Марина Кравцова

Автопророк

Глава 1

Знать будущее – значит властвовать над настоящим. Впрочем, почти всегда будущего лучше не знать вовсе. Жаль только, что эта простая истина доходит до нас слишком поздно…

Ситуация казалась нелепой. Все равно как юная, романтично настроенная девица приходит узнать у гадалки, когда выйдет замуж. Только вместо девицы выступали трое взрослых, вполне умудренных опытом мужиков; а в роли гадалки – художник-автодизайнер.

Впрочем, в нем не было ничего примечательного. Парень как парень, на вид - лет двадцать шесть, не больше. Болезненная бледность с аскетичной худобой, рост - не выше среднего; волосы, собранные в тощий кудрявый хвост на затылке, длинные неугомонные пальцы, то ли тряпицей, то ли носовым платком машинально оттирающие краску с ладоней. Старые вымараные джинсы, мешковатые, едва зацепились на бедрах и заляпанная краской серая куртка, слегка напоминавшая рубище паломника, болталась на худых плечах.

- Нам говорили, что вы рисуете, что придет в голову, и эти рисунки становятся потом реальностью. То есть ими вы предсказываете судьбу, - Роману было как-то не по себе под прицелом его пронзительных серых глаз.

- Да, но иногда не всем нравится то, что я изображаю на их авто. К тому же рисунки имеют обыкновение сбываться… Предупреждаю вас, вы можете пожалеть…

При этом предостережении у Андрея вдруг мучительно заныло в солнечном сплетении. Он с самого начала чувствовал, что затея разрисовать автомобиль пророческими сюжетами собственной жизни не так уж безобидна как может показаться на первый взгляд.

Но Ромыч думал иначе. У него нетерпеливо заблестели глаза, и он решительно закивал:

- Я согласен! Валяй! – и сам того не заметил, как, забыв церемонии, перешел на «ты» с этим худощавым парнем с лицом библейского пророка.

Андрей пристально посмотрел на художника и вдруг почувствовал, как внутри сковало дыхание. Что-то магическое было в этом волооком взгляде, как в лике, сошедшем с иконы.

«Может в отпуск пора? - подумал он. - А то так и самому двинуться рассудком недолго. В каждом встречном уже роковые предзнаменования мерещатся. А ведь еще до самого "предсказания" далеко!»

Студия, где они находились, была обычной для подобных целей: большой отапливаемый ангар на окраине города представлял собой вполне приличную мастерскую автодизайнера. Помещение хорошо освещалось лампами дневного света и было относительно теплым. Вдоль стен располагалось несколько масляных обогревателей. «Чтобы краска быстрее сохла», - догадался Андрей. Но вместе с резковатым запахом растворителя здесь царил дух какой-то таинственной торжественности и едва уловимого страха. Что именно это было, он так и не успел понять. А его друзья, как видно, испытывали совсем другие ощущения. Роман и Костя с беспечным интересом разглядывали аэрографы, распылители с красками, стоящие на полках стеллажа вдоль стены, фото загадочных работ, развешанных по периметру ангара и чем-то напоминавших картины Сальвадора Дали, накрытую брезентом белую «Мазду», изображение на дверцах которой автодизайнер показывать отказался. (Первым его должен увидеть хозяин.) В центре ангара в ряд расположилась троица их автомобилей – темно-синий «Фольксваген» Ромки, потрепанная и повидавшая немало дорог «десятка» Кости цвета «металлик» и его, Андрея, сине-зеленая «Тойота». Несмотря на то, что машины располагались друг от друга на приличном расстоянии, в ангаре оставалось еще довольно много места.

- Мне обычно задают тему. Тему мечты, - продолжал художник, который в самом начале знакомства представился им Матвеем.

- Мечты? - удивился Костя.

В его взгляде резвился не меньший азарт, чем у Романа.

- Да мечты, - подтвердил Матвей. – Чего вы хотите получить от жизни? К чему стремитесь? Если идете верным путем, то рисунок на авто станет не только иллюстрацией вашей цели, но и результатом ее достижения.

Озадаченные друзья замолчали. Не так-то просто сразу сказать, чего больше всего хочется от жизни.

Легче, разумеется, было отделаться банальной фразой.

- Хочу быть счастливым, - не думая брякнул Андрей.

Не скажешь же незнакомцу, что больше всего в жизни он мечтал вновь очутиться рядом с одноклассницей Светкой Астаховой, которая давно вышла замуж и жила своей жизнью с удачливым бизнесменом, даже не помышляя об их встрече.

Художник загадочно посмотрел на него, едва заметно усмехнулся уголком рта, будто догадавшись о его тайных мыслях, потом, вопросительно обернулся к остальным.

- Чего хочу? – лихорадочно соображал Роман. Потом собравшись, вновь засверкал глазами и сбивчиво по-мальчишески выпалил: - Хочу экстрима, необычных приключений, остроты, и чтобы все это было наполнено смыслом, понимаешь?.. Мне просто тяжело это выразить, но так уже приелась вся эта бытовая преснятина…

В улыбке Матвея вновь промелькнула загадочность Моны Лизы, и он устремил взор на Костю.

- Наверное, моя цель – найти мою вторую половинку, - признался Костя, - не просто так … А чтобы она была настоящая, и еще чтобы я это понял сразу.

- Хорошо, - сказал художник. – Теперь я еще раз хочу спросить вас, согласны ли вы заплатить за результат, каким бы он ни был, без утверждения эскизов и прочих промежуточных переговоров? Уверяю, рисунки не будут противоречить вашему внутреннему миру и жизненным принципам. Так согласны или нет?

Возникла небольшая пауза. Андрей колебался. Уж очень все это отдавало авантюрой. Заплати за то, не знаю что.

Уверяю, вы останетесь довольны, - окончательно заверил художник.

Роман с Костей обнадеживающе поддакнули. Деваться было некуда. Согласился и Андрей, снова почувствовав неприятное покалывание под ложечкой. Дальше они немного поговорили о приблизительной цене.

Матвей пообещал выполнить их заказ через месяц. Он сказал, что будет ждать всех вместе, ибо приход втроем сейчас означает, что их судьбы тесно связаны между собой. Андрей порывался спросить еще что-то, но мысли в голове перебивали одна другую, и сама суть вопроса как-то растворилась в сознании, так и не успев обрести словесную оболочку.

Заказ пророческой аэрографии на авто задумывался как чисто мужской подарок самим себе к Новому году. Это была, конечно, идея Ромки, который на протяжение не одного десятка лет их дружбы предлагал на Новый год самые невероятные и сногсшибательные вещи. Еще в школе он зациклился на идее новогоднего экстрима, вдохновленный поговоркой: как встретишь Новый год - так его и проведешь. В десятом классе Рома отчаянно подбивал их с Костяном провести зимние каникулы на каком-то крутом горнолыжном курорте в Финляндии. Как ни мечтали тогда друзья, воодушевленные рассказами Ромыча о горных склонах и бешеных снежных виражах, испытать экстрим втроем на этот раз не удалось. У родителей Кости, понятно, как всегда не оказалось денег на путевку, а Андрея мать с отцом просто не пустили из страха за единственного сына. Зато каникулы бесстрашного Ромыча продлились почти два месяца. Он вернулся из Финляндии с гипсом до самого бедра правой ноги и перебинтованной головой. Но сломить боевой авантюризм Романа подобными пустяками было невозможно. Он еще долго вспоминал Финские горы, лыжи и сноуборд и, конечно, себя на горнолыжной трассе. После школы адреналин Ромкиных новогодних затей делился уже на троих, и, надо сказать, весьма разнообразно. И хотя все они учились в разных вузах родного Питера, отмечать Новый год вместе стало для них священной традицией. Вскоре сауна, ночной клуб и даже стриптиз-бар с традиционным кальяном и девочками воспринимались уже приевшейся банальностью. Вместе с Ромкой им довелось побывать в первые новогодние минуты спелеотуристами по колено в ледяной воде на дне пещеры какой-то древней зауральской горы, пить вместо водки горьковатый терпкий чай с монахами в новогоднюю ночь, закусывая кислыми огурцами в монастырской трапезной где-то под Тверью и трепетать от необъяснимого ужаса с бутылкой шампанского в аномальной зоне Подмосковья. Случался и более жестокий экстрим - новогодняя ночь в милицейском обезьяннике или неожиданная встреча пьяного и гудящего головной болью утра первого января в мерзком колодце среди бомжей, обчищенными до нитки на куче жутких вонючих лохмотьев. После этого память напрочь выносила из головы пережитый страх, абсурд и ужас ситуации и даже те непроизносимые слова, сказанные ими на исконно русском языке в адрес Ромыча, а также торжественные клятвы набить последнему морду, как только они окажутся дома. В воспоминаниях оставалась лишь сладость пережитого азарта, юмор и ощущение бесшабашной молодости.

В отличие от Ромы и Кости, у Андрея случился перерыв новогоднего экстрима во время его четырехлетней стажировки в Индии. Изучая аюрведу и психологию индийской йоги, он с нескрываемой завистью слушал рассказы друзей по телефону об очередных приключениях, искренне сожалея, что не был в это время с ними. С годами, когда все трое стали солидными людьми: Костя –разработчиком программ, Ромыч – заместителем директора в нефтяной компании отца, а он, Андрей – довольно известным в Петербурге психотерапевтом, их новогодние вкусы несколько остепенились, но по-прежнему носили авантюрный характер, благодаря неизменному Ромкиному авторству.

На этот раз его фантазия решила ограничиться раскраской авто. Ромка где-то услышал о странном автодизайнере, предсказывающем судьбу. Говорят, что к рисункам на автомобилях нужно относиться так же серьезно, как к татуировкам на теле, поскольку они могут материализоваться в жизнь. Поэтому не стоит изображать на личном транспорте кладбищенские сюжеты, черепа и чертей, а также душераздирающих чудовищ фентези – машина обязательно либо в аварию попадет, либо с хозяином что-то случится. А здесь было все в точности до наоборот: художник сам угадывал судьбу и рисовал то, что придет на ум. И про него говорили, что сюжеты обязательно сбывались. Одной даме косметичку, инкрустированную бриллиантами изобразил - та вышла замуж за богатого иностранца, владельца ювелирного салона; другому парню – купола церквей, так через полтора года он в монастырь подался. И главное, изменить ничего нельзя. Даже если рисунок заменишь другим, сюжет Матвея все равно сбудется, потому что пережить это на роду написано.

В общем, имя Матвея среди любителей аэрографии не сходило с уст. И было непонятно: дурная это слава или наоборот – хорошая. Только клиентов, желающих испытать судьбу, у него всегда было хоть отбавляй. Через своих знакомых Ромычу удалось всех троих записать в очередь, чтобы подгадать с выполнением заказа прямо под самый Новый год. Но, вероятно, что-то не срослось. Их заказ был принят как раз перед Новым годом - второго декабря.

Друзья сначала были слегка ошарашены. Андрей – естественно, чисто психологической стороной вопроса, ибо он, в силу своей профессиональной осведомленности в подобных вещах, понимал, что будущего лучше не знать, дабы, не дай бог, не запрограммировать собственную жизнь на неудачу; Костя – стороной материальной, поскольку денег у простого программиста всегда не хватало, а Ромкина затея стоила недешево. Но Ромыч, как всегда заверил, что идея просто обалденная – теперь их машины будут надежно защищены от угона, да и иметь рисунки на авто суперпрестижно! А уж если они и будущее предскажут – так это еще и адреналин! И в том, что у них будет все "ОК", он уверен. Насчет материальных трудностей Костяну тоже не стоит беспокоиться. На что тогда существуют друзья? Словом, уломал.

Новый год они встречали втроем в двухэтажной квартире Ромыча на самой верхотуре двенадцатиэтажки сугубо мужской компанией. Все эти ночные похождения по бабам и ресторанам были давно в прошлом, пережиты и перепробованы тысячу раз. Пресыщенные обществом незнакомок сомнительных интеллектуальных способностей, ограниченных в основном исчерпывающими познаниями интима и цен на шмотье самых дорогих бутиков, они решили на этот раз провести Новый год скромно и обыденно. «Пресно! - как бы нехотя согласился Роман. - Водка отечественная, закуска из ресторана, а дальше как пойдет». Ромыч, как видно, ожидал что «на подвиги» их разопрет после спиртного. Но этого не случилось. Они слишком давно не виделись, не говорили «за жизнь», не сидели вот так, втроем за рюмашкой. И, хотя их неразлучная со школы троица – Кисловский, Самойлов, Штерн – все еще оставалась холостяцкой, встречаться приходилось не часто.

Ну о чем могут говорить трое мужиков под выпивку и закуску в канун Нового года? Конечно о женщинах! Тем более, что опыт семейной жизни был только у одного – Андрея Штерна, и тот длиною в полгода. Между тем, всем троим минуло за тридцатник, и возрастная зрелость предполагала наличие семьи - как явления самого собой разумеющегося… Но для одиночества у каждого находились свои причины. Костя объяснял его отсутствием денег и условий (он жил вместе с родителями и младшим братом), Роман отшучивался, что пока еще не созрел для серьезных отношений, а Андрей сетовал на постоянную нехватку времени. Тем более в мире гламурного лицемерия, когда под каждой сексапильной внешностью прячется алчная акула, вряд ли так уж легко было отыскать единственную любовь всей своей жизни. Впрочем, каждый из троих где-то глубоко в душе понимал, что сетовать на несовершенство мира всегда легче, чем искать выход из собственной скорлупы, в которой за долгие годы пригрелся, привык и собственноручно приклеил ей гордое имя «свобода». За нее и пили, а потом по кругу за мечты и надежды, за поиск, за будущее, за любовь, в тайне теша себя, что последняя когда-нибудь придет и осчастливит каждого…

С чего начать? Этот вопрос мучил его уже три дня. Не то чтобы задача была неразрешимой. Наоборот! Как только Матвей закрывал глаза и представлял всех трех заказчиков, сюжеты шли сплошным потоком – предстояло лишь выбрать основное. Но в том-то и дело, что каждая картинка казалась ему яркой и значимой. Все они мелькали в хронологической последовательности: Ослепительной красоты девушка на фоне свода какого-то прозрачного купола, чудовищный взрыв, гибель тысяч людей, материк ушедший под воду, кровь на дороге возле древнего египетского храма, древний папирус, освещенный факелом у подножия алтаря, толпы, людей, перевернутый средневековый пыточный крест, потом – яхта в штормовом море и голубая кепка на зловещих волнах. Оставалось лишь только определить, что и к кому относилось и разделить эту красочную цепь сюжетов на три части.

Матвей опустился в старое скрипучее кресло в углу ангара и задумался. Что-то давно не было приступов болезни. Они порой выматывали, опустошали память и сознание, но потом словно приходило какое-то прозрение. Недаром эпилепсию в древности назвали королевским недугом. Он чувствовал, что не все так просто было с этим заказом, и отчетливо ощущал собственную причастность к судьбе этих людей. Будто ему дано открыть перед ними ту самую истину, в поисках которой они живут, мечутся ошибаются и начинают все сначала…

Он мысленно попытался представить каждого в отдельности. Наиболее отчетливо в память врезалось лицо самого первого, молчаливого и закрытого мужчины – высокого и темноволосого. Глаза у него были серые. Почти такие же как и у Матвея, но взгляд усталый, неспокойный и даже резкий. Что стояло за ним? Невосполнимая потеря или неразделенная любовь? Матвей чувствовал некую близость с этим человеком. Так лаконичны, обрывисты и скупы были его фразы, и так о многом он молчал... И непринужденная уверенность в движениях, и невольное глубокое дыхание вместе с попыткой уйти внутрь себя, чтобы справиться с волнением, и банальность в желании быть счастливым – все говорило о причастности к пониманию чего-то глубинного и скрытого от большинства. Безусловно, он ощущал и чувствовал события отчетливее и ярче других, умел разглядеть цепь взаимосвязей и делать выводы. Но ему еще предстояло постичь и прочувствовать очень многое…

Второй, зеленоглазый шатен запомнился Матвею меньше. Хотя в отличие от первого он показался несказанно далеким от мыслей о запредельном. Он, похоже, был чересчур заземленным, зацикленным на повседневных проблемах. У Матвея появлялось какое-то едва уловимое чувство неполноты, незавершенности его образа, будто еще не произошло чего-то важного и основного в его жизни, что разом перевернет и наполнит смыслом его существование…

И, наконец, последний. Его Матвей почему-то помнил смутно. Кажется, он был светловолосым и голубоглазым. В его душе бушевали страсти, как, впрочем, у большинства людей, и это обстоятельство в глазах Матвея делало его обыкновенным и скучным, а потому и неприметным. Кроме непостоянства, дикой и необузданной жажды перемен, граничащей с безрассудством, где-то глубоко угадывался неистовый азарт. Парень воспринимал жизнь как приключение, но это отношение к собственной судьбе, казалось, имело свои скрытые корни.

Матвей почувствовал внутреннее напряжение. Мышцы рук и ног внезапно стали каменными, и неприятная судорожная боль пронзила все тело. Липкий влажный холод покрыл ладони, пальцы сами собой сжались в кулаки. Сознание затуманилось, и он вновь отключился от внешнего мира.

…Сколько это продолжалось, он не знал. Матвей всякий раз с трудом возвращался в реальность, с усилием выдергивая себя из какого-то другого пространства, в котором все – прошлое, настоящее и будущее сливались в одну точку. Он вновь ощущал неприятную дрожь в мышцах, но боли, сковывающей движения, не чувствовал. Ему повезло, что болезнь проявляла себя именно так. Не было тяжелых приступов падучей с катанием по полу, судорогами и пеной изо рта, как описывали традиционный приступ эпилепсии врачи и классики литературы. Единственно, что тревожило его и приносило массу неудобств – это полная потеря чувства времени и пространства, так называемые провалы сознания: в первые минуты возвращения он совершенно не понимал, где он находится и зачем...

Ко всему этому сейчас появилось ощущение, что он что-то забыл. Нечто главное, к чему подобрался очень близко до провала… Он сделал несколько глубоких вдохов, потом потер виски, чтобы окончательно вернуться к реальности. Ах да, это гнетущее чувство, которое едва наметилось перед отключением! Его трудно было с чем-то спутать. Такое он испытывал, когда героя его сюжета ждала смерть. Нет сомнений, что один из троих должен погибнуть. Хотелось прогнать эту мысль и отделаться формальным изображением ничего не значащего эпизода без намека на страшное. Кто в силах что-то изменить? В конце концов, он просто художник, а не пророк и тем более не Бог. Хотелось спрятаться от чужой еще не свершившейся беды, как это почти всегда ему удавалось в таких случаях раньше… Он снова выдохнул и почувствовал знакомое желание раскрыться, впустить в сознание чужую несбывшуюся боль и неисполненную судьбу. Там, за воротами небытия было еще что-то… И от этого ужас смерти не давил на него, как прежде. Это не конец! Там есть продолжение! Но какое? Это ему еще предстояло узнать… Не теперь. Когда-нибудь, но возможно очень скоро…

И вот они вновь все трое стояли в этом загадочном ангаре перед накрытыми брезентом собственными авто. Ничего страшного, это будут всего лишь картинки на дверцах или капоте, очередная классная идея Ромыча… Но отчего-то у всех троих бешено билось сердце, бегали мурашки по коже, и волнение перекрывало горло.

Матвей, молча, снял брезент сначала с «Фольксвагена» Ромыча. На синих дверцах машины бушевало штормовое море, высокие пенящиеся гребни разрезал нос величественной яхты, яркий свет иллюминаторов делал едва различимыми мечущиеся фигурки на сырой палубе, и совсем рядом перед самым взором зрителя, зловещие темные волны играли и подбрасывают детскую голубую кепку. «Мечта» - сверкала сырыми бликами надпись, украшавшая высокий борт. Это была действительно мечта! Картина рождала в душе Романа бурный восторг, он судорожно перевел дух, но при этом не мог вымолвить ни слова. Сюжет захватывал, вгонял в легкую дрожь, невольно будил азарт, желание борьбы и жажду жизни. И несмотря на то, что Ромыч по-прежнему находился в продолжительном ступоре, бешеный блеск в глаза красноречиво выдавал все его ощущения от увиденного.

- Класс! – выдавил, наконец, он.

Матвей облегченно вздохнул, он тоже был доволен реакцией.

- Запомните это ощущение, - удовлетворенно улыбаясь, предупредил автодизайнер. - Я очень хочу, чтобы оно вам когда-нибудь помогло.

Костя тоже был восхищен. Его даже больше поразил не сюжет, а техника исполнения, мастерство, с каким были выписаны отдельные детали. Но нетерпение увидеть рисунок на своем авто пересиливал.

Андрея же отчего-то не покидало ощущения тревоги, чем дольше он смотрел на аэрографию, тем сильнее чувствовал, как она затягивает его сознание, растворяя в сетях чего-то страшного и неотвратимого. Он с трудом оторвал взгляд от беспокойной синевы и взглянул на Матвея.

Тот уже возился, освобождая от брезента Костину десятку. Наконец, тяжелые зеленоватые полы скатились вниз, обнажая крышку багажника, и перед их взором предстал портрет юной красавицы. У нее были необыкновенные глаза то ли синего, то ли фиолетового цвета. Такие Костя видел всего лишь один раз, еще в школе, когда был на экскурсии с классом в Третьяковке, у Царевны-Лебедь на врубелевском полотне. Тысячи бликов отражались в их глубине, они завораживали, и он чувствовал, как во власти этой поглощающей магии для него перестает существовать пространство и время, и хочется целую вечность вот так безнадежно тонуть в их роковой бездне. Чем дольше он смотрел на красавицу, тем сильнее испытывал очарование от портрета. Темные волосы незнакомки как будто разлетелись от легкого дуновения ветра. Расстегнутый кремовый ворот обнажал глубокий вырез декольте вечернего платья, и солнце играло в каждой иссиня-ежевичной бусине ее ожерелья, огибающего высокую шею. Что-то царственно-независимое чувствовалось в облике этой женщины, величественное и недосягаемое.

Андрей и Ромыч, тоже раскрыв рты, застыли в кратковременном шоке. И хоть женщина была всего лишь качественно выполненной живописью на авто, оба почему-то почувствовав смущение и идиотски улыбались.

Наконец, Матвей освободил изображение на зеленой «Тойоте». Перед ними предстала желтая равнина с величественным египетским храмом… Художник запечатлел древнее здание боковым углом фасада к зрителю так, что можно было обозреть две стены. В черчении это еще называется фронтально-профильной проекцией. Храм напоминал собой усеченный прямоугольник с массивными стенами, вход в который представлял из себя пилон с двумя гигантскими статуями фараона по бокам. Вечерний закат розовыми бликами играл на кремовых плитах стен, освещал величественные фигуры правителя и отражался в каждом изгибе барельефов египетских богов, украшавших глухую боковую стену и едва обозначенных на рисунке. Отчего-то у Андрея появилось ощущение, что эти изображения на стене ему смутно знакомы. Нет, он не помнил их имена, но откуда-то из недр памяти всплывал их облик и последовательность, в которой они были высечены на стене… Более того, у него вдруг появилось чувство, что когда-то он уже видел этот странный, поражающий своей излишней строгостью и аскетизмом, пейзаж. Он даже смутно представлял, что за высоким пилоном должна быть лестница, ведущая во внутренний двор с колоннадой и жертвенным камнем. А дальше - портик, за которым непосредственно находились помещения. Все это не мог запечатлеть художник, но в сознание Андрея как будто бы двигалось внутрь строения, и откуда-то возникало продолжение картины. И все же больше потрясал отнюдь не храм среди бескрайней песчаной равнины. От вымощенной камнем широкой дороги зрителя отделяли пески, которыми были засыпаны человеческие кости: черепа, фрагменты скелета… Вся эта жуть бросалась в глаза, поскольку была выписана на переднем плане.

- Смена веков и прах времени, - задумчиво произнес Костя за его спиной. - "Все преходяще в нашем тленном мире", - процитировал он, кажется, Шекспира.

- Да уж, - согласился Роман, - а ведь когда-нибудь и мы станем вот такими обглоданными мослами…

Андрею стало немного легче от этих философских высказываний друзей. Если бы черепа и кости на его авто действительно означали только смену веков, а не предвещали что-то неминуемо страшное…

- Это совсем не то, о чем вы думаете, - вдруг будто в опровержение своим опасениям услышал он за спиной голос Матвея.

Андрей обернулся и взглянул на художника. Тот окинул всех троих долгим и серьезным взглядом, и внутри у Андрея вновь что-то защемило, и неприятный холодок опять стал пробираться под ребра к солнечному сплетению.

- Кое-что я должен вам сказать, - как-то непривычно торжественно и сурово произнес Матвей. - Каждый из вас проживает знаковое воплощение. Это значит, что у вас будут невероятные встречи, которые случаются один раз на несколько десятков жизней. Перемены не заставят себя ждать. Вам предстоит избавиться от прежних долгов, приобрести опыт, открыть для себя удивительную истину, о которой не подозревали раньше. Запомните, что бы вы ни делали, какой дорогой бы ни шли, все имеет свой смысл и следствие в огромном круговороте жизней. И еще…

Матвей на минуту задумался.

- Самая главная встреча для вас уже произошла, - сказал он немного мягче и теплее.

- Странно. И какая же? – весело спросил Ромыч, которого совсем не впечатлила последняя заумная тирада автодизайнера.

- Вы трое встретились и стали друзьями. Это произошло потому, что вы через века связаны друг с другом незримыми нитями. Держитесь друг друга, что бы ни случалось и не пренебрегайте подарками судьбы.

Они рассчитались за работу с художником и разъехались на своих машинах по домам. Разумеется, авторосписи следовало обмыть, и поэтому, как водится, они вновь собрались вечером у Ромыча.

- Я же говорил, что будет все ништяк, - восклицал Роман, поднимая бокал мартини. - Здорово! Теперь мы знаем, что нас всех ждет в ближайшем будущем.

- И что же нас ждет? – как-то совсем без интереса спросил Андрей.

-Ну как! Все же понятно! – усмехнулся Роман. – Костяна – офигенная баба, тебя, Дрюх, - древний бункер. Только я не совсем понял, какое отношение он имеет к Астаховой... А меня – суперская яхта и приключения.

- Мечты сбудутся, - поддакнул счастливый Костя.

- Сбудутся, - мрачно согласился Андрей, без энтузиазма чокаясь с друзьями, - только как?

- Не грузись, Дрюх, - попытался успокоить его Ромыч, осушив бокал мартини и заедая жюльеном. - Может, путь к Астаховой для тебя пройдет как раз через этот самый бункер. Сказал же этот самый автопророк, что нас ждут какие-то перемены. Правда, он столько наплел, так затуманил мозг, что я и не понял хорошо это или плохо. Какое-то знаковое воплощение, встречи, долги… Ну и муть!

- Знаковое воплощение – это значит, у тебя будет особенная жизнь, - объяснял Андрей. – Что-то в ней должно произойти важное, что изменит карму…

- Ну, пошло, поехало… - прервал его Роман, - Дрюх, уймись а! Ты ж не на лекции в обществе кришнаитов. А то, что жизнь будет особенная – ты, пожалуй, прав. С такой яхтой по-другому и быть не может.

- Какая разница, - возразил Андрей, - яхта, женщина, храм… Просто мы движемся в огромном пространстве, живущим по своим законам независимо от нас… И все наши желания в сравнении с ним мелочны и ничтожны, и уж, конечно, совсем не управляемы нами.

- Вот взял все и испортил, - осуждающе вздохнул Костя.

- Конечно, - поддакнул Ромыч, - чтобы в жизни от сахара не слиплось, надо фейсом об асфальт…

Они еще посидели немного, поделились впечатлениями от новой крутизны своих автомобилей.

Против обыкновения Роман пить больше не стал.

- Я - пас, - сказал он. Завтра предстоит в Башкирию лететь, на месторождение. Это, конечно не Черное море с потрясающей яхтой, но ведь надо же думать и о хлебе насущном…

Друзья поняли намек и разъехались по домам.

Глава 2

Глава 2.

Почему это происходит со мной?.. За что мне все это?.. Как все это изменить?.. Знать бы ответы на эти «почему», «за что» и «как», жить наверняка стало бы легче. А может тогда жить стало бы вовсе незачем?

Солнце садилось. Оно по-прежнему освещало храм, но не ярко, а нежно розовым светом. Увядающее светило дарило прохладу и погружало бескрайнюю песчаную пустыню во мрак. Раскалившиеся за день стены медленно остывали, постепенно впуская ночную свежесть. К храму вела широкая каменная дорога, казавшаяся в лучах нежаркого солнца не серо-желтой от песка и пыли, а золотисто-кремовой. Барельфы богов: Амона Ра, Осириса, Тота, Гора и Сета, отливали золотом под лучами гаснущего заката. Ему казалось, что гигантские статуи фараонов дружелюбно кивали то ли приветствуя его, то ли соглашаясь с чем-то, а лестница за высоким пилоном словно ждала мягкой поступи Владыки и Верховного жреца. Невольно замедлив шаги, он залюбовался величественностью строения, в котором провел лучшие годы своей жизни с самого момента посвящения. Храм был его домом, местом уединения, молитвы и познания высшей истины, и казался ему самым прекрасным в Египте.

Легкое движение за спиной отдалось в его душе смятением. Он почувствовал то ли толчок то ли удар. Резкая и неожиданная боль пронзила тело. Он на мгновение застыл, откинувшись назад, и глаза едва уловили блики лучей гаснущего заката на самой верхушке пилона.

Нет. Ему уже не суждено было сделать несколько шагов по каменной дороге до заветной лестницы, потому что Сет вновь убил Осириса…

Андрей, чувствуя липкий противный холод в ладонях, сел на диване. Давненько ему не снились кошмары… «Психотерапевт должен управлять своим подсознанием», - говорил когда-то его научный руководитель Герман Ошерович Беккерман. И Андрей старался. Йога, холотропное дыхание, психотехники на концентрацию энергии – все это как нельзя лучше способствовало контролю над собственным внутренним я. Но иногда, все же выбившись из-под оков, оно выдавало «сюрпризы» в виде снов или странных ощущений – подсказок или знаков, над которыми потом приходилось ломать голову. Впрочем, годы, когда под руководством профессора Беккермана он увлеченно занимался самокопанием безвозвратно прошли, исчез и бурный восторг от открытий тайн прошлых воплощений. Теперь ему чаще всего приходилось исследовать подсознание других людей, искать причины чужих проблем и болезней. На себя, как правило, времени не оставалось. И все же он был убежден, что прежде чем бороться с психическими недугами пациентов, сначала нужно до конца разобраться в себе самом. Как там говорил, профессор? «Ищи корень там, откуда выросло дерево…»

Покойного профессора Беккермана Андрей считал не только своим наставником и учителем, но и практически духовным отцом, сподвигнувшим посвятить его методу регрессии. Или, говоря языком чайников, возвращению человека путем гипноза в свое прошлое для решения проблем в настоящем. Метод далеко небезопасен, как утверждали многие его приверженцы. Он, конечно, дает ответы на большинство вопросов, но одновременно, по словам того же Беккермана, вместе с мелкими «тараканами», может вывести на поверхность таких «монстров» из недр подсознания, которые потом не дадут спокойно жить. И в этом случае неизвестно за кем останется окончательная победа – за реальным индивидуумом или воображаемыми монстрами. А побеждать их, этих монстров, своих и чужих, и было смыслом его профессии или дела, которое оставил ему в наследство ушедший наставник.

Герман Ошерович Беккерман в девяностые годы читал в Медицинской академии курс по истории психиатрии и считался специалистом в новом по тем временам направлении трансперсональной психологии. Студентам он рассказывал о шаманизме, измененном состоянии сознания, телепатии, ясновидении и прочих областях, не признанных официальной наукой. Лекции Беккермана проходили обычно при переполненных аудиториях, в которых гробовая тишина соседствовала с невыносимой духотой. Кроме студентов, их практически никогда не пропускавших, в аудиториях неизменно присутствовал добрый десяток преподавательского состава, и к тому же постоянно норовили проникнуть вольные слушатели со стороны, интересующиеся непознанным.

Здесь впервые Андрей услышал о методе регрессии и, увлекшись, решил всерьез заняться его изучением. Впрочем, не он один. За Беккерманом студенты ходили толпами. К четвертому курсу Герман Ошерович объединил самых стойких из них в подобие научного кружка, и для него началось время удивительных открытий собственных скрытых возможностей и состояний. Особая техника дыхания, самовнушение, принятие позитивных установок, элементы гипноза… Через месяц усиленных занятий Андрей понял, что с ним начала твориться какая-то чертовщина. Сначала были яркие удивительные сны с переносом во времени. Ему снились то джунгли, то средневековый город, то какие-то древние строения. Потом стало хуже, поскольку грезы переместились в реальность. В вагоне метро, например, монотонный стук колес отчего-то превращался в звуки там-тама, он вдруг видел себя шаманом какого-то племени то ли туземцев то ли майя, проводившем магический ритуал, под вопли и улюлюканье скачущих соплеменников в набедренных повязках из тростника. А на каком-нибудь на практическом занятии по физиологии, он вдруг воображал себя древним алхимиком в подземелье, готовящим мистичекое снадобье. Удивительно, но в такие минуты он отчетливо понимал, что делает и что ему необходимо сделать тот или иной момент – добавить воды или подмешать травяной порошок в определенных пропорциях… Временами он видел он себя Египетским жрецом в огромном храме (так вот откуда взялся Египет!) неистово просящем о чем-то богов. Конечно, сначала все это казалось ему странным и необъяснимым, потом он всерьез начал думать, что сходит с ума. Прямо-таки подарок для начинающего психиатра! Как пособие под названием «Вылечи себя сам»!..

Но Беккерман заверял его, что этого не стоит бояться, поскольку подобное состояние не является редкостью.

- У вас высвобождается подсознание, друг мой, - успокаивал его профессор. – Это прекрасно, потому что вы вспоминаете свой скрытый опыт.

Потом Андрей узнал, что «скрытый опыт» есть ни что иное, как опыт прошлых жизней, но открывается он лишь тогда, когда бывает востребован.

Долгие беседы с Беккерманом вскоре сблизили профессора и студента. И хотя преподаватель старался никого не выделять из подопечных, Андрей всегда чувствовал на себе его пристальное внимание. Ему доставались наиболее сложные и интересные задания, и как-то само собой получилось, что дипломную он тоже стал писать у Беккермана. Только спустя много лет, когда профессор и ученик стали коллегами, Андрею открылась причина подобного отношения.

- К профессии тебя привел опыт, поскольку прежде в своих воплощениях ты постоянно знал чуть больше окружающих. Ты имел когда-то большую власть над людьми. Можешь считать это благословлением, но это еще и большая обязанность. Не используй это во вред окружающим. Ты должен продвинуться вперед на этом пути и по возможности помочь другим.

Андрей давно заметил, что с Беккерманом они говорили о таких вещах, что даже самые продвинутые преподаватели университета, услышав их беседы, вполне могли бы усомниться в адекватности обоих.

- Если даже воинствующие материалисты и поднимают область паранормального на смех, это еще не значит, что таковой не существует, - любил повторять профессор. – Существует нечто неизмеримо большее нашей суетной жизни. Впрочем, кажется, это та истина, за которую еще не раз придется пострадать.

Но вопреки предостережению Беккермана, «пострадать» за истину Андрею пока что так и не довелось. А вот жизненный путь самого профессора казался ему образцом подвижничества и жертвенности во имя своих не совсем традиционных взглядов.

Беккерман по слухам был сыном репрессированных в 37-м году евреев, сосланных из Москвы куда-то в Западную Сибирь. В 54-м его семья попала под амнистию, и переехала в Калинин, нынешнюю Тверь. И хотя времена воинствующего антисемитизма постепенно начинали сдавать свои позиции, еврейские имена все еще по инерции продолжали вызывать у людей некоторую настороженность. В общем, как удалось парню с откровенно жидовской фамилией закончить с отличием престижный университет в столице, а потом через несколько лет еще и оказаться в секретной лаборатории при КГБ по подготовке разведгрупп, одному Богу было известно. Так волею судьбы Беккерман попал в самый эпицентр по изучению опыта паранормальных способностей человека. Во времена холодной войны он постигал различные методы внушения и психологического воздействия, рассматривал пограничные состояния и способы реабилитации военных, проводил опыты по стиранию памяти. После провала очередной операции советской разведки во Вьетнаме, правительство посчитало, что вся система подготовки резидентов требует кардинальной перезагрузки. Вскоре секретная лаборатория была расформирована. Идеи господствующего материализма вновь взяли верх над сомнительными методами оккультной психологии, и Беккерман в числе многих своих коллег оказался в психушке. По его рассказам, в качестве подопытного для продвижения новых методов психиатрии, он провел не один год. Все это время из него старались всеми правдами и неправдами выбить приобретенные знания и превратить его в рядового пациента психиатрического отделения. Впрочем, ему, как профессионалу, ничего не стоило перед всевозможными проверками и комиссиями вполне правдоподобно симулируя симптомы прогрессирующей шизофрении, прикидываться душевнобольным, усыпляя тем самым бдительность службы безопасности. А уж силой внушения он, как опытный психотерапевт, обладал немаленькой. Годы бесконечных тренировок по психологическому воздействию и длительная практика с гипнотранссостояниями не прошли даром, и Беккерман считался в лаборатории сильнейшим гипнотизером.

Между тем родственники с большим трудом, используя возможные и невозможные связи, начали хлопоты по вызволению его из закрытого учреждения с последующей возможностью вывезти за границу якобы для дальнейшего лечения. По указанию спецслужб вновь была создана комиссия, детально обследовавшая бывшего сотрудника секретной лаборатории при КГБ. И снова Беккерману пришлось пройти множество тестов, нейро- и психоисследований на некогда им же самим апробированных аппаратах, в том числе и на полиграфе. Но все это было полной ерундой в сравнении со способами изменения сознания путем гипноза и применением некоторых психотропных средств. Достаточно было просто дать себе установку не реагировать на внешние раздражители, включая человеческую речь и электромагнитные импульсы. Но в случае с воздействием на подсознание контролировать он был себя бессилен. Положение осложнялось еще и тем, что для проведения транссеансов был назначен академик Зиньковский, возглавлявший в то время психологическую подготовку работников спецслужб и разведгрупп. Беккерману не довелось знать его лично, но слухи о поразительных экспериментах Зиньковского на живом материале дошли и до него. Кроме этого, однажды в больнице оказался странный пациент с явными признаками нервного расстройства. Это был мужчина средних лет, невысокого роста, ничем не привлекательный, с довольно прозаичной внешностью. Прямо-таки – типаж незаметного советского разведчика! Печальные серо-зеленые глаза смотрели отрешенно, руки небрежно теребили маленькую расческу, которой мужчина время от времени расчесывал короткие жидкие волосы. Похоже, новичок пережил какое-то сильное потрясение. Он вел себя тихо, постоянно бубнил себе под нос какие-то цифры, раскачиваясь на стуле взад и вперед, смотрел в одну точку прямо перед собой и ни на что не реагировал. Совсем как сам Беккерман, изображавший из себя душевнобольного! Поскольку мужчину буквально закалывали аминазином, галоперидолом и прочей дрянью, подавляющей эмоции, память, а вместе с ними и жизненную активность, большую часть времени он проводил на больничной кровати в состоянии близком к растительному. Впрочем, подобные препараты поначалу назначали и Беккерману, но тот быстро смекнул, что нужно как можно быстрее начать изображать тихое помешательство, чтобы окончательно не перейти в разряд умалишенных. Судя по внешним симптомам болезни, новичок не был безнадежен, и его вполне можно было вылечить, но в том-то и дело, что, вероятно, кто-то наверху вовсе не был в этом заинтересован. Через две недели “тихого” пациента перевели в другой бокс, где находились “безнадежные”. Беккерман случайно увидел, как его перевозили на каталке, с пустым неподвижным взглядом пускающего слюни и разносящего по коридору острый запах мочи... Потом от санитарок он услышал, что тихий пациент – один из «провальных» резидентов, депортированных на родину, один из больных Зиньковсковского. Скорее всего, это и был его так называемый «отработанный материал». Подобное состояние могло быть вызвано только методом“химической чистки”, к которому Беккерман во время работы в лаборатории прибегал только после директивы сверху. Ведь его подопечные после подобной процедуры навсегда оставались пациентами психиатрических клиник, ибо коллеги-врачи констатировали полный распад личности. Во всех остальных случаях им использовался более щадящий и безопасный метод внушения. Но, похоже, академик Зиньковский считал, что на благо науки можно пожертвовать несколькими десятками не оправдавших доверие партии, нещадно потроша их сознание, а заодно подавляя и вытравливая остатки личности.

Вот с кем ему, Беккерману, предстояло иметь дело, вот кто теперь безжалостно будет копаться в его мозгах, выискивая там секретные знания и прочие интересные сведения для западных государств.Ситуация была тупиковая. Беккерману оставалось помериться с Зиньковским силой собственного воздействия. Иными словами предстоял поединок гипнотизеров. Но и Зиньковский, судя по всему, нисколько не умалял способностей бывшего психиатра, поскольку накануне проверки Беккерману трижды пытались сделать укол аминазина, желая тем самым вывести из равновесия его мозг. Что-то подобное Беккерман предвидел, поэтому заранее ухитрился запастись шприцами с дистиллированной водой. Благо, что флаконы с ней в процедурной на замок не закрывались, как другие препараты. А Беккерман, как «тихий», имел право свободно ходить по больнице. Оставалось незаметно пробраться в процедурную, набрать заранее украденные здесь же шприцы дисциллированной водой, чтобы потом подменить их на назначенное лекарство. Затем он целые сутки изображал овощ в кровати, не выходя из палаты на обед и ужин. По его словам, голод только обострил в этот момент работу мозга и помог сконцентрировать энергию. В общем, на следующий день поединок был выигран. Действиями Зиньковского руководил Беккерман. Правда, Андрей сначала так и не понял, что же так подействовало на академика – сила воли его наставника или какая-то новая передовая методика воздействия на подсознание, только Зиньковский вышел из кабинета полностью убежденный в том, что произвел ретивому еврею химическую чистку памяти. После вынесения академиком окончательного диагноза, подтвердившего у Беккермана шизофрению, бывшего психиатра, наконец, выпустили из страны.

Во Франции Беккерман успешно продолжил работу над диссертацией, начатую еще в Союзе. Благо на Западе в конце 70-х годов трансперсональная психология, как передовое направление, скорейшими темпами уже набирала обороты. К тому же среди ее сторонников было немало русских эмигрантов, и вскоре Беккерман, благодаря своим практическим знаниям и приобретенному в союзе опыту, завоевал определенную известность в их кругах. По его словам, за границей, почувствовав полное отсутствие запретов и ограничений, он с жадностью предался научному разгулу, или, так сказать, пустился во все тяжкие: несколько раз бывал в Индии, осваивая йогу, знакомился с медиумами, посещал кружок спиритов и даже втерся в доверие к потомку и приемнику тайных знаний ордена Тамплиеров. Плюс ко всему штудирование психотехник с практикой сеансов гипноза, и дальнейшим изучением неразгаданных тайн человеческого подсознания. А после уже пошло как по накатанной – защита диссертации, публичное признание русской школы трансперсональной психологии, чтение лекций в Сорбонне, членство в Международной академии наук и, конечно, практика, практика, практика. Беккерман успел набить руку чуть ли не во всех парижских клиниках для душевнобольных. Позже он шутил, что его в лицо должен знать практически каждый сумасшедший парижанин.

Андрей подозревал, что во Франции у его наставника кроме взлетной полосы в карьере был еще и бурный роман с одной довольно известной в те времена певицей, но об этом профессор всегда говорил сухо и нехотя. Пожалуй, чувство к ней он пронес через всю свою жизнь. Правда, такая любовь по заключению самого Беккермана, не имела будущего, поскольку оба были слишком преданы профессии и “поклонялись разным богам”.

- Ничего, мы еще встретимся, - грустно произнес однажды Беккерман, устремляя взор, полный беспросветной тоски, куда-то вдаль.

Но этого не случилось. Выходит и светилам иногда суждено ошибаться!

На родине, разумеется, его объявили персоной нон грата, изменником и преступником. Поначалу это обстоятельство несколько его угнетало, потому как навсегда отрезало путь в родные пенаты. А ностальгия нет нет, да и влезала надрывной грустью в душу и начинала скулить заунывной скрипкой из русского ресторанчика на окраине Парижа, где он изредка опрокидывал стопку водки для снятия приступов депрессии.

Несмелая надежда возвращения домой ворвалась к нему с известием о перестройке и открытием железного занавеса. Он жадно проглатывал полосы русских газет, где с новыми лозунгами о том, что нужно нАчать и прИнять, дуло шквалистым ветром демократических перемен. Вскоре в Россию стали возвращаться опальные соотечественники, и мысль вернуться на родину вслед за Солженицыным и Ростроповичем все чаще стала согревать душу. Впрочем, на то, что страна, где его мало кто помнит и вряд ли ждет, примет его персону с распростертыми объятиями, профессор особо не уповал. Неизвестно сколько бы продлился этот период нерешительности, только в начале 90-х Беккерман получил официальное приглашение из Российской Академии Наук. Профессора ждали в качестве лектора курса теории трансперсональной психиатрии в одном из университетов Москвы или Ленинграда.

- Почему все-таки Петербург? – впоследствии недоумевал Андрей, - почему вы не захотели вернуться в Москву? Слишком много неприятных воспоминаний?

- Не только, - задумчиво отвечал профессор. - Петербург – это чистилище. Здесь особая атмосфера, особая аура, она лечит душу.

Впрочем, всеобщая аура разгула смуты 90-х вряд ли обладала целительной силой, но в целом благоприятным было уже то, что русское общество повернулось на все сто восемьдесят градусов от воинствующего материализма и решительно погрузилось в запретный ранее омут всего непознанного и неведомого. Оживились астрологи, и экстрасенсы, вслед за ними знахари, шаманы, целители… И, как следствие этого неистового хаоса оккультизма, появилась острая необходимость хоть в какой бы то ни было научной обоснованности теории запредельного. Словом, Беккерман был одним призванных внести ясность в разброд и шатания.

Но профессор не стал себя ограничивать только преподавательской деятельностью. Он возглавил центр реабилитации участников Чеченской кампании и пострадавших от терактов, куда впоследствии по его рекомендации попал и Андрей. Надо сказать, благодаря их с Беккерманом усилиям и новейшим методам работы, центр вскоре приобрел славу и расширил свое направление. Сюда стали обращаться люди с различного рода депрессиями, неврозами, пограничными состояниями и даже суицидальными наклонностями. В смутное время дефолта и неразберихи таковых хватало. Пациентам импонировало строгая конфиденциальность и простое человеческое участие, с каким их встречали в Центре, а слава Беккермана только добавляла уверенности в том, что здесь обязательно помогут. Постоянная загруженность не пугала профессора, он лишь удовлетворенно потирал руки, когда к нему поступали «интересные больные».

Здесь-то и оправдал себя метод регрессии. Используя его, Андрей тоже вскоре добился определенных успехов, он выравнивал и стабилизировал психическое состояние больных не хуже самого учителя. И Беккерман им был, кажется, доволен. Единственное чего не одобрял профессор это его женитьбы.

- Не твоя это женщина, - как-то сказал он о Лене и оказался прав.

Брак с Леной продлился всего лишь полгода. Причиной развода была какая-то мелкая глупая ссора, которую Андрей толком даже не запомнил. Они разошлись без выяснения отношений и бурных скандалов, просто и обыденно, как будто между ними ничего не было большего, чем короткое знакомство, и никогда, пожалуй, не вспоминали друг друга. А потом по настоянию профессора он уехал в Индию на целых четыре года. И Лена для него вовсе перестала существовать.

Как-то уже после Индии, они сидели в маленьком кафе на Ваське и разговаривали. Его фраза оборвалась на полуслове, а взгляд, устремленный сквозь стеклянную витрину, сам собой застыл на стройной женщине, садившейся в белый «Вольво» рядом со своим спутником. Это была Света Астахова. Мимолетная встреча заныла щемящей тоской в душе Андрея, и, конечно, не смогла промелькнуть незамеченной для Беккермана.

- Это она?- спросил он.

- Что? - удивился Андрей, словно очнувшись.

- Ну та самая, которую ты пытаешься забыть?

- Откуда вы … - он удивленно запнулся на полуфразе, увидев грустную усмешку в черных глазах Беккермана. Профессора нельзя было обмануть, он все видел и все понимал.

- Вы с ней крепко связаны кармой. Это очень сильная связь, которая рано или поздно возвращает все на круги своя.

Иногда профессор говорил загадками, иногда у него открывался дар провидца, иногда суть сказанного до Андрея по-настоящему начинала доходить только спустя много лет после его смерти…

Это были подсказки к пониманию многих событий. Теперь Андрей, будучи преемником должности и дела Беккермана, обязан был находить их сам. Разумеется, его сон был тоже своего рода слабым намеком на что-то и отголоском его ранее приобретенного опыта. Но как был связан этот опыт с нынешними событиями его жизни, с этим загадочным рисунком на его «Тойоте» в этом еще надо было разобраться…

Перемены, как и предсказывал автодизайнер, действительно не заставили себя долго ждать. Как на грех, по дороге на работу у Андрея накрылся стартер. Машина заглохла и отказалась заводиться вновь прямо посреди оживленного перекрестка на Васильевском в двух кварталах от его реабилитационного центра. Пришлось вызывать эвакуатор и везти ее в ближайший сервис. На прием он, конечно, опоздал.

…Анерексичная девица с фобией ожирения, бывший наркоман после реабилитации, подросток с суицидальным синдромом… Позднее он с доктором Якимчуком был судмедэкспертом в комиссии по приглашению районной прокуратуры и истории болезни стали еще страшнее: двадцатилетняя мать, убивавшая своих новорожденных детей; четырнадцатилетняя девочка, зарубившая топором насиловавшего ее отчима; садист-педагог детского дома, вводивший пытки в воспитательных целях…

- Мне кажется, что мир действительно медленно сходит с ума, - сетовал Володя Якимчук, когда вердикты комиссией были вынесены.

- Монстров, юродивых и пророков год от года становится все больше, - соглашался Андрей. – К чему бы это, не знаешь?

Якимчук пришел в Центр двумя годами позже Штерна, они были на короткой ноге, и время от времени обоим нравилось подначивать друг друга.

- Не грузи, шеф, - отмахнулся Володя, - мне только мыслей о вселенской катастрофе сейчас не хватает! Голова трещит жутко, а еще в стационаре истории болезней заполнять…Кстати, там снова дубак такой, что зуб на зуб не попадает. Больным выдали по второму одеялу. Ты бы позвонил Шелестову. Они опять нам палки в колеса вставляют!

Шелестов заведывал районным отделом здравоохранения и вел с Центром необъявленную войну, намереваясь перевести учреждение на самоокупаемость. Так сказать, чтобы прогнуться перед Комитетом. До сих пор Андрею как-то удавалось удерживать позиции, но в последнее время что-то Шелестов активизировался. Не иначе под ним самим начало трещать кресло. Придется снова разговаривать «по душам».

Оставшись один в кабинете, он собрался с мыслями и поднял трубку:

- Степан Егорович? – начал он, дождавшись, когда заунывные гудки сменит густое покашливание зава, - у нас снова ЧП. На этот раз отопление отключили, - без лишних церемоний начал он наступление.

- Опять двадцать пять, - раздалось на том конце провода. – Я здесь ни при чем, это коммунальщики виноваты! – прикинулся несведущим Шелестов.

- За полгода это уже четвертый случай, между прочим, - продолжал атаку Андрей, - налоговая, санэпидемстанция, газсервис… Сколько можно!

- Слушай, Палыч, я тебе говорил уже, бери все в свои руки, и проблем будет меньше.

Ага! У кого интересно? У Шелестова? Но вслух Андрей сказал:

- Хорошо! В таком случае, я немедленно доложу Михаилу Георгиевичу, что спецбольных завтра принять не смогу.

Михаил Георгиевич Кушнарев заместитель заведующего Комитета по вопросам здравоохранения, имел связи в министерстве и «рекомендовал» в Центр так называемых спецбольных, которые под видом работников ФСБ представляли многочисленных родственников высокопоставленных чиновников, которых он анонимно лечил от алкоголизма, нарко- и игромании. А все началось с того, что Андрей за несколько месяцев смог снять зависимость у сына Кушнарева, заядлого игрока подпольного казино, регулярно просаживавшего в нем папочкины деньги. В благодарность Кушнарев взял Центр под свою опеку и стал поставлять больных особой категории. Как видно, Шелестов что-то слышал про спецпациентов высшего ранга, но подробностей не знал. Поэтому часто задышал в трубку, засопел, почмокал, а потом после недолгого раздумья произнес:

- Ну зачем же так сразу?

- А как прикажете? – вздохнул Андрей.

- Думаю, мы все-таки сможем уладить проблему без привлечения руководства, - смятым голосом произнес он.

Андрей, попрощавшись, положил трубку на рычаг. Действительно мир сходит с ума. И чиновники не исключение! На какие только уловки не идут, чтобы продержаться у кормушки подольше!

После обеда неожиданно отопление включили вновь, и очередная атака против его учреждения вроде была отражена.

- Андрей Павлович, не посмотрите истории болезней новичков? – заглянула в конце рабочего дня в его кабинет старшая медсестра Зинуля, - тот самый подросток с суицидальным синдромом, мужчина, у которого убили дочь, военный с нервным расстройством и один после теракта в поезде…

Зинуля была пятидесятилетней дамой невероятных размеров с суровым выражением лица, но, как оказалось, очень тонкой и ранимой душой. Внешняя строгость моментально исчезала, как только Зинуля начинала общаться с пациентами. На нее Андрей всегда мог положиться, почему-то именно ей чаще всего больные открывали душу, и поэтому она знала про немногочисленных обитателей стационара все. Похоже, этим ласковым прозвищем окрестил ее тоже кто-то из них.

Он обреченно кивнул и открыл верхнюю карту появившейся перед ним небольшой стопки. Андрей сидел до тех пор, пока неровные буквы убористого почерка лечащего врача Якимчука, от руки заполнявшего карточки, стали в глазах безнадежно прыгать и сливаться друг с другом. Все! Надо идти домой! Предстояло еще пилить на метро шесть остановок с пересадкой.

… Пестрая толпа медленным потоком вливалась в щель эскалатора. Давненько он не ездил в подземке. Еще в молодости он приучил себя читать в транспорте книги, пытаясь тем самым с пользой проводить бесконечные часы нудных поездок. И теперь, будучи за рулем, постоянно старался скоротать время в нескончаемых пробках, слушая лекции Грофа или его обожаемого Беккермана, или же, на худой конец, музыку Бетховена, почему-то всегда пробуждающую воспоминания о Светке Астаховой. Но сегодня старенький плеер, который он купил себе по случаю лет пять назад, отправляясь на конференцию в Чехию, вместе с гарнитурой остался в машине, и поэтому ему ничего не оставалось, как рассматривать лица в толпе. Беккерман считал это довольно полезным для психотерапевта занятием. Андрей же не находил в этом для себя никакой пользы кроме как еще раз попытаться проникнуть кому-нибудь в глубь психики или поставить диагноз по взгляду, строению и выражению лица. Эта способность успела давно наскучить. Да и какая радость в умении угадывать по физиономии паранойю! Гораздо интереснее просто наблюдать без всяких привязок к психиатрии. Это он любил с детства. Он вообще интересовался людьми, их жестами, мимикой, отражающими внутреннее состояние, пытался прочесть по лицам род их занятий, эмоции и духовное развитие…

Стоя на эскалаторе метро, удобнее изучать лица, глядя сверху вниз, а не наоборот, поскольку такой ракурс предполагает большую обзорность. Андрей оглянулся назад и словно почувствовал мощнейший толчок. Внизу в толпе мелькнул знакомый женский профиль. Ошибиться было невозможно: длинные каштановые волосы, фрагмент худощавого плеча в какой-то мешковатой серой одежде, очки… Только вид и выражение лица какие-то потерянные. Ну, разумеется, это была Астахова! Только почему она ездит в метро, а не на шикарном авто своего мужа-бизнесмена? Впрочем, от того, чтобы «загреметь» в сервис не гарантирован даже самый крутой автомобиль. Словом, да здравствуют перемены! Эскалатор ехал вниз, и он, пытаясь обогнать его, сбегая по лестнице, продирался к ней через толпу. Света, увидев его, слабо заулыбалась. По мере его приближения эта улыбка становилось заметно веселее.

- Господи, Штерн, неужели это ты! – удивлялась она, - сколько же мы не виделись! Судя по упаковке, - она бросила взгляд на его кашемировое пальто, - у тебя все в порядке, да?

- Более или менее, - кивнул он, - тебе вроде бы тоже грех жаловаться?

- Может быть, - при этих словах по ее лицу промелькнула едва уловимая тень, не ускользнувшая от глаз Андрея.

Хороший психиатр должен быть тонким психологом и отличным физиономистом любил утверждать когда-то Беккерман. Похоже, в судьбе Светы было все не так безоблачно, как казалось ему раньше.

- Слышала, что ты - большая фигура на медицинском Олимпе. Как, докторскую уже защитил?

- Пока только кандидатскую, - отвечал он.

- Жена, дети? – будто бы дежурно поинтересовалась Света.

- В разводе. Детей, - Андрей пожал плечами, - детей, увы, нет. – Добавил неожиданно для самого себя: - Один я.

- Совсем один? – хитро прищурилась Астахова.

- Увы, - снова сказал Андрей, чувствуя, что краснеет.

- Штерн, не темни, - как то чересчур по-школьному не унималась Астахова, - ты хочешь, чтобы я поверила, что у такого респектабельного мэна не было подруги? Или твоя психиатрия заменяет тебе романтику вместе с интимом?

Что ни говори, а она была в своем репертуаре. Ставить в тупик своей откровенной непосредственностью Света умела.

- Слушай, Астахова, ты хочешь, чтобы я тебе вот так сразу вывернул наизнанку всю свою личную жизнь вплоть до постели? Сама-то ты не спешишь поделиться со мной своей биографией!

- У меня все как обычно, серо и без особых взлетов. Работа в институте, сын...

- Сын – это здорово, - заметил Андрей.

Она молча кивнула.

- Наверное, уже большой?

- Пять лет!

- Почти настоящий мужик!

Им было по пути. Болтая, они сели в электропоезд. Света старалась держаться непринужденно и даже с некоторой игривостью, как всегда. Но какая-то молчаливая зажатость нет-нет, да и давала о себе знать. Как будто она попутно с разговором размышляла над тем, стоит ли посвящать Андрея в свои проблемы. Ему, конечно, захотелось ее проводить, и поэтому, пропустив свою станцию и выйдя вместе со Светой на «Парке Победы», он незаметно оказался вместе с ней у самого подъезда.

- Надеюсь, у тебя муж не ревнивый? Ничего, если он вдруг увидит нас вместе?

- Да нет никакого мужа.

Это была новость.

- Как это? И давно? – удивился Андрей.

- Почти уже год, - отозвалась она, но потом, отмахиваясь, зачастила. - Слушай, Штерн, не спрашивай меня ни о чем. Ладно? Не хватало только твоего сочувствия.

Ничего себе! Самомнения хоть отбавляй! Ну, ничуть не изменилась!

- Не напрягайся, - отозвался Андрей. - Домой я тебе проводил. Мавр сделал свое дело, мавр может удалиться.

И он уже было повернул назад.

- Стой, - опомнилась Света. - Ты куда? Обиделся?

- Не обольщайся, Астахова! – усмехнулся он. - Согласись, у нас отношения еще не дошли до стадии романтических обид. Не строй из себя Джульетту.

- А ты не хами!

Кто из них хамит, интересно?

- Ладно, Андрюш, не обижайся, - Света взяла его за руку и потянула за собой. - Я действительно была рада тебя встретить. Пойдем ко мне пить чай, а то так холодно, что уши и лицо скоро отвалятся.

Он остановился в замешательстве.

- Ну что ты хочешь? Чтобы я тут разнылась перед тобой, навешала тебе кучу собственных проблем и долго сопливила твою жилетку? – продолжала она. – Ну тогда слушай: утром у меня порвалась линза, у меня промокают сапоги и еще я разведенная никому не нужная женщина. Этого хватит для того, чтобы ты растрогался и согласился?

«А проблемы-то у нее действительно серьезные, - почему-то подумал Андрей, - и дело не только в мокрых сапогах и разорванной линзе». И ей тоже вовсе не хочется, чтобы он вот так просто ушел.

Она улыбалась ему сквозь запотевшие очки знакомой с детства просящей улыбкой, стоя перед ним без капюшона на холодном ветру с красным носом и была какая-то родная и милая, что отказать ей было невозможно. Несмотря, на усталость, он потопал на пятый этаж старого обшарпанного дома.

Потом помог Свете забрать спящего сына от соседки. Она быстро разобрала диван в маленькой спальне, раздела и уложила ребенка.

Пацан оказался похожим на мать: такой же темноволосый с длинными пушистыми ресницами. Потерев кулаком пухлую щеку, он отвернулся к стене и засопел.

Взгляд Андрея почему-то сам собой зацепился на старинном манускрипте в деревянной рамочке на голубоватых обоях. Он даже чуть не опрокинул стоящий на пути к нему таз, грязная вода в котором выплеснулась на его носок.

- О господи, ты полы не домыла что-ли?

- Да нет, это просто у нас крыша протекает. ТСЖ третий месяц мозги компостирует – то материала нет, то рабочих не хватает, то морозы стоят… - полушепотом, чтобы не разбудить ребенка пожаловалась Света.

- Вот оно что, - кивнул он и вновь обратился к манускрипту.

Непонятные символы то ли коричневого, то ли серого цвета были начертаны на выцветшем папирусе. Впрочем, подлинность древнего документа можно было подвергнуть сомнению. Он не раз встречал подобные сувениры родом из Египта и Греции. Существовало множество способов, как сделать надписи на папирусе или пергаменте краской, близкой к древним растительным аналогам, а потом искусственно «состарить» его, превратив в археологическую находку древности. В странах туристического бизнеса для этого существует целая индустрия.

- Правда, классный папирус? – спросила Света, - мне сказали, что он точная копия того, что висел в спальне царицы Хотшепсут.

Андрей вновь посмотрел на него. Какое-то неприятное давящее ощущение производили эти древние символы, как будто он уже где-то их видел. Он потер переносицу. Что-то последнее время частенько с ним это происходит. Словом, здравствуй снова «дежавю»! И это обстоятельство совсем не радует.

- А ты знаешь, что значит эта надпись?

- Ну уж наверняка что-нибудь хорошее, - отвечала Светка. - Ведь она висела в спальне египетской царицы. Уж царица-то не стала бы спать с надписями, несущими зло. Да и потом, все это ерунда. Сам говорил, что это суеверия.

- Астахова, ты в своем репертуаре, - вздохнул Андрей. - Вешаешь в доме невесть что, особенно там, где спит ребенок. Хоть бы книгу про фен-шуй прочитала!

- Ой, Штерн, как был ты занудой, так и остался. Ну, посмотри, ну разве не красиво?

То, что сувенир был действительно впечатляющим, поспорить со Светкой было невозможно. Астахова всегда была падкой на оригинальные вещи.

- А вообще, что вы, мужики, к нему цепляетесь? Со Стасом из-за него скандалы были. Представляешь, он мне объяснить даже не мог, почему ему так не нравится то, что он висит у нас на стене. Димка его тоже не любит, говорит он плохой.

- Вот видишь, значит, что-то в нем не так, - пожал плечами Андрей.

- Ну скажи, что не так-то? – приставала Светка.

- Слушай, Астахова, что ты как маленькая! Ты меня пытаешься убедить или себя? Хочешь, чтобы это самое украшало твою стенку, пусть висит. Мне до лампочки! Я просто сказал, что не стал бы вешать в спальне неизвестные надписи.

И они пошли на кухню пить кофе. По дороге Андрею вновь пришлось перешагнуть через пару тазиков и попутно полюбоваться ржавыми разводами на потолке и желто-зеленой плесенью на стенах.

- Вот так мы и живем, - вздохнула Астахова.

Андрей огляделся. Квартирка на первый взгляд была внешне уютная, если не считать сырых стен и кое- где отклеившихся обоев, что явно было признаками съемного жилья.

- Ты здесь давно обитаешь?

- Как развелась. Просто это то, что пока оказалось мне по карману.

- Неужели твой бывший оставил тебя без хаты?

Света не подала виду, что сконфузилась, и, стараясь, придать голосу беспечность, рассказала, что бывший муж и его родители ни за что бы ни стали делить дом, построенный Стасом. «Конечно, а о сыне он не подумал?» «Стас Димку очень любит», возражала она. Ага! Отцовская любовь осела плесенью на стенах! Идиллия прямо!

- А в институте кем работаешь?

Света преподавала в вузе английский язык. По ее словам, работа ей нравилась, но жить на небольшую зарплату одной с ребенком было нелегко. Поэтому она брала лишние часы по совместительству, занималась репетиторством, ночами делала контрольные и переводы. .

- А в Египет ездили еще со Стасом. С этой поездки все и началось, - выдохнула она. – Я и до того подозревала, что у него кто-то есть, но подозревать - ведь не знать наверняка. А потом эта поездка… Я радовалась: в кое-то веки собрались отпуск вместе провести. Тем более Египет… Такая замечательная страна! Я себя так хорошо чувствовала, будто когда-то там жила! Но Стасу почему-то все не нравилось. Он раздражался по каждому поводу.

Как-то мы поехали на экскурсию во дворец единственной женщины-фараона Хотшепсут. Перед тем поругались. Стасу почему-то стало плохо. Он даже по лестнице подняться не смог. Ждал меня снаружи. А я пошла. Знаешь, там так красиво!.. Мне кажется, что что-то подобное я уже видела, только не помню где. В общем, там-то я и купила этот самый манускрипт. Стасу он не понравился. Впрочем, его уже раздражало все, что я ни делала. В общем, приехали мы оттуда в состоянии «холивар»[1]. Потом Димка заболел ангиной. Было осложнение. Нас даже в больницу положили. Однажды сбежала оттуда во время тихого часа за вещами домой и застукала своего муженька с голой бабой в постели.

Светка, запустила в них обоих хрустальной пепельницей и ушла. А когда ее с Димкой выписали, Стас подарил ей золотой браслет в знак примирения.

- Представляешь! Типа, с каким мужиком не бывает. Швырнула я ему в рожу этим браслетиком, чтоб подавился, а потом на развод подала.

- Да уж, печальная история, - заметил Андрей

- Это еще не все, - продолжала Светка. - Самое страшное, что у Димки начались какие-то непонятные приступы. На голову жалуется, иногда тошнит, а пару раз даже сознание терял. И тут еще эта простуда постоянно цепляется. Я думала, что это все на нервной почве. Со Стасом поговорила, чтобы почаще с ним время проводил. Димку стала по больницам таскать. Но приступы участились, и сейчас врачи даже диагноз поставить толком не могут. Один говорит одно, другой - другое, третий – еще что-то, и каждый назначает лекарства. А они, знаешь, не дешевые. Я каждый раз ползарплаты выкладываю, а улучшений нет. В двух клиниках обследование предлагали, только я уже сомневаться начала. Итак, сколько анализов сделали, рентген, ЭКГ, томографию. Полгода по больницам таскаемся, а толку никакого. Ну нет у меня денег на новую порцию лекарств и всяких экспериментов!

- Постой, какие деньги, какие лекарства? Ты говоришь, диагноз еще не поставлен. Тебе обследовать его надо в хорошей клинике.

- Господи, и ты туда же! – воскликнула она. - В какой? Это надо лечь с ним в больницу на длительный срок, а мне работать надо. Кто меня кормить с ребенком будет?

- В общем, с этим я что-нибудь придумаю, - вздохнул Андрей. - А тебе придется сменить жилье. С ребенком жить здесь нельзя. Влажность очень большая, даже когда топят. Представляю, что здесь твориться летом. Не мудрено, что он у тебя постоянно простывает.

- Летом почему-то здесь холодно, - вздохнула Астахова, - даже в жару.

- Вот видишь, все говорит о том, что квартиру надо менять.

- Как ты себе это представляешь? – вздохнула Света.

- Нужно подумать, - выдохнул Андрей

- Ладно, разберусь как-нибудь, – покорно согласилась она.

Он поблагодарил ее за чай и начал собираться.

- Спасибо тебе, - сказала она.

Пока было не за что. Но он, конечно, постарается, чтобы эта слабая надежда в ее словах не оказалось напрасной. Ведь перемены вновь свели его со Светой, и нужно быть благодарным за это. Хотя, судя по всему, Астахова все еще оставалась такой же непредсказуемой, как была раньше. Непредсказуемой и безнадежно далекой. И какая же чертова сила так влекла его к ней еще со школы, с самой первой встречи?

Солнце еще не успело сжечь кровь заколотого ягненка на жертвенном камне, как он в святилище припал к изображению Амона Ра, озаренному двумя душными чадящими факелами. Он не переставал шептать молитву, держа в руках папирус с начертанным заклинанием. Теперь ему предстояло вдохнуть в эти слова жизнь и заставить их уберечь его царицу от нежелательного замужества. Об этом он молил Бога Ра. Но там где солнце, никогда нет места для тьмы. Бог безмолвствовал. Задуманное Верховным жрецом было не в его власти. Тогда Владыка попросил разрешения у Ра обратиться к кровавому Сету. Он устремил взор на противоположную стену, где из полумрака за ним наблюдали звериные глаза божества Смерти. Вдруг от легкого дуновения огонь факелов дрогнул, и на мгновение все вокруг погрузилось во мрак, но через миг пламя вновь ровно озарило настенные фрески богов. Это был знак. Он положил манускрипт на гранитный постамент, поднес к нему ладони и собственным телом ощутил легкую дрожь. Факел над ним вновь всполыхнул и погас. Теперь заклинание стало магическим.

Он опустился на колени и перечитал надпись: «Мужскому – ложе царицы зло и гибель приносящее. Да будет то желанием Амона…» «…и Сета», - добавил он.

Уходя, Владыка обернулся. В слабых отблесках огня ему почудился обнаженный звериный оскал. Это голова шакала на плечах Сета смеялась ему вслед…

Светка Астахова вошла в жизнь солнечным сентябрьским утром, когда его самого с огромным букетом цветов мама отвела в первый класс. Молоденькая учительница вложила в его ладонь прохладную руку худой длинноногой девочки с огромным бантом и насмешливыми глазами. Девчонка показала ему язык и скорчила недовольную рожу.

- Вредина! – не остался в долгу Андрей.

Но ему все равно пришлось взять ее за руку и парой войти с ней в класс. Оказавшись за одной партой, для верности они немного попинались, потом он потыкал ее линейкой, вызвав бурю негодования, и получив за это по голове футляром для очков. Эта длинноногая бестия оказалась еще и очкастой. А после они вполне мирно почти целый год сидели за одной партой. Не то чтобы он сразу проникся светлым чувством к Астаховой, но общаться с ней было довольно интересно. Она всегда что-нибудь выдумывала. Однажды она принесла в полиэтиленовом пакете пчелу, и они вдвоем долго наблюдали, как та пытается выбраться из прозрачного мешка. Потом пчела выпустила жало и издохла. И они на перемене закопали ее под березой у школы. Светка любила рассказывать шепотом ему страшные истории про черную перчатку. Андрей подозревал, что она сочиняла их на ходу и очень злилась, когда он вместо того, чтобы испугаться начинал истерически хохотать то ли от избытка напряжения, то ли от восторга. Весной она ловила кузнечиков и жуков, ползала за ними на переменах по траве пришкольного сада и возвращалась в класс счастливая с грязными коленками и шуршащей коробочкой из-под спичек. А после она показывала свое сокровище ему на уроках. Как ни удивительно, но именно Светка научила его различать среди кузнечиков самцов и самок по яйцекладу и без содрогания брать в руки насекомых, ящериц и мышей.

- Хочешь подержать? – спрашивала она, протягивая ему очередного пленника, когда они рассматривали живое сокровище у нее на ладони.

В такие мгновения ему всегда хотелось отдернуть руку.

- Штерн, ну че ты как дурак! – злилась Светка, - не бойся, не укусит!

И он с замиранием сердца держал на своей ладони очередного жука или кузнечика до тех пор, пока насекомому не заблагорассудиться упорхнуть на волю. Он позволял ползать насекомым по своей руке еще и потому, что она, девчонка, не боялась всех этих мерзких тварей, и ему совсем не хотелось упасть перед ней в грязь лицом. Во втором классе их рассадили. С другими соседями по парте Светка жила не так мирно, как с Андреем. Она обладала довольно взрывным характером и в ответ на все дурацкие прозвища или глупые выходки пацанов нещадно лупила их всем, что попадется под руку – пеналом, линейкой, подставкой для книг. Среди девчонок Светка держалась особняком. Она не любила никому подчиняться, и была скорее ведущей, чем ведомой. А когда не находила поддержки своих детских выдумок у одноклассниц, и вовсе предпочитала быть одна.

К шестому классу, когда привязанности были уже обозначены, и их бессменная троица начала держаться вместе, Светку посадили с Ромкой. Кисловский любил подтрунивать над ней, но не мог выдержать спокойно ее гнева в свой адрес, и аргументы учителей вроде: «Рома, она же девочка!» безнадежно рушились об стену Ромкиного негодования и отчаянной защиты собственного здоровья и мужского самолюбия. В общем, рукопашные бои «Астахова – Кисловский» продолжались на глазах у всех до тех пор, пока в один прекрасный день их не рассадили на разные концы класса, и тогда учителя вздохнули с облегчением.

В десятом классе Светка и Андрей вновь оказались за одной партой, но теперь уже по инициативе Андрея. Чем-то она все-таки притягивала его к себе. Он и сам не мог объяснить подобное влечение. В то время он находил ее красивой. Бархатные карие глаза, пушистые ресницы, чуть вздернутая линия верхней губы, нежный почти детский голос и эта беззащитная хрупкость, угловатость движений – все в ней было непосредственно и трогательно. Но она почему-то совсем не пользовалась успехом у пацанов. Предметом обожания его одноклассников в то время была Оксанка Стрижова – крупная вполне сформировавшаяся девица с формами и низким грудным голосом. Пацанам был вполне понятен незамысловатый грубый Оксанкин юмор без особых претензий на хоть какую-нибудь работу мозга. Они ходили за ней толпами, угощали сигареткой, ржали как кони над ее двусмысленными шутками, в тайне надеясь покорить рано или поздно Оксанкину неприступность. И некоторые покоряли. Оксана регулярно меняла своих воздыхателей, встречаясь то с одним, то с другим наедине. Правда, встречи были быстротечны, но, тем не менее, рождали бурную фантазию у мальчишек, которых под властью взрыва тестостерона неизбежно тянуло на более ощутимые подвиги. Проще говоря, Оксанку с ее бабьей статью всегда хотелось тискать где-нибудь в темноте. Что ни говори, щуплая очкастая Астахова с маленькой грудью и весьма усредненным рельефом фигуры подобных эмоций у одноклассников не вызывала. Она вообще против мощных, пышущих здоровьем выпуклостей и округлостей Стрижовой выглядела чересчур скромно и незаметно. Но зато Светка была довольно остра на язык и, при случае, могла так хлестко выстегать любого, кто пытался задеть ее самолюбие, что произнесенные в запале слова надолго оставались в памяти свидетелей. Как и Андрей в то время, она много читала, и они могли часами говорить на любые темы от литературных новинок до передовых направлений в музыке. С Костей и Ромычем Андрей тоже разговаривал о музыке, но все их разговоры были кратковременны, поверхностны, на уровне «это улетная тема» или «не пробило, не в кайф». И зачастую то, что нравилось Светке обычно «не пробивало» Ромыча с Костяном, и наоборот, то, что для последних было «улетной темой» Астаховой было «не в кайф». Например, Бетховен совсем не вызывал «улета» у пацанов, ровно как «Рамштайн» «не пробивал» Светку.

Разумеется, у нее на все было свое суждение и это обстоятельство очень нравилось Андрею. Впрочем, тогда, наверное, ему нравилось в Астаховой все. Он был готов исполнить ее любое желание, дарил какие-то безделушки, которые она находила клевыми, таскал букетики полевых цветов, а однажды, зная светкину страсть к животным, приволок ей персидского котенка. Она, конечно, визжала от радости и умиления, котенка назвала Пушкариком и оставила у себя. После этого она согласилась сходить с Андреем в кино, и на концерт Бетховена, и они стали встречаться. Даже целовались пару раз в Александровском саду. Но если Андрей испытывал при этом первое чувство, то Светкой скорее руководил обыкновенный спортивный интерес - надо же было с кем-то начинать!

Но как-то неожиданно, несмотря на все знаки внимания Андрея, их встречам пришел конец. Да это и немудрено. Где-то глубоко в душе он понимал, что Светка относится к нему не более чем, как к товарищу. Для того чтобы покорить сердце Астаховой, нужно было как минимум сразить ее чем-то неординарным, что называется из ряда вон.

Как ни странно, но это сделал Костя Самойлов. На одном из классных часов, когда их классная дама Надежда Петровна, вот уже битых полчаса толкала им какую-то высокопарную речь о настоящей дружбе, Костя вдруг встал и заявил, что дружба в наши дни – понятие относительное, поскольку мало кто готов пожертвовать личными интересами ради другого. Можно вообще друзей не иметь и при этом неплохо существовать.

- Ты думаешь, что человек сможет прожить один, без общения?

- Может! – уверенно сказал Костя, - если есть компьютер, учебник Фигурнова и научно-фантастическая литература. А, впрочем, общение и дружба – тоже вещи разные. Можно обходиться и приятельскими отношениями…

Костя уже тогда был слегка сдвинут в сторону информатики и занимался в школьном компьютерном кружке.

- Это ты типа хочешь сказать, что мы тебе не друзья? - обиженно заорал на весь класс Ромыч.

- Наверное, друзья, но вопрос был в том, смог бы человек прожить без общения. Я смог бы, - честно признался Костян. А после паузы добавил - Ведь я - интроверт.

Астахова раскрыла рот и тихо ахнула. Прямолинейность Самойлова разом опрокидывала лицемерие общепринятого общественного мнения, которым была пропитана беседа классного руководителя, и высказаться вот так прямо, когда от тебя этого никто не требовал было смелостью. При этом Костя не кривил душой. Он, конечно, считался своим среди пацанов, но все равно держался как бы особняком. Казалось, у него был свой мир, состоящий из компьютера, каких-то мудреных программ, учебников, которые он считал «потрясными» и в которых Андрей с Ромычем не понимали ни слова, книг Станислава Лема и Стругацких и прочей только ему интересной всячины. Костя первый показал, что можно дружить, имея совершенно разные вкусы и интересы, не навязывая их никому, не «вербуя» друзей в «свою веру». «Каждому свое», - говорил он, и Андрею казалось, что Костян в общем и целом мог бы легко прожить и без них, да и, по большему счету, вообще без окружающих, были б только атрибуты и составляющие его мира. А сейчас он просто в этом признался публично, на весь класс, и как видно потряс тем самым Светку Астахову.

- Тебе самому твоя позиция никого не напоминает? – поинтересовалась Надежда Петровна, которая была еще и преподавателем литературы.

- Нет, - честно пожал плечами Костя.

- А мне она напоминает принципы Ларры из «Старухи Изергиль». Получается, тебе никто не нужен, и ты готов отгородиться от всего мира?

- Я этого не говорил. И потом, Ларра жил для себя, а у меня это никак не получается, как бы этого ни хотелось. Стенгазету пришлось нарисовать, на концерт с классом сходить, хотя я и не очень люблю Шостаковича. В агитбригаде тоже я участвовал, хотя и не хотел. И еще Ларра был злой, а я - добрый. И вообще ваше сравнение оскорбительно для подрастающей личности, это может стать для меня травмой на всю жизнь, могут появиться комплексы и даже заниженная самооценка…

Последнее по взрыв хохота, сразило Наденьку наповал. Она рассмеяалась вслед за классом, а затем продолжила свои рассуждения, ловко оттолкнувшись от позиции Самойлова и направив разговор в нужное ей русло. Но Светкино воображение, опираясь на русскую классику и кучу исторических и любовных романов, как видно, уже достроило образ Кости, наделив его благородством и мужеством. Потом она недели две, бросив Андрея на произвол судьбы, ходила за ним по пятам, приставая объяснить ей теорему или непонятную тему пор информатике. Она даже на время пересаживалась к Косте, под предлогом стремления к знаниям. Самойлов, особо не избалованный вниманием девочек поначалу терпеливо объяснял, но когда Светкина назойливость стала отнимать у него слишком много времени, он раскусил уловку Астаховой.

- Не прикидывайся тупой, - сказал он ей однажды, - я уже второй раз тебе одно и то же жую. Уже можно и «догнать». А если не доходит, попроси Андрюху, может, у него лучше получится.

Обиженная Астахова вернулась на свое место рядом с Андреем. Судя по всему, придуманный ею Самойлов, поначалу отдававший байроновской загадочностью героя-одиночки, безнадежно рухнул в Светкиной голове. Мужественность и благородство оказались миражом, а байроновское одиночество – всего лишь эгоизмом с легким налетом хамства. Она даже поделилась с Андреем, что байроны в повседневности большая редкость

- Слава богу, - ответил он, - нам на уроке Наденька рассказывала, что Байрон был самовлюбленным гордецом. Он, похоже, тащился сам от себя и морил голодом своих фанаток.

- Почему? – в недоумении спрашивала Светка.

- Потому что терпеть не мог, когда женщины едят. И вообще это сейчас мы все восторгаемся: Байрон, Пушкин. Есенин… А на самом деле они были такие же люди, как говорится, не без греха, и нечего примерять жизнь на их идеализированные образы.

Но Светку это не убедило. Она продолжала дуться на Костю, которому до нее не было никакого дела. Впрочем, скоро Самойлов был безнадежно забыт Астаховой благодаря новому увлечению. Новым увлечением стал Сашка Григорьев. И это было довольно странно, потому что одноклассники Светку не впечатляли. Они слишком грубо заигрывали с девчонками, отпускали плоские шутки и при этом тупо ржали - «В мире животных какое-то!» Чем ее увлек такой ярко выраженный дебил, как Григорьев, для Андрея было загадкой. Впрочем, может быть совпадением имени и фамилии с героем из «Двух Капитанов» Каверина?

Был осенний бал для старшеклассников. И Сашка, получив в очередной раз от Стрижовой отбой, решил, как видно, вызвать у последней ревность. На все танцы он приглашал Астахову, потом весь вечер ходил за ней по пятам, говорил дурацкие комплименты всем напоказ и демонстрировал крайнюю степень влюбленности. Похоже, Астаховой это было приятно, поскольку, когда объявили последний медленный танец, она позволила себя целовать на глазах у всей школы. От этого у Андрея заныло, защемило в груди, и очень захотелось съездить этому Григорьеву по роже, но Астаховой тот, кажется, нравился. Поэтому Андрею ничего не оставалось, как молча в гордом одиночестве удалиться.

Надо сказать, Григорьев добился своего. Стрижова все-таки отреагировала на их сладкую парочку плоскостью о лосях, которые стали интересоваться мышами. И торжествующий Сашка, под раскатистое ржание Оксанки, держа руку на Светкиной талии, победно удалялся из класса. Их роман продлился не более недели. Вскоре Сашка заявился в класс с расцарапанной щекой, что естественно стало темой очередного стеба Стрижовой. Она орала на весь класс, что отдельные особи мышей во время брачных игр становятся агрессивными и нападают на лосей. Похоже, здесь Оксанка попала в самую точку. Шутка была подхвачена пацанами, и Сашке ничего не оставалось, как отбиться от них фразой типа «удовольствие требует жертв». Около него моментально образовался круг желающих послушать, «как это было», и Григорьев сразу же стал героем дня. Появление Астаховой было встречено шушуканьем девчонок и громким хохотом пацанов.

- Свет, расскажи, как тебя вчера Григорьев в постели удовлетворял, - съязвила Стрижова.

Класс снова взорвался. Светка молча медленно подошла к Григорьеву, посмотрела ему в глаза и неожиданно резко залепила пощечину. Сашка отпрянул и тут же сжал кулак для нападения. Но Андрей уже стоял рядом. Мощный удар, и огромный, как орангутанг, верзила-Григорьев отшатнулся и на мгновение замер. В тот день, конечно, Андрею он навешал капитально. Пацаны их еле растащили. Но зато Светка снова перебралась за его парту.

- Учти она так и будет бегать от тебя и возвращаться, когда ты ей снова для чего-то понадобишься, - обломал торжествующего Андрея Костя.

- Пусть, - буркнул в ответ Андрей.

Конечно, он знал, что Костя был тысячу раз прав. Прав он был еще когда говорил, что мужчина питает какие-то чувства к женщине, то ей лучше об этом не знать, потому что она всегда будет пользоваться этим и заставлять страдать. Светка, кажется, как раз была из тех, которым нравилось, когда по ним страдают. Короче, она изводила Андрея молчаливо и методично.

Как он ни пытался возобновить ухаживания за Астаховой, Светка словно играла им. То позволяла ему дарить подарки и назначать свидания, то игнорировала их, отталкивала его и держала на расстоянии. Но, у них установились стабильные дружеские отношения, и для него само по себе это было уже немало.

А потом был выпускной, когда они классом всю ночь гуляли по Невскому и пили шампанское. Под утро Ромыч, конечно, нажрался, и удалился с толпой пацанов. Костя сопровождал компанию девчонок, а Андрей пошел провожать Светку. В ту ночь он решил сказать Астаховой то, в чем не решался признаться на протяжении почти всех школьных лет.

Он долго крутил в разговоре вокруг да около, не решаясь назвать вещи своими именами, пока Светка не остановила его сногсшибательным признанием:

- Я знаю, - вдруг сказала она.

- Что? – тупо спросил он.

- Все. Что нравлюсь тебе… или как там это называется... Но не знаю, как к этому отнестись. Я вообще не знаю как вести себя с тобой. Ты – маньяк, Штерн, и я тебя боюсь!

Андрей оторопел. Ничего себе поворот!

- В чем это я маньяк, скажи на милость?

- Ты давишь на людей, ты поглощаешь их и заставляешь плясать под свою дудку, ты ими манипулируешь! - Светка говорила о качествах, наличие которых Андрей даже не предполагал в арсенале своего характера. - Да и что говорить... У меня есть парень, и мы, кажется, любим друг друга.

Это был полный облом. В тот день Андрей первый раз в жизни напился. Родители не ругались, кажется, они понимали, в чем дело и решили оставить его в покое. В чувство его привел Костя. Он просто пришел к нему и, застав друга в состоянии пьяного пессимизма, говорил какие-то избитые слова, что в любых жизненных обстоятельствах надо оставаться мужиком. Потом посоветовал ему принять прохладный душ и поскорее прийти в себя, поскольку нужно было что-то решать с поступлением, а главное не думать о Светке. Действительно, заняться делом было для Андрея лучшим лекарством. Боль постепенно притупилась, а вскоре под напором студенческих проблем и вовсе ушла. Об Астаховой он услышал только на третьем курсе, когда кто-то из одноклассников сообщил ему, что она благополучно вышла замуж и вполне счастлива. Внутри словно оборвалась невидимая ниточка. И называлась она, кажется, надеждой…

Автопророк. Глава 3

Глава 3.

Когда сквозняк в карманах – не спасают даже самые радужные мечты!

Уж кто-кто, а Костя знал это наверняка. Похоже, для его клиентов мертвый посленовогодний сезон затянулся, и все они как по команде впали в длительную похмельную кому. С напрасной надеждой он «скролил» двенадцатистраничный файл с номерами телефонов заказчиков, пытаясь ответить на извечный вопрос – «позвонить или не позвонить». Хорошие разработчики не предлагают себя, хороших разработчиков клиенты находят сами, холят, лелеют и «передают» из рук в руки! А Костя считал себя хорошим разработчиком, и потому унижаться, звонить и канючить: «ну, возьми-и-ите меня» крайне не хотелось. Как бы там ни была замечательна Ромкина затея с умопомрачительной аэрографией, но она выпотрошила его до нитки. Правда, осталась пара должников, которым он устанавливал демо-версии собственных «прог», и недельки через две должен сработать запрос ключа активации. Это значит, что программа апробирована, и чтобы она вновь заработала, клиент должен был за нее заплатить. Слабое утешение, но все-таки!

Костя тупо пялился в монитор ноутбука. Может зря в свое время он ушел из фирмы? Конечно, это была не софт-компания со множеством назначений и перспектив, а так себе, скорее сомнительная шарага с узким направлением разработки ПО для небольших предприятий, но там его ценили, и был небольшой, но постоянно гарантированный доход. Не понравилось! Попросту задрала постоянная рутина и однообразие, в котором безнадежно гасли талант, инициатива и рвение к работе. По истечении восьми лет всей этой нудятины, он окончательно скис и начал терять вкус к любимому делу. В общем, ушел, уволился в никуда. И что? Разумеется, никакой Яндекс не спешил гоняться за ним с выгодным предложением, и на резюме, размещенное на всех возможных сайтах в интернете, вовсе не торопились откликнуться крупные компании. Тогда он решил работать на себя. Написал пару приложений для друзей и получил неплохие деньги, потом по рекомендации его стали приглашать в другие другие фирмы на разовые заказы. Дал объявление в интернете Словом, как-то худо-бедно, но завертелось. Преимущества он ощутил сразу. И дело было не только в свободном графике работы и относительной независимости. Он вдруг понял, что может быть вполне востребован. И это оказалось неплохим стимулом. Во всяком случае, на первых порах. Одно только плохо, доход фрилансера был невелик и нестабилен. Бывали времена, когда клиенты его рвали на клочья, и он сутками не смыкая глаз лихорадочно «топтал клаву», а иногда наоборот - пребывал в вакууме, как сейчас, и не знал, что будет дальше.

Звонок мобильника махом выдернул его из анабиоза.

- Константин Николаевич? Вас беспокоит брачное агентство «Мастер и Маргарита». Мы звоним вам по рекомендации, и очень хотели бы воспользоваться услугами опытного программиста.

О чудо! Бог все-таки услышал его молитвы! На вопрос «когда вы сможете?» Костя для солидности слегка помедлил, потом, как бы задумчиво протяжно напомнил сам себе сегодняшнее число и день недели, и с достоинством, изображая крайнюю занятость неторопливо произнес:

- Пожалуй, я смогу к вам приехать, но только прямо сейчас, поскольку через час уже, к сожалению, буду занят.

В его мобильнике, кажется, то ли всхлипнули, то ли пискнули восторженным согласием, быстренько продиктовали адрес и отсоединились. И он полетел, помчался, погнал на всех парусах навстречу новому заказу, сулящему хоть какой-то гонорар за работу.

Хорошенькая девушка на ресепшине проводила его к хозяйке агентства полнотелой даме средних лет, которую звали Маргарита Семеновна.

Костя почему-то решил, что сама хозяйка не замужем – не будет же солидная женщина с вполне состоявшейся личной жизнью так откровенно использовать собственное имя в призывном названии агентства. И, конечно же, дело тут совсем не в любви к бессмертному роману Булгакова, просто дама находилась в поиске своего «мастера». Об этом более чем красноречиво говорил броский макияж на лице, свежести сентябрьской розы, глубокий вырез декольте, соблазнительно обнажавший слегка сдувшуюся, но все еще шикарную грудь, и призывная жгучая улыбка. Впрочем, последней, как подозревал Костя, она одаривала всех представителей мужского пола - от зеленых юнцов до почтенных старцев, сохранивших в себе сексуальный азарт. «В таком случае неплохо бы было сменить вывеску на более доступную, например: «Ищу мастера! Маргарита», - подумал Костя.

- Вы знаете, у нас довольно престижное заведение, - начала Маргарита Семеновна грудным голосом, кокетливо поправляя прическу и натягивая на плечи лиловую вязаную шаль, - у нас многочисленная клиентура и обширная база данных, которая постоянно растет. Мы пользуемся хорошей репутацией, поскольку очень бережно относимся к своим клиентам и ведем их до конца…

- Жизни? – почему-то брякнул Костя, прервав обильный поток рекламы, вот-вот готовый обрушиться на него.

Дама жеманно засмеялась, наматывая локон на указательный палец похожий на любительскую сосиску в маникюре, сверкнула глазами и томно проворковала.

- Вы просто душка! Я имела ввиду, до свадьбы. Боже, как я люблю мужчин с чувством юмора!

Почувствовав, что его сейчас начнут клеить, Костя поспешил перейти ближе к делу.

- Так в чем же проблемы? – по-деловому суховато спросил он.

Дама нехотя натянула на себя маску серьезности.

- С некоторых пор стало чрезвычайно трудно вести учет и подбирать кандидатуры, - вздохнула она.

- Я так понял, вам нужна программа, сортирующая базы данных?

- Да, - согласилась Маргарита Семеновна, но потом, помедлив немного, спросила – А вы можете сделать так, чтобы программа сама подбирала типаж мужчины или женщины, руководствуясь анкетой клиента, типом темперамента, данными гороскопа и его пожеланиями?

- Среди тех, кто уже есть в базе – да!

- Нет. Вы меня не совсем поняли. Дело в том, что иногда наши клиенты сами не знают, чего хотят. - Маргарита Семеновна скрестив руки в замок, нервно заламывала пальцы

Костя понимающе вздохнул. Как это было ему знакомо!

- Так вот, - продолжала она, - нам необходима программа, которая определяла бы в общих чертах, типаж предполагаемого партнера и психологическую совместимость клиентов из наших баз данных.

Ничего себе запросик! Принеси то, не знаю что! А не послать бы ее саму к его другу Штерну слегка подлечиться!

Пришлось долго и нудно массировать мозг этой Барби бальзаковского возраста, призывая посмотреть на собственные желания трезво и объективно.

- Но предполагаемый типаж – это что-то из области фантастики. Вы же сами понимаете, что нельзя подчинить чувства, симпатию или антипатию точным расчетам. Мне нужны формулы, которых просто не существует. Их нет даже в психологии!

Но Жгучая Маргарита не сдавалась. Словесное противоборство продолжалось минут двадцать, после чего Костя понял, что выбить идиотскую идею из головы одержимой устроительницы человеческих судеб не удастся. Долгосрочный договор наряду с обещанным солидным гонораром повергли в нокаут робкое желание отказать, заткнув и предотвратив все дальнейшие возражения и протесты.

Это была еще одна следующая после Ромкиной авантюра, на которую он поддался. Но все-таки, рассекать по городу на авто с портретом умопомрачительной женщины на багажнике за полтысячи баксов и ловить восхищенные взгляды автолюбителей гораздо легче, чем повесить себе на шею клиента с фантастическими запросами далекими от реальности. Правда, страстные уговоры перезрелой обольстительницы позволяли ему ломить самую высокую цену. Составленный договор явно перевешивал в его пользу, но это его радовало мало. Костя не привык брать на себя обязательства, которые не был в состоянии выполнить.

Напоследок Маргарита Семеновна осведомилась о его личной жизни в надежде внести его кандидатуру в базу данных их агентства. На это Костя поспешил ответить, что в личной жизни у него все обстоит просто замечательно – есть любимая девушка, нет отбоя от нелюбимых.

Надо сказать у хозяйки агентства оказалась легкая рука: уже в машине оно вновь ощутил вибрацию мобильника в кармане. Звонили из туристической фирмы «Алый парус». Им тоже требовалась простенькая программка для обработки баз данных. Потом проснулась парочка производственных фирм. В общем, пришлось основательно помотаться по городу. Зато заказы повалились как из рога изобилия. Правда. большинство из них были мелкие, но все равно это было лучше, чем быть все это время без работы. Домой уставший и счастливый Костя вернулся только к вечеру.

Отец готовил ужин, что было на редкость странно и необычно. Матери дома не было. Младший брат, восьмиклассник Гошка, высунул нос в прихожую ретировался обратно. Костя вломился в так называемую детскую, и перед ним предстало вопиющее Гошкиной наглостью зрелище. Братец на собственном стационарном компе, доставшемся ему по наследству от Кости, резался в линагу, и одновременно на заграбастанном Костином маке, (святая святых программиста!) приобретенном еще во времена работы на фирме в кредит за бешенные бабки беспардонно болтал с друзьями по аське. Впрочем, Костя был сам хорош. Макбук перед уходом следовало бы вырубить. В его отсутствие братишка включить бы его через запароленную систему не смог. А то, как говорил бессмертный дедушка Крылов, от радости в зобу дыханье сперло. Что толку сотрясать воздух, если сам виноват!

Прочитав нравоучения Гошке - «в линейку гамаешь, а уроки поди не сделаны», вернул мак на родину, то есть на свой стол и поинтересовался, где может находиться мать.

- В больнице она. С бабой Соней плохо стало. Ее на скорой увезли. Говорят, сердце…

Ничего себе, новости! Баба Соня в больнице! Для Гошки, конечно, особой трагедии нет. Ему всей силы и страсти бабулиной любви из-за ее же болезни не перепало. А Костя, можно сказать, все детство провел рядом с бабулей… Колыбельные и сказки на ночь, книжки в потрепанных переплетах (наследство от матери), рассказы о рыцарской чести и прекрасных дамах в пышных кренолиновых платьях, о балах и дуэлях… Баба Соня подарила ему неповторимый мир с ароматом эклеров, веселых именин с тортом «Наполеон» и огромной пирамидой кремовых пирожных «безе», в неизменной розовой фруктовнице.

Позднее мать звонила из стационара. Микроинсульт. Вроде врачи сделали все что могли, но сердце очень слабое, поэтому ручаться за что либо пока рано, - вздохнул отец.

Последующие две недели стали для Кости сплошным кошмаром. Ежедневные походы в больницу, обеды для себя и Гошки, воспитание младшего брата в духе трудолюбия и любви к учебе… Работал по ночам, когда коды и массивы отказывались выстраиваться в голове, и он вдруг проваливался в сон, уронив голову прямо на клавиатуру ноутбука. Но все это было не главным и малозначительным. Недосып и бытовые проблемы затмевал страх. Страх потери, страх смерти. Конечно, микроинсульт еще - не конец, но почему-то именно сейчас к нему пришло понимание, что близкие и особенно любимые люди – не вечны. Смерть есть, она существует, она находится совсем рядом…

После выписки за бабулей требовался постоянный уход. На общем семейном совете было решено, что в ее «однушке» в качестве сиделки поселится Костя, чему он несказанно обрадовался. Разумеется, баба Соня - не Гошка, с ней не придется воевать и скандалить, объясняя простые истины!

А уж баба Соня была просто счастлива двадцать четыре часа в сутки видеть любимого внука.

- Теперь мне будет не скучно. Самая страшная болезнь старости – одиночество, - бабуля любила иногда цитировать чужие мысли. - А ты с детства был хорошим слушателем…

И в этом она была права…

Разумеется, с бабой Соней ему было всегда интересно. И не только потому, что в свои семьдесят восемь сохранила ясность ума и остроту восприятия мира. Казалось, она олицетворяла целую эпоху, несущую отпечаток стабильности, основательности и добропорядочности. Бабушка была одной из последних отпрысков дворянской фамилии, третьим ребенком в семье графа Снежинского.

Дворянский род Снежинских вел свое начало со времен Петра, когда выпускник Школы навигацких и математических наук, основатель рода, мичман Осип Михайлович, командующий одной из галер отряда генерал-лейтенанта Ласси особо отличился в победе над Шведами при Гренгаме. За это сам Петр даровал ему титул и небольшой надел земли в Тверской губернии. Позднее граф Осип Снежинский, возведенный императрицей Анной Иоановной сначала в штабс-капитаны, а впоследствии и в генерал-майоры исходил на судах полмира: бывал в Европе и Азии и обучил сыновей морскому делу, отправив получать образование в Германии. С тех пор отдавать всех детей мужеского пола во флот стало незыблемой традицией рода Снежинских. С малых лет детям няньками и гувернантками рассказывались легенды о подвигах прапрадеда Осипа Михайловича. Каждая из рассказчиц добавляла в эти повествования что-нибудь свое, сообразно своему развитию и восприятию мира. Так они обрастали многочисленными подробностями и передавались из уст в уста; и хотя порой имели мало общего с достоверными фактами, пробуждали у молодого поколения весьма большой интерес к фамильной профессии.

Первым нарушил незыблемость семейной традиции сонин дед - Савва Ильич. Пораженный тем фактом, что в Азии его знаменитый прадед был свидетелем того, как презренные сарацины якобы могли добывать золото из дешевых металлов, Савушка к огорчению родителей, увлекся сплавами. Его отец хоть и был огорчен такому дерзкому попранию традиций военно-морской династии, но, к великой радости Савушки согласился отправить его в Германию изучать оружейное и ювелирное дело

Закончив его, Сонин дед открыл в Москве и Петербурге несколько оружейных и ювелирных мастерских, и даже стал поставлять ко двору его величества уникальные образцы холодного оружия и украшений. Детей у Саввы Ильича было двое – старшая дочь Екатерина и младший сын Александр. При замужестве Екатерина получила хорошее приданое, включавшее в себя часть фамильных земель и украшений, но основным наследником и продолжателем его дела, разумеется, Савва Ильич считал своего сына Александра – отца Сони.

К счастью благополучно скончавшийся за пять лет до революции Сонин дед так и не узнал о том, что Екатерина, прихватив кое-что из фамильных драгоценностей, в 17-ом спешно бежала с мужем и детьми за границу, а его любимец – сын Сашенька, до смерти напуганный красным террором, собственноручно предложил большевикам все ценности в обмен на жизнь и безопасность его семьи.

Александр же спешно покинуть родину вслед за сестрой смог. Его молодая жена, в будущем мать Сони, урожденная Елизавета Бехтеева, вот-вот должна была разрешиться от бремени первенцем, а бежать через границу с женой на сносях главе семейства Александру Саввичу казалось крайне рискованным.

От безысходности он явился в новоиспеченную Чрезвычайную Комиссию и добровольно отдал большевикам все свои мастерские, движимое и недвижимое имущество, умоляя оставить в покое его вместе с беременной супругой. И ценностей в доме осталась одна единственная шкатулка с драгоценностями, которые когда-то дарил своей жене. Его принял заместитель председателя ВЧК, и на его искренние намерения, хамовато ответил, что революция в его добровольном жесте не нуждается, поскольку все частные предприятия независимо от решения их хозяев будут национализированы партией большевиков. А вот что касается его ума и знаний, то они смогут послужить делу революции. В итоге, Александр пошел инженером на Путиловский. Боже, что бы сказал его отец на это, если бы был жив! Сын дворянина, знатного оружейника и ювелира, - да к халуям в подмастерья! Испокон веков Снежинские присягали царю и Отечеству, верой и правдой служили Родине, а он продался якобинцам и смутьянам, убийцам и охальникам, разорившим Россию! Ну ничего, Бог даст, не долог будет его позор! Вот разрешиться Лизонька, и они все вместе с младенцем и няней Татьяной, оставшейся в доме еще с дореволюционного времени, уедут за границу вслед за сестрой Екатериной. Но надеждам Александра так и не суждено было сбыться. Его вместе с женой Лизой арестовали в феврале 33-го. К тому времени в его семье было уже трое детей – два сына Петр и Савушка и годовалая дочка Соня. Братья, разумеется, по решению Лубянки были отправлены в детский дом, а Сонечку спасла няня Татьяна, выдав за свою дочь. Позднее Соня узнала, что отец был расстрелян той же ночью, а мать вскоре умерла в лагере где-то на Сахалине. Старший брат Петр погиб в Отечественную, а Савушка умер от тифа в детдоме еще до войны.

От графского состояния Сонечке в наследство осталась та самая шкатулка из горного хрусталя с материнскими украшениями, которую Татьяна от греха подальше, по совету Елизаветы, припрятала под половицами у себя в маленькой каморке. На тайник она подвинула тяжеленный сундук в жестяном окладе, где во время обыска устроила постель маленькой Соне, успев перетащить ее к себе от матери. Так Соня и осталась жить с Татьяной.

Поначалу няня надеялась на то, что родителей Сони отпустят. Она часто стращала девочку, когда та шалила или отказывалась есть невкусную кашу: «Вот вернуться маменька с папенькой, что я им скажу? Что их девочка совсем от рук отбилась?»

Потом маменьку с папенькой Татьяна вспоминала все реже, но в сознании Сони укрепилось, что кроме ее мамуси, как она называла Татьяну, у нее были еще родные отец и мать, которых она никогда не видела. Вдвоем им суждено было пережить голод и довоенную разруху, а потом и страшные блокадные дни.

Сначала Татьяна как-то перебивалась шитьем на заказ и стиркой белья., потом работала портнихой в пошивочной мастерской, шила на заказ ночами. Когда было особенно туго, на помощь приходила та самая хрустальная шкатулка, наследство Снежинских. Татьяна продавала украшения неохотно и только в случае острой нужды. «Пусть хоть какая-то память от отца с матерью останется», - повторяла она. Большую часть украшений пришлось обменять на хлеб в Блокаду. Надо отдать должное Татьяне, она в любое время умела выживать. Чтобы не умереть от голода и не замерзнуть в неотапливаемой комнате, она, устроившись на завод, таскала за собой десятилетнюю Соню. Рабочим выдавали в то время усиленный паек. Иногда отстояв смену у них не было сил возвращаться домой, и они оставались ночевать прямо в холодном цеху. Но подобную слабость Татьяна позволяла себе и девочке крайне редко. Видя, как умирают люди вокруг, как с улиц города не успевают убирать трупы, она постоянно заставляла Соню больше двигаться, приговаривая, что «смерть любит покорность». Тормошила ее, когда та норовила прилечь от слабости, поила ее кипятком, кутала в шаль, и постоянно что-то рассказывала: про маменьку Елизавету, про мичмана Осипа Михайловича, про сокровища Саввы Ильича, которые называла «творениями».

«Надо жить, Сонюшка, - повторяла Татьяна, - вон прадед твой знаменитый Осип Михайлович тоже, почитай, не всегда сытым бывал, воевал и по морям хаживал и трудностей повидал - не чета нам, ан выжил всем назло, деток народил, прославился, так что все внуки и правнуки его помнят. А все это от того, что трудностям шел наперекор, судьбе перечить не боялся».

Долгие рассказы Татьяны о Сониных знаменитых предках хоть и не спасали от мучительного голода и постоянного озноба, но все же как-то раскрашивали ужас от многочисленных смертей, поселившийся в детской душе. Она была уверена, что выжила только благодаря Татьяне и еще материнской шкатулке.

Вечерами Соня часто доставала ее, заметно опустевшую с остатками украшений, перебирая и рассматривая в сотый раз брошки, серьги, кулоны, бусы. Татьяна не возражала. Будучи послушной господам, она хорошо запомнила, как однажды попыталась отобрать у Петеньки эту самую хрустальную шкатулку, украшенную самоцветами, и была остановлена молодой графиней:

- Не нужно, Танюша. Пусть мальчик познает красоту и приобретает вкус на красивых вещах.

- Так ведь это ж дедово творение. Вон на дне-то клеймо стоит! А коли Петенька камушек выковырнет, или совсем уронит, да разобьет?

Но Елизавета только смеялась в ответ:

– Да грош цена бы тогда была бы дедовым изделиям, если ребенок от них камушки смог отковырять или разбить.

Эту историю Татьяна часто вспоминала Соне. А та, взрослой, пересказала ее дочери Александре и внуку Косте. Фамильную шкатулку необычайной красоты из нежно-голубого горного хрусталя с вензелем рода Снежинских – буквой «С» в виде перстня с перекрещенной рапирой, Костя помнил с детства. А еще он подозревал, что с этой старинной вещицей связано много тайн и загадок. Но знала ли их бабуля?..

Работа продвигалась медленно. Программа не выстраивалась, числа и переменные никак не слагались в массивы, видно что-то не было учтено в самом начале. Костя злился на себя, но как видно у разработчиков тоже есть своя муза, которая временами покидает ваятелей компьютерного творчества. Он возвращался к самому началу программы, силясь найти ошибку, и не мог.

- Отвлекись, попей чайку или пойди прогуляйся, - советовала баба Соня, которая начала потихоньку вставать. - Давай, я чайник поставлю, -предложила она поднимаясь с кровати.

- Не надо я сам, - поспешно возражал Костя. - Тебе же нельзя.

- Можно и нужно. Как там моя мамуся говорила, все делать наперекор смерти.

Татьяна умерла в пятьдесят втором, когда Соне едва успело исполниться семнадцать, но бабуля часто вспоминала ее слова и по-прежнему отзывалась о ней с любовью и нежностью.

- Вот сейчас чайку попьем, а потом я тебе кое-что покажу.

После болезни бабуля все делала медленно и как-то заторможено, говорила с трудом, но, тем не менее, особо опекать себя не давала. “Я пока не инвалид, и справлюсь сама!” Но даже в этих сдержанных движениях, медлительном повороте головы, непослушных слегка подрагивающих руках чувствовалась какая-то ничем непоколебимая стать и внутреннее глубочайшее достоинство, как будто она не просто мыла фарфоровый чайник и засыпала в него заварку, а собиралась на прием к королеве.

Костя всегда любил наблюдать за бабулей. Будучи в преклонном возрасте после микроинсульта, она была немыслимо далека от жалкой немощности и беспомощности, сохраняя природную элегантность даже во фланелевом халате.

Но сейчас, сидя на кухне и наблюдая как его элегантная бабуля неуверенными пальцами разворачивала упаковку с зеленым чаем и насыпала заварку в маленький изящный фарфоровый чайник, положительных эмоций он почему-то не испытывал. Он с трудом удерживался, чтобы не вскочить и не взять из ее рук эту самую заварку и не сыпануть в чайник быстро и от души, чтобы потом можно было еще несколько раз доливать кипятка и, побултыхав его в чайнике, мешать с кипяченой водой в кружке. – Экономно и без особого напряга! Ну не понимал он всех этих заморских чайных церемоний! Он вообще предпочитал чай из пакетика – закинул, плеснул кипятка и готово! А если слишком горячо, то можно разбавить холодной водой, нет кипяченой – сойдет и сырая! Не суждено было прорасти ее благодатным зернам бабули, на тернистой почве постоянной будничной гонки и вынужденной экономии времени, ну и немножечко (чего греха таить!) Костиной лени!

- Ну вот, ты стал совсем взрослым, - как-то странно начала баба Соня, - и, наверное, настал тот час, когда тебе нужно так сказать вступить в права наследства.

- Бабуль, кончай эти заупокойные разговоры, - запротестовал было Костя.

- Не перебивай старших, - в устах у бабы Сони эта фраза теряла должную назидательность и вообще приобретала несвойственный своему содержанию оттенок иронии и несерьезности.

И Костя послушно замолчал.

- Речь пойдет совсем не о квартире, которая, разумеется, останется тоже тебе. Помолчи и послушай! – снова тормознула она Костю уже открывшего рот для возражений. - Речь идет о шкатулке. Среди оставшихся фамильных украшений, имеющих несомненно, антикварную ценность, есть вещь, которая больше прочих заслуживает внимания.

Она открыла заранее принесенную хрустальную шкатулку и достала оттуда колье из оникса. Оно было знакомо Косте. Он считал, что это просто любимые бусы бабули, которые она надевала на ответственные вечера, когда заведовала библиотекой в НИИ или важные встречи – в собес по поводу пенсии или ЖЭУ насчет ремонта труб в их стареньком доме.

- Я открою тебе секрет, что все украшения в сравнении с ценностью этого колье – ничего не стоят.

Костя молча смотрел, как серовато-фиолетовые бусины играя желтыми и белыми бликами света, скользят в неуверенных бабулиных руках, и думал о том, что в истинной цене этого украшения он ровным счетом не понимает ничего. Бусы – они и в Африке бусы! Разве что из черного натурального оникса. Редкость, конечно, но судя по бабушкиным словам и загадочному выражению лица, ценность их была в чем-то другом. К тому же отверстие каждой бусины украшала маленькая конусообразная розетка из какого-то металла голубого цвета. В принципе с помощью современных красителей не то что бы металл, камни покрасить можно. Но ведь бусы-то старинные…

- Это колье еще твой доблестный прадед Осип Михайлович привез из Турции, - будто услышав его мысль, продолжала бабуля, - после русско-турецкой войны.

Баба Соня опять начала одну из историй на манер тех, какие он слышал с самого детства, и в воздухе вновь повис дух странствий, великих походов, опасных приключений и незабываемых подвигов. И почему только никому из графских потомков еще не пришло в голову написать книгу о героическом Осипе Снежинском, с которым связано столько удивительного! Но даже изданное жизнеописание этой интересной личности вряд ли отбило бы желание всех нянек и бабушек Снежинских в сотый раз рассказывать своим внукам все новые и новые легенды про знаменитого предка.

При осаде Азовской крепости под предводительством все того же командующего фельдмаршала Ласси, сыгравшего, судя по всему, в судьбе Осипа Михайловича не последнюю роль, раненый, тогда уже бригадир Снежинский был взят в плен турками. Дальнейшие приключения Осипа в Турции в повествовании Татьяны и многочисленных сказительниц, приставленных к графским наследникам, весьма противоречивы и непоследовательны. Доподлинно известно, что офицер Снежинский, знавший на то время несколько языков и бывший опытным военачальником, представлял определенный интерес для правительства Османской империи. Турки, то ли пытались завербовать тайным агентом своего правительства, то ли он занимался дипломатической деятельностью и даже каким-то образом способствовал русско-турецким переговорам в Немирове. Разумеется, Осип Михайлович не мог бы рассчитывать на подобную милость с враждующей стороны без покровительства влиятельных особ. И тут, как говориться, «шарше ля фам»! Как же могла обойтись история о чудесном спасении офицера российского флота без участии женщины! Тридцатишестилетний Осип Снежинский, будучи хорош собою и находясь во власти одного из турецких князей, был отмечен пристальным вниманием его молодой жены, имевшей огромное влияние на своего престарелого супруга. Бурный роман Оси-паши, как окрестили Снежинского турки, и красавицы-княгини был недолог. По классическому сценарию турчанка, найдя удобный момент, помогла ему бежать, подарив в знак любви ониксовое колье. По словам княгини, это колье, привезенное ее отцом из Египта, обладало магической силой, оберегая и даря удачу своему хозяину. По легенде оно было родом с затонувшего материка, и сила его начинала действовать немедленно с момента появления у владельца. Колье нельзя продавать, обменивать, его можно было только дарить и передавать по наследству, иначе оно приносило горе. Даже если оно было украдено или утеряно, рано или поздно неизменно находило своего владельца.

Действительно, вскоре Осип Снежинский испытал на себе силу этого подарка. После трехлетнего небытия, он бежал от турок и примкнул к армии Ласси в Крыму, а оттуда вернулся на Украину и участвовал в обороне Днестра. Доставив фельдмаршалу ценные сведения о расположении основных сил турецкой армии, он получил звание генерал-майора и благополучно вернулся к жене и сыновьям. Турецкая княгиня же, по слухам, родила своему бездетному мужу всем на удивление белокурого мальчика с профилем Оси-паши. Не успев принять наказание за измену, вскоре после родов она заболела лихорадкой и скончалась, и старому князю ничего не оставалась, как объявить младенца своим наследником.

А в роду Снежинских с той поры началась тайная борьба за обладание ониксовым колье. Слух о том, что дела у его владельца неизменно идут в гору, а богатства и продвижения по службе приходят сами собой, распространился довольно быстро, как ни оберегали эту тайну родственники. Обычно колье передавалось по наследству старшему из детей рода, но как любой ценной вещью им жаждали обладать многие, и это искушало членов благородной семьи на весьма неблаговидные поступки. И тогда все происходило точь в точь, как и предсказывала турецкая княгиня. Колье как будто бы не прощало зависти, обмана и злобы. Вора и обманщика неожиданно постигало несчастье – внезапное разорение, нечаянная смерть или потеря близкого.

Младший из внуков Осипа Михайловича Артемий попросту укравший колье у своего двоюродного брата был застрелен на дуэли, его сын был погиб на Кавказе, а дочь тяжело заболела. Несчастья семьи продолжались до тех пор, пока внучка Артемия не вернула дьявольское украшение отцу Сониного деда Илье Снежинскому, который являлся прямым потомком старшего сына Осипа.

Савушка прямо-таки заболел загадкой непонятного сплава, описав его свойства в одной из университетских работ. «Если княгиня сказала, что колье родом с затонувшего материка, то это может быть только земля, описанная Платоном», - строил догадки он. Правда дальше продвинуться в своих исследованиях ему так и не удалось, но интерес к истории старинного украшения побудил его старшего брата Михаила отказаться от наследования колье в пользу Саввы. «Не пристало офицеру гоняться за бабьими побрякушками, - объяснял отцу свое решение Михаил. - А уж коли оно судьбу Савушки повернуло, так пусть у него и останется. А что до сплетен об удаче, которую приносит, так это все по божьей милости происходит, а не от брильянтов да жемчугов». Так волею старшего брата колье досталось Сониному деду. Следующей наследницей его предполагала стать Екатерина, старшая сестра Александра Саввича, но по какой-то причине колье осталось у Саввы Ильича , а потом попало в руки его сына Александра отца Сони, а тот, в свою очередь, не желая расставаться с дорогой реликвией, утаил ее от сестры, сказав, что она исчезла при первых большевистских погромах в столице. За что и был наказан судьбой.

Мать Сони, Елизавета, перед самым арестом как-то в страхе говорила Татьяне, что кабы Сашенька отдал жемчужное колье Катерине так, глядишь, и Бог совсем по-другому распорядился их судьбой. Выходит, как говорила Татьяна, арест отца был платой за то, что он колье присвоил незаконно. «Себя наказал и жену с сыновьями в могилу увел, - причитала она. - Сам себе несчастье накликал и конец всему роду положил»

После революции следы Катерины затерялись где-то в Европе, а Союз был изолирован «железным занавесом»; так что вернуть украшение семье законной наследницы уже не представлялось возможным. И колье, свято сохраненное Татьяной, осталось в шкатулке у Сони.

По словам бабушки, возможно, благодаря этому легендарному украшению, у нее в жизни сложилось все вполне удачно. Проклятья дочери врага народа не коснулись, в блокаду выжила; Татьяну похоронив, работать пошла, и институт закончила заочно. А в пятьдесят четвертом даже вернула себе родную фамилию. Потом встретила единственного мужчину своей жизни, Костиного деда – Виктора Самойлова и прожила с ним свои лучшие годы в любви и радости. Правда, не было высокого карьерного роста и несметных богатств, но разве в том истинное счастье?

- Одного только жаль. Что немного лет Господь отвел твоему деду, - вздохнула баба Соня, - не дожил он до нашей с ним золотой свадьбы. Но хочешь верь, хочешь нет - у меня была счастливая судьба. Печали и беды обходили стороной, исполнялись самые заветные желания, и в жизни было много-много хорошего.

- Дело тут не в колье. Просто ты – оптимистка, - улыбнулся Костя.

- Может быть, может быть, - задумчиво проговорила бабуля. А потом разжала Костину ладонь, вложила в нее дорогое украшение и, как бы подводя итог сказанному, выдохнула:

- На, владей, наследник по праву!

Слегка сжав отяжелевшую прохладными упругими горошинами руку, он вдруг почувствовал себя героем игры фентези, владеющим могущественным артефактом, который обеспечивает несколько жизней в смертельном лабиринте дорог меча и магии. По законам жанра он сейчас должен вскочить и, как Дункан Маклауд, издать победный сотрясающий небеса вопль, чувствуя, как по мышцам разливается великая сила бессмертия. Костя едва сдержал смех, представив реакцию бабули на тарзаний победный клич из собственной луженой глотки. Такого ей не пережить! Нет, не верил он ни в емелину щуку, ни в золотую рыбку, ни тем более в различные артефакты. Типа возьмешь волшебные бусы, и свалится тебе счастье в виде богатства, любимой девушки и множества написанных тобой же программ! Такого даже в компьютерных играх не бывает! «Побегать» и «посражаться» надо, чтобы хоть чем-то завладеть!

Костя медленно разжал ладонь и взял в руки старинное украшение. Он вдруг почувствовал, как его тряхануло невидимой волной. И он задышал глубоко и судорожно, стараясь снять наваждение. Точь в точь такое же колье было на шее нарисованной красавицы с его авто. Почувствовав головокружение, он допил остатки чая из кружки и, поперхнувшись листьями заварки, снова уставился сияющие горошины, которые были теперь не серыми, а иссиня-черными в небесно-голубых розетках.

Как мог знать о нем художник? Ведь даже он, внук, видевший эти бусы у бабы Сони тысячу раз, не придал значение их сходству с нарисованными на портрете его машины! Нет! Конечно, чудес не бывает! Всему есть разумное объяснение. Например, он много читал об информационном поле Земли, и о том, почему одни и те же мысли и идеи приходят в голову независимо друг от друга нескольким ученым. Почему бы образ этих самых бус не мог спонтанно возникнуть в голове Матвея?

Выдохнув, Костя плеснул себе еще чая. Это уже четвертая чашка! Но нужно как-то успокоиться и переварить увиденное. И все-таки это бред! Ну не может этого быть! Хорошо, допустим, что не может. А как тогда насчет того, что сюжеты аэрографии сбываются? Зачем он вообще поперся с Андрюхой и Ромычем, если в это не верит? Значит, есть все-таки это информационное поле, посылающее импульсы только избранным! С трудом удовлетворившись, собственным объяснением, Костя заставил себя вновь вернуться к работе.

Короткий перерыв, кажется, действительно сказался благотворно. Расположившись на кухне, он довольно быстро нашел собственную ошибку в самом начале программы. Несколько раз проверив и закодировав созданное, не останавливаясь, набил еще простенькую программку для кадровиков производственной фирмы. Слава всем богам! Его посетило-таки вдохновение! Спать он лег только под утро, когда в домах напротив стал зажигаться свет, а из комнаты доносилось безмятежное сопение бабы Сони.

Автопророк. Глава 4

Глава 4.

Истина где-то рядом. Только никто не знает, где именно и как ее найти.

С утра Андрею позвонил отец Романа, сам Игорь Сергеевич Кисловский. Это означало только одно – что-то произошло. Во-первых, Ромкин отец никогда не проявлял особого внимания к друзьям сына. Андрей вообще видел его два раза в жизни и то в школе, когда тот общался с директором, выпрашивающего у родителя-олигарха деньги на очередную супер-доску. Во-вторых, Кисловский-старший слыл известным среди крупных воротил бизнеса, его фото часто красовалась на первых полосах газет, и вряд ли вообще столь занятой и публичный человек мог звонить какому-то главврачу без особой нужды!

- Я знаю, что вы встречались с Романом накануне его командировки. Это было, кажется, четвертого февраля? – спросил он после двух-трех банальных вежливых фраз.

- Да примерно, хотя числа я не помню, - неуверенно согласился Андрей.

- Тебе он больше не звонил? – судя по всему, все друзья его сына, несмотря на то, что уже давно перестали быть школьниками, продолжали оставаться просто пацанами.

- Откуда? Из Башкирии? Нет. А зачем?

- Ну да, конечно, - задумчиво пробубнил Игорь Сергеевич.

- А что случилось-то? – встрепенулся Андрей.

- Я пока сам не знаю, - медленно раздалось в трубке. - Роман пропал. Последний звонок был из Уфимского аэропорта. Он сказал что долетел, а потом все… В управлении он не появлялся, на промысле - тоже, мобильник не отвечает. В общем, вы – друзья, если объявится, сообщи, хорошо?

Конечно, Андрей согласился, но с чего бы Ромке звонить ему из какой-то тьмуторакани? Странно! Со дня их последней встречи прошло уже две недели. Что-то не вериться, что Ромка вляпался в какую-нибудь историю. Если только по собственной безалаберности, вечный любитель экстрима! А может, просто загулял?

Он еще немного посидел в замешательстве, потом постарался стряхнуть с себя впечатление последней неприятной новости и занялся делами…

…- Поймите меня доктор, не могу я тут у вас тут находиться без дела, - говорил сидя перед Андреем крепкий мужчина средних лет с нетерпеливо подрагивающей крупной жилкой на щеке. - Меня на работе ждут. Мы новое производство запускаем. Да и Маша уже, поди, места себе не находит… Мы с женой ведь почти не расстаемся...

Андрей в сотый раз листал историю болезни пациента, силясь принять решение. Случай вроде типичный, но требует нетрадиционного подхода. Подсознание больного отказывается принимать случившееся. Иван Федорович Лесовой, был пострадавшим нашумевшего терракта, случившегося в одном из поездов, следовавшим из Санкт-Петербурга в Москву , во время которого потерял жену и невестку. Недавно его привез в Центр сын Виталий по рекомендации московских психиатров. Молодой человек жаловался, что отец не принял факт смерти близких. Он вел себя так, как будто ничего не произошло: не было этого злополучного отпуска, когда они всей семьей отправились в Питер навестить родственников. Виталий из Северной столицы вылетел в Москву раньше, его срочно вызвали на работу. Потому-то его не было в поезде во время взрыва. По рассказам молодого человека, его жена, невестка Лесового, Настя, погибла почти мгновенно, а мать, получившая травму головы, истекая кровью, умерла на руках у мужа. Сам Лесовой отделался легким ранением и пролежал в больнице сравнительно недолго, но пережить потерю жены не смог. Сначала он замкнулся, долго не разговаривал, а после стал уверять всех, что его Маша жива и находится в другой больнице. Конечно, с ним соглашались, под предлогом сочувствия. Сколько было таких пострадавших, не смирившихся с горем! Позднее, когда физическое состояние Лесового перестало вызывать опасения, врачи попытались вернуть его к действительности. Но при малейшем намеке на гибель жены, он начинал вести себя очень агрессивно: кричал на санитарок, ругался, а один раз даже разбил стакан, в ярости швырнув его в стену. После вспышек гнева - успокаивался, и спустя ночь уже не помнил своих поступков. Врачи надеялись ,что это пройдет и к нормальному состоянию Лесового вернет домашняя обстановка. Виталий забрал его домой, но вскоре был вынужден вновь обратиться к врачам. У отца появилась фобия. В квартире он свято охранял обстановку, царившую при жизни жены: не только запрещал сыну трогать ее вещи, но и следовал ее привычкам даже в мелочах. Каши на завтрак, свареные отцом, но выдаваемые за плод стараний матери; чеснок, таинственно исчезнувший из дома, поскольку «Маша не переносит запах, потому и выкинула»; ежевечерние выпроваживания Виталия домой в Бутово - «ведь Настя волнуется» - еще как-то можно было терпеть. Но когда начались истерики из-за того, что сын использует полотенца, к которым Маша не успела пришить петельки, или тот вдруг перепутал баночки со специями в шкафу, которые мать ставила в определенной последовательности; Виталий понял что дело плохо. Окончательно убедил его в самых страшных догадках пересоленный суп, который сын как-то после работы сварил на скорую руку. Снятие пробы закончилось отцовской вспышкой гнева, сколь яростной столь и внезапной с истеричным воплем: «Ты – не сын, ты – убийца! У Машеньки ведь больные почки!» и неистовым размахиванием кухонным ножом перед самым носом Виталия. С момента трагедии прошло уже полгода, а сознание Лесового как будто задержалось во времени до случившегося…

- Надо немного потерпеть, Иван Федорович, - уговаривал его Андрей. - Вот подлечитесь слегка и - домой.

Он протянул больному пачку сигарет и зажигалку:

- Курите, если хотите.

Мужчина взял одну покрутил в руках, нетерпеливо зажал тонкими губами, щелкнул зажигалкой и задымил. Жилка на щеке дрогнула и исчезла.

Для Андрея картина была ясна. Постстрессовый психоз и как средство защиты – подсознательная замена страшной реальности собственными фантазиями. Такое часто случается после приема транквилизаторов в первые часы потрясения. Ему ли не знать, как врачи борются с паникой после террактов и массовых катастроф! Пичкают всех подряд лошадиными дозами успокоительных, чтобы подавить эмоции и деятельность мозга. С таким легче работать – не истерят, не требуют, не жалуются!.. А что будет с человеком потом, после воздействия всех этих угнетающих препаратов, всем глубоко плевать. Главное создать видимость перед начальством о слаженности оказанной помощи! А в результате возросшее количество умалишенных, как следствие подавления временного психоза! Нет, мир не сходит с ума! Он падает в пропасть!.. Стремительно и неотвратимо! Так что там Лесовой? Пожалуй, нужно выяснить природу галлюцинаций…

- О чем вы обычно говорите с женой?

На тонких губах мужчины промелькнула теплая улыбка, заморозив на мгновение вновь появившуюся нервную жилку на щеке, а едва заметная сеть морщинок вокруг глаз вдруг рассыпалась по заостренным скулам.

- Так сразу и не скажешь… Обо всем. О жизни…

- Ну, например, о чем вы говорили в последний раз, - допытывался он.

- Сначала Машенька слегка пожурила меня за то, что я не надел в цех теплый свитер. У нас знаете, в цехах бывает очень холодно, особенно зимой, а у меня радикулит. Потом она посетовала, что с бесконечными длительными командировками Виталия, мы вряд ли дождемся внуков. А я как всегда защищал сына. Ведь ему нравится его работа…

…Понятно… По всей видимости, галлюцинации – плоды подсознания Лесового, а точнее его воспоминаний. Вторжением тонкого мира здесь не пахнет. Впрочем, ничего другого Андрей не ждал. «Итак, мы снова имеем дело с воображением больного подсознания, а не с фантомами и привидениями, - мелькнувшая мысль почему-то звучала в голове хрипловатым голосом Беккермана, - но в этом нелишне будет еще несколько раз убедиться». Любимый учитель нет-нет, да давал о себе знать, разговаривая с ним в его же собственной голове! Интересно, что бы сказали по этому поводу его коллеги-психиатры? Душевнобольной специалист по психодианостике, а тем более главврач Центра реабилитации – факт хотя и не редкий, но очень сенсационный и скандальный. Андрей представил, как будут потирать руки завистники, жаждущие свергнуть с пьедестала «беккермановского любимчика». Тем более не секрет, что психиатрия довольно слабо очерчивает грань между нормальным состоянием психики и всеми различными отклонениями. Недаром носителей самых дерзких и опасных с политической точки зрения идей в мировой истории так легко было объявить душевнобольными и заточить на долгие годы в психушку под бдительный надзор врачей. И его обожаемый Беккерман - яркий тому пример. Впрочем, время от времени Андрей до сих пор продолжал нуждаться в советах учителя, поскольку всегда руководствовался назиданием профессора: «Если сомневаешься, повремени, подожди, пока истина прочно не обоснуется в твоем сознании. Ибо тогда ты никому не сможешь навредить».

Теперь чтобы истина обосновалась окончательно, ему нужно было еще раз побеседовать с Виталием и более внимательно понаблюдать за поведением Лесового.

Люди, подобно Лесовому, сумевшие уцелеть в местах массовой гибели, будили в Андрее трепетный интерес с отзвуками тихой боли, засевшей глубоко внутри и временами напоминавшей о себе абсурдными до нелепости вопросами, на которые он долгие годы так и не находил ответа. Восемь лет назад его родители, тоже врачи, трагически погибли в Чечне. И так же как Лесовой, он сам отказывался адекватно воспринимать действительность: случившееся казалось ему кошмаром, от которого мучительно хотелось проснуться. Его отца – опытного хирурга и мать – анестезиолога часто посылали в составе отрядов медпомощи в горячие точки. В Карабах - в восемьдесят восьмом, Боснию – девяносто четвертом, Чечню и Нью-Йорк – в две тысячи первом и снова в Чечню. Их самолет взорвался где-то возле Кизляра, не успев толком набрать высоту и унеся в небытие несколько десятков человек раненых и медперсонала.

Андрей вместе с Беккерманом были на месте трагедии. Время как будто бы остановилось тогда, стало осязаемым: тягучим и вязким с едким привкусом гари и дешевой водки, которой снимали стресс родственники погибших. И это ощущение пустоты, жуткой, звенящей в мозгах и не отпускающей ни на минуту… Среди кусков обгоревшей обшивки в черной обугленной куче останков людского горя ему удалось отыскать часы отца с разбитым стеклом и клочок серой болони от куртки матери. Фрагментов человеческих тел он не видел, их уже успели увезти на идентификацию. Кажется, потом у него брали кровь и еще что-то для установления ДНК. А после были похороны праха на Малоохтинском кладбище и все…

В детстве Андрей считал себя взрослым и самостоятельным. Конечно, родители всегда были ему первыми советчиками, так сказать своеобразным щитом от всевозможных жизненных неприятностей и индикатором его поступков. И даже в те редкие моменты, когда отец с матерью бывали дома, никто не посягал на его свободу выбора. Воспитание сына в семье Штернов было естественным и ненавязчивым. И главным в решении собственных проблем Андрей почему-то всегда считал только себя. Практически во всем родители демонстрировали удивительное единодушие и никогда не давили на сына. Если ему приходилось в чем-то сомневаться, то стоило только поговорить с отцом или мамой, которые неизменно помогали ему расставить точки над i, и решение приходило само собой. С их уходом он вдруг понял, как ему не достает этих каждодневных разговоров на кухне, легкого как звон колокольчика, материнского смеха и просто ежесекундного ощущения их присутствия. С потерей ушло чувство стабильности и защищенности, которое раньше казалось Андрею собственной заслугой, а на деле было просто обыкновенной родительской любовью.

Вместо всего этого пришло одиночество …Одиночество от которого он сходил с ума ночами и мучительные вопросы задаваемые непонятно кому – себе, вселенной, Богу…Почему именно они оказались в том злополучном самолете? Почему не сработала кармическая защита, когда человеку даются определенные знаки – случайные задержки, опоздания, дурные предчувствия, говорящие о том, что не следует лететь, спешить и что-то предпринимать?.. А может, и были эти самые знаки, только мать с отцом отказывались им верить? Он мучительно искал ответы на вопросы бессонными ночами. Может, и женился он тогда от отчаяния? Ведь Лена была, пожалуй, единственным человеком, кто оказался рядом. И еще, конечно, Беккерман.

Андрей стал изучать природу смерти, но нигде не мог найти ответ на это самое «почему». Он уже подолгу медитировал, овладевал техниками гипноза, умел входить в транс; и где-то по рассказам профессора, а где-то интуитивно знал, что смерти как таковой не существует. Смерть представляет собой переход души, как энергетической субстанции в параллельный мир. Так не лучше ли ответы на все «почему» узнать от самих родителей, а вернее их душ, найдя способ встретиться с ними в этом самом параллельном мире? Он перечитал по нескольку раз книги Роберта Монро, особенно его «Путешествия вне тела» и думал начать тренировки по вхождению в астрал или так называемую фазу. Он долго не решался рассказать о своей затее Беккерману, но проговорившись однажды, очень удивился его реакции.

- Попробуй, если на данном этапе тебе это принесет успокоение. Хотя, на мой взгляд, ты просто теряешь время.

- Почему? – удивился Андрей

Неужели профессор не понимает, как важен для него этот контакт? Ведь это единственный способ вновь увидеть родителей и спросить, почему они так рано оставили его одного. Почему в его жизни все так несправедливо? И как ему жить дальше?

Беккерман пристально посмотрел ему прямо в глаза и вздохнул:

- Что ты хочешь у них спросить? Почему они ушли? Что тебе делать дальше? Или что такого они натворили в прошлой жизни, если в этой умерли так рано? Есть вещи, на которые нет ответов. Вернее это просто так кажется. На самом деле ты в глубине души знаешь ответ. Ответ прост и очевиден. Мир справедлив, мой мальчик, справедлив безжалостно! Так надо ли гоняться за призраками? Они все равно ничего изменить не в силах, поскольку находятся ТАМ. А ты – здесь, и тебе подвластно будущее. Займись делом, сынок, и не трать понапрасну время.

- Я хочу их увидеть, - упорно твердил Андрей.

Профессор еще раз обреченно вздохнул и махнул рукой

- Поступай, как знаешь. Я просто хотел тебя предостеречь от прохождения чужого опыта. Все это уже было, сынок. Выход из тела в астрал, встречи с неизвестными сущностями, душами умерших и всякого рода паранормальной нечистью…Этим балуются юнцы-первокурсники на сеансах спиритизма, а не подающий надежды молодой психиатр. Твои мозги и потенциал созданы для другого!

- Для чего? – тупо спрашивал он.

- Для спасения живых душ, а не мертвых. А впрочем…- Беккерман вдруг на мгновении прервал свою пылкую речь и задымил сигарой. Зная его привычки, Андрей понял, что профессора вдруг постигли сомнения. - Впрочем, это тоже какой-никакой опыт. И может быть, он когда-то тебе пригодится. Валяй, если не терпится!

Получив благословение от учителя, он начал эксперименты.

После скромной свадьбы они с Леной поселились в его трехкомнатной квартире, но непосредственно жили только в двух комнатах. В родительскую спальню Андрей входил редко. Даже спустя полгода после их гибели, еще слишком живы были воспоминания. Молодожены спали в его комнате на маленьком диванчике, и по большей степени проводили время врозь. Лена тоже была врачом терапевтом, работала в больнице, иногда, как и он, дежурила по ночам и постоянно жаловалась, что Андрей с момента их свадьбы стал замкнутым и чужим. Он и сам знал, что изменился. Перестал придавать значение мелочам, углубился в работу и почти уже не замечал жену. Вернее старался не замечать. Андрей понял, что Лена начала его раздражать с момента появления в квартире. Ее чересчур назойливое внимание; какие-то заморские изыски в еде, которыми она старалась его потчевать, демонстрируя кулинарное искусство; и эти немыслимые шляпки с бантиками и розочками в тон пальто, которые она носила; и звенящее воркование в постели, так мешавшее заснуть и напоминавшее ему об исполнении супружеского долга… И он его исполнял: молча, без страсти, монотонно и обыденно, как пилят дрова и забивают гвозди. Ее мягкая округлая фигура казалась ему слишком пышной и рыхлой, грудь – чересчур большой, а светлые вьющиеся волосы - блеклыми, сливающимися с неестественно светлой кожей лица. А ведь совсем недавно он находил ее очень привлекательной и даже симпатичной, была любовь или какое-то ее подобие, было желание и бурные ночи. Но все куда-то ушло… Он не знал даже, о чем с ней говорить. Самое главное Лена не понимала и не одобряла его взглядов. Во всем, что касалось работы, она была консервативна и придерживалась старых, опробованных и результативных методов. А первые опыты Андрея в трансперсональной психиатрии называла антинаучной блажью и пустой романтикой. Поэтому, медитировать и начинать эксперименты по выходу в астрал он мог только в отсутствие жены или ночью, когда та уснет.

По примеру Монро, он начинал с полного расслабления. Потом появлялся страх. Он рождался где-то внутри него и с каждой минутой рос и заполнял пространство вокруг. И тут же вспоминались слова Беккермана о бесцельной трате времени и возникало непреодолимое желание не начинать никаких экспериментов. Он усилием встряхивал собственное «не хочу» и водворял сознание на начальную точку.

Однажды под утро, когда Лена была еще на дежурстве, проснувшись, он попытался повторить опыт. Почувствовав легкую вибрацию, изо всех стараясь заглушить трепет и полностью сосредоточиться на том пульсирующем ощущении, которое нарастало все сильнее и, казалось, охватывало не только тело но и пространство вокруг. Вдруг спина перестала чувствовать упругость дивана, и он застыл перед окном. Причем, как-то странно, в подвешенном состоянии, прямо перед гардиной с деревянными колечками и крючками, цепляющими желтоватую занавеску. «Ну конечно, пыли на гардинах хоть отбавляй, а занавеска видела стиральную машинку в прошлой пятилетке. Предупреждала же когда-то мать: “не женись на враче!» Он посмотрел вниз и снова почувствовал дурноту: на диване лежал он сам в плавках с наброшеным на ноги одеялом. «Все хорошо, - успокаивал он себя, - так и должно быть. У меня все получилось! Хотя позу можно было принять и поэротичнее…» В комнате была полная тишина, но ему казалось, что он различает еще какие-то едва уловимые звуки – то ли далекую музыку, то ли голоса. Это было что-то новенькое. Фантомные глюки что ли? Впрочем, кто сказал, что душа не может слышать звуки космоса? Ему еще повезло, что в его пространство не лезут всякие привидения и домовые… Такое тоже не редкость. Вдруг в комнате возник резкий звук. Что-то то ли щелкнуло, то ли упало. Он не сразу понял, что это ключ поворачивается в замке входной двери. И резкий голос эхом заполняющий все вокруг: «Андрей! Что с тобой? Ты меня слышишь?»

…Лена хлестала его по щекам, пытаясь привести в чувство. Он открыл глаза и приподнялся, увидев испуганное лицо жены.

- Опять твои дурацкие эксперименты! – зло бросила она уже вполне нормальным голосом, но почему-то продолжающим неприятно давить на перепонки.

- Не кричи! – почти шепотом проговорил он, с досадой думая о том, что жена опять появилась слишком рано.

- Господи, послал же Бог психа с маниакальной параноей!

- Маниакальными бывают только фобии, а паранойя – это система симптомообразований, указывающих на расстройство рассудочной деятельности, - вспомнив вузовский учебник по психиатрии машинально процитировал Андрей.

- Ну-ну тебе лучше знать свой диагноз, - не унималась Лена.

- Не пойму, что тебя так бесит? – вздохнул он. - Я же не лезу в твою работу.

- Ты не лезешь, ты вообще никуда не лезешь! Тебе все по фигу! – завелась она, - Тебе наплевать даже на чувства жены, которая после ночного дежурства в больнице находит тебя, без дыхания, без пульса, без реакции зрачков на свет. Что я должна думать, что ты - труп?

- А что и пульса тоже не было? – вместо того чтобы успокоить жену удивился он.

- Идиот! – Лена вдруг отвернулась к окну и всхлипнула. - Ну скажи, как с тобой жить, ведь ты меня воспринимаешь не более как этот диван, который имеет обыкновение еще и скрипеть, если его тронешь…

- Давай разведемся! – он обронил это, особо не задумываясь, как будто предлагал ей выпить кофе. Сказал и вдруг ощутил легкость, словно придя из магазина, бросил в угол тяжелые хозяйственные сумки.

А ведь это выход! Не нужно будет играть роль заботливого супруга, ходить с ней в гости, совершать еженедельный шопинг, обсуждать на кухне какие-то хозяйственные мелочи… Исчезнет из жизни обременительная повинность под названием «жена» и все встанет на свои места!

На следующий день после работы Лена переехала к матери, бросив напоследок, что-то вроде: «Хорошо, что не успела у тебя прописаться».

Это действительно было хорошо. Развод прошел без осложнений и скандалов: без претензий, дележа имущества, истерик и отвратительных сцен.

И Андрей вновь углубился в свои опыты. С каждым разом вхождение в фазу занимало у него все меньше времени, но страх все еще оставался. Он подпитывался необычностью ощущений. Слух и зрение в фазе были иными, объемными в отличие от привычной реальности. Андрей поначалу даже цепенел от полноты восприятия и яркости красок, но потом привык и перестал бояться. В таком состоянии он обследовал квартиру. Перемещаться было довольно легко: ему казалось, он это делал силой собственной мысли, и это его забавляло. Ну, кто сказал, что быть бестелесной душой так уж плохо? Может, поэтому с того света никто не возвращается, если, конечно, не считать клинических смертей?

Но в родительскую спальню он “войти” так и не решался. Какая-то сила удерживала его «открыть» дверь и появиться в заветной комнате.

И он продолжал входить в фазу дома почти ежедневно, когда было свободное время. Заниматься опытами в Центре во время ночных дежурств ему не приходило в голову. Тем более ночами в стационаре обычно было столько писанины, что ни на что больше времени не хватало. Иногда, правда, приходилось иметь дело с буйными пациентами, но в этом случае с ними поступали как в обычных клиниках – прибегли к смирительным рубашкам и вкалывали аминазин. Правда, такое в Центре случалось редко, поэтому и ночи проходили относительно спокойно.

Как-то во время такого дежурства, после заполнения историй болезни, Андрей решил воспользоваться спокойной обстановкой и прилечь на кушетку в ординаторской. Расслабление после трудного дня пришло быстро, навалилась какая-то полудрема, когда вроде еще не спишь, но уже полноценно не бодрствуешь. Вдруг он снова ощутил вибрации и…понял что в комнате кто-то есть еще. Пространство отчего-то стало плотным и осязаемым, оно давило, угнетало сознание и вызывало какое-то жалкое чувство собственной беспомощности. Он застыл под потолком, увидев в полумраке перед собой нечто лохматое, отвратительное с леденящим взглядом… Да именно взглядом. Он почему-то не ощутил глаз, и вообще толком не понял, как выглядел фантом. Только чувствовал его энергетику. Безотчетный ужас вновь стал накатывать, но вместо того, чтобы поддаться ему, Андрей вдруг неожиданно для себя самого немного приблизившись к монстру, сжался под давлением его энергии, а потом резко выпрямился как струна и снова почувствовал что-то вроде электрического разряда. Пространство завибрировало вокруг него, и он отчетливо понимал, что виновником этих невидимых волн является он сам. Дальше, кажется, был контакт с этим самым энергетическим монстром: то ли передавал ему какую-то информацию, то ли читал отпугивающие заклинания на неизвестном ему языке. Причем все это происходило уже помимо его воли. Он просто откуда-то знал, что это необходимо. Андрей вдруг перестал ощущать время. Ему казалось, что этот контакт длился целую вечность. Страх и был той информацией, которую несла сущность. Он передавал ей, как ему казалось, множество мыслей – приказов, типа: «уходи», «тебе здесь не место», «никогда больше не появляйся» и еще что-то вроде «я тебя не боюсь!» Постепенно давление начало смягчаться, страх слабел и растворялся, а на смену беспомощности пришло ощущение собственной силы. Нечто отпускало его, уменьшалось и, наконец, окончательно исчезло в пространстве. И он вновь почувствовал пустоту…

Позднее Андрей рассказал об этом случае Беккерману. Профессор усмехнулся, недоверчиво покачал головой и вновь закурил сигару.

- Поздравляю, кажется, ты изгнал из стационара злой дух, - удовлетворенно констатировал он. - Если я прав, и ты видел то, что действительно видел, мне нужно пригласить батюшку для освещения больницы.

- Чертовщина какая-то, - пожал плечами Андрей, - откуда здесь злой дух? Если честно что-то мало вериться в эту мистику.

- Не скажи, - вздохнул в ответ Беккерман, - если рассматривать понятие «злой дух», как сгусток отрицательной энергии или агрессии, что, кстати, не так уж редко встречается в любом учреждении, то лучшей обители для всякого рода оккультной нечисти, просто не найти. Ведь буквально каждый пациент с нездоровой психикой создает свою субстанцию. Прибавь к этому эмоциональное состояние сотрудников, которое тоже не всегда бывает положительным и адекватным. Чем не пристанище для ведьм, чертей и домовых?

- А я-то тут при чем? Как мое появление в фазе могло способствовать его изгнанию?

Беккерман медленно положил папки с историями болезней в шкаф и опустился на стул.

- Разве я тебе не говорил, что в фазе обычно помнишь свой предыдущий опыт. Скорее всего, ты когда-то занимался этим; и, вероятно, пришла подсказка из прошлых жизней, и ты машинально воспользовался ею. Понимаешь, состояние регрессии – это то же самое пребывание в фазе, только с отправлением в конкретную точку предыдущих воплощений. Твое желание сосредоточиться не на временном отрезке, а на конкретных людях или вернее душах. Это практически одно и то же, только с другой целью. Но судя по всему, пока твое вхождение особой целеустремленностью не отличалось.

- И что я делал не так?

- Ты просто не давал себе установку увидеть именно родителей.

- Но это же приходит не сразу. Это же не как в сказке, открыл дверь, а за ней сидят мама с папой, живые и невредимые!

- Возможно, ты будешь смеяться, но в фазе все именно так и происходит. Фантомы сначала создаются в твоей голове.

- Неужели то ночное чудовище тоже было плодом моего воображения? – не мог успокоиться Андрей.

- Отчасти да, ведь ты – тоже участвуешь в создании здешней энергетики.

- Да, жалко, что я не вижу и не чувствую тонкий мир,- вздохнул Андрей, - и вхождение в него требует определенного настроя и сил.

- Боже тебя упаси, - засмеялся Беккерман, - тогда бы тебе в детстве поставили клеймо под названием - аутизм.

- Почему? – возразил он. - Наука ничего такого об этом не говорит. Напротив традиционная психиатрия трактует аутизм, как результат мутации генов и нарушения развития центров головного мозга.

- Традиционная наука и про тонкий мир ничего не говорит. Между тем, западные исследования утверждают, что природа этой болезни берет начало в восприятии нескольких реальностей одновременно. А отечественная психиатрия объясняет попытку контакта с тонким миром у таких детей, как неспособность к социальному общению. Вообще тонкий мир имеет свои законы, о которых знают только посвященные. Ну, я думаю, в Индии ты об этом узнаешь более обстоятельно.

- В Индии? – удивился Андрей

- Да. Я года два назад посылал запрос индийскому коллеге психиатру Даршану Варме о возможности прохождения стажировки нашими молодыми специалистами в Индии. Вот вчера пришла заявка на две вакансии. Думаю, тебе не повредит развеяться и набраться ума. Может, Даршану удастся выбить из тебя дурь вместе с зацикленностью на тонком мире и вхождениях в фазу!

Но последнюю фразу Беккермана вряд ли можно было принимать всерьез. На самом деле профессор знал, что познания Андрея в этой области в Индии только углубятся и найдут свое подтверждение в практических занятиях.

Его «встреча» с родителями произошла во время медитации у стен индийского храма на окраине Джайпура, куда он приходил ежедневно для практических занятий по йоге и аюрведе.

…Он увидел их, сидящих за столом на кухне, совсем как при жизни, когда ждали его ужинать. Отец – в джинсах и любимой клетчатой рубашке, а мама в кремовом платье, которое надевала обычно на выход. Он дал волю эмоциям, попытался сгрести их в охапку, повиснуть на шее и кажется, даже слегка всплакнул.

- Не переживай, мальчик, - хлопал его по плечу отец, - все так, как надо.

- Мы сделали то, что должны были сделать, - вторила ему мать. - Ты уже взрослый и скоро сам все поймешь. Помни только, что нам хорошо здесь, и мы ни о чем не жалеем…

Конечно, после этого ему стало легче жить с мыслью, что они не ушли навсегда. Они есть где-то рядом, и, при желании, он может с ними даже увидеться и поговорить, посоветоваться как раньше. Но эта встреча так и не давала ответы на мучившие его вопросы. А что он хотел услышать? Что их объединяло со всеми погибшими в авиакатастрофе? И что отличало от таких как Лесовой, которым посчастливилось спастись? Ответ есть. Он прост и очевиден. Он лежит на поверхности, как говорил Беккерман. Но его нужно найти…

Надо было заняться решением Светкиных проблем. Судя по симптомам, у ее пацана что-то связано с головой. Может внутричерепное давление? Такое сейчас у детей не редкость!

Поразмыслив, Андрей решил позвонить Грише Москалеву, приятелю по аспирантуре. Москалев был довольно опытным нейрохирургом, писал докторскую и вполне успешно оперировал в одной из питерских клиник. Уж он-то сможет поставить точный диагноз!

И еще нужно немедленно перевезти Свету с сыном из этой пропитавшейся сыростью конуры, где здоровому человеку воспаление схватить недолго, не то что больному ребенку...

Гриша, конечно, же сразу дал добро и назначил прием на конец недели «Извиняй, старик, раньше не могу, по уши занят!» - устало оправдывался он.

После работы Андрей, забрав машину из сервиса, заехал к Свете.

По счастью Астахова оказалась дома. Она открыла ему дверь, с порога накинув на него невидимую мантию тонких духов с горьковатым привкусом миндаля и еще чего-то легкого и едва уловимого. На ней была голубая трикотажная кофта, подчеркивающая упругость миниатюрных форм и выгодно оттеняющая непосредственную свежесть кожи. Под действием Светкиных флюидов он слегка поплыл, но вовремя опомнился, и чтобы она ничего не заподозрила, придал лицу суровое выражение

- Собирайся, - коротко, но решительно заявил он ей с порога.

- Куда? – удивленно захлопала глазами она.

- У меня поживете. Все равно квартира трехкомнатная, а я один.

Астахова еще с минуту удивленно таращилась на него, потом отрезала в ответ ему так же коротко, но непреклонно.

- Нет.

- Слушай, Астахова, это ты потом будешь гордость разыгрывать и отказываться от помощи, а сейчас о сыне подумай, ему в твоих гнилушках пневмонию недолго заработать.

И он категорично без приглашения вошел в комнату.

- Штерн, - трепыхалась Светка, - ты что тут раскомандовался? Ты кто вообще такой?

- Человек, пытающийся разрулить твои проблемы. Ну быстрее вещи собирай, Свет, ей богу, некогда! Еще в магазин заехать надо, у меня в холодильнике шаром покати… - говорил он уже более мягко. - Ну что ты застыла? Давай, давай! Собери самое необходимое, а за остальным потом приедем.

Света, подумав, молча, притащила из комнаты огромный чемодан.

- Димка, - позвала она, - Собирайся! Мы переезжаем.

Из спальни вышел Димка, который действительно оказался уменьшенной копией Астаховой, чему Андрей почему-то обрадовался. Он стоял перед Андреем, раскачиваясь из стороны в сторону, в замешательстве переминался с ноги на ногу и с интересом рассматривал нового гостя.

- А как нужно здороваться ты уже забыл? - бросила ему мать, проходя мимо со стопкой одежды.

- Привет, - Андрей первым протянул руку ребенку и с удовольствием пожал ее теплую доверчивую ладошку. - А как тебя зовут?

- Дима, - робко ответил мальчик, - а тебя?

- Вас, - ледяным голосом поправила сына Света

- Дядя Андрей.

Пацан удовлетворенно кивнул, и они принялись за дело: загрузили в чемодан все, что Света посчитала самым необходимым.

- Только он у меня в садик пока не ходит, - предупредила Света, накидывая пальто

- Ладно, что-нибудь придумаю, - кивнул Андрей, - А ты давай в машину – кивнул он мальчику.

Димка слетел по лестнице, пропуская мимо ушей Светины возгласы: «Осторожно! Тебе же бегать нельзя!», и прямиком без церемоний рванулся к «Тойоте» Андрея, с нетерпением выждав несколько секунд пока писк сигнализации не возвестил, что заблокированные двери открыты. Забравшись на заднее сиденье, он с интересом огляделся вокруг. Андрей возился с чемоданом, запихивая его в багажник, и не сразу заметил, как Света удивленно замерла с открытым ртом, рассматривая аэрографию, даже не почувствовав, что давно стоит посреди снежной жижи, и к ногам непреклонно подбирается противная ледяная влага.

Она смотрела на стены древнеегипетского храма, силясь вспомнить, где могла видеть его. Не покидало смутное чувство чего-то неотвратимо знакомого. Может быть, она здесь была во время экскурсий по достопримечательностям страны плодородного Нила? Но сколько ни бродила она мысленно по посещенным ею развалинам древних дворцов и усыпальниц ничего похожего припомнить не могла. Где же она видела этот огромный пилон у входа в древний храм со статуями фараонов?

Андрей тронул ее за плечо.

- Ну что? Едем?

- Кто это нарисовал? – Света чувствовала, что не в силах отвести взгляд от аэрографии.

- Да так, один автодизайнер. А что?

- Впечатляет, - только смогла произнести она.

- Вообще-то это Ромкина затея, - садясь в машину сообщил он. - Это он нас с Костей подбил сделать рисунки на машинах. И он рассказал про странного автодизайнера, про пророческие росписи и про то, что с этим рисунком должны быть связаны какие-то события в его жизни…

- Кисловский?! – воскликнула она. - Как всегда изобретателен и верен себе! Наверное, дорогое удовольствие?

- Недешевое, - согласился Андрей.

Дома он разместил Астахову в родительской спальне. Увидев широкую кровать, Светка решительно отрезала:

- Если я у тебя временно живу, надеюсь, это не значит, что я должна с тобой спать!

- У тебя удивительное самомнение! - усмехнулся Андрей. - Неужели ты считаешь, что в моей жизни не существует других более значимых и интересных вещей кроме желания переспать с тобой?

- Я ведь и обидеться могу, - не найдя ничего более умного парировала Светка.

- На что? На то, что я не тащу тебя в постель прямо с порога? Прости, конечно, но может, все-таки сначала поедим? Откровенно говоря, жрать очень хочется.

- Гад!

Получив от Светки легкий пинок коленом в живот в знак примирения, он достал для Димки старые игрушки – забытые сокровища своего детства, потом помог Астаховой освоиться на кухне. Пока замороженные пельмени, купленные по дороге, под бдительным Светкиным контролем тщетно пытались всплыть в кастрюле с кипящей водой, он с Димкой разбирал старую коллекцию игрушечных автомобилей.

Ребенок был в неописуемом восторге, и чувствовалось, что авторитет дяди Андрея несказанно возрос в его глазах…

… Они ели пельмени и болтали о каких-то пустяках. Потом Света уложила Димку, и они остались под висячей лампой на кухне уже вдвоем. И вновь он почувствовал к ней наркотическое притяжение, она манила его своим таинственным шлейфом новизны, неожиданности и вместе с тем запретности. И эта голубая трикотажная кофта, с глубоким вырезом, обтянувшая грудь, и милое с детства знакомое лукавое выражение лица, и ее какой-то неповторимый цветочный запах…. Он хотел ее сейчас до сумасшествия! Можно было, конечно, прибегнуть к хитрым уловкам, которыми он пользовался, когда у него вдруг возникало желание к женщине: незаметно едва коснуться ее спины чуть пониже лопаток; а потом, если она не против, чуть помассировать шею и плечи, в особенности то место, которое называют кошачьим… Можно было пустить в ход всю практику по нейролингвистике и испытать на ней знания гипноза. Но как же он жаждал, чтобы эта страсть, это наваждение, это дьявольская болезнь, которая с детства не покидала его, была обоюдной. Действовать решительно, практикуя различные методы, означало бы потерять ее доверие. Единственный способ обладать ею, это вызвать в ней ответное чувство, что, пожалуй, пока было неосуществимым, если не запредельным…

…Ее ноги в кожаных сандалиях мягко ступали по желтой дороге, направляясь к храму. Там за жертвенным камнем и колоннадой ее ждал Владыка – главный советчик царицы и хранитель ее душевного покоя. В последнее время она снискала милость богов. После смерти наследника, ей, всего лишь регенту при несовершеннолетнем фараоне, удалось взойти на трон. Но это была лишь неполная награда за столь длительные усилия. Власть еще нужно было удержать.

Верховный жрец Тахути встретил ее долгим почтительным поклоном, но в его взгляде она читала глубокую скрытую тоску. Владыка всего лишь лет на пятнадцать был рожден раньше ее, но почему-то казался мудрейшим старцем, имеющим неограниченную власть над всем ее существом. Ни перед кем еще так не трепетала гордая и непреклонная царица Нефрус, преемница Нитокрис и одна из дочерей Амона Ра.

Слегка склонив голову в приветствии, она выпрямилась и встретилась с пожирающим взглядом черных глаз Тахути, который парализовывал ее, затуманивал мысли и заставлял терять ощущение времени. Вместе с тем так хотелось подчиниться этому взгляду и погрузиться в безмятежное спокойствие. Нет, она определенно находилась во власти чар Владыки.

- Что привело в пристанище Амона мою повелительницу? – голос Тахути был мягкий и проникновенный, и это еще больше раздражало Нефрус.

- Мне нужен твой совет, Владыка, - медленно, с усилием выходя из-под власти Тахути, начала она. - Мне предстоит укрепить власть, ибо век Священной Правительницы в Египте недолог, и найдутся тысячи причин, чтобы рано или поздно отнять у нее трон.

- Народ верит в тебя, моя царица! Ты благословенна Амоном, твоей силой является справедливость Мааат, а завоевание земель Куш прочно укрепило твои позиции. Вряд ли народ Египта возжелал бы лучшего правителя.

- Но законы страны требуют на троне присутствия фараона. Аменемхет принадлежит к царскому роду и вполне смог бы исполнять роль царя, стань он моим супругом, и …

Она не договорила, Владыка, сверкнув глазами, остановил на ней ледяной взгляд, и она тотчас замерла, ощутив пронизывающий холод. Тахути молчал, устремившись глазами куда-то вдаль поверх нее за пределы стен храма. Пауза стала невыносимой.

- Аменемхет только и ждет, когда станет фараоном, - наконец, горячо проговорил Верховный жрец. - Он готов устранить все преграды на этом пути любой ценой. Не дай ему завладеть троном, не дай погубить Египет и ввести твой народ во вражду и кровопролитие. Верь мне, он попрет своим царствованием мир благословенный и дарованный богами и вернет на земли власть Сета.

- Что же мне делать, Владыка? – голос Нефрус казался ей самой тонким и звенящим, как слабое журчание Нила.

- Не выходи замуж и правь страной единолично. А за трон не беспокойся, народ поддержит тебя. Что же касается Аменемхета, то действительно, он единственный, кто может претендовать на роль твоего супруга и фараона. Но ситуация не может быть вечной. В будущем все измениться….

- Вчера он пытался проникнуть в мои покои, - печально вздохнула царица.

- Я напишу для тебя оберег. Магические заклинания остановят спесивца, когда ты повесишь папирус в царской опочивальне. Но помни, отныне любого мужчину, делящего ложе с царицей, постигнет беда.

В знак благодарности она склонила голову в ответ и, простившись с Владыкой, медленно зашагала назад во дворец, чувствуя на себе долгий взгляд Тахути, полный горечи и глубокой тоски…

Димку пришлось отвезти в больницу раньше, чем предполагал Андрей. Под утро с ним случился приступ головной боли. Пару раз его даже стошнило прямо на Светкин халат.

Пока она металась и искала в сумке какие-то таблетки, Андрей вызвал скорую. Вдвоем со Светкой они наскоро одели Димку, и он на руках вытащил его к машине. Здесь пришлось даже поругаться с бригадой медиков, которые хотели отвезти мальчика в детскую больницу, а не в клинику нейрохирургии, где работал Гриша. Андрей все же добился своего, сославшись на договоренность. В машине они со Светкой сидели рядом, и мальчик, лежа на носилках, доверчиво держал его за руку. Со стороны - прямо семейная идиллия!

- Успокойтесь, папаша, ничего с вашим отпрыском не случится, - приговаривал врач скорой. - Вон какой богатырь!

М-да, уже папаша! Впрочем, он не против быть Димкиным папашей. И даже папашей еще пятерых детей, лишь бы они к Светке имели такое же прямое отношение...

Гриша, у которого рабочий день начинался в восемь утра, конечно, принял их без всяких разговоров. После долгих необходимых процедур первоначального обследования, он сразу же положил ребенка под капельницу, потом, как положено, оформил в детскую палату, заранее оговорив со Светой правила посещения больных детей.

- Понимаете, у нас не простая больница, - начал Москалев, - матери здесь с детьми не лежат. Но у нас хороший уход и есть штатный воспитатель.

- Но он у меня нигде не был один…

- Уверяю вас, что это ненадолго. Обследование не займет больше недели…

После Светка всхлипывала в коридоре больницы, и Андрею никак не удавалось ее успокоить…

Напоследок появившийся Гриша высказал надежду на то, что ничего страшного нет, и что это даже хорошо, что болезнь себя проявляет столь агрессивно, значит, скорее удастся установить причину.

Им, конечно, разрешили сказать Димке «до свидания». Он лежал на кушетке в процедурной по-прежнему бледный, но уже улыбающийся.

Света, целовав его, без конца повторяла, что обязательно будет приходить к нему часто-часто, и что он же большой для того, чтобы остаться в больнице один без мамы.

Он серьезно кивал ей в ответ, но потом отчего-то вдруг обратился к Андрею

- А ты мне принесешь те машинки, - спросил он?

- Конечно, - согласился Андрей, - и еще много новых, если захочешь. Ты только не скучай здесь, старик.

Димка согласно кивнул, и Андрей по-мужски на прощанье пожал детскую ладошку.

Он отвез Свету на работу, и в тот день они больше не виделись. Во время обеда он заскочил к Димке и передал ему машинки и фрукты, перекинулся двумя-тремя фразами с Гришей, который сообщил, что анализы будут готовы не раньше следующей недели. Вечером несколько раз звонил Светке на мобильник, получая всегда один и тот же ответ: «абонент недоступен». Созерцая потолок с дивана своей комнаты, он вновь ощущал, как ноющая тоска накатывает и саднит где-то внутри нудной щемящей болью. На ум почему-то приходила фраза: «Она всегда будет бегать и возвращаться, когда ей что-то станет от тебя нужно». Что ж, пусть пока так. По крайней мере, он сможет видеть ее, ощущать присутствие в собственной жизни … А впрочем, почему она обязана отчитываться перед ним в своих поступках? У нее тоже могли оказаться неотложные дела…

Светка появилась следующим вечером, уставшая и злая. С порога спросила, нет ли у Андрея что-нибудь выпить.

- Кажется, где-то завалялся коньяк, - с недоумением пожал плечами Андрей.

Бутылка коньяка – давнишний презент одного из пациентов – действительно нашлась, и вскоре красовалась на столе вместе со скромной закуской.

- Наливай себе тоже, - скомандовала Светка, - я же не алкоголичка.

- У тебя что-то случилось? – поинтересовался Андрей.

- Ничего хорошего, - она поморщилась после первой рюмки и выдержав небольшую паузу продолжила. - Скажи, почему мужики такие козлы?

- Ну это спорный вопрос, - ответил Андрей, - во всяком случае, я себя козлом не считаю.

- О присутствующих не говорят, - вздохнула она и начала свой рассказ.

По дороге из института оказывается ее встретил младший брат Макс, о существовании которого Андрей знал только понаслышке. Макс был заядлый игрок. Он поплакался сестре, что в очередной раз проигрался в подпольном казино и задолжал крупную сумму.

- Короче ему уже угрожали. Если к концу недели он не вернет деньги, его могут грохнуть.

- И ты конечно дала? – вопрос, кажется, был лишним.

- А что я должна была делать? Я как раз сегодня аванс на работе получила. Отдала все что было. Макс, конечно, – придурок, но он - мой брат. Я не хочу, чтоб его убили за бабки.

- Это все? – по выражению Светкиного лица было еще что-то.

- Потом зашла домой, собрать кое-что из Димкиных вещей

- Ну и? – с нетерпением теребил ее он.

В коридоре съемной квартиры красовались некоторые детали, красноречиво живописующие пикантную ситуацию: разбросанные по полу коричневые женские ботфорты и фиолетовые кружевные трусики, чуть подальше в глубине коридора с небрежной откровенностью брошенный кем-то такого же гламурного цвета дамский бюстгалтер, надо сказать, более выигрышного размера чем тот, который носила она сама. Из комнаты доносились недвусмысленное сопение, скрежет старой софы, чмоканье, и порывистый шепот.

Только она намеревалась бесцеремонно прервать чью-то бурную оргию, как дорогу ей преградил вышедший из комнаты Леха – ее бывший бойфренд, с голым торсом тщетно пытаясь застегнуть молнию на впопыхах напяленных штанах.

-Черт, замок сломался, - с досадой прошипел он.

Какая же она дура! После их бурного, но давно канувшего в лету романа, она не удосужилась забрать у Лехи ключи. А вчера, когда он ей позвонил, додумалась проговориться ему, что на время переехала к подруге из-за болезни сына. За квартиру заплачено на полгода вперед, поэтому Лешенька решил воспользоваться случаем. Не мог же он приводить девок в общагу НИИ, где он проживал! А на съемную квартиру ему денег всегда не хватало!

Она брезгливо двумя пальцами подняла дамские трусики, покачала их как маятником перед носом Лехи и стряхнула прямо ему во все еще призывно распахнутые штаны.

- Это не то, что ты думаешь, - попытался в чем-то убедить ее бывший любовник.

А что она должна была думать? Что Леха сменил фасончик белья вместе с ориентацией?

Но этот вопрос естественно ответа она не получила.

В комнате на диване сидела голая жердеобразная девица с грудью размера

Анны Семенович, но слегка отвислой и лишенной силиконовой упругости. Света молча швырнула в нее найденную в кресле какую-то жалкую полосочку материи, служившую по видимому тощей страдалице подобием юбки, и решительно выдворила обоих из квартиры не дав прикрыть девице срам, а Лехе справиться с каверзной молнией. Девица орала, что Светка понятия не имеет о такте и приличиях.

- Тот, кто снимает белье одновременно с обувью, судить о чужих приличиях не имеет права! - отрезала она ей в ответ и захлопнула за ними дверь.

Настроение рухнуло. В этот вечер Света решила остаться дома.

- Ну скажи, может меня на лице написано то, что я – лохушка? Почему со мной так можно поступать?

- Постой, ты недовольна тем, что он тебе изменил или что он привел бабу в твою квартиру?

- А ты как думаешь? Пусть у нас с ним отношения сошли на нет, пусть мы уже не встречаемся, но он сам так захотел. За что мне мстить?

- Откуда ты его откопала? – поинтересовался Андрей.

- Да познакомились на научной конференции. Я там участвовала в качестве переводчика. Потом само собой все закрутилось. Я тогда Стаса поскорее забыть хотела, ну и пыталась вышибить клин клином. Мы даже какое-то время жили вместе. Но у меня ведь Димка. А Лешка понятия не имеет, что такое дети. Димка начал ему мешать, вот он и ушел. Потом встречаться начали раз в месяц, а после и вовсе он исчез.

Андрей вздохнул, пытаясь подавить чувство ревности. К его болезненной страсти не доставало только исповеди про ее мужиков… Впрочем, нужно быть верным своей профессии в любой ситуации и до конца…

- Да не хотел он тебе мстить. Просто ему подругу некуда привести. И наплевать ему на твои чувства. Я бы не строил из этого трагедии.

Подумав, Светка немного успокоилась и даже перестала пить.

- Ключи хоть у него забрала? – поинтересовался Андрей.

- А что я должна была ему оставить для будущих баб? Штерн, что ты мне на мозги капаешь! Я итак себя по уши в дерьме чувствую. Один придурок деньги забрал, другой так по асфальту размазал, что мама не горюй!

- Кто же виноват, что ты – просто находка для уродов! – вздохнул Андрей, - Астахова, от тебя едет крыша! - добавил он уже значительно мягче.

- Спасибо! Я и сама об этом подозревала.

Она жалобно засопела и размазала тушь под глазом.

- Представляешь, мне еще в последние две ночи такие сны снятся, что даже просыпаться не хочется. Там все так красиво, так здорово!

- Какие сны? – вопрос был задан почти машинально.

- Древний Египет, и что я – там царица. Может, я двинулась? Может, мне уже в твою больницу надо?

Ого! Это что-то новенькое! Неужели и у Светки случилось дежавю с рисунком на его машине? Выходит их точно что-то связывает!

- Ну-ка, ну-ка, какие у тебя сны? - заинтересовался Андрей

Светка рассказала про Верховного жреца, про храм, который она видела у Андрея на тойоте (Во сне был точно такой же!) и про то как Владыка в первом сне пообещал какой-то оберег, а вчера ночью уже отдал его, чтобы ни один мужчина не мог к ней приблизиться…

Андрей слушал ее внимательно и с большим интересом.

Если верить Беккерману, что у них со Светкой кармическая связь, значит, она начинается в какой-то из прошлых жизней. Надо бы проверить!...

- Ну что ты молчишь? Скажи, что это было? – теребила она его.

- Похоже на воспоминание прежнего опыта, - пожал плечами он.

- Слушай Штерн, не темни. Скажи что со мной? Я действительно свихнулась?

- Совсем наоборот, - успокоил ее он. - Можно сказать, ты стала адекватнее, чем была.

Он на секунду прервался, обдумывая как бы доходчивее все это растолковать Светке, чтобы при этом она не сочла сумасшедшим его.

- Ты когда-нибудь слышала, что душа бессмертна, и каждый из нас проживает бесконечно много жизней. Так вот, опыт – это каждая прожитая жизнь.

- Ты хочешь сказать, что в прошлой жизни я была царицей Египта?

- В моей практике это тоже не встречалось, все нищие да чернь попадается, - улыбнулся он. - Впрочем, можешь особо этому не радоваться. Если исходить из того, что душа в каждом своем воплощении должна что-то постигать и развиваться, то это был твой наиболее легкий урок. Во всяком случае рабыней было бы быть гораздо сложнее, но зато эффективнее с точки зрения вселенского познания…

Кажется последняя его тирада не произвела на нее никакого впечатления.

- Бред! Издеваешься! Штерн, не смейся! Я же тебя серьезно спрашиваю. Между прочим, признаки паранойи у меня начались в твоей квартире, так что ты просто обязан меня вылечить.

- Такое не лечиться, - хохотнул Андрей,- то, что ты была царицей – это не изменишь, но проверить и убедиться можно. Кстати, заодно посмотришь, кем был я в твоей царственной жизни?

- Ты?

- Понимаешь, Эдгар Кейси в свое время говорил, что люди в основном тусуются каждый в своей группе, ну там благодаря кармическим долгам, связям и так далее. Сдается мне, что мы тоже имели друг к другу какое-то отношение. Не случайно же ты здесь сидишь и размазываешь слезы по моему столу.

- И как ты это сделаешь? - в Светкином голосе прорезался интерес

- Путем регрессии. Введу тебя в транс, а там уже сама все узнаешь. Во всяком случае, поймешь корень своих проблем. Такое проходят многие пациенты нашего центра.

- Спасибо! Психушки мне только не хватало!

- Кто тебе сказал, что регрессию делают только сумасшедшим?

- Ты сам это сказал.

- Это ты так поняла. На самом деле – это способ понять что-то в настоящем, решить проблемы и измениться к лучшему.

- Ладно. Не трудись дальше. Убедил! – она глубоко вздохнула и, кажется, окончательно успокоилась. Потом, помолчав, задумчиво произнесла:

- Если я в прошлой жизни была царицей, скажи, почему в этой мне так хреново?

- Вот и узнаешь, - его ладонь скользнула по ее руке, запомнив нежное прикосновение мягкой прохладной кожи. - А теперь спать, - по-отечески скомандовал он, и они вновь разошлись по разным комнатам.

Автопророк. Глава 5

Глава 5.

«Бойтесь своих желаний, ибо они могут сбыться», - сказал как-то один мудрец, и, кажется, был прав. Во всяком случае, не всегда наши мечты на деле оказываются именно тем, что мы ищем. Но кто знает наверняка, как отделить зерна от плевел?..

Роман открыл глаза. Все тело ныло тупой нескончаемой монотонной и скучной болью. Над ним возвышались величественные макушки сосен, роняя с мохнатых лап редкие снежинки прямо ему на лицо, они тут же таяли, пронзая кожу острыми, как иголки капельками холода. Он ловил их языком, слизывал с разбитых губ, стараясь перебить холодом неприятный вкус крови во рту. Зубы ему выбили что ли? Но вроде все были на месте. Он постепенно замерзал: кончики пальцев чувствовал слабо, руки едва двигались…

…Глаза вновь тяжело закрывались и сознание само собой рождало совершенно другую картину: тревожное штормовое море, величественную яхту и детскую кепку на волнах, отражавших белый свет иллюминаторов… И как же мучительно хотелось безвольно погрузиться в эту грозовую пучину…

Но нет! Нет!.. Надо перебороть себя и эту силу, которая сковывала движения и парализовывала волю! Он заставил себя открыть глаза и попробовал пошевелиться – результат оказался не очень удовлетворительным, но не бесполезным: способность двигаться все же еще осталась. Роман приподнялся и сел на снегу. Резкое движение отозвалось в затылке пронзительной болью. Все же здорово ему навешали те двое… Огляделся вокруг. Кажется, он лежал на опушке леса или рощи. Вокруг были громадные величавые сосны, каких он никогда еще не видел. В Подмосковье, куда в детстве его часто возили к бабушке, сосны были другие – низкорослые, с голым стволом и раскидистыми ветвями почти у самой макушки. А здесь сосны на сосны-то не похожи, длинные и остроконечные, как гигантские елки. Правда, и елей в здешних местах было, как видно, достаточно. Они стояли с краю опушки под соснами, небольшие, припорошенные снегом и необычайно красивые, как из сказки «Морозко». Впрочем, снега тоже здесь было навалом. Кое-как поднявшись, Роман попробовал сделать несколько шагов по колено проваливаясь в снег. Голова кружилась, гудела, от этой боли он плохо ориентировался, только смутно понимал, что нужно идти туда, где показался просвет между соснами. И все-таки что же произошло?..

Он помнил, что в Уфимском аэропорту его встретили двое в милицейской одежде, проверили документы и попросили пройти за ними. Роман пробовал было уже возмутиться, но предельная корректность амбалов-ментов напрочь отбивала охоту вступать с ними в спор. Подчинился, дурак, на свою голову! Его вывели из здания аэропорта, посадили в милицейскую машину. Здесь-то, конечно он понял, что это развод, но было уже поздно. Дуло пистолета в затылок и красноречивое предупреждение «пикнешь, вышибу мозги!» предельно ясно давали понять, что его жизнь в полном распоряжении этих братков в милицейской форме и не стоит, как образно говорилось в детективах и боевичках среднего пошиба, ломаного гроша. Лиц он, конечно, не запомнил, или запомнил смутно. Братки были как братья-близнецы, одинаковые с широкими раскормленными рожами и наголо бритыми затылками под серыми форменными ушанкам. Потом для верности один из амбалов, тот что сел с ним на заднее сиденье пристегнул наручниками его руку к своей и не выпуская пистолета, обшарил его карманы, вытащив вместе с бумажником документы и телефон. Дальше резвый «мент» вырубил его уже в машине в ответ на угрозы и попытку сопротивления. Ехали они довольно долго, часа три, а может быть четыре. За это время Роман пришел в себя и больше ничего не говорил. Он только с какой-то тупой настойчивостью силился понять, кто эти двое и что с ним хотят сделать. На простых грабителей они не похожи, для банального грабежа придумана слишком мудреная комбинация с ментовской формой и машиной. Убивать они его тоже, пожалуй, не станут, зачем его везти за тридевять земель, когда это можно сделать сразу за городом. Потом они выгрузили его где-то на проселочной дороге, куда свернули с широкой трассы. Амбал, что всю дорогу охранял его, дал команду водителю, чтобы тот далеко не ездил – «потом не выберешься».

Не снимая наручников его привели, кажется, на эту самую опушку и стали бить. Он пытался сопротивляться – недаром какое-то время еще в школе занимался боксом и каратэ. Но что можно сделать пристегнутым наручником к противнику? К тому же при первой же попытке этот бугай вывернул его руку так, что он не то, что отразить удар, пошевелиться не мог. Стоял в позе раком и выл от боли. А братки мочили его молча, технично, с садистским профессионализмом. Особенно водитель, поскольку руки у него были свободные. Напоследок уже валясь в снегу, где-то далеко из туманной темноты сверху он услышал фразу, которую постарался запомнить:

«Передавай привет своему папаше, если конечно, когда-нибудь его встретишь!» Дальше он погрузился в темноту.

Роман ковылял, тонув в снегу к тропинке, которую смог разглядеть среди ослепительной равнины возле самых елочек. Ноги не слушались, два раза он проваливался по пояс в снег, с легкостью разламывая тонкий ледяной наст, потом долго собирался с силами и, наконец, кое-как выбирался. Полы дубленки распахивались и елозили по снежному насту, только сейчас он заметил, что на ней не хватало двух пуговиц. Они были выдраны с мясом, и из рваных дырок на коричневой коже пробивалась наружу белая овчина.

Наконец он как-то доплыл, дополз, вынырнул из этого бескрайнего снежного океана и почувствовал под собой твердую поверхность тропинки. Колея была узкая, он постоянно терял равновесие и вновь проваливался в сугроб где-то в стороне, но это было терпимо. По крайней мере, ему теперь требовалось гораздо меньше сил, чтобы вытащить увязшую ногу. Джинсы промокли насквозь. Отчего-то в голове замаячила мысль о том, что ему даже не во что переодеться, поскольку братки в ментовском обличии забрали у него походный кейс с вещами и документами… Вдали вдоль дороги замаячили какие-то строения. Ура! Слабое подобие цивилизации! Но чтобы добраться до них, нужно было преодолеть почти полкилометра или больше по узкой противной дорожке, постоянно норовившей ускользнуть из-под его нетвердых шагов, спихнув его снова в сугроб. Силы были на исходе, тело ныло, к тому же привязалась легкая тошнота, как после бурного бодуна, когда вчера пилось все без разбору от дешевого «Клинского» до элитного бренди. Да! Экстрима в этот раз ему хватило по полной! Вряд ли в ближайшие полгода его вновь потянет на приключения! Если, конечно, он сегодня не загнется здесь в этих диких, непролазных снегах башкирской тьмутаракани. Ну уж нет! Не дождетесь!.. Он с трудом шатаясь пересек проселочную дорогу, отдышался, чувствуя, что на борьбу с непроходимыми сугробами безвозвратно ушли последние силы. «Ну еще шаг, еще хоть один…» - уговаривал он сам себя. Еще чуть-чуть до ближайшего дома. Там, за покосившимся забором уже слышался заливистый лай собаки, а низенькие окошки с раскрашенными зеленой краской наличниками призывно манили к себе, будто обещая долгожданное спасение… Он с усилием сделал несколько шагов и рухнул в снег, в метрах ста от желанного забора…

Уже после смутно ощущал, как кто-то его куда-то тащил, сначала волоком по снегу, потом на себе… Уютное, морящее сном, домашнее тепло, ломящая боль в замерзших ногах… Он слышал, как будто издали непонятную речь, чувствовал как чьи-то руки снимают с него сырую одежду… Затем саднящее прикосновение мокрого полотенца к пораненной коже лица… И, наконец, теплое, блаженное забытье, как награда за все пережитые испытания этого жуткого дня…

Очнулся он от резкой вони. Подобное амбре стояло в конюшнях, куда однажды в детстве его возил отец покататься верхом. Открыл глаза и от неожиданности заорал. Прямо на него глядела козлиная морда с рогами и трясущейся бородой. Кажется, он умер и попал в ад к самому дьяволу. Но почему-то в этом аду было невероятно тепло и уютно на железной сетчатой кровати под двумя одеялами. Роман приподнялся и сел скрипя железной сеткой. Он находился в крохотной комнатушке, где помещалась только кровать и низкий шкаф, а перед ним переминаясь с ноги на ногу, стояла серая коза, беспрестанно обнюхивая его и норовя зажевать одеяло. Вот от кого исходили такие головокружительные миазмы! Она, кажется, между делом не замедлила рассыпать свой горох тут же на досчатом полу.

На его бешеный вопль в дверях показалась маленькая сухая женщина в цветастом зеленом платке, небрежно завязанном на затылке, скуластым лицом и узкими, похожими на черные бусины глазами.

- Защим кричал? – сдерживая смех, спросила она с акцентом. - Защим коза пугат?

Идиотский вопрос! А если она сама спросонья увидела бы козлиную морду?..

- У нее козлята родилис и мороз ударил. Вот пришлос в дом забрат, чтоб не замерзли.

На последнюю фразу откуда-то из соседней комнаты прогремел недовольный мужской голос, выражая негодование на непонятном языке, вперемежку с исконно русскими фразами в три этажа. Похоже, Роман попал в гости к местному населению, чью неповторимую национальную культуру и этнический колорит ему еще предстояло вкусить.

Женщина не осталась в долгу и ответила мужу в том же духе резко, категорично и непонятно.

- Я – Сария, - представилась она Роману, взяв козу за ошейник и выводя из комнаты, - а муж – Ильнур. А ты кто?

- Я – Роман, - ответил он в местном стиле.

- Ты спи, а Машка я привяжу, - сказала Сария и вышла из комнаты. Потом она снова вернулась, поскребла веником за козой и закрыла за собой дверь, оставив его одного.

Роман проснулся только к вечеру. Голова почти не болела и не тошнило, на теле проступили синяки, при малейшем движении отзывавшиеся тупой, но уже практически ненавязчивой болью, ребра правда еще ныли, не давая глубоко вздохнуть, но если не делать резких движений и, по возможности, реже дышать, все более или менее было терпимо. Правда, заплыл правый глаз и опухла губа. Посмотреть бы в зеркало, каким он стал красавчиком!

- Айда кушать, - пригласила Сария.

Он сел на кровати и в недоумении бросил взгляд под одеяло на собственные плавки – единственный элемент одежды, прикрывающий наготу. Может, местное общество и не претендует на церемониальные излишества, но даже по самым примитивным понятиям выйти к столу в трусах – верх неприличия. Поняв его замешательство, Сария принесла откуда-то трико и футболку. Трико оказались ему короткими, в футболку он кое- как вписался, хоть она и трещала по швам на его плечах и груди, едва прикрывая живот.

Выйдя в таком вот виде, убогого переростка, к хозяевам, Роман поздоровался за руку с Ильнуром, который по старшинству занимал почетное место за столом.

Кухня представляла собой довольно приличное пространство с беленой печкой, в которой уже давно ничего не готовили, она служила в доме, кажется, только для обогрева в сильные морозы. У самого входа он наткнулся на рукомойник с пестикоообразным клапаном – забытая экзотика российской глубинки. А рядом в стенной нише за занавеской находилась небольшая ванна. Странно! Моются они тут что ли? Тогда где кран? Впрочем, принимать ванну он сейчас не собирался. Пару раз погремел клапаном рукомойника вверх-вниз, плеснул ледяную воду на руки, вытер полотенцем, висевшим тут же на гвоздике. Сослепу задел головой леску под низким потолком, протянутую вдоль всей кухни с болтавшимися его собственными джинсами и рубашкой со свитером. Возле стены на спинке стула красовалась его кожаная дубленка с пришитыми пуговицами, разными по размеру и убийственно отличавшимися от двух оставшихся «родных», но подобранных в тон коричневому цвету. И на том, как говорится, спасибо! «Тестоновские» ботинки, или вернее, все, что от них осталось, сушились в углу возле печки. Здесь же немного в отдалении затесалась маленькая чугунная плита. Впрочем, последняя, была не такая уж и маленькая. Вполне стандартных размеров, но в большом пространстве, она как-то затерялась на фоне двух массивных старинных самодельных шкафов с посудой. Вообще в кухне, как и во всем доме, было как-то темновато. Может полумрак обеспечивался наличием низких и довольно небольших окон, которых во всем строении было великое множество. Но в том-то и дело, что освещение здесь зависело, наверное, не от количества, а от качества.

В доме у Ильнура и Сарии было три комнаты – две маленьких, в одной из которых они разместили Романа, и одна побольше, служившая хозяевам гостиной.

Муж Сарии был чуть пониже жены, (или Роману так показалось) и еще более худым. На вид ему было все пятьдесят, хотя на самом деле он был значительно моложе. Но рябое, морщинистое лицо выдавало недюжинное пристрастие к алкоголю его хозяина, а, следовательно, прибавляло и возраста без намека на солидность. Он и сейчас наливал себе в стакан из бутылки с желтоватой этикеткой. «В семейном кругу» - прочитал на ней Роман. Вот что, значит, предпочитают в здешних местах! Ильнур поставил стакан гостю и тоже плеснул этой самой, «В семейном кругу». Они чокнулись без тоста. Роман пригубил стакан – пить на голодный желудок не хотелось, а Ильнур одним рывком с бывалым профессионализмом осушил свою емкость до дна. В это время Сария поставила перед Романом громадную тарелку лапши с бараниной.

- Кушай, кушай, - проговаривала она.

- Аш – аша! – подтвердил Ильнур

Горячий запах мясного одурманил Романа, и он уже было хотел нырнуть в тарелку ложкой.

- Курут ешь, - подскочила к нему Сария, добавляя ему в тарелку что-то наподобие густого творога,

Название непонятного блюда в устах хозяйки звучало как средне между «курут» и «корот».

- Это наш мезин, - пояснила она.

- Что? - не понял Роман.

Мезин, мезин, - повторяла Сария.- Реклама смотрел? А у нас курут ешь, так никакой живот болет не будет!

Похоже, курут – это национальная приправа. Вот вам и башкирская кухня!

Лапша с курутом приобрела кисловатый привкус, но Роману все необычайно понравилось. Правда насладиться до конца башкирским блюдом мешала опухшая губа. Пришлось подождать, пока лапша немного остынет.

- Хто так тебя? Ай, ай, сволощи, - то и дело качала головой Сария, пока он опустошал тарелку в несколько приемов,

- Диньга забрал? За диньга у нас убит могут… - поддержал жену Ильнур.

Почувствовав сытость, Роман уже хотел с благодарностью выползти из-за стола, но под руками проворной Сарии на столе очутилась огромная вареная утка и чан белой рассыпчатой картошки. К горячему Ильнур снова подлил водки, и потребовал допить стопку до конца.

Напоровшись до отвала под причитания Сарии, что так плохо кушает, Роман, уже поблагодарив, шатаясь, поднялся было из-за стола, но был остановлен Ильнуром.

- А щай? – удивленно и обиженно насупился тот.

Роман снова безнадежно плюхнулся на покрытый тканым ковриком стул. В его стакан опять забулькала «семейная» водка. В принципе алкоголь был вполне приличный. Роман, чересчур придирчивый к спиртному, пробовал и значительно хуже. Например, некоторые иностранные аналоги российской «беленькой» имели такой отвратный вкус и так отдавали самопальным пойлом, что давно заставили его стать патриотом отечественной алкогольной продукции. Конечно, он предчувствовал, что после прошлого приключения это будет уже перебор, но отказать Ильнуру означало выказать неуважение к хозяевам.

Чай был действительно отменный, травяной, душистый с какими-то непонятными булочками, по форме похожими на чебуреки, но с картошкой внутри. «Кыстыбый», - назвала печево Сария. Роман отхлебывал горячий чай с молоком, лениво жуя половинку кыстыбыя, в то время как Ильнур осушил третью кружку и подливал себе еще. Перед глазами немного плыло, Роман чувствовал, как слабость вместе с легким дурманом наваливаются на него и неудержимо тянут вниз. Он заплетающимся языком поблагодарил хозяев и, шатаясь, уполз к себе на кровать.

Проснулся он только под утро. Тело ломило от малейщего движения, ко всему добавились жар и противный озноб. Его трясло даже под двумя одеялами. Плюс ко всему невыносимо саднило горло, и непроходимая пробка перекрыла дыхание.

- Ай, ай! – причитала заботливая Сария, - заболел!

Она накинула на него тулуп и дала чаю с медом. Мед здесь был тоже особенный, душистый, тягучий и прозрачный как янтарь.

- Тебя баня надо. Паришься и пройдет, - вынесла свой вердикт хозяйка.

После чая пробка в носоглотке слегка рассосалась, и стало немного легче. Но голова все еще была чугунная, и не содержала ни одной мысли, кроме констатации чистой физиологии. А последняя рвалась наружу после выпитого чая и вчерашнего обеда настойчиво и неудержимо.

- Где тут у вас туалет? – спросил он у хозяйки и, предчувствуя наличие удобств на улице, натянул на голое тело тулуп.

Он почапал в сени через маленькую комнату. Приоткрыв дверь и впустив в дом морозный пар, Роман опять встретился, что называется, мордой к лицу с козой Машкой, преградившей ему путь. Здесь же в больших сенях в углу на соломе скучившись друг к другу, кажется, лежало двое козлят, но ему было не до деревенской идиллии. Бесцеремонно отодвинув козу в сторону и нырнув в чьи-то валенки, он вышел на улицу. Тут же его обдало хорошим морозом, которого он не знал в сыром и промозглом Питере. Приняв студеный, жгучий воздушный душ, он, кутаясь в тулуп, нашел заветный домик довольно быстро; а потом ни слабость, ни навалившийся жар не смогли остановить его стремглав преодолеть считанные метры, чтобы вернуться обратно. Моментально пролетев сени, где Машка шарахнулась от него, издав слабое блеянье, он нырнул под одеяла в своей коморке и затрясся, пытаясь согреться.

- Защим мороз выходил? – спросила Сария, вернувшаяся со старым железным ведром, - дверь закрывай и сюда ходи!

Она задвинула дребезжавшее ведро ему под кровать. «С чувством юмора, конечно, в здешних местах все в порядке», - подумалось Роману. Видно она и впрямь верит, что он будет пользоваться этой громыхалкой? Перспектива того, что о его малой нужде услышат на другом конце деревни, почему-то мало радовала.

Подниматься и выходить на мороз ему пришлось еще раза три, потому что Сария без конца поила его травяным чаем с молоком и медом. Жар немного спал, и он уже было начал раздумывать о его теперешнем положении. Куда податься ему без денег и документов? Не век же куковать у гостеприимных Сарии и Ильнура!

К вечеру хозяин затопил баню и позвал Романа. Это стало для него более тяжелым испытанием, чем он ожидал. Конечно, дома, в Петербурге он был поклонником сухих горячих саун, но в деревенской бане стоял такой тяжелый и влажный дух, пахнувший каким-то разнотравьем, березовыми и дубовыми вениками, что Роман мог находится в парной только сидя на полу. Ильнур же норовил подняться повыше, он встал на деревянную скамью и, согнувшись под бревенчатым потолком, с упоением хлестал по бокам веником свое тощее жилистое тело. Потом, несмотря на громкие протесты, уложил на эту же скамью Романа и от души пропарив веником его спину и ноги. Баня забрала у Романа последние силы, он кое-как добрался до постели и провалился в мягкое, сухое, расслабляющее и невероятно приятное забытье, так и не услышав приглашения Сарии «покушать бишбармак»…

На утро жара не было, только присутствовала небольшая, едва уловимая слабость. В теле чувствовалась какая-то легкость и новизна. Но вставать не хотелось. Сколько бы он пролежал вот так, с закрытыми глазами, неизвестно, если бы не шум и крики. Все хорошее когда-нибудь кончается. Пожалуй, деревенская идиллия, с которой его встретили хозяева, исчерпала себя, и ее сменила семейная драма с бурным выяснением отношений. Разумеется, слов и окриков Роман не понимал, кроме, конечно, исконно русских выражений, которые, видимо, служили Ильнуру чем-то вроде наиболее весомых аргументов.

Семейных сцен и скандалов Роман в своей жизни повидал немало. Особенно, когда родители разводились. Впрочем, особой теплоты между «предками» не наблюдалось и раньше. Они ровно соревновались друг с другом, кто больше любил единственное драгоценное чадо: без конца дарили ему сладости и игрушки. У него раньше всех в классе появился компьютер, и он первым побывал в Дисней Ленде. В его огромной комнате на втором этаже загородного дома гардеробные ломились от одежды, а шкафы от диковинных подарков, привозимых каждым из родителей откуда-нибудь из Европы. Он рос в семье в полном одиночестве, и всегда чувствовал, что родители его начинали замечать только в отместку друг другу, всякий раз демонстрируя собственную заботу в упрек другому. К примеру, если вернувшийся из командировки отец интересовался его успехами в учебе, то мать тут же вставляла свое резюме о необходимости заняться английским с репетитором, подчеркивая тем самым собственную осведомленность в делах сына. В остальное время, мать, проводившая с ним большую часть времени, его почти не замечала. Ему разрешалось все, что не создавало в доме шума и не шло вразрез с нормами морали. В общем, детство Роман помнил в атмосфере вечного одинокого недовольства матери и регулярных отлучек из дома отца.

На первый взгляд отец, Игорь Кисловский, казался очень занятым человеком: вечные поездки, переговоры, деловые встречи… При этом он не переставал твердить Роману, что самое главное в его жизни – сын, и все, что он делает - это во имя него, Ромки. И потому вправе рассчитывать на ответную хорошую учебу и адекватное поведение. А десятилетний Ромка никак не мог уяснить, почему, если он есть самое главное в жизни отца, тот никак не может отыскать для него времени, чтобы сходить с ним в тир или на концерт любимой группы? И что значит «адекватное поведение» он тоже не знал.

Спустя какое-то время Роман понял, что чрезвычайной занятостью прикрывались отцовские амурные дела на стороне. Самого главу семейства и руководителя нефтяной корпорации Игоря Кисловского это ничуть не смущало, поскольку при его должности и деньгах любовница полагалась чуть ли штатным расписанием, все равно как длинноногая секретарша или телохранитель. Впрочем, отец никогда не останавливался на достигнутом: в его послужном списке одна любовница сменяла другую, казалось, он копил свои мужские победы, как количество нефтяных вышек на каждом из его месторождений.

Мать, конечно, устраивала сцены ревности и всякий раз отправлялась в очередной тур одна без мужа, оставляя сына на престарелых гувернанток, в то время как его знаменитый отец по обыкновению путешествовал в сопровождении очередной пассии. Развод между родителями случился, когда у жены нефтяного магната и его матери, Аллы Кисловской, появился молодой любовник. Это обстоятельство привело отца в бешенство. Да оно и понятно! Она ведь не стояла во главе нефтяной корпорации, а наличие любовников, как видно, штатным расписанием жен олигархов не предусматривалось. То, что родители уже давно жили каждый своей жизнью в расчет никем, естественно, не бралось. В общем, семейные скандалы с многочисленными упреками и претензиями друг к другу возобновились с необычайным размахом. В конце был бурный развод с чередой судов по разделу имущества. В итоге, за отцом Романа оставался бизнес и большая часть недвижимости, а мать в качестве отступных получила вполне приличную квартиру на Литейном и довольно нехилое годовое содержание. Роман, пока заканчивал Горный университет, куда, не спрашивая его желания, запихнула твердая и решительная рука отца, оставался с матерью.

Конечно, владельцу нефтяной корпорации, пусть небольшой, но вполне преуспевающей, можно было бы выбрать универ для сыночка и попрестижнее, где-нибудь в Оксфорде, например, или на худой конец, в Калифорнии; но это бы потребовало дополнительных затрат и не маленьких. Возможно, такова была мелкая месть, нет не Роману, разумеется, а бывшей жене, что не захотела платить за красивую жизнь собственным одиночеством. А возможно, - один из приемов воспитания оболтуса-сына, который, чего греха таить, страстью к наукам не отличался… Да и не питал Игорь Кисловский особого доверия западному образованию. Несмотря на перемены в личной жизни, Роман по-прежнему оставался его единственным наследником. И, по убеждению бывалого нефтяника, научиться бизнесу по-настоящему можно было только здесь, на месте, в его компании, а также более или менее подходящем вузе, а не где-то в хваленой Англии, у черта на куличках. В общем, всем: совету директоров, бывшей жене, конкурентам и, в особенности, постоянно меняющимся любовницам отца, скопом претендующим на роль главной женщины в жизни нефтяного магната - вполне прозрачно давалось понять, что наследник всего бизнеса, а также движимого и недвижимого имущества давно определен и останется единственным при любых неожиданных обстоятельствах. Этот факт несколько примирил враждующие стороны, хотя так и не перевел их отношения в более или менее доброжелательные.

После университета Роман, как было и запланировано, стал правой рукой и заместителем отца. Ему пришлось многому научиться. Кроме университетской теории о расположении нефтяных пластов и способах добычи, он изучал мудреную структуру подразделений корпорации, немало поездил по Сибирским нефтяным управлениям и промыслам, по возможности вникая во все нюансы бизнеса.

Сюда, в Башкирию, отец его послал тоже с определенной целью. Пять лет назад он выкупил здесь три небольших месторождения. Надо сказать, поначалу Кисловский-старший считал эту сделку не очень выгодной. Зная высокую себестоимость башкирской нефти и вместе с этим громадные расходы на ремонт оборудования, на большую прибыль он не надеялся. Но результаты превзошли все его ожидания. Уже через год он с лихвой покрыл все затраты. Позднее пришлось сменить руководство башкирского управления, поскольку с прежним отношения не сложились. Бахтин, нынешний начальник башкирской «конторы», как зачастую по привычке в корпорации называли местные НГДУ, пока во всем его устраивал. Хазлыкское и Ейгорское нефтепромыслы неизменно давали пусть небольшую, но прибыль, но с некоторых пор дебит скважин Ешельского месторождения резко упал. Все балансовые отчеты, приходившие с Ешеля, свидетельствовали о том, что оно высасывало деньги и содержать его стало все труднее. В этом-то и заключалась цель поездки Романа – выяснить причину и, по возможности, наладить работу или прибегнуть к консервации, что Кисловский-отец считал крайней мерой. Начальника управления Бахтина о приезде Романа генеральный, конечно, не известил. Игорь Сергеевич любил преподносить подчиненным подобные сюрпризы, чтобы не расслаблялись. Так что предположение, что столь грандиозная встреча была организована для Романа ушлым руководством местного НГДУ, стремившимся скрыть свои темные делишки, отвергалась. Пронюхать заранее об отцовских замыслах на огромном расстоянии было что-то из области фантастики! В общем, чьи это братки отметелили его, бросив замерзать в лесу, для Романа оставалось загадкой.

Между тем крики из комнаты становились все громче. Ну, конечно, и здесь - то же самое! Люди отличаются только социальным положением и размером кошелька. Их пороки и нравы остаются неизменными. Кажется, это еще Бальзак подметил. В свое время его мать много читала Бальзака, хотя надо признать, кажется, из «Человеческой комедии» так и не вынесла ничего поучительного.

Голос Сарии, высокий и постоянно срывающийся, казалось, в чем-то упрекал Ильнура. «Я всегда одна! Мне элементарно не хватает мужского внимания!..» - вспоминал Роман материнские возгласы.

- Сарайынды йылытсан якшырак булыр ине, ирдаэр менен эсеп ултыргансы! Каза зэдохнут! – кричала Сария. [2]

На это голос Ильнура гремел зло, категорично и непонятно.

«Тебе что денег не хватает? Я вкалываю с утра до ночи на деловых встречах, на переговорах, в командировках на месторождениях. Ты думаешь, твои шубы и цацки легко достаются?! Сыном лучше займись!..» - орал в ответ разъяренный отец. Хотя здесь, пожалуй, это был перебор – у Ильнура и Рамили вроде не было детей.

Сария пыталась еще двумя-тремя порывистыми фразами вразумить мужа, но это только разозлило его.

- Мин эшляем - мин эсам! [3] - басил Ильнур и дальше частил неистовым напором с короткими передышками.

«Когда ты в последний раз мне дарил шубы и цацки! А то я не знаю, какие у тебя деловые встречи! С гламурными шлюхами!»

Здесь обычно наступала кульминация. Отец взрывался. Что-то рушилось на пол, и за разозленным олигархом незамедлительно хлопала дверь.

Какова высшая точка накала здешних страстей Роман примерно представлял. На всякий случай он натянул штаны, чтобы быть готовым оказать помощь потерпешей стороне.

- Водка ашат – хорошо! – путаясь в русском и башкирском, кричала Сария, - Ты алкаш такой, как твой друзья!

Как видно в этом месте тоже скандал достиг своего пика. Что-то загромыхало и покатилось.

- Упью, сука! - заорал Ильнур по-русски.

Послышался резкий крик Сарии и глухой стук. Медлить было нельзя. Похоже, он не ошибся в своих ожиданиях. Здесь эмоции выражались бурно с грохотом посуды и, кажется, мордобитием. Роман выскочил в маленький коридор. Сария лежала на полу, перекрыв, проход в кухню и кричала, закрывая руками голову. Рассвирепевший Ильнур пинал ее ногами. Он был пьяный, но стоял вполне крепко. И бил он, несмотря на природную хлипкость, нехило.

Роман попробовал его оттащить, но неожиданный мощный удар в живот заставил его изобразить вопросительный знак.

- Не лес, не твой дело!

- Ах ты так? Ну тогда, получай! – Роман заехал ему по роже всего один раз, но вложил в это всю мощь воспоминаний детства, когда в классе третьем ежедневно в секции его заставляли лупить тяжелую грушу.

Ильнур опрокинулся на пол, и его лицо застыло в каком-то по-детски трогательном недоумении. Мол, это ты мне за хлеб за соль, да за баню с постелью? Роману тут же вдруг стало как-то не по себе от этого взгляда. Он вытащил мужика во двор, умыл снегом и сказал:

- Женщин бить нельзя! Это последнее дело, - а потом добавил, переходя на привычную, по его мнению в здешних местах феню,. - Это западло!

Спустя какое-то время мир в семье снова воцарился, и они сидели все втроем за столом на кухне и доедали вчерашний бишбармак. Это блюдо представляло из себя внушительные куски гусятины вперемешку с такими же по размеру пластами лапши, жирным бульоном и неизменным курутом. «Пят пальцев по–русски, - перевела Сария название кушанья. Ильнур заставил Романа выпить с ним стакан за мировую, потом опрокинул еще пару стопок после традиционного «щая» и пошел спать. Сария принесла ведре из колодца воды и стала в огромном тазу мыть посуду. Роман помогал ей убирать со стола. В память о муже у нее красовался огромный кровоподтек на левой щеке.

- И часто он тебя бьет? – поинтересовался он.

- Нет, тока пьяный. Я корову диньга копила, а он пропил, - вздохнула Сария. - Работа у него тяжелый. А трезвый – добрый и… - она в задумчивости улыбнулась, будто подбирая нужное слово, а потом тихо с чувством произнесла - ласковый…

- А ты? Что же ты не защищалась? Посмотри на него – худой, маленький. Ты же – сильная женщина! Неужели постоять за себя не можешь? – не понимал Роман.

В ответ она вытерла полотенцем последнюю тарелку, села за стол, горестно подперла рукой припухшую щеку и всхлипнула.

- Не могу я. Не правильно это! Он – муж ведь!

- Что неправильно? – не унимался Роман

- Драться с муж неправильно.

- Здорово! А мужу с тобой, значит, правильно?

- Правильно, - вдруг горячо включилась в спор Сария. - Когда муж бит жена – правильно, а жена – муж – нет! Бабушка учила, аллах так сказал. Бит будешь, муж зэлой станет.

- А так он – добрый! – усмехнулся Роман. - Ну неужели тебе не хотелось что-то изменить в своей жизни? Бросить все, уехать куда-то, что-то узнать, пожить по-другому?

- Защим уехат? – удивилась Сария. - У меня здесь – муж, скотина, хозяйство…

- Да бросить все! Хочешь!..- он даже сам удивился собственной смелости. - Эх, мне бы только выбраться отсюда… Хочешь в Питер? – Брякнул Роман, не задумываясь, - там работать пойдешь, выучишься… Все ж лучше чем в навозе-то жить. Может, счастливой станешь…

Он вдруг представил Сарию в петербургском обществе среди ярких ухоженных дам. Образ не только проигрывал, он кричал, вопил, бился в стенаниях убогим контрастом. В принципе, она не так уж старо и выглядит. На самом деле всего лет на пять старше Романа. Конечно, потребуется ее приодеть, сводить пару тройку раз к косметологу, подключить стилистов… На ресепшин она, конечно, со своим акцентом не впишется, но поваром в корпоративную кафешку можно устроить. Будет сотрудникам компании отца готовить этот как его, бишбармак… Ведь все же из глубинки прут в большие города на лучшей жизнью! А тут ей такая возможность выпала…

- Я же щисливая, - засмеялась Сария. - У меня муж - бар, дом - бар, скотина - бар, куры утки бар. Детей тока - юк, аллах не дал. Ну и пуст. Зато дома хорошо, живем хорошо…

- Я это сегодня понял, - вздохнул Роман. - Муж пьет, тебя бьет, а ты говоришь счастливая…

- Ну так что пьет. Деревня все пьют. Не пит нельзя, не пит тяжело, болет будешь…

- Ну конечно. Так здесь стресс снимают. Тогда по всей России работа тяжелая…

- Нет уж. Я дома, Тургаево, жит буду, - рассуждала, пропустив мимо ушей последнее замечание, Сария.

- Где? - не понял Роман

- «Тургай тубе». Деревня так зовут. По-русски - «Воробьиный холм», - пояснила Сария. - Тургаево потому.

Название смутно показалось Роману знакомым. Где он его слышал… Или видел… Точно видел! На карте! Перед самым его отъездом они с отцом подробно разбирали карту Башкирии, чтобы Роман запомнил дорогу. Отец как всегда грузил его по полной подробностями – от Толбазов на северо-восток до районного центра Караидель. Там ближе к пермскому краю должны находиться деревни Нурмухаметово, Султаново, Туктарово и… Тургаево[4]. А дальше по дороге - Ешельское месторождение. В общей сложности от Толбазов где-то километров пятьсот, не больше. День езды при хорошей видимости!

Роман, конечно, возмущался, зачем запоминать эти географические подробности с плохо произносимыми названиями, если в Толбазах его должен встретить приятель отца лесник и бывалый охотник, Алексей Иваныч, который без проблем доставит его в Ешель на своей машине? А от Уфы до Толбазов на такси рукой подать! Впрочем, как же он благодарен отцу, что тот все-таки вдолбил ему названия этих деревень!.. И тут неожиданная мысль чуть ли не подбросила его на месте. Почему братки бросили его именно здесь? Нет, совпадений быть не может! Из всего огромного пространства этой тьмуторакани они выбрали это самое Тургаево, что находиться прямо по дороге к месторождению отца! Значит, они имеют к нему какое-то отношение? Интересно, какое? Надо как-то дать знать о себе отцу.

-А телефон здесь где-нибудь есть?

- Бар, в сельсовете и на почте. Ест канешна! Тока вторую неделю не работает, кабель щинят.

Ну конечно, а чего он хотел в этой глухомани? Спутниковую связь с мгновенным доступом к любой точке Земли?

- Тогда мобильник?

- И мобильник ест, но тут связь не берет, низка ощин.

Опять облом! И что ему делать в этом девственном не испорченном цивилизацией волчьем крае?

- А до Ешеля отсюда далеко? – не сдавался Роман

- Да километра сто – сто двадцат будет, - вздохнула Сария, - а тебя защим?

- Да я туда ехал на работу, а тут все украли – деньги, документы, вещи… Теперь вот не знаю, как быть? – соврал Роман.

Не скажешь же Сарие, что он - важная шишка, зам. генерального корпорации «Севернефть». Сама крутизна! С побитой рожей и в изжеванных ботинках! Да к тому же без документов! Против фактов не попрешь: пока он тянет только на бомжа с былым налетом респектабельности!

- Октябрьский ехат надо, - вздохнула Сария, - контора там. Там тебя новый документ дадут. А Ешель не едь, не нада…

- Почему? – удивился Роман

- Работа все равно не примут. Пропадешь, там далеко, место дикий, глухой. Одна деревня всего Ивановка рядом. А там все уехат в город, пят домов всего осталос…

В управлении без документов появляться не хотелось. Да и кто его там помнил? Это образ его отца пока что узнаваем без соответствующих бумаг! А Роман появлялся в управлении всего пару раз, и то в сопровождении своего именитого родителя. Начальник НГДУ Бахтин его мог просто не запомнить. Да и не входило это в их планы с отцом. По их замыслу, он должен был появиться сначала на месторождении, как зам. генерального. По всем правилам предъявить документы, посмотреть объекты, проехаться по кустам, проверить насосные станции, замеры, пункты подготовки нефти, словом, как всегда… Наводить подобного рода шухер ему не впервой. Как только он входил в кабинет очередного начальника цеха добычи нефтепромысла, по-хозяйски предъявлял ему папочку с цифрами и просил рассказать о работе, тут начиналось целое светопреставление! Однажды на одном из крупных месторождений близ Нефтеюганска такой вот начальник до умопомрачения поил его черным кофе, подлизывал и подмазывал в надежде дождаться приезда главного управляющего. Потом пошла атака коньяком. Больше часа такого откровенного очковтирательства Роман не выдержал. Вооружившись не всегда корректными методами руководства отца, от коньяка отказался, сдержанную вежливость поменял на настойчивую резкость и, взяв начальника за горло, по примеру своего всегда серьезно настроенного родителя, потребовал подробной экскурсии по месторождению. Через два часа прямо на куст приехал сам Нестеров, управляющий НГДУ, мокрый как мышь и на грани инфаркта. Надо сказать, что руководство головного управления в Нефтеюганске отделалось легким испугом, поскольку особо придраться Роману было не к чему, если не считать нескольких рекомендаций, переданных отцом по эксплуатации насосных станций. В общем, с Нестеровым расстались друзьями. Роман даже пару раз звонил ему в отсутствие отца консультироваться по вопросам установки нового оборудования.

Но как он появится в Ешеле сейчас без заветной папочки со статистикой, даже без паспорта, Роман совершенно не представлял. Конечно, можно внедриться простым работягой, повкалывать слегка, разузнать обстановку, потом отцу сообщить. Ага! Без документов и медкомиссии! Вот тебе и наиполнейший и беспросветный экстрим, а если быть более точным – откровенная задница! Как говориться, за что боролись…

Утром Ильнур ушел на работу в МТС, «трахтур ремонтироват» - как доложила Сария. Хозяйка натаскала и нагрела воды, поставила в ванную огромную стиральную доску и затеяла большую стирку. (Так вот зачем предназначалась ванна за занавеской!) «Как в прошлом веке!» - подумал Роман. На кухне сразу стало влажно и жарко, как в бане. Окна запотели, и по стеклам потекли капельки воды.

- А почему стиральную машинку не купите?

- Так вода юк, - ответила Рамиля, - а маленький машинка ест, в сарае стоит. А ну, аллах с ней! Стирает плохо, белье грязный.

- Так руками ведь тяжело.

- Я прывыкла уже. Тока вот прорубь белье полоскат руки болят. Дома воду таскаю, - отвечала Сария ловко колотя простынь о ребристую поверхность цинковой доски.

Нашла о чем сокрушаться! На мгновение Роман вдруг представил на месте Сарии своих последних подружек – Инну и Анжелику, полощущих белье в проруби. Откровенный садизм для женщины, с маникюром в полсотню долларов! За всю жизнь они ничего тяжелее клатчей и сигарет «Vog» в руках-то не держали! И наверняка потребовали бы, чтобы их лучше пристрелили на месте!.. Контраст уровня жизни налицо!

Он так и слонялся целый день по дому, прикидывая, как ему быть. Ну, доберется он до нефтепромысла. До ближайшего забора. А дальше его никто не пустит!.. Идея, конечно, глупая, но не сидеть же сложа руки! Если до Ешеля отсюда сто километров, то до Октябрьского, значит, все триста. Этот город вообще, кажется, в другой стороне… Тогда уж легче - на месторождение чем в контору. Может, оттуда хоть позвонить дадут…

К вечеру с работы пришел Ильнур, грязный и злой с газетным свертком. Сняв старый замасленный ватник, он перекинулся парой фраз с женой, и та стала собирать на стол. Потом развернул сверток, который оказался литровой бутылью самогона, и поставил посередине стола. Ну ясно! Трезвость здесь не в почете! От самогонки Роман отказался к большому огорчению Ильнура.

- А что если на попутках до Ешеля добраться? – спросил он у хозяев?

- Можно, - согласилась Сария, ставя на стол курицу с жаренной картошкой, - туда щерез день машина ходит, продукты в столовый возит.

- Да защим Ешел! – вдруг как-то резко запротестовал Ильнур. - Тебе Тургаево плохо?

- Ну надо как-то выбираться отсюда. Не век же здесь у вас жить… - уклончиво начал Роман.

- Телефон щинят, домой звонит будешь. А тама приехат за тобой, - Ильнур все норовил налить Роману самогонки. Кажется, на этот раз ему удалось наполнить стаканчик и поставить рядом с тарелкой.

- Да когда его тут починят! – отмахнулся Роман от стопки.

- Щинят, щинят! – уверял его Ильнур, поднимая стакан с самогонкой. - Они щинят, это как его, … во! – наконец-то нашел он подходящее слово. - Кащиствинна! А Ешел не ходи, там далеко. Совсем потеряца можно!

- Нет уж! Сколько можно вас стеснять… - клонил свою сторону Роман.

- Защим так говоришь! Живи пожалуйста! Не жалка! – захмелев окончательно, беспрестанно повторял Ильнур, положив руку на плечо Роману. - У нас такой обыщай – гост – он главный!

- Так ведь гость-то незваный. Вы итак тут со мной возитесь…

- Э, гост, ест гост! Он всигда хароший щеловек! – после трех выпитых язык Ильнура заплетался. - Это у нас обыщай такой! Панимаищ! А эсли я атпущу, и з гост што слущится, так мине патом пазор будет!

Этот разговор Роман заводил еще раза три. И всякий раз Ильнур убеждал и уверял его, что «Ешел нельзя», «Ешел ходит, заблудишся». Что-то было настораживающее в этой его чересчур участливой заботе к персоне Романа. Спустя некоторое время ему стало казаться странным, что хозяева его практически ни о чем не спрашивают: кто он, откуда и как вообще оказался в этих местах. Они как будто, что-то о нем уже знали, потому и не проявляли к его личности особого интереса. Выход один – сбежать. Сбежать! Но куда? Мысль, конечно, безумная, но Роман почему-то вовсе не испытывал страха от осознания того, что остался без денег и документов. Его всегда вел вперед неуемный азарт и какая-то непоколебимая уверенность в том, что все равно сможет выпутаться из любой экстремальной ситуации.

Прошло еще три долгих дня бездействия, прежде чем в его голове начал проясняться более или менее последовательный план. Он ведь за пределами дома гостеприимных хозяев еще не был. А что если обследовать деревню, расспросить сельчан о попутках, следовавших до Ешеля? Почти каждое утро Ильнур уходил на работу, и Сария оставалась одна. А уж с ней-то он сможет как-нибудь договориться…

Как-то она собралась в магазин за хлебом, и он тут же постарался перехватить инициативу. Мол, засиделся в четырех стенах, по воздуху пройтись хочется. Она дала ему пятисотрублевую купюру и сказала, что нужно купить. Махом натянул свои джинсы, рубашку и свитер, а поверх кожаную дубленку – подарок отца из Парижа, влез в изжеванные ботинки – воспоминания о былой роскоши, и, водрузив на голову фирменную кепку из нерпы, которую (надо же!) он все-таки умудрился сохранить в том жестоком поединке с братками, и вырвался, наконец, на свободу. Свобода обдала его легким бодрящим морозцем, который уже не казался ему таким жгучим, как тогда, когда он валялся с температурой…

Деревня была довольно маленькая: от силы три-четыре улицы всего-то! И домишки практически все одноэтажные. Даже кирпичные и блочные строения в бабкином Подмосковье ни в какое сравнение не шли, не то, что отцовские хоромы! Сария говорила, что магазин находится на центральной улице. А где ж ему еще находится, если он один на все село?! И, конечно, центральная обязательно должна быть самой широкой в деревне. И название иметь какое-нибудь вроде забытого пережитка социализма, например, улица Ленина, или Коммунистическая, или Октябрская на худой конец…

Самую широкую улицу в деревне, где их можно было пересчитать по пальцам, найти было немудрено, к тому же именно сюда сворачивали все грузовые машины. Тут же Роман разглядел автобусную остановку. «До Туктарово – проезд 20 рублей». Если расстояние между деревнями 20-30 километров, то до Ешеля цена билета будет чуть побольше сотни. А вот на одном из домишек и название улицы. «Первомайская». Чуть-чуть не попал!

Какой-то комок скрябал и кололся под грудью. Он полез в карман рубашки и достал оттуда помятую пятитысячную купюру. Ну конечно! Помнится, перед отлетом он брал в аэропорту, кажется, сигареты, хотел разменять, да не получилось – у продавщицы не было мелочи. Сунул в карман и забыл, сохранив тем самым от братков. А Сария перед тем как стирать рубашку карманов, как видно не проверяла. Вот и осталась заначка.

Магазин представлял из себя что-то вроде дорожной забегаловки с отдельным входом в маленькое обшарпанное кафе, источавшее тошнотворный аромат общепитовской столовой. За прилавком скучала темноволосая молоденькая продавщица с лисьим ярко подведенным тушью взглядом из-под завитой челки. За неимением толпы посетителей, она же была и официантом в кафе и, похоже, судомойкой. Вслед за Романом в магазин зашел чернявый мужик в камуфляжной зимней «робе» и, поздоровавшись на башкирском, образовал, к нескрываемой радости продавщицы, за Романом миниочередь. Роман купил, как просила Сария, хлеба и подсолнечного масла, и заодно пару банок мидий в подарок к столу.

Подумал немного и раскошелился на «Балканскую звезду», поскольку «Кента» а уж тем более его любимого «Трезирера» здесь не было и в помине, а курить хотелось смертельно. Пачка, что он приобрел в Московском аэропорту, исчезла из кармана таинственным образом. Должно быть, вывалилась во время экзекуции. Что делать? Не курить же кошмарный «Север», что пару раз предлагал ему Ильнур! Попробовал однажды и понял, как дохнут лошади…

За все это Роман хотел расплатиться пятитысячной купюрой, но продавщица попросила деньги помельче, объяснив, что на сдачу ей придется отдать Роману всю дневную выручку. Пришлось отдать пятисот рублёвку Сарии.

- Ну ты, братан, даешь, - засмеялся чернявый мужик. - Таких денег здесь отродясь не видали. Разве что вахтовики с Ешеля…

Улыбка на лице мужика обнажила частокол редких желтоватых зубов и чуть смягчила словно вырубленные из дерева крупные черты. Он чем-то напомнил Роману батыров башкирского эпоса на гравюрах, стоявших на прилавках в Уфимском аэропорту, приковавших внимание Романа еще до появления «братков». Батыры изображались в национальной одежде – длиннополом халате, отдаленно смахивавшем на русский кафтан, и отороченной лисьим мехом национальной шапке с хвостом, играющими на невероятно длинной дудке или целящимися из лука. Но в память врезались даже не эти отдельные элементы, а манера исполнения рисунка. Витиеватость контуров делала фигуры длинными и гибкими, а лица будто высеченными из слоновой кости с долгими извилистыми линиями-щелями вместо глаз.

- А что здесь вахтовики живут? – обрадовался Роман

- Здесь – нет, - новый знакомый Романа говорил совершенно чисто, без акцента, - А в Туктарово есть двое. Это тебя, я так понял, Нурик подобрал?

- Кто? – не понял Роман

- Ильнур.

- А! – до него, наконец, дошло, что Нурик – это уменьшительное от Ильнура, - Ну да.

Мужик купил пару пачек «Camel» и вышел вслед за Романом из магазина.

- А как до Ешеля можно отсюда добраться? – Поинтересовался он у чернявого.

- Вахтовым, - отвечал тот, - но он только раз в неделю ходит. А зачем тебе в Ешель?

- На работу, - соврал Роман.

- Сегодня ты уже опоздал. Но если хочешь, мне завтра в Шатлык, могу до Ивановки подбросить. А там до Ешеля пятнадцать километров и пешком добраться можно.

Они ударили по рукам и договорились встретиться в час дня возле магазина.

Дома Сария все сокрушалась, что он купил мидии – «нихщемный продукт и такой дорогой»!

- Это подарок от меня, - ответил он.

- А это, - он выложил постиранные мятые пять тысяч – это сдача.

Сто рублей от пятисотки он на всякие пожарные оставил себе.

У Сарии глаза вдвое увеличились в размерах и застыли, сфокусировавшись на купюре:

- Защим? Такой деньга!.. Тебя сам надо…

- Не надо, - вздохнул Роман, - здесь от них все равно никакого проку. Продавщица не меняет. А я еще заработаю…

- Не буду брат… Тебя сам надо…

- Бери, бери, это же не взятка. Это как подарок от чистого сердца. Платье себе купишь… А хочешь, на корову отложи… Твой мужик все равно их пропить не сможет, здесь не меняют крупные деньги.

Сария еще некоторое время, будто примерзнув, молча смотрела на купюру, потом все же решилась взять и спрятать ее в карман.

Весь вечер Роман демонстративно перед Сарией и Ильнуром раза три выходил на крыльцо подымить «Балканской звездой», а на завтра объявив Сарие, что у него закончились сигареты, ближе к часу дня двинул к магазину…

Автопророк. Глава 6

Глава 6.

Если браки создаются на небесах, а любовь посылается Богом, стоит тогда волноваться, что она пройдет мимо нас незамеченной?

Такой бешеный азарт в работе посещал Костю не так часто. Энергия прямо-таки выплескивалась наружу вереницей многомерных массивов на монитор, и он, чувствуя дрожь в пальцах то ли от неистового запала, внезапно овладевшего им, то ли от избытка информации, самой по себе рождавшейся в голове, целыми днями без отдыха в исступлении стучал по клавиатуре, силясь не упустить и перевести в цифровую оболочку любую рождавшуюся в голове мысль. Он даже вдруг понял, что же на самом деле хотела от него Маргарита Семеновна. Женщина, как впрочем, и большинство романтически настроенных особ ее профессии, насмотревшись различных телевизионных брачных программ, была одержима астрологией, нумерологией, хиромантией и прочей антинаучной ерундой. Если она так хочет, пусть!... Сделает он ей программу на основе матрицы Пифагора и различных гороскопов совместимости, на манер тех, что кишат сейчас в интернете. Типа «узнай имя своего будущего мужа». На деле с десяток ничего не значащих вопросов теста и короткий номер для отправления SMS, чтоб отвалить кому-то бабки, а потом узнать самое банальное, что только может прийти в голову. Дожил, словом! И подобной ерундой он будет заниматься! Впрочем, за эту «ерунду» ему обещали очень хорошие деньги. А качество программы, как известно, совсем не зависит от ее назначения. И все-таки он должен написать объемную и вполне серьезную вещь хотя бы ради поддержки собственного профессионализма. Для верности он даже позвонил Андрею посоветоваться, какие псевдоучебники по астрологии и нумерологии стоит почитать, чтобы извлечь из них необходимые тесты и формулы. Конечно, Штерн был удивлен внезапному интересу Кости к знаниям, идущим вразрез с официальной наукой. Когда-то они немало спорили на этот счет.

- Неужели на старости лет материалист и прагматик до мозга и костей решил поменять веру? - издевался Штерн.

Потом Андрей сказал, что астрологией и нумерологией всерьез не занимался, но слышал о некоторых книгах, которые возможно могут быть полезными. Он посоветовал еще основательно порыться в тестах Айзенка и особенно в тех, которые касаются психотипов личности. Дальше продолжать разговор на эту тему Косте расхотелось, поскольку он понял, что Штерна сейчас разопрет на всякого рода психологическую муть, в которой он, Костя, не поймет ни слова. Но вместо этого Андрей посоветовал пропускать во всех учебниках научный треп про психоанализ личности и обращать внимание только на тесты и формулы, предварительно выяснив их конечную цель.

Все необходимые книги Костя нашел почти сразу. Как говорится, респект всемирной паутине! Но первый же пристальный взгляд на все это обилие вычислений зодиакальных, нумерологических и психологических характеристик личности более чем красноречиво говорил о том, что одной большой программой от страстной Маргариты Семеновны не отделаешься. Здесь их должен быть целый комплекс! Что ж у них ведь долгосрочный договор! Главное после диагонального прочтения этой литературы у Кости появилось ощущение, что в зависимости от расположения звезд и даты рождения конкретного человека рассчитать в этой жизни можно все. От вступления в брак до конкретной даты смерти. Легко! Правда не факт, что все это окажется правдой и сбудется, но это уже не его, Костино, дело. Да и глобальных прогнозов на целую жизнь от него тоже никто не требует. Так, побаловаться слегка, пощекотать нервы открытиями о своей неповторимой личности, прощупать собственный скрытый потенциал, конечно, каждому приятно! В общем, хотели получить индивидуальный брачный гороскоп – получите, а уж за суровую прозу жизни он ответственности не несет!

Через неделю он представил хозяйке брачного агентства пару астрологических программ и даже продемонстрировал, как они работают. Маргарита Семеновна была в неописуемом восторге. То, что каждое из Костиных творений определяло тип партнера для конкретной личности, придавало им особую ценность. Это подвигло жгучую Маргариту на невыразимую щедрость – она не стала дожидаться двухнедельной обкатки программы в агентстве по Костиным правилам, а выложила всю сумму сразу. К этому времени он успел уже получить два гонорара за мелкие заказы для кадровиков, и в результате собиралась довольно приличная сумма. А если еще ему заплатит туристическое агентство, то вполне можно будет на ближайший месяц расслабиться и работать вполсилы, не думая о деньгах.

Но в суровой действительности никогда не бывает исчерпывающей полноты счастья. Наверное, кто-то там наверху постоянно заботиться о том, что бы все мы на Земле не свихнулись окончательно от небесной щедрости, и в самые радостные минуты жизнь не казалась ни медом, ни сгущенкой, ни сахаром… Короче в «Алом парусе» его ждал облом. Управляющий принес глубочайшие извинения за то, что они не могут заплатить ему наличкой, поскольку на днях вынуждены были все деньги перечислить за крупные счета. Но у них есть замечательный тур в Сочи, кстати, по цене превышающий стоимость Костиной программы. Тур горящий, поэтому времени на раздумье всего три дня. «Славненько! – подумал Костя. - В Сочи в конце февраля! Купаться в холодном море и загорать под проливным дождем! Кисловский, может быть, и обалдел бы от такой перспективы, но его самого, она мало чем прельщает».

- Не отказывайтесь, там замечательные спа-процедуры, массаж, есть фитнес и тренажерные залы… Все по высшему разряду! Уверяю, вам понравиться, - приторно частил управляющий. - И путевка, надо сказать, не самая дешевая

Понятно. Вместо оплаты ему пытаются сбагрить не самую дешевую путевку, чтобы самим не остаться внакладе. В противном случае, если он откажется, свои деньги он получит только через недели две – не раньше. Впрочем, в другое бы время он бы подумал. На десять дней оторваться от дел, попинать воздух в санатории было бы, наверное, полезно, если бы не баба Соня…

- Хорошо. Завтра я вам позвоню, - сказал он и мысленно добавил: «чтобы отказаться».

Дома бабули не было. Она как раз совершала свой послеобеденный ежедневный моцион по Малой Охте. Баба Соня говорила, что Питерский климат, как ни странно, придает ей силы. Уже прошел целый месяц, как ее выписали из больницы, но на поездки в метро, она еще не решалась. Зато бродить возле дома и в ближайшем скверике можно было сколько угодно. И Косте часто приходилось волноваться, когда ее часами не бывало дома. Он позвонил матери, и своим рассказом насчет путевки привел ее в некоторое замешательство… Потом мать довольно категорично заявила, что бабу Соню нельзя оставлять одну, и он сразу почувствовал себя законченным эгоистом. Понятно. Он итак знал, что от путевки придется отказаться. Могла бы и не заявлять это ему таким тоном… Зато вернувшаяся с прогулки бабуля, выслушав его намерение отказаться от горящего тура категорично высказалась против опрометчивого решения.

- Я не инвалид! – твердо сказала она, - литр молока и булку хлеба в состоянии себе купить сама.

- Но бабуль, около тебя должен находиться кто-то рядом… - начал было Костя.

- Зачем? С какой целью? – не унималась бабуля, - Я не сумасшедшая и не парализованная. Обед себе приготовлю, в магазин схожу, а раз в неделю навестить меня и пообщаться, чтобы маразм не прогрессировал и Александра сможет. У меня есть дочь как-никак и второй внук, которому тоже не грех изредка отрывать свою драгоценную недвижимость от компьютера и навещать старую бабку…

Глядя на разбушевавшуюся бабулю Костя невольно улыбнулся. Что ни говори, она была очаровательна в своем гневе. Теперь, пожалуй, он понимает что было причиной того огромного шлейфа мужчин, постоянно присутствовавшего в ее жизни.

Потом, когда он лихорадочно на кухне набивал очередную программу для Маргариты Семеновны, бабуля еще долго воспитывала Костину мать по телефону.

-… Повесили бабку на мальчика и обрадовались! – доносилось до него из комнаты, - а то что ему уж тридцать два, а у него ни семьи, ни детей – тебя не волнует?!..

Теперь, кажется, его мать испытывает угрызения совести и чувствует себя последней эгоисткой…

- А ты чтобы завтра же дул за путевкой! – в довершении всего почти крикнула баба Соня, показавшись в дверях кухни. - Если тебе хотя бы какая-то ее часть достается бесплатно, просто непростительно упускать такую возможность. Не забывай, в какой стране ты живешь. Халява здесь бывает только в сказках!

- Бабуль, ну что ты ей, богу! – засмеялся Костя. – Ты еще политический строй сюда приплети, скажи еще, что я – жертва стихийных капиталистических отношений, отягченных воинствующим разгулом корумпированной бюрократии.

- Ну, что до политического строя, то со времен Сталина здесь мало что изменилось, да и коррумпированная бюрократия существовала во все времена, так что не очень-то умничай, стихийный капиталист. Хотела бы я знать как будет называться этот ваш политический строй лет, эдак, через тридцать! Да жаль не придется..

- Тебе действительно это так интересно? – хохотнул Костя.

- Безумно, - подтвердила бабуля, - хотя вряд ли стоит ждать, что власть повернется к народу лицом. В России она, к сожалению, с семнадцатого года она привыкла стоять к нам только определенной частью тела. Но куда заведет нас демократическое очковтирательство, взглянуть было бы весьма забавно…

Бабуля никогда не жаловалась на жизнь, но если речь заходила о политике, ее, распираемую сарказмом, заносило порой в такие дебри, что Косте иногда казалось удивительным, как она в застойные времена не попала в диссиденты. Впрочем, она сама говорила, что на пенсии остается только смотреть телевизор, обсуждать собственные болячки и ругать власть. Первое быстро надоедало ей самой, второе – окружающим, а третье было, пожалуй, единственным всенародным связующим и объединяющим звеном, что помогало выплеснуть наружу отрицательные эмоции, а заодно почувствовать себя в общей связке. Что поделаешь! Костя прекрасно понимал, что некогда взращенный в душах старшего поколения дух коллективизма нет-нет, да и давал о себе знать хотя бы в единстве мнений об очевидном положении вещей…

Четыре дня спустя благословенный бурным одобрением бабули и пристыженным молчаливым согласием матери, он трясся на верхней полке купейного вагона. (Разрекламированный сервис недешевого тура! Могли бы раскошелиться и на самолет!) В поезде царила какая-то теплая, дремотная духота, которая заставляла слипаться веки и навевала нескончаемую скуку. Он начал уже уставать от вынужденного безделья. Стремясь поддержать разговор трех словоохотливых тетушек – подружек, ехавших с ним в одном купе, начинал завидовать разнообразию их занятий. Все три без умолку болтали, две из них лихо плели что-то из цветных ниток спицами и крючком, а одна все потчевала Костю каким-то воздушным печеньем. «Еще одни сутки такого отдыха и обещанный фитнес вернуть фигуру в прежнее состояние будет уже бессилен», - тоскливо думал он, протискиваясь по коридору вагона за кипятком с внушительным чайником в руках. Чтобы как-то промяться и дать отдохнуть вечно работающему желудку он регулярно прогуливался «за кипяточком». Его чайник вместо жалких кружек редких пассажиров, появлявшихся у титана, выглядел весьма солидно и стал приковывать укоризненное внимание проводниц, но вряд ли это могло остановить его соседок, гоняющих чаи и кофе по десять раз в перерывах между обедом и ужином. Как-то раз, изрядно отяжелевший от всего выпитого и съеденного, он не удержался, и от резко качнувшегося вагона налетел на хрупкую маленькую девушку, прижав ее торсом к окну. Она ойкнула и вытаращила на него свои круглые неопределенного цвета глаза.

- Извините, я вас не ошпарил? – выпалил он, стараясь подавить неловкость.

Видимо все-таки ошпарил. Потому что девушка, возмущенно взмахнув крысиным пучком волос, резко метнулась вдоль вагона.

Санаторий располагался в десяти минутах ходьбы от моря, что, в общем-то, в это время года было не так важно. Замечательно, что ему достался одноместный номер со всеми удобствами и трехразовым питанием. К тому же прямо в корпусе был тренажерный зал, сауна и бассейн. В столовой за одним столиком с ним оказалась юная семейная пара. Молодые проводили здесь медовый месяц. «Иван и Даша» , - почти сразу представились они ему, пожелав за обедом приятного аппетита. Иван был чуть моложе Кости, упругий амбал внушительных размеров. Даша наоборот представляла собой хрупкое болезненное, всем недовольное создание. Позднее к ним за стол присоединилась невзрачная девушка. Появилась она в тот самый момент, когда Костя разливал по кружкам травяной чай, который здесь, в санатории, подавали по старинке в алюминиевых чайниках.

- Это опять вы? И снова с чайником! – после короткого приветствия удивилась она.

Наконец, узнав в девушке «ошпаренную» знакомую с поезда, Костя засмеялся и поспешил представиться, плеснув чая в ее кружку.

- Рита – отозвалась она.

На первый взгляд в ней не было ничего особо примечательного. Про таких говорят: «прошел бы и не заметил». Худощавая, в трикотажном спортивном костюме серого цвета, как-то гармонично слившимся с неприметностью ее образа. Единственно что, пожалуй, можно назвать привлекательным в ее скучной мышиной обыденности были глаза. Серо-синие, грустные в пол-лица. Но без малейших признаков макияжа, надо было постараться, чтобы разглядеть их прелесть. В целом Рита олицетворяла собой спокойствие, рассудительность и непритязательность, но чтобы пробить Костю на желание более короткого знакомства этого, увы, было мало.

У него вообще были странные отношения с девушками. По большей степени они никогда не заходили дальше дружеских. Костя скорее олицетворял девичью жилетку, в которую можно поплакаться о сердечных тайнах и неразделенной любви, спросить совет, но не более. «Почему у программистов проблемы с девушками?» - прочитал он как-то на одном форуме. Ответов было множество: «Потому что профессия привлекает людей, склонных к аутизму». «Потому что девушки иррациональны, непредсказуемы, и их поведение не поддается анализу». «Это не у программистов проблемы с девушками, а у девушек с программистами». И куча идиотских советов на эту тему, типа – «может, для устройства «дев» и «герл» драйвера кривые ?! Попробуйте обращаться к ним напрямую, минуя API драйвера». И тем не менее, без хохмы, проблема, наверное, все-таки существовала, поскольку в Костиной жизни секс и отношения стояли всегда отдельно. То есть с одними девушками был только секс без отношений, с другими – отношения без секса, и, разумеется, исключительно дружеские. И то и другое вместе как-то не сочеталось, не склеивалось. Может, в нем было что-то не так, и это у него драйвера кривые? Поэтому желание обрести ту, которая станет с ним когда-нибудь единым целым, как Даша с Иваном, оставалось несбыточной мечтой, а меньшего в жизни он не хотел. Зачем испытывать на себе адреналин неудавшейся семейной жизни, если можно как-то перекантоваться на случайных встречах, когда его мужское начало неуемно рвалось наружу и требовало успокоительной самореализации? Какое-то время для этого в институте у него была Галя, потом когда Галя вышла замуж, ее сменила Таня, а недавно он расстался с Ланой. Нечастые и нерегулярные встречи происходили где попало – на съемных квартирах, во временно пустовавших хатах друзей, даже гостиницах, когда хватало денег. А потом все само собой как-то рассасывалось, куда-то растворялось, и уже совсем не тянуло, не влекло, словно наступало выздоровление от затянувшегося ОРЗ. Самое удивительным было то что, расставания происходили именно тогда, когда интим начинал перерастать в дружбу, и обоим становилось почему-то невыносимым опошлять сердечную чистоту плотской близостью или наоборот. В общем, в Костиной личной жизни царил полнейший хаос, и он понимал, что необходимо как-то упорядочить создавшийся дисбаланс. Наконец он решил дать себе передышку. Просто не реагировал на долгие многообещающие взгляды незнакомок в компаниях друзей, отвечал отказом на их предложения продолжить общение тет-а-тет, словом, сознательно обрек себя на IT-монашество, которое продолжалось вот уже полгода. Не то что бы Костю тяготило такое положение вещей, но он вполне адекватно признавался сам себе в некой неправильности, ненормальности, его жизни. И от этого приходило ощущение временности подобного существования. Но как и что он мог изменить? Оставалось только плыть по течению и ждать. Чего? Этого он не знал.

Побывать в Сочи и не узнать достопримечательности этого города? Не привезти с собой массу впечатлений о Курортном проспекте, парке Ривьера и старом городе? Бабуля бы этого ему не простила. И он мощным усилием воли заставил себя в первое же утро все же, выражаясь бабулиными словами, «оторвать свою недвижимость» от заветного ноутбука и отправиться взглянуть на Орлиные скалы.

Множество "Икарусов" скучковалось на площадке перед корпусами в терпеливом ожидании, когда беспорядочная вереница с ленивой медлительностью вольется в их недра через узкие щели дверей и упорядочиться по местам. «Как в час-пик на Невском», - подумал он. Костя плюхнулся на сиденье возле окна где-то посередине салона и почувствовал себя уютно между высокими спинками кресел почти полностью скрывавших его от посторонних глаз. В дверях застряла тучная особа в балахонистой куртке и с красным вульгарным баулом под цвет пурпурной шапочки-горшочка и такой же вызывающей помады. Тяжело преодолев высокие ступеньки, она, отпыхтевшись, огляделась и зацепилась взглядом на свободном месте возле Кости, решительно направив на него свою внушительную амбразуру. Он уже было вжался в окно, чтобы не оказаться под неминуемым прессом, как вдруг услышал знакомый голос:

- Вы сегодня без чайника?

Будто внимая его внутренней мольбе, Рита, опередив престарелую Красную Шапочку, упала на сиденье рядом. В синей куртке, джинсах и белом берете, она казалась сегодня не такой бледной и даже немного выше ростом. Синева огромных глаз в обрамлении едва заметных следов макияжа действовала на Костю как-то завораживающе. Впрочем, очень уж откровенно рассматривать Риту он пока почему-то смущался.

Почти всю дорогу они молчали, если не считать нескольких коротких дежурных фраз, под монотонный рассказ экскурсовода о целебном сероводороде, источаемом водами реки Мацесты.

Подъем к Орлиным скалам начинался от Старой Мацесты. Оказывается, это звучное имя реки еще раз запечатлелось в названии прибрежного поселка в Хостинском районе Сочи. Группа поначалу весело гудела, но по мере того как подъем становился все круче, а путники разредились друг от друга неравномерной пестрой лентой все дальше, улей стих и только отдельные наиболее громкие обрывки фраз эхом раздавались над лесистой местностью.

- Не отстаем! Подтягиваемся! Быстрее, быстрее! - давала команды экскурсовод в голубом, бодро шествующая впереди.

Замыкала колонну монотонно пыхтевшая Красная Шапочка, у которой вскоре лицо тоже приобрело оттенок помады и сумки. Где-то в середине это рассеянной людской цепочки затерялись Костя и Рита. Подъем продолжался около часа мимо железного указателя – орла на столбе, мимо милой незамысловатой скамеечки из доски на двух лежачих бревнах, мимо корявых зимних деревьев у обрыва… Замерев на мгновение на тропе над пропастью, Костя почувствовал легкое головокружение. Ноги стали ватными и не слушались. Он с трудом отвел глаза от манящей бездны, на дне которой среди камней плескалась тоненькими голубоватыми поясками, огибая камни, горная Агура…

Рита, находившаяся на довольно большом расстоянии от края пропасти, слегка отпрянула от леденящего своей величественностью пейзажа и машинально схватила его за руку. Кажется, она испытывала то же самое, что и он.

- У меня страх высоты с самого детства, - отдышавшись, сказала она. - Я даже до сих пор в бассейн с вышки прыгать не могу, голова кружится.

Костя улыбнулся и вспомнил, как когда-то еще в школе сам учился прыгать с вышки в бассейн. Получив от Кисловского пендель под зад, он почувствовал головокружение и безотчетный страх, помнил, как летел в воду, и ком подступал к горлу. Страх преодолел, но неприятные ощущения остались. С тех пор у него так и не появилось желания повторить прыжок..

Чем ближе они подбирались к Орлиным скалам, тем отчетливее слышался какой-то гул.

- Это в четырех километрах отсюда расширяют дорогу, - прокричала для информации голубая дама, - скалы взрывают.

Но звуки от этого известия почему-то не переставали казаться жуткими. В сочетании с их совместной акрофобией, грохот рушившихся совсем рядом камней рождал где-то внутри панический трепет. Даже громадный Прометей с разорванными цепями нисколько не радовал. Если в самом начале тропы Костя щелкал цифровиком впечатляющие пейзажи и даже Риту на их фоне, а она – его, то здесь на высоте фотографироваться почему-то не хотелось. Толпа ликовала под нескончаемый грохот. Туристы кучковались группами возле ног греческого полубога, позировали в самых неожиданных ракурсах, и только их двоих объединяло состояние маниакального страха. Костя начинал ненавидеть себя за противную холодную влажность в ладонях, за давящий комок в горле, за болезненное щекотание под ложечкой. Как будто распростертая внизу бездна имела над ним неограниченную власть. Ему отчего-то начинало казаться, что тоненький поясок Агуры вдруг увеличиться в размерах, взмоет ввысь и притянет его к себе на острые камни. Он даже слегка потряс головой, чтобы отделаться от навязчивой фобии.

- Нужно смотреть вдаль, а не вниз, - успокаивая то ли его, то ли себя и старясь перекричать грохот, идущий откуда то снизу из ущелья, советовала Рита, но сама почему-то не могла оторвать взгляда от каменистого русла горной реки, распростертого у подножия смотровой площадки с Прометеем. Впереди на другой стороне пропасти возвышались величественные Кавказские вершины Чугуш, Псеашхо, Сахарная голова, три пика Аигби, чуть подальше раскинулась гора Ахун. Но прочувствовать всю прелесть горного ландшафта Костя не мог, как ни старался. Неугомонный гид призывала взглянуть на Агурские водопады внизу ущелья, белой пенистой ватой пробивающиеся из камней. Но смотреть вниз было невыносимо, ноги слабели и подкашивались.

Суровую жуть пейзажа дополняли кружащие над скалами орлы. Ну ясно. Где Прометей там и орлы! Кому же еще суждено было клевать печень у этого железного тяжеловеса! Гид в голубом сквозь разрывающий гулом воздух вещала что-то про девушку Агуру, приносившую любимому пищу и воду. За это она была сброшена в пропасть и ударившись о камни, превратилась в горную реку.

- Мне, кажется, Агурой была я, - почти прошептала Рита.

Но Костя услышал ее.

- Может, вернемся назад и там подождем остальных? – предложил он.

Или ему показалось, или Рита действительно обрадовалась этому предложению.

Они немного спустились по тропе к корявым южным соснам. Здесь эхо не так отражалось от скал, и технические взрывы, уже не рождали в воображении столь зловещую картину. Рита, немного придя в себя, выдохнула, спрятав лицо в ладонях, и как-то нервно рассмеялась.

- Нет, это даже забавно! Ей богу, я - как истеричная девица, готовая упасть в обморок при одном только взгляде вниз с четырехсотметровой высоты.

- Не вы одна. Мне тоже было страшно.

Рита удивленно посмотрела на Костю. Он признается в этом так просто, как будто вовсе не стыдится этого.

- Кто-то боится воды и всю жизнь не может научиться плавать, кто-то замкнутых пространств, кто-то высоты. С этим живут и даже бывают счастливы, - старался унять он собственные нервы.

- Ты просто хочешь меня успокоить из вежливости, - неожиданно для него перешла на «ты» Рита.

- Это было бы так, если бы я сам не боялся. У меня тоже это с детства, и проблемы точно такие же, как у тебя, - усмехнулся Костя.

Странно, но он, кажется, начинал испытывать интерес к этой бледной серой мышке так не похожей на ярких девиц, встречавшихся в его жизни.

Потом они, облегченно топали вниз по той же тропе, ощущая заметную непринужденность друг к другу. Похоже, этим чувством была охвачена вся группа. Какой-то седовласый мужчина в серой кепке все подтрунивал над двумя девушками, те в свою очередь отбивались от него короткими игривыми фразочками. В их разговор вмешивались другие, и вскоре эхо подхватывало общие взрывы хохота. Тучная Красная Шапочка семенила сзади в обнимку с голубой дамой, и обе тоже были увлечены беседой.

- А чем ты занимаешься? - интересовался Костя у спутницы.

- Я – менеджер, продаю программное обеспечение, иногда по совместительству занимаюсь графдизайном.

- Надо же! А я – программист, создаю то, что ты продаешь.

- Действительно, практически коллеги, - улыбнулась Рита.

Как ни странно, но именно общность ощущений или эта самая совместная акрофобия как-то сблизила их. Потом Костя узнал, что Рита, как и он, из Питера, что она – сирота. Ее родители погибли в автокатастрофе, когда она была совсем маленькой. Девочку воспитывала тетка со стороны отца, которая недавно умерла и оставила ей комнату в коммуналке на Пироговской набережной, и в ней Рита уже как два года живет одна.

Потом они несколько раз встречались в бассейне, в аквапарке, бродили по Курортному проспекту и даже однажды составили компанию Ивану и Даше в Красную поляну.

Кроме акрофобии у них оказалось много общего – им нравились одни и те же книги, фильмы, музыка и даже выставки. Впрочем, Костя, выставочные залы посещал только благодаря бабуле, а вернее ее отменному вкусу. Она-то его беспрестанно таскала везде и всюду, пытаясь привить любовь к прекрасному. Повзрослев, Косте изредка приходилось отрываться от ноутбука и сопровождать бабу Соню на наиболее интересные экспозиции. Когда же она не могла насладиться воочию произведениями известных художников, скульпторов и фотографов современности, за нее на выставки ходил любимый внук, покупал проспекты с репродукциями и делился впечатлениями. После инсульта она тоже умудрилась отправить его в Русский музей. Помнится, он давился в метро, поскольку в час пик на дорогах к центральным улицам Питера на машине было не пропихнуться, толкался в очереди, мысленно ругая сумасшедшее желание его титулованной бабушки непременно попасть на выставку японских художников. «Не сочти за старческий маразм, но «Утренние лотосы» Кея Сибусавы, поверь того стоят», - уверяла его она. Сибусава тогда на него действительно произвел впечатление. От его картин веяло покоем и умиротворением, так недостающим в повседневной жизни. Странно, но после посещения экспозиции вымотанный Костя как будто успокоился, набрался немного сил, сделал приятную паузу в непрерывной житейской гонке с препятствиями. Он накупил бабуле кучу проспектов, и, наблюдая, как радостно она их разглядывает на больничной койке, все же не переставал ей удивляться. Зачем человеку, которого еще недавно буквально возвращали с того света нужны какие-то японские художники с их «Утренними лотосами»?

Теперь он был несказанно рад, что познакомился с современной японской живописью, поскольку Рита, уж очень горячо и долго восхищалась картинами Кудзюки Футагавы и этими самыми «Лотосами», и Косте начинало казаться, что она озвучила все его эмоции и впечатления сразу. А он не без удовольствия дополнял и поддерживал беседу.

Разговор про японских художников проходил на фоне потрясающего пейзажа Тисо-самшитовой рощи, где тысячелетние тисы свято хранили в себе вековую память и будили где-то глубоко в душе осознание ничтожности и бренности всего суетного перед этой нетронутой девственностью колхидского леса. Где-то вдали раздавался голос нового гида – приземистого коренастого мужчины с едва наметившейся лысиной, вещавшего о прочности самшита. Но его рассказ скорее раздражал, чем приковывал внимание. Хотелось вдоволь надышаться медовым ароматом, прохладой, таинственностью и сказкой доисторической тишины. Костя и Рита невольно замирали при виде всей этой красоты, потом, вдруг, словно, очнувшись от неведомых чар, вновь лихорадочно возвращались к разговору, окончательно позабыв его тему. Бедняга Сибусава вместе с чередой выдающихся японцев безнадежно был вытеснен новыми пронзительными и потрясающими впечатлениями, которые отчего-то рождали в душах Кости и Риты ощущение некой причастности к вечности. Словно деревья доледникового периода пытались что-то рассказать им, что те знали когда-то, но безнадежно забыли и силились вспомнить теперь, даже не предполагая, что для этого им потребуется, может быть, целая жизнь…

Костя начинал постепенно улавливать некую миловидность в мелких чертах Ритиного личика. Нет, конечно, ей было далеко до ярких женщин-вамп, что постоянно привлекали его темпераментную натуру, но он чувствовал едва наметившееся влечение к ней, когда она как-то по-особенному улыбалась, совсем чуть-чуть краешками по-детски пухлых губ. И этот вспыхнувший розоватым пятном румянец и бархатный голос, и смех, приглушенный и домашний, похожий на изысканный стук мельхиоровой ложечки о стенки чашки из китайского фарфора – все в ней было какое-то привычное и откуда-то невыразимо знакомое. А еще она, несомненно, была умна и образованна. А ум, как известно, редко сочетается с красотой. Поэтому скромные внешние данные его новой знакомой воспринимались им как само собой разумеющееся. Будь она ярче и привлекательнее, возможно он бы с ней не чувствовал себя так хорошо.

И все-таки ему чего-то недоставало. Не было того бешеного оглушительного залпа, когда увидел и понял что мертв, пал смертью храбрых на поле житейской брани, сраженный острым копьем собственного мгновенно вспыхнувшего чувства. А были просто легкость, спокойствие и радость общения. Как по заказу, возвращаясь домой, они оказались в соседних купе и почти всю дорогу проболтали в тамбуре. (Это, разумеется, было гораздо приятнее, чем тупо объедаться в обществе престарелых тетушек!) А потом - довольно короткое расставание на ледяном ветру Московского вокзала, обмен телефонами, с привычными до оскомины малоисполнимыми обещаниями «я позвоню»…После этого он посадил Риту в такси, а сам вскоре был поглощен недрами бурлившего людским водоворотом метро…

« Симпатичная и сразу видно серьезная», осторожно оценила бабуля Риту, увидев фото на костином ноутбуке. Почему-то это стало Косте приятно, хотя посвящать родственников в свои амурные дела он не любил. Бабуля накормила его домашним супом, напоила чаем; и он почувствовал вновь серую обыденность повседневной жизни.

Он сел за клавиатуру, нехотя потоптался в начатой еще до отпуска программе для брачного агентства. Работать не хотелось. Почитал скачанные с инета электронные учебники по программированию, пробродил по сети, залез снова в программу. И понял, что любимое дело в его сознании как-то отодвинулась на второй план. На первый план вылезла скука и лень.

На следующий день ему позвонили из мебельного магазина. Это был клиент позапрошлого месяца. Что-то у них случилось с компьютерной системой. Пришлось ехать и биться с трояном и прочими вирусами, а потом битый час восстанавливать оболочку и собственную глюченную программу. В среду Костя все-таки заставил себя добить прогу для брачного агентства и начать новую. Время для него почему-то остановило скорость и тащилось вместе с чередой бесконечных символов, переменных и многомерных массивов на мониторе его ноутбка. Что-то не клеилось. Он понимал, что потерял что-то важное – желание, кураж, вдохновение… И уже не испытывал прежнего азарта, а делал все как будто машинально, по привычке, без души. «И наслаждайтесь вечным моментом «Сейчас», - любила цитировать Рита строчку какого-то японского поэта. Кроме художников ей нравилась еще и японская поэзия. «Это когда человек умеет во всем видеть хорошее, даже тогда когда ему бывает плохо, и испытывать счастье в каждую минуту своего существования», - поясняла ему она в ответ на вопрос, что такое вечный момент «сейчас». Нет, как ни старался, этого у него не получалось. Он чувствовал уныние и тоску, причину которых не мог объяснить, как ни пытался. К концу недели он понял, что скучает по Рите…

И даже, скорее всего, не по ней, а по той незабываемой атмосфере, которую она создавала своим присутствием. С ней было отчего-то незыблемо спокойно. Она совсем не несла негатива: никогда не проявляла недовольства, ни о ком не говорила плохо, и воспринимала мир только положительно. Кажется, в ней отсутствовала та сознательная часть человеческой организации, которая отвечала за создание отрицательных эмоций. Или само состояние отдыха заставляло ее забыть о проблемах? И вдруг Костя понял, что проведя с Ритой долгих десять дней, он так ничего о ней и не узнал, кроме скудных биографических фактов. Может, стоит позвонить и продолжить знакомство? Пожалуй. Только это требовало особого настроя. И Костя почему-то постоянно откладывал этот решительный шаг со дня на день. К тому же его угнетали сомнения. Ему казалось , что Рита была не из тех женщин, которые исчезали из его жизни или от которой можно было самому исчезнуть, как всегда, ни о чем не жалея…

Как часто наша жизнь меняется благодаря счастливым случайностям, как будто само провидение преподносит неожиданные подарки, испытывая нас на искренность великодушие и любовь. Мол, воспримем ли это как дар свыше или, равнодушно пожав плечами, пройдем мимо, удивляясь причудам судьбы?..

Он столкнулся с ней на выходе из брачного агентства, прямо недалеко от вывески «Мастер и Маргарита», наобщавшись вдоволь в очередной раз со жгучей устроительницей человеческих судеб. Она шла без шапки, в той же синей куртке, какая-то стремительная, летящая и родная до визгливого восторга. Это когда случайно улавливаешь в толпе знакомое лицо и несешься за ним стремглав, на лету осознавая, что еще и вопишь при этом от радости что-то нечленораздельное, заставляя шарахаться в стороны прохожих. Что-то подобное случилось и с Костей. Мартовский воздух был сотрясен пронзительным воплем «Рита!», и грязные брызги талого снега, летевшие из-под кроссовок сорок четвертого размера, заставляли отпрыгивать встречных, возмущенно посылавших ему вслед исконно-русские пожелания. Она замедлила шаг, широко улыбаясь и приветствуя летевшего прямо на нее Костю.

- Знаешь, а я ведь думал о тебе, - признался он, немного переведя дух.

- Правда? – удивилась она, как ни странно я – тоже. Что же не позвонил?

- А ты?

- Я первая спросила.

- Я уже хотел было, но как-то все откладывал… А как ты здесь?..

Около брачного салона находилась похоронная контора, которую Костя за ненадобностью просто не замечал. Оказываются, здесь делают довольно дешевые памятники.

- Наконец-то тетке надгробье заказала, - доложила она. - А ты как здесь? Невесту ищешь?

- Нет, работаю.

Ее итак худое лицо слегка вытянулось:

- В смысле?

- В смысле делаю для агентства программы.

- А-а! – с облегчением произнесла она. - Хорошее название, - кивнула на вывеску. - Это моя любимая книжка.

- Я тоже в школе любил Булгакова.

Они еще немного поболтали и решили встретиться.

- Давай куда-нибудь сходим? – предложила Рита.

- А куда?

- В театр, например.

Поскольку обоим нравились современные мюзиклы, то местом встречи единодушно был выбран Театр рок-оперы. Костя проводил Риту до метро, и сам в тот же день помчался покупать билеты. В «Рок-опере» давали «Юнону и Авось». Билеты он взял на субботу, как и хотел, правда, не в партере, а в боковой ложе. Впрочем, какая разница? Спектакль он смотрел раза три, да и Рита тоже практически знала его наизусть, поскольку не раз цитировала.

В оставшееся время до субботы он понял, что к нему вернулся былой азарт и то, что называется, вдохновением. Утром он носился по городу, по старым и новым клиентам, а вечерами его пальцы стремительно летали по клавишам ноутбука, еле успевая за скоростью мысли. Он уже не мучился, не ломал голову над каждым алгоритмом, не бился часами над очередным программным сбоем, все получалось само собой: гладко, четко и последовательно, а главное рационально. И все же, каким именем звалась та сила, которая направляла, двигала его работу, рождала желание и творческий запал? Любовью? Рановато! Но так ли это важно? Кажется, он уже усвоил, что значит «наслаждаться вечным моментом «Сейчас»…

…Костя ждал ее у метро Балтийская. Вглядывался в толпу, старясь разглядеть ее издали. И тут его пронзило видение. Он увидел ее такую же летящую и стремительную как в прошлый раз. Ветер играл густой волной ее темно-русых волос, поднимал полы короткого кремового плаща, обнажая точеные колени. Но главное прямо навстречу к нему направлялась яркая обворожительная девушка, точная копия той, что красовалась на капоте его авто, с сияющими неземной синевой глазами. Она собирала на себе восхищенные взгляды прохожих, одаривая их мимолетной улыбкой чувственных губ, подчеркнутых сдержанной помадой цвета июльского клевера и таким же едва уловимым румянцем на нежной персиковой коже. Да, это была она, та самая женщина его мечты, пригрезившаяся ему когда-то. Он даже не понял, что в ней изменилось, кажется, всего-то было чуть больше макияжа, чем обычно. Но во всем образе была какая-то утонченная грациозность и неуловимая притягательность, что его сразу как-то нелепо бросило к ней, и он впился в темно-розовую помаду губами. О чудо! Ее губы ответили ему с горячей нежностью, так и не успев ничего сказать. Это было больше чем приветствие, это было начало новой жизни!.. В гардеробе они разделись. Под плащом на ней оказалось маленькое черное платье, совсем простое, но очень изящное с глубоким вырезом, выгодно подчеркивающее ее стройную фигуру. Не хватало только одной детали – бабушкиного ониксового колье с небесно-голубыми розетками… Она обдала шлейфом горьковатых духов и, взяв его под руку, направилась с ним в зрительный зал.

- Какая ты… - выдохнул он и был не в силах продолжить.

- Какая? - насторожилась она.

- Восхитительная! - быстро нашелся он, не переставая восторженно пожирать ее глазами.

Спектакль Костя помнил плохо, и действие на сцене перестало для него иметь какое-то значение вообще. Он всю дорогу пялился на Риту. В антракте они сходили в буфет, попили кофе с шоколадом, о чем-то без умолку возбужденно болтали, стараясь подавить рвавшийся наружу восторг от перехода отношений в новую фазу. Конечно, он провожал до самого дома. И конечно, она пригласила его к себе в «замученную», как она выразилась, коммуналку с обшарпанными стенами и узким коридором. Кроме нее здесь жили еще двое соседей, но это их ничуть не смутило. Из комнат доносился могучий храп, с редким басовитым покашливанием и тоненькое сопение. Рита принесла в комнату вскипяченный чайник и разлила по большим чашкам чай, предварительно положив в них по пакетику заварки. Они уже было хотели сесть за стол, но неожиданно оказались в объятиях друг друга. Ее ласки, сначала робкие и неуверенные, казались набирали силу от его прикосновений, порывисто расстегивая пуговицы рубашки на его груди. На пол полетели какие-то детали одежды: его рубашка, ее маленькое платье, соскользнув с бедер, обнажив кружевное белье. Он освободил ее и от этих кружевных преград на пути к ее телу, немного повоевав с неподдающимися крючками бюстгалтера. Спустя мгновение, они путались, топтали вместе с одеждой плавки и элементы ее женского белья, не в силах оторваться друг от друга. Ее тело, едва касаясь кожи груди вызывало в нем нестерпимую дрожь, маленькие соски нежно щекотали под ребрами, сознание уплывало одурманенное ароматом ее духов, и от еще какого-то терпкого лесного запаха кружилась голова…Она купалась в его руках, неистово исследуя тонким пальцами плечи и спину. Он легко взял ее на руки и положил на разобранную кушетку, впиваясь жадно в каждый сантиметр ее разгоряченного тела, потом осторожно войдя в лоно, накрыл собой не в силах остановиться. Напряжение нарастало, неистовая волна внутри его поднималась, поглощая нетерпеливой дрожью все тело… Или он действительно слышал, или ему казалось, будто бы скрип кушетки сопровождался короткими щелчками и в душном, нагретом дыханием воздухе, как будто бы раздавались крохотные взрывы электрических разрядов… «Это салют!» - отчего-то подумалось ему когда безудержная лавина поглотила окончательно его тело, и он растворился в нахлынувшей волне судорожного наслаждения…

Автопророк. Глава 7

Глава 7.

Где таятся причины наших скрытых стремлений, необузданных желаний и самых необъяснимых поступков? В чем источник неприятностей и бед? Может быть, это дает о себе знать прошлый опыт, вырываясь сквозь забвение завесы вечной памятью души?

Света лежала на больничной кушетке в аппаратной, как Медуза Горгона со шнурами-электродами, прикрепленными к ее голове, и по просьбе Андрея пыталась расслабиться. Был конец рабочего дня, в отделении слышались постепенно стихающие шаги и голоса медперсонала. «Андрей Палыч - очень хороший регрессионист, - заверила ее молоденькая медсестра, провожавшая до кабинета». Ну что ж посмотрим! Сам он в белом халате смотрел сейчас на экран осциллографа и давал ей команды.

- Все. Внимание! Теперь ты погружаешься в сон и видишь…

Веки сковала свинцовая тяжесть, а голос Андрея слышался откуда-то издалека, но как-то незримо проникал внутрь нее и заставлял подчиняться.

Она видела себя маленькой девочкой, потом все дальше назад по собственной жизни: видела белый потолок и себя скованной, перебинтованной пеленками, потом теплую, комфортную, тесную утробную темноту …

- Дальше, дальше назад, - командовал голос…

… Она куртизанка до безумия влюбленная в молодого прекрасного графа. Он регулярно избивает ее плетью, удовлетворяя тем самым свою звериную похоть, всякий раз насилует и истязает. Изо дня в день он любит повторять одну забаву – продавать ее своим друзьям, а потом наказывать за измену. Она знает, что необычайно красива: белокурые волосы, светящиеся голубые глаза… Ее желает множества мужчин, богатых и знатных, но ей ужасно стыдно перед ними обнажить свое тело. На мраморной коже всегда запечатлены безумные следы и кровоподтеки садисткой любви ее возлюбленного… «Господи! За что!» - умоляет она его стоя на коленях, но мощная пощечина опрокидывает ее на холодный каменный пол… Она пытается подняться, но новый удар погружает ее в зловещую тьму…

Энцефаллограмма постепенно увеличиала амплитуду. Импульсы участились.

- Дальше! - командует голос, и картина мгновенно меняется.

… Она стоит в лохмотьях перед огромным Венецианским храмом. Какие-то мимо проходящие мальчишки швыряют в нее гнилыми яблоками. Она подбирает одно с земли и жадно проглатывает его. Голод сосет ее изнутри, она не ела три дня. «Господи, за что?» - рвется наружу все тот же вопрос, - За что мне все это?» Зачем она сбежала из родного дома с любовником, сыном венецианского купца, который впоследствии предал и выгнал ее на улицу? Зачем она столько шла сюда, стирая последнюю обувь, в надежде на то, что найдет здесь ночлег и еду? Зачем она не умерла по дороге? Слезы катятся по ее щекам, она опускается на колени возле высокой колонны и в изнеможении закрывает глаза…

Амплитуда стала еще шире, интервал колебания импульсов на осциллографе отсутствовал. Дыхание Светы участилось.

- Дальше! - гонит ее голос, и снова вокруг все меняется …

… Она стоит на постаменте перед огромной толпой под палящим солнцем. Это рынок рабов. Рядом с ней еще два десятка молодых женщин. Мимо проходят потные мужчины в длиннополых халатах с чалмами на головах, останавливаются, рассматривают каждую из них. Чернявый толстый дядька замирает перед ней, кажется, она ему понравилась. Она знает, что это слуга османского шейха, который пришел выбирать наложниц для своего господина. Он внимательно осматривает ее фигуру, щупает грудь и ягодицы, потом что-то говорит человеку, стоящему рядом. В нем она узнает своего любимого. Это он, оказывается, продает ее в рабство. Она влюбилась в работорговца! Возлюбленный молча острым кинжалом режет на ней одежды, сдирает ткань и оставляет обнаженной на глазах у всей толпы. Господи! За что это ей! Слуга шейха удовлетворенно кивает, ее заворачивают в одеяло и грузят как вещь на арбу…

- Дальше, - слышит она команду…

Энцефаллограмма взбесилась, траектория колебаний слиплась в одну зеленую светящуюся широкую линию…

Что-то перевернулось внутри Светы.

- Нет! – закричала она, - Я не хочу больше! Я больше не могу!

…Она рывком села на кушетке, сорвала с себя провода и швырнула в Андрея.

Они, конечно, не долетели до цели, а щелкнув о корпус осциллографа, повисли в воздухе

- Ты для этого меня сюда привел! Чтобы поиздеваться? Садист! – крикнула она, чувствуя какую-то противную дрожь в мышцах, как после длительной истерики.

- Тише, тише, - он попытался ее успокоить и даже обнять. Я же говорил, что в твоей жизни нужно разобраться. Мы уже, кажется, подошли к самому главному, тебе нужно было только немного потерпеть…

- Да пошел ты! – резко оборвала она его. - Говорили мне, что психиатры бывают неадекватными. Сам полечись!..

- Я же не виноват, - снова пытался объяснить он.

- Все, хватит. Экспериментируй с мышами, крысами, хомячками, а не со мной!

Он схватила сумку и вылетела из кабинета. Сердце бешено билось, что-то болезненно вибрировало внутри нее. Она замедлила шаг и перевела дух. Сбежав по лестнице, она опустилась на деревянную скамейку в фойе и разрыдалась. Потом как то неожиданно наступило успокоение, а вместе с ним навалилась жуткая усталость. Мужественно борясь со сном, он все-таки доехала домой…

…Оставшись один, Андрей, глубоко вздохнув, сел на кушетку. День выдался сумасшедший! Утро в очередной раз началось с бреда Лесового, потом прием, Светкин Димка, который уже ждал его прихода каждый день, и наконец, бурный эмоциональный срыв Астаховой. Да, не лучшее он выбрал время для регрессии! Ее психика сейчас слишком напряжена. Болезнь сына, проблемы с братом, непонятные отношения с мужчинами… Хотя все это похоже лишь следствие какого-то эпизода, чего-то страшного, что ей необходимо вспомнить. В противном случае подобные трудности будут возникать всегда. Да и сама реакция Светы была вполне объяснима. За годы практики регрессий он такого насмотрелся!.. Истерика во время сеанса бывала обычным делом. Воспоминания собственных воплощений – занятие отнюдь не из приятных, особенно там, где кроется корень нынешних проблем. А у нее, похоже, из опыта в опыт они только усиливались.

Он включил диктофон с записью сеанса. Итак, что мы имеем? Одну и ту же повторяющуюся судьбу в трех вариациях! Она всегда терпит унижения от мужчин! И суть нынешней ее жизни отличается от предыдущих разве что смягчением социальных обстоятельств. Слава богу, мы живем не в средневековье! А может, что-то ею уже отработано, и ее эволюция продвигается слишком медленно? Тогда что является причиной? Увы, она не дала ему ответ на этот вопрос. Он вздохнул, воткнул, брошенные Светкой электроды в ячейки, привел аппаратную в порядок и, заперев помещение на ключ, вышел в коридор. На улице, вдохнув полной грудью весеннюю сырость, он почему-то понял, что Света сама захочет продолжить эксперимент. Он слишком хорошо знает ее необузданное любопытство, да и в не ее правилах бросать начатое не добившись никакого результата.

…- Ты прекрасна, о моя великая сестра, - Аменемхет всегда приветствовал ее этой фразой. И хотя в кровном родстве они никогда не были, принадлежность к царскому роду троюродного племянника жены брата фараона, ее отца, позволяла всегда подчеркивать это родство. Он склонился ниц перед ней, восседавшей на троне, величественной и неприступной.

- Что привело тебя в мои покои, настойчивый брат мой? – спрашивала Нефрус.

С тех пор как она повесила у себя в спальне оберег Тахути, Аменемхет не заходил к ней дальше тронного зала.

- Тревога, моя повелительница, исключительно тревога.

- О чем тебе тревожиться? Твои земли отвоеваны. Ты присвоил себе большую половину земель Куш. Твои люди шпионят за мной везде, знают каждый мой шаг. На что ты надеешься, Аменемхет? – она встала и, выпрямившись, посмотрела на него снизу вверх вызывающе-презрительным взглядом.

- Мои люди оберегают тебя от опасности.

- А разве не ты - моя главная опасность?

- Нет, моя царица, мной руководит совершенно противоположное чувство.

- Довольно! – оборвала его Нефрус. Твои песни о любви я уже слышала. Думаю сейчас они не к месту!

- Не гневайся, благословенная дочь Амона! Я только тебя хотел предостеречь от опрометчивого шага.

Нефрус в ожидании молчала.

- Я тревожусь о судьбе Египта, - сбивчиво продолжал он. - Ты слишком доверяешь Верховному жрецу. Боюсь, он имеет над тобой неограниченную власть. Он околдовал тебя своей силой. Через тебя Тахути правит страной, чарами он заставляет тебя делать то, что идет против твоей воли.

- Тахути меньше всего интересует власть. Он обладает высшим знаниями. Он посвящен, благословлен Амоном и Мааат. Им правит дух Осириса, и власть никогда не будет его целью.

- Древние говорили: бойтесь лжепророков, - возражал ей Аменемхет. - Нет ничего страшнее высшей силы, направленной не во благо.

- Довольно, - вновь остановила его Нефрус. - Ступай! Я услышала тебя.

Аменемхет поклонился и направился к выходу. Нефрус почувствовала облегчение, когда его крадущаяся поступь стала едва различимой за тяжелыми дверями тронного зала. Она погрузилась в раздумье.

«Внемли Верховному жрецу, дочь моя, - наказывал ей отец, находясь на смертном одре, - его мудрость и преданность проверена годами. Он оберегает Египет от войн и несчастий».

И все же в словах Аменемхета была доля правды. К Тахути ее влекла незримая сила, она боялась себе признаться, что многое бы отдала, чтобы он был ее мужчиной. Ни к одному смертному она не испытывала того, что чувствовала к нему. Что это, если не колдовство? Ее бросало в жар от пронзительного взгляда Владыки, от его вездесущего незримого присутствия в ее жизни. Она не могла сбросить его невидимые путы, как ни пыталась! Несомненно, он привязал ее к себе скрытой нитью, и ей уже не выпутаться, не освободиться! Она в его власти, она его рабыня! Как же ей хотелось подчиниться ему и забыться сладким сном! И как проснуться и сбросить оковы?..

Сегодня ей предстоял один из тех скучных приемов чужеземных гостей, которые были непременным атрибутом царской жизни. Она приказала охраннику послать за Горой, своей служанкой, чтобы та помогла ей принять ванну, умастила тело царицы благовониями и причесала госпожу. Гора была единственным человеком во дворце, с которым она могла свободно поболтать.

- Давно ли ты была в храме? – начала Нефрус издалека, погружаясь в купель с теплой водой и лепестками роз.

- Давно, моя госпожа, - отвечала Гора, массируя ее острые плечи

- Отчего же?

- Я боюсь Владыку. Он подчиняет себе всех своей силой, он страшен.

- Чем же, глупышка?

- Взглядом. Он и на тебя, моя повелительница, смотрит так, как будто бы приказывает что-то.

- Довольно глупостей, - оборвала ее Нефрус, чувствуя, как ее изнутри сковывает неприятный холод.

Неужели это правда? Если это заметила молодая глупенькая Гора, то власть Тахути над ней очевидна! А если Гора заодно с Аменемхетом? Нет! Такого просто не может быть! Гора предана ей, она обожает свою госпожу, и у нее, царицы, нет основания подозревать ее в заговоре. И все-таки, неужели Аменемхет прав?..

…С трудом стряхнув с век тяжелую дремоту тревожного сна, Света села на кровати. Опять очередная серия ее египетских видений! Им так и не удалось выяснить, почему ей снится одно и тоже, и почему всегда в отношениях с мужчинами она терпит крах. Выходит, и раньше ее оскорбляли и унижали, а ей приходилось терпеть. Нет, это было не выносимо! Или Андрей специально погрузил ее в другую реальность, чтобы помучить? Но с какой целью? Но, кажется, увиденное ею, действительно происходило когда-то с ней. Тогда при чем здесь Штерн? Он просто хотел ей помочь, выяснить все до конца, а она как дура наорала на него и убежала. Она взяла мобильник и позвонила ему.

- Привет! Спишь?- спросила она, как ни в чем не бывало.

- Уже нет, - зевая, ответил он и потянулся за часами.

- Представляешь, мне опять снился древний Египет с царским покоями и фараонами…

Ну, конечно! Светка предсказуема, как всегда! Только на этот раз он не совсем не ожидал, что ее любопытство проснется так рано и в столь неподходящее время!

- Я тебе говорил, что надо было довести до конца!

Конечно, будить человека в четыре утра с тем, чтобы рассказать очередной кошмар, было в манере Астаховой!

- Штерн, скажи, это действительно все было со мною, или ты меня загипнотизировал?

Ну вот! Похоже, она так и не поняла всей сути метода. Придется ей жевать все заново. Но вместо этого, он вдруг наехал резко и невежливо:

- Слушай, Астахова, ты думаешь мне совсем нечем заняться? У меня забот других нет, как тебе страшилки показывать?

- Ну ладно, ладно, можешь не будить соседей понапрасну! Убедил, - вздохнула она, - ладно давай спи, а то завтра тебе на работу и мне тоже.

Астахова отсоединилась. Андрей снова рухнул на диван, но сон уже не шел. Встал, попил воды, подумал. Потом взял мобильник и позвонил Светке.

- Ну давай, рассказывай, что там было-то в твоем сне, - сказал он когда она отозвалась в трубке мобильника…

Они проболтали почти до утра. Света постаралась рассказать ему сон во всех подробностях, но без имен. Она их просто не запомнила.

- Может я была Хотшепсут? – предположила она, - ведь мне почему-то показался ее храм знакомым. А может, это вообще все бред?

И опять он стал убеждать ее, что все это она может узнать только регрессией. В конце концов, она сдалась. Было решено продолжить эксперимент завтра, вернее уже сегодня, вечером.

…Начался суетный, сверлящий головной болью день, в который ему предстояла куча дел: решить, наконец, что делать с Лесовым, в обед забежать к Димке и поговорить с Гришей, созвониться с Коммитетом по здравоохранению, и, наконец, - Светка.

Делать регрессию Лесовому он пока опасался. Последствием может снова стать депрессивное состояние. Не хватало только проблем с сердцем и сосудами! Возраст-то пациента далеко не юный! К тому же выводить из депрессии иной раз бывает гораздо труднее, чем бороться с последствием стресса.

В Комитете по здравоохранению сообщили о предстоящей конференции психотерапевтов в Будапеште, на которую необходимо представить доклад. Поедет, скорее всего, Якимчук со своими наработками о суицидальных состояниях. Самому ему не вырваться, хотя для поддержки квалификации стоило бы…

Димка лежал пока в том же состоянии. Они немного поболтали. Мальчик просился домой, и Андрею пришлось его уговаривать как Лесового, что нужно немного потерпеть еще. Хотя откуда он мог знать, что говорят детям в таких случаях? Своих-то у него не было! И Гришу встретить снова не удалось…

Теперь Светка… Ее сны не давали покоя. Справившись с рутиной повседневных дел, он достал из огромного ящика в своем кабинете папки с записями Беккермана. (После смерти профессора Андрей занял его кабинет и унаследовал архив.) Его наставник стремился найти закономерность между регрессивным состоянием пациентов и настоящими проблемами. Он собирал, расшифровывал диктофонные записи сеансов, стараясь уловить взаимосвязь и классифицировать влияния прошлых опытов на текущее воплощение. Это был материал для его последней работы «Кармические проблемы в повседневной жизни». Сотни примеров, сотни записей, сотни решений… Работу Беккерман закончить не успел и завещал ее Андрею. Но разобраться в архивах профессора все было как-то недосуг. Что ж, видно, пришло время… Профессор начал вести свои наблюдения с 1979-го года, еще во Франции. Кроме огромных папок с расшифровкой сеансов и магнитофонных бобин, в ящике Беккермана Андрей нашел несколько убористо исписанных тетрадей с красноречивыми названиями – «Суицид», «Убийство», «Черная магия», «Убийство любви».

Полистав их, Андрей познакомился с некоторыми закономерностями, выведенными профессором. Беккерман писал, что большинство пациентов психиатрических клиник – в прошлом самоубийцы, поскольку состояние депрессии надолго осталось в их кармической памяти, что передается через воплощения. Убийства других людей в предыдущем опыте порождают сознание бессмысленности существования, это заставляет постоянно балансировать между жизнью и смертью и тоже может привести к депрессии. Расплата за черную магию – тяжелые физические недуги, в основном раковые заболевания, иногда душевные болезни, среди которых нередка одержимость.

Наиболее заинтересовала его тетрадь «Убийство любви». Он раскрыл ее на первой попавшейся странице, и как-то само собой зацепился на описании истории пациентки, с которой Беккерман работал во Франции. У женщины были большие проблемы в личной жизни: в молодости она так и не вышла замуж, мужчины почему-то избегали ее. Когда отчаявшись создать семью, она решилась родить ребенка, врачи вынесли ей приговор – бесплодие. Год назад ей все-таки удалось забеременеть. (В записях так и значилось год назад, с датой декабрь 85-го) С невероятным трудом она выносила ребенка, но он родился мертвым. С глубокой депрессией она поступила к Беккерману. Первый же сеанс регрессии показал, что в одном из воплощений она была монахиней в средневековом испанском монастыре. Она подалась в монастырь, когда ее возлюбленный ушел в крестовый поход. На католическом празднике она встречает своего любимого в толпе на площади и проводит с ним ночь. Тот предлагает ей бежать с ним, но зная, что он беден, она отказывается. После этого в монастыре она рожает ребенка, и чтобы скрыть последствие грехопадения, топит младенца в монастырском колодце…

Прямо сюжет из «Священного вертепа»![5] Ясно! Отказ от любви из корысти и, еще большее преступление – убийство ребенка! Налицо два смертных греха и два нарушения законов вселенной. Интересно, что он ей посоветовал? Но об этом Беккерман не распространялся, видно цель работы была другая. А может, на тот момент профессор и сам не знал, как «лечатся» кармические преступления? В голове у Андрея замаячила смутная связь бездетной Беккермановской пациентки со Светкиной историей. Только вот в чем? Отчетливо он пока этого не улавливал.

Света пришла к нему, как и договаривались после работы, безропотно легла на кушетку в аппартной. Андрей подсоединил электроды, предварительно взяв с нее честное слово, не швырять ими в него, если что пойдет не так. Оборудование слишком дорогое, и если она расколотит осциллограф, ему придется несколько месяцев работать без зарплаты

- Начали, - скомандовал он и нажал кнопку диктофона.

Нужно не тратя времени, пропустить ряд предыдущих воплощений и отправить ее в конкретную точку.

- Ты проносишься с невероятной скоростью по предыдущим жизням. Твоя цель - Египет.

Она закрыла глаза, помолчала какое-то время. Ресницы ее задрожали. Это было знаком того что она на месте.

- Кто ты? – спрашивал Андрей.

- Я Нефрус – царица Египта. Я нахожусь в храме Осириса.

- Что ты видишь? – уже издалека гремел его голос

- Тахути, - тихо сказала она.

- Кто это или что это?

- Это ты.

- Кто? - невольно вырвалось у Андрея.

- Ты. Верховный жрец Египта… Я … Я боюсь тебя. Меня влечет к тебе незримой силой. Ты имеешь власть надо мной.

- Что это за власть? – не удержался Андрей. - Смотри на себя как бы со стороны.

- Не знаю, - едва слышно лепетала Света, - Кажется это… Нет… Этого не может быть…

- Что это? – не унимался он?

Но она молчала.

- Что я говорю тебе?

- Ты снова предостерегаешь меня от замужества с Аменемхетом, говоришь, что он коварен и страшен, его царство потонет в крови, а меня ждет неминуемая гибель… Я не верю тебе и боюсь тебя…

- Дальше… Дальше, - командовал он, что ты видишь.

- Передо мной Рушихера.

Света тихо охнула.

- Кто это?

- Это Кисловский. Он стражник Аменемхета, шпион и убийца… Я хочу избавиться от твоего колдовства. Я приказываю ему тайно убить тебя.

- Дальше… Дальше, - гонит он ее, боясь не узнать самого главного. - Кого ты видишь сейчас?

- Опять Рушихеру. Он говорит, что выполнил приказ. Твое тело лежит прямо у подножия храма. Я избавилась от тебя, ты не сможешь больше властвовать надо мной, но отчего-то я плачу и мне очень горько.

На миг у самого Андрея бешено забилось сердце. Вот она, разгадка! Она убила его когда-то! Но почему и за что? Он с трудом взял себя в руки и продолжил:

- Дальше, дальше вперед… Что ты видишь теперь?

- Вижу охоту. Я - на лошади. Со мной мой муж – Аменемхет. Мы поженились недавно…

- Кто это?

- Это…

- Ну, кто?

-… Стас. Он очень доволен и горд, он стал фараоном. Он называет меня своей богиней и царицей…Перед нами в зарослях промелькнула антилопа. Аменемхет отрывается от меня и скачет вперед, я хочу догнать его, но…

- Что?

- Чувствую удар в спину… Еще как лопается кожа под острием тяжелого копья… противный хруст ребер и резкую ужасную боль под левой грудью… Я падаю с лошади на каменистую дорогу. Мир гаснет… Я едва улавливаю в кустах тень… Я знаю, что это Рушихера…

Он отключил диктофон. Света забилась в беззвучных то ли всхлипах, то ли судорогах… Осциллограф бешено рисовал импульсы. Внутри у Андрея вдруг всколыхнулась волна безотчетной жалости к ней, будто ей действительно грозила опасность. Он бросился к кушетке.

- Все, все, милая! Успокойся, ты возвращаешься. Все позади, это только сон, - он сжимал ее холодные дрожащие руки.

Она притихла, медленно открыла глаза и села. Потом немного помолчав, взглянула на него и сказала:

- Штерн, а сейчас ты выглядишь гораздо лучше, чем ТАМ, бритый наголо и в хитоне…

- Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался он.

- А как можно себя чувствовать после твоих кошмаров? – мрачно пожала плечами она, переведя дух. - Меня как будто высосали изнутри. Это ужасно пережить собственную смерть! – она снова немного отдышалась и пожаловалась - … Я сегодня практические в институте вела на автопилоте после нашего ночного общения и еще у тебя фильм ужасов посмотрела… В общем, соображаю плохо, голова раскалывается.

- Ну все. Пойдем домой. Тебе нужно хорошо отдохнуть.

Он отвез ее к себе и уложил в кровать, предварительно напоив травяным отваром.

- А ты иногда бываешь таким замечательным и совсем не вредным, - благодарно сказала она, залезая по одеяло широкой родительской кровати.

Андрей, почувствовав чудовищную усталость, растянулся на диване в своей комнате. Проспав часов шесть, он проснулся уже глубокой ночью. Включил свет, достал тетради Беккермана, которые взял домой для дальнейшего изучения. Полистал. По словам профессора, главное установить причинно-следственные связи. Как трансформируются отношения между людьми через воплощения? В чем причина неосознанной любви и ненависти? Допустим, если Светка через многие жизни терпела унижения от мужчин, то изначально причина должна быть в убийстве любви. Царица из страха попасть под влияние и лишиться власти, убивает Верховного жреца, а потом обманутая, погибает сама от руки своего мужа, оказавшегося коварным врагом. Прямо сюжет шекспировской трагедии! Зло наказано! По сути, произошло просто убийство, за которое наступает расплата. Оно отработано, и, значит, должно быть стерто из кармической памяти. Тогда почему они снова встретились? Он - Верховный жрец, жертва и она – убийца? Почему его на протяжении всей жизни с какой-то неосознанной болезненностью тянет к ней? И еще. В ее воплощении был Кисловский. Получается, это он убил жреца, а потом и ее. Понятно, от чего она всегда испытывала к нему неприязнь! Странно, почему такой же неприязни нет к Роману у него? Может быть, в их отношениях что-то Ромка уже отработал? Во всяком случае, теперь ясна его маниакальная любовь к экстриму! Как там Беккерман говорил: «балансирует между жизнью и смертью».

Забавно! За один только день узнать о друзьях столько нового!

И тут его словно что-то толкнуло. Стас! Она говорила, что Аменемхет это Стас! Это уже интересно! Ситуация повторяется. Все фигуры собраны на игровой доске вновь? Зачем? Отдать долги друг другу, завершить начатые отношения?... И все-таки что же такого натворила Светка?

Он включил компьютер и залез в интернет, порылся в истории Египта, почитал о женщинах-фараонах. Кем она была? Нитокрис? Хотшепсут? Клеопатрой? Нет, это уж полный бред… Стоп! Она же называла имя. Он вскочил, извлек из портфеля диктофон, включил запись… Точно! Она сказала: «Я - Нефрус» Быстро ввел в поисковик. Какая-то чертовщина! По запросу ничего не было найдено. Снова развернул страницу о женщинах – фараонах. Кажется, нашел! История сходится один в один. И имя вроде похоже – Нефрусебек! Царица, чтобы закрепить свою власть по древнеегипетским законам выходит замуж за родственника, а тот планирует заговор против нее, чтобы править единолично. После убийства царицы начинается гражданская война, как и предсказывал Верховный жрец, Египет захлебывается в крови. Кстати, о Верховном жреце здесь не сказано ни слова, зато имя коварного фараона-убийцы совпадает – Аменемхет. Но и это еще не доказывает, что это Светка была той самой царицей! Египтяне тоже любили нарекать правителей именами их прославившихся предков. Одних Тутмосов было трое! Их точное число известно только благодаря близости правления этих венценосных особ к нашей эпохе. Может, и Аменемхетов в истории было великое множество?

Как бы там ни было, экскурс в историю Египта ни к чему так и не привел. Не запечатлелось имя его героя, жреца Тахути, в запыленной памяти времен! Впрочем, есть еще один способ установить кармическую связь их отношений с Астаховой – это пережить регрессию самому. Давненько он этим не занимался! Методу осознанного сновидения его учили в Индии. Когда-то это у него неплохо получалось, и он мог путешествовать по жизням. Теперь он точно знает, что его институтские видения, спонтанно возникавшие наяву, были обрывками воспоминаний из прошлых воплощений. В них ему довелось быть шаманом, жрецом, придворным магом и алхимиком. Кстати, в его средневековой жизни он встречался с Самойловым. Костя, оказывается, был его учеником, правда потом их обоих сожгли на костре во время инквизиции, но это уже не так важно для их кармических отношений. По вселенским законам, принять мученическую смерть это даже хорошо, это означает очиститься. Может, очистившись один раз, они будут избавлены от необходимости делать это еще? В прошлом, конечно, были кровавые законы, и им несладко пришлось, но и сейчас погибать в каком-нибудь теракте, катастрофе или от рук маньяка ужасно не хочется… Будем надеяться, что на этот раз роль жертвы - не его роль.

Да… Что-то у него совсем невеселые мысли! Может, это потому что осознанное сновидение, как впрочем, и метод регрессии, вещь довольно неприятная. Это только у новичков загораются глазки от кармических сказочек. До тех пор, пока сами этого не переживут. А как столкнутся с собственными кошмарами из прошлого опыта, часто охота лезть в тайны завесы пропадает раз и навсегда. Но он не новичок. У него натренированная психика, сильная энергетика, он профессионал…

Андрей глубоко вдохнув, лег на диван и дал себе установку на полное расслабление… Но что-то не шло, напряжение не отпускало. «Чтобы освободиться от тяжести дня, надо ее продышать…», - вспомнил он слова своего индийского гуру Даршана Вармы. Может, конечно, у Даршана были проблемы с английским или, наоборот, у него самого хромал перевод, только термин «продышать» казался ему самым точным. Настроиться на осознанный сон и войти в транс помогало холотропное дыхание. Конечно! Как же он забыл! Это то, самое, что поможет решить проблему с Лесовым! Но про Лесового – завтра! А сейчас сон, сон из прошлой жизни, египетский… После нескольких глубоких вдохов, он задышал часто и прерывисто, как показывал ему Варма, все глубже погружаясь в смутно знакомую дрему иной реальности…

…Тахути стоял около узкого окна, выходящего на дорогу перед храмом, провожая глазами маленькую хрупкую фигурку царицы. Она опять была у него. И опять он убеждал ее остерегаться замужества. Эта женщина уже давно жила в его душе немой ноющей болью. Порою, он не мог справиться с собой, прося пощады у богов, но она была сильнее его. Какая мука видеть ее каждый день и не сметь приблизиться к ней, не коснуться ее тонких и нежных, как лепестки лотоса, ладоней, не вкусить ни разу аромата ее рыжих волос, (редкость и гордость для египтянки!) не любоваться, как вздрагивают пробуждаясь от сна ее шелковые ресницы… Он знал, что она тоже испытывает страсть, в которой винит только его, его силу и его чары. Аменемхет внушает ей, что через нее Верховный жрец хочет править Египтом. Что ж для Нефрус это, пожалуй, лучше, чем знать истину, ибо между ними великая пропасть. Ему – сорок три, он Владыка высшего знания, посвященный, а значит, отказавшийся навсегда от плотской любви; ей – двадцать восемь, она – царица и может разделить ложе только с фараоном. Она тоже мечется между страстью и долгом, и в конце концов Аменемхет, этот сластолюбивый, алчущий власти обманщик победит. А он, Тахути, потерпит поражение и будет убит подло и коварно. Но смерть от ее руки – это не наказание, он примет ее как благо. Пусть будет, как ты хочешь, моя Нефрус, моя царица…

… Пробуждение неожиданно было ясным и свободным от гнетущей тяжести сна. Андрей встал, умылся и бодро потопал на кухню варить кофе. Он понял, что его «болезнь» к Астаховой, пронесенная сквозь века и десятки воплощений, – всего лишь память души, именуемая любовью. И если он до сих пор любит, то, конечно же, должна точно так же любить и Света. Впрочем, наверное, так оно и есть. Иначе чем еще объяснить ее постоянные внезапные побеги от него, и это идиотское желание казаться хуже, грубее и резче в его глазах, и дикий необузданный страх перед возможной близостью, прикрываемый острыми, как скальпель шуточками… «Ты маньяк, Штерн, и я тебя боюсь!» Так вот почему он маньяк! Она по инерции, как когда-то, принимала собственное чувство к нему за желание манипулировать ею… Короче, он тоже ей не безразличен! Ура! Yes!.. Только как бы подоходчивее ей дать это понять так, чтобы она не послала его в очередной раз и не закрылась , прибегнув к сарказму...

Света появилась в дверях кухни сонная и неуловимо прекрасная с девственно бледным лицом без намека на макияж. «Ненакрашенная женщина в обществе сродни обнаженной», - прочитал он некогда в одном новомодном журнале. Но к Свете это ни коим образом не относилось. Ей дивно шла томная бледность. Родись она в восемнадцатом веке, ей бы наверняка не пришлось пить уксус до одурения, чтобы придать лицу божественную прозрачность и свежесть.

Он уже разливал кофе из турки по кружкам.

- Штерн, тебе до безумия идет роль хозяйственного мужчины, - вкрадчиво проговорила она.

- Подлизываешься? – вторя ее тону, подыграл он.

- С чего ты так решил?

- Скажи лучше как ты после вчерашнего? Как настроение?

Астахова пожала плечами:

- Ощущение, что совершила что-то ужасное, но что именно толком понять не могу.

- Ты узнала, что была заказчицей моего убийства, - почти спокойно, с едва уловимой иронией сообщил он.

- Ага, вспомнила, - усмехнулась Света. - А киллером вроде был Кисловский! И в этом проблема моих несчастий?

- Не совсем, - возразил он, чувствуя, что сейчас вряд ли получится разговор. Света опять прячется за вызывающей игривостью

- Твое преступление – это убийство любви, - медленно проговорил он. - Это самый большой грех в масштабах вселенной.

Света осеклась.

Чтобы как-то разрядить наступившую паузу, он деланно посмотрел на часы и постарался изобразить крайнюю степень спешки.

- Слушай, давай скорее а! – начал подгонять ее он. - Я уже почти опаздываю.

После завтрака она, набросав на лицо немного косметики, наскоро одевшись и причесавшись, вышла с ним из дома. Он подкинул ее до института, пообещал вечером забрать с работы и погрузился вновь в очередной суматошный день…

… Вечером в машине она не проронила ни слова, и только когда они оба оказались дома, тихо спросила его:

- А что значит убийство любви?

- Это когда человек сознательно отказывается от чувства. Понимаешь, то, что ты испытывала к Тахути когда-то и было самой обыкновенной любовью.

- Откуда ты знаешь? Ты ведь не был ТАМ со мной во время снов и регрессии.

- Ошибаешься. Был. Только немного позднее. Я погрузился ТУДА вчера, и понял, что никаких чар и жажды власти с моей стороны не было. Было обыкновенное чувство к молодой красивой женщине. Но дело в том, что после посвящения жрецы не могли иметь ни жен, ни наложниц… Нефрусебек просто ошиблась или была сбита с толку ее царственным родственником, стремившимся стать фараоном.

- Как ты сказал? Кто?

- Нефрусебек, - это полное имя царицы. Или Себекнефрура. В других источниках есть вариант - Касебра.

- Еще лучше, - вздохнула Света. - Значит, я до сих пор расплачиваюсь за преступление, о котором даже понятия никогда не имела. Глупость какая-то!

- Не расплачиваешься, а топчешься на месте. Похоже, ты постоянно наступаешь на одни и те же грабли. Ты по инерции, боясь потерять независимость и свободу, подсознательно выбираешь тех мужчин, которые тебя унижают и предают, потому что ничего к тебе не испытывают. Но ведь и ты сама не пылаешь к ним особой страстью. Правда, не хочешь себе в этом признаться…Оглянись вокруг, может быть стоит хоть раз послушать свою интуицию?

«На себя намекаешь?» - приготовился услышать он, но Света молчала. Он ждал.

«Я здесь! Я с тобой! Я такой же, как ТАМ, - захотелось сказать, нет, крикнуть ему, - и совсем не обременен религиозными запретами!..» Но она должна была сама все понять и решить…

Пауза слишком затянулась.

Он стоял у окна на кухне и смотрел на нее тем долгим пронизывающим взглядом, от которого она всегда теряла ощущение реальности, и, пытаясь стряхнуть наваждение, обычно бросала что-то типа: «Штерн, ты меня уже загипнотизировал…» Но сейчас ей совсем не хотелось возвращаться в реальность таким способом. Она приблизилась к нему немного, всего на полшага, и слегка коснувшись его темно-синего тонкого свитера, вдруг поняла, что сознание поехало, поплыло… Едва качнувшись назад, она машинально зацепилась за его шею, а он, конечно, заключив в объятия, едва удержал ее от падения. Она, все еще поддаваясь слабому протесту испуганно попыталась отстраниться от него, но ровно до тех пор пока он не овладел ее губами… После этого она уже не осознавала до конца, что делает… Каким-то образом они оказались в родительской спальне, на той самой широкой кровати, где она спала живя у него. Она не помнила, как они освободились от одежды. Его руки гладили, массировали ее тело, и так упоительно, так здорово было находиться в их власти, что ей уже было все равно, кто кем манипулировал в этом пламенном поединке. Да, безусловно, он был ведущим, и в каждом его движении чувствовалось какая-то неторопливость, основательность и долгое наслаждение, как будто он со знанием дела выполнял любимую работу, испытывая удовольствие от каждой мелочи, каждой незначительной детали и был тем самым безмерно счастлив. Он целовал ступни ее ног, и от прикосновения его губ по телу разливалась какая-то трепетная нега, сковывающая ее волю к протесту. Она с удовольствием уступала ему свое первенство, заранее соглашаясь быть околдованной, загипнотизированной и порабощенной сразу, если это доставляет столько удовольствия! В каждом его прикосновении, в каждом движении, в каждом поцелуе дышала такая незримая сила, такая звериная нежность и такая страсть, с какой ее никогда и никто не желал. Она вдруг поняла, что уже не может сдерживать себя, и с силой притянула к себе его плечи, цепляясь за них и стараясь удержать в своих объятиях. Он отвечал ей жадно поднимаясь губами по внутренней стороне ее бедер слегка касаясь пушистой поверхности ее лона выше к упругой впадинке внизу живота… Дальше она не выдержала – приподнялась, обняла его шею обеими руками, и наконец, слилась с ним воедино, чувствуя как непреодолимое желание рвется наружу безудержным ликующим взрывом…

Через какое-то время реальность вернулась к ним смешанным чувством счастливой опустошенности и неимоверного облегчения, как будто позади остался побежденный барьер.

- И все-таки ты маньяк, Штерн, - переведя дух, проговорила она.

- А от тебя, Астахова, всегда едет крыша, - вторил он ей с той же интонацией в голосе…

Утром на работу ему позвонил Гриша.

- Привет, старина! Только что пришли анализы твоего пацана. Еще раз сделал ему рентгенографию. Прости, не хотел тебя сразу пугать, но сейчас все сомнения отпали.

- Что? – напрягся Андрей. - Говори!

- Это глиома, опухоль головного мозга.

Андрей чувствовал, что бешенное ликование внутри от проведенной ночи с Астаховой медленно падает куда-то в черноту и растворяется в бездне мерзкого ужаса перед чем-то неотвратным.

- Ты спец, Гриша, подскажи, что надо делать?

- Нужна операция и как можно скорее. У нас такие делают, если очаг расположен близко и то последствия сам знаешь, непредсказуемые… Но в данном случае опухоль сидит слишком глубоко. Можно попробовать в Германии, там специализированная детская клиника с новейшим оборудованием, знаешь, бета-ножи, лазеры и всякое такое… Глиому там удаляют в считанные минуты, основное время уходит на реабилитацию. Но, старик, предупреждаю, это довольно дорого.

- Сколько? – заорал Андрей в трубку

- В районе двухсот тысяч

- Долларов?

- Евро конечно!

Андрей безнадежно опустился на стул. Такая сумма ему и не снилась…

- Я, конечно, могу посодействовать через Ассоциацию врачей. Возможно, тогда будет дешевле. Но потребуются ваши паспорта и свидетельство о браке.

Какое, к черту, свидетельство! Смешно даже!

- Ладно, будет тебе свидетельство. Скажи, сколько у меня времени?

- Опухоль пока небольшая. Но ты же знаешь, чем раньше - тем лучше! Я думаю, недели две…

Автопророк. Глава 8

Глава 8.

Иногда действительность бывает еще мрачнее даже самых жутких представлений о ней…

Чернявый мужик из тургаевского магазина оказался водителем старенького грузового ЗиЛа. Кажется, он был почти ровесником Романа, но выглядел значительно старше.

- Меня Азатом зовут, - сообщил он, предлагая Роману сесть в кабину грузовика рядом водителем. – А что вещей у тебя совсем нет?

- Были вещи, да украли все, - чтобы предупредить дальнейшие расспросы Роман рассказал Азату всю ту же легенду о том, как ехал на работу, а по дороге был избит и ограблен двумя отморозками.

- А деньги-то у тебя есть.

- Целых сто рублей, - бодро сообщил Роман.

- Ну ты даешь! Вчера пять кусков не мог никак пристроить, а сегодня уже сто рублей!

- Пять кусков хозяйке пришлось оставить. Эта бумажка у меня по-случайности в рубашке уцелела. А толку-то?

- Да уж, не повезло тебе. А живешь-то где? – поинтересовался Азат, при этом на мгновение отвлекшись от дороги и смерив Романа изучающим взглядом.

Кожаная фирменная дубленка и нерповая фуражка ну совсем как-то не вписывались в образ простого работяги-нефтяника.

Все еще веря в первоначальный план отца свалиться как снег на голову на нефтепромысел, раскрывать все карты постороннему человеку ему не хотелось. Он почувствовал снова головокружительный подъем перед вкушением экстрима и, поддавшись азарту, вдохнул полной грудью пропитанный соляркой воздух

- В Уфе. - Роман на ходу лихорадочно додумывал собственную автобиографию. - Отец – главный инженер завода. («Если спросит какого, скажу наобум нефтеперерабатывающего», - решил он). После института сначала у него работал, потом решил на нефтепромысел податься.

- Что же твой папаша не мог тебе месторождение получше подобрать, или такая шишка не в курсах совсем?

Чувствуя, что где-то прокололся, Роману ничего не оставалось, как закосить под дурачка.

- Он просто работал с Бахтиным, вот тот и предложил меня к себе пристроить, - сделал он неуклюжую попытку исправиться.

- Ну-ну. Бахтин - та еще сволочь! Всех в свои дела затягивает, чтобы в случае чего больше народу повязано было, - приветливое лицо Азата перекосила злобная усмешка.

Роман напрягся:

- Какие дела?

- Попадешь на Ешель, - сам узнаешь, - уклончиво отвечал Азат, - скажу только, что в таких условиях не проворовался бы только ленивый или совсем дурак.

- Почему? – так и не поняв о чем речь, спросил Роман.

Что-то подобное он постоянно слышал от отца. Только отец говорил по-другому. По его мнению, это на нефти в нашей стране не делает деньги только ленивый…

- Да потому что условия для этого идеальные. Нефтепромысел лет сорок стоял, потом его раз пять продавали и перепродавали, так что неизвестно было кто хозяин. Сейчас вроде объявился один с Питера, но ему до нашей глухомани дела нет, он на расстоянии руководит, а здесь Бахтин всем заправляет…Да что говорить, - махнул рукой Азат, - только нервы тратить. Мы – люди маленькие, от нашей болтовни все равно ничего не изменится…

«Неужто все-таки Бахтин?» - мысли Романа еще больше увязали в трясине. Что-то не вяжется. Если даже он – нефтяной король всей Башкирии, это не значит, что у него в Питерской корпорации отца орудуют тайные агенты…Во всяком случае, хорошо, что Роман сообразил не соваться в контору…

Потом Азат сообщил, что сам он тоже когда-то работал на нефтянке, но вот уже пять лет как уволился, купил грузовичок, занимается торговлей и частным извозом: по осени – картошку перепродает, зимой – мясо, а сейчас на лесопилку едет другу помочь лес вывезти.

- Самому выгоднее работать? – поинтересовался Роман.

- Да не то чтобы… Просто за спиной никто не стоит, не понукает, не пугает, что премии лишить может…

- Да и нефть поди уже всю выкачали? – осторожно спросил Роман.

- Нефти здесь – бездонный колодец, засмеялся Азат. - Еще нашим детям и внукам хватит. Тут в Ивановке дед один есть, Макарыч, из старожилов-нефтяников. Его отец у геологов в тридцатые годы проводником был. Так по его словам то, что разрабатывается сегодня в Ешеле – это капля в море. Только деньги вкладывать разработку никто не хочет.

- А можно поговорить как-нибудь с этим дедом?

- Почему нельзя! Он в этих краях личность известная. Все охотники и лесники его знают, - Азат оживился. Видно, Макарыч, ему нравился. - Ты ведь все равно в Ивановке сойдешь. На промысел сегодня соваться не стоит, ты туда пешком только к ночи попадешь. Вот и попросись к Макарычу на постой. Он – старик добрый, не откажет. Может, что дельное посоветует…

Азат подробно рассказал, как добраться до Макарыча и высадил Романа у самой деревни.

На прощание Роман протянул из кармана Азату помятую сторублевку.

- Нет, брат, последнее даже у врагов не отбирают, - отказался Азат. - Ну бывай, может еще когда-нибудь увидимся…

Роман остался один посреди заснеженной дороги, вновь ощутив нахлынувшую волну жутковатого азарта. Слева снежными холмами простиралась огромная равнина с редкими соснами. Справа – голый дубняк с проселочной дорогой. По ней Роману предстояло протопать два километра, вновь по щиколотку увязая в снегу. Идти было тяжело, в лицо дул противный колючий ветер с туманной пеленой мелкого снега. Его порывы перекрывали дыхание, леденили кончики ушей и забирались под дубленку. Он поднял воротник и упрямо шел дальше. Сдаваться он не любил. Будто снова как в детстве проходил очередную проверку на «слабо».

«А слабо на сноуборде покататься?» - подначивал он Костяна с Дрюхой. «А слабо тебе прокатиться на папенькиной машине» - отвечали они. Тогда у его отца была черная «Волга», и жили они еще не в трехэтажном особняке в Зеленогорске, а в той самой трешке на Литейном, что досталась потом маменьке. В то время он доказывал, что не слабо. На сноуборде пробовал скатиться с самого крутого спуска на Финском курорте, тогда как у его друзей нашлись причины отказаться от этой поездки. И на «Волге» он тоже ездил. Правда, только от подъезда до ближайшего откуда ни возьмись появившегося гаишника. И не важно, что после покорения горнолыжной вершины ему пришлось два месяца передвигаться на костылях, а в случае с гаишником - вытерпеть громкоголосную лавину родительских возмущений, проявивших на этот раз удивительное единодушие в воспитании сына. Все это было ерундой, лишь неприятным следствием леденящего нервы выброса адреналина и вслед за ним упоительного торжества победы над самим собой. Потом были прыжки на тарзанке с Литейного моста, покорение вершины обшарпанной пятиэтажки под снос на краю города по разбитой стене с альпинистским снаряжением, купание в ледяной октябрьской воде Финского залива с последующим бронхитом. «Ну ты, Ромыч, совсем пробитый!» - восхищенно вторили им одноклассники. «Зачем тебе все это нужно! - пытали его родители. - Кому и что ты хочешь доказать?» А действительно кому и что? Пожалуй, он и сам не мог толком ответить на этот вопрос.

В девяностые, когда его отец только начинал свой бизнес, он учился в обыкновенной школе. Социальное неравенство между родителями учеников только зарождалось, и класс Романа представлял из себя вполне однородную массу, в основном интеллигентно-пролетарскую, на фоне которой отдельные сынки или дочери в прошлом рабочих и служащих оказывались отпрысками нувориши, сколачивавших свой маленький бизнес в мутной водичке девяностых. Новое сознание общественного расслоения довольно отчетливо вкрадывалось в детские души. Разумеется, Роман вскоре стал считаться крутым, королем, мажором. Поначалу ему это даже нравилось. Он упивался снисхождением учителей и завистью одноклассников до первой драки в школьном дворике из-за какого-то пустяка. Его били несколько человек. Выплеснулась наружу подростковая зависть и обида от острого ощущение несправедливости жизненного устройства. И только Костя и Андрей пришли к нему на помощь. Тогда он отчетливо понял, что только Самойлов и Штерн не видели в нем классового врага, и вместе с этим пришло осознание того, что любое отличие от общепринятого стандарта, а социальное тем паче, неизбежно ведет к зависти и неприятию основной массы окружающих. Значит, будь готов дать отпор! С тех пор они стали держаться вместе – Кисловский, Самойлов и Штерн.

Необходимость стоять за себя и сподвигла его тогда поступить в секцию бокса, а затем заняться карате, к великой папиной радости. Правда и то и другое он бросил сразу же, как почувствовал собственную силу и превосходство над одноклассниками. Репутация хулигана вместо унизительной славы сынка крутого папочки ему понравилась больше. Впрочем, кроме драк и экстремальных развлечений, на что-то большее и серьезное ума не хватало. Но как было круто видеть завистливые глаза пацанов, когда он рассказывал о сноубордах и дайвинге! Какие взгляды бросали на него девчонки! И дело было даже не в том, что он мог себе позволить то, чего не могли другие, его распирало от собственного геройства и имиджа победителя. Многие из них просто боялись где-нибудь свернуть себе шею, а он – нет. Дальше было круче. Пошли их новогодние похождения и увлечение парашютным спортом в институте.

В общем-то, он вполне отдавал себе отчет, что, по сути, так и не вырос, из пацаньей жажды приключений и бесшабашного глупого геройства. Кроме этого бешеного адреналинового восторга не было в его жизни чего-то главного, серьезного, ради чего действительного стоило бы жить. Бизнес отца? Он принял его с молчаливым согласием: нужно ведь было в этой жизни чем-то заниматься. И даже какое-то время пытался больше узнать, выбиться в отличники в институте, чтобы полюбить нефтянку. Тройки исправил на четверки, но отличником так и не стал. Понял, что знать и любить – разные вещи. Зато отец успокоился: его чадо всерьез взялось за ум и решило унаследовать родительское дело.

В командировки Роман поначалу летал с интересом потешить собственное самолюбие. Забавно было смотреть, как все эти солидные упитанные дядьки заглядывают в глаза, семенят и пресмыкаются перед ним, пацаном, приехавшим от отца с контролем. Целый год его распирало от собственной значимости. Он раздавал заученные указания инструкций, задирал нос и указывал пальчиком на грязь и беспорядок на рабочих местах до тех пор, пока сравнительно молодой начальник цеха Когалымского месторождения попросил его посоветовать что-то по более эффективному бурению какой-то особенной скважины. Тут Роман и сел, замялся, сказал, что посмотрит учебники, а сам вечером позвонил отцу и раз пять выслушал подробное разжевывание профессионалом-родителем коварной проблемы. Потом был доскональный отчет начальнику цеха, прерываемый его же каверзными вопросами и неоднократным тыканьем фейсом желторотого генерального зама в его сопливое дилетантство. Конечно, все это было сделано, чтобы дать ему понять, что не «яйцам кур…», но после этого случая у него отпала охота разводить перед промысловиками пальцы веером, и к каждой командировке он стал готовиться тщательно и обдуманно. Единственно, в чем он убедился на своем опыте – никогда нельзя сдавать позиции. Рано или поздно поддастся все – от любой физической преграды до самой секретной и непостижимой информации.

С этой мыслью он продирался сейчас сквозь ветер вперед к маленьким домикам заброшенной деревеньки. Избушка Макарыча, как объяснил Азат, стояла третьей со стороны леса. Надо сказать, домишки здесь были еще хуже чем в Тургаево – маленькие, заброшенные, некоторые полуразвалившиеся. Грубо сколоченная низкая калитка закрывалась на крючок. Но дорогу Роману преградил заливистый лай черно-белой маленькой дворняги.

- Фенька, сидеть, - скомандовал невысокого роста сутулый старик, спешащий навстречу Роману.

У старика были на удивление живые проницательные глаза и хитрая усмешка, прятавшаяся в седине мохнатых небрежных усов, силившаяся при первом удобно случае вылезти наружу, чтобы преобразить узкое морщинистое лицо в обрамлении норовистой бородки. На нем была простая болотного цвета фуфайка и шапка-ушанка, съехавшая на затылок. Колоритный деревенский образ завершали подшитые серые валенки с живописными полукруглыми кожаными заплатками на пятках.

- Вы Иван Макарович? – поздоровавшись, спросил Роман

- Да тут, кажись, другого нет. - ответил дед.- Иди в дом, а я пока Феньку попридержу, она до чужих шибко вредная, цапнуть может невзначай. Что поделаешь, бабий характер… Да молчи уж, стервоза! – прикрикнул дед, стараясь утихомирить собаку.

Нехитрые хоромы Макарыча состояли из маленьких сеней, кухонки и небольшой комнаты с печкой. Газа в деревне не было. Макарыч топил дом по старинке, дровами. После ужина, состоявшего из гречневой каши и стакана молока, разговорились. Сам не зная почему, Роман, почувствовав к старику расположение, рассказал ему немного больше обычного. Начал с того, что его должен был встретить в Туймазах знакомый отца Алексей Иванович…

- Это какой Иваныч, не Зозулин ли? Лесник?

- Зозулин, Зозулин! – обрадовался Роман

- Давненько его знаю. Мы с ним на лисицу как-то вместе ходили… Иногда заглядывает ко мне, когда его в здешние места заносит.

Может еще обстоятельство, что Макарыч знает отцовского приятеля и подтолкнуло выложить ему чуть ли не всю подноготную. Слушая дальнейший рассказ про братков милицейской форме, Макарыч помрачнел, набил трубку и задымил.

- Сдается мне, что били тебя совсем не местные, и конечно не ради денег. Им ты для чего-то живой нужен.

- Это я понял.

- А за что били-то, не понял? - спросил Макарыч. - Что ты сделал такого, зачем хотели прижать?

Ясен пень, что причину нужно искать в бизнесе отца. Но Макарычу об этом он не сказал. Да и чем старик мог помочь в этом случае? Впрочем, про родную Уфу и папочку инженера врать тоже не пришлось.

- Нормальный человек в твоем случае поехал бы в головное управление восстановить документы, но видно ты решил иначе, - продолжал вслух размышлять дед. - И Ильнур твой - мужик подозрительный.

- Почему?

- Потому что врет много. Что глухие у нас места – это правда. Но за деньги здесь никого не убивают. Ограбить могут, но убить… И почему он так не хотел тебя отпускать на работу? Зачем ему столько времени держать у себя? Стало быть, выгодно. А почему выгодно?.. – рассуждая, задавал риторические вопросы Макарыч.

Правда, здесь он особой Америки не открыл. Все это Роман про себя пережевал несколько раз. Что-то в Ильнуре тоже показалось ему подозрительным…

Потом дед еще долго прикидывал, под каким предлогом сунуться на месторождение.

- И время-то неподходящее.

- Почему? - удивился Роман.

- Сегодня там авария произошла. Человек погиб.

- Как погиб? – удивился Роман. С гибелью людей на нефтепромыслах он еще не сталкивался.

Макарыч вздохнул и вновь задымил трубкой.

- Оборудование-то изношенное. Котельным триста лет в обед. Вот и случился порыв.

Как это изношенное! Роман едва сдержался, чтобы не выложить все суммы, ежегодно выделяемых отцом на реконструкцию, не считая текущего ремонта; но вовремя вспомнил, что начальник промысла вовсе не Макарыч. И он, Роман, вроде как вообще не имеет к этому никакого отношения.

- И главное, рассказывают, парень-то смену уже закончил. Возвращался после работы в общежитие мимо трубы, здесь-то шайбу и сорвало. Струей пара обожгло, говорят, погиб на месте.

- Надо же! – сочувственно покачал головой Роман. Он и вправду был ошарашен случившемся, - И что теперь?..

Макарыч пожал плечами.

- Полдня аварию устраняли. Завтра хоронить будут. Ко мне водитель ихний заезжал. Его в Караидель послали все сделать, как положено, гроб заказать, цветы, кладбище…

- А родственники?

- Да нет у него никого. Детдомовский на счастье Бахтина.

- Как это на счастье? – не понял Роман

- А так. Родственников нет – никто претензии писать не будет и судиться тоже. Это ведь четвертая авария на промысле со смертельным исходом! И все из-за старых труб. Бахтина давно надо под суд отдать, но разве с таким сладишь! Там сунет, здесь подмажет! У него, поди, весь Октябрьский с Караиделем купленные… Ну да ладно, - прервал поток размышлений Макарыч, - ложись спать. Утро вечера, как говорится, мудренее. На завтра мне все равно на нефтепромысел попасть нужно. Я все разузнаю, а там уж и решать будем…

Роман долго не мог заснуть на маленьком скрипучем диване Макарыча. Думал, переваривал, пытался анализировать… Несчастный случай на нефтепромысле поверг его в шок. Конечно, каким бы кощунственным ни было его отношение к происходящему, особого сострадания к погибшему парню он не испытывал. Поражало другое. Как за спиной его отца могли твориться в тайне какие-то темные дела? Значит, на самом деле не был его отец таким уж монстром нефтяного бизнеса, насквозь видевшим людей и умеющим разруливать самые нестандартные ситуации?..

«Все к лучшему», - любил утверждать его друг психиатр Андрей Штерн. Действительно, все к лучшему! Если Бахтин такой проныра и хитрец, то навешать лапшу на уши зеленому в финансовых махинациях сыночку генерального, внезапно появившемуся на месторождении, ему не составило бы особого труда! Естественно нашлась бы липовая отчетность о том, что деньги на реконструкцию оборудования были потрачены на ремонт какой-нибудь аварийной скважины или внезапного порыва нефтепровода, да мало ли! А так, глядишь, есть возможность во всем разобраться. Ему бы только на месторождение попасть! Хоть кем! Хоть уборщиком, хоть разнорабочим… Впрочем, последних, кажется, там нет, но это не так важно…

Усталость пережитого дня, наконец, победила, веки сомкнулись и из глубины теплой опустошающей дремы вновь возникло шторомовое море с величественной яхтой, но картинка уже не внушала ему былого восторга. Наоборот, он чувствовал, как его все больше затягивает тревога, и он борется, бьется, вырывается из объятий темной неистовой силы, перед которой казалось нелепым и смешным могущество его отца, власть, деньги и все события, произошедшие в жизни его, Романа, за последние несколько дней. Может быть, прав был Дрюха, все это - лишь частица чего-то большого, масштабного, живущего по своим законам независимо от нас. И законы эти – просто правила какой-то большой нескончаемой игры, которой подчиняются события, судьбы, как любые передвижения фигурок шахматной доски. Только вот знать бы кто против кого играет?..

Утром Роман проснулся вместе с Макарычем. Вспомнив, что после разговора с Азатом затем хотел подробнее узнать о Ешельской нефти, за чаем начал расспрашивать старика:

- Говорят здесь запасы большие?

- А что толку? Месторождение губят, нефть добывают варварски без шайбы на полную трубу. Ладно бы в войну, а сейчас какая необходимость? Ее в пластах знаешь сколько остается?! А потом эти остатки качалками да насосами вымучивают! А в другом месте разрабатывать нынешним хозяевам не хочется, потому как это лишние затраты.

- И где это, в другом месте?

- Да здесь же в Ешеле. Если верить картам, которые еще от моего отца остались с довоенных времен, то здесь только пятая часть от всех запасов разработана, - и Макарыч совершил краткий экскурс в историю нефтеразведки здешних мест, когда его отец был проводником геологоразведочной экспедиции. Тогда-то и было создано множество карт Ешеля. Их геологи от руки рисовали и перерисовывали по нескольку раз, а потом занесли все изменения на одну большую для московского начальства и уехали.

- А карты есть? – с нетерпением спросил Роман.

- Чтой-то ты уж больно нашей нефтью интересуешься, - хитро засмеялся Макарыч. - Ты часом не диверсант?

- Я олигарх, - брякнул Роман.

- Да куда тебе! – засмеялся Макарыч. - Олигархи-то, поди, с битой рожей и разными пуговицами на полушубке по лесам без провожатых не шастают. Ты скорее эту, как ее, работу научную пишешь… Диссертацию вот!

- А как вы догадались?

- Да приезжал ко мне один такой в конце девяностых. Тоже тутошной нефтью шибко интересовался. Только карту я ему тогда не дал. Все для своих геологов берег. Он ее на кальку скопировал и уехал. А теперь понял, на кой она мне? В могилу с собой не возьмешь. Да и не к чему она на том свете. Геологов там все равно нет. Ладно уж, засиделся я тут с тобой. Если шибко нужно, карту на чердаке возьмешь. Я туда давно не лезу, спина болит. Там много всякого барахла, ты сундучок сыщи с бумагами. Карта должна быть в нем. А я на Ешель поехал, а то к обеду не доберусь.

На удивление Романа, Макарыч, кряхтя, завел старенький снегоход, стоявший во дворе под брезентом.

- Надо же, какая у вас техника! – покачал головой он, выглядывая во двор.

- Тут без нее нельзя. Она снежной зимой любой «Ниве» фору даст, - похвалился Макарыч и вытащил снегоход за калитку. А там, затрещав на всю деревню, затих за ближайшим поворотом.

Лестницу, ведущую на чердак, Роман обнаружил в сенях. Люк на потолке вел в низкую комнатушку со складом старых лопат, мотыг и прочей огородной утвари. Здесь же находились какие-то оструганные доски, ручная швейная машинка, подернутый ржавыми пятнами остов детской коляски сталинских времен, альбомы с пожелтевшими фотографиями и еще куча вещей, хранивших историю жильцов этой избушки. Заветный деревянный сундучок он нашел под ворохом старых газет покрытых недюжинным слоем пыли.

Кажется, они представляли ценность не только экономико-географическую, но и историческую, но Романа они интересовали своим прямым чисто профессиональным назначением. Надо же! Вряд ли знал его отец, когда соглашался на эту «не лучшую», как он считал, сделку, какой кландайк приобретает. Жирные красные карандашные линии, обозначавшие границы нефтяных залежей венозной сеткой бороздили фрагменты местности, и приобретали более точные очертания на большой карте севера Башкирии. Бумага кое-где пожелтела, порвалась на сгибах, некоторые названия населенных пунктов стерлись, но при желании все можно было восстановить. Роман понимал, что держит в руках просто бесценную для отца находку. Он сложил все обратно в сундук и решил до поры до времени карты оставить у Макарыча.

Старик вернулся только поздно вечером.

- Договорился, - с ходу сообщил он.

- С кем?

- С мастером. Он мне давно предлагал снег убирать на насосной станции, да я все раздумывал. Вообще-то это работа дежурных, но они не успевают. Там всегда бывают какие-то отключения… В общем, поработаешь за меня, пока документы делают, а там по твоей специальности возьмут.

Макарыч вздохнул подбросил в печку поленьев, налил из ведра воды в обожженный эмалированный чайник, и плюхнул на печь. А затем уселся на табурет и задымив папиросой, сказал:

- Вижу я, ты парень серьезный, не полез бы в пекло без надобности. В душу я к тебе лезть тоже не собираюсь. Но у тебя на лице написано, не местный ты, не мужик-работяга. Весь из себя чистенький такой, несмотря на то, что рожа в ссадинах, холеный. Время придет - сам все расскажешь. Только на промысле будь поосторожней, не в свои дела не лезь. С псами бахтинскими не связывайся. Там не все так просто…

Надо же! Да что ж такое твориться на этом Ешеле, если второй человек загадками говорит?!

- Завтра я тебя отвезу. Ночевать будешь пока в вагончике, там же, на станции. Вагончик теплый, рядом котельная работает. Зарплату – три тысячи - будешь получать по левому списку на мою фамилию.

Кажется, получилось! Иначе просто быть не могло! Он с детства привык к постоянному везению, когда любое желание исполнялось, будто по взмаху волшебной палочки. Вновь защекотало под ложечкой от предвкушения будущего авантюрного приключения, и бешеное ликование перед пугающей неизвестностью снова взяло верх над ощущением вчера пригрезившейся потусторонней силы, но ночь вскоре развеяла отголоски восторга и вторглась в сознание тяжестью и сумрачностью тяжелого сна.

…Он видел отца. Или, может быть, это был вовсе не его отец, а священик в длинной фиолетовой сутане. Епископ Эстебан был полон решимости, он внушал, что вместе они вершат волю Господню, а именно освобождают землю от скверны, ибо сражаются с самим дьяволом в лице колдунов и ведьм.

Узкий коридор подземелья до пыточной камеры… бьющаяся в огромных руках палача чья-то слабая жизнь… Служение Богу стирало человеческие чувства кровавым однообразием. Палач старался не смотреть жертвам в глаза, потому что их взгляды бередили в глубинах души жалость и сострадание, которые он с таким усилием стремился стереть из памяти навсегда. Они мешали работе.

Он растягивал тела на дыбе, протыкал их острыми иглами, отрубал конечности… Епископ тоже не знал жалости и был глух к мольбам и крикам и тверд как истинный христианин… Пытки длились долгими часами, иногда не прерываясь на ночь. Вопли и стоны узников преследовали палача даже во сне… И еще запах крови… Тошнотворный, сладковатый и липкий сопровождал его всюду. Он уже не пытался смыть бурые пятна с собственной одежды и отмыть руки. Зачем? Ведь завтра все продолжиться снова…

Это была его работа, его служение. Так хочет епископ, который когда-то приютил его у стен Сарагоса, так хочет святая церковь, так хочет Бог…

Макарыч разбудил Романа еще за светло. Пытаясь стряхнуть кошмар прошедшей ночи (присниться же такое!) Роман побрызгал на лицо ледяной водой. Кажется, в последнее время с экстримом он переборщил! Днем – приключения, ночами – ужасы! Не жизнь, а сплошной хоррор – мечта сумасшедшего. Как бы не пришлось потом дома лечиться в Штерновской клинике!

Между тем Макарыч дал ему ватник из своих старых запасов, чтобы «не ходить эдаким хлыщом», ушанку и валенки. Ватник и шапка на удивление оказались ему впору (складом что ли заведовал Макарыч по выдаче спецодежды?) А валенки были малы. Старик вздохнул и предположил, что теплую обувь Роман должен получить на промысле. Переодевшись в робу, он оседлал снегоход сзади Макарыча, и они затарахтели по заснеженной дороге.

Полозья резво скользили по накатанной колее, морозный колючий ветер обжигал лицо и пронизывал до костей. Если бы не ушанка Макарыча, в нерповой кепке, его собственные уши точно были бы потеряны где-нибудь на пятом километре между Ивановкой и Ешелем.

Месторождение представляло собой огромную заснеженную территорию на опушке соснового леса, обнесенную железным сетчатым забором. Похоже, Макарыч здесь был свой человек. Охранник, огромный детина двухметрового роста, загремел цепью и впустил их за ворота.

- Привет, Макарыч, - на работу к нам? - поинтересовался он.

- Нет, Ринат, я свое здесь уже отработал, - отозвался Макарыч. - Вот парня к вам привез.

Оставив снегоход под охраной Рината, они шли километра два по расчищенной от снега дороге до дожимной насосной станции.

Через метров пятьсот, показался большой обшитый белым сайдингом арочник, за ним, метрах в трехстах находился другой, более солидный и размером гораздо внушительнее.

- Здесь лаборатория, а там АБК – административно бытовой корпус - сообщил Макарыч.

Огибая лабораторию, дорога сворачивала направо. По ней взад и вперед проезжали нефтевозы, что Роману показалось довольно странным для небольшого промысла.

- А куда это нефть везут? – поинтересовался он у Макарыча.

- Трубопроводы чистить. А ты не знал? Эх, специалист называется! – насмешливо покачал головой Макарыч. - Или впрямь диверсант? – хохотнул он.

- Конечно! С секретным заданием от ФСБ, - пришлось отыграться Роману. - Только тсс, - озираясь по сторонам и слепив на лице бдительную решимость, предупредил он. - Меня может наградят… Посмертно…

- Балабол! - весело плюнул старик и, не оборачиваясь, потопал дальше.

Они, наконец, дошли до нефтепроводной обвязки.

- Ну вот, кажись, это будет твое хозяйство, - сказал Макарыч, остановившись у кирпичной будки в самом центре площадки.

Все как и везде на промыслах – сначала будка с сепаратором (она находилась в метрах тридцати справа), потом сама ДНС-ка (очевидно, в помещении рядом) и резервуары. И чуть в отдалении пристроилась не вписывающая в общую систему КТПушка. Это уже вотчина электриков. И вдали – зеленый вагончик, вероятно, предолагаемое временное жилье Романа.

Территория немаленькая. Скучать явно не придется!

Мастера Галимова Макарыч вызвонил по мобильному.

- Сказал, что сейчас приедет, он где-то на кусту, - сообщил он Роману.

Они еще минут пятнадцать потоптались по снегу. Он чувствовал, что ноги окаменели, а стопы обжигала ледяная подошва тоненьких ботинок. Он уже начал проклинать себя за то что не втиснулся, не вписался, не раздолбал миниатюрные валенки Макарыча, когда вдали показалась старенькая «Нива», которая притормозив, обронила на снег человека, того самого долгожданного мастера Галимова.

- А, Макарыщ, приветствую! - издали крикнул он, приближаясь к ним быстрым шагом. - Эта что ли твой протеже снег убират? – Рашидыч говорил с едва заметным акцентом.

У мастера были маленькие шустрые черные глазки с хитрющим узким разрезом на широком скуластом лице. Зеленый ватник надписью «Севернефть» сидел немного мешковато на его суховатой фигурке и создавал впечатление солидности и значимости.

- Айда в вагонщик, - позвал он, и Роман с Макарычем послушно потопали за ним.

Галимов поднялся по невысоким ступенькам на крыльцо, пошарил в кармане, извлек ключи и открыл дверь. В вагончике был небольшой «предбанник» с «кладовкой», а дальше в комнатке размещалось что-то наподобие дивана, раковина с краном, узкий стенной шкаф откидной столик у окна на манер плацкартного интерьера с электрическим чайником – непрезентабельный офисный сервис. Судя по всему, здесь никто не жил.

- Операторы и электрики суда прыходят греться. Иногда щай пьют, - сообщил Рашидыч. – Теперь ты здесь жит будешь. Для нащала щайник ест, инструмент в кладовке, столовая тут недалеко. Пока не помрешь, а там видна будет.

Галимов набрал в чайник воды, щелкнул выключателем, вытащил из шкафчика, мешок с печеньем, упаковку чая в пакетиках, достал три коричневатых от остатков заварки стакана.

- Щас щай попьем и согреемся, - приговаривал мастер, разливая кипяток в стаканы с пакетиками.

Роман с Макарычем расположились на диване (стульев в вагончике практически не было), Рашидыч балансировал на сломанной табуретке возле стола. Чаепитие сопровождалось подробным инструктажем, в процессе которого Роману неоднократно было дано понять, что от него требуется выполнение только определенной работы, а по всем интересующим вопросам он должен обращаться непосредственно к нему, мастеру.

Ясно. Самодеятельность здесь не приветствуется! А чего же он хотел?

Роман чувствовал, как в тепле его ноги постепенно отогреваясь, начали нестерпимо ломить. Он шевелил большими пальцами, пытаясь утихомирить боль, тер ногами друг о друга. Галимов обратил внимание на его ерзание.

- Ноги замерзли? Обувь-то у тебя совсем для нашей работы неподходящая. К концу рабощего дня, щасам к пяти зайди в АБК, там завхоз тебе валенки выдаст. Скажешь от меня.

После чая Макарыч уехал, любезно предложив на прощанье заезжать если что: «Друзья Зозулина - его друзья тоже». Галимов ушел по делам, а Роман приступил к работе.

Джинсы вновь быстро промокли, ноги опять потеряли чувствительность. Махать лопатой по колено в снегу, зубами выбивая дробь, как мартовский дятел, восторгу маловато! Изредка он забегал в вагончик, чтобы согреться чаем. Но уже через полчаса лопата сама собой выпадала из меховых рукавиц, которые он нашел среди «инструмента» в кладовой, а спина отказывалась разгибаться. Да уж! Это не перед промысловиками пальцы растопыривать! После чая приходилось то и дело забегать в деревянный дурно пахнувший домик, на манер того, что был во дворе у Ильнура с Сарией. Ныла спина, пальцы не разгибались. А нефтевозы между тем один за другим медленно двигались по промысловой дороге.

И все-таки интересно, куда они следуют? Если увозимая в них нефть действительно предназначена для чистки нефтепровода от парафина, то ею можно отполировать три таких месторождения, включая резервуары, насосные станции, и даже полы со стенами во всех корпусах! Да! Вопросов более чем нужно!

В пять часов он вприпрыжку побежал в административно-бытовой корпус за валенками. Арочник, хоть был оборудован из наспех слепленной строительной убогости, но евроотделкой, внушал довольно солидный вид и даже некоторый уважительный страх перед начальством местным работягам. Войдя внутрь он оказался в узком коридоре со множеством дверей по обеим сторонам стен. Здание было пронизано трепетной тишиной с едва заметным намеком на неминуемую бурю. Худенькая секретарша с чайником выпорхнула из кабинета и скрылась в одной из узких дверей.

- Я понял, Александр Ильич! Будет сделано, Александр Ильич, - громыхал чей-то подобострастный голос, пытавшийся оправдаться, но всегда обрывавшийся на полуслове, - Ну, ну при чем тут Вероника… Я оправдаю, Александр Ильич! Конечно, замнем дело. Я что-нибудь придумаю и вам доложу…

Роман уже решительно открыл найденную дверь с надпись «Завхоз» и быстро изложил суть проблемы.

- О господи! Нашел время! – замахала на него руками крупногабаритная тетка обмотанная шалью. - Посиди тут тихо! – зачастила она жутким шепотом. - Не видишь шеф в ауте! К нему сейчас сам Бахтин звонит. Через три дня комиссия приедет, и нас всех тут к чертовой матери выгонят.

- Как выгонят? – не понял Роман.

- А ты думал! Четвертая смерть на промысле! Бахтин однажды уже предупреждение получал, мол, если еще несчастный случай, промысел закроют нафиг, а нас всех на улицу. Тут жизнь наша решается, а тебе валенки подавай! Ну скажи, зачем безработному валенки?

Завхоз приоткрыла дверь. В проеме Роман увидел Галимова и еще несколько человек в спецовках «Севернефть».

- Местное начальство собирает, - пояснила она. - Сейчас пистон вставлять будет.

Дверь начальника захлопнулась и еще минут двадцать за ней раздавались голоса: утративший подобострастность и набравший прессующую силу рокот начальника и сбивчивые, заикавшиеся колокольчики подчиненных.

Потом немногочисленная толпа с траурным гудением высыпала в коридор. Завидев в проеме Галимова, показавшегося в коридоре, Роман тоже поспешил за дверь. Он уже набрал воздуха, чтобы выпросить обещанные валенки, как его окликнул тем самым голосом, меняющим подобострастность на угрозу в зависимости от обстоятельств, высоченный и чересчур серьезный мужик в «северонефтянской» спецовке, надетой поверх обтянувшего внушительный живот, костюма.

- Рашидыч, постой!

Галимов остановился, Роман тоже притормозил и попятился назад.

- А это что за явление? – увидев серый, не вписывающийся в здешний стандарт ватник Романа и его рыжую ушанку, пронзительно выбивавшуюся из местной шаблонности. - Ты кто такой?

Голос начальника не имел ни малейшего намека на дружелюбие.

- Я это… за валенками, - замямлил Роман, изображая пришибленного жизнью вахтовика.

«Сейчас обшманает, все поймет и выгонит», - пульсировало в мозгах у Романа

- Он… это… Устраивался к нам, а пока добирался, документы украли. Я его пока дворником…на ДНС-ку, - лепетал Рашидыч.

- В кабинет ко мне, быстро! – заорал начальник.

- Я не знал Тагир Гайфулыщ.., я думал, как луще Тагир Гайфулыщ, - семенил за ним Галимов, приговаривая совсем как шеф по телефону…

- Да не ты! – громогласно остановил его начальник. - Господи, с ослами работать приходится! Ты, - кивнул он Роману, - быстро ко мне!

«Мило! Сама любезность! Интересно, как он меня отсюда вышвырнет? – пытался раскрасить навалившееся предчувствие облома, Роман. - Морду набьет или просто отматерит?

- Так кем ты сюда устраивался? – спросил у него шеф с каменным лицом у себя в кабинете.

- Оператором, - внаглую соврал Роман.

Будь что будет! Сейчас он, конечно, позвонит в отдел кадров, уточнит фамилию, узнает обман и конец… Роман снова испытывал ужас провала и азарт одновременно! Вот он щемящий душу адреналин!..

- Отдел кадров тебе через две недели документы прислать сподобиться. Знаю я этих неповоротливых клуш! Только языками чесать умеют! – гремел шеф. - Я тебе предлагаю другое. Будешь за Зайнуллина…

- За кого? – не понял Роман.

- Так, я сказал, мне нужно, чтобы ты стал Зайнуллиным Рамилем прямо сегодня, сейчас, с этой минуты, - зарычал он. - Не понимаешь, что нам задницу прикрыть надо! Иначе о работе даже не думай! Мы все к чертям отсюда вылетим! Сечешь?

Кажется, ему предлагают побыть за этого самого, которого паром обожгло! Роман с трудом пытался включить мозги, но как видно, этого от него не требовалось. Одно ясно, пока никуда его не выгоняют. Неведомый игрок, что двигал на шахматной доске его фигурку, решил наконец-таки сменить гнев на милость! Надолго ли?.. И как ОН захочет теперь?

Мысли прыгали в голове у Романа в то время, как шеф схватив его за рукав, тащил за собой по коридору в соседний кабинет.

Здесь сидели две девушки и лихо печатали что-то на компьютерах.

- А ну брысь на время! – скомандовал начальник.

Шефа, как видно, привыкли понимать с полуслова, поэтому девушек сдуло в одно мгновение.

- Тут светлее, - объяснил ему начальник. - Ватник сними, дубина, и причешись! Сейчас мы тебя фотографировать на личное дело будем.

Он кинул ему на стол расческу и зеркало, а сам стал настраивать откуда-то появившийся в его руках цифровик.

Роман стянул с себя ватник и шапку и прилизал немытые три дня волосы.

- Теперь встань к стене! Вот, так, хорошо, - командовал он, щелкнув несколько раз вспышкой.

Потом грозный шеф вплотную подошел к Роману и, притянув его к себе за грудки, и сверкая дьявольским азиатским взглядом прошипел:

- Так, отныне ты – Зайнуллин Рамиль, понял? И не вздумай проговориться! Сам лично порву!

Роману ничего не оставалось, как поспешно согласиться.

- А теперь за мной!

Роман соскреб ватник и шапку, небрежно брошенные на стол поверх каких-то бумаг, и последовал за ним.

В коридоре их ждал Галимов.

- Отныне это – Рамиль Зайнуллин, - угрожающе произнес шеф, - определишь его на место, выдашь спецовку, с людьми проведешь инструктаж. И не дай Бог если кто-то проболтается, уволю! Понял!

Начальник был еще вполне молод – лет сорока- сорока пяти, не больше – но бульдожье лицо с мрачной суровостью, в котором безнадежно тонули в узких щелях мелкие черные бусины, и торчавший огромный пивной живот придавали ему солидности. Самодовольный вид говорил о том, что даже самые весомые аргументы для его незыблемой правоты были бессильны.

Мастер судорожно закивал, потом попытался что-то промычать

- Так он, это…

Шеф остановился и сурово взглянул на Галимова.

- Рашидыч, тебе работа нужна?

- А? Да, конешна! – поспешно закивал тот.

- Я тоже так думаю, - согласился начальник, - ну значит, свободен! Выполняй, - и он, не оборачиваясь, зашагал к себе.

Роман рядом с Галимовым так и остался стоять в коридоре.

- Эй, чего это к тебе Гадельшин приставал? – почувствовал он сзади слабое дерганье за рукав.

Обернулся. Вопрос исходил все от той же круглой тетеньки в пушистой шали, недавно зажавшей для него валенки.

- Вы о ком? – не понял Роман.

- Ну начальник промысла – Гадельшин! Это же он тебя куда-то таскал?

- Так, Тамара, хватит болтат, - голос Галимова тоже, оказывается, имел обыкновение трансформироваться из угодливо-испуганного в командно-решительный. - Выдай оператору Зайнуллину спецодежду, валенки и щто там еще нужно…

- Кому? – маленькие глазки, затонувшие в пухлых щечках Тамары, вдвое увеличились в размерах и норовили выпрыгнуть из орбит.

- Глухая совсем, да? Я сказал оператору Рамилю Зайнуллину, - напирал Рашидыч. - Вот он, перед тобой стоит.

- Однофамилец нашего покойного что ли? – испуганно переспросила она.

- Какого покойного?! Дурой не бут! – разозлился Галимов.

-А-а! - наконец дошло до Тамары, и она все еще испуганно оглядываясь, засеменила по коридору.

- И проводи его в общежитие, на место, - крикнул ей вслед Рашидыч.

Отданный в руки Тамары, Роман получил полное обмундирование, включая долгожданные валенки, полную спецовку и футболку с длинными рукавами. Потом она отвела его общежитие.

Четыре рабочих общаги размещались неподалеку от административного здания. Это были трехэтажные корпуса, также как и АБК отделанные сайдингом с евроремонтом внутри.

Тамара завела его в крайнее от дороги общежитие и передала коменданту со словами:

- Вот тебе, Зинаида, Зайнуллин Рамиль. Покажи ему его комнату, шкаф и тумбочку.

Зинаида лишних вопросов не задавала, как видно уже прослушала галимовский инструктаж. Молча, отвела его на второй этаж.

Пока они поднимались по лестнице и шли по коридору с пластиковыми панелями и подвесным потолком, она без малейшего выражения на суховатом лице монотонно как робот перечисляла:

- Жить будешь в двадцать первой комнате, туалет в правом крыле, в твоем – не работает, душ – на третьем этаже, постель меняют раз в две недели по пятницам, сдавать не забывай. В тумбочках еду не хранить, за территорию месторождения в свободные часы без сопровождения не выходить, плитками, чайниками не пользоваться…

- А дышать можно? – прервал поток запретов Роман.

Зинаида остановилась и смерила его уничтожающим взглядом:

- Шутник выискался? Дошутишься! Я ведь и начальству доложить могу, мигом с работы-то вылетишь.

Это была довольно серьезная угроза. Почувствовав себя узником концлагеря, Роману ничего не оставалось, как проглотить последнее и на время заткнуться.

Комната была на двоих. В углу на кровати лежал мужик в толстом свитере с черной трехдневной щетиной. Роману, как видно предназначалась кровать напротив двери.

- Это Зайнуллин, - представила его Зинаида соседу, - Жить будете вместе, как и раньше.

- Располагайся, - сказала она Роману, - шкаф, тумбочка. В общем понятно…

Она вышла за дверь.

Роман, поздоровавшись, с мужиком сгрузил вещи на кровать и начал вешать в шкаф. В шкафу висела еще чья-то одежда, на полке были сложено белье, пара шерстяных носок, две футболки. Не придав этому значения, Роман занял две свободных полки.

- Как звать-то тебя? – спросил мужик с интересом разглядывая его.

- Не слышал что ли? – вздохнул Роман, - Зайнуллин Рамиль.

- Да в курсе тут все, что Бахтин с Гадельшиным тобой как щитом задницы прикрывают. Вовремя ты им под руки попался. Как твое настоящее имя? Мне можно, я за промыслом болтать не буду, мне моя работа еще дорога.

- Роман, - вздохнул он в ответ.

- А я - Рустик.

- Это имя такое? – удивился Роман, но потом понял, что оно уменьшительное, наподобие Нурика и поинтересовался. - А полностью как?

- Ну ты даешь? Не слышал разве? – удивился мужик. - Рустам значит!

- Ясно.

Разговорились. Роман пересказал ему придуманную легенду, сменив попутно место проживания с Уфы на Толбазы.

Рустик работал оператором по четвертому разряду. На вид ему было лет тридцать семь – сорок: светлые волосы, серые миндалевидные глаза, широкие скулы… На промысле – третий год.

- Такого насмотрелся.., - махнул рукой Рустик.

- Чего? – насторожился Роман.

- Да всего! Ушел бы давно, уволился, да идти некуда. У нас в городе зарплаты маленькие, семью не прокормить…

- А здесь хорошо платят? – поинтересовался Роман.

- Да не так чтобы, но побольше, чем на заводе. Тридцатник за вахту получишь…

Тридцать тысяч! Да он в кабаке, бывало, за один присест эти деньги просиживал!

- Как же на них жить-то?

- Ну ты, брат даешь! Когда я в Мелеузе на комбинате работал, мы втроем на пятнашку жили! – усмехнулся Рустик. - Жена из декрета еще не вышла, вот и перебивались. А у тебя семья есть?

- Да как-то не случилось… - вздохнул в ответ Роман.

- Тогда беги отсюда пока не поздно. Тебе терять нечего, другое место найдешь, устроишься… Ешель – это большая зона…

- Как это зона?

- А ты сам еще не понял? – усмехнулся Рустам. - Тебя Гадельшин еще не прессовал, не орал на тебя?

- Ну орал немного, - пожал плечами Роман, - все начальники орут.

- Ну-ну! Еще значит, не вкурил, от какого слова происходит его фамилия? Все они вахтовиков и работяг за людей не считают. Мы – давно для них быдло, тупая рабсила, и обращаются с нами как с рабами. Тебя Зинаида не инструктировала?

- Ну говорила, что-то, про душ, туалет, тумбочки…

- Вот-вот!- завелся Рустам. - Душ – один на три этажа. Положено на каждом этаже, но два не работают. Чинить? А нахрена деньги тратить? Работягам итак сойдет! Туалет – один на двадцать комнат! В тумбочках еду хранить нельзя, жрать готовить нельзя ни в арочнике, ни тем более в общаге. Питаться только в столовой! А там продукты всегда просроченные привозят. Гадельшин ее какому-то чечену продал. Он свежим в Октябрьском торгует, чтоб санэпидемстанция не придиралась, а сюда залежалое возит. На прошлой неделе рабочих тухлым мясом накормили. Представляешь, какое столпотворение в сортир было!

-Что ж вы молчите? – прервал Роман возмущенную тираду.

- Да ты че, парень, с луны свалился?! – засмеялся Рустам. - У них один ответ – не нравится, вали! А куда свалишь, если на работу нигде не устроиться! У нас в городе все заводы москвичи скупили. Платят копейки! Нет уж, я лучше здесь молчать буду и жрать тухлое мясо, чем семью голодом морить!

За окном совсем стемнело, и Роман хотел было уже разобрать постель, как в дверь постучали.

Вошла молодая женщина, лет тридцати в овечьей меховой безрукавке, одетой поверх мохеровой кофты. Роман сразу обратил внимание на округлые формы, которые почему-то ей даже шли, навевая образ какой-то мягкости и домашнего уюта. «Не модель», - решил Роман, останавливаясь взглядом на листах, упакованных в прозрачный файл, который держали ее чересчур белые пальцы с короткими ногтями без намека на маникюр.

- А Наталья, привет! – обрадовался ей Рустик. - Сменила Зинаиду?.

- Да уж! Посвятила она меня в местные новости, - вздохнула Наталья, изучающее поглядывая на Романа. - Вот, тебе Галимов анкету передал, – она протянула ему файл,- Заполнишь, и завтра с водителем к восьми надо в управление отправить. Как звать-то тебя?

Роман назвал имя.

- Одно хорошо, – заметил Рустик, - он тоже Ромыч. Хоть в именах путаться не будем!

Наталья вздрогнула, и ее карие глаза подернулись влагой.

- Ну-ну хватит уже! – начал успокаивать ее Рустам. - Мы все под богом ходим.

Он усадил ее свою кровать.

- Чаю хочешь? Я тут кипятильник держу тайком от Зинаиды.

Наталья покачала головой.

- Он ведь мне как братишка младший был. Мы в интернате вместе росли… Я его сюда и устроила на работу. На смерть, значит… - она вытащила из кармана платок и вытерла слезы. - Ну скажи, ну почему он?..

- Ты не казни себя, судьба у него такая, - уговаривал ее Рустам.

До Романа вдруг дошло, кому принадлежали вещи, лежавшие у него в шкафу.

- Может, вы хотите что-нибудь взять, - предложил он, - тут его одежда осталась

Он даже раскрыл перед ней свой шкаф.

Она покачала головой.

- Себе забери. Зинаида сказала, что ты совсем без вещей сюда приехал. А что не подойдет, ребятам раздашь, пусть помянут…

Она еще посидела немного и ушла. Они тоже стали укладываться.

- Это, пожалуй, единственный нормальный человек на всем промысле, - вздохнул Рустик.

- Я понял, она вторым комендантом работает? – уточнил Роман.

- Ага, только против Зинаиды это ангел, хотя тоже требовательная, мужиков в строгости держит. Тут по-другому нельзя, махом борзеют.

- А что остальные ненормальные, если по твоим словам она одна?

- Нет, ребята ничего, только злые все от такой жизни, заводятся с полпинка, орут друг на друга. Тут по-другому разговаривать не умеют, а Наталья всегда спокойная. Правда, не повезло ей. Она с высшим образованием. На промысел пошла, потому что платят больше. Ей пацана одной приходится тянуть. При прежнем начальстве диспетчером работала. А потом Бахтин стал везде ставить своих, ее в коменданты перевел, а на ее место свою золовку поставил. Здесь ведь везде бахтинская мафия орудует.

«Попал называется!» - думал Роман, лежа в темноте на скрипучей кровати. Отчего-то уже не чувствовалось в душе былого азарта ни от победы, ни от интригующей неизвестности. Он снова ощутил себя пешкой в игре какой-то запредельной, неведомой силы, как та голубая мальчишеская кепка, подбрасываемая штормовыми волнами с нарисованной автодизайнером картинки. «Так хочет Бог!», - прошептал откуда-то из темноты невидимый голос, затягивая его в пустоту, и постепенно из воспоминаний бурного дня, из унылых рассказов Рустика, из давящей тишины куда-то под самое сердце закралась щемящая тягучая тоска…

Автопророк. Глава 9

Глава 9.

Практика показывает, что наследство – это не только материальная константа. Мы можем наследовать внешность, черты характера, поступки и даже судьбу. И главной задачей тогда становится умение прожить свою жизнь и пройти свой путь, не поддаваясь соблазну наследственного повторения…

Если бы можно было одним цветом передать собственное существование, из всего красочного разнообразия Рита выбрала бы серый. Самым ярким пятном в ее жизненной палитре были смутные воспоминания о раннем детстве. Она жила с мамой и папой в коммуналке, и летом к ним приезжала тетя Галя, папина сестра из Новгорода. Тетя Галя никогда не была замужем, и у нее было недовольное лицо, как будто всю дорогу до Питера его кормили рыбьим жиром. Она постоянно ворчала на своего младшего брата и считала ее мать неумехой. Правда, при этом по приезде в Ленинград, брала хлопоты по хозяйству в их коммуналке в свои руки. Быстро «строила» соседа, дядю Петю – одинокого пьющего мужчину лет сорока, который разводил грязь и курил на общей кухне. Мыла окна в их комнате, отдраивала общий коридор и везде, выражаясь ее же словами, «наводила порядки». За это ей все говорили спасибо: и мама, и соседка тетя Паша, у которой болела нога, и потому и уборка для нее представлялась невыразимо трудной задачей, и даже дядя Петя, когда был трезвый.

Однажды папа и мама исчезли, тетя Галя осталась. Как это случилось, Рита почти не помнила. Из туманной дали воспоминаний возникал длинный стол в их двадцатиметровой комнате, а за ним множество каких-то незнакомых ей мужчин и женщин в темных платках, слезы и причитания и тети Галины фразы, которые она любила повторять всем и каждому: «Пожалела сиротку, ведь никого у нее нет, кроме меня», «Квартиру в Новгороде продам, а деньги Риточке на приданое отложу». То ли все дело было в слезливо-надрывной интонации, каким произносилось оно в теткиных устах, только почему-то это самое «сиротка» ножом резало слух и отзывалось в ее детском сознании чем-то унизительно-ущербным и жалостливым. Наверное, что-то подобное испытывают калеки, когда им подают милостыню в метро…

Потом была серая однообразная пелена жизни. Тетя Галя работала посудомойкой в кафе, а Рита сначала по-прежнему ходила в детский сад, а потом училась. Надо сказать, ласковой и сюсюкающей ее тетка была только в присутствии посторонних. Наедине тетя Галя становилась молчаливой, резкой и требовательной. Она никогда не рассказывала Рите сказок на ночь, как когда-то это делала мама, не брала к себе на колени, не читала книжек. Однажды Рита принесла ей недочитанную отцом книжку про Винии-Пуха и с молчаливой просьбой положила возле нее, но тетка сказала, что в ее возрасте читать пора бы научиться самой. Вот, мол, ее отец в пять лет уже вовсю читал.

- Разве можно научиться читать самой? – удивлялась маленькая Рита.

- Если захочешь, можно, - отмахнулась от нее тетка.

Как ни старалась Рита, «самой» у нее ничего не получалось. Винни-Пуху пришлось еще подождать целых два с половиной года, пока Рита не пошла в школу и не прочла его самостоятельно. Читать она любила больше всего на свете. Тетя Галя книг не покупала, она считала это непозволительной роскошью. Рита записалась в три библиотеки и за неделю прочитывала целые стопки книг. Книги заставляли ее думать. Почему в ее жизни все произошло так нелепо? Почему автобус, который вез на работу ее родителей в тот злополучный день по обледеневшей дороге, внезапно занесло на встречную полосу, и он был буквально разбит машинами? Почему тете Гале никогда нет до нее никакого дела, она вечно моет посуду и трет полы, готовит обед или ужин на кухне, а потом снова моет и трет? Почему у них вечно нет денег? Почему она, Рита, всегда одета хуже одноклассниц и от этого чувствует себя несчастной?

Перед первым классом соседка тетя Паша подарила ей новое платье – из ткани в шотландскую клетку. Платье было таким шикарным, что у Риты просто захватывало дух. Наверное, тете Паше пришлось пережить немало неудобств, чтобы купить такую красоту. С больной ногой нужно было съездить на метро в центр, походить по магазинам, прикинуть размер и решиться, выложив большие деньги. Рита долго прыгала от радости и каждый день открывала шкаф, чтобы полюбоваться…

Но однажды на кухне она услышала разговор между соседками.

- Зря ты, Паша, балуешь мне Ритку. Я ведь такие наряды-то ей не смогу покупать, да и мала она еще, чтобы модничать… - с укором говорила ее тетка

- Да не прибедняйся ты, Галя - оборвала ее тетя Паша. - Взяла опекунство над девчонкой, прописалась на ее жилплощади, так будь добра учи, корми, одевай и воспитывай. Деньги от квартиры на книжке мертвым грузом лежат? Для кого копишь-то? Уж не на тот ли свет с собой решила все забрать? Хватит девчонку в отрепьях-то держать! От людей стыдно!

- А что это ты вздумала мои деньги-то считать? – возмутилась тетя Галя. - В чем я виновата? В том, что сиротку пожалела и в детский дом не сдала?

- Да не сиротку ты пожалела, а прописку ее и комнату в центре! Люди-то ведь все видят!

Тетя Галя, конечно, надулась и долго не разговаривала с соседкой. Но видно ей было не все равно, что думают о ней другие, поскольку после этого она как-то подобрела, стала переделывать Рите наряды из своих старых, но еще добротных платьев, а иногда даже покупать для нее ткань или что-нибудь новенькое из одежды. Но все равно, в самопальной юбках и дешевых платьях с китайского рынка на фоне своих модных подруг Рита выглядела нелепой мышью, ярко одетой для циркового представления.

Правда, она старалась об этом не думать. Она вообще старалась не думать о том, что удручало или выбивало из колеи. Так было легче. Но и это правило срабатывало не всегда.

Однажды тетя Паша застала ее плачущей на кухне из-за того, что кто-то из девчонок в классе посмеялся над ее новой кофтой, связанной из остатков пряжи. Соседка погладила девочку по голове и поинтересовалась в чем дело. Рита рассказала. Она ни с кем еще не откровенничала из взрослых. Тетка ею не интересовалась, а учителя, хоть и часто хвалили за хорошую учебу, но все равно оставались бесконечно далекими от ее проблем.

- Глупые еще твои девчонки, - вздохнула тетя Паша, а потом, подумав, добавила – А ты вспомни, что сегодня произошло хорошего?

Рита подумала и сказала, что в школе она единственная получила пятерку за очень трудную контрольную по математике и потому будет участвовать в олимпиаде. А еще ее похвалила учительница литературы за хорошее сочинение по «Тарасу Бульбе» и учитель английского за пересказ.

- Вот видишь! – обрадовалась тетя Паша, - а хорошего-то у нас гораздо больше!

С тех пор Рита приучилась в ответ на все жизненные неприятности искать для себя положительные моменты, и от этого на душе становилось как-то светлее и легче.

Вскоре девчонки просто перестали замечать ее нелепую одежду и невзрачный внешний вид, а мальчишки даже оценили ум, рассудительность и умение поставить на место любого, кто начинал докапываться до ее внешности или убогих нарядов.

«Горелов, - ты совсем олигофрен или просто от безделья страдаешь?» - невозмутимо парировала на их плоскости она.

Что такое олигофрен никто из пацанов представления не имел, даже смутного, поэтому прыщавое лицо Горелова по обыкновению скукоживалось в мерзкую рожу, и инцидент считался исчерпанным.

К девятому классу у Риты появилась подруга, Лиза Симакова. Их сблизила математика. У Риты с этим предметом проблем не было, а у Симаковой были, и поэтому теперь все домашние задания и контрольные Лизка сдувала у нее. Потом пошло совместное увлечение любовными романами и обсуждение знакомых пацанов. Лизка была очень влюбчивой, а Рита – нет. «Не раздавай свою девичью честь кому ни попадя, - постоянно твердила ей тетка, - Иначе потом не возьмет никто. Так и проживешь одна одинешенька всю жизнь, как я...»

- А ты что ли раздавала? – интересовалась Рита.

- Да вот отдалась по молодой дурости да от большой любви.

- А он оказался козлом? – предположила девушка.

- Ага, вроде того, - ответила тетка, не вдаваясь в подробности. - Потому и говорю тебе, не раздавай честь понапрасну.

«Можно подумать, что «женская честь» - что-то вроде халвы в магазине – кусочек тому, кусочек другому, так глядишь, себе-то ничего и не останется», - недоумевала про себя Рита. Но в общем-то понимала, что тетка в чем-то была права. Ведь в тайне Рита тоже мечтала об одной единственной большой любви на всю жизнь, о какой писали в книгах. Она даже знала, как должен выглядеть мужчина ее мечты: высокий стройный шатен с голубыми глазами… или не с голубыми… Впрочем это уже не важно… Разумеется он будет начитан, умен, и конечно обладать утонченным чувством юмора. Плюс, естественно, мужественность, (хотя мужественность была для нее несколько размытым понятием, но наличие этого качества предполагалось обязательно), ответственность и высокий профессионализм в какой-нибудь сфере, (не висеть же ему на шее у жены!)…

К тому времени как в голове у нее сформировался этот «оригинальный» мужской образ, она успела закончить школу с золотой медалью и поступить в политех на факультет экономики и менеджмента, правда, на заочное отделение, поскольку тетка категорично заявила, что тянуть ее пять лет, надрывая жилы, не собирается. Тетя Паша через своих знакомых помогла найти ей работу в солидной компьютерной фирме сначала курьером с последующим карьерным продвижением в менеджеры. Ее любвеобильная подруга Лиза поступила в тот же самый политех только очно. Пережив несколько бурных романов, так и не достигших свадебного хеппи-энда, ей все-таки удалось на втором курсе выскочить замуж за бледного очкастого студента-ботаника Виссариона, названного его изобретательными родителями в честь великого русского критика. По словам Лизы, ее Вися был жутко умный и писал какую-то научную работу по криогенной физике. Вскоре она, забеременев, перевелась к Рите на заочку, а потом и вовсе взяла академ.

Наверное, Рита все же успела попасть под дурное влияние ее подруги, поскольку некоторое время спустя, у нее тоже появился парень, отдаленно похожий на Лизкиного Висю, рыжий, веснушчатый, с вечно лохматой головой и маловнушительной мускулатурой. С Виталиком они познакомились случайно в институте. Он учился очно на экономическом факультете, был робок и неуклюж, и это казалось ей очень трогательным. На свиданиях читал свои стихи, а вместо ресторанов, водил на экскурсии. Когда заканчивались его собственные поэтические шедевры, они целовались где-нибудь под зеленым куполом в Парке Победы или в Летнем саду, а потом Виталик читал ей кого-нибудь из классиков. Нет, его типаж, конечно, был далек от нарисованного когда-то обворожительного образа мужчины ее мечты, но, казалось, что она испытывает к нему настоящее чувство. Да и стихи были весьма недурны…«Ну какой это мужик! – пожимала плечами тетка, глядя на веснушчатую бледность Ритиного «ухажера». - Недоразумение одно! Ни украсть, ни покараулить!»

А между тем Рите было уже двадцать три. Самый возраст, чтобы распорядиться девичьей честью. Вопреки назиданиям тети Гали, она начинала понимать, что целомудрие, кое во времена теткиной молодости было предметом неприкосновенной гордости, сейчас, лет через лет, эдак, пять, может перерасти в большую обузу, с безжалостной жирной печатью «старая дева» на оставшейся жизни и наметившейся росписью многочисленных морщин на иссыхающем лице. А вдруг ей вообще ничего хорошего вовсе не светит? И этот рыжее болезненно-дистрофичное недоразумение по имени Виталик с его надрывно-романтическими стихами и есть ее единственный и неповторимый подарок судьбы?

Несмотря на теткин наказ, с девственностью она решила расстаться. Разумеется, ничего особо приятного в этом не было. Все случилось дома у Виталика, когда его родители несколько дней проводили на даче. Вся романтика встречи состояла из начатой бутылки швейцарского коньяка, четырех наскоро приготовленных бутербродов и ею же самой порезанного на дольки лимона. Правда, по инициативе хозяина старинный журнальный столик из красного дерева на витиеватых ножках был украшен двумя громоздкими подсвечниками с длинными зажженными свечами. Это в июльскую-то жару! На стенах гостиной, где свершалось сие действо, висело множество картин, в основном портретов.

- Это отец пишет. Он художник. Ему даже иногда чиновники заказы делают, - не без гордости пояснил Виталик и начал перечислять многочисленных родственников, изображенных на картинах.

Рита, вымучив на лице сумасшедший интерес, мечтала, когда же он доберется до последней стены. Наверное, ее молитвы были услышаны Богом, поскольку Виталик запнулся и не смог вспомнить, как звали троюродного дедушку по папиной линии.

- А ну их, я тебе о них потом расскажу, - быстро закончил он.

Коньяк со скудной закуской быстро ударил в голову, и дальше одурманенное сознание растворялось в душном полумраке под синеватый дым чадящих свечей.

Они целовались в гостиной на кожаном диване, который Виталик предусмотрительно покрыл простыней. Ее неопытный возлюбленный долго кряхтел и сопел, обдавая ее дурным запахом изо рта, прежде чем Рита почувствовала резкую боль, возвещавшую о том, что оное, наконец, свершилось – она стала женщиной, под безмолвное свидетельство целой плеяды знаменитых родственников Виталика, глядевших на них со стен. В отсутствие родителей, на этом же самом диване в гостиной прошла целая неделя бурных встреч с объяснениями в любви и интимом.

Далее ее новоиспеченный любовник, как порядочный юноша, решился представить своим родителям избранницу.

И она вновь скучала в гостиной под прицелом придирчивых глаз маменьки и папеньки Виталика.

Его маман, весьма упитанная дама средних лет в широкой тунике с ярким макияжем, чопорно вещала ей о том, что Виталик – потомок старинного рода художников и писателей Звягинцевых-Вешневых. При этом она довольно откровенно разглядывала на Рите простенькую кремовую блузку, купленную на распродаже; и ее маленькие губки, накрашенные ярким красным бантиком, сами собой поджимались презрительно и разочарованно. Конечно Рита ни происхождением, ни внешним видом далеко не соответствовала высоким критериям голубой крови, чтобы беспрепятственно войти во столь родовитую семью. Она вдруг вновь остро ощутила свою ущербность и второсортность. В отличие от жеманной мамаши, отец Виталика, представлявший из себя слегка раздобревшую копию сына, такую же лохматую и рыжеволосую, но дополненную белесыми усами, был малообщителен и, казалось, совсем не обращал внимания на Риту. Разумеется, ей захотелось как можно быстрее прервать столь «теплый» прием, и она второпях выпалив какое-то сбивчивое извинение, поспешила ретироваться, оставив именитое семейство. Виталик, прибитый к стулу красноречивым взглядом мамочки, несмотря на поздний вечер, проводить ее так и не удосужился.

На улице обида нахлынула непрошеными слезами, но это была, пожалуй, единственная слабость, которую она готова была себе позволить.

«Что хорошего в произошедшем?» - спрашивала она, уткнувшись в темное окно электропоезда. То, что Виталик оказался слюнтяем – это очевидно. Еще очевидно то, что его маменька не сможет ей «делать мозги» в период их совместной жизни, потому что никакой совместной жизни не будет. И вообще, это не ОНА им, а ОНИ ей совершенно не походят! Окончательное и бесповоротное решение упрочилось в голове уже на выходе из метро: она бросает его, бросает навсегда! До нее дошло, наконец, что в Виталике отсутствовал даже самый ничтожный намек на мужественность! Теперь-то она наверняка знала, что это такое! Умение всегда самостоятельно принимать решение и нести ответственность за сделанное. А мужественностью Виталика, кажется, на всю жизнь будет его мама. Одно жалко, что ее первый мужчина оказался таким слабаком!.. «Ну-ну, стоит ли расстраиваться по этому поводу! – вела с собой внутренний диалог она. - Свое дело он сделал: благодаря ему, старой девой она не будет никогда. А если рассуждать с исторической точки зрения сторонников права первой ночи и обновления генофонда, то возможно он внес разнообразие в ее рабоче-крестьянскую наследственность, наложив тем самым свой родовитый отпечаток в последствии на всех ее будущих отпрысков.

Вот это ее разобрало! Она замерла на мгновение и громко захохотала прямо посреди Пироговской набережной, вызвав испуганное недоумение у припозднившихся прохожих.

- Вам плохо? – спросил ее остановившийся пожилой мужчина.

- Нет, что вы! Мне просто замечательно! – ответила она, чувствуя, что нисколько не лукавит.

Она избавила Виталика от дальнейших нелепых объяснений. Просто перестала отвечать на его звонки по мобильному, а потом и вовсе сменила сим-карту. И снова жизнь на долгих пять лет под регулярное теткино ворчание потекла плавно, серо и без изменений. И хотя она работала преимущественно в мужском коллективе, служебного романа ни с кем из сотрудников тоже не случилось. Конечно, за ней пытались ухаживать – начальник отдела разработки ПО Артур Львович и сисадмин Степа. Но Артур Львович был женат, хотя и не пропускал ни одной смазливой женщины в коллективе, а Степа своей мягкотелостью уж больно напоминал ее романтически-беспомощного Виталика. Недвусмысленно заявив навязчивому Артуру, что женатые мужчины для нее табу и дав отбой робким поползновениям Степы на ее независимое личное пространство, она решила, что вполне насытилась мужской слабостью и стоит, наконец, уже подумать о настоящем мужчине. Но ничего настоящего в своем окружении она пока что не разглядела.

Закончив институт и приобретя профессиональный статус на фирме, Рита взяла на себя оплату всех коммунальных услуг и покупку продуктов, но тетка по-прежнему ворчала, что она транжирит деньги, когда цены растут непомерно и не платят они разве что только за воздух. Походы в театр и на выставки назывались ею барскими причудами, а любая обнова в Ритином гардеробе встречалась чуть ли не скандалом.

- Какая польза от твоих нарядов? – ругалась тетка. - На них одни полудурки кидаются, а настоящие мужики ценят женщину за мозги!

Правда, при этом далее каким должен быть настоящий мужик в теткином понимании не уточнялось.

Рита только вздыхала и отмалчивалась, аргументы вроде того, что нынче женщину встречают по одежке, были бессильны перед спартанскими принципами тети Гали, имевшей десятки лет по паре сапог на все случаи жизни и одно межсезонное пальто, которое со скупым упорством носила даже в суровые морозы.

- Вся в мать, которая понятия не имела об экономии, оттого и прожила всю свою жизнь в коммуналке, - говорила она Рите.

- Можно подумать, что вы своей экономией на сказочные хоромы заработали, - устало возражала Рита, - в той же коммуналке и живете…

Здесь тетка заходилась от негодования и обрушивала на нее упреки, что она неблагодарная тварь, что ради нее она продала свою квартиру и поселилась в этом клоповнике, воспитывала ее, ночей не спала… И далее в том же духе с возрастающими в геометрической прогрессии собственными благодеяниями и чудовищной неблагодарностью Риты.

На помощь, как всегда приходила тетя Паша и наставал черед бурных соседских разборок. Но этот поединок, как всегда заканчивался победой соседки. Только ей удавалось утихомирить тетку.

Потом некоторое время тетя Галя сидела в комнате одна, а Рита тихо плакала на кухне.

- Ну-ну хватит сырость-то разводить, - успокаивала ее тетя Паша. - А на тетку не обижайся. Несчастная она, не любит ее никто, и она никого не любит. Даже к тебе хоть и привязалась, а полюбить так не смогла. Да что ж хорошего-то ждать, если судьба сломана.

Оказывается у тети Гали в юности была большая любовь, но ее отец, дед Риты, военный и ярый коммунист и слушать не хотел о дружбе дочери с жидом, сыном врагов народа. Не образумила его даже беременность дочери. Отец приказал семнадцатилетней девочке сделать аборт и всю дальнейшую жизнь в семье заклеймил позором и унижениями.

- Как же она может научиться любить, если ее никогда не любили, - горько заключила тетя Паша.

- Как это? – спрашивала Рита.

- А так, - вздыхала тетя Паша, - любовь – это когда больше о человеке думаешь, а она вроде и любит, и заботится, а думает все больше о себе…

Как-то по осени внезапно тетя Галя заболела. Она таяла на глазах, отказывалась от еды и жаловалась на постоянную слабость. Ко всему привязался какой-то противный изматывающий кашель, боль в груди и несбиваемая темература. После полугода мучительных мотаний по станционарам, врачи, наконец, вынесли шокирующий приговор – рак легких.

Вопреки их прогнозам, она промучилась долгих пять месяцев.

Ее смерть словно оборвала в душе у Риты какую-то струну, которая во время теткиной болезни ныла болезненно и надрывно. Единственный родной человек, пусть суровый и неласковый, но вырастивший ее, ушел и оставил ее одну на всем белом свете. Ей тоже было невыразимо страшно.

- Знаешь, болезни нам не даются просто так, - горестно рассуждала на кухне после похорон и поминок тетя Паша, - значит что-то неправильно.

- Что неправильно? – спрашивала Рита

- Живем неправильно, не по-божески. Грешим, ругаемся, пакостим… Вот Галя вроде старалась всегда жить правильно, а счастлива не была, да и никого особо не осчастливила.

После похорон Рита взяла двухнедельный отпуск, но усидеть дома не смогла. Через три дня вновь вышла на работу. Какая-то тяжелая пустота появилась внутри, которая постоянно требовала действенной содержательности. Даже привычные переговоры с клиентами, деловые встречи, заказы не могли ее заполнить до конца. И тогда Рита решила все свободное время посвятить тому, чего она была лишена при жизни тетки. Выставки, новые театральные постановки, фильмы, книги… Она каждый день куда-нибудь ходила, как будто старалась насытиться духовной пищей, отрываясь за долгие годы культурно-эстетического голодания. А еще она делала покупки. Купила себе шикарное кружевное белье и маленькое изящное черное платье – непременный атрибут гардероба каждой женщины, элегантный кремовый плащ, высокие сапоги и кучу всякой одежды. Теперь она никогда не сможет почувствовать свою убогость или второсортность… Это стало неплохим лекарством. Опустошение и тяжесть через некоторое время притупились, и им на смену пришло осознание некой правильности и неизбежности пережитого, и еще внутренней свободы от навязанных теткой стереотипов и принципов, которые сдерживали ее когда-то.

Прошел год, и ей вновь предложили отпуск. Подвернувшаяся путевка в Сочинский не заставила долго колебаться. Не бархатный сезон, конечно, зато можно будет целых десять дней побездельничать в незнакомом городе, поплавать в бассейне, понежить тело в спа-салонах… Кстати, она ведь понятия до сих пор не имеет, что это такое.

Но, конечно, главным в этой поездке стала для нее не скучная праздность. В ее жизнь ворвался ОН. Неуклюжим толчком влетел в однообразие монотонной дороги, неожиданно прилепил ее к окну в тамбуре мощным апполоновским торсом, рискуя облить кипятком из внушительного чайника, потом сбивчиво пролепетал слова извинения и… У нее захватило дух от ощущения близости упругой груди и слабого намека на какой-то тонкий мужской парфюм, его неловкой извиняющейся полуулыбки, искрившейся зеленью глубокого взгляда. Это длилось всего мгновение, но и его было достаточно, для того чтобы материализовавшийся из ее неясных грез божественный мужчина запал ей в душу. Очнувшись, она даже не смогла убедительно изобразить на лице строгое возмущение, только ошарашено ретировалась с места происшествия.

Апполон позднее оказался ее соседом по столику, и звали его каким-то теплым именем Костя. И в Сочи он приехал тоже один. Внимая теткиной фразе «У таких красавцев от баб нет отбоя» Рита старалась не очень-то показывать свой интерес к нему. Но и возможности познакомиться с ним поближе, упускать не хотела. Ее инициатива проявилась лишь в том, чтобы подсесть рядом в автобусе на первой экскурсии. Кажется, он даже был этому рад. Вскоре у них обнаружилось немало общего: любовь к японской живописи, театральным постановкам книгам и даже общность профессий и боязнь высоты. А дальше было упоительное время экскурсий, прогулок и встреч. Соседи-молодожены за столиком, с которыми они довольно близко познакомились, намекнули на то, что они – красивая пара, и это было очень приятно, хотя само по себе ничего не гарантировало.

Скорее всего, Костя был мужчиной без прошлого, как говорила про холостяков тетя Паша, то есть не имел семьи и обязательств. Странно, но, кажется, именно такой типаж пользуется большим спросом у женщин, поэтому у них «прошлого» бывает хоть отбавляй! А отсутствия кольца на руке и штампа в паспорте – в наше время еще не показатель свободы. Но почему-то он создавал впечатление какой-то легкости и необремененности отношениями. Не было в нем пугливо-хамоватого донжуанства Артура Львовича, скованного постоянным опасением быть уличенным в грехе, как нашкодивший кот, и потому стремящегося в отсутствие жены, окучить, охмурить как можно больше смазливых самок, распространяя по свету свое блудливое семя. Не было пришибленной робости Виталика и неуклюжей вездесущности Степы. В отличие от них Костя был вполне нормальным, без задних мыслей и намеков. Его ненавязчивое джентльменство, включавшее в себя ухаживание за столиком и еще какие-то неуловимые милые мелочи, от которых начинаешь чувствовать себя настоящей женщиной, - являлось всего лишь свидетельством хорошего воспитания, а не знаком особого отношения к ней. И это казалось ей особенно приятным. С ним было легко и просто. Никогда еще у нее не было такого ощущения безмятежности и спокойствия. А ведь кроме того, что он - программист и живет вместе с больной бабушкой, она так ничего о нем не узнала…

Десять дней отдыха промчались с невероятной быстротой, и снова вместе с трудовыми буднями им на смену пришла серая скука и пустота. «Ах, как вы посвежели, Риточка!» - льстивые возгласы коллег почему-то скорее раздражали, чем радовали. И снова она окунулась в переговоры с клиентами, кампании рыночных продвижений проектов, интернет-выставок и презентаций… Работа уже не захватывала и не радовала. И не клеилась…

В «конторе» тоже произошли изменения. Вместо директора Гараева, ушедшего по словам коллег в другую фирму, появился лысый, грузный и короткий как колобок, Михаил Анатольевич Стебнянский с сальными глазками, «мацающими» всю женскую половину фирмы. В первый день он выразительно остановил свой липкий взгляд на Рите, оценивая формы и размер бюста, но решительное приближение длинноногой секретарши Олеси вмиг прервали все слюнявые поползновения. Как видно, проворная Олеся уже сумела «застолбить» шефа. Или он ее. Впрочем, это было не столь важно, поскольку члены коллектива могли догадываться об их близких отношениях по двусмысленным улыбкам, долгому пропаданию секретарши в кабинете шефа и многозначительному хихиканью, из-за закрытых дверей. Все перешептывались, констатируя появление в коллективе еще одного лавеласа, которому довольно солидный Артур с маникальным страхом жены в подметки не годился.

Все эти перемены с пикантными подробностями и дамским перешептыванием не очень-то волновали Риту. Временами она вновь в полузабытьи вдыхала терпкий и влажный весенний воздух тисо-самшитовой рощи, под бархатные звуки Костиного баритона, и уплывала куда-то подчиняясь дурману воспоминаний.

«Что с вами, Риточка? – выдергивал из забытья чей-то голос, - вам поручили подготовить проект продвижения пакета программ по архитектуре!»

Она медленно возвращалась в реальность и усилием заставляла себя что-то делать.

Он так и не позвонил. «Это всего лишь курортный роман», - убеждала себя она. Или даже нечто, что романом-то назвать трудно – без страстных поцелуев и постельных сцен. Два раза подержались за ручку как первоклассники, погуляли вместе, поговорили, а она уже вообразила себе невесть что… Восторженная идиотка!

Впрочем, не грех было бы и здесь проявить инициативу. Не восемнадцатый век! Девическая скромность уже давно успела стать пережитком! Почему бы не напомнить о себе ненавязчивым звонком?.. «Не вешайся на шею - не медаль!» - долбила когда-то ей тетка. Так позвонить или нет? «Такие встречи не заканчиваются ничем, - твердило ей подсознание. - Они должны иметь продолжение!..» «Ну-ну, потешь себя, мечтательная дура!» – обламывал разум, и все ее мысли о Косте казались плодом ее влюбчивого, не совсем адекватного воображения.

В таком противоречивом раздумье она направлялась к метро по набережной Робеспьера. Все-таки она молодец, что именно сегодня решила заехать с работы в похоронную контору, которую посоветовала ей тетя Паша, чтобы заказать памятник. К лету она как раз успеет поставить его на могилку. В конторе сказали, что заказов много, и ей придется подождать как раз до мая…

В ее неторопливые мысли вдруг ворвался какой-то истерический вопль, и кто-то, обрушив лавину грязных брызг талого снега на ее новые сапоги, преградил дорогу. Боже! Это был он, Костя! Она еле сдержалась, чтобы в радостном порыве не кинуться ему на шею, и только как-то глупо улыбалась и несла какую-то чушь, споря и пререкаясь насчет того, кто первый должен был позвонить. А дальше ее понесло… Они, конечно, договорились сходить в театр. А после… Неужели это было с ней? Он встретил ее у метро долгим внезапным поцелуем. (Кстати, кажется, момент внезапности был его постоянной отличительной чертой!) Потом весь спектакль не сводил с нее глаз, говоря, что она восхитительная. Интим был тоже в ту же ночь, как будто они пытались наверстать упущенное за десять дней целомудренного знакомства. Впрочем, она тоже хороша! Отдаться вот так, в первый вечер после всего лишь единственного поцелуя и парочки восторженных комплиментов! Прямо сама скромность вперемешку с гордостью и хорошим воспитанием!

- Что-то у нас так все стремительно и бурно! - отдышавшись, будто подслушав ее мысли, заметил Костя, обнимая ее на скрипучем диване.

- Это плохо? – озабоченно спросила она.

- Мне? Замечательно! – выразительно проговорил он, - А тебе?

- Тоже, -кивнула она. - А с точки зрения морали?

- Ты знаешь, по-моему, когда есть ты и я - мораль будет третьим лишним, - в подтверждение он чмокнул ее в губы и погрузил дыхание в ее волосы.

Автопророк. Глава 10

Глава 10.

К несчастью нельзя подготовиться. Оно всегда приходит внезапно. Когда исчезает внезапность, исчезает и само несчастье, ибо это уже свершившийся факт.

Света сидела на кухне за столом, теребя перед глазами замусоленный платок и размазывая по щекам серую сырость остатков макияжа. Ни уговоры, ни ласки, ни убеждения на нее не действовали. Андрей молча смотрел в окно. Если быть до конца объективным, то он и сам не знал, что делать. Хотя нет, теоретически знал. Знал, что надо не поддаваться панике, а как можно основательнее включить мозги и быстрее составить план действий. Как там говорил Беккерман: «Пассивность рождает пассивный результат. А пассивный результат, в любом случае не есть победа». Первым пунктом плана нужно было «убрать эмоции». Это то, что он делал по настоянию профессора в дни родительских похорон. В последнее время он и сам успел привязаться к Светкиному пацану, но именно эта привязанность в данном случае могла помешать. Выключить чувство и врубить на полную катушку разум, ибо это не тот момент, когда можно безжалостно разбрасывать силы на ненужную депрессию… Вторым пунктом надо вернуть адекватность Светке. А вот это, пожалуй, труднее всего…

- Света, прекрати, пожалуйста, - тихо попросил он.

- Что измениться от того что я прекращу или нет?.. - шмыгнула носом она.

- А что изменится от того, что ты будешь лить слезы?

- Ты изверг, Штерн, или тупой? Это мой сын, понимаешь! И он умирает, а я не могу его спасти! – перешла на порывистый крик она. - У меня нет таких денег! Нет!

- Значит, их нужно найти, - стараясь не растерять спокойствия, проговорил он.

- Ты издеваешься! Как будто не знаешь, что это невозможно!

- Значит, нужно сделать невозможное! – эта бесконечная волынка начинала раздражать.

- Что ты мне душу рвешь! - заголосила она, и тем самым окончательно вывела его из себя.

Впервые он позволил себе орать на нее. Это случилось спонтанно. Его гневные аргументы грохотали непрерывным потоком. Он вопил, что вместо размазанных по полу соплей она должна хоть что-нибудь сделать для того, чтобы спасти сына. Ограбить банк, просить милостыню на Невском, звонить на каждом углу и во все колокола, что ей нужна помощь - может хоть кто-нибудь откликнется…И при этом не голосить, не стонать, не охать и не вообще не совершать безрезультатных и ненужных телодвижений, поскольку на них энергии уходит много, а пользы никакой. Вот когда сделают ребенку операцию, тогда у нее будет масса времени на рыдания, вопли и причитания. В довершении всей пламенной тирады он заключил, что если вести речь об извергах, то она в этом плане пока что ничем не лучше него, потому что пальцем не пошевелила чтобы спасти своего ребенка. Он осекся и замолчал.

Пожалуй, это было сильно сказано, потому что она вдруг посмотрела на него взглядом полным ненависти и зверского желания сиюминутно вцепиться в горло. Это было настолько явственно и неминуемо, что поначалу он даже слегка отпрянул назад. Но Светкин взор уже направленный поверх него стал незаметно тухнуть, и угасшая ярость в нем сменилась решимостью, сначала слабой, но потом уже более уверенной и непреклонной.

- Не ори, - выдохнула она. - Что, по-твоему, надо делать?

И все-таки его злость срабатывала на Светку мощным мозговключателем. «Наконец-то!», - подумал он с облегчением.

Они вместе обсудили план действий. Было решено, что Андрей займется поиском крупных спонсоров среди знакомых и бывших клиентов, Света откроет счет и даст объявления в СМИ, а Костя, по их просьбе, сегодня же запустит все в интернет.

- И еще, - закончил Андрей, - нам надо срочно зарегистрировать брак.

- Это еще зачем? – подозрительно посмотрела на него она.

- Гриша сказал, что можно попробовать через ассоциацию врачей, там для своих вроде дешевле. А я, как ты знаешь, все-таки имею к медицине прямое отношение.

Она села на диван и все еще продолжала колебаться.

- Слушай, Астахова, - выдохнул он, - неужели ты думаешь, это такой хитрый способ, чтобы жениться на тебе из корысти? Спасешь ребенка, а потом если хочешь – разведемся.

- Ну ты и хам, Штерн! Господи, ну почему мне так не везет! – вздохнула Астахова. - Второй раз в жизни делают предложение и при этом хамят!

- Обстоятельства вынуждают, - сказал Андрей, - ну так я за тобой заеду?..

События понеслись в каком-то вихре. С утра Андрей позвонил Грише, чтобы убедиться в стабильности Димкиного состояния. В тот же день Света открыла счет в банке на свое имя. На ее работе, узнав о болезни сына Светы, преподаватели института развели бурную деятельность.

Не беспокойтесь, Светлана Федоровна, - успокаивал ее зав. ее кафедры доцент Милованов, - у меня знакомые на телевидении, думаю, что не откажут.

Через два часа стараниями Милованова телевидение и практически все местные радиостанции согласились помочь. Свете пришлось лишь принести фотографию Димки и составить примерный текст объявления. Автоматически информация была передана в газеты.

Костя по просьбе Андрея разослал объявление по сайтам.

А в обед Андрей со Светой уламывали в районном загсе непреклонную мадам, с заостренным крысиным носиком и плотными тонкими губами назначить их регистрацию на ближайшие дни.

- У нас по закону полтора месяца, - твердила она.

- Но войдите в наше положение, - упрашивала Света.

- Не могу, это может решить только начальник, - с дубовым упрямством не сдавалась дама, - только его сейчас нет, он на семинаре.

- Позвольте спросить, а фамилия вашего начальника Серов? – поинтересовался Андрей.

- Да, Серов Аркадий Петрович, - в голосе крысоподобной мадам промелькнули нотки настороженности

- Тогда позвольте узнать вашу фамилию?

- Жаловаться будете? Вообще-то я инструкций не нарушала.

- Конечно, конечно! Разумеется! Как можно! – со злой иронией согласился Андрей. Так как ваша фамилия?

- Ну, Маврина! – раздраженно ответила тетка.

- Ну и крыса канцелярская! – возмущалась Света на улице. - Бюрократка законченная! Ну и что делать-то будем? Попробуем в другом районе?

- Да нет, не нужно, - улыбнулся Андрей, - нас с тобой здесь зарегистрируют, причем лично позвонят и пришлют приглашения по всем правилам.

- Как это? – удивилась она, но потом, кажется, ее осенило. – Все ясно, Серов – твой друг? Или… - она осеклась, - неужели бывший сумасшедший?

- Почти угадала, - согласился Андрей. - Если честно терпеть не могу пользоваться служебным положением, но иногда приходится. В прошлом году у Серова с сыном были проблемы. Пацан в готы подался. Но готы – это только название, на самом деле была обыкновенная секта самоубийц. Знаешь, это когда мальчишки начитаются всякой оккультной дряни, да еще накурятся какой-нибудь гадости!..Крышу сносит капитально! А там еще их главный был неслабый, в травах разбирался, внушал всякую мерзость, в общем, готовил пацанов к жизни на том свете. Вот они потихоньку все и уходили… Один с крыши шагнет, другой вены вскроет, третий таблеток наглотается... Потом этого гада посадили. А пацаны один за другим к нам стали поступать. Вот так я и познакомился с Петей Серовым. Он ко мне полгода на сеансы гипноза ходил, чтобы к реальности вернуться.

- Штерн, - Светка впервые восхищенно посмотрела на него, - а ты оказывается такой знаменитый и … - она запнулась, подбирая нужное слово, - и … умный...

Андрей улыбнулся. Ничего подобного он раньше от Астаховой не слышал. Он обнял ее за плечо и посмотрел в глаза. Прошло всего лишь не больше суток со времени их последнего разговора, когда он взял с нее честное слово не раскисать и стараться не думать о плохом, поскольку мысли материальны. Она держалась довольно бодро, правда залегшие круги под глазами после бессонной ночи и какие-то порывистые бессознательные движения выдавали стрессовое состояние. Уж ему-то это было известно наверняка. Они спали вместе, дома он вообще старался не оставлять ее ни на минуту, постоянно внушая, что исход всего дела зависит сейчас только от ее действий и эмоционального состояния. Она послушно кивала, но по-прежнему «включала автопилот», отказываясь думать. Что поделаешь, она ведь не может усилием воли отсоединять эмоции, как он, и экономить ресурс собственной энергии тоже не умеет. «Надолго ли ее хватит?..» - тоскливо думал Андрей.

Он отвез Свету в институт. Две пары он пропустила, не пропадать же последней!

- Представляю, как обломаются второкурсники, - слабо попыталась пошутить она.

- Я же говорю, что еще неизвестно, кто из нас изверг, - подыграл ей он и помахал рукой на прощанье.

- Андрей Палыч, вот, вам передали, – догнала его по коридору Зинуля и вручила запечатанный конверт с подпрыгивающими буквами, небрежно набросанными рукой Кости Самойлова «Для Астаховой». Уж его-то каракули ни с кем не спутаешь! Впрочем, кто бы судил! Он и сам пишет немногим лучше Кости, и утверждение, что плохой почерк – признак гениальности, весьма слабое тому утешение.

В конверте лежали тридцать тысяч рублей – пожалуй, это был гонорар за многодневный труд, а, может быть, даже месячная Костина зарплата. Что ни говори, а Самойлов с детства был хорошим другом. Конечно, терять время в банковских очередях было не его стихией, и видно, поэтому он решил завезти деньги прямо в Центр к Андрею.

Набранный Костин номер мобильника отозвался сначала какой-то ритмичной музыкой, а потом и приглушенным баритоном Самойлова.

- Ну, спасибо, друг, - выдохнул Андрей, - от меня и от Светки! Честное слово, не ожидал, что так быстро…

- Да не стоит, - замялся Костя. - Сам понимаешь, это пока капля в море… Вам еще собирать и собирать… Слушай, а где Ромыч? Я тут ему звоню целое утро, он вне зоны доступа…

И тут Андрею стало по-настоящему стыдно. Он ведь еще неделю был в курсе, что Роман исчез. И так не удосужился узнать у Кисловского-старшего, объявился ли тот или нет. Друг называется! Мысль о Ромке отозвалась неприятной пульсацией в солнечном сплетении с последующим тянущим ощущением в груди. Как будто кто-то дергал за тоненькую жилку внутри него, тем самым не давая покоя. И все-таки он – свинья, и ему далеко до дружеского участия Кости…

От стыда он наплел Костяну, что и сам вот уже с неделю не может найти Кисловского, а потом, сославшись на дела, поспешно отсоединился.

Звонить Роману, конечно, было бесполезно. Но Андрей с упорным идиотизмом попробовал. «Телефон вызываемого абонента выключен, или находится вне зоны доступа сети», - гнусаво прошелестел мобильник. Вот кто бы наверняка не отказался помочь! «И все-таки Штерн – ты просто законченная сволочь!» Конечно, вспоминать о друзьях только во времена острой нужды – типичный признак потребительского отношения к дружбе. Андрей по справочнику нашел номер генерального директора компании «Севернефть» и позвонил Кисловскому-старшему. Разумеется, телефонная трубка возвестила писклявым голосом секретарши, что Игорь Сергеевич занят. На последующий вопрос Андрея нашелся ли Роман Игоревич, она ответила, что тот находится в командировке. Понятно, не нашелся… «…балансирует между жизнью и смертью», - вдруг неожиданно вспомнилось ему. И от этой мысли вновь надрывно натянулась внутри тоненькая ниточка. «Нет, Ромка выкрутиться, он привык побеждать, такого не сломить…» - не переставал убеждать себя Андрей, чувствуя, что не очень-то верит в эти свои убеждения…

Пытаясь отгородиться от неприятных мыслей, Андрей занялся работой.

- Зина, а что у нас с Лесовым? - заглянув в ординаторскую, поинтересовался он.

- Занимаемся. Сегодня уже восьмой сеанс, - бодро отозвалась Зинуля

- Как давление?

- Уже целую неделю в норме после холотропного дыхания.

- Так, уже лучше, - в раздумье говорил он, и после небольшой паузы вынес решение. - Давай-ка ему регрессию сделаем завтра. Чего тянуть?

- Как скажете, Андрей Палыч, но ему еще два сеанса осталось.

- Думаю, что это как раз поможет ему преодолеть депрессию…- задумчиво проговорил Андрей. - Знаете что, Зинаида, пригласите-ка ко мне его сейчас.

Лесовой держался вполне спокойно, и Андрей не без удовольствия отметил про себя, что нервная жилка на щеке у его пациента практически исчезла. Из беседы с ним он понял, что в психическом состоянии больного мало что изменилось, он по-прежнему отказывался верить в смерть жены. Правда, «Машенька стала посещать его реже, наверное, у нее появилось много дел дома». Еще он понял, что мысли о супруге из жизни Лесового постепенно как-то стали вытесняться. Иван Федорович много рассказывал о соседях по палате, планах вернуться вновь на завод, Библии, которую привез ему сын и чтением которой он занялся в последнее время …

- Вот вы делаете регрессию в прошлые жизни людей, - кажется Лесовой, наконец, решился задать ему вопрос, который заставлял его сомневаться вот уже несколько дней, - но ведь учение о реинкарнации идет вразрез с Библией? Выходит, вы нарушаете религиозный запрет?

Андрей улыбнулся. В этом его обвиняли и не раз.

- Во первых, Библия тоже говорит о реинкарнации. Вспомните, что ответил Христос, когда его обвиняли в том, что он пришел слишком рано? Ведь сначала, по мнению фарисеев, должен был прийти пророк Илия. Он ответил, Илия приходил, но его не узнали, и сделали с ним что хотели. Это был Иоанн Креститель. А что касается нарушения религиозных канонов, так мне кажется, все, что идет на благо человеку, то Богу и угодно. Считайте, что я изгоняю бесов, селящихся в человеческих душах.

Кажется, Лесовой удовлетворился его ответом. Так, значит, его состояние понемногу начинает выравниваться? Остается только отделить прошлое от настоящего и дать ему возможность попытаться принять смерть жены как свершившийся факт…Пожалуй, теперь он готов к регрессии…

Мысли о Лесовом почему-то снова вернули его к Астаховой. У нее, конечно, было все гораздо запутаннее. Или так просто ему казалось, поскольку он пока не мог понять, в чем кроется разгадка ее повторяющихся проблем. Механизм убийства любви запущен в далеком прошлом, и теперь она всего лишь пожинает плоды свершенного. И болезнь Димки только усугубляет общую картину. Остановить этот процесс может кардинальная перезагрузка Светкиного сознания. Конечно, регрессия не лечит, она только может вскрыть корень заболевания, а выздоровление зависит целиком и полностью от человека. Светка должна сама что-то поменять в своей жизни. Только вот что именно? Он с упорством листал тетради Беккермана, силясь найти в них ответ на вопрос. Но профессор «молчал». И тут его осенило, что общего ответа, как панацеи от всех болезней, в природе не существует. Нельзя устранить диагноз «убийство любви» одним единственным лекарством, просто потому что в каждом отдельном случае оно индивидуально. И задача усложняется тем, что больной должен отыскать его сам…

Андрей оторвался от записей. Глупо ломать голову над философскими проблемами, когда обстоятельства требуют конкретных действий.

Первым делом он решил вопрос с регистрацией брака, позвонив Серову. Тот, расшаркавшись, пообещал уладить все формальности на этой неделе. Итак, препятствие виде твердолобой Мавриной устранено.

Теперь спонсоры. Воодушевленной легкой победой, он спустился вниз и взял в пропускнике журнал учета пациентов. Конечно, ему приходилось иметь дело с денежными людьми, воротилами бизнеса, чиновниками, директорами крупных предприятий, и он даже иногда просил денег на ремонт крыши, например, или на новое оборудование. Но одно дело клянчить деньги для Центра и совсем другое для личных целей, пусть даже таких благих, как операция ребенку.

Можно обратиться к Водорадскому, начальнику крупной строительной фирмы, Баранову – владельцу сети супермакетов… В общем, набралось человек четырнадцать. В основном предприниматели, пару владельцев банков и шесть хозяев крупного бизнеса. Да, Роман в этом деле, конечно, хорошо бы мог помочь…

Он обзвонил всех, но договориться о встрече сумел только с пятью. Троих не оказалось в России, а остальные отсутствовали на рабочем месте. Остаток дня он провел в переговорах. Ездил, выпрашивал деньги у толстосумов. Конечно, его просьбу встречали с пониманием и сочувствием, но особой готовности помочь практически никто не высказывал. Сыну (во избежание лишних вопросов пришлось назваться отцом Димки), желали скорейшего выздоровления, интересовались его нынешним состоянием, словом изображали неподдельный интерес, но железно пообещал перечислить на счет деньги только Баранов.

- Я ведь в долгу перед вами, - говорил он, провожая Андрея до двери своего офиса, - если бы не вы, моя бы Юлька никогда бы в себя не пришла после такого.

- Кстати, как она сейчас? – поинтересовался Андрей.

- Ничего нормально. Даже показания давала, когда этих подонков судили.

Четырнадцатилетняя дочь Баранова, Юля полтора года назад была изнасилована группой пьяных подростков. У девочки был сильнейший психоз, в результате которого она потеряла способность говорить, и почти полгода провела в детском отделении Центра. С врачами общалась письменно, все время плакала и почти не спала. Помнится, непросто было достучаться до ее подсознания. Он все методы перепробовал, прежде чем решился на шоковую терапию. В общем, в Центре, как говориться, врачи под его руководством клин клином вышибли, разыграв целый спектакль. Одели практиканта так же как одного из тех отморозков, которого она лучше других запомнила, и впустили к ней в палату. При одном только воспоминании об этом, в ушах до сих пор стоит ее крик. Пожалуй, Светка права, он - все-таки изверг! Интересно, решился бы он на такое, будь тогда у него собственные дети? А если бы не решился, то Баранов вряд ли его сегодня благодарил… После шока постепенно речь у девочки начала восстанавливаться. Дальше все было делом техники и логопеда…

Сумма, обещанная Барановым в восемьдесят тысяч рублей, конечно, ненамного приблизит их к заветной цели, но, как говориться, и на том спасибо. А остальные… Кто-то отказал, сославшись на финансовые трудности, кто-то пообещал, но не слишком убедительно, чтобы можно было на что-то надеяться… Да…А впрочем, почему он решил, что все они чего-то ему должны? В этом мире никто никому не обязан…Каждый сам за себя – давно бы пора усвоить этот жесткий закон общества и не питать иллюзий. Но тем не менее, у него уже был результат!

Он заехал в банк и перегнал на Светкин счет всю сумму, которую собирал на новую машину. Когда-то он считал это огромными деньгами, но на деле оказалось это ничтожные крохи. До двухсот тысяч еще как пешком до Китая! Но будем надеяться, что это только начало!

Свету он нашел в клинике у Димки. Помахал им за стеклянными дверями, но заходить пока не стал, заглянул к Грише. Если он правильно все рассчитал, сегодня должно было быть его дежурство. Гриша действительно сидел в ординаторской.

- Привет, старина, у меня для тебя хорошие новости, - встретил его он.

Надо же хоть кто-то сегодня порадует!

- Нужная нам клиника есть в Англии. Они готовы принять Диму с его мамой хоть завтра. И услуги там гораздо дешевле. Если получится через ассоциацию врачей, то выйдет всего где-то в районе ста пятидесяти тысяч.

- Здорово! – обрадовался Андрей. - Это все-таки не двести! Спасибо тебе.

Потом помолчал и спросил:

- Как Димка?

- Состояние стабильное, - кивнул Гриша, - но с операцией желательно не затягивать. А пока ему лучше побыть здесь, под нашим наблюдением.

Андрей кивнул. Гриша мог бы и не давить на больную мозоль. Итак, понятно, что деньги нужно искать как можно быстрее…

Он зашел в палату к Димке и отдал купленные по дороге фрукты.

- Ну когда же вы меня заберете отсюда? – канючил ребенок.

- Потерпи, малыш, - еле сдерживая слезы, отвечала Света. - Если все будет хорошо, скоро мы с тобой поедем в другую страну.

- В какую? – оживился мальчуган.

- В Англию, - опередив мать, ответил Андрей.

Света бросила на него быстрый взгляд, но уточнять при Димке ничего не стала. Поняла, что планы немного изменились, а впрочем, какая разница, где будут спасать ее ребенка! Лишь бы спасли!

- Ты знаешь, я сегодня Максу звонила и Стасу, - сообщила она ему на улице.

- И что? – почти равнодушно спросил Андрей.

Не очень-то он верил, что избалованный братец и бывший Светкин муж-скупердяй раскошелятся на дорогостоящую операцию

- У Макса, как всегда денег нет и куча проблем, а Стас, оказывается, отдыхает на Кипре. Я ему сказала про операцию, он вроде обещал помочь, как только вернется.

- Ты действительно на него надеешься? – усмехнулся Андрей.

- Он же Димкин отец, - возразила Света.

- Посмотрим, - скептически вздохнул он.

- Он любит Димку! – она вновь начала наступление.

- Я верю, - соглашался он.

- Ты его просто не знаешь!

- Я понимаю…

- Он хороший отец!

- Ага! Он уже это доказал…

- Слушай, Штерн, ты меня опять разозлить хочешь?

- Нет, просто я не пойму, ты кого сейчас убеждаешь меня или себя?

И вновь каждый остался при своем мнении.

Лесовой сидел на кушетке в аппаратной в серых спортивных брюках и белой футболке и дожидался, пока Андрей делал запись в журнал, включал аппаратуру. Андрей почти не смотрел на Лесового, но чувствовал, что за прошедшую ночь в сознание пациента проникла какая-то тревога. Наконец, он сел напротив него на стул и понял, что не ошибся. Под глазами залегли темные круги, и пульсирующая жилка вновь нервно поселилась на его щеке.

- Что случилось, Иван Федорович? – поинтересовался Андрей.

- Да так, ерунда Андрей Палыч, просто чаю на ночь перепил, наверное, вот и приснился кошмар.

- Расскажите, расскажите!- оживился Андрей. - Ведь ваши сны – это сигналы и проявления подсознания. А подсознание – это уже наша область.

- Я видел Машу, она умирала от какой-то страшной болезни. Но я почему-то рядом с ней был маленьким мальчиком, и знал, что она не жена мне, а мать.

- А вы не помните обстановку. Что вы видели вокруг?

- Все это происходило в каком-то маленьком сыром и темном доме. Помню что-то вроде кровати, на которой лежала Маша, земляной пол, глиняную кружку с водой, которую я даю ей в руки, и прошу: мама не умирай. Но она все равно, кажется, умерла. Во всяком случае, я проснулся с таким чувством.

- Не переживайте, все идет по плану, - поспешил успокоить Лесового Андрей. Дыхательные упражнения, которыми вы занимались все это время, просто заставили вспомнить свое прежнее воплощение…

… а точнее корень проблемы, - добавил он уже про себя. Прямо пора кричать «эврика»! Ну, конечно! Тысячи людей теряют в жизни своих жен и любимых, но далеко не каждый вследствие этого сходит с ума. Должна была быть этому какая-то причина! Если предположить, что жена Лесового, в одном из прежних воплощений была его матерью и рано умерла, оставив маленького сына; и впоследствии жизнь этого ребенка была полна лишений и страданий, причину которых он видел в ранней смерти матери; то душа не смогла забыть боль и ужас утраты, и отказ верить в смерть любимого человека объясняется бессознательным страхом перед будущим без него. Но все это он скажет ему после регрессии.

Все было как обычно. Он погрузил Лесового в транс, а потом отправил в тот ноябрьский день, два года тому назад, заставляя заново пережить его в мельчайших подробностях. Голос Лесового судорожно описывал, как после мощного толчка погас свет, и темное жуткое пространство в вагоне вдруг начало сжиматься, сплющивая людей, кресла, оторванные от пола, чемоданы, летевшие с верхних полок. Его невидимой силой толкнуло в противоположный конец вагона, ударившись обо что-то твердое, он почувствовал, как его накрыло какой-то громадой. Крики, суматоха, где-то неясный звон разбившегося стекла и темнота... Он очнулся под вырванными с корнем креслами. Прислушался. В стороне слабо уловил стон Маши. Так, Маша рядом, а где Настя, жена Виталия? Позвал несколько раз, но голос его тонул в общем непрерывном гуле криков, рыданий, стонов… Все еще придавленный креслами, он повернул голову к в ту сторону, где стонала жена, вглядываясь во тьму. Вон ее рука в голубом свитере… Попытался окликнуть ее по имени, но Маша не ответила. Какой-то парень помог ему освободиться из под кресел, и он вплотную подполз к жене. Подняться он почему-то не смог, кажется, была перебита нога, но боли не чувствовал. В полумраке, нащупал, что голова Маши лежит в какой-то вязкой жиже, попытался оттащить ее и вдруг с ужасом понял, что это кровь. «Маша, Маша!» - кричал он, но в ответ была тишина, глухая, зловещая, мертвая. Потом, на какое-то мгновение все стихло. Он перестал различать звуки: голоса, крики стенания раздавались в его голове словно через невидимую непроницаемую стену. Попытался сесть рядом в узком скованном креслами, телами, и каким-то вещами, пространстве; хватался за ее холодную руку и что-то беспрестанно говорил, успокаивал, просил потерпеть… Какие-то люди при свете фонариков выкидывали из вагона остатки тяжелых кресел освобождали раненых, выносили тела. Вытащили и его, несмотря на сопротивления и протесты. Он кричал что, без Машеньки никуда не поедет.

- Да не поможешь ей уже, - сказал ему молодой парень, тащивший его на руках сзади,- полголовы снесло.

Смысл последних слов взорвался внутри него бурной истерикой. Он вырывался из рук мужиков и неистово звал жену…

- Да тихо ты! Сейчас мы ее тоже вытащим, - заверил его второй мужчина зеленой распахнутой куртке.

Они не обманули. Положили Машеньку рядом с ним, испачкав кровью снег возле железных путей, подсунули под него чью-то куртку и ушли. Он кое-как вытащил ее из-под себя, чтобы согреть Машеньку. Старался не смотреть на кровавое месиво с левой стороны ближе к ее затылку. Нет, этого не может быть! Ее еще можно спасти! Ее обязательно спасут!

Потом вынесли Настю. Он узнал ее русые длинные волосы. Ее тоже положили где-то рядом. Ему казалось, что вот так под зловещим светом фонарей, освещавших пути, под крики, стоны, плач он сидит уже целую вечность.

Начали прибывать машины скорой помощи, вскоре его погрузили на носилки и отправили в Тверь в областную больницу, а оттуда в Москву. Больше он Машеньки не видел.

…Лесовой вновь сидел на кушетке бледный, потрясенный, с бешено пульсирующей щекой.

- Неужели это правда, Андрей Палыч, доктор?.. Неужели Маша… - он не договорил, его глаза подернулись влажной пеленой и судорожно заморгали. - И Настя…

- К сожалению, это правда, - кивнул Андрей. - Примите мои соболезнования…

Хоть это случилось почти два года назад, в сознании Лесового потеря произошла только сейчас.

- Когда это все произошло? - вдруг спросил он.

- Два года назад..

- Господи, я все это время…

- Вы просто отказывались в это верить.., - спокойно говорил Андрей, - ..слишком силен был шок от пережитого. Терять близких всегда тяжело, а смириться с утратой еще труднее…

Он проводил Лесового до палаты, попросил сестру вколоть ему успокоительное и дать снотворного на ночь.

- Завтра мы с вами поговорим и вместе подумаем, как жить дальше…

Кажется, Лесовой не слушал его, он погрузился в собственные мысли. «Только бы не замкнулся заново», - подумал Андрей.

… Он топтался, ожидая Свету у ее института. А точнее у черного входа. Сегодня они должны были вступить в законный брак. Издевательски-гостеприимная надпись «Ремонт» на парадном крыльце отправляла всех посетителей учебного заведения огибать здание и входить внутрь со стороны двора, лавируя и скользя между снежных колдобин и глыб по ледяной жиже, рискуя похоронить в разливе весенней прелести последние ботинки. Ремонт во всех нормальных учебных заведениях по традиции должен делаться, когда выпускники уже оставляют свою альма-матер, а шумная толпа абитуриентов еще только подготавливает тактику осады. Но в Светкином вузе, кажется, было все по-другому. Впрочем, он уже давно заметил: все, что касается Астаховой - логике не поддается…

Он стоял на лестнице, чуть в стороне от крыльца, чтобы обувь не промокла окончательно, а веселые барабанные ритмы капели, стекавшие с железной крыши парадного, не лупили ледяными каплями по затылку. Такая позиция до поры до времени казалась ему очень удачной. Вдруг крыша неожиданно загрохотала, и он едва уловил зрением, как что-то огромное белое стремительно летит прямо на него. Зажмурился и отрыгнул в сторону. Плечо все-таки зацепило и мощным толчком припечатало вниз, а белый монстр глухо хлопнул сзади, врезаясь в серый гранит ступеней. Едва удержавшись на скользком камне, он оглянулся на то место, с которого так стремительно шарахнулся в вперед и понял, что ангелы-хранители все-таки существуют. Ледяная глыба, каким-то невероятным образом уцелевшая на крыше до конца марта, не разлетелась вдребезги от падения, а разделилась на три громадных спрессованных куска. И каждый из них, упав на человека с внушительной высоты, мог бы мгновенно убить. Как это красиво пишут в книгах? От смерти его спасло только провидение!.. Внутри снова засвербил назойливый буравчик каким-то недобрым, не оформившемся до конца предчувствием, но концентрироваться на нем сейчас не хотелось. Андрей отогнал от себя неприятные ощущения и попытался вернуться к насущным проблемам. Наконец-то в дверях показалась Света.

В загсе их расписали быстро и обыденно без свидетелей, даже марш Мендельсона прозвучал вполне буднично без помпы. Новобрачные обменялись кольцами, купленными наспех накануне в первом попавшемся ювелирном салоне, (свадьба так свадьба!) наскоро чмокнулись в губы и помчались с новоиспеченным свидетельством о браке к Грише. Тот пообещал за неделю решить проблему с загранпаспортом и визой. Поболтав с Димкой и оставив у него новую партию игрушек и книжек, они, наконец, вернулись в пустую квартиру Андрея.

Он открыл «Мартини». Выпили за здоровьем Димки, потом за удачу. «За свадьбу» поднять тост никто так и не решился.

- Знаешь, а на счет уже стали поступать деньги, - с какой-то неловкостью в голосе сообщила ему Света. – И такие крупные суммы! Вчера - пятьсот двадцать тысяч кто-то перечислил и сегодня – восемьдесят, и по мелочи там пятьсот рублей и триста…

- Ну пятьсот двадцать – это наши с Самойловым, а восемьдесят тысяч от сети магазинов «Для нас», Баранов по моей просьбе перечислил.

- Господи, Штерн, это такие деньги! – после небольшой паузы ошарашено повторяла Светка. Если бы не ты…

- Если бы не я, нашелся бы другой, который смог помочь, - устало перебил ее Андрей. - Бог в таких ситуациях никого не бросает…

- И все-таки спасибо. Спасибо этому Баранову, тебе, Косте… Если честно, я не ожидала… Это очень благородно и щедро…

- Это нормально, - отмахнулся Андрей, - помочь в трудную минуту – не есть подвиг. Это еще только начало. Нужно как можно быстрее собирать оставшуюся сумму.

- Ну Стас обещал помочь… - начала было она.

- Пока, как видишь, не помог. Ладно, завтра опять буду звонить состоятельным клиентам…

После ужина, он в душе смыл с себя усталость суматошного дня и растянулся на кровати. По поводу «первой» брачной ночи иллюзий, как видно, тоже никто не питал. Света натянула на себя одеяло до подбородка и задумчиво изучала потолок родительской спальни.

- И все-таки почему это самое «убийство любви» считается самым страшным вселенским грехом? – задумчиво спросила она.

- Наверное, потому, что в этом случае на смену утраченному и нереализованному чувству приходит агрессия, - отозвался он, натягивая на себя часть одеяла.

На память пришла одна история.

Как-то во времена их совместной работы с Беккерманом в Центр поступила женщина с сильнейшей депрессией. У нее обнаружили рак груди на ранней стадии. Все удивлялись – чего волноваться, это ж не четвертая степень с метастазами! Можно вылечить! А женщина то в истерике бьется, то к себе нотариуса требует для составления завещания. Оказывается, у них в роду была семейная традиция – удачно выйти замуж. Ее бабка была замужем за членом ЦК политбюро, мать сосватали за какого-то атташе, а она сама вышла замуж за посла Дании. Все женщины были по молодости влюблены, но семейные традиции не позволили им вступать в брак по любви. Вернее, у этих женщин даже в мыслях этого не было. Брак у них считался скорее коммерческим предприятием, чем велением сердца и души.

- Представляешь, какая у них была жизнь? – усмехнулся Андрей. – Сплошные истерики и скандалы!

- Откуда ты знаешь? – возразила Света. - Может быть, совсем наоборот, они жили тихо и мирно со своими суперинтеллигентными мужьями.

- Так еще хуже. Ничто так сильно не накапливает агрессию, как скрытые негативные эмоции.

- Почему ты считаешь, что у всех троих копились негативные эмоции?

- Со счастливой жизнью онкологию не наживают, - вздохнул Андрей. - Знаешь, почему у внучки была депрессия? Потому что и мать и бабка умерли от рака груди. Она думала, что это ей передалось по наследству. А на самом деле виной всему было убийство любви.

- Ой, Штерн, опять ты начинаешь свою философию, - отмахнулась Света. - Да стрессом они онкологию нажили! Стрессовые состояния способствуют развитию раковых клеток. Это даже дети знают!

- А стресс откуда? От неудовлетворения собственной жизнью! Получается, они сами себя лишили любви, обрубили возможность быть счастливыми.

- По-моему это чушь! Жить в нищете – тоже невеликое счастье! И потом, кто тебе сказал, что их возлюбленные были теми единственными, кто мог их осчастливить? Никто не гарантирован от ошибок по молодости.

- Ошибка это или нет, этого они не узнали, потому что лишили себя этой возможности. Во всяком случае, во всех жизненных неудачах они вспоминали первую любовь, и им казалось, что счастье безвозвратно упущено, что в не прожитой жизни с другим человеком им было бы лучше. Отсюда стрессы, злоба на себя, обиды на мужа и все вытекающие болезни.

- Интересно, - вдруг сказала Светка, - я думала, что ты лечишь исключительно психов, а на самом деле получается, что среди твоих больных все жертвы попадаются.

- Жертвы чего? –спросил он.

- Ну не знаю, обстоятельств… общества, системы…

Пожалуй, она права. Ему не раз приходила мысль, что он не лечит людей, а восстанавливает выбившиеся из системы пазлы, возвращая каждый из них на свое место. Зачем? Разве от этого система станет лучше? Разве не будет она вновь выбивать пазлы из общего строя?..

- Только я не пойму, как эта история соотносится со мной? – спрашивала Света. – Ведь в моем случае заболела не я, а Димка!

- Очевидно, это потому, что для того, чтобы ты что-то поняла, тебе необходим удар по самому дорогому. А самое дорогое у любой матери – это дети.

- Штерн, ей богу, ты не на лекции в своем НИИ. Давай без прозрачных намеков на то, что я – беспросветная тупица. Ты можешь мне объяснить нормальным языком, что мне надо делать. Может в церковь сходить помолиться, свечку поставить там?..

- Это не помешает, - согласился он, - но, кажется, тут самое главное понять.

Он постарался сосредоточиться на том, как бы подоходчивее объяснить Светке то, что сам пока до конца не понял…

«Часто истина приходит в процессе ее изложения», - любил говорить Беккерман.

Попробуем изложить.

- Смотри, там одна и та же ошибка повторяется в трех поколениях, - начал рассуждать Андрей. - А повторение ошибки ведет к повторению результата. У тебя тоже повторяется результат. Значит, и ты из воплощение в воплощение совершаешь ошибку. Бежишь от своих истинных чувств, впускаешь в жизнь мужчин не достойных и не любящих тебя, потому что с ними легче…

На минуту он остановился… И все таки это не то. Причина не в этом. То, что Астахова душит собственные чувства – это конечно верно, но есть еще что-то другое. И тут его осенило.

- Настоящая любовь всегда готова больше отдать, чем получить. Она всегда бескорыстна. Подумай много ли ты отдаешь в своей жизни, не считая сына, конечно?

- Ой, Штерн, не смеши! Где ты в жизни видел полностью бескорыстных людей? Ведь в каждом сидит мелкая страсть грести под себя.

- Тогда чего же ты хочешь? Почему мы все хотим счастья просто так, ничего не отдавая, не думая о других? Много ли счастья в жадности? Оглянись вокруг. О ком мечтает большая половина женщин от двадцати до пятидесяти? В стране пора бы уже открыто провозгласить лозунг: «Каждой рабыне Изауре по олигарху!» А заодно и внедрить штамповку магнатов мирового бизнеса в массовое производство. Только станут ли женщины от этого счастливее?

- Ну не ходи кругами, раз такой умный. Говори уже, в чем залог счастья?

- В том, что есть для тебя любовь. Наслаждение или работа? Суть в том, что все хотят наслаждаться, и мало кто – работать.

- Что ты подразумеваешь под работой?

- Готовность отдавать.

На это Светка насмешливо сверкнула на него глазами из-под каштановой челки и засмеялась:

- Ой Штерн, а сам-то ты неужто бы отказался от дочери какого-нибудь олигарха?

- Ты не поверишь, но отказался бы.

Он серьезно посмотрел на Светку. Прикидывается или действительно еще не поняла?

- Я давно знаю, с какой женщиной должен связать судьбу, - спокойно ответил он. - И кажется, сегодня я уже сделал это, а что будет дальше, зависит от нее…

Какое-то мгновение она застыла, как бы переваривая услышанное. Накатившая волна то ли благодарности, то ли безотчетной нежности толкнула ее к нему, вновь растворяя в какой-то невидимой силе сознание. Его губы ответили ей все с той же неистовой порывистой страстью. И уже не хотелось вырываться из его оков, и было страшно потерять эту упоительную защиту, которая стала спасением от той жуткой реальности, которая так мучила и тяготила ее. Она вновь не устояла, вновь сдалась под мощным натиском его всепоглощающей энергии.

- Господи, что же мы делаем?! – беспомощно прошептала она, когда было все кончено.

- Все хорошо, все правильно, - успокоил он ее, едва касаясь губами ее лба, щек, шеи. - Это разрядка. Она тебе просто необходима. И в этом нет ничего предательского или постыдного…

Она вдруг отчетливо поняла, что с Димкой все будет хорошо, ведь он, Андрей Штерн, взял ответственность за их судьбу, и впервые за несколько дней смогла расслабиться и почувствовать безмятежное спокойствие.

Он беседовал с Лесовым каждый день по часу, а то и по два. Углублялся в дебри метафизики, рассказывал о причинах его «неверия» в смерть жены, рассуждал о бессмертии души, о земном эгоизме, удерживающем души умерших, о религии. Если бы ни его повседневные обязанности и не отъезд Якимчука в Будапешт, вследствие которого он вынужден был взвалить груз чужой работы на себя, он готов был говорить с Лесовым сутками, лишь бы предотвратить депрессию. Его подопечный пока, едва оправившись от шока, пребывал в подавленном состоянии. Но не замкнулся в себе, как раньше, а слушал и даже задавал вопросы. И упрямая жилка на левой щеке уже перестала буйствовать. Как бы удержать его в этом состоянии хотя бы несколько дней?

Лесовой признавался, что больше всего его волнует вопрос, как ТАМ Машеньке… На самом деле это всего лишь тень собственного страха смерти и нежелание отпустить любимую душу. Пришлось добавить еще пять сеансов холотропного дыхания, прежде чем Лесовой смог увидеть во сне жену. «Лед тронулся», - с облегчением подумал Андрей, когда однажды тот, не дожидаясь приглашения, влетел к нему в кабинет.

- Вы были правы, Андрей Палыч, - задыхаясь повторял он, - ТАМ ей действительно хорошо. Она сама мне об этом сказала.

- А еще что она вам говорила?

- Кажется, что любит и будет ждать. Странно как-то, как будто бы в армию провожала…

Андрей облегченно вздохнул. Он уже было начал думать, что это придется устраивать ему «встречу» с женой искусственно, через транс… С этой минуты состояние Лесового перестало вызывать опасение.

На исходе была вторая неделя, отпущенная им Гришей для сбора денег на операцию. Объявление с Димкиной фотографией крутили по всем каналом, публиковали в газетах, но деньги на счет поступали вяло. Последним после многочисленных просьб перечислил тридцать тысяч рублей Водорадский. И в общей сложности на счете не было и пятидесяти тысяч евро. Андрей, сбившись с ног, не переставал просить потенциальных спонсоров, но те, отделываясь обещаниями, тянули время. Кому нужны чужие проблемы! Обращался за помощью в три благотворительных фонда. В двух вежливо выслушали и развели руками, мол, на ближайшие три месяца лимит денег на срочные операции исчерпан. В третьем поставили на очередь и попросили позвонить через две недели. Опять ждать? И не факт, что деньги появятся!

От Романа никаких вестей не было. А что если набраться наглости и сходить к Кисловскому-старшему? Идея, конечно, чересчур дерзкая, да и время совсем не подходящее в связи с Ромкиным исчезновением, но других вариантов пока что нет!

Андрей начал названивать в «Севернефть» по нескольку раз в день, чтобы добиться аудиенции, но писклявый голос секретарши по-прежнему отказывался соединять его с отцом Кисловского. Не думал же он, что глава нефтяной корпорации будет ждать его, вглядываясь вдаль из-под руки? До птиц столь высокого полета обычно так просто не дотянуться! Оставалось только официально записаться к Кисловскому на прием, предварительно выяснив, дни и часы, когда нефтяной король готов был беседовать с народом. «В пятницу с пяти до семи вечера», - сообщил ему все тот же тоненький голос. Прекрасно! Но в пятницу вечером длинные коридоры огромного стеклянного офиса «Севернефти» встретили его пустынным гулом собственных шагов. Возле приемной в гробовой тишине на кожаном диванчике, напялив непроницаемую маску солидности, примостилось трое мужчин с папочками и портфелями. Андрей пришел без десяти пять, а здесь уже образовалась очередь. Неуловимый, однако, этот Кисловский, если к нему очередь занимают загодя до назначенного официального времени!

- Сегодня приема не будет! – пропищала, открыв дверь, длинноногая секретарша моделеобразного вида. - Игорь Сергеевич срочно уехал в Москву.

На лицах ожидающих мужчин солидность махом скомкалась в разочарование, смешанное с плохо скрытым раздражением, и скромная очередь рассосалась.

Похоже, кабинет Кисловского придется брать штурмом, иначе времени просто нет.

Он сел на опустевший кожаный диван. Надо было собраться с мыслями. Что-то в последнее время его натренированная нервная система начала давать сбои. Навалилась бешеная усталость от неразрешимых проблем вперемешку с каким-то внутренним надрывом отчаяния, когда тяжелый ком, прочно обосновавшийся в груди, не дает свободно вздохнуть, постоянно напоминая о не сделанном, незаконченном, несовершенном… Стоп! Только не это! Эмоции и обстоятельства не должны брать верх над личностью! Он обязан их подчинять! Выключить мысли, не думать вообще! И действовать как робот!.. Он – профи, он всегда должен помнить, что кроме мелочных неудач и потерь, встречающихся в жизни, есть нечто большее, что движет миром и расставляет все по своим местам. Надо только подняться над суетой и взглянуть на неудачи сверху. Но как иногда это бывает тяжело сделать! Как не выносимо трудно…

Андрей набрал в легкие побольше воздуха, потом выдохнул и задержал дыхание. Повторил несколько раз. Вроде самообладание вернулось. Итак, не думать! Сейчас, чтобы сохранить адекватность действий и относительный покой нервной системы подобный вакуум в сознании требовался не на часы, а на недели. Неплохая тренировка для самосозерцания!.. Точь-в-точь как в методике Даршана Вармы!

В субботу забросив Светку в институт, он заехал в Центр, заполнил карты больных Якимчука и прихватил домой на выходные толстенную беккермановскую папку с выводом закономерностей жизненных ситуаций от предыдущих воплощений. Будет чем занять пустующую голову! Дома Светки не было. Он плюхнул на плиту кастрюлю с плавающей в воде половинкой мороженой куры. «Птица счастья завтрашнего дня!» - маячила в голове прилипчивая как жвачка песня его детства. Весьма содержательная альтернатива негативным мыслям!

Он приволок на кухню Беккермановский талмуд и принялся изучать.

Профессор ссылался на то, что дата смерти прошлой жизни и дата рождения в настоящей должны совпадать зодиакально. То есть человек умирает и рождается вновь под одним и тем же знаком зодиака с разницей в 2-3 недели. Это для Андрея стало открытием. Далее Беккерман просчитал собственное предыдущее воплощение.. Оказывается в прошлом опыте он был врачом, жил в Тибете и лечил людей травами. Что-то уж слишком простовато для кумира целого факультета и родоначальника Центра реабилитации! Странно, а Андрею казалось, что его учитель должен быть никак не меньше тибетского Ламы, посвященного в сакральные знания. А тут простой лекарь, врачующий какими-то травками… Объяснение подобному прорыву в реинкарнации учитель давал на последующих страницах. Главное было в накоплении опыта души. Если поставленные задачи решены, следующая жизнь будет кардинально отличаться от предыдущей. А он, Андрей, кажется, зациклился на одном и том же – шаман, маг, жрец… Он сам топчется на месте! Выходит, где-то есть прокол, и он совершает одну и ту же ошибку. М-да! В этом его гуру опустил ниже плинтуса! А он еще сам Астаховой втулял что-то про повторения! «Ну что, получил фейсом об тейбл, тщеславный павлин?» Кстати? А где до сих пор пропадает Светка?

Он оторвался от записей взглянул сначала на часы – половина шестого вечера , а потом - в кастрюлю. «Птица счастья» почти скрябала крылом о дно, поскольку бульон безнадежно выкипел. Плеснув кипятка из чайника, он убавил газ.

Светка пришла домой поздно, замерзшая и усталая.

-Я на кладбище была, - объявила она, - у Ксении Петербужской здоровья для Димки просила. Мне так посоветовали. И еще в семи церквах надо свечки поставить…

- Почему именно в семи? – удивился Андрей.

- Не знаю, так сказали, - она включила электрический чайник. - Так согреться хочется!

- Может, тебе водочки? – предложил Андрей.

- Нет. Мне поститься надо.

- А ты в Бога-то веришь? – спросил он ее.

- Какое это имеет значение? Сам же сказал, надо что-то делать…

- Как же без веры-то в церковь ходить и поститься?...

Светка замолчала, потом, выдержав паузу, нервно спросила:

- Слушай, Штерн, что ты от меня хочешь? Сказал в церковь сходить – я сходила! Регрессию твою дурацкую сделала. Для Димки все делаю, что могу… Что ты постоянно придираешься?

Ее голос срывался, руки нервно дрожали. Все это, похоже, было началом истерики. И, он действительно от нее требует слишком многого.

- Так, тише, тише, - пытался успокоить ее он. - Ты все делаешь правильно…

- Отцепись ты от меня, наконец! - заорала она, пытаясь вырваться из его объятий. Он отвел ее в спальню и уложил в постель. Принес куриную лапшу и травяной чай.

- От лапши она отказалась с твердым намерением начать поститься. После горячего чая ее разморило на сон, и она провалилась в теплое забытье…

В понедельник, не заезжая на работу, он прямиком направился в «Севернефть» с твердым намерением встретиться с Кисловским во что бы то ни стало. В семь тридцать он уже ждал его в приемной, соврав на ресепшине, что ему назначено. Никакие уговоры длинноногой секретарши подождать Игоря Сергеевича в коридоре не смогли выдворить его с места осады кабинета генерального. Кисловский появился в половине девятого. Это был довольно крепкий энергичный мужчина на вид лет пятидесяти пяти, не больше, но со слов Романа Андрей знал, что нефтяному королю давно минуло шестьдесят. «Внешность и состояние здоровья в нынешнее время пропорциональны толщине кошелька их обладателя», - вспомнил он откуда-то всплывшую истину. Каждая деталь внешнего вида главы «Севернефти» просто кричала своей безупречностью. Идеально сидевший костюм на подтянутой фигуре, моложавость лица, выдававшая усилия косметолога, ухоженность рук – во всем безупречность эта отнюдь не была по-женски вычурной, но имела налет постоянства и самоуважения.

- Вы ко мне? – спросил он Андрея.

Потом распорядился сварить ему кофе и пригласил в кабинет.

- Моя фамилия Штерн, - начал Андрей, чувствуя, как его фамилия пробудила у Ромкиного отца нетерпеливость во взгляде.

- Вы имеете какие-то сведения по поводу исчезновения моего сына? – почти шепотом спросил его Кисловский.

- К сожалению, нет, - вздохнул Андрей, - но именно его исчезновение заставило меня обратиться к вам напрямую. Я пришел к вам с личной проблемой.

И он рассказал, как про болезнь сына их одноклассницы, про счет, про то, что такую сумму им собрать самим просто не под силу. В довершении всего Андрей протянул ему номер счета.

Кисловский все больше мрачнел. Как видно, Андрей был далеко не первым, просящим и нуждающимся в его жизни.

- Я не занимаюсь благотворительностью, - ответил он.

Это было сказано резко, без извинений и оправданий. По спине Андрея пробежали мурашки, как после мгновенного холодного душа. Так обрубить мог только могущественный Кисловский.

- Жаль! – вздохнул Андрей. - А ваш сын не отказал бы в помощи.

- Возможно, - спокойно согласился нефтяной король, - у нас всегда с ним были разногласия в денежном вопросе. У него есть склонность сорить деньгами.

- А я бы назвал это качество добротой и чуткостью. А еще чувством дружбы. Впрочем, как видно, для вас это не важно. Что ж, прощайте! – Андрей встал из-за стола и вышел за дверь.

Последняя надежда растворилась невидимой дымкой в безжалостном «нет». Он чувствовал внутри провал, воронку, в которую медленно сползали его вера и усилия…Подняться над суетой? Как это смешно!...

Димка просто умрет… Он не успеет… Через неделю - другую может быть поздно…

Автопророк. Глава 11

Глава 11.

Принято считать, что власть и богатство – самые суровые испытания для души. Тогда почему толпа стремящихся стать испытуемыми не иссякнет?

- Игорь, от Ромки по-прежнему ничего? – услышал он в мобильнике голос Аллы.

С бывшей женой Кисловский общался довольно редко, в основном, когда дело касалось сына. В последние годы потребность в этом и вовсе исчезла, поскольку Роман встал на ноги и уже не нуждался в родительской опеке. Но время вынужденных переговоров на тему общего ребенка выровняли отношения бывших супругов до официально-доброжелательных, освободив от взаимных претензий и обид.

- Пока ничего, - отвечал Кисловский, - но я уже подключил людей.

Здесь по проигранному за долгие годы их совместной жизни сценарию на него должен был обрушиться бешенный взрыв обвинений и упреков в том, что это он послал мальчика в тьмуторакань, и по его вине Роман исчез, и если не дай бог что с сыном… этого она никогда не простит… Все это он хорошо знал сам, без конца казня себя в том, что отправил Романа в эту злополучную командировку, и все доводы, что сыну уже тридцать два, он взрослый и готовится стать руководителем, были чересчур слабым оправданием.

Но Алла молчала. Это было еще тягостнее, чем слышать ее истерику или гнев.

- Как ты? – спросил он ее после небольшой паузы.

- Очень волнуюсь, - отозвалась она, потом немного подумав, добавила. - Я знаю, ты мне многого не говоришь… Профессиональные тайны, корпоративная этика… Но умоляю, держи, пожалуйста меня в курсе… Иначе я сойду с ума…

В последних словах он уловил отзвук слез отчаяния.

- Я обещаю, как только узнаю хоть что-нибудь, обязательно позвоню.

Мобильник ответил удовлетворенным вздохом.

- Ты держись. Все будет хорошо, я уверен…

Она в ответ быстро пролепетала какие-то сбивчивые слова то ли благодарности, то ли прощания и отсоединилась.

Кисловский распахнул настежь окно своего кабинета, жадно вдохнув ворвавшуюся в духоту струю мартовской свежести. Присел на подоконник и закурил. Его врач всегда был против дурных привычек. Он и сам знал, что они только усугубляют итак повышенные нагрузки на сердце, и, до недавнего времени, неукоснительно следовал всем советам медицинского светилы. Именно до недавнего времени. Навалившаяся тяжесть последнего месяца не отпускала. Ну куда же Роман мог так внезапно исчезнуть? Прямо из аэропорта! Зозулин прождал его в Туймазах на автовокзале несколько часов, звонил на мобильник Роману – все бесполезно. Потом он по просьбе Кисловского дал ориентировки на пост ГИБДД, но Роман так и не появился. К концу третьего дня сыновнего безмолвия, Кисловский решил послать по его следу Баланяна.

Эдуард Баланян (или просто Эдик, как его назвали близкие) работал в службе безопасности «Севернефти». В девяносто пятом его, майора КГБ, подставили свои же следственные органы – кому-то надо было понести ответственность за чужие грехи. Бизнес Кисловского только начал набирать силу, но в определенных кругах его знали довольно хорошо. Конечно, благодаря родству с помощником министра связи. Короче Кисловский, воспользовавшись кое-какими рычагами своего влиятельного дяди, отмазал Баланяна от тюрьмы и, попутно наведя о нем справки, пристроил к себе на работу. И, надо сказать, ни разу не пожалел об этом. Позднее именно Эдик подтянул в его службу безопасности такие кадры, которые впоследствии обеспечили надежный щит корпорации от конкурентов и всяческих попыток рейдерства. Один начальник охраны Иван Данилов чего стоил! Офицер, прошел Афган, воевал в Чечне, этот опасность за версту чует. Всегда тактику просчитывает, не то что рядовые охранники-громилы с отпечатанным на лицах полным отсутствием интеллекта, которые защищали его на заре становления его бизнеса. Бывало, Иван пару раз от пуль его собой прикрывал в конце девяностых. А Миша Кузнеченко! Его Эдик откопал в Москве. Он любую базу данных ломает за считанные часы!

Все же на его ребят можно положиться! Романа, конечно, найдут. И все-таки, какой же он идиот, что не отправил мальчика как положено с охраной! Но тогда бы срывался их план поездки инкогнито. Господи, где он сейчас?! Кто же в этом заинтересован?! И что творят с ним эти ублюдки?! Несмотря на то, что Кисловский понятия не имел, кто причастен к исчезновению его сына, воображение уже рисовало самые зверские картины… Нет! Разумеется, Ромку ОНИ не убьют. ИХ мишенью, без сомнения, является он, Игорь. И само «похищение» (если таковое произошло) необходимо как средство, чтобы выбить из колеи нефтяного воротилу. По словам Эдика в Питере с мощнейшей сетью осведомителей, доверенных лиц, милиции и прокуратуры найти Романа было бы гораздо легче.

Но тогда почему именно в Башкирии, а не в Сибири, например? Очевидно, тот , кто это сделал, знает Башкирию лучше, чем Сибирь… Или… Может, с башкирским месторождением что-то связано… Об этом долго ему твердил Баланян перед отъездом, заставляя вспоминать события пятилетней давности. Кисловский толком так ничего не вспомнил, кроме того, что достался ему этот башкирский геморрой на халяву. С конкурентами он имел обыкновение встречаться в Лос-Анжелесе, в казино. Соперники в жизни до лютой ненависти к друг другу здесь нефтяные короли, владельцы шахт и заводов цепляли на себя маски благодушия и доброжелательности, наслаждались совместным отдыхом и рассуждали за коньячком о падении цены за баррель. Здесь он встретился однажды с Тимуром Салиховым, владельцем крупной транссибирской корпорации. Они когда-то начинали работать вместе в восьмидесятые годы в Нижневартовске. Игорь в то время благодаря дядиной поддержке стал руководителем нефтяной отрасли, а Тимур был у него начальником одного из промыслов. То, что Салихов всегда завидовал связям Игоря и всячески старался любыми путями взойти наверх, было очевидным. Впрочем, это было нормальным честолюбием любого предприимчивого специалиста в своей области! И все же Тимур ему был неприятен. Почему, Игорь сам не понимал. Что-то скрытно-недоброе чувствовалось в его взгляде, как будто он излучал какую-то фанатичную силу вместе с готовностью идти по трупам…

К началу девяностых дядя помог выкупить Кисловскому часть сибирских промыслов, а заодно и присовокупить себе несколько мелких компаний, сделав их директоров акционерами «Севернефти», разумеется, при единоличном владении контрольным пакетом. Местом проживания, по совету дяди, Игорь выбрал не агрессивную столицу, где олигархи зачастую устраивали передел сфер влияния, а почти провинциальный Ленинград. Он всегда старался оставаться в тени, так было вернее сохранить свой бизнес и удержать пусть маленькую, но свою «синицу в руках».

Салихов по слухам подался в Москву и там как-то потерялся из виду. Позднее Игорь узнал, что Тимуру все же удалось пробиться в нефтяные магнаты, он каким-то образом возглавил большую транссибирскую корпорацию, постоянно расширявшую сферы владений.

В элитном отеле Лос-Анжелеса они встретились как старые друзья. Оказывается, Салихов никогда не выпускал его из виду, ибо «всегда надо знать, насколько силен конкурент». А Кисловский, в свою очередь, понимал, что этот «хитрый татарин» не так прост, каким хочет казаться, и под внешней беспечностью и радушием всегда присутствовал верный и глубокий расчет. Он-то и свел тогда Кисловского с одним из нефтяных князьков Башкортостана. Втроем крутанули рулетку… В общем князек на то время был пуст под чистую, потому на кон поставил маленькое месторождение в северной части республики и, конечно, проигрался. В тот вечер фортуна улыбнулась Кисловскому. На следующее утро полупьяные подписывали документы, и Игорь практически за копейки выторговал у башкирского олигарха еще парочку законсервированных месторождений вместе с головной конторой в Октябрьском. Не мотаться же в эти башкирские дебри на один единственный промысел! Потом уже, очнувшись окончательно от перепоя, он не раз казнил себя за беспросветный идиотизм. Ну зачем связался? Себестоимость нефти высокая, оборудование изнашивается влет, да еще промыслы с допотопными качалками! В одни насосные станции вкладываться замучаешься!

Почти сразу же в Питере его стал атаковать Тимур. Назначал встречи в ресторане, пару раз предлагал поохотиться вместе, отдохнуть с семьей на Байкале. Такая внезапная жажда дружеской близости была Кисловскому непонятна, да и не совсем приятна. По большей части от всех этих заманчивых предложений он отказывался, сославшись на дела, но в ресторане из вежливости побывал. Сыграли в бильярд, дерябнули парочку виски, и тогда Тимур осторожно поинтересовался делами в Башкирии. То ли с перепоя, то ли от стремления втереться в доверие, он начал нести какую-то чушь, что виноват перед Игорем, мол, не предупредил его не связываться с башкирами, поскольку на этом деле можно прогореть… Кисловский насторожился. На пьяный треп это не походило. Если его не подводило профессиональное чутье, Тимур для чего-то подготавливал почву. Почти сразу Баланяну удалось выяснить, что дела Салихова далеко не так блестящи, как это преподносили слухи и газетные сплетни. Из достоверных источников Эдика, Тимур понес большие убытки, вложившись в какую-то крупную сделку, связанную с иракской нефтью. В общем, его корпорация, несмотря на обширность промысловой территории, дышала на ладан и требовала серьезных вливаний.

Вскоре от Тимура поступило предложение выкупить у Кисловского башкирские промыслы, разумеется, по цене продажи, тем самым избавив последнего от лишних хлопот. На вопрос Игоря, зачем ему убыточные месторождения, Салихов снова начал плести чушь, что Ешель - это родина его жены, и на старости лет их вдруг потянуло в родные пенаты. Все это было до крайности смешно и нелепо. Вкладывать последние деньги в сомнительное дело – ну совсем не вписывалось в хищный характер Салихова. Что-то темнил Тимур. Сложив воедино всю информацию, Игорь, естественно, отказал. Тимур еще немного потрепыхался, тратя энергию на уговоры, и отстал. Прекратил звонить и напоминать о себе – словом, затаился.

К тому времени на удивление Игоря башкирские промыслы стали давать прибыль ничуть не меньше, чем его северные, и он понял, что вкладываться в них можно и нужно. Поменял руководство, кое-где обновил оборудование и начал планировать дальнейшую реконструкцию, наращивая обороты. И все бы было хорошо, если бы не проблема с Ешелем. Что-то уж очень заметно стала падать добыча. Руководитель Октябряского НГДУ Бахтин уверял, что это временно и периодически дебит скважин может понижаться от изменений в пластах, да и само падение не такое уж и значительное. Возможно, он был прав. Но Кисловскому нужно было самому во всем разобраться. Не то чтобы он не доверял Бахтину. Сам же ставил его как-никак на эту должность! И надо сказать небезосновательно.

Чересчур ретивым и самовластным показался ему Сорокин, прежний начальник конторы в Октябрьском. Под его руководством на промыслах царил полнейший беспредел: приписки, занижение тарифов, пьянство… Единственным более или менее благополучным из трех месторождений было Ешельское, под руководством Бахтина. Что ни говори, а Бахтин на тот момент оказался самым толковым руководителем со множеством идей и конструктивных предложений. Что называется, соответствовал должностным требованиям. Кого еще тогда было ставить во главе НГДУ, как ни его?

Но утверждение его в должности отнюдь не избавляло от внезапных приездов на промыслы – излюбленного метода руководства генерального. Это была очередная проверка на вшивость местного руководства. Подобный контроль он возлагал на совет директоров, но в последнее время все чаще поручал это делать Роману. Пусть учиться быть требовательным руководителем! И надо сказать, работой сына он оставался доволен.

В общем, командировка в Башкирию была рядовым моментом, и не могло быть никакой связи ее цели с исчезновением Романа. К тому же в офисе о ней никто не знал, кроме Майи, готовившей документы. Может, она кому-то проговорилась?

Майя была секретаршей Кисловского. Она работала у него уже третий год, и оказалась весьма толковой в сравнении с Эльзой, которую пришлось скоро выдать замуж за молодого бизнесмена, вследствие ее непомерно растущих амбиций и дурного характера. Игорь Кисловский, как и многие бизнесмены его статуса, имел чисто мужскую слабость – он был падок на женскую красоту. Особенно он любил светловолосых и голубоглазых блондинок, изящных до болезненности и длинноногих до трепетной неустойчивости, боясь себе признаться, что каждая его пассия типажом напоминала его бывшую жену Аллу в молодости. Секретарш он выбирал с особой тщательностью. В его понимании девушка в приемной должна быть лицом компании, ко всему готовой сопроводить босса на деловые приемы и встречи. Интим здесь не был обязательной повинностью, а скорее обоюдным желанием шефа и его подопечной. Уж обаять женщину Кисловский умел. Босс, несмотря на солидный возраст, слыл прекрасным любовником. И женщины это чувствовали на расстоянии. Поэтому с ними было совсем нетрудно при желании работать на два фронта, имея в любовницах секретаршу и какую-нибудь гламурную пассию на стороне. Для этого всего-навсего нужно было соблюдать дистанцию, не допуская никого из них в свое личное пространство. Если женщину прекращали устраивать их нечастые встречи и плата за доставляемые ему маленькие радости, или же они становились более требовательными и норовили хозяйничать не только в его постели, но и в его судьбе; он быстро прекращал отношения. Нет, не выкидывал на улицу, а почти всегда удачно устраивал судьбу бывшей пассии. Да… В жизни Кисловского женщины знали свое место.

Впрочем, всему свое время. Двойная игра с еженощным гоночным сексом стала его утомлять. Он сократил количество интимных встреч до двух раз в неделю, но по-прежнему, стараясь сохранить свой мужской статус, имел отношения с двумя – Майей и Алиной.

С Алиной он познакомился на тусовке у своего друга, банкира Макса Изварского. Она была модельером, показывала перед присутствующими свою новую коллекцию. Подобные шоу были вполне в стиле Макса, который зачастую продвигал в жизнь таланты из народа, разумеется, за дивиденды от последующего успеха протеже. Потом Игорь пару раз встретил ее на выставках и показах моды, где собирался питерский бомонд, и этого стало вполне достаточно для более короткого знакомства. Странно, но внешне Алина была полной противоположностью Майи и прочих светловолосых пассий Кисловского. Может это от жажды новизны и тоски по женской пышности, такой редкой в мире фитнеса и диет, его потянуло на ее жгучесть и объемные формы? Алина была женщиной в соку. Не безмозглой гламурной худышкой, способной произвести впечатление только когда молчит, а именно Женщиной с большой буквы. Ей было тридцать пять, и она никогда не старалась казаться моложе своих лет. Темные волосы до плеч, карие, азиатские глаза, смуглая кожа – все это подчеркивалось макияжем эффектно и броско в соответствии с возрастом, как будто бы она делала вызов устоявшемуся спросу на молоденьких девушек, тщательно скрывающих от мира, что давно находятся в возрасте бабушек. Она никогда не пыталась худеть, и несла свои пышные формы с безграничным достоинством и любовью, не позволяя окружающим усомниться в красоте ее фигуры. Алина, всегда уверенная в себе, не требовала большего, чем он ей давал, и была вполне удобной во всех отношениях.

Впрочем, и Майя его тоже вполне устраивала. Но она была у него в подчинении, а значит, в курсе всех дел и естественно могла сливать информацию на сторону. По его просьбе Миша Кузнеченко вот уже неделю «прослушивал» ее телефоны. Безрезультатно. Кроме матери и сестры она никому не звонила. Да это и очевидно. Игорь был в курсе ее связей и прошлого. А вот Алина по-прежнему оставалась для него темной лошадкой. Она почти не рассказывала о себе, все время норовила слушать его и рассуждать на отвлеченные темы, Так что не мешало бы проверить и ее…

Вчера под вечер вновь объявился Тимур. Он звонил ему из гостиницы, говорил, что проездом в Питере и решил услышать старых друзей. Фраза что-то замкнула внутри, и Игорь почувствовал легкое напряжение. Друзьями с Салиховым они не были, к тому же Тимур ничего не делал просто так. В каждом его движении угадывался скрытый подтекст. Он, как водится, немного потрепался «за жизнь», поинтересовался, как идет бизнес у Игоря и спросил про сына. На первый взгляд это были всего лишь дежурные фразы, но в них проглядывало что-то нехорошее, мутноватое, как и все, что было связано с Тимуром. Этот разговор не выходил у Игоря из головы.

Он отошел от окна, затушил сигарету в пепельнице и закинул пачку в стол. На сегодня хватит дурных привычек! Взгляд самой собой задержался на листке, небрежно вырванном из ученической тетради с банковским номером счета. Это был тот самый листок, который оставил одноклассник Романа, этот как его… Штерн кажется? Господи! И всем от него бывает что-то нужно! Совету директоров, офисным служащим, подчиненным, конкурентам, женщинам, больным детям, которые к нему не имеют никакого отношения… Как же это утомительно!... А если он сам сейчас нуждается в помощи? Он же не сваливает свои проблемы на посторонних!

Кисловский вдруг почувствовал, как накатила бешеная усталость вместе с какой-то надрывной тяжестью отчаяния. Он скомкал бумагу и швырнул ее в ящик стола. Все! На сегодня рабочий день окончен! Домой, в ванну и в постель!.. И больше никаких мыслей!!!

Паспорт на имя Рамиля Зайнуллина и квалификационную «корочку» Роман получил на второй день. Оставалось только для видимости немного изучить должностную инструкцию и вникнуть в суть работы на практике. В этом его активно поддерживал Рустик, которого Галимов приставил к Роману. Впрочем, тот «помогал» ему освоится и без указаний сверху:

- Главное следуй точно предписаниям, - советовал он, - если вдруг заставят делать что-то сверх обязанностей, требуй выписать наряд. Иначе потом не докажешь, что ты не по своему желанию поперся задвижки крутить.

В общем-то, в работе Романа ничего мудреного не было. Все это он уже когда-то изучал в институте, а сейчас только закреплял теорию на практике. Обслуживать качалки и станции ходили пока вдвоем с Рустиком. И все было хорошо, если бы не постоянный холод. Мерзнуть приходилось везде: на промозглом ветру, в стылой общаге с чуть теплыми батареями, ночами в кровати под двумя одеялами… «Тепло экономят», - объяснял Рустик. «Черт бы подрал эту экономию!» - про себя ругался Роман, продолжая отбивать дробь зубами. Не спасали даже толстый свитер и шерстяные носки, оставшиеся от настоящего Рамиля Зайнуллина. С непривычки начинало хлюпать в носу и саднить горло, но все это были мелочи. На промысле творились дела куда более занимательные, чем его чахнувшее в суровых условиях самочувствие.

Вскоре из своих собственных наблюдений и со слов Рустика у него сложилась общая картина. Практически сразу же он выяснил, куда следуют нефтевозы. На территории месторождения почти в самом лесу находилась зона, обнесенная высоким бетонным забором. Въезд сюда строго охранялся. Побывав за ограждением, через некоторое время нефтевозы возвращались обратно. Кроме них Роман видел, как отсюда следуют и другие грузовые машины, накрытые тентом.

- Здесь предприятие Бахтинского сынка, - пояснял Рустик, - а начальник нефтепромысла, Гадельшин, ему зятем приходится. А вообще на промысле куча бахтинских родственников при должностях. Словом, мафия. Чем занимаются – все хорошо знают, да только никто ничего сделать не может, потому что под ними ходят.

Роман вспомнил, что в документах отца указывалось на какое-то малое предприятие на территории Ешеля, но речь шла, помниться, о строительном бизнесе. Хотя никакой стройкой здесь явно даже не пахло.

Для Романа это было открытием. А впрочем, чему удивляться? Наивно было бы думать, что во всех подразделениях такой огромной корпорации как «Севернефть» все без исключения местные управленцы честно и самоотверженно будут пахать на благо его папаши! Можно устраивать тысячи внезапных проверок и даже не подозревать о тоннах лапши на собственных ушах, поскольку эти люди на местах умеют все обставить, все организовать так, что ни к чему не придерешься. «На нефти не делает деньги только ленивый!» А Бахтин, похоже, ленивым не был!

Ничего больше о таинственном предприятии Роману узнать не удалось, поскольку на промысле объявили всеобщую подготовку к встрече комиссии по технике безопасности. Той самой, которой так боялись Бахтин с Гадельшиным. Как видно, руководству промысла не удалось скрыть информацию об аварии и гибели рабочего. В свете предчувствия всеобщего шмона, всем операторам было дано задание привести в порядок объекты. Роман понятия не имел, что можно приводить в порядок на «кустах» при десятиградусном морозе. Но Рашидыч с молчаливым красноречием выдал всем по баночке голубой, желтой и красной краски и отправил красить качалки. Возмущаться и доказывать, что это идиотизм было бесполезно. Толпа операторов отреагировала лишь покорными усмешками и тихим матом в сторону руководства промысла.

- А можно мне еще зеленой краски? - прикидываясь дебилом, попросил Роман.

- А защем? – не понял Галимов.

- Я попутно вокруг качалок снег зелененьким выкрашу, под цвет лужайки, чтобы вид веселенький был. Комиссии понравится!

- Ох, Зайнуллин, дошутишься. Вот попрут тебя отсюда, и поглядим тогда, у кого будет веселенький вид, - под мужицкий хохот оборвал его Галимов. - Иди работат, болтун!

Почти до обеда они возились с одной качалкой. Краска на морозе стыла и сворачивалась, но похоже местное начальство это не волновало.

- Да не усердствуй ты! Когда высохнет, все равно облетит к чертям, - ворчал Рустик.

- Зачем тогда мучиться? – недоумевая, злился Роман.

- Затем, чтобы перед комиссией выпендриться. А к весне снова раз пять покрасим. Деньги – то на это не Бахтин выделяет, а питерский хозяин. А тот не обеднеет!

Слышал бы отец, как здесь распоряжаются его финансами!

Неожиданно на кусту появился ремонтник Ильдар

- Эй, мужики, художники! Там Рашидыч передал, что у вас на соседнем кусту двигатель на пятой качалке пашет вхолостую. Бегом туда!

- Твою мать! – выругался Рустик. – Краску в будку занеси, а то застынет.

До соседнего куста было километра два. Всю дорогу Рустик ругался матом и костерил на все лады какого-то начальника участка.

- Говорил ведь ему, что СКН-ка пашет на одном ремне, так он мимо ушей. Требования, говорит, пишите! Как будто от наших требований ремни на складе появятся!

Но по инструкции, пришлось глушить мотор, писать требование, идти на склад, и получив отказ от завсклада, вновь возвращаться на куст, чтобы, кое-как натянув ветхий ремень, запустить двигатель. На все это ушло часа два, не считая обеденного времени.

На последнем этапе всей этой длительной процедуры перед ними по дороге на куст возник Галимов.

- Там вас нащальник ущастка вызывает, объяснительные требует, - сообщил запыхавшийся Рашидыч.

- Зачем еще? – спросил Роман

- Пащиму качалку остановили без его ведома?

- Так она же вхолостую работала. А то он не знает, что она пахала на одном ремне! - возмутился Рустик, - Рашидыч, ты не что не послал подальше этого сопляка? Не объяснил?

- Какой толк объяснят! Ты его не знаешь што ли?

- Задолбал совсем! – снова плюнул Рустик. - Ладно, напишем ему все что надо!

И они двинули дальше.

- Да кто это такой? – поинтересовался Роман.

- Гадельшинский сынок. Только после института пришел, пальцы враскоряку, работы ни хрена не знает, а туда же, руководить! Орет на всех… Каждый шаг ему докладывать надо. А то вдруг мы, блин, вредительством занимаемся…

Роман вдруг вспомнил себя зеленым проверяющим по нефтепромыслам. Правда, он на людей не орал, но тоже любил с пристрастием придраться к любой мелочи, чтобы показать свою компетентность. И промысловики, кажется, ему подыгрывали, изображая из себя угодливо-тупых и послушных. А потом, поди, где-нибудь в курилке обсуждали его высокомерную глупость и смеялись. И тут ему в голову пришла идея.

- Слушай, а ты сможешь этот ремень подтянуть один? – спросил он Рустика

- Обижаешь! - отозвался тот. - А ты куда?

- К начальнику участка объяснительную писать.

- Не лезь на рожон, его хоть и били однажды, но с ним твои зеленые лужайки не прокатят, - предупредил его Рустам.

- Ладно, разберусь, - кивнул Роман и направился в административный корпус.

Там, у Тамары попросив бумагу и ручку, нацарапал объяснительную и торкнувшись пару раз в коричневую, обшитую шпоном дверь с надписью: Гадельшин В. Т. в нерешительности замер.

- Тебе Вадим Тагирыч нужен? Так он у начальника промысла, то есть цеха, - высунув из кабинета свое пухлое личико доложила Тамара. - А тебе он зачем?

«Ага, папаша, значит, сынка инструктирует, - понял Роман. - Похоже, это надолго!»

- Да мне тут объяснительную оставить, - ответил он ей.

- Ну так в приемной и оставь!

Ну, конечно, не торчать же под дверью с видом побитой собаки! В приемной он улыбнулся темненькой секретарше и попросил передать его сочинение Вадиму Тагировичу.

В конце рабочего дня, когда операторы собрались в бытовке и Рустик уже собирался передать объяснительную через Рашидыча, тот покачал головой и со смехом рассказал, что вопрос уже улажен.

- Как это? Неужели сосунок передумал показывать свою власть?- удивился Рустик

Но Рашидыч, продолжал смеяться и качать головой.

- Орал конешна, как резаный, - наконец, утирая слезы, с трудом проговорил он, - грозился вас премии лишит. На вот, щитай, что наш Зайнуллин ему тут понаписал.

И Рустик, взяв в руки листок, с сочинением Романа, начал громко и с выражением:

«Я, Зайнуллин Рамиль, агент американской разведки, заброшенный на территорию Ешеля по заданию ФБР и правительства Соединенных Штатов…»

Галдеж в бытовке прекратился, и мужики в одно мгновение обступили Рустика.

«… отключил СКН для совершения акта диверсии. Бдительным начальником участка Вадимом Тагировичем Гадельшиным мой коварный замысел был разоблачен. В результате провала диверсионной операции, слезно прошу не отдавать меня в руки правосудия в России, а депортировать на родину…»

- Пока Вадим Тагирович, был у Гадельшина, ЭТО,- Рашидыч выразительно указал на листок, - прочитал практищески весь административный корпус.

Наржавшись вдоволь, мужики стали гадать, что будет Роману за то, что он «окунул мордой в грязь» Гадельшинского сынка.

- Депортироват не депортируют, но премии лишат тощно, - предположил Галимов.

- Гадельшин-младший та еще сволочь, - вздохнул Рустик по дороге в общагу. - Он однажды всю вахту операторов премии лишил из-за какого-то пустяка. Ну мужики ему темную и устроили. Его папаша долго потом выяснить пытался, кто отдубасил его сыночка, но мы молчали как партизаны. Конечно, дело замяли, чтобы огласки не было. А сынок на какое-то время присмирел. Правда, при случае до сих пор подлянки операторам устраивает, зуб точит. Так что готовься, тебе это не прокатит!

- Да плевать я хотел на его премию, - почти как Рустик зло отмахнулся Роман, - пресмыкаться надоело!

И сам себе удивился. Давно ли он упивался подобно Гадельшинскому отпрыску собственной властью и бесправностью промысловиков, давно ли чувствовал себя королем над бессловесной и тупой чернью? Надо признать, что чернь-то на самом деле оказалась не такая уж и тупая! А слова поперек сказать не может, потому что по уши зависит от его чванливой милости… У него и сейчас на лицо все преимущества. Во-первых, он знает истину, что он - сын хозяина всей этой шараги вместе с оборудованием, рабочими, зарвавшимися Гадельшиными, Бахтиными, их идиотизмом, воровством и беспределом… И что вовсе не грядущая комиссия, а одно его, Романа Кисловского, слово может спровадить всех на улицу. А во-вторых, чересчур легко стебаться и ржать над местным начальством, когда за спиной нет семьи и зарплата в пять с половиной тысяч баксов в месяц…

- Да неужели! – криво усмехнулся Рустик, - Ромыч, не рановато ли? Ты еще тут месяца не проработал! Мой тебе совет, засунь свой острый язык поглубже и молчи, пока с работы не поперли. А то тебе такую трудовую нарисуют, дворником никуда не устроишься.

- Кому нарисуют? Рамилю Зайнуллину?

- А вот это ты зря. Если Гадельшин захочет, он по своим каналам быстро вычислит, кто ты таков, как твоя фамилия, а потом уж размажет по стенке, что мало не покажется! У него везде свои люди!

- Поэтому получается, что храбрые мы только наедине с собой…

- А что ты предлагаешь? Права качать? У них один ответ – не нравится: увольняйся! У нас в России умеют людей прессануть, недаром семьдесят лет этому учились!

- Под прессом тоже долго не протянешь, - возразил Роман.

- Однако, пока никто еще революцию не устраивал. Каждый дорожит своим местом, людям семьи кормить надо.

Возражать было бесполезно. Да и стоило ли? В последнее время у Романа появилось ощущение некого раздвоения личности. С одной стороны он был по ту сторону от Рустика, среди Гадельшиных, Бахтиных и им подобных. С другой стороны с каждым днем чувствовал, как внутри растет какая-то беззубая злоба против зажравшихся начальничков и их сынков, их тупой спеси и нескрываемой неуемной жадности. Теперь он, кажется, понимал причину всеобщей озлобленности здешних работяг. Подобное чувство за долгие годы укоренилось в них, прочно засело в сознании и чуть что пробивалось наружу матом, раздражением и пессимистичным равнодушием ко всему.

Как-то он нос к носу столкнулся с Гадельшинским сынком в бытовке утром, когда тот зачем-то приходил к Рашидычу. Низкорослая мешковатость с большой головой на короткой, втянутой в плечи, шее перла на Романа с неумолимой решимостью. Ему пришлось посторониться, поскольку твердолобая масса начальника участка, распираемая убеждением в собственной вседозволенности, сметала и затаптывала любую преграду на своем пути.

- Что встал на дороге, как баран? – выругался Гадельшин. - Рашидыч, гони это стадо по рабочим местам, хватит им здесь уже ошиваться! Зае…ли совсем!

-Тише, Вадим Тагирыч, люди же здесь, - попытался утихомирить его спесь Галимов.

Это что ли люди? – окинув взглядом бытовку, - спросил начальник. - Лично я здесь людей не вижу!

Галдеж, стоявший в бытовке быстро стих, и все взоры устремились на молодого начальника участка.

Оператор Марат Аетбаев, здоровенный мужик лет пятидесяти, молча подошел к Гадельшину, с ненавистью посмотрел ему прямо в глаза и схватил за грудки.

В бытовке почувствовалась напряжение.

Гадельшин криво улыбался. Как же захотелось Роману самому раздолбать в кровь эту холеную рожу с затерявшимися на ней мелкими буравчиками вместо глаз!

- Э-э.., не надо, не связывайся, Марат, - раздался испуганный голос Рашидыча.

Мужики стали оттаскивать Марата от Гадельшина.

- Оставь эту мразь! Не трогай, говно, чтоб вони не было! – раздавались голоса.

Марат резко оттолкнул пацана и хлопнул дверью бытовки. За ним начали расходиться по рабочим местам остальные операторы.

Качалки заставили покрасить за четыре дня, поэтому работать приходилось после ужина до самой темноты. Вечерами Роман закоченевший и пропитавшийся запахом краски на подкашивающих ногах еле доносил себя до комнаты и, практически не раздеваясь, рушился на кровать. Такая работа ему не снилась даже в самых кошмарных снах. По утрам он усилием поднимал ноющее тело и как робот, без единой мысли в голове, топал на работу. И вновь они с Рустиком мотались по «кустам», меняли сальники, натягивали ремни СКН-ок, смазывали подшипники - словом занимались своими прямыми обязанностями. А по вечерам вновь красили качалки. Долгожданная комиссия нагрянула только через неделю. В этот день рабочих оставили в покое, никто излишне не контролировал, не придирался, не давил, как это было в другие дни. Гадельшин-старший сам лично водил пятерых проверяющих по промыслу, показывал вылизанную котельную, изрядно «подшаманенные» трубы, которые к приезду комиссии сияли свежеокрашенной серебрянкой. А также предъявил живого и здравствующего оператора Рамиля Зайнуллина, заранее проинструктированного и как попугай повторявшего сочиненную начальством сказку о том, как стал очевидцем аварии и как доблестные промысловики, воодушевленные слаженными действиями руководства, в считанные минуты ее устранили. Короче, вместо пострадавшего Роман был представлен крутым героем, поднявшим по тревоге все месторождение и первым бросившимся на борьбу с роковой случайностью. После осмотра все руководство промысла вместе с проверяющими укатило в Караидель на банкет. Ну, понятно, это был последний и решающий «прогиб» перед местными монстрами безопасности и охраны труда, обеспечивающий благополучный исход дела. Его отец, бывало, тоже так поступал, если ему нужно было «умаслить» кого-нибудь в Министерстве. Кормил, поил и давал на лапу. Интересно, во сколько обошлась подобная отмазка Бахтину? В общем, и здесь, как видно, те же самые приемы и способы договоренности с вышестоящими и контролирующими органами. Различие только в масштабе. Да и методы руководства, (чего уж греха таить!) практически ничем не отличались. Его отец, бывало, тоже орал в гневе на подчиненных, иногда лишал премии и увольнял сотрудников, и был весьма требовательным руководителем. Но все это казалось Роману явлениями нечастыми и необходимыми. А как оно было на самом деле? Ему ведь не приходилось бывать в шкуре подчиненных… Хотя нет, приходилось. Первое время, когда он еще только учился. Тогда родной папочка ему казался жуткими инквизитором, требующим от него непонятные и практически невыполнимые вещи. Но лишить премии родное чадо, а тем более уволить он, конечно, не мог, а вот обозвать тупым или бараном, как сосунок-Гадельшин, - это пожалуйста! Это сколько угодно! Но разве оно может сравниться с тем унижением, которое ему приходится испытывать здесь?

Роман размышлял над этим, лежа на кровати в комнате после смены, дожидаясь своей очереди в душ. Хозяин его фигуры на шахматной доске вновь издевался, швырнув его, сына нефтяного короля в самое подземелье его же королевства, чтобы давить и унижать. Во всех сказках с подобным сюжетом это происходит чтобы вылечить заносчивого принца от пороков богатства: гордыни, лицемерия, жадности. А ему все это зачем? Неужто он такой мерзкий чел, которого таким образом пытаются сделать лучше? Тяжесть подавленности и прибитости к земле ощущалась на промысле повсеместно. Все перед кем-то вынуждены пресмыкаться, терпеть и довольствоваться крохами с барского стола, трясясь от страха, что в один прекрасный момент и этого можно лишиться… «Тут начальство в загранку по два раза в год ездит, в Европу отдыхать. Турция – для них отстой. А я в отпуск в Анапу семью только один раз мог свозить, - вспоминал он слова Рустика. - И Наталья на путевку больному ребенку в санаторий второй год деньги откладывает…» Вот уж действительно социальный контраст налицо! А точнее - пропасть! Бездна! Одни нищают, другие обогащаются! Как там пишут ретивые журналисты? «Всепоглощающий разгул коррумпированного капитализма!» От неожиданности Роман даже поперхнулся. «Приехали! Дофилософствовался! – осадил себя он. - Еще не хватало попросить у Макарыча берданку и пойти революцией против собственного родителя! Тоже, блин, Кропоткин недоделанный! Узнал бы лучше, куда нефть с месторождения девается!..»

А она определенно уходила налево. В этом он неоднократно убеждался, когда ему удавалось втихаря записывать показания замерных установок на нескольких скважинах, два дня подряд, а потом вычислить их среднесуточную добычу. Один раз даже попался на глаза одной из диспетчеров – крикливой бабе с красным припухшим лицом.

- Ты че здесь делаешь? – сходу поперла она на него.

- Меня Рашидыч послал, плановый осмотр сделать, - не моргнув глазом, соврал он.

- Какой еще осмотр? Ты что у замеров крутишься? Вон качалки и осматривай!..

- Я спросить хотел, вот ты постоянно записываешь показания. Говорят, здесь идет изменение породы, - начал вдохновенно сочинять Роман, вспоминая главную причину падению добычи, которую называл Бахтин, - интересно меняется ли дебит от пластового смещения?

Вопрос любознательного ботаника прозвучал до идиотизма заумно и заставил впасть грозную бабу в минутный анабиоз.

- Чего? – тупо переспросила она, потом, наконец, окончательно очнувшись от ступора, вновь пошла в громкоголосое наступление! - Ты самый умный или тебе больше всех надо? Шел бы работать, профессор! Ничего здесь не меняется! Дебит какой был, такой и есть!

Ай, спасибо, тетенька! Прямо в точку попала! Значит, добыча в среднем стабильная! Роман быстренько в уме произвел несложные расчеты и сравнил с запомнившейся цифрой из официальных сводок. Получается, что практически пятьсот тонн испарилось. Ну ладно, сотню, так и быть, скинем на промысловые нужды. Но все равно триста - четыреста тонн нефти каждый месяц налево! Похоже, это та доля, которая оседает на Бахтинском предприятии. Ну и аппетиты у здешнего руководства!!! И ведь не подавятся! Хорошо бы попасть за этот высокий бетонный забор и все хорошенько там проверить…

После душа он зашел к Наталье поболтать. То ли от положительных отзывов Рустика, то ли от того, что ему невольно пришлось занять место ее погибшего друга, Роман начал испытывать к ней интерес. Нет, конечно, она совсем не соответствовала тому эталону женской красоты, сформированному в нем с детства светским окружением родителей. Она была из ЭТОЙ жизни, а он был из ТОЙ.

Делить жизнь на ТУ и ЭТУ Роман стал после приезда в Башкирию. Сначала это его забавляло. Безумно вопящая разница рождала в душе море эмоций. Вспоминался бессмертный Марк Твен и куча сюжетов и фильмов на тему принца и нищего. (К слову принц стал довольно приличным королем). Впрочем, как он убедился, оба мира жили практически по одним и тем же законам, с той только разницей, что здесь были внешне все одинаково бедные и неудачливые, а там - одинаково богатые и успешные. Показывать свои проблемы и небольшие доходы в его мире было немодно и неприлично. Поэтому считалось вполне нормальным всегда носить маску фартового пофигизма и, мыкаясь при этом по съемным квартирам, ездить не меньше чем на «Бентли». Женщины его мира являлись сплошь агрессивно-ослепительными. Все они без исключения маниакально морили себя голодом и готовы были выложить последние деньги за модный наряд от Кутюр, духи от Шанель, прическу и маникюр от кого-нибудь еще… Яркая упаковка была смыслом их жизни, поскольку в ней можно было продать себя подороже. Ведь практически высшая цель каждой из них заполучить в мужья олигарха или на, худой конец, хотя бы его, Романа Кисловского, сына нефтяного короля. Но после двух-трех недель тусовочно-постельных отношений они раздражали его придирчивое серое вещество своей кокетливой тупостью; растянуто-акающими интонациями, чем-то напоминающими мычание жеманной коровы, и полным отсутствием мыслей. И тогда он исчезал, не расходуя силы на объяснения, а особо навязчивым объявлял о своей внезапно проснувшейся аллергии на примитив прямо без намеков и обходных путей.

Его отец, кажется, тоже строил свои планы относительно его женитьбы. Время от времени на светских вечеринках Романа знакомили с утомленными роскошью девицами – дочерьми каких-нибудь «владельцев заводов, газет, пароходов…» Но подобного рода знакомства так же длились недолго. Не хватало его на длительные ухаживания в перерывах между культурно-интеллектуальными беседами о красотах Венеции и последних новостях бархатного сезона на Гаваях. В общем, в высоком обществе он, кажется, слыл высокомерным хамом и разнузданным бабником, что впрочем, его мало волновало.

В таком случае, может быть, любопытство к Наталье объяснялось его обжорством женской популярностью высшего света? Потянуло, так сказать, на экзотику? Но здесь он не был мажором, сынком богатенького папочки, да и Наталья не претендовала на девочку светского разлива. Нет, разумеется, она была не в его вкусе. Но что-то в ней было непонятное ему, до банальности простое и вместе с тем загадочное. В ней ощущалась некая скромная естественность и тихая умиротворенность, которые были составляющими чувства дома. Странно, Роман впервые признавался себе что, чувство это ему практически не знакомо. Почему-то с ним никак не вязались его отроческие воспоминания, без родителей с часто меняющимися няньками и гувернантками. Оно приходило к нему из далеких глубин подсознания смутной памятью раннего детства, проводимого у бабки в Подмосковье. Он слушал перед сном ее сказки, а потом еще долго, уткнувшись в пуховые подушки, погружался в тепло и какую-то необычайную тихую радость от того что завтра предстоит новый день и он будет гонять кур по двору, играть в мяч с мальчишками, купаться в речке и просто жить…

Ему нравилось слушать, как разговаривает Наталья. Спокойно, без деланных интонаций, намеков и подтекста, без стремления привлечь чье-то внимание. Кокетничать, кажется, она совсем не умела, да в ее жизни ей этого и не требовалось. Мужики в общежитие ее слушались и относились к ней с каким-то бережным уважением. Некоторые даже подкатывали, но она умела ставить на место назойливых ухажеров, не прилагая при этом никаких интонационных усилий. Пока что его симпатия к ней сводилась только к приятному общению и только.

- Мне тут рассказали про твою объяснительную Гадельшину, - тихо говорила она. - Я не знаю, где ты работал раньше. Может, там у вас была полная демократия, но здесь все не так. Ты играешь с огнем…

- Господи, и ты туда же! – отмахнулся Роман. – Ну чего вы все боитесь? Что этот Гадельшин может сделать? Премии лишить? Уже лишил! Вчера приказ видел! На меня и Аетбаева. Марата, говорят, он его вообще уволить хотел, но побоялся, потому что работать некому. Спецов не хватает…

- Потому и не хватает, что люди боятся… Ты не понимаешь, куда попал. Здесь иногда, - она снизила громкость до шепота, - …люди исчезают бесследно… Понимаешь? Никто не найдет и искать не будут… Уволят задним числом и все. Однажды был уже такой случай… Бригадир ремонтников в прошлом году исчез под вечер. Никто не знал, где он. В общежитии не было, с утра на работе не появился… А потом просто прошел слух, что он якобы уволился и уехал. А вещи его в общежитии остались…

Почему-то эти Натальины переживания были ему очень приятны.

- Хороший ты человек! – вздохнул Роман. - Не бойся, прорвемся, как-нибудь!

… Свет факела освещал бледное измученное лицо женщины, которая держала на руках маленькую девочку. Не смотреть в глаза, не вглядываться в лица!.. Что заставило его нарушить данный себе обет? И почему именно ее лицо с устремленными на него, полными ужаса глазами врезалось ему в память из всей многочисленной толпы? Глаза были нежно-зеленые, как слабые стебли травы на выжженных камнях у стен крепости Сарагоса, и всякий раз вставали перед ним, безмолвно мучая и взывая к совести… Нет же, нет!!! Это дьявол искушает его! Он должен делать то, что хочет Бог!..

Лязг ключей и тяжелая поступь палача заставляла толпу узников вжиматься в стены, умоляя его о пощаде. Но он не глядя вырывал мужчину, женщину, ребенка – неважно, и тащил по приказу в пыточную к епископу… А дальше… Изредка возвращал истерзанное полуживое тело в камеру, чтобы спустя несколько дней подвергнуть его публичной казни на площади… Правда, это случалось все реже. Епископу Эстебану приходили в голову все новые и новые идеи для пыток. Он сам делал чертежи приспособлений, при помощи которых, можно было вызывать у людей продолжительную боль, истязать и мучить, не убивая, а после заказывал эти жуткие орудия смерти у самых искусных мастеров. Последним изобретением Эстебана был деревянный перевернутый крест, на который привязывали еретика. Крест поднимался механизмом в железную клеть с тринадцатью тонкими и острыми как бритва ножами, протыкавших грудь и жизненно важные органы. Узники не выдерживали, они умирали на кресте Эстебана чаще и чаще, и епископ при этом всякий раз упрекал палача в излишнем усердии.

В подземелье каждый день бросали новых узников, которых он водил в пыточную на допрос. Женщина с девочкой находилась здесь уже примерное пять дней, и все это время какая-то сила отводила от нее руку безжалостного палача, заставляя не глядя вырывать из толпы кого-то другого. Неужто она была и впрямь ведьма? Палач поддался искушению и воля его ослабла. Он понимал, что скоро это заметят стражники. Никто не находился в камере так долго…

… Наконец, сегодня епископ выдохся. Рука Святой инквизиции устала карать, и эхо стонов и раскатистых криков поглотила тишина.

- Ты хорошо поработал, Джесус, - сказал ему он. Это имя дал ему Эстебан. Своего настоящего он, мавр, привезенный в Испанию на громадном судне еще ребенком, не помнил. – Поешь и отдохни. Завтра снова будет тяжелый день…

Крадущиеся шаги епископа смолкли, и он остался один.

Какая-то неведомая сила вновь потянула его к той самой камере. Джесус чувствовал на себе десятки взглядов устремившихся на него с той стороны тяжелой решетчатой двери, полных долгого вязкого ужаса, но он видел только ее. Она поняла, что настал ее час. Судорожно взяла на руки заплакавшего ребенка и прижала к себе… В безмолвном повиновении лязгнул замок. Конечно, стражники открыли перед ним дверь. Епископ Эстебан часто отлучался во время того, как палач выполнял его приказы. Джесус молча вошел, взял женщину за руку. Она не билась, не сопротивлялась, и вообще не издав ни звука, отрешено последовала за ним. Что-то было дикое и неестественное в ее молчаливой покорности. Он вывел ее, грубо толкнув перед стражниками, чтобы отвести подозрения. Молча протащил по лабиринтам подземелья к потайному выходу, ведущему за стены крепости.

Ночь дохнула на них свежестью и умиротворенной прохладой, когда палач в последний раз взглянув в глаза женщины, намеревался уйти.

- Постой! – прошептала она. – Зачем ты делаешь это?

Его взгляд вновь еще раз окунулся в дьявольскую зелень глаз, и он молча покачал головой:

- Не знаю.

- Как тебя звать? – спросила она, - все так же трепетно прижимая к себе девочку.

- Джесус, - отозвался он.

- Мы будем молиться за тебя, Джесус, - она взяла девочку на руки, и он впервые встретился с глазами ребенка. Они были такие же нежно-зеленые, как у матери…

…Опять этот странный и мрачный сон, от которого было ощущение тяжести. Что это? Перечитал приключенческих книг в детстве, и теперь сюжет одной из них не дает покоя? Нет. Что-то на редкость родное и далекое было в этом видении. Внутри поселилась тяжесть от пережитого и не совсем понятное, едва осязаемое чувство чего-то глубинного, большого, заполнявшего пространство и время, бередившего душу умиротворенной и сладкой болью. Он не мог назвать его, кажется, ему вообще не было названия… Штерн бы предположил, что его сон - воспоминания прошлой жизни, разбуженные схожестью переживаемых обстоятельств. Ну да! Паранойя! Чушь! Хотя… Может так оно и есть? Кто знает…

Через четыре дня вахта закончилась, и рабочие разъезжались по домам. Автобус вез вахтовиков до Октябрьского через Караидель. Конечно, удобнее всего сойти сразу в Ивановке, но Роману необходимо было в ближайшем сбербанке снять со счета первую зарплату по новому паспорту и заказать пластиковую карточку для последующего перечисления денег, как потребовала бухгалтерия. Он снова облачился в джинсы, которые после ешельских приключений почему-то едва держались на бедрах, и если бы не ремень, норовили упасть совсем; надел многострадальные изжеванные ботинки и прямо в «Северонефтянской» робе (дубленка осталась у Макарыча) отправился в Караидельский сбербанк. Попутчики помогли сориентироваться в незнакомом районном центре. В общем, банк он нашел без приключений.

Зарплата повергла его в шок. Семь тысяч рублей с вычетами за питание и без премиальных! Обалдеть! Интересно, как на такие деньги живут? Да уж – прессануть они умеют…

Обратно до Макарыча Роман добирался вахтовым автобусом. Приехал только к ночи. Старик встретил его радушно и согласился пустить на постой.

- Только вот заплатить я тебе много не смогу,- вздохнул Роман, - меня премии лишили.

- Наслышан, о твоих художествах. Рашидыч на выходные как-то в Караидель по своим делам отлучался, вот ко мне по пути и заехал. Говоришь, против Гадельшинского сынка попер?

- Макарыч, и ты туда же! – вздохнул Роман. - Что ж вы все меня стращаете! Ну, пошутил я разок!

- Ага, дошутился! Значит все-таки диверсант. А я-то думал – ученый! – засмеялся Макарыч.

Надо сказать, это прозвище как-то само собой прилепилось к нему после случая с Гадельшиным, и Макарыч не без удовольствия стал называть его именно так.

Две недели отдыха у Макарыча он, что называется, пиннал воздух, страдая от безделья. Разумеется, помогал старику по хозяйству, колол дрова, таскал воду. Но все это казалось какой-то игрой по сравнению с тем, что ему приходилось делать на промысле. Словом, не знал, куда себя деть. Пробовал разузнать у Макарыча о предприятии на промысле за бетонным забором. Но старик помрачнел и ничего не ответил, только еще раз предупредил, чтобы Роман держался от этого забора подальше.

Впрочем, он и сам толком не знал, зачем так жаждет попасть за этот забор. Руководство занимается воровством – это итак ясно! Самое умное сейчас было выйти из игры и обо всем сообщить отцу, но это почему-то казалось ему преждевременным. Что он мог сказать ему? Что мафия ворует нефть на месторождении? А кто конкретно, в каком количестве и как осуществляется вывоз? Пока он этого не знал. Значит, и не стоило трезвонить заранее. Отцу он отправил SMS-ку с телефона Рустика. Этого пока вполне достаточно. Как только, тот будет в зоне доступа, отец получит сообщение. Узнает пока что Роман жив-здоров, и ладно!

Ночами на скрипучем диване Макарыча он пытался разобраться в собственных мыслях. До Ешеля его жизнь протекала в скучном благополучии. Он двигался в указанном направлении и практически ни о чем не задумывался. А сейчас впервые почувствовал, что потерялся, как пишут в фантастических книгах, завис между двумя мирами, и никак не мог сделать свой выбор. Впрочем, для любого более или менее здравомыслящего человека такого выбора не стояло бы вовсе. Надо быть полным придурком, чтобы зацепиться здесь, в этой глуши и полной нищете. Но почему-то именно здесь, как в школе, он чувствовал себя личностью, чуть ли не героем. А там – всего лишь безропотной тенью папочки. Правда, все дело в том, что изменить что-то в этом унылом мире, он сможет только благодаря своему прежнему положению сына могучего хозяина, а не бесправным оператором на промысле, пусть даже не в меру смелым и язвительным. Что-то было потеряно, что-то ушло из его жизни, чего он до конца так и не осознал. И уже не щекотал внутри адреналин от ощущения опасности, не приходил щемящий восторг от собственного геройства. Внутри была пустота, вокруг – серость. Разумеется, все это временно. Как только он сможет предъявить доказательства махинаций бахтинского руководства, все изменится! Все встанет на свои места! Это пока и есть его главная цель!..

И все-таки хорошо, что на Ешеле был двухнедельный график работы. Мужики говорили, что на других промыслах вахтуются по двадцать восемь - тридцать дней. Месяц отдыха в этой глуши был бы для Романа хуже самоубийства!!! Поэтому он был почти рад, когда через две недели возле Ивановской развилки его вновь подобрал вахтовый автобус.

И вновь его поглотили ежедневный осмотр качалок, идиотские указания сверху, бардак и нарушения инструкций, царившие на промысле.

- Да уж никакого кайфа от работы, - заметил он однажды Рустику, получив на складе очередной отказ в замене запчастей.

- Ты многого хочешь от жизни. Кайф от работы – это не про нас, - заметил Рустик.

- Но ведь в жизни хоть в чем-то должен быть кайф? – возражал Роман.

Рустик вздохнул и на какое-то время замолчал. Закурил, а потом, подумав, ответил:

- Ты знаешь, я об этом особо не парюсь. У меня есть семья, дочки… Есть, о ком заботиться… Если им хорошо, это и есть кайф. А ты как считаешь?

Что он мог на это ответить? Пожал плечами. Здесь почему-то все рассуждения о профессиональном удовлетворении и высоком счастье, когда утром - с радостью на работу, а вечером с той же радостью – домой, казались такой абсурдной нелепицей, что кроме раздражения никаких чувств не вызывали.

- Очнись, философ! Сейчас вся страна так живет! – продолжал Рустик, - каждый сам за себя, как в джунглях. Вырастил детей, дал образование - можешь спокойно подыхать. Слава богу! Долг перед государством выполнил! Оно тебя под старость грошовой пенсией отблагодарит, чтоб с голоду не загнулся… Что молчишь? Или я тебе Америку открыл?

В словах Рустика действительно не было ничего нового, и все-таки на душе от них становилось муторно. «Унылый кисляк», как любил говорить Роман в ТОЙ жизни.

Вечерами он обследовал заветное бетонное ограждение. Попробовал обойти его по периметру. В общей сложности забор был длинной километров пятнадцать, не меньше. Во избежание подозрений изучать обстановку приходилось в сумерках. Со стороны леса, Роман обнаружил в заборе небольшую дыру – откуда открывался довольно хороший обзор. Правда, в первый день все видимое пространство загораживал нефтевоз. На следующий день нефтевоз убрали. Но разглядеть что-либо в потемках на расстоянии от забора в несколько шагов было невозможно. Роман, продираясь сквозь кусты, попытался подойти вплотную. Ничего особо интересного он не увидел – какое-то кирпичное строение с ответвлением мелких труб у самой земли. Он немного отошел в сторону, меняя ракурс и стараясь заглянуть за кирпичную будку. Но в это мгновение вдруг почувствовал приближение чьих-то шагов сзади и тяжелое дыхание. Попытался оглянуться, но обрушившийся удар по голове сбил его с ног. Потом последовал второй более сильный, отозвавшийся в висках звенящей болью. С третьим – где-то внутри головы треснул стеклянный шар, качнулся и развалился на несколько крупных яйцеобразных частей. Сознание погрузилось во мрак…

По дороге домой Кисловский решил заехать в Церковь Святой Екатерины в Мурино.

Он никогда не испытывал особой тяги к Богу, хотя считал себя человеком верующим и даже изредка в преддверии грядущей сделки или серьезных переговоров делал солидные пожертвования в церкви и храмы. Но сейчас изнуряющее неведение подталкивало его к каким-то действиям. Хотя бы помолиться, как советовал ему Максим Изварский. После этого, по словам Макса, обязательно должно прийти либо какое-то разумное решение, либо известие.

Многие бизнесмены и политики его круга верили в Бога на публику. Церковь в их жизни была постоянным ритуалом. Регулярно на Рождество и Пасху они отстаивали службы или толкались в длинных крещенских очередях за святой водичкой… И было не понятно ради чего они так старались - создавали имидж богобоязненных и духовных людей или же платили индульгенцию за прошлые и будущие грехи? Храмы для них давно стали чем-то вроде тусовочных заведений, на манер баров и ресторанов. Кисловскому почему-то претила до тошноты подобная показная религиозность. Должно же оставаться среди всеобщего разгула лицемерия у каждого хоть что-то святое!

Потому он не любил огромные храмы-музеи, которые после пребывания алчущей толпы сильных мира, впору было сами освещать. Его больше тянуло к тихим, маленьким, почти деревенским церквушкам, где ничто не мешало подумать, поговорить с настоятелем, помолиться не на публику, а для самого себя.

Эту церковь облюбовала когда-то Алла. Они приезжали сюда вдвоем, восхищались незатейливым пейзажем тихих аллей, ставили свечки за здравие и упокой родственников. После этого душа возвращалась в состояние равновесия. Семейные неурядицы и неприятности в бизнесе отступали на второй план и казались лишь эпизодами, мелочами, атрибутом главного – жизни, существования, бытия… Пожалуй, он до конца так и не понял смысл этих понятий. В душе оставалось ощущение чего-то большого, непостижимого и вечного. Кто знает, может, бывай они здесь чаще с Аллой, развода бы не случилось?..

Он постоял у алтаря, помолился, попросил за сына, побеседовал с настоятелем, поставил свечки.

Уже на высоком крыльце перед ним вдруг возникла старая цыганка в длиннополой юбке, красном цветастом платке, завязанном на затылке. Черные миндалевидные глаза смотрели на него сосредоточенно и вызывающе и как-то мало гармонировали с нездоровым одутловатым лицом. Она подошла к нему настолько близко, что даже охранник Женя подался вперед и уже хотел оградить шефа, но был остановлен Кисловским.

- Подай, добрый человек, на жизнь! Не откажи старой женщине! – хрипло попросила она.

- Тебе на жизнь или на водку? – поморщился Кисловский.

Похоже, когда-то бабка была красавицей, но синюшная сухость лица и множество глубоких морщин, избороздивших ее щеки, выдавали недюжинное пристрастие к спиртному.

- Ты подай, а Бог разберется.

Он остановился в замешательстве. Что-то удерживало его. Порылся в карманах и, не найдя мелочи, хотел уже двинуть своей дорогой.

- Ай, недобрый ты, господин. Не любишь ты людей. Так почему же себе добра хочешь?

Теперь, кажется, он начал понимать, что казалось ему не так в ее внешности. Лицо было старым, а глаза – молодыми, и завораживали какой-то дьявольской красотой, что от них невозможно было оторваться. Он попытался стряхнуть с себя наваждение и пройти мимо.

- Ступай, ступай, бабка! Нет у меня для тебя мелочи.

- Зачем ребенку не помог, ведь у самого сын в беде? И жена от тебя ушла. Нет тебе счастья и не будет, раз через человечье горе переступаешь!

Слова старой цыганки молнией прожгли грудь и заставили его вернуться. Он еще раз обшарил карманы, нашел пятитысячную купюру и протянул ей.

- Скажи бабка, что знаешь… - проговорил он, чувствуя, как моментально пересохло в горле.

Цыганка сунула купюру за пазуху, молча раскрыла холодными руками его ладонь и нахмурилась.

- Не любишь ты людей, - повторила она, - берешь от них много, только вот когда отдавать-то будешь? Помоги ребенку, тогда и сын к тебе вернется на время. Может, и удержать еще успеешь… А не поможешь, сына не увидишь никогда. Отдавать надо долги, барин, а не копить…

Она медленно отпустила его ладонь и пошла прочь. Он рванулся спросить у нее еще что-то, но цыганка мотнула головой и быстро зашагала к воротам церкви.

Автопрророк. Глава 12

Глава 12

Неприятности и потери – это наше горькое и необходимое лекарство. Жаль только что доза и периодичность их приема никогда не бывают заранее прописаны врачом.

Вскоре Рита познакомила Костю с соседями. На дядю Петю, находившегося, как всегда в легком неадеквате, он особого впечатления не произвел. Буркнув, «здрассти», молчаливый сосед с бутылкой пива в руке, пребывая в неуверенной заторможенности, проплыл в свою комнату. А вот тете Паше Костя явно понравился. «Ничего так, рукастый и серьезный», - охарактеризовала она его после того, как он перебил державшуюся на честном слове гардину в ее комнате.

Единственно, что, пожалуй, несколько омрачило их встречи – это новость от Костиного друга, что у их одноклассницы Светы Астаховой серьезно заболел сын и требуется большая сумма на операцию. Судя по реакции Кости на это известие, загадочные Света и Андрей играли в его жизни не последнюю роль.

- Понимаешь, мы со школы вместе – Андрюха, Ромыч и я, - объяснял ей он. - А в Светку Андрей был влюблен чуть ли ни с первого класса. И по сей день, кажется… В общем, не может он ее оставить в такой ситуации… Да и никто не смог бы…

Рита знала, что Костя уже отдал на операцию все деньги со своей карточки. Она бы тоже поступила так же, будь у нее сбережения, но после похорон тети Гали практически ничего не осталось, а о черном дне Рита пока не думала. И все-таки ей не хотелось оставаться в стороне. Во-первых, это были друзья Кости, во-вторых, дело касалось здоровья ребенка. А к детям Рита всегда почему-то относилась с особым трепетом. Ей иногда казалось, если бы она получила положенную порцию любви в детстве, то навсегда бы была избавлена от комплексов неуверенности и второсортности, преследовавших ее. Словом, захотелось помочь. Что если распечатать фото мальчика и развесить в офисе? Может, народ откликнется и поможет?

Она, конечно, поделилась этой идеей с Костей.

- Я тебе только что хотел сам это предложить! – воскликнул он. - Ты как будто мои мысли читаешь!

Впрочем, такое случалось не впервые. Рита уже давно стала все чаще замечать, что они думают и говорят как бы в унисон. Продолжают мысли друг друга, иногда начинают говорить хором или понимают друг друга без слов. Костя всякий раз уверял ее, что это знак, подтверждающий предсказание, что она ему послана судьбой, и в этом нет ничего удивительного. Разумеется, ей была приятна загадочность его слов, но смысл их она начала понимать, когда увидела свой портрет на капоте его «десятки». Аэрография повергла ее в шок. Впечатление было настолько сильное, что дыхание на мгновение замерло где-то на уровне диафрагмы, и она застыла в кратковременном окаменении перед портретом ослепительной женщины, в которой, безусловно, узнавались черты ее собственного лица. Но это была еще не совсем она. Во взгляде красавицы угадывалось что-то уверенно-царственное, свободное от стереотипов и комплексов в сочетании со спокойной и очевидной мудростью. Нет, не дотягивала она еще до этого образа. Ей только предстояло стать такой… Ну что ж, зато узнала к чему стремиться!..

И в самой истории с загадочным художником было столько романтической таинственности, что она сама невольно начала верить в мистическую неслучайность их встречи. От этой мысли захватывало дух, и начинала кружиться голова. Может, и вправду случайностей не бывает и каждый наш шаг кем-то просчитан заранее?

… - Вы – добрая душа, Риточка! – при этом маленькие глазки Стебнянского многозначительно заблестели. - Что ж поможем мальчику! Разве тут будешь против доброго дела! Хотя, я вам прямо скажу, время не подходящее – елейно проскрипел директор и переключился на вебдизайнера Лешу Торопова, который вместе с Ритой протиснулся в его кабинет.

Коллектив готовился к ежегодному фестивалю информационных проектов

- Это твой родственник? - поинтересовался Артур Львович, когда Рита крепила фотографию на стенде в отделе.

- Нет, это сын моих хороших знакомых, - пришлось соврать Рите.

- Тогда ты у нас просто мать Тереза, - покачал головой подошедший Степа.

- Много треплешься, Ерошевич, - оборвала Степана бухгалтер Валентина Петровна, мать двоих детей и весьма строгая дама! - Да не дай Бог никому пережить то, что сейчас переживают родители этого мальчишки!

Она демонстративно вынула из сумки большой кошелек и отдала Рите тысячную купюру. Мужчинам ничего не оставалось, как последовать ее примеру и достать свои бумажники. Какая все-таки молодец Валентина! Она и помогла Рите обойти отделы и сагитировать людей на благотворительность. Даже Стебнянский в конце рабочего дня внес солидную сумму и пожелал скорейшего выздоровления мальчику.

- Постой, это его фото в нете практически на всех сайтах понатыкано, - пытался реабилитироваться Степа. - И по местному телевидению целую неделю гоняли. Неужели до сих пор не могут собрать?

- Так надо двести тысяч евро, - вздохнула Рита, а набрали только третью часть всей суммы…

На это Степа, изобразив на лице сочувствие, что-то замычал и закивал головой.

Худо-бедно, а пятнадцать тысяч рублями в конверте для сына Костиной одноклассницы у нее все-таки лежало.

Вечером они были отнесены Костиным друзьям.

Костя был на седьмом небе от счастья. Предсказание автодизайнера сбылось. Рита была той самой, которую он, как бы это ни звучало банально и пафосно, “ждал всю жизнь”. Впрочем, если быть до конца честным,на самом деле никого он не ждал, а просто плыл по течению. Иногда на пути этого течения возникали мелкие гольфстримы в образе Гали, Кати или Ланы, которые на какое-то время захватывали его в свой водоворот, а потом отпускали вновь по волнам безбрежного океана времени, не оказав при этом никакого влияния на его судьбу. С Ритой было все по-другому. Он ощущал, как сливаются их потоки в одну мощную волну, как вместе они дышат, чувствуют друг друга, думают и просто живут, и это врывалось в душу каким-то фейерверком восторга и вместе с тем умиротворяло тихой естественностью. Наверное, таким и должно быть ощущение счастья?

Баба Соня, конечно, все видела и высказывала нетерпение познакомиться с загадочной Ритой сначала осторожными полунамеками, потом открытым текстом, а под конец едва скрываемым раздражением. А Костя все тянул. Боялся? Это смешно! Что могло повлиять на его решение? И все-таки мнение бабули оставалось для него весомым.

Ах, если бы он знал, что какая-то глупая случайность, нелепица, абсурд отбросит это событие на целых две недели!.. Стоило ли тянуть с самыми главными решениями в своей жизни?..

… В тот день он встречал ее с работы с шикарным букетом цветов. Сегодня по плану у них был легкий ужин в ближайшем кафе, выставка авангарда в арт-центре, на которую она мечтала попасть и долгожданное знакомство с бабулей.

Она уже, сбежав по серым гранитным ступенькам высокого парадного, стремительно приближалась к нему, легкая в расстегнутом кремовом плаще, накинутом на какое-то серовато-бирюзовое платье… Он махал ей рукой и даже подался навстречу, как вдруг откуда ни возьмись, преграждая ему путь, возникла Лана. Та самая Лана, с которой они расстались полгода назад, и целую вечность ничего не знали о существовании друг друга.

- Костик! – радостно заверещала она и кинулась к нему на шею.

Как видно, в той самой вечности что-то у нее не сложилось, потому что встреча была восторженной и страстной. Чересчур. Она впилась алой помадой в его губы и не хотела выпускать из своих объятий, как он ни пытался освободиться. И все это … Боже! Все это произошло на глазах у Риты! Боковым зрением, все еще трепыхаясь в хищной хватке бывшей пассии, он уловил, как Рита замедлила шаг, потом встала как вкопанная и, изменившись в лице, метнулась куда-то в сторону.

Напрасно он, с трудом отлепив от себя Лану, рванулся за ней и, догнав ее, пытался что-то объяснить… Она не хотела слышать, она все видела собственными глазами. Бросив ему что-то вроде: «будь здоров», она скрылась, испарилась, исчезла из его жизни, погрузив тем самым его существование в непроницаемый вакуум. Букет полетел в ближайшую урну. Лану, кажется, он послал в тот час и сделал это не совсем по-джентльменски. Плевать!

Костя чувствовал, как время остановилось, замерло, слиплось в одну точку, и движение перестало существовать. На звонки Рита не отвечала, а потом, похоже, заблокировала симку. Несколько раз он встречал ее после работы, пытаясь поговорить, но Рита избегала его. Она не хотела его слышать и, судя по всему, видеть тоже.

Он сидел на кухне за ноутбуком, бесцельно бродил по нету или просто смотрел в окно. Дни сменяли один другой монотонно, однообразно и без событий. Впрочем, события все же начали происходить. Стали одолевать клиенты. Его программы, сотворенные в недалеком прошлом вдруг, словно сговорившись, начали тупить и давать сбои. Он метался из конторы в контору, отлаживал, настраивал, запускал по новой. Из раза в раз его преследовала назойливая странность. При нем продукты его многодневного творчества срабатывали четко, проблемы начинались, как только он оставлял их с пользователем наедине. Это обстоятельство начинало действовать на нервы. Он даже слегка повздорил со Жгучей Маргаритой, когда та визгливо верещала, рассказывая о том, на каком этапе теста программа просто «вылетает», заставляя перезагружаться систему.

- Я не виноват, что ваши клиенты в трех кнопках разобраться не могут! - громогласно наехал он на нее.

Такого он себе не позволял никогда. Другой грубо послал бы его и потребовал бы свои деньги обратно. Безусловно, если бы это был мужик!

Но Маргарита Семеновна как-то разом застыла, расширила изумленные глаза, а потом стала часто-часто хлопать накрашенными ресницами. Последний жест не предвещал ничего хорошего: из своего не столь обширного опыта он знал, что в этом случае по плану сначала у дамы появляется носовой платок, а потом начинаются горестные всхлипы, красноречиво говорящие о том, что он, Самойлов, - просто хам и свинья.

Угрызения совести не замедлили вонзиться щемящим нытьем куда-то в область грудины. Хорош, нечего сказать! Нашел на ком срывать зло! На беззащитной женщине, за которую вступиться-то некому! Пришлось извиниться, а потом еще долго плести какую-то чушь в собственное оправдание. Маргарита мигом загнала не выкатившуюся слезу обратно и сочувственно произнесла:

- Я все понимаю, Константин Николаевич, с кем не бывает…

Неожиданно наступила тишина. Пользователи перестали донимать глюченными прогами. И никто не спешил делать новый заказ. Телефон замолчал окончательно и надолго. Он ощущал себя покинутым всеми на свете: Ритой, клиентами, вдохновением и капризной удачей. И только баба Соня повторяла, что лучший судья и советчик это время.

- Обиду иногда необходимо бывает переварить, перетерпеть, пережить и, возможно, тогда истинные чувства возьмут верх, - говорила она.

- Обиду на кого? – встрепенулся Костя.

- На тебя, наверное, - предположила бабуля. - Не могу же я подумать, что это ты обиделся на девочку, и потому в последнее время общаешься только исключительно со своим ноутбуком.

Действительно. Обиду ей нужно пережить, а для этого надо время. Сколько? Неделю? Месяц? Год? Нет, год он точно не выдержит… Да что она себе воображает? Разве до нее у него не могло быть знакомых девушек? Ну и отношений, разумеется…

А может все-таки стоит попробовать? Ведь это на ЕГО пути в самый неподходящий момент появилась Лана! Ведь это ОН заставляет Риту сейчас мучиться и ревновать.. Значит, ему разруливать ситуацию, сколько бы времени на это не потребовалось! Со свинцовой решимостью в груди он вновь поехал к Ритиному офису…

… Рита в сотый, нет в тысячный, раз прокручивала в голове эту сцену. Яркая пергидроленная девица, с кроваво-кричащей губной помадой летит наперерез к ее Косте, преграждая ей дорогу, виснет у него на шее, запечатлев долгий вампирский поцелуй на его губах. А он, подлец, кажется не сопротивлялся… Или сопротивлялся, но что-то уж больно нерешительно… Как видно ему это даже нравилось!

И эта красотка на капоте его «десятки», и заверения, что именно Рита - та самая, которую ему напророчил какой-то сумасшедший художник, и треп о роковом предназначении их друг другу, и признания в любви вперемешку со множеством комплиментов в постели, и шикарные букеты цветов с маленькими милыми подарками … - все это простой и обыденный обман и ничего более! Боже, как же ее легко купить, и какая все-таки она дура!

… Сначала Рита несколько дней сбрасывала назойливый номер Кости. Соблазн ответить и все вернуть обратно был настолько велик, что дабы окончательно не втоптать в грязь чувство собственного достоинства, пришлось даже заблокировать симкарту. Потом она мужественно хранила непреклонность, отбиваясь от его настойчивых встреч после работы практически на том самом месте, где его белобрысая девица продемонстрировала перед ней свою бурную страсть к ее мужчине…

… День не заладился с самого утра. Сначала не обнаружив на кухне спички, слямзила коробок со стола тети Паши. Потом, ошпарив руку, опрокинула на пол горячий чайник…

Эта Костина курица не давала покоя ее мыслям. «Ну и пусть! – решила она. - Нет уж! Пусть он катиться к своей белой крысе! Ей не привыкать расставаться с мужчинами! Как там говорила тетя Галя? Не сахарная не растает!

В офисе ее поджидала другая неприятность. Стебнянский вызвал к себе и раскритиковал ее пакет презентаций, подготовленных к фестивалю.

- Это с позволения сказать ваш проект, Риточка? – ехидно спрашивал он, указывая на ее синюю папку с пакетом презентаций. – Мне, дорогая моя, нужен результат, а не ваши аморфные отчеты. – визгливо скрипел его голос. - Кому захочется вкладывать деньги в серость и скуку? Инвестор - как мужчина, он любит глазами. Ему подавай фейерверк, антураж, яркие всполохи передовых мыслей! - начальник вошел в азарт и не скупился на метафоры. - Это реклама продукта! Вы же на корню запороли хорошую идею!

Рите ничего не оставалось, как соглашаться. Презентация действительно была так себе. Ее она слепила машинально, в беспрестанных мыслях о Косте.

- Конечно, я все переделаю, - кивала головой она.

- Если, хотите, конечно, - при этом маленькие глазки Стебнянского многозначительно заблестели, и потная ладонь вдруг коснулась ее пальцев, заставив вздрогнуть. – Я вам смогу помочь. Разумеется, после работы.

Намек был груб и прозрачен до омерзения. Она, почувствовав острый приступ тошноты, поспешно отказалась и поспешила ретироваться из кабинета.

Неудачи, добивали медленно, но верно. Флешку пришлось взять домой с целью в убить вечер в работе. Нет, она не сразу поняла природу этого странного скрипения, неожиданно раздавшегося в комнате. Спустя несколько мгновений вдруг запахло горелыми проводами и задымился ноутбук и во всем доме погас свет. Внезапное перенапряжение в сети похоронило надежды завершить презентацию вместе со сгоревшим ноутбуком.

Стебнянский ,конечно, пришел в ярость. Еще бы! На Риту, обрушилась целая лавина возмущений начальства.

- Вы меня просто разочаровали Маргарита Сергеевна! – официальное обращение прозвучало как приговор. - Придется вам объявить строгий выговор за срыв показательного проекта!

Конечно, задания не готовы у доброй половины коллектива, а строгий выговор объявляют только ей! Чудесно! Как видно, ее отказ Стебнянский воспринял как личное оскорбление и теперь при всяком удобном случае будет ее кошмарить.

... Ее мысли преследовала лоснившаяся физиономия с нетерпеливыми глазками, частое пыхтение шефа и потные руки. И снова приступ тошноты… Даже представить такое невозможно!

Крайний срок сдачи проекта завтра. За ночь она бы конечно успела все закончить. Но не ночевать же на работе! А дома ее ждал сгоревший ноут, который еще предстояло сдать в сервис… Из офиса ее выгнала техничка тетя Маша, ей нужно было поставить дверь на сигнализацию.

На следующий день шеф разразился гневным визгом, изобличая ее лень и безответственность, низвергая в пропасть остатки ее разбитого на куски самолюбия и беспрестанно осыпая ее отношение к работе уничтожающими эпитетами. В конце тирады он с божественной милостью дал ей еще целый день на доработку и если завтра она не положит ему на стол удовлетворяющий его продукт, может катиться с фирмы ко всем чертям. Всех остальных, тянувших с творческим заданием, включая Степу Ярошевича, гнев начальства, конечно не коснулся.

Выдохшийся и охрипший от перевозбуждения, Стебнянский, вытирая лысину, с чувством выполненного долга испарился в свой кабинет. А она осталась с комком в горле на своем рабочем месте, бледная и несчастная от безысходности.

После гневного душа последовали недвусмысленные предупреждения Олеси не соваться и оставить ее драгоценного Миню в покое.

Послав Олесю подальше, а заодно нахамив Ерошевичу в ответ на неуклюжее сочувствие, она швырнула папку на стол, выдернула флешку из компьютера.

Как же они все ее достали! Она не сможет доделать эти чертовы презентации, если бы даже хотела… Она не экстрасенс, не волшебница, не фокусница… Все! С нее хватит! Пусть увольняет!

Рита, натянув плащ и, схватив сумочку, вылетела в коридор, сама не понимая, куда так стремительно несется. Наверное, подальше от этих твердолобых чурбанов – Стебнянского и Ерошевича, и размалеванной Олеси, которым нет никакого дела до ее проблем. Против нее встал весь мир, небо, вселенная!.. Она врезалась в кого-то головой…

- Ну, ну! Не надо так сильно, - сказал кто-то, и чьи-то руки втащили ее в машину.

Надо же! Это был Костя! И она разревелась, сбивчиво рассказывая ему свои несчастья и упрекая его во всем на свете одновременно. Вдоволь нарыдавшись, Рита почувствовала, как внутренняя тяжесть отпускает ее и отчего-то становится совершенно неважно, что у нее сгорел ноутбук и что ее завтра уволят с работы, за то что не отдалась Стебнянскому… Главное, Костя был снова рядом, и от этого мир опять становился приветливым и радостным.

- Мне тоже без тебя было очень плохо, - сказал он и прижал ее к себе.

Перекусив в кафе, они поехали в какую-то контору.

- Это мое прежнее место работы, - сообщил он ей.

- А тебе зачем туда?

- Как зачем? Сейчас попросим у ребят машину до завтра и сделаем твою презентацию вдвоем. В четыре руки! Так быстрее будет.

Машиной он называл обшарпанный ноут, который держал в руках после того как онанемного посидела одна в его машине и окончательно успокоилась.

Вечером у Риты они ели восхитительные блинчики тети Паши и колдовали над презентацией. Посмотрев слайды, Костя сказал, что схема вполне хорошая, только ее необходимо дополнить и раскрасить иллюстрациями, так сказать «облизать».

- А что если добавить видео! – предложил он

- Да! – обрадовалась Рита. - У меня есть несколько роликов!

- Да я смотрел. Они, правда, затянуты, но если кадры чуть обрезать и разбить, можно кое-что слепить

- И еще анимацию! – осенило Риту

- Тридешную! – подхватил Костя.

Оба вдруг ощутили небывалый подъем. Бешенный азарт и вдохновение, витавшие в воздухе сопровождались( или это просто им казалось?) едва ощущаемыми взрывами электрических разрядов. Они лихорадочно стыковали кадры, по новой накладывали звук, искали подходящие музыкальные треки, делали анимацию. И оба испытывали необычайное удовольствие от работы вдвоем. Закончили они глубоко за полночь. Рухнули на скрипучий диван и атмосфера вновь разрядилась взрывами, но теперь уже совершенно иной природы.

- Можете, ведь, Риточка, когда хотите – почти разочарованно говорил Стебнянский, на следующее утро, когда она представила ему целую кипу распечаток и видео. – Правда, надо бы кое-что добавить… Знаете, что в обеденный перерыв зайдите-как ко мне.

Приказ начальства слегка сбивал с толку, сеял двусмысленные подозрения, но самое главное рушил планы пообедать где-нибудь в тихом кафе с Костей.

Ее сгоревший ноут Костя утром повез на ремонт какому-то спецу, а вечером они шли знакомиться с его бабушкой, и никакое землетрясение виде возникнувшей на их пути Ланы, Кати, Гали на этот раз им не смогут помешать, потому что все решено окончательно и бесповоротно. Жизнь наладилась и вновь засияла всеми красками радости. И даже Стебнянский уже не мог ее омрачить.

… Она зашла в кабинет начальника, миновав пустовавшее место Олеси. Шеф кажется, предусмотрительно отправил любовницу в банк. «Не ходи!» - предупреждал внутри испуганный голос. Офис опустел. А вдруг в проекте действительно что-то надо доделать? Во всяком случае, она должна…

- Заходите, заходите, Риточка! – приторное скрипение Стебнянского не предвещало ничего хорошего.

Вошла, села на указанное место на кожаный диван.

- Я решил на предстоящем мероприятии сделать акцент на вашей презентации, сказал шеф, вставая и многозначительно устремляясь к двери. – Но согласитесь, он требует некоторой доработки, - с этими словами он запер дверь кабинета на ключ и приблизился к Рите вплотную.

- Я буду кричать, - предупредила она его и попятилась назад по дивану.

- Сколько угодно, - пропыхтел Стебнянский и слегка провел по ее щеке влажными сарделькообразными пальцами.

Ее передернуло. Но, кажется, он не принял это на свой счет.

- Ну что ты дергаешься? - он обдавал ее своим частым тошнотворным дыханием. –Расслабься и тебе будет хорошо.

Она вжалась в диван и вскрикнула, пытаясь оттолкнуть от себя его короткую омерзительную тушу. Бесполезно! Он беззастенчиво прижав ее своим внушительным пивным животом и тем самым подавив сопротивления, одной рукой перехватывал ее руки а второй нетерпеливо расстегивал пуговицы на ее блузке… И пыхтел… так близко, так противно… Она дернулась, вцепившись в его руку…Слишком резко.., пуговица отлетела…

Кажется, за дверью послышались шаги.

Каким-то немыслимым усилием она как кошка вцепилась ногтями в его лоснившуюся щеку. Цепко, но неглубоко… Жаль! Ей никогда не удавалось отрастить длинных ногтей. Теперь выть от боли пришла очередь шефа. Он отпрянул. Ногти соскользнули, оставив полосатый след.

В дверь решительно постучали.

- Помогите! – крикнула она.

Усилием оттолкнула шефа, вскочила, схватила что-то со стола. Карандашница? Чудесно! Начала дубасить его деревянной карандашницей. Где там! Шеф обороняясь, неуклюже подставлял пухлые ручонки…

В дверь уже не стучали, в нее тарабанили. Позолоченная ручка с замком под ударами разболталась и норовила вылететь.

- Помогите!- для верности еще раз крикнула Рита как можно громче.

- Да тише, ты! Дура! – шипел Стебнянский. – Уймись, идиотка! – Он снова толкнул ее на диван, но уже без пыхтений и страсти, вяло и почти холодно.

Замок, наконец, поддался, дверь распахнулась. На пороге возник Костя! Картина просто вопила предельной ясностью. Его невеста, испуганная и растрепанная, в расстегнутой блузе с оторванной пуговицей на директорском диване… и лысый маленький толстяк с расцарапанной рожей, не узнать которого было просто невозможно!..

Стебнянский оторопел.

- Костян? Ты как здесь..? – снова запыхтел он.

- Ты в порядке? – игнорируя Стебнянского, обратился Костя к Рите.

Она кивнула, облегченно вздохнув, и для верности спряталась за его спину. Он шагнул к Стебнянскому, взглянув на него как на насекомое.

- Ну ты и гад, Мишаня! - и заехал ему по роже, так, что колобкообразный шеф опрокинулся на пол.

- Погоди! Я же не знал, что это твоя девушка… - зачастил Стебнянский, вставая - Ну извини, если хочешь…

- Ты, я вижу, к Меламеду устроился в начальники? – оглядывая кабинет, спрашивал Костя. - И как тебя только Саша взял? Видать не в курсе, кто ты есть…

- Я это… я… - лепетал Стебнянский. – Это же давно было…

- Ну-ну. Стучать типа конкурентам не будешь… Скажи мне, Мишаня, - спрашивал Костя расправив полы своего плаща и по-хозяйски усевшись на диван, - почему каждый офисный прыщ, вроде тебя, начинает входить в должность с траханья собственных подчиненных? Это так ты изучаешь коллектив что ли?...

- Костя… Я же не хотел… - голос Стебнянского утратив скрипучесть, звенел испуганно и почти по-детски.

- В общем, я тебя предупредил. И кстати, телефончик Меламеда у меня есть. В случае чего.., - при этих словах он встал и многозначительно обнял Риту за плечи, - расскажу ему историю о том, как ты умеешь сливать готовые проги за деньги… Не тобой написанные, заметь…

Они оставили Стебнянского в распахнутом кабинете с поломанным замком. Больше в этот день Рита на работе не появилась.

…- Учились на одном факультете, - отвечал ей Костя, когда они оказались на улице. – Он с Сашей Меламедом - двумя курсами старше. Меламед был прямо светоч на факультете, ну Мишаня к нему и примазался лабы и лекции списывать. Об этом все знали.

Потом Костя с ним столкнулся на фирме. Но оттуда его быстро турнули за слив информации конкурирующему предприятию. За это, наверное, ничем не выдающемуся Стебнянскому неплохо платили.

- Представляешь, каково было случайно у левых людей обнаружить наши плагины и версии! Мишаню тогда ребята чуть не удавили, когда поняли, чьих это рук дело.

Ну а потом, наверное, он снова Сашу нашел и попросил пристроить на работу по старой дружбе. Меламед – человек известный среди разработчиков. Дает интервью в интернет-изданиях и техническом глянце, по заграницам мотается, работает в сфере облачного программирования, ну и попутно мелочью всякой занимается вроде вашей фирмы. Я о нем столько всего разного читал… Вот Мишаню и пригрел, хотя тот разработчик - так себе, средненький, но как видно руководителю особо мозги не требуются… И ведь как везет всегда, гаду! Тут пашешь целыми днями, чтоб лишнюю копейку заработать… А этот!..

- У тебя в отличие от Стебнянского есть проблема – людей не трахаешь, мозги пудрить не умеешь и информацию продавать тоже. Короче, нет в тебе качеств современного руководителя, - заключила Рита.

И это была правда.

… Предстоящее знакомство с Костиной бабушкой немного вселяло страх и неуверенность. Мысль, что ее снова будут оценивать ее с ног до головы, прикидывать, вписывается ли она своим невысоким социальным статусом и сомнительной наследственностью в родовитое семейство, вновь будила ощущение второсортности и низвергала самооценку. И везет же ей на потомков именитых особ!

Но первый взгляд на бабулю разбил вдребезги все ее ожидания. Баба Соня при всей внешней графской стати была так радушна и проста в общении, что Рита на время забыла о титулах, происхождении, дворянской крови, ровно как и о собственных ничем не привлекательных пролетарских корнях… Уже через час знакомства Соня сама выложила ей все про свою жизнь – про раннюю гибель родителей, про несчастную тетку, вырастившую ее и даже про соседей по коммуналке. Баба Соня слушала ее, сочувственно кивая головой, а потом мягко коснулась ее руки, будто хотела успокоить и произнесла:

- Ничего, девочка, к тем, кому в детстве выпадает много трудностей, обычно потом более благосклонна судьба…

Когда она помогала убирать со стола, из кухни Рита услышала приглушенную фразу бабули, очевидно оценку ее персоны, высказанную внуку:

- Милая девочка! И сразу чувствуется наша порода!

Баланс в Ритиных душевных сомнениях был установлен, самооценка расцвела, взбодрилась и вернулась на прежнее место.

…С возвращением Риты в Костину жизнь, вернулся былой азарт, вдохновение и клиенты. Посыпались новые заказы, и опять он разрывался на части, чувствуя огромное удовлетворение от бешеного ритма работы. Как назло именно сейчас позвонил Андрей насчет программы. Он уже подготовил кое-какие тесты и просил Костю заглянуть к нему на досуге. Что хотел от него Штерн, Костя пока понимал смутно. По его словам эта программа должна будет каким-то образом помочь Светке, а значит и ее сыну. Кажется, речь шла о регрессии, о классификации кармических ошибок, коде личности во вселенной и прочей, ситуативной зависимости от жизненных уроков, обусловленных то ли прежним воплощением, то ли повторением одних и тех же поступков… В общем, эта Штерновская теория казалась для него пока темным лесом, но он чувствовал, что работа предстояла интересная и грандиозная. Впрочем, конечный результат должен быть стандартным: обрабатывать данные и находить неизвестную по заданным параметрам.

К Андрею он так и не зашел, не сподобился. Бесконечное метание по клиентам съедало все дни, а вечерами приходилось набивать программы. Впрочем, это не мешало почти каждый день видеть Риту, которая приходила теперь к ним сама по настоятельному приглашению его бабули.

В тот вечер все было как обычно. На кухне он набивал очередной массив, а Рита с бабой Соней долго разговаривали о чем-то. Потом они объявили, что пора пить чай и выдворили Костю с кухонного стола на подоконник.

Про себя он отметил, что баба Соня была сегодня какой-то чересчур задумчивой. За столом она завела разговор о старинной шкатулке, которая доставалась по наследству ее внукам, и прямой вопрос заставил его поперхнуться горячим чаем.

- Тебе, Риточка, Костя еще не подарил фамильное колье? – как видно для бабули судьба ее внука была уже давно делом решенным.

Рита в недоумении покачала головой.

- Конечно, чего еще можно ожидать от этого компьютерного сумасшедшего? Мой внук, кажется, заразился склерозом от своей бабки, но в отличие от меня его болезнь, пожалуй, прогрессирует… - усмехнулась баба Соня.

- Я вообще-то не думал, что его следует обязательно кому-то дарить. К чему эти церемониальные излишества?- пожал плечами Костя

- Неужели ты предполагал носить это украшение сам, как мужчины из племени масаи? Никогда бы не подумала, что у тебя такой дурной вкус…

Бабуля как всегда была в своем репертуаре, и Косте ничего не оставалось, как достать из хрустальной шкатулки колье из темного оникса и торжественно вручить его Рите.

- Какое шикарное! – воскликнула та перебирая в руках темные горошины бусин. – Но мне, кажется, такие подарки дарят больше на свадьбу…

- Я тоже так думал, - согласился Костя, но сегодня почему-то бабуля решила попрать вековые традиции.

Едва заметная тень промелькнула по лицу бабы Сони и спряталась в сети мелких морщинок вокруг глаз.

- Вряд ли я смогу быть на вашей свадьбе, - медленно произнесла она, и как бы пресекая возражения, продолжила. - Да и с подвенечным платьем оно не сочетается. Зато в повседневной жизни найдется тысячу причин и случаев, когда его просто необходимо будет надеть. Это счастливый талисман, который всегда приносит удачу.

И дальше как всегда последовала история про любовь турецкой княжны и далекого предка бабы Сони Осипа Михайловича.

Рита слушала в восхищении. Она вновь ощутила след романической таинственности в их отношениях с Костей. И эта загадочная общность на каком-то неуловимом, или как принято говорить, тонком уровне, и пророчество художника и теперь уже жемчужное ожерелье, наделено магическими свойствами – все будоражило воображение и манило проникнуть вглубь этой роковой тайны.

Поблагодарив бабу Соню и Костю, она подошла к зеркалу и приложила колье к шее и почувствовала, как ее обдало горячей волной. Она вспомнила! Ну конечно! В точности такое на шее нарисованной красавицы. Баба Соня, кажется, понятие не имела о портрете на Костиной машине, но отчего-то была уверена, что Рита и есть Костина судьба… Кругом совпадения и загадки… Интересно, а разгадки на них придут, или фортуна так и оставит ее в таинственном неведении?..

Конечно, бабуля предчувствовала, что доживает последние дни. Она ушла стремительно, в одночасье. Гипертонический криз, больница… А дальше врачи констатировали кровоизлияние в мозг и смерть.

« Как хорошо, что вы вместе!» - сказала она когда ее, бледную санитары скорой помощи грузили на носилки. Костя и Рита стояли рядом, и она успела с ними попрощаться.

А дальше события мелькали кадрами какого-то страшного фильма, просматриваемого на DVD в режиме прокрутки. Длинные белые коридоры больницы с приглушенным светом, испуганные родители Кости… Устало-циничный приговор врача и скупые слова сочувствия, через которые угадывалась профессиональная привычка. Привычка к смерти, а вернее к громадной череде смертей как физиологическому явлению.

И снова время неслось обрывками словно в забытьи, в каком-то сумбурном и бессмысленном тумане. Похороны, незнакомые лица, соболезнования, поминки в маленьком кафе… И пустота…Пустота, которую даже Рита, все время находившаяся рядом, не могла заполнить. Он отключил телефон и не отвечал на мобильные звонки.

Он понимал, что бабуля была для него неизмеримо большим, чем просто любимая бабушка. С ней из его жизни ушла целая эпоха с великолепием, тайнами, традициями и какой-то внутренней душевной устойчивостью, несломленной ни личными невзгодами, ни давлением политического строя. Перед этим временем он почему-то всегда чувствовал себя наивным слабаком…

Из депрессии его вытащил Андрей. Просто пришел и сказал, что ему до зарезу нужна программа, которую он, Костя, должен помочь ему сделать. Пришлось возвращаться к реальности и по совету друга «выключать» мысли. Три вечера Костя торчал у Андрея. Они систематизировали разрозненные данные, формулы, константы. Куски программы он набивал уже дома. Потом снова приходил к Андрею, и тестировали написанное, вводя в виде констант собственные данные. Чем больше Костя углублялся в работу, тем более захватывающим казался результат.

Запустив несколько тестов, Костя узнал, что в прошлой жизни он был алхимиком, и жил в пятнадцатом веке во Франции. Это его даже развеселило. Не очень-то верил он в этот Штерновский бред. Карма, реинкарнация, код личности… Господи, какой антнаучной ерундой приходится заниматься! С ума сойти! Жгучая Маргарита со своей фантастической совместимостью личностей просто невинная глупышка в сравнении со штерновской параноей!

- А теперь попробуй забить все остальные данные и просчитай дату и характер своей смерти, - говорил Андрей.

- Сейчас, только закончу, - соглашался он.

Как и когда он умер в прошлой жизни? Кому это интересно? Но его, Костю, сейчас это не должно волновать. Главное запустить программу.

- Ну что работает? – нетерпеливо спрашивал Андрей.

- Работает, - удовлетворенно кивнул он, но тут же осекся пораженный результатом, - Ужас! Умер где-то в пятнадцатом веке. Смерть – насильственная.

- Все верно! – обрадовался Андрей.

- Ты хочешь сказать, что меня в прошлой жизни пришили?

- Ты сейчас это сам сказал, а я лишь подтверждаю. Только не пришили, а сожгли. Инквизиция была в самом разгаре…

- А ты-то откуда об этом знаешь? – насмешливо спросил Костя.

- В свое время приходилось много медитировать, - устало отвечал Андрей. - В общем, как-то само собой пришло.

- Слушай, Штерн, а ты не сумасшедший? – вдруг засомневался Костя. - И я тут с тобой черти чем занимаюсь…

- Не отвлекайся, Самойлов, нам еще хотя бы пару тестов сегодня успеть испытать…

- И все-таки, ты мне объясни, откуда тебе все это может быть известно?

- О господи! – воскликнул Андрей. - Ну меня тоже сожгли вместе с тобой! Я вроде как учителем был, а ты учеником… Видел я однажды эту жуткую картину во время медитации… И потом, Костян, очнись, это же пятнадцатый век. Тогда вообще мало кто до старости доживал, время было кровавое. Ну не сожгли бы, так где-нибудь в крестовом сражении мечом порубили или копьем проткнули. В крайнем случае, умерли бы от голода, так тоже радости мало…

- Уж лучше от голода, чем на костре… - вздохнул Костя и вновь начал вбивать собственные константы в следующий массив.

- Мне нужно год и месяц твоей смерти хотя бы приблизительно, - Андрей разбирал на столе убористо исписанные листы, - по моим данным – это январь-февраль.

- Если ты заранее знаешь, тогда зачем я вообще тут торчу? – недоумевал Костя, стуча по клавиатуре.

- Должен же я убедиться, что теория совпадает с практикой…

- Точнее – конец января 1469-го года, - наконец сообщил Костя.

- Так, все сходится, - задумчиво произнес Андрей. - Гонения на вальденцев, кармический гороскоп и зодиакальное совпадение смерти и рождения…

- Что сходиться? – начал раздражаться Костя. - Штерн, говори яснее! В конце концов, это же меня касается. Что ты там узнал?

- Во-первых, тогда была в разгаре вальденская инквизиция. Не исключено, что мы попали в число еретиков где-нибудь в провинции Дюранс. Это можно предположить по тому, что костер был разведен не на площади, а на открытом месте – поле или степи…Казни вальденцев были прямо вблизи селений, поскольку еретиками объявляли практически чуть ли не каждого пятого и вести всех в города просто не представлялось возможным… В 69-м сожгли почти две трети жителей Дюранса… В землю зарывали деревянные столбы и сжигали людей прямо вдоль дорог или посреди селений….

- Жуть какая-то! Это ты тоже видел? – перебил его Костя.

- Кажется. Во всяком случае, я так помню. А ты хочешь убедиться? Можем провести регрессию, и сам посмотришь подробности, а потом расскажешь…

- Спасибо, не надо! – отказался он. - Адреналина в моей жизни вполне достаточно…

- Во-вторых, есть еще одно довольно весомое подтверждение того, что дата смерти вычислена правильно, - продолжил Андрей. - Ну, или с небольшой погрешностью… Это то что мы с тобой оба – по гороскопу – Водолеи. Ты рожден – тридцатого января, а я – пятого февраля. Под каким знаком умерли - под таким и родились. Так и должно быть!

- Штерн, если ты и психопат, то, кажется, это заразно, - сказал Костя, - самому интересно становится!

Но больше ничего интересного в тот вечер узнать не удалось. Электронные часы на столе Андрея показывали половину одиннадцатого, и нужно было закругляться…

Еще одной попыткой раскрасить Костино померкнувшее существование стал Фестиваль компьютерных технологий. Тот самый, к которому Рита готовила свой проект. Раньше он старался не пропускать тусовки IT-шников. Раньше на них собирались передовые и уже сделавшие себе имя разработчики, авторы новых нашумевших идей, инвесторы, руководители известных компаний. В общем, потенциальные работодатели и заказчики. Здесь он встречал бывших однокурсников и просто старых друзей по цеху, а если сильно везло, то «стрелял» новый заказ или, на худой конец, часть большой разработки. И то и другое было делом довольно прибыльным, да и сама атмосфера праздника с витавшими в воздухе многочисленными креативными мыслями и идеями давала мощный заряд для творчества на долгое время. Но на этот раз обстоятельство оказаться где-то в толпе людей, вымучивать жизнерадостную улыбку от неожиданных встреч и слушать бесконечный треп о новых достижениях коллег вовсе не радовало.

Впрочем, если взглянуть на мероприятие немного под другим ракурсом, посчитав присутствие на нем профессиональной необходимостью, все вставало на свои места, и чересчур чувствительная совесть прекращала мучиться мелкими терзаниями. Взглянул, заставил себя и пошел с Ритой и Андреем.

Ну ладно Рита! Она там что-то презентовала. А Штерну-то что там делать?

- Я просто хочу быть в курсе передовых технологий, - пояснил ему Андрей. - И к тому же у меня там назначена одна интересная встреча..

Они встретились за час до начала, влились с пока еще немногочисленной толпой в огромный зал со множеством мониторов, динамиков и другой аппаратуры, потом все трое растворились среди суетливо снующих организаторов и представителей фирм, продвигавших на форуме свой продукт. Андрей как видно, поспешил на встречу со своим знакомым, Рита сразу внедрилась в подготовку экспозиции своей фирмы, а Костя просто так слонялся без дела от одного монитора к другому.

На этот раз здесь было все по-другому. Тусовка помолодела в среднем лет на пятнадцат. Сотни молодых и не в меру самоуверенных стартаперов и ни одного знакомого лица! Среди этой желторотой толпы Костя чувствовал себя умудренным сединами старцем...

Из забытья его вновь выдернул Андрей. Что-то в последнее время его проявления дружбы участились и, надо отдать должное, были всегда кстати.

- Еле тебя нашел. Хочу тебя познакомить с одним весьма любопытным французом. Он очень заинтересовался нашей с тобой программой, - выпалил он и потащил его через весь зал к огромному окну, где стоял подтянутый человек в очках с роскошными усами и совершенно гладкой блестящей лысиной.

Надо же! Неужели не перевелись люди, которым интересны прикладные программы, а не соцсетевые развлекухи?

- Это Алекс Морей, - познакомил их Штерн. - Алекс это мой друг Константин, или просто Костя. Мы с Алексом долгое время работали в Индии, изучали он – генетику, я – психодиагностику.

- Как ето-о… - замычал на последнем слоге лысый Алекс, - Очень приятно. Андрэ мне говарил, что ви можьете любую мысль виразить программой?

- Он склонен явно преувеличивать мои способности, - смутился Костя.

После Андрей рассказал, что у Алекса русские корни, что бабка по линии матери когда-то эмигрировала из России. Действительно, француз довольно сносно владел русским языком, но все же предупредил, что в русском языке он закоренелый «двоечник».

Из его корявого многословия Костя понял, что он хочет создать филиал собственного научно-исследовательского центра в России, который будет заниматься какими-то молекулярными разработками в области генетики, а именно клонированием органов и тканей.

- Нам удалось вырастить печьень собаки, - увлеченно рассказывал Алекс. - Это была печьень для индивидуальной собаки с определенным набором ДНК, включая наследственные склонности к возможным болезням на молекулярной степени. Мы провели операцию.

Собака осталась жива, она живет у Алекса дома, ест жирные устрицы и бифштекс и «очьен счастлива»… Это было открытие! Алекс радовался как ребенок! Но о его эксперименте «пронюхали» журналисты и натравили на него ГринПис.

- Ви только подумайте! – жаловался Алекс. - На меня завели дело и объявили убийцей собак. Теперь каждый день под моими окнами «зеленые» выстраивают пикеты с лозунгами. Я не мог работать! Я сбижял! Может у вас в России я смогу рассчитывать на общественную лояльность? Ведь это можно спасти много человек…

Слушая Алекса, Андрей и Костя смеялись навзрыд, что вызвало у Алекса обиженное недоумение.

- На лояльность можешь рассчитывать, - успокоил его Андрей. – За собак тебя здесь точно судить не будут! Во всяком случае, за живых. И если цель твоего приезда состоит только в этом, считай, что ты уже ее достиг.

- Я хотел, как это у вас говорят, смешать необходимое и приятное, – вероятно, он имел ввиду «полезное с приятным». - Я могу выполнить наконец свой долг – найти дальних родственников моей бабушки.

- Это будет сложнее, но я всегда рад помочь, - сказал Андрей.

Время безудержно приближалось к обеду, и Костя вынужден был покинуть общество Андрея и Алекса, чтобы услышать выступление Риты. Впрочем, они тоже, кажется, разбрелись в разные стороны, поскольку так же, как и он решили послушать о новых разработках русских гениев в инновациях.

…Рита стояла в толпе своих коллег у монитора как у эшафота, отвечая на каверзные вопросы гостей. Ониксовое колье обхватывало шею тяжелым успокоительным холодом, и казалось, помогало голосу звучать более уверенно. Как только она чувствовала, что внутри начинает что-то бешено пульсировать, высушивая горло и заставляя дрожать голосовые связки, она снова слегка дотрагивалась до колье и тревога рассеивалась. Она чувствовала на себе десятки глаз, особенно почему-то в память врезался лысый джентльмен с роскошными усами в первых рядах, который прямо-таки сканировал ее взглядом. Кажется, он стоял с раскрытым ртом, очарованный ходом презентации и смотрел на нее, замерзший в восхищенном изумлении. «Наверное, раскошелится», - подумала Рита. Повезло же заказчику, денег срубит, ну и ей, конечно, что-нибудь обломится в качестве премиальных…

А дома они снова поссорились с Костей. Глупо из-за ерунды. Не разделяла она его депрессии. Казалось, он испытывал что-то вроде раскаяния или стыда за сегодняшнее веселье, и от этого стал еще мрачнее. Улегся на кровать и молча целый вечер рассматривал потолок. Созерцать это траурное безделье было невыносимо! Может быть, она черствая и бездушная, но малохольных слабаков терпеть не может! Так и сказала. Собрала вещи и ушла. Никто, разумеется, ее не остановил. Вернулась в коммуналку к родным тете Паше и дяде Пете. Нет, не получалось у нее с Костей «и в горе и в радости», как говорили в старину…

Неприятность на этот раз случилась только одна. Но зато необъяснимая. У нее появилось навязчивое ощущение, что за ней наблюдают.

Вот уже третий день подряд по дороге на работу и домой за ней следовали либо невзрачный парнишка лет двадцати в светлых джинсах и клетчатой рубашке, либо лысоватый мужчина средних лет в темных очках и бодро торчавшими из под них усами. Даже в толпе она затылком ощущала на себе пристальный взгляд и мерную поступь шагов за спиной. Рита то ускорялась, то наоборот ползла как черепаха, шаги сзади в точности повторяли ее действия. Однажды она осмелилась, слегка притормозив резко обернуться и посмотреть в глаза своему преследователю. Парень на мгновение растерянно захлопал белесыми ресницами, но тут же взял себя руки и, придав лицу равнодушное выражение, прошел, вернее, пробежал мимо. После этого слежка не прекратилась. На какое-то время парня сменил все тот же усатый, лица которого она так и не рассмотрела , но в целом его облик казался смутно знакомым. (Где же все-таки она могла его видеть?) Он стал держаться от нее подальше на соседней улице, например. Как будто это что-нибудь меняло! Через неделю она уже ощущала конвой на расстоянии. Даже в метро чувствовала на себе пристальный взгляд из под темных очков над шикарными седоватыми усами. А может, она сходит с ума, и ей это все кажется? Ну как это там называется? Мания преследования? Ну уж нет! Если бы она сходила с ума, то сегодня этот лысый усатый господин не помчался от нее во весь опор. Как только она, в очередной раз почувствовав эту вездесущую охрану по дороге из офиса, резко обернулась на сто восемьдесят градусов и направилась к своему тайному сопровождающему, чтобы спросить, в чем дело; лысый как-то замешкался, попятился, а потом почти побежал от нее неуклюже и смешно, вприпрыжку, обгоняя прохожих и стремясь скрыться в толпе. Можно было, конечно, поднажать и догнать его, но это уже абсурд какой-то! Кто кого бы тогда преследовал?

А если, ее просто не за ту приняли? Ну что такого она натворила в своей жизни, что за ней могут следить? Она не Мата Хари, не член тайной организации, и даже к политике никакого отношения не имеет…Может, она зря ушла от Кости? По крайней мере, в его однушке за ней никто не следил, и она чувствовала себя вполне спокойно и счастливо. Они изредка перезванивались, но Косте, кажется, было сейчас не до нее, он всерьез занялся программой Андрея. Да и что толку было кого-то посвящать в ее подозрения! Со стороны все ее беспокойство по поводу присутствия в ее жизни тайного конвоя выглядело не более чем игрой воображения усталой шизофренички.

… с этими мыслями Рита достала из холодильника кастрюльку украинского борща и поставила на плиту и взглянула в окно кухни, которое располагалось прямо над парадным крыльцом, рядом с окном ее комнаты. Может действительно ее тайные конвоиры – лишь плоды больного воображения?

Ну, конечно! Вот он плод, тут как тут! Уже нарисовался напротив в скверике! Очки, усы, лысина, газета – все при нем! И второй рядом – дистрофичная убогость в кепке – под ее окном стоит и прямо-таки сверлит взглядом кухонные занавески! Совсем обнаглел! Хоть бы голову опустил для конспирации!

И вдруг на нее что-то нашло. Она бешено распахнула раму, схватила с плиты кастрюлю с уже тепленьким борщом и опрокинула на парня. Тот испуганно отскочил, но густое малиново-красное содержимое кастрюли плюхнулось на его ботинки, обдав водянисто-кровавыми жирными брызгами джинсы и голубоватую рубашку. Испытав чувство злорадного удовлетворения, Рита закрыла окно и, опомнившись, посмотрела на пустую кастрюлю. Вылитый борщ пришлось заменить стаканом чая с сухой магазинной выпечкой. Но зато пока она мыла пустую кастрюлю и наливала себе чай, оба материализовавшихся плода воображения испарились с наблюдательного пункта, и она облегченно вздохнула.

Она не успела догрызть деревянное печенье, как в дверь позвонили…

Автопророк. Глава 13

Глава 13.

Почему зачастую то, что мы ищем долгое время, по закону кармической подлости находится под самым носом? И какие невидимые очки нужно снять, чтобы увидеть это сразу?

Выйдя из стеклянной громады «Севернефти», Андрей намеревался пересечь улицу к припаркованной машине. Пронзительный гул автомобилей приковал его внимание к странной сцене, происходившей прямо посреди перехода на проезжей части дороги под изумленными взорами толпы зевак. Прямо на пути у несущихся авто были рассыпаны яблоки. Нескончаемый поток, прорвавшийся на зеленый свет, с неистовым визгом тормозов плотной стеной заковывал в кольцо метавшуюся старушку, которая догоняла катившиеся зеленые мячики драгоценных плодов и пыталась собрать уцелевшие в коричневый баул. Хруст лопающейся кожуры тонул в пронзительном гуле сигналивших автомобилей, которые мощным прессом вдавливали в грязный асфальт белый сочный налив. Похоже, у бабки порвался пакет прямо в то время, когда она переходила улицу, и она хотела спасти хотя бы часть недешевых по нынешним временам витаминов. Обезумевшая от гула автомобилей, старуха с маниакальным бесстрашием кидалась под самые колеса, неуклюже шарахаясь от рева тормозов и ругани водителей. Сцена потрясала безумием и какой-то жуткой предсказуемостью. Похоже, бабулю надо было спасать!

Андрей, лавируя между несущимися машинами, молниеносно пересек часть проезжей части и, сзади подхватив старушку под руки, уже было направился с ней к тротуару. Боковым зрением он едва уловил бешено летевшую прямо на себя серебристую «десятку». Дальше все произошло с такой яростной скоростью, что сознание перестало фиксировать ход событий. Он машинально с силой толкнул бабку к тротуару прямо в столпившихся у перехода пешеходов и дернулся в противоположную сторону… Резкий оглушительный лязг тормозов и… Нет, удара он не почувствовал. Мир опрокинулся и погас…

…Он понял, что лежит на дороге прямо на грязном асфальте. Какие-то люди суетились над ним, подкладывали под голову что-то мягкое… А неостанавливающийся поток автомобилей аккуратно объезжал его вместе со спасенной бабкой и каким-то мужчиной, склонившимся над ним. На тротуаре столпилась кучка зевак. Мужчина, как видно, хозяин «десятки», хлестал его по щекам, пытаясь привести в чувство. Бабка с яблоками охала рядом перемежая причитания вопросами:

- Он жив? Сынок, скажи жив?

- Тихо, бабуля, - повторял мужчина, - это я и пытаюсь выяснить.

- И ты тоже хорош! Куда летишь «душегубец»? – попыталась пойти в наступление она.

- Да вы бы хоть помолчали, бабушка! – возмутился водитель «десятки». - Нечего под машину было ко мне нырять. Скажите спасибо, что живы остались!

- Чуть жива, - жаловалась старушка. - Как он меня швырнул! Ладно, возле тротуара меня парнишка поймал.

- Ну вот видишь, бабка. Когда б еще с молодым пообнималась, - пробасил кто-то из толпы, неуклюже пытаясь разрядить обстановку.

- Да будет тебе, бесстыдник! - кокетливо отмахнулась она.

В это время «душегубец» схватив Андрея за запястье, прощупывал лучевую артерию.

- Да есть пульс, - слабо замычал Андрей, - Жив я…

- Слава Богу! – вздохнула старушка. - Несчастливая эта дорога! – не унималась она, - третий раз со мной здесь что-то случается – то ногу сломаю, то поскользнусь, а сегодня вот яблоки растеряла… Вот уж правду говорят – Бог любит троицу…

- Дались вам, бабушка, эти яблоки! – поднимаясь с грязного асфальта, с досадой вздохнул Андрей.

- Так ведь пенсия маленькая, - оправдывалась старушка. - А там два килограмма было. Жалко же!

- Вот вам бабушка на три килограмма, - мужчина, переведя дух, вынул из кармана и сунул пожилой женщине помятые купюры, - только прошу вас, не кидайтесь больше под мою машину. И не переживайте. Я – врач, и здесь мы уже сами справимся…

Бабка ежесекундно оглядываясь неторопливо засеменила домой, толпа непрошенных зевак тоже стала как-то сама собой растворяться в общем потоке.

Только сейчас разглядел сбившего его водителя. Мужчина был в очках с видом немолодого, изрядно потертого жизнью интеллигента. Потерявшая форму кожаная куртка болталась на худощавой фигуре, растянутые черные джины с наметившимися пузырями на коленках…Некоторая небрежность во одежде выдавала вечную занятость, а воспаленные глаза как видно были последствием бессонной ночи…

- Вы как? – обратился к нему мужчина, когда бабка ушла. - Может вас в больницу отвезти? Я работаю в двадцать третьей городской, на скорой.

- Спасибо, коллега, нормально, - он попытался улыбнуться в ответ, чувствуя, как пронзительно ноет левое плечо и ломит грудную клетку.

Похоже, ему опять повезло – удар пришелся вскользь, и он отделался лишь легкими ушибами.

- Так вы тоже врач! – воскликнул незнакомец. - Напротив, это вам спасибо, что удержали эту безумную старушку. Видите ли, я – после ночной смены, сегодня как назло одни тяжелые были… - сбивчиво объяснял он…

- Да я все понимаю, - отмахивался от него Андрей, - мучительно хотелось уже стащить с себя этот грязный, цепляющий на себя внимание прохожих плащ, сесть в машину и расслабиться.

- А может все-таки рентген сделать надо? – не сдавался назойливый водитель «десятки». - Или давайте я вас хоть домой отвезу.

- Я сам за рулем, - Андрей кивнул в сторону своей «Тойоты».

- Ты точно сам сможешь вести? - неожиданно перешел на братское «ты» «душегубец».

- Нет проблем! - заверил его Андрей.

Еле отделавшись от назойливой вежливости случайного знакомого, он заковылял к машине. Содрал с себя плащ, скомкал его и бросил на заднее сиденье. В мозгах бешено пульсировала мысль, что он снова чуть избежал смерти. Это во второй раз! А Бог любит троицу…

Он сел в машину, выдохнул из себя воздух и задумался. Мрачное душевное состоянии от отказа Кисловского стиралось предчувствием чего-то неотвратимого. Конечно, все эти роковые случайности неспроста. Сначала чуть не прихлопнуло глыбой льда, потом едва не сбило машиной. Что-то произошло такое в его жизни, спровоцировавшее их. И тут его торкнуло. Астахова! Что там говорил Беккерман? Они связаны кармой? То, что у них сейчас началось, могло означать только одно – он стал ЕЕ мужчиной. Убийство любви заставляет человека цепляться за благополучную судьбу, в данном случае за брак и семью. Чтобы этого не произошло мужчина в ее жизни должен быть либо негодяем (что, впрочем, и наблюдается на протяжении нескольких ее воплощений) либо умереть. Весело! Неужели старушка права? В самом деле, Бог любит троицу?

Вот вам и черепа на дверцах машины, запыленные песком времени!.. Оставалось только напиться в порыве отчаяния! Вместо этого он через боль сделал несколько глубоких вдохов и снова задержал дыхание. Надо было подавить внутреннюю истерику и привести мысли в порядок.

Стоп! А как же Димка? Разве его болезнь – не следствие? Он, Андрей, не может вот так уйти… По крайней мере пока не разрешиться ситуация с Димкой!!! Нет! Что-то не стыкуется, что-то вяжется во всей этой истории! Что же все-таки он упустил? Какую-то важную деталь, в которой должна крыться разгадка? Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Спокойно! Без паники! Ситуация к нему очень даже благосклонна. Водитель машины не сбежал с места происшествия, как это часто бывает, а попытался помочь ему. От мыслей о «душегубце» снова заныло плечо и ребра. Надо же! О боли он и думать уже забыл! Впрочем, какая разница, сбежал ли водитель или нет? Как это может повлиять на исход событий? И все-таки что-то подсказывало ему, что разница была. Возможно, это и есть хороший знак! Никто не должен умереть!.. Просто перед ним вновь поставлена задача, которую всего-то надо решить. Истина где-то рядом, но черт бы ее подрал, где она?..

Весь день у него из головы не выходил этот случай. Грудь и плечо ныли так, что пришлось себе вколоть обезболивающее. И вновь он пытался отыскать ответ в трудах Беккермана. Опять судьбы, прошлые воплощения, кармические законы и формулы, формулы, формулы…

Мысли прервал телефонный звонок. Голос Шелестова вновь заставил напрячься:

- Уж не знаю, как тебе сказать, Палыч. Но бюджет на следующий год урезали до минимума. Придется тебе крепко подумать о самостоятельности.

Опять начинается старая песня. И как вовремя! Надо же! Спокойно умереть ему явно не дадут!

- Чего вы добиваетесь Егор Степаныч? Чтобы я просил милостыню на Невском для содержания реабилитационного Центра, а заодно лечения малоимущих и спецпациентов? - рявкнул он и сам удивился собственной несдержанности. - Хорошо! Я сегодня же пишу заявление об увольнении и перехожу в простую психоневрологическую больницу, а Центр передаю вашему ведомству. Хотите, закрывайте, но уже без меня.

В трубке повисла пауза. Вероятно, Шелестов прикидывал масштабность предстоящего скандала.

- Увольнения твоего, равно как и закрытия Центра никто не требует, – наконец, стараясь держать спокойствие говорил зам. - Я, знаешь, тоже не могу поставить на самоокупаемость городские больницы… Я тебе говорю о платной клинике.

- То есть платно лечить неврозы с шизофренией? – продолжал наступление Андрей. - Интересно у кого? Простым смертным она будет не по карману, а спецпациенты тоже привыкли бесплатно от своих фобий избавляться. В конце концов, решите этот вопрос вместе с Комитетом по здравоохранению…

Вопрос снова повис в воздухе. Бесхребетный Шелестов слишком боялся руководства, чтобы заставить его принять нужное райздраву решение силовым путем. А Комитет в лице Кушнарева, конечно, пока готово встать на сторону Центра. И этим нужно пользоваться. Достало уже это шелестовское давление!

Резко выдохнув из себя воздух, сел и написал петицию на имя Кушнарева с просьбой оставить Центр на госбалансе. И всего то! Все!

Так что там дальше с беккермановской теорией?

…Он перерыл собственные дневники наблюдений, которые только подтверждали мысли профессора. И вдруг его осенило. Если у человека при рождении стирается память о его прошлых жизнях, так ли уж сильны причинно-следственные отношения? Значит, карму можно менять! Тоже открытие называется! Да каждый психотерапевт об этом твердит! Но самое главное, теперь он знает наверняка, ее можно изменить в любой точке действия! Нужно только найти причину, чтобы предотвратить следствие! Ну вот она, причина – убийство любви. И что? Как можно предотвратить все, что за ней тянется? Скорее всего для этого нужно учесть все: имя, год рождения, социальный статус, род занятий, знак зодиака, часто повторяющиеся проблемы, характер, ситуации, а потом все то же самое у ближайших родственников, включая причину и дату смерти, если таковая существует… Проанализировать и вынести закономерность во всем этом под силу только компьютеру.

С Костей они уже начали приводить в систему Беккермановские гипотезы. Теперь их нужно просто развить и привести имеющиеся доказательства, создать алгоритмы диагностики. Это, конечно, сложнее чем не подбор пар на совместимость. Тестирование пациентов должно быть гораздо масштабнее и глубже. От количества информации зависит искомый результат. Ну а уж тесты он ему составит, формул тоже достаточно, причинно-следственных примеров и опытных подтверждений – хоть завались. Если объединить все и… Это был бы такой прорыв в психодиагностике! Сколько болезней, сколько несчастных случаев и просто проявлений подлости, лжи и лицемерия можно будет предотвратить!.. У Андрея даже в горле пересохло от масштаба открывающихся возможностей. Пахнет докторской. Не об этом ли твердил ему Беккерман в последний год жизни? А ему было все недосуг. Он вообще после смерти профессора и до заказа этой роковой аэрографии жил словно в забытьи. Видно, его час настал.

Он вскочил со стула и тут же снова упал на него, пронзенный словно мечом в грудь. Забыл о боли в ребрах! Надо бы попросить у Зинули корсет или что-то наподобие, если у них вообще это имеется. А впрочем, к черту корсет! Спасибо Беккерману , художнику с его жуткими рисунками, Светке!.. Он вновь поднялся, но уже не так резко, заметался по кабинету, потом вывалил на стол из шкафа кипы своих и Беккермановских папок и принялся за работу…

Со Светой они вновь встретились в больнице у Димки. Гриша сообщил, что практически все документы готовы, но в российской ассоциации врачей возникло подозрение, что брак фиктивен, поскольку заключен перед самым отъездом, и это может вызвать недоверие английских коллег. К тому же документов на усыновление тоже не предоставлено..

- Господи, кому какое дело, когда я оформил брак! – вспылил Андрей в кабинете у Гриши. - И почему, чтобы сделать операцию пасынку, я должен отнять ребенка у его биологического отца, который, может быть, отказываться от него совсем не собирается!

- Не кипятись, старик, - успокаивал его Москалев. - Такова наша система! Пока это были только вопросы. И я на них уже дал соответствующие ответы. Окончательный вердикт будет вынесен через два дня.

Как бы там ни было, все равно нужны будут деньги. Ну как за такой короткий срок собрать такую бешеную сумму? Опять накатило отчаяние. Впрочем, он сегодня, кажется, нащупал нить. Ситуация должна как-то разрешиться. Или он сам найдет выход, то есть сделает невозможное, или деньги все-таки придут…

В подтверждение этой уверенности в тот же вечер они со Светой вновь получили небольшую сумму от Кости и его девушки. Впрочем, это кажется было только начало… Больше всего Андрея поразило знакомство с Ритой. Обычно Костя никогда не афишировал своих подруг, но,как видно, это был другой случай. Увидев Риту, Андрей слегка обалдел. Он плохо помнил красавицу на капоте Костиной десятки, но сомнений не было, девушка Кости – точная ее копия. В жизни очарование Риты было неброским, но каким-то по-детски милым и притягивающим своей трогательностью. И это еще раз подтверждало предсказуемость и неотвратимость предстоящих событий.

Сегодня он попробовал подробно рассказать Косте о характере своей работы, поскольку рассчитывал на длительную помощь. По сути он нанимал Костю на работу. Ведь он уже начал расчеты алгоритмов реинкарнационных закономерностей смерти и будущего рождения.

Да не вопрос, я итак с тобой уже работаю, - пожал плечами Самойлов. - Это хоть как-то отвлекает от мрачных мыслей..Это было сказано без особого энтузиазма.Похоже, Костя не до конца верил во всю серьезность затеи, хотя Андрей распинался долго и обстоятельно. Про одну только регрессию он рассказывал, наверное, минут двадцать. Костя слушал, молча, изредка задавая вопросы. Конечно, никто не гарантировал, что Самойлов проникнется его методом вот так сразу, но то что первые шаги его заинтересовали, было очевидно. для Андрея главным было, чтобы Костя согласился ему помочь. Разумеется, это будет официальный заказ от Центра Андрея. А уж деньги он найдет. Приобщит спонсоров или, в конце концов, отдаст свою зарплату – не важно! Правда, Костя предупредил, что такой масштабный проект займет время. Что ж, наука требует жертв! Они даже решили вместе отрабатывать опытным путем отдельные ее блоки. Все выстраивается, все идет само собой, помимо его воли. И это значит, что он на правильном пути!

- Милая девочка! – сказала Света про Костину девушку, когда гости ушли. – Мне, кажется, Самойлову просто повезло, и будет очень жалко, если у них ничего не получится.

- Получится, - с уверенностью сказал Андрей.

-Думаешь?

- Я просто видел ее потрет на капоте Костиной машины. Помнишь, я тебе рассказывал про аэрографии? Это его судьба!..

На следующий день на работе Зинуля сообщила, что с утра Андрею звонила какая-то девушка и интересовалась, в какой больнице лежит его сын.

- Ну я сказала, что в Центре нейрохирургии. - Зинуля, пожалуй, была единственная, кому он рассказал о переменах в собственном семейном положении.

Посвящать коллег в подробности личной жизни он не стал. И никакая перспектива сочувствия и возможной материальной помощи с их стороны не изменила бы его решения. Конечно, в их глазах он моментально стал бы героем, вступившим в фиктивный брак ради чужого ребенка. Но где-то внутри он был согласен со Светой, не так он представлял развитие их отношений. В них до сих пор была какая-то неопределенность, а Димкина болезнь лишь добавила напряжения и сумбура. И уж, тем более, совсем не хотелось выставлять личную жизнь напоказ. Впрочем, об этом тоже было думать не время…

- А откуда звонили? – включившись в суть дела, спросил Андрей.

- Кажется откуда-то с севера…

- С севера? Почему с севера?

- Ну она так сказала, - пояснила Зинуля, - офис какого-то севера.

«Может Роман объявился?» - вдруг промелькнуло у него. Тогда почему с севера? Вроде он поехал в Башкирию… Больше от Зинули он так ничего и не добился, а значит, не стоило самому ломать голову, пытаясь разгадать тайну непонятного звонка. Придет время, и ситуация проясниться.

Сегодня из Центра выписывался Лесовой. Он заглянул к Андрею попрощаться.

- Спасибо вам, Андрей Палыч, что вернули меня, наконец, к реальности, - благодарил он, теребя в руках листок с выпиской.

Лесовой выглядел вполне здоровым. Темные круги под глазами исчезли, нервная жилка растворилась в довольно приличной свежести лица, а в глазах билось безудержное нетерпение.

- Ну что вы! – улыбнулся Андрей. – Вы были на редкость сговорчивым пациентом.

Он протянул ему руку.

- Куда теперь?

- Попробую вернуться на завод, - ответил Лесовой, - если возьмут, конечно. … И как-то жить.

- Помните, у вас будет теперь совершенно другая жизнь, - предупредил он. - И она будет зависеть от вас. Не оглядывайтесь назад. Поверьте, вам для чего-то нужно было уцелеть.

После обеда в ординаторскую нагрянул вернувшийся из Будапешта Володя Якимчук, и небольшая комната моментально заполнилась шумом, суматохой, восторженными возгласами. Володя был героем дня: его доклад произвел небывалое впечатление на венгерских коллег. Намечался спонтанный короткий банкет, какими обычно чествовали в Центре особо отличившихся психотерапевтов. После собственной пламенной речи и поздравления на правах главы больницы, оставив народ допивать остатки шампанского, Андрей под всеобщий шумок поспешил слинять к себе в кабинет. Не удалось.

- Андрей Палыч, - окликнула его Зинуля уже возле кабинета, - А что с этим суицдником делать?

- С кем? - не понял Андрей.

-Да тут мужика без вас тяжелого привезли, которого из петли вынули... Он сначала три дня на Петроградке лежал, а потом его к нам направили. Все бушевал здесь, что жить не хочет, ну мы ему успокоительного вкололи… - рассказывала Зина

- А зачем он в петлю-то полез?

- Да, говорят, кинули его на крупную сумму, вроде как теперь банкрот он.

- Ладно, Зинаида, пусть до утра выспится, а завтра я разберусь.

Да! Повальное безумие, спровоцированное заменой ценностей! Бабке яблоки дороже жизни, Шелестову должность дороже совести, а для этого буйного деньги вообще дороже всего!

Какие еще сегодня новости?

На столе он нашел собственный мобильник с двенадцатью непринятыми звонками от Светки. Его слегка дернуло. Неужто что-то с Димкой? Телефон опять завибрировал и взорвался в его руке переливчатой мелодией.

- Господи, Штерн! Где ты есть? До тебя не дозвониться! - орала она в трубку.

Голос вроде не предвещал ничего трагического.

- Андрюш, деньги есть! Вся сумма! – радостно гремел мобильник, - Кто-то перечислил все до копейки, представляешь?!

Он тяжело опустился на стул. Свершилось! Этот то, чего он ждал! Впрочем, ничего другого произойти, наверное, и не могло, поскольку идея воздействия на судьбу еще толком не оформилась у него в голове, а значит и не приобрела никаких очертаний в реальности. Впервые за многие дни он почувствовал ощутимое облегчение. «Интересно, откуда все-таки такая огромная сумма?» - думал он, впуская внутрь легкость, перераставшую в подобие восторга.

Нет! Мир не сходит с ума и не падает в пропасть. Он меняется! Стремительно! Неожиданно! Просто не все люди способны адекватно принять эти перемены… И он, кажется, должен им в этом помочь…

Звонок в банк удовлетворил его любопытство. Ну, конечно, деньги перечислил Кисловский! Кто же в состоянии еще-то? Это Зинуля в «глухой телефон» сыграла, сообщив, что звонили откуда-то с Севера. Так в ее сознании отпечаталось название компании «Севернефть». И все же, почему Кисловский изменил свое решение? На мгновение Андрей вспомнил его непроницаемый и жесткий взгляд. Что заставило нефтяного короля снизойти до бед простых смертных и даже не поинтересоваться, сколько уже есть на счету и какую сумму требуется добавить? Должна же найтись у Ромкиного отца какая-то причина, чтобы отвалить такую сумму с размаху, не задумываясь. Ромыч? Неужели с ним в самом деле что-то случилось?..

И снова где-то внутри натянулась надрывная струна. Звонить в «Севернефть» бесполезно. Все равно от секретарши Кисловского вряд ли что добьешься. Хотя…

Андрей набрал приемную «Севернефти» и попросил Кисловского.

- Игорь Сергеевич выехал по делам, - услышал он все тот же высокий голос. Осталось передать слова благодарности за перечисленные деньги на операцию через секретаря. На вопрос о Романе Игоревиче, девушка все так же отвечала, что он в длительной командировке.

Теперь уже в длительной… Это означало, что вестей по-прежнему нет, во всяком случае, официальных…

Следующие несколько дней пронеслись в каком-то бешеном вихре. Оформление документов, сборы, наставления Гриши… На удивление документы были приняты без лишних вопросов английских врачей.

…И вот они уже в Пулково стояли очереди на регистрацию и таможенный досмотр. Зал, несмотря на ночное время или точнее слишком раннее утро гудел раскатисто и протяжно. Вырвавший на свободу Димка вертелся, прыгал, нырял в пеструю толпу, норовя исчезнуть в самый ответственный момент, когда они окажутся у заветной стойки. Андрей время от времени брал его на руки, стараясь как-то утихомирить разбушевавшееся возбуждение ребенка то ли от недосыпа, то ли от восторга предстоящего путешествия. Казалось, вереница пассажиров, приближавшихся к транзитной зоне, не иссякала. Она гудела на все лады беспорядочным ульем, и Андрей вдруг понял, что среди многоголосия, эхом заполнявшего пространство, он практически не слышит иностранной речи.

Когда-то в 2002-м, перед перелетом в Дели он даже радовался подобному обстоятельству. Тогда тоже летевшие в Индию были в основном русскоязычными. Только потом он понял, что большинство из них уезжает из России навсегда. И, наоборот, через два года во время его возвращения, из Дели в Россию состав пассажиров наблюдался довольно разношерстный – от индийцев и арабов до европейцев и русских. И последние, по наблюдениям Андрея, были далеко не в большинстве.

- Бегут люди, - делился он тогда с Беккерманом, - бегут от своих корней, от родины…

- Да не от родины бегут люди, - горестно вздохнул тогда Беккерман, - а от государства. Видишь, что в стране-то творится! Неужели они так уверены, что обретут благополучие и стабильность?… А спокойствие?

- Вы же сами там жили и сомневаетесь? – усмехнулся Андрей.

- Все не так просто, мальчик. Это перемены. И острее всего они чувствуются в России…

Да мир меняется… Чем дальше, тем быстрее…

Света нервничала: теребила длинную ручку на сумке, поправляла волосы, спрашивала его о каких-то пустяках. Он отвечал ей часто невпопад, держа за руку неугомонного Димку, без конца дудевшего в кулак одному ему известную песню. Наконец таможенный контроль был пройден.

Он взял Димку на руки:

- Ну, бывай, старик! Выздоравливай и приезжай обратно!

- А ты будешь нас с мамой ждать? – спрашивал мальчуган.

- Конечно, буду! – заверил его Андрей.

- Каждый день? – не сдавался Димка.

- Каждый, каждый!

Света как-то неловко чмокнула его в губы и сказала:

- Спасибо тебе за все, за все!

- Приедете, позвони, как устроились, - предупредил он ее.

- Ты тоже звони! – на ходу крикнула она, взяв Димку за руку и направляясь к стеклянным дверям…

Он кивнул. Внутри что-то мучительно защемило, и ему вдруг показалось, что от Светки его отделяет целая пропасть.

Она позвонила ему на следующий день. Рассказала о шикарной клинике и что уже назначили операцию. И ни слова о том, что происходило между ними. Нет, он действительно законченный эгоист! Не время сейчас! Ей надо во всем самой разобраться…

И он снова погрузился в работу. Скомпоновал тесты, сделал звонок Самойлову. Началась работа. От дел оторвал звонок Алекса, генетика того самого, которого он познакомил с Костей. Андрей обещал свести его с нужными людьми для открытия филиала. Алекс тоже рассчитывал на Костину помощь в его деле, и, нужно сказать, это

могло обернуться для обоих весьма заманчивыми перспективами, поскольку француз намекнул, что в будущем ему понадобится хороший программист. Не век же Костяну бегать по мелким клиентам, пора попробовать себя в чем-то масштабном и значительном. Из этого следовало, что с циклом программ по психодиагностике нужно было поторопиться, пока Алекс не завербовал Костю в свое дело.

Попутно пришлось таскать Алекса по музеям и показывать город, что тоже съедало немало времени. А тот все искал какой-то старинный дом на Безымянном острове, где жили когда-то его предки, а вернее двоюродный дедушка по маминой линии. А после он исчез на целых две недели, предупредив, что ему предстоит вплотную заняться поиском его русских родственников, их прогулки по Питеру на некоторое время прекратились, и Андрей вновь вечерами погрузился в работу.

В понедельник Костя позвонил сам.

- Программа по твоим кармическим связям почти готова. Вводил константы моих родителей. Получается, что время их первой встречи – 17 век, где-то в Азии. У тебя с Астаховой – шестнадцатый век до нашей эры, место - Египет.

- Все верно – подтвердил Андрей. – Все о кей, старик, действуй дальше!

- Подожди, - прервал его Костя, - в том-то и дело что не все о кей. Как только я начинаю вводить свои и Ритины данные, программа вылетает. Представляешь! Время и место нашей предыдущей встречи не определяется. Происходит сбой. Получается, она просчитывает все связи кроме нашей.

- А еще на ком-нибудь проверял?

- Проверял. На бабе Соне, хотя про деда многого не знаю. Половину данных не ввел, все равно получилось. Выходит эта чертовщина касается только меня. И вообще я заметил, что чехарда с программами у меня происходит, когда мы ссоримся с Ритой.

- И часто ссоритесь?

- Второй раз, - вздохнул Костя.

- Ну это нормально, старик. Ты переживаешь, все валиться из рук и естественно, что совершаешь ошибки…

- Тогда как ты объяснишь, что вдруг ни с того ни с сего начинают глючить старые выверенные проги, которые я писал месяц или три назад. И еще в день, когда она ушла, у комп завис, вирус какой-то подхватил, хотя у меня, сам знаешь, практически не бывает, поскольку я проверяю систему довольно часто.

- Может, это подсказка свыше? То есть тебе просто дается понять, что это твоя женщина, и вы должны быть вместе…

- Спасибо, кэп, – усмехнулся Костя. – Скажи лучше, что с программой делать?

- Кажется тут дело вовсе не в программе, - предположил Андрей. – Я попробую построить график и вручную определить, когда именно у вас произошла первая встреча. Хотя мороки много…

Два вечера Андрей угробил только на вычисление жизненных траекторий. График получался какой-то странный. Андрей чертил его вручную на огромном листе ватмана. Впрочем, можно было, особо не парясь, сделать это на компьютере, в «Автокаде» или «Компасе», но при этом нет никакой гарантии от сбоев и неожиданностей. А на их устранение понадобиться еще больше времени. Линии шли параллельно друг другу на приличном расстоянии, во временном отрезке в два или три столетия, и пересекались где-то далеко за системой координат и листом ватмана задолго до начала летоисчисления. Вот в чем тут было дело! Вероятно, Костина программа просто была ограничена календарными параметрами. Самое большее, куда мог углубиться Самойлов, это триста лет до нашей эры. Он ведь не принял во внимание существование на земле других цивилизаций до арийской расы! Но это уже было упущение Андрея. По его самым приблизительным подсчетам Самойлов встретил свою возлюбленную (а может в том воплощении и не возлюбленную) двенадцать тысяч лет назад… Вот это да! Он чуть не задохнулся от собственного открытия. Ну Костян дает! Это ж надо, какая он - древняя душа! Да его, Андрея, шаманство в племени майя в подметки не годится! По сравнению с Костей он еще просто младенец…

Стоп! Если верить Платону и Хроникам Акаши это время существования Атлантиды… Или Лемурии? Нет, все-таки Атлантиды! … Для того чтобы окончательно убедиться, Андрей вскочил на табурет, полез на верхнюю полку стеллажа за «Летописями мира» Штайнера и судорожно начал листать. Ну так и есть! Тогда на земле существовала четвертая раса, а если быть точнее, кажется, это был самый ее конец перед крушением материка…

Он чувствовал, как с бешеным биением сердца возрастает возбуждение. В своей жизни он имел дело с душами древних греков, ацтеков, эламитов…, но атланты ему встречались впервые. Впрочем, как говорил Беккерман, несмотря на то, что недра памяти души безграничны, зачастую корень болезни или проблемы кроются в более ближних воплощениях. А у Кости с Ритой в общем-то проблем особых и не было. Кроме мелких указаний на кармическую связь… И все-таки как бы уговорить Костю на регрессию?

Он позвонил Самойлову домой, но никто так и не взял трубку. Но тот уже успел куда-то уйти! Достал мобильник, подолбил кнопки.

Труба отозвалась гулом машин, затрещала шумом улицы и Костиным голосом…

- Ты где? – недоумевал Андрей.

- Еду в полицию! - нервно отвечал Самойлов. - Ритку забрали. За хулиганство. В общем, я перезвоню!..

И он отсоединился. Похоже, их кармическая связь начинала приобретать угрожающие формы. В таком случае не мешало бы провести регрессию обоим. Только вот как их на это уговорить?..

Позднее Самойлов сообщил, что с Ритой произошло нелепое недоразумение. Она кажется то ли со злости, то ли с перепугу вылила кастрюлю борща на какого-то иностранца со второго этажа собственной коммуналки.

Странно! А на вид такая милая и вполне нормальная девушка. Впрочем, справедливости ради, все что происходило в жизни за последние три месяца с того времени как у их троицы на машинах появились эти роковые рисунки, вряд ли являлось нормой. Роман пропал, у Светки тяжело заболел ребенок, у Кости умерла бабушка, и самого Андрея преследует призрак смерти… Надо разобраться во всем! И как можно скорее!!!

К удивлению, особо уговаривать Костю не пришлось. После того, как ему было изложено сногсшибательное предположение Андрея, что их с Ритой души встретились когда-то за гранью времен в далекой Атлантиде, Самойлов сначала ушел в кратковременную паузу, а потом, засыпал его вопросами. Чтобы как можно исчерпывающе удовлетворить его любопытство, Андрей всучил ему всей найденные дома книги об Атлантиде. Через два дня Костя позвонил ему распираемый гордостью от собственной уникальности и сообщил, что они с Ритой согласны, если это не грозит неприятными неожиданностями.

- Неожиданностей станет гораздо меньше. По крайней мере, должно, - заверил его Андрей, мысленно добавив: «хотя я уже и сам ни в чем не уверен»…

…Идея провести регрессию для двоих одновременно, наверное, была не самой удачной в его практике. Войдя в транс, Костя и Рита мгновенно почувствовали друг друга, и все остальные события стали вдруг происходить как бы без участия Андрея. Они общались между собой, лежа на кушетках в аппаратной, и было чрезвычайно сложно управлять их сознанием. Казалось, они переживали прошлое сами по себе, а Андрей им нужен был лишь как проводник . Все это представляло бы колоссальный интерес для науки, если бы диалоги между ними не проходили на каком-то птичьем языке, как видно, свойственному народу Атлантиды. Кое-что ему удалось угадать: ее в атлантической жизни звали Яола, его – Гаур, они погибли во время землетрясения, после которого острова материка ушли под воду. Да, похоже, они были свидетелями окончательной гибели цивилизации, поскольку, если верить многочисленным источникам, то сначала затонула часть Атлантиды, а потом уже много столетий спустя океан поглотил оставшиеся острова, и это было начало всемирного потопа.

После первого сеанса у обоих был такой стресс, что он уже пожалел, зачем вообще предложил Косте эту затею. У Самойлова дрожали руки, и Андрей дал ему лошадиную дозу валерьянки. Рите вообще пришлось вколоть успокоительное, чтобы вывести из шокового состояния. Но любопытство взяло верх. К тому же в регрессии упоминалось про какое-то колье, и Костя загорелся выяснить подробности.

Андрею и самому не терпелось узнать продолжение их истории. Но понять страстные шепеляво-свистящие диалоги было не под силу. Кое-какие звуки он все же узнавал. Улавливал отдельные корни и даже обрывки слов, которые вполне возможно когда-то вошли в общеиндоевропейский язык. Прямо мечта и готовая диссертации для лингвиста! А для него - сплошная головная боль. Сначала он пытался прерывать сеансы, заставляя поочередно рассказывать Костю и Риту, события. При этом, ему казалось, их память могла потерять целую цепь кармически важных деталей. И тогда он решил все же взять инициативу в свои руки. Вводя, например, Костю в состояние глубокого сна и тем самым давая отдых перегруженной психике, он заставлял рассказывать Риту о том, что с ней происходило. Потом диктофон записывал то же самое, но уже глазами Кости. Таким образом, ни одна деталь не могла ускользнуть из виду.

Так они провели сеанса четыре или пять. Ему казалось, что история Кости чем-то сродни его собственной. Он тоже когда-то, будучи жрецом, пытался наделить тонкой энергией материальное. Только со знаком минус, а у Кости получилось, наоборот, – со знаком плюс. И оба они делали это под влиянием глубокого чувства к женщине. И тут его словно подбросило. Господи! Как же это просто!!! Так вот почему смерть гонится за ним по пятам!!! Его душа сама послала ему это будучи жрецом Тахути…

Автопророк. Глава 14

Глава 14.

Плыть в темноте – не страшно. Страшно, когда не видишь маяк!

Нет, не верил Игорь Киловский в мистику. Но цыганка определенно многое про него увидела и, вероятно, умела предсказывать. Словом, околдовала. После бессонной ночи он дал распоряжение перечислить деньги на счет операции ребенка, за которого хлопотал Штерн. Ради Ромки…

Последующие события заставили его содрогнуться. Практически в тот же день он получил непонятную SMS-ку с неизвестного номера: «Жив, здоров. Подробности потом». Подписи не было. Но он точно знал, что это от него, от Ромки… А вдруг это просто розыгрыш и кто-то решил позабавиться на его отцовских чувствах? Он пытался несколько раз звонить по номеру, с которого пришло сообщение, но сначала никто не брал трубку, а потом и вовсе абонент стал вне зоны доступа. На всякий случай сказал номер Баланяну, чтобы тот пробил имя хозяина. И все-таки сообщение отчего-то успокоило разбушевавшееся воображение, он чувствовал, что Роман жив. Но где он?..

Ночью снова позвонил Тимур. После издевательски дежурных фраз труба на мгновение замолчала.

- Знаешь, а мне даже нравится, как ты держишься, - вдруг начал он. – Говоришь твой отпрыск в командировке? А ты давно от него известия получал?

Теперь уже паузу держал Кисловский. Этому умению не давать волю первым эмоциям он учился долгие годы. Так вот значит, чьих рук это дело? Мразь! Но он всего лишь стиснул трубку до скрипа в собственных пальцах, чувствуя, как они холодеют и становятся влажными. Пауза стала невыносимой.

- Так это все-таки ты? – не удержался Игорь. – Что тебе нужно?

- Немного. Всего лишь документы на башкирскую контору…

Сволочь еще та! Он даже задохнулся от злости перед такой наглостью.

-… и твой сосунок будет завтра дома. Ну так как?

Пауза давалась Кисловскому мучительно.

- Я должен поговорить с сыном! – наконец медленно выдавил он.

- А не боишься опоздать? – Тимур похоже решил поиздеваться.

- Я хочу услышать сына! – еще раз твердо сказал Игорь.

- Как хочешь! – ухмыльнулся Салихов и отсоединился.

Больше он не перезванивал. Конечно, Игорь сразу же поставил в известность Баланяна. Эдику как раз удалось выйти на след Романа. Для этого пришлось как следует тряхануть Уфимских гаишников, чтобы узнать номер машины, в которую посадили Романа в аэропорту. Как ни старались молодцы соблюдать конспирацию, дорожные камеры наблюдения все же автомобиль зафиксировали. А уж после кое-как удалось пробить направление, по которому следовала эта белая десятка с синими ДПС-ными полосами, которая, по словам Эдика, нигде не значилась. Значит, номера были фальшивые… И судя по всему ехала она по Ешельской дороге. Опять этот Ешель! Что же все-таки с ним связано? Разумеется, по мнению Эдика, на месторождение похитители соваться бы не стали. Значит, стоило поискать в окрестных деревнях, что, впрочем, Эдик и делал.

Игорь не находил себе места. В голове никак не связывались звонок Тимура и полученная SMS-ка. По идее, она в подтверждение слов Тимура должна была прийти после его звонка. А может, все это было подстроено, чтобы окончательно его запутать, играя тем самым на его отцовских нервах? И от Баланяна вот уже двое суток никаких вестей…

Кисловский целые дни проводил в бесцельных метаниях по кабинету, как хищник, запертый в клетке. Все валилось из рук. Два раза звонила Алла. Он еле сдержался, чтобы не послать ее резко и решительно, как делал это раньше. Понимал, она в том же состоянии, что и он, только в отличие от него находится в еще большем неведении.

Наконец, телефон на столе завибрировал. Но это был не Эдик, это был Ваня Данилов. Он запрашивал по просьбе Игоря детализацию звонков Алины.

- Оказывается, она регулярно созванивалась с Салиховым, - доложил Иван.

- Вот сука! – не удержался Кисловский, - значит, они все-таки знакомы…

Понятно от кого мог узнать Тимур о командировке Романа! Тем более их последний романтический ужин в ресторане прерывался звонками Майи, которая докладывала ему о готовности документов и заказе билетов на рейс в Уфу. Таким образом, Алина знала даже рейс которым летел Роман…Но откуда они были знакома с Тимуром? И что у них было раньше?

- Еще как, знакомы! – подхватил Иван. - Алина родом из Казани, а у меня там есть кое-какие подвязки в прокуратуре…

Ну это не мудрено. «Подвязки» у Ивана были практически везде, и потому он мог без проблем добыть любую информацию и составить досье на кого угодно…

- … В Казани у нее растет дочь, по паспортным данным – Регина Закирова, - продолжал Данилов. - К тому же удалось выяснить, что пару лет назад девочку хотел отобрать у матери родной отец – нефтяной бизнесмен Тимур Салихов, поскольку Алина бросила ребенка на своих родителей, и сама воспитанием не занимается. Но суд вроде как отказал.

Вот оно как! У бездетного Тимура есть внебрачная дочь! От Алины Закировой! ЕГО Алины! Понятно, однажды захотелось поиграть в заботливого папашу, но видно желание было недолгим. Иначе Салихов ни за что бы не отказался от мысли всеми правдами и неправдами лишить мамашу родительских прав. Надо же! А ему Алина ничего о дочери не рассказывала! Впрочем, он вообще мало что знал о ее жизни. Темная лошадка! Хороша, нечего сказать! Одним словом хищница! Может, их встреча была устроена вовсе не Изварским? Может, это Салихов специально подложил свою сучку под него, чтобы выманить Ешель с двумя месторождениями?... Похоже, Данилов прав, Тимур попросту шантажирует Алину, поскольку дети, в мире бизнеса тоже имеют свою цену…

Утром звонок Баланяна выдернул его из тревожного полузабытья.

- Уж извините, раньше не мог, связи не было! – сказал Эдик в свое оправдание.

Он как ищейка шел по следу Романа. Заезжал практически во все селения, расположенные вдоль дороги и спрашивал, нет ли там приезжих, не поселился ли кто в заброшенных домах или не попросился на постой к хозяевам. В деревне Тургаевка ему указали на дом одного местного мужика, который якобы приютил молодого парня, замерзавшего в лесу. Вместе с помощником они зашли в дом и нашли хозяев в крайне подавленном состоянии. Как видно здесь до него уже побывали то ли братки, то ли кто-то из полиции. Хозяин по имени Ильнур лежал избитый, в кровоподтеках и с распухшим носом, а его жена выла рядом и не хотела общаться. Привести обоих в адекватное состояние стоило немалого труда. В конце концов, добился от них внятного рассказа о том, как Ильнуру однажды трое заезжих молодцов предложили подзаработать. Мол, он должен якобы спасти и приютить у себя мужика без денег и документов, глаз с него не спускать, поить, кормить пока те за ним не приедут. Они всучили Ильнуру деньги и пообещали дать еще больше, когда он выполнит их просьбу. Ильнур все сделал, как говорили. Мужика нашел избитого, правда не в лесу, как договаривались, а рядом со своим домом. Благо тот стоит у самого леса. Очухался, Роман, наверное, но до калитки не дошел, упал рядом. Ильнур его поил, кормил, лечил даже, в бане парил и охранял. А Ромка от него сбежал однажды. Пошел за сигаретами и не вернулся. Словом, не уберег гостеприимный хозяин. За то и поплатился. Вместо денег за услугу Ильнуру эти три амбала так навешали, что он еле жив остался.

- В общем, кажется, Романа нужно искать на Ешеле. Так, по крайней мере, Ильнур с Сарией говорят, - заключил Баланян.

- Без денег и документов? – переспросил Кисловский.

Рассказ Эдика поверг его в шок. Да, недооценивал он своего сына! Одно дело куражиться по молодости, да по глупости. А тут взрослый вроде бы человек. Ну куда поперся, без паспорта и гроша в кармане, избитый этими извергами? Судьбу на прочность пытать? А с другой стороны, не известно, чем бы закончилась встреча с шакалами Тимура? Может, его в живых-то уже не было…Значит, наоборот, молодец, Ромка! Одно непонятно, почему салиховские псы вместо того чтобы стеречь похищенного Романа как зеницу ока, бросили его на постой какому-то местному деревенскому алкашу? Что-то никак не вязалось это с характером хитрого и предусмотрительного Тимура…

- Кстати, я пробил владельца номера, с которого вы получили SMS-ку. Это вахтовик с Ешеля – Рустам Мустафин. Похоже Роман все-таки на месторождении. В общем, Игорь Сергеевич, я уже принял соответствующие меры. Уфимские ребята обещали помочь по мере надобности…

- Я сегодня же вылетаю, - вдруг сказал Кисловский и сам удивился спонтанно принятому решению.

Эдик не спорил, видно знал, что останавливать шефа бесполезно.

… Он лежал в сырой темноте уткнувшись щекой прямо в грязный бетонный пол; тело ныло невыносимо, в голове огромный колокол раскачивался и гудел непрерывной нудной болью; ломило связанные за спиной руки, жгло где-то под ребрами… Никогда еще ему не было так хреново. Те братки, отделавшиеся его в лесу в день приезда, теперь казались ему нежными и ласковыми в сравнении с громилами, что дубасили его здесь… Эти били зверски, целеустремленно, выбивали признание кто он, и зачем полез не в свое дело…

Их было трое. Особо усердствовал один лысый амбал с бесцветными глазами навыкат на совершенно гладком лоснящемся лице. Лысого по случайному совпадению тоже звали Рома. По крайней мере, к нему так обращались остальные. Двое других были ростом меньше и мускулатурой победнее. Судя по всему, лысый был главным, а те двое ему подчинялись. Он созванивался с каким-то Артемом Николаевичем, а после приступал к допросу Романа. «Похоже, Артем Николаевич и есть Бахтинский сынок, который здесь заправляет», - понял Роман. Сколько по времени продолжались экзекуции он не знал. Один за другим удары выбивали сознание, и боль растворялась и кажется выходила за пределы тела вместе с гаснущим разумом… Потом троица возвращалась и все начиналось снова…

- Говори, сучара, кто тебя подослал? Зачем ты здесь шарился? Что вынюхивал? - гремел лысый. - Молчишь? Ты мне скоро сапоги целовать будешь, чтобы тебя пристрелил как собаку…

- Но не…, умирать ты будешь долго, зуб даю, - подхватывал жилистый шестерка лысого хрипловато-свистящим голосом.

Роман сидел связанный на стуле в каком-то огромном подвале, но от каждого удара амбала Ромы стул под ним трещал и опрокидывался. И его затуманенный взгляд всякий раз останавливались на железных трубах , под самым потолком, служивших то ли отоплением, то ли перекрытиями…Предчувствуя удар он, титаническим усилием соскребал в охапку остатки силы воли, концентрировался и старался напрягать мышцы, как учили когда-то в секции бокса. Но все равно, боль была адская, мысли как тряпки одна за другой рвались на беспорядочные куски, и он молчал… Молчал совсем не из-за тупого геройства, а просто потому что ему нечего было сказать. Он уже несколько раз порывался сквозь звенящие удары лысого заорать, что он – сын владельца Севернефти, а они, ублюдки и сволочи, еще получат от его папаши по полной, но тем самым только бы разозлил их. Оставалось терпеть и ждать. Чего? Чуда или смерти? На первое надеяться в его положении было глупо, а со вторым, похоже, эти твари не спешили. Наверное, хотели услышать, что он – диверсант из прокуратуры или вконец оборзевший народный мститель, ну и, конечно, отрабатывали обещанную долгую смерть…

…Лязгнул замок открывающейся двери, и яркий свет резкой ломотой ударил в глаза.

Двое шестерок лысого, подняли его, развязали ему руки ,вновь сцепили наручниками и подвесили на какой-то крюк под потолком. Подробности этой конструкции он не мог разобрать из-за сильно заплывшего левого глаза. Видно лысый решил сменить тактику допроса. Железные кольца резали и впивались в кожу, резкая ломота разошлась по затекшим суставам, зудящий гул заполонил каждую клеточку мозга, не допуская ни единой мысли…

- Ну что, сучара, так и будешь молчать? – безучастно спросил лысый Рома и криво усмехнулся. – Даже не попросишь пришить тебя побыстрее? Может, я сегодня добрый. Ты не стесняйся, мы ведь не звери какие, мы последнюю волю всегда исполняем…

Шестерки одобрительно хохотнули.

Вновь последовали удары в живот и по почкам, но боль уже была какая-то тупая и монотонная. Перед глазами вновь все поплыло и растворилось в темноте…

Что было потом, он помнил смутно…

Вроде в помещение вошел еще кто-то, сопровождаемый заискивающим голосом лысого:

- Так что с ним делать, Артем Николаевич?

- Сам не исдох еще? Тогда что спрашиваешь! Гаси!

После этого «гаси» в сознании у Романа щелкнул невидимый включатель, где-то в груди заныло надрывно и жалостно и поехали, покатились в обратном временном отсчете эпизоды собственной жизни… «Так глупо, так нелепо!» - немым протестом вопил и рвался изнутри чей-то крик…

Что-то загрохотало… Обрушилось… И сквозь туман из-под заплывшего века он уловил, как пустое пространство вдруг сжалось, заполняясь людьми в темных камуфляжах и масках, которые вмиг уложили на пол лысого Рому, его шестерок и того, незнакомого, Артема Николаевича прямо в костюме и белой рубашке, что называется мордой в пол.

- Лежать, без сопротивления! – прогремело в сырой духоте.

- Ромка, сынок! Как же ты!.. Что эти суки сделали с тобой?!..

Чьи-то руки сняли его с крюка. Перед ним стоял его отец, такой родной и такой далекий… Не удержавшись на ногах, Роман упал к нему в объятия…

Обезумевшая от страха и ненависти толпа готова была разорвать его. Они знали, что еще вчера он по приказу епископа истязал арестантов крепости. Палача должно было настигнуть возмездие! Ему заламывали руки, в клочья рвали на нем одежду, ногтями впивались в лицо, плевали в глаза и били, били, били… Удары слабели. Измученные голодные люди быстро выдыхались, но их сменяли другие. При желании Джесус со своей могучей силой мог бы в несколько приемов уложить на землю этих убогих еретиков, согнанных в крепость из ближайших селений. Но он должен был принять наказание, ибо поступил как Иуда - предал Бога и пошел против Святой Инквизиции.

« Тебя ждет ад! Ад! Тебя ждет ад! – отдавались в голове тумаки звенящим голосом Эстебана. – Ты пошел против ЕГО воли! Что ты наделал, глупец?! Тебя ждут вечные муки! Вечные! Вечные! Вечные!..»

«Неправда! Она будет молиться! Она вырвет у дьявола его душу!»

«Глупец! Господь не услышит ведьму! Он не внемлет проклятым!»

- Опомнитесь! – вдруг чей-то глухой и сиплый голос перекрыл – щенячий визг и истерический хохот бесновавшеихся узников. – Вы люди или, как Эстебан, псы Торквемады1?

Удары еще звенели в его мозгу:

«Бунт! Бунт! Бунт!.. Ведьма на свободе! И вместе с ней еще пятьдесят восемь еретиков! Что на него нашло в ту ночь? Зачем он перебил стражников и открыл камеры? Это было безумие! В него вселился дьявол!..»

Жилистый старик в длинных лохмотьях оттолкнул неистовствующих арестантов от Джесуса.

- Видно вы перед смертью решили наесться греха и умыться кровью? Так убейте и меня, если сами чисты перед Богом!

Несколько взмахов загорелых жилистых рук, и избивавшие Джесуса четверо арестантов валялось на земляном полу под дикий хохот стражников, с интересом наблюдавших за экзекуцией. Сухой, небольшого роста старик обладал огромной силой.

- Зачем? – слабо спросил Джесус. – Я хочу умереть. Я предал Бога.

- Так не отягчай свой грех еще большим предательством, - усмехнулся старик, помогая ему передвинуться ближе к стене, подальше от его обезумевших мучителей, - ибо позволяя глумиться над собой, ты оскверняешь божье создание. Твое тело и душа принадлежат Господу, и ни тебе ими распоряжаться! Как звать тебя? – спросил его спаситель, когда негодующие возгласы толпы смолкли и их оставили в покое.

- Джесус.

- А я - Хаим.

- Ты иудей? Тогда что же ты можешь знать о Боге? – усмехнулся Джесус.

- О Боге не знают, его чувствуют. И он один на всех – мусульман, христиан и иудеев. И он никогда не несет страдания, он только спасает…

- Даже грешников, тех, кто пошел против Святой церкви? – спросил Джесус.

- Ну, если церковь убивает, то она не такая уж и Святая! Убийство ничем не может быть оправдано. Ни войной, ни очищением от ереси.

- Ты открыто клевещешь на Святую церковь! – изумился Джесус.

- Кто может знать, где истина, а где клевета? Король, Торквемада, Эстебан? Истину подсказывает душа, ибо она от Бога. Ты воспротивился воли Эстебана и спас от смерти еретиков – значит, в том твоя истина. Бог пробудился в тебе и указал тебе путь к очищению. Но чтобы очиститься до конца, тебе предстоит спасти еще немало людей.

- Я не успею. Епископ сказал, я должен умереть.

- Это неважно. Это произойдет потом. В другом времени и другой жизни. Главное, что ты встал на этот путь.

Тихий голос Хаима в беспорядочном людском гуле как будто имел целительную силу. Хотелось слушать и верить ему.

- Тогда скажи, почему Эстебан, говорит что я – Иуда, и моя душа будет гореть в аду?

Что-то невероятно знакомое блеснуло во взгляде черных глаз Хаима. «Рустик!» - мелькнуло в голове и тут же растворилось в пелене другой реальности.

- Потому что Эстебан всего лишь человек, и с каждой человеческой смертью, с каждым убийством, Бога в его душе становится все меньше. Прости его, Джесус, он слаб духом, его удел подчиняться и вершить зло. Истина никогда не открывается трусам, ибо за нее нужно пострадать. Не бойся, ты выдержишь, ведь Бог теперь не оставит тебя.

… Бог не оставит! Он старался держать в памяти эти слова, когда его тело растягивали на дыбе, и клеймили каленым железом, когда тринадцать острых ножей вонзались в его спину, навсегда приковывая его к деревянному перевернутому кресту…

… - Отмени все встречи! Нет, вылететь не могу! …Майя, объясни им, что мне плевать на их предложения… У меня сын в больнице…

…Отцовский голос приглушенным рокотом раздавался откуда-то издалека… Он открыл глаза. Над ним медленно кружился высокий потолок с двумя аскетичными светильниками времен социализма; стены, выкрашенные белой краской, притормаживая, водили хоровод вокруг его кровати… Вместе с ними по кругу двигался штатив с подвешенной на нем бутылочкой, от которой по проводам через воткнутую в вену иголку в него вливалась какая-то жидкость… Сознание медленно и лениво, но все же возвращалось. Голова все еще немного гудела, тело при малейшем движении пронзала резкая боль, и все-таки после страшного подвала это было невероятное облегчение.

«Бог не оставит! - долбилось в мозг откуда-то издалека. – Он никогда не несет страдания, он только спасает!» И еще: «…тебе предстоит спасти немало людей!» До сих пор он никого так и не спас…

- Проснулся, герой! – заметив дрожь в ресницах сына, обрадовался Кисловский . – Лежи! Это счастье что ты жив! Тебя еле спасли. Внутреннее кровотечение открылось. Два ребра сломаны, сотрясение мозга, на теле живого места нет. Плюс разрыв селезенки. Ладно, хоть после операции сразу в себя пришел.

- Мне сделали операцию?- удивился Роман и попытался пошевелиться. Но тут же получил положительный ответ из под собственных ребер, куда от резкого движения словно вонзилось лезвие ножа, как на кресте Эстебана.

- Позавчера. Тебе сразу снотворное дали или что там у них, чтобы ты поспал.

Конечно, он этого не помнил. «Видно мозги отбили, гады!»

- Ну, ничего, эти подонки получат свое.., - словно услышав его мысли, продолжал Кисловский. - А ты – все такой же безбашенный! Зачем на бахтинское предприятие полез сам? Мне не мог сообщить?...

- Нужно было все до конца выяснить… - медленно и заплетаясь проговорил Роман, сам удивляясь слабости своего голоса.

Отец дал ему немного попить. Сухость в горле исчезла, и язык стал ворочаться немного быстрее…

- Да итак было все понятно. Мне твой Макарыч рассказал, что у Бахтина там целый подпольный синдикат. Нефть перепродавали мелким частным компаниям, а деньги себе в карман. Тех, кто пытался что-то пронюхать, вроде тебя, попросту убирали. Там ведь леса и болота везде, мало ли что с человеком, может случиться…

- Ты был у Макарыча? – слабо улыбнулся Роман.

- Да уж! Поставил ты всех на уши! – усмехнулся отец. – А если серьезно, то ты – молодец! Спасибо!

Раньше он от отца ничего подобного не слышал. Если Роман старался изо всех сил для корпорации, это расценивалось как само собой разумеющееся. Еще бы! Ведь, в конце концов, фирма должна была остаться ему, значит и работал в большей степени он для себя. Что же сейчас заставило оценить отца его усилия? Только то, что он был на волосок от смерти?

Роман еще сделал еще пару глотков и почувствовал, что проваливается в какую-то теплую, пропитанную хлоркой и лекарствами дрему.

- Ты спи, спи, сын, - услышал он отцовский голос.

Спустя несколько дней он узнал, что оказывается, Баланян поднял на его поиски почти всю область. Пока отец летел в Башкирию, Эдику неожиданно позвонил Зозулин. Леснику тоже не давало покоя исчезновения Романа. И он решил съездить к Макарычу, поскольку тот знал Ешель, как свои пять пальцев и был в курсе всех дел, происходящих на промысле. Недавнее присутствие Кисловского-младшего выдавала фирменная дубленка с разными пуговицами. Сложив дважды два, старики поняли, что ретивый диверсант на Ешеле, окрещенный местным начальством Зайнуллиным Рамилем и есть Роман Кисловский, сын генерального. И тут как раз Макарыч сообщил, что по слухам с Ешеля оператор Зайнуллин сутки как пропал, и тогда Баланян поднял тревогу. Вызвал из Уфы вертолетом отряд ОМОНА и организовал на месторождении операцию по захвату бахтинской мафии.

- Жаль, что самому Бахтину удалось сбежать, - сетовал Кисловский.- Представляешь, какая мразь! Бросил здесь на растерзание прокуратуры всех своих родственников – жену, детей, их семьи…

- Чему удивляться! Когда пахнет жареным, спасать нужно прежде свою шкуру! Это вполне в духе крупных воротил из мира бизнеса. Как будто твои друзья поступают по-другому! - усмехнулся Роман.

- Как сказать,.. - возразил Кисловский. - Умный бизнесмен, держит своих близких вдали от дел, чтобы в случае не потянуть их за собой паровозом.

- Ну да, а тех, что при делах иногда ни с того ни сего похищают, бьют морду и бросают замерзать в лесу…

Он знал, что заденет отца за живое, но жалости к его чувствам почему-то не испытывал. Ведь многое в корпорации даже для Романа оставалось тайнами мадридского двора.

- Все не так просто, сынок, - вздохнул Кисловский.

Ему пришлось рассказать сыну все: про рулетку, Тимура, и его давний интерес к Ешелю. К тому времени Кисловский узнал главную причину салиховского рвения заполучить промысел. Ваня Данилов раскопал, что Тимур некогда имел доступ к центральным архивам геологоразведочных экспедиций. Иначе чем можно было объяснить его нюх на маленькие промыслы, которые он скупал по дешевке у нефтяных олигархов как бесперспективные, но внезапно дававшие в руках у Тимура баснословную прибыль? В конце девяностых он, подготавливая путь в собственный бизнес, часто из Сибири мотался в командировки в Башкирию. Тогда нефтяные предприятия поддерживали между собой довольно тесные связи. Здесь-то он и познакомился с Макарычем и скопировал у него ешельскую карту. Старик сам это подтвердил, когда Кисловский показал ему фото с Тимуром из отеля в Лос-Анджелесе. Надо же! Игорь и не думал, что свидетельства событий пятилетней давности, чудом сохранившиеся у него на флешке, когда-нибудь пригодятся!

- Это и есть тот ученый, что карту у меня выпрашивал, - узнал Салихова старик, - только тогда постройнее был, и на голове волосы росли, а здесь он лысый, раздобревший, ну ни дать ни взять татарский хан. Это что ж, зарплаты в науке повысились что ли?

Эх, Макарыч, знал бы он, как этот «ученый татарский хан» хотел заполучить Ешель! Впрочем, как оказалось позднее, Тимур играл ва-банк. Через день после счастливого освобождения Романа, Данилов снова сообщил, что на Салихова было совершено покушение. И практически сразу после этого в СМИ написали, что его корпорация частично переходит в руки нового хозяина - иракского бизнесмена Бехрема али Ашреда. (Имя Иван, конечно, зачитал дословно). А Ашред, разумеется, сразу же выставил акции причитавшейся ему доли некогда Салиховской «Ньютрансибнефти» на торги. Неизвестно, какие там отношения сложились у Тимура с этим арабом, но за свою шкуру он боялся до безумия. Иначе как можно объяснить, что его тупоголовые охранники, совершив сложную операцию по похищению Романа, вдруг бросили его на произвол первого встречного деревенского алкоголика, а сами на какое-то время исчезли. Наверняка в связи с покушением помчались в Москву по зову хозяина. Уж Игорю-то известно, как трепетно относится Тимур к собственной безопасности. А Ешелем он просто мечтал прикрыть свой зад. Неважно как – откупиться от араба или наоборот, оставить себе на черный день. Ведь если верить картам и рассказам Макарыча – этот промысел четырех таких же стоил. Хитрый наглец, однако! Ну да ничего, он с ним разберется!

- Ты бы поспал, сынок, - заметив, усталость в глазах сына, сказал Кисловский.

Роман кивнул. Дремота сковывала веки, и, прикрыв глаза, он все еще слышал, как за дверью палаты отец давал указания о покупке акций «Ньютранссибнефти». «По любой цене!» - в голосе отца вместе с непоколебимой решительностью проскальзывала какая-то категоричная злость, от которой к Роману сквозь дрему пробиралась безнадежная тоска.

Мир отца не подвержен переменам! И в нем снова один волчара пытается сожрать другого…

…Он выздоравливал, как ему казалось, медленно. Головокружение прошло, но тупая боль голове и теле еще осталась. Отца у постели сменила мать, прилетевшая из Питера. Удивительно, между родителями он заметил (или ему показалось) едва наметившееся сближение. Во всяком случае, при нем они уже не выясняли отношений и даже начали интересоваться делами друг друга хотя бы в порыве дежурной вежливости. Впрочем, их общение длилось недолго. Вскоре отец укатил наводить порядок на месторождении и в конторе. Зато Романа по окончании вахты стали по очереди навещать Рустик, Наталья, и даже Макарыч.

Первыми приехали Наталья с Рустиком

- Ну, блин, диверсант! – не переставал восхищаться Рустик. - Штирлиц! Кто бы мог подумать, чтоб сам сын генерального и ремни на качалках подтягивал, и в нашей столовке тухлые продукты жрал! Тут твой папаша такой шмон навел после того, как менты Бахтинского сынка с его мордоворотами взяли. Гадельшины оба под следствием, и дочка бахтинская – главбух в НГДУ, тоже сухари скоро будет сушить, диспетчера и прочие мафиозные родственники заявления подали. Наталью в диспетчера перевели, а меня пока на место Рашидыча двинули, представляешь!

- А Рашидыча куда? – поинтересовался Роман

- Угадай! – хитро улыбнулась Наталья.

- Неужто начальником промысла?

- Ну пока только И. О, а там видно будет, - сказал Рустик. – Зарплаты подняли. Теперь заживем как белые люди! – размечтался он.

Они еще немного поболтали, потом Рустик, сославшись на какие-то дела, деликатно вышел из палаты, и оставил их с Натальей наедине.

И Роману почему-то сразу стало неловко за перебинтованную голову, разбитую физиономию, фингал под глазом, за идиотскую больничную пижаму в полосочку, как у арестанта и стоптанные шлепанцы на коврике перед кроватью. Впервые он был наедине с женщиной в таком жалком и малопривлекательном виде.

Она говорила о том, что уже не надеялась увидеть его после исчезновения, на что он нес какую-то чушь о стойкости русских разведчиков. В общем, речь шла о малозначительной ерунде, но это, наверное, было не так важно, потому что он трогал ее пальцы, мягкие теплые, спокойные, а она, не пытаясь освободить руку, смотрела на него с какой-то участливой нежностью, от которой почему-то ком подступал к горлу. Только сейчас он понял, что все позади, он победил, он герой. Но отчего же не было той переполняющей гордости, былого ликующего и рвущегося наружу восторга от собственной победы?

В палату вошла его мать, красивая и чересчур холеная на фоне неприметной простоты Натальи. И ответив на приветствие, и окинула обоих изучающим взглядом. Краем глаз он успел прочитать на ее лице недоумение. Ну, конечно, ей не понять, что он нашел в этой провинциальной и далеко не юной женщине…

- Ты ведь приедешь еще? – спросил он демонстративно громко и чересчур твердо, давая понять Наталье, что независимо от ее личного решения ответ должен прозвучать положительно.

- Да, конечно. Я тут не далеко живу, в поселке, - кивнула Наталья и добавила уже тише и теплее, как будто специально для него. – Обязательно приду!

Макарыч, приехавший днем позже, рассказал, что после того, как его отец с Баланяном и Рашидычем посетили Ешельскую столовую, заведующая с половиной состава поваров были уволены, договор с чеченом разорван и уже набран новый штат.

- В общем, молодец, порядок наводит капитальный! - нахваливал его отца Макарыч. - Собрание с рабочими провел, ремонт общежитий в план поставил, тарифы поднял на пять процентов! Меня, старика, за карты ешельские премией поощрил: двадцать тысяч на карман - не слабо! Толковый мужик, и о людях думает!

Роман вздохнул. Не скажешь же Макарычу, что думал его отец вовсе не о людях, а о собственном бизнесе, который Бахтин с его командой чуть не развалили до основания. Теперь нужно вложиться по полной, тем более, у него, благодаря древним геологоразведческим картам, есть все гарантии, что старания окупятся с лихвой. Ему ли не знать своего отца! Почуяв запах денег, Кисловский и условия-то на промысле создает, и рабочим боевой дух поднимает, и вообще внешне устраивает всеобщее благоденствие. Даже тарифы промысловикам повысил аж на пять процентов! Обалдеть! Не разорился рабовладелец? Сколько они теперь будут получать? Сороковник за вахту? Радости полные штаны! С голоду точно не подохнут!

Но обламывать стариковскую радость и надежду на лучшую жизнь он, конечно, же не стал.

Спустя три недели ежедневного общения с матерью (она поселилась в караидельской гостинице) и нечастых посещений Натальи, перед самой выпиской Романа появился отец, пышущий деятельной энергией, в приподнятом настроении и нескрываемым удовлетворением на лице.

- Ну, сынок! Пришел полный конец Бахтинской мафии, - объявил он. - Сегодня арестован главный инженер Октябрьской конторы, а твоим садистам вместе с бахтинским сынком я постарался устроить самую сладкую жизнь на нарах. Там их прессуют по полной… В общем не за горами суд…

В другое время Роман наверняка почувствовал бы что-то вроде тупого торжества от кровавой папочкиной расправы над всеми его обидчиками. Но теперь его отчего-то не покидало нудное ощущение бессмысленности происходящего. Он даже ненависти к Роме и его шестеркам не испытывал. Понимал, они выполняли свою работу. Просто работу! «Есть в России такая профессия – людей убивать», - прочитал он как-то в одной из социальных сетей. И, похоже, бахтинские мордовороты были такими профессионалами… «Убийство ничем не может быть оправдано!» - почему-то спонтанно возниклов мозгу и вновь погасло как спичка. Конец мафии? Насчет этого он тоже что-то очень сильно сомневался.

- О чем ты, отец! – криво усмехнулся Роман. – Не будет Бахтина, придут другие, жаждущие тянуть из твоего кошелька. Сам же говорил, на нефти не делает деньги только ленивый! Это же не производство внедрять, где мозгами работать надо! Присосался к трубе и качай ее родимую налево!.. И так же столовку какой-нибудь жлоб-предприниматель “прихватизирует”. Не важно – чечен или русский! Чтобы только не дать своей просроченной жратве протухнуть. И повара на халяву станут из этого дерьма тащить себе домой все что посвежее… И начальники на местах будут приписками заниматься, да нам с тобой лапшу на уши вешать про пластовые смещения и всякую фигню, чтобы оправдать собственные махинации… Ты всех пересажаешь?

Кисловский вдруг резко изменился в лице и удивленно посмотрел на сына. Не ожидал он такого поворота.

- Да уж, можешь ты испортить настроение! – поморщившись, сказал Игорь.

- Можно подумать, это для тебя новость, - усмехнулся Роман. – Сам же не раз говорил, мы живем в джунглях, где каждый сам за себя. Или ты думал, что они за дохлую зарплату будут приумножать твой бизнес? Для плевать они на тебя хотели… …Впрочем, как и ты на них! – добавил он после некоторой паузы. - У них свой бизнес есть…

- Значит, буду сажать! – зло отрезал Кисловский. – Но воровством я заниматься не позволю!

- Тогда, может, с себя начнешь? – Роман в запале даже сел на кровати. – Ты ведь тоже не совсем чистенький перед родным отечеством? Проекты липовые, офшоры, мзда, рейдерство, черный нал… Еще вспомнить?

- А ты не вспоминай, ты уж давай сразу телегу - в прокуратуру, и за решетку родного папашу. Павлик Морозов, хренов! – когда Кисловский злился, выражения не выбирал. – А то не знаешь, где мы живем! Честного бизнеса здесь нет и не будет! Если не ты, то тебя…

- А я о чем? Круговорот воровства в природе! Государство обворовывает народ, народ норовит объегорить государство. Но самые умные, конечно, мы с тобой. Потому обеих коров доим. И при этом каждый считает, что вокруг одни дураки, и никто ничего не замечает… Тошно…

- Даже так? – деланно удивился Кисловский. – А когда ты своих проституток в ресторанах черной икрой кормил, машины менял, да каждый месяц в Европе отрывался, поди, не было тошно!

- Не было. - признался Роман. – Правда, меня тогда, связанного, по морде не били; и дебилы-начальники вроде Гадельшина, твои подчиненные, кстати, не заставляли качалки в мороз красить. Знаешь, так мозг сносит, что мир рушится!...

- Это верно, снесли тебе мозги бахтинские сволочи, - подтвердил отец. – Очнись, сын, тебе же через год другой рулить всем этим предстоит. Какой размах, какие перспективы, какие бабки! Один Ешель – просто неиссякаемая жила!

- Кто может знать, где истина! – машинально вырвалась у Романа заезженная фраза. - Какие бабки, какие перспективы? Всю жизнь бегать по кругу подобно цирковой лошади, лягать копытом и топтать конкурентов, подмазывать, изворачиваться, хитрить… И все ради чего? Ради того, чтобы быть круче, богаче и сильнее? А ты меня спросил, хочу ли я всего этого?

Лицо Кисловского молниеносно побагровело.

- А ты предпочитаешь работягой или дохлым инженеришкой после вуза себе на жизнь зарабатывать? Кто ты есть без корпорации, без должности, без папочкиных связей и денег? Ведь все, что есть у тебя, это сделано мной! Я тебя сделал, я в тебя вложил бабки, я дал тебе все..., - голос отца срывался.

- Спасибо, что еще раз напомнил, - усмехнулся Роман. – Но я тебя об этом, кажется, не просил.

Отца снова бросило в холодный пот.

- Но и не возражал! - отрезал он.

С этим было трудно поспорить. «Истина никогда не открывается трусам, за нее нужно пострадать», - то ли протестовал, то ли успокаивал себя Роман.

Воцарилась долгая пауза. Кисловский, отвернулся к окну и закурил. «В больнице, в приемном покое нельзя, не разрешается, не положено», стучало в мозгах. К черту правила! Ему можно! Да он всю эту больницу вместе с Караиделем может купить с потрохами! Только вот сына привести в адекват, похоже, не получается. Деньги тут бессильны! Пожалуй, Роман нахлебался сполна. Ну да ничего, время лечит… И он попытался придать лицу более добродушное выражение.

- И как же ты собираешься жить теперь? – спросил он мягко и почти шепотом.

Вопрос моментально с размаху прихлопнул весь воинственный запал Романа. А все-таки отец умел вернуть зарвавшегося юнца к реальности. Конечно же, он был тысячу раз прав, без него и его связей Роман - ничто, и самое ужасное, что жить он привык и, скорее всего, хотел ТАМ, в отцовском мире, а не здесь, среди бесправных вахтовиков в ешельской тьмутаракани. И суровая правда жизни, внезапно открывшаяся ему, – всего лишь бесполезная блажь, протесты против которой все равно не в силах изменить устоявшийся порядок вещей.

- Не кипятись ты, сынок, - тихо проговорил Кисловский уже более миролюбиво. – Я знаю, тебе не сладко пришлось. От такого у любого крышу снесет…Тебе надо отдохнуть, съездить куда-нибудь, набраться сил… А там и поговорим. Ты просто устал, натерпелся всего. Со временем все забудется…

Против «съездить куда-нибудь» Роман не возражал. В голове был полнейший хаос, и он чувствовал, что потерялся, заблудился, запутался во всем этом сумбуре беспорядочного неверия в будущее и довольно туманного представления самого себя в мрачных его дебрях. Уехать и побыть одному, нет, пожалуй, в хорошей компании, чтобы как-то прийти в себя и разобраться во всем!.. В качестве «хорошей компании» он почему-то в данный момент видел только одного человека – Наталью. Ей, кажется, нужно было свозить в санаторий сына, вот пусть и совместит полезное с приятным.

Он сказал об этом отцу. Кисловский, конечно, как и мать, удивился, столь странному выбору сына, но возражать не стал. Тут же распорядился дать диспетчеру Наталье Ковалевой внеочередной оплачиваемый отпуск и путевку в санаторий для ее сына за счет корпорации, согласно диагнозу.

Ну, конечно! Кисловский ее вспомнил! Это была та самая Ковалева, которая с высшим нефтяным образованием работала комендантом в общежитии, куда поселили Романа. Потом, по рекомендации Рашидыча, он ее вновь вернул в диспетчера, откуда была незаслуженно смещена Гадельшиным.

На следующий день, приехав на месторождение, он сам лично вызвал ее к себе, чтобы объявить про отпуск. «Еще один жирный мазок к портрету чуткого руководителя», как говорил Роман.

Разумеется, Наталья обрадовалась, правда высказала это как-то сдержано. Кисловский, естественно, подчеркнул, что взял ее в попутчики к своему сыну и только, и ей надеяться на более серьезные отношения с Романом не имеет смысла. Она ответила молчаливым согласием. Затем они обменялись парой фраз, касающихся непосредственно ее работы. Надо же было найти ей замену на время отсутствия… А вообще-то она показалась ему вполне толковым специалистом. Правда, внешне так себе, обыкновенная русская баба из сельской местности. Ни шарма, ни гламура! Да еще на целых четыре года старше его сына. Но если его Ромка так захотел, пусть развлекается! Он это заслужил…

На отдых лететь было решено прямо из Башкирии, минуя родной Питер. В Уфе перед вылетом он купил кое-что из одежды. - В отпуск и в дубленке с разными пуговицами, когда в разгаре весна! Может весьма экстремально, но рушит элементарные понятия о приличиях. А ему хотелось произвести приятное впечатление на Наталью.

Местом отдыха Роман выбрал тихую Анапу, тем более, именно там находился детский санаторий, для Натальиного Ивана. Она почему-то любила называть сына полным именем, хотя, по ее рассказам, ему едва сравнялось семь лет.

Роману всегда казалось, что к детям он испытывал резкое неприятие. Особенно он терпеть не мог, когда ради пиара знаменитые семейства выводили своих чад на светские тусовки. Что тут начиналось! Бесконечные заученные взрослые фразы ангельски одетых отпрысков на публику; сюсюканье родителей в камеру и целый вечер беготни, писка и визга. Уже через пятнадцать минут этих аристократических самых аристократических чад хотелось пристрелить, чтобы прекратить воздействие на перепонки.

Ваня в отличие от избалованных детей знаменитостей, вел себя очень тихо и почти не надоедал вопросами. От нечего делать они даже подружились и как-то сразу перешли на «ты». К собственному удивлению, Роман заметил, что ему нравилось время от времени возиться с этим худым задумчивым мальчуганом, который даже в самолете отказывался снять с себя джинсовую кепку.

- Бабушка не велит. Она мне всю зиму бронхит лечила. А вдруг сквозняк? - объяснял он.

Наталья, как видно, тоже привыкла слушать бабушку и потому молчаливо соглашалась с этими многочисленными «бабушка не велит».

- Давай я лучше тебе книжку почитаю, - предложил Роман, увидев в пакете у Ивана сказки Братьев Гримм.

- Нет, лучше давай я тебе, - по–взрослому возразил Иван, и Роман согласился.

По рассказам Натальи, Ваня любил читать. В школу в шесть лет он не пошел из-за частого бронхита, компьютера, как у других детей, у Натальиной матери не было. Тут поневоле любовь к книгам проснется…

Ваня начал читать громко и с выражением, но скоро голос его становился все тише, слова – не разборчивее. Он склонил голову в кресле и заснул.

- Ну вот, - сказала Наталья засовывая сыну под голову свою куртку. – Он у нас всегда так засыпает.

- А где отец Ивана? – поинтересовался Роман.

Она слегка нахмурилась, но потом ответила:

- Да в общем, банальная история. Поженились после института, потом родился Ваня, начался быт, проблемы, споры, кому пеленки стирать. Мамаша его масла в огонь подливала. Так и разошлись. Он в Октябрьском на заводе работает. Сына третий год не видит, только на Новый год и на день рождения звонками отделывается, да плачется, что им зарплату не дают, чтобы подарок ребенку купить.

Пожалуй, Роман был пока еще безнадежно далек от всего этого.

- Так значит, Ивана воспитывала в основном твоя мать, - перевел он разговор на другую тему. – А я думал, что ты – сирота, раз в детдоме выросла.

- Не в детдоме, а в интернате. Мы тогда в деревне жили, там была только восьмилетка. Вот и пришлось мне школу заканчивать в районе. Родители – промысловики были. Так что я с четырнадцати лет - самостоятельная…

Самостоятельность Натальи проявилась уже с первых часов прилета, когда они оформив Ивана в санаторий, расположились в съемном коттедже неподалеку. Она лихо разобрала чемоданы – сначала свои, а потом его, Романа, погладила и развесила по шкафам вещи и предложила сходить искупаться в море с дороги.

Шум морского прибоя призывно будил их каждое утро. Они сначала бежали купаться в прохладной весенней воде, потом завтракали нехитрыми вкусностями Натальи, которая отказалась от повара – «Зачем? Что здесь делать-то еще! Сама сварю!» И варила, иногда даже пекла пироги на оборудованной по последнему слову техники кухне. Все ее блюда безумно нравились Роману. И он отъедался за все мучения: за вонь несвежей рыбы в ешельской столовой, желудочные спазмы в общаге, подреберную резь в бахтинском подвале и унылость больничной диетической преснятины. Продукты они заказывали местному повару-грузину по имени Кико, который должен был готовить в коттедже. Он привозил с рынка самое свежее и всегда предлагал свои услуги:

- Я вам такой шяашлык сдэлаю, палец аткусыш!

И делал. А вечерами они ходили на набережную, в ресторан. Пили южное вино, и разговаривали о пустяках. Он снова держал ее теплую руку в предвкушении предстоящей ночи и того, как он будет вновь и вновь ощущать шелковую мягкость ее тела, от которого веяло постоянством и защитой. На выходные они забирали Ивана из санатория, бегали втроем по песчаному горячему пляжу, читали сказки на ночь и катались на огромной яхте, взятой отцом в аренду с последующим выкупом, величественной и до боли знакомой, пришедшей из воспоминаний о прошлой жизни. Увидев яхту с загадочным и чересчур красноречивым названием: «Мечта», он даже не удивился совпадению, он знал, что все именно так и должно быть. Странно, но именно в эти короткие три недели к нему вернулось некогда забытое в глубоком бессознательном детстве ощущение дома. Втроем они успели как-то прирасти к друг другу и уже представляли некое подобие семьи, в которой присутствовало еще что-то, чего он не ощущал в отношениях между родителями – забота и верность. Наталья постоянно спрашивала его, что приготовить на завтрак, а ему безумно нравилось ветреными вечерами выносить ей и Ивану из дома теплые кофты, наливать им сок или будить ее коротким поцелуем. «Именно такой и должна быть жена», - все чаще думалось ему. Он даже не знал как называлось то чувство, которое испытывал к этой женщине и ребенку, и было ли оно любовью. Просто хотелось всегда быть с ними вместе…

- Поедешь со мной в Питер? – однажды спросил он ее.

В ответ она помрачнела и замолчала.

- Давай не будем об этом, - медленно и как-то отчужденно проговорила она.

- Почему? – не понимал он. – Разве вам плохо?

- Ты как маленький, - выдохнула она с укором. – Захотел очередную игрушку?

- Почему ты пытаешься меня обидеть? – напрягся он.

- Потому что ты отказываешься признавать очевидные вещи. Мы с тобой – с разных планет, орбиты которых никогда не пересекаются. Я обещала твоему отцу только лишь быть тебе хорошим попутчиком, все остальное - не в счет. Не важно, что между нами происходит, не важно, чего мы хотим или не хотим, не важно, что чувствуем…

- Так вот оно что, - понял Роман. – Папочка дал тебе понять, что не по Сеньке шапка?..

- Да при чем тут дал понять или нет! – резко оборвала Наталья. – Если бы даже мне он ничего не говорил, нужно быть полной дурой, чтобы не помнить этого. В качестве кого ты меня возьмешь? В качестве любовницы? Чтобы окончательно зависеть от милости твоего отца и ждать когда он вышвырнет меня как собаку…

Нет, она не кричала. Она говорила все это без эмоций и истерик, что было для Романа неожиданно и странно. В ее голосе звучало даже не разочарование, а скорее усталость.

-Я очень благодарна тебе и твоему отцу за все, что вы сделали для меня и Ваньки, но я не питаю иллюзий и хорошо знаю свое место…

- Да что ж вы все на этом Ешеле так низко себя цените и привыкли пресмыкаться! – попер он лавиной негодования. – Почему вам так тяжело сказать «нет» в угоду собственным желаниям и отстоять свое право на жизнь?

- Почему же тяжело? – вздохнула она. – Я говорю. Я говорю тебе «нет» в угоду собственным желаниям.

- Так ты действительно этого хочешь?

- Я не хочу ссориться с твоим отцом. Натиск собственной свекрови я когда-то отбила, но с господином Кисловским мне не справиться. Силы не равны.

- А я? Мои силы ты со счетов сбросила?

- Ты – избалованный капризный мальчик, вообразивший, что я тебе нужна. Но нужна ли буду потом? Я не привыкла жить ежеминутными желаниями…

Он ушел к морю, долго сидел на берегу, смотрел, как размывают песок прибрежные волны, пытаясь усмирить внутри разбушевавшуюся ярость.

Отец и не думал расстаться с мыслью продать его подороже. И в этой сделке никто не собирался считаться с его мнением. Что ж, он - тоже Кисловский и будет действовать излюбленными методами своего предприимчивого родителя, для которого отступление вовсе не означало поражение, а всего лишь краткую передышку перед следующим этапом борьбы.. Истина никогда не открывается трусам, ибо за нее нужно пострадать. Наталья все равно будет с ним! Чего бы это ему не стоило! Это и было его истиной.

А может она в чем-то права? Он привык всегда получать все, что хочет и не терпел поражений. И просто в очередной раз дали понять, что его желания наивны и несбыточны…

Большой валун на песке с шумом изгибал накаты и прятал под собой ноздрястую пену. Море обдавало его соленой влагой, с каждым ударом волны отрывистым шепотом чеканя фразы: «избалованный и капризный мальчик!» «нужна ли буду потом?..»

…Это были последние выходные их совместного отдыха. У Ивана закончилась путевка в санатории, и они втроем решили их провести на яхте.

Кико решено было взять с собой. Капитаном на яхте работал ветеран российского флота пенсионер Родион Михалыч, немногословный и основательный старик. Правда определение старик как-то не совсем вязалось с его всегда подтянутой фигурой, крепким жилистыми руками и густой порослью седых волос на груди, бодро торчащей из-за вечно распахнутого ворота рубашки. С поваром Кико они были друзьями, советовались, решали какие-то чисто технические вопросы и практически являлись на яхте хозяевами. Тогда как Роману, Наталье и Ване отводилась роль гостей.

Порывы горячего соленого ветра гасили восторженные возгласы Вани, который вертелся на палубе от одного борта к другому, доставал вопросами Михалыча, а потом и вовсе завис возле него рядом со штурвалом, и его синяя джинсовая кепка мелькала то тут то там возле капитана.

Роман и Наталья сидели на уютном диванчике тут же на палубе и снова говорили о пустяках. Внешне ничего не изменилось, но он чувствовал какое-то напряжение после их разговора, словно вдруг между ними возник барьер, который ему никак не поддавался.

- Душно, - заметила Наталья. - И ветер какой-то обжигающий, как перед грозой…

- Да, - согласился Роман, - духота как в жизни.

- Что ты имеешь ввиду? – отозвалась она.

- А то что все время кто-нибудь диктует тебе, как надо жить, что делать, чтобы не потерять деньги, престиж, бизнес… Все время кто-то кого-то жрет, подставляет, прессует, причем не по одиночке а массово. И чтобы выжить самому, надо непременно сожрать другого. Скажи что это? Мир взбесился?

-А ты часом сам не зажрался? – усмехнулась она. - Если тебе с деньгами папочки-олигарха -духота, то каково нам, там, внизу, без денег и с надеждой только на себя?

- Какая разница внизу или наверху? Неужели ты не ощущаешь, что мы все летим в одну пропасть. Не все ли равно, кто, откуда и с какой скоростью?..

- Хозяин! Ночью будет небольшая гроза, - прервал капитан его тираду, - получено штормовое предупреждение!

- Это опасно? – спросила Наталья.

- Нет, если не подниматься на палубу. Спите спокойно, а уж мы здесь с Кико управимся. Не впервой! - заверил Михалыч. И добавил. – Яхта надежная, мы с ней как-то девятибальный шторм выдерживали. А уж шесть-то баллов нипочем!

… Ночью его разбудила Наталья.

- Ванька! Его нигде нет! – прошептала она, - Ни в каютах, ни в кубрике…

Сверху доносился гул и какие-то голоса

- Неужели он наверху?

Наверное, ему не стоило задавать этот вопрос потому что у Натальи от ужаса расширились глаза и не найдя, что сказать, она, как рыба, беспомощно ловила ртом воздух.

…В коридорах и кубрике почему-то горит свет. На ходу натягивая штаны, Роман летит из каюты по длинному узкому проходу. Люк, ведущий на палубу в конце лестницы открыт, и крупные брызги воды большими шлепками лупят по гладкой деревянной обшивке. Палуба залита водой, ветер сбивает с ног. Романа обдает холодным соленым душем и чуть было не смывает за борт. «Вот так и Ваньку наверное!..» - мельтешит в голове мутная догадка. С непривычки от холода мокрое тело бьет противный озноб. Непонятные крики Кико и какие-то обрывки команд Михалыча… Их тени в черных бушлатах едва различимы в темноте: Кико – здесь где-то рядом, а Михалыч на капитанском месте не выпускает штурвала. Хватаясь за бортовые поручни, он лихорадочно обшаривает глазами разъяренную воду. У самого борта внизу на волнах едва различимым голубым пятнышком раскачивается и подпрыгивает джинсовая Ванькина кепка. Детский крик, тонет в порывах ветра и шуме воды… А вот и он сам, Ванька, в нескольких метрах от яхты беспомощно лупит руками неистовую стихию и ловит ртом воздух, заглатывая бешеные брызги... Оранжевый спасательный круг, брошенный Кико, уже за бортом, но Ваньку волнами относит от яхты все дальше и дальше. «У него же бронхит!» - стучится в голове идиотская мысль. Мгновение и Роман летит за борт. Постепенно согреваясь в морской воде, пытается добраться до мальчика. Плыть тяжело, волны относят в сторону, солью бьются в глаза, сбивают с курса… Еще несколько метров, совсем чуть-чуть!

- Держись, Ванька, я сейчас… - подбадривает он ребенка.

Еще усилие, еще один рывок до боли в мышцах и вот они, Ванькины руки обхватывают его шею, трогательно и доверчиво. Он цепляет его за спину, и они плывут вдвоем, глотая соленую влагу, к «Мечте», к спасительному оранжевому кольцу. Обратный путь почему-то кажется короче, но плыть по-прежнему тяжело...

- Держись крепче, - кричит Роман Ваньке, просовывая его в широкий спасательный круг, привязанный к борту канатом.

И огромное облегчение, когда худенькая детская фигурка перекинутая бельем через обруч, начинает медленно подниматься вдоль борта и исчезает наверху.

Спасательный круг вновь бъется о волны… Романа относит от яхты все дальше и дальше…

Море хохочет бликами света иллюминаторов величественной «Мечты». На палубе яхты мечутся едва различимые фигурки. Волны играют детской голубой кепкой…

Картина знакомая до боли … Ну вот оно, свершилось! Сбылось! Разве это то, о чем он мечтал?..

До спасательного кольца рукой подать… Оно, бьется на волнах, всего лишь в нескольких взмахах! Ему это ничего не стоит…

«ЗАЧЕМ?» Тупиковый вопрос почему-то сковывает движения, вонзаясь в грудь свинцовой клинком безнадеги, и каменной судорогой опутывает ноги. «Твое тело и душа приадлежат Господу и ни тебе ими распоряжаться!» - звучит в голове далекий голос. «Хорошо. Пусть ОН и решает!» - на мгновение возникает ответ. И тут забивается беспорядочными протестами: “ А как же ребята - Андрей, Костян, Рустик? Как же Наталья, которая непременно должна быть с ним, несмотря ни на что… Он должен… Он сможет… Но время было упущено. Он уже не различает спасательного круга на фоне яхты. Он должен спасти ее и еще много много людей… Решительный рывок! Взмах тяжелыми, как свинец руками... Нет.. Не в этой жизни… Сзади подступает темная громада, и нет сил бежать, плыть вперед, бороться… РАДИ ЧЕГО? Его накрывает с головой чем-то огромным, соленым и теплым. И он чувствует, как растворяется в этой зловещей и родной стихии…

Автопророк. Глава 15

Глава 15.

Случайности и сюрпризы в нашей жизни невозможны. Все приятные и неприятные неожиданности прописаны заранее. И все-таки «сценарий», утвержденный кем-то на небесах может измениться в любой момент…

…Мир рушился. Земля уходила из-под ног, разверзалась громадными трещинами, поглощая в их недрах здания, людей, деревья. Разрывы земной толщи мгновенно заполнялись огненной лавой, которая поднималась и выплескивалась на поверхность, обугливая все на своем пути: мелкие, тесно слепившиеся друг к другу домишки на берегу океана и высокие громады мегаполисов…и людей в них, обезумевших и мечущихся в зверином желании спастись любой ценой…

Он нашел ее в западной части города, где, казалось, было более безопасно, только надвигающийся гул напоминал о всеобщем бедствии. Площадь была заполнена народом. Люди толпились. Женщины, дети сидели прямо на камнях мостовой группами, медитировали, молились, умоляя разрушительную энергию Геи сжалиться над ними.

- Почему ты осталась? – спрашивал он на ходу, чувствуя, как собственный голос глохнет в реве камнепада, раздававшегося где-то поблизости за стенами Храма Кристаллов. – Ты ведь должна была уйти еще вчера с сестрой и матерью…

- Не хотела…, не могла без тебя… - отрывисто отвечала она. – А ты? Почему ты не со всеми?

- Отец и братья ушли в подземелья вместе со жрецами Сахра. Правительство Сахра тоже в подземном бункере. Надеются на спасение и думают, что гнев Геи их не настигнет..

- Почему ты не пошел с ними?

- Не хочу быть погребенным живьем. Я знаю, уцелевших не останется, - он держал ее за руку, чувствуя, как пересыхает горло.

- Я боюсь… - судорожно говорила она. – Отец должен был вывезти дедров из хижин. Но он не успел… Они сгорели…все заживо… И он тоже…

Яола говорила сбивчиво, чувствуя, как воздух становится все жарче. Из нежно- розового небо за сутки стало грязно-черным с лохматыми сгустками и яркими огненными всполохами. Голова немного кружилась от дыма и запаха горевшей плоти…

- Сахр – сволочь! – ее душили подступившие слезы. - Дедры служили ему, обороняли, гибли за правительство… А он не оставил им ни малейшей надежды на спасение… Врал, что землетрясения не будет, чтобы не сеять панику!!!

- Поздно об этом говорить, - он крепче сжал ее руку. - Тебе надо было бежать со жрицами на материк.

- Я не хочу… Я так сама решила… Здесь – моя родина. А ту землю я не знаю…

- Пойдем, - потянул он ее за руку. – Может, еще удастся спастись.

В ответ она качала головой и судорожно дышала. А он ее продолжал силой тащить за собой.

- Эманы! Мы улетим на них…

- Все эманы разобрали еще вчера, - говорила она, - а те, что остались - погребены под руинами скал. Землетрясение разрушило восточную стену и кристаллы Нефтиды… Все бесполезно, Гаур…

- Но ведь должен же быть выход, - метался он.

Сзади раздались протяжные песнопения…

Он оглянулся. По площади шествовали старцы в бирюзовых балахонах, женщины в длинных саванах такого же цвета и маленькие девочки с длинными распущенными волосами…

- Это ваши, - кивнул Гаур. – О Нефтида, что они делают! Они поют прощальную песнь! Как будто провожают покойника…

- Да, Гаур! Они оплакивают всех нас и себя… Нам не спастись! – ее голос, врезающийся в переливы светлой мелодии, почему-то казавшейся жуткой, был спокойным и обреченным.

- Но надо хотя бы попытаться! – с решимостью возразил он.

И вдруг его осенила идея.

- Колье! – воскликнул он, и руки непроизвольно потянулись к ее пустой шее, - Что ты наделала? Ты же его всегда носила!..

- Я его отдала Верне. Им с матерью оно нужнее, а нам оно не поможет!

- Оно хранит справедливую энергию Геи! Что ты наделала? – вновь разочаровано повторил он. – У нас был бы шанс…

Яола покачала головой.

- Ты сам знаешь, что значит ее справедливость против ее же гнева! Все бесполезно… Пусть выживут хотя бы мама и сестра…

Вдруг неистовый грохот разорвал надрывную мелодию, и вмиг кривая ломкая трещина рассекла полупрозрачную громаду Храма Кристаллов. Голубой купол, словно срезанный тупым и неровным лезвием ножа, медленно ломаясь в горячем душном воздухе, разлетаясь вдребезги обрушил осколки на поющую толпу белых жрецов… Совсем рядом от них… Они упали на гладкую кремниевую дорогу чувствуя как тысячи острых мелких частиц колют и впиваются в одежду…

В центре площади был кровавое месиво. Яола запомнила маленькую девочку, лет-трех-четырех, уткнувшуюся носом в землю с темной сырой вмятиной на длинных черных волосах.

- Пойдем скорее, - потянул ее Гаур за собой, отвлекая от жуткой картины.

Потом они бежали из города к океану, карабкались на скалистые выступы все выше к каменной вершине, пытаясь там найти свое спасение. Он, было, рвался вперед, потянув за руку Яолу, надеясь, что там, в расщелине скал в Храме Нефтиды сжирающая мир лава их не настигнет.

- Нет, нельзя туда, - остановила его она. - Храма больше нет, все разрушено…

Остается один путь - скала Нефтиды. Кровь на острых камнях из рассеченных ладоней… Еще один рывок. Он держал ее за руку, тянул с собой.. Ноги едва не соскальзывали с выступов, а до вершины еще целая вечность… Гул камнепада сливался с ревом огнедышащего океана, и кажется почерневшее от дыма небо вторило им неистовым хохотом… Стихия обезумела, она заглатывала и сжигала равнины, скалы и даже сам океан… Только бы не сорваться, не упасть, не позволить поглотить себя огненной бездне!.. Последний выступ, и вот, наконец, широкое плато. Здесь можно перевести дух. Он сжимал ее пальцы крепко, чувствуя как кровоточит и саднит собственная ладонь, но все еще опасаясь отпустить ее холодную влажную руку.

Яростный грохот взорвал воздух, и между ними мгновенно образовалась трещина, плато раскололось на две части, разъединив их, и скала под ним начала моментально оседать. Тонкие пальцы выскользнули, Яола закричала, но грохот рушившейся скалы поглотил ее голос.

Его последнее «прощай» тоже потонуло в бушующих раскатах… Вдруг она прыгнула к нему и, едва не столкнув его с узкой площадки, обхватила за плечи. Зачем? - он почувствовал как огненная грохочущая бездна подступила вплотную, сжирая их заживо…

…Сеанс регрессии только подтверждал прочитанное. О жутком конце Атлантиды рассказывали почти все книги, которые ему дал Андрей. Они читали их вдвоем с Ритой вечерами, чтобы как-то подготовить себя к тому, что Штерн называл «ощущение не из приятных». Но это было слабо сказано! Даже слишком! Первые мгновения после сеанса Костя, кажется, до конца не осознавал, что с ним происходит. Пребывал в прострации. Безучастно наблюдал, как Андрей метался между ними. Сначала приводил в чувство Риту, хлопал ее по щекам, набирал шприц из ампулы, делал ей какой-то укол. Потом давал ему, Косте, выпить какую-то жидкость с запахом мяты и корвалола… Постепенно ощущение реальности все же вернулось. …В голове был сумбур как после тяжелого сна, который под утро безвозвратно стерся из памяти. Пережитые события помогла восстановить диктофонная запись, которую Андрей им дал прослушать. Испуганный птичий щебет посредством которого они общались друг с другом там на другом конце атлантического времени, заканчивался вполне адекватными воспоминаниями о том, кем они были, где жили и, судя по всему, как умерли… Деятельность Риты – кажется, была на стыке физики и психологии. Она изучала энергетические импульсы мыслей. В этой же сфере работали ее мать и сестра. Они занимали высокое положение в обществе, но числились в опале у правительства. Костя работал в сфере энергии сплавов и был младшим сыном Гатана, члена клана правительственных жрецов.

Если верить книгам, то они принадлежали к разным кланам жречества Атлантиды, враждовавшим между собой: он к - темному, она – к светлому.

- Ромео и Джульетта! – хихикнула Рита, силясь как-то успокоить нервную дрожь в мышцах после укола. - И умерли в один день!

- Ну да! – поддакнул Костя, - Шекспир, вероятно, тоже был где-то поблизости...

- Ага, летал где-то рядом на эмане.

- На чем? – хотел уточнить Андрей.

- На эмане, - повторила Рита. – Ну такой одноместный летательный аппарат, на котором передвигались атланты. На манер наших авто, только многофункциональный.

- Хорошо же вы там жили, однако! – Андрей тоже попытался рассеять напряжение. - А Сахр – вероятно, имя верховного правителя? – спрашивал он. - Тогда кто такие дедры? Солдаты?

- Кажется что-то вроде рабов, - морща лоб, вспоминала Рита, - во всяком случае, я так ощущаю.

- Стойте! В записи я упоминаю про какое-то колье… - вдруг вспомнил Костя.

- Что-то есть, - согласился Андрей, - Думаешь…- не закончил он, пронзенный догадкой.

- Надо выяснить! Штерн, ты просто обязан помочь…

- Да мне и самому интересно!

- Эй, эй, экспериментаторы! Не сегодня! Лучше пристрелите! – взмолилась Рита.

- Ладно, на первый раз хватит. Считайте, что я вас от акрофобии вылечил. Надеюсь, поняли причину своих страхов?

Ну конечно, теперь было понятно, откуда взялась их общая боязнь высоты и безотчетный ужас перед падающими камнями и взрывами, пусть даже технического происхождения. Слишком сильным было потрясение от собственной гибели. Их души пронесли эту память через десятки воплощений!

Но тогда почему же изображения костров инквизиции не вызывали у Кости столь болезненного трепета? Если верить Андрею, гибель на костре – тоже не слабое ощущение?

- Сравнил инквизицию и апокалипсис! – возразил Штерн, - гибель на костре это была только твоя гибель…

- Почему? Если ты не наврал, то и твоя тоже.

- Да, но это не важно. Переживания собственной смерти не в счет. А здесь гибли не только вы, гибли все, гибла земля. Вы сохранили в себе ощущение мировой катастрофы, подпитанное всеобщим эгрегором ужаса. Это гораздо масштабнее и сильнее одного костра инквизиции.

Следующее погружение было менее болезненным. Может быть, тому поспособствовал настрой Штерна, который говорил, что они должны обратить внимание на атрибуты времени, так сказать, мироощущение через политический, экономический антураж… Ну и само собой разумеется узнать, что это за колье, на которое Гаур-Костя возлагал такие большие надежды в спасении.

… Они видели себя за городом, среди скал на берегу океана. Желтое солнце на розовом небосклоне тонуло в золотых лучах заката, расплескав янтарные блики на румяной поверхности океана. Пейзаж, кажется, не предвещал ничего трагичекого, но в плотном насыщенном воздухе уже повисло ожидание беды.

- …Страшно подумать, что скоро этого ничего не будет! – качала головой она, устремившись взглядом куда-то вдаль.

- Ты считаешь, землетрясение все-таки произойдет? – недоверчиво спрашивал он.

- Об этом уже знают ваши жрецы и Сахр. Зачем еще он выстроил себе подземный дворец? - срывался ее голос.- Для чего правительству такое количество технически оборудованных палат под землей? На что надеется Гатан и другие? Неужели вы думаете, что грубая материя и после катастрофы будет продолжать работать на вас? Ложь! – воскликнула она. - Кругом сплошное вранье и лицемерие!

С этим нельзя было не согласиться. В подтверждение ему вспомнился недавний эпизод.

- Я как-то случайно услышал разговор отца и брата. Они планировали оборудовать источник питьевой воды под землей. Неужели это все-таки случится? Тогда почему Сахр в правительственном сообщении уверяет атлантов не сеять панику и поддаваться провокационным предсказанием опального жречества?

-Ага! Не сеять панику! Этого он боится больше всего! Сахр снова лжет, потому что в случае неповиновения дедров, он лишится власти. Это сказочка для бесправных и бездуховных, чтобы продолжали работать на темное жречество. Ведь дедры - как дети! Они, хоть и составляют большинство на Посейдонисе, но практически лишены способности анализировать и предвидеть, и, при желании, внушить им можно все, что угодно…

- Так предписано богами, сотворившими Гею, - пожал Гаур плечами. - Дедры слишком медлительны в духовном развитии. Их инстинктами необходимо повелевать, иначе они превратят планету в хаос.

- Неужели ты не понимаешь, что духовное развитие для них замедляется искусственно. Это ваше изобретение глупых передач в эфире, которые внушают им первичность животных инстинктов, телепатические сеансы жрецов на подавление их воли, генетические эксперименты над ними по ослаблению связи с подсознанием и подавление зачатков анализа… А что вы сотворили с Геей! Она изрыта вдоль и поперек подземными тоннелями, вам нужно постоянно двигать города, менять атмосферу, управлять климатом, вам мало сознания несчастных дедров, вам нужно править законами природы, стать подобно богам...

- Но так устроен мир. Служение дедров – естественная необходимость развития, - вновь возражал он. Мы усовершенствовали мир как могли, мы творили и созидали...

- Делая одних счаслтивыми а других - несчастными,- подхватила Яола. - Почему белы жрицы не прибегают к рабскому труду и энергетическому насилию? Все необходимое им дают высшие знания. Они первые поняли, что Посейдонис погибнет и стараются предупредить всех об этом. Есть множество доказательств, что скоро остров перестанет существовать.

- Доказательств?

- Да. Например, драганы. Они уже не нападают на людей. Они вообще исчезли Птиц тоже практически не стало. Животный мир предчувствует беду острее, чем люди. Ты все дни проводишь в лабораториях, поэтому не видишь этого…

- Я действительно в последнее время редко отрывался от работы, - согласился он. – Но у меня была причина. Смотри!

Он вытащил из рукава черные бусы.

- Оникс? – удивилась Яола. – Откуда?

- Его я выменял у дедра по имени Тарнт, но это неважно. Мне удалось синтезировать сплав, энергетика которого вступает в резонанс с человеческими вибрациями. За основу я взял остывшую лаву. Она хранит энергию Геи, которая усиливается добавлением платины и внешней формой… Смотри, каждый камень находится как бы в конусообразной ячейке. Тебе ничего это не напоминает?

- Кристаллы?

- Ну да. Самая совершенная форма для приема и синтеза энергии. Энергия камней сливается с энергией земли и вместе они начинают взаимодействовать с аурой человека. Колье как бы настраивается на определенную личность, распознает ее вибрации и начинает усиливать или ослаблять внешнее воздействие. Оно способно помнить энергетику хозяина и притягиваться к ней…

- Как это?

- Ну вот например ты. Я его делал для тебя, значит, оно настроено на высокую духовность. Оно должно помогать и оберегать твоих потомков, если их помыслы будут чисты и не сопряжены с материальным. Ты держишь его в руках, и оно чувствует тебя, понимаешь? Если случится беда с твоими близкими, оно обязательно предупредит – розетки потемнеют и из голубых станут темно-серыми…

Она не сводя, восхищенного взгляда с колье, покачала головой.

- Боюсь, что мне не постичь твою науку… Так значит это мой талисман?! Только мой! Это самый дорогой подарок, что был у меня в жизни!

Он помог ей справиться с хитрой застежкой, и через мгновение колье играло золотыми зайчиками заката и необычайно гармонировало с бирюзовым цветом одежды Яолы. Кажется, каждая розетка мгновенно впитала этот цвет и стала неотъемлемою частью ее образа.

Какая-то огромная невидимая волна объяла их обоих и они перестали чувствовать время, пространство и все вокруг. Они находились во власти всеобъемлющей силы полета, восторженного ликования, расплескавшейся радости, даже не касаясь друг друга. Казалось их чувства, мысли , желания слились воедино и обрели огромную силу. Это было что-то большее, чем земное чувство. Они просто смотрели друг другу в глаза…

…Пауза после сеанса затянулась… Новая информация вогнала всех в продолжительный ступор…

Первой, еще не совсем освободившись от наваждения, заговорила Рита,.

- Так это ты! – уставилась она на Костю. – Это, значит, твое изобретение? Я знала… я чувствовала, что здесь какая-то тайна… Что колье обладает чем-то сверхъестественным, но понятия не имела, что это связано с тобой,..

– Ну не стоит столь явно отождествлять конкретного человека с его прошлым воплощением. Вы не в ответе за себя прежних. Это всего лишь развитие души… - возразил Андрей.

- …Или ее деградация, - подхватил Костя, - во всяком случае, мне кажется, что если я действительно изобрел какой-то высокоинтеллектуальный сплав, тогда я был значительно умнее, чем сейчас…

- Откуда ты знаешь? - возразил Андрей. – Душа вовсе не зависит ни от прогресса, ни от знаний. Это всего лишь опыт, причем слишком далекий и обширный чтобы его запомнить. Но он не уходит бесследно. Иногда он вспоминается. Как, например, у Риты, с этим самым колье…

- Я понял, Штерн, ты – самый большой сказочник нашего времени! Тогда чем объяснишь, что это самое колье чисто случайно из всего многомиллионного человечества попало именно ко мне? Тоже сказкой про интуицию?

- Будто сам не знаешь, что сказки сочинялись на основе реальных событий, которые люди воспринимали как чудеса. Ты же сам говорил, что колье притягивается к хозяину. Вот ты его и притянул, а потом его посредством притянул и Риту… Не понимаю, чем ты не доволен? Тебе что плохо что ли? – пожимал плечами Андрей.

- Я безумно счастлив, - обреченно выдохнул Костя. – Но если это колье обладает силой притяжения через века, то значит ли это, что оно притянет меня и в последующих жизнях? Чертовщина какая-то! Знаешь, как-то не в кайф зависеть от потусторонней силы, пусть даже и положительной…

- Темный ты, Самойлов! – засмеялся Андрей. – Вспомни нашего автопророка. Он тебе говорил о знаковом воплощении, о встречах, которые выдаются один раз на многие века. Жизнь – это игра, Костя! Ты ее не доиграл будучи атлантом! Ты любил замечательную женщину, и ради нее изобрел красивую игрушку, даже ни разу не испытав ее при жизни. А теперь Бог тебе дает возможность все повторить заново. Вот, она – эта женщина. И она снова носит твое колье. Так поиграй опять, воспользуйся вернувшейся силой, порадуйся! Вряд ли тебе еще представится такая возможность!..

- Даже если это бред, но звучит оптимистично, - немного подумав, добавил Костя. – Во всяком случае, я понял, ничего более страшного, чем счастье с бабушкиным артифактом мне не светит.

- А последнее? – вдруг спросила Рита. – Что это было?

- Где? – не понял Андрей, вновь включая диктофонную запись.

- В самом конце, где я говорю, что смотрю в его глаза и как будто бы начинаю парить над землей, а потом растворяюсь в объятиях чего-то родного и близкого.

- Кажется, это так называемое, слияние душ, - подумав, предположил Штерн, найдя это место на диктофоне.- Подобное состояние я встречал в некоторых книгах, например у Элизабет Хейч. Такое под силу только духовно близким людям. Повышаются вибрации и появляются кое-какие телепатические ощущения…

- Короче это духовный секс, - объяснил по-своему Костя. – Слава Богу, а то уже боялся, что нам на том свете и заняться-то на досуге будет нечем…

- Пошляк! – Андрей со смехом безнадежно махнул рукой в сторону друга. – Как был темным в своей Атлантиде, таким и остался… Ладно, может быть, завтра мы о тебе узнаем что-нибудь новенькое, и ты еще поднимешь свой духовный авторитет в наших глазах…

Но кроме подробностей жизни затонувшей Атлантиды из последующих сеансов они так ничего и не узнали. Эйфория первых впечатлений сменилась более трезвым анализом информации.

Во время жестокой борьбы за власть темных и светлых, естественно любовь между представителями враждующих кланов у обеих сторон не могла вызвать одобрения, и поэтому, как оказалось, Гаур и Яола встречались тайно. Действительно, как у Шекспира! Их знакомство произошло во время воздушной битвы с птеродактелем или драганом, как называли этих животных на острове. Посейдонис в то время подвергался нападению агрессивных животных с материка, и в борьбе с ними жречество на время объединялось. Оказывается, атланты вели борьбу с динозаврами!

- Надо же! – удивлялась Рита. – А мировая история об этом молчит.

- Ну, конечно, свидетелей-то не осталось! – смеялся Костя.- Атланты погибли, а динозавры вымерли.

- А сказки и легенды про драконов? – возразил Андрей.

- Это всего лишь сказки и легенды, – вздохнул Костя. – Давай, включай – он кивнул на диктофон, - надо же понять какое оружие они использовали - русскую палицу или английский эскалибур.

- … Драган нападает на мой эман над океаном, - вещал диктофон испуганным голосом Риты. – Я концентрируюсь и хочу настроиться на частоту его импульсов, чтобы телепатически изгнать это чудовище из моего пространства… От удара крылом я теряю управление и начинаю снижаться… Вижу перед собой ужасную раскрытую пасть, и чтобы не быть проглоченной невероятным усилием резко ухожу в сторону. И сразу меня обдает брызгами от тяжелого падения драгана в воду. В какой-то миг, вновь подчиняю себе пульт и набираю высоту. Сначала не могу понять, что произошло, но вижу перед собой еще один эман темно-синего цвета. Мне помог кто-то из темных…

Ну ясно! По договоренности мирового сообщества того времени, (оказывается таковое существовало и во времена атлантов) животных убивать было нельзя, их просто изгоняли с территории, специальными приборами парализующими или издающими сигналы опасности.

Из уст Кости эта история звучала несколько в другом ракурсе:

- … В зоне драгана вижу «светлый» эман. Он кружит вокруг, но почему-то не атакует. Видно какой-то из приборов пульта управления вышел из строя. Ящер сбивает его крылом и чуть ли не заглатывает… Приближаюсь, направляю парализующий луч девилистера. Взрыв воды от тяжелого погружения драгана… И мы со «светлым» летим к берегу… Только сейчас понимаю, что эманом управляет девушка… Довольно красивая…

- Ну вот, не эскалибур, а дивили… или диливи.. В общем, ерунда!, - разочаровался Костя. – Никакого экшена! И не убивает, а всего-то парализует на время!

На что Андрей погрозил ему кулаком и заставил слушать, что было дальше.

А дальше Костин голос восхищенно описывал светлые волосы и сапфировые глаза Яолы, а Рита в свою очередь восторгалась загадочной бездной черных очей незнакомого брюнета. Правда, в дальнейшем отношения были несколько омрачены принадлежностью к разным кланам. Воспитанные на противоположных приоритетах и ценностях, влюбленные часто спорили, но быстро приходили к общему мнению – обоим не нравились законы, диктуемые властью, и оба чувствовали неотвратимость огромной катастрофы.

Это так похоже на наше время, - заметила Рита.Это значит мы тоже рискуем закончить как эти несчастные атланты? - Ну перед этим нам-то еще точно придется помучиться - медленно ответил Андрей. – Мне кажется, апокалипсис уже начался. И хочется верить, что все к лучшему

- Типа как у Шредингера, мир жив и мертв одновременно? Забавно! - усмехнулся Костя. – Так больше жив или мертв?

- Не знаю, - усмехнувшись пожал плечами Андрей. – Очевидно только то, что он меняется; и дальнейшая наша судьба зависит от того, как мы воспримем эти перемены.

- Штерн, - ты точно самый большой сказочник на земле! – сделал вывод Костя и тут же оживился.– Если не издохнем от войн и апокалипсиса, может, тогда стоит диссертацию написать о том, что я увидел на твоих сеансах? Хотя… - он на какое-то мгновение застыл в продолжительном раздумье, - нобелевки, пожалуй, не дадут, и есть большой риск угодить в психушку… Ну что молчишь, психиатр?

- Размечтался! Иди домой, философ! – посоветовал Андрей, - ты еще мне программу закончить должен…

В продолжении сеансов они уже не нуждались. Оставалось только проверить добытую информацию путем еще не написанных программ.

С того времени, как Рита вылила борщ на одного из преследовавших ее незнакомцев и побывала отделении полиции, прошла целая неделя. Она еще легко отделалась! Со слов участкового она узнала, что лысый мужчина оказался французом, приехавшим в Россию организовывать свой бизнес, а «пострадавший от ее хулиганских действий юноша» - его переводчик и правая рука. Полный румяный дядька в милицейской форме долго мучил ее в кабинете, выясняя мотив поступка, явно продиктованного нездоровой ксенофобией. Потом все-таки смилостивился и дал позвонить Косте, чтобы тот приехал за ней в отделение. Как выяснилось позднее, иностранец не только не стал писать на нее заявление, но и в письменной форме отказался от всяческих претензий к ее личности. Словом, пронесло!

Затем череда сеансов регрессии вообще вытеснила неприятный инцидент из памяти, и в один прекрасный день она поняла, что слежки больше нет. Но что это было тогда? Не могли же лысый иностранец и худосочный парнишка пригрезиться ей вместе с последующими событиями, включая борщ и полицейское отделение? Как только она почти окончательно убедила себя в том, что стала жертвой какой-то путаницы, в которой, очевидно, преследователи разобрались и потому исчезли навсегда, неожиданно ее вызвал к себе Стебнянский.

После того как Костя врезал шефу по физиономии, тот прекратил недвусмысленные намеки в адрес Риты и стал держаться от ее на почтительном расстоянии.

В его кабинете она увидела своих забытых конвоиров – лысого усатого француза и его тщедушного помощника в новых джинсах.

«Не отстирал, поди, ядреный борщ со штанин!» - почему-то злорадно подумалось ей.

Елейный голосок Стебнянского явно предвещал какую-то сверхприятную неожиданность. Неужели ее презентацией заинтересовались еще и иностранные инвесторы? Тогда зачем, спрашивается, вся эта кутерьма со шпионским прологом? Не лучше было перейти сразу к делу? Или это всего лишь очередной бзик больного Штирлицем толстосума?

Между тем ей было предложено сесть, а Стебнянский с приторным подобострастием ретировался из кабинета.

- Менья зовут Алекс, - начал иностранец, - я ищу в России родственников, а это Денис, мой помощник.

Конечно, он рассыпались в продолжительных извинениях за кучу неудобств, которые они ей доставили своим «навязчивым наблюдением».

- Напротив, это прошу у вас прощения за мой идиотский поступок с борщом, - сгорая от стыда лепетала Рита. - Я не хотела…

- Ну вас-то как раз поньять можно, - со смехом возразил Алекс, - у нас бы любой на вашем месте давно позваниль бы в полицию. Но нам надо было убеждаться, что это ви… проверить ваши свьязи, знакомства…

Рита насторожилась. Ну так и есть, они ее с кем-то путают…

И усатый Алекс начал длинный рассказ о русских корнях, о прабабушке Кати, в семнадцатом эмигрировавшей из России, и оказавшей впоследствии огромное влияние на воспитание самого Алекса.

Она слушала весь этот сумбур о перипетиях чьих-то судеб и мучилась мыслью о том, какое она к этому имеет отношение. Прерывать вдохновенное повествование иностранца было невежливо. Но тирада про покойную русскую прабабку, которую всю жизнь терзало чувство вины перед кем-то из России, была столь длительной и надрывной, что она не выдержала.

- Я поняла, что ваша прабабушка оставила завещание, и что вы ищете наследника, но при чем здесь я?

- Постойте, вы не дослушали, - вмешался Денис, - Алекса привело к вам жемчужное колье. Он узнал его на вас во время презентации…

Ее бросило в жар. Опять Костино колье! Интересно, сколько сюрпризов оно преподнесет еще?

В подтверждение слов Дениса Алекс молча достал из большого кожаного портфеля небольшую картину в старинной золоченой рамке и протянул ее Рите. Это был портрет черноволосой красавицы в атласном синем платье. Портрет был написан маслом, но очень тонко, мелкими, едва различимыми мазками. Волосы девушки были уложены в богатый жгут на затылке –простую по тем временам прическу, выдававшую принадлежность к небогатому сословию, что совсем не гармонировало с ее довольно роскошным нарядом. И тут Рита вздрогнула. Нет, в этом уже не было ничего удивительного! Она вновь узнала на незнакомке Костино колье. Что-то подобное теперь, кажется, нужно ожидать постоянно, но привыкнуть к этому сразу было невозможно. Взгляд, как-то сам собой намертво сфокусировался на шее красавицы и, кажется, никак не мог ухватить что-то важное, смутно знакомое, но до конца не определившееся.

- Ну что скажете? – нетерпеливо спросил Алекс, для которого, вероятно, пауза оказалась мучительной.

- Это действительно мое колье... – растерянно проговорила Рита.

- Неужели ви не видите сходства? Ви на нее похожи! – почти взвизгнул француз.

- На кого?

- На Аграфену Обрезкову, ту, что на портрете…- уточнил Денис, - вашу прапрабабушку.

- Вы что-то путаете, - пыталась внести ясность Рита, - старинное колье – подарок моего жениха, а у меня не могло быть никаких пра-пра… в таких шикарных платьях…

- Послушайте, леди, если бы я хотель найти вашего жениха, - решительно возразил Алекс, - я бы его нашель, не сомневайтесь! Но вместо него оказались вы. И теперь вам точно говорю, что ви и ест та самая правнучка Обрезковой.

- Ничего не понимаю… - снова пожала плечами Рита. - Ну скажите, как это может быть, если колье не мое?

- Колье – это совсем ни при как! – нервно возразил Алекс. - Мы искали не колье, а человека.

И тут до не дошло, что усатый господин, стоявший в первом ряду на презентации, и все ее выступление не спускавший с нее изумленных глаз, и был тот самый Алекс, ее таинственный преследователь.

- Вы же сами не даете нам договорить! – пожал плечами Денис.

И они наперебой принялись рассказывать историю Аграфены Обрезковой, горничной старого графа – отца прабабки Алекса.

Прапрадед Алекса, граф Савва Ильич был, после смерти своей супруги, дамы, набожной, строгой и высоконравственной во всех отношениях, неожиданно для своих уже взрослых детей пустился во все тяжкие. Когда пикантные слухи о его многочисленных романах с камеристками и певичками варьете распространились по Санкт- Петербургу, дочь Екатерина, в духе маменьки строго блюдящая мораль, проявила недюжинную настойчивость и буквально силой увезла любвеобильного родителя в фамильное имение, село Залесное под Тверью. Но надежды на то, что старый повеса, усовестившись, начнет тихую благоразумную жизнь не оправдались. Очень скоро старый граф объявил о своем намерении жениться на девятнадцатилетней девице Грунечке, горничной в Залесном, что вызвало бурное негодование Екатерины. Ситуация усугублялась еще и тем, что Грунечка обещалась к рождеству подарить графу наследника. Такого бесстыдства Катерина снести не могла. Получив известие о скорой свадьбе, она тотчас же примчалась к папеньке в Залесное и учинила скандал. Особое негодование вызвал тот самый портрет Грунечки, запечатлевший ее в жемчужном колье и любимом синем платье маменьки, который в открытую стоял в папенькиной опочивальне. Мало того что отец рядил эту дворовую девку в маменькины наряды и украшения, так еще не поскупился на художника, чтобы изобразить наглое лицо распутницы, чего никогда не делал для своей покойной жены! Катерина ругалась, плакала и клялась, что во имя памяти покойной матери умрет, но не допустит низкого безрассудства отца, даже если при этом ей придется объявить родителя душевнобольным свезти в соответствующую клинику.

То ли не выдержало натруженное в любовных утехах немолодое сердце, то ли тому способствовало опрометчивое заявление дочери, но только вскоре с графом случился удар. И пока молодая графиня металась по дому, посылая за фельдшером, а после и за земским доктором, Грунечка не отходила от Саввы Ильича. Катерина застала ее в отцовых покоях любовно поправлявшей подушку и (наглость неслыханная!) ласково называвшей его Савушкой. При этом Савва Ильич, хоть и находился в крайней слабости, жестом усадил ее рядом и трясущейся рукой норовил погладить Грунечкин живот, заметно выделявшийся из подпоясанного у самой груди передника. Это было уже верхом непристойности! Катерина в тот же день выставила Грунечку на улицу со всем ее скудным добром, и была нема к мольбам и слезам бесстыжей горничной. Больше она ее не видела. Новый сердечный удар после известия о жестокости дочери оказался роковым, и к вечеру того же дня Савва Ильич скончался. Катерина долго безутешно плакала, винив в преждевременной кончине отца собственную злобу и ханжество. Ониксовое колье, семейную реликвию, которая должна было перейти к ней по наследству, и с которым отчего-то до самой смерти не хотел расставаться отец, она намеренно оставила в доме, как неприятное напоминание о случившемся. И даже «не заметила» как оно исчезло в день похорон в саквояже ее младшего брата Александра. А вот портрет Грунечки забрала себе, в надежде когда-нибудь разыскать ее и повиниться в своем поступке. Правда, все предпринимаемые впоследствии попытки найти несчастную горничную не увенчались успехом. По одним слухам она вышла замуж за старого купца, по другим - стала содержанкой скупердяя-ростовщика и поселилась где-то в маленьком уездном городе на Волге. В общем, канула бесследно, заставив графиню своим покорным исчезновением страдать и мучится угрызениями совести.

Впрочем, муж Катерины - наполовину француз и преуспевающий промышленник Максим Морей, не разделял переживаний жены по этому поводу, и все поиски горничной считал бабьей блажью, так некстати разыгравшейся на фоне Российского вооруженного переворота. Действительно события 1917 года и вовсе заставили Катерину на время забыть про участь несчастной Грунечки и вплотную заняться судьбой собственной семьи.

Полное имя ее мужа было Максимилиан Морей Дювалье. В свое время его отец, выходец из семьи известного французского финансиста, вложил свои капиталы в сталеплавильный синдикат в России и женился на русской княжне. Оба предприятия оказались в то время весьма выгодными для преумножения семейного состояния, которое вскоре вместе с успешно развивающимся бизнесом унаследовал сын.

И потому не мудрено, что Максимилиан воспринял Российскую революцию как вселенскую катастрофу, рушившую в пропасть небытия целые годы отцовского труда по строительству заводов, и вместе с ними ежегодно растущую прибыль. Страх быть раздавленным адской большевистской машиной заставил перевести счета за границу и бросив развитый бизнес, спешно вывезти Катерину с семилетним сыном во Францию к родственникам, где все пришлось начинать с самого нуля. Кати была уверена, что вскоре и брат Александр – наследник графского дела, и ее дядя по отцу, Михаил, штабс-капитан Северного флота, со своими семьями последуют их примеру и уедут из России. Но спустя годы слухи о кровавом терроре на родине докатились до нее страшными вестями о том, что дядя был заколот штыком в Кронштадтском мятеже, а брат по неточным сведениям сгинул вместе с семьей в мясорубке сталинских репрессий. Гибель родственников она восприняла как суровую кару за собственную жестокость и отказ принять не родившегося брата или сестру. Поэтому желание отыскать Грунечку или ее ребенка стало для Катерины навязчивой идеей. С годами к ней прибавилась тоска по родине, связь с которой была прервана на долгие годы.

Между тем судьба ее семьи, устроенная не без помощи влиятельного дяди мужа, складывалась сравнительно благополучно.

Во Франции, Максимилиану удалось практически сразу обзавестись скромным домом и купить хлебопекарню в местечке Арюди на юге страны, в которой основной хозяйкой стала, конечно, Кати. Бизнес не бог весть какой, но с ним они имели пусть небольшой, но постоянный доход, и тихо пережили годы немецкой оккупации. Подъем семьи Морей пришелся на послевоенные годы, когда к скромной хлебопекарне была пристроена небольшая кондитерская, а позднее и ресторан в центре города. После смерти двоюродного брата Максимилиан унаследовал солидную долю акций в коммерческом банке, прикупил пару небольших металлургических заводов и, как наследник своего знаменитого дяди Александра Дювалье, вошел в двадцатку наиболее состоятельных людей Франции. Дом в Арюди вскоре был записан на имя жены, ровно как и весь ресторанный бизнес; а само семейство, в котором уже насчитывалось трое детей переехало в пригород Парижа. Вскоре сыновья выросли и обзавелись своими семьями, у Максимилиана и Кати родились внуки; но с годами решимость Екатерины найти ребенка Грунечки только усиливалась. Муж и дети не понимали и разделяли этого желания, как впрочем, и саму жажду Кати побывать в России. Для Максимилиана разорившая его родина, осталась страной дикой и непредсказуемой, в укладе которой не было ничего святого; а победа в мировой войне только подтверждала сколь безжалостной и разрушительной может быть сила русских, которая на деле оказалась страшнее фашизма. И все упоминания о Союзе даже на уровне телевизионных новостей, вызывали в нем резкую неприязнь и раздражение.

Только маленький Алекс, сын младшего внука Катерины, проникся прабабушкиными рассказами о далекой России, где зимой бывают жгучие морозы и лежат снега по пояс, где есть самый красивый в мире город Санкт-Петербург и село Залесное под Тверью - старинное имение его далеких предков. Он поклялся перед самой смертью Кати, что непременно отыщет Грунечкиного сына или внука и объявит ему последнюю волю своей прабабушки. Тогда Алексу было всего лишь четырнадцать лет, и он, конечно, не знал, что прежде чем сможет исполнить данное прабабушке обещание, пройдут долгие годы.

Возможность всерьез заняться поисками появилась у Алекса только теперь, когда он стал известным во Франции генетиком, обзавелся связями и начал ездить с лекциями по миру. Он дважды бывал в России, заезжал в Тверь на поиски Залесного, и выяснил, что в усадьбе прапрадеда теперь музей народных промыслов со старинной библиотекой. Запросы в архивы через русское посольство во Франции, поиск по интернетовским базам, подключение юридических служб вскоре дали свои результаты. Ему все же удалось по крупицам выстроить судьбу Грунечки Обрезковой, которая будучи выставленной на улицу на сносях, долго скиталась по барским домам и усадьбам, поскольку беременную женщину никто не хотел нанимать в работницы. В Твери ей все же удалось устроиться в дом к ростовщику, который после рождения сына сделал ее своей содержанкой. Но однажды к нему ворвались неизвестные, ростовщик был зарезан, а из его дома исчезли все деньги , ценные бумаги и драгоценности. Чудом уцелевшую Грунечку долго держали с младенцем в полицейском участке, а потом отпустили, и она снова оказалась на улице. После она мыла посуду в трактире, стирала белье в прачечной, работала швеей у модистки. Здесь-то и познакомилась с купцом Афанасием Озерцовым, у которого закупались ленты и отрезы на платья, и приняла его предложение руки и сердца. Но и относительно счастливый век жены оказался для Грунечки недолгим. Осенью семнадцатого года Афанасий Озерцов по делам поехал в Петербург и был убит в уличной драке. После прихода большевиков, Аграфене удалось устроиться на завод, но вскоре за связь с купцом она была сослана на поселения куда-то в Тобольск, где в тридцать шестом умерла от чахотки. Ее сын Алексей, которому купец Афанасий дал свою фамилию, отслужил в армии, женился перед самой войной и погиб в начале сорок второго, так и не узнав, что его жена Ольга родила дочь Полину.

- Так звали мою бабушку, - чувствуя сухость в горле от волнения, проговорила Рита.

- Полина Озерцова вышла замуж за офицера Красной армии Григория Плетнева, - подхватил Денис повествования выдохшегося Алекса.- Они жили в Нижнем Новгороде. В 61-м у них родилась дочь Галина, а в 67-м – сын Сергей, который, закончив Технический университет, вместе с женой Валентиной приехал работать на Кировский завод в Санкт-Петербург по распределению. Вскоре им дали комнату на Пироговской набережной, ту самую, в которой вы сейчас живете. В ноябре 98-го ваши родители погибли в автомобильной аварии. Воспитавшая вас тетка Галина Плетнева скончалась два года назад от рака. Так что по закону вы - теперь единственная наследница…

- Наследница чего? – облизав пересохшие губы, изумленно выдавила она.

- А я не сказал?! – удивился Алекс. – Прабабушка оставила вам домик в Арюди, тот самый, что они купили перед войной. Он, конечно, много расстраивался, и сейчас надо ремонт. Очэн маленький совсем - два этажа и восемь комнат, но жит можно.

- Сколько?! – задохнулась Рита.

- Если вам не очэн понравится, то можно продавать или сдавать в арьенду, - поспешил успокоить ее Алекс. – Там красиво и много отдыхают на юге.

Какое-то время она сидела припечатанная, придавленная, обрушившейся на нее лавиной новостей. Голова кружилась, внутри через продолжительный ступор с напористой силой пробивалось какое-то идиотское ликование, очень близкое к сумасшествию, которое показывать перед малознакомыми людьми было стыдно, а удержать практически невозможно...

«В ней течет голубая кровь! Она – богатая наследница!» - по нарастающей стучало в мозгах.

- Вам плохо? – всполошился Алекс.

- Мне замечательно, - выдавила она из себя, еле сдерживаясь, чтобы не заорать от восторга. И тут ее вдруг осенило.

- А как была девичья фамилия вашей прабабушки?

- Как? Я это тоже не говориль? Снежинская! Графиня Снежинская…

Утренний обход больных затянулся. Андрей вошел к себе, когда мобильник, кажется, надрывался уже целый час, сотрясая душную тишину кабинета. Это была Света. Она срывающимся от волнения голосом сообщила, что Димку уже увезли на операцию.

- Все будет хорошо, - уверял он ее.

Но ему нужно было сказать ей главное:

- Слушай, помнишь твой манускрипт на стене! От него необходимо избавиться немедленно, слышишь!

- Манускрипт? – растерянно спрашивала она. – Ах, да! Там у Тамары запасные ключи от съемной квартиры…

Он еще недолго уговаривал ее не волноваться, поскольку все будет благополучно. Впрочем, у него самого отчего-то бешено забилось сердце… Конечно, благополучно, если он сегодня успеет к Тамаре…

Андрей еще накануне договорился встретиться с Костей, чтобы закончить с очередной порцией тестов. Он ушел с работы пораньше, и по дороге, захватив Костю, поехал через весь город в Светкину съемную квартиру.

- Заедем в одно место. Это важно, - говорил он Самойлову, - объясню все потом.

…Он ехал по Белградской в самый час пик. Костя сидел рядом и весело рассказывал что-то о внезапно объявившемся у Риты родственнике-иностранце, о том что Ритка, кажется, пребывает в неадеквате от новости, и ему во что бы то ни стало вечером нужно быть у нее. ..

Андрей слушал его вполуха, поглощенный собственными мыслями. Как же он мог забыть про этот выцветший папирус на стене у Светки? Разумеется, это была лишь копия магического манускрипта, созданного когда-то жрецом Тахути; и попади она в руки, не Светке, а кому-нибудь другому, была всего лишь приятным сувениром, безделушкой в память о туристической поездке и всего-то. Но вселенная не допускает случайностей. Траектория кармического бумеранга должна быть завершена…

На перекрестке светофор моргнул зеленым глазом, и он рванул. Какая-то темная громада летела наперерез. Дикий крик Кости: «Возьми вправо!» Удар… Дальше перед глазами все закувыркалось и потеряло четкость. «Это манускрипт!» - пронеслось у него в голове и тут же куда-то растворилось вместе с исчезающей реальностью…

В этот день работать не могла. Конечно, Стебнянский, который уже был в общих чертах в курсе того что у нее вдруг объявился иностранный родственник, отпустил ее домой все с той же приторной улыбкой.

Она в каком-то восторженном порыве звонила Косте, тараторила о том, что оказывается они родственники в десятом колене, и Алекс очень хочет увидеть своего племянника или кузена по прабабушкиной линии, вопила про какую-то Грунечку и восьмикомнатный домик во Франции.

Из всего этого сумбура свихнувшейся от счастья возлюбленной Костя понял только одно, что ему им нужно встретиться и как можно скорее. Он предупредил Риту, чтобы она по возможности не выходила из дома, поскольку неизвестно чего от нее ожидать в таком неадекватном состоянии, а одного привода в полицию за мелкое хулиганство для ее биографии вполне достаточно. Он только проверит программку со Штерном и мигом к ней.

Она ждала. Час. Другой. Третий. Металась по комнате в надежде успокоить нервную дрожь внутри, выходила на кухню и в сотый раз взволнованно пересказывала историю Грунечки Обрезковой тете Паше, потом снова возвращалась в комнату…

Около пяти на столе мобильник завибрировал и синий экран высветил имя «Костя»

Рита поспешно нажала на кнопку вызова.

Трубка отозвалась каким шелестом и непонятными далекими голосами и гулким эхом большого помещения.

- Это вас беспокоят из больницы НИИ Скорой помощи. Кем вам приходиться Константин Самойлов? – резко загремела трубка совсем не Костиным голосом.

- Это мой.., - она осеклась, но потом поспешно добавила, - жених…

И дальше фразы утратили свое значение. До нее доходили их обрывки: «авария на Белградской», водитель и пассажир зеленой «Тойоты» …. в больницу… Состояние тяжелое…

Что-то оборвалось, надломилось, обрушилось… Ей вдруг почудилось, что она снова летит в огненную пропасть, где беспощадная лава сжирает все – нечаянную свалившуюся радость, любовь, надежды…

Взгляд случайно остановился и замер на колье, лежавшем на подоконнике. Что-то изменилось… Солнце по-прежнему играло золотыми веселыми зайчиками с каждой ониксовой бусине и тускло каменело на розетках … Траурного темно-серого цвета….

Автопророк. Глава 16

Глава 16.

Обычно смерть не бывает беспощадной. Кого-то она всегда оставляет в живых. Зачем? Чтобы помнить и… завершить начатое.

Операция длилась вот уже два часа. Сухонький пожилой врач, кажется немец по происхождению, на ломаном английском объяснил Свете, что ждать не стоит, ждать бесполезно. Сегодня к Димке уже не пустят. Но она почему-то продолжала сидеть в коридоре, созерцая идеально ровную и белую стену напротив бессмысленно, отрешенно и устало. Сколько же всего произошло за последнее время! Вихрь событий кружил ее до сегодняшнего дня, стирая из сознания ощущение реальности и даже самой себя.

Она чувствовала, что произошел какой-то сбой. Раньше все ее жизненные истории были в основном однообразны и от того предсказуемы. Мужчины, начиная с младшего брата Макса и заканчивая мужем, почему-то всегда пользовались ее чувствами. И это было нормально. Она понимала, что ее любят, а за любовь надо платить. Почему бы не отдать, например, половину карманных денег, которые родители ежедневно давали ей в институте на дорогу и обеды, постоянно клянчившему бабки Максу на его мальчишеские забавы? Ей было двадцать один, Максу – шестнадцать, и она умела как-то обходиться минимумом средств, а он – нет. Его аппетиты постоянно росли, и отказать было ему практически невозможно. Макс пускал в ход все свое обаяние, поднимался на самые вершины лести, нажимал на животрепещущие струны души, чтобы получить желаемое. И она верила. Верила, что младшему братишке она – самый близкий и родной человек, даже превосходя строгих и требовательных родителей, которые вечно были заняты своими делами и никогда не носились с проблемами собственных детей. Позднее она поняла, что Макс - доверчивый и ласковый только тогда, когда у нее есть, что ему дать. В отсутствие денег он становился резким, наглым и чужим. В конце концов, наркотики, игромания и страсть к спиртному сделали свое дело, и Макс стал подолгу исчезать, а потом и вовсе отдалился от нее.

Немногим от Макса отличался и Стас. Поначалу, конечно, когда ее молодой супруг был бедным инженером-строителем, и ее зарплата за двойную ставку в институте и часы репетиторства несколько превосходила те жалкие гроши, что платили в его подрядной организации; у них в съемной квартирке царила семейная идиллия. Но скоро Стас начал стремительно делать карьеру, его оклад вместе с надутой самооценкой вырос в разы. А уж когда супруг обзавелся собственной фирмой и выстроил дом в три этажа, его значимость, распертая до неимоверных размеров, стала как-то сама собой придавливать, притеснять ее личное я, контролировать и унижать, вторгаться в жизненное пространство… И измена всего лишь переполнила чашу терпения, кроме которого к мужу внутри уже, увы, не оставалось ни любви, ни дружбы, ни симпатии.

Единственным существом в мире, любящим ее не за деньги, устроенный быт и эффектные внешние данные, а просто за то, что она есть и находится рядом, был сын Димка. На нем сосредотачивались все ее нерастраченное материнское чувство, несбывшиеся надежды и мечты о тихой гавани. Ей казалось, что он ее понимал. По-своему, по-детски, конечно, старался быть мужчиной, уверяя, что всегда будет за нее сражаться. Странно. Почему-то образ мужской силы у Димки ассоциировался с постоянной готовностью сражаться за кого-то или что-то…

- С кем? – спрашивала она.

- С плохими, - отвечал Димка, не уточняя при этом, кто все-таки эти виртуальные «плохие».

Он уже мог оценивать поступки людей. Дядя Леша был для него плохой, потому что обижал маму. Папа – хороший, но все-таки немножко плохой…

Димка создавал ощущение семьи и покоя, и порой она так жалела, что не может проводить с ним больше времени. Так не хотелось по выходным оставлять его у Тамары или везти в пригород к отцу с матерью в маленький домишко, на который они сменяли свою «трешку» по требованию Макса жаждавшего заполучить свою долю наследства.

Димка всегда ее ждал, радовался, вис на шее, как после долгой разлуки и потом не отходил ни на шаг. Только с появлением Андрея у нее почему-то стало притупляться чувство вины перед сыном. И вдруг внезапная болезнь, из-за которой она могла его потерять… Потерять Димку! Большего ужаса она себе не представляла…

Надо было как-то встряхнуться, разогнать тяжелое ощущение. От нечего делать она решила сходить в церковь. Ей показали маленькую православную церквушку, здесь, на окраине Лондона, в двух кварталах с больницей. Деревянные тяжелые двери были открыты практически в любое время, и от волооких ликов святых, от запаха дымящего ладана, от приглушенного шепота прихожан, в котором изредка различались русские фразы, веяло чем-то родным и далеким.Она почти каждый день ходила сюда. Настоятель, отец Феодосий, светловолосый бородатый мужчина средних лет немного говорил по-русски и по слухам был родом, кажется, почему-то из католической Польши. Она полюбила с ним разговаривать. Его мягкий, какой-то обволакивающий и баюкающий тембр вселял успокоение и надежду. «В чудо надо верить, тогда оно произойдет», - уверял он.

Но сегодня с отцом Феодосием побеседовать не удалось. Она поставила две свечи за здравие Димки и Андрея. За Андрея почему-то захотелось, наверное, из чувства благодарности, а может и любви…

Вышла на улицу. Несмотря на начало мая, ветер был промозглым. Ежась под легким плащом, хотела уже было пересечь проезжую часть, как была остановлена худощавым парнишкой лет двадцати, то ли греком то ли арабом. Складывая руки у груди в приветственном почтении, он спрашивал на ломанном английском, где здесь находится клиника. Судя по всему, та самая, где лежал сейчас ее Димка. Парень как-то бережно держал под руку пожилую женщину в длиннополых одеждах с накинутым покрывалом на длинные пепельные волосы, зачесанными на прямой пробор. Ее образ завершало алое декоративное пятно на переносице между бровями – кажется, индианки его называют бинди. Понятно - случайные попутчики Светы были индусы. Она вызвалась проводить их до места, с интересом наблюдая по пути за колоритными спутниками. Действительно, на арабов они нисколько не походили. В Лондоне было много арабов. Мужчины казались ей взрывными, в них угадывалось что-то скрытое, беспрекословное и от того опасное. Юноша-индус явно отличался от них. Его голос звучал тише и напевнее, движения были медлительными, по-кошачьи гибкими и вкрадчивыми, да и манера общаться - более почтительная. Парень как будто бы беспрестанно извинялся за то, что доставляет массу неудобств. По пути он что-то тихо и часто говорил своей спутнице, а потом, как бы снова извиняясь, объяснял Свете, что в Индии бабушке была сделана операция, но вылечить до конца ее так и не смогли. Здесь, в Англии, - ее последняя надежда.

- Но она не хочет лечиться, говорит, что умирать пора. А я ей отвечаю, что начатое всегда должно быть завершено. Так пишут древние Упанишады, и нам нужно следовать их мудрости.

- К сожалению, иногда все завершается помимо нашей воли, - возразила Света. – Сейчас моему сыну делают операцию, и от меня ровным счетом ничего не зависит.

- Как же не зависит? Вы для него уже сделали все, что могли, если он находиться здесь, и его спасают лучшие врачи! Главное нельзя быть безучастным, нужно делать все возможное независимо от результата. Ведь дела - во власти людей, а результат наших дел - в божественной власти, - со старческой мудростью рассуждал юноша. – Если просто сидеть и ждать, то чуда не произойдет. Бог не любит пассивных…

Где-то она уже это слышала…

- Уж если кому и суждено спасти мир, то это будут наверняка индусы, - сами собой вспомнились слова Андрея.

- Почему? - удивлялась этому она.

- Потому что они - нормальные. У них нет сдвигов в сторону эгоизма, жадности и потребления. Их идолом на земле является дух.

- А как же кастовое неравенство? – не сдавалась Света. – Их общество тоже делится на бедных и богатых!

- У индусов высшая ступень положения в обществе - вовсе не синоним богатства. Браминам, например, не разрешается заниматься торговлей, они имеют право зарабатывать только ученичеством и целительством. И бедность при этом совсем не является спутником неудачников; это, скорее, работа духа…

Кажется, теперь она начинала понимать, что он имел ввиду, когда говорил о спасении мира…

Проводив новых знакомых до ресепшина и оставив свой плащ в гардеробе для сопровождающих, Света быстро пересекла два огромных крыла госпиталя. Поднявшись на третий этаж, снова оказалась в коридорчике перед операционной и, вопреки совету врача, вновь села на кожаный диван.

Нет, разумеется, ничего плохого не случиться! Ведь они сделали все возможное! Как говорил этот мальчик, завершили начатое. Андрей утром пообещал ей по телефону, что все будет хорошо… Операция пройдет нормально. И все-таки внутри было неспокойно. Что-то давило, сковывало, держало свинцовой клешней у самого горла, и от этого все вокруг теряло значение и переставало существовать.

Вдруг проснулся и завибрировал мобильник. Света машинально ответила. Нет, это был не Андрей, хотя телефон высветил его имя. Голос звенел в висках - женский чужой и напряженный. Звонили почему-то из больницы.

- Мужем! - отвечала она на идиотский вопрос, кем ей приходится Штерн.

А дальше все поплыло, понеслось, закружилось перед глазами. Фразы доносились откуда-то издалека: «авария, «Тойота» с аэрографией, состояние тяжелое…» Она не сможет приехать, потому что находиться в Англии…

Внутри что-то екнуло, и ухватистая клешня сдавила горло еще сильнее… «Нет, нет, нет! – вопило внутри обезумевшее сознание. – Так не бывает! Почему? За что?» Ведь у нее только-только начало все складываться! Она, кажется, встретила СВОЕГО мужчину, вернее поняла, что это ОН. А если и он, и Димка…? Мысль обожгла и тут же погасла как спичка. Нет, этого нельзя допустить! Надо что-то сделать!... Господи, что? Она с телефоном в руках металась по коридору. И тут ее словно подбросило. Что он там говорил про манускрипт? Его немедленно надо уничтожить? Да, кажется… Нет, точно! Уничтожить!

Но зачем? Света лихорадочно старалась разгадать таинственный ребус. А если?.. Боже, как же это просто!.. А вдруг это тот самый оберег, созданный жрецом Тахути?.. Значит… Начатое должно быть завершено!..

В горле мгновенно пересохло. На нем же было написано, что каждый мужчина, разделяющий с ложе царицей, умрет!!! Димка спал с ней в съемной квартире, на хозяйском диване под этим самым манускриптом!.. Это из-за него он заболел! И Андрей попал в аварию тоже из-за него! Господи!.. Неужели это действительно так?.. Начатое должно быть завершено…

Она бешено стала набирать тамарин домашний телефон, поскольку на мобильник, если подруга дома, звонить было бесполезно – все равно не услышит.

Телефон как назло «молчал» заунывными гудками. Тамарки дома не было. Света лихорадочно «полистав» список контактов, позвонила ей на мобильник. Наконец, та отозвалась.

- Я в супермаркете, - отвечал ее голос, тонущий в каком-то раскатистом гуле, - покупаю чай для похудения.

Тамарка, кажется, родилась с маниакальной идеей похудеть.

- Томка! Какой чай! Я тебя умоляю, дуй ко мне! Сожги папирус со стены! Ну тот, египетский, который тебе еще понравился, - орала Света в трубку.

В телефоне воцарилась гулкая пауза, потом он крякнул Тамаркиным голосом и поперхнулся. Света набрала еще раз.

На ее вопли выбежала какая-то женщина в белом халате и вежливо попросила не шуметь. Пришлось спуститься во внутренний дворик больницы. Без плаща, она ежилась на ветру и ждала.

- Объясни толком! – гудки оборвались взволнованным голосом подруги, - кого сжечь и зачем?

- Манускрипт со стены, что в спальне висит! Скорее! Иначе они умрут!

- Кто умрет! – не понимала Тамарка

- Господи! – взмолилась Света. - Все! Все умрут!

- А можно я его себе оставлю? Он такой классный!

- Ни в коем случае! Не смей!– завопила она. – Он заговоренный – несчастья приносит! Сделай, как я говорю!

- Ладно сделаю! - буркнула Тамарка.

- И пришли сообщение! - угрожающе потребовала Света.

Как там говорил Андрей? Выключить эмоции и действовать! «И еще – Бог не любит пассивных». Это уже от юноши-индуса. Но как действовать, если он – там, а она – здесь? В голове лихорадочно мелькали мысли одна за другой. Она ведь даже не знает, что с ним и в какой он больнице… Как выяснить? Кому позвонить? А что если Рите?

Света вновь яростно «полистала» мобильник. Нашла.

- Да? - всхлипнула трубка Ритиным голосом.

Долго объяснять не пришлось, она все уже знала. Пассажиром в машине Андрея был Костя, и он тоже находился в тяжелом состоянии…

- Я в больнице, - сквозь слезы говорила Рита. - Костю увезли на операцию, сказали, что состояние тяжелое…

- А Андрей? Что с ним? - не выдержала Света.

- У него черепно-мозговая. Про него пока молчат, решают, что делать.

«Надо звонить Грише, – моментально сообразила она, - он поможет, он же нейрохирург!»

Она отсоединилась и начала искать номер Москалева. Когда-то он ей дал свой мобильник на всякий случай, когда еще Димка лежал у него в отделении. Кажется, нашла.

Дальше в мозгах стоял какой-то звенящий гул, голова кружилась, реальность слегка затуманилась и понеслась, поскакала в бешенном ритме.

Москалев отозвался только с третьего раза. Она сбивчиво объяснила ему ситуацию.

- Где он? – закричал Гриша, - куда его увезли?

- Кажется в НИИ скорой помощи, - ответила Света.

- Вы говорите авария на Белградской? Ладно, если что, сам найду.

Она беспомощно опустилась на деревянную скамеечку возле огромной клумбы, где пробивались первые тюльпаны. Неожиданно рядом с собой увидела того самого парня, которого провожала с бабушкой до клиники.

- Вам плохо? – участливо спросил он.

- Муж попал в аварию, - она впервые без принуждения назвала Андрея мужем, и от этого почему-то стало еще страшнее.

- Все будет хорошо, - сказал парень. – Два горя сразу – добрый знак благополучного исхода.

- Это тоже в Упанишадах написано? – горько усмехнулась она.

- Да, - уверенно кивнул юноша, и добавил, подумав. – Бог всегда знает, как лучше…

- А как ваша бабушка? - вдруг спросила Света, потому что надо было как-то отвлечься.

- Радуется, что ее скоро отпустят домой.

- Как? – удивилась она. – Вы ведь только приехали!

- Врач провел обследование, посмотрел историю болезни… Он сказал, что поздно и сделать ничего уже нельзя…

- Примите мои соболезнования. Мне правда очень жаль, - начала было Света.

- Да нет. Вы не поняли, - грустно улыбнулся юноша. – Она радуется. Она говорит, что прожила долгую жизнь и устала. Теперь она отправится туда, где отдохнет от земных забот и страданий.., - он немного помолчал, а потом, тяжело вздохнув, закончил. - Только все дело в том, что мы будем по ней скучать…

Его окликнула худенькая медсестра, показавшаяся в дверях черного входа. Он поднялся, в последний раз кивнул ей и быстро направился к крыльцу. Какое-то время она сидела в отчаянном оцепенении. Кажется, время ползло безногим калекой по крутому склону горы. Полчаса. Час… Неужели так трудно сжечь папирус? Или Томка просто забыла про нее?..

Мобильник в руках вновь слегка завибрировал. Это пришла sms-ка от Тамары: «Сожгла!» Света облегченно вздохнула. Заклятия Тахути больше не существует, и все закончится хорошо! А что если… начатое действительно должно быть завершено, и одним уничтожением манускрипта изменить ничего уже нельзя?.. От этой мысли бешено колотилось сердце, и мертвая клешня у горла сдавливала так, что невозможно было дышать. Подумав, она вновь набрала Москалеву. Его голос тонул в каком-то скрежете и шипении.

- Я его везу к нам в клинику, Светлана Федоровна! – говорил Гриша. – Кажется, нужна будет срочная операция. Все, говорить больше не могу…

Мобильник вздрогнул и выключился. Надо же! Похоже, Гриша не стал посылать в НИИ скорой помощи реанимобиль с бригадой медиков, а поехал за Андреем сам. При его-то занятости! Должно быть, они действительно близкие друзья. Или в медицинских кругах Штерн - достаточно значимая фигура, и спасти его Москалев считает своим долгом? Во всяком случае, Андрей сейчас в надежных руках, и за его жизнь будут бороться…

Почувствовав, что окончательно продрогла, она зашла в здание, поднялась на третий этаж и села на кожаный диван перед операционной.

Неожиданно в коридоре появился тот самый сухонький хирург и, сняв очки корявым английским сообщил:

- Операция прошла успешно. Ваш мальчик будет жить. А теперь отдохните, - участливо посоветовал он. - Восстановительный период и дальнейшее лечение потребуют много сил…

Хорошо, что Рита додумалась позвонить Алексу. Он примчался сразу же, по первому зову. На этот раз один, Дениса он отправил в ГИБДД, выяснять обстоятельства аварии.

В фойе больницы к ним присоединились родители Кости. Битый час они пытались пробиться сквозь толпу к справочному окошку. Бесполезно. Толпа не иссякала. Она заполняла собой пространство зловещим раскатистым гулом и как будто бы душила, захватывала в плен саму способность трезво мыслить и оценивать обстановку. Вдруг духота разверзлась пронзительным криком: какая-то женщина билась о стену и выла:

- Она жива! Жива! Что вы сделали с моей доченькой! Почему не довезли…

Ее подхватили под руки двое медсестер и увели куда-то по коридору.

Александра Викторовна, Костина мать, вдруг слегка пошатнулась и поспешно была посажена мужем на скамейку вдоль стены коридора.

- Надо же! Четыре аварии за день! – качала головой грузная дама в сером плаще. – Со всего района тяжелых сюда везут! Не пробиться! Два часа узнать не могу, куда сына из реанимации перевели.

От отчаяния Рита вцепилась в проходившую мимо медсестру, умоляя сказать, что с Костей, но та сухо отправила ее в справочное окошко. Голова закружилось, перед глазами вдруг все поплыло, помутнело и почему-то стало терять краски. Наверное, легкая дурнота пронзительной бледностью отразилась на ее лице, потому что Алекс охнул и тоже усадил ее на скамейку рядом с Александрой Викторовной, затем с громкими возгласами заставил хамку вернуться, мигом притащить ватку с нашатырем и привести Риту в чувство. Потом он пригрозил, что если им сейчас же не дадут информацию о состоянии их родственника, он вынужден будет обратиться с жалобой в МИД. В доказательство собственного намерения, он вытащил из внутреннего кармана кожаной куртки загранпаспорт и потряс им возле носа медсестры. От угрозы грубиянка мигом «построилась», записала данные Кости и Андрея и полетела добывать информацию.

- Постойте, так вашего жениха зовут Константин Самойлов? Он друг психотерапевта Андрея Штерна? – недоуменно спрашивал Алекс.

- Да. Они с Андреем были в одной машине… - судорожно подтвердила Рита. – А вы его знаете?

На это Алекс охнул, что-то пролепетал по-французски, но взглянув на Риту и напряженно-молчавшую мать Кости, тут же придал лицу воинственное выражение и произнес:

- Да… Штерн – мой приятель, мы вместе учились в Индии. И с Костей я, кажется, знакомился недавно. Как ето, узкий мир!

Вероятно, он хотел сказать «тесен», но Рите было не до языковых норм. Она сидела отрешенно, сверля глазами невидимую точку перед собой.

Очэн много совпадений в один день! – взволнованно продолжал он. И, как бы отряхнувшись от неприятных мыслей, сказал – Я уверьен, все будет хорошо!

Призванная к порядку медсестра привела с собой какого-то седовласого солидного доктора, который представившись зав. отделением, обстоятельно объяснил, что пострадавшие пока находятся в тяжелом состоянии. Самойлова только что увезли на операцию. У него открылось внутреннее кровотечение и множественные переломы ребер, но его жизнь вне опасности. А вот у его друга черепно-мозговая травма, перелом ключицы и тоже внутренние кровотечения… И в данный момент собрался консилиум на предмет, где и как его оперировать – делать это здесь или отправить в другую больницу…

- Понимаете, здесь желателен нейрохирург, - оправдывался главврач.

- Может, быть нужны будут деньги? Лекарства? Может, править его за границу? Там хорошие врачи… – встрепенулся Алекс.

- Боюсь, что это не поможет. К тому же длительная транспортировка для него нежелательна. Но не волнуйтесь, мы делаем все возможное, чтобы спасти своего коллегу, - заверил его главврач.

- А на его работе уже знают? – поинтересовалась Рита.

- Пока не успели еще сообщить, - вздохнул он в ответ. – Знаете, рабочий день закончился… Завтра обязательно поставим реабилитационный центр в известность…

Затем Алекс предусмотрительно вызвал такси Костиным родителям, сказав, что дальнейший контроль по спасению их сына он берет на себя.

У Риты уже минуты три настойчиво вибрировал мобильник в руках. Извинившись, она отошла в сторону. Это звонила Света из Лондона. Она уже знала о случившемся, и спрашивала, как обстоят дела. После пересказанных слов главврача разговор резко оборвался, и Света больше так и не перезванивала. Впрочем, по дороге домой Рита вскоре забыла о ее звонке. У нее впереди было много дел. Надо немедленно сообщить о случившемся на работу Андрея. Может быть, там как-то посодействуют, чтобы найти нейрохирурга. Надо сварить куриный бульон для Кости, чтобы принести ему завтра после операции, надо предупредить Стебнянского, что с утра она на работе не появится, надо … Пожалуй, все остальное уступало по степени важности одной единственной цели - сделать все, чтобы Костя и Андрей были живы и, по возможности, здоровы. Алекс пообещал подключить все свои связи и держать ее в курсе.

… Когда она после суматошного дня дома она, наконец, опустилась на диван, за окном закат лениво сползал к горизонту, даря розовый оттенок каждой бусине на подоконнике. Вдруг что-то внутри у Риты радостно подпрыгнуло и забилось отчаянной надеждой. Розетки!.. Они снова стали лазурными и, кажется, сами излучали торжественное свечение…

…И больше уже не меняли свой цвет, несмотря на дальнейшие события.

Из реанимации Костю, из страха перед возмущениями воинственного родственника-француза, грозившего пожаловаться в МИД, перевели в одноместную палату с телевизором. Рита и Александра Викторовна по очереди проводили возле него все свободное время.

Как говориться, не было бы счастья… Алексу представилась возможность поближе познакомиться с потомками рода Снежинских. Он представился Костиной матери по всем правилам, вызвав ее немалое удивление и восторг от того, что две ветви одной семьи наконец-то могут вновь воссоединиться. И потом долго расспрашивал внучатую племянницу своей прабабки о покойной Софье Снежинской и ее отце – Александре, пока вся увлекательная история графского рода не была пересказана ему до малейших деталей и подробностей.

Но, казалось, нечаянное родство с французом не радовало Костю, который тяжело переживал последствия случившегося. Он узнал, что Андрей был переведен в клинику нейрохирургии и после операции впал в кому, и врачи во главе с Москалевым продолжали бороться за его жизнь. Ритин звонок взбудоражил Центр психоневрозов, который поспешно во всех газетах и по телевидению объявил прием крови для своего главврача, коллеги и наставника, как все с уважительным трепетом называли Андрея. Местная телекомпания не без содействия Алекса и психотерапевта Якимчука выпустила репортаж о докторе Штерне и каждый день в новостях информировала о его состоянии. Проворные журналисты вытащили на поверхность историю о том, как районный отдел здравоохранения во главе с заместителем начальника Шелестовым несколько лет всячески прессует различными проверками руководство центра, пытаясь лишить его госсфинансирования. В борьбу за реабилитационную клинику вступила общественность: активизировались участники Чеченской кампании и воины-афганцы, а также бизнесмены и даже прокуратура. За Центр активно вступился Комитет по здравоохранению во главе с Кушнаревым, который дал интервью по городскому телевидению, и Шелестову ничего не оставалось, как с позором признать свое поражение. Между тем, внимание всего города устремилось на нейрохирурга Москалева, призванного совершить чудо – один светило медицины должен был во что бы то ни стало спасти другого. Народ ждал, но чуда пока не происходило.

И неизвестно, сколько бы продлилось это ожидание, если бы весть о состоянии Штерна не было вытеснено другим более загадочным и громким событием – трагедией в семье нефтяного бизнесмена Игоря Кисловского…

При каждом движении швы саднило, и Костя стремясь отвлечься от неприятных ощущений, пытался раздвоить свое восприятие на Риту и бубнивший новости телевизор. Пока это удавалось слабо.

…- Алекс звонил Москалеву, - сообщала она. – Тот сказал, что появилась надежда. Андрей уже немного дышит самостоятельно. На какое-то время его стали отключать от аппарата. Москалев сказал, что это положительная динамика, жизненноважные отделы мозга не задеты, и, вероятно, кома была спровоцирована длительным шоковым состоянием…

Но, кажется, Костя не слышал ее. Телевизор взял первенство.

- Пожалуйста, сделай погромче, - попросил он и даже попытался слегка привстать. Рита кивнула, прибавила звук и поправила ему подушки

- … Тело сына владельца нефтяной компании «Севернефть» Игоря Кисловского было найдено рыбаками у черноморского берега… По предварительным данным заместитель генерального директора нефтяной компании Роман Кисловский утонул накануне, находясь на отдыхе и спасая семилетнего мальчика, которого смыло с яхты штормовой волной… - заговорил телевизор бесстрастным голосом диктора.

Дальше уточнялись какие-то подробности про яхту «Мечта», про шторм, про сопровождающих Романа женщину с ребенком и обслуживающий персонал яхты…

Костю вмиг пронзило что-то острое, ледяное и безвозвратное. Нет! Этого не может быть!!! Ромка утонул!.. Боже! И эта яхта «Мечта» в штормовом море, как на аэрографии!.. Вот оказывается, что предсказал этот художник! А кости и черепа на машине Андрея?.. Неужели и он тоже?..

- Нет! – сдавленный крик вдруг сам собой вырвался наружу. – Этого не может быть! Этого не произойдет!! Я один не останусь!..

Рита и словно выросшие из-под земли две медсестры метались вокруг него, пытаясь уложить, утихомирить бьющееся в конвульсиях перебинтованное тело…

Перед ним простирался огромный белый коридор с множеством дверей. Он ступал по нему неслышно, прислушиваясь к гулкой объемной тишине, не чувствуя твердости пола под собой. Тактильных ощущений не было. Вместо них пришло восприятие широты и всеобъемлющей полноты происходящего. Без сомнения, он вновь находился в фазе, и был способен различать даже голоса за стенами этого коридора, похожего на тот, что находился в его родном Центре. Голоса были знакомыми, но неразличимыми и далекими…

Как он сюда попал? Нет не по собственному желанию, разумеется. Он помнил, как вел машину, как вылетел черный джип наперерез, крик Кости и свое ощущение ужаса перед ударом. Из памяти стерся лишь миг перехода в фазу. И сейчас все происшедшее с ним до этого момента почему-то никаких чувств не вызывало…

Он двигался вперед с переполнявшей легкостью и тихой радостью, минуя множество дверей. И вдруг в одну, чуть приоткрытую, его потянуло с непреодолимой силой.

Вошел… И …оказался в собственном кабинете… Нет, это еще был кабинет Беккермана. Компьютер на столе отсутствовал. Естественно, профессор не очень-то доверял свои мысли и гипотезы бездушной машине. Гораздо надежнее лист бумаги и карандаш, пусть даже небольшой огрызок. На рабочем месте громоздилась кипа бумаг и огромный талмуд, тот самый беккермановский, ставший для Андрея чем-то вроде триптиха.

На диванчике в углу сидел сам профессор и в раздумье смачно дымил сигарой.

- Герман Ошерович! – удивленно воскликнул Андрей, ринувшись навстречу …

- А ты надеялся, что Господь Бог? – насмешливо произнес профессор. – Не рановато ли в рай намылился? Я ведь знаю, почему ты здесь, мелкий энергетический пакостник! Сотворил мерзость во времени, загубил невинные души и хочешь быстренько смыться в комфортное небытие от расплаты? Умник!

- Вы здесь… ругаетесь?! – не переставал изумляться Андрей.

– А что прикажешь, восторгаться твоими делишками? Ах, он, видите ли, обвиняет Астахову в убийстве любви и пытается разгрести ее проблемы в настоящем!!! На себя посмотри, изувер! Вместо того чтобы издеваться над ее и собственными чувствами, самому слабо было отречься от жречества? Что кишка тонка, расстаться со сладкой жизнью? Все религией прикрывался, лицемер несчастный!

- Вы меня обвиняете, в том, чего я вообще не помню. Это происходило в одном из прошлых и довольно далеких воплощений… - пытался оправдаться Андрей.

- Ах, оставь! – отмахнулся Беккерман, жестом сажая Андрея на стул напротив себя. – В отличие от смертных, душа склерозом не страдает! И потом, какой же ты был жрец или сегодняшний психотерапевт, если в себе самом разобраться не мог?

- Почему? На интуицию вроде не жалуюсь… - Андрей вновь почувствовал себя неопытным мальчишкой, изо всех сил пытавшимся оправдать собственную оплошность.

- Ты же первый задушил в себе чувство к женщине беспросветным фанатизмом, потому и страдал столько лет в нынешней жизни. Неужели не понятно?

Истина мощным энергетическим шлепком озарения припечатала его к стулу и нажала кнопку изумленной паузы. А ведь его вина в египетской истории ничуть не меньше вины Астаховой! Потому-то, наверное, во всех последующих воплощениях он тоже особого счастья с женщинами, не испытывал. И причина тут вовсе не избранности посвященного, а в расплате, или, скорее нежелании понимать свои ошибки…

- Ну вот и умница! – удовлетворенно вздохнул профессор. - Усвоил- таки наконец! Хотя, должен, сказать любовь – это еще не есть счастье.

- Но она является его составляющей, - возразил Андрей.

- Это ты говоришь, пока еще на пути к ней. Как только осознаешь, что обладаешь любимой женщиной, она превратиться в обыденное состояние комфорта и только. Поверь, истинное счастье - не в достижении цели, а в пути к ней. При этом если не возьмешь курс немного дальше намеченной точки, то достигнув желаемого, потеряешь ощущение счастья. Поэтому рекомендую рассматривать Астахову и диссертацию, над которой ты сейчас трудишься как рубежи в семейном и профессиональном развитии. Кстати с защитой не затягивай, нечего прохлаждаться!

- Разве это так уж важно? - пожал плечами Андрей, для которого значимость земных проблем куда-то ушла, растворилась и перестала существовать.

- Это важно, сынок, поверь, очень важно.

- Кому?

- Людям. Тупым, злобным, жадным, завистливым…Чтобы стали чуточку лучше и чище. Чтобы не стремились сюда толпами во время больших чисток от ими же сотворенных проблем, чтобы не сходили с ума от перемен, чтобы жить научились…

- Вы это о чем, профессор? – прервал Андрей задумчивую тираду Беккермана.

- Поймешь, когда мама с папой расскажут. А теперь иди… Тебя здесь хотят увидеть еще кое-кто, кроме меня. Только не задерживайся! Поболтай малость, пойми для себя, что нужно и… мухой домой! Домой, домой, работать! – воинственно закончил Беккерман. А потом, помолчав, задумчиво продолжил. – Там время течет гораздо быстрее, чем здесь. И, как правило, чтобы завершить все до конца не хватает целой жизни…

Дверь в кабинет сама собой распахнулась и на пороге показалась ослепительно красивая рыжеволосая женщина в длинном атласном вишневом платье с глубоким декольте. Кажется, в таких выходят на сцену оперные дивы. Она поздоровалась с Андреем по-французски. Но странно, он понял смысл фразы. Надо же! Оказывается, при смерти становишься еще и полиглотом! Но восторга от этой мысли почему-то не было.

- Познакомься, - сказал Беккерман, обнимая подсевшую к нему красавицу. – Это Клоди Реньон. – А ты сомневался, что мы когда-нибудь встретимся…

Он снова оказался в длинном коридоре, вслушиваясь в разнозвучие далеких голосов. Двери были как близнецы, белые и совершенно одинаковые. Он открыл первую попавшуюся и оказался в родительской спальне.

Отец как всегда расположился с газетой на кровати, а мама стояла возле зеркала и расчесывала свои короткие каштановые волосы. Он помнил, что отцу было сорок шесть, а мать на год моложе. Но здесь им обоим было не больше тридцати.

- Мы рады видеть тебя, сынок, - сказала мама, протянув руки навстречу.

И он вновь окунулся в теплоту забытого детства и почувствовал, что его любят по-прежнему. Когда и поток первых эмоций от встречи и бессмысленных вопросов схлынул, отец серьезно сказал:

- Помнишь, в прошлый раз ты спрашивал, что нас объединяло с теми, кто погиб в катастрофе. Я и раньше отвечал на этот вопрос, но ты меня еще не был готов услышать. Так вот, всех гибнущих на земле объединяет завершенность. Завершенность развития. Это если душа доходит до рубежа, когда ей больше нечего взять от ее нынешнего воплощения.

- Но тогда как вы объясните учащение катастроф, катаклизмов, террористических актов. Что все души разом поняли, что им нечего больше делать в своем воплощении и решили, грубо говоря, слинять, самоустраниться, оставив остальных на растерзание времени и обстоятельств? – спросил Андрей, чувствуя, что общение с профессором не прошло даром. Кажется, он успел перенять его насмешливо-игривое отношение к философским вещам.

- Ты же сам чувствуешь, что мир меняется, - подхватила рассуждения отца мама. – Чтобы произошло обновление, планета должна очиститься. Те, кто не может приспособиться, покидают ее. И чем интенсивнее идет процесс перемен, тем активнее чистка.

- Это не хорошо и не плохо, это просто факт, который надо принять, - почему-то усмехнулся отец. – Поверь, тех, кто уходит, не стоит жалеть. Они намного счастливее, чем вы можете себе представить… Придет время и они вернуться вновь, но уже другими.

- Когда? – спросил Андрей. – Когда вернутся?

- Это зависит от их желания и от того, насколько много они успели… Может через триста ваших лет, а может и через год.

- Наверное, я в это поверю, когда умру по-настоящему, - вздохнул Андрей.

В ответ мама засмеялась своим колокольчиковым смехом как в детстве, когда он выдавал милые и смешные фразы, которые потом долго повторялись и цитировались родителями.

- Раньше, милый! Это произойдет гораздо раньше… А теперь иди.

Она поцеловала его в лоб и распахнула перед ним дверь.

Он вновь очутился в коридоре, но теперь в самом его конце перед открытым окном. Кажется, за окном простиралась сама вечность, настолько величественен и поразителен был пейзаж. Но вряд ли Андрей смог бы описать его в деталях, потому что его потрясло нечто другое. У окна стоял Роман. Ромка Кисловский, собственной персоной в черной водолазке и такого же цвета джинсах – своей привычной одежде, которую он соглашался менять на костюм только по особо торжественным случаям.

- Ты как здесь ока…? – начал было Андрей, и вдруг черная догадка заставила его оборвать фразу на полуслове.

- На тебя пришел посмотреть, - грустно улыбнулся Ромыч.

- Когда?.. Как…? – Андрей с трудом подбирал слова. – Что случилось? – наконец нашелся он.

- Все нормально, Дрюх, - попытался успокоить его Роман. – Я так решил. Правда, кажется, поторопился…

- Когда? – уже тверже спросил Андрей.

- Девять дней назад… Да ладно! – вздохнул Ромыч, - считай, что на каникулы уехал!

- Тогда может быть, ты - как и я здесь,.. на время?.. – мелькнула тень надежды у Андрея.

- Нет, я – надолго. Во всяком случае, так предполагается,.. - вздохнул Роман, но тут же сказал, будто встрепенувшись. - Все нормально! Здесь тоже ничего. Иногда даже классно! Ты нашим передавай привет – Косте, Светке и Рите… Ей в особенности… - При этих словах Ромка снова улыбнулся, то ли лукаво, то ли загадочно…

А коридор оказался не таким уж и длинным. Они прошли до конца всего лишь несколько метров. Роман открыл дверь выхода.

- Ну бывай, - сказал он. – До встречи! До скорой встречи!

И шагнул через порог на песчаный берег, в розовый закат с россыпью солнечных зайчиков на голубой глади далекого моря. Он уходил все дальше и дальше пока его темный силуэт совсем не растворился в прозрачных лучах мягкой золотой дымки. Андрей вдруг на мгновение застыл очарованный необычайной яркостью красок, которых никогда не видел в природе. Пейзаж ослеплял, вселял восторг, будоражил воображение и одновременно притягивал к себе, манил каким-то невыразимым умиротворением и покоем. На мгновение ему вдруг тоже мучительно захотелось туда, к этому теплому необыкновенному морю, мягкому солнцу, но женский знакомый голос становился все отчетливей и яснее. Он взрывался сначала обрывками гневного оглушительного крика, потом плакал, а под конец звал, тихо, жалобно и нежно… Вскоре он заполнил все пространство и бил, пульсировал в висках, словно раскатистый звон церковного колокола на колокольне. «Астахова!» - понял он и зажмурился от яркого света…

Света шла быстрым по коридору за Москалевым. Она уже была в Питере целые сутки. За две недели лечения Димки в Лондоне Андрей в себя так и не пришел.

- Я умоляю, вас Григорий Петрович, ну неужели ничего больше нельзя сделать! – судорожно спрашивала она.

- Да я вас уверяю, Светлана Федоровна, опасности для жизни нет. Со дня на день он должен прийти в себя. Он дышит самостоятельно, в начале недели мы его окончательно отключили от аппарата. Рефлексы восстановились.

- Тогда почему он до сих пор в коме?

- Такое бывает. Поверьте, три недели – еще не срок. Случаются возвращения и через три и через шесть месяцев, - объяснял Гриша. – Знаете, зачастую реакция бывает на голоса. Пока вас не было, я просил разговаривать с ним его приятеля, этого самого взбалмошного француза Алекса, и девушку его друга, который с ним вместе попал в аварию. Практически безрезультатно. А на ваш голос он вчера реагировал. Вы же сами видели – пальцы шевелились. Понимаете, все это время он как будто бы ждал чего-то или кого-то… Попытайтесь поговорить с ним еще, может вам удастся сделать то, чего не удалось его друзьям…

Она вошла в палату к Андрею. Кажется, это была специальная палата для поддержания жизни больных, находящихся в коматозном состоянии… Он лежал бледный среди каких-то аппаратов, проводов, штативов для системы, бледный с перебинтованной головой и уже сходившей ссадиной у самого виска. Голые руки покоились ладонями вниз поверх одеяла, до половины прикрывавшего грудь, скулы слегка заострились, губы потрескались. Но даже в таком состоянии почему-то он не вызывал к себе жалости. Или это она привыкла всегда чувствовать в нем какую-то скрытую спокойную уверенность и силу, непонятную и страшную поначалу, но которая постоянно вытаскивала ее из омута отчаяния и неверия. Почему-то рядом с ним уже не хотелось бросаться в авантюры, рваться и психовать по мелочам. Откуда-то приходили ясность и чувство защищенности, становилось легко и спокойно. Если даже Штерн и не был мужчиной всей ее жизни, другого ей почему-то не хотелось. И он, конечно, должен прийти в себя! Он не может ее вот так бросить как другие…. Особенно теперь, когда Димка практически выздоровел, не считая пяти грядущих курсов химиотерапии, и они все втроем могут зажить спокойно и счастливо!

Она только решилась произнести это вслух ему, чтобы он ее услышал, и наконец, очнулся, как в сумке завибрировал мобильник.

Стас! Нарисовался- таки!

- Привет! - начал он вполне бодрым непринужденным голосом. – Как Димка?

Ничего другого от Стаса ждать не приходилось. До сих пор Димка вытеснил всю память о его существовании, она забыла даже, что совсем недавно просила бывшего мужа помочь сыну. Он обещал и не помог! Выждал, высидел как крот в норе, чтобы только не платить, не тратиться… Кинул ее, как водится, с проблемой, а теперь звонит и спрашивает как Димка! Сволочь!

- Димка! – гневно заорала она в трубку. – Зачем он тебе? Тебе твое бабло дороже! Ну и живи с ним!

- Чего ты раскудахталась! – насмешливо послышалось в трубке. - Тебе же твой новый, кажется, нашел деньги… В Англию съездила, замуж вышла... Фиктивно, если не ошибаюсь? Так чем не довольна? Хотела еще с меня бабок срубить, да не получилось?

- Какой же ты подонок, Стас!

- Да мне не привыкать! Бывшие - они все сволочи и подонки. Особенно, когда бабла не оставляют. Ну, ничего, ты у нас женщина мудрая, с нынешнего стрясешь при разводе!

- Мразь! – она со злостью отключила мобильник.

Тяжело опустилась на больничную табуретку, чувствуя, что клешня у горла вновь сжала своей мертвой хваткой. А вдруг Андрей не выживет? Нет, этого не может быть! Москалев обещал… А если выживет, они разведутся… Говорил же Штерн что-то там про развод… У нее никогда не может быть хорошо… у нее все всегда бывает только плохо! Ей постоянно приходиться страдать и расплачиваться… И вдруг внутри забилась, вырываясь волна какого-то головокружительного отчаяния.

- Нет! – завыла она, упав лицом на его прохладные пальцы. – Штерн, я ни за что не дам тебе развода! Ни за что, слышишь? Очнись, пожалуйста! Очнись… Или я… Я тоже умру…

Она билась в истерике, плакала, умоляла и угрожала одновременно, совсем не замечая при этом, что его рука несмело дернулась, и ладонь медленно развернулась. Толком так и не поняв, что произошло, Света ухватила его пальцы обеими руками и глубже зарылась в нее, мягкую и сухую, продолжая всхлипывать, что это из-за него, Андрея, Димка останется сиротой, если она умрет…

- Что же ты так орешь! – услышала она досаду в медленном хрипловатом шепоте. – Астахова, скажи, ну почему от тебя всегда едет крыша?..

Автопророк. Эпилог.

Эпилог.

Конец никогда не бывает абсолютен, ибо в этом случае он отрицал бы цикличность природы. Конец – это не только завершение , но и начало. Начало чего-то нового, другого. Другого сюжета, другой истории, другой жизни…

Два года спустя

Игорь вглядывался в портрет сына, и где-то внутри просыпалась отзвук тихой монотонной боли, с которой он уже практически свыкся. Но непреодолимая сила тянула его время от времени на кладбище, словно здесь он пытался найти ответ на мучивший его вопрос…

Памятник на могиле Романа, из серого гранита, огромный во весь рост, был установлен Кисловским недавно. Долго перебирались эскизы, фотографии, заказчики. Где-то глубоко в душе он понимал, что ничего этого Ромке уже не нужно. Это всего лишь внешний антураж, последнее вложение в икону собственной памяти, или скорее престижа. И все-таки хотелось запечатлеть Ромку таким, каким он был в жизни. В итоге с гранита на него смотрело смеющееся лицо сына, и в лукавом прищуре угадывалась неизменная бесовщинка, азарт или жажда жизни, которая всегда одновременно и нравилась и раздражала отца, когда Ромка был жив…

Был… Почему? И что он, Игорь, сделал не так?

Он всегда считал себя хорошим отцом, поскольку обеспечивал Ромкино будущее. Если бы знать, что все его старания будут напрасны, и все, что когда-то хотелось отдать сыну, окажется таким мелким и неважным…

Маленьким почему-то он Ромку не помнил… Как он рос, учился ходить, говорить…Память была пуста. С момента его рождения пролетел вихрь полный взлетов и падений, развития компании, выяснения отношений с партнерами, женой, любовницами, развод и утехи холостяцкой жизни… Ромка вклинивался в этот поток не так часто и в основном для того, чтобы получить порцию отцовского гнева и внушений. Это называлось воспитанием. Более или менее отчетливо Игорь начал ощущать присутствие сына только, когда тот стал работать в компании. Было упущено что-то главное, весомое, длиною в целые годы… И уже нельзя переиграть, вернуться, исправить…

От мрачных мыслей его отвлекла вибрация мобильника. Пришла sms-ка от агента Баланяна в Италии с одним единственным словом: «Готов!»

Это означало, что Бахтин устранен. Бахтин, которого не смогла достать прокуратура, суды и даже интерпол! А его люди нашли, вычислили и… Еще одна сволочь, сыгравшая страшную роль в судьбе его сына, стерта с лица земли! В душе промелькнул отзвук тупого злорадства, но облегчения не было. Почему?

Он уничтожил Салихова, выкупив контрольный пакет «Ньютранссибнефти». На всякий случай нанял Алине адвоката и заодно натравил на Тимура газетчиков, которые на все лады смаковали историю о том, как бывший олигарх хотел лишить бедную женщину родительских прав. Он сделал так, что бахтинский сынок и его ублюдки один за другим загнулись на тюремных нарах. И наконец, сегодня сам Бахтин...! Итак, вендетта была завершена. Но это обстоятельство почему-то совсем не грело душу, а наоборот, угнетало осознанием бессмысленности всего предпринятого.

Единственное, что вселяло чувство удовлетворения, это то, что он перетянул из ешельской глуши в офис «Севернефти» Наталью.

А ее ведь Игорь было чуть не придушил там, на берегу Черного моря, когда увидел бездыханное тело Романа, доставленное с рыболовецкого судна. Баланян с Даниловым оттащили. Похоже, у нее тоже было нервное потрясение, потому что в ответ на его гневный выпад она забилась в истерике:

- Вы все можете! Вы можете обвинить меня в смерти Романа, засудить, убить даже, - кричала она ему. – Людей для вас не существует! Вы мне дали указание не питать никаких надежд… Я ему так и сказала… Посмотрели бы вы на него в тот момент! Это вы убийца! Вы вообразили себе, что имеете право распоряжаться чужими судьбами, продавать их и покупать… Вы… вы… просто чудовище!..

Ее увели какие-то люди. Вечером, когда оба пришли в себя они проговорили почти всю ночь уже спокойно без слез и обвинений. Наталья рассказала, как все случилось. Ее слова подтвердили капитан яхты и повар – грузин.

Ей действительно не в чем было оправдываться… Она только постоянно твердила:

- Понимаете, он мог… Мог доплыть, после того как вытащил Ваньку… Но почему-то не захотел. Почему? Ванька жив, а он…

Когда той же ночью в Анапу прилетела Алла, Кисловскому стало как-то легче. Вопреки его ожиданиям она не обвиняла Наталью. Женщины даже как-то сблизились, и пригласить Наталью в Питер «попрощаться с Ромочкой» была инициатива Аллы. Уголовное дело, открытое по настоянию Игоря за неимением состава преступления было свернуто практически сразу.

Он плохо помнил всю эту траурную суету. Вроде принимал соболезнования от сослуживцев, знакомых; сокурсников и одноклассников Романа. Но самых закадычных Ромкиных друзей – психиатра и компьютерщика - почему-то не находил. Неужели им не сообщили? Улучив минутку, к нему тихонько подошла сухонькая девушка в сопровождении лысого усатого иностранца, пролепетала слова соболезнования, и сбивчиво рассказала про какую-то аварию с больницей. В конце незнакомая пара водрузила на могилу огромный венок с надписью «От школьных друзей», а под ним с десяток гвоздик…

Когда траурная толпа начала рассасываться по машинам, Кисловский, бросил прощальный взгляд на могилу сына и замер. Маленький мальчик, положив букет на холмик, держал за руку Наталью и плакал …

После этого у Кисловского внутри что-то перевернулось. Перед самым отъездом он объявил ей, что в обязательном порядке переводит ее в Питер, ввиду нехватки специалистов. В последнее, пожалуй, было трудно поверить, но женщина возражать не стала. Оформил на нее ведомственную квартиру с последующим выкупом, уладил кое-какие формальности с перестановкой и завалил работой. Надо сказать, что после устроенного им замужества Майи и Ромкиной гибели, Наталья стала практически его правой рукой. И только. Отношения с ней никогда не выходили за рамки деловых. Но какая-то сила заставляла его удерживать эту женщину подле себя, хоть и на почтительном расстоянии. Может, в нем проснулась старческая сентиментальность? И все же было приятно думать, что рядом с этой женщиной живет ребенок; нет, не его внук, конечно; но живет благодаря храбрости его сына. И что у Романа мог бы тоже родиться вот такой пацан…

Почему Кисловскому, самому когда-то не пришло в голову после Ромки обзавестись еще одним ребенком? Возможно, тогда все случилось бы по-другому? Даже обидно, что у них с Аллой столько времени ушло на бессмысленное выяснение отношений…

Он и Алла уже как полгода были снова вместе. У Игоря вдруг сам собой пропал азарт самца-охотника, и неожиданно потянуло к чему-то спокойному и стабильному. Смерть сына вновь сблизила его с бывшей женой. Участившиеся встречи на кладбище и вежливые звонки другу к другу сменились совместными поездками в ту самую заветную церквушку в Мурино, а затем и вовсе Алла перебралась к нему. Она изменилась, уже не закатывала истерик, не учиняла допросов, если он приходил за полночь, и вообще стала как-то спокойнее относиться к тем вещам, которые раньше не принимала. А когда он говорил ей об этом, отвечала, что пережила самое ужасное в жизни, и все остальное – просто мелочи, не заслуживающие внимания. Действительно, Алла была единственным человеком, знавшим и понимавшим его до конца.

Сегодня, во вторую годовщину смерти Романа он ждал жену на кладбище. Разумеется, придет еще и Наталья. Кисловский специально приехал пораньше, отложив все дела, чтобы побыть какое-то время без них, наедине со своими мыслями. Странно, но не имея ничего общего, кажется, эти две женщины постепенно становились подругами. А он в душе не очень-то приветствовал эту дружбу. Наталья почему-то по сей день вызывала в нем, нет, не раздражение, а какую-то мелочную досаду. Быть может, (и он себе в том боялся признаться) она будила в нем чувство вины за запрет на отношения с Ромкой? Глядишь, если бы не тот разговор с ней на Ешеле, может, Ромка остался жив?

- Наташенька, вы сегодня одна, без Ванечки? – услышал сзади он голос жены.

Женщины неслышно подошли вплотную к нему и поздоровались.

- Он - на дополнительном уроке английского в школе, - ответила Наталья и вздохнув, посетовала. – Совсем замучили второклассников…

- Да уж, детям в наше время учиться тяжело, - согласилась Алла.

Она подошла к памятнику, провела рукой по портрету сына и сказала какую-то сентиментальную фразу, вроде того, что сегодня они пришла к нему вместе с Наташенькой… И снова Кисловского слегка резануло. Алла приняла ее, а он еще не мог… Что ж, возможно, это дело времени...

- Вас подвезти? – спросила жена Наталью, когда та засобиралась домой.

- Нет, спасибо, на метро быстрее, - с короткой улыбкой ответила та, и, попрощавшись, чересчур твердой поступью пошла по тропинке.

Серый офисный костюм, узкая юбка до середины колена, манящий вырез блузки хоть и скрадывали недостатки фигуры, но совсем избавить от них не могли.

Безусловно, она изменилась, но по-прежнему не ослепляла, не внушала трепет породистостью и утонченностью. Что-то основательное, рабоче-крестьянское все равно пряталось под модной стрижкой (явно работа стилистов) и неброским макияжем. Типаж некрасовской бабы…

- И что в ней Ромка нашел? – вырвалось у Кисловского.

- У вас всегда были разные вкусы, - заступилось за женщину Алла. – И вообще, какая разница! Пусть хоть крокодил… Если б только он был бы жив и счастлив…

Она судорожно вздохнула и задала вопрос, который со дня смерти Романа так терзал самого Игоря:

- Ну скажи, почему он...? Почему наш сын?..

И все же почему это произошло с Романом? До сих пор Андрей не находил точного ответа. Вернее теоретически он много раз объяснял сам себе, что это был простой перебор в Ромкиной бесконечной игре со смертью. Но факты говорили о другом. Газеты писали, что в одном их башкирских подразделений «Севернефти» под руководством заместителя генерального директора объединения Романа Кисловского была ликвидирована мафиозная структура. К тому же, если верить тем же журналистским сплетням, в то время у него случилась большая любовь, в глуши башкирского месторождения к той самой женщине, ребенка которой он спас. Выходит, Ромка ушел на самом пике, когда был счастлив и праздновал победу. Кто же будет рисковать собой, будучи абсолютно счастливым? Что-то не вязалось, не клеилось с беккермановской теорией.

…Света вешала занавески.

- Знаешь, там был тюль в арестантскую полоску и еще в какую-то слишком прозаическую темно-синюю клетку. Я выбрала этот. Как ты считаешь, бежевые восьмерки на кремовом фоне не жутковато смотрятся? - спрашивала она, стоя на табуретке у самого потолка.

- Да-да, – невпопад отвечал он ей, листая страницы беккермановской тетради…

…На ум приходила Ромкина фраза из того самого околосмертного сна, когда он был в коме и блуждал по коридору собственного сознания: «Я так решил. Правда, кажется, поторопился…» И дальше: «Передавай привет: Светке, Костяну и Рите…ей в особенности». Но ведь Риту он даже ни разу не видел! А впрочем… вряд ли можно верить этим видениям, если даже принять существование другой реальности за порогом смерти. То были всего лишь отзвуки восприятий Андрея или не совсем адекватная игра подсознания… И все же ...

- Штерн, ты меня слышишь!

- Что? – отозвался он и тут же нашелся. – Восьмерки – это хорошо, это символ бесконечности!

- Неужели тебе все равно, какие занавески будут висеть в нашей спальне? Представь, ты каждый день будешь просыпаться и видеть эти узорчатые переплетения! Может, клетки были бы лучше?

- Свет, я во всем полагаюсь на твой вкус. Восьмерки, клетки, полосочки! Хоть параллепипеды с конусами!..

- Нет, это не выносимо! - она спрыгнула с табуретки и уселась рядом. – Ну, скажи, чем ты так загружен? На работе что-нибудь?

- Да нет... Ромка…, - задумчиво произнес Андрей. – Хочу понять, что произошло на самом деле…

- Господи, но ведь два года уже прошло, - воскликнула Света, - а ты все копаешься в этой теме! Сколько можно! Его не вернуть, сколько бы ты там не думал… Это был просто несчастный случай!

- Ничего просто так не случается, - вздохнул он, - всему есть какая-то причина, - потом, вспомнил, подумав. - Позавчера была годовщина. Надо бы на кладбище съездить…

- Вот Рита родит, и тогда все вместе съездим, - пообещала Света, снова взгромоздившись на табуретку, - мы ведь после их приезда из Франции толком даже не виделись. Они нас на новоселье пригласили. Ты в курсе?

Он кивнул. Действительно с Самойловыми они встречались год тому назад, когда по приглашению Алекса он ездил в Сорбонну. После этого в коротких интернет-сообщениях Костя писал, что у них все хорошо, они ждут ребенка и купили дом под Питером. Интересно, какая же зарплата у программиста во Франции, если домик на Финском заливе оказался Косте по карману? Домик на Финском заливе… У Кисловских – тоже коттедж в Зеленогорске… Мысль о Романе вмиг растолкала, вытеснила из головы все другие, лишние…

- И все-таки понять не могу, почему это случилось… Не мог он, не должен был…

- Ты что Ромку не помнишь? Он же непредсказуемый. Его душа – потемки, - Света все еще балансировала на табуретке. - Я думаю, что если все это произошло, не очень-то ему было тогда шоколадно, как пишут газеты. Ты же сам его несколько раз тестировал по своей системе.

Система «Психокармика» - название, придуманное Костей для комплексного тестирования, легла в основу диссертации, которую Андрей защитился год назад. И, конечно, взял в соавторы Костю. Надо было же хоть как-то наградить его усердие! Теперь у обширного труда было три автора – Беккерман, Самойлов и Штерн. Успех диссертации был ошеломляющий. Вернее сначала, как водиться, кроме ярых поклонников нашлись и противники всей теории, называвшие Андрея Штерна мистиком и шарлатаном. Но когда, системой заинтересовались за границей, недруги как-то сразу смялись и притихли. Полгода они вдвоем таскались по разным научным обществам и городам. Два раза побывали за границей - в Германии и Франции. Пришлось подготовить к публикации четыре брошюры с переводом на английский и немецкий языки. Переводами, конечно, занималась Света. Она теперь сопровождала Андрея везде. На время их совместных отъездов, с Димкой помогали Светины родители. В общем, жизнь закипела. Потом Костя с женой по приглашению Алекса уехал за границу писать программы для генных исследований, оставив Андрея одного на растерзание издательств, психодиагностов и активизировавшихся пациентов, стремившихся попасть на прием именно к нему.

«Психокармика» выдавала иногда совсем неожиданные результаты, но почти всегда оказывалась «права». Например, она «подтвердила», что Ромкина душа в нескольких воплощениях была убийцей, но эволюционировала, хотя и испытывала прежний кармический груз в виде жажды экстрима и постоянного неоправданного риска. Эти обстоятельства порождали в его жизни множество тупиковых ситуаций, выходом из которых могла быть смерть. Правда, склонности к суициду у Романа не было, если, конечно, не рассматривать отсутствие борьбы и цели как самоубийство. Если бы он остался жив после этого случая, вероятно, карма убийцы была бы полностью отработана спасением жизни ребенка. Но этого не случилось. В целом, воплощение Ромки представляло собой нечто сумбурное со множеством отрытых кармических связей, ситуаций и отношений. Пожалуй, Света, не зная всех нюансов и тонкостей, была довольно близка к истине. Вопреки фактам тупик, подтолкнувший его к роковому выбору, все-таки существовал. «Душа решает уйти, когда ей некуда двигаться в данном воплощении», - вспомнил он. При этой мысли внутри натянулась и надрывно заныла невидимая струна. Ромка тоже кажется не мог воспринять перемены… Почему он, Андрей, его близкий друг, не видел этого? Почему не помог разобраться? Если бы он был рядом тогда…

В комнату вбежал Димка. Он без церемоний забрался к Андрею на колени, отпихнув подальше профессорские записи.

- Ты поможешь мне решить задачу?

Неожиданно у Димки проснулись математические способности, о которых Света никогда не подозревала. Оставалось только гадать, были ли они у него раньше или появились после операции.

От учебника за первый класс Андрея слегка перекосило. И это задают несчастным детям на заре школьных лет? Множества, уравнения, задачи на смекалку! С ума сойти!

- Вот, пап! – сказал мальчик тыча карандашом в учебник.

Что у нас? Пробка с бутылкой? Интересненько…

Он сказал «пап». Впервые Димка назвал его папой после очередного сеанса химиотерапии, когда они вместе пытались преодолеть его последствия. Мальчик переносил сеансы тяжело, несколько дней лежал без сил и отказывался от еды. Андрей держал его за руки, чувствуя, что ощущения ребенка плавно перетекают в него. Через несколько минут у него самого начиналась тошнота и головокружение. Он концентрировался на них, выдавливая наружу. Постепенно дурнота притуплялась и гасла, и им с Димкой становилось легче. Эту способность он обнаружил после выписки из больницы. Подарок с того света называется! Посткоматозный синдром! Получалось что-то вроде контактного «рейки». Но «выталкивать» из организма таким образом получалось только физические симптомы болезни. Психические патологии – шизофрения, различные фобии такого рода «лечению» не поддавались. Поставить диагноз – пожалуйста, но «лечить» психику приходилось старыми методами.

- Пап, меня больше не тошнит, - объявил Димка однажды. Сказал и ту же попросил прощение «за то, что ошибся».

- Если это даже «ошибка», то очень приятная, - Андрей погладил его темно-русые волосы и потрогал влажный лоб. - Ну вот, и температура, кажется, снизилась.

- Почему? – удивился мальчик. – Почему приятная?

- Потому что «папа» – это тот, кому доверяют. И тут совсем не обязательно быть настоящим или нет, - ответил Андрей, сам того не предполагая, что вычеркивает из Димкиного лексикона «дядю Андрюшу» навсегда.

…- Прочти внимательнее условие. Мы же вчера с тобой разбирали подобную задачу. Смотри, пробка вместе бутылкой стоят…

Димка слегка подпрыгнул, сопя, что-то быстренько нацарапал на листочке и затараторил последовательность решения.

- Вот видишь, ты сам прекрасно справился, - похвалил его Андрей.

Удовлетворенный «сын» с учебником и черновиком унесся в детскую, которая когда-то была комнатой Андрея, а теперь была отдана в распоряжение мальчика вместе со скрипучим диваном. Мысли снова вернулись к прежней теме.

Действительно двухнедельное пребывание в коме обострили интуицию, и внутри поселилось ощущение, что с Ромкой не так все просто, и впереди остается что-то еще, какая-то неожиданность или открытие… А может, ему просто хотелось, чтобы так было? Тем не менее, ощущение не проходило.

- У меня такое чувство, что Ромка не ушел, он скоро вернется, - задумчиво сказал Андрей.

- У меня почему-то тоже, - отозвалась Света. - Вообще не верится, чтобы Кисловского не стало. Он, конечно, был язва, но в остальном вполне приличный мужик. Недолюбленный слегка, - рассуждала жена, стоя на табуретке. Потом очнувшись, возмутилась. – Штерн ты совесть имеешь или продал? У меня уже руки затекли! Помоги, разбуди свое благородство хоть на пять минут!

Пришлось сменить Светку под гардиной. Андрей доцепил оставшийся километр занавески на крючки и вернулся к беккермановской тетради. Внутри прочно осело ощущение незавершенности Ромкиной судьбы, и это было, пожалуй, единственный вывод за долгие дни размышлений. Не густо! Но может быть разгадка еще впереди?

Ведь приходят же сами собой после комы ответы на кармические ребусы! Действительно, впервые нечто подобное он испытал, когда выписавшись из больницы, узнал у Алекса, что стало с его машиной?

- Денис говариль, от нее мало осталось. Как ето, ремонтировать не подлежит!

- А он знает, куда ее отвезли? – поинтересовался Андрей.

- На свалку. Хочешь сматреть?

Андрей захотел. Зрелище было жалкое. Перекореженная груда полуобгоревшего зеленого металла с остатками рисунка. Отчетливо можно было разобрать верхнюю часть храма, снизу аэрография была помята, обуглена и изъедена ржавчиной, так что самый жуткий ее фрагмент с человеческими костями в песках времени исчез навсегда.

Это означало, что и его карма тоже отработана. Выполнена не самая приятная задача, он отпущен и прощен. Как там у Булгакова? Свободен!!! «Домой, домой, работать!» - засмеялся в голове знакомый хрипловатый голос, и ему ничего не оставалось, как потопать через залежи нечистот свалки к ближайшей остановке. Мир вокруг него продолжал меняться так же стремительно. И теперь он знал, как нужно воспринимать перемены. С радостью!..

Машину пришлось купить сразу же после защиты. Возросшая популярность потребовала наличия хоть какого-то транспорта, иначе успеть везде было невозможно. Взял снова «Тойоту» подержанную, серебристого цвета. «И теперь никаких аэрографий!» - заявил он жене.

- Как скажешь, - пожала плечами она. – Думаешь, я не проживу без этого мистического бреда?

Конечно, ей было просто не до этого. Света усиленно занималась переводом частей его диссертации и обустраивала квартиру. В промежутках упорного сидения над словарями, компьютером и парами в институте, таскала его по мебельным, магазинам, теребила, спрашивала, советовалась, надоедала. Но почему-то ему было чертовски приятно заниматься всеми этими хозяйственными мелочами. Пожалуй, с появлением Светки его спокойная жизнь закончилась. Почему он был этому рад? И вопреки беккермановским потусторонним обещаниям, ощущение счастья не проходило. Может, он уже выставил правильную координату жизненных устремлений?..

… Светкины руки неожиданно сзади обвили его шею, рождая внутри какую-то сладкую негу, и дыхание ее шепота рассыпало по телу нежно-колючие мурашки, стирая в голове все мысли одну за другой.

- Пойдем обедать, Андрюш, а то все остынет, - сказала она как-то тепло и просто. – Вставай и позови Димку…

Отправив жену в роддом, Костя строил грандиозные планы. Нужно было забрать у автодизайнера новую «Пежо», которую он купил в подарок жене. Еще закупить продукты, расставить мебель и привести в порядок детскую. Он мотался по Питеру на старой раздолбанной «десятке», которую за все время так и не удосужился поменять, поскольку на ней был портрет Риты. От суматошного ритма иногда отвлекали пробки. Замерев в машине где-нибудь в районе Литейного или Васьки, он, вдруг оглядевшись по сторонам и вдохнув весенней свежести, стойко пробивавшейся в салон сквозь пыль и удушливые выхлопы, отчетливо начинал понимать, что находится дома.

Как же он устал от мелких условностей и непонятных порядков чужой страны! Устал от грассирующего языка с необходимостью вслушиваться и вдумываться в каждое воспроизведенное кем-то слово, от бесснежного, обсыпанного искусственными огнями европейского Рождества с каким-то неистовым подарочным психозом и тихого, практически незаметного Нового года. И даже милый и размеренный Арюди с его неземными красотами, щедро воспетыми Алексом, утомлял безмерно. Их огромный холодный обшарпанный дом, в который они постепенно пытались вдохнуть жизнь, под конец не радовал и не вдохновлял. По совету Алекса, было решено оборудовать его под минигостиницу, чтобы хоть как-то оправдать затраты на ремонт. Поначалу Ритино наследство безжалостно сжирало деньги, которые платила ему компания Алекса. Но вскоре их титулованный родственник уговорил несколько пар русских туристов воспользоваться их дешевым непритязательным сервисом и дело пошло. Рита наняла повара и управляющего, а Косте по завершению цикла программ выдали солидную премию. Были проданы Ритина коморка и однушка бабы Сони. Всех средств как раз хватило на маленький двухэтажный домик под Питером, и они безоговорочно решили , что их ребенок должен быть рожден в России.

С подарком для Риты снова помог Алекс. Перед самым отъездом он подкинул Косте разработку сайта, и ночные бдения над скриптами вскоре были щедро вознаграждены. Маленький красный «Пежо» сразу из салона был передан в волшебные руки Матвея, с которым Костя заранее связался по интернету, еще будучи во Франции. Случайно наткнулся на галерею работ во всемирной сети, узнал знакомые сюжеты (среди прочих были выставлены три родных до дрожи под ребрами фото с яхтой, женщиной и египетским храмом) и послал сообщение на сайт. В Питере они договорились о встрече, и заказ был сделан. По случайности это произошло в день годовщины смерти Романа, о которой Костя, закрутившись, забыл. О траурной дате ему напомнил вопрос Матвея:

- А как поживают ваши друзья?

Он возвратил его в тот жуткий день, когда из новостей он узнал о том, что Ромка утонул. Они ведь даже не смогли с ним проститься! Андрей был в коме, а он после аварии оказался на целый месяц прикованным к постели. Обо всем сухо было рассказано Матвею.

Внешне художник мало чем изменился. Те же джинсы, та же балахонистая куртка, только взгляд, как показалось Косте, стал более суровым. Вот и после его рассказа он тягостно замолчал, глубокая складка залегла между бровей на высоком бледном лбу.

Вместо «мне очень жаль» или «соболезную», Матвей спросил сумрачно и немного сухо:

- А вы не боитесь?

Чего? Рокового предсказания? Можно подумать все события будущего могли как-то зависеть от пророчеств автодизайнера! Нет, он не боялся. Наоборот он был убежден, что все самое страшное, что могло случиться в его жизни, уже произошло и будущее должно быть если не безоблачным, то относительно спокойным. По крайней мере, это «обещает» Ритино колье с небесными розетками. Костя попытался как-то объяснить это Матвею.

- Мне нравится ваш настрой, - сказал он. – Вы абсолютно правы, к потерям надо относиться философски, ибо теряя, вы всегда что-то обязательно приобретаете. А ваш друг…- легкая тень вновь коснулась его лица. - Я его предупреждал. Что ж пусть будет так. Он сделал свой выбор, и, возможно, не проиграл.

Костя не понял значение сказанного, но переспрашивать не стал. Вероятно, Матвей имел ввиду что-то хорошее, потому-что волоокий взгляд на миг озарился смутной едва уловимой надеждой, и он продолжил мягко и проникновенно:

- Я говорил, что Вы проживаете необычную жизнь. Вас ждет встреча, самая невероятная и удивительная. Но не торопитесь, все придет само собой…

На прощание он снова улыбнулся своей характерной джокондовской улыбкой и пожал Косте руку.

И теперь Костю просто распирало от любопытства, что же Матвей мог «предсказать» его жене. Насчет чего-то светлого и счастливого он даже не сомневался, несмотря на все предостережения Штерна.

Рита родила девочку. Малышку решено было назвать Соней в честь прабабушки, и сегодня он забирал жену с дочерью из роддома. Но чтобы сюрприз был полным, надо было прежде пригнать «Пежо» от Матвея.

Он спешил. Наскоро взглянув на аэрографию – милая детская мордашка с косичками на капоте. И это все? А чего он еще ждал?.. Горсть бриллиантов или портрет Мерилин Монро? Поблагодарил Матвея, расплатился.

- Помните, встреча обязательно произойдет и очень скоро! - крикнул ему вслед художник под гул мотора новенького «Пежо», и Костя помчался.

Дальше было пышное торжество по возвращению жены с новорожденной дочерью из роддома только с самыми близкими и семейная идиллия, поглотившая в последние две недели его с головой… С того самого момента, как из рук медсестры он принял живой теплый сверток, его жизнь растворилась в этом маленьком беспомощном существе. Спящий младенец вдруг приоткрыл глаза и радостно хмыкнул Косте. Это было приветствие. А дальше новоявленный отец увлеченно менял памперсы, выносил коляску во двор, гулял с дочерью. Ему даже начинало казаться, что малышка понимает его и отвечает каким-то своим особым языком нечленораздельных звуков, беспорядочных жестов и удивительной мимикой.

Кто сказал, что дети обязательно должны плакать по ночам и не давать спать? Их девочка была на редкость спокойной и непритязательной. Она не сотрясала стены дома многочасовым ором, не буйствовала и даже не капризничала, если занятая делами мать вдруг забывала о кормлении. Она лишь начинала настойчиво кряхтеть, пробуждая склеротичную память родителей и призывая к ответу их спящую совесть. Наевшись, Соня вновь чуть слышно посапывала в кроватке, вызывая своей безмятежностью восторг и умиление окружающих.

- Интересно, какая судьба ее ждет? – спрашивала Рита, с нежностью глядя на спящую дочь. - Кем она станет?

- Программистом, конечно – предположил Костя, - или художником.

- А я думаю врачом, - возразила жена, - и спасет много-много людей…

Необкатанный Красный «Пежо» с портретом их повзрослевшей дочери терпеливо ждал под окнами, когда хозяйка удосужится сесть за руль. Конечно, Рита назвала своего мужа сумасшедшим, но по восторженному ликованию ее глаз Костя видел, что она на седьмом небе от такого шикарного подарка.

Сегодня было решено отметить рождение дочери и новоселье. Были приглашены Штерны, и Рита целый день колдовала на кухне. Костя расположил коляску рядом и, что называется, был на подхвате.

- Интересно, когда же ты заказал аэрографию? – вдруг спросила жена, нарезая лук для салата.

- Да примерно месяц назад, - беззаботно ответил он. - А что?

Нож в руках Риты на мгновение замер, и она вопросительно подняла глаза на мужа.

- Как? Но ведь тогда никто не знал, что у нас родиться девочка. Мы специально не спрашивали, не интересовались, что показывал ультразвук.

- Конечно, потому что хотели сюрприза, - закончил Костя и осекся.

Смутная догадка промелькнула и снова растворилась, так и не приняв очертания мысли.

- Выходит твой художник все знал заранее? Но как?

- Не знаю, - растерянно проговорил он, и тут же вспомнил – Знаешь, он зачем-то просил взглянуть на твою фотографию. Мне кажется, при взгляде на определенного человека, у него в голове возникают какие-то ассоциации, картины, сюжеты…

- Ну тогда он действительно пророк! - восхитилась Рита. – А еще что-нибудь он говорил?

- Ничего особенного. Правда, он обещал какую-то сногсшибательную встречу… Может, угадал, что Штерны приедут? Мы ведь уже практически год не виделись.

- Сомневаюсь, - задумчиво произнесла Рита, - тут должно быть что-то другое.

Приезд Штернов сопровождался женским восторженным визгом, объятьями, и многочисленными вопросами: «Ну как Франция?» «Как поживает титулованное семейство?» «Процветает ли гостиничный бизнес?»

«Франция чувствует себя вполне нормально», «С титулованным семейством особо породниться не удалось, поскольку теплыми чувствами из всех Мореев воспылал пока только Алекс», «Гостиничный бизнес скрипит изо всех сил, ибо иначе просто нельзя», - отвечали Самойловы, провожая друзей в гостиную.

К неожиданности родителей ребенок напомнил о себе бурным ревом, и Рите пришлось бежать наверх, в спальню.

- Покажите хоть свое чудо! - попросила Света.

- Чуть позже, - возразил Костя. - Ее только что спать уложили.

- Красный лимузин с рисунком на капоте у дома, - конечно, ваше имущество? - поинтересовался Андрей.

На что Костя гордо похвастался.

- Подарок жене за дочь.

- Матвею заказ делал?

Костя кивнул. Андрей замолчал задумчиво и напряженно.

Наконец, Рита вернулась, и они все вместе смогли сесть за стол и поднять тост за новорожденную, мать и новый дом.

- Ну рассказывайте, французы, - потребовала Света, - как вам европейская жизнь?

- Да в общем-то мы ее толком-то и не видели, - пожала плечами Рита. – Костя работал. Я домом занималась. Если честно один раз только выезжали как-то летом. Там от нас неподалеку залив есть с вышкой Влюбленных. Не знаю, почему ее так прозвали, наверное, потому что на мостике вдвоем можно поместиться. Ну вот мы оттуда прыгнули вместе.

- А как же ваша боязнь высоты? - засмеялся Андрей.

- Реально, куда-то пропала! – Костя пожал плечами, вновь разливая шампанское по фужерам. – Я даже сам удивился!

- Мы и не подумали об этом! - подтвердила Рита.

- Ну вот видите, это последствия регрессии, - сказал Андрей. – Главное понять источник страха.

- А помните, как в седьмом классе мне Ромыч в бассейне на вышке пендаль дал под зад, я чуть не утонул от испуга, - неожиданно воскликнул Костя.

- Тебя еще наша тренерша вытащила и кричала: «воды, воды!» Ну виноватый Ромыч принес ей в резиновой шапочке воды прямо из бассейна, хлорированной, - вспомнила Света. – Как она на него визжала!

Смех замер и в воздухе повисло напряжение. Молчание нарушил Андрей:

- Давайте помянем Романа.

- Говорят, ему отец шикарный памятник поставил, - попыталась разрядить обстановку Света.

При этих словах Костя как-то сник и помрачнел:

- А мы ведь даже на могиле у него ни разу не были.

- Вот в ближайшее время вместе и съездим, - в голосе Андрея мелькнули нотки настойчивости и долженствования. – Вторая годовщина пошла с того дня…

Отчего-то оба чувствовали неловкость при одном только упоминании имени Романа.

Наверху опять раздался крик, и Рита, поставив стакан с минералкой, который держала наготове «за Ромку» снова помчалась по деревянной лестнице.

- Да что с ней сегодня такое! - в недоумении пробормотал ее муж.

Чтобы перевести тему, Андрей спросил про Матвея.

- Рисует-по прежнему, - отвечал Костя. – В интернет свои работы слил, чтоб реклама была. Хотя у него итак, кажется, от клиентов отбоя нет…

- Говорил что-нибудь?

- Говорил про какую-то необыкновенную встречу, которая должна вот-вот произойти. Мутно как-то все, - поморщился Костя, - непонятно…

Рита пришла, но только они подняли фужеры с шампанским, снова раздался плач.

- Что же это такое! - с досадой проворчала Рита и опять ринулась наверх.

… В спальне в детской кроватке плакал ребенок. За окном теплый июньский вечер заглядывал сквозь голубоватую занавеску, нарушая спокойствие полумрака. На потолке солнечные зайчики весело гоняли хмурые тени. Голоса и смех там, внизу в гостиной… Глупые взрослые, глупые!.. Время пройдет, все забудется… И они так и не узнают его…

Неожиданно все стихло, и скоро Рита вернулась, но она даже не успела сесть за стол, как рев раздался снова.

- Постой, может, у меня получится ее успокоить, - Костя помчался вслед за женой.

Оставшись наедине с мужем, Света поковырялась в тарелке и, вздохнув, отложила вилку.

- Не дай бог, маленький Штерн родиться таким же неугомонным, - вздохнула она.

Едва улавливая смысл фразы, Андрей вздрогнул.

- Что? Что ты сказала? – повторил он, поднимаясь со стула.

- Я говорю, если наш ребенок будет также без конца орать, я повешусь.

Новость перекрыла дыхание немым восторгом, заткнув горло непроницаемой пробкой. Он сдернул Светку со стула и притянул к себе.

- Так ты...? Так что же ты молчишь?

- Ну вчера еще сомневалась. А сегодня была у врача. Все в порядке, Штерн! Не пройдет и девяти месяцев, как ты станешь отцом. Надеюсь, ты рад?

Мысли скучковавшись в идиотском восторге, толкали друг друга, не давая ему вымолвить ни слова. Вот оно! Свершилось! Кто сказал, что высшая цель жизни в любви и служении делу? Высшая цель – это твое продолжение! Он сгреб в охапку ее ноги, поднял как пушинку и закружил. У них будет ребенок! Его ребенок!

- Как же от тебя едет крыша, Астахова! – сказал он, отдышавшись после долгого поцелуя.

- Хоть ты и маньяк, но я тебя люблю, - улыбнулась ему в ответ она.

Измученные Самойловы были вынуждены представить новорожденную гостям. Она в розовом комбинезончике покоилась на руках у отца и, пуская слюни, удивленно рассматривала всех вокруг. В еще подернутых влажной пеленой голубых глазках маячила печать удовлетворения смешанного с победой.

На всякий случай Рита подкатила к столу коляску, взяла малышку и попыталась уложить ее туда.

Девочка вновь издала пронзительный вопль.

- Она всегда у вас такая настырная? – поинтересовался Андрей

- Веришь, только сегодня! – отвечала молодая мать, покорно оставляя дочь на своих руках - как подменили!

Андрей пожал плечами.

- А может ей что-нибудь нужно? Ты кормить ее не пробовала?

- Думаешь, я изверг! - обиделась Рита. - Только полчаса назад ела! Добилась своего, скандалистка, - укоризненно обратилась она к дочери, передавая ее на руки мужа.

- Это кто там скандалил? – заворковала, наклонившись над ребенком Света.

Девочка сразу как-то оживилась, засучила ручками и ножками и сказала:

- Ба!

- Ну-ка дайте мне глянуть, на графскую наследницу! – Андрей тоже подошел поближе и завис над младенцем.

- Ба! – также поприветствовала его девочка и ухватила за указательный палец.

- Кажется, она выбрала вас в крестные, - засмеялась Рита.

- Теперь не отвертитесь! - поддержал ее Костя.

- Только если вы на крестины опять не упылите во Францию, - заметила Света.

- Почему бы и нет? – Костя, бережно перехватив рукой дочь, уселся за стол. - Дом большой, места на всех хватит. Так что милости просим!

- Боюсь, что в ближайшее время мы не сможем воспользоваться приглашением, потому что тоже ждем прибавления, - не без гордости объявил Андрей.

Когда все восторги и поздравления по поводу последней новости стихли, Костя попытался вернуть всех к дисциплине:

- Ну так на чем мы остановились?- спросил он.

- За Ромыча, не чокаясь! - поднял тост Андрей.

Малышка попыталась сфокусировать взгляд на сияющем блике фужера отца и издала нечленораздельный победный клич.

- Это что-то новенькое, – заметила Рита. До сегодняшнего дня Сонечка вела себя значительно скромнее.

«До скорой встречи!», «Рите – привет, ей – в особенности!», - почему-то пронеслось в голове у Андрея.

- А когда она у вас родилась? – спросил он, пригубив шампанское.

- Восемнадцатого мая, - ответила Рита, бережно стряхивая с щечки малышки невидимую соринку.

Роман утонул одиннадцатого… В одном зодиакальном промежутке…

«Вас ждет удивительная встреча… Она состоится очень скоро»… - Костя, будто прочитав мысли Андрея, замер, уставившись на него. Потом перевел глаза на малышку и сдавленно произнес:

- Ты хочешь сказать..? Этого не может быть!..

В глазах его застыл немой вопрос, ответ на который он ждал от друга.

- Конечно, не может, - с беспечностью в голосе попытался успокоить его Андрей, и, обратившись к малышке, добавил, пытаясь сбросить собственное напряжение. - Ну, древняя душа, кем бы ты ни была, с возвращением в наш безумный мир!

- А у нее глазки голубые, - не обращая внимания на таинственные взгляды мужчин, вдруг сказала Света. – Интересно, в кого?

- У всех маленьких глаза - голубые, еще поменяются, - предположила молодая мать.

- У нас не поменяются, - отрезал отец и вздрогнул от собственных слов.

Матвей нарисовал девочку с голубыми глазами! У Риты глаза темные, у него вообще зеленые… «Нет, такого просто не может быть!» - разум пытался забить рвущуюся вперед догадку. Конечно, его девочка похожа на свою голубоглазую прабабушку Соню!

- Пойдемте лучше дом смотреть, - предложила Рита.

Все поднялись на второй этаж.

- Это у нас спальная – Рита распахивала перед ними двери комнат, - это гостевая комната, а это – детская… Правда, пока здесь не оборудовано, но зато есть застекленный балкончик. Все разбрелись, рассматривая полупустые площади, что-то спрашивали у хозяйки, говорили, смеялись…

Андрей вышел на балкон и машинально посмотрел вниз.

С красного багажника новенькой машины на него смотрела девчушка лет трех, щурясь в лукавой улыбке. В ее взгляде смеялся и играл какой-то неуловимо-знакомый бесенок. Что-то до ужаса, до боли родное пряталось в этой голубизне, слишком светлой и прозрачной. На мгновение он отвел взгляд и посмотрел снова. Наваждение не исчезло. Это были глаза Романа…

[1] Священная война

[2] Сарай бы утеплил, чем напиваться

[3] Я зарабатываю – я и пью!

[4] Названия деревень и нефтепромыслов придуманы автором.

[5] Книга Лео Таксиля, запрещенная Ватиканом.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге