chameleon

Авиаконструктор-4. Война за превосходство

Техническая справка

ИС-3 (третья модель, с хвостовым костылём)

Конструкция

· Схема: высокоплан, двухбалочный, толкающий винт, хвостовой костыль (убирающийся в фюзеляж).

· Фюзеляж: силовая ферма из стальных труб (хромансиль 30ХГСА), обшивка — фанера и полотно на аэролаке.

· Крыло: свободнонесущее, два стальных лонжерона, нервюры фанерные, обшивка фанерная с оклейкой полотном и покрытием аэролаком. Фанерные закрылки Шренка.

· Хвостовые балки: треугольная пространственная ферма из хромансилевых труб, обшивка — фанера с полотном и покрытием аэролаком.

· Шасси: основные стойки убираются назад по полёту в фюзеляж, хвостовой костыль — убирающийся в фюзеляж, подрессоренный. Система уборки пневматическая.

· Капот мотора: дюралевый капот NACA с регулируемыми створками.

· Бронирование: лётчик защищён спереди, с боков и сзади (броня - красным, бронедвери - зеленое, лобовое и верхнее бронестекло - синее).

Силовая установка

· Мотор: М-62 (девятицилиндровая звезда воздушного охлаждения, 1000 л.с. на взлёте).

· Винт: АВ-1, двухлопастный, изменяемого шага.

Вооружение

· Курсовое: две пушки ШВАК (20 мм) + два пулемёта ШКАС (7,62 мм) в носу.

· Бомбовое: до 400 кг на внешней подвеске под крылом (2-4х100 кг, 2-4х50 кг, 2-4 бомбовых кассеты на 100 кг).

· Прицел: ППС (простой проволочный кольцевой).

Характеристики

· Максимальная скорость: до 470 км/ч (с М-62).

· Посадочная скорость: около 130 км/ч.

· Длина разбега: 250–300 м.

· Максимальная скороподъёмность: 22 м/с.

· Время виража: 16–17 с.

Масса пустого 1550 кг

Масса взлетная 2100

ИС-4 (четвёртая модель, с носовой стойкой шасси, новым капотом и удлиненным хвостом)

(капот показан условно, без заборников и сопел)

Конструкция

· Схема: та же, но фюзеляж удлинён на 1 м для размещения носовой стойки.

· Фюзеляж: усилен в носовой части, добавлена ниша под носовую стойку.

· Крыло: без принципиальных изменений.

· Хвостовые балки: раздвинуты на 0,4 м для нового винта увеличенного диаметра и удлинены на 0.3 м (максимум трёхлопастный АВ-7Н от ПС-84, в серии обычно винты ВИШ диаметром 3.2 м).

· Шасси: трёхстоечное с носовой стойкой. Носовая стойка убирается назад под кабину, основные — вперёд в фюзеляж. Система уборки — пневматическая.

· Бронирование: усилено — лобовое бронестекло 65 мм, бронеспинка толще, боковые бронедвери усилены.

Силовая установка

· Мотор: М-63 (девятицилиндровая звезда, форсированный М-62, до 1100 л.с. на взлёте).

· Капот: новый, с оптимизированными воздухозаборниками, диффузорами и соплами для выхода воздуха и выхлопных газов).

Вооружение

· Курсовое: одна пушка МП-6 (23 мм, Таубина-Бабурина) или две ШВАК и два ШКАС

· Бомбовое: до 400 кг ( до 500 кг на перегрузку).

Характеристики

· Максимальная скорость(на форсаже, без подвесок): 506 км/ч.

· Посадочная скорость: 120–130 км/ч.

· Длина разбега: 300–350 м.

· Скороподъёмность на форсаже без подвесок: 20 м/с.

· Время виража: 18–20 с.

Масса пустого 1900 кг

Масса взлётная без подвесок 2600

---

ИС-5 (пятая модель, с М-82)

Конструкция

· Схема: та же, но фюзеляж усилен в хвостовой части под М-82.

· Моторама: новая, под увеличенный диаметр и массу М-82.

· Капот: новый, с оптимизированными воздухозаборниками, диффузорами и соплами для выхода воздуха и выхлопных газов.

· Винт: АВ-5ЛВ (дюралевый, трёхлопастный).

· Бронирование: максимальное — лоб 65 мм, спинка и перед пилотом 12 мм, бока 8 мм, низ 8 мм.

Силовая установка

· Мотор: М-82 (двухрядная звезда, 14 цилиндров, взлётная мощность 1700 л.с., номинальная 1500 л.с.).

Вооружение

· Курсовое: четыре пушки ШВАК (20 мм) или 2 23-мм в носу.

· Бомбовое: 400 кг.

Характеристики

· Максимальная скорость: 610 км/ч.

· Посадочная скорость: 135–140 км/ч.

· Длина разбега: 300–400 м.

· Максимальная скороподъёмность: 24–25 м/с.

· Время виража: 24–25 с.

Масса пустого 2300 кг

Масса взлётная без подвесок 3050 кг

ИСУ-4 - учебный (козырёк передней кабины не показан)

ИС-4Б - двухместный бомбардировщик

Ламинарный бомбер ЛБ

Пока - предварительно.

Площадь крыла - 45 м2

Размах - 23,2 м

Два мотора М-82Н плюс два прямоточных ДМ с газоструйной компрессией

Скорость ожидается около 700 км/ч на высоте выше 6000.

Глава 1. Огненный май

Южный фронт, аэродром Ново-Астрахань, конец мая 1942 года

Утро двадцать второго мая начиналось с жаркого солнца и пыли. Крупный аэроузел, аэродром возле села Ново-Астрахань - ровное поле, палатки, землянки, вышка НП с тросами антенн, самолёты и прочий околоавиационный сумбур - жил в ритме, который здесь установился с первых дней базирования самолётов ВВС Южного фронта. Переформирование ВВС фронта в 4 воздушную армию и формирование в её составе 230-й дивизии суеты не убавило, но среди штурмовиков навело больше порядка. А так все соблюдали режим: подъем, дорога на аэродром, завтрак, предполётный инструктаж, вылеты - иногда до 4-5 в день, ужин, отбой.

У 766 истребительно-штурмового авиаполка история была бурная - для хоть какой-то поддержки наземных войск в Каче в сентябре прошлого года собрали пилотов и техников из резервистов и выделили ангар, где хранились списанные И-5. Так за месяц они взяли и собрали себе три десятка способных к полету машин.

Конечно, где-то были и настоящие штурмовики ИС, названные в честь Сталина, но были они где-то далеко. А здесь приходилось летать хотя бы на этих машинах.

Они пережили в Крыму горячие осень и часть зимы, а в январе тех, кто выжил, отправили переучиваться на новые машины.

ИС-5 оказались необычными. Монопланы, с двойным хвостом, похожим на раму, с толкающим винтом, с носовой стойкой шасси... Но при всем этом они были лучше не только старых И-5, но и теперешних соседей.

Из четырех полков штурмовиков 230-й ШАД пятьсот девяностый полк летал на И-153, двести десятый - на Су-2, седьмой гвардейский - на ИС-4, почти таком же, только медленнее и слабее вооруженном. А догнать ИС-5 не могли даже летающие с того же поля истребители - ни ЛаГГи, ни хвалёные Яки. Да и по силе огня штурмовики клали всех остальных на лопатки...

В итоге истребительно-штурмовой полк занимался то прикрытием своих соседей в воздухе, то ударами по земле. Скучать, в общем, не приходилось.

Слухи о новом наступлении поползли ещё две недели назад. Сначала говорили - наши давят, Харьков скоро возьмут, как Ржев зимой. Потом - что бьют немца хорошо. Потом - что прорвались, взяли, немцы бегут. А потом пришёл разведчик из-под Изюма, и лётчик, выбравшись из кабины, матом рассказал, что видел колонны немецких танков там, где их быть не должно - южнее, в тылу у наших. Ему не поверили. Потом пришёл второй. Потом третий. Потом слухи стали обрастать подробностями: кто-то говорил о двух танковых клиньях, кто-то - о том, что в окружение попали четыре армии, кто-то - что командующий фронтом застрелился. Последнее было враньём, о чем знал даже сам ненароком пустивший слух, но в него верили, потому что страшное всегда обрастает подробностями быстрее, чем правда.

Полковник Гетьман, комдив 230 ШАД, знал не сильно больше других. Он знал только то, что сообщил ему штаб армии: противник прорвал фронт южнее Харькова. С юга, из района Краматорска, наступают подвижные части вермахта. С севера, от Балаклеи, давит ещё одна группировка. Клещи смыкаются. Наши части в окружении ведут тяжёлые бои, связь потеряна. Всё остальное - слухи. Но даже того, что он знал наверняка, было достаточно, чтобы понимать: происходит катастрофа. И его дивизия должна сделать всё, чтобы её хотя бы немного отменить.

Боевой приказ из штаба 4-й воздушной армии пришёл этой ночью. Командующий требовал нанести удары по крупным немецким аэродромам Артёмовск, Константиновка, Сталино, и поддержать наземные части, пытающиеся пробить коридор к окружённым. Учитывая, сколько проблем приносили самолёты с крестами, полковник план горячо одобрял. Но план штаба армии был именно планом - общим замыслом. Теперь его предстояло превратить в боевое распоряжение.

Гетьман вызвал начальника штаба и командиров полков. Разложили карту. Полковник провёл пальцем по красным стрелам, обозначавшим удары, и заговорил - коротко, как того требовал устав:

- Обстановка: противник развивает наступление с юга от Славянска и с севера от Балаклеи в направлении на Изюм, наши части в треугольнике Мерефа-Лозовая-Балаклея ведут бои в окружении. Задача дивизии - ударами по аэродромам Артёмовск, Константиновка, Сталино ослабить авиационную поддержку наступающих немецких частей и одновременно штурмовыми действиями поддержать нашу пехоту на участке Изюм - Барвенково.

Он оторвался от карты и перешёл к задачам полков:

- Седьмому гвардейскому - аэродромы Артёмовск и Константиновка. Силы - две эскадрильи на каждую цель. Семьсот шестьдесят шестому - прикрытие ударных групп в район Артёмовска и Константиновки, одна эскадрилья в резерве для действий по вызову. Пятьсот девяностому и двести десятому - штурмовка в районе Изюма и Барвенково, цели - артиллерийские позиции и пехота противника. Район боевых действий - ограничен линией Артёмовск - Константиновка - Сталино с запада и линией фронта с востока. Взаимодействие - по сигналам ведущего группы. Сигналы: «Я - Горбатый» - атака цели, «Я - Горбатый-один» - отход. Расход боеприпасов - полный боекомплект на машину, номенклатуру подвесок определить самостоятельно. Вопросы?

Вопросов не было - разделение было понятным и привычным. Самый живучий, гвардейский полк на ИСах - штурмовать прикрытые зенитками аэродромы. Чайкам и Сушкам - подальше от зениток и поближе к земле, помочь пехоте пробиться из котла. Штурмовикам, которые быстрее истребителей - прикрывать своих. Наладить такое взаимодействие с соседями на ЛаГГах раньше получалось ох как не всегда.

Командиры полков разошлись. Теперь им предстояло принять собственные решения: определить составы групп, назначить ведущих, выбрать маршрут и профиль полёта, решить, кто пойдёт первым, а кто - вторым.

Первыми на цель ушла семёрка ИС-4 из 7-го гвардейского. Ведущий - капитан Лазарев, человек, который летал на всём, что могло летать, и сбивал всё, что могло гореть - выстроил группу клином и повёл на запад. Над Артёмовском их встретили только жидкие разрывы и редкие трассеры - пара 37-мм автоматов да несколько крупнокалиберных пулемётов. Лазарев покачал крыльями и первым пошёл в пике. Четыре зажигательных «сотки» ушли вниз, через три секунды там, где стояли два зачехлённых транспортника, взметнулось пламя. Ведомые добавили, и через минуту аэродром превратился в море огня.

На выходе их встретила пара «мессеров», но пара ИС-5 из 766-го полка с ведущим лейтенантом Маликовым, уже была рядом. Бой был коротким: Маликов с ведомым зажали первого немца и срезали его на выходе из виража. Второй ушёл.

В это же время звено майора Зубкова - старые, латаные-перелатаные «Чайки» 590-го полка - ушло к Изюму. Там было почти тихо - то есть на земле стреляли будь здоров, но по самолётам мало: пулемёты, редкие винтовочные выстрелы. «Чайки» отработали бомбами по пулеметам и пушкам и ушли. Техники потом насчитали на одной машине четыре пробоины в одном крыле - но лонжерон цел, и ладно.

Четвёрка Су-2 из 210-го полка, которую вел лейтенант Сивков, атаковала грузовики у переправы через Северский Донец. Зенитный огонь был слабым и не доставал до высоты полета лёгких, но полноценных бомбардировщиков с бомбоприцелами. Но и бомбы легли не кучно - впрочем, переправу все равно затянуло дымом от горящих машин.

Шестёрка гвардии лейтенанта Емельяненко ушла на Константиновку. Там зенитный огонь оказался плотнее: два «мессера» на земле сгорели, но один ИС-4 вернулся с дырой в плоскости, а сам Емельяненко - с разбитой снарядом носовой стойкой. Сел на своём аэродроме на пузо, вправил вывихнутое при жёсткой посадке плечо, выбрался из кабины и пошёл докладывать. А разбитый в крошку осколками внешний слой бронестекла серьезными повреждениями они давно не считали.

Восьмёрка капитана Сорокина из 210-го штурмовала передний край у Барвенково. Противодействия не было. Потерь - тоже. А что там на земле в окопах и укрытиях - да кто ж знает. Написали - уничтожено до роты пехоты. Сто там человек накрыло, пятьдесят, или вовсе каблук отбили и шинель прострелили - всё до роты и никак не больше.

А потом дежурная группа, которую повел сам комполка майор Семёнов - восьмёрка ИС-5 - ушла на разведанную механизированную колонну, двигавшуюся по дороге Барвенково-Петровское. Это были опытные лётчики, лучшие в полку. Они были научены работать по стандартной для бронированных штурмовиков схеме: крутое пике, бомбы, уход, второй заход пушками. Так штурмовики работали ещё в конце февраля, так работали в марте, так работали в апреле. И всегда возвращались.

На этот раз всё пошло иначе.

Колонна шла плотно: грузовики, бронетранспортёры, танки. Разведка не сообщила о зенитках - да и как сообщить, если на марше их не отличить от обычных грузовиков? Счётверённые установки на полугусеничных тягачах шли в общем потоке, стволы опущены вдоль бортов. И только когда штурмовики легли на боевой курс, расчёты сдёрнули чехлы и развернули стволы.

Огонь открыли заградительный. Не очень точный, но такой плотности, что небо превратилось в сетку из дымных трассеров. Над аэродромами было легче.

Семёнов, шедший ведущим, не обращал на зенитки внимание. Зашёл, сбросил бомбы, стал выходить - и на выходе получил очередь в хвост. ИС-5 “Красная 1” лишился двигателя и пошел на вынужденную в пределах видимости зениток. Зенитки своего не упустили.

Ведущий второго звена, лейтенант Колесников, был подбит на втором заходе, при попытке атаковать колонну пушками. В этот раз зенитки стреляли метче, прицельней, и смогли сбить ведущего и повредить остальных достаточно, чтобы те отказались от продолжения атак.

На базу вернулись шесть машин. У трёх машин были серьезные повреждения.

III

К вечеру на аэродроме стало тихо. В столовой, где обычно шумели и перебрасывались шутками, истребители-штурмовики сидели молча. Поставили кружки. Разлили водку. Накрыли пару кружек хлебом. Вручили кружку подошедшему комдиву.

- Майор Семёнов, - произнёс комэск-один Павлов. - Лейтенант Колесников. Помянем.

Выпили молча. Комэск-один продолжил:

- Семёнов и Колесников погибли не потому, что плохо летали. Они летали лучше многих из нас. Они погибли потому, что мы до сих пор воюем по старым правилам. А правила изменились.

Он обвёл взглядом сидящих.

- Я видел, как Семёнов выходил из пике. Он сделал всё правильно: зашёл, сбросил, стал выходить. И на выходе получил очередь под хвост. Зенитки уже ждали его там. А Колесников пошёл на второй заход - как мы привыкли. И его срезали на подлёте. Они били на упреждение, понимаете? Они знали, куда он пойдёт. Знали, что после бомб будет второй заход. И ждали.

Капитан Черкашин, комэск-два, сидевший напротив, кивнул.

- Надо менять тактику. Один заход. Пике - бомбы - уход. Без разворотов, без повторных атак. Иначе мы просто не выживем.

Емельяненко, с перевязанным плечом, сидел в углу и до этого молчал. Теперь он подал голос - резкий, как команда на взлёт:

- Можно иначе. Выделять группу, которая заходит первой - без бомб, с пушками или эрэсами. Подавляют зенитки. А следом идёт ударная группа. Нас этому в Москве учили.

- Ты как эрэсы к нам прицепишь, а? - язвительно заметил лейтенант Чирков. - И как определить, кто с зенитками, а кто нет?

Павлов рубанул рукой.

- А будем считать, что все жирные цели с зенитками теперь. А с эрэсами все остальные летают, есть кого послать.

Гетьман поднял руку, останавливая разговоры.

- Так, оформляем новый тактический подход. При атаке предположительно защищённых целей выделяются группа подавления ПВО, ударная группа, и группа прикрытия. Если нет возможности выделить подавление - один заход с крутого пике и немедленный уход на большой скорости.

- Как по писаному шпарит, - одобрительно проворчал кто-то из лётчиков.

Подняли кружки. Допили. Разошлись.

Следующий день начался без солнца - низкие облака висели над аэродромом, обещая дождь. Но прогноз был сносный, приказы из штаба армии шли, так что вылеты вскоре начались. И случай применить новый подход представился. Вылет на штурмовку хорошо прикрытого аэродрома у Сталино.

Аэродром у Сталино был сложной целью. Немцы обживали его основательно, с октября сорок первого, и за полгода превратили в крупный узел снабжения всей южной группировки. Две бетонные полосы, рулёжные дорожки, капониры для бомбардировщиков, рассредоточенные стоянки для истребителей. По периметру - пять зенитных батарей: две тяжёлых 88-мм, прикрывавших подходы с востока и севера, две с 37-мм автоматами и одна с 20-мм. Всего-то минимум двадцать шесть стволов разного калибра.

Авиаразведка докладывала: на стоянках - до трёх десятков бомбардировщиков, готовых к вылету. Ещё столько же - в ремонтных ангарах. Истребительное прикрытие - эскадрилья мессеров, базирующаяся тут же, в южном секторе. Топливные склады - цистерны, замаскированные сетями. Склад боеприпасов - отдельно, в овраге, под охраной.

Это была не просто цель. Это была очень сложная и очень важная цель.

Гетьман понимал: наскоком такой объект не взять. Он запросил у штаба армии поддержку бомбардировочной авиации и прикрытие истребителями - и получил две эскадрильи Пе-2 из 284-го бомбардировочного полка и эскадрилью ЛаГГ-3 188 ИАП.

Свою дивизию Гетьман поднял полностью. Первой, с опережением в минуты, шла группа подавления ПВО - две эскадрильи ИС-5 из 766-го полка, всего двенадцать машин. Командовал комэск-один капитан Павлов. Задача - подавить зенитные батареи, прежде чем ударная группа ляжет на боевой курс. Бомб не несли - только пушки.

За ними, с интервалом в две минуты, шла ударная группа - три эскадрильи ИС-4 из 7-го гвардейского, всего восемнадцать машин. Вел группу капитан Лазарев. Под крыльями - контейнеры с фосфором и зажигательные бомбы. Цели: стоянки бомбардировщиков, топливные склады, ангары.

В промежутке шли «Чайки» 590-го полка и Су-2 из 210-го - ещё пятнадцать машин. Они несли эрэсы и осколочные бомбы. Их задача - отработать по зенитным точкам, превратить их из “подавленных” в “уничтоженные”, и не дать взлететь истребителям.

Прикрытие - эскадрилья ЛаГГ-3 из 149-го истребительного полка - держалось выше, готовые связать боем «мессеры», если те появятся неожиданно.

В общей сложности над целью должны были появиться сорок пять штурмовиков, пятнадцать лёгких бомбардировщиков и семнадцать средних, и двенадцать истребителей прикрытия. Такой наряд сил дивизия ещё не собирала. Это была одна из тех операций, для которой и создавались воздушные армии.

Маликов нервно курил перед вылетом и напоминал своему звену: «Один заход, только один. Давим и сматываемся».

ИС-5 зашли “звездой” с разных направлений и открыли пушечный огонь ровно в тот момент, когда наверху, среди разрывов от восемь-восемь, должны были заваливаться на крыло ИСы ударной группы и открывать бомболюки “Пешки”.

Конечно, всё пошло не по плану.

Первыми на цель, обогнав всех, вышли Пе-2. Они шли на шести тысячах, выше зоны досягаемости малокалиберных автоматов, и восемьдесят восьмые били заградительным, расцветив небо чёрными облачками разрывов. Бомбы бросали с горизонтального полёта - фугасные «сотки» и «пятидесятки» - и те ложились куда-то по западной окраине аэродрома. Однако через минуту там поднялось облако густого чёрного дыма.

Один Пе-2, шедший правым ведомым у лидера, получил почти прямое попадание в плоскость, но продолжал держать строй. Он отбомбился вместе со всеми и только потом, на отходе, начал отставать, теряя высоту. Летчики выпрыгнули над своей территорией. Один парашют не раскрылся - зацепился за стабилизатор. Но это было потом.

А сейчас в атаку пошла группа подавления.

Маликов, сжимая ручку управления, видел, как внизу оживают зенитные точки. Расчёты зениток уже отошли после отражения налёта «пешек» и теперь разворачивали стволы навстречу новой угрозе. Трассеры пошли вверх - сначала жидкие, потом всё плотнее.

Двенадцать ИС-5 разошлись веером. Маликов повёл своё звено на северную батарею 37-мм - ту самую, что прикрывала подходы к основным стоянкам. К черту точность, они начали поливать с километра, на расплав стволов, стремясь высадить весь боекомплект за одну атаку. У них это получилось, и то, что разрывами не самых сильных снарядов ШВАК были убиты несколько зенитчиков и разбиты пара пушек, было хорошим дополнением. А потом они ушли на скорости.

Остальные звенья работали по тому же сценарию: заход, удар, уход. Никаких вторых заходов.

Через минуту после начала атаки все пять зенитных батарей были подавлены. Огонь прекратился. И тогда, с интервалом в минуту, в небе над аэродромом появились ударные группы Лазарева и Макарова.

Восемнадцать ИС-4 заходили в пике, и каждый знал свою цель. Лазарев, шедший ведущим, выбрал стоянку бомбардировщиков - длинный ряд Ю-88, выстроенных крыло к крылу. Контейнеры с фосфором ушли вниз и через секунду расцвели белым пламенем, накрыв сразу три бомбардировщика.

Ведомые добавили зажигательными бомбами. Ещё шесть Ю-88 загорелись.

«Чайки» и Су-2 работали эрэсами и осколочными бомбами по оставшимся зениткам и не только. Они добивали то, что ещё двигалось: расчёты, пытавшиеся развернуть уцелевшие зенитки, технику, спешившую к горящим самолётам, - и поливали огнём истребительные стоянки, где техники отчаянно пытались выкатить уцелевшие «мессеры» из-под огня.

Кто-то попытался взлететь, но тут же был перехвачен и сбит ЛаГГами прикрытия, спустившимися поучаствовать в забаве. Это им аукнулось, когда уже на них сверху свалились мессершмитты, вызванные с другого аэродрома - но штурмовики уже уходили, растратив БК, и оставили воздушный бой за спиной.

Над аэродромом Сталино теперь стоял чёрный дым - густой, маслянистый, какой бывает, когда горит авиационный бензин. Он поднимался на полкилометра вверх и был виден, наверное, за сотню километров.

На базу вернулись не все. Один ИС-4 из группы Лазарева был подбит прямым попаданием 37-мм снаряда - лётчик дотянул и выпрыгнул над своей территорией. Двое из группы подавления получили повреждения, но в лоб и потому неопасные. Но даже с учётом потерь Пешек и потрепанных в бою с мессерами ЛаГГов... Для такого налёта это было почти чудом.

Вечером, на разборе, Гетьман обвёл взглядом лётчиков. Он не умел говорить красиво, да и не считал нужным. Но сегодня молчать было нельзя.

- Армейская разведка сообщает, - сказал он. - Сорок два самолёта на земле уничтожено. Остальные повреждены. Склады ГСМ горят до сих пор. Зенитное прикрытие нарушено. Аэродром выведен из строя минимум на трое суток.

Он помолчал, подбирая слова.

- Потери - незначительные. Для такого налёта это чудо. И это чудо сделали вы.

Он обвёл взглядом сидящих.

- Все молодцы. От ведущих до замыкающих. Жду наградные листы от командиров полков. Новую тактику в штабе армии оценили. Истребителям-штурмовикам командующий объявляет благодарность.

Глава 2. Воздушный мост

Юго-Западный фронт, конец мая 1942 года

Приказ пришёл двадцать третьего мая, когда кольцо окружения замкнулось окончательно. Четыре армии Юго-Западного фронта оказались в котле, и штаб фронта требовал организовать немедленное снабжение окружённых. Майор НКВД Воронов, командир транспортной эскадрильи особого назначения, принял приказ лично от начальника штаба армии.

Содержание приказа было простым - любой ценой наладить снабжение наступающих войск.

Воронов понимал: обычными средствами не справиться. ПС-84 из МАОН не хватит, У-2 эскадрилий связи берут слишком мало. Но у него были новые По-4 - тридцать пять мотопланеров. Машины, способные взлететь двумя способами: на буксире и самостоятельно. Их можно было загрузить до полутора тонн, поднять на буксире, а дальше они пойдут своим ходом. Взлетая сами, да с плохих площадок, По-4 поднимут меньше - но сколько-то раненых заберут.

Воронов приказал готовить группу к первому вылету.

А штаб 4-й воздушной армии получил приказ маршала Тимошенко: организовать воздушную разведку района окружения, установить местонахождение и состояние частей, наладить связь. Командарм Вершинин выделил для этого смешанную авиаэскадрилью - всё, что можно было снять с других задач, не оголяя фронт. Разведчикам предстояло работать днём, транспортникам - ночью. Такой порядок установился с первого дня и держался до конца операции

Двадцать четвёртого мая группа собралась на аэродроме Уразово - ближайшей к котлу площадке МАОН, в ста двадцати километрах от Барвенково. Тридцать пять По-4, восемь Ли-2, шесть У-2 для разведки площадок. Экипажи По-4 - молодые, но уже обкатанные на транспортных операциях.

Старший лейтенант Ракитин, пилот одного из По-4, осматривал свою машину: фанерный фюзеляж, два мотора М-11. Он учился летать на У-2, точнее, По-2, и больше ни на чём пока не летал, но По-4 тоже был простым, медленным и прощал многие ошибки.

Загрузка шла полным ходом. Ящики с патронами, мешки с сухарями, медикаменты. Каждый борт брал до полутора тонн. Воронов лично проверял погрузку.

К середине дня пришли первые донесения от воздушной разведки. Разведчики прошли над районом окружения и засекли несколько мест, где ещё держались окружённые. Одна группа - в лесу восточнее Лозовеньки, другая - к юго-западу от Балаклеи, у Лихачева. Обе подавали сигналы: костры, ракеты, полотнища. Данные передали Воронову. Он нанёс их на карту и отметил две площадки, куда этой ночью пойдут первые рейсы.

На инструктаже он говорил коротко:

- Идем на высоте два километра. Без огней. Площадки обозначены кострами. Кто не найдёт - возвращайтесь. Снабжать немцев нам не надо.

В тот день, пока группа готовилась к первому вылету, 4 воздушная армия нанесла массированный удар по аэродрому Сталино. Уничтожено на земле более сорока немецких самолётов, выведены из строя склады ГСМ. Это означало, что в ближайшие ночи люфтваффе не сможет активно противодействовать транспортной авиации. Воронов это понимал и был чертовски этому рад.

III

Первый рейс состоялся в ночь на двадцать пятое мая. Вылетели в сумерках. ПС-84 совершили несколько взлётов и посадок, поднимая в небо перегруженные По-4, после чего погрузились и взлетели сами, лидировать группы мотопланеров.

Линию фронта пересекли уже в темноте.

В районе к востоку от Лихачева горели сигнальные костры. Первый По-4 ушёл на посадку. За ним - второй, третий. Площадка была ровной, но небольшой. Принимали быстро: расхватывали сухари и патроны, тащили раненых.

Вместо пятерых раненых, как планировали, он взял четверых - площадка не позволяла загрузить больше, можно было разбиться без пользы. Кто-то из пехоты, помогавший грузить раненых, услышав марку самолёта, усмехнулся:

- В По-4 ложись по четыре.

Ракитин запомнил эту фразу. Он ещё не знал, что она останется с ними до конца войны.

В обратную сторону взлетали своим ходом. Раненые лежали в грузовом отсеке, в проходе. Один без сознания. Двое молчали. Четвёртый, с перевязанной головой, спросил: «Братцы, мы ещё летим или уже падаем?» Ему что-то негромко ответили и он затих. Ракитин вёл машину на восток, глядя на звёзды, и думал о том, что это только первый полёт.

Четыре ночи подряд группа Воронова работала без перерыва. Из тридцати пяти двое были потеряны в первые двое суток, потом ещё двое - сбиты, разбиты на плохих площадках из-за ошибок пилотов или накрыты немецкой артиллерией вместе со встречающими. Оставалось тридцать один. Все делали по два рейса за ночь. Буксировка на взлёте, а туда и обратно своим ходом. Каждый рейс - полторы тонны груза. Каждый обратный рейс - четверо-пятеро раненых, иногда больше.

За эти четверо суток они доставили в котёл больше трёхсот тонн грузов: патроны, снаряды, сухари, медикаменты, топливо. Вывезли больше тысячи раненых.

Прорыв у села Чепель готовили не в одиночку и не вслепую. Командиры мехкорпусов и мехбригад, оказавшихся в котле, сумели связаться по радио, получить помощь от ночников и согласовать удар. Разведка воздушной армии подтвердила его начало: танки и пехота движутся на восток, немцы пытаются перекрыть направление.

Тимошенко приказал усилить поддержку прорывающихся всеми доступными силами. И здесь важной оказалась работа штурмовиков. Пусть это были старые «Чайки» 590-го полка, но именно они накрыли приготовившиеся встречать наших немецкие батареи и укрепления. Несколько заходов, бомбы, эрэсы, пулемёты...

Прорыв наружу, сложенный с встречным ударом внутрь кольца сводного танкового корпуса, неожиданно удался. К двадцать восьмому мая, когда немцы смогли снова замкнуть кольцо, из котла вышли значительные силы - большие, чем кто-либо ожидал, даже они сами. Больше пятидесяти тысяч человек. И окруженцы продолжали выходить - поодиночке, лесами, обходя стороной всех.

Воронов, докладывая по линии НКВД, писал: «По-4 прекрасно показали себя в этих условиях. Прошу увеличить группу».

Он писал и другое. Шестьсот семьдесят пять тонн грузов доставлено. Тысяча восемьсот раненых вывезено. Потери - четыре мотопланера.

«По-4 показал себя как исключительно эффективная машина для ночных транспортных операций, - писал он. - Рекомендую наращивать выпуск и формировать специальные транспортные части на базе По-4».

Сопротивление в котле затихло. Те, кто мог - вышли. Кто не смог - погиб или сдался. Оставались разрозненные, недобитые группы, которых не нашли ни свои, ни чужие.

Приказ об отмене наступления Тимошенко подписал 28 мая. Общее количество вышедших из котла составило пятьдесят три тысячи человек. Из оказавшихся в котле у Барвенково спасся только каждый четвертый.

Глава 3. Стержень

Новосибирск. Май 1942 года

Авдеев ждал их у проходной завода №617.

Не то чтобы весёлый, Авдеев вообще не был весёлым человеком, но в его глазах сейчас горел тот самый огонь человека, который решил задачу, считавшуюся нерешаемой.

- Здравствуйте, Александр Васильевич, - Авдеев протянул руку. Пожатие было коротким, сухим, но крепким. - Проходите.

В лаборатории было светло. На столе, заваленном деталями, вольтметрами и какими-то самодельными скрутками, стоял стенд. А в стенде - лампа. Обычная стеклянная «пальчиковая». Только меньше, компактнее.

- Это она? - спросил Сильванский.

- Она, - Авдеев подошёл к стенду, включил питание. - Стержневой аналог 6Ф6. Выходной пентод. Тот самый, на котором держится приёмник РСИ-4 «Малютка».

Лампа еле заметно засветилась тёплым оранжевым светом. На экране осциллографа побежала синусоида.

- Вот характеристики, - Авдеев взял со стола лист бумаги, протянул Сильванскому. - Сравнительно с обычной 6Ф6. Накал - сто пятьдесят миллиампер против семисот. Анодное напряжение - шестьдесят вольт против двухсот пятидесяти. Выходная мощность, правда, просела - полтора ватта против двух-трёх. Но для приёмника этого достаточно. А главное...

Он не договорил. Вместо этого подошёл к столу, взял молоток - обычный слесарный молоток, валявшийся среди инструментов. И, не глядя на Сильванского, ударил им по столу.

Звук получился глухой, тяжёлый. Стол дрогнул. Лампа в стенде качнулась, но синусоида на осциллографе даже не шелохнулась.

- Она не «плывёт», - сказал Авдеев, откладывая молоток. - При вибрации, при перегрузках. Стержни не провисают. Межэлектродные ёмкости не меняются. Частота не уходит.

- А ресурс? - спросил Сильванский, глядя на экран.

- Двести часов стендовых испытаний - и никакой деградации параметров. Обычная 6Ф6 на сотой начинала «сыпаться». Наша - как новенькая. - Авдеев помолчал. - Я думаю, мы выйдем на пятьсот часов ресурса. Может, на тысячу.

Сильванский подошёл ближе, всмотрелся в лампу. Сквозь стекло были видны не привычные спирали сеток, а ряд тонких, ровных стержней - аккуратных, параллельных.

- Как вы это сделали?

Авдеев улыбнулся.

- Ветров придумал кондуктор для сборки. Стержни штампуются из ленты. Точность зазоров - по калибру. А фокусировку наладить, - он кивнул на молодого инженера, который всё это время стоял у стены с блокнотом в руках, - помогла ваша методика.

- Наша? - Сильванский поднял бровь.

- Зильбермана. С заземлением «звездой» и развязкой цепей. Мы применили её не для радиостанции, а для самой лампы. Сделали отдельный вывод на каждый стержень, разнесли проводники - и поле выстроилось как надо. Без паразитных связей. Без наводок.

Он включил тумблер на стенде, и лампа погасла. Потом снова зажёг - и снова побежала синусоида.

- Вы понимаете, что это значит, Александр Васильевич? - спросил он, поворачиваясь к Сильванскому. - Это не просто замена лампы. Это новая технология. Та самая, которую вы просили. Радиостанции перестанут бояться тряски. Полевые рации, которые возят на себе связисты, можно запитать от более лёгких батарей - и они все равно будут работать дольше.

Сильванский молчал. Он смотрел на лампу, на осциллограф, на усталое, но торжествующее лицо Авдеева. И думал о том, что февральский разговор дал тот самый плод, что надо.

- Ваш наркомат в курсе? - наконец осведомился Сильванский. - Про публикации и заявки на изобретение не спрашиваю, это вы лучше меня знаете.

Авдеев усмехнулся - на этот раз не весело, а скорее с той особой усталой иронией, какая бывает у людей, которые прошли через всё и уже ничему не удивляются.

- В курсе, Александр Васильевич. Доложил. Телеграмму в Куйбышев отправил. Приложил протоколы испытаний. Ответа пока нет - думают уже неделю. Но я знаю, что будет дальше. Они скажут: «Дайте ресурс пятьсот часов, и тогда посмотрим». Или: «А какой процент выхода годных?» Или: «А вы пробовали на других типах, кроме 6Ф6?» И будут правы. Мы должны доказать, что это не случайность. Что лампу можно произвести крупной серией. Что технологию можно перенести на другие типы - преобразователи, усилители высокой частоты. И мы уже начали.

Он взял со стола ещё один лист, исписанный от руки.

- Сейчас мы делаем стержневой аналог 6К7 - усилителя высокой частоты. Заготовки уже нарезали, шаблоны в работе. Если пойдёт хорошо - пойдём дальше, можно будет собрать полный комплект для «Малютки». А там - и для всей вашей радиостанции.

Сильванский улыбнулся.

- Тогда я вместо наркомата задам ещё один вопрос. Вы сможете выпускать эти лампы крупной серией?

Авдеев улыбнулся в ответ.

- Крупной серией? Александр Васильевич, я вам так скажу. Обычную 6Ф6 мы делаем на конвейере. Девушки сидят, навивают спирали вручную, выверяют зазоры. Одна операция - одна работница. Производительность - примерно пять-шесть ламп в час на одного сборщика. В месяц, при двух сменах и шестидневке, со всего конвейера выходит около трёх тысяч ламп этого типа. И это предел - дальше только наращивать людей, а людей нет, места нет.

Он кивнул на стержневую лампу.

- Здесь всё иначе. Стержни штампуются из ленты, кондуктор выставляет зазоры автоматически, сборка сводится к укладке пакета и пайке выводов. Операций меньше, точность выше, брака почти нет. На том же конвейере, с теми же людьми, мы можем делать не пять ламп в час, а пятнадцать-двадцать. Это втрое-вчетверо больше. При этом расход материалов - примерно вдвое ниже, особенно самых дорогих: никакой платины на спирали, никакой сложной керамики. Себестоимость падает процентов на сорок.

Он помолчал, прикидывая.

- Если перевести всю номенклатуру на стержневую технологию, завод сможет давать не три тысячи ламп в месяц, а десять-двенадцать. И это без расширения штата, без новых корпусов, без дополнительных фондов. Просто за счёт технологии. Так что ответ на ваш вопрос - да. Сможем.

Сильванский вздохнул.

- А вот это и есть ответ на ваш вопрос, Валентин Николаевич. Вы сейчас стоите перед проблемой, которую сами ещё не осознали до конца. Вы изобрели не просто новую лампу. Вы изобрели технологию, которая делает всю вашу прежнюю номенклатуру устаревшей. Ваш завод может давать втрое больше продукции без расширения штата, без новых корпусов, без дополнительных фондов. И это - катастрофа.

Авдеев прищурился.

- Катастрофа?

- Именно, - Сильванский кивнул. - Потому что ни наркомат, ни Госплан не поверят. Они смотрят на плановые показатели, на нормативы трудоёмкости, на расход материалов. И когда вы им скажете: «Мы изобрели новую лампу, теперь мы можем делать их втрое больше, и она ещё и лучше», - они вас не услышат. Не потому что глухие. А потому что система планирования считает по нормам. Она планирует по нормативам. Она выделяет фонды, исходя из них же. А вы со своей лампой эти нормативы ломаете. Значит, вы для них - проблема.

Он вздохнул и продолжил:

- Но сейчас война. И есть люди, которым ваши лампы нужны не через год, а вчера. Гуданис со своим заводом - он который месяц бьётся над тем, чтобы его станции перестали сбоить. Мы, со своими штурмовиками, ждём эти рации, потому что без связи, без хорошей связи в бою - смерть. Так что мы будем писать вместе. Вы - о новой конструкции, о вибростойкости, о технологичности. Гуданис - о том, что ему ваши лампы жизненно необходимы для выполнения плана по радиостанциям. А я - о том, что мне жизненно необходимы рации Гуданиса с вашими лампами. Три докладные с каждого. В наркоматы, в обком и в ГКО. Через Маленкова и Берию. Пусть попробуют не поверить.

Авдеев помолчал.

- Александр Васильевич, вы умеете убеждать. Я подготовлю докладную. С цифрами, с протоколами, с графиками. Гуданису позвоню.

Он протянул руку.

- Спасибо, что поверили. Не в лампу - в нас.

Сильванский ответил рукопожатием.

Самой заметной и неожиданной реакцией был визит к Авдееву особиста, который потребовал все отчёты, материалы и сами секретные лампы.

Авдеев собрал всё за час. Протоколы, графики, осциллограммы - всё, что они с Ветровым наработали за два месяца. Образец лампы упаковал в деревянную коробку, обложил ватой. Особист взял все и молча вышел.

Не то чтобы это было чем-то необычным.

Телеграмма пришла через три дня. Авдеев был в цехе, когда его вызвали в Первый отдел. Телеграмма была короткой, из секретариата Берии: «Решение принято. Серия утверждена. Подробности - дополнительно». Он прочитал её дважды. Потом сложил и убрал в карман.

На следующий день вышло постановление ГКО. НКЭП обязали выделять фонды на оснастку и содействовать скорейшему внедрению новой технологии.

III

Завод №208 по-прежнему ютился в здании Дворца труда. В вестибюле всё так же пахло мастикой и сыростью, на лестнице всё так же грохотали сапоги рабочих. Но что-то изменилось.

Гуданис ждал у своего кабинета. Не в кабинете - в цехе, у верстака. Увидев Сильванского, он шагнул навстречу и протянул руку - крепко, без обычной директорской сдержанности.

- Александр Васильевич, спасибо, что приехали. - Он повернулся к верстаку, взял одну из небольших металлических коробок. - Смотрите.

Приёмник - а это оказался приемник - был примерно вдвое меньше штатного РСИ-4 «Малютка». И легче - Сильванский взял его в руки и сразу почувствовал разницу. Килограмма полтора, не больше.

- Такой легкий? - удивился он.

- Один килограмм четыреста граммов, - ответил Гуданис. - Штатный весит два килограмма семьсот. Разница - в два раза. И это ещё не всё.

- А что ещё?

Гуданис усмехнулся. Подошёл к другому верстаку, где стоял небольшой стенд с вибростолом - самодельным, сварным, с ручным приводом. На столе был закреплён такой же приёмник. Включенный.

- Смотрите, - сказал Гуданис и крутанул ручку.

Вибростол затрясся - мелко, часто, с той противной вибрацией, от которой у человека начинает ломить зубы. Сильванский знал, что штатный приёмник на таком стенде через минуту начинал «плыть» - частота уходила, в наушниках появлялся треск, а потом и вовсе наступала тишина.

Наушники, подключённые к новому приёмнику, продолжали звучать - четкая морзянка.

- Три часа трясли, - сказал Гуданис, останавливая стенд. - Ни одного отказа. Частота - как вкопанная. Чувствительность - в норме. - Он помолчал, взял приёмник со стола, повертел в руках. - Теперь этот приёмник не боится тряски. Он ест в два раза меньше энергии. И он не ломается через двадцать часов работы.

Он повернулся к Сильванскому, и в его глазах был тот самый огонь, который Сильванский уже видел у Авдеева - да и у себя порой.

- Мы провели ресурсные испытания. Сто часов непрерывной работы на вибростенде. Пять приёмников. Ни одного отказа. Ни одного ухода частоты. Старый максимум на пятидесятом часу начинал «сыпаться» - лампы вылетали, контакты расшатывались, пайка трескалась. Этот - как новенький.

Сильванский улыбнулся и спросил:

- Игорь Николаевич, а как вы его назвали? Это уже не тот старый приемник, и даже не те, в которых вы меняли лампы по одной. Они от этого хорошели, но не уменьшались.

Гуданис усмехнулся.

- «Малютка-2». Неоригинально, зато понятно. Лётчики не любят, когда им меняют названия.

- Хорошее имя, - ответил Сильванский. - Пусть так и остаётся.

АКТ

по результатам войсковых испытаний приёмника РСИ-4М «Малютка-2»

1. Состав опытной партии:

· приёмники РСИ-4М - 5 шт.;

· запасные стержневые лампы (комплект): 6К7С, 6А8С, 6Ф6С - по 15 шт. каждого типа (по 3 на приёмник);

· комплект ЗИП - 1 шт.

2. Условия проведения испытаний:

· период: 13–25 августа 1942 г.;

· место: аэродром Старица, 198-й штурмовой авиаполк;

· носители: самолёты ИС-5 (3 шт.) и ИС-4Б (2 шт.);

· налёт: 94 боевых вылета, 138 часов работы в воздухе, 28 часов работы на земле при прогреве моторов;

· вибрационные нагрузки: до 6g (по показаниям самописца).

3. Результаты испытаний:

3.1. Энергопотребление:

· штатный приёмник РСИ-4 «Малютка» (лампы 6К7, 6А8, 6Ф6): 2,7 А по цепи накала, 60 мА по цепи анода (при Uа=250 В);

· РСИ-4М «Малютка-2» (лампы 6К7С, 6А8С, 6Ф6С): 0,9 А по цепи накала, 30 мА по цепи анода (при Uа=80 В).

Экономия электроэнергии - в 3 раза.

3.2. Вес:

· штатный приёмник: 2,7 кг;

· РСИ-4М: 1,3 кг.

Снижение веса - 52%.

3.3. Надёжность:

· отказы радиосвязи на штатном приёмнике (по данным ОЭР за январь–июль 1942 г.) - 1 отказ на 18 боевых вылетов;

· отказы радиосвязи на РСИ-4М - 0 отказов на 94 боевых вылета.

· ресурс комплекта стержневых ламп (стендовые испытания): 500 часов без деградации параметров для всех трёх типов;

· ресурс штатных ламп: 100–150 часов для 6Ф6, 120–180 часов для 6К7 и 6А8 (по данным завода-изготовителя).

3.4. Устойчивость к вибрациям и перегрузкам:

· изменение частоты настройки при вибрации 20–50 Гц, 2g:

штатный приёмник - уход до ±150 кГц (нарушение приёма);

РСИ-4М - уход не более ±10 кГц (приём сохраняется).

· работа при перегрузках до 6g (имитация боевого манёвра):

штатный приёмник - после 3–5 циклов наблюдались отказы (провисание сеток ламп, преимущественно 6К7);

РСИ-4М - без отказов после 30 циклов. Испытания прекращены по истечении ресурса стенда.

· микрофонный эффект (звон ламп от вибрации):

штатный приёмник - уровень шума в наушниках до 15 мВ;

РСИ-4М - уровень шума не более 0,5 мВ (на пределе чувствительности измерительной аппаратуры).

3.5. Чувствительность и избирательность:

· чувствительность (при отношении сигнал/шум 10:1):

штатный приёмник - 8 мкВ;

РСИ-4М - 8,5 мкВ (в пределах погрешности измерений).

· избирательность по соседнему каналу (±10 кГц):

штатный приёмник - 26 дБ;

РСИ-4М - 33 дБ. Улучшение за счёт меньших межэлектродных ёмкостей стержневых ламп и снижения паразитных связей.

4. Выводы:

4.1. Приёмник РСИ-4М «Малютка-2» с полным комплектом стержневых ламп (6К7С, 6А8С, 6Ф6С) по основным тактико-техническим характеристикам не уступает штатному приёмнику РСИ-4 «Малютка», а по ряду параметров (масса, энергопотребление, виброустойчивость, ресурс, избирательность) превосходит его в 2–5 раз.

4.2. Отсутствие отказов радиосвязи в процессе войсковых испытаний (94 боевых вылета, 138 часов работы) позволяет рекомендовать приёмник к принятию на снабжение частей штурмовой и истребительной авиации.

4.3. Стержневые радиолампы типов 6К7С, 6А8С, 6Ф6С показали полную пригодность к эксплуатации в условиях вибраций и перегрузок, характерных для боевой работы авиации. Ресурс ламп (500 часов) в 3–5 раз превышает ресурс штатных ламп.

4.4. Считать целесообразным:

· запуск стержневых ламп 6К7С, 6А8С, 6Ф6С в серийное производство;

· перевод приёмников завода №208 на новую элементную базу;

· распространение технологии стержневых ламп на другие типы для полной замены лампового парка авиационных приёмников.

5. Особое мнение:

Командир 198-го ШАП подполковник Горлаченко: «Считаю приёмник РСИ-4М „Малютка-2“ лучшим из всех, что были в полку. Лётчики отзываются исключительно положительно. Прошу ускорить серийный выпуск и распространить на все типы самолётов».

Глава 4. Чудилы из Нижнего Тагила

Нижний Тагил, май-июнь 1942 года

Тихомиров вышел из вагона на станции Нижний Тагил и первым делом вдохнул воздух - не московский, не новосибирский, а какой-то едкий, с примесью дыма и железной окалины. Уралвагонзавод дышал в небо десятками труб, и где-то там, на его территории, ютился авиазавод № 381 - тот самый, которому предстояло стать второй площадкой для сильванских машин.

Семёнов, стоявший рядом с чемоданом, огляделся.

- Ну что, Илья Семёнович, начнём?

- Начнём, - кивнул Тихомиров.

Завод нашёлся не сразу. Не потому что был далеко - потому что был невидим. Уралвагонзавод, гигантский, многокилометровый, гудел и лязгал где-то слева от дороги, выдыхая в небо дым десятков труб. А авиазавод № 381 прятался в его тени, за глухой стеной из красного кирпича, к которой вела узкая, разбитая грузовиками колея. Никакой проходной с будкой - просто ворота, охраняемые одним часовым, который долго изучал документы, прежде чем пропустить.

Директор завода, Валентин Иванович Журавлёв, немолодой, с воспалёнными от недосыпа глазами, встретил их в кабинете - тесной комнате с облупившейся штукатуркой. Пока Тихомиров расспрашивал его о мощностях и планах, Семёнов с сопровождением из замдиректора отправился осматривать цеха. Вернулся через час, мрачный, и сказал негромко:

- Илья Семёнович, это не завод.

- А что же?

- Это пятачок. Три цеха, и те - чужие. УВЗ пустил их сюда, как квартирантов. Самый большой корпус - бывший склад готовой продукции, перегороженный фанерой на три пролёта. Сварочный цех вообще в пристройке к котельной. Малярный - в бывшей сушилке. Всё, что у них есть, - это станки, которые они привезли из Ленинграда. Хорошие станки. Но расставлены они так, будто их втискивали туда, где осталось место. То есть так и было: втискивали, где осталось.

Тихомиров выслушал молча. Потом спросил:

- А с паром, с электричеством?

- Электричество - от УВЗ. Пар для отопления - тоже. И то, и другое - по остаточному принципу. У них тут танки. Авиация - на втором плане. Зимой, говорят, мёрзли так, что замерзал клей.

Тихомиров подошёл к окну, выглянул, вздохнул. За мутным стеклом, в сером майском свете, лежала территория УВЗ - краны, эстакады, штабеля бронелистов, платформы с танковыми башнями. Где-то там, среди этого железа, затерялся авиазавод. Маленький. Почти невидимый. Но именно здесь предстояло запустить в серию ИС-4Б.

- Значит, так, - сказал он, отворачиваясь от окна. - Первое: разобраться с энергоснабжением. Если УВЗ даёт пар и свет по остаточному принципу - будем добиваться равного. Второе: планировка цехов. Раз станки втиснуты как попало - переставим. Третье: люди. Будем учить. Другого выхода нет.

Семёнов кивнул. Он уже понял: работы здесь - на год.

То, что они увидели в цехах, напоминало не цех, а склад забытых вещей. Вдоль стен, под брезентом, выстроились стапеля - одни готовые, другие начатые и брошенные на полпути. Кондукторы стояли кучей с фанерными заготовками, а в углу, под слоем пыли, лежали штампы.

Директор завода стоял рядом и, заметив взгляд Семёнова, невесело усмехнулся.

- Это не хлам, - сказал он, кивнув на стапеля. - Хотя выглядит именно так. Это - три попытки запустить серию. Три приказа из Москвы. Три разные машины. Сначала нам сказали: будете делать БШ Ильюшина. Наш завод под это организовали. Мы начали готовить оснастку. Почти закончили. Потом - приказ: «Переключиться на ЛаГГ-3». Мы переключились. Начали делать новую оснастку - вот эти ванны, видите? - Он показал на ряд металлических рам, стоявших у стены. - Успели сделать половину. Потом - новый приказ: «Будете делать Пе-2». Мы и под Пе-2 начали. А потом - всё. Тишина. Ни приказов, ни отмен. Просто забыли.

Он подошёл к груде штампов в углу, откинул брезент.

- А вот это, - сказал он, - должно было стать штамповочной линией для Пе-2. Три штампа из восьми. Остальные не дошли. А эти - вот они. Лежат.

Семёнов переглянулся с Тихомировым. Тот подошёл ближе, осмотрел штампы. Ничего не сказал. Тогда Журавлёв продолжил - тише, но с какой-то горькой настойчивостью:

- Вы поймите, товарищи. Мои люди не ленивые. Они трижды начинали - и трижды останавливались. Не по своей воле. Каждый раз мы верили, что вот теперь - точно. Что вот эта машина пойдёт в серию. И каждый раз - обрыв. Понимаете?

Тихомиров кивнул.

- Понимаю. Теперь будет по-другому. Одна машина. Одна технология. Один план. Мы привезли чертежи, техкарты, шаблоны. С нас - всё, что нужно для запуска. С вас - то, что будет работать. Всё это, - он обвёл рукой пролёт, - будем сортировать. Что можно использовать - оставить. Что нельзя - складировать отдельно. Начинаем с чистого листа. И с чистого обещания: на этот раз серия будет. Настоящая.

Журавлёв посмотрел на него долгим взглядом. Потом коротко кивнул.

- Хорошо. С чего начинаем?

- С планировки, - сказал Семёнов. - Показывайте, где у вас что стоит.

- Тут не станки надо двигать, а... С людьми хоть поговорите... - Журавлёв махнул рукой, но Тихомиров его остановил и и что-то сказал.

Вечером варяги из Новосибирска собрали коллектив в самом большом помещении завода, бывшем складе - и даже так впихнуть несколько тысяч не было возможно, были только представители.

- Товарищи. Вы трижды начинали и трижды останавливались. Это не ваша вина. Но теперь - другая история. Мы запускаем серию. Машина уже летает, технология отработана в Новосибирске. Мы привезли чертежи, техкарты, шаблоны. Если будут вопросы - ответим. Если будут трудности - решим.

Люди слушали молча. Кто-то кивнул. Кто-то просто вздохнул. Но когда Тихомиров закончил, встал пожилой мастер с прокуренными усами и сказал:

- Значит, четвёртый раз начинаем. Может, теперь получится.

- Получится, - ответил Семёнов. - Мы для этого сюда и приехали.

III

На следующее утро Тихомиров и Семёнов занялись станками. Картина была неоднозначной: завод располагал почти тысячью двумястами единиц оборудования, вывезенного из Ленинграда, но специализация этого парка не соответствовала технологии ИС-4Б.

- Вот это, - Журавлёв хлопнул ладонью по массивной станине токарного станка, - от первой попытки. Когда нам сказали: «Будете делать штурмовик Ильюшина». Тяжёлая машина, бронированная. Для неё нужно было обрабатывать металл - листы гнуть, фермы варить, трубы резать. Вот тогда и привезли эти станки. Токарные, фрезерные, расточные. И сварочные аппараты - газовые, электрические. Неплохие, кстати, ленинградские. «Электрик» назывались.

Тихомиров подошёл, провёл пальцем по заводской табличке:

- Работают?

- Работают, - кивнул Журавлёв. - Когда электричество есть. Они предназначались для сварки бронекорпусов. Но бронекорпусов в итоге не было, а станки остались. - Он усмехнулся, но усмешка вышла кислой. - Так что это всё, что осталось от Ильюшина: универсальная металлообработка и сварка.

- Это нам пригодится, - заметил Семёнов, делая пометку. - Для труб, для ферм, для усиленных узлов. А что сварка - газовая и электрическая - это хорошо. ИС-4Б требует и того, и другого.

- Дальше, - Журавлёв повёл их дальше, где в углу возвышалась массивная конструкция из стальных балок и цилиндров. - Это - от ЛаГГ-3.

Семёнов присвистнул. Гидравлический пресс. Не самый большой, но внушительный. Рядом с ним стоял ряд металлических рам.

- Пресс для дельта-древесины, - пояснил Журавлёв. - Шпон пропитывают смолой, закладывают в пресс, греют, прессуют. Получается очень прочный материал. Почти как дюраль, только дерево. Но - капризный. И смолы нужны специальные. Пресс - один, толку от него без смол никакого. А рамы эти - для клеевых ванн, для пропитки шпона. Недоделки.

- И больше от ЛаГГ-3 ничего? - спросил Тихомиров.

- Есть деревообрабатывающие станки, - Журавлёв махнул рукой в сторону, где под брезентом угадывались очертания ленточных пил, фуганков, шлифовальных кругов. - Для шпона, для фанеры, для профильной резки. Их оставили. Они хорошие.

- Годятся, - кивнул Семёнов. - Фанеру резать, нервюры, обшивку раскраивать. А пресс... В Новосибирске пригодится.

Они подошли к группе станков, которые выглядели более новыми: штампы, небольшие прессы, клепальные молотки, вальцы для гибки листового металла. В углу сиротливо лежали несколько сложных кондукторов, похожих на металлические рёбра.

- Это уже для Пе-2, - сказал Журавлёв. - Дюраль и сталь. Для него нужны штампы для нервюр, прессы для формовки обшивки, клепальное оборудование. Вот это - оттуда. Штампы - неполный комплект, прессы - маломощные, но работают. И клепальные пистолеты есть, пневматические. Компрессор к ним - на весь завод один, но есть.

- Кондукторы тоже от Пе-2? - спросил Семёнов, кивая на металлические рёбра.

- Да, для агрегатной сборки. Фюзеляж, крыло.

- ИС-4Б требует штамповки дюралевых капотов и некоторых узлов. Так что штампы, прессы, клепальное очень пригодится. - резюмировал Тихомиров.

- Трубогибы, - сказал Семёнов. - У нас на ИС-4Б фюзеляж - сварная ферма из стальных труб. Много труб. Их нужно гнуть с высокой точностью, по шаблонам. Я не вижу у вас трубогибочных станков. Ни ручных, ни гидравлических. Как вы гнули трубы под ЛаГГ и Пе-2? Там же фермы тоже были, хоть и понемногу.

Журавлёв помрачнел.

- Гнули вручную. На дорновых оправках, с песком.

Тихомиров покачал головой.

- Для тех мелочей, что были нужны лаггам и пе - сошло бы. Для нас - нет. У нас весь самолёт из труб.

- И не только, - добавил Семёнов. - Нам нужны станки для пропаривания и гибки фанеры. Обшивка крыла и хвостовых балок. А у вас что?

Журавлёв развёл руками.

- Ничего. Как и с трубогибами. Хотя... Может, что и есть.

- Значит, будем искать или делать сами, - резюмировал Тихомиров. - Как в Новосибирске. А трубогибы будем выбивать. Через наркомат, через обком, через кого угодно. Пока не привезут, придётся гнуть вручную. Но это - временно.

Он обвёл взглядом цех.

- Что имеем: сварочные аппараты - есть. Токарные, фрезерные, расточные - есть. Деревообработка - есть. Клепальное - есть, слабое, но есть. Штампы для дюраля - частично, доделаем. Нет трубогибов, нет пропарочных камер. Это - первая очередь. С этого начнём.

Они составили опись необходимого и отправили телеграммы в Новосибирск. Данишевский, в отличие от наркомата, откликнулся быстро: с завода № 153 отправят часть запасных трубогибов и пропарочных камер в обмен на часть станков по металлу и пресс для дельта-древесины. Эшелон выйдет через три дня. А пока Семёнов разбирался со станками, Тихомиров занимался людьми.

С бытом дела обстояли хуже, чем со станками. Тихомиров обошёл бараки и ужаснулся. Люди жили на голых нарах, без постельного белья, в нетопленых помещениях. Большая часть рабочих вообще размещалась в десятках километров от завода в деревнях и ходила на работу пешком. Питание - баланда и хлеб по карточкам, и тот не каждый день. Медицинского обслуживания не было. Люди просто уходили, не выдерживая, несмотря на уголовные наказания за оставление рабочего места.

Семёнов, глядя на это все, заметил:

- Ужас. Мы нары и подсобное хозяйство делали, а они?

- Война, - коротко ответил Тихомиров. - Везде одно и то же.

- Так у нас-то по-другому! Надо исправить.

Тихомиров добавил в список необходимых специалистов Кутейко. Тот приехал на эшелоне со станками, прихватив с собой автоклав для образца, мешки с закваской и инструкции по гидролизу опилок.

- Дрожжи, патока, крахмал - это не панацея, - сказал он, оглядев фронт работ. - Но здесь без них никак. Опилок у вас много. Автоклав я привёз. Через неделю запустим. Главное, на кухню не лезть. Сожрут.

И процесс запустили. Через несколько дней в столовой появилась патока - горьковатая, солоноватая, калорийная. Её добавляли в хлеб, в кашу, ели так. Люди переставали пухнуть.

Где-то в то же время они запустили стройку.

Строить тоже было некому и нечем, но Семёнов, глядя то на расчет недостающих площадей под сборочные линии, то на пустырь, задумчиво произнес:

- Предположим, это у нас будет полумонокок... Илья Семёнович, а здесь кровельное железо и трубы из строительной стали есть?

- И железо есть, и дерево, и фанера, Дмитрий Владимирович. - кивнул Тихомиров. - А что, есть идеи?

- Как не быть. Крышу над головой сделать проще, чем фюзеляж. Вот и пусть собирают каркас на шпангоутах со стрингерами. Трубы варить научатся. А сверху листовым железом обошьем. Вот и крыша над головой.

- Поржавеет...

- В металлолом сдадим, как нормальную стройку завершат.

- А тепло?

- Лето впереди. Ну, - Семёнов задумался. - Можно ещё землёй сверху засыпать, наверное...?

- Нам нужен Козырев. - кивнул Тихомиров. - Он и его крепления к стапелям. И нормальные строители. Хотя бы один. Идём в стройуправление.

Начальник стройуправления УВЗ, Особой строительно-монтажной части номер 6, Федор Ильич Исаев - грузный, с тяжёлым подбородком и вечно обиженным взглядом - их даже слушать не стал. Кого только к нему не присылали.

- Вы что, товарищи авиаторы? - Он развёл руками, не вставая. - У меня план по жилью для танкистов горит. У меня бараки на три сотни мест закладывают, а я не могу их сдать, потому что кровлю даже украсть негде. А вы ангары захотели! Война, между прочим. Идите в свой наркомат, пусть они вам цеха дают, а мы своё дело знаем. Мне из Москвы спуску не дадут, если я на ваши ангары людей отвлеку.

Семёнов открыл было рот, но Тихомиров положил руку ему на плечо, развернулся и пошёл к выходу.

- Теперь к директору УВЗ, - сказал он в коридоре. - Только предупреждаю: мужик жёсткий, даже жестокий, но толковый. Я слышал уже о нём. Требует беспощадно, работать заставляет сутками, но и условия для этого создаёт.

Директор Уральского танкового завода № 183 Исаак Моисеевич Зальцман встретил их в своём кабинете. Это был невысокий, плотный мужчина в простом костюме без знаков различия, но с цепким, оценивающим взглядом из-под густых бровей. Ему было тридцать семь, но выглядел он старше - следствие работы без сна и отдыха.

Тихомиров коротко изложил суть дела. Зальцман слушал, не перебивая, барабаня пальцами по столу. Потом усмехнулся - невесело, но без враждебности.

- Понимаешь, Илья Семёнович, - сказал он, переходя на «ты», - вы мне тут как кость в горле. Площади ваши стоят, а я их под танковые цеха оттяпать не могу - приказ сверху о размещении никто не отменил. ОСМЧ для меня работает, а у вас даже наркомат другой. И рабочих своих я вам не дам. А если вам ангары нужны, тут одно из двух: или вы сами строите, или никто.

- Значит, будем сами, - твёрдо сказал Тихомиров. - Только материалы дайте. В ваших ведь интересах, чтоб мы ваши площади не занимали. И Исаева придержите.

Зальцман внимательно посмотрел на него - оценивающе, как на дефектную деталь, которую ещё не решили, пускать в дело или отправлять в переплав. Потом вдруг хлопнул ладонью по столу.

- Металл - вопрос решаемый. Если военпред ваш напишет, что без ангаров невозможен выпуск самолётов для фронта, - я найду. А стройуправление... - он усмехнулся, и в его усмешке чувствовалась уверенность человека, привыкшего добиваться своего, - это вам не ко мне. Это к парткому. Если партком скажет - «не препятствовать», - они не пикнут. Вы мне только бумагу дайте, что ваше начальство из наркомата не против. А то я своё дело знаю - блатом и матом нельзя руководить, но когда надо, я и так, и так умею. Вы дадите бумагу - я решу вопрос с материалами.

Тихомиров кивнул, и они с Семёновым вышли.

Телеграмма военпреду завода 153 - военпреда 381 завода они не нашли - ушла в тот же день.

Громов, узнав, в чем дело, выдал документ на трёх страницах на имя наркома НКТП Малышева под названием “... о невозможности выполнения государственного плана выпуска самолётов ИС-4Б на заводе №381”, отправив копии Шахурину, в обкомы и особый отдел.

Через два дня пришёл ответ - не телеграммой, а нарочным из Свердловска. «Материалы - выделить. Стройуправлению - не препятствовать. Ответственность - на директоре УВЗ».

Сборные ангары трёх разных размеров начали делать прямо на собираемых производственных линиях. Первые каркасы годились только в переплавку - или печку, если в дело шло дерево, но понемногу конструкцию и процесс наладили. Потом научились и нарастили, это позволило строить большие ангары, шириной больше чем в один ИС.

Ангары делали когда из плохого железа, когда из дерева или фанеры, ставили когда на фундамент, когда прямо на землю, крыли вообще чем попало и распихивали по ним станки и посты. Цех для выпуска всякого ширпотреба завелся в очередном ангаре уже сам.

Строили не только ангары для цехов - из таких же ангаров с нарами и умывальниками вместо станков прекрасно получались небольшие общежития на территории завода и подсобного хозяйства. Совхоз «Нижнетагильский», переданный заводу, дал землю. В середине мая первые жилые ангары были готовы. Люди переселялись из дальних посёлков поближе к заводу. Пешком ходить за тридцать километров становилось не нужно.

С кадрами было сложно. Опытные рабочие и мастера спустя год не работы и не отдыха к работе не тянулись. Но Журавлев сумел поднять людей на стройку.

Рабочие взялись за трубы. Им показали привезённые из Новосибирска шаблоны и кондукторы: вот так гнуть, вот так варить, вот так ставить. Без чертежей. Без подгонки по месту. Просто приложи, и как совпало - вари.

Поначалу люди не верили.

- А так можно? - спросил пожилой сварщик, глядя, как инструктор накладывает кондуктор на трубную заготовку. - Раньше мы по чертежу работали.

- Раньше сложнее было, - ответил инструктор из Новосибирска, Федотов. - А теперь смотри: шаблон да кондуктор это и есть чертёж. Только в железе. Приложил - видишь, где резать, где гнуть. Ты же мастер - неужели не понял?

Мастер взял шаблон, покрутил, приложил к трубе. Подошло. Он хмыкнул, полез варить.

Через три дня первый каркас ангара стоял. Кривой, на скорую руку, с перекосами - но стоял.

- Режем обратно, - сказал Семёнов, осмотрев конструкцию.

- Зачем резать? - удивился один из рабочих.

- А затем, что тебе же на голову упадёт. Поэтому - на разборку.

Рабочие вздохнули, но взялись за дело. Во второй раз каркас получился прямее. В третий - ещё лучше. К концу недели люди привыкли: шаблон не обманешь, и подгонять ничего не надо.

- Чудо, - сказал тот же пожилой сварщик Федотову, когда они ставили уже пятый каркас. - Раньше мы по чертежу полдня меряли, а тут - раз, и готово.

- Не чудо, - усмехнулся Федотов. - Технология. Ты главное запомни: когда начнём самолёты собирать, здесь будет то же самое. Деталь - по шаблону. Узел - по кондуктору. Никакого напильника. Понял?

- Понял, - кивнул сварщик. - А почему так раньше нельзя было?

- Можно было, - сказал Федотов. - Всегда можно. Просто раньше не доводилось.

Параллельно ангарам Тихомиров затеял другую работу. Он собрал технологов и мастеров и разложил перед ними шаблоны узлов ИС-4Б - те, что привезли из Новосибирска.

- Смотрите, - сказал он. - Вот ферма лонжерона. Две трубы и пруток на связи крестом. Промахнуться легко. Поэтому мы сделали стапель для труб и кондукторы для выставления прутка. Просто бери и ставь, а потом по технологии - грей, вари и охлаждай.

Мастера переглядывались. Они привыкли к чертежам, к допускам, к тому, что каждая деталь уникальна. А здесь - стандарт. И этот стандарт, оказывается, работает.

- А если шаблон кривой?

- А если кривой - переделаем шаблон, - жёстко ответил Тихомиров. - Но не деталь. Одна кривая деталь - это одна деталь. Кривой шаблон - это все детали кривые. Мы с ними намаялись. Вам же проще.

Вечером, когда цеха опустели, Тихомиров и Семёнов стояли у готового каркаса очередного ангара. Конструкция была ещё грубой, но если её собрать, уже бы напоминала настоящий пролёт.

- Дмитрий Владимирович, - спросил Тихомиров, - как думаете, когда первые самолёты пойдут?

- Когда люди поверят, - ответил Семёнов. - Не в начальство - в технологию. Увидят, что шаблоны работают, что детали стыкуются, что не надо переделывать. - Он помолчал. - Похоже, уже начинают верить.

- Надеюсь, - сказал Тихомиров.

Сзади подошёл Журавлёв. Посмотрел на детали каркаса, покачал головой.

- Вы знаете, Илья Семёнович, - сказал он, - а ведь мои люди ожили. Не все, но многие. Раньше ходили как в воду опущенные. А теперь - ругаются, спорят, доказывают. Значит, дело есть.

Самая большая техническая проблема ждала их в наконец прибывших ящиках с новыми моторами. Американцы поставили первые Wright Cyclone R-1820-44 - девятицилиндровую звезду воздушного охлаждения, самый мощный из тех самых «Циклонов», на основе которых когда-то создавались советские моторы до М-63 включительно.

Когда ящик с первым двигателем вскрыли, техники обступили его с тем особым любопытством, с каким встречают незнакомца, который почему-то кажется родным.

- Похож. - задумчиво сказал один из техников. - Прямо один в один.

- Похож, да не очень, - возразил второй. - Смотри, как цилиндры отличаются.

- Вал совсем другой, наши винты не встанут. - заметил третий.

Достали инструменты.

- Твою ж... - сказал Тихомиров, вытирая руки ветошью. - Он больше, хоть и на чуть-чуть. И короче - уже заметнее. Точки крепления совсем другие. Мотораму, выходит, надо переделывать.

Семёнов, стоявший рядом, задумчиво постучал карандашом по блокноту.

- И капот. И коллекторы. Всё переделывать.

- Будем переделывать.

Четыре узла крепления вместо шести, другая длина, другие коллекторы, другая развесовка...

- Вес, - сказал Семёнов, задумчиво глядя на весы. - Американец тяжелее нашего «шестьдесят третьего» на восемьдесят килограммов - пятьсот девяносто пять против пятисот пятнадцати. Это больше десяти процентов... Но я думаю, хотя бы центровка должна остаться в допуске.

Тихомиров только вздохнул.

На следующий день Сильванский лично привез совсекретную документацию на мотор и сведения о том, что конструкторы в Новосибирске уже рисуют новую мотораму и капот, и бьются со сдвигом центровки. А на вопрос, куда смотрел наркомат, когда заказывал моторы - грустно вздохнул и ответил, что наркомат в курсе и желает всяческих успехов. Вообще те, кто покупали моторы, и так прыгнули выше головы, взяли самый мощный военный однорядный двигатель, способный работать на бензине от М-63. Американцы ставят его на свои истребители. Поэтому будем изыскивать решения.

Заместители вздохнули, но проблемы, как выяснилось, были и среди того, что они ещё не нашли.

Например, карбюратор “Стромберг” - со встроенным автоматическим регулятором высотности - требовал в два раза большего давления топлива на входе, а сам двигатель прокачивал через себя за минуту в полтора раза больше масла. Кто бы мог подумать. И даже это было не главным.

А главная проблема скалилась на всех зубьями шестерёнок и глазками отверстий.

Тяги управления дроссельной заслонкой. Валы тахометров и привода стартера. Направление вращения вала генератора. Крепление для воздушного винта. Всё это было другим и располагалось не там. И, конечно, резьба в дюймовой системе. Все дырки с резьбой имели не тот размер и не ту резьбу, чтобы быть просто привинченными советскими болтами.

- Собственно, у нас два варианта, - собрав замов, вздохнул Сильванский. - Или мы отправляем заявку на поставку всего этого необходимого, от воздушных винтов до последнего болта, в наркомат. Или начинаем разбираться в этом сами, как и что можем заменить.

- А что сказал Швецов? - вдруг спросил Тихомиров.

- Кое-что сказал. - покладисто ответил Сильванский. - Например, что бензонасос и обычный наш справится, хватит только перенастроить его на повышенное давление. Но в остальном - сами, всё сами.

- Ладно, - сказал наконец Тихомиров. - Если сами - значит, сами. Давайте по порядку. Что мы имеем?

- Карбюратор. Раз Швецов сказал, что наш бензонасос справится, если перенастроить, я возьмусь. Заодно посмотрю, что с маслонасосом - раз американец качает масла в полтора раза больше, может, и этот не потянет.

- И магистрали, - вставил Сильванский. - Если давление поднять - шланги может выдавить. Проверьте все магистрали.

- Проверим.

Сильванский вздохнул.

- Генератор и стартер. Направление вращения обратное. Если поставить наши - нужны переходные фланцы и новая проводка. Если заказывать американские... Ну тут понятно.

Тихомиров хмыкнул.

- Фланцы выточим, проводку перебросим.

Сильванский кивнул.

Семёнов, не отрываясь от блокнота, поднял карандаш.

- Втулка винта. У американца вал короче и диаметр другой. Надо точить переходное кольцо и прижимные конусы. Если не поможет - переделывать ступицу.

- Есть проблема, - вздохнул Сильванский, перелистав документацию. - Управление шагом винта совсем другое. У нас два канала для подачи масла и двусторонний регулятор. У американца в валу мотора канал для масла только один, для увеличения шага, уменьшается он сам. Кажется, их придётся заказывать.

- Управление и приборы, - продолжил Семёнов, перевернув страницу блокнота. - Тяги дроссельной заслонки. У американца они выходят с другой стороны карбюратора и ходят в противоположную сторону. Наши тяги не подходят ни по длине, ни по направлению.

- Это решаемо, - отозвался Тихомиров. - Переделаем качалки. Добавим промежуточный рычаг, который перевернёт направление хода. Тяги удлиним - трубки у нас свои, нарежем.

- Добро. Дальше.

- Валы тахометров и привода стартера. Диаметр другой. Американцы используют дюймовые квадраты, у нас - метрические шлицы. Придётся точить переходные втулки - квадрат в шлиц.

- Сколько времени?

- День на чертежи, три дня на изготовление. Ну, когда инструментальный цех здесь запустим.

- Когда ещё его запустим, под него ещё ангара не сделали, - мрачно заметил Сильванский. - Но я запомнил. Его запускать в первую очередь. Дальше.

Семёнов заглянул в свои записи.

- Приборы. Указатель температуры масла и головок цилиндров - американские датчики работают в другом диапазоне сопротивлений. Наши приборы будут врать. Нужно либо менять датчики на советские, либо ставить всю приборную панель американскую.

- Датчики менять, - отрезал Сильванский. - Ещё и панель американскую заказывать нам никто не даст, а если и даст - лётчики с ума сойдут переучиваться. Значит, вкручиваем наши датчики. А там резьба, небось, тоже дюймовая?

- Она самая.

- Значит, переходные штуцеры. Тоже в инструментальный.

Оставалась последняя, самая противная часть.

- Резьба, - подвёл итог Тихомиров. - Дюймовая. По всему мотору. Что делать будем?

Сильванский потёр переносицу.

- Тут вариантов немного. Первое: перерезать хоть часть отверстий на метрическую, если это возможно. Второе: точить переходные шпильки с дюймовой резьбой на одном конце и метрической на другом.

- Это самое реальное, - согласился Тихомиров. - Шпильки тоже выточим в инструментальном. Но это море работы.

- А когда-то было иначе? - сказал Сильванский. - Зато теперь ясно, кто здесь запустится первым после сварщиков.

VII

К одиннадцатому июня на стапелях завода № 381 уже вырисовывались первые каркасы. Три фермы лонжеронов, четыре фюзеляжные секции, две хвостовые балки - самолёты обретали очертания, пока ещё угловатые, но уже не эфемерные. В инструментальном цехе, который запустили одним из первых, день и ночь точили штуцеры-переходники, втулки, фланцы и шпильки с дюймовой резьбой на одном конце и метрической на другом. Сотни деталей, каждая - мелкая, кропотливая работа, но без них американский мотор не встал бы на советский самолёт.

Из Новосибирска пришли долгожданные шаблоны и кондукторы: переконструированная моторама под четыре точки крепления, новый капот. И на здешних самолётах теперь планировали установку амортизированных турелей с пулемётами УБК вместо ШКАСов. Крупный калибр, более тяжёлая пуля, большая дальность. Больший вес, что в чистую, что вместе с патронами - вся турель со ШКАСом и боекомплектом весила меньше одной только амортизированной установки под “Березина”. Лонжероны под такое дело пришлось усилить - в Новосибирске это вызвало бы истерику, а здесь, на новом месте, вроде и ничего. Оно того стоило.

Люди понемногу переселялись из землянок в ангарное жильё. Стройка шла, но до её завершения было ещё далеко. И тем не менее сам её факт - быстрый, организованный, без трагедий - вызывал у начальника стройуправления Уралвагонзавода непрерывную головную боль.

Сильванский, получив об этом короткую записку от Тихомирова, только усмехнулся. Он знал ответ, но не стал его писать. Стройуправление УВЗ строило на века - капитально, с запасом, по довоенным нормам. Медленно. С долгой перепиской с наркоматом. По работе. А рабочие 381 завода строили для себя, из того, что было, и так, чтобы пережить ближайшее лето. Разные философии. Разные результаты.

Но всё это - станки, переходники, бараки, каркасы - было лишь подготовкой. Настоящая работа только начиналась. А вокруг уже лето, и где-то там начинается новая немецкая операция. «Блау». Крым пал, операция под Харьковом кончилась провалом. Ничего не изменилось.

Этот самолёт - ИС-4Б, собранный в Нижнем Тагиле, с американским мотором и крупнокалиберными турелями, - должен взлететь до того, как на юге начнётся новый ад. И он взлетит.

Обязательно взлетит.

Глава 5. Жить стало лучше

Новосибирск, июнь 1942 года

Вечер опускался на Новосибирск медленно, по-сибирски - солнце ещё висело над Обью, но в окнах уже зажигались первые лампы. Сильванский и Данишевский сидели на кухне у Сильванского. Чай, папиросы, усталость после длинного дня. Разговор шёл о делах - как всегда.

Данишевский начал первым:

- Александр Васильевич, я тут сводки за май пересмотрел. Мы вышли на шесть машин в день. Можем на восемь. Но не на чем. Снабжение - вот где собака зарыта. Дюраль идёт с перебоями. Подшипники - вечный дефицит. Даже покрышки для колес - и то проблема. Я уже не говорю про моторы - тут хоть Швецов не подводит, а вот всё остальное...

Сильванский кивнул. Он знал: Данишевский не жалуется. Он констатирует факты, с которыми работает каждый день. Директор был мастером снабжения - связи в обкоме, прямые выходы на смежников, умение выбивать фонды и договариваться с железной дорогой. Всё это работало. Но работало на пределе.

- Я смотрел, что у нас уже есть, - продолжал Данишевский. - Карбидный цех запустили, спасибо Кутейко. Кое-что по мелочи уже делаем сами - даже литьё. Но всё равно упираемся. Подшипники, дюраль, качественный лак - это не сделаешь на месте.

Сильванский отхлебнул чай.

- Иван Михайлович, а вы знаете, что у нас в Бердске, совсем рядом, работает завод ФЭД? Только теперь они делают не фотоаппараты, а плунжерные насосы непосредственного впрыска для Швецова, для М-82Н. Это же тончайшая механика. Если они могут делать насосы - может быть, и с подшипниками помогут? Или с чем-то ещё?

Данишевский удивлённо поднял бровь. Он не знал. Сильванский усмехнулся: он и сам узнал об этом случайно, из разговора со Швецовым.

- Бердск? Это же рядом совсем. А я и не слышал. - Данишевский уже прикидывал в уме, кому звонить. - Ладно, узнаю. Если они действительно делают такую точную механику - может, и с подшипниками помогут. Или хотя бы с оснасткой для них.

Он помолчал, потом добавил:

- Кстати, о неожиданном. Ты знаешь, что твои сборные ангары для Нижнего Тагила уже пошли по другим заводам? Я им технологию - деревянную которую - передал через обком. И не задешево - пусть знают, чья разработка. Так что теперь не только мы, но и соседи строятся по-твоему. Быстро и дёшево.

Сильванский кивнул. Он помнил, как зимой они собирали первые щитовые бараки для эвакуированных - из того, что было под рукой. Ангары для Нижнего Тагила были на две головы лучше. Теперь эта технология ушла в народ.

- Вот видите, - сказал он. - Мы даже не знаем, что у нас под боком делается. Бердск - рядом, а я о нём узнал только от Швецова. Надо искать. Не в Москве, не в наркомате - здесь, в Сибири. Кемерово, Сталинск, Бердск, Томск... Вы и так уже полгорода к нашим поставкам подключили.

- Подключил, - согласился Данишевский. - Но всегда есть кого ещё подключить. Ладно, завтра прозвоню Бердск.

На следующее утро Данишевский сел за телефон. Звонки в Кемерово, Сталинск, Томск - это было привычное, отработанное. А вот Бердск стал открытием. Оказалось, на заводе “ФЭД” действительно делают насосы для Швецова - и не только насосы. У них было точное литьё, микрообработка, доводка плунжерных пар. С подшипниками они напрямую не работали, но могли помочь с оснасткой для их производства. Данишевский тут же договорился о визите.

Одновременно он дозвонился до Кемерова - подтвердили поставку карбида на следующий месяц. Сталинск - броневой лист и трубы, отгрузка по графику, и внезапно дюраль - не сейчас, пока ещё, но как запустится новый завод. Томск - инструментальный завод брался за опытную партию подшипников скольжения, тех самых, которых не хватало больше всего.

Группа снабжения - трое человек, выдернутых из разных отделов, - получила новые инструкции и отправилась по маршруту.

Данишевский, положив трубку после последнего звонка, удовлетворённо откинулся на спинку стула. Он знал: снабжение - это не только фонды и наряды. Это ещё и личные связи, и репутация, и умение вовремя сказать нужное слово нужному человеку. Всё это у него было. И теперь, с лёгкой руки Сильванского, к списку поставщиков добавился ещё и Бердск.

III

Первый киносеанс в заводском клубе вышел комом. Данишевский, воодушевлённый разговором с Сильванским ещё в феврале, лично договорился с обкомом о плёнке, с снабженцами - о проекторе, а с комендантом - о помещении. Но когда в субботу вечером рабочие набились в клуб, выяснилось, что проектор не настроен, плёнка порвана, а звук хрипит так, что слов не разобрать. Полтора часа механик возился с аппаратом, пока зрители терпеливо ждали, курили и перебрасывались шутками. Когда наконец на экране появилось изображение - «Свинарка и пастух», - зал взорвался аплодисментами так, будто это был личный триумф каждого.

После сеанса Данишевский подошёл к механику и сказал коротко: «Через неделю чтобы работало как часы». Механик кивнул. Через неделю работало.

Кино стало еженедельным. По субботам и воскресеньям, строго по сменам. К июню в заводском клубе прошли «Дело Артамоновых», «Валерий Чкалов», «Суворов», несколько выпусков «Боевого киносборника» и документальный «Разгром немецких войск под Москвой». Последний показывали трижды - по просьбе рабочих. «Машеньку», вышедшую на экраны в апреле, привезли только в мае - прокат в сибирских городах запаздывал, но Данишевский выбил копию через обком.

Александринка приехала в марте. Данишевский сам встречал актёров - худого, измождённого администратора и двенадцать человек труппы, укутанных в старые пальто. Их везли в кузове полуторки, укрытом брезентом. В заводской столовой для них накрыли отдельный стол - щи, каша, хлеб, чай с патокой. Одна актриса, пожилая, с седым пучком, расплакалась, когда ей налили добавки. «Мы в Ленинграде о таком забыли», - сказала она тихо. Данишевский, услышав, отвернулся и долго смотрел в окно.

Играли «Женитьбу». Зал был забит до отказа - сидели на подоконниках, стояли в проходах. Когда Подколесин полез в окно, цех грохнул от хохота так, что в соседнем корпусе подумали, не обрушилось ли что. После спектакля актёров провожали аплодисментами, а потом ещё долго не отпускали, расспрашивая о Ленинграде, о фронте, о том, что будет дальше.

После этого театр стал приезжать раз в месяц. К июню в заводском клубе прошли «На дне» и Горького и «Суворов» Бахтерева. Актёры получали заводской паёк и уезжали сытыми - это было частью договора.

Кроме театра, на заводской сцене выступила концертная бригада - три артиста московской эстрады, приехавшие на неделю. Они дали пять концертов прямо в цехах, во время пересменок: песни, сатирические куплеты про Гитлера. Рабочие хлопали так, что дрожали стёкла.

Лекции начались с февраля - и поначалу шли туго. Первый лектор, приезжий доцент из Томска, говорил сухо, по бумажке, и уже через полчаса зал начал редеть. Данишевский, сидевший в первом ряду, мрачнел на глазах. После лекции он подошёл к доценту и сказал: «Ещё раз так - больше не пригласим». Доцент обиделся, но выводы сделал. Через месяц он вернулся - и говорил уже без бумажки, с живыми примерами, с картой, на которой показывал направления ударов. Зал слушал.

К апрелю лекторий стал регулярным - дважды в месяц, по средам. Выступали не только приезжие профессора, но и свои: заводские инженеры рассказывали о новых технологиях, военпред Громов - о тактике применения штурмовиков, парторг Смирнов - о международном положении. Однажды приехал лектор из Москвы, читавший о будущем авиации - о реактивных двигателях и скоростях за звуком. Сильванский, случайно зашедший на лекцию, задержался дольше обычного. Лектор говорил о том, что после войны авиация изменится до неузнаваемости. Сильванский кивал.

К июню при заводском клубе открыли небольшую библиотеку. Книги собирали с миру по нитке: что-то принесли рабочие из дома, что-то передал обком, что-то пришло из эвакуированных библиотек Ленинграда и Киева. Читальня работала по вечерам, после смены. Там же вывешивали свежие газеты - «Правду», «Советскую Сибирь», заводскую многотиражку «За победу». Последняя выходила дважды в неделю и печатала сводки с фронта, заметки о передовиках производства и короткие рассказы, написанные самими рабочими. Однажды многотиражка опубликовала письмо с фронта от бывшего слесаря сборочного цеха, который воевал в наземной службе авиаполка, летающего на ИС-5. Письмо читали всей столовой, и многие плакали.

В мае Данишевский раздобыл пианино - списанное, из эвакуированной музыкальной школы. Настроили. Теперь по вечерам в клубе иногда играл тапёр - пожилой учитель музыки, эвакуированный из Ленинграда. Играл Шопена, Чайковского, иногда - по заявкам - «Катюшу» или «Тёмную ночь». Вокруг собирались люди, слушали молча. Это был редкий момент тишины в бесконечном грохоте станков.

Всё это - кино, театр, лекции, музыка, спорт - к июню стало не просто набором случайных событий, а частью заводской жизни, такой же обязательной, как план или техосмотр. Данишевский, докладывая в обком о выполнении культурной программы, не без гордости отметил: «За четыре месяца брак по вине усталости сократился на десять процентов. Производительность труда выросла на восемь процентов.» Ему не поверили, перепроверили - и убедились, что цифры верны. После этого опыт завода №153 был рекомендован к распространению на других предприятиях, чем директор активно гордился.

Сильванский пришёл к Данишевскому в кабинет. Директор выглядел усталым, но решительным. На столе - сводки, графики, калькуляции.

- Александр Васильевич, - начал Данишевский, - я тут посчитал. У нас на заводе теперь три совершенно разных технологических набора. Первый - сталь 30ХГСА и фанера. Обычный ИС-5. Второй - сталь Ст3, сталь 20, фанера и дерево. ИС-5С, удешевлённый. Третий - дюраль, который мы только готовим, цельнометаллический ИС-7. Три линии. Три разных снабжения. Три разных подхода к оснастке.

Он откинулся на спинку стула.

- Хорошо хоть По-4 передали на сторону! И так снабжение зашивается. А тут ещё и это...

Сильванский развёл руками:

- А куда деваться, Иван Михайлович? Первая линия даёт нам основу - это то, что воюет сейчас. Вторая - страховка на случай перебоев с дюралем и сталью, и она уже оправдала себя. Третья - будущее, без которого мы не сможем наращивать выпуск.

Данишевский кивнул. Он и сам понимал. Вопрос был не в том, чтобы сократить линии. Вопрос был в другом. И он его наконец задал:

- Александр Васильевич, я всё это знаю. Я не для того вас позвал, чтобы перечислять то, что вы и так видите. Я хочу понять: когда это кончится? Когда мы перейдём на одну технологию? Потому что снабжение трёх линий одновременно - это безумие. Мы распыляем ресурсы, людей, станки. Мне нужно знать, к чему мы идём.

Сильванский долго молчал. Потом сказал:

- К дюралю, Иван Михайлович. Это главная цель. Но пока дюраль идёт с перебоями, мы держим резервные линии. Как только дадут алюминий в достаточном количестве - первая и вторая линии начнут сворачиваться. Я думаю, к осени сорок третьего мы сможем оставить только дюралевую.

- Это ещё год, - посчитал вслух Данишевский.

- Это даже больше года, - согласился Сильванский.

Данишевский вздохнул. Потом взял сводки и начал перебирать их, что-то прикидывая в уме. Сильванский понимал: директор не получил того ответа, на который надеялся. Но он получил правду. А это уже немало.

Сильванский, перебирая сводки снабжения, наткнулся на фамилию Захарова. Бывший директор завода №301 работал тихо, без амбиций, но и без провалов. Его отчёты были сухими, чёткими, без лишних слов. Карбид из Кемерова - получен. Броневой лист из Сталинска - отгружён. Подшипники из Томска - в пути.

Сильванский покачал головой. Странно, но для Захарова история с потерянным Яком ничего не изменила. Тот самый Як-1, который когда-то пытались собрать из вагона с запчастями и отдать в ЦАГИ, - проект, который должен был стать для Захарова билетом обратно в Москву или под суд, просто канул в безвестность. ЦАГИ довёл машину, написал отчёт, но это изменило что-то там, далеко, не здесь. А Захаров остался здесь - на заводе №153, замом по снабжению. Без повышения, без понижения. Просто работал.

- Жаль, - подумал Сильванский.

В апреле Данишевский поговорил в обкоме - сразу после выхода постановления о переходе заводов на подсобные хозяйства - и добавил к подсобному хозяйству завода ещё сто гектар. И места под огороды для рабочих. И семена.

- Тракторов нет, - сказал он Сильванскому. - Но пахать мы будем как кони. Зайцев меня убедил.

Григорий Петрович Зайцев был невысокий, коренастый брюнет, с крепкими, натруженными руками и спокойным, чуть насмешливым взглядом. Ему было за пятьдесят, он прошёл коллективизацию, а потом - чудом - вернулся и работал директором совхоза под Вязьмой. Война отбросила его в Сибирь, вместе с женой и двумя дочерьми он жил в бараке и работал кладовщиком на складе готовой продукции. А потом Данишевский узнал про его опыт, вызвал и предложил заняться подсобным хозяйством.

Двадцатого апреля газогенераторная полуторка, кряхтя и дымя, потянула за собой старый плуг.

Переделка машины заняла три дня. Механики сняли кузов, приварили сцепку - массивную стальную вилку из обрезков трубы. Колёса сдули до полутора атмосфер, чтобы не буксовали. На заднюю ось работали грунтозацепы - куски уголка, приваренные к дискам. Получилось страшновато, но работало.

Первый раз, когда грузовик рванул с места и плуг врезался в землю, мотор взвыл и машина встала. Забарахлил мотор - газовый тракт был рассчитан на ровную дорогу, а не на тяжёлую работу. Завелись снова. Полуторка дёрнулась, плуг пополз, оставляя за собой широкую полосу свежей, чёрной земли.

- Полгектара в день на машину, - сказал потом Сильванскому директор. - И Зайцев говорит, что это ещё хорошо. Но мы так не управимся и к лету. А больше машин отвлекать нельзя.

Сильванский задумался.

- Был один способ, ещё екатерининских времён, я читал однажды. Буквально бросил зерно в землю, придавил каблуком, сверху присыпал и через шаг повторил. Так сажать проще, расход зерна меньше и урожайность выше.

- А почему так никто не делает? - задумался Данишевский.

- В книжке было сказано, что царские академики-ретрограды авторов на смех подняли и прогнали.

- Это они могли, - кивнул Данишевский. - Как, говоришь, книжка называлась?

“Цвет сверхдержавы красный”, - чуть не ляпнул Сильванский и только головой помотал.

Способ нашёл помощник Зайцева.

Поле расчертили на ряды. Распланировали работу. Набрали бригады - из кого получилось, снимали буквально всех, кого можно. Бригадам объяснили задачу: лопата, ведро с зерном, каблук. Шаг вперёд, лопатой - ямка, из ведра - зерно, каблуком - придавить, ногой - присыпать. И так весь день.

- Ну примерно как смену у стапеля отстоять. - описал один из рабочих. - Только на улице и с лопатой.

Десятого мая сев овса и ячменя закончили. Следом, до двадцатого мая, - посадили пшеницу. Всходы показались через неделю - ровные, частые, зелёные, как щётка.

Бригадам - тех, кого можно было пока не возвращать на завод - нашлась похожая работа в колхозах, с которыми был договор ещё в прошлом году.

В первых числах мая Зайцев сообщил Данишевскому: зерновые сеют, картофель прорастает, пора браться за теплицы.

- Какие теплицы? - директор поднял бровь. - Откуда стекло лишнее взять?

- Есть немного, - ответил Зайцев. - Всякое разное. Битые стекла, бутылочные. Стекла режем, вставляем в деревянные рамы. Каркас - из бруса, стойки - из труб-обрезков.

- А где брус?

- Лесокомбинат выделил. По вашей разнарядке.

Данишевский кивнул. Он помнил, что подписывал такую бумагу неделю назад.

- А тепло?

- Навоз. Свинарник даёт тонны в сутки. Заложим в парники - греет до двадцати градусов. В теплицах - печи-буржуйки, поставим на щепках.

Теплицы строили у южной стены сборочного цеха. Рамы сколачивали тут же, на верстаках, стёкла вставляли с помощью замазки из мела и олифы. Сильванский заходил посмотреть, покрутил головой - кривовато, но держалось.

- А где рассада? - спросил он у Зайцева.

- В парниках, - ответил тот и повёл его к длинным, присыпанным землёй коробам. - Навоз снизу, сверху - грунт, семена. Через неделю будут всходы.

К середине мая в парниках зазеленели первые ростки - капуста, помидоры, огурцы.

Пятнадцатого мая Сильванский пришёл к Данишевскому с чертежом.

- Что это? - спросил директор, рассматривая ватман.

- Агромост для теплицы.

- Какой мост?

- Агротехнический. Как трактор, только для теплицы.

Данишевский взял чертёж, присмотрелся. Конструкция была простой: ферма из прутка на четырёх небольших колёсах, и правда похожая на мост на колесах.

- Это ты сам придумал?

- Конструкторы набросали. Я предложил идею.

- И где мы его применять будем?

- В теплицах. Перекинем как мост через грядку, прицепим к нему бункеры или ещё что и вперёд, сеять.

Данишевский помолчал.

- А агроном что скажет?

- Зайцев одобрил. Говорит, дельная вещь.

- Делай, - кивнул директор. - Один образец, для пробы. Если понравится - сделаем ещё.

В теплицах появились три таких моста. Их сделали в цехе ширпотреба. Колёса поставили деревянные.

В середине июня, когда картофель был посажен, рассада высажена, а бригады брались за корнеплоды, Данишевский собрал совещание.

- Докладывай, Григорий Петрович, - сказал он Зайцеву.

Тот встал, развернул карту полей, начал неторопливо:

- Зерновые - сорок гектаров: пшеница, овёс, ячмень. Картофель - сорок гектаров. Корнеплоды для скота - по плану двадцать гектаров. Теплицы - триста квадратных метров. Парники - пятьсот рам. Индивидуальные участки - полторы тысячи семей, по две-три сотки...

- А неплохо. - резюмировал довольный Данишевский. - Пойду в обком хвастаться.

Глава 6. Шпитальный

Новосибирск, июнь 1942 года

Бумага пришла с курьером в начале второй смены. Секретарша положила её на стол Данишевскому - плотный лист с грифом «Совершенно секретно» и подписью, которая заставила директора присвистнуть.

- Звони Сильванскому, - сказал он, не поднимая головы. - И Смирнова позови. Из парткома.

Через пятнадцать минут в кабинете были все трое. Данишевский сидел во главе стола, покручивая в пальцах карандаш. Сильванский стоял у окна, курил. Смирнов, секретарь парткома, невысокий плотный человек с цепким взглядом, уже пробежал глазами документ и вернул его директору.

- Читайте, - сказал Данишевский, протягивая бумагу Сильванскому.

Тот взял, прочитал. Выдержка из постановления ГКО: заводу №153 предписывалось в кратчайший срок ознакомиться с разработками ОКБ-15 по авиационной пушке Ш-37 и рассмотреть возможность её внедрения на серийных самолётах.

- Ш-37, - вслух повторил Сильванский. - Та самая, что на ЛаГГ-3 ставили.

- Она самая, - кивнул Данишевский. - И на ИТП твоего Поликарпова, ты говорил. Только ни там, ни там в серию не пошла. А теперь вот к нам пришла.

- Потому и пришла, что нигде не пошла, - заметил Сильванский, откладывая лист. - Ищет, где приткнуться. Носитель нужен.

- А мы что, по-твоему, обязаны этот носитель предоставлять? - Данишевский усмехнулся. - Москва не ждёт. Знакомиться будем. Ты с этой пушкой уже сталкивался?

- Тяжёлая, отдача дикая. На ЛаГГ-3 впихнули, но самолёт стал неуправляемым. На ИТП Поликарпова - получше вроде, но он считай под неё сделан, а без мотора кому он нужен.

Смирнов, до этого молчавший, поднял голову:

- А если товарищ Шпитальный приедет и начнёт давить? Человек он известный, лауреат, Герой. Отказать ему - себе дороже.

- А мы не отказывать будем, - сказал Сильванский. - Мы докажем, что его пушка на наш самолёт не встает. Цифрами, чертежами, расчётами. Я тоже, между прочим, с этого года лауреат. Могу позволить себе правду говорить.

Данишевский посмотрел на него, усмехнулся в усы.

- Ладно, Александр Васильевич. Готовь артиллерию. Встретим как положено: человек всё-таки не простой. Но и ты его не бойся. Говори как есть.

Шпитальный приехал через три дня. Данишевский выслал за ним машину - личный лимузин ЗИС.

В кабинет он вошёл стремительно, будто не шёл, а влетал. Невысокий, плотный, с высоким открытым лбом и энергично очерченным лицом. В руке - неизменный портфель, кожаный, потёртый, набитый чертежами. Говорил быстро, чётко, с напором человека, привыкшего, что его слово - закон.

- Товарищ Данишевский! Товарищ Сильванский! Рад познакомиться. Наслышан, наслышан о ваших ИС. Хорошие машины, нужные фронту.

Он пожал руки, не задерживаясь, и сразу перешёл к делу:

- Но я приехал не просто знакомиться. Я приехал предложить вам оружие, которое сделает ваши самолёты грозой для немецких танков.

Данишевский, сидевший за столом, кивнул, приглашая садиться. Смирнов, стоявший у стены, зачем-то поправил галстук. Сильванский, прислонившись плечом к косяку, смотрел на гостя с вежливым, но настороженным интересом.

Шпитальный опустился на стул, поставил портфель на колени, быстро расстегнул замки. Достал чертежи - крупные синьки с тщательно вычерченными разрезами.

- Вот. Ш-37. Калибр 37 миллиметров. Бронепробиваемость - 50 миллиметров с дистанции 200 метров. Одна очередь - и любой немецкий танк загорится. Наши лётчики просят такое оружие. Фронт ждёт.

Он говорил быстро, вскидывая руку к чертежам, будто дирижируя невидимым оркестром.

- Пушка прошла испытания на ЛаГГ-3, на Як-7, на ИТП Поликарпова. Да, были проблемы, но они решаемы. Ваш ИС-5 - мощный, прочный, с хорошей центровкой. На нём Ш-37 покажет себя.

Сильванский взял чертёж, развернул на свет. Пушка впечатляла - массивный ствол, массивный магазин, массивный затвор. Красиво. Но неподъёмно.

- Борис Гаврилович, - сказал он, откладывая чертёж. - Пойдёмте в КБ. Покажу вам наши самолёты. На чертежах не всё видно.

III

В чертёжном зале ОКБ-153 было просторно и светло. Сильванский подвёл гостя к столу, где лежала сводка масс и центровок ИС-5.

- Смотрите, Борис Гаврилович. ИС-5. Мотор М-82 сзади, между хвостовых балок. Впереди - кабина пилота, броня, бензобаки, пушки. Центровка - двадцать пять процентов. Это предел. При малейшем утяжелении носа самолёт начнёт клевать на взлёте, потеряет управляемость.

Он развернул чертёж общего вида, ткнул пальцем в носовую часть.

- Ваша Ш-37 весит больше трёх центнеров. А с боекомплектом - все четыреста килограммов. Куда я её поставлю? Только в нос. Но если я поставлю её в нос, центровка уйдёт. Самолёт не полетит.

Шпитальный нахмурился, но промолчал - ждал продолжения.

- И это не всё, - продолжал Сильванский. - Отдача. У вашей Ш-37 - две с половиной тонны. Это я видел в ваших же документах. Приложенная в носу, ещё и не по оси, она будет ронять самолёт носом при каждом выстреле. Лётчик не удержит прицел. А еще раньше - не выдержит и планер.

Он достал калькуляцию, положил перед гостем.

- Вот расчёты. Можете проверить. Я не говорю, что ваша пушка плохая. Она мощная, надёжная. Но для моего самолёта она слишком тяжёлая. ИС-5 - истребитель-штурмовик, а не танк. Он не создан для таких нагрузок.

Шпитальный слушал, и его лицо постепенно мрачнело. Он не привык, чтобы его оружие критиковали - и критиковали так уверенно, с цифрами, с чертежами, с пониманием конструкции самолёта.

- А вы не пробовали усилить конструкцию? - спросил он, стараясь сохранить спокойствие. - Поставить мощные амортизаторы, пересчитать узлы крепления?

- Пробовали, - ответил Сильванский. - Иначе бы у меня и 23-мм не встали бы. Усиливать ещё - некуда. Это не вопрос желания, Борис Гаврилович. Это вопрос физики.

Он помолчал, давая Шпитальному время переварить услышанное.

Шпитальный молчал.

Сильванский решил рискнуть:

- Борис Гаврилович, а что у вас нового? Кроме 37-го калибра? Может, лёгкая пушка или пулемёт? Мы бы с удовольствием поставили что-то полегче, тем более на крыльевые оборонительные установки.

Шпитальный помолчал ещё. Потом сказал, глядя в сторону:

- Есть у нас одна разработка. ША-20. Калибр 20 миллиметров, масса - около 25 килограммов. Вдвое легче ШВАК. Скорострельность - до 700 выстрелов в минуту.

- Блеск. И когда она будет? - спросил Сильванский.

- Разработка идёт с начала года. Первый образец будет на стенде... - Шпитальный запнулся, подбирая слова, - к осени. А до лётных испытаний - не раньше чем через полгода.

Сильванский кивнул. Он понял: реально новой пушки нет и в ближайшее время не будет.

- А что-то ещё? - спросил он. - Может, 23-мм?

- Пока нет, - со скрипом признал Шпитальный.

- Тогда мы подождем вашу ША-20.

Шпитальный молчал. Смотрел на чертёж ИС-5, на расчёт центровки, на схему крепления крыльевых турелей. Его лицо - высокий лоб, энергично очерченные скулы - застыло в напряжении.

Он привык, что конструкторы сами бегают за его пушками, а не он за ними. Лавочкин ставил Ш-37 на ЛаГГ-3 - правда, в серию не пошло. Поликарпов хотел поставить Ш-37 на ИТП - но мотор до сих пор не сделали. Яковлев поставил на Як-7 - и дело заглохло. А здесь, в Новосибирске, ему спокойно, без крика, без преклонения перед лауреатом, объяснили: ваша пушка не встанет. И объяснили так, что не подкопаешься.

Он убрал чертежи в портфель, застегнул замки.

- Вы, товарищ Сильванский, жёсткий человек, - сказал он, усмехаясь криво. - Не побоялись лауреату правду в глаза сказать.

- А чего мне бояться? - пожал плечами Сильванский. - Я самолёты делаю. Если поставлю на самолёт неподходящую пушку - лётчики погибнут. А мне потом с этим жить.

- И вы уверены, что Ш-37 не подходит?

- Абсолютно. И у меня есть расчёты, чтобы это доказать. Любой комиссии. Любому начальнику. Хоть самому Сталину.

Шпитальный поднялся, кивнул и вышел.

Когда шаги затихли в коридоре, Данишевский облегчённо выдохнул, сел в кресло, достал папиросу.

- Ну, Александр Васильевич, - сказал он, закуривая, - как тебе лауреат?

- Амбициозный, - ответил Сильванский, садясь напротив. - Обидчивый. Но дело знает.

- А ты уверен, что пушка не встанет? Ну так, как-нибудь...

- Абсолютно. Расчёты вы сами видели. Если мы попробуем её впихнуть - завалим центровку, сломаем планер при первом выстреле, а переделывать - потеряем серию на месяцы. И всё ради чего? Ради десятка самолётов с пушкой, которая будет дёргаться, как бешеная?

Данишевский выпустил дым, помолчал.

- А что Шпитальный про новую пушку говорил? Про лёгкую?

- ША-20. Двадцатка, массой 25 килограммов. Первый образец на стенде будет к осени. До лётных испытаний - через полгода, не раньше. Потом доводка, серия... Это не завтра. А нам пушки нужны сейчас.

- Значит, сидим со ШВАКами? - спросил Данишевский.

- Сидим, - кивнул Сильванский. - ШВАК - пушка надёжная. А когда Шпитальный доведёт свою ША-20 - посмотрим. Может, и поставим.

- А Ш-37? Как быть с постановлением ГКО? Нам же предписали рассмотреть.

Сильванский встал, прошёлся по кабинету.

- Рассмотрели, - сказал он. - И пришли к выводу: установка невозможна без коренной переделки планера. А это остановит выпуск самолётов на месяцы. Надо писать докладную. На имя Шахурина и Маленкова. С подробным обоснованием. Чтобы нас не обвинили в саботаже.

Данишевский затушил папиросу.

- Пиши, - сказал он. - Я подпишу. И партком пусть заверит. Смирнов!

Секретарь парткома, до этого молча стоявший у карты, обернулся.

- Подготовь справку, - распорядился Данишевский. - Что установка Ш-37 на ИС-5 рассмотрена, признана невозможной по техническим причинам. Приложим расчёты Сильванского. И отправим в Москву. Пусть знают - мы не против, мы за. Но физику не обманешь.

- Будет сделано, - кивнул Смирнов.

Докладную писали два дня. Сильванский сам готовил текст - сухой, официальный, с цифрами, ссылками на чертежи, с заключением отдела прочности. Данишевский правил стиль, делая его более жёстким. Смирнов проверял формулировки на предмет партийной благонадёжности.

В итоге получилось четыре страницы машинописного текста, подписанные всеми троими, с грифом «Совершенно секретно». В последнем абзаце значилось:

«Установка 37-мм пушки Ш-37 на самолёт ИС-5 (истребитель-штурмовик) невозможна без коренной переделки планера, связанной с изменением центровки, усилением носовой части и увеличением массы конструкции. Реализация этих изменений приведёт к остановке серийного выпуска самолётов на срок не менее 4-6 месяцев, что недопустимо в условиях военного времени. Опыт установки Ш-37 на самолёты ЛаГГ-3 подтверждает неспособность серийных истребителей выдерживать нагрузки, создаваемые данной пушкой, без критического ухудшения лётных характеристик».

- Отправляй, - сказал Данишевский, ставя последнюю подпись. - И чтобы завтра уже было у Маленкова. С нарочным.

- Отправим, - кивнул Смирнов, пряча бумаги в папку.

Глава 7. Ламинарный слой

Новосибирск, май-июнь 1942 года

В филиале ЦАГИ, разместившемся в здании авиатехникума на Ползунова, было по-прежнему холодно. Сильванский пришёл сюда по текущему делу - учёные обещали доработать форму капотов для ИС-4Б под американский мотор. Но едва он переступил порог кабинета начальника филиала, как понял, что сегодня речь пойдёт не о капотах.

- Товарищ Сильванский, - Сергей Алексеевич Христианович, плотный, с умными усталыми глазами, встретил его стоя. - Рад, что вы зашли. У нас тут есть один разговор. Подождите минуту.

Он вышел, вернулся через несколько минут с невысоким, сухощавым человеком в потрёпанном пиджаке. Тот держал под мышкой свёрнутые ватманы.

- Пётр Васильевич Царёв, - представил Христианович. - Наш ведущий теоретик по аэродинамике.

Сильванский пожал руку. Фамилия была знакома - Царёв считался одним из лучших в ЦАГИ по профилям крыльев.

- Александр Васильевич, - начал Царёв без предисловий, разворачивая на столе ватманы, - посмотрите вот это. Мы здесь, в Сибири, не сидим без дела. Закончили расчёты новых профилей. Ламинарных.

Сильванский наклонился над чертежами. Профили выглядели непривычно - максимальная толщина смещена назад, к середине хорды, а не к передней кромке, как на старых.

- ЦАГИ-1-10, ЦАГИ-1-11, - Царёв водил пальцем по сечениям. - При идеальной чистоте поверхности ламинарный участок достигает сорока-пятидесяти процентов хорды. Сопротивление падает на двадцать процентов.

- Это при идеальной поверхности. Практические у нас неидеальны. - сказал Сильванский.

- На практике, - Царёв усмехнулся, - надо держать поверхность в идеале. Никаких заклёпок, никаких неровностей. Шлифовать, полировать, как зеркало. Но результат того стоит. Мы уже считали для вашего ИС-5. Если поставить такое крыло - прибавка в скорости двадцать пять - тридцать километров в час. Старое крыло - максимальная скорость 612. Новое - 638–640. При той же мощности мотора.

Сильванский молчал, вглядываясь в цифры. Тридцать километров - это много. Это преимущество над любым «мессером» на средних высотах.

- Но есть проблемы, - продолжал Царёв, не дожидаясь вопроса. - Ламинарный профиль капризен. Любая грязь, любой неровный шов, даже муха, прилипшая к крылу, срывает ламинарный слой в турбулентный. И тогда весь выигрыш исчезает. На взлёте и посадке несущие свойства падают резче, чем у обычного профиля.

- Та-ак, - сказал Сильванский.

- Вы понимаете, - Царёв посмотрел ему в глаза, - почему нам нужен реальный полёт. Не продувки, не расчёты - а живой самолёт в воздухе.

- Вы хотите поставить ламинарное крыло на мой ИС-5? - Сильванский усмехнулся.

- Хотим, - твёрдо ответил Царёв. - Вы обещали нам помощь. Вот она, помощь. Дайте нам один самолёт. Мы переделаем крылья по нашим профилям. Испытания - на вашем аэродроме, вашим лётчиком. Результат - общий.

Сильванский задумался. Тридцать километров скорости. Это не шутка. Но капризность профиля... Штурмовик с такими крыльями, после первого же вылета с полевого аэродрома, после первой же очереди зенитки, превратится в обычный самолёт. И даже если не превратится - лётчику будет труднее садиться.

- С условием, - сказал он наконец. - Крылья делаем и монтируем мы. В нашем опытном цехе, но под вашим контролем. Испытания проводит мой лётчик. И если вдруг что...

- Договорились, - кивнул Царёв.

Христианович, молчавший до этого, улыбнулся в усы.

- А товарищ Данишевский что скажет?

- Директору я доложу, - ответил Сильванский. - Он мужик хозяйственный, но науку уважает.

Данишевский, занятый посевной, ворчал, как и ожидалось.

- Тридцать километров, говоришь? - он смотрел Сильванскому прямо в глаза, самую малость возмущенно. - Опять эти твои планы?

- Эксперимент, Иван Михайлович, - терпеливо объяснял Сильванский. - Один самолёт. Не для серии, для науки. ЦАГИ просит.

- ЦАГИ! - Данишевский снял очки. - В столовую нашу как к себе ходят! Задолбался я кормить их учёные головы.

- Ну вот не зря кормили, польза от них получилась. Целых тридцать километров скорости.

- Это если получится. Ладно. Делай. Но если план встанет - я тебя...

- Не встанет, - перебил Сильванский. - Опытный цех работает отдельно. Серийные линии не трогаем.

- Да знаю я, - махнул рукой директор. - Иди уже.

III

Изготовление новых крыльев заняло почти три недели. Сильванский каждый день заходил в опытный цех, смотрел, как собирают обычное крыло, только с новым профилем, и как долго рабочие шпаклюют фанерную обшивку, как шлифуют её мелкой шкуркой, как полируют - до зеркального блеска.

- Товарищ Сильванский, - жаловался мастер, - у нас тут не мебельная фабрика. Мы самолёты делаем, а не трюмо.

- А это тоже самолёт. Помните лавочкинский “рояль”? - отвечал Сильванский. - Царёв требует поверхность как стекло. Иначе весь эксперимент к чёрту.

Царёв приезжал почти каждый день. Привозил с собой своих сотрудников - молодых, сосредоточенных, с вечно испачканными тушью пальцами. Они проверяли профиль лекалами, шаблонами, оптическими приборами. Спорили с мастерами, доказывали, что зазор в стыке не должен превышать десятой доли миллиметра.

К началу июня крылья были готовы - и идеальная версия для самолёта, и попроще, неполированная, для статических испытаний. Царёв в который раз осторожно провёл ладонью по верхней поверхности летных плоскостей - гладко, холодно, ни единой царапины.

- Хорошо, - сказал он. - Теперь - на статику.

Испытания на прочность прошли штатно. Крыло выдержало расчётные нагрузки с запасом в пятнадцать процентов. На ста двадцати - сломалось.

- Можно стыковать и выкатывать, - доложил Сильванскому начальник опытного цеха.

Опытный ИС закатили в цех, сняли старые консоли, поставили новые, подвели тяги элеронов, закрылков - и было это быстрее, чем отшлифовать одну плоскость.

Первые рулёжки и подлеты Кокорин провёл третьего июня. Сильванский стоял у края полосы, смотрел, как самолёт - бортовой номер 5-11 ЦАГИ - выруливает на старт.

Кокорин дал газ, самолёт тронулся. Нос поднимался неохотно - закрылки, как и предупреждал Царёв, давали меньше подъёмной силы, чем на старом крыле.

- Нос тяжелый, - доложил Кокорин. - На взлёте держать придется.

Подлёты - короткие отрывы от земли на метр-полтора - прошли с переменным успехом. Самолёт взлетал, но садился жёстко, с тенденцией к затягиванию. Кокорин докладывал:

- Скорость сваливания выше обычной километров на десять-двенадцать. На посадке надо держать нос ниже, иначе зависает.

- Терпимо? - спросил Сильванский.

- Терпимо, - ответил Кокорин. - Но непривычно. Привыкну - нормально будет.

Царёв записывал всё в блокнот, хмурился, но молчал.

Первый полноценный полёт назначили на утро шестого июня. Погода стояла ясная, ветер - слабый, с юга. Кокорин залез в кабину, пристегнулся, проверил приборы. Запустил мотор. М-82 зарокотал ровно, без перебоев.

- К взлёту готов.

- Взлет разрешаю.

ИС-5 выкатился на полосу, остановился, потом рванул вперёд. Разбег показался Сильванскому длиннее обычного - метров четыреста, не меньше. Наконец самолёт оторвался, начал набирать высоту.

- Взлёт нормальный, - голос Кокорина в наушниках звучал спокойно, деловито. - Нос держу. Набор - тысяча метров. Скорость по прибору - триста пятьдесят.

Сильванский ждал. Кокорин набирал высоту, потом перешёл в горизонтальный полёт.

- На четырёх тысячах - скорость пятьсот восемьдесят. Разгоняюсь... шестьсот... шестьсот десять... шестьсот двадцать... шестьсот тридцать... шестьсот тридцать!

Он сделал паузу, потом добавил:

- Шестьсот тридцать, Александр Васильевич! Это на двадцать выше паспортной. Машина идёт как новая!

Сильванский сжал кулаки. Получилось. Двадцать километров - не обещанные двадцать пять, но тоже хорошо.

- Заходите на посадку.

- Понял. Захожу.

Сильванский смотрел, как самолёт разворачивается, идёт на снижение. Кокорин выпустил закрылки - Сильванский видел, как они отклонились вниз. Самолёт замедлился, но не опускался.

- Скорость падает, - докладывал Кокорин. - Сто шестьдесят... сто пятьдесят... сто сорок... Самолёт не садится.

ИС-5 пронёсся над началом полосы, над серединой, над концом. Колёса не коснулись бетона.

- Ухожу на второй круг, - сказал Кокорин.

Мотор взревел, самолёт ушёл вверх, развернулся.

- Повторяю заход, - голос лётчика был напряжённым. - В этот раз попробую приподнять нос.

Он заходил снова. Сильванский видел, как самолёт снижается, как Кокорин пытается поймать нужный угол. В этот раз он довернул резче, перетянул ручку на себя - и самолёт клюнул носом, потерял подъёмную силу.

- Чёрт! - выдохнул Кокорин в ларингофон.

ИС-5 плюхнулся на полосу - жёстко, с перекосом. Винт ударил лопастями о бетон, отломился кусок, посыпались искры. Самолёт пробежал по полосе, заваливаясь на левое крыло, и остановился у самого края.

Сильванский бежал к месту посадки, не чувствуя ног. Техники, механики, Царёв - все рванулись следом.

Кокорин уже выбирался из кабины. Бледный, с дрожащими руками, но живой.

- Жив? - крикнул Сильванский.

- Жив, - ответил Кокорин, отстёгивая парашют. - Винт... винт, кажется, конец. И шасси... левое подкосилось.

- А сам-то как?

- Нормально. Синяков не заработал.

Разбор полётов устроили прямо на аэродроме, в домике дежурного по старту. Сильванский, Царёв, Кокорин, Христианович и двое учёных из ЦАГИ - все набились в тесную комнату, пахло бензином, махоркой и потом.

- Докладывайте, - сказал Сильванский.

Кокорин выдохнул, достал папиросу, закурил, но ему простили.

- Максимальная скорость - шестьсот тридцать, - начал он. - На двадцать выше эталонной. Это плюс. Минусы - посадочная скорость выше на двенадцать километров. Закрылки работают плохо, подъёмной силы не хватает. На первом заходе - завис над полосой, не садился. На втором - перетянул ручку, и крыло резко потеряло подъёмную силу. Без всякой тряски, просто раз - и плюхнулся как мешок.

Он помолчал, затянулся.

- Задирать нос на посадке с таким профилем - смертельно опасно. Я еле вырулил. Винт, шасси, левая консоль - поцарапаны. Самолёт на ремонт.

Царёв слушал, записывал в блокнот. Потом поднял голову:

- Ламинарный профиль, - сказал он, - даёт выигрыш на крейсерских режимах. Но на закритических углах атаки, то есть на посадке, когда угол атаки большой, коэффициент подъёмной силы падает резко, почти без предупреждения. На обычном профиле лётчик чувствует приближение срыва - тряска, гул. На ламинарном - срыв наступает внезапно.

- И что делать? - спросил Сильванский.

- Увеличивать эффективность закрылков, - ответил Царёв. - Или ставить предкрылки. Или менять профиль в корне крыла на обычный, а ламинарный оставлять на концах.

- То есть профиль нужен другой?

- Или самолёт другой, - вздохнул Царёв.

Сильванский помолчал. Потом подвёл итог:

- Я понял так. Для чистого бомбардировщика, который летает себе на высоте, ламинарное крыло - перспективно. Для моего ИС, который летает над передовой, получает пробоины и садится где придётся - это опасная игрушка. Слишком капризно. Слишком требовательно.

- В целом - да, - согласился Царёв. - Но эксперимент мы провели. Спасибо вам. Данные уникальные. Никто в мире ещё не летал на ламинарном крыле с закрылками на серийной машине.

- На том и порешим, - сказал Сильванский.

VII

Вечером того же дня Сильванский докладывал Данишевскому.

- Самолёт на ремонте, - говорил он, сидя напротив директора. - Винт заменим, шасси подтянем, крылья - в порядке. Лётчик жив, это главное. По скорости - прибавка двадцать километров. По посадке - проблема. Ламинарный профиль срывается внезапно, без предупреждения.

- И что ты предлагаешь? - спросил Данишевский.

- Предлагаю признать эксперимент удачным в научном плане, но для серии непригодным. Отчёты передать в наркомат, в ЦАГИ, другим. Пусть они ставят такие крылья на свои истребители. А мы остаёмся при своих.

- А деньги? А ресурсы? А время, которое потратили?

- Трата не напрасная, - твёрдо сказал Сильванский. - Мы теперь знаем, что ламинарный профиль даёт скорость, но требует идеальной поверхности и осторожной посадки. Для нашего ИС - не подходит. Для НБ, который летает на высоте - подойдёт.

Данишевский закурил, выпустил дым к потолку.

- Ещё и НБ, - сказал он. - Ладно. Лучше послушай, как дела с картошкой...

VIII

ИС-5 с ламинарным крылом починили и отправили на аэродром ЦАГИ. Там его не стали разбирать - наоборот, использовали как летающую лабораторию. Царёв и его сотрудники наклеивали на поверхность крыла маленькие кусочки фанеры, меняя профиль, потом снова летали. Так отрабатывались варианты комбинированных профилей - а иногда обычные в корне, ламинарные на концах.

Глава 8. Дальний высотный

Омск, июнь 1942 года

К лету 1942 года ДВБ-102 успел стать для бригады Мясищева символом борьбы - не столько с немцами, сколько с собственной судьбой.

Самолёт, задуманный как дальний высотный бомбардировщик с герметичными кабинами и носовым колесом, уже больше года не мог найти свою силовую установку. Двигатели М-120, на которые Мясищев делал ставку, оказались классическим примером «сырой» конструкции. Первые же стендовые испытания показали: моторы перегреваются на взлёте, на высоте падает компрессия, а ресурс не дотягивает и до двадцати часов. Но главной бедой стала вибрация - на некоторых режимах она была такой силы, что крепления моторамы трещали, а приборная доска начинала плясать.

В феврале 1942 года самолёт всё же поднялся в воздух - с М-120. Лётчик-испытатель Фёдор Опадчий (пришедший на смену Валериану Жданову) вспоминал:

- Моторы чихали на взлёте. На наборе высоты один раз отказал правый - еле запустили. Выше пяти тысяч подниматься боялись - масло замерзало в радиаторах.

Полёт был признан условно успешным, но боевой ценности машина не имела. Она просто летала. Медленно, неуверенно, с оглядкой на то, что в любой момент что-то откажет.

Весной 1942 года, когда стало ясно, что доводка М-120 займёт годы, Мясищев пошёл на отчаянный шаг. Он потребовал переставить на ДВБ-102 серийные АМ-37 - моторы Микулина, которые уже стояли на бомбардировщиках Ту-2.

В мае 1942 года самолёт вновь выкатили на старт - с «обычными» АМ-37.

Характеристики оказались предсказуемыми: скорость около 520 км/ч на высоте 8000 метров. Бомбардировщик стал неплохим, но ничем не выделяющимся на фоне Ту-2 и ДБ-4. Дальность оставалась высокой, гермокабины работали, носовое колесо не вызывало нареканий. На фронте уже давно летали штурмовики ИС Сильванского с трёхстоечным шасси, и лётчики к новшеству привыкли.

Но стратегического преимущества не было.

- Ту-2 летает быстрее, - сказал тогда Опадчий, вылезая из кабины. - Пе-2 - чуть медленнее. А наш - один. И он не лучше.

Нужен был прорыв. И он случился.

II. АМ-37ТК

В группе форсирования Микулина, несмотря на все трудности военного времени, довели до ума турбокомпрессорную версию АМ-37. Турбокомпрессоры, в отличие от приводных центробежных нагнетателей, использовали энергию выхлопных газов и позволяли мотору сохранять мощность на больших высотах.

Однако советская школа турбокомпрессоростроения имела свою тёмную сторону. Опыт, накопленный при создании дизелей М-40, был пугающим. Турбокомпрессоры страдали от нескольких «детских болезней», которые инженеры Микулина и Мясищева должны были преодолеть.

Первое - перегрев корпуса. Турбокомпрессор раскалялся докрасна, и если его не обдувать правильно, он выходил из строя за считанные минуты. Патрубки, по которым шли раскалённые газы, требовали специальных жаропрочных сплавов, которых в СССР катастрофически не хватало.

Второе - обледенение патрубков. Парадокс: пока одни части турбины плавились, другие - те, где проходил охлаждённый воздух после сжатия, - обмерзали на высоте. Лёд нарушал аэродинамику и мог разрушить лопатки компрессора.

Третье - ресурс. Даже у доведённых образцов турбокомпрессоры жили 50–100 часов, а потом требовали замены.

Тем не менее, к лету 1942 года АМ-37ТК прошёл стендовые испытания.

Цифры впечатляли: взлётная мощность оставалась на уровне 1400–1500 л.с., но на высоте 8000 метров, где обычный АМ-37 выдавал 1160 л.с., новый мотор сохранял 1300. Расчётный потолок подскакивал с десяти до двенадцати с половиной тысяч метров.

Мотор сохранял боевую мощность там, где обычный «задыхался».

III. Команда и надзиратели

За несколько дней до выкатки на аэродроме омского завода №288 царило напряжение, какое бывает только перед первым полётом принципиально новой машины. Но здесь, в стенах ЦКБ-29 НКВД, это напряжение имело особый привкус - смесь творческого азарта и хронического страха.

Формально вся бригада Мясищева находилась в ведении НКВД. ЦКБ-29, знаменитая «шарага», была создана по указанию Берии, чтобы использовать талант репрессированных инженеров для нужд обороны. Официальным начальником ЦКБ-29 был полковник госбезопасности Григорий Яковлевич Кутепов. Именно он был «хозяином» над всеми заключёнными конструкторами, включая Мясищева, Туполева и Петлякова. Он отвечал за режим, дисциплину и то, чтобы «враги народа» работали, не покладая рук.

Но реальная власть над проектом принадлежала Лаврентию Павловичу Берии. С 4 февраля 1942 года Берия, будучи членом ГКО, был персонально ответственен за контроль за выполнением решений о производстве самолётов и моторов. Все отчёты по перспективным разработкам шли напрямую к нему, минуя обычные бюрократические цепочки. Кутепов лишь следил, чтобы бумаги ложились на стол к Берии вовремя.

Отношения между «вольняшками» (вольнонаёмными сотрудниками, которые работали в ЦКБ-29 по договору) и «зэками» (заключёнными конструкторами) были сложными. Вольные получали зарплату, могли уйти домой после смены (хотя работать приходилось по 12–14 часов), но формально находились в подчинении у «врагов народа» - заключённых главных конструкторов. Это порождало глухое раздражение с обеих сторон. Заключённые, ценой своей свободы, создавали машины, а вольные завидовали их таланту и боялись доносов.

Однако были и те, кто умел строить мосты. Владимир Михайлович Мясищев, сам находящийся в заключении, обладал редким даром - он не давил на вольных сотрудников, а втягивал их в работу, убеждая, что их общая цель - победа, а не склока. Благодаря его авторитету, внутри бригады царил относительный, но от того ещё более ценный, творческий мир.

На КП и у самолёта в день первого полёта собралась пёстрая компания, отражавшая всю сложность системы.

Заключённые ЦКБ-29 (бригада №102):

· В. М. Мясищев - главный конструктор. Он лично проверял каждый патрубок турбокомпрессора, понимая, что цена ошибки - не выговор, а жизнь.

· Г. А. Озеров - ведущий прочнист. Отвечал за ресурс планера при высоких скоростях и манёвренных нагрузках.

· К. Н. Полищук - конструктор. Отвечал за центровку и общую компоновку.

· Н. Г. Нуров - главный компоновщик. Отвечал за герметичность кабин - на высоте 9000 метров даже малейшая течь означала бы смерть от гипоксии.

Вольнонаёмные сотрудники: инженеры и техники, работавшие по договору. Их было меньше, чем заключённых, но без их труда сборка опытного образца была бы невозможна. Они обеспечивали связь с серийными заводами и поставку комплектующих.

Представитель заказчика (НИИ ВВС): генерал-майор Фёдоров - начальник НИИ ВВС. Его слово было решающим для принятия самолёта на вооружение. Он приехал лично, потому что понимал: ДВБ-102 - это не рядовой бомбардировщик, а ставка в большой игре.

Представитель НКВД: полковник Г. Я. Кутепов (или его заместитель). Он следил за порядком и, главное, за тем, чтобы никто из «зэков» не сбежал и не совершил диверсии. Его присутствие было напоминанием: свобода - это привилегия, которую нужно заслужить работой.

Лётчик-испытатель: Фёдор Опадчий - вольнонаёмный, но прошедший через горнило фронта. Он уже знал характер ДВБ-102 и доверял Мясищеву. На его плечах лежала ответственность за первый вылет с турбокомпрессорами.

Эта странная команда - гении за колючей проволокой, надзиратели, вольные техники и военные - собралась вместе, чтобы поднять в небо новый самолёт.

IV. Предполётное

Утро перед полётом выдалось ясным. Омское небо было чистым, только на востоке, за Иртышом, висела лёгкая дымка.

Мясищев, Фёдоров, Озеров и Полищук собрались на КП - бетонном бункере на краю лётного поля, с толстыми стенами и узкими щелями-окнами, выходящими на взлётную полосу. Внутри пахло цементом, махоркой и той особенной, въевшейся в стены сыростью, которая бывает в полуподвальных помещениях. На столе - полевой телефон, несколько стульев, карта местности.

Кутепов держался чуть поодаль, у входа. Он не сел за стол - предпочёл стоять, прислонившись плечом к дверному косяку, сложив руки на груди. Полковник был невысок, плотен, с цепкими, ничего не выражающими глазами. Форма на нём сидела безупречно, сапоги начищены до зеркального блеска. Он молчал. Он вообще почти не разговаривал с конструкторами - только отдавал распоряжения через дежурного.

- Кутепов сегодня сам пришёл, - тихо сказал Озеров, кивнув в сторону полковника. - Обычно посылает кого-нибудь из своих.

- Дело-то важное, - ответил Полищук, не оборачиваясь. - Доложит лично.

Опадчий тем временем обходил машину, засунув руки в карманы кожаного реглана. ДВБ-102 выглядел вполне привычно даже для видавших виды. Два киля, длинный веретенообразный фюзеляж. Главное было внутри. Герметичные кабины - передняя для лётчика и штурмана, задняя для стрелков были новинкой для советской авиации. Даже носовое колесо, когда-то вызывавшее споры, теперь никого не удивляло.

Он задержался у правой мотогондолы, заглянул внутрь, где сквозь жалюзи капота угадывались патрубки турбокомпрессора.

- Ну что, Фёдор? - спросил подошедший Мясищев.

Опадчий выпрямился, снял перчатку, потрогал холодный металл.

- Владимир Михайлович, - сказал он, - я на этой машине летал, когда у неё М-120 стояли. Чихали, грелись, отказывали. Потом АМ-37 поставили - стало лучше, но ничего особенного. А сейчас... - он помолчал, подбирая слова. - Сейчас я впервые за год чувствую, что мы делаем что-то правильное.

- Турбины, - кивнул Мясищев. - Всё дело в турбинах.

- Я знаю, - Опадчий усмехнулся. - Я читал ваши отчёты. Перегрев, обледенение, ресурс. Но если они будут работать... - он посмотрел на небо, - на девяти тысячах мы будем неуязвимы.

Мясищев не ответил. Он смотрел на самолёт, и в его глазах была та особенная, тяжёлая сосредоточенность, которая бывает у человека, который поставил на карту всё.

- Давай, - сказал он наконец. - Пора.

V. Запуск

Опадчий полез в кабину. Забрался на крыло, перекинул ногу через борт, опустился в кресло пилота. Приборная доска - десятки циферблатов, стрелок, рычагов - встретила его привычным, почти домашним видом. Он проверил замки фонаря, потянул лямки парашюта, надел шлемофон.

Техник подал знак: колодки убраны, запуск разрешён.

Опадчий включил зажигание. АМ-37ТК зарокотали. Не так, как М-120 - чихая и дымя, - а ровно, уверенно, с тем низким, мощным гулом, который бывает только у хороших, доведённых моторов. Самолёт мелко задрожал, и эта дрожь передалась через кресло, через ручку управления, через педали - живая, почти осязаемая сила.

- Запуск прошёл штатно, - доложил Опадчий. - Давление масла - норма. Температура головок - в пределах. Прогреваю.

- Принято, - ответил с КП голос Мясищева. - Не торопись.

Опадчий ждал. Стрелки на приборах медленно ползли в зелёную зону. Моторы работали ровно, без провалов. Турбокомпрессоры пока не включались - на земле они были не нужны. Опадчий проверил управление - рули высоты, поворота, элероны. Всё слушалось чётко, без люфтов.

- К взлёту готов, - сказал он.

Фёдоров глянул на Мясищева. Тот кивнул.

- Взлетай.

Опадчий дал газ. Самолёт тронулся, покатил по рулёжной дорожке, оставляя за собой лёгкую пыль. Носовое колесо держало ровно - не рыскало, не виляло. Он вырулил на взлётную полосу, развернулся против ветра.

- Взлетаю.

VI. Взлёт

ДВБ-102 тяжело, но без рывков оторвался от бетонки. Носовое колесо оторвалось последним - Опадчий привычно дождался подъёма хвоста и мягко взял ручку на себя. Самолёт не задрал нос, не завалился на крыло - просто плавно, уверенно пошёл вверх.

- Взлёт нормальный, - доложил он, убирая шасси. Гидравлика завыла, и он почувствовал, как колёса втянулись в ниши, лязгнули замки. - Шасси убрано. Набор высоты.

Моторы тянули ровно. Опадчий следил за приборами - высота медленно, метр за метром, росла. Тысяча. Две тысячи. Три.

Он включил первый режим нагнетателей - обычных, приводных. Моторы чуть изменили тон, стали звонче, выше. Самолёт продолжал набирать высоту.

- Перехожу на девять тысяч, - сказал Опадчий.

- Принято, - ответил Мясищев.

На девяти тысячах Опадчий проверил герметизацию. В кабине было тихо - только гул моторов, приглушённый, далёкий. Давление держалось. Кислородная система работала.

- Герметизация в норме, - доложил он. - Чувствую себя нормально. Девять тысяч, перехожу на турбокомпрессоры.

Он потянул рычаги.

VII. Высота

Включение турбокомпрессоров изменило всё.

Обычно на девяти тысячах АМ-37 начинал «задыхаться» - мощность падала, обороты снижались, самолёт терял скороподъёмность. Но сейчас, с включёнными турбинами, моторы продолжали тянуть. Они не чихали, не грелись, не сбавляли обороты - просто работали, ровно и мощно, как на взлёте.

- Обороты держат, - голос Опадчего стал спокойнее, почти будничным. - Скороподъёмность не падает. Температура турбин - в пределах допустимого. Патрубки не обмерзают.

Мясищев на КП выдохнул. Он стоял у стола, опершись ладонями о столешницу, и смотрел на небо через узкое окно-щель. Кутепов по-прежнему молчал, но его поза чуть расслабилась - плечи опустились, руки разжались.

- Десять тысяч, - продолжал Опадчий. - Одиннадцать. Самолёт устойчив. Скорость по прибору - 280.

- Температура в кабине? - спросил Фёдоров.

- Прохладно, но терпимо. Герметизация держит. Кислородная система работает. Штурман дышит нормально.

На двенадцати тысячах Опадчий вывел машину в горизонтальный полёт. Земля внизу была скрыта дымкой - граница фронта, линия боевого соприкосновения, угадывалась только по разрывам, крошечным, похожим на искры.

- Даю полный газ.

Стрелка спидометра поползла вверх.

- Скорость по прибору - двести восемьдесят километров в час, - доложил Опадчий. - Это больше пятисот истинной. Вибрации нет. Моторы работают ровно. Турбины - в пределах допустимого.

Он помолчал, потом добавил, и в голосе его впервые за полёт прозвучало что-то человеческое - не доклад, не отчёт, а простое, искреннее удивление:

- Владимир Михайлович, на этой высоте нас никто не догонит.

В наушниках КП послышалось короткое, сдержанное: «Хорошо». Это Мясищев позволил себе единственную эмоцию за весь полёт.

Фёдоров кивнул сам себе, достал блокнот, что-то записал. Кутепов, наконец, отошёл от двери, подошёл к столу, встал рядом с Мясищевым.

- Хорошо идёт? - спросил он негромко.

- Хорошо, - ответил Мясищев, не глядя на него. - Очень хорошо.

VIII. Проблемы

Не всё шло гладко.

На высоте 9500 метров сработал аварийный сигнал на левом турбокомпрессоре - температура превысила критическую. Красная лампочка замигала на приборной доске, и Опадчий, не дожидаясь команды, немедленно сбросил режим.

- Перегрев левой турбины, - сказал он. - Снижаю нагрузку.

- Понял, - ответил Мясищев. Голос его оставался спокойным, но на КП все замерли. - Действуй по обстановке.

Опадчий сбавил обороты, дал турбине остыть. Прошла минута. Другая. Третья.

- Температура падает, - доложил он. - Снизилась на сорок градусов.

- Когда нормализуется - включи снова, - сказал Мясищев. - Но на пониженном режиме.

Через три минуты температура нормализовалась. Опадчий снова включил турбокомпрессор - осторожно, плавно, отслеживая каждое показание.

- Работает, - сказал он. - На пониженном режиме держит. Похоже, проблема с обдувом - на полном газу перегревается. Нужно дорабатывать капоты.

Второй проблемой стало обледенение патрубков. На высоте 9000 метров влажность оказалась выше расчётной, и на впускных каналах стал намерзать лёд. Опадчий заметил это по падению давления наддува - стрелка дрогнула, поползла вниз.

- Обледенение, - сказал он. - Включаю систему.

Противообледенительную систему успели смонтировать в последний момент, по настоянию инженеров. Опадчий включил её - послышалось шипение, и через несколько секунд давление восстановилось.

- Система работает, - доложил он. - Лёд сошёл. Но на серийных машинах нужно усиливать - на режиме долгого полёта может не хватить.

Фёдоров, слушавший доклады, делал пометки в блокноте. Кутепов стоял рядом, глядя на самолёт, который медленно кружил над аэродромом на недосягаемой для зениток высоте. Он ничего не понимал в технике - но он понимал, что этот полёт - победа. А победа - это хороший доклад наверх.

- Ещё что-нибудь? - спросил Фёдоров в микрофон.

- В кабине холодно, - ответил Опадчий. - Герметизация держит, но теплоизоляция слабая. На высоте минус тридцать - долго не продержишься. Нужно утеплять.

IX. Снижение и посадка

Через сорок минут полёта, когда топливо подошло к расчётной половине, Опадчий запросил посадку.

- Захожу. Снижаюсь.

Он начал плавно уменьшать высоту, отключая турбокомпрессоры один за другим. Моторы снова перешли на обычный режим - тяга упала, но самолёт оставался управляемым.

- Шасси выпускаю.

Носовое колесо вышло без задержек. Основные стойки - тоже. Гидравлика сработала, замки лязгнули. Опадчий проверил показания - зелёные лампочки горели ровно.

- Выпущены. Захожу на посадку.

ДВБ-102 плавно, без сваливания, коснулся бетонки. Носовое колесо коснулось земли мягко, почти незаметно - не клюнул носом, не зарылся. Самолёт пробежал по полосе, тормозя, и остановился у дальней стоянки.

Опадчий выключил моторы. Тишина ударила в уши после часового гула - сначала оглушающая, потом странная, почти непривычная. Он отдраил люк, выбрался на крыло.

Лицо было бледным - не от страха, от кислородного голодания. Герметизация работала, но не идеально, и на высоте он дышал воздухом, в котором кислорода было меньше, чем нужно.

- Ну, Фёдор? - спросил Мясищев, подходя к самолёту. За ним, чуть отстав, шёл Кутепов - следить, чтобы никто не сбежал через лётное поле.

Опадчий спрыгнул на бетон, снял шлемофон, провёл рукой по мокрым от пота волосам.

- Владимир Михайлович, - сказал он, - на восьми-девяти тысячах он идёт как по рельсам. На одиннадцати тысячах максимальная скорость. Пятьсот пятнадцать - это минимум. Если доработаем охлаждение турбин и герметизацию - возьмём пятьсот сорок.

Он повернулся к Фёдорову.

- Товарищ генерал, немцам на такой высоте ловить нас будет нечем. Их FW-190 на восьми тысячах уже задыхается, а «мессер» и того раньше. Если запустим машину в серию - это будет наш ответ Ju-86P.

Фёдоров молчал, глядя на самолёт.

- Я позвоню в Москву, - сказал он наконец. - Берии.

Упоминание этой фамилии заставило всех замереть. Кутепов одобрительно кивнул - именно туда и должен был идти доклад. Мясищев же, сохраняя каменное лицо, подумал о том, что теперь его судьба и судьба самолёта зависят от того, какие слова Фёдоров подберёт для доклада.

X. После полёта

Вечером, в комнате, выделенной для бригады №102 в здании завода, Мясищев сидел над остывшим чаем и перебирал в уме цифры.

Вокруг него, склонившись над чертежами, работали Озеров и Полищук. Нуров уже ушёл в цех - проверять уплотнители и теплоизоляцию кабин. На столе горела керосиновая лампа - электричество на заводе экономили.

Пятьсот пятнадцать километров в час на одиннадцати тысячах. Практический потолок - больше двенадцати тысяч. Дальность - около четырёх тысяч километров. Гермокабины, носовое колесо, дистанционные стрелковые установки.

Это было лучше, чем у Ту-2 - фронтового бомбардировщика, который делал ставку на средние высоты. Лучше, чем у ДБ-4 Ильюшина, который до сих пор мучился детскими болезнями и так и не получил гермокабин.

ДВБ-102 становился стратегическим самолётом - тем, что мог летать туда, куда не доставала вражеская ПВО.

Конечно, проблемы оставались. Мощности не хватало. Турбокомпрессоры перегревались, герметизация подтекала, обледенение давало о себе знать. В кабине было холодно, и лётчик после полёта выглядел так, будто только что вышел из морозильной камеры.

Мясищев достал блокнот и начал список:

1. Усилить обдув турбин - переделать капоты мотогондол, добавить воздухозаборники.

2. Улучшить теплоизоляцию патрубков - искать жаропрочные сплавы, обматывать асбестом.

3. Доработать уплотнители люков и фонарей - добавить второй контур, проверить на герметичность.

4. Усилить противообледенительную систему на впуске - увеличить мощность обогрева.

5. Проверить ресурс турбокомпрессоров - после двух полётов менять, отправлять в ремонт.

6. Утеплить кабину - добавить теплоизоляцию, проверить обогрев.

Он закрыл блокнот. Работы - на месяцы. Но главное было сделано. ДВБ-102 полетел в стратосферу.

Мясищев посмотрел на часы. Поздно. Он мог бы попросить конвойного проводить его в барак, но решил остаться здесь, на заводе, среди чертежей и людей, которые, как и он, платили своей свободой за каждый узел этой машины.

- Владимир Михайлович, - Озеров поднял голову от чертежа, - а что с Кутеповым? Он сегодня ушёл довольный.

- Ему доложили наверх, - ответил Мясищев, не глядя. - Берия знает. Теперь наша судьба - в его руках.

Полищук отложил карандаш, потёр уставшие глаза.

- А вы верите, что нас отпустят? После этого?

Мясищев помолчал.

- Не знаю, - сказал он наконец. - Но если мы сделаем эту машину - шанс будет. А если нет... - он не договорил.

В комнате стало тихо. За окном, в цехах, гудели станки - завод работал, не спал, не останавливался. Война продолжалась.

XI. Эпилог

Через неделю Фёдоров подписал акт предварительных испытаний. Копия акта, с пометкой «Сов. секретно», была отправлена в Москву - на имя Лаврентия Павловича Берии.

В акте говорилось:

«Самолёт ДВБ-102 с двигателями АМ-37ТК показал выдающиеся для бомбардировщика лётные данные. На высоте 11000 метров достигнута скорость 510 км/ч. Практический потолок - не менее 12 000 метров. Герметичные кабины обеспечивают нормальные физиологические условия для экипажа на всех режимах полёта. Носовая стойка шасси, применённая впервые в советском бомбардировщике, показала себя надёжно. Самолёт рекомендуется к принятию на вооружение как дальний высотный разведчик и бомбардировщик после устранения выявленных дефектов: перегрев турбокомпрессоров на форсированных режимах, недостаточная герметизация кабин, обледенение впускных патрубков, недостаточная теплоизоляция кабин экипажа».

Берия, получивший доклад, наложил резолюцию: «Доложить на ГКО. Тт. Шахурину и Яковлеву - обеспечить приоритет в доработке».

Для Берии, который лично отвечал за производство самолётов и моторов, успешный ДВБ-102 становился не просто бомбардировщиком, а доказательством эффективности его методов управления. Конкуренты - Ту-2, ДБ-4, Пе-2 - оставались на средних высотах. ДВБ-102 уходил в стратосферу.

Туда, где его никто не ждал.

В бригаде №102 об этой резолюции узнали на следующий день. Кутепов, вызвав Мясищева, сухо сообщил:

- Товарищ Берия вами доволен. Продолжайте работу.

И, помолчав, добавил:

- Ваш лимит на свидания с семьёй увеличен.

Это была маленькая победа. Но до большой - до полного освобождения - было ещё далеко. Война продолжалась.

Мясищев вернулся в свою комнату, сел за стол, открыл блокнот на том месте, где остановился. Пункт первый: усилить обдув турбин. Пункт второй: улучшить теплоизоляцию.

Работы было много.

Глава 9. Где-то под Воронежем

Юго-Западный фронт, 4–10 июля 1942 года

Харьковский котёл захлопнулся в конце мая. Из него вышли пятьдесят три тысячи - едва ли четверть от того числа, что застряла в этом чертовом котле. И этого было мало. Немцы, оправившись быстрее, чем рассчитывали в Москве, первого июля начали «Блау». Три дня спустя их танки уже стояли на Осколе.

2-3 июля штаб 8-й воздушной армии генерал-майора Хрюкина перебазировался из Валуек в Россошь - вместе со штабом Юго-Западного фронта. Связь работала на пределе, аэродромы штурмовых дивизий располагались в Россоши и соседних Ольховатке, Начале, Марьевке, Подгорном. В воздухе - немецкое господство, на земле - паника отходящих частей.

228-я штурмовая авиадивизия полковника Жильцова развернулась на аэродроме у Россоши. В строю оставалось около тридцати машин - 211-й полк на Су-2, 285-й и 431-й на ИС-5. Полки были истощены июньскими боями, но пока держались.

3 июля, вечер. Штаб 8-й воздушной армии, Россошь

Здание бывшей школы на окраине города было забито до отказа. В актовом зале, превращённом в оперативный центр, на стенах висели карты, исчерченные красными стрелами отходящих армий и синими - наступающих немецких корпусов. Радисты в наушниках принимали донесения, офицеры связи бегали с папками, два телефона правительственной связи молчали - Ставка пока не звонила.

Генерал-майор авиации Тимофей Тимофеевич Хрюкин стоял у окна, курил и слушал доклад начальника разведки.

- Моторизованный корпус немцев к исходу сегодняшнего дня вышел к Осколу в районе Острогожска, - говорил подполковник, водя указкой по карте. - Танковая дивизия, по данным авиаразведки, насчитывает до двухсот танков. Моторизованная дивизия - на левом фланге. Переправы через Оскол наводятся. Если они форсируют реку и двинутся на Россошь, наши армии, отходящие к Воронежу, попадут в котёл. И нам несладко будет.

- Кто дал приказ на отход? - спросил Хрюкин, не оборачиваясь.

- Командующий фронтом, товарищ командующий. Полчаса назад.

- Понятно. - Хрюкин затушил папиросу. - Штаб фронта уже заработал?

- Так точно, в соседнем здании.

- Хорошо. Тогда будем работать.

Он прошёл к столу, где лежала диспозиция авиачастей. Начальник штаба армии уже развернул карту.

- Товарищ командующий, из штаба фронта поступила задача. Своими силами задержать продвижение моторизованного корпуса, не дать ему форсировать Оскол. Особое внимание - переправам.

Хрюкин наклонился над картой.

- Ударные группы будем наводить по данным разведки. Истребители прикрывают отход наземных войск. Бомбардировщики работают по скоплениям. Штурмовики - по колоннам. Вызывайте командиров дивизий.

Через час в штаб прибыл командир 228-й шад. Полковник Жильцов, немолодой, с прокуренными усами, вошёл, козырнул.

Хрюкин развернул карту, ткнул пальцем в район Острогожска.

- Вот здесь идёт танковая колонна, до двухсот машин. Ваша задача - любой ценой задержать её продвижение. Бейте по голове, по переправам, по зениткам. Я знаю, у вас ИС-5 - машины быстрые, бронированные. Атакуйте.

- Понял, товарищ командующий.

- Вопросы?

- Никак нет.

- Тогда ступайте. Жду доклада.

Жильцов козырнул и вышел.

4 июля, рассвет. Аэродром Россошь

Техники уже прогревали моторы, когда Жильцов подъехал к стоянке 431-го шап. Десять ИС-5 стояли в линию - рябые от заплат, с содранным перкалем, всё равно он уже не помогал. Стекла кабин переклеены не по разу.

- Заправка закончена, бомбы подвешены, - доложил инженер полка.

Командир 431-го шап майор Комаров - коренастый, с обветренным лицом - козырнул.

- Группа к вылету готова.

- Задача: танковая колонна на дороге Острогожск - Россошь. Пикирование, сброс, немедленный уход. Никаких вторых заходов. Прикрытие - восемь Як-1.

Через пять минут десять ИС-5 взлетели, собрались в клин и легли на курс.

Колонну нашли без труда. Дорога на юг была забита техникой. Немцы не ждали удара так рано.

- Вижу цель. Атакуем с ходу.

Комаров первым пошёл в пике, расстреливая куда-то в сторону цели снаряды нижней пары пушек. Наконец, угол, скорость и высота сошлись. Четыре ФАБ-100 сорвались с замков. Он рванул ручку на себя.

Ведомые заходили следом. Земля вздыбилась разрывами. Но зенитки быстро пришли в себя. Трассеры «флаквирлингов» и 37-мм пушек взметнулись в небо.

- Бля-аааа!

ИС-5 младшего лейтенанта Ковальчука на выходе из пике резко клюнул носом - прямое попадание в узкую полоску стабилизатора. Самолёт закувыркался, потеряв стабилизатор и управление, врезался в землю и взорвался.

- Отходим!

Группа ушла на восток.

Разбор полётов:

- Ковальчук погиб. Уничтожили до двенадцати танков, больше двадцати грузовиков, несколько зениток. Две машины в ремонте.

- Остановить не удалось. Повторный вылет - через час. Бейте по переправе через Чёрную Калитву. Су-2 пойдут следом.

211-й шап на девяти Су-2 атаковал переправу в 14:00. Бомбы легли плотно - один понтон разлетелся, два повредило. Один Су-2 вернулся с дырой в плоскости, лётчик и штурман целы.

К вечеру 228-я шад совершила ещё два вылета. К полуночи переправа перестала существовать. Немцы потеряли до десятка танков.

Но к утру 5 июля передовые части 40-го корпуса уже форсировали Оскол южнее.

5 июля, на рассвете, Россошанский аэроузел атаковали «юнкерсы» под прикрытием «мессеров». Дежурное звено Яков успело взлететь и даже сбило бомбардировщик, но несколько бомб угодили в стоянку. Один ИС-5 сгорел, два получили повреждения. Техники до ночи заделывали пробоины, перекатывали уцелевшие машины в другие укрытия.

- Всё, - сказал Жильцов, глядя на дымящиеся воронки. - После каждого вылета меняем стоянки. Иначе нас перебьют на земле.

5 июля, 10:00. Где-то между Острогожском и Россошью восьмёрка ИС-5 431-го шап под прикрытием Яков атаковала танковую колонну. Немцы были готовы - зенитки били плотно, в воздухе - «мессеры».

- Первая четвёрка - подавление, вторая - бомбы. - нервно напомнил Комаров.

Сам Комаров повёл четвёрку на подавление. Заход со стороны солнца, пушечные очереди с полутора километров - зенитки замолкали и отвлекались. Но сверху свалились Ме-109. Яки связали их боем, только один «мессер» всё равно прорвался к штурмовикам.

- Слева!

Ведомый “желтой тройки” отогнал врага, но “тройка” получил повреждения: пробито крыло, оторван элерон.

Вторая четвёрка всё-таки сбросила бомбы, уничтожив несколько танков.

На отходе мессеры сумели атаковать ещё раз. “Желтая тройка” из-за повреждений не смог уклониться и был сбит.

Ещё двоих недосчитались Яки.

6 июля в 8 часов Ту-2 из 270-й бад засёк строительство трёх понтонных переправ через Северский Донец в районе Сторожевое. Жильцов вызвал командира 285-го шап майора Коваля.

- Ваша задача - разрушить переправы. Берите самые мощные бомбы. Прикрытие - четыре Яка.

Коваль поднял шесть машин, загрузив их ФАБами-100 - крупнее ничего не было, не подвезли. В 09:30 группа вылетела.

Су-2 зашли с пологого пикирования, сбросили бомбы. Одна переправа взлетела на воздух. Вторую и третью только повредили.

В тот же день 211-й шап на Су-2 искал найденную разведчиками колонну. Лейтенант Осипов нашёл. У Кантемировки, в 60 км к югу от Россоши. Крупную колонну - до пятидесяти танков и сотни грузовиков. Атаковал чем было - осколочными бомбами. Его Су-2 был сбит зенитками.

Рассвет 7 июля только начинался, когда посты ВНОС передали: группа бомбардировщиков идёт на восток. Аэродром Начало близ Россоши, где базировались ИС-5 285-го шап, не имел прикрытия зенитками. Яки зевнули. Ю-88 зашли как по линейке и отбомбились по стоянкам. Два ИС-5 сгорели, три получили повреждения.

- Чёрт! - выругался Коваль, прибежав к дымящимся обломкам. - Как они нас нашли?

Су-2 211 шап после этого улетели на север. У Россоши становилось слишком тесно.

После утренних потерь командование 8-й ВА решило нанести массированный удар по немецким складам и аэродрому у Старого Оскола. 431-й шап получил задачу подавить ПВО.

- Задача только прижать зенитки для Ту-2. - передал комдив.

Зашли с разных сторон на полной скорости. Дали пушечные очереди с дистанции 800–1000 метров, уже привычно задирая нос сначала и опуская к концу очереди, чтобы снаряды падали у цели. Зенитки замолкали одна за другой. Ровно в то же время на цель зашли шестнадцать Ту-2, отбомбились по складам и стоянкам самолётов.

Ушли без потерь. Дырки от осколков не в счёт.

К 8 июля немецкие подвижные соединения научились быстро менять маршруты, ускользая от ударов. Командование 8-й ВА разослало разведывательные Ту-2 из 270-й бад, которые работали поодиночке и парами под прикрытием гвардейских МиГов на высоте 4000–5000 метров. Данные о целях передавались по радио на КП армии, а оттуда - на аэродромы штурмовых полков. Время от обнаружения до удара сократилось до 20–30 минут.

В штабе армии, когда доложили о первом успехе такого подхода, Хрюкин усмехнулся:

- А что, так можно было? Здорово! - Он повернулся к начальнику связи. - Делай приказ, чтоб радио на всех самолётах работало. Это наше будущее.

Утром 8 числа Ту-2 капитана Белоусова обнаружил плотную колонну бронетехники и грузовиков между Россошью и Кантемировкой: до 50 танков, до 200 автомашин. Координаты срочно переданы в штаб.

С аэродрома Марьевка взлетели шесть ИС-5 285-го шап с майором Ковалем с прикрытием из звена Яков.

- «Маша», я - «Горбатый-один». Дайте курс.

Разведчик ответил:

- Курс 170, дистанция 50 км. Цель - квадрат 3472.

Над линией фронта группу перехватили четыре Ме-109. Яки связали их боем, Коваль приказал штурмовикам уходить к цели.

Шестёрка ИС-5 рванула вперёд. Вышли на цель по прямой с севера, против солнца. Свалились на крыло, нырнули отвесно, прицелились, сбросили “сотки”, попутно отстрелялись пушками. Заградительный огонь зениток прошил небо, но ИСы увернулись и ушли.

Яки смогли сбить мессершмитт, но и одного своего потеряли. Коваль написал в отчёте, нервно поглядывая на юг: уничтожено до 15 танков, до 30 автомашин, 4 зенитки.

Утром девятого июля пара Ту-2 обнаружила строительство трёх понтонных переправ через Северский Донец в районе Сторожевое. Комдив Жильцов поднял все боеготовые машины: 14 ИСов двух полков. В прикрытие пошли все Яки - полный десяток.

В районе переправ обнаружилось плотное зенитное прикрытие - минимум 12 стволов малокалиберных зениток и несколько 88-мм батарей, и как будто этого было мало, в воздухе барражировали несколько четверок Ме-109.

- «Звезда»! - скомандовал Комаров.

Группы разошлись, заходя с разных направлений. Первые ИС-5 подавили зенитки, остальные сбросили ФАБ-250 по понтонам. Группа Коваля разгрузилась “сотками” по скоплению техники у переправы.

Яки сцепились с мессерами в небе. На помощь с севера, от Воронежа, пришло неожиданное звено МиГов, но даже этого не хватило, чтобы крепко связать гансов боем.

Штурмовики потеряли двоих - одного от зениток, одного от атаки мессеров на отходе. Яки тоже потеряли двоих. Дырки притащили все.

Но и результат: две переправы уничтожены, третья повреждена. Форсирование задержано на 10–12 часов.

Вечером 9 июля немецкая авиация снова нанесла удар по аэродрому. Звено ИС-5 поднялось на перехват и сбило два Ю-88, но оставшиеся на земле два штурмовика были повреждены осколками.

- Меняем дислокацию, - приказал Жильцов. - Утром перелетаем на площадки у Калача. Здесь оставаться опасно - танки уже в тридцати километрах.

Утром 10 июля из штаба передали: немцы, перебросив резервы, возобновили движение. С юга к Россоши приближается всё та же колонна и останавливать больше некому.

- Это последний вылет, - сказал Жильцов. - Если они пройдут - наши части не успеют переправиться через Дон, да и нас здесь возьмут. После атаки уходим на Калач.

С аэродрома Марьевка взлетели шесть ИС-5. У многих едва залатаны пробоины, моторы работали с перебоями. За их хвостами техники грузили на машины последние ящики с боеприпасами и ЗИП. Горючки не оставалось и капли - всё привозимое сливали в самолёты тут же. Самолёты, которые могли летать, улетели. Повреждённые, которые нельзя было отремонтировать за пару часов, пришлось сжечь.

Штурмовики не успели вчистую долететь до колонны - встретили четырёх “худых”. Яки попытались связать их боем, но вторая пара прорвалась к штурмовикам и сумела повредить ведомого Коваля, после чего ушли резким разворотом.

- «Горбатый-один», поврежден, но держусь! - сообщил ведомый лейтенант Птичкин.

Коваль развёл группу «звездой». Каждый заходил со своей стороны, сбрасывал бомбы почти одновременно со всеми и уходил на полной скорости в свою сторону. Зенитки не успевали перестраиваться.

Бомбы легли в гущу колонны. Танки вспыхивали, грузовики разлетались. Но зенитки не молчали. Один ИС-5 получил прямое попадание в нос - плевать на пушки, патронов больше нет, а больше ничего не пострадало. Второй зачадил маслом из мотора и до Калача чуточку не дотянул. Ещё один летел нормально, а на аэродроме Калач сел на фюзеляж.

В результат записали: уничтожено 8 танков, 2 зенитки, до 15 грузовиков. Колонна задержана на несколько часов.

Сушки из 211 шап тоже не страдали скукой, но летали отдельно, с другого аэроузла. 8 числа четверка "сухих" чуть опоздали на встречу с ИСами над колонной у Кантемировки, зато хорошо отбомбились по расслабившимся немцам. Девятого шестеркой бомбили склад ГСМ у Чертково. Десятого вообще позвенно прикрывали дымовыми бомбами переправу у Казанской, а осколочными - отбивали атаки на неё.

10 июля, вечер. Штаб 228-й шад (в полевых условиях, близ Калача)

Полковник Жильцов писал доклад. На столе - отчёты полков, подтверждения разведки.

«Дивизия за период с 4 по 10 июля совершила 120 боевых вылетов (78 на ИС-5, 42 на Су-2). Уничтожено: 38 танков, 47 автомашин, 12 зениток, 2 переправы, 3 самолёта на аэродроме, сбито 2 Ю-88 и 3 Ме-109. Свои потери: 7 ИС-5 безвозвратно (4 в воздухе, 3 на земле), 2 Су-2. Погибло 5 лётчиков, 1 штурман, 2 ранено.

Дивизия нуждается в пополнении матчастью и лётным составом.»

Он поставил подпись и отдал адъютанту.

За эти дни истребители 206-й, 220-й, 234-й иад совершили сотни вылетов, прикрывая штурмовики и отходящие наземные войска. Они несли потери, но сбивали «мессеров» и бомберы.

Ту-2 из 270-й, 271-й, 272-й бад бомбили аэродромы, склады, колонны днём и ночью. Вели разведку, что даже важнее. Транспортные По-4 эвакуировали раненых и подвозили боеприпасы, работая с полевых площадок.

8-я воздушная армия делала всё, что могла. Но немцы наступали. Россошь пала 11 июля. Фронт откатывался к Дону.

А Воронеж устоял. Потому что уже 10 июля немцы перенаправили 40 корпус на юг, там, где оказался стакилометровый разрыв фронта, открывающий дорогу к Сталинграду.

Глава 10. Новое железо

Новосибирск, июнь-июль 1942 года

Тихомиров и Семёнов оставались в Нижнем Тагиле - налаживали серию ИС-4Б, и Сильванский работал в Новосибирске один. Ощущение - как остаться без обеих рук.

В КБ всегда работало много людей. Но сейчас вперёд выдвинулись новые люди - те, кого он сам выдвинул за последние месяцы, когда оформлял группы для долгих командировок на 381 завод. Инженеры-конструкторы, которых раньше держали на вторых ролях, теперь получали самостоятельные задания. И они справлялись.

Особенно он отметил двоих.

Первый - Кирилл Георгиевич Шубин. Работал в отделе Семёнова, занимался общей компоновкой. А когда экспедицию отправляли в Нижний Тагил, то Семёнов попросил его заняться цельнометаллическим ИС-7.

Шубин засел за расчёты и через три дня принёс переделанную схему силового набора. Оказалось, он не просто инженер-конструктор, но ещё и математик - пересчитал нагрузки на лонжероны так что Гуревич, главный прочнист, только руками развёл. Получилось и легче, и прочнее.

- Где вы этому научились? - спросил тогда Сильванский.

- В училище преподавали, - ответил Шубин. - Я по распределению попал в бригаду оснастки, а хотел в теоретический отдел. Но тогда мест не было.

- Теперь есть.

Шубин оказался не только толковым расчётчиком, но и хорошим организатором. Он быстро навёл порядок в документации по ИС-7, разобрался с допусками, свёл к минимуму брак при штамповке нервюр.

Второй была Варвара Андреевна Карасева. Ей было сорок, она работала в КБ с тридцать седьмого года, начинала чертёжницей, потом доросла до конструктора. Тихомиров, уезжая в Нижний Тагил, сам предложил её кандидатуру.

- Варвара Андреевна, - сказал он тогда Сильванскому, - знает технологию не хуже меня. Она всё производство прошла - от раскроя фанеры до финальной сборки. И люди её слушаются. Не потому, что она начальник, а потому, что уважают.

Сильванский пригляделся к Карасевой. Она была негромкой, даже тихой, но когда говорила, её слушали. И видела она всё - где брак, где недоделка, где лень. За две недели она навела порядок, который после отъезда Тихомирова всё-таки начал разваливаться.

И сейчас они втроём выпускали в небо первый металлический ИС-7. Почему 7 - никому не надо было рассказывать: истребители нечётные, даже если они штурмовики.

Самым серьезным отличием “семёрки” от пятой модели, кроме пересчёта всей конструкции на другой материал, была изменившаяся механизация крыла - закрылки Шренка были заменены на щелевые сдвижные закрылки Фаулера, а в носке консолей появились автоматические предкрылки. Его при теперешнем производстве пугала любая автоматизация - но как показал Поликарпов, здесь вся автоматизация укладывалась в пару пружин. Теперь маневренность ИС должна была радовать всех, кто на нем летает - и огорчать всех противников.

Смена материалов позволила отыграть у и так довольно ужатой конструкции ИС примерно столько же, сколько накидывала конструкция из дешёвых материалов - пару-тройку центнеров. Часть из них Сильванский рачительно потратил на механизацию крыла, повышение живучести и дальности. Но даже так семёрка стала легче и быстрее.

Освоение новых, цельнометаллических технологий шло грустно, медленно, но всё же к концу июня все детали, элементы и самолёт в целом прошли приёмку и ИС выкатили на летное поле.

Проворачивание всех механизмов на земле, проверка, исправления, рулежки... Седьмой ничем особо не отличался от мечущихся по аэродрому облетываемых пятёрок, красили его в тот же камуфляж, и в полет он ушел так же неотличимо.

И вернулся. Всё прошло хорошо.

Сильванский выдохнул. Пора было писать докладные на имя Маленкова, Берии и Шахурина о том, что проходит испытания цельнометаллический истребитель, который так требуют наши ВВС.

Двадцать шестого июня, на рассвете, на завод притащили вагоны с моторами из Перми. Сильванский поехал встречать сам - редкий случай, моторы везли сотнями в месяц, чтобы успевать за выпуском все новых и новых ИС, и каждый раз мотаться на подъездные пути были слишком даже для известного шустрика Сильванского.

Однако в этом составе были платформы, которые его интересовали.

- Товарищ Сильванский? Принимайте. Три М-82Н. Всё как обещал Аркадий Дмитриевич.

- Документы?

- Вот.

Сильванский взял папку, открыл. Заводские акты, протоколы стендовых испытаний, ресурсные графики. Всё чин по чину.

- Двести часов ресурса, - сказал инженер. - После каждого цикла - контрольный разбор. Впрыск работает, вибрация в пределах нормы.

Он расписался в приёмке, отдал распоряжение отгрузить моторы в опытный цех.

Ставить новые моторы он собирался в первую очередь на дюралевые ИС-7. Точнее, ИС-7Н. И этот самолёт должен был стать самой лучшей машиной, лебединой песней серии ИС.

III

Двадцать седьмого июня, в Нижнем Тагиле, на аэродроме завода №381, Тихомиров и Семёнов стояли у кромки поля и смотрели, как первый местный ИС-4Б выруливает на старт.

Машина была самой той - с застекленным носом, с припухлостями турелей на крыльях. Американский мотор «Циклон» работал ровно, без перебоев. Пилот за стеклом поднял руку - готов.

Взлёт был коротким - метров триста, не больше. Самолёт оторвался, набрал высоту, сделал круг над аэродромом и мягко сел.

- Есть, - сказал Тихомиров. - Полетел.

ИС-4Б зарулил на стоянку, где стояли новосибирские варяги. На землю по лесенке вылез лётчик-испытатель Козлов, снял шлемофон, усмехнулся.

- Нормально идёт.

Тихомиров подошёл к самолёту, провёл рукой по обшивке. Фанера, полотно, аэролак - всё как обычно, но внутри - американский мотор и новые турели. Смесь старого и нового.

- Наконец-то, - сказал он Семёнову. - Можем докладывать в Новосибирск и - домой.

- А не завалят они тут всё без нас? - спросил Семёнов.

- Не должны. Опять же конструкторский отдел здесь остаётся, там хорошие ребята. С подсобным хозяйством хорошо управились, и с сопровождением серии справятся.

Семёнов согласно кивнул, но всё же возразил:

- Тут же не только сопровождение, тут же ещё и разработка этих подвесных пулемётов.

- Справятся. Их идея, их работа, важность не первой срочности - всё они сделают. Это ж не ваш электропривод к турелям. Это только вы сможете.

Семёнову оставалось только согласиться с четкой и ясной уверенностью обычно такого внимательного и осторожного Тихомирова.

Пятого июля, ровно через неделю после прибытия моторов, второй опытный экземпляр семёрки, точнее, первый ИС-7Н выкатили на старт. И вроде бы мотор тот же самый, и изменения известные, однако переделывать капот и штампы для него все же пришлось.

Пару дней ушло на первые рулежки и подлеты. Новый мотор заставлял относиться с осторожностью. Однако Швецов не подвел, мотор работал как часы. И сегодня был первый полет на замеры скорости.

Сильванский стоял за спиной у руководителя полётов. Вместе с ним - вернувшиеся с Урала старые и уже привычные новые замы.

- К взлёту готов, - доложил испытатель.

- Взлет разрешаю.

Разбег был короче, чем у первого ИС-7, - метров двести, не больше. Нос поднялся плавно, самолёт оторвался и пошёл вверх, набирая высоту быстрее, чем любая предыдущая модель.

- Взлёт нормальный, - голос летчика был спокойным. - Мотор тянет. Набор - тысяча метров. Скорость - четыреста.

Сильванский ждал. Пилот набрал две тысячи, потом три, четыре, шесть и перешёл в горизонтальный полёт.

- На шести тысячах стабильная скорость шестьсот сорок.

Сильванский сжал кулак. 640 км/ч. Столько, сколько можно было выжать из И-185.

Ещё два разгона на высоте и ИС спустился к земле. Проверить форсаж.

Замеры на разных высотах показали интересное - пока нагнетатель и корректор ещё давали включить форсаж, скорость с высотой только росла. И на двух тысячах ИС-7Н - да, первый, опытный, любовно выглаженный до последней заклёпки - выдал те же 610, что были максимумом для пятой модели.

Совсем у земли, всё так же на форсаже - топливо уже заканчивалось, а двигатель и не думал перегреваться - ИС-7Н показал 590.

Самолёт зашёл на посадку, выпустил закрылки, снизился. Мягко коснулся полосы, пробежал по полосе и остановился.

Впереди ещё были замеры виражей, с закрылками и без, но и без них уже было всё хорошо. И шестьсот сорок скорости без ламинарного профиля на высоте, и непрерывно работающие штампы и резчики, выдающие один за другим на весь доступный дюраль элементы силового набора и обшивки.

Ещё бы дюраля побольше.

А то по сводкам на южном фронте все идёт ну совсем как в той истории. Очень плохо.

Через неделю после первого полёта ИС-7Н в Новосибирск приехали гости. Смирнов, встретивший их первым и поймавший Сильванского в коридоре, был взволнован:

- Александр Васильевич, там из Москвы. Из НИИ-20. К вам.

- Ко мне? - Сильванский поднял бровь. - Иду встречать.

Гостей было двое. Не пожилые, один чуть старше Сильванского, другой скорее возрастом с Тихомирова. Ещё двое были из НКВД.

- Александр Васильевич Сильванский? - спросил старший, протягивая руку. - Виктор Васильевич Тихомиров, НИИ-20. Это мой коллега, Фин Александр Абрамович. У нас к вам вопрос и предложение по вашим перехватчикам.

Сильванский пожал руки, пригласил садиться. Улыбку при сравнении двух довольно похожих однофамильцев удалось скрыть.

- С интересом выслушаю.

- Мы разработали радиолокационную станцию для самолётов-перехватчиков. Она обнаруживает самолёты на дальности в несколько километров - днём, ночью, при любой погоде.

- Это прекрасный инструмент для ночных перехватчиков. - кивнул Сильванский.

- Да! И ваши ИС-5 известны в ПВО. Если оснастить их нашей РЛС, они станут ещё лучше. Но есть проблема...

- Дайте угадаю. Нужен радист?

- Да. Нужен второй член экипажа. Мы проводили испытания на Пе-2, но его сняли с производства. А сейчас мы узнали, что у вас запущена в серию двухместная машина.

- Вот только двухместный - это не ИС-5. - вздохнул Сильванский. Он теперь искренне жалел, что полгода назад сделал двухместную машину именно из четверки, как было сказано. Пятая модель с более тяжёлым противовесом в виде М-82 позволила бы сохранить курсовое вооружение, как минимум часть, хоть и упала бы в летных качествах, но как ночник бы всё одно подошла.

- Двухместные - это ИС-4. Менее мощный двигатель, меньше скорость, и нет пушек. Причем прицепить их под крылья можно, но скорость упадет ещё больше. Даже пятиста километров в час не будет. И ещё сама РЛС. Она ведь тоже сколько-то весит и места занимает?

- И довольно много, - посмурнел Тихомиров. - В кабине Пе-2 после размещения станции осталось не три, а только два места для членов экипажа.

- Так что увы, но быстро установить вашу эр-эл-эс на мои самолёты не получится. - развел руками Сильванский. - И если места под РЛС нужно столько же, сколько под третьего члена экипажа, то впихнуть её на ИС я не смогу никак.

Тихомиров покачал головой и вздохнул.

- Ясно, товарищ Сильванский.

- Так. - Сильванский побарабанил пальцами. - Нехорошо получается, вы к нам добирались так далеко, и такой провал. Выслушаете пару советов?

Тихомиров изобразил внимание.

- Слышали про новые стержневые радиолампы, что сделал товарищ Авдеев на заводе 617 здесь, в Новосибирске?

- Нет, - заинтересовался Фин. - А что это?

- Радиолампы, которые не боятся вибраций, меньше потребляют электричества и заметно надёжнее. Я думаю, для вашей РЛС они очень нужны.

- Товарищ Авдеев с завода 617, говорите? - Фин черкнул карандашом заметку, переглянулся с Тихомировым. - Хорошо.

- И слышали ли вы про методику нейтрализации радиопомех на самолёте моего КБ? Она одобрена и рекомендована ЦАГИ - и должна помочь вам.

Тихомиров кивнул.

- Слышали краем уха. Рекомендована, говорите?

- Да. Если надо, у нас есть служебный экземпляр.

Товарищи из НИИ-20 отрицательно качнули головой, попрощались и удалились, что-то с интересом обсуждая.

В опытном цехе, в углу, выделенном под химическую часть, пахло химией и горячей фанерой. Кутейко, в своем лабораторном халате, стоял у большого гидравлического пресса - того, что привезли из Нижнего Тагила, установили, починили и вот только что наладили.

- Как вам, Семён Игнатьевич, довольны?

- Доволен, Александр Васильевич. Всё работает, реакции идут... Всё как надо. Как на работе. Я же к киевскому авиазаводу никакого отношения не имел, так, по-товарищески помогал, - внезапно признался Кутейко. - Просто остальные все сбежали - и пришлось спасать.

- Я что-то такое и думал, - кивнул Сильванский. - Но если б не вы, мы бы зимой не справились, так что вы и нас спасли. А чем сейчас похвастаетесь?

- Смотрите, - Кутейко взял со стола длинный брус тёмно-коричневого цвета, с гладкой, почти металлической поверхностью. - ДСП-10. Дельта-древесина. Без импортных смол. Всё своё.

Сильванский взял брус, повертел в руках. Тяжёлый, плотный, тёплый на ощупь.

- Двадцать семь килограммов на квадратный миллиметр на растяжение. Это почти как дюраль Д-1А, а плотность - в два раза меньше. - Кутейко оживился, жестикулируя. - А главное - мы теперь можем её не только резать, но и клеить. Всё, что душе угодно.

Сильванский подошёл к столу, где лежали образцы. Склеенные панели - тонкие, ровные, без единого пузыря.

- Плотность - 1,3 грамма на кубический сантиметр. Это тяжелее сосны, но прочнее в два с половиной раза. Если правильно применить - будет прочнее алюминия при меньшем весе.

Сильванский кивнул. Идея, родившаяся вчера, обрастала плотью.

- А как у нас с выклейкой шпона на болванке? Сможем его правильно клеить без Поликарпова? Так, чтобы и вдоль, и поперек, и под углом в сорок пять градусов.

- Шпон на болванке? Клей, струбцины, сушка. Слои можем положить как захотите - вдоль, поперёк, под сорок пять. И сколько слоев надо, столько и будет.

- Какой клей? Вы говорили, новый смоляной есть.

- Есть, - Кутейко кивнул и достал с полки небольшую банку с тёмной вязкой жидкостью. - Фенолформальдегидный клей ВИАМ-Б3, холодного отверждения. Смолы уже наши, советские. Размешал с отвердителем - и можно клеить. Струбцины, вакуумные мешки, сутки при комнатной температуре - и готово. Прочнее казеина, водостоек, не гниёт. Но ядовитый, работать в респираторах надо и вентиляцию мощнее.

Сильванский кивнул.

- Отлично. Спасибо, Семён Игнатьевич. И за дельта-древесину отдельно.

Кутейко удивился, но согласно кивнул.

Глава 11. Мотореактивный вариант

Новосибирск, начало августа 1942 года

Сильванский поднялся на второй этаж новосибирского филиала ЦАГИ, прошёл по коридору, где вдоль стен стояли стеллажи с книгами и папками, и постучал в знакомую дверь.

- Войдите, - раздалось изнутри.

Кабинет Царёва был тесноват, завален бумагами, с огромной чертёжной доской у стены. Сам Пётр Васильевич сидел за столом, перебирая графики продувок. Увидев Сильванского, кивнул.

- Александр Васильевич, добрый день. Присаживайтесь.

- Пётр Васильевич, - Сильванский развернул на столе свой ватман. - Нужна ваша помощь. Есть у вас ламинарный профиль для двухмоторного бомбардировщика? Не для истребителя - для тяжёлой машины.

Царёв отодвинул свои бумаги, склонился над чертежом. Помолчал.

- Для истребителя мы брали относительную толщину 10–12 процентов. Для бомбардировщика нужно больше - 16–18. Иначе на взлёте и посадке несущие свойства упадут до опасного предела. У нас есть профиль ЦАГИ-1-16. Толщина 16 процентов. Обсчитан, продувался в трубе. Даёт хорошее качество на крейсерских скоростях.

- То, что надо.

Сильванский закурил, выпустил дым к потолку. Помолчал, глядя на чертёж.

- Пётр Васильевич, я так понимаю, надо ставить толкающие винты, как на ИС. Для ламинарного крыла это было бы идеально - никакой турбулизации от винта, никакого затенения. Чистый поток на всей верхней поверхности.

Царёв усмехнулся, покачал головой.

- Александр Васильевич, всё не так просто. Для ламинарного крыла толкающий винт - это благо. Для тяжёлого бомбардировщика с толстым крылом - катастрофа. Почему? Давайте по порядку.

Он взял карандаш и начал чертить с краю сечение крыла.

- Смотрите. Ваше крыло - 16 процентов относительной толщины, в корне абсолютная толщина 44 сантиметра. Винт диаметром 3,4 метра вы хотите поставить прямо за таким толстым профилем. Верхняя половина винта оказывается в зоне пониженного давления над крылом, нижняя - в зоне повышенного давления под крылом. Разница давлений огромная. Лопасть за один оборот проходит через эти зоны, испытывая циклические ударные нагрузки. И так несколько десятков раз в секунду.

Он нарисовал стрелку, показывающую перепад.

- Что происходит с лопастью? Она постоянно изгибается то в одну, то в другую сторону. Металл устаёт. Ресурс падает. А если попадёте в болтанку - может и отломиться. Но даже это полбеды.

Он постучал карандашом.

- Главное - КПД. Винт работает в аэродинамической тени крыла. Поток к нему подходит уже возмущённый, с перепадами скоростей и давлений. Эффективность падает на 10–15 процентов. На взлёте, когда закрылки выпущены, затенение ещё сильнее. Вы теряете тягу, удлиняете разбег.

- То есть, толкающий винт на толстом крыле - это плохо? - уточнил Сильванский.

- Плохо. Очень плохо. Не для крыла - для винта. Крылу он не мешает, даже помогает, сохраняя ламинарность. Но сам винт работает в ужасных условиях. Для лёгкого штурмовика такое простительно. Для тяжёлого бомбардировщика - нет.

Царёв отложил карандаш, повернулся к Сильванскому.

- Поэтому, Александр Васильевич, ставьте тянущие винты. Да, корневые зоны крыла за винтами будут турбулизированы. Да, ламинарность на части крыла потеряете. Но зато винты будут работать в чистом, невозмущённом потоке. КПД - максимальный. Моторы спереди - компоновка проще, центровка лучше. И главное - на крейсерских скоростях внешние консоли крыла, останутся ламинарными. Компромисс, но выигрышный.

Сильванский слушал, не перебивая. Потом кивнул.

- Значит, тянущие. Жаль, конечно. Толкающий винт на ИС показал себя хорошо.

- На ИС крыло тоньше, и самолёт легче, - возразил Царёв. - Там нагрузки другие. А для вашего бомбардировщика - тянущие. Только так.

- Договорились, - Сильванский затушил папиросу. - Тогда корневые зоны за винтами пусть работают в турбулентном режиме. Внешние консоли - ламинарные. Компромисс.

- Осознанный, - усмехнулся Царёв. - И правильный. Давайте теперь о крыле. Какая геометрия?

- Трапеция. Площадь 45 квадратов, размах 17 метров... Но если винты мы ставим тянущие, теряя часть ламинарного потока, то крыло надо удлинять. Я думаю, поставим размах 23 метра. Это, - Сильванский прикинул на краю ватмана. - Даёт удлинение 12.

- Двенадцать? - Царёв присвистнул. - Как у планера. Смело. Индуктивное сопротивление упадёт, но вес крыла вырастет. Лонжероны придётся усилить.

- Я в курсе. - усмехнулся Сильванский и начал считать. - Если ставить такое удлинение, то при размахе 23 получим сужение 2,5. В корне хорда будет 2,77 метра, абсолютная толщина... 44 сантиметра. Там можно и лонжероны поставить, и бензобаки разместить, и стойки шасси спрятать. На концах хорда сужается до 1,11 метра, толщина - всего 18 сантиметров...

Сильванский задумался.

- А что, если поставить небольшую стреловидность по передней кромке? Градусов 5.

- Пять градусов, - Царёв задумался. - Это небольшой угол. Поперечного течения он не создаст, ламинарность на консолях не сорвёт. А обратный скос задней кромки при таком сужении даст дополнительное аэродинамическое качество. Неплохо.

- Теперь про механизацию, - Сильванский подошёл к доске, взял второй мел. - Закрылки - Фаулера. Как на ИС-7, помните. В убранном состоянии полностью уходят в контур профиля, для ламинарного обтекания это критично, на посадке сработают лучше.

Царёв кивнул.

- Да, всё как мы обсуждали. А что с управлением по крену? Элероны на тонких концах крыла - это риск. Реверс может случиться.

- Поэтому элеронов не будет. Будут интерцепторы.

Царёв поднял бровь.

- Интерцепторы? Тормозные щитки? Как на планерах?!

- Так у нас крыло как у планера, вы сами сказали, - заметил Сильванский. - Смотрите. В убранном состоянии интерцептор лежит на верхней поверхности крыла, на линии 60–70 процентов хорды. По вашему профилю ЦАГИ-1-16 на этом участке поток уже гарантированно турбулентный. Ламинарность они не испортят. Зато при выпуске они уменьшают подъёмную силу только нисходящего крыла, не увеличивая подъёмную силу восходящего крыла. И они легче элеронов той же площади.

"Амеры их на всех послевоенных длиннокрылках ставили, и не зря." - про себя закончил Сильванский.

Царёв помолчал, постукивая карандашом.

- Допустим. Сложно, но можно заняться. И вы ещё не закончили?

- Да. Есть ещё одна идея. Концевые шайбы с зализами, - Сильванский ткнул карандашом в законцовки крыла на своём эскизе. - На концах крыла, где сужение максимальное и хорда маленькая, они запечатают перетекание воздуха, снизят индуктивное сопротивление. Эквивалентное удлинение вырастет. Эффективная площадь крыла увеличится, а нагрузка на корень - нет. И ламинарный пограничный слой на концевых хордах стабилизируют. Вы же знаете, на узких концах его легко сорвать.

- Знаю, - усмехнулся Царёв. - Концевые шайбы - это не модно. Их только Калинин да бюро опытных конструкций ставили. Вы точно решили?

Сильванский кивнул.

Царёв задумался, разглядывая набросанную схему.

- Единственное, что мне в голову приходит - уменьшить толщину профиля на концах, до тех самых двенадцати процентов... Но и так уже... Уже весьма...

Царев вздохнул.

- Товарищ Сильванский, вы уверены, что всё это вместе полетит? Ламинарный профиль, закрылки Фаулера, интерцепторы вместо элеронов, шайбы... Это же не самолёт, а диссертация.

- Полетит, - твёрдо ответил Сильванский. - Потому что мы всё просчитаем и продуем. Как положено.

- Ладно, - кивнул Царёв. - Вы даёте нам эскиз крыла - размах, площадь, сужение, стреловидность. Мы делаем модель в масштабе 1:20, продуваем в трубе. Через две-три недели будут цифры.

- А с механизацией, с интерцепторами?

- Тоже проверим. И шайбы ваши, с зализами. Но учтите, уйдёт время. ЦАГИ, знаете ли, не резиновый. У нас и другие заказы есть.

- Понимаю. Но я могу дать эскиз сегодня.

Царёв посмотрел на часы.

- Давайте. Время до обеда ещё есть.

Сильванский развернул ватман, взял карандаш, линейку. Начал чертить - размах, хорды, стреловидность, положение интерцепторов, профиль закрылка. Царёв стоял рядом, иногда вставляя замечания, правя цифры.

Через час на ватмане появился законченный эскиз.

- Это всё, - сказал Сильванский, откладывая карандаш. - Две недели, Пётр Васильевич. Жду результатов.

- Они будут, - Царёв свернул ватман, перевязал тесёмкой. - И, Александр Васильевич...

- Да?

- Спасибо. За интересную задачу. Мы в ЦАГИ без таких проектов закисаем. А тут - ламинарное крыло на двухмоторном бомбардировщике, интерцепторы, шайбы... Это уже не просто работа - это наука.

Сильванский усмехнулся.

- Наука тоже работает на победу.

Следующим был Холщевников через пару дней. Сильванский нашёл его тем же способом.

- Константин Васильевич, - начал Сильванский без предисловий, - помните наш разговор в марте? Про форсажную камеру для эжекционных сопел?

Холщевников отложил карандаш.

- Помню, Александр Васильевич. Вы хотели подавать топливо в выхлопной коллектор, чтобы получить дополнительную тягу.

- Именно. И вот теперь нужна ваша помощь. Я проектирую новый самолёт - у него уже не будет проблемы с винтом в потоке горячих газов. Можно будет собрать такую камеру.

Холщевников задумался.

- Теоретически - да. Вы же знаете, моя работа это ВРДК - воздушно-реактивный двигатель с компрессором. Ваша схема проще - вы не сжимаете воздух компрессором, вы используете то, что уже есть: выхлопные газы и нагретый воздух от мотора. Если добавить туда топливо... - он потёр подбородок. - Это будет не форсажная камера в чистом виде, а скорее дожигатель. КПД небольшой, но дополнительную тягу килограммов в сто-двести получить можно.

- На высоте, где воздух разрежен, и на высокой скорости с учетом падения мощности поршневого двигателя это даст очень много очень нужной тяги.

- Верно. Только есть проблемы. Первая - тепловые нагрузки. Сопла будут раскаляться. Вторая - управление. Нужна система подачи топлива, зажигания, контроля...

Сильванский пожал плечами.

- На высоте тысяч девять уже мороз даже летом. Этого разве не хватит для охлаждения?

- Не хватит. - покачал головой Холщевников. - Прогорит. В камере сгорания будет тысяча градусов или даже больше, а снаружи - всего лишь минус двадцать.

- А если запустить воздух снаружи внутри вдоль стенок? Знаете, - Сильванский пошевелил пальцами. - Такой завесой?

Холщевников уткнулся взглядом в стену.

- Пустить часть воздуха вдоль стенки камеры... Можно.

Сильванский улыбнулся.

- Вот видите, всё решаемо.

Холщевников вздохнул, помолчал, постучал карандашом по столу.

- Вы знаете, Александр Васильевич, это ведь не совсем моя тема. - Он развёл руками. - Я занимаюсь ВРДК - воздушно-реактивными двигателями с компрессором. А то, что вы предлагаете - чистый прямоточный двигатель. Дожигатель, как я сказал. И есть один человек, который знает об этом больше, чем кто-либо в стране.

- И кто же?

- Меркулов. Игорь Алексеевич Меркулов. - Холщевников произнёс эту фамилию с уважением. - Это он ещё в тридцать девятом году создал первые авиационные ПВРД, которые летали. Установил их на И-15бис, на И-153. Он занимался форсажными камерами для реактивных двигателей, работал с Меркуловым- тут он запнулся, усмехнувшись собственной оговорке, - с тем же Меркуловым, но это другой - Александр Петрович, его однофамилец, крупный учёный. Так вот, Игорь Алексеевич - практик. Он строил реальные двигатели, которые работали.

- И где он сейчас? - спросил Сильванский.

- Если честно, не знаю точно. - Холщевников пожал плечами. - В начале войны его КБ эвакуировали. Говорят, был здесь в Новосибирске, потом перевели куда-то. Но он точно в Сибири, где-то рядом.

Сильванский задумался.

- Значит, Меркулов. А кроме него?

- Есть ещё Стечкин, - добавил Холщевников. - Борис Сергеевич. Академик, основоположник теории воздушно-реактивных двигателей. У нас ведь в ЦАГИ существует специальный винтомоторный отдел, и его бессменным начальником с момента основания института был именно Стечкин.

- И где он сейчас?

- Официально его откомандировали в распоряжение Наркомата авиапромышленности, он занимается самыми разными оборонными задачами. По слухам, он в Куйбышеве - как и большинство эвакуированных институтов.

Сильванский кивнул и задал ещё вопрос:

- Ещё я помню, вы говорили про Архипа Люльку, который делает газотурбинный двигатель. Наверняка у него есть опыт решения этих проблем. Не подскажете, где его искать?

Холщевников на мгновение задумался, перебирая в памяти фамилии и события.

- Люлька, - повторил он, словно пробуя имя на вкус. - Архип Михайлович в 1941 году работал в Ленинграде. Началась война, его группу эвакуировали. Сейчас, если не ошибаюсь, он в Челябинске, на танковом заводе. Группа небольшая, человек пятнадцать - двадцать, не больше. Формально они прикомандированы к КБ Виктора Фёдоровича Болховитинова.

- Он делает самолёт-ракету, я разговаривал с Болховитиновым, - кивнул Сильванский. - Но он говорил, что двигатель у него делает Душкин, а не Люлька.

Холщевников вздохнул.

- Там, где сейчас находится Люлька, не двигатели строят - танки. А реактивная тема заморожена. Война, сами понимаете, не до газовых турбин. А сейчас Болховитинов в Свердловске, в Кольцово. У него там ОКБ-293. И Люлька номинально работает у него, но на практике занимается своим.

- До него трудно добраться?

- Очень, - честно ответил Холщевников. - Во-первых, он в Челябинске, на оборонном заводе. Во-вторых, его тема - совершенно секретная. Даже если вы к нему придёте, он вряд ли с вами будет говорить. Но, - он сделал паузу, - если у вас есть выход на Болховитинова, можно попробовать через него. Виктор Фёдорович - человек прямой, он не откажет в помощи, если дело того стоит.

Сильванский откинулся на спинку стула.

- Значит, Свердловск и Челябинск. Болховитинов и Люлька. - Он кивнул. - Дорога дальняя, но не безнадёжная. И Меркулов где-то в Сибири. Спасибо, Константин Васильевич. Вы мне очень помогли.

Они помолчали. Сильванский встал.

- Спасибо, Константин Васильевич. Я понял.

- Удачи, Александр Васильевич. - Холщевников протянул руку. - И если что - я всегда рад помочь.

Они попрощались. Сильванский вышел в коридор. Надо было срочно выяснять, где сейчас Меркулов и как до него добраться - и параллельно искать подходы к Болховитинову.

III

Предстояло звонить в Куйбышев, в наркомат - Шахурину. Не то чтобы редкий случай, но уж повод больно необычный.

Секретарша соединила через минуту.

- Слушаю, - голос Шахурина был коротким, деловым.

- Алексей Иванович, это Сильванский. У меня к вам просьба.

- Слушаю. - по голосу Шахурина ничего нельзя было прочитать.

- Мне нужен конструктор Игорь Алексеевич Меркулов. Тот, кто делал прямоточные реактивные двигатели до войны. Холщевников из ЦАГИ говорит, что он где-то в Сибири. Не могли бы вы дать команду кадрам - найти его координаты?

Шахурин помолчал.

- Меркулов? Я дам команду. Зачем он вам?

- Для доработки двигательной установки. Меркулова посоветовали в ЦАГИ.

- Понял. - Шахурин не стал вдаваться в подробности. - Ждите.

Следующим был Болховитинов. Виктор Фёдорович - человек увлечённый, почти одержимый реактивной идеей. С ним Сильванский уже встречался в апреле, на совещании в Кольцово.

У Сильванского не было прямого телефона Болховитинова, но был адрес: завод №293, Свердловск, Кольцово.

Сильванский написал телеграмму. Коротко, по-деловому.

«СВЕРДЛОВСК КОЛЬЦОВО ЗАВОД 293 БОЛХОВИТИНОВУ ПРОШУ СОДЕЙСТВИЯ СВЯЗАТЬСЯ С КОНСТРУКТОРОМ ЛЮЛЬКОЙ АРХИПОМ МИХАЙЛОВИЧЕМ ЕГО ОПЫТ ВАЖЕН ДЛЯ НОВОГО ПРОЕКТА СИЛЬВАНСКИЙ»

А пока он ждал ответов, надо было всё это соединить.

Хотя кого он обманывает, картинка у него уже сплелась в голове. И она ему нравилась.

Сильванский сидел за кульманом, лист ватмана был уже наполовину исписан.

Классический двухмоторный высокоплан, почти брат НБ-Т. Длинное ламинарное крыло на фюзеляже - чтобы освободить место для бомбового отсека. Два мотора М-82 в крыльевых мотогондолах, с тянущими винтами. Капоты - совсем новые: воздухозаборники спереди, выхлопные сопла сзади. Форсажные камеры - в мотогондолах, с выхлопом назад. Там же шасси.

Фюзеляж обтекаемый, сходящийся в острый капельный хвост. Двухместная кабина - пилот и штурман-бомбардир сидят рядом. Аэродинамика такое не очень одобряет, зато экипажи двумя руками. Впереди - штурманский блистер на пол-носа. Навигационное оборудование - по умолчанию полный комплект.

Бомбоотсек - в фюзеляже за кабиной. При ширине кабины в два человека туда можно засунуть бомбы калибром до 1000 кг. Или 250 по две.

Оборонительное вооружение - одна плоская дистанционная турель с пулемётом УБК на фюзеляже. Управляется штурманом из кабины. Турель - с электроприводом.

- Илья Семёнович, - позвал он Тихомирова, заглянувшего в кабинет. - Посмотрите.

Тихомиров подошёл к кульману, долго молчал.

- Красиво, - сказал наконец. - А летать будет?

- Должен. - Сильванский провёл пальцем по линии крыла. - Ламинарный профиль, лонжерон из дюраля и стали, два М-82, наши капоты, реактивное дополнение от ЦАГИ. Скорость... Если всё хорошо сложить - будет под, а то и за семьсот.

- А центровка? Моторы в крыле, бомбы в фюзеляже, тянущие винты... Необычно для вас!

- Бывает, - усмехнулся Сильванский. - Царёв отговорил толкающие винты ставить. Подход к кабине с фюзеляжем у Поликарпова подсмотрел. Вот и получается. А центровка... Нос немного тяжеловат, но это лечится смещением оборудования. С бомбами интереснее, но справимся, наша модель поможет.

- А военные? Примут?

- Если им нужен скоростной бомбардировщик - примут. Но до этого ещё далеко.

Тихомиров покачал головой, но спорить не стал.

Через три дня пришел первый ответ. Телеграмма была короткой.

ЛЮЛЬКА НАХОДИТСЯ КИРОВСКИЙ ЗАВОД ЧЕЛЯБИНСК АДРЕС ДЛЯ СВЯЗИ ...

Отличная новость. Пора писать новые телеграммы.

ЧЕЛЯБИНСК КИРОВСКИЙ ЗАВОД ЛЮЛЬКЕ

НУЖНА ПОМОЩЬ В РАБОТЕ ПО СМЕЖНЫМ ТЕМАМ БОЛХОВИТИНОВ ДАЛ ДОБРО

НОВОСИБИРСК ОКБ-153 СИЛЬВАНСКИЙ

Ответа из Челябинска всё не было. Звонок из наркомата раздался раньше. Сильванский взял трубку - на том конце был не Шахурин, а его секретарь.

- Александр Васильевич, по вашему запросу сообщаем: Меркулов Игорь Алексеевич находится в городе Новосибирске. Работает на заводе номер 677 в конструкторском отделе. Занимается... - помощник запнулся, - снарядным производством.

Сердце ёкнуло. Новосибирск. Здесь, рядом. Сибметаллстрой - это на другом конце города, но это не Москва и не Челябинск. До него можно доехать за час.

Он поблагодарил помощника и положил трубку. Закурил, глядя в окно. Сибсельмаш. Завтра же он туда поедет.

Надо только с Данишевским поговорить.

Глава 12. Всех их собрать

Новосибирск, август 1942

Пригородный поезд медленно шёл через Обь, и в открытое окно вагона тянуло речной свежестью - запахом воды, водорослей и нагретых солнцем камней. Был август сорок второго, тёплый и почти мирный, если не считать, что город жил в жутком напряжении и ожидании новостей со рвущегося фронта, а по сторонам висели плакаты «Всё для фронта!». Сильванский сидел у окна на жёсткой деревянной скамье, смотрел на проплывавшие мимо здания и думал о том, что без служебного ЗиСа, мобилизованного ещё в июне, поездки стали дольше и удивительнее.

Состав качнуло на стыке, и из трубы паровоза наружу выбросило клуб дыма, который потянуло в окна. За окном проплыли длинные цеха «Сибметаллстроя», потом - кварталы двухэтажных бараков с палисадниками, где на грядках зеленела картошка. Женщины в косынках возились у грядок, дети таскали вёдра с водой. Паровоз протяжно гуднул, предупреждая очередной полустанок.

Сильванский проводил взглядом девушку и подумал, что подсобное хозяйство завода №153 в этом году дало неожиданно хороший урожай - Данишевский, кажется, всерьёз увлёкся агрономией и теперь на каждом совещании норовил ввернуть что-нибудь про севооборот.

Поезд остановился. Он вышел на станции, огляделся. Завод встретил его привычным гулом, который доносился даже через проходную. Здесь делали патроны, снаряды, РСы, точнее, корпуса для реактивных снарядов. И здесь же работал человек, ради которого Сильванский, собственно, и приехал.

Специальное конструкторское бюро Игоря Меркулова располагалось в небольшом двухэтажном корпусе, примыкавшем к основному цеху. Сильванского провели на второй этаж, в кабинет, больше похожий на лабораторию: на столах стояли образцы небольших камер сгорания, на стенах висели чертежи. Меркулов встретил гостя стоя, вытирая ветошью ладони.

- Товарищ Сильванский? - сказал он, и в голосе его прозвучало искреннее удивление. - Какими судьбами?

- Дело есть, Игорь Алексеевич, - ответил Сильванский, пожимая руку. - Серьёзное. Не покажете, над чем работаете?

Меркулов кивнул и провёл его к столу, где на специальном стенде стояла камера сгорания - уменьшенная копия той, что устанавливалась на реактивные снаряды М-13. Рядом лежали графики температур, кривые горения, расчёты теплозащиты.

- Доводим камеры для «катюш», - пояснил Меркулов. - Проблема в том, что горячие газы разрушают стенки. Мы экспериментируем с материалами - вот, смотрите. - Он показал на график. - Здесь температура падает на восемьдесят градусов. А здесь - почти на сто двадцать. Но вещество дорогое, в серию не пускают. Говорят: «И так летает».

Сильванский слушал внимательно. Он понимал, что Меркулов - не просто «инженер на заводе». Перед ним был ведущий специалист по процессам горения в потоке, человек, который знал о смесеобразовании и теплозащите больше, чем кто-либо в Новосибирске. Именно такой человек и был нужен для задумки, которую Сильванский вынашивал последние месяцы.

- Игорь Алексеевич, - сказал он, когда Меркулов закончил, - у меня к вам предложение. Не как к конструктору «катюш». Как к специалисту по горению в потоке.

Меркулов поднял бровь.

- Вы хотите, чтобы я снова занялся авиационными двигателями?

- Именно. Моё ОКБ начинает новый проект. Поршневой мотор М-82 крутит винт и греет воздух под капотом. Выхлопные газы через реактивные патрубки выходят назад и подсасывают горячий воздух из-под капота - это мы её уже освоили на ИС-5. А вот дальше новое - дальше этот поток должен работать на прямоточный реактивный двигатель, сжимать там воздух. Воздухозаборник, камера сгорания, сопло. Дополнительная реактивная тяга. И вот здесь мне нужны вы.

Меркулов молчал, глядя на графики.

- Форсажная камера, - произнёс он наконец. - Вы хотите, чтобы я сделал форсажную камеру для вашего мотора. - Он помолчал, что-то прикидывая в уме. - Это интересно. Очень интересно. Знаете, - он вдруг оживился, - это напоминает один проект, с которым я сталкивался ещё до войны. Боровков и Флоров, самолёт «Д». У них была похожая схема - реактивный выхлоп и прямоточные камеры сгорания. Правда, они так и не довели её до ума - началась война, КБ расформировали. Но сама идея была рабочей.

Сильванский кивнул.

- Значит, вы согласны?

- Согласен, - Меркулов протянул руку. - Создадим рабочую группу. Только, Александр Васильевич, давайте сразу о главном: мне нужны будут ресурсы и информация.

- Будут, - пообещал Сильванский. - Я договорюсь с ЦАГИ.

Лейтенант НКВД, всё это время молча стоявший у двери, сделал пометку в блокноте.

III

Сильванский вернулся на завод в приподнятом настроении. Меркулов согласился, идея с форсажной камерой обретала реальные очертания.

В приёмной директора его встретила секретарша.

- Александр Васильевич, вас дожидается гость. Иван Михайлович попросил, чтобы вы сразу зашли в его кабинет.

Сильванский нахмурился. Он не планировал никаких встреч. Кто мог прийти без предупреждения?

В кабинете Данишевского, у окна, стоял невысокий, худощавый человек в потёртом пиджаке. Он смотрел в окно, заложив руки за спину, и, казалось, не замечал никого вокруг. Когда дверь открылась, он обернулся - и Сильванский увидел лицо, которое знал по фотографиям.

- Архип Михайлович Люлька, - представился гость. Голос у него был тихий, но твёрдый.

Сильванский переглянулся с Данишевским. Директор пожал плечами:

- Вот, Александр Васильевич. Товарищ Люлька приехал из Челябинска. Говорит, вы его ждали.

- Ждал, - медленно произнёс Сильванский. - Но не ожидал, что вы приедете сами.

- Я получил вашу телеграмму, - ответил Люлька. - Товарищ Болховитинов дал санкцию. Я собрался и приехал. На перекладных, через Омск и Куйбышев. Ваше предложение меня заинтересовало. Я хочу заниматься авиационной тематикой, а не танковыми дизелями. А в Челябинске сейчас - танковые дизели.

Данишевский покачал головой.

- Ну, Александр Васильевич...

Сильванский не ответил. Он смотрел на Люльку и думал о том, что удача действительно сама идёт к нему в руки. В Новосибирске теперь собрались три ведущих специалиста по реактивному движению в СССР: Холщевников - по ВРДК, Меркулов - по прямоточным, и теперь Люлька - по газотурбинным двигателям. Но у Люльки не было ничего, кроме идей и чертежей, большая часть которых осталась в блокадном Ленинграде. Сделать турбореактивный двигатель на коленке невозможно. Нужно поднимать тему в наркомате.

- Архип Михайлович, - сказал Сильванский, - я очень рад, что вы приехали. Но у меня к вам будет много вопросов. Давайте начнём с главного: что у вас есть сейчас? Какие наработки? Что удалось сохранить?

Люлька достал из потёртого портфеля несколько листов бумаги.

- Вот, - сказал он. - Эскизный проект ГТД-1. Газовая турбина, компрессор, камера сгорания. Большая часть документации осталась в Ленинграде. Но я восстановил по памяти основные расчёты.

Сильванский взял листы, пробежал глазами. Он понимал, что перед ним - будущее авиации. Но будущее, которое пока невозможно реализовать.

- Я помогу вам, Архип Михайлович. Но нам нужно будет поднимать тему в наркомате. Без поддержки такой проект не осилить.

Люлька кивнул. Он понимал.

После обеда они сидели в кабинете Сильванского. На столе лежали чертежи ИС-5, схемы капота, эскизы эжекторной системы. Сильванский рисовал на доске, объясняя свою идею:

- Мотор М-82 крутит винт и греет воздух под капотом. Выхлопные газы через реактивные патрубки выходят назад, подсасывают горячий воздух из-под капота и вместе с ним выходят в сопло. Дальше этот поток можно использовать в прямоточном реактивном двигателе. Воздухозаборник, камера сгорания, сопло. Дополнительная реактивная тяга. Это идея Холщевникова.

Люлька слушал, кивая.

- Я слышал о его работах по ВРДК. - заметил он. - Но это совсем другое. Вы хотите вместо компрессора - эжектор. Так?

- Именно. Идея прямоточного двигателя на сжатии выхлопом - это идея Холщевникова. А ещё он рассказал про ваши газотурбинные двигатели. Расскажете?

Люлька взял со стола свои листы, разложил веером.

- ГТД-1. Компрессор, камера сгорания, турбина. Воздух сжимается компрессором, поступает в камеру, там сгорает топливо, горячие газы крутят турбину, которая крутит компрессор. Остаток энергии идёт в реактивное сопло. Проблем две. Первая - лопатки турбины. Они работают при температурах, которые не выдерживают наши сплавы. Нужны жаропрочные стали, а их пока нет. Вторая - камера сгорания. Стенки прогорают. Мы пробовали разные покрытия, но всё равно ресурс - считанные часы.

Сильванский задумался.

- Архип Михайлович, а вы не думали о том, чтобы охлаждать стенки камеры потоком воздуха? Прогонять часть воздуха вдоль стенок, чтобы грелся газ, а не стенка?

- Думал, - кивнул Люлька. - Для камеры это может пригодиться. Но для турбины всё равно не поможет. Турбина должна быть в самом горячем месте, иначе никакого смысла в ней нет.

- А если температуру уменьшить избытком воздуха? - спросил Сильванский. - Подать в камеру больше воздуха, чем только для горения ? Тогда температура газов на выходе будет ниже, и турбина выдержит.

Люлька снисходительно улыбнулся.

- Александр Васильевич, эффективность газотурбинного двигателя определяется перепадом температур до и после. Это тепловой двигатель. Если вы снизите температуру, упадёт КПД. Упадёт реактивная тяга. Двигатель просто не полетит.

Сильванский пожал плечами. Он не был двигателистом, но его память из будущего подсказывала, что здесь что-то не так. Он снова подошёл к доске и нарисовал свою схему.

- Смотрите. Мотор с винтом - это уже движитель. Он даёт основную тягу. Реактивное сопло - это дополнительная тяга, ускоритель. Мне не нужно, чтобы реактивная струя была единственным источником движения. Мне нужно, чтобы она помогала. Даже если температура будет низкой, даже если КПД будет паршивым - всё равно это плюс, особенно там, где поршневой мотор задыхается.

Он повернулся к Люльке.

- Я не понимаю, зачем упираться только в реактивную тягу, если всё равно основную работу делает пропеллер. Если с достаточно низкой температурой будет хоть какая-то тяга и мощный вентилятор - это уже будет прекрасно.

Люлька смотрел на него долгим взглядом. Потом медленно произнёс:

- Вы знаете, Александр Васильевич, я ведь патентовал такую схему. Двухконтурный турбинный двигатель. Компрессор, камера сгорания, турбина - всё как обычно. Но часть воздуха идёт не через камеру, а вокруг неё. Два контура: горячий и холодный. Турбина работает в горячем контуре, а холодный контур даёт дополнительную тягу. Только я тогда обосновывал это иначе - экономией топлива, а не снижением температуры.

Он замолчал, глядя на доску.

- Надо подумать, - сказал он наконец. - Очень надо подумать.

И крепко задумался.

III

- Я не хочу обратно к дизелям, - сказал Люлька негромко, без жалобы, просто констатируя факт. - Я двигателист, а не танкист. Но здесь, - он обвёл взглядом стены кабинета, - здесь я хотя бы могу говорить о турбинах. А в Челябинске я сижу в углу и считаю поршневые кольца.

Сильванский слушал, не перебивая. Он знал, о чём говорит Люлька. После эвакуации из Ленинграда конструкторское бюро Болховитинова, в котором формально числился Люлька, занималось ракетным БИ - проектом, где Люлька был скорее консультантом, чем действующим конструктором. Его собственные работы по газотурбинному двигателю были заморожены. Никто в наркомате не рвался возобновлять финансирование темы, которую ещё до войны считали «бесперспективной». А теперь, в разгар войны, - и подавно.

- Архип Михайлович, - сказал Сильванский, когда Люлька замолчал, - я не могу дать вам завод. И не могу дать вам стенды. Но я могу дать вам кабинет, карандаш и бумагу. И немного времени. А главное - я знаю, кому адресовать то, что вы напишете.

Люлька поднял голову.

- Кому?

- Берии и Маленкову. По отдельности. Через разные каналы. Я уже имел с ними дело - и, как видите, жив. - Сильванский усмехнулся. - Вы должны написать докладную записку. Не о том, что вам нужны средства. О том, что немцы строят реактивные самолёты и мы отстаём.

- Но откуда вы знаете, что немцы их строят? - Люлька прищурился.

- Знаю. - Сильванский выдержал его взгляд. - И вы тоже должны это знать. Потому что если вы не знаете, вам придётся догадаться. А догадки, подкреплённые технической логикой, - это уже не фантазия, а прогноз. Немцы имеют все возможности для создания газотурбинного двигателя. У них есть жаропрочные сплавы, есть инженеры, есть полигоны. Если они ещё не запустили реактивный самолёт в серию, то запустят в ближайший год. И вот этого мы должны бояться. Этого, а не отсутствия стендов.

Люлька молчал, переваривая услышанное. Потом кивнул - медленно, но уверенно.

- Я напишу. Но кто даст гарантию, что мою записку не положат под сукно?

- Никто. - Сильванский пожал плечами. - Поэтому я предлагаю оформить сотрудничество. Вы будете частью группы - мы назовём её «рабочей группой по перспективным силовым установкам». Вы, Холщевников, Меркулов. Каждый занят своим, но вместе вы - три головы, которые могут родить то, чего не родит ни один поодиночке. А я буду вашим прикрытием. Если наркомат спросит, чем вы занимаетесь, я скажу: «Помогают доводить капоты и эжекторы». Если спросят, зачем мне турбинист, - скажу: «Изучаем возможность форсажа». Это ведь даже не ложь. И то, что на проектируемый скоростной самолёт можно поставить не только мотор Швецова с реактивным форсажем, но и ваш будущий газотурбинный двигатель - чистая правда.

Люлька невесело усмехнулся.

- Вы так говорите, будто мы уже в заговоре.

- Мы в заговоре, - спокойно ответил Сильванский. - Только не против кого-то, а за. За то, чтобы реактивная авиация в СССР появилась не через десять лет, а раньше. Потому что, если мы будем ждать, пока наркомат созреет - мы проиграем. Они скажут двигателистам: «Самолётов для вас нет». Авиаконструкторам скажут: «Двигателя для вас нет». И всем будет спокойно. Кроме тех, кто встретит немецкие «мессершмитты» с реактивными двигателями.

Люлька вздохнул.

Сильванский подвинул к Люльке чистый лист бумаги.

- Пишите. Я тоже буду писать.

Люлька взял карандаш. Некоторое время смотрел на лист, потом начал писать - быстро, уверенно, тем самым почерком, каким пишут люди, долго носившие текст в голове.

Сильванский закончил свою докладную вчерновую и отошёл к окну. За стеклом светило августовское солнце. Где-то там, на западе, немцы шли к Сталинграду, а ещё западнее - проходил испытания Ме-262.

Он многое сделал для советской авиации и её превосходства - даже ИС-7Н уже идёт в серии, пусть и в гомеопатических количествах. Но не станет ли это могучим пинком для ускорения уже немецкой авиации? К этому тоже стоит готовиться.

Глава 13. Сюрпризы приятные и не очень

Новосибирск, август 1942

Семёнов вошёл в кабинет без стука - случай настолько редкий, что Сильванский сразу отложил карандаш. Вид у заместителя был странный: не встревоженный, не радостный, а скорее озадаченный, словно он только что обнаружил нечто, не укладывающееся в привычную картину мира.

- Александр Васильевич, - сказал Семёнов, кладя на стол папку, - вы только не ругайтесь. Я тут отчёт из Нижнего Тагила получил. От группы сопровождения.

- Что-то с моторами? - насторожился Сильванский.

- Нет. С вооружением.

Он раскрыл папку. Внутри лежали акты полигонных испытаний, фотографии, схемы подвесок. Сильванский пробежал глазами первые страницы и присвистнул.

- Они сделали установку для пулеметов. Для ШВАК, - прочитал он вслух. - Для ВЯ. Для Ш-37... - Он поднял глаза. - Они что, повесили на ИС-четыре-бэ тридцатисемимиллиметровые пушки?

- Повесили. Две штуки. - подтвердил Семёнов. - И даже отстрелялись на полигоне. Вот акт испытаний.

Сильванский перевернул страницу. В акте значилось: «Стрельба произведена 15 августа 1942 года. Самолёт ИС-4Б, серийный номер 0117. Установлены две пушки Ш-37 на подкрыльевых пилонах ПКП-2. Боекомплект - по 12 снарядов на ствол. Произведено по три зачётных выстрела с каждого борта. В сторону цели летят только первые два снаряда, очередью стрелять невозможно ввиду сильной отдачи и расхождения траекторий. Крылья не отвалились. Подвесные установки на пилонах после стрельбы очередями деформированы и требуют доработки.»

- «В сторону цели летят только первые два снаряда», - процитировал Сильванский. - «Крылья не отвалились». - Он отложил лист и посмотрел на Семёнова. - Это кто писал?

- Инженер-испытатель Филимонов. Но суть ясна: они сделали то, что мы от них не требовали. Мы просили только пулемёты и, может быть, ШВАК. А они поставили всё, что нашлось, включая тридцать седьмые.

- Хороший инженер-испытатель, - заметил Сильванский. - Надо будет его тоже премировать. За честность. А откуда у них взялись Ш-37, тем более две?

- Товарищ Шпитальный прислал. - невозмутимо ответил Семёнов.

Сильванский кивнул и задумался, глядя на схему подвески. Потом вдруг спросил:

- Дмитрий Владимирович, а как они пушку слева смогли прицепить, там же дверь в кабину?

Семёнов развёл руками:

- Я тоже об этом подумал. На схеме - вот, смотрите. - Он ткнул пальцем в чертёж. - Они сделали ложе очень длинноходным, пушку можно откатить назад, пока экипаж не разместится в самолёте, а потом накатить обратно.

- То есть дверь открывается, но неудобно.

- Именно.

Сильванский ещё раз просмотрел отчёт, захлопнул папку и откинулся на спинку стула.

- Придётся писать в наркомат, что мы выполнили поручение ГКО. Каким-то чудом. Имена и фамилии этих чуд - узнать. Будем премировать. Всех, кто приложил руку. И Филимонова отдельно. За честность и хороший слог.

“А ещё теперь надо писать, чтоб сделали подкалиберные снаряды”, про себя закончил Сильванский.

Отчёт пришёл с фронта в середине августа. Очередная фронтовая бригада сопровождения, прикомандированная к 198 штурмовому авиаполку под Ржевом, писала сухо, по пунктам, но за казёнными формулировками проглядывало нечто среднее между отчаянием и яростью. Сильванский читал и чувствовал, как внутри закипает холодное бешенство.

Проблема была в бензине.

В полк, куда поступили новые ИС-4Б и ИС-5, завезли топливо. По бумагам - Б-78, авиационный бензин, всё как положено. Для ИС-5 отдельно, с октановым числом 95, для ИС-4Б отдельно, там всего 92 - да и не только в числе дело, для каждого типа моторов свои правила смешивания топлива. Но когда стали заправлять самолёты, что-то пошло не так.

Бригада писала: «Двигатели ИС-5 вышли из строя на трёх машинах. Причина - детонация при работе на форсированном режиме. Всё топливо, поступившее в часть, маркировано как Б-78. Раздельной заправки организовать не удалось, так как по документам разницы между Б-78 с октановым числом 92 и с октановым числом 95 не существует - всё проходит как Б-78. Лётчики 752 полка на Як-1 заявляют, что всегда летали на топливе с числом 92, и обвиняют штурмовиков в том, что “весь хороший бензин уходит ИС-5“, конец цитаты. Командование полка возлагает ответственность за выход самолётов из строя на личный состав бригады сопровождения. Просим разобраться».

Сильванский дочитал и аккуратно положил отчёт на стол.

Не то чтобы он не знал многих подвохов и особенностей работы советской системы снабжения и особенно системы снабжения войск. Дефицит всегда и везде, как бы что и где не писали, когда всегдашний, иногда и нет. Но его самолёты эта история до сих пор обходила стороной.

А теперь вылезла вот так, во весь рост.

Он сел за стол и взял ручку.

В тот же день в Москву ушли две докладные записки. Первая - на имя Маленкова, секретаря ЦК и куратора авиации. Вторая - на имя Берии, куратора авиации и топливной промышленности. Обе составлены в предельно жёстком тоне, не оставлявшем места для бюрократических отговорок.

«По данным фронтовой бригады сопровождения в 198 штурмовом авиаполку, - писал Сильванский, - в действующие части поступает авиабензин, не соответствующий техническим требованиям. Самолёты ИС-5 с мотором М-82 требуют топлива с октановым числом не ниже 95 (тип 4Б-78). Однако фактически поступает топливо с октановым числом 92 (тип 2Б-78), что приводит к детонации и выходу моторов из строя. При этом в документах снабжения разница между 2Б-78 и 4Б-78 не указывается. Лётчики частей, вооружённых Як-1, подтверждают, что долгое время вынуждены летать на том же топливе с пониженной мощностью. В недостатках работы моторов ИС-5 безосновательно обвиняют технический состав. Сложившаяся практика ведёт к потерям техники и лётного состава. Прошу разобраться и выяснить причину и цель снижения боеготовности авиации.»

Ответ пришёл не телеграммой и не письмом - звонком.

Через неделю, вечером, в кабинете Сильванского зазвонил телефон прямой линии с городом Молотов, а точнее, с моторным заводом Швецова. В трубке был Швецов - судя по голосу, усталый и злой не меньше самого Сильванского.

- Саша, я твои докладные прочитал. Мне переслали. - Аркадий Дмитриевич помолчал, прикуривая на том конце провода. - Ты прав. С бензином беда. Присадок не хватает - этих, как их, антидетонаторов. Заводы не тянут. А снабженцы... Ты сам понимаешь. У них логика простая: лучше иметь в два раза больше хренового бензина, чем в два раза меньше хорошего. Потому что самолётов много, командующие требуют больше вылетов, а бензина - кот наплакал. И они по-своему правы.

- По-своему, - процедил Сильванский. - А по-нашему - моторы летят. М-82 разваливается. Он рассчитан на четвертый Б-78. Если его заставлять работать на смеси с плохим бензином - он сжигает поршни или недодает мощности. Ты это знаешь лучше меня.

- Знаю. - Швецов вздохнул. - Но ты пойми: Б-78 в принципе не хватает. Не одному полку, а всем фронтам. Присадок - тоже. А их на четвертый бензин надо четыре кубика на литр, а на второй - только два. Если разводить только 4Б-78 - половина самолётов, что взлетели на хреновом бензине, взлетят с хорошим, но остальным достанется даже не хреновый, а чистый Б-78, на котором и М-62 не запустить. А так взлетают все, кому хватило Б-78. Пусть и с пониженной мощностью.

- И сколько мы теряем машин из-за этого понижения?

- Меньше, чем если бы они вообще не взлетели. - В голосе Швецова прозвучала горечь. - Это война, Саша. Тут выбирают не между хорошим и плохим. Тут выбирают между плохим и никаким.

Сильванский помолчал, глядя на график детонационной стойкости, присланный фронтовой бригадой. На графике было видно, как на пике нагрузки - на взлёте, на форсаже - мотор переходит в режим детонации и разрушается. Медленно, но верно.

- Аркадий Дмитриевич, я понимаю логику снабженцев, - сказал он наконец. - Но я конструктор. Мои самолёты падают не потому, что их сбили, а потому, что им залили не то топливо. И я буду бить в колокола.

- Бей, - согласился Швецов. - Только не жди быстрых результатов. Присадки - это отдельная история. Там и заводов не хватает, и сырья. Но если ты хочешь что-то изменить - пиши. Я поддержу.

Он положил трубку. Сильванский остался сидеть в тишине кабинета, глядя на телефон. Потом взял ручку и придвинул к себе чистый лист бумаги. Впереди была ещё одна докладная. Пусть хоть через ленд-лиз выкручиваются. А то, что так летать, что на дровах в газогенераторе - разницы нет.

III

Сильванский сидел в кабинете, перебирал бумаги и чувствовал себя так, будто ждёт удара, который всё не приходил.

Фронт уже гремел на Кавказе, сводки с Юго-Западного были тяжёлыми, но - не хуже, чем было в той истории. Завод работал по плану, брак держался в пределах нормы, снабжение лажало не больше обычного. Новые моторы М-82Н шли беспроблемно, ИС-7Н прошел совместные испытания в ЛИИ, благо недалеко, дельта-древесина встала на ИС-5С, ЦАГИ наконец прислало результаты продувок крыла ЛБ... Ответов на докладные не было.

Всё шло как обычно. И это его тревожило.

Двадцать восьмого августа, в половине девятого утра, Сильванского вызвали в Первый отдел.

Майор Бережной, текущий начальник особого отдела на заводе, встретил его у дверей. Вид у него был напряжённый - тот вид, какой бывает у людей, которые знают больше, чем могут сказать.

- Александр Васильевич, - сказал он негромко. - Из Москвы прибыла комиссия. С полномочиями от ЦК. Ждут в кабинете у директора.

- По какому вопросу? - спросил Сильванский, хотя уже догадывался.

- Проверка режима секретности и делопроизводства. Формально. Но, - Бережной понизил голос, - они уже запросили личные дела трёх сотрудников. В том числе и ваше.

Сильванский кивнул.

- Понял. Спасибо, товарищ майор.

Данишевский сидел в своём кабинете, хмурый, без обычной бодрости. Курил одну папиросу за другой, дым стоял коромыслом. За длинным столом разместились четверо.

Первым Сильванский узнал Смирнова, секретаря парткома завода - тот сидел, вытянувшись, и старался не смотреть в сторону. Рядом с ним - человек в хорошем костюме, представитель обкома по авиапромышленности Хромов, с которым Сильванский был немного знаком. Дальше - уполномоченный УНКВД по Новосибирской области Малинин, в форме, с цепкими, ничего не выражающими глазами. И в центре - майор госбезопасности из Москвы, сухой, подтянутый, с папкой, в которой лежали их судьбы.

- Товарищ Сильванский, - майор кивнул на свободный стул. - Присаживайтесь.

Сильванский сел. Данишевский кашлянул, но ничего не сказал.

- Комиссия по проверке организации секретного делопроизводства на авиационных предприятиях, - начал майор официальным тоном. - Мы будем работать несколько дней. Прошу предоставить все журналы учёта секретной документации, списки допущенных, приказы о допуске, акты проверок Первого отдела за последние два года. Вопросы есть?

- Есть, - сказал Данишевский. - Кто дал команду на проверку?

Майор посмотрел на него спокойно.

- Инициатива исходит от Наркомата авиационной промышленности. Согласована с ЦК.

Данишевский не торопился отступать. Он достал папиросу, закурил, выпустил дым в потолок - неспешно, как человек, который привык, чтобы к его словам прислушивались.

- В таком случае, товарищ майор, я должен понимать объём проверки. Это касается только секретного делопроизводства или шире?

- Только секретное делопроизводство и режим допуска, - ответил майор.

- А ведомственные инструкции? У нас на заводе с начала войны введён целый ряд изменений в порядке хранения чертежей по указанию наркомата. Они тоже подлежат проверке?

- Подлежат.

- Хорошо. - Данишевский кивнул. - И последний вопрос. На какой срок рассчитана работа комиссии? И должен ли я отстранять от работы сотрудников, чьи документы будут проверяться?

- Отстранять не нужно, - майор сделал пометку в блокноте. - Срок - до десяти дней. О продлении мы вас уведомим.

- Понял. - Данишевский затушил папиросу. - Тогда завтра с утра все документы будут предоставлены. - Он повернулся к Сильванскому, сидевшему рядом: - Александр Васильевич, прошу вас оказать комиссии полное содействие.

Сильванский кивнул, но промолчал. Данишевский задал именно те вопросы, которые должны были прозвучать: о границах проверки, о её сроках, о правах комиссии. Ничего лишнего, ничего, за что можно было бы зацепиться. Но достаточно, чтобы показать комиссии: их здесь не боятся, но и не собираются кланяться.

Следующие два дня комиссия работала методично, без суеты, но с дотошностью, которая выдавала опыт.

Изучали журналы выдачи секретной документации. Сверяли подписи. Проверяли, кто и когда брал чертежи ИС-5, ИС-7, ИС-4Б. Сличали даты.

Бережной держался молодцом. Отвечал чётко, документы предоставлял вовремя.

Третьего сентября комиссия начала опрашивать сотрудников.

Спрашивали кого о чем. Кутейко расспрашивали, как он попал сюда из Киева. Семёнова - про приход на работу в КБ. Шубин отделался парой вопросов о конструкторской дисциплине. Карасеву расспросили о том, кто и когда получал доступ к плазам. Расспрашивали дольше всех неожиданно исспытательницу Брюквину. Про иностранцев.

- Они упомянули какого-то американца. В Москве. - Она посмотрела на него внимательно. - Вы знаете, о ком речь?

- Знаю, - ответил Сильванский. - Случайный разговор в гостинице. Я о нём докладывал в ЦК.

- Вот и я так сказала. Сказала, что если бы главный конструктор встречался с иностранцем, он бы доложил. Вы доложили?

- Доложил. Всё в порядке, Варвара Андреевна. Не волнуйтесь.

Она кивнула и вышла.

Пятого сентября комиссия пригласила Сильванского и Данишевского «для беседы».

Майор госбезопасности раскладывал на столе документы. Спокойно, неторопливо, как опытный следователь, который знает, что спешить некуда.

- Товарищ Сильванский, - начал он, - объясните, пожалуйста, почему в вашем личном деле отсутствуют данные о работе до 1938 года?

Сильванский выдержал паузу. Собрался с мыслями.

- Я пришёл на завод по распределению наркомата. Вот приказ от третьего января тысяча девятьсот тридцать восьмого года. До этого - учёба в МАИ, затем работа технологом на заводе № 81. Все документы были переданы в кадры наркомата при моём назначении. Если они утрачены - это вопрос не ко мне.

- В архиве их нет, - сказал майор. - А ваша кандидатура утверждалась Центральным Комитетом? Вы, как главный конструктор, в номенклатуре ЦК?

Сильванский понял, куда клонят. Утверждение не проведено должным образом - повод для снятия. Формальный, но повод.

Данишевский, сидевший рядом, подался вперёд.

- Товарищ майор, главный конструктор Сильванский был утверждён приказом Наркомата авиационной промышленности. Это высший уровень. ЦК утверждает только директоров заводов и начальников главков. Конструкторы - в номенклатуре наркомата. Такой порядок, и он соблюдён.

Майор посмотрел на Данишевского, потом на Сильванского.

- Вопрос снят. Но я попрошу предоставить нам копию приказа о назначении. Для отчётности.

- Предоставим, - кивнул Данишевский.

Они вышли. В коридоре Данишевский остановился, достал папиросу, закурил.

- Комиссия ищет не хищения, - сказал он, выпуская дым. - Они ищут связь с «врагами народа». И пробел в твоей анкете - это то, за что они могут зацепиться.

- У меня нет связей с врагами народа, - спокойно ответил Сильванский. - И пробела в анкете тоже быть не должно.

- Это знаем мы. А они - не знают. Им нужен результат.

Они прошли к кабинету директора. Данишевский бросил окурок в урну.

- Я сделаю всё, что смогу. Но и ты готовься.

Комиссия официально уехала через три дня. Официальное заключение гласило: нарушений режима секретности не выявлено. Данишевский, прочитав заключение, хлопнул рюмку коньяка прямо на рабочем месте. Сильванский мельком ему даже позавидовал, но примеру не последовал.

Глава 14. Кавказ

Николай Николаевич Поликарпов сидел и тихо отдыхал под ярким закатным солнцем.

Этот мальчишка Сильванский даже не знает, как сильно эти полгода в Новосибирске изменили не такого и молодого конструктора. И нечего ему знать, а то возгордится ещё.

Чего стоило хотя бы его мнение, что можно брать и изменять конструкцию самолёта, подгоняя её к любым материалам по нуждам производства - и мало того, что можно устраивать этот тихий конструкторский ад не один раз и не два.

А в итоге уже здесь, в Тбилиси, он взял и... Подогнал конструкцию И-185 к тому, что уже неплохо умели местные. Это не значило, что металлические крылья он отбросил. Нет, их понемногу учились делать рабочие из Таганрога, запарывая один лист за другим - а грузины радостно взяли упрощённую и чуть изменённую вариацию крыла ЛаГГ и пошли её делать из чего умели и как умели. А в результате И-185 местной модификации взлетел уже в июне, сдвинув ЛаГГ с выпуска почти без разрыва.

В Новосибирске, в эвакуации, он открыл для себя нечто такое, чему и названия-то не было. Какой-то внутренний метод, который он для себя называл «разбором противоречий». Взять любую проблему - и посмотреть: что именно требует одного, а что ровно противоположного? Крыло должно быть прочным - и лёгким. Производство должно быть быстрым - и качественным. Истребитель должен быть скоростным - и маневренным. И не искать компромисс, который всем плох, а искать тот самый изящный ход, который снимает противоречие вовсе.

Вот крыло ЛаГГа. Деревянное, с толстым профилем, с фанерной обшивкой. Чертовски трудоёмкое, между прочим. Грузинские мастеровые, потомственные плотники и столяры, глядели на эти чертежи - и только качали головами. Там требовалась авиационная фанера высшего сорта, специальные клеи, режимы сушки в автоклавах. А вот что было - так это вековые традиции работы с деревом, понимание текстуры и прочности, почти на уровне интуиции. И ещё было много, очень много бука и кавказского дуба.

И вот тогда Поликарпов сел и заново продумал крыло. Не «как сделать такое же из подручного», а «какое крыло нам нужно на самом деле, если убрать всё лишнее». Он шёл не от материала к конструкции, а от идеальной функции к материалу.

Первое противоречие. Крыло ЛаГГа имело разъём и консольные баки, что усложняло и утяжеляло конструкцию. Но зачем они? Для дальности? Но И-185 - фронтовой истребитель, воздушный бой над полем боя и за линией фронта. Центропланных баков хватит. Убираем разъём - и консоли становятся цельными с центропланом. Меньше стыковочных узлов, меньше веса, меньше труда. Противоречие «дальность против веса» решено просто: самолёт не для глубоких рейдов, ему дальность не критична.

Второе противоречие. Толстый профиль крыла ЛаГГа был хорош для подъёмной силы, но плох для скорости. Поликарпов взял расчёты и пересчитал аэродинамику. Профиль NACA 23016 - 16 процентов толщины. А что если 13? Или даже 12? Нагрузка на лонжерон возрастёт, да. Но мы только что убрали разъём и консольные баки - вес снизили. И, главное, на ЛаГГе был огромный запас прочности, полуторакратный против нормы. А нормы брались с запасом на усталость, на фронтовые условия, на неопытного техника. Так, может, запас не полуторакратный, а честный? И напряжение в лонжероне от утончения вырастет на четверть, а запас прочности останется почти двукратным. Проходит. Проходит, черт возьми.

Несколько бессонных ночей ушло на расчёт клеевых соединений. А потом Поликарпов через знакомых из Тбилисского университета разыскал профессора Давида Иосифовича Мегрелидзе - немолодого уже химика-технолога с пышными усами и вечно прищуренным взглядом человека, который привык смотреть на дно пробирки.

Мегрелидзе всю жизнь занимался переработкой нефти, природными смолами и композитами. До войны он консультировал бакинские нефтеперегонные заводы, а когда фронт подошёл к Кавказу, эвакуироваться отказался наотрез - сказал, что его лаборатория здесь, его реактивы здесь, и если немцы придут, он лично выльет им на головы всё, что наработал за тридцать лет.

- Батоно Николай, - сказал он, едва взглянув на расчёты, - у нас в горах дерево крепче стали, если знать, чем его проклеить. Ваши фенольные смолы - это, конечно, наука, но они капризные, требуют автоклавов, давления, чистоты реактивов. А у меня есть кое-что другое.

Он достал с полки банку с густой, пахнущей хвоей и чем-то неуловимо знакомым массой.

- Вот. Казеиновый состав с добавлением природных смол из местной сосны. Я его ещё в тридцатых испытывал для фанерных конструкций. Держит влагу, не гниёт, а главное - его можно готовить в обычном чане при девяноста градусах. Никаких автоклавов. Грузинские мастера с этим справятся одной левой.

Поликарпов взял банку, понюхал, потом посмотрел на Мегрелидзе долгим взглядом.

- А стабильность? При вибрации, при перепаде температур от минус двадцати до плюс сорока?

- Проверим, - пожал плечами профессор. - У меня есть вибростенд, есть холодильная камера. Через неделю дам ответ. Но я вам так скажу: я этими смолами занимался, ещё когда вы свой И-16 проектировали. Они работают.

Через неделю Мегрелидзе принёс результаты испытаний. Клей держал. Держал так, что деревянные образцы ломались раньше клеевого шва.

Именно с этого момента началось их сотрудничество.

И вот в мае 1942 года в цехе собрали первый комплект. Крыло было цельным, от одной законцовки до другой, без разъёмов. Лонжероны из дельта-древесины. Профиль - 13 процентов, обводы выверены так, что дух захватывало. Обшивка - та же фанера, но формуемая не в автоклавах, а на ручных прессах с локальным паровым прогревом. Грузины-столяры ходили вокруг крыла, цокали языками, гладили поверхность ладонями. Один из них, немолодой уже мастер по имени Георгий, сказал: «Слушай, это как наш стол праздничный. Крепко, красиво, на века». Поликарпов тогда улыбнулся, но про себя подумал - на века не надо, хотя бы на два боевых вылета, а там как Бог даст.

Первое статиспытание провели прямо в цехе, песком нагружали до расчётных тридцати тонн. Крыло держало. Держало до тридцати одной, до тридцати одной с половиной. На тридцати двух первый лонжерон дал трещину, но трещина пошла не по клею, а по самой древесине - а это значило, что клеевое соединение оказалось прочнее материала.

В июне самолёт взлетел. Машина оказалась легче расчётной на сорок килограммов, центровка практически не изменилась, а скорость на мерном километре дала те самые цифры, которые Поликарпов когда-то обещал ещё на испытаниях в Жуковском. А главное - производство крыла занимало вдвое меньше времени, чем на старых ЛаГГах.

Но Поликарпов не остановился на этом. Он, сам того не называя, применял свой «метод противоречий» ко всему заводу. Почему квалифицированные сборщики простаивают, пока неквалифицированные рабочие выполняют простейшие операции? А если организовать поток так, чтобы сборка узлов шла параллельно, а не последовательно? Почему остекление фонаря требует гнутого оргстекла, когда можно сделать составной козырёк из нескольких плоских панелей, не снижая обзора?

Местные грузинские инженеры, вчерашние выпускники тбилисского университета, хоть и далеко, далеко не все, ходили за ним буквально по пятам, записывали каждое слово. Поликарпов не читал лекций - он просто думал вслух, а они слушали. И постепенно на заводе сложился круг людей, которые начинали видеть производство не как набор операций, а как систему противоречий, каждое из которых можно разрешить изящным ходом.

А потом пришёл август. Немцы рвались к Кавказу, бои шли уже на перевалах. И очередные серийные И-185Д - буква «Д» появилась от слова «дерево» в заводской переписке, но сам Поликарпов предпочитал думать, что это «Д» от «Домашний», потому что и впрямь машина родилась здесь, на этой земле - стали уходить в полки прямо с завода. Уходили без помпы, без митингов. Просто прибывали пилоты, мрачные, уставшие, обветренные, садились в кабины, слушали короткий инструктаж, кивали. И взлетали.

Один из них, молодой совсем лейтенант с обожжённым лицом, перед тем как залезть в кабину, вдруг обернулся к Поликарпову и спросил: «Батя, а она нас в вираже не подведёт? А то ЛаГГ, говорят, срывается». Поликарпов подошёл, положил руку на тёплый от солнца капот и сказал тихо, но отчётливо: «Этот - не срывается. Я тебе обещаю». И лейтенант полез в кабину.

А Николай Николаевич остался стоять у края лётного поля и смотрел, как первый И-185Д уходит в закатное небо - туда, где над горами уже собирались грозовые тучи и где этим машинам предстояло драться. За Кубань, за Кавказ, за всё. И думал он в этот момент не о противоречиях и не о технологии, а о том, что каждый этот самолёт уносит в небо чью-то жизнь. И каждый должен вернуться.

Сзади неслышно подошёл Георгий-столяр, тот самый, что сравнивал крыло с праздничным столом. «Батоно Николай, - сказал он негромко, - я завтра ещё три комплекта балок сделаю. Дуб хороший привезли, из Гори. Очень крепкий дуб». Поликарпов кивнул. Солнце село, и сразу стало холодно, по-горному резко. Где-то далеко на севере погромыхивало - то ли гроза, то ли фронт.

«Завтра, Георгий, - ответил он. - Завтра сделаем. И послезавтра. И ещё много-много дней. Пока небо наше».

Тогда же заговорили о бомбах. Вернее, об их нехватке. Завод делал истребители, а не бомбардировщики. Штатных авиабомб на всех не хватало - их берегли для штурмовиков Сильванского и для редких вылетов фронтовых бомбардировщиков.

И тогда снова выручила химия. Тот самый профессор Мегрелидзе, что помогал с клеем, пришёл к Поликарпову с ответом.

- Вы просили бомбу, батоно Николай? Я сделал вам бомбу. Из того, что немцы хотели забрать у нас. Пусть теперь подавятся. Если загустить бензин или лигроин - добавить немного нефтяных отходов, немного смолы, алюминиевой пудры, - получается липкая, вязкая дрянь. Горит жарко, прилипает ко всему. Я посчитал: емкость с этой смесью, простой фитиль и подвеска под крыло - и у вашего истребителя вместо бомб получаются зажигательные снаряды. Танку броню прожжет. Всё, что на танке, вокруг танка, за танком - брезент, ящики, топливо в канистрах, - вспыхивает моментально.

Через неделю первые «огненные бутыли» пошли на фронт. Их называли по-разному: «кавказский коктейль», «гостинец от Георгия», «тбилисский привет». Но суть была одна: И-185Д, заходя на цель, сначала давал залп из пушек, рассеивая пехоту и подавляя зенитчиков, а потом сбрасывал эти бомбы на колонну. И колонна горела.

Горели кубанские поля и чёрные туши танков под Краснодаром горели среди них. Хлеб был уже созревший, августовский, и немцы рассчитывали снять его, отправить эшелонами в Рейх. Но вместо хлеба они получали пепел, а с неба сыпались снаряды и жидкий огонь. Поликарпов читал сводки и думал о том, что хлеб жалко. Очень жалко. Но если бы его не сожгли, он бы ушёл врагу.

III

К концу августа 1942 года Николай Николаевич Поликарпов перестал быть просто главным конструктором. Это произошло как-то незаметно, без приказов и назначений. Просто однажды утром он обнаружил, что к нему идут не только за чертежами.

Первым был командующий 4-й воздушной армией - измотанный генерал-майор авиации Вершинин, с красными от недосыпа глазами, но спокойной, внимательной манерой разговора. Он без предисловий разложил на столе карту и ткнул пальцем в синюю линию, разрезавшую предгорья Кавказа.

- Вот здесь, Николай Николаевич, немцы перевалили через перевалы. Танки Клейста. А у нас тут долины, ущелья, серпантины. Бомбить колонны нечем - бомбардировщиков мало, и они все мажут. Штурмовики Сильванского бьют отлично, но их тоже не хватает. А ваши истребители висят над перевалами и что? Сбивать у немцев некого - у них тут авиации пока немного, основные бои идут севернее. Что вы можете сделать?

Поликарпов долго смотрел на карту. Он не был военным в погонах. Он никогда не командовал полками. Но он знал свои самолёты до последней заклёпки. И он видел, что Вершинин не торопит, не давит - он действительно ждёт ответа.

- Три пушки, - сказал он тихо. - Вы понимаете, что такое три пушки ШВАК на одном истребителе? Это залп в шесть килограммов металла в секунду. Броню танка не пробьёт, но всё, что вокруг танка - грузовики с горючим, тягачи, пехота на марше, - превращается в фарш.

Он чуть помедлил и добавил:

- И ещё у нас есть кое-что местное. С начала августа даём в полки зажигательные бомбы. Липкая смесь на загущенном мазуте, подвешивается под крыло на бомбодержатели. Броню не пробьёт, но всё, что вокруг танка и на танке, вспыхивает намертво. А в ущелье колонна растягивается на километры и не может свернуть. Если мои машины будут работать парами с штурмовиками Сильванского - одни подавляют зенитки и рассеивают пехоту, вторые заходят на бомбометание, - то каждое ущелье становится ловушкой.

Вершинин слушал. Поликарпов взял карандаш и начал рисовать прямо на полях карты.

- Вот смотрите. Горная дорога. Серпантин. Колонна идёт медленно, на подъёмах - ещё медленнее. Если ударить не в голову и не в хвост, а посередине, то задние не могут объехать, передние - не могут развернуться. А теперь представьте, что мои истребители заходят не с пологого пикирования, как бомбардировщики, а с крутого, почти вертикального. Склон ущелья работает как стена, звук от моторов отражается от скал, множится эхом. Там, внизу, наступает ад. Не просто огневой, а акустический. Паника. Они бросают технику. А потом приходят штурмовики и добивают.

- Знаете, Николай Николаевич, - сказал Вершинин медленно, и в его голосе не было ни иронии, ни снисхождения, - Я вам вот что скажу: если всё, что вы говорите, сработает - я буду ваше мнение докладывать в Ставку как мнение негласного советника. Не потому, что вы генерал, а потому, что вы видите.

Он поднялся, аккуратно свернул карту и, уже уходя, добавил:

- И давайте договоримся: вы продолжаете видеть. А я - летать. И вместе, глядишь, удержим.

Поликарпов молча кивнул. А когда дверь закрылась, сел обратно за стол и ещё долго смотрел на то место, где только что лежала карта. Впервые за много месяцев он почувствовал, что он здесь не один. Что его слышат. И это было новое, незнакомое, почти забытое чувство.

И после того разговора Поликарпов сделал то, чего от него никто не ожидал. Он предложил не просто отдать инструкции в войска. Он предложил самому провести занятия с командирами полков и эскадрилий.

Через три дня в Тбилиси, в здании бывшей духовной семинарии с видом на гору Мтацминда, собрались пилоты. Их было человек сорок - командиры звеньев, эскадрилий, несколько командиров полков. Уставшие, злые, многие после госпиталей. Они ждали обычного совещания - сводки, приказы, разбор ошибок. А вместо этого к ним вышел невысокий человек в штатском пиджаке, с усталыми глазами и мягким голосом. И начал говорить.

- Товарищи. Я конструктор Поликарпов. Я сделал машину, на которой вы летаете. Но я никогда не воевал на ней. Поэтому я расскажу вам то, что знаю про неё, а вы расскажете мне то, что знаете про войну. И вместе мы придумаем, как нам выжить в этих горах и не пустить немцев дальше.

Он не читал лекцию. Он задавал вопросы. Как ведёт себя машина на высоте три тысячи метров? А на пяти? Как греется мотор в наборе высоты над горами, где воздух разрежен? На какой скорости лучше всего выходить из пикирования в узком ущелье? Как работают пушки при минусовых температурах на перевалах?

Пилоты отвечали. Сначала скупо, потом всё более подробно. Кто-то вспомнил, что на ЛаГГе при резком маневре срывало поток. Поликарпов кивнул и сказал, что на И-185Д предкрылки держат поток до бо́льших углов атаки - и тут же объяснил, почему. Не словами «улучшенная аэродинамика», а на пальцах, с рисунками на доске. Он рассказывал про крыло, про то, как распределяется нагрузка, про то, что тонкий профиль чуть хуже держит на малых скоростях, но зато даёт выигрыш в манёвре на средних. Он говорил с ними на их языке - языке скорости, перегрузки и огня.

Через неделю после того совещания начались бои на перевалах. И там, в ущельях Северного Кавказа, родилась тактика, которую потом в документах назовут «кавказскими качелями». Пара И-185Д заходила на ущелье с разных сторон. Первый давал залп из пушек по голове колонны, сразу уходил вверх и в сторону. Второй, дождавшись, пока все взгляды прикованы к первому, заходил с тыла и обрабатывал хвост. Потом они менялись. Зенитного прикрытия у немцев в горах было мало, а то, что было, не успевало развернуться - слишком узкий сектор обстрела в ущелье.

Но Поликарпов не ограничился тактикой. Он понял, что в горах нужна совершенно иная логистика. Самолёты базировались на равнинах, а до перевалов надо было лететь. И вот тут родилась идея, которую он сам считал почти авантюрой: передовые площадки подскока прямо в горах.

Он лично выезжал с инженерами на поиск мест. Искали плато, ровные участки горных долин, старые пастбища. Местные жители показывали дороги, о которых не было на картах. И вскоре в горах появились тайные аэродромы - по сути, просто укатанные полосы земли, с запасом топлива, боекомплекта и минимумом техников. Самолёты прилетали туда, дозаправлялись, пополняли боезапас и уходили на задание. Немцы не могли понять, откуда берутся русские истребители в таком количестве: по всем расчётам, радиус их действия не позволял висеть над перевалами больше пятнадцати минут. А они висели.

А Транс-иранская трасса работала. По ней шли пароходы через Каспий, и в Баку разгружали американский алюминий, пушки, снаряды, консервы, которые питали защитников перевалов и Черноморского побережья. Поликарпов понимал это с кристальной ясностью: каждый И-185Д, взлетевший с тбилисского аэродрома, - это не просто боевая машина, это охранник того коридора, по которому идёт сила тех, кто держит фронт. И он отвечал за этот коридор лично.

Но это всё было, так сказать, внешнее. Стратегия, видимая глазу. А было и внутреннее.

Где-то в середине сентября, когда бои шли уже на подступах к Туапсе, к Поликарпову пришёл его заместитель по производству и сказал:

- Николай Николаевич, у нас проблема. Поставки подшипников задерживаются. Если через неделю не будет, встанет конвейер.

В обычной ситуации это означало бы телеграмму в Москву, потом недели ожидания, потом гневные звонки. Но Поликарпов уже мыслил по-другому. Он не думал «кто виноват», он думал «что делать прямо сейчас».

- А что у нас идет от американцев, от англичан? Через Каспий же идёт всё подряд. Наверняка есть американские или английские моторы - целые, свежие, в ящиках, готовые к установке. У них подшипники из других сплавов, допуски другие, но это же готовый узел. Надо посмотреть, что можно взять целиком, а что разобрать и использовать.

И пошло. Ленд-лизовские поставки перебирали не ради любопытства, а ради ресурсов - подшипников, стартеров, прицелов. Самолёты собирали из комплектов прямо на месте. Моторы «Твин-Циклон» пошли на замену там, где не хватало М-82, хоть и было это непросто - даже для конструктора, который знал все зарубежные авиамоторы, которые только можно было найти в СССР. Американские покрышки идеально подходили к нашим колёсам, надо было только расточить ступицу. Консервы кормили заводскую столовую, а освободившаяся жесть шла на мелкие детали. Даже английский пластик для фонарей - прозрачный, без пузырей, - нарезали и монтировали вместо отечественного оргстекла, которое вечно мутнело и трескалось.

Заводские инженеры быстро наловчились читать английские спецификации. Двое грузинских парней, вчерашних выпускников иняза, сидели на складе и переводили сопроводительные документы прямо с ящиков. Американские болты с дюймовой резьбой не подходили к нашим гайкам - но их не выбрасывали, а аккуратно складывали в отдельный ящик с пометкой «на перерезку». Рано или поздно всё шло в дело.

Завод дышал благодаря ленд-лизу. И каждый ящик, распечатанный в тбилисском цехе, был немым приветом из другого мира - мира, где делали хорошие, надёжные вещи и присылали их сюда, чтобы эти вещи летали и убивали врага.

Завод превратился в автономную систему, почти независимую от центрального снабжения. И это было страшно и прекрасно одновременно. Страшно - потому что это означало, что страна напряжена до предела. Прекрасно - потому что люди творили невозможное.

Поликарпов чувствовал ответственность за каждого. Каждый вечер, перед тем как уйти, он обходил цеха. Не с проверкой - ему это было не нужно. Он просто смотрел на людей. На женщин, склеивающих лонжероны. На стариков, вручную доводивших посадочные места. На подростков, таскавших ящики с патронами. Он знал многих по именам. Он помнил, у кого сын на фронте, у кого муж погиб. Он не говорил громких слов - он просто кивал и иногда клал руку на плечо. И это действовало сильнее любых речей.

Однажды ночью, после особенно тяжёлого дня, он сидел в своём кабинете и писал письмо жене. «Дорогая моя Саша, - выводил он аккуратным почерком, - у нас тут странная жизнь. Мы делаем оружие, а говорим о душе. Мы строим машины смерти, а думаем о мире. И знаешь, я вдруг понял, что война - это не только про то, кто кого перестреляет. Это про то, кто кого перетерпит. Кто кому поможет. Кто не бросит. И вот это, второе, наверное, важнее пушек...»

В дверь постучали. Это был Георгий-столяр. Он принёс горячий лаваш и сыр.

- Батоно Николай, вы опять не ели. Ешьте, завтра тяжёлый день.

Поликарпов взял лаваш. И в этот момент он не был ни главным конструктором, ни стратегом, ни изобретателем. Он был просто человеком, который сидит ночью в прифронтовом городе, ест хлеб, пьёт чай с чабрецом и смотрит в темноту за окном, где над горами летят чужие самолёты. А завтра он снова пойдёт в цех и будет делать всё, чтобы своих самолётов в небе было больше.

Потому что пока он здесь - небо наше. И ленд-лиз идёт тем, кто стоит на перевалах. И хлеб, пусть даже и сожжённый, не достаётся врагу. И каждая емкость с липкой горящей смесью, сброшенная на колонну Клейста, говорит немцам одно и то же: вы здесь не пройдёте. Ни через перевалы. Ни через эту землю. Ни через этих людей.

Глава 15. Последняя осень

Новосибирск, завод №153, сентябрь 1942 года

Сильванский вышел на территорию в начале восьмого утра - не потому, что спешил, а потому, что в кабинете всё ещё нечем было дышать после ночного совещания с технологами. Сентябрьское солнце висело низко, по-осеннему, но в воздухе ещё держалось тепло - последнее, перед тем как ночные заморозки сожрут траву и заставят людей доставать полушубки.

Вдалеке, на поле, которое весной было пустырём, теперь чернела свежевспаханная земля. Пшеницу, ячмень и овёс убрали в августе - дружно, за две недели, пока стояла хорошая погода. Комбайн, выбитый Данишевским в обкоме, работал от зари до зари, и намолоченное зерно уже ссыпали в закрома. Картошку выкопали вручную - бригадами после смены, в выходные. Итоги Зайцев подвёл ещё в конце августа: пшеница - одиннадцать центнеров с гектара, ячмень - двенадцать, овёс - десять. Картошка - двести центнеров с гектара, небывалый урожай.

Метод Эклебена, вспомненный Сильванским, сработал на славу.

- Александр Васильевич!

Он обернулся. К нему шагал Данишевский. Директор выглядел довольным, насколько вообще мог выглядеть довольным директор авиационного завода в сентябре сорок второго.

- Урожай, Иван Михайлович, - сказал Сильванский, кивнув на поле. - Собрали.

- Собрали, - Данишевский остановился рядом, достал папиросу. - Зайцев уже отчитался. Зерно в закромах, картошка в подвалах. Теперь - переработка. Кутейко своё получит - опилки, солому, очистки. Патоку варить, дрожжи гнать. А нам - думать, как это добро сохранить до весны.

Он закурил, выпустил дым.

- Ты, Александр Васильевич, не смотри, что я довольный. Урожай - это хорошо. А вот что в городе творится - это плохо.

На горизонте, за трубами котельной, угадывались окраинные бараки - серые, неприкаянные, с редкими дымами из труб. В прошлую зиму там мёрзли люди. В эту - будут мёрзнуть снова.

- А что плохо? - спросил Сильванский.

- Кутейко твой, - Данишевский выпустил дым. - Гидролизный цех работает, и хорошо работает. Патоку даёт, дрожжи. А этот сказал - можно спирт гнать. Медицинский.

- Это он не подумал, - кивнул Сильванский. - Приторможу.

- Притормози. - Данишевский помолчал. - А знаешь, что ещё мне Кутейко сказал? «Иван Михайлович, а ведь патоку можно и очистить. Глюкозу делать в таблетках, для раненых». Я ему говорю: «Семён Игнатьевич, твоя патока нас спасает, а спирт и глюкоза погубят». А он обиделся.

Сильванский только головой покачал. Спирт и сахар - приманки для всех вокруг. Круче только начать золото добывать. Данишевский затушил папиросу.

- Ладно. Пора в обком.

Он развернулся и зашагал к проходной. Сильванский остался стоять у забора.

К обеду Данишевский вернулся мрачным. Он зашёл в кабинет к Сильванскому, бросил на стол папку с грифом «Сов. секретно», достал папиросу.

- Товарищ Кулагин подписал постановление, - вместо здрасьте выдал директор.

- Какое постановление? - Сильванский поднял бровь.

- Совместное постановление бюро обкома ВКП(б) и облисполкома. - Данишевский выпустил дым. - О реализации постановления СНК СССР о порядке снабжения промышленных предприятий. Адресовано лично мне и парторгу Смирнову. Предписывается выделить заводу №208 и заводу №617 по пять тонн картофеля, по тысяче литров молока, по сто килограммов мяса. И дрожжи, патоку, крахмал - по разнарядке.

- На каком основании?

- А на том, что подсобные хозяйства - государственное дело. Продукция учитывается, перераспределяется в общегородской фонд. - Данишевский затушил папиросу. - Кулагин сказал прямо: «Война, Иван Михайлович. Не до жиру. Ваши люди сыты - и ладно. А другие заводы на грани. Выполняйте».

- А вы что?

Сильванский знал своего директора. Данишевский был не из тех, кто молча прогибается под приказом, но и не из тех, кто рубит сплеча. Он умел ждать, слушать, находить слабые места - и договариваться. Потому и держался на своей должности шестой год.

- А я выполнять не отказался, - Данишевский усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. - Я предложил Кулагину подумать, как нам всем выйти из положения с наименьшими потерями.

- И как же?

- А так. - Директор затушил окурок, придвинулся ближе. - Я ему говорю: «Товарищ Кулагин, вы же знаете - наш завод три месяца подряд план выполняет. Урожай собрали рекордный. Москва вами гордится, отчёты идут наверх. А теперь вы хотите, чтобы я эту гордость в мясорубку бросил? Соседям отдам - свои оголодают. План сорвём - и ваша гордость в трубу улетит. Кто тогда ответит?»

- И что Кулагин?

- Кулагин - мужик умный. Он сразу понял, что к чему. - Данишевский достал новую папиросу, но курить не стал, покрутил в пальцах. - Говорит: «Иван Михайлович, а что вы предлагаете?» Я ему и выложил.

Он начал загибать пальцы, глядя на Сильванского с лёгкой, почти отеческой усмешкой:

- Первое. Метод посева передаём обкому бесплатно. Пусть Кулагин сам решает, кому их дать. Это его авторитет, не наш. Нам чужого не надо.

- Второе. Продовольствие отдаём, но не всё и не сразу. Четверть - сейчас, остальное - в течение двух месяцев, с тем чтобы мы успели подготовить замену. И под гарантии, что поставки угля, леса и электроэнергии нашему заводу в этом квартале не урежут.

- Третье. Взамен продуктов мы передаём обкому не фонды, а конкретную помощь: наши ремонтные бригады вместе наладят газогенераторы на трёх котельных в городе. И ещё передать с сопровождением технологию гидролизного производства патоки и дрожжей. У нас она отработана, у других - не получается.

- Четвёртое. И самое главное. - Данишевский щёлкнул пальцами. - Я напомнил Кулагину, что Новосибирск - это не только оборонные заводы. Это уголь, лес, электростанции, железная дорога. Если мы сорвём план - Москва спросит не с меня одного. Спросят с обкома. Спросят с него лично.

- И что он? Договорились?

- Договорились, - кивнул Данишевский. - Четверть сейчас. Остальное - в ноябре и декабре. Взамен - гарантии по топливу и электричеству, плюс его устное обещание не резать нам фонды на стройматериалы в первом квартале. И ещё - он обещал подумать над тем, чтобы приравнять наши поставки продуктов к выполнению государственного плана. Чтобы это было не «перераспределение излишков», а «досрочное выполнение обязательств».

Сильванский присвистнул.

- Хорошо сели, товарищ директор.

- А то, - Данишевский посмотрел орлом. - Я не просто так свой хлеб ем. Обком для нас - не враг, а партнёр. Кулагину нужны отчёты, победы, рекорды. А нам - работать без сбоев. Если поможем ему выглядеть молодцом перед Москвой - он поможет нам. Взаимная выгода.

Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

- Хорошо всё-таки с урожаем получилось. Да что там хорошо, просто сказка. Пшеница - одиннадцать центнеров с гектара. Ячмень - двенадцать. Овёс - десять. Ты представляешь? Колхозы в два раза меньше дали!

- Представляю, - усмехнулся Сильванский.

А в городе было голодно. Сильванский был чертовски рад тому, что знал об этом не на своем примере. В закрытых сводках говорилось о перебоях с хлебом в городе.

Однажды, уже в сентябре, Данишевский в разговоре обронил: «Ты, Александр Васильевич, на заводе у меня - как за каменной стеной. А в городе - жуть. Вчера у проходной завода № 208 бабы бунтовали - хлеба нет второй день. Милицию вызвали, с трудом разогнали».

Сильванский слушал и молчал. Двойной паёк, отдельная столовая литер «Б», продукты с подсобного хозяйства - всё это было для него в порядке вещей. А там, за проходной, начиналась другая жизнь.

Охрана завода была в положении гарнизона осаждаемой крепости. Утром, проходя через проходную, он привычно кивал бойцам ВОХР в форменных фуражках с краповыми околышами. Эти люди охраняли не только вход, но и склады, и готовую продукцию, и секретную документацию. Особый отдел НКВД во главе с майором Бережным следил за режимом секретности. В сентябре Бережной отчитывался директору: за месяц пресечено три попытки проникновения на продовольственные склады, две кражи инструмента из цехов. «В городе голодно, - объяснял Бережной, - и голодные потянулись к запасам. Но ничего, в ВОХРе у нас люди надёжные, без боя не дадут».

Технические отделы, включая ОКБ, существовали как бы в параллельной реальности. Слухи о бандитских налётах, ограблениях квартир, о том, что на станции Инская разграбили вагон с тушёнкой, доходили до них через третьи руки.

Для работников завод №153 тоже был оазисом. Здесь люди получали горячее три раза в день. Здесь в столовой давали мясо - не каждый день, но раз в неделю - точно. Молоко - детям и кормящим матерям. Картошку - по заявкам, сверх пайка. Не требовали сдавать урожай с личных участков. И все знали: если бы не подсобное хозяйство, если бы не гидролизный цех Кутейко, если бы не посевная с уборочной как в колхозе, они голодали бы так же, как все. Если с других заводов бежали, то на чкаловский завод - стремились.

Но это был оазис в пустыне. И оазис этот вызывал не благодарность, а зависть.

Новосибирская преступность осени 1942 года была жестокой, как зверь, которого загнали в угол.

Голод и страх плодили банды. Самые опасные - дезертиры и уклонисты. Люди, которые сбежали с фронта или не дошли до него, жили в подвалах и землянках на окраинах. Они были вооружены, у них был опыт, им нечего было терять.

С ними боролся Отдел по борьбе с бандитизмом - ОББ. Методы были жёсткими: облавы, засады. Пойманных главарей судили военные трибуналы - быстро, без лишних церемоний. Приговор - расстрел. Исполнение - тут же, без права апелляции.

Но банды не исчезали. На место одних приходили другие. Слишком много обездоленных было в городе.

Второй по опасности группой были криминальные элементы, осевшие на заводах из числа досрочно освобождённых заключённых. Они работали легально, но по ночам промышляли кражами и грабежами. На заводе за этими строго следили и пресекали.

Подростковые шайки - «щеглы» - были третьей статьёй. Они орудовали на Гусинобродской барахолке, у вокзала, в других оживлённых местах. Начинали с карманных краж и быстро переходили в грабежи квартир эвакуированных. Эвакуированные жили в бараках, в частных домах, в подвалах. У них не было оружия, они не могли защитить себя. «Щеглы» это знали.

Сильванский слышал эти разговоры и не знал, верить им или нет. Но он знал другое: заводская охрана перехватила несколько попыток проникновения на склады. Крали не только еду - крали инструменты, провода, даже фанеру. Всё шло в дело.

А спекулянты - четвёртая сила - действовали иначе. Они не грабили склады. Они договаривались с кладовщиками, с завскладами, с водителями. Расхищали продовольствие с баз и магазинов, перепродавали через чёрный рынок. Хлеб, мясо, крупа, сахар - всё шло налево. Цены были конскими, но голодные покупали.

Сильванский знал, что его завод не остался в стороне от этого мира. Охрана ловила воров, цех ширпотреба вел торговлю с колхозами и артелями, а продовольственные склады были лакомым куском для всех трёх категорий. И если бы не Бережной и его люди, если бы не дружины, которые Данишевский создал из рабочих, - завод уже обокрали бы.

III

Вечером Сильванский сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно. За стеклом темнело, город опять сидел без электричества, а берега Каменки, изрытые землянками, и вовсе не светились.

- Знаешь, Александр Васильевич, - сказал Данишевский, ставя стакан, - я сегодня смотрел сводки. Фронтовые. Не те, что по радио передают, а те, что для директоров заводов. Ты их видел?

- Видел, - кивнул Сильванский.

- И что ты думаешь?

- Думаю, что плохо. Очень плохо. Немцы у Волги. Сталинград бомбят. Кавказ... - он не договорил.

- Вот, - Данишевский налил ещё. - А ты, Александр Васильевич, знаешь, что меня при этом удивляет? В начале войны ты был нервный. Дёрганый. Всё время куда-то бежал, кому-то звонил, что-то доказывал. А сейчас - спокойный. Будто знаешь что-то, чего не знаю я.

Сильванский помолчал.

- Знаю, - сказал он наконец. - Это, Иван Михайлович, ненадолго. Немцы выдохнутся. Может, не сегодня, может, не завтра. Но выдохнутся. А мы к этому готовы. У нас есть самолёты. Есть завод. Есть люди, которые работают не за страх, а за совесть. Есть еда. Есть план. И даже есть способы справляться с тем, что происходит в городе.

- Способы? - Данишевский поднял бровь.

- Ну да. - Сильванский отодвинул стакан. - Иван Михайлович, а вы помните, кто такой Макаренко?

- Педагог? - Данишевский нахмурился. - Коммуны для беспризорников строил. Кто ж не знает.

- Вот именно. - Сильванский подался вперёд. - Он брал малолетних преступников, воров, бандитов - и превращал их в сознательных людей. В рабочих. В инженеров. Его коммуны работали, выпускали продукцию, зарабатывали деньги. И при этом - никаких лагерей, никаких расстрелов. Только труд, уважение и вера в человека.

Данишевский слушал, не перебивая.

- Вы помните про завод в Бердске? - продолжал Сильванский. - Сейчас они делают плунжерные насосы для М-82ФН. С запредельной точностью. Никто больше так не может. А они - могут. Бывшая коммуна имени Дзержинского. Потому что Макаренко научил их работать. Не за страх - за совесть.

- И что ты предлагаешь? - спросил Данишевский.

- Я предлагаю не сидеть сложа руки. У нас в Новосибирске полно беспризорников - сотни, если не тысячи. Сейчас они идут в банды. А завтра они могут стать рабочими. Или ворами и убийцами. Выбирать надо сегодня.

Данишевский молчал. Потом сказал:

- Ты, Александр Васильевич, фантазёр. Макаренко - это годы труда. Коммуна имени Дзержинского сколько строилась? А у нас кому этим заниматься? У нас план горит, три технологии...

- А я и не говорю - сразу коммуну, - перебил Сильванский. - У нас же учебно-производственные мастерские уже работают. Расширять надо, но не просто, а как раз для них. Беспризорников кормить, учить, при деле держать - хоть нары делать, хоть какую мелочь, но чтоб понятную. А самых толковых - вообще в дружины для охраны завода. И на других заводах, где получше, тоже бы так.

Данишевский встал, прошёлся по кухне, остановился у окна.

- Ты, Александр Васильевич, иногда такие вещи предлагаешь... - он покачал головой. - Ладно. Учебные мастерские расширить - это можно. С обкомом поговорю, с НКВД... Значит, ненадолго это всё?

- Немцы под Сталинградом - до зимы, не дальше. Как под Москвой было. - кивнул Сильванский. - А вот беда со шпаной в тылу - очень надолго.

Данишевский покивал и запил разговор чаем.

Три мира информации существовали параллельно, почти не пересекаясь.

Первый мир был для всех. В половине двенадцатого ночи и в половине восьмого утра из репродукторов звучал голос Левитана - спокойный, чуть глуховатый, с той особенной интонацией, которая превращала поражения в «бои местного значения», а отступления - в «оставление рубежей в соответствии с планом». Сводки Совинформбюро за сентябрь говорили о «героической обороне Сталинграда», о «беспримерном мужестве советских воинов», о том, что «противник несёт огромные потери». Немцы, по этим сводкам, были у Волги, но их наступление выдыхалось. Город стоял насмерть. И это была правда. Но не вся.

Второй мир был для директоров заводов, секретарей обкомов, начальников главков. Закрытые сводки, приходившие по спецсвязи, называли вещи своими именами. Здесь были цифры: сколько дивизий потеряно, сколько городов сдано, сколько самолётов не вернулось. Здесь не было «боёв местного значения» - здесь были «армейские операции», «котлы», «прорывы». И цифры эти были мрачными.

Третий мир был для тех, кто стоял на линии фронта, и для тех, кто получал донесения от фронтовых бригад прямо в цеха. Сильванский читал такие донесения дважды в неделю - от военпреда и от бригад. В этих бумагах не было ни пропаганды, ни политредактуры. Только факты: сколько летали, сколько потеряли, и что сломалось.

Именно из этого третьего мира Сильванский узнавал о войне больше, чем из любых сводок.

К первому сентября обстановка на Сталинградском направлении отличалась от той, что помнил Сильванский из своей прошлой жизни. Отличия накапливались с лета - и теперь давали о себе знать.

Шестая армия Паулюса вышла к Волге, но не с той мощью, с какой должна была. Её снабжение было нарушено. Удары советской авиации по мостам через Дон пятнадцатого-двадцать второго августа, разрушение станции Чир и постоянная охота ИС-5 за автоколоннами привели к тому, что немцы подошли к городу с уменьшенным боекомплектом и хронической нехваткой горючего. Темп наступления был сбит.

Люфтваффе не имело полного господства в воздухе. Потери от ударов Ту-2 по аэродромам двадцать третьего августа, активность МиГ-7 заставляли Восьмой авиационный корпус действовать осторожнее. Массированных налётов, подобных тому, что был двадцать третьего августа, больше не было - немецкая авиация вынуждена была распылять силы на прикрытие собственных коммуникаций.

Советская артиллерия на левом берегу Волги сохранилась лучше, чем в той истории, которую помнил Сильванский. Её не разбомбили в первые дни - и теперь она работала, корректируемая с правого берега.

Подкрепления поступали быстрее. Трансиранский коридор исправно питал Кавказский фронт, и часть поступающего - артиллерия, боеприпасы, консервы - перебрасывалась к Сталинграду. В городе не голодали. Только на подходе к нему.

Двенадцатого сентября Чуйков принял 62-ю армию. Приказ был коротким: «Город не сдавать».

Тринадцатого сентября начался первый штурм.

Немецкое наступление на центральную часть города вели 71-я, 76-я и 295-я пехотные дивизии при поддержке штурмовых орудий. Главный удар наносил LI армейский корпус. Цель - прорваться к Волге, рассечь оборону 62-й армии, захватить центральную переправу.

Но артиллерийская подготовка оказалась слабее расчётной. Советская артиллерия с левого берега отвечала активно. Немецкая пехота несла потери ещё на исходных. Корректировщики с правого берега - те, кто остался в городе, - передавали координаты, и снаряды ложились точно в скопления.

В небе держалось относительное равновесие. ИС-5 в очередной раз работали по бомбардировщикам, МиГ-7 связывали боем «мессеров». Полного господства не было ни у кого. Налёты на город продолжались, но не достигали той плотности, какой добивались немцы в той истории.

Первой целью стал Мамаев курган. Высота 102,0 - господствующая над городом, с неё простреливались и Волга, и центральные районы, и заводские посёлки. Немцы брали её штурмом тринадцатого сентября, теряя людей на подступах. К вечеру они были на вершине.

Но удержать не смогли.

Контратака тринадцатой гвардейской дивизии Родимцева при поддержке артогня с левого берега отбросила немцев к исходным. Высота осталась за советскими войсками. Вокзал - узел обороны в центре - переходил из рук в руки четыре раза за трое суток. Его руины были завалены трупами, стены - в осколках. Но к восемнадцатому сентября вокзал оставался за 62-й армией.

Итог первого штурма: немцы продвинулись в центре на два-три километра, но запланированного выхода к Волге на всём фронте не достигли.

С девятнадцатого по двадцать второе сентября наступила пауза. Не для авиации - на земле.

А в Новосибирске Сильванский читал донесения фронтовых бригад и мрачнел.

Проблем было много.

Первая - стабилизаторы. Сообщение гласило:

«При попадании крупнокалиберной пули или зенитного снаряда в стабилизатор, особенно вблизи узлов крепления - потеря управляемости.»

За август-сентябрь - семь случаев, из них четыре - безвозвратная потеря машин.

Это обалденный повод гордится, что для выбивания штурмовика одним попаданием нужно попасть аж в узкий стабилизатор или руль высоты, а остальные места более-менее защищены, но и с этим местом тоже что-то надо делать.

В принципе, есть решение - дюралевая обшивка стабилизатора, отработанная на ИС-7. Но дюраля мало. Но ладно, семёрки подождут: «В порядке доработок по надёжности на серийных машинах допускается замена фанерной обшивки стабилизатора и руля высоты на дюралевую по проекту ИС-7. Технология - в цехе №4, по согласованию с ОТК».

Ещё одна проблема, становящаяся не проблемой - защита бака. Протектированные баки из фибры и мягкой резины и так были достаточно живучи, а вдобавок прикрыты спереди бронекапсулой, а сзади стойками шасси - но дополнительным и почти бесплатным для самолёта слоем защиты стал перевод самолетной пневматики на азот и выпуск этого самого азота в бак через редуктор давления. Проблема была даже не в самолёте, а в доработке аэродромных компрессорных машин, чтобы в баллоны закачивался не сжатый воздух, а сжатый азот. И понемногу фронтовые бригады с этими доработками справлялись.

Вторая проблема - ИС-4Б. Машина шла с Нижнего Тагила тоже сотнями в месяц и неплохо держалась. Двухместная схема, которую Сильванский когда-то считал вынужденным компромиссом и вообще злобным “на тебе”, неожиданно оправдала себя. Стрелок на выходе из пике огнём из турелей заставлял зенитные расчёты прятаться - прицельный огонь слабел, потери снижались. Громов, комментируя донесение, сказал: «Живучесть порой выше, чем у ИС-5».

Но были и тёмные стороны. Стрелковые варианты ИС-4Б с подвесками ПКП-3 несли потери выше всех. Меньшая скорость, атаки с пологого пикирования, необходимость сильно сближаться с целью - и зенитчики успевали навестись. Лётчики гибли, но командующие просили ещё: маневренный штурмовик с летнабом на борту оказался эффективен в сталинградской мясорубке, работая очень точно и редко промахиваясь.

Оставалось только рекомендовать его для работы по переднему краю в условиях отсутствия зенитной артиллерии.

Третья проблема - бензиновый кризис. Бензина было мало, качество - низкое. Циклоны и М-62 ещё держались, а М-82 детонировали, моторесурс падал. Лётчики жаловались: полная мощность была запрещёна командирами - а это было главное преимущество ИС-5. Догнать «мессера» становилось невозможно, уйти от зениток - тяжело. Шансы выживать и побеждать снижались.

Но делать с этим ничего не получалось. Совсем другой наркомат, да и фронт на Кавказе стоит. Смеси бензина Б-70 с изооктаном были, но тоже далеко не везде.

Четвёртая проблема - нехватка огневой мощи для подавления зениток. С фронта требовали реактивные снаряды. В закрытой сводке было: «Немецкие зенитные батареи насыщены 20-мм и 37-мм автоматами. Подавление их огнём пушек ШВАК малоэффективно из-за малой дальности прямого выстрела. Другие самолёты используют реактивные снаряды. Просьба обеспечить их использование.»

Сильванский отправил запрос в наркомат, как там дела с работами по январской заявке на точные снаряды и обтекаемую пусковую.

Через неделю пришёл плохой ответ - ракетчики до сих пор не раздуплились, ничего нет, ждите.

Сильванский хмыкнул. Хороший ответ у него уже был готов.

Пулемет УБК. Калибр - двенадцать и семь десятых миллиметра. Лучшая баллистика, чем у ШВАК. Меньше отдача. Выше дальность точного выстрела. С бронебойными пулями можно было бороться с лёгкой бронетехникой, а остальными - с зенитными расчётами на дистанциях до восьмисот метров. А главное - они и их патроны были легче.

ИС-5 с шестью пулемётами УБК в носовой батарее мог дать секундный залп почти пять килограммов. На пару сотен граммов меньше, чем у пушечного варианта, но зато по зениткам - самое то. Можно поливать издалека, с дистанции в километр. Заставить расчёты залечь - или даже выкосить их.

1400 патронов 12,7 против восьмисот ШВАКовских при большей скорострельности вылетают за четырнадцать секунд, а не за пятнадцать - но и это тоже плюс. Американские тяжёлые штурмовики не дадут соврать - такой металлический шторм отлично работает.

Осталось только завизировать его выпуск не как вынужденную меру из-за отсутствия пушек, а как противозенитный вариант ИС-5П...

И, пожалуй, надо провести сравнительные испытания в ЛИИ. Обычной пятерки, пулеметной и четверки с подвесными пушками.

“АКТ № 027/Л

по результатам сравнительных полигонных испытаний образцов вооружения самолётов ИС-5 (4×ШВАК), ИС-5П (6×УБК), ИС-4Б (2×ШФК-37).

1. Цели и условия испытаний

Испытания проводились в период 10–18 сентября 1942 г. на полигоне ЛИИ (г. Новосибирск).

· Цели наземные:

· мишень № 1 - одиночная 20-мм зенитная установка (макет с расчётом из 4 чучел);

· мишень № 2 - колонна из 5 грузовых автомашин (дистанция 800 м);

· Режим стрельбы: с пикирования 30°, 500 км/ч (для ИС-5/ИС-5П), 450 км/ч (для ИС-4Б). Боезапас - полный. Стрельба - прицельная, на поражение.

· Оценка точности - количество попаданий на одну атаку.

2. Результаты испытаний

2.1. ИС-5, 4×ШВАК

· По одиночной зенитке:

800 м - попаданий нет

400 м - 2 попадания. Расчёт условно выведен из строя.

Рассеивание: по горизонтали - до 6 м, по вертикали - до 8 м.

· По колонне машин:

400 м - 3 попадания

· Примечание: на дистанциях >600 м огонь малоэффективен. Рекомендуемая дистанция открытия огня - 400 м.

2.2. ИС-5П, 6×УБК

· По одиночной зенитке:

800 м - 3 попадания, расчёт выведен из строя.

Рассеивание: по горизонтали - до 8 м, по вертикали - до 15 м.

· По колонне машин:

800 м - 4 из 5 машин получили неоднократные попадания.

· Примечание: эффективен на дистанциях до 800 м. Высокая плотность огня позволяет стрелять с больших дистанций, не подставляясь под ответный огонь ЗА. Рекомендуемая дистанция открытия огня - 600–800 м.

2.3. ИС-4Б, 2×ШФК-37 в установках ПКП-3

· По одиночной зенитке:

800 м - попаданий нет

400 м - попаданий нет

200 м - 1 попадание.

Рассеивание: по горизонтали - до 20 м, по вертикали - до 15 м. Низкая скорострельность (170 выстр./мин), сильная отдача, приемлемая точность только первого выстрела.

· По колонне машин:

800 м - попаданий нет

400 м - попаданий нет

200 м - 2 из 5 машин по одному попаданию. Остальные не задеты.

· Примечание: Эффективен на близких дистанциях (<400 м).

3. Выводы

3.1. ИС-5 (пушечный) - огонь эффективен на дистанциях до 400 м.

3.2. ИС-5П (пулемётный) - огонь эффективен на дистанциях до 800 м.

3.3. ИС-4Б (ШФК-37) - огонь эффективен только с близких дистанций. Низкая скорострельность и сильная отдача снижают общую эффективность...”

Что ж. Хотя бы эту проблему можно решить так быстро и просто.

Глава 16. Технический совет

Куйбышев, 27 сентября 1942 года

В зале на втором этаже здания наркомата было людно. Длинный стол, покрытый зелёным сукном, стулья вдоль стен, мольберты для плакатов. У окна — графин с водой, стаканы, пепельницы. Пахло мастикой для пола, табачным дымом и той особенной, напряжённой тишиной, которая бывает перед важным разговором.

Сильванский пришел заранее. Развесил плакаты — общий вид самолёта, сечение крыла, схему силовой установки, расчётные графики. Плакаты были большими, чертёжными, с цифрами, выведенными тушью. Всё как положено.

Начали собираться члены техсовете НКАП.

Первым вошёл Яковлев — как обычно элегантный, в костюме. Он кивнул Сильванскому без улыбки и сел на своё обычное место — слева от председательского. Достал ручку, раскрыл блокнот. Всё это он делал машинально, не глядя, будто присутствовал здесь сотни раз. Что, в общем-то, было правдой.

За ним — Шахурин. Коротко стриженный, с усталым, но цепким взглядом. Он прошёл к председательскому месту, сел, положил перед собой папку. Не спеша перелистал, нашёл нужную страницу, подчеркнул что-то карандашом.

Потом потянулись другие: военпреды из Управления ВВС — двое полковников, одного он даже знал - Иванов, из 16 гвардейского полка; блеснул лысиной Поликовский Владимир Иванович, возглавляющий ЦИАМ и заодно 8 управление НКАП - а это прицелы, моторы, новые материалы; зашли Садовников, Царёв и Холщевников из ЦАГИ, приглашённые как эксперты; ещё несколько человек, которых Сильванский не знал.

Когда все расселись, Шахурин поднял взгляд.

— Товарищи, у нас на повестке один вопрос. Проект скоростного бомбардировщика ОКБ-153. Слово — товарищу Сильванскому.

Сильванский встал, подошёл к первому плакату.

— Товарищи, — начал он, — я представляю проект лёгкого скоростного бомбардировщика. Рабочее название — ЛБ.

Он указал на плакат. На ватмане был изображён двухмоторный высокоплан с длинным фюзеляжем и узким длинным крылом.

— Основные характеристики, — продолжал он. — Крейсерская скорость — более семисот километров в час. Дальность — две тысячи километров. Бомбовая нагрузка — тысяча килограммов. Практический потолок — одиннадцать тысяч метров. Экипаж — два человека: пилот и штурман-бомбардир. Оборонительного вооружения нет.

Один из военпредов, полковник Иванов, поднял руку.

— Товарищ Сильванский, вы предлагаете отправить лётчиков в бой без защиты?

— Скорость — вот главная защита, — ответил Сильванский. — На скоростном режиме ЛБ быстрее любого современного истребителя. Догнать его на высоте восемь-десять тысяч метров нечем и некому, а при перехвате бомбардировщик легко уклонится. МиГ-7 даёт 670 километров в час и имеет радиус разворота в километры. Мой самолёт даст скорости семьсот и больше. Разница в сорок-пятьдесят километров скорости на большой высоте — это лучшая защита, чем турель, пусть даже с пушками.

Полковник Иванов кивнул.

Сильванский перешел к другому плакату.

— Главное в этом проекте — крыло и двигатель. Крыло на консолях за ометаемой частью крыла имеет ламинарный профиль обтекания ЦАГИ-1-16 со сниженным сопротивлением, относительная толщина шестнадцать процентов в корне, двенадцать — на концах. Сужение — два с половиной. Удлинение — двенадцать. Концевые шайбы с зализами снижают индуктивное сопротивление и предотвращают срыв потока на законцовках. Механизация — закрылки Фаулера и, - Сильванский сделал паузу. - Интерцепторы вместо элеронов.

— Интерцепторы? — поднял бровь Поликовский. — Для управления по крену?

— Да. Они управляют креном, не создавая скручивающих нагрузок на крыло. На длинном тонком крыле это важно — элероны на тонких концах могут вызвать реверс на высоких скоростях. Интерцепторы этой проблемы лишены. К тому же тогда можно увеличить размах закрылков на почти все крыло и решить проблему заметно худших взлетно-посадочных характеристик ламинарного профиля.

Шахурин, до этого молчавший, подал голос.

— Где вы возьмёте дюраль, Александр Васильевич? — спросил он. — Ваше ламинарное крыло — это сплошной металл. Лонжероны, нервюры, обшивка.

— Крыло — однолонжеронное, — ответил Сильванский. — Лонжерон - двутавр из хромансиля с дюралевой стенкой. Основную массу и прочность даст менее дефицитный хромансиль. По нашим расчётам, на один самолёт нужно всего четыреста килограммов дюраля. Это в разы меньше, чем нужно на бомбардировщик Ту-2.

Заговорил Садовников.

- Ваше крыло имеет удлинение 12. Это больше, чем у планера. При скорости 700 км/ч на высоте 8 км динамическое давление ещё высокое. Такое крыло склонно к флаттеру. Вы просчитывали флаттерные характеристики? Как поведёт себя крыло при резком манёвре на предельной скорости? И интерцепторы сами могут быть источниками вибрации.

Сильванский ответил:

- Расчетная модель показала, что критическая скорость флаттера для крыла составляет 880 км/ч на высоте 8 километров. Продувки модели крыла показали, что профиль теряет ламинарность на 840 км/ч и его сопротивление резко увеличивается. Жесткость крыла на кручение и изгиб обеспечивает запас по критической скорости в 20%. Выпуск интерцепторов на высокой скорости допускается только на угол до 50 градусов, что более чем достаточно для создания управляющего момента, но, как показали продувки, недостаточно для вибраций.

Садовников задумчиво кивнул. Вступил Яковлев.

- Товарищ Сильванский, вы говорите о ламинарном профиле. Но ведь для него очень важна чистота поверхности, а на высоте 7–8 тысяч метров, где вы собираетесь летать, обледенение — обычное дело. Лёд на передней кромке сразу превращает ламинарный профиль в обычный, а то и хуже. Срыв потока будет внезапным. Как вы собираетесь бороться с обледенением, и что останется от ваших семисот после получаса полёта в облаках?

Сильванский указал на носок крыла.

- Бороться с обледенением мы будем с помощью находящейся внутри носка крыла системы электроподогрева передней кромки. В отличие от пневматических или жидкостных систем она не нарушает ламинарность профиля, полностью находясь внутри крыла. Единственное, что она потребует заметного количества электроэнергии во время работы, но с этим можно справиться, особенно учитывая, что на больших высотах угроза обледенения невысока.

Снова задал вопрос Поликовский:

- Проводили ли вы исследования технологичности вашего ламинарного крыла в условиях военного серийного производства? Какой останется прирост качества у серийной машины? 12 процентов, 2, или уйдет в минус?

Сильванский набрал воздуха.

- На данный момент у нас имеется опыт освоения и доводки ламинарного крыла истребителя-штурмовика ИС-5. Прирост скорости сразу составил чуть более трёх процентов, позже при доводке его повысили до четырёх и выше. Для освоения ламинарного качества поверхности пришлось создавать новые шаблоны, методы обработки и контроля качества поверхности. На новом крыле нам безусловно придется дополнять и внедрять их, но пока, из-за их отсутствия, можно только сказать, что мы рассчитываем в серии на десятипроцентный выигрыш по сопротивлению.

Поликовский поднял брови и кивнул, показав жестом, что у него всё.

- Продолжайте, товарищ Сильванский. - велел Шахурин.

Сильванский перешел к следующему плакату.

- Теперь двигатели. Точнее, комбинированные силовые установки: два винтовых мотора М-82Н с освоенной системой реактивного дополнения и дополнительными реактивными моторами.

Он взял указку, показал на схему.

— На истребителях-штурмовиках ИС была отработана система реактивного дополнения - реактивные выхлопные патрубки создавали тягу и эжектирующую струю, вытягивая из-под капота нагретый воздух. Мы переносим эту систему на самолёт ЛБ, и дополняем её прямоточным ускорителем серии ДМ товарища Меркулова. На взлёте он, как положено, выключен, в крейсерском режиме ускоритель включается, давая прибавку в скорости до ста километров в час, в зависимости от скорости полета. А встроив ускоритель в обводы мотогондолы, мы не увеличиваем сопротивление.

— Каков расход топлива? - буркнул Шахурин.

— Расход винтовыми моторами плюс двадцать процентов от их расхода на работу прямоточных ускорителей, — ответил Сильванский.

— А ресурс реактивного ускорителя? — с интересом спросил Яковлев. — Сотни часов, как у поршневого мотора, или десятки минут, как у ракетного ускорителя?

Сильванский был готов к этому вопросу.

- Готовые моторы типа ДМ показали возможность запускаться десятки раз и давать общую наработку в сотни часов, но старые модели предназначены для непрерывной работы только в течении минут. Сейчас товарищ Меркулов ведёт работу над мотором, способным работать непрерывно долгое время.

Яковлев что-то записал в блокнот.

— А обслуживание? — спросил он.

- Как показала практика - заметно проще, чем у винтовых моторов.

- Ещё, - Яковлеву становилось интересно. - У вас два мотора, по одному на крыло. Они работают независимо. Но если на одном борту реактивный двигатель включён, а на другом отказал — какова будет асимметрия тяги? Самолёт ведь начнёт разворачивать. На какой скорости лётчик сможет парировать это рулями? Или вы предлагаете включать реактивную тягу только вместе?

Сильванский кивнул.

- Асимметрия тяги в таком случае безусловно возникает, но, как и при отказе одного М-82Н, успешно парируется рулём направления и триммером на всем диапазоне скоростей и высот.

Свой вопрос задал второй полковник.

- Допустим, самолёт летит на форсаже. Вдруг резко убираете газ. Что происходит с реактивным контуром? Он же не отключается мгновенно.

- Он именно что отключается мгновенно, точнее, отключается зажигание. Небольшой остаток топлива в трубопроводе просто вылетает наружу через сопло. - ответил Сильванский.

Снова заговорил Поликовский.

- Вы отбираете часть выхлопных газов на дожиг или, наоборот, создаёте подпор в выхлопной системе? Как это сказывается на продувке цилиндров, на температуре головок?

- У нас есть отработанная на самолётах ИС конструкция реактивных патрубков и эжектора охлаждения подкапотного пространства, и она не создаёт подпора и никак не сказывается на продувке цилиндров, - ответил Сильванский. - Здесь же выходящие из капота выхлопные газы в смеси с воздухом направляются в реактивный двигатель и более никак не влияют на работу поршневого двигателя.

Сильванский подождал вопросов, не дождался и продолжил.

— Фюзеляж — деревянный полумонокок. Обшивка из берёзового шпона, склеенного клеем ВИАМ Б-3, что позволяет достичь хорошей гладкости поверхности. Стрингеры из дельта-древесины, шпангоуты фанерные. На высоте и скоростях до семисот километров в час это работает.

— А если больше? — спросил Яковлев.

— Если больше — значит, мы уже летим на звуковых скоростях. А это, Александр Сергеевич, уже не поршневая авиация. Это реактивная. И там другие материалы, другие конструктивные схемы, другие заводы.

Он сделал паузу, обвёл взглядом зал.

— И это — главное, товарищи. ЛБ — это мост. Мост от поршневой авиации к реактивной. Пока немцы, имея ресурсы всей Европы, возможно, уже запускают в серию реактивный самолёт — мы топчемся на месте. У нас нет жаропрочных сталей. Нет опыта. Но мы можем получить опыт сейчас. На дешёвых, доступных технологиях. Прямоточный двигатель — это просто труба. Ламинарное крыло — это профиль, который мы уже умеем делать. Мы можем построить этот самолёт и начать летать. Не через пять лет — через год. И получить данные, которые понадобятся для создания настоящего реактивного бомбардировщика. Когда у нас появятся двигатели — мы будем готовы.

Шахурин поднял руку, останавливая речь Сильванского.

— Товарищи, я хочу услышать мнение экспертов. Из ЦАГИ. Что скажете?

Первым встал Холщевников.

— Я занимаюсь воздушно-реактивными двигателями с компрессором — ВРДК. Схема, которую предлагает товарищ Сильванский, проще. У неё нет механического компрессора — работает газоструйный, на эжекции выхлопными газами. Это снижает КПД, но упрощает конструкцию. Мы провели расчёты. Прибавка в скорости на высоте восемь тысяч метров может достичь сто километров в час. Ресурс реактивного ускорителя можно довести до десятков часов непрерывной работы. Я считаю проект технически реализуемым.

Вторым встал Царёв — ведущий теоретик по аэродинамике.

— Ламинарное крыло, — сказал он, — мы изучаем. Профиль ЦАГИ-1-16 даёт выигрыш в качестве на крейсерских скоростях до двенадцати процентов по сравнению с обычным профилем. С закрылками Фаулера и интерцепторами управляемость остаётся приемлемой на всех режимах. Проблема — в точности изготовления. Поверхность крыла должна быть идеально гладкой. Если на серийных машинах допустить огрехи — весь выигрыш пропадёт. Но на опытном образце это можно сделать.

— Значит, вы рекомендуете строить? — спросил Шахурин.

— Я рекомендую построить опытный образец, — осторожно ответил Царёв. — Для проверки концепции.

Шахурин повернулся к Поликовскому.

— Владимир Иванович, ваше мнение?

Поликовский не спешил с ответом. Но всё же ответил.

— Товарищ Сильванский, я внимательно слушал ваш доклад. Идея интересная.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Однако я как человек, отвечающий за моторное хозяйство, обязан сказать о рисках. Ваш ускоритель - это дополнительная топливная аппаратура, система зажигания, регуляторы подачи... А вы говорите, что его ещё нет в металле.

Он отложил листы.

— Поэтому моё мнение как начальника 8-го управления: против постройки опытного образца, - он со значением посмотрел на Сильванского.- Я не возражаю. Но я прошу включить в план работ стендовую программу по ускорителям на базе ЦИАМ. Без этого я не дам заключения о готовности мотора к серии.

Он кивнул Шахурину и откинулся на спинку стула.

Шахурин сделал пометку в блокноте.

— Принято. Учтите, товарищ Сильванский. Теперь я хочу услышать мнение товарища Яковлева. Александр Сергеевич?

Яковлев отложил ручку, откинулся на спинку стула.

— Моё мнение, Алексей Иванович, такое. Проект интересный. Но сырой. Ламинарное крыло — мы уже знаем из опыта товарища Сильванского, что оно капризно на посадке. Интерцепторы вместо элеронов — никто не делал. Комбинированную силовую установку — тоже. И ресурс реактивного ускорителя пока неизвестен. Я не говорю «нет», Алексей Иванович. Я говорю: давайте построим один образец. Испытаем. Всё, что можно, проверим на земле, потом в воздухе. Если подтвердится хотя бы семьдесят процентов заявленных характеристик, а ресурс окажется не двадцать часов — тогда будем думать о серии. Если нет — закроем тему.

Яковлев солнечно улыбнулся.

- Я понимаю, товарищ Сильванский хочет совершить рывок. Но рывки хороши в спорте, а в авиации, особенно в военное время, — это риск потерять и время, и ресурсы, и, главное, лётчиков. Лучше медленный, но уверенный шаг, чем прыжок в пропасть.

Шахурин кивнул.

— Спасибо, Александр Сергеевич. Учту.

Он обвел взглядом всех присутствующих.

— Товарищи, я подвожу итог. Проект ЛБ — скоростной бомбардировщик с комбинированной силовой установкой — признать технически интересным, а постановку задачи — своевременной. Все высказанные замечания — принять к руководству. Что касается практических шагов...

Он взялся за блокнот.

Первое. Постройку опытных образцов проводить на заводе №153. Силами ОКБ-153 в месячный срок разработать план работ с указанием потребных материалов, комплектующих и станочного времени. План представить в наркомат.

Второе. Поскольку проект требует выделения дополнительных фондов, я выношу вопрос о постройке опытных образцов на рассмотрение ГКО. Соответствующий проект постановления будет подготовлен в недельный срок.

Третье. До решения ГКО заводу и ОКБ номер 153 приступить к подготовительным работам — изготовлению оснастки, заказу материалов по внутринаркоматским лимитам, без отвлечения от выполнения текущего плана серийных поставок.

Четвертое. ЦАГИ продолжить продувки крыла ЛБ и в особенности интерцепторов на скоростях до 750 км/ч. ЦИАМ организовать стендовую программу испытаний форсажных камер с имитацией высотных условий. Отчёты — к первому декабря.

Сильванский вышел из зала нескоро. Попрощался с Холщевниковым, с Царёвым, собрал плакаты. Переварил, что они всё-таки приняли проект. Он, конечно, сделал всё, чтобы так произошло, но был приятно удивлен, что получилось...

...И что вопросов было заметно меньше, чем могло и должно было быть.

Вместе с ним из зала вышел Яковлев. Увидел Сильванского, остановился.

— Поздравляю, Александр Васильевич. — В его голосе не было даже иронии. Правда, и других эмоций.

— Благодарю, Александр Сергеевич.

— Но учтите: если ваш бомбардировщик провалится на испытаниях, — кивнул Яковлев. — Это будет ваш личный провал. Никто не скажет «эксперимент не удался». Скажут «Сильванский не справился». Вы готовы к этому?

— Готов, — ответил Сильванский. — Всегда готов.

Яковлев помолчал секунду.

— Вы, Александр Васильевич, — сказал он наконец, — всё время лезете на рожон. Не надоело?

Сильванский невесело усмехнулся.

- Если не лезть - хуже будет. Приходится лезть.

— Что ж, лезьте, Александр Васильевич, — Яковлев чуть заметно усмехнулся. — Только не забывайте, что в нашей работе падать приходится так же часто, как и летать. И удары о землю всегда болезненны. Особенно когда под тобой — не только ты сам.

Он кивнул, давая понять, что разговор окончен, и зашагал по коридору — неторопливо, уверенно, как человек, который давно научился рассчитывать каждый свой шаг и не тратить время на тех, кто лезет на рожон.

Сильванский посмотрел ему вслед. Ладно.

Главное сделано. Можно работать дальше.

Глава 17. Цена скорости

Новосибирск, октябрь 1942 года

Сильванский не собирался в ЦАГИ. А что, всё и так было готово.

Царев сотоварищи наконец-то смогли определиться с крылом ЛБ и тем, что можно было уточнить по нему за такой короткий срок. Даже с формой газоструйного компрессора помогли.

Сильванский жалел об отсутствии интеллектуальных систем автоматизированного проектирования, но как минимум некоторую их часть хорошо мотивированный и оснащенный филиал института успешно заменил. В мотивации и оснащении им очень сильно помогал завод - о чем-то он сразу знал, вроде того, что сотрудники ЦАГИ, занятые в работах, столуются на заводе, а о чем-то, вроде того, как завод поучаствовал в постройке аэродинамической трубы Т-203, узнал не сразу, хотя казалось бы.

Однако в тот день его вызвонил Данишевский и сказал: «Бросай всё. Едем к Чаплыгину.»

Сергей Алексеевич Чаплыгин, академик, Герой Социалистического Труда, сидел в своём кабинете, заваленном книгами. Ему было 73 года и Сильванский с ним ещё ни разу не встречался.

Сейчас перед ним сидел сухонький старик с цепкими, не по-старчески блестящими глазами и уверенным голосом.

- Садитесь, молодые люди. - Чаплыгин указал на стулья. - Слышал, вы пару месяцев назад Холщевникова и Меркулова в кучу собрали. А теперь ещё и Люлька у вас нашелся.

- Точно так, Сергей Алексеевич. - Сильванский сел. - Архип Михайлович приехал по моему приглашению. Работаем над комбинированной силовой установкой.

- Знаю. - Чаплыгин достал из ящика стола папку. - Я изучил ваши проекты. И про эжекцию выхлопом, и про реактивный ускоритель. И про проект ЛБ. - Он посмотрел на Сильванского поверх очков. - Оригинально. Недальновидно, но оригинально.

- Почему недальновидно? - Сильванский удивился.

- А потому, - Чаплыгин усмехнулся, - что вы топчетесь на месте. Поршневой мотор, пусть даже с форсажем, - это тупик. Прямоточный контур - это игрушка для разгона. А настоящая реактивная авиация - это газотурбинный двигатель. И вы это подозреваете. Поэтому и с Архипом связались.

Он посмотрел куда-то поверх их голов.

- В 1903 году я защитил докторскую диссертацию «О газовых струях». Тогда это была чистая теория. Сейчас - это насущная потребность. Теоретически работу реактивного сопла мы знаем. Но нужны люди, которые смогут превратить теорию в металл.

Он повернулся к Сильванскому.

- Вы - не учёный. Вы - практик, и хороший. Вы можете организовать процесс. Люлька в своем роде гений. Меркулов руками создал свой прямоточник. Но врозь вы ничего не сделаете. А вместе - можете.

- И что вы предлагаете?

Чаплыгин придвинулся к столу.

- Я поговорю с Христиановичем. Он даст вам свою лабораторию. Я поговорю с Кулагиным в обкоме. Он даст вам ресурсы. А вы займётесь делом.

Сильванский помолчал. У него на языке вертелся вопрос, который он боялся задать. Но всё же спросил:

- Сергей Алексеевич, а вы... вы уверены, что доживёте до результата?

Чаплыгин усмехнулся.

- До результата - нет. До старта - да. - Он посмотрел на календарь. - Через два дня у меня приём в Кремле. Я буду докладывать товарищу Берии о состоянии авиационной науки. И я включу в доклад раздел о реактивных двигателях. О ваших работах. О Люльке. О Меркулове.

- Понял. - Сильванский поднялся. - Спасибо, Сергей Алексеевич.

- Не за что. - Чаплыгин посмотрел на него долгим взглядом.

Через два дня после разговора с Чаплыгиным вся команда собралась в лаборатории ЦАГИ.

- Товарищи, - начал Сильванский. - Я разговаривал с академиком Чаплыгиным и он выразил полную поддержку и одобрение нашим работам.

- Нашим работам? - задумчиво произнес Игорь Меркулов. В голосе его прозвучало нечто среднее между скепсисом и профессиональным любопытством.

- Да, нашим. - Сильванский постучал пальцем по выложенному на стол листу. - Потому как газотурбинный двигатель, который проектирует Архип Михайлович, вполне можно сделать с нуля, но зачем? Примерно половину его двигателя уже сделал Игорь Алексеевич.

- То есть? - спросил Люлька. Его лицо было непроницаемо, но в глазах появился острый, въедливый интерес. - Вы хотите сказать, что мой двигатель... вы хотите его собрать из того, что уже есть? Или мы придумываем что-то новое?

- Прямоточный двигатель, который разработал Игорь Алексеевич, это то, без чего не обойтись и газотурбинному двигателю. - начал объяснять Сильванский. - Воздухозаборник, камера сгорания, сопло. - Сильванский ткнул карандашом в указанные места. - И вы оба уже решали многие проблемы: смесеобразование, стабилизация пламени, охлаждение стенок.

Меркулов молчал, но в его глазах загорелся профессиональный интерес - тот самый, который отличал его как «специалиста, всегда думающего над новыми схемами».

- Игорь Алексеевич - специалист по горению в потоке. Это бесспорно, - сказал Архип Люлька сдержанно своим мяхким южным говором. - Я это признаю. Но камера сгорания - это не весь двигатель. У меня, Александр Васильевич, всё по-другому: турбина, компрессор, валы, подшипники. Всё то, что вращается и должно выдерживать высокие температуры. И даже камера сгорания другая.

Сильванский ткнул в него пальцем.

- Вот именно. Это то, что можете сделать и сделаете вы. А вот решать проблемы слишком горячей стенки камеры сгорания вам приходится обоим.

Меркулов улыбнулся.

- И сейчас вы скажете, что знаете, как её решить.

Сильванский кивнул.

- Скажу. Архипу Михайловичу говорил и вам скажу. Нам нужно сделать воздушный промежуток между стенкой и пламенем, и этого уже хватит, чтобы понизить температуру до приемлемой.

- Приемлемая - это градусов четыреста? - улыбнулся Меркулов. - Один черт такую трубу на самолёт не повесишь - сожжёт.

- А вот дальше - ваш способ, Игорь Алексеевич, - улыбнулся Сильванский. - Охлаждение внешней стенки.

- Какой внешней стенки? - пододвинулся Люлька.

- А вот такой. - Сильванский провел несколько параллельных линий на листе. - Здесь по оси двигателя у нас область высокой температуры. Там может быть и тысяча градусов, туда идёт почти весь сжатый воздух из заборника. - на листе появились несколько стрелочек. - Но часть холодного воздуха мы направляем между двумя стенками, внешней и внутренней, и он перетекает через отверстия во внутренней стенке внутрь, отжимая факел от металла ближе к центру. А внешнюю стенку охладить будет гораздо проще.

- Вы ещё скажите, что знаете, как это сделать, Александр Васильевич, - поднял глаза и откинулся на спинку стула Меркулов.

- Нет, - вздохнул Сильванский. - Я всего лишь немного понимаю аэродинамику, и поэтому могу сказать, что отверстия в горячей стенке должны быть не просто дырками, а скорее воздухозаборниками, ну или как на тёрке. А вот понять, сколько и каких нужно отверстий, как там горит топливо, и выстроить из этого целый двигатель - это сможете только вы.

Люлька с интересом смотрел на картинку и что-то обдумывал. А потом спросил:

- Я правильно понимаю, что и лопатки турбины этим способом можно охлаждать?

- Наверное, - задумчиво кивнул Сильванский. - Кстати, отличная идея, Архип Михайлович. Я-то с турбиной видел только два выхода - или делать холоднее, или взять материал, который не плавится.

- И что ж это за металл такой волшебный, который не расплавится в середине бензинового факела? - спросил Меркулов.

- Не металл. - поправил Сильванский. - То есть именно неметалл. Тот же карборунд весьма тверд и тугоплавок, куда там стали.

- Карборунд, говоришь, - задумчиво протянул Люлька. - Как абразив он, конечно, известен. Но чтобы лопатки из него делать... Тут ведь не только температура важна. Лопатка должна держать нагрузки от центробежных сил, от вибраций. А керамика - она хрупкая. Не дай бо, если в материале появится микротрещина. Он тут же, на этих оборотах, разлетится в пыль. Это не шутка, Александр Васильевич. Тут даже не десятки лет исследований нужно, а целое новое направление.

- Даже так есть подходы, например, подпереть хрупкий материал чем-то вязким, как у нас в бронестеклах сделано, - возразил Сильванский. - Но тут и вязкий материал нужен тугоплавкий, на тысячи полторы градусов, так что работы правда на годы...

Сильванский усмехнулся.

- Но разве это плохо? Как будто мне после войны самолёты строить не придется.

- Вот именно, - вздохнул Люлька. - А мне, Александр Васильевич, двигатель нужен через год. А через два - другой. И третий. И так, пока жив. Так что не гонитесь за чудом. Давайте делать то, что можно сделать сегодня. А чудеса оставим будущему.

- Вы, Архип Михайлович, прагматик, - сказал Меркулов.

- А кто в нашем деле выжил? - спросил Люлька. - Прагматики.

Сильванский улыбнулся, глядя на них, склонившихся над чертежом меркуловского ДМ.

III

- Аркадий Дмитриевич, приветствую. Нужны моторы. Два М-82Н. Для нового бомбардировщика.

- А, для ЛБ! - Швецов хмыкнул в трубку. - Слышал, слышал. Ты, Саша, везде успеваешь. И штурмовики тебе, и ламинарное крыло...

- Давайте ближе к делу. Дадите моторы, Аркадий Дмитриевич?

- Саша, - Швецов понизил голос до доверительного, - Моторы я тебе дам. Но я тебе как другу скажу: над тобой в наркомате смеются. Считают, что ты собрал в самолёте все ошибки, что только можно было сделать. Туполев, говорят, высказался в духе: «Один самолёт с таким крылом разбил, так ему мало показалось». Яковлев в своём кругу сказал: «Сильванский решил переплюнуть Калинина». Это он про твои концевые шайбы.

- Только это? - усмехнулся Сильванский.

- Погоди, не всё. Ильюшин, когда узнал, что ты хочешь ставить интерцепторы вместо элеронов, сказал: «Он поставил тормоза для большей скорости? Лучше б сам умел тормозить». И ещё он сказал: «Я вообще не понимаю, зачем нужен скоростной бомбардировщик без пушек и без стрелка. Это не бомбардировщик, а гоночный болид».

- А вы что думаете?

- А я ничего не думаю, - неожиданно спокойно ответил Швецов. - С твоего штурмовика споначалу тоже смеялись.

Сильванский кивнул машинально, забыв, что собеседник его не видит.

- Учту, Аркадий Дмитриевич. Спасибо за науку.

В середине октября, под вечер, Данишевский вызвал его звонком. Дождался, молча вручил папку из сейфа и отвернулся.

Сильванский взял её. Внутри обнаружилась выписка из постановления ГКО - несколько листов плотной бумаги, исчёрканных подписями и резолюциями.

“..2. Организовать совместную опытно-конструкторскую группу в составе: ОКБ-153 (главный конструктор Сильванский А.В.), СКБ-7 (главный конструктор Меркулов И.А.), конструкторской группы Люльки А.М. при головной роли ОКБ-153.

3. Перевести конструкторскую группу А.М. Люльки в Новосибирск на завод №153. Обеспечить размещение, оборудование и социально-бытовые условия.

4. Обязать Наркомат авиационной промышленности выделить заводу №153 дополнительно станки по списку...”

Сильванский дочитал выписку до конца. Кроме него. в папке обнаружилась телеграмма Шахурина, требующая от Сильванского и Люльки срочно прибыть в Москву к Берии со всеми проектами и наработками по реактивной теме.

Кажется, Чаплыгин всё-таки достучался до небес.

А Данишевский молчал, но очень выразительно. Прям ощутимо, что ему ещё одна головная боль на его заводе никуда не уперлась. И даже выделенные станки прямо из Америки - тоже.

Здание на Лубянке встретило их неласково, но как-то даже привычно. Их записали и провели, видимо, привычным маршрутом.

Люлька шёл рядом, внешне спокойный, но Сильванский заметил, как тот то и дело поправляет галстук - ненужный, формальный, в этом здании совершенно лишний.

Берия поднял голову, когда они вошли, и с секунду рассматривал их поверх стёкол - цепко, неспешно, как опытный следователь, оценивающий подозреваемых.

- Товарищ Сильванский. - Он кивнул на стулья. - Садитесь. - Взгляд переместился на Люльку. - Товарищ Люлька.

- Так точно, товарищ Берия, - Люлька сел на стул, выпрямившись. - Архип Михайлович Люлька.

Берия кивнул.

- Академик Чаплыгин, с которым я на днях беседовал, говорит, что вы - лучший специалист по газотурбинным двигателям в стране.

Люлька промолчал - не от скромности, а от нежелания говорить лишнего.

- А вы, товарищ Сильванский, - Берия перевёл взгляд, - я смотрю, собираете вокруг себя всех, кто хоть что-то понимает в реактивном движении. Холщевников, Меркулов, теперь Люлька. И ваш ЛБ, про который в наркомате столько споров. - Он усмехнулся одними уголками губ. - Не боитесь, что не взлетит?

- Сделаю всё, что нужно, товарищ Берия, чтобы он взлетел, - честно ответил Сильванский.

Берия кивнул - скорее себе, чем им.

Он открыл лежавшую перед ним папку - толстую, с грифом «Сов. секретно», испещрённую пометками и подчёркиваниями.

- У меня есть информация, которую я не могу не принимать во внимание. - Он поднял глаза, глядя поверх пенсне. - И вы, товарищ Сильванский, как конструктор, имеющий допуск к совершенно секретным материалам, должны знать, о чём идёт речь.

Он выдержал паузу.

- Наши товарищи из научно-технической разведки работают за рубежом. И они докладывают, что и англичане ведут активные работы по созданию реактивных двигателей для военной авиации. - Он перелистнул страницу. - В частности, в Англии уже создан работающий образец турбореактивного двигателя. Наши разведчики датируют это началом прошлого года. Фрэнк Уиттл, англичанин, работает над этой темой с середины тридцатых годов. Сейчас, по имеющимся данным, они уже близки к созданию боеспособного образца реактивного самолёта.

Люлька, сидевший неподвижно, чуть заметно напрягся.

- Но это ещё не всё, - продолжал Берия. - Что касается немцев... - Он сделал паузу, давая словам осесть. - У нас есть сведения, что в Германии также ведутся интенсивные работы. И более того - первый полёт боевого реактивного самолёта состоялся в июле этого года.

Сильванский еле заметно кивнул.

Восемнадцатое июля сорок второго. В его прошлой жизни, в той истории, в тот же день Ме-262 поднялся в воздух с реактивными двигателями. И сейчас, в этой реальности, всё шло по тому же графику.

Берия, заметив его реакцию, прищурился.

- Вы что-то знаете об этом, товарищ Сильванский?

- Знаю только то, что немцы не стали бы вкладывать ресурсы в эту тему, если бы не видели в ней перспективы, - осторожно ответил Сильванский. - Они всегда стремились к техническому превосходству. И если их реактивный самолёт действительно летает - это значит, что скоро мы можем столкнуться в воздухе с самолётом, который будет на двести-триста километров в час быстрее любого нашего истребителя.

Берия смотрел на него долго, пристально. Потом кивнул.

- Именно это меня и беспокоит, товарищ Сильванский. - Он отодвинул папку. - Товарищ Сталин требует, чтобы мы не отставали. Поэтому и вышло постановление ГКО. Поэтому я вызвал вас сюда.

Он обвёл взглядом обоих.

- Теперь ответьте мне, как специалисты. Вопрос первый. Что такое турбореактивный двигатель? Объясните простыми словами, без формул и сложных терминов. Чем он отличается от вашего поршневого мотора с форсажем?

Люлька переглянулся с Сильванским. Тот кивнул.

- Турбореактивный двигатель, товарищ Берия, - начал Люлька своим тихим, спокойным голосом, - это тепловая машина, которая не требует воздушного винта. Воздух засасывается в двигатель через воздухозаборник, сжимается в компрессоре, поступает в камеру сгорания, где смешивается с топливом и сгорает. Горячие газы сначала вращают турбину, которая крутит компрессор, а затем выбрасываются назад через сопло, создавая реактивную тягу.

Берия слушал, не перебивая.

- В поршневом моторе с дополнительной реактивной системой, - продолжал Люлька, - реактивная добавка невелика, даёт прибавку в 10–15 процентов. В турбореактивном двигателе тяга полностью реактивная, и она может быть в разы больше при той же массе. На больших высотах и скоростях, где поршневой мотор задыхается, реактивный продолжает работать с полной отдачей.

- И каковы перспективы? - спросил Берия. - Через сколько лет мы можем получить такой двигатель?

Люлька помолчал, подбирая слова.

- Если бы у меня было конструкторское бюро, стенды, материалы и возможность работать без оглядки на другие темы - я бы сказал, через три-пять лет. Главная проблема - жаропрочные сплавы для турбинных лопаток. Они должны работать при температурах 700–800 градусов. Таких наших сплавов пока не существует.

Берия сделал пометку в блокноте.

- Понял. Вопрос второй. Насколько реально немцам запустить реактивный истребитель в серию в ближайшее время?

Сильванский, молчавший до этого, решил, что пора вступать.

- Реально, товарищ Берия. Немцы имеют доступ к хрому, молибдену, вольфраму - металлам, которые нужны для жаропрочных сплавов. Их промышленность не эвакуируется, она работает на полную мощность. Если их самолёт уже летает, то через год-полтора они начнут серийный выпуск.

Он помолчал.

- И тогда мы столкнёмся с ситуацией, когда наши лучшие истребители - МиГ-7, ИС-7, И-185 - будут безнадёжно устаревшими. Они просто не смогут догнать реактивный самолёт.

Берия откинулся на спинку стула, постукивая пальцем по столу.

- Значит, времени у нас мало, - сказал он, не столько спрашивая, сколько утверждая.

- Очень мало, товарищ Берия, - подтвердил Сильванский. - Поэтому я и предлагаю не откладывать работы по турбореактивным двигателям в долгий ящик. И поэтому же я обратился к товарищу Люльке.

Берия снова помолчал, глядя куда-то в сторону. Потом его взгляд вернулся к Сильванскому.

- Хорошо. Вопрос третий. Вы, товарищ Сильванский, строите самолёт ЛБ. Говорите, что это мост к реактивной авиации. - Он подался вперёд. - А кто в нашей стране - из аэродинамиков, из конструкторов - может помочь вам в этой работе?

Сильванский замер. Неужели?!..

- Есть один человек, товарищ Берия, - сказал он ровно. - Роберт Людвигович Бартини.

Берия поднял бровь. Имя, очевидно, было ему знакомо.

- Бартини, - повторил он задумчиво. - Итальянец. Коммунист. Осуждён в тридцать восьмом. - В его голосе не было ни удивления, ни раздражения - только спокойная констатация факта. - Что вы о нём знаете?

- Я знаю, товарищ Берия, что Бартини - один из лучших аэродинамиков в стране. Возможно, лучший. - Сильванский говорил спокойно и уверенно. - Для самолёта ЛБ, для скоростного самолёта с ламинарным крылом, и для других скоростных самолётов консультации такого специалиста были бы бесценны. Его опыт в аэродинамике больших скоростей, в стреловидности, в управлении пограничным слоем - это именно то, чего мне не хватает.

Берия молчал. Смотрел на Сильванского долгим, непроницаемым взглядом. Потом перевёл глаза на Люльку.

- А вы, Архип Михайлович, что скажете?

Люлька чуть помедлил с ответом, потом тихо произнёс:

- Я не аэродинамик, товарищ Берия. Я двигателист.

Берия кивнул - то ли соглашаясь, то ли просто отмечая сказанное.

Он потянулся к лежавшему на столе телефону - не к обычному, а к правительственному, чёрному аппарату с кручёным шнуром. Снял трубку, набрал номер. Сказал коротко:

- Соедините с Омском. С Кутеповым.

Ожидая ответа, он даже не взглянул на Сильванского с Люлькой - будто их здесь и не было. Только барабанил пальцами по столу - сухо, отрывисто, в такт каким-то своим мыслям.

- Кутепов? - сказал он наконец в трубку. - Берия. У меня к тебе вопрос. Там у тебя работает Бартини. В каком он состоянии?

Он слушал недолго. Поморщился - то ли от того, что услышал, то ли от того, что ждал более пространного ответа.

- Понял. Слушай сюда. Организуй его консультацию для конструктора Сильванского по вопросам аэродинамики больших скоростей. В Новосибирске. И чтоб никаких эксцессов.

Он помолчал, слушая ответ.

- Лично проследишь. Всё.

Он положил трубку и повернулся к Сильванскому.

- Будет вам консультация, - сказал он сухо. - Когда, где и при каких условиях состоится встреча - узнаете дополнительно.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

- И ещё, товарищи.

- Да, товарищ Берия?

В его голосе не было угрозы - только тяжёлая, давящая уверенность человека, который не привык, чтобы его указания исполнялись спустя рукава.

- Нам нужны эти самолёты. Нам нужны эти двигатели.

- Понял, товарищ Берия.

Они вышли. В коридоре Сильванский выдохнул. Немного демонстративно даже.

Люлька, шагавший рядом, сказал негромко:

- Александр Васильевич, а вы понимаете, что вы сделали?

- Понимаю, - ответил Сильванский. - Я сделал то, что должен был сделать.

Они всё так же в сопровождении спустились в вестибюль и вышли на улицу.

В комнате, а точнее, в кабинете первого секретаря Новосибирского обкома было душно и людно. За столом сидели первый секретарь обкома Кулагин, начальник филиала ЦАГИ Христианович и Сильванский. У двери, чуть поодаль, - капитан НКВД из Особого отдела.

- Товарищ Берия дал добро на консультацию, - сухо произнёс Кулагин. - Но с условиями. Никаких бумаг. Никаких чертежей. Только устные вопросы. И время - двадцать минут.

Дверь открылась. Вошёл худощавый человек лет сорока пяти, поджарый, одетый в обычный затрапезный пиджак. Вёл он себя сдержанно, без тени позёрства. Его цепкие спокойные глаза осмотрели кабинет, словно он просчитывал прочность каждой детали обстановки, и остановились на Сильванском. Это был Роберт Людвигович Бартини.

- Здравствуйте, товарищи, - сказал он без тени подобострастия. - Чем могу быть полезен?

Сильванский коротко описал проект ЛБ: ламинарное крыло, интерцепторы, комбинированную силовую установку.

Бартини слушал, не перебивая, изредка кивая. Когда Сильванский закончил, Бартини просто спросил:

- А что по прочности фюзеляжа? На семистах километрах в час его закрутит. Вы считали?

- Считали, - спокойно ответил Сильванский.

- И что получилось?

- Восемьсот должен выдерживать. Склейка шпона под углом в 45 градусов решает проблемы.

Бартини снова кивнул. Взял со стола карандаш и на клочке бумаги молниеносно набросал какие-то расчёты - левой рукой, причём текст получился зеркальным, справа налево. Оценил. И тихо, без тени бравады, изрёк:

- Слушайте внимательно. У вас длинное крыло. Консоль на скоростях за шестьсот будет испытывать крутильные колебания. Я бы на вашем месте сделал три вещи.

Он заговорил быстрее, чётко чеканя слова, - так диктуют, когда времени в обрез.

- Первое. Увеличьте толщину обшивки на консоли. На последних полутора-двух метрах крыла увеличивайте ещё.

- Второе. Введите дополнительный задний лонжерон или мощную стенку в районе семидесяти процентов хорды. Создайте двухзамкнутый контур. Жёсткость на кручение на конце поднимется в три-четыре раза. Иначе крыло скрутит, как пропеллер.

Сильванский молча кивнул, запоминая.

- Третье. Ваши концевые шайбы идея неплохая, но вы перестарались с высотой. Уменьшите. Сохраните площадь за счёт хорды. И угол сделайте не девяносто, а семьдесят пять - восемьдесят градусов. Это снизит изгибающий момент в основании.

Капитан НКВД шагнул вперёд - время истекло. Бартини молча встал и, даже не взглянув на конвоира, направился к выходу. У двери он на мгновение задержался, повернул голову и сказал спокойно:

- Удачи, товарищ Сильванский. Не бойтесь ошибаться. Бойтесь не пробовать.

Дверь закрылась.

Глава 18. Движение это жизнь

Из мемуаров Н. П. Воронова, в 1942 - командира 1-й транспортной авиагруппы особого назначения.

«Воздушный мост через линию фронта - это суета сует, если нет земли. Пока передовая команда не выбрала площадку, не укатала снег и не разложила указатели, лететь некуда. А если ещё и связь пропала - хоть в небе ночуй».

Воронов сидел над картами в штабе 17-й воздушной армии, когда адъютант положил перед ним плотный пакет с грифом «Особой важности».

Пятнадцатого ноября замкнулось кольцо вокруг сталинградской группировки Паулюса. Окружение вышло плотным, внешний фронт быстро отодвигали на запад, и теперь взгляд Ставки устремился дальше - к Ростову, к нижнему Дону, к перехвату всей кавказской группировки вермахта. Но для такого броска нужен был темп.

Командование решило создать ещё несколько транспортных авиагрупп особого назначения - ТАОН - на базе уже имевшихся лёгких транспортных полков и отдельных эскадрилий по образу и подобию группы Воронова, чтобы снабжать горючим и боеприпасами подвижные соединения, ушедшие в прорыв, доставлять самое необходимое, подстраховывать армейские обозы и закрывать разрывы. Но от решения до результата слишком долгий путь и до ноября не успели.

Остающуюся уникальной группу Воронова к этому моменту доукомплектовали и расширили. Теперь “небесных полуторок” По-4 было больше сотни, а к ним добавились ещё с полсотни одноразовых планеров А-7 конструкции Антонова - цельнодеревянные, вместительные, годные и для десанта, и для топлива в бочках. Больших самолётов не прибавилось, но и это было неплохо.

А именно его группе приказом ставили задачу снабжать две армии: 5-ю танковую генерала Романенко и 5-ю ударную генерала Цветаева, нацеленные от Воронежа на юг, на Ростов. Армии были подвижными, голодными до горючего, и от них ждали невозможного - темпа в пятьдесят-семьдесят километров в сутки при отрыве от баз на полторы сотни вёрст.

Воронов прочёл приказ, сложил в планшет. Потом поднял глаза на своего зама, капитана Журбу, и коротко сказал:

- Готовь передовые команды к отправке. Сам поедешь?

Журба немного прикинул в уме и ответил:

- Поеду.

Воронов знал по весеннему опыту снабжения окружённых частей - если в точке приёма не встречают, не разгружают, не охраняют - любой рейс превращается в лотерею. Поэтому первые свои усилия он направил не в небо, а на землю: в каждую наступающую армию, в каждый подвижный корпус ушла передовая команда.

Что везли с собой эти команды? Специалистов - аэродромного инженера, метеоролога, радиста с рацией, двух-трёх техников. Связистов - с новыми, компактными рациями, которых не хватало всем, но ему достали. И задачу: выбрать и подготовить полевые площадки, удобные и для самолётов, и для наземных войск. Площадки должны были быть ровными, не каменистыми, длиной хотя бы триста метров - По-4 легко садился и пустым взлетал ещё легче, но не У-2 всё же. И чтобы рядом проходила хоть какая-то дорога, а не замёрзшая целина.

Грузовые команды набирали из тыловиков, выздоравливающих, а то и из местного населения - казаков с хуторов, понимавших толк в лошадях и телегах, а теперь осваивавших выкатку бочек из брюха По-4. Людей учили быстро: открыть грузовые двери, выкатить и вытащить тару, принять от лётчика накладную. Норматив поставили жёсткий: разгрузка восьмисот килограммов - семь минут. Любой сидящий на земле самолёт становился мишенью, и любой шальной снаряд или очередь с мессершмитта могли превратить самолёты с грузом в костёр.

Техническое обслуживание мотопланеров легло на плечи техников-мотористов. Мотор М-11Д, пятицилиндровая звезда воздушного охлаждения, был неприхотлив, но требовал замены масла через каждые пять-шесть лётных часов, чистки свечей, проверки тяг. А главное - иногда и срочного ремонта: прогар клапана, течь масла, боевые повреждения. В каждую передовую команду включили ремонтную летучку - полуторку с инструментом, запасными частями, ручным насосом и бочкой масла. Бензина не хватало всем, поэтому летучки с газгенами приходилось заправлять дровами или углем, как и весь тыловой транспорт.

Отдельно решался вопрос вооружения. Ночью По-4 чувствовал себя одинаково что с пулеметами, что без, но дневные рейсы над степью, где противник мог оказаться везде, требовали средств защиты. На части машин установили турельные пулемёты ДА или ШКАС; на некоторых были ещё и дополнительные пулемёты в блистерах по бортам. Это съедало грузоподъёмность - сто, а то и сто пятьдесят килограммов уходило на стрелка и боекомплект. Но Воронов настоял: лучше привезти на бочку меньше, но довезти, чем кормить падальщиков.

Планеры А-7 буксировались бомбардировщиками СБ или теми же Ли-2. Их было решено использовать как бензовозы - в тесном и неудобном десантном отделении разместились фибровые баки на триста и пятьсот литров, а ещё чудо техники - ручной насос. Планер был одноразовым устройством, поэтому среди прочего в комплекте груза появились средства для его быстрой разборки на дрова для газгенов и другие полезные вещи. Лётчики летать на них боялись и вполне обоснованно, но привезти полтонны топлива одним куском было слишком заманчиво.

III

Работа началась, едва передовые команды доложили о готовности первых площадок. По-4 поднимались в небо ещё затемно, полёты заканчивались в сумерках, а техники днём и ночью заправляли и осматривали машины. Норма - четыре-пять рейсов в сутки на экипаж. Плечо подвоза росло с каждым днём: от восьмидесяти километров в конце ноября до ста пятидесяти к середине декабря. Шли медленно и невысоко, чтобы не светиться на фоне неба - и не теряться в этой зимней снежной круговерти.

Фоном шли сводки с фронтов. Пятого декабря немцы нанесли контрудар от Котельниково. 18-го стало известно, что удар отражён. В сводках мелькали названия армий, номера дивизий, фамилии генералов. А транспортники всё летали.

Проблем хватало. Погода на юге России в декабре - малоприятная: снегопады, низкая облачность, обледенение. Фанерные По-4 покрывались коркой льда, теряли скорость, с трудом держали высоту. Огонь с земли вёлся и немецкий, и, случалось, свой. Истребителей противника, к удивлению, встречали редко: люфтваффе было занято в сталинградском котле и где-то в других местах, что очень радовало транспортников. Но сколько-то машин всё же потеряли - от мессершмиттов, от обстрелов с земли, от вынужденных посадок, от несчастных случаев. Экипажи порой погибали, в том числе те, с кем Воронов летал ещё весной, иногда возвращались пешком, но темп не снижался. Движение было жизнью, и жизнь эта требовала жертв.

Двадцатого декабря Воронова вызвал по радио командующий 5-й танковой армией Романенко - не через штаб ВВС, а через рацию передовой команды. Эфир звучал хриплым, почти лающим голосом, перебиваемым треском помех, открытым текстом:

- Воронов! Ты меня слышишь? Двадцать четвёртый корпус встал у Дона! Горючего ноль! Танки стоят, как мишени, понял? Если через шесть часов не дашь бензин - я тебя, падла, лично пристрелю! Ты понял?!

Воронов знал: Романенко не шутит. Командующий 5-й танковой славился крутым нравом и в выражениях не стеснялся, да и в действиях тоже.

- Так точно!

Романенко ушел со связи, не прощаясь. Уточнять детали пришлось со связистами передовой команды.

Воронов, уточнив план полета со штабом армии, загрузил и лично поднял группу: двадцать шесть По-4 с бочками, залитыми под завязку соляркой, и пять Ли-2. Ли-2 шли пустыми, но каждый тащил на буксире по два планера.

Полёт выполняли на малой высоте, под прикрытием выделенных истребителей Як. Шли, с трудом ориентируясь. Немецких позиций удалось избежать - помогли данные разведки, полученные штабом воздушной армии за час до вылета.

Посадочную площадку - замёрзшее поле у степного хутора - нашли с третьего раза и то благодаря сигнальным огням, выставленным передовой командой. Когда первый По-4 коснулся лыжей еле укатанного снега, к нему уже бежали вперемешку грузчики и танкисты с ломами. Бочки шустро выкатывали, оттаскивали и переливали горючее в баки Т-34. С планеров-бензовозов сливали то сразу в “Валентайны”, то в подогнанные бензозаправщики - те немногие, что были и уцелели.

В сумме за четыре часа перебросили за полторы сотни километров около двадцати тонн горючего. Полная заправка для пятидесяти танков. Корпус возобновил движение, и вскоре Ростов был окружён.

К концу декабря система снабжения по воздуху обрела стройность. Штабы корпусов подавали заявки с указанием квадрата, потребного груза и желаемого времени. Штаб воздушной армии - 2-й или 17-й, в зависимости от участка - утверждал наряд и выделял истребители сопровождения. Воронов координировал свои группы, стараясь не распылять силы, но гибко реагировать на запросы.

Однако наземная обстановка внесла коррективы. Спешно отступавшие с Кавказа немецкие армии, вместо того чтобы тихо погибать в горах, начали пробиваться к Ростову, стремясь выскочить из намечавшегося котла. Советское командование было вынуждено усиливать группировку под Ростовом, отказываясь от продолжения успешного наступления на Харьков. Под Ростов перебрасывали дивизию за дивизией, армию за армией. Транспортным группам пришлось работать с удвоенной нагрузкой, подавая боеприпасы и горючее уже не наступающим, а обороняющимся частям. К тому же в небе появились очень нервные и навязчивые немецкие истребители и потери резко выросли.

Но к концу декабря в полосе Юго-Западного фронта начали действовать уже три транспортные группы особого назначения. Воронов взаимодействовал с их командирами, делился опытом, налаживал общую систему связи. Тыл ВВС едва справлялся с потоком заявок, но работа шла, и шла неплохо.

К середине января, после безуспешных попыток прорыва окружённые немецкие и румынские части попытались эвакуироваться по замёрзшему Азовскому морю мимо Ростова, от Азова к Синявской, а после её занятия - к Таганрогу от Ейска. Лёд, не успевший набрать прочность, держал людей, но не технику - технику бросали, топили в полыньях, взрывали. Потери ранеными, больными и отставшими были колоссальны. В воздухе над ледовым побоищем завязалась настоящая мясорубка - советские штурмовики и истребители расстреливали колонны отступающих, а немецкие истребители пытались делать то же самое с советскими самолётами. Ростов был взят почти без боя на плечах отступающих румын.

Последняя часть группы армий «А» закрепилась на Таманском полуострове, откуда её ещё только предстояло выбить. Но немецкий флаг на Эльбрусе уже давно скинули в пропасть.

Обстановка же на других фронтах была противоречивой.

Под Москвой операция по освобождению Вязьмы и Смоленска не увенчалась успехом - Жуков упёрся в мощную оборону и понёс большие потери, хотя и сковал значительные силы противника. Зато удалось малое наступление на харьковском направлении: разгромили и окружили венгерскую армию. Вот только до Харькова дойти не смогли - 3-ю танковую армию, нацеленную на город, срочно перебросили под Ростов.

Было восстановлено сухопутное сообщение с Ленинградом - блокада прорвана. Это был огромный моральный успех, но сил для продолжения общего наступления у РККА пока не было. Армии сточились за три месяца непрерывных боёв.

Транспортная авиагруппа Воронова за полтора месяца перебросила почти десять тысяч тонн грузов. Это была капля в море общего снабжения - железная дорога, основной перевозчик, возила на порядок больше. Но то была капля, попавшая куда надо и точно в нужный момент. Она позволила танковым клиньям не остановиться в критический момент, а затем - устоять под немецким напором. Движение было жизнью, и движение это обеспечивали в том числе и те, кто летал на фанерных По-4 с бочками горючего в брюхе.

Глава 19. Потому что в самолёте всё зависит от...

Новосибирск-Уфа, ноябрь-декабрь 1942 года

Сильванский уже привычно прошел по знакомым коридорам местного филиала ЦАГИ. В коридорах было холодно и душно - вроде уже вторую зиму здесь, а проблема та же.

Кабинет академика Чаплыгина находился в конце коридора. Сильванский постучал, услышал глухое «войдите» и открыл дверь.

Сергей Алексеевич сидел за столом, укрыв колени пледом. Рядом с ним, на подоконнике, громоздились стопки книг и папок.

- Садитесь, молодой человек, - сказал Чаплыгин, откладывая перо. - Как ваша поездка в Москву?

- Успешно, Сергей Алексеевич. - кивнул Сильванский. - Будем строить реактивные двигатели. Люльку с коллективом переводят сюда, будем строить опытный моторный цех и делать реактивный двигатель с турбокомпрессором.

Чаплыгин усмехнулся в усы, снял очки и, глядя на Сильванского, негромко, но с той особенной весомостью, какая бывает у людей, привыкших к точности во всём, произнёс:

- Что ж, значит, не зря я рассказывал.

После чего помолчал и спросил.

- А сейчас вы по какому вопросу?

Сильванский пожал плечами.

- Я только недавно понял, что упустил в проекте один момент. Если я хочу получить максимум скорости, винтомоторная группа тоже должна работать на пределе. А у вас, как птичка на хвосте принесла, прошел испытания новый скоростной и суперэффективный винт.

Чаплыгин улыбнулся:

- Права ваша “птичка”. Товарищ Майкапар с отделом с ним полгода на стенде горбатился. Хорошо, хоть в столовой вашей кормят - иначе б и вовсе не дождались. Иди к нему. Скажи, я разрешил.

Сильванский уже взялся за ручку двери, когда Чаплыгин добавил негромко:

- И ещё, Александр Васильевич. Как там на фронте, слышно?

- Сталинград держится, - ответил Сильванский. - Паулюса скоро возьмут в кольцо. Наши наступают ус-пеш-но. - со вкусом проговаривая слоги, закончил он.

Чаплыгин кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

- Хорошо. Спасибо.

Кабинет Георгия Ильича Майкапара располагался далеко, на другом конце здания.

Здесь было ещё теснее - чертежи лежали на столе, на верстаке, на подоконнике. Сам Георгий Ильич стоял у кульмана, склонившись над ватманом. Ему было двадцать семь - ровесник Сильванского, но в движениях чувствовалась та особая уверенность, какая бывает у людей, рано нашедших своё дело. В 1941 году, в двадцать шесть лет, он уже возглавил отдел аэродинамики воздушных винтов.

- Георгий Ильич? - Сильванский постучал в приоткрытую дверь. - Меня Чаплыгин прислал. По поводу винтов для скоростного самолёта.

Майкапар выпрямился, повернулся. Взгляд у него был острый, цепкий - человек, который привык видеть в чертежах не линии, а живую аэродинамику.

- Товарищ Сильванский? Добрый день. Садитесь.

Сильванский сел на табурет.

- Для моего нового самолёта нужны винты, которые дадут скорости под семьсот километров, а то и больше. На ИС у меня стоят АВ-5Т. Винты хорошие, надёжные, мы их с 1940 года используем. Но у вас прошел испытания новый скоростной винт...

Майкапар кивнул. Он подошёл к столу, развернул чертёж.

- Есть такой. АВ-9. Четырёхлопастной гидромеханический автомат. Диапазон поворота лопастей - тридцать пять градусов. Проектировался под моторы до двух тысяч лошадей. Работает хорошо.

Сильванский кивнул.

- Прекрасно. До двух тысяч - значит, вы его и для М-82 готовили. Он мне и нужен.

Майкапар жестом попросил остановится.

- Не всё так просто.

- А в чём проблема? - удивился Сильванский.

- В том, что его негде делать, - раздался голос от двери.

Сильванский обернулся. На пороге стоял Григорий Харлампиевич Сабинин - седой, плотный, с тяжёлым лицом учёного старой школы. Ему было пятьдесят восемь, в ЦАГИ он работал с 1919 года, стоял у истоков импульсной теории гребного винта. В руках он держал папиросу, которую, судя по запаху, только что затушил.

- АВ-9 требует дюралевых лопастей сложной формы, - продолжал Сабинин, входя в кабинет. - Штампов нет. Прессов нет. Людей, которые умеют это делать, - нет. И в ближайшее время не будет.

Сильванский выслушал, не перебивая, и улыбнулся.

- Будет. У меня на заводе есть цех штамповки. Есть штампы и мастера работы по дюралю. У нас нет мастеров по гидравлике, но если вы дадите чертежи и расчёты, поможете с механикой и гидравликой - мы попробуем сделать лопасти. Не для серии - так хоть для опытных образцов винты будут.

Майкапар переглянулся с Сабининым. Тот пожал плечами.

- Чертежи мы дадим, - сказал Майкапар. - Но вы должны понимать: дюралевая лопасть на скорости семьсот километров - это не то же самое, что деревянная на пятистах. Центробежные силы, изгибающие моменты, флаттер - всё гораздо серьезнее.

При упоминании флаттера Сабинин нахмурился.

- Флаттер, - повторил он. - Это отдельная песня. На таких скоростях вибрации убивают самолёты быстрее, чем зенитки. Вы это учитывали?

- Учитывали, - ответил Сильванский. - Для планера ЛБ мы уже получили рекомендации. По флаттеру крыла и оперения.

- От кого?

- От товарища Келдыша.

Сабинин усмехнулся, но без насмешки.

- Ну, если Келдыш сказал - значит, можно верить. А вот и он.

В этот момент в кабинет вошёл ещё один человек - молодой, смуглый, с живыми тёмными глазами. Мстислав Всеволодович Келдыш. Ему был тридцать один год. Внешность у него была запоминающаяся: худощавый, выше среднего роста, с порывистыми, резкими движениями. Одет он был просто, по-рабочему - пиджак, рубашка без галстука. Но в его манере держаться чувствовалась та особая собранность, какая бывает у людей, которые привыкли, чтобы их слушали.

- Александр Васильевич, - сказал он, кивая Сильванскому. - Слышал, вы здесь по поводу винтов?

- По поводу винтов, - подтвердил Сильванский. - По флаттеру вы уже помогли нам. Спасибо.

- Не за что, - Келдыш говорил тихо, но отчётливо. - Я сделал то, что должен был. - Он помолчал. - Но для винта рассчитывать флаттер - отдельная задача. Лопасти на таких оборотах - это не крыло. Там другие частоты, другие формы колебаний.

Он подошёл к столу, взял чертёж АВ-9, повертел в руках.

- Вы собираетесь ставить его на ЛБ?

- Собираюсь, - ответил Сильванский. - Мощный, скоростной, эффективный винт.

Келдыш кивнул, отложил чертёж.

- Тогда пришлите мне данные по вибрациям, когда поставите. Я хочу проверить расчёты. На таких скоростях лучше перестраховаться. - Он помолчал, потом добавил: - Флаттер - это не шутка. Мы с Гроссманом не зря получили за него Сталинскую премию. Слишком много самолётов разбилось, пока мы не научились его считать.

Сильванский кивнул.

Келдыш на мгновение задумался, потом перевёл разговор в другое русло:

- Кстати, Александр Васильевич. У вас на ИС носовая стойка шасси. С демпфером, как я слышал.

- Стоит, - подтвердил Сильванский. - Мы используем её ещё с ИС-4, с позапрошлого года.

- И проблем с шимми не было?

- Были. В первом же полёте, - ответил Сильванский. - И после этого я заложил дополнительный демпфер в конструкцию стойки. Решил не рисковать.

Келдыш посмотрел на него с интересом.

- Вы знаете, Александр Васильевич, я как раз занимаюсь этой проблемой. Шимми - самовозбуждающиеся колебания переднего колеса. На больших скоростях движения по земле стойка начинает вибрировать, и эти вибрации могут разрушить шасси. Теория ещё не до конца разработана. Мы только начинаем понимать, как это работает.

Он помолчал, потом спросил:

- Как вы пришли к решению поставить демпфер? Это было интуитивное решение или расчёт?

Сильванский улыбнулся про себя. Он не мог сказать правду - что знает о шимми из будущего, что американцы и англичане намучились с этой проблемой в сороковых, что Келдыш получит за её решение вторую Сталинскую премию в 1946 году. Вместо этого он сказал:

- Я рассуждал так: если колесо может поворачиваться, а стойка - пружинить, то в системе есть две степени свободы. Они могут войти в резонанс. Значит, нужен гаситель. Хороший, мощный гаситель. Со мной ещё спорили, зачем такой мощный. Больше не спорят.

Келдыш слушал внимательно.

- Простая логика, - сказал он наконец. - Но правильная. Вы знаете, Александр Васильевич, я как раз сейчас работаю над математической теорией качения пневматической шины. Хочу понять физический механизм потери устойчивости. Ваш опыт с демпфером может оказаться полезным.

- Конечно, - сказал Сильванский. - Мы поделимся. Опыта мы накопили уже немало.

- Спасибо, - Келдыш кивнул. - Я воспользуюсь.

В разговор вмешался Майкапар:

- Александр Васильевич, вы же работаете над комбинированной силовой установкой. Это ведь та самая тема с эжекцией выхлопом и прямоточным ускорителем?

- Она самая, - подтвердил Сильванский. - Мы с Холщевниковым ещё полгода назад обсуждали возможность использования газоструйного компрессора для наддува ВРД на высоте. Он считает, что это может дать прибавку в мощности на больших высотах, там, где поршневой мотор задыхается.

- Холщевников - специалист ЦИАМ по ВРДК, - заметил Сабинин. - Воздушно-реактивные двигатели с компрессором - это его тема. Здесь этим занимается Абрамович. Они с Холщевниковым сотрудничают. Перспективная тема.

- Перспективная, - согласился Сильванский. - Потому что для поршневых моторов семьсот - это потолок. Скорости, которые мы закладываем в ЛБ, - это предел для винтов. Дальше только реактивная тяга. Но без опыта, который мы получим на ЛБ, туда не шагнуть.

Майкапар вскинулся. В его взгляде мелькнуло что-то - не обида, скорее профессиональный азарт человека, которому только что сказали, что его дело - тупик.

- Потолок, говорите? - переспросил он, откладывая кальку. - Александр Васильевич, я вам так скажу. Реактивная авиация - это завтра. Я это знаю. Мы все это знаем. Но сегодня у нас есть поршневые моторы, они будут и завтра, и они будут летать ещё долго. И винты будут летать вместе с ними.

Он подошёл к кульману, взял карандаш. Изобразил что-то похожее на цветок.

- Мы в прошлом году закончили исследования соосных винтов. Два винта на одной оси, вращаются в разные стороны. На больших скоростях - прибавка в КПД на два-четыре процента. Казалось бы, мелочь. А на шестистах километрах - это ещё двадцать-тридцать сверху.

Он провёл карандашом изогнутую линию на чистом листе.

- Или вот. Лопасти изогнутой формы. Мы пока только думаем над ними. Но я вам скажу: если их довести - они дадут выигрыш, дадут новые скорости. Мы сможем отодвинуть тот самый «потолок», о котором вы говорите, ещё на сотню километров. Может, на две.

Он отложил карандаш, посмотрел на Сильванского в упор.

- Я не говорю, что реактивные двигатели не нужны. Нужны. Но пока они есть только на чертежах, мы будем делать то, что умеем. И мы ещё не всё сделали. Поняли меня, Александр Васильевич? Не спешите нас хоронить!

Он усмехнулся - не зло, а скорее с вызовом.

- Так что давайте сначала ваш ЛБ с АВ-9 поднимем. А там посмотрим, кто кого перегонит.

Сильванский улыбнулся и кивнул в ответ. Соосные винты с саблевидными лопастями на свой самолёт он бы не постеснялся поставить... Но пока их не существует, обойдёмся тем, что есть.

Келдыш, слушавший этот разговор, добавил:

- Вы делаете правильное дело, Александр Васильевич. Держитесь.

Он протянул руку. Сильванский пожал её.

Через час Сильванский вышел из здания ЦАГИ. В портфеле лежали чертежи и карты лопастей АВ-9. На морозе дыхание превращалось в пар, снег скрипел под ногами. Ещё одна критически важная деталь встала на место.

Уфа встретила Сильванского морозом под тридцать и запахом дыма от печей-буржуек, которыми отапливали здания, где разместился эвакуированный Центральный институт авиационного моторостроения. Часть института вернулась в Москву ещё весной, но основная лабораторная база и стендовое хозяйство оставались здесь - в Уфе, в приспособленных цехах, где в суровую зиму сорок второго продолжались начатые в Москве работы.

Сильванский приехал на второй день после того, как получил телеграмму от Меркулова: «Образец готов ЦИАМ прошел стендовые испытания. Приезжай».

В институтском корпусе его встретил Игорь Алексеевич Меркулов. Он выглядел усталым, но довольным - той особенной усталостью человека, который только что довёл до ума то, над чем бился несколько месяцев.

- Александр Васильевич! - он протянул руку, и в голосе его звучала с трудом сдерживаемая гордость. - Проходите. Я вам такое покажу...

Он провёл Сильванского в глубину здания, где в зале среди громоздких станин и труб возвышался стенд. На нём, закреплённый на массивной раме, стоял прямоточный ускоритель - длинная обтекаемая труба с воздухозаборником на одном конце и соплом на другом. С обоих концов к ускорителю подходили другие трубы. Внешне он был знаком Сильванскому, что-то такое и делал Меркулов в той и этой историях. Но внутри, как понял Сильванский, было кое-что новое.

- Это ДМ-4, - сказал Меркулов, похлопав по корпусу. - Тот самый, который я спроектировал и испытывал ещё до войны. Сорок пять килограмм стали. Но теперь он другой. Внутри него я установил вариант жаровой трубы - той самой, с воздушным зазором и перфорацией, о которой вы говорили.

Он открыл лючок на корпусе, показал внутреннее устройство.

- Смотрите. Внутренняя стенка - хромистая сталь 40Х. Внешняя - обычная конструкционная сталь. Температура внешней стенки не превышает восьмидесяти градусов даже на предельных режимах.

- То есть... Работает? - спросил Сильванский.

- Работает, - усмехнулся Меркулов. - И даже лучше, чем мы ожидали.

Меркулов подошёл к столу, взял в руки папку с протоколами.

- Испытания мы начали ещё до вашего приезда. Прогнали по полной программе - от малых режимов до предельных. Подача воздуха от компрессорной станции - четыре с половиной килограмма в секунду, половина от того, что проходит через капот и мотор. Температура на входе - минус сорок градусов, имитация высоты восемь тысяч метров. Давление на входе в камеру - сорок пять килопаскалей, что соответствует примерно шестистам километрам скорости.

Он перевернул страницу.

- А теперь главное. Мы начали с расхода топлива, который вы заложили в расчёты - восемь и четыре грамма в секунду, двенадцать с половиной процентов от расхода поршневого мотора, двадцать пять на две камеры. Получили восемнадцать и восемь килограмм тяги. Все работало идеально и без напряжения - температура жаровой трубы оказалась меньше двухсот градусов Цельсия. Вот только ваш эжектор на такой скорости дал бы шестьдесят шесть килограмм тяги. Зачем вам вообще ДМ с такими добавками? И я подумал: если охлаждение позволяет больше, то насколько больше оно позволит? Мы стали увеличивать подачу топлива. Шаг за шагом. Следили за температурой стенки, за давлением в камере, за противодавлением на выпуске.

Он развернул график.

- И знаете, что получилось? Мы дошли до режима, когда давление в камере сгорания сравнялось с давлением на выходе из компрессора, то, что может выдать ваш эжектор на ваших семистах километрах скорости - примерно семьдесят килопаскалей. Дальше подниматься нельзя - начнётся подпор, выхлопные газы пойдут обратно. Но даже на этом режиме температура стенки жаровой трубы не превысила четырехсот двенадцати градусов по Цельсию.

Сильванский присвистнул.

- Именно, - ответил Меркулов. - Воздушный зазор и перфорация работают именно так, как вы предполагали. Стенка остаётся холодной, даже когда в камере горит топливо. Даже когда много топлива.

Он ткнул пальцем в цифры.

- При этом расход топлива на предельном режиме составил семьдесят процентов от расхода одного АШ-82ФН, сорок семь грамм в секунду. В сумме на две расчетных камеры - почти полтора расхода поршневого мотора, сто сорок процентов. Тяга, которую мы получили с одного ДМ-4Д - сто семьдесят четыре килограмма силы. Это в девять с четвертью раз больше, чем на вашем расчётном номинале. И это две трети от мощности на винте вашего М-82.

Меркулов отложил папку, посмотрел на Сильванского.

- И главное, Александр Васильевич. Мы не достигли температурного предела. Стенка могла бы выдержать даже большую температуру. Ограничением стало давление, а не температура. Это значит, что ваша идея с охлаждением работает с огромным запасом. Мы можем увеличивать расход топлива до тех пор, пока не упрёмся в компрессор. И всё это время температура будет оставаться в допустимых пределах.

Сильванский подошёл к стенду, потрогал холодный металл внешнего корпуса.

- Это же хорошо? - осторожно спросил он. - Это надёжно?

- Ресурс мы определить пока не смогли, - признался Меркулов. - Но двенадцать часов непрерывной работы на предельном режиме двигатель проработал, а жаровая труба как новая. Никакого выгорания, никакой деформации. Я думаю, мы можем гарантировать не меньше двухсот часов. Для ускорителя, который включается только на крейсерском режиме, это более чем достаточно.

Сильванский кивнул.

- А что Поликовский? - спросил он.

- Поликовский, - Меркулов усмехнулся, - был здесь вчера. Смотрел, слушал, задавал вопросы. Потом сказал: «Товарищ Меркулов, вы сделали то, что никто в мире ещё не делал. ПВРД, который может работать часами, а не минутами. Я подпишу акт испытаний. Готовьте документацию.»

- Поздравляю, Игорь Алексеевич, - наконец искренне сказал Сильванский. - Вы сделали то, во что я даже не верил.

- Товарищ Сильванский! - раздалось от входа.

- А вот и Поликовский. - вскользь заметил Меркулов.

Они поздоровались. Поликовский продолжил без перерыва:

- Товарищ Меркулов уже доложил вам результаты?

- Да, - ответил Сильванский. - И я очень впечатлён.

- Я тоже, - сказал Поликовский. - Честно говоря, я не ожидал, что эта конструкция будет работать так хорошо. Воздушный зазор, перфорация - это оказалось решением проблемы, над которой бились все, кто пытался сделать реактивный двигатель для авиации. Вы, товарищ Сильванский, придумали простой и элегантный способ охлаждения. А товарищ Меркулов его сделал.

- Просто и элегантно сделал, - улыбнувшись, пошутил Сильванский.

Поликовский улыбнулся, показав, что оценил шутку, после чего напористо продолжил:

- Теперь вопрос по существу: когда вы сможете поставить этот мотор на ваш самолет и начать летные испытания?

- Как только будет готов самолёт, - не сразу ответил Сильванский. - А это нескоро. Не раньше весны. Но мотор товарища Меркулова можно поставить на многие самолёты.

- Хорошо, - Поликовский кивнул. - Только лётные испытания покажут, как он работает в реальных условиях - с вибрацией, с перегрузками, с обледенением...

- Естественно, - сказал Сильванский.

Поликовский повернулся к Меркулову.

- Игорь Алексеевич, готовьте полный отчёт. С цифрами, с графиками, с рекомендациями по доводке. Я подпишу его и направлю в наркомат. Вы заслужили, чтобы про вашу работу узнали.

Меркулов кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.

III

Когда Поликовский развернулся уходить, Сильванский его остановил.

- Разрешите несколько минут?

Поликовский кивнул. Они вместе дошли до кабинета. Поликовский сел, блестя лысиной, отодвинул бумаги. Сильванский сел напротив, раскрыл папку - внутри лежали много листов, верхние - с протоколами каких-то испытаний.

- Владимир Исаакович, - начал Сильванский, - я хочу поговорить о прицелах. О тех, что ставят на истребители.

Поликовский посмотрел на лист, потом на Сильванского. Взгляд его стал настороженным.

- Что с ними?

- Они убивают лётчиков. - Сильванский говорил спокойно, будто констатировал факт. - Не в бою - на аэродроме. При вынужденной посадке. ПБП-1 тяжёлый, громоздкий, травмоопасный. Лётчики бьются о него головой при жёстком касании. Это первое.

Он подвинул протокол испытаний из ЛИИ.

- Второе. Сетка прицела не видна при атаке на солнце и в сумерках. Лётчики вынуждены сближаться до упора, чтобы попадать при стрельбе. Мы теряем преимущество в дальности стрельбы, которое дают наши скоростные истребители.

Он выдержал паузу, давая Поликовскому время осознать, что это не просто жалоба, а системная проблема.

- И третье. ПБП-1 требует дефицитной оптики и сложной юстировки. Их не хватает. Многие самолёты летают с неотрегулированными прицелами.

Поликовский помолчал. Потом взял протокол, пробежал глазами, отложил, даже не дочитав до конца, и поднял глаза на Сильванского - без гнева, только с холодным снисхождением человека, который слышит эту песню не в первый раз.

- Александр Васильевич, вы хотите сказать, что я, начальник 8-го управления, три года подписывал приказы на прицелы, которые убивают лётчиков? Что вся отрасль, вся промышленность, все конструкторы - мы все не заметили, как лётчики бьются головами о приборную доску? Вы серьёзно?

Сильванский выдержал паузу ровно настолько, чтобы Поликовский успел почувствовать, что его слова услышаны, но не приняты, а потом заговорил - спокойно, почти дружелюбно - таким говорят с человеком, которому только что показали карту, где его дом обведён красным карандашом.

- Владимир Исаакович, я не говорю, что вы подписывали приказы на убийство. Я говорю, что вы подписывали приказы на прицелы, которые мы привыкли считать лучшими, и никому в голову не приходило проверить, сколько лётчиков разбило головы на аэродроме. Потому что отчётность считала потери в бою, а не в госпитале. И если вы не в курсе - я могу показать сводку госпиталей Калининского фронта за август-сентябрь. Там есть графа «травмы головы при вынужденной посадке», и там столбик такой, что глаз дёргается. Я могу эту сводку и в наркомат отправить, и в ГКО, и товарищу Берии, и товарищу Сталину. С пометкой: «Проблема известна наркомату и управлению Поликовского, конструктивно не решается». Не говорите, что я вас не предупреждал.

Поликовский потер переносицу, закрыл ладонью лицо. Голос зазвучал тише - в нём уже не было ни холодного превосходства, ни снисходительности, только усталая, въевшаяся в кости осторожность человека, который знает цену таким разговорам.

- То есть вы предлагаете мне самому написать докладную о том, что утвержденный мной прицел убивает лётчиков, пока это не сделал кто-то другой, с пометкой «Берии и Сталину»? Хитро, Александр Васильевич. Хитро. И вы считаете, что я на это пойду?

Сильванский демонстративно удивился и потянул ещё листы из папки.

- Я? Я предлагаю вам вот это. Смотрите. Хорошо опробованная конструкция прицела ППС, которая уже три года проверяется на практике. Пригоден и для стрельбы, и для бомбометания. Изготавливается из недефицитных материалов, не требует качественной оптики, заметно менее опасен при вынужденной посадке...

Поликовский посмотрел на чертёж, потом на Сильванского.

- Хорошо. Отработанная конструкция, три года проверки, нет дефицита, нет оптики, и вы говорите, что пригоден для бомбометания. А теперь скажите мне, Александр Васильевич: кто будет принимать этот прицел на вооружение, кто будет вписывать его в техусловия для заводов, кто будет объяснять Яковлеву и Микояну, что их драгоценный ПБП пора менять на железное кольцо с рисками? Вы?

Сильванский чуть заметно улыбнулся - уголками губ, понимающе, как человек, который только что показал партнёру его собственный выигрышный ход.

- Владимир Исаакович, ну кто же ещё? Вы приносите наверх докладную: «Обнаружена системная проблема, угрожающая боеспособности истребительной авиации. Предлагается неотложное решение - и вот оно, готовое, отработанное, не требующее ресурсов. Одно приложение к приказу - и вы закрываете вопрос по травмам, по дефициту оптики, по плохой видимости в бою и по нехватке прицелов на складах. Четыре проблемы одним приказом. И главное - вы, а не я. Кто же откажется от такого?

Поликовский медленно провел пальцем по чертежу, прикинул что-то в уме. Потом заговорил - уже не раздраженно, а спокойно, почти деловито, с некоей заинтересованностью.

- Четыре проблемы одним приказом, говорите... Допустим. Допустим, я готов рассмотреть этот вариант. Но мне нужно, чтобы вы понимали: это не просто подписать бумажку. Это пересмотреть ТТТ для всего парка истребителей. А для этого мне нужны заключения ЛИИ, ЦАГИ, и желательно отзывы лётчиков с фронта - не с полигона, а с передовой. Вы их мне дадите?

Сильванский спокойно, не торопясь, достал из папки целую стопку - листы с угловыми штампами, и положил их поверх чертежа.

- ЛИИ, 18 ноября. ЦАГИ, 2 декабря. С подписями, печатями, рекомендациями - провести войсковые испытания на разных моделях с последующим внедрением. И отзывы с фронта - не показательные, а настоящие, с подписями командиров полков. Я уже всё подготовил.

Поликовский взял верхний лист заключения ЛИИ - не глядя на подпись, просто провел пальцем по печати, ощупывает бумагу, словно проверяя её на подлинность. Положил лист обратно, не торопясь, аккуратно, ровно в стопку, и направил взгляд на Сильванского.

- Вы, Александр Васильевич, умеете подводить человека к тому, чтобы он сделал то, что вы хотите. И при этом он сам, всё сам. Талант у вас...

Сильванский вздыхает.

- Я рад, что мы пришли к взаимопониманию по этому вопросу. Но у меня есть ещё один.

Поликовский кивнул.

- Выкладывайте.

- Стандарт на приборную доску самолётов. А то мы все кто как хочет, тот так и компонует, никакой общей линии партии нет.

Поликовский медленно снял очки, положил их на стол и потер переносицу. После чего уставился на Сильванского долгим, тяжелым взглядом, и в голосе его появилась усталость человека, который только что выдохнул после одного боя - и видит, что начинается следующий.

- Александр Васильевич, вы ведь специально приберегли эту тему на десерт? Потому что знали, что прицел я ещё могу проглотить, а вот стандарт на приборные доски - это уже вторжение в святая святых каждого конструктора. Вы это понимаете?

Сильванский кивнул.

- Как авиаконструктор прекрасно понимаю. Но не так давно даже авиационный крепёж тоже был прерогативой авиаконструктора, что не помешало внедрить отраслевые нормали. Пора двигаться дальше, к большей организованности и к тому, чтобы лётчик в любой машине, в любой эскадрилье, в любом бою знал: приборы лежат там, где он привык их видеть, стрелки показывают то, что он привык читать, и каждая секунда, сэкономленная на поиске нужного циферблата, может стоить ему жизни. Это не унификация ради унификации, Владимир Исаакович. Это унификация ради того, чтобы лётчик меньше думал о приборах и больше думал о противнике.

Поликовский вздохнул.

- Александр Васильевич, вы хотите, чтобы я за один день принял два решения, каждое из которых перевернёт устоявшийся порядок? Прицелы я ещё могу объяснить - их дефицит виден всем. Но приборные доски? Это же не просто железки, это философия каждого конструктора, его почерк. Вы предлагаете мне влезть в эту кухню - именно сейчас, когда идёт война?

Сильванский пожал плечами и достал ещё лист бумаги.

- Как показывают доклады - самое время. В учебных полках теряют многие месяцы на переучивание лётчиков с одного типа самолёта на другой, потому что все приборы, ручки и прочее находятся в разных местах и работают по-разному. Теряют время, бензин, и лётчиков тоже теряют. А они нужны на фронте. Это ведь тоже могут оценить очень по-разному...

Сильванский вздохнул.

- Впрочем, единомоментно это внедрить невозможно, и я это понимаю. Именно как тот, кому это все внедрять на серийные машины. Но для новых, только создаваемых самолётов создать единый отраслевой стандарт на основе работ ЦАГИ и ЛИИ - почему бы нет?

Поликовский посмотрел на лист бумаги, который Сильванский только что положил на стол, потом на саму стопку документов о прицелах, о досках - и вдруг негромко, почти про себя, хмыкнул. В нем на секунду проявилась та особая, деловая усталость человека, который понял, что этот оппонент просто так не уйдёт.

- Для новых машин, говорите... Для тех, что ещё на чертежах, а не на стапелях. Хорошо. Это я могу пережить. Можете считать, что вы меня убедили - по приборным доскам я дам добро на разработку отраслевых нормалей для новых проектов на основе работ ЦАГИ и ЛИИ. Начнём с вашего ЛБ, и посмотрим, что из этого выйдет. Остальное - когда война кончится. Договорились?

Сильванский светло улыбнулся.

- Договорились.

Поликовский откинулся на спинку стула и посмотрел на Сильванского с выражением, в котором смешались усталость, уважение и лёгкое, почти неуловимое облегчение. Он провел ладонью по стопке документов - как по полю боя, которое только что сдал без боя, но с честью.

- Хорошо. Договорились. А теперь, Александр Васильевич, если у вас больше нет сюрпризов в этой папке - идите. Мне нужно пережить этот разговор и подумать, как объяснить Яковлеву, что его любимые прицелы и доски мы будем менять.

Сильванский кивнул и добавил, поднимаясь:

- Если вам будет нужна помощь с этим вопросом - обращайтесь. Александр Сергеевич так-то очень понятливый и понимающий товарищ.

Поликовский застыл на мгновение, глядя на Сильванского так, будто тот только что произнес что-то на незнакомом языке. Потом медленно поднял бровь, и в его взгляде появилась смесь удивления, скепсиса и сдерживаемого смеха.

- Александр Сергеевич - понимающий? - переспросил он с интонацией человека, который слышит хороший анекдот, но не уверен, что его рассказывают всерьёз. - Вы, Александр Васильевич, если добьётесь того, чтобы Яковлев сам согласился на новый стандарт, я лично напишу на вас докладную в ЦК - как на человека, способного на чудо. В хорошем смысле.

Сильванский уже взялся за дверную ручку, но обернулся, и в его голосе прозвучала та особая, почти ленивая уверенность человека, который знает, что ещё одна карта у него в рукаве:

- А я и не говорю, что он согласится сразу. Но если вы дадите мне полчаса на совещании, я объясню ему, что новый стандарт на доски не отменяет его Як - он делает его лётчиков эффективнее. Александр Сергеевич умеет слушать, когда ему показывают цифры. А я, как вы могли заметить, с цифрами дружу.

Поликовский только внимательно посмотрел ему вслед, когда Сильванский закрывал дверь.

Глава 20. В гостях хорошо, а дома...

Новосибирск, декабрь 1942 года

За иллюминатором тянулась бесконечная заснеженная Сибирь - леса, реки, редкие огоньки деревень. Сильванский сидел у окна, пристёгнутый к жёсткому креслу, и смотрел на облака.

Очень хорошая получилась поездка. Продуктивная.

Даже под конец было кое-что интересное.

- Игорь Алексеевич, - сказал он, поворачиваясь к конструктору, - Есть одна мысль. Как ни крути, но для моего бомбардировщика ваш суперфорсаж избыточен. ЛБ не предназначен для скорости звука...

Меркулов нахмурился.

- Избыточно? Александр Васильевич, сто семьдесят четыре килограмма - это почти треть от тяги винта на взлёте. Это даст вам прибавку в скорости до ста километров в час. Это...

- Это много, - перебил Сильванский. - Я знаю. Это меня буквально спасет. Но ЛБ использует вашу реактивную тягу очень специфически и не сможет раскрыть её полностью. А мне было бы очень интересно именно раскрыть потенциал до предела - и у меня есть пара мыслей, как это сделать.

Меркулов заинтересованно посмотрел.

- И как же?

Сильванский вздохнул.

- Первое - ракетоплан Болховитинова, ОКБ-293. Не слышали? Он использует ракетную тягу - и ваши двигатели ему будут очень уместны. Обычное топливо вместо ракетного, расход почти как у поршневых - и изначальная цель именно в высокой скорости. Я дам адрес для связи.

Меркулов кивнул.

- Резонно. Спасибо.

- Второе - Яковлев. - Сильванский посмотрел на Меркулова. - Его Яки отчаянно проигрывают по скорости МиГам и ИС. Ему такой дополнительный мотор очень нужен. Мощный, лёгкий и холодный, который можно спрятать буквально в радиаторе, а не подвешивать под крыльями.

- Замнаркома. - понимающе кивнул Меркулов. - Лично заинтересованный в моей работе... Если всё получится.

- Третье... Самый неудобный момент. Бартини. Помните его?

Меркулов замолчал.

- Он строил скоростные самолёты - помните, Сталь-6, Сталь-7? Он всё ещё жив, и как я понимаю, занимается тем же самым, только под присмотром в НКВД. Если кто и сможет раскрыть ваш успех до недостижимого уровня, так это он. Но это, мягко говоря, рискованно. Так что третье - это реактивный снаряд с вашим двигателем. Скорее даже, крылатая бомба.

Сильванский усмехнулся. Он тогда взял карандаш и сделал набросок небольшого самолетика. Короткое крыло с большой хордой и стреловидностью по передней кромке, крестообразное оперение, длинный фюзеляж.

- Топливо и взрывчатка вокруг двигателя. Двигатель по оси. Оперение крестом. Всё симметрично. Скорость с пикированием будет только расти, как и тяга со скоростью и стабилизацией. И ста килограмм топлива ДМ-4 хватит на несколько минут, даже много. Запускать с пологого пикирования в сторону цели, с большой высоты и расстояния - и ляжет пусть не прямо в цель, но близко.

От этого наброска у него даже остались чертежи, которые надо было превращать в продувки в ЦАГИ.

Хорошая, продуктивная поездка.

Сильванского на аэродроме встретил Тихомиров. Стоял, курил, и вид у него был озадаченно-спокойный. Сильванский знал эту мину. Так выглядит человек, который держит в рукаве сразу несколько козырей и не знает, с какой карты начать.

- С возвращением, Александр Васильевич, - сказал Тихомиров. - Как Уфа?

- Хорошо, - ответил Сильванский. - Очень хорошо. Меркулов довёл двигатель до ума. Кажется, с винтомоторной группой ЛБ всё срослось.

- Поздравляю, - Тихомиров кивнул без особого энтузиазма. - У нас тут тоже новости.

- Выкладывайте.

- Да уж до тепла подожду.

Они добрались до кабинета Сильванского, и уже там Тихомиров начал перечислять, загибая пальцы:

- Первое. ОТК забраковал очередную партию аэролака и красок. Не разрешил с ограничениями и не забраковал часть, как с лета идёт, а всё. Как вам?

Сильванский нахмурился. Он знал эту проблему - аэролаки в 1942 году были хронически плохого качества. В его прошлой жизни это привело к тому, что истребители теряли до сорока километров скорости из-за коробления обшивки. Но за прочей суетой совсем про неё забыл.

- Второе, - продолжал Тихомиров. - Люлька срочно убыл в сопровождении НКВД. Куда - неизвестно. С ним была комиссия НКВД, не конвой, - заметил Тихомиров, оценив реакцию главного. - И Люлька оставил записку: «Вернусь через неделю. Все в порядке.»

Ну, скорее всего, просто командировка. Или ещё вызов к Берии. После их разговора в Кремле это было вполне вероятно.

- Третье, - Тихомиров замолчал на секунду. - Пока Люлька отсутствует, пришла телеграмма от Гудкова.

- Гудков? - Сильванский поднял бровь. - Авиаконструктор и инженер главка? Что он хочет?

- Телеграмма для Люльки. - уточнил Тихомиров. - Вернётся - узнаем.

- Это всё? - уточнил Сильванский.

- Нет. Идёмте к директору.

Директор сидел в кабинете и был подозрительно спокоен. Не кричал в телефоны, не отдавал команды. Просто сидел и ждал.

- Иван Михайлович, что с проблемой с аэролаком и красками? Что говорят Худяков и Кутейко? - озабоченно спросил Сильванский.

Данишевский усмехнулся в ответ.

- Худяков и Кутейко, Александр Васильевич, - он сделал паузу, глядя на Сильванского с какой-то странной смесью раздражения и гордости, - они эту проблему уже решили. Пока вы носились по ЦАГИ да по моторным заводам, мы тут спокойно работали.

Сильванский замер. Он посмотрел на Данишевского, потом на Тихомирова, который стоял у двери и улыбался в усы.

- Как решили? - спросил он осторожно.

- А так, - Данишевский откинулся на спинку стула. - Мы получили в порядке кооперации технологию фосфатирования от завода номер 677. Они там металл так защищают. А Худяков адаптировал её под наши трубы и стальные листы. Теперь металл не ржавеет даже без краски. А Кутейко взял и довёл пропитку фанеры до ума. Он же ещё летом предлагал использовать для этого древесные отходы и грязь с газогенераторов. Сейчас обрабатываем листы в ванне его способами. После этого можно красить даже тем, что привезли. Хоть плохой краской - и держаться будет, и не отсыреет, и не загниёт. Так ещё и техпроцесс в итоге упростился, работает.

Сильванский слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, почти человеческое. Он пропустил всё это. Увлёкся реактивными двигателями, ламинарными крыльями, дальними планами - а его команда работала без него.

- Иван Михайлович, - сказал он, - а премии вы всем причастным уже выписали?

Данишевский усмехнулся.

- Премии выписал, не переживай, Александр Васильевич. И Худякову, и Кутейко, и технологам - всем, кто эту кухню наладил. Только ты, главный конструктор, - он сделал паузу, - ты бы хоть иногда спускался с небес на землю. А то мы тут латаем прорехи, а ты - то в ЦАГИ, то в Уфе, то в Москве. Хорошо, что хоть на завод иногда прилетаешь - так и тогда то с расчетчиками, то в опытном цеху. Даже чаю попить не заходишь.

Сильванский открыл было рот, но Данишевский поднял руку.

- Я понимаю. Дело важное, на личном контроле у Берии. Но и здесь работать тоже надо. А то мы тут без тебя как-нибудь разберёмся.

Сильванский улыбнулся и кивнул. Угроза прозвучала наполовину шуткой, да и была ей настолько же - но серьезность её нельзя было отрицать. А с другой стороны - он вернулся.

III

Люлька вернулся через неделю. Усталый, осунувшийся, но довольный. В кабинет Сильванского он вошёл с портфелем, из которого торчали какие-то бумаги, и сразу начал говорить, как будто его переполняли новости:

- Александр Васильевич, с возвращением. Я тоже вернулся. Командировка была срочная. В Ленинград.

- В Ленинград? Но там же фронт.

- Близко, - кивнул Люлька. - Но сейчас легче. Когда я уезжал, там канонада грохотала, а немцев, по слухам, отбросили от города.

Сильванский только руками развел.

Люлька помолчал, глядя куда-то в сторону. В его глазах мелькнуло что-то - может быть, воспоминание, может быть, боль.

- Вы знаете, я ведь уехал оттуда в октябре сорок первого. Тогда ещё было страшно, но не так, как сейчас. Мы работали на Кировском заводе - я и моя группа. С 1939 года мы делали там РД-1. К сороковому году довели проект до ума, изготовили матчасть процентов на семьдесят. Осталось собрать, запустить стенд, начать испытания. А тут - война.

Он усмехнулся - невесело, криво.

- И мы с группой эвакуировались в Челябинск. Ребята, чертежи, расчёты, всё, что могли забрать, - забрали. Но большую часть документации и уже готовые узлы пришлось оставить. Понимаете, это был не просто завод. Это была наша жизнь. Мы не могли бросить её на произвол судьбы. Поэтому мы их спрятали. Зарыли прямо на территории Кировского завода. В землю. Как клад. И уехали.

Он покачал головой, будто до сих пор не верил в то, что сделал.

- А теперь меня вызвали и сказали: «Едете обратно. Забираете». И я поехал. С НКВД, через Ладогу, по «Дороге жизни». И знаете, что я там увидел?

Он замолчал на секунду, подбирая слова.

- Город... он мёртвый. Не в том смысле, что разрушен - хотя разрушений много. А в том смысле, что в нём почти нет жизни. Люди ходят как тени. Худые, бледные, с пустыми глазами. Но работают. Заводы работают. Кировский завод работает. Танки ремонтируют, пушки делают. А вокруг - голод, холод, обстрелы. Немцы бьют по городу каждый день.

Он выдохнул, провёл рукой по лицу.

- Я приехал на завод. Нашёл то место. Откопали. Всё было там - чертежи, расчёты, узлы. Земля их не тронула. Погрузили на машины, вывезли на Ладогу, переправили. Теперь всё здесь.

- Так что, Александр Васильевич, теперь у нас есть не просто идеи. У нас есть железо. Готовые узлы.

Он посмотрел на Сильванского - устало, но с вызовом.

- И я сделаю его. Лучше, чем мог раньше.

Сильванский молчал. Он смотрел на Люльку, на его усталое лицо, на портфель с чертежами - и думал о том, что этот человек только что проделал путь в ад и обратно.

- Архип Михайлович, - сказал он наконец, - Спасибо вам.

Люлька усмехнулся, покачал головой.

- Не надо благодарностей, Александр Васильевич. Лучше дайте мне чаю.

За чаем дело не стало, но ещё до того, как его принесли, Сильванский успел рассказать про успехи Меркулова с охлаждаемой камерой. Люлька только головой покачал. У него новости тоже не закончились.

- Мою группу переводят в Казань, на завод номер 16.

- Логично, - признал Сильванский. - Крупный моторный завод. Для вас самое то. Здесь вам не развернуться.

Люлька кивнул. А Сильванский вспомнил про телеграмму.

- Вас, кстати, уже неделю дожидается телеграмма от конструктора Гудкова. Я так думаю, ему тоже нужен ваш двигатель, чтобы поставить на самолёт. Вы прямо нарасхват.

Люлька хмыкнул, отпил чай, поставил стакан.

- Ну и хорошо. Если он хочет поставить мой двигатель на свой самолёт - значит, видит в этом смысл. А я только рад буду.

Сильванский мог только согласиться. Не надеятся на лучшее, зная историю ЛаГГ-3РД, но... Всё может быть.

И пусть будет.

Глава 21. Здравствуй, жопа, новый год

Новосибирск. Декабрь 1942 года

За окнами выл ветер, заметая заводскую территорию до самых крыш грузовиков. В кабинете было натоплено, пахло махоркой, сухарями и остывающим чаем. Сильванский сидел на стуле у стола, сжимая в ладонях горячий стакан, и слушал.

Данишевский, грузный, с усталым лицом и расстегнутым воротом, делился новостями.

- И вот тебе изюм в булку - область хотят разделить, - сказал директор. - Потому что обком не справляется с поставками кузбасского угля. Его, видите ли, с шахт не вывозят из-за того, что обком контроль потерял.

Сильванский отставил стакан, посмотрел на директора.

- А на самом деле?

Данишевский повернулся, усмехнулся в усы, достал папиросу.

- А на самом деле, - он закурил, выпустил дым в потолок, - с людьми и контролем там как обычно, но, мне Кулагин жаловался, они ведь даже вывезти, что добыли, не могут, вагонов нет! А снимают за это директоров шахт!

- Так вагоны - это дело НКПС, причём тут обком и директора шахт? - Сильванский нахмурился.

- Глупые ты вопросы задаёшь, товарищ Сильванский. Ведь должен же быть кто-то виноват, - Данишевский усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

- Понятно. - Сильванский задумался, постучал пальцем по столу. - И как, они думают, это разделение поможет найти вагоны?

Данишевский подвинул к себе стакан с остывшим чаем, отпил. Покачал головой.

- А чёрт его знает. Тут другая беда прямо для нас намечается. Если область разделят, уголь и металл для нас будет не обком выделять, а ГКО и наркомат. Сталь и дюраль со Сталинска, изооктан и уголь из Кемерово, даже дерево, фанера и подшипники из Томска пойдут нам на общих началах через Москву! - Он закончил спич и уставился на Сильванского.

- Мы ж тогда план завалим к чертям... - осознав, протянул Сильванский.

- Правильно понимаешь, Александр Васильевич, и снимут за это нас с тобой, - ответил директор.

Сильванский опустил голову, провёл рукой по лицу. Потом резко поднял глаза.

- Спасать надо. И область, и Кулагина, и нас.

- И откуда ты тысячу вагонов родишь? - ехидно ответил Данишевский. - Мы только самолёты делаем.

- Вот именно. - Сильванский подался вперёд. - Иван Михайлович, у нас ведь плазы БДП-2 и МПГ остались?

- Ну. - Данишевский нахмурился. - Погоди... Ты самолётами уголь возить собрался?! У нас и так бензина нет!

- Нет. Погоди... Точно! - Сильванский задумался и щёлкнул пальцами. - Смотри. Я Швецову как-то предлагал идею авиадизеля с газогенератором, чтоб проблем с топливом не было. Он меня послал, и прав был - самолёт крен сделал и генератор потух. А вот паровозники никаких кренов не делают, и плюс полтонны на газген им вообще ни о чем, и пары разводить они привычные.

Данишевский помахал рукой:

- Погоди, не шелести особо. Давай ещё раз. Что за дизель?

- Нефтяные моторы. Или керосиновые. Жгут топлива меньше, чем бензин.

- Это я знаю, - перебил Данишевский. - Что ты Швецову предлагал?

- Иван Михайлович, ты ж помнишь, что обычные моторы на газгенах мощность теряют?

- Ну да. Полуторки наши еле тащатся.

- А вот дизели - нет. Там тоже нужна доработка, но не больше, чем у полуторок, и в основном - лишнее убирать.

- И что? Вагоны-то откуда взять?

- Вагонов так не добавить. А вот тягачей - вполне. Вот сколько у паровоза мощность?

- Чёрт знает. Сил с тысячу...

- Вот и тут тысяча будет. И будет тот же уголь жрать. Только меньше. И воду проще через радиатор гнать.

Данишевский задумался.

- Что-то это мне... А. Точно. Дрезины с генераторами. Их который год строят, мне Громов хвастал.

- Иван Михайлович, то дрезины, а то тягачи на замену паровозам. И дать их можем мы, авиастроители. Ну не то чтоб совсем мы, но без НКАП не обойтись. Эти проблемные дизеля у них на балансе.

- А толку-то? Это ж всё равно не аргумент. От твоих идей до дела месяцы работы.

- Это смотря как карту разыграть.

- Сам-то тот ещё картёжник, а туда же, карту. Ладно, уже что-то. Подробности мне только напиши на всякий случай про эти дизеля и переделку. А ещё?

- Не самолётами ж возить, тут ты прав, Иван Михалыч, - поморщился Сильванский. - Хотя иметь ещё сколько-то По-4 для срочных грузов полезно было бы. Не всегда эшелон нужен, хватит и летучей полуторки. Ну... Может, наши сетевые графики паровозникам показать?

- А то они не знают. Ну ладно, покажем. Всё не то. О чём докладывать?

- Доклад... - Сильванский замолчал, потом поднял голову. - Точно. Погоди, Иван Михайлович, а как у шахтёров со связью?

Данишевский пожал плечами.

- Да как у всех. Кто хочет - докричится, а кто не хочет - тот и через телеграф не пробьётся. Провода постоянно рвутся, да телеграфистов не хватает - чтоб телеграмму послать, сутки ждать приходится. До Москвы-то ВЧ есть, а тут... Хорошо ещё, у железнодорожников свои линии есть, но и так приходится Кулагину постоянно нарочных на дрезинах и поездах гонять.

- А радио?

- Радио? - Данишевский усмехнулся. - Радио у них - громкоговоритель на столбе, чтоб сводки Левитана слушать. Для связи - только телефон. Никакого радио у шахтёров нет, Александр Васильевич. Простого телеграфа и того не хватает.

- У нас два радиозавода в Новосибирске, почему нельзя использовать их? Если уж до такого дошло, неужели не найдется резервов?

Данишевский покачал головой.

- Радиозаводы работают на фронт. Если мы хоть одну рацию на шахту уведём, это будет расценено как саботаж. Так что у шахтёров телефоны есть - и всё.

- Я не знаю про саботаж, Иван Михалыч. Но если найти рации и радистов, это связь даст точно и сразу, в отличие от разделения областей.

- Вот это ты хорошо сказал, - взбодрился Данишевский. - Так, всё, давай работать.

- Я пойду?

- Иди уже.

Сильванский пожал плечами и вышел. Данишевский за его спиной потянулся к телефону.

Его заместителям тоже было что сказать, это Сильванский понял сразу. И попробовал опередить события.

- Илья Семёнович, ну а неожиданно хорошие новости есть?

Тихомиров остановился и задумался, зато Семёнов буквально расцвел:

- Есть такая новость. Про краску.

- Она ж некондиция, ОТК забраковал. - удивился Сильванский.

- Так это смотря почему забраковал! Там часть красок не матовая, как по стандарту, а глянцевая!

- Та-ак. - кивнул Сильванский. - И прям идеальный глянец?

- Да. Без всякой шлифовки и полировки. Можно даже ламинарные профили красить!

Сильванский почесал затылок.

- Вот это подарок. Наверняка подвох есть.

- А он есть. - кивнул Семёнов. - Если красить как обычно, глянец быстро от вибрации и нагрузок потрескается и осыплется. Тут по-другому надо... Но такие краски нам нужны.

- Да. Нужны. - Сильванский вздохнул. - А теперь давайте самую плохую.

- Нижний Тагил.

- А что там?

- Там... Плохо.

Сильванский посмотрел на телеграммы, выложенные перед ним, и вздохнул.

Танкостроители и конкретно директор Максарев, занявший обратно кресло летом, были очень рады, что самолетостроители убрались в свои ангары из главного пролёта. И летом и даже в начале осени всё было неплохо. А потом вскрылась проблема ангарной стройки - недостаточное утепление и отопление. Даже с электричеством таких проблем не было.

И если утеплять ангары они бросились ещё летом и таки утеплили, то без отопления зимой все равно слишком холодно. А пар и топливо для отопления Уралвагонзавод и лично Максарев не давали, мотивируя тем, что самим не хватает. Что характерно, судя по склокам военприемки и двух наркоматов, Максарев даже не врал - танковые цеха тоже отапливались кое-как и от того гнали брак.

И завод 381 попросту замерзал.

- Газогенераторы... - начал было Сильванский.

- Уже. С самого начала. Только потому они и живы ещё. - ответил Тихомиров.

Сильванский взялся за голову.

- Мы им вообще можем чем-то помочь?.. И не менее важный вопрос - а до нас-то как это дошло?

Тихомиров с Семёновым переглянулись.

- До нас дошло через НКАП, - ответил Тихомиров. - Из-за проблем с выпуском ИС-4Б. А помочь... - Он развел руками.

- Ладно. - Сильванский сцепил пальцы в замок. - А эти новые технологии защиты металла и фанеры им уже передали для внедрения? Кстати, что это за технологии?

- Фосфатирование металла пастой Мажеф и пропитка фанеры смолами и подсмольной водой из отходов газогенераторов. - оттарабанил Семёнов и добавил. - Нет ещё. Здесь только-только отработали.

- Будем передавать и хоть этим отчитаемся. - вздохнул Сильванский. - А теперь можно и остальными новостями заняться...

III

Данишевский не стал откладывать поход в обком. Времени не было.

Кулагин встретил его усталым, но цепким взглядом. На столе перед ним лежала карта области, исчёрканная карандашом.

- Ты не вовремя, Иван Михайлович, - сказал Кулагин. - С чем пришёл? Что-то срочное?

- Есть пара предложений по нашим бедам, Михаил Васильевич. Про уголь и шахтёров. - присел в кресло Данишевский.

Кулагин поднял бровь.

- И что ты можешь предложить, товарищ Данишевский? Твоими самолётами уголь возить? Или вагоны родишь?

Данишевский мотнул головой.

- Есть пара идей. Первая - по связи. Проводная связь рвётся и не справляется. Может, радиостанции шахтёрам поставить?

Кулагин вскинулся.

- Товарищ Данишевский, ты с дуба рухнул!? Рации для тыла у нас не предусмотрены, все заводы работают на фронт!

- Так ситуация-то критическая. Сам говоришь, связи нет, контроля нет - могут и найти.

- Иван Михайлович, - Кулагин посмотрел на товарища. - Даже если и я, и ты - а я знаю, у тебя такое право тоже есть - к Сталину напрямую обратимся - и то, я уверен, радио не дадут.

- Это ещё обдумать надо, - не отступил Данишевский. - Второе - с подвижным составом. Есть у нас идея, как помочь с подвижным составом, с локомотивами. Не паровозы строить, - остановил он Кулагина, - но лишние дизеля для локомотивов, которые можно перевести на уголь, у наркомата есть. И их даже можно использовать, потому как никому больше они не нужны. Нужны остальные части паровозов, но воды и угля переделки потребуют меньше, чем обычные паровозы.

Кулагин подумал и махнул рукой.

- Хреновые у тебя предложения, товарищ Данишевский. Что радио, что это... Даже если в мастерских ваши моторы пристроят к паровозам, то эти паровозы тут же на фронт мобилизуют. Ладно. Коль так за область радеешь, оставайся. Ярославский сейчас придёт. Он ещё здесь, в городе, и я хотел узнать, чего он решил.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл невысокий, плотный человек лет шестидесяти, с цепкими глазами и тяжёлым, волевым лицом. Он держался прямо, с той особенной, въевшейся в кости прямотой старого большевика. В руках у него была папка с бумагами.

Кулагин поднялся, жестом приглашая гостя к столу.

- Емельян Михайлович, проходите. Это Иван Михайлович Данишевский, директор завода №153. Член партии с 1915 года.

Ярославский кивнул, сел. Положил папку на стол.

- Слышал о вас, товарищ Данишевский. Ваш завод в пример другим ставят.

- Спасибо, товарищ Ярославский, - ответил Данишевский. - Но я здесь не поэтому. Я слышал, вы собираетесь предлагать товарищу Сталину разделение области на части.

Ярославский чуть приподнял бровь.

- Собираюсь. Я был в Кузбассе. Видел шахты. Уголь есть, а вывозить нечем. Управление потеряно. Новосибирск не справляется. Нужно руководство, которое будет ближе к углю.

Данишевский вздохнул.

- Вы создадите новую область, новый обком, новых директоров. Но вагонов не прибавится. Связи не прибавится. А завод №153 и другие новосибирские заводы останутся без угля и металла, потому что теперь они пойдут не через Новосибирск, а через Москву. И мы завалим план. Фронт останется без штурмовиков, армия - без радио...

Ярославский поднял руку.

- Связи, положим, прибавится. От Кемерово до самой дальней шахты телефоны работать будут лучше, чем от Новосибирска до ближайшей. И ВЧ до нового центра будет. Но я вас понял. Что вы хотите сказать?

- У товарища Данишевского есть два предложения, - начал Кулагин, перехватывая разговор. - Первое - радиосвязь. Мы знаем, что вся радиопромышленность работает на фронт, и рации для тыла - это неслыханная роскошь. Но у нас есть эвакуированные радиозаводы, мы их поддерживаем. Выделить радио директорам шахт для оперативной связи, чтобы директор шахты мог за час доложить о проблеме, не дожидаясь курьера - это решение на уровне ГКО. Но это даст связь сразу.

Он перевел дыхание.

- Второе - локомотивы. Товарищ Данишевский говорил про авиадизели, которые не пошли в серию. Их можно переделать на газогенераторы и установить на паровоз. Такая машина будет есть тот же уголь, который везёт, и даст тысячу лошадиных сил, а потребует меньше воды, меньше угля.

- Комбинат Сибметаллстрой проводил подобные переделки двигателей в очень сжатые сроки и строит газогенераторные дрезины. - подхватил Данишевский.

Они замолчали, давая Ярославскому время осмыслить услышанное.

Ярославский выслушал и повернулся к Данишевскому, изучая его взглядом, словно впервые видел.

- Товарищ Данишевский, вы предлагаете радио и эти ваши моторы вместо разделения областей?

- Я предлагаю, товарищ Ярославский, - спокойно ответил Данишевский, - попытаться решить проблему не перекладыванием ответственности на новую область, а реальными делами. Вместо того чтобы тратить месяцы на создание новых обкомов и райкомов, можно за месяц построить опытный тягач, а за недели наладить радиосвязь на ключевых шахтах.

Ярославский молчал. Он снял очки, протёр стёкла платком, надел снова. Посмотрел на карту, лежащую на столе, потом на Данишевского.

- Я объехал Кузбасс, - сказал он наконец. - Я видел шахтёров. Они работают в холоде, в сырости, без связи, без нормального инструмента. Они не знают, придёт ли состав за углём завтра или через неделю. Я видел директоров, которые не могут управлять, потому что у них нет ни ресурсов, ни власти. Я видел партийных работников, которые опустили руки. Моё предложение - не прихоть, товарищ Данишевский. Это попытка спасти угольную промышленность от разрушения.

Он перевёл дух и продолжил:

- Вы говорите о радио и газогенераторах. Хорошо. Но это не решит проблему управления. Вы предлагаете мне поверить, что одна мастерская в Новосибирске сможет за месяц построить невиданный локомотив, а два завода - наладить радиосвязь на двадцать три района без отрыва от производства. Это звучит как фантазия, товарищ Данишевский.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Кулагин опустил голову. Данишевский сидел неподвижно, глядя прямо на Ярославского.

- Но, - добавил Ярославский, - в стране, где война идёт уже полтора года, и где мы выстояли под Москвой, иногда и фантазии сбываются. Я не принимаю решения сейчас. Я задержу письмо на неделю. Вы покажете мне свои расчёты, чертежи, планы. Если я увижу, что это реально - я, возможно, изменю своё мнение. Если нет...

Он пожал плечами, поднялся, взял папку. Посмотрел на Данишевского - тяжело, испытующе.

- Вы, товарищ Данишевский, берёте на себя ответственность. Не за завод - за всю область. Я надеюсь, вы понимаете, что это значит.

Данишевский тоже поднялся. Выдержал взгляд.

- Понимаю, товарищ Ярославский.

Ярославский кивнул, повернулся и вышел.

Кулагин выдохнул, провёл рукой по лицу, опустился в кресло.

- Ну, Иван Михайлович, - сказал он негромко, - ты только что поставил на кон всё. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

- А уж я-то как надеюсь, - ответил Данишевский, глядя на закрытую дверь. - Так бы меня сняли через месяц, край - два, как области разделят, а так - ещё потрепыхаемся.

Он повернулся к Кулагину.

- Михаил Васильевич, расчеты будут. Моторы будут. Но и без твоей помощи не обойтись. Авдееву и Гуданису нужны будут ресурсы на радио сверх плана. Громову и железнодорожникам тем более. Так что... Я на тебя рассчитываю.

Эпилог

Телеграмма пришла второго числа.

1 января, хоть и числился в календаре как нерабочий день, на заводе №153 был обычной рабочей сменой - фронт требовал самолётов ежедневно, и ничто не могло остановить конвейер. Единственным послаблением стал короткий митинг перед началом смены: парторг Смирнов зачитал новогоднее обращение к коллективу, а в заводской столовой к обеду вместо обычной пайки вне очереди дали горячий суп с мясом и по куску хлеба с маслом.

На следующий день все было как обычно. Кроме телеграммы.

Хотя нет, в новостях и сводках с фронта всё было хорошо. Немецкая армия под Сталинградом и Ростовом получила разгром, после которого не оправится - это знали все. Даже те, кто читал закрытые сводки.

И с двухмоторником всё было хорошо - дело уверенно двигалось к тому, что весной полетит.

Из последних дополнений было только то, что по размышлению Сильванский по паре труб ДМ снял, оставив только по одной на мотор, а второй коллектор с эжектором на каждом моторе теперь без затей дул наружу.

Этого вполне хватало для достижения расчётной скорости. Даже той, что Сильванский не обещал никому.

С областью и заводом в Нижнем Тагиле было непонятно. Данишевский на вопросы отвечал уклончиво, в Нижнем Тагиле всё продолжалось.

И вот телеграмма. Обычный лист дешёвой газетной бумаги. А требование вовсе недешевое. Прибыть на совещание конструкторов.

В Москву так в Москву. Он начал собираться.

Портфель, набитый бумагами, едва закрывался. Папкой, даже толстой, тут не обойтись. Он взял всё: последние отчёты по ИС-5 и ИС-7, сводки по ИС-4Б из Нижнего Тагила, эскизы самолёта-снаряда, расчёты по ДМ-4Д от Меркулова, письма от фронтовых бригад, докладные о бензине, о лампах, о прицелах и приборных досках - всё, что могло пригодиться. И ещё пару вещей, которые не могли, но на всякий случай.

В самолёте, на пути к Москве, он сидел у иллюминатора и думал о том, что уже задолбался так медленно летать. Сутки на дорогу - и то при удаче. Погода, облачность, обходные маршруты, посадки на дозаправку... ЛБ, будь он готов, долетел бы за пять часов, а если получится выжать максимум - то и за четыре с хвостиком. Дальности от Москвы до Новосибирска должно хватить даже при полёте с бустером и на повышенной скорости. Пять часов без пересадок вместо суток с приключениями.

И в принципе три-четыре-восемь человек в бомбоотсеке поместится, плюс багажное отделение и туалет. Ничего лишнего. Почти как у пресловутого гражданского СБ, то есть ПС-41.

Но лучше сделать другой фюзеляж. Обычный круглый пассажирский фюзеляж с герметичным салоном, крыло переставить вниз, переднюю стойку удлинить, никаких бомбоотсеков... Может выйти то на то по массе, и не сильно проиграет по скорости и дальности...

“Дугласа” тряхнуло на воздушной яме. Сильванский усмехнулся. Всё-таки он конструктор. Даже на работе думает о работе.

Москва встретила его привычным морозом и затемнёнными улицами. Кремль - тем же ритуалом. Проверка документов, ожидание, тишина в коридорах, портреты на стенах.

В зале было людно. Когда Сильванский вошёл, он сразу заметил знакомые лица: Микоян стоял у темного окна и о чём-то негромко говорил с Лавочкиным. Поликарпов, одновременно как-то бодрый и уставший, сидел за столом и перебирал бумаги. Яковлев - как всегда элегантный, в безупречном костюме - уже занял место у стола президиума и что-то писал в блокноте.

И он.

Кажется, речь пойдёт об истребителях.

Подойти и поздороваться с Поликарповым он не успел, с другой стороны вошли и разместились за столом президиума Сталин, Маленков, Берия и Шахурин.

Разговор начался не с приветствий.

- Товарищи, - сказал Маленков, когда все расселись, - у нас есть информация, которую нельзя не принимать во внимание. В ходе последнего наступления наши лётчики столкнулись с новыми модификациями немецких истребителей. Они превосходят наши машины по ряду параметров.

Он кивнул, и на доске рядом со столом стараниями расторопных помощников появились схемы.

Маленков заговорил четкими фразами.

- По немецкому истребителю «Мессершмитт-109» новой модификации, обозначаемой в документах противника как «Г». В войсках эта машина встречается в двух основных вариантах - лёгком трёхточечном и более тяжёлом пятиточечном.

- Основное отличие новой модификации - более мощный мотор жидкостного охлаждения, развивающий на взлёте до 1475 лошадиных сил. Благодаря этому противник значительно превосходит предыдущие версии в скорости как на горизонтали, так и на вертикали. По наблюдениям, на высотах свыше 5 тысяч метров его скорость приближается к 660 километрам в час. Скороподъемность также заметно улучшена.

- Вооружение трёхточечного варианта: одна мотор-пушка и два пулемёта над двигателем. В пятиточечном варианте добавляются ещё две пушки. Бронирование усилено, имеется бронеспинка и бронестекло.

Маленков обвел взглядом сидящих конструкторов, давая им почувствовать тяжесть этих чисел, после чего перевернул страницу и продолжил, все так же прерываясь на набрать воздуха.

- По немецкому истребителю «Фокке-Вульф-190». Этот самолёт представляет собой серьёзную угрозу, так как по своей концепции близок к нашему истребителю ИС. Он оснащён мощным звездообразным мотором воздушного охлаждения. Отмечается наличие системы кратковременного форсирования. На высоте около 6000 метров скорость может достигать 650 километров в час. В маневренности и скороподъемности заметно уступает мессершмитту.

- Вооружение весьма мощное для истребителя: два синхронных пулемёта и четыре пушки. Бронирование усиленное. Может нести до 500 кг бомб и наносить скоростные удары по наземным целям.

Маленков сделал паузу, давая цифрам осесть. В зале было тихо.

- А теперь, товарищи, давайте посмотрим, что у нас есть против них.

На доске появились новые цифры - уже знакомые, но от этого не менее тревожные. Маленков убедился, что все узнали характеристики своих самолётов, и продолжил.

- Товарищи, вы видите картину. Немецкий «Фокке-Вульф-190» превосходит все наши истребители по скорости, кроме МиГ-7. Он превосходит по вооружению всех, даже ИС-5. И он близок по живучести и универсальности с ИС-5. А новый «мессершмитт» превосходит «фокке-вульф» по скорости и маневренности.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

- Какие будут предложения?

В зале повисла тишина.

Сталин обвёл взглядом конструкторов - неторопливо, как хозяин, который знает: сейчас начнётся торг. Торг, в котором ставка - жизни лётчиков и судьба воздушной войны.

- Какие будут предложения? - спросил он. Голос был спокойным, даже будничным.

Яковлев поднялся первым. Он был готов. В руках - папка с расчётами, на столе - развёрнутые чертежи. За его спиной - годы работы, доверие Сталина, статус замнаркома.

- Товарищ Сталин, мы не можем догонять немцев в их игре. Мы должны сделать качественный скачок. У меня есть два предложения.

Он начал предлагать - четко, уверенно, как человек, который выступал здесь десятки раз.

- Первый - улучшить мотор. У нас прошёл испытания новый мотор М-107. Это модернизация М-105, он уже прошёл стендовые испытания и даёт 1450 лошадиных сил на той же мотораме. Як-1Л с этим мотором выйдет на 650–660 километров в час. Время набора пяти тысяч метров с ним будет всего 3,5 минуты. Он догонит любого «мессера» на средних высотах и будет гораздо, - это слово Яковлев выделил голосом. - Манёвреннее.

Он перевернул лист.

- Второй - ускорить дополнительным мотором. Прямоточным ускорителем товарища Меркулова. Это реактивный двигатель. Вес - всего сорок килограммов. На старом И-153 он уже давал прибавку в 51 километр в час. На Як-9 это даст скорость под 700 километров. Быстрее, чем у любого немецкого истребителя.

Он обвёл взглядом зал, повернулся к президиуму.

- И это не фантастика, товарищ Сталин. Мотор М-107 уже есть. Ускоритель Меркулова - тоже. Осталось только использовать их.

Сталин выслушал. Когда Яковлев закончил, он коротко кивнул - без улыбки, без одобрения, просто отмечая факт выступления. Берия, сидевший слева, чуть заметно шевельнулся - это был его проект, его человек, и Яковлев только что публично признал его полезность. Маленков что-то записал в блокнот. Сталин перевёл взгляд на Поликарпова.

- Николай Николаевич?

Поликарпов поднялся медленно, с достоинством человека, который прошёл через опалу, эвакуацию и снова оказался здесь. Он не был любимцем - но его самолёты воевали. И это было главное.

- Товарищ Сталин, я не буду скрывать: мой По-3 сейчас уступает новому «мессершмитту» по скорости. Но с «фокке-вульфом» он практически наравне - и гораздо лучше в манёвренности.

Поликарпов сделал вдох.

- Но у меня тоже есть два предложения. Первый - мотор М-71 товарища Швецова. Он тоже прошёл стендовые испытания, включая 100-часовой цикл. Две тысячи лошадиных сил. С ним По-3 выходит на 680–700 километров в час. Это превосходство над любым немецким истребителем. Мотор технически готов - осталось только наладить серийный выпуск.

Он сделал паузу.

- Второй предложение - американские моторы «Твин-Циклон». Они уже есть в поставках по ленд-лизу для самолётов «Бостон». Их не нужно доводить - они есть и работают. Испытания на По-3 уже проведены. Машина даёт больше, чем раньше - до 650 километров в час. Этого достаточно, чтобы догнать «фокке-вульф» и почти не уступать «мессершмитту». И они уже есть.

В зале запереглядывались. М-71 - это была старая история. Швецов много кому говорил, что мотор вот-вот пойдёт в серию, и говорил уже не первый год... А вдруг?

Сталин смотрел на Поликарпова с непроницаемым лицом. Маленков поднял голову от блокнота, взглянул на Шахурина. Тот пожал плечами. Берия, напротив, чуть напрягся при упоминании американских моторов.

Сталин перевёл взгляд на Сильванского.

- Товарищ Сильванский?

Сильванский встал. Он чувствовал на себе взгляды.

Ничего не меняется.

- Товарищ Сталин. Цельнометаллический истребитель ИС-7Н с форсированным мотором М-82Н дает скорость 650 километров в час на высоте шесть тысяч, а новая механизация крыла значительно улучшила вираж. Самолёт прошел испытания в прошлом году и готов к запуску в серию. С мотором М-71 он даст семьсот километров скорости. И у самолётов ИС по-прежнему самые высокие ударные качества.

Сталин слушал, и в его взгляде мелькнуло что-то неясное. Берия, услышав упоминание о готовности к серии, сделал короткую пометку в своём блокноте. Маленков, напротив, нахмурился.

Сильванский сел. Встал Микоян - стремительно, но без лишних движений. Он не размахивал папкой и не пускал пыль в глаза. Говорил коротко, по делу, с лёгким акцентом, который в Кремле уже давно перестали замечать.

- Товарищ Сталин. МиГ-7 единственный серийный истребитель, который и так не уступает новым самолётам противника по скорости. Но это не предел. У нас есть мотор АМ-39. Он прошел испытания в прошлом году. Взлётная мощность - 1800 лошадиных сил. Это на четыреста больше, чем у серийного АМ-37. Двухскоростной нагнетатель - мотор даёт высокую мощность и у земли, и сохраняет мощность там, где другие задыхаются. При установке его на новый вариант МиГа мы получим семьсот километров в час.

Сталин выслушал с интересом, чуть наклонив голову. Берия откинулся на спинку стула, посмотрел на Микояна с лёгким прищуром. Маленков что-то записал. Шахурин отчётливо напрягся.

- А что скажет товарищ Лавочкин? - прозвучало от президиума.

Лавочкин поднялся медленно.

- Товарищ Сталин, - сказал он негромко, - у меня есть ЛаГГ с металлическими крылом и мотором М-82Н. Форсированный М-82 с непосредственным впрыском. Скорость - 648 километров в час. Этого достаточно, чтобы догнать «фокке-вульф» на средних высотах и превзойти его в манёвренности.

Он сделал паузу.

- Но у меня нет завода. И моторы М-82Н идут на другие нужды.

Он помолчал, глядя прямо на Сталина.

- Если мне дадут завод - я дам фронту истребитель, который будет бить «фоккеров» на равных. Если дадут М-71 - я дам машину, которая будет быстрее любого немецкого истребителя.

Лавочкин сел. Маленков постучал карандашом по столу.

Сталин не торопился с ответом. Он смотрел на конструкторов - медленно, по очереди, задерживая взгляд на каждом. В зале было слышно, как тикают часы на стене.

Наконец он заговорил. Голос был спокойным, даже будничным - но в этой будничности чувствовалась сталь.

- Товарищи, я выслушал ваши предложения. У нас есть конструкторы, у которых есть готовые решения. Моторы уже прошли испытания. Самолёты уже летают. Осталось только запустить их в серию. Всё хорошо.

Он помолчал секунду.

- М-107, М-71, АМ-39 - всё это звучит хорошо. Но я слышал хорошие слова и раньше. А серийных моторов до сих пор нет.

Он помолчал бы, давая словам осесть.

- Когда?

Конструкторы промолчали.

Сталин ждал. Тишина затягивалась.

Сталин повернулся к Шахурину.

- Товарищ Шахурин, вы - нарком. Вы отвечаете за моторы. Когда будут серийные М-107, М-71 и АМ-39?

Шахурин замялся.

- Товарищ Сталин, М-107 уже запущен в серию. Но ресурс пока ограничен пятьдесятью часами. М-71 технически готов, но его производство требует перестройки заводских линий. Товарищ Швецов говорит, что это займёт не меньше полугода. АМ-39 - точно так же.

Сталин слушал, не перебивая. Потом медленно затянулся трубкой.

- Значит, так, - сказал он. - М-107 - есть, но малый ресурс. М-71 - есть, но не в производстве. АМ-39 - тоже не в производстве.

Он обвёл взглядом конструкторов.

- Товарищи, я не говорю «нет» вашим моторам. Я говорю: «Работайте над ними».

- Американские моторы, - продолжал Сталин. - Хорошо. Но они нужны американским бомбардировщикам и требуют высокооктановый ленд-лизовский бензин. Поэтому - нет.

Он посмотрел на Сильванского.

- Товарищ Сильванский, вы просите дюраль. Много дюраля. Сколько?

Сильванский помнил числа наизусть.

- Семьсот килограмм на один самолёт, товарищ Сталин. Листы и прокат. Но это позволит увеличить выпуск самолётов на заводе 153 на треть.

Сталин задумчиво кивнул, посмотрел на Шахурина.

- Самолёт ИС-7Н запустить в серию на заводе 153. Обеспечить поставки согласно заявкам. Установить выпуск ИС-7Н на этот квартал в тридцать процентов от текущего плана дополнительно к нему.

Шахурин записал. Сильванский краем глаза заметил мелькнувшую на секунду кривую улыбку Яковлева. Ну пусть радуется. Сам-то он внутри мысленно перекрестился - даже при вот таком “подарке” пока ещё простаивающие штамповщики и клепальщики могли выполнить план. Ох не зря он назвал такую маленькую цифру производительности...

А Сталин, оказывается, не закончил.

- Второе. Як с мотором М-107 запустить в предварительную серию. Мотор М-107 доводить до ресурса не менее ста часов. Проработать вопрос установки дополнительного реактивного мотора.

- Третье. Товарищу Микояну - продолжать работы по улучшению самолётов МиГ.

- Четвёртое. Товарищу Поликарпову - продолжить работы по улучшению самолёта По-3.

- Товарищу Шахурину представить проект приказа по принятым решениям. На этом всё.

Сталин, Маленков и Берия с помощниками вышли. Шахурин ушел следом.

III

Сильванский подошёл к Поликарпову поздороваться, к ним подошёл Яковлев, за ним Микоян... Как-то неожиданно они собрались в довольно тесную группу.

Все друг друга знали и сейчас все, за исключением Лавочкина, были вполне довольны результатами совещания.

Первым внезапно заговорил о постороннем Яковлев.

- Товарищ Сильванский недавно осветил новую тему в наркомате - что в наших, советских самолётах стоят негодные прицелы и притом такие плохие, что лётчики не то что попасть из них не могут, но и буквально бьются о них головой и калечатся. Кажется, это серьезное обвинение.

Сильванский кивнул, обнаружив вокруг задумчивые взгляды.

- Докладывал. Есть проблемы с прицелами. Разрешите, товарищи...

Из портфеля появилась одна из бумаг.

- Смотрите.

Микоян и Поликарпов с интересом присмотрелись.

- Согласно этой справке, многие лётчики страдают от травм головы, полученных не в бою, а при посадке, особенно вынужденной.

Поликарпов задумчиво кивнул.

- И страдают от этого пилоты не всех самолётов, - задумчиво продолжил Сильванский. - Сильнее всего страдали лётчики на Пе-2, Як и Лагг-3. Сейчас таких пострадавших меньше - и если Пешек и Лагов просто стало меньше, то Яков всё больше, а травматизм снижается и на них. - Сильванский посмотрел на Яковлева. - То есть Александр Сергеевич как-то эту проблему решил. Не поделитесь?

Яковлев удивился, но ответил - как обычно, уверенно.

- Установил амортизирующие подушки на прицел и раму крепления, а потом сдвинул прицел вперёд. Ничего сложного. И вы могли бы так сделать, вместо того, чтоб поднимать тему в наркомате.

Сильванский покачал головой.

- Проблемы с ПБП не ограничиваются его ударной мощью. Он ещё и работает плохо... Не говоря уже о том, что их не хватает.

- Хватает. Красногорский завод в вашем Новосибирске уже восстановил производство. - возразил Яковлев. - С вашей настырностью даже странно, что вы про это не знаете.

Сильванский сделал себе пометку в памяти на будущее, но сам ответил по-другому:

- Дело в том, что самолёты ИС с самого начала не использовали прицелы ПБП.

Яковлев щёлкнул пальцами.

- Точно. У вас с самого начала были проволочные сетки и кольца, которые пришлось ставить нам год назад. Эрзац. Суррогат.

- Не просто сетки, а хорошо сделанные сетки и кольца. - заметил Сильванский. - С фосфорным покрытием для ночной стрельбы...

- И все равно уступающие по точности и удобству коллиматорам. - перебил и забил последний гвоздь Яковлев.

- Хорошо работающим коллиматорам - да. - кивнул Сильванский. - А ПБП для этого техники в поле дорабатывают. Лампочку включают на постоянку. Сетки на плексигласе рисуют, чтоб вообще без прицела не остаться. Мои кольца надёжнее.

- При резких эволюциях самолёта пилоту удержать линию прицела без коллиматора невозможно, - неожиданно вступил Микоян. - Перегрузки, знаете ли.

- И вы правы, Артём Иванович. - кивнул Сильванский, обернувшись к нему. - Моим штурмовикам с этим проще, танки-то не летают, да и бомбардировщики особо не маневрируют. Вот только при неработающем прицеле-то поймать линию ещё сложнее...

Повисла пауза. Короткая. Сильванский успел продолжить:

- В общем, коллеги, если прицелов хватает, как вы смотрите на то, чтобы составить набор требований по доработке ПБП и заодно к новому прицелу? - с этими словами он обвел взглядом окружающих, остановив взгляд на Яковлеве.

Прием удался - на Яковлева посмотрели все. Тот демонстративно задумался. Потом соизволил ответить:

- Я не против. Но против того, чтобы каждый делал свои предложения, а потом выяснял, чья сетка лучше. Унификация, Александр Васильевич. Один прицел на все истребители. В наркомате. С общими требованиями и сроками.

- Само собой, - кивнул Сильванский. - Я искренне поддерживаю дело унификации. И даже больше - если вы уже знакомы с моей докладной о прицелах, то знаете и о второй, что я представлял Поликовскому?

- Нет, - Яковлев заинтересовался. - Докладывайте.

Сильванский бросил взгляд в стороны, убедился, что все внимательно следят за ним, и продолжил.

- Я предложил идею отраслевого стандарта на приборные доски. На размещение приборов и органов управления согласно работам ЛИИ и института авиационной медицины. Чтобы одна доска на всё самолёты. Один прицел - и одна доска. И никаких проблем с переучиванием лётчиков.

Яковлев чуть прищурился, и его голос стал холоднее.

- Товарищ Сильванский, стандарт приборной доски - это дело наркомата. А не конструктора. Ваше дело - самолёты, а не указания другим, как им работать.

Сильванский кивнул.

- Товарищ Яковлев, вы правы - моё дело самолёты. Стандарт - дело наркомата. Но три месяца переучивания на любой новый самолёт обходятся дорого для фронта. В будущем стоит всё-таки решить эту проблему.

Яковлев холодно улыбнулся.

- Наркомат уже прорабатывает этот вопрос. Без вашего участия, товарищ Сильванский. Как и с прицелами - вы опоздали.

Сильванский молча кивнул.

Яковлев подождал ответа, немного удивился, вскинул брови, попрощался и удалился.

Поликарпов похлопал его по плечу, Микоян даже немного улыбнулся.

- Не прошла ваша доска.

- Не моя, - всё-таки счел нужным уточнить Сильванский. - А новая. На опыте лётчиков и медиков. И - для новых самолётов, тех, что мы только создаём - потому что вносить новый стандарт в серийные машины означает ломать то, что есть. И я очень рад, что товарищ Яковлев согласился с этой идеей.

Микоян немного покачал головой, тоже попрощался и вышел. За ним ушел Лавочкин.

Поликарпов только тогда заговорил.

- Хорошо вы ему ответили, Александр Васильевич. Только стандарты - это не просто бумажки. Это власть. Тот, кто пишет стандарты, пишет правила игры. Яковлев не дурак - он это понимает. Поэтому он и сказал вам, что вы опоздали. Он не хочет, чтобы кто-то ещё писал правила.

Он остановился, положил руку на плечо Сильванского.

- Но вы не опоздали. Вы сделали главное - вы поставили вопрос. Теперь он будет висеть в воздухе. И рано или поздно его придётся решать.

Сильванский посмотрел на Поликарпова.

- Спасибо, Николай Николаевич.

Поликарпов усмехнулся, покачал головой.

- Не за что. Я просто знаю, как это бывает.

Сильванский сидел в номере гостиницы и прикидывал в блокноте будущий пассажирский самолёт на базе ЛБ.

Да, фюзеляж придется сделать шире - и лучше делать его металлическим. Большой фюзеляж - больше сопротивление... Но сохранить скорость около шестисот, кажется, выходит.

Сильванский ухмыльнулся, осознав, что сейчас опять обгоняет Ильюшина на его дороге. Пассажирский самолёт на два М-82 - здравствуй и пока, Ил-12... Но посмотрим.

И крыло ЛБ отчаянно кажется маленьким. Хочется больше, больше...

Поймав себя на том, что уже вчерне прикидывает вариант стратега под пятитонку на пять тысяч - и ведь вырисовывается, черт побери! - Сильванский отложил блокнот и закурил, улыбаясь.

А ведь и так неплохо вышло. Вовсе неплохо. Даже с учётом всех проблем - заметно лучше, чем в прошлый раз. Пусть М-107 будет мотать нервы и тянуть резину до самого своего конца, пусть М-71 Швецов доведет только в виде М-73, пусть АМ-39 ещё год до серии тянуть - и это самому готовому из трёх... Но в прошлой истории у советской авиации реально не было ни одного самолёта, способного потягаться с бесфорсажным “Густавом”. Серийного самолёта. А здесь есть. Целых три.

Штурмовики продолжают летать. Не штурмовики из мифа, который в этой реальности и не родится - что-то медленное и бронированное, висящее над полем боя - а те, что реально могут наносить меткие удары по наземке разными способами и заодно могут вломить мимо пролетающему противнику.

Он нервно следил за описанием своих штурмовиков в газетах, ожидая появления того или иного мифа - но здесь оказалось не нужно заменять мифом реальность, здесь даже реальные особенности были слишком мифичны, как в анекдоте про тот самый мирный трактор. Так что... Этого мифа от политруков можно было не бояться. Стоило ожидать какой-то другой гадости, но это всегда так.

Реактивная история пошла. Черт знает, сумеет Люлька выжать всё и успеть сделать свой неплохой мотор - но они сделали, что могли, теперь отдуваться Архипу. Он даже про помпаж ему намекнул, описывая Меркуловские опыты, очень толсто намекнул... И если он сможет, этот самый ТРДД закроет целую груду проблем после войны.

Война за превосходство не закончена. Она продолжается. Всегда. И в этот раз мы не проигрываем.

Раздался стук.

- Товарищ Сильванский? Вас вызывают в Кремль.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге