Авианосец "Атина"

Пролог. Атлантика.

8 февраля 1941 года

19.15. "Неа Эллас"

Клио смотрит в небо. Она стоит на "солнечной палубе" лайнера "Неа Эллас". Небо играет тысячей оттенков синего, облака расцвечены пурпуром. Под ними - темный силуэт, широкие, немашущие крылья хорошего парителя. Четверку моторов и вертикальный киль снизу без бинокля не рассмотреть.

У Клио бинокля нет, и не надо. Узнавать самолеты потенциального противника не ее дело. Представитель флота глядит в семикратный - он и скажет.

- "Кондор".

Значит, немец. Самолет закладывает широкий разворот. Собирается пройти над кораблем? Пусть. Бомб сбросить не осмелится. Между Грецией и Германией нет войны. Пока нет. Прямо под ногами у Клио - синие и белые полосы. Нехорошо топтаться по собственному флагу, но как еще дать понять тем, кто сверху, что атлантические волны режет мирный и нейтральный корабль.

Клио запрокидывает голову, чтобы проследить за самолетом. Резкая боль в шее! Не ойкнула, не скривилась. Ей нельзя. Рядом стоят симпатичные, дельные люди - греческая делегация в Соединенные Штаты Америки. Ее подчиненные.

Клио - министр вооружений и трудовых ресурсов республиканской Греции, и глава делегации заодно. Она и сама не понимает, как это возможно: министр вооружений воюющей страны - женщина. Уже четвертый месяц она тянет нежданную лямку, и сама немало удивлена, что греческая армия, оба ее фронта - Эпирский и Македонский - вовремя получают топливо, снаряды, технику. Не много, такого не бывает. Едва-едва достаточно, под обрез - для того, чтобы в сводках появлялись города и местечки все дальше и дальше к северу от довоенной границы.

Если бы не ум генералов и храбрость солдат, Клио бы не справилась. На обоих фронтах война кормит войну. Старая истина: победителю достается все, что лежит на поле боя - именно поэтому он и называется победителем.

Другое дело, в каком виде достается...

Армия не может пустить в дело сгоревший самолет, подбитый танк, пушку без замка, пулемет, к которому нет патронов. После победы начинается работа ведомства Клио. Трофеи нужно собрать, вывезти с фронта в мастерские, починить, снабдить боеприпасами, запасными частями, смазкой и топливом.

В тыл тащат не только трофеи. Родная греческая армия без потерь воевать пока не научилась, как и советские друзья-добровольцы. Их разбитые машины тоже нужно эвакуировать и чинить. Если постараться, из десяти своих подбитых танков можно починить девять, причем семь - прямо на фронте. С трофеями хуже, но собрать два боеспособных танка из трех захваченных получается.

Если от самолета уцелел только мотор - это не беда, это радость. В Афинах часть города от обстрела с моря прикрыли горы - и именно там прилепился к склону аккуратный корпус из стекла и красного кирпича. Новенькое здание в старомодном для Америки стиле органической архитектуры красиво, как кукольный домик. Игрушечными кажется и маленький аэродром рядом, и линейка из ждущих испытания машин...

Авиазавод, к счастью, настоящий, хоть и маленький.

Здесь собирали лицензионные PZL. Теперь собирают то, что привозят с фронта - в любых комбинациях. Здесь никого не удивит "поляк", взрыкивающий советским мотором, или француз с трофейным итальянским. Если же, случаем, к уцелевшему мотору не найдутся ждущие нового сердца крылья, так деревянный катерный корпус - работа по силам греческой военной промышленности.

И все же воевать на одних трофеях и советских поставках - нельзя. Потому Клио и отправилась в путешествие.

Сначала - в Москву. Мороз, шуба, широколобый человек в пенсне - русский комиссар иностранных дел, Молотов. Улыбается в усы:

- Мы немного пополним вашу делегацию. Не возражаете?

Обо этом договорились заранее, но Вячеслав Михайлович вежлив. Советскому Союзу нужно согласовать действия с англичанами. Британия воюет с фашистами, как и Греция. СССР - пока нет. Именно что пока, потому и нужно нащупать локоть будущего союзника, гарантировать, чтобы Черчилль честно тащил свой воз военных потерь и издержек. Это трудно, почти невозможно. Почти - только потому, что сейчас просителем выступает Великобритания.

Клио жмет руки новоявленным грекам, крепко, по-мужски, не позволяя довернуть руку вбок. Выслушивает фальшивые имена. Улыбается. Искренне. Каждое имя - сотни тонн авиационного бензина, или танки, лобастые "ястребки"-хоки, длинные хоботы зениток... Официально Греция получает оружие в безвозмездную аренду на время войны, или, говоря на американский манер, по ленд-лизу.

Но когда один твой сосед помогает тушить твой горящий дом, разве ты не поможешь ему позвать другого, на крышу чьего дома летят искры? И который, увы, поливает водой свою крышу - а не тушит большой пожар?

Сутки спустя - снова аэродром, под Ленинградом. Дюралевая громада воздушного корабля. На Клио меховой летный комбинезон, инструктаж проводит сам командующий советской дальней авиацией. Впереди - не обычный рейсовый вылет, скорей, беспосадочный перелет в стиле героической эпохи покорения воздуха. Только садиться нельзя по другой причине. Под крыльями Чарльза Линдберга и Амелии Эрхарт лежал океан, Ноэль Уин покорил тайгу и злые ветра на трассе между Сибирью и Аляской, Жан Мермоз одолел Сахару и Анды, Валерий Чкалов - арктические льды.

Первопроходцам мешала сесть для дозаправки природа или неосвоенность земель. За ними шли другие, с почтой, пассажирами, коммерческими грузами.

ТБ-6, который сейчас готовят к новому рекорду, пойдет над густо населенными, промышленно развитыми странами, но для него эти земли - бесплодней Сахары. Мермоз смог выжить в Ливийской пустыне, его спасли арабы, но кто протянет руку помощи коммунисту - в нацистской Германии? Для советского самолета захваченная фашистами Европа стала политической пустыней.

Самолет пройдет над равнинами, но будет держать высоту так, словно пересекает Анды. Опасность - не заснеженные пики, а стволы дальнобойных зениток и высотные истребители с изморозью на крыле. Спустись пониже - и их успеют поднять и навести. Не внезапные порывы ветра, а лучи прожекторов.

Европа - политические горы.

Смысл перелета - не только показать, что СССР не изолирован и может доставить кого угодно куда угодно без дозволения нацистов. Как за первопроходцами мирных лет шли регулярные мирные перелеты, так и перелет Клио - обещание.

"Мы можем взлететь в Ленинграде, пересечь территорию Германии с грузом, находясь вне зоны действия истребителей и зениток, и благополучно сесть в Лондоне."

Тем проще, если на середине пути груз будет сброшен. Этой ночью - листовки с упреками в постоянном нарушении немцами воздушных границ СССР. Завтрашней - бомбы?

Командир корабля - короткие светлые волосы зачесаны вверх, удивительно молодой. Уже майор. Клио даже взревновала: ее муж на несколько лет старше, а только-только произведен в капитаны второго ранга. К его летам молодой да ранний летчик, верно, будет генералом. Буркнула:

- Теперь мы в его подчинении?

- Точно так. Приказывать он умеет, и доставит вас точно к месту назначения, - говорит Голованов.

- По местам! - кричит пилот.

Громче, чем надо. Волнуется? Генерал берет под козырек.

- Доброго пути!

Внутри - два ряда сидений. Нужно надеть парашют, пристегнуть к шлему кислородную маску. К шее крепится ларингофон, проверить переключатель: Клио все еще старшая над делегацией, связь с экипажем есть только у нее.

Закрылась дверь - теперь вокруг только дюралевая труба пассажирского отсека, желтый электрический свет. Окон нет. Клио проверяет, все ли устроились, как предписано.

Голос бортинженера:

- Готов, можно запускать.

Отзывы других летчиков.

- Готов... готов... готов...

- Запустить моторы!

Рождается тяжелый, раскатистый гул.

Голос командира:

- Пассажиры готовы?

- Все на местах. Парашюты пристегнуты.

- На взлет!

Тряска разгона. Мягкий отрыв от земли. Часы полета: каждые двадцать минут надо проверять кислородные маски пассажиров, докладывать командиру корабля. Он борется с грозой и обледенением, он выворачивается из прожекторных лучей.

У Клио другие заботы.

У кого там глаза закрываются? Потормошить.

Пощупать кислородную трубку. Струя холодного газа ометает лицо. Отпустить.

Переводчица еле сдерживает тошноту. Поднимает руки к маске. Перехватить.

- Нельзя.

Клио опустилась на колени. Смотрит в глаза, уговаривает потерпеть. Словно мать - маленькую дочь, хотя по возрасту, наоборот, сама в дочери годится.

- Хочешь, поменяем маску на другую?

Другая - точно такая же, но без маски нельзя, смерть.

Представитель флота оказывается рядом. У капитана первого ранга на плече "крылышки", маска ему привычней, чем Клио.

Переводчица мотает головой.

Решила перетерпеть - и выдержала. Только когда машина снизилась, уже перед самым Лондоном, вместе с остальными сняла маску и тут же уткнулась в бумажный пакетик...

На земле встречает мистер Иден. Пальто нараспашку, под ним фрак, на голове цилиндр.. А Клио в летном комбинезоне, кожаный шлем, очки. Нет, не Амалия Экхарт, даже не медвежонок. На Клио авиационная сбруя - не родная. Дурно сшитой меховой игрушкой, вот чем она себе казалась

Греческое посольство не подвело. На встречу с британским премьером отправилось не вылезшее из самолета недоразумение, а "девочка из хорошей семьи". Эта часть Клио всегда с ней. Сейчас - только часть. Нынешняя Клио - давно не девочка. Не в том дело, что три месяца замужем, а в том, что она умеет выбирать, кому жить - а кому умирать. Она мерзла в Эпирских горах, где и заработала прострелы в спине. Злой горный ветер прохватывал пальто насквозь... За три месяца войны Клио научилась принимать решения и не торопиться менять их, даже если осознала ошибку.

Суетливая власть хуже бездарной.

Нынешняя Клио разучилась гнуть шею и спину - отучила боль, спасибо ей! Ее превосходительство министр привыкла по три раза на дню видаться с безносой старухой - и сплевывать на лезвие косы. Если при каждой бомбежке бегать в убежище - когда работать?

Англичане купились на образ. Не жалели лестных слов, уверяли, что в правительстве национального спасения необходимы представители всех партий... Не помогло? В ход пошло внезапное и злое давление, угрозы - вплоть до намеков на пропуск итальянских линкоров к греческим берегам во второй раз.

Клио улыбалась и говорила "нет". Правительство в Греции коалиционное, и посты у некоммунистов самые что ни на есть важные. Вот верховный главнокомандующий, генерал Папагос - каждый знает, что он монархист. Зачем что-то менять? Тем более, что офицеры с либеральными убеждениями возвращены на службу с повышением в звании, один, например, командует броненосцем.

Дождалась, когда вернулся благожелательный, снисходительный тон. Вот тогда симпатичная и чуть растерянная девушка исчезла. Как выглядело преображение со стороны, Клио не узнать. Черчилль не скажет, а говорить то, что сказала она, иначе, чем с глазу на глаз, нельзя. Помнит - шарф стал резать горло, точно был не шелковым, а жестяным. Кто сказал, что говорить правду легко и приятно? Пусть встанет напротив премьер-министра великой державы, которая все еще владеет господством на Средиземном море. И отрежет:

- Мой народ ненавидит Англию.

А как еще к ней относиться греку? Ладно, арест флота в прошлую мировую войну - лишь пощечина. Обидно, но маленькой стране можно и стерпеть. Нет, Антанте понадобилась греческая земля для того, чтобы на ней воевать... Сперва высадились сами, потом и греков погнали на бойню. Поманили Константинополем, исконно греческими городами Малой Азии, а потом бросили, оставили один на один с турками. За поражением в борьбе с кемалистами последовал исход с исконно греческих земель. За исходом - голод, Греция не смогла прокормить внезапную прибавку к населению.

Клио помнит - ее не выпускали на улицу рано утром, даже вместе с взрослыми. Ждали, пока с тротуаров не уберут тела беженцев, что умерли за ночь. Клио помнит, как отец, возвращаясь со службы, ворчал: большинству больных из предместий для успешного лечения следовало бы прописать достаточное питание...

Итальянцы, что вторглись на территорию Греции с оружием в руках, за три месяца войны убили в десятки раз меньше греков, чем погибло тогда.

Только голод - в прошлом, а фашисты стреляют и бомбят прямо сейчас. Эпирский фронт держится, даже идет вперед - ценой того, что каждые двадцать минут на снег падает замертво один греческий солдат. Раненых больше.

Потому она, Клио, готова договариваться с кем угодно, лишь бы помог в войне. И именно поэтому в Лондоне оказалась она, а не глава греческого правительства. У Первого жена-англичанка, ему такое заявление далось бы куда трудней.

Зато после жестких слов начался разговор по делу. Стало ясно: дружбы не будет, зато будет понятный обеим сторонам взаимный интерес: сделать так, чтобы Муссолини и Гитлер не победили. Начинается счет самолетов, танков, кораблей и дивизий.

К тому времени, когда под греко-английским договором высохли подписи, а Клио ступила на борт лайнера "Неа Эллас", в ее стиле "усталой элегантности" усталость была совершенно естественной.

И вот - "солнечная палуба", небо, чужой самолет.

- Наши курс и скорость он уже передал, - заметил представитель флота. - Когда улетит, нужно рекомендовать капитану их сменить.

Клио стало зябко.

Атлантика набита подводными лодками.

"Неа Эллас" корабль быстрый, лодке не догнать его ни в подводном, ни в надводном положении. Потому лайнер идет один, а не с конвоем. У него хорошие шансы, не хуже, чем у советского бомбардировщика над Германией. Но Клио - боится. Куда больше, чем во время перелета. Теперь ей кажется, что немецкая бомба, осколки которой загнали русский самолет в долгий ремонт, дотянулась и до нее.

Из-за этой бомбы Клио приходится добираться до Америки лайнером. Несколько дней риска вместо нескольких часов - полбеды. Увы, произошла утечка, расползся слух, и обывательская логика превратила "корабль, на котором плывет министр" в последний шанс безопасно пересечь океан и спастись от немецких бомб. В ковчег.

У Клио муж - моряк, моряк военный. Кому как не ей, знать, что слабые места притягивают снаряды, что судьба любит отправлять на дно "счастливые армады", "непотопляемые корабли" и "последние ковчеги".

А корабль принимал пассажиров - больше, чем во все предыдущие рейсы. Британское правительство решило использовать корабль для эвакуации лондонских детей в Америку.

Ее превосходительство могла упереться, и ей пошли бы навстречу, но Клио не посмела. Она видела Лондон, видела разрушенные бомбами дома... Решила: несколько дней риска лучше, чем несколько месяцев. Заставила себя забыть о страхах - пока над "Неа Эллас" не прочертили белесый след винты "кондора".

Что ж, война никуда не подевалась, а потому капитану лайнера, верно, пригодятся советы военного моряка...

- Хорошо, - сказала Клио. - Как только немец улетит, я вас рекомендую капитану в качестве советника.

Не больше. Капитан один, и он всегда прав - пока не пристанет к берегу. Даже если пристать не суждено.

Фашист наверху, между тем, вовсе не собирается улетать. Он снижается, крылья кренятся в лихом развороте. Выровнялся. От фюзеляжа отделяются темные точки. Даже Клио поняла, что это такое. Даже Клио знает, что нужно делать: руль на борт, резко, машине - "самый полный". Она помнит, как на внешнем рейде Салоник танцевали между итальянских бомб греческие эсминцы. "Неа Эллас" слишком велик для таких плясок, но скоростью его конструкторы не обидели, капитальный ремонт лайнер прошел недавно. От пикирующего бомбардировщика не уйдешь, но от горизонтального - можно попробовать.

Когда первые бомбы подняли на волнах стежки из белых султанов, она даже не пригнулась. Представитель флота сообразил быстрей. Небо не катится в сторону, палуба ничуть не клонится вбок... Капитан лайнера растерялся, опоздал с маневром. Бомбы идут точно!

На суше можно было бы упасть на землю. На боевом корабле - укрыться за броневой переборкой. Здесь - нет смысла. Палубы пассажирских кораблей для самых маленьких бомб - картон. Верхней не хватит даже для того, чтобы взвести взрыватель. Осколки придут снизу, и лечь на палубу - худшее, что только можно придумать.

- Наша. - сказал моряк. - Держись!

И - ничего.

Даже сотрясения.

Только продолжение "стежка" за кормой.

Моряк недоуменно смотрит на уходящий с набором высоты "Кондор".

- По всем приметам одна была наша... Повезло...

Вид у него виноватый, точно это он так неудачно бомбил корабль. Формально - нейтральный. Полез в карман, у него там пачка американских сигарет в двойной непромокаемой упаковке. Представитель армии - у этого вечно отсыревают - поднес огонек.

- Пара зенитных пулеметов была бы полезней, чем это... - пнул синюю полосу.

Нет нейтралитета в воюющих водах.

К делегации уже спешит один из помощников капитана, четвертый или пятый - тот, что отвечает за общение в пассажирами. Именно с ним обычно фотографируются на память. Именно он присутствует в корабельном ресторане на торжественных обедах и ужинах. Многие и считают его капитаном. Сейчас, впрочем, он всего лишь почетный гонец.

- Ваше превосходительство, господа... Бомба попала в курительный салон каютного класса. Не разорвалась. Капитан приносит извинения, но в связи с выяснившейся опасностью он вынужден вывести пассажиров на палубу, ближе к спасательным средствам. Это включает палубу первого класса.

Клио улыбается. От уха до уха.

- Мы - правительство национального единства. Передайте капитану, что на время опасности он может рассматривать нас как часть экипажа. У меня, например, есть опыт эвакуации людей из-под бомб и снарядов.

Это было в Салониках, три месяца назад.

Волна за волной прут трехмоторные бомбардировщики, в небе собачья свалка, своих самолетов не видно в море чужих, зенитки лупят на расплав стволов, с моря накатывается вражеская эскадра. То, что город тогда спас русский крейсер, неважно. Она получила опыт.

На что натаскан экипаж? "Соблюдать спокойствие, взять маленьких детей на руки, старших за руку, следовать к месту посадки, указанному в шлюпочном расписании?" К тому, что придется не просто спускать шлюпку, а организовывать ночевку на палубе для нескольких сотен детей, экипаж не готов. А ведь есть еще госпитали...

22.05. "Неа Эллас"

Больше всего хлопот доставили не дети, которых везут в эвакуацию, не раненые, а пассажиры первого класса. В особенности - пассажирки! Вокруг ночь, внизу зимние волны жадно холодят железные борта, высасывают из корабля тепло, машинное и человеческое. Во мраке прячутся чудовища, шевелят глазами на покрытых густой смазкой стебельках. Перископы ищут проблеск света.

Страшно.

Всем, Клио тоже. Бомб не боится, Черчилля не испугалась, но темнота - другое дело. Отгородиться бы от нее сталью переборки, победить электрическим светом, да хоть одеялом с головой накрыться! Под одеялом тьма - не чужая, своя.

Остается глушить страх делом. Хлопотать. Отоспаться можно днем.

Тут она и напоролась, не хуже, чем итальянские линкоры под Салониками.

Звучные слова: "ее превосходительство министр" - не позволят прожить лишнюю минуту в воде февральской Атлантики. Не остановят осколок - и женщину, которой взбрело, что другая крадет ее право заботиться о детях и мужчинах. Или наоборот, о мужчинах и детях. Тут у кого какая очередность.

Вот дамочка уцепилась за локоток своего драгоценного. У ног пары две девочки кутаются в одеяла. Море, февраль, ветер - корабль идет полным ходом, потому на палубе всегда дует. Шлюпка номер четыре, одна из первых. Женщины и дети.

- Вычеркните меня из списков этой шлюпки! Я останусь с мужем.

Девочки, значит, случись что, остаются одни. Дело не в том, что осиротеют. Дело в том, что до спасения им еще надо будет дожить - на шлюпке, среди холодного моря. Одним. Без матери, которая боится отпустить руку мужа.

- В шлюпке, к которой приписан ваш муж, мест нет, - говорит Клио. Она не знает точно, да это и не важно. - Но можно поступить так...

Чем хороша мода сорокового года - у пальто большие карманы, блокнот и карандаш в них не только помещаются, но и совершенно незаметны. Появляются в руках, точно ниоткуда.

Шелест грифеля.

- Отлично. Вашего мужа внесут в списки этой шлюпки. Девочек я пристрою в те, которые спустят позже, это их немного облегчит. Ребенок весит меньше мужчины.

На деле единственная шлюпка, местами в которой Клио может свободно распоряжаться - вельбот, который отвели делегации. В нем с десяток свободных мест, но его спустят после шлюпок с пассажирами. Она вовсе не собирается рисковать детьми. Клио надеется, что третья дочь в семье наконец попробует стать матерью.

Увы, та только крепче вцепляется в мужа.

- Не знаю, как вас и благодарить...

- Никак, - говорит Клио. - Лучше назовите имена дочерей. Не по метрике и шлюпочному расписанию, а те, к которым они привычны.

Она зла скорее на себя. Женщина, но за последние полгода наловчилась работать с железками куда лучше, чем с людьми. Последняя попытка.

- Ну, маленькие, идем.

Младшая девочка - Ирини, дома Рена, пять с половиной лет, держится за мать. Даже зажмурилась, так отпускать не хочет. Старшей, Теодоре, восемь лет. Она возмущается:

- Я большая!

- Раз ты большая, Дора, то бери сестру за руку, и ступай за мной. Нам все шлюпки левого борта обходить...

Та важно кивает и тащит за собой сестру.

Клио все еще надеется, что ее окликнут. Напрасно.

Клио продолжает обход палубы. Вот зона каютного класса - сейчас на месте для прогулок обустроился госпиталь. Обычные люди. Носилки, раненый доброволец-американец улыбается:

- Мне везет. В госпитале навещала королева Елизавета, здесь вы... Будет что дома рассказать. Можно попросить автограф?

Снова блокнот. Короткое: "Выздоравливайте поскорей. К.Р." Впрочем, можно было что угодно написать - вряд ли американец читает на демотике. Вокруг другого - медсестры, приписанные к шлюпкам матросы, другие раненые. Не слишком умелый испанский бой на гитаре. Слова чужие, песня знакомая. Знакомая любой стране, в которой стояли концлагеря.

"Болотные солдаты".

Мрачная. Но боевая!

"Пусть мы будем сидеть в болоте,

Но вернемся в СВОЮ страну".

Американцы с крылышками летного состава на форме возвращаются домой. Им не пришлось брести в плен под конвоем, как многим из тех, кто сражался с фашизмом за Испанию, за Польшу, Норвегию, Бельгию, Голландию, Францию. Воздушная битва за Англию выиграна. В том числе и летчиками-добровольцами. Они помогли соседу, они едут на мирную родину. У греков такой возможности нет.

Сражение за Грецию лишь начинается, и не только для людей. Ладный, вместительный, удобный "Неа Эллас" последний раз везет пассажиров через океан. Лайнер назначен к переделке во вспомогательный авианосец. Скоро белоснежную надстройку с комфортабельными каютами срежут по главную палубу, на ее месте поставят коробку самолетного ангара. Грузовые отсеки, в них сейчас фаянс из белой валлийской глины, шотландская шерсть да бочки с выдержанным виски, станут погребами для бомб или хранилищами авиатоплива. А на месте прогулочной палубы будет полетная. На которой временами тоже будут толпиться люди, но уж светской беседы никто не заведет!

Шлюпка номер шесть. Очередная пассажирка.

Молодец, умеет вообразить стены в модных обоях - синеву лаванд и лимонную желтизну, хрустальную люстру, свет на десять тысяч свечей вместо беззвездной черноты... А прогулочная палуба на лайнере ничем не хуже лучшего паркета. И на Клио, верно, видит вечернее платье, а не теплое пальто да неистребимый шарф.

- Отвратительный ветер, милочка... Как я вам сочувствую! Вам надо дочерьми заниматься, а приходится тянуть мужской воз.

Клио оглянулась на "дочерей". Дети, стоит им поверить, что все в порядке, начинают играть - и наоборот, пока они играют, им кажется, что все в порядке. У старшей, Доры, в руках один из блокнотов Клио. Писать она умеет, пусть и медленно. Вот так у ее превосходительства завелся второй секретарь! Даже интересно будет просмотреть ее заметки. И - обязательно поблагодарить за труд. По крайней мере, пока она, щурясь, старательно, точно китайский каллиграф, вырисовывает букву за буквой - ничем не мешает.

У младшей, Рены, занятие попроще. Раз она таскается с Клио и сядет в ее вельбот - значит, член экипажа. А членам экипажа пекари только что раздавали ломти горячего хлеба с ветчиной.

Пассажирам тоже, но моряцкий бутерброд вкусней, не так ли? А еще Клио перехватил один из поваров ресторана первого класса и вручил термос с горячим супом. "Для ваших маленьких". Не то, что об остальных пассажирах не позаботятся, но ее превосходительство самую чуточку впереди прочих.

Все в порядке. Можно проверять следующую шлюпку, номер восьмой. Только за спиной - тот же голос, что только что сочувствовал:

- Видели, как эта красная на меня зыркнула? А я ее еще жалела... У нее, наверное и муж - так, для отвода глаз.

- Красная? Но, дорогая, она же немка! Значит, нацистка.

- Что вы, она русская. Ренгартен - совершенно русская фамилия. У них таких, что оканчиваются на "н", много.

- Я знакома с некоторыми настоящими русскими. Так они уверяют, что называть красных русскими - нельзя!

Клио хотела развернуться и сказать, что многих греков из лондонской диаспоры тоже никак не назовешь настоящими греками. Язык они не забыли, вот только их греческий и тот, на котором говорит Афинская улица, крепко разнятся. Возьмем островной, скажем, самосский, диалект. Приправим английскими корнями так, чтобы от прежнего языка осталась одна грамматика. "Клозни винду, чылдренята закулеють!" Потом в неудобоваримую смесь насовать слов из древней классики...

Обход закончен. Клио рассказывает о путешествии - всего триста с небольшим шагов по атлантической ночи - еще одному помощнику капитана, кажется, четвертому. У офицера характерно оттопыривается карман - ясно, кобуру надевать не стал, сунул пистолет в пальто так. Если что случится, такой инструмент может понадобиться.

- Неплохое решение, госпожа министр, - говорит четвертый помощник. До лайнера "Греческой линии" обращение "товарищ" пока не докатилось. - Знаю я такие семьи. Иные предпочитают утонуть вместе, чем спастись порознь, и детей норовят прихватить с собой... На "Титанике", например, так девочку утопили. Единственный погибший ребенок из первого и второго класса.

Клио удивилась. Не тому, что империалисты обычных людей спасают в третью очередь. Это коммунисту понятно, и только злит. Но почему никто не сунул ребенка в шлюпку, хотя бы и силой? Спросила.

- Англичане, - пожал плечами помощник. - Иным аристократам осмелился бы сделать замечание разве капитан. Впрочем, министр тоже бы подошел.

Клио кивнула. Особенно хорошо подошел бы "красный" министр. Чтобы не уговаривал, а напугал до нервного тика. Чтобы сами от такого сбежали, куда пустят согласно шлюпочного расписания. А то зажарит и съест.

Триста с лишним шагов обратно.

Шепотки за спиной. Проблемы.

Вот пассажир отхлебывает виски из горлышка - и предлагает окружающим. Уверяет, что, если выпить достаточно, холодная водица не страшна.

- Врут, - объявляет Клио. - А вот одеться потеплей полезно. Опыт эпирского фронта.

Даже если она ошибается, полная палуба пьяных экипажу не нужна.

Вот пассажир, что желал спуститься вниз, прихватить еще теплой одежды - и обнаружил, что каюта заперта.

- Если каюту не закрыли вы, значит, это сделал стюард, который отвечает за ваш коридор, - объясняет Клио. - Воровства нам на лайнере не нужно... К нему и нужно обратиться. Он вас проводит, откроет каюту и поможет донести наверх теплые вещи.

Снова госпиталь. Один из врачей показывает ее превосходительству министру термометр - не из-под мышки больного, тот, что для наружной температуры.

- За вечер упала уже на пять градусов. Раненые мерзнут, а капитан отказывается возвращать нас вниз.

В голове стучится мысль.

Следующая встреча - суперкарго.

- У нас в грузовой декларации есть шерстяные вещи? Я, как официальное лицо воюющей страны, их конфискую, как положено, с компенсацией... Где подписать?

Еще одна шлюпка.

- Это наша, девочки.

Рядом - пустовато.

Военно-морской делегат в рубке, под рукой у капитана. Советует.

Военный - присматривает за одним из участков палубы. Секретарь Клио здесь, неотлучно сторожит кожаные сумки с бумагами. Непромокаемая упаковка - чтобы спасти. Груз - чтобы быстро утопить, причем отдельно от корабля. Зато переводчица скучает без дела. Она за маленькими и присмотрит, а то дети уже устали. С другой стороны - им пока интересно и бояться некогда.

Клио успела подумать, что мало чем отличается от девочек. Разве тем, что игра, которой она отгоняет страх, сколько-то полезна, и не ей одной. Решила - надо подобрать маленьким новую. Успела порадоваться, когда рядом возник матрос с охапкой шотландских пледов.

А потом палуба резко дернулась.

Рядом с носом корабля, по правому борту, полыхнула желто-алая вспышка, долгое мгновение спустя по ушам ударил звук взрыва. Дым взлетел выше "солнечной палубы", выше единственной трубы.

Клио еле устояла на ногах - мало того, что доски норовят вбить каблук в пятку, так еще за пальто тянут два чужих ребенка. Хорошо, в разные стороны.

По глазам ударил свет - корабль получил торпеду, прятаться незачем. Генераторы целы, надстройка вспыхивает огнями, как рождественская елка. Водяной столб от первого взрыва растет, а палубу дергает второй, ближе к середине корпуса.

Палуба начала было клониться вправо - перестала. Зато ветер начал крутиться влево. Клио жена моряка меньше полугода, но что происходит, понимает и она. "Самый полный, право на борт". Корабль спрямляет крен лихим поворотом. Только надолго ли его хватит, такого спрямления?

Приказ - начать посадку в шлюпки. Рядом с баркасом появляются моряки - те, что сядут на весла, и те, что должны его спустить. Сразу после шлюпок с пассажирами, до того, как начнет спасаться экипаж. На крышах немногих надстроек над "солнечной палубой рубят тросы, что удерживают ярко-оранжевые спасательные плотики. Эти всплывут сами уже когда корабль погрузится, и дадут шанс тем, кто окажется в воде. Две торпеды - это плохо. Очень плохо. Времени может и не хватить.

Клио почувствовала, как ее дергают за рукав.

Теодора-Дора. Серьезные черные глазищи.

- Мы умрем?

В глазах ее младшей сестры тает детское бесстрашие.

Что отвечать? "Может быть, но главное - держать спину прямо?"

- Мы просто немного поплаваем на большой лодке... Это ведь интереснее, чем на корабле?

- Интересней, - согласилась девочка и позволила пересадить себя в вельбот. Подождала, пока туда пересадят младшую сестру и переберется Клио. Ухватила за руку сама, к другой прицепила сестру.

Под скрип талей шлюпка пошла вниз.

Две торпеды - это много. Не потому даже, что корабль быстро тонет, а потому, что он быстро кренится. Если не спустить шлюпки быстро, то с задравшегося борта они попадут не на волну, а на сам борт. Тот борт, что валится вниз, постарается прихватить суденышки с собой - навалится, вдавит в воду. Или труба сверху рухнет. Или мачта.

С мостика дали сигнал - и кто был вдали от шлюпок, тех не ждут. Кто-то попробовал догнать спасение, сиганул с палубы вниз... Мимо.

Клио глянула вверх, на уходящую в небо надстройку. На крыле ходового мостика опирается на леера фигурка в военно-морской форме. В руке - сигарета. Вот когда морской делегат распаковал свой "Золотой круг", особо толстые, непромокаемые. До торпедирования курить было нельзя - вдруг бы врагу целить стало легче? Две торпеды - очень плохо, но бывает, когда из залпа цели достигают три. Или четыре. Или вообще неизвестно сколько - так случилось с итальянским крейсером в бою за Салоники. Корабля не стало сразу. А сейчас - шлюпки, кажется, успевают, да и плотики потом всплывут.

Фигурка сверху помахала красным огоньком сигареты. Невозмутимо, мужественно, очень по-английски - на греческом флоте англоманией болеют все, кого бой одного русского линейного крейсера против двух итальянских линкоров не убедил сменить образец для подражания. А кто будет выбирать для Греции корабли? Больше всего нужен маломерный флот: тральщики, охотники, торпедные катера. Нужны транспорты для возмещения неизбежных потерь. Нужны...

Вельбот коснулся воды. Удачно, так повезло не всем - корабль все еще держит ход, одна из шлюпок черпанула носом воду и опрокинулась. Люди кричат, а Клио издали кажется, будто пикет забастовщиков пытается отстоять ворота фабрики от штейкбрейхеров... Что творится с другого борта, не видно совсем. "Неа Эллас" так и не перевернулся полностью, но лег на борт. Клио корабль показал сурик днища. И он считает, что она "красная"? Так другому борту достался удар трубой и надстройкой, клубы дыма.

Клио почувствовала, как ее снова дергают за руку. Снова глазищи цвета ночи. Огромные, распахнутые настежь. Любознательности больше, чем страха. Девочки ещё не осознали, что происходит и что такое смерть.

- А лодку тоже потопят? И мы умрем ТОГДА?

- Мне, - сказала Клио, - умирать нельзя. А раз вы - со мной, вам тоже.

Глава 1. Обретение "Беарна"

26 февраля 1941

11.40.

База ВМФ США Анакоста

Михаил Косыгин знакомится с новым для него самолетом. Угловатая, точно топором вырублена, машина в небе оказалась удивительно приятной. Отлично слушается рулей, мотор ровно урчит при любых маневрах и на любых оборотах. В штопор входить не желает, чтобы выйти - достаточно бросить ручку. Разбег короткий, взлет мягкий - не сразу поймешь, что уже в воздухе. Шасси? Одно нажатие рычага, и под шипение сжатого воздуха колеса вжимаются в фюзеляж. Перед этим самолетом Косыгин летал на "Уалдкэте", там похожим рычагом воздух нужно было накачивать. Две сотни вздохов насоса, и шасси выпущены. А если пилот ранен? То-то. Эта птичка лучше. И почему американцы снимают ее с вооружения?

Михаил слегка кривит душой. На самолете Эф-два-А-два фирмы "Брюстер" хочется летать без конца, сама мысль о приземлении вызывает острую тоску. Машина по небу идет, как сыр в масле катается, пилотаж у нее красивый и гладкий. По внешнему виду этого не скажешь. Снаружи самолет похож... на истребитель!

Им и числится, а зря. Какой из него небесный хищник? Эф-два-А-два солиден и вальяжен. Толку с того, что "ходит за ручкой", если, как на рукоять ни дави, от него не дождешься резкого движения. У "Брюстера" великолепное время виража? Верно, но как он неторопливо в маневр входит! Крыло толстенное, мотор лобастый, самолет тяжелый, что чугунная чушка. Только задери нос вверх - прощай, скорость. Действительно хорошо выходит один-единственный финт. Высмотреть через окно в полу кабины точку на земле, кивнуть, ухватить цель в кольца, что нарисованы прямо на лобовом стекле фонаря. И - вперед, в несвободное падение! Пикировать самолет не хочет, брось ручку - сам перейдет в горизонтальный полет. Носом в землю "Брюстера" приходится тыкать, как нашкодившего кутенка - если бывают щенята весом в добрых две тонны. Рев мотора превратился в стон, ручка наливается тяжестью - рули норовят вывести самолет в более пологий полет. Машина давит не одной грубой массой, она хитрит и врет. Косыгина предупредили: если кажется, что падаешь строго вертикально - на самом деле идешь градусов под семьдесят. На спидометре стрелка обошла один круг, катится на второй.

Самолет падает вниз? Нет, он прет вниз, быстрей камня, быстрей бомбы. Ртутная капля на две тонны с короткими крыльями, вот он что! Циферблат спидометра размечен в милях в час. Не узлы, малознакомые американские сухопутные мили, короткие - оттого скорость кажется даже больше, чем есть.

Стрелка замедляется. Четыреста миль в час. Сопротивление воздуха физически ощутимо, оно давит на ручку, оно сопротивляется педалям. Четыреста двадцать миль в час. Злые языки говорят, что Эф-два должен уметь войти в пике на предельной высоте и выйти прямо над землей.

И - не развалиться!

Врут. Альтиметр показывает: самолет потерял всего шесть тысяч футов высоты, а стрелка уже едва ползет. "Брюстер" падает не в пустоте! Скоро сила сопротивления воздуха уравняется с соединенными силой тяжести и тягой мотора, и стрелка спидометра замрет. Скоро, но еще не сейчас. Четыреста тридцать миль в час. В прицеле растет цель. Ее ждут две учебные бомбочки. Каждая - жалкие пятьдесят фунтов. Когда американцы ставили технические задание, решили, что истребителю этого достаточно. Вот только этот самолет ни к черту не истребитель! Четыреста сорок миль в час. Спидометр замер. Самолет не может падать быстрей - а бомбы могут. У них ни крыльев, ни мотора, только обтекаемый корпус и стабилизаторы, чтобы не сбились с курса, который им задал самолет.

Щелчок рычага. Слабый толчок. Вперед уходят две черные капли. Дело сделано - ручку на себя!

Выход из пике - такой, что темнеет в глазах. Косыгин орет благим матом. Благо здесь то, что крик напрягает мышцы шеи. Так перегрузка выгонит из головы меньше крови. Меньше шансов потерять сознание.

Выход из крутого пике с двенадцатикратной перегрузкой - единственный резкий маневр, который умеет делать этот самолет. Так меньше шанс, что достанут зенитки...

Сейчас снизу не стреляют. В наушниках - голос с земли.

- Цель поражена.

Косыгин ведет самолет на посадку. В голове - удивительная ясность. Вагоностроительная фирма "Брюстер" сделала очень неплохой самолет. Непонятно другое. Кто, почему и зачем принял на вооружение американского флота неплохой пикирующий бомбардировщик - в качестве палубного истребителя?

Внизу растет посадочная полоса. Жирные линии отчеркивают размер палубы - выскочишь за пределы, значит, на авианосце свалился бы за борт. Над бетоном натянуты тросы аэрофинишера. Все как на настоящем корабле, только безопасней. Внизу - люди, много. Иные прикладывают ко лбу руку, козырьком. Иным хватает полей шляп. Смотрят, как сядет Михаил Косыгин, капитан второго ранга советского флота и плиархос, то есть капитан первого ранга, флота греческого, доброволец-интернационалист, командир первого греческого авианосца, моряк и пилот заодно. Там, внизу, свои - летчики истребительного полка, что станет его авиагруппой, когда удастся найти для корабля самолеты. Перед истребителями-балтийцами нельзя ударить в грязь лицом, скозлить на посадке - Косыгину ими командовать. Еще меньше хочется позориться перед чужими, а их на аэродроме куда больше, Анакоста, в конце концов, база американского флота. Сейчас на ней проходят испытания перспективные истребители для морской авиации, для этого с каждого из американских авианосцев отозвали по пилоту. Лучшему! Они и выберут машину, которая займет цеха американских заводов. Им же, случись война, на ней драться!

Они стоят внизу, подмечают каждый огрех русского. У каждого за плечами тысячи часов налета. У американцев просто к полетам с палубы допускают при четырехстах часах, на корабль летчики приходят имея в летной книжке тысячи полторы.

У Косыгина раз в десять меньше. По меркам сухопутной авиации, даже американской, это неплохо. По меркам палубной - ничто!

Остается садиться так, чтобы вопрос о том, насколько советский командир хорош в качестве пилота, просто не возник. То, что он внутри летного комбинезона вспотел, а на лбу только что кровь не проступила, снаружи не видно.

Земля разрешила посадку. Внизу полощется метеорологический конус: ветер легкий, встречный, условный авианосец идет малым ходом в штиль. Значит, посадка с воображаемой кормы. Режим мотора - есть. Закрылки - в посадочное положение. Гак выпущен. Хвостовое колесо вышло. Шасси...

Косыгин нажимает на удобный рычаг. Шипит сжатый воздух - и ничего! На приборной панели по-прежнему горят красные лампочки. Шасси не выпущено.

Остается перестать бояться и вспомнить, кто тебя учил летать. Что бы сделал при таком отказе Валерий Чкалов?

- Неполадка в пневмосистеме выпуска шасси, - сообщил Косыгин земле. - Пневмосистему отключаю. Сейчас шасси у меня само выйдет...

Ручку от себя, нос вниз! Низковато даже для пологого пикирования, но высокая перегрузка здесь не нужна. Над самыми тросами - нос вверх! Спину вдавливает в сиденье, но крылья встряхнуло, на приборной панели указатели шасси горят зеленым. Это хорошо, но если сдохла одна система, почему должна работать другая?

- Земля, у меня ноги вышли? - спрашивает Михаил.

Земля лапы и колеса видит. Можно садиться, и поосторожнее - у "Брюстера", ко всему, очень хрупкое шасси. Его время от времени подламывают и асы с тысячами часов налета, но Косыгину - нельзя.

Самолет скользит над бетоном. Под крюком должны быть троса. Неужели он выровнял машину слишком высоко, и придется идти на второй круг? Нет, самолет дернуло за хвост, ремни врезались в грудь. "Брюстер" бежит по бетонной "палубе". Вот хвостовое колесо коснулось бетона.

Самолет остановился. Осталось открыть фонарь, глянуть - где черта, что отсекает размер палубы авианосца? Впереди мотор, из-за него не видно. Сначала приходится отстегнуть ремни, откинуть назад фонарь. Только тогда Косыгин увидел - все в порядке. Палубы хватило, он даже в самолеты, которые могут стоять на носу, не врезался.

Хорошо.

Можно вспомнить, каково это - дышать.

Можно начинать думать, что делать, если на авианосец вместо истребителей поставят легкие пикировщики. "Брюстеры" для греческого корабля уже сговорены, от них не открутишься.

Шаг на крыло, прыжок на бетон. Кругом - свои.

- Как машина? Берем?

Они думают, у них есть выбор. Вот скажет командир, что "Брюстер" не подходит, и американцы предложат другую машину... Это правда, предложат, но потом. Эф-два-А есть сейчас. Зевни, скажи "нет" - и того не будет. Сейчас в Америке лишних самолетов нет. На самолеты очередь. Первой - заплатила золотом! - стоит Великобритания. Англичане еще в прошлом году заказали десять тысяч самолетов. Американцы производят хорошо, если тысяч шесть, из них боевых - две тысячи. Вот и считай, когда сделают греческий заказ.

Те "Брюстеры", на которые можно наложить лапу - не новенькие. США меняют авиагруппы на авианосцах. Эф-два-А должны были после капитального ремонта уйти на берег, в морскую пехоту... но из Белого Дома пришло распоряжение предложить самолеты грекам.

Истребительные авиагруппы с двух авианосцев. Тридцать шесть машин. Переданы личным распоряжением президента. Причина решения? Шагает к самолету. Михаил Косыгин улыбается. Он рад видеть жену боевого товарища, да и сценка выходит забавная. Клио не умеет ходить медленно, а быстро не получается. Ее за руки держат две девочки, одна другой меньше. Вот и мучается, бедная, будто пытается посадить самолет, у которого ограничитель числа оборотов отказал, и двигатель не отключается. Выпустила закрылки... Нет, левый убрала, подхватила на руки. Правая постарше, но быстрый шаг Клио для нее - бег.

- Товарищ Косыгин, скажите, самолет нам подойдет? Или нужен другой?

У нее в делегации были военные специалисты. Погибли в ту же ночь, что и родители девочек. Теперь министр спрашивает совета тех, кто остался, - советских добровольцев. Ошибиться нельзя, однажды принятые решения ее превосходительство не меняет. Да и девочки...

Ирини и Теодора, сироты "Неа Эллас".

Кто их научил так требовательно смотреть? Вот глянули так на американского президента, и тот подарил истребители, которые больше похожи на пикировщики. Глянут еще раз - может, отберет у англичан что получше?

Михаил тронул правой рукой левый рукав летной куртки, место, где на кителе сверкает золото нашивок. Командир авианосца он, ему решать, а не пилотам, которым дай последнюю новинку - скажут мало. "Брюстеры" знакомы советским летчикам еще по Финской войне. Самолет особой любви не снискал: по скорости чуть лучше старого "ястребка"-"хока", по маневренности уступает. Зато не желает тонуть! Даже когда пулеметы финских "моранов" или "фоккеров" делали из него решето, самолет цеплялся за воду несколько минут - достаточно, чтобы пилот выдернул из-за сиденья спасательную лодку. Пилот юркого "хока", что сбит над ледяной Балтикой - погиб. Пилот Эф-два-А - жив и ждет спасателей.

- Мы их берем, - сказал Косыгин. - Все, сколько дадут. Славные птички.

Ее превосходительство заулыбалась. Чуть не замурлыкала, точно кошка, которую похвалили за пойманную мышь.

- У меня был запасной вариант, - сказала она. - Но раз он не понадобится, это будет подарок. Товарищи летчики! Есть решение: допустить Грецию к конкурсу истребителей, который проводит американский флот. У меня нет других испытателей. Поэтому я прошу вас и приказываю вам принять участие в испытаниях. Нужно выбрать машину, которую будут строить для нашего флота. Строить здесь, в Америке, и, по лицензии, в СССР.

Скажи она в то мгновение пилотам подняться в небо и идти в бой за нее лично - взлетели бы все. Выбрать новейший самолет, на котором будешь служить, лично - разве не награда для пилота?

Клио что-то увидела в лицах летчиков. Загородилась девочкой на руках.

- Не надо меня подбрасывать в воздух! Лучше покажите мне и девочкам самолет, который уже есть...

Клио действительно рада, что "Брюстер" подошел. Это для своих она министр чудес, которая достает из шляпы - какая высокопоставленная дама без шляпы? - снаряды, пулеметы, грузовики, танки, инструкторов... Свои едят с рук и смотрят по-собачьи, но требуют невозможного. Иные ухитряются доходчиво объяснить, что их хотенья - сказочные, фантастические, немыслимые! -необходимый для воюющей армии минимум, без него Муссолини прогарцует по Афинам на белом коне.

Для греков то, что их министр вооружений то ли колдунья, то ли святая, за три месяца стало неоспоримым фактом. Она может все, и точка.

Чего это стоит, знают немногие.

Казалось бы, хороший, умный ход - забить американские газеты снимками погибших на "Неа Эллас" детей. Таких, какими они садились на лайнер. Чистенькие, красивые, ясноглазые человечки... которых больше нет из-за атаки "неопознанной" подводной лодки. Большую часть работы сделала не Клио, а команда американского президента. Рузвельт получил повод топить все, что плавает под водой в части океана, которую он объявил нейтральной - и использовал до донышка. Он настолько доволен, что, забывшись, при греках о флоте сказал: "мы". Словно американская армия для него вновь "они", словно он опять, как в Великую Войну, ведет эсминцы топить тевтонские подлодки - лично!

Зато Клио пришлось просить у родственников погибших те самые фотографии. Лично! Пусть заголовки в газетах требуют исключить малейшую возможность подобной катастрофы, что толку тем, кто горюет, от спасения чужих жизней, когда море сожрало их кровиночек?

Ей, Клио, пришлось кланяться и просить прощения за то, что простить невозможно. Брать человеческое горе голыми руками без перчаток, полоскать в газетах, на экранах в киножурналах, перемалывать скороговорками радиопередач. На выходе получаются станки, грузовики, танкеры, истребители, а еще - чистейшая, рафинированная политическая власть. Власть над голосами американских избирателей. Особенно - избирательниц. Все бы хорошо, только когда моешь руки, хочется оттереть их до мяса, и в зеркало плюнуть - тоже. Например, за то, что двух сирот, которые не смеют отпустить ее, Клио, руки, приходится тащить сквозь фотовспышки и стрекот кинокамер.

Младшая, Ирини - черная, как смоль, коса, огромные темно-карие глазищи - все время молчит. Кивает, правда, вовремя. Левую руку Клио считает совсем своей: отпускает только когда спит.

Старшая, Теодора, спокойней. Разговаривает - если надо, если объяснить, что надо сказать и зачем. Так разговаривает, что сама Элеонора Рузвельт вспомнила, что прежде всего женщина и мать, а уж потом политик из команды мужа. Ее чувство - не слезы, не сочувственные слова, а миллионы сульфаниламидных таблеток, тысячи тонн зерна и десятки тысяч ящиков с тушеной говядиной.

Только после того разговора маленькая серьезная Дора не смогла вернуться в отель. Кланяется швейцар, ноги тонут в теплом ворсе ковра, а девочка дрожит, будто вокруг зимний океан, отворачивается. Отель кажется девочке лайнером, вот-вот завалится на бок, окна-иллюминаторы зазвенят разбитыми стелами, внутрь рванется холодная зелень газонов... Хлопает дверь, и Дора кричит, цепляется за Клио, как при ударе торпед. На улице недоверчиво косится на многоэтажные громады - вдруг завалят борта стен, придавят, как шлюпку, что не успела отойти достаточно далеко, или вывернут сквозь асфальт медные мясорубки винтов.

Пришлось снимать коттедж в пригороде. В школу при посольстве Дору возят: автомобиль посольству подарила фирма "Крайслер". Концерн не забыл выпустить рекламные комиксы про греков, целых четыре. На трех греческие солдаты. У каждого профиль гомеровского героя, у каждого каска американского образца. Все сидят в "доджах" и "джипах": это продукция дочерних компаний "Крайслера", которую греки покупают - за золото и много. Нарисованные машины ловко прут по снегу, переваливают через каменистые перевалы. На радиаторах здоровенные фирменные значки, над капотами - сине-белые полосатые флаги. В кузовах - пулеметы и даже пушки, и много-много греческих солдат. Лица точно сошли с древних фресок или черепков "черной" керамики. Каждого хоть сейчас на быстрогрудые пятидесятивесельные корабли да под Трою. Герои! Как один молодые, веселые, бессмертные. Смерть - удел их врагов. Итальянцы валятся наземь в красивых желто-красных сполохах, немногие везунчики поднимают руки.

На издание первых трех комиксов Клио согласилась легко. Ну и что, что машины еще не добрались до фронта, а длинношеие русские танки давят врага пусть не так эффектно, зато куда более надежно? Отгрузка идет по графику, значит, пусть рисуют. Это так же хорошо, как и государственные плакаты, с которых улыбается солдат в широкой шинели и германской каске образца восемнадцатого года.

"Это грек. Он друг. Он сражается за свободу."

Это уже достаточно хорошо, но все-таки хотелось бы, чтобы американцы видели в греках не солдат, что умирают и за Америку, а людей. Людей жальче. Потому, когда из крайслеровского рекламного отдела прислали предложение по следующему комиксу, Клио не смогла отказать. Перед старшей из девочек встала на колени - чтобы глаза в глаза. Попросила.

Четвертый комикс про товарища министра и девочек, которых она спасла. Они едут в школу. Они едут к президенту. Они едут на завод фирмы, и лично мистер Крайслер обещает сделать столько автомобилей, сколько нужно для защиты демократии.

- Делай, - сказала Дора. - Только с Реной не говори. Она маленькая.

Потом они вместе смотрели рисунки.

- Врут, - сказала Дора. - Сестренке не показывай. Не поймет.

Маленькая, не поймет... Сама Дора, кажется, не может понять только того, что она и сама еще маленькая. Учителя говорят: тихая, старательная, но плохо запоминает что ей говорят, словно не слушает.

Сейчас она серьезно осматривает истребитель. На лице никакого выражения, ни интереса, ни скуки. Просто работа, как картошку чистить или подписывать договоры с Господином Президентом. Дора называет Франклина Рузвельта именно так. Ему нравится, это раз. Он и есть господин президент, это два. Это нужно Клио, это три. А Клио нужна девочке, это не четыре, это главное.

Зачем-то нужна именно она. Та, что занята двадцать часов в сутки, и девочек с собой взять может не всегда. Младшую при расставании приходится отцеплять: снять с себя одну руку. Отдать Доре, у той не вырвет. Няне нельзя, няню девочка может ударить. Один раз укусила. Няню пришлось менять. Снять вторую руку, подержать в ладонях, Ирини это нравится. Несколько раз пообещать, что вернешься. Очень скоро, а, главное, обязательно! Поцеловать в макушку.

Клио знает: когда она вернется, целая и живая, радости не будет. Ее простят за то, что уходила, и только. Даже у детей способность прощать не бесконечна - потому девочек приходится брать с собой везде, куда можно. Например, на аэродром: совсем не вредно показать летчикам, кого они будут защищать, когда поднимутся в небо не для испытаний, а для боя.

У командира русских летчиков малость тяжеловатое для невысокого роста лицо, кустистые брови, и, когда он не в летном шлеме, мальчишеские уши-лопухи. На безымянном пальце правой руки - кольцо. Этот кит уже на лине, длиннющем: супруга капитана второго ранга живет в каком-то городке под Москвой, у которого вместо названия номер. Ее, сколько ни просись, в Грецию не отпустят, но Михаил Косыгин, как и Клио, добирался в Америку через Москву.

- Вы хоть с женой повидаться успели? - спрашивает Клио.

Она имеет право, она старый друг. Три месяца войны никак не меньше трех мирных лет.

Михаил пожимает плечами.

- Адмирал Галлер удивительно щедр. У меня была неделя.

Неделя вместе - неслыханное счастье. Клио даже стало стыдно: ее-то муж поймал прямо при высадке из огромной летающей лодки. Четырехмоторное чудовище оказалось куда быстрей крейсера, что поднял остальных спасшихся, и куда комфортней русского высотного бомбардировщика. С тех пор они вместе - не днем, так ночью. Первую часть ночи даже вдвоем. Потом просыпается Ирини, а чтобы заснуть, ей нужно держать руку Клио. Все равно много! Это ведь на месяцы: русский самолет, как починился, улетел в Москву с русской частью делегации. Английская авиалиния, тоненький пунктир через Африку наискосок, закрылась позавчера. Радио молчит, в газетах проскочила маленькая заметка: "Правительство Французской республики восстановило контроль над всеми территориями Экваториальной Африки".

Муж рассказал Клио больше. Такая они семейка: жена может все достать, а он все знает. По крайней мере, все, что знать действительно стоит.

- Французы перестали льстить себе и начали выставлять силы правильного размера, - сказал он. - Вишисты отправили в Либревилль четыре крейсера и танкер. Англичане пытались перехватить, но линкоры у них все заняты, а тяжелый крейсер драться один против четырех не решился. Теперь у "Свободной Франции" де Голля больше нет земли под ногами, а скоро и территории не останется.

Разницу между землей и территорией объяснил коротко:

- Мне нужно повидаться с адмиралом Мюзелье.

Значит, у него есть виды на несколько маленьких корабликов, палубы которых и есть последняя территория, что осталась у голлистов.

Ушел в сияющий рекламами вечер. Сам тоже как рождественская елка: на греческой морской форме не меньше позолоты, чем на советской, китель украшают ордена: китайский "Облака и знамени", японский Восходящего солнца, греческий Феникса - по одному. Советских - два. Боевое Красное Знамя за Китай, платиновый профиль Ленина - за бой при Салониках. Справа - только значки. Ромб: военно-морское училище. Золотой профиль корабля: командовал. В бою, который, в отличие от награды, засекречен. Иоаннис Ренгартен разведчик уже бывший, но военный дипломат тоже имеет дело с тайнами, не так ли? Различие в том, как они тайны прячут. Сейчас Иоаннису нет нужды надевать штатское, надвигать шляпу на глаза и поднимать ворот. Он, при всех регалиях, отправляется хлопотать по делам Греции, и случайно столкнется с Мюзелье, что будет хлопотать по делам Франции. Точнее, одной из двух Франций, именно той, которая не сдалась - и которой почти нет. Окатанные слова, безразличное лицо русского-немца-грека, вежливая улыбка француза.

Бывших разведчиков не бывает. Ренгартен умеет найти в человеке трещинку и запустить туда острый крюк, который из души и с мясом не всегда вырвешь. Когда-то давно он так ловил Клио. Поймал, только засадил разом два крючка - в нее и в себя. Намертво.

Мюзелье? Да француз на приманку бросился сам! Впрочем, куда ему деваться, командующему флотом из авизо и пары эскортных шлюпов? Были две канонерки в Либревилле, но те, едва завидев крейсера, спустили триколоры с лотарингским крестом и подняли такие же, но без дорисовок. Теперь у него приказ занять пару островков у канадского побережья, Микелон и Сен-Пьер. Де Голлю срочно нужна своя, французская, земля под ногами. Островки крохотные, население обоих вместе не дотягивает до тысячи человек.

Беда в том, что оба острова находятся в американской нейтральной зоне, пусть и на самом краю. Занять их легко, у них вся защита - дюжина жандармов. Удержать - невозможно. Явится американский крейсер, и авизо с эскортными шлюпами окажутся в том же положении, что отделение жандармов против роты морских пехотинцев.

Если Мюзелье не выполнит приказ, он лишится поста морского министра в правительстве де Голля. Потеряет позицию, ради которой решился на восстание. Если выполнит - потеряет флот, и даже если останется министром, что с того?

Безвыходное положение.

И тут к нему подходит греческий капитан второго ранга и говорит...

- Не найдется ли у вас, ваше превосходительство, времени прогуляться в гавань Норфолка?

Человека, для которого деньги - главное в жизни, стоит вербовать, раскрывая чемоданчик, в котором лежат ровные пачки новеньких купюр. Одуряющий запах особой краски, неслышимый хруст новенькой бумажки, банковские печати на бумажной ленте, что охватывает предмет вожделения со всех сторон... Лучше только золотые слитки, но они тяжелые. Миллион золотых долларов весит почти тонну, таким стоит соблазнять правительства и крупные корпорации. Но если у человека душа вложена в сталь кораблей, если для него высшее счастье вести их за собой в бой?

Смертоносная техника, волна под форштевнем, восхитительный привкус смертельного риска и власть - вот страсти адмирала Мюзелье. Что вы ему покажете?

Боевые корабли.

- Скажите нам "да", и они - ваши.

Элегантные профили крейсеров.

"Жанна д`Арк", "Эмиль Бертен". Дайте им хорошего адмирала, и они могут поспорить с той четверкой, что отняла у голлистов Либревилль. Конечно, не одни, конечно, вместе с береговыми батареями и самолетами, но смогут. Русские и греки при Салониках показали всему миру, что хороший корабль с крепким экипажем может не просто сражаться с вдвое превосходящим противником - может победить. Господин адмирал, неужели французские моряки хуже советских?

Увы, у Мюзелье жадные глаза: видят, как за хрустом купюр и блеском золота от них прячут здоровенный, на двадцать пять тысяч тонн, алмазище. Не чистой воды, не идеальной огранки, со сколом на одной из граней. Все равно по числу карат - сокровище короны, не меньше.

- Есть еще "Беарн", - говорит адмирал.

"Беарн" - авианосец.

Совсем не лучший в мире.

Единственный, какой есть у Франции.

- Есть, - эхом откликается белоголовый кап-два. Глаза у него тоже белесые. Мюзелье на мгновение даже показалось, что у собеседника зрачки просверлены прямо в белках, без радужной оболочки. Неприятно смотреть. Еще неприятнее - слушать правду.

- "Беарн" я вам подарить не могу.

Лицо каменное: никаких чувств. Просто не может, без дополнительных намеков.

- "Беарн" принадлежит тем, кто спас Мартинику.

Разводит руки.

- То есть мне. Давайте признаем, что "Свободная Франция" ничем не могла помешать переброске немецких летчиков на Мартинику. Англичане не смогли! Та подводная лодка в гавани Фор-де-Франс была отнюдь не случайным гостем. И, поверьте, если бы Соединенные Штаты решили нейтрализовать Мартинику силой, жертв было бы побольше, чем при Мерс-эль-Кебире. Знаете, как выглядит новорожденный вулканический остров? Мартиника смотрелась бы точно так же. В Фор-де-Франс строили на улицах игрушечные баррикады, а в Новом Орлеане прогревали котлы линкоры.

Мюзелье скрипит зубами, но молчит.

Два легких крейсера могут сражаться против четырех, но против всего атлантического флота США? Только погибнуть, героически, но без толка.

Авианосец? Секрет в том, что на нем нет авиагруппы.

Точней, не было тогда, в декабре сорокового.

- Вот мне и пришлось спасать остров, - разводит руки греческий русский. - Хорошо, американцы дали трое суток. Я управился.

Мюзелье знает, как.

Авантюрист в кителе морского офицера, что стоит перед ним, никого не покупает за свои деньги или за деньги своей страны. Ходят слухи, СССР одно время объявил его врагом народа, но ничем не помешал работе... на кого? Сейчас он ширма, лампочка в глаза. Его свет слепит, заставляет прикрыть глаза.

"Я управился".

Цезарь покорил галлов.

Он - и тысячи безвестных "мулов Мария".

Александр завоевал полмира.

Он и сколько греков?

Наполеон сломал старый порядок в Европе.

Даже маршалы меркнут в сиянии славы императора.

За спиной Иоанниса Ренгартена уютно устроились тени. Не рассмотреть лиц, не расслышать акцента в речи. Даже награда за сотрудничество, словно в насмешку, исходит из твоей же страны. Адмиралу Мюзелье белоглазое чудовище предлагает французские корабли. На Мартинике он раздавал французское золото.

Драгоценный металл привез на остров "Беарн", перед капитуляцией. Тогда теплилась надежда на продолжение борьбы... Так и вышло - желтый блестящий металл вынес с Мартиники капитулянтское правительство куда верней, чем американские пушки и бомбардировщики.

Впрочем, они, четырехмоторные, очень пригодились Ренгартену. Когда над головами, точно на параде, проходят тяжелые машины, четкая коробка боевого строя - внизу без всякой бомбежки дрожит земля. Для того, чтобы сказать: "Сопротивление - смерть", не нужны даже листовки, и так пробирает до печенок.

А с другой стороны шепот золота. Оно принадлежит правительству Франции... но никто не выбирал маршала Петена! Чем администрация острова Мартиника хуже, чем пораженец, который подписал капитуляцию? Нормальные военные после такого стреляются!

У маршала - флот?

А у администрации портовая медицинская служба! На кораблях эскадры обнаружена вспышка дизентерии, необходимо обеззараживание. У командующего флотом в Вест-Индиях адмирала особо тяжелый случай, жар, сторонник Петена не приходит в себя. На береговых батареях мертвая тишина, и так же мертво качается у пирса немецкая подводная лодка. До Мюзелье дошли только слухи о телах с резаными ранами, их неведомые убийцы рядком сложили в погребах батарей, о трупах в отсеках немецкой лодки - у всех признаки отравления парами бензина, о сухом стуке выстрелов через глушитель у квартир офицеров гарнизона.

Французских частей, что умеют работать так, на Мартинике нет. Зато это похоже на занятие греками итальянских Додеканез. Там тоже береговые батареи молчали...

Русский флотский осназ - часть тела камарада Ренгартена? Если так, то он, и верно, управился вовремя. Американские корабли вошли на охваченный фальшивой эпидемией остров без единого выстрела, а французская вест-индская эскадра не просто сдала замки от орудий, она уведена в чужие порты, на кораблях не осталось даже сокращенной команды - лишь сторожа из американской береговой охраны.

- Крейсера - ваши, - говорит Ренгартен, - и эсминцы, и все остальное, что сумеете укомплектовать. Воевать за Англию, которая стреляет в недавних союзников, вы найдете мало желающих, а вот помогать американскому флоту в его тяжкой работе по поддержанию нейтральной зоны в Атлантическом океане, да за золотое содержание - почему нет? У Французской Мартиники пока нет главы правительства, да и кто говорит об одной Мартинике? Тому правительству Франции, которое не будет пытаться втравить Америку в войну, будет позволено занять не только Микелон и Сен-Пьер!

Адмирал Мюзелье сглатывает, хотя во рту пересохло. Только что его ждала неизбежная отставка. Теперь - приходится предавать. Не Родину, только высокого носатого бригадного генерала. Мюзелье уже видит, как к островам у канадского побережья подходят не авизо с корветами - крейсера! "Жанна д`Арк" вывозил на практику курсантов, там хватит кают не на роту, на батальон морской пехоты. Потом, когда будут заняты владения Франции в Новом Свете, можно будет вернуться в Старый. Тот же Либревилль, Мадагаскар, Касабланка, Дакар...

- Подпишите, Ваше Высокопревосходительство. Сначала - это.

Вот теперь - чемоданчик, из которых другим показывают доллары или фунты. На нем - обычная, самого канцелярского вида, бумаженция. Автоматическая ручка. Беглый взгляд по диагонали. Нет смысла спрашивать, что будет, если не подписывать. Та Франция, что не будет гнуться ни перед немцами, ни перед англичанами, все равно состоится, но у нее будет другой глава правительства.

Ренгартен вскидывает руку, глядит на часы.

- Сейчас мы еще успеваем с новостью о признании вашего правительства Советским Союзом и Соединенными Штатами в утренние газеты. Признание пока на уровне глав государств. Конгресс и Верховный Совет ратифицируют в течение месяца, все нужные рычаги повернуты. Ну?

Адмирал Мюзелье разглядывает крейсера. Некрасивый нескладный "Беарн" отсюда не видно. У Франции все равно нет для него авиагруппы. И все равно подписывать бумаги, что официально передадут корабль в безвозмездную аренду республиканской Греции, рука не поднимается.

- Франции нужно отлежаться, - говорит Ренгартен. - Франции нельзя вступать в войну прямо сейчас, неудачи де Голля связаны именно с этим: он слишком торопится. Через год-другой, бок-о-бок с американцами - выйдет совсем другое дело. Но за год вам построят новый корабль! Только найдите экипаж и авиагруппу. Ещё можно переделать в авианосец большой лайнер, например, "Нормандию". Она сейчас стоит в Нью-Йорке, в очень хорошем состоянии...

Адмирал, наконец, отводит взгляд от кораблей.

- Ради Франции!

Перо бесшумно скользит по бумаге. Подписи греческой стороны уже на месте - разумеется, Клио Ренгартен, министра вооружений. Еще одна подпись на секретном протоколе. "В случае вступления Советского Союза в войну с Германией либо Японией, безвозмездная аренда авианосца типа "Беарн" передается Советскому Союзу." Вот так! Умел бы Ренгартен улыбаться - пришлось бы давить злую ухмылку. Давно ли Франция поставляла "мораны" финнам, чтобы те сбивали над Хельсинки и над линией Маннергейма советских летчиков? А теперь отдает целый авианосец. Хотя, конечно, маленький, немолодой и скорей опытовый, чем боевой.

Ветер треплет уголки бумаги, на зубах вязнет вкус влажного железа. Густой запах порта.

- Благодарю... Этот экземпляр ваш. И это тоже вам.

Бумаги о передаче кораблей вест-индской эскадры законному правительству Франции. Петена Соединенные Штаты не признают с декабря, с самой истории с немецкими летчиками на Мартинике. Де Голля - никогда не признавали.

Когда адмирал поднял глаза от машинописных листов, Ренгартену показалось, что погода испортилась и ветер все-таки швырнул на важнейшие документы соленой влагой, да и до лица Мюзелье дотянулся. Мгновение спустя понял, что это не так. Рука сама взлетела к козырьку.

- Разрешите идти, Ваше Превосходительство?

В ответ на кивок четко развернулся и отошел. Не стоит чужаку смотреть, как по щекам главы французского государства катятся слезы.

Глава 2. Самолёт с неправильным прикусом

28 февраля 1941

База ВМФ США Анакоста

Бетон полосы спрыснут утренним дождем, свинцовые облака, что еще недавно поднялись тысяч до пяти, быстро бегут, сквозь рваное покрывало проглядывает второе, белесое и неподвижное. При такой погоде нарядный алюминий становится мышино-серым - словно прототипы истребителей, что стоят рядком вдоль взлетной полосы, оптом запроданы люфтваффе. Выручает канареечный окрас крыльев, но даже "морской желтый" в такую погоду теряет свою вырвиглазность.

Самолетов семь.

Пилотов к ним шагает шестеро.

Все переговариваются на английском ради единственного среди них американца, но русских выдает не только акцент. Янки если и не видел новые самолеты, так хоть слышал о них, держал в руках технические задания. Русские увидели этих птичек впервые, и уже под впечатлением.

- Н-даааа... - тянет кап-два Колокольцев, командир авиагруппы.

Он машинально подкручивает правый ус - вверх, стрелочкой. Усы - предмет его гордости. Не маленькие пышные "сталинские", не "ворошиловская" клякса под носом, не длиннющая кавалерийская роскошь в стиле Буденного - острые тонкие пики лихо закручены вверх в стиле пилотов-асов Великой войны. Весь Колокольцев сошел с плакатов тех времен, когда авиаторы только начинали убивать друг друга при помощи пулеметов. Длинный, нервный, чуть нескладный... Но когда ему между лопаток приходит хлопок медвежьей лапы - не сбивается с шага, даже не морщится.

- Да, Джереми?

Американец ухмыляется.

- Все не так плохо, как кажется. Будет из чего выбирать. Слово!

Слово Джереми О`Тула весомо, говорит ли он о самолетах или ставит его на кон в карты. Историю о том, как он без всяких расписок проиграл почти полста тысяч - и выплатил сумму до цента, рассказывают новичкам на американских авианосцах. Такой Джереми человек, не может не ставить на кон - или бешеные доллары на земле, или собственную шкуру в небесах. Сейчас работает на русских, инструктором. Деньги получше, чем в Китае, только Чан Кайши было нужно много летчиков, Советы взяли одного, и это греет душу.

Мистеру О`Тулу нравится быть лучшим.

Русские ему тоже нравятся.

Тем, что, как и он, умеют летать на всем и в любых условиях, от жестокого обледенения до нулевой видимости. Тем, что понюхали пороху, что не признали его за равного, пока не повыбивали друг из друга соленые морские брызги в учебных схватках. Парни хороши, но слишком уж любят виражи, а Эф-два-А не тот кораблик, который хорошо пишет петли на горизонтали. Сверху вниз клюет здорово, и эти клевки разом с условными сбитыми принесли американскому пилоту право хлопать по спине советских коллег. Одна беда, в отличие от англичан, которых Джереми знавал и на фирме "Брюстер", и в Бирме, русские от его манер не морщатся. Половина удовольствия от того, чтобы внезапно со всей дурищи хряпнуть человека промеж лопаток разжатой в пустую ладонь кувалдой, пропадает.

Реакция, правда, у всех разная.

Алекс Колокольцев просто не обращает внимания. Верно, полагает, что у янки так принято, обычай не хуже других. Сейчас он смотрит на линейку самолетов, и закрывает рукой лицо.

Джордж Валльян - нет, не армянин, голландец, хотя на суровых протестантов из тех, что сохранили память о происхождении от колонистов Нового Амстердама, совершенно не похож. Этот каждый раз расправляет плечи и ухмыляется, словно кот, которому за ухом почесали. Ростом невелик, но шея крепче, чем у профессиональных борцов. Ему в спину нож воткни - застрянет, а верней - сломается! Валльян - комэск пикировщиков, ему нужны мышцы, чтобы легче переносить перегрузки и справляться с усилием на ручке. Эф-два-А рассчитан на двенадцатикратную? Валльян, бывало, выводил самолеты из пике при четырнадцати "же".

Он приметил на линейке большой самолет, крылья изломаны "обратной чайкой". Улыбается. Ясно, видит немецкую "штуку", что прославилась над Польшей, Норвегией и Францией. На деле там стоит машина фирмы "Воут", совсем другой самолет, но благожелательное внимание ему обеспечено.

Вот от Бэзила Нелаеффа быстрой реакции не дождешься. Сейчас невозмутим, как был невозмутим, когда Джереми его легонько так хлопнул по спине, дружески, как белый медведь бурого. Так же спокоен был и когда "сбил" инструктора в первой же сшибке, единственный из всех летчиков. В кабине работает не только ручкой: когда машина О`Тула ринулась на него сверху, Нелаев вместо попыток уйти вбок или даже нырнуть вниз, убрал обороты мотора. Сбавил скорость - и привет, он на хвосте, фотопулеметом - щелк! Что ж, когда внизу палуба бывшего французского авианосца и есть шанс расквитаться в следующем вылете, такое поражение можно пережить.

У четырех финнов, которых сбил русский истребитель на Зимней войне, таких шансов не было. Два "морана", "бульдог" и "фоккер" упали в ледяное крошево Финского залива. У них, как на "брюстере" Нелаева, надувных лодок за сиденьем не было...

Звездочки на новом самолете Бэзил нарисовал только после "дуэли" с инструктором. Когда тот на мгновение оторопел, увидав такое украшение, хлопнул коллегу по спине - как кит хвостом по воде. Чуть за борт не снес, но синяка не оставил.

Случилось это через две недели после того, как его инструктор по-свойски поприветствовал.

Неудивительно, что на круглом лице балтийского аса нет никакой реакции на новые самолеты. Она там появится тогда, когда он сочтет, что для нее пришло время, не раньше.

Ник... Фамилию командира штурмовой эскадрильи инструктор помнит: Чучин, но выговаривает со второго раза на третий.

Штурмовики - это то, что у русских занимает место торпедоносцев. Удар куда слабей, большой корабль ни пулеметами, ни реактивными снарядами не потопить - зато от них не увернуться, и все, что не под броней, они снесут.

Этот о`туловское приветствие стоически снес, а потом сам виновато улыбнулся. Перед этим - оттоптался по носкам ботинок инструктора.

- Кажется, я вас побеспокоил? Прошу покорно простить, я весьма неловок.

Потом, когда смотрели, как на Эф-два-А подвесить эрэсы и более тяжелые бомбы, да топтались вокруг стола с чертежами, ноги были оттоптаны у обоих без всяких реверансов.

На новые самолеты смотрит с интересом. Тянет:

- Некоторые решения должны быть интересны.

- Не некоторые. Все, - сказал Джереми. - Это конкурс неклассических конструкций. Года три назад флот посчитал, что в рамках обычной схемы палубный истребитель, равноценный армейскому, соорудить не получится. Потому мы сейчас и видим то, что видим. То, что дорого. То, что странно. То, что слишком ново. Но то, что поставит птичку с авианосца вровень с сухопутной.

Советский кэп кивает. С ним О`Тул свой номер не пробовал. С командиром корабля амикошонничать, что в кормовой флаг сморкаться. Убьют при полном понимании своих, американских, водоплавающих.

- Ну, что, товарищи, - бодро провозгласил командир авианосца, - присмотрим себе самолет?

Он даже руки потер.

Сейчас возле самолетов нет представителей фирм, даже механики отошли в сторонку. Русских используют еще и для беспристрастной оценки изделий. Известный любимчик Советов, фирма "Кертисс-Райт", здесь представлена только моторами.

Вот первая машина, и это...

- "Брюстер", - констатирует командир авианосца. - Он, что ли, перспективный?

"Брюстерами" советские летчики называют Эф-два-А, по фирме-производителю.

- Не совсем, - отзывается О`Тул. - Это не знакомый вам Эф-два-А-два. Это третья модель. Мое дело сторона, кэп, но, поверьте - эта птичка хуже А-второй, которую нам перегнали с "Лекса" и "Сары".

Нынешний инструктор учит русских парней садиться на качающиеся аэродромы на стальных островах, но будь он проклят, если промолчит! Он - один из тех, кто рисовал Эф-два-А. Один из тех, кто рассобачился с брюстеровским руководством и хлопнул дверью, по-свойски - так, что та с петель слетела. Большинство его коллег быстро нашли места в других авиастроительных компаниях. "Грумман", "Кертисс-Райт", "Дуглас", "Воут", "Белл" с тех пор, как в Европе запахло порохом, растут, как кукуруза после хорошего полива.

Джереми попробовал себя как летчик-испытатель и торговый представитель фирмы "Белл". Сперва в Южной Америке - продавал истребители. Купили аж целых шесть штук.

Другой рынок оказался ёмче.

Небо Китая уже расчертили полосами сбитые самолеты, там брали не впрок, а на замену авиации, что полегла в первых боях. Истребители "Белл" были немногим лучше старых китайских, и по всем статьям уступали "хокам", что потоком шли с сибирских заводов "Красного Кертисса". В качестве последнего аргумента Джереми поднял свою "беллочку" в воздух при очередном японском налете - и самолеты купили, аж сто шестьдесят штук. В приложение к самолетам купили и пилота: Джереми опять проигрался, да и воздушный бой оказался его стихией. За полгода в Китае он заработал столько, сколько в Штатах за пять лет, а прыгать с парашютом пришлось даже реже: один раз, когда мотор решил, что с него хватит китайских механиков, и отказал, другой - после тарана нового японского бомбардировщика, что оказался непривычно крепким. Джереми ни разу не был сбит, а сам завалил три самолета с восходящими солнцами на крыльях. Впрочем, здесь, в Штатах, этого никто не оценил. Японцев, как и прочих азиатов, считают физиологически неспособными к полету, думают, что пилотов императорских армии и флота плохо учат - а главное, числят трусами.

О`Тул на своей шкуре убедился, что это не так. Русские - тоже. Джереми их не встречал, они воевали северней, но слыхал немало.

Сейчас русские платят больше, чем когда-то Чан Кай-ши, а его работа - научить их пилотов снимать с его кургузых птичек не просто каждый вложенный доллар, а большие проценты. Он любит самолет, который когда-то выпустил с чертежной доски в небеса. Зато фирму "Брюстер" ему любить не за что.

Доработали его любимую птичку, говорите?

Если бы!

Они искалечили самолет, их даже сапожниками не назовешь - они плотники, даже - лесорубы!

- Если желаете купить еще "брюстеров", требуйте старую добрую вторую модель, - четко, чтоб лучше поняли, проговаривает Джереми. - На третьей не поменяли ничего, только добавили лишнего веса.

- Фотография "до"? - спрашивает Колокольцев. - Чтобы новые самолеты хорошо смотрелись?

- Нынешний "Брюстер" весь - фотография "до". Это как бы новая модель. Ребята с фирмы будут заливаться про протектированные баки, толстую бронеспинку, систему опознавания "свой-чужой", ручной огнетушитель... Какая разница, если машина сделана по заданию лохматого тридцать пятого года? И мотор у нее все тот же? Чтобы птичка еще летала, ее нужно облегчать, а на нее навешивают балласт.

Самолет все-таки смотрят, вносят в программу испытаний, но Джереми доволен: бывшим боссам свинью он подложил. Счастье, хоть и поменьше, чем сорвать куш в покер или вернуться домой на самолете, что насквозь просвечивает от пробоин.

Второй самолет выглядит точно так же. В глаза бросается шасси другой конструкции. В остальном похож, но это работа другой фирмы. Разницы - никакой. Оба-два - короткохвостые среднепланы. У обоих подозрительно хлипкое шасси. Моторы одинаковые... Различия есть: "брюстер" чуть крепче, берет больше топлива, "грумман" тяжелей вооружен. Командир авианосца поджимает губы.

- Это точно новое?

- Новое, - говорит Джереми. - Это "Уайлдкэт", четвертая модель. Первая была бипланом. Проиграла конкурс "Брюстеру". Самолет переделали, чтобы был похож на победителя, только лучше.

- Чем лучше?

В ответ - ухмылка.

- Протектированные баки, надежная бронеспинка, ручной огнетушитель, две фары для ночной посадки вместо одной. Все то же, что брюстеровцы засунули на свою третью модель. Зато окошечка, через которое удобно смотреть вниз, нет. И вот этот истребитель, сэр, точно рекламное "до". У фирмы "Грумман" в конкурсе участвует и новая оригинальная машина.

- Ясно. Посмотрим, сравним, облетаем.

Второй прототип тоже записывают на испытания. Обычная программа: скороподъемность, пилотаж, особенно - виражи, пикирование, выход из штопора...

Третий и четвертый прототипы укутаны в брезент. Стоит подойти поближе - выскакивает, как чертик из коробочки, американец в штатском. Обычное серое пальто на нем сидит как военная форма. Объясняет:

- Это английские самолеты.

Значит, у США так хорошо с истребителями, что стоит вопрос о лицензионном производстве?

Джереми вздыхает.

Михаил Косыгин поднимает кустистые брови. Бывший адъютант наркома флота в тридцатые объездил все крупные авиавыставки. Как он может не узнать характерный остроносый, горбатый профиль? Номер четвертый выдают узкий, как у стодевятого "мессера", фюзеляж и эллиптическое крыло.

- "Харрикейн" зачем прятать? - спрашивает Косыгин. - В минувшем году эта машина показала себя хуже серийного "хока". "Спитфайр" я тоже видел. В Фарнборо, еще до войны.

Американец разводит руки.

- Проще накинуть брезент, чем просить у англичан разрешения на показ того, что вам и так известно.

Косыгин манит пальцем Колокольцева, сообщает по-русски:

- Жаль. В Фарнборо к "спиту" близко не подпускали, огородили веревками. Даже просто посидеть в кабине было бы весьма и весьма познавательно. Это не "горбатый", этот осенью с "худыми" резался на равных.

Колокольцев кивает. Да, жаль. Да, интересно.

Лицензия на "харрикейн" СССР даром не нужна. Что до "спитфайра", то, чтобы произвести этот истребитель, надо перевезти Англию. Одна форма крыла намекает на культуру производства, которой нет даже в Штатах и Германии.

Остается пожать плечами и шагать дальше, к последним трем машинам, между которыми и пойдет настоящий конкурс.

Вот и большой самолет, издали похожий на "штуку" из советской книжечки-определителя профилей. Большие черные цифры "5" на желтых крыльях, мелким шрифтом - номера гражданской регистрации прототипа. Вблизи самолет не похож на немецкий пикировщик. Он вообще ни на что не похож!

Мотор воздушного охлаждения очевидно мощный - для него понадобился огромный пропеллер, из-за него пришлось поднимать фюзеляж над землей, а чтобы шасси не оказалось слишком длинным и хрупким, изломать крылья углом вниз. Наверху - фонарь кабины, слишком маленькой для двоих.

Большой, тяжелый одномоторный самолет. Тем не менее, фирма "Воут" обещает очень интересные характеристики. Отличная скорость, мощное вооружение. При необходимости может поднять полутонную бомбу. Секрет в новом, мощном двигателе. Что до размера - крылья складываются, и места в ангаре самолет займет не так уж много.

Пикировщик заглядывает под брюхо. Разочарование!

- Трапеции нет.

Той, с которой можно сбросить бомбу в пикировании - и не попасть в собственный винт.

- Можно поставить.

- Будет летать хуже, чем на испытаниях.

- Учтем...

Колокольцев зримо недоволен. Ворчит:

- Одномоторный самолет такого размера, даже как ударный... Не то.

- Хвостовое оперение как с другой машины сняли и пришпандорили, - режет штурмовик Нелаев. - Маленькое, верно, предельное. А в бою, знаете ли, дыры делают.

Он не говорит этого вслух, но искренне считает, что удачный самолет непременно красив. Потому прототип пять ему не нравится заранее, но облетать машину придется. В программу испытаний внесены стрельбы.

Что ж, пора переходить к следующему прототипу. Номер шестой вызывает у командира авиагруппы одобрительное хмыканье. Этот - красавец! Зализанные формы, острый нос с заткнутыми выколотками: здесь могли бы быть стволы, много. Сейчас нет.

Как нет и места для двигателя!

Сзади, что ли, приспособили? Точно, за кабиной - жадная пасть воздухозаборника, пунктир выхлопных патрубков. Дальше обычный хвост, на фоне старичков и номера пятого - весьма элегантный. Ах да, пропеллер - спереди. У них что, вал мотора проходит сквозь кабину? А как же пилот? Или ему вал вставляют в задницу и выводят через пупок?

- Я хочу заглянуть в кабину, - заявил Колокольцев.

Разумеется, разрешили.

Вскочил на крыло - новый сюрприз. В кабину нужно залезать не сверху, как принято, а сбоку. Дверца точно в автомобиле. А прыгать как? Но это потом, потом... Главное - вал! Где он? Под ногами? Значит, усилие передается не напрямую. Значит, мотор теряет в мощности. Значит, есть чему ломаться сверх обычного для нормальных самолетов.

Рука командира авиагруппы уже привычно прикрывает глаза. Как жаль, что своих, советских, палубных самолетов пока нет! Морские есть, но это - машины, которые только летают над морем, а садятся на обычные, наземные аэродромы. Все отличие от сухопутных - то, что машины чаще зовут кораблями и бортами, чем самолетами, да форма тех, кто сидит внутри. То, что Красной Армии и Красному Флоту служат разные модели, объясняется вовсе не техническими заданиями. Да, флот требует надежности и радиуса, армия - маневренности, но несовместимость требований - следствие застарелой привычки не зависеть друг от друга ни в чем и никогда.

В конце концов, после Гражданской войны добрых десять лет главным противником флота был никак не мировой империализм. В песнях пели:

"Сквозь огонь батарей

В двери наших морей

Нету хода враждебным линкорам!"

То-то в те времена кораблей строили мало, зато бригады морской пехоты стоят отнюдь не только в портовых городах, и хвастают на парадах амфибийными танками не только ради устрашения врагов внешних. Для гарнизона Хельсинки умение советской морской пехоты вести уличный бой оказалось сюрпризом, последним и решающим, но бригады, что базировались в Подмосковье, натаскивали ради другого города и другого противника.

С самого восемнадцатого года Красный флот - последний довод власти против левацкого мятежа. Именно поэтому самолеты у флота - свои, и танки свои, и кадровый состав, не исключая комиссаров и особистов - тоже свой.

Капитан второго ранга Колокольцев хорошо помнит курсантские годы в училище имени Фрунзе, ночные подъемы в ружье, борта грузовиков-АМО. Учебные тревоги, а потом - настоящая. Лёт по ночной Москве, отсечные позиции, дозоры на крышах, циновка на верхнем этаже китайгородской башни, той, что у Владимирских ворот, лубянский "дом с полубаком" в прицеле - боевой пост курсанта Сашки Колокольцева по "контрпереворотному" расписанию.

Там он лежал в кризис двадцать седьмого - вторым номером при "максимке". Тогда, после высылки Троцкого, ждали армейского выступления, и задача ставилась - поддержать оборону здания ГПУ. В кризис тридцать первого установка была спаренной, в прицел попали двери и окна потенциального противника, а позицию армии довели как "неопределенную".

Курсанты были готовы убивать и умирать, но в головах у них играл не "Интернационал", как на курантах, а прилипчивая, запрещенная, но знакомая каждому "На смерть юнкеров" Вертинского.

Страна перестала быть, как в песне, "бездарной" - до пальбы не дошло. Ни тогда, при Колокольцеве, ни потом, в тридцать седьмом, перед первомаем. Новое поколение курсантов держало позиции скрытно, а вместо броневиков в парадной колонне шли плавающие танки, у которых заранее отстегнули понтоны. Никакого боекомплекта, только приказ закрывать правительственную трибуну - ревом моторов, лязгом гусениц, броней и телами. И закрывали бы.

В тридцать восьмом - опять в прицеле Лубянка - особисты управились с ежовщиной сами, не дожидаясь помощи от усиленных моряками исполнителей прокуратуры. Двадцать лет училище честно тянет вторую лямку, помимо подготовки морских командиров - или по мысли тех, кто устроил морское училище в Москве, именно эта задача - первая? Курсанты обязаны держать центр столицы. То ли вместе с частями НКВД сдерживать армию, то ли с армией усмирять малиновых околышей, то ли в одиночку, в надежде на морскую пехоту, на то, что армия большая и вряд ли присоединится к мятежу вся и сразу. И на то, что один моряк стоит десяти "сапогов".

Даже на суше.

Авианосцы политическому флоту не нужны, как и палубные самолеты, как океанские корабли вообще, но флот не мог оставаться флотом, уйдя на сушу целиком. Новая царская гвардия - жрет в три горла, зато верна! - Советскому Союзу не нужна.

К концу двадцатых стали строить тральщики и морские охотники, подводные лодки, эсминцы из старого царского задела. В тридцатых дело дошло до новых эсминцев и крейсеров. Сейчас, в начале сороковых, на стапелях крейсера линейные.

Советский флот вернулся в океан, хотя первую славу получил именно от десанта, когда ударом через подтаявшие льды весенней Балтики взял финскую столицу.

Нынешнее поколение больших кораблей хорошо показало себя в боях за Грецию. Вывод: время для следующего шага.

После тяжелых и линейных крейсеров следуют новые линкоры - и авианосцы!

Авианосцы точно будут, иначе зачем СССР тратить валюту на лицензию? Для единственного, что достался по случаю, в аренду, и вообще грекам, летающее оружие можно просто купить. Значит - будут, и им нужны современные машины, палубные в полном значении этого слова.

Значит, нужен не только крюк - ловить аэрофинишеры, нужны крылья, что складываются или расправляются одним нажатием кнопки, нужно, чтобы запасной самолет можно было собрать силами механиков в корабельном ангаре - из ящика. Каждая лишняя деталь - удар по боеспособности, а тут - передача под сиденьем пилота...

Колокольцев глянул через фонарь вниз. Обзор неплохой, и оружия в нос должно влезть немало, но вряд ли этот кораблик подойдет. Командир все равно черкает карандашом, намечает программу испытаний. Американец-инструктор что-то ему втолковывает. Вот подошел еще один штатский - этот настоящий. Секретный агент может разгуливать в плаще нараспашку, но нацепить галстук в крупный горошек отчаянного желтого цвета - точно такого же, как крылья прототипов?

Еще несколько фраз. Возмущенный голос командира авианосца слышно и в кабине с захлопнутой дверцей.

- То есть как нельзя испытывать на штопор?

- Испытывать можно, сэр. Вывести из штопора - нельзя.

Косыгин спокойно, даже чуточку демонстративно перечеркивает наброски плана испытаний. Верно, вооружения нет, самолет не выходит из штопора... К приемке явно не готов.

- Вылезайте, Александр Нилович. Нам еще седьмой аппарат смотреть.

Переходя к седьмому прототипу, командир авиакрыла оглядывается. Эта штуковина была так похожа на самолет. На красивый самолет!

Внешне.

Советская делегация стоит и смотрит. Все молчат. Колокольцев прикрыл длинное лицо рукой. Командир корабля, напротив, заложил руки за спину и склонил голову набок, точно ворон, что собирается выклевать кое-кому глаза. Видимо, тому, кто надоумил греков поискать оружие получше советского.

Командиры эскадрилий и вовсе застыли, как актеры в финале "Ревизора". Истребитель Нелаев еще не решил, как ему реагировать на то, что он видит, и решит, верно, нескоро. Штурмовик Чучин согнул указательный палец правой руки в знак вопроса, прижал его к подбородку и рассматривает самолет, точно творение скульптора-футуриста. Пикировщик Валльян улыбается - удивительно глупо для его породистой физиономии. Точно прыгнул без парашюта, приземлился на темечко, и с тех пор так и ходит...

Даже американец-инструктор приподнял плечи, словно оправдывается: мол, не я проектировал этот паноптикум. Дар речи он обретает первым.

- Я видел их первую модель, ее в трубе продували, я тогда еще на "Брюстер" работал. Она была... нормальной.

Молчание. Слышно, как ветер колышет траву рядом со взлетной полосой, слышны шаги техников, далекий рокот мотора бензозаправщика, что принимает топливо. Даже шелест звездно-полосатого флага.

Первым очнулся, как и положено, командир корабля.

- Ваши мнения, товарищи.

Сказать нечего.

Но Колокольцев находит несколько слов, цензурных, но точных.

- У него прикус неправильный.

Александр Нилович - собачник. Но его слова абсолютно подходят к самолету.

Что еще можно сказать?

Разве, как Валльян, перестать улыбаться и возразить:

- Товарищ капитан второго ранга, вы ничего не понимаете в кошках. Для перса - хорошая морда. Породистая!

Американец уже поднял плечи - теперь пора бровям на лоб выползти.

- Как вы угадали, что это груммановская машина?

Та самая, которую должен был оттенить дикий кот "Уайлдкэт". Такова традиция: у Груммана все истребители - "коты", как у "Кертисса" все истребители - "ястребы", а пикировщики - "зимородки".

Капитан-лейтенант Валльян улыбается шире прежнего, того и гляди, рот порвется.

- Морда у него кошачья. Точно фюзеляж ухватил крыло за шкирку и тащит в новое логово, как котенка...

Командир авианосца молчит. В голове стучатся крамольные мысли: что если отбить в Москву запрос с разрешением ограничиться лицензией лишь на некоторые узлы, без которых нормального палубного самолета нет и быть не может, а саму машину пусть сочиняет товарищ Поликарпов. Генеральный конструктор морской авиации этого действительно хочет.

Только разреши.

Только разрешать - нельзя!

Михаил Косыгин прикрывает глаза. Вспоминает.

Глава 3. Адмирал Галлер

9-12 декабря 1940

Москва, наркомат флота

Косыгин увидел ее, еще когда спускался по трапу - короткому трапу пузатого пассажирского самолета. Она стоит среди редкой толпы встречающих, но все равно отдельно, рядом свободного места не то чтобы много - оно заметней. На голове круглая меховая шапочка, шубка - нараспашку, руки - по локоть спрятаны в муфту. Мерзнут! Одесса - не Греция. Крохотным лапкам Елены Косыгиной достаточно. Странно: сама не мерзлячка, а руки стынут.

Она не бросается мужу навстречу, не сжимает в объятиях. Все, что себе позволяет жена морского командира, - улыбку. Шальную, широкую, но не жабью до ушей. Елена умеет улыбаться всем лицом - и тогда в ее улыбке можно утонуть. Она это знает, потому и не торопится, размеренно шагает навстречу, проверяет: Миша все еще тонет? Да! Точно поймал четыре торпеды в один борт. Это главное. Значит, действительно вернулся - к ней. Схватил за плечи сильными руками, разглядывает - восторженно и хищно. Это счастье - все его?

Счастье лезет в сумочку, показывает две длинные бумажки.

Билеты.

"Одесса-Москва", "мягкий" вагон - так деликатно обозвали в СССР бывший первый класс. Ехать почти сутки, день и ночь - и ни попутчиков тебе, сейчас совершенно лишних, ни ребенка, как дома. Михаилу захотелось ухватить жену на руки - и так нести до вагона. Увы, нашивки капитана второго ранга для таких выходок, что кандалы: или сбрасывай, или не дергайся. Все человеческие реакции зажаты в тисках между "старорежимно" и "недостойно высокого звания морского командира".

Что он успел заметить в Одессе, кроме жены?

Ничего.

Москва - другое дело. Встретила хрустом снега под ботинками, морозцем, что тыкается в ворот пальто. Михаилу хочется обнять жену, но он привычно предлагает руку. В ленинградском политехническом, потом и в КБ, у Елены было прозвище: "Градина". Маленькая, быстрая, злая, холодная - это про нее? Ту, чьи ладони греют даже через толстую ткань форменного пальто? Кто мог такое придумать? Разве активисты комиссий по чистке. Верно, руки чесались уничтожить девчонку из семьи "бывших людей". Вышвырнуть из комсомола, из института, из города. За то, что называет неуча - неучем, дилетанта - дилетантом. Да просто - учится лучше!

Анкета у нее та еще, только напротив всех сомнительных пунктов хлещет резкое, как расстрельный залп, кровавое, как лед перед мятежным Кронштадтом: "Ледяная звезда". Не орден, даже не медаль. Значок, который никто и никогда не цеплял к кителю, потому как вручали его семьям морских офицеров, что погибли за новый строй - в любой должности и звании. Отец Елены, когда шел с винтовкой наперевес на штурм мятежного линкора, формально не числился даже краснофлотцем, как и многие другие, кто погиб при наведении порядка в базе Балтийского флота. Для них этот знак и придуман. Все, что он делает - чистит анкету членов семей, да намекает: одно касание, и в тебя вопьется пристальный взгляд прокуратуры.

С "Градиной" не связывались. Жила, как за ледяной стеной. Почти безопасно, почти все видно, и ее девичий писк снаружи - почти слышат. Вот Леночка встает на комсомольском собрании, говорит, как горит... Обращают внимание. Смотрят. Ни голоса "за". Ни голоса "против". В глазах - смесь зависти и жалости. Леночка не отвечает за слова. Пятигранный кусочек хрусталя в алой коробочке хранил ее, как царевну из пушкинской сказки - в прозрачном гробу.

К пятому курсу Леночки не стало: появилась Елена Петровна, молодой специалист старой школы, один из пальцев правой руки конструктора Григоровича - а потом и Поликарпова. За свои тросовые, пневматические, гидравлические узлы она отвечала головой. Ими и жила, пока сквозь прозрачную стену не шагнул капитан третьего ранга, у которого на кителе ухитрились ужиться "крылышки" пилота и "кораблик" моряка-надводника, что сдал зачеты на управление кораблем. Для Михаила она теплая, для сына. Остальным - холод кронштадтского льда. Черный от пробоин с зимней водой, от пороховой копоти, от шинелей и бушлатов, от спекшейся крови...

Простых прохожих довольно, чтобы она спросила мужа не о нем самом, а о деле. Между дверью мягкого купе и дверью квартиры главное для нее - самолеты.

- Как тебе показались "канты"?

Ладони Елены чуть сильней стискивают руку мужа. Он поймет. Ответит на все вопросы сразу, и те, что заданы словами, и те, на которые намекают ее руки.

- Одно попадание, - сказал Косыгин. - Не забывай, я был внизу. Совсем внизу, под броней. Стрелки, циферблаты, телефонные трубки... Есть такая новая придумка: боевой информационный центр. Там и сидел. Все сражение.

На деле разок пришлось вылезти наружу. Огонь подбирался к погребам под ангаром бортовых гидросамолетов. Чтобы не рванули патроны и бомбы, пришлось из кожи вывернуться. Бомбу, что подняла пожар, сбросил именно "кант", но жену интересует не это. Голос Елены требует рассказать про моднючие телеуправляемые башенки. Ее руки спрашивают, не было ли слишком страшно в бою, не было ли слишком больно терять товарищей. Врачам лечить тело кап-два Косыгина не довелось, но душа - забота жены.

- Но что-то же ты видел?

- Даже отметок на радиоуловителе, и то не наблюдал. Радуйся, Дюймовочка, тебе в мужья достался крот.

Елена, и правда, маленькая. На ее фоне Косыгин со своим средним ростом и повышенной лопоухостью - богатырь, а уши он фуражкой прижимает. На улице и на службе выглядит достойно, дома и ушастым хорош. Слоники же на счастье?

Михаил слишком разулыбался своим мыслям, городу, теплой и родной супружнице... Тут и получил локотком по ребрам - незаметно, незло, но и неслабенько. Ранние тросовые шасси, где никаких моторчиков, а надо прокрутить ручку раз полтораста, женушка убирает быстрей большинства испытателей.

- Рассказывай про "канты"!

- Что я могу рассказать, тебе будет неинтересно.

Кое-что Михаил рассказать действительно может. О том, как трехмоторные бомбардировщики перли волна за волной, четко, как на параде, держали курс и строй. Держали среди разрывов универсальных зениток, держали под пулеметным огнем истребителей, что бросались в лоб, заходили сзади в надежде отгрызть концевые машины... Горели, падали, осыпались с неба алыми кленовыми листьями... Они смогли прорваться, и бомбы упали - и одна даже попала в корабль, в уязвимое место. Косыгин до сих пор видит убитых - не живые лица, старший помощник линейного крейсера каждого краснофлотца не упомнит, а страницы личных дел. Черно-белые взгляды маленьких фотографий, ровный канцелярский почерк кадровика, неровно пропечатанные пожилой машинкой буквы. Имена, адреса. За корабль отвечает командир, за экипаж - старший помощник. Так что злой он, Косыгин, на летчиков Реджиа Аэронаутика, но и уважает их. Эти - римляне там, не римляне, но точно не картонные. Будь у дуче такие же люди в пехоте - уже въезжал бы на белом коне в Афины.

Он не хочет это рассказывать, но жена услышит все равно - в рассказе о телеуправляемых башенках. Только ей ведь и техническую сторону подавай! Наверное, башенки это неплохо, только когда с высоты на строй трехмоторных обрушивались поликарповские поплавковые "поросята", они и стволы поднять не успели. Летело в воздухе заполошное, известное по Испании:

"Порко россо! Аттенсионе, порко россо!" - и богохульства с молитвами вперемешку.

В боевом информационном поймали вражескую волну, слушали - и слышали все, от спокойных докладов до воплей заживо горящих людей. Что из этого стоит рассказать жене?

- При грамотной атаке с двух сторон башенки не спасают. Только летчики говорят, из атаки нужно выходить очень аккуратно, у них неплохой обстрел вниз, под брюхом не проскочишь.

Елена вздыхает. Ей совсем не хочется, чтобы "канты" оказались эффективны. Они будут ее мужа бомбить! Михаил в Москве на две недели, проездом с войны на войну. Только... Она давно рисует новую пулеметную башенку с гидравлическим управлением. Не по заданию генерального, сама. Как принято писать, "в инициативном порядке, в свободное от должностных обязанностей время". Казалось бы, недавно пределом мечтаний был ее узел на серийном самолете. Теперь уже не все равно, какой. Шасси ей мало, хочется поработать с оружием.

Лестница. Дом старый - парадная лестница украшена бронзовыми кольцами - ковровую дорожку придерживать. Самой дорожки нет, мрамор потерт подошвами, видны сколы. Когда-то тут таскали на верхние этажи санки с дровами - топить "буржуйки", делили квартиры на комнаты, а комнаты на клетушки с перегородками, что не доходят до потолка...

Знакомая дверь, ключи, конечно, у Елены. Хозяйка в доме она - не тот же, кто по полгода в дальних морях гремит то салютами флагам наций-друзей, то главным калибром? Михаил принял шубку с плеч жены, повесил. Рука привычно пробежала по пуговицам пальто. Распахнул - выдох жены. Невольный, детский.

- Как папа.

Елены Петровны... да просто Елены здесь больше нет. Есть Леля. Та, которая пятилетней девочкой смотрела, как ее отец цепляет к парадному кителю Георгия с бантом, застегивает почти такое же, черное, пальто. Взгляд в зеркало, поправляет фуражку.

- Не скучайте без меня, девочки мои.

Он никогда не обещал вернуться. Море любит ломать обещания и обманывать надежды.

С тех пор и врезались в память - черный китель, белый крест на черно-оранжевой ленте. Точно такой же, как на груди у Михаила! Только у мужа форма креста чуть другая, и полосок на ленте только три. Елена обернулась. На руках у няни - двухлетний сын, смотрит настороженно: "Мама не шутит? Ты точно папа? Настоящий? Или - только как?"

- Как мой папа, - уточняет Елена, гладит сына по голове. - Твой дедушка тоже возвращался из походов с иностранными орденами.

Загладила оплошность, снова улыбается. Елена знала, что союзники наградили мужа "Фениксом". Знает, что греческий орден похож на георгиевский крест, и цвета у ленты те же, но все равно на мгновение обманулась.

Все равно смотрит с гордостью. Пусть орден Боевого Красного Знамени, который ожидает Михаила в Кремле, по статусу куда ближе к старой русской награде - глазам не прикажешь. Вот разве ее отец никогда не позволял себе хватать маленькую Лелю, хохоча, подбрасывать в воздух. Считал - дочь хрустальная. Был прав: будь ледяная, когда муж отогрел, растаяла бы.

Награждение состоялось в Кремле - днем. "Фрунзенцев" немного, лишь те, кто получил новые назначения. Бывший старший помощник линейного крейсера, бывший его временный командир - в том числе. Михаил Косыгин получает первый советский орден проездом из Греции в Соединенные Штаты. На кителе уже красуется греческий "Феникс" - низковато, как раз, чтобы можно было пристроить поверх боевое "Знамя".

Любые иностранные награды носятся ниже советских.

Впрочем, герой дня сегодня отнюдь не Косыгин. Первыми сегодня награждают не тех, кто дрался в Салониках, а тех, кто снабдил их оружием. Без них бы ничего не вышло. Что бы стало с "Фрунзе" без радиоуловителя? Итальянские бомбардировщики приходили бы неожиданно, несколькими волнами. Пары "Фрунзе" бы поднял, и первую волну пережил бы точно - а вторую? А третью? Если бы радар не наводил корабельные самолеты на засветки от трехмоторных "кантов" и "савой", их не удалось бы перехватить заранее, и линейный крейсер вполне мог бы получить не одну бомбу, а три. Конечно, если судить по газетным передовицам, а пуще того - по переводам статей из американских газет, в которых себя нахваливает заокеанская судостроительная промышленность, два линкора дуче не имели шансов, про троицу тяжелых крейсеров и поминать нечего. Стоило им отказаться оставить в покое маленькую миролюбивую Грецию, как на них выскочил великолепный и ужасный "Фрунзе", расстрелял с дальней дистанции, на какую у вражин и пушки не достают, сблизился, добавил тяжелыми бронебойными и не добил только потому, что на пять тяжелых кораблей у него не хватило боезапаса.

Американцы упирают на мощные и надежные машины - точно такие, как на крейсерах типа "Нью Орлеан", на новую броню, которую не пробьешь. На деле новый, наружный, пояс лишь тормозит снаряды. В бортовых наделках - дыра на дыре, зато старый пояс царской брони выстоял. Не потому, что крепкий или толстый - потому, что внутри.

Наши хвалят отличную стрельбу. Временами даже проскакивает "традиционная для русского флота меткость". На пушки, верно, грех жаловаться, и оружейники честно заработали ордена - и за модернизацию царского еще главного калибра, и за дальнобойные снаряды, и за универсальные стотридцатимиллиметровки. Последние, правда, американская лицензия, но чего стоило приспособить чужое ноу-хау к русским станкам и рукам?

Косыгину очень хочется спросить артиллеристов, почему на флоте до сих пор нет зенитных автоматов. Хорошо спросить, по полной - за каждого убитого той единственной бомбой, что во "Фрунзе" все-таки угодила. Он и спросит, пусть только официальная часть окончится и начнется банкет.

Вот к свежеиспеченному Герою Социалистического Труда, контр-адмиралу Акселю Бергу - никаких претензий. То, что один из двух радиоуловителей лишился в шторм антенны - это не к нему, это к тем, кто слишком уж облегчил фор-стеньгу. Пожелания есть, но их до него уже донесли: каменнолицый Ренгартен через Москву проезжал раньше. Наставника и старшего товарища он поприветствовать не забыл, еще и погулял на второй свадьбе Акселя Ивановича.

Зато со старым знакомцем, Николаем Николаевичем Поликарповым, будет серьезный разговор. Не на банкете, после. Сейчас - пусть радуется "Серпу и Молоту" на кителе. Его короткохвостые пузатые "поросята" стали лицом советской морской авиации, и не только морской. Они потеснили "ястребков-хоков" в армейских частях. Они вытягивают провисание с зенитками, и не только потому, что лучшая зенитка - это истребитель. Партию "поросят" закупила Швеция, вместе с лицензией на производство. Валюты сделка не принесла, за истребители предложили то, что за деньги не купить: партию зениток "Бофорс" и, опять же, лицензию. У шведов "поросята" уже летают, их хвалят. Зато наши все возятся и возятся со скорострелками! Как всегда: не хотят сделать точно так же, хотят лучше...

Под такие мысли и край бокала с шампанским откусить недолго!

Михаил успеет заглянуть домой, к жене, но близ полуночи декабрьскую черноту рассечет длинный автомобильный нос. Гудок - значит, пора, и остается только втянуть на дорожку родной запах. Это не прощание, герою Салоник подарено целых две недели в Москве, все дни его и ее, но на ночи наложил лапу наркомат.

Черный лимузин в черной ночи летит по черному асфальту, и сидят в нем люди в черных пальто. Внутри - сладковатый запах... Масло, что ли, подтекает? Черная кожа салона новенькая, чуть не хрустит.

Длинномордый тяжелый автомобиль похож на "крайслер", но это советская разработка. Небольшую партию лимузинов собрали специально для того, чтобы убедиться: можем. То, что крайслеровские "дочки" "Виллис" и "Джип" в прошлом году сдали два новых совместных завода, один в Поволжье, другой на Дальнем Востоке - дело другое, автомобили с их линий будут сходить иные, нужные для войны.

В стекла заметает поземка.

Декабрьской ночью и снег кажется черным, только нашивки на рукавах и кокарды на шапках поблескивают золотом!

Традиция: генеральный конструктор собирает соратников на совещание сам, только на сей раз авто не личное, служебное. Водителя от салона отделяет перегородка, он не слышит разговора. Остальные - свои.

В голове мелькает, что кожаный реглан смотрелся бы на Поликарпове уместней и привычней, чем морская форма. Он конструктор и немного летчик, но по сути - человек гражданский. Сейчас - лоб до бровей поджат золоченым козырьком, шея стиснута тесным воротом пальто, белый форменный шарф смотрится удавкой. На себя не похож Николай Николаевич!

Вот на Чкалове форма сидит, будто в ней родился. У него даже черты лица, что знаки различия - крупные, его легко узнаешь издали, ночью, в дрянную погоду. Кстати, это требование - официальная причина того, почему на флоте так и не ввели петлиц. Мелкая ерунда на вороте - кто ее разглядит иначе, чем в упор? В окопах - хорошо, чтобы снайперы комсостав не выбивали. На борту корабля - глупость несусветная! То, что товарищи бывшие царские офицеры, раз сняв погоны, придумали повод не вешать на шею подделку под былое великолепие - все знают, все молчат. Есть в этом наивная игра то ли детская, то ли страусиная: закутаться в одеяло, сунуть голову в песок. Не признавать того, что погоны с русского флота, по сути, сорвали. Нет, флот всего лишь перешел на форму нового типа, по американскому образцу.

Вот и Валерий Павлович - наружно американист, хотя на деле - корабельная косточка, разве не морская, а речная. Волжанин. Когда потянуло в небо, куда ему было деваться, кроме морских эскадрилий? На суше могли припомнить отца, котельного мастера, что сумел выйти в судовладельцы: незадолго до революции обзавелся крохотным буксирчиком. Флот глянул сквозь пальцы. В тридцатом, когда с флота окончательно попросили "молодую школу", бывших революционных матросов, Чкалов принял правильную сторону, зато те, кто больше всего прижимал "воздушного хулигана", ушли на берега и реки - и карьера, до того как льдами затертая, вдруг вышла в разводье и дала хороший ход.

Старший пилот, командир эскадрильи, командир полка - в считанные годы.

- Командовать Чкаловым? Господи упаси! - вылетало у бывших господ офицеров. - Взаимодействовать с Чкаловым? Головная боль, но стоит того. Служить под его командой? Мечта.

Жаль, летчик живет небесами - выше полка растить некуда, чистое разбазаривание. Прямому начальству - разом полезен и неуютен, что нож за голенищем. Его берегут на случай войны, как лихих командиров миноносцев. Были такие на русском флоте и на советском есть: в мире несносны, в войне незаменимы, вместо легких жабры - дышат морем. Все, что поменялось - к морю добавилось небо.

К середине тридцатых флот нашел Валерию Павловичу правильное место. Сейчас он бессменный начальник центра тактической подготовки морской авиации. Здесь ему небушка - вдосталь. Налили синевы с мениском, словно баки истребителя по пробки. Его дело, и других таких же, как он - выжимать из машин все, готовить наставления для строевых летчиков - как на самолетах, что Родина доверила, воевать, что из машин можно выжать, а что нельзя: развалишься в воздухе, а то и просто уступишь супостату. Сила оружия всегда относительна, нужно сравнивать с чужим. Вот хорош "ястребок", верток, но японский "мицубиси" развернется внутри его петли. Значит, над Китаем на виражах драться нельзя, зато если в Испании удавалось затянуть на вираж "мессер" - гори, фашист, гори!

Машины Чкалов выдавливает досуха - и пилотов тоже. Летать и сражаться, не пройдя переподготовку у Чкалова, можно. Командовать хотя бы эскадрильей - нельзя. Слишком важно для командира знать предел машины, предел человеческий и свой личный. Хитрости и маневры дело второе. Рекорды и подвиги - вовсе третье. Средство стряхнуть обыденность. Спорт. Отдых!

Такой он, легенда морской авиации. Сейчас - пожал Косыгину руку, сует тонкую папку.

- Просмотри, Михаил. Как раз, пока доедем, времени хватит...

Гриф: "секретно". Внутри - фотографии, схемы. Знакомые серийные самолеты, прототипы, макеты, рисунки машин, которых нет даже в виде моделей для продувки в аэродинамической трубе.

Короткая выжимка на тему: чем авиаконструкторы флотского конструкторского бюро заняты сейчас.

Возле каждой конструкции приписка - кто отвечает. Что ж, уже на второй странице Косыгин понял тенденцию. Хмыкнул, повертел в пальцах воображаемую трубку. Жесты прошлого командира "Фрунзе" удивительно прилипчивы.

- Я понял, Валерий Павлович.

- По имени! - напомнил Чкалов. - Или ты на своем геройском крейсере вконец обескрылел? В водоплавающие подался, стал пингвин?

Михаил представил себя в качестве пингвина: лопоухий, бровастый, шествует вразвалку.

Ухмыльнулся.

- Нет пока, - ответил. - Я летал... но только на поплавковых, и ни разу в бою. Так что не жирный пИнгвин пока, но и не буревестник никак. Скорей гусь. Домашний. Того и гляди, крылышки подстригут, если раньше чужие торпеды или бомбы не запекут с корочкой, в собственной, давно обещанной наркомом посудине.

Подвизгивание покрышек на поворотах. Конусы света от фар теряются во взбаламученном ветре хрупком снеге. Приехали!

За высокой дверью ждут, пропуска готовы, сопровождающий при аксельбанте ведет мягким, ворсисто пружинящим под ногами коридором, распахивает двойные створки:

- Прошу подождать, Лев Михайлович с минуты на минуту будет.

Только что не "его высокопревосходительство сию минуту пожаловать изволят!" Косыгин не служит адъютантом наркома каких-то три года, а порядки в наркомате поменялись. Стали какими-то более старообразными, что ли.

Впрочем, не только в наркомате, по всей стране. Город в киноафишах - Александр Невский, указывает на запад, предупреждает: "Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет". В газетах пишут, что на премьеру специально пригласили германского посла. Если вспомнить, что перед вторжением в Норвегию немцы показывали в своём посольстве в Осло фильм о завоевании Польши, получатся толстый такой, полярный намек, вроде черепа с костями на кожухе, под которым бьются сотни и тысячи вольт.

Входит Галлер.

- Товарищи командиры! - Чкалов с Поликарповым равны в званиях, но Валерий Павлович дольше ходит в капитанах первого ранга. Рутинную субординацию он соблюдает привычно.

Вот еще различие между Красным флотом и Красной Армией - там что рядовым красноармейцам, что командирам подали бы команду "Смирно!" Пусть, теоретически, каждый матрос может дослужиться до самых широких нашивок, основа командных кадров РККФ - воспитанники сергеевских училищ, те, кто выбрал море с двенадцати лет. Увы, обычная советская средняя школа для поступления в училище имени Фрунзе достаточной подготовки не даёт. А если вспомнить, кто учителя, выйдет, что всё различие между сергеевским училищем и былыми кадетскими классами Морского корпуса - в том, что при наборе, после потомственных моряков, предпочтение отдано другому сословию. Да ещё тем, что к кадрам флота отнесены и старшины-сверхсрочники. Что получается на выходе - хорошо видно по нынешнему адъютанту наркома. Поросль новая, школа старая - наружность и манеры старорежимные, морская подготовка лучше, в училище меньше отвлеченных предметов и шагистики, хотя прибавился исторический материализм. Когда его не зубрят, как Закон Божий, а учатся думать - предмет полезный.

Косыгин и Чкалов - промежуточное поколение, те, кто получил образование при царе, но в командиры флота вышел при советской власти. Их мало, и в восприятии молодых они относятся к той части старшего поколения, которая поведет флот в бой. Старые кадры видят их как часть воспитанной ими молодежи, тех, кто наконец дорос до серьёзных дел.

Поликарпов - не исключение. Пусть Чкалов выучил конструктора летать, пусть Косыгин отстает от конструктора всего на одно звание, Николай Николаевич все равно будет присматривать за шебутной молодежью, чтобы не торопились и не рисковали понапрасну, ни в небе, ни на земле.

То, что за ним самим глаз да глаз, Поликарпов не замечает. Он так же увлечен конструированием, как Чкалов полетами. Ещё он, увы, слишком обрадовался месту в кадрах флота - этого довольно, чтобы наркомат внутренних дел потерял над ним всю свою суровую власть. Флот сам судит, казнит и милует своих. Что-то вроде феодальной привилегии с правом высшего, среднего и низшего суда.

Сейчас и будут судить - Героя Социалистического Труда, талантливого конструктора, хорошего и нужного флоту человека, Николая Николаевича Поликарпова. В том числе потому, что его младшие товарищи не уследили, не удержали, не одернули. Потому тоже виноваты и тоже получат по шее. И то, что Косыгин хорошо воевал в Греции, а Чкалов довел до ума применение полка тяжёлых гидросамолетов - не оправдание.

Впрочем, адмирал Галлер пока мягок. Не приказал - пригласил садиться, разрешил курить. Разговор идет почти домашний, неуставный. Отец-командир беседует с подчиненными по душам. Если все обернется хорошо - так и продолжится почти до самого конца, до выводов из беседы включительно. Под конец будут и приказы, но если лишь под конец, это то же, что у англичан - меч, повернутый к подсудимому эфесом.

- Михаил Николаевич, вы уже в курсе дела?

- Да, Лев Михайлович.

Дело просто и сложно разом.

Поликарпова как второй раз из тюрьмы выпустили. Последние месяцы у генерального точно крылья отросли. Летает же он карандашом и тушью по бумаге. Наброски, проекты, модели, переделки прототипов. Результат: проект на проекте сидит, проектом погоняет, а инженеров в КБ не прибавилось. Кроме новых проектов нужно сопровождать старые. Семейство "трех поросят" - одноместный И-21, двухместный МТИ-1, поплавковый КРИ, что так славно себя показал при Салониках - попросту просят новые моторы, и эти моторы есть, стоят в серии. Новый, на треть более сильный, но и более тяжелый мотор - другие веса, другие прочности, другой винт, другая аэродинамика. Работы - непочатый край, но Генеральный предлагает флоту все новые соблазнительные рисунки: тяжелый ночной бомбардировщик-торпедоносец из недефицитного дерева, двухмоторный штурмовик, двухмоторный же пикировщик, самолет укороченного взлета и посадки, принципиально новый истребитель под те двигатели, что как бы есть, но пока не работают как надо или отказываются работать вообще. Главное, интереснейшее, от чего голова кругом и дыхание спирает - палубные самолеты!

Каждая разработка - деньги. Не просто страны, у страны много, но - флота. У флота мало. На этот, тысяча девятьсот сорок первый год, ему отведено пятнадцать процентов от общего бюджета Союза на оборону. Это мало. А если вспомнить, что в Ленинграде и Николаеве поспешно достраиваются аж три новых линейных крейсера, а старый, "Фрунзе", заканчивает ремонт в Штатах, то выходят и вовсе кошкины слёзки!

Каждая разработка - человеко-часы. В авиационной промышленности флоту выделена все та же десятина. Цифры звучат внушительно: десять заводов, тридцать тысяч рабочих и служащих. Заманчиво все сделать самим, без покупки лицензий. Поликарпов ведь может!

Увы, прототип самолета - не только труд мастеров. Литой, отвердевшей мысли инженеров в нем больше, чем алюминия и стали. Если квалифицированных рабочих на все проекты найти можно, хотя и трудно, то инженеров...

У Косыгина жена работает с Поликарповым. Всех коллег знает. Насколько рук не хватает - тоже. Кап-два искренне благодарен Николаю Николаевичу за то, что супругу отпустил встречать, но морить ее сверхурочной работой на десятке разных проектов не позволит!

Что сказать Галлеру? Адмирал ждет. Сам в авиации разбирается слабо, но верит в бывшего адъютанта - и ему. Галлер - Косыгину, Чкалову - Сталин. Потому здесь и сейчас именно они. Поликарпов - так, в страдательном залоге, чтобы лучше прочувствовал, когда его детищ начнут топить, что кутят.

- Отличные проекты, - сказал Косыгин. - Нужные. Перспективные. На мой взгляд, Николай Николаевич зря подавал их раздельно, нужно было пакетом - тогда он мог бы дописать к заявкам на финансирование последний существенный штрих. Для того, чтобы пакет предложений КБ стал идеальным, по сути не хватает трех слов.

Он замолчал. Увидел, как тухнет вспыхнувшая было надежда на лице конструктора. Знает, знает как Михаил Николаевич умеет превратиться из ученика и почитателя в представителя наркомата на середине фразы.

Что ж, начал говорить - заканчивай.

- Слова, Лев Михайлович, такие: "Выбирайте любые три". Может быть, даже четыре. Не больше.

Он разводит руки. Мол, виноват, и Платона искренне уважаю, но истина... Слышит вдох - долгий, точно кит всплыл и запасается воздухом перед очередным нырком в бездну. Николай Николаевич, не надо так уж дурно думать о людях. Мишка Косыгин никогда не вставит нож в спину старшему другу.

По крайней мере, не первым.

Он готов, если надо, беспощадно резать ваши проекты, но не вас и не ваших людей.

Здесь не наркомат Кагановича и не РККА!

Здесь флот.

Нарком и знака не дает, принял ли ответ хотя бы к сведению. Верно, на очереди следующий по званию и доверенности человек.

- Валерий Павлович? С вашим мнением я вчерне знаком, но прошу повторить - и высказать предельно резко.

- Что тут повторять? Надо выбрать. В прошлом году я бы сказал три, но в этом - четыре самолета. Плюс один - Лавочкину. Этот - дозрел.

Косыгин мог бы дополнить, но молчит. Он считает, что "дозревших" побольше, тот же Гуревич готов к самостоятельной работе давно, конструктор сильный, но так не хочет руководить проектом, что и не может. Насильно командиром сделать можно, но толку будет мало. Даже в КБ.

- Четыре и один Лавочкину? Посмотрим.

Нарком раскрыл папку с проектами, но не листает. Знает наизусть. Лев Михайлович не столько флотоводец, сколько флотостроитель: его дело построить правильные корабли под правильные задачи, выучить команды, а в бой эскадры поведут другие. Так он и самолеты выбирает.

Морской истребитель берегового базирования: прототип уже есть, летает. Характеристики неплохие, но ниже тех, что были в заявке. Спрашивать Поликарпова, в чем дело, не нужно, все есть в бумаге, все знакомо. Обещанного перспективного двигателя нет. Прототип летает с другим, который в серии с октября. Тот больше диаметром и уступает в мощности. У него лишь два плюса.

Первый: он есть.

Второй: истребитель с этим двигателем показывает вполне пристойные характеристики.

Не великолепные, как в заявке, просто годные. Не стать ему лучшим истребителем мира, но рубиться с любым противником, что только может появиться в небе до зимы следующего года - будет на равных.

Нарком ставит на странице жирную галку.

- Этот. Довести до ума с тем двигателем, что на прототипе. Появится новый мотор - хорошо, планер будет уже в серии, и переделок под него будет мало. Нет - нет, будем воевать на том, что есть.

Нарком сдвигает страницы ногтем, точно карточную колоду. Странный покер, в котором нарком выбирает комбинацию - но ее вес покажет война.

- Этот. И этот.

Тяжелый торпедоносец. Самолет укороченного взлета-посадки, он же легкий штурмовик и противолодочный.

- Установку новых двигателей на уже стоящие в производстве модели считаю нужным доверить товарищу Лавочкину. Он же у вас специалист по прочности?

Поликарпов такому обороту не рад, но куда ему деваться? Соглашается, а руки суетятся в папке с проектами, загибают уголки: там, где двухмоторный пикировщик и там, где палубный истребитель. Ждет реакции Косыгина и Чкалова. Должны же они понять, что такие машины нужны флоту!

Косыгин сидит истуканом. Ему хочется всего и побольше, но он знает и генерального конструктора, и его людей. Они частенько увлекаются, гонятся за двумя журавлями в небе. Обычное свойство творцов. Николай Николаевич тем и хорош, что, хоть и воспаряет мыслью высоко, землю видит. Его машины приспособлены к производству на советских заводах советскими людьми, а не американцами или старшими братьями с Марса, у которых давно коммунизм. Генеральный помнит о цифрах добычи алюминия, о точности станочного парка и количестве квалифицированных мастеров. Забывает - о том что ему, Поликарпову, надо временами спать и отдыхать, да о том, что в сутках всего двадцать четыре часа. Хуже того - кто работает с ним, забывает тоже! Что ж, Галлер и Косыгин напомнят. Чкалов не удосужится, ему самолеты нужней. Вот и теперь - приметил завернутые углы, подал голос.

Аккуратно, вежливо, но непреклонно.

- Палубный нужен.

Сейчас за спиной капитана первого ранга возник призрак человека, который ему, поволжскому парню, воздушному хулигану, мировой знаменитости - верит. Мало кому такое доверие, мало, пальцы одной руки загибать - останутся.

Лев Михайлович кивнул. Сейчас говорит начальник тактического центра, но голосом вождя.

- Палубный нужен, но второсортная поделка, вроде "Си Харрикейна", у которого крылья не гнутся, советскому флоту не нужна. Тратить силы и талант советских инженеров на изобретение велосипеда не считаю возможным, они и так заняты. Потому мое решение: на первую модель палубного истребителя взять лицензию в США, с тем, чтобы последующие разрабатывать самим. И чтобы на нем было все! Складывающиеся крылья, гак, низкая посадочная скорость, не помню, чем ее достигают - закрылками? И про убирающееся заднее колесо, Михаил Николаевич, не забудь. Забудешь - наш Генеральный тебя больше к прототипам близко не подпустит.

Нарком улыбнулся. Криво. Это не сарказм, у Галлера лицо не дружит с симметрией. Не раны, не яд, как у Ренгартена - просто такой родился.

История с задним колесом проста и логична.

Год назад Советский Союз перекупил под носом у финнов партию брюстеровских Эф-два-А. Пятьдесят машин - много, валюту было жалко, но фирма разрешила допуск советских инженеров в цеха. Техпроцесс, благодаря которому вагоностроительная фирма строит вполне приличные истребители, стоил заказа небольшой, по советским меркам, серии. Отчета инженеров в СССР ждали больше, чем самих самолетов: надеялись изучить новые узлы, в том числе и замечательное хвостовое колесо, которое убирается внутрь фюзеляжа, гак, которым цепляют тросы при посадке на палубу... Не зря, было много интересного, но про крепление заднего колеса рассказали мало: обычное, на простейшей стойке, что намертво приклепана к фюзеляжу. Никуда не убирается, разве отстрелить можно. Про гак ни слова!

Машины, согласно заказа, поступили в исполнении "для наземного базирования". Американцы и исключили лишнее оборудование, выиграли вес, а с ним немного маневренности. Попытка получить ценные узлы бесплатно, за счет чужой лени, не удалась.

Придется их честно купить вместе с лицензией на палубный самолет.

***

Город кажется мирным. Жизнь, как обещано, становится лучше и веселей: по улицам летят новенькие, веселенькой желтой расцветки, такси, на улицах, несмотря на мороз, торгуют мороженым - и ведь расходится! Над городом торопливо водят стрелами башенные краны - ввысь поднимается Университет. Рассчитывают успеть, достроить до того как и рабочие, и бетон понадобятся для войны. Более "длинные" проекты отложены на неопределенное "после".

После войны.

Слова "война", как могут, избегают. К примеру, расписание, по которому теперь живет наркомат флота, именуют "усиленным". На деле оно военное: ночью работа, днем отсыпаются. Поздно вечером поступают суточные сводки от флотов, к утру их следует обработать и передать приказы.

Остальная страна этого замечать не должна. Но как утаить грозу, которую ветер несет к границам страны? Страницы газет теперь не шуршат или шелестят - грохочут тяжелой артиллерией, урчат моторами танков, визжат, как свалившийся в пике бомбардировщик. В стране предгрозовой воздух - несмотря на мороз, хочется распахнуть ворот, надышаться напоследок. Запомнить страну, город, людей - тех, что "до".

Может, потому сумел вырвать пару часов из плотнейшего расписания брат, ввалился - улыбается, а под глазами набухли мешки, в волосах седины прибавилось. Он уже не ждет и не надеется. Нарком текстильной промышленности уже воюет... Отрасль, что ли, мобилизуют?

- Греки твои здорово помогают, - сообщил. - У них почти вся промышленность по моей части. Хорошо благодарят за танки...

Люди радуются новинкам из дружественной заграницы и того, что с прилавков пропал товар от иных советских фабрик, не замечают. Хорошо, если и враг не заметит. Но даже если заметит - что фашистам еще делать-то? Брать Британию десантом, как наши взяли Хельсинки и Лерос? Так не получится. Если осенью сорокового не смогли, то сейчас, когда остров набит самолетами и дивизиями, шансов на успешную высадку нет. Остается у немцев одна-единственная дорожка, та, которую проторил Наполеон.

Так что - попрут.

Подождут, как ждали перед атакой на Францию: пока сойдет снег, пока реки вернутся в берега после разлива, пока подсохнут дороги.

Попробуют отвлечь, как французов и англичан с Норвегией. Натравили Финляндию - той надолго не хватило, Румынию удалось отбросить за Дунай и Прут упреждающим ударом, но японцы все еще рисуют на картах стрелки, что отсекают Приморье и перехватывают Транссиб. Италия лезет на Балканы... хорошо, греки держатся. Больше того - наступают!

Медленно, чуточку неуклюже - у них крепкая армия, но бедная, они еще не научились толком взаимодействовать с танками, с авиацией, им трудно управляться с большими артиллерийскими парками, но учатся союзники быстро. Первые победы они одержали еще до того, как пошла советская помощь - а теперь, чуют за спиной крепкий тыл, дерутся с огоньком, крепко и сноровисто. Афины, которым в первый день досталось от главного калибра чужих линкоров, уже видели, как бредут среди разбитых снарядами домов унылые колонны пленных - в порт, на погрузку! Топали сквозь брань, плевки, подчас и камни. Среди руин - выставка: трофейные пушки, пулеметы, обгорелые остовы самолетов и танкеток. Вот - очередь, длинней, чем в Мавзолей к Ленину. Греки, у которых при обстреле погибли родные, которые остались без жилья и ютятся в школах, больницах и отелях, спешат посмотреть на знамя разбитой в прах итальянской дивизии. Вечером - салют. По радио: торжествующий голос диктора:

"Государственная граница восстановлена на всем ее протяжении!"

Фронт медленно ползет по Албании - на север.

В советских газетах - сводки с далекой войны.

"Сегодня, 12 декабря 1940 года, армия республиканской Греции вела бои на следующих направлениях..."

Мелькают названия мелких албанских местечек, но среди них - порт, который найдется на приличной школьной карте.

Влора.

Один из двух портов, в которых выгружаются войска агрессора. Возьмут его греки - враг, считай, ослаб наполовину.

Настолько лучше, что появляется заманчивый, негаданный, невероятный шанс - обойтись без большой войны! Ренгартен, этот живой арифмометр, щедро отметил этой вероятности процента три, если ничего не делать.

Всего и нужно, чтобы совпало несколько событий.

Чтобы греки до весны выбили итальянцев из Албании напрочь.

Чтобы англичане вычистили последних фашистов из Африки.

Чтобы белофинны, что дрожат под прицелом батарей полуострова Порккала-Удд, не посмели пожертвовать столицей ради нового похода на Ленинград.

Чтобы японцы поглубже увязли в Китае и не нанесли удара по СССР на Дальнем Востоке.

Чтобы все это - произошло одновременно, и при том в головах нацистов осталось хоть немного здравого смысла. Если они после всех побед начали считать одну свою дивизию равной десятку любых других - не поможет даже это, и серая волна хлестнет через советскую границу.

Тогда уже Союзу понадобится помощь - так же, как сейчас она нужна Греции. Суда из Соединенных Штатов повезут автомобили, танки, каучук - а может быть, и дивизии экспедиционного корпуса. Эти транспорты должны дойти - сквозь враждебные моря. Их нужно защитить, в том числе от угрозы с неба и из-под воды.

Страшнейший враг подводной лодки - самолет.

Страшнейший враг торпедоносца или бомбардировщика - истребитель.

Нужны палубные самолеты - с ними ясно, лицензия и закупка небольшой партии, чтобы было на чем воевать, пока свои самолеты не поспеют.

Нужны корабли, которые понесут самолеты - авианосцы. С ними тоже все решено.

- Ты уже получил новое назначение? - спрашивает брат.

Косыгин кивает.

Нарком и морской командир сидят на кухне. Папиросный дым струится под потолок, расплывается над ситцевым абажуром. Утро: заседания закончены, указания получены и розданы. Жена Косыгина-младшего спит, хотя ей скоро вставать. Брат сегодня вообще не заедет домой - пару часов покемарит на диване в кабинете, и только.

Что ж... Поставить самовар есть кому. Когда муж - командир большого боевого корабля, а жена - авиаконструктор, при молодой семье неизбежно появление нянечки и домработницы. Вот последняя сейчас и обихаживает дальнюю родню. Брать в дом совсем чужого человека - зачем, когда есть свои?

Для нее Михаил и его старший брат - не высокое начальство, а вечно голодные мальчишки, которых нужно подкормить вкусненьким.

Михаил после того, как женился, привык ко многому - даже к тому, что халат с подштанниками удобней и приличней выслуживших срок рабочих брюк, но заявиться вечерком на кухню, принять из добрых рук большую тарелку борща - у тарелки с краю щербина, она горячущая, в ней борщ и грелся - в багровом, с масляными блестками, вареве, островом красуется сметана, ко всей этой роскоши прилагается толстенный ломоть хлеба и зубок чеснока... Сказка! Елена таких выходок не понимает, но и не возражает. Привычка как привычка. Иным работать помогает запах гнилых яблок в ящике рабочего стола, а тут всего-навсего борщ с чесночком. Ее больше радует, что муж с прохладцей относится к "беленькой" - у Косыгиных семейное. Вот крепкий чай, из самовара, с дымком - это по ним. Лучше - такой горячий, чтоб еще пузыри шли!

Вот такой они сейчас и прихлебывают. Старший придерживает ложечку пальцем, младший вынул, положил на блюдце.

- Назначение получил. Еще одиннадцать дней дома, потом море.

- Я вот тоже... Море хоть теплое? - точней брат не спросит, но всяк знает, в теплых морях теперь война.

- Холодное. Айсберги обегать.

В зимней Атлантике их немало. Еще там есть немецкие подлодки, но идти доведется северней, вдоль ледяной кромки. Там нейтральная зона - сперва, до долготы Шпицбергена включительно, советская, за ней американская. Галлер дал ему выбор: в Америку должны были выйти два корабля. Оба насквозь гражданские, оба - пассажирские лайнеры. Один советский, хотя совсем недавно ходил под испанским флагом. В их Гражданскую кораблик ходил из Барселоны в Одессу, людей возил, а если назвать вещи своими словами - эвакуировал население, точно шлюпка с тонущего корабля. Принцип тот же: дети и женщины вперед. Мужчин, остатки каталонской армии и всех, кто сумел добраться до Франции, лайнер вытаскивал из Марселя уже под советским флагом. Республика успела его продать СССР буквально за неделю до признания режима Франко. По закону - наш, кто так не считает, внимательно смотрит в стволы крейсерам эскорта и думает еще раз.

Людей вывозили не только в Союз. Победители-фалангисты недосчитались примерно трех миллионов человек, Штаты приняли полную квоту испанских эмигрантов - сколько-то десятков тысяч, два миллиона устроились в Мексике и вокруг, один достался СССР - в основном те, кто уезжал уже после падения северной и центральной зон, в последний год борьбы. Тут как раз подоспел Карельский перешеек - без финнов. Ходят слухи, что там хотели сделать каталонскую автономную республику, но беженцы отказались. Заявили, что своя республика у них есть, и они в нее вернутся.

Вместе с эмигрантами СССР достался большой, красивый, быстрый корабль. Будь в мире спокойно, возил бы себе пассажиров на линии Ленинград - Нью-Йорк, а то и Владивосток - Сан-Франциско. Во время войны пассажирский лайнер не нужен. Нужен войсковый транспорт, госпитальный корабль или...

Конвойный авианосец. В конце декабря, под самый новый год, бывший испанец уйдет в Америку - превращаться из мирного судна в боевой корабль.

Косыгин будет на нем - пассажиром, и только.

Командовать этим конвойником доведется другому.

Есть еще один лайнер, побольше, только не испанский.

Из греческого "Неа Эллас" должен получится куда более крупный авианосец.

Но брат поминал уже свое назначение!

- А тебя куда?

- Можно сказать, что на транспорт. Я пока больше присматриваюсь и планирую, назначат, наверное, весной.

"Наверное, весной..." И чуть насупился.

Михаил просчитал недосказанную часть ответа.

"Наверное, весной" значит: "когда начнется война". И "если" - только шансов открутиться маловато.

Глава 4. Лечение самолётами

3 марта 1941

База ВМФ США Анакоста

Первый, после короткого ненастья, день летной погоды. Ветрено, на пяти тысячах метров начинаются кучевые шапки облаков. В небо уходят четыре самолета - зачем разносить испытания во времени, когда испытателей достаточно? Одновременные полёты наглядней.

В воздухе три командира эскадрилий и американец-инструктор, Косыгин и Колокольцев глядят снизу, из диспетчерской. Они там не одни, рядом снежно-белая голова начсвязи советской эскадры. Тоже следит за самолетами, но то, что он говорит, вычеркивает из конкурса сразу две модели.

- "Брюстер" и старшая модель "Груммана" уже производятся, скуплены англичанами. Обеспечить заказ будет сложней, чем в случае нового производства.

- Принято к сведению, Иван Иванович.

На деле "старшие модели", то есть самолеты середины тридцатых, Косыгин и сам брать не собирается. Если бы речь шла о покупке нескольких машин для одного похода и боя - другое дело, но раз речь идет не только о авиагруппе авианосца, но о лицензии на производство, брать нужно самое новое и интересное. Так что из четырех образцов, что крутятся в воздухе, на деле в конкурсе участвуют два. "Обратная чайка" и двухмоторный "кошколет".

- Надо потом поменять летчиков самолетами, - говорит Колокольцев, - и пусть отлетают ту же программу. А то Николай Николаевич у нас все-таки штурмовик.

Косыгин пожимает плечами.

Комэск-два капитан-лейтенант Чучин умеет летать на всем - иначе не был бы ни командиром эскадрильи, ни вообще летчиком флота. При необходимости комэсков можно спокойно поменять должностями - справятся. У штурмовиков служба самая опасная и неблагодарная, именно им лезть пекло, под зенитки чужих кораблей, отвлекать огонь на себя, давить его - чтобы другие могли сбросить бомбы.

Трудную службу Николай Чучин выбрал сам. Слишком любит тяжелое оружие. Бомбы не предлагать! Он уже набрасывает схемы подвески под брюхо "обратной чайки" обтекателя с шестью дополнительными крупнокалиберными пулеметами. Если стволы нацелить вниз, винт им нисколько не помешает. Еще нужно поставить под крылья направляющие для реактивных снарядов... Ему откровенно нравится большой, тяжелый самолет фирмы "Воут".

Скорость истребителя, грузоподъемность бомбовоза... А высота - зачем на нее лезть штурмовику? Его цели по воде ходят! Вот и отстает от конкурентов.

Радио доносит голоса пилотов. Вот взволнованный, Нелаева, он в двухмоторном.

- Николай, двигатель!

Внешне с "обратной чайкой" Чучина полный порядок. Спокойный голос штурмовика.

- Двигатель, норма. Топливо, норма. Масло, норма. Василий, что видишь?

Смущенный голос Нелаева.

- Больно здорово ты отстал. Показалось, у тебя мотор не тянет.

С проверкой на скороподъемность все ясно. Безносый двухмоторник уходит и от "обратной чайки", и от подновленных старичков, как от стоячих.

Но это - не единственное и не последнее испытание.

Нелаеву тяжелые истребители не нравились никогда. Вооружение, броня, нежелание гореть - что они решают, когда противник в хвосте и не стряхнуть? На поликарповском хоть штурман-стрелок есть, может отогнать вражину, но "кошка" - машина одноместная. У нее не только прикус неправильный! Стоит глянуть в руководство - там снимок приборной доски, на ней циферблатов и стрелок вдвое больше, чем на привычных машинах. Почти две сотни приборов!

Управлять нужно сразу двумя двигателями, еще одна холера! С одним хватает мороки - следи за обогащением топливной смеси, за шагом винта, за оборотами мотора, за режимом турбокомпрессора, а тут сразу два. Когда за ручку держаться?

Выяснилось - проблему решает один из "лишних" рычажков. Перевести в режим "включено", и оба мотора управляются как один, разом получают одинаковые команды.

Приятным сюрпризом стал обзор вниз. Мотора спереди нет, только кромка крыла. Не нужно наклоняться вбок, чтобы между лобастым мотором и крылом разглядеть бетон взлетной полосы. Взлетать удобно.

Да и не видно "неправильного прикуса" изнутри. По крайней мере, ощущения уродства нет.

Нелаев неопределенно хмыкает. Он не привык принимать решения сразу. Если есть время обмозговать - потратит его с толком, столько, сколько можно потратить. Иной раз - год-другой, иной раз - мгновение. В воздушном бою и это много.

Так что - мало ли, что самолет тяжелый? Нигде не сказано, что тяжелая машина не может вертеться волчком! Надо посмотреть, погонять, приладиться. Глядишь, и подойдет.

Запустил моторы - непривычное чувство. Винты крутятся в разные стороны, машина вовсе не тянет вбок. Значит, и в воздухе не нужны поправки на число оборотов винта. Руль прямо - машина идет прямо. К такому хочется привыкнуть. К такому привыкать опасно.

Хорошо или плохо? Для палубного кораблика - хорошо. При посадке на авианосец приходится учитывать не только ветер, но и возмущения от надстройки и краев полетной палубы. Тут чем меньше факторов, тем лучше.

Первый круг в воздухе. Оба мотора ровно мурлычут, знакомый звук успокаивает. Надежные модели, не первый год в серии. Вот то, что их два... Хорошо и плохо разом. Хорошо: если один сдохнет, можно дотянуть на втором. Плохо: ломаться и ловить пули будут сразу два движка. Второй спасет не всегда - и только тогда, когда пилот в любое мгновение готов к неполадкам. Иначе...

Василий Нелаев помнит: переезд с аэродрома на аэродром, транспортно-пассажирский двухмоторник, что перевозит механиков, нехотя оторвался от полосы, неторопливо, но уверенно набирает высоту - и закручивается смертельной спиралью, сваливается на крыло. Падение, баки залиты бензином по пробки - взрыв. Сломанные березы, горящая земля - и остается только снять фуражку.

Пилот не успел отреагировать на выход из строя одного из двух моторов. Останься он совсем без двигателей - мог бы спланировать, жестко, но сесть. А так... Вышло больней, чем терять товарищей на Финской. Там было ясно - война, и то, что из вылета приходили не все машины, и механики напрасно ждали "своих" летчиков, было тяжело, но ожидаемо. Того, что может случиться наоборот, и эскадрилья потеряет половину технического состава без всякой войны, никто не ждал. Будь у двухмоторника запас высоты, второй двигатель мог стать спасением. Но - высоты не было.

Кто у нас ходит над самыми волнами?

Штурмовики.

Значит, если начальство решит выбрать "кошколет", нужно, чтобы их не получила эскадрилья Чучина. Не их машина, совсем не их. Наверх ей хочется самой, словно самолет знает о своем недостатке и старается скорей затащить пилота в безопасную высь.

Расчетная высота, остальным машинам до нее не одна минута, а двухмоторник уже здесь. Для истребителя полезно. Как пример - вводная: корабельный радиоуловитель засек цель множественную на высоте семь тысяч, расчетное время подлета десять минут. Что "брюстеры", что "обратные чайки" подняться успеют в обрез, если и перехватят врага, так над самой палубой. Придется им лезть под пулеметы. Зато шустрый двухмоторник успеет подняться выше врага, атакует раньше. Одни плюсы.

Выходит, "кошка" начала испытания достойно.

Надо смотреть, как себя покажет дальше.

Василий оглядывается. На крамбол не видно ничего, кроме толстенных бочек мотогондол. Зато назад - отлично, два маленьких киля почти ничего не закрывают. Не так и плохо, но непривычно - обычно как раз спереди торчит движок, а на одиннадцать часов и на час обзор хороший.

Василий убирает обороты моторов, переходит из взлетного режима в крейсерский. Рукоять как раз под рукой, хорошо. Пока остальные добирают высоту - боевой разворот.

Как и следовало ждать от двухмоторника - ленивый, важничающий. Это если делать его только ручкой. А если так, как в руководстве?

Закрылки - раз, режим моторов - два, ручкой уже три...

Перегрузка вдавливает в кресло.

В голове проскакивает мысль: к "кошке" нельзя подпускать Чкалова. На ней можно не только под мостом пролететь, но и развернуться вокруг быка. Вот только подлость двухмоторных машин Нелаев не забудет, и подвоха будет ждать всегда. Полубочка, ремни врезаются в грудь - самолет кверху брюхом, пилот вниз головой. Моторы в таком положении глохнут часто... но не сейчас. Пилот даже чуточку разочарован.

- Земля, разрешите мертвую петлю?

Из такого положения. Если мотор вообще склонен отказывать в положении "вверх ногами", он откажет.

Внизу, в диспетчерской Косыгин уже собирается напомнить о полетном задании и программе испытаний, но его останавливает представитель производителя.

- Мы три месяца работали над этой проблемой, - говорит американец. Мы ее решили полностью. Заодно и перегрев масла устранили...

Двухмоторный истребитель вновь идет вверх, задирает безносую плоскость. Высшая точка - уже в тумане, брюхо еле просвечивает сквозь облачную дымку. Потом, с ревом и фурией - вниз. Полубочка, разворот, крейсерский режим - и он уже рядом с товарищами. Готов продолжать испытания.

На горизонтали "обратная чайка" расквиталась с "кошкой" не то, что полностью - с довеском. В простом полете по прямой новый двухрядный двигатель оказался лучше двух испытанных однорядных. Шестьдесят узлов разницы - даже не смешно. Большой самолет с изломанным крылом показывает скорость, что соответствует советским требованиям на перспективный истребитель сорок первого года. Маленький двухмоторный ползет по небу с неторопливостью многомоторного бомбовоза.

Ровно до тех пор, пока диспетчерская не велит переходить в боевой режим: полные обороты, обогащенное топливо и форсаж.

Косыгин запрокинул голову - наверху зрелище в духе авиагонок тридцатых. Да, самолеты тяжелей и быстрей, и идут не мимо трибун, но не всякую картину стоит разглядывать в упор. Зато как машины рвут воздух! От консолей тянутся белые ленты рукотворных облачных полос. За большим самолетом тянется дым, двигатель не дожигает топливо. Но маленький больше не отстает, наоборот, понемногу догоняет.

- Второй, триста двадцать узлов, - голос Чучина.

- Третий, триста двадцать пять, - голос Нелаева.

- Сколько минут в таком режиме? - интересуется Колокольцев.

Словно в ответ дым от головной машины становится гуще, черней. Скорость падает, самолет начинает терять высоту.

- Масло горит, - докладывает Чучин. - Двигатель отключил.

Двухрядный мотор на большом самолете все еще сырой, форсаж не отработан. Другое дело, что он и в обычном режиме хорош, а вот двухмоторный... Двухмоторный продолжает резать небо белыми полосами. Он дойдет до границы полетной зоны, развернется - и не раз, но подтвердит все двадцать минут форсированного режима, которые обещал производитель.

Двадцать минут - воздушный бой обычно короче.

Испытания пилотажных свойств назначены на следующий день. Потом будут еще пикирование, штопор, стрельбы. Сегодня - усиливается ветер, полосатый конус надулся так, что кажется фанерным. Небо опять заволакивает свинцом. Снега не будет, и на завтра прогноз благоприятный. Те, кто летал, сейчас обсуждают перспективные машины.

- Четыре пулемета для штурмовика мало, - говорит Чучин. Он благополучно посадил "обратную чайку", но проскочил отметку, обозначающую окончание палубы авианосца. Все равно большая птичка ему нравится больше двухмоторной!

- Больше не войдет - шнобель у "кошки" короткий.

- Зато войдет меньше, но больше калибром, - сообщает американец. - Кошечку готовили под совсем другие стволы, "браунинги" на ней на безрыбье. Здесь мог бы быть датский "мадсен", двадцать три миллиметра.

Чучин присвистнул.

Двадцать три миллиметра - это уже не пулемет, пушка. Есть хороший шанс изрубить тонкую броню легкого крейсера, а уж переборки из обычной стали пробивать будет - за милую душу. Только нет этой пушки. На нее, вместе со всей Данией, наложил лапу Третий рейх. Ни Америке, ни Союзу немцы новое оружие не продадут.

Американец отметил: русский кэп обернулся на седого командира. Тот медленно кивнул. Знают, где достать? Эти могут. У французов отжали целый авианосец, пусть и в аренду - кто знает, может у них на примете какой-нибудь датский склад в Вест-Индиях, на котором автоматические "Мадсены" лежат готовенькие, в смазке. От этих парней можно ожидать всего. Особенно от седого с каменной физиономией. Джереми тут же, на аэродроме, поймал знакомец, что тоже успел повоевать против японцев за доллары Чан Кай-ши.

- Джереми, - сказал, получив привычное приветствие между лопаток. - Ты почаще оборачивайся, как в воздухе. Твои нынешние наниматели...

- Русские. Советы. Красные. С ними "Кертисс-Райт" работает, и "Алькоа", и черт знает кто еще. Почему я не могу?

- Если бы просто русские... Приметил мертволицего? Я его тоже видал, пролетом. Мне добрые люди рассказали, кто он такой. Господин Лен, Лен Гао-тен. Казалось бы, никто, и на френче никаких знаков различия, но когда этот тип что-то не поделил с твоим прежним нанимателем, то под арест сел генералиссимус Чан. На нем греческая форма - и ты знаешь, что приключилось в Греции. Так что...

- Просить прибавки? - спросил О`Тул. - Сами предложат. Причем именно за работу по специальности.

1 марта 1941 года

Вашингтон, Массачусетс авеню, 2221

Рождение нового посольства не менее торжественно, чем спуск на воду корабля. Четырехэтажный особняк украшен полосатыми флагами - маленькой республики и великой. Греческие полоски синие, американские красные, вместе - празднично. Дом никогда не был отелем - сперва служил гнездышком американскому миллионеру, потом греческому. Скажи кто Клио пару недель назад, что некий толстосум возьмет да подарит Отечеству этакую хоромину, она бы поверила?

С одной стороны, греческий бизнес патриотичен. Бывало, броненосные крейсера дарили, но королю. С другой, сейчас в Греции правительство красное, серьезных людей горжеткой на шее и бело-синей розеткой на груди не обманешь. Сейчас, на время войны, противоречия между толстым и худым народцем отложены в сторону, и Клио с равным усердием следит как за тем, чтобы владелец фабрики или судна не заламывал цену, так и за тем, чтобы профсоюз не устроил забастовку. Патриотический подъем на фоне вражеских зверств и славных побед - хорошо, но те же победы иных людей успокоили, позволили вспомнить о шкурном. У товарища министра не было времени ни рычать, ни лаять - на носу вылет в Москву, под носом красовалась папка бумаг, чернила готовились обернуться кровью. За спиной - штыки гарнизона, пронырливая мощь управления кадровых перемещений. Так вышло, что новая тайная полиция решила обосноваться под вывеской одного из подразделений ее министерства. Черкни резолюцию - и судовладельца схватят за саботаж, и о военном суде ему придется мечтать, как о помиловании: в воюющей Греции очень кровожадные присяжные.

Строчка, закорючка - и солдаты разгонят забастовку прикладами, а то и залпами. Власть кружит голову, точно качели, что летят вверх. Поддайся - рухнешь. Клио осторожно, чуть не по буковке, выписала распоряжения.

"Толстым" - угроза национализации, и внешнее управление на время войны: им хватит. У дельца-идиота сын-офицер на фронте, у большинства офицеров богатые родители. Если в окопах решат, что, пока они воюют, новое правительство грабит их семьи, хрупкий гражданский мир рухнет, и в Греции будет, как в Испании: снаружи одна война, внутри другая.

"Худым"... Клио всю жизнь была на стороне угнетенных. Все может понять, и то, что нормальные душевые нужны, и то, что поставки с фабрики идут не на фронт, а уходят за границу. То, что навстречу идут как бы бесплатные танки, самолеты, корабли, грузовики, и что оба процесса связаны - доходит не до всех. Ничего, на фронте объяснят. Даже на ткацкой фабрике профсоюзная верхушка - мужчины. Роспись - бронь снята, подлежат мобилизации. Желают борьбы? Вот им внешний враг, и право не просто бить - убивать.

Клио улетела, но время от времени до нее доходят кабельные телеграммы и медлительные пакеты, что ползут вокруг Африки вместе с британскими кораблями. Правительство республики идет, как корабль Одиссея между Сциллой и Харибдой, а с берегов за каждым взмахом ясеневых весел, за каждым поворотом глазастого носа следят греки с британскими и американскими паспортами.

Итог - подарок.

Значит, нынешний курс их устраивает достаточно, чтобы об этом заявить. Новое здание посольства - уже не намек, а явный знак. Приглашение к серьезному разговору, и кто его будет вести - ясно. Нельзя же не пригласить на прием мецената, что подарил государству просторную четырехэтажную хоромину? Вот он, на ковровой дорожке, ленточку ножницами стрижет, жмет руку его превосходительству Кимону Диамантопулосу. Тот сияет, что рождественское дерево. Сбылись мечты дипломата. Еще вчера был он всего-навсего посланник, сегодня - чрезвычайный и полномочный посол. Вчера руководил дипмиссией, сегодня вручил верительные грамоты президенту уже как глава посольства. К новому званию, как по волшебству, прибавился солидный домище. Над его фасадом и флаг развевается внушительней. Издали видно: здесь представительство не заштатного средиземноморского государствишка, но сильной страны, армия которой бьет и гонит войска колониальной державы первого класса.

Сигнал о том, что Соединенные Штаты готовы признать "повышение" греческой миссии до посольства, пришел после того, как к стенам Акрополя полетели знамена разбитых итальянских дивизий.

Ситуация, которую муж Клио как-то перевел в военно-морские термины: на военном совете английский контр-адмирал, а то и капитан первого ранга всегда будет стоять выше, чем полный адмирал из Никарагуа или Сиама. Это правильно, ведь англичанин вверенным ему подразделением способен загнать на дно весь флот малой страны. Недавно так и случилось: именно с флотом Сиама расправился легкий крейсер даже не Франции, а огрызка со столицей в Виши.

Так же и с государствами.

Япония показала силу в победоносных войнах с Китаем и старой Россией и из кандидата в колонии, вроде Персии или Эфиопии, превратилась в державу. Соединенные Штаты выковали свои права в испано-американской и Великой войнах. Даже Италия и та сумела несколько раз поколотить австрийцев, пусть и в союзе то с французами, то с немцами. С точки зрения дипломатии победа чужими руками ничем не хуже прочих.

Республиканская Греция, сама того не ожидая, пошла по великодержавной дорожке. Формальные признаки все на месте.

Линейные корабли? Галочка!

Один есть.

Авианосцы? Галочка!

Список владельцев короток: Великобритания, США, Япония и Греция. Италии нет, как нет теперь и Франции. Нет даже СССР!

Танки?

Сотни две, все пушечные, есть даже тяжелые трехбашенные чудища, которые русские товарищи почему-то считают средними.

Тяжелые бомбардировщики?

На месте. Устаревшие, неторопливые ТБ-4, но ведь есть!

Современные истребители?

Достаточно современные, чтобы захватить небо у итальянцев.

Вся эта мощь заемная, но мужество у греков свое. Колоний и сфер влияния им не надо, но посольство... Посольство заслужили!

Клио улыбается и спускается вниз, к гостям. Здесь, на греческой земле, хозяйка - она!

Что вокруг - Америка, Клио напомнили быстро. Не чужие, свои: отозвали в сторонку, передали очередную каблограмму. Длиннющая слезница! Список проблем, которые можно доверить подводному кабелю - то есть пропустить через руки английских и американских компаний. Все лучше, чем радио, которое слушают не только союзники, но и враги.

Клио читает, хмурится. Неужели без нее и месяца не обойтись? Даже в коротких словах телеграфного доклада видно: работа министерства разлаживается, члены кабинета на временно пустующее кресло смотрят не то, что без зависти - с тихим ужасом. Как представят на своем горбу ношу, что волокла Клио - норовят отбыть на фронт, в горы повыше, в блиндаж поглубже. Товарищ Первый мог бы стукнуть кулаком по столу и назначить, но отчего-то не торопится.

Товарищ Сталин говорит, что незаменимых людей в СССР нет? В Греции есть все, незаменимые тоже. Клио не ждала, что окажется в их числе.

Она привыкла. Когда тебя при первой возможности хватают за руку, чтобы убедиться - ты здесь, ты не ушла, не бросила - единственность и неповторимость принимаешь быстрей. Товарищ Первый машинально снимает трубку на аппарате без номера, зато со значком министерства вооружений - и лишь тогда вспоминает, что министерский кабинет в Салониках пуст. Серьезная девочка восьми лет отчитывает пятилетнюю сестренку:

- Мама сказала слушаться товарища министра. А ты как себя ведешь?

Тогда, на палубе тонущего корабля мать им не говорила про "товарища министра" ничего. Забыла, не успела, не о дочерях думала... Неважно, Дора и Ирини так помнят. Обе назначили Клио главным и конечным авторитетом. Младшая то и дело пробует надежность своей взрослой, после шкоды смотрит со страхом. Ждет, что Клио ее бросит, как оставили родители. Старшая подливает масла в огонь. Нацеливает на сестру указательный палец.

- Клио будет стыдно. За тебя!

Не понимает: Ирини все равно. Пусть министр стыдится. Пусть наказывает. Лишь бы не бросила одну! Молчит, шкодит и надеется, что "министр" и "Клио" надежней, чем "мама". Страх из глаз уходит редко, но когда рядом самолеты - всегда. Серебристо-желтые истребители не похожи на дымчатую тень "кондора", что навел на лайнер подводную лодку, да и не понимает этого маленькая. Для вечно хмурой девочки самолет - птица, большая и теплая на земле, быстрая и красивая в небе. За две недели она произнесла слов пять.

"Птица", "небо", "мотор", "летчик", "полет".

Вот и приходится вырывать из плотного графика часы на дорогу до Норфолка. Катер девочек не пугает, он не похож ни на лайнер, ни на шлюпку. Видят пассажирский пароход - Ирини отворачивается, Теодора закрывает глаза и прикусывает губу. Зато линейный крейсер удостаивается похвалы.

- Это не отель. Это корабль.

Авианосец тоже не кажется Доре "отелем". Это аэродром. Скучная, но нужная вещь. Нужная Клио, чтобы бить фашистов. Нужная сестре, чтобы заговорила скорей.

Лечение самолетами... Почему нет? Ирини уже немножко говорит, но не при чужих. Советские летчики, как и истребители "буффало", для нее не чужие, а вот люди, что заполонили посольство - да. Очередной лондонский грек разглядывает струйку пузырьков в бокале шампанского, изрекает, словно комплимент:

- Знаете ли, ваше превосходительство, девочки похожи на вашего мужа.

- Правда?

Клио выдавливает улыбку, прищуривает глаза, чтобы та казалась искренней. Действительно, сколько общего! Каменные лица. Младшая - полунемая, старшая говорит, будто нарочно выбирает слова попроще, для окружающих убогих. У мужа на лице нет выражения - никогда, никакого. Умеет только моргать, иногда, редко, сузит глаза. Таким вернулся с войны в Китае. Там и поседел добела.

Так что, правда, они похожи! Как двое раненых на соседних койках одной палаты: оба в окровавленных бинтах, оба стонут. И, зачастую, могут сочувствовать друг другу. Когда муж дома, конечно. Военно-дипломатические агенты заняты не меньше министров. Рассекреченный разведчик видится с женой по ночам, зато когда ему нужно поработать с бумагами - девочки уходят в его комнату. Единственный шум - стук пишущей машинки. Вместе молчат, изредка передают друг другу карандаш или белила-корректор. Сочувствие? Безразличие?

Снежно-седой капитан второго ранга, которому нет тридцати пяти, аналитик с репутацией лампового прибора - что ему чужие дети? Стук машинки стихает, и он выходит из комнаты. Один. В руках - толстенная стопка бумаг. Очередная записка, меморандум о чем-то кому-то. Если Клио, то она скоро увидит эти листки сшитыми, в папке "К докладу" на собственном столе. Но... девочки где?

- Дора и Рена еще заняты.

Поймал недоуменный взгляд. Прищурился - ему это так же трудно, как герою "Человека, который смеется" - перестать смеяться.

- Горюют. Горе - это работа. Вот я и одолжил Доре машинку. Ленд-лиз.

Из комнаты донеслись редкие, неумелые стуки. Клио до сих пор не знает, что именно девочка печатает. Эти бумаги к ней на стол не попадают. Муж знает, но не говорит.

Клио улыбается. Лондонец чего-то хочет, чего-то, что связано с девочками?

- У нас некоторые до сих пор воспринимают коммунистов как чудовищ, которые питаются детьми обеспеченных людей. - сообщает он. - Недавняя война СССР с Финляндией не способствовала изменению этого впечатления. Лично я верю, что тот удар по жилым кварталам русские нанесли по ошибке. Многие полагают, что это была попытка сломать дух противника, окончить войну малой кровью... Как Роттердам.

Клио продолжает улыбаться. Вспоминает, как пыталась вытащить из Салоник побольше людей - пока до города не добрались желающие закончить войну малой кровью. Как приходилось решать: вывозить женщин и детей, или станки, инженеров и рабочих? Если ее спросят, каково это далось, и как выбирала - не ответит, переведет разговор на другое. Правильного ответа в такой задаче нет, нужен какой-то - и быстро. Ей повезло, русский крейсер и греческие эсминцы не пропустили врага к городу. Ей урок обошелся дешево.

Господин, что легко сравнивает коммунистов с нацистами, цены решения просто не видит. Политический дальтонизм, нередкая на британских островах болезнь.

Клио поправляет каштановую прядь и все еще улыбается. Все еще слушает.

- Афины, Хельсинки, Роттердам на газетных фото выглядят блекло. Большие числа? Современного человека, особенно дельца, этим не пронять. Он примет число жертв за строку годового отчета похоронной конторы. Другое дело - когда вместо сводки он читает историю, вместо цифр видит имена. Лучше - знакомые, хотя бы отдаленно! Если не людей, то мест. Название улицы, по которой он ходит, ресторана, в котором он обедает каждый день, отеля, в котором прячется от жены с любовницей... Если это мелькает в статьях - эффект разительный! Если об этом рассказывают знакомые, еще больший.

Клио не перестала улыбаться, хотя ей хочется показать клыки. Лондонец намекает на девочек! Мало им американской прессы? С другой стороны, лишняя перепечатка старых статей, правильная перепечатка - какой в том вред?

Но лондонец говорит не о том.

- Вопрос об опеке над спасенными вами девочками пока никто не поднимал. Близких родных у них не осталось, британские учреждения далеко и немного отвлечены бомбежками. Потому если вы с мужем пожелаете... Все будет сделано через наше посольство, быстро.

- Вы понимаете, что практического политического значения британские метрики моих дочерей иметь не будут?

Британский грек только хмыкнул.

Разумеется, будут. Министр вольна принимать любые решения, самые антибританские, но есть и другие люди, которые учтут девочек - если не как фактор, то как знак.

Знак, который подает она сама!

Знак, который могут не так понять в Москве.

Знак, который зримо разрушит баланс в правительстве республики: у Первого - жена-англичанка, у Клио - муж-русский.

Сейчас, сегодня, не произойдет ровным счетом ничего, кроме короткого разговора, но судьбу девочек придется решать, и скоро. Тогда и решится - кто она, Клио.

Если политик, которой важней, точно биржевому игроку, держать позицию, ответ один. Можно поручить девочек тем же Рузвельтам, политический эффект будет хорош, и смешно полагать, что Элеонора не подберет им лучших воспитателей. Даже жаль понимать, что второго предательства подряд Дора и Рена не перенесут. Младшая наверняка опять замолчит, и теперь уже не на недели, на месяцы или годы. Старшая... Клио вспомнила пальцы старшей, что до синевы отбиты клавишами печатной машинки. Спину держит прямо, на руках царапины: приноровилась раздирать большой палец указательным тогда, когда другие губу прикусывают. Дора не может - ее лицо слишком часто попадает в прицел фотоаппарата. Старается не смеяться и не плакать, не улыбаться и не кривиться, не просить и не требовать, говорит четко, коротко и предельно понятно. Если отвлечься от того, что она маленькая девочка - разве симптомы не знакомы?

"Болезнь связиста", подражательство Иоаннису Ренгартену.

Что будет, если у нее отобрать образец, человека, который ее видит насквозь, понимает и не жалеет - приторным, рекламным газетным состраданием?

Если Клио еще человек, а не только политик, выбора у нее нет.

Глава 5. Выбор пути

3 марта 1940.

Гавань Норфолка, греческий авианосец - бывший французский "Беарн".

На полетной палубе суета. Возле среднего самолетоподъемника возвышается прекрасный образчик авангардного искусства, скульптурная композиция "Любимый маневр истребителя Эф-два-А." "Брюстер" создан для пикирования... Даже сейчас, неподвижный, он продолжает стремительное хищное падение. Словно вошел в пике на двенадцати тысячах метров, прицелился поточней в авианосец... Хрясь - и на палубе воздвиглась пизанская башня с рублеными трапециедальными крыльями, хвост показывает полвторого. В кабине висит носом вниз пилот, в наушниках густо звучит та морская терминология, что составлена при Петре Великом, и при переходе от парусов к турбинам и дизелям никак не устарела.

Почему самолет цел, а пилот жив? Потому, что первое впечатление ложно. Был не смертельный таран из пике, а неудачная посадка. Самолет заходил полого, против ветра, нормально зацепил трос аэрофинишера, а потом летчик не вовремя применил тормоза - и вот результат. Это истребители, что успели повоевать на "брюстерах" в финскую, привыкли к их очень передней по советским меркам центровке и с палубной моделью освоились быстро, а штурмовики летали на машинах с другим норовом и приспосабливаются трудней.

Михаил Косыгин чуть поморщился. Последние полеты на сегодня, закат раскрашивает горизонт, и вот - задержка. В воздухе еще шесть машин, они подходят к корме, но начальник управления посадкой крутит над головой знак, похожий на теннисную ракетку.

"Уходите на следующий круг. Уходите на следующий круг".

Им не хватит места чтобы сесть, кружить придется до тех пор, пока с палубы не уберут украшение. Топлива хватит, но ночные посадки отрабатывать еще рано. Днем, и то на лоб садятся! Хорошо, пилот цел, самолет цел, менять придется только пропеллер. Лучшим наказанием пилоту станет приговор маленькой девочки, что каждый вечер следит за полетами. Ирини говорит редко, но если что скажет - прилипает навсегда.

На прошлой неделе один из пилотов, на сей раз истребитель, промахнулся мимо полетной палубы. Чтобы уйти на второй круг, не хватило ни высоты, ни скорости, приводнился удачно. При маленькой гречанке вообще не случается ни серьезных повреждений, ни увечий, и аварии выходят не столько страшные, сколько смешные. В тот раз рожденный летать показал, что неплохо плавает - и сам по себе, и на буксире. Катер тащит истребитель осторожно, чтобы не было буруна, хотя пилот сразу вылез и тщательно закрыл за собой колпак. О том, что новых самолетов взять неоткуда, помполит летчикам все уши прожужжал. Дальше все просто - подвести машину под кран, поднять на палубу, там за нее возьмутся механики... И тут на плавучий самолет указывает маленький палец, и раздается тонкий голосок:

- Дельфин.

Наутро выяснилось - механики не только привели машину в порядок, но и дорисовали на шаровом борту белый профиль дельфина - в прыжке, над волнами, с разинутой на рыбу пастью.

Потом штурмовики отобрали рисунок вместе с самолетом. Как сказал каплей Чучин:

- Рыбу ловим мы. Истребители больше по птичкам.

Нелаев промолчал, только кивнул. Колокольцев услыхал, подкрутил ус - и запрещать художество не стал.

Истребители обходились без эмблемы дольше. Ровно до тех пор, пока все та же девочка не посмотрела, как комэск истребителей зашел в хвост очередному "дельфину" и не отлипает. Ирини даже ладони ко рту приложила.

- Съест!

- Понарошку, - так же односложно успокоил ее Ренгартен, в тот день девочку лечил самолетами он. Та кивнула. Понарошку можно.

Тут капитан-лейтенант Нелаев отпустил хорошо заснятую на фотопулемет спину противника, учебный бой пошел на следующий раунд. На рассказ о том, какой он грозный и хищный, Василий только улыбнулся. Потом - просматривал корабельную библиотеку, разговаривал с моряками-греками о дельфиньих повадках - и о дельфиньих врагах. Механики его эскадрильи разжились черной краской, и вдоль бортов Эф-два-А истребительной эскадрильи протянулись темные профили с высокими вертикальными плавниками.

К "дельфинам" прибавились "косатки".

Те, кто жрет рыбоядных, но и сам рыбкой не брезгует.

Самолет, что стоял, торчал и захламлял, наконец, приведен в нормальное положение - колесами на палубу, его облепили черные, точно муравьи, люди в форменках. Технический состав авиации флота - тоже моряки... Вот палуба вспучилась, тяжелые броневые створки разошлись, как пролеты питерского моста. Снизу поднялась платформа самолетоподъемника - а сейчас, скорей, спускателя. Поврежденный самолет закатывают на нее, платформа уходит вниз, вслед за ней закрываются створки. Французы так принимали каждый самолет, не только аварийный - в результате на каждую машину им приходилось тратить по пять минут. Советско-греческий авианосец перенял другую манеру, американскую.

Начальник управления посадкой скрещивает руки внизу, знаки держит вдоль ног - приказ приземляться. Шестерка, что задержалась в воздухе, заходит на посадку. Видно уже не слишком хорошо, по краям палубы пришлось включить огни. Первый скользит над палубой, судя по знакам в руках начальника управления - идет хорошо, не высоко и не низко. Поймал трос! Посадка, перед затормозившим самолетом появляется палубный регулировщик, жестами показывает пилоту, куда вести машину. К носу, да в бочок, чтобы следующий самолет, если не сможет нормально сесть, не врезался в предшественника. Руки ладонями перед собой: стоп! Кулаки сжаты: ставь на тормоз! Готово. Надстройка, прозванная "островом", дает добро на посадку следующему. Завтра будут новые полеты, и начнут их не короткие бочонки-"брюстеры". Будет тренироваться в посадке на палубу эскадрилья пикировщиков. Они пока обходятся без прозвищ и эмблем и щеголяют в серебристо-желтой окраске экспериментальных машин. Их на борту двенадцать: прототип, эталон и десять предсерийных.

- Кошаки плоскомордые, - беззлобно поминает несимпатичные ему самолеты Колокольцев.

Советский конкурс выиграл двухмоторный, двухкилевый самолет фирмы "Грумман" - за неявкой противника. Американцы выбрали самолет, более похожий на самолет, что временно закрыло его для экспорта. Советский Союз получил машину, которая странно выглядит снаружи, но у которой, по крайней мере, есть все необходимые палубному самолету узлы. Следующее поколение палубных самолетов будет целиком советским, а пока и эти подойдут.

15 марта 1940

Линейный крейсер "Фрунзе", адмиральский салон.

Из золоченой рамы строго взирает греческий адмирал, у него за спиной горит турецкий броненосец. Линейный крейсер "Фрунзе" сейчас не советский, потому портрет товарища Сталина здесь не увидишь, как и портретов Ушакова с Нахимовым, а вот Лазарев, пожалуйста, висит рядом с греком. Если бы не он, англичане с французами могли бы и не поддержать Грецию в ее очередном восстании против Османской империи. Русский адмирал повел эскадру в бой без всякой гарантии, что его поддержат. Победил, в том числе и потому, что английская эскадра все-таки вступила в сражение.

Сейчас помощи просят англичане. Они связались с правительством в Афинах, но там, вдалеке от эскадры, решать не стали, перевалили решение на Клио Ренгартен. Она близко - ей видней, а пересылать подробный доклад даже телеграфом... Ответ же нужен быстро. Потому Клио сейчас сидит во главе стола и ждет мнения товарищей-добровольцев. Доводит обстановку. Слова выходят казенные, точно в разведсводке.

- Англичане просят нашей помощи в организации прорыва из Гибралтара на Мальту - и дальше. Они готовы привлечь к операции значительные силы: четыре авианосца, пять линейных кораблей, шесть тяжелых и легких крейсеров, до пятидесяти более легких кораблей. Противодействие ожидается сильным. Кроме итальянских флота и авиации, с аэродромов Сицилии и Южной Италии, вероятнее всего, будет действовать германская бомбардировочная авиация. Сколько? Там, где сегодня есть эскадрилья люфтваффе, завтра может быть пять. Или десять. Британское командование полагает, что в этих условиях участие наших сил в операции может носить решающий характер. Успех операции позволит англичанам на долгий срок обеспечить запасами гарнизон Мальты и оперативно перебросить технику для войск в Африке. Для нас это возможность доставить закупленное в Америке вооружение в Грецию с месячным выигрышем во времени.

Она помолчала. Сказала обычно, без казенщины:

- Речь идет о генеральном сражении. Надо решить, вступать в бой или нет.

Дала время осознать масштаб событий. Сильная Мальта, отлично снабженные британские войска в Африке, скорая помощь эпирскому фронту - дополнительный шанс избежать всемирной войны. И все же - приказ не отдан, Клио еще советуется. Значит, есть "но". Какое? Сейчас скажет, только еще раз в глаза посмотрит, каждому.

Командующий эскадрой, советский, а теперь и греческий адмирал. Плотный, толстошеий человек, бритый череп, мясистый лоб, челюсть... засади в такую кулаком, свернешь кулак. В уголках губ - пакостная хитринка. На Лаврова, что был при Салониках, похож и не похож. Тот революцию пережил и прожил, этот в мятежах как рыба в воде. В марте семнадцатого на линкорах пальба, убивают офицеров, на улицах берут в ножи, забивают ногами... Но этого матросы охраняют, хотя мичман выступает как убежденный монархист. Им его слушать интересно!

В марте мичман монархист, в сентябре - анархокоммунист. С восемнадцатого по двадцать второй упоенно режется с белыми флотилиями на реках, пижонит сам и командам позволяет - ни у кого нет таких широких клешей, таких необъятных чубов под бескозырками, бушлатов с золочеными офицерскими пуговицами, кроме как у матросов его героических флотилий. Молодой командующий рискует сам, и его люди льют чужую и свою кровь в охотку. Риск для него тогдашнего - самоценный плюс, повод для любой операции.

Жизнь раз за разом макает восторженного революционера в речную да прибрежную водицу. Раз он тонет на Волге, три раза на Каме, целых четыре на Каспии. Его флагманы уходят в воду под развевающимся красным флагом, но врагу, как ни странно, приходится неизмеримо, в разы, хуже. Деталь, которую муж зачем-то вставил в характеристику: любимый томик Блока вытаскивает из воды, точно раненого товарища и лично, непривычными к ремеслу дворянскими руками выглаживает страницы, делает переплет...

Гражданская война заканчивается. Будущий адмирал спешит в Кронштадт, у него дело: нужно извиниться перед девушкой, жениха которой он приказал расстрелять. Однокашник вдохновился лихостью противника, уговорил команду перейти к красным, скрутил командира. Вечером пришел, обласкан, всю ночь наперебой читали Гумилева - наутро суд и расстрел. По всей Волге ходило: "Предал командира - предаст Революцию. Вот если бы высадил на берег..." И высаживали!

В Кронштадте - знакомая линия, знакомый дом, где его ненавидят. Входит, на нем пальто с кровавыми отворотами, что знакомо всем рекам к востоку от Волги. Холодное презрение принимает с благодарностью, произносит несколько слов, получает пощечину. Не уходит. Еще через минуту пытался сохранить глаза... Через неделю женится, двенадцать лет спустя по поводу производства в капитаны первого ранга бьет морду писателю Соболеву, который в начале "Капитального ремонта" прошелся по "жене каперанга" вообще, без особых указаний ни на конкретную шлюху, ни хотя бы на то, что каперанг непременно должен быть царской службы.

Послереволюционный флот оказался, как говаривал Ленин, "флотишкой" - маленьким, скучным. Будущий адмирал уходит в технический комитет, разрабатывать тральщики днем и линкоры по ночам, инициативно. Он грезит послушным тяжелым железом, мостиком сверхдредноута... Сторонник "молодой школы" по духу, в вопросах доктрины становится на позицию "школы старой". В месяцы великого спора о судьбах флота обрушивается на недавних друзей со статьями, убеждает, обвиняет, кликушествует. Своих союзников он раздражает несказанно, но оказывается полезен: "молодую школу" с флота выжили на реки, в подчинение армии.

Следующее звание он получит нескоро, вместе с орденом Ленина - после кровавого и быстрого штурма Хельсинки. У русских было два линкора. Один, "Марат", взорвался. Второй, "Октябрьская революция" - прорвался в порт и поставил точку советско-финской в войне. Командир уцелевшего линкора стал адмиралом - и вот он здесь. Его мнение Клио читает по глазам. Даже если советские корабли нужны в качестве дополнительных целей для люфтваффе, чтобы не все досталось англичанам - великолепная наглость прорыва того стоит. Адмирал будет "за", но именно поэтому Клио желает услышать не только его мнение.

- Товарищи, мне нужно знать - может ли эскадра сейчас совершить океанский переход, затем выдержать бой с равным по силам или превосходящим врагом - и сохранить транспорты конвоя?

Если нет, то лучше пусть груз придет позже, чем никогда.

Опрос, по старой традиции, начинается с младших. Командиры встают, докладывают о состоянии кораблей.

Те, кто встают первыми, сплошь греки. Их корабли только что куплены или взяты в аренду здесь, в Америке. Каждый - маленькая победа Клио. Есть чем гордиться! Еще недавно англичане платили за старые эсминцы землей, скелетом Империи - морскими базами. "Империи не торгуются", - сказал Черчилль. Советские республики готовы торговаться, готовы искать варианты, и брать не то, что хочется, а то, что есть - и годно!

Клио не добыла своим морякам ни одного эсминца, но кто сказал, что для защиты транспортов и охоты на подводные лодки нужны только и именно эсминцы? Англичане просмотрели, греки нашли. Истинный клад, сущая прелесть!

Эскортные корабли типа "Игл".

Маленькие, угловатые посудинки. Под конец империалистической войны их строила компания Форда - числом поболее, ценою подешевле. Для того и углы, чтобы обводы были попроще. В восемнадцатом году их заказали сто двенадцать. Построили сорок - война закончилась. Сейчас, в сорок первом, их оставалось на службе восемь, и те должны были уйти, уступить место более совершенным кораблям. Большая часть эскортников уже была продана, но не на слом. Маленькие кораблики, слишком медлительные по меркам американского флота, оказались не по зубам океанской волне и ржавчине. Их лишили пушек, бомбометов и акустических систем и продали в частные руки.

Тут и появляется Клио - с живыми долларами в руках. Откуда деньги? Нет, министр еще не тратит остатки золотого запаса. У многих греков были акции американских компаний - больше нет. Правительство принудительно выкупило за драхмы.

Клио - злая, злая большевичка? Да, и она этим гордится, но метод добычи денег позаимствовала у англичан. Черчилль антикоммунист, но экспроприацию провел красиво и чисто. Клио у него учиться, учиться и учиться!

Угловатые некрасавцы один за другим оставляли мирный труд, заново приняли бомбометы и гидроакустику - по ленд-лизу, старые неуниверсальные четырехдюймовки - по одной на каждый, чтобы можно было на равных повоевать со всплывшей подводной лодкой. Восемнадцать узлов, четыреста тонн, семьдесят человек экипажа. Флаг в бело-синюю полоску. Имена - хищные птицы, раз уж тип "Игл".

"Эланос" - чернокрылый дымчатый коршун, "Талассаэтос" - орлан-белохвост, "Орнио" - белоголовый сип... В Греции водится много соколообразных, на названия хватило всем.

Птицы нехищные тоже пригодились.

Вслед за командирами эскортных кораблей поднимаются командиры тральщиков.

С ними - та же история. Пока адмирал разглядывал чертежи странного недокрейсера, а потом пытался уговорить товарища министра, что именно двухтысячетонное нечто с ходом в восемнадцать узлов и четырьмя шестидюймовками очень нужно Греции, Иоаннис Ренгартен шлепнул на стол список буксиров и траулеров, что в прошлую войну служили тральщиками.

Эскадренный буксир - это в дальнем переходе вообще полезно, а когда он еще мины способен тралить и бомбить подводные лодки... Осталось выяснить состояние кораблей, выбить с американских складов их же прежнее вооружение: часть кораблей американцы вместо продажи начали переделывать в носители гидросамолетов.

Этих в строй удалось поставить шесть.

Только шесть - если считать их жадными глазами моряков.

Целых шесть - если мерить деньгами и хлопотами.

Они, тральщики, близ чужих вод пойдут первыми, расчистят воду перед транспортами и боевыми кораблями эскорта. Они готовы?

Говорят, что готовы.

Адмирал словно задремал, не движется, даже глаза прикрыл, но каждый командир, стоит ему только кинуть взгляд на командующего, понемногу загорается. Впитывает жажду боя, точно прикуривает себе сигарету от адмиральской. Итог один.

- Помочь союзнику.

- Вести конвой.

- Дать бой.

- Драться.

Последнее слово точней всего.

Который месяц их товарищи, что остались на родине, рискуют жизнью, совершают подвиги, получают внеочередные ордена и звания, гонят подлых захватчиков на север, получают фронтовую надбавку - кому что важней.

Советские добровольцы не отстают.

Единогласно?

Высказались командиры советских эсминцев, что провожали "Фрунзе" и "Червону Украину" на ремонт. Все трое - за прорыв.

Очередь Михаила Косыгина. Он встает: невысокий рост, уши торчат.

Адмирал раскрывает глаза.

Взгляд, что зажигал души сквозь закрытые веки, уставляется в глаза капитана второго ранга. К чему? Косыгин - человек рисковый, наверняка выступит за бой... Кап-два хмурит толстые брови, прокашливается. Говорит.

- Возможную потерю конвоя и, как следствие этого, резкое ослабление военных возможностей Греции, полагаю недопустимым риском. Авиагруппа, что толком не умеет садиться на палубу, боеспособной не является. Малые корабли, которые экипажи осваивают менее месяца, тоже. Без эскортных сил конвой гарантированно понесет тяжелые потери. Считаю возможным предложить союзникам помощь в виде соединения боеготовых кораблей, и даже небоеготовых - чтобы отвлекали на себя огонь врага, но закупленные в Америке грузы, транспортный тоннаж и хотя бы часть эскортных сил сохранить, направив либо по маршруту вокруг Африки, либо на советский Север с дальнейшей переброской грузов по железной дороге и через Черное море. У меня все, товарищи.

Принял взгляд адмирала, тот разбился, точно снаряд о броню. Сел.

За ним встает командир "Червоной Украины" и - снова:

- Поддержать союзника частью сил, конвой направить вокруг Африки.

Часть сил - это и его корабль. "Червона Украина" - крейсер противовоздушной обороны, желанное дополнение к любому конвою. Крейсеров ПВО много не бывает!

Соблазнительное решение - не рисковать авианосцем, но ради него англичане и зовут в общий ордер. Линейные крейсера, корабли ПВО, эсминцы у них есть и свои. У короля все еще много.

Решение упирается в авианосец.

У англичан и их хватает. Зато палубных истребителей...

Военный совет идет своим чередом. Начальник штаба эскадры - за прорыв и бой. Похоже, он слишком верит в британский флот, не может даже представить, что теперь, после победы у Матапана, англичан могут побить на море. Если бы речь шла о сражении флота против флота, Клио бы с ним согласилась, но в битвах против берега британцы никогда не блистали.

Достаточно вспомнить Галлиполи.

Тогда, в Великую войну, броненосцы уступили береговым батареям - всего лишь турецким! Сейчас будет схватка с береговыми аэродромами, и в расчет стоит принимать не только немцев. Итальянская авиация - не итальянская пехота, да и та турок бивала.

Предпоследний голос. Адмирал. Сорвиголова, анархист, почти поэт.

- Я против прорыва, - четко говорит он. - Если боевая задача не включает разгром противника и захват господства на море и в воздухе, значит, это или рутина, тогда англичане справятся сами, или неверная постановка задачи, тогда их побьют. И в том, и в другом случае, нам там делать нечего. Всем вместе или отдельными кораблями.

Клио чуть прищурилась. Оказывается, бывают ошибки и у ее мужа. Сводка по адмиралу неполна. Анархист, похоже, вырос не в коммуниста, а во флотоводца.

Значит, его мнение - не идти, не помогать совсем?

Клио обдумывала этот вариант. Она обдумывала вообще все варианты, но как ни крути, получается выбор из плохого и худшего. Чтобы разобрать варианты, приходится разделить свои и британские силы на ставки, точно для рулетки, и прикинуть - как лучше разбросать их по географическому сукну. Придется учесть, что часть фишек на столе, их трогать нельзя.

Подвижны у Клио - отряд боевых кораблей и конвой. Можно выделить линейный крейсер и авианосец в две отдельные группы. Стоит сама Греция, если разделить и её на ставки - как Атос в романе Дюма поступил с лошадью - можно выделить ее армию на албанском фронте, флот, укрепления вдоль болгарской границы. Салоники с остатками промышленности, всё, как ни старайся, на острова не вывезти. Афины, столицу. Удобный для обороны Пелопоннес. И, конечно, острова - от прижатой к материковой берегу Эвбеи до недавно освобожденного Родоса.

Все это - как СССР-друг, как и Англия-союзник - ждёт своей участи. Которая, как и всегда, зависит от исхода нескольких военных операций и судьбы участвующих в них соединений. Удивительно и невероятно то, что каждая из этих операций не просто связана с маленькой Грецией - их ход и исход зависят от невеликих сил, которые собрались под рукой Клио.

Для будущей мировой истории исключительно, нет, по-ленински архиважны Мальта и состояние германской авиации, которая эту самую Мальту блокирует. Для самой Греции - конвой с военными припасами и срок, в который он явится.

Если англичанам не помогать - их могут побить. Ситуация, в которой Черчилль просит помощи не у великих держав, а у Греции, не может быть описана как “трудная” или “опасная”, она совершенно, исключительно отчаянная. Значит, без помощи Мальта обречена, если немцы захотят ее взять - и если не наделают очень уж грубых ошибок.

Не будет Мальты - между итальянским сапогом и Африкой будет господствовать немецкая и итальянская авиация. Тогда фашисты смогут удержать африканские колонии, а может, и прорваться за Нил. Для британской империи немецкие танки над Суэцким каналом немногим лучше, чем они же на Темзе.

Потери немцев в мальтийской операции без греческого участия будут, вероятно, приемлемыми, и не помешают нападению на Грецию и СССР.

В прошлой, империалистической, войне слабая экономика России начала разваливаться, как только оказались закрыты турецкие проливы. СССР сильней, но и ему удобный канал помощи лишним не будет, для Греции это вообще единственная линия снабжения. Клио полагает, что Союз выстоит и без неё, но это Клио. Она видела, как воюют советские добровольцы на суше. Немцы, американцы, англичане будут судить по финской кампании, в которой Красная армия не добилась вообще ничего.

Значит, враги нападут этой же весной, а союзники не смогут помочь. Идущий вокруг Африки конвой попросту опоздает, материковая Греция падет наверняка. Вот острова и, если сильно повезет, Пелопоннес, можно будет удержать, опираясь на флот и доставленные конвоем запасы.

Некоторое время. Пока запасы не закончатся.

Вариант очень плохой, но ожидаемо плохой.

До недавнего времени, до баснословных успехов греческой армии и британского флота этот вариант был единственным. Из него исходили, его просчитывали - в Афинах, в Москве, в Вашингтоне, в Лондоне. На него рассчитывают Рим и Берлин.

Мужество и умение греческих солдат и советских добровольцев породили шанс. Не использовать его - замучает совесть.

Можно выбрать промежуточный вариант.

Англичанам помочь боевыми кораблями, транспорты пустить вокруг Африки. Будет бой, и на этот раз - будут варианты. Если удастся снабдить Мальту, а немцы не помешают - значит, они с головой в другой операции, той, что направлена на восток. Все их силы, вся надежда Рейха на победу будут вложены в первый удар. Потому что при живой Мальте уже через несколько месяцев англичане покончат с итальянскими колониями. Уцелеет Греция - и вся британская африканская армия окажется на Балканах. Что до СССР, то при наличии снабжения по ленд-лизу разом через Мурманск и, в худшем случае, Новороссийск - затяжную войну он выиграет.

Значит, при таком выборе немцы должны рассчитывать победить быстро, и победить - в Греции, раз уж пережать Суэц не судьба. Ситуация, в которой они наносят главный удар на Афины, а конвой еще не доплелся до Суды и Пирея - катастрофа.

Самое неприятное, что эта развилка зависит от выбора немцев. Клио обязана его учитывать, что вариант для немцев рискованный - так риск вообще основа немецкой стратегии, и один раз они уже играли в такую игру: в тридцать девятом, когда бросили на Польшу всё, что было. Результат - победа! Так почему бы и не повторить?

Значит, конвой должен идти напрямик, и другие варианты, возможные при выборе похода вокруг Африки, значения уже не имеют. Разве что решение с прорывом мимо Средиземное море еще хуже?

Если немцы не мешают снабжению Мальты - точно не хуже. Конвой явится вовремя, а насколько хорошо его грузом распорядятся армейские - это, всё таки, не к Клио.

Если конвой попробуют выбомбить - что ж, будет воздушный бой. Тут как кости лягут. Упадут шестерками кверху - конвой и эскадра прошли без потерь, враг потерял много самолетов, а то и проиграл еще одно морское сражение. Тогда Греция отбросит врага от границ, а Советскому Союзу вообще не приходится воевать, пока немцы не восполнят потери в авиации или до лета, или вообще до следующего года.

Если немцы сошли с ума и всё-таки нападут весной даже в таком раскладе... Будет тяжело, но всё-таки легче, чем в варианте “пропустили без боя”. Меньше вражеских самолетов над головой - всегда хорошо.

Увы, помимо шестерок на кости есть и единицы. Допустим, транспорты и эскадра потоплены, причем легко, без особых потерь у врага. Мальта сдалась. Греции плохо, хуже, чем в варианте, когда конвой попросту опаздывает, но ненамного. Так и так разгром и оккупация, разве чуть быстрей. Ещё в этом варианте правительство в изгнании может оказаться не левым, а королевским, но это уже мелочи. Если совсем не верить в свой флот - нужно топить его, не выводя из гавани. На вариант “все единицы” лучше не оглядываться, а вот каждую конкретную стоит рассмотреть.

Если гибнет боевая эскадра, эсминцы, крейсера и авианосец, то охрана конвоев с ленд-лизом оказывается целиком завязана на британский флот, и главный союзник Греции получит не то, что отправит Америка, а то, что не заберут себе англичане. Неуютный вариант, но не смертельный, и отчасти разрешимый политически.

Кроме того, если всё повернётся плохо, погибшая эскадра не сможет оборонять острова. Это хуже. С другой стороны, если корабли удастся забомбить в общем строю с английскими, долго ли они продержатся сами по себе? Конечно, их можно прятать, как финны прятали свои броненосцы, но в решающем бою проживут недолго. Кроме того, для противодесантной обороны у Греции есть старый броненосец и очень пожилой броненосный крейсер. Для внезапной стрельбы в упор по силам высадки годятся оба. Самое ценное - авианосец.

Потеря боевых кораблей - беда, но не гибель. Если при этом конвой дойдёт, а Мальта устоит - всё неплохо. Мелкие корабли вообще можно рассматривать как ресурс возобновляемый. Арсенал демократии построит еще, да и у короля много.

Вот если уничтожат конвой... Но между уничтоженным и опоздавшим к решающему делу разница невелика.

Наконец, если конвой и флот пройдут, но падёт Мальта - снабжение Греции сильно ухудшится, но в отличие от варианта с отказом англичанам в помощи, немцы будут хоть сколько-то потрепаны.

Итак, главные факторы: конвой и потери Оси, особенно в авиации. Конвой должен пройти. Вражеских самолетов нужно уничтожить как можно больше.

Адмирал говорит, что постановка задачи на прорыв ведет к разгрому. Остается ровно один вариант: поход всеми силами с целью нанесения поражения воздушной группировке, блокирующей Мальту.

Иными словами, генеральное сражение за воздух - как Салоники и Матапан были генеральным сражением за господство на море.

Очередь решения.

Клио встает.

Слова - негромкие, но больше аршинных газетных заголовков, такие бы на борта кораблей приделывать. Казенные, как тактические номера.

- Товарищи, я намерена завтра проинформировать наших союзников о том, что мы согласны на совместную операцию против воздушных сил противника, осуществляющих блокаду Мальты и нарушающих наше судоходство в Средиземном море. Я буду настаивать на следующем условии: при общем британском руководстве авианосное соединение должно находиться под нашим командованием. Если считать по самолетам для боя с берегом, наш вклад едва не больше половины.

В конце концов, операции флота против берега лучше всего выходят у русских. Исторический факт, традиция с ушаковских времен. В прошлом году советский флот доказал, что норов у него прежний. Лихой и кровавый штурм финской столицы и элегантное занятие Додеканезских островов встали в один ряд с лучшими операциями императорского флота.

Адмирал улыбается.

- Если согласятся...

Улыбка широка, мечтательна. Сейчас, на несколько мгновений, он снова поэт и пират. Он даже заговорил по-гречески, хотя от акцента - хоть уши зажимай.

- Сицилия, остров Архимеда... Не засиделись ли там римляне?