднял лицо к ней, Айно положила руку на лоб.

— Опять горячий.

Он осторожно убрал лицо из-под ее ладони, вновь отвернувшись:

— Неважно. Обычное дело. Пройдет.

Айно нахмурилась и скрестила руки на груди. Барон едва заметно покачал головой:

— И не зовите Юсси. Пройдет. Не ребенок же я, в самом деле. Не обращайте внимания.

Айно недовольно посмотрела на так и нетронутую кружку:

— Этот глупый отвар только вгоняет в дремоту. Когда разведут огонь, я сама сделаю для тебя… Для вас, сделаю вар от горячки.

Он пожал плечами:

— Неважно. Пройдет. Рана же неглубокая.

Когда в обеденный привал Юсси зашел в повозку, Барон сел в постели и сказал, что чувствует себя уже гораздо лучше и сделает перевязку себе сам. Айно с удивлением посмотрела на него и даже успела порадоваться, что, наверное, напрасно забеспокоилась, так легко он сказал это старому наемнику, лениво улыбнувшись.

Однако едва старик скрылся, Тойво упал на спину, стиснув покрывало, и несколько мгновений лежал, закрыв глаза и пытаясь дышать ровно, с присвистом выдыхая сквозь зубы.

Холодок пробежал по спине Айно, она подошла к Барону:

— Может, я…

— Не-е-ет, — процедил он, вздернув верхнюю губу.

— Нехорошо. — Она почти испуганно смотрела на него.

— Я сделаю перевязку сам.

Он неловко повернулся набок.

— Тойво, — она наклонилась к нему, горячо шепча, — позвольте мне. Вы же сами понимаете, вы не сможете. Если станет хуже…

— Нет, — он опять перебил её. И предупреждая новый вопрос, выдавил, также ощерившись: — Лучше я сдохну!

Она выскочила из повозки. Потом, прямая и спокойная, стиснув руку в кулак у груди, побежала к лесу. Скрывшись за деревьями, прижалась спиной к большому коряжистому дубу, который рос на обочине дорожного арыка, и стояла так, пока сердце не перестало колотиться. Аккуратно, бережно, кусочек за кусочком, собрала кору и пошла искать Юсси, чтобы сказать, что сегодня она заменит его в заботах о раненом.

Когда вечером Айно пыталась напоить Тойво, ей пришлось подсунуть ему руку под затылок, чтобы приподнять голову, и он уже не пытался противиться. Он пил, прикрыв глаза маленькими глотками, нижняя губа у него подрагивала, отвар струйкой скатывался от уголка рта. И Айно до боли, до крови кусала нижнюю губу, чтобы руки у нее не дрожали.

Отвар на время утишил горячку. Когда Юсси заглянул вечером, Барон спал, в этот раз по-настоящему.

Ночь наползала медленно. Сумерки становились все гуще, проглатывая звуки. Шум сменился тихим позвякиванием, одиноко брошенным словом, треском затухающих в костре дров. Влажный воздух словно прокрался из леса, оседал, залезал в щели, заставлял всех кутаться. Наконец, не осталось ничего, кроме тихого дыхания и ночных шорохов леса.

Айно лежала и никак не могла уснуть. Она крутилась, понимая, что бессонная ночь ничем не поможет, только отнимет сил, и все же не могла заставить себя закрыть глаза. Рука Тойво выскользнула из-под покрывала и упала. Айно встала, подняла его тяжелую кисть и положила поверх меховых одеял. Легла опять в кровать, уткнувшись взглядом в темный пустой потолок. Утром уже никто не обманется, как только кто-нибудь войдет и все поймет, с первого взгляда. И по гнетущему запаху раны, по безвольному покорству Барона. Тогда и Айно уже не сможет никого обмануть. Если она будет ждать худшего, и лишь тогда решится — выдаст себя с головой. Или все же ей стоило надеяться на молодую силу и травы.

Айно прижала руки к губам и зажмурилась. Она опять поднялась, взяла его ладонь в руку и подержала. Теплая, влажная. Айно скользнула пальцами по липкому от испарины лбу. Взяла прохладное от воды полотенце, протерла Барону лоб и лицо. Он едва поморщился, но не проснулся.

Айно заставила себя лечь и закрыть глаза. Прошуршал у самых колес повозки какой-то ночной зверь, верно, ежик. Всхрапнул потревоженный Торми у повозки. Айно все слушала и слушала и вскоре забылась в вязкой дремоте.

Проснулась она от едва слышного хриплого стона. Тойво медленно, с трудом, не открывая глаз, несколько раз повернул голову, приминая подушку. Айно, вздрагивая от ночного холода, подошла к нему. В ночном свете на лбу блестели бусины испарины. Он опять застонал. За повозкой вновь послышался какой-то шорох, Айно долго вглядывалась в темноту за дверью и потом опять наклонилась к Барону.

Вся дрожа, приподняла край одеяла и подсунула обе руки, положила на пылающую жаром рану. Зашептала непослушными губами:

— Maa, alla ihon nukkuva,

Heräjä, kudo kulunu.

Теперь ее уже трясло, как в ознобе, она закрыла глаза:

— Vesi, veren puro kulkeva,

Pese pois, mi on tullu turmeltunna.

Она ничего не чувствовала. Просто стояла здесь, рядом с мужчиной, тело которого пожирала лихорадка, держала руки и упрямо твердила странные слова:

— Juuri, sisältä versova,

Punou uusi, punou eheä.

Зажмурилась до слёз: «Простите меня, отец».

— Maa, alla ihon nukkuva,

Heräjä, kudo kulunu.

Ничего, глухая пустота. Айно словно наяву увидела перед собой искаженное лицо матери. Словно ее опять трясли за плечи: «Айно, никогда»! Айно помотала головой, пытаясь сбросить тягостный дурман.

Людей ей не приходилось еще лечить. Она не знала, верные ли слова говорит, не знала, что и как ей правильно сделать. Мать не учила ее, не хотела. Айно помнила лишь обрывки фраз, что-то, что осталось из глубокого детства, когда она усвоила, еще сама не сознавая, древний язык своих предков.

Ее маленькую собачку, ее любимого Нуппу разодрал охотничий пес дяди. Айно не хотела, чтобы дядя убивал лису. Рядом было так много людей, шумных, разряженных в богатые одежды и железо. И ее отец был там, он смеялся и пил с ними. А мать сидела в стороне, как всегда, тихая и отрешенная. Она не успела поймать Айно, когда девочка вскочила с растеленного покрывала и побежала на гомон гонящих псов. Нет, Айно не посмела остановить собак. Нуппу сам полетел наперерез, полный ее отчаянием, и врезался в огромного грудастого пса. Потом дядя, бранясь, что ему испортили охоту, так пнул «мелкую тупую тварь», что песик отлетел как тряпичный мяч.

Слуги с жалостью смотрели на дочь господина. Песик лежал на соломе в скотном загоне и совсем не шевелился, но когда Айно опустилась рядом с ним на пол и положила его голову себе на колени, застучал по деревянному полу хвостом и, открыв глаза, лизнул руку. Тогда Айно принялась его гладить и запела. Она не помнила, откуда слова пришли к ней. Она видела перед собой Нуппу и в это же время видела высокий холм, и говорливую прозрачную Кархунйоки, видела быстро бегущие в небе облака и влажные после дождя лапы елей.

Кто-то закричал, затоптали шаги по деревянному полу. Потом вбежала мать, схватила Айно на руки. Последнее, что помнила Айно, когда ее подхватили, как Нуппу вскочил и прыгнул, пытаясь дотянуться до маленькой хозяйки. И наступила тишина. Айно пришла в себя от того, что мать хлестала ее по щекам. Вялая, с трудом размыкая веки, она попыталась увернуться. Мать прижала ее к себе. Когда Айно, надувшись и кривя рот, открыла глаза, лицо матери было мокрым, а щеки и глаза — красными. Они сидели на полу в скотной.

— Айно, Айно, — шептала она, прижимая к себе, а потом хватала и встряхивала за плечи: — Никогда, никогда больше так не делай, слышишь меня?

Подбежал отец, сел рядом с ними на корточки:

— Тихо. Быстро, идите в сад.

Он поднял одной рукой дочь, другой взял жену под руку и отвел их до садовой калитки. Мать прикрыла калитку за отцом, взяла Айно за руку и повела вглубь, к фонтану. Там они сели вместе в тени большой липы на траву. Айно повеселела, положила голову матери на ноги. Пришел отец, кивнул матери и, тяжело выдохнув, сел рядом с ними на землю.

— Где Нуппу? — спросила Айно.

Отец долго смотрел на нее, тяжело, мрачно, прежде чем ответить:

— Нуппу поехал в дальнюю усадьбу в горах.

Айно замотала головой. Отец погладил ее по волосам, но она скинула его руку:

— Где мой Нуппу?

— Нуппу уехал, — повторил отец. И добавил мягче: — Я куплю тебе щенка. Такого же, как у принца, хочешь?

Айно помотала головой и топнула ножкой:

— Я хочу моего Нуппу.

— Айно! — он впервые повысил голос, и Айно замерла перепуганная. Он положил ей свои руки, тяжелые, крепкие как стальные оковы, на плечи. — Айно, ты уже не так мала, чтобы ничего не понимать. Ты не должна, запомни, не должна больше никогда делать такого.

Он говорил жестко, чеканя каждое слово:

— Никто не должен знать, что ты не простое дитя. Айно, ты уже не малышка. Не смей огорчать мать. Пообещай нам, пообещай сейчас же! Никто, Айно, никто не должен знать.

Ах, отец, как скоро она нарушила свое обещание! В ту же, первую же зиму в Рауханском монастыре, когда нашла в лесу замерзшую птичку. Но ведь это было в лесу, никто не мог заметить. А потом она помогла охромевшей телке, любимице кухарки. Совсем немного. Порой она шептала заклинание одними губами, по ночам, когда ухаживала за больными, только чтобы облегчить их боль. Айно не знала, помогало ли им ее почти безмолвная песня или сила трав.

Теперь же она стояла здесь, в тесной повозке, которая наполнялась дурным духом гниения, кислого пота и старой крови. Стояла, прижав руки к ноге Барона и шептала все скорее и скорее, чтобы не отступить, закрыв глаза:

— Maa, alla ihon nukkuva,

Heräjä, kudo kulunu.

Vesi, veren puro kulkeva,

Pese pois, mi on tullu turmeltunna.

Juuri, sisältä versova,

Punou uusi, punou eheä.

Maa, alla ihon nukkuva,

Heräjä, kudo kulunu***.

Она сама не заметила, когда голос ее полился легче, сплетаясь, как прядки тумана и струи ручья, изменился, зазвенел тихим шелестом. Она увидела, как ручьи стекаются в реку, сметая зеленую муть, упорные, бойкие, принося чистую прохладу, как стелется по земле новая трава, укрывая вспоротую борозду, она видела, как из самой глуби пробивается жизнь, как упрямый весенний росток.

— Что ты делаешь? — Шепот вырвал ее из видения. Кто-то толкнул ее руку, и Айно упала на пол. — Что ты делаешь? — Она растерянно подняла голову. Барон смотрел на нее скривившись.

Айно испуганно замотала головой, пытаясь отползти:

— Нет, я не делала. Нет.

Потом зажмурилась и потрясла головой. Встала. Все вокруг тотчас поплыло. Айно шарила руками в пустоте, пытаясь найти опору. Смутно разглядев перед собой проем, шагнула к двери, схватилась за косяк. Свежий воздух отрезвил ее. Она, пошатываясь, посмотрела перед собой, увидела темнеющее пятно от костра, вьючные тюки и палки с навесом, где устроил себе ночлег Юсси, и, сама себе помотав головой, повернула назад. Её затошнило. С каждым шагом темнота вокруг смазывалась, уплывая кругами.

Айно дошла до скамьи.

— Что ты сделала? — сухим шепотом едва выговорил Барон.

Она с трудом повернула голову, пытаясь его рассмотреть. Он сел, глядя на нее почти с ужасом, приоткрыв рот, запустил руку под покрывало, сглотнул, хватая воздух. — Что?

Айно не могла ответить, она руками, на ощупь опустилась на скамью и провалилась в темноту.

________

*Юсси по памяти цитирует Сапфо

**Кюренберг. «Песня о соколе» XII век / пер. Л. В. Гинзбурга.

***Земля — плоть под кожею спящая, Пробудись, сотки разрушенное. Вода — крови ручей бегущий, омой то, что испорченным стало. Исток — изнутри прорастающий, Сплети новое, сплети целое. (Keijukieli)

Глава 6

Солнце начало слепить глаза сквозь сомкнутые веки. Айно поморщилась и недовольно повернулась на другой бок, обняла подушку. Голова все еще была тяжелая, в ушах шумело. Ноздри щекотал смолистый дымок. От подушки приятно пахло чистым печным березовым ароматом — застиранной щелоком.

Айно поерзала на подушке, устраиваясь удобнее, и вдруг распахнула глаза, вскочила. Солнце брызнуло в лицо. Она потерла глаза ладонями и осмотрелась.

Повозка лениво, стеная и кряхтя, катила по дороге. Айно лежала в своей постели, напротив окошка, оттого и слепил ей теперь свет. Приятная мягкость тюфяка после двух дней на скамье ощущалась теперь почти как пуховая перина. Она опустила ладонь и погладила простыню, еще хрусткую от полоскания в ледяной воде монастырского источника. Нахмурилась. Напротив нее на скамейке осталась лишь войлочная подстилка.

На полу стояла деревянная плошка с золой, и из нее курился дымок от веточек можжевельника, брошенных поверх.

На сундуке — прикрытая полотенцем деревянная тарелка. Айно поднялась и пересела на скамью у окна. Солнце давно поднялось и близилось уже к часу сердца дня. После волглых дней земля прела под жаркими лучами, наполняя воздух банным духом.

Айно прижалась к решетке. Рядом проехал Яркко, стеганка была у него наброшена на одно плечо, он осторожно поднял здоровую руку, приветствуя госпожу. Потом он кивнул куда-то вперед, видимо, Юсси, который правил повозкой.

Айно попыталась разглядеть что-нибудь еще, но поодаль ехали только Кариан, переговариваясь на ходу о чем-то с Калевой.

Теперь в повозке как будто не хватало чего.

Айно сбросила полотенце, увидев кусочки леваша, сыра и сухари. Однако есть ей совсем не хотелось. В крынке стояла простая чистая вода. Айно сделала несколько больших глотков и поставила обратно. Поднялась, прошла по повозке взад и вперед, приотворила дверь — за повозкой брела только Луми, привязанная по-прежнему к тележному ободу. Айно, придерживаясь за стены, вернулась и вновь села на свою кровать, вглядываясь в оконце.

Повозка все скрипела. Иногда дергалась, приостановившись, голос Юсси окрикивал коня, щелкал хлыст, и колеса вновь с натужным шуршанием перескакивали кочки. У Айно закружилась голова. Она набросила на ноги меховое покрывало, все больше теряясь. Может, ей привиделось? Может, она спутала реальность и сон? Нет, этого быть не могло.

Она потерла руками гудящие виски. Капельки пота противно стекали по спине. От разомлевшей на солнце повозки внутри дым можжевельника смешивался с запахом старых разгоряченных досок.

На сундуке лежал гребешок, полотенце, плошка с водой. Лежал на полу тюк с покрывалами и плащом.

Айно притаилась, обхватив руками колени, и стала смотреть на мелькающий солнечный свет в ромбиках оконного переплета.

Наконец, повозка дернулась и замерла. Айно не стала пересаживаться к окну, все также неподвижно замерев на постели. Забрякала сбруя — распрягали лошадей.

Айно вышла наружу. Влажное жаркое марево щипало глаза. Она вцепилась одной рукой в косяк, поднесла ладонь к глазам. Юсси появился из-за повозки и помахал:

— Доброго дня, госпожа? Долго вы сегодня почивали, — улыбнулся он.

— Я устала, — тихо ответила она.

— Ну теперь уж можете забыть про этого дурня. Выспались, наконец?

— Барон?.. — Айно чувствовала, что бледнеет, перед глазами поплыло.

— Да ничего, — махнул рукой Юсси. — Что ему будет. Встал, телок. Вон он ковыляет. Это правильно, что вы его согнали. Он и сам сказал, что уж теперь управится, а у Торми ход мягкий. Уж вы, и впрямь, знатная целительница, эка он вскочил, прямо чудо-действо какое-то!

— Я не… — внутри все свернулось в комок, — выгоняла его, — еле слышно прошептала она.

— Бросьте, — опять отмахнулся Юсси, — неужто мы вас корить будем? Ну, держится ж. Ничего. Он уж полдня в седле, не кровит. А вам, сколько же можно на этой скамейке, как служанке, ютиться. Да еще в таком соседстве, с этим голозадым.

Айно слабо улыбнулась, покивала головой, не в силах отвечать. Юсси поднял плечи и развел руками:

— Уж приятно вам было, видно, лечь по привычному, коли вы вставать не хотите. Я не стал будить, поесть оставил там. Или вам нездоровится? Вы бледны что-то.

Айно опять кивнула:

— Немного. Душно сегодня, невмоготу.

— Это да. — Старик почесал затылок, на миг взглянул вдруг с прищуром и вежливо улыбнулся: — Отдыхайте же теперь. Если изволите чего — зовите.

Айно осторожно спустилась с приступка, погладила Луми и словно невзначай посмотрела в ту сторону, куда кивнул прежде Юсси.

Барон, опираясь на палку, осторожно переступал возле Торми, сбрасывая коню на шею удила, чтобы дать пощипать траву. Под штаниной угадывалась еще повязка. Барон выпрямил спину и обернулся. Словно сам почувствовал ее взгляд. Несколько мгновений он смотрел, потом прикрыл глаза и опять отвернулся к коню.

Айно вернулась в повозку, пожевала кусочек сыра, снова растянулась на кровати и закрыла глаза.

День тянулся невыносимо медленно, повозка тащилась, словно намереваясь околеть в конце пути. Тело зудело, душная испарина давила Айно на грудь, каждую пядь тела таща к земле невидимыми крюками. Кости будто заполнял жидкий студень, а не мозг, и в затылке маленькие молоточки стучали каждый раз, когда колеса соскакивали в яму или с камня.

Айно упрямо вставала, чтобы умыть лицо. На остановках выходила, обхватывала Луми за шею и прятала лицо в запутавшейся гриве. А потом возвращалась в кровать.

Пару раз Барон проезжал мимо ее окна, но они не заговаривали. Выглядел он ничем не хуже остальных наемников в отряде, тоже измаявшихся от жаркого дня.

Вечер принес прохладу, но не покой. Обоз встал у поля. С одной стороны уже проглядывались просторы Лога Нотколы, а позади еще стоял плотный, непроглядный лес.

Айно лежала, сбив все покрывала в кучу в ногах, прямая, сложив руки на груди. Привычные уже ей лагерные звуки и голоса затихали. По временам она зажмуривалась, стискивала лоб ладонями или зажимала рот. Ей казалось, что если не сделать так, она завоет.

Ночь выдалась ясная. Толстобокая луна важно поплыла над лесом, засеребрив верхушки. Айно встала, словно ей приходилось продираться сквозь квашню. Медленно бесслышно вышла она из повозки, невесомо ступая по земле. Глаза закрывались против воли, однако спать ей вовсе не хотелось. Она вздрагивала, поднимала голову и шла дальше, к темной стене леса. Вошла под ночные своды ветвей.

Каждый шаг давался теперь легче. Айно и сама не заметила, когда она начала дышать ровно и глубоко. В прогалине, где лунный свет упал пятном на траву, она раскинула руки и медленно покружилась.

Луна, круглая и холодная, висела прямо над ней, и Айно вспомнила старую песенку, что когда-то напевала мать зимними вечерами:

— Mitä itket, susi, yön hiljaisuues?

Mitä veisaat vaikertaen?

Onko vilu sun koissasi,

Vaiko nälkä sun nuolemassa?

Älä itke, susi.

Она пела, тихо, боясь потревожить ночь. И шла, сама не зная куда, подчиняясь внутреннему чутью. Айно уже давно приметила, что запахи и звуки ее всегда кажутся острее, чем простым людям. Она шла на неуловимое, текущее у земли, дыхание воды.

— Mitä itket, susi, yön hiljaisuues?

Mitä veisaat vaikertaen?

Hävisikö kumppani kuusien alle,

Vaiko ystäväs etemmäksi astui?

Älä itke, susi.

И вскоре вышла к чернеющей вглубь, с серебристой хрустальной пленкой под лунным светом, воде озерка. Айно стягивала платье, словно пыталась содрать с себя чужую шкуру. Сложила у сухих камней и в одной рубахе зашла в воду.

— Mitä itket, susi, yön hiljaisuues?

Mitä veisaat vaikertaen?

Vaiko kuukaan ei anna sulle rauhaa,

Maanitteleepi ja kutsuupi sinuu?

Älä itke, susi.

Ледяная до зубной боли вода охватила сначала ноги, добралась до колен. Но Айно медленно входила дальше и дальше, ощущая себя опустевшим сосудом, опущенным в родник, когда светлая струйка наполняет его.

Холод укрыл плечи, Айно скользнула по глади воды, наслаждаясь горячей силой, вернувшейся к рукам, спине. Проплыла по кругу и поеживаясь, смеясь сама себе стала выходить, остановилась по пояс, подняла лицо к луне и руки, играя с серебристыми лучами.

— Minäkin laulan sun kanssasi, susi.

Minäkin laulan*.

На берегу послышался шум. Айно подняла голову и сначала увидела волчицу. Та подошла к обрыву, где спускался берег, села, и несколько раз по-собачьи наклонила голову туда и сюда, с любопытством разглядывая ночную гостью. Потом на каменную гряду у тропинки показался тенью волк-отец.

— Susi-äiti! Susi, veikko harmaa! — приветствовала их Айно.

Она не встречала еще диких животных из чужих лесов. Однако волки, кажется, поняли ее. Айно с грустью подумала, что когда-то ее великие предки могли говорить с животными, они знали их языки и свычаи, они спрашивали, и животные отвечали им.

Волк красиво улегся в тени камня, скрестив передние лапы. Волчица сделала несколько беспокойных шагов, осыпая мелкие камушки.

Вдруг уши ее поднялись, она посмотрела в сторону и заворчала. Волк вскочил. Айно прислушалась, подняла руку приказав:

— Hilja!

Волки замерли. В тишине кто-то ступил по песку. Айно едва не вскрикнула, когда, перемахнув через камень, из темноты вылетел мужчина и встал перед волчицей посреди тропинки к озеру, в руке у него сверкнул кинжал. Волчица прижалась к земле, оскалив зубы. Волк, еще не замеченный человеком в тени валунов, спустился на камень ниже и оказался у него сзади.

Мужчина замахнулся на волчицу:

— Пошел вон, тварь!

Волчица не сдвинулась с места, припала к земле, ее клыки забелели. Волк не стал бежать, с валуна примерился к прыжку, чтобы опустить на плечи мужчины со спины.

— Seiso! — закричала Айно, бросаясь вперед. — Älä koske urohon! Minä kiellän siut! Стой!

Она узнала Барона. Волк замер, волчица не посмела отойти в сторону, и Барон сделал шаг вперед.

— Нет, — голос Айно сорвался, — не смей!

Мокрая рубашка липла к ногам, не давая ей бежать.

Барон перехватил кинжал поудобнее и почти таким же низким рыком процедил волчице:

— Пошел вон!

Волчица подскочила на месте, клацнула зубами в воздухе и опять опустила голову.

— Барон, — крикнула Айно опять, выбегая на берег, — да стой же ты, дубина!

— Не подходи, — крикнул он себе за спину, лишь мельком глянув. — Я прогоню эту тварь!

Но Айно уже подбежала к нему и прижалась к его спине:

— Стой. Пожалуйста, стой. Ты пугаешь ее!

— Кого? — сипло спросил он, с испугом добавив: — Госпожа, не подходи.

Она схватила его руку, держащую кинжал:

— Опусти. Опусти и сделай шаг назад.

Волчица злобно сверкнула глазами. Айно выставила руку вперед, из-за спины Барона, ладонью перед его грудью:

— Minä kiellän siut!

Ее вдруг заколотило. Она была не уверена, что волки подчинятся, особенно если Тойво продолжит угрожать.

Она вцепилась ему в руку:

— Опусти. Опусти и иди назад. Послушай меня.

Другой рукой она схватила его за стеганку и потащила на себя. Барон сделал неуверенный шаг.

— Госпожа моя, — сказал он чуть подрагивающим голосом, — волк…

— Это не волк.

Он сделал еще шаг назад следом за ней и почти простонал:

— Ани…

— Я не сошла с ума, — сердито отозвалась Айно. — Это волчица, и ты ее напугал. Отдай мне кинжал. — Она положила свою ладонь на его кулак. — Отдай мне кинжал.

— Я лучше смогу…

— Отдай. Мне. Кинжал.

Она начала сердиться — и волчица тут же вскочила, шерсть у нее на загривке топорщилась.

— Нет, — поспешила смягчить тон Айно, опять выставив вперед ладонь из-за спины Барона, — я не злюсь на этого дубину. Ei vaino. — И почти ласково повторила: — Отдай мне кинжал.

Его пальцы задрожали, ослабили хватку, и Айно сама вырвала нож из руки, бросила на землю.

— Госпожа Ани, — его слова прерывались от частого дыхания: — мне лестно, что вы такого мнения, но я не справлюсь с волком голыми руками.

— Справился бы, — хмыкнула Айно, все еще пытаясь оттащить его от волчицы. — Ты большой.

Он хмыкнул:

— Да? Достаточно питательный, чтобы вы успели добежать до лагеря?

— Тоже хороший вариант. Что ты вообще здесь делаешь? Ты что, подсматривал?

— Я? — он аж вытянулся, — Я не подсматривал. Вы в лес ушли. Одна. А тут волк.

— Да не волк это, — Айно посмотрела под ноги и увидела, что Барон стоит на рукаве ее платья. — Это волчица. Волк сзади.

— Где? — Он резко повернулся к ней.

Айно отскочила, прижала руку к мокрой рубашке на груди:

— Отвернись!

Волчица тут же снова оскалилась и шагнула на них. Волк стоял уже у самых плеч, сбоку. Он был спокойнее, чем перепуганная мать-волчица, и не рычал, но весь распушился, готовый каждый миг броситься на помощь своей подруге.

— Да о чем ты думаешь, — с досадой крикнул Барон и оттолкнул Айно, повернувшись боком к волку на валуне. Он прижал Айно своей спиной к камням, так чтобы видеть теперь обоих зверей:

Айно вскинула руки:

— Тихо! Тихо! Hilja! Барон, да что же ты такой упрямый! Не пугай их!

— Это я их пугаю? Я? — обозленно прошипел он.

— Они нас не тронут. Они… Они… Ручные.

Он замер, но не отступил.

— Ручные волки?

— Да, — Айно уперлась ему руками в спину и попыталась отодвинуть от себя. — Это такие ручные волки. Мы тут когда-то проезжали.

— Здесь, в этом лесу? Да ну. А чей это лес?

Вот же противный! Айно застучала кулаками по его спине. Волк поднялся, и Айно скорее обняла Барона:

— Тише, тише, я не сержусь.

— Ты мне говоришь или волку? — спросил он с мрачной усмешкой.

— Волку, — выдохнула она. — Он лучше понимает.

Айно пыталась дышать ровно и не беспокоить зверей, и так старалась, чтобы голос звучал спокойно, говорить мягко, без угрозы, что почти нежно шептала:

— Барон, дай мне мое платье. Только не трогай кинжал. Медленно, подними, и дай мне платье.

Он стоял, тяжело дыша, потом помотал головой, словно сам сокрушаясь о собственной тупости и совершенно неразумном поведении, в которое ему не верилось, медленно присел, дотянулся до платья и рывком встал.

— А теперь, — также ласково продолжала Айно, — отдай мне. — Ей пришлось вытягивать платье из его рук.

Барон по-прежнему прижимал ее своей спиной к камням. Она толкнула его руками, потом навалилась плечом:

— Да отодвинься ты уже.

Он сделал полшага вперед, оказавшись еще ближе к волку, который поднялся и посмотрел на него, беззвучно показав длинные белоснежные клыки.

— Häipykää!

Волк наклонил голову, разглядывая Барона, потом шагнул назад в темноту, обошел валун и выглянул ниже, у воды. Волчица беспокойно заёрзала, забежала за камни, кончики ее пушистых ушей теперь виднелись за грядой.

Айно стала натягивать платье. Снять мокрую рубаху теперь, при Бароне, она не могла, с трудом втиснув руку в узкий рукав:

— Ну вот кто тебя сюда звал? — проворчала она.

Барон глянул через плечо, и Айно пнула его, нежным шепотом проворковала:

— Не подсматривай. Повернешься — скормлю волкам. Они не ушли, прячутся. У них волчата здесь.

С трудом справившись, одергивая подол над сырой рубахой, Айно увидела, что теперь и все платье промокло. На груди расползлись два круглых пятна. Она покраснела и толкнула Барона в спину:

— Снимай дублет.

Он поперхнулся.

— Снимай, — повторила она. — У меня платье мокрое. Я не могу так идти.

Он почти со скулением выдохнул и начал расстегивать пуговицы на куртке. Нервно засмеялся:

— Может, меня сразу солью с приправами посыпать?

— Волки приправ не любят, — прошептала Айно, стаскивая дублет с его плеч, — они слишком резкие для их чутких носов. И вообще, ты и в сыром виде будешь вкусным.

— Небеса! Я, верно, сбрендил.

Айно накинула на себя дублет. Он свисал пустыми плечами, а из рукавов выглядывали только кончики пальцев. Айно подобрала рукава. Волк, склонив голову, выглядывал из-за валуна. Айно улыбнулась ему:

— Ну что ты, мой хороший. Такой сильный, красивый. Чего же ты боишься? Мы уходим.

Барон быстро, с готовностью, повернулся к ней:

— Я не боюсь.

Айно замерла, растерянно посмотрела на Барона, потом на камни у реки, где только что исчезла любопытная морда волка. Она задержала дыхание:

— А-эм, э, — воздух кончился, и Айно выдохнула: — Пойдем. Тогда.

Она потянула его за рукав рубахи, но Барон не двинулся:

— Можно я кинжал свой заберу?

Айно сама наклонилась, подняла и протянула рукояткой вперед.

Пока они шли обратно, он все еще пытался отдышаться, шумно выпуская воздух через приоткрытый рот:

— Ручные волки. Ну да… Подумаешь… Можно и сырым…

Айно не поднимала головы, придерживая рукой дублет, чтобы он не распахивался, у груди.

Когда между верхушками деревьев уже промелькнул проблеск, Айно спросила:

— Как твоя нога?

— Да, — протянул Барон, — она… Это. Вообще, не болит. — Он нахмурился. — Один шрам остался.

Айно остановилась и посмотрела на него с удивлением, только сейчас поняв, как свободно он идет, с военной привычкой мягко и бесшумно пружиня по корявым корням под ногами:

— Ты же хромал.

— Ну, — он неловко пожал плечами. — Она не болит. Я… чтобы…

Он словно винился перед ней. И Айно затопила такая горячая и ласковая благодарность, что она поймала его руку, едва коснувшись пальцами, чтобы он посмотрел в лицо, и улыбнулась, заглянув в глаза, а потом смущенно опустила голову.

Они молча пошли дальше.

У кромки леса, черным силуэтом, скрестив руки на груди и поставив одну ногу на камень, стоял Юсси и смотрел, как они выходят из тени ветвей.

Айно осторожно переступала через ветви. Барон отстал, Айно, не поворачиваясь, поняла, что ему снова придется хромать. Она поравнялась с Юсси. Он смерил девушку долгим жестким взглядом. Потом перевел на Барона. Айно прошла мимо Юсси, подняв подбородок, и услышала за спиной тихий, почти свистящий голос:

— И что же вы делали в лесу?

— Госпоже надо было отойти… — пробубнил Барон.

— В лес?

Айно хотела было остановиться, однако, начни она оправдываться, это станет еще хуже. Она подошла к повозке, распахнула дверь, вошла и привалилась к ней спиной, закрыв лицо руками.

Встала, походила, выдыхая в сложенные у губ ладони. Потом сняла дублет, накинула на себя покрывало и прокралась к двери. Едва ночной свет скользнул в приотворенную щель, Айно замерла. Она услышала голоса и не сразу узнала их, так странно они звучали. Узнав — похолодела.

Никогда она не слышала раньше, чтобы Юсси говорил с такой злобой. Он почти шипел по-змеиному:

— Еще раз. Что ты там делал?

— Ничего, — голос Барона сипел, словно что-то мешало ему говорить, — я не трогал её.

— Да ну? И что же вы там делали?

— Говорю, — он прохрипел, едва выговаривая, — она пошла к озеру.

— Та-а-ак.

Айно забыла, как дышать, боясь выдать себя даже стуком сердца.

— Я пошел. За ней.

Айно стояла в темноте, прижав дублет Барона, с ужасом смотря на тонкую полоску света в темноте.

— Она хотела искупаться. Пока никто… Я помешал. И она взяла. Мой. Дублет.

Он захрипел, потом через зубы выдохнул:

— Не трогал я её.

— Ты знаешь, — голос Юсси стал чуть глуше, — та знаешь, кобель, сколько стоит эта девка? Твоя голова-то подешевле будет. Даже если мы с Дрейком, порежем тебя. Медленно… — дыхание Барона стало частым, с присвистом. Голос Юсси продолжал:. — …на кусочки. И потом каждый продадим на галеры, ты не расплатишься. Дрейк с тебя заживо снимет шкуру.

— Да отвали ты!

Послышался шум.

Айно сделала полшага назад, протянула руку к двери, сжала и толкнула дверь, звонко позвав:

— Барон! Господин Юсси!

Старик вскоре появился в дверях с улыбкой:

— Что вы хотели, госпожа?

Айно заколотило внутри от его выражения его лица, она улыбнулась тоже:

— Отдайте, пожалуйста, Барону, — протянула дублет. — Я надеюсь, он извинит меня, что я заставила его раздеться. Мне так хотелось искупаться. И я замерзла после воды.

— Ничего, — Юсси взял из рук Айно стеганку, — не беспокойтесь. Он-то не замерзнет.

— Понимаете, — она, стараясь казаться смущенной, опустила голову, чтобы Юсси случайно не увидел выражение ее глаз, — это, право, неловко. Мне так неудобно. Но день был таким жарким. Я уже не могла…

— Ах, — он снова улыбнулся, — будет вам, госпожа моя. Вам уж недолго терпеть нашу компанию. А завтра мы уже будем в Нотколе, выйдем из этого проклятого леса. — Он ласково и внимательно смотрел на неё. — Остановимся на постоялом дворе, и вам сделают горячую ванну со сладкими травами.

— Ох, мне бы этого очень хотелось, — лукаво улыбнулась она, присела в легком поклоне и закрыла дверь, сжав кулаки.

__________

* Песня на фейском наречии (Keijukieli): Что ты плачешь, волк, в ночной тишине? Что поёшь, причитая? Или холод в твоём доме, Или голод тебя лижет? Не плачь, волк.

Что ты плачешь, волк, в ночной тишине? Что поёшь, причитая? Или потерялась подруга среди елей, Или друг твой далеко ушёл? Не плачь, волк.

Что ты плачешь, волк, в ночной тишине? Что поёшь, причитая? Или луна не даёт тебе покоя, Манит и зовёт тебя? Не плачь, волк.

Я тоже спою с тобой, волк. Я тоже спою.

Глава 7

Трактир в Логе Ноткола, как и положено всем настоящим трактирам, располагался на тракте, сразу за въездом в город. Большая изба из толстых, массивных брёвен, с галереями, крытой конюшней и надворными постройками под одной крышей, которые обнимали просторный въездной двор.

Обоз Дрейка прибыл туда вскоре после полудня, Айно в окно и не разглядела толком ни шумных улиц, ни торговцев, ни тёмных деревянных домов горожан.

Не успела она и носа высунуть из повозки, постучал Юсси. Айно отворила ему. Прислонившись к косяку, Юсси спросил:

— Госпожа, у вас есть плащ? Наденьте. Не выходите без него. Мы уже не в Метсоле.

Айно глянула на него сверху вниз. О приличиях он мог бы ей не напоминать. Она и не собиралась здесь разгуливать открыто. Спросила холодно, надевая перчатки:

— А нынче ненастная погода?

Юсси повел плечом:

— Переменчивая.

Айно накинула поглубже капюшон, скрыв лицо, и подала руку Юсси. Он аккуратно вывел госпожу и проводил через двор. Она лишь мельком, из-под опушки, успела заметить наемников, которые разводили лошадей, да толпу незнакомых мужчин.

Прошли по краю общей залы, полной жаркого съестного духа, голосов и шума, поднялись к горницам. Юсси услужливо открыл дверь и пропустил Айно в небольшую, под низким потолком, комнату, холодно пахнущую смолистым бревном. Каменную печь в углу, с круглыми обкатанными рекой валунами, промазанную глиной, уже растапливала девушка-прислужница.

Айно села на скамью и, не поднимая капюшона, ждала, пока внесут деревянную лохань, установят на циновки поближе к печи, пока служанка застелет почерневшие, покрытые старыми въевшимися пятнами доски купальни чистым холстом. Загремели за дверью тяжелые сапоги молодцев, что несли ведра с водой.

Огонь в печи занялся, загудел, затрещали жаром сосновые дрова, наполняя комнату ленивым, ласковым теплом. Не тронулась Айно со своего места даже когда хозяйка дома принесла ей ржаного хлеба с печеной рыбой, миску горячей каши с маслом и кувшин брусничного взвара.

Сквозь щели пола даже сюда, в комнату, сочился кабацкий чад и шум. Когда же, перед тем как вылить в выстланную холстом лохань первое ведро кипятка, хозяйка бросила на дно туго набитый холщовый узелок, и горячая вода с плеском накрыла ткань, по горнице поплыл густой пар с истомной, сонной сладостью медуницы и лесной мяты.

Каждый раз, когда дверь отворялась, сердце Айно трепетало. Из-под капюшона, не поворачивая головы, она тайком смотрела за проем. Там промелькнул Юсси, Вилхо и двое незнакомых охранников, в черных суконных плащах. Айно хмурилась и не верила самой себе.

Вот ей и горячая ванна, и горница в уединении от мужчин и чужих глаз, и предстоящая покойная ночь на широком ложе. И ничего из этого она сейчас не желала. Словно кто-то натянул внутри нее бычий пузырь, такой же, как закрывал маленькое оконце в этой убогой горнице, и свет через него пробивался мутный, желтый и тусклый. Барона с того самого вечера она видела лишь мельком пару раз, он понуро плелся на Торми в самом хвосте, замыкая обоз.

В комнате осталась лишь одна служанка в шерстяном коричневом платье поверх грубой льняной рубахи и белой косынке, небрежно наброшенной на самый затылок. Прислужница стояла покорно, понурив голову, с ковшом в руках. Айно поднялась, стянула перчатки, скинула капюшон и прошла до печи, вытянула ладони к огню.

— Оставьте меня.

— Госпожа, — робко подала голос служанка.

Айно обернулась и перебила ее, смерив взглядом:

— Я уж верно смогу удержать сама в руках ковшик. Я сказала оставить меня.

Она внимательно смотрела девушке в лицо, ей показалось, что на миг в глазах той промелькнул испуг. Айно молчала, взгляд ее стал тяжелее. Служанка залилась румянцем, поклонилась и выскочила.

Айно нетерпеливо сбросила плащ и широкими шагами несколько раз прошлась по горнице. Посмотрела на маслянисто-желтеющую от трав дымящую поверхность воды, сердито прищурив глаза, словно ей подмешали туда вместо липового цвета ядовитый вех, а купель могла быть виновной в тяжелом щемящем чувстве, что сжимало сердце.

Медленно расшнуровала она платье у пояса, стянула и бросила на лавку возле плаща, опустилась на колени и запустила обе руки в горячую воду. Рукава тонкой рубашки намокли, облепили локти. Айно отерла лицо, плечи.

Как же она могла беречь свою тайну, если выдала ее так беспечно, еще не добравшись до дома? Ей не хватало смелости обдумать это, и она отбрасывала мысли. Но чем больше пыталась не думать, тем навязчивее они возвращались. И каждый раз неприятная дрожь прокатывалась по телу от дурного предчувствия. Айно плескала водой, то окуная руки, то поднимая пальцы.

Голос, она точно узнала голос Юсси, раздался из соседней горницы. Айно поднялась и бесшумно, как кошка, подошла вплотную к стене, скользнула вдоль нее несколько раз туда и сюда.

Жар от каменки высушил воздух в горнице до звона. Прижавшись к бревенчатой перегородке, она и сама не знала еще, что ищет. В темноте угла, прямо за печным коробом, Айно увидела тонкий, как волосок, золотистый луч света. Там, где бревна сошлись неплотно, вековой лесной мох высох и осыпался серой пылью. Айно шагнула туда, к жару, поковыряла между венцами, и мох выскользнул, оставив узкую щель. Прильнув к стене, Айно затаила дыхание.

В соседней комнате громыхнул стул. Послышались шаги подкованных сапог со шпорами. Скрип.

— …если так, — это голос Дрейка. — Мне не нужны проблемы.

— Они будут у вас в любом случае, — усмехается чужой, незнакомый, моложе, чем Кариан, чистый. — Но я хочу решить это полюбовно.

Скрип и покашливание.

— Цена будет другой.

Постукивание металла. Кто-то, видимо, крутит в руках ложку, а может, нож или кинжал.

— Хотите сказать, что я приврал. Если бы вы сами не знали, кто она, — подает голос Юсси, — что вовсе привело бы вас сегодня сюда? Вы ведь ее даже не видели.

— Я так хочу, — равнодушно отвечает незнакомец.

Юсси смеется, тихо, с издевкой. Голос Дрейка повторяет:

— Цена будет другой. Или вы ее не получите.

— Получу.

Айно казалось, что сердце ее переполнилось кровью и вот-вот брызнет оттого, что она не дает груди полно вдохнуть.

Шаги сапог, шорох…

Дверь приотворилась. Айно, как зверь, отпрыгнула от стены и повернулась к огню. Служанка проскользнула в дверь. Айно сердито обернулась к ней:

— Я просила оставить меня.

— Вы еще не умылись, госпожа?

— Здесь холодно, — капризно повысила голос Айно, — а ты, разиня, еще и дверью хлопаешь. Выстудишь все. А ну, подкинь дров, я не хочу марать руки.

Служанка, косясь, пробралась к печи и сунула в обдающую жаром топку еще полено. Айно с трудом говорила ровно и боялась, что голос ее все равно дрожит:

— И я не буду вытираться этим сермяжным полотенцем. Принеси мне чистую простыню, да смотри же, чистую, и не грубую.

Служанка опять прикусила губу и поскорее выбежала из горницы. Айно посмотрела ей вслед и опять нырнула за печь.

— Он поставил своих людей у её двери, — с присвистом ответил кому-то Юсси.

— Чьё серебро, того и животина, — мрачно отозвался Кариан. — Где наши? Чтобы под ногами не путались.

— Кто кормит, тот и волит, — веселее уже проговорил Юсси в тон Дрейку, — они поперек тебя не пойдут. Отправь их к чану с лосятиной, да денег дай на баб. Скомороха нашего я уже отправил с господскими ребятами покутить, чтобы уши не грел и не влез. А куда и кому доставили мы девку — не их дело. Выкрутимся. — Глухо звякнули монеты.

За дверью послышались торопливые легкие шаги. Айно кинулась к лохани, на ходу рванула ворот, чтобы распустить, с плеском хватила ковшик, разбрызгав воду на циновки.

Служанка опять без стука вошла в дверь, поскорее притворив за собой.

— Госпожа, вот плат. Самый тонкий. И велено вам передать.

Она поклонилась, протягивая свернутое синее платье с серебряной вышивкой. Айно встала и, прищурившись, поглядела на сверток.

— Что это?

— Платье, госпожа, — чуть изумленно проговорила девушка. — Ваш господин велел передать вам.

— Мой господин? — Айно уставилась на тонкие серебряные веточки и застыла. Потом резко вскинулась: — Оно мне не нравится.

Ее захлестнула такая волна отчаянной смелости, что Айно почувствовала почти удовольствие от вспыхнувшей хищной злости.

— Да, — она тряхнула головой, — не нравится. Мне нравится это.

Она ткнула пальцем в служанку.

— Это? — девушка растерянно посмотрела себе на грудь.

— Я хочу твое платье. Снимай.

— Но, госпожа, я не смею… — служанка попятилась к двери.

Айно скользнула к ней и схватила за руку, наклонилась к ее лицу:

— Кхм, подожди, — Айно смягчила тон, — понимаешь… — Она несколько раз прикусила губу, стыдясь собственной шальной мысли, и выпалила: — Это для моего господина.

Служанка с недоумением подняла глаза. Айно улыбнулась:

— Я хочу сделать такую забаву. Только не говори никому, а то что это выйдет за шутка, — она надула губы, — пустозвон, да и только. Принеси-ка мне свою смену. Да смотри не испорть нам с господином веселья! Нет, постой.

Айно подошла к своей одежде, вынула из поясной сумки гребень и заколку с рубином.

— Это я дам тебе за службу. Сущая безделица. — Айно любовно покрутила в руках заколку, так, чтобы крошечный рубин сердито блеснул отсветом печи.

— Ну разве что для вашей забавы… — протянула неуверенно девушка, склонилась, сложила подаренное платье на скамью и вышла.

Пока Айно ждала ее, она несколько раз широкими шагами прошла по комнате. Потом взяла ковш и с шумом перелила воду. Ее колотила дрожь, но дрожь скорее нетерпения, чем слабости.

Служанка принесла ей светлую рубаху и такое же, как на ней, коричневое платье и косынку, робко отдала.

— А теперь ступай, ступай, — махнула равнодушно Айно и мягче, чтобы не напугать прислужницу еще больше, добавила: — И не беспокой меня понапрасну. Я сама умоюсь, да и лягу в постель. Я устала с дороги.

Как только служанка вышла, Айно скинула свою тонкую рубашку и нарядилась в то, что принесла девушка. Посмотрела на ноги. И с досадой поняла, что красные туфельки так же неуместны к этому наряду, как онучи на танцах при дворе. Айно разулась и босиком подошла ближе к двери.

Прижала руки к груди на миг. Потом закричала и затопала ногами:

— Пошла прочь! Все пошли прочь!

И опрометью кинулась к двери. Вылетела в холодные сени, хлопнула дверью за собой, почти споткнулась о протянутые ноги стражника, перепрыгнула и пошла вниз по лестнице. Стражник едва успел поднять голову, как ее юбка уж мелькнула на ступеньках.

Айно сбежала вниз и устремилась в поварню, в надежде выйти через кухонные сени. Однако сразу ее окликнули. В поварне хозяйка, помешивая варево в котле, рукой поманила ее, благо, еще не подняв головы и не присмотревшись повнимательнее.

— Не спи! Господа ждут!

Айно попятилась, чуть не столкнулась с другой служанкой и нырнула за ее спину. Огляделась. На столе стояли пузатые кувшины сычёного меда. Айно взяла один и пошла в общий зал.

Светлый проем выхода светился за спинами людей. Ей показалось, что в шумной толпе у большого котла мог быть кто-то из знакомых, и пошла скорее в сторону, вдоль стены. Местный музыкант-бродяга, развлекая толпу, пел под аккомпанемент двоих молодцов:

— Свечи яркие горят,

дуют музыканты:

то свершают свой обряд

вольные ваганты.

Стены ходят ходуном,

пробки ‒ вон из бочек!

Хорошо запить вином

лакомый кусочек!

Айно обходила людей из толпы, устремившись к проходу. Певец улыбнулся ей, подмигнул и пропел, отвесив поклон то ли ей, то ли кувшину:

— Жизнь на свете хороша,

коль душа свободна,

а свободная душа Господу угодна.

Не прогневайся, Господь!

Это справедливо,

чтобы немощную плоть

укрепляло пиво.

У самого выхода, в чистом углу, где обычно сидели рыцари или купцы побогаче, за отдельным столом, огороженным с одной стороны полотняной завесой, пировала компания из четырех человек. Пока Айно шла, один из них неотрывно следил за ней. Как только она смела взглянуть вперед, встречала словно ненароком внимательный прищуренный взгляд.

Кто-то попытался схватить Айно за юбку. Едва не споткнувшись, Айно испуганно прянула в сторону, даже не разглядев наглеца. Господин за столом в углу подался, наклонившись к проходу, махнул и жестом приказал подойти. Айно тут же отпустили, и она на деревянных ногах пошла к гостям за особым столом.

Певец за ее спиной, пройдя несколько шагов следом, продекламировал:

— Но до гробовой доски

в ордене вагантов

презирают щегольски

разодетых франтов.

Не помеха драный плащ,

чтоб пленять красоток…

Человек в черном камзоле сердито зыркнул на него и отмахнулся. Голос певца удалился под хохот толпы:

— К тем, кто бос, и к тем, кто гол,

будем благосклонны:

на двоих ‒ один камзол,

даже панталоны*!

— Ягодка, — господин в черном оценивающе окинул Айно взглядом, — налей-ка. Не припомню я тебя здесь раньше.

Айно подошла и качнула кувшин, выливая густой золотистый напиток ему в кружку.

И тут сердце Айно подскочило так, словно до этого мало ему было надрываться. За столом сидел Барон. Сидел с краю, сгорбившись, уткнувшись взглядом в полупустую кружку. Господин, что подозвал ее, внимательно смотрел, и Айно заставила себя улыбнуться, вильнув так, чтобы оказаться сбоку от Барона.

— А вы уж, верно, всех девок разузнали?

— Такую бы заметил. Ну-к, налей и ему. Он, вишь, с нами не хочет пить. Эй, тютюря!

— Отчего же?

Айно повернулась к Барону. Он уже, видимо, узнал ее голос, поэтому поднял голову. Глаза его стали круглыми:

— А что вы…

Айно не успела даже вдохнуть. Она наклонилась и поцеловала Барона прямо в приоткрытые губы, достаточно, чтобы он проглотил несказанное слово.

За столом присвистнули.

Барон ошарашенно смотрел на нее:

— А… э… Э-э…

Айно поставила кувшин на стол, взяла Барона обеими руками за голову и поцеловала снова, на этот раз дольше, и больно ущипнула за ухо.

— Ну-у, ягодка… — протянул господин.

Айно с насмешкой повернулась к нему.

— Ягодки тебе на болоте будут, коли ты со своим брюхом там не увязнешь!

За столом засмеялись.

— Слышь, куропаточка, побереги-то зубки, — позвал ее другой через стол, — зацеловать бы тебя за такую дерзость. Ну-ка мне налей. Иди сюда.

— А ты так мал, — тряхнула головой Айно, — что не смеешь без разрешения сам взять кувшин с медом?

— Да на что тебе такой голодранец? — подал голос третий. — Ты посмотри на него. С него даже ободрать нечего. Хочешь, — он распахнул полы верхней накидки, отороченной мехом, — обчистить меня. Можешь все снять, вместе со штанами!

— Больно мне твои грязные портки нужны. Мамке их своей неси.

— Откуда ты такая взялась? — повернулся тот, что ее подзывал, хмель уже ударил ему в голову, и он наклонился к Айно, но тут кулак Барона стукнул по столу, звякнув посудой, разделив девушку и назойливого господина. Айно пришлось опереться, почти присев на стол перед Бароном, оказавшись между его рук.

— А я и не из здешних мест. — Она с прищуром посмотрела в лицо Барону и погладила его по плечу. Ей казалось, что она сейчас задохнется, до того больно распирало в груди, и она, словно в лихорадке, с зардевшимися щеками почти вскрикнула: — Вот и конюшня где, не знаю.

— О-о-о, — подхватили за столом наперебой. — А давай я покажу. Хочешь монетку? А я серебро дам. У него и медяшки нет, спорю!

— Есть, — сипло выдавил Барон и одной рукой стал шарить у пояса, не спуская глаз с Айно.

Она провела пальцем ему по носу, скользнула по горбинке и губам.

— Ну что, тютя, покажешь, где конюшня?

Он поднялся, Айно отбежала, и Барон шагнул следом, а потом схватил на руки. Им засвистели, заулюлюкали вслед: «Гляди-к как сокол встрепенулся»!

В несколько шагов пересек границу зала и брызнувшего света, почти бегом донес до конюшни и отпустил только когда они нырнули под свод в запахи соломы и лошадей. Айно толкнула Тойво и бросилась вглубь, почти на ощупь, в полумраке:

— Луми, Луми, Луми…

Она металась между лошадьми, вглядываясь в морды за перегородками. Вдруг кто-то схватил ее за руку и потащил. Айно едва успела узнать Барона и сдержать вскрик, как мужчина толкнул ее в пустой денник. Она рванулась, но Тойво прижал ее всем телом к деревянной перегородке. Айно подняла голову, и он вдруг охватил ладонью лицо, положил пальцы ей на губы.

Он глядел в сторону, потом повернулся, посмотрел в лицо и замер, задержав дыхание. Несколько мгновений они стояли застыв. Даже через стеганку Айно чувствовала, как заколотилось его сердце, и в панике стала прислушиваться. Вдруг Барон резко, вдохнув, наклонился и поцеловал — вовсе не так мягко и легко, как целовала его Айно.

Taivas! Небеса! Столько мыслей вихрем, сбивая одна другую, грохотом копыт и взмыленных грив, пронеслись в голове. Молнией, что распарывает грозовое небо с треском. Что если он вовсе не остановится? Ведь она только что дразнила его. И к чему тогда такое унижение, чтобы попасть из огня да в полымя! Как он мог? Как мог он?

Сестра из обители, что строго отчитывала ее, когда Айно, едва выйдя из отроческого возраста, переполненная любопытством, позволила поцеловать себя в щечку мальчишке, помощнику конюха. Нельзя и смотреть на мужчину прямо, с вызовом — неужели Айно не учили этому, неужто не привили ей приличия? Ибо это, как баловаться с жаровней, пронося ее через сеновал. А уж если Айно поцелует мужчину. В губы. Это равно она ему постелит чистых простыней на ложе. Ей забава, а он уж готов на все подвиги… Сгорая тогда от смущения и жгучего стыда, Айно подумала, что никогда, ни за что, никому не позволит…

И Taivas! сейчас, в этот миг, она не могла не то, чтобы пошевелить пальцем под весом его тела, а даже вдохнуть. Своей рукой она бросила горящие угли в солому.

Он отстранился тут же, но Айно показалось, что это было ужасно долго. Она почувствовала, как защипало в глазах, но Барон это не увидел, потому что сразу опустил голову, а ладонью опять закрыл ей рот:

— Иди к лешему! — он рявкнул так, что Айно сама вжалась в доски еще сильнее, все еще не в силах шевельнуться, хотя теперь ее касались только его пальцы. Лицо ее горело, а сердце билось неистово.

Барон крутанулся на месте:

— Чего пялишься?

Айно увидела из-за его спины в проходе сначала голову Луми. Кобылка высоко вскинула морду, пронзительно заржав.

Барон сделал шаг вперед, и теперь Айно поняла, что Луми за недоуздок тащит стражник в таком же черном дублете, как были на тех, кто сидел возле ее комнаты.

— Куда ты ее тащишь? — наступал Барон.

Стражник на полшага отодвинулся от него.

— Охолонись. Милорд купил. Не знаю уж на кой ему и эта кобылка. Тварь! — Он замахнулся на Луми перчаткой, ударил по морде, и Луми снова взвизгнула. — Укусила.

— Не умеешь, не трогай! — Барон схватился за недоуздок и притянул к себе голову Луми, обняв одной рукой.

— Тьфу, — стражник, однако, конец недоуздка не выпустил, — если и девка такая же кусачая будет, — он хохотнул, — я бы за них и полушки не дал. А Дрейк заломил в три раза. Мол, молодцы его что-то вызнали. — Он заглянул за плечо Барона, посмотрев на Айно.

— Чего надо? — Барон грозно шагнул на него и отгородил её. — Нужна баба — иди сам себе ищи, — он кивнул в сторону, — их там полно.

Стражника теперь Айно не видела, но слышала, как он облизал губы и выплюнул:

— На-ка, поставь вон там, к нашим. Да почисть, заодно.

Барон смотрел ему вслед. Тихо взялся за рукоять кинжала, костяшки у него побелели. Вынув наполовину лезвие, опустил обратно.

Айно стояла, все еще не смея шевельнуться. Барон дождался, пока стражник ушел подальше, потянул ее за руку, сунул в ладонь недоуздок Луми и шагнул в загон. Айно положила ладонь на загривок кобылы. Луми сразу опустилась. Айно, как была, в платье, босиком, вскочила, смяв юбки. Краем глаза она лишь успела заметить, как Барон повернулся к ней с седлом в руках.

— Стой!

Прижавшись к шее лошади, Айно вылетела из конюшни на яркий свет.

___________

* Певец в трактире цитирует «Орден вагантов» из сборника Carmina Burana, XIII век (в переводе Льва Гинзбурга)

Глава 8

Айно приникла к гриве лошади:

— Луми, миленькая, быстрее, быстрее!

Кобыла трясла головой, крутилась, шарахаясь то от одного прохожего, то от другого. Вся широкая улица, идущая от трактира, полнилась возами, тележками; оглобли опущенных возков торчали костяными ногами.

Айно стукнула Луми пятками и послала вперед. Кобыла перепрыгнула какую-то бочку. Под копытом хрустнуло яблоко. Потом они чуть не сшибли мальчугана. Айно пригнулась, чтобы не сбить лбом вывеску.

Ей закричали.

Айно повернула в проулок, надеясь так быстрее найти дорогу. Проскакала между двух домов и уперлась в такой крошечный пролаз между домами, куда ни за что не протиснулся бы всадник. Она повернула назад, проехала в другой закоулок, вновь вылетела на деревянную мостовую улицы, и только тут поняла, что рванула не в сторону выезда из города, который был совсем рядом с трактиром, а вглубь.

Луми покрутилась на месте. Теперь, чтобы выехать, Айно пришлось бы вернуться и проскакать мимо трактира.

Она толкнула кобылу дальше по городским улочкам. Свернула, уткнулась в ограду, вылетела опять на тракт. Обернулась и увидела Барона. Торми ровно, по краю улицы, ловко обходя встречных, догонял.

Айно рванулась от него. Барон легко нагнал их через несколько тактов:

— Стой! Да остановись ты!

Он уже протянул руку, чтобы схватить Айно. Она в ужасе выбросила ладонь перед мордой Торми:

— Älä kuule! Kavioilla polje!

Конь взвился, встал на дыбы. Айно увидела, что Барон потерял стремя, упал наполовину из седла, повис на шее Торми.

Она отвернулась, вцепилась в гриву Луми:

— Быстрее же, Луми, милая моя, да быстрее же!

И помчались дальше. Не разбирая дороги, между домами, вдоль оград, через улицы. Наконец Айно увидела просвет и рванула туда. Здесь улица выходила уже к крестьянским постройкам. Дальше дома редели, зеленые склоны холмов скатывались волнами к далекой дымке леса.

Навстречу Айно шел табун. Двое парней, без седел, в холстинных рубахах, подпоясанных ножами, видимо, сыновья какого-то работника или слуги, преградили дорогу:

— Чу-чу, — кинул один руку, пытаясь поймать повод Луми. — Понесла?

Айно осадила Луми, сбоку от нее тянулась высокая изгородь, а позади парня маячили лошадиные спины.

— Ты куда это так летишь? Потерялась? — спросил второй парень, подъезжая сбоку. — Давай проводим.

— Я спешу, — сказала Айно срывающимся от рваного дыхания голосом, — меня послали, ко сроку. — Она заставила Луми пятиться назад, выискивая, как проскочить мимо.

— В замок?

Айно подняла голову и поняла, что смотрела только в сторону, где тянулась полоса леса, а сама дорога виляла к домам, накрытым сейчас тенью тучи, за которыми высилась каменная башня замка.

— Так как, проводить?

— Спасибо, парни, — послышался знакомый голос. Торми вклинился между Айно и вторым всадником, который мешал отъехать в сторону. Барон поравнялся с Айно, наклонился и взял Луми за повод. — Понесла, девочка. Ну-у…

Торми тараном пошел грудью вперед, и парень тут же отъехал. Барон глянул на Айно исподлобья, тихо кинув:

— Я же говорил, у меня хороший конь.

Он вразвалочку выводил лошадей в сторону от табуна.

Айно вцепилась в гриву, и Барон тут же предупреждающе шикнул, не поворачивая головы:

— Хватит! Куда ты летишь, как угорелая?

Айно сердито посмотрела на него, он чуть обернулся за плечо:

— Думаешь, неясно, куда ты понеслась, столько шуму наделала!

Она опять дернула гриву Луми, кобыла задрала голову, однако Барон с силой потянул к себе повод, не давая лошади отойти:

— Шшш, сказал. Да еще в таком виде! Тихо, мы едем себе по делу. Никуда не бежим. Не дергайся.

Теперь руки у Айно задрожали, она зажмурилась. Они спустились к крестьянскому двору.

Барон опять оглянулся и с легкой издевкой поинтересовался:

— Успокоилась?

Он расстегнул застежку на плаще, скинул и набросил на плечи Айно, надел на голову ей капюшон, прикрыл полой голую до колена ногу, мрачным тоном приказал:

— Поехали.

— В лес.

Барон остановил коня:

— В лес? На ночь глядя? — он нахмурился и погладил рукоятку меча. — Можно, я не знаю…

— В лес, — упрямо повторила Айно и тронула Луми.

— Стой. Хорошо. Хорошо. В лес. Едем в лес, — он со страдальческим видом посмотрел в небо и сам себе сказал: — Леший, Барон, ты умеешь влипать. Зачем я только попал в эту Метсолу... Как можно соваться в лес на ночь глядя?

— Мог бы остаться, — огрызнулась Айно.

— Ага, — Барон поднял ладонь, — а то они бы не поняли, что за девку я умыкнул, — он вздохнул. — Из-под носа Дрейка. Со всеми нашими ребятами. И лорда этого. На земле которого мы, по всей вероятности, находимся. Чтобы ему леший печень выгрыз, провалиться ему в третью преисподнюю! Бьюсь об заклад, у него и посадник на привязи. Со всеми своими псами. Так что можно меня сразу освежевать, четвертовать, посадить в поруб и повесить. Ничего не забыл? — он посмотрел на Айно. — Ах да, еще ты меня хочешь убить.

— Убить я тебя не хотела, — Айно строго посмотрела на Торми, будто это он был виноват во всем, потом перевела взгляд на Барона и прищурилась: — А нечего было…

Барон отвернулся.

Он повел лошадей не напрямик к лесу, а в объезд холма. Туда вела укатанная, с редкими плешивыми пучками травы, дорога прочь от города. Айно трясло теперь все сильнее. Она прислушивалась, оглядывалась тайком из-под капюшона. Противный страх подкатывал тошнотою от груди к горлу, подзуживая сорваться. Торми под рукой Барона трусил ровно, не сбиваясь. Сам он сидел, выпрямившись в седле, глядя вперед, и время от времени осторожно подтягивал к себе повод Луми, чтобы кобылка не шарахнулась в сторону. Только когда беглецы спустились за чей-то двор с выгоном, скрывший их за длинными крышами сенников и загонов, Барон погнал лошадей скорой рысью, пока они не поравнялись с первыми деревьями у опушки.

Они въехали в заросли прозрачных осинок и сверкающей злыми ягодками крушины. Лошади перешли на шаг, осторожно переступая в высокой траве. Метелки трав ломались, склоняясь под копыта. Барон цыкнул:

— Торми не сможет скакать по лесу, да еще в темноте. Он боевой конь.

Айно не стала ничего отвечать. Она присматривалась. Деревья золотились верхушками, под кронами уже собирались ранние синие сумерки, воздух становился прохладным, плотным. Дрозды порхнули с рябины и подняли гомон. Айно закрыла глаза и прислушалась. Вечерний лес наполняли закатный переклик птиц, трескот сойки и жужжание мошкары. Ровно, как удары молоточка, затикала тревожно зарянка. Жалобным свистом отозвался рябчик и стих. Под копытами лошадей с громким хрустом, отдающим в звенящем лесу, ломались тонкие ветви.

Айно бросила повод Луми, закрыла глаза и стала тихо, нараспев читать:

— Metsänneiti, metsän emäntä,

Sie nouse yli ruohoston!

Oksat kiedo käsivarsin,

Tammet halaa, kuuset halaa!*

С каждой строчкой ее охватывал трепет. Звуки птиц становились ярче для нее, дыхание ветра касалось лица потоками, струящимися между деревьями.

— Hihoillasi pensahat peitä,

Paha oka helmoihis kätke!

Tiemme käypi kuusikossa,

Kuuhut kirkas valaisevi –

Jotta urho tien löytäisi,

Eikä viaton hukkuisi!**

Она открыла глаза, теперь в ней бурлило что-то в глубине, бродило и становилось ясным и густым, как выдержанный сыченый мед. Она слышала, как шепчут ветви, как прорастают грибницы ковром под корнями деревьев. Как лес обнимает их. Айно хрустально-звонко позвала:

— Metsän väki, pieni veikko, näytä polku.

Шорох разбежался кругом, взвился между ветвей пестрый дрозд, переливом свистнула зарянка. И издали раздался протяжный одинокий вой.

Торми шарахнулся. Айно повернулась к нему, положила ладонь на морду:

— Rauhoitu, rauhoitu, tuulen varsa.

Потом подняла руку к губам, сложила и завыла в ответ. Она слышала, как теперь едва не шарахнулся в сторону сам Барон, испуганно втянув воздух, но Айно не оборачивалась. Волк отозвался, и Айно повернула Луми на его голос. Выбросила в сторону руку, пальцами перебирая нити воздуха, ощутила прикосновение мелких влажных капель к ладоням и улыбнулась.

Не оборачиваясь, не глядя на спутника, не замедляясь, Айно протянула другую руку к Барону:

— Возьми меня за руку.

Он не ответил, и Айно повторила:

— Возьми меня за руку, потеряешься.

Он хмыкнул:

— Мне мать это говорила последний раз лет в пять.

Айно не ждала его слов, она закрыла глаза и снова зашептала:

— Usvan neiti, veen lapsi!

Sieglo tiheä sie ota,

Pilven paksun seulokse,

Lähetä utuiset usvat!***

Торми коснулся ее колена, прижавшись, Барон схватил за руку, обвив пальцами запястье. Она мягко сомкнула ладонь, не прерывая слов. Под пальцами вытянутой руки воздух струился уже тяжелый и волглый. Запахло болотистым мхом, речным льдистым духом.

— Jälki kastehessa peitä

Näkymätöin, tiettömäksi!

Jotta metsämiehet eksyis,

Tiettömille poluille!****

Айно открыла глаза. Теперь вокруг них был светлый сумрак. Последние лучи, тонкие, как лезвия, играли в клубах мглистого тумана. Айно оглянулась. Барон, бледный, ошарашенный, с каким-то детским страхом осматривался кругом, все еще стискивая ее руку. За спинами у них туман свивался темными клубами. Она мягко высвободила свою ладонь.

Её качало, но уже томно, как во сне.

И вскоре они вышли к холму с упавшим большим камнем, который накрыл собой небольшую пещерку, достаточную для двух взрослых человек.

Айно соскользнула со спины Луми, на миг прижалась к лошадиному боку. Барон хмуро посмотрел на них, оглядел пещерку и пошел в лес, вернувшись вскоре с еловыми лапами.

Айно подвела лошадей к коряге. Перекинула повод Торми на шею, расстегнула ремни и убрала трензель, чтобы конь мог поесть. Он фыркал и копал копытом землю, пока она долго гладила умную теплую морду, успокаивая, потому что знала, что Торми дрожит от запаха этого места, а скоро сюда вернется и хозяин.

Барон, не прерывая молчания своего смурного раздумья, натаскал уже столько веток, что Айно улыбнулась:

— В лесу что-нибудь осталось?

Он не ответил, достал из седельного вьюка запасную попону, кинул поверх лапника, и Айно присела на скромное ложе, кутаясь в плащ и поджав стынущие ноги. Ее клонило в сон. Вокруг завивались, баюкая, пряди золотистого тумана. Она сама не заметила, как прикорнула, почти свернувшись клубком.

Проснулась от того, что Барон убрал ей прядку со лба, едва касаясь пальцами. Она открыла глаза, и он тут же опустил голову, протянул ладонь в темнеющих пятнах от ягод с рубиновыми шариками костяники. Взял ее руку, пересыпал ягоды в ладонь и сел рядом. Айно положила в рот и раздавила языком ягодку, поморщившись от прыснувшего кислого сока. Приятная прохлада заставила ее поежиться.

Теплые отсветы совсем погасли. Вечерняя темнота сгущалась. Глубь леса наполнилась неясными тенями. В лесу просыпались ночные звуки. Заухал филин. Над елями прокатился резкий, похожий на безумный человеческий хохот, голос неясыти. Айно не пугали эти звуки, она знала каждого жителя леса, однако замечала, что Тойво не по себе. Он сидел, обхватив колени, исподлобья, настороженно оглядывая узловатые тени между деревьев.

Потом отвернулся, лег, насколько позволяли размеры пещерки, подальше, лицом к каменистой стене, так, что ему под бок попало только несколько еловых веток. Айно смотрела на него, сердилась, что он молчит, и слизывала с ладони ягодки. И не решилась позвать, понимая, что так, на краю, он замерзнет ночью.

Ей вспомнилось, как он прижал ее в конюшне. Тепло и тяжесть его тела, беспокойный стук сердца. Айно вдруг почувствовала, что кровь прилила к лицу. Она поскорее закрыла щеки ладонями, испугавшись, что Барон повернется и разглядит ее в темноте. И нахмурилась. Прежде она всегда думала, что целовать мужчину, это как какую-нибудь кожаную флягу, — она поджала губы и попыталась зарыться головой поглубже в плащ, — а у Барона губы оказались такими мягкими и теплыми.

Она хотела рассердиться на него. Он все равно не имел права, вот так, не спросив ее, дерзко, нахально. И у нее не получалось.

Айно никогда не ограждали ни от детей дворовых, ни от благородных воспитанников в доме отца, ведь у нее самой никогда не было братьев и сестер. Не сторонилась она простых людей и в Рауханской обители, где само имя ее знали немногие. Случалось ей сидеть в поварне и делить досуг с девушками из деревни, со скотницами и простыми поденщицами в монастыре. Бывали среди них и любительницы посплетничать, а иные рассказы Айно слыхала, которые бы в добром доме не донесли до ушей дочерей. Однако подобные речи никогда не волновали ее, проносились, как ветерок над тихим озером. Поднимет рябь и стихнет, и стоит выйти солнцу — лучи пронизывают прозрачную глубину.

Теперь же словно своей рукой бросила она камень, и тот поднял со дна что-то темное и пугающее, клубящееся илом в глубине, куда Айно не хотела заглядывать. Ни грубые шутки, ни грязные речи, ни возвышенные слова о борьбе плоти и духа не томили прежде и не касались ее. Она вовсе отодвигала это куда-то в неведомое будущее, где покорно научится быть верной и любящей женой, если это потребуется, которой придется принимать ласки мужа.

И сейчас она не могла понять, пугал ли ее больше сам Барон или то, что его тяжелое, горячее прикосновение, бесчестное и неправильное по всему, будило в ней не праведный гнев, а то, от чего сейчас ее кидало в жар.

Он вдруг подернул плечом, и Айно вздрогнула от его голоса:

— Ты первая начала.

Айно в испуге спряталась совсем в опушку капюшона, постаравшись укрыться с носом. Он что, все-таки повернулся и заметил? Догадался, о чем она думает? От стыда перехватило дыхание. Не мог же он читать ее мысли. А Барон добавил:

— Сама виновата.

И вздохнул, буркнув:

— И я — не тютя.

Айно удивленно выглянула и покачала головой. Ну как в одном человеке мог умещаться взрослый и вроде рассудительный мужчина и мальчишка! Обиделся на тютю!

Она не ответила ему ничего, смотрела на темнеющий лес, на туманные клоки, которые, как сизые кабаны, призраками залегли между деревьями и теперь только лениво подрагивали. Потом встала, скинула, расправила плащ и застелила так, чтобы хотя бы край накрывал плечи Барону, а потом улеглась, сжавшись комочком, завернула полой босые ступни.

Торми беспокойно заржал, стал запрокидывать голову, грозя оторвать ветку с привязью, и Айно шикнула ему, зашептала. Конь опустил морду, широко раздувая ноздри. У пещеры показался волк. Молодой, худой, голенастый.

Барон поднял голову, посмотреть на лошадей, заметил волка и рывком повернулся к Айно, почти накрыв собой, и выставил над ней руку. Айно робко погладила его по руке, отстраняя, а сама поманила волка.

Тот, семеня на пальчиках, с подозрением глядя на мужчину, подошел к Айно с другой стороны и стал протискиваться между ней и стеной. Наклонил длинную морду, обнюхал Барона и оттянул губы, показав зубы, то ли похрюкивая, то ли рыча.

Айно в полудреме рассмеялась:

— Нет, нет, он друг.

Волк фыркнул.

— Да нет же, — потрепала его Айно, — не будет он с тобой драться. — Потом добавила уже полусонным голосом: — И вообще, сейчас лето.

Барон напрягся, но не отодвинулся, верхняя губа у него тоже вздернулась. Волк клацнул зубами так близко от его руки, что он едва успел отдернуть.

Айно раздвинула подальше обоих:

— Тихо. Не ссорьтесь.

Потом обхватила тяжелую волчью голову, уткнулась лицом в густой мех и заснула.

_______________

*Дева леса и хозяйка,

Поднимись ты над травою,

Обхвати руками ветви,

Обними дубы и если,

**Рукавом укрой бурьяны,

Острый шип спрячь под подолом,

Путь наш ляжет через ели,

Светлый месяц освещает,

Чтоб нашел дорогу смелый!

Чтоб не сгинул в нем невинный!

***Чадо вод, тумана дева!

Сито частое возьми-ка,

Облако просей густое,

Ниспошли туманов мглистых,

****Скрой мой след,

В росе невидный,

Чтоб охотники застряли

Без пути на тропах леса!

Älä kuule! Kavioilla polje! — Не слушайся! Копытами топчи!

Metsän väki, pieni veikko, näytä polku. — Лесной народ, малый брат, покажи тропу.

Rauhoitu, rauhoitu, tuulen varsa. — Успокойся, успокойся, жеребчик ветра.

Глава 9

Когда Айно проснулась, волка не было, а Барон уже готовил лошадей. Она зябко поежилась и натянула плащ, который был теперь весь в шерсти и еловых колючках.

Барон повернулся на шорох.

— Через лес мы делаем знатный крюк. Да и лошади не смогут идти быстро. Одним днем нам до Карху никак не добраться.

Он поправлял поводья, а сам следил за Айно, выжидая ответа. Она встала, потянулась:

— Тогда поедем скорее. Благословенного дня нам!

Вытряхнула хорошенько плащ, хотя от шерстинок избавиться не удалось, и вид оставался неопрятный. Подошла к Луми, примеряясь, как бы половчее сесть, не смяв юбки, чтобы задиралась она не так высоко. Барон аккуратно подхватил ее под колени и поднял, проворчал под нос:

— И как ты могла поехать без седла? Ноги сотрешь.

Айно на это лишь пожала плечами:

— Не страшно, я привыкла.

Он покачал головой и отвернулся, пока она расправляла складки, пытаясь соблюсти приличие в таком положении. Барон хмурился временами и, кажется, все собирался завести разговор, но каждый раз выдыхал молча, отворачивался и сосредоточенно высматривал хорошие для прохода места между деревьями.

Когда они выехали на ровное место, пробираясь под низкими ветвями, в косых лучах рассвета, пронизывающих утреннюю дымку, Барон все же спросил:

— А что тебе волк сказал?

Айно повернулась к нему. Он одной рукой наматывал свободный повод на луку седла и, не глядя на спутницу, добавил:

— Ну ты ведь говорила с волком и сказала, что я не стану с ним драться.

Айно улыбнулась припомнив. В душе ее загорелся лучик. Она говорила с волком! Да. Она впервые говорила с волком, понимая его ворчание. Она думала, что никогда не сможет быть, как те девы из легенд, кого звали халтиа. Что ей неподвластна сила древних хранительниц, дев леса, а лишь только отзвук, оставшийся в полукровных жилах. И вот теперь она говорила с волком, и даже сама не приметила этого. Она счастливо мечтательно улыбнулась, подставляя лицо утреннему свету.

Потом повернулась к Барону. Он разматывал повод обратно.

— А, — отмахнулась она, — неважно. Он подумал, что ты хочешь стать моим волком.

— А-а-а-а, — протянул Барон. — Вот как.

— Глупости, — она все еще мечтательно улыбалась своим мыслям. — Не бери в голову.

Он сначала опустил голову, потом встряхнул, расправил поводья и выпрямился в седле:

— Так. Значит, ты фея? Лесная дева?

Айно сразу посерьезнела, нахмурилась и посмотрела на спутника, подняв подбородок:

— Я не могу сделать мужчину бессмертным, и даже подарить долголетие. Моя… — она запнулась от злого смущения, — моё девичество не наградит никого ни счастьем, ни богатством, ни удачей! И даже здоровее не сделает. Это самая злая шутка над феями, придуманная людьми.

Барон опустил голову, и на щеках у него проступил легкий, почти девичий румянец:

— Я ничего такого не думал.

— Да? — с вызовом повысила голос Айно. — Никогда? Да? Никогда не слышал эти мерзкие песенки у вашего костра? Не думал, как вот так хорошо, — она щелкнула пальцами, — и всё само сыпется, только хватать успевай! Гей, лесная дева, сядь-ка на колени… — И добавила не без издевки: — Неуязвим для железа и меч бы в придачу волшебный.

Он, не поднимая головы, помотал.

Айно дернула Луми вперед, и некоторое время они ехали молча. Пока она не втянула несколько раз судорожно воздух и сказала в сторону:

— Кто вообще придумал, что лесному народу есть дело до войн и роскоши, чтобы одаривать ваших рыцарей победами и золотом?! Если бы всё это было правдой, моя мать была бы жива. А отец и по сей день благоденствовал бы в своем замке, купаясь в роскоши и довольстве.

— Твой отец? — спросил он осторожно и нахмурился, словно пытаясь найти верный ответ в странной хитрой загадке.

Айно посмотрела в его лицо и воскликнула в смятении, поняв, что только что едва не оболгала отца:

— Нет! Что ты, нет, — она замолчала на время, грустно потеребила между пальцами гриву Луми. — Он никогда не принуждал мать ни в чем, никогда не просил. Он и ветру не дал бы неласково коснуться ее лица, и сам осыпал ее дарами. Нет, — она вздохнула, — он даже не просил, чтобы она была хозяйкой и следила за его усадьбой. Хотя она старалась… Теперь я понимаю. Мать так и не смогла сама подарить отцу… — Айно горько усмехнулась и замолчала.

Они уже какое-то время ехали молча, когда она выпалила:

— Был человек. Другой человек. Уже пожилой. Он женился на молодой женщине и был бездетен. Он хотел… О… Он много хотел! — Айно не видела перед собой дороги. — Когда отец с матерью возвращались, она была всегда больна, слаба. Она уходила в сад, который отец специально насадил для нее в нашем доме. Я рвалась к ней, но меня никогда не пускали. Никого не пускали. Я помню один день. Их не было очень долго. Потом подъехала повозка. Я выбежала на улицу, чтобы их встретить. И навстречу мне отец нес мать на руках. Её голова лежала у него на плече, волосы рассыпались, а рука, бледная, белая, тонкая, болталась у меня перед лицом, когда он пронес ее мимо. Меня отвели в комнату. Я позволила няне раздеть меня и уложить, а когда она захрапела, перелезла через ее ноги и побежала вниз. Там повсюду было пусто. Только в главном зале горели свечи. Я шла мимо и заглянула туда. Там не было никого, кроме отца. Никогда ещё я не пугалась чего-нибудь так сильно.

Айно перевела дыхание и бессмысленно поводила рукой по гриве Луми, опустившей морду почти к самой земле:

— Он бесновался и рычал, как зверь. Он ломал стул, старый дубовый стул своего почетного места. Я подумала с ужасом о том, какая сила в его руках. От страха не могла двинуться с места. На столе было все опрокинуто. На скатерти и стульях, на полу — лужи вина. Такими противными блестящими пятнами. Отец схватил кубок. Подарок. Из южного стекла. И швырнул в стену, в свой щит. У нас в зале висели его щит и два меча, боевой и обычный, с дедушкиной секирой и другим оружием. Он швырнул кубок, тот разлетелся на мелкие кусочки. По щиту потекло. Один осколок отлетел отцу в лицо, он стал смахивать его рукой и размазал кровь по щеке. Я закричала и бросилась ему в ноги, обняла за колено. Он хотел прогнать меня, но я кричала и не пускала его. Тогда он сел, взял меня на колени. Руки у него были все в ссадинах. Он стал искать полотенце, чтобы вытереть их и не замарать мне рубашку. И я увидела, что руки у него дрожат.

Она перевела дух, потом гордо вскинула голову и посмотрела на Барона с вызовом:

— Вот он каким счастливым был, мой отец.

Барон, хмурясь, ехал рядом:

— А тот человек?

— Ооо, — горестно воскликнула Айно, — он все еще жив. Не знаю, сколько радости доставляет ему жизнь, но он все еще жив.

— И он всё ещё в Карху?

Айно помотала головой, не желая больше говорить.

Они продолжили путь. Потом Айно опять повернулась к Барону и протянула ему руку:

— Айно.

Он вопросительно посмотрел на нее, и Айно грустно улыбнулась:

— Это имя знают немногие. Мать звала меня Айно. Ани — это от полного, официального.

Он осторожно взял руку и вместо пожатия опять, как в первый раз, поцеловал самые кончики пальцев.

Несколько раз они останавливались, чтобы попить, если им попадался родник или речушка, или набрать немного ягод. К полудню они вышли в светлый сосняк, лес поредел, напитался теплом. Вдали послышались мычание коров, звон колокольчиков выгнанного на выпас стада и гулкие удары топора.

Айно хотела сразу повернуть прочь. Барон, однако, упрямо тянулся к жилью, пояснив, что им следовало бы убедиться в верности дороги, потому что сам он никогда еще не ехал лесом до самого Карху. Если, конечно, Айно не из тех безжалостных красавиц из сказок и легенд, что морочат добрым рыцарям голову, а потом бросают в неизведанных дебрях, обреченных на вечные скитания. И Айно, хоть и нехотя, вынуждена была согласиться с ним. Если, конечно, Барон не боится, что в мире людей уж минуло лет сто. На что он только хлопнул себя по шее и заявил, что для края вечной молодости в этом лесу чересчур много комаров и мало волшебных яств.

Они ехали, осторожно прислушиваясь к шуму.

Еще издали долетела брань. Какой-то мужчина причитал и ругал невесть что или кого нещадными словами. Лес впереди посветлел, проступила широкая просека с сельской дорогой. Тойво поехал, беспокойно оборачиваясь на Айно.

— Я гляну. Только нехорошо, если увидят тебя.

Она беспечно отмахнулась:

— Не беспокойся. В лесу я не пропаду.

Он хмурился, несколько раз повернул Торми туда и обратно, и все же направил коня к дороге. Айно поехала за ним поодаль, не теряя из виду.

Барон соскочил с Торми у самой просеки за высоким орешником, погладил коня по морде, поправил пояс и вышел на дорогу.

Крестьянин с покренившейся телегой, полной мешков, расхаживал между надсаживающимся конем, пытающимся поднять тянущую наискось оглоблю, и свернувшимся колесом. Мужик поднял голову и настороженно замер.

— Отец, помочь? — окликнул его сразу Тойво.

Крестьянин посмотрел на него неуверенно:

— Ну пособи, mies, пособи, добрый господин, коли не в тягость.

Тойво подошел, осмотрел колесо, что-то спросил. Мужик досадливо махнул. Барон вернулся к деревьям, отломал ветку, бросив быстрый взгляд вглубь, где Торми вдруг фыркнул и тряхнул удилами. Барон нарочито громко наступил на ветки. Крикнул мужику:

— Ничего, клин новый вгоним!

Они еще о чем-то негромко говорили, пока Барон вытесывал из ветки чеку для колеса, потом он опустился у края телеги, подпер плечом и рывком приподнял упираясь.

— Держи, держи, кормилец! — Крестьянин насадил колесо на место. Телега грузно осела.

Барон отдышался, упершись руками в колени, отряхнулся, поправил мешки в телеге, подошел к крестьянину, тот указал куда-то вперед, Барон склонил голову, поблагодарил и повернул назад.

— Эй-ка! — окликнул крестьянин. — Mies, вояка, постой. Иди сюда.

Мужик выудил из телеги узелок и протянул Тойво, показал куда-то кругом по лесу, и когда Барон уже отошел, оглядываясь, и опять поклонился, крестьянин махнул рукой и прикрикнул:

— Всё, всё, сгинь с глаз. Я тебя не видел.

Смурной и задумчивый, Барон вернулся к Айно и Торми. На плече на стеганке остался грязный след от телеги.

— К деревне не выйти. И вдоль озера нельзя. Ищут. Придется нам спуститься к реке и, боюсь, там и ночевать.

Он хмуро вздохнул, посмотрел на Айно, но она лишь согласно и с готовностью кивнула. Барон, кажется, ободрившись немного этим, указал за просеку:

— Вон там, мужик сказал, за грядою, речка, она нас и выведет.

Едва они отъехали, Тойво, не развязывая, протянул Айно крестьянский узелок, от которого аппетитно до слюнок пахло ржаным хлебом, а сам отвернулся. Айно посмотрела на его прилипшие ко лбу волосы, растрепанные, как всегда, ссадину на руке — верно, занозил, пока таскал телегу. Покачала головой и нарочно равнодушно спросила:

— И что это такое?

Он удивленно поднял голову.

— Тут, видно, хлеб. Вот, пахнет же. Обед, верно.

— Да ну… — протянула Айно, — какие-нибудь лепешки овсяные. Что они там едят.

— Нет, — он распутал завязку, — ржаной, калитки с кашей. И сало.

Барон не сдержался, чтобы не сглотнуть. Айно, подняв подбородок, хмыкнула:

— Ага, жесткие, небось, так что только зубы крошить.

— Да они вкусные!

Айно тронула Луми, чтобы та ускорила ход, снисходительно фыркнула:

— Ну и ешь сам, раз тебе вкусные.

И улыбнулась его прямодушию, когда услышала, как Барон позади нее жадно, нетерпеливо откусывает с хрустом жесткий край калитки. Когда их лошади поравнялись, он достал уже второй пирог, отгрыз корочку, посмотрел на Айно, и лицо его изменилось.

— Ты смеешься? Ты нарочно это что ли?

Айно прижала губу, сдерживая смешок. И глянув, как Барон насупился и опустил руку с надкусанной калиткой, сказала:

— Я не голодна, правда.

— Угу.

Айно отвернулась и стала рассматривать проход между деревьями впереди. Из-за того, что Барон упрямо молчал, она проговорила:

— Перестань. Поешь, пожалуйста. Не хочу, чтобы ты с коня упал, если нас нагонят.

В ответ он недовольно проворчал:

— Я, госпожа, с коня никогда не падал. — Барон сделал паузу и тихо ввернул: — Уж, во всяком случае, сам.

— Хорошо, — ответила она, не поворачиваясь и делая вид, что не заметила камушек в свою сторону, — отломи мне серединку. Только самую мягкую. И не там, где ты кусал. А остальное уж, будь добр, догрызай.

Барон бережно отломал край и сунул остаток пирога Айно в руки. Каша в калитке оказалась почти пресной без соли и вязкой, так что липла к зубам, но такой вкусной, что Айно подивилась сама себе.

В густых зарослях между холмами, куда им пришлось спуститься, Тойво пришлось вести лошадей в поводу. Осторожно выбирая дорогу, он пытался подать Айно руку, но она ловко перепрыгивала коряги и ловила его хмурый и смущенный взгляд, когда он мельком смотрел на ее босые ноги.

К реке они вышли, когда уже начало смеркаться. Лес сразу остыл, мшистые стволы потемнели. Барон стал присматривать место для ночлега, и почти сразу им попалась прекрасная ель, огромная и старая. Её поредевшие с залысинами ветви укрывали шатром сухую, усыпанную хвоей землю с торчащими, как узловатые лапы дракона, корнями. Рядом к кусту путники привязали лошадей, а в стороне, где прогал между деревьями позволял солнцу согревать днем полянку, Айно увидела низенькие, чахлые, но полные ягод кусты черники.

Осторожно, чтобы не замарать платье, Айно присела около кустика и двумя пальцами сняла плотную, набухшую от сока ягоду. Черника налилась на позднем летнем солнце сладостью и лопалась, едва коснувшись языка. Какая же чудесная! — подумалось Айно. Она аккуратно придерживала одной рукой тонкие веточки, а другой собирала ягоду за ягодой, черными бусинками падавшими в ладонь.

Барон опустился рядом на колени, утонув во мшистой подстилке, снимал сразу по несколько черничин и сыпал в рот, порой прямо с листиками. Айно подняла на него лицо, когда он, обглодав так уже не один кустик, перебрался на тот, что был подле нее. Посмотрела и не смогла сдержать усмешки. Все лицо Барона было измазано соком от ягоды, как у маленького ребенка. Он потянулся за новой веточкой и оказался совсем близко. Поднял своими большими ладонями тонкие опустевшие ветви с худенькими жидкими листьями:

— Госпожа, а ты не можешь сделать, чтобы они снова выросли?

Её, пожалуй, рассердил бы этот вопрос, однако Барон задал его с такой доверчивой простотой, что Айно с улыбкой покачала головой:

— Нет. Так не бывает. Да и нельзя брать больше, чем лес может дать. Это дар, а не колдовство, и за дар нужно быть благодарным.

Она ласково погладила слабый и такой щедрый куст черники, едва не коснувшись руки Тойво. Глянула на него, застывшего рядом, и опять пришлось опустить голову, чтобы не рассмеяться.

— Что? — спросил он растерянно.

— Губы. У тебя, — она все же прикрыла рукой рот от смеха, — все губы черные.

Он рассеянно потер рот ладонью, увидел, что рука у него вся в черничных следах и налипших мусоринках и размазал сок по щекам. Каким-то севшим, глухим голосом ответил:

— У тебя… тоже.

Айно вздернула брови, легко коснулась своих губ, провела пальцами и посмотрела на них. Ну уж нет! Она, конечно, тоже в черничных крапинках, но не такая чумазая. И опять улыбнулась ему. Он перевел дыхание и, кажется, обиделся, потому что глядел теперь прямо и без улыбки.

Айно старалась не смотреть на него; бросив быстрый смешливый взгляд, она опустила голову.

Две ягодки скатились из ладони Барона на землю, он оперся обеими руками в землю у колен Айно, между пальцами засочился сок от раздавленной ягоды и мшистая влага. Айно посмотрела на него и встретилась взглядом. Барон подался вперед, глядя вдруг серьезно, сосредоточенно. Он выдохнул еле приметное облачко из приоткрытых измазанных губ — сырой от реки вечерний воздух уже стал плотнеть вокруг них.

Внутри Айно что-то подпрыгнуло испуганной белкой, она замерла, отшатнулась, глянула назад, за собой, зашептала:

— Что-то случилось?

Когда она повернулась опять к нему, Барон уже рывком поднялся на ноги.

— Нет, я… Показалось. Ничего. Я… Я, кажется, забыл подпругу у Торми ослабить.

Он быстрым шагом направился к лошадям. Айно нахмурилась недоверчиво, ей подумалось, что Барон уж скорее забудет сам сапоги надеть, чем не позаботится о коне. Она тоже поднялась, придирчиво осмотрела юбку и заметила, что все же измаралась несколькими ягодными и влажными кляксами. Босые ноги тоже теперь синели следами черничника.

Она повернулась. Барона не было возле коня. Айно выбралась на прогалину, где они привязали лошадей, и внизу, по другую сторону, у речки увидела своего спутника. Он стоял на коленях у воды и яростно оттирал лицо, то ли всхлипывая, то ли фырча от ледяных брызг. Тер лицо ладонью, зачерпнул полные пригоршни и вылил себе на голову, взъерошив волосы на затылке и обхватив пальцами шею. Айно, осторожно переступая по корням, спустилась к нему, хмурясь. Неужели он так обиделся на ее смех из-за перепачканного лица?

Он вздрогнул, когда она оказалась совсем рядом, сердито глянул на ее босые ноги:

— Ты всегда так подкрадываешься?

— Я не подкрадываюсь, — ответила она растерявшись.

Айно всегда ходила тише, чем обычные девушки. В обители она иногда даже нарочно топала.

Он поднял на нее лицо, в сумерках бледное после холодной воды, с потемневшими ушами и шеей. Опять вскочил.

— Пойду… Лапник наберу.

Он откопал тесак в седельной сумке Торми и быстро растаял среди сумеречных стволов. Вскоре раздались гулкие удары по ветвям. Айно хмыкнула про себя. Барон с таким яростным старанием рубил лапник, что, похоже, собирался свалить целую ель.

Айно тоже спустилась к воде, присела на валун и потерла руки, а потом попыталась смыть пятна с ног. Барон появился с охапкой веток, хмурый. Едва подняв голову, увидел ее у ручья, отвернулся, как будто это Айно наставила ему натаскать их в наказание, даже не поворачивая к ней больше головы.

Сгрузил, разложил пружинистые лапы, остро пахнущие свежей хвоей и смолой под низкими ветвями старой ели, между корявыми, выпирающими из земли корнями. Достал из седельной сумки и кинул поверх лапника попону.

— Поздно уже. Вот. Готово.

Отошел и сел на поваленное бревно спиной к устроенному ночлегу. Айно расстегнула плащ, скинула, чтобы накрыться им сверху, как одеялом, и чтобы оставался еще свободный конец. Барон устроил ей совсем небольшую постель, прямо между корнями, колыбелью обнимающими ложе с двух сторон, где сам он уж точно не смог бы разместиться. Айно свернулась клубком, поджав озябшие ноги, бросила один конец плаща рядом и робко прошептала:

— Замерзнешь.

— Мне не холодно, — дернул он плечом. Достал кинжал и отковырял от бревна сучок.

— Ты же не можешь просидеть всю ночь. Тебе нужно поспать. Хоть немного.

— Айно! — почти выкрикнул он, вдруг вскочил, подошел и стал прямо над Айно темным силуэтом.

Его раздраженное дыхание таяло блеклым пятном. Медленно, с сухим шорохом стали, Барон вынул меч из ножен. Сжавшись, Айно, не смея шевельнуться, смотрела, как завороженная, на светлый в сумерках клинок, пока конец лезвия не коснулся расстеленного плаща у самого её лица.

— Неужели ты совсем ничего не понимаешь?

Он опустил меч на плащ и сел рядом на самый край, прислонившись к стволу ели, спиной к Айно, обхватил себя и засунул руки подмышки.

— Какой же ты все-таки еще ребенок, Айно. Спи.

Айно, затаившись, едва переводя дыхание, следила за бликом на стали. Крошечные капельки ночной влаги собирались на холодном металле. Она боялась дышать громко, потому что знала наверняка, что он тоже не спит и прислушивается сейчас. Айно бесшумно выпростала руку из-под плаща и провела пальцем по желобку меча, вытирая первую ночную росу.

Разве он напрасно обвинил ее в ребячливости. Она, как обиженное напуганное дитя, топала ногами и требовала, чтобы он не смел оставлять ее с ее страхами, чтобы шел, делал то, что она повелит. Шел, даже если она в порыве каприза или детского жестокосердия ранит его, и ни разу она не спросила, чего ему хотелось бы самому и каково ему будет. Хотел ли он бросить всю свою прошлую жизнь, хотел ли перечеркнуть все. Что останется ему, когда Айно очень скоро окажется дома. Она вернет себе Кархункорпи. Она будет есть мягкий хлеб и спать в теплой постели. Вернет себе все, что отняли у нее в детстве, когда она еще не знала горя. Когда ее окружали кольцом те, от кого она не видела ничего, кроме радости угодить ей и благожелательности. Что останется ему, кроме врагов, которыми стали его друзья и соратники, кроме ненависти и злобы, на которые она обрекает его.

Айно не смогла сдержать горестного вздоха, поплотнее запахнула плащ и уговорила себя, что обязательно все разрешится, откинув мысли, не желая, даже не воображая завтрашнего дня, только уверяя, что станет впредь осмотрительнее, и тогда все встанет на свои места.

В ночном воздухе настырно звенел гнусавый писк, Айно лениво смахнула мошку. Барон поежился, нетерпеливо потер ладонью лицо, и Айно улыбнулась. Это, по крайней мере, она могла для него сделать. Она подняла руку чуть выше, чтобы почувствовать ветер, и прошептала нараспев одними губами:

— Tuulikki, tuulien tyttö, nosta nopsat siipesi! Vie pois verenjuojat!

Барон дернул плечом, однако не повернулся. Нежное касание ветерка тронуло щеки. Айно шикнула еще раз для острастки на невесомое комариное облачко и закуталась в плащ. Завтра она будет внимательнее, и больше не станет дурачиться.

_____________

Mies — муж, воин

Tuulikki, tuulien tyttö, nosta nopsat siipesi! Vie pois verenjuojat! — Тууликки, дева ветра, подними свои крылья!Унеси прочь кровопийц!

Глава 10

Тревожное смутное чувство и все еще ранний по-летнему рассвет не дали вволю спать. На самом деле Айно любила этот час, когда солнце вот-вот выглянет из-за края, лес становится особенно торжественно тих, а все краски нежны и теплы. Когда первые лучи начинают согревать волглый лес и росные травы, окутывая всё зыбкой пеленой как девичьим платом.

Однако сейчас Айно проснулась нехотя, ощутила, как затекло все тело от невозможности вытянуть руки и ноги. И вздрогнула. Холодок утра прокрался резко под плащ и окатил до самого нутра. Меча перед Айно не было, и Тойво не было. Она резко села, отчего все внутри протестующе заныло.

Барон стоял между лошадьми, прижавшись к теплому плечу Торми, и оглаживал жеребца, вычищая шерсть на холке. Услышал шорох, хмуро взглянул.

Айно потянулась до боли, до хруста, выпрямив ноги из-под плаща и поведя плечами.

— Погоди, — осек ее Барон, подошел с белым тряпичным свертком в руках, — не вставай пока.

Он развернул ткань, и Айно поняла, что он держит чистую сменную льняную рубашку. Барон повернул ее рукавами вниз и натянул подол между руками, вынул кинжал. Айно испуганно прянула к нему:

— Что ты делаешь?

Но он уже с силой пропорол ткань лезвием и рванул. Нижний круг рубахи с треском поехал отдельной полосой.

— Да постой же, — она вытянула руку, — зачем?

— Хватит, — он хмуро глянул, — по кочкам прыгать.

Айно поднялась и скрестила руки на груди.

— Чего ты надумал? Тебе она нужнее. Перестань.

Он вдруг поджал губы, прищурился и с силой опять рванул ткань рубашки, сунул в руки Айно уже готовую полосу:

— Сядь и обмотай как следует. Не хватало на сук напороться. И так уже все.

Айно опустилась обратно на попону, посмотрела на свои ноги, в царапинах и ссадинках. Она любила ходить босой в лесу. Правда, раньше ей не случалось бродить так долго.

Она торопливо обмахнула лесной сор с ног, приложила льняную полосу к стопе, попробовала натянуть. Прикосновение сухой шершавой ткани было приятно. Айно перекинула конец ленты и поморщилась от звука вновь разрываемой ткани. Барон стоял над ней и складывал рядом ленты, которые только что были его рубашкой.

Айно чувствовала себя несчастной. Она перекинула несколько раз ленту вокруг стопы, потянула, и полоса на ноге поехала следом, сползая.

— Ты что? — Барон сердито едва не прикрикнул на нее. — Обмоток никогда не надевала?

Айно виновато подняла глаза:

— Нет.

Она опустила голову и невольно сжала плечи. У нее всегда были хорошие чулки, и на лето, и в зиму, если нужно было идти на лыжах. Она видела, как меняют онучи крестьяне, и пару раз ей самой даже показывали девушки из воспитанниц монастыря, но Айно не подумала перенять их науку. Да и чего бы здесь сложного. Как ей тогда думалось.

Барон вздохнул, опустился рядом на колени, и, чуть помедлив, кашлянул и осторожно поднял босую стопу Айно. Быстро, сноровисто и туго обернул первые витки, сосредоточенно и ровно укладывая ленту, обвил вокруг голени. Айно сидела, притихнув и не шевелясь. Прошептала еле слышно:

— Какие у тебя руки холодные.

Он лишь мельком кинул мрачный из-под бровей взгляд.

Айно несколько раз прикусила губу. Теперь она оставила его еще и без рубахи, а то и вовсе простуженным. Ей непременно нужно было решить, чем она могла бы отблагодарить его, чтобы избавить себя от ноши заемщика. Смущение терзало ее теперь; оказалось, что быть должником не менее тяжко, чем оставить должникам своим.

Не сразу решилась она заговорить и постаралась сказать ровным, серьезным тоном:

— Тойво, чего ты хочешь?

Голос все равно вышел каким-то хрипловатым и сухим. Тойво замер, резко, подавившись воздухом, пальцы слишком туго дернули ткань, и Айно невольно хотела поджать ногу. Он ответил, не подняв головы, резко выдохнув:

— Ничего.

Барон согнулся еще сильнее, не спуская глаз со своих рук. Оставил одну ногу Айно, уже спеленутую, как младенец, и положил себе на колени вторую. Она озадаченно покачала головой. Не могло же быть, чтобы ему ничего не хотелось.

— Чего ты хотел, Тойво?

Он остановился, несколько раз перевел дыхание, шумно, вздрагивая ноздрями, как конь. Айно испугалась, что почему-то рассердила его, и с удивлением, затаившись, ждала ответа. Он опять наклонился, ровно вытянул лен, перекинул край.

— Ничего. С чего вы взяли?

Айно, не понимая, наклонила голову. Барон недобро хмыкнул:

— Вам вольно знать, чего вы себе надумали.

Она растерянно отвернулась, тихо упрямо проговорив:

— Не бывает же так, чтобы человеку вовсе ничего не хотелось.

Он покончил с обмотками и оставил ее ногу, поставив на попону.

— Огонь в очаге, кусок мяса и чистую смену. — Айно посмотрела на него, Барон глядел по-прежнему исподлобья, прищуривая глаза. — Чтобы от меня не несло так за версту, — он поднялся, потянул Айно за руку. — А пока, госпожа, придется вам меня потерпеть такого, как есть.

Он на мгновение остановился, наклонившись, словно безмолвно спрашивал позволения, подхватил Айно и понес к Луми, подсадил. Она грустно и молча расправила юбки.

Барон убрал попону, резко скупым привычным движением застегнул все сумки и ремни, взял лошадей под уздцы и осторожно повел, вглядываясь в тропу перед собой.

Айно долго разглядывала его плечи и затылок, прежде чем подступиться вновь.

— Ты мог бы пойти служить.

Он не ответил, будто вовсе и не услышал ее слов. Айно не собиралась оставлять разговор и продолжила:

— Тойво, ты ведь все же дворянин, пусть и…

Пока она замешкалась в слове, он вставил сам с усмешкой:

— Без двора.

— Я не то хотела сказать, — рассердилась Айно.

— Нищий.

— Тойво.

— Бездомный. Без гроша в кармане. Бродяга.

— Ах, Тойво, перестань.

— Какое же слово вам по душе, госпожа? — он шел все так же вперед, раздвигая ветки и нимало не оборачиваясь.

Айно сердито помотала головой.

— Ты из благородного рода. Как ты попал в обоз Дрейка?

— Вот оно что! — Барон пнул трухлявую ветку валежника на дороге. — Госпожа хочет знать, как дворянин стал обозной крысой и позволил помыкать собой? — Он дернул повод Торми, когда ударил себя ребром ладони по шее. Конь всхрапнул испуганно, однако Тойво так и не поднял головы, продолжая: — Тогда так и скажите. Хотя какой я нынче обозник.

— Мой отец не раз нанимал вольных вяпнарей, и никто не вздумал бы называть их крысами, — с сердитой серьезностью осадила Айно. — Я только хотела узнать, как ты оказался в отряде Дрейка.

— Есть хотел.

Он хмыкнул с иронией, и Айно, наконец, улыбнулась кончиком губ. Теперь он хотя бы шутил и перестал ерепениться.

— Я всерьез спрашиваю.

Он немного поднял голову, все же взглянув на нее мельком, криво усмехнулся:

— Так я и говорю чистую правду. Дрейк купил мне обед в трактире.

Ему пришлось на время оставить лошадей, чтобы отодвинуть упавшее поперек тропы худое сухое деревце. Айно ждала, задумчиво склонив голову к плечу. Барон опять подхватил лошадей, прошагал немного и пожал плечами:

— Я сцепился с Калевой. Он приставал… — Барон чему-то невесело рассмеялся сам себе. — И навалились скопом. И Яркко, и Олли, и Вилхо… Юсси их остановил. Дрейк разогнал. Ну и спросил, чего это тут такой щегол хлебает капусту. Заплатил за обед и мешок овса для Торми.

— И ты остался с ними?

Барон вновь повел плечом, некоторое время шел в молчании, все же опять вернувшись к своему обычному тону:

— Дрейк тоже из дворян. Из младших. Так что можете считать, что он посвятил меня, — Барон взмахнул рукой, — в Рыцаря Куска хлеба.

— И безземельные рыцари становились маршалами и регентами при королях. К чему ты так зло говоришь о себе?

Он не сразу ответил. Несколько раз вздыхал, наклонял голову, пока все-таки не сказал:

— Если б я и карабкался так высоко, до маршала мне пришлось бы идти по колено в крови. Я… — он замялся, — не подумайте, не боюсь. И меч мой меня не подводит. Я не хотел служить.

Он обернулся мельком через плечо, словно проверяя, какое впечатление оставляют его слова.

— Поднакопить думал и уйти в море.

— В море? — Айно искренне удивили его слова. Она никогда не видела моря, хотя Валталахти стоял в заливе, но хитрые шхеры и извилистые протоки надежно закрывали от выхода в открытые штормовые воды. Все, что она знала о море и кораблях, ограничивалось рассказами отца и тех, кто плавал с ним в юности.

— Мои предки были славными мореходами, — тихо, пожав плечами, ответил Тойво и совсем замолчал.

Айно больше не стала теребить его расспросами.

Они пересекли речку и стали подниматься уже по другую сторону, лес редел, становился солнечнее, звонче и суше. Барон не позволял Айно идти пешком, только изредка, во время отдыха, разрешал спуститься на каком-нибудь сухом месте, и она безропотно подчинилась, не желая сейчас своевольничать. Разговаривать он не хотел, исполняя все необходимое с такой напускной озабоченностью, словно от этого зависела как минимум военная кампания у осажденного замка. И от его вида, от того, как он отводил взгляд, Айно становилось и горько, и смешно. Один раз, когда он подсаживал Айно, бережно, стараясь не прижать к себе, ей так захотелось обнять его или положить ему руки на плечи, что она закрыла глаза и стиснула поводья в кулак, не смея сама взглянуть прямо.

Лес уже стих в полуденной дреме, пронзенный маревом и редкими птичьими криками, когда путники выехали к прогалинам и могли без опаски пускать коней в рысь. Теперь им пришлось несколько раз пересечь сенокосные пожни, обогнуть тройку больших дворов с выпасами. Благо крестьян в этот час на дороге не было.

С накатанных телегами трактов они опять сворачивали в перелески. Айно зорко оглядывалась, пытаясь припомнить хоть что-то. Барон тоже недоверчиво вглядывался в дальние крыши.

Один раз только какой-то паренек выглянул из высокой травы у стада коров, подойти побоялся, но на вопрос Барона недоверчиво кивнул, что они уж, почитай, в Карху, только пусть выйдут на тракт, да прямиком и дойдут до рыцаря Марека из Вирты, а он уж проводит к усадьбе. Айно нахмурилась, этого имени она не помнила, и, не дожидаясь ответа Тойво, повернула Луми обратно в лес.

Вскоре ее ожидание вознаградилось.

— Карху! — радостно вскрикнула она. В лесу, на расчищенной просеке, огороженной с двух сторон валами из сложенных камней, на столбе был высечен не сильно искусно, но все же узнаваемо, медведь на задних лапах с мечом в руках. Под ногами медведя резчик обозначил волны.

Айно нетерпеливо заставила Луми перейти на быстрый шаг, проехав между грядами.

— Айно, — позвал Барон, и она тотчас остановилась, обернулась к нему. — Госпожа моя, — тут же поправился он и хмуро взглянул, — это чьи-то владения.

— Верно, — радостно отозвалась Айно, — это земли Карху. Видишь, вон медведь. Tääl seisomma.

Сладким медом разлилось на языке звучание девиза их дома, Айно зажмурилась от удовольствия и, послав одними ногами Луми на рысь, раскинула руки:

— Карху!

Птицы вспорхнули, подняв гомон кругом.

— Поехали, поехали же скорее!

Барон сокрушенно покачал головой:

— Нам лучше выйти на тракт. Нехорошо врываться в земли этого медведя. Как бы он нас не выпотрошил за такую дерзость.

— Что ты, — она беспечно улыбнулась, — мы ведь дома.

— Дрейк говорил, что нам не велено пересекать границ и заезжать в сам Кархункорпи, если я верно все понял. Не больно-то будет доволен хозяин.

Айно вздернула бровь, задумалась.

— Тогда тем более, — тряхнула она волосами, — не сомневайся, и чем скорее мы прибудем, тем лучше. Ну быстрее, быстрее, что ты медлишь?

— Быть может, разумнее подать сначала весть господину-наместнику? Госпожа моя, ведь вы не видели вашего благодетеля много лет. Вас и не узнают его люди.

— Tääl seisomma, — выпрямилась она в седле и с нетерпением ворвалась в лес по расчищенной от буреломов тропке. — Посмотрим.

Барон недоверчиво и настороженно плелся сзади, не спеша подгонять Торми. Они миновали кормовые поля, куда привлекали оленей и кабанов, и старый деревянный домик для охотников. Проехали сквозь высоченный, яркий до янтарного блеска сосновый лес. Сердце Айно скакало вслед за солнечными бликами среди сухого подлеска, усыпанного иглами. Лес шептал Айно десятком голосов, и вдали отзывался лай, к которому она теперь и правила, снедаемая острым колким желанием поскорее разузнать, что творилось в доме Кархункорпи.

Вдруг Барон дернул Торми и нагнал Айно.

— Собаки.

— Да, — кивнула она, — ты их только услышал?

Он стянул поводья и побледнел:

— Охотники.

— Вероятнее всего, — она с настороженным удивлением посмотрела ему в лицо. — Тойво, здесь не может быть врагов. Это же Карху.

Барона нисколько не успокоили ее слова. Он не дал ей больше скакать вперед, отгораживая теперь корпусом Торми от того, чтобы она вырвалась раньше на открытое место. И все же человек, стоявший на поляне в тени дерева, застал их врасплох.

Видимо, и этот слуга, кто-то из загонщиков, не ожидал столь бесчинного нахрапа, поэтому окликнул путников лишь тогда, когда они выехали на поляну. Он вышел из тени деревьев, в ветвистом зеленом венке и таком же зеленом наряде.

— Эй, стой! Ты кто еще такой?

Барон резко осадил Торми, закрыв за собой Айно.

— Меня зовут Тойво, сын Вилмара.

— Кому ты служишь? — загонщик вышел на поляну, скрестив руки и с сомнением оглядывая Барона. В одной руке охотник держал плеть, на поясе висел рожок и нож-пуукко, и никакого страха перед всадником не показывал.

— Служу своей чести по закону, мечу и тому, кто больше за него заплатит, — спокойным голосом отозвался Барон.

— Ну-ну.

Как бы Тойво не гарцевал, разворачивая Торми, загонщик обошел по дуге и посмотрел на Айно.

— Видать, тяжелые у тебя времена, Тойво, сын Вилмара, раз твой наниматель нынче так богат. Или честь твоя вместе с мечом и головой в придачу не так уж дорого стоят.

Тойво горделиво выпрямился в седле, одной рукой опять поворачивая корпус коня.

— Я сопровождаю эту девушку в Кархункорпи.

— Да ну! И кто же у нас нынче в Кархункорпи привечает таких девиц?

Барон дернулся, подав Торми вперед, и положил руку на эфес:

— И оскорблять грязными намеками…

Договорить ему не дали.

— А ну, убрал руку от меча!

На поляну выскочили псы, а за ними всадники. Собаки с лаем кинулись на незнакомых лошадей. Торми вздернул голову, попятился. Барон силой удержал его, чтобы конь закрыл Луми, но потом медленно поднял ладони.

Всадник впереди вскинул тяжелый арбалет с начищенным ложем темного дерева. Остальные тоже держали наизготовке тисовые луки и арбалеты попроще. В руках у двоих были копья.

— Кто такой? Свободное дерево ищешь? У нас их много.

— Простите, — Барон еще выше поднял руки, изо всех сил стараясь удержать одними ногами Торми на месте. — Мы ехали в Кархункорпи. Этот человек…

— А сослепу свернули в лес? — перебил и недобро улыбнулся главный лесничий, подал знак, уперев арбалет в бедро, но не спуская с Барона. Слуги двинулись по кругу, заходя справа и слева, осматривая деревья позади и кругом путников.

Айно взглянула на собак и вдруг позабыла про ловчих. Между лошадей, позади своры, трусил на поляну большой пегий медвежий пес. Хвост его был уже не таким пушистым, голова тяжелая, а уши обвисли. Но он еще вольно, крепко, хоть и с ленцой старого пса, которому некуда кидаться, как оголтелая молодежь, бежал проверить, что за шум здесь подняли.

— Мы заблудились, — солгал Барон, однако Айно не увидела его лица. Она соскользнула с Луми, поднырнула под шеей разгоряченного Торми, брызгавшего пеной, пока Тойво говорил: — Мы шли к его милости, господину Эркки… — он увидел, как Айно вышла прямо под арбалеты, осекся и ледяным шепотом окликнул ее: — Айно…

— Эка ты высоко метишь, соколик. Не дергайся! — отозвался лесник, поднимая арбалет на прицел, и тоже вдруг умолк, глядя на девушку. Она шла по траве, навстречу всадникам, между стрелами и Тойво, а плащ волочился за ней, как шлейф.

— Урхо! — она не смотрела на всадников, на вскинутые копья. — Урхо!

Пес замер, наклонил голову набок. Потом выбежал вперед. Свора разбежалась по сторонам. Урхо настороженно потянулся к протянутой руке, ткнулся влажным носом в ладонь и вдруг взвизгнул, как щенок, и изо всех сил замотал задом, оступаясь от усердия.

— Урхо, — Айно упала на колени. Пес прыгнул, вскинул тяжелые лапы ей на плечи, едва не опрокинув, и принялся истово и радостно лизать лицо. — Урхо, милый, ты узнал меня, — зашептала она, с трудом сдерживая слезы и обняв пса за шею.

— Урхо, — сердито окликнул главный лесничий.

Пес отскочил, рванул было к всадникам, но потом опять, опустив голову, словно извиняясь, вихляя по-прежнему радостно все телом, вернулся к Айно и обвился вокруг ее ног, когда она встала.

— Урхо, белены ты, что ли, наелся! — недовольно нахмурился охотник.

— А ну… — замахнулся хлыстом загонщик в зеленом. Собаки рассыпались и подались назад. Урхо взъерошился, вытянулся на старых лапах и скакнул вперед, обнажив пожелтевшие, но еще крепкие клыки. Загонщик растерянно замер.

— Добрые мужи, — звонко позвала Айно, выпрямившись и улыбнувшись мужчинам, — господин лесничий, кто нынче охотится в благословенных лесах Карху?

Поляна на мгновение замерла. Слуги, словно в смущении, стали поглядывать на егеря, целиться в девушку им было, вероятно, не по совести. Ловчий свысока осматривал Айно, она же открыто, с благожелательным терпением и мягкой улыбкой ждала ответа. Охотник нехотя выдавил:

— Мой господин, рыцарь Бьёрн из Рантала.

Сердце Айно взыграло. Она улыбнулась еще теплее:

— Будьте же любезны, проводите нас к господину Бьёрну.

Лесничий в замешательстве оглядел своих людей. Айно не стала ждать, она повернулась к загонщику и указала в сторону:

— Моя лошадь. Будьте так добры.

Она протянула руку, жестом пригласив слугу. Он вытянулся весь, растерянно посмотрел на лесничего и пошел за Луми, повел за недоуздок.

— А ты не дергайся, — главный дал знак остальным окружить Барона. — Отдай меч. И только шевельнись.

Айно слышала, как за ее спиной шуршит вынутый чужой рукой из ножен меч, но не позволила сейчас себе обернуться к Тойво.

Загонщик подвел Луми к Айно. Она свысока, холодно посмотрела на него с ожиданием. Тому явно не хотелось марать руки о грязные льняные обмотки. Он недовольно поморщился, подставил сцепленные замком ладони. Айно ловко оперлась на них ногой и вспорхнула на спину Луми, уселась верхом и расправила складки плаща, укрывая ноги, гордо и прямо. Их повели в лагерь, Айно впереди, Тойво в окружении ловчих поодаль.

Большой шатер с красно-черными штандартами возвышался на холме. У входа, с мальчишкой-оруженосцем и слугой, осматривал стрелы старый рыцарь. Короткая щетинистая борода с проседью, аккуратно состриженные у висков побелевшие волосы, красный нарамник, украшенный на груди лапой медведя, на черном, вышитом серебром дублете.

Он обернулся раньше, чем его окликнули, и поднял брови.

— Господин Бьёрн, — наклоняя голову, выехал главный лесничий, — мы взяли этих людей в лесу.

Рыцарь еще раз удивленно осмотрел процессию. Лесничий, сжав плечи, добавил:

— Господин, эта… — он немного замешкался, — женщина просила, она требовала слова с вами. С вашего позволения.

Бьёрн перевел тяжелый взгляд на Айно. Оруженосец хмыкнул у него за спиной:

— Что за побирушки?

— Болван, — Бьёрн не отрывал взгляда от пленников. — Где ты видел нищего на боевом коне со сталью? Ну, — теперь он обратился к Айно, — иди сюда.

Айно пришлось самой спрыгнуть на землю, потому что теперь, перед господином Бьёрном, все слуги толкались позади, выставив перед собой только главного лесничего.

Айно подошла. Оруженосец дернулся было преградить ей дорогу, видимо, чтобы обыскать или заставить стоять поодаль, но старый рыцарь осадил его презрительным холодным взглядом. Айно внимательно вглядывалась в лицо рыцаря. Тот строго осмотрел ее. Урхо, который не отставал ни на миг, уселся рядом с ней, подставив умную голову под ладонь Айно. В лице старого рыцаря смешались на миг удивление и недоверие, однако спрашивал он с достоинством и повелительным тоном:

— Чего же ты хочешь, дитя? Зачем вы заехали на эти земли? Или тебе нужна помощь? — Он бросил взгляд за спину Айно.

— Мы с моим спутником ехали в Кархункорпи, господин Бьёрн.

— Вот как? — он поднял бровь. — И чем же вам не приглянулась дорога? Или вы не знаете закона этих земель?

Айно не могла сдержать улыбки, глядя на его строгое обветренное лицо.

— Я хорошо знаю законы этой земли.

— Так почему же вы нарушаете их? Теперь ты будешь просить о снисхождении за вашу глупость?

Она медленно помотала головой, и тепло посмотрела на него, тихо, только для него одного, проговорила:

— Давно же не бранили вы меня за моё своеволие, дядюшка Бьёрни.

Он рассерженно выпрямился.

— Что вы позволяете… Какой я тебе дядюшка?

Айно по-прежнему с лаской смотрела в лицо своему старому воспитателю.

— Суровы же вы стали, дядюшка. Видать, давно не приводилось вам носить кому-нибудь живых лисят из лесу и терять добычу из-за связанных стрел.

Он замер, в его глазах промелькнули разом страх, изумление и непонимание. Он оглядел девушку с ног до головы еще раз, потом внимательно всмотрелся в лицо.

— Не может этого быть! Как моя госпожа могла оказаться здесь? Да в таком виде!

— Поверьте, господин Бьёрн, предстать в таком рубище перед вами не моя прихоть, — она сердито выдохнула. — Но я благодарю Создателя и всех святых заступников, что сегодня вы выехали на охоту.

— Небеса!

Он вновь потрясенно глядел на нее. Айно откинула с плеч капюшон.

— А вы совсем не изменились, дядюшка, время, видно, и вовсе не властно над вами.

Он качал головой.

— Что за человек с вами?

Она обернулась.

Тойво не мог слышать их разговора, но он не сводил глаз с Айно. Она увидела, как тяжело и часто он дышит. Упирающееся под ребра копье натянуло на груди стеганку, но он, кажется, не замечал этого. С легким почтительным кивком Айно обратилась к рыцарю:

— Он дворянин по роду и ничем не запятнал свою честь, господин Бьёрн. Он защищал меня, отдал свой плащ и последний кусок хлеба, а ночью клал свой меч между нами.

Бьёрн подошел еще на шаг, остановившись совсем близко. Айно рассматривала лицо старого воспитателя, у которого когда-то сидела на коленях. Дыхание перехватило, в горле стало горячо и остро.

— Когда мы выезжали за ворота тем вечером, — тихо прошептала Айно, глядя в его глаза, — вы сунули мне медвежий леденец, чтобы я не горевала. Но я любила ездить с отцом, мне совсем не было страшно, и тогда я не понимала, почему плакали вы.

Он замер, глаза его блеснули. Старый рыцарь порывисто опустился на колено, почти коснувшись головой ее рук.

— Моя госпожа.

Она протянула к нему руки:

— Господин Бьёрн.

Он поднялся, тихо сказав:

— Зайдите в мой шатер, госпожа, нехорошо, что вас будут видеть так. Эй, — он повернулся к страже и махнул.

Те толкнули Тойво копьем, оттесняя с поляны. Он уперся на миг, сдавленно выдохнув от удара в грудь, но Бьёрн тут же зычно окрикнул:

— Болваны! Отпустите его сейчас же! И верните меч.

___________________________

Tääl seisomma — Здесь стоим.