Авиаконструктор-5. Время собирать камни

Глава 1. Генерал

Москва. Январь 1943 года.

I

Кабинет тонул в полумраке. Горела только настольная лампа, выхватывая из темноты массивный стол, несколько телефонов, стопку папок и графин с водой. Сталин стоял у стола спиной к двери, изучая какую-то бумагу. В руке - погасшая трубка.

Сильванский остановился в нескольких шагах, стараясь не шуметь.

- Проходите, товарищ Сильванский. Садитесь.

Голос был тихим, спокойным, с лёгким акцентом. В нём не слышалось усталости, только глубокое, затаённое напряжение, как у сжатой пружины.

Сталин, наконец, обернулся. Он выглядел не лучшим образом, как и любой, работающий на износ: лицо осунувшееся, под глазами тени. Взгляд - цепкий, изучающий, ничего не упускающий.

Он не спеша подошёл к столу, взял другую папку, открыл.

- Совещание прошло хорошо. Вы все говорили дело. Решения приняты правильные. - Сталин говорил это не для похвалы, а как бы констатируя факт. - Но я хотел поговорить с вами отдельно, товарищ Сильванский.

Он сделал паузу, и в комнате стало слышно тиканье часов.

- За успехи в деле создания и производства боевых самолётов вам присвоено звание генерал-майора инженерно-авиационной службы. Поздравляю.

Сильванский встал. Это было ожидаемо, но всё равно прозвучало весомо.

- Служу Советскому Союзу, товарищ Сталин.

Сталин кивнул, показывая, чтобы тот сел.

- Вы просили дюраль для своего нового истребителя. Вы его получите. Но меня больше интересует другой проект. Вы проектируете скоростной бомбардировщик с реактивными ускорителями. Вы верите в реактивную авиацию?

Вопрос был задан тихо, но Сильванский понял - это тест. Сталин проверяет, мыслит ли конструктор завтрашним днём.

- Знаю, товарищ Сталин. Будущее за реактивными двигателями. Поршневой мотор почти дошел до предела. Уже сейчас проще достичь высоких скоростей не винтом, а реактивной тягой.

Вождь медленно прошёлся вдоль стола.

- Вы думаете о будущем, - произнёс он, и это был не вопрос, а утверждение. - Это хорошо. Многие думают только о том, как выполнить план на этот месяц. А страна после войны будет восстанавливаться. И нам нужны будут быстрые самолёты.

Сталин помолчал, глядя куда-то в угол кабинета. Потом перевёл взгляд обратно.

- А что вы скажете о самолёте, который может нести очень большую бомбу? Не тонну, не две - больше. И доставить её на большое расстояние. Такой самолёт возможен?

Сильванский понял, о чём речь. Причем к официальной догадке - ФАБ массой пять тонн - примешивалось и послезнание.

- Товарищ Сталин, такого самолёта у нас сейчас нет. У американцев и англичан есть. ЛБ слишком мал для такого. Нужны мощные двигатели, большие крылья, гермокабины, дистанционное управление турелями. Потребуется много времени...

Сталин слушал, не перебивая. Сильванский продолжил:

- Но если такая машина нужна, начинать надо не с планера. Начинать надо с оборудования: радионавигация для дальних полётов, кислородные системы, противообледенители, прицелы. Это пригодится и для других самолётов. КБ в Новосибирске может начать проработку, если будет решение ГКО.

Сталин медленно кивнул. Он не сказал ни «да», ни «нет». Но и не запретил.

Он снова сел, подвинул к себе пепельницу, аккуратно выбил трубку.

- А почему вы не в партии, товарищ Сильванский?

Вопрос прозвучал - должен был прозвучать! - внезапно. Сталин смотрел на него в упор.

- Товарищ Сталин, - Сильванский знал, что этот вопрос будет. - Я не умею работать наполовину. Партийная работа требует времени. Моего времени. Самолёты тоже требуют времени. Я считаю, что приношу больше пользы так.

Сталин слушал, не перебивая, и лицо его оставалось непроницаемым. Он затянулся трубкой, выпустил облачко дыма.

- Партия - это не только собрания и протоколы, товарищ Сильванский. Это общее дело. Но я вас понимаю. Мне докладывали... о вашем образе жизни. Семьи нет. Живёте на заводе. Не пьёте. Не гуляете. Это странно.

Сильванский не дрогнул.

- Считаю, что сначала нужно сделать дело, а потом позволять себе лишнее. А насчёт семьи... Не успел.

Сталин чуть наклонил голову, и тень от абажура легла на его лицо.

- Семья - это серьёзно, товарищ Сильванский. Разберитесь с этим. - Он сделал паузу, показывая, что личная тема закрыта. - А теперь скажите мне, товарищ генерал-майор...

Сталин взял со стола папку - пухлую, с несколькими закладками. Сильванский узнал свои докладные. Вождь раскрыл её, полистал, не читая, а просто обозначая объём.

- Вот - о том, что на фронт под видом хорошего бензина идёт не такой хороший. Это серьёзное обвинение, но понятное. А вот остальное...

Он перевернул несколько страниц и поднял глаза от папки.

- Это не жалобы. Это предложения. Откуда у главного конструктора авиазавода такие познания? Вас этому в МАИ учили?

В голосе не было издёвки. Только холодное, изучающее любопытство.

Сильванский выдержал паузу.

- Товарищ Сталин, авиаконструктор не может работать в пустоте. Мои самолёты воюют на фронте. Но они не будут воевать хорошо, если не работают прицелы, нет радиосвязи или бензин не тот. Это всё - части одной системы. Чтобы знать, что в них нужно менять, я слушаю фронтовиков. У меня есть отдел эксплуатации, который собирает отзывы. Лётчики говорят: бензин плохой - я проверяю и пишу. Говорят: прицелы бьют товарищей по голове при посадке - я проверяю и пишу. Говорят: молодые лётчики учатся летать на новом самолёте несколько месяцев - я проверяю и пишу.

Он сделал короткую паузу и добавил:

- Я считаю, что если вижу проблему и могу предложить решение - я обязан это сделать. Иначе какой из меня конструктор.

Сталин медленно кивнул. Он не улыбался, но что-то в его взгляде изменилось - словно он только что поставил галочку в невидимом списке.

- Вы говорите: «система». Вы правы. Враг силён, потому что у него тоже есть система. И мы должны быть системнее. - Он отложил папку. - Ваша докладная о бензине... Вы написали, что под видом 95-октанового полкам поставляют 92-й. Вы уверены? Это очень серьёзное обвинение. Вы обвинили целую отрасль во вредительстве.

- Уверен, товарищ Сталин. Фронтовые бригады моего завода проверяли бензин в частях. Двигатели не дают полной мощности и выходят из строя раньше срока. Сделали анализ - октановое число ниже заявленного. Из-за этого мы теряем самолёты - в бою и на земле. А вся проблема - из-за нехватки присадок к бензину.

Сталин медленно кивнул.

- Мы разберемся.

Сталин снова взял папку, перевернул несколько страниц.

- Вы пишете о радиолампах Авдеева. О связи. А как вы смотрите на полёты на Крайнем Севере? Чукотка. Таймыр. Минус пятьдесят. Ленд-лизовские трассы через Аляску работают, но наши самолёты там летают с трудом.

Сильванский на мгновение задумался.

- Товарищ Сталин, проблема не только в самолётах. Масло застывает, резина дубеет, стёкла обмерзают - это решаемо, можно сделать северные модификации. Но главное - без радионавигации на Севере летать нельзя. Компас врёт, ориентиров нет. Нужны радиомаяки и надёжные, морозостойкие радиостанции.

Он кивнул на папку.

- Лампы Авдеева - как раз то, что нужно. Они компактные, не боятся вибрации, работают на морозе. Если развернуть сеть таких маяков вдоль Севморпути - Арктика станет доступной. Для снабжения, для разведки, для будущих полярных станций.

Сталин прошёлся по кабинету и остановился у карты.

- После войны нам понадобится Север, - произнёс он тихо, словно размышляя вслух. - И люди, которые понимают, что самолёт - это ещё не всё. Нужна земля. Нужна связь. Вы это понимаете.

Сталин медленно вернулся к столу. Разговор явно подходил к концу, но последнее слово ещё не было сказано. Он взял со стола какую-то бумагу, мельком взглянул на неё и отложил.

- Не тесно ли вам в Новосибирске, товарищ генерал-майор? Может, перевести вас в Москву, в наркомат? Будете решать проблемы не одного завода, а всей отрасли.

Это было предложение, от которого у любого закружилась бы голова. Сильванский был к нему готов, но ответил не сразу.

- Товарищ Сталин, моё место на заводе. Я прошу разрешения продолжить работу в Новосибирске. Там я принесу больше пользы.

- Хорошо, - сказал Сталин через несколько секунд. - Будь по-вашему. Работайте. Ресурсы получите по заявкам. С товарищем Шахуриным я переговорю, чтобы не мешал вам с вашими... стандартами.

Сталин, казалось, уже заканчивал разговор, но вдруг добавил:

- Ещё один вопрос, товарищ Сильванский. Ваш По-4. Мне докладывают, что он неплохо снабжает передовые части. Но хватает ли его? Какие у него главные проблемы?

Сильванский ответил не сразу. По-4 был детищем Поликарпова, и лезть с оценками в отсутствие Николая Николаевича было не вполне удобно. Но Сталин ждал ответа.

- Товарищ Сталин, По-4 сделал товарищ Поликарпов, я только помог запустить его в производство. О фронтовых проблемах лучше спросить Николая Николаевича. Но как конструктор скажу: его главная проблема - мотор. М-11Д даёт всего сто двадцать пять сил. Для гружёной машины этого мало. Нужен мотор мощнее, в идеале - на двести-двести пятьдесят сил.

Сталин кивнул.

- Значит, опять упираемся в моторы. Хорошо. Я запомню.

Он ещё раз прошёл по кабинету и встал у него за спиной.

- Самолёты - это очень важно, товарищ Сильванский, - произнёс Сталин. - Но вы и сами видите дальше своего крыла. Враг будет разбит. А после войны нам понадобятся люди, которые умеют смотреть широко. Думайте об этом. Идите. У вас теперь есть звание. Пользуйтесь этим. Но - по делу.

Сильванский кивнул, попрощался и вышел из кабинета.

II

Кабинет наркома в здании наркомата на улице Уланской был светлее кремлёвского, но не намного. Большие окна выходили на заснеженную улицу, но несмотря на день, под потолком горели лампы. За длинным столом совещаний уже сидели все, кого вызвал Шахурин.

Сам нарком поместился во главе стола. Слева от него - Яковлев. Он что-то негромко говорил Дементьеву - тот слушал, нахмурившись, перебирая бумаги. Пётр Васильевич Дементьев, другой заместитель наркома, выглядел так, словно не спал уже вторые сутки: под глазами тени, галстук чуть сбит набок, перед ним - ведомости, графики, сводки. Напротив них сидел полковник Степанов из НИИ ВВС с папкой, перетянутой шнурком - сухощавый, с цепким взглядом и привычкой барабанить пальцами по столу. В углу, за маленьким столиком, пристроилась стенографистка.

Когда Сильванский вошёл, все головы повернулись к нему.

- Товарищ генерал-майор, - Шахурин кивнул на свободный стул. - Присаживайтесь. Начнём.

- Прежде всего, - Шахурин раскрыл папку, - позвольте официально поздравить вас с присвоением звания, Александр Васильевич. Приказ уже подписан, документы вы получили.

Он сделал короткую паузу, и его голос стал чуть суше.

- Вместе со званием приходит и ответственность иного порядка. Ваши заявки, докладные, предложения - всё должно идти через наркомат. В установленном порядке. Надеюсь, это понятно.

Сильванский кивнул.

- Понятно, Алексей Иванович.

- Перейдём к делу. - Шахурин поглядел на Дементьева. - Пётр Васильевич, доложите по фондам на ИС-7Н.

Дементьев поднял голову от бумаг, откашлялся и заговорил - глуховато, но чётко, как человек, который привык иметь дело с цифрами, а не с риторикой.

- По дюралю. Для ИС-7Н на первый квартал выделено сто тридцать три тонны. Лист и прокат по заявкам с Верхне-Салдинского и Ступинского заводов. Поставки начнутся в феврале.

Он перевернул лист. Сильванский тем временем медленно кивнул - в обрез, конечно, прямо совсем, на 190 заявленных машин ровно тютелька в тютельку, без запаса. Но - всё как обещано.

Яковлев заговорил.

- Дюраль - ресурс дефицитный. У нас каждый килограмм на счету. Может быть, стоит ещё раз оценить, насколько эффективно он расходуется в Новосибирске?

Он не смотрел на Сильванского - обращался к Шахурину, но фраза явно была нацелена в другую сторону.

Шахурин не дал разгореться дискуссии.

- Вопрос уже решён на совещании у товарища Сталина. Ресурсы выделены. План утверждён. Продолжайте, товарищ Дементьев.

Тот продолжил.

- По моторам. М-82Н. Основной поставщик - завод в Молотове, где директором товарищ Швецов. Омский завод начал серийный выпуск в декабре, но пока даёт только пятую часть от плана.

То, что омский завод заработал, было очень неплохо. А уж когда они перестанут гнать брак - будет вообще хорошо.

Шахурин кивнул.

- Теперь - вооружение, связь, приборы. Пётр Васильевич.

Дементьев пододвинул к себе следующую ведомость.

- По вооружению. Для ИС-7Н выбраны поставки только пушек ВЯ калибра двадцать три миллиметра из расчета по две штуки на машину.

Сильванский едва заметно кивнул. Хороший вариант. Ожидаемый.

- Ваш выпуск пулемётных ИС-5П выбрал всё производство УБ. - продолжил Дементьев. - Из-за этого приходится на других самолётах ставить ШВАКи вместо пулеметов.

- Переживём, - спокойно ответил Сильванский. - Для борьбы с самолетами пушка даже лучше.

Шахурин постучал пальцем по столу, возвращая внимание.

- Радио.

Дементьев переложил лист.

- Приёмники и передатчики - по штатной норме. Но главное - новые приемники и передатчики товарища Гуданиса. Завод в Новосибирске наращивает выпуск, однако объём недостаточен. Заявки, - он обвёл взглядом присутствующих, - идут отовсюду.

Яковлев поднял голову.

- Вот об этом я и хотел спросить. Почему завод №153 снабжается новыми приемниками вперёд других? У нас все КБ заинтересованы в качественной радиосвязи. Но такое впечатление, что Новосибирск получает их вне очереди.

Сильванский повернулся к нему.

- Александр Сергеевич, приемники идут не только на мои самолёты. Они устанавливаются на все машины, которые получают радиостанции нового типа - и Яки, и МиГи, и По-3. И их всем не хватает. Даже заводу 153.

Шахурин снова постучал пальцем.

- Приборы, - Дементьев пробежал глазами по списку. - Указатели поворота и скольжения, высотомеры, указатели скорости, прочее - заводы-смежники подтверждают поставки по графику.

Сильванский кивнул.

- Бронестекло. - продолжил Дементьев. - Закалённое стекло и прозрачный целлулоид согласованы. Но на заводе К-4 сейчас тоже производят бронестекло. Для Яков, для МиГов, для Ту-2. У них возникает нехватка стекла. Сырьё нужно всем. Может быть, стоит перераспределить фонды?

Шахурин положил ладонь на стол.

- Фонды на сырьё для завода №153 оставить без изменений. Вопрос закрыт.

Он сделал глоток воды из стакана и перевернул следующую страницу.

- Теперь по ИС-4Б и заводу №381, - Шахурин перевернул страницу. - Александр Васильевич, вы должны знать: принято решение возвращать завод №381 в Москву. Но выпуск ИС-4Б прекращать даже на время нельзя. Фронт требует штурмовики.

Он кивнул Дементьеву, и тот продолжил:

- Параллельный выпуск организуем на двух площадках: авиаремонтный завод №82 в Тушино и авиаремонтные мастерские в Химках, на бывшей территории завода №301. У них уже есть опыт работы с вашей техникой.

Яковлев вставил, глядя в сторону:

- Ещё бы. Столько битых да ломаных машин через них прошло - освоились.

Сильванский чуть усмехнулся.

- Если починить можно - это хорошо. Хуже, когда с концами сгорает.

Шахурин жестом остановил разговор. Дементьев продолжил.

- Теперь по существу. Завод №82 в Тушино работает с металлом. Мастерские в Химках занимаются деревом и фанерой. Окончательная сборка будет в Тушино, там есть сборочный цех.

Он поднял глаза на Сильванского.

- Ваши люди поедут на обе площадки. Часть - в Тушино, часть - в Химки. Нужно передать оснастку, обучить мастеров, запустить линию. Сколько времени вам нужно, чтобы подготовить бригады?

Сильванский прикинул в уме. Снова комплектовать бригады - как прошлой весной, когда отправляли людей в Нижний Тагил. Конструкторы нужны из Новосибирска, инженеры и инструкторы - из Тагила. Это реально.

Но проблема не только в людях. Оснастка. Шаблоны. Кондукторы. Плазово-шаблонный цех есть только в Новосибирске. Инструментальный цех, который делает переходники, муфты и прочие детали, чтобы американский мотор мог встать на советский самолёт - только в Нижнем Тагиле.

Хорошо хоть со станками и инструментами у авиаремонтников должно быть неплохо, как и с опытом.

И даже это не все. Сильванский сильно подозревал, что на новом месте, хоть и в Москве, но опять придется выкручиваться со стройками быстросборных ангаров и налаживанием подсобного хозяйства.

Значит...

- Десять дней.

Дементьев нахмурился, что-то прикидывая.

- Сколько времени займёт изготовление дубликатов оснастки?

- Десять дней - это с учётом изготовления оснастки, - ответил Сильванский.

Шахурин переглянулся с Дементьевым. Тот кивнул.

- Ясно, - сказал нарком. - На подготовку и комплектование бригад, изготовление дубликатов оснастки для завода №82 и Химкинских мастерских выделить семидневный срок. Работать в три смены. Ответственные - директора заводов товарищи Данишевский и Журавлев.

В углу тихо кивнула стенографистка.

Дементьев кивнул и продолжил:

- Дальше. Есть три сложности на новом месте. Первая - транспортировка. Если металлические детали делаются в Тушино, а деревянные - в Химках, то перевозить их, тем более зимой, по снегу, будет трудно. Если не продумать заранее.

Шахурин пометил что-то в блокноте.

- Вторая - кадры. Ремонтные мастерские привыкли работать с повреждёнными машинами. Это не серия. Им придётся перестраиваться с «латания дыр» на жёсткий технологический процесс. Не все мастера это умеют. Нужны инструктора.

Сильванский кивнул. Дементьев снова вздохнул.

- И третье - контроль качества. Сборка в Тушино будет из деталей с двух разных заводов.

Сильванский кивнул и ответил.

- Знакомая проблема. Решаемая. Учтем.

Степанов, до сих пор молчавший, поднял руку. Шахурин кивнул ему.

- Разрешите, товарищ нарком?

- Давайте, товарищ Степанов.

Полковник развязал шнурок на папке, раскрыл её, пробежал глазами по записям.

- По ИС-4Б у нас накопились рекламации. Докладываю. Первое: отказы по свечам. Второе: течи масла, особенно на морозе. Третье: перемерзание - жалюзи заклинивает, моторы перегреваются или переохлаждаются.

Он поднял глаза на Сильванского.

- Что скажете, товарищ генерал-майор?

Сильванский ответил без паузы.

- Все три известны. Это всё - проблемы зимней эксплуатации импортного двигателя. По свечам: американские свечи - дюймовые, наши - метрические. Проблема в переходниках, решается. По маслу: течь идёт через прокладки, которые дубеют на холоде. Заменили материал - сейчас испытываем. По жалюзи: новая конструкция с подпружиненными створками уже внедрена на серийных машинах, начиная с ноябрьской партии.

Дементьев чиркнул в блокноте.

- Сроки?

- Две недели. По всем пунктам.

Шахурин посмотрел на Дементьева. Тот кивнул, записывая. Степанов закрыл папку - ответ его, кажется, удовлетворил.

- Теперь по вашему новому проекту, - Шахурин повернулся к Сильванскому. - ЛБ. Как идут работы?

Сильванский выпрямился на стуле.

- Опытный экземпляр строится. Готовы отдельные узлы. Консоли крыла с ламинарным профилем - в работе. Моторы М-82Н получены. Ускорители Меркулова должны быть поставлены в январе. Первый полёт планируем на весну.

Шахурин кивнул, что-то пометил у себя.

- Сроки не сдвигаются?

- Пока нет, Алексей Иванович.

- Держите меня в курсе.

Яковлев, слушая этот обмен репликами, молчал.

Шахурин закрыл папку.

- Итак. Решения зафиксированы. Стенограмма будет готова завтра, копии - всем участникам.

Сильванский меж тем его остановил.

- Алексей Иванович, разрешите вопрос по стандартам оснащения кабин.

Шахурин кивнул. Яковлев поднял голову - вот теперь он был внимателен.

- На совещании у товарища Сталина мы обсуждали унификацию приборных досок и прицелов на основе работ ЛИИ и института авиационной медицины. Товарищ Яковлев ранее упомянул, что наркомат уже ведёт эту работу. Я хотел бы уточнить: кто возглавляет комиссию? Когда можно ожидать первых предложений?

Шахурин повернулся к Яковлеву. Яковлев ответил не спеша - тоном человека, который уже продумал ответ заранее.

- Комиссия создана. Возглавляет её начальник отдела оборудования Главного управления ВВС товарищ Петров. Первое заседание - в феврале. Срок представления предложений - ориентировочно второй квартал.

Сильванский кивнул, принимая информацию.

- Прошу включить меня в состав комиссии.

Яковлев чуть приподнял бровь.

- Вы, Александр Васильевич, в Новосибирске. Комиссия будет проводить заседания в Москве.

- Могу присылать предложения письменно. И получать протоколы. Лётно-испытательный институт, - Сильванский сделал лёгкий акцент на этих словах, - тоже в Новосибирске. У них накоплен значительный материал по эргономике кабин и аварийности при посадке. Думаю, комиссии он будет полезен.

Яковлев помолчал, переводя взгляд на Шахурина. Нарком думал недолго.

- Включить генерал-майора Сильванского в состав комиссии. Предложения - согласно графику. Письменно. С материалами ЛИИ.

Яковлев чуть наклонил голову - решение принято, спорить не о чем.

- Совещание закончено. Всем спасибо, все свободны. - подытожил Шахурин.

Сильванского уже в коридоре окликнул Дементьев.

- Александр Васильевич, - он посмотрел на Сильванского внимательно, - раз уж вы в Москве, съездите завтра в Тушино и Химки. Посмотрите площадки своими глазами. Машину дадут с утра.

Сильванский коротко кивнул.

- Спасибо, Пётр Васильевич. Как раз собирался просить.

Дементьев только головой покачал.

III

Машина из транспортного отдела наркомата - потрёпанная эмка с фанерой вместо одного из задних стёкол - ждала у гостиницы затемно. Шофёр, немолодой мужчина в тулупе, молча кивнул, когда Сильванский назвал себя, и так же молча открыл дверцу. В машине уже сидел полковник Степанов - Сильванский не ожидал его увидеть, но виду не подал.

- Решил составить компанию, товарищ генерал-майор, - сказал Степанов, подвигаясь. - Мне всё равно смотреть, где военпреда ставить.

Волоколамское шоссе было пустынным. По сторонам тянулись сугробы в человеческий рост, над ними - серое, низкое небо. По ощущением снаружи было этак минус двадцать пять. Город ещё не проснулся - светомаскировка делала неразличимыми очертания домов, только кое-где в темноте угадывались фигуры людей, бредущих к трамвайным остановкам.

На выезде из города их остановила застава. Красноармеец в тулупе поверх шинели изучал документы, подсвечивая себе фонариком с синим фильтром. Сильванский предъявил спецпропуск НКАП. Красноармеец вернул документы и махнул рукой: проезжайте.

- Знаете, что там за завод? - спросил Степанов, когда машина снова набрала ход.

- Ремонтный.

- Ага, ремонтируют всё подряд. От Пешек до Яков. Директором там теперь Алексеев - с октября. До него был другой, сняли за срывы планов. Алексеев мужик толковый, но что он может сделать с тем, что ему досталось?

Сильванский молча смотрел в окно. Там проплывали заснеженные перелески, редкие деревни, дымы над крышами. Он думал о Новосибирске - там тоже холодно, но завод построен и налажен. А здесь предстоит - опять, как в Нижнем Тагиле весной сорок второго - вдохнуть жизнь в полуразрушенные цеха. Снова.

Завод № 82 встретил их серыми корпусами с заплатанными фанерой окнами. Территория, обнесённая покосившимся забором, была завалена снегом, но к цехам вели протоптанные дорожки - значит, жизнь здесь шла, несмотря ни на что. У проходной - двое часовых в тулупах поверх шинелей. Документы проверяли тщательно.

Директор Алексеев ждал в своём кабинете - маленькой комнате с облупившимися стенами и столом, заваленным накладными и ведомостями. Он был невысок, сутул, в замасленном ватнике. Красные от недосыпа глаза смотрели на вошедших с плохо скрываемой тревогой - видно было, что гостей такого уровня он не ждал и сейчас ему не до гостей. Рядом стоял главный инженер Сахаров - худой, в очках, в таком же ватнике, с потёртым планшетом под мышкой.

Алексеев начал докладывать без предисловий - видимо, решил, что так будет быстрее.

- Работаем изо всех сил, товарищ конструктор. Станки свозили отовсюду - что-то с Харьковского завода, что-то из старых запасов. Работают кое-как, износ большой. Ручной работы очень много. Ремонтируем пятнадцать-двадцать машин в месяц.

Он замолчал, словно ожидая вопроса. Сильванский неожиданно ответил.

- Мы не по текущим вопросам, товарищ Алексеев. Ваш завод будут переводить в авиастроительный. Будете строить штурмовики ИС-4Б.

- Строить? - переспросил Сахаров. - Да вы посмотрите, - он обвёл рукой кабинет, указывая на стены. - Розеток нет. Проводку срезали при эвакуации, новую не дают. Работаем с переносками.

- Сборкой ваших штурмовиков мы тоже занимались, - ответил директор. - Пристыковывали консоли, хвостовые балки, оперение, делали облеты. Но это не строительство с нуля.

Он говорил спокойно, но в голосе была привычная усталость - та, что накапливается месяцами.

Сильванский перевёл взгляд на Алексеева.

- С теплом как?

Директор развёл руками.

- Уголь идёт на электростанции. Цеха отапливаем буржуйками. В сильные морозы клей для деревянных узлов замерзает. Чтоб клеить, строим «тепляки» - брезентовые палатки вокруг стапелей. Внутри плюс пятнадцать, снаружи минус десять. Только так.

Сильванский хотел почесать затылок, но сдержался. Комментировать было нечего.

- Ладно, - сказал Сильванский. - Показывайте цеха.

В металлическом цеху было холодно почти как на улице. Температура - минус десять, не выше. Изо рта шёл пар, смешиваясь с сизым дымом «буржуек», расставленных между стапелями. Пахло горелым деревом, мазутом, металлом. Пол - наскоро залитый цемент, местами просевший так, что виднелась земля. Станки разномастные - эвакуационное наследство: часть на станинах, часть прямо на земле.

Рабочие были в основном подростки - мальчишки и девчонки лет четырнадцати-шестнадцати. Ватники огромные, не по размеру, подпоясанные бечёвками. Многие стояли на деревянных ящиках, чтобы дотянуться до патрона токарного станка или до стапеля. У некоторых пальцы обмотаны грязными тряпками. Женщины в тёмных косынках работали молча, не поднимая головы.

В сборочном возвышался тот самый «тепляк» - деревянный каркас, обтянутый брезентом. Труба от буржуйки уходила внутрь, и оттуда доносился запах клея и дыма. Внутри работали несколько человек. Эффективно, но убого.

В одном из пролётов их догнал плотный мужчина в чистом полушубке. Парторг завода Пропащенко - Сильванский уже знал, кто это, хотя они не встречались.

- Товарищ генерал-майор! - Пропащенко говорил громко, как на митинге. - Разрешите доложить: работают фронтовые молодёжные бригады, план даём с перевыполнением. Комсомольцы - пример всем.

Сильванский выслушал, кивнул. Потом спросил:

- Где живут подростки?

Пропащенко осёкся, переглянулся с Алексеевым.

- В подвале деревянного цеха, товарищ генерал. Сделали общежитие.

Сильванский кивнул.

После цехов вышли к лётному полю. Здесь было холоднее всего - открытое пространство, ветер продувал насквозь. На краю взлётной полосы стоял свежесобранный Як. Техники колдовали над мотором: грели воду на костре, заливали в систему, качали масло ручным насосом. Мотор, укутанный в брезентовый капот, казался живым существом, которое боялись простудить.

Лётчик-испытатель в меховом комбинезоне ждал, притоптывая. Сильванский подошёл.

- Как машина, товарищ летчик?

Лётчик пожал плечами.

- Как все. Собирали девчонки, проверять буду я. Если что - сам виноват, недоглядел.

Сильванский ничего не ответил. Постоял ещё минуту, глядя, как мотор наконец чихает и оживает, выбросив облако сизого дыма, и медленно пошел обратно к проходной.

- Ладно, товарищ Алексеев, я понял. Бригады и оснастка из Новосибирска и Нижнего Тагила будут через две недели. Готовьте площадки.

Когда заводские корпуса остались за спиной и они уже сидели в машине, полковник заговорил:

- Тяжело у них. Но в Химках тяжелее. Там корпуса ещё и разбомбили.

Он рассказывал про мастерские там, а Сильванский смотрел на уплывающие назад заснеженные дома.

- Должны потянуть. Мы поможем.

Он говорил это, а сам уже прокручивал в голове всё, что нужно сделать. Оснастка и шаблоны будут готовы в Новосибирске и Тагиле через неделю. Ещё неделя - доставка сюда. Значит, у Алексеева и в Химках есть две недели на подготовку площадок. Места под стапели расставить, мастеров проинструктировать - мастера здесь опытные, с ремонтом знакомые, справятся. Плазово-шаблонного цеха поначалу не будет - шаблоны придётся возить из Новосибирска, как когда-то в Тагил. Но потом можно развернуть и здесь.

А в Сибири и на Урале - готовить десант. Сборщиков ангаров и газогенераторов - здесь негде и нечем греть даже самолеты. Учеников Кутейко - со всей их химией подсобного хозяйства. Люди здесь опять живут впроголодь, а опилок в деревообрабатывающем цеху - горы.

Потом - инструментальщики из Тагила. Инструкторы...

С электричеством отдельная беда. Значит, нужно срочно менять всё на газосварку.

Да. Вот так оно тут всё в каждом углу. Бесхозяйственно. И каждый раз приходится начинать с одного и того же: привезти людей, наладить быт, запустить производство. Теперь и здесь. В Москве. Только и всего, что первая норма снабжения.

Автомобиль выехал на шоссе и покатил обратно к Москве. Степанов молчал. Сильванский молчал. За окнами тянулась бесконечная подмосковная зима.

Глава 2. Курсант

Балашов. Саратовская область. Январь 1943 года.

I

Эшелон пришёл ночью. Двадцать семь человек из 301-го истребительного - дальневосточники, отслужившие и отлетавшие не один год - выгрузились на станции Балашов в третьем часу пополуночи. Мороз стоял под тридцать, ветер гнал по путям колючую снежную крупку, и Шамиль Абдрашитов, кутаясь в прожжённый полушубок, думал о том, что в Приморье такой холод бывает редко. А вот в его родном Оренбурге постоянно.

Вокзал был тёмен. Светомаскировка. Керосиновые фонари качались на столбах, выхватывая из темноты то чью-то спину в шинели, то ящики с имуществом, то стволы зенитного пулемёта на платформе. Их встретил капитан в тулупе с петлицами запасного полка. Сверил список - долго, подсвечивая фонариком, потом махнул рукой, приказывая идти за ним.

Разместили в землянках на краю аэродрома. Нары в три яруса, печка-буржуйка из бочки, единственная лампочка под низким потолком. Пахло мокрой овчиной, махоркой и карболкой - накануне здесь обрабатывали от вшей предыдущую партию курсантов, тех, что улетели на фронт вот только что.

Утром - баня. Настоящая, с паром, с прожаркой обмундирования в «вошебойке». После шести суток в теплушке это было почти блаженство. Шамиль смотрел, как в предбаннике пожилой сержант-банщик записывает фамилии в толстую амбарную книгу - отмечал прибывших. Рядом на лавке лежала ещё одна книга - «Журнал учёта санитарной обработки личного состава 12-го ЗАП». Каждая процедура, каждый помытый - под роспись.

После бани - построение. Командир 12-го запасного авиаполка полковник Иванов вышел к строю с планшетом в руке. Зачитал приказ: прибывшие будут переучиваться на самолёт ИС-5. Срок подготовки - пятнадцать дней. Для опытных пилотов, имеющих боевой опыт или опыт патрульной службы, программа ускорена.

Потом начштаба, капитан с нудным лицом канцелярского работника, не представившись, зачитал список распределения по эскадрильям и звеньям. Фамилии, должности, закреплённые за эскадрильями машины. Номера машин - под роспись в ведомости.

Шамиль как комэск поставил подпись в графе «Ознакомлен, материальную часть принял», хотя машины ещё даже не видел.

II

Программа началась без задержек. Подъём в четыре тридцать, завтрак - пшёнка и сладкий чай, потом - учебные классы.

Учебный класс разместился в дощатом бараке на краю аэродрома. Стены, обитые серым картоном, были увешаны плакатами: силуэты немецких самолётов в трёх проекциях, схемы захода на цель при пикировании, разрезы моторов М-62 и М-82. У доски стоял инструктор - капитан Мухин, невысокий, с глубокими залысинами и голосом, привыкшим перекрикивать шум двигателей.

Новоиспечённые курсанты - все двадцать семь человек - расселись по лавкам, раскрыли тетради. Шамиль достал химический карандаш.

- Товарищи лётчики, - начал Мухин без предисловий. - Вы люди опытные, азы вам объяснять не надо. Поэтому буду говорить только о том, чем ИС отличается от ваших прежних машин. Записывайте.

Он ткнул указкой в схему.

- Первое и главное: компоновка. Это не классический истребитель. Две хвостовые балки, толкающий винт, носовое колесо. Мотор сзади, пушки спереди. Что это даёт?

Он обвёл аудиторию взглядом.

- Оружие собрано в носу. Четыре ствола. Никакого разброса с крыльев - все снаряды идут плотным пучком. Тот, кто летал на И-16, знает: крыльевые пулемёты надо сводить на определённую дистанцию. Здесь этого нет. Куда нос направлен - туда всё и летит.

- Второе: мотор М-82. Двухрядная звезда, четырнадцать цилиндров, взлётная мощность тысяча семьсот сил. На форсаже - до двух тысяч пятисот оборотов. Это серьёзный мотор, товарищи. Но - это почти что М-62, который вы знаете. Только в два раза мощнее. Единственное дополнение - нагнетатель переключать на высоте выше четырёх тысяч метров.

Мухин перевернул плакат. Там была схема капота с тремя воздухозаборниками.

- Охлаждение. Температура головок цилиндров - не выше двухсот сорока, не ниже ста сорока. Масло - от пятидесяти до семидесяти пяти. Запомнили?

Двадцать семь карандашей заскрипели по бумаге.

- Третье: шасси. Носовое колесо. Многие из вас впервые увидят такое. - Мухин усмехнулся. - Рулить - одно удовольствие. Обзор отличный, не надо выписывать змейку, как на И-16. Но колея уже, чем вы привыкли, и качает на кочках сильнее. Держите педали мягко, работайте упреждающе, парируйте ручкой, если скорости хватает.

Он обвёл аудиторию взглядом.

- Кабина закрытая, тёплая. Это плюс. Но обзор назад - никакой. Голову не высунешь, зеркало над головой - ваш единственный друг. Привыкайте.

Мухин перешёл к следующему плакату - схема прицела.

- Прицел простой - три кольца. Никаких концов и гвоздиков. - схохмил он, курсанты заулыбались. - Совместили все кон-цен-три-чес-ки - все записали? - стреляйте. Подгонять под себя, меняя высоту сиденья. Проще некуда.

Он взял со стола призму прицела.

- Вот смотрите. Одно под наклоном, два прямо. Как три кольца увидели, так в центр пули и пойдут. В сторону солнца идёшь - среднее краснеет, от солнца отвернул - крайние светлеют. Идёшь на вынужденную - вот сюда дави, он сложится, чтоб перед лицом ничего не было.

По аудитории прошёл лёгкий гул. Лётчики такое одобряли.

- Бронирование, - Мухин ткнул в разрез фюзеляжа. - Лобовое стекло - шестьдесят пять миллиметров. Бока и верх - тридцать пять. Спинка и лист перед пилотом - двенадцать миллиметров стали. Низ и борта - восемь. Немецкие пулемёты винтовочного калибра не пробьют ниоткуда. Крупняк и пушки - в борт зависит от дистанции и угла, лоб и спина держат.

Он сделал паузу.

- Теперь главное: как ведёт себя машина в воздухе. ИС-5 - не И-16. Он быстрее, но менее манёвренный. Скорость на высоте до шестисот десяти истинной, а вираж - двадцать четыре секунды, это сильно больше, чем у «ишака». Но он более стабильный и спокойный. Не рыскает, не клюёт носом. В пикировании идёт как утюг. Скорость пикирования - до шестисот пятидесяти километров по прибору. На выводе - перегрузка до пяти «жэ».

Мухин обвёл аудиторию.

- Вопросы?

Встал лейтенант с нашивками за выслугу лет.

- Товарищ капитан, как он в штопоре?

- В штопор сваливается только при грубой ошибке. Если перетянули ручку на вираже и потеряли скорость - может сорваться. Но выходит легко. Отдать ручку от себя, ноги нейтрально - и он сам выскакивает. Для учебного штопора - скорость ввода сто восемьдесят, потом полная нога и ручку на себя. Вправо штопорит рывками, влево - плавнее. Вывод: нога против вращения, ручка нейтрально. Запомнили?

- Так точно.

- Тогда последнее. - Мухин перевернул последний плакат - силуэты немецких машин. - Ваши проблемы. «Мессершмитт». Скорость до шестисот шестидесяти, вооружение - пушка и пулемёты. Ваше преимущество - дальность огня и живучесть. Не ввязывайтесь в манёвренный бой на горизонтали - он вас перекрутит. И на вертикали перетянет, если на высоте, уводите вниз. Лобовая - или защитный круг.

Он перевёл указку на другой силуэт.

- «Фокке-Вульф». Скорость до шестисот пятидесяти, вооружение - четыре пушки, два пулемёта. Но тяжелее ИСа, можно попробовать затянуть в вираж или на вертикаль. А вот в лобовую не ходите - у него больше стволов.

Мухин отложил указку.

- Всё, товарищи. Остальные в небе для вас мишени. Увидел - сбей и лети дальше. Завтра - вывозные. Кто не сдаст теорию - к полётам не допускается. У вас два часа на самостоятельное изучение инструкции. Вопросы - я в соседнем классе.

Он вышел. Курсанты остались сидеть над тетрадями, перешёптываясь, перерисовывая схемы. Шамиль перечитал свои записи, потом открыл инструкцию по эксплуатации ИС-5 - ту самую, с грифом «Секретно», - и углубился в раздел ограничений.

III

Аэродром. Мороз под минус тридцать пять, ветер, позёмка. Самолёты.

Он увидел их первым. Учебные ИСУ-4 стояли в снежных окопах - укутанные в брезент, но даже так необычно высокие. Когда брезент сняли, они и правда оказались двухвостые, с толкающими винтами, с открытой передней кабиной и закрытой задней - и вместо задранного носа у «ишачка» нос висел низко, опираясь на переднее колесо.

Шамиль обошёл учебную спарку. Тронул рукой деревянный борт, погладил ткань крыльев, заглянул в переднюю кабину - открытую, с откидным бортом, почти родную, все как на И-16. Козырек, приборная доска, ручка, педали. Потом заглянул в заднюю, через дверь, как в автомобиль. Ну, в общем, все понятно...

Подошёл техник - молодой парень в ватнике и ушанке.

- Товарищ лейтенант, прибыли по расписанию? Ваша машина - семнадцатая. После капитального ремонта, двигатель М-62 новый, с завода.

- Понял.

Шамиль ещё раз оглядел самолёт. Мотор М-62 - старый знакомый. Такой же стоял на его И-16. Это немного успокаивало: не всё новое, есть за что зацепиться.

Техники грели моторы всеми способами: жгли костры, таскали вёдра с кипятком, качали масло ручными насосами. Моторы укутывали в брезентовые чехлы, как детей в одеяла. Шамиль вместе со всеми держал брезентовый рукав от печки-«дракона», чувствуя, как горячий воздух идёт внутрь капота, и думал о том, что на Дальнем Востоке зимы были мягче.

Первое, что бросилось в глаза при запуске, - другая процедура. На И-16 мотор запускали проще: покрутили винт мотором от пускача, поехали. Здесь грузовик-пускач подъехать не мог, хвост мешал. Шамиль давал команду «Наземное питание - подключить» и ждал, пока техник подсоединит кабель. Потом по инструкции: заливка карбюратора, заливка мотора, контроль давления, и только потом - стартёр. Ручку вытянуть на себя, держать, ждать раскрутки маховика - десять секунд зимой, - потом утопить. И мотор, знакомо чихнув, оживал.

В передней кабине было ветрено - как на И-16. В лицо бил холодный воздух, но это было привычно. Шамиль чувствовал себя почти как дома. Почти. Ещё б нос не смотрел в землю...

Руление удивило. Носовое колесо делало машину послушной на земле - не надо «змейкой» выписывать, чтобы видеть полосу. На И-16 он привык выглядывать из-за капота, вертеть головой, здесь обзор был отличный. Но колея оказалась заметно ýже - машину покачивало влево-вправо на неровностях. Надо было держать педали мягче, аккуратнее. И-16 стоял шире, был устойчивее на земле. Здесь - чуть расслабился, и тебя уже ведёт и пытается уронить на крыло.

Взлёт. Газ плавно вперёд, обороты растут. Самолёт чуть рыскает - Шамиль парирует педалями, чувствуя, как машина ловит каждое его движение. Скорость сто пятьдесят, сто шестьдесят - отрыв. В воздухе всё изменилось.

Машина шла устойчиво. Не рыскала, не крутила. И-16 был нервный, требовал постоянной работы ручкой - чуть ослабил внимание, и он уже клюёт носом или валится в крен. Здесь - идёт как по рельсам. Шамиль попробовал вираж. Заложил крен - машина переложилась плавно, медленнее, чем И-16. «Не дёргай, он не любит резких», - услышал он в наушниках голос инструктора из задней кабины. На И-16 он привык бросать машину резко, в бою это спасало. Здесь так не получится - можно потерять скорость, сорваться. Штопор, как сказано в инструкции, только при грубой ошибке. Но и грубую можно совершить.

Посадка. Шамиль зашёл по коробочке, выпустил шасси, дождался зелёных лампочек. На выравнивании машина не задирала нос, как И-16, а шла ровнее. Касание - мягкое. Но на пробеге начало качать - колея узкая, надо активно работать педалями и ручкой. Но он справился.

Прицел он попробовал на втором вылете, когда его пустили в закрытую кабину. Красное кольцо переднего визира вписывалось между белыми задними - просто совместил, и цель в центре. Когда голова точно по оси, кольца встают концентрически. Сместился - красное кольцо тут же деформируется, ломает симметрию. Просто. Как ломик. И тоже можно на ногу уронить.

IV

Дни пошли плотно. Отработка взлёта и посадки, полёты по кругу, виражи, боевые развороты. Потом - пикирование. Сначала на спарке, с инструктором.

Ввод с переворота на скорости 250 км/ч. Земля опрокидывается, несётся навстречу. Шипит кран выпуска шасси. Шамиль смотрит в прицел: красное кольцо ложится на мишень - обведённый круг на снегу. Угол - шестьдесят градусов. Скорость растёт, ручка тяжелеет. На выводе перегрузка вдавливает в сиденье - до темноты в глазах. На ишачке такого не делали.

У многих курсантов от непривычных перегрузок лопались сосуды в глазах. Шамиль видел, как они ходят с красными белками, но молчат. Никто не жалуется. Врач полка, пожилой военврач второго ранга, каждый вечер осматривал лётный состав - отмечал в журнале: «К полётам годен».

Ночные полёты стали неожиданностью. На И-16 он ночью летал, но в основном всё равно днём. Здесь пришлось сделать и ночной вылет. Закрытая кабина, приборы с фосфорной подсветкой, мягкий свет лампочек на панели. Вокруг темень и не высунешь голову, не посмотришь, что сзади.

Стрельбы. По наземным целям - полигон в степи, фанерные щиты на снегу. По воздушным целям - конус, который буксирует Р-5. По одному разу, и то после спора с начштаба. В принципе, Шамиль понял, почему - здесь и правда стрелять оказалось даже проще, чем на «ишачке».

Групповые полёты. Строем, в защитном круге, перестраиваясь. Хорошо, что свою эскадрилью Шамиль знал как облупленных и всё прошло без проблем. Особенно в этом помогало радио - хорошее, надёжное, на каждой машине. Он учился работать когда-то с первой, громко шумящей рацией на И-16 - а то, что встретил здесь, было как небо и земля.

А начштаба ЗАП удивлялся - ни одной аварии, как так?

Наконец полковник Иванов собрал всех в учебном классе. Раздал «Ведомости переучивания» - каждому индивидуально. Там были расписаны все вылеты: дата, тип самолёта, упражнение, оценка. Шамиль пробежал глазами свои строчки: «Взлёт-посадка - отлично», «Виражи - хорошо», «Пикирование - отлично». В конце - графа «Допуск к самостоятельным полётам на ИС-5». Подпись инструктора. И его собственная - в графе «С программой ознакомлен». Потом - подписи за эскадрилью...

V

За два дня до конца программы командир полка подписал приказ о проведении зачётных полётов. Список экзаменуемых - двадцать семь фамилий.

Эскадрилья Шамиля шла первой. Задача: взлёт звеном по тревоге, полёт до полигона, набор высоты, переворот через крыло, пикирование на цель, сброс учебных цементных бомб, на выходе - отражение атаки истребителей «противника» строем «защитный круг». Противника фактически не изображал никто - и без того бензина и прочего было в обрез.

Взлетели. Пошли над снегом на пятидесяти метрах - так низко, что позёмка сливалась с белым полем. Потом - набор высоты всё так же строем пеленга. За пять километров Шамиль скомандовал, вжав кнопку на РУД «Разомкнуть строй».

Покачав крыльями, он заметил внизу огни полигона. Пора. Переворот. Повернуть кран выпуска шасси на выпуск, секунда, потом в нейтраль... Земля тем временем опрокинулась и неслась навстречу. Шамиль качнул головой - цель в прицеле, красное кольцо - на цели, сброс. Вывод...

На выводе - перегрузка. Потом - резкий разворот. Шамиль довернул, встал в круг, но выдохнул только когда увидел впереди хвост замыкающего.

Выход из круга. Построившись снова пеленгом, ушли домой. Уже привычно сели и зарулили...

На земле, у штабной двери, Иванов лично пожал ему руку:

- Это «Отлично», не меньше.

«А что, бывает и больше?» хотел он переспросить - и не стал.

VI

Вечером начался бумажный ад. Лейтенанты и младшие лейтенанты заполняли аттестаты, требования, ведомости. Начштаба капитан Терещенко - его фамилию он нашел в документах, а то бы и не узнал - сидел за столом и методично, одну за другой, оформлял каждому учётно-послужную карточку. Шамиль стоял у стола и ждал, пока его фамилия появится в приказе.

- Абдрашитов Шамиль Мунасыпович? - Терещенко поднял глаза. - Личное дело из 301-го полка получено. Вы летали на И-16 с сорокового. Два перехвата нарушителей границы... В графе «взыскания» - пусто. Так... Заполняйте.

Он протянул несколько листов.

Первым шёл «Аттестат на продовольствие». Шамиль заполнил: 1-я, фронтовая норма - с момента зачисления в маршевый полк. Эти дни в ЗАП он получал по 2-й, курсантской - пшёнка, чай, серый хлеб. Теперь будут мясные доппайки, американская тушёнка, масло, сахар. Война войной, а норма довольствия менялась в зависимости от того, зачем ты летаешь.

Вторым - «Требование на вещевое имущество». Новое обмундирование: меховой комбинезон, унты, перчатки. Старое, прожжённое и протёртое за время учёбы, предписывалось сдать на склад под роспись. Шамиль поставил подпись в графе «Сдал» и в графе «Получил». Разница в весе была ощутимой - новое снаряжение грело лучше.

Терещенко тем временем зачитывал выписку из приказа по полку: «...окончивших переучивание на самолёт ИС-5 зачислить в маршевый авиаполк. Предписание: убыть в распоряжение 402-го истребительного авиаполка. Станция назначения - Морозовская. Срок прибытия - 2 февраля 1943 года».

Морозовская. Шамиль слышал это название в сводках Совинформбюро. Где-то под Сталинградом. Недалеко, но уже фронт.

Он получил на руки комплект документов: командировочное предписание с гербовой печатью, аттестат на питание, аттестат денежного довольствия, выписку из приказа, учётно-послужную карточку с отметкой о переучивании. Всё - в плотном бумажном конверте с надписью «Служебное. Командиру 402-го ИАП».

Отдельно Терещенко вручил «Технический формуляр самолёта» - документ на закреплённую за ним машину. Номер 17. В формуляре - дата выпуска, номер двигателя, номер винта, данные последнего ремонта. И чистая графа «Боевые вылеты» - пока пустая.

Шамиль сложил всё в планшет и вышел.

VII

Последний вечер в Балашове был тихим. Лётчики собрались в землянке, пили чай с сахарином. Большинство молчали, но некоторые говорили о разном. О Приморье, о семьях, о том, кто где остался. О японцах, которые так и не решились напасть. О том, что теперь - на запад. Шамиль молчал и пил чай.

Штурман полка Золотарёв достал карту, разложил на столе. Показывал маршрут перелёта: Балашов - аэродром подскока в Калаче - Морозовская. Два перегона. Первый - с посадкой на дозаправку. Второй - сразу в расположение полка

- Всё хорошо, но дальность у него как у ишака. - посетовал Золотарёв. - Ладно. Дальше. Пойдём строем звеньев. Веду головную машину. Связь - по радио. Позывные разберем перед вылетом.

Утром построение. Двадцать семь машин на линейке - новые ИС-5 с номерами на бортах. Техники колдовали над моторами: грели, качали масло, проверяли давление. Шамиль обошёл свою семнадцатую, проверил всё, как положено: обшивку, капоты, шасси, винт. Потом поставил подпись в «Журнале готовности матчасти».

В кабине он подогнал кресло с помощью техника, настроил радио, пристегнулся, проверил приборы. Белые задники прицельных колец и стекла приборов бликовали, отражая свет восходящего солнца. Шамиль включил тумблер «Радио», подождал, пока прогреются лампы. В наушниках запищало, потом голос Золотарёва произнес: «Группа - запуск».

Привычная процедура - и мотор ожил. Стрелки приборов качнулись. Мотор начал рычать и греться. Закрылки на взлет...

- Эскадрилья один - взлет. - прозвучало в наушниках.

Взвихрилась снежная пыль за хвостами первой эскадрильи. Шамиль окинул взглядом приборы. Так, давление масла - норма, температура - норма. Шамиль выжал кнопку на РУД:

- Эскадрилья-два - взлёт.

Отпустил кнопку и двинул РУД вперёд. Машина покатилась по укатанному снегу, набирая скорость. Чуть потянул ручку - и отрыв.

Внизу остались землянки, заснеженное поле, штабная изба с канцелярией. В планшете, в плотном бумажном конверте, лежали документы. А впереди - Морозовская, 402-й истребительный полк, фронт.

Глава 3. Стратег

Из рабочих тетрадей и служебных документов Представителя Ставки ВГК генерал-полковника А. М. Василевского

(Февраль — март 1943 года. Юго-Западный и Воронежский фронты)

Личные записи. 24 февраля 1943 года.

Командный пункт Юго-Западного фронта. Новый Айдар.

Завершил заслушивание докладов командующего 17-й воздушной армией генерал-лейтенанта авиации Судца и начальника разведотдела фронта. Ситуация на стыке с Воронежским фронтом продолжает оставаться крайне натянутой, однако принятые нами меры по организации маневра транспортной авиации особого назначения и своевременный ввод в дело свежих штурмовых и истребительно-штурмовых полков позволили временно стабилизировать положение. По грунту подвоза по-прежнему нет: распутица началась раньше обычного, колесный транспорт фронта и армейские обозы прочно застряли в грязи из-за отсутствия ГСМ. Железнодорожная ветка на Купянск восстанавливается медленно.

Разведотдел представил детальный отчет о ликвидации отходящей группировки противника в районе Змиёв — Красная Поляна. Штабной язык донесения сух, но за ним стоит полная катастрофа немецкой 320-й пехотной дивизии генерала Постеля. Выписал наиболее существенные данные для очередного доклада в Инстанцию:

«СЕКРЕТНО. Экз. единственный.

Из спецсообщения Разведывательного отдела штаба Юго-Западного фронта от 23.02.1943 г.:

В ходе операции по ликвидации отходящих частей 320-й пехотной дивизии противника в районе переправ у р. Уды частями 17-й ВА наведение авиации осуществлялось радистами передовых команд ТАОН, что обеспечило точные удары фугасными и новыми зажигательными бомбами.

Трофейными и похоронными командами фронта по результатам осмотра места боя зафиксировано:

1. На протяжении 4 километров проселочной дороги Красная Поляна — Змиёв полностью уничтожена живая сила и транспортные средства противника. Выведено из строя убитыми и задохнувшимися в дыму до 1800 солдат и офицеров, главным образом из состава санитарных и тыловых обозов 320 пд, передвигавшихся на мобилизованном и конфискованном у населения гужевом транспорте.

2. В дефиле у переправы сожжено 14 полугусеничных бронетранспортеров усиленного батальона СС, пытавшегося деблокировать окруженных. Вся материальная часть этой группы имеет сквозные термические повреждения брони, двигателей и катков. Лед на реке Уда в районе переправы разрушен в результате взрывов и высокой температуры горения огнесмеси.

3. Взято в плен 240 немецких солдат и офицеров в дезорганизованном состоянии, в том числе начальник штаба 320 пд. Командир дивизии генерал-майор Постель, по показаниям пленных, погиб во время налета авиации в районе головы колонны».

Необходимо признать: если бы мы с товарищем Шапошниковым еще осенью не настояли на жестком выделении дефицитных радиостанций для передовых аэродромных команд ТАОН, эти десять тысяч активных штыков немцев сегодня закрепились бы под Харьковом. Теперь этой дивизии у Манштейна нет.

Однако в докладе Судца сквозит излишний оптимизм касательно применения ЗАБ-100ПТ. Указал ему лично: пирогель не является панацеей. При промахах за пределами радиуса в 15–20 метров смесь бесполезно выгорает в снегу. Высокая эффективность обусловлена исключительно скученностью немецкого обоза и хорошей работой радистов передовых команд ТАОН, которые вынужденно — за отсутствием штатных авианаводчиков — взяли на себя функции наведения авиации.

Кроме того, ИС-4Б в этих боях понесли неоправданные потери. Двухместный штурмовик Сильванского живуч, его броня надежно защищает экипаж от огня с земли, но невысокие маневренность и скорость (без бомб не выше 500 км/ч) вкупе с отсутствием курсовых огнеточек делают его легкой добычей для истребителей противника. В отличие от скоростного ИС-5, способного успешно вести воздушный бой с Ме-109, ИС-4Б требует обязательного и плотного прикрытия. Повторил указание Судцу: без истребительного сопровождения ИС-4Б в полосу действия авиации противника не выпускать.

Личные записи. 3 марта 1943 года.

Командный пункт Воронежского фронта.

Всю ночь работал с начальником артиллерии фронта генерал-лейтенантом Варенцовым над анализом состояния нашей противотанковой обороны. Цифры вызывают самую серьезную тревогу.

Слабость нашей батальонной 45-мм артиллерии и полковых 76-мм пушек образца 1927 года по тяжелой броне противника — вопрос давно известный и изученный ГАУ еще в прошлую кампанию. Но сейчас положение усугубляется острейшим кризисом снабжения. Из-за отрыва передовых частей от армейских баз на 150–200 километров тяжелая артиллерия — 122-мм пушки А-19 и 152-мм гаубицы РГК — безнадежно отстала. Тягачи стоят без горючего в глубоких снегах. Стрелковые полки принимают удары танков СС, имея на руках лишь легкие орудия.

При этом в полках полностью отсутствуют подкалиберные снаряды для 45-мм пушек М-42. Снабжение тыла сорвано. Обычный калиберный снаряд БР-240 при встрече с 80-мм лобовой броней модернизированных немецких T-4 дает массовые раскалывания металла и рикошеты. Расчеты вынуждены стрелять по бортам с дистанции кинжального огня — менее 150 метров, что ведет к быстрой гибели орудий от ответного огня.

Выписал в тетрадь выдержку из рапорта Варенцова:

«СОВ. СЕКРЕТНО. Экз. № 2.

Из донесения Начальника артиллерии Воронежского фронта Представителю Ставки ВГК:

...Стрелковые соединения первого эшелона ведут оборонительные бои при среднесуточном расходе боеприпасов для дивизионной артиллерии ЗИС-3 на уровне 0,08–0,1 боекомплекта (не более 4–5 выстрелов на ствол в сутки). Тяжелая артиллерия усиления из-за отсутствия тракторного парка и заносов на дорогах находится на удалении до 100 км от переднего края и участия в отражении атак принимать не может.

Батальонная артиллерия (45-мм пушки) подкалиберных выстрелов БР-240П в укладках не имеет. Попытки расчетов ЗИС-3 вести огонь штатными бронебойными снарядами БР-350А по лобовой броне новых немецких танков типа "Тигр" результатов не дали во всех зафиксированных случаях. Имеет место систематическое подавление наших огневых точек танками противника с дистанций, превышающих возможности эффективного выстрела наших орудий».

Положение спасают только штурмовики 17-й и 2-й воздушных армий, которые в этих условиях берут на себя задачи отсутствующей тяжелой артиллерии.

III. Шифрограмма Представителя Ставки ВГК в Адрес Ставки ВГК. 5 марта 1943 года.

ШИФРОМ. ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ.

МОСКВА, ГЕНШТАБ — ТОВАРИЩУ ВАСИЛЬЕВУ (для И. В. СТАЛИНА).

Докладываю результаты обобщения опыта боевого применения штурмовой авиации ВВС Воронежского и Юго-Западного фронтов при отражении контрудара противника на Харьковском и Красноармейском направлениях за период с 1 по 4 марта с.г.:

1. В условиях отставания тяжелой артиллерии РГК и острого дефицита подкалиберных выстрелов в дивизионном звене, штурмовая авиация фактически является единственным подвижным противотанковым резервом командования фронтов. 2. По типам применяемой материальной части:

а) ИС-5 - способен к воздушному бою и нанесению точных бомбовых ударов.

б) ИС-4Б - способен к нанесению точных бомбовых ударов и корректировке артиллерии.

в) Су-4 - способен к нанесению площадных бомбовых ударов, ведению разведки и корректировки артиллерии.

Авиабомбы

Применение новых зажигательных бомб ЗАБ-100ПТ (фрагментируемый пирогель) позволяет выводить из строя материальную часть танковых рот немецкой армии даже при отсутствии прямого попадания.

3. ИС-4Б из-за недостаточной скорости и слабой горизонтальной маневренности несет потери от истребительной авиации противника. Мною отдано строгое указание командующим ВВС фронтов: боевые вылеты групп ИС-4Б без непосредственного сопровождения истребителями категорически запретить.

4. Всего за указанный период штурмовыми авиачастями произведено 112 самолетовылетов. По подтвержденным данным уничтожено и выведено из строя: танков средних и тяжелых — 19 (из них 3 типа "Тигр"), БТР — 26, автомашин — до 60. Наши потери составили: 4 самолета ИС-4Б и 2 самолета ИС-5.

Для сохранения дефицитного парка штурмовиков прошу Вашего указания об экстренном выделении из резерва Ставки двух истребительных авиаполков для прикрытия передовых аэродромов подскока Изюм и Купянск, снабжение которых сейчас полностью лежит на По-4 групп ТАОН.

ВАСИЛЕВСКИЙ.

Личные записи. 5 марта 1943 года (вечер).

Командный пункт Воронежского фронта.

Завершил переговоры по бодо с Ватутиным. Николай Федорович излишне горячится, предлагает мне лично выехать в Красноармейское для координации действий полуокруженной группы Полубоярова.

Разумеется, согласиться с этим предложением не могу. Ставка категорически запрещает выезды представителей в зону тактического окружения, да и руководить оборонительной операцией двух фронтов из подвала под огнем противника — не дело.

Решил направить в Красноармейское ночным рейсом на По-2 своего офицера связи от Генерального штаба — подполковника Бирюкова. Офицер исключительно исполнительный, хладнокровный, детально знающий возможности нашей авиации и артиллерии еще по боям под Москвой.

Поставил Бирюкову задачу лично: сесть на подготовленную площадку у рудника им. Димитрова, проверить фактическое состояние материальной части 4-го гвардейского танкового корпуса, на месте скоординировать работу связистов ТАОН со штурмовыми полками Савельева и передать Полубоярову лично директиву Ставки на организацию скрытного ночного прорыва на север.

Все сейчас держится на тончайшей нити: успеют ли По-4 завезти бензин на площадки подскока до того, как немцы перережут пути отхода. Будем надеяться на Бирюкова и характер наших летчиков.

Из рабочих тетрадей и оперативных материалов Представителя Ставки ВГК генерал-полковника А. М. Василевского

(Период с 12 по 18 марта 1943 года. Воронежский и Юго-Западный фронты)

Личные записи. 12 марта 1943 года.

Командный пункт Воронежского фронта. Район пос. Липцы (севернее Харькова).

Завершил детальный разбор оборонительной операции на ближних подступах к Харькову. Могу с уверенностью констатировать: город мы удержали. Однако штабам фронтов следует раз и навсегда уяснить — авиация сама по себе не способна решать задачи прочной противотанковой обороны, и её применение в роли «летающих пушек» являлось мерой вынужденной, продиктованной исключительно нашей логистической катастрофой в конце февраля.

Главная заслуга ВВС 2-й и 17-й воздушных армий заключается не в прямом уничтожении немецких тяжелых танков на поле боя (таковые подтвержденные случаи носили штучный характер), а в систематическом разрушении снабжения II танкового корпуса СС и изоляции района боевых действий.

Из-за ранней распутицы немецкие боевые машины расходовали до двух лимитов горючего на каждые десять километров движения. Нанося точечные удары по узким дефиле, мостам и, главное, по тыловым колоннам автоцистерн и грузовиков с боеприпасами, наши штурмовые полки лишили Манштейна маневра. Немецкий ударный кулак просто остался без горючего и снарядов в 15–20 километрах от черты города.

Этот выигрыш во времени — ровно шесть суток — позволил нам восстановить железнодорожное снабжение и подтянуть из глубокого тыла тяжелую артиллерию РГК, а также завезти дефицитные боеприпасы.

Выписал наиболее существенные оперативные данные из донесения разведотдела фронта:

«СЕКРЕТНО. Из спецсообщения РО штаба Воронежского фронта № 078 от 11.03.1943 г.:

В течение 8–10 марта штурмовая авиация совершила 142 самолето-вылета с задачей изоляции передовых частей тд СС "Лейбштандарт" и тд СС "Дас Райх" от их тыловых баз в районе Краснограда.

Наведение штурмовиков ИС на колонны подвоза ГСМ осуществлялось по радио непосредственно авиаразведчиками Су-4.

В результате бомбоштурмовых ударов зафиксировано:

1. На грунтовой дороге автотранспорт противника полностью парализован. Уничтожено до 45 автоцистерн с горючим и более 60 грузовиков со снарядами. Наступающие танковые части СС перешли на жесткий лимит расхода ГСМ (до 0,2 заправки в сутки).

2. Вследствие нехватки топлива немецкое командование было вынуждено остановить продвижение тяжелого танкового батальона (танки "Тигр") в районе Коротича на трое суток, что позволило советскому командованию беспрепятственно разгрузить эшелоны с артиллерией на станциях Дергачи и Основа».

Двухместные штурмовики ИС-4Б в этих налетах на тылы показали себя отлично. При равной с ИС-5 бомбовой нагрузке в 400 кг ИС-4Б обеспечивал более оперативное обнаружение противника и выход на цель.

Однако Смирнов вновь обращает мое внимание на уязвимость ИС-4Б. Самолет медленный, тяжёлый, лишен носового вооружения. Оборонительная турель стрелка спасает от единичных атак, но при встрече с группами Ме-109Г без истребительного прикрытия группы ИС-4Б несут тяжелые потери. Требую от командующих армиями жестко планировать истребительные наряды под сопровождение пикировщиков.

II. Шифрограмма Представителя Ставки ВГК в Адрес Ставки ВГК. 14 марта 1943 года.

ШИФРОМ. ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ.

МОСКВА, ГЕНШТАБ — ТОВАРИЩУ ВАСИЛЬЕВУ (для И. В. СТАЛИНА).

Докладываю о переломе в оборонительном сражении на Харьковском направлении:

1. Замысел Манштейна по окружению наших войск под Харьковом окончательно провалился. Противник остановлен на внешнем оборонительном обводе и несет тяжелые потери.

2. Данный успех достигнут исключительно за счет выигрыша времени, полученного в результате действий нашей штурмовой авиации (ИС-4Б и ИС-5). В период с 5 по 10 марта штурмовые полки парализовали подвоз ГСМ и боеприпасов для II танкового корпуса СС, заставив немецкие дивизии застыть в распутице перед нашими позициями.

3. Полученная оперативная пауза продолжительностью в шесть суток позволила нам завершить сосредоточение артиллерийских резервов Ставки и полностью преодолеть снарядный голод:

— По железной дороге в район Харькова переброшены три артиллерийских полка РГК (тридцать шесть 152-мм гаубиц-пушек МЛ-20 и двадцать четыре 122-мм пушки А-19).

— В стрелковые дивизии первого эшелона доставлено по воздуху (самолетами ТАОН По-4) и по железной дороге до двух боекомплектов выстрелов, включая дефицитные подкалиберные 45-мм снаряды БР-240П (по 25–30 шт. на орудие).

4. С выходом на позиции тяжелой артиллерии РГК противотанковая оборона обрела необходимую прочность. 12 марта при попытке возобновить наступление в районе Песочина немецкие танковые части были встречены сосредоточенным огнем 152-мм орудий прямой наводкой и плотными батареями 45-мм пушек, обеспеченных подкалиберными снарядами. Потеряв за один день 14 танков (в том числе 2 "Тигра", разрушенных прямыми попаданиями 152-мм фугасов), противник прекратил активные действия и начал отход.

Вывод: Авиация блестяще выполнила задачу по изнурению и задержке противника, что позволило нам развернуть классическую систему артиллерийской ПТО, решившую исход сражения.

ВАСИЛЕВСКИЙ.

Личные записи. 18 марта 1943 года.

Командный пункт Воронежского фронта.

Манштейн уводит потрепанные дивизии СС за реку Мжа. Наша пехота прочно закрепилась на рубежах, тяжелая артиллерия окопана, склады забиты снарядами. Теперь Харьков — неприступная крепость.

Для меня эта операция стала важнейшим уроком взаимодействия родов войск в условиях весенней распутицы. Мы едва не потеряли город из-за беспечности тылов и недооценки возможностей немецкого маневра. Спасло только небо. Летчики на своих штурмовиках совершили невозможное — они воевали не с танками, они воевали с немецкими цистернами и мостами, лишив немецкую сталь подвижности. А когда танк не может двигаться и стрелять, он становится просто дорогой мишенью для подтянутых вовремя пушек.

Вернулся подполковник Бирюков, отправленный мною ранее в Красноармейское. Докладывает, что Полубояров вывел остатки матчасти без потерь именно благодаря тому, что штурмовики заперли немецкую преследующую группу в дефиле у рудника, сожгли автотранспорт снабжения и дали нашим танкистам выиграть двое суток для скрытного отхода.

Опыт Харькова показывает: штурмовая авиация — это великолепный инструмент оперативной задержки, но победу на земле по-прежнему кует тяжелый артиллерийский снаряд. Война не прощает недооценки тыла.

Оперативно-стратегическое донесение генерал-полковника А. М. Василевского

(Период с 20 по 25 марта 1943 года)

СОВ. СЕКРЕТНО. ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ.

МОСКВА, ГЕНШТАБ — ТОВАРИЩУ ВАСИЛЬЕВУ (для И. В. СТАЛИНА).

Докладываю военно-стратегический анализ обстановки на Юго-Западном и Воронежском направлениях в связи с успешно завершившейся ликвидацией харьковской группировки противника:

1. Состояние сил противника:

В результате разгрома II танкового корпуса СС и уничтожения 320-й пехотной дивизии в районе Змиёва, оперативно-стратегическое положение немецких войск на южном крыле Восточного фронта оценивается Генеральным штабом как критическое. Противник не располагает подготовленными оперативными резервами в полосе от Белгорода до побережья Азовского моря. Создалась оперативная пустота шириной до 150 километров.

Группа армий "Юг" полностью утратила способность к ведению наступательных действий и осуществляет поспешный отход к переправам на р. Днепр, бросая тяжелое вооружение ввиду невозможности его эвакуации по раскисшим грунтовым дорогам.

2. Положение на Донбассе и на Кавказе:

Выход передовых частей Юго-Западного фронта (Ватутин) в район Красноармейское — Славянск и их успешное продвижение на юг к Жданову ставит под прямую угрозу окружения всю Миусскую группировку немцев (6-я полевая армия). По данным разведки, противник уже начал поспешный демонтаж укреплений Миус-фронта и отвод тылов за Днепр.

Запертая на Таманском полуострове 17-я немецкая армия в этих условиях лишается всякой перспективы эвакуации через Крым, поскольку наши подвижные соединения имеют реальную возможность выйти к Перекопу и Сивашу в первой половине апреля, досрочно заперев Крымский полуостров с суши.

3. Перспективы развития нашей наступательной операции (в пустоту):

Считаю необходимым немедленно использовать создавшуюся оперативную паузу и отсутствие у противника резервов для развития глубокой наступательной операции силами трех фронтов (Воронежского, Юго-Западного и Южного).

Главный удар нанести силами Юго-Западного фронта в общем направлении на Запорожье — Днепропетровск с целью захвата плацдармов на Днепре с ходу, до того, как противник успеет организовать там оборону за счет сил, отходящих с Миуса и из Вяземского выступа.

4. Материально-техническое обеспечение:

Главной опасностью для продолжения нашего безостановочного наступления на запад остается раскисание дорог и перебои со снабжением. Армейские колесные обозы продвигаться за танками не могут.

Ввиду этого, дальнейший успех операции целиком ставлю в зависимость от работы транспортной авиации особого назначения. Мною отдано приказание перебросить все имеющиеся По-4 и планеры А-7 на аэродромные узлы Харькова и Краматорска.

Задача ТАОН — организовать безостановочную доставку горючего, авиабомб и, главное, подкалиберных 45-мм выстрелов для батальонной артиллерии непосредственно в головы наступающих танковых и стрелковых корпусов, продвигающихся вглубь немецкого тыла.

Штурмовая авиация перенацеливается на подавление узлов сопротивления отходящих немецких арьергардов и воспрещение подхода резервов противника из центральных районов Украины.

Прошу Вашего утверждения плана стратегического продвижения к Днепру.

ВАСИЛЕВСКИЙ.

Аналитический вывод Василевского (из личных записей, вечер 25 марта):

«Разговаривал с Хозяином по прямому проводу. Он доволен, но требует осторожности, помнит наши неудачи прошлого года. Я его заверил: сейчас ситуация иная. Мы идем в пустоту не вслепую, как под Харьковом в мае 42-го. У нас есть глаза — фронтовые и дальние авиаразведчики. Немцы не могут закрепиться ни на одном рубеже: стоит их арьергарду занять деревню или станцию, как авианаводчики выдают координаты по радио, и через двадцать минут Савельев со своими пикировщиками выжигает этот узел пирогелем.

Манштейн пытается маневрировать, но без бензина его танки — просто неподвижные железные коробки. Если ТАОН выдержит темп подвоза горючего по воздуху еще две недели — к маю мы будем на Днепре, полностью срезав всю южную стратегическую фланговую группировку немцев. Фронт смещается к Киеву и Николаеву».

Из рабочих тетрадей и оперативных материалов Представителя Ставки ВГК генерал-полковника А. М. Василевского

(Период с 10 по 15 апреля 1943 года. Полевой штаб Ставки ВГК, район Полтавы)

Личные записи. 10 апреля 1943 года.

Полтава. Здание бывшего обкома.

Ознакомился с итоговой сводкой Генерального штаба о результатах выполнения Особого плана материально-технического снабжения южной группировки фронтов за период с 25 марта по 8 апреля с.г.

Необходимо признать: то, что казалось Наркомпути и Главному управлению Тыла РККА невыполнимым в условиях мартовского логистического коллапса, реализовано в полной мере. Тыл свои обязательства перед Инстанцией выполнил. За две недели непрерывных воздушных рейсов транспортные авиагруппы особого назначения совершили качественный скачок, превратившись из средства подстраховки армейских обозов в самостоятельный стратегический фактор.

Выписал для памяти ключевые показатели из секретного доклада начальника Тыла Красной Армии генерал-лейтенанта Хрулева:

«СЕКРЕТНО. Из отчета Управления ТАОН ГУ Тыла РККА Представителю Ставки ВГК:

За отчетный период (25.03–08.04.1943 г.) в распоряжение 1-й и спешно сформированных 4-й и 5-й транспортных авиагрупп особого назначения с заводов Наркомавиапрома поступило:

— Новых двухмоторных По-4 — 114 единиц;

— Планеров А-7 (конструкции Антонова) — 80 единиц.

Для обеспечения бесперебойной работы двигателей М-11Д на передовые базы подскока (Харьков, Краматорск, Павлоград) доставлено со складов Баку и Куйбышева 4200 тонн авиабензина Б-70 и 380 тонн авиамасел. Потери в материальной части от воздействия авиации противника и аварий на раскисших посадочных площадках составили 14 самолетов По-4 и 22 планера А-7 (последние использованы и утилизированы).

Всего за две недели передовым наступающим частям Юго-Западного и Воронежского фронтов по воздуху переброшено:

1. Автобензина и дизельного топлива в таре — 2100 тонн.

2. Боеприпасов всех видов — 1850 тонн, из них: подкалиберных выстрелов 45-мм БР-240П — 85 000 шт., 100-кг авиабомб для нужд 2-й и 17-й воздушных армий — 4200 шт.»

Результаты этой титанической работы немедленно сказались на карте стратегической обстановки. Получив по воздуху «топливный и снарядный паек», подвижные соединения Полубоярова и Попова не просто пошли вперед — они покатились по оперативной пустоте немецкого тыла, не встречая организованного сопротивления.

Оперативно-стратегический обзор положения на Южном крыле фронта.

Из доклада Представителя Ставки ВГК И. В. Сталину от 12 апреля 1943 года (Шифрсерия «В»).

ТОЛЬКО ЛИЧНО. ТОВАРИЩУ ВАСИЛЬЕВУ (для И. В. СТАЛИНА).

Докладываю военно-стратегические результаты развития весеннего наступления Юго-Западного, Воронежского и Южного фронтов, ставшего возможным благодаря устойчивой работе воздушного моста ТАОН:

1. Днепропетровско-Запорожское направление (Юго-Западный фронт):

Подвижные танковые корпуса т. Ватутина, снабжаемые горючим исключительно с воздуха через посадочные площадки, подготовленные командами ТАОН непосредственно в степи, совершили 160-километровый бросок. 8 апреля передовые отряды 4-го гвардейского танкового корпуса Полубоярова с ходу ворвались на левобережные окраины Днепропетровска и захватили мосты через Днепр. Попытки немецких саперов подорвать Днепрогэс и мосты в Запорожье сорваны.

2. Ликвидация Миус-фронта и изоляция Донбасса (Южный фронт):

Ввиду глубокого обхода Юго-Западного фронта к Днепру, немецкий Миус-фронт полностью рухнул. Опасаясь образования нового «Сталинградского котла» в границах Донецкого бассейна, Манштейн отдал приказ о поспешном отходе 6-й полевой армии вермахта за Днепр. Отход происходит в условиях полной потери управления со стороны противника. Тяжелое вооружение, включая до 200 исправных танков и штурмовых орудий, брошено немцами в грязи из-за отсутствия бензина, сожженного нашими штурмовиками в тыловых хранилищах противника.

3. Полная изоляция Крымской и Таманской группировок противника:

10 апреля части Южного фронта вышли к побережью Сиваша и перерезали Перекопский перешеек. Крым полностью заперт с суши. Находящаяся на Таманском полуострове 17-я немецкая армия (группа армий "А") лишилась смысла эвакуации через Керченский пролив. Данная группировка противника обречена на полную ликвидацию в течение ближайших двух-трех недель.

4. Действия штурмовой авиации:

Тактика «воздушного капкана» полностью себя оправдала. Имея в боекомплектах избыток зажигательных бомб, штурмовые полки парализовали узлы дорог Кременчуг — Полтава и Днепропетровск — Николаев. Медлительные, но бронированные пикировщики ИС-4Б, действуя под обязательным прикрытием, методично уничтожали любые попытки противника выстроить промежуточные оборонительные рубежи по берегам рек Псел и Ворскла. Стоит немецкому арьергарду закрепиться на узле дорог, как передовые наводчики по радио вызывают пикировщики.

Вывод: Стратегический фронт противника на юге взломан на глубину до 300 километров. Вся Левобережная Украина, за исключением небольших изолированных очагов сопротивления, очищена от немецко-фашистских войск. Мы вышли к Днепру и захватили плацдармы на правом берегу у Кременчуга, Днепропетровска и Канева.

ВАСИЛЕВСКИЙ.

Личные записи. 15 апреля 1943 года.

Полтава. Полевой штаб.

Вчера поздно ночью долго беседовал с Хозяином по прямому проводу. Голос у него спокойный, но чувствуется колоссальное облегчение. Манштейн как крупный стратег разбит наголову. Его II танковый корпус СС перестал существовать как единый организм — остатки дивизий «Лейбштандарт» и «Дас Райх» отведены вглубь Правобережной Украины на переформирование, лишившись 90% материальной части.

Думаю о Бирюкове. Позавчера подписал представление на присвоение ему звания Героя Советского Союза. Парень со своими радистами из передовых групп ТАОН прошел в авангарде Полубоярова от Красноармейского до самого Днепра. Трижды вызывал штурмовиков Савельева практически на себя, когда немецкие танки прорывались к командному пункту корпуса. Выжил чудом.

Тыл дал нам всё, что просили, и это решило исход кампании. Теперь перед Генеральным штабом встает новая, еще более грандиозная задача — планирование летнего наступления и изоляция Правобережной группировки врага.

При определении оперативных границ кампании мы обязаны исходить из худшего варианта. Противник умен, коварен и имеет сильную авиацию 4-го воздушного флота. Полагать, что он позволит нам беспрепятственно дойти до Одессы на одних лишь крыльях ТАОН — преступное легкомыслие. С учетом взорванных в Киеве мостов через Днепр, не позволивших захватить западную часть города, ясно, что противник готовится к обороне.

Поэтому Генеральный штаб считает необходимым закрепление на линии реки Днепр и изоляцию Крыма. Всё, что удастся захватить на правом берегу, будет нашей сверхплановой стратегической удачей. Но даже минимальный вариант полностью ломает все планы Гитлера на 1943 год. Инициатива окончательно и бесповоротно переходит к Красной Армии.

Глава 4. В Сибирь

Новосибирск. Январь 1943 года

I

За окном стояло серое сибирское утро. Мороз дергал стекла мелким снегом, но в кабинете директора было тепло. На столе горела настольная лампа, стояли закипевший чайник, два стакана в тяжелых латунных подстаканниках и стопки производственных отчетов. На стене висели карты, большая всего Советского Союза и подробная карта Новосибирской области и Кузбасса, испещренная цветными значками.

Сильванский вошел в кабинет привычным шагом. Данишевский хмыкнул и поднялся из-за стола навстречу. Окинул взглядом привычный костюм и ухмыльнулся:

- А чего не в папахе и без лампасов, а, товарищ генерал-майор?

Сильванский пожал ему протянутую руку и улыбнулся в ответ.

- Иван Михайлович, не тебя же мне петлицами да лампасами пугать. Ты ещё предложи перед замами пофорсить, аль перед девчонками в сборочном.

- Девчонки в сборочном тебя и без лампасов с руками оторвут, - отмахнулся директор. - Ну коль весёлый, значит, в Москве всё неплохо прошло. Садись, в ногах правды нет.

Он сел и подвинул стакан Сильванскому.

- Как Москва? Телеграммы о решениях ГКО дошли, но ты сам рассказывай.

Сильванский сел на стул, взял чай и опёрся локтем на край стола.

- Да вроде ничего такого. Запускаем в серию ИС-7 - сверх плана плюс тридцать процентов от квартального выпуска. Дюраль выделили в обрез, но выделили...

Данишевский сначала напрягся, но понемногу успокоился.

- Тридцать процентов - это почти двести машин в квартал...

- Сто девяносто. А поставки пойдут в феврале.

- Справимся. - выдохнул директор.

- Должны, - кивнул Сильванский, помня о том, на какую мощность они готовили дюралевые линии, и продолжил.

- Кроме того, принято решение вывозить 381 завод из Тагила, а пока он не выехал, надо успеть развернуть производство ИС-4Б на площадках в Москве - в Тушино и Химках. Я там успел побывать.

Данишевский коротко кивнул.

- И как там?

- П...ц, - емко ответил Сильванский. - Но должны справиться. Они же как-то сборкой и ремонтом наших ИСов занимались даже в тех условиях.

- Какое оборудование НКАП дает под эти площадки и кто отвечает за кооперацию? - поинтересовался Данишевский.

- Станочный парк из резерва ГКО и эвакуированного оборудования, которое оставалось на складах в Горьком. Кооперация на директоре 82 завода товарище Алексееве.

- А работать как? - перебил Данишевский. - Моторы и планеры из Тагила гнать будешь?

- Точно, - кивнул Сильванский. - Я пока летел, прикинул - это лучший вариант для начала. Начнем с узловой сборки, они это уже умеют, а потом и производство узлов на месте развернем. Ну и строители с химиками развернуться успеют. Без них там никак - жить негде и жрать нечего.

- Шаблоны отсюда возить будешь, как в Тагил? И конструкторскую группу тебе отправлять придется. - отпил чая уже совсем спокойный директор.

- Будем пока возить, - пожал плечами Сильванский. - Потом и там сможем шаблонный цех развернуть. А конструкторов придется собирать и здесь, и из Тагила. И технологов оттуда.

Данишевский пожал плечами.

- Коль так, это дело твое. А пока ты по московским кабинетам и Кремлям ходил, мы тут нашу местную беду заканчивали.

- И чем кончилось с предложением по разделению области? - спросил Сильванский, сделав глоток горячего чая.

- Отложили разделение, - Данишевский поднялся и подошел к карте на стене.

- Ярославский, как и обещал, дал неделю. Мы с Кулагиным за это время подготовили проект. Не просто радио и твои газогенераторные фантазии, а системное предложение. Суть такова: создаётся Кузбасский государственный промышленный округ. Напрямую подчинён ГКО. С уполномоченным на месте, с собственным аппаратом - но небольшим, человек пятьдесят, не больше. Ему дают права по углю, транспорту, энергетике, строительству. Без создания нового обкома и облисполкома. Новосибирск остаётся областным центром, но Кузбасс получает прямого представителя Москвы с чрезвычайными полномочиями.

Сильванский покивал.

- К этому добавили выделенную диспетчерскую связь - телефонную и радио - между Кемерово, Прокопьевском, Сталинском и Новосибирском. Частично использовали ленд-лизовский кабель со складов железной дороги, и сильно пригодились сверхплановые лампы Авдеева. Получилась собственная сеть Наркомугля.

Данишевский вздохнул.

- Твои дизель-локомотивы мы тоже в бумагу вписали, но честно скажу: провалились они, ресурс авиамоторов-то часы, а не месяцы. На путях это не годится. Но это и не понадобилось - округ решил главную проблему управления. А Ярославский, когда увидел готовый проект, задумался. Сказал: "Это может сработать. Я поеду в Москву и доложу товарищу Сталину". Поехал. А потом пришло решение ГКО. Мне Кулагин рассказал.

Сильванский кивнул.

- А с нами-то как?

- Уголь и всё остальное идет по-прежнему через наши областные фонды, а не через московские наркоматы. А у Кузбасса своя линия в Москву. Хозяин доволен: управление сразу ускорилось, а людей новых почти не понадобилось...

Данишевский хмыкнул:

- В общем, Кулагина похвалили, Ярославский не в претензии, а мы с тобой остались при своих.

Сильванский выдохнул.

- Ну и хорошо.

II

После разговора с Данишевским Сильванский вернулся в свой кабинет. На рабочем столе ждала стопка папок с чертежами и расчетами по проекту ЛБ.

Он сел за стол, пододвинул к себе главный альбом и задумчиво перелистал первые листы.

Любой самолет, тем более такой сложный, как ЛБ, должен был пройти длинный путь согласований, защит и комиссий - пусть даже он резко сокращался по военному времени. Та же макетная комиссия в этот раз состояла из нескольких лётчиков ЛИИ, и даже не сказать, что это было плохо - рекомендации и предложения по кабине для комиссии он собирал с них.

Да. Кабина.

Сильванский откинулся на спинку стула и вспомнил разговор в Кремле.

Разговор со Сталиным высветил то, про что при первоначальной проработке ЛБ он подзабыл. А зря. Речь шла о гермокабине, оборудовании для дальних полётов и радионавигации. А делать самолёт с таким именем надо хорошо - с заделом на недалекую стратегическую перспективу.

Про гермокабину он помнил многое, но с нуля в условиях сорок третьего года сделать её хорошо чертовски сложно. Даже его послезнание могло упустить детали. Так что стоило подумать о консультации и выходить тогда уж напрямую на Мясищева. Его высотный дальний бомбардировщик ДВБ-102 уже пошел в серию под индексом М-2, и у него наверняка были конкретные, отработанные на практике решения по уплотнениям фонарей и системам наддува.

С навигационным комплексом дело обстояло хуже. Примерно как с рацией четыре года назад. Радиокомпасы существовали - в теории. А на практике в производстве прямо сейчас не было почти ничего: ни радиокомпасов, ни радиополукомпасов. Правда, личные контакты с разработчиками аппаратуры у Сильванского сохранялись, и за эту ниточку можно было потянуть.

Что же касалось гироскопических автопилотов и всепогодного радиолокационного прицела - Сильванский отлично понимал, что в реальной истории такую технику довели до ума только после войны. Но и этих специальных людей он знал - а они слышали о нем.

И даже находящийся здесь, в Новосибирске, под боком, эвакуированный Красногорский оптико-механический завод, делавший авиационные прицелы, особо не нужен. Но можно было связаться с их конструкторами, пока они на месте, попробовать направить их в нужную сторону.

Работы непочатый край. И чтобы не упереться в тупик на этапе испытаний, её требовалось сделать заранее.

Сильванский так и планировал: долго, въедливо, до последнего болта просчитать все возможные узкие места - от прочности и аэродинамики планера до реального удобства экипажа в длительном полете. И выдать не сырой прототип, а сразу готовый, сбалансированный аппарат, требующий минимальной доводки.

Для решения эргономических вопросов пригодились материалы глубоких и вдумчивых опросов строевых лётчиков, которые в свое время успел провести ещё Николай Николаевич Поликарпов.

А вот для расчетов планера и систем стандартных логарифмических линеек уже не хватало. Даже собранный кроме расчетного отдела целый отдел расчетных систем не справлялся. Жаль, но ещё далеко не эпоха компьютеров.

Но можно её приблизить.

Чтобы выдать точный ответ без многомесячных математических мучений, Сильванский сделал ставку на аналоговые физические модели, симулирующие реальные процессы проектируемого самолета.

Не он один так-то - многие продвинутые конструкторы делали подобное.

В отделе работали сразу над несколькими такими системами:

- Специальные центровочные макеты позволяли моментально определять сдвиг центра тяжести при изменении компоновки, выработке топлива или сбросе различных вариантов бомбовой нагрузки. Это появилось первым, ещё для ИСов.

- Электрический аналог симулировал электросхему самолёта. Не такую простую, как у ИС - одних электромоторов на ЛБ было как на Пе-2.

- А на вибрационном макете собирались натурно изучать вопросы флаттера и бафтинга, наблюдая резонансные частоты конструкции. Но - только собирались.

Этой идеей - математическим и физическим моделированием сложных динамических систем - в свое время очень заинтересовался Мстислав Келдыш из ЦАГИ. Он постоянно помогал ОКБ-153 с методологией, методиками расчетов и даже кадрами. Но даже ему, теоретику флаттера, вибрационный макет не дался и его отложили в долгий ящик.

Зато со всем остальным было хорошо. Когда будет готов летный экземпляр ЛБ, а это уже не дальше пары месяцев, останется только тонкая настройка.

III

В кабинете главного конструктора дым стоял коромыслом. Тихомиров неторопливо раскуривал очередную папиросу. Напротив него, нервно теребя в руках карандаш, сидел Семёнов.

Списки команды конструкторов и технологов, командируемых в Москву, лежали на столе поверх синек и графиков загрузки оборудования.

- Александр Васильевич, - Семёнов отбросил карандаш на чертежи. - Отправлять туда обычного ведущего инженера, начальника бригады или нас - это заранее похоронить сроки. Химки и Тушино - это чужие площадки и чужой станочный парк. Наших людей там сожрут московские снабженцы и смежники. Там драка идет за каждый киловатт энергии, за каждый куб дров, не говоря уже о дюрале.

Тихомиров выпустил густое облако дыма и кивнул, подтверждая слова молодого коллеги:

- Драка будет страшная. У нас здесь, в Новосибирске, серия отлажена, план мы вытянем. А там сборку придется разворачивать буквально с колес. Обычного инженера, даже самого талантливого, там слушать не станут и на порог кабинетов не пустят.

Сильванский хмуро смотрел на своих замов. В гробу он видал такие драки.

- Предлагаете мне ехать? А здесь?

- Оставляете всё на нас, - спокойно ответил Тихомиров. - Справимся. Завод будет работать как часы. А в Москве нужен таран. Человек с непререкаемым авторитетом. С генеральскими погонами на плечах, именем и прямой связью с Наркоматом и ГКО. Вы дверь в любой кабинет снабжения ногой откроете, а нам придется неделю пропуска в приемной ждать.

Сильванский замолчал, медленно барабаня пальцами по столу. Замы были правы. Абсолютно, безжалостно правы. В условиях суровой аппаратной реальности военного времени вес должности и звания значил не меньше, чем правильность расчетов. Как бы ему лично всё это не нравилось.

- Значит, таран, - наконец произнес Сильванский, коротко усмехнувшись.

- Ладно. Уговорили. Я возглавлю московскую группу.

Тихомиров и Семёнов удовлетворенно переглянулись. Главный организационный вопрос был решен. ОКБ-153 могло продолжать работу над текущей серией и доводкой ЛБ в штатном режиме, пока главный конструктор лично пробивал дорогу для новых производственных мощностей в столице.

Глава 5. Москва

Москва. Январь 1943.

Авиаремонтный завод в Тушино и мастерские в Химках за две недели не изменились.

Однако отступать было некуда. Используя свой статус главного конструктора и генеральские погоны как тяжелый административный таран, Сильванский начал менять ситуацию.

Но это отдельная история. Как и то, чем Сильванский занимался помимо этого. А дело делалось на месте и быстро.

Вокруг и внутри цехов немедленно началось возведение быстросборных утепленных ангаров. Для их обогрева запускали газогенераторы, работающие на древесных чурках и прочем мусоре - часть газгенов привезли с собой, часть делали на месте и искали поставки. Уже как-то привычно наладили производство патоки. И на фоне этой борьбы за выживание началась узловая сборка штурмовиков ИС-4Б из тагильских комплектующих.

Но ещё перед этим, прямо сразу, общаясь с директором и инженерами пока ещё ремонтного завода, он нашел в документах одну тревожную особенность. У нескольких ИС-4Б, находящихся в ремонте, буквально переламывались крылья. Лонжероны трескались по швам. Сварным швам между трубами и отрезками прутка, соединяющими две трубы в единый лонжерон.

Расследование показало, что проблема локализована исключительно на штурмовиках последних партий. Дефект крылся не в расчетах, а в нарушении технологии на заводе в Нижнем Тагиле: из-за тех самых проблем с энергией и отоплением перестали проводить должный термический отпуск сварных швов. И оставшийся хрупким шов под воздействием вибраций и нагрузок начинал расползаться.

В Нижний Тагил улетела телеграмма внимательнее следить за процессом, следом за ней ещё одна - поверх проблемных швов, которых на один лонжерон так-то несколько десятков, ремонтники предложили наваривать усиливающие стальные накладки с последующим строгим изменением режимов термического отпуска. Кроме 381 завода, инструкции ушли фронтовым бригадам в ПАРМы и в Новосибирск.

II

В феврале Сильванский принял участие в заседании комиссии НКАП по стандартизации кабин, по факту выступив тараном для одновременно ЛИИ, НИИ ВВС и Института авиационной медицины. Он всего лишь выложил все их наработки и добавил к своим документам о времени переобучения единственный лист НИИ ВВС с мнением о том, что многие необъяснимые аварии произошли по такой же причине - летчик запутался в рычагах.

В основу идеи лётчиков легла компоновка пилотажной группы по правилу «Главного креста». Центр приборной доски, прямо перед глазами летчика, отдавался исключительно под главные приборы:

- Вариометр и указатель поворота (УП) располагались строго по центру горизонтальной оси.

- Высотомер монтировался вплотную к вариометру.

- Указатель скорости (УС) - слева или чуть выше.

- Авиагоризонт (или компас КИ-11) занимал верхнюю центральную точку, чтобы пилот мгновенно считывал положение машины, не бегая глазами по всей доске.

Саму доску разделили на функциональные зоны. Левая сторона отдавались под контроль полета. Правая сторона - под контроль силовой установки (тахометр, манометры, термометры).

Кроме того, лётчики требовали принципа «Читаемости стрелок». Приборы в панели монтировались так, чтобы в нормальном крейсерском режиме полета все стрелки моторной группы смотрели вертикально вверх (на «12 часов»). Летчику больше не нужно было вчитываться в цифры - достаточно было одного беглого взгляда вправо. Отклонение любой стрелки от вертикали служило мгновенным сигналом тревоги.

Управление двигателем окончательно закрепили слева, а тумблеры и автоматы защиты электросети убрали направо. Сами рукоятки (РУС, газ, шаг винта, створки радиаторов) получили тактильно разную форму - теперь летчик мог безошибочно работать вслепую, на ощупь.

Прицел и прочие торчащие детали отодвигались за пределы досягаемости головы летчика. Все приборы предложили снабжать стандартными светосоставами постоянного действия (СПД) на основе радия, чтобы шкалы четко читались в темноте без включения ослепляющей заливающей подсветки кабины.

Кроме того, лётчики добавили в предложения форму фонаря без непрозрачных гаргротов сзади и обязательную установку бронестекла спереди и сзади.

- И обязательно красить доски в зелёный цвет. - завершил свое выступление Сильванский.

- Но почему в зелёный? - спросил его глава комиссии главный инженер управления товарищ Петров.

- Хорошо, что по остальным пунктам возражений нет, - заметил Сильванский и ответил. - Зелёный цвет меньше всего отвлекает летчика.

В итоге - но не сразу - все эти предложения были приняты.

III

Научно-технический комитет ВВС КА в условиях войны работал не как академический клуб, а как безжалостный технический арбитраж. Сильванского вызвали на узкое оперативное заседание в штабе ВВС в Москве в том же феврале. Председательствовал Главный инженер ВВС генерал-полковник Репин, экспертную оценку давал генерал-майор Горощенко. За столом сидели как эксперты создатель кумулятивных бомб Ларионов и оружейники Нудельман с Сурановым. И Сильванский с Яковлевым.

На повестке стояло принятие на вооружение мелких кумулятивных бомб ПТАБ-2,5-1,5. Для штурмовиков ИС НТК утвердил срочное переоборудование выпуска бомбовых кассет БАК под эту специфическую нагрузку. Сброс кассет предписывалось осуществлять строго с пикирования на строго заданной высоте. Только так эллипс рассеивания мелких бомб при раскрытии кассеты по таймеру гарантированно накрывал вражеские танки сплошным ковром, не уходя в «молоко».

Разговор о 37-мм пушке НС-37, которую тоже записали в противотанковые, вышел тяжелым. Да, её отдача была объективно меньше, чем у ШФК-37, но она всё ещё оставалась слишком сильной, при по-прежнему недостаточно высокой бронебойности. Длинная очередь сбивала прицел и давала опасные вибрационные нагрузки на планер.

Товарищ Репин был категоричен. НТК вынес жесткий вердикт: для ИС-4Б и истребителей Як-9Т вводилось ограничение - огонь из НС-37 вести исключительно короткими очередями по 1–2 выстрела. Танки атаковать строго сзади сверху с короткой дистанции. Решение оформили Актом, и оно ушло в войска директивным Приказом ГКО.

IV

В марте весенняя распутица смешалась с логистическим кошмаром. В Москву потянулись эшелоны реэвакуируемого из Нижнего Тагила авиазавода № 381. Оборудование и людей выгружали на исторической площадке Центрального аэродрома на Ходынке, в помещения бывшего завода номер 39. Цеха на Ходынке были частично повреждены немецкими бомбардировками, в них отсутствовало остекление, были перерезаны линии высоковольтных кабелей, водопровод и паровое отопление. Оборудование монтировали параллельно с ремонтом крыш. Летное поле пришлось делить с заводом № 30, который занимал противоположные, северный и восточный края поля. Летно-испытательные станции заводов готовились постоянно конфликтовать за приоритет взлёта и логистику на аэродроме.

Да и столица не была готова к одномоментному приёму тысяч рабочих и их семей. Людей собирались расселять через жесткое административное уплотнение москвичей в коммуналках. Но пережившие Тагил были уже научены и первыми эшелонами везли не только и не столько станки, а те самые ангары, газгены и автоклавы.

Мало того, не все поехали обратно, кто-то остался работать в Тагиле на УВЗ, и завод потерял часть квалифицированной рабочей силы.

Царил жесточайший хаос: директора заводов и начальники цехов буквально дрались за каждый свободный квадратный метр, за лимиты на электроэнергию и кубометры дров.

Вот здесь решение оставить текучку в Новосибирске на замов и приехать в Москву лично оправдало себя на сто процентов. Сильванский работал как лошадь в колхозе и председатель одновременно.

V

И как будто этого было мало, 23 марта Сильванский, сидя в холодном кабинете на Ходынке, развернул свежий номер «Правды». На первой полосе публиковалось постановление о присуждении Сталинских премий. Его фамилия снова была в списках - в одном почетном ряду с Микояном, Поликарповым и Туполевым.

Взгляд зацепился за фамилию Ильюшина, тоже получившего премию. Сильванский вспомнил закрытые рассылки Бюро новой техники. Ильюшинские бомберы - это ДБ-3Ф с моторами М-105, который до сих пор собирали в Комсомольске-на-Амуре, и ДБ-4Ф с АМ-37, представлявший собой, по сути, увеличенную копию предшественника. Сильванский усмехнулся: его проект ЛБ обходил эти машины по всем статьям. И это было хорошо.

Через несколько дней в кулуарах Наркомата авиапрома начали активно обсуждать главную аппаратную новость: снятие генерал-майора Аборенкова с поста начальника ГУВ гвардейских минометных частей.

Так что когда Сильванский столкнулся с Яковлевым, то не удержался.

- Поздравляю, Александр Сергеевич, - без всякой иронии произнес Сильванский. - Аборенкова ушли. Как думаете, теперь-то у нас появятся нормальные реактивные снаряды?

Яковлев посмотрел на него покровительственно.

- Теперь хотя бы появился шанс. Посмотрим, сумеют ли те, кто их делал, исправить ошибки.

Глава 6. Лети быстрее

I

1 апреля Сильванскому пришлось сорваться из Москвы и, бросив все столичные дела, нестись в Новосибирск. Телеграмма от Семёнова была короткой: ЛЕТНЫЙ ГОТОВ ЛЕТИМ ПО ПЛАНУ

Однако логистика военного времени внесла свои коррективы. Встречный ветер, задержки на аэродромах подскока и ожидание погоды привели к тому, что на заводской аэродром ОКБ-153 главный конструктор прибыл, когда первый летный ЛБ уже стоял на бетонке, остывая после полета.

Сильванский опоздал. ЛБ взлетел без него. И оказался на удивление хорош. Нет, конечно список проблем и замечаний после пары полетов заканчивался где-то на пятой странице, но все это не требовало капитальных переделок планера, винтомоторной группы или оборудования. Настроить механику элеронов, исправить демпферы, найти, где рассогласования в РУДах поршневых и реактивных двигателей, выяснить, почему при закрылках в промежуточном положении трясет хвост, и все такое.

II

Всё одно, то, что началось после первого полета, было не изматывающей «отладкой» сырого прототипа, а нормальной, плановой «наладкой» готовой машины. Как было и с ИС. Сильванский с головой погрузился в любимую работу.

Работы хватало, но она была понятной. Механику управления скрупулезно регулировали под нормальные реакции и усилия летчика. Технологи и механики возились с эксплуатационными мелочами: подгоняли замки капотов, лючки и створки, чтобы на морозе техники не срывали пальцы. Для нейтрализации вибраций и бафтинга настраивали щели и устанавливали демпферы. Отдельной строкой шла герметизация высотной кабины — проверяли уплотнители, нагнетали давление, слушали, где свистит.

Одновременно настраивали сложную систему жизнеобеспечения и безопасности: обогрев самой кабины, высотного полиплекса с проложенными внутри нитями ТЭНов, чтобы стекла не промерзали на восьми километрах, и тепловые антиобледенители передних кромок крыльев. Машина оживала, обрастая надежностью.

III

Уже вполне заметный успех ЛБ открывал такие перспективы, что Сильванский начал доставать из сейфа наброски целого семейства. Базовое крыло и моторы давали потрясающую платформу.

Первым на стол лег проект ЛПБ — пассажирского быстрого самолета. Тот же планер, те же моторы, но другой фюзеляж и вместо бомбоотсека — герметичный салон. Восемь важных персон или два десятка простых пассажиров на дальность свыше трех тысяч километров на полной скорости. Не ЕР-2ОН с дизельной дальностью, но для огромной страны это был бы идеальный экспресс.

Вторым вариантом стал тяжелый высотный истребитель-перехватчик с батареей пушек вместо бомбоотсека. Реактивные допмоторы вместо турбонаддува - и появляется шанс выбраться на высоту 12 километров.

Но главным детищем Сильванского стал проект 555. Он увеличил машину примерно вдвое. Площадь крыла выросла до 90 квадратных метров, размах составил 32,86 метра. Две комбинированные мотоустановки остались теми же, но ДМ теперь рассчитывались на постоянную работу в режиме 70% расхода М-82Н. Формула проекта 555 звучала как песня: пять тонн бомб на пять тысяч километров со скоростью выше пяти сотен километров в час.

IV

С проектом «555» Сильванский неожиданно нашел живой отклик в лице Мстислава Келдыша.

Он хотел так-то использовать силовую схему и конструкцию без кардинальных изменений - хромансилевые полки лонжеронов и дюралевые стенки.

Келдыш, внимательно изучив эскизы и прикинув в уме порядки цифр, категорически покачал головой.

— Не полетит, Александр Васильевич. Точнее, полетит, но недалеко.

— Почему? Хромансиль отлично держит нагрузку на базовом ЛБ.

— На базовом — да. Но здесь у вас размах почти тридцать три метра, — Келдыш постучал карандашом по ватману. — Изгибная жёсткость уже не справится. Сталь даст такой прогиб на концах крыльев, что вы немедленно словите жесточайший флаттер. Крыло сработает как пружина. Никакие стальные полки лонжеронов здесь не справятся. Только цельнодюралевое крыло, — вынес вердикт теоретик. — Да, дюраль объемнее и крыло выйдет тяжелее, но он не такой гибкий. С ним ваши крылья не отогнутся и не отвалятся на первой же турбулентности.

Пришлось учитывать.

V

Несколько дней спустя, обходя с Ильей Семёновичем Тихомировым цеха завода, Сильванский остановился возле дальних пролетов.

Тихомиров, привычно раскуривая папиросу, задумчиво посмотрел на уходящие вдаль ряды стапелей. Серийный выпуск штурмовиков был отлажен до автоматизма.

— Александр Васильевич, — негромко спросил зам по производству. — А план на после войны у вас есть, наверное? Что со всем этим хозяйством делать будем?

Сильванский кивнул.

- Всем заводом станем одним большим цехом ширпотреба. От детских санок и кроваток до кастрюль и стиральных машин. Делать не переделать.

- А самолёты? - удивился Тихомиров.

- И самолёты, - покладисто согласился Сильванский и указал рукой.

— Помните ту самую линию? Эрзацы?

Тихомиров проследил за его жестом. Там собирали учебные ИСУ-4. Боевых деревянных ИС-5С было сделано считанные единицы, а вот учебные машины собирали из фанеры, дельта-древесины и арматурной стали еще с лета сорок второго, и собирали стабильно. Они не требовали дефицитного дюраля, а фронту и училищам постоянно требовались «летающие парты».

Со временем конструкцию оптимизировали. ИСУ-4 уже давно не несла тяжелого бронекорпуса и толстого бронестекла — зачем они учебной машине, не летающей под зенитным огнем?

— Сделаем им общее, просторное остекление по образцу нашей «бэшки», ИС-4Б, — продолжил Сильванский. — Облегчим конструкцию. Дерево и сталь. Дешево, надежно и прощает ошибки курсантам. И летать им ещё и летать, как учебным. Вот такой вот план на будущее, Илья Семёнович.

Тихомиров удовлетворенно хмыкнул, выпустил дым и кивнул. План был хорош.

IV

В апреле, пока в Новосибирске шла наладка первого ЛБ, на стол Сильванского легли сводки с южного направления. В марте и апреле люфтваффе методично, волна за волной, втаптывало в грязь Батайский железнодорожный узел и сам Ростов. В налётах участвовало до полутора сотен «Хейнкелей-111» и «Юнкерсов-88» за раз. Ущерб логистике фронта исчислялся катастрофическими цифрами. Ущерб фронту - ещё большими, это была одна из причин того, почему шла битва за Кубань, и шла успешно для немцев. Не то чтобы это отличалось от событий прошлого года... Хотя нет, отличалось! Так, чтоб ровно в одни ворота, воздушная война шла уже редко.

Сильванский внимательно изучал отчеты по работе истребительной авиации ПВО, и картина вырисовывалась мрачная. В обороне активно работали новые перехватчики ИС-5 и По-3 - хотя было там много всего, от старых И-153 и Харрикейнов до специальных Спитфайров. У них было всё, что нужно для победы: мощные моторы, тяжелые пушки, толстое бронестекло и, главное, надежные радиостанции на каждой машине. Они сбивали немцев, дрались зло и умело, но общий итог всё равно оказывался в пользу противника. Наши потери росли, а немцы отделывались пятью-десятью сбитыми бомбардировщиками за вылет.

Проблема крылась не в самолетах, а в системе.

Посты ВНОС — визуального наблюдения, оповещения и связи — замечали армады слишком поздно. Пока сигнал доходил до аэродромов, пока перехватчики запускали моторы, выруливали и шли в набор высоты, драгоценное время утекало сквозь пальцы. Перехватчики просто не успевали занять эшелон над целью. Им приходилось атаковать плотные строи «юнкерсов» с самых невыгодных ракурсов — снизу и сзади, теряя скорость на кабрировании и подставляясь под сосредоточенный огонь десятков бортовых стрелков.

Конечно же, это привело к появлению очередной докладной. Суть была проста как удар кувалды: без выноса рубежей обнаружения — например, с помощью станций «РУС-2» — на десятки километров вперед и прямой связи с перехватчиком даже самые лучшие поршневые истребители малополезны. Его нужно организовать, усилить, связать напрямую с авиацией ПВО, а если раннее обнаружение организовать невозможно физически, значит, технику нужно менять в корне. В условиях позднего оповещения дежурство на полосе должны нести ракетные перехватчики - БИ-6 конструкции Болховитинова, оснащенные ЖРД и ПВРД. Программу не закрыли, Бахчиванджи пережил испытание на максимальную скорость при помощи воздушного тормоза, и машины войсковой серии уже были готовы. Только они были способны на мгновенный старт и почти вертикальный бросок на высоту перехвата. Р Бартини был бы лучше. Но его не было. А вот БИ всё-таки был.

Ответа на докладную не последовало, а в начале мая грянула новая катастрофа.

С 5 по 9 мая люфтваффе на юге и Днепре провело серию сокрушительных ударов по передовым советским аэродромам. Сильванский читал свежие, казалось, всё ещё пахнущие гарью сводки, и скулы сводило от бессильной злости. На земле, на стоянках и полосах, было сожжено больше двух сотен советских машин, включая новые ИС-7. Потери же немцев исчислялись единицами.

Немцы били внезапно, грамотно используя погоду, сумерки и слепые зоны советской ПВО. Наличие отличных дневных истребителей никак не спасало аэродромы, если враг подходил незамеченным или просто имел преимущество. А БИ на фронте всё ещё не было.

Сильванский тяжело вздохнул. С организаторами в армии всегда было плохо, а такой удар очень неприятно напоминает немецкую операцию, которую они провернули на западном фронте под новый 45-й год - и если там этот удар был лишь прелюдией к наступлению на земле, то почему немцы не могли сделать это сейчас и на восточном?

Ещё одно сообщение о ПВО легло ему на стол тогда же отдельным сообщением - прошедшее в конце апреля заседание НТК ВВС и НИИ ВВС. Повестка дня была исторической: принятие на вооружение первой советской бортовой радиолокационной станции «Гнейс-2» конструкции Виктора Тихомирова.

Станция работала. И работала она во многом потому, что Сильванский сообщил Тихомирова о возможности замены относительно обычных радиоламп на ударопрочные стержневые лампы Авдеева. Радар перестал рассыпаться от пушечной отдачи и моторных вибраций, избавился от детских болезней и шел в серии уже сейчас, в начале мая. Его носителем стали переделанные бомбардировщики Туполева Ту-2, неплохо вооруженные ещё когда были бомбардировщиками.

Мало того, перехватчики уже успели и тактику отработать.

Никакого блуждания в темноте. Наведение перехватчиков на эшелоны немецких бомбардировщиков осуществляется строго по командам с мощных наземных локаторов. Бортовой «Гнейс» включается только на финальном этапе, на дистанции от трехсот до полутора тысяч метров, для захвата цели в темноте и нанесения удара.

Как же всего этого не хватало на других фронтах, на юге и в центре. Может быть, теперь хватит.

Глава 7. Синтез

Москва. Сентябрь 1943 года.

I

Его комната на третьем этаже наркоматовского дома была такой же, как и в прошлый раз: узкая кровать, письменный стол, графин с водой, окно с плотными шторами. За окном - раннее-раннее утро, Москва, редкие огни машин, где-то далеко гул моторов - ночной патруль над столицей.

Сильванский сидел за столом. Стол тоже был таким же, как и раньше.

А реальность вокруг отличалась. И от того, что было в прошлый его приезд, и от того что могло быть в другой реальности.

Юг. «17-я немецкая армия противника продолжает удерживать Севастополь. Снабжение по морю частично нарушено. Авиация флота и ВВС фронта наносят удары по портам и транспортам. Потери противника в живой силе и технике растут, однако организованного сопротивления не прекращает.»

Уйдя с Кубани без особых проблем, 17 армия оказалась в не менее неудобном месте. И продолжает сидеть. Просто всем, кто что-то может - не до них. А те, кто не могут - ничего и не могут. Тот же “чуть флот” может только корабли терять.

Украина. «Войска 1-го, 2-го и 3-го Украинских фронтов, развивая наступление с плацдармов на правом берегу Днепра, освободили Белую Церковь и Житомир, Александрию и Кировоград, а также ликвидировали Никопольский котел и овладели Кривым Рогом. Передовые отряды вышли к реке Южный Буг на участке от Первомайска до Вознесенска. Противник оказывает ожесточённое сопротивление, используя авиацию и артиллерию.»

Немцы собирались держать Днепр как главный оборонительный рубеж - и проиграли. Советские плацдармы поначалу висели на тонких нитках снабжения через захваченные мосты - и тем не менее наши наступали. Всё решалось в воздухе - и то, кто сегодня взлетит, в том числе. А имея равно неприятные результаты столкновений в воздушных боях, обе стороны отчаянно били по аэродромам - как только их находили. После ударов по летным полям и самолётам, застигнутым на земле, удары по наземным войскам выглядели как-то блекло и рутинно - с обеих сторон. Пехота, танки и снабжение с этим были не согласны - наверняка - но к этому моменту штурмовая и бомбардировочная авиация советских воздушных армий на Украине достигла достаточного мастерства, чтобы уничтожать цели, не интересуясь их желаниями. Впрочем, как и немецкая.

Центр. «Войска Западного фронта, развивая наступление, форсировали Днепр в верхнем течении и освободили город Смоленск. Идёт сражение за Оршу. Противник отходит на запад, бросая технику. Отмечено начало переброски немецких резервов с северного направления.»

Эту сводку он читал дважды. Смоленск взят. Днепр форсирован на севере. Немцы начали отводить войска от Ленинграда. Это означало, что группа армий «Центр» оголяет фланг, а давление на юге ослабевает.

Это отличалось от того, что и как происходило в той реальности. Это гораздо лучше.

Но все равно недостаточно хорошо.

Даже тот факт, что летом ударам подверглись не Горький и Саратов, а более западные города, ситуацию не сильно облегчало.

Но вытащить что-то ещё с давно и хорошо сделанного ИС не получится. Он и так вовсю несёт добро и свет.

А вот, может быть, следующий шаг с этим поможет.

Обдумывая во время пребывания в Москве в начале года встречу с вождём, он внезапно подумал, что из одного умолчания Сталина можно получить очень много. И это не только работа над будущим стратегом 555, но и шанс продвинуть сразу три темы.

Списаться с НИИ-20 в Москве проблемы не составило - контакты с прошлого года не изменились. Спецы по радиолокаторам, правда, были замкнуты и на контакт особо не шли, но ему, выкроив время, удалось зайти к ним и пообщаться более предметно.

Нет, конечно, на предложение взять и переделать радиолокатор, предназначенный для поиска самолётов в ночи, на поиск крупных наземных целей советский радиоинженер товарищ Тихомиров, да во время войны, может ответить только два слова, и это однозначно не “Конечно, давай!”. Даже если ему предлагает генерал и ссылается на поручение Сталина - тогда только слов больше становится, а смысл тот же.

Но в принципе, если поговорить хорошо, как надо и найти какие-то доводы за - а у него их немного, но нашлось - то, в общем, уговорить Тихомирова получилось.

И очередную вариацию “Гнейса” - конечно, когда та, что есть, пойдет в серию, не раньше - НИИ-20 будет делать с возможностью выискивать цели по высоте, включая наземные цели на разной дальности. И мощность, конечно, ещё раз увеличат, спасибо Авдееву.

Но это был первый шаг.

Следующий шаг был сделан в Свердловске - за месяц в Москве он таки добыл координаты ВЭИ. Там натурально делали советскую управляемую бомбу - не единственную, это правда, их было несколько, но с остальными проектами и разработчиками не повезло, они были или и остались в Ленинграде.

Специалисты ВЭИ Свечарник, Архангельский, Вульфсон, Ратнер, Фельдбаум и Лебедев делали самонаводящуюся бомбу СБ-1 - и при всем этом к моменту, когда приехал Сильванский, они так и не выбрали способ, которым собирались бомбу наводить. Склонялись к оптическому способу, например, на корабль ярким днём на водной глади...

Сильванский покивал и задал вопрос - когда всё хорошо видно, пикировщики и так попадут, а слабо́ сделать бомбу, которая сама попадет в плохую погоду? Товарищ Сталин требует работы авиации в плохую погоду!

Он имел в виду что-то вроде американской Bat, с радиоГСН. И даже рассказал про это.

Вот только ему грустно сообщили, что такая система наведения, с локатором, будет весить тонну, а ещё они не специалисты по локаторам.

- А если локатор будет на самолёте, а на бомбе только приемник? - смирился он тогда с отсутствием активной ГСН, в конце концов, полуактивная ГСН гораздо лучше полного её отсутствия. - Это даже проще ваших телекамер.

- А такое - можно, - сказали ему ошарашенно.

И все было б хорошо, только услышав, что они планируют для СБ-1 боевую часть от бомбы ФАБ-250, Сильванский заявил, что это несерьёзно. С точностью, которую можно получить радиоподсветкой от Гнейс-2, который работал на длине волны 50 см, промах бомбы теоретически будет не меньше метров тридцати.

- Будем точность компенсировать мощностью. Для тридцати метров нужна бомба в тысячу кг, не меньше. - заявил Сильванский.

- Хорошо. А с новым планером для бомбы не поможете? - спросил его Свечарник.

- Поможем, - сказал Сильванский. И не соврал. У него уже и бомбоотсек готов, и планер в работе, так что хоть как отдавать планер бомбы в чужие руки он точно не собирался.

Соединять в одно целое ещё не готовый локатор, ещё не готовый планер, ещё не готовую бомбу и ещё не взлетевший самолёт - интересная задача. Самое то для попаданца. Оформить это все так, чтоб никто ничего не понял и не докопался - задача для гениального бюрократа. Или для циника из будущего, который уже наловчился использовать здешние трескучие фразы как надо.

В апреле взлетел ЛБ. В мае в серию пошёл Гнейс-2, и в НИИ-20 занялись его темой. В июне из ВЭИ сообщили, что есть что пробовать, пока только на стенде, но давайте. Сильванский восхитился и занялся перепиской с НИИ-20 - а не дадите ли эквивалент излучателя?..

Пока переписка шла, сам Сильванский получил ещё одну Сталинскую премию, а ЛБ дошел до кондиции, пошел на госиспытания - и стал показывать характеристики выше заявленных. Те, что Сильванский ожидал и готовил. Дальность на крейсерской - четыре тысячи. Скорость - семь сотен на высоте с грузом, без груза - семьсот пятьдесят. Потолок без груза за счёт реактивной тяги оказался выше двенадцати километров, дотягиваясь до показаний М-2.

Впрочем, если бы не дотянутый Яковлевым до испытаний Як-9 с М-107 и ДМ в фюзеляже, который выдал семьсот километров скорости месяцем раньше, удивление было бы больше. Сильванский мог бы многое сказать о той машине, вспомнить, как ему тыкали ресурсом в 150 моточасов, и напомнить, что 107-й до сих пор не дал и шестьдесят, и про запас топлива бы обязательно спросил бы... Но он знал, как окружающие дилетанты верят в магию круглых чисел, и промолчал. У него-то числа больше. Ставил бы четыре ДМа, как хотел в начале - и до восьмисот, до кромки флаттера б разогнали.

И вот она осень. ЛБ прошел госиспытания. Заготовка для крылатой бомбы научилась летать по прямой - и это, между прочим, тоже ни разу не простая задача, требующая специфических доделок планера и порой, натурально, гироскопы. Ну и резервный план на худой конец - просто бомба, летящая по прямой. ВЭИ имеет что показать - пусть пока СБ-1Р, хоть и совсем настоящая бомба с крыльями, пока только жужжит моторчиками на стенде и готовится к первым сбросам. НИИ-20 наконец дал новую антенну для подсветки наземных целей для Гнейс-2. Ну а в стоящем на аэродроме втором летном ЛБ стоит их Гнейс-2 с обоими комплектами антенн. Может, кстати, уже и не стоящем, а проходящем испытания, пока он тут, в Москве.

С учётом того, что всё это - прямое исполнение поручения Сталина, давшее всей этой суете политическую броню и продвижение в документах ГКО... Он готов.

II

Заседал Научно-технический комитет ВВС сегодня на втором этаже старого здания в центре Москвы. Там, несмотря на войну, сохранилась роскошь - высокие потолки, тяжёлые портьеры, длинный стол, покрытый зелёным сукном. Вдоль стен - стулья для приглашённых, держатели с плакатами. Пахло мастикой для пола, табачным дымом и той особенной, казённой чистотой, которая бывает в помещениях, где заседают военные.

Председатель НТК, генерал-лейтенант Михаил Никитович Мишук, занял место во главе стола. Слева от него - представитель ГКО товарищ Маленков, справа - начальник штаба ВВС генерал-лейтенант Фёдор Яковлевич Фалалеев. Рядом - представители НКАП, замнаркомы Яковлев(по опытному строительству) и Кузнецов(бомбардировщики). Вдоль стола - главные конструкторы: Туполев, Ильюшин, Мясищев, Сильванский. И это те, кого он увидел вблизи.

Мишук открыл заседание без лишних слов:

- Товарищи, на повестке два вопроса. Первый - итоги боевого применения бомбардировочной авиации в летней кампании и меры по усилению оборонительного вооружения существующих типов. Второй - определение требований к перспективному дальнему бомбардировщику. Слово предоставляется представителю Управления бомбардировочной авиации АДД товарищу Шевелёву.

На трибуну поднялся начштаба АДД генерал-майор Марк Иванович Шевелёв. Он разложил перед собой бумаги, поправил очки и начал говорить:

- Товарищи, в прошлом году наши полки дальней авиации начали получать по ленд-лизу американские бомбардировщики Б-25 «Митчелл». Машина заслуживает отдельного разговора.

Он перевернул лист.

- Лётчики отмечают хорошие пилотажные качества. Взлёт и посадка на «Митчелле» выполняются проще, чем на Ил-4. Самолёт на разбеге устойчив, никаких тенденций к разворотам не имеет и хорошо слушается рулей поворота. Приборное оборудование - богатое и отличное, эргономика кабины продумана до мелочей, отапливаемые кабины, наличие туалета на борту. Это существенно облегчает работу экипажа в длительных полётах. Самолёт хорошо вооружен, надёжен и прост в управлении.

Он помолчал, давая словам осесть.

- Однако есть и недостатки. Во-первых, скорость. Не более четырехсот пятидесяти километров в час. Во-вторых, вооружение. На Б-25 установлены крупнокалиберные пулемёты в оборонительных турелях, но их сектора обстрела недостаточны. Встреча с истребителями противника на маршруте - серьёзная проблема. А масса бомбовой нагрузки составляет всего одну тонну.

Он поднял глаза на зал.

- Главный вывод: американская школа бомбардировочной авиации делает ставку на качество оборудования и удобство экипажа. У нас этого пока не хватает. Но есть и обратная сторона - наши лётчики отмечают: при всех достоинствах Б-25 уступает нашим машинам в скорости и мощности вооружения.

Он сел. В зале зашевелились. Ильюшин что-то записал в блокнот. Туполев чуть заметно кивнул - американский опыт, пусть и с оговорками, был признанием правильности пути, по которому шло его КБ.

Мишук поднял руку, призывая к тишине.

- Спасибо, товарищ полковник. Второй вопрос - оборонительное вооружение наших бомбардировщиков. Слово предоставляется начальнику отдела вооружения ВВС генерал-майору инженерно-авиационной службы Михаилу Васильевичу Гуревичу.

На трибуну поднялся очередной генерал-инженер. Он развернул плакат с силуэтами Ту-2 и ДБ-4Ф, на которых красным были отмечены сектора обстрела.

- Товарищи, итоги летней кампании показывают: время, когда наши бомбардировщики могли уходить от перехвата за счёт скорости, кончилось. Немецкие истребители новых модификаций догоняют Ту-2. Защита с задней полусферы становится критически важной.

Он указал на плакат.

- На Ту-2 сегодня установлены три крупнокалиберных пулемёта УБ в оборонительных установках - у штурмана, у стрелка-радиста и в люковой установке. Этого недостаточно. Немецкие истребители заходят сверху-сзади, где сектора обстрела перекрываются, но этого всё равно недостаточно. Постановление ГКО № 3754 от 17 июля предписывает установку на Ту-2 стрелковых установок с пушкой ШВАК, но сроки поджимают, а Ту-2 с пушками ещё нет.

Он перевернул лист.

- На ДБ-4Ф ситуация ещё сложнее. Оборонительное вооружение включает верхнюю турель со спаркой ШКАС или одним пулеметом УБ, а также две полуподвижные пулемётные точки - в носу и снизу. Калибр 7,62 мм уже не обеспечивает надёжного поражения немецких истребителей на дистанциях, с которых они ведут огонь. Переход на сдвоенные крупнокалиберные пулемёты УБ и пушки ШВАК - вопрос времени.

Он обвёл взглядом зал.

- Предложение НТК: обязать все КБ, работающие над бомбардировщиками, предусмотреть усиление оборонительного вооружения до уровня, позволяющего эффективно отражать атаки с задней полусферы. В первую очередь - переход на спаренные пулемёты УБ и пушки ШВАК в верхних турелях, расширение секторов обстрела, увеличение боекомплекта.

Он сел. В зале повисла тишина.

Мишук обвёл взглядом конструкторов. Он не торопился - давал словам осесть, давал каждому почувствовать тяжесть момента.

- Товарищи, - начал он негромко, но так, что было слышно в каждом углу зала. - Вы слышали доклады. Американцы дают нам хорошие машины. Мы их принимаем, мы их осваиваем, мы на них воюем. Но война не ждёт, пока мы переучимся. И американский самолёт - не наш самолёт. Он не рождён на наших заводах, не построен нашими руками, не доводился под наши моторы и наши задачи.

Он сделал паузу.

- Партия и правительство ставят перед авиационной промышленностью задачу: создать дальний бомбардировщик, который будет превосходить всё, что есть у противника. Не догонять - опережать. По скорости, по дальности, по высоте, по вооружению. Такой самолёт нужен фронту сегодня. Не завтра - сегодня.

Он перевёл взгляд на карту, развёрнутую на стене, где красными стрелами были отмечены направления наступления с плацдармов на Днепре.

- Наши войска вышли к Южному Бугу. Впереди - Днестр, Одесса, Минск. Немецкая оборона трещит, но не рушится. Нам нужны удары по тылам - по мостам, по аэродромам, по складам. Удары, которые можно наносить с одного аэродрома, не тратя время на перебазирование. Нам нужны удары, которые не оставляют противнику времени на манёвр.

Он перевел дыхание.

- Поэтому мы собрались здесь. У каждого из вас есть проект. Каждый из вас считает, что его машина - лучшая. Сегодня вы будете говорить. Вы будете доказывать. Вы будете спорить. Но к концу заседания мы должны принять решение. Не компромиссное - правильное. Слово предоставляется товарищу Ильюшину.

Сергей Владимирович Ильюшин поднялся неторопливо, с достоинством человека, который привык, что его слушают. Он поправил френч, обвёл взглядом зал и начал говорить - спокойно, уверенно, без тени сомнения.

- Товарищи, я не буду говорить о том, что наши лётчики любят ДБ-3Ф и ДБ-4Ф. Они их любят за надёжность, за живучесть, за то, что он возвращается оттуда, откуда другие не возвращаются. Он проверен в боях, он доведён до ума, его производство отлажено. Заводы знают эту машину, экипажи знают эту машину, техники знают эту машину. Но мы не стоим на месте.

Он развернул плакат с трёхпроекционным чертежом двух очень похожих самолётов, одного поменьше, и второго побольше.

- ДБ-4Ф - это увеличенный, усиленный, с более мощными моторами ДБ-3Ф. Он берёт уже три тонны бомб и может донести их на четыре тысячи километров. Три тонны - это возможность работать по крупным целям, по узлам обороны, по портам. Это больше, чем у остальных.

Он помолчал, давая словам осесть.

- Фронту нужны самолёты сегодня. Сегодня, а не через год. ДБ-3Ф и ДБ-4Ф - это машины, которые уже воюют. Не нужно перестраивать заводы, не нужно переучивать экипажи, не нужно искать новые материалы. Их нужно усиливать - по вооружению, по оборудованию, по живучести. И тогда мы получим бомбардировщик, который будет не хуже американского и во многом - лучше.

Он сел. Мишук чуть заметно кивнул - не в знак согласия, а в знак того, что аргументы услышаны.

Начштаба ВВС Фалалеев задал вопрос:

- Товарищ Ильюшин, я внимательно выслушал ваше выступление. Вы говорите об усилении вооружения, дальности и скорости. Уточните, пожалуйста: что конкретно вы предлагаете изменить в конструкции, насколько это усилит самолёт, сколько времени займёт эта доработка и как она скажется на серийном выпуске?

Ильюшин выслушал вопрос, не перебивая. Он вообще не торопился с ответом - дал себе несколько секунд, чтобы слова Фалалеева осели в тишине зала. Потом чуть заметно кивнул, принимая вопрос, и заговорил - тем же спокойным, уверенным голосом, каким начинал выступление.

- Товарищ генерал-лейтенант, благодарю за вопрос. Он по существу, и я готов ответить по пунктам.

Он взял указку.

- Первое. Вооружение. Мы усиливаем оборонительные турели установкой в них пушек ШВАК. Это увеличит массу секундного залпа более чем в два раза и позволит эффективно поражать цели на дистанциях до 600–800 метров. Доработка узлов крепления и системы подачи ленты - не более двух-трёх месяцев на опытном образце, после чего изменения могут быть внедрены в серию без остановки конвейера.

Он проверил взглядом, слушали ли его, и продолжил.

- Далее - двигатели. Сейчас на ДБ-4Ф стоят АМ-37. Хорошие моторы, но их мощность - всего тысяча четыреста сил. Этого достаточно для текущих задач, но не для тех, что стоят перед нами.

Он перевернул лист, показывая схему новой мотоустановки.

- Мы готовы перейти на АМ-39. Это форсированный вариант АМ-37. На взлёте он даёт тысячу восемьсот сил - на четыреста больше. С ним ДБ-4Ф может выйти на скорость порядка пятисот пятидесяти километров в час. На сто километров быстрее, чем сейчас. И это без изменения планера.

Он обвёл взглядом зал.

- Но АМ-39 - мотор мощный, но прожорливый. Чтобы сохранить дальность, мы увеличиваем запас топлива. Не за счёт бомбоотсека - за счёт дополнительных баков в центроплане. Там есть резерв по объёму. Прибавка - до восьмисот литров. Этого хватит, чтобы сохранить четыре тысячи километров с полной бомбовой нагрузкой.

Он помолчал, давая словам осесть.

- Третье - подвесные баки. Если потребуется увеличить дальность сверх штатной, мы готовим подвеску двух дополнительных баков под крылом. Это нештатный режим, для особых задач. Но он возможен.

Он опустил указку и повернулся к Фалалееву.

- Сроки. Переход на АМ-39 не потребует перестройки производства самолёта. Мотор ставится на ту же мотораму, те же коммуникации. Переналадка займёт не больше двух-трёх недель. Усиление топливной системы - ещё месяц. Подвесные баки - вопрос отдельный, но их можно сделать параллельно.

Он обвёл взглядом зал. Фалалеев кивнул ему.

Тут поднялся Туполев. Он говорил спокойно, без тени раздражения - скорее с профессиональным любопытством.

- Сергей Владимирович, я хочу уточнить один момент. Вы говорите о переходе на АМ-39. Но АМ-37 и так дефицитный мотор. Его получают мои машины, машины Микояна, и только потом ваши. А АМ-39 - это тот же АМ-37, только форсированный, и его поначалу будет ещё меньше. На что вы рассчитываете? Что Микулин резко увеличит выпуск? Или что мы все откажемся от своих моторов в вашу пользу?

Ильюшин ответил без паузы:

- Андрей Николаевич, я не предлагаю отбирать моторы у вас. Я предлагаю увеличить выпуск АМ-39. Микулин уже доводит этот мотор, и если мы дадим ему соответствующий заказ, заводы смогут нарастить производство. А если не дадим - будем сидеть на АМ-37 и ждать, пока конкуренция за них не съест все наши планы.

Туполев чуть заметно кивнул и сел.

Тогда поднялся представитель НИИ ВВС, полковник, сидевший рядом с Фалалеевым.

- Товарищ Ильюшин, у меня вопрос по дизельной версии. Я знаю, что вы прорабатываете установку на ДБ-4Ф двигателей АЧ-30Б. Дизели теоретически дают большую дальность - до пяти тысяч километров. Но насколько я помню, их надёжность оставляет желать лучшего. Каковы реальные результаты испытаний? И когда мы можем рассчитывать на дизельный ДБ-4Ф в войсках?

Ильюшин выдержал паузу. Вопрос был неудобным, и он знал это.

- Товарищ полковник, дизельная версия - это перспектива. АЧ-30Б действительно даёт прибавку в дальности, и мы ведём работу по доводке мотора. Но пока рано говорить о серийном внедрении. Дизели требуют доработки, и мы не можем рисковать надёжностью в ущерб боеспособности. Поэтому сейчас мы делаем ставку на проверенные бензиновые моторы - АМ-37 и АМ-39. Дизельная версия - это вопрос будущего, а не сегодняшнего дня.

Он обвёл взглядом зал. Вопрос был исчерпан, но осадок остался.

Ильюшин сел.

- Слово имеет товарищ Туполев, - объявил председатель.

Андрей Николаевич Туполев поднялся неторопливо, без лишней суеты. В отличие от Ильюшина, он не поправлял китель и не обводил зал взглядом - он смотрел прямо на председателя, как человек, который привык, что его слушают, потому что он говорит по делу.

- Товарищи, я не буду говорить о том, что Ту-2 уже в серии. Это известно всем. Я скажу о другом.

Он развернул плакат - не чертёж, а фотографию серийной машины на аэродроме.

- Ту-2 создавался как фронтовой бомбардировщик. Быстрый, манёвренный, способный действовать днём, прорываться к цели и уходить от перехвата. Его скорость без бомб до сих пор остаётся недостижимой для бомбардировщиков. И мы не собираемся останавливаться.

Он перевернул лист. Там нашлась ещё фотография.

- В работе находится модификация Ту-2Д. Увеличенная дальность - до 3000 километров. Бомбовая нагрузка та же, до 3000 килограммов. При этом скорость с бомбами останется на уровне 540 километров в час, что позволит ему работать в глубоком тылу противника, не становясь лёгкой мишенью.

Он помолчал, давая цифрам осесть.

- Но главное, как заметил товарищ Ильюшин - не дальность и не скорость. Главное - серийность. Ту-2 уже строится на заводах. Его технология отработана. Его экипажи обучены. Его ремонтопригодность проверена в полевых условиях. Мы не просим новых заводов, новых материалов, новых двигателей. Мы просим довести до ума то, что уже есть.

Он перевёл взгляд на Ильюшина.

- Я слышал, что ДБ-4Ф - это машина, которая «уже воюет». Ту-2 тоже воюет. И воюет успешно. Но при этом он на сто километров в час быстрее. А это, товарищи, разница между тем, чтобы дойти до цели и вернуться, и тем, чтобы не вернуться.

Он перевернул ещё один лист - схему усиленного оборонительного вооружения.

- Постановление ГКО от 17 июля предписывает установку на Ту-2 верхней задней стрелковой установки с пушкой ШВАК. Мы это делаем. Уже в этом месяце опытный образец пройдет испытания. К концу года изменения будут внедрены в серию. Это значит, что Ту-2 получит защиту с задней полусферы, достаточную, чтобы отбиваться от новых модификаций «мессеров».

Он обвёл взглядом зал.

- И наконец, о перспективе. Мы тоже прорабатываем установку на Ту-2 и Ту-2Д форсированных моторов АМ-39. Это даст прибавку в скорости ещё 20–30 километров в час без потери дальности и бомбовой нагрузки.

Мишук кивнул - на этот раз чуть дольше, чем после выступления Ильюшина. В зале оживились, вопросы посыпались сразу, и первый из них был от представителя НИИ ВВС, полковника, сидевшего рядом с Фалалеевым.

- Товарищ Туполев, вы упомянули установку верхней задней стрелковой установки с пушкой ШВАК. Но постановление ГКО предписывает предъявить её на совместные испытания к первому сентября. Сейчас уже 3 сентября. Уточните: испытания уже проведены? Если нет - когда будут готовы результаты и начнётся внедрение в серию?

Туполев выслушал, не перебивая, и ответил без паузы, словно ждал этого вопроса:

- Испытания проходят сейчас и проходят успешно. Я рассчитываю, что с октября установка пойдет в серию на всех новых машинах и будет устанавливаться на ремонтируемые по графику.

Фалалеев, сидевший рядом с полковником, подал голос следом:

- Андрей Николаевич, вы говорите, что усиление вооружения позволит отбиваться от новых «мессеров». Однако немецкие истребители атакуют не только сверху-сзади, но и сбоку, и снизу. Планируете ли вы усиливать и другие сектора обстрела, или ограничитесь только верхней установкой?

Туполев чуть наклонил голову, принимая вопрос.

- Это первый этап. Следующий - усиление люковой установки и введение бронеспинок для стрелков. Но верхняя полусфера - самая опасная, и мы закрываем её в первую очередь. С остальным будем работать по мере поступления ресурсов.

С места подал голос товарищ Маленков - негромко, но весомо:

- Товарищ Туполев, вы сказали о проработке установки АМ-39 на Ту-2Д. Когда вы планируете начать лётные испытания этой модификации?

Туполев ответил без раздражения, спокойно:

- Лётные испытания начнутся в первом квартале сорок четвёртого. Расчётная прибавка - двадцать-тридцать километров в час без потери дальности. Но это требует доводки мотора, и мы идём параллельно с Микулиным. Как только мотор будет готов - самолёт будет готов.

В конце стола поднялся Мясищев. Он говорил тихо, но отчётливо:

- Андрей Николаевич, вы упомянули модификацию Ту-2Д с увеличенной дальностью. Не могли бы вы уточнить: за счёт чего достигается прибавка в дальности? Увеличивается ли запас топлива, и если да, то не приводит ли это к росту массы и ухудшению взлётных характеристик?

Туполев коротко кивнул в сторону Мясищева.

- Дальность достигается за счёт увеличения ёмкости внутренних баков на восемьсот литров. Взлётная масса вырастает на четыреста килограммов, но это компенсируется более мощными моторами. Разбег удлиняется на пятьдесят-семьдесят метров - приемлемо для оборудованных аэродромов.

Мишук поднял руку, призывая к тишине.

- Слово имеет товарищ Мясищев, - объявил председатель.

Владимир Михайлович Мясищев снова поднялся - в этот раз медленно, не торопясь. Он был самым молодым из главных конструкторов за этим столом, но держался с той особенной, сдержанной уверенностью человека, который привык, что его проекты всегда идут по самому сложному пути.

Он развернул плакат с трёхпроекционным чертежом М-2. Самолёт выглядел необычно: длинный веретенообразный фюзеляж, два киля, герметичные кабины. Бомбардировщик-разведчик, созданный для работы там, где другие не могут летать.

- Потолок - двенадцать тысяч метров. Реальный, подтверждённый в боевых вылетах. На этой высоте М-2 недосягаем для любого немецкого истребителя. Даже Ме-109Г на двенадцати тысячах теряет мощность и управляемость. Только М-2 может работать над целью, когда противник имеет численное превосходство в воздухе.

Он перевернул лист.

- Дальность - до четырёх тысяч двухсот километров. Это больше, чем у ДБ-4Ф, больше, чем у Ту-2Д. За счёт турбокомпрессоров моторы сохраняют мощность на высоте - и самолёт не тратит топливо на пробивание плотных слоёв атмосферы. Он идёт над ними.

Он помолчал, давая цифрам осесть.

- Мы продолжаем его совершенствовать. Установка моторов АМ-39 с турбокомпрессорами позволит увеличит скорость на одиннадцати километрах до шестисот километров в час.

Он посмотрел на других конструкторов.

- Я знаю, что говорят о М-2. Дорогой. Сложный. Но давайте посмотрим правде в глаза: на войне победа не всегда достигается тысячами самолётов. Иногда все решает один вылет - правильный самолёт, правильная цель, правильная высота. М-2 - это именно такой инструмент. Он не для массовых ковровых бомбёжек. Он для того, чтобы уничтожить мост, который другие не могут достать. Чтобы сфотографировать укрепления, которые другие не могут увидеть.

Он перевёл взгляд на Ильюшина и Туполева.

- Я уважаю ваши машины. Но ни одна из них не может работать там, где работает М-2. И если мы сегодня откажемся от этой ниши - мы отдадим её противнику.

Он сел. Мишук чуть заметно кивнул.

С места поднялся представитель НИИ ВВС, тот же полковник Семёнов, что задавал вопрос Туполеву.

- Товарищ Мясищев, вы говорите о двенадцати тысячах метров и о том, что на этой высоте М-2 недосягаем для истребителей противника. Но позвольте уточнить: что с ресурсом турбокомпрессоров? На такой высоте они работают на пределе. Сколько часов может лететь М-2 на двенадцати тысячах без риска отказа?

Мясищев ответил без заминки:

- Ресурс турбокомпрессоров - сто пятьдесят часов. На двенадцати тысячах мы не держим самолёт всё время - для экономии ресурса он поднимается на высоту только на боевом участке. Переход на крейсерскую высоту - около восьми тысяч - снижает нагрузку. Сейчас мы ведём работу по увеличению ресурса, но и сто пятьдесят часов - это сопоставимо с ресурсом любого серийного мотора.

Полковник не унимался:

- А кислородное оборудование? На двенадцати тысячах экипаж работает в масках. Как долго они могут там находиться без потери работоспособности?

Мясищев чуть заметно усмехнулся:

- Экипаж на М-2 работает в гермокабине вентиляционного типа. Воздух подаётся от компрессора нагнетателя, создавая необходимое давление. Маски - на всякий случай, для подстраховки и на время боя. Но основной режим - дыхание воздухом в кабине. Это позволяет экипажу сохранять работоспособность в течение нескольких часов без потери эффективности. Задняя кабина, где находятся во время боя стрелки, негерметична, но на двенадцати тысячах в бою все работают в масках - это их штатный режим. Для передней кабины мы ставим систему регенерации воздуха и дополнительный запас кислорода. Этого достаточно для выполнения задачи.

Семёнов удовлетворённо кивнул.

- Слово предоставляется товарищу Сильванскому, - объявил Мишук.

Сильванский неторопливо поднялся. Он заметил чужие взгляды, которые как бы спрашивали его - что он, автор одного небольшого одномоторного самолёта, забыл здесь? А другие, не только Ильюшин, были в курсе и настороже - один раз этот мальчишка уже переломал все планы заслуженного конструктора и других уважаемых людей.

Сильванский развернул свой плакат. На нём был не только самолёт в виде чертежа и фотографии, там была и крылатая бомба, и общая схема со стрелками, показывающими, как всё это соединяется в единую систему.

- Товарищи, - начал он уверенно. - В августе прошел государственные испытания бомбардировщик ЛБ. Как показали испытания, хороший бомбардировщик. Но сравнивать его с Ту-2 или М-2 неправильно. Потому что сравнивать ЛБ с этими машинами - всё равно что сравнивать винтовку с пушкой. Это разные инструменты для разных задач.

Он обвёл взглядом зал.

- ЛБ создавался не как простой бомбардировщик, а как часть системы, которая позволяет поражать цели быстро, неотвратимо, в любую погоду, в любое время суток, с первой попытки. В январе этого года товарищ Сталин, говоря о задачах авиации, отдельно подчеркнул: нам нужны самолёты, которые будут летать не только в ясную погоду. Нужны машины, которые смогут работать в Арктике, над морем, в туман и в ночи - там, где враг чувствует себя в безопасности. Это было прямое указание. И ЛБ - это ответ на него.

Он взял указку, показал на схему.

- Первый элемент - сам самолёт. Скорость - семьсот пятьдесят километров в час на высоте восемь тысяч метров. Дальность - четыре тысячи километров. Потолок - двенадцать тысяч триста метров. Масса полезной нагрузки - до двух тонн. Это цифры, полученные госиспытаниями в ЛИИ.

В зале зашевелились. Значит, не все были в курсе...

- Второй элемент - радиолокационная станция «Гнейс-2М». Это доработанная версия станции, которая уже стоит на самолётах-перехватчиках товарища Туполева. Авторы изменили её так, что её можно использовать и для поиска самолётов в воздухе, и для подсветки наземных целей. Она может работать в облаках, в туман, в сумерках - там, где не работают оптические прицелы. 4 июля вышло постановление ГКО о радиолокации. Товарищ Сталин лично подписал документ, который даёт зелёный свет этой работе. «Гнейс-2М» - это прямое выполнение того, что было утверждено на самом верху. Мы не самодеятельничаем. Мы выполняем государственную программу.

Он перевёл указку на схему бомбы.

- Третий элемент - самонаводящаяся бомба СБ-1. Она ловит отражённый от цели сигнал радиолокатора и корректирует траекторию, чтобы попасть в цель. Точность - до десятков метров. На дистанции три-четыре километра это означает попадание в мост, в склад, в корабль. В любую погоду.

Он опустил указку.

- ЛБ непрост и требует хорошего обслуживания. Но, как сказал товарищ Мясищев, иногда все решает один вылет. И там, куда раньше нужно было посылать полк или дивизию обычных бомбардировщиков и только надеяться на успех, сможет справиться звено ЛБ. Быстро и уверенно.

Он обвёл взглядом зал.

- Что касается готовности этой системы. На данный момент второй опытный экземпляр с радиолокационной станцией готовятся к испытаниям в Новосибирске, планер крылатой бомбы прошел испытания, бомба с системой наведения прошла стендовые испытания и готовится к прохождению сбросовых испытаний в этом квартале.

Сильванский перевел дыхание.

- Через полгода мы сможем дать фронту оружие, которого у немцев нет.

Он сел. В зале повисла тишина - не та, что после выступлений других конструкторов, а та, которая бывает, когда сказано нечто, что требует осмысления.

Мишук чуть заметно откинулся на спинку стула.

- Товарищи, у кого есть вопросы к докладчику?

В зале повисла тишина. Слишком много неожиданной информации - семьсот километров, радиолокатор, самонаводящаяся бомба, система...

Первым в себя пришёл и поднялся Ильюшин.

- Товарищ Сильванский, я правильно понял: вы предлагаете бомбардировщик, который несёт всего две тонны бомб, но при этом оснащён радиолокатором и управляемыми бомбами, которых ещё нет в серии. И вы говорите, что это решит задачи фронта?

Он сделал паузу, давая словам осесть, и продолжил - медленнее, тяжелее, с той особенной интонацией человека, который говорит о том, что знает не понаслышке.

- Мы уже проходили это. Перед войной из ДБ-3Ф сделали самолёты-наводчики для радиоуправляемых «летающих бомб». «Летающей бомбой» был переделанный ТБ-3, начинённый взрывчаткой. Очень дорогая затея. И мы тоже надеялись, что она удастся.

Он вздохнул.

- Летом сорок первого в состав авиаотряда специального назначения включили один командный ДБ-3Ф. Он принял участие в войне. И что из этого вышло? - Ильюшин обвёл взглядом зал. - Один осколок зенитного снаряда - и всё. Вместо супероружия получилась очень дорогостоящая игрушка, которая не оправдала себя. Потому что всё, что может сломаться, обязательно сломается.

Он снова посмотрел на Сильванского - теперь тяжело, испытующе.

- И теперь вы приходите с похожей идеей. Радиолокатор, управляемая бомба, сложная электроника. И вы говорите, что это сработает. Я знаю, что значит полагаться на такие системы, товарищ Сильванский. Я знаю, как они отказывают в самый неподходящий момент. Ваша система может не сработать по тысяче причин - и вы тогда останетесь ни с чем. Фронту нужна надёжность, а не эксперименты.

Сильванский выслушал, не перебивая, понимающе кивая, и ответил спокойно - как человек, который ждал этого вопроса и готовил ответ заранее:

- Товарищ Ильюшин, я понимаю ваш скепсис. Но это было личное поручение товарища Сталина. Да и время не стоит на месте. Тогда не было вашего опыта, не было технологии. Сейчас у нас есть ваш опыт и лампы товарища Авдеева, за которые он в июле заслуженно получил Сталинскую премию. Зная о проблемах, с которыми вы столкнулись, и используя новые средства, уже можно построить надёжную систему. Построить то, что не получалось раньше. Не самолёт, управляемый по радио - всёго лишь бомбу, которая сама попадет в цель. Может не попасть с первой попытки - но попадет со второй или третьей. Это значит, что вместо десятков машин понадобится две или три. Не понадобится целый ТБ-3, чтобы нести радиоуправление и взрывчатку. Понадобятся бомбы ценой раза в два-три выше, чем обычно - и только.

Сильванский пожал плечами и закончил:

- И даже если этих бомб не будет или они закончатся - ЛБ отнесет свои две тонны простых бомб и вернётся быстрее, чем ДБ-4Ф долетит до цели. Потому что двигатели тоже совершенствуются.

Пока Ильюшин подбирал слова, вступил Яковлев, чуть заметно улыбнувшись - не насмешливо, а скорее с одобрением человека, который узнаёт в предложении знакомые черты.

- Товарищ Сильванский, я должен сказать: вы сделали то, о чём мы говорили ещё в начале года. Двухмоторный скоростной бомбардировщик, способный работать в сложных условиях. Это правильный путь. Совсем новый самолёт - это, конечно, непрактично во время войны. Но, насколько я понимаю, кроме этого "радио-цирка“, всё остальное уже было отработано вами на серийных машинах? Моторы серийные, технология серийная, планер - развитие того, что уже летает?

Сильванский кивнул:

- Александр Сергеевич, вы правы. Моторы М-82Н в серии с прошлого года. Технологии и материалы крыльев и фюзеляжей отработаны на модификациях ИС. Новое - это антенна для “Гнейс-2М” и бомба с системой наведения. Но это не замена самолёта, это дополнение. Без радиолокации ЛБ просто быстрый бомбардировщик. С радио он становится всепогодным оружием.

Яковлев кивнул, а Туполев, сидевший до этого молча, поднял голову и задал вопрос громким, уверенным голосом - без агрессии, с любопытством профессионала:

- Товарищ Сильванский, вы упомянули, что «Гнейс-2М» может быть использован и для поиска самолётов в воздухе, и для подсветки наземных целей. Это серьёзная доработка. Кто занимается этим проектом? НИИ-20 дал своё согласие? И как это скажется на серийном выпуске «Гнейса» для наших перехватчиков?

Сильванский коротко кивнул:

- Да, НИИ-20 в курсе - товарищ Тихомиров и работает над этой модификацией. Серийный выпуск “Гнейсов” при выпуске станций для ЛБ может просесть. Но постановление ГКО от 4 июля предусматривает расширение работ по радиолокации. Если НИИ-20 получит дополнительные ресурсы в рамках этого постановления, серийный выпуск не пострадает - наоборот, он может вырасти.

Туполев чуть заметно кивнул.

- Я хочу уточнить: можно ли установить Гнейс-2М на место Гнейс-2? На какой дальности вы рассчитываете работать? И какую точность вы ожидаете получить от самонаводящейся бомбы?

Сильванский ответил уверенно:

- Установка Гнейс-2М на ваш самолёт, скорее всего, возможна, но потребует установки массивной и габаритной антенны подсветки цели. Фюзеляж ЛБ достаточно широк для неё, а вот у Ту-2 маловат. По нашим расчётам, «Гнейс-2М» будет подсвечивать цели на дистанции до пяти-шести километров. Точность бомбы по одиночной цели по расчётам составляет около тридцати метров.

Мясищев, готовый задать вопрос, замер и опустил руку. Сильванский заметил это и ответил на невысказанный вопрос.

- Да, Владимир Михайлович, “Гнейс-2М” непригоден для установки на ваш самолёт. Для прицеливания с больших высот нужен другой радиолокатор, скорее даже, бомбовый радиолокационный прицел. И я надеюсь, вы поддержите предложение о необходимости скорейшей разработки такого прибора.

Мясищев кивнул.

Голос подал Фалалеев - начальник штаба ВВС. Он говорил спокойно, без нажима, но в его словах чувствовалась озабоченность человека, который отвечает за подготовку лётчиков и их способность работать со сложной техникой.

- Товарищ Сильванский, допустим, ваша система заработает. Но кто будет летать на этом самолёте? У нас и так не хватает лётчиков, способных освоить обычный бомбардировщик. А тут - радиолокатор, управляемые бомбы, сложная электроника. Вы уверены, что мы сможем подготовить экипажи для таких машин в течение года? Или это останется оружием для избранных, которое мы не сможем массово применить?

Сильванский смотрел прямо на него:

- Товарищ генерал-лейтенант, я понимаю ваше беспокойство. Но я напомню: «Гнейс-2» уже стоит на перехватчиках товарища Туполева. У ВВС есть опыт обучения экипажей работе с радиолокатором. Система управления бомбой сделана максимально простой, даже в ущерб точности. Проблема скорее в том, что в такие экипажи нужны лётчики и штурманы, уже обученные полетам в сложных метеоусловиях и ночью. Скорее даже их придется учить.

Он перевёл дыхание и добавил:

- Но я согласен - это сложно. Это не массовое оружие и пока что массовым ему не стать. Но двадцать машин, оснащённых такой системой, возможно, могут изменить ход фронтовой операции. Если мы начнём подготовку экипажей одновременно с запуском малой серии, через полгода у нас будут и экипажи, готовые работать с этой системой, и самолеты, и бомбы.

В зале повисла тишина. Фалалеев медленно кивнул - не принимая, но и не отвергая.

- У меня больше нет вопросов.

Мишук обвёл взглядом зал:

- Вопросы к товарищу Сильванскому есть? - он сделал паузу. Никто не поднял руки. - Тогда у нас есть доклады всех конструкторов. Мы заслушали предложения. Мы задали вопросы. Теперь я предлагаю короткий перерыв. Через полчаса продолжим обсуждение и будем выходить на решение.

Он поднялся, давая понять, что первая часть заседания завершена.

III

Зал опустел быстро - конструкторы, военные, представители НИИ потянулись к выходу, кто-то к курилке, кто-то к столу с чаем в соседней комнате. Мишук задержался у председательского места, переговариваясь с Фалалеевым. Сильванский собрал листы, положил в папку и вышел в коридор.

Ильюшин курил у окна с Яковлевым, Мясищев что-то обсуждал со Степановым... Сам Сильванский предпочел подкрепиться.

- Товарищ Сильванский.

Он обернулся, отставив стакан с чаем и проглотив кусок. Яковлев стоял в нескольких шагах. В его взгляде не было обычной колкости - скорее любопытство.

- Я, кажется, разгадал ваш подход, - сообщил Яковлев без предисловий. - Каждый раз вы находите мотор, который сделает ваши самолёты лучше, чем у других - что бы про это не думали другие. Двойная звезда Швецова, труба Меркулова... Интересно, а что за мотор будет следующим?

Сильванский чуть заметно улыбнулся - не насмешливо, а скорее согласно.

- А вы его знаете.

Яковлев задумался на секунду, перебирая в уме возможные варианты. Потом в его глазах мелькнуло понимание.

- Люлька и его газовая турбина, - наконец сказал он.

- Именно. Это не мотор для ракет, как у Болховитинова. Это мотор для самолётов будущего. Ну, как только он его сделает.

- И вы так легко признаетесь?

Сильванский пожал плечами.

- Я, как ни странно, за то, чтобы вся советская авиация становилась лучше.

Яковлев посмотрел на него долгим взглядом. Потом чуть заметно усмехнулся - не зло, а скорее с признанием.

- Хитрый вы человек, Александр Васильевич. Очень хитрый.

Он развернулся и пошёл в сторону зала. Сильванский остался стоять у стола, глядя ему вслед.

IV

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по результатам заседания Секции тяжёлой и специальной авиации

Научно-технического комитета Военно-воздушных сил

г. Москва «_3_» сентября 1943 г.

Председатель: генерал-лейтенант инженерно-авиационной службы Мишук М.Н.

Присутствовали: ...

Повестка дня:

1. Итоги боевого применения бомбардировочной авиации в летней кампании 1943 года и меры по усилению оборонительного вооружения существующих типов самолётов.

2. Определение требований к перспективному дальнему бомбардировщику и рассмотрение проектов, представленных ОКБ.

Заслушав и обсудив доклады, НТК ВВС УСТАНОВИЛ:

По первому вопросу:

1. Отметить, что основными типами бомбардировщиков, состоящими на вооружении ВВС КА, являются: Ту-2 (серийный), ДБ-3Ф (серийный), ДБ-4Ф (опытная серия) и М-2 (опытная серия).

2. Признать необходимым усиление оборонительного вооружения всех типов бомбардировщиков в части:

· перехода на крупнокалиберные пулемёты УБ и пушки ШВАК в верхних турелях;

· расширения секторов обстрела для противодействия атакам истребителей противника с задней полусферы;

· увеличения боекомплекта.

3. Считать целесообразным продолжение работ по модернизации ДБ-4Ф под двигатели АМ-39 с целью увеличения скорости, а также проработку дизельной модификации АЧ-30Б при условии доведения надёжности двигателей.

4. Признать необходимым завершение работ по установке верхней задней стрелковой установки с пушкой ШВАК на Ту-2 в установленные постановлением ГКО №3754 сроки.

По второму вопросу:

1. По проекту ЛБ (ОКБ-153, главный конструктор Сильванский А.В.):

· Признать проект ЛБ соответствующим требованиям к скоростному бомбардировщику для выполнения специальных задач (удары по точечным целям в сложных метеоусловиях).

· Рекомендовать ГКО запуск малой серии ЛБ (10–15 машин) для проведения войсковых испытаний.

· Рекомендовать продолжить работы по созданию комплекса вооружения на основе радиолокационной станции «Гнейс-2М» и самонаводящейся авиабомбы СБ-1 в рамках постановления ГКО от 4 июля 1943 г. «О радиолокации».

· Считать целесообразным изучить возможность применения ЛБ-И (истребительный вариант) как высотного всепогодного перехватчика ПВО.

· Отметить, что работы ведутся во исполнение прямого указания товарища Сталина по оснащению авиации для полётов в сложных метеоусловиях.

2. По проектам Ту-2Д, ДБ-4Ф и М-2:

· Признать Ту-2 и его модификации основой фронтовой бомбардировочной авиации.

· Считать целесообразным продолжение работ по модернизации ДБ-4Ф и М-2.

· Рекомендовать продолжить доводку М-2 с установкой двигателей АМ-39ТК.

3. По радиоэлектронному оборудованию:

· Рекомендовать НИИ-20 ускорить работы по созданию модификации «Гнейс-2М» или нового прибора с возможностью обнаружения и подсветки наземных целей.

Рекомендации НТК ВВС для представления в ГКО:

1. Утвердить программу малой серии ЛБ (10–15 машин) для войсковых испытаний.

2. Утвердить программу работ по созданию комплекса «ЛБ + Гнейс-2М + СБ-1Р» как приоритетного направления развития точного всепогодного оружия.

3. Обеспечить серийный выпуск Ту-2 и его модернизацию согласно утверждённым планам.

4. Продолжить работы по ДБ-4Ф и М-2 в рамках текущих программ, без расширения серийного выпуска.

Председатель НТК ВВС

генерал-лейтенант ИАС ______________ /Мишук М.Н./

Секретарь ______________

Глава 8. В тюрьме меньше сидят, чем на заседаниях

Москва. 27 сентября 1943 года.

I

Очередное заседание. Сколько их уже было. Все впечатление о нынешней Москве для Сильванского сжалось в эти непрерывные заседания и совещания. Позавчера бомбардировщики, вчера ПВО, сегодня вот перспективные проекты.

Сильванский, сидя в ожидании, пока все соберутся, с тоской вспоминал работу над самолётами. Она осталась там, в Новосибирске. Сопровождение серийного производства четвёрки-б в Тушино и Химках, а пятерки - на Ходынке - так, эрзац настоящей работы. Тоже надо, но творчества нет.

Потому что та самая система, которая должна работать в любых условиях, превращая сырьё в самолёты - сложилась.

Даже на московских заводах уже было похоже на неё.

Заводы гнали ИСы - без проблем, без нареканий, и без развития. Некуда было. Варианты конструкций были давно рассчитаны, установка разных пушек - тоже. М-71 на опытном ИС-7 ничего не дал - прирост мощности ушел на перевозку потяжелевшего мотора с выросшим лбом.

- Ну, Аркадий Дмитриевич, ты сам себя обошёл, - заявил тогда Сильванский, когда они встретились на вручении Сталинской премии, и развел руками. - М-82Н-то лучше семь-один оказался.

Швецов тогда в долгу не остался, но история ИС на этом как-то и зависла.

Ну, были ещё и РСы, которые и правда заметно улучшились в 43-м - когда вернули с зон авторов, точнее, тех, что выжили. Новые пусковые обтекаемой формы, похожие на пусковые С-8, и новые вращающиеся РС по имени ТРС - турбореактивные снаряды - наконец-то имеющие приемлемую точность, Сильванский прописал в список вооружения с большим удовольствием.

Но и всё.

А творчеством по темам ЛБ и пассажирского ЛБ сейчас занимались замы в Новосибирске.

Вроде все собрались.

Шахурин среди знакомых лиц начал обычным образом.

- Товарищи. У американцев есть Б-29. «Суперкрепость». Дальность - пять с половиной тысяч километров. Бомбовая нагрузка - до девяти тонн. Потолок - десять с половиной тысяч метров. Скорость - почти шестьсот километров в час.

Он обвёл взглядом зал.

- Нам нужен бомбардировщик не хуже. Товарищ Сталин поставил задачу: создать советский стратегический бомбардировщик, способный действовать в глубоком тылу противника, в любую погоду, днём и ночью. Требования: дальность не менее пяти тысяч километров с полной нагрузкой. Скорость на рабочей высоте - не менее шестисот сорока километров в час. Потолок - не менее девяти тысяч метров. Бомбовая нагрузка - не менее десяти тонн.

Он помолчал, давая цифрам осесть.

- Два вопроса. Что нам нужно для такой машины? И кто будет её делать?

Мясищев заговорил первым. Он говорил негромко, но в его голосе чувствовалась та особенная, сдержанная убеждённость человека, чьи самолеты уже регулярно летали на двенадцати километрах.

- Товарищи, я хочу начать не с планера и не с моторов. Я хочу начать с оборудования.

Он кивнул Сильванскому.

- Без радиолокатора и радиолокационного бомбоприцела любой стратегический бомбардировщик - это просто тяжёлый самолёт. Он долетит до цели - и что? Он сбросит бомбы, если увидит цель. А если облака? Если ночь? Если туман?

Он обвёл взглядом зал.

- Нам нужен прибор, который позволит видеть цель сквозь облака и ночью. Я поддерживаю предложение товарища Сильванского о необходимости скорейшей разработки такого прибора. Без него, каким бы не был самолёт, мы получим только дорогую игрушку, которая будет бросать бомбы вслепую.

Он сел. Шахурин кивнул и перевёл взгляд на Тихомирова.

- Товарищ Тихомиров, вы специалист по радиолокации. Что скажете?

Тихомиров поднялся неторопливо, внимательно обдумывая ответ. Он был радиотехником до мозга костей - но даже здесь, среди специалистов, не все понимали его формулы.

- «Гнейс-2М» для стратегического бомбардировщика не годится. Его длина волны - полметра, а мощность - тридцать киловатт...

Он осмотрел окружающих и подкорректировал речь.

- С высоты девять-десять километров он не разглядит землю достаточно хорошо, чтобы различать цели. Вообще не увидит отраженный сигнал. Для работы по наземным целям, во-первых, нужна частота три-десять гигагерц - длина волны десять-три сантиметра. Это требует магнетронов и клистронов высокой мощности. У нас такие серийно не производятся.

Он снова оглядел слушателей.

- Во-вторых, мощность нужна минимум пятьдесят киловатт. Это даст дистанцию обнаружения цели типа «город» до пятидесяти километров. Разрешение будет достаточное, чтобы хорошо различать с такой высоты мосты, заводы, железнодорожные узлы.

Он поджал губы.

- Если нам дадут ресурсы на разработку и производство клистронов и магнетронов, через двенадцать-восемнадцать месяцев мы сможем сделать опытный образец. Быстрее - нереально. Это принципиально новый класс приборов.

Он сел. Шахурин сделал пометку в блокноте и поднял глаза.

- Товарищи, есть ещё один вопрос, который нельзя оставить без внимания. - Он выдержал паузу. - Нам стало известно, что немцы с конца августа применяют в бою новый тип оружия - управляемые авиабомбы. По данным разведки, они наводятся на цель по радио с самолёта-носителя. Уже есть случаи успешного поражения кораблей союзников в Средиземном море.

В зале зашевелились. Шахурин продолжил:

- Это означает, что немцы имеют возможность поражать точечные цели с большой высоты, не заходя в зону ПВО. Если они применяют это против кораблей - завтра они могут применить это против наших заводов, мостов, электростанций. Мы должны быть готовы ответить тем же. Поэтому требование по разработке управляемых авиабомб включается в задание на стратегический бомбардировщик как обязательное.

Он перевёл взгляд на Сильванского.

- Товарищ Сильванский, ваши работы по СБ-1 с радиолокационным наведением приобретают дополнительную актуальность. Докладывайте о ходе работ отдельно.

Сильванский кивнул.

- Теперь моторы, - сказал Шахурин, глядя на Швецова и Микулина. - Что вы можете дать?

Аркадий Дмитриевич Швецов поднялся неторопливо. Он был старше всех за этим столом, и его голос звучал с той особенной, въевшейся в кости уверенностью человека, который строил моторы, когда остальные ещё учились чертить.

- Во-первых, мы довели до серии М-71. Мощность номинальная - тысяча семьсот лошадиных сил, максимальная - две тысячи. Но серийный М-82Н лучше. Максимальная мощность у него тысяча восемьсот пятьдесят лошадиных сил, а лоб меньше на семнадцать процентов. Его я могу дать уже сейчас, главное - не в ущерб штурмовикам. А мы делаем форсированную версию М-71Ф на две тысячи двести сил. Рассчитываем довести к середине сорок четвёртого.

Он помолчал.

- М-71Ф с турбокомпрессорами сохранит мощность на высоте до десяти-одиннадцати тысяч метров. На М-82 турбокомпрессоры тоже можно установить.

Он сел. Шахурин перевёл взгляд на Микулина.

Микулин поднялся резче, быстрее - он был из тех, кто не любит ждать.

- Товарищи, АМ-39 уже в серии. Тысяча восемьсот лошадиных сил на взлёте. С турбокомпрессорами он держит мощность до двенадцати тысяч метров - это проверено, он полгода летает на самолётах товарища Мясищева. Ресурс - сто часов.

Он перевернул лист.

- АМ-41 - новый мотор. Две тысячи лошадиных сил. В разработке. С непосредственным впрыском. Будет готов не раньше сорок пятого года.

Он обвёл взглядом зал.

- Я могу дать АМ-39ТК уже сейчас. АМ-41 - сильно позже. Выбирайте.

Он сел. Шахурин сделал ещё одну пометку.

- Товарищ Майкапар, у вас было дополнение?

Майкапар поднялся, повинуясь.

- Товарищи, я хочу сказать о винтах. Товарищ Сильванский установил на ЛБ четырехлопастные винты АВ-9 - они показали себя хорошо. Но для моторов мощнее двух тысяч лошадиных сил эффективность все равно падает.

Он развернул принесённый с собой плакат - схему двух соосных винтов.

- Соосные винты дают прибавку в КПД до десяти процентов на больших скоростях и высотах. Мы разработали такие винты. Они готовы к испытаниям. Если в проекте будут моторы мощнее двух тысяч - соосные винты рекомендованы ЦАГИ.

Он сел. Шахурин кивнул.

- С оборудованием и моторами ситуация ясна. Прошу товарищей конструкторов принять во внимание. Теперь по проектам, - сказал он. - Товарищ Туполев, вам слово.

Туполев поднялся медленно, с достоинством человека, который строил ТБ-3, когда другие ещё не родились. Он развернул плакат - общий вид четырёхмоторного гиганта.

- Проект «Самолёт 64». Четыре мотора - перспективные на две-две двести лошадиных сил. Герметичные кабины. Пушечное вооружение - шесть-восемь стволов в трёх-четырех установках. Дальность - пять тысяч километров. Бомбовая нагрузка - шесть тысяч килограммов. Скорость - шестьсот километров в час.

Он обвёл взглядом зал.

- У меня самый большой опыт по созданию тяжёлых машин. Я знаю, как делать большие самолёты. Дайте задание - сделаю.

Он сел.

Встал Владимир Мясищев. У него тоже был лист с проектом.

- Я представляю проект ДВБ-202. Прямое развитие ДВБ-102. Четыре мотора - те же АМ-39ТК или перспективные. Гермокабины. Высотность остаётся такой же - двенадцать-тринадцать тысяч метров. Дальность растет до шести тысяч километров. Бомбовая нагрузка тоже - до восьми тысяч килограммов.

Он, немного нажимая, закончил.

- Мои М-2 уже летают на двенадцати километрах. Я знаю, что такое высотные полёты. У меня есть отработанные гермокабины и системы жизнеобеспечения. ДВБ-202 - это логичное развитие текущей работы.

Он подождал вопросов, не дождался и сел. Шахурин перевёл взгляд на Сильванского.

Сильванский, как младший, был последним. Он развернул свой плакат - чертёж проекта 555, увеличенного ЛБ.

- Я представляю проект 555. Пять тонн на пять тысяч километров на скорости выше пятисот. Он так же прошел защиту на техсовете. Два поршневых мотора М-82Н и четыре дополнительных реактивных ДМ-4Д. Увеличенное крыло - площадь девяносто квадратных метров. Естественно, гермокабина. Дальность - пять тысяч километров. Бомбовая нагрузка - пять тысяч килограммов. Скорость - более шестисот километров в час на высоте восемь-десять тысяч метров.

Он обвёл взглядом зал.

- Пять-пять-пять можно сделать быстрее и дешевле, чем четырехмоторный бомбардировщик. Моторы М-82Н уже в серии. Планер - развитие ЛБ, который уже летает. Реактивные ускорители ДМ проще, чем турбокомпрессоры.

Он сел.

- Товарищ Сильванский, а как у вас с оборонительным вооружением? - внезапно спросил Туполев.

- Одна дистанционно управляемая турель за хвостовым оперением с управлением из кабины. Две пушки. - с готовностью ответил Сильванский.

- Это очень скудно, Александр Васильевич. - покачал головой Туполев. - При полёте в тылу врага отсутствие полноценной обороны - смертный приговор для экипажа и самолёта. Вы полагаете, что скорость и высота заменят стрелков?

- В общем, полагаю. - кивнул Сильванский.

- Желаю удачи летчикам, которым придется летать на вашем самолёте. Она им понадобится.

В зале повисла тишина. Шахурин обвёл взглядом собравшихся.

- Товарищи, мы выслушали докладчиков. Что скажете?

Первым поднялся Мишук.

- Товарищ нарком, я хочу сказать о моторах. Проект товарища Сильванского использует серийные моторы М-82Н. Проект товарища Мясищев - серийные АМ-39. Это серьёзный аргумент в их пользу.

Фалалеев кивнул.

- Но “555” не дотягивает до требований по бомбовой нагрузке. Пять тонн - это хорошо, но задание - десять. Если мы сделаем ставку на “555”, мы получим машину, которая будет уступать Б-29 по массе бомб.

Туполев поднял голову.

- Товарищи, я не против “555” как промежуточного шага. Но стратегический бомбардировщик должен нести десять тонн. Это принципиально. Без этого мы не сможем сравняться с американцами.

Мясищев заметил:

- Без радиолокационного прицела мы не сможем использовать ни пять, ни десять тонн с толком.

Шахурин кивнул, обвёл взглядом зал.

- Итак. Основной машиной по теме становится ДВБ-202 товарища Мясищева. Четыре мотора, высотность, дальность, бомбовая нагрузка - он ближе всего к требованиям. Проекты товарищей Туполева и Сильванского - резерв. Если у товарища Мясищева возникнут проблемы, мы переключимся на «64» или “555”.

Он помолчал.

- И отдельно: работы по радиолокационному прицелу и управляемым бомбам - в приоритете. НИИ-20 получает ресурсы. Сильванский и Мясищев - координируют требования. Тихомиров - докладывает о ходе работ раз в квартал. Вопросы?

Вопросов не было.

Глава 9. Мга

Сентябрь 1943 года

I

Сильванский сидел в своём кабинете на заводе 381, разложив на столе закрытые сводки. За окном шёл дождь — первый осенний, мелкий и нудный. Здесь, за его столом, была своя погода. Погода войны.

На верхнем листе лежала сводка с Волховского фронта. Он перечитал её уже несколько раз, каждый раз цепляясь за одни и те же цифры. Потери. Раненые. Убитые. И важные для этой его конкретной жизни потери штурмовой авиации.

Девять самолётов. За месяц. Из них шесть — от зенитного огня и истребителей, три — по техническим причинам и на вынужденных.

Он отодвинул сводку и взял следующую — от фронтовой бригады сопровождения. Тех, кто работал прямо в полках, на аэродромах, кто видел всё своими глазами.

С начала войны командиры требовали от авиации результата. Требовали бить, даже когда цель видна не до конца. И не только этого, но именно это привело к неприятным последствиям.

К лету сорок третьего у пехоты под Ленинградом уже сложилось устойчивое мнение: «Эти с неба бьют точно. Но по всем.». Это были, конечно, отдельные случаи — линия фронта под Мгой была рваной, болотистой, неустойчивой. Пехота вклинивалась в немецкие позиции, немцы атаковали и контратаковали, и даже в лучших случаях уже через час боя никто не мог с уверенностью сказать, где проходит передний край, где свои, а где наши. В худших случаях, как весной 42 на Невском пятачке, о нелегкой судьбе своих погибших в бою пехотных батальонов командиры полков узнавали через сутки. И пусть ИСы с их скоростью и бронезащитой позволяли лётчикам делать второй заход на опознание, а двухместные ИС-4Б — ещё и смотреть на цель глазами стрелка-наблюдателя, но не попадать по своим, когда приказ требовал атаковать и грозил трибуналом за отказ от атаки... Не всегда получалось.

Из-за этого даже были сняты командиры двух штурмовых полков - генералы их обвиняли в срыве наступления под Ленинградом. Сильванский имел на эту тему свое мнение, но донести его убедительно не смог.

Хорошо, что с такими вестями весной 43-го пришло жёсткое указание из наркомата обороны: при малейшем сомнении в принадлежности цели штурмовикам отменять удар. Лучше не нанести, чем ударить по своим.

Это было правильное решение. Но...

Сильванский перечитал докладную, составленную инженерами фронтовой бригады. Сухая, без эмоций.

«В ходе Мгинской операции отмечены систематические попытки нарушения радиосвязи между передовыми авианаводчиками и экипажами штурмовиков. Характер помех: мощный шум, свист, модулированные сигналы. В ряде случаев — голосовые вмешательства на русском языке с использованием штатных позывных и типовых команд на отмену удара. Источник — наземные станции противника на Синявинских высотах.»

Он знал, что стоит за этими строками. «Свист» в наушниках — когда идёшь на цель и вместо голоса наводчика в ушах взрывается вой. Или спокойный голос без акцента: «Я — Днепр! Пехота пошла в атаку, позиции перемешались! Отбой!»

С этим тоже пришлось учиться бороться. Перестраивать частоты на лету, например. Вводить и менять ключевые слова для опознания своих наводчиков...

Но ещё проблема осталась прежней. Синявинские высоты господствовали над местностью. Как только радист поднимал антенну — по нему открывали огонь. Антенну срезало, связь обрывалась. И ИСы либо уходили, либо били по заранее разведанным координатам с подстраховкой визуального опознавания. Не идеально. Но и не помогая пехоте в окопах напрямую.

А генералы мечтали именно об этом. Что штурмовик - просто ещё один летающий снаряд. Куда кинули - туда и попал...

В другом документе были цифры.

Общие потери советских войск в Мгинской операции за месяц — около восьмидесяти тысяч. Безвозвратные — больше двадцати. Пехота в некоторых дивизиях потеряла до семидесяти процентов состава. Артиллерия к середине августа почти исчерпала лимит боеприпасов.

Штурмовая авиация 14-й воздушной армии потеряла за месяц девять ИС. Ещё несколько машин получили тяжёлые повреждения, но вернулись. Истребители понесли потери заметно выше.

Немецкие потери были меньше советских, но уже не в три раза, как было в той истории.

И хоть операция главной задачи не выполнила - Мгу не взяли, кировскую дорогу полностью не освободили, линия фронта сдвинулась незначительно - но один пункт Сильванский перечитал несколько раз:

«В ходе боёв захвачены обе ключевые высоты Синявинского узла. Угроза железной дороге вдоль Ладожского озера устранена. Противник вынужден был отойти на промежуточный рубеж. Фронт резервов для развития наступления не имеет.»

Обе высоты. Не одна и не месяц спустя.

Сильванский откинулся на спинку кресла.

Если бы там были старые машины — потери штурмовиков были бы втрое-вчетверо выше. Связь рвалась бы чаще. Пехота снова начала бы прятаться при появлении «своих» в небе. Удары стали бы осторожнее и реже. Высоты, скорее всего, остались бы немецкими. Потери наших - такими же, тут без вариантов, генералы гнали до последнего.

Но ИСы дали шанс.

Бронекапсула пилота. Воздушное охлаждение мотора. Скорость. А главное — радио. Хорошее, устойчивое радио, которое не позволяло противнику полностью перехватить управление боем в эфире.

Вызовы авиации шли уже не «на всякий случай», а по конкретным целям. Наводчики работали четче — знали, что их услышат даже со спрятанной антенны. Лётчики били точнее — знали, где внизу враги, а не «возможно свои».

Тридцать сбитых машин превратились в девять. Потери пехоты остались тяжёлыми — война есть война, а генералы те же самые — но уже не бессмысленными. Обе высоты взяли. Дорогу прикрыли.

Не победа. Не его победа. Но и не та неудача, которой она могла стать.

Сильванский сложил сводки в папку. На столе осталась только итоговая.

«Операция не достигла всех поставленных целей. Вместе с тем авиационная поддержка показала высокую эффективность в условиях активного противодействия противника и сложной наземной обстановки. Потери штурмовой авиации — минимальные для данного типа боёв.»

Сильванский покачал головой.

Наступать надо не туда, где противник силён. Наступать надо туда, где противника нет, и оттуда бить его в тыл. Да-да, крысочитерить из кустов. Кто-то у Сталинграда и на Украине уже догадался. Многие генералы догадаются об этом только к следующему году. А многие — так и не догадаются никогда.

Глава 10. Земля слишком громкая

Новосибирск. Октябрь-ноябрь 1943 года.

I

ЛБ стоял на краю полосы. На вид - такой же, как и первый летный.

Потому что антенна «Гнейс-2М» с механизмом наведения стояла внутри гермокабины, впереди, перед местами экипажа. Фюзеляж диаметром два метра из клееного берёзового шпона для волны в пятьдесят сантиметров был достаточно просторным и достаточно радиопрозрачным, так что станция работала прямо сквозь обшивку, и при это антенна не загораживала обзор лётчикам.

Сильванский стоял чуть в стороне от него вместе с представителем НИИ-20 и оператором станции — молодым лейтенантом Севостьяновым. Из-за этого даже пришлось думать о месте для третьего члена экипажа - требовать от штурмана подготовки оператора наведения было, как оказалось, перебор.

На испытаниях почти постоянно находился сам Тихомиров: для новой модификации станции и первого применения по земле он предпочитал не отправлять заместителей. Вот и сейчас представителем был он. Лейтенант курил короткими затяжками и смотрел на самолёт так, словно тот мог укусить.

— Объясните ещё раз, — сказал Сильванский. — Почему на самолёты мы ловим на шести-семи километрах, а земля орёт уже с двенадцати?

Тихомиров поправил очки.

— Потому что земля — большая. Очень большая. Волна пятьдесят сантиметров всё ещё хорошо отражается от протяжённых объектов: опушка леса, берег, железнодорожная насыпь, мокрый луг после дождя. Эффективная поверхность рассеяния у них в десятки раз больше, чем даже у бомбардировщика. Поэтому дальность по земле вышла даже лучше расчётной. Проблема в селекции.

Он кивнул на самолет.

— Антенна у нас не закреплена жёстко, но и не вращается постоянно — это, ну, как прожектор. Оператор сам наводит луч и держит пятно примерно двух километров в диаметре. Всё, что попадает в пятно, даёт отражение. На большой дальности там оказывается слишком много всего. А у нас индикатор типа А - горизонтальная линия. Мост или завод — жирный стабильный пик на линии. Но рядом с ним почти всегда есть ещё два-три почти таких же. Отличить нужный — уже искусство оператора. Плюс обшивка, даже радиопрозрачная, немного ослабляет сигнал и подправляет диаграмму. Особенно если шпон набрал влагу.

Пока Тихомиров разговаривал с Сильванским, чуть в стороне стояли двое из НИИ-20 — оба младшие научные сотрудники, оба недавние выпускники, оба в первый раз так близко видевшие, как их станция работает не по самолётам, а по земле. Оба - просидевшие весь полет в самолёте за спинами пилота и оператора.

Первый, высокий, с вечно торчащими вихрами, не отрывал глаз от самолёта.

— Она реально через стенку смотрит… — тихо сказал он коллеге. — Я когда чертёж увидел, думал, оптика какая-то будет, или хотя бы отдельное окно. А тут просто берёза. И работает.

Второй, более спокойный, с тетрадкой под мышкой, пожал плечами.

— На пятидесяти сантиметрах ещё должно было пройти. Мы считали. Но одно дело считать, другое — видеть, как мост орёт на двенадцати километрах сквозь фанеру. И при этом кабина тёплая, механизмы не дубеют. Хитрó.

Высокий покачал головой.

— Зато здесь диаграмму повело, — заметил второй. — Видишь, боковые лепестки чуть размазало. Кривизна плюс диэлектрик. И если шпон намокнет, будет ещё веселее.

Сильванский слушал и молча отмечал про себя ещё одно обстоятельство. Про деревянный фюзеляж он изначально заявлял ради экономии дюраля. А получился ещё и естественный обтекатель для станции. Алюминиевый нос потребовал бы отдельного радиопрозрачного кока, дополнительных стыков и возни с обледенением. А так антенна и станция стояли в тепле и уюте, а ничего для этого специально делать не пришлось. Никому, кроме него, не очевидный, но очень приятный выигрыш.

Но влагостойкостью придется озаботиться ещё сильнее.

В общем, Сильванский проблему видел так.

На высоте четырёх тысяч станция уверенно видела Новосибирск ещё за пятнадцать километров. Обь светилась ровной полосой. Железнодорожный мост давал такой мощный ответ, что оператор сначала решил, будто отказала регулировка усиления. Зато когда потребовалось выделить конкретный цех среди застройки — начались приключения. Пики плясали и множились. При малейшем повороте антенны или крене машины картина на индикаторе менялась. Через сорок минут такой работы у оператора начинался нервный тик.

— Это не перехват, — сказал Тихомиров. — В перехвате цель одна в пустом небе. Здесь фон сам состоит из целей. Для обнаружения крупных объектов станция хороша. Для точного вывода бомбы на конкретную точку — пока сыровата.

Сильванский резюмировал коротко:

— Станция видит дальше, чем рассчитывали. Выбирать цель на большой дальности — труднее, чем хотелось. Значит, работаем дальше. Но с тем, что есть, по мостам, станциям и большим заводам уже можно работать. Это уже оружие.

II

А ведь прежде чем сделать управляемую бомбу, пришлось сделать неуправляемую.

Ещё в конце 1942-го, после поездки к Меркулову, Сильванский набросал простой и грубый вариант: тяжёлый реактивный снаряд с разгонным ПВРД, боевой частью около 500 кг и крестообразными крыльями. Без всякой головки самонаведения. Только скорость, масса, инерция и стабилизация.

Идея была простая. Запуск с пологого пикирования на большой скорости носителя - самое сложное здесь, нужно вывести снаряд из турбулентности вокруг самолёта и не сбить с курса, и тут пришлось повозиться. А потом ПВРД разгоняет снаряд ещё сильнее — до трансзвука, высокая скорость плюс большая масса плюс хорошая аэродинамическая устойчивость дают малое отклонение от начальной траектории. И даже без управления он начинает ложиться заметно кучнее обычных бомб.

Этот промежуточный вариант отработали при испытаниях первого ЛБ. Снаряд получился. На полигонных пусках он действительно уходил далеко вперёд, держал направление и давал приемлемое рассеивание именно за счёт скорости и инерции. Не то чтобы волшебное - но, для сравнения, заметно лучше, чем М-8 и М-13 образца 1942 года. При массе взрывчатки как у ФАБ-1000 - и общей массе почти такой же.

Информация об этом ушла в наркомат ещё в июне 1943-го. В конце концов, любой Ту-2 с такой бомбой мог летать и бить довольно точно.

Но сам Сильванский, как только появилась реальная возможность сделать управляемую версию, тупой скоростной снаряд отодвинул в резерв. Если с самонаведением что-то пойдёт совсем плохо, к нему всегда можно вернуться.

И ведь бомба заработала без таких неожиданностей, какие были у БРЛС. Когда оператору удавалось устойчиво держать луч на крупном контрастном объекте, СБ-1Р после сброса цеплялась за отражённый сигнал, разгонный ПВРД быстро наращивал скорость, время управляемого участка быстро сокращалось, и на конечном отрезке яркий пик начинал доминировать. Рассеивание на первых пусках было под сотню метров. После доработки логики захвата и крыльевых антенн кучность по крупным целям вышла на тридцать–сорок метров. Для конца 1943 года это было очень серьёзно - как у обученных пикировщиков по хорошо заметным целям.

Но к простым РС всё же вернулись. Когда пришлось готовить экипажи. Головки самонаведения были гораздо сложнее и дефицитнее тупых снарядов.

Операторов готовили из штурманов, присланных НКВД, по специальной программе, которая сама ещё составлялась и дописывалась. Из присланных штурманов до конца программы дошли примерно один из четырёх-пяти. Работа с антенной и пиками на индикаторе оказалась крайне сложной и утомительной.

Например, ввели жёсткий регламент на допуск к пускам. Зачёт сдавался всем экипажем только после того, как оператор в течение двадцати-тридцати секунд уверенно удерживал один и тот же доминирующий пик в зоне зрения бомбы. Пилот в этот момент уже не имел права резко маневрировать, мало того - должен был плавно компенсировать снос и болтанку, так что нарабатывались именно экипажи. Совсем не очевидная деталь.

Были и чисто технические отказы, знакомые по любым ранним управляемым боеприпасам: сбои в момент включения ПВРД, потеря захвата при резком изменении ракурса, влияние сильного дождя и мокрого снега, когда мокрая земля начинала «светиться» ещё ярче и ещё более размазанно. Это тоже учитывали и продолжали писать учебники для экипажей.

И ВЭИ не успевали делать новые системы управления для бомб. Слишком сложная и дорогая машина. Поэтому экипажи тренировались с пусками куда более простых тупых ракетных бомб. Их Сильванскому делать было проще. Точность была заметно хуже, в сотни метров, но возможность ударить в непогоду хоть относительно прицельно и очень неожиданно стоила того.

III

К декабрю можно было подводить итоги.

По крупным радиоконтрастным целям (корабли, мосты, станции, большие здания, открытые скопления техники) система работала. При грамотной работе оператора и соблюдении регламента кучность выходила на уровень тридцати-сорока метров. В любую погоду и ночью.

По всему остальному — почти никак. Лес для метровой волны оставался сплошным шумом. Отдельные укрепления, батареи, небольшие мосты среди застройки станция уверенно не выделяла. Здесь СБ-1Р и БРЛС были бессильны.

В отчётах в Москву Сильванский писал честно и без прикрас:

«Система работоспособна по ограниченному классу крупных радиоконтрастных целей - список прилагается. Требует высокой подготовки оператора и жёсткой дисциплины применения.»

Оружие получилось. Сложное, капризное, требующее очень квалифицированных людей. Но уже настоящее.

Без одного двадцать самолётов. Почти три десятка экипажей. Десять управляемых бомб СБ-1 - всё, что смог усиленный ресурсами и людьми ВЭИ и что осталось после тренировок - и три с половиной десятка неуправляемых БП. К новому году ВЭИ обещал ещё пару ГСН, а опытный цех был готов сделать ещё десяток планеров.

Средство, способное при правильном применении - и удаче, не без того - обрушить любой немецкий фронт.

Глава 11. Лимузин

I

Пассажирскую машину в опытном цеху прозвали «Лимузин». Официально она проходила как ЛПБ. Ламинарный Пассажирский Быстрый. Аббревиатура ни у кого не вызывала вопросов вслух, но все всё понимали. Её начали строить, когда первый летный ЛБ ещё проходил госиспытания.

Сильванский и не скрывал, для кого в первую очередь делается эта машина.

— Нам нужен самолёт лучше Ли-2, — говорил он на техническом совете в Москве. — Не военно-транспортный эрзац, не американская поделка, а нормальный пассажирский самолёт. Быстрый, с пассажирской гермокабиной, с приличной дальностью и возможностью работать как воздушный командный пункт. И да — я рассчитываю, что на нём будут летать не только генералы. Я рассчитываю, что на нём будет летать в том числе и товарищ Сталин, когда потребуется.

Поэтому то, что в будущем назовут англицизмом “фича”, он обозначил жёстко и сразу.

Круглый герметичный цельнометаллический фюзеляж, низкорасположенное крыло, удлинённая носовая стойка, встроенный вентральный трап, нормальный пол, нормальные кресла на восемь важных персон (или до двадцати обычных, но этот вариант отложили на потом), туалет. Крыло и моторы остались родными, уже отработанными. Два М-82Н и два ДМ-4Д. При подаче через ЭПВРД примерно до четверти расхода поршневого мотора скорость вырастала, а общая дальность не падала. Топливо расходовалось чуть быстрее, но время в пути сокращалось, и в итоге самолёт пролетал то же расстояние за меньшее время. Та же фича, что он рассчитывал для первого ЛБ - грех не использовать. Скорость при всем этом была в общем несколько ниже, чем у ЛБ, но по сравнению с тем цивильным, что летало и собиралось летать, смотрелось никак не хуже британской “Кометы” из будущего. Ту-2 последних серий, обвешанные пушками, точно бы отстали.

Авионику ЛПБ изначально планировали по верхней планке. Сильванский ещё на стадии проектирования боевого ЛБ поставил жёсткое требование: комплект приборов и оборудования не хуже, чем на американском С-47, а где возможно — лучше. Полный комплект пилотажно-навигационных приборов, нормальный (лучший из доступных) автопилот, современная для 1943 года радиосвязь на КВ и УКВ, радиокомпас, система свой-чужой, достаточное освещение кабины и салона для работы с картами и документами ночью. Всё это перешло и на пассажирскую версию почти без изъятий.

На практике это означало, что экипаж получал заметно более комфортные и точные приборы, чем на большинстве отечественных бомбардировщиков и транспортников, а пассажиры (если среди них оказывались люди, привыкшие летать на Ли-2 или на переданных по лендлизу боевых машинах) сразу чувствовали разницу. Не только в шуме и отоплении, но и в общем ощущении «нормального» самолёта.

Сложнее было с радиовысотомером и вообще радиокомплексом слепой посадки. Вместо того чтобы требовать несуществующий прибор и не получить ничего, он продавил задание на его разработку и заложил в конструкцию ЛПБ место и вес, а в спецификации указал «по согласованию с заказчиком». Формально — опция. На практике — возможность поставить прибор, как только он появится в достаточном количестве. Так же, как было с первыми ИС и радиостанциями.

Автопилот АП-42 — тот самый, что ставили на Пе-8, — в комплектации ЛПБ был штатным. Это был пневмогидравлический автопилот, сложный в настройке, но надёжный в работе. Для длительных перелётов, когда лётчик должен был сохранять внимание, а не бороться с рулями, он был незаменим.

В итоге ЛБ и ЛПБ получали приборное оснащение, которое в СССР 1943 года было доступно только единичным «штучным» машинам. Потому что этих приборов и самих было мало, единицы. И только аппаратного веса Сильванского хватило, чтобы вытребовать себе несколько единиц редкого дефицита.

Испытания же начались в конце августа и пошли подозрительно гладко.

Самолёт летал. Устойчивость в норме. Гермокабина - это после работы с первым образцом ЛБ - сразу стала держать давление. Отопление работало (после того как в первом полёте всех чуть не заморозило — перепутали заслонки). Шум в салоне оказался приемлемым для машины с двумя звёздами. Посадка простая - хоть и сложнее, чем у пустого ЛБ, пассажиров-то не сбросишь. Трап поднимался и опускался. Надёжность не упала, лететь он мог и на одном моторе, только не так быстро и далеко.

И именно поэтому Сильванский, вернувшись в Новосибирск в октябре, начал всех ответственных натурально доставать придирками. По крайней мере, так они считали.

Он лично разработал программу, от которой у инженеров и лётчиков-испытателей начали дёргаться глаза.

— Нам нужна статистика, — сказал он на совещании. — Не красивые цифры в акте. А реальные данные: как машина ведёт себя на разных высотах, в разных погодных условиях, с разной загрузкой, на разных режимах работы моторов и ускорителей. Сколько топлива реально сжигает, как меняется центровка при выработке, как работают системы в длительном полёте.

Он требовал гонять самолёт в хвост и в гриву. Имелось в виду — испытывать в самых жёстких эксплуатационных режимах. Проверять на максимальную дальность, на максимальную высоту, на максимальную скорость и на максимальную загрузку. И при этом — фиксировать каждый параметр.

— И, пожалуйста, — добавил он, — чтобы ни одна неисправность не осталась без записи. Если что-то скрипнуло, закашляло, заклинило — я хочу знать об этом в тот же день. Не надо ничего чинить до того, как мы задокументируем проблему.

Он лично летал пассажиром. Сидел то в кресле «пассажира номер один», то рядом с пилотом, то в хвосте, проверяя вибрации. Заставлял открывать и закрывать двери на разных высотах. Требовал повторных испытаний обогрева. Придирался к расположению пепельниц (их не было — но он потребовал поставить). К высоте спинок кресел. К тому, что при крене на посадке один из пассажиров «смотрит в пол, а не в горизонт».

— Александр Васильевич, ну это уже… — начал как-то Семёнов.

— Это машина, на которой, возможно, полетит товарищ Сталин, — спокойно ответил Сильванский. — Или я. Вам на ней тоже летать. И я не хочу, чтобы у кого-то из нас в полёте отвалилась ручка двери или замёрзли ноги. Делать надо хорошо.

Особенно он извёл конструкторов историей с креслом.

— Спинка должна откидываться. Человек может лететь несколько часов. Он должен иметь возможность сменить позу. И ремни — нормальные, а не те, что врезаются.

Кресла в итоге рассчитал ученик и заместитель Козырева, Сталеваров. Со словами “Какая к черту разница, фюзеляж на стапеле или человек в кресле” он взялся и сделал.

Особое внимание Сильванский уделял сравнению с Ли-2. В то время Ли-2 был основным пассажирским самолётом в СССР, и любой новый лайнер неизбежно сравнивали с ним. Сильванский требовал, чтобы испытатели фиксировали не только абсолютные характеристики ЛПБ, но и то, насколько они лучше или хуже, чем у Ли-2. Скорость, дальность, комфорт, шум, вибрации, надёжность — всё это должно было быть задокументировано и оформлено в виде сравнительных таблиц.

— Мы должны доказать, что наш самолёт лучше, — говорил он. — Не на словах, а на цифрах. Чтобы любой, кто возьмёт в руки наш отчёт, сразу увидел: ЛПБ — это не просто ещё один самолёт. Это шаг вперёд.

К ноябрю уровень комфорта и надёжности «Лимузина» по мнению Сильванского стал уже вполне приличным. Сильванский по-прежнему находил мелочи, но тон стал мягче.

Машина получилась. Быстрая, достаточно комфортная, с хорошей дальностью. И — что было особенно приятно — почти не отвлекла ресурсы ни от серийных ИС, ни от боевого ЛБ, просто попав в промежуток между первым и вторым летными ЛБ. И к 7 ноября ЛПБ ушел на госиспытания в ЛИИ.

Испытатели взялись за дело всерьез, но даже финальный испытательный полёт Новосибирск — Омск — Новосибирск с полной загрузкой балластом и четырьмя настоящими пассажирами прошёл без замечаний. Шум оставался, но разговаривать и работать с документами было можно. Отопление и герметики справились. Регламент по обслуживанию ДМ и ламинарных консолей можно было соблюдать на практике силами и средствами гражданского воздушного флота.

В первых числах декабря «Лимузин» официально завершил испытания. Акт подписали. Самолёт вернули на заводской аэродром.

Через несколько дней Сильванский неожиданно распорядился подготовить “лимузин” к перелету в Москву. Провести регламент моторам и вообще, собрать экипаж, разведать трассу...

— Сам полечу, — сказал он Данишевскому. — Документы по подготовке ЛБ и по бомбе везти надо, а обычным рейсом сейчас долго и холодно. Заодно проверю, как машина поведёт себя на настоящей дальней дистанции.

Данишевский только хмыкнул:

— Не боишься? А то мало ли, как Петляков...

- Немного, - улыбнулся он. - Но я подготовлюсь. Как с Петляковым - не будет.

Вылет назначили на утро десятого. В салоне, кроме Сильванского, летели два молодых конструктора из КБ и лейтенант НКВД.

Через час полёта один из инженеров, который до этого молчал, вдруг сказал:

— А ведь сейчас действительно можно нормально работать. Даже бумаги есть где разложить.

Сильванский, сидевший у окна, только кивнул, не отрываясь от вида облаков сверху.

Машина шла ровно. Хорошо. Стабильно.

Он не успел к конференции союзников конца 43 года, которую и в этой истории провели в Тегеране - и не очень и собирался лезть в тот шпионский клубок. А вот сейчас, после неё - самый момент.

II

До Ходынки они добрались поздним московским утром - обогнать восходящее солнце не получилось, но не слишком отстать вполне. Самолёт заходил на посадку с юго-востока, и Сильванский видел внизу знакомые очертания: длинное поле, ангары по краям, готовящиеся к полётам ИСы и МиГи.

Самолёт коснулся бетонки мягко, без рывка. Носовое колесо держало ровно - эта носовая стойка была первой явной и явно рабочей проверкой теории шимми Келдыша.

— Хорошо летели, — сказала пилот после рулежки, выключая двигатели. — Машина и правда послушная.

Сильванский кивнул - пилот Брюквина уже имела опыт, достойный испытателя, а ведь они, по мнению Галлая, могут летать на всем, что летать может, и даже немного на том, что не может. Лучше был бы только старейший испытатель ОКБ Шевченко, но тот некстати простудился.

— Прилетели, товарищ генерал. - закончив процедуру, повернулась она к конструктору.

— Прилетели, — согласился Сильванский. Теперь для него начиналось самое сложное.

Общение в наркомате.

III

Уже назавтра на Ходынку приехала комиссия НКАП во главе с наркомом Шахуриным. Поводом стала докладная записка Сильванского о готовности опытного образца ЛПБ к демонстрации руководству. Осмотр был включён в график выездных мероприятий наркомата.

Сильванский ждал у самолёта. Даже надел вместо обычной ушанки генеральскую папаху.

ЗиС с правительственным номером остановилась у стоянки ЛПБ. Шахурин вышел первым. За ним — Дементьев и Яковлев. Краткое выездное совещание наркомата, в повестку которого включили осмотр нового образца.

— Товарищ нарком, — Сильванский сделал шаг вперёд. — Докладываю: опытный образец пассажирского самолёта ЛПБ готов к демонстрации. Заводские и государственные испытания завершены, машина прошла облёт, наработка — 120 часов. Внешних замечаний по планеру и силовой установке нет.

Шахурин кивнул и оглядел самолёт с головы до хвоста.

— Идёмте. Посмотрим.

Он обошёл машину. Не торопясь, внимательно, как человек, который привык видеть детали, а не только внешний лоск. Дементьев — тот сразу направился к правой мотогондоле, заглянул в воздухозаборник, потрогал жалюзи.

— Александр Васильевич, насколько технологична эта машина? Сколько времени занимает сборка одного фюзеляжа? И какая оснастка потребуется для серии?

— Сборка фюзеляжа — на опытном образце ушло четыре недели. В серии — с отработанной оснасткой — планируем укладываться в десять дней. Оснастку можно изготовить на заводе 153. Оснастка по крыльям унифицирована с ЛБ.

Дементьев кивнул, записал что-то в блокнот.

— А материалы? Есть ли дефицитные позиции?

— Дюраль, - Сильванский развел руками. - Самая дефицитная позиция. Три тонны. Так же дефицитные позиции по приборам и механизмам...

Дементьев снова кивнул, сделал пометку. Яковлев тем временем стоял чуть поодаль, рассматривая самолёт в целом, потом подошёл ближе.

— Какие характеристики подтверждены госиспытаниями? В чём отличие от расчётных? — спросил он.

Сильванский повернулся к нему:

— Максимальная скорость с реактивными ускорителями — 660 километров в час. Расчётная была 650. Дальность с полной загрузкой — 3200 километров, вместо 3000 по расчёту. Расход топлива — на три процента ниже заявленного. Потолок — 10500 метров, мы закладывали 10000.

Яковлев поднял бровь.

— Значит, лучше, чем вы обещали?

— Лучше, Александр Сергеевич.

— Хорошо. — Он перевёл взгляд на шасси. — Есть ли ограничения по взлётно-посадочным полосам? На грунт может садиться?

— Может. Разбег по бетону — 400 метров, по грунту - 800. Пробег — 350 и 600.

Шахурин тем временем остановился у носовой стойки. Высокой и длинной, больше роста человека - всё-таки самолёт получился высоковат, с моторами под крылом и фюзеляжем над. Покачал головой, оценив высоту встроенного трапа. Потом поднял глаза ещё выше, на кабину пилотов, перевёл взгляд на крыло — узкое, длинное, с характерными “выгнутыми” шайбами. Дементьев уже записывал что-то в блокнот, стоя у крыла.

- Внутрь. - скомандовал нарком и пошел к хвосты.

Шахурин поднялся по трапу за Сильванским. За ним — замы.

В салоне было тепло. Шахурин остановился у входа, огляделся.

— Отопление отлично работает.

— Отдельный контур, товарищ нарком. Не зависит от моторов. Если что — есть резервный электрообогрев.

Шахурин прошёл по проходу, провёл рукой по обшивке, сел в одно из кресел. Откинулся на спинку, попробовал подлокотник, кивнул.

— Удобно. На Ли-2 такого нет.

— ЛПБ лучше Ли-2, — ответил Сильванский.

Яковлев не сел. Он стоял у входа, оглядывая салон.

— Какие меры безопасности для пассажиров вы предусмотрели на случай аварийной ситуации? — спросил он. — Разгерметизация, пожар, вынужденная посадка?

Сильванский ответил без задержки:

— Гермокабина под наддувом, держит давление до десяти тысяч метров. Есть кислородное оборудование на случай аварии. Спуск с четырёх тысяч занимает меньше минуты. Пожаротушение — два баллона с азотом, огнетушитель. Эвакуация — через основной выход в хвосте, трап сбрасывается даже при полном отказе систем, и аварийный на крыло. На борту — аварийный запас: рация, сигнальные средства, аптечка.

— Аварийный выход отработан на практике?

— Да. Три раза на разных высотах. Время эвакуации — меньше тридцати секунд.

Яковлев перевёл взгляд на кресла, но вопрос, который он собирался задать, перехватил Дементьев.

— Александр Васильевич, — спросил первый зам, — какой ресурс планера и двигателей? Насколько сложно будет ремонтировать эту машину в условиях гражданских аэропортов?

— Ресурс планера — 3000 часов до первого капитального, Александр Сергеевич. Моторы М-82Н — 200 часов до переборки, регламент отработан на серийных ИС-7. Реактивные ДМ-4Д приняли менять с запасом ресурса, 100 часов до замены. Ремонтопригодность — высокая, но с оговорками. Герметичным стыкам, реактивной части и консолям крыльев требуется обслуживание по специальному регламенту, но возможно и в гражданских аэропортах.

Дементьев записал.

— А если запустим серию — когда сможете дать первую машину? А десятую?

— Первую серийную опытный цех завода 153 может дать через три месяца после утверждения постановления. Десятую — через шесть. При условии, что оснастка будет изготовлена на заводе 153 и передана на 381-й завод в полном объёме - через четыре месяца после передачи оснастки завод 381 даст первую серийную.

Дементьев кивнул, удовлетворённый.

— Удобно. Даже слишком. Не по-нашему. - сообщил Яковлев, уже сидящий в кресле рядом с наркомом и изучающий столик, на котором предполагалось работать в полёте.

- Удобство пассажиров для этого самолёта так же важно, как оружие для истребителя. - парировал Сильванский. - Тем, кто будет на нем летать, нужно обеспечить условия, чтобы они могли работать в полёте как в своем кабинете.

Яковлев посмотрел на него удивлённо. Потом кивнул.

— Вы сказали, что это гражданская машина. Но вы уверены, что у неё не должно быть вооружения?

Сильванский выдержал его взгляд.

— Это возможно, но потребует доработки проекта, Александр Сергеевич. Если это будет официальное требование — проект будет в течение двух месяцев.

Яковлев кивнул.

Шахурин, сидевший всё это время в кресле, поднялся, прошёл в нос, осмотрел туалет, вернулся, подошёл к иллюминатору. За стеклом — заснеженное поле Ходынки.

— Что скажете? — спросил он, оборачиваясь к своим замам.

Дементьев пожал плечами.

— Технологичность приемлемая. Ресурс нормальный. Заявки по дюралю меньше, чем на Ли-2. Можно развернуть серию.

Яковлев помолчал. В салоне повисла тишина.

— Машина готова, — сказал он наконец. — Я не вижу технических причин, чтобы её не принимать. На вопросы, которые я хотел задать, получил ответы. Хорошая работа.

Он посмотрел на Сильванского. Без усмешки, без подкола. Просто — оценка.

Они покинули самолёт без особого прощания. Сильванский выдохнул. Первый прогон есть.

IV

Показ Маленкову состоялся через три дня после прибытия. Маленков прибыл на 381 в рамках рабочей поездки по авиазаводам и на аэродром они попали не сразу.

Маленков обошёл самолёт молча. Остановился у носовой стойки, оценил высоту, потом перевёл взгляд на крыло.

— Сколько таких машин вы сможете сделать в ближайшие полгода?

— При утверждении серии — десять машин, товарищ секретарь ЦК. Первая — через три месяца.

Маленков записал в блокнот.

Маленков поднялся по трапу, остановился у входа, оглядел салон. Он прошёл по проходу, потрогал кресло.

— Чем эта машина лучше Ли-2?

— Быстрее на сто пятьдесят километров в час, товарищ секретарь ЦК. Дальше на тысячу километров. Тише в салоне. И гермокабина — на рабочей высоте можно работать с документами, не отвлекаясь на кислородные маски.

— Надёжность?

— Способен лететь на одном двигателе. Кислородное оборудование позволяет пассажирам и экипажу выжить при разгерметизации на высоте. Резервная система обогрева салона. Азотная система пожаротушения. Всё было проверено.

— Когда на этой машине сможет полететь товарищ Сталин? - был задан четкий вопрос.

Сильванский ответил так же четко.

— После всесторонней проверки на надёжность в реальной эксплуатации. Две-три недели.

— Хорошо. По пассажирской машине вопросов больше нет. — Он закрыл блокнот, но не убрал его. — Теперь по другому. Я видел вашу докладную по авиаотряду ЛБ с управляемыми бомбами. На сколько боевых вылетов им хватит этих бомб?

Сильванский ответил без задержки:

— На сорок пять самолётовылетов спецавиаотряда, товарищ секретарь ЦК. Учитывая, что на каждый вылет с управляемой бомбой требуется отдельный самолёт-носитель. С уже известной точностью — этого достаточно для поражения трёх-четырёх целей управляемыми бомбами и примерно такого же количества неуправляемыми.

Маленков открыл блокнот и записал.

— Значит, три-четыре цели. Это немного.

— Это способ почти гарантированно поразить цели в любую погоду и время суток, товарищ секретарь ЦК. На одну такую цель заложен вылет тройкой с управляемыми бомбами или вылет девяткой с обычными реактивными.

Маленков кивнул, сделал ещё одну пометку.

— Отряд готов к боевому применению?

— Да, товарищ секретарь ЦК. Экипажи прошли полный цикл подготовки. Штурманы-операторы и лётчики сработались. Техника — облётана. Единственное ограничение — количество спецбоеприпасов, но это вопрос поставок.

— А если их не будет?

— Тогда отряд станет использовать обычные бомбы или будет работать только как скоростные разведчики, товарищ секретарь ЦК.

Маленков закрыл блокнот, спрятал в карман.

— Какие цели может поражать эта система?

Сильванский перечислил, как в докладной:

— Крупные радиоконтрастные цели, товарищ секретарь ЦК. Мосты, корабли, железнодорожные станции, крупные здания заводов, открытые скопления техники. Список был в докладной.

- Хорошо. Я доложу Верховному Главнокомандующему.

Он закрыл блокнот и направился к выходу.

V

Берия приехал на Ходынку без предупреждения в тот же день. Сильванский узнал о визите за десять минут до прибытия — позвонил дежурный по аэродрому: «Товарищ Сильванский, к вам едут. Просят быть у самолёта».

Берия осматривал молча, не задавая вопросов. Остановился у мотогондолы, заглянул в воздухозаборник ДМ, потом перевёл взгляд на носовую стойку.

— Высокая.

— Пассажиры заходят по встроенному трапу, не по стремянке. - указал Сильванский.

Берия поднялся по трапу, остановился у входа, оглядел салон. Прошёл по проходу, провёл рукой по внутренней обшивке, сел в кресло. Откинулся на спинку, попробовал подлокотник, помолчал.

— Надёжность?

— Двигатели серийные, М-82Н. Системы дублированы. Способен лететь на одном двигателе. Кислородное оборудование позволяет пассажирам и экипажу выжить при разгерметизации на высоте. Резервная система обогрева салона. Азотная система пожаротушения. Всё было проверено. - повторил Сильванский.

Берия кивнул.

— Связь?

— Штатная — КВ и УКВ радиостанции.

Берия чуть заметно кивнул.

— Когда на этой машине сможет полететь товарищ Сталин?

— Две-три недели всесторонних проверок.

Берия поднялся, прошёл в хвост, осмотрел туалет, вернулся.

— А если её собьют? Свои же — не узнают?

Сильванский выдержал паузу.

— Радиосистема «свой-чужой» в обязательной комплектации. Опознавательные знаки и окраска по стандарту.

Берия снова кивнул.

— По отряду ЛБ. Докладную я читал. — Он помолчал. — Вопрос по существу. Бомба управляемая. Наводится на отражённый сигнал. А если на земле есть источник помех? Скажем, немецкий передатчик на той же частоте?

Сильванский выдержал паузу.

— Если там окажется передатчик на той же частоте, что наша станция, — бомба наведётся на него. Это возможно, но маловероятно. Немцы не используют такие частоты даже в радиолокаторах.

Берия чуть заметно кивнул.

— А если бомба не попадёт? Уйдёт в сторону? Что тогда?

— Тогда она упадёт где-то рядом с целью, товарищ Берия. Как при обычной бомбардировке.

Берия помолчал и осмотрелся.

— Хорошо. Хорошая машина, товарищ Сильванский. Такие нам нужны.

VI

Через неделю вышло постановление ГКО. Сильванский читал его уже дома, в Новосибирске. ЛПБ не подвел и на обратном пути.

«Самолёт ЛПБ принять на вооружение под наименованием Си-4. Утвердить малую серию в количестве 10 машин для нужд особого назначения. Производство — на заводе №153 (Новосибирск) с последующей передачей оснастки на завод №381 (Москва).»

Он перечитал дважды. Индекс Си-2 достался боевому ЛБ. Си-4 — пассажирский. А стоило б наоборот, была б отсылка. Ну да ладно. И так очень неплохо. Настолько неплохо, что пора звонить Швецова и просить задуматься об срочном повышении ресурса М-82Н до хотя бы тысячи часов. Гражданские самолёты летают чаще.

А специальный авиаотряд на Си-2, наводивший шороху на заводском аэродроме и подчиняющийся напрямую Ставке, уже убыл на запад. Что, как, куда - ему не сказали. Но он узнает.

Глава 12. Дотянулся проклятый Сталин

Декабрь 1943 года. Подмосковный аэродром Кратово.

I

Капитан Вронский, командир специальной авиаэскадрильи АДД, вышел из кабины приземлившегося первым Си-2 и осмотрелся.

Он ожидал увидеть многое. Например, фронтовой аэродром — землянки, воронки, грязь, разбитые грузовики и техников, спящих в кабинах. Или забитый суетой и людьми заводской, как тот, в Новосибирске, где они прожили полгода. Вместо этого перед ним была пустая бетонная полоса, уходящая вдаль на два километра, с ровными, чистыми краями. Слева — ангары, справа — несколько зданий, которые выглядели как довоенные санатории.

— Это точно аэродром Кратово? — спросил он у техника, который уже катил к самолёту стремянку.

— Он самый, товарищ капитан, — ответил техник, парень в чистом комбинезоне. — А вы не знали? Тут раньше санаторий был.

Вронский не знал. Он получил только направление и место, проложил маршрут для их практически особого полка, но ничего не знал о том, куда их направили.

А здесь пахло бетоном и — странно — соснами. И даже вид силуэтов Пе-8, обнаружившихся на стоянках, казался не таким тревожным, как на фронтовых аэродромах.

— Ну как, капитан? — раздался голос сзади.

Вронский обернулся. К нему подходил невысокий, плотный человек в лётной куртке, с внимательными глазами - покрасневшими, как у всех людей в это время. Он узнал его по фотографиям в газетах — Герой Советского Союза, полярный лётчик, полковник Эндель Пусэп, командир 890-го авиаполка.

— Это вы тот самый, со специальными машинами? — спросил Пусэп, протягивая руку. — Командир 890-го Пусэп. Слышал о вас. Говорят, у вас там какая-то особая техника.

— Капитан Вронский, — ответил тот, пожимая руку. — Командир 809 специальной эскадрильи АДД. Девятнадцать машин Си-2. Прибыли в распоряжение маршала Голованова.

Пусэп оглядел самолёты, стоящие и ещё только заезжающие на стоянки. Толстый круглый длинный фюзеляж, длинные тонкие крылья с концевыми шайбами, носовая стойка шасси. Вместо выделяющихся кабин - просто остекленный круглый нос. Следом за бомберами на стоянку рулил одновременно сильно похожий и резко отличающийся пассажирский самолёт - в нём, должно быть, летел техперсонал.

— Странные машины, — сказал он. — Летают хорошо?

— Хорошо, — ответил Вронский. — Высотных «мессеров» догоняют. А дальность почти как у ваших Пе-8.

Пусэп усмехнулся.

— Это мы ещё проверим. Но не сегодня. Давайте, размещайтесь. Комнаты вам уже выделили. Я скажу, чтобы вас определили на довольствие, ужин скоро.

Размещение оказалось тем, что Вронский не мог себе представить. Вместо землянки или барака с койками — светлая комната на четверых, с кроватями, тумбочками и даже платяным шкафом. На полу — ковёр.

Он снял сапоги и постоял босиком на мягком ворсе, не зная, что делать. Привык к другому.

— Товарищ капитан, — раздался голос из коридора.

В дверь заглянул лейтенант Севостьянов, его штурман-оператор, ещё молодой, с вечно взъерошенными волосами.

— В столовую идём? Я тут спросил, говорят, кормят как в ресторане.

Вронский не поверил. Но оказалось, что не поверил зря.

Столовая была большой, светлой, с высокими потолками и белыми скатертями на столах. Пахло не баландой и махоркой, а хлебом и, кажется, жареным мясом. За столами сидели лётчики — такие же, как он, только на вид более ухоженные. Некоторые в чистых гимнастёрках, некоторые просто в рубашках.

Их обслуживали официантки. Вронский сел, взял в руки вилку — настоящую, серебряную — и вдруг понял, что его руки дрожат. Не от голода. От того, что он как будто бы оказался в месте, которое не имело ничего общего с войной.

— Товарищ капитан? — спросил Севостьянов.

— Всё нормально, — ответил Вронский. — Просто не привык ещё.

II

Приказы Вронский должен был получать не от Пусэпа. Командир 890-го полка был лишь старшим по аэродрому, с ним они могли обсуждать быт или погоду, или даже полеты, но докладывал комэск напрямую в штаб АДД — маршалу авиации Александру Евгеньевичу Голованову. АДД была подчинена непосредственно Ставке Верховного Главнокомандования, и Голованов лично докладывал Сталину.

Решение о применении управляемых бомб СБ-1 принималось на уровне Ставки. Каждый вылет с СБ-1 согласовывался с Головановым, а тот — с Верховным. Это была не просто боевая операция, это было испытание нового оружия - а такое дело всегда окружено лишней суетой.

III

Первые вылеты были, по сути, практическими - бомбы ехали следом на поездах. Си-2 первого, северного отряда ходили над Финским заливом, западного - над лесами и городами Белоруссии, южного - над Румынией. Сначала просто так, потом с фотокамерами — наблюдать и сразу докладывать в Ставку, как идут наступления в Белоруссии, Румынии и под Ленинградом. Потом к фотографированию добавилось радиолокационное зондирование.

Придуманная методика была простой и сложной одновременно. Си-2 шёл на высоте около восьми тысяч метров. Оператор включал «Гнейс-2М» и начинал медленно вести луч по поверхности, там, куда будут смотреть фотокамеры, сообщая о наблюдаемой на индикаторе картине, потом делал фотоснимки. Пилоту оставалось держать машину ровно, как при обычной съёмке.

Потом они сравнивали: что показывает локатор и что видно на фото.

— Смотрите, — сказал Севостьянов после одного из вылетов, разложив на столе снимки и свои записи. — Вот здесь, — он ткнул пальцем в точку на снимке, — локатор видит что-то металлическое. А на снимке — просто лес и снег.

— Значит, там что-то металлическое, — сказал Вронский. — Под маскировкой.

— Или просто влажный камень, — возразил штурман Сорокин.

— Тогда будем летать и проверять, — ответил Вронский. — В следующий раз возьмём высоту поменьше и пройдём ещё раз.

Они летали. Раз за разом. Оттачивали методику, учились отличать отражение от металла от отражения от влажного грунта, от скал, от береговой линии. Севостьянов постепенно учился «читать» экран — понимать, где просто шум, а где что-то настоящее.

— Это как учиться видеть в темноте, — сказал он однажды. — Сначала ничего не видишь. Потом начинаешь различать тени. А потом — видишь всё.

К концу декабря во всех отрядах уже выделились экипажи, уверенно работавшие с локатором как разведчики. Они могли находить замаскированные объекты, фиксировать координаты и привозить их домой.

Вронский задумчиво прикидывал роли для будущих полетов. И вообще обдумывал сложившуюся практику. Мессершмитты и фокке-вульфы их будто не касались. Даже когда они появлялись поблизости, от них можно было просто уйти. Зенитки не успевали даже сообразить, что кто-то летит, не то что навестись. С учётом скорости полета и оперативности свежие снимки с фронтов, кажется, затмили для Ставки то, для чего их учили - точные бомбовые удары.

И главное в этом - очень странное, очень свободное ощущение. Когда ты летишь куда хочешь, и никто не может тебе помешать.

IV

Шестого января 1944 года два Си-2 отряда “Север” вылетели на очередное задание — разведку восточной части Финского залива, район шхер между Хельсинки и Коткой. Поиск финских баз и кораблей. На дело пошли экипажи Вронского и Котова, лучшие разведчики отряда.

Погода была пасмурная, но не для полёта — над аэродромом была облачность на высоте трёх тысяч, выше видимость хорошая. Си-2 Вронского шёл на привычных восьми тысячах, готовясь к съёмке, когда вращающий антенну Севостьянов вдруг замер, вглядываясь в индикатор.

— Капитан, — сказал он. — Есть цель.

На индикаторе среди ровного шумящего фона выделился высокий пик.

— Координаты? — спросил Вронский.

Сорокин уже записывал.

— Отлично. Повторим на обратном пути.

На обратном пути Севостьянов снова навел локатор — пик был на месте. Металл. Много металла.

— Корабль, — сказал штурман Котова Сорокин, когда они все вернулись и разложили снимки. На снимках Вронского не нашлось ничего подходящего - только лёд, шхеры и снег. — Стоит в шхерах, замаскирован. С воздуха не увидишь. А локатор — видит.

Штурманы переглянулись и кивнули. Вронский собрал документы.

— Я на доклад к Голованову.

V

Голованов выслушал доклад молча. Рассмотрел снимки, координаты, штурманские расчёты.

— Что это может быть? - для проформы спросил он. Вронский предпочёл понять его напрямую.

— По отражению сигнала — крупный корабль, товарищ маршал. Стоит в шхерах, замаскирован сетями. Визуально не обнаруживается. А локатор показывает.

— Уверены?

— Мы облучали цель дважды. Металл. Крупный. На воде. С воздуха не заметен.

Голованов помолчал. Потом взял телефон.

— Соедините со Ставкой.

Через два часа пришёл ответ. Задача на поражение цели поставлена. Применение СБ-1 разрешено. Вылет по готовности. Как и рассчитывалось - три машины, три бомбы.

VI

Утро восьмого января было морозным. Три Си-2 стояли на стоянке, техники проверяли подвеску СБ-1 на трапецию. Вронский обошёл свою машину, проверил крылья, шасси, крепления - все по регламенту.

— Всё готово, товарищ капитан, — доложил вооруженец.

Самолёты взлетели с Кратово, когда солнце только начало подниматься над горизонтом. Долгий перелёт над заснеженной землёй к Ленинграду, потом над Финским заливом. Тихо, только гул моторов и голос Севостьянова, который сверялся с картой.

— Подходим, — сказал он. — Сорок километров до цели. Облачность в районе цели. Наш заход первый.

— Включай станцию.

— Вижу цель. На месте.

— Хорошо. Начинаем заход.

Вронский выровнял машину. Севостьянов сосредоточенно следил за экраном, изредка поправляя антенну.

— Вижу устойчиво, — сказал он. — Пик в центре. Бомба захватила цель.

— Сброс.

Севостьянов нажал кнопку. Бомба провисла вниз и отделилась от самолёта, Си-2 чуть качнулся вверх. Севостьянов продолжал держать цель в луче.

— Запуск двигателя, — сказал он.

- Как на полигоне. - тихо ответил Вронский.

— Вижу взрыв на поверхности. - сообщил через положенный срок Зайцев, пилот второго Си-2.

— Подтверждаю, — сказал Котов.

— Пик уменьшается. - кивнул Севостьянов.

— Хорошо, — сказал Вронский. — Уходим.

Он развернул машину и лёг на обратный курс. Два других Си-2 развернулись следом. Они не понадобились.

VII

Они сели в Кратово через три часа. Техники уже ждали у стоянки, чтобы принять самолёты. Вронский выключил двигатели, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Ну что, капитан? — спросил Севостьянов. — Как думаете, попали?

— Попали, — ответил Вронский. — А куда, узнаем позже.

Контрольная фоторазведка показала на месте взрыва утонувший корабль и повреждённые береговые сооружения, а через три дня пришло подтверждение. Финский броненосец береговой обороны «Вяйнемяйнен» получил попадание бомбы в кормовую часть. Корабль набрал много воды и затонул по верхушки мачт.

Но это потом, а пока в штаб АДД ушло донесение о первом успешном боевом применении СБ-1. В Кратово, за белыми скатертями, пилоты спецэскадрильи обсуждали свою первую победу и принимали поздравления от дальников Пусэпа.

А в Новосибирске, в кабинете главного конструктора, Сильванский прочитал сводку и положил ее в папку. Без лишних эмоций — результат был ожидаем. Система работала.

Бонус. Последний герой «Калевалы»

Хельсинки, правительственный бункер под Домом сословий.

8 января 1944 года, вечер.

Генерал-лейтенант Аксель Айро стоял у карты. Война продолжалась, и каждый день приносил донесения, которые не хотелось читать.

Сегодняшнее было неизмеримо хуже.

Он стоял у карты. Синим карандашом была отмечена точка у южного побережья, в шхерах. Рядом молчал вице-адмирал Вяйнё Вяльве. Лицо адмирала было серым.

— Это точно? — спросил Айро.

— Корабль получил близкое попадание в 14:47. Крен на корму быстро нарастал. Вода пошла в машинное отделение. Взрыв — в кормовой части, ниже ватерлинии, в районе второй башни.

— Близкое попадание чем?

— Бомба. Одна. С самолёта.

Айро молчал несколько секунд.

— Как они могли попасть одной бомбой? Корабль стоял в шхерах, под маскировочными сетями, вне основных фарватеров.

Вяльве только покачал головой.

— Мы сами задаём этот вопрос. Посты зафиксировали пролёт трёх двухмоторных самолётов на большой высоте. Через короткое время — взрыв. Один.

Айро взял трубку.

— Соедините меня с господином президентом.

Кабинет главнокомандующего. Час спустя.

Маршал Маннергейм сидел за столом, глядя на карту. Ему было семьдесят шесть. Не лучший возраст для войны.

Президент Рюти вошёл вместе с Айро и Вяльве.

— Что известно? — спросил Рюти.

Айро доложил коротко, по-штабному:

— В 14:40 посты отметили три самолёта, идущих с востока к Хельсинки над скрытой якорной стоянкой. В 14:47 мощная бомба разорвалась у борта корабля. Корабль потерял остойчивость и начал набирать воду. Спасательные работы идут. Корабль, по всей видимости, не спасти.

Маннергейм поднял глаза.

— Одна бомба. И корабль такого класса тонет.

— Похоже на управляемую, — тихо сказал Вяльве. — У германцев такие были, помните линкор “Рома”? Теперь, видимо, они есть и у русских.

В кабинете стало очень тихо.

Маннергейм долго смотрел на карту. Потом сказал ровным голосом:

— Этот удар имеет не только военное значение. «Вяйнямёйнен» был символом. Его потеря ударит по настроениям сильнее, чем потеря дивизии на перешейке. Нам нужно засекретить эту потерю, как и потерю “Ильмаринена”. И необходимо трезво оценить, насколько долго мы можем продолжать войну в новых условиях.

Рюти молчал. Он понимал и вес слов маршала, и их опасность.

— Я не приму решений сегодня ночью, — сказал он наконец. — Но подготовку к возможным переговорам начинать нужно. Осторожно. Без шума.

Маннергейм кивнул. Больше он ничего не добавил.

***

«Вяйнямёйнен» затонул ночью, приняв тысячи тонн воды. Он лёг на грунт шхер с сильным креном, обнажив пробоину, которую потом фотографировали с воздуха. Но большую часть экипажа спасли.

***

Уже на следующий день в сводке Совинформбюро появилось сообщение:

«В районе южного побережья Финляндии наша авиация нанесла удар по вражескому военному кораблю. В результате точного попадания корабль получил тяжёлые повреждения и затонул.»

«Правда» и «Известия» через день вышли с материалами, где подчёркивались:

— точность советского оружия;

— бессилие маскировки и шхер перед советской авиацией;

— конец эпохи финских броненосцев.

Писали о «мастерстве советских лётчиков» и «превосходстве советской технической мысли». Фотографии утонувшего корабля, сделанные с воздуха после удара, были не очень четкими, но эффект был сильным.

Особенно сильным он был в Финляндии, куда высыпали тонны листовок.

Новость, которую в народе сразу назвали «сумерками богов», несмотря на все попытки её засекретить, обошла страну.

Это было не просто потеря корабля - даже двух кораблей, ведь известие о гибели первого броненосца в Финляндии было засекречено. Это был удар по ощущению защищённости. Оба "героя" «Калевалы» теперь лежали на дне. В портах люди молча стояли у воды.

Глава 13. Казань реактивная

Казань. Февраль 1944 года.

I

Сильванский вышел из привычного заводского Си-4 на поле казанского аэродрома и первым делом вдохнул воздух. Пахло, в общем, обычно. В Новосибирске на аэродроме пахло так же. Но здесь, в Казани, к этому примешивалось что-то ещё. Запах будущего.

Моторный завод, узел реактивных людей и событий, встретил его гулом станков и суетой военного времени. Люди бегали, грузовики сновали, где-то в глубине цехов слышался рокот испытательных стендов. Сильванского встретили и провели в глубь территории, к отдельному корпусу, который охранялся строже, чем проходная.

Здесь, в производственном филиале НИИ-1, работал Люлька.

II

Архип Михайлович встретил его у входа. За прошедшие месяцы он заметно изменился - поздоровел, взбодрился, глаза горели. Нет, не оттого, что были покрасневшими.

- Александр Васильевич, - Люлька протянул руку, и в голосе его звучала с трудом сдерживаемая гордость. - Идёмте.

Он провёл Сильванского коридорами в глубину здания, где в одном из помещений на массивном стенде, окружённый трубами, датчиками и щитками приборов, стоял двигатель.

Он был большим - но меньше, чем Сильванский ожидал. Меньше метра в диаметре, и больше двух в длину. Головки камер торчали, трубопроводы обвивали двойную трубу.

- Вот он, тот самый, - сказал Люлька, остановившись вблизи. - ТР-1. Турбореактивный. Первый в стране. Прошёл стендовые сточасовые испытания. - Он помолчал, давая словам осесть. - Восьмиступенчатый компрессор. Кольцевая камера сгорания. Одноступенчатая турбина.

- А тяга? Насколько мощный получился? - спросил Сильванский.

Люлька подошёл к стенду, взял папку с протоколами испытаний.

- Взлётная тяга - тысяча сто пятьдесят килограмм. Масса - семьсот восемьдесят пять килограммов. Максимальный диаметр - восемьсот миллиметров. Длина - два метра. Степень сжатия - три и шестнадцать сотых.

Он перевернул страницу.

- Температура перед турбиной - шестьсот пятьдесят градусов по Цельсию. За турбиной - около четырёхсот девяноста четырёх. Работает на керосине. Удельный расход на взлёте - один и пятьдесят пять сотых килограмма на килограмм силы в час. Ресурс по расчётам будет шестьсот-восемьсот часов.

Он закрыл папку и довольно посмотрел на Сильванского.

- Что скажете?

Сильванский молчал. Он смотрел на двигатель, на цифры в протоколе, на усталое, но торжествующее лицо Люльки. И думал.

Ресурс - огромный. Для ТРД первого поколения это был фантастический результат. Шестьсот-восемьсот часов - столько не давали поршневые моторы в начале войны. Это означало, что двигатель можно было ставить на серийные машины без постоянной замены через каждые несколько десятков часов.

Высотные характеристики - наверняка превосходные. На десяти тысячах метров, при скорости восемьсот километров в час, двигатель сохранит тягу и не будет задыхаться, как поршневые моторы. Это открывало путь к скоростям, о которых раньше можно было только мечтать.

Но расход... Он не помнил точно, сколько было у конкурентов, но килограмм топлива на килограмм тяги при полёте на высоте превращается примерно в пять сотен кило в час. А М-82 потреблял 300 грамм на лошадиную силу, или 255 килограмм в час на крейсерской высоте.

Даже тот факт, что ТРД употребляет керосин, а не бензин, ситуацию особо не улучшал. Это для правительства, партии и будущего огромный и реальный плюс, а ему всю топливную систему пересматривать.

- Прекрасный двигатель. Отличный. Это фантастика. Вы чудо совершили, - искренне сказал Сильванский наконец. - Но расход большой. Я думал, меньше будет.

Люлька усмехнулся - не обиженно, скорее с пониманием.

- А чего вы хотели, Александр Васильевич? Температура перед турбиной понижена - шестьсот пятьдесят градусов. Термодинамический КПД - соответствующий. Если мы поднимем температуру, расход упадёт. Но для этого нужны жаропрочные сплавы, которых у нас нет.

Сильванский кивнул. Он знал эту проблему. В реальной истории Люлька решал её годами.

- А двухконтурный? - спросил он. -? С вентилятором на валу?

Люлька вздохнул.

- Будет, Александр Васильевич. Обязательно будет. Но это пока сложно. Вентилятор - это дополнительный вес, дополнительная аэродинамика, дополнительные нагрузки на вал.

Он помолчал, потом добавил, и в голосе его появилась та особенная, усталая твёрдость человека, который привык к тому, что его не понимают:

- Я помню, мы говорили о двухконтурном двигателе. Вы много разумного тогда сказали и я над ним работаю. Но для него нужны даже не материалы - нужна культура производства, которой ещё нет. Нужны люди, которые умеют делать то, чего никто не делал. Всё это будет. Но не сегодня.

Сильванский слушал, не перебивая.

- И потом, - Люлька усмехнулся уже по-другому, - где обещанный самолёт под этот двигатель? Вы мне говорили: сделайте двигатель, и я поставлю его на самолёт. Я сделал. Где самолёт?

Сильванский почесал затылок. Вопрос был неудобным.

- На ЛБ, то есть, Си-2 он не встанет, - признался он. - Как основной - точно нет. Он же ТРД, а не ТРДД. Тяги взлетной мало и расход большой. На ИС, может быть, и встанет - он у вас лёгкий получился. Но... - он покачал головой. - Километровая полоса понадобится. А это для штурмовика никак не годится. Для перехватчика ещё куда ни шло. Что-то новое нужно.

Люлька смотрел на него с лёгким прищуром.

- Значит, вы ждали двухконтурный, а получили просто турбореактивный?

- Ну да. Получил, - согласился Сильванский. - И я чертовски рад, что получил. Но надо подумать, куда и как его ставить. Я даже не скажу, что это плохо, но...

Он помолчал и улыбнулся.

- Кстати. Вы говорите про температуру. А помните, я вам говорил про карборунд?

Люлька нахмурился.

- Карборунд?

- Ну да. Карбид кремния. - Сильванский усмехнулся. - Помните, я вам рассказывал? Жаропрочный, тугоплавкий, лёгкий. Но, вы сказали, хрупкий. Мы с химиками на 153-м заводе провели опыты, сплавляли его с разными материалами, чтобы получить упругую базу. Кремний подошёл. Получился отличный материал. Прочная и не хрупкая керамика, которая держит больше тысячи градусов без деформации. Плавь в форме и получай себе лопатки.

- И что? - Люлька насторожился. - Вы хотите сказать...

- Я хочу сказать, что если сделать из укреплённого карборунда детали турбины, можно поднять температуру перед турбиной до тысячи градусов. Или, может, выше, до температуры плавления кремния, она полторы тысячи. А это и даст нам рост КПД, снижение расхода топлива и увеличение тяги.

Люлька молчал. Он явно обдумывал услышанное.

- И как вы его назвали? - спросил он наконец. - Этот ваш уникальный материал?

Сильванский улыбнулся - той самой улыбкой, которой он улыбался, когда знал, что сейчас скажет нечто, что его собеседник не ожидает услышать.

- Сиськи, - сказал он.

Люлька замер.

- Что?

- От химической формулы. Кремний-карбид кремния. Si-SiC. - Сильванский пожал плечами. - Ну а что? Коротко, запоминается, никто не догадается.

Люлька побагровел.

- Александр Васильевич, - сказал он, - ну как у вас язык-то поворачивается?

- А это специально, - спокойно ответил Сильванский. - Чтобы ни у кого язык не повернулся секретную формулу раскрывать.

На заднем плане, где всё это время молча стоял привычный лейтенант НКВД, послышалось лёгкое покашливание. Сильванский обернулся - лейтенант, невозмутимый, с блокнотом в руках, задумчиво кивал и что-то записывал.

Люлька посмотрел на него, потом на Сильванского, потом снова на лейтенанта.

- Вы серьёзно?

- Абсолютно, - ответил Сильванский.

Люлька открыл рот, закрыл, потом махнул рукой и тяжело вздохнул.

- Ладно, - сказал он. - Будем считать, что я этого не слышал. Но если у вас действительно есть материал, который держит тысячу градусов, - Он посмотрел на Сильванского уже по-деловому. - Присылайте образцы. Мы проверим.

- Пришлю, и технологию получения пришлю, а с точным литьём вы уж как-нибудь сами разберётесь, у вас целый НИИ есть, - пообещал Сильванский. - А пока вернёмся к самолётам. Скажите, Архип Михайлович, к вам случайно товарищ Яковлев не обращался?

Люлька усмехнулся.

- Обращался, - сказал он. - Он приезжал, смотрел, спрашивал. Сейчас проектирует свой Як под ТР-1.

- Як с ТРД? - Сильванский поднял бровь.

- А вы не знали? - Люлька удивился. - Яковлев же замнаркома. Он тоже понял, что реактивная авиация - это будущее. Его Як-9 с мотором Меркулова взял семьсот километров скорости. А с ТР-1... - он развёл руками. - Он и восемьсот возьмёт.

- Я вас ещё осенью ему посоветовал. - покивал Сильванский. - Значит, услышал он меня. Ну и проблемы с климовскими моторами его подстегнули.

- Сухой - тоже работает. - заметил Люлька. - Проектирует истребитель с двумя ТР-1. Микоян с Гуревичем тоже интересуются. Ещё Алексеев из бывшего КБ Лавочкина.

- Гудкова к ним не хватает, - вздохнул Сильванский.

Архип кивнул. После прошлогодней аварии Гудкова лишили звания конструктора и возможности проектировать самолёты, так что проект Гу-ТРД ушел в отбой.

Яковлев, Сухой, Микоян, Алексеев - все они работали над реактивными истребителями. И все они использовали двигатель Люльки. Это было не просто признание - это была новая реальность. Реальность, в которой реактивная авиация становилась не экспериментом, а серийным продуктом.

Отлично.

- Над новым самолётом я буду думать, а пока не расскажете, как у вас тут дела? - спросил он. - Что коллеги изобретают?

- А остальное у нас, Александр Васильевич, про ракеты, - сказал Люлька, и в его голосе послышалась та особая, осторожная интонация, которую Сильванский уже научился узнавать. - И здесь, сами понимаете, люди разные. Есть вольнонаёмные, есть и те, кто работает по особым условиям. Но все - специалисты высочайшего класса.

Он сделал паузу, давая Сильванскому осознать сказанное, и продолжил:

- Начну с жидкостников. Это группа Валентина Петровича Глушко. Они занимаются ракетными двигателями на жидком топливе. У них есть РД-1 - экспериментальный образец. Ставили его на разные машины как ускоритель. Сейчас доводят до ума. Глушко - человек упёртый, знает своё дело. Хотя, как я уже сказал, работает он у нас на особых условиях.

- А Королёв? - спросил Сильванский.

- Здесь, - кивнул Люлька. - Сергей Павлович здесь, в Казани, с сорок второго. Он у Глушко заместителем по испытаниям. Толковый инженер, хваткий. На стендах с РД-1 работает, доводит. Говорят, в мае этого года их могут освободить, но пока - как есть.

Сильванский понимающе кивнул. В Казани, на заводе №16, как и в той реальности, существовало Особое конструкторское бюро, которое в просторечии называли «шарашкой». Там работали заключённые специалисты, и Глушко с Королёвым были среди них. Говорить об этом вслух следовало осторожно, и Люлька, старый казанский житель, умел это делать.

- Есть у нас ещё Исаев, Алексей Михайлович, - продолжил Люлька, возвращаясь к делу. - Он тоже по жидкостникам. Сначала с Березняком работал над БИ. Сейчас Исаев над новым проектом - самолёт «4302». Там РД-1 его конструкции.

- А Душкин? - спросил Сильванский. - Эго же его двигатель был на БИ.

- Душкин? - Люлька усмехнулся. - Да, делал. А сейчас он как раз создал двигатель для ракетоплана Поликарпова. РД-2МЗВ называется, тяга под тысячу четыреста. Тоже толковый конструктор, но со своим характером, - добавил он с лёгкой улыбкой.

- А у вас ещё и прямоточники есть, - заметил Сильванский. - Наверняка.

- Михаил Макарович Бондарюк, - подтвердил Люлька. - Он с прямоточными воздушно-реактивными двигателями работает. В этом году первый образец довёл до ума. Сейчас отдел прямоточных двигателей у нас КБ-2.

- Как это. А где же товарищ Меркулов? - сказал Сильванский.

Люлька покачал головой.

- Нет. Он в НИИ-1 не перешёл, в своём КБ остался. Да и он сейчас больше по форсажным камерам для поршневых моторов - для ваших машин и для Яковлева. А у нас в институте задачи другие.

Он помолчал, потом добавил:

- Но вообще, Александр Васильевич, у нас тут хороших людей много. Кого только не собрали. И Болховитинов теперь первым замом по науке. Вся реактивная элита страны. И НКВД, - он чуть заметно кивнул в сторону лейтенанта, - внимательно следит, чтобы мы не расслаблялись.

Сильванский усмехнулся.

- Ну а что, - сказал он. - Теперь осталось только сделать так, чтобы эти двигатели летали, а не просто стояли на стендах. ТР-1 ваш - хорош. И полетит скоро. Просто, видимо, первой будет не моя машина. Зато...

Сильванский прищурился.

- А как вы думаете, форсажная камера Меркулова на ваш ТР-1 встанет? Давление есть, воздух есть, стартовая тяга подскочит сразу. Штурмовикам не придется разгоняться километр.

Люлька хмыкнул, посмотрел на Сильванского с любопытством, смешанным с уважением:

- А вы, Александр Васильевич, никак не успокоитесь, пока все наши трубы одна в другую не воткнёте? Форсажная камера за турбиной - это не эжектор на поршневом моторе. Там будет гореть дополнительное топливо, а значит, температуры и давления станут такие, что и лопатки турбины, которые мы с таким трудом сделали, не выдержат.

Он подумал, посмотрел на Сильванского и вздохнул.

- Да, ваши жаровые трубы могут помочь. Но честно скажу - не знаю. Надо считать.

Сильванский пожал плечами.

- Я лучше эту задачку Меркулову подкину - у вас и так дел по горло, а он наловчился. Мне кажется, в этом есть толк.

Люлька хмыкнул, покачал головой:

- Ну, Александр Васильевич, вы как всегда. Ладно. Меркулову я сам позвоню. А я вот тоже кое-что подумал, пока коллег перебирал. У нас жидкостные двигатели как стартовые ускорители предлагали. С таким ускорителем взлет турбореактивной машины будет куда короче. А потом его можно выключать.

Он усмехнулся.

- И, может быть, тогда ТР-1 найдёт себе место не только на Яках, но и на ваших самолётах. А пока я своё дело сделал.

Сильванский задумчиво покивал. Потому как да, так можно - и этот реактивный ускоритель можно даже сбрасывать по дороге, как прямо сейчас где-то на западе взлетает Арадо-234.

- Сделали. И я ещё раз скажу - вы даже не представляете, насколько это важно. Спасибо ещё раз.

Глава 14. Воздушное наступление

Москва. Начало марта 1944.

I

Сводки лежали справа, аккуратно сложенные. Слева - карандаши, линейка, несколько листков с расчётами налёта. В кабинете главнокомандующего ВВС РККА маршала Новикова было тихо. Только где-то за стеной тихо потрескивал аппарат.

Зима закончилась. Зимние наступления тоже.

Крым очистили. Семнадцатую армию при попытке уйти морем добили - именно авиацией, сорвали эвакуацию, сожгли и перетопили в том же Севастополе.

Румыния, а за ней и Болгария, ещё до нового года перешли на сторону СССР вместе со всеми ценностями - нефть Плоешти теперь питает советскую армию, а не германскую.

Фронты, рванувшись вперёд, сейчас стояли западнее Риги, Минска, Львова, кое-где перейдя государственную границу.

Новиков провёл пальцем по линии фронта и остановился на севере.

Финляндия.

Под Ленинградом, на Карельском перешейке и севернее всё пошло тяжелее и дороже, чем должно было. Сухопутные войска опять увязли в укрепрайонах, темпы упали, потери росли. Началась распутица. Ставка уже раздражена. Значит, вопрос придётся решать не пехотой.

Новиков сделал пометку на полях карты. АДД и часть фронтовой авиации должны будут добавить веса. Не «поддержать», не нанести отдельные, хоть и массированные удары, как в феврале, а самостоятельно выбомбить финнов из войны. Систематично и регулярно. Узлы, порты, склады, коммуникации. Так же сокрушительно, как утопили “Вяйнемяйнен”. Пока пехота топчется, авиация может сделать то, чего сухопутные пока не смогли - лишить противника возможности продолжать сопротивление на приемлемых условиях и принудить его к миру.

Он отложил карандаш и вернулся к главной задаче.

Воздушное наступление.

Не поддержка очередного фронта. Не усиление армейской операции. А самостоятельная работа.

Цель была сформулирована жёстко: пока идёт распутица, лишить немцев возможности вести эффективную мобильную оборону к моменту удара. Разрушить транспорт. Выбить склады. Подавить авиацию. Создать такую обстановку, при которой любое перемещение резервов будет медленным, дорогим и опасным.

Но был и максимум, на который рассчитывал только он сам. Фактически самостоятельно разгромить противостоящую группу армий, закрывающую дорогу на Берлин. Только авиация в это время могла работать - и это следовало ценить. Основные аэродромы АДД и фронтовых соединений стояли у железнодорожных станций - подвоз горючего и бомб шёл рельсами, а не по грязи. На ключевых грунтовых полосах уже лежали американские стальные решётки - ленд-лизовские покрытия, которые держали даже тяжёлые машины в сырую погоду. Плюс заранее подготовленные запасные площадки с твёрдым грунтом и отсыпкой. Пока пехота и техника вязли, бомбардировщики и разведчики продолжали воевать в полную силу.

Новиков давно ждал возможности показать это на практике. Воздушные армии уже умели работать массированно. АДД умела бить глубоко. Но всё это до сих пор чаще всего встраивалось в чужой замысел. Нет, было и то, что они проводили сами - ТАОН, летняя воздушная битва за Украину в прошлом году, уничтожение целой армии в Севастополе - но это не считали важным. Теперь предстояло другое - провести серию операций, где авиация сама ставит задачи, сама выбирает ритм и сама отвечает за результат.

Он разложил направления.

Центр. Главное. Сорок пять, может, пятьдесят процентов усилий. Белосток, Брест, подходы к Варшаве, дальше - к силезским узлам и переправам через Одер. Мосты через Буг и Нарев. Сортировочные. Топливо. Если здесь получится держать магистрали в состоянии постоянного кризиса, у группы армий «Центр» останется значительно меньше свободы.

Север. Восточная Пруссия. Кёнигсбергский узел, Тильзит, Инстербург, аэродромы, переправы на Немане. Двадцать пять–тридцать процентов. Не дать северной группировке спокойно маневрировать и использовать Восточную Пруссию как надёжную базу.

Юг. Карпатские горловины - Ужгород, Чоп, Мукачево. Будапештский узел. Венгерские коммуникации. Двадцать–двадцать пять процентов. Не позволить стабилизировать фронт и перебрасывать силы с южного направления.

И отдельно - Финляндия. Не основной театр, но важный. Пока Мерецков не может двигаться, авиация должна создать там такой фон, чтобы политическое решение о сдаче для Хельсинки стало единственно возможным.

Новиков перешёл к средствам.

АДД - дальний рычаг. Бомбардировочные полки на Ту-2 и истребительные на МиГах - основная сила. Тактическая авиация на ИСах и Яках - действия на ЛБС и в ближнем тылу, прикрытие. Части ПВО, объединенные по всему фронту в единую структуру, равной той, какой могла похвастаться только московская зона ПВО - защита.

И Си-2.

Он специально задержал взгляд на пометке о 809 бап АДД. Разведчики. Вот что сейчас важнее всего. То, что Си-2 привозили с почти любой глубины, позволяло бить не «по району», а по месту. И возвращаться на ту же цель ровно тогда, когда противник только начинал восстанавливать движение. Управляемое оружие - второй пункт по счету, но не по важности. Бомб СБ-1 уже были не единицы, счёт пошёл на сотни, и Ставка передала право разрешать их применение лично ему. Но применять их получается не везде - первый успех с финским броненосцем был самым ярким, остальные приходилось выжимать, расходуя весь наряд - и то не всегда хватало. Впрочем, можно справиться и обычными средствами, но в достаточном количестве и повторно.

Повторно. Это было главным.

Один удар по узлу немцы переваривали. Два - уже тяжело. Три, нанесённые в нужном ритме, начинали ломать график перевозок. Мост, который не дают восстановить три недели, стоит дороже десятка разовых налётов по станциям.

Новиков знал, что люфтваффе ещё способно собирать силы. На отдельных направлениях будет жёстко. Будут потери. Будут дни, когда прикрытие не справится. Но топливо уже жёстко ограничивало немцев, а воздушное наступление союзников сузило им поле манёвра. Значит, выдерживать долгую напряжённую борьбу за каждую магистраль они не смогут.

Он встал, отошёл от стола и остановился у окна. Свет был серый, весенний, ещё холодный.

Эта весна должна была стать проверкой. Не на умение поддержать пехоту. На умение авиации работать самостоятельно. Если механизм сложится - разведка, успешные и повторные успешные удары по ограниченному числу критических точек, правильное распределение между АДД и фронтовыми бомбардировщиками, давление на Финляндию параллельно с главным направлением, эффективная оборона и особенно развитие наступления авиацией - тогда дальше нам будут ставить задачи иного масштаба. И давать под них ресурсы уже не как под вспомогательный род войск.

II

Прошло двадцать семь дней.

Новиков снова стоял у карты. Теперь на ней было больше пометок - красным, синим, простым карандашом. Некоторые цели были перечёркнуты дважды. Некоторые обведены. Возле нескольких мостов стояли даты и короткие цифры: «восст. 4 сут.», «повт. 12.03», «закрыт до 19», «3×ФАБ-500».

Белостокский узел после третьего удара работал вполовину. По нему отработали два раза полки на Ту-2 и один раз - группа Пе-8. Сбросили в сумме больше ста тонн. Горловины и сортировочный парк получили серьёзные повреждения. Брест просел сильнее. Горловины разбивали дважды: сначала дневным ударом фронтовых бомбардировщиков, потом ночным - АДД. Второй раз Си-2 809-го бап привезли снимки, когда восстановительные команды только начали расчищать пути. Мост через Буг у Бреста после удара двумя СБ-1 и последующего добивания обычными ФАБ-1000 стоял без движения одиннадцать суток. Немцы навели временную переправу рядом, но пропускная способность упала резко - вместо полных составов шли укороченные, с большими интервалами. Варшавские подходы бомбили четыре раза. В основном Ту-2 и Пе-8. Не идеально, но график перевозок на восток уже не соблюдался. Разведка фиксировала скопление составов западнее и простои.

Север шёл тяжелее. Кёнигсбергский узел оказался живучее. ПВО плотная, истребители ещё находились. За три недели на это направление пришлось потратить больше сил, чем планировали. Были потери: несколько Ту-2 и один Пе-8 не вернулись с ночного вылета. Но Тильзит и переправы на Немане удалось держать в напряжении. Два моста били повторно. Один после второго удара стоял двенадцать дней. Аэродромная сеть Восточной Пруссии заметно «поплыла» - часть групп перебазировалась западнее, часть сократила дневные вылеты. Топлива уже не хватало.

Юг - ровнее. Карпатские горловины узкие, бить удобнее. Ужгород и Чоп после повторных ударов фронтовых полков давали сбои по три–четыре дня подряд. Работали в основном Ту-2 с ФАБ-250 и ФАБ-500, иногда добавляли штурмовиков по ближайшим станциям. Будапештский узел пока только нащупывали. Глубина большая, прикрытие сложнее. Один разведывательный вылет Си-2 туда и обратно прошёл без проблем, но бомбардировочный наряд по его результатам пока жалели.

Финляндия.

Там работали методично. Порты, железнодорожные узлы, склады в глубине. Не разовые удары, как в феврале, а система. За три недели АДД и приданные части сделали больше сотни самолёто-вылетов. Фоторазведка на Си-2 подтверждала: движение на ключевых направлениях падает, некоторые станции стоят сутками. Политический эффект пока рано измерять, но военный - уже был. Мерецков по-прежнему на перешейке, однако теперь финнам было страшно смотреть не только вперёд, но и назад.

Новиков перелистнул сводку по АДД.

809-й бап на Си-2 работал почти без пауз. Появились первые потери: две машины. Одна не вернулась, вторая села на брюхо на нашей территории, экипаж жив. Обе потеряли на одном маршруте северного направления. Разведчики расслабились и ходили слишком предсказуемо. Как рассказал вернувшийся экипаж, на высоте в районе цели их ждало звено высотных «мессеров», и на пикировании смогли ненадолго догнать. Первый экипаж, видимо, прошляпил, а этот, пользуясь запредельной для двухмоторника маневренностью по крену, почти смог увести машину из-под удара.

Но это и неважно, потери возместили: с завода шли новые Си-2, а спецшкола давала новые экипажи. Главное - разведка. То, что раньше занимало сутки и больше, теперь укладывалось в часы. Повторные удары стали попадать точнее, в момент, когда противник только начинал восстанавливать движение. Это меняло картину.

Управляемое оружие применяли скупо. За три недели - одиннадцать налётов по одной-две бомбы. Несколько мостов, два крупных склада топлива, один узел связи. Результаты разные. Два моста после применения СБ-1 и добивания обычными бомбами стояли дольше двух недель. Один склад топлива дал сильный вторичный эффект - горел долго. В двух случаях расход не оправдал результата: цель оказалась либо уже повреждена, либо засветка была неточной. Новиков не делал из этого трагедии. Инструмент был, и он работал. Просто не везде.

Отдельно лежала сводка по новым Пе-8.

Модернизированные машины только входили в строй. Более мощные двигатели, турбокомпрессоры, увеличенная нагрузка, радар. Пусэп и его экипажи пытались бомбить по индикатору. За период сделали четырнадцать ночных вылетов с применением радара. Результаты пока переменные. В пяти случаях накрытие узла или крупной станции получилось лучше, чем при обычной работе через облачность. В четырёх - промахи, которые при дневном свете показали бы значительный уход. Остальные - промежуточный результат. Новиков читал донесения спокойно. Радар на тяжёлом корабле - это не чудо. Это новый навык. Лётчики учились. Штурманы учились читать засвет. Там, где получалось накрыть цель ночью по локатору, уже было видно преимущество: меньше зависимости от погоды и освещённости. Значит, будут продолжать. Набирать статистику. Отсеивать ошибки.

Он отложил бумагу и снова посмотрел на карту.

Люфтваффе отвечало. На центральном направлении дважды собирали заметные силы - до сорока–пятидесяти истребителей в отдельные дни - и пытались перехватывать. Были жёсткие бои. Потери в бомбардировочных полках: за три недели семнадцать машин безвозвратно и ещё ряд повреждённых. Немало. Но топливо и необходимость прикрывать слишком много точек уже не давали немцам держать напряжение долго. Они вспыхивали, наносили урон - и откатывались. Систему это не ломало.

Промежуточный итог был ясен. Механизм работал. Не идеально. Не без потерь. Но работал. Транспорт на главных направлениях уже не был прежним. Восстановление шло медленнее, чем разрушение. Разведка давала темп. Повторные удары начинали складываться в систему.

Он посмотрел на календарь.

До летнего наступления оставалось ещё время. Значит, можно и нужно добавить веса. Не срываться в разовые мощные налёты, а продолжать давить. Методично. По тем же точкам. Пока противник не начнёт выбирать - что восстанавливать в первую очередь, а что бросать.

С начала апреля переходить к третьему этапу. Не ждать летнего срока. Фронтовые воздушные армии начнут расчищать ближайшую оперативную зону: аэродромы, узлы, скопления, переправы. Держать контроль. Не давать восстанавливать. Уничтожать всё, что пытается закрепиться.

Пока идёт распутица и немцы ограничены в манёвре - давить. Чтобы к моменту, когда пехота двинется, дорога была уже подготовлена.

III

Апрель.

Третий этап начался без громких приказов - просто сместили центр тяжести. АДД продолжала работать по глубоким узлам и складам, но основная масса фронтовой авиации перешла на ближайшую оперативную глубину. Расчистка.

На центральном направлении за первые две недели апреля только части 16-й и 4-й воздушных армий сделали больше четырёх тысяч самолёто-вылетов. Ту-2 били по станциям и переправам. Штурмовики ИС проходились по колоннам и позициям. Разведка подтверждала: на нескольких участках шоссе и грунтовых дорог уже лежала горелая техника - машины 18-й танковой дивизии, остатки автотранспорта 292-й и 45-й пехотных дивизий, брошенные тягачи.

Особо отметили район западнее Бобруйска и подступы к Березине. Там после повторных ударов по переправам и узлам скопилось и было частично уничтожено значительное количество техники. По снимкам и донесениям - не меньше полутора сотен автомобилей и до двух десятков танков и штурмовых орудий за одну неделю. Немцы пытались водить 20-ю танковую дивизию ночами - ловили и по ночам.

На северном направлении работали жёстче по аэродромам. За апрель удалось вывести из строя или сильно повредить не меньше шести площадок в Восточной Пруссии и севернее. Одна из групп JG 51 после двух налётов перебазировалась с потерями. Топливо уже жёстко ограничивало вылеты: по агентурным данным и показаниям пленных, некоторые эскадрильи получали горючее «под конкретную задачу».

Южнее, на карпатском направлении, удары по горловинам продолжали держать эффект. Ужгородский и чопский узлы после четвёртого и пятого налётов стояли суммарно больше двух недель с перерывами. Попытки 8-й армии и приданных частей перебрасывать резервы через перевалы шли с большими задержками.

Финляндия.

За апрель по объектам на карельском и выборгском направлениях отработали несколько раз АДД и фронтовая авиация. Порт в Котке, узлы севернее, склады. Потери финнов в материальной части и нарушение подвоза фиксировались устойчиво.

Отдельно лежала сводка по топливу.

Союзники начали систематические удары по заводам синтетического бензина. Пока не в полную силу, но уже в мае это должно было ударить сильнее. Для Новикова смысл был простой: чем меньше авиационного бензина у немцев, тем реже поднимаются истребители и тем легче держать небо над коммуникациями.

К двадцатым числам апреля картина стала достаточно ясной.

На главных направлениях центра немцы уже не могли свободно маневрировать корпусами. 39-й танковый корпус и части 4-й армии несли потери в технике ещё до начала большого наступления - просто от ударов с воздуха. Некоторые опорные пункты и полевые укрепления первой линии после ударов штурмовиков и бомбардировщиков оставлялись или занимались ослабленными гарнизонами.

Идеальной картины не было.

Где-то пехота всё равно встретит плотный огонь. Где-то придётся брать укрепления штурмом. 6-й воздушный флот ещё способен собрать пятьдесят–шестьдесят истребителей на важном участке и устроить жёсткий день. Но приближение к тому, что хотелось, уже ощущалось.

Новиков сформулировал себе коротко:

Пехота должна пойти по дорогам, на которых уже лежит горелая техника 20-й и 18-й танковых, остатки автоколонн и брошенные орудия, и занимать позиции, которые противник не успел полностью восстановить и плотно занять. Не везде. Но на направлениях главного удара - да.

Тактическая авиация и фронтовые бомбардировщики идут следом: вычищают остатки, бьют по подходящим резервам, прикрывают колонны.

АДД продолжает держать дальние узлы и не даёт свободно подтягивать свежие дивизии.

Это уже не чистая поддержка «по вызову общевойскового командира». Это продолжение воздушного наступления, которое перетекает в сопровождение сухопутного удара.

Насколько близко получится подойти к идеалу - покажет только движение вперёд. Но условия созданы. Дорога расчищается. Контроль удерживается. Восстанавливать немцам не дают.

IV

Армии пошли вперёд.

Новиков получил первые сводки во второй половине мая. Не сводки «готовимся», а уже «продвинулись». На центральном направлении ударные группировки сдвинули передний край в нескольких местах сразу. Распутица ещё держала - невиданной силы - но полного просыхания ждать не стали - на главных направлениях грунт уже позволял двигаться. Там, где авиация неделями била по дорогам и переправам, пехота и танки проходили заметно легче.

За первые пять дней движения только фронтовая авиация трёх воздушных армий центрального направления сделала больше шести тысяч самолёто-вылетов. Сбросили свыше трёх тысяч тонн бомб. Основная масса ушла по ближайшим тылам, переправам, скоплениям и оставшимся узлам. Штурмовики отработали свое: только по отходящим колоннам и позициям на одном из участков за три дня ушло больше четырёхсот тонн бомб.

Он не удивился. Ждал. Но всё равно перечитал цифры внимательнее обычного.

Не везде. Но на выбранных направлениях - заметно. Дороги, которые Си-2 снимали с горелой техникой 18-й и 20-й танковых, теперь использовались уже своими колоннами. Некоторые опорные пункты, которые по всем расчётам должны были держаться сутки–двое, оказались слабо заняты или брошены после короткого боя. Гарнизоны не успели восполнить потери из-за ударов ИСов и Ту-2.

Новиков коротко отметил карандашом: «эффект подтверждается».

Не идеально.

На одном участке 3-го Белорусского фронта упёрлись в хорошо сохранившуюся систему траншей и ДОТов - авиация там работала меньше, приоритет был другим. Потеряли время и людей. На другом направлении немцы успели подтянуть остатки противотанковых частей ночью, когда погода ограничила вылеты. Пришлось вводить дополнительные наряды бомбардировщиков уже по ходу боя: за двое суток туда ушло больше двухсот самолёто-вылетов и около ста пятидесяти тонн бомб.

Но общая картина была другой, чем год назад.

Люфтваффе ответило.

Собрали то, что смогли: примерно шестьдесят–семьдесят истребителей с разных групп и такое же количество бомбардировщиков. Пытались ударить по нашим колоннам и аэродромам подскока. За два дня жёстких боёв фронтовая авиация потеряла безвозвратно девятнадцать машин (в основном Ту-2 и ИСы), ещё больше получили повреждения. Но топливо уже не позволяло им держать такую напряжённость несколько дней подряд. К вечеру второго дня активность резко упала. Свои истребители и фронтовая ПВО отработали в целом уверенно, заявив о полусотне сбитых.

АДД продолжала свою линию.

Пока армии двигались, дальние удары не прекращались. Варшавские подходы, силезские станции, остатки складов. Задача прежняя - не дать свободно подтягивать резервы из глубины. За первую неделю наступления только по варшавским подходам, силезским станциям и остаткам складов АДД выполнила больше четырёхсот самолёто-вылетов и сбросила свыше шестисот тонн обычных и специальных бомб.

С торчащей, как кость в горле, Финляндией пока не было изменений. Больше сотни самолетовылетов АДД, достоверно уничтоженные важные цели, огромные потери на земле, плавающий в шхерах лёд и поздняя северная весна. Начало наступления откладывалось уже на лето.

Си-2 ходили уже не только на разведку целей, но и на контроль продвижения - более тридцати самолетовылетов. Снимки приходили быстрее, чем раньше - летать приходилось не так далеко. Новиков видел на снимках свежие воронки, горящие машины, новые положения передовых частей. И видел, где противник ещё пытается закрепиться.

Он отошёл от карты и несколько минут стоял у окна.

Механизм, который запустили в марте, работает и после того, как пехота пошла вперёд. Воздушное наступление не закончилось в момент начала сухопутного. Оно просто перешло в другую фазу - сопровождение и удержание преимущества.

Теперь нужно было не потерять темп.

Не дать немцам передышки на восстановление.

Не позволить люфтваффе собраться.

Глава 15. Встреча на Ходынке

Москва, февраль 1944.

Сильванский сошёл с трапа привычного заводского Си-4 на зимнее поле Ходынки, огляделся и среди обычной суеты на центральном аэродроме Москвы заметил кое-что необычное.

Очередной испытываемый за сегодня ИС-5, выруливающий на взлётку, поднял снежную пыль, засыпавшую знакомый силуэт самолёта на соседней стоянке и стоящего рядом человека. Но это не помешало его узнать, даже помогло.

- Николай Николаевич! Какими судьбами?

- Александр Васильевич, - улыбнулся ему Поликарпов. - В Москву прибыл, как и вы, по делу. Только мой “аэровагон” всё-таки не ваш лимузин.

Сильванский присмотрелся к стоящему самолёту.

- Это же не По-4. Не такой, каким он был тогда.

- Два года прошло, - пожал плечами Поликарпов. - Всё-таки между грузовым мотопланером, который нужен хоть какой-то, и грузовым самолётом есть разница. Новое шасси, моторы, крылья... Было что исправить. Сейчас гораздо лучше.

Сильванский покивал. Вместо деревянной лыжи с парой колес что-то многоколесное, более тонкие крылья, изменившие обводы... О, и моторы с девятью цилиндрами, а не пятью.

- Это что у него за моторы такие интересные?

Поликарпов пожал плечами.

- МГ-31Ф. До войны производили, потом прекратили. Полгода назад опять запустили в производство.

- Это значит, уже после того, как мы на вручении Сталинской премии виделись?

- Ну да.

- Триста сил, навскидку?

- Даже больше, если бензин хороший, - кивнул Поликарпов. - Сами понимаете, как теперь летать легче.

Сильванский кивнул. Это значит, теперь штатные полторы тонны для планера этой машине теперь норма или даже больше.

- Хотите чаю?

- Давайте. Холодно здесь.

Они пошли в сторону теплых помещений завода.

- А как ваши дела? - в свою очередь спросил Поликарпов. - Летают?

- Летают, - улыбнулся Сильванский. - Си-2 летают и в серии, Си-4 летают и в серии - причём здесь, на этом заводе. ИСы - сами видите, всё хорошо.

- И ничего нового? - Поликарпов прищурился, когда следующий самолёт на рулежке сыпанул снегом.

- Не получается новое пока что, - пожал плечами Сильванский. - Тяжелый бомбардировщик с этими моторами, - он кивнул на Си-4. - Пока не получается. Заводы заняты, опытный цех занят, а там всё-таки новый размах нужен, новое крыло, новая оснастка. Осваиваемся только. И вот ещё товарищ Люлька свой двигатель сделал - помните, я рассказывал?

- Знаю. - улыбнулся Поликарпов. - Хороший двигатель.

- И как вам перспективы?

- Перспективный, - кивнул тот. - Можно сделать хороший скоростной самолёт. Быстрее, чем ваши Си-2.

- Расход великоват. - посетовал Сильванский. - Я же его планировал на Си-2, а так - дальность упадёт.

Поликарпов усмехнулся.

- Зато в управлении ВВС уже плотно озаботились вопросом, как догнать ваши Си-2. Если у противника такое обнаружится, наши перехватчики будут печально смотреться.

- Так ведь БИ есть, - посмотрел непонимающе Сильванский. - И собственно перехватчики Си-2И...

Поликарпов покачал головой.

- БИ не вытянет высотный перехват. Он скоростной, но на высоте разведчик не достанет, просто не успеет - топливо кончится. А ваши могут только наравне лететь, но не догонять. Так что двигатель Люльки здесь единственное, что может помочь сделать хороший высотный перехватчик.

- И чтоб обязательно с локатором. - кивнул Сильванский. - Отличная идея, Николай Николаевич. Я тоже о таком думал... Но у вас должно лучше получиться.

- Я бы всё-таки сравнил, если разрешите. - посмотрел на него Поликарпов.

- Тогда как только что-нибудь прикину - обязательно покажу. Вы мне тогда с наработками по НБ уж очень помогли сделать свою машину.

- НБ... - Поликарпов вздохнул. - Жаль. Не вышло с ним. Хорошая же машина, но - сейчас не нужна.

- Ну, у вас и кроме НБ было многое.

- Было. ТИС проиграл конкурс туполевской машине, ИТП при ваших ИСах не нужен, да и моторы климовские нынче дефицит, По-4 да По-3 разве что в серии. - Поликарпов улыбнулся. - Самое сложное, что я с ним cделал - складной катапультный истребитель по заказу флота, чтобы можно было возить на корабле и запускать с катапульты.

- О как, - Сильванский удивился, но потом вспомнил эту историю. - И как?

- Летает. Весной попробуют запускать с катапульты.

Сильванский покачал головой.

- Истребители для кораблей. Так и до авианосцев недалеко.

Поликарпов на него посмотрел с улыбкой.

- А мне говорили, что это вы виноваты. Помните Камова?

- Конечно помню! - возмутился Сильванский. - Конструктор автожиров. Он же ещё прошлым летом свой вертолёт ВК на испытания выставлял - да и второй конструктор тоже, как его, Братухин, свой выставил.

- Ну вот. Это же вашими усердиями Камов получил заказ на автожиры для кораблей? - Сильванский на автомате кивнул. - Вот. Они проверили, как те летают, и пошло-поехало, теперь летают камовские вертолёты на суше и на кораблях, уже серийные. - улыбнулся Поликарпов. - И я им помог, у них беда с двигателем была, а тут МГ-31Ф в серию запустили. Удачно получилось.

Сильванский кивнул. И правда, удачно.

Они дошли до конструкторского отдела, Сильванский организовал чай, и беседа затихла.

Поликарпов помолчал, глядя на аэродром, где грузовики сновали между стоянками, а техники возились у новых МиГов. Потом сказал тихо:

— Я, знаете, что ещё сделал недавно? По-2 доработал на замечания с фронта, под новый мотор и новый стандарт приборной доски. Тот самый, что вы продвинули. Чтобы лётчики привыкали к единому стандарту с самого начала.

Он вздохнул, провёл рукой по лицу, и Сильванский заметил, как осунулось его лицо, как глубоко запали глаза, как бледна кожа.

— Вы, Николай Николаевич, как себя чувствуете? — спросил он. — Выглядите усталым.

Поликарпов отмахнулся.

— Всё нормально. Работы много, вот и всё.

— А желудок? — спросил Сильванский. — Я помню, вы говорили, что болит.

Поликарпов помолчал. Потом сказал негромко:

— Болит. Как раньше. Но сейчас не до врачей. Война, знаете.

Сильванский смотрел на него. Он знал, что в той истории, которую он помнил, Поликарпов умер в 1944 году — 30 июля. От рака желудка. Ему было пятьдесят два года.

Он негромко проговорил.

- Я не могу спасти всех, но... - и закончил громче, уже слышно. - Николай Николаевич, а всё-таки сходите к врачам. В кремлёвскую больницу. Пусть проверят ваш желудок как смогут.

Поликарпов мрачно посмотрел на него и вдруг улыбнулся.

- Хорошо.

Он допил чай, поставил стакан и поднялся.

— Пора мне.

Они пожали руки.

Поликарпов кивнул ещё раз и вышел в коридор, туда, к сырому февральскому воздуху.

Глава 16. Приказ - перейти границу

I

Журнал боевых действий

127-й гвардейский штурмовой авиационный полк

Июнь - август 1944 г.

Период: 28 мая - 12 июня 1944 г.

Район базирования: Барановичи - Слоним, затем передовые площадки к западу.

Полк в составе 9-й гвардейской шад.

Исправных самолётов на 28.05 - 34(28 ИС-5, 6 ИС-7). Лётчиков - 38.

Основные задачи:

Поддержка прорыва, уничтожение артиллерии и резервов. В периоды оперативных пауз - работа на опережение по следующим рубежам.

Боевая работа:

За период выполнено 512 самолёто-вылетов.

Расход боеприпасов:

Бомб - 42 ФАБ-50, 288 ФАБ-100, 92 ФАБ-250, 31 кассета БАК с ОА и ПТАБ, 58 ЗАБ-100ПТ.

Реактивных снарядов: ТРС-82 - 1320, ТРС-132 - 290.

Отмечены задачи:

- 30 мая - по артиллерийским позициям в районе Коссово (группа 12 ИС-5).

- 2–4 июня - удары по колоннам на дорогах Пружаны - Брест.

- 7 июня - удар по полевому аэродрому юго-западнее Пружан.

- 9–11 июня - в период короткой остановки войск полк работал по рубежу Буга на опережение.

Вылеты

...

7 июня, 10.15–11.05.

Группа 8 ИС-5 гвардии капитана Семенова. Прикрытие - 4 ИС-7 лейтенанта Карпова.

Погода: облачность 3–4 балла, видимость 10–12 км.

Группа подавления - с малой высоты, РС и пушечный огонь по зениткам.

Группа поражения - с 4000 м со стороны солнца, бомбометание с пикирования (ФАБ-100 и ЗАБ-100ПТ).

По данным фотоконтроля уничтожено 4 самолёта (предположительно Me-110), подожжён склад ГСМ. Потерь нет.

...

Потери за период:

Сбито - 3. Повреждено - 5.

Лётчиков погибло - 2, ранено - 2.

Период: 13 июня - 5 июля 1944 г.

Район базирования: район Бреста - Седльце, затем площадки у Вислы.

Полк перебазировался двумя эшелонами. Войска в этот период имели две короткие плановые паузы для подтягивания тылов и боеприпасов; авиация продолжала работать вперёд.

Основные задачи:

Обеспечение форсирования Буга и Нарева, поддержка захвата плацдармов на Висле, удары по резервам и артиллерии противника на западном берегу.

Боевая работа:

Выполнено 498 самолётовылетов.

Расход боеприпасов:

Бомб - 336 ФАБ-100, 12 ФАБ-50, 56 ФАБ-250, 20 кассет БАК, 46 ЗАБ-100ПТ.

РС: 460 ТРС-82 и 110 ТРС-132.

Отмечены вылеты:

- 15 июня - полк в полном составе по артиллерии на западном берегу Буга.

- 19–21 июня - удары по скоплениям в районе Седльце.

- 28 июня - 3 июля - в период остановки войск на Висле полк ежедневно работал по западному берегу и подходящим резервам.

Вылет 15 июня, 08.40–10.20.

22 ИС-5 и 8 ИС-7 (ведущий - гв. подполковник Крылов).

Погода: облачность 2–3 балла.

Бомбометание с пикирования с высоты 4000 м по позициям тяжёлой артиллерии (ФАБ-100, ФАБ-50, кассеты с ОА).

Один ИС-5 повреждён зенитным огнём, совершил вынужденную посадку на своём аэродроме.

Потери за период:

Сбито - 4. Повреждено - 7.

Лётчиков погибло - 3.

Период: 6 июля - 5 августа 1944 г.

Район базирования: плацдармы на Висле → Радом → Лодзь → район Познани.

Войска продвигались с короткими остановками. Авиация пауз не имела.

Основные задачи:

Поддержка быстрого продвижения на запад, очистка промежуточных рубежей, удары по укреплённым пунктам и подходящим резервам.

Боевая работа:

Выполнено 541 самолёто-вылет.

Расход боеприпасов:

Бомб - 452 ФАБ-100, 102 ФАБ-250, 20 кассет БАК, 44 ЗАБ-100ПТ.

РС: 260 ТРС-82 и 180 ТРС-132.

Отмечены вылеты:

- 12 июля - массированный удар по танковой колонне, двигавшейся к висленским плацдармам.

- 18–20 июля - удары по Радому.

- 28 июля - 3 августа - работа по познаньскому направлению и рубежам западнее Познани в период очередной короткой остановки войск.

Вылет 12 июля, 13.50–15.10.

Группа 12 ИС-5 и 6 ИС-7 (ведущий - гв. майор Павленко).

Погода: облачность 5–6 баллов, видимость 7–9 км.

Группа подавления - с бреющего, РС и пушечный огонь.

Группы поражения - с пикирования кассетами с ПТАБ, ФАБ-100 и ЗАБ-100ПТ.

Подтверждено уничтожение 11 танков и САУ. Потерян один ИС-7 в воздушном бою (лётчик спасён).

Потери за период:

Сбито - 6. Повреждено - 8.

Лётчиков погибло - 4, пропало без вести - 1.

Период: 6 августа - 25 августа 1944 г.

Район базирования: район Познани → передовые площадки на подступах к Одеру и западнее Одера.

К 18–20 августа войска захватили плацдармы на Одере. С 22–23 августа начались бои уже на берлинском направлении. Полк переключился на поддержку прорыва и удары по ближним подходам к Берлину.

Основные задачи:

Поддержка форсирования Одера, расширение плацдармов, подавление артиллерии и резервов противника, первые удары по объектам на ближних подступах к Берлину.

Боевая работа:

Выполнено 491 самолёто-вылет.

Расход боеприпасов:

Бомб - 424 ФАБ-100, 102 ФАБ-250, 20 кассет БАК, 36 ЗАБ-100ПТ.

РС: 20 ТРС-82 и 210 ТРС-132.

Отмечены вылеты:

- 11–14 августа - работа по остаткам обороны западнее Познани.

- 20–22 августа - удары по переправам и скоплениям на Одере.

- 23–25 августа - первые вылеты по артиллерии, узлам дорог и зенитным позициям на подступах к Берлину.

Вылет 22 августа, 16.20–17.35.

Восемь ИС-7 гвардии капитана Орлова.

Погода: ясно.

Цель - переправа и скопление техники на Одере. Бомбометание с пикирования (ФАБ-250 и кассеты с ПТАБ). Переправа выведена из строя. Потерь нет.

Потери за период:

Сбито - 5.

Лётчиков погибло - 3.

Итоги за лето 1944 г. (28 мая - 25 августа)

К 25 августа полк базировался на площадках западнее Одера и участвовал в боях на берлинском направлении.

В строю - 29 исправных самолётов.

Отмечена сильная накопленная усталость личного состава.

Командир 127-го гвардейского шап

гвардии подполковник Крылов

Начальник штаба

гвардии майор Лебедев

II

“Я дрался на ИС-5”

Из воспоминаний гвардии капитана А. Н. Семенова

(127-й гвардейский штурмовой авиаполк)

До весны сорок четвёртого мы ещё считали, что знаем, что такое настоящая боевая работа.

Летали много, теряли людей, жгли бензин и нервы. Казалось - больше уже некуда.

Весной поняли, что ошибались, вот какая она настоящая работа. Но всё это была только учеба. По-настоящему тяжёлыми стали первые недели летнего наступления. Тогда только и открылось, что значит “работать по-настоящему”.

Бензина хватало. Бомб хватало. Эрэсов и патронов без счета.

Нас не гоняли “в район цели” и не заставляли делать вылеты ради галочки. Каждый раз давали конкретную цель: батарея, колонна, переправа, склад, узел. И требовали результата - чтобы этой цели не было. Летали плотно, часто, иногда по три-четыре раза за день, если везло с погодой. Возвращались, заправлялись, вешали бомбы, слушали уточнения по задаче - и снова в воздух. Пока цель не превращалась в чёрные пятна и дым.

Быт в то лето был простой до предела.

Спали где придётся - в палатках, в землянках, иногда просто под крылом, подстелив плащ-палатку. Умывались, если было чем. А вот с питанием было хорошо - никогда до того мы не питались так насыщенно, больше и лучше, чем по усиленной летной норме. Главной роскошью считался нетронутый матрас. Резкое отличие от весны, где к регулярной работе прилагалось возвращение в привычную уютную столовую и к привычным койкам. После вылетов ребята сидели на траве, курили, приходили в себя после перегрузок. Разговоры были короткие.

Неба такого, как тогда, я больше не видел.

Пока мы долбили артиллерию по указкам с пункта авианаводки, где-то над тылом уже ходили разведчики и наводили следующую группу штурмовиков. Над передним краем висели корректировщики и орали нашей артиллерии “Левее, недолет! Правее! Есть накрытие!” Выше непрерывно сновали бомбардировщики - с бомбами к фашистам, пустые обратно. А истребители в кои-то веки не просто висели где-то рядом - у них самих целей было по горло, ловить немецкие самолёты, которых посты ВНОС засекали в десятках километров за линией фронта. Но ощущение было одно: впервые всё это крутилось как один механизм. Не полк воюет, не дивизия, даже не целая воздушная армия - а весь фронт одновременно.

И всё это время - гонка.

Вперёд, к Берлину. Быстрее.

Пехота шла очень быстро. Даже слишком быстро для своих тылов. Но совсем без остановок она не могла - мосты, переправы, разбитые дороги, завалы битой техники, все, что мы устроили за весну и продолжали устраивать. И каждый раз, когда внизу останавливались подтягивать тылы и ремонтировать пути, мы продолжали наступление за них. Ломали немцам всё, что они пытались сделать: не дать выстроить оборону, не дать подтянуть резервы, не дать передышки. Пока пехота стояла - мы наступали.

Без прикрытия?

Нет, прикрытие нам тогда тоже порой давали. Даже нам, на ИСах, хотя мы и сами себя прикрывали всегда - ведомые и звенья на ИС-7 несли урезанную нагрузку, или вовсе летели без подвесок.

Где было особенно тяжело? На Висле и потом, на подходе к Одеру.

Помню вылет двенадцатого июля. Нам дали свежие разведданные и срочное задание: большая колонна немецких танков и мотопехоты прёт к плацдарму, надо остановить и по возможности уничтожить. В атаку поднялась вся дивизия. В нашем полку командир поднял все боеготовые самолёты.

Несмотря на спешку, подготовились как обычно хорошо. Разобрали боекомплект, рассчитали маршруты.

Группы подавления на пулеметных ИСах взяли как обычно эрэсы, чтобы прижать зенитки. Ударные эскадрильи взяли кассеты с ПТАБами, зажигательные сотки, сколько осталось, и обычными сотками добрали.

Мы были не первыми над целью. Соседний полк - нет, не знаю, какой - уже уходил.

Земля внизу уже горела, когда мы только заходили. Трассы зениток тянулись снизу густо, несмотря на хорошо видимую работу группы подавления, так ещё и мессеры подоспели к нашему приходу. Один мессер пытался зайти мне в хвост, но ведомый, Саня Климушкин, его отогнал. И одного тогда у нас всё-таки подбили, Васю Ивченко из третьей, он выпрыгнул с парашютом. На следующий день вернулся в полк.

ИС-7? Их нам всегда не хватало.

Пятёрка - машина хорошая, родная. Особенно новые серии, не те, на которых мы летали в сорок втором. Новые пятерки были полегче, уже вообще не горели, но против новых мессеров на ней всё одно было трудновато, только в круг вставать. Семёрка - другое дело. До сих пор помню - на четыре секунды быстрее в вираже, почти на сорок километров больше скорости. Разница чувствуется сразу, мои друзья на них мессеров гоняли как хотели. Но мне на седьмом довелось полететь уже только после Победы.

Насчёт Варшавы?

Да я её тогда только сверху и видел. Не город, одни руины.

Что-нибудь такое? Ну, помню. Когда в двадцатых числах августа мы уже били по целям на подступах к Берлину, не сразу до нас начало доходить, что вот он, Берлин, сердце фашистского зверя, на горизонте. Сверху-то ничего особенного. Город и город.

И хорошо, что не сразу. Войну надо было заканчивать, а не ахать от удивления.

Глава 17. Jet dance

I

25 июля 1944 года. Бавария.

Лейтенант Краснов держал машину ровно. Си-2 шел на экономическом ходу: винты гудели, реактивные моторы молчали. Внизу, под тонкой дымкой, расстилалась Бавария - поля, леса, ленты дорог. Где-то на северо-востоке гремела Висло-Одерская. На востоке бились за Карпатские перевалы. А очередная задача разведчиков была по-прежнему простой: пройти коридором над южной Германией, снять узлы, аэродромы, движение эшелонов и вернуться. Просто привезти плёнку. Один из многих полетов.

Серебряков сидел на своей правой табуретке. Был очень занят - следил за курсом по карте, периодически поднимался и оглядывал через выпуклый блистер заднюю полусферу.

- Сзади чисто, - сказал он в третий раз за последние двадцать минут.

Краснов кивнул, продолжая мерно сканиро. Они уже привыкли, что на такой высоте и на такой скорости почти никто не достаёт. Почти. Ещё зимой, в самом начале, сначала одного, а потом другого Си-2 всё-таки подловили высотные «сто девятые». Один пропал, второй ушел на форсаже и сел на брюхо в поле, растратив топливо, но хоть уже у своих. С тех пор летать свободно не пробовали, летали осторожно и с оглядкой.

Серебряков снова поднялся к блистеру.

Секунду молчал.

- Сзади. Двухмоторный. Догоняет.

Краснов сразу дал зажигание и полный газ “свисткам”. “Двухмоторный” и “догоняет” в одном предложении звучали очень опасно. Си-2 рванул вперёд - скорость быстро поползла к семистам и выше. На девяти тысячах, с фотоаппаратами и с половиной заправки они могли дать семьсот пятьдесят истинной скорости.

Серебряков торопливо отстучал доклад морзянкой, бросил взгляд на карту и снова поднялся в блистер. Немец догонял. Медленнее, но... И за ним тоже тянулись дымные хвосты реактивных выхлопов.

- Догоняет, - спокойно сказал Серебряков. - По визиру семьсот.

Краснов не стал ждать. Резкий крен влево, почти на девяносто, ручку чуть на себя. Самолет лег в вираж мгновенно. Перегрузка вдавила в сиденье. За спиной мелькнула тёмная точка, потом она проскочила мимо и ушла вперёд с большим запасом скорости.

Немец разворачивался долго - на высоте да на такой скорости нужно было время. Через две минуты немец уже снова был сзади, но далеко, и снова начал сокращать.

Краснов, дождавшись сближения, повторил манёвр. Снова резкий крен, снова уход. Серебряков, держась за поручни блистера, успел бросить:

- Открыл огонь. Промазал.

Немец заходил в хвост снова, сокращал дистанцию, стрелял с семисот, иногда с восьмисот. Краснов каждый раз ломал траекторию крутым поворотом - Си-2 позволял это делать за счет этих самых консольных интерцепторов. Скорости не хватало, чтобы убежать по прямой, но маневренности хватало, чтобы не подставляться. Ни одного попадания.

На пятый заход немец не пошел, отвернул куда-то на юг. И тягу убрал. Видимо, топливо не рассчитал.

Серебряков ещё минуту смотрел в блистер, потом медленно опустился на своё место.

- Ушёл.

Краснов кивнул. Руки ещё чуть дрожали - не от страха, от адреналина. Он знал, что сегодня им просто повезло с маневренностью. Реактивный был быстрее. Заметно.

Горизонт был чист. Задание надо было выполнять. Краснов убрал тягу реактивных моторов, выключил зажигание и направился к следующему пункту съемки. Серебряков ещё раз поднялся к блистеру, сделал полный круг и сел.

- Чисто.

Серебряков достал планшет и коротко записал время, высоту, квадрат и описание перехватчика. Потом добавил:

- В отчёте напишем: скорость сближения высокая, маневренность удовлетворительная, огонь неточный. Рекомендовать при встрече не тянуть по прямой.

Краснов хмыкнул.

- А ещё неплохо иметь рядом облака и прикрытие.

Они вернулись. Работа была сделана, хоть и не полностью, из-за лишнего расхода топлива. Плёнка цела. Машина цела.

А в голове уже крутилось одно и то же: они ещё вернутся - но в следующий раз этот перехватчик будет точнее.

II

Аэродром подскока 728 ИАП в Польше, западнее Вислы.

Конец июля 1944 года.

Они стояли втроём у края стоянки и смотрели на новые машины.

Два Як-15 ещё пахли свежей краской, но по большей части - керосином. Почти обычные Яки, только с торчащей вниз “бородой” под скругленным носом и без привычного винта. Реактивный мотор занимал всю “бороду”.

Капитан Орлов, летавший до этого на Як-3Р, щурился на солнце.

- Ну и свисток. Даже непривычно. На моём когда жжёшь, звук другой, как у чайника кипящего, только весь фюзеляж трясётся.

Старший лейтенант Громов, летавший последние месяцы на Як-9Р с прямоточными ДМ, усмехнулся:

- У меня зато похоже свистел. Хотя на скорости хрен поймёшь, это крылья свистят или труба. А эти хоть сразу тянут. С места.

Третий, лейтенант Савельев, ещё не летал ни на одной реактивной. Смотрел жадно и молчал.

- Главное, - сказал Орлов, постукивая пальцем по пряжке ремня, - не тянуть бой. Мы быстрее в разгоне и на прямой. Но вираж у нас пока хуже, чем у поршневых. И топлива мало. Увидел, ударил, ушёл. Как Покрышкин из 16 Гвардейского говорил.

Громов кивнул:

- И не забывать про выхлоп. Кто сзади приблизится, может и поджариться.

***

Когда самолёты прибыли, им провели занятия по секретной матчасти. Инженеры объяснили главное:

- Тяга есть сразу. Нет винта - нет реактивного момента. Разгон на взлёте медленный, но на скорости тяга растёт. На скорости выше семисот рули становятся тяжёлыми, осторожно. Расход керосина большой, меньше чем на час полета.

Опыт у них с предыдущими машинами уже был.

На Як-3Р с ЖРД РД-1 лётчики поняли, что ракетный ускоритель - это короткий рывок. Минута, полторы - и всё. Хорошо для скачка на высоту, для удара или для выхода из-под удара.

На Як-9Р с прямоточником поняли другое: на большой высоте и скорости машина с ПВРД становится очень быстрой, но только если уже разогнался. На малой скорости - обычный тяжёлый Як.

Потом они совершили пробный полет и поняли, что о главном им не сказали. Реактивный выхлоп выбросил огромный фонтан земли из-под самолёта назад, и в вырытой реактивным выхлопом канаве в летном поле, как в траншее, могли спрятаться все лётчики полка. Все остальные нюансы новой машины сразу показались мелочью.

- Ему б не в хвосте колесо, а в носу, как на ИСах... - заметил тогда Громов.

А пока им выдали полосу поодаль.

***

Утром посты ВНОС передали: группа «фокке-вульфов» - скорее всего ударные, с бомбами - идёт на переправу через Вислу. Высота три с половиной. Прикрытие не обнаружено.

Перехватчики набрали высоту быстро.

На четырёх тысячах уже держали шестьсот с лишним. Внизу блестела река и тёмные пятна гари - следы недавних боёв.

Громов увидел цель первым.

- Снизу-слева. Шестёрка. Два худых выше.

Орлов коротко ответил:

- Работаем по фокам.

Они зашли с юго-востока, со стороны солнца, с небольшим превышением.

Скорость к моменту атаки уже перевалила за семьсот.

«Фокке-вульфы» их ещё не видели, хоть и летели почти лоб в лоб. Летели плотно, держали строй, готовились к пикированию на переправу.

Орлов открыл огонь первым - с шестисот метров.

Короткая очередь. Трассы прошли через ведущего. Тот дёрнулся, отвалил вправо, но дальше следить было сложно, Як проскочил мимо на огромной скорости.

Громов бил по второму. Тоже попал. У «фоккера» вспыхнул мотор.

Остальные сразу сбросили бомбы и рванули врассыпную.

Два «мессера» сверху уже заваливались в атаку.

- Не крутись! - крикнул Орлов. - Уходим.

Яки ушли по прямой, не снижая скорости. «Мессеры» попытались догнать, но не смогли, а потом уже их догнала пара МиГов и им стало не до того.

Орлов посмотрел на остаток керосина и поморщился.

- Домой. Быстро.

Когда зарулили на стоянку и заглушили моторы, вокруг уже собрались техники и свободные лётчики.

Орлов спрыгнул на землю, стянул шлемофон и коротко сказал:

- Работает.

Громов добавил:

- Самое то для перехватчика. Куда там МиГам.

Савельев стоял рядом и молча слушал.

Глаза у него блестели.

Вечером в штабе полка долго говорили.

Сравнивали.

Як-3Р с ЖРД.

Як-9Р с прямотоками.

Як-15.

- Главное теперь, - сказал Орлов, глядя в тетрадь, где уже были первые записи, - не зазнаваться. Немцы тоже учатся.

III

Новосибирск. Февраль 1944-го.

Он сидел у себя в кабинете и снова крутил в голове одни и те же мысли.

Реактивный самолёт.

Конечно, Сильванский думал над реактивными проектами. Но ЛБ был и так полуреактивным - и что самое гадкое, даже с комбинацией поршневого мотора и ПВРД он выжимал почти полный потенциал планера, почти 800 км/ч. А двигатель Люльки ТР-1 давал примерно такую же тягу на высоте, как давали вместе ЭПВРД и винт от поршневого АШ-82ФН, а расход турбореактивного был гораздо выше. Поэтому смысла его ставить особо-то и не было. О чём он Люльке в самом начале и сказал.

А у первого самолёта Сильванского ИС были другие проблемы. Сильванский, конечно же, думал, как его переделать в реактивный. Вот только он был слишком хорошо оптимизирован именно под эту схему, под этот мотор. Малой кровью - то есть переделкой меньше чем половины самолёта - переделка была невозможна. С другой стороны, было готовое хорошее прямое крыло. Причём крыло, приготовленное для хвостовых балок. Если взять крыло и балки от ИС-7, цельнометаллические, и даже усилить балки и хвост, то с этим уже можно что-то делать. Поставить сверху реактивный мотор, опустить пониже оперение, чтобы реактивный выхлоп шёл мимо, и заново сделать переднюю часть фюзеляжа перед мотором, а воздухозаборники взять от капота ИС и вывести по бокам фюзеляжа над крылом... Сделать, получается, из высокоплана низкоплан. Запихнуть в нос радар, когда его сделают, а в центроплан поставить пушки - так, чтобы пороховой дым из них никак не попадал в воздухозаборники двигателя, а то будет тот же полубоевой МиГ-9. И тогда вот что-то первого поколения уже получается. Такой себе Вампир. И двигатель можно будет относительно безболезненно менять в будущем. Центровочная модель на это настроена и вообще. Но - прямое крыло. Какие с ним перспективы? Восемь сотен и волновой кризис. А если делать сразу стреловидное, то от ИСа ничего не остаётся, и зачем тогда тянуть двухбалочную схему?

И в голову лезла Гота, которая не Гота, а Хортен - Go 229. Оно же летающее крыло, оно же Нло. Самый высокий процент полезного груза по отношению к массе конструкции. Можно воткнуть много топлива и два мотора. И нос свободен для радара. Вот только он помнил, какие проблемы бывают у летающего крыла со стабильностью и вибрациями. И если стабильность решается килями и удлинением центральной части, то вибрации в такой конструкции - только отладкой. И моторы первого поколения внутри крыла - заявка на то, что самолёт останется в первом же поколении и дальше не пойдёт. А ведь Люлька сделает новые моторы.

А просто повторять Ме-262 или Метеор с подкрыльевым расположением моторов - не то, чего хотелось бы, хотя логика отчаянно намекает, что это хорошая мысль.

Самое главное-то даже не в этом. А в том, что здесь никто не умеет считать трансзвуковые конструкции. ЛБ максимально подобрался к текущему пределу расчетной сложности, что там на восьмистах - никто не знает, единственное, что пока известно - затягивание в пике при превышении скорости, но как и почему... Что уж там, в 47-м году исходной реальности одного из членов Техсовета, перед которым он здесь защищал проекты, Булганин отправил на Колыму за растраты на лабораторию по исследованию сверхзвука, “потому что все знают, что самолёт сгорит, попытавшись так сильно разогнаться!”

И потому протолкнуть какие-то знания из будущего незаметно не получится. Разве что воткнуть директивно в свой самолёт - я начальник, я так вижу - но ведь проблема в том, что напрямую повторить что-то из будущего так идеально уже не получится, за годы здесь числа забылись. А не напрямую означает долгую и сложную работу по доводке методом тыка.

А тыкать тогда лучше не на пилотируемом самолёте, а на реактивной бомбе. Поставить на неё ТРД или ЖРД, отработать на ней стреловидные крылья с круткой, цельноповоротный стабилизатор, найти хотя б намеки на правило площадей и правила построения воздухозаборников на трансзвук... И он этим уже занимается. Да. Бывший опытный цех, делающий новые бомбы, новые Си-2 и пыхтящий над первым летным образцом 555, ещё только делает один экземпляр СБ с ЖРД и парашютом - но больше и не надо, если есть система мягкой посадки. Даже ЦАГИ вполне устраивает.

И вот это и есть работа. А для приличия всё-таки придется прикинуть эту пару компоновок - назовем их “квадрат” и “крыло”.

И, конечно же, нужно то, что сделало реактивную авиацию скоростной - катапультное кресло и противоперегрузочный костюм. Этим вообще придется заниматься в любом случае - и в любом случае не ему. Зато есть кому - медикам и ракетчикам.

***

С Поликарповым ему удалось пересечься через месяц, в марте. В Москве, в МАИ, где тот в этом учебном году вел занятия.

Занятия уже кончились, в коридорах было пусто, только где-то на верхнем этаже стучал молоток - ремонтировали что-то после зимы. Сильванский поднялся на третий этаж, где в угловой комнате, заваленной чертежами и книгами, Поликарпов имел что-то вроде второго кабинета.

Николай Николаевич сидел за столом, осторожно прихлебывал чай. Увидев Сильванского, отставил стакан и устало улыбнулся.

- Проходи, Александр Васильевич. Садись.

- Добрый вечер, Николай Николаевич, - ответил Сильванский. - Как здоровье?

- Устал я от таких вопросов, - ответил тот и поморщился. - Рассказывай уже.

Сильванский вздохнул.

- Проекта готового у меня нет. С самого начала я собирался поставить двигатель Люльки на ЛБ, то есть на Си-2. Но ТР-1 даёт на высоте такую же тягу, как и мотореактивная связка, а топлива потребляет не триста пятьдесят килограмм, а семьсот. Дальность падает в два раза. Самолёт становится проще и легче, но такую потерю дальности мне не простят, а Люльке это и вовсе может всё испортить.

Поликарпов усмехнулся, покачал головой.

- Не надо мучить старую машину. Давай лучше подумаем, какой самолёт под этот двигатель сделать с самого начала. У меня есть пара мыслей, да и ты обещал поделиться.

Сильванский возразил:

- Си-2 я и собирал сразу под реактивный двигатель. Под двухконтурный, который Архип ещё до войны делал. А потом, когда понял, что его ещё долго не будет - взял готовую схему с ИСа и добавил реактивную часть, что Холщевников придумал. Это как с ИС-4 получилось - я же тогда просто поставил на планер для двухрядной звезды мотор какой был, чтоб начать полёты быстрее и отработать конструкцию. И что?

Поликарпов пожал плечами:

- И его двухместную версию до сих пор выпускают в Тушино. Ты сделал правильно. Взял то, что было, и сделал то, что летает. У нас так всегда: сначала делаем, потом доводим. Я так же И-185 делал, ты помнишь. Под М-90, под М-71. А в серии он с М-82. - Он помолчал, покрутил в пальцах карандаш. - Но реактивный самолёт - это другое. Там всё будет по-новому.

Сильванский кивнул.

- Если воздухозаборник будет неправильным, двигатель не даст тяги. Если крыло сделать прямое, оно упрётся в волновой кризис. Если не усилить горизонтальные рули - то из пикирования самолёт не выйдет...

Поликарпов улыбнулся.

- Ты перечислил то, что я сам в уме прокручивал последние полгода. Добавь ещё, что выбраться из кабины на скорости будет невозможно, а лётчик станет морской свинкой на перегрузках. Так что давай, Саша, не пугай меня - я и так сплю плохо.

Сильванский улыбнулся в ответ и достал лист.

- Ну раз так. Первое. Я прикидывал переделать ИС на турбореактивную тягу - и получается плохо. Единственное, что можно взять - это крыло и хвостовые балки от ИС-7. Причем балки - только за основу, хвост нужен другой и сильно другой, да и профиль крыла нужен ламинарный. Фюзеляжную гондолу нужно делать заново. Разместить в фюзеляже радар в носу, двигатель в хвосте, пилота в середине - и разместить фюзеляж на крыле, сделать низкоплан. Вывести воздухозаборники по бортам, разместить пушки в крыле или ниже, чтоб пороховые газы в двигатель не попали... Получается совсем новый самолёт. С прямым крылом и балками - то есть большой скорости не достичь и кризис не обойти. Никаких перспектив. Но относительно просто и вполне приемлемо по ЛТХ. Вот примерно как у реактивного Яка - километров восемьсот скорости и неплохой вираж. Только через год, не раньше.

Поликарпов взял лист, повертел в руках, положил обратно на стол.

- Ох, - сказал он негромко. - Ты хочешь, чтобы я сказал тебе: «Да, выбрось это, не трать время». Хорошо, я скажу. Выбрось.

Он помолчал, пододвинул стакан с остывшим чаем.

- Лучше покажи, что там у тебя ещё приготовлено.

Сильванский достал второй лист.

- Летающее крыло. Стреловидность тридцать градусов. Высокое удлинение и потому интерцепторы в дополнение к элевонам, как на Си-2. Два мотора. В носу так же радар. - Сильванский опустил взгляд. - У летающего крыла самый высокий процент полезного груза к массе конструкции. Нестабильность можно исправить установкой одного или двух килей и круткой профиля на законцовках, как было у БОК-11. Стреловидность крыла позволит обойти кризис. Можно будет достичь тысячи километров в час и летать два часа... - Сильванский поднял глаза. - Если я предложу просчитать флаттер этого крыла Келдышу, он будет этим заниматься лет пять, не меньше, и осилит разве что вместе с Бартини. Новые двигатели потребуют переделки всего крыла - а Люлька сделает что-то новое не позже, чем через год, он обещал. Сколько угробится опытных образцов - я представить боюсь, а ведь даже системы спасения на большой скорости ещё нет.

Сильванский вздохнул.

- В общем, это моя мечта. А реально я начал делать вот что... Я привез предложения к медикам по разработке катапультируемой кабины пилота и способа преодолеть перегрузки, а в Новосибирске Христианович сотоварищи будут гонять реактивную бомбу на предельную скорость. В трубе, даже в самой новой Т-106, им больше 0.85М не выжать, а тут и сверхзвук возьмём.

Сильванский перевел дыхание и посмотрел на Поликарпова.

- А теперь ваша очередь рассказывать про ваш проект с турбореактивным двигателем.

Поликарпов слушал молча. Когда Сильванский закончил, он не сразу ответил - отодвинул стакан, взял со стола карандаш, покрутил его в пальцах.

- Мечта, - сказал он наконец, и в голосе его не было насмешки, только спокойная, чуть грустная констатация. - Летающее крыло. Два мотора. Тысяча километров в час. - Он помолчал. - Я тоже умею мечтать.

Он встал, подошёл к стене, где висела небольшая школьная доска.

- Я всегда начинал с пяти вещей, - сказал он. - Меньше вес. Больше скорость. Отличная манёвренность. Максимально сжатый фюзеляж. Оптимальные крылья.

Сильванский кивнул. Он знал этот метод - Поликарпов рассказывал ему о нём ещё в Новосибирске.

- Сейчас я смотрю на реактивный истребитель так, - продолжал Поликарпов. - Я спрашиваю себя: что, если убрать всё лишнее? Что останется?

Он взял мел и начал рисовать.

- Самолёт должен быть маленьким. Очень маленьким. Минимальные размеры - минимальное сопротивление. Минимальный вес - максимальная тяговооружённость. Надо довести удельную нагрузку на крыло до трёхсот пятидесяти килограммов на квадратный метр. Это больше, чем у И-185. Больше, чем у любого поршневого истребителя.

- Триста пятьдесят? - переспросил Сильванский.

- Да. Это даст высокую скорость. Но для этого самолёт должен быть предельно лёгким.

К этому моменту Поликарпов набросал общий вид.

“Лопни мои глазоньки, Шутинг Стар!” - подумал Сильванский при виде лобовой проекции. Но тут же усомнился. На глаз у эскиза на доске обнаруживались признаки и ранних машин Поликарпова, и что-то из будущего.

Да, воздухозаборники в корне крыла. Труба двигателя в фюзеляже. Но крыло - малого размаха трапеция с сильной прямой стреловидностью передней и обратной - задней кромки. Предкрылки и закрылки. Ничего необычного для Поликарпова, у него такое постоянно, на том же И-16, только углы были меньше и размах больше, но этот джет на виде сверху напоминал “Старфайтер”... Хотя нет. Слишком короткий и округлый.

На виде сбоку стали заметны форма киля (вполне обычная), зализанный каплевидный фонарь и то, что крыло размещено по низу фюзеляжа, как на P-80, а вот стабилизаторы - задраны на его верх.

- Я помню про идею установить локатор, - повернулся он. - Но пока что для легкого истребителя это лишнее. Поэтому в носу пушки.

Сильванский прикинул в уме габариты машины и где там есть место для топлива.

- Топливные баки в центре фюзеляжа?

- Верно, - кивнул Поликарпов.

- Тогда там просто нет места под большой запас топлива.

- А для этого - подвесные баки. И в любом случае - это именно скоростной высотный перехватчик, о чем мы с вами и говорили.

- Верно, - хмыкнул Сильванский. - С тягой как у БИ, такой же массой, а значит, такая же ракета, но с расходом в разы меньше... Без его проблем и способный пройти волновой кризис. Великолепно.

Поликарпов кивнул.

- Да. Машина, которая должна быстро набрать высоту, достать цель и вернуться. Всё лишнее - вон.

Он ещё раз глянул на эскиз на доске, стёр пальцем одну лишнюю линию у корневой части крыла и продолжил уже спокойнее:

- Крыло маленькое, жёсткое. Нагрузка высокая - значит, на вираже будет тяжёлым. Это плата. Но на скорости и в наборе он должен быть очень живым. Если Люлька даст более крупный двигатель - будем думать заново. Пока работаем с тем, что есть.

Сильванский молча смотрел на доску. Машина и правда выходила предельно сжатой. Никакого запаса на «потом», почти никакого комфорта, минимум всего. Зато в ней чувствовался тот самый поликарповский подход: убрать лишнее, оставить только то, что работает на скорость и тяговооружённость.

Поликарпов отложил мел, снова сел за стол и взялся за остывший чай. Сделал маленький глоток, поморщился.

- Ты правильно сделал, что собрался к медикам с катапультой и костюмом. И правильно, что Христиановичу дал работу по бомбе. Нам всем теперь придётся учиться жить на скоростях, которых раньше не было. Кто этого не поймёт - останется позади.

Сильванский кивнул.

- А вашу машину вы уже кому-то показывали?

Поликарпов чуть улыбнулся - устало и без веселья.

- Нет. Пока только вам. И то потому, что ... - он недоговорил. - Теперь у нас обоих есть что считать. Тебе - твоё летающее крыло. Я - эту маленькую злую вещь. Посмотрим, кто первым дойдёт до макетной комиссии без стыда.

- Посмотрим. - ответил Сильванский и улыбнулся.

Он попрощался и вышел. За его спиной остался человек с больным желудком, кабинет и доска. А на доске всё ещё оставался тот маленький, сжатый до предела самолёт - с коротким крылом, зализанным фонарём и воздухозаборниками в корне.

Похожий на будущее и одновременно очень узнаваемый. Поликарповский.

Глава 18. Bomber Harris did nothing wrong?

I

На пути на запад лежали чужие города. Каждый из них мог, хотя б гипотетически, стать крепостью наподобие Сталинграда - и с этим надо было что-то делать.

Решение было принято в суровом, прагматичном стиле: сначала - максимально возможная точность, потом, если сопротивление продолжается из кварталов, - всё более жёсткая обработка. Полного «выжигания» города ради одной только скорости обычно избегали. Слишком дорого потом расчищать путь своим же танкам и пехоте по завалам, из которых ещё и стреляют. Прошедшие Сталинград знали, каково это.

А дороги к западу от Одера и дальше, в глубину Германии, были забиты.

Повозки, велосипеды, пешие колонны, отдельные грузовики, женщины, дети, старики. Станции в хаосе. Воинские эшелоны стояли или ползли со скоростью пешехода. Где-то на обочинах уже валялась брошенная техника - и в этот раз не наша, а немецкая.

Офицер разведки, который принёс командующим фотоматериалы, говорил без эмоций:

- Они сами себя напугали своей пропагандой про «диких русских» и «азиатские орды». Теперь бегут и забивают себе дороги и тылы. Транспорт парализован на целых направлениях.

Голованов, командующий АДД, смотрел на снимки тяжело.

- Если ударить по этим колоннам - получим и военный эффект, и ещё большую панику. Они разбегутся окончательно.

Новиков ответил сразу:

- И потратим бомбы и вылеты на тех, кто и так уже создаёт противнику пробки. Каждая тонна, ушедшая в беженцев, не ушла в станцию, мост или склад горючего. У нас нет английских и американских армад, товарищ Голованов. Нам выбирать приходится.

Худяков, начштаба ВВС, кивнул:

- Хаос, который они устроили собственной пропагандой, уже работает на нас. Поддерживать его дополнительными ударами по гражданским колоннам нет никакой военной необходимости. Эффект будет, но малый по сравнению с расходом.

Сталин долго молчал, разглядывая снимки.

Потом положил их обратно на стол.

- Не тратить ресурс, - сказал он. - Пусть бегут. Пусть забивают себе дороги. Бить по войскам, по эшелонам с техникой, по топливу и по станциям, где ещё идёт погрузка. По тем, кто ещё воюет. А этих трогать не надо.

Он посмотрел на Новикова:

- Чтобы потом не рассказывали, будто мы охотились за бабами и детьми. Нам ещё с этими людьми иметь дело.

Новиков молча наклонил голову.

Поэтому советская авиация не занималась целенаправленной охотой за колоннами беженцев. Основные усилия шли на коммуникации, войска, аэродромы, склады и промышленные узлы. Паника, которую немецкая пропаганда посеяла месяцами, действительно обернулась против самих немцев - и Красная Армия предпочла этим пользоваться, а не мешать своими же бомбами.

II

24 августа 1944 года.

Дрезден.

Город был переполнен. Беженцы с востока забили улицы, вокзалы, парки и подвалы. Люди спали на чемоданах. Официально считалось, что здесь относительно безопасно: крупных военных заводов почти нет, зениток мало, истребителей почти не осталось.

Первый налёт пришёл ночью.

Британские «Ланкастеры» шли волнами. Сначала - тяжёлые фугасы, чтобы вскрыть крыши и перебить водопровод. Потом - тысячи зажигательных.

Огонь получил всё, что ему было нужно. Отдельные пожары слились. Возник огненный шторм.

Люди горели в подвалах, на улицах, в трамваях.

Кто выбегал - задыхался. Кто оставался - запекался.

Асфальт плавился.

Днём пришли американцы.

Добивали то, что ещё дымилось.

Когда всё закончилось, центр Дрездена перестал существовать.

Чёрная, дымящаяся пустота. Десятки тысяч убитых. Точную цифру потом так и не установят.

В штабах союзников это был ещё один налёт.

Важный транспортный узел. Помощь наступающим советским войскам.

Но была и другая причина.

Красная Армия уже стояла слишком близко к центру Европы, преодолев расстояние от своих границ до Берлина за три месяца - а союзники эти три месяца теряли людей, безуспешно бросая их на штурм обороны французского города Кан.

И кое-кому очень хотелось наглядно показать, что такое настоящая воздушная мощь. Способность за одну ночь стереть с лица земли целый город.

Политическая демонстрация. Жест на будущее. На тот скорый момент, когда придётся делить послевоенную Европу.

Беженцы, которых немецкая пропаганда месяцами пугала «азиатскими ордами», сгорели под бомбами западных союзников.

А на востоке в это время уже думали иначе.

У советской авиации не было тысяч тяжёлых машин и бездонных складов зажигательных бомб.

Зато были Си-2, Ту-2, Пе-8 и - главное - управляемые ракетобомбы СБ.

Не так много. И требующие отличных экипажей.

Но они существовали.

И когда речь зашла о том, чтобы «показать силу», некоторые в штабах ВВС и АДД уже понимали: демонстрировать можно не только тоннами и огненными штормами.

Можно - точным ударом.

По мосту.

По штабу.

По ключевой станции.

По отдельному зданию.

Так, чтобы потом осталось не пепелище целого города, а аккуратная, страшная в своей точности воронка.

III

Сталин ходил по кабинету короткими шагами, держа трубку в руке. Говорил тихо, почти без жестов. Когда останавливался - смотрел прямо и ждал ответа без лишних слов.

Новиков стоял выпрямившись, сложив руки за спиной. Голованов сидел, как-то погрузневший, потяжелевший. Худяков держал бумаги и молчал. Бывают домовые, а бывает, вот, штабной.

Сталин остановился у карты Берлина.

- Наземные войска сейчас город не возьмут. Это ясно. Вопрос другой. Может ли авиация сделать так, чтобы Берлин потерял возможность организованно сопротивляться?

Новиков ответил сразу:

- Может. Но сначала придётся подавить систему ПВО. Берлинская зенитная артиллерия и авиация способны бороться с массированными налетами союзников. Это отдельная операция, которая объективно нужна и в интересах фронта. На неё потребуются дни. После этого мы сможем работать по жизненно важным частям Берлина. Электроснабжение. Водоснабжение. Железнодорожные узлы внутри города. Склады горючего и армейские склады. Узлы связи.

Он покосился на Худякова и тот добавил:

- По предварительным расчётам нам понадобится минимум пять-семь суток на разрушение противовоздушной обороны и после этого мы начнем штурм.

Сталин молчал. Потом спросил.

- Можем начать быстрее?

Ответил неожиданно Голованов:

- Пока не собьём плотность зенитного огня и не выбьем хотя бы часть радаров и ночных истребителей, попытка атаковать тяжёлыми бомбардировщиками приведёт к тяжёлым потерям.

Худяков снова добавил:

- Можно начать раньше, но не с самого начала. Ориентировочно на второй день.

Сталин молчал с минуту.

- Делайте. Сначала свяжите им руки в воздухе. Потом - лишите город возможности жить и управлять собой. Чтобы когда войска войдут, он уже не мог сопротивляться организованно. Доложите, когда будете готовы начать.

Он кивнул коротко - разговор был окончен.

***

Штаб ВВС и штаб АДД работали следующие двое суток почти без перерывов.

Планирование строили жёстко и системно.

Сначала - прорыв обороны. Потом основная цель: Берлин должен потерять способность к организованной обороне и нормальному функционированию до подхода наземных войск.

На подавление ПВО Берлина выделили 7 суток.

Определили цели:

- Позиции тяжёлой зенитной артиллерии (особенно на восточных и юго-восточных подходах)

- Радиолокационные посты и посты наблюдения

- Аэродромы ночных истребителей и дневной истребительной авиации

- Склады зенитных боеприпасов

Цели разбили на категории:

- Критические (обязательны к поражению в первые сутки)

- Важные (поражаются во вторую очередь)

- Вспомогательные

По каждой цели определили:

- требуемый эффект (разрушение / вывод из строя на 7–10 суток / повреждение);

- оптимальное оружие (фугасные крупные калибры, обычные бомбы, управляемые);

- потребное количество самолётовылетов;

Определились с методами.

Днём - массированные удары штурмовиков и фронтовых бомбардировщиков по выявленным батареям при сильном истребительном прикрытии.

Ночью и днём - Си-2 по аэродромам и крупным позициям.

Не забыли и о контроле результатов привычным образом - вылетами разведчиков Си-2 в тот же день.

Для штурма самого города выбрали его центры тяжести:

1. Электроснабжение (электростанции + главные подстанции)

2. Водоснабжение (водозаборы и насосные станции)

3. Внутригородская транспортная система (сортировочные станции, ключевые мосты)

4. Запасы горючего

5. Система связи и управления

Построение удара:

- Ночью - Пе-8 и тяжёлые машины Ильюшина по крупным электростанциям и складам. Си-2 с управляемыми и ракетными бомбами по мостам и другим радиоконтрастным целям.

- Утром и днём - Ту-2 по подстанциям, насосным и прочим узлам.

- Отдельные важные и хорошо защищённые объекты - фронтовыми пикировщиками.

Рассчитали истребительное прикрытие и группы подавления зенитного огня.

Каждый наряд сил получит конкретный объект и требуемый эффект. А разведчики - очередные вылеты с камерами.

По меркам советских ВВС лета 1944 - рутинная штабная работа.

IV

26 числа, как только позволила улучшающаяся погода, воздушные армии подняли штурмовики и истребители на Берлин.

Берлинская ПВО встретила их плотным огнём. Тяжёлые батареи били заградительным, малокалиберные стреляли прицельно. Немецкие истребители появлялись группами, перехватывая ударные эскадрильи ещё на подходе. Двухдневный перерыв между появлением советских войск на этом берегу Одера и началом штурма позволил немного вернуть самообладание вермахту и люфтваффе, и это сейчас угрожало немалой кровью...

Советские штурмовые полки тем не менее работали по классике: группа подавления шла вперёд, билa по батареям и расчётам из крупняков и ракетами, ударные в это время заходили сверху. ИСы заходили в пике, Сушки и Тушки сыпали бомбы прямо так.

МиГи, По́лки и Яки держали оборону, и весьма неплохо, но почти сразу стало ясно: это не Восточный фронт последних месяцев. Немцев было много, немцы были опытные, и у них было слишком много высотных и форсированных моделей. Встречались даже реактивные истребители. Это было ничуть не проще прошлогодней схватки за правобережную Украину, как бы даже не сложнее. Кто-то пытался что-то вякнуть про Кубань, но их обсмеяли.

А согласно данным фоторазведки, немцев вообще поймали со спущенными штанами в момент подготовки удара уже по советским войскам. Столько бомбардировщиков разных типов тоже давно не встречалось.

Потери за день оказались выше расчётных, как и расход боеприпасов. Но и результат был хорош.

Ночью отработали специалисты АДД. Взрывы управляемых бомб, запущенных с Си-2, были не так заметны, как дым над горящими аэродромами, но не менее успешно разнесли блестящие металлом мосты, сортировочные станции, и - последнее по счету, но не по важности - рабочие радиолокаторы зенитных башен Flakturn.

На второй день, оценив силы и результат, немного подвинули цели. Первой задачей теперь стало не столько разрушить всё сразу, сколько заставить скрытые зенитные батареи раскрыться и понести критические потери в расчётах и орудиях.

Немцы продолжали сопротивляться, и не без успеха. Несколько раз им удавалось получить численное преимущество в воздухе над отдельными участками. И тогда Тушкам и штурмовикам, от которых отжали прикрытие, приходилось отстреливаться изо всех стволов.

К вечеру разведка отметила: часть тяжёлых батарей на восточных подступах разрушена или значительно ослаблена. На аэродромах были удачно прихвачены приземлившиеся истребители - не так много, как хотелось, но приятно и полезно. И вообще с работой ближайших аэродромов у немцев стало сложно.

Ночью на 28 августа, кроме Си-2, по Берлину отработали Пе-8, по двум крупным электростанциям и складам горючего, сверхтяжёлыми фугасами в пять тонн. Взрывы и огонь были видны издалека - особенно взрыв одного из сбитых ночниками Пе-8.

Наутро немцы попытались провести сильный истребительный контрудар. Собрали всё, что смогли. Бой на встречных курсах, вдали от аэродромов, вышел жёстким и дорогим для обеих сторон. Первая атака была сорвана - ИСы бросали бомбы над немецкой территорией и шли в бой как истребители. В бой бросили даже машины “реактивного” 728 ИАП.

Разошлись на “боевой ничьей”, но ушедших на свои аэродромы немцев догнали советские ударные группы - грустно стало и тем, кому нужно было срочно садиться на горящие авиабазы, и тем, кто уже сел, чтобы поймать вместо заправки бомбу или осколок.

Советские лётчики уже плотно сидели на стимулирующих таблетках трофейного первитина, но иначе выдержать такое напряжение было нельзя - выдаваемая водка перегорала в организмах, как высокооктановый бензин в авиамоторах.

В ночи над Берлином опять прошли самолёты АДД. И в этот раз они никого не встретили.

ПВО ещё кусалась, но уже не так.

Штурмовики могли позволить себе более спокойную работу по оставшимся батареям. Истребители начали перехватывать ставшие редкими и тормозными немецкие группы - немцам теперь приходилось летать издалека. АДД впервые за эти дни провела более серьёзный ночной удар - как немцы в 43-м по Курску, так же нагло.

Потери советской стороны пошли вниз.

Немецкие батареи всё чаще замолкали.

Бомбардировщики всё чаще могли выбивать цели прицельно и на выбор.

В Берлине пропал свет. Не везде, но...

Почти исчезла вода.

Перестали ходить трамваи.

Сортировочные станции были разрушены.

Во многих местах не работал телефон.

Связь между отдельными районами теперь шла через рухнувшие мосты.

Берлин не сгорел в огненном шторме.

Он просто стал задыхаться.

V

На следующий день, 30 августа, Новиков докладывал Сталину, выкладывая на стол результаты разведки:

- Воздушная оборона прорвана и в значительной мере подавлена. Основные объекты первой очереди поражены. Электроснабжение частично остановлено. Водозабор нарушен. Сортировочные станции на юго-востоке и востоке не работают. Склады горючего горят. Телефонная и телеграфная связь нарушены.

Голованов коротко подтвердил:

- Задача первого этапа выполнена. Город ещё сопротивляется, но уже ранен и у него связаны руки.

Сталин выслушал молча. Потом сказал тихо и жёстко:

- Продолжайте. Не дайте им опомниться. Через пять дней вперёд пойдут танки и... Не нужно, чтобы им оказали сопротивление.

Он отвернулся к карте.

- Это не Дрезден. И не нужно, чтобы был второй Дрезден. Достаточно Берлина.

Тем временем на западном краю Европы союзники прорвали оборону немцев в Нормандии и, выйдя на оперативный простор, стали освобождать Францию изо всех сил.

Налёты на Берлин были "временно" нацелены на другие города.

Глава 19. Конец

5 сентября, 07:00.

После тридцатиминутной артиллерийской подготовки советские войска перешли в наступление с одерских плацдармов.

Немецкая оборона на этом участке не имела значительной глубины. Предыдущие недели авиационных ударов по коммуникациям, складам и системе управления, а также потери, понесённые в предшествующих боях, сказались на плотности и устойчивости позиций. Сразу на нескольких направлениях оборона была прорвана в первые часы.

В прорыв немедленно введены танковые соединения 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов.

Немецкие контратаки, предпринятые в течение дня, носили разрозненный характер и были отбиты. К исходу 5 сентября передовые отряды советских танковых частей продвинулись на запад на расстояние до сорока километров, выйдя на оперативный простор Бранденбургской равнины.

Связь немецкого командования с рядом соединений на переднем крае была нарушена уже в первой половине дня. Попытки восстановить устойчивое управление успехом не увенчались.

К вечеру 5 сентября стало очевидно, что сплошной фронт обороны на одерском рубеже перестал существовать.

6 сентября.

Передовые танковые бригады, не встречая организованного сопротивления достаточной плотности, продолжили движение с целью обхода Берлина с севера и юга.

Внешний оборонительный обвод города оказался слабо подготовлен к отражению удара с ходу. Часть позиций не была занята войсками в полном составе, отдельные участки оборонялись разрозненными подразделениями и отрядами фольксштурма.

К середине дня советские части преодолели внешний обвод на нескольких направлениях.

К вечеру 6 сентября танковые и механизированные соединения, наступавшие севернее и южнее города, вышли в район западнее Берлина.

7 сентября.

В районе Потсдама передовые части фронтов установили взаимодействие.

Кольцо окружения вокруг Берлина было замкнуто.

Внутри кольца оказались остатки немецких войск гарнизона, части, отошедшие с фронта, и гражданское население города, численность которого вместе с беженцами оценивалась в четыре миллиона человек. Эвакуация населения в сколько-нибудь значительных масштабах проведена не была.

К моменту завершения окружения в городе отсутствовало устойчивое электроснабжение, серьёзно была нарушена система водоснабжения, работа городского транспорта и проводной связи. Улицы центральных и прилегающих районов были забиты автотранспортом и повозками.

Окружённая группировка оказалась отрезана от путей снабжения и подхода резервов извне.

8 сентября.

Советские войска начали штурм Берлина с нескольких направлений одновременно.

Действия велись методом рассечения: штурмовые группы продвигались вдоль основных магистралей, изолируя отдельные очаги сопротивления друг от друга. Укреплённые здания, занятые подразделениями СС, курсантами и частями гарнизона, не атаковались в лоб без необходимости. По ним применялись удары штурмовой авиации и огонь артиллерии большой мощности прямой наводкой.

В жилых кварталах сопротивление носило неравномерный характер. В ряде районов части вермахта прекращали огонь по мере приближения советских войск.

9–10 сентября.

Боевые действия переместились в центральные районы города, включая район Александрплац и подходы к Тиргартену.

Проводная связь между отдельными немецкими очагами обороны к этому времени была практически полностью нарушена. Радиосвязь работала неустойчиво и не обеспечивала централизованного управления.

Сопротивление продолжали оказывать главным образом подразделения СС и отдельные группы, занявшие капитальные здания бывших государственных учреждений и сохранившиеся сооружения ПВО. Остальные участки фронта внутри города постепенно теряли организованность.

Основное “сопротивление” продвижению советских войск к этому моменту оказывалось лишенными воды и питания некомбатантами.

11 сентября.

Советские части продолжили сжатие центрального района.

К середине дня советские войска контролировали район Вильгельмштрассе и прилегающих улиц правительственного квартала.

В виду советских войск Адольф Гитлер покончил с собой в помещении имперской канцелярии.

Вскоре после этого штурмовые группы заняли комплекс зданий Рейхсканцелярии. Было проведено опознание тела. Сопротивление остававшихся в этом районе групп СС было подавлено в течение дня.

12 сентября.

Организованная оборона центрального района Берлина прекратилась.

Отдельные очаги отчаянного сопротивления продолжали держаться в различных частях города.

Началась массовая сдача в плен военнослужащих вермахта.

13–14 сентября.

Остатки немецких подразделений в различных районах Берлина прекращали сопротивление.

Массовая сдача в плен продолжалась. Отдельные группы, продолжавшие огонь, блокировались и подавлялись последовательно.

В городе были развёрнуты пункты питания и оказания помощи гражданскому населению.

15 сентября.

В Берлин прибыли генерал-фельдмаршал Фридрих Паулюс и генерал Вальтер фон Зейдлиц.

****

ОФИЦИАЛЬНОЕ ОБРАЩЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА СВОБОДНОЙ ГЕРМАНИИ К НЕМЕЦКОМУ НАРОДУ И ВЕРМАХТУ

Берлин, 15 сентября 1944 года

Немецкий народ! Солдаты и офицеры германской армии!

Сегодня, в час глубочайшего кризиса нашей Родины, мы взяли на себя ответственность за судьбу Германии. Преступная клика Адольфа Гитлера, втянувшая нашу нацию в безумную и истребительную войну на два фронта, полностью обанкротилась. Безумец, требовавший от нас превратить немецкие города в пепелища, мертв. Нацистские преступники, бросив страну на растерзание, трусливо бежали, пытаясь продлить агонию и принести в жертву миллионы ваших жизней ради спасения собственных шкур.

Берлин взят. Дальнейшее сопротивление не просто бессмысленно — оно является государственным преступлением против будущего немецкой нации.

Германия должна жить! Чтобы остановить бессмысленное кровопролитие и спасти Отечество от тотального уничтожения, силами патриотически настроенных военных и антифашистских сил сформировано новое законное переходное правительство — Правительство Свободной Германии.

Главой Правительства и верховным гражданским администратором назначен генерал артиллерии Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах.

Главнокомандующим Новыми Вооруженными Силами Германии назначен генерал-фельдмаршал Фридрих Паулюс.

Начальником Управления кадров и формирования новых государственных институтов назначен генерал-лейтенант Александр Эдлер фон Даниэльс.

Нашим первым и главным решением является приказ о немедленном и полном прекращении боевых действий против победоносной Красной Армии Советского Союза. Советское руководство, движимое великодушием к немецкому народу, протянуло нам руку помощи. Великий Советский Союз воюет не с немецким народом, а с нацистским режимом.

От имени Нового Правительства мы приказываем:

1. Всем частям Вермахта, Люфтваффе и Кригсмарине немедленно сложить оружие, оставаться в местах дислокации и беспрекословно подчиняться приказам Главнокомандующего Фридриха Паулюса и советских военных комендатур.

2. Офицерам и солдатам на местах — немедленно изолировать, разоружить и арестовать партийных функционеров НСДАП, комиссаров СС и гестапо, которые попытаются принудить вас к продолжению бессмысленного сопротивления.

3. Железнодорожникам, рабочим угольной и тяжелой промышленности, служащим магистралей — немедленно вернуться к работе. Новая Германия совместно с советскими инженерами приступает к немедленному наведению порядка, обеспечению населения продовольствием, углем и восстановлению нормальной жизни. Всякий саботаж в тылу будет караться по законам военного времени.

Солдаты! Вас долго обманывали, пугая ужасами советского плена. Мы, генералы, стоящие перед вами, прошли этот путь. Мы заявляем вам с полной ответственностью: Советский Союз гарантирует жизнь, честное обращение и скорое возвращение к мирному труду каждому, кто выполнит приказ нового Правительства Свободной Германии. Суду и наказанию подвергнутся только нацистские палачи и военные преступники. Тихий и справедливый закон вернется на немецкую землю.

Германия освобождена от коричневой чумы. Мы приступаем к строительству новой, свободной, трудовой и миролюбивой Демократической Германии, которая навсегда исключит войну из своей истории.

За порядок, за мир, за спасение Отечества!

Председатель Правительства Свободной Германии

Генерал артиллерии Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах

Главнокомандующий Вооруженными Силами Германии

Генерал-фельдмаршал Фридрих Паулюс

Начальник Управления кадров

Генерал-лейтенант Александр эдлер фон Даниэльс

Эпилог

I

Москва, 25 сентября 1944 года.

Сильванский получил предписание утром. К полудню, спасибо заводскому Си-4, он уже был в Москве.

Здание Наркомата авиационной промышленности гудело, как улей перед вылетом роя. Полный состав авиационной комиссии по репарациям впечатлял: Яковлев, Лавочкин, Микоян, Ильюшин, и это только начало. От ЦАГИ главным был Христианович. От ЦИАМ - Холщевников. Все - с помощниками и ассистентами. Ведущие инженеры, люди из НИИ ВВС...

Глаз Сильванского зацепился за фамилию Челомей. Здесь он пока что был начальником отдела ПуВРД в ЦИАМ. Уже хорошо - есть кому разбираться с двигателем Фау-1.

И, конечно, обязательный фон - люди из ведомств, которые имен не называли, а в списках значились как «прикомандированные».

Главой комиссии назначили Яковлева. Но в предписании Сильванского стояло: право самостоятельного осмотра объектов и прямой канал доклада.

Вылет очередного рейса назначили на следующее утро. Машина - наркоматовский Си-4. И все естественно не помещались.

Сильванский занял место у иллюминатора. Взлетели. Москва ушла вниз, в серую сентябрьскую дымку. Он откинулся на спинку и впервые за месяцы позволил себе не думать о конкретных чертежах, а просто перебрать в голове то, что осталось позади.

ИС-4Б и ИС-5 - машины военного времени. Их скоро снимут с производства - и правильно. Они свою работу сделали. На фанерных крыльях и стальных лонжеронах вынесли войну. ИС-7 может пока и остаться в работе. Студенты под руководством Семёнова возились с учебной спаркой ИСУ-4, переделывали её в мирную, удобную машину для лётных школ. Другая группа уже рассчитывала стреловидное крыло для 555. Вот им немецкие данные пригодятся. Проект «555» летал. Да, ДВБ-202 Мясищева и АНТ-64 Туполева его уже обошли по готовности, но это ничего. Быть третьим в такой гонке - не поражение, да и планы на стреловидное крыло с реактивными двигателями и грузовой фюзеляж для него вполне хороши.

Он закрыл глаза. Под крылом, где-то за облаками, начиналась послевоенная Европа.

II

Берлин встретил их осенним ветром и запахом больших толп людей.

Аэродром Иоганнисталь принял Си-4 буднично, без торжественных встреч. У края лётного поля стояли «юнкерсы» с чёрными крестами, уже перечёркнутыми белой краской. Дальше, за ангарами, виднелись здания. Работали регулировщики. Где-то разбирали завалы - мерный стук кирок доносился издалека, как пульс.

Город пережил штурм. Но штурм был быстрым, и город это знал. По улицам двигались колонны грузовиков, у тротуаров стояли полевые кухни. Беженцы - много беженцев - двигались по улицам, упираясь в блок-посты - те попадались часто, но проверяли быстро и без лишней злобы.

Союзников не было. Англичане и американцы застряли во Франции, в Бенилюксе, в южной Италии. В Берлине их не было. Послевоенную конференцию ещё просто не провели. Германия лежала перед советской армией - и похоже, вся и насовсем.

Сильванский смотрел на всё это сверху с холодным расчётом. Не триумф. Новые исходные данные.

III

Немецкий научно-исследовательский институт авиации DVL в Берлин-Адлерсхофе, рядом с аэродромом Иоганнисталь, стал тем местом, куда и направлялась комиссия. Корпуса из жёлтого кирпича пострадали незначительно: пара выбитых окон, следы осколков на фасаде, одна сгоревшая пристройка. Остальное - цело. Библиотека на месте, лаборатории на месте, архивы на месте.

Кроме института, по окраинам аэродрома располагались два завода по сборке и ремонту самолётов, а вокруг располагалась целая сеть трудовых лагерей, где обитали пленные и угнанные в Германию гражданские, работающие на этих заводах. Им досталось больше, особенно в сильную бомбардировку союзников 21 июня.

Немецкие учёные и инженеры, с которыми комиссия столкнулась в первый же день, не выглядели ни раздавленными, ни враждебными. Они были сдержанны. Сухи, корректны, готовы отвечать на вопросы. Кто-то - с плохо скрываемым облегчением: война закончилась, бомбёжки прекратились, можно снова работать. Кто-то - с опаской, но и её быстро перебивало профессиональное любопытство: советские коллеги знали, о чём спрашивать.

Сильванский быстро понял: здесь, на институт, завязано слишком многое. Не только по реактивным двигателям, аэродинамике и прочности, не только по производству и ремонту. Отсюда вели дороги ко всем важным темам - и к радарам, и к управляемому оружию, и к вычислительным машинам. Надо было не метаться по разрушенной союзными бомбардировщиками стране, а методично разматывать клубок, начиная с этого места.

Остальные - Яковлев, Лавочкин, Микоян, Ильюшин - рвались к самому блестящему. К реактивным самолётам, к планерам, к новейшим моторам. Сильванский же определил свой список целей.

IV

Найти следы “калькуляторов” Цузе было не сложно - достаточно было расспросить ученых на темы о том, как они справлялись со сложными расчётами. Тем не менее, это заняло три дня.

История самой известной машины, Z3, оборвалась в сорок третьем. Бомбёжка, пожар, гибель мастерских на Метфессельштрассе. Машина сгорела вместе с документацией. От неё остались только упоминания в отчётах DVL - её использовали для расчётов флаттера, для аэродинамики, для того, что требовало нечеловеческого терпения и арифмометров. Сильванский читал эти отчёты, слушал ответы и ощущал азарт. Вот оно. Цузе собирался строить и строил новую машину. Нужно её найти.

Нашли, хоть и не сразу. Мастерская оказалась на Ораниенштрассе - узкое помещение, заваленное деталями, чертежами, катушками проводов. Сама машина стояла в глубине. Релейные стойки, пульт, панели. Рядом находился сам Цузе, невысокий человек с усталыми глазами. Он уже не сопротивлялся. Смотрел на вошедшего Сильванского в генеральской форме и молчал.

Сильванский подошёл к нему. Разговор шёл через переводчика.

- Вы использовали её для расчётов флаттера. Кто заказывал?

- Институт в Адлерсхофе. Профессор Тайхман. Они давали задачи, мы считали.

- Сколько времени занимал расчёт?

- Одной задачи - часы. Вручную - недели.

Сильванский кивнул, словно подтверждая собственные мысли. Подошёл к пульту, провёл ладонью по панели.

- Опишите её конструкцию.

Цузе помедлил. Он всё ещё не понимал, чего от него хотят.

- Арифметика с плавающей запятой. Память на реле. Управление от перфоленты. Четыре операции.

- Этого достаточно, - сказал Сильванский.

Переводчик подался вперёд, ожидая продолжения. Сильванский обернулся к сопровождающим.

- Это вывозить. Полностью. Всю документацию, все записи, все детали. Все, что запросят. Самого инженера и тех, на кого он укажет - в отдельный список особой важности. Отвечаете головой за их сохранность и безопасность.

Цузе смотрел на него с удивлением. Он, похоже, не понимал, почему русский генерал застыл перед его релейным шкафом с таким лицом, будто нашёл сокровище.

- Warum? - спросил Конрад. Сильванский понял без перевода.

- Вы построили машину, которая за часы посчитала флаттер крыла, - сказал он негромко.

Переводчик начал переводить. Цузе слушал, наклонив голову. Сильванский повернулся к нему.

- Война кончилась. Но люди от этого быстрее считать не стали. Чем быстрее машина, тем сложнее расчёт. Флаттер, бафтинг, прочность, аэродинамика. Всё это требует тысяч человеко-часов.

Он остановился, посмотрел на Цузе.

- Вы построили устройство, которое считает быстрее человека в тысячи раз. Это значит, что ваши машины уменьшат сроки создания самолётов на месяцы. И не только. Это не только калькуляторы для флаттера. Это новый инструмент. Вроде колеса.

Сильванский посмотрел на него и улыбнулся.

- Вы создали не просто машину. Вы создали будущее. Спасибо.

Он кивнул сопровождающим, пока ошарашенный переводчик переводил его спич немцу.

- Она ещё не закончена, - сказал Цузе тихо. - Z4 не считает в тысячи раз быстрее человека. Пока - в сотни. И только на некоторых задачах.

- У вас будет время и силы это исправить. - ответил Сильванский, выслушав перевод.

V

КБ Henschel в пригороде Шёнефельд встретило их пустыми коридорами и запахом пыли. Часть инженеров разбежалась, часть осталась. Документация лежала в шкафах, аккуратно рассортированная, как будто её готовили к сдаче. В ней сосредоточенно разбирался люд в советской военной форме.

Сильванский, пройдя преграды на входе, занял стол в бывшем кабинете главного конструктора. Подошёл один из советских инженеров, начавший здесь раньше, выложил документацию.

- Первое. Управляемая бомба Хеншель 293. Для управления бомбой используется радиокомандная линия Kehl-Strassburg, - сказал он. - Оператор визуально ведёт бомбу, корректирует по радио. На частотах около пятидесяти мегагерц.

- Радио глушится на раз, - ответил Сильванский.

- Так и есть. Англичане и американцы поставили передатчики помех на корабли, и всё. У немцев после сорок третьего боевое применение фактически прекращено.

- Как боролись?

- Сделали Hs 293B с системой Dortmund-Duisburg. Провод до двенадцати километров, разматывается из катушки в хвосте. Помехами не глушится в принципе.

Сильванский откинулся на стуле. Вспомнил свои СБ-1Р - самонаводящиеся на радиосигнал или отражённый луч радара. Советские бомбы шли своим путём, и в чём-то немцев обходили. Но вот это - управление по проводу - задело его.

В прошлой жизни, там, в будущем, из которого он когда-то ушёл, были FPV-дроны на оптоволокне. Сигнал, который не заглушить, потому что он идёт по нити. А это их предок.

- Это интересно, - сказал он. - Не для слепого копирования. Для понимания и изучения опыта. Нам это пригодится.

Инженер кивнул. Сопровождающий сделал пометку.

- Дальше.

Инженер выложил ещё листы.

- Ракета для атаки бомбардировщиков Hs 298. Система управления - та же радиокомандная линия Kehl-Strassburg.

Смешная ракета. Тоже похожая на планер с брюхом, как и 293, только ещё и с пропеллером для привода генератора.

- До испытаний не дошли. Не успели.

- Радиокоманды для перехвата в воздухе - это слишком сложно. Схема у ракеты... Наши лучше. Но все равно интересно. Надо брать и изучать. - сделал вывод Сильванский. - Дальше.

Инженер, не изменившись в лице, выложил третий документ.

- Ракета Hs 117 Шметтерлинг. Должна была взлетать с земли и сбивать бомбардировщики. До испытаний не дошли.

- Бабочка, - улыбнулся Сильванский. Эта ЗУР была на ЗУР похоже только очень издалека. Самолётик.

- Система управления...

- Та же самая. - кивнул Сильванский, бегло проглядывая листы. - Какие хитрые люди. Какая разница, зачем и куда летит ракета, если можно поставить одну и ту же систему управления? И какая разница, что попадать по кораблю с самолёта, по самолёту с другого самолета и по самолёту с земли три очень больших разницы?.. Ладно. - он отложил и эти документы. - Дальше.

- Других проектов бомб и ракет пока не обнаружено. - отрицательно ответил военинженер.

Сильванский поднялся, прошёлся по кабинету. В углу стоял макет Hs 293 с обрезанным крылом. Он потрогал законцовку - дерево, металл, эмалит.

- Найти инженеров с конструкторами и вернуть обратно. - решил он. - Нам такие пригодятся. Будем смотреть и учиться, как делать не надо.

Тут он приостановился.

- А самолёты? Хеншель и самолёты делал.

Военинженер замешкался. После недоуменного взгляда Сильванского всё же ответил.

- Изучением авиапроектов занимается товарищ Антонов.

Сильванский кивнул.

- Прекрасно. Он здесь? - дождавшись кивка, продолжил. - Проводите меня туда.

В коридоре горела одна лампа, и её жёлтый свет выхватывал из темноты стены с оборванными плакатами и чертежами и чьей-то забытой линейкой на подоконнике. Ходили люди. В советской форме. Жизнь возвращалась.

Перевести с ходу надпись на двери очередного кабинета Сильванский не смог.

У дальней двери стоял стол, заваленный чертежами, и за ним сидел человек в пальто, накинутом на плечи.

- Товарищ Антонов, - негромко сказал военинженер.

Человек поднял голову. Лицо у него было узкое, внимательное, с теми ранними морщинами у глаз, какие бывают у людей, привыкших щуриться над расчётами. Он узнал Сильванского, поднялся, протянул руку.

- Товарищ Сильванский.

- Товарищ Антонов. - Сильванский пожал руку, мельком оглядел стол. Чертежи лежали не просто грудой, а разложенные в каком-то своём, уже продуманном порядке. - Что-нибудь интересное нашли?

Антонов усмехнулся, сел обратно.

- Хеншель много чего проектировал. Другое дело - что из этого летало, а что так и осталось на кульмане.

Он подвинул к себе один лист, развернул. Сильванский подошёл с краю стола.

- Вот, Hs 129. Штурмовик. Бронированная кабина, две пушки. Летал. Серийно.

- Знаю. Узкий фюзеляж, моторы французские. Лётчики не любили.

Антонов кивнул.

- Тесно, обзор плохой, управление тугое. Но бронирование сделали по уму: не хуже, чем у вас. И двигатели разнесены. Живучая машина.

- ИС был лучше, - спокойно сказал Сильванский. - Но это не значит, что у них нечему поучиться. Бронирование, компоновка кабины, размещение пушек - это всё можно смотреть.

Антонов отложил лист, взял другой.

- Hs 123. Биплан. Старый, ещё в Испании воевал. И до сих пор воевал. - Он усмехнулся. - Я, если честно, не ожидал, что на нём до сорок четвёртого летали. Живучий, неприхотливый, с коротким взлётом.

Сильванский вспомнил свои машины, и кивнул. Война заставила всех периодически возвращаться к простому. Иногда это простое оказывалось удивительно живучим.

- А что-нибудь перспективное? - спросил он.

Антонов помедлил. Потом вытащил из стопки несколько чертежей, разложил веером.

- Вот это - Hs 132. Реактивный пикировщик. Проект. Двигатель сверху, кабина в носу. Кресло с катапультой. Деревянное крыло. Интересная машина, но...

- Двигатель сверху? - переспросил Сильванский. Перед глазами встал He 162. Немцы явно искали способ упростить установку турбины, и эта схема их преследовала.

- Да. Сделали ставку на простоту производства. Но расчёты не закончили. Обдувка оперения, устойчивость, аварийное покидание - всё сырое. - Антонов поморщился. - Если честно, я бы не стал это копировать. Но саму идею - одноместный реактивный ударный самолёт - стоит держать в уме.

Сильванский кивнул.

- И на систему покидания я б взглянул. У нас свои такие проекты уже есть. Пригодится для сравнения.

Антонов убрал листы. Достал блокнот.

- Ещё есть Hs 124. Тяжёлый истребитель. Тоже ещё из тридцатых... Разбираться здесь ещё и разбираться.

Сильванский оглядел кабинет. В углу лежали свёрнутые в трубку чертежи, перевязанные шпагатом. На стене висела выцветшая схема фюзеляжа Hs 129. Всё это выглядело не как трофей, а как архив чужой инженерной мысли - неровной, иногда ошибочной, но живой.

Он поднялся, поправил шинель.

- Нужно будет свести ваши заметки с моими по системам спасения. У Hs 132, если я правильно понимаю, планировалось кресло с пиропатроном?

Антонов кивнул.

- Да. Пороховая схема.

- Хейнкель использовал пневматику, чтобы выстреливать кресло. Надо бы сравнить...

Он попрощался и вышел в коридор. Военинженер шагнул следом, нагнал, кашлянул.

- Товарищ Сильванский, вы закончили? Что-то ещё?

Сильванский остановился, посмотрел в тёмный конец коридора.

- Да. Нужно найти всех инженеров, кто работал над системой Dortmund-Duisburg. И поговорить с ними отдельно. Пусть они объяснят главное - как у них получалось тянуть провод на несколько километров без обрыва.

Военинженер кивнул.

- Будет сделано.

VI

Heinkel He 219 обнаружился в ангаре на аэродроме Иоганнисталь, с ещё не снятыми крестами на крыльях. Сильванский залез в кабину - тесную, пахнущую кожей и металлом. Положил ладонь на подголовник кресла. Первого серийного катапультного кресла.

- Как оно выстреливалось? - спросил он.

Немецкий инженер, приставленный для консультаций, кивнул и заговорил. Переводчик переводил:

- Сжатый воздух. Давление до ста пятидесяти атмосфер. Баллон здесь, за спинкой.

Сильванский осмотрел баллон, трубы, цилиндры. Классика. Рабочая. Но для средства последнего шанса - слишком большая штука. Один осколок - и воздух будет бессмысленно шипеть наружу. Он выбрался наружу.

- А пороховая? - задал он вопрос человеку из института.

- У нас есть опытные образцы. Мы проводили испытания в центре в Рехлине.

- Какие перегрузки у разных типов?

- У пневматики десять-четырнадцать. У пороховой - восемнадцать, но слишком резкий рост ускорения. Медики жалуются: позвоночник травмируется.

Сильванский кивнул. Полгода назад он сам поднял в Союзе эту тему - катапульта и вообше средства аварийного покидания. Встретил тогда некоторое непонимание. Теперь вот он, чужой ценный опыт.

- Нужно продолжать работу, - сказал он сопровождавшему “военинженер”. - И развивать. Когда пойдут реактивные машины, без этого будет не обойтись.

Он выбрался из кабины, спрыгнул на бетон. Ветер нёс по лётному полю сухие листья и запах авиационного бензина.

VII

Спустя очень активную неделю Сильванский сидел в номере берлинской гостиницы, что заняла комиссия, и набрасывал заметки. Свет настольной лампы падал на разложенные бумаги. За окном шумел город, возвращающийся к мирной жизни: с грохотом грузовиков, с голосами патрулей, с дальним стуком молотков.

Хлопнула дверь. В номер зашёл отчего-то довольный Яковлев. Без стука, по-хозяйски. Сел на край стола, закурил папиросу.

- Ну что, товарищ Сильванский? - спросил он. - Что нашёл?

Сильванский оторвался от записей.

- Счётные машины для быстрых расчетов. Управляемые бомбы и противосамолетные управляемые ракеты. Катапультные кресла. - Сильванский подумал. - Я ещё на то, как делают фокке-вульфовский Командогерэт, посмотреть собираюсь. Их ведь тоже делают в Берлине, причем очень интересно - вместо большого завода сотни мелких мастерских по всему городу. Никакой бомбежкой не разрушить. Этот подход как бы не важнее самого прибора оказаться может.

- Надо же, - хмыкнул Яковлев. - А я-то думал, ты как остальные, за реактивными охотишься.

- Вот именно поэтому я и занимаюсь такими деталями. Сам понимаешь, как они важны.

Яковлев затянулся, выпустил дым в потолок.

- Понимаю. Но отчёт для товарища Сталина должен быть коротким и точным. Три-четыре страницы. Без воды и без технических рассуждений на полчаса. Ему нужно понять главное: что мы забираем, зачем, и что это даст стране через год, через три, через пять. Не «интересные решения», а практический выход. А он у твоих деталей, уж извини, не так хорошо виден, как у реактивного “мессершмитта”.

Сильванский пожал плечами.

- Взять сейчас немецкие проекты как есть, первыми блинами и военными эрзацами, означает лишить нас своих собственных хороших реактивных самолётов и через год, и через пять. А если взять сейчас их наработки по теории, их продувки, их опыты, их технологии - это даст нам куда больше и через год, и через пять лет, и дальше.

- А ты, оказывается, разбираешься, - в голосе Яковлева прозвучала какая-то сложная эмоция. Он посмотрел на Сильванского через дым папиросы. - А есть люди, которые хотят вывезти всё, что блестит. И им плевать, что будет потом. Ты им скажешь про теорию и продувки, а они услышат: «Сильванский не хочет брать важное, а хочет читать немецкие бумажки». Это, сам понимаешь...

- Поэтому я пишу свои отчёты именно так. - кивнул Сильванский. - А что ты нашел интересного, Александр Сергеевич? Не поделишься?

Яковлев усмехнулся - коротко, одними уголками губ. Посмотрел на Сильванского, потом на тлеющий кончик папиросы.

- Я? - переспросил он, словно пробуя вопрос на вкус. - Я ищу то, что можно показать в Москве уже через месяц. Не через пять лет, а через месяц. Чтобы в наркомате увидели: вот оно, ценное, заслуженное, блестящее. Это впечатляет. Это даёт вес. А умных, как Сталин, ты сам понимаешь, мало.

Он затянулся, выпустил дым в сторону, не в лицо собеседнику.

- Но ты прав, что не нужно тащить их эрзацы. Я это понимаю не хуже тебя. Только игра идёт другая. Мне нужно, чтобы комиссия выглядела успешной. Чтобы ЦэКа увидел: мы взяли самое дорогое, самое ценное. А что мы с этим будем делать потом - это уже второй вопрос.

- Но мне ты не расскажешь, - констатировал Сильванский.

Яковлев помолчал, подумал, глядя на стол, где лежали записи Сильванского.

- Есть у меня на примете пара немецких профессоров. Один по аэродинамике больших скоростей, второй по турбинам. Хотят работать у нас. С семьями, с командами, между прочим. Я уже дал ход. Если всё сложится, они будут не просто консультировать, а будут работать вместе со всем своим оборудованием. Это, пожалуй, самое ценное, что я нашёл. Но об этом в отчёте писать не буду.

Сильванский кивнул.

- Резонно.

Яковлев докурил, встал, шагнул к двери, уже взялся за ручку, но приостановился.

- Кстати. Местные фройляйн тут очень даже ничего. Если будет время, организуем культурный вечер. Немцы сейчас тихие, покладистые. Им важно, чтобы их не трогали. А нам, бывает, важно не только на чертежи смотреть.

Яковлев усмехнулся - коротко, одними губами.

- Но это так, к слову.

И вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Сильванский остался один. Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что Яковлев только что провёл с ним весь спектр - от дельного совета до мягкой провокации. Может, хотел проверить. Может, просто так разминался.

Он отодвинул листы, потёр переносицу.

Нет. Это не просто разминка. Яковлев никогда не делает ничего просто так, а запоминается всегда последнее слово...

Но поверх размышлений всплыла, заставив улыбнуться, ехидная и несвоевременная мысль, что где-то здесь и примерно сейчас зарождалось весьма известное в свое время немецкое порно.

VIII

Выбросив из головы несвоевременное, Сильванский вернулся к работе.

Яковлев тоже понимал, в чем их главная проблема. В соблазне полного вывоза. Раскулачить промышленность, вывезти станки, чертежи - и бросить остальное. Он понимал, откуда это идёт: месть, чувство полного разгрома, желание забрать всё.

Но это было бы ошибкой.

Он сформулировал для себя просто, по-инженерному: эксплуатировать на месте выгоднее, чем ломать и воссоздавать. Готовые кадры, готовые цеха, отлаженные процессы - это уже работает. Разорвать связку - значит потерять год, а то и больше, на восстановление компетенций. А эти компетенции могли бы тем временем уже начать восстанавливать Союз - и наращивать его потенциал.

Потому что время опять начинало сжиматься. Не может быть, чтобы союзники, которым не досталось даже республики северной Италии, где немцев сменили итальянские коммунисты, проглотили это всё просто так.

Поэтому в отчётах он аккуратно впихивал политический тезис. Осторожно, через практическую выгоду, без морали.

Победа - это когда нам хорошо. Немецкий рабочий класс, если он работает на Советский Союз, и даёт продукцию, нужную Советскому Союзу, тогда и только тогда становится тем самым дружественным рабочим классом, о котором столько говорили большевики.

Пусть работают задешево, в счёт восстановления разрушенного и на пользу СССР. Но не голодают и не страдают.

Жёстко. Утилитарно. Без жалости. Но не более.

IX

Он встал из-за стола, подошёл к окну. Берлин лежал в темноте, кое-где горели фонари, кое-где - окна. Город, который ещё недавно был столицей врага, теперь просто лежал под советским небом.

Война закончилась на месяцы раньше. Пожрала на миллионы жизней меньше. Поликарпов жив. Советская авиация и электроника сильнее, чем могли бы быть. Всё получилось очень хорошо.

Он стоял у окна и думал о том, что этого недостаточно.

Это по-прежнему ещё не тот мир, в котором он хотел бы увидеть своих детей.

Впереди годы. Следующая ключевая точка - через восемь-девять лет. Тысяча девятьсот пятьдесят третий.

И к ней он снова должен быть готов.