Авиаконструктор-6?

Его глазами

Эллиот Рузвельт

...Глава 10.

Я не был с отцом в Потсдаме. В ноябре сорок четвёртого я находился в Англии, в штабе стратегической авиации, и о том, что происходило в Германии, узнавал из писем отца, из рассказов Анны, которая сопровождала его, и из подробных отчётов Гарри Гопкинса, вернувшегося оттуда раньше остальных.

Из этих источников, совпадающих в главном, но расходящихся в деталях, у меня сложилась следующая картина.

Потсдамская конференция была самой короткой из всех встреч «Большой тройки». Она продолжалась четыре дня. Отец покинул Вашингтон в конце октября, провёл несколько дней в Лондоне, где встречался с Черчиллем, и только потом вылетел в Германию. К этому времени всем уже было ясно, что конференция созывается не для того, чтобы решать, а для того, чтобы зафиксировать уже решённое.

За тот год, с января до июля, по очереди сменили сторону Румыния, Болгария, Финляндия, страны Прибалтики и Польша. И их новая сторона была красной.

Партизаны Тито освободили Югославию в августе, сами, до подхода советских войск, и встретили Красную Армию дружественно, но как хозяева на своей земле. Тоже самое случилось в Словакии, и в Чехии.

Красная Армия взяла Берлин в конце августа. К середине сентября советские войска стояли на Рейне. Правительство «Свободной Германии», созданное из немецких генералов и офицеров, находившихся в советском плену, было признано Москвой и — что гораздо важнее — уже работало. Германия не была оккупирована. Она была «освобождена». Так это называлось в советских коммюнике, и с этим приходилось считаться.

А наци, пытавшиеся укрыться в австрийских Альпах, тем самым отдали красным и Австрию.

Но даже на этом красном фоне остались два очень болезненных пятна.

Когда в сентябре немцы в Северной Италии получили приказ о капитуляции Германии, их фронт посыпался. Генерал Херр, командующий корпусом у Римини, приказал своим частям сложить оружие. Парашютисты и эсэсовцы не подчинились — вспыхнул бой между немцами. Пользуясь этим, британская армия прорвала Готскую линию. Но когда передовые части генерала Ли́за вышли к реке По, они обнаружили, что Северная Италия уже не немецкая и не итальянская. Она была красной.

Комитет национального освобождения объявил восстание в день немецкой капитуляции. Рабочие захватили заводы ФИАТ и Ансальдо. Гарибальдийцы заняли Милан, Турин, Болонью, Геную. Муссолини пытался бежать в Альпы, но его перехватили и расстреляли без суда.

Республика Сало перестала существовать. На её месте было двадцатого сентября сформировано коалиционное правительство Союза Итальянских Республик, проложившего южную границу по реке По и Аппенинским горам. Командующий Александер был вынужден общаться с представителями официального правительства. Юридически — демократического, легального, победившего фашизм. Фактически — красного. В СИР одной из главных сил был русский ударный батальон, которым командовал советский офицер Владимир Переладов, бежавший из плена в сорок первом. Более пятисот русских, бывших военнопленных, служили в этом батальоне.

А в Греции немецкие войска сдались генерал-лейтенанту Рональду Скоби, передав своё снаряжение грекам из “батальонов безопасности”. Пять тысяч британских десантников с такой поддержкой должны были легко разогнать коммунистов из ЭЛАС. Но не получилось - это греческие коммунисты за три дня сломали их оборону. Ребята Скоби тем не менее держали порты Пирея и Афин, и подмога уже шла, но в европейские газеты попали кадры, где британские десантники и греческие нацисты в немецкой форме стояли на общих блокпостах и делили патроны вермахта. Для Черчилля это стало не просто поражение — это было унижение, которое было сложно объяснить и парламенту, и прессе. Черчилль был в ярости, но был вынужден приказать Скоби отступить.

Когда в Лондоне отец показал ему предварительную повестку, составленную советской стороной, премьер-министр швырнул бумаги на стол и сказал:

— Это не конференция. Это фарс.

Отец не стал спорить. Он понимал: Черчилль прав. Но понимал и другое: у них нет ни войск в Германии, ни возможности их применить, ни других эффективных рычагов воздействия.

Протокол о зонах оккупации остался всего лишь проектом. Сталин отклонил его. Вежливо, но твёрдо. Молотов ещё в апреле дал указание советскому представителю в Европейской консультативной комиссии уклоняться от обсуждения. Тогда это выглядело как тактическая уловка — не дать немцам понять, что их ждёт раздел. Теперь стало ясно: это была стратегия. Сталин тянул время, пока Красная армия не займёт всю Германию. А когда заняла — протокол стал ненужным.

Черчилль предлагал не ехать. Он говорил, что конференция в Потсдаме — это унижение, что лучше отказаться и выступить с публичным заявлением. Отец возражал. Отказ означал бы разрыв. А разрыв в сорок четвёртом году означал бы, что все вопросы послевоенного устройства Европы решатся без них. Лучше присутствовать и не иметь влияния, чем не присутствовать вовсе. Гопкинс поддерживал отца. Гарриман тоже.

Думбартон-Окс был единственной площадкой, где ещё сохранялась видимость сотрудничества. В августе и сентябре, когда в Вашингтоне шли переговоры о структуре будущей ООН, казалось, что «четыре полицейских» — это реальность. Рузвельт настаивал на этом. Он говорил, что великие державы должны нести ответственность за мир. Он говорил о праве вето, о Совете Безопасности, о коллективной безопасности. Сталин соглашался. Молотов соглашался. Казалось, что согласие есть.

Конференция в Думбартон-Оксе, начавшаяся в августе 1944 года в вашингтонском особняке, была посвящена именно этому — формулированию и согласованию структуры Организации Объединённых Наций. Обсуждались состав Совета Безопасности и право вето, которое будет дано его постоянным членам. Спор о вето и о том, кто именно войдёт в Совет Безопасности, остался нерешённым. Его отложили.

В Потсдаме этот отложенный спор пришлось решать. И здесь Сталин использовал Думбартон-Окс как аргумент. «Мы договорились о суверенитете и невмешательстве. Свободная Германия суверенна. Мы не оккупируем её. Мы восстанавливаем мир. Почему вы не согласны?»

Черчилль не нашел ответа. Отец тоже.

Но был и второй вопрос. Право вето. Формула голосования в Совете Безопасности.

Отец внёс предложение, которое потом назовут его именем. Суть была проста: разделить все вопросы на две категории — процедурные и политические. По процедурным вопросам вето не применяется. По вопросам мира и безопасности — вето абсолютное. Даже если сама великая держава вовлечена в конфликт, она может заблокировать любое силовое решение против себя.

Сталин выслушал. Он понимал, что это — компромисс. Но компромисс в его пользу. Он получал железную гарантию: против СССР никогда не будут легально применены санкции ООН. Ни экономические, ни военные. Никогда.

Он согласился.

— Великие державы не должны воевать друг с другом внутри ООН, — сказал он. — Если одна из них против военной операции, попытка обойти её вето приведёт к Третьей мировой войне. ООН повторит судьбу Лиги Наций.

Отец записал в дневнике: «Сталин согласился. Он получил то, что хотел. Мы тоже получили то, что хотели — видимость механизма. Но механизм будет работать только тогда, когда это выгодно ему».

Был и третий вопрос — о Франции.

Де Голль не был приглашён на конференцию в Думбартон-Оксе. Его не считали равным. Но в Потсдаме Сталин настоял на том, чтобы Франция получила место постоянного члена Совета Безопасности. Это был прямой удар по англичанам и американцам — и одновременно жест в сторону де Голля.

Черчилль возражал. Он говорил, что Франция не воюет, что её вклад в победу символический, что она не заслуживает места за столом великих держав. Сталин слушал и не спорил. Он просто повторил: Франция должна быть.

Отец понял его игру раньше Черчилля. Сталин покупал де Голля. Он давал ему то, чего тот не мог получить от Лондона и Вашингтона. И де Голль это понимал. Когда отец спросил его, доволен ли он, де Голль ответил:

— Я реалист. Я беру то, что дают. И я запомню, кто дал.

Отец записал в дневнике: «Де Голль обижен на англичан и американцев. Он считает, что они его предали. Он будет искать союза с Москвой. Это опасно для нас, но это факт».

Де Голль подписал договор с СССР в последний день конференции. Он получил экономическое соглашение, место в Контрольном комитете и занятый танками Леклерка Эльзас. Он получил больше, чем Черчилль и отец вместе взятые.

Конференция проходила в Цецилиенхофе, бывшем дворце кронпринца, в Потсдаме. Здание не пострадало. Охрана в советской и немецкой форме - без свастик - стояла на каждом углу. Внутри всё было готово к приёму: залы, спальни, столовые. Персонал — немецкий, из местных, под присмотром советских офицеров.

Отец поселился в отдельном крыле. С ним были Анна, Гопкинс, адмирал Леги, государственный секретарь Стеттиниус. Черчилль занял другое крыло. Сталин приехал на второй день, рано утром. Он вошёл в зал заседаний ровно в назначенное время, без опозданий и без церемоний.

Первое заседание длилось два часа. Сталин говорил мало. Он выслушал приветственные слова Черчилля, короткий ответ отца, потом откинулся на спинку стула и сказал:

— Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать, как делить Германию. Германия — суверенное государство. У неё есть правительство - свободное, мирное правительство. Она не оккупирована. Если у вас есть предложения по экономическому сотрудничеству с Германией, мы их выслушаем. Если у вас есть вопросы по денацификации, мы на них ответим. Но оккупации не будет.

Черчилль попытался возразить. Он сказал, что союзники несут ответственность за послевоенное устройство Европы, что Германия должна быть демилитаризована, что нужны гарантии. Сталин кивнул:

— Гарантии будут. Представительства в Берлине. Наблюдатели. Мы не против.

Черчилль замолчал. Он понял, что протокол, который он вёз с собой, мёртв. Подписывать его никто не будет.

Отец вмешался. Он предложил компромисс: создать Контрольный комитет с участием четырёх держав, но без зон оккупации, без разделения Германии, без оккупационных секторов в Берлине. Комитет будет консультативным органом. Он будет собираться, обсуждать, рекомендовать.

Сталин согласился. Черчилль — скрепя сердце. Де Голль — с оговорками.

На следующий день обсуждали Восточную Европу. Черчилль попытался поднять вопрос о Польше, о Румынии, о Болгарии, о всех остальных странах. Сталин выслушал и ответил:

— Эти страны освобождены Красной Армией. Народы сами решают свою судьбу. Мы не вмешиваемся. В отличие от вас в Греции.

Отец записал в дневнике: «Черчилль был готов лопнуть от злости. Он понимает, что не может удержать то, что уже потеряно».

О Северной Италии не спорили вовсе. Сошлись на предложенном Сталиным:

- Это их внутренние дела.

Вопрос о репарациях тоже был решен Сталиным заранее. СССР получал приоритетное право на репарации продукцией, оборудованием, технологиями и специалистами в счёт репараций. Англичане и американцы получали аналогичное право, но без приоритета, на меньшую сумму и с посредничеством СССР. Черчилль попробовал торговаться, но Сталин был непреклонен:

— Мы потеряли восемь миллионов человек. Вы тоже потеряли многих, но меньше. Они должны заплатить. Мы возьмём своё.

Отец записал: «Сталин не торгуется. Он просто берёт. И он прав — у него есть на это право».

Денацификация уже шла — тихо, в рабочем порядке, силами самих немцев под советским контролем. Никаких публичных судов, никаких приговоров, никаких пресс-конференций. Просто составлялись списки. Просто люди исчезали.

Черчилль спросил об этом в кулуарах. Молотов ответил:

— Немцы наводят порядок сами.

Конференция закончилась 12 ноября. Никаких совместных коммюнике не подписывали. Никаких деклараций не принимали. Просто протокол о создании Контрольного комитета — короткий, на двух страницах, без обязательств и без сроков. И договорённость о формуле голосования в Совете Безопасности. И согласие на членство Франции. И обещание вернуться к вопросу о членстве Украины и Белоруссии — но не сейчас, а позже.

Черчилль уехал на следующий день. Он был мрачен. Он сказал отцу на прощание:

— Мы проиграли мир, не выиграв войну.

Отец не ответил. Он думал о том же.

На обратном пути в Вашингтон он продиктовал Анне заметки для отчёта. В них было несколько фраз, которые я запомнил на всю жизнь:

«Сталин не блефовал. Он действительно контролирует Европу. Но мы не проиграли войну. Мы выиграли её вместе. И теперь нам придётся жить с тем, что мы выиграли».

Гопкинс, вернувшись раньше, сказал мне:

— Твой отец держался хорошо. Он не спорил, не давил, не угрожал. Он просто слушал. И запоминал.

Я спросил, что он запомнил.

— Что Сталин не отдаст ничего из того, что взял. И что де Голль теперь не наш союзник. И что следующий разговор будет другим.

Я не спросил, каким будет следующий разговор. Я уже знал.

Глава 11

Отец вернулся из Потсдама в середине ноября. Он был болен. Он всегда был болен — с тех пор, как в тридцать третьем перенёс полиомиелит, — но теперь это было другое.

Анна говорила, что он похудел. Что лицо у него посерело, что кожа обтянула скулы и шею, что руки дрожат, когда он берёт папку. Что он засыпает в кресле после обеда и просыпается с трудом, с мутным взглядом, не сразу понимая, где он.

Она говорила это шёпотом, по телефону, из Вашингтона. Я был в Англии, в штабе стратегической авиации, и голос сестры в трубке звучал далеко и глухо, как из другой жизни.

— Он не говорит о смерти, — сказала она. — Он говорит о Сан-Франциско.

Врачи знали правду. Адмирал Макинтайр, личный врач отца, ещё весной сорок четвёртого отказывался говорить прямо. «Последствия гриппа», «синусит», «переутомление». Только когда Анна настояла на независимом обследовании, к делу подключили молодого флотского кардиолога Говарда Брюэна. Его вердикт был приговором: тяжелейшая гипертония, хроническая сердечная недостаточность, атеросклероз сосудов головного мозга и почек.

Давление отца фиксировалось на отметках 250/150, а иногда и выше. Тогда лекарств от давления практически не существовало. Брюэн прописал диету, дигиталис для поддержки сердца и ограничение курения. Отцу не сказали всей правды. Ему говорили, что нужно отдыхать, что нужно беречь силы, что он поправится. Он слушал и кивал. Он знал больше, чем они думали.

Осенью сорок четвёртого он пошёл на четвёртый срок. Чтобы доказать избирателям, что он жив и здоров, в октябре он устроил четырёхчасовую поездку в открытом автомобиле под проливным дождём по Нью-Йорку. Для организма это стало страшным ударом. Анна говорила, что после этого он неделю не мог встать с постели.

На инаугурации в январе сорок пятого он выглядел как призрак. Похудевший на пятнадцать килограммов, с серым цветом кожи, с дрожащими руками и глухим, запинающимся голосом. Церемонию впервые в истории перенесли с Капитолия на крыльцо Белого дома, сделав её максимально короткой. Черчилль, увидев фотографии, написал жене: «Я боюсь за него. Он стал совсем слабым».

Но он не сдавался. Он говорил о Сан-Франциско.

Потсдамская конференция в ноябре сорок четвёртого стала для отца последним большим усилием. Он летел в Германию через Лондон, где встречался с Черчиллем, и Анна говорила, что в самолёте он почти не спал — не потому, что не мог, а потому, что не хотел терять время. Он читал бумаги, делал пометки, диктовал письма.

В Потсдаме он вёл заседания с трудом. Он мог продуктивно работать не более двух часов в день, после чего впадал в апатию, путал бумаги, выглядел отрешённым. Сталин и Черчилль понимали, что имеют дело с угасающим человеком. Анна записала в дневнике: «Сталин смотрел на отца как на человека, который дошёл до конца и продолжает идти. Я не знаю, что он думал. Но я видела, как он ждал, когда отец закончит фразу — не перебивал, не торопил.»

Именно этим историки потом объясняли уступчивость отца по ряду вопросов. Он согласился на формулу вето, которую предложил сам, но которая работала в пользу Сталина. Он согласился на членство Украины и Белоруссии — пусть и с оговорками, пусть и отложенно. Он согласился на Контрольный комитет без реальной оккупации. Он согласился на всё, что позволяло сохранить видимость согласия.

Он понимал, что делает. Он говорил Гопкинсу:

— Я знаю, что это плохо. Но альтернатива хуже. Если мы уйдём, они сделают всё сами.

Гопкинс молчал. Он тоже понимал.

***

Отец вернулся в Вашингтон в середине ноября. Он хотел успеть к февралю. Он хотел открыть Сан-Франциско сам.

— Мы должны успеть, — сказал он Гопкинсу на следующий день после возвращения. — Не к апрелю, не к марту. К февралю.

Гопкинс возражал. Он говорил, что делегации не успеют собраться, что приглашения нужно разослать заранее, что пятьдесят стран — это не пятьдесят человек, это пятьдесят правительств, каждое из которых будет торговаться за состав своей делегации. Отец слушал и не спорил. Потом сказал:

— Значит, начнём рассылать завтра. Список у нас есть. Думбартон-Окс его подготовил.

Список действительно был. В Думбартон-Оксе, помимо структуры ООН, согласовали и принцип приглашения: те государства, которые объявили войну Германии или Японии до определённой даты, получают приглашение. Дату нужно было уточнить, но это была техническая деталь. Политическое решение уже существовало.

В декабре отец написал Сталину. Письмо было частное, не через Молотова, не через Гарримана. Он писал о том, что формула голосования, которую они согласовали в Потсдаме, должна быть утверждена до Сан-Франциско. Что если её не утвердить, конференция превратится в базар. Что он просит Сталина подтвердить согласие.

Сталин ответил. Коротко. Он подтверждал. Он писал, что согласен с формулой. Он писал, что доверяет отцу.

Отец прочитал письмо и отложил его. Он сказал Анне:

— Он согласен. Потому что ему это выгодно. Но он согласен.

В январе он начал готовиться к Сан-Франциско. Он хотел поехать. Он хотел открыть конференцию. Он хотел увидеть, как подписывают Устав. Он говорил, что это будет его последний большой день.

Врачи говорили ему, что давление, что сердце, что нужно отдыхать. Брюэн умолял его взять отпуск, уехать в Уорм-Спрингс, провести там хотя бы месяц. Отец смеялся. Он говорил, что отдыхать будет потом.

Сан-Франциско открылся 25 февраля 1945 года.

Отец летел туда через весь континент. В самолёте он почти не спал. Анна читала ему вслух проект Устава — тот самый, сведённый из думбартон-окского черновика и потсдамских решений. Он слушал и иногда просил повторить. Один раз он остановил её и сказал:

— Здесь всё правильно. Но надо помнить: это не мир. Это пауза. Мы даём им паузу. Как долго она продлится — зависит не от нас.

Конференция проходила в здании оперного театра на Ван-Несс-авеню. Зал был переполнен. Делегаты пятидесяти стран сидели в креслах партера и на балконах.

Отец ехал в кресле — не в том госпитальном, которое он ненавидел, а в обычном, кожаном, с высокими подлокотниками, в котором можно было сидеть прямо. Он настоял на этом. Он говорил, что не позволит, чтобы его везли, как больного, на глазах у всего мира.

Я поднял его по пандусу, который построили за ночь, чтобы не было ступеней. Об этом пандусе знали только несколько человек. Для остальных он был частью декораций.

И теперь на сцене стояло кресло. Простое, дубовое, с прямой спинкой. И в нём сидел он.

Он не встал. Он не мог встать. Он знал это. Знали это и те, кто был рядом. Но он не сказал ни слова о своей слабости. Он просто сидел — прямо, подняв голову, положив руки на подлокотники. И говорил.

Он говорил двадцать минут. Он говорил о том, что война ещё не закончена, но мир уже нужно строить. Он говорил о том, что Лига Наций умерла не потому, что была плохо устроена, а потому, что великие державы не захотели её защищать. Он говорил о том, что ООН — это не повторение Лиги. Это другая попытка. И она сработает, если великие державы будут держаться вместе.

Он не сказал главного. Он не сказал, что «четыре полицейских» — это фикция. Что один полицейский стоит на Рейне, а трое смотрят на него с другого берега. Он не сказал этого, потому что не хотел разрушать то, что ещё можно было построить.

Но он это думал. Анна видела, как он смотрит в зал. Как он ищет глазами советскую делегацию. Как он смотрит на Молотова, который сидел во втором ряду с непроницаемым лицом.

Когда он закончил, зал встал. Все стояли. Сидел только он. Он сделал то, что мог. Он сказал то, что хотел. Он открыл конференцию.

После речи я увез его в отель. Он не пошёл на приём. Он только сказал Анне:

— Я сделал это.

***

Он вернулся из Сан-Франциско в начале марта. Конференция продолжалась без него — комитеты, подкомитеты, споры о формулировках, о членстве, о процедурах. Он не участвовал в этих спорах.

К концу марта Брюэн забил тревогу. Давление поднялось до 260/150. Сердце работало с перебоями. Брюэн умолял его взять отпуск. Отец согласился.

Но перед отъездом в Уорм-Спрингс он сделал последний шаг.

5 апреля 1945 года

Овальный кабинет. Никаких камер, никаких журналистов. Только несколько человек: Стеттиниус, Гопкинс, Анна, Брюэн, я. И Устав — тот самый, сведённый из думбартон-окского черновика и потсдамских решений, отпечатанный на плотной бумаге, в кожаном переплёте.

Отец сидел в кресле у стола. Он едва мог даже сидеть. Но он не сказал ни слова о своей слабости. Он просто сидел — прямо, подняв голову, положив руки на подлокотники.

Стеттиниус положил Устав на стол. Открыл на последней странице. Там было место для подписей — для делегаций, для глав государств. Отец взял ручку. Его рука дрожала. Он это знал. Он не пытался это скрыть. Он просто ждал, пока дрожь утихнет, и потом поставил подпись.

Подпись была неровной. Не такой, как раньше. Но это была его подпись.

Он отложил ручку. Посмотрел на Стеттиниуса.

— Теперь дело за вами, — сказал он.

Стеттиниус кивнул. Он не мог говорить. Гопкинс смотрел в сторону. Анна плакала — тихо, без звука, чтобы он не слышал.

Отец закрыл глаза.

***

Через день он уехал в Уорм-Спрингс. Он не взял с собой Устав. Он не взял с собой бумаги. Он взял только несколько книг, которые хотел перечитать, меня, и Люси Мерсер, которая приехала раньше и ждала его.

Он отдыхал. Он пил коктейли. Он смотрел на сосны за окном и слушал, как поют птицы. Он не говорил о работе. Он не говорил даже о Сан-Франциско.

12 апреля 1945 года, около часа дня, он сидел в кресле у камина и смотрел на огонь. Внезапно он поднял руку к правому виску и тихо произнёс:

— У меня ужасно болит голова.

Через секунду он потерял сознание и рухнул вперёд. Спустя два с половиной часа он умер, не приходя в себя.

26 апреля 1945 года делегации пятидесяти стран подписали Устав ООН в Сан-Франциско. На последней странице, среди подписей глав государств и делегаций, стояла его подпись. Неровная. Не такая, как раньше. Но его.

Он успел. Он смог. Он сделал это.

И я горжусь им и тем, что был рядом с ним в его последние дни.

Глава 2. ИС-8

Январь 1945 года. Новосибирск.

I

Сильванский вернулся в родное КБ после нового года. После Берлина, комиссий, отчётов и чужих цехов - свои стапеля, свои чертежи, свои люди. Непривычно. Он привык за три месяца к тому, что вокруг всё чужое - немецкие надписи, немецкая речь, немецкая аккуратность в документации. Здесь всё было своё. До последнего винта.

В Берлине всё-таки было интересно. И работать, и отдыхать, и наблюдать. Жаль, именно что охотиться за трофеями было поздно.

Первые, самые шустрые группы инвентаризаторов появились в Берлине буквально со штурмовыми группами. Раньше Зейдлица и Паулюса, раньше официальных структур. Они выгребли всё, что смогли. Сильванский этого не застал. Когда он прибыл, растаскивать осциллографы из лабораторий было уже сложно за отсутствием осциллографов.

Он не жаловался. В его записках мотив «пусть сделают ещё, а то растаскивать нечего» был явный. Простой. Понятный. И нацеленный на скорейший запуск Германии в эксплуатацию прямо так.

Ну и главный трофей он уже заграбастал - Цузе со своей машиной уехали прямо в Новосибирск, в ЦАГИ. А куда ещё он мог и имел право отправить машину для аэродинамических расчётов? Только в ЦАГИ. И выбор Новосибирска вместо Москвы тоже был обоснован - в Москве нет площадей, а в Новосибирске есть. Данишевский, уже принявший на территорию завода как минимум аэродинамическую трубу ЦАГИ, с ним бы не согласился, конечно - но справился бы. Особенно с той эпистолой, которую отправил Сильванский. Можно выдохнуть...

И вспомнить про культурные вечера после работы. Шампанское, патефон, танцы, немки. Сильванский таким времяпрепровождением не тяготился. Наоборот, сидел, смотрел, улыбался - как сытый кот. Но сильно не активничал. А если и активничал, то о таком джентльмены не рассказывают.

А люди вокруг, оказывается, такие простые. Доверчивые, открытые. Атмосфера всеобщей подозрительности? Скорее уж «гулять так гулять». Какое НКВД, какой СМЕРШ? Трофеи и посылки домой с комментариями, что, откуда и зачем, отправляли прямо почтой. Анекдот про товарища майора никто не знал. Если ты об этом хоть подозреваешь - уже тянешь на лейтенанта спецслужбы. Короче, Сильванского регулярно тянуло на фейспалм от окружающих.

Зато на докладе Сталину в Потсдаме он сумел донести мысль о том, что электрические счётные машины - реально важная вещь, а распределённый метод производства стоит осваивать. С катапультными креслами проще было: там всего-то несколько чисел - на какой скорости лётчик уже не может вылезти из кабины, и сколько в результате лётчиков можно сэкономить. Да и с эксплуатацией Германии вроде как получилось ответить хорошо.

Ну и новый год по-немецки встретил.

Неплохо съездил, в общем.

Правда, долго входить в режим ему не дали.

II

- Аа, вернулся наконец-то? Накатался по Европам, товарищ генерал? Смотри, КБ своё не упусти, как Поликарпов!

Недобрый взгляд и тон Ивана Михайловича Данишевского встретили Сильванского прямо от двери.

- И тебе не хворать, Иван Михалыч. - Сильванский подошёл и сел в кресло. - Рассказывай, чего у нас плохого.

- Читай!

Сильванский взял в руки несколько листов. Выписки из постановлений ГКО, телеграммы, сводки...

Опаньки. Постановлением ГКО ИСы снимаются с производства со второго квартала 1945 года. Все. ИС-4Б, ИС-5, ИС-7. Даже учебная спарка.

Причины были изложены коротко, по-военному, в других листах.

Новости из БНТ - полетел и запускается в серию учебный трёхстоечник КБ Яковлева Як-11. Легче, проще, обычней - мотор спереди. Летает на М-11 или МГ-31. Кабина полностью соответствует новому стандарту. Спарка не нужна.

Заключение из НИИ ВВС - как истребитель ИС-7 уступает всем: и последним МиГам, и реактивным Якам, и машинам Поликарпова - и последнему поршневому И-187, и новому реактивному По-5. Короче, ИС-7 не нужен. Сильванский мельком улыбнулся - значит, Поликарпов жив и запустил свой Red Starfighter. Неплохо.

Претензии с фронта к штурмовику. Список, в принципе, обоснованный. Приборная доска старого образца. Малая масса полезного груза. Малый радиус действия. Маневренность не лучшая. Устойчивость на узком шасси слишком низкая. Всю войну удовлетворяла, а теперь не удовлетворяет. И, конечно, ужасный обзор.

Ещё один лист - на штурмовики объявлен новый конкурс. Свои проекты уже выставили Сухой, Ильюшин, Алексеев и Туполев... И его ОКБ. Опаньки ещё раз.

Су-8 с двумя М-71Ф по проекту берёт полторы тонны бомб, несёт дальше, и имеет пять пушек. МШ Ильюшина несёт 4 пушки, тонну бомб, но обходится одним мотором Микулина АМ-42. Алексеев из бывшего КБ Лавочкина представил свой проект штурмовика - двухбалочный, с толкающим винтом, с именем Ш-218, только в роли мотора запланировал 24-цилиндровый монстр М-251. Туполев воткнул на Ту-1 76-мм пушку, назвал Ту-2Ш и тоже участвует.

А вот что за проект ИС-8, в листах не было.

Сильванский дочитал и начал мысленно ругаться.

Замахнулся на стратегический бомбардировщик, так и его не вытянул, и вдобавок чуть не просохатил главную свою тему: штурмовую авиацию.

А ведь тут чуть моргни - опять вылезет какой-нибудь сон разума, и останется советская авиация без штурмовиков до Су-25. Упразднят за полной бесполезностью, как в оригинале. Не то чтобы это было настолько же критично, как история с Ил-2 во время войны, но...

Ладно. Схема у ИС по-прежнему передовая, а впереди Корея. А что в Корее было самым суровым штурмовиком, да и Вьетнам знатно потоптало? Правильно. Скайрейдер. Очень много узлов подвески, масса бомб как у Б-17, жуткая универсальность и поршневой мотор с поршневой маневренностью и экономичностью. Вот только на Скайрейдере ведь стояло что-то мощное, кажется, американский брат АШ-73... Жаль, нет пока того мотора. Опять. Как в сороковом.

- Проникся? Осознал? - буркнул Данишевский.

- Осознал. - кивнул Сильванский. - Я пойду. Работать надо.

- Твои ребята уже поработали. Я же говорю, смотри, а не то как Поликарпов останешься.

III

Сильванский вышел от Данишевского с папкой под мышкой. В коридоре было пусто - рабочий день, только где-то в конце, у окна, курили двое из планового отдела. Он кивнул им и пошёл к себе.

Его кабинет встретил его тишиной и запахом бумаги. На столе лежала папка. Потрёпанная, с загнутыми углами, как положено - с пометкой о секретности в верхнем правом углу. На папке было написано от руки: «ИС-8. Эскизный. Семёнов, Шубин».

Он открыл её.

Первая страница - общая компоновка. Тот ж ИС-7, но с изменениями. Крыло стало больше, площадь двадцать пять квадратных метров. Узлы подвески размножились до восьми. Основные стойки шасси перенесены с фюзеляжа на хвостовые балки, чтоб увеличить базу, а извечный костыль убран вообще. Сильванский поморщился - разумно, но теперь брюхо сзади им не прикрыто. Фюзеляж заметно поменял очертания. Кабина осталась одноместная, но приобрела выделяющийся вверх каплевидный фонарь из плексигласа. Бронестекла остались только внутри: спереди и сзади.

Он перевернул страницу.

Расчёты. Подъёмная сила. Масса. Скорость. Знакомый почерк и манера - это Шубин. Цифры прикидочных ЛТХ радовали. Пустой - три тонны восемьсот. С бомбами - пять с половиной. Максимальная скорость пустого - пятьсот десять. С бомбами - четыреста шестьдесят. Не блестяще. Но для штурмовика, а не истребителя-штурмовика - нормально.

Он перелистнул дальше.

Чертёж крыла. Нервюры, лонжероны, обшивка, тяги, топливные шланги. Шубин разложил всё по полочкам, как он умел. Каждый узел - на своём месте, каждая заклёпка - на своём. Немного слишком механистично. Шубин не любил красивых решений. Он любил решения, которые работают.

Сильванский откинулся на спинку стула.

Он уехал в Берлин в конце сентября. Вернулся в январе. Три месяца. За три месяца Семёнов и Шубин сделали то, что он упустил на полгода. Они взяли ИС-7 и переделали его, чтобы исправить претензии с фронта.

Он перевернул последнюю страницу.

Это была записка, написанная рукой Шубина: «Нужны продувки фюзеляжа. В ЦАГИ требуют подпись главного.»

Сильванский закрыл папку.

А ведь неплохо. Истребительные возможности ИСу больше не нужны. То есть очень бы пригодились и будущим машинам очень пригодятся - но удовлетворить все претензии и сохранить истребительность с этим мотором, увы, никак.

Хотя пару моментов они упустили.

Сильванский открыл папку снова. Посмотрел на компоновку. Потом взял карандаш и на чистом листе начал рисовать.

Второе место в кабине. Не для стрелка, смотрящего назад. Для штурман-оператора, которому нужно смотреть вперёд. Возможно, с двойным управлением. Съёмная броня. Съёмные приборы. Чтобы можно было пускать в бой и одним пилотом - если нет штурмана. И чтобы можно было поставить локатор - на крыле или на подвеске. Когда он выжмет нужный локатор кругового обзора и прочие приборы для метеосложных условий из НИИ-20.

Он рисовал эскиз быстро, неровными линиями, без чертёжной аккуратности. Для чертежей есть чертежники. Одинокая “капля” фонаря на рисунке понемногу вытянулась, напоминая теперь нос не Су-27, а скорее Су-30. Пушки сдвинулись вперёд. На миллиметр удлинился хвост...

Да, вот так нормально. Он встал, взял папку и пошёл к конструкторам.

IV

Семёнов нашелся в своем отделе, среди конструкторов. Всё такой же кудрявый. Сильванский даже задумался на секунду - ему в этом году должно исполнится тридцать. А Семёнову, значит, двадцать восемь. Не мальчик уже.

- Дмитрий Владимирович.

Семёнов подошёл. Он выглядел усталым - как человек, который не спал неделю. Но глаза были ясные.

- Я видел папку, - сказал Сильванский. - Хорошая работа.

- Это рассчитал Шубин. Я только задачу поставил.

- Задачу ты поставил правильно. - Сильванский помолчал. - Но я бы добавил второе место, для штурман-оператора. И место с весом под локатор. Оно того стоит, даже без управляемых бомб. А с мотором надо узнать у Швецова. Восемь-два уже слабоват, а он полгода назад обещал новую большую звезду.

Семёнов смотрел не на него. Сильванский вздохнул.

- В общем, премию вы заработали. Молодцы. Список отличившихся мне. А на продувки в ЦАГИ отправим два варианта.

Семёнов не реагировал.

- Дмитрий Владимирович, а скажи-ка мне, не стоит ли выделить работы по двухмоторникам в отдельное КБ? 381 завод в Москве Си-4 уже делает, и Си-2 сможет. Отдельное КБ, которому нужен отдельный главный конструктор. Например, ты.

О. Проникся.

- Не согласен. - вздохнул Семёнов. - Работы по “двойкам” слишком... - он поискал слово. - Комплексные. Сами самолёты, новое оборудование, новые двигатели, новое оружие. Можно было вынести именно штурмовики. Они проще. Но если нужен локатор - всё опять завязывается на вас, Александр Васильевич.

Сильванский хмыкнул.

- Может, и на меня, а может - и не на меня. Надо связаться с Тихомировым.

- А что с ним связываться, вон он, - кивнул Семёнов. - Илья Семёнович!

Зам по производству подошёл, улыбнулся в прокуренные усы, поздоровался.

- Рад вас видеть, Илья Семёнович, - улыбнулся Сильванский. - И у меня к вам тоже есть вопросы. Но, - он обернулся к Семёнову. - Я про товарища из НИИ-20. Надо разузнать, как у них дела с новым локатором. Я займусь. А к вам, - он посмотрел на Тихомирова. - вот какой вопрос. Что с немцем и его счётной машиной? Приняли ли, что, как, где?

- С немцем? - Тихомиров кивнул. - Приняли, но не сразу и не гладко. Долгая история. Присядем?

***

- Ваше распоряжение пришло в октябре. Наркомат прислал бумагу следом: принять группу немецких специалистов во главе с товарищем Цузе в Новосибирский филиал ЦАГИ для организации расчётного центра. Место дислокации - площадка завода сто пятьдесят три. Под вашу ответственность.

- И?

- И началось. Первое - ЦАГИ. Филиал у нас молодой, но гордый. Они говорят: у нас штат, у нас план, а тут каких-то немцев с улицы требуют принять. Кто они? Что они? Почему мы должны их кормить и размещать? Мы им: это не «какие-то немцы», это специалисты по счётным машинам, есть распоряжение наркомата. Они: а где бумага от наркомата? Мы: вот бумага. Они: а где смета на содержание? Мы: смета будет. Они: а кто платить будет? Мы: наркомат. Они: а жильё? А питание? А охрана?.. В общем, как обычно.

Тихомиров усмехнулся.

- Месяц переписки. А потом Данишевский им сообщил, что он немцев уже принял, разместил и кормит на авиазаводе. И их машину на баланс принял. Так что обойдется ЦАГИ. Пусть с ним теперь договариваются, когда расчеты нужно будет делать.

- А разместили где?

- В запасном складе. Том, что за стапельным цехом. Он всё равно стоял полупустой. Перегородили, запустили отопление. Точнее, попытались.

- Попытались?

- Трубы плохие, отопление работало через раз. Немцы мёрзли. Жаловались. Пришлось ставить отдельные генераторы для отопления. К декабрю более-менее наладили.

- А что с людьми?

- Немцы приехали в ноябре. Пять человек. Сам Цузе, два инженера, техник и переводчик. Переводчик - из наших, из военнопленных, которые в Германии были. Он и немецкий знает, и русский не забыл. С ним проще.

Тихомиров помолчал. Сильванский не выдержал.

- А машина?

- Машину собирали долго. Она же в ящиках пришла. Какие-то стойки, пульт, перфолента, документация - всё отдельно. Зильберман с немцами две недели разбирался. Часть деталей помялась при перевозке. Часть заржавела. Пришлось чистить, править, паять. Но собрали...

- И?! Илья Семёнович, не томи уже, договаривай. Работает?

- Работает. Шубин говорит - хорошо считает. Флаттер считает как весь отдел расчетных систем вместе взятый, и даже быстрее. Цузе сам сидит за пультом, перфоленту заряжает. Молчит. Иногда что-то говорит переводчику.

Сильванский выдохнул.

- Ну вот и хорошо. Вот и славно. Теперь бы не потерять ещё все это. Надо с ним пообщаться.

Тихомиров улыбнулся.

- Ещё. Цузе просил бумагу. Много бумаги. Перфоленту. Он говорит, что для расчётов нужно больше данных. Чем больше данных - тем точнее. Шубин говорит, что это правда. Я пока не давал. Я даже не знаю, где её взять столько.

- Дадим, - сказал Сильванский. - Найдем и дадим.

- И товарищ Каплан из ЦАГИ тоже очень хочет с вами пообщаться.

А. Это же директор, заменивший Чаплыгина.

- Придётся и к ним сходить. - кивнул Сильванский. - Ну и раз уж у нас здесь совещание - давайте дальше про тяжёлую машину и про херокрылы.

Тихомиров поморщился - тупой юмор начальника в рабочих названиях проектов ему не понравился ещё на “сиськах”, а придуманное - и обоснованное историческим названием буквы Х! - название Х-образных планеров умных бомб ему не нравилось тем паче. Семёнову же эта идея чем-то импонировала, и он эти термины с энтузиазмом поддерживал. И он начал рассказывать.

IV

Голос у Швецова был усталый, но бодрый - как у человека, который привык работать без отдыха и не жалуется. И на вопрос про АШ-72 он, вздохнув, ответил так:

- Работаем. Но есть одна вещь, которая может помочь.

Сильванский молчал. Ждал.

- Нам по случаю достались американские моторы. Новейшие. Для изучения. - Швецов сделал паузу. - Думаю, от них будет польза для надёжности.

Сильванский кивнул. Он помнил. Севшие на вынужденную Б-29 на Дальнем востоке.

- Понял. Когда к вам зайти?

Швецов подумал и сказал:

- В конце года посмотрим.

Сильванский знал: в той истории АШ-73 взлетел только в сорок седьмом, если не в сорок восьмом.

А ещё это значило, что версию штурмовика под АШ-73 пока придётся отложить, и выкручиваться со старым знакомым АШ-82Н - так с прошедшей осени называются моторы Швецова.

V

Тихомиров из НИИ-20, едва только заслышав по спецтелефону аккуратное забрасывание словесной наживки, радостно ответил:

- А на ловца-то и зверь бежит! Есть у нас для вас прибор, есть. Как раз собрали партию для испытаний. Ждём!

***

- Гнейс-5М. Первые тридцать комплектов собрали в декабре.

Сильванский задумчиво смотрел на конструкцию из проводов и экранов.

- И в чём тут изменения?

- Мы собрали новый индикатор. - Тихомиров радостно показал ЭЛТ-экран. - Индикатор для пилота.

Сильванский задумчиво осмотрел ящичек.

- И как оно работает, Виктор Васильевич?

- Очень просто. Если там самолёт небе, там будет точка на пустом экране. Земля даёт сплошную засветку. Цели на земле - яркие точки среди засветки. Чем ярче, тем ближе. На дистанции меньше сотен метров точки начинают отращивать “крылышки”. А левее-правее, ниже-выше - все относительно направления антенны.

Сильванский поднял ошарашенный взгляд.

- Вот так вот просто? И не нужны все эти индикаторы типа А?!

- Это было очень непросто, - поправил его Тихомиров. - И индикаторы А тоже нужны, но они у штурман-оператора стоят. Индикатор пилота работает только на малой дистанции, до пары километров.

- Так. - сказал Сильванский. - У меня есть предложение. А можно вообще убрать место оператора и дополнительные индикаторы? Это раз. Два... А что с антенной?

- Антенна та же, что и раньше.

Сильванский покачал головой.

- Два - давайте уменьшим антенну, например, до полуметра. Вообще впихнем весь радар в отдельный контейнер, а в кабине у пилота оставим только индикатор пилота. И тогда это будет именно то, что нужно для моих штурмовиков.

Тихомиров замер.

- Это не сработает, - осторожно начал он. - Такая маленькая антенна даст очень широкий угол, почти в девяносто градусов, и очень низкое угловое разрешение... Там ничего не будет видно, так разве что землю видеть!

- О! Тоже надо. Если его направить прямо вниз, можно же будет высоту измерять? - Сильванский дождался полурефлекторного кивка Виктора Васильевича и довольно заявил. - Тут непонятно, кому давать задание на радиовысотомер, а он у вас оказывается почти готов, только лишнее убрать! Да я все понимаю, будет постановление ГКО, будет официальное задание, будут фонды, - поспешил он успокоить Тихомирова, у которого взгляд наливался матом. Не хватило. Надо менять тему. - А помните, была речь о магнетронах с клистронами для новых локаторов? Как там дела обстоят?

- Магнетроны с клистронами мы делать уже научились, Александр Васильевич. - вздохнул смирившийся Тихомиров. - Проблема у других смежников. Пока не получается сделать экран индикатора типа Б, и потому сантиметровый радар ещё не готов.

- Да кому и на кой черт нужен этот индикатор тип Б, если вы сделали свой индикатор тип П? - улыбнулся Сильванский. - Ладно, может, кому и нужен будет. Но ваш, как мне кажется. куда лучше. Можно ли его совместить с вашим сантиметровым радаром и компактной антенной сантиметров в тридцать? Вот, я вижу по вашим глазам, что можно.

- Это будет непросто. - вздохнул Виктор Васильевич Тихомиров, прикидывая что-то в уме. Сильванский хмыкнул про себя - похоже, всепогодному штурмовику быть!

Глава 3. Дела научные

Январь 1945 года. Новосибирск.

I

Январский буран глухо шуршал сухим снегом по кирпичной кладке бывшего склада. Внутри помещения, наспех переоборудованного под вычислительную лабораторию, было тепло, но воздух казался слишком сухим. В пристройке за стеной ровно, без единого звука работал заводской газогенератор. Набитый деревянными чурками бункер медленно пережигал древесину в тепло и газ, и этот газ грел их новый дом. Без этой машины, похожей на русскую печь, как они выяснили почти сразу, было сложно выживать в Сибири.

Герберт Кювелер, первый помощник Цузе, только что вернулся из пристройки. Он аккуратно притворил тяжёлую дверь, снял пахнущий дегтем овчинный тулуп и взялся за свою кружку. На столе дымился кипяток, в котором немцы растворяли пайковые гидролизные дрожжи и густую, подсоленную кормовую патоку - высшая заводская категория снабжения вовсе не отменяла обычной еды, но эта добавка отлично дополняла привычные калории. Харро Штукен и Фриц Хеншель как раз заканчивали перекус, а Конрад Цузе с ветошью в руках стоял у распределительного щита Z4. Машина работала - тысячи телефонных реле мерно, шелестяще пощёлкивали, подчиняясь отверстиям в бумажной перфоленте. Но из-за жары от чугунных батарей рассыхались фанерные рамы регистров, а угольная пыль от заводских труб, пробивающаяся сквозь окна и двери, садилась на открытые контакты. Вопрос времени, когда контакты снова залипнут...

Дверь склада снова скрипнула. В облаке морозного пара вошёл Александр Сильванский.

Цузе узнал его, хоть и видел единственный раз в жизни, в Берлине. Там, три месяца назад, молодой советский авиаконструктор носил строгую генеральскую форму и без сомнений командовал окружающими. Сейчас Сильванский выглядел иначе - тихий, собранный, в полушубке, ушанке и заснеженных валенках. Как ему сказали, Сильванский задержался в Германии, разгребая секретные архивы Рейха, но теперь он приехал.

Рядом с ним держался хорошо знакомый молодой парень в шинели - переводчик Митя, с которым они познакомились ещё в Германии.

Сильванский снял ушанку, аккуратно пригладил волосы и окинул склад внимательным, оценивающим взглядом. Его лицо оставалось спокойным, даже немного усталым.

- Добрый день, герр Цузе, - спокойно и открыто произнёс Сильванский.

Переводчик быстро пробормотал приветствие по-немецки. Цузе отложил ветошь, поправил тяжёлые роговые очки и шагнул навстречу.

- Здравствуйте, Александр Васильевич, - ответил Цузе, дожидаясь, пока переводчик переложит фразу на русский. - Мы устроились. Заводской директор выделил всё, что мог. Но мы боремся за каждый такт. Сеть завода не держит напряжение, пыль забивает контакты реле. Мы ведем расчёты для вашего КБ, но это замедляет работу. Машина требует ухода.

Сильванский выслушал перевод, медленно кивнул и подошёл ближе к пощёлкивающему АУ машины. Его движения были скупыми, точными. Он посмотрел, вернулся к столу, залез в глубокий карман полушубка и вытащил небольшую картонную коробочку, перевязанную бечёвкой. Мягко, без стука, поставил её на стол.

- Это должно помочь, Конрад, - негромко сказал он.

Цузе недоверчиво взглянул на конструктора, развязал узел. Внутри, в гнёздах из серой ваты, лежал ровный ряд тонких металлических цилиндров с проволочными выводами. Радиолампы.

Цузе бережно вынул одну малютку. Его пальцы слегка дрогнули. Он вспомнил тридцать восьмой год. Берлин. Своего друга Гельмута Шрейера, который кричал на кухне, доказывая, что реле нужно выкинуть и строить машину на вакуумных триодах. Тогда министерство авиации Германии отказало им, заявив, что радиолампы - это дефицит, распределяемый поштучно, и тратить их на «непонятные математические игрушки» никто не позволит.

- Это... вакуумный пентод? - тихо спросил Цузе, рассматривая маркировку. - 6N7C. Американский?

Сильванский дождался перевода, присел на край свободного табурета и заговорил своим ровным голосом:

- Нет. Это новые лампы разработки инженера Авдеева. Моё КБ начало эту тему в сорок втором году вместе с Авдеевым. Они просты в производстве, как патроны, и надёжны, как молоток. И есть у них несколько других достоинств, но пока это неважно.

Переводчик едва успевал переводить, но Цузе уже не слушал слова. Он смотрел на саму лампу. Простые, как патроны. То, что в Германии было драгоценным ресурсом, который нужно было вымаливать у военных, этот спокойный русский конструктор принёс в кармане.

- В Берлине... - Цузе заговорил медленнее, подбирая слова, чтобы переводчику было легче. - Шрейер считал, что нужно использовать лампы. Но не получилось. Нам дали телефонные реле из старых запасов почтового ведомства.

Сильванский выслушал и посмотрел на Цузе.

- Ваша лаборатория - это не просто четыре немца в пристрое. По документам вы - особый расчетно-аналитический отдел КБ завода номер 153. Я три дня назад в Москве подписал у Шахурина ведомость на расширение лимитов по ОКР для нашего расчетного отдела. Наркомат спорить не стал. Так что эти десять штук - ваша первая опытная партия для знакомства с ними. Остальные девяносто или сколько понадобится - для улучшения вашей машины. Или для начала постройки следующей. Нам очень нужны быстрые вычисления.

Цузе медленно опустил лампу обратно в ячейку. Посмотрел на заиндевевшее окно, за которым в сумерках угадывались трубы цехов, на Герберта, тихо стоящего рядом. Быт здесь был более чем спартанским, еда - странной, но здесь, в Новосибирске, ему сейчас давали то, чего не дал Рейх - базовый элементный ресурс в огромных масштабах.

- Для начала... - Цузе перевёл взгляд на Сильванского, и между двумя сдержанными инженерами возникло то самое молчаливое понимание, которое не требовало переводчика. - Мне нужно понять возможности этого элемента. Мы попробуем собрать один стабильный триггер на две лампы. Нам понадобятся измерительные приборы. Спецприборы.

Сильванский едва заметно улыбнулся, поднимаясь с табурета и накидывая полушубок.

- Ваши осциллографы вам вернут, как только найдут, уж простите. А что до возможностей... - он ткнул в лежащий в коробке листок. - Прочитайте инструкцию.

Цузе кивнул, провожая Сильванского взглядом. Тяжёлая дверь склада закрылась, газогенератор за стеной продолжал своё ровное, глухое шипение, а на столе, рядом с кружкой сладковатой патоки, осталась лежать коробка с будущим электронной Сибири.

***

На верстаке, расчищенном от остатков хлеба и жестянок с патокой, выстроился импровизированный измерительный стенд. Фриц, ворча под нос что-то на баварском диалекте, монтировал цепь питания. Рядом с коробкой лежал помятый листок с синими штампами ОТК-4 и ромбиком военной приёмки - официальный паспорт изделия завода № 617.

Цузе бережно взял одну из ламп, разглядывая её под тусклым светом промышленного светильника. Согласно инструкции, это была 6Н7С-А - сдвоенный низковольтный стержневой триод прямого накала повышенной прочности. Внешне она разительно отличалась от стеклянных малюток, о которых Конрад спорил когда-то в Берлине со Шрейером. Лампа была заключена в прочный металлический корпус с октальным цоколем и центрирующим ключом снизу.

- Посмотри инструкцию, Герберт, - тихо произнёс Цузе, поворачивая металлический корпус в пальцах. - Это сдвоенный триод. Два независимых элемента в одном корпусе с общим катодом. Не знаю, для чего её используют, но это уже практически готовый триггер или ячейка памяти.

Цузе аккуратно вставил октальный цоколь минилампы в гнездо испытательного стенда. Источником тока для накала служили аккумуляторы от самолётной бортовой сети, выданные по приказу Сильванского. А вот с измерительными приборами был сущий ад. Вместо точных зеркальных гальванометров перед ними стояли массивные советские вольтметры в дубовых корпусах с надписью «Завод Электроприбор» и царапинами на эмали шкал.

- Фриц, накал на ножки два и семь, - распорядился Цузе, сверяясь с паспортом. - По вольтметру строго один и два вольта. Катод прямого накала, лампа экономичная, потребляет всего двести миллиампер. Она не должна светиться, как печка. Нам нужен холодный пуск.

Фриц осторожно сдвинул движок самодельного реостата. Стрелка советского прибора дёрнулась.

- Теперь запирающее смещение на управляющие стержни, - Цузе указал карандашом на схему. - Ножка четыре. Минус четыре вольта.

- Анодное напряжение на ножку три - шестьдесят вольт, - продолжал Цузе. - Номинал по паспорту. Смотри на миллиамперметр анодного тока.

Стрелка советского прибора, выполнявшего роль миллиамперметра, замерла на нуле. Лампа была надёжно заперта.

- А теперь, Фриц, плавно уменьшай отрицательный потенциал на сетке с шагом ноль и пять вольта. Мы снимаем анодно-сеточную характеристику.

Фриц крутил реостат, а Цузе приложил деревянную линейку прямо к стеклу прибора, визуально деля миллиметровый зазор между грубыми рисками шкалы советского амперметра.

- Минус три вольта... ток пошёл. Минус два вольта - около трёх миллиампер. Давай до нуля, Фриц.

Когда отрицательное смещение ушло в ноль, стрелка миллиамперметра резко, уверенно прыгнула вправо, замерев на отметке четырнадцать миллиампер. Кювелер быстро наносил точки на лист миллиметровки, соединяя их карандашной линией. Линия графика шла ровно, без провалов, демонстрируя идеальную полку насыщения.

- Фантастика... - прошептал Цузе. - Крутизна характеристики почти пять миллиампер на вольт. Нам хватит этого экономичного режима, чтобы построить идеальный переключательный триггер. Я даже начинаю жалеть, что оставил ребят и Гизелу в Берлине...

За их спинами мерный, шелестящий бег Z4, протягивавшей сквозь считывающий блок перфоленту из плотной кабельной бумаги, внезапно захлебнулся. Вместо чёткого ритмичного пощёлкивания раздался сухой, надрывный скрежет, а затем реле арифметического устройства замерли в неестественном, полуоткрытом положении. На пульте тревожно вспыхнула лампа сбоя регистра.

Будущее в виде коробки с триодами мгновенно отступило. Напомнило о себе грубое, неотвратимое настоящее.

- Verdammt! Опять триггер переноса разряда залип! - Герберт со злостью бросил карандаш на миллиметровку и вскочил со стула.

Цузе тяжело вздохнул и снял очки, протирая их краем фланелевой рубахи. Герберт уже привычным движением открыл боковую панель Z4. Цузе подошёл ближе, бережно, почти хирургически вводя кисть, смоченную в чистом техническом спирте, между микроскопическими латунными язычками телефонных переключателей. На белом волосе кисти тут же остался чёрный след сибирской копоти.

Немецкий профессор вычислительной математики стоял на коленях перед замершим шедевром немецкой механики, вычищая советскую копоть и понимая: металлическая 6Н7С-А в стенде была единственным светом в конце тоннеля этого коммунального ада. Всё же хорошо, что он оставил невесту в Берлине.

II

Сильванский шел по направлению к ЦАГИ и думал, что, кажется, он в курсе по всем делам, что он вёл с институтом.

Конечно, главной оставалась история с опытовыми ракетобомбами, которые должны были преодолевать звуковый барьер. Вообще, как он выяснил, теоретики в ЦАГИ предлагали использовать подобные аппараты, но их фантазия не уходила дальше взятия обычной бомбы и попытки разогнать её в свободном падении до скорости звука. И, конечно же, никаких тормозов, и, соответственно, никакой мягкой посадки - только то, что успеет передать система телеметрии по радио. А Сильванский взял уже готовую серийную СБ-1, прицепил к ней воздушные тормозные решётки на хвосте, раскрывающиеся подобно лепесткам, дополнительно - парашют, а на месте трубы ПВРД разместил баки для ЖРД. Полученный испытательный стенд на голову превосходил все ожидания учёных, а стоил меньше мотора для У-2.

Опыты, что они начали ранней весной сорок четвёртого года с первой опытной ракетобомбой, помогло проверить первую идею мудрецов из ЦАГИ - что, возможно, для преодоления звукового барьера хватит всего лишь уменьшить толщину прямого крыла до единиц процентов. Проверить и выяснить, что эта идея не работает. И та же бомба помогла проверить вторую идею, про стреловидное крыло. И да, первое стреловидное крыло действительно сумело выдержать разгон почти до M. Но очередной пуск с очередной версией стреловидного крыла на угол уже не двадцать, а тридцать пять градусов, закончился взрывом ЖРД и потерей ракетобомбы.

В мае 44-го года они связались с Победоносцевым, который занимался пороховыми ракетными двигателями, и уже раньше делал взлетные ускорители для самолётов. На предложение разработать разгонный двигатель для их бомбы Победоносцев высказал очень однозначное согласие и с радостью взялся за работу.

Летом сорок четвёртого совершила несколько полётов бомба с пороховым ускорителем и с несколькими стреловидными крыльями. Ученые подбирали разные углы стреловидности. Пробовали разные профили. Крестообразный херокрыл позволял проверить сразу два варианта крыла в одном полёте, просто делая крен на 90°. После таких переворотов на крыльях появились аэродинамические гребни, препятствующие перетеканию потока вдоль крыла...

А в конце лета Сильванский вернулся к идее с ПВРД - он хотел сделать прямоточный, долго летящий сверхскоростной реактивный снаряд. Сверхзвуковую крылатую ракету, если уж прямо говорить. Ученые поддержали - страсть как хотелось узнать поведение самолёта на сверхзвуке, а за время работы разгонного РДТТ - всего пять секунд, и на сверхзвук ещё надо было выйти - успеть ещё и это не получалось.

На ось снаряда вернулась труба ПВРД, а пороховые ускорители разместились по бокам между стабилизаторами.

Он ещё успел застать первый пуск, когда они запустили обычный ПВРД в виде трубы, только с диффузором. Застал и его результаты, когда выяснилось, что даже со стреловидным крылом обычный открытый воздухозаборник встаёт колом при разгоне до 0,85M. В принципе, они это и так знали по опыту обычной СБ-1. А дальше были идеи, как преодолеть эту проблему. И он услышал и поддержал мысль, что, может быть, здесь поможет стреловидный воздухозаборник? То есть воткнуть острый конус по оси воздухозаборника. Но результаты этих испытаний он уже не застал - убыл в Германию.

Савва Абрамович Каплан, конечно, его знал. Они оба друг друга хорошо знали. Когда умер Чаплыгин в начале сорок третьего года, Каплан заменил его на посту директора института. Дальнейшую работу они вели, в общем-то, вместе.

Там, конечно, не было такого рывка, как осенью сорок второго с Си-2, но была рутина. Обычная такая рутина, в которой два интеллигентных человека всегда могут договориться.

Ну, а ракетобомба была спасением именно для Каплана, потому что с ним, с этим проектом по штурму Сверхзвука (с большой буквы!) филиал набирал вес и авторитетность и удерживал тех самых светил, с которыми филиал ЦАГИ был как бы не лучше того ЦАГИ, что оставался в Москве.

И что он там, интересно, думает?

***

- Добрый день, Александр Васильевич. С возвращением.

Сильванский пожал руку Каплану и присел за стол.

- И вам добрый день. Какие новости со сверхзвука? Что я пропустил?

Савва Абрамович улыбнулся.

- Ой многое. Вы уехали как раз перед десятым пуском, когда мы собирались проверить идею с центральным телом в воздухозаборнике.

Он достал бумаги и положил их перед Сильванским.

- Мы эту схему реализовали на изделии №10. Острый конус по оси трубы Меркулова сработал, хоть и не сразу. На сверхзвуковом режиме третий вариант конуса смог создать косой скачок уплотнения - аккуратно разрезал воздушную стену, затормозил поток до дозвуковой скорости и поднял давление внутри тракта в несколько раз.

Получив этот результат, в ноябре мы подготовили изделие уже с насосом для керосина, форсунками и зажиганием. Ускоритель разогнал бомбу за единицу, автомат подал топливо и запустил двигатель. На маршевом участке двигатель не просто удержал скорость, а пошел на разгон. Наша аппаратура «Бамбук» зафиксировала устойчивые одна целая тридцать две сотых Маха.

Но здесь мы уперлись в две проблемы. Первая - температурная. На такой скорости обычный дюраль обшивки стал перегреваться, а корпус деформироваться. Благо, программный автомат вовремя перекрыл топливо, скорость упала, и тормозная система спасла приборы. Вторая проблема - рули высоты. Они полностью потеряли эффективность - мы считаем, их затеняет ударная волна.

Поэтому к декабрю для двенадцатого пуска товарищи полностью пересчитали хвостовое оперение. Мы убрали классические рули и сделали цельноповоротный стабилизатор с мощным пневмоприводом. И наша одиннадцатая ракетная бомба на скорости одна целая три десятых Маха стала управляемой.

Каплан посмотрел на Сильванского уже более деловито.

- В итоге, Александр Васильевич, у нас сейчас есть полные графики распределения давления для стреловидного крыла, рабочая схема сверхзвукового воздухозаборника и цельноповоротного стабилизатора. Физика процесса понятна, теоретическая база готова. Теперь вопрос в том, как быстро мы сможем обсчитать матрицы пограничного слоя для тяжелого самолета. И здесь мы упираемся в вашего директора. Вы ведь уже в курсе, как товарищ Данишевский распорядился немецкими вычислителями и счётной машиной, которых вы прислали?

Сильванский покачал головой.

- Иван Михайлович сделал всё абсолютно правильно. Принял немцев, выделил место, тепло, мебель, поставил на удовольствие. А вот почему неправильно поступили вы? Какая могла быть причина того, что вы не стали принимать вообще-то очень важную и ценную машину, и главное - её создателей? Вам разве не нужен специальный и уникальный расчётный отдел?

- Конечно нужен, но вы же понимаете, у нас по-прежнему плохо с площадями и снабжением, а товарищ Данишевский совершенно не захотел войти в наше положение! Мало того, в тот раз он не выдал талоны в заводскую столовую!

- Савва Абрамович, - Сильванский покачал головой. - Распоряжения начальства полагается исполнять, а лично вам ещё и меру знать было бы неплохо.

Не то чтобы он знал в деталях происходящее или хотя бы успел расспросить Данишевского как следует, но Савва Абрамович как директор заведовал распределением талонов и давно зарекомендовал себя человеком, не чуждым гешефта - Сильванский в принципе одобрял, если на пользу дела, да и по-другому здесь было не выкрутиться - и если даже не менее прожженный хозяйственник Данишевский сказал “Нет!”, то вариантов особо не много.

Каплан на секунду замялся, поправил очки и, отведя взгляд к заснеженному окну, недовольно буркнул:

- Ну, Александр Васильевич, зачем же вы так. Всё же для дела стараюсь, для науки. Кадры беречь надо, тем более такие, дефицитные. Да и талоны эти - вы же знаете, сколько у меня лаборантов на полуголодном пайке сидит...

- Савва Абрамович, - мягко, но веско ответил Сильванский. - Иван Михайлович за свой завод отвечает головой, и если он кормит людей, то имеет полное право требовать от них отдачу. Но мы с ним обязательно обсудим вашу проблему. Ну и вести расчеты для вас в новом расчетном отделе он совершенно не отказывается. Просто надо будет договориться. Договор дороже денег.

Каплан покачал головой.

- Что ж, пусть так.

III

Проект “три пятерки”, как показал уже первый полёт прошлым летом, оказался заметно хуже ЛБ. Слишком сильно перетяжеленный - при полной нагрузке - самолёт еле взлетал, требуя километровой с лишним полосы или пороховых ускорителей. Расход топлива ДМами из-за меньшей скорости полета рос, роняя дальность с их использованием и не скорости. А меньшая скорость, соответственно, требовала большей защиты, чем одна турель...

А ведь ещё и цельнометаллический корпус потребовал особого места под локатор - собрать корпус стратега из клееного шпона уже не получалось.

Поэтому Сильванский и обдумывал варианты с переделкой в грузовик или ещё что-то.

Собственно, основное это “ещё” звучало как установка стреловидного крыла и ТРД Люльки дополнительными моторами вместо ЭПВРД. Это бы одним зайцем подбило сразу три цели - повышенная скорость в боевом полете и стартовый ускоритель в одном лице, ну и выполненное обещание Люльке.

Технически это было возможно, сейчас на той стороне земли учится летать Б-36, который к шести поршневым нес четыре реактивных мотора, и на боевом курсе мог разогнаться с трехсот семидесяти до шестисот шестидесяти.

Правда, Архип сразу, ещё летом, предостерёг от установки ТРД на место ЭПВРД - ТРД важнее стабильность входного потока, чем лишнее давление. Поэтому ТРД планировалось устанавливать на пилоны под крыльями. В принципе самое то, учитывая необходимость скорого апгрейда.

Осталось выяснить, что успел сделать Архип за год.

***

- Приветствую, Архип Михайлович.

На том конце провода сначала раздался характерный треск, а затем - густой, сочный, бурлящий искренней энергией голос Люльки. Архип Михайлович, как обычно, говорил с мягким, певучим южным акцентом, и по первым же звукам было понятно: рад он совершенно чрезмерно.

- Александр Васильевич! Живой! С возвращением из логова, дорогой ты мой человек! - Люлька буквально ворвался в мембрану телефона. - Ну как там? Что немцы? Рассказывай, не томи!

Сильванский откинулся на спинку кресла, сохраняя привычное невозмутимое спокойствие.

- По-разному, Архип. Металлургия у них неплохая, опыта набрались. Но твой первый все равно мощнее и надёжнее. Ты мне лучше скажи, как у тебя дела? Ты же на месте не стоял, пока я по Берлинам мотался. По плану ты обещал по двигателю каждый год.

- Ха! - Люлька громогласно расхохотался, и Сильванский почти физически почувствовал, как Архип Михайлович там, у себя, размахивает свободной рукой и привычно тянется за папиросой. - Сашко, держись за стул, чтоб не упасть! Новый мы ещё в октябре на стенд закатили. Погоняли, посмотрели - ну, чистая же модификация, просто доработали камеру, компрессор поджали, тягу до тысячи трёхсот довели. Скучно! Я ребятам и говорю: «Хлопцы, мы тут в игрушки играем, чи шо?» Германия в сентябре на колени встала, авиация на пороге таких скоростей, что у меня аж дух захватывает!

- И что ты сделал? - с лёгкой улыбкой спросил Сильванский.

- А то! Помнишь планы по двухконтурному двигателю? Конечно помнишь, не можешь не помнить! - Люлька выдержал театральную паузу, шумно выдохнул и почти зашептал, хотя от избытка чувств шёпот получился трубным. - Сделали, Сашко! Не на бумаге - в металле! Мы его три дня назад на стенд поставили! А сегодня, представляешь, первый раз на полную мощность вывели!

- Охренеть! - Сильванский даже подался вперёд, его спокойствие на мгновение уступило место чистому профессиональному удивлению. Как?!

- Четыре тысячи шестьсот килограмм сил, Сашко! - Люлька сорвался на восторженный вопль, а потом снова заговорил густо, веско. - Расход - меньше единицы! Рвёт и мечет на стенде, аж бетонное основание дрожит и искры летят! А у меня у самого сердце так и прыгает! Полчаса как остановили!

Люлька замолчал, шумно дыша в трубку. Сильванский молчал, переваривая информацию. Январь 1945 года. Рабочий ТРДД с тягой под четыре с половиной тонны. Пусть на стенде, пусть вибрация запредельная, но...

- Алло, Александр Васильевич, ты чего затих? - забеспокоился Люлька. - Скажи хоть слово, не чужая же работа!

- Это же не работа, а какое-то чудо новогоднее! - ответил Сильванский. - Поздравляю тебя, Архип Михайлович. Великое дело сделал. У меня слов нет просто...

- Так ты просто бери и приезжай, Сашко! Жду! До встречи!

В трубке раздались короткие гудки. Сильванский бережно положил трубку на рычаги, посмотрел на телефон и тихонько усмехнулся. Трофеи - это, конечно, хорошо. Но свой Люлька, летящий на полной скорости в будущее - определённо лучше.

Глава 4. Винты над палубой.

Подтвержденный в Потсдаме договор о нападении СССР на Японию в рамках исполнения союзнических обязательств означал не только подготовку частей РККА на Дальнем востоке к наступлению, но и срочные поставки из США на советский Дальвас грузовиков, еды, оружия, и самое главное - кораблей. Эти поставки получили в Америке название “Проект Хула”.

I

18 ноября 1944 года. Аляска, Колд Бэй.

Капитан Уильям Максвелл стоял на обледеневшем причале и смотрел, как к пирсу медленно подходит советский транспорт. Ветер рвал флаги. День уже в три часа дня начинал гаснуть.

Рядом курил коммандер Джон Хатсон.

- Первая группа, - сказал Максвелл. - Офицеры связи и переводчики. Посмотрим, какие они.

Транспорт швартовался долго. Когда трап наконец опустили, первым сошёл невысокий плотный капитан 2-го ранга с обветренным лицом. За ним - трое младших офицеров и два гражданских в ватниках.

Максвелл шагнул вперёд и протянул руку.

- Captain Maxwell. Welcome to Cold Bay.

Капитан 2-го ранга крепко пожал её.

- Капитан второго ранга Крылов Александр Петрович. Мы - передовая группа.

Переводчик, молодой лейтенант с хорошим английским, быстро перевёл.

Максвелл кивнул.

- Barracks are still cold. But we’ll get them warm. Come.

Они пошли вдоль причала. Крылов смотрел по сторонам - на пустые ангары, на серое море, на низкое тяжёлое небо.

- Как у нас в ноябре, - тихо сказал он переводчику по-русски.

II

Вечером в штабном бараке.

Максвелл, Хатсон, Крылов и переводчик сидели за длинным столом. На столе - карта базы, чай в железных кружках и американские сигареты.

Хатсон подвинул Крылову пачку.

- Smoke?

Крылов взял, прикурил от Хатсоновой зажигалки.

- Спасибо.

Максвелл развернул карту.

- We start with theory. Radar, sonar, Hedgehog, depth charges. Sea training will wait until February, maybe March. Weather is... bad.

/- Начнем с теории. Радар, сонар, «Хеджхог», глубинные бомбы. Морская подготовка подождет до февраля, а может, и до марта. Погода... скверная./

Крылов слушал перевод и кивал.

- Мы понимаем. Зима тут как у нас. А теория - это хорошо. Люди должны знать корабль, как свою винтовку.

Хатсон усмехнулся.

- Good attitude.

Крылов помолчал, потом добавил:

- И ещё. Мы привезём вертолёты. Г-3М. Для десяти фрегатов. Нужно будет переделать корму.

Максвелл поднял брови.

- Helicopters? On Tacoma-class?

- Да. Мы уже делали такое на севере с «Омегами». Размещали их на транспортах.

Хатсон переглянулся с Максвеллом.

- Well... that’s ambitious.

Крылов только плечами пожал, выслушав перевод.

III

СССР, аэродром Раменское, 25 ноября.

В одном из ангаров аэродрома ЛИИ стояли двадцать лётчиков Полярной авиации. Перед ними - генерал Каманин, который сам когда-то летал над полярными льдами.

- Вас вызвали не для отдыха, товарищи, - сказал он. - Будете учиться летать на корабельных вертолётах. Срок - два с половиной месяца. Кто не справится - вернётся обратно. Кто справится - полетит на Аляску.

В первом ряду сидел гвардии капитан Захар Сорокин - высокий, с сединой на висках, хотя ему ещё не было сорока. С протезами вместо обеих ступней. Он молча кивнул. Летать в Арктике он умел. Вертолёт - это просто новая машина... И шанс не быть списанным начисто.

Рядом с ним сидел штурман ВВС Тихоокеанского флота старший лейтенант Павел Громов. Он летал на ГСТ. Теперь его тоже ждали вертолёты.

- Вопросы есть? - спросил Каманин.

Тишина.

- Тогда начинаем завтра в восемь.

IV

Аляска, Колд-бэй.

9 декабря.

Первые дни месяца принесли настоящую аляскинскую зиму. Ветер выл почти без перерыва, мокрый снег лепил глаза, а день угасал уже к половине четвёртого.

Учебный класс в бывшем армейском бараке был полон. За длинными столами сидели тридцать советских офицеров и старшин, одетых в американскую одежду. На стене висела огромная схема фрегата типа «Такома». Коммандер Джон Хатсон, засучив рукава рубашки, водил указкой по чертежу.

- This is the Hedgehog. Twenty-four bombs. Fires forward. Very effective against submarines... if you know how to use it.

/Это «Хеджхог». Двадцать четыре бомбы. Стреляет вперед. Очень эффективен против подводных лодок... если умеешь им пользоваться./

Переводчик, лейтенант Белов, быстро переводил. Капитан 2-го ранга Крылов сидел в первом ряду, курил и тоже молча записывал.

Один из старшин, высокий боцман с севера, вдруг поднял руку.

- А если волна большая? Бомбы не сносит?

Хатсон понял вопрос ещё до перевода и усмехнулся.

- Good question. That’s why we train. In heavy seas you wait for the right moment. Or you lose the whole pattern.

/Хороший вопрос. Именно поэтому мы и тренируемся. В сильное волнение нужно ждать подходящего момента. Иначе собьешься с ритма./

Крылов кивнул боцману.

- Запиши. Это важно.

V

14 декабря. Вечер.

В маленькой комнате, которую Максвелл выделил под штаб советской группы, горела одна лампа. Крылов, переводчик и только что прибывший капитан-лейтенант Сергей Орлов (он должен был курировать будущие вертолётные экипажи) сидели над чертежами.

Орлов разложил на столе свежие схемы Г-3М.

- Аппарат сделан куда разумнее “Омеги”. Фермы складываются назад, вдоль фюзеляжа. Лопасти - веером. В сложенном виде ширина всего четыре метра. На корме «Такомы» встанет.

Крылов внимательно осмотрел.

- А американцы что говорят?

- Пока только смотрят. Один инженер сказал: «Вы хотите посадить двухмоторную мельницу на качающуюся консервную банку». Но чертежи взял.

Белов тихо засмеялся.

- А мы им покажем.

VI

19 декабря. Кают-компания американского штаба.

Максвелл, Хатсон, Крылов и Орлов сидели за одним столом. На столе - кофе, сигареты и разложенные чертежи кормовой части фрегата.

Максвелл ткнул пальцем в схему.

- To put your helicopter here, we remove gun number three... and gun number two. Also some Oerlikons. And we cut the depth charge tracks short.

Орлов перевёл сам. “Чтобы разместить здесь ваш вертолет, мы уберем третье орудие... И второе. А также часть «Эрликонов». И укоротим направляющие для глубинных бомб.”

Крылов пожал плечами.

- Мы знаем. Половина артиллерии. Но вертолёт даст глаза. Это важнее.

Хатсон постучал пальцем по столу.

- In the Atlantic maybe. Here in the Pacific... we’ll see. But the hull of these ships is not strong. Commercial standards. Cracks already appear in heavy weather. Adding a platform...

/В Атлантике - возможно. А здесь, в Тихом океане... посмотрим. Но корпуса у этих судов непрочные. Стандарты для гражданских судов. В штормовую погоду уже появляются трещины. А тут еще установка платформы.../

- Мы сделаем лёгкую, - ответил Орлов. - Дерево и сталь. Без ангара. Только площадка и крепления.

Максвелл молчал несколько секунд, потом кивнул.

- All right. We’ll start the work on two ships. Quietly. No one outside needs to know yet.

Крылов поднял кружку.

- Тогда за работу.

Они чокнулись - кофе о кофе.

VII

23 декабря. Поздний вечер.

Снег шёл стеной. В бараке, где жили советские офицеры, было тепло только у печки. Крылов, зажав зубами дымящую сигарету, писал письмо жене. Орлов чистил уже чистый пистолет. Белов читал американский журнал.

Дверь открылась, и вошёл Хатсон, весь в снегу. В руках держал бутылку виски и четыре железные кружки.

- Merry almost Christmas, - сказал он. - From the American side.

/С наступающим Рождеством. От американской стороны./

Крылов поднял голову и улыбнулся.

- Спасибо, коммандер. У нас Новый год важнее. Но мы не против.

Они сели вокруг печки. Хатсон разлил.

- Your men learn fast, Captain Krylov. Mechanics - excellent. Electronics... slower. But they try hard.

/Ваши люди быстро учатся, капитан Крылов. Механика — отлично. Электроника... идет медленнее. Но они очень стараются./

Крылов потушил бычок о край железной печки.

- Мы привыкли чинить всё сами. Радары просто ещё не пробовали. Научимся.

Хатсон поднял кружку.

- Here's to the master at work!

/За мастеров в своем деле!/

За такое выпили с удовольствием.

- Your helicopter... - начал снова Хатсон. - I looked at the drawings again. Folding wings like a bird. Clever. Dangerous as hell on a rolling deck. But clever.

/«Ваш вертолет... Я еще раз взглянул на чертежи. Крылья складываются, как у птицы. Здорово придумано. На качающейся палубе — чертовски опасно. Но все же — здорово.»/

Орлов поднял кружку.

- Мы привыкли к опасному.

Хатсон кивнул.

- Yeah. I noticed.

Снова звякнули кружки.

За окном выл ветер. День уже давно кончился. До настоящего света оставалось ещё почти два месяца. Но в этот вечер в маленьком бараке на краю света было почти тепло.

VIII

5 января 1945 года. Колд-бэй. Причал №3.

Январь пришёл тяжёлым и чёрным. День едва дотягивал до семи с половиной часов. Настоящего солнца почти не было. Ветер не умолкал сутками, а мокрый снег лепил глаза даже в короткие светлые промежутки.

У причальной стенки стоял фрегат USS Charlottesville (будущий ЭК-1). На его корме уже были сняты леера и начата разметка будущей площадки.

Капитан 2-го ранга Крылов и капитан-лейтенант Орлов стояли внизу, задрав головы. Рядом курил коммандер Хатсон.

- Gun number three goes first, - сказал Хатсон, кивая на кормовое 76-мм орудие. - After that we can talk about the platform.

/В первую очередь снимаем орудие номер три. После этого сможем говорить о платформе./

Орлов перевёл. Крылов кивнул.

- Делайте. Чем быстрее, тем лучше.

С палубы спустился американский боцман и что-то быстро сказал Хатсону. Тот хмыкнул.

- They found cracks in the weld near the depth charge tracks. Commercial steel. Always the same story.

/В сварном шве рядом с направляющими для глубинных бомб обнаружили трещины. Обычная сталь. Вечно одно и то же./

Крылов только плечами пожал, выслушав шепот переводчика.

- У нас тоже не броня. Главное - чтобы вертолёт сел.

IX

11 января. Машинное отделение USS Long Beach (будущий ЭК-2).

Старшина 1-й статьи Михаил Глухов уже третий день не вылезал из отделения. Вместе с американским чифом по имени Томпсон они перебирали главный редуктор. Собственно, уже перебрали.

Томпсон, высокий блондин с огромными руками, говорил медленно и громко, чтобы забеганный переводчик успевал переводить.

- If you hear this sound, - Томпсон как-то хитро постучал по корпусу. - you stop the shaft. Immediately. Or you lose the whole gear.

/ Если услышишь этот звук, - останавливай вал. Немедленно. Иначе загубишь весь редуктор./

Глухов кивал и записывал. Его блокнот был уже весь в мазутных отпечатках.

Вдруг сверху раздался голос Орлова:

- Товарищ Глухов! Вас товарищ Крылов зовёт.

Глухов вытер руки ветошью.

- Сейчас приду.

Томпсон хлопнул его по плечу.

- Good man. Learns fast.

X

16 января.

За столами учебного класса теперь сидели лётчики. И советские - гвардии капитан Сорокин и старший лейтенант Громов, и ещё шестеро будущих и настоящих вертолётчиков. Напротив - американцы: лейтенант Харрис, пилот вертолета R-4, прибывший для обмена опытом, и коммандер Хатсон. Посередине находился переводчик.

На столе лежали фотографии и чертежи Г-3М.

Харрис крутил в руках схему складных ферм.

- You fold the whole engine nacelles back... like this? And the blades like a fan?

/Вы откидываете назад мотогондолы... вот так? А лопасти складываете, как веер?/

Сорокин усмехнулся.

- Да. «Крыло чайки». На палубе будет четыре метра ширины. Влезет.

Харрис покачал головой.

- On a Tacoma? In a swell? You’re going to kill yourselves.

/На «Такоме»? По таким волнам? Вы же убьетесь./

Один из опытных вертолетчиков, Матвейчев, спокойно ответил:

- Мы уже летали на «Омегах» с палуб «Либерти». Привыкли.

Хатсон тихо засмеялся.

- I like these guys.

XI

22 января. Штабной барак. Поздний вечер.

Максвелл, Попов, Крылов и Орлов сидели вокруг стола. На столе - карта и две бутылки американского виски (одну принёс Максвелл, вторую - Попов).

Попов налил всем.

- За то, чтобы весна пришла быстрее.

Выпили.

Максвелл поставил кружку.

- Admiral, your helicopter idea... It’s bold. But these hulls are weak. We already have cracks on Charlottesville and Long Beach. Adding a platform and a two-ton machine...

/Адмирал, ваша идея с вертолетом... Она смелая. Но корпуса у них слабые. На «Шарлоттсвилле» и «Лонг-Бич» уже появились трещины. А тут еще добавлять платформу и двухтонную машину.../

Попов перебил, не дожидаясь перевода:

- Капитан Максвелл. Мы понимаем. Но нам нужны глаза. Без глаз фрегат просто мишень. А трещины... Трещины можно заварить.

Крылов тихо добавил:

- Десять кораблей. И только если с первыми двумя всё получится.

Максвелл молчал несколько секунд, потом кивнул.

- All right. We continue.

XII

29 января. Ночь.

В бараке советских офицеров было тихо. Большинство спали. Крылов сидел у печки и чинил вторую варежку. Орлов писал очередной отчёт в Москву.

Дверь открылась. Вошёл Хатсон, сбивая снег.

- Can’t sleep again, - сказал он. - Mind if I sit?

Крылов подвинул табурет.

- Садитесь.

Хатсон сел, протянул руки к печке.

- Your mechanic Glukhov... He’s been in the engine room of Long Beach for four days straight. Thompson says he’s the best student he ever had.

/Ваш механик Глухов... Он уже четверо суток не выходит из машинного отделения «Лонг-Бич». Томпсон говорит, что это лучший ученик, который у него когда-либо был./

Крылов улыбнулся.

- Глухов с Севера. Там если не выучишь - замёрзнешь.

Хатсон кивнул.

- And your pilot Sorokin. He asked me today how we correct for a sudden roll during landing. I explained. He just said: «Значит, будем садиться ровнее.»

/А ещё ваш пилот Сорокин. Сегодня он спросил меня, как мы компенсируем внезапный крен при посадке. Я объяснил. А он просто сказал.../

Хатсон покачал головой.

- I almost believe he’ll do it.

/Я почти верю, что он это сделает./

Крылов посмотрел на огонь в печке.

- Он сделает. Они все всё сделают... Вы вообще знаете его историю? Он же истребитель. Его сбили в сорок первом. Он лишился обеих ступней, но не сдался и снова вернулся в строй. И до сих пор продолжает летать.

За окном ветер снова поднялся. До настоящего света оставалось ещё больше месяца. Но в этот январский вечер в маленьком бараке на берегу Холодного залива было почти тепло.

XIII

16 февраля.

День начал заметно прибывать. Появились первые окна относительно тихой погоды - короткие, коварные, но всё-таки окна. И в одно такое окно из залива вышли два фрегата - USS Long Beach (будущий ЭК-2) и USS Glendale (будущий ЭК-6). На мостике Long Beach стояли капитан 2-го ранга Крылов и американский командир корабля, лейтенант-коммандер Хейс.

Волна была короткой и жёсткой. Корабль ходил ходуном.

Хейс крикнул через ветер:

- This is nothing! Wait till March!

/Это ещё цветочки! Вот подожди до марта!/

Крылов только усмехнулся и крепче схватился за леер.

Внизу, в радиорубке, старшина Хвастов вместе с американским радистом ловили первые отражения на экране радара SG. Картинка прыгала.

- Видишь? - произнес американец по-русски. - Это... the coastline. And that... that’s probably a fishing boat.

/...береговая линия. А это... это, наверное, рыбацкая лодка./

Глухов кивнул, не отрывая глаз от экрана.

- Понял.

XIV

21 февраля.

С новоприбывшего транспорта сняли первые три Г-3М. Машины были в походном (сложенном) положении, лопасти стянуты позади, да и мотогондолы пусты - американские моторы “Пратт-Уитни” на них должны были установить уже здесь.

Капитан Сорокин обошёл ближайший вертолёт кругом, потрогал лопасть, потом посмотрел на своего штурмана Орлова.

- Вроде и полетал уже на них изрядно, а всё равно - чудная машина.

Рядом стоял лейтенант Харрис. Он уважительно покивал.

- So this is the famous folding bird. Looks ugly as hell on the ground.

/Итак, вот эта знаменитая складная «птичка». На земле выглядит просто ужасно./

Сорокин усмехнулся.

- В воздухе будет красивее.

Через час начались первые тренировки по раскладыванию и складыванию. Американские техники и советские «медведи» работали вместе. Матерились на двух языках, но понимали друг друга прекрасно.

XV

24 февраля. Вечер.

В штабном бараке Максвелл, Попов, Крылов, Орлов и Хатсон сидели и смотрели друг на друга.

Попов ткнул пальцем в снимок.

- Три машины есть. Экипажи есть. Площадку на Charlottesville когда закончите?

Максвелл посмотрел на Хатсона.

- By the first of March. If the weather holds.

/К первому марта. Если погода позволит./

Попов кивнул.

- Хорошо. Нам нужно успеть до мая. Хотя бы две машины отправить с первой волной.

Хатсон покачал головой.

- Admiral, landing this thing on a rolling Tacoma in anything more than light swell... It’s going to be sport.

/Адмирал, посадить эту штуку на раскачивающуюся «Такому» при волнении сильнее легкого это будет еще то развлечение./

Матвейчев, который сидел чуть в стороне, тихо сказал по-русски:

- Мы умеем заниматься спортом.

Белов перевёл это как:

- We are good at sports.

Хатсон посмотрел на гвардейца и вдруг усмехнулся.

- Yeah. I believe you do.

XVI

28 февраля. Поздний вечер.

Снег закончился. Над заливом впервые за долгое время проглянуло чистое тёмное небо с редкими звёздами.

Крылов и Хатсон стояли на причале.

- День уже длиннее, - сказал Крылов. - Чувствуется.

Хатсон кивнул.

- Two more weeks and we’ll have real daylight. Then the real work starts.

Крылов достал сигарету, прикурил, протянул пачку Хатсону.

- Тогда за настоящую работу.

Они закурили. Где-то на другом конце базы кто-то из советских матросов играл на гармошке тихонькую, протяжную мелодию. Ветер относил звук в сторону моря.

XVII

4 марта.

Март пришёл ветреный. Зато день быстро перевалил за одиннадцать часов. Не то чтобы это было непривычно для русских... Но американцы стали работать активней.

Площадка на корме ЭК-1 была готова - грубая, из толстых досок, но ровная. Кильблоки стояли на своих местах. И принайтованный к ним вертолёт - тоже.

Капитан Иван Сорокин, вырвавший право на первый полёт в море в нелёгкой борьбе на суше, сидел с напарником в кабине Г-3М бортовой номер 1. На палубе толпились и русские, и американцы.

РП крикнул снизу через рупор:

- Wind twelve knots, slight roll! If you want to try - now!

Сорокин поднял большой палец.

Двигатели в пять сотен сил набрали обороты. Вертолёт обманчиво легко, как пушинка, оторвался от палубы, неожиданно завис на трёх метрах, потом медленно поднялся, ушёл в сторону и сделал круг над заливом.

Когда он заходил на посадку, все замерли.

Сорокин выровнял машину строго над площадкой. Громов сбросил трос. Палубная команда «медведей» во главе со старшиной Кузнецовым поймала его с первой попытки и завела в замок. Вертолёт медленно, насильно притянули вниз. Оба колеса коснулись палубы одновременно.

Сорокин убрал газ и улыбнулся. Потом кто-то из американцев свистнул.

Хатсон подошёл к Сорокину, когда тот вылез из кабины.

- First time on a real ship. Not bad, Captain.

Сорокин вытер лицо рукавом комбинезона.

- У причала качка слабая. В море будет хуже.

- Yeah, - согласился Хатсон. - Much worse.

XVIII

11 марта.

ЭК-2 и ЭК-6 отрабатывали совместное маневрирование. На мостике “двойки” стояли Крылов и американский командир Хейс.

Волна шла уже серьёзная - метр с лишним.

Хейс крикнул:

- Now try the Hedgehog drill!

Крылов перевёл приказ. Через минуту с бака ушёл залп. Бомбы легли веером.

Хвастов, который сейчас был на боевом посту в радиорубке, доложил по переговорной:

- Радар видит всплески. Чисто.

Хейс кивнул Крылову.

- Your boys are getting good.

Крылов только коротко ответил:

- Yep.

XIX

17 марта

После нескольких дней полётов и посадок все уже знали: самое опасное - касание одним колесом. Но подход с тросом позволял компенсировать даже довольно грубые ошибки при заходе.

Вечером в бараке советские и американские лётчики сидели над разбором дневных полётов. Переводчик скучал рядом - народ активно осваивал чужие языки и уже вполне друг друга понимал.

- If the ship rolls right and you touch left first - the right rotor goes into the deck. Instant. No second chance.

- Знаю. Поэтому взлетаем по ветру и в противофазе. Когда корма идёт вниз - рвём шаг.

- You’re all mad. But it works...

- Пока качка небольшая. Вот придёт настоящая...

XX

23 марта

У причала стоял USS Admirable (будущий T-331). Советский экипаж уже поднял свой флаг. Американский командир сходил на берег с последними документами.

Максвелл и Попов стояли рядом.

- First one, - сказал Максвелл. - Many more to go.

Попов кивнул.

- До мая нужно успеть хотя бы первую волну. И два вертолетоносца с ней.

Максвелл посмотрел на Charlottesville, где снова крутил винтами Г-3М.

- Two helicopters. If the weather and the pilots hold.

Попов коротко усмехнулся.

- Пилоты выдержат. А вот погода...

XXI

29 марта

На причале было тихо. Крылов и Хатсон курили, глядя на тёмную воду.

- День уже длинный, - сказал Крылов. - Скоро настоящая работа.

Хатсон кивнул.

- April will be hell. Training, transfers, your helicopters... Everything at once.

Крылов выпустил дым.

- Значит, не будем спать.

Хатсон тихо засмеялся.

- Yeah. Looks like it.

XXII

3 апреля.

Утро. Ветер 15 узлов, качка средняя. По меркам авиации погода сложная.

Но палубная команда готовила геликоптер к пятому за день вылету. РП крикнул через рупор:

- Roll is getting worse! Last chance today if you want it!

Летчик только поднял руку.

Двигатели взревели. Вертолёт оторвался резко, «прыжком», когда корма пошла вниз. Завис, развернулся и ушёл в сторону залива.

Через двенадцать минут он заходил на посадку.

Вертолет сбросил трос. Палубные поймали его с первой попытки, завели в замок. Лебёдка заработала. Машина медленно, сопротивляясь ветру, села обоими колёсами сразу.

РП одобрительно прокомментировал:

- That’s the cleanest one yet. You’re getting scary good.

XXIII

14 апреля

Уходили первые тральщики и охотники первой волны, уводя с собой первые десантные корабли.

Флагман отряда, T-331, уже поднял нужные флаги и готовился отдавать швартовы.

Максвелл и Попов стояли на пирсе.

- First group leaves tomorrow, - сказал Максвелл. - About forty ships by the end of the month. Frigates will take longer.

- Восемнадцать суток хода. Если повезёт - пятнадцать. В начале мая эти будут на месте. Если брать вторую волну - на месте будет к двадцатым числам...

Попов смотрел на ЭК-1, где техники возились с Г-3М.

- Два носителя. Остальные не успеют.

Максвелл кивнул.

- Two is already a miracle, Admiral.

Попов сказал:

- Чудес не бывает. Есть только работа.

XXIV

18 мая

Переход с одного берега океана на другой уже перевалил за половину, когда на ЭК-1 приняли радиограмму

«Маньчжурия - темп наступления исключительно высокий. Южный Сахалин - сухопутное наступление уже начато. Кораблям ускорить переход. По прибытии быть готовыми к огневой поддержке и высадке усилений.»

Капитан Иванов, прочитав, только свистнул.

- Они уже воюют без нас.

Старпом Петров пожал плечами.

- Значит, успеем к самому интересному.

XXV

4 июня. Cold Bay.

Последние пять Г-3М и семь экипажей заканчивали ускоренную подготовку.

На корме уже переданного ЭК-9 старший лейтенант Алексей Морозов в первый раз сажал машину в свежую погоду. Качка была, мягко говоря, заметная.

Американский - пока ещё - РП стоял на палубе с рупором.

- Hold the hover higher! Wait for the trough!

Морозов вырвал вертолёт вверх в последний момент. Трос поймали с третьей попытки. Когда машина села, американец только покачал головой.

- He’s not Solovkin... Sorokin. But he’ll live.

Его русский сменщик, который наблюдал рядом, тихо сказал:

- Успеет научиться. Времени больше нет.

XXVI

14 июня. Петропавловск-Камчатский. Штаб Камчатского оборонительного района.

Генерал-майор Алексей Романович Гнечко стоял над картой и молчал. Рядом - капитан 1-го ранга Дмитрий Григорьевич Пономарёв и командир 101-й стрелковой дивизии генерал-майор П. И. Дьяков.

На столе лежала радиограмма от Юмашева:

«Немедленно подготовить и провести операцию по овладению островами Шумшу и Парамушир. Срок готовности - 48 часов. Использовать все наличные силы и прибывшие корабли первой и второй волны.»

Гнечко медленно поднял голову.

- Сорок восемь часов. У нас даже разведки нормальной нет. Туман третий день.

Пономарёв хмуро кивнул.

- Кораблей больше, чем в старых планах. Есть десантные корабли из Холодного залива. Есть фрегаты и даже два фрегата с вертолётами - ЭК-1 и ЭК-2. Но люди... большинство из 101-й никогда не высаживались с моря под огнём.

Дьяков тихо сказал:

- Будем учиться на ходу.

XXVII

16 июня. Вечер

Офицеры сидели в кают-компании ЭК-1. На столе лежала свежая схема северо-восточного берега Шумшу.

Крылов говорил тихо, но жёстко:

- Разведка почти нулевая. Туман. Японцев по старым данным - около восьми-девяти тысяч, плюс танки. Батареи на мысах Кокутан и Котомари. Мы идём в лоб, потому что другого места, откуда нас может поддержать батарея с Лопатки, нет.

Сорокин постучал пальцем по карте.

- Вертолёты?

- Поднимем вас, если туман позволит. Задача - найти батареи и корректировать огонь. И смотреть, куда японцы тянут резервы.

XXVIII

17 июня. Ночь.

Конвой вышел из Петропавловска. Шестьдесят с лишним вымпелов: транспорты, десант, тральщики, охотники, оба фрегата. Туман был плотный, как молоко. Корабли шли почти вплотную, чтобы не потерять друг друга.

На мостике ЭК-1 Волков тихо сказал Крылову:

- Скорость шесть узлов. Течения в проливе адские. Если опоздаем к рассвету - нас расстреляют на подходе.

Крылов только кивнул.

Внизу, на корме, Сорокин и Громов сидели у шасси Г-3М. Лопасти и фермы ещё были сложены.

- Чувствуешь? - спросил Громов.

- Что?

- Что нас опять бросают почти вслепую.

Сорокин хмыкнул.

- Привыкай. Мы дома.

18 июня. 04:20

Туман не рассеялся. Видимость - меньше ста метров.

Первые LCI пошли к берегу между мысами Кокутан и Котомари.

Почти сразу начался хаос.

Один из LCI сел на подводный камень в ста метрах от берега. Десантники полезли в ледяную воду с полным снаряжением. Кто-то сразу пошёл ко дну. Рации намокли почти все.

На ЭК-1 слышали обрывки криков по радио, потом тишину.

Крылов резко повернулся к Сорокину:

- В воздух. Сейчас.

Г-3М взлетел почти вслепую. Туман рвался винтами. Через несколько минут Громов вышел на связь:

- Вижу берег... вспышки... японцы уже стреляют. Наши в воде. Много наших в воде.

- Батареи. Ищи батареи!

05:10

Японцы опомнились быстро. Береговые орудия открыли огонь. Один снаряд лёг между двумя LCI. Второй - прямо в борт транспорта.

На берегу передовой отряд уже дрался. Связи почти не было. Командиры кричали до хрипоты, посылая связных.

С ЭК-1 и ЭК-2 били 76-мм орудия, но из-за тумана и дыма корректировка шла почти наугад.

Сорокин снова вышел в эфир:

- Нашёл. Батарея на мысе Котомари. Два орудия. Стреляют по нашим LCI. Пеленг...

Громов диктовал координаты. Через минуту огонь фрегатов уничтожил первую цель.

07:30

Старшина Кузнецов (отправленный в десант прямо из палубной вертолетной команды) вытащил из воды двух полуживых автоматчиков и сам получил осколок в плечо. Рядом лежала разбитая рация.

Он огрызался на лейтенанта:

- Какая нахрен связь?! Всё! Бегите сами, кричите!

Лейтенант только махнул рукой и побежал вверх по склону.

День. 18 июля.

Бой шёл тяжело.

Японцы подтянули танки с Парамушира. Советский десант почти без артиллерии (выгрузить тяжёлые орудия в первые часы так и не смогли) держался из последних сил.

Вертолёты летали до последнего. Корректировали огонь. Возили донесения. Сбрасывали припасы. Сорокин и Громов сделали пять вылетов. На шестом у вертолета с ЭК-1 отказал один двигатель. Вернулись, но сели жёстко, сломав лопасть. Запасная на борту была, но...

К вечеру плацдарм всё-таки удержали. Но цена оказалась высокой.

XXIX

Вечер 18 июня. На мостике ЭК-1.

Туман немного рассеялся. С берега всё ещё доносилась редкая стрельба.

Крылов стоял, держась за леер. Рядом курил Хатсон, отправившийся даже сюда. Молчали долго.

Наконец Хатсон тихо сказал:

- Reminds me of Tarawa.

Крылов повернул голову.

- Что?

- November forty-three. Tarawa. Gilbert Islands. First real opposed landing we did in the Pacific.

We thought we knew everything. Tides, reefs, Japanese defenses... We knew shit.

Landing craft stuck on the reef five hundred yards out. Marines had to wade in under fire up to their necks. Radios drowned. Commanders dead in the first ten minutes.

We lost almost a thousand men in three days. On a piece of coral the size of a city park.

/Ноябрь сорок третьего. Тарава. Острова Гилберта. Наш первый настоящий десант на Тихом океане — с боем, под огнем противника.

Нам казалось, мы всё знаем. Приливы, рифы, японские укрепления... Да ни черта мы не знали.

Десантные катера застряли на рифе в пятистах ярдах от берега. Морпехам пришлось добираться вброд, по шею в воде, под пулями. Рации вышли из строя. Командиры погибли в первые же десять минут.

За три дня мы потеряли почти тысячу человек. На клочке коралловой суши размером с городской парк./

Он затянулся и выпустил дым.

- Same fog of war. Same wet radios. Same “we’ll figure it out on the beach”.

Only difference - we had more ships and more time to learn. You people... you had forty-eight hours and a lot of guts.

/Тот же «туман войны». Те же отсыревшие рации. Тот же принцип: «на берегу разберемся».

Разница лишь в том, что у нас было больше кораблей и больше времени на подготовку. А у вас... у вас было сорок восемь часов и море отваги./

Крылов долго молчал. Потом ответил хрипло:

- У нас всегда мало времени. И много крови.

Хатсон кивнул.

- Yeah. That’s the part that doesn’t change. No matter whose flag is on the ship.

/Да. Вот это — то, что не меняется. Независимо от того, чей флаг поднят на корабле./

Они снова замолчали. На корме всё ещё возились с повреждённым Г-3М. Где-то на берегу вспыхнула ракета - красная, короткая. Связь по-прежнему работала кое-как.

Хатсон вдруг добавил тише:

- At Tarawa we swore we’d never make the same mistakes again.

Then came Saipan. Peleliu. Iwo.

You never really stop making them. You just make them differently.

/На Тараве мы поклялись, что больше никогда не повторим тех же ошибок.

А потом были Сайпан. Пелелиу. Иводзима.

На самом деле, перестать их совершать невозможно. Просто допускаешь их иначе./

Крылов ничего не ответил. Только крепче сжал леер и посмотрел на тёмный берег Шумшу.

XXX

Колд-бэй. Конец июля 1945

База пустела быстро. После того как ушла третья волна и почти все русские, Холодный залив стал снова похож на то, чем был год назад - забытое место на краю света.

А сейчас, после конца войны, здесь оставались только ремонтные партии, несколько переводчиков и штабные группы, которые закрывали дела.

На причале №1 стоял последний советский транспорт. На борту уже были последние матросы, техники и два повреждённых вертолёта, которые так и не смогли вернуть в строй.

Максвелл и Попов шли вдоль пирса медленно. За ними, чуть поодаль, - Крылов и Хатсон.

Попов остановился и посмотрел на пустые казармы, на серое небо, на воду, которая уже не казалась такой враждебной, как зимой.

- Странное место, - сказал он. - Полгода назад мы думали, что замёрзнем здесь вместе с кораблями. А теперь... всё.

Максвелл кивнул.

- We did what we came to do. Your people learned fast. Faster than we expected.

Попов чуть улыбнулся.

- Ваши тоже. Особенно Хатсон. Он уже почти наш по мату.

Хатсон, услышав своё имя, подошёл ближе.

- I’ll take that as a compliment, Admiral.

Они замолчали. Ветер был лёгкий, необычно тёплый для этих мест.

Крылов достал пачку папирос, протянул Максвеллу и Хатсону. Все трое закурили.

- Когда-нибудь потом, - сказал Крылов, - если доживём... расскажем внукам, как русские и американцы вместе учили вертолёты садиться на качающуюся корму крошечного фрегата в этом проклятом тумане.

Хатсон тихо засмеялся.

- And how we both cursed the same weather in two different languages.

Попов посмотрел на транспорт, где уже поднимали трап.

- Пора.

Он протянул руку Максвеллу первым.

Рукопожатие было крепким, долгим.

- Спасибо, капитан. За всё.

Максвелл сжал его руку в ответ.

- Good luck, Admiral. To you and your ships. And to those crazy folding helicopters of yours.

Попов кивнул, потом повернулся к Хатсону.

- А вас, коммандер, я бы с удовольствием взял к себе в штаб. Но боюсь, ваши не отпустят.

Хатсон усмехнулся.

- Probably not. But it was an honor.

Крылов и Хатсон пожали руки последними. Никто не говорил лишних слов. Всё важное уже было сказано за эти месяцы - в классах, на мостиках, в метель у печки и у Шумшу.

Транспорт отошёл медленно.

С палубы махали руками. С причала отвечали тем же.

Максвелл и Хатсон стояли, пока корабль не превратился в тёмную точку на горизонте.

Хатсон тихо сказал:

- End of an era. Short one. But real.

Максвелл кивнул.

- Yeah. Now we go back to being just Americans. And they go back to being just Soviets.

Он замолчал, потом добавил почти неслышно:

- For a while it was better than that.

Ветер подул сильнее. Над Холодным заливом снова сгущались низкие облака.

База была почти пуста.

История, которая началась здесь тёмным ноябрём сорок четвёртого, закончилась тихим июльским вечером.

Без речей. Без оркестра.

Просто люди, которые полгода делали общее дело, теперь расходились в разные стороны.

Глава 5. Манчжурия

Из рабочих тетрадей и оперативных материалов Представителя Ставки ВГК генерал-полковника А. М. Василевского

---

Личные записи. 5 мая 1945 года.

Чита. Штаб Забайкальского фронта.

Прибыл на Дальний Восток по указанию Ставки. Формально - для проверки готовности войск к наступательной операции. Фактически - для того, чтобы принять на себя руководство.

Здесь, в Чите, весна ощущается иначе, чем в Европе. Сопки ещё бурые, но снег сошёл, и грунт уже схватился. Это важно: летние дожди превратят маньчжурские дороги в месиво. Сейчас, в мае, почва твёрдая. Окно возможностей - до первых чисел июня.

Железную дорогу наращивают стремительными темпами. Пропускную способность Транссиба увеличивают с помощью пленных немцев до ранее невозможных показателей.

Пока летел, перечитал свои старые записи. Восемь лет назад я начинал здесь, на Дальнем Востоке, начальником оперативного отдела штаба.

В штабе меня встретил генерал армии Малиновский. Мы вместе прошли войну - от Сталинграда до Будапешта. Он устал, но держится.

- Александр Михайлович, - сказал он мне прямо, без предисловий, - вы приехали вовремя. Японцы укрепляют границу. Но укрепляют странно.

- Как странно?

- Они развернули мобилизацию, но новых частей не формируют.

Он развернул карту. На ней было отмечено расположение японских частей и укреплений в Маньчжурии. Я долго смотрел. Отмечал. И понял, что передо мной - совсем другая Квантунская армия, не та, которую мы готовились встретить ещё год назад. Не ветеранские части, а новые, ещё не сколоченные части из резервистов.

Но точный ответ, так ли это, даст только открытая разведка. А разрешение на ведение такой разведки ещё не дано - только агентурная работа.

---

Личные записи. 6 мая 1945 года.

Чита. Штаб Забайкальского фронта.

Сегодня весь день работал с начальником разведки и командующим ВВС. Картина складывается.

Первое. Погода. Весна в Маньчжурии - переходный сезон. Осадки умеренные, температуры растут. К началу мая после весенней распутицы грунт в основном подсох и стал относительно твёрдым. Летние муссонные дожди ещё не начались.

Оптимальное окно - первые числа мая. Но май уже идёт. Нужно торопиться.

Второе. Авиация. Скоростные разведчики незаменимы для глубокой разведки и целеуказания. Это критически важно в условиях больших расстояний и слабой дорожной сети Маньчжурии. А группы ТАОН являются важным элементом поддержания темпа наступления - в условиях ровной степи Забайкалья их применение должно быть таким же решающим, как в донских степях.

Третье. Замысел. Три сходящихся удара: Забайкальский фронт - главный удар через Большой Хинган и пустынные районы. 1-й Дальневосточный фронт - удар с востока на Муданцзян–Гирин. 2-й Дальневосточный фронт - действия с севера вдоль Сунгари.

Цель: быстрый разгром Квантунской армии, захват Мукдена, Чанчуня, Харбина, выход на Ляодунский полуостров и в Корею.

Отдельно остановились на составе фронтов. Забайкальский фронт - Малиновский, 17-я, 36-я, 39-я, 53-я общевойсковые, 6-я гвардейская танковая, 12-я воздушная армии, армия ПВО, конно-механизированная группа советско-монгольских войск. 1-й Дальневосточный - Мерецков, 1-я Краснознамённая, 5-я, 25-я, 35-я общевойсковые, Чугуевская оперативная группа, 10-й механизированный корпус, 9-я воздушная армия, армия ПВО. 2-й Дальневосточный - Пуркаев, 2-я Краснознамённая, 15-я, 16-я общевойсковые, 5-й отдельный стрелковый корпус, Камчатский оборонительный район, 10-я воздушная армия, армия ПВО.

Тихоокеанский флот - Юмашев. 427 боевых кораблей, в том числе: 2 крейсера, 1 лидер, 12 эсминцев, 19 сторожевых кораблей, 78 подводных лодок, 10 минных заградителей. 1549 самолётов. Базирование: Владивосток, Советская Гавань, Петропавловск-Камчатский. Амурская флотилия - 169 боевых кораблей, более 70 самолётов. С началом войны - 106 мобилизованных судов гражданского пароходства.

Отдельно остановились на укрепрайонах. Разведка насчитала их семнадцать. Семнадцать укреплённых районов вдоль всей границы - от Хайлара до Дуннина. Хайларский - сто шестнадцать дотов, двадцать дзотов, шестьдесят семь бронеколпаков, подземные ходы. Хутоу - орудия калибром до четырёхсот десяти миллиметров, подземные коммуникации на несколько ярусов. Дуннин - четыреста два дота, пятьдесят четыре километра траншей. Мишань - четыреста шестнадцать дотов. Это не просто гарнизоны - это подземные крепости. Не хуже кенигсбергских.

Я перечитал старые сводки. В 1941–1942 годах здесь было горячо. Сейчас тихо. Сейчас их очередь не поддаваться на провокации.

Наша авиация приступила к разведке с той стороны границы.

---

Личные записи. 7 мая 1945 года.

Чита.

Сегодня пришёл ответ из Ставки. Операцию начинать 9 мая.

Мне поручено общее руководство. Малиновский - Забайкальский фронт. Мерецков - 1-й Дальневосточный. Пуркаев - 2-й Дальневосточный.

План разработан. Календарные сроки определены.

Выписал для памяти из утверждённого плана операции:

9 мая - начало операции. Ночной переход границы всеми тремя фронтами. Массированные и целевые удары авиации.

10–12 мая - прорыв приграничных укрепрайонов. Забайкальский фронт начинает преодоление хребта Большой Хинган.

13–15 мая - Забайкальский фронт выходит на западные склоны Хингана и вводит в прорыв подвижные соединения. 1-й Дальневосточный развивает удар на Муданцзян.

16–18 мая - быстрое продвижение в глубину. Захват ключевых узлов. Переход снабжения передовых отрядов на группы ТАОН.

19–22 мая - окружение и разгром крупных группировок Квантунской армии. Занятие городов Чанчунь, Мукден, Харбин.

23–25 мая - занятие основных административных и промышленных центров Маньчжурии. Выход к Ляодунскому и Корейскому полуостровам.

26–30 мая - занятие Кореи. Ликвидация очагов сопротивления.

Я прочитал это дважды. Сроки - двадцать два дня. Даже слабая Квантунская армия из вновь мобилизованных - это сотни тысяч человек, укрепрайоны, танки.

Отдельно выписал задачу Тихоокеанскому флоту и Амурской флотилии. ТОФ - десанты в порты Северной Кореи: Юки, Расин, Сейсин. Амурская флотилия - поддержка наступления вдоль Сунгари, тактические десанты в тыл японцам. Это не вспомогательная задача - это второй фронт на море.

---

Личные записи. 8 мая 1945 года.

Чита.

Завтра начинаем.

Сегодня весь день проверял готовность. Войска сосредоточены. Авиация готова. Разведчики за день отсняли все ключевые узлы обороны.

Малиновский доложил, что Забайкальский фронт готов. Мерецков - что 1-й Дальневосточный готов. Пуркаев - что 2-й Дальневосточный начнёт наступление в срок. Кузнецов - что ТОФ готов к высадке в корейские порты.

Я говорил с командирами дивизий. Многие - ветераны западного фронта. Они знают, что такое наступление и как его вести. Но здесь, в Маньчжурии, их ждут подземные крепости. Я видел аэрофотоснимки Хайлара. Это не окопы - это бетонные норы, врытые в сопки.

Вечером ко мне подошёл офицер связи из штаба ВВС. Принёс последние данные разведки.

«СОВ. СЕКРЕТНО.

Из спецсообщения Разведывательного отдела штаба Забайкальского фронта от 8 мая 1945 г.:

По данным разведчиков 12 одраэ, за последние сутки отмечено движение японских войск на запад от Чанчуня. Активность авиации противника отсутствует. Зафиксирована работа радиолокационных станций в районе Мукдена и Харбина. Основные силы Квантунской армии остаются в местах постоянной дислокации.»

Это хорошо. Внезапность - наше главное оружие. Если они не ждут - мы их сомнём.

---

Личные записи. 9 мая 1945 года.

Начали в полночь.

Три фронта перешли границу одновременно. Ночью. Без артподготовки, без авиаудара.

Первые донесения пришли к трём часам ночи. Забайкальский фронт - передовые отряды форсировали Аргунь и двинулись к Хингану. 1-й Дальневосточный - начал прорыв укрепрайонов. 2-й Дальневосточный - наступает вдоль Сунгари.

К утру пришли первые сводки. Японцы застигнуты врасплох.

В шесть утра штаб ВВС поднял авиацию. Штурмовики и бомбардировщики пошли на приграничные укрепрайоны. Но перед этим разведчики нанесли удары особыми снарядами по выявленным передатчикам.

«СОВ. СЕКРЕТНО. Экз. единственный.

Из оперативной сводки штаба Забайкальского фронта от 9 мая 1945 г.:

К 12:00 9 мая части 39-й армии форсировали Аргунь и продвинулись на 15–20 км в глубину японской территории. Сопротивление противника - очаговое. Основные укрепрайоны подавлены ударами авиации. Потери - незначительные.

К 14:00 9 мая части 1-й Краснознамённой армии прорвали первый рубеж обороны в районе Гродеково. Противник отходит на второй рубеж.

К 16:00 9 мая части 15-й армии 2-го Дальневосточного фронта вышли к Сунгари и начали форсирование.»

За первый день три фронта продвинулись на 20–40 км. Потери - минимальные. Задача первого дня - выполнена.

Но это только начало.

---

Личные записи. 12 мая 1945 года.

Забайкальский фронт начал преодоление Большого Хингана. Это - главная трудность операции. Перевалы, горные дороги, перевалы. Техника идёт медленно. Пехота - быстрее.

Малиновский докладывает: передовые отряды уже на западных склонах. Танки идут по серпантинам. Авиация работает по японским гарнизонам, блокирующим перевалы.

1-й Дальневосточный - развивает удар на Муданцзян. Японцы подтягивают резервы, но медленно.

2-й Дальневосточный - форсировал Сунгари и движется на Харбин.

«СОВ. СЕКРЕТНО.

Из оперативной сводки штаба Забайкальского фронта от 12 мая 1945 г.:

Передовые отряды 6-й гвардейской танковой армии вышли на западные склоны Большого Хингана. Противник оказывает сопротивление только в отдельных узлах.»

ТАОН работает по плану. По-4 доставляют горючее и боеприпасы прямо в авангарды наступающих частей.

Хайларский укрепрайон блокирован, но не взят. Гарнизон - шесть тысяч человек, сто шестнадцать дотов. 36-я армия ведёт упорные бои. Японцы сидят в подземных ходах, стреляют из бронеколпаков. По ним работает артиллерия, наводимая вертолётами-корректировщиками, штурмовики, но они не сдаются.

Гарнизон Хутоу отказался капитулировать. Орудия калибром до четырёхсот десяти миллиметров. Подземные коммуникации на несколько ярусов. Запрашиваю у Ставки спецбоеприпасы.

---

Личные записи. 15 мая 1945 года.

Забайкальский фронт - на западных склонах Хингана. Подвижные соединения введены в прорыв. 1-й Дальневосточный - развивает удар на Муданцзян. 2-й Дальневосточный - движется на Харбин.

Приказал передовым отрядам армий Забайкальского и 1-го Дальневосточного фронтов перейти к действиям специально сформированных, быстроподвижных и хорошо оснащенных отрядов, эти же отряды или подобные им использовать и для решения последующих задач, не боясь резкого отрыва их от своих главных сил.

Такие отряды создавать из танковых частей, стрелковых подразделений,

посаженных на автомашины, и подразделений самоходной и истребительно-противотанковой артиллерии.

Авиация работает без пауз. Не хуже, чем под Берлином.

Хайлар продержался пять суток. 36-я армия докладывала: подземные ходы не кончаются. Японцы перебрасывают силы по туннелям, появляются в тылу штурмовых групп. Приходилось зачищать каждый дот, каждый бронеколпак.

Сегодня запрошенные сверхтяжелые бомбардировщики нанесли удары по Хайлару и Хутоу, три и четыре ФАБ-5000 соответственно. Укрепрайоны были приведены к молчанию. Выделенных спецбоеприпасов хватит, чтобы подавить все оставшиеся УР. Однако Новиков заявляет, что эффективность бомб по углубленным укрытиям в Хутоу недостаточна и надо создавать специальные противобункерные бомбы.

Сегодня ко мне пришёл командующий ТОФ адмирал Юмашев. Докладывает: готовы к высадке в корейские порты. Юки, Расин, Сейсин, Гензин. Десанты с кораблей. Задача - перерезать коммуникации, не дать японцам вывезти ценности и технику. Я дал добро.

---

Личные записи. 22 мая 1945 года.

Чанчунь - взят. Мукден - взят. Харбин - взят. На хранении захвачены сотни танков и самолётов. В плен взяты командующий Квантунской армией генерал Отодзо Ямада и его начальник штаба Хикосабуру Хата. Захвачен в дороге поезд императора Манчжоу-Го Пу И.

Амурская флотилия работает вдоль Сунгари. Харбин взят при участии флотилии.

ТОФ неделю как высадил десанты в Юки, Расине, Сейсине. Города взяли под контроль только к 20 мая, но сейчас они под контролем. Флот пойдёт дальше на юг, к Руслану.

В тылу японской армии успешно действуют китайские и корейские партизаны.

Я говорил с Малиновским. Он доволен. Потери - минимальные. Темп - высокий. Наступление идёт по плану.

Пришло сообщение из Москвы. Хозяин доволен. Мне поручено подготовить доклад.

---

Личные записи. 21 мая 1945 года.

Харбин. Штаб 1-го Дальневосточного фронта.

Сегодня мы с Мерецковым допрашивали генерала Хикосабуру Хата.

Сделал выписки из протокола допроса.

«Мы считали, что Советский Союз не начнёт войну в этом году. Ставка считала, что Маньчжурия - второстепенный театр. Главная угроза - американцы. Филиппины. Окинава. Метрополия. Поэтому лучшие дивизии - типа А - выведены на юг. На их место прибыли новые. Резервисты. Колонисты. Молодёжь. Двенадцать дивизий было в конце сорок четвёртого. В мае было уже двадцать четыре.»

«Первый период - оборона приграничных укрепрайонов. Частью сил. Остановить продвижение. Второй период - распределить силы по обширной территории. Партизанские действия. Нарушение тылов. Третий период - сосредоточить силы по линии Дайрэн - Чанчунь. Контратаковать. Уничтожить поодиночке. Четвёртый период - если не выйдет, отойти в горы юго-восточной Маньчжурии. Провинция Тунхуа. Вести затяжные бои.»

«Первый период - не сработал. Слишком быстро. Ваша авиация. Ваши танки. Второй период - не успели. Третий - не смогли. Четвёртый - не понадобился. Всё кончилось раньше.»

Мерецков задал ему вопрос:

- Как вы оценивали Красную Армию?

«По мужеству и выносливости - китайцы и русские на первом месте. Американцы и англичане - после. По организации, управлению, дисциплине - Советская армия - сильнейшая. Затем - английская. Затем - американская. Китайская - резко отстаёт. Но американцы обеспечены лучше всех. Их промышленность - превзошла все наши предположения. Они оказались могущественнее, чем мы думали.»

Я спросил о разведке японской армии.

«До войны - работали в мировом масштабе. Сведения - многочисленные. Но специалистов-разведчиков - мало. Техника - слабая. В военное время - стало хуже. Эвакуация японцев из-за границы. Задержание агентов. Источники - сократились. Мы теряли информацию. О вас - особенно.»

Допрос длился сорок минут. Хатá отвечал ровно. Без эмоций. Без жалоб. Как штабной офицер, который сдаёт дела.

---

Личные записи. 22 мая 1945 года.

Пришли новости с Сахалина.

Южно-Сахалинская операция - закончена. Южный Сахалин освобожден. Японцы держали оборону жестко. Бои были тяжёлые. Очень пригодились бы новые корабли, но их ещё нет. Из-за этого отложена курильская десантная операция

Это отдельный театр. Но он связан с общим замыслом. Курилы - ключ к Тихому океану. Это наша база на будущее.

Личные записи. 28 мая 1945 года.

Цели сухопутного наступления достигнуты.

Первое. Квантунская армия - разгромлена. Не «отброшена», не «блокирована», а именно разгромлена. Основные силы - двадцать четыре дивизии - уничтожены или пленены. То, что осталось, это отдельные очаги в горах и на побережье.

Второе. Территория. Вся Маньчжурия до Пекина под контролем. Мукден, Чанчунь, Харбин, Гирин - взяты. Порт-Артур и Дайрен - взяты. Ляодунский полуостров - наш. Корея - вплоть до Пусана. Хэйдзё, Гензан, Юки, Расин, Сейсин - под контролем. Корейские партизаны Ким Ир Сена и китайские Гао Гана держат порядок в освобождённых районах. Это - их земля. Пусть держат.

Третье. Пленные. Около четырехсот тысяч. Японцы сдаются нашим войскам, справедливо боясь контакта с китайцами.

Четвёртое. Трофеи. Считаем. В Мукдене - триста самолётов, сто танков, двести орудий. В Чанчуне - склады. В Харбине - арсеналы. В Порт-Артуре - база флота. Всё - в смазке, неиспользованное. Японцы готовились к наступлению, не к обороне. Мы взяли то, что они копили годами.

Пятое. Потери. Наши - пять тысяч убитыми, сорок тысяч ранеными и больными.

Шестое. Биологическое оружие. Отряд семьсот тридцать один и отряд сто. Лаборатории в районе Харбина. Мы их нашли. Не всё уничтожено - часть документов, часть оборудования, часть персонала остались. Специальная комиссия работает. Медики, химики, разведчики. Все в защитных костюмах - те, кто там прошёл без защиты, уже умерли от чумы.

Седьмое. Японский флот в зоне операции фактически отсутствовал. Но четыре канонерские лодки маньчжурской и сунгарийской флотилий уничтожены или захвачены.

Необходимо как можно скорее проводить курильскую десантную операцию и завершать здесь работу.

Я разговаривал с Юмашевым. Корабли, предназначенные для курильской операции, ещё не готовы. Им потребовался ремонт после перехода через Тихий, и он ещё не закончен. Не собраны десантные силы. Тем не менее, Юмашев заверяет, что первый десант будет высажен в начале июня.

Личные записи. 6 июня 1945 года

Юмашев отдал команду начинать высадку на Шумшу. Ознакомился с уже утвержденным планом. Уровнем планирования штаба ТОФ по-прежнему недоволен, с другой стороны, ситуация объективно сложная - в условиях постоянных туманов проведение даже простой авиаразведки затруднено, артиллерийская поддержка калибрами выше полкового возможна только береговой батареей с южного мыса Камчатки и единственным корабельным орудием, а наряд сил ограничен. Распорядился усилить авиационную группировку на Камчатке.

Личные записи. 10 июня.

Наступление на Шумшу проходит сложно. На стороне японцев сложный рельеф, укрепления, постоянные туманы и резкие ветра, поддержка японцев артиллерией со следующего острова Парамушир, тем не менее наступление развивается успешно, однако потери совершенно несоразмерные. А впереди остальные острова Курильской гряды.

Действия авиации в условиях постоянного тумана совершенно недостаточны, но показательны - насколько успех наших наступлений на самом деле связан с действиями авиации.

Отдельно отметил эффективность вертолетных эскадрилий флота. Несмотря на численность в несколько единиц и применение с палуб эскортных кораблей, они обеспечили арткорректировку, разведку и связь.

Личные записи. 15 июня.

Гарнизон на Шумшу уничтожен. Остров захвачен. Первая островная десантная операция закончена успешно.

Флот проявил себя плохо. Потери при высадке, невозможность привлечь крейсера из-за их фактической негодности, отсутствие гидрографической разведки - можно перечислять долго. 101 дивизия понесла тяжелые потери и к наступательным операциям непригодна. Необходима переброска сил с материка. Необходимо усилить корабельный состав и провести гидроразведку. Штаб ТОФ приступил к планированию, но высадку на Парамушир мы сможем начать не раньше, чем через две недели.

Эта небольшая операция в Тихом океане очень четко показала, насколько это сложная и незнакомая для нашего флота работа.

Личные записи. 22 июня.

Японский император выступил на радио с обращением, в котором соглашался на условия союзников о полной и окончательной капитуляции. Однако приказ о прекращении боевых действий еще не отдан, и японские войска по-прежнему продолжают сопротивление. Следовательно, действительной капитуляции вооруженных сил Японии еще нет. Приказал продолжать подготовку к высадке на Парамушир и бомбо-штурмовые удары.

Личные записи. 23 июня.

С Парамушира вышел на связь японский генерал Кэндзиро Сато и сообщил о готовности сдаться. С Шумшу на Парамушир вышел катер с уполномоченными офицерами. Их обстреляла японская береговая батарея. Катер сумел вернуться. Бомбардировщики продолжают вылеты.

Личные записи. 26 июня.

Японцы на острове Парамушир капитулировали. Наши оценки численности сил на острове были слишком низкими - сдалось в плен около тридцати тысяч японцев, а также китайцев и корейцев из трудовых батальонов.

Отряд кораблей с Камчатки, подготовленный к высадке десанта на Парамушир, приступил к последовательному приему капитуляции у гарнизонов всех Курильских островов.

Личные записи. 27 июня.

Получил телеграмму с приказом Хозяина о назначении генерала Деревянко представителем советского командования при штабе Макартура с правом подписания акта о капитуляции. Сердечно поздравил Кузьму Николаевича и по возможности полно ввёл его в курс оперативной обстановки.

....

Акт о капитуляции Японии был подписан на борту линкора “Миссури” 2 июля 1945 года.

Кузьма Николаевич Деревянко подписал акт от лица СССР и стал представителем СССР в Союзном комитете для Японии, зеркальном отражении Союзного комитета по Германии. Только в этом совете роль ведущего взяли США.

Глава 6. Компьютеры для Госплана

Новосибирск, январь-июль 1945

I

Десяток девушек сидели за столами. Перед ними лежали ведомости, листы с формулами и арифмометры. Кто-то переставлял каретку, кто-то записывал результаты, кто-то проверял листок с чужими вычислениями. Работа шла сосредоточенно, почти без разговоров.

Сильванский остановился у одного из столов. Сто восемьдесят шесть строк в таблице. Ничего особенно сложного. Умножить одно число на другое, разделить на третье, записать результат, сложить промежуточные значения, проверить...

Обычная, ручная, нудная работа.

А ведь ещё летом 1943 года на вручении Сталинских премий встретились автор стержневых ламп Валентин Авдеев и создатель роторных линий Лев Кошкин. В прошлом, 1944 году на заводе 617 заработала первая полная роторная линия по выпуску стержневых ламп - и их число со временем нарастало. После выхода на механизированный выпуск стержневых ламп их стало производится не десятки, а сотни тысяч в месяц, а потенциально могло быть и миллионы штук.

Их стало хватать настолько, что в 1944 же году завод 834 в Златоусте запустил производство электронных часов - генератор задающей частоты на одной лампе 6н7с-а, управляющий синхронным электромотором - исключительно для установки на военной технике. Часы отставали или уходили вперёд на десятки минут в день, но требовали буквально одного штампа для вырубания пластин статора и ротора часового мотора, одного намоточного станка, четырёх шестеренок и одной электрической схемы на десяток деталей, плюс циферблат и стрелки с корпусом, а питались от бортовой сети или запасной батареи. Ими снабжали штурмовики Сильванского и истребители Яковлева, линейные танки Т-34 и прочие самоходки.

Однако с применением ламп в вычислительной технике возникла проблема.

***

- Нет, так не получится.

Конрад Цузе произнёс это без раздражения, почти равнодушно. Он вообще редко повышал голос. В отличие от большинства людей, с которыми Сильванскому приходилось работать, немецкий инженер не считал, что громкость высказывания прибавляет ему убедительности.

- Что именно? - поднял бровь Сильванский.

- Замена реле на лампы в Z4.

- Поясните.

- Другие требования к нагрузке, другие задержки, другая организация управляющих сигналов. К тому же ламповый триггер работает гораздо быстрее, чем механические части. Проще построить машину заново.

Сильванский побарабанил пальцами по столу.

- То есть большую машину лучше не сделать?

- Да, - подтвердил Цузе. - Мы довели его до финала и это всё.

Сильванский откинулся на спинку стула. За окном стоял сибирский мороз. В помещении было тепло, хотя радиаторы время от времени постукивали, напоминая, что отопительная система тоже не всегда успевает за инженерными замыслами.

- А если не делать большую машину? - спросил Сильванский.

Цузе посмотрел на него.

- Что вы сказали?

- Надо сделать небольшую вычислительную машину на лампах.

- Для каких задач?

- Для расчётов. Обычных инженерных расчётов. Чтобы человек мог сесть за стол, ввести числа, выполнить умножение, деление, сложение, вычитание и получить ответ. Лучше и быстрее, чем на электромеханических.

Цузе подумал и после паузы ответил.

- Хорошо. Я делал и малые машины.

- Какие же? - заинтересовался Сильванский.

- Специальные машины S1 и S2 для конструкторского бюро Хеншель в Берлине. Они умели вести расчёт аэродинамических параметров и профиля крыла, а для машины S2 я к тому же сделал ввод параметров крыла не числами с клавиш, а при помощи роликовых датчиков.

Сильванский взялся за голову, потом подумал и заметил:

- Когда я там был, я их не нашёл. Жаль.

- Это были специальные машины, - заметил Конрад. - В них была закодирована одна формула. Вы хотите более универсальный набор.

Цузе взял чистый лист.

- Допустим, мы строим машину, которая работает в двоичной системе. Человек вводит десятичные числа, но внутри всё вычисляется двоичными методами. На выходе машина снова показывает десятичный результат.

Он посмотрел на Сильванского.

- И вы даже не будете задавать вопросы, почему двоичная?

- Согласно вашим же словам, - улыбнулся Сильванский. - Для вычислений в двоичной системе нужно меньше триггеров, чем в десятичной. Поэтому я задам другой вопрос - сколько ламп?

- Зависит от разрядности, организации регистров и набора операций. Но да, действительно гораздо меньше, чем для расчетов в десятичной.

- Сотни? Тысячи?

- Вероятно, сотни.

- Сотни - это нормально.

Цузе усмехнулся.

- Для этого потребуется отдельная разработка. Нужно составить схемы, провести расчёты, испытания. И люди.

- Сколько?

- Вы хотите получить оценку до начала проектирования?

- Я хочу получить её до того, как пойду просить людей у товарища директора.

- Времени - несколько месяцев до рабочего образца, если удастся быстро решить вопросы с электронными компонентами.

Сильванский одобрительно кивнул.

- Хорошо, - сказал он. - С этим уже можно работать.

Цузе покачал головой.

- Мне потребуются немецкие инженеры. Те, кто работал со мной раньше. Особенно Шрейер. Он лучше меня понимает некоторые вопросы электронной схемотехники.

При упоминании Шрейера Сильванский поморщился.

- С вашими бывшими будет сложнее, - сказал Сильванский.

- Я понимаю.

- Нет, вы не понимаете. Если бы вы сразу в Берлине внесли его в список тех, кто вам нужен, это было бы приемлемо. Но вы взяли только тех, без кого не смогли бы запустить Z4. И теперь попытка расширить ваш список может занять полгода и обернуться одними проблемами.

Он поднялся, прошёлся по комнате и остановился у окна.

- Конрад, - сказал он. - Вам придется работать с Зильберманом и его людьми. Скорее всего, только с ним, и точно - первое время. Вы оценивали его как компетентного специалиста.

Цузе кивнул.

- И при этом нам нужна машина, которую можно быстро освоить, быстро собрать и быстро поставить на производство.

- Это три разные задачи.

- Поэтому у вас будет выбор, какую задачу решать первой.

Цузе улыбнулся.

- Тогда, пожалуй, мы договорились. Вы хотите демонстрационный образец?

- Именно.

- К какому сроку?

- Чем раньше, тем лучше.

- Это не техническое задание.

- Зато вполне понятное пожелание заказчика.

На этот раз Цузе рассмеялся.

II

В апреле 1945 года Новосибирск на несколько дней превратился в место встречи людей, которые обычно занимались совершенно разными сторонами одной и той же проблемы.

Конференцию по механизации расчётов организовали быстро. Возможно, даже слишком быстро, если судить по тому, сколько хлопот она доставила тем, кому пришлось обеспечивать приезжим размещение, питание, транспорт и помещения для работы. При этом Иван Михалыч хоть и ругался, но вообще идею одобрял.

И сама идея оказалась своевременной. Сильванский и Каплан добились поддержки Наркомата авиационной промышленности, привлекли ЦАГИ и его бюро новой техники. В результате в Новосибирск пригласили учёных, авиаконструкторов и инженеров, занимавшихся вычислениями, математическим моделированием и механизацией расчётных работ.

Местом проведения стал недавно достроенный главный корпус филиала ЦАГИ на улице Ползунова. Здание находилось неподалёку от заводоуправления завода № 153, поэтому участники могли не только слушать доклады, но и знакомиться с оборудованием непосредственно на производстве.

Сильванский считал это принципиально важным.

Доклад без демонстрации часто оставался разговором о возможностях. Машина, которую можно увидеть, услышать и попробовать в работе, превращала разговор в предметный спор.

Приехал Лебедев из ВЭИ. Приехал Келдыш. Дородницын, успевший к тому времени вернуться из Новосибирска в Москву, прибыл с Келдышем и поприветствовал Сильванского с выражением человека, которого забыли пригласить на собственную свадьбу.

- Александр Васильевич, я, признаться, не вполне понял, почему ваша машина оказалась здесь.

- Потому что её везли туда, где вы находились со своими расчётчиками, - ответил Сильванский. - Сюда. Вы занимались расчётами сверхзвуковых крыльев. Цузе с коллегами как раз мог помочь вам с организацией вычислений. А вы уехали.

- Москва отдала распоряжение. Пришлось ехать.

Сильванский изобразил понимание.

- В следующий раз постараюсь достать по вычислительной машине для каждого участника конференции. - полушутя произнёс он.

- Вот это было бы полезно. - улыбнулся шутке Дородницын.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

Помимо учёных, приехали представители авиационных конструкторских бюро. Кто-то прибыл лично, кто-то прислал заместителя. Сухой, Ермолаев, Алексеев, Ильюшин, Поликарпов. Яковлев участвовал и как авиаконструктор, и как заместитель наркома. Он дождался, пока Дородницын уйдёт и подошёл сам.

- Говорят, у вас тут немцы с вычислительной машиной, - как бы невзначай произнес он после приветствия.

- Не только немцы, хотя это гвоздь программы. У нас тут ещё наши учёные, наши инженеры и несколько десятков человек, которые каждый день выполняют расчёты вручную.

- Хорошо. Тогда посмотрим.

Яковлев не стал задавать дополнительных вопросов. Он знал Сильванского достаточно хорошо, чтобы понимать: если тот затеял конференцию, значит, собирается что-то устроить.

Лев Володарский, замначальника центрального статистического управления из Госплана, появился без особого шума, неожиданно для всех, кроме Сильванского. Он не был авиаконструктором, не занимался аэродинамикой и не собирался обсуждать достоинства того или иного самолёта.

Его интересовало другое: сколько времени требуется, чтобы получить цифры, на основании которых принимаются решения. И здесь он быстро обнаружил, что попал в нужное место.

В первый день конференции говорили о математике и вычислениях.

Дородницын рассказывал о задачах сверхзвуковой аэродинамики, о сложных расчётных схемах и о том, как организовать работу большого коллектива вычислителей. Его доклад был не столько рассказом о формулах, сколько описанием производства вычислений.

В современной инженерной задаче редко требовалось найти одно число. Нужно было выполнить множество взаимосвязанных операций, сравнить результаты, изменить исходные параметры и повторить расчёт.

Один математик мог придумать метод. Но если для его практического применения требовались тысячи вычислений, возникал вопрос: кто именно и как будет их выполнять? У Дородницына же был рабочий опыт сборки десятков расчётчиков в единый кластер с достаточно низким процентом ошибок. В конце концов, Си-2 и Си-4 полетели в том числе благодаря ему и его расчётам.

Лебедев говорил об опытах решения дифференциальных уравнений на моделях. Его интересовало не только получение ответа, но и возможность организовать вычислительный процесс так, чтобы результаты можно было получить быстро и использовать в инженерной работе.

Лев Гутенмахер из Ленинградской военно-воздушной академии рассказывал о механических вычислителях и электроинтеграторах. Он показывал, как математические зависимости можно представить в виде физической системы, поведение которой воспроизводит решение уравнений.

Для многих слушателей это было особенно интересно.

Привычный способ расчёта выглядел просто: человек записывал уравнение, подставлял числа и последовательно выполнял операции.

Гутенмахер предлагал иной подход. Можно было построить устройство, в котором сама электрическая схема представляла математическую модель. В зависимости от задачи переменные задавались напряжениями и токами, а связи между ними - параметрами элементов цепи.

Тогда вместо последовательного выполнения множества арифметических операций исследователь получал физическую систему, которая приходила к определённому состоянию и тем самым давала ответ. По-простому - поворачивал ручки, меняя сопротивление резисторов, а на вольтметрах появлялся ответ числом.

Разумеется, это не означало, что любая задача автоматически становилась простой. Для разных типов уравнений требовались разные устройства, а динамические процессы предъявляли к аналоговым машинам особые требования. Но в некоторых классах задач такой подход позволял резко сократить время расчёта.

Володарский слушал внимательно.

Он не всегда понимал технические детали, но понимал главное: вычисления стали самостоятельным ограничением производительности.

Если раньше можно было считать, что планирование ограничено прежде всего количеством ресурсов, производственных мощностей и транспортных возможностей, теперь выяснилось, что существует еще один предел.

Способность государства рассчитать, как именно использовать имеющиеся ресурсы.

Чем сложнее становилась экономика, тем больше требовалось взаимосвязанных расчётов. Чем больше расчётов - тем больше людей приходилось сажать за арифмометры. Чем больше людей работало над таблицами, тем труднее становилось согласовать результаты и проверить их правильность.

И всё это происходило ещё до того, как принималось собственно хозяйственное решение.

В перерыве Володарский подошёл к Гутенмахеру.

- Скажите, а для расчёта транспортных потоков ваши машины подходят?

- Смотря что именно вы хотите считать.

- Допустим, есть железные дороги. Есть станции, участки, пропускная способность, потребность в перевозках. Есть уголь, металл, хлеб, оборудование. И есть ограничения по вагонам, локомотивам, топливу и времени. Нужно распределить перевозки так, чтобы выполнить максимальный объём заявок.

Гутенмахер задумался.

- Некоторые задачи можно представить в виде системы линейных уравнений. Для других потребуются дополнительные элементы и специальные методы. Но в принципе подобные вопросы относятся к тому классу задач, для которого аналоговые модели представляют интерес.

- А если меняется исходное условие?

- Тогда меняете соответствующий параметр модели и выполняете расчёт снова.

- Насколько быстро?

- Зависит от устройства. В некоторых случаях состояние схемы устанавливается очень быстро. Но подготовка модели и установка коэффициентов тоже требуют времени.

Володарский кивнул.

Ему не нужна была машина, которая могла бы решить любую задачу. Ему требовалась возможность быстрее решать те задачи, которые сейчас отнимали у его сотрудников недели.

Потом, на фоне своей машины, выступил сам Цузе.

Он не пытался представить вычислительную машину универсальным ответом на все проблемы науки и техники. Его доклад был посвящён тому, как построить цифровое устройство, которое выполняет арифметические операции в соответствии с заданными правилами.

Цузе говорил о двоичной системе, логических элементах, организации вычислений и необходимости отделять математическую задачу от конкретного способа её решения.

Для людей, привыкших работать с арифмометрами, двоичная система могла показаться странным выбором. Человеку удобнее иметь дело с десятичными числами: десять цифр, привычная запись, понятные разряды.

Но машине вовсе не обязательно было пользоваться той же системой счисления, что и её оператор.

Внутри вычислительного устройства числа можно было представлять комбинациями двух состояний. Это упрощало построение логических схем и позволяло организовать вычисления на основе сравнительно простых элементов.

Десятичный ввод и вывод оставались человеческим делом. Внутренние операции выполнялись в двоичной форме.

Цузе объяснял, как можно сделать так, чтобы арифметические операции выполняло устройство, а человек занимался постановкой задачи, подготовкой исходных данных и анализом результата.

Это различие оказалось важнее, чем могло показаться на первый взгляд.

После доклада слушатели ещё долго обсуждали возможности цифровых машин. Кто-то спрашивал о точности. Кто-то - о надёжности. Кого-то интересовало, можно ли приспособить подобные устройства к существующим методам расчёта. Яковлев задавал вопросы о практическом применении. Келдыш обсуждал математическую сторону. Дородницын пытался понять, какие из его вычислительных задач можно было бы передать машине. В ответ на его вопросы выступил Харро Штукен, аэродинамик из немецкого института авиации DVL. Его работой было составление расчетных программ по флаттеру для машины Цузе. И ему было что сказать и показать.

Звуки, с которыми работала машина, скорость переработки бумажной перфоленты с данными, замершие у пульта инженеры создавали впечатление чего-то фантастического. Даже больше, чем сам готовый результат.

Сильванский почти не вмешивался, только наблюдал. Ему нужно было убедиться, что участники конференции увидели не отдельное техническое достижение, а новую область работы.

К концу заседаний стало ясно: одной машины недостаточно.

Возможны и нужны специализированные вычислители для инженерных расчётов.

Возможны и нужны электронные устройства для решения отдельных классов уравнений.

Возможны и нужны цифровые машины для сложных последовательных вычислений.

И главное - люди, способные проектировать их, обслуживать и использовать.

А в общем - нужна новая целая система.

Когда официальная часть завершилась, несколько участников попросили расширить программу и организовать дополнительные демонстрации. Келдыш хотел получить как минимум вычислительное время для своего института. Ильюшин хотел целую машину для конструкторского бюро. Поликарпов интересовался возможностью создания специализированного устройства для расчётов крыльев.

Сильванский выслушивал пожелания и следил, чтобы учёный секретарь всё записывал.

Он понимал, что теперь вопрос о финансировании будет стоять совсем иначе.

До конференции вычислительная машина могла выглядеть как инициатива одного конструктора, который увлёкся новой техникой.

После конференции как-то внезапно выяснилось, что в ней заинтересованы люди, отвечающие за разные отрасли науки и промышленности.

III

Банкет после конференции получился скромным. Не мирное время и не Москва. Но, в общем, со своей задачей банкет справился.

И вот у одного стола оказались Сильванский, Володарский, Келдыш, Дородницын и Яковлев.

- Надо признать, - сказал Келдыш, - что вычислительная техника открывает нам новые горизонты.

- Это ещё мягко сказано, - заметил Дородницын. - Мы можем придумать методы, которые существенно сокращают работу, но для их применения всё равно нужно было организовывать группу людей с арифмометрами.

Сильванский кивнул.

- Именно. Мы умеем строить самолёты, которые летают быстрее. Умеем делать двигатели мощнее. Умеем рассчитывать конструкции сложнее. Но в какой-то момент выясняется, что уже не успеваем рассчитать всё необходимое.

- Для этого и пригодятся новые машины, - сказал Келдыш.

- И люди, которые будут их делать. - заметил Сильванский. - И предприятия, которые смогут их выпускать. И организации, которые определят, кому они нужнее всего.

Володарский посмотрел на него с интересом.

- Вы хотите предложить программу механизации расчётов для всей промышленности?

- Я хочу предложить, чтобы мы перестали считать это исключительно делом авиационной промышленности.

- Именно про это я и говорю.

- Поэтому я собираюсь написать докладную записку.

Володарский отложил вилку.

- И как же вы её озаглавите?

Сильванский посмотрел на него.

- У вас есть предложение? Я внимательно слушаю.

Володарский покачал головой.

- Например, применение опыта авиационной промышленности в области механизации расчётов в народном хозяйстве.

Сильванский кивнул.

- Хорошо. Так и напишем.

- Не торопитесь. Вы собираетесь предложить Госплану новые вычислительные машины. Если написать, что вы предлагаете перестроить планирование экономики, документ отправят на согласование в такое количество инстанций, что к моменту его рассмотрения вы успеете построить три машины, разобрать их и построить заново.

- А если написать, что мы хотим применить реальный опыт авиационной промышленности? Вот такой, гудящий трансформаторами и щелкающий реле?

- Тогда мы обсуждаем не перестройку Госплана, а использование уже существующих технических решений для устранения конкретных узких мест.

Сильванский кивнул.

- Именно. И вы видели эти решения. Большие вычислительные машины вроде Ц-4, пожалуй, велики и сложны, а как насчёт настольных цифровых вычислителей для расчётчиков взамен арифмометров? Товарищ Цузе рассказывал, что уже делал такие машины для немецких КБ, жаль, мы не смогли их найти. А электронные машины товарища Гутенмахера - для транспортных задач и балансов. Там, где нагрузка особенно велика.

- Вот это уже предмет разговора. - удовлетворенно откинулся на спинку кресла Володарский.

Яковлев, до сих пор слушавший молча, подался вперёд.

- А почему только там, где нагрузка велика? Если устройство работает, его надо использовать везде, где оно даёт выигрыш.

- Потому что, - сказал Володарский, - устройства ещё предстоит разработать, изготовить и освоить. Нельзя сразу обещать всем новую технику. Нужно показать, где она даст наибольший эффект.

- И не забыть, что её надо выпускать серийно, - добавил Сильванский.

Келдыш взял лист бумаги и начал набрасывать структуру предложения.

Первое направление - цифровые вычислительные машины для расчётов, требующих последовательного выполнения большого числа арифметических операций.

Второе - аналоговые электронные устройства для задач, которые можно представить в виде электрических моделей и надёжно решить.

Третье - развитие производственной базы, необходимой для выпуска вычислительной техники.

Четвёртое - подготовка специалистов и организация практического применения машин в научных учреждениях, конструкторских бюро и плановых органах.

- Здесь нужно подчеркнуть, - сказал Дородницын, - что речь идёт не о замене математика машиной.

- Разумеется, - ответил Сильванский. - Математик будет придумывать методы. Инженер - ставить задачу. А машина будет всего лишь быстро считать арифметику.

- Иногда очень сложную арифметику, - заметил Келдыш.

- Да, но не более.

Володарский читал черновик и время от времени делал замечания.

Он предложил не перечислять все возможные области применения, а выделить несколько наиболее убедительных направлений. Отдельно указать, что механизация расчётов позволит сократить сроки подготовки плановых материалов, повысить согласованность вычислений и быстрее пересчитывать варианты при изменении исходных данных.

Последнее особенно заинтересовало Сильванского.

- Согласен, это нужно выделить. Возможность пересчитывать варианты. Не просто быстрее получать ответ, а быстрее проверять, что будет, если изменить условия.

Володарский поднял голову.

- Для планирования это действительно важно.

- Для самолёта тоже. Мы меняем геометрию крыла, массу, считаем заново. Потом меняем ещё что-нибудь. И так до тех пор, пока не получим приемлемый результат. Если каждая итерация требует огромного объёма ручной работы, мы ограничены не только знаниями, но и скоростью счёта.

- В Госплане та же проблема, - сказал Володарский. - Только вместо крыла у нас уголь, сталь, вагоны, электроэнергия и сотни предприятий.

Он говорил спокойно, но Сильванский заметил, что теперь его собеседник воспринимает идею гораздо серьёзнее.

- Допустим, - продолжал Володарский, - нам нужно определить, как распределить ограниченный объём металла между несколькими потребителями. У каждого своя заявка, свои нормы расхода, свои обязательства. Есть ограничения по производственным мощностям и срокам. Можно составить таблицу, рассчитать коэффициенты, распределить ресурсы. Но если после этого меняется одно исходное условие, значительную часть работы приходится повторять.

- И снова проверять, - добавил Келдыш.

- И снова. Потому что если одна группа ошиблась при умножении, а другая неправильно переписала число, итог может не сойтись.

- Вот для этого и нужны вычислительные машины, - сказал Сильванский.

- Для части работы, - уточнил Володарский. - Он не отменит необходимость правильно составить баланс.

- И правильно скомпоновать крыло, - кивнул Сильванский.

- Хорошо. Тогда мы понимаем друг друга.

Сильванский записал несколько слов в блокнот. Потом, подумав, добавил:

- Знаете, я сейчас вспоминаю формулу про промышленность группы «А».

Яковлев насторожился.

- И что?

- Что производство средств производства должно развиваться опережающими темпами. - напомнил Сильванский. - Как говорил Владимир Ильич Ленин, если мы хотим развивать промышленность, мы должны прежде всего развивать то, что позволяет строить новые предприятия и выпускать оборудование.

- Это известный принцип, - сказал Яковлев.

- А я предлагаю применить его к вычислительной технике.

Володарский перестал писать.

- Смотрите. Экономика становится сложнее. Расчётов требуется больше. Мы строим новые заводы, железные дороги, электростанции, осваиваем новые технологии. Всё это увеличивает потребность в вычислениях. Вычисления для планирования - что группа А для экономики. Если вычислительные мощности растут медленнее самой экономики, то рано или поздно мы получаем отставание в планировании. Не потому, что у нас нет специалистов или исходных данных, а потому, что мы не успеваем их обработать.

Он постучал пальцем по столу.

- Значит, рост вычислительных мощностей для планирования экономики должен идти опережающими темпами по сравнению с ростом самой экономики.

Несколько секунд окружающие молчали. Потом Володарский медленно улыбнулся.

- Это вы сейчас придумали?

- Я только применил известную аксиому к новой области.

- Хорошо применили, - сказал Володарский. - Но я бы формулировал осторожнее.

Сильванский понятливо кивнул. Яковлев рассмеялся.

- Я поддержу записку. Если мы хотим делать новые самолёты быстрее, нам нужны новые способы расчёта. И если они пригодятся другим отраслям, тем лучше.

- Я тоже поддерживаю, - сказал Келдыш.

Дородницын кивнул.

- При условии, что речь будет идти не об одной универсальной машине на все случаи жизни, а о развитии нескольких направлений вычислительной техники.

- Именно, - ответил Сильванский. - Нам не нужен один аппарат, который якобы решает все проблемы. Нам нужна система устройств, каждое из которых хорошо справляется со своим классом задач.

Володарский собрал листы.

- Тогда завтра приведём записку в порядок. Вы отправите её по вашей линии?

- Да, как полагается, по инстанции. Через начальника нашего десятого главка товарища Кузнецова прямо к вам, Александр Сергеевич.

Яковлев улыбнулся и кивнул.

- А назначением поставьте совет научно-технической экспертизы Госплана. - посоветовал Володарский. - Там её рассмотрят очень заинтересованные люди.

IV

Совет научно-технической экспертизы Госплана занимался именно такими записками.

Там определяли, насколько предложение обоснованно, какие задачи действительно решаются предложением, что необходимо и что можно сделать на существующей производственной базе.

И только после успешной экспертизы и согласования мог появиться проект постановления ГКО. Причём согласование предстояло проводить не только с авиационной промышленностью. Производство вычислительной техники требовало участия предприятий НКЭП, в частности тех, кто мог обеспечить выпуск электронных компонентов, а следом тянуло и наркомат тяжёлой промышленности.

Вопрос о массовом производстве стержневых ламп имел здесь особое значение.

Если бы электронные вычислители требовали большого количества дефицитных компонентов, выпускаемых исключительно вручную, вся идея могла упереться в производственные ограничения.

Но стержневые лампы уже выпускались на специализированном оборудовании сотнями тысяч. Это не означало, что необходимые компоненты можно было получить немедленно и в неограниченном количестве, но их можно было получить, и со вполне уверенной вероятностью - в достаточном количестве.

В мае, на фоне успехов РККА в Манчжурии, проект постановления пошел на первые согласования.

Яковлев от НКАП поддержал проект, указав, что механизация расчётов нужна не только для решения отдельных научных задач. Она могла сократить сроки проектирования самолётов, ускорить обработку результатов испытаний и облегчить работу конструкторских бюро.

Через НКТП и НКЭП он тоже прошел.

В Госплане интерес к инициативе оказался не менее серьёзным.

В записке отдельно упоминалось, какие именно устройства предлагают разрабатывать в первую очередь и для каких задач они предназначены, но вот какие организации будут участвовать в работе и какой результат можно ожидать, тоже требовало согласований и уточнений.

В начале лета проект постановления ГКО приобрёл вполне определённые очертания.

Он предусматривал организацию работ по новой технике, был согласован с заинтересованными наркоматами и шло определение предприятий, способных выполнять необходимые разработки. Для Сильванского это означало, что его инициатива перестала быть частным предложением конструкторского бюро. Она стала вопросом межведомственного масштаба.

Но пока бумаги двигались по инстанциям, Цузе продолжал работать.

V

Цузе прекрасно понимал ограничения задачи, поставленной Сильванским.

Скорость, простота, удобство... Но главное - такой аппарат должен был быть достаточно надёжным.

Если электронная die Reichenmachine давала ошибку раз в тысячу операций, её преимущества могли оказаться сомнительными. Если для обслуживания требовался бы отдельный инженер, а для подготовки каждого расчёта приходилось вручную выполнять десятки дополнительных действий, экономия времени исчезала.

Нужно было учитывать не только скорость арифметики, но и весь процесс работы.

Подготовку исходных данных. Ввод чисел. Сохранение промежуточных результатов. Вывод ответа. Проверку правильности. Возможность повторить расчёт при изменении коэффициентов.

Цузе прекрасно понимал эти требования.

Поэтому его будущий калькулятор не должен был выглядеть как лабораторный стенд с россыпью ламп и проводов.

Он должен был стать прибором.

Компактным, понятным оператору, достаточно простым в обслуживании и пригодным для серийного производства.

Ничего сложного.

***

Когда Сильванский впервые увидел собранный образец электронной клавишной вычислительной машины, как их назвали впоследствии, он некоторое время молчал.

На столе стоял прибор, который очень сильно напомнил привычные ему вычислительные устройства - знаете, такие, с надкусанным яблоком на крышке?.. Ну, или дорогие немецкие радиоприемники, на которые он насмотрелся в Германии.

Корпус был выполнен в виде наклонного моноблока. Чёрный карболит и полированное дерево дивно сочетались с металлической станиной. Ничего лишнего. Никаких открытых панелей с десятками проводов, никаких демонстративно выставленных ламп.

На передней панели располагалась клавиатура. Привычные клавиши калькулятора, вшитые в дизайн так, что Джобс позавидует.

Рядом - длинное окно с матовым стеклом, за которым были размещены цифровые индикаторы. При работе за стеклом загорались небольшие лампочки, высвечивавшие нужные цифры мягким зелёным цветом.

Справа находились переключатели режимов и несколько функциональных клавиш.

Сбоку находился небольшой механизм для протяжки перфоленты.

Сильванский обошёл стол.

- Это он?

- Он, - подтвердил Цузе. - Малая счётная машина на 108 электронных лампах.

- Работает?

- В пределах испытательной программы.

- Что значит в пределах испытательной программы?

- Что мы проверили арифметические операции, регистры, ввод и вывод данных, а также несколько последовательностей автоматического расчёта.

Сильванский кивнул.

Слишком много устройств прекрасно работали в лаборатории под присмотром создателей и превращались в источник бесконечных проблем при попытке использовать их в реальной работе. Опыт Цузе был ещё более ценным, чем казалось.

- Показывайте.

Цузе включил питание.

Внутри прибора едва слышно щёлкнуло несколько реле. Затем за стеклом загорелись индикаторы готовности.

Он набрал несколько цифр.

Индикаторы загорелись ровным светом, отображая число.

- Сложение.

Нажатие клавиши плюс. Ещё цифры. Равно.

Результат появился на табло. Верно.

- Умножение.

Цифры, кнопка с крестиком, цифры, равно.

Прибор послушно выполнил операцию.

- Деление...

- А это память? - Сильванский указал на кнопки с буквами М1 и М2.

Цузе кивнул.

- Два регистра. Можно сохранить промежуточный результат и вызвать его позднее.

- А автоматический расчёт?

Цузе показал на боковой механизм.

- Здесь используется перфорированная киноплёнка. На ней можно заранее записать последовательность чисел и операций. Машина считывает их автоматически.

- То есть можно, например, подготовить таблицу коэффициентов и не вводить каждый раз вручную?

- Именно.

- И если расчёт повторяется?

- Можно организовать повторное чтение кольца плёнки. Тогда машина будет проходить заданную последовательность снова.

Сильванский некоторое время смотрел на механизм.

Он понимал, что калькулятору предстояли испытания, доработка, проверка устойчивости работы, совершенствование конструкции и организация серийного производства.

Но главное уже существовало. Это был работающий цифровой вычислитель, выглядящий как инопланетная машина или привет из будущего.

Сильванский негромко рассмеялся.

- Знаете, Конрад, вы сейчас сделали очень полезную вещь.

- Надеюсь.

- Но я не уверен, что вы сами понимаете, насколько полезную.

Цузе пожал плечами.

- Я сделал вычислительную машину.

- Именно. Именно её.

VI

Извещение принесли в конце рабочего дня - тонкую папку с красной полосой и короткой пометкой на обложке: «Секретно. Лично».

Сильванский расписался в получении, раскрыл папку. Сверху лежала выписка из постановления Государственного Комитета Обороны СССР от 27 июня 1945 года № 9266 «О развитии средств механизации расчётов».

Он пробежал глазами первые пункты. Комиссия от наркомата авиационной промышленности совместно с Госпланом, Наркомэлектропромом и Академией наук должна была организовать работы по созданию вычислительных устройств, представить предложения по опытному производству и определить первоочередные потребности промышленности.

Дальше шёл состав межведомственной комиссии по вычислительной технике.

Свою фамилию он увидел не сразу. Она стояла в середине списка - без пояснений, без особых оговорок, между представителями Госплана и НКЭП.

Он перечитал строку. Потом закрыл папку и некоторое время сидел неподвижно. Очередной этап пройден.

Глава 7. Самолёты мирного неба

Казань-Новосибирск-Москва

Весна 1945

I

С Люлькой в Казани разговор вышел особый. Сразу после приезда, вместо рабочего обсуждения особенностей пока ещё нестабильного ТРДД, разговор сходу превратился во что-то неожиданное.

- Какую ж ты мне тогда недотрогу спровадил, Сашко, - ехидно улыбаясь, начал Архип Михайлович. - Такая нервная, чуть что не так - всё вдрызг!

- Это ты о чём, Архип? - недоумевая, спросил Сильванский.

- Да о той самой, что назвать по имени и язык не повернётся!

- Ааа, - сообразил Сильванский. - Что, прям настолько? Вроде же прекрасный материал, изготавливается в два притопа, отформовать несложно...

Ну, как минимум в опытах Кутейко. Берется собственно карбид кремния в порошке, чем мельче, тем лучше, фенольная смола с пластификатором для формования, чистый кремний и форма, куда укладывается спрессованная заготовка из смолы и карборунда и кремний. Потом медленный прогрев до 1000 °С для того, чтобы распалась смола, и потом нагрев до 1500, чтобы кремний расплавился и заполнил промежутки. И финишем, уже после долгого охлаждения, медленный контролируемый отжиг поверхности, чтоб она покрылась защитным оксидом.

- Это ты всё правильно говоришь, - кивнул с усмешкой Люлька. - В форму как в люлю ложится, красавица писаная, блеск - глаз не отвести, если с формой для отливки не напортачить. А вот как начали мы её в деле проверять, тут и понеслось.

- Ну-ка?

- А ты вот знал, что она быстрого нагрева не любит?

- Никто не любит.

- Ага, а двадцать минут на прогрев - это нормально?

- Ну...

- Вот что ты за человек. Знал бы я про это, когда с этой штукой связывался - не взялся бы! Так ведь это ещё что значит?

- Что?

- Что ручку газа на моторе с такой турбиной не просто тормозить надо, как гансы сделали, а вообще трогать нельзя! Иначе оно в песок разлетается!

Сильванский почесал затылок.

- Понятно...

- Так ведь это ещё не всё, - покачал головой Архип. - Вы с Кутейко, конечно, молодцы, сделали, что обещали, но всё-таки материал получился хрупкий. Хрупче чугуна. Очень уж нежная барышня.

- Так что, не бывать у нас двигателю с турбиной из... Этого самого? - поправился на ходу Сильванский.

И тут Архип пожал плечами.

- Почему это не будет, Сашко? Будет. Нежный, капризный, и на самолёт его лучше не ставить, но если поставить где-то, где можно тягу не менять, то почему нет? Турбины много где нужны. И тысячу двести ведь и правда держит.

Сильванский почесал затылок.

Печально. Доставая из памяти материал 21 века, он что-то упустил. Неудивительно, он ведь помнил только примерный состав.

Это было чистым озарением. Скорее, соединением воспоминаний, чем откровением свыше, и тем не менее.

- Архип Михайлович, а скажи мне, родной, - медленно прокручивая мысль, заговорил Сильванский. - А если не менять на турбине режим вообще? Пусть себе крутится как хочет, пусть раскручивается по двадцать минут. А мы к валу присоединим редуктор, коробку передач, и будем снимать столько, сколько нужно.

Люлька хмыкнул, посмотрел по сторонам.

- Это, конечно, интересная идея. Но сам смотри - когда мощность снимаешь, режим всё-таки плывёт...

- Черт. - огорчился Сильванский.

- А вот если за основной турбиной вторую поставить и мощность с неё снимать, то тут уже может выйти интересно, - договорил Люлька, а в его глазах уже мелькали числа.

- Там же горячий газ!

- Там уже поменьше температура... - Люлька отмахнулся, уже что-то быстро записывая. Сильванский только головой покачал.

- Ладно, - Люлька записал себе в блокнот мысль и повернулся к Сильванскому. - Это ты хорошо придумал, но ты же не за этим прилетел?

- И за этим, получается, тоже, но потом, - улыбнулся Сильванский. - Так что с твоим двухконтурным получилось?

- Хорошо получается. - они пошли по территории. - Но на четыре тысячи шестьсот не рассчитывай пока. Ты не особо торопился, так что успели уже наладить и погонять. Четыре тысячи триста килограмм сил может давать стабильно.

- Прямо совсем уже стабильно?

Архип посмотрел на него ехидно, без слов сообщая “Если сам всё понимаешь, зачем глупые вопросы задаёшь?”

- В любом случае, смотри, - Сильванский вздохнул. - Я рассчитывал взять твой турбинный ТР-2 и поставить его дополнительным мотором на тяжелый самолёт, ну, двумя дополнительными моторами. Как и стартовый ускоритель на взлёте, так и для боевого курса подошло бы. А вот если у тебя есть двухконтурный... Всё время, что я собирался, мои ребята быстро прикидывали самолёт под два таких ТРД. Получается вкусно. Очень. Скорость реактивная, дальность как у Мясищева. Тридцать тонн взлетной массы. Но только если ты мне дашь габариты и примерные сроки.

Архип улыбнулся.

- Будут. Идём в кабинет.

Сильванский кивнул и задал наболевший вопрос:

- Но как вообще у вас это получилось? Я помню, как ты говорил!

- Станки, Сашко, новые станки, - покачал головой Люлька. - Совсем новые, которые могут повторять профиль модели на металлической лопатке раз за разом, раз за разом - и даже лопатки большого вентилятора они теперь могут делать.

- Откуда, интересно? - спросил Сильванский и осекся. Люлька опять покачал головой.

- Сами ведь всё понимаете, Александр Васильевич.

II

А Швецов был бодр и ехиден даже по телефону.

- Что, Саша, всё бросил и ушёл в реактивную авиацию?

- Ага, как же. Когда у вас АШ-73 полетит, Аркадий Дмитриевич? У меня без него штурмовик слишком слабый получается, всего полторы тонны несёт, а нужно хотя бы две.

- Хе. А что ж ты за уфимский мотор не взялся? Там-то все три с половиной тысячи лошадей обещают.

- Так они его же не сделают! А вы свой сделаете, я вас хорошо знаю. И как обещали, к новому году.

Швецов хмыкнул в трубку.

- Будет тебе АШ-73. Не прямо сейчас, но будет. Там работы ещё много.

- Я вам сейчас ещё подкину. Помните, что у меня на вашем восемь-два пассажирский самолёт летает? И не один уже, а много, серия!

- Помню. Претензию, что ли, выставить хочешь?

- Не хочу. И не хочу, чтоб нам претензию выставили, Аркадий Дмитриевич. У меня к тебе просьба будет...

- Давай уже, договаривай.

- Ресурс маленький у нас для гражданского самолёта. Сделайте больше, а?

Швецов хмыкнул.

- Надо же. И сколько тебе хватит?

- До тысячи часов дотянешь?

- Да-а... Такой же наглый, как и раньше, - после паузы произнёс Швецов.

- А куда деваться. Ну хоть сотен пять, а? А то встанут все Си-4 на прикол без моторов - и что делать будем?

“Как в реале Илы-двенадцатые.”

- Ладно. Задание оформишь как положено? - вздохнул Швецов.

- Само собой. Кстати...

- Что у тебя ещё? - хмыкнул в трубку Швецов.

- А вы сами-то реактивными моторами заняться не хотите?

- А кто сказал, что я ими не занимаюсь? - ответил Швецов.

- Ааа... Расскажите?

- К новому году поговорим.

III

С Поликарповым они пообщались на конференции по вычислителям. Поликарпов был жив, активен, но заметно похудел, лицо стало землистым, движения - осторожными.

Они обсудили машину для моделирования крыла - в основном рассказывал Цузе, описывая созданные им такие вычислители S1 и S2 - а потом Цузе отошёл, и Сильванский, вздохнув, задал вопрос о здоровье.

Поликарпов поморщился.

- Врачи сказали - буду жить. Сколько - не сказали.

Сильванский понятливо покивал и перевел тему:

- Слышал, вы свой аэровагон обновили? Под требования мирного времени.

Поликарпов коротко усмехнулся.

- Обновил. Будет теперь По-6. Легче, летучее, долговечнее...

Сильванский кивнул.

- Как летает?

- Хорошо летает. И, что особенно приятно, возвращается. После посадки его можно осмотреть, заправить и снова отправить в воздух. Представляете, какое удивительное достижение.

- Для кого-то - почти невозможное. - рассмеялся шутке Сильванский. - А что, много таких, кто надеялся на обратное? - посерьёзнел он.

- Как не быть.

- А как с дефицитом? Вы его, наверное, на дюраль перевели?

- Нет, - тут Поликарпов улыбнулся. - Тут нашлись кое-какие трофейные материалы, с которыми и деревянный самолёт может стать долговечнее металлического.

- Ну-ка, - заинтересовался Сильванский.

- Во-первых, новые лаки. Крепкие, надёжные, стойкие. Если ими выкрасить брюхо моего грузовичка, то они даже вынужденную посадку могут выдержать и не стереться.

- Ничего себе, - прифигел тот.

- Во-вторых, пена.

- Пена? - насторожился Сильванский.

- Да. Например, делаем балку не цельнодеревянной, а коробом, а пустоту внутри заливаем специальной пеной. По весу в разы меньше, а по прочности получается то же самое. Можно даже крыло всё целиком внутри этой пеной залить, она весит почти как воздух, а прочности добавляет изрядно.

“Монтажная пена в сорок пятом году? Откуда?!” - Сильванскому даже не нужно было изображать удивление.

- И третье... - Поликарпов потер живот. - Текстильглас. Ткань из стекловолокна. На обшивку вместо перкали. Не гниет, не тянется, не портится. Правда, работать с ней сложно...

“Стеклоткань?! Это же шестидесятые...”

- С такими материалами планер станет долговечнее дюралевого, - покачал головой Сильванский. Поликарпов кивнул.

- Именно. Такой же лёгкий и такой же долговечный. А основная масса по-прежнему дерево.

- Надо срочно изучить эти трофейные материалы, - решил Сильванский.

Поликарпов кивнул и улыбнулся.

- Я удивлен, но они не настолько дефицитны, как дюраль, и получить их будет несложно.

IV

Комиссия по штурмовикам заседала в наркомате. Смотрели на представленные машины, морщились. Требования, выставленные ВВС по опыту войны, были жестковаты: скорость пять с половиной сотен километров в час, масса бомб не меньше тонны, дальность не меньше тысячи километров, мотор воздушного охлаждения, броня и стрелок или истребительная маневренность. Сильванский со своим ИС-8 и Сухой с переделанным полностью на дюраль двухмоторным Су-10 почти проходили - но всё равно не дотягивали. Туполев и Ильюшин и вовсе участвовали для галочки - они сходу не проходили по нескольким пунктам. Ни летучая пушка, ни ильюшинский “Горбун” на приемлемый штурмовик не тянули. Зачем их вытащили?

Сильванский подозревал, зачем. Судя по обсуждению, наркомат и лично Шахурин склонялись к мнению: “Менять-то не на что, а значит, пусть старые в серии пока постоят - как приняли решение о снятии, так и отменят.” А вот ВВС были не согласны - фактически удовлетворяющий требованиям штурмовик существовал, летал и даже успел повоевать - но был это ленд-лизовский Тандерболт P-47D-22!

В принципе, “отложить” было приемлемым решением. Нормальным, чего уж там. Но... Почему бы не протащить что-нибудь интересное? Возможность была открытой.

***

- Мы можем сколько угодно сравнивать самолёты по скорости, вооружению и бомбовой нагрузке. Но сначала давайте посмотрим, что именно авиация делала на войне, что ей мешало и какие задачи она должна решать после войны.

Таким началом своего выступления Сильванский вполне обоснованно собирался начать бурю. Нельзя сказать, что он ничего не согласовал. Все, кому надо, были предупреждены, и всё умели играть с числами. Но...

Статистика живучести. Статистика повреждений. Статистика способов атак и вероятностей поражения целей. Данные из ЛИИ, данные с фронтовых команд, данные с ПАРМов и авиаремонтных заводов. Хорошая, полновесная сводка, которой можно было топить - и на которой можно было выплыть.

ВВС в целом и их представитель на комиссии были в курсе. По крайней мере, их требования были близки к тому, что выводил из своих выкладок Сильванский.

Мотор воздушного охлаждения живучее, особенно если его ещё немного прикрыть бронёй. Бомбы в среднем эффективнее пушек с пулеметами и РС на килограмм веса, причем эффективнее в полтора-два раза. За исключением применения против ПВО - в этом случае пушки и РС оказывались эффективнее в те же полтора-два раза. А из пушек с пулеметами по наземным целям внезапно лучшими показали себя не батареи ШКАС и не крупнокалиберные пушки, и даже не ШВАК или ША-20, а крупнокалиберные пулеметы УБ в большом количестве и пушки ВЯ. А бомбы лучше было бросать с пикирования, и чем круче пикирование, тем лучше.

Про бронирование и защиту тоже имелось немало. Сильванский вдумчиво собирал данные по повреждениям и по местам, повреждения которых критическими. И в том числе по повреждениям, какие не находились на возвращающихся самолётах - историю рождения термина “ошибка выжившего” он знал. И выводы для своего проекта он давно сделал. Боковые и верхние тонкие бронестекла были отличной заменой хреновому плексигласу, и чем тоньше, тем лучше - потому что именно как броня были почти всегда не нужны. В них были попадания и не так уж редко, но вот в пилота при прилете сбоку или сверху пули почти никогда не шли. Особенность прилёта пуль и осколков по движущейся мишени. “Броневанна” пилота и прозрачная броня спереди и сзади - наоборот, были постоянно нужны. Броня двигателя - немецкое бронекольцо фокке-вульфов и секторная броня Сухого - тоже была актуальна даже для звёзд воздушного охлаждения.

Связь и обзор. Взлётные характеристики. Возможность быстрой реакции - что требовало барража в районе фронта, цели, или вовсе сопровождения колонн, как поступили во Франции американцы. Возможность работы в плохую погоду - то, за что ВВС были готовы ухватиться обоими руками, только дай...

Завершил свой рассказ Сильванский общим выводом:

- Штурмовик нового поколения должен быть всепогодным, способным на точные атаки, маневренным и достаточно скоростным. ИС-8 этому удовлетворяет в должной мере.

И тут вступил Сухой и сделал ход конем, предложив свой уже прошедший испытания Су-9 на роль скоростного истребителя-бомбардировщика. До девятиста километров в час скорости на высоте, до тысячи кг бомб на подвесе, до тысячи километров дальности. И всё вежливо и без наезда.

Сильванский смог только возразить:

- А точность?! На такой скорости цель даже заметить будет затруднительно. И разброс будет огромным.

- Если бомбить на глаз - да, - кивнул Сухой. - Но...

В общем, Сильванский отстал от разработок истребительных прицелов. Мало того, что одни умники уже копировали английский гироскопический прицел, а немцы могли просто предоставить свой, так ещё прямо сейчас, в июне сорок пятого, проходил испытания прицел с радиодальномером, задание на разработку которого вышло в прошлом году. А вот Сухой был в курсе. Мало того, специальный прицел был главной “фичей” его реактивного ИБ.

А пока Сильванский вспоминал, что первые джеты в Корее работали именно как истребители-бомбардировщики, и раздумывал, как уговорить Сухого поменяться ноу-хау, в комиссии начался спор. “Вам всё-таки есть, на что менять старые модели!” - “Они ещё не готовы!”...

***

Победили ВВС. ИС-8 с планом модернизации пошёл в малую серию. Су-9 - тоже.

Иван Михалыч Данишевский даже не ворчал.

- Хорошо хоть самолёты строить будем, а не только скамейки с велосипедами.