chameleon

Авиаконструктор. Война за серию

Глава 1

Начало. Январь 1938 года. Москва - Новосибирск

Звонок в секретариат Кагановича прозвучал в четверть одиннадцатого утра.

- Алло! Это секретариат товарища Кагановича? С вами говорят из секретариата товарища Ворошилова. К вам сейчас приедет конструктор Сильванский с проектом. Примите его и выслушайте!

Александр Васильевич Сильванский - или, как он сам себя теперь называл в минуты откровенности, Алексей Владимирович - сидел на кухне и смотрел на телефон, который только что положил на рычаг. Руки дрожали. Не от страха - от осознания того, что он только что смог сделать.

Он произнёс это привычным голосом, который сам в себе не узнавал. Инженер из 2026 года, занесённый в тело молодого авиаконструктора тридцать восьмого года, помнил всё, что знал о себе Сильванский, и ещё немного. Помнил, как тот пробивал проект, как звонил в приёмные, как его принимали, удивлялись, но давали шанс. И как потом провалил всё из-за самонадеянности, некомпетентности и проклятой ошибки в компоновке, которая сделала И-220 нелетающим.

“Я не буду повторять его ошибок”, - сказал он тогда себе. “Я сделаю всё правильно.”

В кармане пиджака лежал чертёж. Не тот, который Сильванский в его истории принёс из ОКБ Поликарпова. Совсем другой, принесенный из будущего. Вычерченный за несколько бессонных ночей на работе.

Через час он стоял в приёмной. Секретарша, видавшая здесь генералов и главных инженеров, с откровенным любопытством оглядела его потёртое пальто, молодое лицо и папку, перевязанную бечёвкой. Такие сюда не ходили.

- Вас примут, - она кивнула на дверь, даже не успев договорить.

Он не успел постучать. Дверь распахнулась, и из кабинета вылетел, вернее, был выброшен грохотом голоса, какой-то перепуганный инженер в пенсне. Следом раздалось:

- Я сказал - не годится! Шахурину передай, пусть сам ко мне с внятными цифрами приходит, а не присылает… А, черт!

Сильванский шагнул внутрь.

Кабинет был большим, с тяжёлой мебелью, которая казалась игрушечной на фоне хозяина. Михаил Каганович метался по ковру, как зверь в клетке. Он не сидел за столом, он обрушивался на него, чтобы тут же вскочить и продолжить наступление на невидимого противника. Увидев Алексея, он не спросил, а рявкнул, перекрывая собственный шум:

- Сильванский? Из секретариата Ворошилова? Чего встал? Давай!

Александр шагнул к столу, разворачивая листы. Он понимал, что времени на лирику нет. Каганович мельком глянул на чертежи, скривился, как от зубной боли, и махнул рукой в сторону телефона.

- Погоди. Шахурин! - гаркнул он в трубку, даже не дождавшись, видимо, ответа того самого заместителя, на которого скидывал технику. - Это что за фокусы с моторами? У тебя там люди в пенсне сидят или инженеры? Нет, ты слушай меня! Разберись! - Он швырнул трубку, даже не дождавшись ответа, и наконец обратил всё своё внимание на гостя.

- Ну? - Каганович навис над чертежами, глядя на них так, будто это был провинившийся красноармеец на плацу. - Что за урод?

Сильванский не дрогнул.

- Истребитель-штурмовик, товарищ нарком. Высокоплан. Толкающий винт. Двухбалочный.

Каганович слушал, но смотрел не в чертежи, а в лицо Сильванского. Техника для него была тёмным лесом, но людей он чувствовал нутром. Этот не дрожал. Более того, этот вел себя так же напористо, как и он сам.

- Двухбалочный? - переспросил Каганович с нажимом, словно проверяя, не сдуется ли конструктор. - Как «Фоккер»? Ты мне тут «Фоккеры» не предлагай, мы свои самолеты строим!

- Это не «Фоккер», товарищ нарком, - твердо ответил Александр. - Это истребитель Сильванского. Крыло сверху даёт обзор, какого нет у Поликарпова. Пилот в бою видит всё впереди и снизу. Мотор сзади защищает спину от атак. Весь огонь - в носу. Две пушки, два пулемёта. Никаких синхронизаторов, никакой потери кучности. Сходится в одной точке.

Каганович шумно выдохнул, подошел к окну, резко развернулся и снова уставился на чертежи. Он не разбирался в аэродинамике, но слово «пушки» и «сходится в одной точке» понимал прекрасно. После Испании это было главной болью.

- И-16 не нравится? - вдруг спросил он, в лоб, с вызовом. - Поликарпову скажешь? Яковлев - вон, моду на скорость делает. А ты с баранкой какой-то пришел. На кой мне это, если в ЦК скажут: «Почему не нормальный самолёт?»

- Потому что обычный самолет, товарищ нарком, - Сильванский тоже повысил голос, почувствовав, что здесь шепотом ничего не добьешься, - не пробьёт танк. И-16 - манёвренный, но слабый. Немцы в Испании нас скоростью задавили. Мне нужна броня, огонь и возможность бить наземные цели. И четыреста килограммов бомб.

- Броня? - Каганович внезапно хлопнул ладонью по столу так, что карандаши подпрыгнули. - Броня - это вес. Мотор потянет? Ты с мотором что решил?

- М-62. Но для испытаний можно М-25. Отработанный, надёжный. Поставим - полетит. С М-62 даст четыреста семьдесят километров.

Каганович скривился. Он ждал, что конструктор начнет сейчас просить новейший мотор, тот самый, из-за которого он только что ругался с Шахуриным. А этот хочет мотор от И-16. Это было неожиданно.

- Молодой, а хитрый, - Каганович отошел к столу, сел, наконец, и сразу же забарабанил пальцами по столешнице. - Значит так. Слушай сюда, Сильванский. Я в эти твои… - он покрутил пальцем у чертежа, подбирая слово, - двухбалочные схемы лезть не буду. На то есть замы, пусть они головой об стенку бьются, разбираясь, почему это уродство летать должно. Но я тебе скажу другое.

Он встал, обошел стол и оказался прямо перед конструктором. Теперь он говорил громко, почти на ухо, как на митинге.

- Мне нужен результат. Не чертежи на столе, а машина в воздухе. Чтобы она танки жгла и «мессера» гоняла. Если ты мне тут предлагаешь… - он ткнул пальцем в ватман, - просто бумагу марать, я тебя раздавлю.

- Дайте мне завод, товарищ нарком, и я дам результат. - спокойно, глядя в глаза, сказал Александр.

Каганович осёкся. Он ждал просьбы о финансировании, о бригаде, о полигоне. Но чтобы молодой конструктор с папкой чертежей сходу просил завод - это было по-крупному. Это было нагло. Это было похоже на него самого.

- Что?! - Каганович даже отступил на шаг, потом разразился громким, раскатистым смехом, таким же шумным, как и всё в этом кабинете. - Завод? Слышишь! - крикнул он куда-то в сторону закрытой двери. - Завод ему подавай! А не много ли для тебя будет?

- Для дела, товарищ нарком, ничего не много, - не сдавался Александр. - На коленке мне его не собрать. Нужно опытное производство. Отдельное КБ. Если я буду стоять в очереди к Поликарпову или Яковлеву, мы получим самолёт через три года. А он нужен через год.

Каганович замер, глядя на Сильванского. Этот молодой наглец ему нравился. Он не лебезил, не вдавался в ненужные технические подробности, которые раздражали наркома, а бил прямо в цель: сроки, результат, власть над процессом. «Выбить себе завод» - это было то, что Каганович понимал и уважал.

- А не провалишь? - спросил Каганович, снова становясь серьезным. Тишина в кабинете стала тяжелой.

- Не провалю, - сказал Александр. - Но прошу об одном: не надо меня дёргать каждую неделю. Приду, когда будет лётный образец.

- Это кто кого дёргать будет?! - взвился было Каганович, но вдруг оскалился в улыбке. - Ладно. Смотри, Сильванский. Будет тебе завод. В Новосибирске, где бюро покойного Григоровича. Но если ты там, с этой твоей… толкающей баранкой… опозоришь меня перед Сталиным - я тебя лично закопаю. Вместе с заводом. И Шахурину велю, чтобы он на твои чертежи даже не смотрел, раз ты такой самостоятельный.

Каганович махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена. Он уже тянулся к телефону, чтобы звонить кому-то выше, чтобы пробивать приказ о создании нового ОКБ, даже не глядя больше на техническую сторону. Для него это было делом решенным: раз парень такой напористый и не боится брать на себя ответственность, значит, шанс есть.

- Иди, - бросил он на прощание. - Документы получишь в секретариате. Ступай!

Александр вышел. Он почувствовал, как спина взмокла. Каганович был страшен в своей шумной, давящей напористости, но именно эта напористость давала результат. Алексей знал: завод у него будет. А что с технической точки зрения нарком не разобрался в схеме высокоплана - так для этого есть Шахурин, который всё равно в это лезть не станет. Главное - путь был открыт.

III

Он приехал в Сибирь в конце января, когда мороз стоял под сорок. Завод №153 - огромные цеха, где только начали осваивать серийный выпуск И-16. Директор, Иван Михайлович Данишевский, встретил его настороженно.

- Молодой вы, товарищ Сильванский. А вам доверили ОКБ.

- Доверили. Я справлюсь.

Данишевский хмыкнул, но спорить не стал. Звонок из Москвы был, а после смерти Григоровича их КБ стало “ничейным” по мнению Москвы.

Алексей быстро понял, что его предшественник - тот, чьё тело он теперь занимал - не был хорошим инженером. В памяти остались обрывки: лекции в МАИ, которые он прогуливал, работа технологом, потом в отделе снабжения. Ни одного спроектированного узла, ни одного расчёта. Человек, который умел пробивать заявки, неподготовленного человека снабженцем не поставят - но не инженера. И который ухватился за иллюзорный шанс вырваться в элиту, украв чертеж из КБ, где работал.

Сейчас у него есть и этот шанс, и опыт - и знания из будущего, включая чертежи самолёта, который мог бы изменить историю Войны.

Пора начинать использовать эти знания.

Он начал с того, что собрал вокруг себя людей. В ОКБ перешли два десятка инженеров из КБ Григоровича - опытных, знающих, но оставшихся без работы после смерти Дмитрия Павловича. Остальные приехали с Сильванским из Москвы, такие же молодые. Многие смотрели на молодого главного скептически. Особенно когда он начал рассыпать цифры.

- Размах крыла девять пятьдесят восемь. Площадь пятнадцать три. Удлинение шесть. Профиль ЦАГИ Р-II-А, толщина 12 процентов. Нагрузка на крыло сто пятьдесят килограммов на квадратный метр. Считайте сами.

Инженеры переглядывались. Так уверенно, с такими цифрами мог говорить только тот, кто всё уже просчитал. Они начали считать. Цифры сходились.

- Откуда у вас это? - спросил главный прочнист Васильев, пожилой мужчина с усталыми глазами.

- Считал, - коротко ответил Алексей. - Долго считал.

Он не мог сказать, что эти цифры пришли с ним из будущего. Что он помнит чертежи самолёта, который никто не строил, но который он вычислял и проверял в долгих ночных расчётах, уже будучи инженером в двадцать шестом году. Что он помнит каждый килограмм, каждый сантиметр, каждую скорость.

- Ладно, - сказал прочнист, выражая мнение большинства. - Будем работать, Александр Васильевич.

Глава 2. От чертежа до неба

Лето-осень 1938 года. Новосибирск

I. Макетная комиссия

Макет ИС - так обозначили самолёт в документах, хоть среди чертежей и мелькало "ЛТ", означающее "летающий танк" - был готов к июлю. Натуральная величина, полная деталировка. Комиссия заседала три дня, с тринадцатого по пятнадцатое. Пришлось расстараться им на хороший стол и баню, как подсказывала память Сильванского, но даже и без этого можно было рассчитывать на успех.

Александр тем не менее волновался. Он помнил, что в реальной истории макетная комиссия прошла успешно. Но настоящие проблемы они и не нашли: ошибка в компоновке, заложенная ещё в аванпроекте Поликарпова, которая потом сделает И-220 нелетабельным.

Этой ошибки здесь не было.

- Считать необходимым установку костыльного колеса с разработкой варианта убираемого костыля, - зачитывал секретарь комиссии. - Обеспечить самолёту нормально допустимую центровку двадцать шесть - двадцать восемь процентов САХ.

Алексей кивнул. Центровка была рассчитана точно. С бомбами - двадцать шесть процентов, без бомб - тридцать. В пределах нормы.

- Среди положительных качеств, - продолжал секретарь, - отметить полноту выполнения макета, нестандартное размещение кабины летчика, что улучшает обзор.

- И ещё, - добавил председатель комиссии. - Кучность огня. Вооружение в носу - это правильно. На И-16 из крыльев стрелять - одни дырки в небе.

Алексей сдержал улыбку. Он знал, что военные оценят.

- Однако, - председатель поднял палец, - есть замечания. В частности - недостаточный обзор строго назад. Малая колесная база шасси. Опасность повреждения винта при рулёжке. Нет открытой кабины. Сложность с покиданием самолёта в воздухе... И ещё - винтомоторная группа. Вы планируете установить капотированный в кольцо мотор М-62?

- Как мотор будет, - сказал Алексей. - Но на первый прототип поставим М-25. Он надёжнее, и на нём мы отработаем планер. А когда М-62 до нас довезут, поставим его. Планер позволяет ставить разные моторы.

В реальной истории Сильванский поступил иначе - сразу полез на М-88, не рассчитав клиренс, не проверив винт. И получил самолёт, который не мог взлететь. Здесь... Толкающий винт с хвостовым костылём тоже оказывается невысоко над землёй - но здесь он это учёл.

- Разумно, - сказал председатель комиссии. - Я считаю, можно утверждать макет.

Макетная комиссия прошла, оставив за собой плотный протокол замечаний. Но главное - разрешение на постройку было получено. Восемнадцатого июля из Москвы в Новосибирск ушла телеграмма за подписью Кагановича: «Заводу №153 приступить изготовлению опытного образца истребителя ИС».

О соблюдении сроков можно было не беспокоиться. Мотор М-25В уже был - с И-16 тип 5, их на заводе имелось достаточно. Швецов обещал безредукторный М-62 через месяц. Винт - АВ-1, штатный. Капот - кольцо Тауненда, стальное, его можно было сварить на месте. Бронеспинки и бронеплиты есть. Оставалось построить планер.

Директор завода Иван Михайлович Данишевский - плотный, с цепким взглядом, из тех, кто прошел через все пятилетки, кивнул ему как знакомому. Они обошли цех. Данишевский показал на стапель:

- Чертежи ваши уже готовы. Народ у нас опытный - И-Z Григоровича многие делали. Но скажите мне, Александр Васильевич, зачем нам этот ваш толкающий винт? Почему все не как у всех?

Сильванский помолчал. Вопрос был резонный, а ответ привычный:

- Для обзора и защиты. Пилот видит, куда летит. Мотор сзади - прикрывает. Пуля сзади - мотор, спереди - броня. И крыло чистое, без пушек.

Данишевский кивнул. Ответ его устроил, но не до конца:

- А куда летчику деваться с парашютом? Дверь сбоку - это хорошо, но сзади винт. Порубит к чертям.

- Дверь сбрасывается назад и отводит летчика в сторону. А винт будем клинить стопором - эту деталь вы тоже видели.

- Надеюсь, летчиков вы в этом тоже убедите. - покачал головой директор.

III

Семь месяцев - это срок, который в авиастроении 1930-х считался нормальным. И-16 проектировали два года. Но у Сильванского было преимущество: он не изобретал ничего принципиально нового. Мотор серийный. Винт серийный. Конструкция - смешанная, сталь и фанера, то, что завод делал уже три года для И-16 и УТИ-4. Другие формы и шаблоны, не более.

Первые два месяца ушли на деталировку чертежей, по которым собирали макет. Старший инженер, Илья Семёнович Тихомиров, долго смотрел на компоновку, считал, потом сказал:

- Александр Васильевич, у вас центровка получается задняя. Мотор сзади, топливо сзади, а нос лёгкий. Самолёт будет валиться на хвост.

- Топливо в центре, - ответил Сильванский. - А впереди пилот, броня и пушки. Вы про них забыли? К тому же - бомбодержатели впереди. С М-62 центровка должна быть идеальной, М-25 даже слишком лёгкий.

Строили фюзеляж на стапелях, собранных из соснового бруса. Стальные трубы для фермы гнули на месте, сваривали электродами, потом проверяли на просвет. Фанеру для обшивки брали авиационную, берёзовую, с завода в Кирове - её возили по железной дороге вагонами. Крыло собирали отдельно: два стальных лонжерона, нервюры из фанеры, обшивка из неё же, оклейка полотном - там же, где тоньше, где толще, по расчётам.

После исправления тех замечаний макетной комиссии, что были сочтены разумными, планер был готов к сентябрю 1938-го. Винтомоторную группу собрали на стенде, обкатали. М-25В, снятый с И-16, дал ровные обороты, не грелся. Капот - кольцо Тауненда, стальное, 0,4 мм - сделали за три дня, подогнали по месту, легко постукивая кувалдой. Вес пустого самолёта составил 1225 килограммов - ровно столько, сколько закладывалось.

Первые рулёжки назначили на пятнадцатое сентября. Осень была сухая и теплая. Лётчиком-испытателем назначили Валентина Ивановича Шевченко - негромкого, сосредоточенного человека, который до этого гонял И-16 с конвейера и знал, что такое боевой вылет.

Самолёт выкатили на старт. В сером утреннем свете ИС выглядел непривычно - узкий, с мотором сзади, с широким стальным кольцом капота, с двумя балками хвоста. Шевченко обошёл машину, потрогал обшивку, заглянул в кабину.

- Сяду, - сказал он. - Только вы, Александр Васильевич, рядом стойте.

Запустили мотор. М-25В зарокотал, выпустил сизый дым, потом ровно затянул. Шевченко дал газ. Самолёт тронулся, покатил по полю, оставляя за собой две тонкие колеи от шасси. Костыль - стальной, с пружиной - чертил по земле третью линию.

Разворот. Второй. Третий. Шевченко проверял тормоза, управляемость, реакцию на рули. После четвёртого захода выключил мотор, вылез.

- По земле идёт хорошо, - сказал. - Костыль не зарывается. Тормоза держат. Давайте завтра подлёты.

Подлёты начались через три дня. Идея простая: самолёт разгоняется, отрывается от земли на метр-два, тут же садится и тормозит. Так проверяют поведение на взлёте и посадке, не рискуя уходить в полный полёт.

Первый подлёт. Шевченко дал газ, «ЛТ-25» побежал по полю, оторвался, повисел секунду - и снова коснулся колёсами земли. Шевченко погасил газ, выключил мотор.

- Слушайте, - сказал он, вылезая. - У него же на взлёте хвост не поднимается. Это центровка? Или я недотягиваю?

- Центровка должна быть передней, - ответил Сильванский. - Давайте разбираться.

Недостачу труб и чугунных чушек, изображающих пушки, нашли быстро. Ответственный, ещё московский знакомый Сильванского, получил по шапке и за час проблема была решена. Сильванский на всякий случай взял товарища на карандаш - иметь готового козла отпущения иногда очень полезно для здоровья.

Второй подлёт. Третий. На четвёртом Шевченко не стал гасить газ сразу - самолёт прошёл над полем метров пятьдесят, потом мягко опустился. На пятнадцатом подлёте он уже уверенно управлял машиной на взлёте и посадке, чувствуя её характер.

- Готов, - сказал он. - Завтра - первый круг.

Первый полёт назначили на утро двадцать пятого сентября. На аэродроме собрались все причастные - Данишевский, Тихомиров, механики, несколько инженеров из соседних цехов. Сильванский стоял у кромки поля, держа в руках секундомер.

Шевченко сел в кабину, проверил приборы. Топлива - двести килограммов. Вооружение - макеты, для балансировки. Запуск. Мотор зарокотал, прогрелся. Шевченко поднял руку: готов.

Самолёт побежал. Разбег - двести метров, нос поднялся, колёса оторвались от земли. ИС взмыл вверх плавно, без рывков. Шевченко набрал высоту, убрал газ, пошёл на посадку. Первый круг - три минуты.

- Хорошо, - сказал он, вылезая. - Устойчив, рули слушается. На разворотах кренится ровно, не валится. Но я бы ещё пару кругов сделал.

Сделали ещё три круга. После четвёртого Шевченко выключил мотор, долго сидел в кабине, потом вылез, подошёл к Сильванскому.

- Александр Васильевич, - сказал он. - Самолёт летает. И летает хорошо.

VII

За следующий месяц ИС с мотором М-25 выполнил двадцать семь испытательных полётов. Гоняли на скорости, на виражах, проверяли центровку с разной загрузкой, сбрасывали болванки бомб на полигоне. Шевченко написал в отчёте: «Самолёт устойчив на всех режимах. Взлётно-посадочные характеристики отличные. Манёвренность на уровне И-16, скороподъёмность выше. Бомбовая нагрузка 400 кг не влияет критически на управляемость».

В Москву ушла телеграмма: «Образец ИС мотором М-25 прошёл заводские испытания. Сильванский».

Ответ пришёл через неделю: «Принято. Отправить образец государственные испытания. Подготовить серийному производству. Каганович».

Сильванский сидел в своей комнате в заводском общежитии, смотрел на чертежи и думал. Девять месяцев - от чертежей до первого полёта. И это только начало. Впереди было серийное производство, освоение на заводе, война, наконец.

Но М-25В - это временная полумера. Швецов в ноябре наконец-то сумел прислать готовый безредукторный М-62. Одна беда - винт к нему прислали большой, трехлопастный, от ПС-84 - пассажирского “Дугласа”. И хоть винт был изменяемого шага, но слишком большой.

Сильванский усмехнулся - эту глупую часть истории, с отпиливанием ножовкой слишком длинных лопастей, он не повторил. Винт отправили на склад, а поставили старый винт от И-16.

ИС с новым мотором, поставленным на старый планер буквально теми же болтами в те же дырки, слава такой редкой в эти времена унификации, уже готовился к полету.

VIII

Ещё над одной проблемой с начала сентября трудился один из “старых” инженеров КБ, тех, кто работал ещё с Григоровичем, Семён Игнатьевич Козырев.

- Они хотят открытую кабину? Они её получат, - заявил Сильванский, когда Козырев ему напомнил про это требование макетной комиссии.

И оттого на оставшемся с лета макете сначала вымеряли и чертили вырез под переднюю кабину - открытую с козырьком, как и сказано в заключении комиссии - там, где были до того крышки казенников пушек, в носу фюзеляжной гондолы. Потом рассчитывали и переделывали управление на двойное, как сказал Сильванский, “по образцу поликарповского УТИ”. А потом вносили изменения в рабочие чертежи, и вот это было самым сложным.

Зато удалось ускорить работу над сборкой по готовым чертежам. Пушек и радиостанций для ИС не было и до нового года не ожидалось, а учебную машину можно было сдать и без них, досрочно, получив такие приятные премии и горячую поддержку директора Данишевского.

Глава 3. Кремлёвское совещание

Москва. Апрель 1939 года

Овальный зал Кремля был полон. Сильванский, войдя, огляделся. Вдоль стен - мольберты с чертежами, на столах - макеты, папки, диаграммы. Узнал многих: Поликарпов хмуро листал какие-то бумаги, Ильюшин разговаривал с Микулиным, Яковлев, молодой, сосредоточенный, стоял у окна, глядя на кремлёвские башни. В президиуме - Сталин, Молотов, Ворошилов. Каганович, как нарком авиационной промышленности, сидел с краю, готовый отвечать за своих.

Совещание вёл Молотов. Он вызывал докладчиков по списку. Каждый должен был рассказать, над чем работает, посвятить в планы на ближайшее будущее.

Сильванский сидел в третьем ряду и ждал. Он знал, что в реальной истории Сильванский на этом совещании не выступал - его И-220 был ещё на стадии макета, да и сам конструктор не считался фигурой первого ряда. Но сейчас всё было иначе. У него было два летающих самолёта. И его фамилия стояла в списке.

Поликарпов докладывал об И-180. Говорил о скорости, о манёвренности, о том, что машина будет готова к весне. Сталин ходил по залу, курил трубку, слушал, иногда задавал вопросы коротко, вскользь, но метко.

- А броня? - спросил он вдруг. - В Испании лётчики гибнут от пуль с земли. Что с защитой?

Поликарпов помялся, ответил что-то про бронеспинку. Сталин не стал уточнять, отошёл к окну.

Ильюшин говорил о ДБ-3, о том, что машина идёт в серию, что дальность и бомбовая нагрузка - на уровне, а надо бы ещё увеличить. Сталин слушал, кивнул.

Яковлева вызвали неожиданно. Молотов назвал его фамилию, и конструктор поднялся, подошёл к президиуму, начал говорить о своем скоростном разведчике, об учебных машинах. Сталин снова задал вопрос, на этот раз о том, почему авиация отстаёт. Яковлев ответил искренне, как умел.

Потом был вопрос о секретности. Сталин спросил о ЦАГИ, погрозил пальцем Шульженко, и в зале повисла тишина.

Молотов снова заглянул в список.

- Товарищ Сильванский.

Алексей поднялся, подошёл к столу президиума. Он чувствовал спиной взгляды - Поликарпов, Яковлев, Ильюшин, все смотрели на него. Молодой конструктор, который год назад выбил себе завод, - и теперь докладывает здесь, наравне с мэтрами.

- Товарищи, - начал он. - Мною разработан и построен самолёт ИС - истребитель-штурмовик смешанной конструкции. Высокоплан. Толкающий винт. Вооружение - две пушки ШВАК и два пулемёта ШКАС - размещено в носу. Бомбовая нагрузка - до четыреста килограммов на подвеске под крылом. Бронирование защищает летчика со всех сторон: лобовое бронестекло, бронелисты спереди, снизу, с боков бронедвери, сзади бронеспинка с заголовником. Вокруг мотора стальное кольцо.

Он говорил спокойно, чётко, не глядя в бумаги. На мольберте за его спиной помощник развернул чертёж.

- В сентябре этого года самолёт с мотором М-25В прошёл заводские испытания. В октябре - второй экземпляр с мотором М-62. Оба - успешно.

В зале зашептались. Два летающих прототипа за год - это было не просто быстро, это было очень быстро.

Сталин, продолжавший ходить по залу, остановился у чертежа. Посмотрел на схему, на двухбалочную хвостовую часть, на толкающий винт. Повернулся к Сильванскому:

- Толкающий? Почему?

- Обзор и защита, товарищ Сталин. Пилот видит поле боя впереди и снизу, небо во все стороны. Мотор сзади прикрыт от огня спереди. Пулемёты и пушки в носу - не нужно никаких синхронизаторов, не будет никакой потери кучности. Снаряды летят точно.

Сталин помолчал. Потом спросил:

- А как лётчику выходить? Винт сзади - порубит.

- Дверь отбрасывается назад, отводя пилота в сторону. Винт стопорится. Механизм отработан на испытаниях.

Сталин кивнул, отошёл. Спросил, не оборачиваясь:

- Скорость?

- С мотором М-25 - триста восемьдесят километров в час у земли. С М-62 - четыреста сорок. Скороподъёмность, соответственно, двенадцать и семнадцать метров в секунду. Время виража - шестнадцать-семнадцать секунд.

В зале стало тихо. Четыреста сорок - это было как у И-16 с пушками. А скороподъёмность - выше.

- С броней? - спросил Ворошилов с места. - С бомбами?

- С четырьмя бомбами скорость падает до трёхсот пятидесяти у самолёта с М-25 и до четырёхсот пяти с М-62. Но, товарищ нарком, ни один серийный самолёт сегодня не может нести четыреста килограммов бомб, две пушки и броню одновременно с такой скоростью. ИС - может.

Каганович, сидевший в президиуме, кивнул. Он вспомнил того наглого молодого конструктора, который пришёл к нему в кабинет с папкой чертежей и попросил завод. Не прогадал.

- А почему не низкоплан? - спросил кто-то из зала. - Все сейчас делают низкопланы.

- Низкоплан, - ответил Сильванский, - закрывает обзор вниз. В небе это критично. Здесь крыло на уровне глаз. Тонкое. Не загораживает обзор.

Сталин, который всё это время ходил по залу, наконец остановился у стола президиума, положил трубку на пепельницу, посмотрел на Сильванского.

- Это у вас не самолёт, а летающий танк получается. Товарищ Ильюшин, а что вы скажете?

Ильюшин встал.

- Товарищ Сталин, работа Сильванского - интересная. Смелая. Толкающий винт для штурмовика - это логично: обзор и стрельба вперед без синхронизатора - это весомые аргументы.

Он сделал паузу, давая оценку, чтобы не показаться завистником, и затем перешел к главному, ради чего, собственно, его и спросили.

- Но я вижу в этой машине две проблемы, которые для штурмовика могут стать роковыми.

Ильюшин сделал паузу, давая время проникнуться.

- Первая - живучесть. Товарищ Сильванский поставил мотор сзади, в хвостовой балке. Это освобождает нос, но делает силовую установку крайне уязвимой при атаке с задней полусферы. Штурмовик над полем боя - это не истребитель. Он не маневрирует в вертикали, он идет низко и медленно относительно земли. Главная угроза ему - не огонь в лоб, а истребители, заходящие в хвост. Если очередь перебьет тяги, маслопроводы или повредит сам мотор - машина теряет управление мгновенно. У классической схемы с мотором спереди есть шанс: мотор играет роль щита для летчика, а винт тянет, даже если система повреждена. У «толкача» - нет.

Ильюшин посмотрел на Сильванского.

- Второе - это эвакуация летчика при аварии на малой высоте. Вы говорите, механизм отработан. На испытаниях - да. Но над полем боя, на бреющем, с пробоинами в системе стопорения винта? У летчика штурмовика есть секунды, чтобы выпрыгнуть из горящей машины. Если он вынужден ждать, пока сработает механизм отбрасывания двери и стопорения винта, чтобы его не порубило - он сгорит в кабине. Для истребителя это риск. Для штурмовика, который будет каждый день ходить на высоте 50-100 метров под огнем - это неприемлемо.

Он повернулся к президиуму, заговорил чуть громче, чувствуя, что сейчас нужно перехватить инициативу, чтобы его собственный проект не закрыли на корню, признав «главным штурмовиком» Сильванского.

- Товарищ Сталин, товарищ нарком. Я сейчас веду работу над машиной, которая решает ту же задачу, но иначе. Нам нужен не летающий танк для одиночных схваток. Нам нужен конвейерный штурмовик. Простой в производстве, живучий, который сможет строиться тысячами, а летчик в котором будет защищен броневой капсулой, встроенной в планер, а не просто набором листов. Я считаю, что схема Сильванского - это отличный истребитель для атаки наземных целей. Высокая скорость, мощное переднее вооружение. Это охотник. Но для массовой штурмовой авиации, которая должна будет сопровождать пехоту и танки, нужна другая философия: мотор спереди как броня, свободный доступ к агрегатам для ремонта на полевых аэродромах, и минимальное время покидания самолета.

Сталин, слушая Ильюшина, взял папиросу, раскурил ее, глядя то на одного, то на другого.

- Значит, товарищ Ильюшин, вы говорите «недоделка», а товарищ Сильванский говорит «готово»?

Ильюшин произнес жестко:

- Я говорю «разные школы», товарищ Сталин. Сильванский сделал скоростной бронированный истребитель поля боя. Это хорошо. Но для войны нам понадобятся оба типа. Его машина - для «свободной охоты» и ударов по точечным целям. Моя - для того, чтобы танковая колонна могла пройти 500 километров, имея над головой железный колпак, который не сломается от первого попадания и вернется на базу с рваными крыльями. Если наркомат даст задание, я представлю натурный макет, а осенью - летный образец бронированного штурмовика классической схемы с мотором жидкостного охлаждения АМ-35. Машины Сильванского есть сейчас, но в серийной эксплуатации на фронте, я уверен, надежнее окажется мой вариант.

Сталин помолчал.

- Ваше мнение ясно. А что военные скажут о машине Сильванского?

Сильванский обернулся. В задних рядах поднялся невысокий, плотный человек в форме комбрига. Сильванский узнал его - начальник НИИ ВВС Филин, тот самый, что только что спорил со Сталиным о Пе-8.

- Александр Иванович, - кивнул ему Сталин. - Слово вам.

Филин вышел в проход, чётко, по-строевому развернулся к президиуму.

- Товарищи, я ознакомился с материалами по самолёту Сильванского. Могу доложить: машина устойчива на всех режимах, управляемость отличная. Кучность огня из носовых пушек - на порядок выше, чем у И-16. Бомбовая нагрузка в четыреста килограммов - реальна. Бронирование обеспечивает защиту лётчика от пуль винтовочного калибра и осколков.

Сталин слушал. Потом спросил, обращаясь к Кагановичу:

- Михаил Моисеевич, а что наркомат?

Каганович встал, поправил китель.

- Самолёт Сильванского - необычный. Толкающий винт, высокоплан. Но - летает. И летает хорошо. Заводские испытания прошёл. Военные дали положительное заключение. Я предлагаю - запустить в серию. Небольшую, для войсковых испытаний. А там - посмотрим.

- А что скажет Яковлев? - вдруг спросил Сталин.

Яковлев поднялся. Он был молод, но уже успел обратить на себя внимание - его спортивные машины знали, скоростной двухмоторный разведчик летал быстрее истребителей - репутация подающего надежды конструктора уже работала на него.

- Товарищ Сталин, - начал Яковлев спокойно. - Самолёт Сильванского - безусловно, достижение. Сделать за год два летающих образца - это дорогого стоит. Он не разваливается в воздухе, стреляет кучно, несёт броню. Это серьёзная работа.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

- Но я бы не стал называть эту машину истребителем. Или штурмовиком. Это, скорее, гибрид. А гибриды, как известно, редко превосходят специализированные машины.

Он посмотрел на Сильванского, потом на Сталина.

- Для штурмовой работы у него маловат калибр пушек. ШВАК - хорошая пушка против самолётов. Но против танков? В Испании мы видели: броню немецких танков ШВАК не берёт. Настоящему штурмовику нужны пушки калибром 37 или даже 45 миллиметров. Сможет ли машина Сильванского их нести? Сомневаюсь. Конструкция высокоплана с толкающим винтом - она жёсткая, центровка сложная. Повесь под крыло тяжёлые пушки - и всё, что останется от его знаменитой кучности?

Он развёл руками.

- Для истребительной работы у него другая проблема. Толкающий винт - это отличный обзор вперёд. Но манёвренность? Истребитель дерётся не только лоб в лоб. Ему нужно заходить в хвост, выходить из пикирования, перекладываться. Двигатель сзади - это большая масса, сосредоточенная в хвосте. Я не лётчик-испытатель, но могу предположить, что в манёвре и скорости И-16 уделает эту машину.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

- Моё мнение: самолёт Сильванского - это хороший бронированный разведчик. Или лёгкий бомбардировщик для ближнего радиуса. Или, как сказал товарищ Ильюшин, «охотник» для свободной охоты над полем боя. Но делать на него ставку как на основной истребитель или основной штурмовик - значит, закладывать ошибку на годы вперёд.

Сталин, слушавший всё это время молча, вынул трубку изо рта.

- А вы, товарищ Яковлев, что можете предложить?

Яковлев выпрямился. Вот оно - то, ради чего он ждал своего часа.

- Я предлагаю строить два разных самолёта. Истребитель - чистый истребитель. Скоростной, манёвренный, с мотором спереди, с синхронными пушками через винт. Машина, которая завоюет господство в воздухе. И штурмовик - чистый штурмовик. С толстой бронёй, с крупнокалиберными пушками, способный работать по танкам и укреплениям. Не надо смешивать одно с другим. Получится ни то ни сё.

Сталин усмехнулся, спрятал трубку в карман.

- А вы, я смотрю, всё уже решили за нас. Истребитель - Яковлев, штурмовик - Ильюшин, а Сильванскому что остаётся? Разведчики делать?

Яковлев понял, что допустил ошибку. Переборщил с категоричностью. Он открыл рот, чтобы смягчить, но Сталин уже повернулся к президиуму.

- Ладно. Значит, так. Товарищу Сильванскому делать свой летающий танк. Товарищу Ильюшину - делать свой штурмовик. Товарищу Яковлеву - истребитель. Посмотрим, кто из вас прав.

- И вот ещё, - добавил Сталин, глядя на Сильванского. - Вам, как главному конструктору, надо думать о следующей машине. Этот самолёт - хорош. Но он слишком медленный. Сделайте быстрее.

Сильванский кивнул. Он знал, что это будет за самолёт. Он уже держал его в голове. С мотором М-82. С убирающимся шасси с носовой стойкой. С четырьмя пушками в носу.

- Будет сделано, товарищ Сталин, - ответил он.

Сталин взял со стола папку, бросил взгляд на Филина.

- А вам, товарищ комбриг, я советую помнить: военный должен воевать, а не в аэродинамику лезть. Не на своём месте сидите. Всё.

Филин побледнел. В зале повисла ледяная тишина.

Сталин вышел, не оборачиваясь. Молотов быстро собрал бумаги, Каганович засеменил следом.

Конструкторы начали расходиться. Яковлев, проходя мимо Сильванского, бросил коротко:

- Поздравляю. Серия - это хорошо.

- Спасибо, - ответил Сильванский. - А вы свой истребитель делайте. Посмотрим, у кого скорость выше будет.

Яковлев усмехнулся, но ничего не сказал.

Сильванский задержался, собирая чертежи. К нему подошёл Ильюшин.

- Не обращай внимания, - сказал он негромко. - Яковлев - он горячий. Но дело говорит. Твоя машина - хорошая. Но если война начнётся, ты сам поймёшь, что прав был я.

- Может быть, - ответил Сильванский. - Только и вы помните - мотору с радиатором достаточно одной пули в радиатор.

Ильюшин посмотрел на него внимательно.

- Умный ты, Александр. Жаль, что ты не со мной.

Они вышли из зала. За окнами уже темнело, на башнях зажглись рубиновые звёзды.

Глава 4. Двухрядные звезды

Май 1939 года. Пермь, завод №19

Сильванский приехал в Молотов* в конце мая, когда на Каме уже прошёл ледоход и заводские корпуса, выкрашенные в защитный цвет, отражались в тёмной воде. Его вызвал сам Швецов - не наркомат, не Каганович, а главный конструктор завода №19, тот самый Аркадий Дмитриевич, без которого не было бы ни М-25, ни М-62, ни будущего М-82.

Разговор в Москве на кремлёвском совещании дал свои плоды. Сталин сказал: «Думайте о следующей машине». Ильюшин и Яковлев получили карт-бланш на свои проекты. Но Сильванскому нужен был мотор. Не М-62, который уже стоял на его втором прототипе и давал 470 км/ч. И не М-25, который оставался для лёгкой версии. Ему нужен был тот, о котором в ОКБ Швецова говорили “двухрядная звезда”. М-81. М-71. Двигатели, которые могли дать его самолёту скорость. Достаточную скорость.

Кабинет Швецова находился в глубине завода, за двумя постами охраны и длинным коридором, по стенам которого висели чертежи в тубусах. Сам Аркадий Дмитриевич встретил его без чинов - в рабочем халате, с карандашом за ухом.

- Молодой, - сказал он, рассматривая Сильванского. - Я тоже молодым начинал. М-11 в двадцать пятом делал. Тоже все говорили: «Швецов, ты чего? Пятицилиндровая звезда? Это же несерьёзно».

- А потом М-11 стал самым массовым мотором в стране, - ответил Сильванский. - И до сих пор всем нужен.

Швецов усмехнулся, махнул рукой на стул.

- Садись. Каганович звонил. Говорит, у тебя там самолёт какой-то с толкающим винтом. И тебе нужен мотор. Какой?

- М-71, - сказал Сильванский, глядя прямо в глаза.

Швецов крякнул, достал из ящика стола папку, бросил на стол. На обложке крупными буквами: «М-71. Эскизный проект».

- М-71, значит. А почему не М-81? Тоже двухрядная звезда, четырнадцать цилиндров. Ты про неё слышал?

- Слышал. Но М-81 - это промежуточный вариант. Восемнадцать цилиндров - это двести лошадей с цилиндра. Четырнадцать - меньше. Мне нужна максимальная мощность. Для моего самолёта диаметр мотора - это разнос хвостовых балок, размер винта, центровка. Все решаемо. А мощность - это скорость.

Швецов слушал внимательно, не перебивая.

- М-71 даст две тысячи лошадей на взлёте. С ним мой самолёт возьмёт максимум.

- Две тысячи, - Швецов покачал головой. - Это, брат, не М-62. У М-71 восемнадцать цилиндров в два ряда. Диаметр - тысяча триста восемьдесят миллиметров. Вес - под тысячу килограммов. У тебя толкающий винт, задняя центровка. Ты такой мотор сзади повесишь - у тебя хвост перетянет. Самолёт на взлёте на хвост падать будет.

- Не будет, - твёрдо сказал Сильванский. - Я переделаю компоновку. Носовую стойку поставлю. Убирающееся шасси сделаю. Баки вперёд смещу. Четыре пушки в носу будет. Брони добавлю, вот что точно лишним не окажется. У меня всё рассчитано.

Он раскрыл свою папку, достал чертежи, разложил на столе. Швецов склонился над ними, долго рассматривал.

- Двухбалочный, значит. Высокоплан. Мотор сзади, винт толкающий. Необычно, - он провёл пальцем по линии фюзеляжа. - А ну-ка, покажи, как ты центровку считал.

Сильванский вытащил лист с расчётами. Швецов взял его, поднёс к лампе, стал водить пальцем по строкам. Молчал долго, потом спросил:

- Откуда цифры?

- Считал. Долго.

- Ну-ну, - Швецов отложил лист. - Ладно, проехали. М-71 - это не только мощность, это проблема. Мотора ещё нет по факту. В этом году мы запланировали четыре образца для стендовых испытаний. Карбюраторы, регуляторы - всё новое. Вибрация опять же. А восемнадцать цилиндров - это восемнадцать причин для отказа.

Он открыл папку, достал ещё один лист, протянул Сильванскому. Там были графики - зависимость мощности от оборотов, высотности, наддува.

- Смотри. Взлётная мощность по проекту - две тысячи. Получим - ну тысячу семьсот-восемсот. Номинальная должна быть тысяча пятьсот и её мы ещё долго не увидим. Вес - уже девятьсот семьдесят, хотя проектировали девятьсот и до стенда ещё не дошли. И всё это надо доводить. Сколько времени займёт - не знаю. Может, год. Может, два.

- А М-81? - спросил Сильванский.

- М-81 - четырнадцать цилиндров. Тот же цилиндр, те же поршни, тот же шатун. Взлётная по плану - тысяча шестьсот. Номинальная - тысяча триста на высоте пять тысяч двести метров. Вес - килограммов восемьсот. Меньше, чем М-71. И надёжнее, потому что цилиндров меньше. Мы уже два образца собрали, один на стенде работает. Поликарпов для своего истребителя его хочет. Но - и здесь есть «но». Мотор М-90 из Запорожья обещают тысячу семьсот пятьдесят. Если он пойдёт в серию, М-81 окажется слабее. Поэтому мы пока не знаем, на что ставить.

Сильванский слушал, понимая, что перед ним - та самая развилка, где в реальной истории Швецов ошибся. Сделал ставку на М-71, потратил на его доводку годы. М-81 забросил. А в серию в итоге пошёл М-82 - четырнадцатицилиндровый, но с уменьшенным ходом поршня, который Швецов сделал на базе М-81.

- Аркадий Дмитриевич, - сказал Сильванский. - А что, если сделать так: сделать на базе М-81 мотор с уменьшенным ходом поршня? Те же четырнадцать цилиндров, но меньший рабочий объём. Мощность, может, чуть упадёт, зато ресурс вырастет, и диаметр можно уменьшить.

Швецов поднял брови.

- Уменьшенный ход? Это ты про что?

- Про М-82. Или как вы его назовёте. Тот же цилиндр, тот же поршень, та же схема, что у восемь-один, но ход короче. Сто пятьдесят, например, для круглого счёта, вместо ста семидесяти четырёх. Тогда мотор станет меньше в диаметре, легче, и обороты можно поднять. Я в зарубежном журнале читал, американцы так делают.

Швецов долго молчал. Потом хмыкнул, достал из ящика пачку папирос, закурил.

- Ты, я смотрю, не только самолёты проектируешь, но и моторы. Это кто ж тебя такому выучил?

- Поликарпов, - усмехнулся Сильванский. - Чертежи смотрел, книги читал. У вас же всё в ОКБ есть. Цилиндр от М-62, поршень от него же. Уменьшить ход - это не революция, это новый коленвал и шатуны. Зато диаметр звёзды можно ужать до тысячи трёхсот. И вес. По мне так одни плюсы.

- Тысяча триста, - задумчиво повторил Швецов. - Это меньше, чем у М-71. И меньше, чем у М-62. С руками оторвут. Но зачем нам два четырнадцатицилиндровых мотора? М-81 и этот, с уменьшенным ходом? Мы же не резиновые.

- А вы сделайте один. Четырнадцать цилиндров, уменьшенный ход, форсированный по оборотам. Он даст тысячу четыреста-тысячу пятьсот лошадей, но будет легче и компактнее. И его можно будет ставить на истребители, и на штурмовики.

Сильванский замолчал, понимая, что ломится в открытую дверь. В реальной истории М-82 был готов уже в 1941 году. Значит, Швецов наверняка обдумывал такой вариант.

Швецов снял очки, протёр их платком.

- Ты, Сильванский, либо слишком умный, либо сумасшедший. Я ещё не понял. Но идея интересная. Уменьшенный ход - это меньше крутящий момент, но выше обороты. Для истребителя, которому нужна скорость, - это правильно. Для штурмовика, которому нужна тяга на взлёте, - не очень.

Он встал, подошёл к чертёжной доске, взял карандаш.

- Смотри. М-62 у нас имеет диаметр тысяча триста семьдесят пять. Ход поршня - сто семьдесят четыре с половиной. Если оставить тот же цилиндр, тот же диаметр поршня, но уменьшить ход до ста пятидесяти, рабочий объём упадёт. Чтобы сохранить мощность, надо поднять обороты. А это - новые коленвалы, новые шатуны, балансировка. И всё это - время.

- У вас есть время, - сказал Сильванский. - Моторы нужны всегда. Много моторов. Пусть они будут получше.

Тишина в кабинете стала тяжёлой. Швецов смотрел на Сильванского долго, прищурившись.

- Ладно. М-71 мы всё равно делаем. М-81 - тоже. Но то, что ты предлагаешь... Это отдельная тема. Я подумаю.

Он вернулся к столу, сел.

- А теперь скажи мне вот что. Ты приехал за моторами. Какие тебе нужны?

- М-62 для серийного ЛТ. М-63 для него же. М-71 или М-81 - для новой машины. Если будут они или восемьдесят второй - я первый в очереди.

- Ишь ты, первый. Первым уже Поликарпов занял. Ну, ладно. М-62 и М-63 у тебя будут, ты в плане наркомата. Ставь да летай. М-71 рабочий - через год, может быть. А М-82... - он усмехнулся. - Это, брат, если у меня время будет. Пока я занят М-71 и М-81. Но идею запомню.

Примечание: город Молотов - название Перми в 1940–1957 гг.

Глава 5. Там, за Халхин-голом

Ранней весной тридцать девятого в 22-й истребительный авиационный полк Забайкальского военного округа вместо И-16 прибыло нечто, что техники долго не могли опознать. Самолёты пришли по железной дороге, упакованные в длинные деревянные ящики, и когда их собрали на аэродроме под Читой, лётчики обступили незнакомую машину с тем особенным любопытством, какое бывает у людей, привыкших к одному и тому же и вдруг увидевших нечто совсем иное.

- Это что за урод? - спросил старший лейтенант Григорий Кравченко, обходя машину кругом.

Машина была короткая, узкая и длинноносая, с высоко поднятыми крыльями, с широким стальным кольцом капота вокруг обычного мотора, и с двумя тонкими балками хвоста, уходящими назад. Винт - сзади. Кабина - впереди. Кили - два маленьких, а не один большой. Вооружение собрано в носу, компактно, так что стволы смотрели вперёд короткими чёрными пальцами.

- ИС-1, - прочитал техник с таблички на борту. - Истребитель Сильванского. Мотор М-25В. Две пушки, два пулемёта. Бомбы под крыло можно вешать, до четырех соток.

- Четыре сотки? - Кравченко присвистнул. - Это что, бомбардировщик?

- У него ещё броня есть, - техник постучал по борту кабины. - Лоб, спинка, сбоку, снизу, бронестекло. Лётчика прикрывает. И бак протектированный.

Кравченко залез в кабину. Сиденье было низкое, обзор - необычный: крыло сверху не загораживало землю, и поле перед носом открывалось широко, как с грузовика. Приборы - знакомые. Ручка управления - под правую руку, сектор газа - слева. Всё на месте, но непривычно.

- Сзади винт, - сказал он, вылезая. - Как прыгать?

- Дверь отбрасывается назад и при прыжке отводит от борта, - техник показал на левый борт. - Винт штырём стопорится. Механизм на испытаниях проверен.

- На испытаниях, - усмехнулся Кравченко. - А в деле?

Техник развёл руками. Такого никто ещё не знал.

В полк прибыло шестнадцать машин: один учебный, с двумя кабинами и местом инструктора вместо пушек, и пятнадцать боевых. Учебный прозвали «спаркой», хотя места в нём было мало, но управление - сдвоенное, так что инструктор мог в любой момент перехватить ручку. Лётчики, которым предстояло пересесть с И-16, сначала гоняли на нём по кругу, привыкая к толкающему винту и необычной центровке.

- Нос тяжелый, - докладывал после полёта старший лейтенант Кравченко. - На взлёте надо держать, а то опускается. В воздухе - устойчив. Вираж берёт лучше, чем ишачок. На бреющем идёт ровно, землю видно отлично.

- А скорость? - спросил командир полка комбриг Петров.

- Семьсот километров, - Кравченко усмехнулся. - Это если с горы пикировать. В горизонте - триста восемьдесят. Не тихоход.

В марте полк перебросили ближе к границе, на аэродром в районе Баин-Тумена. Там уже было неспокойно. Японцы, год назад потрепавшие советские части у озера Хасан, теперь наращивали силы в Монголии. В мае начались первые столкновения в воздухе - ишачки и бисы сходились с японскими И-97, и сходились не всегда удачно.

Самолёты Сильванского в мае в бой не пошли. Их берегли - непонятно было, как они поведут себя в настоящей схватке. Новый командующий авиацией в Монголии, комдив Смушкевич, прилетел в Баин-Тумен в конце мая, обошёл стоянки, долго рассматривал непривычные машины.

- Что это за звери? - спросил он у Кравченко.

- ИС, товарищ комдив. Сильванского. Бронированный, с пушками, бомбы носит.

- С бомбами? - Смушкевич нахмурился. - Это не истребитель?

- Истребитель-штурмовик, товарищ комдив. Так в документах значится.

Смушкевич постучал по бронеспинке, залез в кабину, посидел, привыкая к обзору. Вылез, покачал головой.

- Ладно, - сказал он. - Надо пробовать. Назначаю вас, старший лейтенант, ведущим группы. Шесть машин - в бой. Вас прикроют ишачки. Задача - отработать по наземным целям и, если ввяжутся японцы, принять бой. Вам виднее, как.

Первый боевой вылет группы Кравченко состоялся семнадцатого июня. Шесть «ИС» и восемь И-16 поднялись с аэродрома в Баин-Тумене и ушли на северо-восток, к реке Халхин-Гол, где японцы форсировали реку и наводили понтонные мосты.

Кравченко вёл группу на высоте 800 метров, прижавшись к облакам. Слева и справа шли ведомые, держа дистанцию строго по инструкции. Внизу, в дымке, петляла река, и на её изгибе, у песчаного берега, виднелись тёмные точки - грузовики, повозки, понтоны.

Он заложил левый вираж, наклонил нос и поймал в прицел середину переправы. Дистанция четыреста метров. Триста. Двести пятьдесят. Бомбосбрасыватель щёлкнул под пальцем, и он почувствовал, как машина вздрогнула, освобождаясь от груза. Четыре «сотки» ушли вниз, кувыркаясь в воздухе. Кравченко рванул ручку на себя, глянул вниз и увидел, как разрывы легли точно в цель - понтоны взлетели на воздух, мост переломился посередине, грузовик, стоявший на берегу, опрокинулся набок.

Но японцы уже пришли в себя. Пулемёты били с берега - трассеры летели навстречу разноцветными пунктирами. Кравченко видел, как один из И-16, шедший прикрытием, клюнул носом и потянул к земле, оставляя за собой шлейф дыма. Лётчик успел выпрыгнуть - купол парашюта раскрылся низко, почти над самой водой.

Сбоку что-то мелькнуло, и Кравченко резко положил машину на бок. Его «ИС» послушно завалился на крыло, повернул и он поймал в прицел пулемётную точку, бившую с берега прямо по нему. Короткая очередь из двух пушек и двух пулемётов легла точно в расчёт - пулемёт замолк, люди попадали.

Ведомые добавили по другим точкам, где собирались японцы.

После второго захода патроны кончились.

Группа развернулась и, прижавшись к самой земле, ушла на север.

Уже на земле Кравченко насчитал в своей машине несколько пробоин - но все пули, пробив фанеру, уткнулись в передний бронелист.

III

В конце июня в Монголию начали поступать новые моторы. Швецов наконец-то наладил выпуск М-62 - девятицилиндровой звезды, которая на взлёте давала уже не 775, а до 1000 лошадей. Первые И-16 тип 18 с этими моторами появились на Халхин-Голе в начале июля и сразу изменили расклад в воздухе.

Техники 22-го полка, глядя на соседей, загорелись идеей: «А что, если и на наши „ИС“ поставить такие же?» Конструкция самолёта допускала замену М-25 на М-62 практически без доработок: диаметр нового мотора был всего на десять миллиметров больше, а узлы крепления к мотораме остались без изменений.

К середине июля в 22-й полк прибыли двигатели М-62. Техники работали сутками. Кравченко, чей «ИС» переоснастили первым, вылетел на пробу и вернулся с улыбкой до ушей.

- Четыреста сорок! - сказал он, вылезая из кабины. - Теперь живём!

В начале августа, когда новый мотор поставили уже на все машины, Кравченко собрал группу.

- Теперь мы не тихоходы, - сказал он. - Теперь мы догоним любого. Поэтому работаем по-новому: пикируем, после атаки - свечой вверх. Японец на вертикали нам теперь не соперник.

В конце июля - начале августа японцы активизировались. Их авиация пыталась перехватить инициативу, но советские лётчики, получив новые машины, уже не уступали. Сообщение ТАСС от 6 августа фиксировало: «28 июля воздушной атакой монголо-советская авиация уничтожила 5 японских самолётов, не потеряв при этом ни одного своего. Особенно активно действовала авиация японцев 29 июля. В результате нескольких воздушных боёв японцы потеряли 32 самолёта» .

В этих боях «ИС» Кравченко действовали в паре с И-16. Ишачки отвлекали японские истребители, а тяжёлые бронированные машины заходили со стороны солнца и били наверняка. Четыре пушки в носу делали своё дело - И-97 разваливались от первой очереди.

- Им главное хвост не показывать, - учил Кравченко молодых. - У нас четыре ствола и броня, у них два пулемёта. В лобовой мы всегда выигрываем.

2 августа командование решило нанести удар по японскому аэродрому в районе Узур-Нура. Разведка докладывала: на поле - около десяти самолётов И-97, прикрытия с земли нет, зенитных батарей не обнаружено . Задача была поставлена чётко: две волны. Первая - шесть «ИС» Кравченко с бомбами. Вторая - И-16, которые должны были добить то, что уцелеет, и прикрыть отход.

Смушкевич, лично руководивший подготовкой, собрал лётчиков на рассвете.

- Работаем в две волны, - сказал он, водя указкой по карте. - Первая - Кравченко, ваши «ИС». Заходите с солнца, с бреющего. Бомбы - по стоянкам. После сброса - уходите на восток, не задерживайтесь. Вторая волна - И-16 - через десять минут. Добивают то, что осталось, и прикрывают отход. Вопросы?

- Есть, - сказал Кравченко. - Если японцы успеют поднять истребители, нам вступать в бой?

- Нет. Ваша задача - аэродром. Сбросили бомбы - уходите. С истребителями будут драться вторые.

Взлетели затемно. Шестёрка «ИС» шла над самой землёй, выжимая из новых М-62 всё, что можно. Кравченко вёл группу, сверяясь с картой и звёздами. За ними, с интервалом, поднимались ишачки.

Аэродром нашли по кострам - японцы спали, не ожидая удара. На поле, освещённом отблесками огня, чётко виднелись тёмные силуэты самолётов. Кравченко насчитал девять, потом десять. Зениток не было - разведка не обманула.

Он довернул машину и поймал в прицел два И-97, стоявших рядом. Ручку от себя. Бомбосбрасыватель щёлкнул гашеткой под пальцем, и он почувствовал, как машина вздрогнула, освобождаясь от груза.

Четыре «сотки» ушли вниз. Кравченко рванул ручку на себя и увидел, как разрывы легли прямо между самолётами - машины взлетали на воздух, горели, разваливались на куски. Сзади затрещали стволы ведомых - они били по стоянкам, поливая самолёты из пушек и пулемётов.

Кравченко уходил на восток, когда сзади полоснули трассеры - японцы открыли огонь из пулемётов, но зениток не было, и пули ложились мимо. Он оглянулся: аэродром горел, дым поднимался до облаков, на поле полыхали остатки самолётов.

На аэродроме, когда разобрали вылет, Смушкевич вызвал Кравченко к себе.

- Разведка подтвердила, - сказал он, не глядя на карту. - Восемь самолётов уничтожено на земле, два сбито на взлёте. Ваши - пять. Потери - ноль.

- А что наши? - спросил Кравченко.

- Один И-16 зацепили, лётчик цел. Садился на фюзеляж, но сел. - Смушкевич помолчал. - Хорошо сработали. Молодцы.

В августе бои стали ещё ожесточённее. Японцы подтянули свежие силы, их истребители летали теперь осторожнее, избегали лобовых атак, старались бить из-за облаков. Но наземные войска, прижатые к реке, нуждались в постоянной поддержке.

Одна из самых тяжёлых штурмовок выпала на середину августа. Колонна японских войск двигалась от Хайлара к переправе - до двухсот грузовиков, танкетки, зенитки. Прикрытие - до десяти истребителей. Командование поставило задачу: обработать колонну, не дать ей подойти к реке.

Кравченко повёл группу из восьми «ИС». Бомбы - четыре «сотки» на каждый. Боекомплект к пулеметам и пушкам - полный.

Колонну нашли в степи, за высотой, отмеченной на карте как «Голая». Грузовики тянулись на несколько километров, плотно, бампер к бамперу. Впереди - танкетки, сзади - зенитки на прицепах.

Он наклонил нос, довернул и поймал в прицел головную машину. Дистанция четыреста метров. Огонь. Самолёт затрясся. Триста. Двести пятьдесят. Хватит. Отпустить гашетки, ручку на себя и нажать кнопку сброса. Выждать - и ещё раз.

Четыре «сотки» ушли вниз двумя парами. Кравченко резко положил самолёт на крыло и увидел, как разрывы легли точно в колонну - грузовик взлетел на воздух, ещё два загорелись, танкетка, шедшая впереди, остановилась, окутанная дымом.

Он обернулся. Ведомые заходили следом, сбрасывая бомбы на середину колонны. Кравченко развернул машину обратно и поймал в прицел зенитку, которая пыталась навестись. Очередь из пушек и пулемётов легла точно - орудие замолкло, расчёт разбежался.

Второй заход - на бреющем, из пушек, пулемётов. Кравченко видел, как грузовики вспыхивают, как солдаты выпрыгивают из кузовов, разбегаются по степи. Трассеры летели навстречу, но он шёл плавно, почти незаметно доворачивал, и пули проходили мимо.

Выйдя из атаки резким поворотом, он помахал крыльями и встал в круг в паре километров. Понемногу подтянулись ведомые, восьмёрка развернулась и пошла на восток. Сзади горела колонна.

В небе над ними кружили И-16, отбивая атаки спешащих японских истребителей. Кравченко видел, как они падают, и как один «ишак» задымил и пошёл к земле. Слава труду, лётчик выпрыгнул с парашютом. Но И-97 не бросил атаковать, а развернулся снова.

Его «ИС» послушно завалился на крыло, довернул, и он поймал в прицел И-97, заходивший на парашютиста. Короткая очередь - и японский истребитель, клюнув носом, рухнул в степь.

На аэродром вернулись все восемь. У Широкова было пробито масло, мотор чихал, но дотянул. У двоих - пробоины в плоскостях, у одного - перебита тяга элерона, пришлось садиться наперекосяк, доворачивая рулём направления. Кравченко опять повезло. Но все сели, все были живы.

Вечером, когда подвели итоги, оказалось, что колонна разбита. Разведка докладывала: до восьмидесяти грузовиков уничтожено, танкетки - все три, зенитки - четыре. Японцы не дошли до переправы, задержались на двое суток.

Смушкевич, прилетевший на следующий день, обошёл стоянку, посмотрел на израненные машины.

- Хорошо работаете, - сказал он Кравченко. - Докладываю в Москву: самолёт Сильванского показал себя отлично. Штурмовка - его стихия. Броня держит, пушки бьют, бомбы ложатся точно. И живучесть - выше всех похвал.

- А скорость? - спросил Кравченко. - С М-62 стало лучше, конечно.

- Скорость - да, - согласился Смушкевич. - Но товарищ Швецов уже работает над М-63. Обещает тысячу сто на взлёте. И «Чайки» с такими моторами уже летают. А у вас, я слышал, конструкция позволяет ставить любой мотор от Швецова. Диаметр тот же, крепления те же.

Кравченко усмехнулся, похлопал свой «ИС» по борту.

Самолёт молчал. Винт застыл за хвостом, поблёскивая на солнце. А где-то далеко в степи, за горизонтом, наверное, ещё догорала колонна, и дым тянулся к небу, смешиваясь с облаками.

VII

К концу августа 22-й истребительный авиационный полк имел на счету пятьдесят семь сбитых японских самолётов, из них восемнадцать - на счету группы Кравченко, летавшей на «ИС». Потери - шесть машин. Три сбиты в воздушных боях, три сожжены на аэродроме при налёте. Из лётчиков погибли трое, на ИС - только один. Погиб, пытаясь выпрыгнуть с парашютом.

Смушкевич, улетая в Москву в начале сентября, забрал с собой рапорт о боевом применении самолёта Сильванского. В рапорте было написано: «Самолёт ИС показал себя в условиях Монголии с хорошей стороны. Обладает мощным вооружением, хорошей живучестью, отличным обзором для лётчика. Может применяться как истребитель для борьбы с самолётами противника и как штурмовик для атаки наземных целей. Недостатки: сложность покидания самолёта на малой высоте, недостаточная скорость на горизонтали даже с мотором М-62. Рекомендуется к принятию на вооружение с последующей модернизацией: установка более мощного мотора, улучшение механизма аварийного покидания».

В конце рапорта Смушкевич приписал от руки: «Лётчики машину полюбили. Защищённость и живучесть - выше всех известных образцов. С новым мотором будет незаменима».

Кравченко, узнав об отлёте комдива, только усмехнулся. Он сидел под крылом своего «ИС», опершись спиной на колесо, и думал о том, что через месяц здесь, на Халхин-Голе, всё кончится. Японцев отбросят, границу закроют. А потом будет другая война - та, о которой говорили в Москве, о которой шептались на кухнях. И тогда его «ИС», с его броней, пушками и новыми моторами, которые обещал Швецов, опять пригодится.

Глава 6. Доводка

Новосибирск. Сентябрь 1939 - февраль 1940 года.

Самолёты с Халхин-Гола вернулись в конце сентября. Железнодорожный эшелон тянулся медленно - военные не спешили, да и сами машины были не в том состоянии, чтобы лететь своим ходом. Шесть «ИС», прошедших через бои, стояли на платформах, зачехлённые, с задранными к небу стволами пушек. Со смотанными наживую тягами, запаянными дырками в баках, дырами в плоскостях и фюзеляже, заклеенными авиационной тканью на скорую руку.

Сильванский встретил эшелон на станции. Он стоял на перроне, курил, щурился на осеннее солнце и думал о том, что из шестнадцати машин, отправленных в Забайкалье, осталось тринадцать. Семь ещё работоспособных, остальные - на капремонт. Три остались там, в монгольской степи.

Техники сгружали самолёты, перекатывали в цех. Сильванский обошёл каждую машину, трогая обшивку, заглядывая в кабины, считая заплаты.

- Товарищ главный, - подошёл Тихомиров, протягивая папку. - Вот, из полка прислали. Рапорты, замечания, пожелания. И ещё - от Смушкевича лично.

Сильванский раскрыл папку. Первым шёл рапорт Кравченко, написанный чётким, уставным почерком: «Самолёт устойчив в воздухе, хорошо управляем на виражах, на бреющем идёт как по струне. Обзор с места пилота отличный, земля видна полностью. Кучность огня из носовых пушек и пулемётов выше, чем у И-16, в разы. Броня выдерживает попадания пуль винтовочного калибра и осколков зенитных снарядов. Живучесть машины высокая: после боя самолёты возвращались с 20–30 пробоинами и садились на своих колёсах».

Дальше шли замечания: «Сложность покидания самолёта на малой высоте. Механизм стопорения винта надежен, но при остановке винта происходит резкий клевок носом. Требуется доработка системы».

Сильванский перелистнул. Дальше - пожелания: «Усилить бронирование спинки кресла - были случаи пробития 7,62-мм бронебойной пулей. Установить более мощный мотор - М-62 с 1000 л.с. даёт скорость 440 км/ч, но для догонных боёв этого мало. Увеличить количество точек подвески - берет мало бомб.»

В конце, приписка Смушкевича: «Машину полюбили. Но довести надо. С новым мотором и убирающимся шасси будет незаменима. Сильванскому - работать».

- Работать, значит, - сказал Сильванский, закрывая папку. - Ну что ж, будем работать.

Первым делом, как только серия вообще пошла, занялись капотом. Кольцо Тауненда, стальное, лёгкое, на скоростях, которые показывал М-62, уже не справлялось. На форсаже мотор грелся, сопротивление росло, и прибавка в скорости от М-62 съедалась неоптимальным обтеканием цилиндров.

Сильванский вызвал Тихомирова, разложил на столе чертежи капота NACA.

- Илья Семёнович, смотри. Диаметр мотора - тысяча триста семьдесят пять. Хорда капота - шестьсот миллиметров. Входное отверстие - на двадцать процентов меньше диаметра цилиндра, выходное - на тридцать больше. Створки регулируемые, с приводом из кабины. Материал - дюраль, 0,8 мм. Вес - килограммов двенадцать. Обтекание продолжим большим коком винта, как на И-16.

- Дюраль, - сказал Тихомиров. - На кольцо мы сталь брали, а тут...

- Тут другое, - перебил Сильванский. - Кольцо работает до четырёхсот. Нам нужно четыреста семьдесят, а в перспективе - пятьсот. Капот NACA даст прибавку в скорости километров пятнадцать-двадцать. И охлаждение будет лучше. Дюраль найдём. Неужели у Данишевского от И-16 запасов не найдётся?

Тихомиров покачал головой, но спорить не стал. Через неделю в цехе уже клепали первый образец. Створки делали на месте, с большим трудом подгоняя их к кольцу капота. Сильванский сам залезал под мотор, проверял зазоры, ругал механиков, когда створки заедало.

- Товарищ главный, - сказал один из рабочих, когда капот наконец установили на опытную машину, - а старый-то куда? Кольцо?

- Оставим для 25-х, - ответил Сильванский. - Медленные тоже в плане стоят, а план надо выполнять.

Первый вылет с новым капотом показал прибавку в 12 км/ч. Шевченко, вылезая из кабины, крякнул:

- Теперь не греется. На взлёте створки открыты, на крейсере - прикрыты, на пикировании - совсем закрыл. Работает.

- А скорость?

- Четыреста пятьдесят три. По прибору.

Сильванский усмехнулся. Цифра была хорошая, но он знал, что потолок ещё не достигнут.

На серийных ИС-2 капоты появились в октябре.

III

Следом за капотом пошла работа над убирающимся шасси. Идея была старая - ещё на макетной комиссии 1938 года говорили о необходимости уборки костыля - он торчал из брюха слишком вызывающе. Теперь пришла пора этим заняться.

Козырев принёс чертежи: костыль с опорой поднимается в фюзеляж сзади, основные стойки убираются в фюзеляж назад по ходу движения. Механизм - гидравлический, с аварийным выпуском от баллона со сжатым воздухом.

- В фюзеляже места мало, - сказал он. - Придётся делать ниши под кабиной под стойки. Летчика зажмем.

- Делаем, - ответил Сильванский. - Кабину и центровку проверим. Если что - сместим броню.

Работа затянулась. Гидравлика текла, замки не фиксировали стойки в убранном положении, колёса не входили в ниши без перекоса. Механики ругались, инженеры порой сами вставали к станку, правили детали, подгоняли тяги.

К декабрю первый образец с убирающимся шасси был готов. Шевченко, которому предстояло испытывать машину, долго осматривал механизм, качал головой.

- Ну, попробуем, - сказал он. - Если не выпустится - садиться на брюхо?

- Выпустится, - ответил Сильванский. - Мы тридцать раз на стенде проверили.

Первый полёт с убранными стойками показал прибавку в 18 км/ч. Шевченко, вылезая из кабины, был мрачен.

- Створки не закрываются до конца, - сказал он. - На скорости дребезжат. И центровка сдвинулась - нос стал легче.

- Значит, будем доводить, - ответил Сильванский.

Доводка заняла ещё два месяца. Створки переделали трижды, центровку правили смещением бронелистов и насосов. К февралю 1940 года шасси заработало как часы: уборка - 8 секунд, выпуск - 6, фиксация - надёжная.

Скорость с убранными стойками и новым капотом к февралю достигла 495 км/ч. Новый ИС, уже под номером 3, становился полноценным скоростным истребителем-бомбардировщиком.

Ещё одной задачей стало создание бомбовой кассеты. Подвешивать гроздья мелких бомб под крыло означало напрочь загубить такой ценой полученную скорость, подвешивать четыре десятикилограммовых бомбы - не использовать возможность самолёта поднять до пяти центнеров. Оставалось только сделать штатный "чемодан" для бомб, обтекаемый и вместе с тем ёмкий.

Задачу Сильванский поручил молодому конструктору Семёнову.

На следующий день Семёнов пришел к главному и как-то задумчиво позвал его в цех.

В цеху его дожидалась странная ёмкость. Кажется, ещё вчера это был просто бракованный стальной бак, кривой и угловатый. Сейчас он был красивый, гладкий и обтекаемый, похожий на авиабомбу.

- Туда плеснули бензина и бросили в горловину палку с подожженной паклей. И вот. Аэродинамическая форма. Приделать стабилизаторы, ушки для держателей и напихать внутрь бомб - и наш контейнер готов. - представил свой труд Семёнов.

- А бомбы как оттуда доставать? И как их туда положить? - спросил Сильванский.

Семёнов задумался и попросил ещё пару дней.

Через пару дней контейнер послушно открывался и раскрывался. Потом между рядами бомб появились фанерные перегородки. Дальше - больше. Семёнов как конструктор уверенно рос над собой, задавая новые вопросы и отвечая на них, а ещё прислушиваясь к окружающим - так из схемы пропала зарядка бомб в кассету вручную.

В январе 1940 года большую авиационную кассету БАК-1 для самолётов ИС запустили в серию, а Семёнов получил свою премию.

Глава 7. Зимняя война

Ноябрь 1939 - март 1940 года. Карельский перешеек

Снег пошёл ещё в конце октября, и к середине ноября он уже лежал плотно, на полметра, засыпая полевые аэродромы, маскируя окопы и воронки. Мороз подмораживал к утру до минус пятнадцати, и техникам приходилось прогревать моторы по часу, прежде чем лётчики могли запускать их без риска застудить цилиндры.

В 19-й истребительный авиационный полк, базировавшийся на аэродроме Клопицы под Ленинградом, новые машины пришли в сентябре. Две эскадрильи получили И-16 тип 18 с моторами М-62 - те самые «ишачки», которые уже отличились на Халхин-Голе. Третья эскадрилья - та, что стояла на краю аэродрома, у самой опушки леса - получила нечто иное.

Лейтенант Михаил Кротов, только что прибывший в полк после училища, впервые увидел ИС-1 на стоянке в день своего прилёта. Машина была непривычная: стройная, остроносая, с мотором сзади и двумя балками хвоста. Винт - толкающий, мотор закрыт стальным кольцом капота, как на старых бипланах. Кабина - впереди. Из-под крыла торчали бомбодержатели, в носу чернели стволы двух пушек и двух пулемётов.

- Это что за зверь? - спросил он у техника, возившегося у мотора.

- ИС, - ответил тот, не поднимая головы. - Штурмовик. Броня кругом, пушки в носу, бомбы таскает. Ишачок наш такого не умеет.

Кротов обошёл машину, потрогал борт, заглянул в кабину через дверь. Сиденье было низкое, обзор - необычный: крыло и мотор не загораживали землю, и поле перед носом открывалось широко.

- Странно, - признался он.

- Привыкнешь, - техник усмехнулся. - Наши уже привыкли. Говорят, лучше ишачка.

В 19-м полку ИС-1 стояли в третьей эскадрилье, вместе с И-16 тип 5, которые должны были идти в бой впереди, а «Сильванские» - следом, для штурмовки и прикрытия. Всего в полку было девять таких машин - три звена по три самолёта.

Кротова назначили в звено старшего лейтенанта Королёва, который уже успел полетать и знал, как обращаться с непривычной машиной.

- Запомни, - сказал Королёв, показывая кабину. - На взлёте нос тяжелый, держи ручку на себя. На вираже не бойся - он лучше ишачка. В лобовую атаку лезь смело - четыре ствола в носу бьют по одной прямой, ни один гад не выдержит. Если бить наземные цели - с бреющего или пикирования, с двухсот метров, очередями по три-четыре секунды. Бомбы - четыре сотки под крыло, после сброса - уходи в сторону, не виси над целью, не подставляй хвост.

- А если в хвост зайдут? - спросил Кротов.

- Не давай, - Королёв усмехнулся. - А если зашли - держись. Мотор сзади, броня, тебя оттуда пулями не достать. Мотор пару дырок держит. Но если подожгут - прыгать надо умеючи. Дверь сбоку откидывается, винт штырём стопорится. Но если не успел - сам виноват.

Тридцатое ноября 1939 года стало для 19-го полка боевым крещением. С утра, ещё затемно, полк подняли по тревоге. Командир, полковник Степанов, собрал лётчиков в землянке, разложил карту.

- Наши перешли границу, - сказал он. - Финны не ответили. Задача - прикрыть штурмовики, которые идут на Выборг. В воздухе - пока тихо. Но это ненадолго.

Кротову выпал первый вылет в паре с Королёвым. Они взлетели с полевого аэродрома, когда солнце уже поднялось, но мороз был такой, что стёкла запотевали от дыхания. Внизу, под крылом, тянулась белая равнина, пересечённая тёмными линиями окопов, воронками, ломаными стволами деревьев.

Королев покачал крыльями и махнул рукой вперёд.

Кротов пригляделся. Впереди, у перекрёстка дорог, стояла колонна - грузовики, повозки, несколько броневиков. Над колонной кружили финские истребители - лёгкие, быстрые, с неубирающимися шасси, которые на морозе оставляли длинные тени на снегу. Кротов узнал их по силуэтам: «Фоккеры» D.XXI.

Он покачал крыльями и махнул рукой на них. Королёв же потянул ручку на себя, набирая высоту.

Они кружили над колонной, пока с востока не пришли И-16 - пять машин, с красными звёздами на плоскостях. Ишачки зашли от солнца и ударили по колонне из пулемётов, потом развернулись и ушли на второй заход.

Финские истребители, до того державшиеся на высоте, ринулись вниз. Кротов увидел, как один «Фоккер» заходит в хвост крайнему ишачку.

Кротов отжал ручку влево, и его ИС послушно завалился на крыло. Он поймал в прицел финский истребитель. Дистанция была слишком большой - метров четыреста, но пальцы сами нажали гашетку. Две пушки и два пулемёта ударили короткой очередью, и он увидел, как трассеры легли ниже финна.

Но «Фоккер» уже отвалил, уходя вверх. Кротов не стал его преследовать - машина слушалась хорошо, но на вертикали ему было не догнать лёгкий истребитель. Он развернулся, пошёл обратно к колонне.

Ишачки уже закончили атаку и уходили на восток. Внизу горели грузовики, дым поднимался к облакам. Кротов прошёл над колонной на бреющем, коротко ударил из пушек по броневику, который пытался выскочить из огня, и вышел в сторону леса. Только после этого он завертел головой, отыскивая ведущего.

Королев оказался правее и выше, но недалеко, так что догнать и пристроиться в хвост было недолго.

На аэродроме, когда заглушили моторы, Кротов долго сидел в кабине, слушая, как потрескивает, остывая, двигатель.

III

К середине декабря 19-й полк совершил уже более сотни боевых вылетов. ИС-1, которых поначалу берегли для штурмовки, стали применять всё шире. Финские «Фоккеры» и «Гладиаторы» были лёгкими и манёвренными, но уступали в лобовой атаке и в защищённости. Лётчики быстро поняли: с ИС можно лезть в самую гущу, бить по колоннам, по аэродромам, по укреплённым позициям - и возвращаться.

- Ишачок, он нежный, - говорил Королёв, разбирая вылеты. - От одной пули загорается. А этот - танк. Броня держит, мотор сзади, пули в него идут - он молотит дальше. Хвост не цельный, а оконной рамой - меньше дырок. И обзор, братцы, - землю вижу как на ладони.

Недостатки вылезали на морозе. Моторы М-25В, старые, проверенные, на холодном запуске капризничали. Масло густело, карбюраторы замерзали, техники грели моторы, но всё равно в первые минуты полёта двигатель чихал, дымил, терял обороты.

- На взлёте держите ручку на себя, - учил Королёв. - Нос тяжёлый, если не дотянете - зароетесь в снег. В воздухе - прогреется, пойдёт ровно.

Другой проблемой была скорость. ИС с М-25В давал триста восемьдесят километров - столько же, сколько ишачок тип 5. Финские «Фоккеры» были быстрее, и в догонном бою ИС отставал. Лётчики приноровились не гоняться за ними, а работать на вертикали и на вираже.

В конце декабря в полк пришло пополнение - три ИС-2 с моторами М-62 и новыми капотами. Их поставили в звено к Королёву, который сам попросил новые машины. Кротов, летавший со старым М-25, с завистью смотрел, как Королёв выруливает на старт, как его самолёт взлетает быстрее, набирает высоту круче, уходит в пике с такой скоростью, что финские «Фоккеры» не успевают увернуться.

- Четыреста шестьдесят, - сказал Королёв, вернувшись из первого вылета. - У земли - четыреста двадцать. Теперь мы их догоним.

Самый тяжёлый бой выпал на середину января. 19-й полк получил приказ: прикрыть штурмовики, которые должны были уничтожить финский аэродром в районе Выборга. Разведка докладывала: на поле - до двадцати самолётов, зениток - мало, истребителей прикрытия - не больше четырёх.

Штурмовики - И-153 «Чайки» из 38-го и 15-го иап - пошли первой волной. Их было шестнадцать, с бомбами под крыльями, с «эрэсами» на направляющих. ИС-2 Королёва шли выше, на четырёх тысячах, прикрывая штурмовиков от возможных атак с воздуха. Кротов, всё ещё летавший на старом ИС-1, держался с ведомым чуть ниже, прикрывая тыл.

Аэродром нашли по расчёту. На поле, утоптанном до льда, стояли рядами «Фоккеры», «Гладиаторы», несколько «Бульдогов». Зениток не было видно.

«Чайки» пошли на штурмовку. Кротов видел, как они пикируют, как из-под крыльев срываются «эрэсы», как бомбы рвутся на стоянках, поднимая снег и землю. Финны открыли огонь из пулемётов, но зениток “бофорс” не было, и «Чайки» заходили на второй круг, на третий.

А потом с запада пришли «Фоккеры». Четыре, потом шесть, потом восемь. Они вынырнули из облаков на высоте трёх тысяч и ринулись на штурмовики, которые, отбомбившись, уже разворачивались к своим.

Королёв заложил вираж и пошёл на перехват. Его ИС-2, с новым мотором, легко набрал скорость, и он поймал в прицел ведущего «Фоккера». Короткая очередь из двух пушек и двух пулемётов легла точно в мотор - финский истребитель клюнул носом, задымил и пошёл к земле.

Кротов видел, как второй «Фоккер» заходит в хвост Королёву. Он рванул ручку на себя, дал полный газ, но его старый М-25 не тянул. Он опоздал, но Королёв резко бросил машину влево, и очередь финна прошла мимо, чиркнув по фюзеляжу.

- Уходи! - крикнул Кротов, закладывая вираж.

Он всё-таки поймал в прицел уходящий «Фоккер», задрал прицел выше и нажал гашетку. Очередь из пушек и пулемётов ударила в хвост финскому истребителю, и тот, потеряв управление, рухнул в лес.

На аэродром вернулись все. У Кротова была пробита плоскость - пуля вошла в крыло и вышла с другой стороны, не задев лонжерона. Кто, когда - Кротов даже не заметил. У Королёва на фюзеляже зияла глубокая дыра - след от пулемётной очереди.

- Семь вылетов, - сказал Королёв, вылезая из кабины. - Три самолёта сбили. Два - я, один - ты.

- Сколько? - не поверил Кротов.

- Считай. «Чайки» три сбили. Итого - шесть. Наши потери - ноль.

Вечером в землянке, когда разобрали вылет, Королёв сказал Кротову:

- Докладывать буду. За тот бой тебе «Красную Звезду» дадут. Или может, и выше.

- За что? - удивился Кротов.

- За то, что прикрыл. И за то, что сбил. На старом моторе, на старой машине - и сбил.

Кротов промолчал. Он думал о том, что если бы не броня, если бы не пушки в носу, если бы не вираж, который его ИС выдержал, когда «Фоккер» уже заходил в хвост - его бы не было. А машина выдержала.

К концу февраля 1940 года 19-й полк имел на счету тридцать восемь сбитых самолётов противника, из них двенадцать - на счету лётчиков, летавших на ИС. Потери полка - семь машин, из них три - ИС. Один лётчик погиб - его сбили “бофорсом” над финским аэродромом, когда он разворачивался на третий заход. Двое раненых - один сумел выпрыгнуть над своей территорией, другой посадил горящий самолёт на лёд.

В рапорте, направленном в Москву, командир полка писал: «Самолёты ИС-1 и ИС-2 показали себя в условиях зимней войны с хорошей стороны. Бронирование обеспечивает защиту лётчика от пуль винтовочного калибра и осколков зенитных снарядов. Кучность огня из носовых пушек и пулемётов выше, чем у И-16, в два-три раза. Самолёт устойчив на всех режимах, хорошо управляем на виражах и на бреющем полёте. Недостатки: сложность покидания самолёта на малой высоте, недостаточная скорость на горизонтали с мотором М-25, трудности с запуском мотора в мороз».

В конце рапорта была приписка: «Самолёты ИС-2 с моторами М-62 и капотами NACA показали себя значительно лучше. Скорость - 450–470 км/ч, скороподъёмность - 18–20 м/с.».

Кротов, которому к тому времени дали «Красную Звезду» и повысили до старшего лейтенанта, летал теперь на ИС-2. Старый М-25 передали в учебную эскадрилью, а ему досталась новая машина, с мощным мотором, с новым капотом, с винтом, который можно было стопорить рычагом с приборной доски.

- Теперь мы на равных, - сказал Королёв, глядя, как Кротов облетывает новую машину. - Догоним любого.

- А если не догоним? - спросил Кротов.

- Значит, не тот мотор ставим, - Королёв усмехнулся. - Вот тот М-63 надо, с новых ишачков. На тысячу сто лошадей. Вот тогда мы всех догоним.

Кротов кивнул.

Война кончилась в марте. Финны запросили мира, и 13 марта 1940 года вступило в силу перемирие. 19-й полк, налетавший за три месяца войны более трёх с половиной тысяч часов, готовился к возвращению в Ленинград. ИС-1 и ИС-2, потертые, с царапинами, с заплатками на плоскостях, с моторами, выдержавшими лютые морозы, стояли на стоянках. Ветер тянул с запада, пахло оттепелью и бензином.

Глава 8. Вызов к наркому

Москва. Март 1940 года

Москва встретила его оттепелью. С крыш падало, сосульки по всему Арбату висели такие, что, глядя на них, думалось об обороне: прилетит такой ледышкой - не хуже бомбы. Сильванский ехал с Ленинградского вокзала в гостиницу, и смотрел в окно попутной полуторки на серые, в подтёках, дома. За спиной осталась Финляндия, точнее - её итоги, которые сейчас разбирали в штабах и кабинетах.

Он приехал в столицу не по своей воле. По своей воле он бы продолжал сидеть в Новосибирске, подальше от чисток и расстрелов. Вызов был от нового наркома. Старого наркома, Кагановича, сняли. В январе. Тихо, без шума, но так, что по всем заводам прокатилась дрожь.

Сильванский сидел в гостинице «Москва», просматривал свежие газеты и думал. Каганович ушёл. Тот самый, который рявкнул на него в кабинете два года назад: «Завод? А не много ли для тебя будет?» - и всё-таки дал. Дал завод, дал возможность, дал шанс. И Сильванский этим шансом воспользовался. ИС летал, ИС воевал, ИС показал результат, какого не было ни у кого.

Теперь у руля стоял Шахурин. Человек без авиационного прошлого. Секретарь обкома, партийный администратор. И при нём - Яковлев. Конструктор, которого Сталин, видимо, решил сделать главным по истребителям.

Сильванский усмехнулся. Он помнил кремлёвское совещание, помнил, как Яковлев говорил: «Гибриды редко превосходят специализированные машины». Красиво сказано. Но Халхин-Гол и Финляндия сказали иначе. Его «гибрид» уничтожил почти сотню грузовиков, полтора десятка самолётов в воздухе и на земле, артиллерию, зенитки. И потерял двух лётчиков. Двух. И ещё двое - всего лишь в госпитале. На всю кампанию.

Он отложил газету. Завтра он пойдёт к Шахурину. И он не будет просить. Он будет требовать.

Приёмная наркома авиационной промышленности на улице Горького выглядела иначе, чем кабинет Кагановича. Здесь было строже, официальнее, меньше суеты. Секретарша, молодая, в строгом костюме, без лишних взглядов доложила о нём, и его провели внутрь почти сразу.

Алексей Иванович Шахурин, новый нарком, был невысок, плотен, с цепким взглядом и манерами партийного работника, привыкшего к порядку. Рядом с ним, в кресле у стола, сидел знакомый Сильванскому человек в хорошо сшитом кителе - лет тридцати, с умным, слегка усталым лицом.

- Товарищ Сильванский? - Шахурин кивнул на стул. - Проходи. Знакомьтесь, Александр Сергеевич Яковлев. Мой заместитель. По конструкторской части.

Яковлев поднялся, коротко пожал руку. Сильванский ответил тем же. Он знал, кто это. И знал, что сейчас начнётся.

- Докладывайте, - сказал Шахурин. - Что у вас с машиной? Не по рапортам, а по сути.

Сильванский не спеша положил на стол папку, раскрыл её. Не бумажку - папку. С чертежами, схемами, таблицами.

- ИС-2, товарищ нарком. Двадцать семь машин прошли Финляндию. Из них двадцать четыре вернулись на своих колёсах. Семьсот сорок семь боевых вылетов. Тридцать восемь сбитых самолётов противника. Семьдесят два грузовика. Восемнадцать орудий. Четыре зенитные батареи. Три танкетки. Потери: семь машин, из них три - боевые. Один летчик погиб, два ранены. Один - при прыжке, один - на вынужденной посадке.

Он говорил спокойно, чеканя цифры, не глядя в бумаги. Шахурин слушал, постукивая пальцем по столу. Яковлев делал пометки в блокноте.

- Живучесть? - спросил Шахурин.

- Выше, чем у И-16, в три раза. Броня держит 7,62-мм пулю с трёхсот метров. Мотор сзади прикрывает спину. Лётчики в рапортах пишут: «Самолёт танк, а не истребитель». И при этом скорость - четыреста шестьдесят пять километров в час на испытаниях с М-62 и новым капотом. С М-63 будет пятьсот двадцать.

- А у немцев, - Шахурин взял со стола другую папку, - Ме-109E. Мотор DB-601. Скорость - пятьсот семьдесят.

- Знаю, - Сильванский не дрогнул. - Но у немцев нет брони. Нет двух пушек и двух пулемётов в носу. Нет четырёхсот килограммов бомб. И нет возможности работать по земле. Их «мессер» - чистый истребитель. Мой самолёт - истребитель поля боя.

Яковлев, до этого молчавший, поднял голову.

- Истребитель поля боя - это хорошо, товарищ Сильванский. Но нам нужно завоёвывать господство в воздухе. Для этого нужна скорость. Сто километров разрыва - это много.

Сильванский повернулся к нему.

- Александр Сергеевич, на Халхин-Голе мои «ИС» с М-25, у которого скорость была триста восемьдесят, сбивали японские И-97. Потому что они не в догонялку играли, а в лобовую и на виражах. А в Финляндии они догоняли «Фоккеры» на М-62. Теперь у меня будет М-63. А дальше - М-82.

Он снова повернулся к Шахурину.

- Товарищ нарком, я предлагаю смотреть не на сегодняшний «мессер», а на завтрашний. У немцев уже есть Me-210, есть He-100, есть моторы DB-601E и DB-605. У них будет скорость шестьсот пятьдесят и выше. Нам нужен мотор, который даст эту скорость. И я его получу.

Шахурин нахмурился.

- Это вы про М-82? Швецов говорил о новом моторе. Уменьшенный ход поршня. Четырнадцать цилиндров. Но это - на будущее. А сейчас что?

- Сейчас, - Сильванский открыл папку на новой странице, - я предлагаю следующее.

Он разложил перед Шахуриным бумаги.

- Первое. Завод №153 продолжает серийный выпуск ИС-2 с М-62. С февраля запустили в серию ИС-3 с М-63. С убирающимся шасси, с капотом NACA. Это даёт скорость пятьсот километров. Второе. Расширяю ОКБ по доводке и модернизации семейства ИС. Мне нужны инженеры, стендовая база, отдельный цех. Третье. К сентябрю представляю проект новой машины - ИС-4. С мотором М-82. Четыре пушки в носу. Убирающееся шасси, носовая стойка. Скорость - не менее шестисот километров. Бомбовая нагрузка - пятьсот килограммов.

- Носовая стойка? - переспросил Яковлев с интересом. - Это вы зачем?

- Для центровки. Мотор сзади - хвост тяжёлый. Носовая стойка позволяет сместить колёса вперёд, разгрузить хвост. И на взлёте легче. И посадка проще. Когда мотор сзади - колесо впереди, когда мотор впереди - колесо сзади.

Шахурин переглянулся с Яковлевым. Тот пожал плечами - мол, технически возможно.

- А что товарищ Ильюшин? - спросил Сильванский. - Как его штурмовик? БШ?

Шахурин усмехнулся.

- Ильюшин - это отдельная тема. Он делает «летающий танк». Мотор АМ-35, броня вместо фюзеляжа. Скорость - триста восемьдесят. Зато броня - двенадцать миллиметров. И пушки - две двадцатимиллиметровые, крупнокалиберные пулемёты. Его машина - для прямой поддержки пехоты. Ваша - для охоты над полем боя. Разные задачи.

- Разные, - согласился Сильванский. - Но моя машина может делать то же, что и его, плюс вести воздушный бой. Его - нет.

- А вы не горячитесь, - сказал Яковлев. - Ильюшин - конструктор опытный. Его самолёт, если доведут, будет грозой для танков. У вас ШВАКи, у него - ШВАКи. Разница в том, что его самолёт сможет работать по тяжёлой бронетехнике. Ваш - по лёгкой.

- Мой самолёт, - жёстко сказал Сильванский, - сможет работать по любой цели. Потому что он дойдёт до цели. Он быстрее. Он защищён. И он вернётся. А Ильюшин, простите, собирается поставить мотор жидкостного охлаждения на штурмовик. Что будет, если его штурмовик получит одну пулю в любой радиатор? Самолёт останется без мотора над полем боя. У меня мотор воздушного охлаждения. Пары дырок не боится.

Яковлев открыл было рот, но Шахурин его перебил.

- Хватит. Спорить будете на совещаниях. - Он посмотрел на Сильванского. - Я слышал, вы человек крутой. Каганович вас ценил. Я, если честно, мог бы вашу тему закрыть. Мол, не вписывается в новую концепцию. Но, - он взял со стола рапорт из Финляндии, - цифры говорят сами за себя. Вам дают серию. Вам дают завод. Вам дают задание на новую машину. Но, - он поднял палец, - никакой самодеятельности. Все технические вопросы - через Яковлева. Он - мой заместитель по конструкторской части. С ним и договаривайтесь.

Сильванский перевёл взгляд на Яковлева. Тот смотрел спокойно, без вызова.

- Я не против, - сказал Сильванский. - Я приду, когда будет лётный образец. И когда будут цифры.

Яковлев усмехнулся.

- Вы, я смотрю, с Кагановичем так же говорили.

- Говорил. И он понял.

- Ладно, - Шахурин встал, давая понять, что разговор окончен. - Идите. Работайте. И, Сильванский... - он задержал его взглядом. - Мотор М-82 - это ваша инициатива. Швецов будет делать его для вас и по вашему техзаданию. Если провалите - пеняйте на себя. Если получится - будете первым.

- Получится, - сказал Сильванский. - Спасибо, товарищ нарком.

Он вышел. В коридоре остановился, прислушиваясь к себе. За два года он крепко усвоил: в этом мире не выигрывает тот, кто ждёт милости. Выигрывает тот, кто давит. Каганович это понял. Шахурин, похоже, тоже начинал понимать.

III

В коридоре его нагнал Яковлев.

- Погодите, товарищ Сильванский.

Они остановились у окна. Внизу, по улице Горького, шли троллейбусы, сновали машины, люди спешили по своим делам.

- Вы, я смотрю, не из тех, кто сдаётся, - сказал Яковлев, закуривая.

- А зачем мне сдаваться? - Сильванский повернулся к нему. - Моя машина воюет. Ваш истребитель - пока нет. Не обижайтесь, Александр Сергеевич, но это факт. Мой самолёт прошёл Халхин-Гол и Финляндию. У меня есть рапорты лётчиков. У меня есть сбитые самолёты, уничтоженные танки, разбитые колонны. А у вас?

Яковлев выпустил дым, посмотрел на Сильванского внимательно.

- Вы правы. Но я видел, что делают немцы. Я был в Германии осенью. Видел заводы Мессершмитта. Видел Ме-109E. Видел, как они строят сотни самолётов. И я понял одно: нам нужно не догонять, а перегонять. Ваша машина - хорошая. Но она не перегоняет. Она догоняет.

- А ваша? - спросил Сильванский.

- Моя - будет перегонять. - Яковлев сказал это спокойно, без бравады. - И-26 даст скорость пятьсот семьдесят. С новым мотором - шестьсот. И это будет массовый самолёт. Тысячи машин. Потому что война, товарищ Сильванский, будет не на сотнях, а на тысячах.

- Значит, нам нужны и тысячи, и качество, - ответил Сильванский. - И мой самолёт тоже будет массовым. С М-82. С четырьмя пушками. Со скоростью шестьсот. И он будет делать то, что не сможет делать ваш И-26: бить танки, штурмовать аэродромы, прикрывать пехоту. Потому что война - это не только дуэли в воздухе. Это земля. И моя машина с землёй связана жёстче, чем ваша.

Яковлев промолчал. Сильванский видел, что его слова попали в цель.

- Ладно, - сказал Яковлев. - Давайте работать. Я не враг вам. Но я буду требовать результата. И не потому, что хочу вас утопить. А потому, что времени нет.

Он протянул руку. Сильванский пожал.

- Когда будет готов проект ИС-4? - спросил Яковлев.

- В августе. Предварительные чертежи - в мае.

- Жду. И, Александр Васильевич... - Яковлев задержал его взгляд. - Насчёт Ильюшина вы жёстко сказали. Но он - мужик серьёзный. Его штурмовик, если доведут, будет страшной силой. Не сбрасывайте его со счетов.

- Я не сбрасываю. - Сильванский усмехнулся. - Я просто знаю, что мой самолёт сможет прикрыть его штурмовик сверху, а его штурмовик - добить то, что я не добью. Мы можем работать в паре. Если, конечно, он не будет смотреть на меня свысока.

- Свысока? - Яковлев рассмеялся. - Ильюшин на всех смотрит свысока. Он себя уже вождём штурмовой авиации назначил. Но вы ему, я думаю, понравились. На кремлёвском совещании он за вас заступился, помните? Сказал: «Работа Сильванского - интересная».

- Помню. И спасибо ему за это.

- Передам. - Яковлев кивнул на прощание. - Работайте.

Они разошлись. Сильванский спустился в вестибюль, вышел на улицу. Мартовский ветер гнал по асфальту серый снег. Где-то в центре, на Красной площади, убирали трибуны после парада. Москва жила своей предвесенней, тревожной жизнью.

Сильванский поднял воротник пальто и пошёл пешком - до гостиницы было недалеко. Он думал о том, что разговор с Шахуриным и Яковлевым задал направление. Серийный выпуск продолжается. Новая машина в работе. М-82 - его главный козырь. Ильюшин строит свой штурмовик, Яковлев - свой истребитель, Микоян с Лавочкиным - свои. А он строит универсального солдата. Того, кто сможет и в небе, и на земле.

Он остановился у гостиницы, посмотрел на небо. Низкие облака тянулись с запада. Оттуда, откуда через год придёт гроза.

- Успеем, - сказал он тихо. - Должны успеть.

Глава 9. Серия

Апрель-август 1940 года. Новосибирск, завод №153

Производство шло ровно. Это было главное, что понял Сильванский, когда в начале апреля вернулся из Москвы и с порога своего кабинета услышал знакомый, въевшийся в кровь гул - ритмичный, тяжёлый, неумолимый. Завод работал. Работал на пределе.

Директор Данишевский встретил его на пороге цеха. За два года они привыкли друг к другу, научились понимать с полуслова, хотя Иван Михайлович до сих пор не мог до конца принять толкающий винт и двухбалочную схему.

- С возвращением, Александр Васильевич, - сказал он, пожимая руку. - В Москве чего решили?

- Решили, что серию продолжать. План по ИС-2 - сто машин в этом году. По ИС-3 - запускаем с апреля. Сто пятьдесят. И двадцать учебных.

Данишевский крякнул.

- Сто пятьдесят да сто, да ещё план по учебным УТИ для Поликарпова и для вас - это самолёт в день. У нас и людей, и станков, да и материалов не хватает...

- Не прибедняйтесь. В прошлом году столько же было в плане и справились.

- В прошлом году не было вашей третьей машины. - возразил Данишевский. - ИС-3 сложнее, чем И-16. У нас пока один ваш опытный летает, а сдать надо сто пятьдесят.

- Давайте разбираться. Я и ОКБ сделаем, что возможно. Из наркомата нужное вместе выбивать будем. Ну а если проблема у вас, не обессудьте.

План-то был прост: выпускать ИС-2 с М-62, понемногу меняя агрегаты на те, с которыми будет летать ИС-3 с новым мотором. Проблемы, которые вскрылись на первых серийных машинах и улучшениях опытных образцов, должны были решаться прямо в цеху, без остановки производства. На деле все было сложнее.

Первые серийные ИС-2 пошли в полки ещё в прошлом году, успев на войну с Финляндией. Лётчики, получившие новые машины, писали рапорты, в которых хвалили скорость и вооружение, но ругали первую серию за старый капот. Мотор грелся, сопротивление росло, и прибавка в скорости от М-62 съедалась неоптимальным обтеканием.

В ноябре 1939-го в серию поставили капот NACA. Дюралевый, с регулируемыми створками, с приводом из кабины. Весил он больше стального кольца - на пять килограммов, но скорость поднялась сразу на 15 км/ч. Техники, привыкшие к простому кольцу, ворчали: створки заедают, тяги перекашивает, замки не держат. Но к февралю технологию довели.

Следующей проблемой оказалось шасси, основная примета ИС-3. Убирающиеся стойки с нишами и створками, которые на прототипе-то отработали только в феврале, на конвейер вставать отказывались. Гидравлика текла, замки не фиксировались, колёса не входили в ниши. Козырев, которому поручили доводку, хватался за голову и пытался затыкать дыры собой.

- Александр Васильевич, - наконец сказал Сильванскому бледный Козырев на перекуре, нервно сминая папиросу. - Не получается с гидравлической системой. Надо упрощать. План горит.

- Механику упрощать некуда, - ответил Сильванский.

- Выкинем гидравлику к чёрту. Оставим только пневматику, баллон со сжатым воздухом вместо этой тряхомудии.

- Вес? - осведомился конструктор.

- Плюс три килограмма. Зато сделать сможем.

Сильванский кивнул:

- Делайте.

Полностью пневматическая система была готова в мае. Уборка шасси занимала теперь 10 секунд, выпуск - 8, фиксация была надёжной, и пусть это все свистело и грохотало, но работало и в июне первый серийный ИС-3 был готов.

III

В это же время шла работа над новым самолётом - тем, который в чертежах назывался ИС-4.

Первый опытный образец ИС-4 начали делать в мае. Фюзеляж удлинили на метр, чтобы разместить носовую стойку и сместить центровку. Укрепили носовую часть под усиленное вооружение. Хвостовые балки раздвинули на 0,3 метра - под новые винты. Двухрядных моторов пока не было, на новую мотораму поставили М-63, но поставили на него памятный Сильванскому и давно лежащий на складе винт АВ-7Н, снятый с пассажирского «Дугласа». Винт был трёхлопастный, с КПД выше, чем у старых винтов, так что даже М-63 теперь должен был тащить бодрее.

Носовую стойку спроектировали быстро - механизм был не сложнее, чем убирающиеся вперёд основные стойки. Стойка убиралась назад, под кабину и должна была работать при необходимости ещё одним слоем брони. Основные стойки, как и на ИС-3, убирались в фюзеляж, но это были уже не простые стойки. Соединив в одно целое старый костыль и две новых стойки, они получили что-то похожее на треугольник или трапецию, который складывался как костыль, в нижнюю заднюю часть фюзеляжа. По-другому получить нужную колёсную базу не получилось.

Перенести механизмы и ниши напрямую с ИС-3 не удалось, так что КБ было плотно загружено. Но в итоге центровка, которую Сильванский с товарищами пересчитывал трижды, укладывалась в норму: с бомбами - 24% САХ, без бомб - 25,4%.

Неожиданным дополнением в июне оказались новые 23-мм пушки МП-6 Таубина-Бабурина, которые пришли вместе с постановлением комитета обороны об установке таких пушек на самолёт. Впрочем, проблемой они не стали - по расчетам две ШВАК весили и давали отдачи ровно столько же, сколько одна МП-6, так что все проблемы по их размещению упирались только в изрядную длину новых пушек, из-за чего стволы торчали слишком далеко вперёд из корпуса.

К июлю опытный образец был готов. Первый полёт ИС-4 назначили на четырнадцатое. Шевченко, который должен был поднять машину, долго осматривал её, обходил кругом, залезал в кабину.

- Нос тяжёлый, винт большой. - сказал он. - Как на взлёте поведёт себя?

- Не зароется, - ответил Сильванский. - Носовая стойка - это не костыль. Управление лучше.

- Посмотрим.

Первая рулежка прошла успешно. Шевченко выбрался из самолёта довольный, как слон.

- Не самолет, а автомобиль, куда хочешь, туда рули.

Спустя несколько рулежек попробовали подлет. ИС-4 легко пробежал по полосе, оторвался, опустился обратно. Приехал обратно.

- На разбеге нос дрожит, при посадке клюет сильно, но в остальном - нормально. - сообщил Шевченко.

Доводке носовой стойки и носового колеса были отданы весь июль и первые дни августа. Сильванский активно участвовал, подсказывая нужные проценты сдвига амортизаторов и требуя вводить дополнительный демпфер. В последующих полётах новый самолёт кружил над аэродромом, виражил, делал сложный пилотаж.

- Тяжелее стал, вираж дольше, - жаловался летчик. - Но скорость выше пятиста держит.

Наконец, закончив в последние дни августа заводские испытания, он написал в отчёте: «Самолёт ИС-4 (трехколесный) устойчив на всех режимах, управляемость отличная. Носовая стойка облегчила взлёт и посадку. Винт от ПС-84 даёт прибавку в скорости 15–20 км/ч по сравнению со штатным.».

Технология для серии была почти готова, а сам отработанный опытный образец, как и все предыдущие опытные образцы, убыл в Москву на госиспытания. Сильванский тоже отправился на запад, намереваясь поинтересоваться у Швецова, когда же будут моторы.

Глава 10. Моторы и испытания

Сентябрь 1940 года. Молотов, завод №19 - Чкаловская, НИИ ВВС

Сильванский приехал в Молотов в начале сентября. Он не предупреждал Швецова о визите - хотел застать его врасплох, увидеть моторы не в отчётах, а на стендах, своими глазами.

Завод №19 жил своей напряжённой, невидимой со стороны жизнью. В сборочных цехах пахло металлом и маслом, на стендах ревели моторы, техники в промасленных халатах перебегали от одного механизма к другому. Сильванский прошёл в знакомый кабинет, но Швецова там не оказалось. Секретарь, молодой, с усталыми глазами, сказал, что Аркадий Дмитриевич в доводочном цехе.

Он нашёл его у стенда, где на испытательном столе рокотал и дрожал, выпуская сизый дым, четырнадцатицилиндровый мотор. Швецов, в рабочем халате, с карандашом за ухом, стоял рядом с техниками и орал, перекрикивая двигатель:

- Давление упало! Карбюратор! Я же говорил - менять!

Увидев Сильванского, он махнул рукой, велел техникам продолжать, и отошёл от стенда.

- Приехал, - сказал он без приветствия. - Смотри. Это он, твой М-82. Четырнадцать цилиндров, ход поршня сто пятьдесят миллиметров. По бумаге - тысяча четыреста лошадей. По факту - тысяча триста. И то с перебоями.

- Почему? - спросил Сильванский.

Швецов вытер руки ветошью, достал папиросу.

- А потому, что карбюраторы наши не тянут. Для такой мощности нужен прямой впрыск, как у немцев. А у нас - диффузор. Смесь беднеет на высоких оборотах, цилиндры перегреваются, поршни клинит.

Он помолчал, закурил.

- М-63 мы довели. Но М-63 - это ещё однорядка. Её предел - тысяча двести лошадей. А М-82 - двухрядка. Здесь другие нагрузки, другие вибрации. И другое охлаждение. Мы поставили маслорадиаторы большего сечения, доработали головки цилиндров. Но карбюратор - это наша ахиллесова пята.

- А что Яковлев? - спросил Сильванский. - Он в Германию ездил, видел их моторы с впрыском.

- Видел, - Швецов усмехнулся. - И написал докладную. Теперь у нас есть задание на разработку системы непосредственного впрыска. Но это не завтра. Это через год, если повезёт. А тебе моторы нужны сейчас.

- Нужны. Планер уже готов, сейчас на госиспытаниях с М-63. Скорость - выше пятисот. А с М-82 будет шестьсот.

- Будет, - Швецов кивнул. - Когда доведём. Я дам вам три мотора для опытных машин. В октябре. Остальное - когда новые карбюраторы привезут из Москвы. А пока придётся ставить М-63. Он хотя бы не ломается сам по себе каждые полчаса.

Сильванский посмотрел на стенд, где техники останавливали мотор.

- Аркадий Дмитриевич, - сказал он. - А что с М-71? Он у вас в 1939 уже был на стендах. И М-81 был

Швецов покачал головой.

- Плохо всё с 71-м. Мы его два года доводим, и до ума не довели. Перегрев постоянно. Вибрация такая, что крепления рвёт. Карбюратор тоже заливает. Пока все силы бросили на 82-й. 81-й вообще отменили, запорожцы свой М-90 выкатили и смысла в 81-м не стало. Так что как сказал - три мотора в октябре.

Они вышли из цеха, остановились под козырьком. На улице моросил дождь, туман висел над заводскими корпусами.

- Три мотора в октябре, - повторил Швецов. - Обещаю. А вы свой планер доводите на чём есть. И присылайте техников. Пусть учатся с этим мотором работать. Капризный как прима-балерина.

Сильванский кивнул и попросил:

- М-71 не бросайте. Восемьдесят второй - синица, не в руках, но близко, а семьдесят первый - это жирный гусь.

Швецов улыбнулся шутке.

- И гуся приготовим, и синицу. Договорились.

Аэродром в Чкаловской встретил Сильванского промозглой осенью. Здесь, в Щёлково-7, испытывалось всё, что должно было пойти в серию. И здесь же решалась судьба его машины.

Сильванский сидел в комнате ожидания, листая свежий номер «Вестника воздушного флота». Напротив, на стене, висел портрет Сталина в полный рост и плакат: «Лётчики - гордые соколы нашей Родины!». Пахло мазутом, бумагой и тем особым, въевшимся в стены запахом авиационного бензина.

Дверь открылась. На пороге стоял невысокий, стройный человек в форме комбрига. Сильванский узнал его - начальник НИИ ВВС Александр Иванович Филин, тот самый, кто на кремлёвском совещании докладывал о его самолёте. И тот самый, кого Сталин после совещания отчитал словами: «Военный должен воевать, а не в аэродинамику лезть».

Филин выглядел не усталым - скорее сосредоточенным. Бледное лицо, внимательные голубые глаза, стройная фигура. На вид - лет сорок, хотя Сильванский знал, что ему тридцать семь. Только под глазами залегли тени - может, от недосыпа, может, от той самой язвы желудка, о которой ходили слухи.

- Товарищ Сильванский? - спросил Филин, хотя знал, кто перед ним. - Проходите. Ждали вас. Ваш ИС-4 уже два дня в лётной программе.

- Как его называете вы, товарищ комбриг? - спросил Сильванский, поднимаясь.

Филин усмехнулся. Усмешка вышла суховатой, профессиональной.

- У нас тут без имён. Борт 04. Хватит с нас обозначений. - Он пропустил Сильванского в кабинет. - Присаживайтесь.

Кабинет Филина был спартанским: письменный стол, телефон, графин с водой, сейф в углу. На столе - папки стопкой, с грифом «Секретно». И отдельно - распечатанная папка с чертежами ИС-4.

- Самолёт у вас интересный, - сказал Филин, садясь напротив. - Необычный. Толкающий винт, двухбалочная схема, носовая стойка. У нас таких ещё не было. Лётчики смотрят, головой качают.

- А вы? - спросил Сильванский.

Филин взял со стола акт, пробежал глазами.

- А я, - он отложил бумагу, посмотрел в упор, - я жду результатов. У нас тут, знаете, политики хватает. Начальство требует скорость, манёвренность, потолок. Но я - военный и инженер. Мне нужно, чтобы самолёт воевал. Чтобы лётчик из него выходил живым. И чтобы оборудование позволяло решать боевую задачу.

Он сделал паузу, и Сильванскому показалось, что сейчас Филин скажет что-то важное.

- Знаете, - продолжил Филин, - я ещё в Испании понял: лучшие лётные данные дают только половину успеха. Остальное - это связь, приборы для полётов в сложных условиях, надёжность. Немцы это уже усвоили. А у нас конструкторы часто гонятся за скоростью, забывая о том, что лётчик не прокладка между ручкой и креслом.

- Вы это на кремлёвском совещании говорили, - заметил Сильванский.

- Говорил, - Филин усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. - И получил за это. Сталин мне тогда сказал: «Военный должен воевать, а не в аэродинамику лезть». Может, и прав. Но я, товарищ Сильванский, не просто военный. Я лётчик-испытатель. И эту науку - аэродинамику - я знаю не хуже вас. Книжку по штопору в тридцать четвёртом написал. Со мной спорить можно, но факты - вещь упрямая.

Сильванский промолчал. Филин говорил жёстко, но без личного выпада - так профессионал разговаривает с профессионалом.

- Испытывать вашу машину назначили лучшего, - сменил тему Филин. - Марк Лазаревич Галлай. Слышали?

- Слышал.

- Галлай - не просто лётчик. Он инженер. Закончил Политехнический, работал в ЦАГИ. Чувствует машину как никто. Если скажет «годится» - значит, годится. Если скажет «нет» - даже не спорьте.

Филин встал, подошёл к окну, за которым виднелось серое небо и мокрый аэродром.

- Сегодня - четвёртый полёт по программе. Галлай уже отлетал три раза. Вчера докладывал. Сказал: «Машина с характером, но летает». Это от него высокая похвала. Он вообще больше молчит.

- Можно посмотреть? - спросил Сильванский.

- Можно, - Филин взял с вешалки фуражку. - Пойдёмте. Только условие: на КП вы - наблюдатель. В эфир не лезете. Лётчику советов не даёте. У нас тут свои порядки. Если есть замечания - потом, в кабинете. Поняли?

- Понял.

Филин внимательно посмотрел на него, и в его голубых глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

- Слышал я о вас, Сильванский. Говорят, вы с Кагановичем на равных разговаривали. И Шахурину правду режете. Это хорошо. Но у меня, - он постучал пальцем по столу, - у меня принцип простой: на госиспытания самолёт должен приходить доведённым. Не сырым. Потому что потом лётчикам воевать. А если конструктор надеется, что мы за него недоработки выявим и исправим - это не наша работа. Наша работа - проверить, годится ли машина в бой. Ваша - сделать так, чтобы годилась. Всё.

Он надел фуражку и направился к двери.

- Пойдёмте. Галлай уже, наверное, к самолёту пошёл.

III. Аэродром

На стоянке, в отдалении от ангаров, стоял ИС-4. В сером свете сентябрьского утра самолёт выглядел чужим среди обтекаемых низкопланов, стоявших на соседних стоянках. Фюзеляж-гондола, высокое крыло, две хвостовые балки, толкающий винт, и - главное - трёхстоечное шасси с носовой стойкой.

Рядом с самолётом возился техник. А чуть поодаль, опершись спиной на стойку шасси, стоял человек в лётном комбинезоне, с планшетом в руках.

Марк Лазаревич Галлай оказался невысоким, сухощавым, с живым, внимательным лицом. Ему было двадцать шесть - всего на три года больше, чем Сильванскому, но за плечами уже были ЦАГИ, лётная школа, работа лётчиком-испытателем. Фуражку он держал под мышкой, на планшете что-то записывал карандашом.

Увидев Филина, Галлай отложил планшет, выпрямился, козырнул.

- Александр Иванович. К нам гости?

- Конструктор, - Филин кивнул на Сильванского. - Сильванский. Приехал посмотреть на свои чертежи в деле.

Галлай посмотрел на Сильванского с интересом, но без лишнего любопытства. Таких конструкторов, приезжающих на испытания, он повидал достаточно.

- Сильванский? - переспросил он. - Самолёт ваш. Интересная машина. Необычная.

- Летает? - спросил Сильванский, понимая, что нарушает уговор с Филиным, но не удержавшись.

Галлай усмехнулся, взглянул на начальника. Филин чуть заметно кивнул - можно ответить.

- Летает, - сказал Галлай. - Но, знаете, не так, как ваши расчёты обещают. Некоторые вещи на бумаге не видны. А в воздухе - видны.

Он раскрыл планшет, перелистнул несколько страниц, исписанных мелким, аккуратным почерком.

- Вчера, на третьем полёте, я гонял машину на максимальную скорость. По вашим данным, с М-63 и новым винтом должно быть пятьсот двадцать шесть. По факту - четыреста семьдесят семь у земли, на высоте три тысячи - пятьсот десять. Недобор - километров пятнадцать. Мелочь, но есть.

Сильванский нахмурился. Это было плохо.

- Шасси? - спросил он.

- Не уверен, - Галлай покачал головой. - Стойки убираются чисто, створки ложатся ровно. Я думаю, дело в воздухозаборнике. Карбюратор сосёт воздух из-под капота, а там - турбулентность. Мотор задыхается на больших скоростях.

Сильванский запомнил. Этого в расчётах не было.

- А что с манёвренностью? - спросил он.

Галлай помолчал, подбирая слова.

- На виражах - устойчив. Кренится ровно, не валится. Но момент инерции, - он посмотрел на Сильванского, - момент инерции, Александр Васильевич, у вас большой. Мотор сзади, две балки, винт - всё это масса, сосредоточенная в хвосте. Длинный нос, там кабина, броня, пушки - масса в носу. На перекладке с левого виража на правый машина думает. Секунда-полторы - и только потом идёт. Для истребителя это много.

- А для штурмовика? - спросил Филин.

- Для штурмовика, - Галлай кивнул, - может быть, и не критично. Но вы, товарищ комбриг, знаете: в бою эти полторы секунды могут стать последними.

Он захлопнул планшет, посмотрел на небо. Облака шли низко, сыпала мелкая изморось.

- Сегодня, если позволит погода, - четвёртый полёт. По заданию - проверка на сваливание и штопор. Ваша машина, Александр Васильевич, с толкающим винтом и задней центровкой. Как она себя поведёт в штопоре? Я не знаю. И вы, наверное, тоже.

- Рассчитывал, - сухо сказал Сильванский. - По расчётам - центровка передняя и выходит из штопора нормально.

- Расчёты расчётами, - Галлай надел фуражку, потянул молнию комбинезона. - А в небе - небо.

Филин посмотрел на Сильванского.

- Останетесь на командном пункте. Будете слушать эфир. И - никаких советов лётчику. Поняли?

- Понял, - ответил Сильванский.

IV. Перед вылетом

Галлай полез в кабину. Сильванский, стоя у крыла, смотрел, как лётчик усаживается, пристёгивается, проверяет приборы. Кабина ИС-4 была тесноватой - носовая стойка и задние ниши съели часть места в фюзеляже. Но обзор, ради которого затевалась вся схема, был отличный: крыло сверху не загораживало землю, поле перед носом открывалось широко. Толкающий винт не мешал - он был сзади, за крылом.

Техник подал знак: готов. Мотор зарокотал, выпустил сизый дым, потом ровно затянул. Галлай опробовал газ, проверил управление - рули высоты и поворота двинулись плавно, элероны отозвались чётко. Машина, стоя на трёх точках, слегка присела на носовую стойку.

Галлай поднял руку - готов.

ИС-4 покатил к старту. Сильванский пошёл за Филиным на командный пункт - небольшое сооружение из бетонных блоков с большими окнами, выходящими на лётное поле. Внутри было тесно: стол, несколько телефонов, репродуктор, планшет с картой. За столиком сидел дежурный штурман, в наушниках.

- Садитесь здесь, - Филин указал Сильванскому на табурет у стены. - И слушайте.

Из репродуктора доносились голоса - диспетчерский, обрывки переговоров. Потом - чёткий, спокойный голос Галлая:

- «Пятый», я - «Четвёртый». К взлёту готов. Погоду вижу: нижний край - шестьсот, видимость - четыре километра. Разрешите?

- «Четвёртый», - ответил диспетчер, - взлёт разрешаю. После взлёта - набор две тысячи, курс триста.

- Понял. Взлетаю.

С аэродрома донеслось нарастающее гудение. Сильванский видел в окно, как ИС-4, выкатившись на бетонную полосу, остановился, потом тронулся, разгоняясь. Носовая стойка держала ровно - никакого дрожания, на которое жаловался Шевченко на первых рулёжках. Разбег - метров триста, нос поднялся, самолёт оторвался от земли и пошёл вверх плавно, без рывков.

- Взлёт нормальный, - голос Галлая был спокойным, деловым. - Устойчив. Носовая стойка облегчила управление. Набор - две тысячи.

Сильванский выдохнул. Первая минута - самая опасная. Самолёт в воздухе.

V. В воздухе

Дальше пошли переговоры, которые Сильванский слушал, затаив дыхание. Галлай докладывал коротко, по-военному чётко, без лишних слов:

- На двух тысячах - скорость пятьсот тридцать. Мотор работает ровно, температура масла - в норме. Перехожу на виражи.

Пауза. Потом:

- Вираж левый - восемнадцать секунд, правый - девятнадцать. Потеря высоты - сто метров. Кренится ровно, но на выводе с левого на правый - задержка. Секунда. На бумаге так и было?

Филин взглянул на Сильванского. Тот кивнул.

- Перехожу к заданию. Набор три тысячи. Проверка на сваливание.

Голос Галлая стал сосредоточеннее. Сильванский представил, что сейчас делает лётчик: гасит скорость, тянет ручку на себя, заставляя самолёт терять подъёмную силу.

- Скорость падает… сто шестьдесят… сто пятьдесят… сто сорок… Предупреждение - тряска на правом крыле. Ещё тяну… сваливание!

Короткая пауза. Сильванский почувствовал, как ладони вспотели.

- Свалился на правое крыло. Нос опустил. В штопор не пошёл - самовывелся через полвитка. Повторяю.

Ещё пауза. Дольше.

- Сваливание на левое крыло. Нос опустил. Штопора нет. Вывелся сам. Характер - спокойный. Повторяю с убранным газом.

Снова голос Галлая:

- Сваливание с убранным газом - то же самое. На штопор не идёт. Центровка, видимо, не позволяет. Это хорошо. Машина устойчива на закритических углах.

Сильванский перевёл дух. Он рассчитывал, что так и будет, но в расчётах могла быть ошибка. Не было.

- Перехожу к следующему - проверка на пикировании.

Теперь голос Галлая стал жёстче, собраннее. Пикирование - самый опасный режим для любого самолёта, а для двухбалочной схемы с толкающим винтом - тем более.

- Ввожу в пике. Угол - шестьдесят градусов. Скорость растёт… пятьсот… пятьсот пятьдесят… шестьсот… Ручка - устойчива, тряски нет. Створки шасси не дребезжат. Вывожу… вывод плавный, перегрузка - четыре.

Пауза. Потом:

- Повторяю. Угол - семьдесят. Скорость… шестьсот пятьдесят… Вибрации нет. Вывод - нормально. Машина слушается. Есть одно замечание, товарищ комбриг. По эвакуации.

Филин, слушавший всё это с каменным лицом, кивнул.

- Докладывай, «Четвёртый», - сказал он в микрофон.

Сильванский напрягся. Галлай продолжал:

- Покинуть самолёт легко. Я проверял на земле. Но в воздухе всё сложнее. Мотор горит, надо прыгать. Я откидываю дверь, дергаю рычаг стопора. Винт останавливается. На это уходит две-три секунды. Потом я должен удержать самолёт от клевка, который всегда происходит при этом, отстегнуться и вывалиться. Ещё три-четыре секунды. Итого - шесть-семь. Семь секунд на бреющем, с горящим мотором - это много. Очень много.

Филин посмотрел на Сильванского.

- Что скажете, конструктор?

Сильванский подошёл к микрофону. Филин не остановил.

- Марк Лазаревич, - сказал Сильванский, - это замечание правильное. У меня в ОКБ сейчас работают над системой одновременного аварийного сброса двери, подъёма руля высоты и стопорения винта. На новом экземпляре ИС-4 этот механизм уже заложен. На серийных машинах будет стоять.

Голос Галлая в ответе был спокойным, но с лёгкой насмешкой:

- Значит, на этом прототипе - не стоит? Я, выходит, на старом летаю?

- На этом прототипе - стопор отдельно, сброс отдельно, триммер отдельно, - признал Сильванский. - На серийных будет общий рычаг.

- Дай Бог, - сказал Галлай. - А пока я, Александр Васильевич, прыгать с вашей машины не хочу. И вам не советую.

VI. Посадка

Через двадцать минут Галлай запросил посадку.

- «Пятый», я - «Четвёртый». Горючее - на исходе. Захожу на посадку. Шасси выпускаю.

С земли было видно, как ИС-4, зайдя со стороны леса, выкатился на посадочную прямую. Носовая стойка была выпущена, основные стойки - тоже. Самолёт шёл ровно, без кренов.

- Высота - сто метров. Скорость - сто шестьдесят. Створки открыты. Носовую держу. Касание!

Сильванский видел, как колёса коснулись бетонки. Носовая стойка опустилась мягко, самолёт пробежал по полосе, тормозя, и остановился у дальней стоянки. Двигатель чихнул в последний раз и затих.

Филин снял наушники, посмотрел на Сильванского.

- Ну что, конструктор? - спросил он. - Слышали? Самолёт ваш летает. Но в штопор - не входит. Это и хорошо, и плохо. Хорошо - лётчик не собьётся в штопор случайно. Плохо - если уж собьётся, может, и не выйти.

- По расчётам, - начал Сильванский, но Филин его перебил.

- Расчёты - это бумага. А лётчик - это человек. Галлай сказал: машина с характером. Это значит - к ней надо привыкать. А на войне привыкать некогда.

Филин встал, взял с вешалки шинель.

- Пойдёмте, встретим лётчика.

VII. После полёта

Галлай выбирался из кабины не спеша. Снял шлемофон, провёл рукой по мокрым от пота волосам. Увидев Филина и Сильванского, кивнул.

- Ну что, Марк Лазаревич? - спросил Филин. - Ваше заключение?

Галлай достал планшет, полистал записи.

- Самолёт, товарищ комбриг, нестандартный. Толкающий винт, двухбалочная схема, носовая стойка - всё это требует от лётчика привычки. Но в целом - машина добротная.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

- Недостатки. Первое - момент инерции. На перекладке с виража на вираж - задержка. Секунда, полторы. В ближнем бою это может стоить жизни. Второе - эвакуация. Система аварийного покидания нужна в разы быстрее. Третье - центровка. С полными баками и бомбами нос тяжелый. На взлёте надо держать ручку на себя сильнее, чем на расчётных режимах. Это утомляет лётчика.

Он посмотрел на Сильванского.

- Но в целом, Александр Васильевич, машина получилась.

Сильванский молчал. Галлай прав. И он знал это.

- В акт, - продолжал Галлай, - я напишу: «Самолёт ИС-4 с мотором М-63 и винтом АВ-7Н государственные испытания прошёл удовлетворительно. Рекомендуется к принятию на вооружение как истребитель-штурмовик ближнего действия при условии устранения недостатков: доработка системы аварийного покидания, улучшение управляемости на перекладке, облегчение усилий на ручке управления на взлётных режимах».

Филин кивнул.

- Акт будет готов через три дня. А пока, - он посмотрел на Сильванского, - пока вы, товарищ главный конструктор, работайте. Наши замечания вами услышаны. Исправляйте.

Галлай протянул Сильванскому руку.

- Хорошая машина, Александр Васильевич. Правда. Я на ней ещё полетаю, если позволите.

- Позволю, - ответил Сильванский, пожимая крепкую, сухую руку лётчика. - Спасибо вам, Марк Лазаревич.

Галлай усмехнулся.

- Не за что. Я своё дело делаю. А вы - своё. Только запомните: что бы вы ни рассчитывали на бумаге, в небе всё равно всё по-другому. Небо, оно само решает, кому летать, а кому - нет.

Он козырнул Филину, повернулся и пошёл к зданию штаба, держа под мышкой планшет. Сзади, на стоянке, техники уже накрывали ИС-4 брезентом - к вечеру обещали дождь.

Сильванский остался стоять на бетоне, глядя на свой самолёт. Галлай сказал правду - небо само решает. Но он, Александр Сильванский, пришёл в этот мир не для того, чтобы полагаться на небо. Он пришёл, чтобы делать своё дело.

VIII. Чужая тень

После полёта Галлая Сильванский остался в Чкаловской ещё на два дня. Формально - чтобы наблюдать за продолжением испытаний ИС-4. Неформально - чтобы понять, что здесь вообще происходит.

Вечером первого дня он сидел в столовой НИИ, за дальним столиком у окна. Пахло щами, тушёной капустой и крепким чаем из огромных алюминиевых чайников. За соседними столиками обедали лётчики, техники, инженеры - шумно, с авиационным юмором, с вечными разговорами о моторах, винтах и начальстве.

Сильванский ел неспешно, прислушиваясь. Вслух спрашивать о машине Ильюшина было нельзя - не тот статус, не то место. Но он знал, что в столовой, как и в курилке, говорят о том, что действительно важно.

- Слышал, Ильюшин свой броневик в серию просит, - донеслось с соседнего стола.

- Какой броневик? Тот, что еле летает?

- Не скажи. Броня - во! Лётчика от всего защищает. А то, что скорость маловата - так для штурмовика и не надо больше.

- А ты на нём летал?

- Нет. Долгов летал. Говорит, машина тяжёлая. На вираже - двадцать семь секунд. Представляешь? Ишачок в два раза быстрее крутится.

Сильванский допил чай, положил на стол мелочь и вышел.

Утром он нашёл Филина в кабинете. Тот сидел над ворохом бумаг, пил крепкий чай из стакана в подстаканнике. На столе - аккуратными стопками - лежали папки с отчётами. Одна из них, потрёпанная, с надписью «ЦКБ-55» на обложке, привлекала внимание.

- Александр Иванович, - Сильванский присел на стул без приглашения, чувствуя, что лезет на рожон, но не в силах сдержаться. - Я слышал, у вас тут недавно Ильюшина испытывали. Можно взглянуть?

Филин поднял глаза. Взгляд у него был тяжёлый, испытующий.

- А вы, товарищ Сильванский, любопытны. - Он взял папку, полистал, но не протянул. - Что, страшно? Думаете, ваш ИС-4 на фоне ильюшинского танка померкнет?

- Не померкнет. Но мне надо знать, что делают конкуренты.

- Конкуренты? - Филин усмехнулся, отставил чай. - Вы, я смотрю, всерьёз считаете, что у нас тут капитализм. Авиапром - он единый. Ильюшин строит штурмовик. Вы строите истребитель-штурмовик. Разные задачи. Или, по-вашему, вы один на поле боя?

- Я строю самолёт, который может и в воздухе драться, и по земле работать, - жёстко сказал Сильванский. - Ильюшин строит летающий танк, который без прикрытия истребителей долго не проживёт. Я хочу знать, насколько он хорош в том, что умеет. И насколько плох в том, что не умеет.

Филин помолчал. Потом протянул папку.

- Читайте. Здесь всё - отчёты, акты, заключение Техсовета. Только - на месте. И учтите: это секретно. Если выйдете отсюда с папкой - я вас лично посажу.

- Я здесь и почитаю, - ответил Сильванский.

Он раскрыл папку. Отчёт был подробный, с цифрами, графиками, заключениями. Ведущий инженер - Куликов, ведущий лётчик - Долгов. Сорок один полёт, девятнадцать часов налёта.

Цифры легли перед ним ровными рядами:

Максимальная скорость у земли - 362 км/ч (вместо 385-400 по заданию).

Дальность на наивыгоднейшем режиме - 618 км (вместо 800-1000).

Посадочная скорость - 135 км/ч (на 30 выше требуемой).

Длина разбега - 340 м (вместо 250).

Время виража - 27,3 секунды.

Скороподъёмность 5000 м - 11,5 минут.

Сильванский пробежал глазами дальше. «Продольная неустойчивость», «неудовлетворительный обзор вперёд-вниз», «большие нагрузки на управление», «недоведённые пулемётные установки». Мотор АМ-35 - ненадёжен, требовал замены в процессе испытаний.

И - заключение. Положительное.

Сильванский закрыл папку, положил на стол. Филин смотрел на него с лёгким интересом - этот молодой наглец, кажется, не собирался проглатывать обиду молча.

- Как так? - спросил Сильванский, поднимая голову. - Самолёт не дотягивает по половине пунктов, а вы пишете: «прошёл удовлетворительно»?

Филин посмотрел на него долгим взглядом.

- А вы, Сильванский, политик? - спросил он негромко.

- Конструктор, - ответил Сильванский. - И цифры вижу.

- Цифры видите, - Филин забрал папку, убрал в сейф. - А контекст? Самолёт Ильюшина - это первая в мире машина с бронекорпусом. Не набором листов, как у вас, а цельным корпусом, который защищает мотор, баки, лётчика и стрелка. Это идея. Сырая, недоведённая, но идея. И если мы её сейчас зарубим - кто её подхватит? Сухой с “Ивановым”? А война, Сильванский, - она за порогом. Нам нужно не ждать идеального самолёта, а давать войскам то, что есть. И доводить в процессе.

- В процессе лётчики гибнут, - сказал Сильванский.

- Гибнут, - согласился Филин. И добавил тихо, почти про себя: - Я это знаю лучше вас.

Он встал, подошёл к окну. За спиной у него, на стене, висел портрет Сталина.

- Вы, наверное, думаете: почему Ильюшин, а не вы? Почему его хвалят, а ваш самолёт - «необычный»? - Филин повернулся. - Потому что он идёт по понятному пути. Мотор спереди, винт тянет, пилот над крылом. Всё как у всех, только броня кругом. А вы - с толкающим винтом, с двухбалочной схемой, с носовой стойкой. Это сложно. Это требует переучиваться. Вам, товарищ Сильванский, тяжелее. Но, - он сделал ударение, - ваш самолёт быстрее. На сто километров. И вооружение мощнее. И вираж - шестнадцать секунд, а не двадцать семь.

- Тогда почему положительное заключение дают ему, а мне - только обещают? - спросил Сильванский.

Филин усмехнулся, сел обратно за стол, сложил руки.

- А вы, я смотрю, и вправду не боитесь. - Он помолчал. - Ильюшину серию дают, потому что его машина нужна позарез. Штурмовика у нас нет. А ваш самолёт - он, знаете, ни рыба ни мясо. Для штурмовки - силён, для истребителя - слабоват. Вот если вы свой ИС-4 с новым мотором доведёте до пятисот пятидесяти-шестисот - тогда и разговор будет другой.

- Доведу, - сказал Сильванский. - С новым мотором Швецова ИС даст шестьсот. Но мне нужно, чтобы меня не закрыли в пользу Ильюшина или Яковлева.

- Не закроют, - Филин покачал головой. - Шахурин человек умный. Он понимает: нам нужны все типы. Ильюшин - штурмовик для линии фронта. Вы - истребитель поля боя. Яковлев - чистый истребитель. Микоян с Лавочкиным - перехватчики. Война, товарищ Сильванский, - это не дуэль, это конвейер. И на конвейере должны стоять разные машины.

Он помолчал, потом добавил:

- Но Ильюшина я уважаю. Знаете почему? Потому что он идёт до конца. Когда у него радиаторы грелись, он переделал систему охлаждения трижды. Когда мотор не тянул - он дождался рабочего. Когда военные сказали «надо бомбить с пикирования» - он согласился, хотя понимал, что это сейчас невозможно. Он не сдаётся. А это в нашем деле - главное.

Сильванский слушал, и в нём закипало. Он встал, подошёл к столу Филина, опёрся руками о столешницу.

- Александр Иванович, вы сказали - разные типы. А я вам скажу, почему мой тип правильнее. Давайте разберёмся по-простому.

Филин поднял бровь, но не остановил.

- Штурмовик атакует цель впереди. Выходит на боевой курс, идёт на снижении, под огнём. Что у него впереди? - Сильванский говорил жёстко, чеканя слова. - У Ильюшина - мотор. Мотор загораживает пилота, да. Но что бьёт по штурмовику? Зенитки, крупнокалиберные пулемёты, пули с земли. Первое, что они встретят - это мотор. Если мотор спереди - его разобьют. Самолёт без мотора - это падающий кусок железа. Пилот может быть хоть в корабельной броне - толку ноль, если мотор убит.

Филин слушал внимательно, не перебивая.

- А что у меня? - продолжал Сильванский. - У меня впереди - пушки. Две ШВАК или одна МП-6, два ШКАС. Вся огневая мощь смотрит вперёд. Пилот - за ними, прикрыт бронеспинкой, бронедверями, бронестеклом. А мотор - сзади. За хвостовыми балками. За бронеспинкой пилота. Чтобы убить мотор, противнику нужно зайти мне в хвост. А в хвост зайти - это надо уйти от моих пушек. Это сложно. Очень сложно. И даже если зашли - пуля проходит сквозь балку, сквозь ферму, через капот - и только потом добирается до мотора. А мотор воздушного охлаждения - живуч. Одной дыркой его не убить.

Он замолчал, давая словам осесть. Филин молчал, постукивая пальцем по столу.

- Ильюшин, - продолжил Сильванский, - пошёл по пути «закрыть всё». Бронекорпус, мотор внутри, пилот внутри, баки внутри. Это все тяжёлая сталь. Самолёт перетяжелённый, скорость - 360, манёвренность - никакая. А толку? Мотор спереди всё равно подставит. Радиаторы масляные или водяные - одна пуля, и нет охлаждения. Я ему на кремлёвском совещании говорил: мотор с радиатором - это не для штурмовика. Он не послушал.

- А вы, значит, слушаете? - Филин усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой.

- Я слушаю логику, - ответил Сильванский. - Штурмовику нужно одно: выжить на боевом курсе. На боевом курсе он идёт носом к огню. Значит, в носу должно быть оружие. Мотор - сзади. Пилот - между ними, прикрытый броней. Всё просто. Не нужно закрывать весь самолёт - это никогда и не получится. Нужно закрыть пилота и убрать мотор подальше. Остальное - расходный материал. Крыло прострелят - на половине крыла сядет. Балку прострелят - на второй балке долетит. Главное - пилот жив и мотор работает.

Филин снял очки, протёр их платком.

- А вы, товарищ Сильванский, не только конструктор, но и трибун, - сказал он задумчиво. - Каганович, я смотрю, не зря вас ценил. Но скажите мне вот что. Если ваша логика такая правильная - почему же вы к Ильюшину не пошли? Почему не объединили усилия? Он бы делал бронекорпус, вы - компоновку.

- Потому что он не откажется от своего, - жёстко ответил Сильванский. - А я - от своего. У нас разные школы. Он верит, что мотор спереди - это защита пилота. Я знаю, что мотор спереди - это мишень. Он строит самолёт, который будет медленно лететь над полем боя и надеяться на броню. Я строю самолёт, который будет быстро атаковать и уходить. Война, Александр Иванович, покажет, кто прав.

Филин долго молчал. Потом достал из сейфа папку с надписью «ЦКБ-55», положил на стол, открыл.

- Вам, товарищ Сильванский, я скажу то, чего в отчёте нет, - сказал он негромко. - Долгов, который летал на ильюшинской машине, в частном разговоре сказал: «Самолёт тяжёлый, на вираже думает, в пике неохотно идёт. Но броня - да, броня надёжная. Если бы на него такой мотор, как у вас, да компоновку посвободнее - цены бы не было». Это я вам. Между нами.

Сильванский кивнул. Он знал, что такое «между нами» в системе, где каждый разговор мог стать доносом. Но Филин, похоже, действительно хотел, чтобы он понял.

- А что Ильюшин? - спросил Сильванский. - Он знает?

- Знает. И знаете, что он ответил? - Филин усмехнулся. - «Долгов - лётчик хороший, но в конструкцию лезть не должен. Моя машина доведена до ума, а скорость нагоним новым мотором». И знаете, он в чём-то прав. АМ-38 даст 400–420. Броня останется. И самолёт пойдёт в серию.

- А мой?

- А ваш, - Филин закрыл папку, убрал в сейф, - ваш, если доведёте до ума с М-82, может оказаться быстрее, чем любой истребитель Яковлева. И вооружённее. И живучее. И тогда, - он посмотрел на него в упор, - тогда ваша логика победит. А пока - работайте. Ильюшин не ждёт. Война не ждёт.

Сильванский поднялся, но уходить не спешил.

- Александр Иванович, я всё понял. Но я хочу, чтобы вы запомнили одно.

- Что? - Филин откинулся на спинку стула.

- Когда война начнётся - а она начнётся, Халхин-Гол и Финляндия не дадут соврать, - наши лётчики сядут на ильюшинские броневики. И они будут медленно ползти над полем боя. И они будут гибнуть. А потом, когда поймут, что такая машина - это смерть, они захотят летать на моих самолётах. И вы захотите. И нарком захочет. - Он помолчал. - Только времени уже не будет. Поэтому я не буду ждать, пока война меня оправдает. Я буду делать своё дело сейчас. Ильюшин пусть делает своё. Посмотрим, чьи самолёты дольше проживут на фронте.

Филин смотрел на него долго, прищурившись.

- Рисковый вы человек, Александр Васильевич, - сказал он наконец. - Таких или очень быстро ломают, или очень высоко поднимают. Идите. Работайте. И, - он задержал его взглядом, - про наш разговор - никому. Ни Ильюшину, ни Яковлеву, ни Шахурину. Поняли?

- Понял, - ответил Сильванский. - Спасибо, Александр Иванович.

Он вышел. В коридоре остановился, прислушиваясь к себе. Разговор получился тяжёлым, но нужным. Филин не враг. Филин - профессионал, который вынужден выбирать между сырым, но нужным сейчас самолётом Ильюшина и его, сильванским, более совершенным, но непривычным.

«Ничего, - подумал Сильванский. - Выберемся».

Вечером он вышел из здания НИИ, когда уже стемнело. На аэродроме горели синие огни, где-то в ангарах возились с моторами, слышался далёкий рокот.

Он шёл пешком к гостинице, курил и думал. Ильюшин строил бронекорпус - цельную конструкцию, которая защищала всё сразу. Это было красиво. И сложно. И очень по-ильюшински - упрямо, основательно.

Но его ИС-4 был другим. Не бронекорпус, а бронекапсула вокруг пилота. Мотор сзади - не щит, а оружие, освобождающее нос для пушек. Скорость - не 360, а больше 500. И вираж - не 27 секунд, а 17. Уже сейчас.

«Разные школы», - вспомнил он слова Ильюшина с кремлёвского совещания.

Он остановился у гостиницы, поднял голову к небу. Облака разошлись, и над Чкаловской висели звёзды - холодные, далёкие, совсем не такие, как в Новосибирске.

- Разные школы, - повторил он вслух. - Посмотрим, чья школа выживет.

Он загасил окурок, вошёл в подъезд. Завтра у него был обратный билет до Москвы, а послезавтра - поезд на Новосибирск. Работа не ждала. Война не ждала. Ильюшин не ждал. И он тоже не будет ждать.

Глава 11. Сентябрьский удар

Сентябрь 1940 года. Москва - Чкаловская.

I. Наркомат

Сильванский вернулся в Москву из Чкаловской в десятых числах сентября. Всё шло к тому, что через месяц-полтора его очередной самолёт получит путёвку в жизнь.

Он остановился в гостинице «Москва» и собирался уже брать билет до Новосибирска, когда в номере раздался звонок.

- Александр Васильевич? - голос в трубке был незнакомый, официальный. - Вас просят завтра в десять утра быть в наркомате. У товарища Шахурина.

- По какому вопросу?

- Узнаете.

Сердце ёкнуло. Вызов к наркому после испытаний - это нормально. Но тон секретарши был какой-то… напряжённый.

Он пришёл за десять минут. Приёмная наркома на улице Горького выглядела как обычно - строго, официально, с портретами и тяжёлыми шторами. Но секретарша, молодая женщина в строгом костюме, встретила его не с обычным равнодушием, а с лёгким любопытством.

- Проходите, - сказала она, открывая дверь. - Вас ждут.

В кабинете было людно. Шахурин сидел за столом, хмурый, перебирал бумаги. Рядом, в кресле, расположился Яковлев - подтянутый, в хорошо сшитом кителе, с блокнотом на коленях. А напротив, у стола, стоял…

Сильванский узнал его сразу, хотя видел всего дважды. Сергей Владимирович Ильюшин - плотный, коренастый, с тяжёлым взглядом и сжатыми губами. Он обернулся на звук открывающейся двери, и в его глазах мелькнуло что-то - удивление? раздражение?

- Товарищ Сильванский, - Шахурин кивнул на свободный стул. - Садитесь. Разговор есть.

Сильванский сел. Ильюшин смотрел на него в упор, не отводя взгляда. Яковлев делал вид, что изучает свои записи.

- Товарищи, - начал Шахурин, - у нас тут возникла некоторая… коллизия. Сергей Владимирович, - он кивнул в сторону Ильюшина, - представил на утверждение новую модификацию своего штурмовика. Одноместный вариант, с мотором АМ-38. И просит включить его в план опытного строительства на следующий год.

- Не включить, - поправил Ильюшин. Голос у него был глухой, с хрипотцой. - А запустить в серию. Машина готова, Александр Иванович. Она прошла заводские испытания, лётчики дали положительное заключение. Мы устранили все недостатки двухместного варианта.

Шахурин поднял руку, останавливая.

- Погодите, Сергей Владимирович. Я хочу, чтобы товарищ Сильванский тоже услышал. - Он повернулся к Сильванскому. - Ваш ИС-4 сейчас проходит госиспытания. Галлай докладывает хорошо. Но у вас - истребитель-штурмовик, а у Ильюшина - чистый штурмовик. Разные задачи. Однако, - он сделал ударение, - военные пока не определились, какой тип им нужнее. И тут товарищ Яковлев, - он взглянул на своего заместителя, - подготовил проект приказа.

Яковлев поднял голову, поправил очки.

- Проект, Александр Иванович, я подготовил. Но я считаю, что мы должны обсуждать его в расширенном составе. Чтобы все конструкторы понимали логику наркомата.

- Логику? - Ильюшин резко повернулся к нему. - Александр Сергеевич, мы с вами уже всё обсудили. Машина готова. Она нужна фронту. Зачем нам этот цирк?

- Сергей Владимирович, - Яковлев говорил спокойно, но твёрдо, - я не считаю, что обсуждение коллегиального решения - это цирк. У нас есть планы, есть приоритеты. И есть другие конструкторы, которые тоже…

- Другие? - Ильюшин усмехнулся, и в его усмешке было что-то злое. - Вы о ком? О Сухом? У него ещё год доводки. О Кочеригине? Там даже чертежей нет. Или, - он повернулся к Сильванскому, - вы об этом молодом человеке?

Сильванский выдержал взгляд.

- Обо мне, Сергей Владимирович. У меня машина летает. Сейчас на госиспытаниях. И она не хуже вашей.

- Не хуже? - Ильюшин прищурился. - Вы, молодой человек, построили истребитель. С толкающим винтом, с двухбалочной схемой. Это не штурмовик. Это игрушка для высшего пилотажа. А мой самолёт - это бронекорпус, защита всех жизненных частей, надёжность…

- Надёжность? - перебил Сильванский. - Сергей Владимирович, у вас мотор спереди. На боевом курсе - это мишень. Одна пуля в радиатор - и самолёт теряет мощность. А у меня мотор сзади, прикрыт бронеспинкой и хвостовыми балками. И я не говорю уже о скорости. Ваш БШ - сколько даёт? Четыреста двадцать? А мой ИС-4 с М-82 даст пятьсот пятьдесят, а то и шестьсот. С броней, с пушками, с бомбами.

- Это у вас будет шестьсот, - Ильюшин усмехнулся. - Когда Швецов доведёт свой М-82. А пока у вас - пятьсот. И что? Истребитель Яковлева даст пятьсот семьдесят. И что, теперь все должны делать истребители?

- Хватит! - Шахурин хлопнул ладонью по столу. - Я собрал вас не для перебранки.

Он взял со стола лист бумаги, протянул Яковлеву.

- Александр Сергеевич, зачитайте проект приказа.

Яковлев взял лист, надел очки.

- «Приказ по Народному комиссариату авиационной промышленности. Город Москва. 20 сентября 1940 года. В соответствии с Постановлением Комитета Обороны…» - он запнулся.

- В чём дело? - спросил Шахурин.

Яковлев помолчал, потом продолжил:

- «…В соответствии с Постановлением Комитета Обороны, главному конструктору завода №39 товарищу Ильюшину С.В. поручается к 15 октября 1940 года выпустить на заводские летные испытания самолёт БШ-2 №1 с мотором АМ-38 в одноместном и в двухместном вариантах…»

Сильванский слушал внимательно. Что-то было не так.

- Товарищ нарком, - спросил он, когда Яковлев закончил, - а номер постановления комитета обороны в приказе указан?

Шахурин посмотрел на него с интересом. Яковлев взглянул поверх очков.

- Номер будет проставлен при утверждении, - сказал он сухо.

- То есть сейчас его нет? - уточнил Сильванский. - И, значит, самого постановления ещё нет?

- Технические вопросы, - начал Яковлев, - решаются в рабочем порядке. Постановление будет оформлено позднее. Машина нужна срочно.

- А если не будет оформлено? - Сильванский повернулся к Шахурину. - Товарищ нарком, разрешите спросить. Когда выходило постановление по моему ИС-4? Перед началом постройки. Сначала постановление, потом приказ, потом работа. А здесь - сначала работа, потом приказ, а постановление, может быть, потом. Это правильный порядок?

В кабинете повисла тишина. Ильюшин сжал губы. Яковлев покраснел.

- Товарищ Сильванский, - Шахурин нахмурился, - вы куда лезете? Это не ваше дело, как и в каком порядке наркомат оформляет документы.

- Моё, товарищ нарком, - Сильванский не отступил. - Потому что через месяц, когда мой ИС-4 пройдёт госиспытания, мне скажут: «Ждите, пока выйдет постановление». А Ильюшину уже дали приказ, хотя постановления нет. И его машина пойдёт в серию, а моя - в долгий ящик. Я хочу, чтобы было честно.

- Честно? - Ильюшин встал. - Вы, молодой человек, знаете, что такое честно? Честно - это когда делаешь дело, а не занимаешься интригами. Я строю самолёт, который нужен стране. Я его делаю, несмотря на все трудности, несмотря на то, что завод у меня забирают, что моторы не доведены, что военные меняют требования. А вы? Вы пришли с готовой схемой, отняли у Григоровича КБ, получили завод от Кагановича - и теперь учите меня, как работать?

- Я не учу, - спокойно ответил Сильванский. - Я говорю о том, что моя машина тоже нужна стране. И я хочу, чтобы её оценивали по тем же правилам, что и вашу.

- Товарищи, - Шахурин встал, давая понять, что разговор заканчивается. - Приказ я пока подписывать не буду. - Он взглянул на Яковлева. - Вы, Александр Сергеевич, доработайте вопрос с постановлением. Чтобы всё было по форме.

- Но, Александр Иванович, - начал Яковлев, - срочность…

- Срочность я понимаю, - Шахурин перебил. - Но и порядок должен быть. Товарищ Сильванский прав: если мы начнём запускать самолёты без постановлений, военные нам такого насоветуют… - Он помолчал. - В общем, так. Через неделю жду от вас проект с номером постановления. Всё.

Он махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена.

II. В коридоре

Ильюшин вышел первым, громко хлопнув дверью. Яковлев задержался у стола Шахурина, о чём-то заговорил вполголоса.

Сильванский вышел в коридор. Ильюшин стоял у окна, курил. Услышав шаги, обернулся.

- Вы, товарищ Сильванский, - сказал он глухо, - себе дороги не переходите. Я строю самолёты двадцать лет. И я знаю, что нужно фронту. А вы… - Он затянулся, выпустил дым. - Вы играете в политику. Но это опасная игра.

- Сергей Владимирович, - Сильванский подошёл ближе, - я не играю. Я тоже знаю, что нужно фронту. Моя машина прошла Халхин-Гол и Финляндию. У меня есть рапорты лётчиков, которые на ней воевали. И они говорят: «Самолёт хороший, живуч, вооружение мощное». Ваш БШ на этих войнах не был. Ваш штурмовик только начал летать. И вы хотите, чтобы его запустили в серию, даже не оформив документы. Почему я должен молчать?

Ильюшин посмотрел на него долгим взглядом.

- Потому что, - сказал он медленно, - когда начнётся большая война, вы поймёте: неважно, чей самолёт лучше. Важно, чтобы самолётов было много. Много, понимаете? Тысячи. И чтобы они были простыми в производстве, чтобы их можно было штамповать на любом заводе. Ваша машина - сложная. Двухбалочная, толкающий винт, носовая стойка. Это не для массового производства. А моя - простая. Мотор спереди, винт тянет, крыло как у всех. Её можно делать тысячами.

- А можно делать тысячами самолётов, которые будут гореть на боевом курсе, - ответил Сильванский. - Потому что у них мотор спереди. Я вам на кремлёвском совещании говорил: мотор с радиатором - это не для штурмовика. Вы не послушали. Теперь вы переделываете свой БШ-2 в одноместный, потому что двухместный не летает как надо. Вы лишили свой самолёт единственного достоинства. И это при том, что мотор - впереди.

- Мотор впереди - это защита пилота! - Ильюшин повысил голос.

- Это мишень! - не уступил Сильванский. - Единственный способ - убрать его оттуда. Я убрал его назад. Поликарпов - в сторону и поставил сразу два. Почему вы решили просто завернуть его в броню?!

Ильюшин молчал. Потом сказал тихо:

- Вы, Сильванский, или гений, или сумасшедший. Но время покажет.

- Покажет, - согласился Сильванский. - Только времени у нас мало. Война - через год. Может, раньше.

Ильюшин бросил окурок в урну, поправил китель.

- Ладно, - сказал он. - Спорьте с Яковлевым. Спорьте с Шахуриным. Но запомните: я своего не брошу. И если ваша машина окажется лучше - я первый скажу об этом. Но пока - извините, не убедили.

Он развернулся и пошёл по коридору, тяжёлой, уверенной походкой человека, который привык, чтобы его слушались.

Сильванский остался у окна. Внизу, по улице Горького, шли троллейбусы, сновали машины, люди спешили по своим делам. Москва жила своей предвоенной, напряжённой жизнью.

Он думал о том, что сегодня выиграл небольшой бой. Приказ не подписан, постановления нет. У него есть неделя, чтобы убедить Шахурина и военных, что его машина нужна не меньше, а может, и больше, чем ильюшинская.

Но это только начало. Ильюшин не сдастся. Яковлев будет давить. А Шахурин - человек Берии, он примет решение в пользу того, кто даст результат быстрее.

- Значит, нужно дать результат, - сказал он себе. - И быстро.

III. После совещания

Сильванский вышел из наркомата с тяжёлым чувством. Приказ Яковлева не подписан, но это не победа - это отсрочка. Ильюшин получил неделю на то, чтобы оформить постановление, а значит, через семь дней его одноместный штурмовик будет запущен в серию. Десять машин войсковой серии - это уже серьёзно.

Он вернулся в гостиницу «Москва», сел к столу, разложил бумаги. ИС-3 идёт в серии на заводе №153 - сто пятьдесят машин в этом году. Технология отработана: смешанная конструкция, сталь и фанера, те же стапели, что и для И-16. Его самолёты делаются сотнями, не требуя перестройки производства. Это был его главный козырь, который он пока не использовал.

ИС-4 прошёл госиспытания, Галлай дал заключение: «Самолёт устойчив, управляемость отличная, вооружение мощное. Рекомендуется к принятию на вооружение». Технология серийного производства - та же, что у ИС-3, с минимальными изменениями.

А что у Ильюшина? Бронекорпус двойной кривизны, штамповка на воздухе, уникальная технология. Каждый такой корпус - штучная работа. И это без учёта мотора АМ-38, который сырой, и без учёта того, что ЦКБ-57 - одноместный. Нет стрелка, нет защиты задней полусферы. Над полем боя это смертный приговор.

- Значит, нужно, чтобы военные это увидели, - сказал он себе.

Он достал блокнот, набросал план.

IV. Звонок Филину

На следующий день Сильванский был в НИИ ВВС. Филин принял его сразу, хотя и был занят - на столе лежали свежие отчёты по испытаниям.

- Слышал, - сказал Филин, закрывая дверь. - Вы там в наркомате устроили разнос. Шахурин звонил, спрашивал моё мнение.

- И что вы сказали? - спросил Сильванский.

- Сказал, что ИС-4 - машина готовая. Госиспытания прошла. Скорость - 520. Вооружение - четыре ствола в носу. Броня - держит. Лётчикам нравится. И, - Филин усмехнулся, - сказал, что ваш самолёт технологичен. Делается на тех же стапелях, что и И-16. Заводу №153 не нужно переучиваться. Это, знаете, аргумент.

- А ильюшинский БШ? - спросил Сильванский.

- БШ, - Филин помолчал, - даёт 423. Мотор АМ-38 сырой. И, самое главное, - он посмотрел на Сильванского, - он одноместный. Нет стрелка. Нет защиты задней полусферы. Наши лётчики в Испании и на Халхин-Голе знают, что это значит. Зайти в хвост - и всё. Сбит.

- А у меня, - сказал Сильванский, - стрелка нет, но есть скорость. И манёвр. И мотор сзади, если всё это не помогло. Пуля в мотор - это не смертельно. Мотор воздушного охлаждения держит дыры. И хвостовые балки прикрывают. И бронеспинка есть. А у Ильюшина - просто пустой хвост.

- Я это всё в заключении напишу, - Филин кивнул. - Но, Александр Васильевич, вы понимаете, что Ильюшин не просто так переделал свой самолёт в одноместный? Он хотел выиграть в весе и скорости. Но выиграл немного. А защиту потерял полностью.

- Значит, его машина - это не штурмовик, - жёстко сказал Сильванский. - Это летающая мишень. Мотор спереди - бей в него. Хвост пустой - заходи сзади. Скорости нет, маневра нет - и тогда никакой бронекорпус не спасёт, если у тебя нет защиты со спины.

Филин усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

- Вы сегодня прямо глаголом жгете. Ладно. Через три дня у нас будет Смушкевич. Я организую демонстрацию. Покажете свою машину. А я подготовлю заключение.

- А Ильюшин будет? - спросил Сильванский.

- Будет. Он тоже хочет показать свою машину. - Филин посмотрел на него внимательно. - Вы готовы к спору?

- Готов, - ответил Сильванский.

V. Накануне

Два дня Сильванский провёл в Чкаловской. Вместе с Галлаем они готовили машину к показу. ИС-4 стоял на стоянке, аккуратно зачехлённый. Техники проверили мотор, вооружение, систему управления.

Вечером, перед самым отъездом, Сильванский достал из папки документ, который готовил последние два дня. Это было письмо на имя Сталина. Он перечитал его ещё раз:

«Товарищу Сталину И.В.

От главного конструктора ОКБ-153 Сильванского А.В.

Докладываю, что в нарушение установленного порядка главным конструктором завода №39 тов. Ильюшиным С.В. производится переделка самолёта БШ-2 в одноместный вариант ЦКБ-57 без соответствующего постановления Комитета Обороны. Приказ о запуске этой машины в серию подготовлен заместителем наркома тов. Яковлевым А.С. без ссылки на постановление КО, что является грубым нарушением регламента опытного строительства.

При этом технология производства ЦКБ-57 требует уникальных бронекорпусов двойной кривизны, что делает невозможным его массовый выпуск на обычных авиазаводах. Самолёт не имеет защиты задней полусферы (одноместный), мотор жидкостного охлаждения АМ-38 ненадёжен, скорость у земли - 423 км/ч.

Мой самолёт ИС-4 прошёл государственные испытания. Скорость - 500 км/ч, вооружение - две пушки ШВАК и два пулемёта ШКАС в носу, броня защищает лётчика со всех сторон, мотор воздушного охлаждения М-63 (в перспективе М-82) расположен сзади, что обеспечивает живучесть на боевом курсе. Технология производства отработана на заводе №153, самолёт строится серийно с весны 1940 года в варианте с хвостовым костылем (ИС-3), не требуя перестройки производства.

Прошу Вашего решения о проведении сравнительных испытаний обеих машин и о включении ИС-4 в план серийного производства на 1941 год наравне с самолётом Ильюшина.

Главный конструктор ОКБ-153 Сильванский»

Он сложил письмо, убрал в папку. Это был последний козырь. Если Смушкевич и Филин не помогут, если Шахурин прогнётся под Яковлева - это письмо пойдёт наверх. Но использовать его можно только в крайнем случае. Жаловаться Сталину на Яковлева и Ильюшина - это объявлять войну всему наркомату.

«Посмотрим, - подумал он. - Может, до этого не дойдёт».

VI. Демонстрация

Смушкевич приехал в Чкаловскую к десяти утра. С ним был начальник штаба ВВС и несколько офицеров из Главного управления. Филин встречал гостей на аэродроме, докладывал обстановку.

- Товарищ командующий, сегодня в программе - новые машины. Ильюшин представляет ЦКБ-57, Сильванский - ИС-4.

- Конструктора здесь? - спросил Смушкевич.

- Уже на стоянках.

Смушкевич кивнул, направился к ангарам.

Первым показывал Ильюшин. ЦКБ-57 - коренастый, с характерным бронекорпусом, с пулемётами в крыльях. Ильюшин лично провёл гостей вокруг машины, показывая броню, кабину, вооружение.

- Вот, товарищ командующий, - говорил он глуховатым голосом, - бронекорпус. Защищает мотор, баки, лётчика. Спереди - бронестекло 60 мм. Машина прошла заводские испытания, сейчас готовится к серийному выпуску.

Смушкевич залез в кабину, посидел, покивал.

- А скорость? - спросил он, вылезая.

- С мотором АМ-38 - 423 километра у земли. С новым винтом будет больше.

- А надёжность мотора?

Ильюшин помолчал.

- Доводится, товарищ командующий. 24-й завод обещает к декабрю.

Смушкевич перешёл к следующей машине. Потом, словно вспомнив, спросил:

- А стрелок? Где стрелок?

Ильюшин сжал губы.

- Машина одноместная, товарищ командующий. Это позволило улучшить лётные данные.

- Улучшить? - Смушкевич нахмурился. - Сергей Владимирович, мы знаем, что значит летать без стрелка. Заходят в хвост - и всё. Сбит. Вы что, хотите, чтобы наши лётчики воевали без защиты со спины?

- У нас есть прикрытие истребителей, - начал Ильюшин.

- Прикрытие истребителей не всегда успевает, - жёстко сказал Смушкевич. - Это вам не парад. Это война.

Он ничего больше не сказал, перешёл к стоянке Сильванского.

ИС-4 стоял рядом - выше, у́же, тоньше, с высоким крылом, двумя хвостовыми балками и толкающим винтом. Непривычный, но Смушкевич, повидавший на Халхин-Голе ИС-1 и ИС-2, смотрел на него без удивления.

- Здравствуйте, товарищ командующий, - Сильванский подошёл, пожал руку.

- Товарищ Сильванский, - Смушкевич кивнул. - Ваши машины на Халхин-Голе себя показали. А эта чем лучше?

- Технологией, товарищ командующий. - Сильванский говорил спокойно, чётко. - ИС-3 идёт в серии на заводе №153. Сто пятьдесят машин в этом году. Делается на тех же стапелях, что и И-16. Заводу не нужно переучиваться, не нужно осваивать новую технологию. ИС-4 - то же самое. Минимальные изменения в производстве.

Он показал на хвостовые балки.

- Мотор сзади, прикрыт бронеспинкой пилота и балками. На боевом курсе впереди - только оружие. Две ШВАК или одна МП-6, два ШКАС. Четыреста килограммов бомб под крылом. Скорость с М-63 - 506 километров.

Смушкевич залез в кабину. Вылез, покачал головой.

- Обзор хороший. Землю видно отлично. А что с эвакуацией? Винт сзади - как прыгать?

- Механизм стопорения винта отработан. На ИС-2 в Финляндии работал. На серийных машинах будет общий стопор винта и сброс двери, с одного рычага.

- Покажите, как летает.

Галлай, уже в кабине, поднял руку. Мотор зарокотал, ИС-4 вырулил на старт.

Демонстрационный полёт Галлай построил так, чтобы показать всё. Взлёт - короткий, с носовой стойкой. Набор высоты - крутой, машина шла вверх, не теряя скорости. Потом - проход над аэродромом на бреющем. Вираж - семнадцать секунд, ровно, без сваливания. Пикирование - с набором скорости до 650, вывод плавный.

Имитация штурмовки: Галлай зашёл со стороны леса, снизился до пятидесяти метров, выпустил длинную очередь из пушек и пулемётов по наземной мишени. Трассеры легли точно в цель, кучность идеальная - все три ствола били по одной линии.

Смушкевич смотрел не отрываясь. Потом обернулся к Филину.

- У Ильюшина так может?

- Нет, товарищ командующий, - ответил Филин. - У него пулемёты в крыльях. Кучность хуже. И скорость ниже.

Галлай сел, вырулил на стоянку. Вылез, доложил.

- Машина готова к серийному производству, товарищ командующий. Все системы работают штатно.

Смушкевич обошёл самолёт, потрогал броню, заглянул в кабину. Потом повернулся к Сильванскому.

- А что с мотором? М-63 - это хорошо. Но вы говорили о М-82. Когда будет?

- Товарищ Швецов обещает первые образцы для лётных испытаний к концу года, товарищ командующий. С М-82 ИС даст 600 километров с двумя пушками МП-6 или четырьмя ШВАК. Но и на М-63 машина уже превосходит всё, что есть в серии.

- Всё, что есть, - это И-16 и И-153, - заметил Смушкевич. - А «мессер»? Ме-109E даёт 570.

- Даёт, - согласился Сильванский. - Но у «мессера» нет брони. Нет таких пушек. Нет 400 килограммов бомб. Мой самолёт - истребитель поля боя. Он может драться с «мессерами» и штурмовать танки. И, - он добавил, - он технологичен. Его можно делать сотнями на любом заводе, который выпускал И-16. А ильюшинский бронекорпус - это штучная работа. Война, товарищ командующий, будет войной моторов и стапелей. Не бронекорпусов двойной кривизны.

Смушкевич усмехнулся.

- Вы, товарищ Сильванский, всё тот же. - Он повернулся к Ильюшину, который стоял в стороне. - Сергей Владимирович, а что вы скажете?

Ильюшин подошёл, сжав губы.

- Товарищ командующий, у меня бронекорпус. Защита всех жизненных частей. Моя машина надёжнее.

- Надёжнее? - перебил Сильванский. - Сергей Владимирович, у вас мотор водяного охлаждения спереди. Одна пуля в радиатор - и самолёт теряет мощность. У вас нет защиты задней полусферы. И при этом даже нет ни скорости, ни маневра. Зайдут в хвост - и всё. И вы говорите о надёжности?

- Молодой человек, - Ильюшин повысил голос, - вы забываетесь. Моя машина - первая в мире с бронекорпусом. Её идею одобрил товарищ Сталин. А ваша - это игрушка. Двухбалочная, толкающий винт. Её нельзя делать тысячами.

- Нельзя? - Сильванский выдержал взгляд. - Сергей Владимирович, ИС-3 идёт в серии с весны. Сто пятьдесят машин в этом году. На тех же стапелях, что и И-16. Технология отработана. А ваш бронекорпус двойной кривизны - где его будут штамповать? Один завод на весь Советский Союз? Война, Сергей Владимирович, это не только скорость. Это технология. Производственные мощности. И то, что они могут произвести.

Ильюшин побледнел. Смушкевич поднял руку.

- Хватит. Спорить будете в кабинетах. - Он посмотрел на Филина. - Александр Иванович, подготовьте мне заключение по обеим машинам. Сравнительное. С цифрами, с выводами, с анализом технологичности. Через три дня.

- Есть, товарищ командующий, - ответил Филин.

Смушкевич обернулся к Сильванскому.

- А вы, товарищ Сильванский, готовьте ИС-4 к войсковым испытаниям. Если заключение будет положительным, я буду докладывать в Кремле.

Он кивнул, сел в машину и уехал.

VII. Разговор с Филиным

Через час Сильванский сидел в кабинете Филина. Тот перебирал бумаги, что-то записывал в блокнот.

- Вы, Сильванский, сегодня Ильюшина добили, - сказал он, не поднимая головы. - И про технологию, и про хвост, и про мотор. Жёстко.

- А что мне было делать? Молчать? - Сильванский закурил. - Он хороший конструктор. Но он упёрся в свою идею, не видя её слабых мест. Бронекорпус - это красиво. Но это не массовое производство. И одноместный - это не штурмовик. Это самоубийство.

- Вы, товарищ Сильванский, - Филин поднял голову, - умеете наживать врагов. Ильюшин теперь ваш личный враг. Яковлев - тоже.

- А вы, Александр Иванович, - спросил Сильванский, - вы на чьей стороне?

Филин посмотрел ему в глаза.

- Я на стороне тех, кто делает самолёты, на которых лётчики выживают. - Он помолчал. - Ваша машина лучше. Я это вижу. Галлай это видит. Смушкевич это увидел. Но, - он поднял палец, - у Ильюшина есть поддержка. Яковлев будет давить, чтобы ЦКБ-57 запустили в серию. Вам нужно, чтобы военные сказали: «Нам нужны оба типа, но ИС-4 - для массового производства, а ЦКБ-57 - для спецзадач». И тогда Шахурин включит вас в план.

- А вы можете это сделать? - спросил Сильванский.

- Могу. - Филин взял со стола лист бумаги. - Я подготовлю заключение. Сравнительное. Напишу: «

1. Mаксимальная/крейсерская скорости при полной нагрузке: У ИС-4 скорость выше на 100 км/ч в обоих случаях - 506/470 км против 420/360 км/ч.

2. Секундный залп 4,4 кг/сек (2хШВАК + 2хШКАС) против 2 кг/с (4хШКАС).

3. По живучести при равной броневой защите пилота ИС-4 превосходит ЦКБ-57 более чем в два раза:

a) В связи с наличием живучего мотора воздушного охлаждения против мотора жидкостного охлаждения с уязвимыми радиаторами охлаждения.

б) по скороподъемности ИС-4 превосходит ЦКБ-57 почти в два раза: 14 м/с против 8 м/с, что дает ему возможность активно маневрировать не только в воздушном бою, но и в зоне действия прифронтовой ПВО противника. (скороподъемность истребителя И-16 тип 29 - 14,7 м/с)

в) Скорость ИС-4 у земли - 470 км/ч, что на 100 км/ч выше, чем у ЦКБ-57, и дает возможность раньше выйти из зоны поражения вражеской ПВО и сократить возможность поражения.». И так далее. - Он посмотрел на Сильванского. - Это максимум, что я могу сделать. Дальше - политика.

Сильванский кивнул.

- Спасибо, Александр Иванович. Этого достаточно.

- Не благодарите, - Филин усмехнулся. - Я делаю свою работу. А вы - свою. И, Александр Васильевич... - он задержал его взгляд. - Если Яковлев всё-таки продавит приказ, а Смушкевич не поможет - у вас есть запасной вариант?

Сильванский помолчал. Потом достал из папки письмо на имя Сталина, протянул Филину.

- Вот. Если дойдёт до крайности.

Филин прочитал, покачал головой.

- Смелое письмо, Сильванский. Очень смелое. - Он вернул лист. - Но если вы его отправите, обратной дороги не будет. Яковлев этого не простит. Ильюшин - тоже. И Шахурин, скорее всего, отвернётся. Вы станете для них персоной нон грата.

- Знаю, - ответил Сильванский. - Потому и не отправляю пока.

- И правильно, - Филин спрятал письмо в папку. - Держите при себе. На всякий случай.

VIII. Развязка

Через неделю Сильванского вызвали в наркомат. Шахурин был один. На столе лежала папка с грифом «Секретно».

- Садитесь, товарищ Сильванский. - Шахурин пододвинул папку. - Ваш ИС-4 включён в план опытного строительства на 1941 год. Серийное производство - пока 30 машин для войсковых испытаний. Если военные скажут «да» - будет больше.

- А самолёт Ильюшина? - спросил Сильванский.

- Тоже в плане. ЦКБ-57 - 10 машин войсковой серии. - Шахурин помолчал. - Яковлев был против вашего включения. Говорил, что распыляем ресурсы, что ваш самолёт сложнее в производстве. Но военные настояли. Смушкевич написал докладную. Филин дал заключение. И, - он усмехнулся, - технологичность вашей машины сыграла роль. Завод №153 уже выпускает ИС-3. Переход на ИС-4 не потребует перестройки производства.

Он встал, подошёл к окну.

- Вы, товарищ Сильванский, человек рисковый. С Кагановичем так же разговаривали. С Яковлевым спорите. Ильюшина не боитесь. Это хорошо. Но запомните: если ваша машина в войсковых испытаниях провалится - я вас не прикрою. Яковлев только этого и ждёт.

- Не провалится, - ответил Сильванский.

- Надеюсь. - Шахурин повернулся. - Идите. Работайте. И... - он задержал его взглядом. - Про наш разговор - никому. Яковлеву не нужно знать, что я с вами согласен.

Сильванский кивнул, вышел.

В коридоре он остановился, прислушиваясь к себе. Он выиграл этот раунд. 30 машин войсковой серии - это больше, чем у Ильюшина. Технологичность сработала. Смушкевич и Филин сделали своё дело.

Но Яковлев не сдастся. Ильюшин не сдастся. А впереди - зима, новый год, и война, которая уже стояла на пороге.

Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Москва шумела, гудела, спешила. Где-то в Кремле решалась судьба страны. Где-то в наркомате Яковлев уже готовил новые приказы. Где-то в Новосибирске его завод работал в три смены, штампуя ИС-3.

А он стоял на улице Горького, курил и думал о том, что самое сложное ещё впереди. Письмо на имя Сталина осталось в папке. Неиспользованное. Пока.

Глава 12. Сибирская зима

Новосибирск, завод №153, октябрь - декабрь 1940 года

I. Возвращение

Поезд Москва-Новосибирск тащился четверо суток. За окнами вагона тянулись поля, покрытые первым снегом, перелески, полустанки с продрогшими бабами, продающими варёную картошку и солёные огурцы. Сильванский сидел в купе, смотрел на снег и думал.

Москва осталась позади - с её кабинетами, интригами, приказами и подписанными папками. 30 машин ИС-4 в войсковой серии - это было больше, чем он ожидал. Ильюшин получил 10. Пока это была победа.

Но он знал, что Яковлев не простил. Ильюшин не простил. Шахурин предупредил: «Если провалитесь - не прикрою».

Поезд подходил к Новосибирску в сумерках. Сильванский вышел на перрон, вдохнул морозный воздух, ударивший в лёгкие, как наждак. Здесь, в Сибири, было его место. Здесь решалась судьба его самолётов.

На перроне его встретил всегдашний зам Тихомиров - в тяжёлом полушубке, с чапаевскими усами.

- С возвращением, Александр Васильевич, - сказал он, пожимая руку. - В Москве чего решили?

- Решили, что будем делать ИС-4. Тридцать машин войсковой серии.

- Тридцать? - Тихомиров присвистнул. - А Ильюшин?

- Десять.

- Значит, отбились, - усмехнулся Тихомиров. - А говорили, Яковлев его в любимцах держит.

- Держит. Но военные настояли. Смушкевич и Филин.

Они сели в машину, поехали на завод. Сильванский смотрел на тёмные улицы, на редкие фонари, на снежные сугробы, подступавшие к тротуарам. Новосибирск жил своей суровой, рабочей жизнью. Здесь не было кремлёвских коридоров и наркомовских кабинетов. Здесь были станки, стапели, фанерные заготовки и люди, которые делали самолёты.

- Как серия? - спросил Сильванский.

- ИС-3 идёт по плану. Сто пятьдесят машин в этом году выкатим. ИС-4 - готовим стапели. Там, - Тихомиров помолчал, - есть одна новость. Швецов прислал два М-82.

Сильванский резко повернулся.

- Когда?

- Вчера. Привезли в ящиках, на спецпоезде. Моторы сырые, Александр Васильевич. Очень сырые. Техники посмотрели паспорта - говорят, ресурс не больше 30 часов. И то если повезёт.

- А есть куда ставить?

- Пока никуда. Надо переделывать мотораму, менять капот, центровку пересчитывать. И винт нужен новый.

Сильванский усмехнулся. Вот оно - то, чего он ждал. И то, чего боялся. М-82 пришёл. Сырой, недоведённый, капризный. Но он пришёл.

- Будем ставить, - сказал он. - Я ещё к ИС-4 замечаний от НИИ ВВС полный портфель привез. Будем доводить.

II. Мотор

Утром Сильванский пошёл в цех, где стояли ящики с моторами. Два М-82 - двухрядные звёзды, четырнадцать цилиндров, воздушного охлаждения. Внешне они были похожи на М-63, но больше, хоть и чуть у́же, длиннее, тяжелее. В его прошлой истории этот мотор давал 1700 лошадей на взлёте. Эта реальность, скорее всего, была пока что скромнее - 1400–1600. Но даже этого хватило бы, чтобы разогнать ИС-4 до 600 километров.

- Открывайте, - сказал Сильванский.

Техники сбили крышки. Моторы лежали в деревянных ложементах, законсервированные, в маслянистой плёнке. Сильванский обошёл их, заглянул в цилиндры, потрогал лопатки нагнетателя.

- Что говорят заводские документы?

- Вот, - Тихомиров протянул папку. - Ресурс - 30 часов. После каждых пяти - контрольный осмотр. Карбюратор барахлит на малых оборотах, регулятор оборотов не держит. И вибрация на некоторых режимах - сильная.

- Значит, будем ставить, проверять, докладывать Швецову. - Сильванский закрыл папку. - Илья Семёнович, займитесь моторамой. Швецов молодец, но подкузьмил - мы же рассчитывали на семьдесят первый, а здесь другой диаметр, другие точки крепления. И капот опять же переделывать...

- А центровка? - спросил Тихомиров.

- Ну хоть с ней всё нормально. - Сильванский хлопнул по папке. - Правда, четыре пушки ШВАК может быть слишком тяжело, возможно, придется ставить три. Особенно если броню добавим, как планировали - лобовое бронестекло толще сделаем, прочие усилим.

- Четыре ШВАК? - Тихомиров покачал головой.

Сильванский усмехнулся.

- Ильюшин мечтает о двух пушках, а мы сразу поставим четыре. Или две, но 23-мм. Против танков это, может, и слабовато, но против самолётов и лёгкой бронетехники - достаточно. А когда появится возможность - поставим и покрупнее калибром.

- Когда появится, - буркнул Тихомиров. - Сначала бы эти моторы заставить работать.

- А куда деваться, - ответил Сильванский.

III. Первый запуск

Через три недели, в начале ноября, моторама для М-82 была готова. Делали её, как обычно, из хромансилевой стали, изменив узлы крепления и добавив амортизаторы для гашения вибрации. Капот переделали по новым чертежам - входное отверстие увеличили, створки сделали регулируемыми, с приводом из кабины. Винт прибыл совсем новый, АВ-5ЛВ.

Мотор за это время установили на стенд, обкатали. Первые два часа он работал неровно, карбюратор чихал, регулятор оборотов прыгал. Техники, вспотевшие в тяжёлых полушубках, крутили жиклёры, меняли прокладки, проверяли зазоры.

- Даёт 1550, - доложил Тихомиров, вытирая руки. - На взлёте - 1550. Может, можно и больше, но мы не дотянули. Может, после обкатки будет больше.

- Однако. Главное - работает, - сказал Сильванский. - Ставим на самолёт.

ИС-4, предназначенный для М-82, стоял в сборочном цехе, почти готовый. Фюзеляж был усилен в хвостовой части, моторама приварена, капоты сняты. В носу вместо двух пушек и двух пулемётов монтировали четыре ШВАК. Бронеспинку сделали толще, боковые бронедвери - тоже. Лобовое бронестекло заменили на 65-миллиметровое.

Вес пустого самолёта вырос на 180 килограммов. Но центровка, пересчитанная трижды, укладывалась в норму: с полным боекомплектом - 28% САХ, с полным БК и бомбами - 25%.

Мотор подняли краном, завели в хвостовую часть, закрепили на мотораме. Техники, ругаясь сквозь зубы, подсоединяли топливопроводы, маслопроводы, тяги управления. Сильванский стоял рядом, провожал взглядом каждый узел.

- Товарищ главный, - подошёл Тихомиров, - Галлай звонил из Москвы. Спрашивает, когда будем испытывать.

- Как поставим - так и будем. Скажите - в январе.

- В январе? А если мотор не выдержит?

- Выдержит. Швецов не подведёт.

Тихомиров усомнился, но спорить не стал.

IV. Капризы М-82

Первые наземные испытания начались в середине ноября. Мотор запускали, прогревали, давали газ, снимали показания. Карбюратор барахлил на переходных режимах - когда летчик убирает газ, а потом даёт снова. Регулятор оборотов на больших высотах сбивался, винт не успевал перестраиваться.

- Это не для нас проблема, - сказал Сильванский, глядя на ленты самописцев. - Это Швецову проблема. Пусть разбирается со своим карбюратором.

- А мы что? - спросил Тихомиров.

- А мы будем летать на том, что есть. На малых высотах, до трёх тысяч, мотор работает ровно. Значит, и летать будем на малых высотах. Штурмовику выше и не надо.

Он закурил, посмотрел на самолёт. ИС-5 - так он назвал новую модификацию - стоял в цехе, готовый к выкатке. Четыре пушки в носу смотрели вперёд длинными чёрными стволами. Мотор в хвосте был закрыт новым капотом, с узким входным отверстием. Хвостовые балки уходили назад. Гордо торчали кили. Самолёт выглядел серьёзно. И опасно.

- Выкатываем в пятницу, - сказал он. - Пусть техники ещё раз проверят всё. И Галлаю звоните - начинаем. Вдруг прилетит.

- Галлай не сможет, - ответил Тихомиров. - Он сейчас МиГ-3 испытывает.

- Тогда испытателем, как обычно, Шевченко?

- Шевченко в госпитале. Аппендицит вырезали. Кто будет - не знаю.

Сильванский поморщился. Лётчик-испытатель, который не знает машину, на сыром моторе - это риск. Но время не ждало.

- Ладно, - сказал он. - Найдём. Пусть заводская лётная станция подбирает человека. Но чтобы опытный. И чтобы не боялся.

V. Лётчик

Человека нашли к декабрю. Им оказался Пётр Фёдорович Кокорин - немолодой уже, за сорок, с сединой в усах, с усталыми, но цепкими глазами. Он летал на И-16 в Испании, потом на И-153 на Халхин-Голе, потом на ИС-2 в Финляндии. Был сбит, горел, выпрыгивал с парашютом, лежал в госпитале. После выздоровления его отправили в лётную станцию завода №153 - испытывать серийные машины.

- Здравствуйте, Александр Васильевич, - сказал он, пожимая руку. - Слыхал, вы там в Москве с Ильюшиным тягались. Говорят, победили.

- Не победил, - ответил Сильванский. - Договорился. Он своё получил, я - своё.

- А это, - Кокорин кивнул на ИС-5, - это своё? Четыре пушки, мотор новый, центровка другая. И винт - от «Дугласа». Машина, я смотрю, серьёзная.

- Серьёзная, Пётр Фёдорович. И опасная. Мотор сырой, карбюратор барахлит. Но летать надо.

- Летать будем, - усмехнулся Кокорин. - Не впервой.

Он обошёл самолёт, залез в кабину, посидел, привыкая к приборам. Ручка управления, сектор газа, триммеры - всё было на своих местах, но на каждом самолёте, а тем более у разных конструкторов, всё расположено чуть иначе, по своему. Но хотя бы у всех ИС Сильванский делал одинаковую кабину.

- Нос тяжелый, - сказал он, вылезая. - Четыре пушки - это вес. Мотор сзади тяжелый. Центровка, говорите, в норме?

- В норме. Пересчитывали трижды.

- Трижды - это хорошо. А в воздухе как будет?

- Вот и узнаем.

VI. Первая рулёжка

Пятого декабря, в ясный, морозный день, ИС-5 выкатили на аэродром. Мороз был под тридцать, ветер с Оби тянул колючий, сухой. Техники прогревали мотор осторожно, целых два часа - сначала брезентовыми чехлами с электроподогревом, потом запуском и работой на малых оборотах.

Кокорин сидел в кабине, слушал, как работает мотор. Карбюратор чихал на переходных режимах, но на стабильном газе мотор тянул ровно.

- Пробуем, - сказал он в ларингофон.

Техники убрали колодки. Кокорин дал газ, самолёт тронулся, покатил по рулёжной дорожке. Носовая стойка держала ровно, но на поворотах чувствовалась инерция - винт с тяжёлым мотором стремились идти прямо.

- Управляемость по земле - удовлетворительная, - доложил Кокорин. - Носовая стойка работает. На разворотах - инерция. Привыкнуть надо.

Он сделал три круга по рулёжке, проверяя тормоза, реакцию на рули, поведение мотора на разных режимах. Потом заглушил, вылез.

- Мотор греется, - сказал он, снимая шлемофон. - На малых оборотах - нормально. На взлётных - посмотрим. Карбюратор - барахлит. На переходе с малого газа на большой - провал. Секунда-полторы. Это опасно.

- Знаю, - ответил Сильванский. - Швецов обещал новые карбюраторы к февралю.

- А мы что, до февраля ждать будем?

- Не будем. Будем летать на том, что есть. На взлёте давать газ плавно. В воздухе - избегать резких перекладок.

Кокорин усмехнулся.

- В бою, Александр Васильевич, резких перекладок не избежать. Но на испытаниях - попробуем.

VII. Подлёты

Подлёты назначили на десятое. Кокорин провёл на земле ещё три дня, привыкая к машине, к мотору, к центровке. Сильванский стоял рядом, слушал, давал советы.

- На взлёте нос держите, - говорил он. - Четыре пушки - это вес. Носовая стойка разгружает, но всё равно - держите.

- Держать буду, - отвечал Кокорин.

Первый подлёт - разгон, отрыв, висение на метре, посадка. Кокорин сделал всё чисто, без замечаний. Вылез, покачал головой.

- Мотор на взлёте тянет. Карбюратор не подводит, если газ давать плавно. Но центровка… - он задумался. - Центровка, Александр Васильевич, передняя. На взлёте нос тяжелый. Я держал, но на пределе.

- А в воздухе?

- В воздухе - устойчив. Ручка слушается. Но на посадке - опять нос тянет. Надо будет регулировать триммер.

Второй подлёт, третий, четвёртый. Кокорин привыкал к машине, чувствовал её характер. На пятом подлёте он не стал гасить газ сразу - самолёт прошёл над полем метров двести, потом мягко опустился.

- Готов, - сказал он, вылезая. - Завтра - первый круг.

VIII. Первый круг

Тринадцатого декабря Кокорин поднял ИС-5 в воздух.

Взлёт был чистым. Самолёт оторвался через триста метров, набрал высоту, ушёл в сторону Оби. Сильванский стоял на КП, слушал доклады.

- Набор - тысяча метров, - голос Кокорина был спокойным, деловым. - Мотор работает ровно. Обороты держит. Карбюратор на наборе не барахлит. Температура масла - в норме.

- Понял, - ответил Сильванский. - Проверьте виражи.

- Вираж левый - семнадцать секунд, правый - восемнадцать. Потеря высоты - сто двадцать метров. Манёвренность - хуже, чем на ИС-4. Сказывается вес. Но приемлемо.

- Скорость?

- Пятьсот шестьдесят у земли. На двух тысячах - пятьсот девяносто. Разгоняю до шестисот… шестьсот десять… мотор ровно… - голос Кокорина стал напряжённым. - Вибрация. На шестистах десяти - вибрация. Снижаю скорость.

- Что за вибрация? - спросил Сильванский.

- Похоже, винт. На больших оборотах - дисбаланс. Надо проверять.

Кокорин сделал ещё несколько кругов, проверил пикирование, выход из пике, посадку. Сел мягко, вырулил на стоянку, заглушил мотор.

Вылез, доложил.

- Машина летает, Александр Васильевич. Быстрее, чем ИС-4. Минимум на 70 километров. Но проблемы есть. Вибрация на больших скоростях - это первое. Центровка - передняя, на посадке нос тянет. Надо триммер дальше дорабатывать. И карбюратор - на переходных режимах всё ещё барахлит.

- Будем проверять, - сказал Сильванский. - И вибрацию искать. И карбюратор. И триммер дальше делать.

Он закурил, посмотрел на самолёт. ИС-5 стоял на стоянке, пар от мотора поднимался в морозном воздухе. Четыре пушки в носу смотрели вперёд. Мотор сзади, прикрытый хвостовыми балками, остывал, потрескивая.

- Семьдесят километров прибавки, - повторил он. - Семьдесять километров, Пётр Фёдорович. Это не шутка.

- Не шутка, - согласился Кокорин. - Но если мотор не доведут, эта прибавка пропадёт. И если вибрацию не уберут - на такой скорости летать нельзя.

- Уберём, - ответил Сильванский. - Швецову позвоним. Скажем - винт балансируйте. Карбюратор доводите. Мотор - доводите. А мы своё дело сделаем.

Он похлопал ИС-5 по борту, обошёл его кругом.

- Пойдём, Пётр Фёдорович. Чай пить. Завтра снова полетим.

Глава 13. Судьба завода №19

Новосибирск - Москва, декабрь 1940 года

I. Звонок из Перми

Сильванский сидел в своём кабинете на заводе №153, когда зазвонил телефон. Зимний вечер опускался на Новосибирск рано, за окном темнело, в цехах гудели станки, где-то в сборочном цехе доводили последние ИС-3 перед отправкой в войска.

- Александр Васильевич? - голос в трубке был хриплый, усталый. Сильванский узнал его не сразу.

- Аркадий Дмитриевич? - он выпрямился. Швецов звонил редко. Обычно - по делу. И обычно - когда случалось что-то серьёзное.

- Ты в Москву собираешься? - спросил Швецов без предисловий.

- Нет. А что?

- А то, - Швецов помолчал, и Сильванский услышал, как он закуривает, чиркая спичкой. - Постановление вышло. Ещё седьмого декабря. Подписали Молотов и Сталин.

- Какое постановление?

- Программа на сорок первый год. - Голос Швецова был глухим, будто он выдавливал из себя слова. - Моторы М-81 и М-71 в серию не идут. М-81 вообще снимают. М-71 - двадцать штук опытных, для доводки, и всё. Завод №19 обязывают осваивать М-105 и АМ-35А.

Сильванский почувствовал, как в груди что-то оборвалось.

- То есть как - не идут? - переспросил он, хотя прекрасно расслышал. - А М-82?

- М-82 пока вообще в списках нет. - Швецов выругался. - Он у меня только начал работать на стенде. Постановление писали в ноябре, когда его ещё не было. Но теперь… - он замолчал.

- Что теперь?

- А теперь, Сильванский, я остаюсь без завода. М-62 и М-62ИР - это учебные и транспортные.А всё остальное - «нецелесообразно». Меня хотят превратить в цех по сборке микулинских моторов. Понимаешь? Мои конструкторские бюро - под нож. Мои двигатели - в архив.

Сильванский слушал, сжимая трубку.

- А Яковлев? - спросил он.

- А кто, ты думаешь, это протолкнул? - Швецов усмехнулся невесело. - Яковлев и Ильюшин. Ильюшину нужен АМ-38 для его штурмовика, Яковлеву - М-105 для его истребителя. Микулин - их человек. А мы с тобой, Сильванский, - чужаки. С нашим воздушным охлаждением и толкающими винтами.

- Но ИС-3 и ИС-4 уже в серии! - возразил Сильванский. - М-62 и М-63 нужны! ИС-5 с М-82 даёт 610 километров. Это больше, чем любой Як-1!

- А ты почитай постановление, - ответил Швецов. - Там Як-1 - 1950 машин. МиГ-3 - 3600. ЛаГГ-3 - 2960. Ил-2 - 1750. А твоих ИС в программе нет. Вообще. Ни одной штуки.

Сильванский молчал. Швецов прав. Если его машины не попали в главную программу, их могут снять с производства, как только выполнят план войсковой серии.

- Аркадий Дмитриевич, - сказал он, беря себя в руки. - М-82 - это не просто мотор. Это основа для истребителя, который может догнать любой «мессер» и уйти от него. Если вы его бросите...

- Я не бросаю, - перебил Швецов. - Я его делаю. Но если завод у меня отнимут, если меня заставят штамповать М-105 - я ничего не смогу. Мне нужно, чтобы кто-то в Москве сказал: «М-82 нужен стране». И желательно - громко.

- Я понял, - сказал Сильванский. - Я буду в Москве через три дня.

- Торопись, - Швецов бросил трубку.

Сильванский положил телефон, закурил. На столе лежал отчет по первому полёту ИС-5 - с М-82, с 610 километрами скорости. Самолёт, которого не было в программе. Самолёт, который мог стать грозой для немецких танков и истребителей.

- Чёрт, - сказал он вслух. - Чёрт, чёрт, чёрт.

Он встал, прошёлся по кабинету. Яковлев и Ильюшин продавили свою линию. Унификация, концентрация на трёх истребителях и одном штурмовике. Технологии воздушного охлаждения - в архив. Моторы Швецова - на обочину.

Но он не собирался сдаваться.

II. Дорога в Москву

В поезде Москва-Новосибирск Сильванский сидел в купе и пил чай. Если он мог, он бы вылетел самолётом, только бы быстрее, но командировку ему не оформили, а билеты были только на поезд. Приходилось сидеть в поезде и ждать. И думать.

Сведения из постановление СНК и ЦК от 7 декабря он вспомнил из прошлой жизни.

Цифры плясали перед глазами:

*МиГ-3 - 3600.*

*ЛаГГ-3 - 2960.*

*Як-1 - 1950.*

*Ил-2 - 1750.*

Итого истребителей и штурмовиков - 10 260.

*М-105 - 12 600.*

*АМ-35А - 8050.*

*М-62 - 1100.*

*М-88 - 4000.*

Его ИС в программе не было. М-82 - не было. М-71 - двадцать штук, опытных.

А что в программе есть? Як-1 - 570 км/ч, одна пушка ШВАК, два пулемёта ШКАС. И мотор жидкостного охлаждения, которому достаточно одной пули в радиатор.

МиГ-3 - 630 км/ч, но три пулемёта, и тот же уязвимый мотор. ЛаГГ-3 - деревянный, с пушкой и с тем же М-105.

Ильюшинский уже не БШ, а Ил-2 - 423 км/ч, пушки, пулемёты, броня, мотор АМ-38 - тоже жидкостный.

«Истребители делают ставку на скорость, забывая о живучести, - думал Сильванский. - На бумаге МиГ-3 быстрее моего ИС-5. Ил-2 - живучее. Но в бою мой самолёт выживет там, где Ил-2 упадёт с первой же пробоиной в радиаторе.»

Он знал, что его главный аргумент - не только скорость. Ещё и живучесть. Опыт Финляндии и Халхин-Гола. Лётчики, которые возвращались на ИС-2 с двадцатью пробоинами. Его машины защищали пилота и убирали мотор с линии огня.

Но кто в Кремле будет слушать про живучесть, когда Сталин требует только скорости? Когда разведка докладывает, что немцы перебрасывают танковые дивизии к границе, строят аэродромы в Словакии, везут эшелоны с боеприпасами?

- Война будет не на бумаге, - сказал он себе. - На бумаге Ил-2 лучше. А на войне выживет тот, кто вернётся.

Поезд стучал колёсами, унося его в Москву.

III. Ночь у Швецова

В Москве Сильванский не стал терять времени. С вокзала - в гостиницу, бросить вещи, и сразу к Швецову. Тот остановился у родственников на Плющихе, в старой профессорской квартире с высокими потолками и тяжёлыми книгами на полках.

Швецов встретил его в домашнем пиджаке, с неизменным карандашом за ухом. Выглядел он плохо - бледный, осунувшийся, под глазами залегли тени.

- Проходи, - сказал он, пропуская в кабинет. - Чай будешь?

- Буду, - Сильванский сел к столу, на котором лежали чертежи, расчёты, папки с грифом «Секретно». - Аркадий Дмитриевич, рассказывайте по порядку.

Швецов налил чай, сел напротив.

- Постановление ты видел. Седьмого декабря. М-81 и М-71 - в серию не идут. М-81 вообще нет, но это хоть понятно, а М-71 - двадцать штук, и то для доводки. Завод №19 обязывают с января осваивать М-105, потом АМ-35А. - Он усмехнулся. - Ты представляешь, что значит перестроить завод с воздушного охлаждения на жидкостное? Это же не просто станки поменять. Это технология, кадры, культура производства. На это годы нужны. А нам дают месяцы.

- А М-82? - спросил Сильванский.

- М-82 в постановлении нет. Его просто не знают. Он у меня только на стенде. - Швецов достал из папки листок. - Смотри, что мы уже имеем. Взлётная мощность - 1620, и до 1700 доведем. Номинальная - 1500. Вес - 856 килограммов. Диаметр - 1260 миллиметров. Это меньше, чем у М-71. И надёжнее - четырнадцать цилиндров, а не восемнадцать. Но кто это будет смотреть, если постановление уже подписано?

- Вы говорили с Яковлевым? - спросил Сильванский.

- Говорил, - Швецов помрачнел. - Он сказал: «Аркадий Дмитриевич, вы хороший конструктор, но будущее за жидкостным охлаждением. Немцы делают DB-601, и мы будем делать М-105. Ваши моторы - это вчерашний день». - Швецов стукнул кулаком по столу. - Вчерашний день, чёрт!

- А Ильюшин? - спросил Сильванский.

- Ильюшин - молодец, - Швецов усмехнулся. - Он свой Ил-2 проталкивает. Ему нужен АМ-38 - мотор жидкостного охлаждения. Микулин его делает. А Микулин - это человек Берии. Ты понимаешь, что происходит? Микулин лоббирует свои моторы, Яковлев - свои машины, Ильюшин - свой штурмовик. А мы с тобой, Сильванский, - чужаки. У нас нет такого покровителя.

- А Сталин? - спросил Сильванский.

Швецов посмотрел на него долгим взглядом.

- Сталину нужна скорость. Он смотрит на немцев, на их DB-601, на Ме-109, на скорость 570. Он хочет, чтобы наши самолёты были не хуже. А то, что они будут гореть от одной пули, - это проблема лётчиков. Не его.

Сильванский молчал. Он знал, что Швецов прав. Сталин требовал скорости. Яковлев давал скорость на бумаге. МиГ-3 обещал 630, Як-1 - 570. Его ИС-5 с М-82 уже дал 610. Но его самолёт не был в программе.

- Аркадий Дмитриевич, - сказал он, - нам нужно, чтобы ИС-5 с М-82 показали Сталину. Живой мотор, на живом самолёте. Чтобы он увидел, что 610 - это не бумага. И чтобы он понял: мотор с воздушным охлаждением - это не «вчерашний день», это и скорость, и живучесть. А живучесть на войне даже важнее скорости.

- И кто это ему покажет? - усмехнулся Швецов. - Яковлев? Он же нас топит.

- Я покажу, - сказал Сильванский. - У меня есть ИС-5. С вашим М-82. Он сейчас в Новосибирске, на доводке. Первый полёт был, и 610 уже есть - это быстрее, чем Як-1. И если я добьюсь, чтобы его показали Сталину…

- Ты добейся сначала, - Швецов покачал головой. - Яковлев не допустит. Он сделает всё, чтобы твой самолёт не попал в Кремль. У него там - свои люди. Филина уже сняли, ты знаешь?

Сильванский вздрогнул.

- Когда?

- В ноябре. Вместе с Рычаговым. Сидят. - Швецов понизил голос. - Яковлев сказал Сталину, что они тормозят испытания, что НИИ ВВС занижает характеристики. И - всё. Филин - в тюрьме. А его место заняли свои.

Сильванский почувствовал, как похолодело внутри. Филин, который помогал ему, который дал сравнительное заключение, который предупреждал об опасности - арестован.

- А Смушкевич? - спросил он.

- Смушкевич - тоже под колпаком. Его скоро снимут. Яковлев делает чистку. Убирает всех, кто мешает его линии. - Швецов посмотрел на Сильванского. - Ты понимаешь, что сейчас происходит? Они нас закрывают. Моторы воздушного охлаждения - в архив. Твои ИС - в архив. Всё, что не вписывается в программу Яковлева и Ильюшина - в архив.

- Не впишется, - сказал Сильванский. Он встал, прошёлся по кабинету. - Но если война начнётся, а она начнётся - они поймут, что ошиблись. И тогда они вспомнят про М-82. И про мой ИС-5. Только будет поздно.

- Так что ты предлагаешь? - спросил Швецов.

- Я предлагаю не ждать, пока они поймут. - Сильванский остановился у окна. - У вас есть связи в Кремле? Кто-нибудь, кто может передать Сталину, что М-82 - это 1700 лошадей и 610 километров в час?

- Есть один человек, - Швецов замялся. - Но он… он из другого ведомства.

- Из какого?

- Из НКВД. - Швецов понизил голос почти до шёпота. - Берия интересуется авиацией. У него свои люди в наркомате. И ему не нравится, что Яковлев монополизировал принятие решений.

Сильванский повернулся к нему.

- Вы хотите сказать, что Берия может помочь?

- Я хочу сказать, - Швецов говорил медленно, подбирая слова, - что Берия не любит, когда кто-то становится слишком влиятельным. Яковлев - любимец Сталина. Это раздражает Берию. Если у Берии появится информация, что Яковлев продавливает решения, которые могут навредить обороне - он может ею воспользоваться. - Он посмотрел на Сильванского. - Но это опасно. Если Яковлев узнает, что ты пошёл к Берии - он тебя уничтожит.

- Он и так меня уничтожает, - ответил Сильванский. - Мои самолёты вырезают из программы. Моторы Швецова - из серии. Если я ничего не сделаю, через год ИС не будет. А война будет, рано или поздно.

Он закурил, глядя в темноту за окном.

- Я пойду к Берии, - сказал он. - Но не с жалобой. С предложением.

- С каким?

- С предложением показать Сталину ИС-5. Живой самолёт, живой мотор, живые цифры. Пусть Сталин увидит, что 610 - это не бумага. И пусть решит сам - нужна ему такая машина или нет.

Швецов молчал долго.

- Рисковый ты человек, товарищ Сильванский, - сказал он наконец. - Кагановичу в глаза правду резал, Ильюшина не побоялся, Яковлеву перешёл дорогу. Теперь к Берии собрался. - Он усмехнулся. - Знаешь, что говорят про таких?

- Что?

- Или очень высоко взлетят, или очень низко упадут. - Швецов протянул руку. - Дай я на тебя посмотрю. - Он внимательно оглядел Сильванского. - Ладно. У меня есть один человек. Он работает в аппарате Берии. Я ему позвоню. Скажу, что есть конструктор с интересной машиной. Дальше - сам.

- Спасибо, Аркадий Дмитриевич, - сказал Сильванский.

- Не благодари. - Швецов встал, подошёл к окну. - Если ты провалишься - я скажу, что ничего не знал. Если получится - мы оба выиграем. А если нет… - он не договорил.

Сильванский кивнул, надел пальто, вышел на лестницу. В подъезде было холодно, пахло кислой капустой и махоркой. Он спустился на улицу, вдохнул морозный воздух.

- К Берии, - повторил он. - Ну что ж, риск так риск.

IV. Человек из аппарата

Звонок раздался на третий день. Сильванский сидел в гостинице «Москва», перебирал бумаги, когда в дверь постучали. Три коротких, пауза, два.

Он открыл. На пороге стоял человек в штатском - невысокий, плотный, с цепкими, ничего не выражающими глазами. Серый костюм, серое лицо, серый день за окном.

- Александр Васильевич Сильванский? - спросил человек. Голос был спокойный, без интонаций.

- Да.

- Пройдёмте. Вас ждут.

Сильванский взял папку с чертежами, надел пальто. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя дышать ровно. Швецов предупредил: «Если позвонят - не спрашивай, кто. Иди».

Машина ждала у подъезда - чёрная «эмка» с затемнёнными стёклами, с номером, который не значился в городских справочниках. Водитель в кожаном пальто открыл дверцу, не глядя на пассажира.

Поехали в сторону центра. Сильванский смотрел на улицы, покрытые первым снегом, на редких прохожих, кутающихся в воротники, на витрины магазинов, украшенные к празднику. Москва жила своей предновогодней жизнью, не зная, что в чёрной «эмке» везут человека, который решился на отчаянный шаг.

Машина остановилась не у Лубянки, как он ожидал, а у неприметного здания в Большом Кисловском переулке. Человек в сером костюме провёл его через подъезд, мимо швейцара, который даже не поднял головы, по лестнице с мраморными ступенями, в коридор с высокими дверями.

- Ждите, - сказал человек, открывая одну из дверей.

Кабинет был небольшим, с тяжёлой мебелью, портретами Маркса и Энгельса на стенах, большим письменным столом и телефоном с вертушкой. На столе - аккуратная стопка папок, графин с водой, пепельница. Сильванский остался один.

Он ждал. Пять минут. Десять. Пятнадцать. За дверью слышались шаги, приглушённые голоса, где-то далеко звонил телефон. Он сидел, положив папку на колени, и думал о том, что обратной дороги нет.

Дверь открылась. Вошёл человек, которого Сильванский никогда не видел лично, но узнал сразу по фотографиям и портретам в газетах.

Лаврентий Павлович Берия был невысок, плотен, с аккуратно зачёсанными назад волосами, в пенсне на переносице. Он нёс в руках папку - ту самую, которую Сильванский оставил у Швецова.

- Товарищ Сильванский? - Берия сел за стол, положил папку перед собой, открыл. - Александр Васильевич, главный конструктор завода №153. ИС, ИС-2, ИС-3, ИС-4, теперь ИС-5 с мотором М-82. - Он поднял глаза. - Я не ошибся?

- Нет, товарищ Берия, - ответил Сильванский. Голос прозвучал ровно, хотя в горле пересохло.

- Швецов звонил, просил вас принять. Говорит, у вас интересная машина. И что её хотят закрыть. - Берия снял пенсне, протёр стёкла. - Рассказывайте.

Сильванский взял папку, разложил на столе чертежи, таблицы, фотографии.

- ИС-5, товарищ Берия. Истребитель-штурмовик. Высокоплан, толкающий винт, двухбалочный. Мотор воздушного охлаждения М-82 - 1500 лошадей, в перспективе до 1700. Скорость по измерениям - 610 километров в час. Вооружение - четыре пушки ШВАК в носу. Бомбовая нагрузка до 500 килограммов. Броня - лётчик защищён со всех сторон.

Он говорил спокойно, чётко, как на заседании Техсовета. Берия слушал, не перебивая, листая чертежи.

- И что, эта машина уже летает?

- Да. Проходит заводские испытания в Новосибирске. Первый полёт был несколько дней назад.

- А Яковлев говорит, - Берия закрыл папку, посмотрел на Сильванского, - что ваша машина - гибрид. Не истребитель и не штурмовик. И что моторы воздушного охлаждения - это вчерашний день. Что вы на это скажете?

Сильванский выдержал взгляд.

- Я скажу, товарищ Берия, что товарищ Яковлев ошибается. ИС-5 - это не гибрид. Это самолёт поля боя. Он может драться с любыми истребителями на равных - скорость позволяет. И он может штурмовать наземные цели - четыре пушки и 400 килограммов бомб делают его грозой для танков и пехоты. И при этом он живуч. Мотор воздушного охлаждения не боится одной пули, как жидкостный. Он держит дыры. Мотор сзади - его труднее поразить на боевом курсе. Мои лётчики в Финляндии возвращались с двадцатью пробоинами. На самолёте Яковлева или Ильюшина они бы не вернулись.

- А почему вашей машины нет в программе? - спросил Берия.

- Потому что Яковлев и Ильюшин решили, что нужно сосредоточиться на трёх типах истребителей и одном штурмовике. Все - с жидкостным охлаждением. Моя машина - другая. Она не вписывается в их схему. Её хотят закрыть.

Берия помолчал, постукивая пальцем по папке.

- А товарищ Сталин знает про вашу машину?

- Не знает, товарищ Берия. Ему докладывают товарищи Яковлев и Шахурин. А они докладывают то, что считают нужным.

- То есть вы хотите, чтобы я показал ваш самолёт товарищу Сталину?

- Я хочу, товарищ Берия, чтобы товарищ Сталин увидел ИС-5 своими глазами. И принял решение сам.

Берия усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой.

- Вы, товарищ Сильванский, смелый человек. Или глупый. - Он встал, подошёл к окну. - Знаете, что мне докладывают о вас? Что вы в позапрошлом году у Кагановича вытребовали завод. Что на кремлёвском совещании спорили с Ильюшиным. Что в наркомате обвинили Яковлева в нарушении регламента. И что Филин, который вас поддерживал, сейчас сидит.

Сильванский молчал. Берия повернулся.

- Вы не боитесь, что я вас тоже посажу?

- Боюсь, - честно сказал Сильванский. - Но я больше боюсь, что через год, когда начнётся война, наши лётчики будут гибнуть на самолётах, которые не защищены. А моя машина могла бы их спасти.

- Значит, вы - идейный, хоть и беспартийный, - Берия кивнул. - Это хорошо. Идейных мы ценим. - Он вернулся к столу, сел. - Ладно. Я посмотрю на ваш самолёт. Но не здесь. В Новосибирске. Если он летает так, как вы говорите, - я доложу Сталину. Если нет - вы ответите за пустые обещания.

- Он полетит, товарищ Берия. Я отвечаю.

- Отвечаете, - повторил Берия. - Запомните это слово. И, Сильванский… - он задержал взгляд. - Никому не говорите о нашем разговоре. Ни Швецову, ни Шахурину, ни Яковлеву. Если узнаю, что вы кому-то рассказали - сядете.

- Я понял, товарищ Берия.

- Идите.

V. Возвращение

Сильванский вышел на улицу, вдохнул морозный воздух. Ноги дрожали, спина была мокрой. Он прошёл до перекрёстка, остановился, закурил.

Разговор с Берией был похож на вход в клетку со львом. Лев не рычал, не бросался, но было понятно, что в любой момент он может сомкнуть челюсти. И всё же он согласился. Он приедет в Новосибирск, посмотрит ИС-5. Это шанс.

Но цена… если Яковлев узнает, что Сильванский ходил к Берии, это будет конец. Не карьеры - жизни. Берия предупредил: «Никому не говорите». Это не просьба. Это приказ.

Он вернулся в гостиницу, собрал вещи, взял билет до Новосибирска. В поезде сидел в купе один, смотрел на снежные поля и думал. Берия приедет. Увидит ИС-5. И тогда… тогда всё может измениться. Или всё может закончиться.

VI. Подготовка

Те дни, что Сильванский провел в Москве, ушли на устранение недостатков. Швецов прислал новые карбюраторы, и техники заменили их за три дня. Вибрацию инженеры искали долго - перебрали винт, отбалансировали лопасти, проверили редуктор. Оказалось, проблема была в заводском браке - одна из лопастей имела микротрещину у основания. Когда винт заменили, вибрация ушла.

Центровку правили смещением аккумуляторов и радиостанции, добавили тонкий стальной лист к двигателю. Увеличили триммера, пришлось опять править рабочую документацию - Данишевский был недоволен, несколько самолётов зависли на сборке на лишний день, и это в конце года! Нос стал легче, на взлёте это даже помогало - самолёт меньше стремился опустить нос.

Всё это вывалилось на вернувшегося главного за один день.

Встреченный по дороге в столовую Кокорин, и тот сообщил:

- Теперь хорошо. Управляемость отличная. На взлёте - ровно. На посадке - тоже. Скорость - шестьсот десять на двух тысячах. С бомбами - пятьсот пятьдесят, не больше.

- Ресурс мотора кончился? - спросил Сильванский.

- Как положено, каждый пять моточасов - контрольный осмотр, через пятнадцать часов - переборка. Уже тридцать пять часов проработал. И пока - работает.

- Хватит для войсковых испытаний, - решил Сильванский. - Тридцать машин - это тридцать моторов. Если каждый отработает по тридцать пять часов - это тысяча пятьдесят часов налёта. Для проверки хватит. А там, глядишь, и мотор доведут.

Отчёт в наркомат гласил:

«ИС-5 с мотором М-82 прошёл заводские испытания. Максимальная скорость - 610 км/ч на высоте 2000 м. Скороподъёмность - 19 м/с. Вооружение - четыре пушки ШВАК или две МП-6. Бомбовая нагрузка - 400 кг. Бронирование - лётчик защищён со всех сторон, мотор прикрыт хвостовыми балками и бронеспинкой. Рекомендуется к принятию на вооружение как истребитель-штурмовик ближнего действия. Серийное производство возможно на заводе №153 без перестройки технологической линии».

Он перечитал и положил обратно в папку. Все подпишут - и можно встречать дорогого гостя.

- Когда приедет? - спросил Тихомиров, глядя на озабоченное лицо главного.

- Скоро, - ответил Сильванский. - Мы должны быть готовы.

- Кто приедет-то?

- Увидите.

Тихомиров не стал допытываться. Он понял, что происходит что-то серьёзное. Сложно было не понять, когда главный конструктор срывается в Москву в разгар доводки!

VII. Визит

Двадцать восьмого декабря в Новосибирск прилетел спецборт. Сильванский встретил гостей на аэродроме. Берия вышел из самолёта первым, за ним - двое сопровождающих в кожанках, с портфелями.

- Показывайте, - сказал Берия, не здороваясь.

Сильванский провёл его в ангар. ИС-5 стоял под светом ламп, блестящий и покрытый инеем. Берия обошёл его, потрогал обшивку, заглянул в кабину.

- Необычный, - сказал он. - Сколько летает?

- 37 часов налёта, товарищ Берия. Мотор прошёл обкатку, вооружение проверено.

- Покажите, как летает.

Кокорин, за секунду заскочив в кабину, поднял руку. Мотор зарокотал, ИС-5 вырулил на старт. Взлёт - короткий, с носовой стойки. Набор - крутой, машина ушла вверх, как ракета. Потом проход над аэродромом на бреющем.

Вираж - семнадцать секунд ровно. Пикирование - с набором скорости до 650, вывод плавный. Штурмовка - Кокорин выпустил очередь из четырёх пушек по наземной мишени, трассеры легли точно в цель.

Берия смотрел, не отрываясь. Потом повернулся к Сильванскому.

- А Яковлев говорит, что ваш самолёт не нужен, - сказал он задумчиво. - Интересно.

Он не сказал больше ничего. Развернулся и отправился к самолёту.

VIII. После

Сильванский вернулся в кабинет, сел к столу. Руки дрожали. Он не знал, что решит Берия. Может, доложит Сталину. Может, забудет. Может, использует это знание против Яковлева. А может, против него самого.

Телефон зазвонил через три дня, в первый же рабочий день нового года. Трубку поднял Тихомиров, передал Сильванскому.

- Александр Васильевич? - голос Швецова был взволнован. - Ты что сделал?

- А что?

- Мне звонили из наркомата. Сказали: М-82 включают в программу. Малой серией, но включают. И завод №19 не перепрофилируют. Что ты сделал, Сильванский?

Сильванский молчал. Потом сказал:

- Ничего, Аркадий Дмитриевич. Просто показал самолёт.

- Кому?

- Тому, кто умеет смотреть.

Он положил трубку. На столе лежали фото ИС-5. Самолёта, которого не должно было быть. Но теперь он будет.

Глава 14. Сквозь снега

Новосибирск - Москва - Пермь, январь - апрель 1941 года

I. Зимняя доводка

После отъезда Берии жизнь в Новосибирске вошла в новое русло. О том, что случилось в декабре, знали только трое: Сильванский, Тихомиров и Кокорин. Остальные догадывались, но не спрашивали. Время было такое, что лишние вопросы могли стоить дорого.

Завод работал в три смены.Учебные ИСУ и ИС-3 шли с конвейера - сто семьдесят машин в сороковом, ещё двести запланировали на первый квартал сорок первого. ИС-4, тридцать машин войсковой серии, собирали в отдельном цехе, не торопясь, но основательно. А ИС-5 - тот, который показали Берии, - стоял в доводочном ангаре, окружённый техниками и чертежами.

Мотор М-82, снятый после декабрьского показа, отправили в Пермь, Швецову. Вместе с ним уехала толстая папка - замечания Кокорина, осциллограммы, графики вибраций, пробы масла. Швецов обещал разобраться и прислать два новых мотора к февралю.

- Ресурс у него сейчас - пятьдесят часов, - сказал Сильванский, провожая ящик с мотором. - А нужно триста. Без этого серии не будет.

- Будет, - ответил Тихомиров. - Швецов - мужик упёртый. Если сказал, что сделает - сделает.

- Сказал он многое, - усмехнулся Сильванский. - А Сталину нужны тысячи. Тысячи самолётов, тысячи моторов. Если М-82 не доведут до ресурса, его закроют. И нас вместе с ним.

Тихомиров промолчал. Он знал, что главный прав.

II. Пермь, февраль

В середине февраля Сильванский вылетел в Пермь. Мороз стоял под сорок, самолёт с трудом сел на обледенелую полосу, и техникам пришлось поливать её соляркой, чтобы открыть ангар.

Завод №19 встретил его гулом станков и запахом горячего масла. Швецов сидел в своём кабинете, окружённый чертежами, и выглядел лучше, чем в декабре - повеселел, даже помолодел.

- Смотри, - сказал он, выкладывая на стол детали. - Новый карбюратор. Увеличили сечение жиклёров, переделали поплавковую камеру. Теперь провал на переходных режимах - не больше полсекунды.

- А ресурс?

- Сто часов прошли. Сейчас гоняем на стенде второй мотор. Если дотянет до двухсот - можно ставить на серию.

- А если нет?

- Если нет, - Швецов закурил, - значит, будем искать дальше. У нас есть идея с циклеванными гильзами. Увеличивает ресурс в полтора раза. И ещё - новый сплав для поршней. ВИАМ обещает.

- Когда будет готово?

- К лету. - Швецов посмотрел на Сильванского. - Успеем?

- Должны. - Сильванский взял в руки поршень, повертел. - А что с М-71? Тоже закрыли?

- М-71 - особый разговор. - Швецов помрачнел. - Пока - он сырой. Я его не бросаю, но ставку делаю на М-82.

- Правильно делаете, - сказал Сильванский. - ИС-5 с М-82 - это шестьсот километров и четыре пушки. С М-71 будет шестьсот пятьдесят. Я готов ждать. Может, на следующий год готов будет. Если доживем.

- На следующий год, - повторил Швецов. - Если доживём.

Они помолчали. Оба думали об одном.

III. Новый мотор

В конце февраля в Новосибирск пришли два новых М-82. Моторы были упакованы в деревянные ящики, с подробными инструкциями и паспортами. Ресурс - 150 часов. На 50 часов - контрольный осмотр.

- Уже лучше, - сказал Кокорин, осматривая мотор. - Но до трёхсот ещё далеко.

- Дойдём, - ответил Сильванский. - Ставим на ИС-5.

Установка заняла неделю. Новые моторы требовали доработки моторамы - Швецов изменил расположение маслобаков и карбюратора. Капот пришлось переделывать: входное отверстие увеличили, изменили створки. Винт оставили тот же трёхлопастный, но отбалансировали заново.

Первые запуски показали, что мотор работает ровнее. Провал на переходных режимах уменьшился, вибрация на больших оборотах почти исчезла. Кокорин, облетав доработанную машину, доложил:

- Скорость - 615. Набор высоты - 20 метров в секунду. Вираж - шестнадцать с половиной. Мотор на всех режимах работает устойчиво. Карбюратор - не барахлит.

- А ресурс?

- Двадцать часов налёта - без замечаний. Посмотрим, что будет после пятидесяти.

Сильванский кивнул. Мотор, который ломается после пятидесяти часов, не пойдёт в серию. Мотор, который выдерживает триста - пойдёт. Швецов обещал к лету. Значит, надо ждать.

IV. Странный звонок

В первых числах марта, когда снег в Новосибирске ещё лежал плотно, а по ночам мороз доходил до двадцати, Сильванского вызвали к телефону. Звонили из Москвы, из секретариата Ворошилова.

- Товарищ Сильванский? - голос был женский, официальный. - Вас просят прибыть в Москву для доклада товарищу Ворошилову. Десятого марта, к одиннадцати утра.

- По какому вопросу? - спросил Сильванский.

- Узнаете на месте, - ответила секретарша и положила трубку.

Сильванский опустился на стул, закурил. Вызов к Ворошилову - это серьёзно. Но почему? Обычно вопросами авиации занимались Шахурин и Яковлев. Ворошилов, как председатель Комитета Обороны, курировал всю оборонную промышленность, но в детали вникал редко. Его вызов мог означать только одно: что-то изменилось на самом верху.

- Илья Семёнович, - позвал он Тихомирова. - Я в Москву уезжаю. Завтра.

- Надолго?

- Не знаю. С вами остаётся Кокорин. Пусть продолжает доводку. И следите, чтобы моторы не перегревали. Ресурс пока маленький.

- Понял, - Тихомиров кивнул. - А что в Москве?

- Вызов к Ворошилову. - Сильванский затушил окурок. - И я хотел бы знать, зачем.

Он взял телефон Швецова. Трубку сняли после третьего гудка.

- Аркадий Дмитриевич, это Сильванский. Меня вызвали к Ворошилову. Что в Москве происходит?

Швецов помолчал.

- А ты не знаешь? - спросил он наконец.

- Откуда? Я в Новосибирске.

- В Москве сейчас идёт перетряска. Филина и Рычагова арестовали в ноябре, теперь Смушкевича сняли. Яковлев укрепляет свои позиции. Но, - Швецов понизил голос, - есть слух, что Берия недоволен. Говорят, он подготовил Сталину доклад о состоянии авиации. И там, между прочим, упомянут твой ИС-5.

- И что?

- А то, что Ворошилов - председатель КО. Если Берия хочет продавить какое-то решение, ему нужен голос Ворошилова. А Ворошилову нужно самому увидеть, о чём идёт речь.

- Значит, меня вызывают как эксперта?

- Или как свидетеля, - усмехнулся Швецов. - В общем, Александр Васильевич, готовься. Тебя будут спрашивать не только о самолёте. Тебя будут спрашивать о том, почему твоя машина лучше других. И будь осторожен. Яковлев будет там же. Ильюшин - тоже.

- Откуда вы знаете?

- Я, товарищ Сильванский, в Москве не вчера родился. У меня там люди есть. - Швецов помолчал. - Скажу больше. Десятого марта у Ворошилова будет совещание. С конструкторами. Яковлев будет докладывать о программе на этот год. Ильюшин - о своём Ил-2. И тебя, скорее всего, попросят сказать пару слов об ИС-5.

- А вы? - спросил Сильванский.

- А я буду в Перми. Моторы делать. Мне там делать нечего. - Швецов усмехнулся. - Но если что - звони. Я за тебя слово скажу, если надо будет.

- Спасибо, Аркадий Дмитриевич.

- Не благодари. Мы в одной лодке. Если твой ИС-5 закроют, мой М-82 закроют следом. Так что давай, не подведи.

Сильванский положил трубку, задумался. Совещание у Ворошилова с конструкторами - это серьёзно. Это не просто доклад, это битва за место в программе. Яковлев будет продавливать свою линию - три основных истребителя, никаких гибридов. Ильюшин - свой Ил-2. А он, Сильванский, должен будет доказать, что ИС-5 нужен не меньше.

Он достал из сейфа папку с чертежами ИС-5, фотографиями, таблицами. Положил туда же рапорты лётчиков из Финляндии, заключение Галлая, сравнительные таблицы с Як-1 и Ил-2.

- Илья Семёнович, - сказал он, выходя из кабинета, - я улетаю завтра утром. Если что - звоните в Москву, в гостиницу «Москва». Я там остановлюсь.

- Удачи, Александр Васильевич, - сказал Тихомиров.

- Пригодится, - ответил Сильванский.

V. Москва, март

В Москве Сильванский остановился в гостинице на улице Горького. Вечером, накануне совещания, он сидел в номере, перебирал бумаги и думал.

В дверь постучали. Три коротких, пауза, два. Он узнал этот сигнал.

На пороге стоял тот же человек, что и в декабре - серый костюм, серое лицо, ничего не выражающие глаза.

- Пройдёмте, - сказал он. - Вас ждут.

- К Ворошилову? - спросил Сильванский. - Завтра же…

- Не к Ворошилову, - перебил человек. - К другому товарищу.

Сильванский понял. Надел пальто, взял папку.

Машина ждала у подъезда. Ехали недолго. Сильванский смотрел на ночную Москву, на пустынные улицы, на редкие фонари. Думал о том, что вторая встреча с Берией - это уже не случайность. Это система.

В том же кабинете в Большом Кисловском переулке Берия ждал его. На столе - папка с чертежами ИС-5, которую Сильванский оставил в декабре, и ещё одна, новая, с грифом «Сов. секретно».

- Садитесь, товарищ Сильванский, - сказал Берия, не поднимая головы. - Завтра у вас совещание у Ворошилова. Я хочу, чтобы вы знали, о чём там пойдёт речь.

Он открыл папку, достал лист бумаги.

- Проект постановления Комитета Обороны. О программе самолётостроения на 1941 год. Яковлев его подготовил. Ильюшин правил. - Берия поднял глаза. - Хотите узнать, что там написано про ваш самолёт?

- Наверное, ничего хорошего, - сказал Сильванский.

- Вы угадали. - Берия протянул лист. - Читайте.

Сильванский взял бумагу. Это был проект постановления, ещё не утверждённый. В нём перечислялись основные типы самолётов, которые должны были пойти в серию в 1941 году: МиГ-3, ЛаГГ-3, Як-1, Ил-2, Пе-2. Отдельной строкой - моторы к ним: АМ-35А, М-105, АМ-38.

Его ИС-5 в списке не было. Вообще.

- Понимаете? - сказал Берия. - Яковлев и Ильюшин решили, что ваша машина не нужна. Они подготовили проект постановления, который закроет ваше ОКБ, ваш завод, ваши самолёты. И закроет моторы Швецова.

- А вы, товарищ Берия? - спросил Сильванский. - Вы согласны с этим?

Берия усмехнулся.

- Я, товарищ Сильванский, считаю, что стране нужны разные самолёты. И моторы. И что нельзя всё ставить на одну карту. Но, - он сделал паузу, - я не авиаконструктор. Мне нужны люди, которые могут доказать, что Яковлев ошибается. На совещании у Ворошилова будете говорить вы. Я хочу, чтобы вы говорили правду. Всю правду. О скорости, о вооружении, о живучести. О том, что ваш самолёт прошёл Финляндию, а Яковлева - нет. О том, что М-82 может работать там, где М-105 заглохнет от первой пули.

- А если меня не спросят?

- Спросят. - Берия посмотрел на него в упор. - Я позабочусь.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

- Идите, товарищ Сильванский. Готовьтесь. Завтра вы должны быть убедительны.

VI. Совещание у Ворошилова

Десятого марта, в десять утра, Сильванский вошёл в здание Комитета Обороны на Знаменке. Приёмная была полна - в креслах сидели Яковлев, Ильюшин, Микоян, Лавочкин, Поликарпов. Увидев Сильванского, Яковлев едва заметно поморщился. Ильюшин сделал вид, что не заметил.

- Проходите, - сказала секретарша, открывая дверь.

Кабинет Ворошилова был большим, с тяжёлой мебелью, портретами полководцев на стенах, огромной картой западной границы. Сам Климент Ефремович сидел за столом, в маршальской форме, сиял орденами. Рядом с ним - Шахурин, несколько человек из Госплана, военные.

- Садитесь, товарищи, - сказал Ворошилов. - Будем обсуждать программу на этот год.

Он кивнул Яковлеву. Тот встал, разложил на столе свои бумаги.

- Товарищ маршал, - начал Яковлев, - программа самолётостроения на 1941 год предусматривает концентрацию усилий на трёх основных типах истребителей: МиГ-3, ЛаГГ-3 и Як-1. Все они с моторами жидкостного охлаждения, что позволяет унифицировать производство и обеспечить высокие скорости. Як-1, ЛаГГ-3 и МиГ-3 - это машины, которые обеспечат завоевание господства в воздухе. Их моторы - М-105 и АМ-35А - отработаны, серийны, их выпуск налажен. Мы не можем распылять ресурсы на экзотические схемы и сырые моторы.

- А что с мотором М-82? - спросил Ворошилов. - Швецов же делает. Говорят, неплохой мотор.

Яковлев помолчал, подбирая слова.

- Мотор М-82, товарищ маршал, ещё сырой. Его ресурс - 150 часов, а нужно 300. Кроме того, это мотор воздушного охлаждения. Он имеет большую лобовую площадь, чем жидкостные моторы, что увеличивает сопротивление. Да, он может быть перспективным для штурмовиков, но для истребителей...

- Для штурмовиков и истребителей, - перебил Сильванский, вставая, - М-82 даёт скорость 615 километров в час. На моём ИС-5. Это быстрее, чем Як-1 и ЛаГГ-3.

Яковлев повернулся к нему.

- На вашем ИС-5, товарищ Сильванский, стоит М-63. М-82 вы только начали испытывать. И ресурс у него, повторяю, 150 часов.

- М-63 стоит на предыдущей модели, ИС-4. На ИС-5 стоит М-82. А сто пятьдесят - это уже больше, чем было зимой, - парировал Сильванский. - И мы доведем до трёхсот. Швецов обещает к лету.

- Обещает, - усмехнулся Яковлев.

Сильванский сжал кулаки под столом. Ему хотелось выложить всё сейчас: что М-82 - это 1700 лошадей на взлёте, что это самый мощный готовый авиамотор в стране, что никакой М-105 или АМ-35А не дают такой мощности на малой высоте, где и дерётся штурмовик. Но он сдержался. Сказать это сейчас - значит нарваться на «сырой», «недоведённый», «ресурс маленький». Или - и того хуже. Сказать - и лишиться моторов, которые заберёт Лавочкин или Ильюшин. Он придержит этот козырь. До момента, когда М-82 пройдёт полный цикл испытаний и будет готов к серии. К большой серии. Тогда он выложит его на стол - и никто не сможет возразить.

- Моя машина, - сказал он спокойно, - быстрее ваших истребителей. Вооружена лучше. Живучее, чем Ил-2. Прошла войну. И её можно делать тысячами на любом заводе, который выпускал И-16. А ваши истребители, товарищ Яковлев, и ваши штурмовики, товарищ Ильюшин - они не прошли войну. Их не было на Халхин-Голе. Их не было в Финляндии. Мы не знаем, как они поведут себя под огнём.

В кабинете стало тихо. Яковлев открыл было рот, но Ворошилов его остановил.

- Погодите, Александр Сергеевич. - Он повернулся к Сильванскому. - А что с производством, вы уже говорили. А что с живучестью? Почему ваша машина лучше?

- Потому что мотор сзади, товарищ маршал. - Сильванский подошёл к карте, взял указку. - Штурмовик атакует цель впереди. На боевом курсе он идёт носом к огню. У Ильюшина впереди мотор - его и будут бить. У Яковлева впереди мотор - его и будут бить. У меня впереди - пушки. Четыре ствола. Это они будут бить. Пилот - за ними, прикрытый броней. Мотор - сзади, за бронеспинкой и хвостовыми балками. Чтобы убить мотор, нужно зайти в хвост. А в хвост зайти - это уйти от моих пушек. Это сложно. Потому что маневренность у ИС - истребительная.

Он обернулся к Ильюшину.

- Сергей Владимирович, я вас уважаю. Вы сделали первый в мире бронекорпус. Но тяжелый бронекорпус и пилот без стрелка для штурмовика - это ошибка. И вы сами это скоро поймёте.

Ильюшин побледнел, но промолчал.

Ворошилов закурил трубку, пустил дым к потолку.

- Значит, так, - сказал он. - Решение будет принято после дополнительного рассмотрения. А пока, - он посмотрел на Сильванского, - вы, товарищ главный конструктор, готовьте свой ИС-5 к войсковым испытаниям. И, - он усмехнулся, - не ссорьтесь с Яковлевым. Он хороший конструктор.

- Я не ссорюсь, товарищ маршал. Я делаю своё дело.

Ворошилов кивнул, давая понять, что совещание окончено.

VII. После совещания

В коридоре, как это обычно называли, в кулуарах, Сильванского догнал Ильюшин.

- Вы, Сильванский, сегодня перешли все границы, - сказал он глухо. - Зачем вы на совещании устроили этот цирк? Мы же не враги.

- Я не враг вам, Сергей Владимирович. Я просто хочу, чтобы мою машину не закрыли.

- А вы думаете, меня не закроют? - Ильюшин усмехнулся. - Мой завод отобрали. Мой ДБ-3Ф сняли с производства. Мне остался только штурмовик. И если вы добьётесь, чтобы его сократили в пользу вашего ИС-5, я останусь без всего.

- Я не добиваюсь сокращения Ил-2. Я добиваюсь, чтобы ИС-5 был в программе наравне.

- Наравне не бывает, - сказал Ильюшин. - Ресурсы ограничены. Если дадут вам, то сократят меня. Или Яковлева. Или Микояна. Вы это понимаете?

- Понимаю. Но я не виноват, что моя машина быстрее, вооружённее и технологичнее вашей.

Ильюшин посмотрел на него долгим взглядом.

- Вы, Сильванский, слишком самонадеянны.

Он повернулся и ушёл.

В конце коридора Сильванский увидел Яковлева. Тот стоял у окна, курил. Увидев Сильванского, усмехнулся.

- Поздравляю, - сказал он. - Вы сегодня хорошо выступили. Товарищ Ворошилов, кажется, впечатлён.

- А вы?

- А я считаю, что вы ошибаетесь. Ваш ИС-5 - это тупиковая ветвь. Двухбалочная схема, толкающий винт - всё это было у немцев в тридцатых. Они от этого отказались. И вы откажетесь.

- Посмотрим, - ответил Сильванский.

- Посмотрим, - согласился Яковлев. - Только, товарищ Сильванский, запомните. Я не враг вам. Я делаю своё дело. А вы - своё. Если ваша машина окажется лучше - я первый скажу об этом. Но пока - извините, не убедили.

Он бросил окурок в урну и ушёл.

Сильванский остался один. Внизу, на улице, шли троллейбусы, сновали машины. Москва жила своей предвоенной жизнью, не зная, что в кабинетах Комитета Обороны решается судьба её авиации.

Он спустился по лестнице, вышел на улицу. И тут его окликнул знакомый голос:

- Товарищ Сильванский!

Он обернулся. К нему шёл тот же невысокий плотный человек в штатском, которого он видел в кабинете Берии. Серый костюм, серое лицо, ничего не выражающие глаза.

- Товарищ Берия просил передать, - сказал человек, останавливаясь рядом. - Вы сегодня хорошо говорили. Но одного не сказали.

- Чего?

- Что М-82 - самый мощный авиамотор в СССР. - Человек усмехнулся. - 1700 лошадей на взлёте. Ни М-105, ни АМ-35А таких цифр не дают. Почему вы промолчали?

Сильванский выдержал взгляд.

- Потому что сейчас скажут: «сырой». И будут правы. Ресурс - 150 часов. Когда Швецов доведёт до трёхсот - тогда и скажу. Тогда это будет аргумент, а не обещание.

Человек кивнул.

- Разумно. - Он помолчал. - Берия это оценил. Он ждёт, когда М-82 будет готов. И тогда, - он посмотрел на Сильванского, - тогда вы скажете всё. А мы позаботимся, чтобы вас услышали.

Он развернулся и ушёл.

Сильванский остался один. В голове крутилась цифра: 1700. Самый мощный готовый мотор в стране. Только благодаря такому мотору его самолёт может летать так быстро. Он будет молчать об этом до последнего. Но когда придёт время - он скажет. И тогда Яковлеву и Ильюшину нечем будет крыть.

Он докурил, бросил окурок в урну. Надо было возвращаться в Новосибирск. Там его ждала просто работа.

VIII. Новое постановление

В конце марта вышло новое постановление. Сильванский узнал о нём от Швецова, который позвонил поздно вечером.

- Слушай, - сказал Швецов, - в программу внесли изменения. М-82 включают в план на 1941 год. Малая серия - 300 штук. Для твоих ИС-5. Их двести.

- Двести? - Сильванский не поверил.

- Двести. И ещё двести - на первый квартал сорок второго. Если, конечно, ресурс доведём.

- А что с М-105? С микулинскими?

- Микулинские и климовские тоже в плане. Их больше - несколько тысяч. Но, - Швецов усмехнулся, - теперь у нас есть ниша. И твои ИС - в этой нише. Как истребитель-штурмовик. Отдельная строка. И старые модели как просто штурмовики. Двести ИС-4 и сто ИС-3.

- А Ильюшин?

- Ильюшина в программе считай нет. И, - Швецов понизил голос, - я слышал, что у него проблемы. В общем, не всё так гладко, как он хотел.

- А Яковлев?

- Яковлев своё получил. Яков в программе больше тысячи. Но твоя машина - быстрее Як-1 и ЛаГГ-3. И вооружена лучше. Так что, товарищ Сильванский, ты в игре.

Сильванский положил трубку, закурил. Двести моторов - это двести самолётов. Плюс триста штук младших моделей. Заводу это полная загрузка на год.

Он взял лист бумаги, начал писать наметки для приказа по заводу Данишевскому: Увеличить план выпуска ИС-5. Подготовить стапели. Заказать бронелисты. Увеличить поставки винтов и пушек.

Пора готовиться к мобилизационным планам. Война близко.

IX. Весна

В апреле в Новосибирск пришла оттепель. Снег таял, обнажая грязные улицы, залитые талой водой. Аэродром раскис, и полёты пришлось прекратить на две недели. Техники использовали это время для доводки моторов и проверки вооружения.

Кокорин, которому не терпелось летать, ходил мрачный, курил в ангаре, рассматривал ИС-5.

- Когда взлетим? - спросил он у Сильванского.

- Как подсохнет. Подождём.

- Ждать - не наше дело, - буркнул Кокорин. - Война, говорят, скоро. Нам бы к тому времени машину довести.

- Доведём, - ответил Сильванский. - Не впервой.

В конце апреля аэродром подсох, и полёты возобновились. Кокорин гонял ИС-5 каждый день, проверяя режимы, отрабатывая пилотаж, стреляя по наземным мишеням.

- Скорость - шестьсот восемнадцать, - докладывал он. - Скороподъемность - 21 метр в секунду. Вираж - шестнадцать секунд. Скорость с бомбами - 550. Мотор работает ровно. Ресурс - 120 часов без замечаний.

- Значит, Швецов своё дело сделал, - сказал Сильванский. - Теперь наша очередь.

В наркомат ушла телеграмма: «ИС-5 мотором М-82 прошёл заводские испытания. Самолёт готов государственным испытаниям.».

Ответ пришёл через день: «Отправить летный образец государственные испытания. Подготовить серийному производству. Шахурин».

Это заставило Сильванского улыбнуться. У него - всё готово.

Эпилог. Тёплый вечер

Новосибирск, июнь 1941 года

I. Выдох

Сильванский сидел на крыльце заводской гостиницы, курил и смотрел на закат. Вечер был тёплый, летний. Ветер тянул с Каменки, пахло водой, нагретой за день, и чем-то ещё - цветущей сиренью, может, или молодой травой.

За его спиной гудел завод. Работа шла в три смены, и в цехах сейчас, в девятом часу вечера, кипела та же жизнь, что и днём. Но здесь, на крыльце, было тихо. Сильванский чувствовал, как из него вытекает напряжение последних месяцев.

Мартовское совещание в Москве. Берия. Ворошилов. Яковлев с его колючим взглядом. Ильюшин с его сжатыми губами. А потом - гонка, доводка, бесконечные испытания, новые карбюраторы, вибрации, центровка. И вот теперь - всё.

М-82 довели до ресурса в 200 часов. Швецов обещал к осени 300. ИС-5 прошёл государственные испытания, лётчики из Забайкалья уже докладывали про первые серийные машины: «Машина отличная, быстрая, надёжная.». В наркомате расширили план. Данишевский тихой сапой расширял завод и делал запасы.

Он сделал всё, что мог. Война придёт - и его самолёты будут к ней готовы.

Сильванский затушил окурок, потянулся. Хрустнуло в спине - сказались ночи над чертежами. Он вдруг понял, что устал. Не просто физически - а той глубокой, накопившейся усталостью человека, который три года жил на пределе.

- А ведь мне двадцать шесть, - сказал он вслух.

Никто не ответил. Только где-то вдалеке простучали колёса поезда.

II. Слух

На следующий день в заводской столовой за обедом его зам Тихомиров, который всегда знал всё, что происходит в городе, подсел к нему с загадочным видом.

- Александр Васильевич, - сказал он, пододвигая тарелку с щами, - а вы слышали?

- Что?

- В субботу в ДК имени Горького - выпускной вечер.

- И что?

- А то, - Тихомиров усмехнулся, - что молодость у нас, Александр Васильевич, одна. А вы всё чертежи да моторы. Вам бы проветриться.

Сильванский посмотрел на него. Тихомирову было под пятьдесят, он был женат, имел троих детей и в молодость не рвался. Но смотрел на главного с отеческой заботой.

- Илья Семёнович, - сказал Сильванский, - мне двадцать шесть, а не восемнадцать. На выпускные вечера ходить - это перебор.

- А кто сказал про выпускной? - Тихомиров хитро прищурился. - Я про то, что у нас в субботу танцы в парке. Оркестр играет, молодёжь гуляет. А вы, Александр Васильевич, с завода домой - и спать. Нехорошо.

Сильванский хотел возразить, но Тихомиров уже встал, собирая посуду.

- Подумайте, - бросил он на прощание. - А то так всю жизнь и просидите в чертежах.

III. Вечер

Двадцать первое июня 1941 года выдалось на редкость тёплым. Сильванский вышел из заводской проходной в половине седьмого вечера, когда солнце ещё висело над Обью, но уже не жгло, а мягко золотило крыши цехов, трубы, штабеля досок у сборочного корпуса. День закончился. План выполнили. ИС-5, который сегодня облетывал Кокорин после замены карбюратора, показал шестьсот двадцать - на пять километров больше расчётного.

- Хороший день, - сказал он сам себе, останавливаясь у ворот.

Из проходной выходили рабочие - женщины в косынках, мужчины в рубашках. Смеялись, курили, обсуждали завтрашнее воскресенье. Кто-то собирался на пляж, кто-то в кино, кто-то просто отсыпаться. Сильванский смотрел на них и думал о том, что скоро многие из этих людей наденут шинели. Осенью - будут стоять под Москвой. Через год - кого-то из них не будет вовсе.

Он знал это. Знал уже три с половиной года. Знал в тот самый день, когда очнулся в чужой комнате на Арбате, с чужими руками, с чужим прошлым в голове, и понял: он здесь. В 1938-м. В стране, которая через три года вступит в войну.

И он ничего не сделал, чтобы это предотвратить.

Сильванский вышел из служебной машины и свернул к Оби, пошёл по набережной. Вода была тёплой, почти неподвижной, только у берега лениво плескалась мелкая рябь. На той стороне горели огни - затон, баржи, краны. Где-то за рекой, за лесом, лежала дорога на запад. Туда, откуда через сутки начнут бить пушки.

Он сел на скамейку, закурил. В голове было пусто и тяжело одновременно.

За эти три года он много раз задавал себе вопрос: почему он не пошёл к Сталину? Почему не написал письмо, не назвал дату, не сказал: «22 июня 1941 года Германия нападёт на СССР»? Почему не предупредил Поликарпова, что его И-180 убьёт Чкалова? Почему не попытался спасти Смушкевича? Или хотя бы Филина, которого посадили в ноябре и, наверное, уже расстреляли?

Ответ был простым и страшным: потому что он знал, как это работает.

Не было в СССР механизма, который принял бы такую информацию от рядового инженера без последствий для него самого. «Откуда знаешь?» - спросили бы. И если бы он сказал правду - «из будущего» - его бы отправили в психушку. А если бы он начал врать про разведку, про источники - его бы начали колоть как умели.

Допросы. А потом лагерь. Или пуля. И никакого ИС, никаких спасённых лётчиков. Просто ещё одна могила где-нибудь под Воркутой.

Он не боялся умереть. Он боялся умереть зря.

Поэтому он выбрал то, что умел. Не политику - технику. Не пророчества - чертежи. Не спасение всех - спасение тех, кто сядет за штурвал его самолёта. Он сделал ставку на то, что мог контролировать: сталь, фанеру, моторы, пушки.

И даже здесь он встречал неожиданные проблемы, которые приходилось решать нестандартно. Такие мелкие издалека. И такие большие вообще.

Лучше всего ему запомнились три проблемы. Бронестекло. Прицелы. Радио.

Бронестекло для самолётов, оказывается, делать в тридцать восьмом ещё не умели, как и хороший плексиглас - чистый и прозрачный. А с тем плексигласом, что был, и правда лучше были открытые кабины. Пришлось разбираться всем КБ. Отказываться от плексигласа вообще, искать закалённое стекло. Запрашивать наркомат - безуспешно. Искать хоть что-то по теме и найти только восьмилетней давности патенты по склейке стекол целлулоидом. Пробовать технологию - и обнаруживать, как быстро портится целлулоид. Решать эту проблему...

Для конструктора с обычной фамилией Иванов эта "простая" задача, порученная ему ещё в тридцать восьмом, стала без малого темой всей жизни - и сейчас, спустя три года работы, у ОКБ и завода есть в любом количестве хорошие, надёжные, довольно долговечные и не мутнеющие на свету бронестекла любой толщины, точнее, пакеты из отдельных стёкол, проклеенных защищённым целлулоидом.

С прицелом проблема обозначилась на первом же боевом ИС-1. Прицел, который ставили на И-16, ПАК-1, размещался в козырьке кабины. Ему нужна была сквозная дыра. Делать огромную дыру в свежеизготовленном наклонном лобовом бронестекле смысла не было. Да и прицелы выбить со склада завода не получилось, в отличие от моторов, так что после первой же неудачной попытки эту затею бросили. А других прицелов, кроме старых “подзорных труб” ОП-1 с первых И-16, и не было.

Но выход вспомнился самому Сильванскому. Пришел из будущего. Лобовое стекло Ил-2 из компьютерной игры. Два концентрических кольца, перекрестие - тонкие, волосяные нити на стекле. Внешнее кольцо, кажется, для стрельбы сбоку, внутреннее - для стрельбы под углом. Мушка снаружи. И все. Что-то похожее, с проволочным кольцом вместо рисунка на стекле, включалось на японском “Зеро”, когда самолёт получал повреждения.

Пришлось сесть и многое посчитать. И потом пересчитывать не раз. Добавлять к подвешенному в кабине проволочному кольцу метки на стекле, высчитывать поправки для каждой новой модели и ставить новые метки - для бомбометания с пикирования.

Но ППС - прицел простой Сильванского - всё же получился. И недавно сравнив его с новым, еле-еле полученным, ПБП-1, Сильванский был удивлен - его проволочные кольца и метки на стекле на фоне бледного, еле видного даже в упор перекрестия в тяжёлом и громоздком “Приборе, Бьющем Пилота Один раз”, выглядели чем-то куда более надёжным и даже более точным.

А радио? Он собирался ставить радио на первый же ИС. Планировал место и вес. А смог - только на третью модель. Раньше радио - радиопередатчика и радиоприемника в комплекте - под знакомым именем РСИ-3 просто не было. Да и с ним пришлось поработать. Ставить фильтры, экраны, амортизацию, делать удобный доступ для быстрой смены батарей и частот. Не с первого раза получилось добиться хотя бы приемлемого качества связи. Но и это тоже было понемногу решено. Другими конструкторами ОКБ.

И без политики, этой глобальной проблемы, не обошлось.

Он закурил вторую папиросу, глядя на воду. Тёмную, спокойную, будто ничего не случится завтра. Будто война - это не через несколько часов, а где-то далеко, в кинохронике, в газетах, в разговорах встревоженных дипломатов.

Всё, что он мог, он сделал. ИС-1, ИС-2, ИС-3, ИС-4, ИС-5. М-82 Швецова в серии, доведён до ресурса в двести часов, до осени обещают триста, не было потраченного зря полугода. На заводе №153 наработана технология. Данишевский расширил мощности. Запасы бронелистов, фанеры, труб, дюраля, комплектующих - на полгода.

Конечно, этого мало. На войне всегда мало. Но это больше, чем было в той истории, которую он помнил. Там не было ИС. Там были только И-16, И-153, Су-2, и первые Яки, МиГи и ЛаГГи, сырые, недоведённые, с учебными самолётами, которые появились только в войну. И Ил-2. Распиаренный, как сказали бы в будущем, описанный лучшими красками, прошедший в серию не техническим совершенством, а политическими играми. На который ушло слишком много ресурсов и который бесполезно унес слишком много жизней. Две трети изготовленных самолётов Ил-2, больше двадцати тысяч, были потеряны в боях или даже без них. Лётчики гибли вместе с ними в большинстве случаев. В 41-м этот штурмовик мог рассчитывать на семь вылетов до уничтожения, в конце войны, в разгар наступления - на целых двадцать пять, и этого всё равно было слишком мало. Воздушных стрелков, без которых у Ил-2 не было и шанса при встрече с "мессерами", погибло в несколько раз больше, чем пилотов. И при всем этом он плохо стрелял и плохо бомбил - чтобы просто попасть в цель, нужны были десятки попыток. А здесь - есть ИС, есть серийный М-82 и нет массового Ил-2. Этого уже достаточно, чтобы многое исправить.

Но Поликарпова он не спас. Не мог. Как объяснить наркому, что его лучший конструктор - не плохой конструктор, а просто неудачник в политике? Как переубедить Сталина, если сам Сталин считал Поликарпова «старой школой», «тормозом», «человеком, который не понимает новых задач»? Он мог бы попробовать. Но попытка, скорее всего, закончилась бы его собственной гибелью. А Поликарпова всё равно бы не спасли.

Чкалова - тоже. Он знал, что Валерий Павлович разобьётся в декабре 1938-го на И-180. Мог бы написать анонимку. Мог бы попытаться предупредить. Но кого? В НКВД? Там бы заинтересовались источником. Самого Чкалова? Чкалов летал на том, что давали. И разбился бы всё равно, рано или поздно - потому что система требовала героев, а не безопасности.

Филина? Тоже не спас. Потому что Филин был уже приговорён, когда Яковлев сказал Сталину: «НИИ ВВС занижает характеристики». И если бы он приехал в Москву с просьбой «не трогайте Филина», его бы самого зачислили в сообщники.

Он выбрал Новосибирск. Уехал в Сибирь, на край света, подальше от кремлёвских коридоров, от интриг, от людей, которые могли раздавить его одним звонком. Здесь, в КБ среди чертежей, в цехах среди стапелей и фанерных заготовок, он был человеком. Здесь его знали, уважали, слушались. Здесь он мог делать своё дело, не оглядываясь ежеминутно на Яковлева, не споря каждый час с Ильюшиным, не вставая каждый раз лицом к лицу с Шахуриным.

Это было трусостью? Может быть. Но он предпочёл трусость, которая приносит результат, храбрости, которая заканчивается расстрелом. Пусть другие спасают мир. Он будет спасать людей.

Папироса кончилась. Сильванский затушил окурок, сунул в карман. Встал, потянулся. Хрустнуло в спине - вечная плата за ночи над кульманом. Ведь здесь даже калькулятора нет. И итог - двадцать шесть лет, а чувствует себя на сорок.

И нормального способа расслабиться не было. Водка ему не нравилась - горькая, противная, от неё тупеешь, а он не любил тупеть. Коньяк - такой же. Вино - ещё и кислое. Он пробовал и в прошлой жизни, и в этой, и ничего хорошего из этого не вышло.

Другие способы быстро расслабиться в СССР 1941 года были либо незаконны, либо аморальны, либо неинтересны, либо просто не существовали. Лёгкие наркотики? Даже не думай. Спорт? Он и так двигался достаточно по цехам и стапелям. Рыбалка? Скучно. Охота? Не его. Телевизор, интернет? В лучшем случае радио, давно виденное кино в кинотеатре и библиотека.

Оставалось только курево. Тоже гадость, но гадость здесь и сейчас общепринятая. И работа. Он усмехнулся - наверное, так и выглядит идеальный инженер: никаких вредных привычек, кроме никотина, и никаких развлечений, кроме чертежей.

Сильванский подумал о женщинах. Он не позволял себе такого. Это не студенческая свобода, это время и силы, внимание, которое надо выделять...

Но сегодня, в последний мирный день, он вдруг подумал: а зря. Стоило бы найти кого-то. Не для вечности, нет. Просто чтобы было с кем разделить этот вечер. Чтобы не сидеть одному на скамейке у реки, не курить в темноту, а говорить о пустяках, слушать смех, смотреть, как зажигаются огни на той стороне.

Он усмехнулся своей сентиментальности. Идиот. Двадцать шесть лет, главный конструктор, прошёл и Крым, и рым, спорил с Яковлевым и Ильюшиным, разговаривал с Берией - и вдруг, как мальчишка, думает о девушках.

Госбезопасность любила таких, как он - молодых, самостоятельных, приближённых к секретным разработкам. Одна улыбчивая девушка в заводской столовой, один случайный разговор на танцах - и вот ты уже пойман за аморалку и пишешь расписки о сотрудничестве. В лучшем случае. В худшем - у тебя всё получается, всё хорошо, а потом твоя семья становится Ч.С.И.Р., члены семьи изменника родине, или отличным средством для давления. Как говорил один человек - сначала ты молод и можешь позволить себе принципы, а потом появляется семья - и уже не можешь.

Поэтому с женщинами он был осторожен. Даже параноидален. Но сегодня, глядя на тёплую воду, на звёзды, которые уже начали зажигаться над Обью, он вдруг подумал: а может, зря? Может, стоило рискнуть? Ведь завтра будет поздно.

Сильванский вернулся в квартиру, когда стемнело. В ней было душно, пахло пылью и махоркой. Он открыл окно и сел на кровать.

Он посмотрел на звёзды, и вдруг на душе стало спокойно. Самолёты останутся. Это он сделал. Пусть завтра всё рухнет, даже если немцы все равно дойдут до Москвы, эти самолёты будут летать. Лётчики будут на них воевать. И выживать.

Он лёг, не раздеваясь. Закрыл глаза. В ушах стоял ровный гул завода - он слышал его даже отсюда, через полгорода. Гул, который не умолкал ни на минуту. Гул, который был его жизнью.

Он заснул под этот гул. И не слышал, как на западе, за тысячи километров, выстроились танковые дивизии, как на аэродромах прогревали моторы пикировщики, как офицеры вермахта в последний раз сверяли часы.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге