Автопортрет с отрезанным ухом

1. Ума Турман в очках

Все дело было в песцах. Было бы нехорошо представлять, будто все полярные лисицы умерли. Лучше вообще не воображать чью-то смерть, тем более массовую, всем известно, что это заканчивается плохо. Поэтому предположим, что песцов не существовало никогда. Древняя лиса, их прародительница, решила не заходить так далеко на север. Холодно, подумала она, зачем лапы морозить? Песцы бы не появились, во льдах бы жили только белые медведи, пингвины и зайцы-русаки, а эта история никогда бы не случилась. Но так уж вышло, что лисицам не сидится на месте, они бродят по свету и становятся полярными, а потом к ним приезжают ученые, которым тоже не сидится на месте. Марат всегда был с придурью, но я никогда не думал, что он может оказаться в числе этих ученых.

Честно признаться, я вообще никогда не думал об ученых, изучающих песцов.

Марат был моим лучшим другом. То есть сначала у меня было два лучших друга, затем один, а потом и вовсе не осталось ни одного. Я, Никита Алифанов и Марат Шимаев были вместе всю школу, с самого первого класса.

Первым меня предал Никита. В то время как мы с Маратом стояли в очередях в московские институты, тряслись над результатами ЕГЭ и обсуждали абитуриентов, Никита укатил в Амстердам и поступил в университет. Конечно, я страшно на него обиделся. Я всегда считал, что дружба — это навсегда. Друзья идут вместе по жизни, делят друг с другом все впечатления, непременно приезжают с противоположного конца города, если одному из них грустно. Я слабо представлял, как Никита смог бы приехать ко мне из Амстердама, если бы я провалил экзамен или проиграл все деньги, сделав неудачную ставку на футбольного игрока. Конечно, если бы меня переехал автобус и я умирал бы в больнице, он непременно взял бы билет до Москвы, но этого было недостаточно. Друзья должны приманиваться не только на большие трагедии, они обязаны быть рядом, если требуются даже в обычный плохой день. Как делить с Никитой свои впечатления, я тоже не понимал. Он видел за окном аккуратные северные домики, а я — длинные неказистые многоэтажки, загораживающие небо. Он ездил на учебу на велосипеде, положив в корзинку свежую выпечку, а я толкался в метро, прижимая рюкзак карманом к себе, чтобы из него ничего не вытащили. Он читал книжки на русском, английском и нидерландском, а я только на одном из них. Как он теперь мог понять меня? А как я мог прочувствовать его европейские проблемы?

За три года обучения Никита несколько раз приезжал в Москву, мы гуляли втроем, а потом снова бесконечно переписывались. Однако я решительно вычеркнул его из категории лучших друзей — теперь он был моим другом детства, другом по переписке или «а у меня есть друг, который живет в Амстердаме». Этим летом Никита даже не вернулся в Москву, потому что нашел себе девушку, настоящую нидерландку. Он звал меня приехать к себе, но я сказал, что у меня нет на это денег. Из-за этого небольшого вранья мне пришлось отказаться от всех летних поездок, но оно того стоило. Я был гордым и неприступным, как утес посреди моря.

Марат относился к этой ситуации проще, но он в принципе был таким человеком, вообще воспринимал все легко. Будто бы у него нет проблем. Будто бы он — распустившийся бутон лотоса посреди безоблачного неба.

Этим летом меня предал Марат. Это случилось накануне, поэтому моя обида была остра, как жало пчелы, которым я проткнул себя сам. Я допускал, что вина Марата не так уж и сильна и я его прощу, но пока мое сердце наполняла ярость, и холодная логика никак не могла ее потушить.

Марат учился на биолога. Мы поступили в совершенно разные институты, но виделись почти каждый день, и вовсе не потому, что жили в одном доме, а потому что были лучшими друзьями. Он много мне рассказывал про животных, они увлекали Марата так же сильно, как меня компьютерные игры в восьмом классе. Этой весной он узнал, что от его института на все три летних месяца отправляется экспедиционная группа на Камчатку, чтобы изучить жизнь песцов на полуострове. Марат обожал песцов даже больше других животных. Он так загорелся идеей, что добился того, чтобы его записали в группу. Он был упорным, сдал все экзамены до начала лета, изучил инструкции по выживанию и купил камеру, чтобы снимать песцов. В последние дни перед отъездом я только и слышал, что о песцах, снежных лисичках, как он их называл.

Теперь я ненавидел песцов. Мне было жутко обидно, что мой лучший друг решил провести все лето с неразумными существами, а не со мной. Иногда я сравнивал себя и песцов, пытаясь понять, чем они лучше. Это был удар по моей самооценке, но я нашел несколько пунктов.

Песцы были милее меня.

Песцы могли съесть мертвое животное, а меня выворачивало от одной этой мысли.

Песцы могли сгрызть кость целиком.

Песцы не ревновали Марата к менее разумным существам, чем они. Например, они не ревновали его к червям и даже к бабочкам.

Перед отъездом Марат сказал:

— Пускай у тебя тоже будет классное лето.

Он ободряюще улыбнулся. Его спокойная улыбка бесила меня до чертиков. Я хотел крикнуть ему, что он испортил мне все лето со своими песцами, но вместо этого сказал:

— Сфотографируй мне там горностая.

Я сделал это, чтобы уязвить его чувство к песцам, мол, горностаи мне нравятся больше. Марат рассудительно кивнул, словно его это нисколечко не задело. Тогда я решил прибавить язвительности.

— Снежного барана тоже, если встретишь.

Я ждал его реакции. Смотри-ка, Марат, баран интереснее песца, что скажешь на это? Его лицо не изменилось и казалось спокойным, как и всегда. Я испугался, вдруг он думает о чем-то другом, например, о песцах, и не разглядел моей насмешки. Поэтому решил сказать почти прямо:

— По мне, горностаи и снежные бараны куда занятнее песцов.

Марат по-прежнему оставался спокойным. Его темные глаза заволокли далекие мысли, я видел, что он уже представляет себя на Камчатке, настоящим исследователем. Так мы и разошлись.

Его отъезд дался мне тяжело. Половину июня я сдавал экзамены. У меня была сложная учеба, хотя мне она давалась легче, чем большинству моих одногруппников. Возможно, я был прирожденным программистом. Хорошо, если так, тогда бы я выдохнул и совсем не нервничал на экзаменах, ведь впереди меня ждало славное будущее. Из-за того что я больше не мог делиться своими переживаниями с Маратом, моим главным слушателем стала мама. Конечно, она до сих пор хотела уделить все внимание мне, но была слишком загружена работой, поэтому собеседником стала таким себе. Конечно, у меня имелись приятели в институте, я со всеми общался, иногда мы даже вместе ходили выпить или покурить кальян, но мы не были близкими людьми. Я не считал их своими. Иногда мне казалось, что из-за предательства Марата я обижен на всех вокруг, поэтому игнорирую приглашения одногруппников сходить в бар или попить пиво у кого-то на даче.

Я много читал, смотрел сериалы, рисовал, помогал маме. Иногда мне даже становилось стыдно, что в двадцать лет я до сих пор сижу на ее шее и папиных подарках, я думал устроиться на работу, но все как-то руки не доходили.

Рисование тоже шло кое-как. Мой дед был художником, мама мечтала, чтобы я пошел по его стопам, поэтому в школе записала меня вместо футбольной секции на рисование. У меня здорово выходило, как мне казалось, мои учителя говорили, что техника у меня отличная. Только вот за всю жизнь я ни разу не услышал, что мои рисунки вызывают какие-то чувства. Все говорили, что они красивые, но особенно дерзкие люди осторожно отмечали, что какие-то бездуховные. Я обижался, думал, что бы такое нарисовать, чтобы им стало стыдно за свои слова. Но я нашел выход куда изобретательней, я использовал свои недостатки и стал рисовать яркие комиксы. Им не нужно быть одухотворенными, для них это скорее минус. С пятнадцати лет и по сей день я рисовал комикс про приключения тираннозавра по имени Горацио. Он был кровожадным хищником, но заботливым семьянином и верным другом. Он любил самок, дарил им цветы, а иногда ставил над ними эксперименты, потому что был гениальным ученым. Марату очень нравился мой комикс, да и Никита находил его очаровательным. За этот июнь я нарисовал двадцать страниц, но они не принесли мне удовольствия, кроме одного момента: Горацио напал на племя Ледяных Пушков и съел всех его представителей. Я оправдывал Горацио тем, что он был голодным, а не просто плохим динозавром.

Может быть, если бы я следовал своей мечте и поступил на художественный факультет, я бы обзавелся связями и уже издал комикс. Но я испугался, что у меня будет бесполезная глупая профессия, поэтому пошел в программисты. В этом могли быть и свои плюсы для Горацио, может быть, потом я сделаю флэш-игру про него, и он все-таки станет популярным.

По ночам меня мучили сны о Камчатке. Мне снился Марат, который бегает с песцами посреди снегов, ловит их, прижимает к груди и кружится с ними. Иногда он целовал их в пушистые щеки, и они отвечали ему дружелюбным попискиванием. Я просыпался весь мокрый в смятой постели, будто после лихорадочного кошмара.

Двадцать второго июня мне позвонил Марат — впервые за лето. Когда я увидел его имя на экране телефона, первой моей мыслью было сбросить звонок. Потом меня накрыло паранойей, что Марата затоптал олень и он звонит попрощаться. Я думал взять трубку, и, если не услышу хлюпанья его крови во рту, сказать ему, что занят и не могу говорить. Мне хотелось придумать какую-то обесценивающую нашу прошлую дружбу причину. Например, «извини, я стою на кассе, покупаю жвачку, не могу говорить». Будто бы жвачка и продавщица мне куда важнее, чем бывший друг, которого я не слышал двадцать два дня.

Я взял трубку.

— Алло.

— Женя, привет.

Голос Марата звучал спокойно и невозмутимо, как обычно. Вряд ли он умирал. Я решил немного помедлить, прежде чем прерывать разговор. Главное было ничем не выдать себя, будто бы я тоже совершенно спокоен. И равнодушен.

Марат не дал мне времени придумать достойный ответ на его приветствие.

— Мы полетели в Петропавловск за продуктами, здесь есть связь.

— М-м-м, — протянул я без лишней заинтересованности.

— Представляешь, вчера я кормил одного песца — его зовут Мухоловка — яйцом с рук.

Что-то в его голосе пошатнулось, в нем я впервые услышал взволнованность, которую можно было приравнять к восторгу.

— Конечно, я яйцо сначала почистил. Может быть, это было зря, потому что скорлупу они тоже едят.

— Зря, наверное.

— Ты бы видел их глазки-бусинки!

Бусинки выпуклые и безликие, не понимал я это сравнение. Будь у песцов бусинки вместо глаз, это выглядело бы жутко, жаль, я не использовал такую догадку для Ледяных Пушков.

Марат принялся рассказывать о песцах и жизни на научной базе, еде из банок и дымящемся чае с травами. Я периодически мычал ему в трубку что-то невнятное.

Когда Марат закончил свой бесконечно длинный рассказ о песцах, он наконец спросил.

— А у тебя как дела? Что нового? Как Горацио? — он говорил медленно, делая значительную паузу между вопросами.

Последний вопрос меня здорово разозлил, будто бы у меня настолько скучная жизнь, что все мои новости могут быть связаны только с комиксом, который я придумываю много лет.

— Я больше не рисовал его, — отрывисто сказал я. Может быть, Марат подумает, что у меня депрессия и я не могу творить. Но он спросил спокойно:

— Почему?

— Другим занят.

— Это странно. Ты рисовал комикс даже между экзаменами.

Неужели Марат уличил меня во лжи? Мне срочно нужно было что-то сказать, желательно такое, что заинтересует его больше моего вранья.

— А я нашел себе девушку. Все время провожу с ней.

Это вырвалось само собой. Мне хотелось, чтобы Марат думал, что мое лето лучше его, и что в Москве мне есть, чем заняться. И вообще — иметь девушку довольно престижно.

— И что за девушка?

К такому вопросу я не был готов. Я не мог придумывать ее имя, иначе мне потом пришлось бы врать, почему она не может познакомиться с Маратом или как мы успели расстаться.

— Ну… она красивая. Черные волосы, каре, ну понимаешь примерно.

Сказав это, я сразу подумал про Уму Турман, Марат любил «Криминальное чтиво». Вдруг он представил кого-то такого же рокового, как она? Это было на меня не похоже, Марат сразу бы понял, что я все придумал. Поэтому, чтобы немного смягчить крутость моей девушки, я добавил:

— И очки. Она носит очки, у нее плохое зрение.

— Везет тебе.

На самом деле он не слишком завидовал, все еще думал о своих песцах. Однако мне показалось, что он меня зауважал.

— Да, она классная.

— А как зовут?

Тут меня накрыла паника. Я мог бы сказать какое-то популярное имя, типа Маши или Насти, но я все никак не мог выбрать. Пауза затягивалась.

— Женя?

— Плохо слышно тебя. Телефон разряжается. Кажется, сейчас отключится! — выпалил я с отчаянием и со всей силой стал жать на кнопку выключения телефона. Пришлось даже постукивать пальцами по экрану, чтобы ускорить его хотя бы в моей голове.

Я вцепился себе в волосы от отчаяния. После того как я бросил трубку, Марат точно понял, что я придумал себе девушку.

Я ходил по комнате, не зная, куда себя деть. В голову лезли ужасающие картины: усмешка Марата, сообщения от Никиты, сотни подколок, которые мне придется терпеть всю молодость, и песцы, песцы, песцы, которых Марат будет с торжеством показывать мне на фотографиях.

Может быть, я мог сказать, что моя девушка умерла, к примеру, от лейкемии или лучевой болезни. Марат все равно будет подозревать меня во лжи, но ему станет слишком стыдно говорить мне об этом. Вдруг я не вру? Хорошо ли обвинить друга во лжи, когда его любимый человек умер от страшной болезни? Не каждый на такое осмелится. Может быть, у Марата хватило бы такта этого не делать.

Мне стало не по себе. Я не слишком разбирался в мировых законах, как там судьба поступает с лжецами, но вдруг это накликало бы беду на меня или на мою потенциальную девушку, которая когда-нибудь появится? Я бы не хотел так оплошать.

Если я пойду по более легкому пути и скажу Марату, что к его приезду я уже расстался со своей девушкой, у него не будет этических причин не объявить меня лжецом. Это был не вариант.

Однажды у меня была девушка. Она так часто меняла прически, что, может, мне могло повезти и сейчас она носит черное каре? Я мог бы стоять перед ней на коленях и умолять ее сказать Марату, что мы снова сошлись. То есть «сошлись» было не тем словом, мы не то чтобы встречались, но кое-что у нас было. Катя была на шесть лет старше меня, вся покрытая татуировками и пирсингом. Она говорила, что я выгляжу миленько, а ей хочется сексуального опыта, которого у нее еще не было. В течение трех месяцев я периодически ездил к ней домой, иногда ходил с ней шокировать ее друзей и пить с ними пиво, которое мне только начали продавать. Еще она каталась на мотоцикле, я ездил с ней, и мне не очень-то хотелось про это вспоминать. Это было одновременно круто и унизительно. Когда Катя сказала, чтобы я больше не приезжал, у меня и не было особенных шансов возразить.

Я зашел на ее страницу в Инстаграм, сейчас у нее были ярко-красные волосы до лопаток. Что ж, не стоило и надеяться.

В минуты отчаяния на помощь приходят родители, так уж заведено. Мне ничего не оставалось, кроме как спросить совета у мамы.

Она всегда хорошо меня чувствовала, будто бы нас до сих пор связывала невидимая пуповина. Стоило мне только подумать о ней, как раздался дверной звонок. Мысль о том, что мама может помочь мне в этой безвыходной ситуации, заставила меня выбежать из комнаты. Я проскользил на носках по паркету до самой двери и рывком повернул щеколду.

Меня ждало великое разочарование. Мой лучик надежды, мой светлый ангел, моя мама стояла перед дверью, но за ее узкой спиной скромно мялась Таня Субботина, дочка маминой подруги. Она была как всегда некстати.

— Мама! — воскликнул я, чтобы она сразу поняла, что я в ней нуждаюсь. Потом добавил:

— Привет, Таня.

Мама проскользнула внутрь мимо меня, на ходу вручив мне свою сумочку. Таня сделала шаг вперед, тоже собираясь войти, но не стала протискиваться мимо меня в дверной прием. Она неловко улыбнулась, и мне пришлось отойти.

— Женечка, представляешь, я встретила Таню на улице, мы с ней разговорились, и надо же, выяснилось, что она собирается писать в следующем году работу по Льву Толстому. Танечка у нас отличница, поэтому решила приступить уже сейчас. «Алеша Горшок» — чудесный, но тяжелый рассказ, он будет ключевым в ее работе. У нас есть полное собрание сочинений Толстого, там обязательно должен быть где-то этот рассказ, я обещала дать ей книжку.

Мама могла бы щебетать и дальше, но ее отвлекли очки, чуть не свалившиеся с ее носа, когда она снимала туфли.

— Мам, осторожнее.

Она резко поднялась, быстро осмотрела меня внимательным взглядом своих карих глаз и промчалась на кухню. Ничего она не поняла про мое состояние, я чувствовал себя обманутым.

— Я поставлю чай, найди Тане тапочки!

Ага, значит, она собиралась еще с нами чай пить. Я посмотрел на Таню, она все мялась на пороге. Я не видел ее около года, но она нисколько не изменилась за это время. Такая же тощая, узкоплечая и невзрослая. Таня была на год младше меня, ей было девятнадцать, но выглядела она на пятнадцать лет. Ее длинные темно-русые волосы были собраны в пучок, как у балерины, она носила круглые хипстерские очки и клетчатое скучное платьице. Когда Таня приоткрывала рот, она могла бы даже выглядеть очаровательно и невинно, но все портили брекеты.

— Давно не виделись, — сказала она и как раз приоткрыла рот. Оказалось, что кое-что в ней все-таки изменилось: брекетов не было. Это даже стало для меня маленькой сенсацией, но перед глазами снова промелькнула ухмылка Марата, и я думать забыл о Таниных зубах.

— Значит, ты зашла за книжкой?

— Да, не планировала, но встретила на улице Наталью Дмитриевну и решила, что не буду заходить в магазин за книгой.

Среди множества моих кроссовок и маминых туфель я никак не мог отыскать тапки для гостей.

— Ну как там твоя учеба?

Черные туфли с пряжкой, кеды с Футурамой, бежевые лоферы, в которых мама натирала ноги, кроссовки для бега — они мне не понадобились — мамины синие лодочки на каблуках и мои оксфорды для выхода. Мне приходилось все вынимать, чтобы добраться до дальних рядов.

— Ты, должно быть, хочешь узнать, не пожалела ли я, выбрав филологию? Нет, эта наука оказалась еще интереснее, чем я предполагала.

Ничего такого я не хотел узнать. Единственное, что мне было нужно, чтобы Таня забрала свою книгу, выпила залпом чай, заела печеньем и оставила меня с мамой вдвоем.

— Хорошо тогда.

К Тане я относился не то чтобы плохо, но она всегда была для меня связана с какими-то ужасно скучными событиями. Мы с ней, тетей Аллой и мамой ходили то на унылые спектакли, то в душные галереи, а то вообще в парки без аттракционов. Мы, конечно, оба упорно делали вид, что нам это интересно, но у меня закрадывались подозрения, что Тане не приходилось слишком сильно изображать восторг. До десяти лет мы даже приглашали друг друга на дни рождения, пока не случилось событие, перечеркнувшее любую возможность нормального общения. Однажды мы ехали в такси, Таню укачало и вырвало прямо на мои кроссовки. Она была так смущена, что избегала меня. Я, честно признаться, тоже ее избегал. Прошло десять лет, а этот случай все равно нависал над нами.

Я наконец выудил тапки с незабудками, которые так нравились маме. Надо же такое придумать, цветы на домашней обуви. Если бы я ходил в таких, то непременно бы представлял, как давлю незабудки ногами, а это казалось почти вандализмом.

Я услышал, как мама пробежала с кухни в комнату, чтобы найти книгу. Потом уберу вываленную обувь, нужно быстрее напоить Таню чаем.

— Идем на кухню.

Я налил ей чай из фарфорового чайника с ласточками в чашечку с ласточками. Эта посуда была маминой гордостью. Мама вся была — птички и цветы, такие, немного устаревшие даже для нее. А вот наше печенье насмехалось над маминым утонченным вкусом. Лежало на столе в яркой красно-голубой упаковке. Если бы мама работала хотя бы немного меньше, она непременно переложила бы его в узорчатую конфетницу.

— Бери печенье, мед, сахар, все, что хочешь. Можешь в холодильник заглянуть.

Таня закивала, и я выскользнул с кухни. Мама стояла на стуле у книжного шкафа и просматривала книги с верхней полки. Сверху летела пыль, будто бы она была в старинной библиотеке.

— Мам!

Она продолжила водить пальцем по корешкам книг.

— Как назло на месте нет именно нужного тома!

— Давай я тоже посмотрю. Где только скажи.

Мама достала советскую книгу в коленкоровом переплете, пролистала до содержания и разочарованно помотала головой. Меня начинал злить Толстой, мог бы писать свои рассказы в алфавитном порядке. Мама поставила книгу и повернулась ко мне с таким видом, будто бы увидела впервые.

— Нет, иди и посиди с Таней на кухне, она там скучает одна.

Она снова уткнулась в книги, спорить с ней было бесполезно. Чтобы не показаться себе слабаком, я прошелся вдоль длинных книжных шкафов, будто бы надеясь разглядеть на полках нужного Толстого, и завернул на кухню.

Таня дула на чай, может, тоже хотела быстрее уйти. Я немного оттаял, наверняка ей было просто неловко отказать моей маме, когда она предложила ей помощь. Для приличия я даже налил себе чай в кружку с аллигаторами.

Потом, словно молния, меня поразила очевидная мысль: Таня могла скачать себе этот рассказ. Кто вообще ходит к знакомым за книгами? Это пережитки прошлого, все можно скачать в интернете.

— Таня, — начал я, пытаясь придать своему голосу как можно более нейтральный тон, — А почему ты не скачала рассказ?

Она почесала шею сзади. Ее локоть был острым, как циркуль.

— Приложение для чтения книг все время выбрасывает меня. А с компьютера неудобно, я выписываю свои мысли по прочитанному в тетрадь.

Я закрыл глаза на пару секунд, выключение одного из основных органов чувств помогает сосредоточиться. Скачать приложение и книгу могло оказаться быстрее маминых поисков.

— Давай сюда телефон.

Она послушно протянула его мне. На заставке — Климт, я узнал его желтую и черную палитру. У меня стало еще больше поводов думать, что все интеллектуальные взрослые развлечения мам Тане нравились и в детстве.

Я достал и свой телефон, чтобы посмотреть пароль от Wi-fi. На экране горело сообщение от Никиты, которое начиналось со слов «Мне звонил Марат». Дальше текст можно было увидеть, только развернув сообщение, но мне этого не хотелось. Машина судного дня была запущена.

— На тебе лица нет, — сказала Таня. Я на секунду отвлекся от своих сокрушительных мыслей, потому что подумал, как было бы смешно, если бы я обернулся, а на мне и правда нет лица.

Из гостиной слышалось, как мама снимает книги с полки, дошла до второго ряда. Она выслушает меня не скоро, моему сердцу суждено трястись от тревоги.

Я с подозрением посмотрел на Таню. Сможет ли она решить мою проблему? Нет. Сможет ли выслушать меня и проникнуться моим несчастьем? Я не знал, но стоило рискнуть. Если держать свои переживания в себе, они могут в последующем вылиться в какую-нибудь нервную болезнь.

Я отложил наши телефоны.

— Со мной произошла жуткая история, — начал я. Пришлось начать издалека, с напоминаний о том, кто такой Марат, но оказалось, она помнила его. Я в деталях рассказал ей все о песцах, надеясь увидеть отклик в ее душе, но Таня только кивала. Когда я дошел до своей придуманной девушки, Таня вдруг перебила меня.

— Ты описал Наталью Дмитриевну.

Ее голос звучал увереннее, чем обычно, будто бы даже с вызовом. Она добавила, словно я не понял с первого раза:

— Свою маму.

Я всмотрелся в нее, пытаясь понять, издевалась ли Таня надо мной или нет. Да, моя мама носила такую же стрижку, но как она могла подумать, что эти два образа могут пересекаться в чем-то еще? Таня представительно кивнула, разрешая мне продолжить. Вид у нее был в этот момент такой важный, будто бы она собиралась записать что-то в кожаную записную книжку.

У меня не было ответа для нее, поэтому вместо него я громко выдохнул воздух из носа и продолжил.

Когда я закончил описывать, какой позор меня ожидает, я поднял взгляд на Таню. Она смотрела на меня так, будто бы я рассказал не всю историю.

— Ну?

Она дернулась, выпрямила спину, будто бы я окликнул ее на улице. Потом прокашлялась и сказала:

— Мне кажется, что лучше всего было бы включить телефон и попробовать перезвонить Марату, вдруг у него еще ловит связь. Если ты признаешься ему в своей лжи сразу, будет менее стыдно. Было бы глупо…

От удивления у меня, наверное, глаза на лоб полезли. Видимо, Таня чокнулась, если думала, что я собираюсь в чем-то признаваться. Мне представлялось более возможным вариантом собрать вещи и переехать жить к сестре отца в Воскресенск, чтобы больше никогда не повстречаться с Маратом, чем сдаться ему. Конечно, тогда бы пришлось периодически видеться с отцом, но даже это казалось более приятной перспективой.

— …и несправедливо пытаться найти себе девушку по описанным параметрам. Нельзя же встречаться с кем-то без любви или хотя бы влюбленности.

Она говорила что-то еще, но я перестал ее слушать. Таня подала гениальную идею: у меня было больше двух месяцев до приезда Марата, чтобы найти себе брюнетку с каре и в очках. Из-за стресса я сразу не догадался, хотя ответ лежал на поверхности. Я попытался вспомнить своих знакомых, но с первой попытки никого не нашел. Но ничего, таких девушек полно. Это было модно, винишко-тян наверняка в большинстве своем были одиноки. Плюс лето, я бы на месте девчонок состригал волосы к жаре. Если не будет складываться, зайду на сайт знакомств.

Я схватил Таню за руку.

— Слушай, а я ведь ничего? Скажи как девчонка.

Она снова почесала шею сзади. Однажды я видел парня, у которого в этом месте была псориатическая бляшка.

— Да, вполне, — растерянно сказала она. Я присмотрелся к ней: вроде бы она сказала это не из вежливости, чтобы не обидеть меня.

— Супер! Ты лучшая, я попробую найти себе девушку за это время, и пусть Марат утрется песцом.

— Ты уверен, что это хорошая идея?

— На все сто.

Я схватил печенье и засунул его себе в рот полностью. Оно показалось мне пищей богов, будто бы я сорок лет бродил по пустыне и впервые поел. Если бы я не нашел выхода, наверняка скоро я бы перестал чувствовать вкус еды.

Таня большим глотком допила весь чай и поднялась с места.

— Я, наверное, пойду, помогу Наталье Дмитриевне найти книгу.

— Сиди, сейчас все тебе скачаю, — сказал я, но она меня не поняла из-за моего печенья во рту и вопросительно посмотрела на меня.

— Сиди, говорю.

Я снова взял ее телефон. Пока я скачивал приложение и книгу, вернулась мама. Ее черная строгая юбка, делавшая ее такой серьезной, была в полосках пыли. Значит, мама вытерла руки об нее, я осуждающе покачал головой. Мама могла бы быть очень величественной, у нее была хорошая семья, заумное образование, интеллигентная работа и стильная серьезная одежда, но ее нервные жесты портили ее.

— Нашла! Представляете, затерялась среди зарубежной литературы. У меня где-то была еще книга с критикой на творчество Толстого, потом поищу.

— Нет-нет, спасибо вам, что нашли нужный том, может быть, потом посмотрю и критику.

Когда мама передавала Тане книгу, они обе смешно и вежливо кивали, как собачки на бардачке машины.

— Я все равно поищу, может быть, потом передам твоей маме или сама заходи.

— Мама, у меня скоро будет девушка! — не вытерпел я.

Она поправила очки.

— Правда, сынок?

— Да, давайте потом, сейчас мне нужно идти. Спасибо, Наталья Дмитриевна, пока, Женя, — быстро сказала Таня и пошла к выходу. Мама растерянно посмотрела на меня, потом на Таню и пошла за ней в коридор.

У меня было такое приподнятое настроение, будто бы я знал, что у меня все точно получится. Девушка — это очень волнительно, но приятно. Я и раньше пробовал периодически присматриваться к своим одногруппницам, но все было как-то смазано. А теперь у меня имелась четкая цель. Как говорил нам учитель экономики, для того чтобы добиться цели, нужно правильно ее сформулировать, определить меру измерения и срок, к которому она должна быть завершена.

Найти себе одну девушку с черным каре в очках до тридцать первого августа.

Вечером я нарисовал страницу комикса, где один из Ледяных Пушков выжил в желудке Горацио и был готов разорвать его изнутри, но, казалось, тираннозавр знал, как с этим справиться.

2. Кремовая гусеница

Первое же знакомство изменило мою жизнь. По крайней мере, перевернуло мое лето. Любое событие меняет жизнь, так что я сморозил глупость. Например, надел ты бахилы в поликлинике или нет. Если нет, то можно наткнуться на недовольный взгляд уборщицы, который испортит тебе весь день или даже всю жизнь. Ты выходишь из поликлиники раздраженным, садишься за руль, едешь неаккуратно и врезаешься в столб. Или того хуже, сбиваешь пешехода, и все, конец. Это, конечно, худшие варианты. Если не встретить уборщицу, все может закончиться хорошо. Но эти бахилы все равно меняют жизнь, появляется реальность, где ты ходил по поликлинике в определенное время без бахил или в них.

Но, как в случае с уборщицей, есть события, которые меняют что-то кардинально.

С утра, валяясь в кровати, я просматривал сайты знакомств. Я не слишком усердствовал, поэтому нашел только двух подходящих девушек. Мне хотелось сохранить баланс: не возлагать большие надежды на сайт знакомств, потому что это означало бы, что я разуверился в себе, но в то же время не бездействовать. Вдруг у меня ничего не выйдет сегодня, мне понадобится утешение, я найду его в том, что сделал хотя бы что-то для своей цели. Это как заводить ребенка, когда хочешь стать космонавтом. На всякий случай, чтобы получилось хотя бы что-то и было оправдание перед самим собой на смертном одре. Ну, или, наоборот, улететь в космос, когда боишься, что дети получатся так себе, хотя они и есть твой смысл жизни.

Мама оставила на сковороде омлет, какое она у меня чудо. Омлет был холодным и даже немного противным, но мне было слишком лень ставить его в микроволновку, поэтому я обильно залил его кетчупом, получился мертвый Гомер Симпсон. Пока мучился с ним, я проводил аутотренинг: это нормально — подойти познакомиться с девушкой, и это нормально, если она отказывает. В этой ситуации нет ничего оскорбительного ни для меня, ни для нее.

Для начала я думал отправиться прогуляться по торговому центру. Я не считал, что это хорошее место для знакомства, но мне хотелось присмотреться к людям, чтобы собраться с мыслями. Потом пойду в Кофе Бин или Старбакс, там должны быть девушки моего возраста.

На всякий случай я решил говорить, что мне двадцать четыре года, ведь могло случиться так, что я подойду к девушке, которой больше лет. Молния дважды не попадает в одно дерево, вряд ли я мог привлечь еще одну девчонку постарше.

В торговом центре оказалось достаточно скучающих девушек, было лето, все те, кто не уехал, шлялись бесцельно по городу, либо сидели за компьютером. Ну, из таких же, как я, не работающих. В основном они ходили парами или даже стайками. Много было и девочек с парнями. Хорошо, что это не заставляло меня чувствовать себя одиноким. Если бы я искал девушку по менее странным причинам, то непременно слышал бы грустную музыку в голове при виде парочек.

Например, The Tiger Lillies – «Why Am I Alone?».

Я купил себе мармелад, ходил с ним, это меня чуточку развлекало. Мне даже попалась подходящая девушка, но она была с тремя подругами, это слишком большое противостояние.

Прогулка по торговому центру не прибавила мне уверенности, но, по крайней мере, не забрала ее. Я сделал вывод: совершенно бесполезное действие. Женя — ноль, отчаянное лето — один.

Я вышел из торгового центра и решил прогуляться до ближайшей актуальной кофейни. Первым мне встретилось неизвестное мне кафе с совершенно дурным названием «Кремовая гусеница». Ожидаемо на эмблеме свернулась калачиком рогатая гусеница в пятнах в виде кофейных зерен. Какой абсурд, кому могло прийти в голову поместить насекомое на рекламу заведения общественного питания. Одно-единственное насекомое на одном-единственном месте, которое имело право существовать на подобных эмблемах, — это пчела на банке меда. Может быть, еще на упаковке медовика. Но даже около курицы в медовом соусе в меню ресторана не могла сидеть даже самая милая пчелка с раскраски. К тому же кому пришло в голову назвать кофейню на русском языке в России? Это выглядело бы стильно только где-нибудь на Бродвее или в Дамаске. Нормально бы смотрелось в туристической Москве в ресторане с национальной кухней. Эпоха шоколадниц прошла, Даблби не в счет.

Так или иначе, я остановился у кофейни и пялился на эту непривлекательную гусеницу. Может быть, это такой особый рекламный ход — ввести в недоумение, чтобы клиент зашел убедиться, что перед ним полнейшая лажа. Агрессию нужно выпускать, значит, чтобы она не калечила тебя самого, это был хороший способ. Какой разбавленный кофе, Женя! Да еще и в кафе с уродливой отталкивающей эмблемой.

Что ж, у них получилось. Они, коварные бездушные бизнесмены, заинтересовали меня, и я стал заглядывать в большие окна. А что там есть? Оказалось, ничего более удивительного там не было. Бурая ненавязчивая мебель, официанты в черных фартуках, меню, написанное мелом над кассами, витрины с пирожными, похожими на новогодние игрушки. Выглядело стильно и привычно. Я почти потерял какой-либо интерес, когда увидел за одним из столиков ту самую. Брюнетка с каре и в очках сидела за столиком одна, вытянув ноги под стул напротив, это был неплохой шанс. Она была в черных колготках и в платье с красными рукавами, а на ногах у нее были кроссовки. Мне нравились девчонки в юбках и кроссовках, обычно это говорило о легкости характера, или, по крайней мере, о желаемой видимости такового. Девушка читала электронную книгу и попивала кофе из большого стакана. Образ с открытки. Даже сквозь стекло я видел, какие у нее длинные белые пальцы, будто бы у диснеевской принцессы в перчатках.

Лучше шанса не найти. Почему-то сцена, в которой девушка отвечает, что к ней нельзя подсесть, казалась мне далекой и нереалистичной. Я заворожено вошел в кофейню, окунулся, значит, с головой в приятный карамельно-молочный запах. Хотел бы я себе девушку с таким запахом, может быть, баристу, так сильно пропахшую работой, чтобы источать кофейный аромат даже дома. Кофе в постель и все такое. Может быть, девушка в черном платье с красными рукавами пахла именно так.

Пока я нервно, будто бы уже влюбленный, брал себе кофе, я поглядывал на нее. Она виделась мне только со спины, но я отметил, что она довольно высокая. Лишь бы не выше меня и не старше. Наверняка спереди она была тоже привлекательная, потому что я видел, как люди за соседними столиками поглядывают на нее. Конечно, может быть, у нее был огромный уродливый шрам на всю щеку или под очками — пиратская повязка, но так было бы только круче. Плюс это прибавило бы мне шансов.

Пока я шел, меня охватил мандраж, что-то кололось, может быть, моя душа, будто бы она обморозилась, а потом попала под горячую воду. Романтики вроде Никиты что-то такое должны испытывать перед первым поцелуем с возлюбленной. Если она не захочет со мной говорить, смогу ли я побороть это ощущение? Забудется ли? Может быть, я так нервничал, потому что боялся грядущего позора перед Маратом.

Я сел за столик и выпалил нелепое «привет». Больше я ничего не смог сказать. Она подняла на меня взгляд, и я понял, что передо мной сидит мужчина в женской одежде и с накрашенными липким сиреневым блеском губами. Он снял очки и взглянул меня будто бы даже кокетливо. Потом совершенно несвойственным образу жестом по-свойски протянул мне руку и сказал:

— Привет. Аркадий, — голос у него казался живеньким даже в такой короткой фразе. Сначала я и не понял, что он представился. В такой дикой ситуации казалось невозможным выполнение столь обыденных жестов приличия. Я бы легче принял, если бы он заговорил о стране фей или провинции в Греции.

Будто бы в каком-то тумане я протянул ему руку и осторожно пожал.

— Женя.

Потом меня словно током прошибло. Аркадий? Его имя придавало еще больше абсурда этой фантастической ситуации. Я не был знаком ни с одним Аркадием в своей жизни. Максимум я мог знать какого-то преподавателя, дышащего на ладан, с отчеством Аркадьевич. Все Аркадии вымерли еще до моего рождения. Я даже подумал, что он смеется надо мной, но в самой ситуации было больше шутки, чем в его имени.

— Удивительно, но ты первый, кто подошел ко мне за эти три дня.

За какие три дня? Я думал спросить об этом вслух, но язык, словно титан, держащий небо, не мог отпустить мое небо без краха мира Жени Журавлева. Был шанс, что я не подсел знакомиться с истеричным геем, а просто попал в какую-то странную ситуацию? Я резко обернулся, испугавшись, что я в гей-баре. Может быть, кремовая гусеница олицетворяла собой что-то фаллическое и испачканное. Потом я увидел девушку с последним айфоном, вспомнил, что я в Москве, и мои опасения по поводу этой кофейни сошли на нет.

— Может быть, уязвимость дамочки в короткой юбке несколько преувеличена. Где толпы мужчин, источающих слюну? Где старые извращенцы? Ленивые офисные толстопузы? Подростки с выдавленными прыщами? В конце концов, люксовые тачки, сигналящие мне на дорогах?

Я не понял, зачем он это сказал. Может быть, я уставился на него в таком отупении, что проглатывал слова Аркадия, оставляя смысл за бортом. Губы яркие, блестящие, будто бы немного распухшие или закусанные, а вот другого макияжа вроде бы на нем не было. Мог бы замазать свои веснушки — эти летние поцелуи не для трансвеститов — и придать своей коже какой-то оттенок. Сейчас он был белый, как клей ПВА, а парни в платьях все имеют ровный калифорнийский загар. Волосы кудрявые, как у пуделя, доходящие до выступающего подбородка, может, он завил их для своего образа.

— А может быть, слово «уязвимость» я говорю лишь потому, что как бы я ни хотел стать феминистом, память отцов иногда взывает ко мне против моей воли. Или это лишь оправдание моей безнравственности?

Видимо, я смотрел на него во все глаза, даже похлеще пожилой пары у окна, поэтому Аркадий перегнулся ко мне через стол и сказал тише:

— Ну-ну, не принимай все близко к сердцу. Это всего лишь социальный эксперимент.

Это словосочетание ассоциировалось у меня со студентами, которых за тридцать долларов заставили жить в тюрьме или бить друг друга. Про первое я слышал, второе — придумал, но наверняка кому-то приходило в голову нечто подобное. Сколько тебе дать денег, чтобы ты треснул вон тому парню? А отправил в нокаут вон ту престарелую госпожу? А что насчет чиновника на дорогой тачке?

Мысли цеплялись друг за друга, будто оберегая меня и не разрешая подумать о сути проблемы. Социальный эксперимент. Парень по имени Аркадий в платье. Суть всего витала где-то в воздухе, мне бы только руку протянуть и ухватить ее, но его дурацкое старческое имя мешало мне сделать это.

— Боже, я тебя чем-то обидел? — спросил он обеспокоенно. Видок у меня, видимо, был еще тот. Хотя, конечно, я не затмевал Аркадия в платье. Я вдруг понял, что он смеется надо мной, надо же. Должно быть, у него была самооценка великая, как Китайская стена.

— Нет. Что за социальный эксперимент, — я настолько старательно пытался говорить ровно, что у меня даже не вышла вопросительная интонация.

— О, тут все просто. Я лишь один из тех, кто в очередной раз переоделся в женскую одежду, чтобы понаблюдать за реакцией общественности. Может быть, в Магнитогорске это и было бы сенсацией, но в Москве такое делал каждый второй либераст. Но, знаешь, стрела времени запущена вперед, поэтому мой опыт будет отличаться от других.

— Не знаю.

— Что?

— Про стрелу времени. Но догадывался.

— Тогда это хорошо.

Мне вдруг показалось, что он тоже немного меня опасается. Вряд ли он мог принять меня за агрессивное быдло, которое побьет его за колготки, но что-то его настораживало. Может быть, он боялся, что я уйду. Аркадий выглядел, как человек, которому жутко хочется поговорить.

— Я веду блог, разгребаю там всякую социалочку.

Вместо того чтобы спросить название, я чуть не спросил, сколько там читателей. Это некорректно. Да и вообще, наверное, много, раз ради этого Аркадий сидит в кафе в платье. Если, конечно, ради этого.

— Как называется?

— Like it and fuck off.

— Нормально.

Ему, наверное, хотелось, чтобы я о нем слышал. Но меня такое не интересовало. Теперь, конечно, как только я выйду отсюда, буду искать его, чтобы понять этого Аркадия.

Наступила пауза, в которую я мог вставить «удачного дня», забрать свой пластиковый стакан и уйти, но я остался.

— Окей, что ж, по твоему обалделому виду я могу сделать вывод, что издалека ты подумал, будто я девушка.

— Конечно!

Мне стало невероятно стыдно, будто бы могли быть другие варианты. Что ж, спасибо, Аркадий, что благодаря тебе я попал в историю, которую до конца жизни буду рассказывать за стаканчиком пива, а теперь мне пора. Рассказ бы вышел коротким, у меня были неплохие шансы продлить его. И конечно, мне было безумно интересно, не нужно хитрить перед самим собой.

— Тогда помоги-ка мне набрать материала для статьи, расскажи, почему ты ко мне подошел, что испытываешь сейчас?

— А, все из-за песцов, — отмахнулся я. Аркадий вопросительно поднял бровь. Конечно, не все знали о проблемах Жени Журавлева, я опять наивно подумал, будто я — центр мира.

— Сложная история.

Аркадий опять оперся на стол и нагнулся ко мне.

— Расскажи, мне интересно.

Говорил он очень открыто, будто бы хотел выведать у меня какой-то секрет. В своих белых руках он сжимал салфетку, мял ее по всякому, как делала иногда мама.

Я рассказал ему вообще все. Это такой этикет — когда делишься историей с малознакомым человеком, то нужно опускать сложные подробности, кто чей друг, брат, сват, как случилось это да почему. А то слушатель заскучает и не станет вынимать наушники из ушей при следующей встрече с тобой. Но Аркадию я выложил все, потому что, казалось, ему интересна каждая деталь моей жизни. То есть это не был поддельный интерес, он слушал так, как мама, когда расспрашивала о моем дне в начальной школе. Иногда он задавал вопросы, и я еще больше углублялся в детали. Пока я говорил, мы оба успели допить кофе, а мимо нас куча людей прошла к своим столикам, каждый пялился на Аркадия. Я как-то даже почти умудрился привыкнуть к тому, как блестела его помада, когда он начинал говорить.

— Вообще у меня была большая серия глав, где Горацио ставит эксперименты над другими животными, гибриды всякие делал. Он ученый, я же говорил? Но сейчас как-то идет бессюжетно все, надо бы придумать глобальную завязку. Может, развить линию с Ледяными Пушками, не знаю.

— Покажи-ка комикс. Хочу создать свою субъективную реальность, опираясь на объективную. А то выходит, я пока строю свой образ только с твоих слов, как испорченный телефон.

Каждый раз, когда кто-то просил показать мое творчество, я готов был реветь от восторга. Сейчас я бы запустил салют и открыл бутылку шампанского, ведь это был живой интерес, а не вежливость.

Мой прошлый телефон украли в метро, я ходил с мобильным четырехлетней давности, экран на нем был не слишком большим. Отец обещал на днях прислать мне новый, но пока медлил. Конечно, мои комиксы можно было рассмотреть, но пришлось бы приложить небольшое усилие. Немного помявшись, я пересел на диванчик к Аркадию, чтобы было удобнее показывать. Кроме естественного аромата кофейни, я почувствовал запах сигарет и, ужас, женских резких агрессивных духов. Уши у меня снова загорелись, люди в кафе, наверное, могли подумать всякое. Но когда Аркадий взглянул на экран и стал увеличивать картинку, чтобы рассмотреть Горацио в деталях, я снова временно забыл свою неловкость.

— Невероятно, это более бездуховно, чем Энди Уорхол.

В его голосе чувствовалось изумление, но я, как и всегда, почувствовал легкую обиду.

То есть это раньше я чувствовал легкую, а сейчас ее даже можно было назвать тяжелой. Как-то Аркадий слишком всем интересовался, может быть, поэтому я настроился ему понравиться.

— Потрясно. Как настолько поверхностная вещь может привлекать столько внимания? На это хочется смотреть, проглатывать одну страницу за одной, прайм-тайм в искусстве.

— Так тебе понравилось? — я уже ничего не понимал.

— Я думаю, ты да Винчи нашего времени, — казалось, что он одновременно говорит серьезно и смеется надо мной.

— Нет, правда?

— Визуально я получал такой же восторг только от рекламы кока-колы.

Я так ничего и не понял.

— Послушай, а ты вообще сильно занят? Летом так вообще скукота, скажи? Не хочешь порисовать картинки для моего блога? Я, правда, не обещаю, что ты с этого срубишь денег, чтобы сворачивать их в трубочки и вдыхать кокаин. Если быть честным, я вообще тебе не обещаю денег, но если что-то получим, то мы с тобой поделимся.

Иногда я выставлял свои комиксы в интернет, но мне было лень заниматься их раскруткой, поэтому я делал это нечасто. А тут мои работы увидит множество людей, и даже если они будут воспринимать мои картинки только как украшение текста, это будет невероятно приятно. Множество — это, кстати, сколько?

— А сколько у тебя читателей?

Прозвучало так, будто бы я думал, можно ли все-таки на них заработать. К своему большому стыду в своем возрасте я вообще не думал о том, как заработать.

— Около девятнадцати тысяч.

Я видел, что Аркадий лукавит. Нет, я не подумал, что у него сильно меньше читателей, но я был почти уверен, что Аркадий знает точное число своих подписчиков и при любой возможности проверяет их количество. Несмотря на то, что он почти не рассказал о себе, а все слушал меня, я как-то уловил, что он любит славу. Очень отчетливо, особенно когда наткнулся взглядом на его колени, обтянутые капроном.

— Да, я бы попробовал порисовать.

— Отлично. В моей реальности то, что твой Марат уехал на Камчатку, — это хорошее событие, иначе бы мы не встретились.

Я не думал, что об этом событии можно сказать хорошо. Да и сейчас я не был в этом уверен, но, может быть, мои комиксы придут к успеху благодаря песцам.

Аркадий посмотрел время на моем телефоне и присвистнул.

— Я хочу знать больше, но, к сожалению, Элвису пора покинуть сцену. Запиши-ка мой телефон.

Это было неожиданно. До этого момента содержимое песочных часов будто перестало сыпаться, а сейчас их прорвало с удвоенной силой. Я разозлился на него. Сначала я довольно зло забрал у него свой телефон, чтобы записать номер, но потом убрал его в карман.

— Лучше ты мой запиши.

Как бы выглядело со стороны, если бы я брал телефончик у парня в платье. Впрочем, диктовать ему свой, может, было бы еще более двусмысленно.

Аркадий пожал плечами.

— Диктуй.

Пока он записывал мой номер, мне все казалось, его тонкие пальцы сломаются об экран.

— А знаешь что? Может, пойдешь со мной? Ты нам не помешаешь.

Предложение казалось сомнительным, но я мог согласиться, хотя бы уж ради того, чтобы узнать, кому это «нам». Личность Аркадия была окутана загадками, их хотелось раскрыть.

— А, мама выходит из тюрьмы, — сказал он небрежно. — Нужно поболтать немного. Вместе поужинаем, поговорим, а потом можно родителей и вдвоем оставить.

Мама выходит из тюрьмы. Я снова впал в ступор. Мое воображение рисовало ужасающие картины: на самом деле Аркадий сын проститутки, отец избивает его каждый раз, когда напивается, а в детстве у него были какие-то нехорошие ситуации с мамиными клиентами, как в американских сериалах.

— Расслабься, она не ткнет тебя заточкой в печень. Ее посадили всего на пятнадцать суток. Так что, идем?

Отчего-то я не испугался. Мне было бы неловко присутствовать при такой странной семейной сцене у почти незнакомого человека, я отказался только поэтому.

— Знаешь, давай в другой раз.

Аркадий, кажется, не обиделся.

— Окей, спишемся. Ну, бывай, — он встал и хлопнул меня по плечу. Его походка была мужской, направленной наружу. В движении его было нельзя перепутать с женщиной. Все оборачивались в его сторону, а потом взволнованно наклонялись к своим собеседникам.

Вот это вау. Вот это завел меня этот день в странную историю.

Я взял себе еще кофе на вынос и поспешил домой. Решил, что на сегодня я оставлю попытки познакомиться с девушкой, мне нужно было посидеть в интернете, съесть мамино жаркое и все обдумать.

Дома я листал блог Аркадия. Он писал про всякое: истеричное телевидение, плохие люди, секс-тренинги, сайентологи, шоплифтеры, аборты, винные бары, биологическое оружие, абстракционисты, поэты, феминистки, шизофреники, Чечня, героин, благотворительные фонды, суицид. Я не слишком вчитывался, я вообще не слишком хотел понять суть, но мне было в кайф просто читать отдельные фразы.

«Легче славно вскинуть руки к небу и закричать «Ешьте мой член!», чем корячиться над концептом традиционной религиозной секты».

«Современное общество настолько доброе, что готово вздернуть на петле всех плохих людей».

«Обосанная социальная лестница, в которой не хватает трети ступенек, а какой-то урод еще и выкинул на нее бычок, который даже не поднять и не докурить».

«Так же как недопустимо разбить нос человеку, который омерзительно пускает сопли в руку в общественном транспорте, так и недопустимо стирать с лица земли города за то, что не нравятся высказывания их лидеров».

Короче, много всяких прикольных злых фразочек. У некоторых мне даже нравился смысл, другие просто звучали занятно.

Через час просмотра блога я понял, что все статьи делятся на пессимистичные и оптимистичные, хотя и те и другие были написаны изрядно злобным языком. Может, у Аркадия было биполярное расстройство. Я знал парня, у которого брат страдал таким. Потом я разглядел, что, оказывается, в конце каждой статьи стояла подпись: либо «А. Литвинов», либо «С. Чернов». Пессимистом был ожидаемо второй.

Сначала я даже не понял, кто из них Аркадий. Потом заметил эту незаметную букву «А» рядом с фамилией «Литвинов». От возмущения я выключил экран компьютера. Как можно было быть медийной личностью и не использовать свое вычурное имя? Читатели наверняка считали, что он какой-нибудь серьезный Александр, или немного крутой Антон, или свойский Андрей или, в крайнем случае, модный Артем. А скорее всего вообще не думали о его имени. Если бы он подписывался как «Аркадий Л.», я уверен, у него было бы на пару тысяч больше читателей.

Мама пришла какая-то особенно возмущенная. Она не была из тех людей, что срывают свое раздражение на близких. Наоборот, ее переживания съедали ее изнутри, истощали. Сначала мама поругалась на погоду, потом на пробки, а потом почему-то еще на Земфиру, но это я как-то упустил. При этом мама никогда не создавала впечатление, будто следующим в ее списке окажешься ты. Вот такое вот волшебство.

Мне пришлось допытываться у нее, что случилось, чтобы у меня осталась мама, не съеденная стрессом изнутри. В конце концов, она раскололась. Мама работала экскурсоводом для иностранцев в новой Третьяковке. Она вела группы на английском и немецком. Оказалось, какой-то тупица приклеил жвачку на раму картины Верещагина, и мама получила за это выговор. Она подозревала какого-то итальянца, и у нее на это были какие-то объективные причины, которые я пропустил, потому что так-то мама обожала Италию. Мы были там четыре раза и большую часть времени проторчали в музеях, а не на пляже или в пиццерии.

В общем, я подумал, что раз жвачка способна возмутить человека, то трансвестит или точнее парень в женской одежде мог взволновать с удвоенной силой. Поэтому я не стал рассказывать маме про Аркадия. Сказал, что целый день играл в компьютер.

Так я и поступил вечером. Играть не слишком хотелось, у меня не было на примете новых занятных игр, но всегда можно было найти, где побродить в старых.

Когда я уже ложился спать, мне пришло сообщение. Целый день я старался не думать, напишет ли мне Аркадий, или ему в тот момент просто нужна была компания, чтобы скоротать то время. А то выходило бы, что я думал, как в шутке, — а он мне перезвонит? Поэтому я и не думал.

Аркадий написал: «Как тебе мой блог?».

Он был, конечно, жутко самонадеянным, решил, будто бы я обязательно им поинтересуюсь. Впрочем, я слишком негативно думаю о людях. Конечно, я бы им поинтересовался, даже если бы меня не удивил парень в платье, ведь он предлагал мне поработать с ним. Шкурный интерес.

Пока я добавлял его в список контактов и набирал его имя, я снова жутко разозлился. В огромном как облако сообщении я высказал ему все, что я думаю об А. Литвинове.

Аркадий не стал обороняться, сказал, что и правда, стоило взять полное имя. Потом он попросил меня нарисовать картинку к теме про его социальный эксперимент. А еще подумать над логотипом. Сейчас он был у них скучный, какие-то красные полосы и треугольник. Самое интересное, что он сказал сделать это к завтрашнему дню. Было уже за час ночи, но по тону его сообщения казалось, будто бы это совершенно нормально — заниматься рисованием посреди ночи.

Мне не спалось, и я действительно стал рисовать. Сложно думать над логотипом, когда ты не слишком понимаешь суть происходящего. Я подумал, а в чем для меня кроется правда? Песцы, дурацкая вывеска, мужские ноги в колготках. Кое-что меня вдохновило, а именно гусеница. Я нарисовал ее в короне с безумным зубастым оскалом. Стильно, зло, все то, что мне понравилось в его блоге. Когда я полез в телефон, чтобы отправить Аркадию изображение, он уже спал. По крайней мере, онлайн его не было.

Но на экране висело сообщение от него: «Скинул карту, как пройти к моему дому. Приходи часиков в семь вечера. Удачной ночи!».

Вот это уверенность.

Завтрашний поход все во мне переворачивал. Так вертел, что даже немного укачал, и я, наконец, уснул.

Мне снилось, что я схватил песца из чужой юрты и побежал с ним через тундру, защищая от ветра.

3. Абсент и темнота

Если бы омлет со временем холодел не до комнатной температуры, а все ниже и ниже, то мой завтрак стал бы ледышкой. Я проспал до обеда, но в целом это вышли хорошие здоровые семь часов.

Аркадий написал мне череду сообщений. Он был в восторге от моего логотипа для его блога. Неужели я угадал? Или Аркадий просто умел радоваться простым вещам? Так-то жизнь становится лучше. Я тоже не слишком часто ходил с кислой миной, мое сердце могло трепетать перед выходом новой игры или фильма, но тем не менее недовольное выражение было довольно частым гостем на моем лице.

Аркадий сказал приходить прямо сейчас, но мне хотелось оставаться поразительным до конца и нарисовать еще одну картинку. Значит, в середине композиции сидел условный Аркадий, а вокруг куча разных противных животных в костюмах, типа свиней, козлов и крокодилов. Все звери могли бы выглядеть похотливо, их внешний вид кричал об этом, но каждый из них уткнулся в экран своего телефона и не обращал внимания на Аркадия.

Я долго маялся, отправить ему рисунок сразу или принести и показать на месте. Словно дирижер, я мог настроить его на радостный тон к моему приходу, или же стать фокусником и вовремя вытащить кролика из рукава, если разговор у нас не будет клеиться. Впрочем, если ему не понравится эта моя работа, то я проиграю в обоих случаях. Я ведь совсем не знал Аркадия, вдруг в первый раз мне повезло, и он любил конкретно гусениц, короны и зубы.

Потом я сам на себя разозлился, что уделил так много времени этому вопросу. Иногда мама становилась жутко загадочной, улыбалась и говорила, что бывают случаи, когда нужно следовать не логике, а сердцу. Я подозревал, что она имела в виду то, как сошлась с отцом, когда была студенткой МГУ, а он выпускником ПТУ, либо то, как разошлась с ним, когда она была экскурсоводом с несовершеннолетним сыном, а он — владельцем текстильной фабрики.

Я отправил рисунок, написал Аркадию и вышел из дома. Он жил недалеко — всего-то в четырех станциях метро. Это было, конечно, значительно дальше, чем дома моих так называемых школьных друзей, но ближе, чем дом любого приятеля из университета.

От метро я шел, уткнувшись взглядом в бегунок на карте, по сторонам не смотрел, пока не дошел до нужной улицы. Тут я наконец поднял взгляд. Обычный такой спальный район начала девяностых с высоченными многоэтажками и супермаркетами. Его дом оказался даже симпатичным для прямоугольной высотки. Пряничный домик. Ассоциация с потерянными детьми и марципановой крышей осталась где-то в далеком детстве, теперь я называл так коричневые многослойные многоэтажки – полоски кирпичного цвета, шоколадного и горчичного. Если смотреть на такой дом издалека, то хочется разломить его на две половинки и съесть. Вблизи, конечно, это были грязные панели с присыпкой из всяких бензолов, фенолов и прочей гадости из атмосферы мегаполиса.

Аркадий жил на первом этаже, в таком большом доме это, должно быть, обидно. Мне казалось, что его квартира должна быть такой же диковинной, как и его внешний вид, у меня даже было искушение заглянуть в окно, чтобы подготовиться. Но так меня могли посчитать извращенцем, во-первых, прохожие, во-вторых, Аркадий, в-третьих, я сам, в том случае, если Аркадий и по квартире ходил в юбке.

Я нажал на звонок, и кое-что меня удивило сразу, как только открылась дверь. Передо мной стоял не Аркадий, а какой-то другой парень совершенно неприветливого вида. На секунду я испугался, что Аркадий так изменился, переодевшись в мужскую одежду, но быстро разубедился в этом. Парень был выше, крупнее и куда менее располагающим. На его лице выделялись серые водянистые глаза, бледнее синяков под ними, злые губы и впалые щеки, прилипшие к скулам. Выглядел он как настоящий подонок, от которого бы балдели девчонки, будь он героем сериала, и отшатывались бы от него в реальной жизни, до того он был не располагающим к себе. Может быть, неприветливее его выглядела только моя мама, когда отец приезжал встретиться со мной. На парне были затертые спортивные штаны и футболка с какой-то панк-группой.

Я жутко растерялся из-за его неприветливости.

—Эм, а Аркадий тут живет?

Я бы мог добавить «Литвинов», но с таким именем можно было обойтись и без пояснений.

— Нет, — тут же ответил он, и даже в таком коротком слове чувствовалось раздражение. Хотя с его хмурым лицом, оно, наверное, автоматически приписывалось любым его словам.

— Извините, значит, я перепутал квартиру.

Парень, казалось, был моего возраста, однако я непроизвольно обратился к нему на «вы».

— Не перепутал.

Мои мозги превратились в кучку поролоновых шариков, разлетающихся в разные стороны. Вдруг Аркадий был мошенником и отправил меня в эту квартиру, чтобы меня грабанули? Невероятно. Может быть, этот парень был его братом или кем-то там еще, кто может быть у мужчины в колготках.

— Так если Аркадий здесь не живет, значит, я ошибся.

—Нет, — еще раз повторил он. Потом добавил с неохотой, будто бы ему стоило больших трудов сказать это: — Он еще не пришел. Заходи.

Парень отошел от двери, открывая мне проход, а я все еще мялся на пороге.

— Женя Журавлев же, да?

Теперь точно не могло быть никакой ошибки, я неуверенно зашел в квартиру к незнакомому мне человеку. Но я мог исправить ситуацию хотя бы немного.

— А ты вообще кто? — наконец, спросил я, решив обойтись без формальностей.

— Сережа, мы с Аркадием вместе создали блог.

Какое простое имя для такого скуластого лица.

С. Чернов, привет.

— И, кстати, это моя квартира.

Это вызвало у меня сомнения. Квартира явно принадлежала какой-то старушке, застрявшей в Союзе. Желтеющие обои в цветочек, цветастые ковры, скрипучая мебель, вязаные салфетки, тюль, лампы противного оранжевого цвета, картинки с янтарем на стенах. Может быть, конечно, его бабка недавно откинулась, и Сережа заселился в ее квартиру, не успев наполнить ее молодостью и энергией.

Комната была одна — когда-то лаковый стол с не слишком новым ноутбуком, не заправленная кровать с мятым постельным бельем, металлический стеллаж с советскими книгами, платяной шкаф, до сих пор выглядящий мощно, всякий хлам типа гладильной доски и пылесоса, которыми явно никто не пользуется. Сережа указал мне на стул с вязаным чехлом, а сам сел за стол. Стул пошатывался и выглядел хлипким, как моя дружба с Маратом.

Сережа стал звонить кому-то по мобильному.

— Какого хрена? Где ты? — оказалось, что он недружелюбен не только со мной. В трубке послышалось щебетание Аркадия, я его сразу узнал, хотя слова было и не разобрать.

— Да, у меня есть чай, но не надо давать мне советы, как принимать гостей в моем доме. Приезжай, как сможешь.

Я надеялся, что Сережа пожалеет для меня чая, потому что сидеть с ним за одним столом напротив друг друга мне совсем не хотелось. В молчании мы пробыли минут десять, пока он не задал роковой вопрос:

— Чай будешь?

— Не откажусь, — ответил я, потому что не знал, как отказаться.

Мы прошли на кухню, она соответствовала общей старческой унылой атмосфере квартиры. Я думал, и плита тут будет газовая, но нет, оказалось, старая, электрическая, с конфорками в каких-то черных крошках. Единственное, что бросалось в глаза, — это огромная коробка на полу, доверху заполненная заварной лапшой. Нет, такого бы ни одна старушка не допустила.

Чайник был, к счастью, тоже электрическим. Сережа налил нам чай — на моей кружке было написано поздравление ко Дню Победы, а его чашка была серовато-белой с бледным букетиком непонятного вида цветов. Губами я наткнулся на шершавый отколотый уголок.

Прямо на клеенчатой скатерти в клеточку стояла алюминиевая пепельница. Сережа открыл окно и закурил тонкие короткие сигареты.

— У вас классный блог, — наконец, я решил разрушить гнетущую тишину. Люди любят, когда хвалят их творчество.

Возможно, Сережа не любил ничего.

— Не хватает визуализации, думаешь?

Это была провокация. Я принял вызов. Нужно было соблюдать хрупкий баланс между собственным мнением и вежливостью.

— Ну, картинка всегда цепляет взгляд. Типа чувак, может быть, не обратил бы внимание на статью, но его привлекла картинка, и он решает узнать, а что там написано.

Сережа хмыкнул.

— Поколение, воспитанное на смешных картинках в соцсетях и видосах про животных, которые засматриваются до красноты глаз.

Я вдруг почувствовал вину за все поколение, будто бы это лично я за всех листал новости в Вконтакте. Я покосился на фотографию музыкальной группы у Сережи на футболке, у самого-то рыльце в пушку.

— То есть, ты не считаешь, что картинка плюс текст привлечет больше читателей, чем просто голые буквы?

— Я бы выпил за то, чтобы это было не так. Но — твоя правда.

Я ничего не ответил, потому что не понял, проиграл я или выиграл. Мы еще немного помолчали. Сережа тоже неожиданно совершил попытку начать разговор.

— Я видел твои рисунки.

Обычно после такой фразы люди добавляют «красивые», «интересные» или хотя бы «забавные». У Сережи это была законченная фраза. Я вдруг почувствовал себя жуткой врединой, и мне было необходимо выплеснуть эмоции наружу, пока я не начал разъедать сам себя.

— А я видел твои статьи, — сказал я тусклым голосом, будто бы я полный идиот.

— Ты это уже говорил, — сказал он чуть менее недовольно. Кажется, он даже смутился. Может, оттого что не был уверен, тупой я или передразниваю его.

Сережа подлил нам обоим кипятка в чашки, сделав чай каким-то совершенно несчастным от бледноты.

Раздался звонок, у соседей залаяла собака, и Сережа пошел открывать. Наверное, Аркадий скидывал обувь прямо на ходу, потому что он почти тут же оказался на кухне. За этот день я настолько привык о нем думать, как о парне в колготках, что увидеть его в джинсах и рубашке было почти так же удивительно для меня, как встретить его впервые. Без помады его лицо стало не таким агрессивным, будто бы более утонченным, немножко неземным. Взгляд у него оставался очень хватким, а губы едва заметно кривились в усмешке. Даже без колготок в нем оставалась едва уловимая тень порочности. В руках у него был пакет из «Перекрестка», из которого он тут же выгрузил бледную тушку курицы и упаковку помидоров. В пакете оставалось что-то еще, но Аркадий не показал. Это что-то стеклянно звякнуло, когда он поставил пакет на пол.

— Здорово, что ты пришел. То, что ты делаешь, невероятно, — Аркадий пожал мне руку. Как бальзам на душу. Как его называют более неформально? Как приласкает мама? Аркаша?

— Круто, — невпопад сказал я, потому что забыл, как хорошо реагировать на комплименты.

Аркадий повернулся к Сереже.

— Что? Ты же знаешь, если бы я мог, я позвал бы нас к себе, но мой отец не хочет его видеть. Зато взамен я тебе принес еду белых людей.

Пока я смотрел, как Сережа чуть менее злобно кривится, я размышлял, полюбил бы он меня, если бы я тоже догадался взять в гости курицу? До меня не сразу дошел смысл сказанных Аркадием слов. Кого это «его» отец не хочет видеть? В квартире больше никого нельзя было обозвать «его», но это было бы какой-то бессмыслицей. Может быть, ожидались еще гости.

— Кого не хочет видеть твой отец?

— А, тебя.

— Меня?!

Я, конечно, немного опешил. Я отдаленно догадывался, что могу кому-то не понравиться, но уж точно не незнакомцу. Что Аркадий мог обо мне такого рассказать?

— А, не парься, он творческий человек, — Аркадий махнул рукой. Вот уж нет, я выбью из тебя признание, щенок.

Аркадий достал курицу из упаковки и принялся мыть в раковине. Мне пришлось перекрикивать шум воды.

— Нет, объясни, почему это твой отец не хочет меня видеть!

Сережа усмехнулся, видимо, почувствовал мою обиду и был уже посвящен в тайну отца Аркадия.

— Все дело в идее. Мой отец — художник, и он занимается довольно занятным проектом. Значит, рисует людей до знакомства по материалам из их соцсетей, а потом после встречи в реальности. Улавливаешь суть? Видимое и кажущееся, я-проект и ядро, все в этом роде. Я рассказал ему о тебе, он вчера смотрел твою страницу Вконтакте, теперь рисует.

— Типа нарисую портрет по аватарке за штуку?

Идея действительно улавливалась, поэтому мой вопрос был лишним, но изящным.

— За такие слова он бы мог приковать тебя к брусчатке на Красной Площади, так что впредь будь осторожнее.

Мне было приятно, что Аркадий рассказал обо мне родителям и что кто-то меня нарисует. После шутки про брусчатку была высокая вероятность, что его отец — современный художник в полном смысле этого слова, и я выйду совсем не крутым на портрете, но и это будет весело.

Аркадий посыпал курицу какими-то рыжими специями, кинул на противень и сунул в духовку. Он уселся к нам за стол. Аркадий не мог сделать это нормально, он перевернул стул спинкой к себе и оседлал его наоборот.

— Так-так, давайте быстренько обсудим суть, а потом перейдем к методам. Смотри-ка, кто-то из нас с Сережей выставляет одну статью в среднем раз в три-четыре дня. Осилишь рисовать так часто?

Я неопределенно кивнул. Осилю, только вот мне стало грустно за Горацио, с новым делом я его заброшу. Вот уже вчера я не нарисовал ни одного скетча про него. Горацио приходилось справляться с одиночеством на страницах старых комиксов.

Сережа перенял эстафету. Он помыл помидоры, порезал, скудно полил маслом и щедро сыпанул соли.

— Это неважно. Не будешь успевать, будем выставлять так.

— Ведь текст и без того цепляет, — добавил Сережа.

— Теперь, что рисовать. Это может быть все что угодно, главное, чтобы ярко, даже немного аляповато и совершенно бездуховно. Можешь и статьи не читать, если тебе лень, будешь рисовать по ключевым словам. Понимаешь, суть не в смысле статьи, а в ассоциациях. Люди покупаются именно на них. Неплохая свобода творчества, а?

— Ну так, довольно лояльные условия, — согласился я.

— Следующая статья моя, — вмешался Сережа, — про толерантность в России.

Лишь бы их не посадили за их статьи — я сам не очень-то верил в эту новую религию толерантности, хотя и соглашался в основном.

— Звучит круто, — я был отличным лжецом, как мне казалось.

Аркадий стукнул ладонью по столу, будто хотел шлепнуть скатерть. Я промычал так, как могла бы сделать эта клеенка, и сразу понял, что совершенно зря. Иногда мы с Маратом и Никитой озвучивали вещи в доме. Например, Никита очень смешно кричал за плиту, когда она начинала разогреваться, а Марат шептал за пошлую перечницу. Аркадий этим жестом, видимо, хотел предзнаменовать новую тему для разговора, но так и застыл с приоткрытым ртом.

— Зачем, — устало сказал Сережа, скорее вопрошая небо, чем меня.

Я стал усиленно тереть ногу, будто бы просто ударился о ножку стола.

— Действительно круто, — сказал Аркадий, — Так вот, Женя, не сочти меня долбаным хиппи, но, чтобы сработаться, нам нужно почувствовать друг друга. Расскажем все самое сокровенное и станем как братья.

Аркадий полез в пакет и достал оттуда бутылку. Я думал, он сейчас что-то скажет, типа «и у меня есть отличный способ сближения» или «кое-что поможет развязать нам языки», но он не оправдал моих ожиданий. Аркадий достал из буфета рюмки и разлил нам нечто зелененькое, как зелье ведьмы из мультфильма. Я продолжил свои волшебные ассоциации до фей и понял, что это абсент. На этикетке был нарисован Винсент Ван Гог, он делал этот напиток немного богемным.

Вау, такое я никогда не пил.

— Вот это действительно круто, — сказал Сережа.

— Маме подарили ее бунтарские друзья, когда она вышла из тюрьмы, пострадав за всю партию.

Мне хотелось спросить, за что сидела его мама, но я подозревал, что это было что-то политическое, а в эти дела я принципиально не совал свой нос. То есть у меня не имелось определенного принципа, скорее виноваты были лень и нежелание во всем разобраться.

Мне нужно было срочно переменить тему, поэтому я резко повернулся в Сереже и спросил:

— Почему у тебя такая старческая квартира?

— Потому что здесь живет старушка, — тут же ответил он тусклым голосом.

Старушка-Европа на страницах его черновиков про толерантность или реальная бабуля, скрывающаяся где-то на балконе? Конечно, скорее всего, добрая старушка уехала к родственникам на весь день, поэтому мы и пьем абсент в квартире у Сережи.

Я глянул, они уже наполовину опустошили свои рюмки, а я еще даже не приступал. На вкус я различил в основном спирт и лакрицу. Какие-то похожие конфетки присылал мне Никита из Амстердама.

— Конек Сережи — это публицистика. В разговорах он полный профан и говорить не слишком любит.

В отличие от Аркаши.

— Я выступлю его оратором или даже скорее биографом. Родители Сережи решили продлить свою жизнь в домике у моря и укатили в Керчь лет так двадцать назад. Большую часть жизни он провел там, но это не мешает Сереже считать себя коренным москвичом, верно?

Аркадий подмигнул ему, но прежде, чем тот ответил, быстро продолжил.

— Сереже повезло, и он поступил на журналистику в МГЛУ. Да, я тоже там учусь, и, если произносить аббревиатуру быстро и невнятно, можно показаться высшим сортом интеллигенции. Но вернемся к нашему Сереже. В Москве у него осталась бабка, которая терпеть его не может, но тем не менее милостиво предоставляет ему квартиру в пользование на теплые месяцы, которые она проживает на даче. В остальное время Сережа живет в общежитии.

Студенты из общежития всегда казались чуть более крутыми, будто немного не своими. Может быть, поэтому Сережа так и отталкивал меня.

— А ты? — я повернулся к Аркадию.

Он улыбнулся.

— А что ты хочешь узнать обо мне?

— Ну, из Москвы ли ты, родители, все такое.

— Мне приятно думать, что мы уже выходим из того возраста, когда представляем собой то, кто есть наши родители, но я расскажу тебе. Кажется, даже все мои бабушки и дедушки родились в Москве. Про родителей ты уже слышал, мой папа — художник, а моя мама — грумер, но это не основное ее увлечение.

— А это кто?

Сережа хмыкнул.

— Парикмахер животных. Сначала мама училась на ветеринара, но она слишком любит животных и сменила профессию. Ее выгнали из нескольких клиник после того, как она ссорилась с людьми, которые пришли эвтаназировать своих любимцев, как ей показалось, зря. Плюс пикеты, акции, которые она устраивала. Сейчас разум восторжествовал над беззащитностью, и маму больше волнуют государственные проблемы, чем зверюшки.

Мне не слишком представлялось, как женщина, стригущая карликовых собачек, может выходить на пикеты и тем более загреметь в тюрьму.

Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Эта фраза частенько крутилась у меня в голове, потому что я использовал ее как эпиграф к одной из глав комикса. Там Горацио попал в Атлантиду — ровно в то время как я оказался на первом курсе института.

У Аркадия были такие странные родители, он вел блог, в котором фигурировало слово «толерантность», наверное, они с Сережей были в какой-то модной оппозиционной тусовке.

— Значит, ты наверняка в теме Навального и прочих?

— То есть?

— Ну, представляешь оппозицию.

Аркадий вдруг засмеялся, и я почувствовал себя неловко. В голову сразу полезли идиотские мысли, что сейчас он снимет свое лицо-маску, и под ней окажется какой-то неожиданный политический деятель.

— Я скорее представляю позиции разной степени извращенности, когда лежу один в постели.

Сережа неожиданно выручил меня, и мне не пришлось это комментировать.

— Идиотская игра слов.

Для завершающей точки я взял бутылку и разлил нам еще.

— А твоя семья?

Я вдруг порадовался, что мои родители разошлись, это делало мою историю хотя бы чуточку интереснее.

— Я живу с мамой, она экскурсовод, с отцом она развелась, когда мне было девять лет. У него своя фабрика вроде до сих пор, но я с ним не слишком много общаюсь. В той семье у него уже трое других детей, я их никогда не видел, но с ним мы иногда встречаемся.

Моя история казалась мне немного драматичной, по крайней мере, когда-то я переживал ее тяжело, и сейчас у меня оставались отголоски моих обид. Когда я получал паспорт, я даже сменил папину фамилию Кочетков на мамину — Журавлев. А еще я периодически заходил в Инстаграм Ларисы, новой жены отца, чтобы следить за их жизнью, как они лежат у бассейна на Пальма-де-Майорке или пьют коктейли прямо из кокоса в Санто-Доминго. Однако Аркадий и Сережа не отреагировали на мой рассказ как-то по-особенному.

И хорошо, не сопли же мотать с новыми знакомыми, которые кажутся немного крутыми.

Тем более вдруг мы будем общаться и дальше, и как они тогда отреагируют на то, что на следующий день рождения я приму в подарок машину от якобы обидевшего меня отца.

Мы наливали себе одну за одной, заедали помидорами. Вскоре приготовилась курица, чудесным образом показавшаяся мне удивительно вкусной. Я разговорился, рассказал уже и про смену фамилии, выставив это как забавную историю, и про песцов и мою воображаемую девушку специально для Марата, и несколько задумок для комикса. Пьяный Сережа казался будто бы даже приятнее, но, может, дело было в том, что я все вокруг воспринимал куда более восторженно. Вот Аркадий так меня смешил, что я прикусил себе язык и еще долго чувствовал привкус крови во рту, мешавшийся с травяным и спиртовым.

Аркаша говорил:

— Раньше по телику крутили, как жены бьют по силиконовым сиськам любовниц своих мужей, нас это не сильно впечатляло, а сейчас подростки смотрят видео, что в рюкзаках у знаменитостей, и им это по-настоящему интересно.

Меня снова это рассмешило. А Сережа сказал:

— У меня появилось вдохновение. Я пошел.

И он действительно сдержал слово, отлил себе немного абсента в стакан, захватил приличный кусок курицы и ушел в комнату.

Аркаша завернул бутылку в кухонное полотенце с милыми чайничками и встал со стула.

— Если ему не мешать, он напишет по алкашке топовую статью. Так, Печорин, вставай, поедем в центр, поищем тебе очкастую Луиз Брукс.

— Моя фамилия Журавлев, не Печорин!

Аркаша пошел в коридор надевать кеды. Когда я встал, то почувствовал, будто что-то сковало мне голову и потрясло картинку вокруг. Это было прикольно и неожиданно. Я тоже поплелся обуваться.

— Эй, ты помнишь мою фамилию? Я твою помню — Ли-тви-нов.

Мы вышли на улицу, было темно, прохладно и здорово, прошлись до метро и поехали куда-то вверх по ветке, я не удосужился узнать наш конкретный пункт назначения. Уже в вагоне мы встретили кандидатку мне в невесты. Мы долго на нее пялились, она была в толстовке с капюшоном, и мы все никак не могли разглядеть ее прическу. Когда мы все-таки убедились, что это каре, и подошли к ней, девушка даже не вытащила наушники из ушей и вышла на следующей станции.

Центр был волшебным, голодное интеллектуальное звездное небо. Вокруг переполненные кафе, театры и иллюминация. Она была даже сверху — маленькие огоньки висели на проводах — и снизу — вбитые в землю фонарики. Я наступал на них, и мои кроссовки светились. Все было чудесно, иногда мы слышали иностранную речь и угадывали, из какой страны эти люди, а из кафе доносилась музыка, которая то и дело заедала у меня в голове.

— Это Леонард Коэн! Я обожаю музыку! Я обожаю его! — закричал я, когда мы стояли, прислонившись к стене, у черных зонтиков какого-то стильного ресторана.

Леонард Коэн — «Darkness», и весь оставшийся вечер эта песня не вылезала у меня из головы.

Аркаша сказал, что у меня неплохой музыкальный вкус для такого бездуховного парня, но я знал это и без него. Он пробовал петь «Аллилуйя», это была неплохая попытка, но у него так и не вышло вытравить эту песню у меня из головы.

Мы потеряли полотенце Сережиной бабули, Аркашу это расстроило, и мы оказались в большой опасности. Нам срочно нужен был бумажный пакет, чтобы спрятать бутылку, в которой пыльцы фей оставалось на донышке.

— Закон маятника, — Аркаша указал на Макдональдс рядом с нами.

— Это то же самое, что математический маятник? Я такое сдавал.

— После плохого всегда случается хорошее, Печорин.

Я понял его. Мы только что потеряли полотенце и вот нашли место, где приобрести бумажный пакет. Мы набрали чизбургеров, добрели до памятника какому-то важному мужику и съели их у его постамента.

Когда мы хотели одеть нашу бутылку в пакет, то обнаружили, что она пуста. У нас оставалось пятнадцать минут до прекращения продажи алкоголя в магазинах, и мы, как подростки, побежали по улице, надеясь, что нам снова повезет. Я был уверен, что я свалюсь, но кое-как выдержал этот марафон. Мы успели найти магазин, забежали туда, но он разочаровал нас, одно вино да шампанское. У меня были кое-какие сомнения на этот счет, но я не оформил их в слова.

Когда Аркаша показывал паспорт, я успел подсмотреть, что он только на два года старше меня.

Холодное шампанское показалось мне нектаром богов. Оно наконец смыло по-честному дрянной вкус абсента и будто бы освежило меня. Но когда я передал бутылку Аркаше, я вдруг понял, что он полностью слился со светом от желтого фонаря. Мне стало интересно, обычный ли это фонарный столб, как из спального района, или кованый и узорный, как из центра города, и я понял, что не могу различить. Все так поплыло.

Я согнулся пополам, но меня так и не вырвало.

Мы пошли куда-то, я споткнулся о первое, что попалось у меня на пути, возможно, даже о свою собственную ногу, и растянулся на асфальте.

— Так-так, голову не разбил? Руки целы? А то тебе еще рисовать для нас картинки.

Я ничего не чувствовал, поэтому не мог ответить на его вопрос.

— Наркоз подействовал, доктор, можете делать разрез, — сказал я, старательно пытаясь говорить адекватно.

Аркадий стал поднимать меня, я сначала не слишком ему помогал, но потом все-таки собрался, и вместе мы сделали это. Я ткнул пальцем ему в ладонь, потому что на ней были какие-то пятна. Лишь бы не кожная инфекция. Аркаша перевернул мою руку, оказалось, что я тоже заразился.

А, не, это я кожу на руках содрал.

— Не страшно, — сказал Аркаша. Я был с ним полностью согласен, сейчас я был вообще самым смелым. Он вытер мою ладонь салфеткой и куда-то меня повел. Мы завернули в какой-то туннель, который оказался аркой между домов, и вошли во двор со стаей машин и толпой деревьев. Аркаша усадил меня на какой-то бетонный прямоугольник.

— Сиди тут, окей? Я куплю воду и вернусь.

— Без проблем.

Я помахал ему рукой, он ответил мне тем же и скрылся в темноте под аркой. У меня тут имелся кое-какой свет, но тоже было тускловато.

Я тут же заскучал, мне было необходимо с кем-то поговорить. Казалось, что у меня так много вещей, которыми нужно поделиться, хотя мышление и замедлилось, стало жирным и неповоротливым.

Стоило об этом подумать, как я увидел, что двор вовсе не пустой. Мимо дома шла девушка небольшого роста, она что-то тащила за собой, может быть, мусорный пакет или подушку. Когда свет фонаря выхватил ее из темноты, я разглядел, что у нее темное каре и, надо же, очки.

Звезды сошлись, каждый мой шаг в жизни вел к этому моменту. Это было что-то волшебное, иначе как могло получиться, что я оказался в незнакомом дворе, где есть только эта девушка. Я встал довольно ловко, сам от себя такого не ожидал, и побрел в ее сторону. Шел я не слишком резво, но она, казалось, вообще еле плелась, наверное, ей было тяжело тащить свой пакет. Хотя походка не была напряженной, девушка будто плыла, словно лебедь по глади озера.

Я не был идиотом даже сейчас, и я понимал, что девушку может испугать подошедший к ней ночью пьяный парень. Или, по крайней мере, отвратить. Но мне казалось, что в этом переулке нас свела судьба, поэтому у меня должно что-то получиться. Даже воздух вокруг нее казался каким-то душным и наэлектризованным. Также я понимал, что предложить ей помощь с ее ношей не лучшая идея, но других идей у меня не было.

Она оказалась совсем крошкой, тощей и маленькой женщиной, но в ней читалось что-то такое, что было очевидно — она не подросток. Может быть, девушка была даже старше меня. В темноте я не мог разглядеть, но вроде бы она была в какой-то темной многослойной юбке, из-под складок которой выглядывали ее тощие коленки. На плечи был накинут кардиган, и, когда я поравнялся с ней, то понял, что под ним у нее ничего нет. Я видел ее небольшую грудь с темными сосками, под которыми шли симметричные темные родинки.

Я, конечно, подумал, что я жутко пьяный, на самом деле у нее есть какая-то светлая майка, но не смог себя разубедить полностью в том, что это не соски. Девушка не обращала на меня внимания.

— Эм, может тебе помочь донести это?

Мне показалось, что голос у меня вышел довольно адекватный.

Она резко повернула на меня голову, посмотрела секунду и снова стала глядеть себе под ноги. Я едва сумел ее рассмотреть, очки были какими-то странными, с широкой оправой, губы будто потекшими. Иногда у девушек в клипах так течет тушь, а вот у нее — темная помада.

Это не сделало ее менее привлекательной, меня так и тянуло к ней. Казалось, что я готов молча идти за ней на край света, даже если она больше на меня не посмотрит.

Девушка вытянула прямую руку в сторону, протянув мне свою ношу. Я послушно принял ее, схватился за что-то шершавое, какую-то ручку, и еле удержал. То, что она тащила, оказалось неожиданно тяжелым, я мог нести, но для такой крошки это было нелегким трудом.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Откуда-то сзади я услышал голос Аркаши, он звал меня по имени. Стоило бы ответить ему, но я не мог оторвать взгляд от ее сосков. Ничего, Аркаша не заскучает.

— Зоя, — голос ее был тусклым, однотонным, но сильным, будто больше ничего вокруг не имело значения. Мою двоюродную бабушку так звали, это имя казалось мне до ужаса простым, деревенским. Но сейчас я услышал в нем какую-то силу, будто бы сама богиня земли взывала ко мне сквозь него.

Интонация Аркадия за моей спиной сменилась, казалось, его что-то напугало. Я прислушался.

— Это что, собака? Женя, ты, что, держишь труп собаки?

Глупости какие. Я опустил голову. Шершавой ручкой оказался рог. Я держал за него козу, совершенно точно мертвую, у нее не было второй половины тела. Из живота тянулась кровавая дорожка, что-то выпадало.

Мне показалось, что одновременно я опьянел в два раза сильнее и меня сейчас вывернет наизнанку, и в то же время мой разум будто бы прояснился. Зоя вдруг схватила меня своими тонкими ручками за шею, она могла сломать ее ими, в них была сила.

— Ты, видно, безумец? — прошипела она.

— Так-так, девушка, давайте не будем нервничать, хорошо? — услышал я голос Аркадия. Вот ему, наверное, было неловко, его друга схватила девушка на две головы его ниже, и тот не может вырваться.

— Я не безумец, я пьяный! — мой голос стал хриплым.

— Только безумец может подойти ко мне.

Посмотри на меня, только безумец подойдет ко мне, вот что она имела в виду. Она шла с половиной тела козы, с голой грудью. Я присмотрелся к ней, реальность переставала плавать, и увидел, что у нее вовсе нет очков, на коже вокруг глаз были нарисованы черные круги. В принципе, я с ней согласился.

— Может быть, не стоит быть настолько категоричными, — начал Аркадий и пошел в ее сторону. Зоя не дала ему договорить.

— Стой, паскуда! — прокричала она, выставив свободную руку в его сторону, указав на него пальцем. Аркадий действительно остановился. Должно быть, он был в жутком недоумении. Я, в принципе, тоже, но мое удивление не могло вырасти до величины России, потому что я тратил свои мысли на переживания о том, а не задохнулся ли я. И не сломается ли моя шея.

— Какого хрена… — начал Аркадий, я видел, как он дергается и пытается сдвинуть ноги с места, совсем как герой американского мультфильма.

— Вау, — заключил он.

— Что тебе нужно? — я безуспешно попытался освободиться. Я вдруг подумал, а что чувствуют курицы, перед тем как им сворачивают шеи?

— Я — ведьма, и мой дом лес и подземные течения. Без веской причины такие, как я, не выходят к людям. Сегодня я пришла ради ингредиента для зелья. Это мочка уха безумца.

У меня была еще почти целая вечность, чтобы подумать про ее слова о ведьме, но сейчас я должен был разобраться с тем, что у меня могут отхерачить кусок уха.

— Слушай, слушай, Зоя, я не безумный, я просто пьяный, ладно?

— Ты посмотри на него, — подхватил Аркадий, — он языком едва ворочает, шатается. Вот!

Он поднял руку с шампанским, которое до сих пор было с ним, и помахал им, словно приветствовал кого-то.

— Знаешь, что такое алкоголь?

Она повернула руку с выставленной вперед ладонью к Аркадию, но все еще будто бы держала его на магическом прицеле. Он осторожно протянул ей бутылку. Ведьма запрокинула ее над собой и глотнула, словно подросток на вечеринке. Мне на секунду даже показалось, что сейчас она отправит нас в магазин купить чего-то покрепче, и мы разопьем это на троих.

— Знаю, — сказала она, может быть, даже улыбнулась. Ведьма протянула бутылку обратно Аркадию и наклонилась ко мне, к самому лицу, будто бы принюхиваясь.

— Полынь, — сказала она, отпустила мою шею и перехватила за запястье. — Я дам тебе шанс и поверю, что ты не безумец. Но ты окликнул меня, таких мужчин я не отпускаю. У тебя есть шестьдесят дней, чтобы достать для меня мочку уха безумца. На шестьдесят первый день ты умрешь.

— Что? — не было времени для недоумения. — Как я найду тебя, когда у меня будет ухо?

— Свяжешься через моего слугу.

Она сунула руку под свою слоистую юбку, были бы мы в другой ситуации, я бы посчитал самым верным решением отвернуться, но сейчас я не отводил глаз. Она вложила что-то мне в руку, оно шевелилось, но я не решался открывать глаза.

Ведьма сделала шаг назад, половина козы снова была у нее в руках, и вдруг она вся начала дымиться. Через несколько секунд ведьма исчезла в сизых клубах.

Аркадий оказался рядом со мной и попробовал разжать мне руку, но я справился с этим сам. На моей ладони сидела маленькая пупырчатая лягушка, будто бы сделанная из грязи. Я, конечно, не ожидал ее там увидеть, тряхнул рукой, и она упала, но я успел подставить вторую руку, чтобы ее перехватить. Мерзкое, но маленькое существо разбилось бы точно.

— Лягушка, — сказал Аркадий.

— Скорее даже жаба.

— А есть разница?

Марат мне кое-что рассказывал со своего биофака.

— Мне кажется, что сейчас вообще дело не в жабе.

Аркадий перевернул мою вторую руку. Выше запястья, там, где просвечивали вены, прямо на их пересечении осталась какая-то черная точка. Она была похожа скорее на родинку, чем на чернила.

Я не думал, что когда-нибудь мне такое может быть очевидно, но я вдруг уверился, что ведьма меня отметила. Ее слова про шестьдесят дней были правдой, и вообще она совершенно точно была ведьмой. Не мог я так сильно упиться, это казалось чересчур реальным, несмотря на всю волшебность.

— Давай не будем нервничать, ладно? Мы разберемся. Мы просто попали в самую удивительную историю, разве это не интересно?

На асфальте осталась кровавая лужица от козы. Я почувствовал себя совершенно дурно, согнулся пополам и меня вырвало.

Аркадий сунул мне салфетку, затем бутылку минералки.

— Мне осталось жить шестьдесят дней!

Как мало, можно курсовую написать или там съездить в путешествие по Америке. Можно научиться играть, скажем, на гитаре или изучить жизнь песцов. Нарисовать пару глав комиксов. Посмотреть несколько сериалов. Не так уж много вещей набиралось сразу.

— Давай мы не будем такими пессимистами. У меня полно интересных знакомых, некоторые из них совершенно точно безумны, мы найдем выход, Печорин, слышишь?

Грустить дальше у меня не вышло. Наверное, я был слишком тормознутым из-за алкоголя, ситуация казалась безвыходной и невероятной, но я будто бы не мог протолкнуться дальше недоумения и осознать все по-настоящему.

Вместо того чтобы поднять руки к небу и снова закричать, что я умру, я сказал:

— А что с лягушкой делать?

Аркадий/лягушка — один, Женя/жаба — ноль.

Она немного шевелилась у меня в руке, но вроде бы пригрелась, поэтому активно не вырывалась.

— Положим в траву.

Деревьев было много, вокруг них виднелись клочки земли, на одном из которых мы ее и оставили. Я активно принялся за воду, боясь, что меня снова скрутит.

— Так, если мы с тобой попали в сказку, то должны следовать ее правилам. Утро вечера мудренее, поэтому поехали, отоспимся, протрезвеем и все разрешим.

Как все просто у него выходило. Мы взяли такси и поехали до дома Аркадия. Оказалось, он жил недалеко, почти на самом Арбате.

4. Случайная вакансия

Я проснулся от головной боли. Горло жгло, нос заложило, я чувствовал я себя так, будто бы меня хорошенько треснули по башке. Сначала я не понял, где нахожусь, более того, даже не осознал, какое сегодня число. Я испугался, что проспал институт, но быстро сориентировался: у меня каникулы. Сначала я почувствовал, что запахи, пробивающиеся через мой забитый нос, были какими-то чужими, одеяло слишком тонким, а солнце резало глаза с самого утра. Кровать была не моя, комната тоже, и я почувствовал себя Машей в гостях у медведей.

Потом, конечно, я вспомнил, что я у Аркадия. Его самого не было в комнате, а моя память после пьянки не была безграничной, поэтому я не знал, спал ли он в другой кровати или просто куда-то вышел. Я протянул руку, стал шарить по одеялу и нащупал мобильный. Все-таки правда, привычка свыше нам дана, я даже пьяный вдрабадан не забыл вытащить телефон из кармана и положить его рядом перед сном. Оказалось, мама звонила одиннадцать раз. Более того, пару раз звонил отец, и один — Никита из самого Амстердама. Мама всех на уши подняла.

Я позвонил ей, сипловатым голосом объяснил, что был у друга и забыл предупредить, и что мне уже больше восемнадцати, и все расскажу ей обязательно дома. В голосе мамы чувствовалось невероятное облегчение, с сыном все в порядке. Мне было немного ее жаль, потому что маме явно хотелось поговорить, а я жестоко оборвал ее намерения.

Я свесил ноги с постели и тут же проснулся окончательно. На коврике перед кроватью сидела настоящая жаба. Да, точно, та самая, которую мы оставили на траве у дерева.

— Какого… — начал я, но не продолжил, потому что жаба бы мне не ответила. Было бы неловко, если бы родители Аркадия подумали, что я принес в гости жабу, поэтому я сунул ее в карман куртки и вышел из комнаты.

В коридоре висела куча картин, в остальном обычный нормальный такой коридор в неплохой квартире. Да и комната Аркадия не была какой-то особенной, как он сам, по крайней мере, меня ничего не удивило. Может быть, только то, что огромная кровать стояла в центре комнаты, а не как у большинства людей у стенки для экономии места. А так все вполне обыкновенно: стол, компьютер, книжки, шкаф для одежды, какие-то картинки или фотки на стенах. Может быть, если бы я рассмотрел детальки комнаты — что навалено у него на столе, из каких стран у него стоят фигурки на полках, что написано на корешках книг — то я бы и нашел что-то увлекательное, но скелет комнаты был у всех похожий.

Я планировал умыться, по возможности найти Аркадия и по-тихому уйти. Но мне стоило понять, что жаба у кровати — это плохой знак, день пойдет наперекосяк, и мои планы обязательно будут рушиться. Наутро после пьянок я всегда становился неумолимым пессимистом, но, может быть, дело было вовсе не во мне, а в ней, в ведьме.

Входная дверь открылась, и в квартиру вошла женщина с черными волосами и бледностью Аркадия. Она была в большой мужской футболке и джинсах. В руках женщина вертела зажигалку. Фигура у нее была какая-то собачья, она была тонкокостной, но мышцы казались крепкими, подтянутыми. Лицо было моложавое, рельефное и была в нем какая-то крутость. Ей бы сигарету в зубы, черные очки и кожаную куртку, из-под которой можно достать пистолет. Единственное, что бросалось в глаза и отталкивало от нее — это несвоевременно постаревшие руки. Кожа шероховатая, собирается в складки, и вены все повылезали наружу.

— Юля, — резко сказала она, заставив меня, заторможенного и неумытого, врасплох, причем за рассматриванием ее. Она протянула ко мне свою ужасную величественную руку.

— Женя. Я друг Аркадия.

Как это ужасно прозвучало после того, как с утра я вышел из его спальни. То есть если с ним все было в порядке, то и прозвучало нормально, а если нет, то мне стоило бы ей пояснить.

Женя, ты выставишь себя идиотом. Прекрати париться и промолчи.

— Знаю, Аркадий говорил о тебе. Сейчас он уже ушел, так что ты сам загляни в холодильник. Там в сковородке курица, еще есть полно всякого сыра для бутербродов, растворимая каша на дверцах. Микроволновкой и чайником пользоваться легко.

Вот почему Аркадий так легко и сразу позвал меня к себе домой и почему так легко готовил курицу у кого-то в гостях. И может быть, поэтому же он ушел из дома без предупреждения, оставив друга в квартире с родителями.

— Я сейчас умоюсь и пойду домой, но спасибо.

Юля пожала плечами. Она потеряла ко мне интерес и пошла в комнату.

— Постойте! А куда Аркадий ушел?

— Понятия не имею. Может, Савелий знает, они с утра болтали.

Только бы Савелием оказался их попугай. Не мог он быть Аркадием Савельевичем, я отказывался верить в подобные сочетания. Наверное, его отец, обладая таким именем, решил отомстить своему сыну за себя. Интересно, каково быть Юлей в доме с Аркадием и Савелием?

Я зашел в ванную комнату и тут же согнулся над прикольной черной раковиной. Я полил свой лоб холодной водой и высунул язык, чтобы смочить его. Долго я стоял так, на уровне моих глаз были одинаковые мыльницы с золотыми львами. Видимо, ванная, по мнению Литвиновых, должна быть шикарной.

Я бы, может, вылил на себя через кран все Истринское водохранилище, если бы дверь в ванную комнату не открылась.

— Значит, мальчик с Диппером на аватарке на самом деле похмельная скотина, проснувшаяся в чужом доме?

Вот уж я не ожидал от возрастного еврея ни оскорблений, ни знания Гравити Фолз. Привет, черные глаза Аркадия и острый нос. Его волосы седели, но лицо было довольно молодым, либо он тоже частично безвременно постарел, как и Юля, либо он старался быть похожим на Карла Лагерфельда. На нем был длинный шелковый халат до пола, и я склонялся ко второму варианту.

— Здравствуйте. Я сейчас уже ухожу, извините.

Мне было неловко, но не слишком, все-таки этот мужик назвал меня скотиной. Конечно, например, Марат мог бы так меня назвать, я бы не обиделся, но ради этой привилегии он и дружил со мной с первого класса.

Савелий подошел к раковине, отодвинув меня, и стал чистить зубы. Это, конечно, его дом, я не смел осуждать, но должны же быть хоть какие-то границы с другими людьми. Я почувствовал себя ужасной льстивой забиякой, от меня наверняка разит перегаром, я в чужом доме и еще осуждаю хозяев.

— Ладно, мне нужно идти. Пропустите?

Савелий сразу занервничал весь, стал кусками сплевывать зубную пасту, не прополоскав рот, и уронил золотого льва в раковину.

— Подожди-подожди, я хочу, чтобы ты увидел свой первый портрет.

Он выскочил из ванной, вытирая руки об халат. Я пошел за ним, но как-то неуверенно, когда я подошел к его комнате, Савелий уже вылетел оттуда с альбомом в руках. Он рисовал хорошо, блеклыми цветами, но картина все равно казалась насыщенной и плотной. В одной руке я держал чашку с кофе, мои глаза были обращены вверх, казались большими и блестящими от голубоватого света, который падал на них. Экран монитора, наверняка подвешенный надо мной. Рядом стоял Микки Маус, он проводил языком рядом со мной, будто хотел лизнуть. Все эти символы слишком легко разгадывались, я даже разочаровался.

— Ну как? — взволновано спросил Савелий. Я все смотрел: линии, цвета, формы, это можно было назвать идеальным. Чем дольше я всматривался, тем больше проникался идиллией. Да, даже такие талантливые художники боялись не заинтересовать своим творчеством.

Изначально я был настроен негативно, но тут смягчился.

— Круто, я бы поставил себе на аватарку вместо Диппера. А где можно посмотреть еще работы?

Он обрадовался, конечно. Сказал, что скинет ссылку через Аркадия. Мне тут же захотелось как-то приплести в разговор своего Горацио, чтобы Савелий тоже посмотрел на него, но вдруг я почувствовал, как что-то будто бы почесало мое бедро. Жаба в кармане куртки зашевелилась.

Я достал телефон, посмотрел время на нем и нервно щелкнул пальцами.

— Жутко опаздываю! До свидания!

Все это я сказал очень быстро и направился к выходу искать кроссовки. Я представил, что, пока я буду завязывать шнурки, жаба выпрыгнет и мне придется как-то это объяснять. Еще хуже: Савелий от испуга ее придавит, и ведьма все-таки сожмет свои хрупкие ручки на моей шее.

Я словно сам стал героем комикса, только я успел скрыться за дверью, как жаба в моем кармане застрекотала, будто ее сейчас вырвет. Я достал ее из кармана, зажал в руках, чтобы рассмотреть мордочку. Осмысленные глаза, недовольные.

Нужно было дать ему имя. Отчего-то мне показалось, что мы с ним одного поля ягоды и он парниша. В школе у меня была одноклассница, которую дразнили ведьмой в начальной школе. В старшей школе ее называли исключительно Андреевой, поэтому я решил назвать жабу Андреем.

Нет, конечно же, Андрюшей.

Что, следишь за мной? Как мне связаться через тебя с ведьмой?

Ну, Андрюша, молчим?

Может быть, ведьма была права, и я действительно безумец, раз пытаюсь мысленно общаться с жабой. Все разговаривают с животными, не надо приукрашивать свои заслуги. Раньше, наверное, считалось, что объявлять себя безумцем — довольно слабая позиция, а сейчас — модная. Хотя, может, быть немножко чокнутым в моде всегда.

Когда я вышел, то оставил Андрюшу на улице в траве.

Еще увидимся, подумал он.

Я добрался до дома, и оказалось, что все утро я пребывал в довольно благостном состоянии. Мне удалось оставаться в нем еще полчаса, пока я был чем-то занят: пил аспирин, минералку, мылся, переодевался, а потом меня накрыло.

Я умру, умру, умру, думал я, сначала не слишком развивая эту мысль.

Потом думал, да чего там, всего лишь мочку уха резануть кому-то, тоже мне преступление.

Эти мысли у меня чередовались, заставляли ходить по комнате, хватать вещи со стола, иногда даже заходить на кухню, вынимать нож или ножницы и размахивать ими как Майкл Майерс.

Так я провел, может, час. Потом смог развить свои мысли. Подумал, что обо мне останутся грустные истории: он умер таким молодым и перспективным, светлая голова, хороший мальчик, такой-растакой, про мертвых мы говорим только хорошо.

Еще Горацио останется, может, стоило потратить эти два месяца на рекламу.

Еще мама будет грустить, да и Марат с Никитой наверняка.

Еще думал о том, как тратил жизнь впустую, двадцать лет, а ничего не добился, кроме того, что поступил на бюджет в ВУЗ. Наверняка можно вспомнить полно примеров, когда в двадцать лет люди уже открывали теоремы, писали великие книги, рисовали вечные картины или зарабатывали миллион.

Еще я не успею досмотреть «Игру престолов», а я ведь ставил на Дейнерис, а вдруг там победит кто-то другой? И мне даже обидно уже не будет.

Еще непонятно, что там после смерти и будет ли это ужасно больно. Не будет ничего, наверное, но а вдруг так получится, что я попаду в Нарнию все-таки? Или перерожусь в жирафа. А вот в камень было бы обидно. В общем, скорее всего, просто все закончится, но вдруг есть варианты?

От этого всего голова снова разболелась, я выпил еще аспирина.

Потом взглянул в окно, оно выходило на шумную дорогу: много людей торопится куда-то, какая-то парочка перебегает дорогу, женщина болтает по телефону, старик оперся на палку. Все обычно, вон вывеска парикмахерской висит всю мою жизнь, и мне так не хотелось со всем этим расставаться.

Я решил, что отрежу ухо безумцу. Что стоит мочка против человеческой жизни?

Конечно, если я умру через два месяца, это случится как раз к тому времени, когда приедет Марат, вряд ли он осудит мертвого меня за то, что у меня нет девушки. Но этот плюс был единственным и весьма сомнительным.

Мне нужно было не ошибиться. Для начала вообще стоило понять, кто такие безумцы. Да, я признавал, что уехать учиться в Амстердам — это нормально. Но вот добровольно отправиться в ссылку на Камчатку, чтобы изучать песцов, — это безумие? Может быть, мне стоило поджидать Марата в аэропорту с тесаком? Только ли безумцы все те полоумные дядьки, разговаривающие сами с собой в метро и пованивающие? А просто пьяный человек, танцующий на столе, — безумец? А бабуля в маразме?

Я стал рыться в интернете. Нашел такое определение:

Сумасшествие (также устар. безумие) — потенциально неизлечимое тяжелое психическое расстройство. Какие они пессимисты, может быть, писали это определение наутро после большой пьянки. Мне казалось, что ключевое слово тут «тяжелое». Я стал листать классификацию психических заболеваний, многие из них я мог найти у своих знакомых. Обсессии, так называемые депрессии, панические атаки. Да туда включалась даже социофобия. Но нельзя же весь мир запихнуть в категорию безумцев. Нужно было брать тяжелые заболевания, типа шизофрении или всякой разной деменции. Что-то, что может инвалидизировать, дезадаптировать в обществе. Многие психиатры в интернете любили порассуждать над понятием нормы и патологии. Словоблудили по-черному. Я так и не смог до конца разобраться. Некоторые не подводили под черту безумия даже шизофреников, которые могли функционировать в обществе.

Чтобы не ошибиться, действовать наверняка, мне нужно было найти абсолютно безумного мужика. Может быть, женщину, хотя это в моей голове было большим злодейством. Психиатры писали, что шизофрения есть у одного процента населения. Это получается, каждый сотый человек — шизофреник. Я знал больше сотни людей, например, в друзьях в Вконтакте у меня было двести человек, и я как-то не мог с уверенностью, без шуток сказать, кто именно из них сумасшедший.

Я должен был попасть в психушку. Сначала у меня родилась шальная мысль одичавшего человека — сымитировать сумасшествие, так хорошо, чтобы меня забрали санитары, и отрезать в больнице кому-то ухо. Ни у кого мой поступок даже не вызвал бы вопросов, если бы в моей карте уже было написано, что я псих. Плюс откосил бы от армии.

Я быстро остыл к этой мысли, потому что придумал более законный способ — устроиться санитаром в психушку. Я же хотел найти работу, чтобы мне не было стыдно перед мамой.

Новая цель вывела меня из тревоги и даже как-то воодушевила. Я полистал вакансии, в настоящем дурдоме не нашлось ничего годного, но меня привлекло предложение работы санитаром в психоневрологическом интернате. Там лежали больные, которые из-за своего безумия не могли жить в обществе, это то, что мне нужно от жизни в данный момент.

Я позвонил в отдел кадров и записался на собеседование. Эта идея меня поглотила, я был так уверен, что меня примут, что сразу начал подготавливать документы, нашел, где быстро оформить медицинскую книжку, посмотрел адреса диспансеров.

Вот приедет Марат и поймет, что не он тут один уникальный исследователь снежных лисичек, Женя вообще санитар в психушке.

5. Столбик монеток

Собеседование прошло удачно. Если я успею собрать все документы, то со следующей недели уже выйду на работу. Я был бодрым и уверенным в себе.

Даже мое утро началось весьма задорно, с маминых криков. Утром она тихой мышкой пробралась ко мне, чтобы полить свои любимые фиалки, расставленные по всему дому, даже в моей мальчишеской комнате. Но в это утро она потеряла все очки в способности «бесшумность», потому что издала ужасный крик, совершенно невероятный для мамы, когда увидела жабу, мирно сидевшую у меня на груди. Глупый Андрюша, я ведь мог повернуться во сне и раздавить тебя. А еще если бы мамин крик не побудил меня взбодриться сразу, чтобы нападать и защищать, я тоже мог бы испугаться такой нежности от Андрюши и скинуть его на пол. Я как-то путано объяснил маме, что однокурсник меня попросил подержать у себя его ручную жабу, пока он уехал на море, а аквариум я якобы разбил. Мама редко раздражалась или обижалась на меня, но этим утром она довольно взвинчено сказала, что мне стоило предупредить ее. Тем не менее, убрать жабу из дома она не велела.

В самом интернате мне пока не удалось разглядеть чего-то особенного. Советские отреставрированные здания с печатью вырождения, однако все аккуратно, везде растут цветочки и бегают кошки. Я видел только одного мужика в пижаме, он сидел в беседке, разукрашенной клоунами, и курил, но со стороны он не показался мне психом, поэтому особых впечатлений я оттуда не вынес.

Я пробежался по врачам и диспансерам, все выходило успешно, даже очереди не напрягали, от своей сияющей идеи я был словно на стимуляторах. Когда я уже собирался ехать домой, мне позвонил Аркадий.

Его имя на экране моего телефона вызвало множество смешанных чувств.

Во-первых, я снова подумал о том, какое идиотское и одновременно восхитительное имя.

Во-вторых, из-за своего воодушевления я так и не решил, стоит ли обижаться на него за то, что он, не предупредив, оставил меня в своей квартире с родителями.

В-третьих, я был стыдливо рад, что Аркадий все-таки хочет со мной общаться. У меня были опасения, что я показался ему скучноватым собутыльником, или он обвинит меня в случае с ведьмой и подожмет хвост.

— Да, — сказал я максимально нейтральным тоном, так как мне еще предстояло решить, куда употребить свою энергию: в гордое равнодушие или приветливость.

— Как ты? Отчаяние и остатки пьяного угара не воодушевили откромсать кому-нибудь ухо в темном переулке?

Такой заботливый вопрос сразу расположил меня к Аркадию. Но я не успел ответить, как он продолжил.

— Я хочу быть первым, кто напишет статью о столичном молодом красавчике со странным фетишем в виде отрезанных ушей.

— Это не фетиш, а выживание.

— А я журналист, я так вижу. В общем, слушай. Вчера я целый день бегал и обзванивал всех своих чокнутых знакомых, чтобы решить нашу проблему. У нас есть с чем поработать, за два месяца точно найдем жертву.

Мне было странно слышать, что это наша проблема. Я, конечно, жутко любил скидывать на кого-то свои дела или, по крайней мере, провоцировать помочь мне, но с Аркашей мы были слишком мало знакомы, чтобы я так обнаглел. Ведьма прокляла только меня, у него были все шансы больше не сталкиваться с мистической историей с ТВ-3. Мог бы просто сказать, будто все это нам привиделось, выставить себя абсолютным скептиком. Но Аркаша был хорошим, не трусливым другом.

— Круто, спасибо, — сказал я, расчувствовавшись.

— Деньги есть?

— А? Немного, сколько нужно?

— Скорее всего, много, Леха обожает деньги. Поедем к нему, посмотрим, есть ли что ловить. Я тебе скину адрес, встретимся у метро через час, нормально?

— Опять кинешь меня в незнакомой квартире?

— Не, — протянул он. Как-то я не слишком сильно ему поверил, но решил все равно согласиться.

Оказалось, нужно ехать в Люберцы. Куда только не занесут охотника ноги!

Однажды я уже был в Люберцах, как-то подружка Никиты позвала нас к себе. Шоколадные новые домики на раздолбанном асфальте, все не так плохо, как я предполагал.

В этот раз все оказалось так плохо, как я предполагал три года назад. Улица Воинов-интернационалистов имела не только впечатляющее название. На ней стоял памятник вертолету, все это, казалось, делало ее дальше от Москвы и ближе к России. Дома светло-серые, можно было представить, что они даже не мрачные. Пока я ждал Аркадия, до меня докопался пьяный бездомный вонючка, я дал ему монетку, а мог бы и отрезать ухо. На этот раз Аркадий действительно решил почтить меня своим присутствием еще на улице, и я прождал его всего каких-то двадцать минут.

Аркадий похлопал меня по плечу и кивнул в сторону дома.

— Все ценное из карманов переложи в рюкзак и держи его при себе. Леха — жуткий клептоман.

Вот куда меня занесло. Я шел в квартиру к парню, который может меня обокрасть, рассчитывая отрезать ему мочку уха. Аркадий едва заметно ухмылялся, показывая краешки кривоватых клыков.

— Подожди-ка, если клептоман, то может потянуть и не только ценное. Это не ради наживы, а ради экстрима. Что-то среднее между зависимостью и навязчивостью.

— Ха! А тебя не так легко обдурить.

— В смысле?

— Я же тебе говорил, Леха обожает деньги. Все питают слабость к деньгам в той или иной степени, но Леха обожает их как Маленький Принц свою Розу или как постмодернисты — «Имя розы».

Мне казалось, что этот Леха даже восхищает Аркадия. Вдруг он просто был такой сам по себе, как щенок, который видит в каждом человеке что-то интересное. Я бы тогда перестал чувствовать себя уникальным.

— Первую ступень ты прошел. Если кто-то замечает, что Леха его обокрал, он оправдывается тем, что болен, у него клептомания и он ничего не может с собой поделать. Ты не представляешь, как далеко он в этом зашел! Леха добился того, чтобы попасть в выпуск какой-то вшивой передачи про клептоманию по телеку. Там он якобы рассказывает о своей болезни, а психологи пытаются ему помочь. Заканчивается она словами: мы желаем Алексею Сычеву сил справиться со своим недугом, счастья и душевного благополучия. Неплохо придумано, а?

Действительно, пока он выглядел, как парень, который добивается своей цели.

— Хитро, но подло.

— Леха говорит, что он занимается шоплифтингом. Мелкие кражи до тысячи рублей, в основном, потому что за них нет уголовной ответственности. Но иногда ворует и что-то покрупнее. Сидит на даркнете, смотрит, где что можно украсть, всякие крючки, сумки с двойным дном мастерит, сам пишет лайфхаки. Не бесплатно, конечно.

— Значит, он настоящий преступник.

— Не будь таким однобоким. У Лехи есть концепт — он рыцарь вещей, освобождает товары из-под гнета буржуев, дерущих с хороших граждан огромные наценки. Он как Робин Гуд, который крадет у богатых, правда потом бедным не отдает.

И снова появился кончик зуба в приоткрытом рту.

— Но это ведь не его концепт, правда?

— Умница! Это лишь один из аргументов, который он притащил с какого-то форума. Но, послушай, он деловой человек, зарабатывает деньги не только воровством. Например, у него есть сайт, на котором он продает вещи из Китая по завышенным ценам. Не суть. Если мы придем к нему ради сделки, которая ему покажется выгодной, он не станет у тебя что-либо красть, чтобы не отпугнуть делового партнера.

— И это тоже неправда?

— Нет, это, мой дорогой друг, чистейшая правда.

Аркадий, наконец, улыбнулся, показав все свои зубы, которые мог. На самом деле выглядело располагающе. Мы уже поднимались к Лехе на этаж, когда меня охватила паранойя. А вдруг Аркадий в сговоре с этим ужасным Лехой и меня оберут по полной у него в квартире и еще вырежут парочку органов?

Не, бред какой-то.

Мы позвонили, я слышал, как кто-то тихо подошел к двери с той стороны, он еще долго смотрел на нас в глазок, прежде чем открыть дверь. Леха оказался высоким прилизанным парнем в аккуратной рубашке, которая смотрелась на нем невероятно нелепо. Не знаю, что в нем было такого, может, излишняя худоба и долговязость делали его каким-то маргинальным, но мне казалось, что даже его синие джинсы выглядели неестественно, будто бы на них не хватало дыр. Лицо у него было острое, крысиное. С первого взгляда его глаза из-за водянистого цвета казались не такими уж внимательными, но я разглядел истину. Леха вдруг улыбнулся, как риелтор из американского фильма, и его лицо стало ужасно некрасивым.

Пожалуйста, Леха, больше никогда так не улыбайся.

— Привет-привет! Леха, это тот Женя, про которого я тебе говорил. Вот, мы пришли на переговоры на твоей территории, чтобы это мы чувствовали себя некомфортно и приняли самые невыгодные для нас условия.

Рукопожатие Лехи было крепким, сразу видно, серьезный человек.

— Ладно, заходите.

Голос тем не менее у него был совершенно неделовым, гнусавым, а речь — нечеткой. На самом деле он сказал: «лан, захоити», но в своей голове я смог достроить его слова.

Широкий коридор был предельно пустым, стояла хилая вешалка для курток, никаких шкафов, тумбочек для обуви, зеркал и картин. Мы пошли в комнату, на двери которой висел замок.

— Вторую комнату он сдает какой-то таджикской семье, боится, что они его обкрадут, — шепнул мне на ухо Аркадий.

Его комната была вся заставлена рядами коробок, на которых я разглядел иероглифы. На стене висело несколько часов, которые показывали время в разных городах мира, будто бы Леха жил в старом аэропорту. Но больше всего меня поразило не это. Сначала мне показалось, что у него на полках стоят какие-то серебристые палки, может быть, свечки, но когда я подошел ближе, то понял, что это столбики из монеток. Они были разного номинала, среди них даже встретилась башенка из однокопеечных монет, которые не использовались с моего раннего детства. Под каждым сооружением лежал небольшой стикер с цифрами, то ли сумма, то ли количество монет в столбике. Мне хотелось сказать: вот это чокнутый парень, у моих слов не было бы негативного оттенка, потому что нам это было только на руку.

Мы сели за пустой стол.

— Итак, — сказал Леха, — я правильно понимаю условия сделки? С вашей стороны: вы хотите отрезать мне мочку одного уха, с моей стороны: я должен назвать приемлемую цену?

Я как-то не ожидал, что Аркадий ему уже сказал, зачем мы пришли. Мне стало жутко неудобно, но я кивнул.

— Хорошо. Зачем?

— А у Жени такой фетиш.

— Что?!

Лицо Лехи не изменилось, будто бы это могла быть не шутка, и мне стало совсем неловко.

— На самом деле одна ведьма сказала нам достать для зелья мочку уха.

— Понял, не мое дело.

Когда Аркадий начал говорить о ведьме, внутри у меня все натянулось и защекотало, хотя наша история была такой абсурдной, что вряд ли бы ей кто-то поверил. Вот было бы прекрасно, если бы все такие шутки оказывались правдой. Мир стал бы куда интереснее, может.

Хотя нет, многие матери оказались бы довольно распущенными женщинами, а это не слишком правильно в массе своей.

Леха положил руки на стол и вытянул голову в мою сторону.

— Ты, Женя, работаешь?

— Не-а, но надеюсь выйти со следующей недели санитаром в интернат для психбольных.

— Серьезно? — спросил Аркадий, резко развернувшись ко мне, — Это порыв отчаяния или душевный?

— Сам понимаешь.

Он прижал руку к лицу, посмотрел на меня как-то особенно внимательно, но ничего не сказал.

— Либо говорите прямо, либо проваливаете отсюда, — Леха вдруг стал агрессивным. Его голос звучал так, будто бы он собирается отобрать у меня айфон ночью в переулке.

— Извини-извини.

— Стипендия?

Далее он спросил про работу моих родителей, нашу недвижимость, мои отношения с отцом, попросил оценить степень его щедрости и любви ко мне. Короче, Леха выяснял мою платежеспособность, как настоящий сотрудник банка. Аркадия он знал неплохо, но все равно задал ему пару вопросов про то, не изменилось ли его финансовое состояние.

В конце Леха вынес свой вердикт.

— Двести пятьдесят тысяч за одну мочку уха.

Сначала я подумал, что это очень много, я не достану такие деньги быстро. Накоплений у меня не было, за работу санитара за два месяца я мог получить тысяч семьдесят от силы, искать высокооплачиваемую работу на этот срок тоже не стоило. Я мог бы взять кредит, продать компьютер и другую технику, просить деньги у отца. Мой круг общения состоял по большей части из студентов, поэтому занять было не у кого.

А потом мне показалось, что нет, не много. За сколько денег я бы согласился отрезать себе мочку уха? То есть она, конечно, никому не нужна, разве что сережки повесить, бесполезная штука болтается на хряще, но все же, ведь это часть моего тела. Это наверняка уродовало и даже не казалось крутым, как, например, шрам на лице. Такое отсутствие могло украшать разве что уличного кота. Но черт с ней, с эстетикой, разве вообще даже на такую незначительную часть человека, рудимент, можно было выставлять цену? Ведь так можно и всего по косточкам и слоям разобрать, продать и на деньги купить себе вкусностей. Так, наверное, и делали некоторые не слишком чтущие закон люди. Я мог причислить себя к их числу, выходит.

— Ты уверен?

— Цену не снижу.

У меня сразу зачесался нос, лоб и злополучные уши. Я так разнервничался, что усердно тер себя, вместо того чтобы что-то сказать. Леха пристально на меня смотрел, почти не моргал, Аркадий поглядывал в окно, тоже нервничал, наверное. Потом он сказал:

— Все люди друг для друга — всего лишь частные предприниматели.

Вот это ублюдское высказывание, не думал, что Аркадий может такое говорить. Я посмотрел на него, он улыбался как-то натянуто, нервно, сам себе не верил, может, даже храбрился.

— Неолиберализм, — сказал он.

Я стукнул по столу.

— Так, слушай, Леха, мне нужно пару месяцев, чтобы собрать деньги, тебя я понял.

Тут, конечно, во мне проснулись гены отца-бизнесмена. Я не сказал, что обращусь к нему, если не придумаю другого варианта, ведь иначе он увеличит сумму, когда мои мосты будут гореть.

Леха меня одобрил, он кивнул и протянул мне руку.

— Условия обсудим, потому что если ты хочешь сделать что-то садистское, могут быть корреляции.

Мне даже дурно стало. Аркадий был прав, наверняка это выглядело, как мой фетиш. И вот Леха соглашался, чтобы я отрезал ему мочку уха за двести пятьдесят кусков.

— Нет-нет, что ты, мы обколем лидокаином место вокруг среза, ты ничего не почувствуешь.

— Его и за тридцать рублей можно в аптеке купить, — Леху, кажется, это успокоило. Я думал, мы сейчас с ним будем неловко молчать, но у нас еще был Аркадий.

— С деловой частью мы пока закончили. Как вообще жизнь, Лех? Как продажи?

Леха окинул его недовольным взглядом. Может быть, он не хотел вести неформальные разговоры при потенциальном источнике дохода.

— У меня игра скоро начнется, на которую я поставил. Вам пора идти.

— А ты все еще не самый радушный хозяин, — улыбаясь, сказал Аркадий, но тем не менее поднялся с места. Я последовал за ним и здорово облажался. Пока я задвигал стул, как воспитанный мальчик, я случайно задел локтем один из столбиков монеток, которые со звоном полетели на пол, часть из них повертелась на месте и замерла, а другая – рассыпалась во все стороны. Леха злобно выругался и упал на пол — собирать рублевые монетки. Его губы беззвучно шевелились, он пересчитывал деньги.

— Блин, прости, — сказал я и попытался ему помочь, но Леха треснул меня по руке, когда я потянулся к одной из монет.

— Ого.

Мы решили пойти. Он ползал по полу, поэтому руку на прощание нам не подал, и дверь за собой мы захлопывали сами.

Я чувствовал себя ужасно. Вроде бы не произошло ничего особенного, а этот стук монеток до сих пор барабанил по крышке моего черепа. Леха напоминал в этот момент попрошайку, причем не современных обдолбанных женщин с животами и мужиков без ног с быстрым взглядом, а какую-то средневековую кликушу, которая вот-вот разразится криком. Это притом, что у него было жилье и заработок.

Слово «безумство» подходило к нему не в полной мере, а вот «помешательство» — вполне. Казалось бы, синонимы, но я ощущал разницу. Если бы Леха собирал фарфоровых кошек, было бы не так противно. Впрочем, если бы он складывал в столбик черепа синичек, стало бы еще и жутко, так что все относительно.

— Слушай, я тоже считаю, что бесчеловечно причинять человеку вред, даже за кажущееся согласие и плату, — сказал Аркадий. Интересно, с чего он решил, что я такой добрый? Не такой уж это и вред, не руку же я ему отрезать собирался. В моей голове появилась навязчивая картинка: Леха, расчерченный по частям тела, каждая из которых была подписана цифрами. Я не хотел такого делать с человеком даже за деньги, хотя это вроде и казалось наиболее приемлемым вариантом. Аркаша был хорошим телепатом.

— Вряд ли ему по-настоящему этого хочется, и вся ситуация не кажется унизительной.

— Как трахать проститутку и считать, что здесь все честно, — сказал Аркадий.

— И что же нам делать?

— Да хер знает. Взять на себя ответственность стать ублюдками и оставить Леху как запасной вариант. Может быть, это и окажется наиболее приемлемым. Половину суммы я достану, может быть, даже больше.

— Да, точно. Вряд ли мы найдем человека, который прямо по-настоящему захочет отрезать от себя кусок.

— О, да ты просто не знаешь моих друзей.

Я пожал плечами. В принципе, у меня были надежды найти в интернате подобного безумца, который будет не против отрубить частичку дорогого себя. Еще я думал о тех, кому все равно, и тех, кто не сможет это осмыслить. Может, таких и не жалко. Зябкие мысли, заставляющие ощущать себя ужасным злодеем.

Но я старался не думать о своей бесчувственности, мысленно называл себя Графом Евгением Отрезателем и на этом успокаивался.

Аркадий сказал быть на связи и пообещал найти других претендентов.

6. Острые девочки

Андрюша на моей груди оказался даже менее неожиданным происшествием в утро перед первым рабочим днем, чем все остальное, что со мной случилось. В течение нескольких дней мы просыпались вместе, даже если заснули в разных местах. Я не был с ним слишком грубым, хотя не особенно его жаловал и каждое утро оставлял на улице в траве.

По дороге к интернату я здорово нервничал, сжимал телефон в руках, надеясь, что Аркаша проснется и ответит на мои многочисленные утренние сообщения, выкурил сигаретку, хотя делал это только по пьяни, смотрел каждую минуту на часы, чесал ведьмину отметку. Я пришел заранее, чтобы найти свое отделение и познакомиться со старшей медсестрой.

Все эти дни я представлял, что буду ухаживать за полоумными дедами и спившимися мужиками, присматриваясь к их ушам. Иногда я думал, что среди них может быть и несколько молодых людей, например, каких-то шизофреников или аутистов, но я вряд ли стану их трогать. Дальше моя фантазия никуда не развилась, поэтому я был ошарашен, когда дошел до отделения и понял, что оно женское.

Я стоял в кабинете медсестры, переполненном папками и другими канцелярскими принадлежностями, и не мог сосредоточиться на ее словах. Из головы не выходил образ симпатичной высокой девушки в спортивном костюме, которая поздоровалась со мной грубым голосом при входе в отделение, и еще я увидел нескольких женщин в бабушкиных халатах, сидящих в коридоре. Тогда все было тихо, а сейчас кто-то визжал в коридоре. Медсестра, приятного вида полная рыжеволосая женщина с суровым лицом и добрыми глазами, совершенно не обращала внимания на посторонние звуки. Она еще раз проговаривала со мной мои обязанности, в основном уборка и уход за больными, а я все пытался смириться с тем, что мне придется опуститься еще на уровень ниже и присматриваться к женским ушам.

Лишь бы статистика меня обманула, и то, что в первые минуты я встретил одну молодую девушку на две не слишком, не означало, что здесь треть больных моего возраста.

Я переоделся в свою новенькую темно-серую форму, в которой я казался себе больше похожим на молодого хирурга, чем на санитара, и отправился на этаж, на котором должен был дежурить сегодня. Отделение было большим — восемь этажей, по которым мне придется путешествовать в течение двух месяцев. В первый день меня отправили на такой этаж, на котором, кроме санитара, должна была дежурить и медсестра. Его называли острым. Мне хотелось представить себе помещение, где половина углов острая, но что-то мне подсказывало, что такое название он получил по другим причинам.

Мне выдали специальный, почти волшебный психиатрический ключ, на который запирались все двери. С одной стороны он был как гайка, с другой — как отвертка. Универсальный ключ от всех дверей. Когда я поднялся по лестнице к нужному этажу, я вдруг почувствовал себя женой Синей Бороды, которой не стоит открывать эту загадочную дверь.

Когда я зашел и стал оглядываться в поисках медсестры, фигурки вокруг показались мне по большей части маленькими и хрупкими. По крайней мере, они больше врезались в мою память, потому что именно они и начали двигаться в мою сторону. Меня обступили девочки будто бы моего возраста или даже младше, среди которых, казалось, есть и несколько мальчиков, хотя я, вероятно, был не прав. Должно быть, я так подумал, потому что большинство из них были коротко стрижены.

— Эм, здравствуйте, — мне стало чрезмерно неловко, будто бы халаты и короткие волосы делали их голыми передо мной, — Не подскажете ли вы мне, где найти медсестру?

Женя, ты переборщил с официозностью, заканчивай.

— Вон там, — сказала одна.

— Она в кабинете врача, — сказала другая.

А еще две девочки потянули ко мне руки и стали гладить меня по плечам. Я, конечно, здорово занервничал снова, почувствовал себя неловко. Было неудобно сказать им, чтобы они не трогали меня, пройти мимо, будто бы я ничего не заметил, тоже казалось не лучшим вариантом. Мое замешательство, видимо, побудило их действовать смелее, и еще одна девочка потянулась к моему животу, а потом и вовсе скользнула рукой вниз.

Наверное, я меньше смущался, когда мы с Таней в шесть лет друг друга раздели. Я осторожно перехватил ее тонкую руку и убрал от себя.

— Уже всех очаровал, — услышал я спокойный женский голос. За девочками стояла высокая сухощавая женщина с пучком. Ей бы в белом халате ходить, а не в медсестринской форме.

Я стал пробираться к ней через толпу, ощущая прикосновения рук, и почувствовал себя пророком, спустившимся к людям.

Медсестра завела меня к себе в кабинет.

— Женя, — представился я.

— Александра Тарасовна.

Нужно было назваться, по крайней мере, Евгением. Раньше я стоял на земле, а она на крыше небоскреба, теперь она взобралась на Олимп.

— Сейчас тебе нужно получить с лифта завтрак, раздать, проконтролировать и вымыть посуду, может быть, тебе кто-то из больных поможет. В течение дня нужно вымыть палаты и постирать одежду.

— Понял.

Александра Тарасовна вдруг потеряла ко мне интерес. Она достала какую-то огромную тетрадь, на обложке которой я различил слово «Дневник», и уткнулась в нее. Я вдруг представил, что она записывает туда свои впечатления от встречи со мной: глазастый юноша со взглядом горящим оказался простачком, Иваном-дурачком.

Женя, что за бред.

В тетради были какие-то столбики, имена, цифры, наверное, это было что-то медицинское. Когда я уже открывал дверь, чтобы уйти, Александра Тарасовна снова со мной заговорила:

— И не стесняйся ругаться, если они станут к тебе приставать.

Я ожидал, что девочки будут ждать меня под дверью, но они разбрелись по своим делам. Тем не менее мне не хотелось привлекать их внимание снова, поэтому я проскользнул к лифту как можно более незаметно.

Около него стояла девочка, бритая под ежик, с мальчишеской фигурой, однако принять за мальчика ее было решительно невозможно. У нее были невероятные грустные глаза, словно она осознавала всю тяжесть своего положения.

Мне захотелось стукнуть себя, конечно, она могла осознавать все.

Девочка была одета в куртку и подпирала стенку.

— Курить хочу, — сказала она. Я вспомнил того мужчину в пижаме с сигаретой, которого видел в первый день, и подумал, что им можно это делать.

— А где вы курите?

— На улице. Отведи меня покурить.

Я бы с радостью это сделал, пообщался бы с одной из больных, вместо того чтобы жаться по углам в надежде не привлечь внимание сразу многих.

— Меня зовут Евгений. А как вас зовут?

Она странно на меня посмотрела, снова переборщил с официозностью.

— Лунева.

Вот как, по фамилии. Я пошел в кабинет медсестры спросить, можно ли выводить Луневу курить, и узнал, что здесь этаж выводят в определенное время.

— Прости, вы курить пойдете позже, — сказал я, когда снова подошел к лифту.

Она расстроилась еще больше.

— Но я курить хочу, — казалось, Лунева вот-вот захнычет, она активнее заелозила спиной по стене.

— Подожди немного, чуть попозже пойдете.

— А когда?

Мои пространные формулировки не сработали. Мне хотелось вернуться к Александре Тарасовне и переспросить, но мне показалось, что скоро чаша ее терпения может лопнуть.

— А когда вы обычно ходите? — выкрутился я.

— Сейчас.

— Немножко придется подождать.

— Отведи меня курить. А когда пойдем?

— Чуть позже.

Диалог из артхаусного фильма. Я представил себя на экране, а за ним — снова себя, только большого и засыпающего у Марата дома, смотрящего вместе с ним его дурацкие фильмы.

Лунева отвернулась от меня, и я, словно маньяк, отметил, какие у нее аккуратные маленькие ушки. Руки моей не будет около них никогда.

Массивные двери лифта открылись со скрежетом какого-то стимпанковского механизма. В интернате, словно в старинном дорогом отеле, были лифтеры, которые закрывали двери и нажимали кнопки этажа. Правда антураж не имел никакого сходства с красными коврами и прозрачными зеркалами отеля, скорее приходили ассоциации с советской стройкой.

Я выгрузил железные контейнеры из лифта, и, пока я перетаскивал часть из них на кухню, ко мне подошла еще одна девочка.

— А Катя говорит, что я вообще не помогаю, а я помогаю, — она растягивала слова, ее голос звучал обиженно.

У нее были пшеничные волосы чуть длиннее моих, как-то весело растрепанные, улыбка на лице, розовая футболка с детским солнышком. В ней было что-то немного неправильное, может, голова слишком сильно выдавалась вперед, может, легкая хромота, но это бросалось в глаза лишь во вторую очередь. На первый план выступало какое-то искреннее озорство.

— Молодец, что помогаешь.

В руках у нее была Барби с погрызенными руками и волосами-мочалкой. Вряд ли о такой кукле мечтает каждая девочка.

Она схватила один из контейнеров. Я на мгновение испугался, что она сделала это из хулиганских соображений, но она лишь хотела мне помочь.

— Что ты, что ты, я сам отнесу, — забеспокоился я.

— Пусть Фадеева помогает, меньше времени будет драться с другими, — сказала Александра Тарасовна, проходившая мимо меня к лифту. Мне стало как-то обидно, девочка была такой милой, что мне казалось, она не может быть замешана в чем-то подобном.

Так Фадеева помогла мне все перенести, потом подавала тарелки, пока я раскладывал еду. Она ни на секунду не выпускала куклу и зажимала ее подмышкой, пока руки были заняты. Я ей представился, но разговор у нас как-то не клеился.

— В куклы любишь играть? — спросил я.

— Люблю, — протянула она и погладила свою Барби по спутанным волосам. Платье на ней было какое-то замусоленное, словно носовой платок.

— А еще Барби у тебя есть?

— Телепузик есть.

Меня это ужасно расстроило, мне захотелось, чтобы у нее была еще кукла. А лучше десять или даже целая империя пластмассовых красоток. Чем они вообще тут целыми днями занимаются? Могли бы они построить тут город из кукол, если бы у них были ресурсы?

— А хочешь, я принесу тебе еще куклу?

Я тут же пожалел о своем вопросе. Вдруг им нельзя было приносить вещи, и я только что подарил ей самую гадкую штуку после гонореи – ложную надежду.

— Спасибо, мам! — крикнула она и резко подалась ко мне, чтобы обнять. Было жутко неловко от ее объятий, но я не мог их отвергнуть, это было какое-никакое тепло, которое она могла получить.

Когда Фадеева отпустила меня, я смог осознать ее слова. Какая к черту мама?

— Меня зовут Женя.

Вскоре ей надоело мне помогать, Фадеева оставила меня в одиночестве. Мне немножко хотелось, чтобы она вернулась. Я думал о ее игривом виде и кукле подмышкой, и это натолкнуло меня на мысль, что она здесь потому, что она умственно отсталая. Звучало грубо, но наверняка пациентки с этим диагнозом тут должны быть. Это было для меня открытием, отчего-то я думал, что такие люди могут жить только в детских домах и совсем не задумывался о том, куда приводила их судьба, когда они становились взрослыми, по крайней мере, по паспорту. А вот они, прямо тут, отказные дети, никогда не знавшие любви, обращенной только к ним. Повезло, если они и не знали, что это вообще такая за штука, любовь.

Манная каша, которую я раскладывал по тарелкам, наталкивала на безысходные мысли еще больше, но хорошо, что материальный мир, в отличие от ментального, был не таким жестоким, и я мог полить кашу смородиновым вареньем. Впрочем, не для всех, у меня был список пациенток с диабетом, которым запрещалось услащать жизнь.

Я стал звать всех на завтрак, преувеличивая свою важность и чувствуя себя главой огромного семейства. Я мог увидеть всех пациенток с этажа вместе, и кое-что мне бросилось в глаза сразу. Молодые были в основном веселенькими или, наоборот, грустными, но однозначно с живыми эмоциями, а большинство женщин возраста моей мамы и старше были какими-то по-особенному равнодушными. Это читалось по остекленелому взгляду, лохматым волосам, незастегнутым халатам.

Некоторые женщины спрашивали, как меня зовут, я представлялся им и старался запомнить их имена. Мне хотелось быстрее выучить имя и фамилию каждой, чтобы ничего не напутать с поручениями старшего персонала и в то же время выказывать меньше равнодушия и называть людей своими именами.

Я прошелся между рядами столов и обнаружил, что одну пухловекую и пухлощекую девочку кормит с ложечки женщина, одетая и накрашенная как типичный репортер, вроде Риты Скитер из «Гарри Поттера». Мне попалась еще одна очень похожая круглая маленькая девочка, которая возила ложкой по столу, и ее мне пришлось покормить самому. Она знала свое имя, Аня Новодворова, а еще слова «да» и «нет».

Пока я мыл посуду, девочки несколько раз поругались в коридоре, но я сумел разрулить конфликты без боя. А вот когда я вышел, чтобы полноценно наблюдать за ними, то попал в более неловкую ситуацию. Моя Новодворова залезла под скамейку в коридоре и улеглась там плашмя, задрав кофту. Вроде бы ничего такого, казалось бы, пусть лежит, где хочет, но я почувствовал за нее чуть большую ответственность, чем за других девочек, поэтому решил выудить ее оттуда. Все-таки должны же сохраняться хоть какие-то правила приличия, лежать под лавками — не удел человека. Но как я ни уговаривал Новодворову вылезти, она так и лежала там. Я заметил, что несколько женщин наблюдают за мной с интересом, и воспринял это как вызов. Все-таки сдаться было бы как-то не по-мужски, когда ты в окружении стольких дам.

— Аня, Анечка, вылезай оттуда.

— Аня, давай ты полежишь на кровати. Как тебе такая идея?

— Хорошо, Аня, может ты хочешь полежать на лавочке, а не под? Ты, наверное, просто перепутала верх и низ.

— А, я понял, ты играешь в двухъярусную кровать. Но, знаешь, на втором этаже спят самые крутые девчонки.

— Новодворова, а ну вылезай давай!

— Пожалуйста?

— Сейчас ругаться буду.

— Анечка, а хочешь, я тебе кое-что интересное покажу? Видела — птичка на окно села?

Ничего не выходило, запряталась основательно. Может быть, она меня игнорировала или просто не понимала. Если так мало понимать об окружающем мире, то, наверное, он кажется страшным? А тут под лавочкой укрытие, маленькая пещерка, где можно спрятаться от неприятелей. Может, и я ее пугал. Прицепился тут, что-то хочет от меня, думает, раз покормил меня, то мы друзья навеки. Наивный дурачок.

Ко мне подошла женщина, хоть и в халате, но довольно аккуратного вида. За завтраком она познакомилась со мной, но я забыл ее имя и фамилию.

— Так хотите вытащить ее?

— Ну, так.

Ого, ей было жалко меня. Мне стало неловко, скорее все должно было быть наоборот.

Женщина потянула Новодворову за руку, и та сама стала вылезать из-под лавки. Интересно, дело было в том, что она не боялась эту женщину, или в том, что язык тела был куда ей понятнее?

Моя спасительница растворилась среди других женщин, а Аня прислонилась лбом к стене. Можно было представить, что она вода в прятках.

Нужны ли ей были ее мочки? Конечно, да. Чтобы как можно меньше страшиться окружающего мира, нужно максимально под него мимикрировать. А целые уши есть у всех вокруг.

Я присмотрелся к женщинам и заметил, что несколько из них бормочут что-то себе под нос. Наверное, это были настоящие шизофренички. Мне было невероятно интересно поговорить с ними, но я все не находил повода. Не мог же я просто так подойти к ним и спросить: а с кем это вы разговариваете? Случаем, не с голосом в голове? Неудобно.

Но вскоре мне представился случай. На наш этаж поднялась женщина в белом халате и авторитетно сказала мне:

— Рабину и Гусеву в процедурный кабинет по очереди.

Я пока немного остерегался всего персонала, интернат тоже был для меня незнакомым непонятным миром, поэтому я пулей метнулся искать этих пациенток. Рабина оказалась какой-то тревожной, все время расхаживала из стороны в сторону, переспрашивала каждое мое слово, поэтому я пустил ее первой. А вот Гусеву я посадил на лавочку около кабинета, ту самую, из-под которой я не мог выдворить Новодворову, и сам встал рядом с ней. У нее торчали волосы во все стороны, как у Эйнштейна, это придавало ее сумасшествию какой-то интеллигентный вид.

Наступило неловкое молчание, которое я должен был нарушить.

— Как у вас дела?

— Дела хорошо, все хорошо идет. Скоро и у вас все будет хорошо, ты — хороший мальчик.

Это было приятно. Я даже хотел поблагодарить ее за теплые слова, но не успел.

— Я распоряжусь, чтобы скоро вам всем платили по восемьсот пятьдесят рублей каждый месяц.

— Как это вы распорядитесь?

— Я министр юстиции и красоты, скоро вам всем так платить будут. Все эти учреждения — интернаты, больницы, поликлиники — мы сделаем министерствами здравоохранения.

Ну ничего себе. Гусева желала сделать все лучше, обладая такой властью, только вот кое-что она напутала. Ей было лет шестьдесят, и, видимо, она заплутала во времени, в ее молодости восемьсот пятьдесят рублей означали целое состояние, наверное. А сейчас вряд ли бы хоть кто-то согласился работать за такую сумму. Я решил проверить свою теорию.

— А какой сейчас год, не напомните?

— Две тысячи восемнадцатый. Ровно две тысячи восемнадцатый.

Мне стало немного обидно за несостоятельность своей теории, и я решил совершить еще одну попытку.

— А вам сколько лет?

— Ноль лет. Но по паспорту девять.

— Что?

— Мне неправильный паспорт выдали. Я пришла в контору, а там все напутали, дали мне не мои документы. Фотографию вставили мою, я ее еще делала в магазине, где еще цветы, а все остальное напутали. Девять лет мне по документам, это, конечно, уже не исправить.

Звучало немного жутковато. Может быть, если бы она не была женской версией Эйнштейна, а обладала тощей бледной фигурой и длинными черными волосами, я бы даже испугался.

— Если вам на самом деле ноль лет, то вы, что ли, только родились?

— Я родилась в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году одиннадцатого марта на планете Лимон. Потом я села в батискаф и прилетела сюда, и мне снова ноль лет было. Там все было хорошо на Лимоне у всех.

Если на планете Лимон все было хорошо, то, что же вы сюда прилетели? Я бы на ее месте там и оставался. Целая планета, где у всех все хорошо, надо же. Зачем искать себе проблем среди землян?

— А зачем вы на эту планету прилетели? — мне было искренне интересно.

— А я фильмы снимаю для Голливуда. Я написала двести сорок четыре книги, а теперь я кинорежиссер. Это неправильно говорить, будто я режиссер, это только в театре, а тот, кто кино снимает, тот кинорежиссер. Ты запомнил?

— Буду иметь в виду.

Гусеву от меня забрали, но я рассчитывал потом еще послушать историй о планете Лимон. Несколько часов все было относительно тихо. Были прецеденты, которые заставляли мое сердце колотиться от волнения, но мне казалось, что скоро я к такому привыкну. Несколько раз какие-то девочки снова гладили меня, Лунева все смотрела на меня и хотела курить, даже после того как ее сводили на улицу, какая-то женщина обозвала меня сосунком, а у другой тряслись руки и ноги, и мне было немного страшновато. Еще я стал свидетелем того, как одна пациентка говорит, что переломает забор и сбежит, но она шептала это себе под нос так тихо, что я решил никому не сообщать, ведь этот секрет я подслушал совершенно случайно.

Но потом случился действительно пренеприятнейший случай. Я сидел в коридоре, наблюдая за девочками и, словно школьник, старался не обращать внимания на то, что Лунева пилит меня взглядом. Вдруг я услышал душераздирающий крик, и, несмотря на наше короткое знакомство, я сразу понял, что он принадлежит Фадеевой. На противоположном конце коридора стояла Пирогова, та девочка, которую за завтраком кормила Рита Скитер, и изо всех сил тянула мою Фадееву за волосы. Под рев, пронявший меня до костей, я побежал к ним. Но было поздно, Фадеева вывернулась и толкнула Пирогову в живот. Это были не те женские бои, которые я всегда мечтал увидеть. Хотя надо признаться, адреналина у меня было не меньше, чем если бы я на кого-то из них поставил деньги.

— Тише, тише, не надо драться! Ну что ж такое!

Я жертвенно встал между ними, Фадеева попыталась еще раз врезать Пироговой, но я остановил ее. К нам подошла Рита Скитер и за руку увела Пирогову. Она ругалась на нее, но тихо, видимо, стараясь не привлекать мое внимание.

Фадеева продолжала реветь, несмотря на все мои «т-ш-ш». Не слишком эффективный метод, надо признать.

— Сильно болит? Сильно? Не поранила тебя?

Я пытался отвлечь ее куклой, обещаниями подарка, видом за окном и даже песенкой про дочь самурая, но все было тщетно. В итоге вышла Александра Тарасовна, одарила меня недовольным взглядом, и мы с ней повели Фадееву в палату, чтобы уложить в кровать. Потом я сделал вид, что выхожу из комнаты вместе с Александрой Тарасовной, но, когда она скрылась в своем кабинете, по-тихому пробрался обратно и сидел с ревой-коровой, пока меня не позвали принимать контейнеры с едой из лифта.

После обеда у меня появилась новая помощница. Рита Скитер, которая, к моей невероятной радости, оказалась действительно Ритой, правда Артемьевой. Она помогала мне мыть посуду, и мне чудилось, что она чуточку нервничает.

— Я с Настей Пироговой приехала из другого интерната. Я там тоже за ней ухаживала.

Вот причина ее нервозности. Она чувствовала ответственность за действия Пироговой.

— Это здорово, что вы ухаживаете за ней! — я восхитился от всего сердца.

— Стоит мне уйти, так она орет до тех пор, пока я не вернусь.

Я заметил, что Пирогова и сейчас стоит под дверью кухни. Видимо, она не слишком научилась разговаривать. Значит, была будто ребеночек одного-двух лет. Вроде бы это еще тот возраст, когда человек думает, что если мама пропала из поля зрения, то она ушла навсегда.

Вот же бывают чудеса, ее настоящая мама действительно сделала ей ручкой, а она нашла себе мамозаменитель. Наверное, Рите и самой хотелось подарить кому-то любовь и заботу, и она нашла эту возможность даже в стенах интерната.

Вот так одуванчик пробивается сквозь трещины асфальта, такая вот жизнь. В ней, должно быть, больше хорошего, чем можно представить при первом взгляде. Так мне думалось в этот момент.

Потом еще три девочки лили слезы, две подрались и одна снова назвала меня мамой. Какая-то больная села в кровати и стала говорить без умолку на татарском языке. На наши слова она не реагировала, хотя Александра Тарасовна сказала, что еще вчера она говорила на русском. У меня была мысль записать ее речь на диктофон и отправить Марату, чтобы он перевел, но я не хотел отвлекать его от песцов.

Еще одна девочка обслюнявила меня так, что на моей робе остались пятна, а какая-то женщина стучалась всем телом в окно. Хорошо, что на нем были решетки. Я оттащил ее, и нам пришлось привязать ее к кровати на какое-то время. Не, в этом не было ничего сексуального или мистического. Мягкие веревочки, почти бинты, на запястье и всего-то. Потом она как-то быстро успокоилась и получила свободу. Относительную, конечно, в пределах своего этажа.

Я, конечно, жутко нервничал. Когда я опустил руки под воду, чтобы набрать ведро, то почувствовал, что все мои пальцы щиплются. Иногда я кусал себя, если мне приходило в голову понервничать, и сам этого не замечал.

В свободные минуты я писал Аркадию сообщения нелепого содержания.

«Я такой красавчик, что девчонки пускают слюни при виде меня».

«Получил сигнал от жителя внеземной цивилизации».

«Слабо отличить плевок от пены от моющего средства?».

«А еще девчонки дерутся за меня».

«Угадай, кто сидит за решеткой и поет песенки?».

«Прости, в пятницу не пойдем пить. Я теперь мама».

Мне не терпелось уложить всех спать и ночью в спокойной обстановке настрочить ему подробные сообщения о том, что я сегодня видел. А завтра поделиться всеми впечатлениями еще и с мамой. Это были какие-то особенно волнительные переживания, если бы они остались только со мной, то сделали бы меня невероятно грустным человеком.

Под самый вечер случилось еще кое-что хорошее. Я стоял у окна и пялился на розовое закатное небо. Так, наверное, должна выглядеть душа фламинго. И еще душа креветки, раз именно они отдают свой кератин дитю заката. Вообще я был одним из самых равнодушных людей на Земле ко всяким красивым природным явлениям. Однажды я должен был нарисовать озеро для Горацио, и, несмотря на то, что я стараюсь все образы брать из своего воображения, перед этой картинкой мне пришлось сидеть в интернете и просматривать фотографии часами, чтобы сформировать у себя образ водоема, который так уперто не хотел отпечатываться в моем сознании. Но сегодня я будто немного просветлился и все стало по-другому. Я вдруг познал всю красоту заката, мне было так хорошо на него смотреть, словно я съел свое любимое банановое мороженое с помощью глаз, а не рта. Мне хотелось с кем-то поделиться этим чудом, и я подозвал Фадееву, которая терлась неподалеку от меня со своим телепузиком.

— Смотри, какое красивое небо.

— Красивое, — обрадовалась она. Ненадолго, правда, скоро ее отвлек лось на экране телевизора, который, к удивлению жителей, гулял по Петрозаводску. Это был не первый случай, когда кто-то важный мне менял мое общество на животных.

Я снова уткнулся в окно, и мое сердце мгновенно остановилось. Во дворе на качелях курила девушка, вид которой взбудоражил меня даже из окна третьего этажа. Она сидела ко мне вполоборота, так что я и лицо ее толком не мог рассмотреть, но все во мне екнуло, надорвалось и взлетело. Она была словно картинка с рекламы французских духов — тонкокостная, трогательная, игривая и невероятно женственная. Эти слова сами лезли в голову, хотя я не мог полноценно выразить то, чем были вызваны такие впечатления. Я видел ее всего пару секунд, одета она была неброско, даже волосы казались чуточку лохматыми, но все это изящество читалось в ее кошачьих движениях, в том, как она подобрала ножку под себя, как стряхивала пепел, оттопырив мизинчик, словно бы держала бокал. Плечи у нее были напряженные, но в этом не было зажатости, наоборот, она выглядела очень кокетливо. Но оставалась в ней еще кое-какая деталь, которая тут же заставила меня поверить, что эта девушка — моя судьба. У нее были черные волосы, подстриженные под каре. Чуточку волнистые, рассыпчатые и немного неаккуратные, я мог представить, что она только-только высушила голову, выйдя из ванной. Но на этом судьба не закончила посылать мне знаки, из-под непослушных волос виднелась дужка очков. Девушка вдруг повернула голову в мою сторону, и я понял, что на самом деле эти очки солнцезащитные с черными стеклами. Пусть так, если бы она стала моей девушкой, я бы от счастья придумал такое сладкое обоснование для Марата, что он бы ничего не заподозрил. Тем более он сам бы мгновенно в нее влюбился и все позабыл. В такую девушку невозможно было не влюбиться.

Потом я вспомнил об одном чудесном свойстве очков с темными стеклами, за ними можно было спрятаться и без смущения смотреть на кого угодно. Никто все равно не сможет доказать, куда обращен твой взгляд. Может быть, эта девушка сейчас смотрела на меня в окно и думала, что я какой-то извращенец, который любит подглядывать. Я, словно девственник, отвел взгляд. А когда снова поднял его, девушка уже снова смотрела в другую сторону.

Я был так поражен, что не задумался еще об одном важном аспекте. Но судьба и тут пожалела мое сердце, требующее любви. На плечах у девушки была вязаная легкая кофта, но под ней — медицинская форма. Она была медсестрой, не пациенткой. Да если бы даже и нет, я бы вряд ли смог успокоиться и нарушил бы всю рабочую этику.

Ее костюм был нежно-голубым, таким пастельно-небесным, он делал ее еще большим ангелом. На ногах — кроксы, когда я выбирал себе форму, я выяснил, что это очень модная вещь среди молодых медработников. На них даже были прилеплены какие-то значки.

Девушка затушила тонкую сигаретку о спинку скамейки и встала. Вышло у нее ловко, и я с удивлением подумал, что вообще смог отметить это. Не то чтобы я часто думал, встает человек ловко или нет? Я страшно испугался, что она уйдет и я больше никогда ее не увижу. Я сразу почувствовал себя совсем маленьким человечком, беспомощным, ищущим поддержки. Я даже неосознанно стал оглядываться по сторонам, будто бы надеялся, что кто-то мне поможет.

Нет, Женя, это ты тут работаешь, чтобы помогать.

Ну а с чего бы и больные девочки не могли мне помочь? Они ведь могли желать мне добра, как и я им.

В поле зрения снова попалась Фадеева, и я подозвал ее к себе.

— Кто там идет? Ты ее знаешь?

— А, это Олька, — она немного смутилась и добавила, — Оля.

— И где мне ее найти?

— Она и у нас работает иногда на этаже. Сегодня на этаже ее нет у нас.

Судьба теперь обязана свести нас вместе на одном этаже в следующую смену. А если нет, то я сам ее найду, хоть на краю света, хоть в другом отделении, и познакомлюсь с ней.

Я провожал ее взглядом, пока она не скрылась за дверьми корпуса. Вместе с ней исчез и красивейший розовый закат. Скоро мне нужно будет загонять девочек в кровати, я даже написал об этом Аркадию, а Александра Тарасовна пообещала мне, что если все будет тихо, я даже немного посплю.

Ночь прошла без особых приключений. Лишь одна женщина ближе к трем часам вскочила с кровати и больше не укладывалась, все бормотала что-то себе под нос.

7. Синий платочек

В интернате я почти не спал, все лежал, прислушивался, не заплачет ли кто опять, не кинется ли оземь, не станет ли лягушоночком. Думал о всяком, об Оле, о том, как порадовать Луневу, успокоить Фадееву, попросить ту женщину прекратить говорить по-татарски. Мысли лезли ко мне в голову, толпились, выталкивали друг друга, как мои девочки, когда я раздавал им йогурты. Я подумал и о новой сюжетной линии для Горацио, и о том, как восприняли мои картинки читатели блога Аркаши и Сережи, и, конечно, о песцах. Я думал, что и дома не смогу заснуть, но как только лег в кровать, мгновенно погрузился в сон. Стресс делает с нами невероятные вещи.

Я проснулся после обеда, проспал всего часов пять, но зато почувствовал себя настоящим рабочим человеком. Мне снились женщины из интерната, очень тревожно все было. Будто бы началась Вторая Мировая Война и всех забрали на фронт, за девочками некому было ухаживать, и я, герой, пришел за ними, и мы выживали. И каждая из них была такой важной, индивидуальной, но обязательно героической.

У мамы был выходной, и я без умолку вещал о том, что видел в первый рабочий день. Мне так важно было поделиться, хотелось, чтобы она полюбила девочек вместе со мной, поэтому я жутко злился, если мне казалось, что она отвлекается и пропускает даже маленькую детальку. Когда мама обалдела от моих рассказов, я хотел пойти порисовать. Я должен был сделать иллюстрацию для какой-то статьи Аркаши и Сережи про женщин и права. Я так и не понял, оскорбительно или прилично открывать дверь перед дамой и подавать ей пальто, но мне было неохота вникать. Аркадий сам дал добро на то, что я мог особенно не вчитываться в их статьи. Я обратил внимание лишь на несколько прикольных фразочек, которые меня развлекли.

«И если радфемки выйдут на улицу крушить членоносцам черепа берцами, я выйду вместе с ними не потому, что я топлю за права, а потому, что старое доброе насилие — это всегда прекрасно для настоящего мужика».

«Женщина ты, даун, безногий ветеран или котеночек — всем плевать, тебя все равно растерзают в России. Это гейропейцы вечно задаются вопросами: а что скажут мусульмане? А что подумают трансгендеры? А не обидятся ли жирдяи?».

«И уйти, полируя чьим-то бедром стол, — мечта любого такого нормального диванного героя, который в младенчестве хотел стать космонавтом».

Я уже включил компьютер и взял перо в руку, когда меня поразила ужасная мысль: я плохой человек. До начала новой смены оставалось полтора дня, и в первую очередь я должен был найти куклу для Фадеевой. Конечно, я мог ее купить, мне не было жалко, но ведь, скорее всего, в ближайшее время мне придется искать большие деньги, и если есть шанс сделать что-то бесплатно, я не должен его упускать. Таки нет.

Такого со мной не случалось с детства, но в первую очередь я подумал о Тане. Я вспомнил, как я вполуха, будто сквозь вату, слышал, что она говорила, будто собирала вещи для детдомов, но ее затея провалилась, так как потом она узнала, что туда принимают только новое. Я набрал Танин номер. Она долго не брала трубку, я уже собирался искать ее в каком-нибудь мессенджере, когда она, наконец, ответила.

— Привет, ты дома? У тебя есть барби?

— Дома. Что? Есть, а зачем…

— Ну, ты же в нее не играешь?

— То есть? Конечно-конечно, нет.

— А как память она тебе дорога?

— Не особенно…

Я все время ее перебивал, нетерпеливый.

— Супер, тогда я к тебе сейчас зайду, заберу у тебя Барби.

Она сразу вся занервничала, испугалась. Вдруг она там была с мужиком? Например, ее мама сегодня уехала, и Таня пригласила к себе на романтик своего парня. А я ведь еще могу всю информацию слить.

— Ты не волнуйся, если тебе нужно куда-то идти, я через пять минут уже буду у тебя, а если не хочешь, чтобы я заходил, то я могу и на лестнице подождать Барби.

Я представил, как я говорил бы это, если бы был крутым парнем из американского боевика.

Я подожду тебя, куколка.

Таня сказала не торопиться, но я все равно тут же накинул куртку, надел кроссовки и пошел к ней.

Ее дом был как моложавый старик, еще брежневский, убогонький и неприветливый, зато в нем ездили два новых хорошеньких лифта с вентиляцией и огромным зеркалом для селфи.

Дверь Таня тоже долго не открывала, ее кошка Милли уже вовсю голосила под дверью, а она не появлялась.

Когда Таня, наконец, открыла дверь, я увидел капельки воды на ее коже и мокрые кончики волос. Вот чего она так возилась. После этого осознания ко мне пришло другое, которое ударило меня, словно током: ее волосы едва доставали до плеч, хотя раньше они были ниже пояса. Я все детство слушал, какая у Тани толстая длинная коса, что ни у кого таких замечательных волос нет. Я принимал это на веру и так и думал. Иногда девчонки хвастались своими прическами, и я тогда вспоминал косу Тани, сравнивал и всегда думал не в их пользу.

— Зачем ты отстригла волосы?

— Захотелось сменить прическу.

— Зря, наверное.

Я спохватился, что я невежливый, она все-таки девушка, и добавил:

— Не, тебе идет вроде. Просто у тебя же были такие крутые волосы.

Мы прошли в Танину комнату — склад книжек, исписанных тетрадей и милых фигурок. Была у нее странная традиция — каждый год она начинала новую коллекцию фигурок после своего дня рождения в зависимости от полученных подарков. Были среди них и действительно занятные, например, коллекция маленьких музыкальных инструментов, вышел целый оркестр. Поздняя коллекция, поэтому фигурки были довольно качественными, легко представлялось, как по ночам тут собираются сверчки и играют на скрипочках. Но самой моей любимой коллекцией была та, которую она собирала после десятого дня рождения, когда я в последний раз пришел на праздник. Тогда я подарил ей хрустального диплодока в надежде, что она будет собирать динозавров, и это действительно случилось. Даже сейчас коллекция стояла на почетном месте в первых рядах.

Я сел на кровать с мягким пледом, на который сразу захотелось улечься. Я спросил разрешения и свершил свое намерение. Таня сказала, что мне придется немного подождать, потому что она не помнит, куда убрала кукол.

Я валялся на кровати, рассматривал динозавров на полке и даже не заметил, что у нас с ней натянутое молчание. Когда я кидал на нее взгляды, Таня посматривала на меня, будто бы решалась что-то спросить.

— Женя, а зачем тебе барби?

Вот же глупо вышло, я же ей ничего не объяснил. Может быть, то, что мне потребовалась кукла, звучало еще более абсурдно, чем моя нужда в мочке уха безумца.

Отлично, вот и мой новый слушатель. Я начал взахлеб рассказывать про интернат, это было приятно, потому что глаза у Тани светились, будто бы она понимала меня и тоже вместе со мной хотела записать себе в память всех девочек и женщин, скрытых от всего мира.

— Это действительно здорово, ты — очень хороший человек. Но как ты решился на такую тяжелую работу? Я, если честно, не ожидала от тебя.

Тут мне, конечно, стало стыдно. Я пошел на такую якобы благородную работу чисто из корыстных побуждений. Но Таня смотрела на меня, как на настоящего героя, будто бы я только что вернулся с фронта с медалью, и мне не хотелось ее разочаровывать. Поэтому я пожал плечами и ничего не ответил. Вышло круто.

Она, казалось, была готова продолжать выпытывать из меня информацию, но меня спас Аркадий. Будто почувствовав, что его друг в беде, он позвонил мне.

— Привет, не разбудил? Ты дома? Ты же говорил, что недалеко от ТЦ живешь? Так я вот у твоей станции метро. Я зайду к тебе? Скажи адрес. У тебя есть что-нибудь перекусить?

Аркадий тараторил, а я думал, сколько времени он может задавать вопросы и сам мысленно на них отвечать, как ему вздумается. Значит, он решил, что не разбудил меня, что я дома, приглашу его к себе и покормлю. Самоуверенный человек большего добивается в жизни. Я был уверен, что еще капля веры, и я переместился бы по волшебству к себе домой и уже разогревал бы мамину запеканку в микроволновке.

— Слушай, — сказал я, — Привет.

И я специально сделал паузу, потому что знал, что быстро говорящих людей выбешивает медлительность. Нет, я не думал бесить Аркашу, мне хотелось, чтобы он относился ко мне как можно лучше, но также тянуло поиграть в игру самим с собой и доказать себе, что я прав.

— Привет-привет. Ну так, я зайду?

Победа. Евгений, можете забрать свой главный приз — автомобиль!

— Блин, я не дома.

— Я зря ехал, что ли? А где? Надо было тебе позвонить, конечно.

— Ага. Но я в соседнем доме у подруги, подожди немного, — я отнял трубку от уха, — Тань, а тебе еще долго искать куклу?

— Эм, я не знаю. Возможно, придется еще и балкон весь перерыть.

Мне, конечно, жутко не хотелось приходить снова, когда она уже найдет куклу, таким я был ленивым. Заставлять Аркадия ждать меня все это время на улице было бы слишком жестоко. Дважды два сложилось, и я придумал гениальное решение.

— А можно к тебе поднимется мой друг и подождет меня, пока ты будешь искать куклу? Ему бы еще чего-то поесть.

Я сам поступил, как Аркадий. Таня здорово разнервничалась, я хорошо знал ее движения тревоги — она смешно перебирала пальцами. Никому не нравятся незваные гости. Я широко улыбнулся ей, мол, извини.

— Конечно, пускай заходит, я пойду поставлю чай.

Я сказал Аркадию адрес, он обещал быть через несколько минут. Когда Таня вышла, я прошелся по ее комнате, потрогал корешки ее книжек, хвосты динозавров, снял пальцем пыль со старых гелиевых свечек. Удивительно, многие вещички я до сих пор помнил, а те новые, что появились здесь, пока меня не было, не вызывали у меня удивления. Все это могло быть у Тани. В детстве сам ничего не понимаешь, ни про мир, ни про себя, а людей узнаешь хорошо. Они становятся частью этого самого мира, который ты познаешь, а значит, и частичкой дорогого себя. Мама говорила, что чем взрослее человек, чем больше пережил, тем он сильнее сепарируется от мира. Каждая травма, даже крохотная, делает трещину не только в самом человеке, но и в том, что вокруг него. А говорят, народные трагедии сближают. Надо было спросить Аркадия, что он обо всем этом думает. Стопудово, его ответ перестанет быть мне интересным через пять минут разглагольствований.

А мои девочки, которые так и остались детьми, тоже максимально слиты с миром? Или их трещинки, хоть и появляются редко, бьют больно, потому что первые были размером с пропасть? Ну, когда они узнали, что у всех есть мама и папа, а их так вот оставили.

Я поставил динозавров Тани поближе друг к другу, так, что они почти обнимались, грели друг друга своими холоднокровными чешуйчатыми телами. Когда Горацио встретил даму своего сердца в одной из глав комикса, он специально нагревался на солнышке на сорокоградусной жаре, а потом приходил к ней в пещеру, где она жила, и грел ее добытым теплом.

Потом я сидел на кухне и пил чай один. Таня рылась в холодильнике, нашла какую-то еду, которую не решилась греть до прихода Аркадия, поэтому снова ушла на поиски куклы. Ее Барби поступала, как типичная девчонка из сказки, нужно было преодолеть огонь и воду, чтобы добраться до нее.

Несколько минут Аркадия оказались третью часа. Зато появился он с вафельным тортиком. Я все всматривался в его пакет, думая, что в нем еще и бутылка, но там больше ничего не оказалось. На плечах Аркадия был рюкзак, может быть, эта проказница запряталась там.

— Аркадий, — он протянул ей руку.

— Таня.

Ну уж нет, когда представляются таким именем, нужно отвечать как минимум «Татьяна», а лучше даже «Субботина Татьяна Алексеевна».

— Я не могу приходить в гости с пустыми руками, — сказал он, распаковывая торт на кухне.

— Вот это ты древний. Дореволюционный Аркадий.

Таня очень неловко засмеялась. Потом она скрылась в своей комнате, потому что вдруг вспомнила, где лежит Барби.

Аркадий придвинулся ко мне, будто хотел рассказать страшную тайну.

— Твоя подружка?

— Ага. Но просто подружка.

Он все стоял рядом.

— В смысле, не такая «просто подружка», с которой я туда-сюда и все, а «просто подружка», как девочка, с которой я дружил в детстве, потому что она дочка маминой подруги.

— Ну, смотри, — сказал Аркадий и покинул мое личное пространство.

Таня принесла Барби, блондинку, в которую я непременно бы влюбился, не будь она куклой. Но теперь мне нравились брюнетки. Сердце екнуло, что бы это ни значило, когда я подумал об Оле. Интересно, а какие Барби были у нее? Я не знал ее, но она вряд ли была похожа на Таню, девушка из совсем другого мира. Но может, у всех девочек в детстве одинаковые куклы? Да не, бред какой-то, машинки ведь у каждого мальчика разные, даже если выпущены в одной партии.

Маленькая девочка и большая кукла. Это я вчера услышал в интернате, врач просил больную сказать, в чем различия и сходства этих двух понятий. Я подумал о Тане и Оле.

Опять глупости, Женя, Олю ты совсем не знаешь.

Именно поэтому для меня она пока куколка с картинки. От такого циничного сравнения моя душа уменьшилась еще, и мне даже поплохело.

Пока я ушел в свои мысли об Олечке, Аркадий и Таня вели светский разговор. Он все выспрашивал про ее филологию. Мне захотелось вмешаться, чтобы на меня обратили внимание, поэтому я сделал это самым бестактным образом.

— А чего ты вообще пришел? — я спросил это у Аркадия с вызовом, чтобы он понял, что это немного шутливый вопрос. Для верности я даже подмигнул ему.

Аркадий сунул мне в лицо тарелку с тортом, про который я успел забыть.

— Вот ты мне рассказывал про своих шизофреников, а у меня ведь тоже есть такой. Прямо типичный, в будущем клиент твоего сомнительного заведения, но пока держится. И, думаю, продержится, он сильный парень сам по себе.

— Ты противоречишь себе.

— В общем, он повелитель пространства и времени, летает в прошлое, будущее, смотрит, что там да как, может даже что-то привезти. Ну ты понял, он прямо фееричный.

Если человек думает, что он повелитель времени, то это слишком сильный противник для того, чтобы отрезать ему ухо. С другой стороны, если он такой великолепный, то что ему с того, будет у него мочка или нет? Я заинтересовался.

— Но мы к нему не пойдем. Я ему не дозвонился, может быть, его забрали в психушку. Надо будет навестить его, если так.

— Тогда зачем ты это рассказал?

— Понтуюсь. Сегодня мы пойдем к другому моему знакомому, я писал про него статью. Он воевал в Чечне и теперь ловит приходы от салютов. У психотерапевта лечится принудительно, только все они ему не нравятся, поэтому он часто их меняет.

Ничего себе, настоящий мужик с ПТСР, как в американских фильмах. Вот это интересно. Я представил, как я чиркаю зажигалкой, а он в ответ сжигает меня напалмом.

— Таня, не хочешь пойти с нами? А то нас вдвоем он точно уроет, а девочек он любит, при них будет вести себя тише. Мне хочется самому отрезать себе язык за такую сексистскую фразу. Но все же иногда приходится выкручиваться.

Так, значит, мои опасения оказались недалеки от истины. Люблю запах напалма по утрам.

Стоп.

— В смысле, он любит девочек? Таня тебе что, проститутка?

У Тани расширились глаза, а Аркадий приподнял бровь. Я ляпнул что-то не то.

— Так и я не сутенер. Мы просто поболтаем, Таня составит нам компанию, ей тоже может быть интересно.

Эскорт, значит.

В этом уже было меньше криминала. Мы допили чай и пошли в сторону мужика с ПТСР, он жил не так далеко.

Таня отправилась вместе с нами, надела белое платьице, в котором только платочком махать уходящему солдату. Так много я знал про эстетику войны из фильмов, и хорошо — ничего по-настоящему. Даже меньше, чем большинство в моем поколении. Я знал День Победы, Таню Савичеву, гвоздики, ленточки, братские могилы, заградотряды, огонь в тесной землянке, Матросова, ордена. Ну так, все понаслышке, по телеку, в школе на уроках истории и на многочисленных праздниках. Однажды девочка из моего класса даже плакала, когда показывали какие-то военные хроники. У меня воевал только прадед с маминой стороны, но я его не знал. Что до других войн, не великих, — про них я едва ли имел представление, только из нескольких книг, прочитанных в средней школе. Я был из тех мальчишек, которые любили скорее машинки, чем войнушки.

У меня и права были, отец подарил на восемнадцатилетние. Хотел и машину тогда купить, но отложил эту затею на несколько лет. Я тогда взял его Мерседес старой закалки, для отца эта машина была показателем успеха, и мы поехали с Маратом кататься по Подмосковным дорогам. Я только-только получил права, еще учился, но уже немного понтовался. Я страшно вылетел тогда в кювет, снес крохотную березку. Марат сонный был, дремал на заднем сиденье, на переднем бы так легко не отделался. Он меня тогда в чувство приводил, я отключился, лицо все разбил, плечо вывихнул, еще и сотрясение потом поставили. Было жутко стыдно перед отцом, он не злился на меня, потому что все еще чувствовал вину за то, что ушел из семьи, беспокоился обо мне. Но у нас из-за этого еще больше увеличилась дистанция, я стыдился и реже хотел показываться ему на глаза. Мама тогда улетела в командировку, и я успел до ее приезда собрать вещи и уехать в гости к родственникам Марата в Казань, залечивать свои ссадины, так она ничего и не узнала. И, несмотря на то, что мне так хотелось, чтобы мамочка меня жалела, я скрывал, ведь она бы с ума сошла от беспокойства, если бы я ей рассказал.

Стукнулся бы чуть сильнее головой, оказался бы в интернате, и Олечка бы ухаживала за мной. Хотя мама бы не отпустила меня жить там.

История была занятная, хотя я не любил ей делиться. Но Аркадий обязан как-нибудь услышать ее. Не потому что это единственная опасная ситуация, в которую я попадал, а потому что я хотел быть с ним друзьями.

Я включился в реальность, разговор шел о театре. Таня рассказывала про свое хобби:

— Сейчас мы ставим «Однорукого из Спокана», это…

— Мартин МакДонах! Это мой любимый драматург. Я готов писать оды, восхваляя его творчество.

Аркадий повернулся ко мне

— Он снял «Три билборда».

— И «Семь психопатов», ты вроде бы смотрел, — добавила Таня.

Любимый драматург, ага. Шекспир — мой любимый драматург, блин. Только бы не перешли на Таниного любимого Чехова.

— Ага, прикольный фильм.

Я сложил пальцы пистолетом и с двух рук по-ковбойски расстрелял воображаемых врагов.

— При Владимире лучше такого не делай.

Я, видимо, прослушал ту часть разговора, в которой Аркадий назвал имя мужика с ПТСР, но он определенно говорил про него.

— Вообще он может быть неопасным, вполне душевный парень. Иногда его кроет, он вспоминает, как боевики горло кому-то резали, как девушка, возраста его старшей сестры, бежит, вокруг взрывы, потом он почти ничего не видит и уж точно не слышит. Однажды он какого-то парня избил в подъезде уже здесь, чуть в тюрьму не попал.

Я слабо понимал связь между девушкой, бежавшей от взрывов где-то на Кавказе, и избитым парнем в Москве. Но у меня появилось ощущение, что она была.

— Я это не одобряю. Как и то, что он вообще нанялся воевать: какая бы причина ни была, а это все равно убийство людей. Еще и себе жизнь испортил. Я хотел написать антивоенную статью для блога, так я с ним и познакомился, для интервью. Но Владимир забирает на себя все внимание, так что статья скорее вышла про него.

— А мы с ним тоже про войну будем говорить?

— Не, он не любит поднимать эту тему, тогда он специально для интервью рассказал. Иногда, правда, внезапно начинает рассказывать какие-то факты, взгляд у него тогда жуткий. Но говорить мы будем, скорее всего, все равно о нем, обожает себя просто невероятно. И водку любит.

Аркадий постучал по своему рюкзаку. А я угадал. Я еще не до конца пришел в себя после абсента, по сей день был каким-то немного поехавшим, поэтому при упоминании водки у меня одновременно скрутило живот и появилась своеобразная мазохистическая веселость.

— Значит, опять будем пить?

— Тяжелая доля русского человека, Жень.

Может, как в анекдотах и фильмах, мы сразу станем с этим Владимиром братьями, как только выпьем вместе. А потом я подумал: Аркадий хочет меня познакомить с мужиком, который воевал в Чечне и избил парня, чтобы я рассмотрел вариант отрезать ему ухо.

Ты больной, Аркаша?

Вслух я этого не сказал, тем более при Тане. Потом я вспомнил Леху, которому Аркадий рассказал цель моего визита заранее, и подумал, а вдруг Владимир-посттравматический-синдром знает, что я пришел присмотреться к его уху?

— Надеюсь, ты не больной.

— Так-так. Это пожелание мне долгих лет здоровья, я правильно понял?

Я кинул на Аркадия многозначительный взгляд, но он удивленно приподнял брови, мол, что? Таня многозначительно посмотрела на нас обоих.

— Владимир знает про ухо? — спросил я напрямую, но в то же время довольно загадочно.

— О, если бы он знал, он огрел бы тебя бутылкой по голове еще в дверях.

— Ты же говорил, что он ничего? — вмешалась Таня. — И что за ухо?

— А, мы про пирсинг, — ляпнул я самую глупую отмазу и даже не стал вдаваться в подробности. — Послушай, а как ты думаешь, мы сможем взять то, что нам надо?!

— Не парься пока. Если решим, что он наш клиент, тогда уже и подумаем. Я не хочу придумывать садистские планы без обоснования. К тому же решиться на это куда сложнее, чем сделать, будь он хоть сам Майком Тайсоном.

— А будь я Чикатило — не так уж и сложно, так что все относительно, Аркадий, — сказал я нравоучительно.

Таня смотрела себе под ноги, так как чувствовала себя неловко, словно подслушивала наш разговор. Я вдруг сжалился над ней и подумал, что если встречу ларек с мороженым по пути, то куплю ей какое-нибудь эскимо, если она еще не разлюбила его.

По пути нам так ничего и не встретилось. Мы дошли до дома, в котором жил мой классный руководитель. Вот странность, он был таким испуганным интеллигентом, а где-то по соседству с ним жил мужик с травмой. Может быть, Владимир был не так крут, как я его представлял, но пока в моем воображении он был антиподом скромного учителя английского языка.

Звонок не работал, поэтому нам пришлось долго стучать в дверь, будто бы мы пришли забрать его посреди ночи или выбить долги.

Владимир оказался мужчиной лет тридцати пяти с хищными заостренными чертами лица, даже его собачий профиль говорил: ко мне лучше не лезть. Из-под рукава футболки торчал край татуировки, можно сказать, партака. По лапкам и клешне я догадался, что там спрятался скорпион. Глаза Владимира были чудовищно мутными, зато взгляд проницательным, такая вот аномалия. Еще: несмотря на явную агрессивность, он казался располагающим. Ловушка для лохов.

Мы поздоровались с ним за руки, и я представился. Потом Владимир галантно и немного смехотворно склонился перед Таней, чтобы она проходила.

Квартира была чистая, ни пылинки, все разложено по полочкам, занавески даже отглажены. О таком порядке моя мама могла только мечтать. На глаза мне попалась только одна полка около кровати, где царил относительный хаос. На ней стояли женские духи, валялась пилочка и прочие дамские вещички.

Сначала Владимир показался мне зловеще молчаливым. Он проводил нас в комнату, а сам скрылся на кухне. Но когда он заговорил, я понял, что теперь он вряд ли остановится.

— Я гостей люблю, в лавку сходил к одному хачику, отличные пироги готовят там, накупил разных. Беляши, хачапури, сами знаете, они это умеют это делать.

Он посмеялся. Владимир выкрикивал это с кухни, и мне было жутко интересно, с каким выражением лица.

— У меня вино есть, красное полусладкое, дамочки такое любят. Татьяна, как насчет него, а? Могу чай предложить с сахаром, с лимоном, с молоком, со всем чем хочешь. Конфетки разные у меня тут еще.

— Чай, пожалуйста.

Аркадий достал бутылку водки из рюкзака. Видимо, не предусматривался вариант, при котором мы тоже пили бы чай. Владимир появился с рюмками и огромной тарелкой пирогов. Потом он исчезал еще несколько раз и принес чай, конфеты и, конечно же, соленые огурчики. Спасибо стереотипам, благодаря им становится спокойно и весело.

Когда он уселся с нами за стол, Аркадий разливал водку. Владимир пододвинул ко мне рюмку, а когда я потянулся за ней, он вдруг резко наклонился в мою сторону и сказал с каким-то наездом:

— А тебе пить-то вообще можно? Сколько годиков?

— Двадцать.

— Учишься в институте, значит?

Он как-то криво улыбнулся. В его вопросе я прочитал другой: не служил?

— Да, на программиста.

— Ну и молодец, учиться — хорошее дело.

Он поднял рюмку, и мы с ним выпили. Потом Владимир пододвинул конфетницу к Тане, так хотел, чтобы она ела его угощения.

— Вообще любое дело хорошее, если по совести его выполнять, — сказал он, откидываясь на спинку кресла.

— Да не любое дело можно по совести выполнять, — сказал Аркадий и выпил свою рюмку тоже. Владимир как-то криво ему улыбнулся.

Я вдруг подумал: а может быть так, что Аркадий презирает его? Для этого не было никаких поводов, тем более он говорил, что каждый человек ему интересен, но ведь это и не значит, что и хорош. Какой-то отпечаток паранойи был в глазах Владимира, может быть, она передалась и мне.

— Вот скажи мне, Татьяна, по совести мы живем?

Была у него такая особенность, подаваться вперед к собеседнику. Таня, как и я в подобной ситуации, вся напряглась, замерла.

— Стоило бы уточнить, что имеется в виду под словом «мы».

Кажется, Владимир немного разочаровался. Он прижал кулаки к груди, а потом резко раскинул руки с раскрытыми ладонями.

— Мы, — коротко выплюнул он. Этим жестом он объял не только людей в этой комнате, он простирался гораздо шире. Может быть, его «мы» были «нашими», а может, и вообще всеми людьми.

Таня пожала плечами:

— Может быть, у праведного человека только и должны быть совесть да любовь за душой, — Таня озвучила какую-то наивную мерзость столетней давности.

— А может, мы все по совести живем, просто у каждого свои рамки дозволенного, — сказал Аркадий.

— А может, избалованным маменькиным говноедам стоит закрыть свой рот и не выкрикивать из-за угла свое гребучее мнение, выцепленное из книжек! Думают, что они теперь такие умные-разумные и знают все лучше других, видят их ошибки и никогда бы так не поступили? А?

— А может, хватит?! — воскликнул я. От меня ускользнуло, как мы перешли к такому накалу. Владимир заставил даже воздух трещать по швам.

О этот вечный стыд перед теми, кто служил и не дай бог воевал. Перед теми, кто жил хуже нас, тяжелее.

На самом деле такие чувства меня посещали далеко не во всех ситуациях. Я снова вспомнил своих девочек. Мне было жалко их, но я не чувствовал перед ними стыда за свою благополучную жизнь. Просто у них она была совсем другой.

Когда я снова посмотрел на Владимира, он уже с совершенно спокойным лицом разламывал руками пирожок пополам.

— С мясом, — сказал он, разглядывая начинку. Он протянул вторую половину мне, — Ешь-ешь, тебе надо с мясом.

Аркадий потягивался в кресле, будто бы не заметил выпад Владимира. А может быть, и просто рисовался. Мы с Таней переглянулись.

Взгляд у Владимира был цепкий, острый и сдержанный. Мне вдруг показалось, что он сжат до состояния маленькой песчинки до начала вселенной — на самом деле он весь состоит из безграничной тревоги.

— Ты, Таня, вообще, о чем пришла послушать? Что тебе рассказать?

Вот это она растерялась. Таня сама не знала, зачем мы сюда пришли. Владимир ответил за нее сам.

— Раз вас наш герой привел, то ясно о чем. Подожди-ка минутку.

Владимир встал из-за стола и подошел к письменному столу, на котором стоял телевизор. Из ящика он достал стопку конвертов, разукрашенных, как флаг России, и положил ее перед нами на стол. Все письма адресованы Владимиру Ярославовичу Монахову.

— Не забывают, до сих пор с каждым праздником поздравляют оттуда.

Кажется, это была какая-то шутка. Он вдруг здорово меня разозлил, ему тоже не нравился Аркадий, хотелось задеть его. Да и меня он презирал. Мне даже стало интересно прочитать ту самую статью в «Like it and fuck off». Они не нравились друг другу, но все-таки, когда Аркадий позвонил и предложил вместе выпить, Владимир согласился. Как это по-русски.

— А мне однажды присылали письмо в похожем конверте. Я тогда занял первое место по информатике среди школьников Москвы.

Владимир медленно повернул голову в мою сторону. Я понял, что попал в нужную точку. Честно признаться, это было легко. А еще — непонятно зачем мне нужно. Какой-то глупый омерзительный червь стал грызть мой мозг и толкать меня на дурные поступки. Но так зудело, что я не мог ему противостоять.

— Тяжело было на олимпиаде, просто кошмар.

— Тяжело, значит, было? — спросил Владимир, внимательно смотря на меня. Взгляд такой — спичку поднесешь, вспыхнет.

Женя, что ты несешь, человек много пережил, зачем доставлять ему еще неудобства.

— Худшие моменты в моей жизни.

Аркадий подлил мне еще водки, и я жутко понтово опрокинул рюмку. Потом, правда, потянулся к огурчику, чтобы перебить отвратительный вкус.

— А наша театральная труппа прошлым летом заняла второе место среди любительских театров.

Владимир сразу переключился на Таню. Вроде бы я и почувствовал облегчение, но и разочаровался не меньше.

— Девушки не только с выразительными, но еще и с умными глазками бывают актрисами, надо же, надо же.

Тоже мне нашелся, и умная, и красивая, значит, она ему. Неужели девушки на такое могут повестись? Если да, то надо запомнить.

Меня развозило неприлично быстро.

— Это просто хобби. Оно помогает мне выпустить эмоции.

А знаешь, что еще помогает? Нет, Владимир не был таким топорным пошляком. В отличие от меня, видимо.

— Послушная Офелия плыла на восток, — пропел Владимир.

— Плыла Офелия, как лилия бела, — торжественно сказал Аркадий.

— Рембо! — воскликнула Таня.

Гражданская оборона, хотел крикнуть я, но не стал дразниться. Удивительно, в школе с Никитой и Маратом мы всегда задевали друг друга, а когда мы с Таней были вынуждены общаться, обходились без этого. А зря, дружнее стали бы.

Мы вдруг разговорились про поэзию, живая беседа пошла, все делились своими любимыми строками, говорили друг другу, да, это красиво. Ну, все, кроме меня. Я не знал ни одного стихотворения, кроме тех, что учил в школе, запомнил из текстов песен или всякого дворового фольклора.

Аркадий говорил:

— Мы, чьи легкие впитывают свежесть утра,

чьи глаза восхищаются зеленью ветки в мае,

— мы лучше тех, которые (вздох) погибли.

Чеслав Милош, говорил он, его любимый поэт. Поляк с прикольным именем, думал я. И мысленно ему отвечал:

— А у меня есть кое-что поскладнее. Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…

А Таня отвечала ему совсем легким стихотворением, которое мне казалось совершенно неподходящим для этого поэтичного диалога. Она прочитала необычайно сильным для себя голосом:

— Нам — небо виднее,

И солнце нам ближе,

Ручей нам и звонок,

И песнь его громче, —

Но стебель наш тонок,

Мы ломче, мы ломче...

Значит, поговорим о молодежи, о поколениях. Сначала я мысленно пропел — по-га-на-я мо-ло-дежь, а потом прочитал целый куплет Мальчишника, все так же, беззвучно. Во мне проснулся школьник-бунтарь, и мне так хотелось рассказать им в ответ о том, как у меня на чиксу поднималась душа.

Потом было еще полно всяких строк. Я скучал, меня развлекал разве что Аркадий, который периодически пинал меня под столом, и я отвечал ему тем же.

Напоследок меня поразил Владимир. Он прочитал:

— Синенький скромный платочек

Падал с опущенных плеч.

Ты говорила, что не забудешь

Ласковых, радостных встреч.

Порой ночной

Мы распрощались с тобой…

Нет больше ночек!

Где ты, платочек,

Милый, желанный, родной?

Говорил он нежно, тихо. Я бы сказал, что за душу взяло. Аркадий даже похлопал ему, но это было не показателем, у него в привычке было восхищаться чужими способностями и идеями, пусть даже не слишком блестящими.

У меня крутились в голове какие-то дворовые стишки о том, как кто-то напился и пьяный лежит, но я даже их не вспомнил.

Дальше пошли всякие чувства — короткие поцелуи, бледность, блеск, разлука, теплые ночи, кровь, любовь и вот это все. Я пытался подумать об Олечке, раз была затронута такая тема, но мне не хватало хотя бы одного разговора с ней, чтобы вообразить себе нашу убийственную страсть или тихую нежность.

Я окончательно заскучал, и, чтобы себя развеселить, спросил у Владимира:

— А пока ты воевал, ты хранил синий платочек любимой?

И тут ни с того ни с сего Владимир резко поднялся и врезал мне кулаком по лицу, да так, что сразу кровь потекла. Я еле удержался на стуле, но все-таки не упал позорно. Тем не менее мое достоинство было задето, потому что я не успел предотвратить удар.

Надо же, какой злой. Я тер нос рукавом и приготовился врезать ему в ответ. За всю жизнь я дрался только несколько раз, когда Никита попадал в очередную беду.

— Знаешь, чей я платочек хранил? Знаешь?! — заорал Владимир.

Между нами возник Аркадий, надавил одной рукой мне на грудь, другую вытянул к Владимиру.

— Так, тихо-тихо, Женя, не заводись и иди, приложи лед к носу.

Если после удара я оставался достаточно спокойным, готовым холодно и зло отвечать Владимиру, то теперь слова Аркадия полностью вывели меня из равновесия.

— Мне успокоиться? Это я, блин, как больной, кидаюсь на людей? А? Даже если мой вопрос и был обидным, это что, блин, повод?

— Тихо, т-с-с. Конечно, это не повод, конечно, это несправедливо, насилие неприемлемо ни в какой форме и обстоятельствах. Но сейчас, Женя, мы успокоимся, ладно?

Он говорил со мной, как с маленьким ребенком. Это не успокоило меня, но, по крайней мере, обескуражило, и я замолчал. К тому же вокруг меня уже крутилась Таня с салфетками и вздохами, больно ли мне.

От водки я стал не только смелым, но еще и бесчувственным. Словно какой-то Джеймс Бонд прямо.

А Владимир все стоял напротив меня с бешеным взглядом, готовый напасть, стоит мне сделать хотя бы одно угрожающее движение. Он тяжело дышал.

Аркадий, видимо, решил, что я не буду возникать, поэтому убрал от меня руку и подошел ближе к Владимиру.

— Ну-ну, он же не знал, он не виноват. И ты не виноват.

Он-то как раз виноват, мне стало обидно. Давай, Аркаша, можешь еще считать, что все люди добрые, как булгаковский Иешуа.

Агрессия Владимира не растворилась, однако он отвел взгляд от меня. Аркадий вдруг обнял его, Владимир сначала хотел увернуться от его объятий, но потом сам крепко вцепился в его плечи.

— Не виноват, ты хотел сделать ей только лучше, ты не мог предугадать, что все так получится. Люди — злые-злые существа, и ты старался, как мог.

На моих глазах ярость Владимира постепенно угасала.

Таня принесла мне что-то холодное, завернутое в полотенце, и сунула мне в лицо. Пахло, должно быть, мясом, только я не мог ничего почувствовать, кроме запаха крови. Она, как мама, вытирающая сопли малышу, пыталась добраться до моего носа салфеткой, уговаривала меня, но я все успевал увернуться.

Когда ей надоело со мной носиться, она вдруг стала раздраженной:

— Лучше бы ты от Владимира так уворачивался!

Она сказала это тихо, но довольно взвинчено. Я посмотрел на нее, громко шмыгнув носом, Таня тут же испугалась и стала нервно гладить меня по руке.

— Прости, прости, прости, ты все равно молодец, особенно, что остановился.

Я все-таки поддался, Таня вытерла мне лицо, а потом я даже сам взял салфетку.

Ярость Владимира почти полностью спряталась. Я был уверен, что не исчезла окончательно, а затаилась, чтобы в самый неожиданный момент как выскочить, как вылететь, чтоб пошли клочки по закоулочкам.

Аркадий говорил с такой успокаивающей интонацией, которую можно было назвать даже нежной.

— Что же ты за мразь-то такая? Говорить ртом не хватает ума, — все тот же мягкий голос.

Иногда песику говорят, что он плохой мальчик нежной интонацией, и он-то, наивный, думает, что он хороший. Отчего бы не использовать этот прием и на людях? Ты вроде как и не обманываешь себя, говоришь то, что думаешь, но в то же время и не обижаешь собеседника.

Владимир отпустил Аркадия и налил им водки. Они оба выпили, и Владимир махнул в сторону двери, мол, валите теперь.

Таня среагировала быстрее всех и потянула меня за рукав к двери. Рядом со мной быстро оказался Аркадий и схватил меня за другую руку.

Когда мы захлопнули за собой дверь, он схватил меня за подбородок, повернул к себе и осмотрел мое лицо.

— Нормально все будет, вроде бы не сломан.

— Сам знаю.

Он осторожно потрогал спинку носа, и я скривился. Я все еще был зол и обижен. Может быть, мне стало бы лучше, если бы я ответил ему на удар, тогда хоть не было бы задето мое пресловутое мужское достоинство. Вот оторву его мочку уха и отомщу. Может быть, даже целое ухо. Для чего-то же ему голову не отрезали.

Может быть, для того, чтобы людей защищать, конечно, но я старался не думать о возможности такого варианта.

Мы вышли на улицу, и я и Таня стрельнули сигареты у Аркадия. Мне сразу захотелось рассказать тете Алле, что Таня покуривает, но я кое-как сдержал этот порыв.

— Когда я брал интервью у Владимира, мы проговорили всю ночь. У него было много нехороших историй, прямо до тошноты, но одна в душу запала особенно. Когда они стояли недалеко от одной деревни, он познакомился там с женщиной с красивым именем Джамиля. Оно даже переводится как «красивая», он мне рассказал. Ее муж и братья скрывались где-то в горах, дома четверо детей, самому старшему семь. Еда кончается, за водой ходить далеко, так еще и пятилетний сынишка заболел. Как-то страшно, вряд ли бы выжил. Звали его в честь отца, только уже не помню, как. Так Владимир таскал им в дом все, что плохо лежало, и даже сумел пристроить ее парнишу лечиться в военный госпиталь. Джамиля ему в благодарность платок вышила, так он и проходил с ним всю службу в кармане. Он говорит, что все это было человеческое, душевный порыв, никакой страсти и любви у них не было.

— Молодец какой.

Может, это делало его героем. Может, и не стоило мне начинать. А может, у него просто были ресурсы для хороших дел, потому что он оказался в таком месте. Вот стал бы я тащить какой-то незнакомой девочке в интернате куклу, если бы не пришел туда работать из-за нужды в ухе? Хотя, конечно, это куда менее энергозатратное занятие.

— В общем, он потом вернулся в эту деревню после всего. Оказалось, что ее муж тоже успел побывать дома. И он, как узнал, что ей помогал не просто чужой мужчина, а враг, грязный оккупант, знаешь, что с ней сделал?

— И верно, девочек любит, — грустно сказала Таня.

И что теперь? Это оправдывает его агрессию? Его пьянство? Его стремные повадки? Или это повод мне рот не разевать? Кто ж знает, насколько человек травмирован, что ему можно говорить, а что нет.

А может быть, Женя, все люди хрупкие, с каждым нужно быть бережным, чтобы случайно не надавить, не сломать? Лучше даже не расстроить и не испортить вечер. Зачем нужно, чтобы кто-то был даже капельку несчастным?

А зачем разбивать Жене нос?

Одни вопросы, на которые отвечать не хотелось. И думать об этом тоже. Я бы чужое горе обходил стороной, так, чтобы даже не знать о нем. А то если про него узнаешь, приходится крутиться, делать что-то, сочувствовать. Куклу вот выпрашивать.

— Ну все, — сердито сказал я. — Я домой.

А что маме сказать про нос? Так, чтобы она спала потом нормально.

Я протянул руку Аркадию, чтобы попрощаться

— Ладно-ладно, вижу, тебе надо домой. Посидим завтра у меня? Никакого алкоголя, никаких посторонних людей. Идет?

Он нервничал, чувствовал себя виноватым, хотя это и было совершенно зря. Несмотря на свою решительность и раздражение на самого себя, я закивал ему вполне ободряюще.

— Пока-пока. Таня, пойдем, отведу тебя домой, а то поздно.

Аркадий и Таня попрощались, и мы разошлись. Таня все спрашивала, как мой нос, и я даже был благодарен ей, потому что она отвлекала меня от моих мыслей. Кто виноват?

А судьи кто?

Мы пошли немного другой дорогой, чтобы сократить путь. Нам встретился ларек, и Таня купила мороженое. Нос еще подтекал, поэтому я глотал его с кровью и чувствовал себя от этого персонажем аниме.

8. Земляника

Я проснулся оттого, что кто-то давил мне на грудь. Сначала я подумал, что меня завалило камнями в пещере, как Геракла, Зену или еще какого-то древнего во всех смыслах героя. Но потом я быстро сообразил, что на мне что-то живое, оно меняло интенсивность своего давления. Коленки, острые коленки, это точно были они. Коленки какого-то чувака, который пришел из леса, потому что жутко пахло болотом. Из-за своего сонного состояния я не сразу догадался открыть глаза, а когда сделал это, то понял, что зря.

Зоя-ведьма сидела на мне, упираясь коленками в грудь. Спину выпрямила, голову опустила и смотрела на меня сверху вниз. Моим первым импульсом было скинуть ее с кровати, но, кажется, она предугадала его. Зоя вцепилась когтистой лапкой мне в плечо.

— Ты уже нашел безумца, — сказала она. У меня в голове промелькнули лица Фадеевой, Луневой, Новодворовой, Гусевой, других девочек, Лехи, Владимира.

Ведьма смотрела моими глазами и заставляла меня видеть то, что ей нужно. Такое вторжение в мое личное пространство меня крайне задевало. Если честно, то и пугало жутко.

— Выбирай, — зашипела она.

Девочки, которые никому не пригодились или всем надоели, парень, готовый ради нелепой цели калечить себя, или мужик, который мне просто не понравился?

— Ты дала мне больше времени! У меня оно еще есть, я могу найти кого-то, кому не жалко отрезать ухо! — закричал я в какой-то лихорадочной панике, сам себя не узнавая.

Ведьма Зоя погрозила мне кулаком.

— Смотри у меня.

Я все-таки смог оттолкнуть ее от себя, и она шлепнулась на пол.

Запах болота исчез, и я проснулся по-настоящему. Метка на руке немного зудела. Нос не дышал и болел, хотя я бы никому в этом не признался. Даже маме, что немного отдаляло ее от меня, но такова мужская доля. Я, как малыш, поковырял свой нос и вытащил оттуда несколько запекшихся кровавых корочек.

На улице пекло, башка раскалывалась, я все еще был возмущен. От всего этого я вспотел как мышь, вся грудь взмокла. Я провел рукой вдоль ключиц, собираясь стряхнуть секреты своих желез, и вдруг ко мне пришло ужасное осознание: это был не пот. Там, где на мне сидела ведьма Зоя во сне, осталась какая-то черная слизь, грязная, с комочками. Мне нужно было бежать в ванную, я вскочил с кровати и чуть не убил Андрюшу. Он распластался по полу и тоже весь был в этой черной болотной гадости.

Что же ты, Андрюша, так подставляешь меня?

Терять мне уже было нечего, поэтому я схватил грязного Андрюшу и побежал с ним в душ. Когда я чуть не перепутал его с мочалкой, то решил поставить его на дно ванны, так мы с ним и мылись вдвоем.

— Однажды я принимал ванну с Катей, а ты чего? Нужен ты мне?

Черная гадость все никак не отмывалась от него полностью, хотя потом я даже плюнул на все приличия и тер его своей мочалкой. Хотел оставить его у себя дома, да все бы запачкал. В банке тоже не пристроить — вдруг так истечет, что задохнется и помрет. Снова пришлось положить Андрюшу во дворе.

Чтобы избавиться от следов этого безобразия, я отмывал пол, стирал простыни, будто бы Золушка. Ну, или мама.

Потом я рисовал картинки для какой-то нехорошей статьи про пикап. Она была не слишком мотивирующей за день до знакомства с Олей. Итог был такой: большинство выкрученных подкатов для нее будут просто очередной историей про «какого-то имбецила в дурацком поло».

Вечером ко мне приходил Аркадий, мы с ним вели наконец-то обычный человеческий разговор безо всяких там странных историй и подозрительных личностей. Я рассказывал ему про интернат, песцов и семью, а он травил всякие смешные байки про институт и своего интересного отца. Так было приятно, я бы с ним проговорил всю ночь, да только у него появились какие-то неотложные дела и он испарился, оставив мне чувство легкого разочарования.

И не было мне надо говорить с ним всю ночь. Вовсе. Тем более на работу мне было вставать в половине седьмого утра. И мама давно пришла, то гремела кастрюлями, то читала книжку на кухне, и мне нужно было поговорить с ней хотя бы немного.

Разговор вышел пренеприятный.

Когда я проводил Аркашу и зашел на кухню, она тут же отложила книгу и взглянула на меня из-под своих очков в тонкой оправе.

—Женя, если ты продолжишь так много пить, мне придется позвонить твоему отцу.

Всегда твоему отцу, никаких больше Саш, Александров или даже Александров Игоревичей.

— И чего? Ты говоришь так, будто бы я его должен бояться? Что он, бил, что ли, меня когда-нибудь? Или хотя бы повысил голос хоть раз, с тех пор как завел себе крысу-Ларису с мальками?

Ну денег мог не дать, телефон не подарить. Это все мне не слишком надо было. Кроме того случая, если я выберу Леху в качестве донора мочки.

— Безобразие, — сказала она и надулась. Мама наверняка вела внутренний монолог, в котором она круто отчитывает меня. Но в настоящие слова он не оформлялся.

Папа не страшен. А вот мамино «безобразие» куда хуже, я даже немного побаивался его, так хотел быть хорошим.

Больше в этот вечер мы с ней не говорили. Но ночью, когда мы уже оба были в своих комнатах, она мне написала.

«Женя, может быть, тебе все-таки сделать рентген?».

«Не, все ок».

«Вдруг сломал, будешь потом всю жизнь с кривым носом ходить».

«Так круто, не?».

«Бедовый у меня сын».

«Обидно тебе. А мне вот с ма повезло».

«Больше всех вообще».

Наутро она сделала мне манку, как в детстве, все у нас снова было хорошо, хотя она еще и сердилась.

Это был приемлемый исход, потому что перед работой меня охватил какой-то мандраж, лишние переживания только усилили бы его. Вроде бы все было хорошо, я шел туда с добрыми намерениями и к тому же с большими планами по поводу Оли, но все равно не мог избавиться от тревоги. Пока курил, я написывал всем подряд, кто только мог мне ответить. Даже Никите, он прислал мне фотку, где он на какой-то крыше, откуда видно половину Амстердама. Сложно было пробраться наверх, но это того стоило, написал. Пришлось зайти в Инстаграм и полайкать его Нидерланды.

Сегодня я работал на другом этаже, здесь были совершенно незнакомые мне люди, но главное — здесь дежурила Оля. Я сразу не встретил ее, мое прибытие в новое место началось с довольно неприятной фразы:

— Вы издеваетесь надо мной?

Ее фамилия была Румянцева, как я потом выяснил. Ей было около сорока лет, она была худенькой маленькой женщиной в очках с каре (но: волосы были светло-русыми). На ней была короткая джинсовая юбка, как на девчонках из начала двухтысячных, розовые колготки и короткая блузка.

— У меня там квартира стоит, не уплачена. Все цветы завяли! И мужчина есть! Я вам тут не шизофреничка и не нянечка, чтобы детишек развлекать.

Как неловко.

— Эм, извините, — сказал я.

— Когда меня выпишут? Я просто хочу знать, когда меня выпишут?

Она была сердитая, готовая разораться или расплакаться.

— Этот вопрос вам лучше задать врачу.

Ну а что еще сказать? Никогда, ты лишена дееспособности и оформлена в интернат? Да к черту, не хотелось мне быть плохим гонцом.

Я прошелся по этажу, на противоположном конце меня ждали, наоборот, теплые слова.

— Вы у нас новый санитар? Какой вы молодец, какой красивый, умный, сразу видно — хороший. Удачи вам в работе. У нас здесь все хорошо, сами убираемся, моемся, помогаем во всем. Идите, посмотрите, как я кровать убрала, как чисто у нас в комнате. Скоро сын придет, меня навестит, он тоже умница, как вы.

Как мне было приятно, сразу и самооценка поднялась, и я почувствовал себя таким, как она и сказала, — хорошим.

Женщину звали Власова, у нее была очень вежливая хорошая улыбка на остекленелом лице, ярко накрашенные губы, высокий хвост на голове, как у первоклассницы. Я пошел за ней, и действительно, какая же аккуратная кровать и тумбочка. Больше личной мебели у них особенно не было. В палате на несколько человек — общий стол, шкаф.

После того как я накормил всех завтраком и познакомился с некоторыми девочками, я решил забежать к Фадеевой на этаж и занести ей Барби, пока не вернулась Оля. Я был юным и неосмотрительным, поэтому не сообразил, что стоит сунуть куклу в пакет, и понес ее просто так в руках. Когда я шел по коридору своего этажа, наткнулся на симпатичную девочку с короткими светлыми волосами. Она потянула руки к Барби Фадеевой.

— Подожди, подожди, это для другой девочки, — сказал я и весь раскраснелся от смущения. Ну зачем она ее увидела? Тоже, наверное, хотелось.

— А мне?

— А тебе в следующий раз принесу, — ляпнул я. Может, у Тани были еще куклы.

— Принесешь? Куклу?

— Да, да, еще красивее, как настоящую принцессу.

— Завтра принесешь?

— Послезавтра, когда буду работать снова.

— Принесешь? — она дотронулась до моего плеча, будто так мои слова стали бы надежнее.

— Обязательно! Как тебя зовут, чтобы я знал, кому передать, если вдруг что?

— Ксюша Земляника. Принесешь?

— Принесу-принесу.

Она подпрыгнула, сжимая кулаки с возгласом: «Йес! Йес!».

Я думал, что я не пальцем деланный, меня не обманешь, и Ксюша придумала себе такую фамилию. Я даже забежал в кабинет медсестер, чтобы посмотреть списки проживающих, оказалось, правда, Земляника.

Какой же я дурак, попросил у Тани всего одну Барби. Наверняка у нее их было полно, да и я мог поискать у себя игрушки. Может, девочки были бы рады и им. Мне захотелось лишить себя дееспособности и прописаться в интернат, до чего я несообразительный. Пока я спускался к Фадеевой, меня охватила новая волна страха, как та, что настигла меня перед интернатом. Раз Земляника увидела Барби и захотела ее себе, значит, и другие девочки с этажа Фадеевой могли расстроиться, что это не им. А они, к тому же, были острыми девочками.

Я, словно маньяк, сжимающий нож, держал куклу за спиной, когда заходил на этаж. Встретилась бы мне какая-то особенно мнительная бредовая больная, могла бы и вправду так подумать. Мне несказанно повезло, меня никто не заметил, и я успел проскользнуть в комнату к Фадеевой. И снова чудо, она была там, а ее соседки почти все разбрелись, на месте лежала только какая-то спящая бабуля.

— Мам! — крикнула Фадеева, заулыбалась и подбежала обниматься.

— Женя, не мама. Я тебе подарок принес, вот.

Я сунул ей Барби с таким волнением, будто дарил девушке цветы на первом свидании.

Фадеева запищала еще сильнее.

— Спасибо! — она снова кинулась мне на шею и крепко обняла. Я чувствовал себя неловко и молился, чтобы мимо палаты не прошел кто-то из медперсонала. Фадеева стала целовать меня в щеки.

— Так, так, давай без поцелуев, ты тоже очень хорошая, — я попытался отодвинуться, и для этого мне даже пришлось применить долю силы, так крепко она меня обнимала.

— Как ты ее назовешь? — спросил я, чтобы переключить ее внимание. Вдруг она думала, что я не хочу, чтобы она целовала мне щеки, потому что с ней что-то не так.

— Маша.

— Здорово. А другую твою куклу как зовут?

— Маша.

— Ну и хорошо, имя красивое.

Тут я был немного лицемерен. Мне хотелось подсказать ей еще какое-то имя, как можно было бы назвать куклу, скажем, Зина или Анфиса, но не хотелось показаться высокомерным. Вдруг Фадеева знала тысячу имен для кукол, просто ей нравилось конкретно Маша? Или в этом был какой-то концепт, который я не знал.

— Спасибо, мам! — еще раз сказала она.

— Женя, меня зовут Женя.

Фадеева попросила меня принести ей что-нибудь еще, и я, конечно, пообещал. В коридоре мне встретилась грустноглазая Лунева, и я снова ощутил себя дураком, ей тоже хотелось игрушек наверняка.

Когда я вернулся на свой этаж, то наконец увидел Олю. От нежности, за которую я ее полюбил, не осталось и следа, она стремительно шла по коридору, шлепая своими кроксами. У медсестер часто была какая-то будто бы сердитая походка. На меня она не обратила никакого внимания, и мне хотелось думать, что Оля просто меня не заметила. Когда Оля проходила мимо Земляники, она резко остановилась.

— Посмотри на себя, как чумазая дурочка. Иди переодень майку, всю испачкала в вафлях.

И снова стремительный шаг до своего кабинета, за дверями которого она скрылась.

Я был поражен. У меня появилось ощущение, будто бы она только что отвесила мне пощечину. Или даже так, проткнула меня мечом, когда я ожидал, что мы на одной стороне. Дурочка? Разве она не должна была приложить все усилия, чтобы каждая девочка здесь чувствовала себя любимой и хорошей?

Я подлетел к Ксюше, но она, кажется, не выглядела расстроенной.

— Красивая у тебя какая майка, — сказал я, рассматривая пятна шоколада на ней. Ксюша прошла в свою палату, я сначала проследовал за ней, все еще думая, что она расстроена. Земляника достала кофту и стала снимать с себя испачканную майку, под которой ничего не было. Я успел отметить, какая у нее тоненькая фигура, но вовремя скрылся, чтобы не рассмотреть чего-то большего.

Да, Оля меня серьезно возмутила. Но моя злость на нее была перемешана со страстью, и я решил, что приложу все усилия, чтобы не разочароваться в ней окончательно.

Я пошел к ней в кабинет знакомиться. Оля сидела за столом и что-то записывала в историю болезни.

— Привет, меня зовут Женя, я…

— Санитар? — резко спросила она, повернув голову в мою сторону.

Какое-то не слишком хорошее начало.

— Ага.

— Оля. Так, не могу дозвониться до разводящей. Иди быстро в процедурный кабинет на третьем этаже и продиктуй мне по телефону номера историй болезни, которые лежат на столе. Это срочно.

Она была похожа на взвинченную кошечку. Волосы лохматые и очаровательные.

— Ну ладно.

Оля ткнула пальцем с желтым лаком в бумагу, прикрепленную на доску.

— Вот номер этого кабинета. Позвонишь от Александры Тарасовны с местного телефона на этот номер и продиктуешь.

— А я как раз от Александры Тарасовны. Она говорит, телефон в кабинете сломался, сейчас мастера вызывают, надеюсь, скоро починят.

Моя ложь вышла очень естественной, хитрой и неожиданной для меня самого. Оля резко выдохнула, сморщив свой курносый носик.

— Может быть, я тебе с мобильного позвоню?

В прошлую смену я успел узнать, что на местный номер так просто с постороннего телефона не позвонишь.

— Хорошо. Записывай мой мобильный.

Так у меня появился ее номерок. Когда я сбегал по ее поручению и вернулся, я засел перед телевизором с пациентками и стал искать ее по номеру во всех возможных соцсетях. Это оказалось не так легко, поэтому я сбегал посмотреть график дежурств и выяснил ее фамилию — Московченко. Довольно иронично для фамилии с украинским суффиксом.

Вскоре от моих терзаний по Оле меня отвлекла Кузнецова. В первые часы моего пребывания здесь она показалась мне совершенно адекватной женщиной, и я все гадал, чего же она делает в интернате. Конечно, у меня еще не был наметан взгляд, но иногда даже по женщинам, которые не вели себя странно, можно было догадаться об их болезни по мимике. Ну, точнее, по ее полному отсутствию. Как я услышал от одного врача — выражение лица маскообразное. А вот Кузнецова была вполне себе живенькой, разговорчивой, книжки читала и точно не была как мои девочки, которые хотели бы игрушек. Одета она была тоже прилично, в свою одежду, а не в больничный халат, аккуратная, но не вычурная. В общем, нормальная, даже хорошая женщина лет пятидесяти. А тут, пока я мыл чашки после полдника вместе с одной неразговорчивой женщиной, она вдруг зашла и говорит:

— А вы не слышали, сколько таджиков умерло от моего холодильника?

Я сначала подумал, что это какая-то загадка, вроде такой: «Что сделал слон, когда пришел на поле он?». Я мысленно прокрутил ее вопрос у себя в голове, попробовал разобрать по хитро составленным словам (получились только «аджика» да «мерло») и понял, что проголодался, а больше ничего не понял.

— От холодильника?

— Вы не слышали? Я вынесла холодильник на лестницу, и говорят, что умерло то ли двенадцать, то ли пятьсот человек. Может, вам говорил кто-то?

Я покачал головой — ничего такого я не слышал — и она ушла. Но этот вопрос не оставлял меня в покое. Конечно, верить в такое не стоило, если бы она кого-то убила холодильником, то лежала бы в каком-то другом учреждении. Да и как можно убить холодильником? Скинуть его с лестницы на кого-то, как в мультиках? Повесить на него оголенный провод? Волновало меня другое: значит, бедная Кузнецова мается мыслью, что убила кучу людей, наверное, это не слишком приятно. Может, лекарства или врачи могут ей помочь? А вдруг ей просто нужно было толково рассказать, что она ни в чем не виновата?

Закончив с делами, я зашел в палату к Кузнецовой. Она сидела на кровати и слушала радио.

— Я уверен, что вы никого не убивали, если бы умерло столько людей, то это по всем новостям было бы, а я их читаю, ничего такого не видел, — мне показалось, что я выдвинул довольно убедительный аргумент. Но Кузнецова не восприняла его так, как я рассчитывал. Не то чтобы я думал, что ее лицо бы тут же просветлело, она щелкнула бы пальцами и подмигнула бы мне со словами «Точняк», но хотя бы глубокомысленного кивка я ожидал.

— Да говорят, что кто-то умер.

— Может, лгут. А с чего вы вообще подумали, что могли убить кого-то холодильником?

— Да у меня был старый муж, я любила его, да только в последние годы мы редко виделись. Он к себе в квартиру любовниц водил, вот я там и не появлялась. А потом он помер, я стала вещи разбирать и выставила на лестницу холодильник, думала, может, понадобится кому-то. А там стояли всякие баночки с корвалолом, валокордином, пустырником, так и написано на них было, а оказалось, он туда яд налил. Так люди начали подходить, пробовали банки, думали, там спирт, и сразу все умирали.

Довольно неожиданный исход, она меня озадачила. Но ум у меня был живой, поэтому я снова совершил попытку ее переубедить.

— Вряд ли они умерли, но если даже так, то вы ведь не виноваты. Вы же не знали, что там в банках, тоже думали, что это лекарства.

— Да не стоило его вообще туда выставлять. Я-то не знаю, что там произошло, я после этого ушла, так мне рассказали потом, что сначала таджики пришли, попробовали, тут же умерли, а потом и весь дом начал пробовать.

Вот это задачка. Я почесал голову и ушел.

Все это время я следил за кабинетом Оли, куда она выходила, чем занималась. Думал, вдруг у нее выдастся свободная минутка, но она все время была чем-то жутко занята, будто бы дедлайн кусал ее за всевозможные места. Иногда я крутился неподалеку от нее, надеясь, что она даст мне еще какое-то задание, но Оля меня игнорировала. Но я дождался счастливого случая: она вышла из процедурного кабинета и пошла в комнату, где у медперсонала хранились кое-какие вещи. Я прошелся мимо закрытой двери и услышал, что там закипает чайник. В этом кабинете был мой рюкзак, а в рюкзаке чашка, а в ней — Кощеева удача. Я имел право пойти туда попить чай точно так же, как и медсестры.

Для приличия я подождал пару минут, а потом вошел в кабинет.

— О, ты тоже пришла чаю выпить, — я совершенно не скрывал, что мое удивление было надуманным.

— Ага, — сказала Оля, не поднимая взгляд от мобильного телефона, по которому она пролистывала какие-то фото. Почему ее взгляд все время был прикован куда-то вниз? То в историю болезни, то в телефон? Где та свобода, которую я увидел в ней, когда она качалась на качелях с сигареткой.

У меня была кружка с Бэтменом, а у нее с Сейлор Мун, и у меня промелькнула надежда, что мы с ней все-таки можем подходить друг другу.

Чтобы завести разговор, я решил рассказать ей про Кузнецову, подавая историю так, будто бы я просил ее совета. Этому меня научил отец: он говорил, что человек охотнее согласится на услугу, не если ты ему помогал до этого, а если он сам уже что-то делал для тебя раньше. Я не был уверен, что подействовало, но она все-таки обратила на меня внимание.

Оля закатила глаза и отвела взгляд от телефона.

— У этой пациентки бред. Это один из его основных критериев, бред не поддается корректировке извне.

Какая она важная была в этот момент, ей самой это нравилось. Оля добавила:

— Один из критериев триады Ясперса.

Проходил я этого парня на парах по философии, да только единственное, что у меня осталось в голове, — это то, что он был пессимистом. Никак не блеснуть перед Олей. Я судорожно пытался вспомнить хоть что-то про него и откопал в памяти его имя, оно, как и фамилия, походило на что-то немецкое.

— Карл Ясперс — немецкий философ? — спросил я такой легкой интонацией, будто бы могу обсудить его работы за чашечкой чая.

— Он к тому же был психиатром. Я, кстати, тоже буду. Это я сейчас работаю медсестрой, а так вообще я учусь в институте, так что считай, я почти врач.

Вот кто тут на самом деле не пальцем деланный. Я поднял брови, будто бы был впечатлен так сильно.

— А я вообще на программиста учусь, тут так, подрабатываю. А на каком ты курсе?

— Закончила четвертый.

Судьба снова была благосклонна ко мне. Оля была всего на год-два меня старше, а может быть, если она пошла в школу с шести лет или пропустила четвертый класс, была даже одного возраста со мной. Конечно, она могла поступить не с первого раза и быть еще постарше, но я был убежден, что дамочки с таким решительным взглядом добиваются всего сразу.

А как там их добиваются самих?

Мы еще поболтали совсем немножко, потом Олю вызвали, и она помчалась к настоящему врачу.

Я снова вернулся к Кузнецовой и задал ей один очень неловкий вопрос. Он либо приблизил бы Шерлока к разгадке происходящего, либо поссорил бы меня с ней навсегда.

— А вы голоса слышите?

Может быть, эти слухи про убийство то ли двенадцати, то ли пятисот человек распространяли голоса. Тогда уже что с этим поделаешь?

Она ответила без обиды.

— Иногда слышу голос дяди Васи, он мне через приемник сигнал передает.

Она говорила не в шутку, дядя Вася, видимо, был реальным для нее человеком, а не то что «спроси у дяди Васи», «а что, работу за тебя дядя Вася будет делать»?

— А дядя Вася это…?

— Мой дядя. Любил меня страшно, мама била меня, а он мне подарки всегда приносил. Он умер, когда мне еще восемь лет было.

Сложно. Нужно было придать своему голосу нейтральную интонацию.

— А как он с вами связывается? Ну, в смысле, он же умер уже.

— С того света. Мы с ним вместе в космос летаем и спасаем тех людей, которые умерли из-за холодильника.

Красиво. Так она супергерой почти, исправляющий свои ошибки.

— А космос — это тот свет?

— Да, когда человек умирает, он попадет в космос. Там молодые люди хорошо живут в домах, а те, кто умер старыми, ходят одни по улице, и в квартиру их не пускают.

— Не слишком справедливо. А как вы попадаете в космос? На ракете, что ли?

— Да какая ракета. Дядя Вася связывается со мной по радио, я иду на кухню, выхожу через зеленую дверь, и там тоже кухня, только уже наоборот, как в отражении. Так я в космос попадаю, потом спасаю людей.

Я живо представил, как она попадает в параллельный мир, где все почти такое же, да только искаженное поверхностью зеркала. Неплохой бы фильм получился.

— А как обратно возвращаетесь? Тоже через зеленую дверь?

— Чтобы вернуться, нужно умереть там. А потом я возвращаюсь, когда мне двенадцать лет, и проживаю свою жизнь с этого возраста заново.

Вот эта интересная жизнь, многие могли только мечтать о таком. Я вспомнил о своей миссии и подумал, как бы я мог отрезать ухо у такого великого человека. То есть правда, я не издевался. Конечно, я не верил в ее историю про космос, но раз ее больной разум породил такую историю, может быть, это означало, что она могла бы тратить свою жизнь, умирать снова и снова ради исправления своих ошибок и спасения чужих жизней?

В целом-то не все у нее так плохо было. Может, она правда ощущала себя героиней. Жалко только, что винилась то ли за двенадцать, то ли за пятьсот человек.

Потом ко мне подошла Румянцева, она уже за завтраком была спокойной, а сейчас стала и вовсе интеллигентной по виду.

— Вы извините, что я так с утра, просто уже не знаю, к кому обратиться. Я же тоже женщина, у меня свои потребности есть, а у меня тут даже своей зубной пасты нет, стреляю у девочек и зашиваю себе колготки постоянно.

Это, конечно, ужасно. Про колготки я ничего не мог сказать, а вот без зубной пасты я бы точно жить не хотел. Как целоваться, если зубы не чистить? Можно было бы подумать: да а с кем тут целоваться, но до меня дошли слухи, что некоторые девочки тут встречаются с мужчинами из другого отделения. Одна вон даже выходить замуж собралась, Оля Сырникова, была у них уже много лет любовь с ее милым. Это была та красивая девушка с грубым голосом, которую я встретил первой в прошлую смену. Об этом мне рассказала лифтерша, пока что мой единственный друг среди медперсонала, поэтому я ей верил.

— Но я, к сожалению, ничего не могу поделать. Но, может быть, я могу вам хоть зубную пасту принести? И колготки?

Конечно, стоило бы обратиться к соцработнику, насколько я понимал, он должен выполнять какие-то адекватные заказы пациентов. Но раз у Румянцевой не было пасты, значит, по каким-то причинам до соцработника ее просьбы не дошли, или он не спешил выполнять заказ.

—Ой, спасибо, была бы вам очень благодарна.

Какая интеллигентная улыбочка, а с утра и не скажешь. Да и по ее короткой юбке и топу, в принципе, тоже. И вообще она была допившейся алкоголичкой, это я подсмотрел в истории болезни.

Пасту можно и дешевую купить. Да и колготки, наверное. Может быть, у мамы нашлись бы лишние.

Но радоваться, что больше никто не будет спрашивать меня про выписку, пришлось недолго. Ко мне подошла Чеканова, женщина лет под шестьдесят с корочками кожи в волосах и жестким запахом табака изо рта. Взгляду нее был какой-то мутный, но точно не пьяный, этого нельзя было делать в интернате.

— Женя, когда меня выпишут. Не могу домой хочу, Женя. Женя, помру тут скоро. Мои внутренние органы, — голос у нее переливался от громкого к тихому, почти до шепота, и говорила она, будто для этого ей приходилось преодолевать какое-то препятствие.

Эту фразу в различных вариациях она повторила еще несколько раз, ни разу не договорив, что там у нее с внутренними органами. Я пытался ее переубедить, что она не умирает, но это, наверное, было бесполезно.

Если быть честным, она мне не понравилась. Но это, конечно, не было поводом смотреть на ее ухо. Я слишком плохо ее узнал, нужно было понять получше, прежде чем хотя бы осмелиться думать в этом направлении.

Был еще неловкий случай, немного смешной, правда. Была тут еще девочка с синдромом Дауна, только она повеселее была, чем Новодворова. Звали ее Василиса Василенко, но все ее называли Вася. Ну, почти все, думаю, кроме Кузнецовой, у которой был собственный дядя Вася. Соседки Васи сказали, что она прекрасно сама все делает, а переодеться для нее вообще плевое дело. Я ей выдал чистую одежду и вышел из комнаты. Но она не завершила весь процесс, разделась и выбежала из палаты голая. Разогналась, смеется, а я схватил ее одежду и бегу за ней. Мне неловко, а ей весело, будто насмехается надо мной. Вообще она была невероятно доброй, поэтому, конечно, нет. Кое-как я ее догнал, сам весь выдохся, решил больше не пить и не курить, и все-таки уговорил ее одеться. После этого мы окончательно подружились, она показала мне все-все картинки на стенах в отделении. Рассказала, где лошадка нарисована, где козочка, а где вообще корабль с парусами. Ей я тоже пообещал принести игрушку за такой подробный рассказ.

Ушки у нее были надутые, прижатые к черепу.

Когда я ехал за компотом со своей любимой лифтершей, то снова разговорился с ней. Оказалось, она была моей полной тезкой, звали ей Евгения Александровна. От этого она стала для меня еще приятнее и роднее, да и я ей. Она рассказала мне удивительную историю. Оказалось, что Ксюша Земляника — единственная носительница такой фамилии, наверное, во всем мире. Ее, новорожденную, родители оставили на поляне посреди зарослей цветущей земляники. Там ее кто-то нашел и отнес в детский дом, рассказав эту историю. Работники приюта подумали-подумали, и дали ей фамилию Земляника, раз ее жизнь началась среди этих ягод.

Интересно, а пробовала ли она когда-нибудь реальную землянику? Вот бы ей принести.

Оля, оказалось, тоже кое-что принесла ей. В тот раз, когда я видел ее на качелях, она то ли дежурила, то ли просто задержалась, а на самом деле ее рабочий день заканчивался в четыре. Лопнули мои фантазии про то, что мы будем оба ночевать здесь сегодня. Да и те, в которых я снова вижу ее, катающейся на качелях, тоже.

Но курить незадолго до ухода она все-таки вышла. Я не мог отойти со своего этажа сейчас, поэтому смотрел на нее в окно. Она была какая-то напряженная, та былая расслабленность в ней все не появлялась. Затушив сигарету, Оля сорвала оранжевый, будто бархатный цветочек с клумбы, кажется — он так и назывался, бархотка, — и принесла его в отделение. Она сунула его за ухо Земляники, когда проходила мимо нее, и та жутко радовалась.

Поговорить нам до ее ухода так и не удалось, но зато, когда я разогнал без приключений всех женщин по постелям, я ей написал. Спросил какую-то фигню про ключ от шкафа, а потом стал пытаться вывести на разговор. Расспрашивал про институт, ей нравилась эта тема. Она мне отвечала, не слишком охотно, но все-таки кое-что

Вечер и ночь прошли без приключений. Разве что моя Земляника каждый раз, когда мы с ней сталкивались, напоминала мне про Барби, и это меня немного стыдило.

Скорее бы наступила следующая смена, чтобы я уже мог раздать всем подарки.

9. Продавщица печенья

После очередной смены я отсыпался дома недолго, меня разбудил Аркаша. Конечно, сообщением, он был наглым и находчивым другом, однако без моего ведома ко мне в квартиру еще не пробирался. Я бы, разумеется, послал его в любой другой ситуации и ни за что бы не стал читать сообщение, если бы на фоне не заквакал Андрюша. Он всегда был не в тему, такое постороннее существо, вызывал у меня ощущение абсурдности всего происходящего. Это будило, поэтому я потянулся к телефону.

«Печорин, как у тебя с наркотиками?».

Я долго пялился в экран. Ну конечно, Аркадий был таким крутым героем из семьи художника, вел популярный блог, имел сто тысяч странных знакомых, наверняка он что-то употреблял. Я вспомнил, что как-то, еще в детстве, мама водила меня на выставку фотографий, она вела там экскурсию по весьма неожиданной для нее теме — героиновый шик. Там, значит, были тощие андрогинные девушки и парни, выглядящие как подростки, с синими кругами под глазами и безразличными взглядами. Вот Аркадий мог бы побыть моделью для такой выставки. Взгляд у него был довольно живеньким, но когда он напивался и залипал на пространствах где-то позади собеседника, становился как стекляшка.

Я был жутко расстроен. Конечно, несколько раз я курил всякую траву, пробовал леденцы с коноплей, которые присылал Никита, но все это не доставило мне удовольствия. Может, немного расслабляло, но только физически. Я вспоминал историю, когда парень из нашей школы выпал из окна под спайсухой. Что-то, значит, ему показалось, или просто по неосторожности, я толком не знал. Да и этот парень мне был незнаком, но я все думал, ты же, блин, школьник еще и закончил свою жизнь так глупо. Не то чтобы подростки вообще делали много умных вещей, я и сам был тупеньким тогда, но все же заканчивать свою жизнь так они не должны. Да и вообще закругляться с этой штукой до преклонного возраста никто не должен. А это ведь был всего лишь спайс, который в то время рекламировался на каждой стене в микрорайонах. Не героин какой-то, не крокодил. Про него было столько интернет-приколов, что это вообще не воспринималось как что-то серьезное. Я тогда втайне от своих друзей сильно впечатлился этой историей, даже не спал по ночам. Всех старшеклассников собирали психологи в актовом зале и вели там поучительные беседы, которые только смешили школьников. Особенно когда психолог пытался показать, что он на одной волне с нами. Да кто вообще может быть на одной волне с подростками? Года три вперед, и вы уже совсем из разных вселенных. Я смеялся вместе со всеми, говорил голосом персонажа из Южного Парка, что «наркотики — это плохо, понятненько?», а сам слушал каждое слово психологических тетушек и соглашался с ними. Марат вон точно не принял эту историю близко к сердцу, он любил иногда покуривать травку. Ничего серьезного, правда. Никита бы обошелся без этого, но он жил в Амстердаме с восемнадцати лет. Может, если бы он приехал туда, когда стал бы постарше, у него еще был бы шанс. Впрочем, он не увлекался.

Отвечал я Аркадию, скрипя зубами.

«Да никак».

Он ответил сразу.

«Круто, что ты хороший. Я тоже. Значит, сегодня вечером пойдем познакомимся с наркоманами, это тоже считается психической болезнью, может, для нашей подружки прокатит».

«Если ты свободен сегодня».

Вот это невероятное пояснение от него. Я был свободен, конечно. Пока Оля не ответит мне взаимностью или у мамы не появятся суперважных совместных дел, я все время свободен для него.

«Прикинь, я насквозь либеральный, срываю ярлыки, а тут единственное пояснение, которое даю этим людям — это наркоманы. Отдам все права на блог Сереже».

Мы попереписывались еще немного. Я был таким ленивым, что даже не вставал с кровати, только проверил, не источает ли из себя черную гадость Андрюша. Сегодня он вел себя куда приличнее, настоящий чистюля, поэтому я не стал выгонять его на улицу.

Аркадий немного рассказал мне про этих наркоманов. Это были парень и девушка, они жили вместе. Он был получше, я бы даже не назвал его прямо наркоманом. Даня (я буду называть его Даниил, или, по крайней мере, Данила) был другом Аркадия, ну, как все его знакомые, наверное. Он получал какое-то хреновое образование в частном институте, Аркадий сам не помнил, какое именно, он появлялся там не слишком часто. У него были занятия куда более полезные, он диджеил на всяких мероприятиях, и, когда у него были заказы, жил вполне себе неплохо. Было у него и куда менее полезное занятие, чем учеба в негосударственном институте: он выращивал на подоконнике коноплю. Вот это смелый парень, я его даже немножко зауважал. Он ее не продавал, а употреблял практически ежедневно сам да друзьям дарил иногда.

А вот с ней все было похуже. Ее имя было Люба, но Аркадий назвал ее Любаня, потому что Даня-Любаня хорошо звучит. Он ее ни разу не видел, потому что она жила с Даниилом только пару месяцев, но Аркадий был почему-то уверен, что любит тот ее страшно. Люба не училась, официально не работала, однако деньги у нее были. Она занималась тем, что пекла красивое печенье с рисунками и надписями. Аркадий даже скинул мне ее Инстаграм, действительно очень прикольная единорожья еда. Я бы, может, тоже заказал себе печенье с Йеннифер, динозавром или любое в апельсиновой глазури, потому что ее я любил больше всего. Более того, она вела стримы про то, как она эти печеньки готовит, что тоже приносило ей доход.

В общем, на героин хватало. Это пока, она начала принимать его совсем незадолго до встречи с Даней.

Я посмотрел видео с ней. Худенькая, глазастая, с красивыми стройными ножками в гольфах и смешных тапочках. В каждом видео она была милой и привлекательной, то в коротких шортах, то в юбочке колокольчиком, то в маленьком платьице с принтами с Алиэкспресс. На футболках, оголявших пупок с пирсингом, — инопланетяне, коты, вызывающие надписи. Такая современная фея с Тумблера. Маленькая-маленькая, легкая-прелегкая, совсем как ребенок, хотя и была только на год меня младше.

Я пытался рассмотреть следы уколов на руках, вроде так можно вычислить инъекционного наркомана, но не находил их. Может быть, они умело скрывались за множеством ее разноцветных татуировок, а может быть, я опять черпал свои представления о другой жизни из фильмов.

Еще Аркаша переживал за Даню. Он говорил, будто Даня привык, что о нем все забоятся, а тут ему придется пытаться удержать свою большую любовь на плаву, чтобы с ней не стало то же, что обычно происходит с наркоманочками. Но больше всего он переживал за то, что Даня был довольно-таки слабовольным и подвластным чужому влиянию.

Я, как обычно, здорово нервничал. Мне хотелось немного подготовиться, понять, как реагировать на настоящую героиновую наркоманку, поэтому я зашел в блог Аркадия и Сережи в надежде найти у них что-нибудь про эту тему. Несмотря на то, что Аркадий написал, что он тоже хороший мальчик, я все равно ожидал увидеть статьи, в которых они топили за легалайз. Все-таки они были либералами. Но ничего подобного я не нашел. Мне пришлось долго листать, прежде чем я вообще наткнулся на что-то связанное с наркотиками.

Как и ожидалось от Аркадия, он ездил как-то в тур по Германии, оттуда он привез вдохновение на несколько статей. В одной из них он рассказывал про специальные комнаты, в которых наркоманы могли колоть свои вены, втирать в десна, вдыхать через деньги и дым свои вещества. Там запрещался алкоголь и легкие наркотики, нельзя было продавать или пробовать первый раз. Это было просто тихое чистое помещение, чтобы эти бедолаги не валялись по подвалам и не разбрасывали шприцы по детским площадкам. Еще там дежурила медсестра, которая в случае чего-то неприятного вызывала неотложку. Говорят, это происходило примерно раз в неделю, зато никто не помер ни разу. К тому же там раздавались бесплатные шприцы, ложки, жгуты, аскорбинки, лезвия, ватки и прочее, что могло понадобиться. Еще можно было бесплатно взять смазку и презервативы, и ко всему прочему принять душ, постирать одежду. За очень небольшие для Европы деньги там продавалась еда, а вот фрукты раздавались бесплатно. Надо им витамины, и так все больные. Статистика — вещь скользкая, но говорилось, что открытие таких заведений снизило смертность среди них чуть ли не в два раза. Да и новых наркоманов стало появляться поменьше, а дети не совали себе в рот шприцы с гепатитами.

Аркадий писал:

«Это было сделано, чтобы повысить показатели великой нации — снизить смертность среди молодежи. Просто чтобы они не умирали. Ну зачем нужно, чтобы они умирали, а?».

Аркадий тут немного изменял себе, его злой тон сбавлял обороты, он даже казался чуточку беззащитным. Но я был согласен с ним, ну зачем?

Впрочем, параллельно в голове звучал другой вопрос. А зачем было начинать? Зачем самому губить себя?

Может, они не могли помочь себе, их не научили любить себя, или просто в голове гулял сплошной ветер. Но раз другие могли позаботиться о них, то почему бы этого не сделать?

В моем интернате, который за две смены работы мне уже хотелось называть так, были женщины, которые попали туда из-за последствий употребления алкоголя. В общем, алкоголички со стажем, профессионалки, не любительницы. Но вот наркоманок я там не видел. То есть, может быть, и видел, но не знал, что они такие. Ну это как, ни за что не догадаешься, что девушка, у которой ты покупаешь печенье девчонкам на восьмое марта, — героиновая наркоманка.

Это был неплохой повод написать Оле. Я спросил у нее, попадают ли наркоманы в интернат или только алкоголики.

«Попадают. У них, как и у алкашей, может развиться органический синдром».

Я быстренько нашел в интернете, что это такое. Значит, как я понял, при психоорганическом синдроме снижается интеллект, память и ослабевает контроль эмоций — недержание аффекта.

«А у нас в отделении есть?».

«Одну только помню, Вишневскую с острого этажа. Это из тяжелых, она на опиатах сидела».

«То есть и сидит, не бывает бывших наркоманов. Но сейчас она неактивная. А так наверняка что-то легкое многие принимали».

Ну, как все.

«А чего так мало?».

«А много, что ли, по-твоему, доживают до органического синдрома?».

У меня не было мнения на этот счет. Я вспомнил Вишневскую, это была женщина, которая выглядела как старая Земфира, даже песни сочиняла. Она спела мне несколько, но я, к сожалению, был занят Новодворовой, поэтому не вникал в них особенно сильно. Да и речь у нее была довольно бессвязная. Из того, что я понял, — она дважды пыталась покончить с собой.

Когда мы встретились с Аркашей, я уже был весь на взводе. Так меня волновала эта тема, что даже было стыдно за себя. Я шел рядом с ним и все думал, какой веселенький предмет выбрать для разговора, чтобы скрыть свое волнение. Сначала я с излишним интересом расспрашивал Аркадия про его статьи, он намеревался написать еще одну про травмированных после службы людей, вдохновляясь Владимиром. Потом я решил рассказать ему про девочек из интерната, но кое-что сбило меня со всех мыслей. Когда Аркадий подкуривал мне, я увидел на его ногтях остатки черного лака.

— Что это? — в ужасе я даже схватил его за руку, но быстро отпустил.

— А, это для фотографий было нужно, — отмахнулся он, будто бы красить ногти было совершенно нормальным. Аркадий не был похож на какого-нибудь гота или парня из две тысячи седьмого года, он точно был, блин, гей. Видимо, вчера он расхаживал разукрашенный, может быть, даже в платье. Я ничего против не имел, но мне срочно захотелось рассказать ему что-нибудь про то, как я люблю Олю.

— Слушай, — сказал он, будто бы совершенно не заметив моих метаний, — Мне показалось, ты подумал, будто бы я тоже употребляю всякие веселые вещества. Знаешь, почему я бы никогда это не стал делать?

Я пожал плечами, хотя причина и казалась довольно прозрачной.

— Потому что то, что находится здесь, — он постучал пальцем по виску, — огромное сокровище. Я бы не стал это губить собственными руками.

— Да ты же квасишь до непотребного состояния.

— Минуточку, за оба раза, что мы с тобой пили, это ты познакомился с ведьмой и получил по роже от бывшего солдата.

— Справедливо.

Аркадий взглянул на меня как-то лукаво. Я вдруг понял, что на самом деле, говоря про сокровище, он вовсе не хотел продемонстрировать свою необъятную самооценку, смысл был какой-то такой: каждый человек носит у себя в черепной коробке незаменимую изюминку с вишенкой на торте.

Мы дошли до дома наших наркоманов, дверь открыл Данила. Он оказался весь золотистый: и кожа, и волосы, как песок на солнце. Да и сам он был похож на серфера с лучших пляжей Австралии, из тех, где нет морских крокодилов и змей. Ему бы ди-джеем работать где-нибудь в Сочи, а не в Москве.

Он протянул мне руку.

— Даня.

Все-таки не Даниил и не Данила, значит, будешь, как сказал.

Они перекинулись с Аркадием парочкой фраз, понятных больше им двоим, и мы вошли внутрь. Пока мы переодевали обувь, из комнаты выглянула Люба. В жизни она была чуть менее милой, чем на видео, такая большеглазая Кейт Мосс в носках с единорогами. Совсем тощая, мне даже не нравилась, но это, наверное, не из-за героина, а просто стиль таких девочек, которые хотят весить сорок килограмм. Я вдруг заметил, что Даня смотрел на меня внимательно и чуточку недовольно, пока я разглядывал Любу, хотя я вовсе ничего такого не имел в виду. Когда Аркадий справился со своими шнурками на кедах и тоже посмотрел на Любу, Даня одарил таким взглядом и его.

Ну, ему-то точно такое было неинтересно. То есть не точно, но вероятно.

И более того, прежде чем мы все представились друг другу, Даня прошелся между мной с Аркадием и Любой. Вот это четкое обозначение своего, да на его территории никто бы и не подумал. Может быть, все дело было в том, что он спасал у себя дома несчастную девочку, и теперь ему хотелось защитить ее вообще от всего. Но я, скорее всего, романтизировал ситуацию.

Мы пошли в единственную комнату и стали пить колу да есть пиццу из коробки. А могли бы и печеньем угостить, хотя бы не украшенным прикольной глазурью.

— Значит, ты, как мамашка, решил познакомиться с невестой Дани, — сказала Люба. Голос у нее был гнусавым. Она сидела, опираясь спиной на Даню, и я заметил, что он украдкой поглаживает ее по бедру, совсем не пошло, скорее нежно.

Слово «невеста» немного покоробило мой слух. Я-то привык, что все друг друга называют «моей девушкой» и «моим парнем». Что, в сущности, довольно глупо, будто имеют в виду, что это такой свойский чувак.

— Я питаю слабость к людям, так люблю вызнавать, кто они такие.

— Да чего вызнавать, я уже тебе рассказывал про Любаню. Как у тебя самого все в последнее время? Да и ты, Женя, чем вообще занимаешься? — вступил Даня.

Я уже хотел сказать фразу, о которой мечтал всю неделю, что я учусь на программиста, а подрабатываю в интернате для психически больных, но Аркадия было не так легко переиграть.

— Давно в Москве живешь? — спросил он Любаню.

— Пару лет где-то. С девчонками комнату в коммуналке снимали. Это, конечно, было неудобно, знаешь, я все-таки снимаю видосы про еду, а тут набредут соседи на кухню, а меня там сотня человек смотрит по каналу.

— В этом было свое очарование. Сама же говорила, что контент немного сменился, когда ты у меня начала готовить на кухне.

— Ага. Но помнишь, как смешно Нина Ивановна орала: «достала со своим компьютером, курица, мне куриный бульон пора варить!».

— Нина Ивановна-каннибал.

Это имя они произносили, как «нинаванна». Они счастливо посмеялись над своими узкокорпоративными шутками. Люба резко оборвала свой смех и повернулась к Аркадию:

— А что тебя вообще интересует?

— Как ты пришла к тому, что попробовала героин?

Ай-яй-яй, Аркаша, почему так бестактно.

— Да девчонки должны были принести амфетамин, а принесли героин.

Я не успел развить свою мысль о том, как легко подсадить несведущего бедненького человека на героин, как Люба добавила:

— Да я знала об этом.

Аркадий кивнул, его этот ответ удовлетворил, хотя, казалось бы, Люба не сказала причину. Она продолжила:

— Да папа говорил идти в магазин работать, у него новая жена, моя мама умерла. В бутик мужской одежды хотел меня пристроить, надеялся, что выйду замуж и съеду с квартиры. Вот я и сбежала из Саранска в Москву, деньги зарабатывать. У меня были в интернете подружки из Москвы, сначала жила то у одной, то у другой, а потом как стала зарабатывать, сняла квартиру. Тогда были другие девчонки, у нас была не комната, а целая квартира. Но потом две из них решили проституцией заниматься, и мы с Аленой съехали. Да я еще в Саранске по мелочи принимала, так что дело не только в девчонках.

Даня все гладил ее по бедру, как ему было больно, как он хотел, чтобы у нее не было таких историй. И мне хотелось, только если бы я тоже погладил ее по тощей ножке, он бы меня не понял.

— И ты собираешься слезать? — спросил Аркадий. Иногда он казался мне самую малость жестоким.

— А я и не сижу. Это только для развлечения, не захочу, не буду принимать.

Не то чтобы я общался когда-либо с людьми с наркотической зависимостью, но мне казалось, что так говорят все, кто употребляет. По крайней мере, в книгах и фильмах.

Мне так не хотелось слушать этот разговор дальше.

— О, Даня, ты спрашивал, чем я занимаюсь. Учусь на программиста, а работаю в интернате для психических больных.

Я мог бы добавить, что еще рисую комикс про Горацио и иллюстрации для блога, но слово об интернате должно быть последним.

— Это типа дом престарелых? — оживленно спросил он. Я стал рассказывать ему, а он активно комментировал каждую мою фразу, пока не убедился, что Аркадий и Люба тоже включились в беседу. Даня, правда, тогда сам потерял интерес, и я почувствовал себя использованным.

Беседа тем не менее полилась дальше, стало даже вполне уютно. Даня и Любаня закурили кое-что из его запасов. Потом я попросил показать его огород и даже не почувствовал себя неловко. Даня повел нас на балкон и со смешливой гордостью открыл шкаф, оборудованный лампами. Там, в небольших горшочках, сделанных из обрезанных пачек молока, росли зеленые остролистые растения. Неплохо их так было. Если бы к нему в квартиру нагрянула полиция, Даня бы сел.

Может быть, это и можно было назвать настоящим безумием. Не то, что стоит в диагнозах у моих девочек, не травмы, искалечившие друзей Аркадия, а вот такое безрассудство. Ну зачем себя так подставлять ради сомнительного удовольствия? Зачем называть своими невестами таких топящих самих себя девушек? Разве был на этот вопрос ответ, кроме как «безумие»?

Ухо бы, конечно, я ему не отрезал. Да и музыку он играл занятную, Даня потом включил нам видео со своих вечеринок. Я такое не слушал, но сделано было качественно, и я его зауважал.

Мочка Любы меня тоже не интересовала. Может быть, если бы она была как в массовой культуре, скрюченная от передоза в подвале, тогда я мог бы поразмышлять на эту тему. Но если с ней не случится подобного за полтора месяца, то она не станет моим клиентом. Тем более у всех был шанс выплыть со дна, даже у таких, как в песнях.

Когда вся пицца была съедена, а косяки выкурены, Люба стала что-то нашептывать Дане на ухо. Нам было пора.

— У нас тут есть еще кое-какие дела, надо квартиру убрать, так что рад был повидаться.

Мы все пожали друг другу руки, и мы с Аркашей ушли.

— Ну как тебе, Печорин?

— У них там любовь, как-то не хочется отрезать мочки.

— Да, любовь у них, — была какая-то грусть в его фразе.

— А ты как? — спросил он. Мне не хотелось отвечать на этот вопрос. Там, дома, я сумел развеселиться и расслабиться, а на улице на меня снова накатила тревога. Но я был мастером переводить тему.

— А что за фотографии с тобой делали?

— Одна знакомая фотографировала. Слушай, а я сразу и не подумал, она же идеально для тебя подходит! Сразу для двух твоих целей. Во-первых, она немного чокнутая, а во-вторых, она в очках и с твоей любимой прической.

А Аркаша был мастером не отвечать на вопросы. Раз эта девчонка могла бы стать моей девушкой, то было очевидно, что какая бы она ни была чокнутая, она не мой клиент, знакомиться с ней я не стану. Мое сердце было отдано Олечке, но, может быть, это не на веки веков, характер у нее был дурной.

Мы разошлись, а когда я приехал домой и обнаружил, что мамы нет, меня обуяла еще большая тоска. Я стал ей названивать, она как-то нервно сказала, что в гостях у тети Аллы, и у меня закрались ужасные подозрения. Вдруг мама на свидании? Или того хуже, дома у любовника. Или даже в постели. Меня аж дрожь пробрала. Я нервно порасхаживал по квартире, но потом мои мысли снова заняла Люба. Ее папа знает там, в своем Саранске, что происходит с его дочерью? Большая девочка, сама за себя отвечает, своя голова на плечах есть. Но все-таки я видел в этом и его вину, хотя бы процентов на сорок.

Может, я был и не прав, или просто вообще не слишком любил отцов.

Я сел перед телеком и долго смотрел по кабельному каналу, как мужик из Австралии живет с вомбатом. Потом показывали, как другой мужик плавает с акулами. Но это был не Ирвин Стив, тот уже умер, однако любителей острых ощущений всегда хватало. Когда началась передача про героических людей, которые спасали популяцию тигров, я решил выключить телевизор. В самом деле, что я как депрессивный старикан трачу время перед телевизором.

Я улегся в кровать с телефоном и стал смотреть летсплеи по Horizon Zero Dawn. Я уже засыпал, когда услышал, как мама поворачивает ключ в замке. Я сразу оживился, разозлился и выбежал встречать ее в коридор.

— Женечка, ты еще не спишь? Возьми у меня в сумке, я принесла тебе от тети Аллы пирог с корицей, они с Танечкой делали.

Пирог выглядел действительно домашним. Вряд ли ее любовник испек бы подобное и дал с собой. Тем не менее — сейчас были так популярны всякие фермерские продукты и тому подобная лабуда, что вполне можно было найти, где приобрести такой. Пока мама переодевалась и принимала душ, я залез в Инстаграм, вдруг Таня выложила фотку своего кухонного шедевра. Ее там не было, и если этот пирог был все-таки от Тани, то зря она не фотографировала его, выглядел аппетитно. Я был хитер и, рискуя выставить себя идиотом, написал Тане:

«Пирог вкусный».

Она ответила тут же.

«Спасибо, неплохо пойдет с кофе».

От сердца отлегло, я пошел на кухню и сделал себе кофе по Таниному совету, а маме чай с ромашкой. Перед сном она пила только его.

Мама вышла из ванной, как обычно болтая:

— На работе мне подарили гель с лавандовым запахом, просто чудо. Если не будешь им мыться, то хотя бы понюхай. Однажды мне рассказал один художник, который рисовал поля Прованса, что специально мажет рамы своих картин лавандовым маслом на выставках, чтобы зритель мог максимально почувствовать то же, что чувствовал он в этот момент, когда рисовал.

— Мам!

Она остановила свой поток слов, взяла кружку с чаем и блаженно понюхала. Прежде чем она что-то сказала про чудесный аромат, я спросил у нее:

— Мам, а зачем люди сами себя убивают? Я говорю не про суицидников, а про тех, кто медленно себя убивает, как в песнях? Зачем люди подвергают себя опасности и делают себе плохо?

Мама стала очень серьезной и внимательной. Мне показалось, что ее зрачки сузились, и я яснее смог рассмотреть ее темные карие радужки.

— Мне бы хотелось сказать тебе, что человека не долюбили, не дали почувствовать себя важной частью мира. Но если бы я ответила так, то признала бы себя плохой матерью.

— Это еще почему?

— Я ведь знаю про аварию, Женя. Тебе самому будет полезно подумать над этой темой, почему человек пытается себя погубить.

Мое сердце заколотилось быстро-быстро, я и думать забыл о том, что стоит опасаться, что мама может узнать об аварии. Отец-стукач все ей разболтал, и, видимо, заставил пообещать, что она не скажет мне об этом.

— Так, то была случайность, это не то. Я просто плохо водил тогда.

— Я также знаю, на какой скорости ты ехал.

Все она знает, только вопросов моих не понимает. Я встал из-за стола.

— Ничего ты не знаешь, Джон Сноу!

— Что, Женя?

— «Игру престолов» посмотри. Я спать, спокойной ночи.

— Я просто хотела, чтобы ты подумал! — крикнула мама мне вслед. Но я не хотел думать. И спать тоже не хотел. Я снова включил видео, на этот раз летсплей по Марио, но долго его не просмотрел. Я написал Оле.

«А ты разрушительная?».

«А тебе четырнадцать?» — ответила она. Да, конечно, вопрос звучал жутко глупо.

«Ты когда-нибудь употребляла наркотики? Курила траву?».

Конечно, мы не были достаточно близко знакомы для таких вопросов, но мне было важно узнать.

«Может быть, и делала бы это, если бы прекрасно не представляла последствия».

«И я говорю не только про СПИД и некроз печени».

«Человек может прожить всю жизнь психически здоровым, а наркотики могут спровоцировать у него дебют шизофрении. Даже каннабиоиды. Хотя галлюциногены с большей вероятностью».

Я представлял ее вредный голос, пока читал сообщения. Стало даже как-то хорошо. Я еще ничего не успел ответить, как она снова мне написала, это был хороший знак.

«Так что брось то, что тебе предлагают, и иди домой».

Какая забота, словно мама. Вот кто сегодня меня радует и отвечает ровно то, что нужно. На радостях я написал:

«А гулять со мной пойдешь?».

«Сейчас я пойду спать».

Ну не всегда ровно то, что нужно.

«Споки».

Я так успокоился, что даже набросал пару картинок про Горацио. Он был хорошим, спасал зебр, которые падали с обрыва. А когда я засыпал, то считал этих зебр, как овец.

10. Черная мамба

К следующей смене я набрал целый мешок игрушек. Хорошо, что у нас был большой балкон и мои друзья детства до сих пор там пылились. Хорошо, что папа тогда обожал меня больше жизни и у меня было полно игрушек, я долго отбирал те, которые могли понравиться и девчонкам. Они, конечно, немного устарели. Мне хотелось подарить самых глазастых котиков и щеночков с нежной шерсткой, о которых мечтает каждая первоклассница. Но пока выбора у меня не было.

Вот нарисую игру про Горацио на все платформы, прославлюсь с ней, стану получать миллионы и накуплю всем девочкам в интернате умилительных игрушек.

Еще я снова забежал к Тане за куклой для Земляники. К тому же купил зубную пасту и выпросил у мамы колготки. В общем, я был экипирован с ног до головы.

Тем не менее для меня было очень волнительно раздавать игрушки. Вдруг бы я не предложил подарок кому-то, кому тоже хотелось играть. С одной стороны, я мог сразу принести побольше игрушек на этаж, но тогда могло выйти так, что кому-то достанется два друга, а кому-то один. Или кто-то хотел мышку, а получил зайца. Так я не хотел никого обижать.

Однако в этой ситуации речь шла не обо мне.

И снова перед входом в интернат меня накрыла маленькая волна паники. Я строчил Аркаше сообщения одно за другим, рассказывал ему какой-то дурацкий сон, который мне снился сегодня, лишь бы только что-то писать. Эта тревога охватывала меня только перед входом в интернат, когда я вливался в работу, все проходило.

Я пришел немного заранее, поэтому у меня еще было немного времени до начала подготовки к завтраку. Я долго-долго считал, сколько игрушек стоит взять на этаж, где жила Земляника, на всякий случай прихватил на одну больше и побежал по девочкам.

Мне повезло, и первой, с кем я столкнулся, была именно Земляника. Она ничего не забывала.

— Ты принес куклу? Принес?

Я вытащил Барби, которую лично одел в разноцветное пышное платье с цветами, чтобы она была как принцесса. Когда я пришел к Тане за ней, она сначала вынесла мне эту куклу в джинсах и топике, но я сказал, что так не пойдет. Мы перерыли все ее запасы одежды для Барби, и я выбрал самое принцессино платье. Таня мне сказала, что ей и ее подружкам в детстве, наоборот, нравились куклы в современной одежде, но это была брехня. У меня вон в школьные времена висел плакат, где Брюс Уэйн красовался в костюме Бэтмена, а не унылого бизнесмена.

Но у Земляники мне не удалось выяснить, какая одежда ей больше нравится. Она радостно рассматривала куклу с полминуты, а потом вместе с ней убежала к себе в палату.

Я прошелся по другим девочкам, вскоре они столпились вокруг меня кружком. Особенно радовалась игрушечному Крокодилу Гене Вася Василенко, попросила меня принести еще и Чебурашку. Я ответил туманной формулировкой, что, конечно, я поищу среди знакомых. Оказалось, что я забыл про одну девочку, но у меня отлегло от сердца, потому что я взял лишнюю игрушку. Но потом меня ждало два других удара.

Ко мне подошла женщина, я ее особо не знал, но она уж точно не ассоциировалась у меня с теми, кто играет в игрушки. Вроде бы голосов она не слышала, но была из этой компании. У нее были длинные седые волосы, она немного напоминала индейца. Имени ее я не знал.

— А мне игрушку дайте, — интонация у нее была не то что бы требовательная, но какая-то высокомерная.

— К сожалению, я уже все раздал, они закончились.

— Но мне тоже нужна игрушка. Я вам заплачу, только принесите мне игрушку.

Когда она сказала про то, что заплатит, мне вдруг стало стыдно и невероятно обидно. Я даже не мог понять своих чувств, только надеялся, что никто другой из медперсонала не услышал ее фразу.

— Да если бы у меня была, я бы вам и так отдал, что вы.

— Вам жалко, что ли?

— Да у меня просто сейчас с собой нет. А вы вообще играете в игрушки?

— Нет.

— Тогда вам зачем?

— На память.

— Слушайте, я вам в другой день обязательно принесу. А сейчас извините.

Я отошел от нее, теперь я был как в воду опущенный. Все-таки я кого-то обидел, и, самое ужасное, что я тайно считал ее просьбу капризом, ведь есть же девочки, которые действительно могли поиграть, а ей зачем. Впрочем, слово «каприз» было не слишком уместным по отношению к проживающим в интернате.

Мне хотелось поскорее уйти с этажа, но у дверей я снова встретил Землянику.

— А мне мягкую игрушку?

Какой же я дурак, не подумал, что Барби не заменит плюшевых зверят, ей тоже хотелось.

— Ксюша, прости, у меня сейчас больше нет. Я тебе в следующий раз принесу.

Она не расстроилась, приняла как должное.

— Завтра принесешь?

— Нет, только через два дня.

— Через два дня?

— Да. Мишку принесу.

— А коровку принесешь?

— Мишку не хочешь? Коровку посмотрю.

— Посмотришь?

— Да-да, Ксюша.

— С выменем?

Она меня немного поразила. Во-первых, это слово было довольно сложным, а во-вторых, ну, я бы не хотел себе игрушку с выменем. Но дело хозяйское.

— Я посмотрю, Ксюш, хорошо? Если будет с выменем, принесу тебе.

— Да, — протянула она. Глазки у нее светились.

В общем, удовлетворения от процесса раздачи подарков я не получил. Плюс теперь передо мной стоял сложный выбор. У меня еще оставались игрушки, я мог бы принести одну той женщине, похожей на индейца, а другую Землянике. Правда, коровки с выменем у меня не было, но какого-то другого друга я мог захватить. Но это поставило бы меня в очень опасную ситуацию. Мне могло не хватить игрушек для девочек с острого этажа. А там обид и слез было бы еще больше.

В любом случае это была проблема Жени не этого момента. Мне нужно было бежать на этаж, на котором я работал сегодня, раздачу игрушек пока пришлось отложить. Ждать мне суда еще весь день.

Я был так сосредоточен на игрушках, что напрочь забыл, что сегодня мы с Олей работаем на разных этажах, и я намеревался заскочить к ней в кабинет. Теперь я остался один на этаже из всего медперсонала, медсестры сюда приходили только кормить девочек лекарствами. То есть Оля появится, но по опыту я знал, что, пока она делает уколы и раздает таблетки, Оля жутко серьезная, к ней вообще не подступиться.

Поэтому я написал ей.

«Напишешь, когда соберешься выходить на улицу покурить? Хотел кое-что спросить».

Что именно, мне еще предстояло придумать.

Она, видимо, уже была жутко занята, поэтому ответила не сразу.

«Ты один на этаже работаешь сегодня. Тебе нельзя оставлять свой пост».

Блин. Тем не менее я тешил себя надеждой, что она увидела расписание не случайно, а намеренно посмотрела, где я сегодня работаю.

Я провозился, поэтому с жительницами этажа я толком не успел познакомиться и даже рассмотреть, мне нужно было срочно раздавать завтрак. Единственное, что я сумел отметить: этот этаж был еще тише, тут были, в основном, женщины старше моей мамы. Еще не старые, но близились к тому. Не все, конечно, так, в общей массе.

Одна женщина помогала мне раздавать еду, когда большинство уже сидело за столами.

— Все на месте? — спросил я, когда мы уже накладывали последние порции. Она внимательно осмотрела столовую.

— Беллини нет. Сейчас позову.

— Кого?

В коридоре раздался стук каблуков. Я выглянул туда, и у меня отпала челюсть. На высоченных шпильках по коридору шла шикарная женщина, по-другому было сложно сказать. То есть она была даже слишком шикарная, на грани комедии, но еще не выходя за нее. Ее бронзовый загар светился, а светлые крашеные волосы отливали искусственным серебром. Сама она была тонкая, длинная, тело — одни гибкие мышцы, ни грамма жирка. На ней было платье, которое спереди открывало длинные стройные ноги, а сзади летело за ней прозрачной мантией. Когда женщина подошла поближе, я рассмотрел ее яркий макияж с прорисованными губами и полукругом теней на веках. На вид ей было от тридцати до сорока.

— Мы с вами еще не знакомы. Инна Рафаиловна Беллини, — у нее была очень хорошая артикуляция, она, словно диктор, выговаривала каждое слово, используя по максимуму всю мимическую мускулатуру. Беллини протянула мне тонкую руку с выступающими сухожилиями. На каждом пальце — кольца, а ногти накрашены ярким сиреневым лаком.

— Евгений, — я пожал ей руку. От нее запредельно сильно чувствовались духи.

— Очень приятно, я думаю, ты будешь не против перейти сразу на ты. Ко мне можно обращаться Беллини или просто Инна. Можно тебя называть Женей?

Я закивал.

— Как ты закончишь все процедуры с завтраком, мы с тобой поговорим. Я здесь староста отделения, и я введу тебя в курс дела, ты, как я понимаю, здесь человек новый.

— Да, здорово, я бы хотел быть в курсе. А теперь садитесь, садись, мне нужно еще всем чай разлить.

Как я был удивлен и как робел от нее. Пока я разливал всем чай, я поглядывал в сторону Беллини. У меня закрались подозрения, а не трансвестит ли она часом? Вот это была бы история.

Я весь завтрак порывался написать Оле и спросить про Беллини, но останавливал себя, потому что хотел сам расследовать это дело. Беллини сидела одна за столом, казалось, она больше никого не подпускала. В какой-то момент она повернулась к одной из девочек.

— Наташа, сухофрукты очень калорийные. Если ты все еще хочешь выглядеть стройной и красивой, как я, немедленно отложи их в сторону. На змее жира не бывает.

Я посмотрел на тарелку Беллини, она выковыряла всю курагу из рисовой каши и отложила в сторону.

— Хорошо, Инна Рафаиловна.

Она не отвлекала меня, пока я убирал со столов и мыл посуду. Когда же дел не осталось, я снова услышал стук каблуков. Беллини села на кресло рядом со мной.

— Меня попросили быть старостой отделения, и я согласилась. При Беллини всегда будет порядок.

Она казалась очень властной и внушительной, мне и самому хотелось ходить по струнке при ней. Нет, не как при учительнице или какой-нибудь взрослой тете, а скорее как собачонке при дрессировщике.

«Женя, — говорил отец, — необязательно быть альфа-самцом. Нужно хотя бы воспитывать из себя такового».

Какой быдло-бред, папа. Только я вот какой-то даже не бета выходил.

Может быть, не как собачонке слушаться, а даже наоборот, хотелось немного порисоваться перед ней, не разочаровать, потому что она всем своим видом показывала, что она первоклассная женщина, сразу хотелось включить больше мужественности. Не для того чтобы привлечь ее, а для того, чтобы соответствовать ей.

Женя, а вдруг она трансвестит, останови этот поток.

Будто прочитав мои мысли о дисциплине, Беллини сказала:

— Я много лет проработала в органах. Но, как ты сам понимаешь, ментов бывших не бывает. В ментовских кругах я известна как Черная Мамба.

— Черная Мамба?

— Есть цитата: черная мамба — от ее укуса человек издыхает за тридцать секунд до ее укуса. Венедикт Васильевич Ерофеев, «Вальпургиева ночь», советский писатель, постмодернист, написавший несколько сакральных, революционных по своей натуре текстов. Наряду с Карлосом Кастанедой, который мне лично куда ближе.

Я моргал глазами, не слишком улавливая суть, но впечатляясь все равно. Я мог бы сказать, а я читал «Москва-Петушки», но только выставил бы себя дураком.

— Интересная цитата.

— Одно из моих увлечений, можно назвать их путями, — это эзотерика. Самое знаковое для меня произведение — это «Роза мира» Даниила Андреева.

Я чувствовал себя очень плохим репортером при очень хорошем респонденте. Все выглядело так, будто я беру у нее интервью.

Я покачал головой, что вот такого я не читал. Хотя Марат немного увлекался чем-то подобным, по крайней мере, Кастанеду читал и покупал благовония.

— Но вернемся к черной мамбе. У меня есть еще одна цитата, которая, я считаю, мне подходит по духу. К сожалению, автора я не помню, я прочитала ее среди высказываний, подходящих мне по знаку зодиака. Я — Скорпион, очень сильный знак. Иногда нужно быть ядовитой, чтобы отравились те, кто пытается тебя сожрать.

Беллини поправила волосы и посмотрела на меня, видимо, ожидая моей оценки. Хотя в общем-то с такой самоуверенностью вряд ли она была важна ей. Никогда не видел, чтобы кто-то мог употребить с лоском такую цитату из «Одноклассников».

— Тут у меня есть два комментария. За мою жизнь меня не раз пытались сожрать, и, в первую очередь, эта гиена. Но поверь, я всегда способна дать отпор. Даже в этих стенах никому не удалось меня сломать.

— Да я верю.

— И мой второй комментарий: в цитате я употребляю «ядовитая» в женском роде. С тобой я говорю тоже от женского лица, в принципе, как и с другими людьми сейчас, чтобы никого не смущать. Но на самом деле я ощущаю себя мужчиной-гомосексуалистом в женском теле.

А вот тут у меня челюсть, конечно, отвисла полностью. То есть в моей школе девчонки играли в мальчиков из аниме, которым прописывали самые извращенные любовные истории, но мне казалось это не по-настоящему, в дочки-матери уже неинтересно, хочется пофантазировать про отношения. А вот от Беллини это была какая-то более внушительная заявка. Извращенная.

Мне было жутко неловко задавать этот вопрос, но я все-таки решился.

— Но ты ведь все равно женщина? Ну и всегда была, да?

Она улыбнулась, на губах у нее был толстенный слой сиреневой помады, а щеки были ржавыми от румян.

— Меня многие принимают за трансвестита, когда я иду по улице, люди оборачиваются и шепчутся за моей спиной. К красивым женщинам липнут не только мужчины, но и сплетни. Во-первых, это из-за моего внутреннего мироощущения, а во-вторых, из-за моей андрогинной фигуры.

Беллини провела рукой вдоль тела. У меня от сердца отлегло. Все дело в том, как себя поставить. И, наверное, если хорошо играть в эти игры, то можно вызвать ощущение маскулинности даже с накрашенными губами и острыми каблуками.

— Как ты понимаешь, у такой женщины с внутренним ощущением мужественности было множество фаворитов. Я предпочитаю молодых мальчиков-метросексуалов, желательно недостаточно опытных, подходящих мне не только по духу, но и по внешности. Мы должны быть похожи по стилю. Я сама всегда за них плачу, вожу по ресторанам и, прости за выражение, трахаю тоже сама.

Тут я, конечно, поежился и задумался, объезжает ли она своих фаворитов или использует всякие иные предметы. Пикантности ее словам добавляло то, что я сам был молодым мальчиком, но, к счастью, не андрогинной внешности. Папа вместе со своими чертами передал мне какую-никакую мужественность. Я хотел бы, чтобы из его генетического набора мне досталась только игрек-хромосома.

Неловких комментариев мне помогла избежать одна из немногочисленных девочек этого этажа. Она покрыла трехэтажным матом свою соседку, но драться друг с другом они не собирались. Конфликт на этом казался исчерпанным, поэтому я мог не вмешиваться. Зато Беллини среагировала сразу.

— Так, Настя, прекратила ругаться. Еще раз услышу подобное, больше не буду тебе делать маникюр.

Вот так староста. Настя обижено на нее посмотрела, но не собиралась оспаривать.

— Ты действительно держишь порядок.

— А как же. Я, кстати, прошла курсы профессионального маникюра с правом открытия собственного салона.

Беллини вытянула тонкие руки с выступающими костями, я лучше рассмотрел ее кольца — всякие змеи и ведьмовские камни. Ногти у нее были длинными и накрашенными под цвет помады.

— Классный маникюр.

— А дай-ка сюда свою руку.

— Что? Нет, зачем?

Мне даже захотелось спрятать руки за спину, но я был уже слишком большим мальчиком для такого.

— Давай-давай, не ломайся как целка, покажи свои коготки.

Такие фразочки от нее звучали неоднозначно. Будто она должна была либо разговаривать только подобными выражениями, либо считать их ниже своего достоинства. Значит, все мы неоднозначные, амбивалентные, не вкладываемся в стереотипы других или даже кого-то одного.

Я протянул ей руку, и она с точностью хирурга осмотрела мои ногти.

— Нет, Женя, это никуда не годится. Сразу видно, что воспитывали тебя, как неотесанного мужлана, но не вышло, чувствую, что душа у тебя не такая.

Это было оскорбление по всем фронтам. Я ни за что в жизни не приписал бы себя к неотесанным мужланам, но мне было обидно, что у меня какая-то не такая душа. И не воспитывали меня так, моя мама вообще некоторую часть времени проводила за чтением европейских статей по детской психологии, она не любила неотесанных мужланов. И ногти у меня были нормальными, мама лично приучила меня к тому, что неприлично, если под ними черные месяца, я кое-как за этим следил.

— Ничего так не воспитывали меня. И ногти у меня нормальные.

Голос Беллини вдруг оживился.

— Сиди здесь, сейчас я принесу инструменты и сделаю тебе аккуратные ногти.

— Не-не-не! — запаниковал я, — Мне такого не надо!

Я понимал, что ей хотелось похвастаться передо мной своими способностями. Объективно говоря, в интернате было не так много возможностей проявить себя, но, несмотря на все мое сочувствие, я не хотел быть жертвой. Мне нужно было перевести тему.

— Кстати, а чем ты еще увлекаешься, кроме эзотерики и красоты? Расскажешь еще о себе?

Это я в точку попал, она очень хотела рассказать о себе, похвастаться, какая она замечательная, поэтому с легкостью переключилась.

— Я бы назвала свой характер нордическим, стальным, мужским. Еще немного мне близки прибалтийские страны, но весь юг мне чужд. Что касается моих увлечений — их много, все не сосчитать, но скажу так: я обожаю животных. За свою жизнь я спасла жизнь более чем полутысяче собак и кошек. Когда выйду отсюда, организую центр помощи уличным животным.

И снова она меня поразила. Она не рассказала о себе ничего нехорошего, но мне показалась довольно стервозной мадам, а тут вот какие планы. Например, про салон она ничего такого не говорила, лишь сказала, что у нее есть право его открыть.

— У меня у самой сейчас живут две собаки и два кота, все мальчики. Доберман, красивый, статный, с высокоамперной фигурой, по имени Адриан Фенри фон Веласкес, и мальтийская болонка, элегантная собачка с аристократичным лицом по имени Герцог Хенрих Бранди. Из котов: ангор с изящной шеей и миндалевидными глазами — Кронпринц Альберт Розенауэр и корат с огромными глазами на полморды, Барон Томас Вилейшис.

Какие королевские имена, не то что Женя Журавлев, стоило позавидовать. Да и описания — мне бы кто такие дал.

— Надеюсь, эта гиена ухаживает за ними, — сказала она, немного погрустнев. — Это моя биологическая мать, тварь паскудная, которая меня сюда и сдала. Знаешь, как она их называет? Дружок, Барбос, Феня и Пусик! Какой колхоз, думаю, сразу понятно, что это за человек.

А по мне — нормальные имена, такие стандартные, что в них было даже что-то стильное.

— А у тебя домашние животные есть?

— Не, но подруга оставила мне на пару месяцев свою домашнюю жабу, пока уехала на Карпаты.

Или где там ведьмы живут. У меня не было ни одной причины говорить такое, я даже не мог объяснить это самому себе.

— Оригинально. Твоя подруга, должно быть, с характером.

— Это точно.

— А фотографии есть? А как зовут?

Она снова очень оживилась. Животных Беллини действительно любила. Я представил Андрюшу у нее на руках, как она гладит его своими длинными ногтями.

— Фоток нет, но хорошая идея сделать. А зовут Андрюша.

Его имя было уровня Фени и Дружка, я ожидал, что она скривит нос, но она и виду не подала. Настоящая аристократка.

— Обязательно сделай фото и принеси показать мне.

Мне нужно было идти перестилать кровати, но было бы обидно прекращать разговор с Беллини. С одной стороны, мне не хотелось быть как те унылые обрюзгшие работники, которые протирают штаны целый день и что-то делают, только когда их шуганут, да и то с самым недовольным лицом на свете, но с другой стороны — до обеда у меня еще было время. В конце концов, не все женщины даже на своих таблетках спали днем, кому-то можно и вечером поменять.

Женя, это первый шаг к тому, чтобы растолстеть и глядеть целыми днями в телевизор, плюя в потолок.

Нет, Женя может не беспокоиться. Я же не собирался работать санитаром всю жизнь. Через несколько лет я стану программистом и тоже не буду вставать с места, но глядеть я буду не на Урганта по телеку, а на коды на мониторе.

— А ты творчеством не занимаешься? — спросила Беллини.

— Смотря что иметь в виду под этим словом.

— У тебя душа творческого человека. У тебя сильная энергетика, ее много. Ты пришел в этот мир, чтобы отдавать энергию, не забирать.

Ничего себе. Было бы круто, если бы я из своей энергетики мог делать какие-то энергетические напитки, раз у меня ее так много.

— Я рисую комикс, а еще оформление для блога моего друга.

— Я сочиняю стихи и пишу рассказы. Я сыскала популярность в интернете до того, как я сюда попала. Некоторые звезды эстрады, такие как Ирина Аллегрова и Ирина Круг, сотрудничали со мной.

Я прекрасно знал, как обращаться с творческими людьми. А она вот нет.

— А покажешь свои стихи?

— Я тебе прочитаю. Выбирай тему.

Вот это круто, написать столько стихов, чтобы можно было выбрать тему. Конечно, есть шанс наткнуться на кого-то долбанутого, кто назовет тему «животные Мадагаскара» или, допустим, «роботы на Марсе», и тогда не выйдет так понтоваться. Но я уж точно не хотел поставить Беллини в такую ситуацию, поэтому назвал самую избитую тему для поэзии.

— Давай о любви.

— О любви. У меня есть на эту тему восемь стихотворений, начну с «Асексуала».

Название, конечно, было не слишком про любовь, скорее наоборот. Читала Беллини вдохновленно, жестко, как она сама выразилась. В общем, слушать ее была одна радость. За ее мощным голосом смысл терялся, но по тем фразочкам, что я улавливал, что, может, оно было и к лучшему. В общем, она была такая волчица, такая сильная, временами жестокая, выходило немного блатно. И как я опять оказался в компании, где читают стихи?

Я прослушал четыре ее стихотворения, был жутко впечатлен, но мне все-таки пора было стелить постели. Я пообещал ей, что приду позже, и она приняла это совершенно спокойно. То есть как это могло быть иначе, конечно, приду как миленький.

Она была, наверное, талантливая. То есть мне не слишком понравилось то, что она прочитала, но у меня вообще со стихами отношения были довольно прохладные. В детстве меня смешило стихотворение Чуковского «Телефон», и вот до сих пор так и было. Может быть, оно даже сложило мою личность, потому что по уровню суматошности моя жизнь была какая-то такая, по крайней мере, в последнее время.

В интернате были женщины такие безликие, что им явно все было до лампочки. Взгляд застыл, лежат целыми днями в кровати, смотрят в окно или бродят по коридору, а позовешь обедать — они придут. Беллини по сравнению с ними не казалась такой пустой. Наоборот, она была полна энергии, может быть, она тоже пришла в мир, чтобы отдавать ее. И чего ее держать в интернате? Просто эксцентричный человек со странностями, мало ли таких. Но, наверно, я немного понимал в этом, все-таки я не доктор Евгений Александрович, а студент Женя.

Когда я посмотрел на телефон, то увидел сообщение от Оли, отправленное полчаса назад. Вот это Беллини меня заболтала, можно представить не так много вещей, которые заставляют моих современников выпустить телефон из рук на такое долгое время.

«Познакомился с королевой интерната?».

Знала, на каком этаже я дежурил, приятно. Мне захотелось посмешить Олю.

«С тобой я познакомился еще несколько дней назад».

Она послала мне смайлики с коронами, не разозлилась и не стала говорить, какой я лох.

«Не вижу поток вопросов о ней. Знаешь, почему у нее такая странная фамилия?».

«Почему?».

«У нее была кошка Белла. Потом она умерла, а Беллини ее так любила, что изменила себе фамилию в честь нее. Серьезно, в паспорте так и есть. Прикольно, а?».

Вот я тоже был как отец — Кочетков, а стал как мама — Журавлев. Не так уж и необычно. Может, если бы у меня жила кошка, которая была бы лучше родителей, я бы тоже сменил фамилию в ее честь.

Я быстро посмотрел в интернете, кто был такой Беллини, потому что фамилия казалась знакомой.

«А я думал, что в честь художника, композитора или коктейля».

«Если бы я называла себя в честь коктейля, то я бы была Ольга Б-52».

«А я бы Женя Ерш. Может, сходим завтра в бар после твоей работы? Или в выходные?».

«Отчество она тебе свое назвала? Она не успела поменять его в паспорте, но хочет изменить на Рафаиловна, в честь Рафаэля, своего любимого художника».

Оля, конечно, посмеивалась, но на самом деле все это было жутко интересно. Вот, может быть, отчество я и не решился бы сменить. То есть с фамилией это был просто выбор в сторону мамы, а вот поменять отчество — значит полностью отречься.

Когда я закончил с делами, уже было время обеда, а после него Оля пришла колоть женщин по расписанию. Нуждающихся было немного, в основном пациентки пили таблетки. Мне, с одной стороны, хотелось поболтать с Олей, но слишком много было всего с другой стороны. Она и чересчур деловая стала в этот момент, и отвлекать ее не хотелось, да и юбки там были задранные, а я пока был слишком джентльменом, чтобы не обращать на это внимания, как большинство медработников.

Но когда Оля закончила с лекарствами, она сама подошла ко мне. Губы у нее блестели, как пыльца феи, или, может быть, как новогодняя елка, если смотреть на нее пьяным взглядом. В общем, праздник или сказка.

— Ты Землянике игрушку принес? — Оля сказала это очень настойчиво, выделив первое слово, будто собиралась меня ругать.

— Ну, я. Кстати, не только ей, еще другим девочкам.

—Девочкам, блин. Вещи своими именами можно называть. Смотри, потом не отвяжешься от них, будут на тебя вешаться и постоянно просить принести им вещи. На шею сядут.

— Да пусть просят, у меня много друзей, буду у каждого брать и приносить.

Тут я, конечно, врал по поводу количества своих друзей. Но не хотел же я, чтобы Оля вдруг подумала, что я какая-то нелюдимая чушка, я таким никогда и не был.

— Они все равно с ними не играют, Бэмби.

— Эй, это прозвище ты взяла из «Клиники», не сама придумала!

Она сжала губы, спрятав почти все блестяшки, и посмотрела на меня как-то разочарованно.

— Дурак ты, все это бесполезно.

Оля стала какая-то хмурая и ушла разозленной походкой. Но в ней все равно осталась легкость, пружинистость, как у кошки. И чего ей периодически хотелось быть такой нехорошей? Что грызло ее там, внутри, под тоненькими ребрами, за сердцем размером с ее небольшой кулачок?

Я даже выставил ей вслед средний палец, и Наташа, та, которая не должна была есть сухофрукты, чуть не выдала меня, засмеявшись. Я показал ей жестом «тихо», и она со смешливым взглядом приложила руку к губам.

Мне хотелось подойти к Беллини, послушать еще ее стихов, но она была занята своими волосами, что-то там накручивала, брызгала разными штуками. Для меня это все было в новинку, у мамы очень послушные волосы, она просто их расчесывала — и уже была готова к выходу. К тому же длины не хватало, чтобы крутить там какие-то особенные прически. Я не стал отвлекать Беллини, прошелся быстренько по этажу, посмотрел, что у всех все хорошо или, по крайней мере, нормально, и решил пойти на риск. Подумал, ну оставлю я свой этаж на десять минут, все нормально будет. В конце концов, здесь полно взрослых людей. Ухожу же я чай иногда попить в кабинет с закрытой дверью.

Это не нравоучительная история, у нее хороший конец, ничего не случилось за мое отсутствие.

А пошел я на острый этаж, раздать игрушки. Я, конечно, опять не был уверен в своих расчетах, поэтому взял какое-то количество зверюшек в пакет, а остальными набил рюкзак. Вот если кому-то не достанется, я оп, и вытащу их оттуда.

Александры Тарасовны не было на горизонте, но в коридоре сидела незнакомая пожилая санитарка. Конечно, мне не хотелось, чтобы она видела, чем я тут занимаюсь, но у меня было не так много времени, чтобы прогнать ее.

Первой меня заметила Фадеева.

— Мам!

— Я — Женя, и я тут тебе игрушку принес, — тихо сказал я.

— Игрушку принес?! Дай сюда! — голос у нее был громким, все отделение услышало. И тут, как в компьютерной игрушке, все девочки повернули в мою сторону головы.

Фадеева подбежала ко мне, и я, как своей любимице, отдал ей леопарда, с которым не расставался в детстве.

— Еще дай!

— И мне! — крикнула Ландышева, про которую я и не думал, что ее интересуют игрушки. Не то чтобы она выглядела слишком взрослой для этого, скорее наоборот. Она первая полезла в пакет. За ней последовали другие девочки и стали вырывать игрушки у меня из рук. Не самые хорошие манеры. Моя Лунева терлась где-то в задних рядах, но были и еще поскромнее. Вон Новодворова только тянула руки вверх. Некоторые девочки хватали себе по несколько игрушек, теперь точно всем бы не досталось.

— Так, подождите, подождите, тише, ну зачем тебе две? Нет, нет, не отбирай у нее, у тебя уже есть. А тебе я сейчас дам. Только не деритесь!

Фадеева стукнула кого-то, я даже не различил, кто именно стал жертвой, и совершила обмен: не понравился ей мой леопард, хотела медведя. Пакет уже было не спасти, я сам вступал с ними в некоторую борьбу, да только быстро сдался. Из рюкзака, стараясь держать его повыше, я достал еще игрушки, сунул одну моей грустной Луневой, и, чудо, она вдруг улыбнулась. И не видел я никогда улыбки красивее, такая могла быть только у кого-то вроде Девы Марии, светлая, святая. Но любоваться долго я не мог, другую игрушку я сунул Новодворовой и мельком заметил, что у нее какая-то новая ссадина на лбу. Оставшиеся я отдал тем, кто тоже не успел вытащить хотя бы одного друга из пакета. Через пару минут почти все девочки разбежались по своим палатам, может, играть, а может, и прятать подарки. Я был жутко взволнован, все прошло плохо, я не хотел устраивать такой хаос, будто у водопоя в саванне. Неподалеку от меня осталась только Фадеева, она рассматривала своего медведя. Он выглядел совсем как новый, я с ним и не играл.

Теперь мне требовалось немного утешения.

— Как ты его назовешь? — спросил я ее.

— Маша.

Ну что ж, имя и правда все еще было хорошим.

Когда я уже собирался уходить, ко мне подбежала Ландышева. Походка у нее была еще ничего, а вот бегала она смешно, как будто бы ее нарисовали для веселого мультика, где все подскакивают от радости при движениях.

— А еще принеси игрушки, — сказала она, потянулась ко мне и влажно поцеловала в щеку.

— Ой, принесу, принесу, обязательно, — я мягко от нее отодвинулся. Мне уже пора было уходить, а она все стояла у двери.

— Ну иди, поиграй.

Но это не действовало. Пришлось ее обойти и закрыть дверь прямо перед ее носом. Я успел заметить осуждающий взгляд пожилой санитарки. Прибавил я ей хлопот, устроил беспорядки. Да что поделать, это ее работа.

Я вернулся и забился в прачечную, сидел там на уголке стиральной машинки. Я написывал Аркадию, рассказывал, как все нехорошо вышло с раздачей игрушек. Он что-то там отвечал мне, что в детском доме они привыкли бороться за каждую вещь, за внимание, капельку любви, но мне было все равно, что он говорит, это все были слишком очевидные вещи и без него. Мне важно было рассказать, и, когда я угомонился немного, то написал ему и про Беллини. Он среагировал на нее очень живо, сказал, что у него есть знакомый поэт, который издавался в каких-то журналах, она может написать ему, вдруг тот поможет продвинуть стихи. Самым удивительным для меня было то, что есть журналы, в которых печатают стихи. Я и в существование самих журналов не слишком бы поверил, если бы мама всю мою жизнь не оформляла подписку на «Вокруг света». Мама была вполне себе современной женщиной для своего возраста, читала новости в интернете, но это была ее традиция. Ее мама, моя бабушка, всю жизнь их читала, но и она делала это не первой в нашем роду. Значит, до этого еще ее мама и даже бабушка. Даже во время войны ничего не было, а журналы приносили, на плохой такой газетной бумаге. Иногда их, правда, приходилось пускать в растопку, но это случалось нечасто. Может, и я буду выписывать, когда мама постареет или еще чего. А мои дети будут писать слово «журнал» с твердым знаком на конце, таким древним оно будет казаться. Ну, может, внуки.

Когда я вышел из своего убежища, Беллини была свободна и почитала мне еще своих жестких стихов. Некоторые были про неволю, и я спросил у нее, сидела ли она в тюрьме. Она кивнула, но сказала, что принудка куда хуже. И еще я выяснил, что у бандитов строгие правила чести, и что даже менты часто с ними сотрудничают, знают, что в определенных вопросах не обманут.

В документах врачи называли девочек ПСУ — получатель социальных услуг. Может быть, это и лучше, чем «больной», но все-таки как-то слишком безлико. Тем не менее и у себя в голове я иногда употреблял это слово. В общем, когда ПСУ поужинали, у меня совсем не осталось дел. Я сидел в коридоре и посматривал телик вместе с бабулями. Вроде бы им было безразлично, что там идет, да и я не слишком заморачивался этим вопросом. Смотрели мы с ними какой-то сериал про следователей. В это время Беллини подошла ко мне с пилочкой для ногтей и всякими другими штуками, уселась рядом со мной и взяла меня за руку.

— Отказа я не приму.

Ой как мне было стыдно. Она пилила мои ногти, резала кутикулу, терла их какой-то щеточкой, прямо пыточная машина, только без боли. Она предлагала еще накрасить мне ногти прозрачным лаком, основой — теперь я знал и такое применение этого слова — но я категорически отказался. Результат мне, в принципе, нравился, руки у меня стали, как у хорошо прорисованного персонажа игры или аниме, но все равно это казалось не слишком приемлемым.

Когда Беллини закончила, она сказала такую фразу, после которой я перестал жалеть об этом мероприятии:

— Я делаю маникюр только людям, которые мне нравятся. Быть для кого-то особенным — это вторая ступень в пирамиде после быть любимым.

Так мне стало приятно, что я нравился такой впечатляющей женщине.

Потом, правда, я выдраил с едким моющим средством всю ванную комнату руками в надежде испортить свой маникюр хотя бы немного. Я прочитал в интернете, что это нормально и даже хорошо, когда мужики ухаживают за ногтями. То есть я и сам это знал, но мне хотелось подтверждения. Но я все равно надеялся, что этого никто не заметит.

Но стоило мне переступить порог родного дома после смены, как мама схватила меня за руку и стала расспрашивать. От нее не скроешься. Впрочем, больше некому было замечать, а при маме почти никогда стыдно не бывает.

11. Соевое молоко

В мои выходные мы пробовали с Аркадием навестить его друга, знаменитого шизофреника. Но тот не отвечал на сообщения и звонки, а когда мы доехали до его квартиры, то там тоже никого не оказалось. Аркадий, конечно, жутко беспокоился, я долго уговаривал его не звонить в полицию. Мы сошлись на том, что Аркадий через общих знакомых попробует расспросить о нем и выяснить телефоны его родственников. Мужчину звали Павлом, и он, значит, управлял временем и пространством. Я представил себе такого Доктора Кто в версии того самого актера с безумным взглядом, который еще нравится всем девчонкам. Но этот Павел был и сам по себе чудной, Аркаша пребывал в полнейшем восторге от него.

В следующую смену мне удалось выйти к Оле на улицу, пока она курила. Мы посидели с ней на качелях, я показывал ей блог Аркадия и Сережи, хвастался своими картинками. Мы даже прочитали с ней одну статью. Она заинтересовалась той, которая называлась «А что бы сказал Фрейд?». Ей, как психиатру, такое было интересно. Оказалось, что это не их идея, а лишь название книги о рекламе. А в самой статье Сережа рассказывал про мужика Джона Уотсона, психолога, одного из основоположников бихевиоризма, который ушел в бизнес и первым стал твердить, что в рекламе все должно быть по науке, и все мы собаки Павлова, когда приходим в супермаркет и кидаем в корзины ненужные нам «Твиксы», «Актимели» и «Виолы». Оля мне объяснила, что он изучал поведение людей, физиологию приплетал к этому, но я и так все это знал, не таким уж глупым был, как ей хотелось. Там говорилось и про лимбическую систему, и про новые нейронные связи, это было уже умно для меня. Оля про такое понимала, читала внимательно, сосредоточено, но, видимо, сама немного плавала, потому что мне ничего не поясняла. Потом, правда, она смеялась. Говорила, что в статье ствол мозга называют рептильным мозгом, а такое обозначение нигде не употребляют, это так же ненаучно, как называть глиобластому раком мозга. Общий смысл шутки я понял, но не проникся ей так, как Оля. Мне казалось, что в самом этом названии было что-то рекламное, китчевое. Ну какого несведущего читателя привлечет ствол, когда есть рептилия. А что бы сказал Фрейд? Может, и не согласился со мной.

В статье всякими острыми словечками было написано про сексуальность, про подсознательные импульсы, но особенно много было про рефлексы и «атмосферу». Значит, не самые женственные девочки ассоциируются с газировкой в банках, круто смотрятся, следовательно, и я так буду смотреться (не я, а вот такие представительницы). Про меня это скорее то, что геймеры и другие парни с компьютерами любят есть пиццу, так почему бы и мне не взять ее себе к ужину. Не взять, купить. Истины довольно простые, интуитивно понятные, а оттого скучные. Но вся пикантность этой статьи была вот в чем: Сережа прямым текстом писал, что ты, читатель, с семидесятипроцентной вероятностью читаешь блог потому, что считаешь себя либеральным и злым. Молодым таким мизантропом, нигилистом, при этом желающим всем свобод и благ. Потом шла какая-то унылость про маркетинг, а затем он возвращался к цифре семьдесят, почему он написал именно столько процентов. Можно было бы сделать и больше, скажем, девяносто пять, но тогда бы читатель нахмурился и не с легкой руки отнес бы себя к оставшимся пяти. То ли дело причислить себя к оригинальным самостоятельным тридцати процентам, шансы весьма неплохи.

В общем, статья меня впечатлила. Не больше, конечно, чем времяпрепровождение с Олей и ее бедром, краешком соприкасавшимся с моим, но все-таки. Я даже написал Сереже, что прикольная статья, встряхивает, он прочитал сообщение и не ответил. Да и пошел он. Жаль, он не был безумцем, а то отрезал бы ему мочку.

После следующей смены мы собрались пойти к Олегу с примечательной фамилией Вертинский. Я знал, что это такой поэт и актер, мама даже питала симпатию к его творчеству, писал он в основном про смерть. Вся изюминка Олега с такой фамилией заключалась в том, что он много лет лечился от депрессии. Не какой-то выдуманной, а реальной, с высокими дозами антидепрессантов и попыткой суицида. Еще потерей работы и практически разводом с женой. Конечно, мне сразу захотелось заулыбаться, сказать так умно и саркастично, что, может быть, депрессия у него как раз из-за этих неудач, но Аркадий меня опередил. Он сказал, нет, сначала у него появилась его жуткая апатия, а потом уже все проблемы. Его молодая жена первое время жалела его, вытащить пыталась, но в последние месяцы все чаще оставалась в квартире своих родителей.

— Когда научатся лечить сосуды и рак, депрессии будут самыми частыми причинами инвалидизации населения, — говорил Аркадий.

А может, и к лучшему, если не научатся. Тогда обязательно еще больше повысят пенсионный возраст, и так и работать до смерти. Вряд ли мне когда-нибудь грозит депрессия.

— Если так, то лучше съездить в Чернобыль, нырнуть в реактор и заработать себе суперрак, чем быть унылым нытиком, которого обходят при встрече на улице. Да и в интернатах не слишком круто.

— Так у тебя после Чернобыля у самого депрессия разовьется. И такое бывает.

Он подмигнул мне, будто бы мы говорили о чем-то совсем легком.

Аркадий решил, что Олега нужно выгулять. Наверняка он неделями не выходил из дома. До магазина дошел — и то хорошо. Жил он, кстати, в довольно располагающем для прогулок месте, прямо у Коломенского парка. Я сказал об этом Аркадию, а он ответил, что да, а еще неподалеку есть скоропомощная больница, тоже удобно, там Олег лежал, когда порезал себя от уха до уха. Вот как. В таком случае еще удобно, что интернат, в котором я работаю, тоже не столь далеко.

Я все многозначительно молчал, ждал продолжения истории. Может, Аркадий изначально и не хотел рассказывать ее, но он был тем еще болтуном.

— В общем, слушай, Печорин. Олег уже несколько дней лежал дома один, Света, жена его, тогда уехала в Тунис. Перед отъездом еды накупила, но через три дня она ему пишет: «Олег, сходи в магазин, купи себе сосисок. По карте, которая на столе лежит, еще неделю будет скидка на соевое молоко». Еды ему не надо было, он и к этой притронулся едва ли, но сообщение его немного мотивировало. Он рассказывал мне, что соевое молоко не любил, но Света не переносила лактозу, и пили они только его. И не то чтобы он к нему пристрастился, но привык. Олег говорит, что когда ничего делать не хочется, ни в чем смысла не видно, то держаться за привычки помогает хотя бы немного. Кое-как он собрался, дошел до магазина, считал себя таким молодцом от этого, а соевого молока там не оказалось. Он пришел домой, взял скальпель и перерезал себе горло от ухо до уха.

— А скальпель он откуда взял?

Аркадий щелкнул пальцами, мол, сечешь тему. Я тут же сообразил, как абсурдно звучал мой вопрос.

— А он хирургом был, пока его не уволили.

Сдавалось мне, что суть его поступка была не в соевом молоке, Аркадию нравилось добавлять своим историям красоты и загадочности. Вот, значит, Женя, думай теперь, чего он горло-то себе скальпелем резанул. И странно, хирургом был, а убить себя не вышло. Может быть, он был плохим врачом?

Это элементарно, Женя. В игру!

— О! Он был херовым хирургом, может быть, даже пациента прикончил, или у него даже целое личное кладбище, он винится за это, и поэтому впал в депрессию?

— Его уволили потому, что он перестал ходить на работу. И если есть у него личное кладбище, то крохотное, он работал в поликлинике.

— Вообще-то я слышал, что поликлиника — одно из самых нервозных мест работы, там все выгорают мгновенно. И вообще он такой: блин, все крутые врачи спасают жизни по локоть в крови и летают на вертолетах, а я лох, сижу и рецепты выписываю.

— Летают на вертолетах?

— А, я когда пытался навестить отца в больнице — маленький тогда был, поэтому заблудился на территории — набрел на кое-что прикольное. Там была посадочная площадка, и туда как раз только приземлился вертолет. Оттуда вышел крутой врач, высокий такой, орет кому-то что-то про спасение больного, он там на носилках был, а у самого халат развевается от ветра, нагнанного винтом, прямо как у Супермена. Я тогда недолгое время даже хотел стать врачом, чтобы работать на скорой вертолетной помощи, или как там она называется.

Вдохновленно у меня вышло рассказать, я будто бы сам снова услышал шум двигателя, увидел тех важных нервных людей и почувствовал, как пекло в тот день солнце. Душно, никуда от этого не денешься, хорошо только в больничных коридорах, но как-то грустно.

— А почему твой отец лежал там? — спросил Аркадий так, будто бы это был совершенно корректный вопрос.

— А, когда он только с мамой разошелся и поехал в свой Воскресенск, нарвался там на какую-то дурную компанию, избили его и обокрали.

— Сам нарвался?

— Я тебе говорю, блин, в Воскресенске это было, там тебя на каждом шагу велосипедной цепью могут огреть!

Конечно, это было неправдой. Но мне, как москвичу, казалось, что я имею право так думать.

— Ты сказал, что пытался навестить отца?

— Детей туда не пускают без сопровождения взрослых.

Я тогда позвонил отцу, он долго молчал, а потом такой говорит, сейчас к тебе тетя Лариса спустится, отведет тебя. Я тогда впервые о ней услышал, об этой Ларисе. Какая молодец, сидела с моим отцом там, в больнице. Естественно, когда она спустилась, я уже был в автобусе и вызванивал Никиту, чтобы напроситься к нему в гости и поиграть на его компьютере в «Mortal Combat».

Вдруг на меня напало такое раздражение, что я сказал Аркадию, будто мне надо проверить сообщения, и стал листать новости в Вконтакте без какой-либо цели.

Потом я наткнулся на смешную картинку, показал ее Аркадию, он прокомментировал еще смешнее, и я отошел.

Когда мы подходили к парку, Аркаша посмотрел на телефон. Оказалось, еще полчаса назад Олег написал, что совершенно забыл о своей записи к кардиологу и он очень сожалеет, но прийти на встречу не сможет.

— Смотри, как хитер. Когда мы в тот раз виделись, Олег все жаловался, что у него сердце болит. Теперь его запись к врачу будто бы даже правдоподобно звучит.

Аркадий начал ему написывать, заставлять выйти на улицу все равно. Я нахмурился, а мало ли, Олег и правда болен и ему надо к врачу. Или вот как с соевым молоком, разочаруется, думал, обманул нас, а нет, и порежет себе горло снова, от уха до уха.

— Слушай, а как он вообще выжил после такого?

Мы сели на скамейку в парке, Аркадий сказал, что придется немного подождать, но Олег все же выйдет гулять.

— Это чудо. Оказалось, что пока Олег ходил за молоком, к нему в квартиру зашла мама Светы. Тихая женщина, немного глуховатая, поэтому даже не услышала, как тот вернулся в квартиру. А с его стороны ему так все было безразлично, что он не увидел ее туфель у входа. Она успела стукнуть его по руке, пока он резал себя, рану ему прикрывала, пока скорая ехала. Она потом навещала его не только в больнице, но и в психушке.

— Ничего себе теща, неужели все анекдоты про них остались только в мире Петросяна?

У Аркадия горели его черные глаза, прямо как мокрые камушки, сейчас собирался сказать что-то прикольное.

— А знаешь, в чем чудо? Они со Светой сошлись потому, что он ее маму спас. Она пришла к нему на прием тяжелобольная, а у нее были проблемы и с документами, и с деньгами, и с волей. Диагноз какой-то сложный. Так он оббегал, обзвонил всех, кого знал, нашел ей лучших врачей, устроил в больницу, контролировал все лечение. Он тогда активный был, кроме поликлиники работал еще в частном центре и снимал видео для студентов-медиков. У него тогда и со Светой времени не было встретиться нормально, а матери ее так помог. Когда выкроил минутку, то вмиг ее обаял, они поженились через месяц после того, как мама выздоровела. Так вот, он ей жизнь спас и заслужил чудо: она спасла его в ситуации, где это почти невероятно.

Какая-то эзотерика про карму началась. Мне сразу захотелось заулыбаться, начать подтрунивать над Аркашей, но у меня еще оставались вопросы.

— Так он, наверное, не хотел, чтобы его спасали. Он же только соевого молока хотел, а жить нет.

— Говорит, полечили, и снова хотел. Сейчас кажется, что лукавит, но бывают у него периоды, когда он радуется жизни более чем.

Ждать пришлось долго. Мы уже оба обалдели от солнца, жарило сильно, я все думал, почему в детстве кепка казалась крутой вещью, а сейчас покупать ее не тянуло. Вокруг нас прыгали какие-то птицы, Аркаша нашел замусоленный бутерброд в пластмассовой банке, который провалялся в его рюкзаке дней пять, и выпотрошил его то ли скворцам, то ли грачам: оказалось, мы оба стопроцентно различаем только голубей. Марат бы точно знал, что это за птицы, наверняка он даже говорил мне, а я не слушал. Он-то теперь полярных сов бутербродами кормит или еще каких-то гагар. И песцов, конечно.

Когда я уже подумывал оставить Аркадия и пойти купить сигарет и каких-нибудь более свежих сэндвичей, Олег, наконец, появился. Это был мужчина лет тридцати, тощий, остроносый, с седеющими не по возрасту бровями, весь скрюченный, ни за что не примешь его за хирурга. Какой-то неудачливый преподаватель литературы, который берет с собой на работу банку кефира и черный хлеб с солью. Может быть, даже праведник какой-то, только века так из десятого. Тонкие губы были опушены, глаза застывшие, нес на своем горбу все тягости мира. Одет он был в черную водолазку, жаркую не по погоде, которая явно была из его прошлого, не по размеру, подул бы мистраль ему в лицо, и то бы она не смогла прилипнуть к его животу.

Я подумал, если выпрямить его, оживить лицо, может быть, что-то бы из него и получилось неплохое.

— Здравствуй, Аркадий, — сказал он, подходя. Походка у него была какая-то ватная, еле ноги передвигал. На меня он даже не обратил внимания.

— Привет, а это Женя, мой друг.

Эти слова меня всегда немного удивляли. Я протянул руку Олегу, он немного помедлил, прежде чем пожал ее. Можно принять такое за пренебрежительный жест, но, наверное, не в этом случае.

— Ну что ж, показывай свои анализы, — обратился он к Аркаше. Интонация голоса у него была монотонной, из-за этого даже не блеклой, а какой-то вычурной. Так говорили некоторые женщины в интернате.

Я, конечно, на секунду подумал, что это какая-то шизофазия, но Аркадий действительно полез в рюкзак и достал из него бумажки.

Олег смотрел на анализы долго. По его застывшему взгляду я понял, что он просто задумался, а может быть, слушал белый шум у себя в голове. Потом он немного ожил, пробежался взглядом по табличкам и заключил:

— У тебя инфекционный мононуклеоз.

Звучало как-то жутко страшно. Я сразу представил Аркадия в больнице с кучей капельниц, белого как простыня, провалившегося в подушку. Мы так с ним сдружились, столько он всего для меня сделал, а теперь он умрет. Я буду до последнего ходить к нему в больницу, кормить с ложечки и как-нибудь здорово изменюсь после его смерти.

— А что такое инфекционный мононуклеоз? — спросил я.

— Болезнь поцелуев, — ответил Олег и снова надолго замолчал. Я все ждал продолжения, а он рассматривал носы своих старых кроссовок. Аркадий не нервничал вообще, казалось, что ему все равно, что он в смертельной опасности. Он покусывал нижнюю губу и смотрел на Олега, будто ожидая от него чего-то волшебного. Но Олег так и молчал, пока я сам не спросил снова:

— В смысле, болезнь поцелуев?!

На этот раз он откликнулся сразу.

— Передается воздушно-капельным путем, часто со слюной, поэтому так и была названа. По-другому, болезнь студентов. Нет, это не из-за высокой половой активности молодых людей, а потому что в более позднем возрасте почти у всех людей уже есть антитела, заболевает, в основном, молодежь.

Поганая молодежь, целуется с кем попало и заражает друг друга. Он сказал это слово так, будто бы сам не относился к ней никаким боком.

— Ну?!

— Возбудитель — вирус Эпштейн-Барра.

— А симптомы-то какие?!

Наконец, Олег поднял на меня взгляд. Его глаза осветило солнце, и они показались мне ужасно сухими, хотя и были полны печали, но она будто бы не накапливалась, чтобы вылиться вместе со слезами, а сушила его изнутри.

— Скорее всего, ничего страшного, пройдет быстро и без последствий. Ну, ангина немного будет, лимфоузлы да печень с селезенкой увеличатся. Может, пожелтеет немного, да и то вряд ли. Все хорошо будет.

Потом он опустил голову и пробормотал уже себе под нос.

— Хотя всякое бывает.

Была в этой фразе будто бы какая-то драма всей его жизни. Всякое бывает — соевого молока не оказалось, а ты порезал себе горло. Я так занервничал из-за инфекционного мононуклеоза Аркаши, что и забыл, что Олег с собой сделал. Наверное, в водолазке он ходил потому, что скрывал свой шрам. Голос его был с отчетливой хрипотцой.

— Пропальпировать бы твою печень и лимфоузлы, да какой смысл. Тебе бы к инфекционисту идти.

Он еще раз взглянул на анализы.

— Хотя, судя по всему, ты уже ходил к нему.

Аркадий тут же забрал у него бумажки, как-то особенно небрежно запихнул их в рюкзак, здорово помяв.

— Огромное спасибо, Олег! Страшно было идти к врачу, а теперь схожу обязательно. Расскажи нам, как ты?

Тут я понял, что Аркадий фальшивил. Я не знал, где конкретно, но в чем-то он точно только что нас обманул. Мне стало заранее обидно.

— Стыдно ужасно. Включил я вчера телевизор. Смотрю, показывают человека в инвалидной коляске, и думаю, у людей рук нет, ног нет, а бывают счастливые. А я что? Ну как я могу лежать на кровати целый день, себя жалеть, когда в мире такое бывает?

Он покачал головой, взгляд его был устремлен куда вдаль, дальше виднеющейся автострады, дальше солнца, совсем в глубокий холодный космос.

— Думал, встану сегодня, Свете позвоню, с тобой встречусь, пойду работу искать. А так и лежал в кровати.

Мне хотелось спросить, чего же не встал, хотя у меня и было понимание, что это несколько жестокий вопрос.

— Уговаривал себя, ругал. Я знал все, что надо, что нет у меня воли. Но какого-то импульса не хватало, вроде бы и надо, а вроде бы и хер с ним. Не способен я с женщиной жить, не способен любить, не способен лечить. Еще и этот шум в голове. Шорохи, скрипы, даже в грудь отдают тяжестью. Будто бабушкин утюг проглотил. Старый такой, знаете?

О грусти своей ему хотелось поговорить, но, несмотря на поток слов, все равно как-то без энтузиазма.

— Когда это закончится?

Я надеялся, что он имеет в виду свой тяжелый период, а не саму жизнь. Он спрашивал не у нас, знал, что ответа нет. Однако у Аркадия он всегда находился, и на этот раз мне показалось, что довольно циничный.

— Так, может быть, врачи в диспансере знают? Давно ты у них был? Таблетки еще пьешь? Может, поменять надо?

— Да, я тоже об этом думал. Сам хотел прочитать про все эти психотропы, еще не сделал это. А так — принимаю, что есть.

— Сам говорил, что в тот раз тебе в больнице помогли. Давай поднимайся, отведем тебя в диспансер.

— Так за паспортом придется вернуться сначала.

Для него, как я понял, это было большое дело, может, даже неподъемное.

— Может быть, завтра схожу, — наконец, заключил он.

— Завтра? Супер, зайду за тобой в десять утра и пойдем.

Олег не был впечатлен энтузиазмом Аркадия, он только плечами пожал. Аркаша был тимуровцем в моем постсоветском представлении, опекал всех тех, кто сам себе не мог помочь. Я надеялся, что он дружил со мной не поэтому.

Мы довели Олега до дома, это вышло медленно и как-то механически. Такое он был приведение, не страшное и не веселое, а едва заметное в мире живых.

Перед тем, как зайти в подъезд, Олег поднял голову и посмотрел в небо.

— Солнце светит, хорошо, — вот такое вот наблюдение, не эмоция.

И я, в принципе, понимал, что если отрежу ему мочку — ничего не изменится, ему будет как бы все равно.

Когда мы только разошлись, я тут же спросил у Аркадия, стараясь не выглядеть слишком озабоченным:

— И что, ты скоро пожелтеешь, посинеешь и опухнешь?

— Это ты спросил потому, что я собираюсь написать статью про конфликт в Украине?

Мне было смешно, но я показал ему средний палец. Нечего так обходиться с моим беспокойством.

— Олег жутко совестливым мужиком был раньше. Не мог он оставить меня в беде, а так его на улицу не вытянешь. Вот я и посмотрел в интернете диагноз, который можно по анализам поставить. Чтобы, понимаешь, он еще себя важным почувствовал.

Ложь во благо — это про него.

— Мог бы и меня предупредить.

— Откуда мне знать, хороший ты актер или нет?

— А я, может, и хороший актер.

Аркадий махнул рукой.

— Так что можешь не волноваться, целоваться и пить я могу, как и раньше.

Я знал, он улыбался, скалился даже немножко, но я отвернулся от него и этого не видел.

— Все равно у тебя печень опухнет, если не сейчас, то потом.

— Нехороший лживый Аркадий, пусть пожелтеет и умрет, — сказал он и слегка толкнул меня в плечо. Я думал, конечно, разозлюсь еще больше, но отпустило.

— Слушай, ты вообще думаешь, я, что ли, тварь такая, отрезать уши у слабых?

— Я тебе просто предлагаю варианты. Может быть, и правда не самый плохой, Олег бы не расстроился из-за уха больше, чем, в принципе, сейчас.

— Все равно как трахнуть пьяную спящую девку.

Аркадий приподнял брови, вроде он был согласен со мной.

А казалось бы, пытался убить всего себя, чего ему ухо. Но все же я был не таким.

— А с депрессией чего? — спросил я.

— А? То есть?

— Ну, чего ты там думаешь про нее?

— Тяжелая болезнь. Вроде руки-ноги целы, как говорил Олег, а все равно болеешь. И сердце стучит без перебоя, а зря, кажется. Понял?

Да это я и без него понял. Мне хотелось услышать другое, и меня раздражало, что Аркадий этого не понял. А называл себя еще эмпатичным человеком.

— Ты полностью веришь в депрессию или нет? — напрямую спросил я.

Он так насмешливо заулыбался, словно бы я сказал какую-то устаревшую глупость, например, что женщина должна варить борщи целыми днями, а гомиков нужно лечить электрошоком. Да я сам понимал, что вопрос из этой области, но не совсем же. Про другие такие темы кричат через пост в твиттере, ну а тут-то, наоборот, частенько на депрессию ругаются, говорят, что это нытье, слабая воля, истерия даже.

Аркадий посмотрел на меня и смягчился в лице.

— Слушай, вот ты общаешься со своей воздыханной с мединститута, должен иметь какие-то представления. Значит, Олег шесть лет учился в университете, в котором, боже, я молюсь за это Асклепию, нельзя просто так просидеть штаны. Потом он прошел два года ординатуры по хирургии, тоже, мне сдается, не самое халявное место. Потом работал в поликлинике, но тут уж можно предположить, что спустя рукава, допустим. Потом он потратил все силы на то, чтобы спасти незнакомую ему женщину. Скажи мне, мог ли он быть настолько ленивым, чтобы сейчас слезы лить и лежать на печи дома?

Я вроде и сам это понимал, но мне хотелось, чтобы кто-то озвучил это умозаключение за меня. Мне стало немного легче. Нет, не потому что люди страдают, а потому, что человек имеет право на боль, которая не требует осуждения. То есть никакая боль не должна быть порицаема, но до этого, мне, наверное, еще предстояло дойти.

— То есть все малолетки, которые ноют, что они ничтожны, одиноки и нелюбимы, на самом деле в депрессии?

— Определенно нет, — он сказал это так категорично, что я снова запутался.

— Но некоторые?

— Некоторые. Как говорил великий Ленин, нельзя верить тому, что пишут в интернете.

— Ты же сам ведешь блог.

— Самый правдивый на свете.

— Хватит выпендриваться. Ты лучше скажи мне, какой процент людей вокруг в депрессии?

Аркадий выставил указательный палец, чтобы я ждал, и полез в телефон.

— В США, согласно данным Американской психиатрической ассоциации, депрессией страдает девять процентов населения, — зачитал он. — Но я думаю, это не точно.

Мне уже захотелось перевести тему, Аркадий задолбал меня своим непониманием. Я закурил и ускорил шаг, будто бы собрался к мусорному баку, чтобы выбросить целлофан от пачки.

— Послушай, Печорин, — мягко сказал он, догоняя меня. — Я показал тебе крайний случай, человека, который, только может быть подходит для нашей ведьмы. У меня есть и другие знакомые, которые, как мне кажется, не могут полноценно радоваться жизни, но я не уверен, что у них прямо депрессия. Я же тебе все-таки не доктор. В любом случае вокруг много апатичных и печальных людей, но они бы точно не хотели лишиться своего уха.

— Мочки уха, — зачем-то поправил я. На этом мой внутренний конфликт был исчерпан. Оставалось только Олю спросить, чтобы закончить это дело.

Вечером я так и поступил. Я рассказал ей об Олеге. Она была неожиданно (правда только немного, ведь характер у нее был дурной) резка.

«Может быть, он вообще шизофреник».

«Есть форма шизофрении, которая протекает примерно так».

«Это надо его смотреть».

Важная жутко. Потом ее резкий тон будто сменил оттенок.

«А вообще бывает, когда кто-то кончает с собой и без предвестников в виде такой заметной депрессии. Иногда они убиваются просто по тупости».

Я сразу понял, что в этом есть какое-то личное переживание. Сначала я ждал, пока она сама поделится, но Оля молчала.

Тогда я спросил:

«Что-то случилось?».

«С чего ты взял?».

Несмотря на все мои мягкие увертки, что, может, мне показалось, что у многих медработников мог быть какой-то такой опыт, она не призналась.

Да может, это я возомнил себя таким понимающим, и все было хорошо у нее. Я больше не лез Оле в душу. Всякое ведь бывает.

12. Маленькая женщина

Я вытряс все игрушки еще и у Тани, на работе они лежали про запас в моем шкафу. Они скоро закончатся, я знал, а девочки просили еще, но я не спешил их раздавать, потому что боялся, что буду нечестным, стоило хорошенько все продумать. Каждую смену я отдавал маленькие подарки только Землянике, я жутко боялся, что другие девочки об этом узнают и обидятся. Но могли же у меня возникать человеческие симпатии, в этом я был не властен над собой. Оказалось, Аркаша отдал все свои игрушки в благотворительный фонд, на него надеяться не приходилось. Я спросил в чате у одногруппников, стараясь не быть навязчивым, как те раздражающие мальчики и девочки в торговых центрах, которые просят купить браслетик за триста рублей в помощь больным детям. Мои немногочисленные одногруппницы пообещали посмотреть, но на дальнейшие мои расспросы отвечали довольно туманно — с одной стороны обязательно привезут, с другой — пока еще не нашли их дома.

Мои ресурсы радости скоро должны были закончиться, и я с ужасом ждал этого момента.

Мама слушала меня, охала и ахала вместе со мной и предложила в качестве альтернативы носить им еще и одежду. Девочки же, интересно такое. Моя мама была мудрой женщиной, когда я спросил об этом у девочек в отделении, глаза у них загорелись и они стали спрашивать, когда именно я принесу.

Когда я рассказывал про это все Оле, она злилась на меня больше обычного. Я вообще перестал ее радовать: как увидит меня, сразу хмурится, говорит что-нибудь колкое, а чаще даже игнорирует. Однажды я так расстроился из-за этого, что Василенко подошла ко мне и погладила по голове.

К нам в интернат иногда поступали новые пациентки. Я должен был помогать им обустроиться, тапки там выдать и подписать, кровать застелить, вещи разложить. Как-то появилась у нас новая женщина, ей было около пятидесяти лет, маленькая ростом, с неправильными чертами лица, зато с отличными красными длинными волосами. Однажды мама показывала мне альбом с картинами Модильяни, которые в детстве меня веселили. Почему-то я вспомнил о них, только чувство было другое, какое-то доброе и беззащитное. Звали ее Римма Алексеева.

Я случайно услышал от врачей, что у нее умственная отсталость. Это меня жутко поразило, я привык, что с таким диагнозом у нас девочки примерно моего возраста, а Римма выглядела старше моей мамы. Конечно, девочки вырастали, становились женщинами и даже бабушками, но я отчего-то этого не ожидал. Они, казалось, всегда должны оставаться Питерами Пэнами.

Римма была серьезная, внимательно следила за своим пакетом с вещами, даже не дала мне понести его. Держалась она настороженно и немножко сердито. Поэтому я даже чуть-чуть засомневался, стоит ли мне предлагать ей такое:

— А хочешь, я принесу тебе мягкую игрушку?

— Хочу, — сказала она и отвернулась от меня. Римма самостоятельно стала раскладывать вещи в тумбочку, ей не нужна была помощь. Я не успел спуститься за игрушкой, одну женщину вырвало, надо было убираться, и только я закончил, Оля принудила меня рисовать ей таблички в компьютере. Не потому что она была в этом неловкой, а потому, что времени не хватало, так и сказала. После обеда я тоже не успел нормально встретиться с Риммой, ее увели на какие-то обследования.

Все дела, погряз в них, как в долгах перед сессией.

Когда я зашел в очередной раз наполнять ведро для мытья полов, я не обнаружил его на месте. Сначала я подумал, что, может быть, кто-то из жительниц решил помочь мне. Я прошелся по этажу, нет, никто не работает. Я снова вернулся в прачечную, и, когда открыл дверь подсобки, увидел Зою. Она стояла прямо за порогом, ее голова была чуть опущена, а в руке она держала мое потерянное пустое ведро. Я выругался так громко, что услышал смех Василенко где-то в коридоре.

— Ты нашел безумцев. Зачем ждать, когда срок истечет? — спросила она, не поднимая головы.

— Я помню об ухе! Все делаю для этого, но у меня еще есть время!

— Ты нашел. Маешься выбором? — ведьма подняла голову как-то под наклоном, как змея. Может быть, принюхивалась ко мне.

— Мне надо рассмотреть все варианты, — звучало слишком цинично, поэтому я добавил: — то есть всех кандидатов.

И это звучало плохо, но в такой щекотливой ситуации я не мог придумать ничего лучше.

— Отрежь мочку сейчас, кинь в ведро, и я сварю свое зелье прямо здесь.

Она хлопнула ведром об пол и полезла себе под юбку, должно быть, у нее там был карман с внутренней стороны. Я надеялся на это, в пиджаках же есть. Зоя стала доставать оттуда горстями гусениц и скидывать их в ведро. Они были даже симпатичными, салатовыми, хотя попадались среди них и черные. Но мне все равно стало немного противно. Я себя утешал вот чем: смотри, Женя, какое позитивное сочетание салатовых гусениц и желтого пластмассового ведра.

— Ты дала мне срок!

Не надо мне тут. Я был твердым, крикнул на нее и тут же об этом пожалел. Она подняла голову, посмотрела на меня особенно внимательно и исчезла, оставив после себя черный дым. Мою метку на руке будто пронзило током. Я снова развеселил Василенко за дверью своей руганью.

Ну и надымила. Если кто-то из персонала зайдет сюда, в лучшем случае подумает, что я тут курю, а худшем — что я что-то поджег. Я сразу открыл окно и даже думал одолжить у одной женщины вентилятор (она приехала жить в интернат из дома вместе с ним), но не стал. Потом я увидел Андрюшу, а потом и проблему покрупнее — ведро, на четверть заполненное гусеницами. Если Андрюшу можно было просто вынести в кармане и оставить в траве, то с ними было сложнее. Как я понесу это через весь интернат? И нормально ли высыпать где-то столько этих тварек? Вдруг сожрут все тюльпаны и флоксы, которые насадили девочки? Оставить его здесь — плохой вариант. Если дым можно было объяснить собственной безалаберностью, то с ними никак. Я снял их с листьев, чтобы они не ели цветы? Собрался на рыбалку? У меня есть таиландские корни и я питаюсь странно? Бред какой.

В итоге я накрыл ведро тряпкой и, стараясь сохранять спокойное выражение лица, вынес его на улицу. Там оставил в кустах, засыпал листьями и травой, чтобы гусеницы не голодали. Они, конечно, все равно могли помереть, но я надеялся на лучшее. Я делал все быстро и уверенно, меня никто не заметил. Заберу его, когда смена закончится.

Потом кто-то разлил коробку молока, оставшуюся с завтрака, мне опять пришлось убираться, на этот раз используя только раковину, без ведра, и я почти забыл про встречу с Зоей.

У меня вышел какой-то плотный день, я даже устал, поэтому, когда основной медперсонал разошелся по домам, я развалился в кресле в коридоре и стал почитывать приколы про домашних животных.

Римма подошла ко мне сама.

— Ты принес мне игрушку? — теперь я слышал, что речь у нее нечеткая, приходилось разбираться.

— Так, жди здесь, я сейчас сбегаю и принесу.

— Принеси, принеси.

Мне было так стыдно оттого, что я позабыл об этом, что я выбрал ей самую огромную из оставшихся игрушек — Танину мышь, я даже помнил, как мы с мамой выбирали ее для подарка на день рождения. Маме думалось, что это жуткая глупость, — плюшевая мышь размером с кота, а мне, наоборот, это казалось невероятно крутым, поэтому я настоял на ней.

Когда я отдал Римме мышь, она обрадовалась, погладила ее и пристроила на свою кровать. Я сначала успокоился, а потом через десять минут застал Римму плачущей.

— Что, что случилось? — наверное, испугалась новой обстановки, запуталась тут. До этого она много лет жила в другом интернате. Я подошел к кровати, на которой она сидела, и она вдруг уткнулась мне в грудь.

— У меня украли резинку, — плакала она, утираясь моей робой. Такие горькие крокодильи слезы, я совсем растерялся и стал гладить ее по голове.

— Тише, слушай, я принесу тебе новую резинку, хорошо? Розовую красивую хочешь?

Она все рыдала, но закивала, хотела. Я гладил ее по голове, как совсем маленькую девочку, и она понемногу успокаивалась. Мне было донельзя странно, вот она мне в мамы годится, а я успокаиваю ее, как ребеночка. Наверное, и взрослым такое может понравиться.

Но я все равно разнервничался с ней даже больше, чем с другими девочками. Как мне жалко стало, что у меня не было резинки прямо сейчас.

Когда она успокоилась, сказала, что я хороший. Я ответил ей тем же.

Моя Земляника потом надумала, что ей хочется какую-то корзиночку. Она все подходила ко мне и просила ей принести. Наверное, чтобы положить туда куклу, я не понимал. Где-то на даче, оставшейся поделом папе, — никто из нас ее не любил — валялись всякие корзиночки, но дома у нас вроде бы не было ничего подобного. Как-то я дарил маме на день рождения цветы в корзине, красивый букет белых и розовых лилий, которые так подходили под ее молочную кожу. Но мне сдавалось, что мама выкинула ее, мы с ней не любили хлам. Вот бы найти какого-то разочаровавшегося бывшего грибника, которому больше не нужны корзины. Но мне казалось, что привычка ходить по лесу формируется где-то в детстве, и ее не выметешь из человека до конца жизни.

На прогулке ко мне подошла Соколова, тихая женщина с зубами, о которых бы спросила Красная Шапочка. У нее все время был какой-то удивленный вид, выражение лица обычно не менялось. Она была полной противоположностью Риммы. Я думал, что она как мои девочки. Это было странновато, но она не была такой уж старой по паспорту, хотя выглядела немолодой. Потом я как-то услышал, что она болтает с кем-то одна в коридоре.

Я у нее спросил:

— Голоса?

— Да.

— Давно у вас?

— Больше года не слышала.

Потом она перестала себе противоречить и сказала, что голоса ее ругают. Сама Соколова была тихая, нелюдимая, держалась одиноко, как говорила Оля. Но от нее не было ощущения, что ей совершенно безразлично происходящее, она еще не полностью отстранилась от мира. Я у нее как-то спросил, чего она ни с кем не дружит.

— Скучная я. Говорить все начинают, а я не знаю, что сказать.

В школе у нас было полно девчонок, которые думали точно так же. Только они желали услышать слова сочувствия, чтобы их переубедили в этом, а Соколова просто стыдилась. Доругали голоса.

А раньше они были совсем другими, Соколова боялась оборотней, но теперь считала это глупостями. Я подсмотрел ее карту и действительно увидел, что у нее есть все поводы говорить с самой собой, у нее стояла шизофрения, детский тип. Все-таки что-то инфантильное в ней было. Еще я прочитал, что она инвалид детства, но никуда ее не отдали. Сначала жила с родителями, потом с братом, а после того, как и он умер, мерзла на улице, откуда ее и забрали прямиком в больницу, лишать дееспособности.

Я думал, не нужно ей постоянно сидеть в кровати. Надо будет ей что-нибудь поручать — ничего крупного, но так, чтобы занимать иногда: включить или выключить телик, проверить по палатам, все ли вышли на завтрак, передать что-то на другой этаж через лифтершу. Может быть, постепенно она ко мне привыкнет, будет улыбаться мне и здороваться.

Сейчас она подошла ко мне и сказала:

— А можно мне тигренка?

Она, конечно, имела в виду игрушечного. Соколова так мечтательно и в то же время нерешительно улыбалась, что я снова почувствовал вину и досаду за то, что у меня нет тигренка. Так я раздосадовался, что добежал до своего шкафа и выудил оттуда мягкую змею. Когда я уже вышел на улицу, чтобы передать ей подарок, меня охватил ужасный страх. Она же боялась оборотней, вдруг и змеи испугается, будет прятаться тут по углам или, того хуже, нападать на всех. Но этого не случилось, Соколова, наоборот, жутко обрадовалась змее, гладила игрушку и все переспрашивала, ее ли она теперь. Соколова назвала змею Аидой.

Оля мне потом объяснила, что если шизофрения началась в детстве, то потом человек может остаться таким, что будет хотеть игрушки до конца жизни.

Потом ко мне на улице подошла еще одна женщина с птичьей фамилией, Гусева, та самая, что писала сценарии для Голливуда и летала на планету Лимон.

— Будешь сниматься у меня в фильме? — спросила она. Я задумался, смотря, конечно, в каком. Голливуд — это в любом случае круто.

— А чего бы нет?

Она сразу вся заулыбалась, свет озарил ее лицо.

— Через два года меня выпустят, я увезу тебя, буду в фильме снимать и три раза в день кормить кавказской едой.

Хорошо же. И в фильме снимают, и кормят. Девочки в интернате не только просили, но и давали то, что могли. Я любил все эти хачапури, люля-кебабы, долму. Если бы меня не держали мама и друзья, то есть друг, я бы сказал, что это рай.

Другом я, конечно, называл Аркадия, хоть и думал всю дорогу до дома о Марате. Несмотря на бурный день, ночь вышла ничего, я даже нормально поспал. Но все равно с утра я шел сонный, немного недовольный, мечтающий только быстрее попасть домой. Что-то меня глодало, я даже о Марате и его песцах думал не только с раздражением, а с какой-то виной, будто бы ругал себя за то, что злюсь на него, не перечисляю среди своих друзей. Дурацкая совесть не давала жить спокойно. Три года назад я столько вины перед Маратом чувствовал из-за того, что чуть не убил его вместе с собой в той машине. В то лето я потратил на него все деньги, как на девчонку, угощал постоянно пивом и бургерами. Он говорил мне тогда, что только одним синяком отделался, больной тут я. Убеждал, что я ни в чем не виноват. А был бы виноват, не бегал бы Марат в снегу на Камчатке сейчас.

Волновала еще одна мысль. Как так, в мамы мне годится, а плачет, как маленькая девочка?

Видимо, я испытал немало стресса, дома сразу сумел заснуть. Моему мозгу нужно было переработать и разжевать для меня много информации, поэтому я проснулся под самый вечер, раздосадованный, что потерял свой выходной день.

Я пошел порезаться в игрушку на компьютере, просидел за ней пару часов и проиграл последний бой от ужасного осознания, нахлынувшего на меня внезапно: ведро с гусеницами так и стоит в кустах в интернате. Стрелка часов близилась к полуночи.

Я воровато вышел из комнаты, словно был совсем малышом, который боялся, что его застукает мама. В принципе, я действительно не хотел, чтобы она знала о моих ночных приключениях. Свет в ее комнате не горел, но я слышал приглушенные голоса, наверняка смотрела свои исторические сериалы или любимого Ганнибала. У меня был шанс, что за диалогами она не услышит меня, но надежды не сбылись. Когда я стал звенеть ключами от входной двери, мама тут же появилась в своей пижаме с шортами с оборками, напоминающими трусы викторианской бабули.

— Ты время видел? — мама пыталась быть сердитой.

Иногда я начинал врать так легко, что мне казалось, будто реплики придумываю не я.

— А у меня свидание.

Мама старалась не лезть в мою личную жизнь, поэтому это была хорошая тема, чтобы отпугнуть ее.

— У тебя свидание в двенадцать часов ночи?

У меня было лишь несколько секунд, чтобы она не успела сделать заключение о благопристойности моей очередной воображаемой девушки. Пораскинув мозгами, я решил, что пусть она будет приличной дамой. Вдруг я в ближайшее время начну встречаться с Олей, у нас будет все так серьезно, что я ее познакомлю с мамой, которая наверняка привяжет сегодняшний случай к ней.

— А она после смены.

Мама громко выдохнула воздух носом. Она иногда хорошо различала мою ложь, но также беспрекословно мне верила, если была такая возможность. Сейчас она оставалась.

— Ты бы хоть расчесался.

Она подняла руку и сгребла мои волосы в одну сторону. Я в который раз удивился, что мама ниже меня на полголовы, хотя не сказать, что у нее маленький рост для женщины.

Когда я вышел на улицу, у меня появилось искушение написать Аркадию, чтобы он пошел со мной. Я даже отправил ему сообщение:

«Хочешь посреди ночи пробраться вместе со мной в интернат?».

«Неужели ты экстрасенс? Конечно».

Это меня позабавило и успокоило. Мне было бы небезопасно идти туда одному, а о нем речи и не шло. Как мне самому объяснять охране, зачем я возвращаюсь посреди ночи на работу? Я мог сказать, что забыл в шкафу телефон или кошелек, но что ж я тогда за чокнутый придурок, который не может подождать до утра? Еще я мог соврать, что я оставил кольцо для своей невесты, которой мне срочно нужно сделать предложение, потому что я уже все так романтично приготовил. Да что я все о любви, может, я забыл там свои билеты в Амстердам, хочу, значит, курить траву и гулять по кварталу Красных фонарей все свои выходные.

И вообще, почему это я должен оправдываться перед охраной? Иду — значит, надо.

Все это я думал по пути к метро, даже забыл всунуть в уши наушники с какой-нибудь ободряющей музыкой, что-нибудь про то, что все меня любят. Когда я достал телефон, чтобы это сделать, я увидел град сообщений от Аркаши.

«Когда едем?».

«Я как раз недалеко от твоего района, можем встретиться у метро, если успеем в него».

«Я же знаю, что раз тебе пришла этв гениальная идея, то ты уже где-то в пути».

Ну ничего себе, я мог оставить о себе впечатление рискового парня, который тут же выполняет все, что ему взбрело в голову. Мне так не казалось, но я все равно загордился. Я хотел убрать телефон в карман, может быть, даже выключить его, но Аркаша мне позвонил. Воля, конечно, у меня была так себе.

— А ты где? — спросил он.

— Ну, у метро почти.

— Жди там, через пять минут буду.

— Ну давай.

Теперь нужно было настроить себя на твердость, сказать Аркаше, что внутрь он со мной он не пойдет, ведь у нас в интернате такая надежная охрана, что его туда и днем бы не пустили.

Ждал я его действительно недолго. Рядом с вестибюлем работала лавка с шаурмой под блестящей вывеской и веселыми кавказцами за прилавком. Рядом ютились парень и девушка, смеялись, пробовали шаурму друг у друга, мазались майонезом. Вроде бы даже не пьяные были, а вот меня в такие лавки тянуло в ночи именно под градусом. Они были такой хорошей рекламой этой шаурмы, что я даже надумал ее купить, но не успел, Аркадий меня нагнал. К моему удивлению, он не вылез из метро, а прибежал с улицы. Но он вечно был то там, то здесь, наверное, навещал Владимира и слушал под водку какие-нибудь военные истории.

Мы забежали в метро, успели на последний поезд, который довез нас до половины пути, дальше пришлось вызывать такси. Я вводил Аркашу в курс дела, рассказал ему про встречу с Зоей и ведро с гусеницами, но постепенно разговор переключился на Римму, которая так переживала из-за резинки для волос.

— У каждого есть что-то дорогое, без чего никак.

Да-да, Аркаш, у кого-то мама с папой, у кого-то работа и статус, а у кого-то резиночки. В принципе, не так сильно отличается от важности тачки или денег.

Я сам себя оборвал, не хватало мне тут еще грустить, у меня-то все хорошо было, и я снова переключился на описание нашей великой охранной системы.

— Короче, я понял, как в тюрьме.

Я нахмурился, мне не нравилось такое сравнение, мне хотелось верить, что это скорее дом, чем заключение.

— Тебе придется подождать меня снаружи. Все-таки я там работаю, меня могут уволить, а мне еще ухо искать, ты должен понять.

Я так боялся, что опять пойду на поводу у Аркадия, что говорил крайне серьезным тоном. Ни на какие компромиссы я не пойду, гляди на этот посыл в моих хмурых бровях. А он только сказал:

— Без проблем.

Про него никогда не угадаешь, все Аркадий уже решил, или на, Женя, вот тебе мысль, вот тебе свобода действий.

Мы доехали до моего интерната. Мне так хотелось показать Аркадию все там, но снаружи ничего примечательного увидеть было нельзя. Серое здание, похожее на старую поликлинику, такое невзрачное, что, если не стараться запомнить его намеренно, в жизни не воспроизвести его в памяти даже после тридцати лет работы. А там, за главным корпусом, скрывались такие же скучные здания, но зато какие были сады, какие красивые коты ходили среди клумб. А еще отчего-то там обитало много птиц, а на беседке был нарисован стремный детский клоун. И двухместные качели посреди цветов, и шум листвы ветвистых деревьев. Я почесал затылок и указал на здание, в котором свет горел только в окне охранника.

— Вот.

Мне вдруг опротивело это здание, я даже разозлился на него. То есть, конечно, стоило винить застройщика, архитектора или время, но это сделать куда сложнее, чем негодовать на кучу бетона и плитки, которая была прямо передо мной.

— Обойдем, — сказал я, уходя вперед, — Обойдем здание, там перелезу через забор. Не хочу с охранником пересекаться.

— Новая сияющая идея?

— Разумная просто.

— Что ж, понадеемся на русский авось!

— Вот ты слово выкопал.

Мы обошли интернат, я был даже немного рад, реабилитировал его в своих глазах, потому что территория казалась огромной.

— Какая атмосфера у всего, — Аркадий все-таки его оценил. — Особенно мне нравится, что около дома скорби стоит такой навороченный торговый центр.

— Ничего не навороченный, там в фудкорте только недавно открыли Бургер Кинг.

Ничего особенно страшного в ограждении не было, ни колючей проволоки, ни собак с автоматами. Просто бетонная стена без излишеств. Я сначала с самым невозмутимым видом пробовал залезть сам, но в итоге Аркаша меня подсадил и я оказался по ту сторону изгороди.

— Ты сюда не полезешь, — зашипел я Аркаше.

— А у меня вряд ли бы вышло.

Кусты я сразу вспомнил. Никто из персонала не бродил по улицам, да и свет почти нигде не горел. Я хотел сделать все по-быстрому, но остановился и стал всматриваться в окна. Мне хотелось, чтобы там промелькнула какая-то из девочек, помахала мне так удивленно, мол, что я тут делаю. Но все было тихо, поэтому я взял себя в руки, схватил ведро и передал его за ограду к Аркаше. Потом я мучительно пытался запрыгнуть на стену и в итоге ее победил.

Гусеницы остались в ведре, никуда не делись и даже поели немного листьев, мое угощение было принято. Как приятно.

Мы с Аркашей отошли за угол, будто уголовники, и одновременно закурили. Все-таки попытка слазить в интернат была успешной, нас никто так и не увидел.

— Интересно, какие бабочки из них получатся?

А я и позабыл, что из этих зеленых червей выйдет нечто прекрасное. Увидеть красоту в помойном ведре, если бы я вел паблик, то обязательно написал бы что-то такое.

Вдруг из-за стены послышался мат-перемат, двое мужчин о чем-то активно перешептывались, но я мог разобрать только особенно экспрессивные словечки. Мы с Аркашей подпрыгнули на месте, отскочили от ограды и аж перебежали на другую сторону дороги. Я старался спрятаться за мусорным баком, Аркадий же был посмелее и стоял ничем не прикрытый, такой правонарушительный эксгибиционист. Конечно, не он там работал.

Я все выглядывал и ожидал увидеть охранника. Наконец над оградой появилась чья-то голова, какой-то мужик висел на руках, оглядывал территорию. Может быть, потому что он был так сосредоточен на том, чтобы бросить все силы в мышцы, он так и не заметил нас. Потом он скрылся, но над стеной снова стало что-то маячить, замерло в воздухе и понеслось к земле. Пока оно летело, металл сверкнул в свете фонаря, и до меня дошло, что это было инвалидное кресло. Я не мог припомнить у нас охранников в колясках, поэтому был в полном недоумении. Потом над стеной появился тощий молодой человек, кто-то снизу усадил его на забор. Вскоре появился и силач. Он картинно подтянулся, как будто бы знал, что у него могут быть зрители.

— Ты их знаешь? — зашептал мне в ухо Аркадий.

— У меня женское отделение, откуда мне знать, — я огрызнулся, мне хотелось показать Аркадию, что я тут все понимаю про интернат, а оказалось, что нет.

Силач неловко спрыгнул со стены, чуть не угодив носом в землю, и я даже порадовался, что у меня вышло поэлегантнее. Женя, ну и дебил ты, это ж мужик на психотропных препаратах. Мелкий на стене на него заругался, стал подгонять, чтобы тот скорее коляску поставил. В общем, он тут явно был боссом. Такую парочку я мог бы нарисовать для мультфильма, может быть, они даже повстречаются с Горацио. По образу напрашивалось, что они должны быть злодеями, но, судя по всему, они были героями. Значит, каким-то образом они смогли выйти посреди ночи из корпуса и перелезть через забор, оставшись незамеченными и не сломав коляску. Может быть, коляска тут и была ключевым моментом. Вот это воля.

Зрелище было завораживающим. Огромный мужик усадил мелкого в коляску, и они начали угорать, давать друг другу пять и весело материться, значит, как они тут всех вертели. В принципе, они были абсолютно правы. Я не мог точно рассмотреть, сколько им было лет, но выглядели они очень ребячливо. Когда мелкий задергался, поправляя коляску, и попал в свет фонаря, я рассмотрел, что его руки все были в татуировках, а волосы светлые, наверное, крашенные. Молодой, значит. Второй вышел под фонарь ему помогать, все пытался расправить коляску получше, и на свету он показался мне каким-то не просто большим мужиком, а светлоглазым викингом, только из мультфильма, потому что наверняка он был добряком.

Потом татуированный, видимо, решил, что им хватит веселиться, он махнул рукой и покатился вниз по улице, викинг посеменил за ним.

Аркаша тоже заворожился. Но когда они стали отдаляться, он сделал несколько решительных шагов в их сторону.

— Куда ты? — зашипел я.

— Я понимаю, это большое чудо, невероятная воля к свободе, но нам нужно их остановить. Они же находятся в интернате не просто так, по крайней мере, мне хочется в это верить.

— Я тебе уже сказал, что это не тюрьма!

— Я понимаю, понимаю. Я ни в коем случае не имею в виду, что они могут сделать что-то плохое. Нет, совсем наоборот, им будет плохо. Если бы они могли жить самостоятельно, разве они оказались бы здесь? Это помощь тому, кто не может позаботиться о себе сам, она должна оказываться даже тем, кто не понимает, что она им нужна.

Вот это поворот. Я ожидал, что Аркадий, весь такой либеральный, должен грезить о том, чтобы выпустить на свободу всех психов из интернатов и открыть двери психдомов. Он говорил мягко, будто бы я был совсем несмышленым. Да он и себя жалел, будто и Аркадий был маленьким, он и для себя говорил с такой успокаивающей интонацией.

Но я был готов бороться до конца.

— Разве то, что они сбежали, не доказывает их самостоятельность?

Аркадий сам сомневался в правильности своих слов, я это видел по закушенной губе. Я действительно мог продавить его сейчас.

— А если с ними что-то случится? Мы же не знаем, кто они, но, судя по твоим историям, наверняка они совсем одни.

— Не случится, я уверен. Пойдем, я вызову такси, у меня как раз бонусов накопилось.

Он еще раз с грустью посмотрел им вслед, сомневался, думал, что, может, все-таки стоит их остановить. Не мог Аркаша просто так взять и не залезть в чью-то жизнь, не попробовать решить все чужие проблемы. Это било его в самое сердце.

— Ну чего, по домам поедем? А хочешь ко мне, я тебе покажу еще своих комиксов, ты обещал посмотреть. Или вон у меня Mortal Combat есть, если тебя такое интересует. Правда ма дома, но она спит наверняка.

Аркадий резко оборвал свой грустный взгляд, посмотрел на меня как всегда, внимательно и игриво.

— Интересно, что я, по-твоему, не человек что ли?

Мы специально вышли за несколько домов до моего, чтобы раскидать всех гусениц равномерно. Шли и будто сеяли зерно. Трех я оставил себе, посмотреть, как они окуклятся и что из них выйдет. Главное, чтобы Андрюха их не сожрал.

Мы всю ночь сражались за компьютером, я был в разы успешнее и гордился собой. В это время у нас такая здоровская дружба была, что все мои переживания меня отпустили.

13. На обочине общества

Сидели мы как-то у Сережи дома, повод был, он праздновал день рождения. Хороших друзей у него, кроме Аркадия, не было, поэтому мы праздновали втроем у него на кухне. Аркаша говорил, что мог бы притащить сюда кучу народу, но Сережа сказал: никаких твоих сраных друзей. Иногда он косился на меня, и я интуитивно понимал, что для Сережи я один из этих сраных друзей. Аркаша, видимо, имел какое-то представление о категории знакомых, которых Сережа не хотел видеть у себя дома, и меня он к ней не относил.

Я притащил Сереже подарочную карту «Перекрестка», потому что не знал ни одной вещи, которую он бы любил. Я бы и не сказал, что он от еды в восторге и хотя бы раз хвалил какое-то блюдо, но, по крайней мере, мой подарок был полезным, ему вечно не хватало денег. Аркаша торжественно вручил ему билеты на «Дельфина», и тут Сережа даже обрадовался. Сказал, что не только послушает музыку, но и напишет об этом. Я, правда, так и не уяснил, о самом Дельфине, о его аудитории, о современной молодежи, к которой, кстати, Сережа сам относился, или вообще о культуре музыки. Не суть, я уже видел моего Горацио, который частенько был моделью для иллюстраций, у микрофона. Зубы у Горацио были такими большими, что он проткнул его насквозь, но, собственно, зачем микрофон самому свирепому хищнику за всю историю Земли. Если он захочет, чтобы его слушали, то непременно будут. Его проблема заключалась вот в чем: у него были такие короткие ручки, что стать гитаристом ему было не дано. Мораль в чем была: даже если ты самый большой и сильный, это не значит, что у тебя может получаться все на свете. И обратное, даже если у тебя короткие ручки, это не значит, что ты не можешь колбаситься на сцене, как настоящая рок-звезда.

Аркаша щелкнул пальцами у меня перед глазами, значит, я опять ушел от реальности в свои мысли.

— Ау, я тебя все равно найду. Расскажи Сереже сам, что ты узнал про Матвеева.

Мы с Аркашей, как обычно, говорили о себе. Тут был повод рассказать даже общую историю, так что никто не чувствовал себя обделенным.

— В следующую смену я от медсестры узнал вот что: Матвеев подговорил другого мужика, который не слишком хорош в осмыслении происходящего, сбежать из интерната. Все было как в фильме. Посреди ночи они связали занавески и выбрались по ним из окна третьего этажа.

— Парень в коляске спустился по занавескам? — Сережа мне не верил, обижал меня этим жутко.

— Да! Не знаю уж, как он это сделал, но человеческие возможности безграничны! Ба!

Аркадий следил за мной с легкой улыбочкой, будто бы был я такой молодец, но только наивный. Я даже отмахнулся от него.

— А так он вообще как персонаж фильма. Оля, та медсестра, говорит, что он психопат. Не знаю, что она уж имеет в виду конкретно под эти словом, но, как я понял, он соображает хорошо и голосов в голове не слышит. В общем, он вырос в детском доме, но вроде бы всех там строил. И сам он весь татуирован, как ваш самый забитый знакомый. Еще сережка в ухе, кажись. К нам в интернат он приехал не из-за того, что стал совершеннолетним, а потому, что его выгнали из другого. То есть выгнать его не могли, но при первой возможности перевели. Он постоянно сбегал оттуда и дрался. Однажды он сбежал, а вернулся с пневматом, прикинь? И побитый к тому же, дрался и на улице.

— Как он может драться?

— Хило выглядит, но всякое бывает. Он так ни в кого и не выстрелил, хотя угрожал. В общем, и тут в отделении он собирает целые толпы больных и что-то им вещает, подбивает на какой-то бунт.

Про здоровенного мужика я ничего не знал, а вот Матвеев меня немного восхищал, хотя я и не хотел бы с ним дружить, да, может, и просто повстречаться ночью на улице. Оля рассказывала, что однажды ее отправили в мужское отделение, и Матвеев подговаривал одного слабодумающего мужичка, любящего пошвыряться стульями, когда ему грустно, показать ей, кто тут главный.

Сережа даже посмотрел на Аркашу, чтобы тот подтвердил правдивость моих слов доверительным кивком. Я видел, Сережа впечатлялся историей, какие-то строки бегали у него в голове, порождая новую статью.

— Больше недели уже прошло, и его так и не нашли?

Сережа задал нехороший вопрос, меня будто в воду опустили с головой, весь мой восторг не то что бы угас, но стал тягостным и неуместным.

— А, на следующий день его пьяного менты отловили где-то в вестибюле метро. Грелся там. А его друг сам вернулся, когда обнаружил, что родственники сдают его квартиру.

Я этого не упомянул в рассказе, но у Матвеева была еще одна заслуга: живя в таких закрытых учреждениях всю жизнь, он умудрился стать алкоголиком и наркоманом. Оля омрачила всю ситуацию, когда я заливал ей про волю к свободе. Сказала: захочется героина, ты и Альпы перейдешь без рук и ног. Я ей не верил, Альпы долго переходить, можно найти наркотик и со своей стороны горы.

Но вообще нет, не слушал ее я, потому что верил в Матвеева. Это все из-за того, что она училась на врача, верила таблеткам и уколам, а не людям.

Эту историю я уже рассказывал Аркадию, совершенно не задумываясь ни о чем, а он страдал потом, что зря мы его отпустили. Даже я расстроился, надо было, как обычно, довериться Аркаше.

Мне захотелось переменить тему.

— Кстати, а мы тебе рассказывали про нашу погоню за безумцем?

— Вы — нет, — ответил Сережа и на какое-то время замолчал. — А вот Аркадий рассказывал кое-что.

Тут мы все ему выдали, Сережа нам не верил, но были у него варианты. Потом мы жаловались ему, что в интернате я не могу никого выбрать, а Аркашины шахты безумцев постепенно опустевают.

И тут Сережа выдал фразу, которую, наверное, употребил в первый и последний раз в жизни:

— Я постараюсь вам помочь.

Вот так поворот.

Пили мы виски, я старался не увлекаться, а вот Сережа налег как следует, и язык у него развязался.

— В школе у меня был настоящий психопат, он спустил всю мою подростковую жизнь в тартарары. Сейчас, когда я вспоминаю о Юре Булавине, я не могу осуждать его так же, как и раньше, потому что понимаю, что если бы он был здоровым и благополучным человеком, он не стал бы таким.

По легкой улыбочке хитрющего персонажа аниме я понял, что Сережа нас обманывает, он все так же обижен на этого Юру, просто не хочет оставаться в положении жертвы.

— Началось все в пятом классе. Булавин тогда подошел ко мне со своими друзьями, смотревшими ему в рот, и спросил меня: кто ты вообще такой по жизни? Я тогда был ужасно застенчивым, неуверенным в себе, и не смог сказать ему ничего внятного, промычал что-то. И Маликова, крашеная дура, она такой будто бы была с первого класса, расхохоталась. Булавин повторил эту фразу несколько раз, и она быстро разошлась по школе. Все окликали меня ей. А я тогда начал увлекаться контркультурой, хотя был совсем мелким дебилом, поэтому уже классе в шестом дал, наконец, ответ на это вопрос, сказал, что я — человек на обочине общества. Это произвело фурор, меня начали гонять по школе еще больше людей, а я в ответ им: ничто не истина, все дозволено! В этом мире жить невозможно, но больше негде! Всю свою жизнь ты пытаешься стать Богом, а потом умираешь! Я не гомик, хотя я хотел бы им быть — лишь для того, чтобы раздражать гомофобов! Если честно, эти фразы были совершенно не в тему, но я чувствовал себя от этого немного круче. Дети не любят кого-то, кто отличается от них.

Последнюю фразу Сережа произнес со скрытой гордостью. Мне сразу захотелось засмеять его такого, не такого, как все, но решил, что я все-таки не негодяй. Наверное, Сереже было тяжело в школе и ему хотелось найти хотя бы какое-то утешающее объяснение, почему все было именно так.

— Жертвой травли становится лишь тот, кто ведет себя как жертва, — сказал Аркадий и показался мне неожиданно жестоким. Ты же, Аркаша, никого не осуждаешь, ни мужиков в платьях, ни ребят на игле, так что же ты гонишь на бедного ребеночка, который вел себя виктимно. Увидев мой взгляд, он добавил:

— В первую очередь нужно было поработать с агрессорами, заставить их хотя бы прочитать Воннегута, чтобы стать чуточку добрее. Но сделать группу детей менее жестокой было бы гораздо тяжелее, чем если бы квалифицированный психолог объяснил Сереже, что с ним происходит.

Сережа нервно сглотнул. Ему пришлось хорошенько так приложиться к виски, чтобы продолжить.

— Я прекрасно понимал, что со мной происходит. Более того, я прекрасно понимал ребят, которые приходят в школу и убивают одноклассников. Стрелки из «Колумбайн» в стильных черных плащах стали моими кумирами. Думал, что раз я не могу вырваться из своего замкнутого на школе мира, нужно его уничтожить. Психолога в школе у нас не было, она в декрете отсиживалась, а вот классной руководительнице я говорил. Она отвечала, что мне просто стоит попробовать подружиться с ребятами. Родителям было стыдно рассказывать, но кое-чем я все-таки делился с мамой, а она отвечала, что не надо обращать внимания.

Аркаша покачал головой, вот он-то знал, как нужно было реагировать маме, стопудово.

— Булавину совсем крышу сносило со мной. В седьмом классе он засовывал мне петарды под шапку зимой и нассал на мою куртку весной. В восьмом классе отлавливал меня в курилке и играл с друзьями, кто точнее попадет плевком мне в рот.

Это меня ужасно встревожило. Ладно обзывать, ладно петарды, но последнее было уже грязно, мерзко и предельно унизительно. Если бы я не мог сам справиться с подобной ситуацией, меня бы защитили Никита и Марат, или, в конце концов, я перешел бы в другую школу.

— А почему ты не перешел в другую школу?!

— Я жил в поселке под Керчью, до ближайшей школы пришлось бы ездить в город. И мне казалось унизительным просто сбежать.

— А то, что с тобой делали, тебе не казалось унизительным?!

Сережа посмотрел на меня замершим стеклянным взглядом. Наверное, допился. Еще и средний палец показал мне, придурок.

Он продолжил:

— В девятом классе я сказал ему, что хером он не может развлечь шлюху Маликову, вот и сублимирует на мне. Эта дура никогда ни на что ни обижалась, начинала хохотать от любой пошлости. И тут она заржала, Булавин воспринял это так, будто она смеется над ним. Да и я еще оскалился. Крышу снесло окончательно, в его глазах я увидел дистиллированное безумие, их заволокла пелена ярости, они будто бы потускнели вместе с его человеческим обликом. В ту секунду мне казалось, что я вижу превращение оборотня. Он схватил камень и ударил меня им по башке, потом ногами еще колотил. Вроде бы я тогда даже вырубился на несколько секунд, потом рвало, голова раскалывалась, мозги кипели, будто расплавляли мне черепную коробку.

Я надеялся, что Сережа обратился в полицию. Я сам понимал, что это было каким-то паскудством, такие конфликты могли решаться на уровне двора, но раз он допустил такое, значит, не был в состоянии справиться.

— Потом Булавин притих, жутко боялся, что его посадят. Когда все разошлись по домам, он догнал меня и даже извинялся. Булавин обходил меня стороной до самого выпуска, потом он ушел из школы в какой-то техникум. Десятый и одиннадцатый класс у меня прошли мирно, без Булавина это все было никому не интересно.

У нас в школе ничего такого не было. То есть, конечно, мы обзывались, посмеивались друг над другом у доски, устраивали бойкоты, заталкивали виноватых в девчачьи туалеты, забивали стрелки, кидались вонючими тряпками, но мне это казалось довольно веселым и не таким уж и злым. Сам я любил рисовать уродливые карикатуры на кого-то в соцсетях. Может быть, благодаря им я набил себе руку, чтобы у меня появился Горацио. Ну, конечно, кто-то страдал больше других, кто-то обижался, но я не помнил каких-то моментов, которые могли бы заставить меня особенно стыдиться. Я испугался, вдруг это я был бессовестным злодеем, но вроде бы мне просто попалась хорошая школа.

Наверное, этот его Булавин действительно был безумцем. Я таких в интернате не видел, видимо, они все по тюрьмам сидят. У такого мужика и не стыдно ухо отрезать.

— Поехали к нему! — я аж стукнул ладонью по столу. — В Керчь?

Аркаша засмеялся, а Сережа хмыкнул.

— Ты думаешь, кто-то сейчас с тобой разом в Крым махнет? Нет, он переехал почти в Москву и открыл магазин разливного пива в Реутово.

Мы зашли к нему на страницу в Вконтакте, где он рекламировал свой товар. Крафтовое пиво «Один», на логотипе викинг в рогатом шлеме.

— На самом деле у викингов не было рогатых шлемов, — сказал Аркаша.

— Урод, — сказал Сережа.

Сортов пива там было действительно много, но Сережа сумел опустить каждый.

Мы посмотрели адрес магазина и поехали туда. По пути Сережа рассказал, что Булавин пару лет назад переехал почти в столицу и искал здесь хотя бы каких-то знакомых людей. Булавин написал и ему, Сережа отвечал мало и редко, а Булавин все звал заехать к нему в магазин, угоститься пивом. Он содержал магазин пополам с другом, и работали они там посменно.

Когда мы подходили к «Одину», мне казалось, что я был на взводе больше самого Сережи. Я даже переложил свой ножичек из рюкзака в карман, как настоящий отморозок. Мне хотелось, чтобы то, что рассказал об этом парне Сережа, было еще цветочками. Вот бы он был ублюдком, можно даже, чтобы он подливал серную кислоту в пиво, но никто до сих пор не обжегся, потому что за два года у него не было ни одного покупателя.

Перед входом я даже остановил всех, выкурить еще по сигаретке, чтобы мыслить здраво. Аркаша решил рассказать историю про свою кошку. Я любил животных, даже подумал, что она адресована мне, чтобы я немного успокоился. Его отец как-то завел себе кошку и назвал ее совершенно ужасным для зверя именем Адель. Он любил ее страшно, даже у его мамы, грумера по призванию, она отпечаталась в сердце не так сильно. Как-то его мама принесла домой на передержку другую кошку, и Адель так заревновала, что расцарапала его отцу все руки. Ее держали в запертой комнате, и если она видела Савелия, то вся вставала на дыбы и бросалась ему в лицо. Они пытались успокоить ее долгое время, но ее ненависть не угасала. В итоге кошку они отдали.

— Что у нее в этот момент в голове было, когда она нападала?

Я хочу твоей смерти, чего еще-то? Может, мысленно добавляла: «говнюк».

Мы вошли в магазин, по взгляду Сережи я сразу понял, что сегодня работает именно Булавин. Он сидел за прилавком и смотрел видео на телефоне. Весь он был аккуратным, причесанным, будто бы вылизанным мамой. Зато футболка у него была брутальная, с матрешкой. Когда он узнал Сережу, то сразу отложил телефон, заулыбался и пошел к нему навстречу, расставив руки для объятий. Никаких издевательств, не долбанул его об стол, не убрал руки в самый последний момент. Улыбка у него вовсе не была злодейской, никаких коварных планов он не замышлял и не насмехался. Она была даже какая-то немного дебильная.

— Наконец-то ты ко мне зашел, посмотри, как тут все у меня.

А все было неплохо, разные сорта пива, расписанные большими буквами вывески, сухая рыба и сыр в косичках на прилавках. Тут даже стояли три деревянных бочки, можно было посидеть и влиться в атмосферу дальних морских путешествий.

Булавин протянул руку нам.

— Юрий, одноклассник Сережи.

Мне казалось, что он мог бы сказать и друг.

Он не дал нам толком ничего спросить, ему не терпелось налить всем пиво и усадить к бочкам. Все хотели темное, видимо, атмосфера все равно была какая-то горьковатая. Аркадий развалился на своей бочке, чуть ли не лег на нее, хотя таким уж пьяным он мне не казался.

— Сережа, конечно, таким смешным чуваком был, вы бы знали, — начал Юрий, даже немного посмеявшись без злого умысла. Сережа склонился над своим стаканом, у него в голове сейчас была буря, желчь вскипела, но давние обиды сковали ему язык. Ну, я так думал. Несмотря на некоторые острые, даже юморные фразы в его статьях, смешным он не был.

— Слушай, — сказал Юрий серьезно, — так стыдно перед тобой за то, что я тебя стукнул, я уже много раз извинялся, но еще извинюсь. Думал, в твоей чудно̀й башке что-то сломал тогда. А нет, видел у тебя на странице, в институте учишься.

— Мы еще блог ведем. Подпишись, почитай, я тебе потом скину, — сказал Аркадий, не поднимая головы от бочки. Он толкал свой стакан от одной руки до другой, и я немного заворожился звуком от столкновения стекла и его ногтей.

Юра закивал, явно впечатленный, и продолжил:

— Я вообще часто бил кого-то необдуманно, так стыдно потом было. Вон весной вообще покупателю чуть не врезал, но сдержался. Да там еще Анька Маликова, красивей нее, мне тогда казалось, никого не сыскать даже в Голливуде. Думал, как мне повезло, какой я крутой, что с ней гуляю.

Он опять как-то не слишком весело засмеялся.

— Ты, кстати, подписан на ее Инстаграм? Вы бы видели, все время в купальнике, с коктейлями, то на пляже, то в кафе. И еще, самое смешное, что все фото подписывает умными цитатами типа твоих, Сереж.

Тут он поднял голову от стакана и посмотрел на Юрия так, будто бы сам ему сейчас врежет.

— Вот уж вряд ли, — процедил он. Сейчас Сережа казался куда злее школьного хулигана. Нет, я верил ему полностью, я не хотел обесценивать его болезненную историю, но теперь казалось, будто бы его Булавин — простодушный мужик, не желающий никому зла.

Юрий встал, чтобы налить Аркадию еще пива, тот выдул его моментально. Отчего-то мне не нравилось его поведение на этой встрече.

— Понимаю твою молчаливость, обиду никуда не деть. Тогда давай-ка я сначала про себя расскажу, а потом пиво и тебе язык развяжет.

Этот язык порой лучше не развязывать, не открывай этот Ящик Пандоры, Юрец. Сережа глянул на меня так, будто прочитал мои мысли.

— Я же в школе плаванием занимался. Не скрывал, конечно, этого, но не слишком любил распространяться про это, все-таки не бокс, не дзюдо. Но успехов у меня было много, как-то занял четвертое место по Крыму. Мне говорили, что, если буду больше времени этому уделять, добьюсь многого. И вот я после школы решил не идти в колледж, думал, буду работать и плавать, а наполучаю золотых медалей — и работать не стану. Летом я тогда много денег заработал, туристов обслуживал, то в кафе, то у дяди в пансионате. К середине осени, правда, вообще работы не осталось, никуда не устроишься. А с плаванием я дурак был. Оказалось, что они так меня подбадривали, будто я успешный, никто из тренеров не взялся вести меня дальше. Мамка еще меня все третировала, что я не пошел в колледж. Орала, знаете, такие речи: куда ты, мразь, потратил шестьдесят два рубля? Где они? Паскуда на шее у меня сидит, ну и так далее. Да и Маликова нашла себе хахаля. Оказался я, прямо как ты, Сереж, говорил, на обочине общества. Не знал, куда податься, думал, скорее бы восемнадцать стукнуло, пошел бы во флот служить.

Сережа весь передернулся, когда услышал фразу, которой его дразнили. А вроде давно это было, не ребенок уже, здоровый инфантильный мужик, как и полагается.

— И тут, прикиньте, у меня дед умер, который жил в доме прямо на берегу моря, и оставил его мне, не мамке, а вот прямо лично. А это ж такая золотая жила. Я быстренько сделал там ремонт, привел его в порядок и стал москвичам в аренду сдавать в отпуск, это ж хорошо, дом на берегу моря, уединение, природа, красотища. В армию пошел, а деньги с него все равно получал. Только не задержался я там, как планировал. Повстречался мне чувак, который все книги по психологии читал, короче, про бизнес всякий. И я тоже стал, два года читал, сам работал, собирал деньги с дедовского дома, а потом, как понял, что готов вести свое дело, продал его какому-то олуху по такой космической цене — ух! Мы с тем чуваком из армии близко сдружились, переехали в Москву и открыли свой магазин. На этих книгах мы были умные ужасно в этом деле, и все у нас вышло. Скоро откроем вторую точку.

Аркадий восстал и похлопал Юрия по плечу.

— Ты — молодец.

Юрий возгордился, а Сережа пробормотал:

— А в школе ни одной книжки в руках не держал.

Юрий не обиделся.

— А чему они меня научили бы? Вон захотел бы хорошо воевать или в любви преуспеть, то, может, и почитал бы эту вашу «Войну и мир».

— А в любви преуспел? — спросил Аркадий.

Мне хотелось, чтобы нет, тогда бы я мог построить у себя в голове образ психопата хотя бы иного рода — бессовестного бизнесмена, идущего по головам ради денег. Кто такого полюбит?

— Преуспел. Но об этом не будем сейчас.

Передо мной был совершенно обычный парень. То есть если бы можно было справедливо мерить успехи, то еще и добившийся больше, чем другие мои сверстники. Судя по его рассказам, он даже не совершил какой-то подлости на пути к успеху. Может, он и колотил Сережу, унижал, но сейчас будто ничего не осталось от этого. Все мы растем, взрослеем, и мне хотелось верить, что меняемся. Не любил я этих пессимистов, которые говорили, что человека невозможно изменить. Оправдывают свой страх к переменам, и всего-то.

Ополчился я против всего человечества, вместо того чтобы возненавидеть Юрия. Ножик оттягивал карман моей куртки, я прямо это чувствовал. Может быть, это даже было какое-то волшебное влияние Зои, она говорила мне: сейчас, давай, херачь ему ухо прямо сейчас. Вон клиент к нему пришел, рубани, пока он вежливо улыбается и ничего не замечает вокруг.

Но не мог же я наказывать его за грехи прошлого. Это перед Сережей у него не истек срок давности преступления, перед ним он не оправдается никогда, а я не мог рубить ему ухо за то, чего даже не видел. Да и был ли он вообще сумасшедшим? Нужно ли ведьме ухо владельца магазина крафтового пива? Что может быть нормальнее?

Я покачал головой, и Аркаша тут же вытащил меня на улицу курить. Мы оставили Сережу наедине с его школьным сатаной, может быть, это могло даже пойти ему на пользу

— Говорит он складно, старается быть хорошим, наверное, такой и есть, — сказал Аркадий, переступая через одну ступеньку. Мне казалось, сейчас грохнется, я прыгал рядом, чтобы сберечь его голову.

— Едва стоишь, чего такое-то?

— Наверное, все такие и есть, — добавил он, добравшись до низа. Вот бы он не оказался прав, а то кого тогда можно резать? Ну неужели только тех, кто едва узнает свое отражение в зеркале?

— Может, если бы мы знали его, пока он еще был психопатом, я бы ушко ему резанул, — бравировал я.

— Но я тебе найду безумца все равно, понял? — были тут какие-то отчаянные нотки. Он почему-то взял за меня ответственность, ему было чуть ли не страшнее, чем мне. Чувствовал себя виноватым во всей этой ситуации, что было абсолютно зря. То есть мы были партнерами, а я не был тем, кого нужно спасать. Своя голова на плечах есть, хоть его и живет на два года дольше. Еще я подумал: а не испугался ли Аркаша, что это Сережа меня спасет, а не он? Глупости, наверное, а может, он любил примерять на себе роль спасателя.

Потом его нервозность мигом прошла, и Аркадий будто бы даже протрезвел немного.

— О, пока мы вдвоем. Не хотел при Сереже передавать, а то он бы весь разобиделся, его же день сегодня. Мой отец нарисовал твой второй портрет.

Аркадий передал мне рисунок. На фоне голубого ясного неба я смотрел куда-то вверх, глаза у меня были огроменными, на лице хорошо играл свет, на этот раз естественный. Вроде и светлый хороший образ, но чересчур наивный, будто бы я дурак какой-то. Сначала я подумал, что Савелий не слишком хорош в жестах, и он так нарисовал мою руку, прижатую к сердцу, но я ошибся. Одной рукой, прижатой к груди, я сам себя хватал за шею. Совсем слабо, может, просто щупал, но все-таки жест был не слишком хорошим.

Я спрятал портрет, поблагодарил Аркадия и его отца, и мы вернулись внутрь. Я надеялся, что за то время, что мы ходили, Юрий и Сережа стали лучшими друзьями, а теперь пьют пиво, делясь друг с другом пеной при стуке стаканов, и рассказывают смешные истории. Но нет, Сережа выглядел таким же хмурым, а Юрий все неловко пытался с ним поговорить.

Когда Юрий увидел нас, он заметно обрадовался.

— Ну, нам пора.

После моих слов он обрадовался еще больше. На прощание он вручил Сереже бутылку его любимого пива, и мы разошлись.

— Ты достойно держался, молодец, — сказал ему Аркадий. Хотел поддержать Сережу, это можно было делать только обходными путями. Он был гордец.

— Спасибо, — ответил он. Сережа посмотрел на меня злобным взглядом, будто говорившим, что он будет ждать меня в подворотне после школы.

Но хорошо, что мы уже были не в школе. По дороге домой мы все кое-как втянулись в разговор.

14. Главный мужчина в жизни

Далеко не всегда мои попытки быть волонтером заканчивались успешно. Иногда я начинал мнить себя большим героем, чем мог быть. Познакомился я еще с одной девочкой, которой уделял много внимания. Ее звали Кира Воеводина. Черноволосая, черноглазая, тощая, но вовсе не хрупкая. Веселая была, ходила в арт-студию, где любила танцевать и петь. Второе особенно. Когда возвращалась к нам в отделение, часами ходила с плеером и слушала музыку. Как-то она подошла ко мне и попросила скачать ей музыку. Я согласился, взял ее плеер домой и скинул туда песни, которые она перечислила. Было ужасно стыдно перед своим компьютером, когда я искал музыку Егора Крида и Бритни Спирс, но о вкусах не спорят. Кира радовалась ужасно. В следующую мою смену она попросила распечатать ей фотографии Егора Крида. У нее был специальный альбом, куда она их вставляла. Обожала его, страшная сила, когда не слушала его песни, смотрела на фотографии. Мне он казался мужичком так себе, но откуда мне знать. Я как-то переволновался из-за него, даже Тане писал, спрашивал, как он ей, а она говорит — не знаю, кто это такой. Это понятно, ее любимыми музыкантами были Клод Дебюсси и Эдит Пиаф.

Как-то Кира показывала фотографии Егора Крида другим девочкам, и одна из них, Малафеева, конфликтная такая женщина, любящая пошлые разговоры, сказала, что ей бессмысленно на него смотреть, если он ей не муж. Зачем, ведь ей никогда не стать его женой. Кира расстроилась, ушла плакать к себе в комнату, не выпуская фотографии Егора Крида из рук. Я не знал, как ее утешить, все печатал ей новые снимки. Она сама выбирала, я искал их в интернете на телефоне, а она радостно тыкала в те, где он казался ей особенно красивым.

Потом у меня появилась великолепная идея. Я нашел официальную страницу Егора Крида в Вконтакте и написал жалостливое сообщение, чтобы он прислал автограф девочке из интерната, которая так его любит. Он ожидаемо не отвечал. Я все ждал, думал, что официальную страницу просматривают его менеджеры, или кто-то в этом роде, но нет. Я написал еще раз, немного в другой источник, но опять тишина.

Разозлился я на Егора Крида жутко, думал, ну что ему жалко, что ли, поставить свою подпись и написать пару добрых слов на своей фотографии? Но он, конечно, очень занятой человек, всех добрых дел не переделаешь.

Несмотря на то, что Кире я не рассказывал о своей выходке, я чувствовал себя виноватым перед ней, даже купил ей зарядку и наушники для плеера, как только она попросила.

У Киры, кстати, был свой стиль. Я все носил девочкам шмотки, и она брала одежду только темных цветов, в основном, спортивную. Вон Земляника моя любила всякую, потому что она увлекалась модой, а Кира четко знала, чего хотела от жизни. По понедельникам в интернате работал парикмахер, и она пошла к нему с фотографией Егора Крида, попросила сделать ей прическу, как у него. Вышло очень даже неплохо.

Моя битва за автограф была проиграна, и я, к своему стыду, немного избегал Киры. Поэтому однажды я пропустил, как разгорелся конфликт. Я тогда сидел с Кузнецовой, той женщиной, которая думала, будто бы убила холодильником орду таджиков. Она задавала мне ужасные вопросы.

— А ты не слышал, мне ноги собираются отрезать?

— Что?! Нет, конечно.

— А то я слышала, будто кто-то из медперсонала говорил, что мне надо ноги резать, потому что тогда люди погибли из-за меня. Да я же не знала, что они будут пить что не попадя из него.

— Нет, нет, что вы.

— Сколько тогда человек умерло, пятьсот?

— Понятия не имею, но мне кажется, что все остались жить.

Она доверяла мне, все время смотрела в глаза, пока спрашивала про своих таджиков.

Но поговорить конструктивно у нас не вышло, раздался крик. Пока я бежал к месту происшествия, я понял по голосам, что ругаются Кира и Носова. Носова вроде бы и хорошая девочка, любила комплименты мне говорить, но для меня в ней было что-то отталкивающее. Бывает такое, человек ничего не сделал, а душа к нему не лежит. Кира колотила Носову, та смеялась, рядом валялся стул. Я шикнул на них, растащил и развел по разным комнатам. Вроде все целы остались, но на всякий случай я позвал Александру Тарасовну, так как до Оли дозвониться не мог.

— Дурдом, — сказала она и покачала головой. Мне, конечно, и самому немного влетело, что я не уследил. Моя ошибка, я был дурным, но, с другой стороны, девчонки постоянно ссорились, некоторые могли вспыхнуть как спичка.

Потом я, как настоящий детектив, стал опрашивать свидетелей, что же произошло. Мне рассказали, что Носова обзывала Киру малявкой, а другие девочки стали смеяться над этим. Это могла бы быть полноценная травля, но Кира в ответ крикнула, что та жирная, и кинула грушей прямо ей в лицо. Носова тут же схватила стул и бросила его в Киру. Хорошо, что не попала, мне хотелось верить, что даже не старалась, но этого нам никогда не узнать.

Сначала я пошел в палату к Кире. Она сидела на кровати и раскачивалась вперед-назад. Девушка она была решительная, поэтому выпад вперед был куда мощнее, будто гвоздь забивала головой. У каждой девочки в палате была собственная кровать и тумбочка, то тут, то там встречались фотографии Егора Крида.

Мне удалось ее успокоить, я все пытался объяснить, что малявка — это скорее милое прозвище, чем плохое. Потом мы с ней посмотрели на фотографии, и я отправился ко второй виновнице.

Вокруг Носовой уже собралось несколько девочек, и она что-то активно им говорила. Когда мы остались одни, она рассказала мне о своих переживаниях. Оказалось, она сильно волновалась, что была плохой. Носова все время, что я работал здесь, больше месяца, рассказывала мне о том, что осенью на несколько дней ее заберут домой, грезила этим, переспрашивала, отпустят ли. А тут она кинулась в кого-то стулом и боялась, что мама будет ее ругать. Настоящая мама. Здесь были и такие девочки, которые начало своей жизни провели дома с родителями, только потом оказались тут. А мамы и папы иногда их навещали, брали домой в день рожденья или просто так, когда соскучились или совесть заела.

Ее я успокаивал дольше. Пришлось даже дать ей свой мобильный, чтобы она позвонила сестре. Видимо, сестра была хохотушкой, потому что я постоянно слышал хихиканье, доносившееся из динамика. Носова и сама развеселилась от этого заразительного смеха.

На этом конфликт был решен.

Я снова сидел не слишком веселый, когда ко мне подошла Богачева. Глаза потупила, чего-то стеснялась или стыдилась.

— А вы можете принести мне Библию или шнурок для крестика?

Религия — хорошая штука в таких заведениях. А вот в моем доме была нехорошей, мама питала легкое отвращение к ней, хотя прекрасно могла пересказать все библейские истории и древнегреческие мифы. В общем, Библии у меня не было, а вот шнурок я мог купить.

Вид у Богачевой был неопрятным, все, началось, значит.

Она будто не хотела возвращаться в свою палату, походила-походила вокруг меня, а потом села рядом. Хотела что-то рассказать.

— У меня просто крест есть, а шнурка нет. А я переживаю за отца.

Я испугался, что вдруг ее отец умирает там, дома, не может ее забрать, чтобы попрощаться, и ей остается только молиться. Но это было не так.

— Он лежит двумя этажами ниже, а Нузгари Имедович хочет его убить. Стрелял по железной двери, оставил там дыры.

— Но двумя этажами ниже тоже женское отделение! Мужчины, они в другом корпусе.

— Нет-нет, там он лежит, — Богачева не то чтобы мне не поверила, скорее посчитала, что я ошибся. Мне как-то неловко стало, рука сразу потянулась к затылку, надо было задумчиво почесаться. Кошки начинают умываться, если растеряны, а я вот чесаться начинал.

— А кто этот Нузгари, или кто там?

— Грузинский военный.

— А почему он хочет убить вашего отца?

— Я не знаю.

Может, я на месте отца уберег бы свою дочь от таких знаний, даже если бы существовал только у нее в голове.

— А вы его лично знаете?

— Да, Нузгари Имедович живет на седьмом этаже, это над нашей квартирой.

— И вы как-то семьей с ним поссорились?

— Нет-нет. Нузгари Имедович, он бог, наверное.

Затылок зачесался еще сильнее, я чувствовал себя каким-то дураком.

— Это почему?

— Я лежала в кровати, а он послал мне с неба зеленое яблочко, ветку винограда и бутылку кока-колы.

Вот это круто. Я бы тоже тогда хотел, чтобы такой грузинский бог жил надо мной.

— А вы это просили у него, что ли? Или он почувствовал, что вам это надо?

— Не знаю. Но однажды почувствовал. Я лежала в кровати, мне было холодно, а он послал мне с неба одеяло.

Я даже думал восхититься им, но последовало, к сожалению, логичное завершение истории.

— А потом тетя пришла, говорила, что я дверь не открываю, ей пришлось вызывать милицию, вскрывать замок. А они потом меня уже и на скорой забрали.

Видимо, было что-то еще, о чем мне Богачева не рассказывала, а может, и просто забыла. И чего она дверь в квартиру не открывала? И сколько она лежала там, на кровати? Может быть, и долго, что бог даже такой подумал, надо ей зеленое яблочко послать, а то сгинет.

— Какого я себе мужика отхватила, а?

Богачева сразу хитрая стала, лукавая, была у нее какая-то женская тайна в этот момент. Значит, ее взаимоотношения с Нузгари Имедовичем были еще сложнее. После этой загадочной фразы Богачева ушла.

Но в течение дня она еще неоднократно подходила ко мне спросить, принесу ли я ей шнурок для креста, говорила, что он в любой церковной лавке стоит пять рублей. Я не знал ни одного такого заведения, но предполагал, что они есть как раз при церквях. У меня была сложная дилемма: ехать специально за шнурком куда-то или взять у себя дома? Вон Никита мне как-то прислал из своего Амстердама кулон с сердоликом, который мне, как Деве по зодиаку, должен был принести счастливую любовь. Мне, конечно, такой артефакт не помешал бы, но я не стал носить его, я все-таки не в Амстердаме жил. Камешек бы я оставил себе, а вот шнурок с него мог снять и сказать, что он из церковной лавки. Конечно, это был бы жуткий обман, но ведь волшебной вещь делает вера в нее. В итоге я решил не засорять этим свои мысли и спросить совета у мамы.

Сразу после обеда мне позвонила Оля и рявкнула в трубку:

— Срочно спускайся на старческий этаж, будешь помогать, когда скорая приедет!

Больше она ничего мне не пояснила, бросила трубку. Она казалась еще более занятой, чем обычно. Да я и сам понимал, дело серьезное, этаж со старушками, да еще и скорая помощь. Как бы не умер кто.

Почти за полтора месяца работы я уяснил себе от Оли вот какую вещь — интернат — это мне не больница. Здесь люди живут и потихоньку лечатся, а если им нужна интенсивная терапия, то они становятся клиентами настоящих больниц. То есть кроме психиатров, у нас тут были и терапевты, и неврологи, и гинекологи, и другие отличные ребята, но они лечили либо что-то легкое типа простуды, либо что-то долгоживущее, например, гипертоническую болезнь. Более того, даже психиатры не все здесь лечили, если у кого-то крыша текла совсем, таких отправляли в больницу. То есть мне это было сложно уяснить, а они вот понимали, что значит совсем. Из своих примеров вот какой вывод я мог сделать: женщина, которая порывалась выпрыгнуть из окна, — это совсем, а вот Кузнецова, мнимая убийца таджиков, еще держалась.

На старческом этаже я ни разу не работал целую смену. Там каждой второй бабуле приходилось помогать одеваться и почти всем — мыться, и мне казалось, что Александра Тарасовна жалела меня и не отправляла туда. Я был немножко рад, потому что как-то так вышло, что за свою жизнь я имел очень скромный опыт общения со старыми людьми. Мамина мама умерла, когда мне было года два, а отец у нее оставил семью, и она с ним не общалась. Может, еще жив был, я не знал. Папиных родителей я помнил, мы к ним ездили несколько раз, но после развода они не слишком часто пытались заманить меня к себе. В общем, после десяти лет я был у них только дважды. У меня имелось подозрение, что они терпеть не могли мою маму, поэтому и я к ним относился прохладно.

О чем я только не думал, пока спускался на старческий этаж. Короче, я немного испугался того, что тут меня ждет. Здесь всегда немного попахивало, первые несколько минут на этаже приходилось контролировать себя, чтобы не морщиться. Обычно тут шумел только телик, бабули были очень мирными. И какими-то незаметными, как ни пройдешь, все по палатам лежат, лишь изредка кто-то тихонько ходит по коридору.

Сейчас размеренная жизнь этажа дала сбой. В одной из палат скопилось полчище медработников, а все они всегда ходили быстро и создавали суету. Здесь был и завотделения, и наш психиатр, и терапевт, а еще Оля, сестра-хозяйка, другая санитарка. Все они бегали туда-сюда с капельницами, пеленками, бумажками вокруг одной бабули, которую я за общей суматохой даже толком не смог рассмотреть.

Когда меня заметила Оля, она сразу меня подозвала и сказала держать капельницу. Так я оказался у самого изголовья кровати бабули с вытянутой вверх рукой, будто бы отдавал ей честь. Она была вся морщинистая, но еще в теле, поэтому казалось, что жизни в ней много, не то что в некоторых сухоньких старушках, будто ставших уже призраками. Ее волосы даже не были серебристо-белыми, так, серая мышиная шерстка. Сейчас казалось, будто они даже немного отливают синевой, может быть, из-за цвета кожи на лице. Бабуля часто и тяжело дышала, взгляд у нее был в себя, она вся сосредоточилась на том, как бы не забывать напрягать грудные мышцы для дыхания. Потом на ее лицо надели кислородную маску, и она стала киберпанковой бабулей.

Приехала скорая, там ребята были совсем суровые, смотрели на всех с пренебрежением. Они тоже стали суетиться вокруг постели, а бабуля во всем этом не участвовала, дышала. Когда Оле не надо было никуда бежать, и она на секунду остановилась около меня, будто в растерянности, ей совсем несвойственной, я тихо шепнул ей на ушко:

— Оля, она что, умрет?

— У нее троэмболия. Скорее всего.

Фельдшер скорой тоже что-то вколол бабуле, и снова я остался с ней наедине. Как она была сосредоточена, как тяжело ей было дышать. Капельки из пластиковой упаковки с лекарством в моей руке выпадали часто, но размеренно. Они создавали киношную атмосферу, от их вида казалось, что ее дыхание совсем нервное. Мне пришла в голову ужасная мысль: если бабуля все равно умрет, может, мне стоит отрезать ей ухо? Я не знал ее истории, даже фамилию не слышал, но раз она была здесь, значит, она была безумна. Здесь мне не удалось бы сделать это незаметно, но если бы я узнал, в какую больницу ее повезут, был бы шанс. У меня аж у самого перехватило дыхание от этой мысли.

Вдруг сама врач вырвала у меня из рук капельницу и подогнала ближе к кровати. Значит, пора перекладывать.

Подкатили носилки, я и два мужика со скорой помощи подняли бабулю, и тут она как начала вырываться. Впала в панику, заохала, маску стащила, кошмар, жуть, думал, мы ее уроним. У фельдшера лицо непроницаемое, перехватил получше, Оля подскочила поддержать ее с моей стороны, а я тоже был готов впасть в панику.

— Тише, все хорошо, дорогая моя, не бойся, — стала успокаивать ее наша психиатрша.

Я, конечно, немного преувеличивал, когда боялся ее уронить, мы довольно быстро уложили ее на носилки, Оля опять надела на нее маску, капельницу поправила, врач ее по голове погладила. Потом мужики с непроницаемыми лицами повезли бабулю в лифт к моей любимой Евгении Александровне. Она тоже поохала, расстроилась, а бабуля тем временем снова утихомирилась, сосредоточилась на дыхании. Я помог погрузить ее в машину скорой помощи, ужасно тесно там было. Зато побывал внутри этого загадочного места. Сам я был в жутком стрессе, поэтому ничего особенного не запомнил, кроме оранжевого чемоданчика с лекарствами, каких-то ремней и жутко громких дверей.

Потом они укатили, я смотрел им вслед и думал, как там бабулька, доедет, не доедет. Это Олино «скорее всего» ведь не значило точно. Она вообще была пессимистом по жизни. Мне казалось, что эта бабулина паника была хорошим признаком, таким рывком к жизни.

Надо было возвращаться, а я решил себя пожалеть, стрельнул сигаретку у охранника и пошел в беседку. Думал Аркадию написать, нужно было рассказать, но все не знал, как это подать. Как свое переживание не хотелось, как интересную историю тоже было бы странно. Решил рассказать ему об упущенной возможности отрезать ухо. Аркадий согласился со мной, что, может быть, это и было неплохим вариантом относительно других, хотя он и сам не до конца понимал. Порассуждать я и сам мог. Вот если даже умрешь скоро, охота доживать последние часы без мочки уха? С одной стороны, вроде и не до нее, думаешь наверняка о выживании, или если ты от головы до ног такой смиренный, то просто подводишь итоги. А тут новый стресс, еще меньше шансов уйти с успокоенной душой.

А еще Аркадий ненавязчиво напомнил, что до истечения срока осталось одиннадцать дней. То есть три смены, если я вдруг выберу кого-то из интерната. Да не случится этого, я был уже почти уверен.

С другой стороны — жить припрет, что угодно сделать можно.

Рядом санитарка гуляла с девочками с этажа, на котором жила Земляника. Она увидела меня и направилась в мою сторону. В этот момент я мог подумать, что Земляника, может, святая, а то чего она решила подойти ко мне, пока я был расстроен. Но я, конечно, не был слишком суеверным. Земляника подошла ко мне, потому что я оказался на улице в то же время, что и она.

— А колготки принес? — Земляника чуть улыбалась и переступала с ноги на ногу. Она просила их в мою прошлую смену.

— Колготки не нашел, но принес гольфы, — я провел по ногам, показывая длину, — на них нарисованы Деды Морозы. Чуть попозже зайду, занесу.

Тетя Алла вручила маме эти гольфы на новый год. Она, значит, была шутницей, хотела посмеяться, умилиться над этим подарком. Несмотря на то, что они были лучшими подругами, мама была чуточку серьезнее. Она, конечно, улыбнулась, как это очаровательно, гольфы с символикой праздника, но потом запихнула их в шкаф дожидаться своего часа, она собиралась передарить их какой-нибудь малышке, которой это реально могло понравиться.

Земляника тоже провела рукой по своим ногам там, где должны были заканчиваться гольфы. Я увидел, что кожа около ногтя ее большого пальца обкусана до мяса, как выражаются дети.

— Ой, что ж ты так. Обкусала?

— Да.

— Осторожнее нужно, а то больно, наверное.

— Да.

— Зачем же ты так?

Она промолчала, сложный вопрос. Смотрела на меня, переминалась с ноги на ногу.

— Вечером принесешь? Красненькие?

— Да, после ужина. А как у тебя вообще дела?

— Хорошо.

— А чем сегодня занималась?

Она промолчала. У меня и у самого голова плохо работала. Я хотел позадавать ей более конкретные вопросы, чтобы поддержать разговор, но застопорился. Подумал, а как лучше спросить, что она ела на завтрак, или как ей творог с изюмом, ведь я знал, чем кормили с утра. Чего-то я чувствовал себя таким беспомощным, расклеился, что даже это не мог решить. Но я нашел выход, когда случайно обнаружил, что ее губы блестят.

— Макияж сделала? Красиво как.

— Да.

На улицу вышла Оля, опять сорвала цветочек с клумбы. Ее бы осудить, а мне казалось, что ей все позволено. На этот раз она сунула его мне за ухо, пожалела, значит, или поиграться решила. Земляника засмеялась.

— Так, — сказала Оля. — Иди, возвращайся к своим, а то Оксана тебя потеряет.

Земляника тут же послушалась ее и убежала. Потом Оля повернулась ко мне, тоже, наверное, собираясь дать ценное указание.

— Возвращайся на старческий этаж. Пока Волкову забрали, ей нужно поменять кровать, эту в ремонт. Иди, помоги перенести.

Вот, фамилию хоть узнал. Я переложил цветок в нагрудный карман и отсалютовал Оле. Подниматься снова к бабулям не хотелось, думал, вдруг опять у меня полезут какие-то нехорошие мысли об ушах старушек, но что поделать.

— Кошмар, — сказала Евгения Александровна, подвозя меня в лифте.

— Кошмар.

— Сашка Фадеева все тебя ждет.

К ней я еще не успел заглянуть. Вот черт.

Когда я пришел, другая санитарка снимала постельное белье. Это был не мой этаж, я чувствовал себя не вправе вмешиваться и сел в коридоре рядом с бабулей, которая шепталась о чем-то сама с собой.

Некоторые пожилые женщины казались даже очень милыми, шаркали себе по коридору, такие тихоходки. Бабули любили ободки и шерстяные кофты. Некоторые из них ходили в ситцевых больничных халатах, им как раз они подходили, в отличие от других женщин. А еще они любили смотреть телевизор, слышали плохо, видели тоже, поэтому казались очень внимательными.

Одна бабулька прошла мимо, посмотрела на меня своими прозрачными голубыми глазами и улыбнулась исчезающим ртом в морщинках. Я сразу понял, она говорила мне не беспокоиться, поддержала меня так.

Еще была бабуля-тусовщица. Как мне стыдно было за такое прозвище, но я не мог себя сдержать. Бабуля постоянно тряслась и топталась на месте.

Вдруг я случайно прислушался к шепоту старушки рядом со мной.

— Ударь его. А ну ударь его по голове!

Ну ничего себе, что началось. Мы же даже незнакомы. Видимо она была из тех женщин, что говорят с дядями Васями, только вот постарела. Я, конечно, не испугался. Бабуля была древняя, с сухонькими ручками, уж как-нибудь пережил бы. Но недружелюбной она оказалась только на словах.

Потом меня позвали тащить кровать, и пока я возился с ней, случайно подслушал разговор нашей психиатрши и Александры Тарасовны.

— Внук Волковой часто приходит, каждый раз ко мне стучится, дает советы. У нее, оказывается, и дочь есть, но навещает ее постоянно он, будто внук — единственный родственник. Мне страшно было звонить ему, думала, что будет нас обвинять, а он только сказал: время идет. Не очень-то он близко к сердцу воспринял бабушкину болезнь. Попросил, правда, адрес больницы, куда повезли Волкову.

Если внук действительно расстроился несильно, то тогда он был еще большим молодцом, что навещал бабушку. Может, сердце у него не лежало к ней, а все равно хотел скрасить ее деньки.

Я вернулся на свой этаж, все было тихо-гладко без меня. Ко мне сразу подошла Богачева.

— В следующую смену принесете шнурок, да?

А потом подбежала и Воеводина:

— Мамочка, а можно выбрать еще одну фотографию Егора Крида?

Как будто и не поучаствовал в этом стрессовом эпизоде. Девочки увлекли меня, и я даже смог отодвинуть немного нахлынувшие мысли о приближении срока. У меня была еще капелюшечка времени, чтобы подождать, что решение придет само.

15. Центурион

Я все драматизировал. Выразил свой накал эмоций в Горацио. Значит, он как-то гулял по своему Меловому периоду и наткнулся на древнего Мамонта, упавшего со скалы. Все произошло быстро, Мамонт оступился, не ожидал, что там обрыв. Ему не было слишком больно, но ясное дело — помирал, конец его прекрасной эпохи. Горацио мог бы сожрать его, но он был сыт, недавно съел целую стайку рапторов. Он присел на камешек рядом и начал рассказывать Мамонту, что никто не может наверняка сказать, что там происходит с его млекопитающей душой после смерти, кто знает, может быть, там все еще интереснее. Вот у тираннозавров все ясно и понятно, они хладнокровные, никогда не пили маминого молока, да и к тому же динозавры, они плохие, если на то пошло, пожирают слабых. Естественно, на том свете их ждет только темная река с ледяной водой, чтобы они не могли прогреть свою кровь, да большие рыбины, которые то там из реки вынырнут, то сям. А у млекопитающих-то все по-другому наверняка.

Какой-то экзистенциальный комикс получился, Аркаше бы понравился, а вот Никите нет. Я задумался про Марата, и с ужасом понял, что я не могу точно сказать, какое бы у него было мнение на этот счет. Какой же он мне друг, если я не знаю о нем таких простых вещей. Вот была бы история Горацио про песца, понравилась бы точно.

В следующую свою смену, первую из трех последних перед встречей с ведьмой, я узнал, что придал слишком много трагизма происходящему. Оля рассказала мне, что Волкова еще жива, более того, ее состояние стабилизировалось, ее уже перевели из реанимации в терапию. Так и сказала — состояние стабилизировалось, что я перевел как: ура, да здравствует мир, бабуля еще повоюет вместе с нами. Я сразу так расслабился, что решил оставить свои тяжелые мысли до следующей смены. Тогда-то точно надо принять решение. С какой-то новоприобретенной легкостью я позволил себе провести все свое свободное время с Беллини, она опять подровняла мне ногти и рассказала кучу увлекательных историй с заумными цитатами. Еще стихов почитала и поведала мне о том, как она заткнула за пояс главу интерната. Значит, собачонкой перед ней бегал, просил навести тут порядок.

А дома стало все совсем хорошо. Одна из трех моих гусениц, которых я щедро кормил листьями, окуклилась, а потом превратилась в желтокрылую бабочку. Имаго, значит. Я сразу распознал, что это лимонница! Мы с Таней таких ловили сачком в детстве. Она иногда их в баночку сажала и цветочками кормила, а мне это было неинтересно. Я бегал с сачком, ловил их, кричал на всю улицу: «Смотри, кого я поймал!», а потом отпускал и мчался за новой жертвой. Тут я подошел к делу серьезнее, начал искать про бабочку информацию в интернете. Оказалось, что название «лимонница» тоже имело право на существование. Но правильнее было называть ее крушинницей. Думал я назвать ее Лимоном, Грушей или Крышей, но потом решил, что у меня не настолько бедная фантазия, чтобы отталкиваться в ее именовании лишь от названия. Следующими моими вариантами были Разрушительница Кисок и Лесная Воительница, но их я тоже отмел. Назвал в итоге Земляникой. Пофотографировал для Инстаграма, запечатлел в истории. Потом я прочитал еще, что она долгожительница среди бабочек, и стало совсем хорошо.

У меня была еще вот какая дилемма: выпустить ее на улицу или в мамины цветы в своей комнате, чтобы она жила тут и опыляла. С одной стороны, к свободе всех тянет, а с другой, она выросла здесь, в неволе, может, там, за окном, ей будет плохо. Да и сожрет кто, оправдывал я себя, и поступил в итоге или правильно, или эгоистично.

Правда всегда приходилось делать выбор. Андрюша теперь сразу с моей помощью уходил на улицу, чтобы он тут дел с Земляникой не натворил.

Я думал, что все это какое-то предельное счастье для этого периода моей жизни, а потом стало еще лучше. Мне написала Оля.

«Привет. После моей смены пойдешь со мной в бар?».

Как я был рад. Красивая вредная Оля будет моей, я прикоснусь к ее хорошеньким плечикам и почувствую запах волос! Увижу ее в неформальной обстановке! Посмотрю на ее голые ноги, если она ходит после работы в юбке! Увижу ее менее ершистой, ведь алкоголь должен ее задобрить! А еще не опозорюсь перед Маратом, когда он вернется! Это был бы не просто неплохой вариант для того, чтобы подтвердить мою ложь про девушку, но еще и выпад в его сторону, ведь любой позавидует такой подружке!

Мой бурный восторг длился меньше минуты, потом я стушевался. Я ведь понимал, что совместный поход в бар ничего не означает. Скорее всего, она пойдет туда со мной как с другом, а не с мужчиной. Я мог бы сразу ей заявить свою роль, притащить ей цветов или еще какой-то подарок, но мне сдавалось, что так делают одни дураки, таких девчонок, как Оля, подобное только смешит. С ними лучше идти к любви через дружбу. Но на всякий случай я все равно спросил маму, не собирается ли она сегодня в гости с ночевкой к тете Алле. Я задал вопрос как бы невзначай, но она все равно покраснела, будто поняла, зачем я спрашиваю. Мама сказала, что может быть, так и не определилась, возмущаться ей или сделать вид, что она ничего не поняла.

Официально Оля заканчивала работать в три часа, но она говорила, что ни разу не ушла вовремя, слишком много дел для нее одной. Она не выпендривалась, я сам частенько видел ее в интернате и в пять, и в шесть вечера. У меня было два варианта: попросить ее написать мне, когда она поймет, что скоро освободится, или ждать ее после трех в торговом центре все это время. Несмотря на то, что второй вариант вроде бы ставил меня в более уязвимую позицию перед ней, я выбрал его. Ну, будто бы она не знала, что я сохну по ней, к чему эти игры в незаинтересованность.

Полдня я выбирал бар, который ей предложить. Со своей первой зарплаты я почти ничего не потратил, был сдержанным, только один раз бюджетно выпил с Аркашей и маме купил шкатулку с нарисованным от руки морем на крышке, видел, она на нее смотрела. Поэтому мне повезло, что я копил деньги на ухо, а то бы точно сразу все растратил и волновался бы, куда повести Олю. В какой-то супердорогой бар не хотелось, вдруг бы она еще сама захотела платить за себя. В дешевый, конечно, тоже не вариант. Пролистывая рекомендации, я наткнулся на бар под названием «Howard Loves Craft» и вспомнил, что Оля недавно читала «Хребты безумия». Я это ухватил случайно, когда она показывала мне фотку карты на телефоне, а там была незакрытая вкладка с книгой. Я все замечал, когда дело касалось ее. Это было идеально, как бы и немного смешно, и подчеркивает ее интеллектуальную значимость, а Оля такое любила. Плюс она довольно активно вела Инстаграм, наверняка ей захотелось бы сфотографировать вывеску с названием (еду она не выставляла). Когда в переписке мы только начали обсуждать, куда пойдем, она сначала решила за нас, что мы идем в «Тодасе», потому что там большие скидки студентам, но когда я предложил бар ее мечты, она тут же согласилась.

В торговом центре я сидел около часа, зато дочитал до половины «Колыбель для кошки» Воннегута, которого Аркаша так активно пропагандировал. Я специально выбрал книгу не о войне, думал, он окажется кем-то вроде Ремарка, который мне, в принципе, нравился, но вгонял в тоску, а мне было не до нее. А оказалось, все было светлее, лучше моих ожиданий. Аркаша написал, что я выбрал самый абсурдный его роман, но для меня это было только к лучшему.

Во внерабочее время у Оли были предельно короткие шорты, да еще и босоножки на каблуках. Поэтому ноги у нее казались длинными, как у девочки из аниме. При этом ее одежда не была пошлой, не обтягивала ее, блузка вообще была под горло. Между ее бедрами и джинсой было приличное расстояние, а под блузкой могла поместиться еще одна такая Оля. Глаза она скрывала за теми самыми черными очками, которые дали мне повод думать, что она — идеал.

Я пялился на нее, и Оля это заметила. Попялился еще, ее это не смущало, кажется, даже наоборот.

— Ты как-то рассказывала, что упала с лестницы, я все пытался рассмотреть, остался ли шрам.

Оля мне улыбнулась.

— Как в отделении сегодня?

— Оформила, наконец, у всех педикулез, если завтра у меня не появится новое бесполезное задание, то смогу заниматься только ежедневными делами.

— Какая ты циничная, нет, чтобы рассказать, как там девочки, а ты только про бумажки.

— А ты у нас святой, — она резко оборвала меня, когда я собирался пуститься в ничего не значащее словоблудие. Оля готова была рваться в бой со мной. Вот уж нет.

— Святая у нас ты.

Она сделалась очень саркастичной, склонила голову набок, приподняла брови и чуть подсобрала губки.

— Ладно-ладно, не принимай близко к сердцу, это всего лишь шутка. На самом деле святые: я, полковник Сандрес и Эрленд Лу. Это, кстати, мой любимый писатель. Можем поговорить о писателях.

— Тейлор Момсен, Мария-Антуанетта и Лора Палмер. Это бессмысленный набор слов, Женя.

— Тем не менее, он кое-что о тебе сказал. Так-так, ты феминистка или просто ненавидишь мужчин? Я, кстати, знаю разницу.

По пути к метро она развеселилась, разговорилась, все так складно шло. Но в вагоне Оля снова стала букой, достала планшет и собралась читать. Сказала, что нам прикольно болтается, но у нее традиция, что в метро она всегда читает, чтобы не деградировать. Я сказал ей, что это уже какая-то навязчивость и она может прокомментировать это, как психиатр, на что Оля открыла книгу.

На самом деле она меня даже разозлила. То есть я, конечно, тоже мог уткнуться в телефон, продолжить читать про своих бокононистов, или кормить голодную акулу в игре, но теперь я не смог бы сосредоточиться. Периодически я заглядывал ей через плечо или пытался обсудить пассажиров, но все бесполезно, Оля была беспощадна. Тогда я все-таки уткнулся в книжку на телефоне, но сделал это только для видимости.

Когда мы вышли на нашей станции, Оля снова была со мной, даже смягчилась и не сразу надела солнцезащитные очки. Мы шли по Тверской, по центру Москвы, который обычно непременно раздражал, а сейчас казался праздничным. То есть тут всегда был тот или иной праздник, иногда определенный, а иногда просто огоньки и цветы, но сегодня проводилось торжество для меня, красный день и в моем сердце. Я смотрел, кидают ли мужики взгляды на Олины ноги — казалось, что женщины делают это чаще — искал иностранцев, ряды которых заметно поредели после окончания чемпионата, заглядывал в арки домов, боясь пропустить бар. Оля рассказывала про свой институт, он ее жутко волновал. Как я понял, половина предметов у них была слишком сложна для выделенных часов, а половина преподавателей была слишком безумна, чтобы быть допущенной к людям. У Оли уже были две четверки, но она все еще могла претендовать на красный диплом. Она вскользь упомянула, что у нее есть младшая сестра — «ни за что Света не пойдет в медицину, лучше в стриптизерши» — и стала рассказывать про своих одногруппников. Когда Оля спросила, с кем я общаюсь, кроме мною обожаемого Аркадия, я чуть не умер от страха, думал, из-за стресса сейчас выложу ей всю правду про мою ложь Марату, и что она подходит мне по параметрам.

— У меня был лучший друг Марат. Сейчас он уехал на Камчатку изучать песцов, — выдавил я, стараясь быть как можно спокойнее. Но я сам чувствовал жуткое напряжение у себя в горле в этот момент. Может быть, и Оля его заметила. О Никите я даже не упомянул.

К моему огромному удивлению, она ничего не заподозрила.

Мы свернули в нужный переулок, зашли в нужное здание, и я случайно чуть не повел нас вниз, будто бы совершенно не понимая, что не только Оля любит стремиться куда-то вверх, но и сам бар находится на втором этаже.

— Ты в этом баре был? — это просто вопрос, не претензия, надо же.

— Я был во всех барах, словно законченный алкоголик.

— Правда?

— Я хочу допиться и попасть к тебе на прием с делирием.

— Значит, работать ты не собираешься.

И тут произошел удивительнейший случай в моей жизни — я увидел наяву работу своего подсознания. Еще на сайте я присмотрел себе пиво с названием «делирий», и вот прямо перед дверью в бар я говорю о нем! Чтобы сохранить чудесный эффект случая, я повел Олю к стойке.

— Кстати, о делирии. Я буду вот это, — я ткнул в него пальцем в меню. Оля оценила мой жест, усмехнулась. После долгого изучения меню она выбрала себе вишневое пиво.

Когда мне больше не нужно было выпендриваться, я огляделся по сторонам. Бар был оформлен в довольно светлых тонах для подобного заведения и никаких попыток закосить под английский паб, как в большинстве других баров, в которых я бывал, я не увидел. На стенах висели картинки с Ктулху и компанией, на столиках лежали настольные игры и книги, на полках были расставлены бутылки с прикольными этикетками, а на потолке протянулись трубы, лофт, значит. Вечер только приближался, поэтому людей почти не было, только две подружки рассматривали книжку с картинками из «Ведьмака» и парень болтал за стойкой с барменом. Он реально оперся щекой на кулак и разговаривал с барменом! Как в настоящих фильмах, делился тяжелой историей. Барменом, кстати, была девушка с пирсингом и приветливым довольным лицом. С ее стороны на стойке стоял стакан с темным пивом, из которого она периодически делала глоток.

За столиком под калифорнийский рок, несущийся из динамиков, мы посмеялись над моей бутылкой со всякими зверями, представили слона в белой горячке, потом снова обсудили Олину учебу. Иногда я пытался вывести ее на разговор про увлечения или семью, но не встречал отклика, поэтому свою линию я не гнул. Мне было важно, чтобы Оля не заскучала. Мне казалось, нас развезло с первого полулитра, для Оли виновницей стала жара, для меня — влюбленность, поэтому разговор шел активнее и ближе. Когда я отправился за двумя новыми стаканами, Оле — ананасовый сидр, а мне — любое светлое, я даже не думал, все ли хорошо идет, просто наслаждался моментом.

А когда вернулся, встретился с суровой действительностью.

— Нам нужно серьезно поговорить.

Ну вот, она даже не дала никакой надежды на совместное будущее, а уже такие заявления.

— Чего такое?

— Может, тебе стоит прекратить играть в дочки-матери?

Я уже примерно понимал, что Оля собирается сказать. Я облокотился на спинку своего стула, чтобы быть от нее подальше и меньше ей внимать.

— Я только в «Доту два» и играю, ни во что больше я не играю, — пробормотал я наглую ложь. До этого лета я только и делал, что играл в компьютерные игры и рисовал.

— Думаешь, ты им лучше делаешь? Даришь, блин, им крупицы тепла, которых они, бедные, лишены?

Оля говорила жестко и только самую малость истерично, а тут вообще замолчала, ждала ответа. Я все надеялся, что это риторический вопрос, но нет.

— Да всем хочется внимания, чего ты. И тем людям, и этим. То есть, и тем, что закрыты от мира, и вот этим тут, на Тверской.

Хотел сказать: в этом баре, но тут людей маловато, вышло бы не так эффектно.

— И что же ты тут, хотя бы в этом баре, никого не пытаешься осчастливить? Вон, смотри, какой одинокий парень сидит за стойкой, даже барменша от него отошла.

— А могу и его попробовать. Внимание — это подарки, такую мудрость мне передал отец, сам того не подозревая. Одну минутку.

Какой я взвинченный стал. Слишком много всего я испытывал то ли к Оле, то ли к интернату, я мог завестись с полуслова. Я открыл рюкзак и стал рыться в нем. На ключах болтался брелок с римским шлемом, чей-то сувенир из какой-то страны, и я стал его отцеплять. Злой и нервный Женя.

— Сейчас подарю мужику брелочек, чтобы ему не было так грустно.

Я свистнул, но мужик, видимо, не подумал, что это я ему. Когда я уже вылезал из-за стола, Оля меня остановила.

— Сядь. А то опять будешь с разбитым носом ходить.

— У тебя вообще неправильные представления обо всем. Мужики не такие агрессоры, что им лишь бы нос кому-то разбить.

Оля вручила мне мой стакан с пивом, и я сел на место. Шлем римского центуриона лежал между нами, как будто аллегория разразившейся войны. Но прежде чем она продолжила, я сказал:

— И вообще, я по умолчанию думаю, что у людей в этом баре, и вообще на Тверской, найдется тот, кто может подарить им брелок. Конечно, это справедливо не для всех, найдутся и одинокие совсем, но я же не навязчивый козел, чтобы подходить к каждому и спрашивать. А про девочек и так все понятно. Что в этом-то плохого?

— А то, что ты привязываешь их к себе? Что они только и ходят и спрашивают, когда ты к ним придешь, принесешь подарок?

А неужели ничего лучше, чем что-то без идеального исхода?

— А может, ты просто завидуешь мне?

— Завидую тебе?

Так она это обидно спросила, будто бы мне вообще невозможно позавидовать, какая-то низшая ступень. Но ей тоже стало обидно, я это понял, она пыталась донести свою мысль, а я ее так оборвал, перевел стрелки на нее.

— Пойду возьму сэндвичей. И шоколадный попкорн. Пробовала когда-нибудь шоколадный попкорн? Вот и я нет.

Оля выскочила курить, я не пошел за ней, оперся на барную стойку рядом с мужиком, который чуть было не получил сувенир. Он ничего не сказал, но, кажется, мы поняли друг друга и породнились.

Пока я там стоял, решил проверить телефон, там было навалом звонков от Аркаши и одно сообщение.

«Срочно! Я дозвонился до Павла-шизофреника, он дома! Едем сейчас же!».

У меня было небольшое искушение рвануть домой к таинственному сумасшедшему, все с Олей шло не так, но сдаваться я не собирался. Может, нам еще удастся помириться, и все у нас будет так же хорошо, как когда мы только пришли в бар. Я написал ему решительное «нет», добавил, что я на свидании, но Аркаша все равно продолжал настаивать. После череды моих отрицательных сообщений он угомонился.

«Тогда можно сходить послезавтра после спектакля».

«Чего?».

«Таня звала нас на свой спектакль».

Вот уж не надо сейчас недомолвок, я был не в том настроении.

«Какая Таня?».

«А, моя Таня. Ладно».

Еще и этот спектакль, про который я забыл. Мне казалось, что на любительские спектакли никто не ходит, но Таня столько игрушек дала мне для интерната за последнее время, надо было ее поддержать. При хорошем исходе я приду туда не только с Аркадием, а еще и с прелестной дамой под руку.

Когда Оля вернулась, она уже была менее нехорошей, решила стать мягче и даже не злилась, что я сам выбрал ей сэндвич, прекрасно зная, что у нее на каждый вопрос есть своя точка зрения. Но я старался подобрать сэндвич, максимально сопрягающийся с ней.

Мы помолчали, пожевали, попили пиво и понаблюдали за новым посетителем, прежде чем Оля заговорила.

— Я поняла, вести разговор, как со взрослым человеком, с тобой бесполезно, — в ее голосе не осталось былой злости.

— В смысле, бесполезно вести взрослые разговоры? Хочешь, поговорим о сексе?

Она внимательно посмотрела на меня, потом закатила глаза. Плохой знак, поэтому я поспешил добавить:

— Понял, понял, еще взрослее. Кредит в каком банке собираешься брать? А в «Эльдорадо» сейчас скидки на стиральные машины. Кстати, недавно у метро взял флаер одного вертобрологического центра, скидка десять процентов, хочешь, поделюсь?

— Пива мне еще возьми.

Конфликт был исчерпан, она снова смеялась, рассказывала про свою любимую учебу и даже поведала парочку историй из детства. Мне хотелось знать про нее все, я говорил ей, что вот бы можно было вытянуть одну ее мысль за одной и все их пересмотреть, как в Гарри Поттере, а потом вернуть на место, чтобы ничего не изменилось в ней. Еще рассказывал ей, что если бы у меня была машина, то мы бы поехали куда-нибудь в горы, например, где-то в Америке, остановились бы там и смотрели на закат. А потом бы я ее фотографировал, и кадры бы вышли такими крутыми, что ей бы не понадобились фильтры, чтобы выложить их в социальные сети. А еще потом бы мы кинули камень прямо с горы, такой символ, что сбрасываем все проблемы с плеч, и его полет тоже бы засняли на видео. А на гору еще можно было бы залезть, как скалолазы. И может быть, я бы упал и почти умер, и Оле пришлось бы применить свои навыки медсестры. А потом, когда мы бы вернулись в Москву, мне бы пригодился мой купон в вертебрологию. Я всеми силами пытался показать, что я романтик.

Оля расслабилась, была легче, чем когда-либо, хихикала, пододвинула стул с соседнего столика и уложила на него свои прекрасные ноги. Еще, пока я уходил в туалет, она насыпала мне соли в пиво, и вот таких шалостей от нее я совсем не ожидал. Ледяная стена суровости почти полностью обрушилась, так это было приятно.

Когда мы ходили курить, то были совсем безалаберные, оставляли телефоны и кошельки прямо в сумках, но в баре собрались только добрые люди, никто на них не покушался. Со своим мобильным Оля обошлась совсем плохо, уронила его с лестницы, он разлетелся на составные части, но не разбился. У нее это вызвало больше веселья, чем испуга.

В следующий раз, когда мы выходили на улицу, Оля чуть не уронила с лестницы саму себя, я ее поймал и почти поцеловал. Мы соприкоснулись губами, я чувствовал запах вишневого пива и едва заметный запах пудры, еще чувствовался вкус вечера, холодного для лета, и пыльной дороги, Москвы. Но Оля была какая-то странная, сначала я подумал, что я зря это сделал, потому что вместо поцелуя она потерлась о мою щеку, а потом вообще отвела руками мое лицо от себя. Но она была уже, видимо, совсем пьяная, не понимала, что хочет, а что ее просто смешит, задрала ногу и буквально вложила мне ее в ладонь. Я свободно трогал ее коленку, казалось, под ней двигаются ее хорошенькие косточки, хотя все было наоборот, это я шевелил рукой. Потом я водил пальцами и по ее бедру, мы стояли прямо в дверях бара, а люди на Тверской ходили совсем близко. Почти все ее бедро было голым, а когда мои руки подобрались к его одетой части, линии шорт, Оля опустила ногу, легонько оттолкнула меня и засмеялась. Она казалась мне дурной, а не злой, чудила и сама себя тем развлекала.

Мы курили сигареты, она брала их из моей пачки, потому что не хотела свои тонкие. Уже стемнело, при свете фонарей, на пьяную голову, Оля казалась мне еще в десять раз красивее, я думал, у меня любовь к ней стала еще сильнее. Она следила за рыжим огоньком моей сигареты, а я за ней. Все вглядывался в нее, думал, что означал наш недопоцелуй, как бы не обидеть ее и самому не облажаться.

Как только Оля затушила сигарету, я думал снова притянуть ее к себе, но она вдруг коротко, звучно поцеловала меня в губы и убежала наверх, в бар, так резво, как не должны были позволить ее босоножки и отравленный мозжечок.

Догнать я ее не пытался, завернул в туалет, а когда вернулся, увидел, что Оля зажала шлем центуриона и вытирает им слезы. Я ничего не понял, но она плакала.

— Эй, чего ты, чего ты? — спрашивал я, когда подсел к ней. Оля всхлипнула вместо ответа, я гладил ей по спине, совсем по-дружески, предлагал пиво или отвести домой. Она то кивала мне, то качала головой, но с места не вставала, только периодически глотала пиво.

Когда самый мощный поток слез утих, Оля заговорила:

— А у меня ведь есть свое кладбище уже, ты же знаешь, что у каждого врача есть, нельзя не совершать ошибки, просто у врачей они куда фатальнее.

Где-то я это уже слышал, причем неоднократно. Может, в фильме каком-то про медицину, а может, и во всех фильмах, где фигурировали врачи.

— Конечно, знаю, труп — это пострашнее, чем баг во флэш-играх, которые я буду рисовать потом.

Она активно закивала, я знал, какие примеры приводят в этих ситуациях. Может, стоило быть психотерапевтом.

Но только после того, как сам пройдешь курс психотерапии, Женя.

Все на свете знал.

Потом подумал, что Оля расскажет мне сейчас что-то про настоящую смерть, и забрал свои мысленные слова обратно.

— Когда я только пришла на работу, думаешь, я сразу была такая бесчувственная, как ты про меня думаешь? Думаешь, никого не жалела? Только у тебя у одного мягкое сердце?

Такого я не ожидал, сразу весь растерялся.

— Ничего я такого не думаю о тебе, ты мне вообще не слишком интересна, — пробормотал я.

— Конфеты всем таскала, кому можно, Воеводину учила читать даже. Была среди них Абдулина, она только поступила в интернат, молодая девушка, откуда-то из Сибири приехала. Полная девушка была с мягкой кожей, похожа на панду. Мамы у нее не было, она вроде бы ее оставила и свалила из города, поэтому Абдулина всю жизнь воспитывалась тетями. Они ее перевезли вместе с собой в Москву, потом Абдулина, когда стала взрослой, съехала от них к парню. Там у нее шизофрения дебютнула, плюс она еще головой не раз ударялась, по больницам ее гоняли, в итоге оформили в интернат. Тети с ней уже не слишком общались. Короче, было понятно, что они ее не заберут, но у меня еще была надежда, что если они приедут ее навестить, то могут и сжалиться. Или хотя бы все объяснить ей и изредка навещать, может, на праздники домой забирать.

Оля уже допила свой стакан и взялась за мое пиво. Я с ужасом ждал, когда оно закончится, потому что мне думалось, она снова заплачет, когда ей не на что будет отвлекаться. Она и сейчас через слово всхлипывала.

— А она еще такая смешная и наивная была. Не понимала значения многих привычных метафор, и, главное, спрашивала все время, а что значит то, а это, хотя и не складывалось ощущения, что она в остальном совсем глупая. Еще про все правила интерната постоянно спрашивала, ругалась на них. А спала, представляешь, голая. Если честно, она мне не слишком нравилась, но мне было жалко, что тети к ней не приходят.

Оля подняла голову и смотрела теперь мне прямо в глаза, как-то отчаянно, даже не моргала.

— Она вспомнила телефон одной из своих теть и попросила меня дать мобильный позвонить. Я дала, она поговорила, но я была так занята, что даже не спросила ее ни о чем. Уже потом я узнала от больных, что тетя ей сказала, что они не заберут ее отсюда. Вечером я пошла домой, на этаже осталась только санитарка. Абдулина открыла форточку в пустой палате, скинула сначала обувь, а потом выпрыгнула следом. Этаж был четвертый, к приезду скорой помощи она еще была жива, но они даже не успели положить ее на носилки. А она ведь даже не хотела убить себя, просто глупая была, думала так сбежать.

Эта история пробрала меня до костей, я постоянно по вечерам давал девочкам свой мобильный, у некоторых оставались родственники снаружи, с которыми им хотелось связаться. Я сам понимал, что для начала нужно получить разрешение у врача, поэтому делал это только после того, как старший персонал расходился по домам. Но у меня вот все дозванивались до своих близких, говорили с ними и уходили спокойными, а у Оли девочка погибла.

Я стал по-всякому утешать Олю, гладил ее, говорил, что она все равно молодец, скидывал ответственность на других, на теть, на санитарку, на врача, хотя и понимал, что мои утешения не помогут ей снять вину с самой себя. Оказывается, она стыдилась даже того, что у нее была полная семья, образование, квартира, а у кого-то ничего этого нет, да еще и разум неправильный.

Когда Оля успокоилась у меня на плече, она попросила вызвать для нее такси. Я, конечно, сразу подорвался исполнить любую ее просьбу, но она меня утешила, что поедет скоро, но не прямо сейчас. Через пару сигареток, может. Мы стали спускаться вниз, и Оля снова совершенно запутала меня.

Наверху лестницы она сказала:

— Спасибо, что послушал, мне нужно было с кем-то поговорить.

А внизу лестницы она спросила другое:

— Ты считаешь, что я слабая и трусливая?

— Упаси боже, я считаю, что ты железная леди со стальными яйцами, Ричард Львиное Сердце, Дейнерис Бурерожденная…

— Женя, я серьезно. Это ведь слабость, что я перестала уделять больным внимание, кроме того, что требуется по протоколу? Пожалела себя?

На этот раз она говорила звонко, истерично, но уже без слез в голосе. Мне хотелось ее пожалеть, но она вся будто снова ощетинилась, поэтому у меня вышло только погладить ее по руке.

— Да что ты, Оля, я не шутил про Львиное Сердце, ты правда кажешься мне волевой, смелой. Ты с виду будто бы не боишься, у тебя на все есть решение. И, может, ты права, лучше никого не привязывать к себе. И ты же все равно не злая, ты им как бы не мама, а старшая сестра, немного строгая и занятая, это ведь тоже хорошо.

Она закивала, чуть улыбнулась мне. Потом мы стояли, обнимались, ее макушка была прямо под моим носом, ничего пошлого. Я вызвал ей такси, и пока мы ждали его, я вдруг почувствовал нечто странное, будто мы стояли совсем близко друг к другу, вели личные разговоры, смеялись полвечера, и все-таки мы далеко друг на друга. Прямо на разных континентах стоим, я машу ей с берега рукой, а она только знает об этом с другой стороны Тихого океана, но не видит меня. Мы не были не разных планетах, но все же расстояние между нами было немалое.

Я почувствовал все это за пару секунд до того, как Оля вывернулась из моих объятий и заговорила.

— Слушай, Женя, ты же понимаешь, что мы не будем вместе?

Мне не хотелось такого понимать, даже если я понимал. Я растерялся и даже не ответил ей.

— То есть если бы я так не нажралась и не расклеилась, я бы могла с тобой даже переспать, — эту фразу она сказала с вызовом, вон, смотри какая я, — но отношений у нас не получится.

— А чего так? — так мне было обидно, что только это я и осилил сказать.

— По Берну есть несколько позиций эго, роли, которой мы следуем. Взрослый, родитель и ребенок. Конечно, роли меняются в зависимости от ситуации и обстановки, но все равно есть превалирующая. И чтобы люди могли существовать вместе, им нужно подходить друг к другу по позициям.

Мой шок начинал проходить, я будто бы даже трезвел быстро, как скачет температура в градусниках в мультфильмах. Она собиралась разбить мое сердце, какие к черту позиции?

Такси приехало, мимо прошел бомж, бармен наверху закрывала двери. Свет от фонаря бил в глаза, в нашем углу все было электрическое, но блеклое, Олины волосы доросли почти до плеч. Она расхаживала из стороны в сторону с сигареткой, тоже переживала. Я подмечал все, чтобы оставаться спокойным, это получалось не слишком хорошо.

— Ты явно занимаешь позицию ребенка, Женя. Тебе нужен родитель. А я тоже ребенок, и мне нужен родитель в отношениях. У нас ничего не выйдет, я не хочу менять свою роль.

Мужик написал свою книгу полвека назад, и она вдруг стала так популярна сейчас, наверное, специально, чтобы Оля мне это сказала. Спасибо, блин, Берн, что из-за тебя я лишен любви.

И как Оля только могла додуматься так меня послать? Может быть, такой способ ей казался, наоборот, мягким, свалить все на Берна. И никакая ее подростковая одежда не делала ее ребенком, сейчас инфантилизм в моде, но Оля не была такой.

— Понимаешь, я не хочу тебя обидеть, просто такой ты, такая я.

— Знаешь, то, что ты собралась послать меня таким образом, это говорит о тебе, что никакой ты не ребенок, ты — дура!

Она уставилась на меня, я подошел к таксисту и сунул ему деньги, как настоящий разозленный мужик. Сам я вывернул на Тверскую, чтобы успеть в метро.

— Жень! — крикнула она мне вслед. Думал, сейчас отвечу за дуру, но она больше ничего не сказала.

Значит, вырвала мое сердце и растоптала, мне и самому хотелось его пнуть. Оля была дурная, красивая, крутая, но слишком вредная даже для такого образа. А мы с ней могли бы еще гулять вместе, даже ничего не делать особенного, просто ходить по Москве и смеяться до утра. Ей тоже было бы хорошо. Но нет, надо все испортить. Пока я шел к метро, снова увидел ее желтое, будто американское, такси, пронесшееся мимо. Сидит там внутри, наверняка уже в телефон залезла.

Я злился, но мне было и ужасно грустно. Мне не хотелось это признавать, но Оля здорово меня обидела. По пути к метро я все играл в телефон, но постоянно проигрывал.

А когда я приехал домой, то обнаружил, что и мамы дома нет. Ушла, значит, к тете Алле.

Я написал Аркадию, что с Олей все, но даже не стал смотреть ответ, швырнул телефон на кровать и крутился на компьютерном стуле до тошноты.

Когда я лег спать, алкоголь в моей крови убаюкал меня быстро, несмотря на мою ярость.

16. Девочка со спичками

В следующее мое дежурство мы с Олей старались не пересекаться. Она проносилась мимо меня по коридору с еще большей скоростью, чем обычно. Мне тоже пока не слишком хотелось с ней общаться, хотя это была, наверное, не слишком гордая стратегия. У меня появилась шальная мысль вести себя еще более инфантильно, чем она обо мне думала, показать ей, какая у меня позиция ребенка. Я и сам не полностью понимал, в чем заключалась моя вредность, в чем смысл доказывать ее правоту, но мне это казалось единственным верным решением.

Не случилось поиграть в ребенка. День оказался таким нехорошим, что я и забыл думать про Олю и мое разбитое сердце.

Александра Тарасовна сказала, что сегодня будут новые поступления. Это, конечно, имелся в виду не какой-то товар, это означало, что сегодня в наш интернат прибудут новые жильцы. Врачи, медсестры — все были на взводе, потому что новоселами сегодня стали сразу семь женщин. А это ведь все бумажки, бумажки. Я тоже постоянно куда-то бегал: то кровати двигать, то полы мыть, то вещи в шкафах перебирать. Еще и работал на этаже, где находилась ординаторская, приходилось и указания врача выполнять.

Новенькие столпились у лифта, я им стулья потаскал, а рассмотреть не успел и даже не представился. Все дела, дела. А они там скучились, врач вызывала всех по одному, поэтому сразу в палаты не расселишь. А чего делать, не хором же всех опрашивать.

Пока я бежал по этажу с пеленками в руках для одной бабули, меня остановила врачиха. Голос у нее был мягким, но каким-то совершенно бескомпромиссным.

— Приведи мне Абхазаву через пять минут.

Хорошо, когда сроки ясны, в жизни все как-то понятнее становится. Я пробежался с пеленками, отдал бабуле и подрядил другую помочь ей их постелить, а сам — к новичкам. Смотрю, в основном какие-то пожилые, тихие, не вдупляющие в реальность. Еще не беспомощные, в основном даже аккуратные, но «дефект», как говорила идиотская Оля, чувствовался. Я стал звать Абхазаву, но никто не отзывался. Тогда я заглянул в кабинет врача, но там ее тоже не было. Вот бы не побег, только не в мою смену. У каждой новой женщины я спросил фамилию, ни Абхазав, ни даже грузинок среди них не было.

В ужасе я пошел окликать ее по отделению, она не отозвалась, но я сразу распознал новичка. И в принципе понял, почему она не отвечала. В одной из палат из угла в угол ходила девочка, у которой не было обеих рук ниже локтя. Пальцы росли прямо оттуда, были длинными и тощими, непропорциональными ее круглой фигуре. Такие иссыхающие водоросли из мясистой горки. Челюсть выдавалась вперед, зубки были круглыми, как на детских рисунках, глаза в кучку. Но это все не бросалось в глаза, взгляд постоянно возвращался к ручкам. Как с девушками с большой грудью, только все наоборот.

— Абхазава?

Она запищала, но что-то мне подсказывало, что она среагировала не на свою фамилию, а на то, что я к ней подошел и посмотрел на нее.

— Ты не говоришь?

Каким иногда глупым может быть этот вопрос, кому охота на него отвечать. Абхазава молчала, а у меня в голове проносились вихри мыслей. Почему я не спросил имя у врача и знает ли его сама Абхазава? Чего я делаю тут, в интернате, с несчастными людьми, чего стараюсь доказать себе, что всякий может быть счастливым? А чего после этой мудрой мысли не убежал из отделения? Перед кем выпендриваться теперь? А ухо — а может, и так пронесет. А как так-то, ни светлой головы, ни рук? А куда все это ушло, а кто забрал? А почему у одних так, а у других совсем не так?

— Пойдем со мной, пойдем, — я стал зазывающе махать руками. Интонация у меня была нежная, светлая, так я мог бы разве что с Олей в постели говорить. После нескольких попыток Абхазава все-таки пошла за мной. Чего бы и не пойти, я так старался.

Когда мы зашли в кабинет, врач сразу отвела взгляд от монитора, убрала руки от клавиатуры.

— Ух какая.

В ее взгляде читалась тревога. Врач по-всякому пыталась ее разговорить, потом заставляла выполнять какие-то простейшие указания, например, сесть на стул. Успехом они не увенчались, и врач сделала все выводы.

— Какое несчастье, — пробормотала она, а потом погладила Абхазаву по голове.

— Хорошая.

На это доброе слово она среагировала, даже вроде бы улыбнулась. Всем хочется ласки. Еще врач сказала:

— Вы не расслабляйтесь, в анамнезе написано, что этими руками она столы переворачивать может. И есть она умеет самостоятельно.

Это хорошо, человеку лучше побольше всего уметь.

Мне велели отвести ее в палату и тщательно указать ей, где теперь ее кровать. Абхазава быстро освоилась, легла в постель и накрылась одеялом с головой. Спряталась, значит.

А может, ей просто дневной свет мешал спать, чего я сразу приписываю ей детские повадки.

Если бы я отрезал ей мочку уха, она бы никогда не смогла почувствовать потерю в полной мере, как другие люди. Она же не смогла бы нащупать отсутствие, не дотянулась бы. И не факт, что она в зеркале себя узнает. В общем, была велика вероятность, что она бы ничего не заметила. Ну к чему ей мочка уха, разума-то все равно на донышке. Да и сережки ей никто не повесит. То есть вариант вроде бы и лучший, только что я тогда за человек-то такой буду? Совершить насилие, потому что кто-то не понимает, что происходит с ним? Вот у меня было много себя, я состоял из тысяч вещей. Я — это мама, отец, несмотря на все мою неприязнь к нему, Никита и Марат, тоже несмотря ни на что, Таня, которой пришлось стать частью меня, Аркаша. А еще я — это Горацио, это моя учеба, работа, мои компьютерные игры, мои книжки, шмотки, зажигалки, рюкзак и мусор на дне рюкзака. Это мое идиотское желтое покрывало, мое разбитое сердце, мой путь до метро, зубная щетка и талант к математике и рисованию. Много-много вещей, классных и не очень, очевидных всем, личных или знакомых только маме, но все равно моих. Мне не хотелось бы принижать мир Абхазавой, но мне сдавалось, что ей со мной не посоревноваться. Зачем же мне тогда забирать хоть частичку нее?

Мне было так грустно от всего этого, что даже хотелось вопрошать Бога.

Александра Тарасовна вдруг проявила небывалую для нее эмпатию и, когда я относил ей какие-то документы от врача, спросила меня:

— Устроил девочку с ручками?

Она кивнула как-то с сочувствием. А мне стало еще грустнее, только и смешно немного. «Девочка с ручками» ведь как раз без ручек.

В полдник оказалось, что девочка с ручками справляется с компотом, как мне и предсказывала врач, а вот очистить банан себе не может. Я сделал это для нее, а потом кормил ее бананом с рук. Аппетит у нее был хороший, одна женщина отдала ей свой банан, и я проделал эту процедуру снова.

Потом Абхазава в основном ходила по коридору, а когда видела меня, бежала со всех ног и хватала меня под руку своим плечом. Я попадал в плен, она держала меня крепко. Всякий раз Абхазава вела меня к кнопке лифта и отпускала только по прибытии. А когда я отходил от кнопки, снова бежала за мной. Появилась у нее мечта, чтобы я нажал эту самую кнопку. Казалось бы, так легко порадовать человека, но я не мог делать это в ущерб другим. Если бы я каждый раз вызывал Евгению Александровну, в итоге она бы убила ее, меня или в крайнем случае уволилась.

Потом я начал себя утешать и одновременно ругать. А вдруг Абхазава может быть вполне себе счастлива? У всех разные потребности, вон у меня сейчас такие приоритеты: выжить после ведьмы, найти себе девушку до приезда Марата, прославить Горацио, стать программистом, чтобы прославлять его еще больше, сделать всех людей добрыми и счастливыми. А вот у Лехи в приоритете были деньги, у Марата — песцы, у Риммы — резинки, у мамы — я, а у Аркаши — справедливость и кидать понты. Про Абхазаву я еще не понял, но наверняка у нее тоже была своя лестница потребностей, отличающаяся не только от моей и моих друзей, но и от девочек, которые, как и она, не умели говорить. Вот я с нетерпением ждал выход второй The Last of Us, а Абхазава — что я нажму эту кнопку. Разница, в принципе, небольшая.

Эти мысли только рождались в моей голове, они не окрепли и не осчастливили меня, но, может, у них был потенциал. Однако мне так и не удалось этого узнать, потому что пришлось убедиться в том, что беда не приходит одна.

Сквозь потолок я услышал вой с этажа сверху. Какая-то девочка залилась таким ревом, что он доходил даже сюда, вниз. Он доносился до меня приглушенным, но я все равно чувствовал море отчаяния в нем, так, может быть, кричат, когда кто-то умер. Я не должен был туда идти, на том этаже работала не только санитарка, но еще и Оля, кто-то там точно должен был быть, чтобы помочь. Но рев все не прекращался, и я вдруг различил, что это плачет моя Земляника. Я быстренько пробежался по этажу, подозвал одну ответственную женщину и попросил ее вызвать Евгению Александровну, чтобы она связалась со мной через лифт, если вдруг что-то случится или меня будут искать. Если уж тут поселилась девочка с ручками, с ней непременно должно было что-то случиться без надзора, как с девочкой со спичками.

Пока я поднимался по лестнице, я вслушивался в рев Земляники, она так горько плакала, что я готовился к самому худшему. Женщины и девочки занимались своими делами, а вот Оля выбежала из своего кабинета с лотком и шприцем с еще большей скоростью, чем обычно. Посреди коридора, где женщины смотрели телевизор, на серой плитке лежали покрасневшие ватные шарики среди нескольких аккуратных капелек крови. Ничего ужасного, не какая-то кровавая баня, но этот образ отпечатался в моей памяти, наверное, навсегда.

Земляника все ревела, и я подумал, может, кровь из носа пошла, испугалась. Или что-то женское, стыдно стало. Или разбередила себе ранку на пальце, все ногти-то и кожа вокруг них были обкусаны. Или худший вариант — кто-то кинулся в нее стулом, как в Воеводину, которая так и не дождалась привета от Егора Крида, только в Землянику стул долетел. Может, ей вообще зуб выбили. Почему-то даже последний вариант показался мне каким-то наивным.

Я трусливо вошел в палату и увидел, как Оля и санитарка Люба привязывают Землянику к кровати, приматывают лентами руки к прутьям. Она не то чтобы вырывалась, скорее выгибалась в жутком неистовстве от своего рева. Мне бы помочь им со своей мужской силой, а я только смотрел. Да и чего там, всего килограмм сорок крутилось под их руками. Пахло спиртом, в лотке лежал шприц с открытой иглой, значит, уже укололи.

Лицо Земляники все раскраснелось от криков, а голова ее под короткими волосами позеленела на треть. Там у нее была ранка, которую залили антисептиком.

Когда Оля и Люба привязали ее, обе сразу отпрянули от кровати. Я как-то сам фиксировал одну тетку с острого этажа, она у меня жутко вырывалась. А тут Земляника не пыталась освободиться, вжалась затылком в подушку, вся напряженная, как при судорогах, и продолжала реветь.

Оля проверила ее руки под лентами, не туго ли, держатся ли, а потом заговорила с ней:

— Полежишь немного привязанная, а как успокоишься, освободим руки, хорошо?

Земляника закивала, корчась от рыданий, но будто с каким-то пониманием.

— А на ужин, знаешь, какие вкусные пирожки дают? Со сгущенкой.

Потом Оля заметила меня и снова повернулась к Землянике:

— Вон Женя твой пришел, увидит, какая ты, и расстроится.

От Олиной фразы я весь растерялся, смутился и разозлился. Что ж она так, зачем манипулирует с моей помощью. Если бы это еще помогло.

— Она ударилась? — спросил я у Оли.

Она усмехнулась как-то горько, с обаянием повидавшего жизнь алкоголика.

— Разбила себе голову сама. Вдруг кинулась на пол и стала биться головой о кафель, пока мы ее не оттащили, только уже успела себе пробить дырку. Ну, не дырку, кожу ободрала.

Я смотрел на нее во все глаза, вот бы Оля просто была зла на меня и решила поиздеваться.

— А что ты думаешь, такое в первый раз? Не видел, что ли, до этого у нее ссадин? Просто не попадало на твое дежурство.

Многие с острого этажа себя колотили, но она жила не там, не была такой. Мне Земляника казалась хорошей девочкой со светлой улыбкой. Ну зачем девочке с такой чудесной фамилией колотить свою головку?

— А почему она так, Оля?

Ее будто немного удивил мой вопрос.

— Да просто так. Никто ее не трогал, вот что-то взбрело. Может, дисфория просто.

Да просто так. Да как это может быть просто потому, что в голову взбрело. Совершенно не научный ответ был у Оли, она же хотела быть такой умной всезнайкой, Гермионой Грейнджер, блин, так чего она говорит, что просто так?

Пришла врач, посмотрела ссадину, поговорила с Олей, безуспешно попыталась успокоить Землянику, погладила ее, покачала головой и ушла. Скоро должны были подействовать лекарства, хотя удивительно, что ее, такую маленькую, ничего не берет сразу, вот что я услышал из разговора врача с Олей. Осталась только Люба, сидела у ее кровати, но когда заметила, что я подхожу, деликатно удалилась. Знала, что Земляника у меня любимая девочка в интернате, что почти ни одну смену она не остается без подарка.

Подумал, что я остался с ревущей Земляникой один, а нет, еще две женщины в палате спокойненько лежали в своих кроватях. Ничего их не касалось.

Когда я подошел, Земляника напряглась, сфокусировала взгляд, как могла, но слезы лить не перестала. Корочка на ранке еще не образовалась, она промокала и темнела от зеленки. Обработали ее куда шире, чем была сама ссадина. Может, так и надо было, а может, Земляника просто вся выгибалась под Олиными руками. Просто, да не так уж.

— Ксюша, что же ты плачешь, что же у тебя случилось, — я бормотал, а она смотрела на меня внимательно. Чего я мог ей сказать? Не расстраивайся, все будет хорошо? А не расстраиваться почему? Какая у нее была причина для этого? И может ли у нее, бедной крошки, оставленной среди ягод, быть все хорошо? Что-то определенно может, но вот все ли?

— Ты расстраиваешься, Ксюша, и мы все за тебя расстраиваемся. Не хотим, чтобы Ксюша грустила, пусть бы Ксюша только радовалась. А ты слезы льешь, ударилась, и мы все расстроились, что тебе плохо.

Такая эмоциональная манипуляция не помогла, Земляника продолжала реветь. Кажется, она даже не поняла меня. Да откуда ей знать, как это может быть плохо, когда другой расстроен. Ее могли научить этому в детском доме, но у меня были сомнения. За всех детей не пострадаешь, нянечки там, должно быть, имели большие сердца, но их не поделить на столько частей.

Потом мне пришла гениальная и немного постыдная идея.

— А хочешь, я тебе платье принесу? У меня есть с собой, я просто еще не успел донести до тебя. Красивое-красивое, как у принцессы, только немного необычной. Это платье ночной принцессы цветов. Оно черное, как небо по ночам, а на нем нарисованы тысячи цветов, ярких, красивых, будто высыпались из свадебного букета. Хочешь?

Я немного ей соврал, оно не слишком ассоциировалось с принцессами, скорее с современными женщинами моего времени. Это было мамино платье, она отдавала его потому, что ей показалось, будто бы для ее возраста оно было слишком коротким. Это зря она так, не было у нее никакого возраста, но хорошо, что мама так решила.

Земляника вдруг стала успокаиваться, она закивала. Хотела!

— Круто! Ты только подожди немножко, я сгоняю на другой этаж за ним и вернусь сюда, к тебе, с платьем. А ты не плачь, не расстраивайся.

Я бегло заскочил на свой этаж — все было в порядке — а потом помчался вниз, к своему шкафчику. Я принес для девочек кое-какую одежду, но еще не успел ее раздать, и даже не придумал, что кому достанется.

Когда я вернулся, Земляника и вправду успокоилась. Я понимал, укол подействовал, но мне хотелось верить, что капля моей заслуги здесь тоже есть.

Женя, тебе бы только самооценку поднять за счет несчастных. Герой, блин.

— Вот смотри, какое красивое, — я разложил платье у нее на кровати. — Нравится?

Ленты позволяли ей сесть, я вложил платье ей в руки. Земляника его посмотрела, но мерить, как обычно, не собиралась. Похоже, она знала правила фиксации, так было надо, и мне даже казалось, что это ее немного успокаивало и почти точно устраивало. Ее опухшее от слез лицо просветлело, она улыбнулась.

— Да, — протянула она со своей обычной интонацией. — Нравится.

— Вот, чуть попозже померяешь.

Мне так хотелось как-то удержать улыбку на ее лице, что даже ком в горле стоял. Я стал оглядываться по сторонам, ища себе помощь, и взглядом наткнулся на игрушку в виде коровы, которую я как-то ей принес. Правда, вымени у нее не было.

— Вот смотри, коровка пришла тебя развеселить и пожалеть, — я раскачивал игрушку в разные стороны, так вроде бы дети представляют ходьбу. — Привет, Ксюша, я пришла к тебе.

Я сделал паузу в надежде, что Земляника тоже с ней поздоровается. Она вся замерла и с удивлением смотрела на игрушку.

— Вот я тебя поглажу, пожалею, чтобы Ксюша не расстраивалась. Мне немножко грустно, когда девочки расстраиваются, но в остальном у меня все хорошо. А как у тебя дела?

Земляника не считала меня дураком, игрушка и мои дурацкие слова, которые я произносил с трудом, преодолевая какой-то внутренний спазм, не казались ей глупыми. Но она будто бы слишком заворожилась ситуацией и не понимала, что нужно отвечать.

— Ну ладно, я вот, чтобы развеселить тебя, немного потанцую. А ты любишь танцевать?

И снова никакого ответа. Я вдруг понял, что Ксюша не умеет играть. Нет у нее такого навыка. В голове всплыл образ Оли, она бы сказала, что Земляника не умеет это делать потому, что у нее не развито абстрактное мышление, но мне казалось, что причина в другом. Не научили.

Она с выжиданием смотрела на меня. Я задергал рукой, коровка затанцевала, и Земляника вдруг тихо засмеялась.

Мы немного поиграли, то есть я пытался вовлечь ее в игру. Но она лишь изредка смеялась. А потом я понял, что скоро время обеда и теперь мне точно нужно вернуться на свой этаж. Я не мог оставить девочек и женщин без еды. Уходя, я положил коровку Землянике под бок.

Весь день мне хотелось снова подняться на этаж выше, но было страшновато. Криков я больше не слышал, наверное, все стало пусть не хорошо, но, по крайней мере, лучше. Мне сдавалось, что Земляника спит.

Ничего я не мог тут сделать хорошо, а лучше только сиюминутно. Любви им всей не дожать, а те крохи, что я из себя давил, ничего не стоят. Думал, какой я добрый герой, посмотрите на меня, ну разве я не чудо? Не нашел, как выразить себя, вот и выезжаю за счет несчастных.

Абхазава полдня бегала по коридору без какой-либо цели или лежала в кровати под одеялом. Было жарко, поэтому она натягивала его только на голову. В домике. Меня под руку она почти не хватала, потому что я засел в комнате для медперсонала, оставив открытую дверь, чтобы наблюдать, и почти никуда не вставал. Делал только самое необходимое, даже полы не помыл, ногти никому не постриг, а день был для этого. Вот зла будет моя сменщица, но, может, оно и к лучшему, пусть думает обо мне, козле, чем о том, что происходит вокруг. Своим хамским бездельем я спасал ее.

Так я раскис, что даже никому не писал, лишь периодически доставал телефон и смотрел, сколько времени осталось до того, как надо будет укладывать всех спать. Не то чтобы мне не давали покоя, на меня не слишком обращали внимание, но все же для полного успокоения мне нужно было остаться совсем одному, будто сраному хикки.

После ужина я все-таки немного оживился. Сам поел к тому же, а то я забыл даже про еду, воду, курево за день. Вроде бы и в туалет не ходил. Я снова подозвал женщину с нашего этажа, которой можно было доверять, и попросил ее остаться здесь за главную, пока меня не будет. Почти все врачи и медсестры уже разошлись по домам, поэтому мое отсутствие могло остаться незамеченным.

Но я пошел не к Землянике, а решил раздать оставшуюся одежду. В первую очередь я подумал о Фадеевой, давно я не навещал ее, она уже успела перевестись с острого этажа на нормальный. Я отправился к ней с пакетом в руках и трагическим выражением лица, будто бы мы с ней играли в пьесе. Фадеева это только подтвердила.

— Мам! — крикнула она, как только меня увидела, и побежала ко мне навстречу. Фадеева вцепилась в меня, согнулась и обняла за живот. Мне стало неловко, лишь бы никто не видел, и я мягко пытался ее отцепить от себя.

— Я тоже очень рад тебя видеть. Хорошая ты такая, только давай будем обниматься поменьше.

Через несколько минут мне все-таки удалось уговорить ее подняться.

— А я думала, ты больше не придешь. Я плакала, не могла так.

От стыда у меня горели уши. Этажей было много, я дежурил на разных, а к Фадеевой меня давно не ставили. Но я ведь мог дойти и сам, и она бы не плакала. Это я еще здесь работал, а что будет, когда перестану. Привязал всех, а потом бросил.

— Я же не каждый день работаю, а еще на других этажах бываю, — начал я оправдываться, но остановил себя. Вряд ли бы эти слова помогли ей почувствовать себя нужной. Прости, значит, Фадеева, ты просто моя работа, ни капли не потрачу лишнего времени на тебя.

Она повела меня к своей кровати, стала показывать немногочисленные игрушки. Среди них у Фадеевой была особенно любимая — конь, поющий поздравления к двадцать третьему февраля. Может быть, кто-то из медперсонала принес, а может, таких подарили на праздник жильцам мужского отделения. На самом деле в интернате было довольно много выездных мероприятий: концерты, парки, церкви, правда, ездили в основном самые крепкие психикой, не проблемные люди. Оттуда они могли возвращаться с подарками, может, и здесь так. У Фадеевой вроде бы не было мужчины из корпуса напротив, но, может, за ней кто-то ухаживал или подарил просто так.

Фадеева все нажимала на пузо коню, чтобы он пел, снова и снова, и сама легонько улыбалась. А песня была такая — переделка рюмки водки на столе. Бред полнейший, что для мужчин эта дата — главный день календаря. А еще конь желал, чтобы мужчины не печалились никогда и что он их поддержит, а дома ждут их семьи. Премию человеку, который принес сюда этого коня. Впрочем, Фадеева была в восторге.

Мы слушали эту песню до тех пор, пока не пришла другая девушка, вся из себя деловая, и не сказала выключить всю эту шарманку.

— Ты приходи чаще, — тогда заговорила Фадеева. — И всю одежду мне приноси, другим не давай.

Она стала показывать остальные свои вещички, периодически обнимая меня и порываясь поцеловать в щеку. Я узнал, что у нее вчера болел зуб, а Ира ее достала, все время говорит выключать радио. Оно у нее тоже было, и в списке вещей, которые Фадеева просила меня принести в следующий раз, оказались батарейки для него.

Потом она подарила мне рисунок — Барби с желтыми волосами и блестящим платьем, она наклеила на него какие-то блестки. Я сказал, что повешу у себя над тумбочкой, но соврал, просто хотелось сделать хороший комплимент.

И к чему я вечно так хочу всем понравиться? Легкая аудитория.

Потом она вспомнила про пакет, который я еще вначале ей вручил, и захлопала в ладоши. Она разбирала его, и какая-то мамина одежда ей нравилась, на какую-то она смотрела с разочарованием. Мне казалось, что восторг у нее могли вызывать совершенно не похожие одна на одну вещи, но я не разбирался в моде, не мог судить, как девчонки.

Фадеева вдруг решила померить блузку, которая ей понравилась больше всего, белую, из летящей ткани, и тут же приступила к делу. Я еле успел выскочить из палаты, чтобы не увидеть ничего лишнего.

А потом я взял и сбежал. Крикнул Фадеевой, что рад был увидеть ее и обязательно зайду к ней через два дня. И ушел к себе на этаж как последний трус, оправдывая себя тем, что мне надо быть там обязательно, чтобы с девочкой с ручками ничего не случилось.

17. Однорукий из Спокана

Дома я проспал совсем немного, меня разбудил Андрюша. Он сидел на окне и орал, как удивленный крокодил, которому защемили яйца. Может, даже как дракон, но у меня не было настроения фантазировать. Что-то он увидел в окне, что его поразило или испугало, потому что он смотрел на улицу. Давно пора было привыкнуть к городским джунглям, я каждый день относил его туда.

— Женя, что это у тебя такое? — крикнула мама из-за закрытой двери.

— Прикольная мелодия на телефон, мам.

Пришлось вставать.

— Ты лучше со мной сейчас так не шути, Андрюха, а то я перестану быть таким добрым и выкину тебя в окно.

Я живо представил, как он разбивается об асфальт, летя с пятого этажа, и мысленно отказался от своих слов. Но Андрюше я этого не сказал.

Когда я подошел к окну, чтобы снять его, увидел, что под домом в кустах на коленях ползает Зоя. Сумасшедшая соседка на пенсии устроила нам палисадник, и если бы она увидела Зою там, то непременно вызвала бы полицию. Зоя заглядывала под листья и что-то складывала в чугунный котел, стоявший рядом с ней. Вроде гусениц собирала. Увидела меня, поднялась и провела пальцем по шее, перережет мне горло, значит. Я ей средний палец показал, правда, уже отойдя от окна.

— Вот как ты дружишь со своей хозяйкой, Андрюш, — я держал его на руках и гладил, как кота.

У меня было дурное настроение, стоило быть помягче с Зоей, ведь мне осталось совсем немного времени. Я стал загибать пальцы: сегодня после Таниного театра я иду с Аркашей к его хваленому шизофренику; завтра я решаю, резать ухо ему, искать деньги, из которых у нас с Аркадием было на двоих чуть больше половины, или забирать мочку у кого-то из интерната; следующий день — смена; еще сутки — встреча с ведьмой. Четыре пальца, не так уж и много.

Мне бы впасть в панику, а я пошел завтракать. Мама нарезала какой-то якобы здоровый хлеб с всякими злаками и даже витаминами и выкладывала всякую нарезку и плавленые сыры. Недавно у нас около дома открылся магазин фермерских продуктов, так мама решила помешаться на здоровой еде. Но изменения в рационе проходили совершенно безболезненно для меня, потому что она делала это избирательно. Колбаса и острые соусы по-прежнему всегда были в холодильнике.

— Как жаль, что мне тоже не удастся попасть на Танин спектакль, она так готовилась. Но к нам приехали немцы, надо бежать. Сделай себе бутербродов. Как тебе зерновой хлеб?

Какие немцы, я не имел ни малейшего понятия. То ли выставку организовывали, то ли хотели послушать на родном языке о каких-то вещах нашей экспозиции, а то ли они вообще не были связаны с работой.

Я показал маме большой палец.

— Да, мне тоже понравился. Теперь больше пьем зеленого чая, я заварила в чайнике. Кстати, он китайский, посмотри, как распускается, но самое интересное в этой ситуации другое: он заварен в чайнике из Китая, который мне подарили на работе.

Ничего интересного в этом не было, чай весь был только китайский или индийский, про другие я не слышал. Нить разговора увела маму к китайским легендам, из которых я уловил только, что дракон может отложить яйцо, а детеныш вылупится только через тысячу лет. И его рождение будет сопровождаться бурями, землетрясениями и другими природными катастрофами. Я бы, может, был и не против, чтобы сейчас родился один такой малыш.

Потом мама чмокнула меня в щеку и ушла к своим немцам.

Дома стало очень пусто, от одиночества я допил и мамин чай из кружки. Думал развлечь себя рисованием, но сюжеты не лезли в голову. Тогда я решил написать Аркадию и предложить ему встретиться раньше.

«Безумно занят! Увидимся перед спектаклем, я тебя найду!».

Вариант с Аркадием отпал.

Тогда я подумал, может, Тане нужна помощь? У меня в голове имелась смутная ассоциация, что в театре должен быть тяжелый реквизит, который обязательно нужно таскать. Если так, то на выездном мероприятии совершенно точно должны быть тяжелые вещи. Я думал, я подхожу на роль человека, который может носить тяжелые вещи. Может быть, это вообще наиболее подходящая для меня роль.

Нет, Жень, из-за того что ты облажался в интернате, не стоит перечеркивать то, что ты можешь работать программистом и рисовать комиксы. Слишком много драмы.

Не облажался, а сделал больно девочкам, нужно называть вещи своими именами. А если так, то и себе самому.

Я зашел на страницу в Вконтакте к Тане и увидел, что она выложила фотографию. У нее была новая прическа, короткие волосы красного цвета, выбритый затылок. Обычно мне не нравились такие прически у девчонок, они сразу напоминали мне корейских педиков из мальчиковых групп, хотя, может быть, связь была и обратная. Но на Тане это смотрелось круто, потому что было очень неожиданно. Она, вся насквозь скучная филологическая дева, вдруг становится чуточку плохой девочкой. Может быть, у нее и татуировка где-то есть. На фотографии она была без очков, девчонки часто так снимаются, но вдруг она теперь носит линзы? Какие-нибудь цветные, как у ребенка индиго?

Я нафантазировал, но теперь я мог поверить во все что угодно: в существование ведьм посреди Москвы, в жизнь за закрытыми дверьми интерната, в филологинь с выбритым затылком. Я был готов ко всему на свете.

Я написал ей и спросил, нужна ли помощь. Она долго не отвечала, и я не удержался и отправил еще сообщение, в котором похвалил прическу.

Мужчине несложно, а женщине всегда приятно, такую фразу я как-то услышал от отца в хорошем настроении. Нужно было хвалить не прическу, это будто комплимент парикмахеру, а Таню с ее новым стилем.

«Спасибо. Я должна размяться и повторить роль перед выступлением, ничего не надо. Надеюсь увидеть тебя на спектакле».

Какая вежливость. Что ж, ничего не оставалось, кроме как убить свое время рисованием картинок для блога. Я спросил у Сережи, что нужно для следующей статьи, и хоть он-то меня не оставил. Вот такими неожиданными могут быть люди.

Тема статьи была какая-то абсолютно дичайшая. Значит, депутаты запретили гей-парад в селе Яблоневое, в котором проживает семь человек. Может быть, если бы название села не фигурировало, звучало бы не так абсурдно. Я вчитываться не стал, даже не понял, какого мнения придерживается Сережа, увидел только, что он опрашивал разных людей.

«Не будем спрашивать мнения мужиков, готовых трясти своими членами, стоя среди трупов врагов и немецких тачек, а также телочек, которые, пока вы читаете этот текст, настрочили тысячу твиттов о членомрази, обозвавшей их, как быдло, узнаем мнение у нормальных людей: задротов».

Это меня позабавило, я даже немного возгордился тем, что могу отнести себя к категории нормальных людей. В данном контексте это была элита. Я нарисовал бой яблок в скучных костюмах и развеселых. Никто не побеждал и не выглядел смешнее другого, потому что кто знает, какое мнение высказывает сам Сережа в статье.

Кое-как я дожил до времени выхода из дома, по пути к метро забивал голову новой музыкой, а в вагоне пожирал людей огромной акулой в моем телефоне.

Погода была солнечная, в парке крутилась орда людей. Много семей, детей с мороженым, женщин с пластырями на ногах, мужчин с хмурыми от жары лицами. Гуляли и компании моего возраста, фотографировались, катались на велосипедах, курили сигареты всех существующих ароматов. Я сам купил себе мороженое с огромной наценкой, так я себя пожалел.

— Купить тебе мороженое? — это было первое, что я услышал через несколько месяцев после развода родителей, когда наконец увиделся с отцом. Мама долго не разрешала нам встречаться, однако я не слишком расстраивался, только самую малость.

Сцена находилась в шаговой доступности от различных ларьков с жирной едой и низкоалкогольными напитками. Будет чем заняться, когда мне перестанет быть интересным спектакль.

Декорации уже были готовы, на сцене стояли кровать, шкаф и сундук, на заднем фоне было окно. Все старое, какое-то советское, хотя я знал, что они ставили пьесу ирландского драматурга. Мартин Макдонах, «Однорукий из Спокана». Вот я думал, такая советская мебель была адаптацией для нашего зрителя, или от любительского театра не стоило ожидать шибко великолепных деталей. Этот реквизит, кстати, я мог таскать.

Неожиданно я увидел у сцены Аркадия, болтающего с какими-то незнакомыми людьми, наверняка даже для него. Я был готов ко многому, но не к тому, что он придет вовремя.

У меня не было никакого желания общаться с незнакомцами, тем более такими. Значит, с ним болтали парень и две девушки. Одна высокая, в платье в цветочек, не приторно милом, но все равно раздражавшем меня, другая с волосами персикового цвета, в обычных джинсах и футболке. Раз уж выкрасила волосы в такой цвет, то будь добра выглядеть соответствующе. Парень был бородат, а больше ничего примечательного я в нем не заметил. Если снова быть честным с самим собой, ничего в них неприятного не было, адекватные молодые люди, скорее всего, даже задроты. Раздражали они меня жутко, это тоже честно. Впрочем, как и женщина с маленькой дочкой, которую привела на спектакль с таким названием, две пожилые дамы, видимо, решившие здесь просто посидеть, и девчонки, вонявшие бургерами. Пока это были все зрители, но у меня закрадывалось подозрение, что люди у ларьков с едой еще подтянутся к началу.

Когда Аркадий меня заметил, он сам прервал разговор со своими новыми друзьями и подошел ко мне. Энергия била ключом, он весь искрился, казалось, даже больше обычного. Может, дело было том, что сейчас у нас с ним было больше контрастов, а может, я верил, что он спасет меня не только от ведьмы.

Аркадий отвел меня в сторону.

— Выше нос, сегодня мы со всем разберемся. Пойдем к Павлу после спектакля, он будет дома.

Мне стало чуточку легче, но у меня было настроение во всем сомневаться.

— Слушай, а почему ты вообще решил, что этот Павел мне подходит? Я же видел полно шизофреников, и не очень-то мне хотелось резать им уши. Вот смотришь на некоторых — ничего им не надо, сидят себе в кровати, целый день, но иногда все равно у них что-то промелькнет, кто дом вспомнит, кто спросит, когда снова клубничный йогурт будет, и резать уже не хочется.

У меня вышло как-то скомкано, смущенно, даже хотелось какую-то шутку добавить, чтобы не казаться таким беззащитным. Но Аркадий похлопал меня по плечу будто с уважением.

— Ты превозносишь маленьких людей, искренних, чистых, беспомощных перед окружающим миром. Они западают тебе в сердце больше, чем взрослые и самостоятельные, не отрицай. Павлу около семидесяти, несмотря на откровенный бред, который он несет, он на пенсии по возрасту, а не по здоровью. Всю жизнь проработал археологом, мир поведал. А во-вторых, у него нет трех пальцев на руках и двух на ногах. Он их сам себе отрезал, хотя и не признается. В общем, он ни капельки не грустит по поводу их утери, говорит, с кем не бывает, а?

Пока мы стояли с Аркадием, он все время посматривал на сцену, боялся пропустить начало спектакля. Когда Аркадий договорил, на сцену вышел какой-то парень в цилиндре и объявил, что представление начинается. Мы вернулись, к этому времени от ларьков с едой подтянулись и другие люди, как я и предсказывал.

Павел, видимо, был несчастным человеком, еще до встречи с ним мне стало жутко жаль его. Но, может быть, если заранее знать, что отрезанная мочка уха его не расстроит, он станет лучшим вариантом. Я бы отдал ему все накопленные деньги, а если внуки его не навещают, то приходил бы к нему послушать его истории пару раз в неделю до самой его смерти.

Несмотря на мое критическое состояние, спектакль завлек меня сразу. Даже так, он стал для меня лучшим представлением из всех, что я видел. В детстве мама часто водила меня по театрам, но там я больше скучал и ждал антракта, в который мне покупали пирожное. В этот раз мне нравилась атмосфера, мрачный мужик в пальто, безумный портье, зрители на скамейках с пластмассовыми стаканами с пивом, но они все померкли в моих глазах, когда на сцене появилась Таня. Осветителя не было, но мой мозг взял на себя эту функцию и поместил ее в свет софитов. Я никогда не видел у нее такой легкой походки, мимики, пластики, никогда не слышал такого громкого голоса с нагловатыми интонациями. Она играла насквозь простую мошенницу, хабалку и истеричку, но невероятно настоящую, искреннюю, всю искрящуюся, волшебную от достоверности. Не то чтобы глупую, скорее наивную для своего занятия. Я никогда не видел, что у Тани хорошенькие плечики и талия, можно сказать, осиная. Мне казалось, она нашла какой-то артефакт, давший ей тонну страсти, которой у нее никогда не было. Было, вещи из ниоткуда не берутся, я просто не знал об этом. Куда она всю ее прятала? Неужели скромность и воспитание могут стать такими крепкими замками? Воспитывали бы Таню строгие пуритане, и то не смогли бы столько спрятать. Это я был слепым и жалким, надел повязку на глаза, сам придумал для Тани образ, дальше которого не смотрел.

Так она плакала, верещала, кокетничала, наглела, валялась на полу, бесновалась, сходила с ума, что я думал, мне самому придется прожить остаток жизни в интернате. Я бы ни за что не поверил, что в моей родной Тане есть столько пыла и столько радости для меня, если бы сам не увидел. Я открыл целый материк на неинтересной до этого момента карте.

В середине спектакля она будто бы посмотрела на меня блестящими глазами, и я понял, что ее надрыв мне знаком. На этом материке не было дивных животных и племен, говорящих на незнакомых языках, просто я не знал о его существовании. Танина энергия выражалась по-разному: в том, что она бросила игру на фортепиано после трех лет обучения и купила себе флейту, в том, как она неожиданно защитила мелкого парнишку от бабки, ругавшей его за рисунки в лифте, в том, как она отказала неплохому мальчику из школы в танце, потому что он кинулся камнем в голубя. Еще в ее коллекциях, любви к литературе, верных подружках и успехах в учебе. Это было труднообъяснимо, я и сам не понимал, но чувствовал теперь все на свете про нее.

Короче, я тут же понял, что люблю ее. Чувствовал себя от этого полным идиотом, все эти годы не любил, а вот теперь люблю. Ладно, не замечал, что Таня хранит в себе столько страсти, но разве я не знал, какая она хорошая? Добрая, воспитанная, умная, я уже лет пять назад должен был понять, что это хорошие качества, может, даже лучшие. Таня, в отличие от Оли, понравилась бы всем девочкам в интернате. Они бы полюбили ее больше меня, и она бы точно знала, как с ними поступать. Она же читала так много книжек, и, опять-таки, в отличие от Оли, не выпендривалась, не была глупой. Точно надо было любить. Вот что сотворила со мной рвота на моих кроссовках десять лет назад.

К тому же я понял — еще вчера у Тани была прическа, которая разрешила бы все мои проблемы с Маратом. И очки она тоже носила. Если бы я любил ее сразу, мне не пришлось бы думать об отрезанных ушах. Конечно, я бы не познакомился с Аркашей и девчонками, Беллини и другими женщинами. Но, может быть, судьба и так свела бы нас вместе.

В голову сразу полезли воспоминания о ней, которым я никогда не придавал значения. Вот мы заливаем гипс в резиновую форму, я это делаю быстро, а она долго возится. «Потому что девчонка», — думал тогда крошечный я. У нас у обоих выходят одинаковые бараны, Таня раскрашивает своего нормально, а я — в зеленый цвет, типа он ел много травы. Тане я, должно быть, казался тогда тупым. А вот я отобрал у нее пульт, чтобы она не переключила с черепашек ниндзя, и она сидит обиженная, почти плачет, но в итоге ведет себя как настоящий самурай и делает вид, что телевизор ей вообще неинтересен. А вот мне пришла валентинка, подписанная ее именем, какие-то девочки из ее класса подшутили, потому что узнали, что мы с ней много общались. Таня жутко злилась, но выглядела смущенной, десять раз объяснила мне, что это не от нее.

А вдруг она меня тоже любит? Для нее не могло быть таких же светящихся моментов со мной, как у меня сейчас с ней, но мало ли? Чего ей не полюбить меня? Всякого можно, Оля не отбила у меня эту веру.

Закончится пьеса — и я признаюсь ей во всем.

Вся суть сегодняшнего дня (а может, и всей моей жизни!) была в Тане, но и сама пьеса мне понравилась. Этот мрачный мужик в пальто потерял кисть руки. И он потратил всю свою жизнь, чтобы найти ее, и постоянно делал дурные поступки. Как и полагается, счастья от этого у него не прибавлялось. А творил бы добрые дела — даже если бы и не вернул руку, жил бы без ненависти к себе. Глупый мужик.

Пьеса закончилась, все аплодировали стоя. Вместо букетов — предложение налить пива всей труппе. Таня была вся мокрая, глаза горели, она то улыбалась, то становилась жутко серьезной. Наверное, ее раздирали эмоции, но это было хорошо для нее, более того, ей ужасно шло.

Аркаша сказал, что Таня выйдет ненадолго к нам, а потом вернется к своим товарищам по сцене праздновать премьеру, а мы с ним пойдем к Павлу. Я, конечно, представлял себе, что я объяснюсь ей в любви, она мгновенно полюбит меня или признается, что тоже давно испытывает ко мне нечто похожее, и мы с ней будем только вдвоем. Может быть, сразу всю жизнь. Пусть наш дуэт только иногда навещают наши мамы и Аркадий. Но жизнь есть жизнь, как бы тупо это ни звучало, все мечты не сбудутся. Я должен был благодарить судьбу, что Таня могла спасти меня от тяжелых мыслей, это много, правда хотелось еще большего.

Аркадий болтал о телесности и дегуманизированном мире у Мартина Макдонаха, о том, что этот драматург близок русскому зрителю. Я слушал его вполуха, но, окрыленный любовью, чувствовал себя куда более возвышенным, чем он.

Когда Таня, наконец, вышла к нам, Аркадий замолчал. Ее походка была такая же легкая и одновременно взвинченная, как на сцене. Она улыбалась, я засмотрелся на нее и упустил момент, когда снова заговорил Аркаша.

— Танечка, ты была потрясающей, при зрителях ты открылась даже больше, чем на репетициях.

Она кинула на меня быстрый взгляд и поцеловала Аркадия в губы. Он легонько, нежно придержал ее за талию, погладил по щеке. Они делали это не в первый раз.

Они делали это у меня за спиной!

Вот она Таня, настоящая, хорошая, моя, целует моего Аркадия. Я не разозлился, у меня перехватило дыхание и будто бы там внутри у меня ничего не осталось, чтобы испытывать чувства. Нет-нет, определенно мне стало больно, но я был в шоке, не мог ощущать что-то еще. Хотелось говорить пафосно и драматично, как мое сердце порвали, как душа обмелела, но в то же время, если бы меня у спросили что-то, я бы не смог ответить вслух. Я совсем недолго думал, что Таня станет моим спасителем, но чувствовал себя, будто прождал ее на берегу моря сорок лет, а она вернулась с другим.

Я был никчемным Женей, ничего не понимающим дураком и неудачником.

Конечно, на Аркадия купилась бы любая. А я наивно думал, будто он гей. Да чего там, он был хорошим человеком, как и Таня, почему бы ей не полюбить его.

— А тебе, Женя, как спектакль? — спросила она как ни в чем не бывало. Аркадий прошептал ей что-то хорошее на ухо, все еще придерживая за талию.

— Гм-м, — я только мычать мог, говорить будто бы и не умел никогда.

— Ни одного зрителя ты не оставила равнодушным.

Я полез искать сигареты, чтобы как-то спрятать свое молчание. Таня попросила дать ей тоже. На секунду мы соприкоснулись пальцами, и у меня сердце ушло в пятки. Такая сила прикосновения, будто бы она волшебница с энергетическим полем. Я поднял на нее взгляд, хотел посмотреть ей в глаза, а она не глядела в мою сторону.

— Я не думала, что такое бывает в реальной жизни, но, когда закончилась моя последняя сцена, я плакала от эмоций.

Я тоже почти плакал, когда понял, что ты больше не появишься на сцене. И если весь мир театр, то и на моей сцене тоже. Хотя, может, только Таня и будет стоять в центре, а мне в уголке лить слезы по ней.

— Станиславский бы тоже плакал.

Куда ему до меня.

— И мне правда помогли твои советы перед выходом на сцену. Вроде бы это я учила теорию театра, а знаешь все ты.

Разговор развернулся какой-то приватный, хотя будь Аркадий на моем месте, он непременно бы влился. Будь я на месте Аркадия.

Ко мне наконец-то вернулся дар речи.

— Спектакль — зашибись. Ты — зашибись. Мужик в шляпе тоже классный. Так, удачно вам повеселиться, а мне пора.

Я им отсалютовал двумя пальцами, как японка. Медлить я не стал, но, конечно, Аркадий не мог оставить меня в покое.

— Подожди-подожди, у нас общие дела. Немного побудем здесь и поедем, правда?

Я не стал останавливаться и отвечал ему прямо на ходу. Голос я не повышал, может, он даже не слышал меня.

— Нахер, Аркаш, твоего Павла, не хочу я резать шизофреников. За кого ты вообще меня принимаешь? Я уже все решил, спасибо за помощь, с вами было приятно сотрудничать.

Не тут-то было, все он слышал, шел уже за мной.

— Слушай, он правда подходит, тебе будет не так совестно. Но ты говоришь, что решил? Кого ты выбрал, расскажи.

Тебя, Брут коварный.

— А я у отца денег попрошу.

— Почему же сразу не сказал?

— Он написал мне во время спектакля, что согласен. Что, не веришь? Показать тебе сообщение? А я сейчас покажу.

Я с остервенением полез в телефон и на этот раз его обыграл.

— Давай обойдемся, я же верю тебе. Так я все равно дам тебе восемьдесят тысяч? Тебе придется поменьше брать у отца.

— Это моя жизнь, я разберусь с ней сам. Нет, было весело и классно ходить по твоим чокнутым друзьям, но не более, я не рассчитывал, что из этого что-то выйдет. А проблему, от решения которой зависит моя жизнь, я буду решать самостоятельно.

— Безусловно. Послушай, давай поговорим. Если это из-за…

Я остановился и развернулся к нему так резко, что голова пошла кругом.

— Нет, это ты послушай. Если я ничего не сделаю, то умру через три дня. Постарайся войти в мое положение, это меня, блин, нервирует. Так что иди поиграй в героя с кем-нибудь другим: с Таней, с наркоманами, суицидниками, с читателями, да с кем угодно. Хоть в Мстителях сыграй, короче. А когда я решу свою проблему, то пожалуйста, можем ходить с тобой к фрикам снова хоть по приколу.

Мне ужасно захотелось толкнуть его в тощую грудь. Я ничего не сделал, но Аркадий как-то почувствовал мое намерение и отступил на шаг назад. Лицо у него было грустным, как у котенка.

— Хорошо, я оставлю тебя, но попозже мы с тобой все равно поговорим, хорошо? Ты сейчас к отцу за деньгами?

— Да.

— Хорошо, напиши мне, если что-то пройдет неудачно, ладно?

Когда что-то шло не так, Аркадий тут же начинал вставлять свои вопросительные «хорошо» и «ладно». Утихомирил, блин, дикого зверя. То, что он все понял, сделало ситуацию только хуже и обиднее.

— Ладно.

Я всунул наушники и пошел к выходу из парка. На душе кошки скреблись, я вдруг подумал: а если я потерял теперь Таню и как друга? То есть я никогда не считал ее таковым, но это пока я сам был дураком, ничего не понимал про ее место в моей жизни. А теперь все потерял, хотя готов был хранить.

На эмоциях я вызвал такси и потратил на него сумму, которую по моим планам мог проесть и пропить на этой неделе. Мама так и не вернулась от своих немцев, мне ничего не оставалось делать, кроме как думать. Не зря я соврал Аркадию про отца, наверное, он и был единственным верным выходом в этой ситуации со сплошь неверными решениями. Я набрал его номер.

— Женя? — удивленно ответил он. Я звонил ему, только чтобы поздравить с днем рождения. Если общение похоже на игру в теннис, то подавал почти всегда он.

— Привет. Мы можем увидеться?

Молчание. Просчитывает все дела, которых у него всегда выше крыши.

— Могу. Завтра после одиннадцати утра. Что-то случилось?

Последняя струна сегодня лопнула. Я думал, мы увидимся этим вечером, я был готов ехать даже в Воскресенск, если они все еще живут там. Я глянул на часы: было десять вечера, действительно не раннее время для таких поездок.

— Ничего не случилось. Просто хотел увидеться. Скинь мне утром, где встретимся.

— Хорошо, — сказал он, и прежде чем он что-либо добавил, я сбросил звонок.

Как там Таня, интересно? А она с Аркадием вообще счастлива?

В ящике с маминой одеждой я нашел ее снотворные таблетки, которые она изредка пила, и, приняв парочку, лег спать.

18. Сестры

По пути на встречу с отцом я не волновался, думал, будь что будет. Это нормально, когда иногда наступает состояние, в котором тебе абсолютно все равно, что случится с тобой, плохо, если оно появляется в момент, когда действительно что-то может случиться. Могло произойти так, что финансы отца исхудали и он просто не имеет возможности дать мне денег. Я не знал, как у него идут дела, мне казалось, что в бизнесе легко прогореть. Тем более мне сдавалось, что будь отец с нами, он бы и тогда не посвятил нас в свои проблемы. Выплыл бы быстро, чтобы мы не заметили его неудачу. Мне бы такие умения.

Также он мог не дать мне денег в воспитательных целях, все-таки мне было двадцать лет, настоящий мужик должен зарабатывать сам. Но у меня было ощущение, что раз отец хотел подарить мне машину на совершеннолетие, он не был приверженцем такого мнения.

Я придумал такую историю: из-за плохого обучения в институте я был переведен на платное отделение. Мне нужно заплатить за семестр деньги. Я не стал просить сразу, потому что я, естественно, как гордый человек, решил заработать за лето сам. Не получилось, и вот приходится просить. Конечно, каждому хочется, чтобы его ребенок получил образование, особенно если у самого не сложилось. Он должен был повестись. История была насквозь лживая, во-первых, меня не могли перевести с бесплатной формы на контракт, а, во-вторых, учился я вполне хорошо, лучше большинства. Но откуда ему знать.

В детстве он часто водил меня в кино, поэтому первые годы после развода мы обычно встречались в торговых центрах с кинотеатрами и какими-то другими развлечениями типа аэрохоккея. Еще потом мы обязательно шли в кафе, я постоянно брал пиццу, а отец каждый раз уговаривал меня попробовать что-то новое. Когда я стал постарше, большую часть времени мы просиживали в кафе, словно деловые партнеры. Сегодня отец предложил встретиться в парке, и мне это казалось самую малость странным. Но мне нужно было быть смиреннее перед моей просьбой, поэтому я не стал спорить.

Народу в Парке Горького было полно. Все, кто не был достаточно счастлив, чтобы не обращать внимания на прохожих, ненавидели друг друга. Я, конечно, тоже. Карусели были не захватывающие, жопы у девушек на гимнастике некрасивые, музыка в кафе позорная, вокруг одни нарушители, курить и плавать в парке было нельзя, а они все равно это делали.

Мы договорились встретиться у пруда, где в детстве я кормил уток. Сейчас там плавали не только они, но еще и лебеди, а мелкие все так же их кормили. Отец уже сидел на лавочке, смотрел на воду, думал о чем-то своем. Такая жара, а он в рубашке с длинными рукавами, деловой весь. Добился уже всего, зачем выпендриваться. Не депутат же он, в самом деле. С большой вероятностью, по крайней мере.

Он не заметил меня, даже когда я подошел совсем близко. В его каштановой шевелюре я впервые увидел редкие седые волосы. Что ж, неплохо, значит, тоже долго не буду седым, волосы у меня, как у него.

— Привет.

— Рад тебя видеть. Не ожидал, что ты позвонишь.

Мне казалось, он снова хочет спросить, не случилось ли что-то у меня, но тогда бы отец нарушил красоту момента. А вдруг так вышло, что я просто хотел увидеться?

— Как прошло твое лето?

— Проходит. Оно еще не прошло. Еще несколько дней до конца, — я выпалил это вовсе не из вредности, для меня было критически важно, от этих дней зависела моя жизнь. У отца всегда была очень спокойная мимика и медленные, но отчего-то выразительные движения. Я не знал, как ему это удавалось, может, так казалось только мне. Не суть, посмотрел он на меня как-то особенно многозначительно, подумал, ну и зануда я. А скорее всего, даже: он будет настолько сильно придираться к моим словам?

— Так когда мы виделись? В конце мая, после твоего дня рождения. Я уже второй месяц работаю в интернате, вот. В сентябре немного придется прогуливать учебу, но я со следующего месяца уволюсь или перейду на полставки.

— В интернете?

Я немного загордился, отцу было сложно поверить, что я могу подрабатывать санитаром. Впрочем, я бы и сам себе не очень поверил, не будь я задействован в истории с ведьмой.

— В психоневрологическом интернате, там живут люди, у которых никого нет, кто мог бы ухаживать за ними, когда они не в психбольнице. Ну то есть почти все время. Сумасшедшие, вот.

Я был немного предателем каждый раз, когда произносил это слово. Плохим другом. И если на то уж пошло, то плохой мамой.

— Ты занимаешься там компьютерами?

— Ничего-то ты не знаешь, Джон Сноу.

— Что?

— Я там санитаром работаю. У меня смены сутками. Там у меня разные сумасшедшие. Много умственно отсталых девочек. Да, у меня женское отделение. Вот ты думал, где они находятся после детдомов? В интернатах. Это те, которые не могут жить самостоятельно, понятно. Вот с Земляникой я больше всего дружу, у нее реально такая фамилия. Она, правда, голову разбила. Вообще много девочек, Фадеева, например, Римма, она старше тебя даже. И еще женщин с шизофренией много. Ну, они в основном в возрасте уже, это понятно. Как бы часто в молодости все начинается, а уже жить сами не могут много лет спустя. Да и дети отказываются от своих родителей не сразу. Такие истории рассказывают, иногда прямо как в фильмах. Столько приключений и ужасов. Там, представляешь, есть женщина с фамилией Беллини, сменила себе, прикинь? Еще есть алкоголички, или с травмами головы. Есть среди них вроде немного психопатки, но в основном хорошие женщины. А ты, кажется, и не спрашивал, кто там живет. Там вот с медсестрой Олей общался, прикольная была, даже, может, думал, что тебе придется с ней знакомиться, а дурой оказалась. Что еще про лето? Марат Шимаев на Камчатку уехал с биологической экспедицией изучать песцов. Отстойно, да? Скоро вернется. А еще у меня появился прикольный друг Аркадий, прикинь, имечко? На два года всего меня старше, а зовут так, будто старик. У тебя даже нет друзей с таким именем, наверное. Он крутой, с одногруппником Сережей ведет свой блог, они там над всем издеваются, но все из себя либералы такие. Я для них картинки рисую, серьезно, прямо могу показать блог с кучей читателей, и там мои иллюстрации. Горацио — это мой динозавр, помнишь, наверное, — я не забросил. Но пока его не рекламировал в блоге, дел по горло. А еще Таня Субботина, ну, дочь тети Аллы, она в театре играет, очень здорово. А еще у меня в комнате иногда жаба живет по имени Андрюша, но скоро уже не будет.

Я оборвал себя, мой рассказ вышел непонятным, хотя отец и слушал меня внимательно, только кивал иногда. А я будто бы немного освободился. Рассказал слушателю, никак не задействованному в моих историях, но внимательному к моим словам, и стало хорошо. Может, так психотерапевты работают. Я подумал, почему бы все истории ему не рассказать? Так, чтобы он даже понял. А потом уже денег просить. Думал закурить, не будет же он мне говорить что-то в таком возрасте. Хотел оглядеться, проверить, много ли детей рядом со мной, нет ли полицейских вокруг, и сразу уткнулся взглядом в девочку, стоявшую у самой скамейки рядом со мной. Она смотрела на меня, и мне показалось, что уже давно. Глаза у нее были темными, волосы тоже, и мне пришла дурацкая мысль: вдруг это черт, посланный ведьмой. Какая глупость, на ней был белый комбинезон, черти в таком не ходят. Да и в целом, она была миленькая.

— Привет, ты Женя? Я — Варя.

И мне десять лет. Я сразу понял, кто стоит передо мной, еще прежде, чем отец успел что-то сказать.

— Это старшая из твоих сестер, Женя.

Они оба смотрели на меня, ждали моей реакции, словно это я был маленьким, а не Варя, и это все большой стресс для меня.

— Привет. Приятно познакомиться.

— Мне тоже!

Она дернула плечами, будто от восторга. Надо же, настоящий говорящий старший брат. Значит, отец рассказал ей, что у него была другая жизнь, другая жена и другой ребенок. Наверное, я драматизировал ситуацию, здесь нечего было скрывать перед дочкой.

Отец мог не сомневаться, что это его дочь, крыса-Лариса не прижила детей на стороне. Мне всегда говорили, у меня мамины глаза, а остальное все от отца. Возможно, глаза были слабым местом в генах Кочетковых, потому что у Вари было все то же: нос, подбородок, губы — как будто мои, а на самом деле отца, и чужие глаза — не мои круглые и карие, не отцовские длинные и зеленые, а по-кошачьи раскосые и практически черные.

Белый комбинезон был в серых пятнах, где-то лазила, значит, живенькая. Интересно, это отец такая неумеха и дал ей белую одежду в парк с кучей развлечений, или ее мать — дура? Хотя в десять лет, наверное, детям уже предоставлена свобода выбора. Это наиболее возможный вариант, крыса-Лариса была на одиннадцать лет моложе отца, а значит, воспитывала детей не слишком строго, по модным методикам.

— И чем ты занимаешься, Варя?

В школу хожу, играю в приложения на телефоне, что еще делают в десять лет? Это был глупый вопрос, но Варя нашлась.

— Я хожу в школу и занимаюсь конным спортом. Раньше я училась еще в художественной школе, но в этом году не пойду. Буду дома сама рисовать мангу про инопланетянку.

Ой, замечательно. Значит, после меня у тебя появилась дочка, которая тоже рисует историю, как и я. Только она еще и конным спортом занимается, на уровень повыше будет.

Вообще Варя мне понравилась. Но меня не радовало, что мы познакомились. Отец рассказывал про своих дочерей, но я всегда его перебивал, ничего не хотел знать о них, о моих сводных сестрах. Да чего там кровь, мы никогда не виделись, они не были мне кем-то. У меня закрадывались подозрения, правда, что если бы я его не перебивал, мы встретились бы раньше.

Должны быть еще две.

— А где еще?

— Твои сестры, не еще. Уля и Янина, — отец посмотрел в сторону озера. Девочки, которые кормили уток, и были моими сестрами. Им было около четырех лет, двойняшки. Вроде бы не были близнецами, хотя со спины выглядели одинаковыми — два светловолосых ангелочка с картинки в одинаковых голубеньких платьицах. Могли бы сняться в «Сиянии». Совсем другая порода, Ларисина, мои родители оба были темноволосыми.

Отец позвал их, и они тут же оказались около него. Стояли с его стороны, смотрели на меня исподлобья, они не были так дружелюбны ко мне, как Варя. Может, я даже чуточку пугал их. И правильно, не хватало мне тут разводить сопли и нянчиться с детьми. Инициативу должен был проявить я.

— Привет, я Женя. А кто из вас Уля, а кто Янина?

Господи, какие ужасные имена. Янина, Ульяна и, блин, Варвара, почему древняя Русь вдруг стала такой популярной? Имена явно выбирал не мой отец, он был более четким мужиком. Интересно, ему каждый раз немного стыдно, когда он окрикивает их на улице?

Уля оказалась более смелой, она показала, кто есть кто. Если «Уля и Янина» было устойчивым выражением в их семье, может быть, она привыкла быть первой. Янина так мне ничего и не сказала, даже не смотрела в мою сторону.

— Значит, у тебя всего четверо детей. Чего еще не завел?

— Я понимаю, мне стоило предупредить тебя, что я буду не один, но, если бы я сказал, ты бы не захотел знакомиться со своими сестрами. А это нужно.

Интересно, сколько еще раз за день он собирался сказать слово «сестры».

— Да, стоило. Я бы, может быть, купил им по кукле, чтобы произвести впечатление.

Варя засмеялась, она тоже хотела участвовать в разговоре.

— Две куклы, потому что я уже все свои отдала девочкам давным-давно.

Лучше бы моим девочкам отдала.

— А тебе жвачку тогда, — и прежде, чем она начала возмущаться, я вдруг добавил, — или радиоуправляемую летающую тарелку с мигающими фонариками по бокам. Я такую видел в детском мире. Это если бы я был олигархом, купил бы тебе, она такая классная, что и стоит дофига.

Глазки загорелись, хотела. Мне самому стало интересно с ней поболтать, я, к своей гордости, знал немало об инопланетянах. Динозавры всегда интересовали меня больше, но все-таки без НЛО не обошлось. Тем более что я работал в психоневрологическом интернате. Но я придушил у себя это желание. Чтобы отвлечься, я отвернулся и закурил.

— Сейчас девочки пойдут покормят еще уток, а мы с тобой поговорим, расскажешь про интернат.

Состояние у меня было странное, я ничего не понимал, нервничал, злился вроде бы на себя и обижался вроде бы на отца. Мне нужно было успокоиться, мысленно отхлестать себя по щекам и вспомнить, зачем я здесь.

— А пойдемте все в кино, а? Как в старые добрые времена. На какой-нибудь мультик, хотите?

— Сейчас там идет «В поисках Йети»! — заверещала моя юная эскапистка Варвара.

— Супер, я обожаю поиски.

Отец немного растерялся, но все уже было решено. Мы направились к его машине, он трогательно переводил Улю и Янину через дорогу. Он такой огромный, а у него в обеих руках по милому существу.

У отца был другой автомобиль, новый Range Rover, значит, дела у него шли хорошо. Полная машина папиных детей, наверное, сердце должно вырываться из груди на каждом перекрестке.

Мы оказались везунчиками, подъехали прямо к фильму. Все девочки выбрали сладкий попкорн, а я — соленый, отчего почувствовал себя невероятно крутым старшим братом.

Я не боролся за выбор мест, и в итоге оказался разделенным с отцом Варей. Сидел с краю, и то хорошо.

Мультфильм я не смотрел, все думал о деньгах, как настоящий скряга. Может, стоило попросить их прямо при девочках, чтобы отцу стало стыдно не дать мне денег. А может, при них он как раз бы и пожадничал в воспитательных целях. Это меня он баловал, перед ними-то он не был виноват. К правильной мысли я все не приходил, потому что кое-что мешало мне думать трезво. Это была обида, которую я не мог озвучить вслух. Я хотел открыться отцу, рассказать все обо всем, разогнать кошек с души с его помощью, а он привел сюда свою новую жизнь. Зачем ему слушать старую?

Иногда я посматривал на него, думая, что он как-то подскажет мне выход. Он же отец, именно он должен был научить меня принимать решения, как настоящий мужик. И он действительно мне помог. В какой-то момент белый снег на экране осветил зал особенно ярко. Отец увидел, что у Ули (или Янины) был развязан шнурок, и он, здоровенный мужик, наклонился к ее маленькой ножке и скрутил на ботиночках бантик. Уля (пусть будет Уля) нагнулась к нему и что-то зашептала на ухо. Он слушал ее со всей внимательностью, потом погладил по голове.

И тогда я все понял. У отца теперь другая жизнь, сколько бы я ни обижался на него, я не стану ее полноценной частью. Так с какой такой стати я имею право просить у него деньги? Это неловко и неправильно, и я даже думал, что это не спасет мою жизнь.

Я встал со своего места, коротко отсалютовал им и пошел к выходу. Отец зашептал мое имя, спрашивал, куда я иду, но пойти за мной не мог. У него и тут оставался целый ряд детей.

Я вышел из кинотеатра, вроде бы понявший все на свете, но в то же время дурной. Мне сразу стало ясно то, что я осторожно пытался отмести от себя все это время: уши из интерната не были вариантом. Завтра у меня будет последняя смена перед встречей с ведьмой, в которую я могу совершить свои злодеяния. Нет уж, я отрежу себе все пути к отступлению. Я спросил в общем чате санитаров, кто может купить у меня завтрашнюю смену. Конечно, все начали возмущаться, об этом нужно предупреждать заранее. А я был ужасным лжецом, написал такое, что суеверной древней части Жени стало даже жутковато.

«Отец попал в аварию. Прогноз неутешительный, я должен попасть к нему в больницу».

Люди все сердобольные, но я знал, что дело не только в этом. Люба бы и так согласилась, копила деньги на поездку в Чехию.

Вариант с интернатом отпал. Девочки, женщины, бабушки — все там жили несладко, надо признавать это. Как бы я ни хотел убедить себя в том, что у них там идет своя закрытая жизнь, хоть так и есть, все-таки она не лучшая. Не такая, как у меня, балованного родителями, и даже не такая, как у героиновой наркоманки Любани. Несчастная жизнь без любящих людей. Мочки уха им были нужны, потому что не так уж и много вещей у них имелось. Они должны были оставаться максимально целыми, тем более что личности у многих все равно потихонечку, днем за днем, разрушались. Еще я вроде бы стал им другом, они доверяли мне не для того, чтобы я зажал их в углу со скальпелем в руках. Мое решение было правильным, может быть, вообще лучшим из того, что я думал себе в последнее время.

Кроме Лехи, я не рассматривал как вариант никого из друзей Аркадия. Деньги отца я тоже отмел, пусть тратит на своих дочерей, вкладывает в свое производство, богатеет, чтобы все они учились в Гарвардах или МГИМО. Может, сотня тысяч рублей — не такая уж и большая сумма для него, но я не жена ему, чтобы считать его деньги. Я, в общем-то, уже вырос, я не обуза для него, и, хоть и сын, но уже самостоятельный. С моих восемнадцати лет я уже не должен быть для него чем-то, что может доставлять проблемы. Пусть живет себе и радуется жизни, мне бы пора уже завершить свой внутренний бой с ним.

Все, Женя, Варя отправила тебя в нокаут, угомонись.

Угомонись-угомонись и думай давай. По меркам Москвы мне нужны были не такие уж большие деньги. Я мог продать всю свою технику по дешевке, чтобы ее раскупили за сутки. У меня был телефон, компьютер, принтер, планшет для рисования, четвертая плейстейшен. На сотку могло набраться. Мама, может, подумает, что я наркоман, но это небольшая цена. Придумал бы что-то, я и так врал все лето. Еще я мог взять кредит. Мне могли бы выдать небольшой, я же теперь не просто студент, у меня есть трудовая книжка. А если нет, то походить по подъездам и посрывать объявления «Деньги взаймы». Что я как старик, в интернете тоже полно предложений, как поднять бабла. А еще я как-то читал, что мужик на сайте написал предложение за деньги отрезать и съесть чей-то член. И клиент нашелся, на любой товар имеется своя аудитория. Так вот, если бы я написал объявление, что хочу купить чью-то мочку уха, то, может быть, кто-то продался бы подешевле, чем Леха? Не факт, что он подходил в категорию безумцев, но все же скорее всего. Может, если использовать все эти варианты, не пришлось бы брать деньги у Аркадия. Пускай вложит в рекламу своего блога или водит мою Таню по Большим Театрам.

У них сейчас все хорошо, это точно. Интересно, а вдруг это на всю жизнь? Может быть, мне не стоило так трусливо ретироваться, я мог бы попробовать обойти Аркадия в обаянии, завоевать сердце дамы. Так же делали в стародавние времена? Стала бы моей, я бы непременно изменился к лучшему. Я не знал, что там во мне нужно исправлять, я всегда считал себя довольно хорошеньким человеком, но, видимо, был не лучше Аркадия.

Он уже написал мне десять сообщений. Волновался, все ли у меня сложилось, чувствовал ответственность за меня или дружескую приязнь. Не хочется, чтобы симпатичные тебе люди погибали. Сообщения я не стал смотреть.

Мне бы действовать, бежать выставлять предложения о продаже, а я не чувствовал в себе желания что-то делать. Хотелось плыть по течению, чтобы меня прибило волнами к решению. Оно уже было у меня на ладони, или, по крайней мере, в голове, а я, дурак дураком, не мог приступить. Нужно было что-то еще.

Наверное, выпить. Я набрел на алкогольный магазин и нашел в нем тот самый абсент с Ван Гогом, с которого все и началось. Значит, мужик на этикетке тоже имел проблемы с ушами, отрезал себе половину уха к чертовой матери. Оно ему, видать, не нужно было. А мне пригодилось бы.

Чтобы не смущать полицию, я зашел во двор. Поставил эту дорогущую бутылку на пыльный асфальт рядом с лавочкой, завалился на нее и решил, что через сигаретку начну пить. А пока сидел тупил, решил посмотреть на людей, что у них в жизнях происходит. Прохожие на улице мне не сдались, да о них ничего и не узнаешь, поэтому полез на ярмарку тщеславия, как говорил Аркадий, в Инстаграм.

В ленте было множество фотографий Никиты. Он путешествовал на тачке по Европе, все решил посмотреть. С ним рядом сидела какая-то девчонка, которую я не знал. Вот же хорошо человек живет. Я бы тоже сейчас покатался на машине по Германии и Швейцарии.

Поездку в дальние страны я организовать не мог, а вот покататься по Москве и округам был в состоянии. Когда мне стукнуло лет семь, мы с родителями ездили в мамину любимую Италию, там отец снял машину в аэропорту, и мы проехали на ней по всем городам. В Москве это тоже не должно быть проблемой.

Выпью потом, иначе вряд ли мне дадут напрокат автомобиль, если от меня будет пахнуть алкоголем. Я посмотрел ближайшую точку аренды, запихнул абсент в рюкзак и прыгнул в метро, чтобы добраться до временной своей машинки. Поеду за город, найду там свободную трассу и погоняю вдоволь. Это я любил, это вводило меня в детский восторг. А если остановят гаишники, отберут права за скорость и алкоголь, то и черт с ними. Я тут жизни могу скоро лишиться, а без прав как-нибудь обойдусь.

Может, я и пить не буду за рулем, тогда только оштрафуют. Моя зарплата у меня с собой, рассчитаемся.

Конечно, не надо была раскидываться деньгами ни на машину, ни на взятку. Но если я смогу найти сто тысяч, то как-нибудь наберу и немного побольше.

На мгновение мне даже стало стыдно за свои расходы, я взял себе «Мерседес» двести тринадцатой серии. Думал, в первый и, может, в последний раз в жизни снимаю себе машину, чего мелочиться. Не премиум же я себе взял все-таки. Разгонялся до двухсот пятидесяти километров, это было интересно как минимум.

Я не садился за руль больше двух лет, но тронулся плавно, отличная машина. Никакие ужасы про то, как я чуть не уничтожил невинного Марата, меня не терзали. Смерть Марата оставил французам. Теперь главное — из Москвы выехать, и все отлично будет. Думал, кого бы я подвез на такой машине, и решил, что все-таки Олю, а не Таню. С Таней бы мы на безопасной машинке отправились куда-нибудь смотреть закат.

Ван Гог ехал со мной на переднем сиденье, пострадать мог максимум он. Стоило, наверное, убрать его назад для безопасности и подальше от глаз.

Ехал я недолго, быстро встрял в пробку. Включил музыку, не так, чтобы как дебил на дороге, но все равно мог вызывать недовольство. Я нервничал, мне нужно было скорее оказаться на свободной трассе. Пока я стоял в пробке, у меня несколько раз звонил телефон. На пятый звонок Аркадия я все-таки ответил.

— Ты встретился с отцом? Взял деньги? Тебе подвезти часть? Я еще могу занять у знакомого немного.

— Встретился.

— Что с деньгами? Леха дома сегодня и завтра.

— Завтра вечером будут.

— Ты взял деньги у отца, Жень?

Какой настойчивый. Думал сказать, что взял, пусть катится, но мое молчание уже слишком затягивалось, чтобы ложь казалась правдоподобной.

— Нет. Но завтра соберу.

— Каким образом?

— Продам что-нибудь. Встретимся завтра, я тебе позвоню. Может, мне и твои деньги не понадобятся.

Аркадий замолчал, я даже думал вешать трубку. Впереди парень, кажись, заснул за рулем, я ему громко так посигналил, нервируя всех вокруг.

— Ты уже что-то продал? Где ты сейчас?

Он задавал вопросы, на которые у меня не было хорошеньких ответов. Что же ты так, Аркаш, в начале нашей дружбы так сильно меня радовал.

— Я машину снял, немного покатаюсь и поеду домой, продам компьютер, телефон и другую приблуду.

— Так, послушай меня. Я тебе кину адрес Павла, и сейчас мы поедем к нему. Через сколько ты сможешь быть в Кузьминках?

— Подожди.

Не надо тут все решать за меня, я сбросил звонок. Мне тут же пришло сообщение со знакомым адресом. Но я стал смотреть другое: долго ли будет тянуться еще моя пробка. Долго, стоять и стоять. Аркадий снова звонил, сколько нетерпения. Я медленно открыл бутылку абсента, сделал небольшой глоток. Ван Гог на картонной коробке был нарисован так, будто он троится в глазах. Смотрел грустно, может, знал уже, что не найдет славы при жизни.

Слева от меня ехала еще одна машина, полная детей. Будут у меня перед глазами троиться, как Ван Гог, чего доброго собью кого-то как они. Это нехорошо, одно дело — на свободной трассе гонять, но и там ведь люди могут выскочить. Мне кажется антигуманным и невозможным отрезать мочку уха, а тут целый человек. Погиб из-за того, что Женя-дурак не смог придумать, что же делать ему со своей жизнью. Кому ушко резать, перед кем унижаться, кого обижать, а кого жалеть.

А что бы почувствовала мама, когда узнала бы?

И ладно ведьма, это перед Маратом я сдался, проиграл ему и его гребаным песцам.

Я взял трубку.

— Скоро приеду. Жди меня, я буду на крутом мерсе.

Я сбросил звонок и почувствовал себя еще гаже, чем до этого. Мое решение, казалось, поможет мне, но теперь это вызывало сомнения. Большая скорость вряд ли бы смогла разрешить мои проблемы с ухом. Абхазавой, Землянике, Фадеевой и никому другому вообще она бы тоже не помогла, это было глупо. Таню бы она тоже мне не вернула. Могла бы, конечно, решить все проблемы сразу, но какие это подростковые глупости, в конце концов.

Я закинул бутылку на заднее сиденье и построил маршрут до дома Павла.

19. Гений

Прав меня не лишили, никто не остановил меня по пути к Павлу. Аркадий уже был на месте, сидел на лавочке такой неприкаянный, в телефон не глядел, не курил, смотрел по сторонам, а мою машину не приметил. Откуда ему знать, что у меня за карета, какая тыква превратилась в нее. Я припарковался неаккуратно, чуть не поцарапал соседнюю машину. То, как я резко затормозил, все-таки заставило его обратить на меня внимание, он вглядывался в окна, пытался понять, Женя там сидит, или кто-то другой весь такой истеричный. Мне хотелось еще побыть в машине, оттянуть момент встречи, может, маме позвонить. Но медлить больше было нельзя, я мог передумать снова, я был непостоянным, как сердце куртизанки.

Я прихватил бутылку и вышел из машины.

— Привет, — бросил я ему, намереваясь сразу пойти к подъезду, чтобы избежать перепалок, которых я ожидал от себя. Но Аркадий встал у меня на пути, не только, значит, к счастью с милой Таней, а еще и в буквальном смысле преградил мне дорогу.

— Ты что, пьяный?

Вот уж от кого я не ожидал таких вопросов, сам-то он пил почти не просыхая. Мамаша-Аркаша мне тут была ни к селу ни к городу.

Я не мог быть пьяным, я выпил только глоток, ничего не почувствовал. Наверное, он так решил из-за бутылки в моей руке, но по ней почти и не было видно, что там что-то отпито.

— Решил не идти к твоему другу без подарка. Сам ходишь ко всем в гости с такими гостинцами. Плюс это неплохой анестетик, разве нет? То есть как раз плохой, но что есть то есть.

— А вид у тебя ошалелый.

Он потянул ко мне руку, хотел вроде бы за подбородок взять, посмотреть в мои пьяные, по его бескомпромиссному мнению, глаза, но я увернулся. Не надо тут трогать меня, пока я зол.

— Послушай… — начал он, но я его перебил, надо было действовать быстрее, разговорчики отставить.

— Чего? Павел дома? Все в силе, идем? Посмотрим на него, подойдет, не подойдет, если нет, то у меня не осталось совершенно времени, надо бежать искать деньги. Не согласен?

У него был такой обеспокоенный вид, что мне самому хотелось его пожалеть. Очередной мученик с иконы, девушка с жемчужной сережкой, кот из «Шрека».

— Я не думал, что у тебя есть что-то с Таней, ты все время твердил о любви к Оле.

— Это удивительно, ведь ты ничего про вас не говорил. То есть я бы рассказал тебе, что мучу с твоей подругой. А выходит, как будто ты скрывал. Но это, видимо, я такой параноик, который любит все рассказать о себе. Мы идем к Павлу или нет?

Чуточку пошатнул его, попал в точку. Вот почему он ничего не говорил мне до этого? Не любит выставлять свою личную жизнь напоказ? Отговорочки на тот случай, когда за нее чуточку стыдно.

Я опережал сегодня Аркадия в говорливости, и еще прежде, чем он что-то сказал, махнул в его сторону рукой, мол, молчи мне тут лучше.

— Короче, у меня сейчас проблем по горло, мое удивление от ваших отношений последнее в этом списке.

— Ты поссорился с отцом? Проблемы на работе?

— Проблемы на работе? Вас не понимают близкие люди? Чувствуете неловкость в общении с противоположным полом? Высококвалифицированный психолог Литвинов Аркаша Самуилович готов предложить вам помощь!

Аркадий чуть скривился, будто усмехнулся, и отошел от меня на несколько шагов.

— Ну и придурок ты.

В принципе, я был с ним скорее согласен, поэтому не обиделся. Я показал ему средний палец, он ответил мне тем же.

Мы стали подниматься к Павлу, хотя напряжение между нами не уменьшилось, может, даже наоборот. Я создавал его, но Аркаша теперь отвечал мне слабоватыми, но похожими волнами. Ехать вдвоем в маленьком лифте было вообще тяжко, мне думалось, что он может сорваться вниз. Разговор еще маячил впереди, если его не последует, то наша дружба иссякнет, и поделом нам обоим. Может, избежать такого конца помогло бы какое-то происшествие типа Мировой Войны, где мы бы оказались боевыми товарищами. Но мне это казалось маловероятным исходом, я верил в мир и разумность, несмотря на то, что там орали в паранойе под новостями в интернете.

— Кстати, Павел не пьет, — сказал Аркадий, когда мы вышли на этаже.

Уязвил, что ли, меня? Я одарил его взглядом, мол, ты вообще слышишь, как ты по-дурацки выглядишь со стороны, и сам нажал на кнопку дверного звонка.

— Иду-иду, — послышался за дверью старческий взвинченный голос. Павел шаркал к нам по коридору, но делал это вполне себе резво.

Дверь открыл тощий коренастый старичок с горящими, словно от температуры, глазами. Столько жизни я не видел ни в одной бабуле у нас в интернате. В его светлых старых глазах билась какая-то идея, одержимость, но отнюдь не шизофренического толка. Так мне казалось. Может быть, Оля могла бы оспорить.

Глаза делали его моложе, однако тело было стариковское. Я пожалел, что не спросил у Аркадия заранее, как к Павлу обращаться.

— Здравствуйте, я — Женя, друг Аркадия. Приятно познакомиться, к сожалению, не знаю, как вас по имени-отчеству.

— Павел. В Европе давно все обращаются друг к другу просто по имени, поэтому обойдемся без официальностей, молодой человек.

А он был клевый, уже мне нравился, что было нехорошим знаком для моей выживаемости. Павел протянул мне руку, на которой не хватало двух пальцев. Смотрелось жутко, но я с радостью ее пожал. Потом он поздоровался и с Аркадием.

На нем была белая майка, кое-где уже превратившаяся в марлю, и брюки с древним кожаным ремнем старика. Он уже начинал горбиться, но я видел, что руки у него не хилые, еще сильные. Шаркал он не потому, что еле-еле передвигал ноги, а потому, что прихрамывал.

— Аркадий позвонил, сказал, что приведет друга, который хочет послушать о моих перемещениях во времени, — говорил Павел по пути до кухни, — про мою «машину времени», как он выражается.

Павел немного посмеялся, а Аркадий кинул взгляд на меня и пожал плечами. Вот такой вот он старик, смотри и подыгрывай.

— Очень хочу.

— А ты сам во времени не летаешь, а? Может, ищешь таких же, как и ты?

— Нет, к сожалению, Павел, мне просто интересно послушать.

Нет, к сожалению, дедушка, одинок ты в своем бреду.

— Ну и славно. Интересуйтесь, молодежь, всем, знания берите, особенно те, что сами в руки идут. Может, изучишь, как я это делаю, сам будешь потом. Или диссертацию напишешь про это все. А теперь идите на кухню, поставьте-ка чайку, а я, так сказать, реквизит принесу.

В квартире почти не пахло старостью, самую малость — потом, и была она будто бы не слишком обжитая для старика. Ни советских ковров, ни картин, только газетки на полке лежат. Ботинки разбросаны по коридору, словно у подростка в комнате, пальто навалены в кучу. Павел был модником, потому что одежды в этой куче лежало немало. Бабушки у этого дедушки явно давно не водилось.

У Аркадия лучше получалось шариться по чужим домам, поэтому он поставил чайник. Я развалился на табуретке, обнимая бутылку. Хотел налить себе выпить, но обнаружил только сервиз с китайскими журавликами, выполненный из такого хрупкого фарфора, что страшно было к нему прикасаться. Пришлось пить из бутылки.

Рядом с раковиной стояла гора грязной посуды. Аркадий будто машинально начал мыть ее, вот как он привык помогать людям. Таким он хорошим был, у меня сердце аж сжалось еще сильнее, чем если бы я с ним не был в контрах. Это мне следовало приняться за уборку, все-таки ухо нужно было Жене. Хотя я уже знал почти наверняка, что я не смогу этого с Павлом сделать. Он уже показался мне симпатичным человеком, а это я еще не начал думать о гуманности поступка.

Павел принес коробку с колбами с каким-то золотистым содержимым. Я пригляделся — что-то сказочное, будто кристаллы золота, измазанные пыльцой. Вот это было круто, будь у меня такая штука, я бы тоже поверил во все что угодно.

— Ого, что это?

— Благодаря капсулам я могу перемещаться во времени. Трогай осторожнее, если их разбить, они возгорятся! А еще они немного радиоактивны, но не слишком сильно!

Голос у него был добрым, даже каким-то восторженным. Я решил не трогать эту красивую штуку.

Аркадий нашел какие-то более приемлемые для нас чашки и разлил чай.

— Меня можно назвать волшебником, — начал Павел, — и у меня есть способность путешествовать во времени. Это досталось мне от матери, а мой отец вообще из Новгородских князей десятого века. Мое отчество Ярополкович, если вам это может сказать о чем-то, да. Знаете, таким, как я, запрещается заводить романы с людьми не своего времени, но перед настоящей любовью не всякий может устоять. Нет-нет, не подумайте, это запрещено не потому, что можно изменить ход истории, все уже предрешено до нас. То есть представьте, вы путешествуете во времени и вдруг убили там человека, скажем, Гитлера, это многие пытались. Вы действительно это сделали, но выходит так, что общественности это подано как самоубийство. А до этого пытайся не пытайся, все равно не выйдет, то ты вдруг промажешь, а то и вообще пропитаешься жалостью к человечку. Неизбежность истории! Поэтому романы заводить не рекомендуется, чтобы сам путешественник не грустил. Если суждено вам быть вместе, то ты можешь хоть каждый раз возвращаться в свой любимый десятый век, а коли нет, то обязательно что-нибудь случится — забудешь алгоритм перемещения в этот момент или вообще кристаллы выйдут из строя.

Он потряс ампулы, золотые конструкции начали плавиться от тепла его рук, чудо из чудес. Мне нравилась его история. Я, конечно, предпочитал не верить в судьбу, хотелось самому быть ее творцом, но лил он свой рассказ соловьем.

— Своруешь алмаз какой из прошлого — так, значит, он его владельцу больше не понадобится, утеряется. А если и будет необходимость в нем, то, значит, он у тебя в момент перемещения выскользнет из ручки. Вы поняли суть, да?

Мы с Аркадием одновременно закивали, а когда Павел нагнулся к кружке отхлебнуть чайку, переглянулись.

Как это дивно, Аркаш, да, Жень, просто предел. Мы поняли друг друга, давай мириться? Ни за что.

— Я-то сам не заводил романов, хотя многих женщин любил. Не меньше, чем мужчин, правда. Нет, молодежь, не нужно мне ваших шуток, я люблю почти всякого человека, каждого стараюсь понять, даже самого плохенького. Иногда так увлекусь человеком, думаю, как же ты, бедняга, пришел к такой жизни? Или как ты, простачок, стал героем? Тогда я пытаюсь вернуться еще раньше в его прошлое, пока он был юным или ребенком, посмотреть, как же вела его история к этому моменту. Такую психологическую работу можно было бы проделать, не представляете! Чем больше узнаю людей, тем больше их люблю!

Ой, вот этого не надо. Значит, Павел у нас святоша, таких людей нельзя задевать.

Как и любых других, Женя, в самом деле, что такое. Сам же себе это доказал.

А может, ему мучеником хочется побыть? Вряд ли. Я посмотрел на Аркадия, мол, в своем ли он уме, а он даже растерялся, будто сам не ожидал такого от Павла.

— Я нашел у себя другую частую проблему путешественников, я стал слишком мало внимания уделять реальному миру. Мне бы только полетать, мир посмотреть, с великими людьми познакомиться. Где я только не был, воздухом каких времен не дышал! — Павел постучал пальцем по тоненькому фарфору. — Один раз даже чумой заболел! Вот страху набрались наши врачи.

Он рассмеялся, как над давней забавной историей. Я себе это представил: противочумные костюмы, изолированный бокс, выяснение всех его контактов и просмотр загранпаспорта.

— Извини, знаю, ты не любишь эти истории, но расскажи про пальцы, — вмешался Аркадий. Хотел, значит, показать мне, какой Павел чокнутый, а то вдруг я не верю.

— А, пальцы. Это побочный эффект перемещения, иногда возвращаешься не полностью, если кристаллы плохо расставить. Вот недавно так хотел посмотреть свадьбу своей племянницы, которую пропустил, потому что погружался к коралловым рифам вместе с Кусто, что от волнения сместил кристалл. Ба-бах, и перемещаюсь встречать свадебный лимузин с окровавленным пальцем. А мне Настенька еще до этого говорила, дядя Паша, что вы в бинтах в ресторане сидели, а я и не понял, что так будет. Так удивительно складывается жизнь!

Павел погрузился в свои воспоминания, замолчал, думал о чем-то хорошем.

А вы слышите голоса? Женский или мужской голос в голове? Хорошую историю он представил себе, даже несмотря на то, что резанул себе пальцы перед свадьбой племянницы.

— Вижу, не верите мне, молодые люди. Что ж, так вышло, что современное поколение я понимаю даже меньше юношей старше меня по году рождения. Знаете, когда такие перспективы, все больше хочется общаться с кем-то интересным для тебя, вычурным чопорным англичанином времен Виктории или шаманом майя из Канульского царства. А вот поглядишь, и современные молодые люди кажутся необычными. Расскажите-ка мне что-нибудь о себе.

Он кивнул в мою сторону.

— Ну, я учусь на программиста, работаю санитаром, рисую комикс, — как-то растерянно сказал я. Учреждение, в котором я работал, я не стал называть перед Павлом. Не любил такие вопросы, если не хочется рассказывать всю свою жизнь, то и ответить нечего. Вся концентрация на специальность.

— Значит, тебя ко мне Аркадий привел, чтобы ты набрался историй для комикса?

Я неопределенно кивнул. Вроде бы и так, да не совсем.

— А знаете, давайте на чистоту: я пришел отрезать вам ухо!

Мы, конечно, все втроем, мягко говоря, удивились от такого заявления. Не то чтобы это была информация, которую запрещалось кому-то говорить, но мы не распространялись все равно. Кто поверит в такое?

— Не ожидал. А зачем?

— Да мы как-то наткнулись на ведьму, которая потребовала от нас мочку уха безумца.

И я рассказал всю историю, даже вывалил на него все свои метания. Случайный слушатель мог узнать даже про мою гордость с отцом. Под конец я совсем расчувствовался и стал говорить вприхлебку с абсентом.

— Понимаешь, из моей ситуации нет выхода. Если бы можно было найти решение, которое спасло бы меня, но никому не навредило. Чтобы всем было хорошо, никто не страдал. Аркадий, ну как там это?

— Этика ненасилия — единственный возможный путь к справедливости. Я думал, что смогу идти по этому пути, что это не просто красивая утопичная мечта, и что даже принимать насилие как данность, а не желанное состояние, — это трусость. Но твоя ситуация разбила все мои принципы в пух и прах.

— Опять он перевел все стрелки на себя, но ты понял, Павел?

Мы так и не выразили, сколько добра мне хотелось отдать людям, вместо того чтобы их калечить, но общую суть, что мы хотим только хорошего, Павел должен был уловить. Он активно кивал, пока мы говорили, все ему нравилось.

— Вот бы отрезать ухо тому, кто все равно его лишится. Как ты вот говорил про смерть Гитлера. Хотя раз ничего не изменить, если я отрежу тебе ухо, это значит — все равно бы так сложилось вне зависимости от моих душевных метаний.

— Это плохая мысль.

— Действительно.

А свою мысль я начинал терять. Вот это быстро я пьянел сегодня, наверное, во всем были виноваты мои отчаяние и ошалелость, как выразился Аркаша. Он потянул ко мне руку, мне захотелось по-детски так стукнуть его по ладони, но я милостиво отдал ему зеленую бутылочку.

В первую очередь Ван Гог ассоциируется с голубым и желтым цветами, почему производители сделали зеленую этикетку?! Я вдруг стал таким возмущенным, захотелось написать об этом в интернете, чтобы ругаться с теми, кто утверждает, что этот цвет подобран под содержимое, а не под название.

А после этой вспышки мне пришла гениальная идея.

— Вот ты, Павел, говоришь ничего не исправить. Взять, к примеру, Ван Гога. Ты бы не смог исправить то, что он отхерачил себе ухо, разве что мог бы сам отрезать его. Но вот можно же потом забрать его ухо из прошлого? Зачем оно ему? А меня бы спасло. Вот чудо было бы, а?

Мне хотелось добавить: жаль ты шизофреник, а не волшебник, но уж слишком мне нравился этот дед. Я даже думал, а вдруг он просто фантазер, истерическое расстройство, может.

— Это можно устроить, Господи!

Павел достал из кармана своих стариковских брюк восьмой айфон и стал искать в нем какую-то информацию. Он точно вошел в интернет! Какой свежий ум.

— Это было бы гениально — найти того, кто сам решил отрезать себе ухо, — поддержал меня Аркаша. — Учитывая обширность выборки, наверняка хотя бы один человек в день в мире должен рвать себе мочку. Жаль, что селфхарм, в основном, распространяется на предплечья и бедра.

Павел нашел то, что искал, и подошел к своим ампулам с кристаллами. На мгновение я испугался, что он откроет их и они загорятся, но, скорее всего, такое горючее свойство он выдумал. Павел стал раскладывать ампулы по кухне, одну положил на пол, другую на холодильник, третью куда-то мне под стул. Потом нашел блокнотик и стал в нем что-то чиркать.

— Ты что, отправишь нас в прошлое сейчас?

Павел кивнул, не отвлекаясь от своих записей. Мы с Аркадием переглянулись, мол, сейчас будет грустно. Павел расстроится, что у него не вышло, но я решил сказать ему в этот момент, что сегодня не день для перемещений. Аркадий сделал большой глоток, тоже готовясь к этому моменту, и передал бутылку мне.

— Убедимся, что все в порядке, и пойдем брать кредит.

— Я погуглю, в какой банк идти.

Зря мы пили, лишь бы ростовщики ничего не поняли. Нужно было переходить на чай, я потянулся к кружке, но не смог ее взять. Она вдруг начала отдаляться от меня, будто бы кухня растягивалась. Стены стали далекими, пол упал этажей на пять, я не мог понять, сижу ли я все еще на стуле. От колб разливался золотой свет, как в фэнтези. Все вокруг белело от него, в ушах зазвенело. Обернулся: Аркадий и Павел, в отличие от всего на кухне, не отдалились от меня. У Аркаши вид был совершенно ошалелый, он схватил меня за плечо, будто бы тоже видел все это и боялся потеряться.

— Что это? Это приход, галлюцинации? Ты тоже это видишь, Женя?

— Вижу, блин, блин, блин.

Где пол? Если это не прекратится, мы рухнем вниз, разобьемся. Он был совсем далеко, исчезал из виду за белым сиянием.

— Тише-тише, — спокойно сказал Павел, — А то мы можем напугать его.

Все залило белым, Аркадий начал нещадно материться. Несколько секунд мы пребывали в этом свете, видели только друг друга и слышали лишь ругань Аркаши. Потом из-под света стали проступать очертания дома, я почувствовал под ногами твердый пол. Он был деревянным, как и стены, мы больше не сидели на кухне Павла. Когда свет стал рассеиваться, я вдруг, наконец, почувствовал, что падаю. Но летел я недолго, на пол. Аркадий оказался там же, рядом со мной.

— Ой. Забыл вас предупредить, чтобы вы встали со стульев, — сказал Павел.

Мы были на втором этаже какого-то старого дома. Позади нас деревянная лестница, впереди две двери, за одной из которой слышалось бормотание.

— Что происходит?! — крикнул Аркадий, а я вот уже догадывался. То есть это было даже немного глуповато, что мы не поняли, где находимся, Павел же нас предупредил. С чего нам не верить в путешественников во времени, когда мы видели настоящую ведьму? Я все понял и обрадовался еще до того, как Павел ответил.

— Мы в доме Винсента Ван Гога! Надеюсь, а то я рассчитывал переместить нас сразу к нему в комнату. Хорошо, если погрешность небольшая и мы просто в коридоре.

Бодрым шагом Павел направился к одной из дверей. Я хотел пойти за ним, но Аркаша остановил меня, дернув за рукав.

— Подожди, мы должны разобраться. Ты же не веришь в эту чушь?

А как это еще объяснить? Аркаша испугался, что разум предает его. Я потрепал его по волосам.

— Все будет хорошо и невероятно интересно. Идем!

— Подожди-подожди…

Но я утянул его за собой. Павел открыл голубую дверь, и за ней оказалась комната с бледно-фиолетовыми стенами и мебелью, выкрашенной в желтый цвет. Я сразу узнал ее, оказался в картине, которую не раз видел в маминых альбомах и на фотографиях в интернете. А перед зеркалом у закрытого окна стоял изможденный лысеющий рыжебородый мужчина.

Винсент, блин, Ван Гог.

Я так заворожился, что не сразу заметил, что ему на плечо стекает кровь. На столике рядом лежала бритва и кровавый кусочек — отрезанное ухо Винсента Ван Гога.

— Черт, что вы делаете! — крикнул Аркаша и ринулся к нему.

На шум тот, наконец, обернулся. Глаза у него были стеклянными, грустными, и — что есть то есть — безумными. Он осмотрел нас, а потом вдруг замахал руками и громко что-то сказал.

— Вам нужна помощь, давайте мы вам ее окажем, — говорил Аркадий, пытаясь подобраться к нему, но Винсент Ван Гог продолжал отмахиваться от него.

— Он, блин, говорит на голландском!

— Don`t be afraid, we want to help you, — попробовал Аркадий, но Винсент Ван Гог снова не понял его либо был в слишком возбужденном состоянии для разговоров.

— Немецкий попробуй!

— Я не знаю немецкий! Он должен говорить по-французски, но я не учил языки, кроме английского!

И я не знал, мой запас ограничивался английским и парочкой фраз на японском. Я обернулся к Павлу, но того, казалось, не волновало ухо Ван Гога. Он подошел к его кровати и рассматривал пейзаж над ней.

— Т-с-с, — зашипел Аркадий и показал Винсенту Ван Гогу на его ухо, потом покачал головой. Ой, как нехорошо ты с собой поступил, бедный человек. Потом он указал на пятна крови на полу и помотал рукой у своего уха. Не, он не обзывал его с помощью пантомимы, кажется, он хотел показать, что нужна перевязка.

Винсент Ван Гог стал меньше размахивать руками, но все еще не успокоился окончательно. Аркадий, смотря ему в глаза, открыл ящик столика с умывальными принадлежностями, будто знал, что там могут оказаться нужные ему вещи. Он достал оттуда белый платок и снял полотенца со стены рядом.

Я наблюдал за ними, как завороженный. Мне бы подойти, помочь, но я боялся спугнуть Винсента Ван Гога. Тот, наконец, сдался и опустил руки. Аркадий обмакнул полотенце в тазик на столике и стал стирать с лица мужчины кровь. Работал он быстро, будто бы имел в этом опыт. Я бы не удивился, если бы как-нибудь услышал от Аркадия историю, как он работал волонтером в Сомали. Еще одно полотенце он приложил к остаткам уха Ван Гога, а платком обвязал его вокруг головы.

— Вот, видишь, ничего страшного, — сказал Аркадий так успокаивающе, что мне показалось, будто Винсент Ван Гог понял. Он покивал ему, наверное, поблагодарил, потом сделал несколько шагов и, обессиленный, рухнул на желтый стул.

— Жесть, — сказал я. Аркадий согласился со мной и снова выругался. Возможно, Винсент Ван Гог не знал, что такое сигареты с фильтром, но мы и так шокировали его, поэтому я достал пачку. Может, конечно, его вообще ничего не могло удивить в таком состоянии. Одну сигарету я сунул Аркадию, Павел по-прежнему рассматривал картины, поэтому я не стал его трогать. Все было странно, я предложил сигарету Винсенту Ван Гогу. Он посмотрел на нее, но удивился не слишком. Я подкурил ему.

Немного подумав, я поискал какую-нибудь емкость, нашел стакан и налил ему абсента. Бутылка по-прежнему была со мной. В таком психозе ему вряд ли стоило пить, но я наполнил его стакан лишь на палец. Винсент посмотрел на меня с благодарностью, все-таки это был его любимый напиток.

— Он весь дрожит.

Стакан в руках ходил ходуном, даже сигаретка в зубах дрожала. Мы не могли понять, замерз он или это все дурацкое нервное возбуждение, но на всякий случай Аркадий спустился вниз в поисках одежды. Он вернулся с зеленым пальто и заячьей шапкой. Мы одели Винсента потеплее, но он продолжал дрожать.

— И что теперь?

— Теперь берите ухо и уходим. А то я не зарегистрировал наше перемещение в бюро путешественников во времени, могут быть проблемы.

— И мы оставим Ван Гога в таком состоянии? — спросил Аркадий. Но он знал ответ, мы не можем ему помочь больше, что должно случиться, сбудется обязательно.

Я пошел к столику, где лежало его ухо. Пришлось украсть одно из полотенец, чтобы завернуть кусочек. Это ничего, мог бы и картину скоммуниздить. Наверняка где-то в доме хранились шедевры, один из его «Подсолнухов» или вообще «Звездная ночь». Ну, не так уж и противно, может быть, если бы это не было ухом Винсента Ван Гога, я бы заговорил совсем по-другому. А тут у меня была возможность прикоснуться к великому.

Мы немного помялись, вручили Винсенту еще одну сигарету, но Павел снова напомнил, что нужно уходить. Аркадий так расчувствовался, что погладил Ван Гога по спине, пожалел, а потом вообще поцеловал в его облезающую шапку.

Мне тоже нужно было кое-что сделать перед уходом. Я помахал рукой у Винсента Ван Гога перед лицом, чтобы привлечь его внимание, а потом указал на пейзажи и портреты над кроватью. Взгляд у него в этот момент прояснился, заблестел каким-то творческим, а не сумасшедшим огнем. Я показал ему большой палец и улыбнулся, надеясь, что он понял меня: рисует — зашибись как.

— Жесть, как мне жалко Винсента Ван Гога.

По одному взгляду на него было понятно: он — хороший мужик.

Павел сказал, что лучше перемещаться из того же места, где мы появились, чтобы с большей вероятностью вернуться со всеми конечностями. Эта информация нас с Аркадием очень взволновала, и мы тщательно пытались найти то место на полу в коридоре, куда мы упали.

Павел достал из кармана еще одну золотую ампулу, и снова белый свет залил все вокруг. У меня было дурно на душе, что мы оставляем Винсента Ван Гога в таком состоянии, поэтому на этот раз перемещение не пугало. В самый последний момент я успел заметить, что он вышел из комнаты, держа в руках другое окровавленное полотенце, собираясь то ли попрощаться с нами, то ли навести порядок.

Мы оказались на тех же стульях на кухне Павла. В руках у меня по-прежнему было полотенце с билетиком в жизнь. Мы с Аркадием оба вскочили со своих мест и в каком-то возбуждении стали ходить по кухне.

— Мы видели Винсента Ван Гога!

В первую очередь нас поразило это. Мы встретились с настоящим гением в момент его безумия, за годы до того, как он приобрел известность, о которой даже не узнал. Я сразу его полюбил, до этого момента в искусстве меня больше интересовали мои современники, но теперь мне хотелось изучить всего Винсента Ван Гога. Искусство всегда современно, все правильно сказал Достоевский. Женя Журавлев, значит, одобрил. Накоплю денег и махну к Никите в Амстердам, чтобы ходить по музею Ван Гога день и ночь. Может быть, с Аркадием за компанию, может быть, даже с ним и с Таней, в этот момент я чувствовал, что всех на свете простил. Возможно даже с Маратом, что мне его песцы, когда я видел настоящего гения.

— Охренеть, мы путешествовали во времени!

— Невозможно поверить, если бы не полотенце с ухом, я бы все равно думал, что нам все это привиделось! Какие перспективы, история, наконец, может быть открытой книгой! — торжествовал Аркадий. Павел посматривал на нас из-за кружки чая и улыбался.

Во вторую очередь мы, конечно, были поражены волшебством. У меня всегда теплилась надежда, что в мире существуют чудеса, но после встречи с ведьмой эти мысли окрасились скорее негативом. Теперь же я знал, что существуют чудеса, добрые волшебники, хорошие знаки, счастливые звезды, ангелы-хранители, в общем, все то, что человеку может помочь обрести покой и радость иногда совершенно просто так. Хорошие люди могут быть вознаграждены, а я вроде бы был из таких ребят. Да, может, я и любил поругаться и закатить истерику, но не будь я неплохим парнем, встретил бы я доброго волшебника?

Последовательно, значит, отказался от всякого насилия, и судьба мне послала подарочек.

Аркадий, видимо, прочитал по моему лицу, что я возгордился собой, и тоже решил меня похвалить.

— Ты не отказался от своего пути, когда любой другой, даже самый хороший человек, в панике и страхе не только мочку отрезал бы, а целое ухо откусил, вот это настоящее чудо!

Какой я был молодец. Зря, конечно, Оля и Таня не полюбили меня.

И отдельно мы были поражены тем, что да, теперь моя жизнь спасена, как и Лехино ухо. Я смогу продолжать учиться, дружить, любить, искать деньги и вот это все, что составляет жизнь в моем возрасте. Может, даже девушку себе смогу найти. И прославить Горацио! И отнести в интернат еще уйму раскрасок — до всей этой истории с Аркадием Таня обещала привести целую пачку с дачи. Аривидерчи, Зоя.

Я поднял полотенце с ухом Ван Гога над головой.

— Выкуси, ведьма!

Стоило мне это произнести, как на кухне замигал свет, а где-то в глубине квартиры послышался скрип. Я, конечно, сразу опешил.

— Так, чего началось-то.

Даже Павел занервничал, достал из коробки на столе еще одну колбу. Мы все втроем стали напряженно вглядываться в коридор.

Из-за угла появилась Зоя, все с теми же черными кругами под глазами, которые я принял за очки при первой встрече, и голой грудью с родинками. На этот раз у нее вместо располовиненной козы и ведра с гусеницами было кое-что по-настоящему ведьмовское — чугунный дымящийся котел.

— О, это же Зоя! — обрадовано воскликнул Павел, встретил ее, значит, как старую знакомую.

Ее походка была напряженная, какая-то мистическая, но, когда заговорил Павел, она махнула на него рукой очень по-свойски.

— Молчи, не к тебе пришла, за тобой еще приду.

Павел притих. Зоя подошла ко мне почти вплотную, ее грязная юбка касалась моих джинсов. Думал, еще пару сантиметров, и она может ошпарить меня котелком или прикоснуться ко мне своими острыми сосками.

— Привет, — сказал я, потому что она была будто бы одного возраста со мной. Наверное, стоило говорить «здравствуйте», правда. Я в замешательстве уставился на нее, полностью растерялся. Надеялся, что увижу где-то позади нее Андрюшу, он помог бы мне собраться, но на помощь пришел Аркаша.

— Ухо Ван Гога, — зашептал он.

— Точно-точно, — я протянул ей полотенце, но Зоя его не взяла. Тогда я неловко развернул его, и она кивнула на котел. Я кинул ухо Винсента Ван Гога в ее зелье, и из него клубами покатил синий, словно небеса из «Звездной ночи», дым. Я на всякий случай отошел от этого подальше.

— Успел в срок, — сказала Зоя и снова направилась своей мистической походкой в коридор.

Я вдруг почувствовал себя каким-то кинутым. Опустошенным и обманутым, эта история не могла закончиться так вот просто.

— И это все? — окликнул ее я. Аркадий что-то зашипел мне, заткнись, наверное, но я не услышал.

— А что ты хотел, урока? Понял что-то? — отвечала она, не останавливаясь.

Я пошел за ней, а Аркадий за мной. На этот раз ведьма направлялась к входной двери.

— Но я же не был плохим человеком, чтобы, как в какой-то сказке или притче, пройти через все испытания и стать хорошим! — говорил я, по пути надевая кроссовки и пытаясь не упустить ее. Зоя открыла дверь с помощью щеколды, а не магии.

— Не был. А машины сбивают только плохих людей?

— Нет!

— А каких?

— Пьяных, в основном.

Она будто бы усмехнулась. Вроде бы я шел за ней, но все не мог с ней поравняться. Зоя уже дошла до лифта, но проигнорировала его и направилась к лестнице.

— А ты какой был, когда встретил меня?

— Пьяный.

— Вот.

— Это что, наказание мне за пьянство? Урок от ведьмы, чтобы я так сильно не надирался?

Но Зоя ничего не ответила. Она скрылась за поворотом на лестничном пролете, и, когда я добежал дотуда, ее уже не было.

— Чудеса.

Мы с Аркадием посмотрели наверх, на дверь Павла, и оба решили поблагодарить его в другой раз. Сейчас мы двинулись к выходу из дома. Нам нужно было все хорошенько обдумать и осознать. Наверное, это не было наказание за пьянство. На вопрос, каких людей сбивает машина, надо было ответить, что любых. Беда может прийти к кому угодно, совершенно не всегда в этом кто-то виноват. Просто так происходит, что вот Земляника оказалась в корзинке среди ягод, а Женя — в доме Винсента Ван Гога. И ничего не попишешь, можно лишь оставаться хорошим человеком и, может быть, за это встретить своего волшебника.

Мы с Аркашей отошли от подъезда и оба, конечно, закурили. Выглядели мы, должно быть, ошеломленными и одновременно смирившимися со всем, будто герои фильмов.

— Знаешь, Жень, мы забыли бутылку абсента дома у Ван Гога.

— Это ничего, наверное?

— Винсент, может, и обрадуется потом. А мы можем сходить в магазин еще.

И мы пошли.

20. Самый счастливый день

История с ведьмой закончилась, но главное испытание лета еще ждало меня впереди: сегодня должен был вернуться Марат. Когда я думал о нашей встрече, я покрывался холодным потом и сердце уходило в пятки.

Где твоя хваленая брюнетка с каре в очках? В твоих фантазиях, а? Что-то не вижу ее рядом с тобой.

Знаешь, Марат, эм, мы уже расстались.

Тогда покажи фотографии с ней. Неужели ни одного совместного селфи?

Плохо расстались. Она изменила мне с колумбийским эмигрантом. Он торговал героином. Мне пришлось удалить все наши фотографии, чтобы меня не искала мафия.

Колумбийский эмигрант в России? Жень, серьезно?

А ты что, не веришь в совпадения?

А в чудеса? Мы путешествовали с ней в прошлое на машине времени, и она решила остаться во Франции восемнадцатого века. Она была такой утонченной мадам, рококо, кексы, отрубленные головы, ей все это больше по душе. Пришлось отпустить ее, такая трагедия.

А мы до сих пор с ней встречаемся, просто ее посадили. Выйдет через пять лет, тогда поженимся. А за что? Она торговала картинами Ван Гога на черном рынке.

Не могу позвать ее на встречу с тобой, она терпеть не может татар. Просто жуть, ничего не могу поделать с этим. До сих пор не может простить татаро-монгольское иго.

На самом деле она умерла. Трагически, ее сбил мусоровоз. Не могу пережить травму, поэтому лучше расскажи, как ты?

Она здесь, Марат, ты, что ее не видишь? Ты что, упоротый?! Вот она перед нами, машет тебе рукой! Не видишь, значит. Хм, у меня есть подруга-врач, она рассказывала о таком расстройстве.

Никуда мое вранье не годилось, хоть Аркадия снова наряжай в юбку. Придется признаться, что я соврал, и терпеть до конца жизни насмешки Марата. А потом еще и Никитины, Марат наверняка ему расскажет. А потом и всем моим последующим знакомым, это будет крепкая коронная история Марата в незнакомой компании.

В последнее время Аркаша частенько говорил, что во мне много мужества, хотя я и любил отшучиваться. Не, я не смелый, мне просто на все плевать. Убьет меня ведьма, и чего? Шуточки шуточками, а мне было приятно. Раз я такой, мне нужно набраться смелости и взять на себя ответственность за свою глупую ложь.

Все дни перед приездом Марата окрасились в мигренозные цвета. «Пшеничное поле с воронами» Винсента Ван Гога кругом. Последняя предсмертная картина, не иначе. Все явления в мире для меня встали на свои места, но приезд Марата все равно заставлял трепетать. Меня не волновали больше никакие проблемы, кроме этой, об усмешке Марата я думал дни и ночи напролет.

Даже когда я шел на свою следующую смену в интернат, меня больше не терзали вопросы, почему жизнь так несправедлива к некоторым. Просто она такая, все люди живут себе как-то, может быть, даже умудряются находить свое счастье. У каждого же свой рецепт. В пакете с одеждой я нес немного приправы для этого кулинарного блюда. Оно, кстати, подавалось для совместной трапезы. Девчонкам было весело одеться, а мне побыть хорошим тоже нравилось. Я так и не забрал раскраски у Тани, отложил поход к ней, не набрал столько мужества, поэтому мог бы переживать, что не принесу девочкам то, что обещал. Но, блин, все мы люди, они не обидятся на меня, а поймут.

Еще по пути в отделение меня ждала хорошая новость. Я встретил Полю Сырникову, ту самую с грубым голосом, она каталась на велосипеде по территории. Недавно в интернат завезли всякие уличные развлечения, и вот она решила поймать последние летние деньки. У нее была хорошая жизнь, она не умела читать, зато работала в интернате на четверть ставки уборщицей. И на заработанные деньги купила себе попугая, он жил в ее палате. Недавно, когда Поля получила разрешение выйти в город, она спросила у меня совета, где дешевле купить клетку для своего питомца. Поэтому я сейчас махнул ей, чтобы она остановилась.

— Ну как, нашла клетку?

Поля была такая высокая, длинноногая и красивая, что иногда я даже чуточку боялся влюбиться. А у нее ведь друг был в мужском отделении. Она была приветливой, много улыбалась, и вот и сейчас заговорила радостно:

— Нашла. Кешка теперь меньше орет, шума меньше.

Голос, конечно, у нее был ужасно прокуренным, каждый раз резал слух.

— А еще нам разрешили пожениться. Свадьба будет в октябре.

— Вы женитесь? Ничего себе, как круто! Поздравляю!

У Поли была какое-то заболевание крови. Вроде бы не смертельно опасное, но мне было велено посматривать за ней, чтобы она не поднимала тяжести во время уборки. Честно, я не ожидал, что им помогут оформить документы для свадьбы, но вот как все удачно складывалось.

— Завтра дали пропуск еще и Насте Владимировой, это моя подруга, ваша Оля обещала отвезти нас за свадебным платьем.

— Оля-медсестра?

— Ага.

Хорошая девочка Оля, значит. Радостно и весело стало. Уличил Олю за тайным занятием.

Когда у меня появилось свободное время, я опять сбежал к девчонкам. Сегодня меня и без того ждал интересный день, я дежурил на этаже Беллини, а она обещала мне почитать стихи и показать свои фотографии, но для нее у меня был еще целый день. Еще на этот этаж перевели Кузнецову, я хотел с большим вниманием послушать про ее холодильник и спасение людей из космоса, после истории с Павлом ведь возможно все что угодно. Нет, я не решил верить во все истории в интернате, я был почти уверен, что меня не будут снимать в фильме и кормить кавказской едой, например, но все-таки я собирался смотреть на мир открытыми глазами. Вдруг.

У Земляники голова почти зажила, она стала просить кепочку и помаду. Абхазава снова повела меня к лифту, и я разок нажал кнопку, погонял Евгению Александровну. А у Василенко появилась гениальная идея — сделать фотографии, чтобы в следующую смену я принес их на бумаге. Девчонки переодевались в разные наряды, а я их фотографировал. И так им было весело, что я потом сам предлагал эту идею на других этажах. В основном она нравилась девочкам. Вон Фадеева решила фотографироваться не в разных нарядах, а с игрушками. Это было интересно, потому что я помнил, что, когда я был совсем маленьким и гулял по парку с отцом в каком-то подмосковном городе, мы встретили фотографа, который за деньги фотографировал детей с красивыми игрушками. Я тогда не захотел, а вот Фадеевой бы, наверное, понравилась идея. Но, конечно, вкусы у всех были разные, Римма вообще не впечатлилась идеей фотографий. Ей больше нравилось рисование, она подарила мне аккуратно раскрашенную картинку с лягушками на кувшинках. Мне было приятно, но я заскучал по Андрюше.

Когда я выводил жительниц своего этажа гулять, на улице ко мне вдруг подскочила Оля с неизменной тонкой сигареткой во рту. Я думал, что по делу, а она начала болтать как ни в чем не бывало.

— Представляешь, такую историю вчера услышала, произошла примерно месяц назад. Один шизофреник из мужского отделения, тихий сам по себе, в глубоком дефекте, сломал руку. Его отвезли в больницу, наложили гипс, он, пока сидел там, услышал, что сегодня день ВДВ. И у него появилась классная идея пойти поздравить ВДВшников. Так как там обычная больница и в ней не слишком следят за перемещениями пациентов, он спокойненько себе вышел и пошел до ближайшего парка с фонтаном. ВДВшники были так впечатлены тем, что парень из больницы с гипсом пришел их поздравить, что налили ему и дали телефон. Он позвонил маме и спрашивает: мне лучше вернуться в интернат или поехать навестить бабушку? Мама в ужасе звонит в интернат, заведующая срывается и едет к фонтану. Там его уже не оказалось, и она поехала к его бабушке. От бабушки он тоже уже ушел, и в итоге заведующая еще полночи гоняла по Москве, постоянно отставая от него на шаг. В итоге она нашла его где-то, он сел в машину без сопротивления и поехал в интернат.

Значит, не думал мужик сбегать, просто хотелось ему погулять.

— Ого. Может, у него самый счастливый день был за последние годы.

— Вот-вот.

Оля докурила, подмигнула мне и направилась обратно в корпус. Она была молодец, перешагнула через свою гордость и помирила нас. Показала, что мы снова можем быть друзьями, которым любопытно посплетничать о других отделениях. Мне думалось, что Оля могла услышать эту историю еще месяц назад, и вот теперь нашла повод поболтать со мной на отвлеченную тему.

Жалко, конечно, мужика стало, но, может быть, он не так часто был способен на подобные вылазки. Просветление, а потом снова с комфортом сидеть на своей кровати и по расписанию принимать пищу.

Наутро после смены я пошел в отдел кадров, мы там долго болтали, как все устроить, но в итоге меня перевели со следующего месяца на полставки. Не мог я уже оставить эти стены, не оторвав от себя кусочек сердца. Но и, конечно, отдавать интернату свою жизнь полностью я тоже не мог. Пока учусь, поработаю так, а что будет потом — еще рано думать. Появлялись у меня всякие мысли о волонтерах, которых я мог бы сюда привлечь, хорошее же дело, врачи должны одобрить. Но это были лишь наброски, не цель, пока даже не призрачная.

Расчеты графиков работы немного отвлекли меня, но стоило мне переступить порог интерната, и вот, усмешка Марата снова передо мной. Он прилетал сегодня, вечером я должен был зайти к нему. Он уже писал мне, как только у него появилась связь. Но мы лишь обсудили организационные вопросы нашей встречи, про девушку он ничего не успел спросить. Я снова впал в такое отчаяние, что хотел бежать обратно в интернат и на коленях умолять Олю притвориться моей девушкой на день. Всего одна встреча, а потом я мог бы сказать, что Оля меня бросила. Она могла бы придумать самую унизительную ситуацию, сказать, что я плачу в постели, или делаю недвусмысленные намеки ее бабушке, любой каприз. Я даже развернулся и сделал пару шагов в сторону интерната, но смог взять себя в руки.

Женя, собери всю свою гордость и прими поражение с мужеством, как настоящий самурай.

А потом сделай сэппуку, чтобы не видеть усмешку Марата.

Когда я только дошел до дома, на экране телефона появилось жуткое сообщение: «В Москве». Мои пальцы окостенели, я не мог пошевелить ни мускулом, пока не увидел следующую СМС-ку.

«Приеду из аэропорта, немного разберусь и напишу тебе».

О сне не могло быть уже и речи. Я ходил бешеный по квартире, посматривал то на асфальт под окнами восьмого этажа, то на бельевую веревку. Мама все приговаривала:

— Как же рад, как же ты рад приезду Марата.

А потом:

— Такие чудеса повидал. Обязательно покажи мне фотографии песцов и вулканов!

Чтобы как-то отвлечь себя, я попробовал порисовать. Набросал скетч Горацио в ужасе и кинул его Аркаше и Сереже. Скоро готовилась к публикации статья Аркаши про интернат, основанная на моих рассказах, история, значит, очередного странного друга, но для нее я нарисую что-нибудь более нежное. А вот Сережа, окончательно разочарованный в людях, писал статью про экологию. Может быть, Горацио в ужасе мог ему подойти.

Рисование заставило меня сидеть на месте, но не успокоило. Я вдруг подумал: пока Титаник плывет, можно делать все, что угодно, ведь скоро его все равно ждет айсберг. Если погибать, то по всем фронтам, я решил отправиться к Тане за раскрасками. Хотя она могла и стать моей временной тихой гаванью, перед тем как я опущусь в пучины стыда.

Я договорился с ней и побежал к ее дому. С минуты на минуту мог написать Марат, мне нужно было успеть. Я ничего не ожидал от этой встречи, но в свой самый ужасный час человек может идти на невероятно смелые поступки, может быть, в любой другой раз я бы не встретился с ней.

Мой ангел с выбритым затылком открыл мне дверь. Свет освещал ее голые плечи, пересекаемые синими лямками топа — ручьи, стекающие прямо со звезд и питающие моря. Пакет с раскрасками уже был у нее в руках.

— Тут некоторые чуточку раскрашены, не знаю, подойдут ли, но я на всякий случай положила, — она волновалась, боялась что-то дурное отдать в интернат. Жаль, ее нервозность была не из-за меня.

Я убедил ее, что это ничего страшного, вывел ее на ностальгию по нашему детству, вспомнив, как я разрисовал мелом весь двор, но она отвечала мне не очень охотно. Какое-то у нее препятствие было, и вряд ли это ревность Аркадия. Может, обижалась на меня.

Я собрался уходить, но перед дверью взглянул на телефон и увидел, что Марат пишет мне сообщение. Теперь-то точно казалось возможным практически все.

Я сначала повернулся к выходу, а потом сказал:

— А знаешь, на спектакле я тебя полюбил. Влюбился по полной программе, настолько ты была классной на сцене.

Она помолчала. Стена выросла еще толще.

— А ты знал, что все эти годы нравился мне?

Эта фраза не подразумевала, что мы сейчас повернемся друг к другу и сольемся в страстном поцелуе. Таня упрекала меня. Я в последнее время начал догадываться, а до этого не имел ни малейшего представления. Я помахал ей рукой — более-менее.

— Но это в прошлом, Жень. Теперь я с Аркадием, и это, кажется, надолго.

Даже такие романтичные дамочки-филологини не могли в нашем две тысячи восемнадцатом сказать — навсегда.

Я посмотрел на нее, она была жалостливая и гордая одновременно. Неприступная такая барышня, готовая утереть мне нос, если раскисну. Мне стоило ждать фразу о том, что мы останемся друзьями, а то как же, ведь я общаюсь с Аркадием. Да и вообще, если мне что-то понадобится, она всегда готова помочь, и вещами для интерната, и вообще. Я знал ее слишком хорошо, и почти не возникало сомнений, что она это и скажет. Нет уж.

— Круто как. Я, в общем, рад, что у вас все хорошо, вы же оба прикольные для меня. А у меня у самого вообще уже…

Скоро девушка появится. Познакомился с ней после спектакля, так влюбился, что полный кошмар. Думаю, скоро мы начнем встречаться. Она такая, с русыми длинными волосами, в косу заплетает их. Ножки и фигура, девочка в натуре. Короче, русская красавица такая.

Таня смотрела на меня вопросительно. Я боролся с этой фразой, она бы так легко легла. Но нельзя, Женя, заткнись, пожалуйста.

— …дела есть. А то мы бы с тобой еще поболтали про все эти отношения. Марат приехал, прикинь? Иду к нему, передать от тебя привет?

— Да, передай, — она растерялась совсем. — Но послушай, я хотела сказать, что мы…

Я не дал ей договорить, щелкнул пальцами, чтобы перебить, и подмигнул, как меня научила Оля. Потом воспользовался приемом еще одной женщины в моей жизни и скрылся за поворотом лестницы.

Уже на улице я немного себя осудил, мы могли бы хоть чуть-чуть поговорить. У нас тут осталась незавершенная ситуация, которая могла породить огромное количество напряжения. А этого мне было не надо, теперь мы будем видеться еще чаще, чем по воле наших мам, ведь Аркадия я не собирался терять из-за своих любовных терзаний.

Но долго переживать мне не пришлось. Таня меня отвлекла, и я пропустил сообщение: Марат уже ждет меня в гости.

Я шел к нему, как на казнь. Думал, а не положен ли мне последний ужин перед этим? Я мог завернуть куда-нибудь, съесть шаурму или хотя бы побродить по супермаркету и выбрать себе батончик. Нет, не пытайся оттянуть момент, гильотина уже заждалась тебя, трус.

Чем ближе я подходил к его дому, тем более неизбежной казалась мне ситуация. Когда я звонил в дверной звонок, я уже не думал сбежать.

Марат предстал передо мной бородатым, закудрявившимся и мутноглазым. Не хипстер даже, а битник из шестидесятых, облизывающийся на буддизм. Что-то он на своей Камчатке познал, может, смысл жизни. Я надеялся, что и я выглядел более умудренным.

— Привет. Ты не представляешь, песцы такие классные чуваки, они стали всем для меня.

Марат начал точно так, как я воображал. Значит, если все пойдет по моему сценарию, после рассказа он перейдет к вопросам с подвохом о моей девушке. Я долго слушал о том, какая у песцов шерстка, какие умные лица, мягкая поступь, какие они умелые охотники, но и наглые воришки, как они умеют дружить, любить, бегать, прыгать, стоять на месте и все такое прочее. Сотни историй, как Марат их кормил, как самый альфа-песец обоссал его рюкзак, как он фотографировал их щенков, и как они очаровательно играют друг с другом, а потом откусывают головы леммингам. Вскользь он упомянул, как летал на вертолете, ездил в долину гейзеров, слушал истории других ученых-путешественников, ел тушенку и фотографировал еще и разнообразных птиц. В какой-то момент он вручил мне сувенир в виде сушеной рыбы, фиточая и странного этнического деревянного чувака. Но это все волновало Марата куда меньше, чем песцы, он говорил даже, что те научили его жизни. На фотоаппарате у него был миллион снимков, от них у меня уже болели глаза, но я терпеливо слушал, все-таки надеясь оттянуть момент икс.

Но через несколько часов я не выдержал.

— А ты ничего не хочешь у меня спросить?

— Да, прости. А ты как лето провел?

Как девушка? Но этого Марат пока не добавил. Я все пытался расслышать насмешку в его словах, но вроде бы ее не было. Я бегло рассказал о девочках из интерната, Аркадии, его странных друзьях и Танином театре. Мне не хотелось вдаваться в подробности, пока не случится то, чего я боялся все лето. Потом я даже собирался рассказать ему про Зою, Павла и Винсента, но для этого я должен был быть менее напряженным. Но сколько бы я ни говорил, Марат не задавал того самого вопроса. Выжидал, значит. Мои нервы были на пределе, я уже хотел, чтобы все случилось быстрее. Поэтому в своем рассказе я стал употреблять слово «девушка» в каждом предложении. Получалось примерно так: Земляника, она девушка, а не ягода, любит толстеньких кукол, У Луневой красивые глаза грустной девушки, а Гусева, она уже не девушка, а женщина, летает на планету Лимон. Но мои провокации не помогали. В конце концов, мои нервы натянулись до предела и — бам, лопнули.

— У меня нет девушки!

— У меня тоже, но это ничего не меняет между нами.

— У меня нет девушки ни брюнетки, ни с каре, ни в очках, у меня нет, блин, девушки вообще! Я ее выдумал!

— Слушай, не переживай так сильно. Думаю, ты еще найдешь себе девушку.

Марат выглядел абсолютно спокойным. Я уже научился различать оттенки эмоций за его новой бородой — усмешка там не пряталась. И я вдруг понял — Марат забыл о том, что я соврал по телефону про девушку. Он, блин, не мог надо мной смеяться, потому что у него вообще не было об этом мысли. Все, что со мной происходило летом, было напрасно, я мог не знакомиться с Аркадием, не встречать ведьму, не находить себе работу, не летать в прошлое.

Но как мне повезло, что это все было. Спасибо тебе, Марат, за мое чудесное лето.

Меня вдруг разобрал такой смех, что Марат наверняка подумал, будто я сошел с ума. Все твои проблемы, Женя, — это иллюзия в твоей голове. Девушка, блин, с черными волосами, с каре и в очках — синяя птица, не иначе. От смеха я не мог говорить, и Марат даже принес мне водички в кружке с песцом.

— Ладно, покажи-ка мне еще раз то смешное видео, где ты обнимаешь песца, и я потом расскажу тебе историю о том, как я пил абсент с одним великим человеком.