chameleon

Авиаконструктор-3. Война за выживание

Глава 1. Жилищный вопрос

Новосибирск. Конец января 1942 года

Сильванский засиделся в КБ допоздна. На столе лежали свежие чертежи узлов ИС-4Б - каким бы подвохом он не был, а стоило им заниматься. За окном мела позёмка, в цехах гудели станки.

Он потянулся, хрустнул шеей, взглянул на часы. Половина первого. Пора было идти.

В цехе, через который он решил срезать путь, было сейчас почти безлюдно - только дежурные техники вели профилактику. Сильванский уже взялся за ручку второй двери, когда заметил движение в стороне, у дальней стены, где раньше хранили отбракованные нервюры.

Он обогнул штабель фанеры и остановился.

Здесь, на голом бетоне, укрывшись своими же телогрейками, спали люди. Взрослые женщины, старики, дети лет двенадцати-тринадцати. Несколько семей. Рядом, на верстаке, стояла кружка с замерзшей баландой. Кто-то из детей спал, обняв трубу отопления - у неё было тепло.

Сильванский постоял с минуту, разглядывая их. Лица - измождённые, руки - в цыпках и ссадинах. У одной женщины, которая спала, привалившись к стене, на коленях лежал свёрток - грудной ребёнок.

Кто они? Почему?

Наутро он зашёл к Данишевскому не с чертежами, а с вопросом.

- Иван Михайлович, почему люди спят в цехах? Они же там уже не первую ночь. Мы же сделали все, чтобы этого не было!

Данишевский оторвался от бумаг, снял очки, потёр переносицу.

- Эвакуированные, - сказал он глухо. - Те, кто приехали последними. Мужики землянки роют на берегу Каменки, а бабы с детьми попросились на завод, в ученики. Потому что в землянке сейчас вода по колено, еды нет, а здесь крыша над головой и кормят. Разрешили. Что мне было делать? Выгнать на мороз?

- Много их?

- Много. Женщины, старики, дети. Тех, кто работает - поставили на учёт, кормим со столовой. Остальные - так, приживалы. Но не выгонять же.

- А в общежитиях мест уже нет?

- Нет, Александр Васильевич. - Данишевский встал, подошёл к карте города, висевшей на стене. - У нас норма жилья уже два шестьдесят семь на человека. В общежитиях - по шесть-восемь человек в комнате, спят в две смены. Бараки, что успели построить осенью, забиты под завязку. А этих... я не знаю, куда их девать. Землянки - единственное, что остаётся.

Сильванский помолчал. Потом спросил:

- А почему они спят на бетоне? У нас же есть цех ширпотреба. Делаем печки, вёдра, лопаты. Что, не можем сделать нары?

Данишевский усмехнулся.

- Можем. Вопрос - кто будет делать. У нас ученики на обрезках учатся, потому что на настоящие детали пока рано. Но если мы их пересадим на нары - это же не авиация. Военпред скажет: «Самолёты делайте, а не мебель».

- А если мы докажем, что нары полезнее для выполнения плана, чем обрезки? - Сильванский подошёл к столу, положил руки на столешницу. - Иван Михайлович, ученики, которые учатся на обрезках, не видят результата. Они сверлят дырки в железе, которое идёт в переплавку. Им скучно, они не понимают, зачем это нужно. А если они сделают нары, на которых будут спать они сами или их же товарищи - они увидят пользу. И сварку освоят быстрее. И клёпку. И работать будут охотнее. Это не благотворительность, это обучение на реальном продукте. А заводу - производительность труда выше.

Данишевский задумался.

- А технология?

- Технологи сделают, Худяков наверняка в курсе. Чертежи, если надо - Козырев. Он стапели проектирует, с трубами и фанерой работает, ему в самый раз. Справится.

- А время? Работать когда?

- А мы, если сэкономленного уже времени не хватит, сделаем после смены. В “цехе” ширпотреба ученики поработают. Добровольно-принудительно. - Сильванский усмехнулся. - Сто комплектов нар - это двести спальных мест. Если наши ученики сделают их за месяц - мы решим проблему тех, кто спит на бетоне. А заодно подготовим сварщиков для крыльев и фюзеляжей.

Данишевский долго молчал. Потом кивнул.

- Ладно. Берите Худякова, берите своего Козырева. Организуйте. Только чтобы план не страдал.

- Не пострадает, - ответил Сильванский.

Он вышел от директора, на ходу закуривая. Первая часть задачи решена.

Через час в отделе главного технолога уже кипела работа. Худяков, поначалу скептически отнёсшийся к идее, быстро вошёл во вкус - конструкция нар и правда была простой.

- Сто комплектов, - прикинул он, постукивая карандашом по столу. - Это двести спальных мест. Труба двадцать на полтора - каркас. Фанера четыре или доски - лежанки. Болты М6 - стяжка. Сварка - электродом ткнуть. Если ученики справятся - за две недели сделаем.

- А ученики справятся? - спросил Сильванский.

- А куда они денутся? - Худяков усмехнулся. - Я им технологию разжую. Покажут, как трубу к трубе приварить, как доски напилить. Они ж не дураки. Им бы дело показать, а не дырки сверлить. А главное - увидят результат. Это, знаете, дорогого стоит.

Козырев принёс чертежи к вечеру. Чертежи были простыми, понятными, с размерами, разбитыми по круглой сетке: 100, 200, 500 миллиметров. Ничего лишнего.

- Как стапели для ИС, - сказал он, вытирая руки. - Только проще.

- И дешевле, - добавил Сильванский. - Вы молодец. Отправляйте Худякову.

III

На следующий день Сильванский углядел в цехе первые образцы нар - два сварщика-ученика как раз закончили каркас и примеряли дощатые лежанки, - и хотел подойти, но к нему подошёл Тихомиров.

- Александр Васильевич, там Кутейко приходил. К директору. С идеей.

- С какой?

- Говорит, можно из опилок и стружки кормовую патоку делать. Гидролизом. Свиньям добавка, а если сильно надо - и в хлеб можно добавлять. Директор его послал. Сказал: «Занимайтесь работой, а не фигнёй».

Сильванский помолчал. Кутейко - тот самый технолог с завода №43, который в прошлом году писал доносы про дельта-древесину и которого Громов «воспитывал» по-военному. Тогда он пришёл с жалобами. Теперь - с идеей. И его прогнали...

- А что он хочет?

- Реактивы. Посуду. Автоклав переделать. И чтобы ему не мешали.

- А почему к директору пошёл, а не ко мне?

- Так директор - начальник. А вы - конструктор. Он думал, хозяйственный вопрос легче решить с Иваном Михайловичем. А Иван Михайлович... - Тихомиров развёл руками.

Сильванский задумался. Патока из опилок - это звучало как что-то из его будущего, где еду делали из несъедобных вещей. А ещё он помнил из будущего: в блокадном Ленинграде делали гидролизную глюкозу из древесных опилок. Если Кутейко сможет повторить...

- Илья Семёнович, - сказал он, - найдите Кутейко. Скажите, чтобы завтра пришёл ко мне. С расчётами, с чертежами, с любыми бумагами. Я с ним поговорю. А потом - к директору.

- А если директор опять пошлёт?

- Тогда лучше я пойду к директору. Вместе с Кутейко. И докажу, что это не фигня, а выполнение постановления ГКО о расширении подсобных хозяйств.

Тихомиров усмехнулся.

- Ладно, Александр Васильевич. Сделаю.

Кутейко пришёл на следующий день. Несмело, с папкой, перевязанной бечёвкой.

- Здравствуйте, Александр Васильевич, - сказал он. - Я вчера к директору ходил... Он не понял. А вы, говорят, понимаете.

- Показывайте, - сказал Сильванский.

Кутейко развязал бечёвку, разложил на столе листы. Схемы, расчёты, какие-то химические формулы.

- Гидролиз древесины, - начал он, оживляясь. - Опилки, стружка - их можно разложить на сахара. Нужна только серная кислота. Смешать их в автоклаве - получается гидролизат целлюлозы, потом его нейтрализуют, упаривают. Выходит патока. Кормовая. Свиньям - подкормка. А если совсем худо - и в хлеб можно добавить, калории даст.

- Не потравимся? Серной кислотой-то? - уточнил Сильванский.

- Н-нет. Можно соляной заменить, наверное... - сглотнул Кутейко.

- Лучше заменить, коль так. Оборудование? - спросил Сильванский.

- Автоклав у нас есть, ещё с завода 23. Переделать недолго. Кислота на складе есть - немного, но для опытов хватит, дальше решим. Лаборатория - в авиатехникуме, там химики хорошие. Я уже говорил с ними.

- А результат? Сколько патоки можно получить?

- С тонны опилок - килограммов триста-четыреста. Если наладить автоклав - можно тонну в месяц. Не много, но свиньям хватит. Может, и людям.

Сильванский слушал, не перебивая. Кутейко говорил быстро, сбивчиво, но главное было понятно: он не фантазирует. У него есть расчёты, есть понимание процесса, есть желание работать.

- Семён Игнатьевич, - сказал Сильванский, когда тот закончил, - вы вчера ходили к директору. Он вас послал. Сегодня пойдём вместе.

Кутейко побледнел.

- А если опять пошлёт?

- Не пошлёт. Потому что я ему скажу: это не «фигня», это еда для завода и заводских, а для парткома - расширение и углубление постановления ЦК и Совнаркома от сентября сорокового года о подсобных хозяйствах. Кормовая база для скота - это задача государственной важности. А если мы ещё и для людей сэкономить сможем - вообще хорошо.

Он встал, взял папку Кутейко.

- Идёмте.

Данишевский встретил их хмуро.

- Александр Васильевич, вы опять со своим... - он кивнул на Кутейко, - с этим химиком. Я ему уже сказал: дельта-древесина - это его работа.

- Иван Михайлович, - Сильванский положил папку на стол, раскрыл на схеме гидролизёра, - а вы знаете, что у нас скопилось двадцать тонн опилок? И каждый день добавляется. Их всё равно вывозить на свалку. А Кутейко предлагает превратить их в корм для свиней. У нас свинарник на пятьсот голов. Если мы дадим им добавку - они быстрее набирать вес будут. Мясо - в столовую рабочим. Выдачу по карточкам сможем проводить без проблем.

Данишевский посмотрел на чертежи, потом на Кутейко.

- А это не вредительство? Вы же самолетами должны заниматься. Или, - он усмехнулся, - вы уже переключились на свиней?

Кутейко покраснел, открыл рот, но Сильванский его опередил.

- Иван Михайлович, дельта-древесина у нас все равно ждёт, пока наркомат заявки удовлетворит. Это будущее. А патока - это настоящее. Продуктов не хватает. В столовой баланду из последней воблы уже готовят. А если мы сможем добавлять патоку в хлеб - это спасёт людей. Я не говорю, что это замена нормальному питанию. Но это добавка. Которая есть у нас под ногами. Которая почти ничего не стоит, а чего-нибудь да принесет.

Данишевский молчал, барабаня пальцами по столу.

- Ладно, - сказал он наконец. - Делайте. Но чтобы план не страдал. И чтобы без самодеятельности. Если что - вы, Александр Васильевич, отвечаете за эти ваши опытно-конструкторские работы. А вы, товарищ Кутейко, - он посмотрел на химика, - работаете под его началом. Поняли?

- Понял, - выдохнул Кутейко.

- Всё. Идите.

Они вышли. В коридоре Кутейко остановился, вытер пот со лба.

- Спасибо, Александр Васильевич. Я не думал, что... - и он виновато развел рукамию

- Не благодарите, - ответил Сильванский. - Работайте. Делайте свою патоку. Может, ещё что придумаете. Если получится - будет вам премия и отдельная лаборатория. А если нет - я вас искать не буду. Сами придёте.

Он повернулся и пошёл к себе в КБ. Надо было доделывать чертежи.

На следующий день Сильванский зашёл в сборочный цех. Там, где ещё неделю назад спали на бетоне, теперь стояли два десятка нар. Не все - ещё не хватало фанерных лежанок на верхних ярусах. Но люди уже сидели на нижних, кто-то разбирал узлы, кто-то просто отдыхал, привалившись к стене.

- Первые десять комплектов, - сказал подошедший Тихомиров. - Ученики сделали. Сказали: «Мы теперь знаем, что наша работа не зря».

Сильванский кивнул. Посмотрел на женщину с грудным ребёнком - ту самую, которую видел в первый раз. Теперь она сидела на нарах, прикрывшись телогрейкой, и кормила малыша. Рядом с ней на лежанке лежал кусок чёрного хлеба и кружка с чаем - из заводской столовой.

Он повернулся к Тихомирову:

- Илья Семёнович, как у Кутейко дела?

- Возятся с автоклавом. Говорит, всё хорошо получается, запустят через несколько дней.

- Передайте ему: если нужна будет помощь с химией или с обкомом - пусть сразу ко мне. Не к директору, ко мне.

Он закурил, посмотрел на часы. Пора было возвращаться в КБ.

На выходе из цеха он оглянулся. В дальнем углу, где раньше было темно и холодно, теперь горела лампочка, и люди сидели на нарах, разговаривали, кто-то уже ложился спать.

«Не всё, - подумал Сильванский. - Но начало».

Он вышел на улицу, вдохнул морозный воздух. Дел было много. Война не ждала.

Но сегодня, в этот короткий час затишья, можно было просто идти по цеху, слушать, как гудят станки, и знать, что ещё несколько человек сегодня уснут не на бетоне.

Глава 2. Потерянный

Новосибирск, конец января 1942 года

Сильванский вошёл в кабинет Данишевского и сразу понял: что-то случилось.

Директор стоял у стола, уперев руки в бока, и смотрел на Захарова тем особенным взглядом, каким смотрят на человека, который только что предложил что-то совершенно несуразное. Захаров сидел на стуле, прямой, как жердь, и вид у него был упрямый - тот самый вид, который Сильванский уже научился узнавать за месяцы совместной работы. Так выглядел человек, который решил стоять на своём до конца, даже если весь мир против.

- Александр Васильевич, - Данишевский повернулся к вошедшему с явным облегчением, - хоть вы ему скажите.

- Что сказать? - Сильванский прикрыл дверь, снял шапку, стряхнул снег.

- А то, - директор ткнул пальцем в Захарова, - что у нас план горит. Что у нас стапеля забиты под завязку. Что у нас люди в три смены работают, и всё равно не успеваем. А он, - Данишевский почти выкрикнул, - он хочет собрать ещё один Як!

- Не ещё один, - Захаров поднял голову, и в его голосе было спокойствие человека, который уже всё для себя решил. - А тот, что на путях. Вагон с частями. Там целый мотор, моторама, баки, фюзеляж. Крылья почти готовые, шасси и прочее у нас на складе лежат без дела. Мы можем собрать ещё одну боевую машину. Один истребитель. Это же самолёт, Иван Михайлович! Лётчикам на фронте каждый ствол на счету.

- Лётчикам! - Данишевский хлопнул ладонью по столу. - А мне что, с потолка людей взять? Где я тебе сборщиков найду? Где стапель свободный? У меня план по ИСам трещит по швам, мне наркомат за каждую несданную машину голову оторвёт, а ты мне про один сраный Як!

Захаров не отступал.

- А я тебе говорю: не трогай основную линию. Дай мне пяток человек из опытного цеха. Дай технологов моих, они эти машины ещё в Химках собирали. Мы за неделю его склепаем. Это же не новый самолёт строить - готовые агрегаты состыковать!

Данишевский посмотрел на него так, будто впервые видел.

- Ты что, Петр Михайлович, не понимаешь? Пяток человек! Да каждый из них на вес золота! Поликарпов своих людей из опытного цеха никому не даёт, они И-185 доводят. А ты хочешь, чтобы я у него сборщиков забрал ради чужого Яка?

Оба повернулись к Сильванскому. В кабинете повисла тишина - та особенная, напряжённая тишина, когда двое спорщиков ждут, что скажет третий, и каждый надеется, что он примет его сторону.

Сильванский прошёл к столу, взял папиросу из пачки Данишевского, закурил. Медленно, не спеша. Он думал.

Вагон с частями Як-1. Такие вагоны находили до сих пор - потерянные при эвакуации, забытые, заметённые снегом. Быстрая эвакуация завода 301 из Химок оставила много таких следов, периодически догоняющих завод. И до нового года одна линия продолжала их собирать. Но сейчас все силы завода собирали ИСы.

Сильванский посмотрел на Захарова и подумал о другом. Як-1 - это ведь не просто самолёт. Это первый истребитель Яковлева. Его звезда. Сырая, недоведённая, с кучей детских болезней. Потом он его доведёт. Будут Як-3, Як-9У... Всего лишь ужать крыло, обжать фюзеляж, поставить нормальный радиатор, убрать лишний вес...

И получается маленький, стремительный, с низким гаргротом и каплевидным фонарём Як-3. Который в его реальности появился только в 1944-м.

А здесь и сейчас он мог появиться в 1942-м.

Данишевский подозрительно прищурился. Он уже знал - с таким задумчивым выражением лица главный конструктор обычно предлагает какую-то дикую дичь.

- Иван Михайлович, - сказал Сильванский, выпуская дым к потолку, - не кипятитесь.

Данишевский замер. Захаров подался вперёд.

- Я вот что думаю, - продолжал Сильванский, глядя на директора. - А давайте отдадим этот «конструктор» в ЦАГИ. Пусть собирают. Пусть заодно и улучшат. У них как раз и руки есть, и головы. А мы им за это - питание в нашей столовой. От пятка человек столовая не закроется.

- В ЦАГИ? - Данишевский нахмурился. - А они возьмутся?

- Возьмутся, - спокойно ответил Сильванский. - Им как раз нужна работа, чтобы показать свою полезность. А тут - готовая тема. Улучшить серийный истребитель. Да ещё и отзывы с фронта приложим. Пусть Захаров передаст им машину - как бывший директор завода-изготовителя. Официально. И пусть работают. Нам ни людей, ни стапелей выделять не придётся. А результат - улучшенный Як. Может, и до серии дойдёт.

Данишевский помолчал, переваривая.

- А нам с этого какой толк?

- А мы ничего не теряем. Кроме одного вагона с хламом. Который и так на путях место занимает. Зато ЦАГИ будет при деле и при нашем пайке. Глядишь, и нам потом хорошо помогут с чем-нибудь посерьёзнее.

Данишевский медленно опустился в кресло, потёр лицо ладонями.

- Чёрт с вами, - сказал он обречённо. - Делайте. Но если план по ИСам встанет - обоих сгною. Лично.

- Не встанет, - спокойно ответил Сильванский. - Мы же ничего не делаем. Только бумаги подпишем.

Захаров молчал, но в его глазах горел тот самый огонёк, который появляется у человека, получившего второй шанс.

Они вышли из кабинета в коридор. Данишевский остался за столом - переваривать решение и считать, сколько ещё самолётов нужно сдать к концу месяца. Захаров шагал быстро, размашисто, явно всё ещё на взводе после спора.

Сильванский придержал его за локоть.

- Пётр Михайлович, погодите. Разговор есть.

Захаров остановился, обернулся.

- Что ещё?

Сильванский огляделся. Коридор был пуст - только в дальнем конце кто-то прошёл, хлопнув дверью. Он закурил, привалился плечом к стене.

- Вы ведь понимаете, что просто отдать в ЦАГИ вагон с хламом - этого мало, - начал он негромко. - Они возьмут, соберут, проведут испытания по стандартной программе. И напишут: «Як-1 соответствует заявленным характеристикам». И всё. На этом дело кончится. Никаких улучшений. Никакой модернизации.

Захаров нахмурился.

- А вы хотите...

- Я хочу, чтобы они его не просто собрали. Я хочу, чтобы они его переделали. Улучшили. А для этого им нужно дать не просто железо. Им нужно дать идею.

- Какую идею?

Сильванский затянулся, выпустил дым.

- Смотрите, Пётр Михайлович. Я тут прикинул кое-что. Конкретные предложения по аэродинамике и облегчению. Вы в этом не обязаны разбираться - просто запишите и передадите в ЦАГИ как предложения конструкторов завода. А они уже пусть проверяют, считают, продувают.

Захаров кивнул. Он был производственником, а не аэродинамиком, и не стеснялся этого.

- Записываю, - сказал он, доставая из кармана огрызок карандаша и мятый блокнот.

Сильванский начал загибать пальцы:

- Первое. Крыло. Если обрезать законцовки, уменьшить площадь до четырнадцати с половиной метров - нагрузка вырастет, но сопротивление упадёт. Скорость поднимется. Закрылки у Яка хорошие, взлёт и посадку вытянут.

- Четырнадцать и пять, - записал Захаров. - Это меньше, чем у И-16.

- Меньше. Поэтому второе: облегчаем машину. Синхронные пулемёты - долой. Оставляем только мотор-пушку. Экономия - килограмм сорок. Дальше - фюзеляж. Если ужать его по сечению за кабиной и опустить гаргрот - и обзор улучшится, и ещё вес уйдёт.

- Так, - Захаров быстро царапал карандашом. - Что ещё?

- Радиатор. Сейчас он висит открыто, сопротивление создаёт. Предлагаем убрать в профилированный туннель. И выхлопные патрубки заменить на реактивные. Всё вместе - мелочи, но на скорость повлияют. И таких мелочей может вагон набраться, но это уже они пусть сами ищут.

- А мотор?

- Мотор не трогаем. Другого всё равно нет. Но с хорошим охлаждением и этот задышит.

Захаров дописал и поднял глаза.

- Я всё записал. Но у меня встречный вопрос, Александр Васильевич.

- Слушаю.

- А вам-то какой толк? - Захаров смотрел прямо, без враждебности, но с тем особым прищуром, который бывает у человека, привыкшего искать подвох. - Мы спихнули бы этот вагон в ЦАГИ - пусть собирают, испытывают, летает. Без всяких этих... - он постучал карандашом по блокноту, - обжатий, обрезаний, туннелей. Одной головной болью меньше. А вы зачем-то вписываетесь. Предлагаете конкретику. Зачем вам это?

Сильванский усмехнулся. Хороший вопрос. Правильный. Захаров - директор, хозяйственник. Он привык считать ресурсы, а не мечтать о рекордах. И его вопрос был абсолютно логичен: зачем главному конструктору тратить время на чужую машину?

- Пётр Михайлович, - сказал Сильванский, затягиваясь, - я вам так отвечу. Во-первых, каждый лишний десяток километров скорости на фронте - это чьи-то спасённые жизни. Если этот Як полетит на пятьдесят километров быстрее - наши лётчики на «яках» будут догонять «мессеров», а не просто провожать их взглядом. Это стоит того, чтобы испачкать руки. Даже о чужую машину.

Захаров молчал, слушал.

- Во-вторых, - продолжал Сильванский, - пока ЦАГИ занимается этим Яком и шлёт отчёты в наркомат и его КБ, Яковлев будет занят. Он будет крутиться вокруг этого проекта, доказывать, что это его идея, его улучшения. И у него не останется времени на то, чтобы мешать нам. Ни с ИСами, ни с Поликарповым. Это - покупка времени. И цена ей - один вагон с ненужным самолётом и несколько часов моих размышлений.

- А в-третьих? - спросил Захаров.

- А в-третьих... - Сильванский затушил папиросу. - В-третьих, представьте себе, что этот Як действительно доведут. Что он покажет результаты. И в отчёте ЦАГИ будет написано: «Предложения по модернизации предоставлены заводом №153, и.о. зам. директора тов. Захаровым П.М.». Это, Пётр Михайлович, ваш билет. Либо обратно в Москву, либо... - он сделал паузу, - либо в другое место, куда вы явно не хотите.

Захаров криво усмехнулся.

- Либо в Москву на повышение, либо под суд. Хороший билет. Спасибо.

- Не за что, - спокойно ответил Сильванский. - Я просто даю вам выбор.

Захаров долго молчал. В коридоре было тихо - только где-то далеко гудели станки, и слышно было, как за стеной Данишевский с кем-то разговаривал по телефону.

- Ладно, - сказал он наконец. - Будь по-вашему. Эти ваши... - он постучал карандашом по блокноту, - предложения конструкторов. Я их в ЦАГИ передам. Пусть учёные головы ломают. Но если Яковлев меня в лагерную пыль сотрёт - передайте моим, что я хотел как лучше.

- Не сотрёт, - сказал Сильванский. - У вас будет броня - целый ЦАГИ.

III

В здании авиатехникума, где разместился филиал ЦАГИ, было холодно. Не так, как на улице, где мороз перевалил за тридцать и ветер резал лицо, а той особенной, промозглой сыростью старых стен, которые никак не могли прогреться даже при круглосуточно топящихся печах. В коридорах пахло мастикой, старыми чертежами и чем-то ещё - возможно, той особой затхлостью, которую оставляют после себя эвакуированные ящики.

Захаров поднялся на второй этаж, в кабинет начальника филиала. Он шёл один. Сильванский остался на заводе - так было правильно. Так было безопасно для всех.

Сергей Алексеевич Христианович - невысокий, плотный, с умными, усталыми глазами - встретил его стоя. На столе перед ним лежали графики продувок, отчёты, какие-то схемы. В углу гудела печка-буржуйка, но тепла от неё почти не чувствовалось.

- Пётр Михайлович Захаров, - представился вошедший. - Бывший директор завода №301, ныне заместитель директора завода №153.

- Наслышан, - Христианович кивнул и указал на стул. - Присаживайтесь. С чем пришли?

Захаров сел, положил на стол папку.

- Сергей Алексеевич, у нас есть предложение. Не по профилю нашего завода, но по профилю войны.

Он раскрыл папку, выложил на стол чертежи.

- Это предложения по улучшению истребителя Як-1. Конструкторы нашего завода подготовили. Крыло обрезано до четырнадцати с половиной метров площади. Фюзеляж обжат, гаргрот занижен для улучшения обзора. Радиатор укрыт в профилированном туннеле. Выхлопные патрубки - реактивные. Вооружение сокращено до одной мотор-пушки.

Христианович взял чертежи, начал просматривать. Лицо его постепенно менялось - из вежливо-скучающего становилось заинтересованным.

- Кто делал расчёты? - спросил он, не поднимая головы.

- Конструкторы завода, - ответил Захаров. - Я в этих тонкостях не специалист - я производственник. Но главный конструктор Сильванский и товарищ Поликарпов говорят, что переделка малыми силами возможна. Разница с исходным Як-1 - не больше, чем у Як-7. То есть никаких новых технологий, никаких дефицитных материалов. Всё из того, что уже есть на складах. Это принципиально.

- Разумно, - кивнул Христианович, продолжая просматривать чертежи.

- Но без продувок, без точной аэродинамики все эти предложения - пальцем в небо, - продолжал Захаров. - Нам нужны вы, товарищ Христианович. Институт. Наука.

Он выложил на стол вторую папку, потолще.

- А это - сводка отзывов с фронта. Где греется, где не тянет, куда не видно, почему не догоняет. У нас есть один экземпляр и мы перевезем его к вам на аэродром. А вы уже - собирайте, исследуйте, продуйте, дайте заключение.

Христианович открыл папку с отзывами, пробежал глазами несколько страниц, нахмурился.

- Да, я слышал об этих проблемах. В ЦАГИ поступали сигналы. Но людей не хватает, ресурсов тоже.

Он замолчал, и в кабинете повисла та самая пауза, которая обычно предшествует отказу. Захаров знал эту паузу. Но он знал и то, что ему велел сказать Сильванский.

- Сергей Алексеевич, - произнёс он негромко, - я уполномочен передать, что завод №153 берёт на себя довольствие назначенных на эту работу сотрудников. Питание - три раза в день, горячее. Столовая у нас, сами знаете, не чета городской.

Христианович поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то - не жадность, нет, скорее быстрый, практический расчёт. В эвакуации, в голодную зиму 1942 года, горячее питание было аргументом более весомым, чем любые научные доводы.

- И сколько человек вам потребуется? - спросил он.

- Десяток, я думаю, - ответил Захаров. - техники, механики, слесари, аэродинамики, прочнисты. Потом лётчик-испытатель - ваш или из ЛИИ. Общий объём работ - не меньше месяца.

Христианович закрыл папку, положил на неё ладонь.

- Научная ценность работы очевидна, - сказал он сухо, но в голосе прозвучала решимость. - Давайте ваш «Як». Испытаем, рассчитаем.

- Когда сможете принять машину? - спросил Захаров.

- Как только привезёте - сразу и начнём. Аэродром у нас свой, стенды есть. Людей я выделю сегодня же.

Захаров поднялся, пожал руку Христиановичу.

- Спасибо, Сергей Алексеевич. Вы не представляете, какое дело делаете.

- Представляю, - ответил Христианович. - Потому и берусь.

Захаров вышел в коридор, остановился у окна, посмотрел на заснеженный двор, на редкие фигуры людей, спешащих по своим делам.

Сильванского рядом не было. Он остался на заводе - как и договаривались. Захаров должен был вернуться и доложить: ЦАГИ взялся. Но сейчас, стоя у холодного окна в здании авиатехникума, он думал не о докладе.

Он думал о том, что только что подписался под дело, которое может либо вернуть его в Москву, либо отправить в лагерную пыль.

- Будь что будет, - сказал он сам себе и пошёл к выходу. Война продолжалась. И в этой войне у него теперь был шанс. Пусть даже чужой.

Глава 3. Журнал боевых действий

14 февраля 1942 г., аэродром Старица, Подмосковье. Майор А.М. Яковлев, начальник штаба 198-го ШАП.

Вечер. В землянке тихо, только коптилка потрескивает да где-то за стеной техники переговариваются - глухо, не разобрать слов. Я сижу над разграфлёным журналом, но прежде чем браться за карандаш, пытаюсь уложить в голове то, что знаю о войне за пределами нашего аэродрома.

В кои-то веки фраза командиров «Идите, там никого нет» оказалась чистой правдой. Второго января, когда передовые батальоны 29-й армии ворвались на окраины Ржева, они ждали чего угодно - пулемётов из подвалов, танков в засадах, минных ловушек. А наткнулись на тыловые обозы и штабных писарей. И те не успели сжечь склады и эшелоны. Город взяли почти без боя. Склады с боеприпасами, горючим, продовольствием - всё стало наше. Говорят, солдаты плакали, когда увидели немецкие консервы и тёплые вещи.

Теперь Ржев - наш плацдарм. 29-я армия генерала Швецова сидит в нём, как кость в горле у немцев. Контрудар немцев в середине января захлебнулся, но вражеский генерал не успокоился. Теперь он пытается удержать узкий «коридор» к своим отрезанным частям восточнее города - в районе Зубцова. Наши наземные части жмут с двух сторон, немцы огрызаются. А мы, 31-я смешанная авиадивизия, с осени висим над этой мясорубкой и делаем свою работу. Истребительные полки уже дважды сменились, бомбардировщики менялись, только наш штурмовой полк до сих пор тянет - и до сих пор в первой линии.

Южнее, под Вязьмой, тоже идут бои. Там хуже, чем здесь - немцев в Вязьме было гораздо больше и они были готовы. Наших там окружили, но они бьются, им нужны патроны, хлеб, медикаменты. Им пытаются забрасывать грузы, но получается плохо.

Ведь война даже для нас - это не только небо. Это ещё и земля. Грязная, мёрзлая, заснеженная земля, по которой нужно везти боеприпасы, топливо, запчасти, еду. Снабжение - вот что решает, полетим мы завтра или будем сидеть и ждать. А ждать - хуже всего. Ждать, когда там, на передовой, пехота жмётся к земле и задирает голову в небо: «Где же вы, соколы?»

Я открываю журнал. Графы: дата, задача, состав, результат, потери. Строчка за строчкой. За каждой - люди. Мои люди. И за каждой - невидимая борьба за бочку бензина, за ящик бомб, за новый мотор взамен изношенного.

3 февраля 1942 г.

Запись в журнале:

| 3.02.42 | Удар по танковой колонне в р-не Погорелое Городище | 4 ИС-4 1-й АЭ: кап. Чумаков, ст. л-т Горюнов, л-т Петров, мл. л-т Смирнов. Прикрытие: 2 ЛаГГ-3 274 ИАП | Уничтожено 3 танка, 5 грузовиков. Цель обнаружена самостоятельно, вне заданного квадрата | 1 ИС-4 повреждён (л-т Петров), лётчик не ранен |

Мысли и воспоминания:

Они вернулись уже затемно. Я ждал у стоянки, курил, считал силуэты в небе. Четыре точки. Все четыре сели. Петров заходил последним, и я сразу увидел - сзади за самолётом дымок. Пробит маслорадиатор или маслобак.

Когда Петров выбрался из кабины, лицо было чёрным от усталости, но целым. Стянул шлемофон, вытер лоб и первым делом заговорил не о пробоинах:

- Товарищ майор, - говорит, а сам улыбается, - мы их как мышей веником. Немцы попрятались под ёлки, думали, не найдём. А Чумаков - он упёртый, вы же знаете. Повёл вдоль дороги, а там - вот они, голубчики.

Подошёл Чумаков. Усталый, плечи опущены, но глаза живые. Доложил чётко: в заданном квадрате колонны не было, ушла. Принял решение искать вдоль лесной дороги. Нашёл. Атаковали с пикирования двумя заходами. Зенитки были, но поймали только на отходе.

- Самовольничал, Андрей Олегович, - говорю я без упрёка, просто констатируя.

- Виноват, товарищ майор, - отвечает, но в голосе ни капли раскаяния. - Но если бы не пошёл - вернулись бы ни с чем.

Я промолчал. Что тут скажешь? По уставу - нарушение. По совести - единственно верное решение. Штаб дивизии позже пришлёт выговор. Я положу его в папку и забуду. А Чумакову скажу: «Работай дальше».

Петров тем временем уже сидел на ящике из-под снарядов, и техник Коля Белкин, молодой парнишка с вечно перемазанными руками, подбирался через капот к маслорадиатору, ворча себе под нос:

- Запчастей и так кот наплакал, да ещё и немцы эти опять, уроды...

Ремонтировал он радиатор всю ночь, распрямляя металл и запаивая дырки при свете коптилок. К утру машина снова была в строю. Я выписал Коле устную благодарность - бумаги на это не тратим.

Со снарядами хуже. Чумаков доложил: израсходовали почти весь боекомплект. А подвоз задерживается - метель замела дорогу на Торжок. Завтра, если погода даст, будем работать тем, что есть. То есть, только пулеметами. Война, а приходится экономить.

4 февраля 1942 г.

Запись в журнале:

| 4.02.42 | Отражение налёта на аэродром Старица | Дежурное звено 2-й АЭ: кап. Кузнецов, ст. л-т Лавров, л-т Никонов. Усиление: 2 Як-1 237 ИАП | Сбито: 1 Ме-110 (Кузнецов), 1 Ме-110 (Морозов). Аэродром не пострадал | 1 Як-1 подбит, л-т Седых легко ранен |

Мысли и воспоминания:

Налёт - всегда как удар под дых. Не ждёшь, а он приходит. На рассвете, когда техники только начинают прогревать моторы, взвыла сирена. Я выскочил из землянки, на ходу застёгивая ремень.

Разрывы бомб встали на краю лётного поля. Комья мёрзлой земли взлетели выше деревьев. Пара двухмоторных мессеров, что сбросили бомбогруз, проскочили над полем и уходили на север. Но дежурное звено Кузнецова уже вырулило на старт, поднимая снежную пыль. Хорошо, что у ИС-4 носовая стойка - по снегу взлетают легче, чем остальные, с хвостовым колесом. Яки иногда зарываются носом или на лыжах скользят - мороки не оберёшься. Вот и сейчас, пока Яки рулили, ИСы уже взлетели.

Я бросился к КП, схватил наушники. В эфире - голос Кузнецова, спокойный, почти будничный:

- Вижу ведущего «сто десятого». Атакую.

Тишина. Потом снова:

- Готов. Падает.

Из леса поднялся чёрный столб дыма. Один есть.

Кузнецов вернулся первым. Вылез из кабины, снял шлемофон - лицо спокойное, только глаза горят. Бывший истребитель. В штурмовом полку он иногда скучает по манёвренному бою, но когда приходит такая работа - делает её без суеты.

- Максим Егорович, - говорю, - твой «сто десятый»?

- Мой, - кивает. - В лобовую взял. Он, видать, не ожидал, что кто-то на него попрёт. А у меня тоже четыре ствола. Вот и не повезло фрицу.

Морозову повезло меньше.

- Я стрелял, стрелял, а он!..

Подошёл Ермаков, наш военком. Оглядел летчиков, пересчитал вернувшиеся машины. Хлопнул Кузнецова по плечу:

- Молодец, капитан. Фрица бить - это по-нашему.

К вечеру воронки засыпали. Пришло подтверждение на ещё одного упавшего «сто десятого». Морозов гоголем ходит, говорит «За сбитого деньги получу, семье отправлю».

А у соседей - в 237-м истребительном - сидели молча. Их комэск, капитан Зотов, потерял лётчика в дневном вылете на прикрытие Ржева. Вася Гришин, молодой, три недели в полку не пробыл. Мессер из-за облака выскочил, одна очередь и всё. У них свои потери, свой счёт.

5 февраля 1942 г.

В журнале записей нет.

Мысли и воспоминания:

Подвоз топлива задержался на двое суток. Соседи слетали на остатках - слили последние литры. Кузнецов ворчал: «Скоро на дровах летать будем». Шучу в ответ, а сам думаю: если завтра не привезут - конец. Война - это не только бомбы и пулемёты. Это ещё и бочки с бензином, которые где-то застряли в снегу под Торжком.

Ночью пришла полуторка с ГСМ. Привез горючки на один вылет для всего полка. Водитель - молодой парень, обмороженные щёки, но довольный: «Пробился, товарищ майор. Там такие заносы - думал, не доеду». Я молча пожал ему руку. Такие, как он, тоже воюют. Просто их подвиги не записывают в лётные книжки.

6 февраля 1942 г.

Запись в журнале:

| 6.02.42 | Уничтожение аэродрома противника в р-не ст. Оленино | Звено 1-й АЭ: кап. Чумаков, ст. л-т Горюнов. Звено 3-й АЭ: ст. л-т Курочкин, л-т Ткачев, мл. л-т Емельянов. Прикрытие: 6 Як-1 237 ИАП | Уничтожено на земле: 4 Ju-52, 1 Hs-126. Взорван склад ГСМ. Сбито в воздухе: 1 Ме-109 (Зотов), 1 Ме-109 (Чумаков) | 1 ИС-4 подбит (л-т Ткачев, ранен) |

Мысли и воспоминания:

Этот вылет я запомнил надолго. Не только из-за результатов - четыре «юнкерса» на земле, два «мессера» в воздухе - а и потому, что в нём сошлись «старики» и «молодняк». А ещё - что бомб на всех не хватило.

Перед вылетом я ходил на склад боепитания. Картина привычная: грозный штабель ящиков, а внутри-то бомб с гулькин нос. ФАБ-50 - полтора десятка, ФАБ-100 - и того меньше. «Сотки» это для Пе-2, а нам - по две «пятидесятки» на машину. Остальное - пушки и пулемёты. Хорошо хоть патроны привезли. Чумаков только хмыкнул: «Значит, будем работать стволами».

Ткачев садился тяжело. Ещё на подлёте было видно - машина повреждена, мотор чихает. М-63 - движок надёжный, ишачковский, но от лишних дырок никто лучше работать не станет. Когда он вырулил и заглушил движок, к кабине уже бежали санитары. Вытащили осторожно - плечо в крови, лицо бледное, но в сознании. Успел даже улыбнуться: «До свадьбы заживёт, товарищ майор». Отправили в санчасть.

Емельянов сел последним. Вылез из кабины, стянул шлемофон - и замер. Стоял и смотрел на свою машину, будто не верил, что она его донесла. Я подошёл.

- Как вылет, сынок?

Он поднял глаза. В них - не страх, а что-то другое. Растерянность пополам со стыдом.

- Я промазал, товарищ майор, - сказал тихо. - По «юнкерсу». Он стоял, а я... я промазал.

Я хотел что-то сказать - казённое, уставное. Но тут подошёл Горюнов. Встал рядом, закурил, протянул папиросу Емельянову. Тот взял, хотя, кажется, и не курил вовсе.

- Не дрейфь, - сказал Горюнов спокойно, как о погоде. - Первый блин комом. Главное - живой. В следующий раз попадёшь.

Емельянов затянулся, закашлялся. Горюнов усмехнулся, хлопнул его по плечу и пошёл к своей машине. А парень остался стоять, держа папиросу, и смотрел ему вслед.

Вечером я пошёл проверить, как там Ткачев. В санчасти пахло йодом и бинтами. Он лежал на койке, плечо перевязано, но глаза живые.

- Как машина? - спросил он первым делом.

- Техники колдуют, - ответил я. - Починят. Как тебя угораздило-то?

Он кивнул, успокоенный. Лётчик думает о машине, даже когда сам едва жив. Это нормально.

- Мессер. Сзади. - он поморщился. - Как только смог, через двигатель, через броню... Его Чумаков свалил, теперь и не спросишь.

Я только плечами пожал. Это немцы. Они умеют удивить.

8 февраля 1942 г.

В журнале записей нет.

Мысли и воспоминания:

Сегодня наши не летали - погода с утра до вечера была нелётная, низкая облачность, снег. Зато работали соседи - 705-й полк на Р-5. Звягинцев и Сомов. Корректировка артиллерии.

Я видел, как они уходили. Р-5 - машина старая, тихоходная, но для корректировки - сойдёт. Висит себе над передовой, наблюдатель высматривает цели, передаёт поправки дедовским способом - влево повернул, значит, влево корректируй, вправо - значит вправо.

Вернулись с пробоинами. Звягинцев вылез из кабины, потянулся, закурил. Сомов - следом, с планшетом. Доложил: опорный пункт подавлен, засёк скопление техники в лощине. Данные ушли в штаб дивизии и выше.

Тихоходы, летающие мишени. Но без них артиллеристы слепы. Война - это не только пушки и бомбы. Это ещё и умение смотреть.

9 февраля 1942 г.

Запись в журнале:

Мысли и воспоминания:

Эту запись я внёс в журнал только после того, как выслушал разнос, который Ермаков устроил Горюнову. Дело было так.

Они возвращались со штурмовки. Бомбы сброшены, боезапас - расстрелян, топливо - на пределе. И тут Горюнов замечает «костыль» - Хеншеля-126, который болтался над линией фронта. Что он должен был сделать по уставу? Доложить на КП и идти на посадку. Что он сделал? Атаковал.

Одна очередь, до железки. «Костыль» упал и сгорел.

Когда они сели, Ермаков уже ждал у стоянки. Лицо красное, усы топорщатся. Горюнов вылез из кабины, и комиссар с ходу:

- Ты чем думал, старший лейтенант?! У тебя топлива - кот наплакал, боезапаса - на один пшик! А ты в атаку лезешь! Рискуешь машиной, ведомым, собой! Это геройство или глупость?!

Горюнов стоял, вытянувшись, но в глазах - ни капли раскаяния. Молчал. А потом, когда Ермаков выдохся, сказал тихо:

- Так сбили же, товарищ батальонный комиссар.

Ермаков открыл рот, закрыл. Потом махнул рукой, развернулся и пошёл к штабу, бормоча под нос что-то про «орлов бесстрашных» и «никакой дисциплины». А Горюнов подмигнул Смирнову:

- Слышь, Эдик, мне теперь «костыль» запишут?

- Наверное, запишут, - ответил Смирнов, усмехаясь. - Ты ж один стрелял.

Я записал в журнал: «Сбит 1 Хш-126». А в скобках, для себя - «попутно». Пусть думают что хотят.

10 февраля 1942 г.

В журнале записей нет.

Мысли и воспоминания:

Ночники из 686-го, Круглов и Минаев, слетали в Ржев. Вывезли комбата Савельева. Тяжёлый, без сознания. Довезли. Будет жить.

Я видел, как они садились. У-2 - машина смешная, тряпочная, а сколько людей на ней спасли - не счесть. Круглов вылез из кабины, потёр замёрзшие щёки.

- Как там, в Ржеве? - спросил я.

- Держатся, товарищ майор, - ответил он. - Но тяжело. Снарядов мало, жратвы - в обрез. А фрицы жмут.

Я кивнул. Ржев - наш, но держать его - та ещё работа. Каждую ночь туда уходят медикаменты, боеприпасы, почта. Обратно - раненые. И их не хватает.

12 февраля 1942 г.

Запись в журнале:

Мысли и воспоминания:

Это был день, когда «молодняк» показал, что он уже не «молодняк». Курочкин и Костин - оба из январского пополнения, на новеньких, с иголочки ИСах. Первый боевой вылет у Курочкина был всего неделю назад, у Костина - третий или четвёртый. А тут - самостоятельная охота на эшелон.

Данные пришли от Рябова - разведчика из 128 сбап нашей дивизии. Вовремя! Чудо, почти невероятное. Обычно пока дойдёт - цель уже в другом месте. А тут - свои нашли и передали. Курочкин получил задачу и ушёл парой.

Я сидел у КП, слушал эфир. Курочкин вёл спокойно, без лишних слов. «Вижу цель. Атакую». Короткая пауза. Потом - «Паровоз готов. Работаю по платформам».

Когда они вернулись, я вышел встречать. Курочкин вылез из кабины - лицо сосредоточенное, но в глазах - тот самый огонёк, который бывает у лётчика после удачного вылета. Доложил чётко: эшелон уничтожен, противодействия почти не было - немцы не ждали атаки в снегопад.

- Молодец, Никита Михайлович, - сказал я. - Грамотно сработал.

Он кивнул, но улыбки не было. Только когда подошёл Костин и хлопнул его по плечу: «Ну что, комэск, обмываем?» - Курочкин чуть расслабился.

- Обмываем, - ответил. - Если нальют.

Налили. Вечером в столовой я выписал им внеочередные сто грамм. «Молодняк» доказал, что может работать не хуже «стариков». Горлаченко, проходя мимо, кивнул: «Растёт смена». И пошёл дальше - у него своих забот хватает.

А я думал о другом. С бомбами - беда. ФАБ-50м, что из артиллерийских снарядов переделаны, и те закончились. Говорят, на складах в Торжке что-то есть, но пока довезут...

14 февраля 1942 г.

В журнале записей нет.

Мысли и воспоминания:

Рябов и Гусев опять ходили на Сычевку. Это уже не просто разведка - это подготовка к наступлению. На 18 февраля назначен удар, и данные, которые они привезли, лягут в основу плана.

Я видел, как они садились. Пе-2 с пробоинами в плоскостях, но целый. Рябов вылез первым - лицо усталое, но довольное. Гусев - за ним, с планшетом в руках. Он сразу побежал в штаб дивизии, даже не остановился перекурить. Разведданные - вот что сейчас важнее всего.

Истребители прикрытия - Зотов и Баранов - сбили двух «мессеров». А Клюев выпрыгнул над своей территорией. Живой - и это главное. Вернётся.

Я смотрел на карту, куда Гусев нанёс свежие пометки: ДЗОТы, артиллерийские позиции, склады. Сычевка - крепкий орешек. Но теперь мы знаем, где у него скорлупа тоньше.

Кузнецов сегодня весь день просидел в готовности №2 - ждали вылета на штурмовку по выявленным целям. Но вызова не поступило. Ходит злой, как чёрт. Я его понимаю: сидеть и ждать, когда другие работают, - хуже не придумаешь. Ничего, Максим Егорович, будет и на твоей улице праздник.

Я закрываю журнал. За две недели - тридцать четыре боевых самолетовылета. Один раненый (Ткачев, плечо, вернётся через месяц). Одна списанная машина - по износу. Две - в ремонте. Остальные - в строю.

Чумаков, Горюнов, Петров, Смирнов, Тимофеев. Кузнецов, Лавров, Никонов, Березин. Курочкин, Ткачев, Костин, Емельянов. Мои орлы. Живые.

Я перечитываю последнюю строчку и думаю: что будет дальше? Наступление на Сычевку. Новые вылеты. Новые потери. Новые победы. Война - она как этот журнал: страница за страницей, и конца не видно. Но пока я сижу здесь и пишу эти строки, мои лётчики спят в землянках. Завтра им снова в небо. А мне - снова слушать эфир и ждать.

И ждать подвоза. Бомбы кончились. Топливо опять на исходе. Вести с трассы Торжок - Старица неутешительные: заносы, метель, полуторки буксуют. Водители греются у костров, ждут трактора. А мы ждём их.

За стеной гудит движок - прогревают моторы к ночному вылету. Это ночники готовят свои У-2. Их работа - тихая, незаметная, но без неё - никак.

Я задуваю коптилку. Темнота. Только где-то далеко, за линией фронта, вспыхивают зарницы - горит Ржев.

Война продолжается.

Глава 4. Кооперация

Новосибирск, конец января-февраль 1942 года

За окнами тихо падал снег, но в комнате было тепло - батареи центрального отопления, такие редкие в эту эпоху, стабильно грели. На столе, накрытом чистой скатертью, стояли тарелка с нарезанной колбасой, миска с квашеной капустой, варёная картошка и пустой стакан.

Данишевский откинулся в мягком кресле, покрутил в пальцах гранёный стакан в подстаканнике, крякнул от удовольствия.

- А хорош у тебя, Александр Васильевич, коньяк. Давно берёг?

- Давно, - усмехнулся Сильванский, выпуская струйку дыма к потолку. - С последней поездки в Москву.

Данишевский кивнул, отхлебнул ещё чаю с коньяком. Огляделся. Квартира была просторной - три комнаты, высокие потолки, тяжёлые портьеры. Не чета директорским хоромам, но и не барак на Золотой Горке. Отопление порой работало с перебоями - как и везде, - но сейчас было тепло, а запах еды и ударивший в голову коньяк навевали сон.

Квартира Сильванского, как и весь дом на Республиканской, 11 - четырёхэтажная сталинка 1936 года постройки в сердце городка авиастроителей, относилась к категории спецжилья для высшего руководства завода. На первом этаже находился вахтёр, контролировавший вход, а уборка общих зон лежала на приходящих техничках. Это был не столько каприз, сколько необходимость: директор и главный конструктор работали по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, порой вовсе не приходя домой, и возиться с бытом у них просто не оставалось времени.

Они помолчали. Здесь, в этой тёплой комнате, было тихо, и оба - директор и главный конструктор - чувствовали ту особую, въевшуюся в кости усталость, которая не проходит ни за день, ни за неделю.

- Иван Михайлович, - Сильванский отставил недопитый стакан. - Вы ведь не просто так в гости пришли. Выкладывайте.

Данишевский вздохнул, потёр переносицу. Лицо у него было усталое - под глазами залегли тени, воротник гимнастёрки расстегнут.

- Плохи дела, Александр Васильевич. Очень плохи.

Он начал не спеша, как опытный докладчик, который привык, что его слушают и не перебивают.

- Станция Новосибирск-Главный забита под завязку составами. Эшелоны с углём и лесом стоят на подступах, разгружать некому, некуда. Связь с Москвой - через раз. Сегодня звонил - дозвонился в наркомат через четыре часа. Говорят: «Разбирайтесь сами». Ну и разбираемся.

Сильванский кивнул, не перебивая.

- Карбид. - Данишевский налил себе ещё, выпил, поморщился. - Последний вагон, который шёл к нам из Кемерова, потеряли где-то под Томском. А без карбида сварка встанет. А без сварки - нет ферм, нет крыльев, нет самолётов...

Он достал папиросу, тоже закурил.

- Кутейко этот со своей патокой возится, а для нас главное - карбид. И его нет.

- А Кутейко что говорит? - спросил Сильванский.

- А он говорит, если дать ему оборудование и топливо, он наладит получение карбида из мусора и щепок по какой-то своей технологии. - Данишевский усмехнулся. - Но даже ему нужны печи и электричество.

- Если наркомат даст оборудование, а город электричество, все получится. - сказал Сильванский.

- Если даст, - мрачно повторил Данишевский и вздохнул.

- А они могут не дать. - Он выпустил дым к потолку. - С электричеством же беда. ТЭЦ работает на пределе, утром напряжение дают, бац - вырубили. Станки встают, сварка плывёт - брак. Я уже звонил в обком - говорят: «Терпите».

Сильванский молча кивнул.

- Авиабензин дают только для сдачи готовых самолётов. И тот плохой, автомобильный. Приходится мешать с кемеровским бензолом, чтобы поднять октановое число, а бензол тоже не приехал - тоже где-то застрял. - качнул стаканом Данишевский. Подумал, затушил папиросу, посмотрел в глаза.

- В банях очереди по три часа, бельё негде стирать. Военпред Громов каждый день ходит и грозится: заведутся вши или тиф - поставит нас с тобой к стенке за антисанитарию. А лекарств тоже нет.

- Я не жалуюсь, - сказал наконец Данишевский. - Я констатирую факт. Завод на грани. Если карбид не придёт, сварка встанет через неделю. Если бензин кончится - испытатели не смогут облётывать машины. Если электричество отключат - всё встанет. А если люди заболеют - работать будет некому.

Он посмотрел на Сильванского долгим, тяжёлым взглядом.

- А ты, Александр Васильевич... Может, у тебя есть каналы? Связи? Может, сможешь кому-то слово замолвить?

Сильванский помолчал. Потом встал, подошёл к окну, за которым белая позёмка мела вдоль заснеженного тротуара.

- Иван Михайлович, я могу позвонить Шахурину. Могу написать Берии. Но чем они помогут издалека? Тоже скажут «Разбирайтесь сами»?

Он повернулся.

- Давайте подумаем, что мы можем сделать сами. Здесь. Из того, что есть.

- Первое. Карбид. - Он вернулся к столу, взял чистый лист бумаги. - Раз Кутейко говорит, что запустит - надо делать. Можно ли быстрее?

- Можно. Если кокс есть и известь, и печи электрические...

- Ну вот и сделать карбидный цех.

Данишевский покачал головой.

- Сделать. Тебе легко говорить. Ты так и про плазово-шаблонный цех говорил, а на сколько затянулось, пока нормальные плазы не сделали и шаблоны с плазов не начали делать? Два месяца!

Сильванский пожал плечами.

- Но сделали же. И сейчас осилим.

Данишевский махнул рукой.

- Я ж тебя знаю, ты ещё не закончил. Что дальше?

- А дальше давайте строить и другие цеха. Для дефицита, который можно произвести здесь.

Он набросал несколько квадратиков.

- Химия. Лекарства, спирт, кислоты. У нас есть Кутейко, есть лаборатория. Пусть делает то, что можно сделать из нашего сырья. Не всё - но хотя бы самое нужное, чего много не надо.

- Ты ещё скажи, и металл здесь делать. - скептически ответил Данишевский.

- И скажу. Мелкое литьё, поковки - для текущих нужд можно наладить в наших цехах. - Сильванский постучал карандашом по столу. - Лучше здесь произвести, чем от смежников везти. Дороже, но надёжнее.

- А оборудование? - Данишевский нахмурился.

- Будем доставать и учиться работать.

- Учиться, значит, - усмехнулся Данишевский. - Ладно. Дальше.

- Второе. Бензин. - Сильванский снова закурил. - Надо ставить газогенераторы на машины. Дрова, торф - лишь бы не бензин. Это решит проблему для внутризаводского транспорта.

- А где брать газогенераторы? - спросил Данишевский. - И кто их делать будет?.. Стоп. Я вспомнил. На Сибсельмаше. Они ещё до войны перевели свой автопарк на торф.

- Вот и я о чем. Может, скооперируемся? Они газогенераторы сделают для машин, а мы им подскажем, как подсобным хозяйством обойтись.

Данишевский оживился.

- Кооперация, ежели её свиным салом смазать, обязательно пойдёт.

- А что до газогенераторов, задумался Сильванский. - И отопление на них можно перевести. Говорят, дрова в них горят эффективнее, да и угля меньше надо. Меньше возить.

- Это я с другими обсуждать буду, - усмехнулся Данишевский. - Отопление - не твоя забота, а моя. Ты ещё предложи самолёты на газогенераторы перевести...

- И предложу! Но потом. А пока моя забота - радиоприборы. - Сильванский вернулся к наброскам. - Связь у нас плохая. Рации то бишь.

- Что предлагаешь? - спросил Данишевский.

- Кооперироваться с эвакуированными радиозаводами. - Сильванский посмотрел на него в упор. - К нам эвакуировали завод №208 и «Светлану» из Ленинграда. И первый делает как раз наши самолетные рации.

- А как до них достучаться? - Данишевский нахмурился. - Это же минимум через обком решать.

- Вот и попробуй через обком. - Сильванский усмехнулся. - Ты же у нас коммунист. Иди к Пуговкину, говори: «Так и так, связь плохая, фронт требует, завод просит». Продвигай идеи кооперации, а не только жалобы.

- Уже две недели как не Пуговкин, а Кулагин, Пуговкин убыл на повышение в Москву, - рассеянно ответил Данишевский, что-то обдумывая. Наконец кивнул сам себе и со стуком поставил стакан на стол.

- Ладно. С карбидом, газогенераторами, радиозаводами - понятно. А с электричеством что делать? С банями?

Сильванский долго молчал. Потом вздохнул, развёл руками.

- Электричество - это ТЭЦ, Иван Михайлович. Мы её из кармана не достанем. Баню хоть построить можем, там трубы, канализация, котлы, да и все.

- А Москва?

- А под Москвой немцы. - Сильванский затушил папиросу. - Мы с тобой, Иван Михайлович, как Москва - на передовой. Не фронтовой, правда, заводской. И если мы не выкрутимся сами - нам никто не поможет.

Они помолчали.

Данишевский закурил, выпустил дым, посмотрел в потолок.

- А знаешь, Александр Васильевич, что меня больше всего беспокоит? Не карбид, не бензин, не радиоприборы.

- А что?

- Люди. - Данишевский повернулся к нему. - Они выдохлись. Работают как автоматы - взяли деталь, приложили, прикрутили. Без души. Без огня.

Он помолчал.

- Я вчера в сборочном цехе был. Стоит девушка у стапеля, крыло собирает. Лицо - как маска. Глаза - пустые. Я ей говорю: «Ты чего? Устала?» А она: «Товарищ директор, мы уже четвёртый месяц без выходных. Домой - в барак, там холодно, голодно. А здесь - тоже холодно, только работа. Муж на фронте, писем нет. Я не знаю, зачем мы всё это делаем».

Он замолчал.

- Что ей сказать? Что надо? Что фронту нужны самолёты? Она и так знает.

Сильванский слушал, не перебивая.

- Им нужна надежда, - сказал он наконец. - Им нужно, чтобы они поверили: они не зря работают. И что когда-нибудь это кончится.

- А как им дать надежду?

- Отвлечь. - Сильванский встал, прошёлся по комнате. - Артистов позвать. Кино поставить. Концертные бригады с фронта привезти. Лекции устроить - о победах, о будущем, о том, что немцев остановили под Москвой и теперь погоним дальше. Театральное представление устроить, наконец.

Данишевский усмехнулся.

- Театр, значит?

- Театр, - кивнул Сильванский.

Данишевский помолчал. Потом налил себе ещё чаю, отхлебнул.

- Ладно, - сказал он. - Съезжу в обком, поговорю. Организуем артистов. В столовых - лекторий, по выходным - кино. Может, и правда поможет.

- Поможет, - сказал Сильванский. - Не сразу, но поможет.

Они снова помолчали. За окном уже мерцали звёзды.

- Ладно, - Данишевский встал, потянулся. - Пойду я. Завтра - понедельник, скоро февраль, дел невпроворот. Новый план, новые проблемы. Этот чудом вытягиваем, как следующий вытягивать, не понимаю. Все запасы ушли.

Он встал с кресла.

- Ты, Александр Васильевич, с Москвой всё-таки свяжись. Пусть знают, что мы тут не сидим сложа руки, но ещё немного - и сядем.

- Свяжусь, - кивнул Сильванский. - Расскажу.

- А с радиозаводами - я сам, через обком. Буду биться. И с нарами не тяни. У нас не в одном цехе народ на полу спит.

Они попрощались. Данишевский вышел.

Сильванский остался один.

Утром, первым делом, Сильванский зашёл к Тихомирову. Тот уже был на месте - в своей маленькой комнатушке, заваленной бумагами.

- Илья Семёнович, - Сильванский присел на край стула. - Давайте-ка разберем, что у нас с дефицитом и поставками. По пунктам. А то я как-то упустил этот вопрос.

Тихомиров отложил карандаш, снял очки.

- Давайте. Карбид, Александр Васильевич, это первое. Если не придёт - сварка встанет.

- Это я знаю. Второе?

- Бензин и бензол. Испытателям летать не на чем. Запас на складе - дней на пять-семь.

- Третье?

Тихомиров вздохнул, потёр переносицу.

- Дюраль для капотов. Запасы на исходе. Дней пять. Сталью б заменили, так ведь...

- Сталь?

- Сталь. Трубы заканчиваются позже, а листы кончатся как раз к первому числу. Сначала закалённые, потом обычные.

- Ещё? - Сильванский закурил. Не такого он ожидал.

- А дальше, Александр Васильевич, - Тихомиров понизил голос. - Подшипники. Я вчера говорил с нашим снабженцем. Говорит, по всей отрасли выполнение плана по подшипникам - тридцать один процент. Тридцать один, Александр Васильевич! А без подшипников всё встанет: и мотор не крутится, и винт не вертится, и шасси не выпускаются. А наши запасы кончатся через восемь дней.

Сильванский молчал, выпуская дым к потолку. Наконец задумчиво произнес:

- То есть... Если бы завод выдавал две машины в день, как в декабре, наших запасов хватило бы на три месяца. А с новым планом и производительностью всего хватило только на месяц.

- Выходит так, - кивнул Тихомиров.

- Значит, так, - сказал Сильванский. - Буду писать докладную. Всё перечислю. И карбид, и бензин, и дюраль, и сталь, и подшипники, и электричество. И что наркомат заводу отвечает "Разбирайтесь сами". Ничего не упущу.

- Кому?

- Берии.

Тихомиров понимающе кивнул.

III

В лаборатории Кутейко, разместившейся в сарае, было холодно - термометр показывал минус двадцать восемь. Но автоклаву это не мешало - он едва ли не парил, когда в него забрасывали лопатами опилки.

А в теплой комнатушке, на столе, заваленном мензурками, пробирками и какими-то закопченными колбами, стояли три банки с патокой - густой, пахнущей почему-то жженым сахаром и хвоей. Рядом, в плоской эмалированной кювете, лежал сероватый, чуть влажный порошок - крахмал из картофельных очисток.

Кутейко волновался. Он развязал бечёвку на папке, достал листы с расчётами, положил перед главным конструктором. Сегодня он показывал результат.

- Кормовая патока, Александр Васильевич, - начал он, тыча пальцем в цифры. - Гидролиз опилок. Технология простая: опилки загружаются в автоклав, смешиваются с разбавленной кислотой и происходит реакция. Получается гидролизат. Потом нейтрализация, фильтрация, упаривание. Выход - триста пятьдесят килограммов патоки с тонны сырья.

Сильванский взял банку, поднёс к свету. Патока была густая, почти чёрная, и пахла сосной - странно, но не противно.

- Кислота-то какая? - спросил он, не оборачиваясь. - Не серная, надеюсь? А то ведь потравим и свиней, и людей.

Кутейко оживился.

- Обижаете, Александр Васильевич. Соляная. Я ж не вредитель какой, я всё продумал. Остатки известковым молочком осадим - мел у нас на складе есть, для побелки брали - и в патоку перейдёт хлористый кальций. Слыхали про такой?

- Слыхал, - кивнул Сильванский.

- Вот. Он в малых дозах безвреден. Даже полезен - соль экономит. - Кутейко улыбнулся, впервые за долгое время. - Свиньи на подсобном хозяйстве жрут добавку, привес - на пятнадцать процентов выше.

Сильванский обмакнул палец в банку, лизнул. Поморщился - горьковато, но есть можно. И главное - солоновато. Как Кутейко и обещал.

- А это? - спросил он, глядя на кювету с крахмалом.

- А это, - Кутейко заторопился, разворачивая новый лист, - это крахмал из картофельных очисток и испорченной картошки. Это можно просто свиньям на корм, а можно добыть крахмал и накормить людей. Выход крахмала - пять процентов от массы сырья. По калорийности... - он перелистнул страницу, - добавка к пайку - пятьдесят килокалорий на порцию киселя.

- Проверяли?

- Военпред Громов лично пробовал. Сказал: «Съедобно, товарищ Кутейко. Не сахар, но хлеб с ним мягче». И вот ещё... - он достал из-под стола кружку с мутноватым, студенистым киселём, - я тут сварил. Попробуйте.

Сильванский взял кружку, отхлебнул. Кисель был не вкусный, но и не противный. Тёплый, сытный. Он представил, как такой же кисель наливают в столовой рабочим, которые по двенадцать часов стоят у станков, и кивнул.

- Запускайте в столовую. Технологию - в цех. И, товарищ Кутейко... - он посмотрел на технолога. Тот замер, ожидая приговора. - Вы хороший химик. Спасибо за работу. С меня премия причитается.

Кутейко покраснел, засопел, зачем-то начал перекладывать бумаги на столе.

- Я ещё кое над чем работаю, - сказал он тихо. - Дрожжи. Белковая добавка. Если получится...

- Работайте, - Сильванский поднялся. - Оформляйте документацию. Если что - приходите. Сразу ко мне.

Он вышел. В коридоре пахло мазутом и морозной свежестью из разбитого окна. Где-то в цехах гудели станки. А в лаборатории Кутейко, оставшись один, снова сел к столу и начал перебирать свои колбы.

Данишевский встретил гостей в своём кабинете - нарядно, с расставленными на столе графинами и тарелками. Суп с волокнами мяса, свежеиспечённый хлеб, банка с коричневой патокой и кружка мутного, чуть сладковатого киселя.

- Проходите, товарищи, - Данишевский широким жестом указал на стулья. - У нас сегодня обед по-домашнему.

Гости - директор завода №677 Пётр Сергеевич Громов и его парторг - переглянулись. Завод №677, бывший завод №2 комбината №179, который ещё звали “Сибметаллстрой”, ещё только набирал силу. Штамповал взрыватели, корпуса снарядов, выстрелы для авиапушек ШВАК и ВЯ. В цехах работали - как и на авиазаводе - женщины, подростки, старики. И все они были голодны.

Громов - грузный, медлительный, с цепким взглядом из-под кустистых бровей - сел к столу, положил перед собой папку. Но сначала - молча, сосредоточенно - съел тарелку супа, заел хлебом, запил киселём. Его парторг последовал примеру начальника. Данишевский ждал.

- Спасибо, Иван Михайлович, - сказал наконец Громов, отодвигая тарелку. - Вкусно.

Данишевский пододвинул к гостям банку с патокой.

- Это вот добавка к еде. Горьковата, но калории даёт. Кутейко ещё говорит - соль экономит.

Громов попробовал, улыбнулся.

- Солёная, - сказал он. - Уважил, Иван Михайлович. У нас так не кормят.

- У нас подсобное хозяйство, - ответил Данишевский, наливая себе чаю. - Свинарник, птичник, коровы. Рыба на Оби. Картошка своя летом будет. Рабочие получают горячее три раза в день. План выполняем.

- Вот я и пришёл, - Громов посмотрел ему в глаза. - У меня план по взрывателям горит. Люди пухнут с голоду, падают в обморок прямо у станков. Кормёжка - баланда из воблы да хлеб по карточкам, и тот не всегда. Если так дальше пойдёт - завалим квартал. А за это, сам знаешь, по головке не погладят.

Он помолчал, потом добавил тише:

- Ты мне с таким хозяйством помоги. На первых порах - схему рабочую, бывалого человека, дельный совет. Я не прошу отдать - прошу поделиться, по-хорошему, по-соседски. Мы в долгу не останемся.

- За этим и позвал, - сказал Данишевский, поворачиваясь к Громову. - Схему дадим. Схемы гидролизной установки - тоже. Химика к вам отправим - покажет, как автоклав настраивать, как патоку варить. Но, - он поднял палец, - нам тоже помощь не помешает. С газогенераторами. Вы их делали, машины на торф ещё до войны переводили, так нам тоже так не помешало бы - бензина-то, сам знаешь, не хватает.

Громов усмехнулся, но глаза его оставались серьёзными.

- Поможем по-соседски, - сказал он. - Договорились. - Он протянул руку.

Они посидели ещё немного, обсуждая детали - где взять автоклав, как организовать сбор опилок, сколько нужно известкового молока для нейтрализации, какие генераторы нужны и где фонды взять. Потом попрощались и ушли.

Завод №208 имени Коминтерна размещался в здании Дворца труда - бывшем храме советского чиновничества с высокими потолками, лепниной и мраморными лестницами, по которым теперь грохотали сапоги рабочих и гудели станки. Пахло канифолью, мазутом и сыростью - крыша протекала, и на стенах в некоторых местах проступали тёмные разводы.

Сильванский вышел из машины, поёжился от февральского ветра и огляделся. Рядом с ним - Смирнов, секретарь парткома завода №153, и двое из ОКБ: начальник отдела электрооборудования Борис Аркадьевич Зильберман - невысокий, лысоватый, в очках с толстыми стёклами, и его ведущий инженер Григорий Наумович Каплан - молодой, с вечно взъерошенными волосами и быстрыми, цепкими глазами. Именно они отвечали за то, чтобы радиостанции на ИС работали, а не трещали и не замолкали в самый неподходящий момент. Ну и за прочее электрохозяйство на борту.

У проходной их встретил лейтенант НКВД. Молодой, с цепким взглядом, в гимнастёрке с несвежим подворотничком и с неизменным блокнотом в руках. Он проверил документы, сверил фамилии с каким-то списком, переписал всех в блокнот и кивнул:

- Проходите. Вас ждут.

Директор завода Игорь Николаевич Гуданис встретил их в вестибюле. Это был человек лет тридцати пяти, осунувшийся, с глубокими тенями под глазами, но державшийся прямо. Рядом с ним стоял секретарь парткома завода - Звягинцев, грузный, с красными от недосыпа глазами, в потёртом кителе с партбилетом в нагрудном кармане.

- Товарищ Сильванский, - Гуданис пожал руку. - Слышал о вас.

- Надеюсь, только хорошее? Здравствуйте, Игорь Николаевич, - ответил Сильванский. - Это Смирнов, секретарь парткома нашего завода. А это мои специалисты - Зильберман и Каплан. Они у меня за связь и электротехнику отвечают.

Гуданис кивнул, пожал руки.

- Проходите. Покажу, как мы тут работаем.

Они прошли через цех. В огромном зале с колоннами и остатками лепнины на потолке стояли верстаки. Женщины в серых косынках мотали трансформаторы, подростки с сосредоточенными лицами паяли платы, пожилой мастер с усами проверял готовые шасси. На столах лежали приёмники РСИ-4 «Малютка» - где компактные металлические коробки, где платы с торчащими блестящими баллонами ламп.

Зильберман, проходя мимо верстаков, внимательно разглядывал монтаж. Каплан что-то тихо сказал ему, и тот кивнул.

- Здесь у нас сборка, - говорил Гуданис. - Приёмники, передатчики, умформеры. Всё идёт на фронт. План выполняем, но...

- Но? - переспросил Сильванский.

- Но рекламаций - гора, - Гуданис вздохнул. - Лампы вылетают, частота плывёт, связь пропадает. Лётчики жалуются. А мы крутимся как белки в колесе. Вы тоже по этому вопросу?

Он привёл их в кабинет - тесный, с облупившейся лепниной на потолке, заваленный бумагами. На стене висел график выпуска радиостанций - красная линия плана и синяя линия факта, почти совпадавшие. Но Сильванский смотрел не на график. Он смотрел на директора.

Гуданис развернулся и заговорил:

- У вас есть ещё вопросы, Александр Васильевич? Или вы просто пришли сказать, что мы плохо работаем?

- Я пришёл сказать, что проблему надо решать сообща, - ответил Сильванский. - Мои люди готовы помочь вашим разобраться, что именно ломается и почему. А дальше - будем думать вместе.

В кабинете повисла тишина. Гуданис молчал, глядя в стол. Звягинцев тяжело вздохнул.

- Александр Васильевич, - заговорил секретарь парткома, и голос его был усталым, надтреснутым, - вы поймите. Мы эвакуировались в октябре. Станки ставили в бывшем Дворце труда - тут колонны, лепнина, а не цех. Людей набрали из местных - женщины, подростки, никто радиостанций в глаза не видел. План гонят - фронт требует связь. До анализа проблем руки просто не доходят. Мы тушим пожары, а не ищем причины возгорания.

- Я понимаю, - кивнул Сильванский. - У нас на заводе та же картина была в первые месяцы. Но мы смогли выстроить систему.

Сильванский повернулся к Зильберману и Каплану, которые сидели рядом, и едва заметно кивнул.

Зильберман поправил очки и заговорил - негромко, но чётко, как на лекции:

- Игорь Николаевич, прежде чем мы перейдём к предложениям, позвольте рассказать, как мы подходим к таким проблемам у себя. Это не займёт много времени, но, думаю, будет полезно.

Гуданис кивнул, откинулся на спинку стула. Звягинцев, секретарь парткома, тоже подался вперёд.

- Когда мы получили первые рекламации на связь с ИС-3, - начал Зильберман, - картина была примерно такой же, как у вас сейчас. Лётчики жаловались: треск, вой, потеря связи. Сначала грешили на радиостанцию - мол, барахлит. Но замена блоков ничего не давала. Тогда мы пошли другим путём.

Он достал из портфеля несколько листов - не рапорты, а схемы, расчерченные от руки.

- Мы разбили проблему на три составляющих. Первое - источник помех. Второе - путь, по которому помеха попадает в приёмник. Третье - сам приёмник, его чувствительность и избирательность. И начали методично, по шагам, исключать каждое звено.

Каплан, до этого молчавший, подхватил:

- Начали с источников. На самолёте главные генераторы помех - это система зажигания и генератор. Магнето даёт мощный импульс, свечные провода работают как антенны. Мы провели простой эксперимент: на земле запустили мотор, включили радиостанцию и по очереди отключали свечи. Оказалось, что основная доля помех идёт от двух цилиндров, где провода проходят ближе всего к антенному вводу.

- И что вы сделали? - спросил Гуданис с интересом.

- Экранировали, - ответил Зильберман. - Не просто оплёткой, как обычно, а жёстко. Свечные провода затянули в стальные трубки с заземлением на корпус двигателя. Колпачки свечей - в металлические экраны. Контакты магнето - в отдельный экранированный бокс. Уровень помех от зажигания упал в четыре раза.

Он перевернул лист.

- Потом взялись за пути распространения. Оказалось, что сигнальные кабели радиостанции и силовые провода у нас проложены в одном жгуте. Ёмкостная наводка - через изоляцию. Разнесли жгуты: силовые - по левому борту, сигнальные - по правому. Минимальное расстояние - пятнадцать сантиметров. И пересечения только под прямым углом. Уровень наводок упал ещё вдвое.

- Дальше - заземление, - продолжал Каплан. - По первоначальной схеме каждый блок заземлялся на корпус в ближайшей точке. Но мы обнаружили, что это создаёт контуры - получаются замкнутые петли, которые работают как приёмные антенны для помех. Переделали схему: свели все заземления в одну точку, «звездой». Сопротивление между любой точкой заземления и корпусом - не больше ноль-ноль-пяти Ома. Помехи по цепям питания практически исчезли.

Гуданис слушал всё внимательнее. Звягинцев что-то записывал.

- И наконец - фильтрация, - подвёл итог Зильберман. - Поставили LC-фильтр на входе питания приёмника. Дроссель и два конденсатора. Питание даёт скачки - фильтр сглаживает. И отдельно - проходные конденсаторы на все вводы питания. Результат: на стенде, при запущенном двигателе, в наушниках тишина. Только полезный сигнал.

Он сложил листы и посмотрел на Гуданиса.

- Это заняло у нас три месяца. Методично, шаг за шагом. Но теперь мы знаем, как искать помехи и как их давить. Не вслепую, не перебором, а системно.

В кабинете повисла тишина. Гуданис смотрел на схемы, разложенные перед ним.

- И вы хотите предложить нам то же самое? - спросил он.

- Не то же самое, - ответил Сильванский. - У нас был самолёт, у вас - радиостанция. Источники помех разные, пути разные. Но методика - общая. И мои люди готовы помочь вашим применить её к вашим проблемам. Игорь Николаевич, - он посмотрел на директора, - я предлагаю создать совместную рабочую группу. Ваши инженеры, технологи, сборщики - и мои люди. Зильберман, Каплан, ещё несколько технологов с нашего завода. Они не радисты, но они умеют находить причины, а не гадать. Посадят ваших людей вместе с нашими - и пусть разбирают каждую рекламацию по косточкам. Месяц работы - и у вас будет список не жалоб, а конкретных дефектов с указанием причин. А под этот список - решения.

Гуданис переглянулся со Звягинцевым. Потом медленно кивнул:

- Звучит разумно. Давайте попробуем.

- А что это даст? - спросил Звягинцев.

- Это даст список проблем, - ответил Зильберман. - Не жалоб, а конкретных дефектов с указанием причин. А уже под этот список мы вместе выработаем решения. Что-то можно исправить быстро - изменить технологию пайки, ввести входной контроль комплектующих, сделать карту допусков. Что-то потребует доработки конструкции - тут уже вы, товарищ Гуданис, будете решать с наркоматом.

- И главное, - добавил Сильванский, - я через Обком выбью фонды на материалы. Если нужно будет что-то менять - провода, припой, конденсаторы, - Кулагин даст добро. Он в курсе визита и заинтересован в результате.

Гуданис задумался. Потом посмотрел на Звягинцева.

- Что скажешь, Алексей Петрович?

Звягинцев потёр красные глаза.

- Скажу, что это дело. У меня есть толковый инженер по качеству - Владимиров, до войны на «Электросиле» работал. Он как раз жаловался, что мы за валом причин не видим. Пусть возглавит группу с нашей стороны. А ваши люди, - он посмотрел на Зильбермана, - пусть учат наших, как контроль организовать.

- Только одно условие, - Гуданис поднял палец. - Я людей с плана снимать не могу. Пусть работают сверхурочно. Ваши тоже.

- Договорились, - кивнул Сильванский. - Мои будут приходить после смены. Ваши - тоже. Война, Игорь Николаевич. Привыкать надо.

Лейтенант НКВД, всё это время молча стоявший у стены и делавший пометки в блокноте, поднял голову.

- Товарищ Гуданис, я зафиксирую предложение о создании совместной рабочей группы. Это не противоречит плану?

- Нет, товарищ лейтенант, - усмехнулся Гуданис. - Это как раз то, что нам нужно.

Он встал, протянул руку Сильванскому.

- Спасибо, Александр Васильевич. За то, что не просто пришли с претензиями, а предложили дело.

- Рано благодарить, - ответил Сильванский, пожимая руку. - Результат будет - тогда и посмотрим.

Они вышли из кабинета. В коридоре Зильберман тихо сказал Каплану:

- Григорий Наумович, готовьте список наших технологов. Возьмём Рябова - он по вибрациям специалист, и Кузнецову - она контрольные карты на ИС-5 вела.

- Понял, Борис Аркадьевич, - кивнул Каплан.

Они вышли на улицу. Февральский ветер резал лицо, позёмка мела по двору. Лейтенант НКВД закрыл блокнот, козырнул и направился к своей машине. Смирнов, молчавший весь разговор, наконец заговорил:

- Александр Васильевич, а вы понимаете, что через месяц с нас спросят результат? И не только Гуданис - Кулагин спросит. Я, конечно, поддержу, но...

- Понимаю, - спокойно ответил Сильванский, закуривая. - Поэтому и взял Зильбермана с Капланом. Они справятся. А наша задача - чтобы им не мешали. И ещё, товарищ Смирнов, - он посмотрел на секретаря парткома, - фонды на материалы. Это к вам и к Кулагину. Без них группа упрётся в пустые полки, и тогда результат действительно спросят, только не с кого будет.

Смирнов кивнул. В глазах его всё ещё читалось сомнение - но и готовность работать. Сильванский вздохнул - работы впереди был непочатый край, а ответов с иерархических вершин по-прежнему не было.

Через две недели рабочая группа завода №208 выдала первый отчёт. Зильберман положил его на стол Сильванскому - десять страниц убористого текста, таблицы, графики отказов. Вывод был чётким: всё, что можно исправить на уровне сборки и монтажа, - исправят. Холодная пайка, разнобой комплектующих, плохое заземление, бумажные конденсаторы без герметизации - по каждому пункту были предложены решения, и Гуданис уже начал их внедрять.

Но был пункт, выделенный красным карандашом: «Основная причина ухода частоты и потери чувствительности в условиях вибрации - механическая нестабильность сеточных электродов. Проволочная сетка на траверсах провисает при перегрузках, меняется межэлектродная ёмкость, лампа теряет параметры. Данный дефект не может быть устранён на уровне сборки радиостанции и требует изменения конструкции самой лампы».

Сильванский прочитал, закрыл папку и сказал:

- Едем к Авдееву.

Завод №617 - эвакуированная ленинградская «Светлана» - размещался на территории бывшего сельскохозяйственного института. Длинные одноэтажные корпуса, заснеженные дорожки, редкие фигуры людей в ватниках, спешащих между цехами. Пахло припоем, озоном и чем-то кислым.

У проходной их встретил лейтенант НКВД - на этот раз другой. Проверил документы, переписал фамилии, кивнул.

Главный инженер завода Валентин Николаевич Авдеев ждал у входа в цех. Ему было двадцать шесть, но выглядел он старше - сухощавый, с быстрыми, внимательными глазами, в старом пиджаке поверх ватника. До войны он работал на ленинградской «Светлане», учился у самого академика Векшинского, а в сорок первом полгода провёл в командировке в США, на заводах RCA, где видел, как делают лампы по-настоящему. Теперь он командовал производством здесь, в сибирской эвакуации.

- Здравствуйте, товарищи, - Авдеев пожал руки. - Проходите. Покажу, как мы работаем.

Он провёл их через цех. В длинном помещении с высокими окнами стояли ряды верстаков. Женщины в серых косынках пинцетами собирали сетки - крошечные спирали из тончайшей проволоки, намотанные на никелевые траверсы. Дальше шла сварка в среде водорода - голубоватое пламя, шипение, запах горелого металла. Потом - откачка на вакуумных постах: стеклянные колпаки, стрелки манометров, гудение насосов. В цехе было холодно - отопление едва справлялось, и работницы кутались в платки поверх косынок.

Авдеев остановился у стеллажа с готовой продукцией. Взял одну из ламп - металлический баллон, октальный цоколь, матовая поверхность.

- 6К7, - сказал он. - Усилитель высокой частоты. Вот 6А8 - преобразователь. 6Ф6 - выходной пентод. На этих лампах держится связь армии и флота. Делаем десятки тысяч в месяц. Но, - он вернул лампу на стеллаж, - рекламаций тоже хватает. Знаю. Гуданис мне писал.

- Игорь Николаевич не просто писал, - ответил Сильванский. - Мы вместе создали рабочую группу. Мои радисты месяц разбирали отказы РСИ-4. Есть выводы. Давайте поговорим.

Авдеев кивнул и повёл их в кабинет.

Кабинет был маленьким, холодным, с облупившейся краской на стенах. На стене висел график выпуска ламп - красная линия плана круто уходила вверх. На столе лежали чертежи, стояла кружка с остывшим чаем и пепельница, полная окурков.

Авдеев сел за стол, жестом пригласил гостей садиться. Рядом с ним опустился на стул парторг завода - грузный, молчаливый, с окладистой бородой. Лейтенант НКВД встал у двери, раскрыл блокнот.

Сильванский достал из портфеля папку, положил перед Авдеевым.

- Валентин Николаевич, вот доклад группы. Можете читать полностью, но я скажу главное. Всё, что можно исправить на уровне сборки радиостанции, - мы исправим. Холодная пайка, разнобой комплектующих, плохое заземление - по каждому пункту есть решение, и Гуданис уже начал внедрять. Но есть одна проблема, которую ни мы, ни Гуданис решить не можем.

Он раскрыл папку на странице, отмеченной красным карандашом.

- Пункт четвёртый. Читайте.

Авдеев взял лист, пробежал глазами. Лицо его стало мрачным.

- «Основная причина ухода частоты... механическая нестабильность сеточных электродов... проволочная сетка на траверсах провисает при перегрузках...» - он отложил лист. - Я это знаю, Александр Васильевич. Сетка - слабое место любой лампы. Проволока толщиной в сотые доли миллиметра, намотанная на никелевые штырьки. При тряске она провисает, зазор меняется - и всё, лампа «плывёт». Но что вы предлагаете? Это технология отработанная, другой у нас нет.

Зильберман, сидевший рядом с Сильванским, поправил очки и заговорил:

- Валентин Николаевич, мы провели анализ и по рекламациям с фронта, и на стенде. Пайка, контакты, экранирование - это всё решаемо. Но проволочная сетка - это действительно фундаментальная проблема. При перегрузке в пять-шесть g, которые возникают при манёвре, проволока деформируется необратимо. Лампа теряет параметры. Нужно другое конструктивное решение.

Авдеев откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.

- И какое же?

Сильванский подался вперёд.

- Валентин Николаевич, я не радиотехник. Я конструктор самолётов. Но у нас в авиации та же беда - вибрация разрушает всё, что на тонких опорах. Мы боремся с этим переходом на жёсткие монолитные конструкции. Я подумал: а что, если в лампе тоже отказаться от проволочной сетки?

Авдеев прищурился.

- И что вы предлагаете? Без управляющего электрода лампы не бывает.

- Я не говорю «без электрода». Я говорю - другой электрод. Жёсткие стержни вместо проволоки.

Он взял со стола Авдеева чистый лист бумаги и карандаш, начал рисовать - быстро, уверенно, как привык за кульманом.

- Смотрите. В обычной лампе электроны идут от катода к аноду сквозь спиральную сетку. Часть оседает на проволоке, остальные пролетают. При вибрации проволока смещается - меняется зазор, меняется электрическое поле, лампа «плывёт». А теперь представьте: вместо проволочной спирали - два ряда параллельных стержней. Они жёсткие, не провисают. И поле между ними можно сформировать так, чтобы электроны фокусировались в лучи - как в лучевом тетроде RCA, только без тонкой проволоки.

Он подвинул лист к Авдееву. Тот взял его, всмотрелся.

Зильберман добавил:

- Электростатические линзы, Валентин Николаевич. Стержни, на которые подан определённый потенциал, создают фокусирующее поле. Электроны идут строго по траектории, не оседая на управляющих электродах. Ток катода используется эффективнее. А главное - жёсткая конструкция не боится вибрации. Стержень не провиснет.

Авдеев долго смотрел на рисунок. Пальцы его барабанили по столу.

- Электростатические линзы... Фокусировка полем... - повторил он тихо. - Теоретически - да, возможно. Но вы понимаете, какая точность нужна? Зазоры между стержнями - десятки микрон. Кондуктор для сборки, материалы с минимальным температурным расширением... Это не просто новая лампа, это новая технология.

- Понимаю, - кивнул Сильванский. - Поэтому и пришёл к вам. Вы единственный, кто может это сделать.

Авдеев резко встал, подошёл к графику на стене, ткнул пальцем в красную линию.

- Александр Васильевич, вы видели мой цех. Вы видели, в каких условиях мы работаем. Мы только что смогли снова запустить цеха. Водород для сварки нам на мыловаренном заводе делают и в аэростатах носят. Оборудование - то, что успели вывезти из Ленинграда, и то не всё. У меня план - десятки тысяч ламп в месяц. Армия без связи, фронт требует. А вы мне предлагаете отвлечь людей на эксперименты с непонятным результатом.

Он вернулся к столу, сел.

- Я не против нового. Я в Америке, на RCA, видел их лаборатории - целый этаж только под перспективные разработки. Кондукторы, прецизионные станки, микроскопы... А у меня, - он обвёл рукой кабинет, - бывший сельхозинститут, девчонки с пинцетами и вакуумный насос, который клинит через день. Как я вам тут стержни микронные сделаю? Руками?

Парторг завода, до этого молчавший, прокашлялся.

- Валентин Николаевич прав. У нас план горит. Каждый человек на счету.

В кабинете повисла тишина. Сильванский наьвыдержал паузу, потом заговорил - спокойно, без напора:

- Валентин Николаевич, я не прошу вас снимать людей с плана. Я предлагаю то же, что и Гуданису: совместную работу. Мои радисты - Зильберман и Каплан - уже месяц работают с инженерами двести восьмого завода. Они нашли проблемы в сборке, предложили решения, и Гуданис их внедряет. Теперь я предлагаю расширить группу. Ваш инженер, наш Зильберман, может быть, ещё кто-то из ваших технологов. Пусть работают сверхурочно, в свободное время. Питаются в заводской столовой авиазавода. Сделайте один опытный образец. Проверим на стенде - как держит вибрацию, как держит перегрузки. Если не получится - я забуду об этой идее. Если получится - вы дадите фронту лампу, которая не боится ни тряски, ни высоты.

Смирнов, молчавший весь разговор, добавил негромко:

- Товарищ Авдеев, партком нашего завода поддерживает. Товарищ Кулагин в курсе. Фонды на материалы для опытных работ - по его разнарядке. Это не самодеятельность, это партийное поручение.

Лейтенант НКВД поднял голову от блокнота.

- Товарищ Авдеев, я зафиксирую предложение о совместной опытной работе. Это не противоречит плану, если выполняется во внеурочное время.

Авдеев смотрел на рисунок, который всё ещё лежал перед ним. Молчал долго. Потом взял карандаш, что-то подправил в эскизе - едва заметно, одним движением.

- Электростатические линзы... - повторил он снова, уже не вопросительно, а задумчиво.

Он поднял глаза на Сильванского.

- Ладно. Уговорили. Выделю одного инженера - Ветрова, он молодой, головастый. И лаборанта. Пусть работают с вашим Зильберманом. Но, Александр Васильевич, - он поднял палец, - если через два месяца у меня не будет работающего образца, я эту тему закрываю. У меня план, и я не могу рисковать.

- Договорились, - кивнул Сильванский. - Мои люди будут приходить после смены. Ваши - тоже. Ресурсы - по разнарядке Кулагина. Через два месяца - первый образец.

Они вышли из кабинета. В коридоре было холодно, пахло мазутом и сыростью. Зильберман, шагавший рядом с Сильванским, тихо сказал:

- Александр Васильевич, а ведь это может сработать. Если Авдеев сделает стержневую лампу - это будет прорыв. Ни RCA, ни Telefunken таких не делают.

- Знаю, - ответил Сильванский. - Поэтому и пришёл к нему. Он единственный, кто может.

На улице их встретил февральский ветер с позёмкой. Лейтенант НКВД закрыл блокнот, козырнул и направился к своей машине. Смирнов закурил, выпустил дым в морозный воздух.

- Александр Васильевич, а вы уверены, что Авдеев не бросит эту тему через месяц? План у него действительно горит.

- Не бросит, - ответил Сильванский, застёгивая пальто. - Он инженер. А инженеру интересно решить задачу, которую никто не решал. План планом, но любопытство - оно сильнее.

Он закурил, посмотрел на серое небо над корпусами бывшего сельхозинститута. Где-то там, внутри, уже начиналась работа - медленная, кропотливая, невидимая. Его люди и люди Авдеева будут сидеть вечерами, считать зазоры, подбирать материалы, спорить до хрипоты. А он будет ждать. Потому что все, что нужно, он сделал.

Глава 5. Затаившись в небе

Новосибирск. Конец января 1942 года.

Сильванский сидел в кабинете Поликарпова, пил остывший чай и слушал. За окном мороз скрипел по стёклам, в цехах гудели станки - обычный рабочий вечер в Сибири. Но на столе у Николая Николаевича вместо привычных чертежей истребителей лежали ватманы с планерами.

- С БДП-2 всё в порядке, - говорил Поликарпов, постукивая карандашом по столу. - Испытания в филиале ЛИИ закончили четырнадцатого числа. Шелест летал. Пилотируется просто, устойчив, центровки в пределах двадцати семи - сорока одного процента. Полезная нагрузка - как и закладывали. Бафтинг на щитках убрали: прорезали щели в щитках, как в ЦАГИ советовали, и тряска ушла.

Он перевел дыхание и продолжил:

- План такой. К началу февраля мы должны закончить все доводки и в серию. Уже нашел, где будут делать. Мастерские Сибирского военного округа, те самые, что лыжи делают. Сто экземпляров первый заказ.

- А что с моторным вариантом? - спросил Сильванский. - С вашим МП?

- А вот тут, - Поликарпов оживился, достал из стопки новый ватман, развернул на столе, - тут самое интересное.

Сильванский наклонился. На чертеже был тот же веретенообразный фюзеляж, то же высокое крыло, но в передней кромке аккуратными овалами были вписаны два мотора, а на посадочной лыже появились колеса. Силуэт получился основательный, даже солидный - не игрушка, а настоящий рабочий самолёт.

- МПГ-1, - сказал Поликарпов, произнося аббревиатуру по слогам. - Мотопланёр грузовой, первый. Два двигателя М-11Д, это 125 сил на взлёте. Семнадцать десантников уже не поднять, тут хотя бы сил 140 и М-11Ф надо, но десяток и ещё командира поднимет, или примерно тонну груза. И топлива на семьсот километров. Скорость, как и прикидывали, небольшая - сто семьдесят километров в час, но для такой машины это нормально.

- И уже готов? - Сильванский поднял бровь.

- Лётный экземпляр, - Поликарпов кивнул, не скрывая гордости. - Собрали на той неделе. Моторы пришли уже давно по вашей заявке. Установили, работают ровно. Начали рулёжки. Пока всё шло хорошо, так что завтра первый полет.

Он замолчал. Сильванский смотрел на чертёж и думал. Мотопланёр почти готов. Тонна груза. Семьсот километров дальности. Скорость - сто семьдесят. Для военного времени - не быстро, но для связи, для подвоза боеприпасов, для эвакуации раненых, для выброски диверсионных групп - самое то. И главное - дерево, полотно, моторы, которых много. Никакого дюраля, никаких дефицитных сплавов.

- Интересно, - вслух подумал Сильванский. - А если с полуторкой сравнить этот МПГ, кто окажется лучше?

Поликарпов усмехнулся.

- С полуторкой? - переспросил он. - Вы, Александр Васильевич, задаёте неудобные вопросы. Но я их себе уже задавал.

Он отодвинул чертёж, освобождая место на столе, и начал загибать пальцы, глядя куда-то в сторону - будто видел перед собой не ватман, а накладную из военного совхоза.

- Грузоподъёмность - тонна, плюс-минус. Две трети того, что может полуторка. Скорость - сто пятьдесят на экономическом режиме. Расход бензина - литров девяносто в час на оба мотора, на сто километров на треть меньше, шестьдесят. Для полуторки по хорошей дороге с полутора тоннами груза - литров двадцать бензина на сотню километров. Скорость - километров пятьдесят. МПГ в три раза быстрее и ест в три раза больше, а несёт на треть меньше. Вроде бы то на то. Но ему не нужны дороги.

Он усмехнулся.

- Осенью и весной полуторка без гусениц не пройдёт. Зимой - если дорогу расчистили и не заметает. А МПГ будет летать. Над грязью, над снегом, над лесами, над фронтом. Ему нужна поляна длиной метров четыреста - и он сел. Выгрузил. Взлетел.

- А топливо? - спросил Сильванский.

- А топливо, - Поликарпов кивнул, - вот тут полуторка, пожалуй, выигрывает. Автобензин любого сорта найти проще, чем авиационный. Но М-11Д, знаете ли, тоже всеядный. На бензозаправщике есть бензин - полетит. Нет - полетит на том, что нальют. Лишь бы не керосин. А если и керосин - то на малой высоте, говорят, и на лигроине тянет.

- Николай Николаевич, - сказал Сильванский, отставляя стакан, - а наркомат в курсе?

Поликарпов кивнул.

- В курсе. Я послал докладную ещё в декабре. О БДП, о МПГ-1. Ответа пока нет.

Сильванский встал, прошёлся по кабинету. Остановился у карты, где красными стрелками была отмечена линия фронта - всё ещё близко от Москвы, но уже не так близко, как в октябре.

- Значит, нужно, чтобы они узнали. Не из докладных, а из других источников.

- Из каких?

- Из военных, - Сильванский повернулся. - У нас есть Громов. Он военпред, он пишет в Москву. Если он доложит, что БДП и МПГ-1 - это дешёвый и эффективный способ доставки грузов и десанта, его слово будет весомее, чем наши чертежи.

Поликарпов поднял бровь.

- Вы думаете, Громов согласится?

- А вы думаете, он откажется? - усмехнулся Сильванский. - Он военный, он понимает, что такое снабжение. Перебросить тонну боеприпасов на семьсот километров на самолёте, который не требует дефицитного топлива, не боится потери аэродрома и может садиться на любую поляну - это, Николай Николаевич, мечта любого интенданта.

Он сел обратно, налил себе чаю.

- И второе. Нам нужно, чтобы об этом узнал Берия.

Поликарпов поперхнулся воздухом.

- Берия? Вы с ума сошли?

- Нет, - спокойно ответил Сильванский. - Я не сошёл. Берия отвечает за транспортную авиацию. Он курирует переброску грузов в Ленинград, снабжение партизан, эвакуацию раненых. Ему нужны любые самолёты, которые могут летать. И если он узнает, что у нас есть дешёвый простой воздушный грузовик, - он его продавит. Через ГКО, через Сталина.

Поликарпов молчал долго. Смотрел на чертёж, на которого смотрел, будто видел его впервые.

- Вы, Александр Васильевич, опасный человек, - сказал он наконец. - Вы думаете не как конструктор. Вы думаете как... как комиссар.

- Я думаю как человек, который хочет, чтобы война кончилась победой, - ответил Сильванский. - А для победы нужны не только истребители. Нужны боеприпасы, нужна еда, нужны тёплые вещи. Всё это надо возить. И если мы дадим фронту дешёвый и простой способ возить - мы приблизим победу. Не на один день. На месяц. На год.

Поликарпов встал, подошёл к чертежу.

- Ладно, - сказал он. - Я готовлю БДП-2 к серии. МПГ-1 - к испытаниям. А вы, Александр Васильевич, занимайтесь Громовым. И... Берией. Только осторожно. Эти игры, знаете, могут плохо кончиться.

- Могут, - согласился Сильванский. - Но если не играть - кончится ещё хуже. Война, Николай Николаевич. Она не прощает промедления.

Он поднялся, пожал руку Поликарпову.

- Я завтра же поговорю с Громовым. Пусть смотрит, оценивает, пишет докладную. А вы готовьте машины. Мы должны показать их в воздухе как можно быстрее. И тогда...

- Дай-то бог, - сказал Поликарпов.

На следующий день Сильванский зашёл к Громову. Военпред сидел в своей комнатушке, изучал сводку потерь за январь и пил чай из алюминиевой кружки.

- Товарищ Громов, - сказал Сильванский, садясь на табуретку, - есть разговор.

- Слушаю, - Громов отложил бумаги.

- Вы знаете, что Поликарпов построил десантный планер? БДП-2. И делает моторный планер - МПГ-1. Семнадцать десантников или полторы тонны груза. Для моторного - одиннадцать и тонна, но летит сам. И дальность при этом - семьсот километров.

Громов усмехнулся.

- Знаю. Видел на аэродроме. Коробка с крыльями. - посерьёзнев, спросил. - На что он способен?

- На многое, - ответил Сильванский. - Он может взлетать с любой длинной поляны, садиться там же. Не требует аэродрома. Не требует дефицитного авиабензина. И главное - он дёшев. Дерево и полотно. Мотопланер - ещё два мотора.

Громов задумался, постукивая пальцами по столу.

- И что вы хотите?

- Хочу, чтобы вы завтра посмотрели на эту машину. Как военный. Как человек, который знает, что такое снабжение. И если она вам понравится - написали докладную в Москву. Не в наркомат - в Генштаб. И даже прямо товарищу Берии. Он курирует авиацию.

Громов поднял бровь.

- К Берии? Вы серьёзно?

- Абсолютно, - кивнул Сильванский.

Громов молчал. Потом встал, достал из сейфа папку, положил на стол.

- Ладно, - сказал он. - Завтра с утра на аэродром. Посмотрим, что это за зверь. Если полетит - напишу. Если нет - сами понимаете.

- Понимаю, - ответил Сильванский. - Но он полетит. Планер уже прошел испытания в ЛИИ. Мотопланеру осталось взлететь.

III

Через три дня Громов зашёл к Сильванскому в кабинет. Вид у него был озадаченный - то ли удивлённый, то ли довольный, то ли и то, и другое вместе.

- Ну, - спросил Сильванский, откладывая чертежи, - что скажете?

Громов сел на стул, достал папиросу, закурил.

- Скажу так, Александр Васильевич. Я в авиации не первый год. На И-16 летал, МиГ-3 видал. Но этот грузовик меня удивил - я не поверил бы, если бы не видел своими глазами.

Он выпустил дым, покачал головой.

- Шелест его сегодня гонял два часа. Взлетал, садился, виражил даже. Устойчив, чёрт возьми, как стол. Скорость и правда невысокая, но для грузовика это нормально. Прост. Любой техник и любой пилот, который знает У-2, разберётся с ним за день. А поразили они меня, когда автобензин залили - и взлетели.

- И что вы будете делать? - спросил Сильванский.

- А то, - Громов усмехнулся, - что напишу докладную. И не одну. В Генштаб, в наркомат, лично товарищу Берии. - Он помолчал. - Вы, Александр Васильевич, правы. Фронту нужны такие машины.

Он встал, пожал руку Сильванскому.

- Спасибо, что показали. И Поликарпову передайте спасибо. Старый пень, а дело знает.

- Передам, - ответил Сильванский.

Энгельс, апрель-май 1942.

Наталья Меклин, (пока ещё не)гвардии майор, Герой Советского Союза

...В Энгельсе мы узнали, что такое настоящая зима. И ещё - что такое настоящая война. Пока мы учились, фронт уходил то ближе, то дальше, и казалось, мы никогда не вырвемся из этой летной школы. Шинели нам выдали не по росту - я в своей тонула, как в бочке. Сапоги - сорок третьего размера, на босу ногу, по обледенелому аэродрому шагаешь, того и гляди растянешься. Командир эскадрильи, бывало, крикнет: «Девушки, стройся!» - а мы стоим, переваливаемся, как пингвины в тех сапожищах. И стрижка была - под мальчика, конечно: «зачем солдату косы?»

Но дело не в сапогах. Дело в том, на чём нам предстояло летать.

«Ушки», «кукурузники», «этажерки» - как только не называли наши По-2. Самолёт, конечно, замечательный: прощает ошибки, взлетает с любой полянки, планирует как ласточка. Но воевать на нём... Перкаль - пропитанная лаком ткань. Одна пуля - и всё, горишь, как спичка. Бомб берёт двести килограммов, а то и меньше. И никакой тебе брони, кроме фанеры.

Мы, конечно, не ныли. Понимали: что дали, на том и летать. Но когда по ночам считали звёзды на полигоне и макеты бомб ложились бог знает куда из-за ветра с Волги, в душе скребли кошки.

В конце апреля, помнится, копались мы в землянке: картошка в мундире, селёдка, хлеб - праздник, ничего не скажешь. Тут входит Зойка - техник из нашей эскадрильи, вечно перепачканная в мазуте, с руками, которые пахнут бензином за версту. И говорит:

- Девки, я сегодня на мебельную фабрику ездила за фанерой. Там такое... Там «коробки» собирают.

- Какие «коробки»? - не поняла я. Подумала, ящики для снарядов.

- Самолёты. По-4. Серийные. С завода из Новосибирска чертежи пришли. Два мотора, грузовой отсек, броня - и, представьте, штатные места под пулемёты. Верхняя турель и нижний лафет. Как в настоящем бомбере.

Я ложку уронила.

- Брось, Зойка. Не выдумывай. Как такое на мебельной фабрике делать могут?

- Врёшь? - это уже комэск Амосова подняла голову. - Сама видела?

- Своими глазами, - Зойка перекрестилась для убедительности. - Три машины в цеху стоят, готовые, две собирают. А главное - моторы там М-11Д. Такие же, как на наших этажерках. То есть нам их и крутить не переучиваться.

Тут в землянке стало тихо. Так тихо, что слышно было, как коптилка потрескивает.

А я сидела и думала: два мотора - это уже не «этажерка». Это шанс. Шанс вернуться, когда в тебя лупят из всех стволов. И броня, пусть тонкая, а всё же. И грузовой отсек... туда же бомб можно загрузить - вдвое больше, чем на У-2.

На следующий день Бершанская и Рачкевич пошли к Расковой. А мы остались ждать, как приговорённые.

Марина Михайловна, надо отдать ей должное, просто так нас не бросила. Она всегда была за своих. Говорят, она звонила командующему ВВС округа, а тот сначала упирался: «Транспортные самолёты, женский полк - это как?» А она ему: «Как войсковые испытания, товарищ генерал. Вы получите отчёт. Поликарпову нужны живые отзывы». Ну и... сработало.

В общем, дали нам три машины. Три, не все пять - остальные две в резерве округа. Но и три - это победа.

...Когда мы впервые зашли в ангар мебельной фабрики, я ахнула.

По-4 гордо стоял посреди стружек и опилок, пахнущий столярным клеем и свежим деревом. Это потом стало понятно, что фюзеляж из той же фанеры, а крылья обтянуты тем же перкалем, да и два мотора М-11Д - знакомые, родные, каждый по сто пятнадцать лошадей. А на первый взгляд он впечатлял.

Инженер - мужик в телогрейке, усталый, с красными глазами - махнул рукой:

- Берите, девки. Всё равно летать на них некому. Только моторы обкатайте, они на малых оборотах капризные. И бронещитки я вам сам поставлю, по чертежам Поликарпова.

Я залезла в грузовой отсек. Просторно, как в вагоне! Там можно стоять в полный рост, если ты не очень высокая. Так мы их потом и называли, "вагонами".

Штатные кольца для швартовки грузов - к ним бомбодержатели от «кукурузника» подходят один в один. Будто специально для нас сделали.

Мы тогда в ту ночь не спали. Техники - наши девчонки, золотые руки - колдовали над замками. Сняли с У-2 деревянные бруски с металлическими замками, прикрутили к кольцам в отсеке - подошло! Тросики для сброса протянули в кабину штурмана. Проще пареной репы.

Риски на плексигласе для прицела - мелом начертили, как на «кукурузниках» делали. Нижний люк, правда, вручную открывать - неудобно. Но мы быстро сообразили: за десять секунд до цели бомбардир открывает, как на настоящем бомбере, серию кидает, закрывает. Войлоком из старых матрацев уплотнили, чтобы ветер не выстужал.

А пулемёты - ШКАСы, родимые - уже на своих местах стояли. Верхняя турель - круговая, как у настоящего бомбардировщика. И нижний лафет - для стрельбы лёжа, через люк. Наши оружейницы только ленты проверили да прицельные кольца поставили.

- Вот это машина! - выдохнула кто-то из девчат. - Тут - как в танке. И снизу закрыты, и сверху, и пулемёты во все стороны.

...Первые полёты были - уму непостижимо.

По-4 оказался сильно тяжелее У-2. Взлетаешь с полной загрузкой - разбег метров четыреста, а наша полоса в Энгельсе всего шестьсот. Но терпимо. Два мотора тянут хорошо, слушаются. А самое главное - планирование с выключенными моторами! Аэродинамическое качество отличное, тишина - только воздух под крыльями шелестит. Мы на «ушках» тоже моторы глушили, но там долго не пропланируешь. А тут крылья больше, расчалок нет, а устойчивость не хуже.

Я как-то спросила у Амосовой, которая первой подняла По-4 в ночь:

- Ну как?

Она улыбнулась - редкость для неё:

- Знаешь, Натка, когда я на цель захожу, я слышу, как у меня сердце бьётся. А враг не слышит ничего. И это - победа.

...Конечно, не обошлось без споров. Три машины на пятнадцать экипажей - это вам не шутка. Бершанская объявила: По-4 получают командиры эскадрилий - Амосова, Ольховская, Тихомирова. Остальным - осваивать «кукурузники» и ждать своей очереди.

Кто-то ворчал: «Опять они...» Но Бершанская, светлая ей память, была железная. Она сказала:

- Кто сделает пятьдесят вылетов на У-2 и сдаст зачёт - получит «вагон». А пока - по местам.

Я тогда была ещё штурманом. Летала с Ириной Себровой. Мы с ней на У-2 летали, а на По-4 - только с завистью смотрели. Но я уже тогда знала: моя очередь придёт. И мне обязательно дадут эту машину. Два мотора, броня, тишина - всё, что нужно, чтобы выполнить задание и долететь обратно. И так - до самой Победы.

...В ночь перед отправкой на фронт - мы улетали 23 мая - я стояла у крыла одного из По-4. Уже переделанного, уже с нашими бомбодержателями, с меловыми рисками на стекле, со знаками нашего полка на борту. И я подумала: «Господи, как же хорошо, что есть на свете такие машины. И такие девчонки, которые могут на них победить».

Южный фронт, поселок Труд Горняка, май-июнь 1942.

Марина Чечнева, (пока ещё не) гвардии старший лейтенант, Герой Советского Союза

...Мы вылетели на Южный фронт.

Бершанская приняла решение, которое поначалу показалось всем нам, техникам и вооруженцам, какой-то авантюрой: весь инженерно-технический состав, все самое ценное имущество - запасные моторы, винты, инструментальные ящики, даже походная кухня в разобранном виде - все это решено было погрузить в грузовые отсеки По-4. Машины эти, рассчитанные на транспортировку солидного груза, превратились в летающие склады. Девчонки-техники, наши золотые руки, вечно перепачканные мазутом, разместились прямо на мешках с запчастями. Кто-то сумел даже прикорнуть, подложив под голову парашют, который мы по привычке предпочитали не брать, а тут он сгодился в качестве подушки.

Я, глядя на это, смеялась: «Ну вот, дождались! Из боевых лётчиц превратились в извозчиков». Но шутки шутками, а дело говорило само за себя. Раньше, бывало, перелетаешь на новую точку, а техники добираются наземным эшелоном: где на попутках, где пешком, иной раз сутками их ждешь, пока они со своим хозяйством доберутся. А тут - мы приземлились на пыльном полевом аэродроме под Ворошиловградом, в поселке Труд Горняка, и уже через час все наши службы были в сборе. Попов, командир дивизии, прибывший нас встречать, только крякнул в усы, глядя, как из чрева одного из По-4 деловито выкатывают бочку с бензином. «Хозяйственные, - бросил он комиссару Рачкевич, и непонятно было, то ли хвалит, то ли иронизирует. - Хоть в этом от ваших девчат толк».

Мы не обижались. Мы уже понимали: фронт - это не только геройство, но и умение обустроиться на голом месте. И наши «вагоны» дали нам в этом огромную фору.

...На подготовку к первому боевому вылету нам дали несколько дней. Но эти дни были жаркими во всех смыслах. Было начало лета 1942 года, солнце палило нещадно. Мы, лётный состав, облетывали район, запоминали ориентиры, а технари колдовали над машинами.

Главная забота была - довести до ума три головных По-4, на которых в бой должны были пойти наши командиры. Помню, как мы стояли с Ольгой Клюевой, моим бессменным штурманом, и смотрели, как Амосова, Ольховская и Бершанская обхаживали свои машины. Это не было похоже на предполетный осмотр. Это был какой-то ритуал. Наши командиры, суровые и немногословные, в эти минуты превратились в придирчивых хозяек. Они собственноручно проверяли каждый узел.

- Ты посмотри, Оля, - шепнула я тогда Клюевой, - до чего техника доводит людей. Сима Амосова, которой палец в рот не клади, сейчас гладит этот перкаль, будто кошку.

Оля хмыкнула:

- А ты бы разве не гладила?

И правда. Вид у По-4, особенно после того, как наши оружейницы установили крепления для ШКАСа в верхнюю турель, был внушительный. Фанеру и перкаль можно было и простить за эти хищные очертания боевого бомбардировщика.

Но больше всего меня поразила Вера Тарасова, штурман Любы Ольховской. Она полдня провела в грузовом отсеке, который теперь стал штурманской кабиной. Вера, девушка дотошная, взяла мел и прямо на внутренней стороне фюзеляжа, рядом с прицельными рисками на плексигласе, начертила таблицу поправок на ветер. А потом еще и стрелочку нарисовала и подписала: «На Берлин». Мы, когда увидели, чуть не попадали от хохота.

- Рано смеётесь, девки! - прикрикнула на нас тогда Рачкевич. - Лучше бы помогли боеприпасы подносить. Смеяться будем, когда все вернутся.

И мы помогали. Носили бомбы, САБы, ленты с патронами. Каждая чувствовала: скоро случится что-то, что разделит нашу жизнь на «до» и «после».

...Ночь на 8 июня 1942 года выдалась душная, безлунная - то, что надо нашему брату, ночному бомбардировщику. У самолётов выстроился весь полк. Командир дивизии Попов, всё ещё хмурый после инцидента с нашим перелётом, стоял чуть поодаль. Но мы уже не обращали на него внимания. Всё наше внимание было приковано к трём экипажам, что стояли перед строем.

Бершанская, Бурзаева, Амосова, Розанова, Ольховская, Тарасова. Шесть девчат. На них были не привычные нам гимнастёрки, а комбинезоны, в которых им предстояло сидеть в тесных, но защищённых броней кабинах. Бершанская говорила коротко, но каждое слово впечатывалось в память:

- Девушки. Сегодня мы начинаем войну по-настоящему. Позади учёба, сборка этих машин, все наши споры и слёзы. Впереди - враг. Мы идём на новых самолётах, которые ещё не знает противник. Покажем ему, на что способны советские лётчицы. За Родину!

- За Родину! - ответил строй, и эхо прокатилось над ночной степью.

Затем они пошли к машинам. Я видела, как Люба Ольховская, прежде чем скрыться в кабине, обернулась. В лице её не было страха, только огромное, почти осязаемое волнение. Она улыбнулась нам - белозубой улыбкой, которая резко выделялась на фоне темного неба, - и махнула рукой. Не прощаясь. Мол, увидимся.

И они взлетели. Три пары бортовых огней, слившись в неровный треугольник, ушли на запад, в сторону Миуса, и погасли. Рокот моторов стих быстро, будто ночь поглотила его. Мы остались ждать.

Как я уже писала, время в такие минуты тянется невыносимо медленно. Мы молча стояли кучками, прислушиваясь к каждому шороху. Рачкевич, наша комиссарша, подходила то к одной, то к другой, роняла ободряющие слова, но чувствовалось, что она сама напряжена до предела. Где-то там, во тьме, наши подруги прокладывали дорогу всему полку.

Первой вернулась Бершанская. За ней - Амосова. Обе доложили: цель поражена, зенитный огонь был плотный, но маневр и скорость позволили уйти.

- И броня, - добавила Амосова, коснувшись пальцем свежей царапины на бронеспинке своего кресла. - Какой-то осколок чиркнул. Если бы на У-2 - быть беде.

Но расчётное время третьего экипажа уже истекло, а самолёта Ольховской всё не было. Тишина стала звенящей. Я видела, как побелели костяшки пальцев у нашей Зойки, что вдохнула жизнь в эти моторы. Каждая из нас в эти минуты, наверное, шептала про себя всё, что знала, и давала самые невероятные обеты.

И вот когда даже самые стойкие начали терять надежду, а Попов уже хмурился больше обычного и что-то тихо говорил адъютанту, из темноты донёсся звук. Не рокот, а едва различимый, тихий свист. Самолёт-призрак. Мы замерли. Он вынырнул из чернильной густоты беззвучно, и По-4, весь в каких-то подозрительных царапинах и с рваной дырой в плоскости, тяжело, но уверенно плюхнулся на поле.

Они вернулись. Когда люк грузовой кабины, служившей теперь штурманской, открылся, и оттуда выбралась бледная, с перевязанной наспех головой Вера Тарасова, а следом вылезла сама Люба - аэродром взорвался криком. Девчата плакали, обнимались, кто-то полез целовать машину, кто-то - техников. Не просто вернувшаяся с задания, а буквально вырвавшаяся с того света пара смотрела на нас усталыми, но гордыми глазами.

- Живые... - только и выдохнула подбежавшая Рачкевич, прижимая к себе обеих. - Живые, родные вы мои...

А потом Ольховская, всё ещё не выпуская из рук планшета с картой, коротко, по-военному бросила подошедшему Попову:

- Товарищ полковник, задание выполнено. Цель поражена. Машина получила множественные осколочные пробоины. Штурман легко ранена. Экипаж будет готов к повторному вылету после ремонта и перевязки.

И вот тут Попов, этот скептик, который, как нам казалось, видел в нас лишь «кисейных барышень», снял фуражку, вытер платком лоб и сказал, глядя куда-то поверх голов:

- Вот теперь я вижу, что вы - настоящий бомбардировочный полк. А ну, командир, - повернулся он к Бершанской, - готовьте своих орлиц. Завтра ночью в воздух поднимется весь полк. Посвятите этот налёт тем, кто мог бы не вернуться, но вернулся благодаря вашей «коробке». И посрамите тех, кто в вас не верил!

Что тут началось! Мы готовы были качать и своих командиров, и сурового Попова, и упрямую, верную Рачкевич. Из наших трёх новеньких По-4 ни один не был потерян. И мы знали: это не просто победа. Это - наше право на жизнь.

Раненую Веру Тарасову тут же на руках унесли в санчасть, а техники уже вовсю хлопотали вокруг израненной «тройки», ставя заплатки на перкаль и меняя повреждённый мотор.

Однако утро после возвращения Ольховской и Тарасовой выдалось неспокойное - по крайней мере, в наших душах.

С одной стороны, полк ликовал: первый боевой вылет на новой технике закончился без потерь, командование дивизии признало нас, а сам Попов, ещё вчера цедивший слова сквозь зубы, назвал «настоящим бомбардировочным полком». Но утром я заметила, что лица у девчат были уже не те, что ночью.

Первой не выдержала Надя Тропаревская, моя ведомая по звену. Она села на нарах, обхватив колени руками, и сказала вполголоса - но так, что слышали все:

- Девки... А ведь если их, на По-4, с бронёй и двумя моторами, так разделали - то что с нами будет?

В землянке стало тихо. Очень тихо. Я видела, как моя Оля Клюева прикусила губу. Возразить было нечего: мы все видели израненную машину Ольховской - рваную дыру в плоскости, вмятины на бронещитке. И все понимали: попади тот осколок на полметра левее - и не стояла бы Вера Тарасова перед нами с перевязанной головой. А ведь на У-2 никакой брони нет вовсе.

И вот это липкое, противное сомнение поползло по землянке. Не трусость - нет. Скорее, горькое осознание: нас много, а бронированных машин - всего три. И завтра в бой идти всем.

Слухи о ночных сомнениях - а на фронте слухи расходятся быстрее ветра - быстро дошли до Бершанской. Не знаю, доложила ли ей Рачкевич, или сама Евдокия Давыдовна своим командирским чутьём уловила настроение. Но перед вечерним построением она собрала весь лётный состав.

Мы встали в строй, уже зная, что боевой приказ получен, цель определена, и этой ночью в воздух должен подняться весь полк. Бершанская вышла перед нами, обвела всех своими спокойными, чуть усталыми глазами и заговорила. Негромко, но так, что каждое слово доходило до самого сердца.

- Девушки. Я знаю, о чём вы думаете. И я вас понимаю. Вчера вы видели, в каком состоянии вернулся По-4 Ольховской. И вы думаете: если им, с бронёй, так досталось, то каково будет нам на «кукурузниках»?

Она сделала паузу. Строй молчал.

- А теперь послушайте меня внимательно. Вчера командиры эскадрилий приняли на себя самый плотный огонь. Они шли первыми, и немцы ударили по ним всем, чем могли. Они сделали своё дело - они вскрыли систему ПВО противника. Они заставили врага обнаружить себя. И я вам обещаю: сегодня такой плотности огня не будет.

Она обернулась к строю, и голос её вдруг зазвенел - таким я его никогда раньше не слышала:

- Вы - ночницы. Ваше главное оружие - не броня. Ваше оружие - тишина, внезапность и точность. У-2 не слышно, пока он планирует. У-2 не видно зенитчику, если умело маневрировать. А вы это умеете. Вы этому учились месяцами. И я верю в каждую из вас. Больше, чем в любую броню.

Она шагнула ближе к строю и сказала совсем просто, по-матерински:

- Я не обещаю вам лёгкой ночи. Война - это не лёгкие ночи. Но я обещаю: мы пойдём вместе. Всем полком. И мы вернёмся.

А потом откуда-то справа, кажется, из уст Дины Никулиной, раздалось негромкое, но твёрдое:

- За Родину!

И мы подхватили. И этот крик - двадцати экипажей, штурманов, техников, вооруженцев - разнёсся над аэродромом, заглушая даже далёкую канонаду.

В ту ночь мы поднялись в воздух все. Двадцать самолётов - восемнадцать У-2 и два По-4 (третий, Ольховской, ещё латали техники). Взлетали с интервалом в три минуты. Помню, как дрожали руки - не от страха, а от напряжения, когда мой «кукурузник», нагруженный САБами и бомбами, оторвался от земли и пошёл в набор высоты. За спиной молчала Оля Клюева - она уже сделала все расчёты и теперь только ждала, когда мы пересечём линию фронта.

Мы шли на цель - ту самую станцию Покровскую, что под Таганрогом. Я ждала, что вот-вот небо разорвётся трассерами, что в глаза ударят прожекторы, как это было с Амосовой. Но проходила минута за минутой, а внизу, на вражеской стороне, царила странная, почти неестественная тишина.

- Марина, мы над целью, - раздался в переговорном устройстве голос Оли. - Сбрасываю.

Самолёт чуть вздрогнул - сначала ушли САБы, и земля внизу осветилась мертвенным белым светом. Я увидела железнодорожные пути, какие-то составы, метавшиеся фигурки. А потом пошли бомбы. Одна, вторая, третья - и внизу вспухли разрывы.

И - тишина в ответ. Ни зенитки, ни прожектора. Немцы будто онемели.

Я сделала разворот, легла на обратный курс. Сердце колотилось где-то у горла, но это был не страх - это было какое-то почти ликующее недоумение. «Неужели пронесло?»

Мы шли домой в полной тишине. Только мерно рокотал мотор, и мерцали в темноте фосфоресцирующие стрелки приборов. Когда колёса коснулись земли и я зарулила на стоянку, ко мне подбежала Катя Титова, наш техник:

- Ну что?! Что там было?!

- Ничего, - ответила я, ещё не до конца веря своим словам. - Вообще ничего. Как на учениях.

И это была правда. В ту ночь весь полк отработал по цели, и ни один экипаж не встретил серьёзного противодействия. Кто-то видел одиночные выстрелы, кто-то - далёкие лучи прожекторов, но настоящего, ураганного огня, обрушившегося накануне на наших командиров, не было. Бершанская оказалась права: враг, обнаруживший себя в первую ночь, теперь запоздало перестраивал свою ПВО, ожидая новых налётов тяжёлых машин. А пришли мы - лёгкие, тихие, почти невидимые.

Когда на разборе последний экипаж доложил о выполнении задания и отсутствии повреждений, а Попов - теперь уже без тени скепсиса - пожал руку Бершанской, настроение в полку переменилось разом. Те страхи, что мучили нас утром, исчезли, будто их и не было. Осталось только огромное, жгучее желание - летать, бить врага и доказать, что мы здесь не просто так.

А ещё осталась мечта. Теперь уже - о По-4. Если раньше мы смотрели на «коробки» с завистью, то теперь - с почти детской верой в чудо. И чуть ли не каждый день кто-нибудь из девчат подходил к Бершанской или Рачкевич:

- Товарищ командир, а когда ещё По-4 дадут? Ну хоть один!

И Бершанская, пряча улыбку в глазах, отвечала одно и то же:

- Пятьдесят вылетов на У-2, зачёт по новой технике - и будет вам «вагон». Летайте, девушки. Заслужите.

И мы летали.

Глава 6. План Г

Новосибирск, конец января - начало февраля 1942 года

Сильванский сидел в своём кабинете, перебирал бумаги и раздумывал. Ресурсы и комплектующие заканчивались. Они с директором доложили куда могли и как могли - в наркомат, через военпреда, лично Берии. Пора и самому браться за дело.

Сильванский встал, подошёл к сейфу - тяжёлому, привинченному к полу, с массивной ручкой. Повернул ключ, открыл. Достал папку без надписей, лежащую в стопке таких же.

Не самый низ. Были варианты и ниже.

Сильванский называл его про себя план “ГП”. Из говна и палок. До плана Г - когда и с палками проблемы - оставалось ещё немного.

Вольно ж Поликарпову было называть хромансиль говном. Сильванский, зная о будущем, себе такого позволить не мог. Особенно когда этого “говна” дефицит.

Он разложил листы на столе. Крупные синьки, испещрённые пометками красным карандашом - его почерк, его расчёты. В исходном проекте всё просто. Дюраль только на капоты сложной формы. Лонжероны крыла - трубы 30ХГСА. Лонжероны хвостовых балок - ферма из трубы 30ХГСА. Бронеплиты, силовая ферма фюзеляжа - та же сталь.

Тот же дефицит. Но он был готов задолго до новогоднего постановления.

Придется делать по-другому. Умно. Дольше, сложнее, хитрее. Технологи убьют на месте... А может, и обойдется, просто расстреляют.

Силовая ферма фюзеляжа. Здесь проблем было меньше всего. Хромансилевые трубы фермы заменялись на заурядные стальные из стали Ст3. Да, она не такая прочная, но работала на сжатие и растяжение почти так же. Прирост массы - жалкие десять килограммов, с лихвой оплаченные запасом прочности, который давала исходная схема.

Лонжероны крыла. Это был главный вызов. Опора всего самолёта, становой хребет, который на взлёте с бомбами и на вираже держал многотонные нагрузки. По расчётам - почти двести килограммов легированных труб на всё крыло. Сталь ст3 на замену - и масса крыла увеличивалась почти на вес техника. Поэтому...

В корне крыла, там, где моменты были самыми дикими, ставилась пространственная ферма из двух стальных Ст3 труб 102×10. Стенка - крест из стального же прутка. Получалась жёсткая, монолитная конструкция, требующая новой оснастки для сварки. В середине консоли, за узлом крепления хвостовых балок, где нагрузки уменьшались, сталь уступала место клеёной фанерной балке с мощными поясами из дерева. Фанерная балка переходила в цельнодеревянный кессон, занимавший почти всю строительную высоту, и далее, к законцовке, сужалась до фанерной стенки с лёгкими сосновыми полками. Плюс сотни человеко-часов. Плюс 160 килограммов на самолёт. От чего страшнее, даже непонятно.

Хвостовые балки - здесь переделки были на удивление скромными. Исходная схема - треугольная пространственная ферма с тремя поясами из хромансилевых труб - сохранялась полностью. Менялся только материал. Пояса: сталь ст3 вместо 30ХГСА, трубы 38×4 в корне, с переходом на 25×3 в середине и на ясеневые бруски в оконечности. Раскосная решётка из стальных трубок упразднялась вовсе - вместо неё ставились три фанерные стенки, подкреплённые лёгкими сосновыми стойками с шагом 200 мм. Работающая фанерная обшивка оставалась без изменений. Прирост массы на одну балку - десять килограммов. Две балки - плюс двадцать. Терпимо.

Обшивка. Здесь изменений почти не было. Фанера с лакотканевым покрытием оставалась на месте.

Капоты. Это была, пожалуй, самая неприятная замена даже на фоне ставших в разы трудозатратнее лонжеронов - не потому, что тяжёлая, а потому, что требовала вообще штучной работы. Поэтому он и держался за дюраль. Ведь капот на ИС-5 - это не просто цилиндр с дырками. Это сложная, полая, аэродинамически вылизанная конструкция из нескольких воздуховодов. Важная часть принесенных из будущего знаний.

Мотор стоит позади, на конце фюзеляжа. Чтобы его охладить, воздух нужно было подвести по трём магистралям. Основной поток - через бортовые воздухозаборники под крыльями и через верхний заборник на фюзеляже. Два малых воздухозаборника - карбюраторный и маслорадиатора - забирают воздух с верха капота. Внутри же после мотора воздух попадал в кольцевой диффузор - расширяющуюся щель, которая выравнивала поток - а оттуда в натуральные сопла, чтобы ускорить выходящий воздух и снизить донное сопротивление за гондолой. Мало того, выхлопные патрубки с сопловыми насадками гонят горячие газы в эти же сопла, эжектируя - подсасывая - горячий воздух из капота и мешая двигателю перегреваться на земле, когда ещё нет сильного скоростного напора.

В исходном проекте всё это делалось из дюраля толщиной 0.8–1.2 мм, с глубокой вытяжкой на штампах и минимумом швов.

Дюраля не было. Была жесть. То есть холоднокатаная отожженная сталь. Лист 0.8 мм - тоньше нельзя, порвётся при выколотке.

Каждый капот теперь - штучная работа. Лист раскраивают, укладывают на болванку и начинают выстукивать. Чеканщик работает деревянным молотком и набором оправок. За несколько проходов лист обтягивает болванку, принимая сложную криволинейную форму. После выколотки - отжиг, чтобы снять напряжения и не пошли трещины от вибрации мотора. Потом зачистка, подгонка разных частей, сварка их газом. Шпаклёвка мелких неровностей, грунтовка, окраска. На один капот уходит не одна смена опытного мастера по металлу.

То, что вес вырастет на десяток килограммов на машину, а скорость упадет на пять километров, по сравнению с этим геморроем - просто мелочь.

Стекло. Полиплекс - закаленное стекло, проклеенное целлулоидом - оставался неизменным. Запасы стекла и целлулоида пока имелись.

Бронекабины. Семь листов закалённой брони и хромансиля. Сильванский пересчитал всё на цементированную сталь 20, которую комбинат из Сталинска ещё мог давать. Разнесённая схема брони, испытанная в начале января для бомбера, сохранялась. Два листа по 6 мм, эквивалент защиты - те же двенадцать миллиметров, что давала прежняя броня. Бока и низ - монолитный лист восемь миллиметров, от осколков и пуль, пришедших под углом. Цена - тридцать семь килограммов лишнего веса.

Винты. Цельнодюралевые АВ-5ЛВ тоже кончались. Технологи предложили дерево. Сосновый брус, склеенный на казеине, оклеенный перкалем и покрытый аэролаком - как крылья ИС. Четыре лопасти, фиксированный шаг, диаметр три четыреста - максимальный для ИС-5. Вес - плюс пара килограмм. Шаг выставили под максимальную скорость - семнадцать с половиной градусов на радиусе ноль-семьдесят-пять. Не компромиссный, а именно под скорость - Сильванский резал взлёт в пользу боя.

На шестистах километрах в час такой винт работал почти как дюралевый. Угол атаки лопасти ложился в наивыгоднейшие четыре-шесть градусов, концевые сечения не сваливались в волновой кризис, мотор держал номинальные две шестьсот оборотов и не просил сброса газа. КПД - семьдесят девять сотых против восьмидесяти двух у АВ-5. Минус пять километров в час максимальной скорости.

Но на взлёте лопасть «кусала» воздух под слишком большим углом, мотор не раскручивался до взлётных двух пятисот, мощность проседала. Разбег растягивался на добрых семьдесят метров, с бомбами и того больше. Набор высоты становился вялым, на десять процентов хуже исходного, а на горячем летнем воздухе или с грунтовой полосы так и вовсе хотелось выйти и подтолкнуть. Лётчики будут ругать - и будут правы.

Ресурс - пятьдесят-семьдесят часов, втрое меньше дюралевого. Но зато он будет.

Радио и стволы... Есть или нет, тут говорить не о чем.

В сумме - 240 кг лишнего веса. Минус 15% скороподъемности, останется всего 20 м/с. Минус пятнадцать километров скорости. Не видать теперь шесть сотен. Ощущение в полёте - как будто бомбы сбросить забыл.

Стоит того.

Директор сидел за столом, надев очки, и встретил своего главного конструктора пристальным взглядом.

- Это тот самый? - спросил Данишевский, кивком указав на папку в руках Сильванского.

- Тот самый.

Данишевский снял очки, отложил. Посмотрел на Сильванского и усмехнулся - невесело, криво.

- Жаль, что этот твой план был не провокацией. - Он отодвинул синьку, достал из ящика стола пачку папирос, закурил. - Я утром звонил в Томск. Обещали дать стальную трубу. Полвагона. И ясень, что осенью складывали и потеряли, нашли. Два куба.

Сильванский поднял бровь.

- Неожиданно. В городе на дрова все скамейки спалили, а тут два куба сухой древесины.

- Это ты ещё не знаешь, что нам подвезли дюраль и моторы, - сварливо ответил директор. - Хоть не придется М-62 из НЗ доставать.

- Неужели на весь план хватит? - расплылся в улыбке Сильванский.

- Моторов с винтами да, а дюраля хрен там. - Данишевский выпустил дым в потолок. - Поэтому - начинаем. Ждать больше некого и некогда. Документацию - сюда. Партком - в известность. Чтоб, если что, я сказал, что это коллективное решение. Всё.

Он встал, прошёлся по кабинету, потом сел обратно и поднял трубку.

- Слушай приказы. Первое: списать трубу с баланса депо. Оформим как мобилизационный запас. Второе: к завтрашнему утру организовать подачу ясеневого бруса в цех №4. Куда пилить, где ложить - пусть Худяков решает. Третье: освободить Кудрявцева от всей текучки, пусть займётся только плазами. Четвёртое...

Он диктовал быстро, чётко, будто не приказы, а заклинания.

III

Кабинет главного технолога был тесен для такого количества людей. Худяков сидел во главе стола, положив руки на развёрнутую схему перехода. Вдоль стен - начальники цехов, мастера линий, ведущие технологи, секретарь парткома. У доски - главный конструктор с замами.

Худяков говорил жёстко, без предисловий:

- С завтрашнего дня часть линий переходит на новую номенклатуру. Выпуск по старой номенклатуре продолжаем на других линиях, пока есть хромансиль и дюраль. Переход - постепенный. Никаких остановок. Никаких «не успеваем».

Технологи зашумели.

Первым поднялся Митин, начальник сварочного цеха - немолодой, с прокуренными усами, в прожжённом искрами фартуке. Он ткнул пальцем в чертёж корневой секции крыла:

- Степан Ильич, это что? Труба сто два на десять? Вы её варить пробовали? Это ж не хромансиль, это сталь три, она на швах плывёт, как масло. У меня сварщики на сорок пятой трубе дугу держат еле-еле, а тут - десять миллиметров стенка. Пока проваришь - соседний узел поведёт. Новая оснастка, говорите? Дайте тогда и новых сварщиков.

- Дам, - спокойно ответил Худяков. - Трёх лучших твоих ребят - на переобучение, через неделю вернутся. Остальные - на старую номенклатуру. Оснастку сделаешь по чертежам Козырева, он уже считает кондукторы. Вопросы?

Митин крякнул, но сел. Вопросы у него были, но ответы он знал и сам. Спорить с главным технологом, когда рядом стоит Сильванский, было бессмысленно.

С места поднялась Лебедева, мастер сборочной линии фюзеляжа - та самая, что когда-то плакала в первый день войны, а теперь командовала бригадой так, что мужики подчинялись с полуслова.

- Степан Ильич, капоты. Кто будет выколачивать? У меня на линии жестянщиков нет. Есть клепальщицы, есть сборщицы, есть ученики, а чеканщиков нет.

Худяков переглянулся с Сильванским. Тот кивнул и встал.

- Чеканщиков даст Сибметаллстрой. Я уже договорился с их директором Громовым. Три мастера, опытные, работали по кузовам. Через два дня.

- Три мастера на всю программу? - Лебедева покачала головой. - Это один капот в смену.

- Пока - да, - ответил Худяков. - А к марту выучат твоих учеников. Навык простой: молоток, болванка, терпение. За месяц любой толковый подросток набьёт руку.

- А если запорют заготовку?

- Запас листа - пятнадцать процентов на брак. Если уложитесь в десять - премия.

Лебедева села, что-то прикидывая в уме.

Следующим поднялся Рябинин - молодой, но уже седой начальник участка деревообработки. Он был из эвакуированных ленинградцев, и говорил с лёгким грассированием на «р», которое в цехах давно перестали замечать.

- Лонжероны из фанеры, - сказал он негромко, но в тишине кабинета его услышали все. - Я смотрел ваши чертежи, товарищ главный конструктор. Раньше у нас тут была цельная труба. Теперь - клееный пакет из полос. Понятно, что фанерный лист мы получаем готовым, нарезаем на полосы, склеиваем их в пакет и зажимаем до отверждения. Это дело знакомое, похоже на выклейку нервюр. Но здесь это основной силовой элемент. Раньше мы просто приклепывали фанеру к стальному хребту. А теперь эта склейка сама должна держать изгиб, сжатие и сдвиг.

Рябинин покачал головой.

- Мои столяры хорошую древесину нутром чуют. А тут бакелитовая фанера. Нам скажут: «Клей казеиновый, давление - винтовыми прижимами». Но на сжатие-то она работает хуже, чем на разрыв. Одна ошибка в выдержке клея, один непроклей - и крыло сложится на вираже. Как мы проверим качество склейки внутри этого пакета?

- Контроль, - ответил Сильванский. - Каждая партия склеенных поясов проверяется на образце-свидетеле. Казеин плюс аэролак, три слоя шпона, выдержка, испытание на разрывной машине. На разрыв - восемьсот килограмм силы на квадратный сантиметр. На сжатие - пятьсот. Запас по критической нагрузке - один и шесть десятых. Не прошёл образец - вся партия в брак.

Рябинин вздохнул, но кивнул. Риск был очевиден, но он, как и все в этом кабинете, понимал: другого пути нет.

Потом встал Козырев - конструктор по оснастке.

- У меня вопрос по стыковочным узлам, - сказал он. - Лонжерон крыла - ферма из стали, а дальше - фанерная балка. Стык - фитинги на болтах. Болты стальные, ответная часть стальная, а между ними - фанера. При вибрации отверстия в фанере разобьёт, зазор появится, люфт.

- Не разобьёт, - ответил Сильванский. - Фанеру в зоне стыка зажимаем между двумя стальными накладками. С обеих сторон пакета - пластины трёхмиллиметровой стали. Болты проходят навылет сквозь сталь, фанеру и снова сталь. Фанера работает только на сжатие в пакете, смятия нет.

- Накладки - сталь?

- Сталь двадцать, лист три миллиметра, штамповка. Отверстия под болты - по кондуктору, без подгонки. Дефицита по такой стали нет.

Козырев сел, что-то прикидывая в уме, потом снова поднял взгляд:

- А зазор между фермой и балкой? Жёсткости-то разные. При изгибе крыла концы стыка будут смещаться относительно друг друга.

- Зазор между торцами - четыре миллиметра, - ответил Худяков. - Никакого касания металл-фанера. Вся нагрузка идёт через болты и накладки.

Козырев кивнул.

Последним поднялся Громов - военпред. Он редко ходил на технологические совещания, предпочитая разбираться с браком по факту, но сегодня пришёл сам. И вид у него был мрачный.

- Я послушал, - сказал он, - и понял. Деревянные лонжероны. Жестяные капоты. Вы хотите, чтобы я принял такую машину?

- Хотим, чтобы вы её осмотрели, - спокойно ответил Сильванский. - Первый образец по новой номенклатуре - через месяц. За это время проведём статические испытания лонжеронов, отстрел брони, ресурсные прогоны винта на стенде. Если железо подтвердит расчёты - начнём лётные. Сначала рулёжки, потом подлёты, потом полный профиль. Если где-то недотянет - переделаем.

- А если недотянет так, что переделывать нечего? - Громов смотрел прямо, без вызова, но и без намёка на уступку.

Сильванский помолчал. Потом ответил - тихо, так, что слышали только ближние:

- Тогда, товарищ военпред, ни мне, ни вам этот разговор уже не понадобится. Потому что принимать будет нечего.

Громов выдержал его взгляд, потом медленно кивнул.

- Ладно. Программу испытаний - мне на стол завтра к восьми утра. И чтоб без сказок про две недели.

- Будет, - кивнул Худяков.

Совещание закончилось. Технологи расходились, переговариваясь вполголоса. Митин обсуждал с Козыревым кондукторы для сварки толстостенных труб. Лебедева угрюмо перебирала список учеников, которых предстояло превратить в чеканщиков. Рябинин шёл к двери, глядя в чертёж фанерного лонжерона так, будто тот мог его укусить.

Сильванский задержался у стола Худякова.

- Степан Ильич, как думаешь - потянем?

Худяков снял очки, протёр их платком, не спеша ответил:

- Потянем, Александр Васильевич. Но если ещё одно такое постановление - я уйду на фронт. Там, говорят, проще.

Цех №3. Первая неделя февраля.

В цехе было холодно, пахло мазутом и сырым деревом. У стапелей хвостовых балок копошились ученики - вчерашние девчонки из деревень, пацаны, которых отправили на завод вместо фронта. Инструктор, пожилой техник с красными от бессонницы глазами, показывал, как стягивать болтами стальную накладку с фанерной стенкой.

- Тянешь до упора, потом ещё на пол-оборота. Не больше. Фанера - не сталь, лишнего не терпит.

Девушка, лет семнадцати, с чёрными от масла руками, старательно затягивала гайку. Пока инструктор смотрел в другую сторону, на другого ученика - перестаралась. Фанера треснула - поперёк слоёв, по самому опасному месту.

- Брак, - сказал инструктор. - Переделывай.

Девушка всхлипнула, но полезла откручивать.

В другом конце цеха парень, который на старой линии наловчился гнуть трубы «по месту», попытался погнуть фанерную стенку. Взял её, упёр коленом, потянул - фанера хрустнула.

Худяков, проходивший рядом, сказал коротко:

- Брак. Фанеру не гнут. Только резать по шаблону и ставить как есть. Понял?

- П-понял, - выдавил парень.

У третьего стапеля бригада мучилась с фанерной балкой - середина лонжерона. Мощные ясеневые пояса, фанерная стенка. Ученик перепутал порядок сборки: сначала собрал стенку с нервюрами, а потом пытался вставить пояса в готовые пазы. Не лезло. Мастер, когда заметил, наорал и стал разбирать всё заново.

- Вы что, первый день замужем?! Техкарту читать не умеете?! Вот - по шагам! Сначала нижний пояс, потом верхний, потом стенка между ними, потом стяжка болтами через накладки! И всё по отверстиям!

Плазовщики перечерчивали узлы третий раз за день - исходные размеры не сходились с лекалами. Семёнов сам вылез в цех, в одной куртке, с карандашом за ухом. Что-то промерял, пересчитал, выругался - тихо, одними губами.

- Допуск - плюс-минус миллиметр, - сказал он наконец. - Не больше. Иначе болт не войдёт.

- Миллиметр на фанере - это мечта, - буркнул в ответ мастер.

- Полтора, - нехотя поправил Семёнов. - Но дырки чтобы совпадали.

К вечеру гора бракованных деталей у стапеля выросла до пояса. Сильванский, проходя мимо, задержался. Посмотрел на треснутые брусья, на скомканные техкарты, на усталые, растерянные лица, на стоящий в воздухе унылый мат.

Тихомиров, шедший рядом, покачал головой.

- За неделю не научатся.

- А придется, - сказал Сильванский. - У них нет выбора.

Ангар лаборатории статических испытаний сегодня, в середине февраля, был непривычно полон людей.

Внутри, на массивном стенде, был закреплён лонжерон. Корневая часть - стальная ферма, трубы 102×10, сваренные по новой оснастке. Средняя - фанерная балка с ясеневыми поясами. Стык между ними - стальные накладки на болтах. Вся конструкция лежала на опорах, опутанная тросами, уходящими к нагружающей раме. Нагрузка создавалась просто и безотказно - чугунными чушками. Их укладывали на платформу, подвешенную к рычажной системе, а та через калиброванные блоки и тросы передавала усилие на лонжерон. Каждая чушка весила ровно шестнадцать килограммов - стандартный вес, отлитый ещё до войны для таких испытаний. Рядом с платформой наготове стояли ещё три тележки с грузом и подсобные рабочие.

У стоек с индикаторами деформаций сидел лаборант - молодой парень с журналом и карандашом. Индикаторов было пять, по длине лонжерона, и на каждом шаге нагружения он записывал показания всех пяти в таблицу. Рядом стоял ведущий прочнист - немолодой, лысоватый, с усталыми глазами. Фамилия его была Гуревич, и он работал на заводе ещё с тех пор, когда здесь собирали И-16. Сильванский встал чуть дальше. Громов курил у дверей, молча, не снимая перчаток. Больше в помещении никого не было.

- Пятьдесят процентов, - сказал Гуревич.

Двое подсобных рабочих, крякнув, уложили на платформу очередную партию чушек. Рычажная система заскрипела, тросы натянулись. Лонжерон едва заметно прогнулся - так, как и было заложено в расчётах.

- Прогиб в норме, - доложил лаборант, сверившись с показаниями индикаторов. - Точка три - ноль два миллиметра выше расчёта. Остальные - в допуске.

- Семьдесят процентов.

На платформу легли новые чушки. Гул тросов стал выше, звонче. Фанерная балка чуть подалась в зоне стыка. Прочнист подошёл ближе, всмотрелся в накладки. Лаборант записал показания - прогиб рос, но пока в пределах нормы.

- Девяносто.

Рабочие уложили ещё чугун. Платформа заметно просела на пружинах. Лонжерон прогнулся сильнее. В зоне стыка, там, где сталь встречалась с фанерой, раздался негромкий треск - так трещит лёд на Оби в апреле, когда ещё держит, но уже предупреждает.

- Прогиб растёт, - доложил лаборант. - Точка три - плюс полтора миллиметра к расчёту.

- Держит? - спросил прочнист.

- Держит.

- Сто процентов, - сказал Гуревич.

Рабочие уложили ещё одну партию. Платформа тяжело качнулась. Лонжерон изогнулся дугой - стальные трубы стонали, фанерные пояса напряглись до предела, но не ломались. В зоне стыка одна из накладок чуть сместилась, болты держали. Фанера вокруг отверстий побелела - началось местное смятие, но не сквозное разрушение.

Прочнист стоял у самой балки, положив ладонь на стальную трубу, и слушал - так врач слушает грудную клетку. Его глаза были закрыты.

- Сто десять.

Это была запредельная нагрузка - десять процентов сверх расчётной разрушающей. Так испытывают мосты и корабли: нагружают, пока не рухнет, чтобы знать предел. Лонжерон стонал, трещал, но держал.

Прошло тридцать секунд. Сорок. Пятьдесят. На пятидесятой прочнист открыл глаза и убрал ладонь.

- Снимай.

Рабочие начали убирать чушки с платформы. Тросы ослабли. Лонжерон медленно, нехотя распрямился, но не до конца - остаточная деформация была видна невооружённым глазом. После снятия нагрузки он ещё потрескивал, и в воздухе стоял слабый запах разогретого клея и лака.

Прочнист обошёл стенд, ощупал накладки, провёл пальцем по побелевшей фанере, заглянул под болты. Потом обернулся к Сильванскому. Лицо у него было странное - не радостное, но и не хмурое. Скорее задумчивое.

- Живой, - сказал он. - Сто десять процентов - и живой.

Громов затушил окурок, подошёл ближе.

- Остаточная деформация есть, - сказал он, разглядывая прогиб.

- Есть, - согласился Сильванский. - Но на ста процентах разрушения нет. А сто процентов - это двенадцать g. Больше, чем лётчик выдержит.

Громов помолчал.

- Второй образец когда?

- Через три дня. Будем гонять на усталость. Сто часов знакопеременной нагрузки.

- И если пройдёт?

- Тогда ставлю на опытную машину и начинаю лётные.

Гуревич оторвался от индикаторов, поправил очки.

- После статики я бы рекомендовал усилить накладки в зоне стыка. Точка три дала остаточный прогиб на полтора миллиметра выше расчётного. Это не смертельно, но при циклических нагрузках может пойти усталость.

- На сколько усиливать? - спросил Сильванский.

- Толщину накладок - с трёх до четырёх миллиметров. И добавить по одному болту на каждую сторону. Это даст плюс восемьсот граммов на лонжерон.

Сильванский кивнул.

- Учтём.

Когда все разошлись, Сильванский остался у стенда один. Он ещё раз осмотрел лонжерон, провёл ладонью по тёплой после нагрузок стали, по побелевшей фанере. Конструкция выдержала. Выдержала.

Он вдруг улыбнулся. Не потому, что всё получилось. А потому, что теперь у него был ответ для скептиков. Не слова, не расчёты, не ссылки на Берию. А кусок железа и дерева, который выдержал сто десять процентов.

Глава 7. Конференция

Телеграмма пришла десятого февраля, в половине десятого утра. Начальник Первого отдела, пожилой майор с бесцветными глазами, сам поднялся в кабинет - случай редкий, означавший либо срочность, либо гриф выше обычного.

- Александр Васильевич, распишитесь. БНТ ЦАГИ.

Сильванский отложил карандаш, взял протянутый лист. Бумага плотная, с угловым штампом Бюро новой техники Центрального аэрогидродинамического института. Не НКАП. Не наркомат. ЦАГИ. Это меняло дело.

Текст был коротким и не имел приказного тона: «Уважаемый Александр Васильевич, Бюро новой техники ЦАГИ приглашает Вас принять участие в конференции по обмену опытом, которая состоится 15 февраля с. г. в Москве. Просим Вас иметь при себе сводки дефектов по опыту эксплуатации самолётов ИС, материалы по боевому опыту и предложения по улучшению матчасти».

Никакого «приказываю», никакого «обязаны». Приглашение. Рабочее, плановое. Именно такие конференции БНТ ЦАГИ проводило регулярно, собирая фронтовых лётчиков и конструкторов для обмена опытом.

Он расписался в журнале. Майор ушёл так же молча, как и появился.

Сильванский перечитал телеграмму и убрал её в карман кителя. Пятнадцатое февраля. Пять дней. Это только лететь. Надо выяснить, есть ли самолёты.

Выяснить удалось быстро - всего за один звонок. Свободное место в попутном ПС-41 маршрута Иркутск-Москва, вылетающем из Новосибирска завтра, заставило поежиться - бывший бомбер был, мягко говоря, не очень комфортным самолётом. Однако тут без вариантов - других способов добраться в срок не просматривалось. Ну, разве что поездом прямо сейчас. А так будет время подготовиться.

То, что вызов пришёл из ЦАГИ, означало две вещи. Во-первых, конференция будет не политической, а технической. Лётчики будут говорить о том, что работает и что нет. Конструкторы - слушать и мотать на ус. Никто не собирается устраивать показательный разнос.

Во-вторых, у него будет возможность передать свои наработки напрямую специалистам ЦАГИ - тем, кто занимается распространением технических новшеств между КБ. То, что он готовил месяцами, может уйти в промышленность не через бюрократические инстанции НКАП, а через живую ткань инженерного сообщества.

Сильванский подошёл к сейфу, открыл тяжёлую дверцу и начал выкладывать папки на стол. Не случайным образом - в порядке, который он выстроил уже в январе, понимая и вспоминая многое.

Первой легла папка со сводкам ОЭР. Отдел эксплуатации и войскового ремонта присылал их регулярно, и здесь накопилось уже много. Он открыл последнюю, пробежал глазами. Таблицы отказов, разбитые по агрегатам. Планер. Шасси. Вооружение. Мотоустановка. Сухие цифры, за которыми стояли машины, выбывшие из строя, и лётчики, не вернувшиеся на аэродром.

Коробление фанерной обшивки верхней поверхности крыла - двадцать два случая за январь. Он задержался на этой строке. Причина указывалась стандартная: нарушение лакокрасочного покрытия, попадание влаги, замерзание в порах при ночных температурах ниже минус пятнадцати. Механики в полевых условиях не успевали восстанавливать аэролак - не хватало ни времени, ни материалов. Самолёт с такой обшивкой терял скорость и, что хуже, прочность верхней панели: при резком выводе из пикирования фанера могла пойти трещинами.

Ниже - отлипание лакотканевого покрытия. Тридцать четыре машины. Причина - низкая вязкость аэролака, который поступал с завода-изготовителя уже частично загустевшим. Полотно теряло натяжение, аэродинамика ухудшалась. Потеря скорости оценивалась в пятнадцать-восемнадцать километров в час. Очень много.

Он перевернул страницу. Отказы шасси. В основном механизмов уборки и выпуска - двадцать восемь случаев неполного выпуска или заклинивания в полуубранном положении. Замерзание конденсата в пневмомагистралях, густеющая на морозе смазка ЦИАТИМ-201. На неукатанном снегу костыль “троек” прорезал наст и самолёт отказывался поднимать хвост, пока не отрывался. Три случая опрокидывания на нос.

Носовая стойка на ИС-4 и ИС-5 вела себя иначе. На укатанном хоть лыжами снегу - устойчивее, опрокидываний не зафиксировано. Но на рыхлой целине носовое колесо зарывалось, самолёт клевал носом, и при этом возникал риск повреждения и носовой батареи, и толкающего винта от реакции сильно сжатого амортизатора. Две машины потеряны из-за поломки лопастей при вынужденной посадке на нерасчищенную полосу.

Следующей была папка отчетов военприемки.

Здесь материал был другого рода. Не отказы агрегатов - боевые донесения, акты осмотра повреждённых машин, рапорты лётчиков, переданные через старшего военпреда. Сильванский открыл сводку за январь, пробежал взглядом раздел «Боевые повреждения мотоустановки».

Мотор воздушного охлаждения был ожидаемо живучим. Попадание малокалиберного снаряда в цилиндр не приводило к остановке - мотор продолжал тянуть. Зафиксированы случаи возвращения на аэродром с пробитыми всасывающими и выхлопными патрубками, с заклиненными секторами карбюратора после попадания осколка. Лейтенант Ходун дотянул восемьдесят километров с пробитым всасывающим соплом и падением наддува до восьмисот миллиметров - и сел. Такие эпизоды были лучшим аргументом на любой конференции.

Протектированные бензобаки работали. При пулевых пробоинах фибра разрушалась без осколков, резиновый слой разбухал в бензине и затягивал отверстие, утечка практически прекращалась. Но зажигательная пуля поджигала пропитанный бензином протектор - и тогда самолёт горел безвозвратно. Четыре таких случая. В трёх лётчики не вернулись - один погиб, двое выпрыгнули над чужой территорией.

Броня держала. Лобовое бронестекло - шестьдесят пять миллиметров - не пробивалось пулей винтовочного калибра и держало осколки зенитных снарядов. Внешний слой покрывался сеткой трещин, внутренний оставался цел, обзор сохранялся. Спинка - двенадцать миллиметров - уверенно держала очередь из пулемёта. Крупнокалиберная пуля пробивала её, но не всегда, хоть такие непробития и были единичны.

Но главная проблема, выделенная в сводке, проходила красной нитью по всем донесениям: дайте обзор. Истребители противника могли и заходили в хвост безнаказанно. До тридцати пяти процентов всех потерь за январь - атаки с задней полусферы. Лётчики писали в рапортах сдержанно, но настойчиво: «Не вижу противника сзади», «Нужен летнаб», «Прошу улучшить обзор».

Он отложил и этот документ. Требования он помнил с прошлой жизни - лётчики требовали этого для Як-1, МиГ-3, Ил-2... Да для всех самолётов. ИСы исключением не были. Двухместный ИС-4Б с дистанционной турелью и летнабом в задней кабине был технически правильным ответом на запрос. Макет сдавать послезавтра, видимо, Тихомирову, первый полёт - с учётом дефицита и перехода на другие материалы - через месяц, а то и два. Он взял со стола четвёртую папку, с чертежами. Пилот впереди, за ним - летнаб, развёрнутый лицом к хвосту. Жёсткие тяги управления турелью через крыло, лёгкие турели на крыльях. Курсового вооружения нет - только бомбы. Сильванский надеялся, что это позволит натолкнуть генералов от авиации на полностью правильный ответ - что свои бомберы, сука, надо прикрывать! Очень надеялся.

Папка «План Г» - упрощённый ИС-5С на случай полного прекращения поставок дюраля и легированной стали - легла следующей. Он не собирался предъявлять её, но цифры надо было помнить наизусть. Фанерные лонжероны, жестяные капоты, деревянный винт с фиксированным шагом, плюс 250 кг, минус пятнадцать километров скорости и удлинённый разбег. Но план был, план работал, и это означало, что завод не встанет даже теперь. Это могло пригодиться. Тем более, что первый опытный лонжерон уже готов, сегодня будут испытания.

Последней он раскрыл папку с тем, что он мог предложить другим заводам и КБ. Статьи, доклады и патенты. Технология бронестекла - пакет из закалённых стёкол, проклеенных целлулоидом, режимы склейки, защита от помутнения. Чертежи простого кольцевого прицела ППС. Схема разнесённой брони - два тонких листа с зазором, эквивалентная защита при меньшем весе. Методика поиска и подавления радиопомех - развязка цепей, экранировка свечных проводов, заземление «звездой». Всё это было отработано на заводе №153 и могло быть передано в любое КБ немедленно. И БНТ ЦАГИ было отличным способом это сделать.

Он сложил папки в старый кожаный портфель, затянул ремни. Часы показывали половину двенадцатого. Пора в корпус статиспытаний.

На аэродроме было оживленно. Сильванский мельком оценил скромную группу вылетающих - кого-то он даже знал, пришлось здороваться - и все равно испытал недоумение. ПС-41, бывший СБ, столько не возьмёт. Там максимум два места.

Отгадка открылась на летном поле. Почтовик летел не один - к нему деловито крепили прицеп. Очень хорошо знакомый прицеп. Поликарповский БДП. И их вели именно к нему.

Планер внутри был куда более удобен, чем бывшее кресло стрелка ПС-41. Стул, окно, возможность встать, хоть и не в полный рост. Большая часть грузового отсека была забита мешками и ящиками, на шестерых пассажиров осталось не так много места. И тем не менее, имелся скромный комфорт настоящего пассажирского самолёта этих лет.

Когда они взлетели, выяснилось, что комфорт был даже выше - ни шум моторов, ни тряска не донимали пассажиров планера.

Сильванский улыбнулся. Неожиданно, что его попытки исправить будущее привели к повышению его личного комфорта вот таким способом.

После промежуточной посадки в Омске приземлились в Свердловске - и как оказалось, нужно было искать другой транспорт. Дальше сибирские рейсы с планерами не летали.

На гражданском аэродроме Уктус - Сильванский мимоходом пожалел, что не может добраться до военного аэродрома Кольцово, где теперь находился НИИ ВВС - он вынужденно заночевал, но здесь самолёты летали чаще и в Москву он отправился уже утром.

III

Гостиница «Москва» встретила его затемнённым вестибюлем. Администратор, пожилой человек с усталым лицом, долго изучал его командировочное предписание, потом молча протянул ключ.

- Номер триста двенадцатый. Третий этаж. Лифт не работает.

Сильванский поднялся пешком. Номер оказался небольшим, но добротным - кровать, письменный стол, платяной шкаф, графин с водой. Окно выходило на Охотный ряд: затемнённые фасады, редкие машины, сугробы. На подоконнике лежал слой пыли - убирали здесь, видимо, не каждый день.

Он поставил портфель на стол, снял китель, повесил на спинку стула. Потянулся к графину - и в этот момент в дверь постучали. Не горничная. Стук был короткий, официальный.

На пороге стоял дежурный администратор - тот же, что был внизу, но теперь без ключей, с запечатанным конвертом в руке.

- Вам, товарищ Сильванский. Распишитесь.

Он взял конверт, повертел в руках. Плотная бумага, сургучная печать, в углу - штамп ЦК ВКП(б). Внутри - лист с коротким текстом: «Главному конструктору завода №153 т. Сильванскому А.В. Предлагается прибыть 14 февраля с. г. к 10:00 по адресу: Старая площадь, д. 4, для доклада о состоянии производства и боевом опыте самолётов ИС.».

Без объяснения причин. Без указания, кто именно ждёт. Но адрес - Старая площадь, 4 - был известен любому, кто хоть раз бывал в Москве по делам наркомата. Здание ЦК.

Он расписался в журнале. Закрыл дверь. Положил конверт на стол, посмотрел в окно. Кремлёвские звёзды не горели - светомаскировка. Где-то там, за тёмными стенами, сидели люди, которые решали судьбу его завода и его самолётов. Завтра он узнает, кто именно.

Утром он вышел из гостиницы в половине десятого. Мороз был градусов двадцать, не меньше, ветер с Москвы-реки тянул колючий. Он пересёк Охотный ряд, прошёл мимо здания Госплана, спустился к Лубянской площади. Оттуда до Старой площади было минут десять пешком - машину он вызывать не стал, хотелось пройтись.

Здание ЦК ВКП(б) - шесть этажей, подчёркнутая скромность, никаких намёков на роскошь - встретило его военной охраной у подъезда. Дежурный лейтенант сверился со списком, нашёл фамилию, кивнул:

- Проходите. Четвёртый этаж, центральная лестница.

Сильванский поднялся пешком. На каждой лестничной площадке - застывший красноармеец. В здании пахло табачным дымом и мастикой для полов. На четвёртом этаже его встретил секретарь - невысокий, плотный, с цепкими глазами. Проводил в приёмную. Несколько минут ожидания. Потом ему кивнули: “Проходите”.

Кабинет был просторным, но без излишеств. Тяжёлый письменный стол. Портреты Маркса и Ленина на стенах. Телефоны правительственной связи - целая батарея. В углу - сейф. Окна выходили на Старую площадь, но свет давала только настольная лампа.

За столом сидел человек в полувоенном френче. Полное, гладко выбритое лицо. Широкий лоб, переходящий в заметную залысину, тёмные волосы зачёсаны назад. Тонкие, плотно сжатые губы. Нос прямой, мясистый. Глаза небольшие, внимательные, глубоко посаженные - смотрели оценивающе, спокойно. Второй подбородок уже наметился, придавая лицу не столько грузность, сколько основательность.

Сильванский узнал его сразу. Георгий Максимилианович Маленков. Секретарь ЦК. Член ГКО. Человек, которого Сталин поставил курировать авиацию.

Маленков не встал. Кивнул на стул:

- Садитесь, товарищ Сильванский.

На столе перед ним лежала раскрытая записная книжка и остро заточенный карандаш. Никаких бумаг. Никаких папок. Только книжка.

- Сколько самолётов завод фактически сдаёт в месяц? - спросил Маленков без предисловий. Голос у него был негромкий, глуховатый. - Не по плану - по факту.

Сильванский открыл портфель, но Маленков остановил его движением руки:

- Без бумаг. Словами.

- Январь, товарищ секретарь ЦК, - сто пятьдесят машин. Восемьдесят ИС-5 и семьдесят ИС-4. План выполнен точно.

Маленков записал что-то в книжке, не поднимая глаз.

- Февраль?

- Февральский план - сто шестьдесят машин: сто десять пятёрок и пятьдесят четвёрок. Но, - Сильванский выдержал паузу, - мы его не выполним. Недостаточно поставок материалов и железные дороги перегружены. Дюраль кончается. Хорошая сталь кончилась. Мы делаем что можем из того, что есть.

Карандаш Маленкова замер.

- Что значит «делаем что можем»?

- Капоты выколачиваем из остатков жести вручную. Вместо штамповки - шесть выколоток, подгонка. Один капот - три смены опытного мастера-жестянщика. Раньше штамповали дюралевый за несколько часов. Лонжероны крыла вместо сварки из хромансилевых труб собираем из трёх секций: стальная ферма из строительной стали в корне, фанерная балка в середине, деревянный кессон к законцовке - иначе нужной прочности не добиться. Стыковка, накладки, болты - три смены на лонжерон вместо одной. Воздушных винтов недостаточно - придётся переходить на деревянные самодельные. Меньше ресурс, хуже качество. Самолёты будут, товарищ секретарь ЦК. Но хуже, тяжелее, медленнее и их будет меньше. Февральский план мы полностью не выполним.

Маленков смотрел на него, не перебивая.

- Насколько самолёты станут хуже?

- Скорость по расчётам падает на пятнадцать километров в час. Скороподъёмность - на два-три метра в секунду. Разбег удлиняется на семьдесят метров. Ресурс деревянного винта - пятьдесят-семьдесят часов вместо двухсот у дюралевого. А главное - темп. В январе мы давали пять машин в сутки. Так не будет и трёх, хорошо если две. И это с предельным напряжением.

- Почему не сообщили в наркомат? - спросил Маленков.

- Сообщали, товарищ секретарь ЦК. Направляли докладные записки о дефиците материалов и вынужденном изменении технологии. Ответа по существу не получено. По телефону рекомендовано изыскивать резервы на местах. Документация о вынужденном изменении технологии направлена в наркомат.

Маленков записал. Перевернул страницу.

- Что вам нужно?

- Дюраль. Хромансилевые трубы. Подшипники. Карбид на сварку. Аэролак нужной вязкости. Воздушные винты. Моторов пока хватает.

Маленков записал и это. Перевернул страницу.

- Что говорят лётчики?

- Живучесть высокая, товарищ секретарь ЦК. Мотор воздушного охлаждения держит попадания. Протектированные баки работают. Броня - двенадцать миллиметров - от пуль винтовочного калибра спасает. Налёт на одну боевую потерю в разы выше, чем у И-16.

- Слабое место?

- Обзор назад. Мы готовим по заданию двухместный вариант - ИС-4Б. Чистый бомбардировщик. Макет сдаём завтра. Первый полёт - через месяц-два.

- Скажите, товарищ Сильванский, - Маленков перевернул страницу своей книжки, не поднимая глаз, - как получилось, что ваш штурмовик сбивает немецкие бомбардировщики лучше, чем истребители Микояна?

Сильванский помедлил. Вопрос был из тех, на которые нет безопасного ответа. С одной стороны - Микоян, его КБ, его МиГ-3. С другой - цифры, которые он сам же читал в сводках ПВО.

- Потому что и штурмовику, и перехватчику, товарищ секретарь ЦК, нужно одно и то же. Скорость. Мощь оружия. Броня. Манёвр нужен тем, кто крутится в оборонительной свалке у земли. А тем, кто атакует бомбардировщик, нужна скорость сближения, чтобы догнать, и залп, чтобы свалить с одного захода. И броня, чтобы выдержать ответный огонь стрелков. У «Сталина» пятой модели всё это есть. Шестьсот десять километров в час - он догоняет любой «хейнкель». Четыре пушки в носу - секундный залп больше, чем у любого истребителя. Броня - пилот защищён спереди и сзади. А манёвренность ему не нужна: он не крутится с «мессерами», он сбивает бомбер и уходит.

Маленков записывал, не перебивая.

- То есть вы хотите сказать, что высотный истребитель Микояна хуже вашего штурмовика перехватывает бомбардировщики, потому что он сделан неправильно?

Сильванский напрягся.

- Товарищ секретарь ЦК, я не имел возможности близко познакомиться с истребителем товарища Микояна. Но я уверен, что МиГ-3 - полноценный истребитель, созданный для боя. А мой самолёт не для воздушного боя. Штурмовик и перехватчик - это машины одного удара, и требования к ним похожи. Поэтому и результаты в ПВО оказались такими, какими оказались. Но это не значит, что МиГ-3 плох. Это значит, что его создавали для другого. И он себя покажет.

Маленков смотрел на него ещё секунду. Потом что-то коротко записал - одну строку, не больше - и закрыл книжку.

Сильванский понял: этот разговор уже лёг в аппаратную «книжечку». И когда куратор авиации будет решать, кому дать ресурсы - Микояну или ему, - он вспомнит эти цифры.

- Завтра конференция ЦАГИ. Вы там будете? - коротко осведомился Маленков.

- Буду.

- Мне доложат о результатах.

Это было и обещание, и предупреждение. Сильванский понял: всё, что он скажет завтра, станет известно этому человеку. И не только ему.

- У меня всё. Идите.

Сильванский поднялся. Маленков не протянул руки - он вообще не делал лишних движений. Просто кивнул.

В приёмной помощник в штатском проводил его до лестницы. Сильванский спустился по ступеням мимо застывших красноармейцев, вышел на Старую площадь. Морозный воздух обжёг лицо. Он закурил, пряча папиросу в ладони.

Маленков ничего не обещал. Но теперь у авиапрома был новый куратор. И этот куратор уже знал о заводе №153 не из докладов Яковлева - а из первых рук.

Конференция открылась ровно в десять, без опозданий и лишних церемоний. Зал был невелик - человек на сорок, не больше, - но каждый из присутствовавших понимал цену своему месту. Фронтовые лётчики в тёмно-синих кителях и гимнастёрках с орденами сидели впереди, ближе к трибуне. Инженеры ЦАГИ - за длинным столом у окна, с блокнотами и логарифмическими линейками. Конструкторы - кто где. Сильванский выбрал третий ряд слева, откуда хорошо просматривался и президиум, и зал.

В президиуме - представитель БНТ ЦАГИ, в костюме, с бородкой, конструктор Кочеригин; рядом - Яковлев, в неизменном хорошо сшитом костюме; ещё двое или трое из наркомата, которых Сильванский не знал. Яковлев выглядел спокойным, даже скучающим - он сидел, откинувшись на спинку стула, и что-то рисовал в блокноте.

Сухой прошёл вдоль стены и занял место в углу - так, чтобы не привлекать внимания. Сильванский заметил, как он осунулся, как потемнело его лицо. Заводов больше не было. Серии больше не было. Только опытное КБ в Подлипках. В будущем это изменится, но не сейчас.

Председатель поднялся и коротко, без пафоса объявил:

- Товарищи, цель нашей конференции - обмен боевым опытом и выработка рекомендаций по улучшению материальной части штурмовой авиации. Доклады будут от командиров частей, вопросы - от конструкторов и специалистов ЦАГИ. Протокол ведёт Бюро новой техники. Слово предоставляется подполковнику Горлаченко, командиру сто девяносто восьмого штурмового авиаполка.

Подполковник Горлаченко оказался невысоким, коренастым, с прокуренными усами и усталым, обветренным лицом. Он поднялся на трибуну, разложил перед собой мятые листки - видимо, записи из журнала боевых действий - и начал говорить. Без риторики, без пафоса, только факты.

- Летаем на ИС-4 с момента формирования полка. Машина живучая - это первое, что надо сказать. Возвращались с такими пробоинами, после которых «ишак» рассыпался бы в воздухе. Мотор сзади - это правильно. На боевом курсе впереди только пушки. Броня держит пулю. Были случаи - подбитые машины садились на своей территории с двадцатью, с тридцатью пробоинами. Лётчики выходили целыми. За это - спасибо конструктору.

Он кивнул в зал, не зная точно, где сидит Сильванский.

- Скорость четыреста пятьдесят с бомбами, без них больше, но до пятиста не дотягивает. Это не страшно, пока мы идём группой, но когда ударная группа отбомбится и ложится на обратный курс - тут мессеры и догоняют. Обзор назад плохой, когда идёт к цели, атакующего противника не увидеть. Лётчик смотрит вперёд, на цель. Что сзади - он узнаёт только по попаданиям. А мы работаем малыми отрядами, две-четыре-шесть машин. Все идут с бомбами, тяжелые.

Он перевернул листок и повысил голос - не для эффекта, а потому что следующее было важным.

- Но был случай. Недавно. Мы готовили вылет, а бомб не хватило. Подвоз задержался - сами знаете, как у нас бывает. Так вот - три машины пошли с нагрузкой, а две - с пустыми держателями. Только пушки и пулемёты. Когда появились «мессеры», эта пара их атаковала. Ударная группа отработала по аэродрому и вернулась без потерь. Все пять машин сели.

Он помолчал.

- Вывод простой. ИС-4 может прикрывать своих, без бомб он достаточно быстрый и маневренный, чтобы отбиться от «мессеров». Но такого приказа у нас нет. Мы все ходим с бомбами. Если бы разрешили разделять группы - потери были бы меньше.

В зале зашевелились. Представитель ВВС в президиуме - полковник с орденской планкой - что-то записал в блокнот. Яковлев, не поднимая головы, продолжал рисовать.

Сильванский сидел неподвижно. Он смотрел на Горлаченко и думал о том, что вот сейчас, в эту минуту, его трёхлетний замысел получил подтверждение не на бумаге, а в бою. Истребитель-штурмовик. Без бомб - истребитель. С бомбами - штурмовик. Именно так, как он и задумывал в тридцать восьмом.

Следующим на трибуну поднялся полковник Романов - командир 19-го истребительно-штурмового авиаполка. Он был выше Горлаченко, сухощав, с резкими чертами лица и быстрыми, цепкими глазами. Говорил он не по бумажке - смотрел в зал.

- Наш полк получил ИС-3 ещё до войны. К январю все машины были списаны. По износу и боевым повреждениям. Подчеркиваю, по износу, не потеряны в бою. Это не жалоба - это факт. Самолёты летали много. Очень много. И лётчики возвращались. За все три месяца полк потерял в боях трёх человек. Трёх.

Он сделал паузу, давая цифрам осесть.

- В январе мы получили новые машины. ИС-5. С М-82. Что я могу сказать? Это совсем другой самолёт. Шестьсот десять километров в час. Четыре пушки. Броня - ещё лучше. Да, манёвренность упала. Вираж - двадцать пять секунд против шестнадцати на «тройке». Но нам не нужен вираж. Мы налетаем, бьём и уходим. С такой скоростью нас никто не догонит. «Мессер» пытался - я видел. Не догнал.

Он усмехнулся - сухо, одними губами.

- Мы так на ИС-2 в финскую себя чувствовали. Никто не уйдет, никто не догонит, никто не пробьёт. Единственное, чего всё так же не хватает, - обзора назад. Это проблема. Но в остальном - машина отличная. Если бы нам ещё разрешили разделять группы, как сказал товарищ Горлаченко, цены бы ей не было.

Из зала задали вопрос - кто-то из инженеров ЦАГИ:

- Можно ли установить М-82 на ИС-4 без потери манёвренности?

Романов пожал плечами и посмотрел в зал, ища глазами Сильванского. Тот поднялся с места.

- Такая машина уже существует, - сказал он негромко, но в тишине его услышали все. - Это ИС-5. Мотор М-82 тяжелее М-63 на двести килограммов. Для сохранения центровки самолёт пришлось утяжелить. Сохранить манёвренность «четвёрки» не получится при всём желании. Но результат вы знаете: шестьсот десять километров в час и четыре пушки ШВАК.

Он сел. Романов кивнул ему с трибуны.

Третьим выступал майор Кухаренко - командир 11-го истребительного авиаполка из 6-го истребительного авиакорпуса ПВО. Он был моложе Романова и Горлаченко, но держался уверенно, даже чуть развязно - так держатся лётчики, которые привыкли летать над Москвой и знают, что их работа видна самому Сталину.

- Наш полк пересел на ИС-5 в сентябре. До этого летали на И-16. На «ишачке» мы не всегда догоняли бомбардировщики. Теперь догоняем и сбиваем. Там было четыре пулемёта - теперь четыре пушки. Там брони не было - здесь спереди стекло толстое, пули стрелков отскакивают. Радио есть и работает хорошо. Летать стало легче.

Он говорил без пафоса, буднично - но именно эта будничность производила впечатление.

- Есть мнение, что ИС-5 теряет манёвренность и поэтому не годится для воздушного боя. Так вот - нам манёвренность не нужна. Мы не крутимся с «мессерами». Мы догоняем бомбардировщики. А бомбардировщик от нас не уйдёт. И огрызнуться толком не может - а если и может, бронестекло держит. Задний стрелок нам не нужен - мы не ждём атаки, мы сами её проводим, а наводят нас с земли, по радио.

Сильванский слушал и про себя отмечал: лётчики ПВО сами, интуитивно, пришли к тому, что он закладывал в конструкцию. Но пока это не осознанный опыт - просто наблюдение. Хорошо. Легче. Догоняем. Живём дольше. Анализ будет потом.

После короткого перерыва на трибуну вышел летчик из 227 БАП - капитан Резун с орденом Красной Звезды, с лицом, обожжённым морозом и ветром. Он говорил медленно, подбирая слова.

- Мы на Су-2 с первого дня. Скорость как у И-16, не пятьсот километров в час, но достаточно. Четырёх пушек нет. И с мессерами виражить дураков нет. Но я скажу так: мы её любим. Обзор - как с веранды. Землю видно всю. Штурман сидит сзади, у него турель - ему видно, что делается сзади и по сторонам и он может стрелять. И бомбы он может сбрасывать с высоты, не подходя близко, не заглядывая в стволы зениток.

Он помолчал.

- Машина живучая. Фюзеляж деревянный. Когда привозим пробоины - чиним прямо в поле. Фанерные заплаты на клею - и машина снова в строю. Крылья металлические - пробоины хорошо держат. Мотор воздушного охлаждения - терпит. Броня есть, не так много, но жить можно.

В зале стало тихо. Сухой сидел, глядя прямо перед собой. Его лицо ничего не выражало. Лётчик с трибуны посмотрел в его сторону - но не решился сказать что-то ещё. Просто кивнул.

Летчики выступали, говорили, спорили - с какого-то момента слушателей прорвало и докладчиков просто так не отпускали. Говорили до позднего вечера о том, как оборонятся. как держать защитный круг, как атаковать, кто-то рассказывал про “звездную” атаку, когда с разных сторон на цель заходят сразу несколько штурмовиков, с короткими интервалами...

Вечером наступила очередь конструкторов. Слово давали не для долгих докладов - для ответов на вопросы и коротких сообщений. Когда очередь дошла до Сильванского, он поднялся с места. На трибуну выходить не стал.

- Товарищи, я хочу сказать о том, что мы сегодня услышали от подполковника Горлаченко. Когда его машины пошли на задание без бомб и связали боем «мессеров», а ударная группа отработала по цели - это именно то, ради чего ИС проектировался. Истребитель-штурмовик. Без бомб - истребитель. С бомбами - штурмовик. Так машина была задумана с самого начала. Опыт сто девяносто восьмого полка подтвердил: расчёт оказался верен.

Он выдержал короткую паузу.

- О двухместном варианте. Мы работаем над этим. Подробностей пока не скажу - не всё готово, - но дело движется. Только это будет совсем другой самолёт. Дальше, - он обернулся к президиуму. - Я слышал, как вы хвалили радио. Это было непросто - сделать так, чтобы радио работало хорошо и без помех. ОКБ-153 отработало методику поиска и устранения радиопомех на самолёте. Я предлагаю использовать этот метод всем остальным КБ.

Он сел. Яковлев впервые за день поднял голову от блокнота и посмотрел на него - долгим, оценивающим взглядом. Ничего не сказал.

Вечером, уже в гостинице, он сидел над проектом протокола, который ему передал представитель ЦАГИ. Основные пункты:

· Опыт применения ИС признать успешным. Рекомендовать увеличение выпуска.

· Ускорить работы по двухместному варианту.

· Рекомендовать пересмотр тактики применения штурмовиков - выделение группы прикрытия.

· Внести в рекомендации ЦАГИ список предложений завода №153: кольцевой прицел ППС, схема разнесённой брони, методика отладки радиосвязи, авиационное бронестекло.

· Отметить высокую живучесть машин с мотором воздушного охлаждения.

Завтра этот документ ляжет на стол Маленкову. А послезавтра Сильванский вылетит обратно - в Новосибирск, к своим чертежам, к своему заводу. Война продолжалась.

Глава 8. В узле

Буфет гостиницы «Москва» работал до полуночи - одно из немногих мест в затемнённой столице, где ещё можно было достать горячий ужин. Сильванский сидел в углу, над пустой тарелкой и стаканом чая, и доедал котлету. День был долгим. Конференция требовала много сил и внимания. Но всё, что можно было сегодня сделать в Москве, он сделал. Завтра - обратно в Новосибирск.

В буфете было почти пусто. За соседним столиком двое зенитчиков негромко обсуждали последний налёт. У окна молча пил чай человек в костюме.

Человек в костюме внезапно поднялся и подошёл. Сильванский заметил его краем глаза, но не подал виду.

- Простите, - сказал незнакомец по-русски, с лёгким, но заметным акцентом, - В Москве сейчас трудно найти собеседника. Со мной здесь почти никто не хочет говорить.

Сильванский усмехнулся. Американец. В костюме, без формы, но выправка видна. Жалуется на изоляцию. Да чтоб ты знал, с тобой поговорить это уже билет в НКВД.

Сильванский осмотрел его. Человек был лет тридцати пяти, подтянутый, с короткой стрижкой. Костюм хорошего покроя.

- Возможно, - ответил Сильванский нейтрально. - С кем имею честь?

- Джозеф Мичела. Помощник военного атташе Соединённых Штатов. - Он не протянул руку, просто кивнул. - Я не побеспокою вас? Мой русский ужасен, но если вы не против...

- Садитесь, - Сильванский кивнул на стул напротив.

Он понимал, кто перед ним. Помощник военного атташе по авиации - это разведчик. Легальный, действующий под дипломатическим прикрытием, но разведчик. Его задача - собирать информацию. И тот факт, что он подошёл к советскому конструктору вот так, в лоб, означал одно из двух: либо он считает Сильванского наивным простаком, либо у него есть приказ.

- Благодарю, - Мичела сел. - Вы, должно быть, удивлены, что я заговорил с вами. Но я сидел там, у окна, и смотрел на вас, и думал: вот человек, который знает то, чего не знаю я. А я ненавижу не знать. Это, знаете, профессиональное. Я ведь, по сути, такой же инженер, только по другую сторону океана. И когда я вижу коллегу, который создал нечто... значительное, мне трудно удержаться. Простое человеческое любопытство. Вы ведь не против?

- Нисколько не против, господин Мичела. В конце концов, наши страны - союзники. И я слышал, что Соединённые Штаты оказывают нам немалую помощь. Северные конвои, техника... это дорогого стоит. Я, конечно, человек сугубо технический, но даже мне интересно: что ваша страна думает об этой войне? И о том, что будет после нее.

- Честно? Моя страна думает, что эта война - ваша. То есть, простите, наша общая, конечно, но... основная тяжесть пока лежит на вас. В Штатах многие считают, что Россия долго не продержится. Я так не считаю, - он чуть понизил голос, - особенно после того, что я увидел сегодня. Но есть вещи, которые меня тревожат. Вы говорите о ленд-лизе. А знаете ли вы, что первые конвои уже идут, но мы теряем корабли? Что кое-кто в Конгрессе до сих пор спрашивает, зачем мы помогаем коммунистам? И что даже среди военных есть те, кто скорее удавится, чем поделится по-настоящему современной техникой? Я не из таких, господин конструктор. Я из тех, кто хочет понять: на чём вы воюете и чем мы реально можем помочь. Потому что если выстоите вы - выстоим и мы. А если нет... - он не договорил.

Сильванский медленно кивнул, давая себе время на обдумывание. Значит, вот как. Не все в Америке верят в союз. Не все хотят помогать. И этот человек - судя по его словам, из тех, кто хочет. Или умело притворяется.

Он пригубил остывший чай и ответил ровно, без эмоций:

- Вы хотите понять, на чём мы воюем, господин Мичела, чтобы знать, чем помочь. Это разумный подход. Но позвольте и мне задать встречный вопрос: что именно вы хотите понять - какие самолёты мы делаем, или сколько мы их делаем? Ибо это два совершенно разных вопроса, и от ответа зависит... скажем так, насколько откровенным я могу быть.

Мичела чуть заметно улыбнулся - впервые за весь разговор. Он оценил прямоту. Этот русский не играл в дипломатию. Он сразу перешёл к делу, и это вызывало уважение.

- Вы умеете ставить вопросы, господин конструктор. Прямо в точку. - Он помолчал, покрутил ложечку в пальцах. - Я не прошу вас называть цифры. Даже если бы вы их назвали, я не уверен, что мне стоит их знать - для моей же безопасности. Меня больше интересует... как бы это сказать... философия. Да, философия вашей конструкции. Ваши машины сделаны из дерева и стали, а не из дюраля. Ваш мотор воздушного охлаждения - вы сделали на него ставку ещё до войны, когда все вокруг твердили о жидкостном. Почему? Дюраля не было? Или вы с самого начала понимали что-то, чего не понимали мы?

- Философия, - Сильванский улыбнулся. - Философия в конечном счёте определяет всё остальное, верно? Будь то рекордный самолёт для одного полета или трудяга-кукурузник, философия сама определит и число, и качество того, что получится. Вы неплохо говорите по-русски, так что, я надеюсь, вы поймёте меня. Во-первых, не отбрасывай то, что отбросили другие. Во-вторых, выживешь ты - выживу и я.

Мичела на мгновение замер, переваривая услышанное. Потом медленно, почти по слогам, повторил:

- Во-первых... не отбрасывай... Во-вторых... выживешь ты - выживу и я. - Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Сильванского с новым выражением - не просто как на инженера, а как на человека, который только что сформулировал кредо. - Это... чертовски интересно. Первое - про толкающий винт и фанеру. Второе - про броню и живучесть. Вы вложили военную доктрину в две фразы. - Он помолчал. - А ведь Мессершмитт говорил иначе. Он говорил: «Скорость решает всё». Вы с ним не согласны?

Сильванский вздохнул.

- Не надо громких слов. Что же до слов герра Мессершмитта, то он, как обычно для немцев, слишком резок и однозначен. И поэтому неправ.

- Неправ? - Мичела чуть подался вперёд. - Поясните. Я встречался с ним в тридцать девятом, на авиасалоне. Он произвёл на меня впечатление человека, который редко ошибается.

- Если скорость решает всё - то на всё остальное уже не осталось ничего. Но отсутствие скорости - как и в других делах - лишает инициативы, - Сильванский подался вперёд. - Скажите, Джозеф, что бы вы сами ответили на идею Мессершмитта? Представьте, что вы - это Америка, и ответьте.

Мичела взял паузу.

- Хорошо, - сказал он наконец. - Если я - это Америка... то я отвечу так: скорость решает всё только в воздухе. Но война идёт не только в воздухе. Она идёт на земле, на воде, в цехах, в портах, в кабинетах. И если ты сделаешь самый быстрый самолёт в мире, но не сможешь произвести его в нужном количестве, или не сможешь доставить его туда, где он нужен, или у тебя не хватит топлива для него - ты проиграешь. Скорость - это оружие. Но оружие - это только часть войны. А война - это логистика, ресурсы, производство. И... - он запнулся, подбирая слово, - и союзники. Без них даже самая быстрая машина обречена.

Сильванский расслабленно откинулся назад.

- Вот это и есть правильный ответ на ваш вопрос, Джозеф. Вы все прекрасно понимаете. И мы понимаем. А немцы - нет. И поэтому они обречены. За наш Союз. - и Сильванский, встав, протянул руку американцу.

Мичела посмотрел на протянутую руку и на долю секунды замешкался. Этот русский только что сказал «за наш Союз» так, будто это было самым естественным тостом в мире. В устах другого это прозвучало бы как лозунг. В его устах - как приговор, вынесенный с холодной уверенностью человека, который уже видел конец этой войны.

Американец пожал протянутую руку - крепко, по-военному, без лишних слов. Рукопожатие вышло сухим и коротким, но в нём было что-то, чего не было в начале разговора.

- За наш Союз, - повторил он по-русски, тщательно выговаривая слова. И добавил, уже по-английски: - And to hell with the Nazis.

“И в ад с нацистами”, с трудом перевёл Сильванский и не удержался. - Да пребудет с нами логистика.

Мичела моргнул. А потом - впервые за весь вечер - рассмеялся. Коротко, сухо, но искренне.

Сильванский кивнул, развернулся и пошёл к лестнице. Американец остался сидеть один над остывшим чаем, глядя в тёмное окно.

Утро началось с докладной.

Сильванский проснулся затемно, в шестом часу, и первым делом сел за стол. Вчерашний разговор в буфете не шёл из головы. Он прокрутил его в памяти ещё раз - каждую фразу, каждую паузу, каждый жест американца. Мичела не был похож на кадрового разведчика старой школы. Скорее - на военного аналитика с хорошей инженерной подготовкой. Такие не вербуют нахрапом. Такие собирают информацию по крупицам, годами выстраивая картину. И то, что он подошёл сам, в лоб, означало: время поджимает. Американцам нужно понять, на чём воюет Россия, - сейчас, а не через полгода.

Он зажёг настольную лампу, достал лист бумаги и начал писать.

«Секретарю ЦК ВКП(б) товарищу Маленкову Г.М.

Докладная записка.

16 февраля 1942 года, около 22:00, в буфете гостиницы „Москва“ ко мне обратился гражданин Соединённых Штатов Америки, представившийся Джозефом Мичелой, помощником военного атташе США.

Разговор носил характер осторожной беседы. Мичела не пытался получить секретные сведения, но проявил настойчивый интерес к организации производства на заводе №153. Интересовался конструктивной философией - почему ставка сделана на дерево и сталь, а не на дюраль, и на мотор воздушного охлаждения, когда все ведущие КБ переходят на жидкостное.

Я ответил, что выбор материалов был осознанным и продиктован условиями будущей войны, но в подробности не вдавался. Подробный отчёт о содержании разговора прилагаю.

Полагаю, что американская сторона пытается оценить реальный объём выпуска и устойчивость нашей авиапромышленности. Прошу Ваших указаний о дальнейших действиях при возможных повторных контактах.

Главный конструктор завода №153 Сильванский А.В.

Копия - в Первый отдел завода №153.»

Он перечитал написанное, поставил подпись, запечатал лист вместе с подробным отчётом в конверт. На конверте вывел: «Срочно. Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Маленкову Г.М. От главного конструктора завода №153 Сильванского А.В.».

В восемь утра он уже стоял у знакомого подъезда на Старой площади. Дежурный лейтенант, вчерашний, узнал его - или сделал вид, что узнал - и молча кивнул на лестницу. На этот раз не было долгого ожидания в приёмной. Помощник Маленкова, тот самый невысокий плотный человек с цепкими глазами, вышел почти сразу.

- Товарищ Сильванский? Вы по какому вопросу?

- У меня докладная записка на имя Георгия Максимилиановича. Срочная. - Сильванский протянул конверт. - Прошу передать при первой возможности.

Помощник взял конверт, взглянул на надпись. Вскрывать не стал. Вместо этого подошёл к столу, раскрыл журнал регистрации входящих документов, записал номер и дату. Затем оторвал от бланка узкий талон, поставил на него штамп и протянул Сильванскому.

- Распишитесь в получении. Если потребуются уточнения - с вами свяжутся. Вы сегодня в Москве?

- До вечера. Вечером вылетаю обратно в Новосибирск. Если нужно - могу задержаться.

- Я доложу. - Помощник кивнул и скрылся за дверью.

Сильванский постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Талон с номером и штампом лежал в кармане - теперь он мог доказать, что докладная была подана. Потом повернулся и пошёл вниз по лестнице.

Всё было правильно. Он сделал то, что должен был сделать. Теперь - домой?

III

Он уже складывал бумаги в портфель, когда в дверь постучали. Сильванский поднял голову, взглянул на часы - половина одиннадцатого. Он ждал звонка от помощника Маленкова - или тишины, что было бы лучшим знаком. Но стук в дверь означал, что тишина отменяется.

За дверью стоял офицер с малиновыми петлицами. Молодой, подтянутый, с непроницаемым лицом.

- Товарищ Сильванский, пройдёмте. Машина внизу.

- Куда?

- В Кремль.

Больше он не сказал ничего. Сильванский взял шинель, запер номер и спустился в вестибюль. Чёрный «паккард» ждал у подъезда. Водитель - в форме, с пустым, ничего не выражающим взглядом - открыл дверцу.

Машина тронулась. Москва за окном была серой и холодной. Прохожие кутались в поднятые воротники, у перекрёстков стояли регулировщицы с флажками. На Кузнецком мосту висел плакат «Всё для фронта!», обтрёпанный по краям.

У Боровицких ворот машину остановили. Офицер вышел, предъявил документы, и автомобиль медленно въехал в Кремль.

Сильванский бывал здесь один раз - в тридцать девятом, на совещании у Молотова. Тогда он запомнил гулкий зал, десятки конструкторов. Сейчас всё было иначе. Тишина. Длинный коридор. Ковровая дорожка, приглушавшая шаги. На стенах - портреты Ленина и Маркса, те же, что висели везде, но здесь они казались другими - более строгими, что ли.

В приёмной его встретил секретарь Поскребышев - немолодой, лысоватый, в военной форме без знаков различия. Он проверил документы - хотя Сильванского явно ждали - и кивнул на стул у стены:

- Посидите. Товарищ Сталин примет вас через несколько минут.

Сильванский сел. Портфель положил на колени. В приёмной было тихо, только часы на стене отмеряли секунды.

Ничего необычного. Все это - лишь инструменты для выживания. Опасные, своевольные. Но не более того.

Дверь открылась. Секретарь кивнул:

- Войдите.

Сильванский поднялся и шагнул в кабинет.

Кабинет был большим, с высокими окнами, выходившими на Ивановскую площадь. Письменный стол - тяжёлый, дубовый, с зелёным сукном - стоял буквой «Т». На стенах - портреты Маркса, Энгельса, Ленина. В углу - камин, не затопленный. У окна - небольшой столик с телефонами.

Сталин стоял у окна, спиной к двери, и курил трубку. Он был одет в простой серый френч, без орденов. Когда дверь закрылась, он обернулся - не спеша, словно раздумывая, стоит ли прерывать размышления.

Сильванский впервые видел его так близко. Лицо было рябым, но не отталкивающим. Глаза - желтоватые, с прищуром, очень внимательные. Усы - с проседью. Рука, державшая трубку, была спокойной, без дрожи.

- Товарищ Сильванский, - сказал Сталин, не повышая голоса. - Мне доложили: вчера вы разговаривали с американцем.

Это был не вопрос. Утверждение. Сильванский понял: докладная Маленкову была подана утром, но Сталин знает не из неё. Кто-то доложил раньше - возможно, НКГБ, возможно, сам Маленков по телефону. Это означало, что разговор в буфете был зафиксирован и передан наверх ещё до того, как он сел писать докладную.

Что ж. Он этого ожидал.

- Да, товарищ Сталин, - ответил он.

- Что он хотел знать?

- Его интересовало две вещи. Первая - почему я выбрал дешёвые материалы и мотор воздушного охлаждения, а не дюраль и водяное охлаждение. Вторая - каким оружием мы воюем.

Сталин выслушал. Потом вынул трубку изо рта.

- Хорошо.

Он помолчал.

- Пусть думают, что у нас нет дюраля.

Сильванский стоял, ожидая продолжения. Сталин негромко произнес:

- Мне докладывают: ваши самолёты возвращаются с тридцатью пробоинами. Это правда?

- Правда, товарищ Сталин. Мотор воздушного охлаждения держит попадания. Стальной каркас сложно перебить. Броня не пропускает трехлинейные пули и осколки. Баки протектированные, пробоины затягиваются.

Сталин кивнул - не ему, скорее себе. Потом спросил:

- Товарищ Маленков говорил: вы переходите на заменители. Фанера вместо стали. Жесть вместо дюраля. Деревянные винты. Насколько новые машины будут хуже?

- Скорость упадёт на пятнадцать километров в час. Скороподъёмность - на два метра в секунду. Разбег удлинится на семьдесят метров. Раньше завод мог дать пять машин в сутки. С заменителями - две. Но они будут.

Сталин помолчал. Потом, не меняя спокойного тона, снова спросил:

- Двухместный штурмовик. Постановление было в январе. Когда он будет готов?

- Макетная комиссия должна работать в Новосибирске сейчас, товарищ Сталин. Первый полёт при их одобрении - через месяц-два. Но это будет уже не штурмовик, а бомбардировщик. Курсового вооружения нет - только бомбы.

Сталин посмотрел вопросительно:

- Почему бомбардировщик? Постановление требовало двухместный штурмовик. Вы отступили от задания?

- Постановление требовало стрелка и бомбы, товарищ Сталин. Стрелок и бомбы есть. Для пушек не осталось места.

Сталин посмотрел на него долгим взглядом. Чему-то кивнул.

- Товарищ Сильванский, что вы думаете о своем штурмовике? Чего ему не хватает?

Сильванский выдержал взгляд.

- Ему не хватает ведомого, который прикроет спину.

Кажется, Сталин улыбнулся. Но слишком незаметно.

- У вас работает товарищ Поликарпов. Что с его самолётом?

- С каким из них? - всё же уточнил Сильванский.

Сталин чуть прищурился.

- С тем, который истребитель. С мотором Швецова.

Сильванский мысленно пожал плечами.

- Проходят государственные испытания, товарищ Сталин. С дюралевым крылом быстрее и манёвреннее моего штурмовика. С крылом из стали и фанеры - медленнее, но требует меньше дюраля. Оба - хорошие истребители. Для воздушного боя это лучшие машины, какие у нас есть.

Сталин выслушал, не перебивая. Потом кивнул.

- Хорошо. Значит, Поликарпов сделал хорошую машину.

И коротко ответил:

- Можете быть свободны, товарищ Сильванский.

Сильванский понял: разговор окончен. Он повернулся и пошёл к двери. За спиной было тихо - только спичка чиркнула, и снова запахло табаком.

Глава 9. Возвращение

В гостиницу он вернулся, твердо намереваясь упасть и лежать, отходя от напряжения разговора со Сталиным. Но в вестибюле дежурный администратор, тот самый, что вручал ему конверт из ЦК, снова окликнул его:

- Товарищ Сильванский, вам телеграмма.

На этот раз не было чего-то слишком важного. Обычный почтовый бланк.

«ПРОШУ ЗАГЛЯНУТЬ ПЕРМЬ ОБРАТНОМ ПУТИ ШВЕЦОВ».

Он сложил телеграмму, сунул в карман. Впервые за несколько дней что-то происходило не по принуждению, а по приглашению. Не вызов. Не допрос. Просто ментор просил зайти.

Это уже было похоже на нормальную жизнь.

Сильванский сошёл с пассажирского борта на пермском аэродроме, когда февральские сумерки уже опустились на взлётную полосу.

Завод встретил его привычным гулом станков и запахом горячего масла. Швецов был в своём кабинете - без халата, в пиджаке, при галстуке, но с неизменным карандашом за ухом.

- Садись, - сказал он вместо приветствия. - Устал небось. Сейчас чай принесут

Сильванский молча опустился на стул, принял стакан чая у подошедшей помощницы. Швецов последовал его примеру, согрел чаем руки и только потом заговорил:

- Помнишь наш разговор в тридцать девятом? Ты мне тогда сказал: «М-71 подождёт, давайте М-82». А потом, через год, когда я тебя уговаривал на форсированный карбюраторный, ты опять за своё: «Аркадий Дмитриевич, нам бы непосредственный впрыск, как у немцев».

- Помню, и лучше, чем вы, Аркадий Дмитриевич, - укоризненно посмотрел Сильванский. - Я даже помню, что вы тогда сказали, что это через год, если повезёт.

- Ну вот, - Швецов усмехнулся, - повезло.

Он взял со стола папку, раскрыл. Внутри лежали графики, осциллограммы, акты испытаний - всё в карандашных пометках, с пятнами масла на уголках.

- М-82Н. Тот же мотор, та же геометрия, те же четырнадцать цилиндров. Но убрали карбюратор. Вместо него - насос высокого давления и форсунки в головки цилиндров. Впрыск точно дозированный. Смесь не обедняется, не переобогащается. Детонация уходит. Мощность растёт.

Он ткнул пальцем в график.

- На стенде, на взлётном режиме - тысяча семьсот пятьдесят лошадей. На пятьдесят больше, чем у карбюраторного. Расход топлива - на десять процентов ниже. Приёмистость - никаких провалов. Мотор дышит.

Сильванский отставил чай, взял графики, пробежал глазами. Потом поднял взгляд на Швецова и спросил:

- А ресурс?

Швецов хмыкнул, снял запотевшие от горячего чая очки, протёр их платком.

- Соображаешь. Ресурса пока нет. Десять часов на стенде - и разбираем. Поршни держат, клапаны держат - спасибо новому сплаву от ВИАМ, научились делать. А вот насосы... - он покачал головой. - Насосы - узкое место. Плунжерные пары требуют такой точности, какой у нас толком нет. Топливная аппаратура - это тебе не карбюратор отлить. Тут допуски - микроны.

- И что будете делать?

- Искать. Я уже запросил по линии наркомата - может, помогут смежники. Есть один завод в Куйбышеве, до войны делал топливную аппаратуру для дизелей. Если они возьмутся - к лету получим опытную партию... Но ты пойми главное, Александр Васильевич. М-82Н - это то, с чем мы победим. Твой ИС-5 на этом моторе будет летать не шестьсот десять. Шестьсот сорок, а то и все шестьсот пятьдесят. Понимаешь? Быстрее любого «мессера». И выше, и дальше. Даже без М-71.

Сильванский кивнул.

- Понимаю. И буду ждать. Тем более что слышал я про эти дизели... Плохо у них получалось.

- Ты про М-40? - прищурился Швецов.

- Про него, - кивнул Сильванский.

Швецов помолчал.

- Да, я тоже знаю. Ты в курсе, почему они глохли? Дизель на высоте без наддува задыхается. Степень сжатия высокая, а воздуха мало - смесь переобогащается, сажа забивает форсунки, и мотор глохнет. Они пытались спасти положение турбонаддувом, но турбины на дизелях работают в таких температурных режимах, что никакие материалы не держат.

Сильванский задумчиво кивнул.

- Высокая степень сжатия, говорите... Знаешь, Аркадий Дмитриевич, была у меня идея одна. Не для штурмовика. У нас с бензином плохо, так на Сибсельмаше стали газогенераторы для грузовиков делать для нашего завода. И я почитал, поспрашивал мастеров... В общем, бензиновый двигатель на газогенераторном газе теряет мощность - и вроде как потому, что слишком низкая степень сжатия. А у дизелей степень сжатия выше, значит? А если его на газ перевести? И насосы опять же не нужны сверхточные...

Швецов слушал, не перебивая, но с каждой фразой Сильванского его брови поднимались всё выше. Когда тот закончил, Аркадий Дмитриевич хмыкнул.

- Ты, Александр Васильевич, иногда такое скажешь... - Он отложил карандаш. - Газогенераторный газ на дизеле? Это ты загнул. Дизель от искры не заводится, ему сжатия хватает. А газ только от искры, как в бензиновом. Но если ты предлагаешь скрестить ужа с ежом - то тут, брат, не ко мне. Это к конструктору танковых моторов.

- На танке такое ещё как может пригодится. - кивнул Сильванский. - А что, на дизель искру прикрутить никак?

Швецов посмотрел на него поверх очков специфическим взглядом.

- Прикрутить-то можно. Свечу в форсуночное отверстие ввернуть, магнето поставить, провода подвести... Это несложно. Но толку-то? У дизеля степень сжатия семнадцать-восемнадцать. У бензинового - шесть-семь. Если ты подашь газовоздушную смесь в цилиндр с такой степенью сжатия и подожжёшь искрой - у тебя детонация начнётся раньше, чем поршень до верхней мёртвой точки дойдёт.

Сильванский вздохнул.

- Уменьшить - не увеличить. Просто понимаешь, Аркадий Дмитриевич, если суметь всё же собрать такой двигатель - со сжатием как у дизеля и с искрой как у бензинового, да подать туда газ из генератора, то он и в мощности исходному не сильно уступит, и проще будет, и работать будет на всём, что горит. Вот только я не двигателист, таким заниматься.

Швецов выслушал, не перебивая, потом медленно кивнул - не столько соглашаясь, сколько признавая за собеседником право на мысль.

- Понимаю, к чему ты клонишь, Александр Васильевич. Универсальный мотор. Чтоб и на газе, и на бензине, и на чём угодно. Без карбюратора, без сложной топливной аппаратуры. Подал газ из генератора - и поехал. Это, знаешь ли, не новая мысль. Ещё в двадцатых годах пытались. Но одно дело - лабораторный образец, другое - серия. Тут нужны годы. И не факт, что получится.

Он помолчал, покрутил карандаш.

- Нет, Саша. Даже если такой двигатель кто-то сделает - это не про нас. У меня каждый человек на счету. У тебя - тоже. Распыляться сейчас на такие вещи - преступление. Ты уж прости за прямоту.

Он отодвинул стакан.

- Так что оставь эту идею. Или подари кому-нибудь. Есть у нас в Союзе молодые талантливые двигателисты. Пусть они голову ломают. А мы с тобой займёмся тем, что умеем. Ты - самолётами. Я - моторами. Договорились?

- Тогда вам и дарить эту идею, - улыбнулся Сильванский. - Вы всех знаете, кому подарить - найдёте. Вдруг и правда танкистам каким пригодится. А я буду ждать М-82Н.

- Ладно. Уговорил. Подарю кому-нибудь. Может, и правда танкистам пригодится.

Он отставил пустой стакан и посмотрел на Сильванского внимательно.

- А теперь рассказывай, что в Москве. Я слышал, конференция была? Говорят, тебя даже награждать собирались. Или врут?

Сильванский покачал головой.

- Не врут. Была. Но не награждали. Слушали. Спорили. Лётчики докладывали - как воюют, чего не хватает. Я предложил методику по уменьшению помех для радио из моего КБ - взяли в рекомендации ЦАГИ.

- А Яковлев? - Швецов прищурился. - Он там был?

- Был. Сидел в президиуме, рисовал что-то в блокноте. Почти не выступал. Но когда я предложил методику - поднял голову. Посмотрел. Ничего не сказал.

Швецов усмехнулся.

- Ничего не сказал - это хорошо. Значит, принял. Или затаил. Но ты, я смотрю, жив-здоров.

Они перекусили чем было на подносе. Потом Швецов взял папку с чертежами М-82Н, положил её перед собой и похлопал по ней ладонью.

- Значит, так. Мотор будет. Только дождись.

- Дождусь, - сказал Сильванский. - Только вы уж поторопитесь.

- Куда ж я денусь, - буркнул Швецов. - Ты же меня заколебёшь своими телеграммами.

За окном сияли звезды. А два конструктора сидели в кабинете, и перед ними лежали чертежи мотора.

III

Ли-2 заходил на посадку в серых февральских сумерках. За иллюминатором проплывали знакомые очертания заводских корпусов, труб, заснеженных цехов. Сильванский смотрел на них и чувствовал, как отпускает напряжение последних дней. Москва, ЦАГИ, Кремль, Пермь - всё это осталось позади. Впереди был его завод. Его самолёты. Его люди.

На аэродроме его встречал Тихомиров - в неизменном полушубке, с чапаевскими усами, заиндевевшими на морозе. Рядом с ним топтался Семёнов, держа под мышкой какую-то папку. Оба выглядели необычно оживлёнными.

- С возвращением, Александр Васильевич! - Тихомиров шагнул навстречу, пожал руку. - Как Москва?

- Москва стоит, - коротко ответил Сильванский. - А у вас тут что? По лицам вижу - новости.

- Новости есть, - кивнул Тихомиров. - Поехали на завод, по дороге расскажем.

Они сели в машину. Едва тронулись, Тихомиров повернулся к Сильванскому:

- Макетная комиссия по ИС-4Б завершила работу. Акт подписан. Замечаний - почти нет. Хвалят. Особенно - общую компоновку и турельную установку.

- Дмитрий Владимирович, - Тихомиров кивнул на Семёнова, - может лучше рассказать про турели. Это его работа.

Семёнов открыл папку, но Сильванский остановил его:

- Давайте так.

- Так все хорошо, Александр Васильевич. - Семёнов захлопнул папку. - Турельная установка на ИС-4Б признана удачной.

- Хорошо, - кивнул Сильванский. - А что по планёру?

- Планёр - без серьёзных замечаний. Только рекомендуют расширить остекление в кабине стрелка.

Сильванский повернулся к Тихомирову:

- Да неужели? И про вооружение ничего не сказали?

- Да почти ничего. Кивали только.

- Удивительно. Илья Семёнович, а что по эрзацам? Лонжероны сточасовые испытания прошли?

Тихомиров улыбнулся - широко, довольно, как человек, который долго держал хорошую новость и наконец может её выложить:

- Прошли, Александр Васильевич. Первый комплект фанерных лонжеронов пошёл на сборку. Опытный ИС с ними будет готов послезавтра, если жестянщики с капотом успеют и на сборке ничего не испортят. Громов принял документацию без замечаний.

- Без замечаний? - Сильванский удивлённо поднял бровь.

- Ну, почти без замечаний, - поправил Тихомиров. - Просил усилить контроль на стыках металл-фанера. Но в целом - принял. Сказал: «Если полетит - молодцы». А ещё, - он сделал театральную паузу, - у нас гости. Из ЦАГИ. Просят посмотреть методику на самолёте. Я к ним Зильбермана отправил.

Сильванский откинулся на спинку сидения. Макет принят. Лонжероны вроде бы получились. ЦАГИ заинтересовалось методикой. Швецов в Перми обещал новый мотор.

- Как Данишевский? - спросил он.

- Доволен. - Тихомиров усмехнулся. - Но вида не показывает. Сказал: «Когда главный вернётся, пусть сначала доложит о Москве, а потом будем говорить.»

- Значит, поговорим, - сказал Сильванский.

Машина свернула к проходной завода. Впереди, над цехами, поднимался дым из труб котельной - завод работал. Война продолжалась. Но сегодня, в этот короткий час между возвращением и новой работой, можно было просто порадоваться тому, что всё получилось.

Глава 10. Реактивная тяга

Новосибирск. Март 1942 года

Учёные из ЦАГИ приехали без предупреждения. Сильванский узнал об этом от Тихомирова, который заглянул в кабинет с виноватым видом:

- Александр Васильевич, там к вам гости. Из ЦАГИ. Говорят, по поводу капота.

- Какого капота?

- Нашего. Говорят, им нужно посмотреть, как устроена эжекция.

Сильванский отложил карандаш. Эжекция. Значит, не радио и не турели. Этих здесь ещё не бывало. А эти, судя по всему, аэродинамики. И если они приехали через весь город, чтобы посмотреть на капот штурмовика, - значит, пора. Не каждый день учёные из филиала ЦАГИ, размещённого в здании авиатехникума, наносят визиты главному конструктору.

- Пусть заходят, - сказал он.

Гостей было двое. Один - лет сорока, с быстрыми, цепкими глазами и фамилией, которую Сильванский слышал впервые: Холщевников Константин Васильевич. Второй - совсем молодой, молчаливый, с блокнотом в руках. Держался на полшага позади - видимо, аспирант.

- Спасибо, что приняли, Александр Васильевич, - сказал Холщевников, усаживаясь на стул. - Мы ненадолго. Нам бы взглянуть на ваш капот. Точнее - на систему эжекции.

- Взглянуть или разобраться? - уточнил Сильванский.

- Разобраться, - честно ответил Холщевников. - Мы в ЦАГИ изучали подобные схемы, но до серии не доводили. А у вас - летает. И, судя по отзывам, проблем с перегревом на земле нет. Как вы этого добились?

Сильванский кивнул, встал и подошёл к стеллажу с чертежами. Достал несколько листов, разложил на столе.

- Смотрите. Воздух для охлаждения мотора поступает через бортовые воздухозаборники под крыльями и через верхний на фюзеляже. Внутри капота он проходит через цилиндры, нагревается и попадает в кольцевой канал-диффузор. Выхлопные патрубки двигателя направлены в сопла. Выхлопные газы подсасывают горячий воздух из-под капота и вместе с ним выбрасываются наружу. Той самой эжекцией.

Холщевников склонился над чертежами.

- И вы это считали?

- Считал. Как систему охлаждения и снижения сопротивления. Эжекция помогает вытягивать горячий воздух из капота на земле, когда ещё нет скоростного напора. В воздухе - снижает донное сопротивление за мотором. Дополнительная тяга возникает, но мы на неё не рассчитывали. Для нас это была приятная неожиданность.

- Неожиданность, - повторил Холщевников и переглянулся со своим аспирантом. - Александр Васильевич, я прикинул по вашим же данным. На скорости пятьсот пятьдесят километров в час тяга винта М-82 - около шестисот килограммов силы. А реактивная составляющая от выхлопа и эжекции - около ста. Это пятнадцать процентов. Не неожиданность. Это уже сопоставимо с тягой небольшого реактивного двигателя. Вы построили комбинированную силовую установку. Возможно, сами того не осознавая.

Сильванский задумчиво кивнул.

- Вот откуда лишняя мощность взялась.

Холщевников на мгновение осёкся, потом покачал головой:

- Вы сделали то, до чего мы в ЦАГИ только доходим. Смотрите. - Он достал из портфеля несколько листов - эскизы, с пометками от руки. - Мы работаем над воздушно-реактивным двигателем с компрессором. ВРДК. Поршневой мотор приводит компрессор, тот нагнетает воздух в камеру сгорания, и реактивная струя создаёт тягу. Ваша схема эжекции - это, по сути, половина нашего ВРДК. Не хватает только одного - подачи топлива в поток.

- Вы хотите сказать, что если я воткну форсунку в выхлопное сопло, то получу реактивный двигатель? - спросил Сильванский.

- Нет. Для реактивного двигателя нужна камера сгорания. Но если подать топливо в тот поток, который эжектируется выхлопом... Теоретически, это даст форсажную камеру. Примитивную, но работающую.

Холщевников помолчал, постучал карандашом по столу.

- Вообще реактивных схем сейчас много. Работают над жидкостными ракетными - там горючее и окислитель, никакого воздуха не нужно, зато горит всё, включая саму ракету. Есть пульсирующие - одна труба с клапанами, чтобы выхлоп шёл только в одну сторону. Есть прямоточные - просто труба с диффузором, воздух проходит насквозь и сжимается встречным напором. Но это всё экзотика. Газотурбинный двигатель - вот что решит всё. Компрессор, камера сгорания, турбина на одном валу с компрессором - и никакого поршневого привода. Но это пока мечта. Нужны жаропрочные сплавы, нужна новая наука. Архип Люлька бьётся над этим, но до реальных полетов - годы. А ВРДК можно сделать из того, что уже есть. И ваш капот - лучшее тому подтверждение.

Сильванский слушал внимательно. Он знал, что такое ВРДК. В его времени эти мотокомпрессорные двигатели считались тупиком. Но в Союзе в 1942-м до турбореактивных было ещё далеко. И ВРДК был шагом к ним.

- Если я правильно понимаю, Константин Васильевич, вы предлагаете добавить топливо в эжектируемый поток. Так?

- Именно. - Холщевников кивнул. - Но я понимаю, почему вы колеблетесь. У вас толкающий винт. Он стоит позади мотора. Эжектор выбрасывает охлаждённый воздух - винт работает в нормальной среде. А если подать туда топливо - на выходе получится горячий реактивный выхлоп. Винт окажется в потоке раскалённых газов. Это его разрушит.

- Есть способ избежать?

Холщевников покачал головой:

- Я не вижу простого решения. Винт диаметром в три метра перекрывает всё пространство позади капота. Разнести потоки не получится...

Сильванский задумался.

- Нельзя снаружи, так можно было бы внутри, через вал пустить, как ствол мотор-пушки. Но с М-82 так не сделать.

Холщевников положил руку на стол.

- Я подумаю. Возможно, есть обходной путь - но с ходу не скажу.

Сильванский помолчал. Потом, глядя куда-то в угол, произнёс задумчиво:

- А что, если винт убрать совсем? Поставить вместо него турбину. Пусть мотор и реактивный выхлоп крутят турбину вместе, а турбина гонит воздух. Вы же так описывали газотурбинный двигатель?

В комнате стало тихо. Холщевников смотрел на него долгим взглядом.

- Нет, Александр Васильевич, - сказал он наконец. - Газотурбинный двигатель - это когда турбина крутит компрессор, и всё вместе создаёт реактивную тягу. А то, что вы описали... Вы предлагаете оставить поршневой мотор, но вместо винта поставить турбину. Мотор крутит турбину, выхлоп тоже крутит турбину, а турбина гонит воздух. Это не газотурбинный двигатель. Это... я даже не знаю, как это назвать. Турбопоршневой? Мототурбинный? - Он покачал головой. - Честно говоря, я не уверен, что это будет эффективнее, чем просто винт. Турбина на таких скоростях... надо считать.

- Считайте, - спокойно ответил Сильванский. - Чертежи капота и расчётные данные по эжекции я вам передаю. Если понадобится летающая лаборатория - у меня есть опытный ИС-5. Если надо оформить рабочую группу или задание - ОКБ-153 заинтересовано в этой работе.

Холщевников кивнул и взял папку.

- Я запомню. Но сначала - расчёты. И, Александр Васильевич... - он уже встал и приостановился. - Спасибо. За капот. И за идею. Даже если она не сработает - она того стоит.

Он попрощался и вышел. Аспирант, всю встречу молча записывавший, на секунду задержался в дверях.

- Александр Васильевич, - спросил он тихо, - а вы правда не рассчитывали на эжекцию как источник тяги?

Сильванский выдержал паузу. Смотрел на юношу - тот явно умнее, чем кажется.

- Рассчитывал. Не рассчитывал на столько. Но не говорите об этом Константину Васильевичу.

Ушаков кивнул и исчез за дверью.

Сильванский остался один. Он смотрел на разложенные чертежи. ВРДК был тупиком. Но этот тупик был необходим - потому что без него не появились бы турбореактивные двигатели. Холщевников ещё не знал этого. Люлька ещё не знал. Но Сильванский знал. И молчал.

До реактивной авиации было ещё далеко. Но дорога к ней начиналась здесь - в этом кабинете, с этого разговора.

Данишевский сидел за столом и выглядел непривычно благодушно. Перед ним лежали отчёт за февраль, план на март и - отдельно, в рамочке - телеграмма из наркомата о премиальных за выполненный январский план. Директор завода №153 был доволен. Насколько вообще может быть доволен директор авиационного завода на восьмом месяце войны.

- Ну что, Александр Васильевич, - сказал он, когда Сильванский вошёл, - живём. Поставки пошли. Не в полном объёме, сами понимаете, но уже не февраль. Карбид пришёл. Трубы везут. Дюраль - пока понемногу, но обещают увеличить.

Он откинулся на спинку стула.

- С фанерными лонжеронами, считай, отбоярились. Выпустили короткую серию - работает. Оснастку я приказал не трогать, пусть лежит. Мало ли что. Теперь главное - план тянуть.

Он пододвинул бумагу.

- Кстати, о плане. Наркомат требует увеличить выпуск. На пятнадцать процентов. Справимся?

Сильванский взял бумагу, пробежал глазами. План был напряжённый - 115 процентов от исходных новогодних 160 это всего-то 184 самолёта - но не безумный. С текущей технологией, с теми же стапелями и теми же людьми - да, справятся. Но...

- Справимся, - сказал он. - Но подожди немного.

Он встал, вышел из кабинета и довольно быстро вернулся с папкой - толстой, в картонной обложке, без надписей.

Данишевский прищурился.

- Это что? Опять твой план? Опять Г? Или уже Д?

- Ты, Иван Михайлович, не кричи, - спокойно сказал Сильванский. - Лучше смотри. Это план А. То есть - алюминий.

Он раскрыл папку и разложил на столе листы. Чертёж цельнометаллического крыла. Схема поточной линии для штамповки нервюр и балок. Расчет обшивки. Калькуляция потребного дюраля.

Данишевский впился глазами в чертежи. Лицо его медленно багровело.

- Ты... - начал он, но Сильванский поднял руку.

- Погоди. Выслушай.

- Я тебя слушаю! Ты опять весь завод на уши поставить хочешь?! Только-только устаканилось! Фанерные лонжероны пережили, поставки пошли, премии дали - а ты опять! Где дюраль возьмём?! Где штампы?!

- Дюраль будет, - ровно ответил Сильванский. - Я в Москве слышал. Американцы обещают поставлять алюминий по ленд-лизу.

- Обещают! - Данишевский хлопнул ладонью по столу. - Обещанного три года ждут, Александр Васильевич!

- Вот именно. Поэтому начинать надо сейчас. Штампы закажем. Пока притащат, пока установят, пока наладят - ещё цех построить можно, а лучше два. А пока цеха строим - работаем по старой технологии.

Он пододвинул к директору калькуляцию.

- Посмотри сам. Штамповать силовые детали проще, чем варить фермы из стали. Клепать обшивку легче, чем выгибать фанеру, крепить, а потом тканью и лаком покрывать. Быстрее. Меньше брака. Меньше сушки. А главное - больше самолётов. Нам же план поднимают? Вот чтобы его тянуть - и нужен дюраль.

Данишевский молчал. Он смотрел на чертежи, на схемы, на калькуляцию. Потом поднял глаза:

- А без дюраля никак?

- Можно и без дюраля, - пожал плечами Сильванский. - Но самолётов будет меньше. Так в наркомате и скажи: дадите дюраль - дадим в два раза больше. Не дадите - будем клепать из фанеры, сколько сможем.

Он помолчал.

- Я же не говорю, что надо бросать нашу технологию. Сталь и фанера - это надёжно. Это работает. Мы на этом три года держимся. Даже можем напрячься и вытащить эти пятнадцать процентов сверху. Один раз. Но если мы хотим и дальше держаться - надо расширяться. Не вместо, а вместе. Как только дюраль пойдёт потоком - переходим полностью. Не пойдёт - остаёмся на фанере.

Данишевский долго молчал, барабаня пальцами по столу. Потом махнул рукой:

- Ладно. Убедил. Давай сюда свой план. Посмотрим, что там у тебя.

Сильванский пододвинул папку. Данишевский углубился в чтение, хмурясь и шевеля губами.

- Цех, говоришь, построить... - проворчал он, не поднимая головы. - А рабочих где брать?

- Это уже не ко мне, - отрицательно мотнул головой Сильванский. - Это к вам, Иван Михайлович. Вы же директор. Коммунист. С вами партия и обком.

Данишевский поднял голову, сверкнул глазами, но не взорвался. Только буркнул:

- Вот именно. Я директор. Значит, мне и думать, где брать людей. А ты иди, не мешай. Работай.

Сильванский поднялся и пошёл к двери. У порога обернулся:

- Иван Михайлович. Это правильное решение. Через год вы сами скажете, что это было лучшее, что мы сделали.

- Это если я с такими сюрпризами доживу, - проворчал Данишевский. - Иди уже, Александр Васильевич.

Сильванский вышел. В коридоре было тихо, только гудел завод. Он закурил, глядя в окно на заснеженные цеха.

«План А - это не просто дюраль, - думал он. - Это будущее. После войны все будут строить цельнометаллические самолёты. И тот, кто освоит эту технологию сейчас, будет впереди».

За его спиной Данишевский, оставшись один, ещё раз пролистал папку. Потом снял телефонную трубку и начал крутить диск.

III

Первый ИС-4Б выкатили на аэродром ранним утром. Солнце только поднялось, и в его холодных лучах машина выглядела непривычно даже для тех, кто привык к местным самолётам. Нос сверху почти от самого начала до заднего края штатной кабины был затянут бронестеклом в переплёте - сплошная остеклённая поверхность. На крыльях сверху - две небольшие припухлости: турели в обтекателях. Никаких стволов в носу.

У кромки поля стояли трое: Сильванский, военпред Громов и подполковник Кузнецов из Управления ВВС, специально прибывший из Москвы. Кузнецов был мрачен. Он уже прочитал отчёт и теперь смотрел на машину так, будто она оскорбляла его лично.

- Александр Васильевич, - сказал он, не оборачиваясь, - я читал ваш отчёт. Курсовых пушек нет. Совсем. Вы понимаете, что это значит?

- Понимаю, - спокойно ответил Сильванский. - Это значит, что ИС-4Б - бомбардировщик. Он работает под прикрытием истребителей. Защита - кормовые турели и аэрогранаты для нижней полусферы.

- Бомбардировщик! - Кузнецов резко повернулся. - По документам это штурмовик! Мы ждали машину, которая и бомбы бросит, и «мессеров» завалит, и атаку сзади отобьёт! А вы нам что даёте? Летающий вагон без пушек!

Громов, стоявший чуть поодаль, добавил негромко, но веско:

- Александр Васильевич, лётчики на фронте просят именно универсальную машину. Чтобы сама и бомбила, и от истребителей отбивалась. Вы же сами говорили - ИС-5 может работать и штурмовиком, и истребителем. Почему здесь не так?

Сильванский перевёл взгляд с одного на другого.

- Товарищи, я понимаю ваши ожидания. Но давайте посмотрим правде в глаза. ИС-5 - одноместная машина. Мотор сзади, четыре пушки в носу. Он и бомбит, и дерётся. Вы потребовали защитить заднюю полусферу. Мы защитили. Поставили стрелка. Поставили турели. Но место и вес - не резиновые. Пришлось выбирать: либо пушки, либо стрелок. Мы выбрали стрелка.

Он обвёл взглядом обоих.

- Вы хотите машину, которая и мессеров сбивает, и бомбы бросает, и сама в одиночку без прикрытия летает. Таких самолётов не бывает.

Кузнецов мрачнел на глазах.

- Товарищ Сильванский, тактикой применения занимаются люди, которые понимают в ней побольше вашего. Вы конструктор, ваше дело - дать машину с теми характеристиками, которые требует фронт. А фронт требует универсальный штурмовик.

- И он уже есть, - жёстко ответил Сильванский. - ИС-5 уже воюет. Он делает то, что вы хотите. Но он один не справляется. Значит, нужно двое. И чтобы ИС-5 прикрывал другого ИС-5. Вместе они сделают то, чего вы хотите. По отдельности - не могут. Как и всё в этой войне.

Громов кашлянул.

- Александр Васильевич, может, всё-таки можно хотя бы один пулемёт в носу оставить? Для психологического эффекта?

- Можно, - сухо ответил Сильванский. - Если убрать броню. Иначе нет ни места, ни веса.

Кузнецов и Громов переглянулись. Оба молчали.

К самолёту подошла лётчик-испытатель - невысокая рыжая девушка в конопушках, в комбинезоне и шлемофоне. Елена Брюквина. У неё был большой налёт на ИС-4 и ИС-5 - она облетывала машины перед сдачей, и Громов её знал лично. Её энергичности и лёгкости в общении можно было позавидовать - но сейчас она была собранной и серьёзной.

- Испытатель Брюквина к полету готова. От винта, - сказала она и полезла в кабину.

Запустила мотор. ИС-4Б вырулил на старт. Разбег был чуть длиннее, чем у ИС-4, - масса первой двухместной машины оказалась больше расчетной и сказывалась. Но отрыв получился плавным. Самолёт ушёл в небо, сделал круг над аэродромом и мягко сел.

Брюквина вылезла из кабины, стянула шлемофон - рыжие волосы рассыпались по плечам. Поскорее натянула шапку.

- Устойчив! - крикнула она ещё издалека. - Управляемость - как у ИС-4. Обзор - отличный. Рекомендую.

Кузнецов процедил сквозь зубы:

- Обзор отличный... А стрелять-то ему не из чего. Кроме как назад.

Сильванский отвёл подполковника в сторону.

- Товарищ подполковник. Я понимаю ваше разочарование. Но давайте начистоту. Вы требуете невозможного. Я даю вам не машину со стрелком и обзором, я даю вам аргумент для наркомата и управления. Мне кажется, лучше иметь две машины, чем только одну.

- Две машины с пушками - это два ИС-5, - мрачно ответил Кузнецов. - Дадите нам два ИС-5 вместо этого? - он ткнул пальцем в ИС-4Б.

- Дадим, - спокойно ответил Сильванский. - Уже даем, если с декабрем сравнивать. А если управление ВВС скажет, что нужно наращивать выпуск одноместных ИС, а не строить двухместные...

Кузнецов долго молчал. Потом вздохнул:

- Будем пробовать. Доложу наверх. Но если не сработает...

- Сработает, - сказал Сильванский. - Уже сработало. Девяносто восьмой полк применял ИС-4 без бомб как прикрытие для ударных машин - и мессеров посбивали, и вернулись все.

Кузнецов кивнул. Медленно. Нехотя. Но кивнул. Развернулся к Громову. Но их разговора Сильванский уже не слышал.

Глава 11. Премия

Телеграмма пришла двадцать девятого марта, в половине десятого утра. Тихомиров вошёл без стука - случай редкий, означавший либо аварию в цехе, либо новость, которую не доверяют телефону. Он молча положил на стол бланк.

Текст спецтелеграммы гласил:

НОВОСИБИРСК ЗАВОД 153 СИЛЬВАНСКОМУ ТЧК ПОСТАНОВЛЕНИЕМ СОВНАРКОМА СССР ВАМ ПРИСУЖДЕНА СТАЛИНСКАЯ ПРЕМИЯ ПЕРВОЙ СТЕПЕНИ ЗА СОЗДАНИЕ САМОЛЕТОВ СЕРИИ ИС ТЧК ПРИБЫТЬ МОСКВУ 5 АПРЕЛЯ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ НАГРАДЫ ТЧК ШАХУРИН

Сильванский откинулся на спинку стула, достал папиросу. Закурил. Тихомиров стоял, переминаясь с ноги на ногу, ожидая реакции.

- Ну вот, Илья Семёнович, - сказал наконец Сильванский, выпуская дым к потолку. - Опять в Москву ехать.

Тихомиров удивлённо заморгал.

- Александр Васильевич, это же Сталинская премия! Вы понимаете, что это значит? Вы - лауреат! Ваши машины признаны на самом верху! Теперь никто не посмеет...

Он осёкся, но Сильванский понял, что он хотел сказать: «Никто не посмеет обвинить вас в тупиковой схеме. Никто не посмеет писать доносы». Когда это кому мешало? Но ехать придется.

- Ладно, - сказал он, затушив папиросу. - Поеду.

Данишевский встретил его в своём кабинете - без обычной суеты, но с той особенной, сдерживаемой радостью, какая бывает у пожилых директоров, когда их молодые коллеги получают заслуженное признание.

- Ну что, Александр Васильевич, поздравляю, - сказал он, протягивая руку. - Заслужил. Я ещё в тридцать девятом, когда ты с одними бумажками приехал, думал: или выгонят тебя через месяц, или далеко пойдёшь. Вот и пошёл.

Сильванский пожал руку.

- Спасибо, Иван Михайлович. Но вы же не только поздравлять меня позвали.

- Не только, - согласился Данишевский. - Ты в Москву едешь. Премия - это хорошо, но план есть план. И раз уж ты там будешь - напомни про дюраль. Про новые цеха. Про штампы. Премия - это рычаг, Александр Васильевич. Ты теперь лауреат. Твой голос весит больше. Используй это.

- Я и собираюсь, - кивнул Сильванский.

- И ещё, - Данишевский помолчал, достал папиросу. - Ты там, в Москве, не ссорься со всеми подряд. Я тебя знаю: ты можешь. А премия - она, конечно, защита, но и мишень. Не давай повода.

Сильванский усмехнулся:

- Я не ссориться туда еду, Иван Михайлович.

- Вот и не ссорься, - Данишевский махнул рукой. - А я тут за заводом присмотрю.

III

Москва встретила его апрельской оттепелью. Гостиница «Москва» - тот же администратор, тот же номер на третьем этаже. Сильванский едва успел поставить портфель, как в дверь постучали.

На пороге стоял Швецов - весёлый, шумный, в расстёгнутом пиджаке, с неизменным портфелем под мышкой.

- Саша! - загремел он с порога. - Поздравляю! Ну, дай обниму!

Они обнялись. Швецов был из тех людей, которые не признавали дистанций - ни возрастных, ни должностных. Ему было уже за сорок, он был главным конструктором моторного завода, лауреатом - а вёл себя как мальчишка, дорвавшийся до праздника.

- Я как узнал, что тебе тоже дали - ну, думаю, надо отметить! - Он вытащил из портфеля бутылку. - У меня и новость есть. Насосы новые сделали! Опытная партия моторов через три месяца будет. Представляешь?

- Представляю, - сказал Сильванский. - И поздравляю.

Несмотря на нелюбовь Сильванского к алкоголю, они всё-таки открыли бутылку.

- За премию, - сказал Швецов. - За твою и мою. И за тех, кто на фронте. Пусть возвращаются.

- Пусть возвращаются, - поднял свой стакан Сильванский.

Утром десятого апреля Сильванский стоял у входа в Свердловский зал Кремля. Он чувствовал себя неуютно - слишком ярко, слишком опасно... Но приходилось держаться и показывать совсем не то, что чувствуешь.

Лауреаты собирались группами. Авиастроители держались вместе - Яковлев, Микулин, Швецов, ещё несколько человек. Сильванский встал рядом, чуть поодаль, разглядывая зал. Длинная анфилада с высокими сводами, золотые люстры, ряды стульев. На сцене - стол с красной скатертью. Всё дышало торжественностью - холодной, официальной, не располагающей к лишним эмоциям. Ждать оставалось недолго.

Яковлев подошёл сам. Это было неожиданно - обычно он держал дистанцию. Но сегодня, видимо, премия и обстановка располагали к разговору. Он был в отлично сшитом костюме, спокойный, уверенный, но без обычной колкости во взгляде.

- Поздравляю, Александр Васильевич, - сказал он, останавливаясь напротив.

- Спасибо, Александр Сергеевич, - ответил Сильванский. - Вас тоже.

Яковлев кивнул и, помедлив, перешёл к делу:

- Слышал о ваших запросах по алюминию. Вы слишком многого хотите, Александр Васильевич. Алюминий - это ценный и важный металл. Его не хватает. Всем нужен. А вы просите много.

Сильванский пожал плечами. Он ждал этого вопроса - и был готов.

- Знаю, Александр Сергеевич. Алюминий не слишком лёгок и не слишком прочен, это не сталь и не дельта-древесина. Но для увеличения серии - в самый раз. Штамповка, сборка, минимум ручного труда. Если мы хотим давать фронту в два раза больше машин - без алюминия не выйдет.

Яковлев выслушал его внимательно.

- Вы всё просчитали.

- Просчитал, - спокойно ответил Сильванский. - Дюралевые балки вместо стальных сварных ферм, дюралевая обшивка вместо фанеры. Даже по отдельности это может заметно повысить скорость сборки. Если всё вместе - то... - Сильванский пожал плечами, мол, и так понятно. - С дюралем можно делать быстрее, проще, меньше брака. Сталь и дерево работают. Но для нового скачка нужен дюраль. И я прошу не больше, чем нужно для дела.

Яковлев помолчал. Потом кивнул - скорее себе, чем Сильванскому.

- Хорошо. - Он сделал паузу. - И даже не будете говорить, что самолёт из дюраля получится более лёгким и быстрым?

Сильванский покачал головой.

- Это не так важно, как ускорение выпуска. К тому же я предпочту повысить прочность и живучесть. Штурмовику это важнее.

Яковлев поднял брови и кивнул.

- Что ж. Увидимся в зале.

И отошёл. Сильванский посмотрел ему вслед. Кажется, впервые за долгое время Яковлев не спорил, не подкалывал, не пытался уколоть. Странно.

Церемония началась ровно в одиннадцать. Лауреатов выстроили по секциям. Председатель Комитета по Сталинским премиям - сухой, в очках, с академической бородкой - зачитал краткую речь о вкладе каждого в оборону страны. Затем начали вызывать по списку.

Фамилии звучали одна за другой. Лауреаты поднимались на сцену, получали дипломы и почётные знаки - золотые медали с профилем Сталина. Очередь дошла до Сильванского.

Он поднялся на сцену, стараясь не смотреть в зал. Вручавший диплом коротко поздравил. Сильванский сухо поблагодарил и вернулся на место. Никаких речей от лауреатов не предусматривалось - только общие аплодисменты после оглашения всего списка.

После церемонии лауреатов пригласили в Георгиевский зал на приём. Зал был огромным, с белыми мраморными стенами и золотыми люстрами. Столы с закусками, официанты с подносами, негромкий гул голосов. Атмосфера стала чуть менее официальной - но лишь чуть.

Сильванский подошел к столу. Он думал о том, что церемония позади, но вечер ещё не закончен. Предстояло ещё несколько разговоров - нельзя упускать такой момент, нельзя.

Сильванский взял бокал и отошёл к столу с закусками. Яковлев стоял тут же - явно не случайно. Замнаркома повернулся, кивнул.

- Ну что, Александр Васильевич, осваиваетесь?

- Осваиваюсь, - ответил Сильванский. - Александр Сергеевич, можно вопрос? Не как к замнаркома - как к коллеге.

Яковлев чуть приподнял бровь, но кивнул.

- Спрашивайте.

- Как вы думаете, почему макетная комиссия одобрила ИС-4Б без замечаний, а представитель Управления ВВС был недоволен?

Яковлев усмехнулся снисходительно. Так опытный конструктор объясняет молодому коллеге прописную истину.

- Потому что комиссия смотрит на соответствие тактико-техническим требованиям, Александр Васильевич. Постановление требовало стрелка и бомбы - вы дали стрелка и бомбы. Всё. А представитель ВВС - он не про ТТТ думает, он про «волшебство». Чтобы машина и мессеров сбивала, и бомбы бросала, и сама в одиночку без прикрытия летала. Такого, как вы знаете, не бывает. Но они всё равно хотят.

Сильванский кивнул.

- Я им то же самое сказал. Обиделись.

- Обиделись - простят, - спокойно ответил Яковлев. - К вам привыкнут. Ко мне привыкли. Ко всем привыкают. Война длинная.

Он взял с подноса ещё один бокал, помолчал и вдруг спросил:

- А кстати, Александр Васильевич, у меня есть встречный вопрос. Что, по-вашему, важнее для штурмовика - бомбы или пушки?

Сильванский задумался. Яковлев ждал.

- Смотря для какой цели, - сказал он наконец. - Бомбы бьют один раз, но сильно. Мост, склад, колонна, танки - если попал, то всё. Но попасть сложно, разве что с пикирования. А умных бомб, чтоб сами попадали, у нас нет. Пушками же можно точно по мелочи работать, по самолётам, по пехоте. Но патронов всегда мало, и далеко не всякую цель из авиапушек хотя бы поцарапать можно.

Яковлев кивнул.

- Вот именно. Лавочкин сейчас ставит на ЛаГГ-3 тридцатисемимиллиметровую Нудельмана. Поликарпов на ИТП поставил такую же пушку Шпитального. Летающие пушки, а не самолеты. Но даже тридцать семь миллиметров - это не панацея. Танк сверху пробьёт, а сбоку - уже нет. И боекомплект смешной.

- Знаю, - сказал Сильванский. - У меня поэтому на ИС-5 четыре ШВАКа или две 23-мм. Секундный залп хороший, патронов больше, по самолётам, грузовикам, по пехоте можно пострелять.

- А для танков? - уточнил Яковлев.

- Для танков и прочих укреплений - только бомбы.

Яковлев прищурился.

- То есть вы считаете, что главное оружие штурмовика - всё-таки бомбы?

- Да. Их у нас на любой вкус и цель.

Яковлев помолчал - и вдруг кивнул куда-то в сторону, где среди гостей стояли генерал Аборенков и конструктор Костиков.

- А что вы думаете об эрэсах для штурмовки? - понизив голос, спросил он. - Я, знаете, тоже не в восторге.

- Моё мнение с января не изменилось, - ответил Сильванский.

Они переглянулись. Два конструктора, которые ещё недавно были противниками, сейчас смотрели в одну сторону с одинаково нехорошими мыслями. И оба это заметили.

- Лётчикам нравятся РС. - сказал Яковлев после паузы. - Немцы пугаются ракет, бегут, даже если в них не попали. Психология.

- Психология, - согласился Сильванский. - Но точность от этого не улучшается.

- И не улучшится, - вздохнул Яковлев.

Он допил бокал.

- Ладно. Рад был поговорить. Увидимся на испытаниях.

- На каких испытаниях?

Яковлев обернулся, уже отойдя на шаг.

- На совместных испытаниях истребителей в НИИ ВВС. Ваш Поликарпов выставляет И-185, я - Як-1Л, Микоян - МиГ-7. Будем сравнивать. ВВС настаивает на объективной картине: чей истребитель лучше. Вы же сами говорили, что И-185 - лучший чистый истребитель. Вот и посмотрите.

- Когда?

- Через две недели. - Он помолчал, глядя на Сильванского с лёгким прищуром. - Так что, приедете?

Сильванский кивнул.

- Я буду. А что у Лавочкина?

- А ему предлагать нечего. - отмахнулся Яковлев.

Он отошёл. Сильванский остался у стола, глядя в зал. Он проводил замнаркома взглядом и подумал, что только что состоялся, пожалуй, самый спокойный и профессиональный разговор с ним за всю войну. Без подколов, без скрытых угроз, без попыток утопить конкурента. И это плохо. Он что-то упустил. Что-то связанное с двухместным ИС - или с Поликарповым? Что-то, что позволило Яковлеву глядеть на него вот так и даже вежливо разговаривать. Единственное место, где он был искренен - это с РС.

Он взял с подноса ещё один бокал и огляделся. Зал был полон - лауреаты, члены Комитета, военные, представители наркоматов. Где-то здесь были люди, с которыми стоило поговорить. Не ради праздного любопытства - ради дела.

В углу, у стола с закусками, он заметил группу людей, которые держались особняком. Не авиастроители. Не инженеры. Но... Точно. Сильванский подошёл и представился.

- Александр Васильевич Сильванский, главный конструктор ОКБ-153. Поздравляю вас с премией.

Один из них, невысокий, в очках, с живыми, быстрыми глазами, повернулся:

- Стрелков Сергей Павлович. ГСКБ-47. А это мои коллеги - товарищи Преображенский, Ефимов и Якушев. Спасибо за поздравления. Вы, кажется, авиастроитель? Мы слышали о ваших штурмовиках.

- Точно, - кивнул Сильванский. - За них и получил. А вы, кажется, за вооружение для самолётов?

- За авиационное вооружение, - ответил Стрелков. - Точнее, новые авиабомбы. ЗАБ-100ЦК - зажигательная, САБ-100-55 - светящая. И ещё ФОТАБ-50-35 - фото-осветительная.

Стоящий рядом товарищ Преображенский, высокий, с седыми висками, оживился:

- Вы, Александр Васильевич, как конструктор штурмовиков, должны понимать: хорошая бомба - это половина успеха. Мы как раз работаем над тем, чтобы дать вашим машинам то, чем воевать.

Сильванский кивнул.

- Понимаю. Мои штурмовики несут до четырёхсот килограммов бомб. Но обычно фугасные и осколочные. А у вас тут и зажигательные и прочие светящие.

Заговорил Стрелков:

- ЗАБ-100ЦК даёт температуру до двух тысяч градусов и засеивает зажигательными элементами площадь в несколько сот квадратных метров. Всё, что может гореть, - горит. Техника, склады, укрепления. А САБ-100-55 для ночных вылетов, не для штурмовок. Она освещает цель ночью несколько минут. ФОТАБ - тоже ночная, но светит не долго, а короткой вспышкой.

Сильванский кивнул.

- Значит, вашу ЗАБ мои самолёты уже наверняка применяли. А я и не знал. А что у вас есть по противотанковым? ЗАБ-100ЦК как, по танкам эффективна?

Стрелков и Преображенский переглянулись.

- Да никак, - честно ответил Стрелков. - ЗАБ-100ЦК против танков не сработает. Она не для этого делалась. Её задача - поджог, а не прожигание. Термитные элементы разлетаются, падают на землю, на технику, загораются и поджигают всё. Вот только танковая броня не горит. Термит может прожечь металл, только если долго лежит на одном месте. А в бою такого не бывает - отскочит, откатится, сдует.

- То есть зажигательные элементы просто сгорят на броне, и всё? - уточнил Сильванский.

- Именно, - кивнул Преображенский. - Им нужно время и неподвижность. А танк движется. И броня у него толстая. Чтобы прожечь хотя бы крышку люка - нужно, чтобы горящий термит лежал на ней несколько минут. Кто ж ему даст?

Сильванский помолчал, обдумывая.

- А можно что-то сделать, чтоб они и танки прожигали? Ну, скажем, прилипающие к броне зажигательные элементы? Или что-то вроде ампул с горючей смесью?

Преображенский оживился:

- Вы про фосфор? Или про КС?

- Про что? - Сильванский не сразу сообразил, что КС - это, скорее всего, знаменитая «коктейль Молотова».

- КС - это горючая смесь, - пояснил Стрелков. - Самовоспламеняется на воздухе. Есть зажигательные ампулы с ней для самолётов. Но есть проблема. Хранить трудно, снаряжать бомбы - опасно.

- Есть ещё фосфор, - добавил Преображенский. - Белый фосфор тоже воспламеняется при контакте с воздухом, даёт температуру под тысячу градусов и густой белый дым. Если смешать с зажигательным составом - можно сделать бомбу, которая и поджигает, и дымит, и ослепляет. Но против брони всё равно слабо. Фосфор прожигает металл, но медленно. Проще сделать кумулятивный заряд, чем пытаться прожечь броню фосфором.

- Кумулятивный? Это что? - заинтересовался Сильванский.

Стрелков и Преображенский опять переглянулись, несколько напряжённо.

- Она при взрыве выстреливает и прожигает броню, примерно так. - наконец ответил Стрелков.

- Так это именно то, что нужно. Сделаете? И лучше небольшую, чтобы можно было брать в кассету несколько бомб.

- Противотанковые - это сложно, - сказал Стрелков. - Но мы работаем.

- Это хорошо, - сказал Сильванский. - Очень хорошо. Будем ждать. Если нужны будут испытания - обращайтесь.

Стрелков кивнул. Они обменялись адресами и Сильванский отошёл.

Он прошёл чуть дальше по залу и заметил ещё одного, которую отметил на награждении - трое в штатском, но с военной выправкой. У одного из них на лацкане пиджака был значок, которого Сильванский не узнал. Он подошёл, кивнул.

- Сильванский Александр Васильевич, авиаконструктор завода №153. Поздравляю с премией.

- Шатерников Владимир Яковлевич, - ответил старший из троих. - Спецбюро завода №156. Это мои коллеги - товарищи Булычёв, Котенко, и Хангишиев. Вас так же.

- Я слышал, что вы получили премию за создание защиты самолётов от пожара. - уточнил Сильванский. - А как она работает?

- Верно, - ответил Шатерников. - Мы подаём выхлопные газы, очищенные от кислорода, в бензобаки. В результате при простреле горючее вытекает, но не горит.

Сильванский вздохнул.

- Выхлопные газы у меня уже заняты делом. А нельзя ли чем-нибудь ещё, каким-нибудь другим газом?

Шатерников задумался.

- Можно баллоны со сжатым азотом. Но это дополнительный вес. И баллоны нужно где-то размещать. Есть ещё вариант с углекислотой, но её сложнее производить.

- У меня другого варианта нет, похоже. А такая система штурмовикам нужна. Расскажите про углекислоту?

- Мы можем прислать вам документацию, посмотрите компоновку.

- Присылайте, - кивнул Сильванский. - Посмотрю. Может, что и придумаем. Спасибо.

Он отошёл, оставив адрес. Разговор получился не очень обнадёживающим, но полезным.

Он уже собирался идти по всем подряд, когда путь ему преградил Швецов. Вид у Аркадия Дмитриевича был заговорщицкий.

- Саша, пойдём со мной. Тут есть люди, с которыми тебе обязательно нужно познакомиться.

- Кто? - спросил Сильванский, хотя уже догадывался.

- Увидишь.

Швецов подвёл его к двум мужчинам, стоявшим у окна. Один был постарше, с военной выправкой, второй - моложе, в штатском.

- Александр Александрович Волков и Сергей Александрович Ярцев, - представил их Швецов. - А это Александр Васильевич Сильванский. Думаю, вам есть о чём поговорить.

Сильванский пожал руки.

- Ваши пушки стоят на моих штурмовиках, - сказал он. - ВЯ-23. Хорошая пушка.

Волков, тот, что постарше, кивнул:

- Мы знаем. Как она в деле?

- Мощная, - честно ответил Сильванский. - В самый раз.

Ярцев кивнул.

- Мы работаем над облегчением и над скорострельностью.

- Было бы отлично, - сказал Сильванский. - Тогда получится взять больше патронов и быстрее наносить урон. А как насчёт надёжности? А то у ШВАКа бывают отказы на выводе из пике.

- У нас тоже бывают, - признал Волков. - Но реже. Мы усилили ствольную коробку и изменили подачу ленты. Сейчас доводим.

- Успехов вам, - кивнул Сильванский. - Это хорошее оружие. Если сделаете легче и скорострельнее - ещё лучше будет.

- Сделаем, - пообещал Ярцев. - К осени будет новый вариант.

- Присылайте на испытания. - улыбнулся Сильванский.

Они обменялись рукопожатиями, и Сильванский повернулся к Швецову.

- Аркадий Дмитриевич, вы тут всех знаете. Не подскажете, с кем ещё стоит поговорить?

Швецов покрутил головой.

- Вот к ним, - указал он взглядом на стоящую у окна группу. - С ними можно поговорить про радио.

Сильванский кивнул и направился к указанной группе. Он подошёл, представился. Геништа, высокий, с интеллигентным лицом, представился в ответ и кивнул:

- Да, мы знаем о вас. Читали вашу методику по экранировке - очень интересно. Завод №631. Мы занимаемся радионавигацией.

- Радионавигация, - кивнул Сильванский. - То, что нужно для ночных полётов. У меня как раз есть интерес к этой теме для ночного перехватчика, которому надо не заблудиться ночью, и Поликарпову - для ночного бомбардировщика.

Геништа оживился:

- Мы как раз работаем над системой, которая позволит самолёту определять своё местоположение по радиомаякам, без визуальных ориентиров. В облаках, ночью, в тумане...

- И как? - спросил Сильванский. - В чем проблемы?

- Например, помехи, - ответил Геништа. - Система зажигания глушит приёмник. Мы пробовали экранировать - помогает, но не до конца.

Сильванский усмехнулся.

- Ну раз вы говорите, что читали методику моих радиотехников, то теперь проблем с помехами не будет.

В этот момент к разговору подключился человек, стоявший чуть поодаль - плотный, в форме военинженера первого ранга.

- Асеев Борис Павлович, - представился он. - НИИТС КА. Я слышал ваш разговор. У нас та же проблема - помехи глушат приём. Мы разработали фазоизмерительное устройство для пеленгации. Оно измеряет разность фаз сигнала в двух антеннах и определяет направление на источник. Но помехи от зажигания сбивают всё.

Сильванский посмотрел на него с интересом. Фазоизмерительное устройство. Как интересно они называют основу радиолокации.

- Методика нашего КБ универсальна, - сказал он. - Она не привязана к конкретному прибору. Даже не к конкретному самолёту. Экранировка, заземление, развязка цепей - это работает для любой радиоаппаратуры, для любой техники. Я пришлю вам материалы, скажите куда. Если поможет - буду рад.

- Спасибо, - кивнул Асеев. - Если ваш метод поможет убрать помехи - мы сделаем прибор, который будет видеть цель за много километров, даже ночью и в любую погоду.

Сильванский задержал взгляд на Асееве. Он знал, что значит радиолокация. Очень хорошо. Но говорить об этом вслух сейчас не стоило.

- Удачи вам. Это очень важное дело. - сказал он.

Он переписал адрес, попрощался и пошел к столу. Швецов куда-то ушёл. Можно было немного перекусить.

- Товарищ Швецов. - раздалось из-за спины.

Сильванский развернулся.

Перед нашедшимся Швецовым стоял Владимир Климов в генеральской форме и смотрел с трудно выразимыми эмоциями во взоре.

- Поздравляю вас с премией. Заслуженной. Вы сделали хороший мотор.

- Спасибо, Владимир Яковлевич. Ваш М-107 получится. Вы его доведёте. - сдержанно улыбаясь, ответил Швецов.

Климов чуть заметно усмехнулся - одними уголками губ.

- Если дадут время. - Он поставил бокал на поднос. - Удачи вам.

И отошёл, не оборачиваясь. Швецов посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на Сильванского.

- Вот так, Саша.

Сильванский кивнул.

Он уже собирался уходить, когда к нему подошли двое. Один - постарше, с седыми висками и лицом человека, который привык работать руками. Второй - моложе, с быстрыми, цепкими глазами и манерой держаться чуть позади старшего.

- Александр Васильевич Сильванский? - спросил старший. - Мы вас сразу узнали. Николаенко Николай Михайлович, - он протянул руку. - А это Семёнов Иван Иванович. Мы с завода №22.

Сильванский пожал руки. Завод №22 - это был один из крупнейших авиационных заводов, где собирали Пе-2, а теперь переходили на Ту-2.

- Поздравляю с премией, - сказал он. - За что, если не секрет?

- За внедрение поточного метода производства, - ответил Николаенко. - Мы в сорок первом перевели сборку Пе-2 на конвейер. Впервые в авиастроении. Сделали поточные линии, разбили процесс на операции, синхронизировали. Выпуск вырос в два с половиной раза.

Сильванский кивнул, и в его глазах мелькнул живой интерес.

- Поточные линии - это я слышал. Мы у себя на заводе №153 тоже внедрили в этом году. Плазово-шаблонный метод, наркоматовские нормали, конвейерная сборка. Январский план выполнили, сейчас наращиваем.

Николаенко и Семёнов переглянулись.

- Мы слышали, - сказал Семёнов. - У вас интересный подход. Плазы - это хорошо. А как вы стыковку крыла с фюзеляжем делаете?

- Довольно просто, в этом месте конструкция у ИС проще, чем у Пе-2, - ответил Сильванский. - Сначала собираем крыло на поточной линии - лонжероны из отдельного цеха, потом нервюры из другого, потом обшивку. Всё как обычно. Один пост - одна операция. Рабочий делает одно и то же, привыкает. А потом кладём крыло на фюзеляж и крепим сваркой и болтами. У меня высокоплан, у этого есть свои преимущества.

Николаенко кивнул.

- У нас похоже. Но мы ещё внедрили разметку по эталонам. Не по чертежам - по готовому образцу. Мастер берёт эталонный узел и по нему проверяет всю партию.

- Интересно, - сказал Сильванский. - А как у вас с точностью?

- Терпимо. Лучше, чем по чертежам. Но всё равно есть разброс. А у вас?

- Тоже терпимо. Мы с самого начала проектировали под нормали. Никаких долей. Шаблоны делаем с допуском плюс-минус полмиллиметра. Сварные фермы из труб - по кондукторам. Пока справляемся.

Николаенко усмехнулся.

- А мы вот со стальными трубами намучились. На Пе-2 фюзеляж цельнометаллический, но хвостовая часть не полумонокок, а ферма. Сварка плывёт, геометрию ведёт. Думали, может, на клёпку перейти.

- Дело не в клёпке, - покачал головой Сильванский. - Со сваркой мы тоже намучились, пока кондукторы не сделали. У нас сварных ферм из хромансиля - полсамолёта. Но мы их варим в стапелях, где всё зажато. Потом отпускаем - и геометрия не плывёт.

- А кондукторы кто делал? - спросил Семёнов.

- Сами. У меня в КБ есть отдел по оснастке. Они спроектировали кондукторы под каждый узел. Трубы зажимаются, сварщик варит, потом остывает - и готово. Размер держится.

Николаенко и Семёнов снова переглянулись.

- А можно нам посмотреть? - спросил Николаенко. - Если разрешите, конечно. Мы бы приехали к вам в Новосибирск. У нас как раз переход на Ту-2 идёт, ищем, как ускорить.

Сильванский кивнул.

- Приезжайте. Покажем. И, знаете, мы хотим позже перейти на цельнометаллическое крыло, а там ведь свои тонкости. Вы с ними сталкивались. Расскажете?

- Слышали, - сказал Семёнов. - Вы, говорят, алюминий аж под новые цеха просите.

- Есть такое, - ответил Сильванский. - Будущее за дюралем. Если дадут - перейдём на него. Так что насчёт обмена опытом?

Николаенко протянул руку.

- Договорились. Мы к вам, а вы - к нам. У нас на двадцать втором заводе тоже есть чем поделиться.

- Договорились, - Сильванский пожал руки обоим.

Сильванский уже решил, что всё интересное закончилось, когда заметил знакомое лицо. Джозеф Мичела, помощник военного атташе США, стоял с бокалом в руке и смотрел прямо на него. Костюм - безупречен, улыбка - вежливая, но в глазах - тот же цепкий, оценивающий интерес, что и в феврале, в гостиничном буфете.

- Господин Сильванский, - американец кивнул, когда конструктор подошёл. - Мои поздравления. Я читал список лауреатов. Ваше имя там на почетном месте.

- Благодарю, господин Мичела. Не ожидал вас здесь увидеть.

- Меня пригласили, - он чуть улыбнулся. - Как представителя союзной державы. Это важное мероприятие.

Сильванский кивнул.

- Это важное мероприятие, - добавил Мичела, обводя взглядом зал. - Приятно видеть, что ваша страна отмечает заслуги тех, кто двигает науку и промышленность. У нас в Штатах тоже есть подобные церемонии, но здесь... всё иначе.

- Чем же? - с интересом спросил Сильванский.

Мичела чуть заметно улыбнулся, словно ждал этого вопроса.

- У нас, знаете ли, после церемонии все расходятся по ресторанам. Шум, музыка, спичи о величии американской науки... А здесь, - он обвёл взглядом зал, - здесь даже награждение похоже на военный парад. Торжественно, сухо, по-деловому. Как будто вы не празднуете, а принимаете пополнение в строй.

Сильванский хмыкнул. Американец был прав.

- Война, - коротко ответил Сильванский.

- Да, война, - согласился Мичела. - Но приятно сознавать, что даже в такое время правительство находит возможность отметить заслуги учёных и инженеров.

Он помолчал, помешивая напиток в бокале, потом заговорил снова:

- Я слежу за сводками с Восточного фронта. После зимнего наступления ваши войска стабилизировали фронт. Это впечатляет.

- Мы держимся. Вопреки мнению тех, кто считал иначе. - ответил Сильванский.

- Да, - кивнул Мичела. - Я читал сводки. Контрнаступление под Москвой, освобождение Ржева и Ростова... Это впечатляющие результаты. Многие на Западе не ожидали, что Красная Армия сможет так быстро оправиться после летних поражений.

- Мы тоже не ожидали летних поражений, - заметил Сильванский. - Но война - это не только победы. Верно, Джозеф? Обстановка на Тихом океане выглядит сложной.

Мичела на мгновение замер, потом усмехнулся - на этот раз без обычной вежливой маски, а вполне искренне.

- Вы и это заметили? Да, на Тихом океане непросто. Япония захватила Филиппины, Малайю, Индонезию. Их флот силён. Но мы тоже держимся.

- Понимаю, - кивнул Сильванский. - Но побеждает в итоге тот, у кого больше ресурсов, больше источников силы, больше поддержки в народе. Это одно из высказываний Владимира Ильича Ленина, если вы не знали. Так что...

Он взял с подноса бокал и отсалютовал им.

- За логистику. И за союзников.

Мичела поднял свой.

- За союзников, - повторил он. - И за то, чтобы Ленин оказался прав.

Они выпили. Американец поставил бокал на поднос и, чуть помедлив, добавил:

- Союзники... Александр, нам и нашим союзникам-англичанам приходится несладко. Наци атакуют конвои. Английские, через Атлантику, и северные, которые идут к вам в Мурманск и Архангельск. Немцы атакуют их с воздуха и из-под воды. У нас есть эскортные корабли и даже авианосцы, но... - он развёл руками. - Мы не можем защитить каждый корабль.

Сильванский задумался.

- Что опаснее - атака из-под воды или с воздуха?

Американец изобразил лицом раздумья.

- Даже сложно сказать. Люфтваффе и Кригсмарине очень хорошо дополняют друг друга.

Сильванский вздохнул.

- То есть вы хотите получить устройство, которое решит обе ваши проблемы разом - будет и сбивать бомбардировщики, и топить подводные лодки, при этом его можно будет привязать к любому кораблю - в переносном или прямом смысле? Таких чудес не бывает. Можно разве что изобразить эрзац, замену, которая будет одинаково плоха и там, и там.

- И тем не менее, мне кажется, что вы уже что-то придумали, - улыбнулся Мичела.

- Скорее вспомнил. Вы слышали об автожирах?

Мичела на мгновение замер, потом медленно кивнул:

- Разумеется. Автожиры Хуана Сиервы. Мы испытывали их в Штатах. Но на фронте я их не видел. Их посчитали тупиком.

- Не тупик, - покачал головой Сильванский. - Ниша. Вам же не нужен истребитель, который догонит «мессершмитт». Вам нужен аппарат, который взлетит с палубы транспорта, зависнет над конвоем, найдёт подводную лодку и сбросит на неё глубинную бомбу. Или отгонит атакующий бомбардировщик. Автожир на это способен. Взлёт с короткой платформы, посадка почти вертикальная. Скорость невысока, сто пятьдесят-двести километров в час, но... Я же говорил, что чудес не бывает?

- Вы говорили - не отбрасывай то, что отбросили другие, - понимающе кивнул Мичела. - Кажется, я начинаю понимать, что вы имели в виду.

- Рад, что мои слова не пропали даром.

Мичела усмехнулся и поднял бокал.

- Определённо не пропали. За философию, Александр. И за тех, кто умеет её применять.

Сильванский глотнул вина, попрощался и пошел к выходу.

Чертов американец обеспечил ему бессонную ночь или как минимум час на написание очередной докладной для Маленкова, или для него и Берии, про то, что американцы планируют использовать для защиты торговых судов вооруженные автожиры.

Когда там конвой PQ-17? Летом? Должны успеть.

Глава 12. Испытания

Свердловск, аэродром Кольцово. Конец апреля 1942 года

Аэродром Кольцово встретил Сильванского неласково. Непрерывные полёты и обычная суета дополнялась какой-то нервозностью. Впрочем, его и Поликарпова встретили и пропустили.

В здании института обнаружились все заинтересованные лица - Яковлев, Микоян - и незнакомые.

Поликарпов, шедший чуть впереди, вдруг остановился и кивнул в сторону невысокого человека, стоящего у окна. Тот был в потёртом пиджаке, с лицом, на котором читалась постоянная, въевшаяся усталость, но глаза смотрели живо, с тем особым блеском, какой бывает у людей, работающих на пределе возможного. Поликарпов улыбнулся.

— Это Болховитинов. - сказал он Сильванскому. - Виктор Фёдорович, добрый день, - окликнул он стоящего.

Болховитинов вздрогнул, обернулся, и его лицо мгновенно осветилось улыбкой — быстрой, мальчишеской, совершенно не вязавшейся с усталыми глазами и потёртым пиджаком.

— Николай Николаевич! — Он шагнул навстречу, на ходу поправляя съехавшие на нос очки. — А я как раз о вас думал! Вы не поверите — буквально минуту назад. У нас тут одна идея возникла по компоновке... — Он осёкся, заметив Сильванского, и перевёл взгляд на Поликарпова. — Ой. Простите. Я, кажется, прервал.

— Ничего, Виктор Фёдорович, — Поликарпов усмехнулся и повернулся к Сильванскому. — Александр Васильевич, позвольте представить: Виктор Фёдорович Болховитинов. Работает здесь над одной темой, о которой вслух говорить не положено. Но я думаю, вам будет интересно. Виктор Фёдорович, это Сильванский. Тот самый.

Болховитинов на мгновение замер, а потом просиял ещё больше.

— Сильванский?! Александр Васильевич? — он схватил руку Сильванского и энергично, почти восторженно затряс её. — Ну наконец-то! Я столько слышал! Ваш ИС-5 — это же чудо! Мотор сзади, четыре пушки в носу, да ещё и с такой скоростью... Как вы центровку-то удержали, а? Я всё хотел спросить — у вас там, наверное, каждый килограмм считан, да?

Сильванский невольно улыбнулся. Этот человек, несмотря на явную усталость и, судя по всему, хронический недосып, излучал такую чистую, незамутнённую инженерную радость, что устоять было невозможно.

— Спасибо, Виктор Фёдорович. Все так, каждый килограмм на счету, хотя есть способы схитрить... А вы, я слышал, работаете над самолетами с особым двигателем?

Болховитинов бросил быстрый взгляд по сторонам, потом наклонился чуть ближе и заговорил тише, но с прежним жаром:

— Над особым — это мягко сказано! Мы пытаемся заставить самолёт летать без воздушного винта вообще. Представляете? Никакого винта! Только реактивная струя. Двигатель Душкина — жидкостный ракетный, на азотной кислоте и керосине. Тяга — триста килограммов. Правда, — он вздохнул, — работает недолго. Две минуты. Но мы работаем!

Он замолчал, словно спохватившись, что сказал лишнего, но глаза его продолжали гореть.

— Вы сделали ракету, — произнес Сильванский. — Настоящую ракету, как в кино.

Болховитинов на мгновение замер, потом рассмеялся — коротко, звонко, почти по-мальчишески.

— Как в кино! — повторил он, и в его голосе прозвучала странная смесь иронии и гордости. — Знаете, Александр Васильевич, я сам иногда смотрю на эту штуку и думаю: неужели мы это сделали? Не в кино, не в книжке — у нас, здесь, в Кольцово. Из дерева и фанеры. С двигателем, который плюётся огнём и шипит, как самовар. — Он покачал головой. — Но вы правы. Это ракета. Самая настоящая. Только она не в космос летит, а в небо. Но это только начало.

Поликарпов, стоявший рядом, усмехнулся.

— Ты ему ещё про космос расскажи. Виктор Фёдорович у нас большой энтузиаст, Александр Васильевич. Он считает, что со временем такие машины будут летать выше стратосферы. Я ему говорю: давай сначала до Берлина долетим, а потом уже к звёздам.

— А я ему говорю, — Болховитинов повернулся к Поликарпову, и в его голосе прозвучала неожиданная твёрдость, — что нельзя думать только о сегодняшнем дне. Если бы все думали только о сегодняшнем дне, мы бы до сих пор на «этажерках» летали. Извините, Николай Николаевич, но вы же меня понимаете: то, что мы делаем сейчас, — это не просто самолёт. Это шаг в будущее. Маленький, неуклюжий, всего на две минуты полёта. Но шаг!

— Удачи вам, Виктор Фёдорович. Это важное дело. На этом шаге вам споткнуться никак нельзя. - покачал головой Сильванский.

— Спасибо! — Болховитинов снова затряс его руку. — И вам удачи, Александр Васильевич! И вам! — Он повернулся к Поликарпову. — Николай Николаевич, я к вам ещё зайду, ладно? У меня там продувки камеры через час, я должен быть... — Он махнул рукой куда-то в сторону ангара, улыбнулся ещё раз, торопливо кивнул и зашагал по коридору, почти побежал, на ходу поправляя очки.

Поликарпов проводил его взглядом и усмехнулся.

— Все такой же. А что вы имели в виду под “споткнуться”, Александр Васильевич?

- Ракета. Новые скорости. Новая аэродинамика. Все новое. - кратко сформулировал Сильванский. - А я не помню ни одну серийную машину конструктора Болховитинова.

Поликарпов перестал улыбаться. Он долго смотрел вслед Болховитинову, уже исчезнувшему за поворотом коридора, потом перевёл взгляд на Сильванского.

— Вы слишком прямолинейны, Александр Васильевич, — произнёс он негромко. — И возможно, правы. Виктор Фёдорович — талантливый человек. Но он всегда шёл трудным путём. Его бомбардировщик «С» — помните? — не пошёл в серию. Теперь вот ракета. — Он вздохнул. — Я не знаю, что из этого выйдет. Но знаю одно: без таких, как он, не бывает серийных машин. Кто-то должен ошибаться, чтобы другие могли летать.

Сильванский кивнул.

— Я это и имел в виду, Николай Николаевич. Не хочу, чтобы он ошибся с ракетой. Это ведь может закрыть путь всем другим ракетам. — Он помолчал, глядя в конец коридора, где только что скрылся Болховитинов.

— Боюсь, вы правы. Если его ракета взорвётся на старте или убьёт лётчика — это могут запомнить надолго. И тогда другим ракетам хода не будет. Ни сейчас, ни после войны.

— Вот именно. — Сильванский сунул руки в карманы шинели. — А я не хочу, чтобы путь закрылся. Потому что этот путь — он правильный. Не сегодня, так завтра. Не с ЖРД, так с другим двигателем. Но рано или поздно мы придём к реактивной авиации. И если Болховитинов споткнётся сейчас — это задержит всех.

Поликарпов кивнул.

— Я поговорю с ним. Осторожно. Без деталей. Но попрошу быть внимательнее. — Он усмехнулся. — Хотя Виктор Фёдорович и так внимателен. Просто он верит в свою машину. А без веры в такие дела не лезут.

- Благодарю. Пусть хоть тормоз приделает к своей ракете, - тихо добавил Сильванский.

- Тормоз? Как будто на ваших самолётах он есть. - усмехнулся Поликарпов.

- Есть, даже два, - кивнул Сильванский. - Сам воздушный винт и ещё один придумали летчики, которые бомбили с пикирования. Если разблокировать и частично выпустить шасси, самолёт резко тормозит. А с учётом того, как у меня шасси выпускаются, это даже безопасно.

Поликарпов только головой покачал.

Сильванский стоял у доски с итоговыми результатами испытаний и чувствовал, как его уверенность даёт трещину.

Числа, которые лётчики достоверно выжали из четырёх машин, показывали следующее:

· Як-1Л: скорость 600 км/ч на высоте 4000, 535 у земли, вираж 16 с, набор высоты 4000 м - 190 секунд.

· МиГ-7: скорость 670 км/ч на высоте 7000, 555 у земли, вираж 23 с, набор высоты - 178 секунд.

· И-185: скорость 640 км/ч на высоте 6000, 550 у земли, вираж 18 с, набор высоты - 182 секунды.

· И-185С: скорость 610 км/ч на высоте 6000, вираж 19 с, набор высоты 188 секунд.

И чуть ниже:

· ИС-5: скорость 610 км/ч на высоте 6000, вираж 25 с, набор высоты 190 секунд.

Он-то считал, что И-185 — безоговорочный победитель. А выходит, что МиГ-7 — быстрее и скороподъёмнее, и только в вираже проигрывает.

Поликарпов, стоявший рядом, хмурился. Он ожидал большего. Микоян, напротив, выглядел так, будто сбросил с плеч многомесячный груз. Яковлев, как всегда, был спокоен.

Кроме того, оценкой и границей для всех был немецкий трофейный «мессершмитт» модификации F, который раньше называли Хе-113 — пятьсот девяносто пять на высоте, вираж девятнадцать секунд, набор 4000 за 200 секунд. Этих чисел на доске, во избежание, не было, но все причастные были в курсе.

Яковлев подошёл к Сильванскому, когда тот задумчиво курил снаружи, с видом на летное поле.

Там было до сих пор оживленно. Прямо сейчас в ангар катили только севший Як. Машина и правда выглядела изящнее: обжатый фюзеляж, заниженный гаргрот, выпуклый обтекаемый фонарь, небольшие, но соразмерные крылья, вместо “бороды” под брюхом плавник радиатора. Почти Як-3.

— Нравится? — спросил Яковлев без обычной иронии.

— Лёгкий, — признал Сильванский. — Манёвренный. Но скорости — маловато.

— Для истребителя прикрытия — достаточно. — Яковлев говорил спокойно, без вызова, в уведомительном тоне. — Это не перехватчик. Не универсал. Это именно то, что нужно вашим штурмовикам. Вы же сами говорили: «Ему не хватает ведомого, который прикроет спину». Вот он.

Сильванский поднял бровь. Яковлев продолжил с той же интонацией человека, который всё просчитал:

— Ваш двухместный бомбардировщик — это именно то, что нужно для меня. Штурмовики с пушками слишком хороши как истребители. Штурмовики без пушек для меня безопасны. Им нужно прикрытие, и мои самолёты подходят для этого лучше других.

Сильванский усмехнулся про себя. Вот, значит, как. Вот почему двухместный бомбер пролетел со свистом через все проверки и пихается наркоматом в серию изо всех сил, несмотря на отставание по характеристикам от ИС-5 и отсутствие пушек.

— Спасибо, Александр Сергеевич, что просветили.

Яковлев коротко кивнул. В его глазах не было ни торжества, ни неловкости — только спокойное, деловое удовлетворение человека, который расставил фигуры на доске и теперь только ждёт, когда партнёр в полной мере оценит безвыходность комбинации.

III

Совещание проходило в главном здании НИИ ВВС в Кольцово. Здесь собрались все: генерал-майор Фёдоров, начальник института; представитель ГКО Маленков; Яковлев, уверенный и расслабленный; Микоян, напряжённый, но внешне спокойный; Поликарпов, молчаливый и сосредоточенный; и Сильванский, сидевший посередине.

Генерал-майор Фёдоров, начальник НИИ ВВС, поднялся из-за стола и прошёл к доске, где были выписаны итоговые цифры. Он был сух, подтянут, с той особой военной косточкой, которая не располагала к лишним разговорам. В комнате воцарилась тишина.

— Товарищи, — начал он, обведя взглядом собравшихся, — позвольте подвести итоги испытаний. В течение последних дней лётчики института выполнили полную программу замеров по трём машинам: Як-1Л конструктора Яковлева, МиГ-7 конструктора Микояна и И-185 в двух вариантах конструктора Поликарпова. Все три машины показали результаты, превосходящие трофейный «Мессершмитт» Bf-109F по основным параметрам. Задача, поставленная перед промышленностью в январе, выполнена.

Он сделал паузу, давая словам осесть, и продолжил, зачитывая с листа:

— Як-1Л: скорость шестьсот километров в час на высоте, пятьсот тридцать пять у земли, вираж шестнадцать секунд, набор высоты четыре тысячи метров за сто девяносто секунд. Вооружение — одна мотор-пушка ШВАК. МиГ-7: скорость шестьсот семьдесят на высоте, пятьсот пятьдесят пять у земли, вираж двадцать три секунды, набор высоты — сто семьдесят восемь секунд. Вооружение — две пушки ШВАК. И-185 в дюралевом варианте: скорость шестьсот сорок, вираж восемнадцать секунд, набор высоты — сто девяносто восемь секунд. Вооружение — три пушки ШВАК. Все три машины превосходят «Мессершмитт» по скорости и скороподъемности, а две из них - и в маневре.

Он отложил лист.

— Товарищи, — произнёс Маленков, не поднимая головы от книжечки, — заводы №21 и №31 простаивают. ЛаГГ-3 снят с производства. Что нужно, чтобы запустить на них новые истребители в кратчайшие сроки? Товарищ Яковлев?

Яковлев поднялся неторопливо и заговорил спокойно, без излишней жестикуляции, как человек, который давно продумал ответ и теперь лишь излагает его перед аудиторией, которая и так должна была догадаться.

— Товарищ Маленков, для запуска нового истребителя на двадцать первом заводе в кратчайшие сроки нужны три вещи. Первое: отработанная технология и готовая оснастка. Второе: доступные материалы — без дефицитного дюраля, хотя бы на первых порах. Третье: моторы, которые уже в серии и не требуют переналадки смежников.

Он сделал короткую паузу, обвёл взглядом собравшихся и продолжил с той же уверенной интонацией:

— Як-1Л удовлетворяет всем трём требованиям. Технология отработана на заводе №292 в Саратове, оснастка готова, её можно тиражировать. Конструкция — смешанная, сталь и дерево, дюраля требует минимум. Мотор М-105ПФ уже в серии, его выпускает завод №26, мощности позволяют расширить поставки. Я готов предоставить чертежи и оснастку для завода №21 в течение месяца. Через три месяца после этого завод сможет дать первую продукцию.

Яковлев сел. В комнате повисла тишина. Маленков сделал короткую запись в книжечке. Потом перевёл взгляд на Микояна.

Микоян поднялся резче, чем Яковлев — видно было, что он ждал своей очереди и готовился к этому вопросу.

— Товарищ Маленков, я хочу напомнить: на начало войны самым массовым истребителем нового поколения в строевых частях был именно МиГ-3. Три тысячи сто машин за сорок первый год — больше, чем любой другой новый истребитель. По технологичности и дешевизне производства МиГ не уступает Яку — а по лётным характеристикам превосходит. Шестьсот семьдесят километров в час на расчетной высоте — это больше, чем у любого другого советского истребителя.

Он перевёл дух и продолжил, уже спокойнее:

— Да, Як-1Л выигрывает в манёвренности. Но маневренность нужна тому, кто обороняется. Тому, кто крутится в свалке у земли, уходя от атак. А тот, кто атакует, кто догоняет разведчика или бомбардировщик на высоте, тому маневренность не нужна. Ему нужна скорость и скороподъёмность. МиГ-7 — это оружие нападения, а не обороны. И я готов развернуть его производство на заводе №21 в те же сроки, что и товарищ Яковлев. Технология отработана на заводе №1, оснастка готова. Мотор АМ-37 уже в серии. Машина деревянная, дюраля требует меньше, чем И-185. Я прошу учесть эти факты.

Микоян сел. Маленков сделал ещё одну запись в книжечке. Потом перевёл взгляд на Поликарпова.

Поликарпов поднялся медленно, без торопливости — он не готовился к этому вопросу заранее, не репетировал ответ. Он говорил так, как думал: спокойно, взвешенно, без попытки переспорить или перекричать.

— Товарищ Маленков, я не буду повторять то, что уже сказали коллеги. Як — самый манёвренный. МиГ — самый быстрый. Это правда. Но я хочу обратить внимание на другое. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Мы воюем почти год. За этот год мы потеряли огромное количество самолётов и лётчиков. Фронт требует не рекордсменов, а рабочих лошадок — машин, которые могут делать всё. Истребитель, который может и перехватить бомбардировщик, и связать боем «мессер», и, если потребуется, ударить по наземной цели — вот что нужно фронту. Мой И-185 — именно такая машина.

Он сделал паузу, потом продолжил, и в голосе его прозвучала та особая, глуховатая убеждённость, которая бывает только у людей, говорящих о деле всей жизни:

— И ещё одно. Мотор. И-185 летает на М-82 — том же моторе, что и штурмовики товарища Сильванского. Это означает единую ремонтную базу, единые запчасти, единое обучение техников. В условиях войны это не просто удобство — это экономия времени и ресурсов. Я не прошу невозможного. Я предлагаю проверенную машину, которую можно запустить в серию без долгой переналадки заводов. Стальной вариант И-185 совместим с технологией завода №153. Дюралевый вариант — для будущего, когда заводы дадут алюминий. А сейчас нужно дать фронту универсала. И я готов это сделать.

Он сел. Маленков сделал последнюю запись в книжечке. Потом перевёл взгляд на Сильванского. Все в комнате поняли: сейчас прозвучит тот самый вопрос, ради которого, возможно, и было затеяно это совещание.

— Товарищ Сильванский, — произнёс Маленков своим глуховатым, ничего не выражающим голосом, — ваш штурмовик, ИС-5, быстрее и вооружённее большинства представленных здесь истребителей. Однако ему нужно прикрытие. Кто справится с прикрытием лучше?

Сильванский задумчиво встал.

- МиГ-7 - лучший истребитель из представленных, но с прикрытием лучше других истребителей справится И-185. Однако лучше всего мои штурмовики защищать моими же штурмовиками. В отличие от истребителей они всегда будут рядом.

Маленков молча смотрел на Сильванского несколько секунд. Потом перевёл взгляд на свою книжечку, сделал короткую запись и закрыл её.

— Я услышал всё, что хотел. Решение будет принято в трёхдневный срок. Все свободны.

Он поднялся, взял книжечку и вышел из комнаты, не прощаясь.

Яковлев поднялся первым. Поправил галстук, взял папку и, ни на кого не глядя, направился к выходу.

Микоян подошёл к доске, где всё ещё висели итоговые цифры. Постоял, глядя на них, потом покачал головой. Взял свою папку и вышел — не так стремительно, как Яковлев, но тоже без лишних слов.

Поликарпов проводил его взглядом.

— Ну вот, — сказал он. — Ещё три дня.

Сильванский пожал плечами и вышел вслед за начальником института.

Телеграмма пришла через пять дней после возвращения Сильванского в Новосибирск.

Постановление ГКО. Сухо, коротко, по пунктам. Завод №21 — Як-1Л. Завод №31 — И-185. Заводу №153 — сохранить программу ИС-5 и ИС-4Б, увеличить выпуск. Поликарпову — командировка в Тбилиси для организации производства. ОКБ Поликарпова сохраняется в Новосибирске и продолжает работы по НБ и МПГ. МПГ в серии присваивается имя По-4, И-185 - По-3.

Поликарпов сидел за столом, перебирая бумаги, когда они вошли. Поднял голову, увидел бланк в руке Сильванского — и всё понял без слов. Протянул руку. Прочитал. Молча. Потом ещё раз, медленнее. Положил бланк на стол и долго смотрел в окно, где понемногу начиналась поздняя сибирская весна.

— Значит, Тбилиси, — произнёс он наконец.

— Юг, — сказал Сильванский. — Тепло.

Поликарпов усмехнулся. Невесело, но и без горечи. Скорее — с облегчением.

— Тепло, — повторил он. — И завод. И серия. И даже имя. Ты видел? И-185 в серии — По-3. А МПГ-1 — По-4. — Он покачал головой. — По-3. Поликарпов-третий. После По-2, который У-2.

Он встал, подошёл к маленькой карте с отметками линии фронта, висевшей на стене. Тбилиси был далеко — дальше, чем Москва, дальше, чем фронт. У самой южной границы. Но там был завод. Там была жизнь для его машины.

— Когда выезжать? — спросил он, не оборачиваясь.

— В телеграмме не сказано. Думаю, в ближайшие дни.

— Значит, надо собираться. — Поликарпов повернулся, и Сильванский увидел, что в его глазах — усталое, но несомненное удовлетворение. Не радость победы. Спокойствие мастера, которому наконец дали работу.

— Поздравляю, Николай Николаевич, — сказал Сильванский.

— И тебя, — ответил Поликарпов. — ИС-5 остаётся в приоритете. ИС-4Б — в серии. Мой И-185 — на новом заводе. И твои моторы теперь на двух машинах. Всё, как ты и задумывал.

Сильванский покачал головой.

— Я задумывал другое. Но это — лучше, чем могло быть.

Поликарпов кивнул, вернулся к столу и взял бланк.

— Знаешь, — сказал он, глядя на телеграмму, — когда я вез И-185 в Новосибирск, я думал, что это конец. Что машина не взлетит, что завод не дадут, что Яковлев сожрёт. А теперь — Тбилиси. Солнце. Горы. Новый завод. — Он усмехнулся. — Я даже рад. Честное слово.

— Я знаю, — сказал Сильванский. — Поэтому и пришёл.

Они помолчали. Потом Поликарпов сложил телеграмму, сунул её в карман пиджака и поднялся.

— Ладно. Пойду собираться. А ты, Александр Васильевич, держись тут без меня. Не давай Данишевскому разогнать всех технологов на подсобное хозяйство.

— Постараюсь, — усмехнулся Сильванский. — И ты там, в Тбилиси, не загорай слишком долго. Нам ещё НБ доделывать.

Поликарпов кивнул, пожал руку и вышел. Сильванский остался в его кабинете один. Подошёл к окну. За стеклом было ещё серо и холодно. А где-то далеко, в Тбилиси, вовсю цвели сады. И там, на новом заводе, скоро начнут собирать По-3 — машину, которая ещё недавно была никому не нужна. Теперь она будет воевать.

Эпилог

Новосибирск - Молотов. Конец апреля 1942 года.

На следующий день после телеграммы Поликарпову, в тот момент, когда Сильванский изучал заключение о завершении государственных испытаний ИС-4Б, пришла ещё одна спецтелеграмма.

Сильванский прочитал. Подпись - Шахурин. Содержание - три пункта, каждый из которых менял расстановку сил.

Первое: развернуть производство ИС-4Б на заводе № 381 в Нижнем Тагиле.

Второе: расширить производство ИС-5 на заводе № 153 в Новосибирске, план по ИС-4 во втором квартале сократить. По факту - прекратить, уже выпущенных достаточно.

Третье: выделение фондов по дюралю и станкам для завода № 153 согласовано.

Он откинулся на спинку стула и задумчиво закурил. Яковлев всё-таки продавил ИС-4Б - это было ясно ещё с Кольцово. Но если двухместный бомбардировщик не мешает ИС-5, то и бог с ним. ИС-4Б - не ложь. Он может бомбить с пикирования, может держать удар, а после замены пулемётов на УБ его стрелок сможет оборонять хвост. Машина выполнит свою работу, даже если все считают бомбер всего лишь неудачей и аргументом в аппаратной игре.

Но всё это упиралось в один вопрос: моторы. ИС-5 требовал М-82, и расширение его выпуска означало, что Швецов должен дать больше двухрядных звёзд. А ИС-4Б требовал М-63 или М-62 - однорядные звёзды, производство которых, наоборот, должно было сокращаться вместе с планом по ИС-4. Откуда же взяться лишним моторам?

Сильванский потянулся к спецтелефону.

- Есть у меня три новости, и все три - важные. - начал Швецов после приветствия.

- Я по поводу моторов для ИС-4Б, - уточнил Сильванский.

- Знаю, - ответил Швецов. - Уже в курсе. Вы не волнуйтесь: моторы для них придут не от меня.

Сильванский нахмурился.

- А откуда?

- От союзников. Будут поставки однорядных звёзд по ленд-лизу. Американцы будут присылать свои «Райт-Циклоны» - тысяча двести лошадей, девять цилиндров. Как раз под ваш ИС-4Б. А мне поручено их осваивать, испытывать и вносить в серийные М-63 все новшества, которые у них есть. Так что и вам работа, и мне.

- Это хорошо, - медленно произнёс Сильванский. - А что за две другие новости?

- Плохая и хорошая, - усмехнулся Швецов. - С какой начать?

- С плохой.

- На М-82 у вас появились конкуренты. Сухой по приказу наркомата восстанавливает производство Су-2 с М-82 на заводе № 135 - это здесь же, в Молотове. И запускает в серию штурмовик Су-4, тоже с М-82. Я советую вам зайти и посмотреть. Это серьёзные машины.

Сильванский помолчал, переваривая. Су-4 - это модернизация Су-2, машины, которую любили лётчики. С новым мотором она станет быстрее и опаснее. А если ещё и Су-6 появится... Вслух он спросил:

- А хорошая новость?

- В Омске, на эвакуированном моторном заводе из Запорожья, остановили производство М-88. Теперь там будут делать М-82. Это значит, что моторов хватит всем: и вам, и Поликарпову, и Сухому. Узкое место развязывается, Саша. Через полгода М-82 будет не дефицитом, а массовым продуктом.

Закончив разговор, Сильванский положил трубку и долго сидел, глядя в окно. Он опять всё упускал. Су-4 уже строится, М-82 делают в Омске, американские моторы едут через океан, а он узнаёт об этом последним. Чтобы быть в узле всех потоков информации и ресурсов, нужно сидеть не в Новосибирске, а в Москве. На вершине иерархии.

Но он здесь. И здесь его работа.

III

Выбраться в Молотов, к Сухому, было непросто.

Чего стоило копирование чертежей и техкарт ИС-4Б и решение, кого из ОКБ отправлять в командировку в Нижний Тагил - в результате туда надолго отправлялись большинство замов и часть начальников отделов, а остальным придется висеть на проводе и помогать по телефону...

Но он смог.

Завод № 135 встретил его привычным гулом станков и запахом горячего масла. Павел Осипович Сухой ждал у входа - стройный, подтянутый, в белой рубашке без галстука, с накинутым на плечи серым пиджаком. Он стоял, чуть склонив голову набок, и в его острых, пристальных глазах не было ни радушия, ни неприязни - только сосредоточенное внимание человека, который привык сначала выслушать, а потом говорить.

- Здравствуйте, Александр Васильевич, - произнёс он негромко, и Сильванский сразу обратил внимание на его голос - тихий, спокойный, с хрипловатыми нотками. Голос человека, который не привык повышать его ни при каких обстоятельствах.

- Здравствуйте, Павел Осипович. Спасибо, что нашли время.

Сухой коротко кивнул - без лишних жестов, без улыбки. Не потому что был неприветлив, а потому что не видел нужды в церемониях.

- Пройдёмте. Покажу машины, - сказал он и, повернувшись, пошёл по цеху. Двигался он легко, несмотря на возраст, и Сильванский отметил про себя его подтянутость - ни капли лишнего веса, ни налёта кабинетной рыхлости.

В цехе, у двух машин, Сухой остановился и положил ладонь на капот первой.

- Су-4. Модернизация Су-2 под М-82. Крыло - деревянное, не металл.

Говорил он коротко, без лишних подробностей - только то, что имело значение для дела. Сильванский обошёл машину. Тот самый Су-2, только лучше. Простая, надёжная, без претензий. Дерево и сталь. То, что нужно для массовой войны. Он сам сделал такую.

Сухой перешёл ко второй машине - более тяжёлой, толстой.

- Су-6. Тоже М-82. Бронирование - как у вас, но компоновка другая.

Он говорил это спокойно, без гордости и без самоуничижения. Просто констатировал факты. Сильванский внимательно осмотрел бронекапсулу, моторную установку, расположение кабины. Всё было продумано, всё было на своих местах. Ни одной лишней детали - как в хорошем стихотворении, где каждое слово на вес золота.

Как у него - только он свои знания принес из будущего, а Сухой свои создавал здесь и сейчас.

И парадокс в том, что пытаясь создать ему конкурента, Яковлев и наркомат продвигали Су-4 - машину не хуже, а заметно лучше, чем его эрзац-бомбер.

В кои-то веки.

- Хорошая машина, - сказал он наконец.

- Знаю, - коротко ответил Сухой, и в его голосе не было ни тени заносчивости - только спокойная уверенность мастера.

Они постояли молча. Два конструктора, два конкурента, два человека, чьи машины скоро встретятся в небе над фронтом - не как враги, а как соратники.

- Удачи, Павел Осипович, - сказал Сильванский.

- И вам, Александр Васильевич, - ответил Сухой, и в его тихом голосе прозвучало что-то похожее на уважение.

Сильванский вернулся домой в последний день апреля 1942 года. Весна наступала медленно, как всегда в этих краях, но неотвратимо - и уже почти наступила.

Он знал, что в его родной истории май сорок второго обернулся катастрофами. Керчь. Харьков. Немецкое наступление, которое разорвало фронт и открыло дорогу к Сталинграду. Сейчас там, на юге фронта, уже воюют полки, вооружённые его штурмовиками. Они идут в бой, поддерживая отчаянное советское наступление, начатое идиотами Тимошенко и Хрущевым - а он может только отслеживать сводки отдела эксплуатации.

Он дал фронту живучие штурмовики с мощным вооружением вместо того, что было. Дал скоростные истребители - лучше тех, что были в сорок третьем. Дал бомбардировщики Туполева на годы раньше. Поликарпов с его лёгкой руки дал фронту лёгкий транспортник, который уже воюет и снабжает.

Но достаточно ли этого?

Он не знал ответа. Знал только, что сделал всё, что смог. Его машины были лучшими, какими только можно было сделать их здесь и сейчас. Остальное зависело не от него.

- Александр Васильевич? От Авдеева телефонограмма. Сообщает, что у него получилось. Просил зайти.

Сильванский улыбнулся.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге