Ай да Пушкин, втройне, ай да, с... сын!

Глава 1. Опять в трудах аки пчела

***

Псковская губерния, с. Михайловское

Тот разговор с Прасковьей Александровной, состоявшийся сразу же после празднования восьмого марта, еще долго не выходил у Александра из головы. Слишком уж много непонятного, странного он узнал о прошлом Пушкине, что не могло быть простой безделицей или даже шуткой. Соседка, относившаяся к нему с материнской теплотой, вряд ли бы стала так шутить.

- Какие-то масоны, тайные общества, политика… Хм, Саня, курчавая башка, куда ты, вообще, влез?! Чую, не к добру все это, точно не к добру.

Пушкин снова перевернулся с одного бока на другой, уже в шестой или седьмой раз, наверное. Сна, по-прежнему, не было ни в одном глазу. Мозг, взбудораженный тревожными мыслями, теперь до самого утра не даст уснуть.

- Черт, - вздохнув, поэт откинул одеяло и поднялся. - Подкинули вы, Прасковья Александровна мне задачку. Гадай теперь всю ночь… Масоны… Код да Винчи какой-то получается, - почему-то вспомнился характерный фильм с Томом Хенксом про всякие масонские общества, заговоры и вселенские секреты. - Подожди-ка, этот французик ведь тоже про какого-то рыцаря говорил… Как уж там было-то?

Вскочив с кровати, он заметался по комнате. Нужное, словно специально, никак не вспоминалось. Мысль бродила где-то близко, очень близко, но все равно никак не давалась в руки.

- Так… Он сказал… Сказал…, - наконец, началось вспоминаться, отчего он даже глаза прищурил от предчувствия. - Кажется, рыцарь розы и креста. Да, точно, рыцарь розы и креста.

Сделал в сторону печи еще несколько шагов и замер, уткнувшись задумчивым взглядом в стенку. А затем, и вовсе, повел себя странно. Резко дернул головой из стороны в сторону, с силой почесал затылок, и медленно пошел к небольшому комоду. Пока шел, что-то усиленно бормотал. Посмотри кто-нибудь сейчас на него, точно бы креститься стал.

- Где-то я это видел… Точно видел… Черт, попадалось же на глаза совсем недавно, - оказавшись у комода, Пушкин вдруг резко опустился на колени и начал в нем рыться. Рыскающий вполной темноте, с выпученными глазами, выглядел, и правда, не очень здоровым. - Видел же… Не мог я ошибиться… Тогда еще подумал, что это такое… Вот же оно!

Что-то увидев, он быстро дернулся.

- Вот оно.

Схватил массивную серебряную печатку с искусно выгравированными на ней розой и крестом и стал внимательно ее разглядывать.

- Даже надпись какая-то есть… Не видно ничего… От свечи один огарок остался... Сейчас, новую достанем.

С новой свечой стало гораздо светлее. На внешней части перстня показалась витиеватая надпись английскими буквами.

- Рыцарь, во как... Значит, я все правильно запомнил. Дантес упомянул, что я рыцарь розы и креста… Интересно… Как-то все так странно закрутилось. Сначала Дантес, потом соседка с ее разговором, а теперь вот еще и перстень. Санька, куда же ты вляпался?

Получалась, и правда, малоприглядная картина. По всему выходило, что Пушкин состоял в каким-то тайном масонском обществе и теперь, похоже, конфликтовал с его членами. При этом Александр сам толком ничего не помнил ни про это тайное общество, ни про его членов, ни про их совместные дела.

- Кто они такие? Чем занимаются? А я им с чего сдался? Вопросов, больше, чем ответов… А что я, вообще, знаю о масонах?

Александр задумался, усевшись в кресло. Вопрос был очень не просто и требовал обстоятельного размышления.

- Хм… Похоже, немного, - недовольно хмыкнул он, понимая к своему неудовольствию, что его знания о масонах в России весьма обрывочны и во многом основываются на кинематографе и художественной литературе.

- Масоны, общество вольных каменщиков… Если верить Льву Николаевичу Толстому, то и Суворов, и Кутузов были масонами, причем самого высокого градуса посвящения… При матушке Екатерине их во власти было, как блох на бродячей собаке. Вроде и канцлер, и сенаторы, и среди военных очень много… Подожди-ка, а сейчас-то они вроде запрещены, - он точно не был уверен, но почему-то очень склонялся к этой мысли. - Прасковья Александровна, кажется, что-то об этом тоже говорила. Мол, хорошо, что перестал с ними якшаться, а то и в Сибирь попасть не долго…

Постепенно появлялась некоторая ясность. Скорее всего, Пушкин, по натуре сильно увлекающийся, как и все творческие люди, человек, входил в масонское братство. Наверное, его «подцепили» чем-то красивым, необычным - какой-нибудь идеей о всеобщем братстве, равенстве. Пообещали, что они все вместе будут строить царство всеобщей справедливости. Для поэта, сильно симпатизировавшего декабристам и откровенно недолюбливавшего императора, это могло стать прекрасной наживкой.

- Эх, Саня, Саня, тебе уже почти сорокет, а все в сказки веришь, - он печально улыбнулся, качая головой. - Знал бы ты, как часто нас этими сказками о справедливом обществе кормили. Сначала рассказывали о коммунизме и светлом будущем, потом - о человеческом капитализме с сытостью, достатком и демократией… И всегда, Санька, всегда простой люд не получал ничего кроме боли, страха и нищеты. Никогда не верь, если тебе говорят красивые слова… Не верь.

Тяжело вздыхал, вспоминая свое прошлое.

Горько усмехался, когда перед глазами всплывали одухотворенные сытые лица политиков, красиво и грамотно вещавших о наступлении скорого рая и всеобщего изобилия в отдельно взятой стране. Рассказывая о временных трудностях, о нашей лени, о необходимости усердного труда, через какое-то время они все оказывались откровенным ворьем и лжецами. Как же так можно, на голубом глазу рассказывая о морали и нравственности, призывая работать не покладая рук, воровать так, словно в последний раз? Никогда этого не понимал.

- Так-то Саня, может и зря ты на императора всех собак спустил, а заодно поверил непонятно кому… Ладно, подумаем. Как дома окажусь, нужно все вверх дном перевернуть. Должны же остаться какие-то бумажки об этих масонах?

Поворчав еще немного, походив из угла в угол, Александр ближе к утру затих. Присел на кровать и, сам не заметив как, задремал.

***

Псковская губерния, с. Михайловское

Собираться в дорогу Александр начал ближе к полудню. Сегодня предстояло заняться одним делом, к которому он готовился уже довольно давно.

- Александр Сергеевич, - в дверях его рабочего кабинета появился Дорохов. Свежий, бодрый, с застывшей решимостью в глазах, с такого только картину настоящего офицера писать. - Все готово. Прохора я еще утром послал в монастырь, чтобы игумена предупредил о нашем приезде.

Поездка в монастырь совсем не была увеселительной прогулкой, как это могло показаться. Мол, скучающий в ссылке аристократ устал развлекаться и решил вкусить немного духовной пищи. Отнюдь.

- Вроде бы я хорошо подготовился к этому делу…

Он давно уже задумывался над тем, чтобы устроить в Михайловском школу для крестьянских детей. В Свято-Успенском Святогорском мужском монастыре, как раз все для этого и было - хорошие помещения, грамотные учителя. Осталось лишь об этом договориться.

- Игумен Иона батюшка нормальный, понимающий, без лишних заскоков, как я помню. Должен понимать, что от грамотности лишь одна только польза. Время не стоит на месте - все меняется, все движется. Откроем образцовую школу с классами, спортзалом, хорошенько ее пропиарим. Глядишь, Прасковья Александровна тоже у себя откроет. Так постепенно на всю губернию прогремим…

Честно говоря, Александр смотрел гораздо дальше, и эта школа в его селе виделась лишь первой ласточкой. Сейчас, когда у него завелись кое-какие деньги, он заняться тем, в чем и видел свое настоящее призвание. Ведь, он учитель с таким багажом учебно-методических знаний, что на столетия обогнали все сейчас и здесь существующее.

- Эти газетки и журналы, бейлис, косметика для барышень, все это баловство в историческом масштабе. Школа же, как часть современной системы образования, это самое настоящее будущее, плоды которого можно пощупать не через пятьдесят - шестьдесят лет, а уже через семь - восемь лет.

Пушкин грезил о полноценной реформе российской системы просвещения, из которой должно было вырасти нечто совершенно потрясающее для этого времени. Ведь, одна из главных бед страны - отсталость, причем во всех смыслах - была результатом именно убогого образования, которое было доступно лишь избранным, да и то в каком-то усечённом виде.

- Я подготовлю такие учебники, которые никто здесь и в глаза не видел. Поделюсь технологией организации полностью отработанного учебного процесса со всеми его четвертями, контрольными срезами и тестами, урочной системой и индивидуальным подходом. Школа, действительно, станет храмом науки… Мы новых Ломоносовых столько из сел надергаем, сколько никогда и не видели. Нового да Винчи сами вырастим.

Объем предстоящей работы, конечно же, потрясал. Александр прекрасно понимал, что многое может не получится, но надеялся на лучшее. Главное, считал, нужно запустить процесс: наладить работу пары-тройки образцовых школ и показать их миру, чтобы всем стала их неимоверная эффективность и польза для страны.

- Сложно, конечно… А что, лучше сидеть и клепать газеты и романчики на продажу?

Что греха таить, Александра немало тяготило то, что первые его здесь шаги были исключительно потребительскими. Умом он, конечно, понимал, что не мог поступить иначе и доложен был первым делом броситься зарабатывать деньги, чтобы помочь себе и своей семье. Но внутри довольно сильно корил себя за то, что за все это время даже не попробовал хоть что-то изменить к лучшему.

- Будем стараться, а то хорошо здесь устроился. Первый парень на деревне, знаменитость, жена красавица, дом полная чаща… А за околицей дети с голоду пухнут, в соседнем городе на базаре крестьянами, как скотиной торгуют, - во время своего знакомства с Михайловским и подворным обходом он много чего откровенно мерзкого и страшного видел - вареную лебеду в мисках и лепешки из толченой коры, гниющие чирьи на теле рожениц, где ползали желтоватые личинки, детей с громадными, словно надутыми животами. На фоне всего этого фривольная связь прошлого Пушкина с молодыми крестьянками казалась даже нормальной. - Ничего, начнем с малого, а там посмотрим. Москва тоже не сразу строилась… Главное, игумена убедить, а через него и разрешение у Церкви на открытие крестьянских школ выбить.

Одними деньгами такое не провернуть, поэтому Александр загодя приготовил пару очень серьезных аргументов - иллюстрированные азбуку и Библию для детей.

Довольно неплохо рисуя [что интересно, ему удавались как портреты, так и пейзажи], поэт подготовил детский букварь с красочными картинками под каждую букву. Со страниц смотрели улыбающиеся мальчишки и девчонки, премиленькие котятки с ушками торчком, грозные львы с клыками и пушистые елочки. Учиться по такому учебнику и малышу, и взрослому одно удовольствие. Можно было уже сейчас со сто процентной уверенностью предсказывать, что такой учебник вызовет полнейший восторг у ученика. Естественно, не увидеть этого игумен и другие церковные иерархи просто не могли.

С детской библией задумка была гораздо тоньше и еще более многообещающей по далеко идущим последствиям. Этой небольшой книжицей, самым настоящим комиксом из будущего с яркими раскрашенными картинками из Ветхого Завета, Александр хотел показать, как многое в церкви, в обычном богослужении можно сделать проще, доступнее для самых обычных людей от сохи. Такая Церковь станет гораздо ближе к людям, а вера - гораздо сильнее. Ведь, обычный крестьянин грамоту не знает, церковные тексты не читает, старославянский язык богослужения не понимает. Красочные же картинки о жизни Иисуса Христа, его буднях, его чудесах примет «на ура»: будет с блеском в глазах любоваться такой библией, доставать из сундука только по большим праздникам, рассказывать соседям с дрожью в голосе. Такое проявление веры ему особенно понятно и близко. А сколько в стране таких крестьян - темных, забитых?

- Должно же до вас дойти, что с людьми, даже с темными мужиками в глухих мордовских или татарских селах нужно работать - по-настоящему, с огоньком, засучив рукава… Поймете, а не поймете, подскажу, носом ткну…

Прежде чем положить иллюстрированную библию в сумку, Пушкин снова открыл ее, полюбоваться на свое творение напоследок.

- А хорошо все-таки получилось… Венька, стервец, настоящим художником оказался. С красками и кистью так наловчился, что диву даешься. И не скажешь ведь, что еще месяц назад стадо пас и коровам хвосты крутил…

Самый обычный пацан лет пятнадцати, которого Александр однажды приметил, и правда, оказался настоящим самородком. Рисовал так, что завидно было. Страшно было подумать, что могло из него получиться, если его отдать в обучение хорошему художнику. Новый Репин, Айвазовский?

- Все, пора…

***

Псковская губерния, Свято-Успенский Святогорский мужской монастырь

Игумен Свято-Успенского Святогорского мужского монастыря отец Иона несмотря на свою неказистую, нисколько не степенную внешность - низенький рост, излишнюю полноту и простоватое лицо - имел славу жесткого, властного руководителя. Все его приказания выполнялись едва ли не бегом, а накладываемые им послушания - с особенным старанием. Когда он выходил из кельи во двор монастыря, то незанятые монахи тут же начинали изображать усиленную деловитость, а прихожане, вообще, старались ему на глаза лишний раз не попадаться. Словом, был особенно грозен к грешникам и беспощаден к праздности.

- Ваше Высокопреподобие, - к игумену подбежал худенький монашек и низко поклонился. - Ваше Высокоподобие, – пролепетал монашек, отчаянно труся перед игуменом. – У ворот господин Пушкин, до вас про...

- Так чего встал, как столб? – не дав ему договорить, тут же рявкнул отец Иона. – Зови немедля!

Монашка, как ветром сдуло – со всех ног понёсся к воротам обители, только ряса за ним парусом развевается.

- Одни бездельники да нахлебники... В святую обитель не Господу приходят молиться, а ряхи наедать, – недовольно ворчал он, скользя строгим взглядом по сторонам. Все, в чью сторону поворачивался игумен, немедленно начинали трудиться с удвоенной силой. Снег чистили – лопаты аж над головой взлетали. Воду ведрами тащили – с испугу половину выплескивали. – Ты как снег кидаешь? Шибче, шибче! Заснул что ли? А этому вольнодумцу чего ещё нужно? То не дозовешься его, то сам бежит.... Чего приперся, не ясно. Тут дел столько, что не продохнуть - крышу в овчарне чинить надо, забор в курятнике покосился, картошку перебрать не грех…

С Пушкиным у игумена были не самые добрые отношения. Скорее натянутые, если так можно сказать. Не очень любил поэт церковь и её служителей, что особо и не скрывал. При редких встречах любил язвительные вопросики задать, посетовать на неграмотность и жадность сельских батюшек. Естественно, Иона отвечал ему взаимностью. Словом, каждая их встреча превращалась в поединок: поэт упражнялся в остроумии, то и дело испуская язвительные комментарии; батюшка в ответ читал пространные проповеди-нравоучения, призванные пристыдить зарвавшегося поэта. Получается, не очень хорошо общались.

- Явился – не запылился, - недовольно сверкнул глазами игумен при виде незваного гостя. – Пришел? Опять будешь нашу церкву хулить и всякую напраслину на святых отцов возводить?

Обычно Пушкин сразу же начинал артачиться, бросаться в спор, а тут, к несказанному удивлению священника, смиренно слушал и грустно улыбался.

- По делу пришел, батюшка, по делу. Благословите…

- Ну-ну, посмотрим, - удивленно пожевал губами игумен, качая головой. – Посмотрим, по какому такому делу… Пошли в келью, там поговорим, коли не шутишь.

Уже в келье они сели за стол и с выжиданием уставились друг на друга.

- Ну? – Иона в нетерпении пристукнул посохом по деревянному полу. – Дел много, говори чего пришел.

- Э-э, отец Иона, с просьбой о помощи пришел.

- Что? – у игумена аж челюсть вниз поползла. Никак не ожидал от такого известного вольнодумца, как Пушкин, просьбу о помощи услышать. От поэта более привычно какую-нибудь нехорошую шутку услышать. – О чем просить хочешь?

Пушкин, чуть замявшись, продолжил:

- Хочу школу для крестьянских детей открыть, чтобы учить их грамотности, чтению и закону Божьему. Думаю, такая школа большую пользу может государству принести. Ведь, неграмотные люди темные, дремучие, падкие на всякое непотребство. В такой же школе можно с самого детства учить правильному, что единственно верным бывает. Вот…

Тут он снял с плеча сумку, и вытащил из нее небольшую пачку листков, скрепленных на манер рукописной книги.

- Я даже азбуку написал для деток и взрослых, которые грамоту не разумеют.

Опешивший от такого начала игумен осторожно принял книгу из рук гостя. Держал ее одними пальцами, словно так было что-то опасное, нехорошее.

- Азбука, говоришь?

Медленно открыл первую страницу, потом вторую, третью, и застыл. Такого он еще ни разу не видел.

- Это азбука для крестьянских детей? – переспросил он вдруг дрогнущим голосом, оглаживая красочную невероятно притягательную картинку. – Такого даже у цесаревича нету, а ты для крестьян…

Иона даже взгляда не отрывал от ярких картинок. Вот под большой буквой «Б» красовался угрюмый черный бык с крутыми роками и вывернутыми ноздрями, в которых было вдернуто кольцо. На другой странице, где стояла буква «В», было нарисовано самое обычное деревянное ведро с изогнутой ручкой. Перевернул еще одну страницу и увидел рисунок крупного гриба с толстой ножкой и бурой шляпкой.

Все было очень красочно, и главное, совершенно понятно. Один раз взглянул, и сразу же все стало ясно.

- Хорошее дело, отрок, хорошее, - наконец, выдал Иона, смотря на Пушкина совершенно другими глазами. Недавний вольнодумец, ярый атеист вдруг задумался об общественной пользе – не чудо разве? – Наверное, хочешь у нас свою школу делать? Хорошо, подумаю над этим. Дело очень хорошее, полезное. Думаю, можно разрешить. А с эту азбуку, уверен, нужно знающим людям показать, чтобы большим числом напечатать…

Выдав это, игумен кивнул гостю. Мол, доволен тобой.

- И у меня для церкви есть один подарок, - Пушкин вдруг снова полез в сумку. – Я тут подумал, что некоторые люди в силу разных причин не очень хорошо понимают православную веру. Темные, что тут говорить… Поэтому вот нарисовал библию в картинках…

В полной тишине положил новую книгу из пачки листов на стол и подвинул ее к игумену, раскрыв на середине.

- Что ты сказал? Библию? – возмутился Иона, зло сверкнув глазами. – Это же возмутите…

Но не договорил, замолчал, громко клацнув зубами.

- Иисус…

На большом листе был искусно изображен черноволосый молодой мужчина с длинными распущенными волосами в белоснежном одеянии, ниспадающем ниц волнами. Его лицо излучало такую доброту и всепрощение, что нельзя было оторвать глаз.

- Господь Всемогущий…

С благоговением игумен перевернул страницу и снова окаменел. Прямо на него смотрел мускулистый римский воин с чрезвычайно злым лицом, который копьем подгонял Христа с тяжеленным крестом.

- Это же Голгофа…

Иона медленно переворачивал одну страницу за другой, одну страницу за другой, а перед ним раскрывалась яркая живая летопись жизни и смерти Господа Иисуса Христа. Все очень живо и просто.

- Это же каждый поймет… даже дремучие горцы, лесная мордва… Вот она помощь для проповедника, для батюшки в сельской церкви… Очень нужная книга, отрок, очень нужная, - игумен говорил быстро-быстро, то и дело вытирая внезапно выступивший на лбу лоб. – Это нужно показать… нужно обязательно показать… его святейшеству.

Глава 2. Хороший, черт его дери, день!

***

Псковская губерния, г. Энск…

А как хорошо начинался этот день…

К ярмарке, что традиционно в Энске проводилась за неделю до Святой Пасхи, дороги уже более или менее просохли. Местами, конечно, было самое натуральное болото и колеи в человеческий рост, но по большей части мест можно было проехать.

Ближе к сроку в город потянулись купеческие обозы с товаром, который после долгой зимы, как горячие пирожки разлетался. Везли зерно, цена на которое перед посевом завсегда к небу взлетала. Возами продавали капусту, морковь, репу, моченые яблоки. На прилавки все выставляли, даже подмоченное, подгнившее и порченное, потому что знали, что все, как метлою сметут. Ведь, рачительный хозяин и гнилье в дело пустит: одни господа берут для кормежки свиней, другие – для своих крестьян.

Пару телег с товаром собрали и в Михайловском. Пушкин как раз в Энск собрался, чтобы у местного городничего печатный станок арендовать для печати своего нового романа и азбуки с картинками. Заодно решил и рыночной спрос на свои придумки – кофейный ликер и косметички – проверить. Если их хорошо примут, то денег, вообще, море будет. Можно будет в селе и школу нормальную построить, и свою собственную типографию открыть.

- … Ты, Прошка, уши раскрой и слушай внимательно, как свои коробочки с пудрой и тушью продавать будешь, - Пушкин тронул поводья, заставляя жеребца идти рядом с повозкой. Среди коробов с товаром как раз сидел Прошка Сиплый, знатный умелец по дереву, который в Михайловском и делал шкатулочки косметички. –Твои шкатулки, конечно, огонь – красивые, глаз не отвести, но реклама еще никогда никому не мешала. Понимаешь?

Шкатулки, из которых решили сделать косметички, и правда, выглядели по особенному нарядно, и, главное, дорого. Коробочка аккуратная, ладная, без огрехов, так и просится в руки. Вся покрыта черной краской, настоянной на березовой саже. Яркие красочные рисунки – диковинные красные цветы и золотистые жар-птицы – словно живые проступают из под прозрачного лака. Крошечные петельки и небольшая застежка сверкают бронзой.

- Дык, барин, а чего тут понимать-то. Товар пригожий, точно возьмут. А бабы с нами на кой черт? – Прошка ткнул заскорузлым пальцем в сторону двух девицы, тихо, как мышки, сидевших на краю повозки. – Чаво они там забыли? От баб одно только разоренье. Как сороки, ей Богу. Чаво блестящее увидят, сразу же лезут тудыть…

Крестьянин с таким скорбным видом махнул рукой в сторону девиц, что Пушкин невольно улыбнулся. Получается, страсть к шопингу у женщин имела весьма и весьма глубокие корни, раз даже тут про это говорят.

- Проша, - повысил голос Александр, спрятав улыбку. С этим Прошкой Сиплым надо ухо востро держать. Кадр, конечно, ценный, но очень своевольный. – Твоя задача продавать, а девицы своим делом займутся. Будешь дурачка из себя строить, я тебе розгами ума быстро через задние ворота добавлю. Михаил, прошу тебя, проследи за тем, чтобы все было в порядке, пока я с городничим дела обсужу.

Скакавший рядом, Дорохов тут же показал крестьянину ручку плетки.

- А вы, красавицы, - Пушкин повернулся к девицам. – Делаете, как и договариваетесь. Если продажи пойдут, получите по новому сарафану и по колечку.

У девчонок тут же глазки заблестели. Обе живо засопели и стали так кивать, что чуть не с повозки не вылетели.

- Еще раз напоминаю, - хохотнув, глядя на такое усердие, Пушкин продолжил. Я вас взял с собой не просто так. Товар новый, никому еще не знакомый. Вот вы и поможете людям все увидеть…

Косметички, то есть удобные наборы самой простенькой косметики для повседневного использования, товар хороший, но и грамотный маркетинг никто не отменял.

- Сядете прямо тут, на особый стульчик. Рядом на раскладной столик постелите белую скатерть, на которой разложите пару наших шкатулок. Обязательно поставите то зеркальце, что я дал, - обе девицы жадно слушали, то и дело кивая головками в платочках. –Затем будете медленно, со вкусом прихорашиваться… Чего покраснели? Хотите сарафаны и бусики? – головки тут же синхронно дернулись.– Улыбайтесь, можете друг с другом разговаривать. Ведите себя просто, как будто на посиделки с подружками собираетесь. Смотрите в зеркальце, пудрите щеки, носики…

Пока ехали, Александр снова и снова проговаривал с ними то, что в будущем назовут продвинутым видом маркетинга – продавать, не продавая. Девицы должны были всем своим видом показывать, как удобно, хорошо пользоваться косметичками из Михайловского. Каждый, кто будет проходить мимо повозки, своими собственными глазами, увидит это сокровище, и, скорее всего, захочет купить.

- Прошка, а теперь твоя очередь… Повторим, о чем мы вчера говори. Здесь четыре вида шкатулок для разных покупателей, - Александр поочередно тыкал пальцами в ящики с товаром. – Это самые простые косметички, будешь продавать по рублю. Здесь лишь пудра и карандаш-контур. Шкатулки с пудрой, карандашом и тенями стоят уже по пять рублей. Вот эти по десять. А вон тот ящик даже не вытаскивай – там самый дорогой товар для особых покупателей… Миша, будь добр, проследи.

За этими наставлениями они не заметили, как и добрались до Энска, который, честно говоря, совсем не впечатлял.

Первыми показались неказистые крестьянские избенки с покосившимися изгородями. Кое-где стояли домишки посолиднее – из толстых бревен, с добротными сараями, крытыми свежей соломой. По извилистым тропам, протянувшимся между избами, бродили коровы с выпирающими от бескормицы боками, голодные псы [весна – самое тяжелое голодное время для крестьянина и его скотины, когда от накопленных запасов уже мало что остается; даже корову, главную ценность в хозяйстве, уже нередко кормят соломой с крыш].

Вдалеке виднелись золоченые маковки Свято-Михайловского храма. Рядышком сверкали на мартовском солнышке черепичные крыши редких каменных зданий, образующих всего лишь пару улиц. Сами дороги, разбитые повозками и каретами, больше напоминали болото. Ближе к домам и заборам жались деревянные тротуары с хлипкими поручнями, по которым ловко пробирались горожане.

Повозки, что двигались перед ними, начали сворачивать вправо, к большому пустырю. Отсюда уже видны были громадные качели, на которых кто-то с радостными визгами раскачивался. Возвышались пара ярких шатров то ли заезжих циркачей, комедиантов, то ли цыган.

- Слав тя Господи, добрались, - Прошка поднялся и, посмотрев в сторону храма, истово перекрестился. – Думал, ужо утопнем тутась…

Со всех сторон тут же тянулись самые разные запахи, сплетаясь в нечто совершенно невообразимое. Справа тянуло ароматными пирожками с капустой, мясом, рыбой, отчего рот сразу же наполнялся слюной. Слева пахло пряными мочеными яблоками, красовавшимися желтыми боками прямо в дубовых бочках. Сзади догонял особо ядреный запах конского навоза, тут же перешибавший все остальные запахи и ароматы.

Причудливую картину ярмарки особенно дополняли разнообразные звуки, то и дело прорезавшие воздух.

- … Яблоки моченые, хрустящие, сочные! За гривенник два ведерка отдам, - зычно кричал румяный мужик в распахнутом полушубке и заячьей шапке набекрень. – Подходи, а то все раскупят!

- … Пирожки с мясом, с капустой, с грибами! – с другой стороны его старался перекричать другой торговец, тащивший в руках здоровенную корзину с пирожками. Накрытые свежей тряпицей они источали просто умопомрачительный аромат, заставляя тянуться людей живо принюхиваться и облизываться. – Копейка два пирога! Две копейки – четыре…

- … Подайте, люди добрыя! Подайте, Христа ради, увечному сиротинушке! – звенел тонкий голосок попрошайки, неопределенного возраста и пола, тянувшегося ко всем и каждому с грязной шапкой. – Цельную неделю и маковой росинки по рту не было! Кушать страсть, как хотца. Не дайте пропасть, люди добрыя…

- … А-а-а-а! Украли, украли! Ловите, паскуду! – ревел, как оглашенный какой-то купчина, мчавшийся через толпу за юрким пацаненком. – Убью, убью!

Рынок, настоящий, без всяких прикрас, что тут сказать…

Пушкин дернул поводья, заставляя жеребца встать. Махнул рукой, подзывая товарища.

- Надеюсь на тебя, Миша. На этот товар я возлагаю большие надежды. Поэтому, пока я у городничего буду, бди.

Пригрозив пальцем остальным в обозе, Александр направил коня вверх, к храму. В той стороне был и дом городничего, где его как раз ждали к обеду.

- … Значит, городничего у нас зовут Воронов Илья Петрович, - бормотал он себе под нос, пока конь выбирал дорогу среди глубоких луж. – Отставной майор, коротает свой век городничим в захолустном уездном городке, звезд с неба никогда не хватал… Интересно, что ты за человек такой? Можно ли с тобой вести дела? Вдруг откажется печатать, испугается вести дело тем, кто в опале. Будет не хорошо.

К счастью, городничий, низенький плешивый старичок, оказался просто милейшим человеком. Вышел самолично встречать своего гостя, при этом еще смущался, краснел, бормотал про близкое знакомство с отцом Пушкина.

- Какая радость, дорогой Александр Сергеевич, что вы смогли к нам заглянуть. Молим Господа, чтобы государь-батюшка явил к вам милость, простил. Ведь, прегрешение-то и не сказать что большое, - городничий взял Пушкина за локоть и заговорщически прошептал. – Сказывают, что вы здорово этому лягушатнику поддали. Вроде все зубы ему выбили, до сих пор оклематься не может. Я ведь тоже, когда Наполеона гнали, французов в хвост и гриву…

Его супруга оказалась под стать городничему. Такого же роста, шустрая, улыбающаяся бабуся. В старинном платье с кружевными оборками, точно помнящими того самого Наполеона, она сразу же повела гостя к столу.

- Не слушайте вы его. Опять поди про французов разговор завел. Давайте лучше к столу пойдем… Вот рядом с нашим батюшкой отцом Гавриилом вас посажу… Батюшка, позвольте вам представить нашего гостя из Михайловского, а до этого из самого Петербурга. Господин Пушкин Александр Сергеевич, тот самый…, - многозначительно добавила она, внимательно посмотрел на священника.

- Тот самый? – удивленно воскликнул батюшка, вставая из-за стола и оказываясь весьма высоким крупным мужчиной. Особой солидности и степенности ему добавляла окладистая темная борода, густые брови, и внушительный золотой крест на груди. Под стать почтенной внешности оказался и голос – густой бас, от которого мурашки по спине бежали. – Наслышан, сын мой, наслышан о твоем подарке отцу Ионе. Весьма похвальное, богоугодное дело ты сделал. С такой библией Слово Господне даже самому дремучему мордвину или татарину станет понятно. А, значит, много новых душ к Господу придет и спасется…

За сладкой наливкой и богатым столом хорошо посидели. И библию с картинками подробно обсудили, и новую азбуку, и сказку про Ивана-морехода, и его героический роман. В основном, конечно же, хвалили.

- … Скажу вам начистоту, Сашенька, - городничий, раскрасневшийся, довольный, уже хорошо принявший на грудь, близко наклонился к Пушкину и звал его по-простому, по-свойски. – Этого Ивана-морехода даже я теперь почитываю, оторваться не могу. Больно уж у него все ладно выходит: он и шашкой рубится, и лихо из пистолей палит, и говорить мастак, и по женскому делу ходок. Прямо, как я в молодости…

С другой стороны прямо в ухо басил отец Гавриил, нахваливая новый роман. Александр как раз только что рассказывал им о его содержании и выборочно зачитал несколько глав. С пробником, так сказать, познакомил.

- … Это правильно, сын мой, очень правильно про русское воинство писать. Пущай все знают, что у нашего государя храбрые, верные воины, которые любого ворога и в хвост и в гриву… Еще бы про веру нашего Господа написать, сын мой, что православной верой наши воины крепки. Напиши, напиши…

Священник, как и городничий, тоже не пропустил ни одного тоста и наливки себе наливал в рюмку до самых краев. Оттого уже очень «хорош».

- … Благодаря вере наш русский люд и живет в благости, в человеколюбие и справедливости, - гремел его голос. – Возьми вот француза и погляди на него. Скотина ведь, шаромыжник. Мошенник на мошеннике сидит да мошенником погоняет. А на германца погляди? Как зверье живет друг с другом, грызутся по любому делу…

Задерживаться за столом Пушкин особо не стал. С делами, к счастью, удалось разобраться – городничий дал добро на печать в своей типографии, а отец Гавриил выкупил весь запас кофейного бейлиса. Еще хотел на ярмарку успеть и самолично посмотреть на то, как люди его новый товар воспринимают. Словом, совсем не было времени за столом рассиживаться.

- Вынужден откланяться, Илья Петрович, - Александр с печальным видом встал из-за стола. – Мое почтение, Ефросинья Николаевна, - он поклонился супруге городничего, которая, похоже, надеялась, что он останется до вечера, а может и заночует. – Неотложные дела требует моего присутствия. Да и, как человек, находящийся под надзором полиции, не должен надолго отлучаться от Михайловского. Вы извините меня.

- Какая жалость, Сашенька, какая жалость, что тебе уже пора уезжать. Но понимаю, ссылка…, - совершенно искренне опечалился подвыпивший городничий, бросаясь к нему обниматься. - Сашенька, дай слово, что вскорости непременно снова приедешь к нам в гости! Мы хорошенько подготовимся, пригласим еще больше гостей… А про свои книги не изволь беспокоиться, - старичок то и дело кивал своему гостю. – Все сделаем в лучшем виде, напечатаем. Я ведь в твои годы тоже писал стихи. Да, да, Сашенька, писал и много…

- Сын мой, я сегодня же буду ждать сей чудесный напиток, которым ты нас изволил угостить, - с другой стороны Пушкина провожал священник, которому уж больно сильно понравился бейлис. – Я ведь очень кофею уважаю, особенно по утрам. Поэтому, изволь, все ко мне в обитель доставить. По цене не обижу, все возьму, сколько есть и будет. Никому больше не отдавай на сторону. Мне ведь много потребно. Знаешь, в обитель, сколько знатных гостей приезжает? Не сосчитать, - отец Гавриил тяжело вздохнул и вскинул руки. Мол, просто толпами ездят. – И каждого нужно потчевать чем-то особенным…

Раскланявшись и приняв коробку с ароматными гостинцами, Пушкин, наконец, покинул гостеприимный дом городничего. Время было чуть больше двух часов дня, и он как раз успевал на ярмарку, к самому ее разгару.

- Дела-то складываются, как нельзя лучше, - улыбался он, направляя коня вслед очередной скрипучей повозке. – А я переживал из-за плохого предчувствия. Глупости, суеверия эти плохие сны…

Действительно, все очень хорошо, а главное, вовремя устраивалось. В один день удалось пристроить весь запас кофейного ликера, и, какая удача, все будущие запасы! Отец Гавриил, судя по обуявшей его решительности, был готов еще больше ликера скупить и сразу же расплатиться наличными деньгами. Также решился вопрос с типографией. Благодаря доброй воле городничего [просто премилейший старичок] печать его нового романа, второй части Ивана-морехода и библии ему встанет в сущие копейки. Как такой удаче не радоваться?

- Теперь ещё косметички бы пошли, вообще, хорошо было бы. Я бы уж тогда развернулся...

На ярмарке оказалось людно. Пришлось спешиться и вести коня в поводу.

- Красота... Всё бурлит, движется, кипит, – по пути Пушкин любовался развернувшейся во всю силу ярмаркой. – Настоящая стихия.

Подбираясь к месту, где заканчивались ряды, и велась торговля с возов, он замедлил шаг. Нужно было свое «хозяйство» высматривать, а то и пропустить немудрено. Сотни повозок, телег образовывали самый настоящий лабиринт, где с лёгкостью можно заблудиться.

- Хм, интересно. Уж не мои ли так кричат? – в ярмарочном гуле, к своему собственному удивлению, Александр вдруг разобрал весьма любопытные призывы, в которых отчетливо разбирались слова «красивиШный» и «косметиСка». – Точно мои, – аж поморщился, так резали слух исковерканные слова. – Креативят, молодцы.

И пошёл на голос.

- А вот и мои, красавцы... Смотри-ка, толпа какая, – Александр не сдержался и присвистнул, заметив бурление людей рядом со своими повозками. Десятки людей с разинутыми ртами галдели, размахивали руками, тыкая пальцами. – Видно, понравилось, раз такой ажиотаж поднялся…

Выставив в сторону локти, начал пробираться ближе. С каждым шагом толпа становилось все плотнее и плотнее, отчего приходилось еще энергичнее «работать» локтями. Естественно, на него «лаялись», тоже пытались ткнуть локтем или того хуже, ногой лягнуть.

- Куды прешь, как бык?

- Все ноги людям отдавил…

- Я тобе чичас…

Но едва увидев его дворянскую физиономию и богатое платье, быстро сникали и тут же исчезали в толпе.

- Ляксадра Сяргеич, Ляксандра Сяргеич! – заметив пробирающегося барина, Прошка подскочил на месте. –А мы уж вас обыскались. Товару-то почти не осталось…

Александр, сделав шаг, встал, как вкопанный. Лицо при этом вытянулось от искреннего удивления. Как это почти не осталось?! Там же товара было почти на десять тысяч рублей, и это по самым скромным подсчетами. Если же по нескромным подсчетам, то общий доход мог превысить и двадцать тысяч рублей. Они, что там перепились что ли?

Растолкав пару дюжих приказчиков, Пушкин оказался у своей повозки и первым делом стал высматривать ящики с товаром.

- Ни хрена себе, пусто! – не выдержав, ругнулся. В ближайшем ящике шкатулок с косметикой может две – три осталось, никак не больше. В двух других, вообще, ничего не осталось. – И по десять рублей купили? Это же большие деньги! Кто?

И неудивительно, что он сильно удивился. За десять рублей можно было хорошую дойную корову купить, да еще на теленка останется. Кого это так косметичка впечатлила?

- Все купили, Ляксандра Сяргеич! Только вот и осталось, - улыбающийся Прошка тряс парой шкатулок, что только что достал из коробки.

- Прошка не врет, Александр Сергеич, - рядом появился Дорохов с небольшим мешочком в руке. – Вы только уехали, к товару стал прицениваться один купец. По всему видно, что из староверов.

Выделив голосом слово «староверы» и одновременно многозначительно зыркнув глазами, товарищ замолчал. Похоже, намекал на что-то.

- Александр Сергеевич, вы что, про купцов из староверов совсем ничего не слышали? – с укоризной проговорил Дорохов. Лицо при этом такое «сделал», словно говорил о чем-то элементарном и известном всякому. – Про их капиталы, вообще, настоящие легенды ходят. Поговаривают, что в Сибири, куда их в свое время Петр Великий выселил, они тайно золотом промышляют, а потом его в торговлю и промышленность вкладывают…

Пушкин медленно качнул головой. Кажется, он что-то подобное припоминал. Вроде бы в свое время читал, что большая часть известных русских промышленников и купцов вышла из семей староверов. Кажется, старообрядческое происхождение имели такие известные купеческие семьи, как Морозовы, Рябушинские, Прохоровы, Марковы, Гучковы, Трятьковы [главный герой также немного запамятовал, что в конце двадцатого века более половины российского капитала находилось в руках представителей старообрядчества, а примерно две трети всех миллионеров-предпринимателей были выходцами из старообрядческих семей].

- Вот, Александр Сергеевич, вам передали. Этот купец сразу все, что осталось взял, - Дорохов протянул Пушкину небольшой кожаный мешочек, оказавшийся при этом довольно увесистым. –Здесь золото…

Александр осторожно развязал завязки мешочка и заглянул туда. Изнутри сверкнуло желтым цветом.

- Не сомневайтесь, Александр Сергеевич, это настоящий золотой песок. На Кавказе я много такого повидал, разбираюсь. Здесь золота почти на десять с лишним тысяч рублей… Он сказал, что у него есть хорошее предложение для вас. Мол, в накладе точно не останетесь.

Дорохов кивнул в сторону торговых рядов.

- Ждет вас у менялы Абрамки-жида.

Пушкин кивнул, пряча мешочек за пазуху. Похоже, намечалось неплохое торговое сотрудничество. У купца оказался хороший нюх на товары, которые могут стать очень и очень популярными.

- Хорошо, Мишка. Оставайся здесь и продолжай бдить, а я пойду поговорю с этим золотым мешком…

Махнув рукой, нырнул в толпу. До торговых рядов, где с товарами стояли купцы посолиднее, было рукой подать. Где-то там, значит, стоял и прилавок этого самого Абрамки-жида, промышлявшего разменом денег.

- Определенно, удачный день. Почти двадцать тысяч заработали, - мысленно потирал руки Александр, вышагивая вперед. – Причем на будущее уже есть договор с батюшкой Гавриилом на поставку кофейного ликера. Очень хорошо…

Когда до первого прилавка оставалось с десяток шагов, Пушкин внезапно стал свидетелем весьма безобразной сцены, с чем он еще ни разу не встречался.

- Обмануть решила, сучка?! – до него донесся сочащийся злобой голос. – Думала, не пойму, какого ты черта на ярмарку стала проситься? Хозяин, значит, тебе не по нраву, тварь?

Александр поморщился от этих воплей и решил свернуть, чтобы не портить себе настроение. Догадывался, что сейчас может увидеть что-то мерзкое, нехорошее. Тяжело вздохнул, повернулся и уже занес ногу, как воздух прорезал женский крик:

- Не подходи! Не подходи-и! Я убью себя! Слышишь, убью!

И столько в этом крике было отчаяния, жуткой безнадеги, что у Пушкина мурашки по спине побежали. Его шаг замедлился, а потом, и вовсе, остановился.

- Уйди, ирод! Не подходи-и…

Замерев на мгновение, Александр боднул головой воздух и решительно шагнул вперед. Отодвинув в сторону одного человека, второго, выйдя вперед толпы.

- Живо брось нож! Живо, я сказал!

В небольшом круге, образованном глазеющими на бесплатное зрелище людьми, друг против друга застыли двое. Один, здоровенный, кровь с молоком, мужчина в расстегнутом гусарском доломане на плечах. Явно дворянин, на поясе в ножнах сабля. Рыжая лохматая шевелюра и лихо закрученные усы довершали образ отставного военного, решившего заняться хозяйствованием в своем поместье. Второй была статная женщина с распущенными черными волосами, в смуглой коже и глубоком пронзительном взгляде которой явно угадывалась цыганская кровь. Она занесла над собой руку с ножом и уже готовилась вонзить его в грудь.

- Не бросишь нож, я твоего ублюдка на ремни порежу. Знаешь, как он визжать станет? – откровенно глумился гусар, даже не сомневаясь, что все равно его возьмет. – Как порося резать буду. Ну? Живо бросай нож! Я сейчас его приведу и…

После этих слов из женщины, словно стержень вынули. Только что сверкавшие безумием черные глаза потускнели. Руки, как плети, опали. Из ослабевших пальцев выпал нож.

- Не надо,… хозяин, - глухо выдавила из себя женщина, опуская низко голову. – Не трогай сына, я все сделаю.

Широко улыбаясь и демонстрируя крупные желтые зубы заядлого курильщика, гусар медленно подошел к ней, схватил за волосы и с силой дернул на себя.

- Ты заплатишь за это, сучка.

Размахнувшись, с оттяжкой хлестанул ее по щеке. В сторону брызнула кровь.

- И это только начало. Ты меня перед всеми унизила, показала, что я плохой, слабый хозяин. Такое нельзя простить… Поэтому сегодня босой домой пойдешь...

Не дослушав, она начала снимать сапожки. Аккуратно поставила сапожки рядом, ступая в ледяную грязь изящными ножками.

- И без полушубка.

Не поднимая глаз, женщина скинула с плеч овчинный полушубок, и осталась в простом черном платье.

- И без пла…

Вздрогнув, Пушкин уже понял, что сейчас произойдет. Крестьянка была полностью сломлена и, без всякого сомнения, сделает то, что ей прикажет хозяин. Можно ли было как-то ей помочь? Или нет, следовало пройти мимо? Что у него, дел было мало? В конце концов, гусар в своем праве и никто слова ему не может сказать против. Ведь, он хозяин, а она его крепостная крестьянка.

Александр скрипнул зубами, почувствовав солоноватую кровь от прикушенной губы. От вопросов едва не кипела голова.

Что он должен был сделать? Пройти мимо и уже завтра забыть обо всем, или сделать шаг вперед? Кто он, в конце концов, тварь дрожащая или право имеет?

Глава 3. Пора назад, домой

***

г. Энск

Ярмарочная площадь

Ситуация, однако…

Гусар на глазах у публики лупцевал крепостную крестьянку, и явно получал от этого искреннее удовольствие. Картинно широко замахивался, а когда та испуганно дергала плечами и старалась отвернуть лицо в сторону, с оттягом хлестал ее по щеке. От удара женская головка моталась из стороны в сторону, как тряпичная.

- Нравится, нравится? - с садистским блеском в глазах после каждого удара спрашивал гусар, при этом заглядывая ей в глаза. Она, конечно, пыталась отвернуться, но он цепко держал ее за подбородок. - Будешь знать, как позорить Витольда Вишневского! Поняла теперь, что ты моя душой и телом? Захочу, на коленях будешь передо мной ползать и прощения вымаливать. А захочу, за побег в Сибирь отправят или на конюшне на смерть запорят…

Вместе с галдящей толпой [для многих такое зрелище было лишь обыденностью, правдой жизни, в которой не было ничего из ряда вон выходящего], смотрел на все это и Пушкин, с трудом сдерживая рвущие из себя ругательства.

- Саня, держи себя в руках, - бормотал он сквозь стиснутые зубы. - Терпи…

Понимал, что, если откроет рот, то только хуже сделает. Видно было, что гусар ждал чего-то эдакого. Специально ведь на виду у всех свою крепостную бил, власть показывал. Мол, смотрите все - я хозяин, что хочу, то и делаю.

- Садист, с..ка. Тебе бы самому рожу в кровь разбить, чтобы зубы прямо в горло врезались.

Гусар тем временем еще раз хлестанул по женской щеке. Женщина от удара упала, снег рядом с ней окрасился красным.

- Черт, не могу…, - скрипнул зубами Александр, делая шаг вперед. Взгляды толпы тут же скрестились на нем. Развернулся в его сторону и гусар, удивленно вскинув брови. - Эй, сколько за нее хочешь? Купить думаю, как раз цыганки дома не хватает.

- Понравилась девка? - гусар тут же оскалился в ухмылке, показывая крупные желтые зубы. - Хорошо. Страсть, какая горячая в постели. Такая дорого встанет.

Сказал, а сам смотрит нагло, оценивающе. По-хозяйски схватил крестьянку за волосы, ставя ее на ноги.

- Очень дорого будет. Смотри, какое тело! Такую лошадку объезжать сладко… Поговаривают, господин Пушкин, что вы особенный знаток в амурных делах, - гусар подмигнулся, показывая, что узнал своего собеседника. - Настоящая цыганочка. Чай, не пробовал еще такую…

Пушкин всеми силами старался сохранить спокойствие и равнодушие, чувствуя, что нельзя и выказать и капли интереса.

- Сколько за нее? - снова повторил поэт, лениво похлопывая по карману. Мол, решайся скорее.- Деньги с собой, прямо сейчас расплачусь.

- Две тысячи дашь? - с хрипотцой в голосе спросил гусар, жадно глядя на карман.

Неторопливо, с ленцой, словно ему наплевать на все и всех, поэт вытащил толстую пачку ассигнаций, не так давно полученных от отца Гавриила, игумена местной церкви за поставки бейлиса, и начал выразительно отсчитывать нужную сумму.

- Стой, подожди, - облизнулся гусар, не сводя глаз с пачки денег. - Две тысячи мало за такую красоту. Давай, пять тысяч. Пять будет в самый раз.

Рука Александр, отсчитывавшая ассигнации, дрогнула. Две тысячи и без того были значительной суммой, на которую он особенно рассчитывал в своих делах. Про пять и говорить не стоило. Отдать столько за крепостную крестьянку даже из-за человеколюбия он просто не мог себе позволить.

- Что, господин Пушкин, денег жалко стало? Не хочешь человеческую душу спасти? Я ведь запорю эту стерву, если не заплатишь, - глумливо ухмыльнулся гусар, поигрывая плеткой. - А потом на тебя кивать буду. Мол, раззадорили меня, гусара, а я и разошелся. Чего с меня, дурака, взять? Про тебя же разговоры пойдут - «за копейку удавится», «жидовская душонка».

От таких слов Пушкину в момент кровь в лицо ударила. В висках застучало, словно крошечные молоточки заработали.

- Чего мнешься, господин поэт? Это, чай, не стишки пописывать да языком красиво трещать. Здесь настоящие яйца нужны.

Гусар уже в открытую его оскорблял, чего просто нельзя было не заметить. Пушкин едва сдерживался, чтобы не броситься на него с кулаками.

- Чего глаза пучишь? Кишка тонка с гусаром объясниться? Или только в Петербургах храбрость имеется?

Все, поэт не выдержал. Быстро снял с левой руки перчатку и с силой бросил ее в лицо своему обидчику.

- Вызываю…

- А вот это дело! - тут же расплылся в улыбке гусар. - Как вызываемая сторона, имею право на выбор оружия. Тогда выбираю саблю, а то засиделась она уже в ножнах.

- Где и когда? - глухо спросил Пушкин, уже понимая, что сглупил. Похоже, его просто спровоцировали, как обычного сопливого юнца, сыграли на чувствах.

- А чего ждать? Перед смертью-то не надышишься. Ха-ха-ха! - расхохотался гусар, даже не скрывая своей радости. - Сейчас и помашем сабельками-то. Выйдем только в поле, чтобы лишних глаз рядом не было, и помашем. Сойдет, или в отказ пойдешь?

Александр качнул головой. Такое не скрыть. От дуэли отказаться, значит, в чужих глазах прослыть откровенным трусом. В обществе сразу же станут косо смотреть, друзья перестанут подавать руку.

- Я как раз еще одну саблю с собой взял, как душа чуяла…

***

г. Энск

Городской пустырь

К ночи хорошо подморозило. Снег, еще днем больше похожий на кашу, сейчас хорошо схватился. Солнце медленно садилось, грозя вскоре скрыться за верхушками деревьев. Небо на западе окрасилось в багровые цвета, словно намекая на исход поединка - чью-то смерть.

На пустыре, куда редко кто сейчас заглядывает, стояли четверо - двое дуэлянтов и их секунданты.

- … Господа, готовы ли вы примириться? - Дорохов посмотрел на Пушкина, буквально умоляя его взглядом ответить утвердительно. Однако, бледный, как смерть, поэт холодно молчал. - Господа, вы же знаете, что дуэли сейчас под негласным запретом. Александр Сергеевич, Витольд Юрьевич?

Гусар оперся на саблю и скалил зубы в улыбке, всем своим видом показывая, что и не думает примиряться.

- Витольд Вишневский никогда не берет свои слова взад. Я сказал именно то, что сказал, и саблей готов подтвердить свои слова. Но если, господин Пушкин, попросит у меня прощения, извинится, то я, так и быть, соглашусь на примирение, - осклабился гусар, с нескрываемой насмешкой глядя на поэта.

Услышав такое, Дорохов потемнел лицом. Считай, было нанесено еще одно оскорбление. Теперь точно не решить дело миром.

- Господа, позвольте минуту. Мне нужно кое-что сообщить Александру Сергеевичу.

Провожаемый смешками, Дорохов подошел к Пушкину.

- Я не знаю, в чем тут дело, но происходящее совершенно ненормально, - приглушив голос, взволнованно проговорил он. - Александр Сергеевич, вы разве этого не видите? Почему Вишневский совершенно расчетливо снова и снова провоцирует вас? Он же не ваш личный враг? - поэт хмуро покачал головой, давая понять, что ничего не знает о каких-либо размолвках или ссорах между ними. - Он должен вам денег или вы ему? Может что-то амурное? - Пушкин снова качнул головой. -

Михаил бросил косой взгляд в сторону гусара, словно пытался прочитать его мысли.

- Он совсем не похоже на дурака. Профессиональным бретером, задирой тоже вряд ли назовешь. Это скорее игрок и пьяница, каких еще поискать, - быстро рассуждал Дорохов. - Тогда… Тогда Вишневский просто наемник. Александр Сергеевич, похоже, вы кому-то перешли дорогу. Слышите меня? Александр Сергеевич?

Поэт с совершенно отстраненным видов кивнул.

- Вы должны отказаться от дуэли. Я прошу вас. Давайте, скажем, что у вас сильная боль, приступ, в конце концов. Вам никак нельзя с ним выходить против него.

- Хватит, Миша. Я должен. Ты же сам все знаешь, не хуже меня. Таков заведенный порядок, и не мне его менять. Все знают, что Александр Сергеевич Пушкин всегда готов защитить свою честь.

И столько в голосе поэта было непреклонной решимости, что Дорохов заскрипел едва не застонал от отчаяния. С совершенной отчетливостью понял, что Пушкин ни за что не откажется.

- Я могу выйти вместо…

- Я сказал, хватит.

- Хорошо, хорошо. Тогда слушайте меня внимательно, - Михаил подошел вплотную, чтобы никто и ничего не услышал из их разговора. - Он гусар и, похоже, воевал, что по ухваткам видно. Я с такими встречался, было дело. У гусар одна и та же манера рубки - на скаку нанести очень сильный удар, чтобы развалить врага с плеча и до пояса. Если же завязывалась сшибка, то они чаще саблей колют, а на возврате стараются кисть отрубить. Слышите меня?

Видя индифферентность Пушкина, Дорохов схватил его за плечи и с силой встряхнул.

- Александр Сергеевич, соберитесь, от этого зависит ваша жизнь! Слышите, что я говорю!? Вишневский будет ждать, играть с вами, чтобы нанести один единственный сильный удар. Как увидите, что гусар начнет поднимать саблю, сразу же сближайтесь и ко…

Хотел еще что-то важное добавить, но позади него донесся насмешливый наглый голос:

- Господа, вы там заснули? Право слово, у меня нет никакого желания тут мерзнуть. Господин Пушкин, вы слишком долго собираетесь. Мне начинает казаться, что просто напросто… трусите.

Серость на лице Пушкина тут же сменилась алым цветом. Решительно оттолкнув товарища, он прошел вперед.

***

г. Энск

Городской пустырь

Настоящий гусар, чего тут говорить. Вишневский горделиво выпрямился, обхватив рукоять сабли. Красный доломан с золотым шитьем, как перчатка, обтягивал туловище, выгодно подчеркивая изрядную ширину плеч и узкую талию. Ментик, верхняя куртка, подбитая мехом, валялся на снегу ярким пятном.

- Может мне повернуться спиной, господин Пушкин? Ха-ха-ха!

Витольд громогласно загоготал, запрокинув назад голову. Видно, что чрезвычайно доволен собой.

А как ему не быть довольным? Еще неделю назад Вишневский после проигрыша в карты продавал свое родовое поместье и готовился стать босяком, как все волшебным образом переменилось. С ним встретился один пожилой господин, говорящий с откровенно французским акцентом, и предложил довольно плевое дело, за которое посулил решить все его проблемы. Надо было, как следует, проучить одну известную персону, борзого рифмоплета по фамилии Пушкин. И какой дурак от такого откажется? Витольд Вишневский, потомок гордого рода шляхтичей Вишневский, ни в коем разе не дурак.

- Ну, наконец-то, а то я уже начинаю замерзать.

Он несколько раз крутанул саблей восьмерку, как всегда делал на службе перед фехтованием. Хорошее упражнение, неплохо разгонявшее кровь и согревающее мышцы. Хотя он и без этого погоняет по полю этого напыщенного штафирку.

- Начали, - громко крикнул один из секундантов, давая сигнал к началу дуэли.

Витольд сразу же сделал резкий выпад вперед, пытаясь нанести удар-укол. Хороший прием, когда у противника мало места для маневра. Но здесь на поле все было иначе – места много, хоть танцы устраивай. Вот и этот рифмоплет неуклюже отпрыгнул назад, едва не свалившись при этом.

- Вы не ушиблись, господин поэт? – издевательски ухмыльнулся Витольд, снова крутанув восьмерку саблей и медленно двинувшись влево. – Право слово, фехтование – это не ваша стезя. Вам бы пописывать стишки, да ухлестывать за дамами. Кстати, поговаривают, своей должностью при дворе вы обязаны вашей супруге, а точнее благосклонности к ней императора, - естественно Вишневский не мог не вспомнить об этом слухе, который гулял среди дворян.

Тут же довольно гоготнул, отметив, что лицо у Пушкина залилось багровым цветом. Видно, что издевательская острота достигла своей цели.

- А может быть вы и свечку держали при этом? Ха-ха!

Вишневский очень любил такие грязные приемчики, сходясь с кем-нибудь на саблях. Главное при этом знать, куда бить. Противник сразу же начинает злиться, а значит терять концентрацию.

- Значит, все это правда. Не зря говорят, что вы, господин Пушкин, весьма предусмотрительны и обстоятельны, особенно, когда это касается своей женушки…

Улучив момент, Витольд сделал новый выпад, и снова неудача. Каким-то чудом, этот курчавый доходяга снова ушел от удара. Юркнул в сторону, и клинок прошел мимо.

- Может хватит скакать, как африканский макак?

Витольд уже и сам начал терять терпение. Дуэль, должная закончиться на второй – третей минуте, затягивалась. Каким-то невероятным странным образом этот поэтишка, никогда не служивший в армии, всякий раз ускользал от его удара.

- Пора заканчивать этот цирк…

Он отвел руку назад, чтобы при замахе клинок набрал скорость и удар оказался неотразим. В свое время Витольд так с легкостью располовинивал противника в конной сшибке, разрубая и кость, и плоть от шеи и до самой поясницы.

- На-а!

Заорал и рванул вперед, стремительно опуская саблю.

Время, словно замедлилось. Вишневский видел, как расширились от испуга глаза у противника, и как он вновь попытался отпрыгнуть назад. Но самую малость промедлил, оттого клинок и прошелся по его груди. Сюртук и сорочка поэта тут же окрасились красным цветом, быстро переходящим на брюки.

Витольд уже готовился расхохотаться, как почувствовал резкую боль в животе. Опустил взгляд и с удивлением увидел и у себя под ребром кровавое пятно. Этот штафирка его все-таки задел.

- Повезло…, - зажимая рану, гусар медленно опустился на снег. Ноги его почему-то не держали. – Ничего, ничего, заживет, как на собаке. А вот у этого…

Он отмахнулся от суетящегося рядом секунданта, пытавшего осмотреть рану. Вишневский хотел увидеть, как его противник корчится от боли, как стонет и зовет лекаря.

Но услышал совсем другое…

- Александр Сергеевич, господи, сколько крови! Ранили в живот?! Скажите, ранили в живот?! У вас весь сюртук, брюки в крови! Господи…

- Успокойся, Миша, успокойся. Это всего лишь красные чернила. Представляешь, я забыл передать оба этих бутылька в типографию. Оставил во внутреннем кармане сюртука…

***

Петербург

Зимний дворец

В тишине дворца раздавались гулкие шаги. Кто-то шел уверенно, размашисто, а, значит, имел такое право и явно был вхож к императору. Оба высоченных гренадера из особой Золотой Гвардейской роты, занимавшейся охраной императора и его семьи, встрепенулись и еще сильнее вытянулись. Затянутые в шитые золотом роскошные мундиры, они сейчас выглядели античными статуями древних богов-воинов.

Звук приближающихся шагов усилился, все находящиеся в зале замолчали, с напряжением вглядываясь в сторону дверей. Явно, гадали, кто же так уверенно вышагивает по направлению к кабинету императора.

Наконец, створки широко распахнулись и на пороге появилась внушительная фигура священнослужителя, затянутая в роскошную бархатную черную сутану. На его голове располагался митрополичий белый клобук с вышитым золотом крестом и ниспадающим на спину длинным белым шлейфом. На груди, что говорило об очень многом, сверкали ордена драгоценными камнями высшие ордена империи - Святого апостола Андрея первозванного, Святого Александра Невского и Святого Владимира I степени.

- Митро… Митро… Митрополит… Митрополит… Митрополит Серафим… Его Высокопреосвященство…

Бежали еле слышные шепотки по придворным, ожидающим приема. Люди тут же склонялись в поклонах. Причем глубоко кланялись придворные, как в малых, так и в больших чинах. Ведь, славу митрополит Серафим имел весьма грозную, прямо под стать славе шестикрылых серафимов, высших ангелов, наиболее приближенных к Богу. Уличенного в хуле на церковь мог и самолично отходить тяжелым митрополичьим посохом. Сам государь прислушивался к словам митрополита, возглавлявшего Святейший Правительствующий синод, высший в империи орган церковно-государственного управления, больше трех десятков лет. Государыня же, вообще, почитала его за своего духовника, высоко превознося твердую волю и чистую веру в Бога священнослужителя.

Митрополит еще только подходил к дверям кабинета императора, а секретарь уже распахнул перед ним двери. По всей видимости, Николай Павлович был заранее предупрежден об этом визите, оттого и никакого промедления и не случилось.

- Доброго здравия, государь.

- И вам доброго здравия, батюшка…

Наедине оба общались запросто, без излишних титулований, так как давно знали друг друга и хорошо общались. Николай Павлович не раз и не два раза обращался к отцу Серафиму за советом в особо щекотливых ситуациях.

- Смотрю, государь, все в трудах, в заботах, - митрополит показал на письменный стол, заваленный разнообразными документами, справками, книгами.

- Да, батюшка, дел, и правда, много, - развел руками император, показывая, что никуда от этого не деться. - Империя огромна, за всем нужен глаз да глаз.

Одобрительно кивнув, священнослужитель подошел ближе:

- Пришел до тебя с важной просьбой, государь. Вчера из Псковской губернии мне прислали две особенные книги, с которыми я всю ночь глаз не сомкнул. И сегодня сразу же к тебе явился по поводу них, а точнее их автора поговорить.

Поставив на письменный стол принесенный с собой бумажный сверток, митрополит начал развязывать на нем тесьму. Николай Павлович, заинтересованно дернув бровями, тоже встал рядом.

- Опять поди какое-нибудь вольнодумство или ересь нашел, батюшка, как в прошлый раз?

Император намекал на тот случай, когда митрополит Серафим увидел в философских письмах Чаадаева «хулу на веру, нравственность и общественное устройство» и настоял на их запрете.

- Нет, государь, ныне я с хорошей вестью. Вот, принес тебе показать, что меня так взволновало.

Серая пергаментная бумага, служившая оберткой, была отложена в сторону, и на столе остались лишь две довольно крупные книги в скромных коричневых обложках, но с весьма говорящими названиями - Библия для детей и Азбука. Заинтересованно хмыкнув, император сразу же потянулся к ним:

- Хм, занятно, Библия для детей, - в голосе поначалу слышалось сомнение, но едва он открыл книгу, как у него вырвался изумленный возглас. - Вот это да!

В книге очень живо и невероятно понятно излагалось содержание Ветхого завета, к тому же сопровождавшееся огромными яркими картинками. Последние при этом сразу же притягивали взгляд, никак не давая его отвести. Каждая из картинок представляла собой совершенно цельный сюжет, который говорил едва ли не больше, чем текст на листке рядом.

На том месте, где он открыл книгу, изображалась сцена с египетскими казнями, а именно с саранчой и гибелью всех первенцев мужского рода. И так все было ярко и натурально нарисовано, что у Николая Павловича крупные мурашки по спине поползли. Каждая из людских фигурок была прорисована тщательно, со знанием дела, сразу верилось, что все было именно так, а никак иначе. Глядя на того же фараона с умершим сыном на руках, вообще, становилось не по себе.

- Ух ты…

Открыл книгу на другой странице и снова залип взглядом к крупному изображению Иисуса Христа на кресте. При виде злобного легионера, протыкавшего копьем живот Христа, сразу же захотелось броситься на него с кулаками.

- А это, значит, Азбука?!

Император с видимым сожалением отложил Библию в сторону и раскрыл вторую книгу.

- Тоже хорошая книга. Детишками, наверное, нравится по такой азбуке учить буквы?

Митрополит кивнул, поглаживая густую бородку.

- Это что за умелец такой сообразил? Надо обязательно показать супруге, дети тоже порадуются…

- Вот за этого умельца, государь, я их пришел ходатайствовать, - вздохнул митрополит Серафим. - Ты же этого вольнодумца своим собственным указом от себя, от славного Санкт-Петербурга отлучил.

- Я? - совершенно искренне удивился император. - Батюшка, ты хоть его имя назови, а то не знаю, что и думать.

- Это дворянин Пушкин Александр Сергеевич.

- Пушкин? - император даже на шаг отступил назад. - Ты же сам, батюшка, его помнится еще пару месяцев назад последними словами за вольнодумство костерил. Называл его стихи никчемучными бесполезными стишками, хулящими веру. Призывал даже кое-что запретить. Я же прекрасно все это помню. К тому же называл его масоном, чуть ли не продавшим душу. Как же так?

Архиерей не сразу ответил. Ненадолго задумался, молча поглаживая золотой крест на груди и вглядываясь куда-то в сторону окна кабинета. Наконец, поднял взгляд на императора и начал говорить:

- Твоя правда, государь. Все верно до самого последнего слова. По его тогдашним деяниям Пушкина следовало не только в ссылку отправить, но и хорошенько выпороть прежде. Многого за ним такого нехорошего водилось, но, чувствую государь, изменился он… Человек, что за ним присматривает по моей просьбе, рассказывал, что Пушкин отказался от всего богопротивного, стал примерным семьянином, и всей душой радеет за благополучие своей семьи и государства. Неоднократно вносил весьма значительные суммы денег на нужды храмов, помогал насельникам в селах. Озаботился состоянием своих крестьян, их нуждами и заботами.

Митрополит взял в руки Азбуку с Библией и тряхнул ими:

- А вот эти дела во сто крат или даже тысячу крат славнее и полезнее для государства и людей, чем все его остальные деяния… В письме он описал, как Божьим словом достучаться до самых черствых и дремучих сердец. Выразил готовность помогать Церкви в распространении грамоты среди крестьян…

Император выглядел еще более удивленным, чем в начале. Ему казалось, что митрополит рассказывал о каком-то другом Пушкине. Его удивление было столь велико, что он не смог сдержаться:

- Вы точно говорите о том самом Пушкине, который с завидной регулярностью давал повод говорить о себе, как о весьма ветренном задиристом и склочном человеке, которые нередко выказывал опасные мысли?

В тот день они еще долго обсуждали перемены, которые произошли с человеком, который долгое время доставлял и Церкви и государству в их лицах весьма серьезные неприятности.

Глава 4. Вот тебе и скелет в шкафу

***

Псковская губерния, с. Зайцево, поместье Вишневских

В небольшой комнатенке царил полумрак, едва разгоняемый светом от двух подсвечников со свечами. На вещах вокруг когда-то роскошных, богато украшенных сейчас лежал отпечаток затхлости и ветхости. Гобелен на стене выглядел серым, сцены охоты едва различимы. Кресло с фигурными ножками в виде львиных лап было откровенно потрепанным, парчовая сидушка потертой с многочисленными прорехами. Письменный стол в углу обезображен сколами, во многих местах прожжен.

На топчане лежал Вишневский, со стоном кутаясь в одеяло. От большой потери крови его вновь бил озноб, заставляя дрожать и стучать зубами.

- … Что за наивность? Никакая это не случайность…, - бледный как смерть, Вишневский со страдальческим видом смотрел на Пушкина, сидевшего рядом.

Поэту, честно говоря, эта встреча с Вишневским, который хотел его убить на дуэли, казалась дико странной. Жутко неловко, да только некуда деваться. Лишь так он мог узнать все подробности этого «темного», как оказалось дела.

Облегчая душу перед смертью [ранение в живот - приговор, долгие мучения перед смертью], Вишневский начал такое рассказывать, что Пушкин тут же «сделал стойку», не хуже породистой гончей.

- … Только... Только сначала поклянись… поклянись на распятье, - умирающий поляк уже тянул руку со старинным крестом, на котором была резная фигурка Иисуса Христа. - Ты должен оплатить мои долги… Выкупи закладные на поместье…, - говорил тяжело, едва выталкивая из себя слова. Чувствовалось, что ему не долго осталось: счет шел даже не на дни, а на часы. - Я не могу оставить дочь ни с чем…Агнешка не будет бесприданницей. Слышишь, поклянись на распятье, что оплатишь эти проклятые долги.

Пушкин со вздохом взял католическое распятье, поцеловал его и негромко проговорил:

- Клянусь Господом нашим Иисусом Христом, что оплачу долги господина Вишневского, и пусть Господь меня покарает, если я лгу.

Повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием умирающего.

Поляк с воспаленными глазами и бледной коже лица сейчас выглядел настоящим вампиром. Похоже, и чувствовал себя также.

- … Хорошо, слушай, - Вишневский все чаще делал продолжительные паузы, чтобы набраться сил перед каждой новой фразой. - Я игрок… Почти неделю назад снова играл, пытаясь отыграться… Проклятые долги уже горели. Я должен был все оплатить банку до конца этого месяца… После одной из партий ко мне подошел человек, которого раньше я никогда не видел. Он откуда-то все знал про меня, промои долги… Мы выпили, хорошо выпили, и тогда он предложил оплатить все мои долги за одну услугу… Я должен был спровоцировать дуэль и убить… тебя.

Пушкин затаил дыхание, наклоняясь вперед. Сейчас он, похоже, узнает имя того человека, который хочет его убить.

- … Он сказал, что возможно мне больше повезет…

От этих слов у Александра снова перехватило дыхание. Ведь, до него только-только сейчас дошло, что та дуэль с Дантесом, а потом и новое с ним происшествие, была специально подстроена. Это была первая попытка его убийства, которая в другой альтернативной истории полностью удалась.

- … Жаль, но мне не повезло… Черт, тогда бы все пошло совсем иначе…

Слушая его «в пол уха», Пушкин продолжал мучительно думать. Получается, кто-то очень и очень сильно желает его смерти, а для этого, как известно, нужны весьма веские причины. Из-за какой-нибудь глупости никто не станет три дуэли организовывать. Тут что-то очень серьезное, нехорошее, в которое и соваться не особо хочется. Кому же он так сильно перешел дорогу?

- Похоже, имя ждешь. Кхе-кхе-кхе, - согнулся в приступе кашля Вишневский. Повязка на его животе тут же намокла от крови. - Он же никак не назвался, все старался в тени держаться… А я ведь за ним проследил. Дурная мысль тогда в голову пришла, что после дела смогу его шантажировать и втройне всю сумму получить… Это Проспер… де Барант.

Последнее слово уже шептал. Силы его окончательно обставляли. Не нужно было быть врачом, чтобы видеть близкий конец Вишневского.

- Все… Теперь уходи…, - его глаза жутко сверкнули, он выбросил в сторону Пушкина руку. - Помни, ты поклялся на распятье. Помни об этом, иначе Христос придет за тобой и покарает… А-а-а, демоны, проклятые демоны, пошли прочь.

Поляк откинулся на подушку, судорожно отмахиваясь от сумеречных порождений умирающего мозга. Пушкин же встал и, бросив последний взгляд на Вишневского, вышел из комнаты.

***

Псковская губерния, с. Михайловское

Вчера пришло известие о даровании Пушкину монаршей милости и разрешении вернуться в столицу, а сегодня он уже собирался в дорогу.

Провожали его всем селом. Мужики, бабы с детками собрались у барского дома и кланялись в сторону доброго барина и милостивца, как уже успели прозвать поэта. Шамкали что-то беззубые старики со старухами, гревшие старые кости на апрельском солнышке. Кто из дворни, то ли горничная, то ли кухарка, даже всплакнула. Следом покраснели глаза и других женщин.

- Александр Сергеевич, вы совершаете огромную ошибку отправляясь в Петербург сейчас и в одиночестве, - рядом с немногочисленной поклажей и уже взнузданным жеребцом, стоял Дорохов с очень недовольным лицом. Он с самого утра безуспешно пытался отговорить Пушкина от столь скоропалительной поездки, но безуспешно. - Смотрите, дорога еще как следует не просохла. Местами, по-прежнему, самое настоящее болото, в котором можно с конем увязнуть. Подождите немного, хоть с пол месяца, а потом вместе в путь отправимся.

Поэт, проверяя поклажу, отрицательно качнул головой. К сожалению, откладывать поездку никак нельзя было. Нутром чувствовал, что этими дуэлями дело не закончится. Обязательно должно еще что-то нехорошее случится. Он же так и не в курсе причины всей этой непонятной вендетты.

- Вы, Александр Сергеевич, самый настоящий упрямец. Уперлись, словно в стену, никак вас не сдвинуть, - хмурился товарищ, не понимая, что еще сказать. - Если все-таки едите, то я просто обязан с вами отправиться. Вдруг опять какой-нибудь сумасшедший гусар начнет лупцевать своего слугу, а вы снова ринетесь всех спасать?

Видно было, что Дорохов до сих пор себя винил в той дуэли. Считал, что не уследил, вовремя не вмешался. Оттого сейчас и скрипел зубами.

- Миша, Миша, угомонись, - Пушкин улыбнулся, прекрасно «читая» все эмоции товарища. За то недолгое время, что они приятельствовали, поэт довольно неплохо изучил Михаила. - Поверь на слова, мне очень нужно быть в Петербурге. Тебе же следует некоторое время присматривать за моими делами в Михайловском. Сам же видишь, что за всеми новыми задумками нужен глаз да глаз.

Дорохов же в ответ недовольно скрипнул зубами. Присматривать за теми производствами, что развернулись в селе, желания особого не было. Сюда бы толкового управляющего, чтобы он следил за всем и в придачу не воровал. Только взять не откуда было.

- Я очень на тебя надеюсь, Михаил. Во все это вложены хорошие деньги, которые должны принести еще большие деньги. Нужно лишь первое время проследить, чтобы механизм заработал. Со временем все наладится и будет гораздо проще. Я прошу тебя, Миша, займись этим и не спорь, пожалуйста. Слышишь?

Тот кивнул. Похоже, деваться ему, действительно некуда. Пушкин не раз ему рассказывал о своих планах по развитию просвещения для крестьян и детей ремесленников, по поиску талантов среди самых простых людей, на что нужно было очень и очень много денег. Поэтому Дорохов понимал важность этих производств.

***

В дороге

Как поэт добирался, лучше и не вспоминать. Проклял всех и вся, вспомнил всевозможные ругательства на доброй дюжине языков и обложил ими каждую версту этого пути.

-... Я вертел эти ямы, эти колдобины, эти выбоины...

-... На х... эту дорогу, на х... эту погоду, на х... этих уродов, из-за которых я в дерьме по самые брови...

-... Б...ь, дай только добраться до тебя, хитровыделанный мудила. Я тебя тоже в эту чёртову грязь...

-Как же, мать вашу, так происходит, какой век не идёт, а дороги – откровенное дерьмо!

Лишь на очередной почтовой станции Пушкин мог перевести дух, часами отмокая в бане и потягивая душистый чай. Здесь, в тепле, завернувшись в махровый халат и обувшись в мохнатые чуни, он, наконец, вспоминал, что-то великий русский поэт, а не какой-нибудь портовый грузчик или просоленный морем боцман с рыбацкой шаланды.

- Что же ты, Александр Сергеевич, себя позоришь перед путниками? – корил он себя, правда, без особой строгости. Ведь, прекрасно понимал, что на следующий день в пути всё с завидной регулярностью повторится вновь. – Разве нельзя обойтись без мата? Ты же сам Пушкин, светило русской поэзии! Как же тебе не стыдно?

Но приступ благодушия и самокопания проходил, и он вновь шёл в «наступление»:

- А без мата сегодня, любезный, никуда не денешься! Ответственно заявляю, никуда не денешься. Куда ни ткнись, он, мат, значит, и строить и жить помогает. С матом и грузчику легче, и крестьянину справней... И, вообще, не написать ли мне о русском мате книгу? - пришедшая в голову идея, его немало повеселила. Улыбнулся, а потом призадумался. Ведь, в будущем пушкинисты не раз говорили, что великий поэт использовал мат со смаком и присущим ему талантом. Уж не он ли, человек из будущего, стал тому причиной? Вот и думай теперь, мучайся. - Пушкин я, в самом деле, или не Пушкин?! А ведь, напишу, обязательно напишу, чтобы всякий про силу и самость нашего мата знал...

В голове тут стал план новой книги проявляться.

- Наш же мат это нечто совершенно особенное, уникальное, ни на что иноязычное непохожее. Другие оскорбления перед ним, как младенцы перед взрослым дядькой. На нашем мате разговаривать можно, выдавая законченные предложения и полноценные тексты. Это же настоящий язык..., – он, и правда, как-то сам свидетелем был, как один забулдыга целую речь на десяток минут двинул без единого связного слова. - Постой-ка, так и назову свою новую книгу-исследование – «Тайный русский язык».

Сказал-сделал, чем и дорогу чуть скрасил. Пока ехал, в уме набрасывал очертания будущих глав. На каждой почтовой станции начинал хозяина «пытать» на предмет новых матерных слов, выяснять их значение и происхождение.

В последний раз, вообще, решил среди постояльцев соревнование-конкурс устроить, кто сможет дольше, витиеватее и, главное, складнее, ругаться. Даже приз в пятьдесят рублей установил для победителя.

Думал, всё скромненько, тихо пройдёт, а тут такое развернулось, что просто держись. Прослышав про награду, народ на почтовую станцию просто валом повалил. В большую комнату почтовой станции столько людей набилось, что не продохнуть было. В воздухе повис настоящий плотный «духан» из жуткой смеси вони от пота, навоза, перегара и гари из кухни.

- … Да, я такое смогу, что держись! – орал краснорожий купчина в собольей шубе нараспашку. В комнате жарко натоплено, а он, жутко потеющий, все равно шубу не снимал. Перед остальными хвалился. – Никто шибче меня здесь по матушке не обложит. Тоже пятьдесят рублей на то ставлю…

- …Кто сказал, что он лучше всех лаяться может? Лжа все это! Чистая, что ни на есть лжа! – через толпу пробирался решительно настроенный здоровяк в потрепанном пехотном военном мундире, бывший служака, похоже. – Я за такую похвальбу в кунью дырку засуну…

- Что?! Ты, сучий потрох! Я твою…

Словом, соревнование без всякого сигнала началось. Зрители, изрядно возбужденные, хорошо «подогретые» ядреным пивом, уже начали болеть за своего претендента на победу. На станции такой ор и топот поднялся, что хоть топор вешай.

- Боже, какой язык, какой слог! – вооружившись блокнотом и карандашом, Пушкин шустро записывал наиболее соленые словечки и словосочетания. Купец и военный, судя по их красным злым лицам, только-только разгонялись и совсем не думали останавливаться. Оставалось лишь молить Бога, чтобы чистые листы в блокноте раньше не кончились. – Сколько экспрессии, жизни! Это нечто невообразимое, по-другому и не скажешь… Эй, друзья-товарищи, вы чего?

Всласть наругавшись, оба спорщика смерили друг друга презрительными взглядами и бросились в драку. Стали раздаваться смачные удары, стоны, новые ругательства. В разные стороны полетели клочья волос, оторванные с мясом куски ткани. Через мгновение в драку влезли и их сторонники, подняв еще больший гвалт.

К счастью, все закончилось без серьезных увечий. Хозяин почтовой станции на радостях от счастливого завершения поставил целое ведро водки. Пушкин от себя еще два ведра добавил, чтобы ни у кого обиды не осталось.

- Вот тебе и русский мат… грозный и беспощадный.

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

В квартиру Пушкин влетел, как ядро, выпущенное из пушки. За время дороги он о многом передумал, и сейчас как нельзя остро чувствовал, что у него заканчивается время. Неведомый враг, организовавший эти три дуэли, наверняка, постарается нанести новый удар, который может и увенчаться успехом. Ведь, неизвестно, когда это случится, кто это сделает, и как этому противостоять.

- … Черт, черт, где-то же я должен был хранить тайные записи! – злился поэт, снова и снова начиная рыться в секретере с документами. – А здесь одни амурные списки… Вот же ты какой неугомонный, Саня. Целых два списка с покоренными красавицами ведешь… Осталось лишь надеяться, что нет точно такого же мужского…

Хохотнул, конечно, но как-то с опаской и не уверенно. Кто знает, какие еще скелеты хранились в шкафу у великого поэта? Не зря же говорят, от тюрьмы и сумы не зарекайся.

- Не дай Бог… Так, возвращаемся к нашим баранам. Саня, где у тебя тут самое секретное место, тайник? Где ты прячешь бумаги про этих чертовых масонов?

Осмотрев беспорядок в кабинете – кругом разложенные бумаги, перевернутый вверх дном секретер, вытащенные полки, валявшиеся книги с полок, Пушкин задумался. Тайник, определенно был, в этом не было ни грамма сомнения.

- Масоны, масоны… Все время думал, что это какие-то средневековые игры в тайные общества со своими красочными ритуалами. Получается же, что никакие это не игры. Тут, похоже, человека прирезать, как высморкаться. Эх, Саня, что же ты наделал…

Он стал вышагивать по кабинету, гадая, где бы ему еще посмотреть. Прошелся в одну сторону, в другую, потом обратно вернулся. Получалось, что везде посмотрел, а толку от этого никакого не было.

- А если…, - тут его взгляд опускается вниз, и его осеняет. – В полу тайник?! Ведь, про пол-то у меня из головы совершенно вылетело.

Окрыленный этой идеей, Пушкин заново обошел комнату. Простукивая ботинком каждый доску, поэт, наконец, наткнулся на что-то интересное. В самом дальнем углу комнаты, за книжными шкафами, куда редко кто заходит, одна из досок пола была излишне потрепанной. Было очень похож на, что доску довольно часто вынимали, а затем ставили на место.

- Посмотрим.

Подцепил кончиком ножа доску, вытаскивая ее со своего места.

- А вот и пропажа нашлась, - обрадовался Пушкин, хватая плотную пачку бумаг, перемотанных тонкой бечевкой. – Кажется, сейчас я все и узнаю.

В нетерпении подскочил к письменному столу, как и обычно, заваленному разными документами и книги. Одним смахнул со стола все на пол.

- Письмо, письмо, письмо, снова письмо. Значит, активно переписываемся… Поглядим…

По письмам поэт пока только взглядом махнул, решив все обстоятельно изучить чуть позже. Сейчас же он хотел сразу получить ответы на все свои вопросы.

- Ага, вот и размышления самого Пушкина о масонах, - Пушкин схватил три прошитых вместе листка и начал читать. – Так, так… понятно, здесь тоже все ясно… А вот здесь вопрос? Так… Ни хрена себе!

Вдруг Пушкин наткнулся взглядом на такое, что даже рот разинул от удивления:

- Ни х… себе! Саня, ты, вообще, оху…?! Ты оказывается самый настоящий предатель!

Глава 5. Готов ли ты исправить свои ошибки?

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Наталья склонилась над вышивкой, за иголкой в ее руке тянулась красная нитка, постепенно превращаясь в замысловатый яркий узор - сказочную жар-птицу, присевшую на ветку. Вышивание, занятие кропотливое, долгое, ее всегда успокаивало, приводило мысли в порядок, но, к сожалению, не сейчас.

- Не могу, - тяжело вздохнула и отложила пяльце в сторону. Вышивание совсем не помогало. Тревоги в душе, кажется, даже больше стало. - Очень боязно за Сашеньку.

Всхлипнула, бросив непроизвольный взгляд в сторону двери. В доме сейчас хоть и царила тишина, но время от времени что-то грохотало. Тогда женщина обязательно вздрагивала и начинала шептать слова молитвы, то и дело поминая имя своего супруга.

- Тяжко ему, страдает, сердешный. Чего же такое случилось, что даже мне не говорит…

Как вчера из Михайловского вернулся, так сразу же заперся у себя в кабинете, ни с кем не разговаривает, никого не принимает. Ему бы радоваться, что монаршей милостью ссылку отменили и в столицу к семье вернули, а он в такой печали пребывает. Сильно непонятно, а от того и очень за него тревожно.

- Уже второй раз Никитку за водкой посылает, - прошептала она, узнав по громкому топоту сапог и покашливанию старого слугу супруга. - Еще и лается по странному…

Про эти его странные выкрики Наталья и думать не хотела. Незнакомые слова, что то и дело слышались из кабинета Пушкина, звучали непривычно, дико и даже страшно, словно какие-то колдовские заклинания. Оттого она и крестилась, едва только доносился новый крик.

- Снова, кажется, - женщина замерла у двери своей спальни, с напряжением вслушиваясь в разносящиеся по квартире крики. - Боженька, спаси и сохрани…

Где-то там сильно хлопнула дверь и до нее донесся очередной крик:

- Либерасты чертовы! Б…ь, и здесь от соросят никакого покоя нет! Здесь-то, вашу мать, откуда?! Не Сорос, а Кащей бессмертный! Соросята, б…ь, проклятые…

Наталья тут же перекрестилась и бросила быстрый взгляд на образа, что висели в углу спальни.

- Сашенька, миленький, что же с тобой? Про каких таких поросят ты говоришь? Уж не свининки ли жаренной захотел? Так я прикажу кухарке, чтобы на рынке сегодня же молочных поросят прикупила. Может с кашкой прика…

Договорить она не успели, из-за двери снова стали нестись крики:

- Совсем эти наглы, охренели! Цивилизатору, чертовы! Значит, бремя белого человека им жить нормально не дает… Ничего не меняется! Что сотню лет назад при Петре Великом, что сейчас, что еще через сотню лет, все одно и то же! Всюду эти твари норовят сунуть свой нос…

Женщина у двери совсем затихла, со страхом смотря на дверную ручку. Супруг уж совсем разбушевался - кричит, не останавливаясь.

- Ничего, ничего, я с вами разберусь, - хрипел голос Пушкина из-за двери. - Еще попляшите у меня…

Вновь перекрестившись, Наталья прошмыгнула к кровати и юркнула под одеяло. Когда страшно, всегда помогает. Накроешься толстым пуховым одеялом с головой и уже совсем не страшно, а даже, наоборот, немного весело.

- Помоги, Боженька, помоги моему Сашеньке, - тихо произнесла она, не сводя глаз со строго лица Николая Угодника на одном из образов. - Успокой, вразуми, а то совсем боязно…

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

В кабинете, где еще утром был порядок и чистота, царил настоящий разгром. По всему полу валялись какие-то письма, книги. В углу рухнула книжная полка, превратившись в кучу деревянно-бумажного хлама. Письменный стол залит чернилами, которые все еще капали прямо на паркет и пачкали его замысловатый рисунок.

- … Это надо же, Пушкин, гений русской литературы, наше все, банальный либераст, продавшийся за тридцать серебряников, - его голос все еще звучал потрясенно, хотя боль чуть и притихла в сравнении с утром, когда он только-только все узнал. - Вот, оказывается, откуда все эти разоблачения самодержавия и крепостничества в стихах и прозе. Просто проплатили…Что же ты, Сашенька, как Павлик Морозов, все сдал-то?

Александр в сердцах оттолкнул от себя полупустой графин, заливая водкой паркет. Следом туда же полетела и рюмка, с хрустом разлетевшаяся на осколки где-то в углу комнаты.

- Я-то, грешный, думал, что дело опять в какой-то женщине. Ну, понравилась замужняя баронесса или, черт с ней, графиня, пошалили вдвоем, наставив барону или графу рогов, - подвыпивший, он размахивал руками, говорил с обидой и одновременно с удивлением, словно до сих пор еще не мог поверить в случившееся. - А здесь, б…ь, оказывается целый заговор, предательство. Саня, ты же Родину, получается, продал.

Его гуляющий по комнате взгляд, наконец, опустился на пол, на разбросанные кругом письма. Смятые, скомканные, какие-то разорванные, а какие-то еще целые, они валялись десятками, являя собой доказательство активной переписки Пушкина с французским послом в России бароном де Барантом и с каким-то магистром лордом В, с которыми обсуждались совместные действия по дискредитации власти и самого императора. И поэту в этом деле отводилась весьма серьезная и важная роль, учитывая его особый авторитет среди аристократии и «думающей» части российского общества. Пушкин должен был делать именно то, что мог делать лучше и талантливее всех, а именно - писать о глупых чиновниках, жестоких военных, повальном воровстве и бесчестии в высшей аристократии, глубинной дурости и забитости русского крестьянина, исконном, почти генетическом варварстве славянина.

И Александр Сергеевич писал. Причем делал это с присущим ему талантом, заставляя сердце сжиматься от горести и злости. Люди читали его стихи о страдающей русской глубинке, прозу о глупости власти, о жестокости солдат и генералов на Кавказском фронте. Естественно, обсуждали, говорили об этом, обвиняли, возмущались.

- Вашу мать, кажется, я не письма читаю, а РЕН-ТВ смотрю. Какие-то заговоры, заморские вредители, внутренние враги… Саня, дурак ты африканский, ты как на все это подписался?

Пушкин сидел на полу прямо напротив ростового зеркала и с обидой спрашивал у своего отражения.

- Неужели, поверил во всю эту чушь про славянское варварство и цивилизованный Запад? Как?! Ты глаза-то раскрой? Не китаец же, сможешь раскрыть…

Эти письма стали для него настоящим ударом - оглушающим, выбивающим землю из под ног. Вот он никак и не мог в себя прийти. Ведь, Пушкин, вокруг фигуры которого строилась чуть ли не вся классическая русская литературы, духовность и т.д. и т.п., оказался самым настоящим агентом влияния Запада.

- Скажи, облегчи душу, как на духу. Все-таки за деньги продался, по идейным соображениям или все вместе? Ты же, и такие, как ты, ведь все расшатаете к чертовой матери! Хаете, постоянно обливаете грязью и дерьмом, прямо заставляете поверить, что мы свиньи, а наше место в хлеву и колоды с помоями! Саня, мы же за эти сотни лет почти поверили в это - в свою ущербность, в свое варварство, свою косолапость. Понимаешь, ты это, черт тебя дери?!

Среди русской аристократии издавна были популярны идеи об исконном варварстве русского мужика, его неспособности стать по-настоящему образованным, неготовности построить полноценную цивилизацию. Ведь, не придумано же, что кровь русских императоров чуть ли не на девяносто процентов немецкая, что весь состав первой российской академии наук был выходцами из немецких княжеств, что великого Ломоносова гнобили и гоняли, как сидорову козу, что веками вся русская аристократия прекрасно говорила по-французски и не могла два слова связать на русском языке! Значит, и Пушкин мог совершенно искренне проникнуться всеми этими идеями о Великом Порядке и Законе с Запада, о Варварстве Востока. Конечно, мог…

- Эх, Саня, Саня, что же вы за племя такое? - Александр горько вздохнул и потянулся за еще одним графином, что спрятался за ножкой кресла. Там, как ему показалось, оставалось еще немного водки. - У себя дома все вам не мило, а у соседа, значит, все хорошо, цветет и пахнет. Что же вы за ущербные такие? Жалобщики, предатели, тунеядцы… Не нравится, не по вам, знаете, как правильно, так делайте!

Глядя на отражение, Пушкин уже коснулся губами горлышка графина. Но рука дрогнула, пальцы разжались и графин выпал, облив штаны и рубаху водкой.

- Что же вы не показываете, как надо? Вы же, б…ь, элита, аристократия духа! Что сидите, жрете да тр…сь?! Показывайте дорогу, идите по ней сами! Где, вашу мать, пример?! Аристократия… ублюдочная… Вас же почти полтора миллиона дворян, тысячи и тысячи ухарей, что ненавидят свое и мечтают о чужом крае. Так, подняли задницы и вперед, действовать! Вперед, строить рай на земле! Так нет же - сидите…

Его уже трясло от злости, от желания действия. Осознание своей собственной виновности жгло так, что и каленому железу не сравнится. Ведь, и его вины много.

- Б…ь, еще Сталина последними словами кляли, - тут в Александре «проснулось» его советское прошлое, его уже почти забытые мысли о социализме и коммунизме, о самом передовом государстве мира - Союзе Советских Социалистических Республик. - Он-то не скулил, не плакался, не плевался ядом. Виссарионыч шел и делал. Если надо брал в руки револьвер, нож. Не ссался и срался от ответственности, не боялся встать и сказать, что и как нужно делать. А эти? Только лялякать и могут... Эх, Саня, Саня…

Обида на нынешнего самого себя стала просто нестерпимой, едва давая дышать. В какой-то момент он ясно понял, что подошел к черте, границе. Перед ней простиралось его нынешнее болото, где все остается прежним, где он барахтается, зашибает деньгу, мирно и сытно живет с супругой и детками, словом, по полной наслаждается своей жизнью великого русского поэта. За чертой же начиналась самая настоящая терра инкогнита, грозящая всем чем угодно, но только не спокойствием. Там его могла ждать смерть, новая ссылка, бесчестье, разорение, и много другого неприятного, опасного и страшного. Но, шагнув за черту, Александр мог честно себе признаться, что не остался в стороне, что ответил за свои слова.

Не помня себе от бешенства, он подошел к комоду и, схватив пистолет, поднес его к виску. Резко выдохнув воздух, медленно потянул за спусковой крючок.

Раздался громкий щелчок и... ничего не произошло. Похоже, порох отсырел.

Пушкин выдохнул и осторожно положил пистолет обратно.

- Ну, Саня? Сбежать хотел?

Пошатываясь, встал на ноги и с вызовом уставился на отражение в зеркале.

- А готов попытаться все исправить или только балаболить мастак?

Как и ожидалось, ответа от отражения он не дождался. Однако, что-то он все же он там увидел такое, что помогло ему решиться.

- Хорошо, Санек, хорошо. Попробуем надрать зад и французику, и его хозяину с туманного Альбиона.

Его взгляд скользнул к секретеру и остановился на деревянном футляре из красного дерева, где в углублениях лежала пара дуэльных пистолетов.

- Но, сначала поговорю… Кто знает, сколько здесь этих рыцарей розы и креста... Вдруг, пуль на всех не хватит.

***

Петербург, бывший дворец князя Волконского, резиденция французского посла в Российской империи барона Проспера де Барант

Сказать, что де Барант удивился приходу Пушкина, ничего не сказать. В первые мгновение, как в зал вошел слуга и доложил о приходе поэта и его желании встретиться, он даже не сразу нашел, что ответить. Сидел и хлопал глазами.

- Что? Господин Пушкин? Александр Сергеевич Пушкин? Брат-магистр, как же это так? - французский посол вопросительно посмотрел в сторону гостя в темной плаще и черной дорожной маске на лице. - Пушкин совсем ополоумел? Не понимает, что ему будет за предательство?

Граф Сассекский, один из полновластных магистров масонского ордена Розы и Креста, покачал головой. Видно, что тоже в недоумении.

- Поговаривают, что после той дуэли у него что-то случилось с памятью, - задумчиво проговорил магистр. -Может он просто забыл некоторые вещи? Если это так, то мы могли поспешить с наказанием. Можно было начать все с начала, и такая фигура на шахматной доске нам бы очень пригодилась. Брат-рыцарь, зови его, и постарайся все вызнать. Я же буду тут за перегородкой.

Высокая фигура прошагала к стене, куда едва доходил свет от свечей, и там пропала.

- Зови господина Пушкина.

Де Барант махнул рукой, и слуга в ливрее тут же скрылся за дверью.

- Просто удивительно. Его ищут, а он сам явился. Какое удивительное совпадения.

Хмыкнув, мужчина опустился в кресло. Наполнил бокал вином, который немедленно и пригубил. Складывалась непростая ситуация, и вино было совсем не лишним.

- Господин Пушкин, - громко объявил слуга, входя в зал.

Следом на пороге появился тот, имя которого довольно часто звучало в этих стенах. Александр Сергеевич Пушкин, поэт, камер-юнкер, в недавнем прошлом один из многочисленных братьев-рыцарей ордена Розы и Креста.

- Брат-рыцарь, - с доброжелательной улыбкой де Барант встал с кресла и сделал на встречу шаг. - Мы очень давно не виделись. Ты совсем нас забыл. Брат-магистр не раз спрашивал про тебя, переживал. Если случилось что-то серьезное, то почему ты не пришел к нам? Мы бы обязательно помогли тебе, брат-рыцарь. Мы делаем общее дело во благо ордена и никогда не оставляем в беде своих братьев. Брат-ры…

И тут, к несказанному удивлению де Баранта, Пушкин, которого они всегда считали слишком мягкотелым и нерешительным, достал из плаща пистолет и направил прямо ему в грудь.

- Брат-рыцарь, что ты делаешь? - посерев лицом, посол отпрянул назад. - Убери пис…

Раздался характерный щелчок взводимого курка. Значит, остались лишь потянуть за спусковой крючок, чтобы дуэльный пистолет выдал почти полуметровую струю пламени и отправил прямо в цель внушительную свинцовую пулю.

- Хватит! Хватит! – взвизгнул де Барант, закрываясь руками, словно это бы помогло от выстрела в упор. – Я все скажу! Слышишь, я все скажу! Это магистр дал приказ! Это все он! Он приказал тебя убить! Ты отказался от ордена! Не убивай, только не убивай! – скулил он, дрожа всем телом. – Не убивай…

В этот момент из темноты появился сам магистр. В темном плаще и черной маске он напоминал грифа-падальщика, прилетевшего полакомиться добычей.

- Заткнись, де Барант! Противно смотреть на твое скуление, - граф Сассекский с презрением оглядел французского посла. – Никто не собирается в тебя стрелять. Просто пугают.

Пушкин, и правда, опустил пистолет, направив его стволом вниз.

- А у тебя, бывший брат-рыцарь, каменные яйца. Так ведь говорят у вас в России? – усмехнулся магистр. – Не побоялся сюда прийти, а ведь знал, что тебя может здесь ждать. Убери пистолет, стрелять все равно не будешь. Ты ведь не хочешь на каторгу.

Гость поморщился, но все же спрятал пистолет.

- Ты зря пришел. Отказавшись выполнять приказы, ты отказался от ордена и лишился его защиты, - магистр показал рукой на дверь. - Теперь ты враг ордена.

- Я всем расскажу о том, чего хочет орден Розы и Креста, - глухо проговорил Пушкин, смотря без всякого страха. – Все узнают.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, словно поединщики на дуэли.

- Глупец, - наконец, бросил магистр. - Не боишься сам, пожалей родных. Ты даже не представляешь, сколько нас. Наши люди везде… Орден раздавит тебя, как таракана.

Пушкин снова вытащил пистолет, направив его прямо в лоб своему врагу.

- Ты все равно не выстрелишь, - одними губами улыбнулся магистр. – Беги, забирай семью и спасайся, если успеешь.

Гость сделал шаг вперед, плотно прижав дуло пистолета ко лбу магистра. Губы у Пушкина кривились, на лице менялись гримасы. Видно было, что ему очень хотелось нажать на крючок.

- Беги, дурень, беги, - шептал магистр. - Ты даже не осознаешь могущества ордена. Мы везде - полиция, жандармерия, присутственные места, императорская свита, армия. Мне останется только отдать приказ, и каждый брат-рыцарь в этой стране станет охотится на тебя.

Глава 6. Не спи, враг где-то рядом

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

С той памятной во всех отношениях встречи прошло больше недели, которая выдалась на удивление спокойной. К удивлению Пушкина магистр ордена Розы и Креста не спешил с претворением в жизнь своих угроз, что вызывало у поэта не просто беспокойство, а самую настоящую тревогу. Ведь, он со своим семейством жил не в глухом лесу или укрепленной крепости, а в обычной квартире.

- Если ничего не случается, не значит, что так будет и дальше. Больно уж многообещающая у этого магистра была улыбка, когда я уходил. К бабушке не ходи, что-то поганое готовит, - за чашкой кофе рассуждал Пушкин, запершись в своем кабинете.Это дело – подготовка к нападению со стороны коварного врага - требовалоуединения и сосредоточения. - Нужно снова с городовым поговорить, заплатить, сколько нужно. Пусть вечером и ночью еще один казачий патрульный разъезд выпускает на эту улицу. Лишним не будет и казачкам по рублю на водку дать, чтобы ночью бдили, как следует…

Не забыл Пушкин и про квартиру, где в Петербурге они обитали вместе со всем своим семейством. Уже на второй день нанял пятерых плотников и двух кузнецов, которых подрядил на замену окон с новыми крепкими рамами и установку железных решеток с внутренней стороны. Входную дверь тоже поменяли на новую, более массивную, скрепленную для надежности железными листами. Домочадцы, друзья и знакомые, конечно, косились на эти приготовления, но он и ухом не вел. Отмалчивался или отшучивался на все вопросы. Мол, его произведения бесценны и поэтому требуют надежной защиты.

- Лучше перебдеть, чем недобдеть, - успокаивал он себя в ответ на смешки и ухмылки. – Пожили бы вы в 90-е, такие лица не корчили бы. Может, вообще, железную дверь поставить? Кузнец вроде бы намекал, что может и такую сварганить. Дать ему еще рублей пятьдесят, пусть расстарается. Можно достать настоящую сталь или булат, который и из пушки не пробить. Хотя…

Вспомнив ухватки того кузнеца, оттрубившего, кстати, почти двадцать лет на оружейных заводах, Пушкин поморщился. Пожалуй, железную дверь ставить пока не нужно, точно общество не оценит.

- И так уже много вопросов задают. Железную дверь поставлю, вообще, слух по Петербургу пойдет, что я от кого-то прячусь или к чему-то готовлюсь, - поэт покачал головой, понимая, что слишком явно давать почву для слухов тоже нельзя. Нельзя раскрывать перед врагом всех своих карт.–Остановимся пока на новых окнах и обычной двери. А вот по оружию вопрос остается открытым. У меня его совсем не густо – пара пистолетов да сабля…

Среди аристократов, вообще-то, было не принято держать дома целый арсенал. Естественно, многие дворяне хранили несколько экземпляров охотничьих ружей, если они и их гости увлекались охотой. Отдельно держали оружие для поединков – дуэльную пару специальных пистолетов, сабли, рапиры. Отставники с действующей службы нередко имели и полноценные боевые ружья, которые использовались русской армией. Но о настоящем арсенале на десятки единиц боевого огнестрельного и холодного оружия у дворянства говорить не приходилось.

- А мне вот не грех и подумать о таком арсенале стволов на двадцать – тридцать, чтобы от любого нападения отбиться можно было. Сегодня же надо Никитке дать задание. Деньги есть, нужно взять хорошие пистолеты, а лучше револьверы. За океаном вроде есть уже.

Покопавшись в памяти, Пушкин уверенно кивнул. Сразу же вспомнилось имя легендарного американского изобретателя Самюэля Кольта, запатентовавшего один из первых в мире револьверов с ударно-спусковым механизмом. В уме сами собой стали «всплывать» образы хмурых ковбоев с щетиной на лице и неизменным револьверов в руке. Они во весь опор скакали по прериям, непрерывно грохотали выстрелы, клубился пороховой дым, во все стороны летели брызги крови, раздавались яростные крики.

- Любые деньги отдам за такие стволы, - поэт быстро чиркнул в блокнот свои соображения, с которыми будет разбираться позже. Сейчас, главное, все записать. – Только Никитке с этим не справится. Придется Дорохова дождаться. Он человек опытный, на оружии собаку съел, может что-то дельное подскажет… Вообще, я бы и пушку купил. Да, настоящую пушку с шрапнелью, чтобы одним выстрелом целую банду положить. Хм, а почему бы и нет? По закону вроде бы не запрещено. А, что не запрещено, то разрешено…

Сейчас ему нужно было выиграть время, превратив свой дом в крепость. «Вооружившись до зубов», можно было отбиться, а уже потом нанести свой удар.

- Да, сейчас спешить нельзя… Уже поспешил, сдуру пошел разбираться. Считай, полностью раскрылся.

Вспоминая, скрипел зубами, уже в который раз ругая себя за ту встречу с магистром. Только сейчас Пушкин понял, что тогда сделал не просто глупость, а самую настоящую ошибку, едва-едва не ставшую смертельной. Узнав о предательстве настоящего Пушкина, он на эмоциях «рванул» на встречу с магистром. Словом, показал врагу, что все знает и представляет опасность для ордена.

- Глупец, одно слово глупец! Никак нельзя было так делать. Никак… Теперь вот сиди и жди, когда и откуда нападут.

Больше так ошибаться ему никак нельзя. У него не девять жизней, как у кошки. Еще одна ошибка, и все, конец, никакое знание будущего не поможет. Его просто, как клопа или таракана, прихлопнут.

- Ничего, ничего, нужно просто лучше подготовиться. Чего я заранее себя хороню? Накрутил себя так, словно этот магистр лорд Воландеморт или сам сатана. Он всего лишь человек, самый обычный человек, правда, во главе целой организации. Еще бы, правда, понять, какова ее реальная сила. Может магистр просто пугает, что члены ордена здесь все контролируют?

Вопрос был совсем не праздный. Если магистр не врал и орден Розы и Креста проник во все сферы власти, то его дела очень плохи.

- Пугает. Хм, наверняка, пугает, - после некоторого раздумья решил Пушкин. Про масонов разной масти он помнил немного, самую малость, если честно, и, в основном, по голливудским фильмам. Словом, поэт сильно сомневался в могуществе ордена в России. –Сто процентов, обманывает. Как поговаривают в местах не столь отдаленных, на понт хотел взять. Мол, в нашей супер тайной организации столько людей, что мы тебя из под земли достанем… Кстати, а может на этой тайной мишуре и сыграть? Раз организация тайная, значит, огласка для них смерти подобна.

Мысль ему показалась столь дельной, что Пушкин заинтересованно засопел. Ведь, он поэт, великий русский поэт с гениальной способностью к владению словом, и может всё и всем рассказать. Разве это не сокрушительный удар? Он такую грязь на них выльет, что они сами, как крысы, из страны побегут.

- Хорошо, очень даже хорошо. Спасибо Великому и Ужасному Голливуду с его неистощимой фантазией, придумывать даже ничего не нужно. Там в каждом втором фильме речь идет про глобальный заговор, в каждом третьем – про убийство президента, считай императора, в каждом четвертом – про сатанистов. А мне, как это ни удивительно, все подойдет!

В этот момент со стороны двери послышался легкий шорох, словно бы кто-то тихонько скребся. Пушкин улыбнулся – так только его Таша делала, когда хотела отвлечь его от работы в кабинете.

-Таша, душа моя, входи.

- А если помешаю? – из-за полуоткрытой двери выглянула супруга.

- Ты? Ташенька, такое никогда не случится, – ему не нужно было даже притворяться, ведь он, и правда, так думал. –Заходи. Что ты хотела?

- Правда, не помешаю? – Александр, улыбаясь, покачал головой. Встал с кресла, подошел и нежно обнял ее за плечи. – Сашенька, ты совсем нас забросил, как приехал из Михайловского. Ходишь чернее тучи, ничего не рассказываешь. Ведь, что-то случилось? Да? Расскажи, поделись, вместе мы обязательно справимся, все преодолеем. Слышишь меня, мы со всем справимся.

Кивая, он обнял ее еще крепче. Старался не поворачиваться, чтобы Таша не заметила сомнение в его глазах.

- Все хорошо, Ташенька, - поэт нежно коснулся кубами ее шеи. Затем подул чуть ниже ушка, заставляя ее зажмуриться от удовольствия. Знал, так ей особенно нравится. – У меня просто много работы, оттого я и бываю печален, хмур. Но скоро все изменится, и все вернется на круги своя.

Его голос звучал искренне и очень убедительно, хотя он и сам не очень верил в эти слова. Его враг был коварен и, похоже, очень могущественен. Удастся ли с ним справится, большой вопрос.

- А может прикажем заварить чайку? С малиновым вареньем, медком и пышками? – он снова коснулся губами ее шеи, женское тело тут же пробила дрожь. – Напьемся и сядем вместе с детьми играть в настольные игры. Не забыли еще про Воображариум и Монополию про купечество?

- Не забыли. Больно уже они детишками полюбились. Почти каждый день пока ты в Михайловском был играли. К тому же нашим гостям о них все уши прожужжали… Ай! Хватит, Сашенька! Ты же знаешь, как я боюсь щекотки!

Счастливо улыбаясь, она погрузила пальцы в его кудрявые волосы, и начала их разглаживать.

- Прямо, как у льва, - она прошептала, наклоняясь к его уху.

- Р-р-р-р-р-р-ры, - тут же отозвался он, осторожно кусая ее за губу. – Р-р-р-р-ы!

- Сашенька, я очень соскучилась, - теперь уже она покрывала его шею поцелуями. – Каждый день думала о тебе, представляла, как ты меня обнимаешь, как снимаешь те панталончики. Я ведь сейчас в них…

- Душа моя, а хочешь покажу, как это делают львы? Р-р-р-ры! –егоруки начали «гулять» по женскому телу, заставляя ее тяжело задышать. – Р-р-р-р-ры!

- Да, мой лев. Р-р-р-ры! Только… дверь, закрой дверь. Ведь кто-то может зайти.

… Словом, этот день прошел хорошо, оставив доброе теплое ощущение. Почти все время провел с Ташей, детьми, немного – за работой над своими произведениями.

… Засыпал Александр с улыбкой на губах. Все, что его тревожило днем, сейчас казалось несущественным. Внутри него разливалось спокойствие, царила абсолютная уверенность, что все с ним и его семье будет хорошо, что он со всем обязательно справится.

- Обязательно справлюсь, - шептали его губы.

Рядом заворочалась Таша, тихо сопевшая у его плеча.

- Спи… Мы обязательно справимся. Пусть только попробуют к нам сунуться, разорву, как тузик грелку…

- Тузик? – спросонья пробормотала Таша, открыв один глаз. – А грелка зачем? Холодно?

- Спи, душа мая…

И вскоре, обнявшись, затихли.

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Глубокая ночь.

На улице вьюжило, дул ледяной ветер, бросая на стены домов, окна колючий снег, мелкие льдинки. Холодина такая, что даже бродячие псы давно уже замолкли и попрятались по подворотням. Не слышно было цокота копыт казачьих разъездов, что должны были патрулировать улицы ночного города. Не вопили простуженными голосами срамные песни запоздавшие гуляки, не выясняли отношения между собой. Казалось, всех разогнал мороз и ледяной ветер.

Хотя, может и не всех.

- Каин, кудой дальше-то? – с пролетки спрыгнул долговязый мужик в тулупе и начал вглядываться в темный проулок. – Тудой к этому дому или тудой к другому дому? – тыкал рукой по сторонам, то и дело оглядываясь в сторону пролетки. – А то боязно тут долго стоять. Не приведи Господь казара прискачет, не отобьемся…

- Не бухи, Карп, как старая кошелка, - прогудел глухой голос, а затем из пролетки спрыгнул здоровяк в солдатской шинели и заячьей шапке на голове. Жадно вдохнул ледяной воздух, размазывая падавший снег по лицу. – С Ванькой Каиным не пропадешь. Я же заговоренный, оттого и с любого делас большой прибылью прихожу. Так что, не ссыл, Карп, после этого дела с большой монетой будешь. А про казару забудь, сегодня ее здесь точно не будет.

Сказал про казачий разъезд так, словно точно знал, когда и где он должен сегодня ночью патрулировать. Странно, откуда Ванька Каин, самый известный душегуб и разбойник Петербурга, мог про такое знать? Не в полиции или в управе же ему сказали? Глупость, конечно.

Хотя про Ваньку Каина поговаривали, что, несмотря на душегубство, с ним водили дела очень важные люди. Мол, именно они его и выручали, когда совсем горячо становилось.

- Нам в этот двор нужен. Только пролетку спрячь, чтобы с проспекта не видно было, - Каин показал на ближайший проулок, куда и следовало ехать. – А вы еще раз слухайте, что делать.

Вскоре пролетка спряталась возле одноэтажной пристройки, а шестеро ее пассажиров собрались рядом.

- В доме ничаво не трогать – ни монеты, ни цацки. Увижу, выпотрошу, как куренка, - Каин с угрозой заглядывал в глаза своим подручным, всем своим видом показывая, что ничуть не шутит. В его руках, словно в подтверждение угроз, показался нож. - Все ясно?

- А який там черт тогда делать? – скривился долговязый, с жадностью оглядывая богато выглядевший дом. Находился в самом центре Петербурга, а значит, денежки у хозяев точно водились. – Может хоть рубликами разжи…

И охнул, не успев договорить. Скосил глаза вниз, почуяв острый кончик ножа у своего подбородка.

- Ты, гнида, глухой? Я же сказал, что в доме ничаво не брать, - ощерился Каин, показывая гнилые пеньки зубов. – Из пролетки тащите тех трех барчуков, что мы вытащили из кабака. Кладите их у крыльца так, будто бы они в дверь ломились, а хозяин прямо на них выскочил. Шустрее, окаянные!

Из пролетки быстро вытащили три тела, явно не из бедных. На каждом из троицы были дорогие шубы с меховыми воротниками, дорогие трости. Им в руки вложили по богато украшенному пистолю и направили стволами в сторону двери. Все должно было выглядеть так, словно богатые молодчики, упившись вином до умопомрачения, решили взять штурмом этот дом. А хозяин при этом…

- Как с хозяином разберемся, этим барчукам по пуле в брюхо пустим. Ясно?

Подручники кивнули.

- Филин, а теперь твой выход, - Каин показал на дверь, к которой тут же подошел небольшой мужичок с ломиком. –А мы с Карпом через окно зайдем, тепленьким в одних портках возьмем. Как раз здесь спальня.

Ухмыльнувшись, главарь нагнулся к окну, и начал ножом осторожно ковырять раму. Дерево оказалось на удивление крепким, и даже не думало поддаваться.

- Сука, - бурчал Каин, нажимая на нож всем телом. –Крепко держится… Пошуметь придется.

Шуметь же никак не хотелось. Об этом деле просили такие важные люди, что Каин даже помыслить не мог отказаться. Подумать только, с разговором об этом к нему пришли ходатаи от жандармов. А были и другие люди, имена которых и произносить было страшно.

- Карп, что встал, как девка на выданье? Помогай, - зло буркнул он в сторону товарища. – Нажимай на раму, а я тянуть буду.

Тот и навалился, заставив раму жалобно захрустеть. Появилась трещина, звонко тренькнуло стекло.

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Пушкин проснулся и застыл с открытыми глазами, бездумно вглядываясь в непроглядную темень спальни. Сейчас на душе, как никогда, было неспокойно, очень тревожно. Только почему, никак не мог понять.

- Поел что ли на ночь лишнего? – он поморщился, чувствуя, как кровь билась в висках. Его охватило странное возбуждение, после которого точно уже не уснешь. –Ни хер…

Дернувшись, Александр с трудом подавил в себе вскрик.

В дальнем окне спальни вдруг мелькнула тень. Через мгновение что-то скрипнуло, захрустело. Похоже, кто-то пытался открыть оконную раму, но не рассчитал, что ее не так давно заменили на новую и более крепкую.

- Началось, б…ь. Вот и дождался револьверов…

Откинув одело, поэт одним движением скользнул с кровати на пол. Дополз до комода и вытащил из нижнего ящика коробку с дуэльными пистолетами. Сегодня планировал пострелять, оттого и держал заряженными. Повезло.

- Только бы Таша не проснулась раньше времени. Не дай Бог задену…

Прополз вдоль кровати, и спрятался у самой стены, выставив перед собой оба пистолета.

- Только суньтесь, - шептал он одними губами. – Только суньтесь, твари.

Тихо тренькнуло стекло. Тень за окном выросла. Похоже, враг сейчас начнет убирать стеклянные осколки, а затем и сам полезет.

- Хорошо дробью зарядил…

Кстати, пока «шлифую» следующую главу можете ознакомиться с новой историей про охрененно сильного героя, который, будет наказывать без жалости, и награждать без скупости. Все негодяев под нож, всем добрякам награду!

https://author.today/reader/404122

Глава 7. Бежать некуда

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Пушкин вжимался в стену, крепко сжимая рукояти пистолетов. В горле адски пересохло, кровь билась в висках от возбуждения.

- Сейчас… Еще немного…, - шептал он, выгадывая момент. - Вот…

Нарастая, скрип деревянной рамы казался невыносимым, невероятно громким. Хрустнуло стекло от неосторожного нажима. Вот-вот все должно было случиться.

- Ну, все, пора…

Выдохнув, Александр резко выскочил из-за стены и встал колом. В полуоткрытое окно лезла здоровенная туша в тулупе и мохнатой шапке.

- Умрите, с…и!

Рявкнув, выставив прямо перед собой пистолеты, и сразу же дернул за оба спусковых крючка. Тут же раздался оглушающий грохот от сдвоенного выстрела. В нос ударил горький запах от сгоревшего пороха. Сверкнувшая полуметровая вспышка огня осветила бородатую харю, перекошенную от боли. во все стороны полетели куски дерева, стекла, крови.

- А-а-а-а! - следом раздался рев раненного, которого сдвоенным выстрелом просто выбросило на улицу. - А-а-а-а! Вбил, сучонок! Каин!?

А в окно уже лез новый бандит, размахивая ножом и шипя что-то от ярости. Ногу закинул на высокий подоконник, схватился пятерней за раскуроченную раму, и начал тянуться вверх. Еще мгновение, и здоровенный мужик окажется внутри, а вот тогда точно «пиши пропало»..

- Зарежу, как куренка, - сипел охрипшим голосом бандит, тыкая перед собой ножом. Отгонял, чтобы ему не мешали взбираться в окно. - Только сунься, выпотрошу…

Какой там сунься?! Ошарашенный Пушкин, как сайгак, отпрыгнул назад и стал иступлено дергать за спусковые крючки.

Бесполезно! Разряженные пистолеты только впустую щелкали спусковыми механизмами.

- Падла! - заорал в отчаянии Александр, с силой размахиваясь и швыряя в окно оба своих пистолета. - Получи, фашист, гранату!

Оба пистоля, тяжеленные дуры из дерева и металла, украшенные золотом и серебром, кувыркаясь, полетели вперед и попали прямо в лицо второму бандиту. Тот, ёкнув, осоловел и брякнулся назад, раскинув в сторону руки и ноги.

- Черт, черт! - бормотал Пушкин, бросаясь к стене, на которой висела сабля. Из оружия оставалась лишь сабля, на нее и была надежда. - В капусту, порублю!

Возбуждение достигло пика! Адреналин зашкалиливал! От дрожи не осталось и следа! Как это не редко и бывает весь страх уже растворился в адреналине! Пушкин уже рвался в бой, наплевал на все.

- В фарш! - завопил и прыгнул в окно. - Подходи, пидо…ы, всех порешу!

Орал, как умалишенный, размахивал по сторонам саблей, прыгал сайгаком. Только никого уже не было, сбежали. На снегу же лишь два тела валялись - один в крови, второй в беспамятстве.

***

Санкт-Петербург

Вообще-то, странные дела творились этой ночью в городской полиции. Если бы кто-то сторонний посмотрел бы на все это со стороны, точно бы схватился за голову.

Сначала вахмистр Коротеев самолично решил поменять маршрут патрулирования. Почти пять годков ничего не менялось, а тут поменялось. Всегда по набережной Мойки за ночь раза два, а то и три, конский и пеший патруль проходил. Гоняли городскую голытьбу, чтобы покой богатых горожан не беспокоили, чтобы драки не устраивали и к прохожим не приставали. Сегодня же все кувырком полетело: оба наряда, что по набережной Мойки ходили, на другой конец города отправили - к черту на кулички, словом.

Другой, пусть и не столь заметной, странностью стало пьянство околоточного полицейского надзирателя Семена Зубова, что надзирал за третьим околотком, как раз по набережной Мойки. И странно было не само пьянство[кто у нас не пьет ее, родимую?], а то, что именно Зубов, никогда раньше и капли в рот не бравший, запил. Строго старой веры придерживался, двумя перстами крестился, никогда ни единого браного слова не говорил, пьяниц всегда укорял, а здесь запил. Как такое возможно?

Самой же главной странностью был ранний приход столичного обер-полицмейстера на службу. Генерал-майор Кокошкин, вообще, никогда не был замечен в особом служебном рвении. В обычные дни в полицейское управления, дай Бог, если к полудню приходил, да и то, чтобы через пол часа отобедать в одной из ближайших рестораций. Посетителей принимал ближе к вечеру под рюмочку анисовой водочки и красную рыбку.

Сегодня же обер-полицмейстер ни свет ни заря заявился, даже сторожа в управлении напугал своим явлением. Трезвый, как стеклышко, чисто выбритый, волосы напомажены, злой, правда, как сто чертей. Пришел и засел в своем кабинете, словно ждал чего-то.

***

Санкт-Петербург, полицейское управление

Приемная обер-полицмейстера Петербурга. Просторное помещение с огромными окнами, почти двумя десятками стульев у стены, предназначенных для многочисленных посетителей.

- Вот, возьмите, Александр Сергеевич, - секретарь обер-полицмейстера, высокий офицер в щегольском мундире и аккуратным пробором волос, протянул Пушкину чашку с водой. - Выпейте, здесь вода.

Александра после этих всех событий, и правда, немного потряхивало. Он быстро схватил чашку и залпом ее осушил. Не очень помогло, если честно. Сейчас бы чего-нибудь покрепче.

- Его высокопревосходительство готов вас принять, - наконец, проговорил секретарь после часа ожидания, определив нужное время по одному ему известному признаку. Подошел к дверям и распахнул их настежь. - Александр Сергеевич, прошу.

Пушкин, сделав над собой усилие, унял дрожь. Нападение оказалось неожиданным, хотя он и ожидал чего-то подобного, правда, позже.

- Но, ничего, ничего, - прошептал он, скрипнув зубами. Немного злости сейчас совсем не помешает. Ведь, он готовился не убегать и прятаться, а обвинять и наказывать. – Чья британская харя за всем этим стоит, я знаю, и молчать точно не буду. Все расскажу про этого урода и их чертов орден… Так их размалюю, что весь орден из России пинками погонят.

Тряхнул кудрями и решительно вошел.

- Ваше Высокопревосходительство! – приветствуя начальника городской полиции, Александр коротко поклонился, и прошел на середину кабинета. – Просил вашей аудиенции, чтобы заявить о вопиющем преступлении. Я все изложил в заявлении…

Столичный обер-полицейский генерал-майор Кокошкин, только что оторвавшийся от своих бумаг, имел весьма недовольный вид. Взгляд обвиняющий, усы торчком, брови сдвинуты. В своем черном мундире, на котором выделялись золотые эполеты, роскошное золотое шитье высокого воротника и до блеска начищенные пуговицы, сейчас напоминал судью, готового вынести приговор.

Сделав еще несколько шагов, поэт положил лист, исписанный неровным нервным почерком, на край стола.

- Значит, сами пожаловали, господин Пушкин, - генерал-майор, даже не взглянув на заявление, поднялся и, заложив руки за спину, медленно пошел вперед. - Решили во всем признаться?

- Конечно, явился, ваше высокопревосходительство, Ведь, вопрос первостепенной важнос…, - кивнул Пушкин, не сразу вникая в вопрос. Но едва до него дошло, он «споткнулся». - Простите, что вы сказали? В чем я должен признаться?

Генерал-майор Кокошкин сузил глаза, словно целился в него из пистолета или ружья. Подошел почти вплотную и недовольно засопел.

- А вы не понимаете? - усмехнулся полицейский. - Вы, господин, Пушкин, опасный элемент. Подумать только, вольнодумец, находящийся под надзором полиции, сразу же после отбытия ссылки ввязался аж в три дуэли. Первая, в Михайловском, окончилась смертоубийством, две другие - слава Богу, нет. Что молчите? Двух дворян - князя Голицына и графа Салтыкова - обнаружили прямо у вашего дома в изрядном подпитии. Рядом лежала дуэльная пара. Это вы ведь все подстроили?

У Александра от удивления даже челюсть медленно поползла вниз. Стоял и хлопал глазами, пытаясь как-то уложить в голове то, что только что услышал.

- Что?!

Получалось, Пушкина обвиняли даже не в нарушении дуэльного кодекса, а чуть ли не в организации умышленного двойного убийства.

- Подождите, ваше высокопревосходительство, здесь явно какая-то ошибка, - Александр еще пытался разобраться, искренне веря, что, и правда, между ними возникло недопонимание. Ведь, брошенные в его сторону обвинения, и правда, звучали в высшей степени бредово. Как, вообще, в них можно верить? Бред же, чистой воды! - На мой дом напали посреди ночи! Бандиты полезли прямо в спальню с ножами и пистолетами! О каких вы еще дуэлях говорите? - он с трудом сдерживался, чтобы не заорать или того хуже, чтобы не врезать этому напыщенному индюку в погонах. - Стоп! Там же один из бандитов живым остался. Точно, я его пистолетами прямо в лоб приложил! Вы его допросили? Это же натуральный бандюк, клейма негде ставить! Сказал уже кто его нанял? Хотя я и так знаю, что это все сделал магистр, граф Са…

В этот момент генерал-майор чуть не подпрыгнул. Его усы, вообще, торчком встали, а глаза кровью налились, словно у быка на случке!

- Молчать! - обер-полицмейстер рявкнул так, что стекла в окнах зазвенели. - Ни слова больше! Вы должны молчать, молчать и еще раз молчать, а не распускать сплетни! Вы из личной неприязни провоцировали молодых людей на участие в дуэли! Вы фактически готовили их убийство! Вот о чем нужно сейчас говорить!

У Пушкина в глазах все помутнело.

- Как же так? Как вы можете такое говорить? - голос у Александра задрожал от негодования. - Какая еще к черту дуэль? Вы с ума сошли? Я, вообще, там никаких дворян в глаза не видел! Понимаете, в глаза не видел! Почему вы не допросите свидетеля?! Тот бандит все видел и сможет все рассказать! Дайте мне с ним поговорить!

Обер-полицейский в ответ презрительно фыркнул. Мол, к чему эти бесполезные отговорки и придумки, если и так все совершенно ясно.

- А не получится ничего спросить, господин Пушкин. Говорите, вы какого-то там грабителя оглушили? Казаки привезли одного в тюрьму, а он возьми и умри. Доктор сказал, что от колик. Словом, некому ваши слова подтвердить. Вам понятно?

Поэт ошеломленно покачал головой. Это самое настоящее сумасшествие, по-другому и не сказать. На него прямо в доме напали бандиты, и он теперь во всем виноват. Что за бред?!Как такое возможно?

- Свидетель умер? Как это так?

- Очень просто! - ухмыльнулся генерал-майор. - От колик, конечно же.

- Все равно, это даже в голове не укладывается…

С бормотаниями Александр опустил голову и взглядом наткнулся на ненавистный символ - гравированное изображение розы и креста на массивном персте на указательном пальце у обер-полицмейстера Санкт-Петербурга.

- А-а, понятно…

Все у него внутри опустилось. Теперь стала понятна причина этого странного спектакля, в котором преступник и жертва поменялись местами. Значит, руки у ордена Розы и креста, действительно, оказались длинными, а сторонников - великое множество.

- Я-то, дурень, здесь рассказываю о случившемся во всех подробностях. Лучше бы перед стеной так распинался, точно больше толку было бы…

Поэт поднял взгляд и внимательно оглядел генерал-губернатора. Медленно поворачивал голову, «цеплялся» за каждую деталь внешности.

- Что вы так смотрите, господин Пушкин? – хмыкнул полицмейстер, удивленный такой переменой в поведении поэта.

- Запоминаю, - еле слышно ответил Александр. – Запоминаю, чтобы ничего не забыть.

***

Санкт-Петербург, Зимний дворец

Из полицейского управления Пушкин вылетел, как пробка из бутылки. Красный, злой от бешенства, руки ходуном ходят. Материться так хотелось, что рот пришлось закрывать.

- Ах ты, сучо…, пидо… усатый! – сорвался все-таки, едва только входные двери полицейского управления за ним захлопнулись. Встал прямо под окнами кабинета и начал, не сдерживаясь, крыть матом обер-полицмейстера. –Ты же, поросячье вымя, совсем охуе…! Думаешь, пизд… с ушами, я утрусь и заткнусь?!

Теперь-то ему все стало ясно, как божий день. Получается, магистр не врал, орден Розы и креста все тут опутал своими сетями. Если уж столичный полицмейстер, то есть главный полицейский Санкт-Петербурга, работает на орден, то что тогда говорить об остальных.

- Ты, пизд…бол охуевш…, всё и всех продал! Предатель, твою мать! Какого х… ты все на меня вешаешь? Глаза разуй! – все более вычурные и витиеватые ругательства с легкостью срывались с его языка. - У тебя под носом мразота окапалась, а ты ухом не ведешь! Все, пиз... тебе, как только до императора доберусь!

Чуть «выпустив пар», Александр выдохнул. Немного, но полегчало.

- Во дворец, живо во дворец! – крикнул он, подгоняя сам себя. – Извозчик! Извозчик, черт тебя дери! – вскинул вверх руку, подзывая карету или пролетку. - Сюда! Во дворец! Дай жару, борода, если рубль заработать хочет.

И бородатый дядька в тулупе, окинув жадным взглядом поэта, вмиг «дал жару». Cвистнула плетка, опускаясь на круп серого жеребца. Пролетка едва на дыбы не встала, рванувшись вперед с неимоверной скоростью. Возница же покрикивал на своего жеребца, оглушающее посвистывал, продолжая его нахлестывать от души.

- Держи, борода, заработал, - на дворцовой площади Пушкин кинул вознице рубль, а чуть подумав и еще один. – А я в гости… поговорить. Главное только пробиться к телу, а там, как кривая вывезет… Черт, реально же бред! Из самозащиты сделать покушение на убийство, каково? С ума сойти, в самом деле…

Широко шагая, добрался до сторожевой будки с молодцеватым гвардейцем-часовым. Хотел было пройти мимо, как прямо перед ним встало ружье со штыком.

- Не велено! – строго произнес часовой, сдвинув брови. – Не велено пускать, ваше благородие! –тряхнул ружьем, показывая, что не шутит. – Проходи мимо, ваше благородие.

- Ты чего? Я камер-юнкер императорской свиты! Ослеп что ли? – в момент взъярился Пушкин, отмахиваясь от штыка. – Ну-ка, прочь с дороги!

- Сказано же, ваше благородие, что не велено пускать, - еще раз повторил гвардеец, не сходя с мест. По виду было ясно, что часовой настроен весьма серьезно и никого пропускать не собирается. – Проходи.

Пушкин, уже зверея, схватился за ствол и со всей силы дернул на себя. Часовой устоял и в ответ дернул на себя. Прямо, тяги-перетяги.

- А ну, отставить! Я сказал, отставить! – донесся в этот момент громкий голос откуда-то сбоку. Раздался топот сапог по брусчатке. Похоже, командир бежал, судя по командирскому голосу. - Александр Сергеевич! Александр Сергеевич, успокойтесь!

Через мгновение к ним подбежал поручик, придерживая саблю. Совсем юнец, с легким пушком на верхней губе и восторженным блеском в глазах смотрел на поэта [поклонник его творчества, не иначе]

- Александр Сергеевич, какая честь для меня познакомиться с вами лично! У меня дома есть все ваши книги, стихотворения. Это все просто гениально, Александр Сергеевич! Какой слог, какая экспрессия! Восхитительно! – захлебываясь от восторга, он выплескивал из себя слова, словно ствол пулемета. - Ой…

Поручик словно споткнулся. Покраснел. Похоже, до него только что дошло, что он еще не представился.

- Прошу меня извинить, что не представился. Поручик Михаил Викторович Воротынский, честь имею, - коротко поклонился. – Александр Сергеевич, позвольте говорить откровенно…

Пушкин, отпустив ружье часового, кивнул.

- Солдат ни в чем не виноват. Нам дали такой приказ, Александр Сергеевич, - виновато помялся Воротынский, похоже, совсем не понимая, что происходит. - Это все Танеев… Около полу часа назад он появился у нас и строго настрого приказал, чтобы вас не пускали во дворец.

Александр заметно помрачнел. Кто такой Танеев, ему было прекрасно известно. Александр Сергеевич Танеев уже почти два десятка лет бессменно являлся статс-секретарем императора, который ему безмерно доверял. Именно Танеев отвечал за то, кого допускать, а кого не допускать к «императорскому телу». Очень серьезный человек, от неприязни которого просто так не отмахнешься.

- Александр Сергеевич, прошу вас, не пытайтесь пройти, - жалобным тоном проговорил поручик с тяжелым вздохом. –Давайте, я попробую поговорить со своим командиром – полковником Зильберманом. Может быть что-то проясниться, и тогда сообщу вам.

- Государь знает об этом? – глухо спросил Александр, боясь получить утвердительный ответ. Ведь, такой ответ станет ему смертельным приговором, и будет означать, что влияние ордена проникло очень глубоко в государственный аппарат империи. – Это он отдал приказ не пускать меня во дворец?

Воротынский, чуть помедлив, в ответ покачал головой.

- Вряд ли, Александр Сергеевич, - осторожно проговорил тот, тщательно подбирая слова. – Я не думаю, что это сделал сам государь. О таком бы сразу же стало известно.

- Это дает надежду, - Пушкин похлопал поручика по плечу. –Тогда мне пора…

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Пушкин в полной прострации слез с пролетки. До крыльца дома осталось не больше десяти шагов, но он больше не сдвинулся с места. Александр больше не знал, что ему делать дальше. Все его тщательно разработанные планы пошли прахом.

- Не врал, с… Получается, орден везде окопался – сначала обер-полицмейстер, теперь уже статс-секретарь императора. На самом верху сидят. Б…ь!

Выругавшись, поднял голову и увидел людей на крыльце. Впереди стоял его брат – Лев Пушкин, бледный, растерянный. По правую руку от него – Таша, выглядевшая еще бледнее и потеряннее. За ними виднелись две женские головки Ташины сестер.

- Сашенька! Саша! – крикнули едва ли не все вместе, привлекая его внимание. – Сашенька!

Устало улыбнувшись, поэт тоже махнул рукой. Ему сейчас никак нельзя было выглядеть растерянным, не знающим, что делать. Они, его семья, должны видеть в нем несокрушимую скалу, защитника, который не даст случиться ничему плохому.

- Ничего, Сашка, пробьемся, - пробормотал он, пытаясь хоть чуть взбодриться. – Проиграно лишь сражение, но никак не война.

Вскинул голову, расправил плечи.

- Все будет хорошо.

Как же он жестоко ошибался…

- Саша, наконец-то, ты вернулся! – первым бросился к нему Лев. – Я уже сам хотел ехать к обер-полицмейстеру, проситься на прием. Вот, у меня уже готовы прошения… Подожди, ты ведь еще ничего не знаешь!

У Пушкина при этих словах нехорошо «заныло под ложечкой». Похоже, еще какая-то гадость произошла.

- Что еще случилось?

- Саша, у нас отозвали разрешение на издательство всех наших газет и журналов, а еще разорван договор на аренду нашего салона, - говоря это, Лев тряс пачкой каких-то бумаг. –У нас же больше ничего осталось. Мы опять остались с голым задом…

Глава 8. Бойся загнанной в угол крысы

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

В столовой собралось почти все семейство Пушкиных – Лев Пушкин в неизменном щеголеватом костюме английского кроя, Наталья Пушкина с сестрами Катериной и Александрой. Празднично сервирован овальный стол, много роскошной фарфоровой посуды. В воздухе витают соблазнительные ароматы пряного французского супа, жареной крольчатины, тушеного лосося, нежнейшего паштета из гусиной печени, ядреных соленых огурчиков и моченых яблок, пирогов с картошкой и грибами, и многой другой вкуснятины.

Но никаким праздником здесь «не пахло», скорее уж обратным – несчастьем или трагедией. Собравшиеся хранили упорное молчание, стараясь не смотреть друг на друга. На лицах застыла печаль, а у кого-то и страх. Никто не тянулся к закускам, вилки и ложки оставались строго на своих местах. Лишь Лев то и дело прикладывался к бокалу с красным вином, заглушая тяжесть внутри себя.

– Ситуация, прости Господи, – наконец, нарушил молчание Лев, опустошив очередной бокал. Услышав его возглас, женщины вздрогнули. – Что же теперь с нами будет?

Основания для беспокойства и тревоги, а то и страха, у них, и правда, имелись. Ведь, за какие-то сутки их вполне благополучное настоящее и сияющее будущее превратилось в ничто, разрушившись до самого основания. Женский салон модной одежды, в который было вложено много усилий, времени и средств, скомпрометирован и закрыт, и вряд ли теперь когда-то откроется. Отозвано разрешение на печатание газет, на которые семейство Пушкиных возлагало огромные надежды в деле улучшения своего благосостояния. Получено уведомление о запрете проведения в Санкт-Петербурге лотерей всех видов и наименований. Словом, был у них полноводный золотой ручей, а теперь, вообще, ничего не осталось.

– Как теперь жить-то будем?

Страшнее будущего безденежья было другое обстоятельство – немилость власти. По городу пошел страшный слух, что Александр Сергеевич вновь оказался в опале у императора и всего Двора. Даже поговаривали, что полицейские и жандармы особый приказ получили за всеми Пушкинами с особым пристрастием надзирать. После такого, ни у кого не было никаких сомнений, что их семейство станет изгоями в своем же собственном городе. Знакомые и друзья, опасаясь последствий, забудут к ним дорогу. Хорошо, если на улице здороваться не перестанут, а тои, как звать забудут.

– Спаси и помилуй, – еле слышно прошептала Наталья, с мольбой глядя на медальон с иконкой в своих руках. – Огради нас от всего плохого… Помоги Сашеньки что-нибудь придумать. Боженька, пожалуйста…

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Пушкин вышел из своего кабинета уверенным шагом с гордо поднятой головой, словно охотник, а не загнанный в угол зверь. Одному только Богу было известно, каких трудов ему стоило так держаться, и ничем себя не выдать.

– Держись, Санька, держись. Чтобы ладони в кулак, глаза наглые, на губах улыбка, - шептал Александр, шагая по коридору в сторону столовой, куда он попросил собраться своих близких. – Пусть видят, что есть выход, что все под контролем. Ведь, ты главный в этой стае…

Глубоко вздохнул и быстрым шагом прошел оставшуюся часть коридора, выйдя в столовую совсем другим человеком. Резко остановился у стола, громко притопнув ногой.

– Ну, чего траурные лица? Чего приуныли? – Пушкин на каждом остановил свой взгляд, а Наталье даже подмигнул. – Ничего же страшного не случилось. Подумаешь, разорвали аренду, и пришлось закрыть магазин. Через неделю или две откроете новый салон, ещё лучше прежнего. Лев, с твоими газетами дело ещё проще! Как всё поутихнет, совсем другие газеты делать начнём. Попомните, моё слово, всё именно так и будет.

Однако особенного эффекта его слова не произвели. Судя по лицам сидевших лучше им не стало, уверенности точно не прибавилось.

– Вы что, моим словам не верите?! – возмутился Александр, уставившись на сестер своей супруги. – Катя, Саша, я же сказал вам, что будете с богатым приданным? И сколько вы на своем дамском салоне успели заработать? Сколько, не слышу?

– Почти сорок…, - тихо выдавила из себя старшая Катерина.

– Вот, сорокет! За неполных два месяца вы получили почти сорок тысяч рублей! Это уже небольшой капиталец, с которым не стыдно и в Свет выйти!

Александр подошел ближе, встал за их стульями, наклонившись вперед.

– Я Вам снова обещаю, что пройдет совсем немного времени и у вас будет еще больше денег! Сколько хотите? Пятьдесят тысяч хотите? Сто тысяч рублей хотите? – он говорил с таким напором, что его уверенность волей неволей передавалась и им. Глаза у молодых женщин заблестели, щеки заалели. – Будут вам сто тысяч рублей! Хотите на двоих, а хотите каждой! У меня еще идей целый вагон и маленькая тележка в придачу. Можно эксклюзивное мыло варить, делать особые травяные шампуни, бальзамы и мази, готовить шоколад, духи с неизвестными ранее ароматами…

И тут же развернулся в сторону младшего брата.

– Лев, ты ведь тоже хорошо заработал? Уверен, что газеты и лотереи дали двести, а то и триста тысяч рублей. Я ведь обещал тебе, что с деньгами не будет проблем? Тогда чего вы все головы повесили? Ничего страшного не случилось. Переживем и это...

– Но, Саш[А], дело ведь совсем в другом! –почти крикнул Лев, вскидывая голову. Выпитое вино уже ударило в голову, придавая смелости. По трезвому состоянию он вряд ли бы стал перечить старшему брату. –Ты хочешь против всех пойти? И против полиции, и против жандармов? А Сенат? Поговаривают, что ты еще и с Его Величеством сумел повздорить.

Вот теперь-то ясно в чем дело. Александр недовольно засопел. Оказалось, его близкие боялись совсем не потери денег. Гораздо сильнее их страшила месть со стороны власти.

– Хорошо, хорошо, я должен вам признаться…

Пушкин понял, что пришло время для его самой убойной «домашней» заготовки. Ничем слабее домашних, похоже, просто не пронять.

– Простите меня, мои хорошие, простите меня, мои дорогие…

Драматический артист, конечно, из него не очень хороший, но сейчас он выложился на все двести процентов. Его голос задрожал, наполнившись трагичными нотками. Искривились черты лица, показывая, как ему тяжело дается это самое признание. Мол, видите, на какие жертвы ему приходится идти.

– Я просто не мог вам признаться в этом раньше. Понимаете, не мог сказать ни слова. С меня взяли слово, что я буду хранить молчание обо всем этом.

Тишину за столом уже можно было смело ножом резать. Взять, и ломтями прорезать, как краковскую колбасу. А, значит, нужный ему настрой у близких был достигнут и можно было рассказывать дальше.

– И вы все тоже должны молчать. Слышите? То, что вы сейчас услышите, больше никто не должен знать, - поэт с нескрываемой тревогой оглядывался по сторонам – то в сторону окон, то в сторону коридора, то куда-то в потолок. – Это заговор...

После декабря двадцать пятого года произносить слово «заговор» в приличном обществе было не принято. Оно стало общепринятым табу, ибо еще свежи были те страшные события и их ужасные последствия для самых родовитых семейств империи.

– Сам государь просил держать язык за зубами, - продолжал говорить Александр, понизив голос до шепота. Внимательно всех оглядел и приложил указательный палец к губам. – Я не могу рассказать всего, но судьба империи висит на волоске…

У женщин глаза стали, как блюдца. У Льва челюсть едва стола не доставала. Явно были ошарашены до глубины души. Никто из них даже представить не мог, что когда-то окажется в центре самого настоящего заговора против императора.

– Измена пробралась в самое сердце империи, врагами оказались такие люди, на которые никто бы никогда и не подумал, – поэт выразительно поднял глаза к потолку, намекая о должностях этих серьезных и уважаемых людей. – И лишь немногие сохранили свою верность.

Еще немного женщины начнут валиться без чувств. Лев, хоть и мужчина, но явно был готов последовать за ними. Сидел бледный, как смерть, и боялся лишний раз вздохнуть.

– Государь надеется на нашу помощь. Поэтому буду вас просить о следующем…Ташенька, и вы, девочки, должны с детьми сидеть всю неделю дома. Никуда не выходите, ни с кем не говорите, – после этого повернулся к младшему брату. – А к тебе, Лев, особая просьба. Ты ведь собирался собственную типографию завести, чтобы самостоятельно печатать газеты? Так? – брат кивнул, смотря на него, как кролик на удава. – Уже что-то есть?

– Успел три немецких печатных барабана купить. Правда, пока в ящиках стоят.

– Отлично, Лева, – улыбнулся Александр. – Нужно все распаковать, собрать печатные станки и установить на место. Через два дня мы должны напечатать кое-что очень и очень важное для нас и для всей империи. Понял? Лева, это будет такая информационная бомба, что врага в унитаз смоет. Ведь, никто даже не догадывается, что это за враг.

Пушкину бы сейчас остановится, помолчать, но на него напало творческое вдохновение. Внутри все бурлило, кипело, требовало выхода. Обрывочные мысли, идеи, предположения, словно по мановению волшебной палочки, гармонично смешались и превратились в яркий образ истового врага Руси библейского масштаба.

– Вы понимаете, что никто из нас даже не представляет его ужасную силу, его мощь. Он само Зло, которое веками, снова и снова, пытается истребить наш народ, – его понесло, и вряд ли это можно было остановить. – Думаете, нападения немецких рыцарей в тринадцатом веке были исторической случайностью? В четырнадцатом – пятнадцатом века вторжения крымских татар, рейды отрядов польской шляхты тоже происходили сами по себе? А войны с Речью Посполитой, Швецией в шестнадцатом – семнадцатом веках так же обыденность? А Северная война, Семилетняя война, Отечественная? Не-ет! Их всех направляла рука нашего врага…

Ташины сестры уже лежали без чувств, не выдержав напряжения. Она сама, не сдерживаясь, рыдала. Лев, смотревший на брата во все глаза, до боли сжимал пальцами рукоять столового ножа.

– Это на руках врага кровь тысяч и тысяч православных душ, загубленных немцами, шляхтой, крымчаками, шведами. И имя этому Легиону Сатаны Орден Розы и Креста…

Умолкнув, Пушкин устало опустился на стул. Белоснежная сорочка была мокрой от пота. Лицо горело.

– Теперь, главное, именно так и написать историю Ордена.

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Александр со стоном разогнулся. Хребет хрустнул так, что уши заложило. Неудивительно, ведь всю ночь провел за письменным столом, скрипя гусиным пером.

– Ну, новоявленный Дэн Браун, смастрячил русский аналог романа «Ангелы и Демоны»? – спросил он сам себя, оглядывая внимательным взглядом получившуюся рукопись. Небольшая, чуть больше тридцати страниц, можно за один присест прочитать. – «Ангелы и Демоны» с его иллюминатами – фигня, сопливые дети! Я создал одну из крупнейших конспирологических теорий! Это же, действительно, информационная бомба…

Небольшая брошюрка рассказывала о могущественной тайной организаций масонов-иезуитов – ордене Розы и Креста, которые, как кукловоды, правили Европой за спинами правителей-марионеток. Тринадцать высших иерархов ордена – братья-магистры – определяли судьбы миллионов человек по всему миру. Они выбирали римских Пап, начинали и заканчивали Крестовые войны, давали добро на разграбление городов и стран, приговаривали к смерти неугодных им царей и султанов, снаряжали исследовательские экспедиции на поиски новых земель. Его члены повсюду – в церквях, торговых компания, пехотных полках и флоте, в магистратах и подле правителей, где ждут своего часа, чтобы исполнить повеление капитула Ордена, собрания тринадцати братьев-магистров.

– Неплохо, неплохо, очень свежо, завлекательно, тревожно и даже страшно. Присутствует даже не налет правдоподобности, а настоящая уверенность в том, что именно так все и есть.

Этим чрезвычайно и притягательны любые теории заговора. Они привносят в нашу обыденную серую жизнь нечто особое, щекочущее нервы и заставляющее озираться и вскрикивать в испуге от любого шороха.

– Я, Александр Сергеевич Пушкин, настоявший кудесник! – поэт принял величественную позу древнего героя, запахнув невидимую мантию или может быть плащ. – Я дам вам настоящего Врага, перед которым сам Сатана будет шаловливым подростком. Сразу будет ясно, с кем нужно сражаться, кого нужно ненавидеть.

Судя по его книге, после Великого раскола Христианской церкви на Римско-католическую церковь на Западе и на Православную церковь на Востоке Священный капитул ордена Розы и креста поклялся восстановить единство христианской Церкви. С тех пор на протяжении семи веков с Запада на Восток непрерывно тянулись орды жадных до денег иноязычных наемников – немцев, поляков, чехов, французов, англичан, итальянцев, норманнов и многих других западных варваров, прикрывавшихся католическим крестом. Каждое десятилетие у русских границ оказывался очередной царёк или хан, науськанный Орденом. Каждое столетие собиралась настоящая орда, всякий раз имевшая разное название, но одну нечеловеческую суть – уничтожение православной веры и русского государства.

– И главное, все получается очень и очень стройно, – Александр едва не хлопал в ладоши, интеллектуально наслаждаясь гармоничностью истории, ее увязанности с реальными историческими событиями. Каждый факт, каждое событие было строго на своем место, словно кирпич в кладке. – Честно говоря, не знай я раньше всего этого, мог бы даже поверить в существование такого мирового заговора. Прямо жидо-масонский заговор… Хотя приставка «жидо» еще не созрела, а вот к через сотню лет очень может быть…

Помимо вины за многовековые военные нападения на Россию Пушкин «повесил» на орден и вину за неустроенность нашей жизни. Тут он, вообще, «отвел душу», приписывая тайным агентам масонов все самые главные мерзости – мздоимство чиновников, жестокость обращения с крепостными, спекуляции на хлебных рынках и многое другое. Прямо так и писал, что посланники Ордена проникли почти во все органы власти и «пакостили» столетиями.

– А почему нет? Очень же красиво и, главное, привлекательно, когда ты ни в чем не виноват, а виноват кто-то совсем другой… Мы – белые и пушистые, а в коррупции, взятках, наглости, грубости и бессердечности виноват какой-то чужой дядя. Соблазнительно ведь? Соблазнительно! Еще и назвать нужно как-то очень внушительно, соответствующе моменту.

Задумавшись, начал перебираться варианты. В голове возникали и пропадали броские названия, но все они не очень ему нравились – «Русский катехизис», «Мой враг», «Имя ему Орден» и др. Наконец, удалось «нащупать» нечто подходящее.

– А если назвать «Кто виноват»? Герцен свой роман еще только пишет. Человек умный, уверен, придумает еще одно броское название. Решено, так и назову.

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Стуча шпорами, Дорохов быстро вошел в кабинет Пушкина. Увидев друга в добром здравии, просветлел лицом и крепок обнял.

– Александр Сергеевич, я отправился в путь, едва только получил известие о случившемся. С вами все в порядке? А с семьей? С детьми?

Видно было, что спешил. Теплый плащ, несмотря на мороз, мокрый от пота. Шапка и шарф покрыты инеем. С сапог стекает вода.

– Я корю себя, что в ту ночь не оказался рядом. Ведь, я поклялся, что враги не смогут к вам подобраться, - скрипнул зубами Дорохов, хватаясь за рукоять сабли на поясе. – Я же говорил, что должен всюду сопровождать вас. Злодеев уже нашли?

Пушкин в ответ криво усмехнулся, чем вызвал у товарища недоумением. Ведь, разбойное нападение на дворянскую семью, да еще в самом центре Петербурга, должны были расследовать в самую первую очередь. Тут шум до небес должен был стоять. В каждый подворотне, в каждой парадной должны были стоять жандармы, полицейские околоточные, солдаты, и проверять у всех подряд документы. В реальности же ничего такого не было.

– Как же так, Александр Сергеевич? – растерянно спросил Дорохов. – Куда смотрят полиция, жандармы?

– Присядь, Миша…

Михаил, подчиняясь жесту хозяина кабинета, сел на краешек диван, надеясь, что сейчас ему обо всем расскажут. У него, естественно, были на этот счет кое-какие соображения, но их он пока держал при себе.

– Миша, все очень плохо. Мои враги зашли очень далеко и, похоже, ни перед чем не остановятся, чтобы окончательно покончить со мной. Сейчас рядом со мной находится очень опасно. И поэтому, Миша, я не обижусь, если ты уйдешь, – поэт вытащил из секретера два внушительных бумажных свертка и кинул на диван рядом с ним. – Здесь довольно много денег и тебе хватит надолго. Я освобождаю тебя от твоего слова, Михаил. Уходи, пока они не добрались и до тебя.

Молчавший Дорохов пошел пятнами. Лицо быстро меняло цвет с красного на серы, и наоборот. Губы кривились, выдавая нехорошие гримасы.

– Если бы я хорошо вас не знал, Александр Сергеевич, то решил бы, что вы хотите меня оскорбить. Поэтому, не буду разводить церемоний, и скажу: я с вами до самого конца. Говорите, что нужно делать?

И вот тут Пушкин его снова удивил, чего в последнее время случалось поразительно часто.

– Значит, будем воевать, Миша? – Александр весело подмигнул товарищу. – Знаю, что у тебя остались в родном полку связи, – Дорохов, чуть подумав, кивнул. В бывшем полку у него, и правда, остались хорошие друзья и знакомые. Уходил он хорошо, поэтому и сам командир полка приглашал захаживать в гости. – Как думаешь, сколько нужно пороха, чтобы взорвать каменный дом?

– Взорвать? – не понял товарищ. – Ну, все зависит от многих условий – от толщины стены здания, от места закладки взрывчатки, от ее количества. Я бы сказал, что нужно от тридцати до пятидесяти бочонков с порохом, и то без особой гарантии.

Сказав, снова уставился на Пушкина.

– А скажи-ка мне, Мишаня, сможешь ли ты достать сто бочонков с порохом?

– Что? – Дорохов, как ракета, взвился в воздухе. – Как? Это же не мешок с мукой, чтобы его на рынке купить.

– А ты подумай, Миша, хорошенько подумай. С нашими пистолетиками до врага мы просто не доберемся. Будем взрывать дворец…

Бледный Дорохов пошатнулся. Ему даже пришлось схватиться за стену, чтобы не свалиться на пол.

– Господи помилуй…

Глава 9. Отсчет пошел

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Пушкин подошел к столу, на котором лежали высокая стопка пухлых брошюр. Несколько раз перевязанные бечевкой, они изумительно пахли свежей типографской краской.

– Это, Саня, по нынешним временам оружие посильнее атомной бомбы. Если грамотно применить, то можно тысячами в гроб класть… Кстати, проверим еще раз список, как говориться, рассылки. Не дай Бог, какую-нибудь гниду пропустил.

Открыл блокнот и начал вчитываться в свои записи. Список был составлен уже давно, и включал фамилии тех, в честности и в преданности трону которых он не сомневался.

– Так, Михаил Михайлович Сперанский у нас под номером один. Фигура для империи знаковая. Основоположник российской юридической науки и классического юридического образования. Участник работ по кодификации российских законов, – любитель русской истории, Александр мог многое еще вспомнить о Сперанском, человеке-феномене. Собственно, именно благодаря своей уникальности тот в его списке и стоял под первым номером. – Воспитатель цесаревича, а это ни хухры-мухры. Не каждому доверят воспитывать будущего императора. К тому же, если я не ошибаюсь, именно за него Наполеон предлагал Александру Первому любое королевство на выбор. Словом, Сперанский однозначно точно никакой масонской дичью баловаться не станет.

Ногтем подчеркнул вторую фамилию, и задумался.

– Следующий Александр Христофорович Бенкендорф… Грязи впоследствии на него, конечно, знатно вылили. Как только его имя не склоняли. Называли и держимордой, и душителем свободы, и гонителем истинных патриотов, и подлым псом самодержавия. Помнится, он и меня гонял, как сидорову козу, – снова и снова вглядывался в написанную фамилию, словно решал, вычеркнуть ее из списка или нет. – А с другой стороны, Христофорыч боевой офицер, отличившийся в войне 12-го года с французами. Верен императору, как пес, что для нас большой плюс. Такого человека точно из списка нельзя вычеркивать.

Александр опустил голову и пошел по списку дальше. На некоторых фамилиях он также, как и в предыдущих случаях, останавливался, некоторое время вглядывался, вслух давал несколько комментариев. Иногда ставил крестик, и качал головой, вот как сейчас.

– А вот с тобой, господин Канкрин, не все так хорошо, – только что нарисованный крестик Пушкин обвел дважды, отчего тот до боли стал напоминать классический балкенкройц - немецкий опознавательный знак, наносимый на военную технику. –Ты вроде бы и умница, откуда только не посмотри. Знатный экономист и финансист. Насколько помню, через пару лет даже проведешь денежную реформу, которую позже признаю спасительной для России. Однако, это и настораживает. Там, где деньги, всегда «кучкуются» масоны всех мастей. Им, словно медом намазано… С тобой лучше погодим пока.

Вычеркнул он и Петра Киселёва, тоже одного из влиятельных вельмож при дворе императора. Его супруга была ярой сторонницей отделения Польши и ее возрождения в качестве самостоятельного государства, отчего и эмигрировала в Париж.

– Кто знает, каким местом Киселёв думает? Уверенности в нем, вообще, нет, оттого лучше перебдеть, чем недобдеть. И кто у нас тогда остается? Хм, одни военные: Паскевич, Нахимов, Корнилов, Истомин, Тотлебен. Люди, конечно, заслуженные, но будет ли от них толк?

Ему нужны были действительно влиятельные авторитетные фигуры, к мнению которых прислушиваются, сами они не прячутся под столом от опасности или проблем.

– Черт, у меня такое чувство, что я чего-то упускаю…

Пушкин еще раз «прошелся» взглядом по списку – глаза пробежали сверху вниз, а затем снизу вверх. К сожалению, новые мысли в голове не появились.

– Чиновники есть, военные есть, придворные вельможи тоже на месте, – в задумчивости от откинулся на спинку кресла и стал медленно раскачиваться. Его взгляд рассеяно скользил по стенам, пока, наконец, не остановился на большом деревянном распятии, висевшим над пианино. – Вот же! Про церковь забыл, дурья башка! Ключевой институт в это время, когда без молитвы даже в носу не ковыряются!

От души хлопнув себя по лбу, поэт быстро вписал имя уже знакомого ему митрополита Серафима, возглавлявшего Святейший Правительствующий синод. Священнослужитель после подарка иллюстрированных азбуки и детской библии уже выказывал ему свое особое расположение, наградив одним из высших церковных органов. При личной встрече даже предлагал сделать карьеру в Синоде и стать его правой рукой в деле распространения православия среди инородцев империи.

– Точно, митрополит Серафим! Этот, была бы его воля, точно бы пооткручивал головы всем масонам в России... Вот и предоставим ему повод для этого.

Вскочил с кресла и начал собираться. Теперь, когда перечень адресатов был готов, предстояло разнести все посылки.

– А вот к митрополиту придется своими ножками идти. Ведь, для него у меня есть еще один аргумент, к которому он точно прислушается.

Он решил признаться в том, что должен был очернять императорскую власть, полицию и всех чиновников. Повиниться в своей вине, и тем самым подкрепить свои же собственные слова о заговоре. Могла получиться очень устойчивая система из обвинений и доказательств, подкрепляющих друг друга и вытекающих одно из другого. Не подкопаешься, словом.

***

Санкт-Петербург, здание Святейшего правительствующего Синода

Митрополит зябко повел плечами, кутаясь в меховое покрывало и вытягивая в сторону печки ноги. На улице хорошо намерзся, и все никак не мог согреться.

– Ягорка! - развернувшись в сторону двери, он громко позвал служку. –Неси чарочку рябиновки, а то зуб на зуб не попадает. Не дай Бог, еще захвораю…

Сразу же бросил взгляд на иконы в «красном углу» и привычно перекрестился.

Служка, невзрачный мужичок в рясе и черном клобуке, появился почти сразу же. Держа в руке небольшой поднос с серебряной рюмкой, прошмыгнул по комнате и оказался у печки.

– Ух, огняная прямо, - опрокинув чарку, митрополит растер пятерней грудь. – Слышь, Ягорка, есть кто там? Чей-то голос вроде слышал. Нежто из Сената кого-то прислали? Ироды, цельными днями только носят, носят и носят свои бумажки. Ладно, зови.

Поклонившись, монах исчез, но только для того, чтобы вновь появиться в комнате. За ним стоял человек в темном плаще и надвинутой на глаза шляпе.

– Ваше святейшество, доброго здравия…

Митрополит прищурился. Голос гостя был знаком, а его самого никак разглядеть не мог. Света от свечей не хватало.

– Александр Сергеевич Пушкин, Ваше святейшество, – человек вышел на свет, и священник сразу же узнал поэта. –Дело жизни и смерти, Ваше святейшество.

Хмыкнув на такое начало разговора, митрополит махнул рукой. Мол, подходи ближе, садись рядом, поговорим. Гость, держа в руках какой-то сверток, подошел ближе и расположился в кресле рядом.

– Уж не надумал ли сюды на службы перейти? - священник хитро посмотрел на Пушкина. Признаться, он был бы совсем не прочь заиметь в штате Синода такого работника. Талантище. – Чего при Дворе груши околачивать? Здесь большому делу послужишь, Веру Православную крепить. Ведь, словом владеешь так, что дай Бог каждому. Настоящий кудесник!

– Нет, Ваше святейшество, я пришел по другому делу, – мотнул головой поэт. – Вот, здесь все подробно изложено.

На небольшой столик рядом с ними лег сверток, из которого гость тут же вытащил серую брошюрку.

–Здесь, Ваше святейшество, история о враге, который решил уничтожить все русское – императора, веру, русский дух. И это не сказка, и не бред больного человека…

От таких слов у митрополита дрогнула рука, когда он потянулся к брошюре. Ведь, не каждый день слышишь о том, кто намеревается поднять руку на самого императора Всероссийского.

– Что? – растерянно спросил священник, с опаской глядя на гостя.

–Вы ведь слышали о масонах? Конечно, слышали. Наверняка, считали глупой католической или лютеранской сектой, члены которой верят в магию и всякую другую дребедень. Так ведь?

Митрополит медленно кивнул. Естественно, он слышал о масонах, в свое время даже кое в чем пытался разобраться, читал о всяких посвящениях, уровнях откровений, рыцарях и магистрах. Помнится, при императоре Александре I Павловиче, брате нынешнего государя-императора, в столице этих самых масонов было столько, что они даже бравировали этим. На баллах только и разговоров было о кругах таинства, степени просвещения и всякой другой дребедени. Поговаривали, что и тогда сам император состоял в одной из масонских лож.

– Слышал, – митрополит снова кивнул. – Пустое это сектантство, глупости, которыми дурят головы непутевых и молодых дворян. Не зря наш государь еще в 1822 г. своим указом запретил в России все масонские ложи.

–Думаете обычной бумажкой можно справиться с теми, чьи предки веками владели всей Европой. Они ей просто подтерлись и продолжили вести здесь свои дела. Сейчас членами только одного лишь масонского ордена Розы и Креста в империи являются тысячи человек в весьма солидных чинах и при больших должностях. Например, обер-полицмейстер Санкт-Петербурга генерал-майор Кокошкин, посол Франции в России барон де Барант и многие другие при Дворе, армии, среди купечества.

Митрополит недоверчиво качнул головой, что, конечно же, не укрылось от внимательного взгляда гостя.

– Не верите, Ваше святейшество? Вижу же, что не верите. А вот так? - на его раскрытой ладони, словно по мановению волшебной палочки, появилась какая-то черно-белая железка. Напоминало печатку или перстень с символами. – Я Александр Сергеевич Пушкин, камер-юнкер .императорской свиты, состоял в масонском ордене Розы и Креста.

Перекатывавшийся на ладони перстень, наконец, остановился, и показал свой бок с гравировкой в виде стилизованных изображений розы и креста.

– А знаете, Ваше святейшество, что мне было поручено сделать? Лично великий магистр, глава ордена, приказал.

Митрополит, не сводя взгляда с поэта, покачал головой. Откуда ему было знать?

– Я должен был, используя свой писательский талант, расшатывать императорскую власть. Наподобие змеиного яда, мои стихи, рассказы о нерадивых чиновниках, о жестоких обычаях в дворянских поместьях, должны были медленно «отравлять» общество, вдалбливать в головы молодых людей то, что здесь самое плохое, жестокое место и им нужно уезжать отсюда. Помните, как я «припечатал» графа Аракчеева? Написанное мною днем обличительное стихотворение уже к вечеру стало известно едва ли не всем жителям города. После этого к Аракчееву плотно прицепились такие прозвища, как «России притеснитель», «Грошовый солдат». А вспомните стихотворение о генерал-губернаторе Воронцове?

Пушкин вскинул голову, тряхнув кудрявой шевелюрой, и внезапно начал декламировать одно из своих стихотворений:

– Полу-милорд, полу-купец,

полу-мудрец, полу-невежда…

Полу-подлец, но есть надежда,

что будет полным наконец…

Молчавший все это время священник был сам не свой от только что прозвучавших откровений. Его бросало то в жар, то в холод. Он не знал, что сказать, а главное, не понимал, что делать. Ведь, рассказанное, если это правда, было просто чудовищным.

– Целуй крест, что в твоих словах нет лжи и никого не хочешь опорочить, – митрополит Серафим протянул своему гостю нашейный крест. – Целуй.

– Клянусь, что говорю правду, – Пушкин медленно приложился к кресту. – Масоны проникли во власть, их сотни в армии, министерствах, судах, при дворе, они занимают самые высокие посты, прикрывая и защищая друг друга. И одному только Богу известно, как высокого они забрались… Вот, у меня сохранилось письмо с указаниями от магистра.

Поэт протянул небольшой листок, внизу которого красовался сургучный оттиск с узнаваемым силуэтом розы и креста.

– Здесь он просит писать больше обличительных стихов, обещая деньги и помощь в продвижении по службе… Я виноват, Ваше святейшество, что связался с орденом. Виноват, не сразу разглядел, что скрывается за его нутром…

– Главное, ты одумался и покаялся, сын мой, - митрополит взял письмо одними кончиками пальцев, словно это была какая-то зараза. - Я все внимательно просмотрю. И если эти сектанты так опасны, как ты говоришь, то Синод скажет свое слово. А теперь, иди.

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Александр возвращался домой в самом что ни на есть боевом настроении. Кажется даже, сидя в экипаже, что-то напевать начал.

– … Артиллеристы! Сталин дал приказ! Артиллеристы! Зовет Отчизна нас! – бормотал он, с чувством выстукивая грозный ритм песни, которую когда-то любил напевать его дед. –Из тысяч грозных батарей за слезы наших матерей, за нашу Родину: огонь, огонь, огонь!

Сам не заметил, как у него в руке оказался большой револьвер, монстрообразный кольт из далекой Америки. Дирижируя невидимым оркестром, он направил пистолет в сторону небольшого оконца. Палец в нетерпении поглаживал спусковой крючок. Казалось, чихни, и он тут же выстрелит.

– Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой. Идем мы в смертный бой за честь родной страны, – продолжал напевать, чувствуя, как из души окончательно уходил страх, а на его место приходит решимость. – Пылают города, охваченные дымом. Гремит в лесах суровый бог войны...

Он уже предвкушал, как вскоре «рванет» его «информационная» бомба, и враг начнет метаться и суетиться, словно у него под ногами земля горит. Ощущение, прямо сказать, воодушевляющее, заставляющее полностью забыть о всех недавних страхах.

– Сколько бы вас не было, и где бы вы, масонские черти, не сидели, волна все равно поднимется, все равно начнут задаваться вопросы. А вам этого не нужно, вы привыкли свои дела в тайне обстряпывать.

Огласка должна была помочь уравнять их шансы. Ведь, одно дело, когда против тебя таинственная могущественная организация, членом которой может оказаться любой. И совсем другое дело, когда налет таинственности и секретности испаряется, и все «грязное белье» оказывается наружи.

– Да, да, главное поднять волну… А еще вот-вот выйдет моя книга про героя нашего времени, который сражается с членами таинственного и кровожадного Ордена. Посмотрим, как вы тогда запоете…

Это тот самый художественный приключенческий роман, прототипом героя которого был его товарищ – Михаил Дорохов. Пушкин немного доработал «середку» и «концовку» в уже почти готовой истории, добавив линию про нового страшного врага – секретное общество масонов-сатанистов, искавших философский камень и секрет бессмертия.

– На этой неделе начну продавать роман, – рассуждал Александр. – И только дурак не станет проводить параллели между таинственным Орденом Розы и Креста и масонским обществом сатанистов. Глядишь, вас, как бешеных собак начнут отстреливать…

В мыслях поэт так «развоевался», что едва, и правда, не выстрелил. Лишь в самый последний момент убрал палец со спускового крючка.

В этот момент экипаж внезапно начал тормозить. Послышались возмущенный мат кучера, несколько щелкающих ударов кнута и жалобное ржание лошадей. Через мгновение к ним присоединился еще чей-то возбужденный громкий голос.

– Куды прёшь, твою мать?!

– Стой, стой!

– Куды под копыта лезешь? Задавлю ведь…

– Ты Пушкина Александр Сергеевича везешь? Чего глаза пучишь? Ты? Саш[А]?!

Пушкин сразу же метнулся к двери. Так его звал лишь брат и никто другой.

– Саш[А], ты здесь?

Александр резко распахнул дверцу и тут же оказался в объятиях Льва.

– Здесь, здесь?! Ты чего, Лев?

Лев вскинул голову, поднимая на него мокрое от слез лицо.

– Саш[А], дети пропали! Слышишь?!

– Что? – переспросил Александр, еще надеясь, что ослышался. – Что ты сказал?

– Они во дворе играли, а Прасковья за ними присматривала. Я сам только на минутку в дом зашел за книгой, –Лев рассказывал, а сам с трудом сдерживался, чтобы не разрыдаться. Всхлипы нет-нет да и проскальзывали в его голосе. –А вышел… Прасковья уже сидит на крыльце, словно отдыхает. На перила облокотилась… Я подошел ближе, а у нее голова висит, мотается…

– Дети? Что с детьми? – схватив его за шкирку, Пушкин несколько раз встряхнул брата, приводя в чувство. – Ты кого-нибудь видел? Куда они делись? Что ты, вообще, видел?

– Ничего, – дрожащим голосом ответил Лев, и заплакал. – Ничего, понимаешь? Они пропали, совсем пропали… Саш[А], я не знал… Я не думал, что так будет… Ты ведь говорил, чтобы я присматривал за ними, а я…

Пушкин несколько мгновений смотрел на плачущего брата, то вытиравшего слезы платком, то громко сморкавшего. И вдруг со всей силы залепил ему пощечину, бросая на брусчатку.

– Подбери сопли! – рявкнул так, что у Льва аж лицо вытянулось. – Бери мой экипаж и молнией скачи на Алешкинскую, где купеческие склады. Там сейчас должен быть Мишка Дорохов. Слышишь? – брат кивнул. – Скажешь ему, чтобы тот к сегодняшней ночи готовил все, что у него есть. Все, до самой последней песчинки…

Глава 10. Ба-ах!

***

Санкт-Петербург, Зимний дворец

Митрополит Серафим шел по коридору дворцам скорым, размашистым и широким шагом, ничуть не похожим на его обычную степенную, полную достоинства походку. При каждом движении подол его рясы взлетал вверх, звенела цепь с крестом на шее. Метающий молнии взгляд буквально кричал – не подходи, стократно пожалеешь.

Какой-то придворный, лощенный хлыщ в бежевом сюртуке и белоснежных обтягивающих лосинах, попытался было подойти к митрополиту, чтобы засвидетельствовать свое почтение, «приложиться к ручке», но не тут-то было. Владыка на него зыркнул с таким гневом, что того, как волной смыло. Только что стоял здесь, а через мгновение его уже нет.

– Ваше святейшество, вы к государю? – в приемной к митрополиту тут же подошел статс-секретарь Танеев со своей неизменной бумажной папкой в руках. – Прошу вас немного подождать. У него сейчас важная встреча.

– К государю…

Голос у священнослужителя прозвучал глухо, отстраненно, а сам он даже не посмотрел на статс-секретаря. Митрополит Серафим был глубоко погружен в мысли об угрозе со стороны ордена Розы и Креста. Его недавние изыскания показали, что это дело было не так просто и понятно, как ему казалось на первый взгляд. Масонский орден был совсем не похож на игру для господ офицеров или восторженных юнцов, грезивших мифическим всеобщим благом и игравших в рыцарские посвящения. Как доносили верные люди, в ордене состояли весьма и весьма «серьезные» персоны – сенаторы, генералы от инфантерии, командиры гвардейских полков, действительные тайные советники, крупные промышленники и многие, многие другие люди, которые обладали в империи просто гигантской властью. Оказалось, что орден, словно паутина, опутал почти всё и вся в стране, что не могло не пугать.

– К государю, сын мо…

И тут взгляд митрополита скользнул вниз и остановился на бумажной папке, а точнее на руке статс-секретаря.

– Что? – голос у митрополита Серафима дрогнул. Глаза округлились, и начали медленно наливаться кровью. Он узнал этот знак – роза и крест, древнейший символ бесконечной власти через поклонение и силу. – Это же… Это…

Статс-секретарь, заметив, куда смотрел митрополит, тут же отдернул руку, спрятал ее за папкой.

– О чем это вы, владыка? – чуть заикаясь, спросил Танеев.

– Ты из этих? Не лги мне, а не то прокляну! – загремел голос священнослужителя, а его палец обвиняющее уткнулся в грудь мужчины. Посеревший лицом Танеев даже как-то ростом ниже стал. – Масон?! Из ордена?

Опустив голову, статс-секретарь молча кивнул.

– Уйди с моих глаз, – митрополит отмахнулся от него, как от назойливого насекомого. – Пшел!

Сам же вскинул голову и решительно направился к двери в кабинет императора.

– Государь! – сказал громко, тоном, совершенно не терпящем отказа. – Государь, я по особому делу.

Беседовавшие в этот момент в кабинете – император и какой-то чиновник – с удивлением повернулись к дверям.

– Государь, дело не требует отлагательств, – еще раз повторил митрополит, проходя внутрь комнаты. – Прошу принять.

Отпущенный кивком головы, чиновник быстро бочком прошел к двери, стараясь не напоминать о своем существовании. Опытный, сразу почувствовал, что митрополит весьма не в духе и наметившийся разговор никак не требует свидетелей.

– Вы слышали о масонском ордене Розы и Креста? – спрашивая, митрополит Серафим «обшаривал глазами» пальцы императора в поисках того самого перстня. Но, к счастью, ничего не нашел.

– Орден Розы и Креста? – ничего не понимая, переспросил Николай Павлович. Судя по его задумчивому лицу, никакие особые подробности известны ему не были. –Слышал, конечно же. Если мне не извиняет память, это один из европейских орденов… Хм, довольно старый, ведет свою историю то ли от бенедиктинцев, то ли от самих тамплиеров. Вот, кажется, и все. Владыка, а к чему вы завели весь этот разговор? Как известно, в империи масонство под запретом. Конечно, есть юноши, что по молодости увлекаются этим учением. Но разве это все серьезно? Время выбьет всю эту дурь из их голов, а нет, этим займутся другие люди…

Митрополит вновь опустил взгляд на руки императора, заставив того непонимающе дернуть головой. Мол, что это такое? Почему такое внимание его рукам?

– А известно ли вам, государь, как велик сейчас орден Розы и Креста? Как много отпрысков из благородных семейств состоит в нем? Много ли начальствующих персон из присутственных мест является посвященными в рыцари ордена Розы и Креста? – Николай Павлович, все еще ничего не понимая, отрицательно качал головой. Ответы на все эти вопросы, ему, и правда, были не известны. – А как дела обстоят в армии, тоже не известно? В гвардии?

При упоминании гвардии, император нахмурился. Вопросы, а особенно тон, которым они задавались, ему все больше и больше не нравился. Это все уже никак не напоминало шутку или дружескую беседу, как ему показалось вначале.

– Мне, зато известно, государь, – митрополит Серафим откуда-то выудил сложенный в несколько раз лист бумаги. –Мне пришлось взять на себя грех нарушения тайны исповеди, чтобы узнать это. Вот!

Развернул лист и начал зачитывать записанное в нем.

– В ордене Розы и Креста состоят все полковники гвардии, что квартируются в Петербурге. Половина всех министров тайно посещает масонские собрания, а остальная знает об этом и молчит. Столичный градоначальник – масон, главный полицмейстер – масон, среди сенаторов – не меньше трети масонов. Среди вашей Свиты, государь, едва ли не каждый второй имеет рыцарское посвящение…

Император хмурился по мере того, как звучали все новые и новые известные фамилии. Похоже, о таком он даже близко не представлял.

– Как такое возможно? Есть же указ о запрете масонства, – Николай Павлович искренне недоумевал. Легист, истово верящий в силу закона и наказания за его неисполнение, он с трудов верил, что нарушение указа могли быть столь массовыми. – Я должен во всем разобраться, владыка.

Он повернулся в сторону двери и громко позвал своего секретарь:

– Александр Сергеевич!

Обычно статс-секретарь входил в кабинет почти сразу же после окрика императора, но сейчас почему-то запаздывал.

– Александр Сергеевич?! Граф Танеев?!

Недовольный император резко распахнул дверь и выглянул наружу.

– Граф Танеев, где вас черти носят? - уже раздраженно воскликнул он, обводя глазами пустую приемную. - Странно, Александра Сергеевича нет на месте…

– Государь, он тоже из этих, – к нему тихо подошел священнослужитель. – Я же говорил, что орден пробрался очень высоко.

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Три кареты стояли во дворе дома Пушкиных. Явно чем-то груженные, рессоры прогнулись чуть ли не до самой земли. Возницы нервно поглядывали по сторонам, словно опасались кого-то или чего-то. Их нетерпение передавалось и лошадям, недовольно храпящим, бившим копытами по брусчатке.

– Александр Сергеевич, пора, - донесся приглушенный голос с крайней кареты. - Сейчас самое время. если еще немного промедлим, то аккурат навстречу патрулю выйдем. А так разминемся…

Пушкин кивнул. Действительно, пора отправляться в путь. Как ему стало известно, в особняке французского посла проходило очередное собрание ордена, а, значит, другого такого шанса для удара по врагу могло просто не представиться.

– Пора…

Но он все равно медлил. Не спокойно было внутри, тяжело, в горле аж ком стоял, не давая спокойно вздохнуть. И это был отнюдь не страх перед предстоящим, а вина за все случившееся. Ведь, он и только он виноват, что все произошло именно так, и никак иначе. Если бы только все можно было отмотать назади вернуться на немного в прошлое…

– Все, пора отправляться, - наконец, приказал сам себе Пушкин, вставая на подножку кареты и собираясь залезть внутрь, как вдруг что-то его остановило. – Миша, подожди еще немного.

Поэт заметил темную фигурку на крыльце, закутанную в плащ.

–Таша, – прошептал он дрогнувшим голосом. – Я так виноват перед вами… Нет мне никакого проще…

Она быстро подбежала и закрыла его губы своим пальчиком, призывая молчать.

–Ты идешь за ними?

– Да, иду. Таша, я привезу их домой. Слышишь, они обязательно вернуться.

– Саша…

Наталья откинула глубокий капюшон, полностью скрывавший ее лицо, и пристально посмотрела в его глаза.

– Поклянись мне, что те люди за все заплатят. Поклянись именем своей матушки.

– Клянусь, – еле слышно проговорил Пушкин, чувствуя, как пересохло в горле и тяжело ему дается каждый звук, каждое слово. – Клянусь, Таша, эти твари все умрут. Я клянусь тебе.

Пушкин схватил ее холодные руки и начал осыпать их поцелуями, крепко прижимая к своей груди.

- Ташенька, они за все заплатят. Клянусь…

Он смотрел на нее и не узнавал. Взгляд женщины был жутким, пронизывающим. Посеревшее лицо осунулось, заострились скулы, посинели искусанные в кровь губы. Чистая не упокоенная нежить, поднявшаяся из могилы.

– Вот, возьми, – в руку Александра ткнулась рукоять небольшого дамского пистолета, инкрустированная серебром и слоновой костью. –- Он тебе пригодится

– Я верну их домой, обязательно верну…, – повторял Пушкин, поднимаясь в карету. – Вперед, Миша, вперед.

Карета дернулась и покатилась, медленно набирая скорость. Нагруженные бочками с порохом, она нещадно гремела, стучала колесами по брусчатке.

– Все готово?

– Готово. Я всю ночь следил за дворцом. Дети точно во там, скорее всего в северном флигеле, – Дорохов наклонился к Пушкину. – Если взорвать порох в каретах в южной части дворца, то они не пострадают.

В ответ тяжелый взгляд поэта, Михаил добавил:

- Уверен, Александр Сергеевич. На Кавказе я был первый по взрывному делу. Столько пороху извел, что счет уже не на килограммы идет, а на возы.

– Не подведи, Миша, не подведи…

К самому дворцу подъезжать не стали. Все три кареты остановились на ближней улице. Дорохов выскользнул из кареты и скрылся в темноте, но почти сразу же вернулся обратно. Выглядел при этом возбужденным и донельзя довольным, напоминая собой объевшегося кота у опустошенной миски.

- Александр Сергеевич, нам повезло… Там, видно, какое-то собрание. У крыльца с десяток карет, из которых выходят люди в масках и плащах с капюшонами. Мы же теперь, как свои, через ворота проедем. И нам слова никто не скажет.

У Пушкина тоже сверкнули глаза.

– Если сегодня общий сбор, то туда обязательно придет и сам магистр. Хорошо бы и эту сволочь к праотцам отправить.

Выждав немного времени, они тронулись с места. Огромные кованные ворота, и правда, были распахнуты настежь, открывая вид на ухоженный сад и широкую мраморную лестницу с колоннадой.

– Александр Сергеевич, вы закройте лицо шейным платком на манер маски грабителя. На первое время сойдет, а потом уже будет не важно.

Оба слуги, вышедшие встречать гостей, даже сообразить ничего не успели. Дорохов выскочил из кареты, как пробка из бутылке, и обрушил на них град ударов. Те сразу и сомлели, свалившись, как подрубленные, на ступеньки лестницы.

– А теперь шевелиться нужно... Вон туда карету загнать нужно, к окнам поближе, – Дорохов, уже заранее изучивший расположение залов и комнат дворца французского посла, уверенно показывал в сторону ухоженной лужайки. Именно сюда и выходили окна из бального зала, самого подходящего места для большого собрания. – Бьюсь об заклад, они здесь соберутся. Видите, как тени на шторах играют? Александр Сергеевич?

Пушкин стоял на его пути с совершенно потерянным видом.

– Миша, а если там дети?

– Клянусь вам, нет там никаких детей. Я тут все на брюхе проползал, все проверил. Они совершенно точно в северном флигеле.

– Миша…

– Мы теряем время. Еще несколько минут и слуг хватятся, и пойдут искать. Нам тогда точно не поздоровится. Я сказал, что все будет хорошо, значит, все обязательно будет хорошо.

После недолгих препирательств поэт все же отступил. Кареты они осторожно закатили под самые окна, поставив в один ряд у каменной стены.

– А сейчас пошлите к флигелю. Когда рванет, то у нас будет не так много времени. Александр Сергеевич, слышите?

Пушкин в этот момент доставал из мешка оружие. Два североамериканских револьвера засунул в карманы плаща, в руки взял устрашающего вида старинный мушкетон, почти крупнокалиберное ружье, в котором вместо пули был мелко порубленный в сечку свинец. На расстоянии десяти – пятнадцати метров эта «коса дьявола» могла целую дюжину солдат снести со своего пути.

– Вы рот-то откройте, а уши закройте, - посоветовал Пушкину более опытный товарищ, когда они спрятались за стволом огромного дуба в саду. – Сейчас так бахнет, что живот можно с непривычки опорожнить.

Пушкин, следуя совету, открыл рот и заткнул пальцами уши. Приготовился.

– Сейчас…

Однако, ничего не случалось, и поэт в нетерпении выглянул из-за дерева. И именно в этот самый момент грохнуло так, что взрывной волной Пушкина повалило на землю и чуть присыпало поломанными ветками и кусочками черепицы.

– Матерь Божья… Бахнуло-то как… Не обманул стервец боцман. Выходит, порох и впрямь, самый свежайший… Эй, Александр Сергеевич, вы куда?

Но поэта уже и след простыл. У дверей флигеля мелькнула его фигура в плаще и исчезла. Потом сразу же грохнул мощный выстрел, и из окна с кучей осколков вылетел полный лысый мужик.

***

Петербург, бывший дворец князя Волконского, резиденция французского посла в Российской империи барона Проспера де Барант

Несколькими минутами ранее…

В небольшую комнатку вошел полный мужчина в черном плаще с глубоким капюшоном, который полностью скрывал его лицо.

– Брат-магистр, большой капитул собран, – с этими словами глубоко поклонился, а когда выпрямился, то скинул капюшон. Де Баранту, а этим человеком оказался именно он, французский посол и хозяин этого дома. – Нам пора.

Магистр кивнул.

Он был одет в бархатный плащ, красный цвет которого подчеркивал его особый статус в ордене. Лицо также было сокрыто капюшоном, отчего редкий член ордена мог поклясться, что видел лицо своего магистра.

–Все в порядке?

Теперь пришла пора де Баранта кивнуть.

– Пришли почти все, кто должен был прийти, – негромко шептал посол. – Даже сам великий князь… Все ждут вашего слова, брат-магистр.

– Хорошо.

Конечно, голос магистра ордена, был безэмоционален и, как всегда, равнодушен, но торжествующие нотки ему все же не удалось спрятать.

– Очень хорошо.

Надвинув капюшон еще глубже, он вышел из комнаты и пошел в сторону бального зала. Сегодня должно было состояться не просто рядовое собрание, а официальный капитул ордена Розы и Креста, где будут избраны новые братья-рыцари.

– Хм, рыцари, рыцари... Посмотрим, что вы за рыцари, когда придет время.

Но избрание новых рыцарей отнюдь не было главным событием сегодняшнего вечера. Сегодня граф Сассекский должен был представить капитулу второго магистра - великого князя Александра Николаевича, самого цесаревича. Поистине эпохальное событие не только для ордена, но и для этой варварской страны, который всегда была и оставалась Россия. Магистром станет будущий император, и тогда орден невероятно возвысится.

– Да, и настанут благословенные времена, к истине вернутся миллионы заблудших варварских душ.

Магистр даже позволил себе улыбнуться, чего очень редко с ним случалось.

– А если постараться, то будущий император может быстро стать нынешним… Ведь, с Павлом все получилось. Так, почему не получится с его сыном?

Пересек малый зал и, наконец, оказался перед высокими дверьми, украшенными резьбой и позолотой. Осталось лишь войти.

– Обязательно получится.

С улыбкой схватился за дверные ручки, и тут раздался страшный грохот. Его, как невесомую пушинку, подбросило в воздух, а после с силой швырнуло в стену.

Глава 11. И как дальше?

***

Петербург, бывший дворец князя Волконского, резиденция французского посла в Российской империи барона Проспера де Барант

Грохнуло знатно. В один момент пол взбрыкнул и пнул его, со всей дури приложив о стену. От сильного удара рот наполнился кровью, перед глазами завертелись мушки.

– Мишка, б…ь, черт рогатый, это точно порох? Может тротил? Чуть Богу душу не отдал…

Со стоном поднялся, жутко кашляя от висевшей в воздухе пыли. Глаза забиты грязью, ничего толком не видно, тереть пришлось.

– Ну, Мишаня, дал стране угля. Черт!

Сослепу о что-то споткнулся, и растянулся на искореженном полу, уткнувшись лицом в чье-то тело.

– Труп…

Перед ним валялся слуга в ливрее, раскинув руки в разные стороны. Грудь разворочена, ребра выворочены наружу. Голова повернута вбок, а на лице застыло детское жалостливое выражение, словно бы спрашивал, а за что его убили. Жуткое зрелище.

– А ты, Саня, как думал? Лес рубят – щепки летят… Решил воевать – воюй, нечего сопли жевать.

О морали хорошо думать, когда сидишь в тепле в уютной квартире и на мягком диване, пьешь чай с пирожным. Если же твоих детей похитили и вот-вот убьют, то о морали вспоминаешь в последний момент.

– Да, к черту сопли!

Ощерился, как зверь, клацнув зубами. Из-за пазухи сам собой выскользнул револьвер, щелкнул курок, и ствол начал искать жертву. Сейчас здесь не было Пушкина, повесы и шутника, поэта и записного ловеласа, который гениально слагал стихи, сочинял оригинальные и смешные остроты. Здесь был палач, который пришел карать.

– К черту!

За окнами разгорался пожар, яркими сполохами огня освещая разгромленную комнату. В противоположной стороне чернел дверной проем, который вел дальше, в северное крыло дворца. Как сказал Дорохов, именно там и держали детей Пушкина.

Пригнувшись и выставив вперед револьвер, быстро пошел вперед. Времени было в обрез. Неразбериха, поднявшаяся после взрыва, вскоре закончится и тогда, у него, вообще, не останется шансов спасти своих детей.

Чем дальше он заходил, тем меньше разрушений встречал. В новом зале, куда удалось добраться, обстановка почти не пострадала. Золоченая лепнина на потолке выглядела целой, висели ровно картины на стенах, под ногами не скрипели куски штукатурки, почти не пахло дымом. Можно было закрыть глаза, и на какое-то время представить, что все осталось без изменения.

– Они где-то здесь, – Александр жадно вслушивался в тишину, пытаясь услышать голоса своих детей. – Где же их спрятали? Суки…

Шагнул к двери, и медленно потянул ручку на себя. Оттуда упал луч света. Похоже, там горела свеча.

– Хто тама? – раздался из-за двери хриплый голос. – Архипка, ты? Чаво молчишь, окаянный? Ась?

Пушкин вжался в стену, стараясь не издать ни звука. Ему, вдруг, показалось, что услышал детские всхлипы.

– А вы, хватит реветь, а то прибью,– недовольно пробурчал недавний голос, и сразу же послышались тяжелые шаги. Видимо, слуга решил проверить, есть ли кто-то в комнате. – Архипка, дурень, ты? Чаво там так бабахнуло? Исчо дымком тянет…

Дверь распахнулась и показалась рука с подсвечником и зажженными свечами. Следом показалось и все тело, принадлежавшее крупному высокому мужчине в ливрее, настоящему гиганту с косой саженью в плечах и пудовыми кулаками.

– Послышалось, значит-ца… Хм, точно дымком тянет. Как бы ни пожар…

Слуга махал перед собой подсвечником, освещая дорогу. Наконец, развернулся к углу, где прятался Александр, и оторопел от удивления, увидев незнакомца с пистолетом.

– А ты хто такой? Из господских? Нукась дай тебя рассмотреть получше, –подсвечник поднялся выше. – Что-то я тебя не припомню. С гостями прибыл? А здесь что забыл?

Гигант нахмурился, потянувшись за тесаком в ножнах, притороченных к его поясу.

– Ну-ка тяни лапы вверх, вязать тебя бу…

Договорить не смог. Ба-ах! Грянул громкий выстрел, и слуга охнул, вздрогнув от боли.

– Ах ты, сучий потрох! – взревел гигант, дергая ручка ножа. Рана от выстрела, похоже, его лишь раззадорила. – Да, я тебя сей…

Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! Ба-ха! Пушкин, выставив пистолет прямо перед собой, снова и снова жал на спусковой крючок, заставляя впустую щелкать боек. Этот здоровяк, лишь после четвертого ранения в грудь отступивший назад, его изрядно напугал. В какой-то момент поэту показалось, что тому, вообще, все нипочем.

– Кхе, кхе, кхе, – кашляя кровью, гигант стал медленно оседать на пол. – Кхе, кхе.

Пушкин же, не став тратить время на перезарядку, просто выбросил «пустой» револьвер и вытащил из-за пояса другой. В любой момент из той комнаты мог еще кто-то выйти.

Он осторожно заглянул за дверь, потом сделал несколько шагов вперед. Привыкнув к темноте, постепенно начал различать очертания предметов – крохотный кофейный столик в углу, большой диван у окна и громоздкий комод с принадлежностями для письма на нем. На первый взгляд здесь никого не было.

Сделав еще один шаг, поэт замер. Ему снова послышался шорох, заставив до рези в глазах всматриваться в темные очертания мебели. Похоже, здесь все-таки кто-то был.

– Эй…, – еле слышно, позвал он, уже догадываясь, кто это мог быть. Ведь, взрослому здесь было не спрятаться. А вот пара детишек вполне могла приткнуться где-нибудь у дивана. – Выходите. Это я, ваш батюшка.

Вновь что-то зашуршало, причем именно у дивана, куда Пушкин и повернулся. Револьвер спрятался за пояс, чтобы от неожиданности случайно не выстрелить.

– Дети?

– Это наш батюшка… Слышишь, он нас зовет… Нет, это плохой дядя. Давай, здесь посидим, – очень тихо спорили два детских голоска у дивана, где дергалась широкая штора. Похоже, там дети и спрятались. – Нет, это наш батюшка. Раз трусишь, то и сиди тут, а я пойду. Батюшка, это ты?

Штора зашевелилась и из-за нее вылезла небольшая фигурка. Через мгновение рядом с первой появилась и вторая.

– Это я, я, ваш батюшка! – уже не скрываясь, громко сказал Пушкин. Голос у него дрогнул, на глазах выступили слезы. – Идите скорее ко мне!

Крепко обняв ребятишек, он сгреб их в охапку и побежал на улицу, где его должен был встретить Дорохов.

–Александр Сергеевич, что же вы так долго? Я уже подогнал экипаж. Давайте детишек, я их одеялом укрою. Напугались, поди…

Уже собираясь идти за Дороховым, Пушкин вдруг заметил под осыпавшимися кирпичами тело в ярко красной мантии. Мысль о том, кто это мог быть, сразу же пришла ему в голову.

– Миша! Увози детей, я еще чуть задержусь, – крикнул, он не оборачиваясь. – Живо, и без вопросов.

В полной уверенности, что товарищи выполнит его просьбу, Александра направился к телу. Ему нужно было убедиться, что это именно магистр, а не кто-то из его ближайших подручных.

– Хотя… Багровую мантию больше никто не посмеет одеть. Цвет власти, как никак.

Револьвер снова оказался в его руке. Рукоятка удобно устроилась в ладони, словно приросла.

– Жаль, если сдох. Я бы с тобой потолковал, как следует.

Рядом с телом опустился на корточки и, затаив дыхание, перевернул тело.

– Магистр, я не ошибся.

Покрытое кирпичный пылью и меловой взвесью, лицо, и правда, принадлежало его заклятому врагу. Сомнений в этом не было никаких. Перед ним лежал магистр ордена Розы и Креста.

– Кхе, кхе!– неподвижное тело вдруг вздрогнуло и разразилось скрипучим кашлем. – Кхе, кхе!

У Пушкина от неожиданности чуть пистолет не выстрелил. Каким-то чудо он за спусковой крючок не потянул.

– Дева Мария, это же … ты, – открывший глаза, магистр с ненавистью уставился на поэта. Прямо буравил его взглядом, вкладывая в него всю свою злость.– Это же ты все устроил… Ты… Значит, я ошибался в тебе… Кхе, кхе, кхе… Думал, напыщенный павлин и бабник, и больше ни на что не способен… Ошибался… Кхе, кхе.

Слушая его, Александр медленно поднял пистолет и приставил его прямо ко лбу врага. Живым он никак не мог его оставить.

–Отправляйся, в преисподнюю, –поэт взвел курок. –Там тебе самое место.

– Подожди, подожди, я сказал, – магистр попробовал отодвинуться, но Пушкин придавил его своим телом. –Не убивай. Я хорошо заплачу за свою жизнь. Я дам много, очень много денег. Тебе такие богатства даже и не снились.

Пушкин усмехнулся, качая головой. Что-то больно это все походило на обман, попытку потянуться время. Заключать сделку с магистром, то есть верить ему на слово, было очень плохой идеей.

– Стой! – едва не заорал масон, прочитав в глазах Пушкина свой приговор. – Я не обманываю. Ты получись огромные богатства. Представляешь, сколько накопил орден за последние столетия? Мы, прямые наследники тамплиеров. Слышал, наверное, что орден тамплиеров почти три сотни лет занимался ростовщичеством, а потом и банковским делом. После его разгрома никто не нашел ни единого су, и все решили, что их несметные богатства канули в Лету. Но это не так…

Александр задумчиво прищурился. Не то, чтобы он во все это поверил, но слишком уж заманчиво звучала эта история, напоминая красивую приключенческую историю про сокровища и бесстрашных героев.

– Все спрятано в замках ордена… Понимаешь, сколько там золота, серебра в монетах, в кубках, статуях, в оружии. Тонны и тонны, – продолжал убеждать его магистр, выдавая все более и более увлекательные подробности. –Ты станешь богат, как Крез. Императоры и султаны этого мира будут бедняками перед тобой.

Пистолет в руке Пушкина окончательно дрогнул. Жажда золота все сильнее и сильнее разгоралась в его груди. Ведь, все это он мог направить на благо, забыв о бесконечных попытках заработать лишний рубль. Можно было заняться по-настоящему серьезными делами, о которых среди всей этой рутины он лишь мечтал.

– Эти богатства копились веками и веками. Понимаешь, столетиями золото текло с востока на запад и оседало в подвалах. Там сундуки с золотыми солидами византийского императора Константина, корзины с изумрудами индийских махараджей, мешки с редчайшими черными жемчужинами и слоновьими бивнями от вождей диких племен Золотого Берега, ящики с золотыми статуэтками странных языческих богов народов Америки. Этого хватит на тысячу жизней тебе и твоей семье. Я все это отдам тебе, а взамен прошу лишь сохранить мне жизнь. Я сразу же уеду, и ты больше ничего не услышишь обо мне. Клянусь всеми святыми, я выполню все, что обещал. Я уеду, слышишь, сразу же уеду… Все бумаги здесь, в доме. Я все отдам. В комоде, в спальне лежат купчие на замки. Забирай. Они все с открытым именем, просто впиши свое имя, и они станут твоими. Слышишь?

Услышав о клятве, Пушкин снова нацелил пистолет в лоб магистра. Ведь, тот никогда не держал клятвы, считая себя выше всего этого. Клятвы можно было давать лишь равным себе, всегда говорил магистр. Все остальные мусор, и в их отношении держать слово необязательно.

–Стой, я говорю, стой, – магистр понял, что у него ничего не получилось. Золотой телец не смог победить. – Тебе нельзя меня убивать. Подумай своей головой. Здесь собрались самые сливки общества, богатейшие и знатнейшие люди. Тебе никто не простит их смерть. Понимаешь? А император…

Пистолет снова качнулся. Пушкин с трудом сдержался, чтобы не дернуть за курок.

– Ты не знал? Ха-ха-ха. Здесь сам цесаревич Александр Николаевич. Похоже, ты его тоже убил, как и всех остальных… А я могу тебя спасти.

Александр кивнул, и магистр с облегчением выдохнул. Похоже, решил, что будет жить.

–Не-ет, ты ошибся. Никто не знает, что взрыв моих рук дело. А с твоей смертью, об этом никто и не узнает, – Пушкин достал тот самый тесак, что был в руках у напавшего на него слуги. Больно уже понравился, оттого и решил прихватить. – Про замки деньги не беспокойся. Я найду им применение.

Усмехнувшись, поэт с хеканьем опустил тесак вниз, отделив голову врага от его тела.

– Как говорят в народе, мы тоже не пальцем деланы. Все сами решим…

Быстро поднялся и побежал в сторону разрушенного крыла дворца. Если повезет, то успеет найти цесаревича и вытащить его из горящих развалин. Если же не повезет, то сможет сбежать до приезда полиции и жандармов. Пусть потом ищут, кто это все сделал.

К счастью, повезло…

***

Санкт-Петербург, двухэтажный каменный дом митрополита Серафима, главы Правительствующего Синода

Только что мчавшаяся во весь опор карета лихо тормознула у самого крыльца дома. На улицу вылезла темная фигура, закутанная в плащ и широкий шарф. На плече лежало тело с безвольно мотавшимися руками и ногами.

–Только бы митрополит был дома, – снова и снова повторял, как мантру, Пушкин, стучась в двери дома. –Только бы митрополит был дома, иначе каюк…

Долбить в дверь пришлось изрядно. Видно, крепко спали и хозяева, и слуги, и сторожа.

– Хватит стучать, окаянный! Хто тама?! – наконец, из-за двери донесся хриплый простуженный голос. –Коли душегубец какой али иной дурной человек, прочь поди! Слухай, у нас и ружо имется!

–Быстро открывай, дубина стоеросовая! – теряя терпение, рявкнул Пушкин. Не дай Бог, кто-то из соседей митрополита или полицейский патруль его увидит. –Я к владыке по государственному делу! Слышишь, пунь глухой! Государево дело! В Сибирь захотел, снег убирать?

За дверью живо все стихло. Хотя, если прислушаться, кто-то все же там шептались. Похоже, решали, что делать: открывать или нет.

– Вашу Богу душу мать! Быстро открывайте, и владыку будите!– Пушкин снова обрушил на дверь град ударов. Причем бил от души, словно хотел совсем снести ее с петель. –Скажите Александр Сергеевич Пушкин пришел по делу ордена Розы и Креста!

– Стой, стой! Хватит по двери лупить, – вместе со скрипучим старческим голосом начал раздаваться лязг многочисленных засовов и замков. – Чичас отворяю. Ты тама только не дури, а то из ружа как стрельну.

Вскоре дверь, и правда, осторожно пошла вперед. Когда же она распахнулась, то на Пушкина уставились две пару глаз и дуло старинного еще петровского ружья гигантского калибра (туда при желании можно было большой палец засунуть).

– Вроде не душегубец. Проходь, тогда, – Пушкина минуты две – три внимательно рассматривали, пока наконец старик-слуга не смягчился. – Ух ты, а это что? Нежто убил кого?

– Сплюнь, Старый, – махнул на него Александр, медленно сгружая бесчувственное тело на широкое кресло в прихожей. – Если этот человек умрет, то нам всем можно в гроб ложиться. Владыку разбудили? Иди, проверь. Скажи, дело не требует отлагательств!

Старик и еще один слуга, плотный заспанный парень в рубахе и с ружьем не сдвинулись с места.

– Чего встали?– прикрикнул на них Пушкин. – Говорю, государево дело!

В этот момент из темноты послышался скрип ступеней. По лестнице со второго этажа, по всей видимости, спускался хозяин дома, митрополит Серафим, глава могущественного Синода.

– Саша, ты чего шумишь? –митрополит удивленно смотрел на взъерошенного Пушкина, покрытого копотью и распространявшего вокруг запах гари. – Чего такого стряслось, если ночью в дом пришел? А это еще кто?

Пушкин скосил глаза в сторону слуг и покачал головой, давай понять, что этот разговор не для лишних ушей. Митрополит ответил понимающим взглядом.

– Ягорка, иди на кухню и завари нам травяного отвара, как ты умеешь. Племяша своего тоже захвати, нечего ему тут с ружьем бегать, моих гостей пугать. Иди, иди, с Богом, – священник кивнул настороженному старику, сейчас напоминавшего хозяйского пса, готового по его приказы броситься на любого. – Главное, медку добавь, чтобы спалось крепче.

Едва оба скрылись в темноте и с кухни стало доноситься позвякивание кастрюль и чайников, Александр тут же снял маску с лица бесчувственного тела.

– Господи Боже мой! – митрополит не смог сдержать своего удивления и вскрикнул. – Это же цесаре… Господи, как это так произошло?!И почему он в таком виде? Саша, что случилось?

Священник едва не задыхался от волнения. И его можно было понять. Ведь, глубокой ночью ему в дом принесли самого наследника престола без сознания и в оборванной одежде. Да только за это им уже было не сносить головы.

–Только не говори, что это все ты устроил…

Пушкин покачал головой. Естественно, он этого не скажет. Зачем? От многих знаний, многие печали.

– Владыка, это какое-то жуткое происшествие… Я ведь рассказывал вам про этот проклятый орден, – Александр начал рассказывать то, что должен был услышать митрополит, а позднее и сам император. – Сегодня у них было большое сборище, на которое пришел и Он, - поэт показал пальцем на тело цесаревича. – Думаю, магистру не давала покоя судьба императора Павла I, убитого по приказу англичан, и он решил провернуть нечто похожее…

У митрополита по мере рассказа лицо самым натуральным образом вытягивалось, а глаза становились все больше и больше.

–Думаю, его высочество очень мастерски обрабатывали, как меня в своей время. Эти люди опытные головы дурить. Каждый день рассказывали красивые сказки о доброте, о справедливом монархе, о цивилизованной Европе и русских лапотниках, которые за всю свою историю ничего правильного и хорошего не создали, - печально улыбался Пушкин, рассказывая свою историю.

Печально и даже страшно во всем этом было то, что скорее всего ничего из его рассказа и не было выдумкой и фантазией. Очень вероятно, что все происходило именно так, как он и описал. Ведь, нечто похожее он испытал и на своей шкуре. В его времени, особенно в девяностые годы, учителям жилось особенно не сладко. Недавние творцы нового человека - человека созидателя и создателя нового коммунистического общества превратили в нищего, считающего копейки до зарплаты. Естественно, многие из учителей, да и он сам (чего скрывать от самого себя?), с великой радостью согласился поучаствовать в одном из многочисленных проектов господина Сороса по созданию новых учебников для школ и вузов, по исследованию темы репрессий крымских татар, народов Кавказа, лесных братьев в Прибалтике и бандеровцев на Украине. Платили по тем временам просто баснословные суммы в долларах, которые позволяли кормить семью, достойно одеваться. Единственное, нужно было писать строго в определенном ключе - обязательно вытаскивать самое грязное белье, поощрялось, если исследователь что-то приукрашивал, подавая события в еще более худшем ключе. В итоге в школу бесплатно приходили учебники истории, в которых Иван Грозный был чудовищем и извергом, хотя его современники европейские монархи могли запросто переплюнуть его по количеству жертв среди подданных и по жестокости казней. Российские императоры сплошь оказывались изуверами и деспотами, душителями свободы. Русская интеллигенция, как оказалось, вся поголовно мечтала оказаться на Западе и презирала свой собственный народ. Словом, все это он уже прошел, изучил на совей собственной шкуре.

– И цесаревич во все это поверил. Поверил истово, всей душой, как может поверить только увлекающийся и искренний человек. Ему внушали, что он должен все изменить, что его отец ведет страну в неправильном направлении, все делает по-варварски. Как во все это не поверить?

У митрополита к этому времени начал дергаться глаз, что случалось с ним в минуты очень сильного волнения. Видимо, этот момент именно сейчас и настал.

– Я не знаю, что случилось на этом сборище, владыка. Но, по слухам, магистр баловался изготовлением пороховых мин и бомб. Может быть в этот раз что-то пошло не так, как задумывалось, –Александр задумчиво пожал плечами, словно ему, и правда, не известна причина произошедшего. –К счастью, я был в этот момент рядом. После нашего с вам и разговора я специально следил за магистром, подозревая его в кознях против нашего императора, да и против себя лично. Поэтому, когда раздался тот взрыв, то я сразу же побежал внутрь, чтобы спасти его высочество…

Священнослужитель сидел с расширенными глазами, часто дыша. Рукой то и дело хватался за большой серебряный крест на груди. Губы что-то шептали, возможно, молитву.

– Я молил Бога, чтобы успеть и спасти цесаревича, – нагнетал Александр, стараясь не переиграть. Лишнее могло сыграть во вред. Ведь, митрополит далеко не мальчик, чтобы поверить в откровенную сказку. Значит, нужно, чтобы ложь была гармонично вплетена в правду. –Было очень страшно, владыка. Все вокруг горело, местами начинал рушиться потолок, кругом лежало много мертвых в темных плащах. Мне приходилось осматривать каждого, чтобы не пропустить цесаревича. Вот, видите, как обожгло мои руки.

На его ладонях, и правда, виднелись несколько ожогов. Пришлось одну из горевших балок поднимать, оттого и попало рукам.

– Но я все равно искал. Я твердил себе, что должен найти будущего государя… Должен… И нашел его. Вот!

Тут она оба уставились на цесаревича, который, словно специально, шумно вздохнул. Просыпался, похоже.

– Владыка, – тихо позвал Александр, привлекая внимание священника. – Надо к государю идти, про наследника все рассказать. Вас он точно послушает.

Тот, подумав, кивнул, и снова уставился на лежавшего наследника российского престола.

Пушкин же едва заметно улыбнулся. Если все так пойдет, то про него никто и не вспомнит.

Глава 12. У каждого свой крест

***

Петербург, Дворцовая площадь

Площадь бурлила, ощетинившись примкнутыми штыками, остро заточенными палашами, наконечниками казачьих пик. В воздухе витали слухи, один страшнее другого. Одни говорили о повторении декабрьских событий двадцать пятого года, другие – о покушении на самого Государя, третьи – о крестьянских волнениях на манер Пугачевских.

Столичный гарнизон был только что поднят по тревоге. Первый и второй батальоны Преображенского полка уже занимали оборону на северной стороне Зимнего дворца, первый и второй батальоны Семеновского полка – с противоположной стороны. Росли укрепления-флеши для стрелков и пушкарей. Гвардейцы разбирали брусчатку, с уханьем вбивали в землю бревна, рядом укладывали мешки с песком и землей. В готовые флеши сразу же вкатывали орудия, складывали ядра и пороховые заряды.

– … Сам слышал от господ офицеров про это! – раздавался хриплый голос из компании пушкарей. – Сказывали, что опять переворот задумали, и хочут на престол нового Государя поставить!

– Врешь, как сивый мерин! Это все матросики бузят! Вроде грозились в залив на кораблях войти и прямой наводкой залп дать.

– Дурья башка, какие матросики?! То англичашки козни строят! Вот те крест, англичашки!

Прямо у здания Главного штаба устроила пост рота Финского гвардейского полка, солдаты которой начали повальную проверку документов у пассажиров карет и обычных прохожих. Причем, как многие отметили, проверяли не только документы, но и, что очень странно, руки. С особым пристрастием почему-то рассматривали кольца и персти у мужчин. Если же что-то им не нравилось, то тут же задержанным господам руки вязали и вели в особую палатку.

Словом, странностей во всем этом было столько, что голова кругом шла.

***

Петербург, Зимний дворец

Не меньший, а гораздо больший переполох царил во дворце. Слуги с выпученными глазами бегали по коридорам, не зная, куда приткнуться. У дверей стояли усиленные посты солдат из особой императорской охранной роты – усатые гренадеры под два метра роста, грозно глядевшие на каждого человека, независимо от его чина и богатства. Каждый из них прошел войну с Наполеоном, имел наградное оружие, и был отобран в роту лично самими императором.

И чем ближе к императорским покоям, тем больше встречалось солдат. У дверей Малого кабинета, где император любил заниматься государственными делами, расположилось аж целое отделение – десять здоровенный лбов вместе с рыжим капралом. Стоят злые, глазами буравят, недобро косятся, ружья гладят. Что точно происходит, не знают, но чувствуют, что ничего хорошего в этом нет.

Удивительно, но и сам император, что сейчас не находил себе места в кабинете, то же мало что понимал. Случившиеся происшествия приводили его в настоящее смятение.

Сегодня его разбудили в самый разгар ночи, напугав императрицу. Прибежал взмыленный вестовой из жандармского управления и через охрану доложил, что в самом центре столицы взорвался дворец французского посла. Причем доклад был настолько сумбурный, путанный, что ничего толком понятно не было. То ли сарай у дома загорелся, то ли полдома взорвалось, то ли весь дворец на воздух взлетел. Вдобавок, никто не знал, жив сам французский посол или нет.

Еще через час «пришли» новые известия об этом происшествии, от которых и вовсе худо стало. Как только сбежавшиеся на помощь люди начали тушить поднявшийся пожар и разбирать обгоревшие развалины, то начали погоревшие тела вытаскивать. Казалось бы, что в этом странного и диковинного? В доме французского посла были слуги, дворня их родные, числом десяток, может и чуть побольше, которые и могли погореть. Только из развалин стали доставать совсем не простой люд, а тела людей из благородного сословия. Что ни тело, то в богатой одежде, с золотыми медальонами, и перстнями с камнями.

Как все это выяснилось, к императору нового вестового отправили. У него от таких известий, вообще, весь сон пропал. Шутка ли, дом посла иностранного государства сгорел, а с ним и десятка два, если не больше, знатных людей? Хуже того, среди сгоревших головешек, в которые превратились некогда живые люди, опознали тех, о которых и подумать страшно – первейшие люди империи! Это и два действительных тайных советника, министр просвещения и общественного призрения, генерал и глава жандармского отделения столицы, и военные из гвардии и флота! А ведь ещё были те, которых не нашли или опознать не смогли. Кто знает, что там ещё за люди были?

Последней каплей для императора стало то, что у сгоревших людей начали странные перстни находить. На них красовались искусно сделанные роза и крест, которые он уже видел и о которых совсем недавно слышал от митрополита Серафима. От всего этого государя совсем «накрыло» – дурная кровь в голову ударила, все «затопило» волной бешенства, жутко захотелось убивать. Сразу же вспомнился тот самый декабря двадцать пятого, когда было точно такое же ощущение растерянности, непонимания, страха, а потом злости и бешенства.

А о чем он еще должен был подумать?! Только вчера митрополит Серафим приходил, чтобы рассказать о странном масонском ордене и возможной измене. Сегодня же все в точности подтверждается – в столице зрела измена! Иначе, для чего еще ночью в доме французского посла собирались знатнейшие люди империи? Попить кофе с пирожными, обсудить новый художественный роман?

– Опять?! – только эта страшная мысль и билась в его голове, ввергая его в панику. Ведь, за его спиной была его семья, которую при восстании просто не станут щадить. – Господи...

Тогда, в декабре двадцать пятого, тоже никто толком ничего не знал. Кругом были одни лишь слухи. Одни говорили о перевороте, другие – о войне с Англией и Францией, третьи – о крестьянском бунте.

– Меня же предупреждали… Люди с перстнями, в черных сутанах… Заговорщики… Заговор, с трона сместить хотят, как и тогда, когда до батюшки добрались.

Вслед за декабрьскими событиями двадцать пятого года вспомнились и события далекого уже тысяча восемьсот первого года, когда группа высокопоставленных заговорщиков напала на императора Павла Первого и убила его.

– Батюшка, царствие ему небесное, тоже такое пережил, – рука сама собой совершила крестное знамение. – Исподтишка ударили…

Эти события – убийство отца, а потом и декабрьское восстание – оставили в его сердце неизгладимое впечатление, словно шрам, который всегда напоминал о те страшных событиях. С тех пор это липкое мерзкое чувство беспомощности, растерянности и непонимания всегда было с ним, хотя уже и прошло много времени. И вот сейчас на него снова все накатило. Что было делать? А главное, на кого можно опереться? Кого нужно было опасаться? С кем нужно было сражаться, ведь заговорщиком мог быть любой!

Оттого-то Николай Павлович и поднял армию и флот. Ведь, погибшие заговорщики были не одни, и оставшиеся в живых могли дать сигнал к началу восстания.

– Слишком мягок и милосерден, слишком добр к злу, – бурчал император, метаясь по своему кабинету. То хватался за пистолет, лежавший на столе, то подходил к дверям и с напряжением вслушивался в звуки, то вставал у окна и всматривался в творившееся на площади. – Вот, к чему вся эта доброта и довела! Вот, к чему пришли… Ничего, ничего, армия не поведет, гвардия верна присяге.

Картина бурных приготовлений к обороне, что он наблюдал за окном, успокаивала его. Гвардейцы ничуть не паниковали, строили укрепления, катили орудия, укладывали мешки с песком, тащили ядра и гранаты. Рядом командовали офицеры с обнаженными клинками. Ничего не напоминало заговор. Напротив, все говорило о том, что гвардия верна императору и готова лечь костьми на пути заговорщиков.

– Все железом и огнем выжгу, всех изменщиков прижму к ногтю, – шептал он, стоя у окна и не отрывая глаз от сотен и сотен солдат. Эта готовящаяся к бою сила вдохновляла, придавала сил, словно говоря, что ты не один, что за тобой неимоверная мощь. – Хватит со всем этим церемониться, как в двадцать пятом! Нечего было с ними возиться. Изменник, пошел против присяги, своего государя и Бога, отправляйся на виселицу и в ад! Там тебе самое место.

Наконец-то, страх отошел, спрятался, забрался в самые глухие уголки его сознания. Панические настроения первых часов растворились, словно их никогда и не было. На их смену пришла решимость и уверенность. Император был готов действовать незамедлительно, но случилось еще кое-что…

– Кто там еще? – рявкнул Николай Павлович, когда в дверь несколько раз настойчиво постучали. – Сказал же, что беспокоить только по важному делу. Если опять с обедом, то пошли прочь!

Но стук повторился. Почти сразу же дверь отворилась и в открывшемся проходе показалась знакомая ему фигура митрополита.

– Что лаешься, государь? Невместно тебе так вести себя, – пробасил внушительно священник, проходя в кабинет. – Вижу, ты не поддался пагубному страху и полон решимости в это тяжелое время, когда ересь и скверна пробралась в самое сердце последнего православного царства. Крепись, государь.

И так произнес эти слова, что у императора нехорошо «заныло под ложечкой». Значит, что-то еще нехорошее произошло. Он вскинул голову, смотря прямо в глаза священника.

– Эй! Заносите! – митрополит вдруг резко развернулся и громко крикнул в сторону двери. – Крепись, сын мой, – еще раз произнес он с тяжелым вздохом.

В дверях появились двое солдат, держа за ручки носилки. С другой стороны держалось за ручки еще двое.

– Сюда ложите, – митрополит показал на диван у стены. – Осторожнее, голову держите.

Император наблюдал на все это с недоумением. Кого это внесли в его кабинет? И, главное, зачем? Он внимательно разглядывал человека, закутанного в черный плащ. Отметил темную маску на его лице.

– Это один из них, из заговорщиков? – Николай Павлович кивнул на плащ, уже понимая, что в его кабинете один из заговорщиков. – Тоже с перстнем? Роза и крест?

Ничего не говоря, митрополит кивнул. При этом продолжал стоять рядом с лежавшим на диване человеком, то и дело поправляя на нем сползающий черный плащ.

– Тогда, какого черта он здесь делает? Его место в Третьем отделении! – скривившись, вспылил император. – Владыка, что здесь происходит?

– Не поминай Врага человеческого! – недовольно сверкнул глазами митрополит, и повелительно махнул рукой. – Подойди, государь.

Император нахмурился. Тон митрополита ему совсем не понравился. Никто к нему еще так не обращался.

– Ты, владыка, забыл, с кем разго…

В этот момент митрополит резко стянул маску с лица лежавшего человека, и у императора тут же все его заготовленные гневные слова застряли в горле.

– Господи…, – ахнул император, сразу же узнав в этом человеке своего сына, наследника престола. – Александр… Александр, ты, ты…

Он опустился на корточки и схватил сына за руку, на которую тут же уставился с непередаваемым ужасом. На безымянном пальце его правой руки был надет перстень с узнаваемой гравировкой розы и креста.

– Ты, ты… тоже из них?! Александр, ты с ними?

Для него, как отца, это был страшный удар. Ведь, его сын был среди заговорщиков тайного общество Розы и креста. Теперь становилось совершенно ясным и понятным то, почему среди членов этого общества было так много знатных и высокопоставленных персон. Они все просто шли за будущим государем.

– Господи, мой сын клятвопреступник, заговорщик и будущий… отцеубийца, – зашептал бедный отец, с трудом касаясь лица сына. – Господи… Это же божья кара за батюшку…

Из его глаз скользнули слезы, оставив после себя влажные дорожки. Самое страшное, что может испытать отец – осознать, что твой сын, твоя кровь, готов тебя убить.

– Ведь, с ним все случилось точно также. Господи, все точь в точь.

Произошедшее много лет назад с императором Павлом Петровичем долгое время было запретной темой в семье. Ведь, на престоле тогда правил тот, кого многие за глаза называли главным виновником смерти государя.

– Кара, божья кара за батюшку. Господи, господи…

Он рухнул на колени, схватил руку сына и крепко прижал ее к своей груди.

– Сынок, почему? Скажи, почему ты с ними? Это же враги. Что они тебе пообещали? Власть? Ты же и так будущий император. После моей смерти, все это станет твоим. Слышишь?

Мужчина снова и снова звал сына, лежавшего без чувств.

– Что ты наделал…

– Крепись, государь, – на его плечо легла рука митрополита и крепко его сжала. – Господь дает нам только те испытания, которые мы можем перенести… Государь, цесаревича нашел верный человек. Он же тайно привез его ко мне в дом. Больше никто не знает, что ваш сын был в том доме. Это верный престолу человек, государь. Он будет молчать обо всем.

Император отпустил руку сына, и медленно поднялся. На его лице появилась горькая улыбка.

– Верный человек, владыка? Тебе самому не смешно это говорить? –печально рассмеялся. Смех прозвучал хрипло, как карканье ворона. – Меня предали знатнейшие люди империи. Меня предал мой собственный сын, мой кровь и плоть, моя опора. А ты говоришь, верный человек…

– Государь, говорю тебе, это преданный престолу человек, – твердо повторил митрополит. – От него никто ничего не узнает. Он сказал мне, что заговор обезглавлен. В пожаре погиб сам магистр и его ближники. Он, правда, верен тебе.

– Кто он? Я его знаю?

Митрополит кивнул.

– Это Пушкин.

У императора расширились глаза от удивления.

– Да, тот самый Пушкин. Орден тоже хотел его убить.

– Я хочу его видеть. Немедленно! Эй, кто там есть?! – Николай Павлович подбежал к двери и открыл ее пинком. – Живо доставить ко мне камер-юнкера Пушкина! За час управитесь, всех к следующему званию!

У капрала, что со своими солдатами стоял перед императором на вытяжку, аж усы торчком встали. В особой императорской придворной роте все новые звания на годы вперед расписаны, и получиться новое вне своей очереди просто никак не возможно. А тут такой шанс.

– Немедленно исполним, Ваше Величество! – гаркнул во все горло капрал. – Слушай мою команду…

Император закрыл дверь и вернулся обратно.

– Что теперь думаешь делать, государь? – митрополит Серафим показал на лежавшего цесаревича. Тот, по-прежнему, лежал в беспамятстве, не шевелился. И лишь медленно поднимавшаяся при дыхании грудь говорила, что он живой. – Это тяжелое испытание, которое не просто пройти. Твой великий предок Петр Алексеевич тоже оказался перед тяжелым выбором, когда узнал про своего сына…

Николай Павлович, не сводя печально взгляда с сына, неопределенно качнул головой. Конечно, он помнил про трагическую судьбу Алексей, сына Петра Великого, решившего пойти протии своего отца. Страшная судьба сына и отца. Страшная трагедия, которой ни кому не пожелаешь.

– Не знаю, владыка, – глухо произнес он, закрывая лицо руками. – Это станет настоящим ударом для Сашеньки [супруга Николая Павловича]… Она мне не простит, если с ним что-то случится.

Митрополит подошел к нему ближе.

– Тяжкая ноша на тебе лежит государь. С одной стороны к тебе взывает твоя семья, с другой – Отечество, – священник медленно перекрестил императора, прекрасно понимая, как ему сейчас тяжело. – И это твой крест, государь, как есть свой крест у каждого из нас. И мы должны с верой в душе нести его, как его нес наш Господь Иисус Христос на Голгофу.

– Да, у каждого из нас есть свой крест, – соглашаясь, кивнул император. – И, кажется, я знаю, как должен поступить. Сегодня же я пошлю депешу генералу Головину на Кавказ с приказом принять на довольствие нового офицера.

У митрополита при этих словах удивленно вытянулось лицо. Естественно, он сразу же догадался, о каком новом офицере шла речь. Даже голову в этот момент повернул в сторону цесаревича.

– Государь? – все же переспросил священник, надеясь, что ему послышалось или император оговорился. – Наследника престола на Кавказ, под пули?

– Да, на Кавказ, под пули! – сказал, как отрезал Николай Павлович. – Надеюсь, там вдали от Петербурга и соблазнов Александр поймет, кто он и в чем его предназначение. А если и Кавказ не выбьет из его головы эту масонскую дрянь, то я вспомню, как поступил Петр Алексеевич.

Глава 13. А готов ли ты перевернуть страницу и все начать с чистого листа?

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки.

По набережной Мойки мчалась карета, плеть возницы со свистом резала воздух, то и дело раздавался его матерный лай в сторону собрата - возничего.

Внутри кареты сидело трое солдат с капралом, напряженно всматривавшихся в окна.

– Все слышали, что приказал Его Величество? – капрал многозначительно поправил рукоять сабли. – Ну?

Ему-то все было ясно. В столице, похоже, готовился мятеж или переворот, который затеяли знатные люди. Поэтому государь хотел опереться на самых верных людей, независимо от их происхождения. В такое время можно было лечь спать простолюдином, а проснуться знатным человеком. Главное, занять правильную сторону.

– Все поняли? – внимательным взглядом обвел своих солдат. – Если кто ссыт, пусть убирается прямо сейчас, – выразительно кивнул в сторону дверцы кареты. – Все со мной?!

Солдаты быстро переглянулись между собой. Они все вместе воевали еще во времена Наполеона, давно уже стали одной семьей, где все прикрывают друг друга.

– Мы с тобой, – пробурчал один из солдат, самый старый, с проседью в волосах и здоровенным шрамом через всю щеку. – Кого скажешь, того и насадим на штык. Говори, что делать?

Капрал в ответ удовлетворенно кивнул. Видно было, что очень доволен.

– Если мне прапорщика дадут, никого не забуду... Готовьте ружья. Заговорщики просто так в руки не дадутся.

Он отпустил рукоять саблю, и вытянул из-за ремня пистолет. Решил заряд и порох освежить, что оружие в нужный момент не подвело.

– С Богом, братцы!

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

В доме до сих пор остро ощущалась тревога, разлитая в воздухе. В женской половине, где располагались комнаты Александры и Екатерины, детская, раздавались еле слышные всхлипы и приглушенные рыдания. Наталья с сестрами окружили плачущих детей и всячески пытались их успокоить. Те, словно напуганные воробушки, прижимались друг к другу и таращили глазенки. Их гладили по головкам, взъерошивали волосики, шептали на ушко ласковые детские прозвища. У самой двери комнаты стояли служанка и поварихой, и то же ревели навзрыд, размазывая слезы по лицу.

В кабинете, напротив, царила напряженная тишина. За столиком сидели двое – Михаил Дорохов и Александр Пушкин, которые и организовали грандиозный переполох в Петербурге.

– … Александр Сергеевич, в полку меня называли отчаянным, говорили, что я не побоюсь в одиночку с шашкой наголо броситься против трех, пяти и даже десяти горцев. Только пустое все это. Более смелого, отчаянного человека, чем вы, я ни разу еще не видел, – Дорохов с нескрываемым восхищением смотрел на Пушкина. – Вы даже не представляете, что вы сделали…

Он вытащил пробку из бутылки и разлил вино по бокалам, один из которых сразу же поставил перед Пушкиным.

– Подумать только, вы в Санкт-Петербурге взорвали целый дворец! Говорят, там столько дворян погибло, сколько за последний год на Кавказе не гибло. Давайте, за вас выпьем!

Пушкин взял бокал и опрокинул его залпом, сразу же поморщившись. После всего пережитого вино, вообще, его «не брало». Тут требовалось что-то серьезнее.

– К черту эту кислятину, Миша! Наливай водку! – Александр стукнул бокалом по столу. – Мы целый орден раком поставили, а такое вином не отмечают! Ясно? Лей по полному бокалу!

Нужная бутылка нашлась под столом, где стояла целая корзина с батареей разнокалиберных бутылок.

– Александр Серге…

– Хватит, этих Сергеевичей! Ты за меня под пули пошел, а все вичем «обзываешь», – Пушкин грохнул по столу кулаком, недовольно глянув на товарища. – Просто Александр, Саша, Саня. Понял? Наливай, я сказал!

Сразу же стало раздаваться бульканье.

– Ну, Миша, будем!

Выпили. После легонького вина сразу же «зашумело» в голове. Потом похорошело, внутри начало разливаться тепло, «смывая» напряжение, страх и усталость.

– А что теперь, Александр? – раскрасневшись, Дорохов наклонился вперед. – Что теперь будет?

– Как и раньше, Миша, как и раньше, – грустно улыбнулся Пушкин, вновь поднимая бокал. – Будем жить, Миша… А теперь давай выпьем за наши мечты. Да, да, Миша, за наши мечты. Поднимем бокалы, чтобы мои и твои мечты исполнились.

Глядя друг другу в глаза, они разом опустошили бокалы.

– И о чем ты мечтаешь? – Дорохов откинулся на спинку кресла, задумчиво разглядывая полупустую бутылку.

– Все просто, Миша. Я мечтаю о счастливом будущем для своей семьи, для себя и… своей страны, – Александр обвел руками вокруг себя. – И я уверен, что все именно так и будет.

Казалось, еще немного, и все скатится к обычной пьяной болтовне, что всегда и случается во время дружеских посиделок. Начнутся разговоры «за жизнь», «за любовь», «за счастье». Но…

Пушкин снова потянулся к бутылке. Напряжение уже давно сошло, и душа требовала продолжения банкета. Его рука схватила бутылку, как в дверь кабинета стали с жутким грохотом долбить то ли кулаками, то ли ногами. Засов ходил ходуном, но еще держался.

– Кто это еще там? – Александр нахмурился, попытавшись подняться на ноги. – Сказал же, чтобы не беспокоили.

Наконец, дверь не выдержала очередного удара, и с хрустом слетела с петель, развалившись на части. Следом внутрь, грохоча сапогами и воняя потом, вбежали солдаты с выставленными перед собой ружьями с примкнутыми штыками.

– Картина маслом, б…ь, – выдохнул Пушкин, с удивлением уставившись на все это. – Вы чего тут забыли, служивые?

Вперед вышел рыжий капрал с обнаженной саблей.

– Господа, кто из вас камер-юнкер Пушкин? – спросил, а сам зыркает, словно примеряется, кого бы своей саблей рубануть. – Прошу немедленно проследовать за мной.

– Что? – пошатываясь, вскочил Дорохов. Глаза бешенные, кривится рот. – Как ты смеешь?! Да, ты знаешь, кто такой Пушкин?! Я…

Не дали ему договорить. Солдаты по знаку капрала резко шагнули вперед, выставив вперед ружья. Мгновение, и остро отточенные штыки застыли у лица Дорохова.

– Миша, стой! – сразу же протрезвев, рявкнул Пушкин. – Стой, и не рыпайся! Я все решу. Господин капрал, все хорошо, опустите оружие! Я пойду с вами.

– Саша, не надо, не надо, – бормотал Дорохов, медленно отступая назад, к комоду. Похоже, хотел добраться до пистолетов. – Я все возьму на себя. Эй, вам нужен я! Слышите? Это я сделал! Я достал порох, и взор…

– Заткнись! – заорал Пушкин, делая в сторону Дорохова злое лицо. – Заткнись и слушай! Охраняй мою семью и жди, понял? Сиди и жди! Я все решу! Надеюсь, решу…

Пушкин выпрямился, и пошел к солдатам.

– Потом еще будете внукам рассказывать, что самого Пушкина арестовали.

Улыбнулся, снова бросая многозначительный взгляд на товарища. Дорохов должен понять, что сейчас они ничего не могут сделать. Нужно выждать.

– Я почти готов, – Александр взял бутылку с водкой со стола и одним махом допил то, что там осталось. Ему нужно было срочно успокоиться, чтобы хорошо соображать. – Все, теперь ведите.

Вскинул голову, и совершенно спокойно вышел из кабинета.

У дома его встретило еще четверо солдат с ружьями наготове, явно готовые выстрелить в любого.

– В карету! – капрал махнул рукой, приказывая садиться. – Вперед! Смотреть в оба! Если что не так, сразу стреляйте!

Усаживаясь, Пушкин покачал головой. Ситуация точно выходила очень и очень серьезной. По всему выходило, что капрал получил прямой приказ и ни перед чем не остановится. Значит, все, амба. Это самый настоящий арест, за которым последует что-то нехорошее.

– Похоже, во дворец едем, – тихо пробормотал поэт, поглядывая в окно. – Хорошо… Хорошо, что не в Третье отделение.

Это, и правда, было хорошей новостью. Если бы карета направилась по другой улице, то его скорее всего везли именно в тайную полицию, хорошо известную своими «заплечными» мастерами. Тогда уже поздно было переживать. Там все и обо всем рассказывали.

– Хорошо… Значит, еще остаются варианты.

Благодаря опьянению, паники еще не было, и он мог более или менее здраво рассуждать. И нужно было, попробовать хоть что-то выяснить.

– Господин капрал, куда меня? – тихо спросил Пушкин, незаметно показывая пару ассигнаций.

– К государю, – буркнул капрал, забирая деньги. – И, вам нельзя разговаривать.

Ничуть не расстроившись, Александр откинулся на спинку. Оказалось, дела его не так уж и плохи. Ведь, узнай император наверняка, кто именно устроил тот взрыв, его бы уже пытали в каком-нибудь подвале. А так вырисовывалось множество вариантов…

– Значит, еще поживем, – прошептал он, улыбнувшись. – И посмотрим, что будет дальше.

Погрузившись в себя, Пушкин снова и снова «прогонял» в голове воспоминания о событиях последних дней. Для себя и для других нужно было «выстроить» стройную и понятную картину, к которой бы никто не смог «подкопаться».

***

Санкт-Петербург, Зимний дворец

Выбираясь из кареты, Пушкин удивленно присвистнул. Некогда парадная дворцовая площадь с праздно прогуливавшимися господами и дамами сейчас больше напоминала военный лагерь, ощетинившийся штыками и ружьями. Повсюду, куда только падал его взгляд, стояли солдаты. В некоторых местах в их сторону поглядывали жерла настоящих орудий.

– Вот я и наделал дел, – непроизвольно вырвалось у него.

Хотел чуть осмотреться, но в спину легонько подтолкнули. Капралу, похоже, не терпелось его доставить на место.

– И здесь, словно к войне готовятся.

Обстановка во дворце тоже была далека от мирной. Солдат внутри было столько, что ступить некуда, обязательно наткнешься на патруль или часовых. Невооруженным глазом было видно, что император максимально серьезно воспринял угрозу переворота или вооруженного выступления.

– Смотри-ка, неужели к самому ведут…

Судя по всему, его вели в сторону малого императорского кабинета, где Николай Первый и проводил большую часть своего времени.

– Теперь, главное, не опростоволоситься…

Пушкин глубоко задышал, стараясь успокоиться. Алкоголь уже почти выветрился и на него снова «накатывала» тревога.

– Нормально все, Саня, нормально, – шептал он, словно мантру. – Стой на своем, и все будет отлично. Все равно больше никто ничего не знает. Все обязательно будет хорошо…

Еще в дороге, когда трясся в карете, Александр несколько раз прогнал в голове свою версию случившихся событий, о которой уже рассказывал этой ночью митрополиту Серафиму.

– Ну, вот и пришли, – оказавшись у высоких золоченых дверей, поэт тяжело вздохнул.

Капрал широко открыл двери и подтолкнул его внутрь. Едва Пушкин сделал шаг и пересек порог, как двери за ним с грохотом закрылись.

– Ваше Величество…

Александр в соответствие с этикетом поклонился и застыл в середине комнаты под прицелом глаз императора и митрополита Серафима.

– Это правда, господин Пушкин? – после недолгого молчания огорошил его вопросом император.

Сам тем временем продолжал буравить его взглядом, словно хотел в самую душу заглянуть.

– Я все рассказ государю о твоем достойном поступке, – митрополит участливо кивнул, всем видом показывая, что доволен им.

У Пушкина тут же от сердца отлегло. Выходит, никто его не собирался арестовывать. Скорее наградят, наверное.

– Правда, Ваше Величество, – поклонился Александр, стараясь быть немногословным. Пусть император сам додумывает то, что не услышал.

– Я слышал, что ты пострадал от масонов, – император подошел ближе, по-прежнему не сводя с него глаз.

Пушкин снова опустил голову, пряча улыбку. Император, словно специально, задавал такие вопросы, которые позволят показать себя в самом наилучшем свете.

– Я для ордена Розы и Креста один из первейших врагов. Только за два месяца меня три раза пытались убить. Сначала организовывали подставные дуэли, а потом, и вовсе, среди ночи пытались в дом забраться. Сам Ванька Каин со своей бандой отличился. Вчера вот детей похитили…

Похоже, этого император не знал. Помрачнев, резко повернулся к митрополиту, но тот в ответ развел руками.

– Я же потому и оказался рядом с горевшим дворцом, что у похитителей своих детей вызволял. Прямо божье провидение, по-другому и не скажешь, – Пушкин, прикусив губу, перекрестился. Знал, что обманывает, но не мог сейчас по-другому. – А ведь мог и другой дорогой поехать.

Митрополит и император тоже перекрестились. Причем лица у обоих были такие, словно только что глас божий услышали.

– … Дворец горел, но я смог пробраться в один из залов. Пришлось накрыться лошадиной попоной и облиться водой, чтобы не сгореть. Правда, не помогло. Все равно зацепило.

Александр показал ожоги на руках, которые сейчас очень кстати оказались. Настоящее доказательство того, что это именно он, не испугавшись огня, полез в самое пекло и спас наследника престола.

– … Повезло, цесаревич почти у самого окна лежал. Если бы был в коридоре, то я бы его не нашел. Значит, и правда, рука Господа…

Митрополит на эти слова размашисто перекрестился. Судя по его воодушевленному лицу, для него все это и так было понятно.

– Господь хранит династию от всех невзгод, – твердо и без тени сомнения в голосе произнес священнослужитель. – Главное, верить в силу православной веры и нашего Господа Иисуса Христа. Давайте, помолимся. Не каждый день Господь является чудо…

***

Санкт-Петербург, Зимний дворец

Этот день казался бесконечным. Встав глубокой ночью с постели, император так и не прилег больше.

Вместо обычной будничной суеты, нескончаемой чередой потянулись тревожные, а подчас и просто, страшные события. Сначала случился сильный взрыв в самом центре столицы, унесший жизни десятков и десятков людей. Позже пришло известие, что при взрыве погиб посол Франции. Следом ему доложили о том, что среди обгоревших тел оказалось большое число знатных людей в черных мантиях и с приметными перстнями на пальцах. Потом с пожарища принесли его сына, тоже в черной мантии и с перстнем. Словом, мысль о заговоре пришла и крепко засела в голове, до сих пор будоража кровь и заставляя время от времени оглядываться по сторонам.

– Тяжелый день.

Николай Павлович устало опустился в кресло и со стоном выдохнул. Спина «отваливалась». Считай весь день «провел на ногах», в постоянном напряжении и в ожидании чего-то плохого.

– Что?

Раздался осторожный стук в дверь, и сил хватило лишь на то, чтобы повернуть голову.

– Семен? Чего несешь?

Через приоткрытую дверь пролез его личный слуга с небольшим подносом, на котором стояли чашечка с чаем и блюдечко с его любимым вишневым вареньем.

– Ваше Величество, государыня-матушка, очень просила, чтобы вы чаю с вареньем откушали, – слуга говорил просительно, жалобно заглядывая в глаза. Знал, что император может и разозлиться. – Очень просила, Ваше Величество.

Николай Павлович просто махнул рукой. Мол, давай, клади на стол.

– Вот, горячий, с душистыми травками. Любую хворь, как рукой сымет, – приговаривал мужичок в ливрее, расставляя чашки на столике. – Матушка-государыня такой же изволила попробовать…

Вдохнув аромат чая, император, и правда, почувствовал дурманящий запах лесных трав. Сделал глоток, и тепло начало разливаться по груди, даря особое ощущение спокойствия.

– Ваше Величество, а с энтим что делать-то?

Император недоуменно дернул головой.

– Дык, господин так в приемной и сидит, – слуга ткнул пальцем в сторону двери. – Как вышедши отседова, так и сидит.

– Какой еще господин? – хозяин кабинета ничего не понял. Правда, через мгновение вдруг чертыхнулся, вспомнив, что это за господин сидел в приемной. – Черт! Совсем из головы вылетело! Я же ему велел в приемной ждать, как освобожусь.

Глупо вышло – за начавшейся беготней император просто напросто забыл о Пушкине, так и сидевшем до самого вечера в приемной.

– Зови! – император махнул рукой на слугу. – А после живо беги за второй чашкой!

Не успел он встать с кресла, как в дверях показался поэт. Он выглядел каким-то помятым, взъерошенным, с отпечатком ладони на щеке. Спал, похоже.

– Александр Сергеевич, прошу, присаживайтесь, – Николай Павлович показал на соседней кресло и подождал, когда его гость усядется. – Стыдно признаться, но за всей этой суетой просто забыл о вас. Прошу меня извинить. Сегодняшний оказался весьма непростым…

Вскоре на столике перед ними стояли уже две чашки, до краев наполненные ароматным напитком.

– Я ведь так и не поблагодарил вас, – император поднялся с кресла и протянул Пушкину руку. – Вы спасли мне не только сына, но и нашу честь. Россия не пережила бы бесчестия. Любое подозрение в том, что мой сын замышлял отцеубийство…

Пушкин кивнул, крепко пожав руку в ответ. Иногда молчание выразительнее всяких слов. Пожалуй, нечто подобное было и сейчас.

– Я ваш должник, Александр Сергеевич, и никогда не забуду сделанного вами, – не отпуская его руку, император смотрел поэту прямо в глаза. – Завтра в большом Тронном зале состоится праздничный прием в честь избавления России от измены и предательства. Вы будете пожалованы в камергеры с назначением пожизненного содержания в 2 тысячи рублей ежегодно. Также будете награждены орденом Святого Владимира четвертой степени и правом незамедлительной личной аудиенции.

Чуть помолчав, он добавил:

– Есть ли что-то, что я еще могу сделать? Помочь с изданием ваших произведений? Профинансировать какие-то проекты? Может быть предложить должность?

Молчавший все это время, Пушкин вдруг оживился и выдал такое, что император никак не ожидал от него:

– Чувствую, Ваше Величество, что могу принести пользу на должности министра народного просвещения…

Кстати, ОБЫЧНАЯ РАЗВЛЕКУХА, без напрягов и смыслов, просто беги, руби, пока не рубанули тебя

Попаданец в эпоху малолетнего Петра 1, пытается развернуть страну в другую сторону

https://author.today/reader/184253/1536090

Глава 14. Путь ясен, а значит, пора собираться

***

Санкт-Петербург, Зимний дворец

Приемная перед императорским кабинетом вновь оказалась полна людей. Солдат, что охраняли государя всю ночь и последовавшими за ним сутки, сменили придворные, многочисленные ходатаи за арестованных родных. Появился новый секретарь, старый – некогда всесильный Танеев–за участие в тайном масонском обществе в кандалах отправился в подвалы Третьего отделения собственной Его Величества канцелярии, главного органа тайного сыска империи.

Сейчас все эти люди с нескрываемым вниманием следили за дверями в императорский кабинет. Каждый, независимо от его положения и занимаемой должности, прекрасно понимал, что настало весьма непростое бурное время, когда многие «сильные мира сего» падут, а на их место придут встанут другие люди, и уже они станут новыми «сильными мира сего». И. главное, оказаться в нужное время в нужном месте, чтобы заявить о своей непоколебимой верности государю и готовности пойти за ним в огонь и воду. Шакалы и падальщики, можно было бы сказать, но кто здесь без греха?

– Идет, идет! Его Величество идет! – вдруг «пошла волна» разговоров среди придворных, расслышавших тяжелые шаги императора. – Я первый к Его Величеству! Нет, я первый! Ты кто такой?! Куда прешь?! Ах ты…

Все эти два - три десятка человек, отталкивая друг друга, хлынули к дверям, стараясь добраться до них первыми.

– Открывается, открывается…

Едва створки дверей распахнулись, как оттуда, покачиваясь на ногах, вышел не император, а… господин Пушкин, камер-юнкер из придворной свиты. Весь бледный, ни единой кровинки в лице, краше только в гроб кладут. Сделал несколько шагов и сполз по стенке.

– Господа, господа! – новый секретарь императора, нагнувшись к телу, принюхался. – Да, он же пьян…

***

Санкт-Петербург, Зимний дворец

Пушкин выбрался из Зимнего дворца лишь поздним вечером, уставший вусмерть. Считай, почти сутки во рту маковой росинки не было. Ночью было не до еды– детей вызволял. Утром на радостях, что ночная вылазка прошла строго по плану и дети оказались дома, выпил бутылку вина и немного наливки. Когда же оказался в приемной императора и мысленно готовился к смерти, принял еще немного для храбрости. В камзоле для такого случая всегда носил небольшую фляжку с пуншем.

– Получается, я пьяный с императором встречался, – Александр растерянно почесал затылок. Причем делал это так долго, что затылок побаливать начал. – Хотя, сейчас вроде ни в одном глазу… Почти два с половиной литра употребил. Похоже, от стресса весь алкоголь выветрился…

С силой растер уши, похлопал ладонями по щекам, окончательно приходя в себя.

– Мать твою…

И тут Александр вспоминает, чем закончился их с императором разговор.

– Черт меня дернул… Дебила кусок! Какой еще министр просвещения? Что еще за «влажные» детские мечтания?

Конечно же, эти мечтания не были никакими детскими, а уж тем более «влажными». Долгое время работая педагогом и прекрасно знаю систему изнутри, он, естественно, много раз задавался вопросом, а как можно все по-уму построить? Александр за свою учительскую карьеру столько «гениальных» реформ пережил, что мог сходу предложить десятка два, а то и три, неплохих мероприятия по радикальному улучшению местной системы просвещения. А сколько они с другими педагогами в учительской «сломали копий» по поводу ЕГЭ, болонской системы, бюрократизации труда учителя, телесных наказаний учащихся и многого – многого другого? Ведь едва ли не каждые посиделки учителей заканчивались руганью по поводу существующих проблемы в образовании. Словом, внутри него давно уже все накипело и только ждало повод, чтобы вырваться наружу.

– Вот меня и «торкнуло» по-пьяни. Решил, значит, в великие реформаторы податься.

Пересекая Дворцовую площадь, Пушкин еще ругал себя, но как-то слабенько, словно бы по привычке. К его собственному удивлению, внутренне он совсем не сопротивлялся идее стать министром просвещения в николаевской России. Даже наоборот, все острее и острее проявлялось чувство правильности.

– Саня, Санёк, ну, на черта тебе это болото? Славы захотелось? Денег? Но ты же Пушкин! Ты же наше все! Куда еще больше известности? И так твое лицо почти с каждой школьной стены смотрит?! Похоже, скоро уже на банкнотах печатать станут…

Он снова и снова задавал себе самые разные вопросы, пытаясь разобраться в неожиданно выскочившем из него желании. Ведь, дело оказывалось весьма и весьма серьезным. Он не медаль себе выспрашивал, а подписывался на сложное и довольно неблагодарное дело.

– Вот же черт-то… Похоже, тут все очень серьезно…

Примерно через пол часа такой прогулки поэт тяжело выдохнул, наконец, понимая, что же им все-таки движет на самом деле. Иногда лишь после такого яростного самокопания приходишь к истинным мотивам своих поступков и желаний.

– Патриот, значит, и лучше всех знаешь, как обустроить Россию…

Остановился, чуть не наткнувшись на каменные ступеньки. Перед ним возвышался храм, сверкая золотыми куполами. Из стены с вмурованной иконы прямо на него строго смотрел лик святого, словно бы вопрошающего, а что ты сделал для своего Отечества.

– Эх, Санька, негра ты курчавая, ты же даже не догадываешься, куда хочешь влезть.

Печально вздыхал, и даже пытался обматерить самого себя, но внутри уже понимал, что на все согласен. Ясно ощущал, что ни за что на свете не откажется от этого неожиданно выпавшего ему шанса построить в России систему воспитания нового человека – человека разумного во всех смыслах этого слова.

– Господи, это же Сизифов труд, – сразу же вырвалось у Пушкина, едва только он начал прикидывать, с чего можно было бы начать. – Тут ни конца, ни края не видать. Где ни копни, везде и все нужно сносить до основания и заново строить.

Сколько он так стоял у храма, Александр уже и знал – может пять минут, может десять минут, а может и все два часа. Но уже начало темнеть, и навалившаяся на него усталость прямо говорила, что пора домой.

– Эх, Саня, твою м…

Накипело, захотелось громко и с чувством выругаться, выражая тем самым свое настроение, но поэт вдруг замолк. Поднятая нога зависла в воздухе, а взгляд застыл на открывшейся перед ним панораме погружавшейся в ночь Дворцовой площади. Постепенно загоравшиеся масляные и газовые фонари придавали огромной площади и располагавшимся на ней зданиям особенно торжественный вид. Все здесь дышало историей, кричало о воинских победах и былой славе. Где-то здесь еще бродил дух Великого Петра, гением которого на болотах и грязи Финского залива и возник и этот прекрасный город-форпост, окно в другой мир. Если затаить дыхание и прислушаться, то еще можно услышать грозный грохот сапог петровских полков…

– Нет, к черту тщеславие, деньги! Я просто хочу, чтобы все это жило…

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Пушкин запрыгнул в подъехавший экипаж и громко бросил кучеру:

– Гони, Борода, что есть мочи! Рубль даю! Страсть, как по семье соскучился.

– Дык, господин хороший, солдатни исчо на улицах много, могут и стрельнуть из ружжов, – извиняющим тоном проговорил кучер, свесившись с козел. В тулупе, заросший черной густой бородищей по самый глаза, он сейчас сильно разбойника напоминал. Дай ему в руки дубину и обрез, соответствие было бы, вообще, стопроцентным. – А вот за пять рупей я спробую…

Александр махнул рукой. Мол, пробуй, если так решил. Пять рублей не жалко.

Не обманул бородач, опробовал и у него получилось. По одним улицам гнал так, что карета в воздух взлетала, а поэта трясло и бросало от стенки к стенке. По другим улицам, напротив, еле-еле ехали.

– Довольны, ваше благородие? – открывая перед ним дверь, кучер довольно улыбался во весь свой щербатый рот. Пушкин же, помятый, постанывая, с трудом с кресла поднимался. – Сами ведь хотели, чтобы быстро.

Кивая, Александр сунул ему в руку пять рублевых монет. Как говориться, договор - есть договор.

– Теперь понятно, в кого в нашем времени таксисты и маршрутчики такие шустрые. В извозчиков, естественно, к бабушке не ходит. Отморозки…

Развернулся, чтобы пройти через арку к своему двору. Уже начал представлять, его родные обрадуются. Детишки бросятся на его шею, будут что-то радостно гоготать. На встречу выбежит Ташенька, станет его целовать. Но не тут-то было!

– Ни х… себе! Что тут, вообще, происходит? Эй, черт вас дери, ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?

Небольшой двор у его дома сейчас отчетливо напоминал то место, которое только что покинули французские мародеры времен Наполеона Бонапарта. Стояли повозки, кареты, у одной из которых не было колеса. С переломанными спицами оно валялось тут же. Рядом вповалку лежали мешки с какими-то вещами, тряпочные узлы с барахлом. Ближе к крыльцу прямо на брусчатке стояли два криво сколоченных деревянных ящика, из которых торчала разнообразная посуда.

– Нас, что грабят? – растерянно спросил Пушкин, быстро вышагивая к дому. – И оружия, как на грех, никакого нет. Трость только…

Он перехватил трость на манер дубинки, чтобы было удобнее ею бить.

– Что же здесь происходит?

И только встал на первую ступеньку, как дверь распахнулась и в проеме появилась супруга.

– Сашенька! – вскрикнула она, бросаясь вперед. – Сашенька, родненький!

Подскочила, и вцепилась в него, как клещ. Не отпускает, целует губы, щеки, нос. Пальцами треплет его волосы.

– Сашенька, Саша, миленький, мы же... Я же думала, что тебя арестовали, – сквозь рыдания рассказывала она, продолжая его обнимать. – Прибегали какие-то люди и говорили, что тебя схватили и отправили в тюрьму… Сашенька, мы не знали что делать… Миша, твой товарищ, сказал, что нам нужно срочно уезжать в Михайловской, чтобы там переждать. Он сам хотел остаться и идти тебе на выручку.

От всех этих новостей, свалившихся на него, как гром среди ясного неба, Пушкин ошалел. Что это еще за слухи о его аресте?! Кто мог такое рассказать? Он ведь и сам не был в этом уверен! А Дорохов, вообще, отморозок! Решил тюрьму штурмом взять?

– Батюшка! Ура! Батюшка вернулся! Михаил Викторович, глядите, батюшка вернулся!

С радостными воплями из дома вылетели три укутанных в шубы шерстяных колобка и тоже вцепились в него - кто в ногу, кто в руку, кто сумел повиснуть на шее. Пришлось их тоже обнять. Дети, ведь.

– Батюшка, а я знал, что ты придешь! И я знала! Нет, я первая знала! Ах, ты, негодница! – взбудораженные дети носились вокруг него, то и дело норовя снова в него вцепиться и повиснуть на нем. – А она обижается! Батюшка…

Еле-еле удалось их угомонить. Пришлось даже прикрикнуть, чтобы скорее в дом шли и не шумели.

– Сашенька, мы так волновались, – супруга не отпускала его руки, то сжимая его ладонь, то, напротив, разжимая. – Миша говорил, что все очень плохо…

В этот момент дверь снова хлопнула и на пороге появился сам Дорохов с вытянутым от удивления лицом. Похоже, он уже и не надеялся увидеть Пушкина.

– Александр Сергеевич, ты?! Неужели, обошлось?!

Товарищ медленно подошел к Александру, внимательно его оглядывая. Время от времени он бросал быстрые взгляды в стороны дворовой арки, ведущей на улицу. Скорее всего, гадал, не идут ли за ним солдаты.

– Обошлось, Миша, обошлось, – усмехнулся Пушкин, крепко пожимая ему руку. – Все хорошо.

– А как же…

– Миша! – сразу же прервал товарища Пушкин, давай понять, что сейчас об их тайных делах лучше не говорить. – Давайте, лучше пройдем в дом за стол и я вам все расскажу. И советую вам всем присесть, потому что новости будут просто ошеломительные!

Наталья сразу же побежала в дом, следом с крыльца исчезли и ее сестры. Явно пошли себя приводить в порядок. Ведь, все обошлось, и никуда не нужно было уезжать из Санкт-Петербурга.

– Миш, что это на тебе?

Честно говоря, Александр только сейчас обратил внимание на внешний вид товарища. Дорохов сейчас отчетливо напоминал бандита с большой дорога, готовящегося к самому важному для себя «делу». За его плечами торчал длинный ствол обычного пехотного ружья, плащ характерно топырился на боках. Пушкин с легкостью побился бы об заклад, что под плащом спрятаны два американских револьвера слоновьего калибра.

– Ты собрался на войну? Зная тебя, не удивлюсь, если где-нибудь здесь прячутся еще пара - тройка надежных ребят с ружьями.

Пушкин с улыбкой огляделся. Мол, твои люди наверняка прячутся где-то здесь. И какого же было его удивление, когда из кареты со сломанным колесом вылезло двое угрюмого вида ребят с револьверами в руках.

– Это что такое?

– Я думал, что тебя забрали в Третье отделение и уже сегодня вечером будут пытать. Там знатные умельцы, хорошо знаю свое дело.

До Александра, наконец-то, начинает доходить, что тут происходит. По всей видимости, Дорохов решил, что их раскрыли, и полиция с жандармами узнали про подрыв дворца французского посла. Поэтому он пытался, как можно скорее, отправить всю семью поэта на север в Михайловское, а сам собрался…

– Ты чего, и правда, хотел взять штурмом здание Третьего отделения?

Голос у поэта задрожал, выдавая его волнение.

– Это же гарантированная смерть, Миша.

– Как повезет. Может смерть, а может и нет, – флегматично пожал плечами Дорохов. – Я же сказал, что должен тебе.

У Пушкина все приготовленные слова благодарности в горле застряли. Ведь, не каждый день понимаешь, что ради тебя человек собрался идти на смерть.

– Я помню, друг, и очень это ценю, – поэт пристально посмотрел в глаза товарищу и еще раз крепко пожал ему руку. – Отдельное спасибо за семью. Я навсегда запомню, что ты хотел их защитить… А сейчас пошли за стол. Этот день мог для многих стать последним, но, к счастью, все обошлось.

За столом, когда все их немаленькое семейство вместе с Дороховым, собралось, Александр медленно поднялся с место, привлекая к себе внимание.

– Вы самые близкие мне люди, самые дорогие, – поэт поднял бокал с вином. – И я бы не пережил, если бы с вами случилось что-то нехорошее. Хочу выпить за нас, за нашу семью! Миша, ты уже стал частью нашей семьи, и, пожалуйста, не отрицай этого! Но прежде, чем мы опустошим эти бокалы, позвольте мне рассказать несколько новостей.

Все затаили дыхание, прекрасно понимая, что с поэтом недавно произошло что-то очень и очень серьезное.

– Так получилось, что во время вчерашних трагических событий, – тут Пушкин бросил быстрый взгляд на Дорохова, намекая на молчание. – Я из горящего дворца вытащил… самого цесаревича Александра Николаевича.

В комнате повисла такая тишина, что ее натуральным образом можно было резать ножом. Первым тишину нарушил Дорохов, шумно и тяжело вздохнув. Следом раздался дрожащий заикающийся голос его супруги:

– Т-т-ты с-с-спа-с-с це-це-цесаревича?

Александр кивнул и развел руками. Мол, это сделал именно я.

– Его Императорское Величество пожаловал меня в камергеры и назначил пожизненное содержание в две тысячи рублей ежегодно, а также наградил орденом Святого Владимира четвертой степени и правом незамедлительной личной аудиенции.

Едва он произнес все это, как одна из сестер супруги – Катерина – вдруг закатила глаза и без чувств осела на своем стуле.

– Господи…

– Ну ты братец даешь! Ухватил Бога за бороду! – удивленно хохотнул Лев, и сразу же опрокинул полный бокал вина. Похоже, не выдержал напряжения. – Камергера получил, да еще отхватил Владимира на грудь. Подожди-ка, Саш[А], это еще не все? Больно уж хитро ты улыбаешься! Помнится, еще в детстве так делал, когда какую-нибудь каверзу придумал. Давай, рассказывай!

За столом вновь все притихли.

– Я поступаю на должность, – совершенно серьезным голосом проговорил Пушкин, показывая, что в этой новости нет ни грамма легкомысленности и веселости. – Император предложил возглавить министерство народного просвещения.

Вот теперь и вторая сестра – Александра – глаза закатила. И если бы не сидевший рядом Дорохов, точно бы на пол брякнулась.

– Вот так-то…

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Глубокой ночью Пушкин и Дорохов остались совершенно одни. Все спали глубоким сном и даже при желании не смогли бы их побеспокоить. Лев от стольких новостей и выпитого вина в конец осоловел и сейчас храпел на диване в гостиной. Наталья осталась с детьми в детской комнате. Ее сестры тоже изрядно выпили, восстанавливая сове душевное спокойствие.

– Значит, нам ничего не угрожает? – спросил Дорохов, внимательно вглядываясь в лицо поэта. – Никто ничего не узнал? Тогда это просто чудо.

– Наверное, – согласился Александр, решив не посвящать товарища в некоторые подробности вчерашнего ночного происшествия. – Я, Миша, хотел с тобой еще кое о чем поговорить…

– Если снова нужно достать сто пудов пороха, то это вряд ли получится.

Пушкин хмыкнул, показывая, что оценил шутку.

– Миша, а теперь серьезно.

Дорохов весь подобрался, словно готовясь к чему-то важному. Понял, что предстоит, действительно, важный разговор.

– Я собираюсь начать очень большое, серьезное дело. Без всякого преувеличения скажу, что в случае успеха, оно окажет на Россию очень глубокое воздействие и принесет много хорошего живущим здесь людям.

В воздухе буквально разлилось напряжение. Видно было, что это не обычные застольные разговоры или мужские беседы о чем-то непотребном. Здесь было нечто совершенно иное, от чего захватывал дух.

– Но прежде Миша мне придется предпринять одну экспедицию в Европу, и мне нужен корабль с надежной командой. Человек тридцать крепких мужчин с оружием, умеющих держать язык за зубами и готовых беспрекословно выполнять приказы. Ты со мной?

Дорохов некоторое время молчал, а потом тихо сказал:

– С тобой… А людей найдем столько, сколько нужно. Хорошие ребята, еще по службе на Кавказе знаю. Эти, если нужно, проберутся в преисподнею, и самого главного черта выкрадут.

СПАСИБО ЗА ИНТЕРЕС

Если соскучились по бояркам, посоветовал бы познакомиться с серией "Ненужный" про ученого из космического будущего, попавшего в альтернативную Российскую империю с магией. ВСЕ ДОВОЛЬНО ЖИВО, АТМОСФЕРНО, НЕ СКУЧНО

https://author.today/reader/193678/1649468

Глава 15. Разбежался...

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Свой первый рабочий день Александр оттягивал, как только мог. Сначала сказывался больным, в чем ему всячески помогали домочадцы. Затем, когда все мыслимые сроки заявленной простуды вышли, то начал ссылаться на то, что еще не готов его мундир, а в обычном платье просто не имеет морального права появляться в присутственном месте.

Но наступил день, когда избегать службы было просто физически не возможно. Его личный секретарь, закрепленный за ним в министерстве, уже едва не ночевал у них на квартире. К тому же начали идти слухи, что Его Величество начал интересоваться, а как там деле у его протеже. Словом, откладывать свой первый рабочий день было смерти подобно.

– … Просто штаны просиживать я не буду…, – Пушкин сидел в своем кабинете и, не мигая, смотрел на эти самые пресловутые штаны темно-синего цвета от его нового министерского мундира, только-только кстати пошитого. – Я должен прийти уже с какой-то программой реформ…

Да, да, его нежелание идти на службу было связано не с тревогой или страхом, а с отсутствием программы действий. Ведь, зная будущее, он хотел встряхнуть страну, придать ей резкий импульс к развитию. Он совершенно остро ощущал, что именно сейчас, именно в это время, Россия застопорилась, успокоилась и начала «подгнивать». Между тем середина XIXв. для многих соседей стала временем радикальных буржуазных реформ, научно-технической революции, ход и результаты которых позволили им в кратчайшие сроки совершить стремительный рывок вперед.

– А мы? А что мы делаем? Тоже несемся, чтобы вскочить в последний вагон этого поезда, а если вспомнить ближайшие события, то скорее всего, бронепоезда? Ха, тысячу раз нет! Мы балы каждую неделю устраиваем! Комиссии по отмене крепостного права учреждаем и по двадцать лет заседаем! Двадцать лет! Они, мать их, что думаю, что будут жить вечно?! Вместо того, что трубить тревогу и бить в колокола, мы целым императорским указом, определяем, кому и что носить! Натуральный сюр…

С этими словами Пушкин поднял злополучный мундир, который только утром принесли от портного, и с силой его запустил в дальний угол кабинета.

– Одни, значит, боевые корабли на паровой тяге строят, а другие законом определяют, кто из чиновников буден носить мундир синего цвета, кто – черного, кто – зеленого, а кто – аж красного! Это как мы только не додумались, законодательно трусы красить?!

С министерским мундиром, и правда, приключилась целая история. Оказалось, несколько лет назад Николай I утвердил «Положение о гражданских мундирах», где скрупулезно, во всех подробностях было расписаны цвет, размеры, фасон, отдельные детали мундиров чиновников в зависимости от должности, рода службы, выслуги лет. Пушкинский мундир, как министра просвещения, был темно-синего цвета, имел плотное золотое шитье на воротнике, обшлагах, пополам в три ряда и карманным клапанам. Вдобавок, к будничному мундиру он обязан был сшить еще шесть комплектов одежды – парадная, праздничная, повседневная, особая, дорожная и летняя. Всю эту одежду чиновник обязан был пошить на свои собственные средства, которые, в зависимости от должности, нередко достигали космических сумм. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, за счет кого потом чиновники будут «отбивать» эти самые деньги.

– Б…ь, до Крымской войны осталось чуть больше десяти лет… Нас же в этих тряпках и закопают… И хоть бы кто-то почесался.

Его особенно поражало то, что никто об этом не говорил. Наверху царило полное спокойствие, ровная гладь. Император, его ближайшее окружением и большая часть дворянства, словно бы жили в своем особом мире, где внешнее положение России было непоколебимо, внутренняя стабильность незыблема. На парадах и балах ходили расфуфыренные генералы, от золотого шитья мундиром которых рябило в глазах, и похвалялись непобедимостью русской армии и флота, грозились разгромить Османскую империю и отобрать Проливы. Сам император вел себя так, словно ничего не изменилось после четырнадцатого года и победы над Наполеоном.

– … Чем они все хвалятся? Кому они грозят? У нас же до сих пор гладкоствольные ружья, которые чистят кирпичной пылью. У нас ни одного парового боевого корабля нет. Опять бедные солдатики будут за все расплачиваться… Сталина на всех вас нет.

Вспомнил «отца народов» и «лучшего друга всех физкультурников» и тяжело вздохнул. Как бы он не относился к нему, о многих результатах и эффективности сталинской внутренней политики всем им можно было лишь мечтать. Взять хотя бы еще ленинскую политику по ликвидации безграмотности, а потом сталинскую систему образования…

– Так, политика по ликвидации неграмотности… Конечно же, знаменитый Ликбез!

Пушкин едва не заорал, от чувств хлопнув себя по лбу. Политика по ликвидации безграмотности сейчас и есть так нужная ему программа реформ в образовании России. Ведь, это уже было все проверено временем, деньгами и людьми. Ликбез, массовое обучение грамоте взрослых и подростков, не посещавших школу, был уникальным и самым масштабным образовательным проектом во всей истории России. Через десять лет советская Россия из страны сплошной безграмотности стала страной абсолютной грамотности. Чем не программа для этого времени для нового министра просвещения?

– … Ведь, даже ничего придумывать не нужно. Все уже придумано и проверено. Нужно лишь поставить задачу, а за этим теперь дело не станет… С церковью я сейчас на короткой ноге, а церковь – это огромная централизованная структура с неимоверными возможностями. Воспользуемся этим.

Чтобы научить народ читать, писать и считать, нужно опереться на приходскую систему с ее армией священнослужителей. Тысячи батюшек – это готовые учителя, а церкви – готовые школы. Нужно во всю эту систему лишь влить деньги, а главное, обеспечить методикой преподавания и учебниками.

– Как-то так примерно и будем делать…

Вот с такими мыслями Пушкин и подошел к своему первому рабочему дню.

***

Санкт-Петербург, ул. Зодчего России, 1/3.

Здание Министерства просвещения

Здание, где расположилось Министерство просвещения, было построено самим Карлом Росси, по чертежам которого возводились известнейшие петербургские архитектурные комплексы – Елагинский дворец, Михайловский дворец, здание Синода и Сената, фасад Императорской публичной библиотеки, здание Главного штаба, Александрийский театр, здание Министерства внутренних дел. Это был настоящий дворец, выстроенный в традициях позднего классицизма с ярко выраженными помпезными имперскими чертами. Его фасад протянулся на целых двести метров, состоял из нескольких десятков строгих исполинских колонн и широких оконных проемов.

Время было утреннее, оттого и площадь у здания выглядела пустынной. Дежуривший у широкой каменной лестницы городовой, полный дядька в белом мундире и длинной шашкой, казался печальным. Прошел сначала в одну сторону, затем в другую. Вдруг замер, вглядываясь в сторону проспекта.

– У-у-ух, проклятущая-я-я-я! – разнесся по площади залихватский крик возницы, и черная карета буквально пролетела через арку. – Побереги-и-и-сь!

Полицейский от неожиданности даже шашку вытащил из ножен. Ведь, непорядок, настоящее хулиганство, особенно возле присутственного учреждения.

Он расправил плечи, придал лицу грозное выражение и, печатая шаг, пошел к карете. Сейчас он этому лихачу такой «пистон вставит», что тот маму родную не узнает. Будет, сукин сын, знать, как нарушать порядок.

– Ты, сучий потрох, совсем ошалел?! – заорал на возницу, потрясая шашкой. – Давно в холодной не сидел? Так, я быстро это устрою! Скотина, ты знаешь, что это за здание?! Я тебе сейчас всю рожу раскро…

И в этот самый момент дверь кареты широко распахнулась, и оттуда вышел стройный мужчина в строгом мундире с золотым шитьем по вороту и рукавам. У городового от такого зрелища аж речь отнялась.

– Ык… Я же… Ык…

Полицейский начал громко икать от неожиданности и страха. Ведь, в таком мундире всякая шушера не ходила, а только очень большие и важные люди, например, генералы или даже тайные советники.

– Ык… Я же, Ваше Высокопревосходительство, не знал… Ык, прошу, Ваше Высокопревосходительство… Ык.

– Стоять, смирна! – строго выкрикнул «важный» мужчина, только что спрыгнувший с подножки кареты. – Я министр просвещения Российской империи Александр Сергеевич Пушкин!

Конечно же, этот «важный» человек, так напугавший бедолагу городового, был Пушкиным, решивший в свой первый рабочий день сразу же устроить инспекцию.

– Давай-ка, служивый, веди меня в здание. Сейчас будем «кошмарить»…

***

Санкт-Петербург, ул. Зодчего России, 1/3.

Здание Министерства просвещения

Напуганный до чертиков, полицейский несся перед Пушкиным и широко раскрывал перед ним двери. Красный, с выпученными глазами, он одним своим видом распугивал тех, кто ему встречался на лестницах и в коридорах.

– Ух, как тараканы забегали, – усмехнулся Пушкин, прикрываясь ладонью. Никто пока не должен видеть его улыбающимся. Для всех он сейчас – грозный и ужасный Пушкин. – Сейчас поглядим, как тут все устроено…

А устроено, как оказалось, из рук вон плохо. «Старый» министр уже покинул свое место, а «новый» еще не пришел, отчего все служащие и распоясались.

– Дык, Ваше Высокопревосходительство, никого в приемной нет, – по лестнице со второго этажа спускался растерянный полицейский, который из руководства так никого и не нашел. – Я сунулся в один кабинет, а там пусто. В другом кабинете пьют, канальи. Чуете? Во, жареной курочкой пахнет…

Удивленный Александр тоже принюхался. И правда, откуда-то пахнуло соблазнительным аромат жареного мяса. Он еще раз шумно вдохнул воздух, на этот раз уже учуяв запах соленой рыбы. Похоже, кто-то изволил кушать.

– Хм, время-то утреннее, самый разгар рабочего дня. Они тут видно совсем мышей не ловят. Как же все запущено. Служивый, найди-ка, мне хоть кого-нибудь!

Полицейский, топорща усы от усердия, тут же шарахнулся в сторону. Только сапоги по паркету загрохотали.

– Ваше Высокопревосходительство, Ваше Высокопревосходительство, нашел, нашел! – через минуту городовой уже бежал обратно, толкая перед собой какого-то чрезвычайно доходного вида паренька в сильно поношенном мундирчике. – Нашел… Стой на месте, говори, кто ты есть? – он тряхнул паренька так, что у того зубы клацнули. – Тебя сам Его Высокопревосходительство спрашивает!

– Я… Я, Семен Петрович Кикин, – дрожащим голосом произнес паренек, со страхом глядя то на грозного полицейского, то на самого Пушкина. – Коллежский регистратор.

Александр доброжелательно кивнул ему. Мол, не трясись, никто тебя мучить не будет.

– Коллежский регистратор, значит? Четырнадцатый самый низший чин по Табели о рангах, получается. Вижу, старина, не сладко тебе здесь живется? Поди, денег вообще в обрез?

Кикин печально кивал, опуская голову все ниже и ниже. Собственно, и спрашивать ни о чем не нужно было. Все ответы были налицо – на пареньке был штопанный перештопанный мундир с засаленными рукавами, ветхие туфли на ногах, бледное серое лицо и цыплячья шея. Ясно же, что денег не хватает на еду, на стирку, на отдых, на жизнь, словом, а спрашивают так, что повеситься хочется.

– Я, Александр Сергеевич Пушкин, новый министр просвещения, – по мере того, как поэт представлялся, лицо у чиновника вытягивалось все больше и больше. – И мне здесь нужен помощник, секретарь, которому, во-первых, я мог бы доверять, и который, во-вторых, смог бы меня ввести в курс местных дел и делишек. Такого человека я бы не обидел деньгами и должностями. Не знаешь случайно такого?

С этим забитым бедолагой прямо волшебное преображение случилось. Раз, и он выпрямился. Два, и он расправил плечи. Три, и поднял голову. Четыре, и стал смотреть в глаза, а не прятать их. Словом, настоящий орел! Такой в одиночку все авгиевы конюшни расчистит, все двадцать голов гидре собственноручно оторвет!

– Главное, запомни, Сёма, я не люблю предателей, очень не люблю. Так не люблю, что даже кушать не могу, – Александр так проникновенно заглянул в глаза коллежскому регистратору, что тот вздрогнул и поддался назад на один шаг. Проняло, значит, до самых печенок. – Зато верных людей никогда не бросаю, и очень хорошо вознаграждаю за службу. Вот, держи, Сёма, аванс, двести рублей, – Пушкин ловким движением сунул пареньку в карман свернутые ассигнации. При этом он с трудом прятал улыбку, глядя, как у того вытягивается лицо от шока. Похоже, такую сумму он разом никогда и не видел. – Сегодня же закажешь себе хороший добротный мундир, чтобы не стыдно было. Потом справишь себе и парадное, и праздничное платье, я помогу. Ты ведь теперь не просто коллежский регистратор, а целый мой личный секретарь! Поэтому должен соответствовать!

У Кикина даже глаза в этот момент засверкали, правая нога задергалась, как у молодого бычка перед рывком.

– Я, Ваше Высокопревосходительство, все сделаю, – быстро зашептал он, дергая головой по сторонам. Явно, опасался кого-то. – Как скажете, так и сделаю. Я все про них расскажу…

И ведь не соврал, рассказал такое, что не каждый день услышишь.

– … Воруют-с, Ваше Высокопревосходительство! Все воруют, как в последний раз! На больших должностях большие кусочки откусывают, на средних должностях – средние кусочки, а на малых должностях – маленькие кусочки. Внизу же иногда совсем ничего не остается. В прошлом месяце вон для Елизаветинского сиротского приюта, и вовсе, ничего не осталось. Мне сказывали, что там почти целый месяц на одной кислой капусте жили…

– Так… А, знаешь, Сёма, давай, показывай! Сейчас извозчика крикнем и проедемся по ближайшим заведениям, посмотрим, как там детишки учатся, чем их кормят... Заодно за одним господином по фамилии Дорохов заедем. Чувствую, нам помощь понадобиться рожи бить, одни можем не справиться…

И правда, одни бы не справились…

Такого Пушкин еще не видел ни в той, ни в этой жизни. Казалось, в учебных заведениях низшего звена и сиротских приютах, состоящих на попечении министерства просвещения, были специально собраны все мерзости этого времени – эдакий концентрат из безудержного воровства, патологической лжи, искреннего лицемерия, сочащейся жестокости. Перед его глазами прошли все те дикие картины, что были описаны в «Приключениях Оливера Твиста», «Республика ШКИД» и многих других.

В уездных училищах [в два они успели заехать] учащихся за непослушание так секли розгами, что оставались кровоточащие шрамы. Неуспехи в учебе были достаточным основанием для помещения в холодный подвал, где можно было почти весь учебный день просидеть, дрожа от холода и страха. Плюсом шла постоянная зубрежка гигантских текстов на латинском и греческом языках, которыми подменялись и математика, и химия, и физика. В приходском училище стали свидетелем, вообще, вопиющего случая, когда два класса учились по одному учебнику, и учителя не видели в этом ничего страшного и необычного. Наоборот, директор настаивал, что и одного учебника достаточно, так как остальные просто порвут или разрисуют.

Хуже всего оказалось в сиротском приюте, где содержались и мальчики и девочки. Едва они переступили порог здания, как в ноздри ударил ядреный запах застарелого пота и мочи. Глаза даже слезиться начали, никакой надушенный платок не помогал от этой всепроникающей вони. В комнатах, где жили воспитанники, бегали тараканы размером с упитанных жуков-навозников, а в белье было полно вшей. Кухня встретила огромными кастрюлями-чанами, где среди мерзкого вида похлебки плавали капустные листья, подгнившая розоватая картошка и крошеные червячки. Причем повар, мордастый мужик в грязном сером фартуке, даже не понимал, а что во всем этом плохого.

– … Миша, притопи этого урода немного в его же супе! Прямо туда его макни, прямо в это гавно! Пусть нахлебается, как следует! Сема, а ты директора лови! Он мне, б…ь, еще за гарем ответит! Побежал, побежал, тварь! Кинь в него чем-нибудь! Половником хоть…

К концу дня Пушкину, как и его товарищам по этой неожиданной инспекции, хотелось напиться так, чтобы упасть замертво и все забыть. И липкий ужас в глазах девочек-сироток, решивших, что приехали новые гости-клиенты; и незаживающие струпья на ногах и руках учеников; и жуткую вонь в классах и комнатах; и сытые упитанные лица руководителей, с готовностью совавших в руки свертки с деньгами; и свеклу с червями в супе у воспитанников.

– … Сёма, и так везде что ли? – Пушкин притянул за шкирку Кикина, и тряхнул, как следует. – Скажи мне, как на духу! Есть хоть одно заведение, что работает, как следует?! Есть люди, которые не воруют, а работают по-человечески?

– Так, Ваше Высокопревосходительство, всегда так жили. Как начальство придет, ему обязательно хороший стол накрывают и подарок готовят. Причем на лицо смотрят: если лицо довольное, сытое, веселое, значит, и проверка пройдет хорошо. Если же лицо строгое, то совсем плохо будет.

– Миша, а ты чего молчишь? Чего со всем этим делать теперь?

Дорохов, который все еще никак не мог отойти от вида малохольных девчонок-сироток, которых принуждали торговать собой в приюте, просто обнажил шашку и тут же с лязгом ее снова засунул в ножны.

– Если бы все было так просто, – Александр махнул в его сторону рукой. Мол, одной шашкой дело не сделать. – Тут по-другому нужно делать. Придется все чистить, засучив рукава... Сёма, давай к утру подготовь мне список с именами тех, кто особенно замарался. Самых-самых подлецов впиши, а я утром с них и начну. Буду с лестницы спускать, а вдогонку каждому пинка отвешу.

Глава 16. Сизифов труд

***

Санкт-Петербург, ул. Зодчего России, 1/3.

Здание Министерства просвещения

Всю эту неделю Пушкин чувствовал себя мифологическим Сизифом, приговоренным богами катить на гору в Тартаре тяжелый камень, который, едва достигнув вершины, снова и снова скатывался вниз. Он осунулся от бесконечных хождений по кабинетам, голос охрип от постоянной ругани с подчиненными, а что самое страшное, от его былой уверенности почти ничего не осталось. Пытаясь все выстроить по своим правилам и представлениям, не рассчитал сил, надорвался, словом. Министерство просвещения – хозяйство, в которое он по своей наивности сунулся, – оказалось словно «заколдованным» бездонным колодцем, в котором все пропадало, тонуло – деньги, время, совесть, честь и т.п.

– … Это, и правда, какой-то сумасшедший дом! Если так учат в столичном университете, то тогда что в других заведениях творится? В уездных, приходских училищах? В земских школах, в конце концов?

Его терпению пришел конец, когда он вернулся с инспекции в Санкт-Петербургский Императорский университет. Казалось бы, это было показательное заведение, а на самом деле – едва ли не фикция от образования.

– Это же, по сути, первый российский университет, преемник еще петровского Академического университета при Академии наук! Тут все должно быть на самом высшем уровне, все по струночки, все лучшее, а у них…

Александр едва не трясся от возмущения после всего увиденного во время этой инспекции. Сейчас, пока вспоминал все это, даже сипеть начал.

– Это надо же, с Пруссии приехал непонятный лопоухий баварец, предъявил какие-то бумаги и его сразу же приняли действующим профессором естествознания! А он студентам рассказывает о том, как Адам и Ева вдвоем заселили Землю. Вечно наши верхи перед всяким европейским отребьем пресмыкаются. Как увидят иностранца, уже коленки от восхищения трясутся. Какой он умный, какой цивилизованный, какой честный, а наши-то лапотники…

Остановившись у огромного ростового портрета императора Николая Первого, висевшего в его министерском кабинете, Александр скрипнул зубами. Ведь, ясно же, что все вокруг капитально подгнило, причем даже на самом высоком уровне.

– … А этот нацист недоделанный про растения что рассказывает? Пшеница, значит, пользу человеку приносит, оттого и Богу угодна. Полынь же горькая, вонючая, оттого и Богу неугодная. Б…ь! Этого липового профессора надо взять за шкирку и выкинуть из университета!

Только невежественные, а то и откровенно глупые, преподаватели и учителя были лишь цветочками. Ягодки же были в другом.

– … Это что за дилетантство? Нет учебных программ, учебников! Они же учат, как Бог на душу положит! Сегодня у меня хорошее настроение, значит, занятие будет о лекарственных свойствах иван-чая. Завтра утром встану в плохом настроении, поэтому студенты будут слушать лекцию про минералы. А после завтра будет лекция о ценном диетическом мясе кроликов? Что это, мать его, за образование такое?

И ведь так было практически со всем, чего бы он не касался в своем хозяйстве. Попытался разобраться с финансированием, сразу же дали по рукам. Все денежные потоки уже были отрегулированы, поделены и направлены в нужные руки и нужным людям, которые никак не хотели ничего менять.

Коснулся кадрового вопроса, вообще, вообще, выть захотелось. Подготовкой учителей сейчас не занимались от слова «совсем». Даже мысли о такой нужде не было. Считалось само собой разумеющим, что учителем гимназии или преподавателем университета мог стать любой человек, которого руководство посчитало достойным. Оттого и получалось, что ученые-практики оставались не у дел, а болваны с гибкой поясницей и толстой мощной получали места доцентов, процессоров.

Про методику образовательного процесса и вспоминать не хотелось. Все по какой-то причине были твердо убеждены, что ничего сложного в профессии учителя нет и никогда не было. Мол, нужно было лишь немного соображать в предмете и иметь хорошо подвешенный язык. Вспоминая свой опыт еще советской школы, Александр с трудом от ругательств сдерживался.

– Черт, да тут за что ни возьмись, все требует слома или капитального ремонта! Все, решительно все!

Пушкин, только что метавшийся по своему министерскому кабинету, остановился прямо напротив большого зеркала, откуда на него глядел совершенно незнакомый человек. Это был смертельно уставший мужчина с потухшими глазами. Поникшие плечи, бессильно висевшие вдоль тела руки, сгорбленная фигура.

– Как же это все разгрести? Ни чего ведь нет: ни надежных людей, ни четкого плана, ни денег…

Словом, этим вечером Пушкин оказался на пороге своей квартиры в откровенно отвратительном настроении.

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Пушкин закрыл за собой входную дверь и устало сел на небольшой диванчик в прихожей. Старый слуга оказался тут как тут, сразу же принявшись стаскивать с него сапоги. Обувь узкая, страсть, как неудобная, но в слякоть самая необходимая.

– Сашенька пришел со службы!

Вдруг раздался радостный возглас. В прихожую, словно весенняя синичка, впорхнула Наталья в белом праздничном платье, в котором она была особенно хороша. Высокая талия платья и полностью открытая шея ее невероятно стройнили, глубокое декольте невольно приковывало взгляд. Кто спокойно выдержит такое испытание, будь он даже трижды уставший?

– Ай, Саш[А]!

Она игриво вскрикнула, когда Александр схватил ее в охапку и [откуда только силы взялись?] потащил в сторону спальни. По пути, порыкивая от охватившего его возбуждения, вовсю исследовал ее тело руками – в одном месте ухватит, в другом погладит, в третьем – коснется губами.

– … Ты, как настоящий русский медведь… Сильный, грубый… Сашенька, подожди! Слышишь?! – в его уши ударил ее горячий шепот, в котором были и едва скрываемое желание, и неловкость, и почему-то даже стыд. – Сашенька, у нас же гости…

– Что?

Женское платье уже жалобно трещало под его жадными руками. Подол высоко задрался, и из под ткани показалась белоснежная полоска кружевных чулок, его собственного изобретения.

– Ты же совсем меня не слышишь, Сашенька, – шептала Наталья, не сводя с него влюбленных глаз. – Я же говорю, у нас гость. Нас посетил с визитом твой давний друг – господин Мицкевич.

Только что прижимая ее к стене рядом со спальней, Александр отступил и опустил руки. Возбуждение в момент спало, словно его и не было.

– Это Адам Мицкевич? – переспросил Пушкин, наконец, вспоминая, кто это такой. – Друг… Черт, избави нас Бог от таких дру…

– Сашенька, что ты такое говоришь? – ничего не понимая, удивилась Наталья. – Я же помню, как ты восторженно отзывался о его прозе…

Машинально кивая в ее сторону, поэт ничего не отвечал. Задумался, что же могло привести этого человека в их дом. Ведь, Адама Мицкевича сложно было назвать его другом, скорее знакомым, а в какие-то годы и единомышленником. Сблизившись с Пушкиным на почве интереса к поэзии [Мицкевич тоже писал стихи и прозу] и близкого знакомства с декабристами, Мицкевич, урожденный шляхтич, сильно увлекся идеями польской независимости и революционеров всех мастей. Насколько помнил Александр из своей прошлой жизни, Мицкевич позже скатится до откровенной русофобии, и во время Крымской войны станет в Европе собирать деньги для поддержки англо-французских войск, воюющих против России.

Вот с таким странным другом из прошлого ему сейчас и придется пообщаться.

– И какого черта ему здесь нужно… Мы же крепко поругались… Он пожелал России сгореть в огне революции, я же послал его по одному адресу…

Тяжело вздохнув и, подавив в душе скверное предчувствие, Пушкин прошел в столовую, откуда уже слышались веселые голоса. Похоже, поляк, прекрасно владеющий словом, там уже всех очаровал.

– … Дорогой Адам, а почитайте, пожалуйста, нам еще свои стихи! Мы вас просим! – раскрасневшаяся Екатерина, сестра Натальи, не сводила с поляка восторженного взгляда. Невооруженным глазом было видно, что высокий черноволосый поэт с глубоким пронзительным взглядом ей очень понравился. – У вас просто замечательные стих. Просим, Адам, почитайте нам! Правда, ведь прекрасные стихи?

– Конечно, же я с удовольствием исполню вашу просьбу, очаровательная Катрин, – поклонившись персональной ей, Мицкевич откинулся на спинку стула и с вдохновенным видом уставился в сторону окон. Но тут он заметил застывшего в проходе Пушкина, и решительно встав, направился к нему. – Милейший Александр Сергеевич, как рад вас видеть! Сколько воды утекло с момента нашей последней встречи. А помните наши посиделки у славного Кюхли [Кюхельбекер, однокурсник Пушкина по лицею и декабрист]? Мы так мечтали, что все изменится…

Они обнялись. Мицкевич, не снимая руки с плеча поэта, улыбался, сыпал остротами.

– Какие это были славные времена! Сколько было надежд, мечтаний, устремлений! Помню наши клятвы никогда не сдаваться, бороться…

За столом поляк вновь не умолкал, продолжая вспоминать общих друзей и знакомых, особенно тех, кто стал декабристом и сейчас бедовал где-то в далекой Сибири. Припоминал смешные случаи, заставляя сидящих за столом то улыбаться, то смеяться. Иногда прерывался и начинал читать свои стихи, срывая аплодисменты.

Но с выпитым вином беседа «вильнула» в другую сторону, становясь острее и опаснее.

– … А они все гниют заживо… Наш старый добрый Кюхля… Он же мухи не обидит, а теперь в Сибири за то, что посмел выступить против деспота, – все за столом притихли, а Мицкевич со своей всклоченной шевелюрой, сверкающими от выпитого глазами и рваной жестикуляцией уже не казался таким милым и добрым, как в начале. Сейчас поляк скорее напоминал буйно помешанного, погруженного в одну из своих фантазий. – А потом эти …, – он пробормотал какое-то польское ругательство. – Решили раздавить мой народ [вспомнил про польское восстание 1831 г., когда озверевшие жители Варшавы резали и вешал всех, кто не говорил по-польски - русских, цыган, евреем, немцев]. Сатрапы…

Пушкин, уже чуя куда это все идет, громко кашлянул, привлекая к себе внимание.

– Адам, а ты ведь так и не сказал, почему приехал.

Тот дернул головой, словно пытаясь встряхнуться.

– Да, действительно, я совсем забыл о своем деле, – он на мгновение замолчал, словно пытался что-то вспомнить, но почти сразу же продолжил. – Знаешь, я думаю перебраться сюда и поэтому подыскиваю себе работу. Сразу же вспомнил о своем друге, о тебе. Похлопочешь за меня, место профессора словесности в университет мне бы отлично подошло. У меня ведь большие планы. Мы бы стали чаще встречаться, я хочу издавать свою газету или даже журнал, в планах организовать кружок для студентов. Ты ведь поможешь?

Рука у Александра дрогнула и из бокала него пролилось несколько капель вина. Появившееся красное вино так явно напоминало кровь, что молчание за столом стало совсем уж гнетущим.

– Я могу помочь, Адам, но прежде ответить мне, почему?

– Что, почему? – не понял тот.

– Почему ты решил сюда приехать? Ведь, ты же здесь все ненавидишь. Не отрицай очевидное. Ты ненавидишь нашу власть, наш народ, нашу страну, в конце концов.

Заговорив, поэт прекрасно понимал, что зря это делает и лучше бы промолчать, но уже не мог остановиться. Его, словно плотину, прорвало. Похоже, дали о себе знать и тяжелая неделя, и переживания за порученное дело, и боль за бардак в стране и министерстве, и все вместе сразу. Словом, выговориться решил.

– У меня, кажется, даже письма остались, что ты писал шесть лет назад. Помнишь их содержание? Естественно, помнишь, ты ведь никогда не жаловался на плохую память. И я тоже помню…

Мицкевич начал медленно меняться в лице. Его бросало то в краску, то лицо, напротив, заливала смертельная бледность. Пальцы мяли салфетку, превращая ее в бесформенный комок.

– К примеру, ты писал, как славно тянется дым над горящими казармами русских солдат в Варшаве, как чудесен запах повешенных офицеров, врагов свободной Польши и твоих личных врагов тоже. Ведь, помнишь? Та так талантливо это изложил в своем стихотворении. Настолько живые, красочные подобрал рифмы к словам «воодушевляющий аромат сгоревшей плоти», что я даже почувствовал этот запах…

Поляк «набычился», опустив голову и сверкая глазами исподлобья. Он уже понял, что ошибся, придя сюда. Здесь тоже были его враги.

– И ненавидя всех нас, ты все равно едешь сюда. Зачем? Чтобы жить за нас счет? Чтобы сеять рознь? Чтобы вбивать в головы молодых глупцов мысли о России, тюрьме народов? Я пытаюсь понять тебя, но на ум мне приходит лишь это.

Какое-то время в столовой стола мертвая тишина, когда Пушкин замолчал. Все сидели молча, не произнося ни слова. Кухарка, что прислуживала за столом, исчезла еще раньше, видимо, испугавшись речей Мицкевича.

– Да…, – наконец, поляк заговорил. – Да, сто раз да, тысячу раз да!

Мужчина резко выпрямился, горделиво вскинул подбородок вверх, словно он не обычный подданный империи Адам Мицкевич, а гордый шляхтич с сотнями душ крепостных крестьян и родовым замком за душой. Глаза сверкнули неприкрытой ненавистью, нижняя губа презрительно оттопырилась к низу.

– Да, я ненавижу эту страну и всех, кто здесь живет! Это страна жадных необразованных варваров, не чтящих человеческих законов и уважающих лишь кнут хозяина или господина, – он переводил злой взгляд с Пушкина на его супругу и ее сестер, потом на его брата и притихшего Дорохова. – Здесь все и всё подчинено желанию того самого деспота, что сидит во дворце и от которого ужасно смердит цензурой, неволей и бездарностью. И этот смрад ощущается везде и заканчивается лишь тогда, когда переступаешь пограничную линию и оказываешь на Западе.

Оратор из него, и правда, был выдающийся. Он не просто говорил речь, он буквально «горел», заражая своей энергией окружающих. Его предложения звучали безальтернативными однозначными лозунгами, с которыми можно было лишь соглашаться, но никак не отвергать их. Именно такие люди, выступая перед тысячными толпами людей, могли с легкостью увлечь толпу за собой.

– А там, откуда я только что вернулся, все иначе, – и столько в его словах было уверенности, что ясно понимаешь, он не обманывает, он, действительно, истово верит в свои слова. – Там во главе всего Закон, которому подчиняются все и это видится буквально во всем. Там люди другие – цивилизационные, образованные, порядочные. И, главное, нет в них рабского, подневольного в душе. У них свобода в крови, а не как здесь…

Внимательно слушавший, Пушкин медленно качал головой. Злость, что душила его несколько минут назад, постепенно сходила, оставляя после себя пустоту и горечь. Ведь, все это и почти в тех же самых выражениях он уже слышал. Конечно же, слышал, только в той своей старой жизни. Сначала об это кричали, брызгая слюнями из рта, граждане только что рухнувшего Союза, попавшие в дикий мир капитализма, полный всевозможных благ и удовольствий, но лишь для избранных. Тогда тоже говорили о воздухе свободы в новой России, о внутреннем рабстве совка, о передовом Западе, о правах человека. Через десять – пятнадцать лет, когда подросло новое поколение, вновь стали визжать о плохой, ненормальной и варварской России и светлом и чистом Западе. С упорством, достойных умалишенных, люди возносили на пьедестал западные порядки и правила, унижали, растаптывали в прах свое родное. Словом, все это он уже слышал, хлебал полной ложкой.

– Все сказал? – Пушкин вдруг резко встал, заставляя всех за столом, включая и Мицкевича, вздрогнуть. Подошел к Дорохову и требовательно протянул к нему руку. – Михаил?

Тот понял его без слов, и тут же достал из-за пазухи американский револьвер. Массивный, с длинным стволом тот внушал уважение, заставляя ежиться от холодка вдоль лопаток.

– Господин Мицкевич, – Александр так же медленно и в полной тишине прошел на свое место, с громким стуком положил пистолет на стол. –В этом доме вам не рады. Скажу больше, в этом городе и стране вам тоже не будут рады. Поверьте мне, я постараюсь это обеспечить. А прежде, чем покинете нас, надеюсь, навсегда, выслушайте и меня...

Пушкин набрал в легкие воздуха и начал:

– Знаю я таких людей, как вы, господин Мицкевич. Вы мните себя человеком чести, избранным, эдаким воином света среди грязи и тьмы. Вы обязательно заметите у своих соломинку, а у чужих бревно не увидите. Постоянно, с завидным упорством, твердите о порядке, о законе, о правах, но, как только, сами оказываетесь у власти, сразу же обо всем этом забываете. Став властью, такие как вы начинают вести себя еще хуже, чем прежние. Вспомните, что вы и превозносимые вами люди творили в Варшаве во времена восстания тридцать первого года. Ваши соотечественники, которых вы называете образцом чести и цивилизованности, специально охотились на детей русских офицеров, чтобы над одними надругаться, а других повесить. Скажете неправда? Не получится! О виселицах с детскими тельцами и табличками с матерными надписями писали все европейские газеты.

Теперь уже Александр демонстрировал полнейшее презрение. Смотрел на поляка, как на полное ничтожество, как на ноль без палочки.

– Вам подобные расхваливаю просвещенную Европу и ее жителей, но почему-то страшно обижаются, когда им напоминают про столетия голландских набегов на побережья Африки за рабами, про безудержное ограбление народов Индии и Америки, про Варфоломеевскую ночь, про английское огораживание. А вы, кстати, знаете, чем в Англии грозит бродяжничество? Сначала бьют плетьми, пока мясо не начнет отходить от костей, затем отрезали уши, после просто вешали. Словом, ваш Запад клоака, похлеще нашей. А теперь, вам пора, господин Мицкевич.

Тот поднялся и, медленно, то и дело оглядываясь, пошел к двери.

– Вы…, – у двери поляк вдруг развернулся. – Вы… Вы настоящий подлец! Вы стали на сторону тирана! И на вашем месте я бы поостерегся, чтобы настоящие борцы повернули свое оружие против вас…

Когда же хлопнула дверь и прошло некоторое время, сидевшие за столом начали «оживать». Стали переглядываться, шептаться.

– Ну, чего у вас такие лица? – Александр постучал вилкой по бокалу, отчего по столовой разнесся удивительно тонкий нежный звон. – Повздорили, бывает. Он все равно мне не друг, не знакомый, считайте, прохожий, что сильно подвыпил. К черту его! Давайте, лучше поднимем бокалы с вином с нас, за семью, – Пушкин медленно обвел взглядом сидевших за столом, останавливаясь то на одном, то на другом. Смотрел и по-доброму улыбался, отчего те начинали улыбаться в ответ. – Вы мои самые родные люди, ближе которых у меня нет и больше, наверное, не будет. Вы – моя крепость, цитадель, которую я буду защищать пока дышу.

Выдав это почти на одном дыхании, поэт замолчал. Поднял бокал с вином и осушил его до дна.

У женщин – Натальи и ее сестер – подозрительно заблестели глаза. У кого-то даже в руках появился платочек, который она стала теребить. Лев, чтобы скрыть охватившее его смущение, залпом выпил вино и сразу же налил себе еще. Даже всегда выдержанный и спокойный Дорохов заерзал на стуле, не зная куда деть руки.

***

Санкт-Петербург, набережная Мойки, 12.

Квартира в доходном доме княгини С.Г. Волконской, которую снимало семейство Пушкиных

Наталья проснулась среди ночи. Ей почему-то стало страшно, жутко захотелось прижаться к мужскому плечу, ощутить на себе привычную, успокаивающую тяжесть его руки. Пошарила рядом, и с испугом вскочила – ее Саши в кровати не было.

– Саша? – тихо позвала она в темноту, но ответом ей была тишина. – Сашенька?

С зажжённой свечкой в руке молодая женщина покинула спальню. В коридоре тоже было тихо, хотя…

– Кажется, кто-то в кабинете разговаривает, – с удивлением пробормотала она, повернувшись в ту сторону. – Неужели, Саша?

Сгорая от стыда [ведь, родного мужа подслушивала] и одновременно от любопытства, Наталья наклонилась к полуприкрытой двери кабинета и затаила дыхание. Слишком уж странную беседу там вели.

– … Я не рассчитал сил и своих возможностей. Слишком все здесь оказалось запущенным, а чтобы изменить все это, требуются просто громадные деньги, – в голосе мужа, а Наталья ни сколько в этом не сомневалась, звучало столько тоски, что самой сердце заныло. – Поэтому, то дело, о котором я тебя предупреждал, больше нельзя откладывать. Через пару дней, максимум через неделю, мы должны отплыть. У тебя все готово?

В ответ послышался какой-то шорох, и едва различимая речь. Голос, судя по всему, принадлежал Дорохову.

– Все готово, Александр Сергеевич. Удалось собрать почти всю свою старую команду, что на Кавказе отличились. Тридцать два человека, молодец к молодцу, как на подбор. Отлично фехтуют, на шашках никому не уступят. Отлично стреляют из ружей и пистолетов. Если нужно будет, то половине из них можно и настоящее артиллерийское орудие.

– Пистолеты из Америки закупил? Хорошо. А кирасы для бойцов из булата? Хорошо себя показали? Пулю держат?

В какой-то момент они перешли на шепот, отчего их голоса стали совсем неразличимыми.

– … Точно все проверенные? Ручаешься за них? Поверь мне, золота будет столько, сколько они ни разу в своей жизни не видали…

КСТАТИ, историю про ДРУИДА НА ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ считаю одним из самых интересных своих произведений. Легкое, ненавязчивое повествование, в то же время очень динамичное и жесткое местами (для врагов, конечно же). РЕКОМЕНДУЮ

https://author.today/reader/262130/2357408

Глава 17. Путешествие, и "забавный" случай

Санкт-Петербург

***

Аккурат 4 мая 1838 г. по Петербургу «побежал» слух о том, что Александр Сергеевич занемог. Многочисленным друзьям, знакомым и просто любопытствующим домочадцы с тревогой в голосе рассказывали, что у Пушкина сильная простуда и по совету доктора тот ему прописан строгий постельный режим. Более того, чтобы никто его не беспокоил и не мешал лечиться, поэт отправился в свое родовое имение – Михайловское. Мол, там на свежем молочке, сметанке, курином бульоне и жаркой баньке он скорее поправит здоровье и вернется обратно.

То же самое сообщили и чиновникам из министерства просвещения. Им передали собственноручно написанное Пушкиным письмо, в котором он поручал вести все свои дела по службе помощнику. По слухам, поэт обещался со всей строгостью спросить со служащих о том, что было ими сделано за время его болезни. Тех же, кто провинится и весь срок будет ленится, грозился погнать со службы с волчьим билетом, а то и заключением под стражу.

Только мало кто знал, что все эти слухи о болезни Александра Сергеевича, его письма на службу и знакомым не более чем «филькины грамоты», ничего не значащие писульки. Пушкин был совершенно здоров, ничем не болел, а напротив, был совершенно деятелен. Вдобавок, ни в каком Михайловском его и в помине не было.

Лишь самые близкие люди знали, что поэт сейчас был далеко-далеко отсюда и выполнял личное распоряжение самого Его Императорского величества. Вроде бы это было правдой…

***

Балтийское море, около ста миль к востоку от Любека

Колесный пароход «Николай I»

Море сегодня волновалось, пусть и не так сильно. Пароход бодро шел вперед, то стремительно взбираясь на очередную волну, то так же стремительно спускаясь вниз. Волны одна за другой накатывали на корабль, всякий раз обрушиваясь солеными брызгами на палубу и распугивая немногих смельчаков-пассажиров. Все это время лишь капитан Шталь в черном плаще и с гордо поднятой головой продолжал стоять на юте, напоминая собой каменную статую одного из непоколебимых греческих героев. Он сурово вглядывался в морскую даль, время от времени обращаясь к помощи внушительного бинокля. Трасса оживленная, и в такую погоду нужно ухо востро держать.

– Кажется, ветер усиливается, – он поморщился, чувствуя, как холодеет правая щека. Ветер холодный, неприятно холодил шею, забираясь под плащ. – Боковой… Плохо.

Грохотали гребные колеса, сильно бурлила вода вдоль бортов, отчего за кораблем тянулся длинный белоснежный след, сильно выделяющийся на свинцовом море. Над корабельной трубой клубился дым, сносимый ветром в сторону кормы.

– Плохо… Если так пойдет, то опять опоздаем.

Опоздание, а особенно длительное - это удар по репутации пароходной компании и капитана судна, а также довольно существенные финансовые потери. Ушлые пассажиры так и норовили подать иск к пароходству в случае задержки.

– Кхе, кхе, что за время такое? – Шталь недовольно пожал плечами, задумавшись уже о превратностях современной жизни. – Одно сутяжничество кругом, никому на слово верить нельзя, обманут. Вот раньше было все по-другому…

Какое-то время вспоминал о временах своей бурной юности - плавании юнгой на королевском флоте под гордым флангом Британской империи, жаркие ночи с красавицами мулатками с далеких южных островов, частые пьяные стычки у грязных портовых кабаков и многое, многое другое.

Наконец, он вздохнул и «вернулся» обратно. Стоя на ветру, пусть и в теплом плаще, довольно сильно продрог. Сейчас ему точно бы не помещал стаканчик горячего грога, к которому он пристрастился еще на королевском флоте.

– Да, стакан грога не помешает. Главное, горячего грога…

Уже собираясь покинуть ют и спуститься на палубу, капитан вдруг остановился. Замерев, стал внимательно смотреть в сторону носа, где нередко прогуливались пассажиры. Там, похоже, кто-то появился, не испугавшись непогоды.

– Смотри-ка, опять эти…

Причем сказал так, что сразу чувствовалось его неприятие. «Этими» капитан Шталь называл группу пассажиров из девятнадцати неразговорчивых мужчин, забравшихся на корабль с огромными сумками и арендовавшими соседние каюты. И на первый, и на второй, да и на третий взгляд, они были мало дружелюбны. Ни с кем из пассажиров не особо не общались, лишнего не болтали, и, вообще, старались лишний раз из каюты не выходить.

Капитан хоть и сам был не робкого десятка и Бог его силой не обидел, но совсем не хотел оказаться в темном переулке с кем-то из этих господ. Больно уж ухватки у них были специфические, что опытному взгляду всегда заметно. Всё – походка, немногословие, особые жесты, да и взгляды – говорило, что они когда-то служили. Таким, был уверен Шталь, человека прирезать, что высморкаться. Естественно, такое поведение вызывало вопросы, что у остальных пассажиров, что у команды.

– Странные, очень странные господа…

Двое крепкого вида мужчина вытащили третьего и, придерживая, поставили его прямо у борта. Видимо, тому было сильно нехорошо. Тот то и дело перегибался через борт.

– Странные… Не пью, не кутят, не дебоширят. Хотя…

Тут ему сразу вспомнилось, как один из этих молчаливых господ лишь одним ударом кулака утихомирил здоровенного, поперек себя шире, купчину, что устроил в кают-компании знатный дебош. Пассажир из купеческого сословия в тот вечер особенно напился до совсем невменяемого состояния и стал приставать к дамам, а их кавалеров просто в стороны раскидывал. Высоченный, почти под два метра, с бычьей шеей и кулаками с детскую голову, он, вообще, никого не слушался. Шталь тогда уже хотел пригрозить ему пистолетов, но, к счастью, вмешался один из этих странных господ. Он просто подошел и, не обращая никакого внимания на звериный рев купчины, и так врезал ему в челюсть, что дебошир хрюкнул и рухнул, как подкошенный.

– Хм, а этому, похоже, совсем худо, – с презрением морского волка хмыкнул он, наблюдая, как один из троицы снова перегнулся через борт и дергался всем телом. – Крыса сухопутная… Интересно, какого черта им в Любеке нужно? Явно не лаптями едут торговать. Скорее по чью-то ду…

Он не договорил, осекся. Слишком уж нехорошая мысль в голову пришла. Холодок скользнул между лопаток. Страшно стало, аж до жути.

– Черт, послал Бог пассажиров… Ну, ничего, до Любека осталось всего ничего. Потерплю.

***

Балтийское море, около пятидесяти миль к востоку от Любека

Колесный пароход «Николай I»

Пушкин открыл глаза и со страхом прислушался к себе. Морская болезнь почти двое суток не отпускала его; «зеленый», со страдальческим лицом поэт часами валялся на своей койке, ежеминутно тянулся к тазику. Вот к сегодняшнему утру его более или менее «отпустило».

– Александр Сергеевич, хлебните, враз полегчает, – его губ коснулась холодная кружка, к которой он тут же с жадностью приложился. – Проверено, крепкий чаек от морской лихоманки первейшее дело.

Напившись, Александр благодарно кивнул. Дорохов, все это время без устали ухаживавший за ним, похлопал его по плечу.

– Как там люди?

– А что с ними случится? Все в порядке, Александр Сергеевич. Как и приказано, сидят по каютам, целыми днями чай дуют и в карты бьются.

Александр снова кивнул, откинувшись на подушку.

– Сам нужно отдохнуть, прийти в себя, а через часок я еще чаю с травами заварю. К вечеру, как огурчик будете.

– Такой же зеленый и в пупырышках? – слабо улыбнулся поэт.

Хохотнув в ответ, Дорохов вышел из каюты, оставив Пушкина в одиночестве.

– Как-то криво началось наше путешествие за сокровищами… Как у Стивенсона…

У него, конечно, как у знаменитого Сильвера, не было под начальством целой пиратской команды. Но на восемнадцать крепких мужчин с боевым опытом он смело мог надеяться. Дорохов, воевавший с ними в одно строю, мог за каждого поручиться, что в нужный момент тот смалодушничает и пойдет на попятную.

С каждым из бывших солдат и офицеров Пушкин уже успел предварительно поговорить. Всем пообещал очень хорошее вознаграждение за участие в этой экспедиции, большую выплату родным, если кто-то из них погибнет. Не скрывал, что это предприятие непростое, опасное, и любой из них может получить увечье, а то и погибнет. В конце намекнул, что обо всем этом знает сам императора, и дело, в котором они участвуют, очень важно для Отечества. Словом, «накрутил» своих бойцов как следует.

К обеду ему совсем полегчало. Полежав, Пушкин попросил поесть. Измученный морской болезнью, желудок издавал такие звуки, что слушать было страшно.

– … Александр Сергеевич, я тут вареного мяса, сыра и хлеба принес. Не все же пустой чай пить.

Едва вдохнув изумительный аромат, поднимающийся над корзинкой с едой, поэт тут же вскочил с кровати и занял место за крошечным столиком.

– Капитан просил передать, что к завтрашнему утру должны прибыть в Любек. Девятого числа, значит.

Занятый куском мяса, Пушкин не сразу сообразил, о чем его говорили. Когда же до него дошел смысл только что сказанных слов, кусок мяса выскользнул из его рук и шмякнулся на тарелку.

– Что?

– Говорю, что девятого мая будем на месте. Александр Сергеевич, ты чего?

Глупо улыбаясь, поэт откинулся на спинку стула и смотрел через открытый иллюминатор куда-то вдаль. Со стороны точно выглядел, как мешком по голове стукнутый. Накатило, как говорится.

Вроде бы почему? Ведь, сейчас совсем другое время и место. Ни какого Дня Победы здесь и в помине не было, да и не должно было быть. К тому же изменился он сам. Теперь он великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин, окончательно связавший свою жизнь с этим временем и Отечеством.

– Миша, это же Девятой мая.. Миша, День Победы, – у поэта дрогнул голос, и он снова отвернулся к иллюминатору.

Оказалось, в том числе и к его собственному удивлению, что никуда его прежнее «Я» не делось. Прежний Иван Петрович, пенсионер, в недавнем прошлом учитель литературы, был живее всех живых, прячась глубоко в личине Пушкина и время от времени «вылезая» и «показываясь» белому свету. Вот и сейчас он прежний вдруг глубоко разволновался, всеми конечностями вцепившись в это событие, ставшее для него памятным якорем.

– Миша, выпить хочу. Неси вина, – Пушкин встал и подошел к Дорохову. – Хочу выпить за наше Отечество, за его защитников, что в это самое время не жалеют своих жизней, сражаясь с самыми разными врагами. И остальным скажи, что на сегодняшний вечер я отменяю «сухой закон». Пусть тоже примут по чарке вина – и за себя, и за своих товарищей на Кавказе, и, конечно же, за успех нашего опасного предприятия.

С округлившимися от удивления глазами Дорохов быстро сбегал в соседнюю каюту и принес оттуда несколько бутылок с вином.

– Наливай, и ничего не спрашивай, Миша. Просто так нужно.

Тот быстро наполнил два бокала, которые они тут же подняли.

– Старина, выпьем за то, чтобы и дальше наше Отечество гремело на весь свет своими славными громкими победами, чтобы наши солдаты возвращались к своим близким живыми с победой. Давай…

Закончилась бутылка, и Дорохов пошел проведать остальных. Не дай Бог, кто-то разгуляется слишком сильно.

– Что-то душно стало…

Александр, захватив новую бутылку, кружку, вышел из каюты и встал у борта. От свежего морского воздуха ему стало совсем хорошо.

– Можно и за наших моряков выпить.

В этот момент на палубе появилась здоровенная бородатая фигура, дорогой сюртук на которой смотрелся, как на обезьяне костюм. Александр сразу же узнал в нем того самого купца, что позавчера хорошо выпил, начал буянить, а Дорохов его быстро успокоил.

– Эй, уважаемый! Дружище?! – Александр махнул рукой, подзывая купца к себе. – Старина, давай мировую выпьем. Мой друг только с Кавказа вернулся, излишне погорячился.

Купец оказался, и впрямь, богатырских статей, что стало особенно заметно, когда подошел вплотную. Ростом точно под два метр, с широченными плечами и огромным животом, он казался горой рядом с невысоким поэтом.

– Хм, давай, господин хороший, – пробасил купец, принимая кружку с вином. Шумно понюхал, чуть пригубил, причмокнув толстыми губами. – Вкусное… Только не в обиде я на твово друга. Знаю ведь, что дурной становлюсь, как лишнего выпью. Оттого всякий раз и страдаю. Уж чаво только не делал: и в церкву к батюшке ходил, и к всяким бабушкам, и врачам микстурки пить. Не помогает.

Он тяжело вздохнул, и уже поднял кружку, как за их спинами послышалось недовольное покашливание. Оба – Пушкин и его новый знакомый – почти одновременно повернулись. Рядом стоял молодой человек, явно из благородного сословия: высокий, в хорошем черном костюме, белой сорочке, на плечи небрежно накинут легкий плащ, в руке трость с серебряным набалдашником. Черные волосы развевались на ветру, глаза из под круглых очков смотрели строго и с явным неприятием.

– Господа, как вам не стыдно так себя вести? Здесь могут прогуливаться дамы, а вы, как последние…

Не договорив, он окатил их презрительным взглядом и пошел дальше. Пушкин и купец же проводили его глазами, затем переглянулись и одновременно плюнули.

– Сосунок, а гонору, как у графа, а то и целого князя, – фыркнул поэт.

– Как есть сосунок, студентик! – поддержал его купец. – Только от мамкиной титьки оторвался, жизни еще не нюхал.

Чуть помолчав, они продолжили.

– Давай, за наших солдатиков выпьем, – Александр снова наполнил кружки вином, ставя на палубу опустевшую бутылку. – Мы гуляем, а они сейчас службу несут.

Купчина с готовностью поднял кружку, но прежде чем выпить, несколько раз перекрестился.

– Дай Господь им всем здоровья и удачи в бою. Вражин у Руси матушки всегда хватает, много у солдатиков работы. Выпьем, господи хороший.

– За Победу…

Пушкин выпил, и на него совсем «накатило». В какой-то момент ему даже показалось, что он плывет на самом обычном туристическом теплоходе, а вокруг него «течет» его прежнее время.

– … Эх… День Победы… как он был от нас далек, – тихо запел он. –

Как в костре потухшем таял уголек.

Были версты, обгорелые, в пыли,

Этот день мы приближали как могли

Купец замолчал, внимательно вслушиваясь в слова незнакомой песни. По лицу было видно, что понравилось. Он даже пытался подпевать, запоздало повторяя слова за поэтом.

– Этот День Победы порохом пропах, – голос у Пушкина уже гремел. –

Это праздник с сединой на висках,

Это радость со слезами на глазах,

День Победы! День Победы! День Победы!

Расчувствовавшись, купец топнул ногой, и задел пустую бутылку, которая тут же с грохотом покатилась по палубе. Казалось, в песню вступил оркестр с литаврами, трубами и барабанами.

– Дни и ночи у мартеновских печей

Не смыкала наша Родина очей,

Дни и ночи битву трудную вели,

Этот день мы приближали, как могли.

Александр, позабыв обо всем на свете, пел во весь голос песню, не замечая, как по его щекам текли слезы. Пел, ощущая «стоявшего» рядом деда-танкиста с Первого Белорусского фронта, душистый аромат махорки из его неизменной трубки, его добродушный хриплый голос.

– Здравствуй, мама, возвратились мы не все,

Босиком бы пробежаться по росе.

Пол-Европы прошагали, пол-Земли,

Этот день мы приближали, как могли...

Когда же замолчал, то услышал всхлип расчувствовавшегося купца, стоявшего рядом и с шумом сморкавшегося в платок.

– Какая песня, какая песня… Прямо вот сюда, – купец здоровенной ручищей стукнул себя в грудь с такой силой, что раздался гулкий звук. – Прямо в душу, как в церкве… Надо срочно еще чарочку принять, а то сейчас разрыдаюсь. Ты стой здесь, а я сейчас сбегаю!

Пушкин кивнул, а тот уже в конце палубы был. Сдернув горящий фонарь, он исчез за дверью.

– Нормальный мужик, но шебутной какой-то.

Облокотившись о борт, поэт застыл. Внутри разлилось спокойствие. Взгляд скользил по морским волнам.

– Хорошо…

И в этот момент, словно напоминая о превратностях судьбы, раздался сильный грохот. Пушкин недоуменно повернулся в сторону двери, за которой не так давно исчез купец.

– Что там еще могло случится? Он с лестницы что ли свалился?

К сожалению, все оказалось гораздо хуже. Дверь, ведущая к пассажирским каютам, вдруг с силой распахнулась, едва с петель не слетев. И оттуда начали выбегать взбудораженные люди.

– Пожар!

– Горим, православные!

– Фонарь, фонарь разбили… Спасайтесь!

– Пожар! Горим!

Уже через несколько минут верхняя палуба была забита испуганными пассажирами, с паническими криками мечущимися от борта к борту. Матерились мужчины, визжали женщины и дети. Кто-то махал кулаками, кто-то пытался вытащить здоровенный баул с вещами.

Из дверей уже потянуло дымом. Точно пожар.

– Б…ь, неужели это он фонарь разбил?! – у Пушкина похолодело в груди. Ведь, фактически и он виноват в случившемся. Не позови он купца и не предложи ему выпить, ничего бы такого скорее всего не случилось. – Черт побери…

Наконец, на юте «выросла» знакомая долговязая фигура капитана, махавшего руками.

– Успокойтесь! Успокойтесь, я сказал! Хватит кричать и бегать по палубе, потопчите друг друга! На корабле хватает шлюпок, все спасутся!

Матросы возились у бортов, готовя шлюпки. И не думая успокаиваться, пассажиры ринулись к шлюпкам. Отталкивая друг друга, матросов, люди пытались залезть в лодки. Стоял треск одежды, раздавались звуки ударов.

– Всем приготовится! – кричал капитан, не переставая размахивать руками. – Сейчас корабль сядет на мель и будет удар! Все сядьте на палубу! Сядь…

И тут откуда снизу заскрежетало - медная обшивка судна столкнулась с рифами. Пароход прошел с десяток метров и резко встал, чуть накреняясь на правый борт. От удара пассажиры повалились с ног, сгрудившись в огромную кучу.

Воспользовавшись моментом, матросы начали спускать шлюпки на воду.

– Прежде женщины и дети! – кричал капитан, не отходя от штурвала. – Сначала сажайте в шлюпки женщин и детей!

Но толпа слушалась плохо. Людьми овладела паника. Раздавались крики о скорой смерти. Палуба быстро заполнялась дымом от разгоравшегося в трюме огня.

– Помогите! – рядом с Пушкиным вдруг раздался оглушающий вопль. Из толпы выбежал тот самый недавний «студентик», что корил его за распитие вина на палубе. – Мне еще рано умирать! Я не могу умереть, слышите! Я еще ничего не успел сделать!

От его недавнего гордого лощеного вида не осталось и следа. Щегольскую трость, видимо, где-то уже потерял. Лицо бледное, очки перекосились, того и гляди упадут. Сорочка расстегнута чуть ли не до груди.

– Пустите! Меня пропустите, я не могу умереть! – орал он, пытаясь пробиться через толпу к шлюпке. – Я единственный сын богатой вдовы! Вы получите много, очень много денег, если спасете меня! Слышите! Я богат! Я дам десять тысяч за место в шлюпке!

«Студентик» вцепился в рукав худенькой женщины, которую как раз пропускали к шлюпке, и тянул ее обратно, не переставая при этом голосить, как умалишенный:

– Пошла прочь, дура! Я не могу умереть! Пропустите!

Выдохнув, Пушкин быстро подошел к толпе, схватил юнца за рукав и дернул на себя. Когда же он оказался прямо перед ним, с такой силой врезал ему под дых, что тот сложился пополам.

– Веди себя, как мужчина, а не то за борт выброшу, – с угрозой проговорил ему Пушкин, схватив парня за грудки. – Сначала женщины и дети сядут в шлюпки, а потом…

Тут Александр замолчал. Вглядываясь в лицо «студентика», он вдруг понял, что где-то его уже видел. Причем не просто мимолетно видел, а встречался с ним очень много раз.

– Не пойму никак… Где же я тебя видел? – он ухватил парня за подбородок, и повернул его то в профиль, то в анфас. – Я тебя точно где-то видел. Б…ь,, ты же…

До Пушкина неожиданно дошло, почему ему было так знакомо это лицо. Ведь, он его видел сотни и сотни раз на литографии, висевшей над доской в его классе, рядом с литографиями других великих русских поэтов и писателей

– Мать твою, Тургенев!

Действительно, этот наглый «студентик», оказавшийся обычным истериком, был молодым Тургенев, пока еще не известным в качестве поэта и писателя.

– Подожди-ка… Подожди-ка, я же читал про это происшествие[1]! Черт побери! Это же был реальный случай! Боже, я вмазал самому Тургеневу!

[1] Реальный случай, произошедший с Тургеневым в его молодые годы. Во время пожара на пароходе в 1838 г, следовавшем из Петербурга в Любек, он попытался пробиться к шлюпкам. При этом кричал, что он единственный сын богатой вдовы и за место на лодке заплатит десять тысяч рублей. Когда же один матрос посадил его в шлюпку, то позже получил всего лишь талер… Великий поэт.