Авиаконструктор-2. Война за технологию

Глава 1. Первый день

Новосибирск, завод №153, 23 июня 1941 года

I

Сильванский вошёл в проходную в половине восьмого утра, и сразу понял: что-то не так.

Обычно в это время завод уже гудел. Станки гудели, краны ползали по рельсам, из цехов тянуло мазутом и горячей фанерой. Сегодня было тихо. Не мёртво, а тревожно-тихо, как перед грозой, когда воздух давит и хочется выдохнуть, но не получается.

У проходной толпились люди. Несколько человек стояли у репродуктора, прикрученного к столбу. Репродуктор молчал. Кто-то курил, кто-то перешёптывался, кто-то просто смотрел в землю.

- Александр Васильевич! - к нему бросился молодой парень, которого Сильванский с трудом узнал. Кажется, из сборочного цеха. Глаза у парня были лихорадочные. - Война! Слышали? Вчера в шесть утра немцы напали!

- Слышал, - спокойно ответил Сильванский. - По радио.

Парень моргнул, сбитый с толку таким спокойствием.

- А вы... вы что же? Мы ж должны... в военкомат надо! Пока без нас там не...

- Военкомат, - повторил Сильванский. - Тебя призвали?

- Нет, но...

- Значит, работай. - Сильванский обошёл его и направился к цеху.

Из проходной вышел Тихомиров. Выглядел он непривычно - без халата, в пиджаке, с газетой под мышкой. Увидев главного, кивнул, но без обычной бодрости.

- Илья Семёнович, - Сильванский подошёл ближе. - Что у нас?

- А что у нас... - Тихомиров оглянулся на толпу у проходной. - Люди в шоке. Завод стоит. Кто пришёл, кто нет. Директор в городе, его вызвали.

- Куда?

- В обком. - Тихомиров достал папиросу, закурил. - Я с утра по радио слушал. Ничего определённого. Левитан вчера сказал, что война, а сегодня - тишина. Только музыка да сводки, что наши отбивают атаки. - Он помолчал. - Александр Васильевич, вы не думаете... ну, что там?

Сильванский посмотрел на него. Тихомиров был старше, опытнее, но сейчас в его глазах читалось то же, что у парня у проходной - растерянность.

- Думаю, что воевать придётся долго, - сказал Сильванский. - И что мы должны делать самолёты. Чем больше - тем лучше. Это наша война, Илья Семёнович. Не окопная - станочная.

Тихомиров усмехнулся криво.

- Это вы так спокойно... А люди-то? Вон, посмотрите.

Сильванский посмотрел. У сборочного корпуса стояла кучка женщин в косынках. Знаменитая “девичья бригада”. Они не работали, а просто стояли, прижавшись друг к другу, и молчали. Кто-то всхлипывал. У стапелей, где вчера ещё кипела работа, сейчас не было ни души.

- Пойдёмте, - сказал Сильванский. - По цехам пройдёмся.

II

Они прошли сборочный. Пусто. Стапели замерли, фермы нависали над недособранными фюзеляжами, на верстаках лежали инструменты, брошенные на полуслове. Пахло деревом, лаком и тишиной.

- Всех не удержишь, - сказал Тихомиров. - Утром человек пять из механиков ушли в военкомат. Кричали, что без них немцев не победят.

- Вернутся, - ответил Сильванский. - Военкомат им скажет: у вас бронь. Идите работайте. Завтра же вернутся.

- А если не вернутся?

- Значит, я пойду к военкому. Или к Данишевскому. Или выше. - Сильванский остановился у стапеля, где собирали ИС-5. Фюзеляж был почти готов, только хвостовые балки стояли отдельно, примотанные к стеллажам. - План на второй квартал не выполнен. В июне сдали всего тридцать машин, а нужно сорок две. Третий квартал начинается скоро. Мы должны сделать не меньше.

Тихомиров помолчал.

- Александр Васильевич, - сказал он осторожно, - а вы не думаете, что теперь не до планов? Что всё изменится?

- Всё изменится, - согласился Сильванский. - Но планы останутся. Только станут больше. И сроки - короче. - Он повернулся к Тихомирову. - Илья Семёнович, вы что, думаете, я не готовился? Ещё когда когда мы первый ИС запускали, я уже знал, что война будет. Поэтому я сделал так, чтобы наш самолёт можно было делать быстро. Из того, что есть. С моторами, которых много. Не нужно ни новой технологии, ни больше алюминия. Фанера, сталь, клей - это у нас есть. Бронелисты - запас на три месяца. Моторы - вчера пришёл эшелон, двадцать М-82. Ещё пятьдесят - в дороге.

Тихомиров слушал, и его лицо постепенно менялось. Не то чтобы прояснялось - скорее, собиралось, становилось деловым, как на совещании.

- Вы, значит, знали, - сказал он. - И молчали.

- Я догадывался, - поправил Сильванский. - И готовился. Как мог. Теперь наша задача - не дать заводу встать. И не дать закрыть нашу линию. Потому что сейчас начнется всякая чехарда, неразбериха, будут всякие приходить и опять говорить: «Давайте всё перестраивать под Яковлева, под Ильюшина». А мы не дадим. У нас есть своя машина. Которая летает, воюет и возвращается. Её нужно делать. Много. Быстро. И не переключаться на другое.

- Это вы директору скажете, - Тихомиров усмехнулся. - И в наркомат. Там сейчас...

- Скажу, - кивнул Сильванский. - Но сначала, если Данишевского нет, я должен сделать, чтобы завод работал. Сегодня. Сейчас. Пока люди не разбежались, пока не начались безобразия.

Они вышли из сборочного. На улице солнце уже поднялось, но было нежарко - ветер с Оби тянул прохладой. У столовой толпились люди, но не за едой - всё так же переговаривались, курили, смотрели на дорогу, откуда мог прийти кто-то с новостями.

- Соберите инженеров, - сказал Сильванский. - И мастеров. Через час. Я скажу то же, что вам. И ещё скажу о брони. Кто должен остаться на заводе - останется. Кто пойдёт в военкомат - пусть идёт. Но завтра они должны быть на рабочих местах.

- А если военкомат их призовёт?

- Не призовёт, - твёрдо сказал Сильванский. - Потому что я позвоню в обком. Или в Москву. У нас есть бронь на всех ключевых специалистов. Я её готовил в мае, когда вышло постановление о мобилизационных планах. Она лежит у меня в сейфе. - Он посмотрел на Тихомирова. - Я к войне готовился, Илья Семёнович. Не как военный - как конструктор.

Тихомиров остановился, достал папиросу, закурил. Помолчал, глядя на пустой стапель.

- А скажите, Александр Васильевич... вы, значит, всё продумали. И про план, и про бронь. А если Швецов не даст М-82? Если наркомат скажет: берите что есть, а остальное - на потом?

Сильванский усмехнулся.

- На этот случай у меня есть второй план.

- И какой же?

- Если М-82 не хватит - переходим на М-63. Будет ИС-4. Скорость ниже, две пушки. Моторов М-63 у нас на складе девяносто штук, ещё сто пятьдесят Швецов отгрузил в мае. Запасов винтов, бронелистов, фанеры - на три месяца. Технология та же, стапели те же. Разница - в развесовке, мотораме и капоте. Переналадка - три дня.

Тихомиров хмурился.

- А если и М-63 кончатся?

- Тогда, - Сильванский вздохнул, - Мотор М-62. Скорость 470. Не быстрее И-16, но все лучше, чем Ил-2.

Тихомиров посмотрел на него странно.

- И это ещё не всё?

- Да. Мы ведь может брать и ставить даже М-25. Придется облегчать нос, убирать пулемёты... Но с убирающимся шасси, с дюралевым капотом машина будет быстрее, чем первые наши ИСы. Но это на крайний случай. А пока и М-62 у нас на складе полсотни. Чертежи отработаны, серийный выпуск шёл два с лишним года. Любой мастер в сборочном соберёт такой с закрытыми глазами. Если ГКО скажет: «Давай любые самолёты, лишь бы летали», - мы дадим. И будем делать их сотнями, пока хватит фанеры и клея.

Тихомиров докурил, затушил папиросу о подошву.

- Значит, выстроили, - сказал он. - Четыре ступени. И на каждой - свой самолёт.

- Четыре ступени, - кивнул Сильванский. - Потому что война, Илья Семёнович, это не только скорость и пушки. Моторы могут не прийти, заводы - встать, эшелоны - разбомбить. А самолёты нужны будут всё равно. И они будут. Даже если придётся делать ИС-2 с костылём, старым шасси и капотом-кольцом. Лишь бы летали, лишь бы наши лётчики на них возвращались.

Тихомиров усмехнулся, покачал головой.

- Ладно, - сказал он. - Пойду собирать народ. А вы, Александр Васильевич... вы бы к директору сходили. Он, небось, в обкоме сейчас сидит, слушает, что делать. А вы ему скажите: у нас всё готово.

- Схожу, - ответил Сильванский. - Как только он вернётся.

Они разошлись. Сильванский прошёл к главному корпусу, где находился его кабинет.

III

Оставшись один, Сильванский открыл окно. С улицы потянуло гарью - где-то жгли мусор, как будто наступило воскресенье, а не первый день войны. Внизу, у проходной, всё так же толпились люди. Он видел их мечущиеся фигуры, слышал обрывки разговоров, поднимавшиеся к его кабинету.

Он достал папиросу, закурил. Впереди - мобилизационные планы, добровольно-принудительная сверхурочная работа, упрощения технологий - и конечно же развитие самолётов, потому что ИС-5 это очень хорошо для начала войны, но для конца будет уже только терпимо.

Но главная проблема в другом - в людях, как обычно. Нужно увеличить мощность завода, а это не увеличить без увеличения доступных человеко-часов, а их не увеличить, если рабочих убьют на фронте. Нужно наоборот, срочно набирать новых рабочих, учить их, пока не вышли мобпланы, пока не возник дефицит кадров. Но главная беда будет даже не в этом.

В эвакуированных. В Новосибирске разместят новые авиазаводы и конструкторские бюро - он не знал, пока, какие и сколько, этого ещё не знают даже в Москве. Их привезут к нему, на его территорию, потребуют делиться ресурсами, и, конечно, они захотят ставить свои самолёты, доказывать, что их схемы лучше.

Он затушил папиросу, посмотрел на часы. Через полчаса - собрание. Нужно было готовиться. Говорить людям то, что они должны услышать: работаем, ни шагу назад, победа будет за нами, бронь есть, план будет выполнен. Спокойно, чётко, ярко.

Он взял папку для солидности, вышел из кабинета.

В приёмной его ждал Тихомиров.

- Собрал? - спросил Сильванский.

- Собрал. Ждут. - Тихомиров кивнул на закрытую дверь актового зала. - Только, Александр Васильевич... там и механики, и мастера, и женщины из сборочного. Все взбудоражены. Утром из военкомата приходили, забирали ребят. Кто-то ушёл сам.

- Знаю. Сейчас скажу.

- А что скажете? - Тихомиров понизил голос. - Что война? Они и так знают. Что делать - не знают. Ждут, что начальство скажет: надо так, надо эдак.

- Скажу, что надо работать. - Сильванский взялся за ручку двери. - Что завтра, послезавтра, через месяц - мы будем делать самолёты. Что от этого зависит, сколько наших ребят вернутся домой. И что каждый, кто сейчас сбежит в военкомат, только навредит. Потому что без самолётов не победить.

Тихомиров посмотрел на него.

- Вы верите, что они послушают?

- Должны. - Сильванский открыл дверь. - У них нет другого выхода.

В актовом зале было людно и душно. Два десятка человек сидели за длинным столом, курили, перешёптывались. Увидев Сильванского, замолчали.

Он прошёл к своему месту, положил папку, оглядел лица. Испуганные, растерянные, но ещё не сломленные.

- Товарищи, - сказал он. - Война началась. Об этом вы уже знаете. Я скажу вам то, чего вы не знаете. Наш завод включён в план мобилизации. Мы будем делать самолёты. Много. Быстро. В три смены. Планы будут увеличены минимум в два раза. Это много. Но это реально. Мы к этому готовились.

Кто-то в заднем ряду кашлянул.

- А как же фронт? - спросил голос. - Нам-то что, сидеть здесь, пока другие воюют?

Сильванский узнал молодого слесаря из механосборочного, кажется, фамилия была Гусев. Вчера ещё работал, сегодня - с горящими глазами.

- Сидеть? - переспросил Сильванский. - Ты, Гусев, думаешь, что на заводе сидят? А кто, по-твоему, делает самолёты, на которых наши лётчики будут сбивать немцев? Ты пойдёшь в военкомат, тебя зачислят в пехоту, дадут винтовку - и будешь ты оболтусом с винтовкой. А здесь ты важный кадр, пока ты здесь, завод каждый день выпускает два самолёта. И на этих самолётах лётчики собьют три «мессера», сожгут два танка, вернутся домой. И скажут: спасибо, Гусев, ты нас спас.

В зале стало тихо.

- Бронь, - продолжал Сильванский, - на всех квалифицированных рабочих и инженеров оформлена. Я сам подписывал списки. Военкомат не имеет права вас призвать. Если кто-то пришёл сегодня и сказал: «Иди на фронт» - скажите, что вы работаете у Сильванского, и пусть звонят мне. Я разберусь.

Он выдержал паузу.

- А теперь - по цехам. Завтра завод должен работать в полную силу. У нас есть день, чтобы войти в рабочий ритм. Потом будет поздно. Вопросы?

Он послушал тишину, взял папку.

- Всё. Работаем.

Люди начали расходиться. Гусев задержался у двери, хотел что-то спросить, но Сильванский его опередил.

- Ты что, Гусев, на фронт рвёшься?

- А что мне здесь... - парень опустил глаза. - Я, может, на фронт хочу. Своими руками немцам врезать.

- Врежешь, - Сильванский подошёл ближе. - Научи себе сменщика сначала, чтоб тебя заменить мог. Тогда и тебя на фронт отпустим, и завод работать продолжит.

Гусев посмотрел на него, кивнул и вышел.

Люди ушли. Сильванский остался один. В окно бил солнечный свет, и на полу лежали длинные тени. Где-то далеко, за рекой, гудел гудок - паровоз, наверное, вёл состав с заводом или с солдатами. Война начиналась. Не с парада и не с речей - с тишины в цехах, с растерянных лиц, с первого дня, когда нужно было заставить людей поверить, что их работа важнее винтовки.

Он подошёл к окну. Внизу, у проходной, толпа поредела. Кто-то пошёл в цеха, кто-то всё ещё стоял, но уже не так плотно.

Первая проблема поймана в зародыше. Панику на заводе удалось остановить. Но ещё остался обком, куда вызвали директора завода. Там наверняка то же самое.

Глава 2. Директор

Новосибирск, завод №153, 23 июня 1941 года, полдень

I

Сильванский сидел в своём кабинете, когда внизу, у проходной, загудел мотор. Он выглянул в окно - черный пафосный лимузин директора заворачивал к главному корпусу, оставляя за собой шлейф пыли. Данишевский вернулся.

Он спустился вниз, встретил директора у входа. Иван Михайлович выглядел усталым - не столько физически, сколько той особой, въевшейся в лицо усталостью человека, который несколько часов слушал паникующих идиотов.

- В кабинет, - бросил Данишевский, проходя мимо.

Они поднялись на второй этаж. Директорский кабинет был больше, чем у Сильванского, с тяжёлым столом, портретами на стенах и огромной картой Советского Союза, на которой ещё не было линии фронта, но уже угадывалась тревога. Данишевский скинул фуражку, сел, достал бутылку, налил себе, хлопнул без закуски, и наконец выдохнул.

- Ну, рассказывай, - сказал он, прикуривая. - Что у тебя?

- Завод почти не работал сегодня, - начал Сильванский, садясь напротив. - С утра люди толпились у проходной, не знали, что делать. Человек пять ушли в военкомат, остальные разошлись по цехам, но встали. Я провёл собрание с инженерами и мастерами, объяснил ситуацию.

- Объяснил? - Данишевский усмехнулся криво. - А ты сам-то её знаешь?

- Знаю столько же, сколько и вы, Иван Михайлович. Война. Мобилизация. Планы увеличат, как же без этого. - Сильванский выдержал паузу. - В обкоме что сказали?

Данишевский помолчал, затянулся, выпустил дым к потолку.

- В обкоме, Александр Васильевич, ничего не сказали. - Голос у него был глухой, будто он выдавливал слова. - Сидят. Ждут. Москва молчит. Вчера Молотов выступил, сегодня - тишина. Левитан только сводки читает: «Наши войска отражают атаки». А какие атаки? Где? Кто? Ничего не понятно.

Он встал, прошёлся по кабинету.

- Первый секретарь, Пуговкин, собрал директоров заводов, военкома, облвоенкома. Сказал: «Товарищи, началась война. Работаем по плану. Ждём указаний из Москвы». И всё. Указаний нет. Планы есть, а как их выполнять - не знаем. Мобилизацию объявили, а по каким статьям - непонятно. Кого призывать, кому давать бронь - разбирайтесь сами.

Он остановился у карты, посмотрел на неё, будто ждал, что она сама подскажет ответ.

Сильванский слушал, и в нём росло холодное, тяжёлое спокойствие. Он знал это чувство - когда вокруг разброд и шатания, а ты должен быть скалой, потому что иначе всё рухнет.

- Иван Михайлович, - сказал он, - Я сейчас кое-что скажу.

Данишевский посмотрел на него, прищурился.

- Давай.

- Нового плана у нас нет. Но старый-то есть, за него спросят. Мало того, у нас то к новому году, то к первомаю план повышают, ответный, встречный. Неужели сейчас не повысят? Да сразу раза в два.

- И что ты предлагаешь?

- Я предлагаю, - Сильванский выдержал взгляд, - не ждать. Люди сегодня ушли из цехов, потому что не знали, что делать. Завтра они могут не прийти вовсе, если увидят, что начальство сидит сложа руки. Нужно дать им работу. Нужно сказать: вот вам задание, выполняйте. Это успокаивает лучше любых речей.

Данишевский сел, затушил папиросу.

- А что ты им скажешь?

- Я скажу, что мы готовимся к увеличению выпуска. Что план будет увеличен минимум в два раза. Что нам нужно прямо сейчас увеличить набор новых рабочих, потому что старых заберут в армию. Что нужно упрощать технологию, чтобы новые, необученные люди могли собирать самолёты. - Сильванский помолчал. - Всё же очевидно. И есть пара идей.

Данишевский поднял бровь.

- Какие идеи?

- Две, - Сильванский пододвинулся ближе. - Первое - кадры. Завтра же нужно подать заявку в военкомат на бронь для всех квалифицированных рабочих, инженеров и технологов. Списки у меня готовы. Одновременно - начать набор, попросить помощи у обкома. Обучать будем на месте, старые кадры передают навыки новым. У нас есть максимум месяц, пока не началось. Потом... Потом всё равно придется это делать.

- А второе?

- Второе - технология. - Сильванский достал из кармана сложенный лист, развернул на столе. - Наши самолёты собираются по старым лекалам. Каждый фюзеляж подгоняют вручную, под каждый узел - свои допуски. Это долго. Для новых рабочих - тем более. Нужно вводить круглые монтажные размеры.

Данишевский нахмурился.

- Это что за зверь?

- Система, когда все размеры сведены в одну сетку. Ферма фюзеляжа, узлы крепления мотора, стыки крыла - всё делается по единой сетке. Тогда детали из разных цехов будут стыковаться без подгонки. Слесарю не нужно подпиливать, подгибать, подгонять. Он просто берёт готовый узел и прикручивает его. Быстро. Дешево. И любой новичок справится. В КБ Поликарпова такое предлагали.

Он видел, как меняется лицо Данишевского. Скепсис сменялся интересом, интерес - напряжённым размышлением.

- Это же авиационные нормали, о которых наркомат с мая твердит. Но какой в них толк, если шаблоны для узлов старые, кривые, кто как чертеж прочитал, так и сделал?

- Будем плазово-шаблонный метод внедрять. Рисовать чертежи в масштабе один к одному на фанере, плазы, и с них делать точные металлические шаблоны.

- Это считай целый цех добавлять. А ты хоть представляешь, сколько времени займёт переналадка? План к чертям завалим!

- Вы это у меня спрашиваете? - удивился Александр. - Я могу сказать, что переделать все чертежи в ОКБ займёт неделю. И то потому, что Семёнов уже начал. А без этой переналадки завод завалит уже план, что нам в июле поставят.

Данишевский встал, подошёл к карте. Сильванский видел его спину, широкие плечи, напряжённые, как у человека, который готовится поднять непосильный груз.

- А если, - сказал директор, не оборачиваясь, - если нам скажут: всё, хватит экспериментов, переходите на Як-1 или МиГ-3? Как тогда твои круглые размеры и плазы с шаблонами?

- Тогда я пойду в наркомат, - твёрдо ответил Сильванский. - И скажу: у нас есть отлаженное производство, есть обученные люди, есть самолёт, который уже воюет и показал себя хорошо. И если вы перестроите завод под чужую машину, вы потеряете полгода выпуска. А война, Иван Михайлович, за полгода может многое решить.

Данишевский повернулся. В его глазах была не злость - скорее усталое, тяжёлое понимание.

- Ты уверен?

- Уверен, - сказал Сильванский.

- Ладно. Давай по твоему плану. Списки на бронь - сейчас мне на стол. Набор рабочих - начну сегодня же, позвоню в горком. Круглые размеры - готовь чертежи, покажешь технологам. И, - он посмотрел на Сильванского в упор, - если что пойдёт не так - я скажу, что это была твоя инициатива. Понял?

- Понял, - ответил Сильванский. - А если пойдёт так, как надо?

- Тогда, - Данишевский усмехнулся уже по-другому, - тогда мы с тобой, Александр Васильевич, ещё повоюем.

Он сел за стол, взял телефонную трубку.

- А теперь иди за списками. Мне с ними звонить в военкомат, объяснять, почему моих инженеров нельзя призывать. И, - он задержал Сильванского взглядом, - спасибо. За то, что готовился. За то, что не растерялся. Я, знаешь, там, в обкоме, смотрел на этих растерянных мужиков и думал: ну, всё, началось. А ты, оказывается, уже всё продумал.

- Не всё, - честно сказал Сильванский. - Но кое-что - продумал.

Он вышел, закрыл за собой дверь. В коридоре было тихо, только где-то далеко, в цехах, начинал оживать завод. Первый робкий стук станка, потом другой, третий. Люди возвращались к работе.

II

К вечеру завод загудел. Не так, как в обычные дни, когда станки стучали ровно, ритмично, и гул этот был привычным, почти уютным. Сейчас он звучал по-другому - тревожно, неровно, с провалами и всплесками, будто оркестр, который ещё не нашёл свою тональность. Но это был гул работающего завода. И это было главное.

Сильванский стоял у окна своего кабинета, смотрел, как внизу, у проходной, расходятся люди. Они шли медленно, не спешили, оглядывались, переговаривались. Кто-то остановился у репродуктора, прислушался. Репродуктор играл музыку.

В дверь постучали. Вошёл Тихомиров.

- Ну что, - сказал Сильванский, не оборачиваясь, - все вернулись?

- Почти. - Тихомиров подошёл к столу, положил папку. - Из военкомата вернулись трое. Двое ещё там, ждут чего-то. А остальные - работают.

Он помолчал. Сильванский посмотрел на него.

- А вы, Илья Семёнович, - тот повернулся, - вы как? Держитесь?

Тихомиров достал папиросу, закурил.

- Держусь, - сказал он. - Жена плачет, сына забирают. Двадцать второго года рождения, призывной. Завтра уходит. - Он помолчал. - Я ему говорю: ты, главное, живи. А он: «Папа, я на фронте, а ты на заводе. Кто больше сделает для победы - ещё неизвестно». - Тихомиров усмехнулся. - Молодой, а умный.

Сильванский смотрел на него, и вдруг подумал, что этот человек - с его усталыми глазами, с сединой в усах, с вечной папиросой в зубах - будет держаться до конца. Потому что у него нет другого выбора. Потому что у всех них нет другого выбора.

- Илья Семёнович, - сказал Сильванский, - помните нашу задумку про круглые размеры? Так оказывается не задумка это, про авиационные нормали из наркомата я только сегодня услышал. Пора. Я поговорил с Данишевским. Он согласился. Семёнов уже начал работать. Через неделю нам нужны первые рабочие чертежи.

- Понял, - Тихомиров кивнул. - Сделаем.

Он вышел. Сильванский остался один. За окном темнело, на западе, за Обью, догорала заря. Где-то там, за тысячи километров, уже рвались бомбы, горели города, умирали люди. А здесь, в Новосибирске, было тихо.

За окном репродуктор ожил. Зашипел, прохрипел, и голос Левитана - спокойный, твёрдый, как приговор - начал читать сводку. Сильванский прислушался. Наши войска вели бои на границе, отражали атаки, несли потери. Ничего определённого. Ничего утешительного. Но голос звучал, и это было главное.

Глава 3. Первые недели

Новосибирск, июнь-июль 1941 года

I

Сильванский сидел в своём кабинете, перебирал бумаги и чувствовал, как гудит спина после очередной бессонной ночи. За окном стоял белый летний вечер, такой же, как почти месяц назад, в первый день войны. Но всё вокруг изменилось.

Война шла уже почти четыре недели. Сводки приносили тяжёлые вести: немцы рвались к Смоленску, наши отступали. Москва говорила голосом Левитана, который читал сводки всё более жёстким тоном. А завод - его завод - за эти четыре недели успел прожить целую жизнь.

Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Двадцать третье июня, первый день, когда он вошёл в пустые цеха и понял: если сейчас не взять всё в свои руки, завод встанет. Тогда они с Тихомировым ходили по сборочному, смотрели на брошенные стапели, слушали тишину. А потом было собрание, разговор с Данишевским, списки на бронь, которые он успел подготовить ещё в мае, - и работа, работа, работа.

В первые дни после начала войны всё решалось на ощупь. Данишевский мотался в обком, возвращался мрачным, пил чай с коньяком и ругался.

- Пуговкин письмо Сталину отправил, - сказал он однажды. - Требует семь тысяч восемьсот пятьдесят рабочих. Шестьсот пятьдесят инженеров. И восемь квалифицированных специалистов, которые знают производство самолётов, - отдельной строкой.

- А мы? - спросил Сильванский.

- А мы, - Данишевский усмехнулся, - мы пока сами как-нибудь.

И они действовали сами.

II

Двадцать шестого июня вышел указ - тот самый, который теперь знал каждый рабочий в стране: сверхурочные, отмена отпусков, рабочий день до двенадцати часов. Сильванский прочитал его в газете и пришел к директору.

- Иван Михайлович, - сказал он, - теперь у нас есть право держать людей в цехах столько, сколько нужно. Вопрос в том, как заставить их работать, а не просто отсиживать часы.

Данишевский тогда помолчал, закурил.

- А вы, Александр Васильевич, не думаете, что люди и так поймут? У многих сыновья на фронте, мужья. Они сами будут работать, не выгонишь.

Сильванский подумал о сыне Тихомирова, которого забрали в первый же день. О Гусеве, который рвался в военкомат, но остался и теперь уже сам учил новичков собирать крылья. О женщинах из «девичьей бригады», которые перестали плакать и взялись за инструмент, потому что поняли: мужья вернутся только на их самолётах.

- Поймут, - сказал он. - Но указ - это указ. Пусть знают, что начальство тоже не дремлет.

Это разговор обернулся долгими совещаниями с конструкторами и технологами, расчётами, выпитыми чайникам чая и выкуренными пачками сигарет. Они перестроили графики, разбили смены так, чтобы опытные рабочие не выматывались больше обычного, а новички успевали перенимать навыки. Станки замолкали только на пару часов в сутки, когда техники проводили срочную профилактику.

III

Тридцатого июня в Москве создали ГКО. Сильванский узнал об этом из газеты, которую принёс Тихомиров.

- Теперь будет порядок, - сказал он, откладывая газету.

- Или ещё большая неразбериха, - усмехнулся Тихомиров. - Пока наркомат только первые указания прислал. План увеличивают, а на сколько - непонятно.

- Увеличат, - ответил Сильванский. - И не в два раза. В три. В четыре. Надо готовиться.

Он тогда достал свой план - варианты выпуска самолётов на случай, если каких-то моторов не хватит, если бронелисты перестанут поступать, если эвакуированные заводы оттянут на себя ресурсы. Показал Данишевскому. Директор долго молчал, потом сказал, оттянув тугой воротник:

- Ты, черт тебя побери, или провокатор, или... Я даже не знаю, кто! Первое, надеюсь. Потому что если второе - значит, нам предстоит такое, что и думать страшно.

- Мне тоже, - ответил Сильванский. - Поэтому и готовимся.

IV

Третьего июля Сталин выступил по радио. Сильванский слушал из кабинета, стоя у окна. По всему заводу замерли рабочие - женщины в косынках, парни в промасленных куртках, пожилые мастера с прокуренными усами.

«Всё для фронта, всё для победы!» - голос Сталина был глуховат, непривычен без обычной металлической твёрдости.

Люди молчали.

Потом станки застучали снова.

В цеху к Сильванскому подошёл Гусев. Парень выглядел старше, чем месяц назад, - осунулся, повзрослел.

- Александр Васильевич, - сказал он, - я тогда, в первый день... вы правы были. Здесь я нужнее.

- Знаю, - ответил Сильванский. - Иди работай.

Гусев ушёл, а Сильванский подумал: сколько таких, как он, рванулись в военкоматы в первые дни, но вернулись, поняли. И теперь стоят у станков, учат новичков, делают самолёты. Потому что без самолётов победы не будет.

V

К десятому июля фронт подошёл к Смоленску. Сильванский смотрел на карту, которую повесил в кабинете, и считал километры. От Смоленска до Москвы - четыреста.

В тот же день из обкома Данишевский принес известие: ГКО принял постановление о снабжении авиазаводов. Приоритет - авиапрому. Алюминий, легированная сталь, цветные металлы, лакокрасочная продукция - всё распределяется по жёстким нормам.

Сильванский сидел в кабинете Данишевского, слушал, как директор ругается по телефону с Москвой.

- Алюминия дают на треть меньше, чем мы закладывали! - бросил он трубку. - Цветмета - вообще копейки. Как работать?

- Как обычно - просить втрое, чтоб дали ровно столько, сколько надо. Остатки тихо сохранять на складе. И, конечно, будем экономить, - ответил Сильванский. - И заменять. Где можно - сталь вместо дюраля. Где нельзя - пересчитывать.

- А фанеры хватит? - спросил Данишевский.

- Фанеры - да. Берёза вроде не перевелась. Главное - клей и лаки. Если с ними перебои начнутся - будет беда.

- Не начнутся, - сказал Данишевский. - Я позвоню Первухину, он нарком химии. Скажу, что у Сильванского самолёты с фанерными крыльями, без лаков - никуда.

- Позвоните, - кивнул Сильванский. - И скажите, что если лаки будут плохие - мы потом на фронте получим коробление обшивки. А за это уже Сталин будет спрашивать - и подать можно ведь очень по-разному. Только это я перебрал, такое можно только на крайний случай запасти.

Данишевский посмотрел на него внимательно.

- Ты, я смотрю, на несколько ходов вперёд просчитываешь.

- Иначе нельзя, - ответил Сильванский.

VI

Пятнадцатого июля пришло постановление ГКО, которое Данишевский принёс из обкома, потрясая бумагой, как знаменем.

- Читай!

Сильванский прочитал. Завод №153 - первоочередной. Строительство корпусов завершить к сентябрю. Ввести в строй эвакуированные мощности. Выполнить план любой ценой.

- К сентябрю, - повторил он. - Это через полтора месяца.

- А мы и так строим, - Данишевский сел, устало потёр лицо. - Людей не хватает, техники не хватает. Но будем.

- Будем, - согласился Сильванский. - ОКБ ведь со своей стороны участвует. Может, есть возможность какую-то технику на заводе сделать? Лучше здесь произвести, чем от смежников везти, как говорил один знакомый снабженец.

- Вот и займись, - сказал Данишевский. - А я буду драться за материалы. И за рабочих.

VII

В те же дни - шестнадцатое-семнадцатое июля - на заводе начали появляться новые лица. Женщины, которых направили из горкома, - молодые, испуганные, не знающие, с какой стороны подойти к станку. Подростки - шестнадцати-семнадцати лет, с острыми локтями и голодными глазами.

Сильванский спустился в цех, посмотрел, как пожилой технолог, собрав новичков вокруг стапеля, объясняет азы сборки крыла.

- Это передний лонжерон. Это задний. Это нервюра. Нервюры одеваются на лонжероны и размещаются одна за другой по профилю. Отверстия все готовые, ничего подгонять не надо. Одели фанерку на трубы, и киянкой вот до места достукали. Поняли?

Девушки кивали, но глаза у них были круглые.

Сильванский подошёл, встал рядом.

- Не пугайтесь, - сказал он. - Первые три дня будет страшно. Потом привыкнете. Месяц - и будете собирать крылья быстрее старых мастеров. Потому что старые мастера привыкли подгонять, а вы будете просто брать готовые детали и ставить на место. И делать одну вещь, а не всё вместе сразу. Ты - будешь одевать нервюры. Ты - выставлять кондуктор. Ты - стучать киянкой.

- А если ошибёмся? - спросила одна, рыжая, похожая на ту, из «девичьей бригады», с которой он говорил в первый день.

- Если ошибётесь - переделаем. Ошибка - не страшно. Страшно - не делать ничего. А вы будете делать. И наши лётчики будут на ваших самолётах немцев бить.

Девушки переглянулись. Рыжая кивнула, взяла в руки нервюру, надела отверстиями на трубы лонжеронов. Блондинка аккуратно взяла киянку, стукнула.

- Вот так? - спросила она.

- Вот так, - ответил пожилой технолог.

VIII

К двадцатому июля завод работал в новом ритме. Станки не умолкали. Смены сменяли смены, и в цехах всегда было людно. Новички уже начали осваиваться, старые мастера ворчали, но учили. Стандартные размеры дали прибавку в скорости сборки - фюзеляжи и крылья могли выходить из стапелей не за три дня, а за полтора. Семёнов обещал к сентябрю довести до суток. Пока резерв времени большей частью тратили на обучение новичков.

Сильванский стоял у окна кабинета, смотрел на закат и думал. Четыре недели прошло. Четыре недели, которые вместили в себя больше, чем иные годы. Указы, постановления, сводки с фронта, новые лица в цехах, первые сбитые на ИС немецкие самолёты - об этом сообщили лётчики из полка, куда ушли серийные машины. Хорошая весть.

Но впереди было ещё много.

Он закурил, глядя, как внизу, у проходной, расходятся рабочие. Усталые, в пыли, с закопчёнными лицами, но живые. Завтра они придут снова. И послезавтра. И так - пока война не кончится.

Глава 4. Первый налёт

Москва, 22 июля 1941 года, 3 часа 25 минут

I

Георгий Шиянов не видел цели. Он видел только свет - резкий, слепящий, рвущийся откуда-то снизу и сбоку, и в этом свете мелькнули крылья, длинный фюзеляж, чёрные кресты на сером металле.

Он нажал гашетку.

Четыре пушки ударили одновременно, и самолёт дрогнул, будто споткнулся на бегу. Трассеры ушли вверх, в сторону, и он успел подумать: «Мимо». Но в следующее мгновение «Хейнкель» клюнул носом, из правого мотора вырвалось пламя, и тяжёлая тень провалилась вниз, в темноту, где над Москвой висели аэростаты заграждения, похожие на серебристых китов, застывших в ночном небе.

Шиянов рванул ручку на себя. ИС-5, послушный и мощный, взмыл вверх, и перегрузка прижала его к креслу.

- «Муха-три», я - «Гнездо-семь». Вижу падение. Молодец.

Голос в наушниках был спокойным, почти будничным. Шиянов не узнал говорившего - в эфире было шумно, трещали помехи, съедая детали голосов, так что он не узнал бы и знакомого.

Он перевел дух. Руки дрожали мелкой, противной дрожью - не от страха, от перенапряжения. Он летал десять лет, испытывал новейшие машины в ЦАГИ, поднимал в небо то, что другие только чертили на ватмане. Но воевать - даже в ночном небе над собственным городом - он не умел. Этому не учили в лётной школе. Этому учили здесь, в темноте, когда вокруг гудят чужие моторы, а ты не знаешь ни высоты, ни курса, ни того, что будет через секунду.

Он посмотрел на приборы. Высота - 4200. Курс - 270, западный. Горючего - оставалось минут на двадцать, если не форсировать. Внизу, там, где должна быть Москва, - ни огонька. Светомаскировка работала жёстко: ни фонаря, ни окна, ни спички. Только светили лучи прожекторов, шарили по небу, выхватывали из тьмы серебристые бока бомберов, а порой гасли, чтобы зажечься снова в другом месте.

Он чувствовал себя слепым. Вариометр показывал вертикальную скорость, указатель поворота - крен, но где он, над каким районом, далеко ли до аэродрома - он не знал. Радиокомпаса на ИС-5 не было. Да и если б был лишний хоть радиополукомпас - не успели бы поставить. Кто думал, что испытательную машину, которую оставили в Москве после госиспытаний, бросят в ночной бой?

А бросили. Потому что самолётов не хватало. Потому что 6-й истребительный авиакорпус ПВО, который должен был защищать небо столицы, имел меньше половины штатного состава, и те -сборная солянка всех типов, от ишачков и Чаек до новых МиГов, Яков, ЛаГГов, не приспособленных для ночных полётов, без радиостанций, без вариометров, иногда - без посадочных фар. Их поднимали по тревоге, они летали вслепую, теряли ориентировку, садились где придётся, разбивались, горели.

А ИС-5 стоял на аэродроме в Чкаловской. С радиостанцией, с хорошим обзором, с броней, которая могла выдержать и пулю, и осколок, с четырьмя пушками.

Когда вечером 21 июля поступил сигнал: большая группа бомбардировщиков пересекла линию фронта, идёт на Москву - комэск обернулся к Шиянову:

- Жора, полетишь?

- Да.

- Лети.

Он не спросил, умеет ли Шиянов воевать ночью. И Шиянов не сказал, что не умеет. Потому что умеющих не было.

II

Первый час над Москвой был сумасшедшим.

Они взлетели уже в темноте, с аэродрома под Щёлково. Шестёрка истребителей - три МиГа, два Яка и его ИС-5 - рассредоточилась по секторам, получила приказ: «Противник на высотах 2000–4000. Курс 120. Уничтожать».

Больше ничего. Ни пеленга, ни наведения, ни координат. Иди и сбивай.

Шиянов набрал высоту и пошёл на запад, туда, где, по расчётам, должны были появиться первые бомберы. Внизу лежала чёрная, без единого огонька, Москва-река, изогнутая, как подкова, - единственный ориентир, который он мог разглядеть в темноте. По ней он и держал курс, пока не вышел к излучине у Лужников, а там - развернулся и пошёл вдоль русла, вверх, к центру.

Первого немца он увидел случайно. Тень мелькнула в правом зеркале и пропала. Он развернулся и дал полный газ, ИС-5 рванулся вверх, но тень ушла, растворилась в темноте, и он остался один, с пустым небом и бешено колотящимся сердцем.

Потом были прожектора. Они вспыхивали неожиданно, ловили бомбер в перекрестье лучей, и тот начинал метаться, как зверь в клетке, иногда сбрасывал бомбы куда попало, чтобы облегчить машину, и уходил в сторону, в темноту.

Шиянов видел, как один такой, подсвеченный, пошёл вниз, и рванул следом. Скорость росла, самолёт трясло, и он уже почти догнал, когда бомбер ушёл влево, резко, с перегрузкой, и он проскочил мимо, и тут же его ослепил прожектор, схвативший его самого.

Он бросил машину вниз, в темноту, и луч потерял его, и он летел вслепую, пока стрелка высотомера не остановилась на пятистах метрах. Только тогда он выровнял самолёт, перевёл дыхание и понял, что спина мокрая, а в горле пересохло.

III

Ещё один «Хейнкель-111» - тяжёлый, с длинными крыльями, с двумя моторами - шёл на высоте трёх тысяч, курсом на восток, к центру Москвы. Он не прятался, не маневрировал - шёл ровно, уверенно, как на параде. В темноте его почти не было видно, но в тот момент, когда прожектор скользнул по небу, бомбер оказался точно в центре луча, и Шиянов увидел его - чётко, ярко, как на полигоне.

Он довернул, поймал в прицел и нажал гашетку.

Очередь ушла вверх - он перебрал с упреждением, и трассеры легли выше бомбера, в пустоту. Он отпустил гашетку, дал ручку от себя, снова поймал цель - и снова нажал, уже короче, прицельней. ИС-5 дрогнул, и он увидел, как снаряды ударили в правый мотор и крыло, как из него вырвалось пламя, как бомбер клюнул носом, завалился набок и начал падать, медленно, нехотя, словно не веря, что это происходит.

Шиянов не стал смотреть, как он упадёт. Он убрал газ, развернулся и пошёл обратно, к аэродрому. Горючее кончалось, и он не знал, сколько ещё будет длиться налёт.

Он шёл на посадку вслепую, ориентируясь только на стрелки приборов и на голос РП, который выводил его по радио. Посадочной фары на ИС-5 не было - не успели поставить. Взамен вдоль полосы зажглась цепочка огней. Он выпустил шасси, довернул по курсу, почувствовал, как колёса коснулись бетонки, и только тогда, когда самолёт пробежал полосу и остановился на рулёжке, он позволил себе выдохнуть.

Техники помогли выбраться. Он стоял на бетоне, смотрел на звёзды, которые вдруг стали видны, потому что налёт кончился, и ни о чем не думал.

Утром пришло подтверждение на второго. «Хейнкель-111» упал в районе Подольска, экипаж взят в плен. Комиссия, осмотревшая обломки, подтвердила: попадание в правый мотор, десятки пробоин в крыле и фюзеляже. Самолёт сбит огнём с воздуха.

Шиянов прочитал бумагу, отложил её и пошёл отдыхать. Ему было не до триумфа. Впереди была вторая ночь.

IV

22 июля, в середине дня, по радио передали приказ № 241 Наркома обороны:

«За проявленное мужество и умение в отражении налета вражеской авиации объявляю благодарность: ночным летчикам-истребителям Московской зоны ПВО, артиллеристам-зенитчикам, прожектористам, аэростатчикам и всему личному составу воздушного наблюдения (ВНОС)» .

В числе тех, кому объявили благодарность, был и Георгий Михайлович Шиянов - лётчик-испытатель ЦАГИ, капитан, человек, который в 1938 году поднял в небо ИС-1 на государственных испытаниях, а теперь, в ночь на 22 июля, открыл свой боевой счёт на пятом самолёте Сильванского.

В следующую же ночь, с 22 на 23 июля, немцы повторили налёт. И снова Шиянов поднялся в небо, и снова искал, догонял, стрелял. И снова вернулся. Потому что ИС-5, с его радиостанцией, с его обзором, с его мотором, был создан для этого неба. Даже если это небо было чёрным, без огней, без ориентиров, без надежды на то, что кто-то подскажет путь.

Глава 5. Как выживал завод

Новосибирск, завод №153, июль - сентябрь 1941 года

I

В конце июня, когда ввели карточки, Сильванский понял: голод убьёт завод быстрее, чем бомбёжки. Рабочий, который думает о еде, не думает о станке. А на заводе теперь работали и женщины, и подростки, и старики - те, кто никогда не держал в руках слесарного инструмента. Им нужно было не только дать работу, простую, чтоб они справились, но и накормить. И если упрощение технологии шло вовсю, то с едой надо разобраться.

Иначе будет как в той истории, когда голодные люди спали в холодных цехах прямо между строящихся самолётов и частей.

Он пришёл к Данишевскому почти сразу, на следующий день.

- Иван Михайлович, нам нужно своё подсобное хозяйство. Птичник, свинарник, рыбная ловля, охота. Иначе люди будут голодными, а будут голодные - завалим план.

Данишевский усмехнулся.

- Ты конструктор, товарищ Сильванский, или всесоюзный староста товарищ Калинин? За нас разберутся.

- Я тот, кто хочет, чтобы завод работал. Без еды завод почему-то не работает.

Данишевский подумал.

- По шапке может прилететь, если высунемся.

- А мы пока тихо, не высовываясь. А потом и вообще передовиками назовут.

Директор согласился. Вместе они пошли в обком.

II

Первый секретарь обкома Пуговкин встретил их хмуро. У него на столе лежали сводки с фронта, докладные записки о нехватке топлива, о простоях заводов, о том, что эвакуированные предприятия не могут развернуть производство. Когда Данишевский заговорил о подсобном хозяйстве, Пуговкин нахмурился ещё больше.

- У вас план горит, а вы о курах думаете?

- Товарищ Пуговкин, - сказал Сильванский, - план выполняют люди. Если люди голодные, план не выполнят.

Пуговкин посмотрел на него долгим взглядом.

- Что ты предлагаешь?

- Дайте землю за заводской территорией. Мы построим сараи, заведём птицу, свиней. Организуем рыбную ловлю, охоту. В колхозы бригады для помощи отправим.

- Колхозам? - переспросил Пуговкин. - У них самих рабочих не хватает. Мужиков на фронт забрали, бабы одни остались. Урожай убирать некому.

- А мы поможем, - повторил Сильванский. - Будем менять бригады. В свободное время, не в ущерб плану.

Пуговкин помолчал, потом достал из стола карту окрестностей, разложил на столе.

- Вот здесь, - он обвёл карандашом участок за заводской территорией, - пустыри. Берите. Рыбная ловля - на Оби, договорюсь с рыбинспекцией. Охота - только с разрешения, но разрешение будет.

Он поднял глаза на Данишевского.

- Но помни: план провалишь - я тебя не прикрою.

- Не провалим, - ответил вместо директора Сильванский.

III

Вернувшись на завод, они с Данишевским устроили собрание заводчан и ОКБ.

- Товарищи, - сказал Данишевский, - Пуговкин выделил нам землю под подсобное хозяйство. Будем строить птичник и свинарник. Вопросы есть?

Козырев, стоявший в заднем ряду, поднял руку.

- Иван Михайлович, мы самолёты делаем или курятники?

- И то, и другое, - ответил Сильванский. - С курятником самолёты делать легче. Курица же птица! Значит, самое то!

Собравшиеся посмеялись, и больше возражений не последовало.

Строительство началось на следующий день. Место выбрали за главным корпусом, на пустыре, поросшем бурьяном. Работали после смены, по два-три часа. Копали, носили доски, сколачивали сараи. Механики наладили старый трактор, который выпросили в МТС. Технологи сконструировали простейшие кормушки и поилки из обрезков металла и фанеры.

К середине июля сараи были готовы. Через райком партии удалось достать кур и поросят - не много, но достаточно, чтобы начать. Птичник рассчитали на тысячу голов, свинарник - на пятьсот. За животными ухаживали женщины и дети из семей рабочих. Данишевский сам проверял корма, следил, чтобы поросята не болели.

- Александр Васильевич, - сказал ему однажды Тихомиров, - ну вы бы ещё коров предложили завести.

- А что, - серьёзно ответил Сильванский, - Пуговкин обещал помочь. Молоко тоже нужно.

Тихомиров только рукой махнул.

IV

С рыбной ловлей вышло проще. Пуговкин, как и обещал, договорился с рыбинспекцией, и заводу выделили участок на Оби, выше по течению. Собрали бригаду рыбаков из числа заводских рабочих - тех, кто до войны промышлял рыбой или хотя бы умел держать в руках сеть.

Ловили сетями, вёдрами, а когда не хватало снастей - делали их сами. Первое время рыбы было немного, но постепенно бригада набила руку, и в августе на столах в заводской столовой появилась уха, жареная рыба, рыбные котлеты.

- Вот это дело, - сказал Данишевский, попробовав уху. - Сибирь, она рыбой кормит.

- Кормит, - согласился Сильванский. - Но одной рыбой сыт не будешь. Надо мясо, сало, крупу.

- А где их взять?

- У колхозов.

V

В августе Данишевский объехал окрестные деревни. Вернулся довольный.

- Договорился, - сказал он. - С тремя колхозами. Будем помогать им с уборкой урожая - они отдадут часть зерна, картошки, овощей, мяса.

- И сало? - спросил Сильванский.

- И сало.

Уборочная страда началась в конце августа. Бригады заводских рабочих - по пятьдесят-шестьдесят человек - выезжали в поля по очереди. Косили, вязали снопы, возили хлеб на ток. Работали дотемна, а иногда и ночью, если погода была хорошая. Многие ворчали: «Нам и так паек положен, почём зря в поле гонят.» Колхозники встречали заводчан насторожённо - чужие люди, не привыкшие к крестьянскому труду, ломали косы, путали вязку снопов, теряли рукавицы. Но постепенно приноровились, и дело пошло.

В сентябре, когда урожай был собран, колхозы отдали заводу заработанную долю. Картошка, капуста, свёкла, морковь, зерно, мясо, сало - всё это повезли на заводские склады. Данишевский посмотрел и распорядился построить ещё один амбар.

- Теперь не пропадём, - сказал он Сильванскому. - Молодец, что подсказал.

- Это не я, - ответил Сильванский. - Это, между прочим, мы углубляем и расширяем всё по постановлению Совнаркома годовой давности. Так в обкоме и скажите.

VI

В августе заработал полуофициальный «цех ширпотреба» - маленький, на десяток станков, в углу механосборочного. Делали печки-буржуйки, вёдра, топоры, лопаты, простые замки. Работали в свободное от основной смены время, по вечерам. Сначала выходило медленно, потом разогнались.

Готовую продукцию обменивали в деревнях у артельщиков на сало, мясо, крупу, мёд. Меняли охотно - лопаты и топоры были нужны в каждом хозяйстве, а печки-буржуйки в сибирских деревнях продавались как горячие пирожки.

VII

К октябрю завод имел устойчивое подсобное хозяйство.

На откорме находилось 500 голов свиней, птичник насчитывал тысячу кур, было заведено стадо в 230 дойных коров. Сильванский добился, чтобы молоко выдавали в первую очередь рабочим с детьми и кормящим матерям.

Была организована бригада в 50 человек по отстрелу водоплавающей дичи - уток, гусей, а иногда и лосей, если лесники давали разрешение. Уже две бригады по 12 человек занимались рыбной ловлей на Оби. Рыбу солили, вялили, коптили - запасы на зиму делали с запасом.

Завод поддерживал устойчивые связи с тремя колхозами. В обмен на помощь в уборке и промтовары колхозы поставляли зерно, картофель, овощи, мясо, сало. В 1942 году завод уже обеспечивал себя продовольствием на 75 процентов за счёт подсобного хозяйства.

VIII

Данишевский, подводя итоги сентября, сказал Сильванскому:

- Ты знаешь, что о тебе говорят? Говорят, Сильванский не конструктор, а жулик. Вместо самолётов лопаты делает.

- Пусть говорят, - ответил Сильванский. - План и постановления мы выполняем, в этом месяце и прошлые долги закроем - и люди сыты.

- Самолёты делаем, - согласился Данишевский. - А в столовой - мясо, рыба, молоко. Другие заводы завидуют. Говорят, у чкаловцев и свинарник, и птичник, и колхозы подшефные.

- Не подшефные, - поправил Сильванский. - Мы им помогаем, они нам. Кооперация.

- Кооперация, - усмехнулся Данишевский. - Хорошее слово.

IX

К концу октября завод №153 был готов к зиме. В амбарах - зерно, картошка, капуста. В погребах - соленья, копчёная рыба, сало. В птичнике и свинарнике - живой запас. На складах - печки-буржуйки, лопаты, топоры, которые пойдут на обмен с колхозами.

Сильванский обходил цеха, заглядывал в столовую, разговаривал с рабочими. Спрашивал, хватает ли еды, тепло ли в бараках. Женщины благодарили, мужики хмуро кивали. Подростки, которые приехали из деревень по мобилизации, рассказывали, что дома голодно, а на заводе кормят.

- Главное, чтобы вы были сыты, - говорил им Сильванский. - Сытый работник - сильный работник.

Х

В середине октября, когда завод №153 готовился принять эшелоны с эвакуированными заводами, директор и главный конструктор опять собрали народ.

- Завтра приезжают москвичи, - сказал Данишевский. - Люди, которым обещали одно, а дали другое. Им будет тяжело. Наша задача - накормить их, обогреть, дать работу.

- А они нам? - спросил кто-то.

- А они нам помогут, - ответил Сильванский. - У них есть станки, есть квалифицированные рабочие, есть задел по Як-7. Вместе мы сделаем больше самолётов. И наших, и их.

Он оглядел собравшихся.

- Но главное - они должны увидеть, что здесь о них заботятся. Что у нас есть еда, есть тепло, есть работа. Что мы - свои. И тогда они станут нашими.

В цехе было тихо. Потом Тихомиров сказал:

- А вы, Александр Васильевич, всегда так? Сначала курятник, потом свинарник, потом колхозы, а теперь москвичей кормить?

- Я всегда так, - ответил Сильванский. - Потому что если не кормить, не будет самолётов. А без самолётов победы не будет.

Он посмотрел на календарь. Завтра должны были прибыть эшелоны. Нужно было готовиться.

Глава 6. Духовщинский излом

Западный фронт, аэродром Кулешовка, 17–23 августа 1941 года

I

Капитан Королёв проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. За тонкой фанерной стенкой землянки гудел мотор - и звук этот въелся в сознание за месяцы войны так, что без него было не заснуть.

- Товарищ капитан, - вестовой стоял над ним с коптилкой в руке. - Вас командир полка вызывает. Вставайте.

Королёв сел на нарах, потёр лицо. Рука была в масле - вчера лазил под мотором, проверял, что там с маслопроводом после попадания. В землянке было сыро, пахло махоркой, прелой шинелью и бензином. Он натянул сапоги, накинул кожанку, вышел.

Рассвет только начинался. Над аэродромом висела низкая облачность, но ветер с востока обещал разгон. У стоянок темнели силуэты самолётов - остроносые, с высокими крыльями, с двумя тонкими балками хвоста. ИС-3. Его полк получил ИСы ещё в Финляндию, и с тех пор Королёв не мог представить себя за штурвалом другой машины.

На КП командир полка майор Романов сидел над картой, разложенной на ящике из-под снарядов. Рядом с ним - командир дивизии полковник Толстиков, прилетевший на У-2 ещё затемно.

- Садись, Королёв, - сказал Романов, не поднимая головы. - Читай.

Королёв взял листок. Боевой приказ штаба армии. Наступление. Задача: подавить огневые точки на участке Старое Коровье - высота 200.2, не допустить подхода резервов с рубежа реки Лойня.

- Значит, наступаем, - сказал Королёв, возвращая листок.

- Наступаем, - подтвердил Толстиков. - Наши дивизии уже сутки пытаются прорвать оборону. Пока - без успеха. Немцы сидят крепко. - Он достал папиросу, закурил. - Ваша задача - обработать передний край. Девятка ИС-3, ведущий - ты, Королёв. Лидер - Пе-2 из сто сорокового полка. Прикрытие - истребители, сто двадцать девятый полк.

- А что с немцами в воздухе?

- Есть у них истребители. «Мессеры». Базируются где-то в районе Смоленска, говорят. - Толстиков усмехнулся. - Но у них, говорят, с матчастью негусто. Так что шанс есть.

Королёв кивнул. Шанс. Слово, которое на войне ничего не значит.

- Вылет в 9:45, - сказал Романов. - После артподготовки. Иди готовь группу.

II

Через час девятка ИС-3 стояла на старте, прогревая моторы. Техники в черных от масла и копоти куртках сновали вокруг, проверяли замки бомбодержателей, передёргивали тяги пушек. Королёв обошёл свою машину - пятую в строю, с номером 05 на хвосте - потрогал обшивку, покачал рули. Мотор гудел ровно, масло не текло.

Он вспомнил Финляндию. Тогда у них были ИС-2 - с неубирающимся шасси. Хорошие машины, надёжные. Но эти были лучше. Скорость выше, вираж быстрее, и бронеспинка толще. И главное - они уже привыкли к ним. Знали, как машина поведёт себя в пике, как - на взлёте, как - в лобовой атаке.

К нему подошёл ведомый, младший лейтенант Солдатенко - молодой, с испуганными глазами, но уже обстрелянный.

- Товарищ капитан, тут говорят, у немцев новые «мессеры» появились. Скорость - под шестьсот.

- Говорят, - усмехнулся Королёв. - А ты в догонялки с ним играть хочешь, что ли? Крутиться будем, в лоб выходить. У нас четыре ствола в носу, у него - три. И синхронизаторы через винт. Наш залп - в полтора раза тяжелее.

- А если сзади зайдёт?

- Не давай. А если зашёл - крутись, ИС крутится как бис. Ну и всё одно броня есть, машина терпит.

Королёв хлопнул по борту и кликнул соседнюю машину.

- Кротов! Ты на ней с Финляндии летаешь. Сколько раз подбивали?

- Три, - глухо ответили из кабины.

- И каждый раз возвращались. Запомни: эта машина твою спину прикроет. Ты её береги - и она тебя сбережёт.

В 9:30 с КП дали отмашку. Королёв полез в кабину. Приборы, ручка, сектор газа - всё на своих местах. Он проверил триммеры, бронестекло, замки фонаря. Включил радиостанцию:

- «Сокол-ведущий» к взлёту готов.

- Взлёт разрешаю.

Мотор взревел. Девятка ИС-3, одна за другой, выкатилась на полосу. Королёв дал газ, машина рванулась вперёд, выдержал нос - на старых ИС-2 центровка была другой, на этих лучше, но всё равно привычка. Колёса оторвались от бетонки плавно, без рывка. Он убрал шасси, набрал высоту, развернулся на восток, где уже строилась группа.

Сверху шли истребители. Королёв видел их силуэты - длинные, острые. Какой именно тип, он не разбирал, да и не важно было. Сто двадцать девятый полк, свои, прикроют.

Лидер - Пе-2 из сто сорокового - ждал их над Копыровщиной, делая круг. Королёв подошёл, покачал крыльями: «Ведём». Пе-2 довернул на запад, к линии фронта.

III

Линию фронта увидели сразу. Она была не сплошной линией - рваной, дымной, с воронками и развалинами деревень. С нашей стороны - цепи пехоты, танки, которые уже не двигались, артиллерийские позиции, скрытые в рощах. С немецкой - окопы, редкие разрывы.

Цель была в районе Потелица - Задняя. Пе-2 покачал крыльями: «Цель вижу». Королёв глянул вниз. На западной окраине Потелицы, у высотки, стояли орудия, в лощине - колонна грузовиков. Пехота в окопах. Всё как на полигоне.

- Внимание, - сказал он. - Вижу цель.

Он довернул машину, наклонил нос. Сбоку на стекле были нарисованы краской указатели угла пикирования, но он чувствовал угол и без них. Высота падала, скорость росла. Четыреста. Четыреста пятьдесят. Пятьсот. Пора.

Пальцы нажали гашетку бомбосбрасывателя. Четыре «бака» сорвались с замков, ушли вниз. ИС чуть вздрогнул. Королёв рванул ручку на себя и в сторону, заложил разворот, глянул вправо, и в этот момент разрывы мелких бомб накрыли лощину - земля взлетела фонтанами, рванулся дым.

Дальше было не важно. Он вывел машину из разворота, дал полный газ и опустил нос. Внизу - немецкие окопы, солдаты выскакивают, бегут, стреляют в него. Он поймал в прицел группу, нажал гашетку. Пушки ударили одновременно, трассеры легли точно в траншею. Королёв видел, как рвутся снаряды, как падают люди, как земля взлетает вверх.

- Выхожу, - сказал он, резко набирая высоту.

Сзади затрещали взрывы бомб ведомых. Они заходили следом, выбирая цели как в тире и добивая то, что осталось. Солдатенко прошёл над колонной, поливая грузовики из пушек. Ещё кто-то умудрился накрыть склад - на ровном месте рвануло так, что самолёты тряхнуло.

- Отходим, - скомандовал Королёв, оглядев отряд и убедившись, что все пустые. - Сбор в точке.

Восьмёрка развернулась, собралась, нырнула к земле и ушла к своим.

Над Копыровщиной их встретили истребители. Кто-то покачал крыльями - потерь нет. Королёв кивнул в ответ. Он уже знал: сегодня повезло. Немецкие истребители не пришли. Или не успели, или были заняты на другом участке.

На аэродром сели все. Техники, осматривая машины, насчитали пробоины у троих. У Солдатенко - две в левой плоскости, у Выборнова - в хвостовой балке, умудрился же поймать пулю спичкой. У самого Королёва - ни одной.

- Опять фартовый, - сказал Солдатенко, вылезая из кабины.

- Не фартовый, - ответил Королёв. - Правильно заходил, правильно уходил, жопу не подставлял, по прямой не летел. Учись.

IV

На следующий день пришёл приказ: немцы подтягивают резервы. Разведка докладывала - из района Духовщины выдвигаются танки, много танков. В воздухе над линией фронта появились «мессеры» - группами по нескольку машин. Наши истребители держались, но было видно, что тяжело.

Королёв сидел в землянке, когда вестовой принёс новый приказ. На этот раз цель - колонна на дороге Духовщина - Ельково. Моторизованная. Танки, грузовики, зенитки.

- Вот, - сказал майор Романов, тыча пальцем в карту. - Танковая дивизия. Та самая, что в Белоруссии наступала. Если эта армада ударит во фланг нашей пехоте - будет плохо.

- И когда вылет?

- В 15:18. Восьмёрка. Ты ведущий. Прикрытие - сто двадцать девятый. И, - Романов помолчал, - у нас пополнение. Прибыл двести пятнадцатый полк. На ИС-4. Новые машины, с носовой стойкой. Их сегодня подняли в первый раз.

- ИС-4? - Королёв поднял бровь. - Не слышал о таких. И что, лучше наших?

- Быстрее. И вооружены лучше. Но лётчики - зелёные. Переучились с СБ. Штурмовки толком не знают. Так что наша задача - показать, как надо.

Королёв усмехнулся. На СБ летать - это одно. На штурмовике, когда тебя поливают из всех стволов - совсем другое.

В 14:00 он вырулил на старт. Восьмёрка ИС-3 построилась за ним. Выше ждали истребители. А справа, на соседней полосе, строились ИС-4. Королёв мельком глянул на них - машины были выше, шире, длиннее. И винты - большие, трёхлопастные. В носу - четыре ствола, как на его машине. Но выглядели они грозно.

- Взлетаю.

Колонну нашли без труда. Дорога от Духовщины на Ельково была забита техникой. Танки, бронетранспортёры, грузовики - тянулись на несколько километров. Зенитки стояли на пригорках, готовые к бою.

- Вижу цель, - сказал Королёв. - Атакуем сходу. Бомбы - по колонне. После сброса - не задерживаться. Зениток много. Работаем быстро.

Курс был удачным, вдоль дороги, вдоль вот этого куска. Бери да бей. Он наклонил нос, поймал в прицел какой-то грузовик и нажал гашетки. Чуть не упустил момент, два раза вдавил бомбосброс. Обычные “сотки” парами ушли вниз.

В этот момент сбоку полоснули трассеры. Королёв толкнул ручку от себя, машина нырнула ближе к земле, и он почувствовал, как разрывы легли прямо в колонну - снизу тряхнуло, какие-то обломки пролетели мимо.

Он повернул дальше, закладывая крутой вираж, и увидел батарею впереди - несколько стволов на пригорке, расчёты суетятся, пытаются навестись. Поздно. Очередь пусть и издалека, но причесала их на “отлично” - он видел, как снаряды рвутся среди орудий, как падают люди, как одно орудие опрокидывается набок.

Он оглянулся, проверяя. Отряд разлетался во все стороны, звездой.

- Уходим. Сбор в точке.

В небе кружили истребители, пытаясь завиражить «мессеров». Те не сдавались, но на штурмовиков отвлечься не могли.

На аэродром вернулись не все. Вдобавок у Выборнова была пробита плоскость и перебита тяга элерона - садился на одном крыле, перекосившись, но сел. У двоих - пробоины в фюзеляже. У Солдатенко - пробит маслобак, мотор чихал, но дотянул.

Сам Королёв опять вернулся без царапины.

- Товарищ капитан, - сказал техник, осматривая его машину, - вам бы в лотерею играть.

- В лотерею не надо, - ответил Королёв. - Мне бы до конца войны дожить.

V

К вечеру в полк пришли новости. Двести пятнадцатый полк на ИС-4 работал по колоннам у Лосево. Лётчики - вчерашние бомбардировщики - сделали всё, что могли. Потери были, но и результаты - тоже.

- Говорят, - сказал Солдатенко, подсаживаясь к костру, - они сегодня много техники положили. И зенитки подавили. А у них самих - одного сбили, два самолёта подбили, но эти хоть вернулись.

- Значит, машина серьёзная, - ответил Королёв. - Четыре пушки в носу - это не шутка. И броня толще, чем у нас. И носовая стойка - интересно, как с ней?

Солдатенко помолчал, потом спросил:

- А говорят, немцы на нас новую дивизию бросили. Танковую. Ту самую, что в Белоруссии была.

- Бросили, - Королёв затушил окурок. - И мы её остановили. Штурмовкой. Потому что, когда над колонной работают восемь ИС-3 и восемь ИС-4 - это не просто налёт. Это, брат, конвейер. Наши лётчики делают своё дело, а немецкая пехота бежит.

- А если они в следующий раз больше зениток поставят?

- Поставят. И тогда сначала мы будем бить по зениткам. А потом - по колоннам. И так - пока война не кончится. - Королёв поднялся, потянулся. - А теперь - спать. Завтра снова в бой.

VI

Двадцать третьего августа Королёв поднялся в воздух в последний раз за эту операцию. Группа ИС-3 получила задачу обработать отходящие колонны у Лосево. Немцы уходили, оставляя на дорогах подбитую технику.

На этот раз зениток почти не было. Бомб тоже. Королёв вёл группу, поливая из пушек и пулемётов всё, что двигалось. Грузовики, повозки, мотоциклы. Он видел, как солдаты выпрыгивают из кузовов, разбегаются по полю, как горят бензовозы.

- Домой, - сказал он, когда боезапас подошёл к концу. Слишком быстро.

На аэродроме их встретил командир дивизии. Толстиков обошёл стоянки, посмотрел на израненные машины, на лётчиков, которые выбирались из кабин.

- Хорошо работаете, - сказал он Королёву. - Танковая дивизия остановлена. Наши дивизии удержали позиции. В штабе говорят - ваша работа.

- Не наша, - ответил Королёв. - Истребители прикрывали. Без них бы нас «мессеры» раскатали.

- И они молодцы, - кивнул Толстиков. - Вчера сбили несколько немецких машин. - Он помолчал. - Но главное - вы. Штурмовики. Вы держите небо над нашей пехотой. И пока вы в воздухе - они знают: поддержка будет.

Он повернулся и ушёл к штабной землянке.

- Товарищ капитан, - подошёл Солдатенко. - В столовой ужин. Говорят, из Москвы газеты привезли. Про нас пишут.

- Про нас? - удивился Королёв.

- Ага. Про аэродром Шаталово, про колонны. «Красная звезда» пишет: «Советские штурмовики нанесли сокрушительный удар по танковой группировке противника».

Королёв усмехнулся.

- Сокрушительный. Это они хорошо придумали.

- И про нас хорошо сказали. - Солдатенко помолчал. - Только никого не назвали.

- И не надо, - Королёв закурил. - Мы своё дело знаем. Нам слава не нужна. Нам бы самолёты новые, моторы получше, да чтобы немцы не лезли.

- А они полезут?

- Полезут. Как же иначе?

Он затянулся, выпустил дым в вечернее небо.

В землянке уже зажгли коптилки, пахло щами и махоркой. Лётчики сидели за столом, листали свежие газеты, обсуждали новости. Кто-то читал вслух про бои под Ельней, кто-то про оборону Одессы.

Королёв сел в углу, взял кружку чая. Завтра снова в бой. Снова ИС-3, снова пике, снова зенитки. Но сегодня, в этот короткий час затишья, можно было просто сидеть, пить чай и слушать, как за стенкой техники возятся с самолётами, готовя их к новому дню.

Глава 7. Эшелоны

Новосибирск, завод №153, октябрь 1941 года

I. Первый эшелон

Сильванский проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. За окном было темно, настольная лампа горела тусклым жёлтым светом, отбрасывая длинные тени на чертежи, разложенные на столе. Он заснул прямо над кульманом, подложив под голову свёрнутую кальку.

- Александр Васильевич, - голос Тихомирова был встревоженным, - эшелон пришёл. Первый. Стоит на запасных путях у сборочного. Там люди... - он запнулся. - Там много людей.

Сильванский поднялся, потёр лицо. Рука была в туши - он успел размазать какие-то линии, пока спал. Часы показывали половину четвёртого утра. За окном моросило, в цехах гудели станки - завод работал в три смены, не останавливаясь ни на минуту.

- Когда пришёл?

- Час назад. Я сразу к вам.

- А Данишевский?

- Директор уже там. Сказал - поднимайте главного.

Сильванский накинул китель, сунул папиросы в карман, вышел. На улице было сыро и холодно, октябрьская ночь тянула с Оби промозглым ветром. Они с Тихомировым прошли через проходную, мимо охранника, который грелся у железной печки-буржуйки, и вышли к железнодорожным путям.

Состав стоял у сборочного корпуса, вытянувшись вдоль цеха. Товарные вагоны, платформы с накрытыми брезентом угловатыми силуэтами, теплушки с задраенными дверями. Паровоз шипел, выпуская пар, кто-то уже открывал двери, сбрасывал доски, которыми были заколочены проёмы.

Данишевский стоял у головы состава, говорил с невысоким человеком в потрёпанном кожаном пальто. Увидев Сильванского, махнул рукой.

- Александр Васильевич, знакомьтесь. Директор завода №301 - Константин Васильевич Захаров.

Захаров повернулся. Лицо у него было осунувшееся, небритое, глаза воспалённые - дорога далась тяжело. Он пожал руку, спросил глухо:

- Где разгружать?

- Покажем, - ответил Сильванский. - У вас сколько людей?

- Почти две тысячи. С семьями - все три. - Захаров помолчал. - Дорога была долгая. От Химок до Москвы - своим ходом, потом погрузка, потом бомбили под Рязанью, потом объезд через Горький. Трое суток без остановки, в теплушках. Люди голодные, холодные. У нас шестеро детей заболели, двое стариков не доехали.

- Разместим, - сказал Данишевский. - У нас есть бараки, общежития. Столовая работает круглосуточно. Сейчас накормим.

- А оборудование? - Захаров кивнул на платформы. - Двадцать семь станков. Фрезы, токарные, расточные. Три штамповочных пресса. И задел - девять фюзеляжей с моторами, двадцать четыре фюзеляжа без моторов, фермы, крылья, шасси, одиннадцать моторов М-105. Всё это надо куда-то ставить.

Сильванский посмотрел на состав. Девять фюзеляжей с моторами - это девять почти готовых самолётов. Двадцать четыре без моторов - ещё двадцать четыре, которые можно собрать. И главное - плюс две тысячи человек рабочих и инженеров, плюс станки, плюс сборочные линии.

- Ставить будем в сборочный, - сказал он. - Там есть свободные площади. И в механосборочном - для станков. Фюзеляжи - в стапеля, моторы - на склад. Сделаем.

Он повернулся к Тихомирову.

- Илья Семёнович, поднимайте технологов. Пусть посмотрят, что у них за оборудование, что они могут делать на наших станках. И своих - чтобы помогли разгружать.

- А люди?

- Людей - в столовую. Горячий ужин. Потом - в бани, потом - в общежития. - Сильванский посмотрел на Захарова. - У вас есть списки?

- Есть. - Захаров протянул мятый лист. - Инженеры, технологи, мастера. И лётчики-испытатели - трое.

- Хорошо. Разберёмся.

II. Столовая

Столовая завода №153 была рассчитана на тысячу человек. Сейчас в ней работали три смены поваров, и она никогда не пустовала - рабочие заходили перекусить в любое время, благо карточная система пока давала сбои, но подсобное хозяйство позволяло держать горячее питание.

Когда первые люди из эшелона начали заходить в столовую, Сильванский стоял у входа, смотрел. Они шли медленно, озираясь, не веря, что здесь тепло, что пахнет едой, что их никто не гонит. Женщины держали детей за руки, мужчины несли узлы, старики опирались на палки.

- Проходите, проходите, - говорила тётя Соня, старшая повариха, - сейчас нальём горячего. Щи есть, каша, хлеб. Чай с сахаром.

Дети жадно смотрели на котлы. Один мальчик, лет семи, заплакал, когда мать потянула его за руку - ему показалось, что его куда-то ведут, не дадут поесть. Сильванский подошёл, присел на корточки.

- Как тебя зовут?

- Миша, - мальчик всхлипнул.

- Миша, ты сейчас поешь. Щей. И каши. А потом я покажу тебе настоящий самолёт. Хочешь?

Мальчик кивнул, вытирая нос рукавом.

Мать подняла на Сильванского глаза - благодарные, но усталые, с той особой усталостью, которая не проходит ни за день, ни за неделю.

- Спасибо вам, - сказала она. - Мы уж думали... там, под Москвой...

- Теперь вы здесь, - ответил Сильванский. - Здесь безопасно.

Именно сейчас, в эту минуту, людям нужно было слышать, что они в безопасности.

Захаров, хлебавший щи за дальним столом, поднял голову.

- Вы, я смотрю, людей кормите лучше, чем в Москве. Откуда у вас продукты?

- Подсобное хозяйство, - ответил Сильванский, садясь напротив. - Свинарник, птичник, рыбная ловля на Оби. С колхозами договорились о поставках.

Захаров покачал головой.

- А у нас в Химках... завод работал, а о еде никто не думал. Карточки - это карточки, а что на них дают - сами знаете. Люди голодали. И сейчас голодные. Если бы вы не накормили... не знаю, что было бы.

- Теперь накормим, - сказал Сильванский. - У нас запасы есть. На зиму заложили. И ваших людей поставим на довольствие. Но, Константин Васильевич, - он посмотрел в глаза, - нам всем нужно будет работать. Ваши станки, ваши люди, ваши фюзеляжи - всё это должно встать в линию. У меня план на октябрь - сорок ИС-5, двадцать ИС-4. Два самолёта в день. Нужно, чтобы ваши люди работали. И работали быстро.

- Работать они будут, - Захаров усмехнулся невесело. - Вы бы видели, что творится под Москвой. Немцы в Калуге, в Ржеве, подходят к Можайску. Мы когда уезжали, на окраинах уже стреляли. Люди знают: если мы здесь не сделаем самолёты - фронт не получит. Они будут работать. Только, - он помолчал, - только у меня нет половины инженеров. Кто-то ушёл в ополчение, кто-то эвакуировался в другое место, кто-то не доехал.

- Значит, будем учить ваших на месте, - сказал Сильванский. - Мы уже работаем по наркоматовским нормалям. Любой новичок может собирать крылья и фюзеляжи, если детали идут по одной сетке и не нужно подгонять. Ваши Як-7 - они из чего делаются?

- Дерево, фанера. Сборка - на клею, на шпонках. Технология - старая, как у И-16.

- А у нас - та же. - Сильванский закурил. - Значит, унифицируем. Стапеля подгоним, шаблоны переделаем. Ваши мастера посмотрят, как мы работаем, - перенимут. А ваши инженеры - к нам в ОКБ.

Захаров посмотрел на него долгим взглядом.

- Вы, Александр Васильевич, я слышал, с Яковлевым спорили. Говорят, он ваш ИС-5 закрыть хотел, а вы его отстояли.

- Не отстоял, - Сильванский усмехнулся. - Просто доказал, что моя машина нужна. А Яковлев - он своё получил. Яки в серии, ИСы тоже. Теперь вот вы к нам приехали. Будем делать и ваши, и наши.

- А Яковлев? - Захаров понизил голос.

- А Яковлев - замнаркома, - ответил Сильванский. - Ему нужно, чтобы заводы давали самолёты. У него сейчас забот хватает - заводы стоят, эшелоны бомбят, планы горят. Поэтому мы должны работать. Выпускать самолёты. По плану.

Захаров усмехнулся, но ничего не сказал.

III. Второй эшелон

Через два дня, семнадцатого октября, пришел первый эшелон другого завода. Сильванский встретил его на рассвете. На этот раз на платформах стояло оборудование, которого он не ожидал увидеть.

- Завод №51, - прочитал Тихомиров на табличке, прибитой к первому вагону. - ОКБ Поликарпова.

Сильванский замер. Поликарпов. Николай Николаевич Поликарпов, который в этой реальности был ещё жив, ещё работал, ещё создавал истребители, которые могли стать лучшими в мире. И который в его прошлой жизни умер в 1944-м, раздавленный системой, обойдённый Яковлевым, забытый.

- Он здесь? - спросил Сильванский у сопровождающего.

- Кто?

- Поликарпов.

- А, главный конструктор? Здесь. В третьем вагоне, с семьёй.

Сильванский пошёл вдоль состава. Люди выгружались медленно - женщины с узлами, дети, старики, инженеры в потрёпанных пальто. У третьего вагона стоял невысокий, плотный человек в старом пиджаке, с усталым, но живым лицом. Сильванский узнал его сразу - по фотографиям, по воспоминаниям, по той особой осанке человека, который привык, что его слушаются.

- Николай Николаевич? - Сильванский подошёл, протянул руку. - Сильванский. Главный конструктор завода №153.

Поликарпов посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то - удивление, может быть, или узнавание.

- Сильванский? - переспросил он. - Тот самый?

- Тот самый, - ответил Сильванский.

Поликарпов усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

- Ну, здравствуйте, товарищ главный конструктор. Принимайте эвакуированных. - Он обвёл рукой состав. - Моё КБ. Тридцать семь инженеров, двадцать техников, пятнадцать рабочих. И оборудование - стенды, чертежи, модели. И, - он помолчал, - самолёты. Три И-185 в разной степени готовности.

- И-185? - Сильванский почувствовал, как сердце ёкнуло. - С М-82?

- С М-82, - Поликарпов кивнул. - Швецов наконец-то довёл мотор. Ресурс - двести часов, мощность - тысяча семьсот. На И-185 это даст шестьсот сорок километров. Быстрее, чем ваш ИС-5.

- Знаю, - сказал Сильванский. - Я сам этот мотор проталкивал.

Поликарпов поднял бровь.

- Проталкивали? Это вы, значит, к Берии ходили?

- Это долгая история, - уклончиво ответил Сильванский. - Давайте сначала разместим людей, потом поговорим.

Он повернулся к Тихомирову.

- Илья Семёнович, организуйте размещение. Людей - в столовую, потом в бани, потом в общежития. Оборудование - в сборочный цех, в отдельную секцию. И, - он посмотрел на Поликарпова, - чертежи и модели - в ОКБ. У нас есть свободные комнаты.

- А самолёты? - спросил Поликарпов. - И-185 - они почти готовы. Одному не хватает вооружения, у второго проблемы с винтом, третий - в сборе. Если дадите место и людей, через месяц я их подниму.

- Дадим, - ответил Сильванский. - И людей дадим, и место. Но, Николай Николаевич, - он помолчал, - у меня к вам будет разговор. Не сейчас, но скоро.

Поликарпов посмотрел на него внимательно.

- О чём?

- О том, как нам работать вместе. У вас - И-185, лучший истребитель в мире. У меня - ИС-5, истребитель-штурмовик, который уже воюет. Если мы объединим усилия, мы сможем делать и те, и другие. Быстро. Много. На соседних стапелях.

Поликарпов молчал долго.

- А Яковлев? - спросил он наконец. - Он что скажет?

- А Яковлев пусть свои Яки делает на других заводах. У него - своя линия, у нас - своя. - Сильванский вздохнул. - Война, Николай Николаевич, она большая. Самолётов нужно много. Разных. И ваших, и моих, и яковлевских. Если мы сейчас начнём спорить, кто главнее - проиграем. А если начнём работать - выиграем.

Поликарпов усмехнулся.

- Вы, я смотрю, в политику играть умеете. А я - нет. Я самолёты делаю. - Он помолчал. - Ладно. Давайте работать. Только, Сильванский, - он посмотрел в глаза, - одно условие. Мои люди - они мои. Я их никому не отдам. Они работают на меня, на моё КБ. Если вы попытаетесь их переманить - я уйду. И заберу всех.

- Не буду переманивать, - ответил Сильванский. - Мне нужны не ваши инженеры, мне нужна вся ваша команда. Мне нужно, чтобы вы работали. Здесь. На этом заводе. Со мной.

- С вами? - спросил Поликарпов.

- С нами, - кивнул Сильванский.

IV. Поликарпов и Сильванский

Разговор, который Сильванский обещал Поликарпову, состоялся через несколько дней, когда И-185 уже стояли в сборочном цехе, а инженеры из КБ Поликарпова получили свои рабочие места в ОКБ Сильванского. Мало того, появившаяся спецбригада наладчиков успешно монтировала и налаживала приехавшие станки. Вот только работы им всё подъезжало и подъезжало.

Сильванский пригласил Поликарпова к себе в кабинет. Тот пришёл не сразу - сначала обошёл цеха, посмотрел, как собирают ИС-5, как работают стапели, как новички, которых привезли из деревень, осваивают круглые монтажные размеры.

- У вас тут порядок, - сказал он, садясь к столу. - Я думал, будет хуже. А у вас технология - современная. И люди работают. Даже эти... как сказать... новички - и те справляются.

- Стандартные размеры, - ответил Сильванский. - Система, когда все детали идут по единой сетке, по наркоматовским нормалям. Точные шаблоны из плазово-шаблонного цеха. Слесарю не нужно подгонять, он просто берёт готовый узел и прикручивает. Вот и получается быстро, дёшево, любой новичок справится. Для ИС я это сделал. Для ваших И-185 - тоже сделаем.

Поликарпов усмехнулся.

- Вы, Сильванский, всё просчитали. И завод, и технологию, и людей. - Он помолчал. - А скажите мне одно. Откуда у вас самолёт? Такая схема - высокоплан, толкающий винт, двухбалочная хвостовая часть - это же не вчера придумали. В ЦАГИ такие работы были, у Бартини могли быть, но... Вы же не учёный. Вы снабженец. Как вы это сделали?

Сильванский посмотрел на него долгим взглядом.

- Я не могу вам это сказать. Не имею права. Но превратил схему в хороший самолёт именно я. Я - его конструктор.

Поликарпов посмотрел в стену, постучал пальцами по столу, повернулся к Сильванскому.

- Ладно. Будем союзниками. Только, товарищ Сильванский, запомните. Я - старый. Мне уже не нужны лавры. Мне нужно, чтобы мои самолёты воевали. И чтобы мои люди не пропали. Вы можете это обеспечить?

- Могу, - ответил Сильванский. - Я уже обеспечил. Ваши люди - в моём ОКБ. Ваши самолёты - в моём цехе. Ваши И-185 будут летать быстрее, чем любой Як-1. И они будут в серии. Я обещаю.

Поликарпов помолчал.

- Ладно. Будем работать, товарищ Сильванский.

VI

К началу ноября в Новосибирске разместились пять авиационных заводов(153, 301, 51, 23 и 43), два конструкторских бюро, филиал ЦАГИ и Лётно-испытательный институт. Цифры, которые Сильванский держал в голове, пугали: за осень число работающих на заводе выросло с шести до двадцати двух тысяч именно за счёт эвакуированных. По городу было не лучше.

Люди жили в бараках, в общежитиях, в частных домах, в цехах - где придётся. Условия были спартанскими: койки в два яруса, печки-буржуйки, общие умывальники. Но были тепло, была еда, была работа. Это было главное.

Данишевский, который опасливо, и не без причины, отнёсся к наплыву эвакуированных, к концу месяца признал: получилось. Люди осели, работали и уже тянули план.

- Александр Васильевич, - сказал он однажды, глядя, как в сборочном цехе монтируют стапели под И-185, - вы знаете, что о вас говорят?

- Что?

- Говорят, что вы не конструктор, а кулак. Собрали под своей крышей пол-авиапрома. Теперь у вас и свои ИС, и поликарповские истребители, и яковлевские Яки от завода №301, и лавочкинские ЛаГГи от двадцать третьего и сорок третьего. Целый ЦАГИ в город привезли - пусть в здании авиатехникума, но там у них аэродинамические трубы, стенды, учёные. Вы что, хотите всё авиастроение в Новосибирск перетащить?

- Вы же сами знаете, что это всё строго по постановлениям ГКО и приказам наркомата, - спокойно ответил Сильванский. - Потому что в Москве и Ленинграде близко фронт. А здесь - глубокий тыл. Здесь можно работать. И нужно, чтобы работали все.

- Я-то знаю. А люди говорят так. Нехорошо говорят.

Данишевский помолчал, потом добавил, понизив голос:

- Я, Александр Васильевич, вам это говорю не для красного словца. Люди говорят - и некоторые из них имеют уши в высоких кабинетах. Кулак - это приговор. Вы беспартийный, вы из снабженцев выбились, вы с Кагановичем на равных разговаривали, с Яковлевым спорили, к Берии ходили... Всё это складывается в картинку. Нехорошую картинку.

Сильванский почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал эту логику. В системе, где каждый должен быть на виду, где каждый шаг должен быть объяснён и одобрен, человек, который слишком много умеет сам, который собирает вокруг себя слишком много ресурсов, который решает вопросы в обход привычных каналов, - такой человек вызывает подозрение.

А подозрение в 1941 году - это шаг до ареста.

- Иван Михайлович, - сказал он, оборачиваясь к Данишевскому, - вы мне что посоветуете?

Данишевский подошёл ближе, заговорил почти шёпотом.

- Вы умный человек, Александр Васильевич. Вы понимаете, что сейчас война, и за ошибки, даже мнимые, могут и не спросить - сразу расстреляют. Поэтому вам нужно, чтобы ваши действия были понятны. Не мне - я-то понимаю. А тем, кто наверху. Тем, кто смотрит на нас из Москвы, из Куйбышева, из наркомата.

- И что вы предлагаете?

- Я предлагаю вам перестать быть просто главным конструктором. - Данишевский усмехнулся. - Вам нужно объяснять людям, почему вы делаете то, что делаете. Не мне, не инженерам. Им вы и так всё объяснили. А партийным работникам, представителям власти, тем, кто приезжает с проверками. Им нужно говорить не о чертежах и стапелях. Им нужно говорить о постановлениях ГКО, о приказах наркома, о том, что всё делается строго по указанию сверху. И главное - о том, что вы не один. Что вы действуете в интересах завода, партии, государства.

- Я беспартийный, Иван Михайлович.

- А я партийный, - Данишевский посмотрел ему в глаза. - И я готов за вас поручиться. Но мне нужно, чтобы вы дали мне возможность за вас поручиться. Чтобы я мог сказать: «Товарищ Сильванский действует не сам по себе, он советуется с партийным комитетом, он выполняет решения обкома, он работает в тесном контакте с руководством завода». Понимаете?

Сильванский кивнул. Он понимал. Ему предлагали прикрытие. Партийное прикрытие. Данишевский, старый партиец, прошедший через все пятилетки, знал, как работает система. Он знал, что беспартийный главный конструктор, который собрал под своим крылом пол-авиапрома, - это мишень. И он предлагал сделать эту мишень менее заметной.

- И что я должен, по-вашему, делать? - спросил Сильванский.

- Во-первых, перестать решать все вопросы сам. Когда приходят эшелоны, когда нужно размещать людей, когда возникают споры с эвакуированными директорами - вы должны подключать партком. Пусть они видят, что вы действуете не в одиночку.

- Во-вторых, - Данишевский загибал пальцы, - на всех совещаниях, в том числе и с военными, и с представителями наркомата, ссылайтесь на постановления. Не говорите «я решил». Говорите «в соответствии с решением ГКО», «согласно приказу наркомата», «по согласованию с обкомом». В-третьих, и это главное, - он помолчал, - вам нужно вступить в партию.

Данишевский помолчал и заговорил жёстко, без улыбки.

- Беспартийный главный конструктор, который командует тысячами человек, который переписывается с Берией, который спорит с Яковлевым - это нонсенс. Рано или поздно кто-нибудь спросит: а почему он не в партии? И если у вас не будет внятного ответа... вы понимаете.

- Он у меня есть. Я слишком занят самолётами.

- Да, и это чистая правда. - Данишевский сел на стул, достал папиросу. - Скажете, что всё время отдавали работе, что не успел, что сейчас, в условиях войны, готов вступить, чтобы быть ближе к партийному руководству завода. Я дам рекомендацию. В парткоме вас поддержат. Это не займёт много времени.

Сильванский посмотрел на директора.

- Иван Михайлович, я понимаю вашу тревогу. Но вступать в партию сейчас - это подставлять и вас, и себя. Вы же знаете, какая у меня биография. Снабженец в КБ Поликарпова - это связи с десятками людей, половина из которых уже «враги народа». Начнут проверять - найдут что угодно. И меня закопают, и вас, как рекомендателя.

Данишевский помолчал, потом кивнул:

- Это вы верно говорите. Я об этом не подумал.

- Поэтому предлагаю другое. Вы - директор, партиец с большим стажем. Партком - ваша опора. Вы публично заявляете: «Сильванский отвечает за технику. Все политические и организационные решения принимаю я, с парткомом. Сильванский ничего не делает без моего ведома». Это снимет обвинения. А если кто-то наверху спросит, почему я беспартийный - скажете: «Ценный специалист, но аполитичный, нечего ему в партию, пусть самолёты делает».

Данишевский усмехнулся.

- А вы, Александр Васильевич, хитрец. И меня подставляете, и себя прикрываете.

- Я вас не подставляю, Иван Михайлович. Я просто хочу, чтобы мы работали как раньше. Вы - партийный, руководитель, вы всё контролируете. Я - технический специалист, я делаю самолёты. Вместе мы держим завод. А партком будет видеть, что решения принимаются с его участием.

Данишевский подумал.

- Ладно. Но тогда вы должны будете ходить на партком, когда я скажу. И выступать. И объяснять, почему мы делаем то, что делаем. Не как конструктор - как руководитель, который отчитывается перед партийной организацией. Это понятно?

- Понятно, - кивнул Сильванский. - Я приду. И скажу. Но в партию - не сейчас. Потом, когда война кончится.

- Когда война кончится, - повторил Данишевский. - Что ж, я услышал, Александр Васильевич.

Глава 8. Праздник в осаде

Новосибирск, завод №153, 6–7 ноября 1941 года

I. Канун

Шестого ноября, после тяжёлой смены, когда станки замолкли на час для профилактики, а цеха наполнились запахом мазута и остывающего металла, Сильванского вызвал Данишевский.

Директор сидел за столом, перед ним лежала свежая газета «Советская Сибирь» с портретом Сталина на первой полосе. На столе - сушёная рыбина, хлеб, кружка чая. Данишевский выглядел усталым - под глазами залегли тени, воротник гимнастёрки расстёгнут.

- Завтра праздник, Александр Васильевич, - сказал он, кивнув на календарь. - Двадцать четвёртая годовщина Октября.

- Я помню, - ответил Сильванский, садясь напротив.

- Я звонил в обком - у нас в городе будут мероприятия в честь праздника. Митинг на площади Сталина, возложение цветов к памятникам. И на заводе - торжественное собрание.

- В такое время? - Сильванский поднял бровь. - У нас план на ноябрь - сорок три ИС-5, двадцать два ИС-4, плюс Як-7 от завода №301. Если мы сейчас соберём людей на митинг...

- Соберём, - перебил Данишевский. - И вы будете выступать. - Он посмотрел на Сильванского в упор. - Не как конструктор. Как руководитель. Как партийный руководитель, - он сделал ударение на последних словах, хотя Сильванский всё ещё не был членом партии. - Люди должны видеть, что начальство с ними. Что мы не только планы требуем, но и о душе думаем.

Сильванский хотел возразить, но Данишевский поднял руку.

- Я понимаю, Александр Васильевич. Времени нет. Работы - по горло. Но завтра - не просто праздник. Завтра мы покажем немцам, что не сломались. Что Сталин в Москве, что страна стоит. А в Сибири, - он усмехнулся, - мы тем более не сломаемся. У нас мороз под сорок, а немцы в шинелях мёрзнут под Москвой. Так что завтра - митинг. Короткий. На час. Потом - работа.

- Кто выступает?

- Я. Вы. Секретарь парткома Смирнов. Представитель обкома. И, - Данишевский замялся, - один из эвакуированных. Поликарпова просили, но он отказался. Сказал: «Я самолёты делаю, а не речи». Тогда Захаров согласился. От завода №301.

Сильванский кивнул. Захаров - директор эвакуированного из Химок завода, человек, который приехал сюда вместе с большинством. Его слово будет весомым.

- О чём говорить? - спросил Сильванский.

- О том, что мы делаем. О том, что фронт получает самолёты. О том, что победа будет за нами. - Данишевский помолчал. - И о том, что мы не одни. Что к нам приехали заводы из Москвы, из Ленинграда, что мы вместе работаем, вместе куём победу. Понимаете?

- Понимаю. - Сильванский усмехнулся. - Вы хотите, чтобы я сказал: «Мы - коллектив».

- Именно, - Данишевский не улыбнулся. - Потому что мы и есть коллектив. Все тысячи человек. И если мы не будем чувствовать локтя друг друга - пропадём. Не от немцев - от голода, от холода, от отчаяния. А так - мы вместе. И завтра мы это покажем.

II. Утро

Седьмое ноября выдалось морозным. Сильванский вышел из квартиры в половине восьмого утра - термометр показывал минус двадцать пять, ветер с Оби тянул сухой, колючий. Небо было чистым, ярко-синим, таким, какое бывает только в Сибири глубокой осенью, когда снег уже лёг, но ещё не утрамбовался, и каждый шаг хрустит, как битое стекло.

На площади перед заводоуправлением собирались люди. Рабочие - в телогрейках, ватниках, кто в чём. Женщины в платках, мужчины в ушанках. Многие пришли с детьми - школы не работали, ребятню не с кем было оставить. Дети, закутанные в платки и старые пальто, жались к матерям, грелись в толпе.

У ворот стоял грузовик с динамиком - его обещали включить в двенадцать, чтобы передать московский парад. Говорили, что Сталин будет выступать. Говорили, что войска пойдут прямо с Красной площади на фронт. Говорили, что это - знак: Москва не сдаётся.

Сильванский прошёл к трибуне - сколоченной из свежих досок, украшенной красным кумачом и портретами вождей. Данишевский уже был там, переговаривался с невысоким плотным человеком в очках - Сильванский узнал его: видел раньше в обкоме, но фамилию забыл.

- Александр Васильевич, - Данишевский кивнул, - знакомьтесь. Товарищ Кузьмин из обкома. Он тоже будет говорить.

- Сильванский, - представился конструктор, пожимая руку.

- Знаю, - ответил Кузьмин, разглядывая его с любопытством. - Слышал о вас. Говорят, вы тут пол-авиапрома под свою крышу собрали. - Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то - может быть, уважение, может быть, настороженность.

- Собрал, - спокойно ответил Сильванский. - По постановлениям ГКО и приказам наркомата. В Москве и Ленинграде фронт, а здесь - глубокий тыл. Здесь можно работать.

- Работаете? - Кузьмин посмотрел на цеха, из которых доносился ровный гул. - Слышно. План, говорят, выполняете.

- Выполняем, - ответил Данишевский. - В октябре - сорок ИС-5, двадцать ИС-4, десять Як-7 от завода №301. И это только начало. К новому году выйдем на три-четыре самолёта в день.

- Хорошо, - Кузьмин кивнул. - Обком знает. И Москва знает. - Он посмотрел на часы. - Через полчаса начинаем. Я скажу коротко - о ситуации на фронте, о значении сегодняшнего дня. Потом - вы, товарищ Данишевский. Потом - Сильванский. Потом - Захаров. И закончим минутой молчания. Всё - по полчаса. Не больше. Люди должны работать.

III. Митинг

К двенадцати часам площадь заполнилась. Сильванский насчитал около тысячи человек - не все, конечно, работали три смены, многие стояли у станков. Но те, кто мог прийти, пришли.

Динамик на грузовике зашипел, прохрипел, и вдруг из него зазвучал голос - незнакомый, торжественный, чёткий. Это был не Сталин - диктор. Левитан? Сильванский не узнал. Но слова были те, которые он помнил:

- «Сегодня, 7 ноября 1941 года, на Красной площади в Москве состоится парад частей Красной Армии, посвящённый 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции...»

Толпа замерла. Люди слушали, не дыша. Кто-то крестился, кто-то просто стоял, опустив голову. Женщины плакали - тихо, не всхлипывая, вытирая слёзы кончиками платков.

Сильванский смотрел на них и думал о том, что эти люди знают: их мужья, сыновья, братья - там, под Москвой. В окопах. В снегу. Под бомбами. И сегодня, в этот день, когда Сталин на Красной площади принимает парад, они не могут быть с ними. Они здесь, в Сибири. И они делают самолёты.

Потом выступил Кузьмин. Говорил он недолго - о том, что враг у ворот, но Москва стоит, что сибиряки всегда были опорой государства, что Новосибирск стал арсеналом страны, что каждый самолёт, каждый мотор, каждая деталь приближает победу. Говорил сухо, не по-партийному - люди слушали.

Данишевский говорил о заводе. О том, что план октября выполнен, о том, что эвакуированные предприятия встали в строй, о том, что к концу года завод выйдет на проектную мощность. Называл цифры, фамилии передовиков, обещал премии.

Потом на трибуну поднялся Сильванский.

Он стоял, смотрел на тысячи глаз, устремлённых на него, и вдруг понял, что не может говорить казёнными словами. Не может обещать, не может требовать, не может угрожать. Он может только сказать правду.

- Товарищи, - начал он, и голос его прозвучал глухо в морозном воздухе. - Я не буду говорить о планах. Вы их знаете. Я не буду говорить о цифрах. Вы их видите в цехах. Я скажу о другом.

Он помолчал.

- Сегодня утром, когда я шёл сюда, я думал о том, что двадцать четыре года назад произошла революция. И тогда тоже было трудно. Была война. Был голод. Был холод. И никто не верил, что они удержатся. Но они удержались. И построили страну. Которая теперь воюет с фашизмом.

Он обвёл взглядом толпу.

- А теперь я скажу то, что знаю. Я знаю, что сегодня под Москвой наши дивизии стоят насмерть. Я знаю, что Сталин приказал провести парад, чтобы показать: мы не сдадимся. Я знаю, что каждый из вас, кто стоит сейчас у станка, - он тоже солдат. Только его оружие - не винтовка, а резец. И его поле боя - не окоп, а цех.

Толпа молчала. Кто-то кашлянул.

- Мы с вами делаем самолёты. На этих самолётах наши лётчики сбивают немецкие, с бомбами. На этих самолётах они бомбят танковые колонны. На этих самолётах они возвращаются домой - живыми. Потому что, - он повысил голос, - мы с вами делаем их так, что они выдержат вражеский огонь, уцелеют там, где другие сгорят.

Он замолчал, перевёл дыхание.

- Я не буду говорить «всё для фронта, всё для победы». Вы это знаете. Я скажу другое. Спасибо вам. За то, что работаете. За то, что верите. Победа будет за нами. Я это знаю. И вы это знаете. А теперь - работаем.

Он шагнул с трибуны. Толпа молчала секунду, потом кто-то крикнул «ура», и люди подхватили. Сильванский пошёл к цеху, не оборачиваясь.

IV. После митинга

В цехе его встретил Тихомиров.

- Хорошо сказали, Александр Васильевич, - он протянул папиросу. - Коротко. Без пафоса. Людям понравилось.

- Людям нужна правда, - ответил Сильванский, закуривая. - А не красивые слова.

- И то верно. - Тихомиров помолчал.

Он затушил папиросу, посмотрел на часы. Десять минут двенадцатого. Пора было идти в сборочный, проверять, как идёт сборка ИС-5 для лётчиков-сибиряков, которые воюют под Москвой.

В сборочном цехе у поста №4 собирали очередную машину. Самолёт был почти готов, не хватало рулей и из двери торчали чьи-то ноги, но грозная надпись на борту уже была. Техники, молодые девушки в куртках, работали быстро, молча.

- Когда будет готов? - спросил Сильванский у мастера.

- К вечеру, Александр Васильевич. Завтра облетаем, послезавтра - в эшелон. Через неделю - на фронте.

- Хорошо, - Сильванский кивнул. - Скажите ребятам: пусть делают как для себя. От этого зависит, вернётся лётчик или нет.

- Скажу, - ответил мастер.

V. Вечер

Вечером, когда завод затих, Сильванский сидел в своём кабинете и слушал радио. Передавали запись парада. Голос Сталина - глуховатый, с акцентом, но твёрдый, как сталь:

- «Немецкие захватчики стремятся к уничтожению нашей страны, к истреблению народов нашей Родины... Война, которую вы ведёте, есть война освободительная, война справедливая...»

Он загасил папиросу, подошёл к окну. За окном было темно, только редкие огни цехов горели в ночи. Где-то далеко, за Обью, мерцали огни города. Люди жили, работали, ждали.

Глава 9. Три технологии

Новосибирск, завод №153, ноябрь 1941 года

I. Разговор в цехе

Поликарпов пришёл в сборочный цех на следующий день после митинга. Сильванский встретил его у стапеля, где собирали фюзеляж очередного ИС. На параллельных линиях собирали крылья, хвостовые балки. Работа шла споро: сейчас обтягивали полотном заднюю часть фюзеляжа.

- Показывайте, - сказал Поликарпов. - Хочу посмотреть, как вы тут работаете.

Сильванский кивнул, подвёл его к стапелю.

- Начинаем с фюзеляжа. Каркас - четыре стальных лонжерона из труб 25×2, шпангоуты фанерные. Скрепляем сваркой. Обшивка в носу - берёзовая фанера, три-пять миллиметров, на клею и винтах, дальше сталь бронекабины, дальше полотно. То есть оклейка полотном и пропитка аэролаком.

- Как у Яковлева? - спросил Поликарпов.

- Близко. У Як-1 тоже фюзеляж - сварная ферма, обтяжка полотном. У нас ещё фанерная обшивка местами, жёстче. Но суть та же: сталь, фанера, полотно.

Они перешли к крылу. Сильванский показал на два сварных лонжерона из пятисантиметровых труб, на фанерные нервюры.

- Крыло - свободнонесущее. Два лонжерона, нервюры из фанеры, обшивка фанерная. Сверху - оклейка полотном, аэролак. Вот здесь узел крепления хвостовой балки, они тоже ферменные с полотном, крепление на винтах. Технология - как у Як-1, но у Яковлева нервюры сосновые, у нас фанерные. Разница небольшая.

Поликарпов потрогал лонжерон, покачал головой.

- У вас тут всё на трубах. Просто. Дешево. И, - он усмехнулся, - похоже на то, что я делал десять лет назад.

- Обратите внимание, Николай Николаевич, - Сильванский указал на узлы крепления. - Никто ничего не пилит, как десять лет назад. Всё садится с первого раза.

— Это потому что плаз хорош, - проворчал проходящий мимо довольный Тихомиров, кивая на жёсткие шаблоны, которыми рабочие проверяли геометрию. - И у нас теперь не просто стапель - это линия. Планер не висит на одном месте. Завтра эту тележку перекатим на четвёртый пост, а сюда уже новый каркас заведут. Пока на первом крылья ставят, на четвёртом мотор уже коптят. Вот где скорость. И шаблон — всему голова.

- А у вас? - спросил Сильванский. - Как вы делаете И-185?

Поликарпов помолчал, потом достал из внутреннего кармана сложенный лист, развернул. Это был набросок фюзеляжа И-185.

- Смотрите, - сказал он. - Фюзеляж - деревянный полумонокок. Две половинки, выклеенные из берёзового шпона на болванке. Слоёв десять-двенадцать. Шпангоуты, стрингеры, четыре лонжерона. Конструкция фюзеляжа и киля - единый агрегат. Моторама - сварная, из стальных труб.

- Цельноклеёный фюзеляж? - Сильванский присвистнул. - Это же сколько времени?

- Много, - признал Поликарпов. - Болванку сделать, шпон нарезать, пропитать клеем, выложить слои, запрессовать, сушить... Неделя, если быстро. А потом - вынуть болванки, обработать, подогнать. Это не конвейер. Это штучная работа.

- А крыло?

- Крыло - цельнометаллическое. Лонжероны из дюраля, нервюры - тоже, и обшивка - дюраль. - Поликарпов усмехнулся. - Я, знаете, не люблю дерево. Оно от сырости коробится, от жары трескается. Дюраль надёжнее. - он развёл руками, - Мой И-185, он металлоёмкий. Много дюраля. И это проблема.

Сильванский кивнул. Он знал. В его прошлой жизни И-185 не пошёл в серию в том числе из-за дефицита алюминия и сложности производства. Ильюшин и Яковлев делали ставку на дерево - и выиграли.

II. В гостях у технологов

Через день Сильванский пригласил Поликарпова в отдел главного технолога, на ночное совещание.

За длинным столом сидели люди с усталыми лицами, с карандашами за ухом. Главный технолог завода №153, Степан Ильич Худяков, разложил перед ними три образца: фанерную нервюру ИС-5, клеёный шпон фюзеляжа И-185, и кусок дельта-древесины, из которой делали ЛаГГ-3.

- Товарищи, - сказал Худяков, - У нас здесь технологи четырёх заводов. Строим самолёты разными способами. Надо делиться опытом. Что сейчас могу сказать я.

Он взял нервюру ИС-5.

- Самолёты Сильванского. Конструкция - смешанная. Каркас фюзеляжа - стальные трубы, сварка, стальной лист. Обшивка - фанера, полотно, аэролак. Крыло - два стальных лонжерона, нервюры фанерные, обшивка фанерная с полотном. Хвост - точно так же трубы, фанера, полотно. Технология: стапельная сборка, сварка, клёпка, склейка. Дюраль в самых необходимых местах - капоты двигателя. Что нужно: стальные трубы, фанера, клей, авиационное полотно, аэролак. Станки: трубогибы, сварочные аппараты, фанеро-раскройные, клеевые ванны. Работаем по наркоматовским нормалям.

- Всё как у нас, - махнул рукой Пичугин с 301-го завода. - Даже добавить нечего.

Худяков кивнул, отложил нервюру, сел. Встал другой, взял клеёную панель.

- Самолёты Поликарпова с опытного завода 51. Фюзеляж - деревянный полумонокок, выклеенный из шпона на болванке. Крыло - цельнометаллическое, из дюраля. Технология: производство болванок, нарезка шпона, пропитка клеем, прессование, сушка, обработка. Плюс - штамповка дюралевых деталей, клёпка. Что нужно: берёзовый шпон, казеиновый клей, прессы, сушильные камеры, дюраль, штампы. Фюзеляж сохнет долго, но в серии это не так важно.

Поликарпов слушал, нахмурившись. Его технолог сел. Встал ленинградец Лебедев с седыми усами и взял кусок дельта-древесины.

- Самолёты заводов 23 и 43, ЛаГГ-3. Конструкция - смешанная, но с использованием дельта-древесины. Это сложный материал - слои шпона, пропитанные смолами, спрессованные под высоким давлением. Он прочный и довольно легкий. Из него делают силовые элементы - лонжероны, нервюры, детали каркаса. Фюзеляж - деревянный полумонокок, крыло - деревянное. Технология: изготовление дельта-древесины - прессование под нагревом, раскрой, склейка, сборка. Что нужно: шпон, химические смолы, прессы высокого давления, сушильные камеры, клеи.

Он положил образец на стол и вздохнул.

- Дельта-древесина очень капризная, при изготовлении чуть ошибёшься с режимом термообработки - и всё, можно выбрасывать, поведёт или вывернет деталь. А она даже не горит ведь! Но да, не сталь и не дюраль, тот же березовый шпон, что у Николая Николаевича.

- Смолы - из-за границы возили, из Германии, между прочим. Сейчас их нет. Война. - подал голос пожилой технолог 43 завода Кутейко, самый старший сотрудник сорок третьего завода, добравшийся до Новосибирска. - Наши химики, говорят, делают свои, но пока не наладили. И прессы нужны специальные, высокого давления. Таких в Сибири нет. Задел, что мы привезли - только собрать и забыть.

Мастер из цеха №153, молодой, энергичный, поправил очки.

- А наша технология - проще. Стальные трубы - они есть. Сварка - отработана. Фанеру везут. Клей - наш. Полотно - перкаль, тоже наше. Всё это есть. И главное - технология круглых монтажных размеров. Мы перевели все детали на одну сетку: пять, десять, пятнадцать, двадцать миллиметров. Любой новичок может собирать - не нужно подгонять, подпиливать. Быстро, просто, дёшево.

- А сколько у вас уходит на один ИС? - спросил ленинградец.

- От начала до конца - три дня. С новичками - пять. На стапелях - три дня.

Ленинградец присвистнул.

- А у нас на ЛаГГ-3 - десять дней. И то если дельта-древесина не подведёт.

Поликарпов, молчавший до этого, поднял голову.

- А у меня на И-185 - фюзеляж из шпона, крыло из дюраля. Если наладить производство - пять-шесть дней. Но, - он усмехнулся, - это если дюраль будет. А с дюралем сейчас туго. И если болванки будут. А болванки - это время. На одну болванку уходит месяц. Потом её можно использовать раз пятьдесят-сто. Но пока её сделаешь...

- Значит, - подвёл итог Худяков, - самая быстрая технология - у Сильванского. Сталь и фанера. Всё отработано, всё есть. Вторая по скорости - у Поликарпова, если наладить производство фюзеляжей из шпона и если будет дюраль. Третья - ЛаГГ, дельта-древесина. Легко, прочно, не требует дюраля, но медленно, капризно, требует импортных смол.

В комнате повисла тишина. Технологи переглядывались, кто-то закурил. Поликарпов хмуро рассматривал кусок дельта-древесины, будто пытаясь найти в нем скрытый ресурс.

Сильванский, до этого молча стоявший у окна, повернулся к столу.

- А можно ещё лучше, - сказал он негромко. - И вот как.

Все головы повернулись к нему. Поликарпов поднял бровь.

- Вы, Александр Васильевич, предлагаете свой самолёт делать ещё быстрее? Куда уж?

- Не свой. - Сильванский подошёл к столу, взял в руки фанерную нервюру ИС-5 и клеёную панель фюзеляжа И-185. - Наш. Для всех.

Он положил детали рядом.

- Смотрите. У нас сейчас пять заводов. Два КБ. Три типа самолётов. У каждого - своя технология, свои стапеля, свои допуски. Это, товарищи, роскошь. В мирное время - нормально. В войну - непозволительно.

Он взял лист бумаги и начал быстро чертить схему.

- Я предлагаю не унификацию по типу самолёта. Я предлагаю унификацию по принципу: «один коллектив - одна часть». Мы делим производство не по КБ, а по агрегатам.

- Это как? - спросил Худяков, подаваясь вперёд.

- А так. - Сильванский обвёл схему. - Линии 301-го завода берут на себя силовые каркасы и стальные агрегаты - шасси, бронекапсулы, лафеты. Фюзеляжные фермы из стальных труб, лонжероны крыла, хвостовых балок. Сварка, трубогибы - наше всё. Делаем быстро, по шаблонам и нормалям, и развозим по другим цехам.

Он перевёл взгляд на Поликарпова.

- Николай Николаевич, ваша технология - точность. Это чистая поверхность крыла вместо обтяжки полотном, это обшивка хвостовых балок, это напряжённая часть фюзеляжа. Это - выклейка из шпона там, где не нужна жесткость фанеры. Это, в конце концов, шаблоны в плазово-шаблонном цехе. Это то, в чем ваш завод хорош. И это будет уже не тот ИС, что сейчас, это будет что-то новое. Что-то более прочное, более лёгкое, более скоростное. И скорость сборки - как у нас.

Поликарпов замер. В его глазах мелькнуло что-то - сначала недоверие, потом напряжённый расчёт.

- А И-185? - спросил он глухо.

- Тоже вы, а кто же ещё. Это ваш задел. - Сильванский обернулся к Лебедеву, - а вот деревом займётся те, кто делал машину Лавочкина. Но не из дельта-древесины, а из обычной. Все, что можно делать из дерева и обычной фанеры, без высокого давления, без импортных смол - нервюры, шпангоуты, гнутые листы обшивки. Лонжероны из дельта-древесины, если до этого дойдет.

Ленинградец покачал головой.

- Хорошо бы. Это мы умеем.

Худяков задумался, постукивая карандашом по столу.

- Это получится только если задать единую библиотеку плазов и шаблонов для всех агрегатов...

- Семёнов с Тихомировым этим уже занимаются.

- Хорошо. Но это и пересмотр чертежей. Для всех типов.

- Не для всех, - поправил Сильванский. - Для одного. ИС. И-185 будет, когда мы получим дюраля хоть чуть больше, чем только на капоты, и делать его смогут только наши опытные товарищи с завода 51. ЛаГГи и Яки - только закончить задел, собрать что получится из готовых деталей.

Он посмотрел на всех по очереди.

- Наше ОКБ не предлагает делать один самолёт на всех линиях. Я предлагаю сделать так, чтобы детали от разных коллективов стыковались без напильника. Чтобы любой техник, придя в любой цех, понимал, что здесь всё - по единой сетке. Чтобы мы могли перебрасывать людей и станки с одной линии на другую, не переучивая их заново. А на коллективе, что работает здесь дольше всех, - заменил номер завода словами Сильванский. - Остаются контроль и сборка.

— Контроль и сборка, — повторил Худяков, постукивая карандашом по столу. — У нас тоже есть свои хитрости. И дело не только в круглых размерах и плазах.

Он подошёл к доске и быстро набросал несколько прямоугольников, соединённых стрелками.

— Мы отказываемся от бригадной сборки на одном месте. Посмотрите на эту цепочку. Раньше как было? Самолёт стоял на стапеле мёртво от первой клёпки до запуска мотора. Вокруг него — толпа: слесари, клепальщики, мотористы. Они мешают друг другу, ждут очереди к узлу. Это в лучшем случае пять-шесть машин в месяц с одного стапеля.

Худяков обвёл взглядом притихших коллег.

— А теперь представьте: мы разбиваем сборку на этапы и ставим стапеля друг за другом. Строим поточную линию. На первом посту стыкуют только лонжероны и ферму. Через смену планер перекатывают на второй пост — там навешивают крылья. На третьем — моторама и узлы шасси. На четвёртом — привинчивают хвост. Рабочий всю смену делает одну операцию. Руки помнят каждое движение. Инструмент под рукой. Никто никому не мешает.

Он ткнул карандашом в схему.

— В этом суть. Не в волшебстве, а в разделении процесса. Плаз и шаблон гарантируют, что крыло, сделанное в другом цехе, сядет на фюзеляж без напильника. А линия гарантирует, что мы не ждём, пока на одном стапеле освободится место. У нас таких «мест» теперь — десяток в цепочке. Поэтому мы выйдем на четыре, а потом и на шесть самолётов в сутки. Без увеличения площади цехов.

Худяков сел.

Поликарпов усмехнулся, но в усмешке не было прежней иронии.

- Вы, товарищ Сильванский, хотите сделать конвейер. Где каждый рабочий - винтик, каждый завод - станок.

- Именно! - ответил Сильванский. - Вы все правильно поняли. Немцы делают «юнкерсы» тысячами. Они не спрашивают, красиво или нет. Они спрашивают: сколько в месяц? Мы должны ответить тем же. Но не копируя их, а используя своё. У нас есть берёза, сталь, клей, женские руки и головы инженеров, которые не боятся нового.

Поликарпов долго молчал. Потом взял со стола нервюру ИС-5, повертел в руках, отложил. Взял клеёную панель своего фюзеляжа.

- А ведь это действительно проще, - сказал он негромко. - Взять лучшее...

- Я это и предлагаю, - кивнул Сильванский. - Не изобретать велосипед. Взять лучшее от всех. У вас - культура и точность клеёных конструкций и поверхностей, у ленинградцев - опыт работы с древесиной на силовых элементах, у нас - поточная стапельная сборка по шаблонам с круглыми размерами, у 301-х - навык работы со сталью.

Он обвёл всех взглядом.

- Если мы объединим это к новому году, мы выйдем не на три самолёта в день. Мы выйдем на пять-шесть и сможем наращивать дальше, потому что технология будет масштабироваться. Развиваться. Новичок за неделю осваивает сборку узла - потому что всё по сетке, всё готовое. Не нужно быть семи пядей во лбу, нужно просто уметь взять и приложить.

Ленинградец с седыми усами, который до этого молчал, поднял голову.

- А если не получится?

- Тогда придется всех переучивать на нашу систему, но работать по отдельности, каждый в своем уголке. - Он усмехнулся. - У меня, знаете, всегда есть запасной план.

- Третий план? - усмехнулся Поликарпов.

- И даже четвёртый, - поправил Сильванский. - Но знаете, дело ведь не в количестве планов. Дело в том, что мы должны создать здесь, в Новосибирске, не просто производство самолётов. Мы должны создать систему, которая будет работать при любом раскладе. Кончились смолы - будем на казеине. Кончился дюраль - перейдём на сталь и фанеру. Кончатся квалифицированные кадры - будем учить новичков по упрощённой технологии. Но даже если станет хуже - самолёты будут.

Сильванский взял в руки кусок дельта-древесины.

- Вот это, - он постучал по материалу, - будущее. Но мы пока не готовы к такому будущему. А настоящее для нас - фанера, сталь, полотно и клей...

Он положил руки на стол.

- Мы сейчас говорим о фюзеляжах, крыльях, хвостах. А о моторах мы не говорим, потому что с ними и так всё ясно. Последняя серия ИС может лететь с любым мотором, который есть на складе. М-82, М-63, М-62 - и при замене с первого на второй мы меняем только винт, мотораму и капоты.

- И убираем две пушки. - подал голос Худяков.

- Все верно, и убираем две пушки - если это ШВАКи. Или одну, если это ВЯ-23. А не будет пушек никаких - поставим десять-двенадцать пулеметов ШКАС, носовой лафет и обтекатель позволяют.

Поликарпов вдруг усмехнулся.

- Вы, товарищ Сильванский, не конструктор. Вы архитектор. Строите не самолёт, а домик из кубиков. Всё взаимозаменяемо.

- Война, Николай Николаевич, это и есть вселенная, где всё взаимозаменяемо, - ответил Сильванский. - Вчерашний токарь становится сборщиком. Вчерашний лётчик - командиром полка. Вчерашний алюминий заменяют берёзой. Если мы не научимся менять одно на другое, не теряя в качестве, мы проиграем. Будет дюраль, будет дельта-древесина - можно будет сделать самолёт лучше, но и без них самолеты будут летать.

Он выпрямился, посмотрел на часы.

- У нас есть примерно два месяца, чтобы наладить эту систему. К январю нам нужно будет или начать работать по ней, или бросать её к чертям и работать как умеем, ночевать под станками и за кульманами, чтобы успеть сделать хотя бы половину от того, что могли бы делать по-новому.

Он оглядел собравшихся.

- Вот так.

В комнате было тихо. Потом Поликарпов сказал негромко:

- Один вопрос, Александр Васильевич. Вы уверены, что мы успеем до января?

Сильванский посмотрел на него долгим взглядом.

- Мы на это рассчитываем. Но и про запасной вариант вы слышали.

Худяков кашлянул, поднялся.

- Александр Васильевич поспешил, но предложение ОКБ-153 по новой организации работы заводов согласовано с директором и парткомом завода 153. Так что, товарищи, будем учиться работать по-новому, коллективно.

III

Через неделю после совещания у технологов Сильванский зашёл в цех, где Поликарпов разворачивал сборку своих машин. У стапеля, где собирали первый И-185, было непривычно тихо. Вместо обычной для поликарповской школы филигранной выклейки шпона здесь стояла сварная ферма из стальных труб, обтянутая полотном.

Сильванский остановился, присмотрелся.

- Николай Николаевич, - сказал он, - а это что за новшество?

Поликарпов выглянул из-за крыла. Лицо у него было усталое, но довольное - с той особенной удовлетворённостью, какая бывает у конструктора, когда он находит элегантное решение там, где все ждали компромисса.

- А это, Александр Васильевич, ваш ИС, - ответил он, вытирая руки ветошью. - Почти. Смотрите.

Он подвёл Сильванского к стапелю, похлопал по сварной ферме.

- Я подумал: если у вас такая технология даёт три дня на фюзеляж, зачем мне мой полумонокок, который неделю сохнет? Я взял вашу схему. Стальные трубы, сварка, узлы под круглые размеры. Всё как вы любите.

Сильванский провёл рукой по лонжерону.

- А крыло?

- А крыло - моё, - Поликарпов усмехнулся. - Металлическое, с дюралевой обшивкой. Но здесь я тоже упростил. Убрал нервюры сложного профиля, поставил фанерные, как у вас. Лонжероны - дюралевые, но штампованные, не клёпаные. Быстрее. И обшивка - теперь не по всей хорде, а только на носке. Остальное - фанера, как у ИС. Вес чуть больше, зато дюраля нужно в четыре раза меньше.

Сильванский обошёл стапель, заглянул внутрь кабины. Бронеспинка, приборная доска, тяги управления - всё было на своих местах, но смонтировано проще, без излишеств.

- А мотор? - спросил он.

- М-82, как и был - Поликарпов кивнул. - Мотораму взял родную, пересчитал под стыковку с фермой. Капоты те же самые, из того же из дюраля, но я смотрю на ваши штампованные, может, и их упростим.

Сильванский усмехнулся.

- Вы, Николай Николаевич, за неделю то, что я полгода выстраивал, под себя перекроили.

- Не перекроил, - Поликарпов стал серьёзным. - Я понял вашу мысль. Война не терпит красоты. Она терпит скорость, количество и надёжность. Мой И-185 с мотором М-82 - это шестьсот сорок километров в час, отличный истребитель. Но если я буду делать его по старым лекалам, выйдет пять штук в месяц. А если по-вашему, по круглым размерам, с фермой и полотном там, где можно, - двадцать. И двадцать в месяц, товарищ Сильванский, это уже не игрушка. Это сила.

Сильванский посмотрел на него. Поликарпов отвел взгляд.

- Знаете, Александр Васильевич, я ведь всю жизнь гнался за скоростью. За высотой. За тем, чтобы мой самолёт был лучше всех. А теперь смотрю на ваши ИС-5 - и думаю: они не самые быстрые, не самые высотные, но они летают. И их много. И они возвращаются. Это, может быть, важнее, чем рекорды.

Сильванский молчал, глядя на стапель. Потом сказал негромко:

- А вы знаете, Николай Николаевич, что будет, если мы ваше крыло поставим на мой фюзеляж? Скорость поднимется на тридцать-сорок километров. А если ещё и хвостовые балки зашить дюралем, как вы хотели? Получится не ИС и не И-185. Получится быстрее, прочнее.

Поликарпов замер. В его глазах мелькнул огонёк - тот самый, который, наверное, зажигался у него в молодости, когда он задумывал И-16 или И-185.

- А вы, - сказал он медленно, - вы на это готовы? Я про свой И-185, вы про свой ИС. А вместе - это будет уже не мой и не ваш. Это будет наш.

- Наш, - кивнул Сильванский. - Потому что война, Николай Николаевич, она не про имена. Она про победу. А победит тот, у кого самолётов будет больше, быстрее, лучше. Если мы объединим усилия - мы сделаем машину, которая будет лучше любой из наших по отдельности. И делать её будем быстрее, чем немцы успеют понять, что происходит.

Поликарпов долго молчал, смотрел на стапель. Потом затушил папиросу, повернулся к Сильванскому.

- Ладно, - сказал он. - Давайте вашу конструкцию, моё крыло, ваши стандартные размеры и подходы, мою точность. И посмотрим, что получится. Только, Александр Васильевич, - он усмехнулся, - если у нас получится, вы уж не прячьте мою фамилию. Я старый, мне уже не до славы, но людям, которые со мной приехали, нужно знать, что они не зря работают.

- Не спрячу, - ответил Сильванский. - И не только вашу. У нас теперь общее КБ, общий завод, общая победа. А имена сами себя напишут - на самолётах, которые будут летать.

Они стояли рядом у стапеля, два главных конструктора, два совершенно разных человека, которые в другой жизни никогда бы не стали союзниками. Но война меняет всё. Даже людей.

В цехе снова загудели станки. Вторая смена заступала на работу. Поликарпов посмотрел на часы, кивнул куда-то в сторону своего технолога.

- Завтра пришлю чертежи, - сказал он. - Компоновку крыла. Узлы крепления к стапеля. И мотораму пересчитаем. И ещё, - он помолчал, - вы говорили, что у вас есть план на случай, если дюраль кончится. А теперь, получается, есть план на случай, если дюраль будет?

- Именно, - уверенно ответил Сильванский. - Потому что мы с вами, Николай Николаевич, теперь не просто самолёты делаем. Мы делаем систему, в которой дюраль, фанера, сталь и клей работают вместе. А это, знаете, дорогого стоит.

Они разошлись. Сильванский вышел из цеха, на ходу закуривая. Над заводом стоял низкий ноябрьский закат, длинные тени от корпусов ложились на снег. Война продолжалась, и впереди была долгая зима. Но сегодня, глядя на стапели, где рядом с его ИС вставал новый, поликарповский и одновременно его самолёт, он чувствовал то, чего не чувствовал уже давно: уверенность.

У них получится. Потому что у них нет другого выхода.

Глава 10. Машины Поликарпова

Новосибирск, завод №153, конец ноября 1941 года

I

Последние эшелоны завода №51 прибыли в Новосибирск в конце ноября, когда снег уже лёг основательно, а морозы перевалили за тридцать. Сильванский увидел их на запасных путях у сборочного корпуса, зябко поеживаясь от мороза.

Поликарпов стоял у последнего вагона очередного состава, хмурый и уставший, но держался прямо. Рядом с ним возился невысокий плотный мужчина с внимательными глазами - Сильванский заметил, как тот ловко руководит выгрузкой ящиков с чертежами, жестами показывая грузчикам, куда нести.

- Михаил Кузьмич Янгель, - представил его Поликарпов, когда они подошли. - Мой заместитель. Тот, кто без преувеличения держит всё КБ на своих плечах, пока я занимаюсь самолётами.

- Александр Васильевич Сильванский, - протянул руку главный конструктор. - Слышал о вас. Говорят, вы у Николая Николаевича за технологию отвечаете.

- Отвечаю, - Янгель пожал руку крепко, с хрустом. - И за производство. И за то, чтобы чертежи вовремя выходили. - Он усмехнулся. - А теперь вот и за эвакуацию пришлось отвечать.

- Михаил у меня талантливый, - добавил Поликарпов, глядя, как рабочие осторожно снимают с платформы длинный деревянный ящик. - Схватывает всё на лету. Думаю, из него со временем выйдет отличный главный конструктор.

Янгель смутился, но ничего не сказал - только махнул рукой, указывая грузчикам, куда ставить ящик.

- Что прибыло? - спросил Сильванский, кивая на груду деревянных контейнеров.

- Последнее, что смогли погрузить, - Поликарпов вздохнул. - Станки, стенды, чертежи. Модели. И опытные самолёты. Точнее, то, что от них осталось. ТИС и ИТП. В разобранном виде, в ящиках. Фюзеляжи отдельно, крылья отдельно, моторы - в специальной упаковке.

Они подошли к одному из длинных ящиков. На торце красной краской было выведено: «ТИС. Фюзеляж центр. Осторожно».

- ТИС. Тяжёлый... Истребитель... Сопровождения, - медленно произнёс Сильванский, вспоминая то, что знал из своей прошлой жизни.

- Да, - кивнул Поликарпов. - Два мотора АМ-37 по тысяче четыреста сил. Вооружение - мощное. В носу четыре ШКАСа, в центроплане - две пушки ШВАК, плюс стрелок с двумя пулемётами - верхним и нижним. Бомбы - две по пятьсот килограмм на внешней подвеске.

- Секундный залп - больше пяти килограммов, - тихо добавил Янгель, подходя ближе. - Больше, чем у любого Яка или ЛаГГа. И бомб больше, чем у большинства бомбардировщиков.

- Вес залпа не больше, чем у ИС-5, - вздохнул Поликарпов.

Сильванский провёл рукой по шершавому дереву ящика. За досками скрывалась машина, которая могла бы водить бомбардировщики через всю линию фронта, отгоняя «мессеры» одним видом своих пушечных стволов. Но вместо неба - теснота товарного вагона, долгая дорога и сибирский холод.

- Что не в серии, я догадываюсь. А повод-то какой был? - спросил он.

- Двигатели, - коротко ответил Поликарпов. - АМ-37 капризные. Вибрация на больших высотах, ненадёжные. Микулин обещал довести, но всё руки не доходили. Да и война всё перевернула. Сначала завод эвакуировали, потом и сам самолёт потерялся, еле нашли. Первый полёт был в сентябре, ещё в Москве. Скорость - пятьсот пятьдесят пять на пяти тысячах восьмистах метрах. Хороший результат для такой махины. Но устойчивости не хватало, пришлось хвостовое оперение переделывать.

Второй ящик был меньше, но длиннее. Надпись на нём гласила: «ИТП. Истребитель тяжёлый пушечный. Фюзеляж».

- А это, - Поликарпов похлопал по деревянной обшивке, - была моя последняя надежда на то, чтобы сделать истребитель, способный пробить любой немецкий танк. Проектировать начали ещё в сороковом, по собственной инициативе. Я тогда подумал: нужна нам машина, которая сможет и в воздухе драться, и с земли бронированную технику выжигать. Три пушки - одна тридцатисемимиллиметровая мотор-пушка Шпитального, две синхронные ШВАК. Секундный залп - больше пяти килограммов.

- Штурмовой истребитель, - тихо сказал Сильванский. - Как мои ИС. Только тридцатисемимиллиметровую пушку мы не ставили... Пока что.

- Именно, - кивнул Поликарпов. - ИТП - тоже истребитель. Может работать с пикирования, заходить с любых ракурсов, уклоняться от огня. И главное - три пушки. Два ШВАК и тридцать семь миллиметров от Шпитального. Любой танк сбоку или сверху пробьют.

Он помолчал, глядя на ящик, и добавил:

- Знаете, Александр Васильевич, у вашего ИС и моего ИТП и правда много общего. Но я делал сразу, а вы шли постепенно. Первая модель, вторая, третья... Пятая модель уже сильнее ИТП почти во всём. И она есть. А мой ИТП с мотором М-107П должен был давать шестьсот пятьдесят километров в час. Но мотора нет - и самолёта нет.

Он отвернулся.

- Мотор, - сказал он глухо. - Всё дело в моторе. М-107П сырой, ненадёжный, перегревается на взлёте, отказывает на высоте. А без хорошего мотора даже самый лучший самолёт - груда металла и фанеры. Я это понял ещё на И-180, когда Чкалов погиб. Тогда тоже мотор подвёл. И вот снова.

Сильванский молчал. Он знал эту историю - и не только про И-180. В его прошлой жизни ИТП так и не пошёл в серию. Как и ТИС. Как и многие другие машины Поликарпова. Гениальный конструктор, создавший И-16 - основу советской истребительной авиации в начале войны, - оказался не нужен системе, которая сделала ставку на Яковлева, Лавочкина, Микояна. И умер в 1944-м, раздавленный, обойдённый, забытый.

Но здесь, в этой реальности, всё могло быть иначе.

- А что с двигателем сейчас?

- М-107П доводят в Куйбышеве, - ответил Янгель. - Говорят, к весне следующего года обещают ресурс и надёжность. Но нам, наверное, не дадут. Есть Яки, есть Петляковы...

Поликарпов молчал долго. Смотрел на ящики, в которых лежали его детища - недоведённые, невостребованные, но живые.

- Ладно. Это уже прошлое. Пора возвращаться к настоящему.

III

Сильванский застал Поликарпова за странным занятием. Старый конструктор сидел за столом, отодвинув в сторону чертежи И-185, и на чистом листе ватмана выводил какие-то линии - не спеша, с той особенной тщательностью, с какой делают первые наброски, когда ещё не уверен, куда повернётся карандаш.

- Не спится? - спросил Сильванский, присаживаясь на табурет.

- Не спится, - Поликарпов не поднял головы. - Всё думаю. О фронте. О том, что там сейчас творится.

- Вы слышали утреннюю сводку?

- Слышал. - Поликарпов отложил карандаш, потёр лицо. - «Ведут тяжёлые бои», «отражают атаки», «несут потери». Одни и те же слова уже который месяц. А что за ними - не поймёшь. Может, удержались, а может, откатились ещё на двадцать километров. - Он помолчал. - У меня сын на фронте. Пишет редко, по три-четыре слова. «Жив, воюем, морозы лютые». И всё. А между строк - такое, что читать страшно.

Сильванский молчал. У него самого никого на фронте не было - только работа, только завод, только самолёты, которые он отправлял туда, где каждую ночь кто-то не возвращался.

- Я вчера говорил с одним военным, - продолжил Поликарпов негромко. - Приезжал из Москвы, по каким-то своим делам. Шепотом рассказал. Говорит, под Вязьмой в октябре - страшное было дело. Наши армии в окружение попали. Целые армии, понимаете? Не полки, не дивизии - армии. Связи нет, командования нет, снарядов нет. Люди выходили из лесов - без оружия, без шинелей, обмороженные. - Он усмехнулся криво, одними губами. - А в сводках написали: «Войска оставили Вязьму в соответствии с планом». В соответствии с планом, Александр Васильевич!

- Я слышал другое, - тихо сказал Сильванский. - Что немцы планировали взять Москву ещё в октябре. Но их остановили. Кто-то же держался в этих котлах неделю, а то и больше. Сковали ударные дивизии, не дали им развернуться. И заводы успели вывезти. И резервы подтянуть.

- Может быть, - Поликарпов кивнул. - Только какой ценой? Вы видели, сколько народу эвакуировалось? Пол-Москвы. А сколько не доехало? Только наш завод - тридцать семь человек в дороге потеряли. Старики, дети, больные. А сколько таких заводов?

Он замолчал. В комнате стало тихо - только слышно было, как за стеной гудит цех, и где-то далеко, наверное на Оби, гудок паровоза.

- А недавно, - продолжал Поликарпов, - немцы снова ударили. С севера - на Клин, на Солнечногорск. С юга - на Тулу, на Каширу. В сводках говорят: «с боями оставили», «отошли на новые рубежи». А по сути - отступаем. И чем ближе к Москве, тем тяжелее.

- Но не сдали же, - сказал Сильванский. - Стоят.

- Стоят, - согласился Поликарпов. - И это главное. Только вот в воздухе, Александр Васильевич, у нас пока полное превосходство немцев. Я с лётчиками разговаривал, когда они в Новосибирск за машинами прилетали. Говорят, днём на СБ бомбить - самоубийство. «Мессеры» сразу наваливаются, сбивают, не дают прицелиться. Потери - огромные.

- Знаю, - кивнул Сильванский. - Мне военпред Громов то же самое говорит.

- А ночью, - Поликарпов понизил голос, будто собирался сказать что-то секретное, - ночью совсем другое дело. Ночью немцы слепые. Нет у них ночных истребителей, прожекторов на передовой мало, зенитки стреляют наугад. И наши старые Р-5, которые днём давно пора на свалку, ночью летают над немецкими позициями, и никто их не может перехватить.

- Я от Громова слышал, недавно Пе-2 ночью летали, - вставил Сильванский. - Бомбили аэродром под Орлом. И вернулись все. Без потерь.

- И я о том же, - Поликарпов оживился, глаза его блеснули. - Понимаете, Александр Васильевич, ночь тоже можно использовать как защиту. Там, где днём мы проигрываем, ночью мы можем выиграть. Нужен только самолёт. Специальный. Ночной бомбардировщик.

Он повернулся к ватману, провёл рукой по свежим линиям.

- Я уже думал об этом. Ещё в Москве, до эвакуации. Даже наброски делал. А здесь, в Новосибирске, когда увидел ваше производство, ваши стапели, вашу технологию - понял, что это возможно.

- Покажете? - Сильванский подвинулся ближе.

Поликарпов развернул лист. Чертеж был ещё грубым, эскизным - общие очертания, несколько сечений, стрелками отмечены основные размеры. Но главное просматривалось чётко.

- Вот, - он ткнул карандашом в фюзеляж. - Двухмоторный высокоплан. Ферма - как у вашего ИС, из стальных труб. Обшивка - фанера и полотно, там, где можно. Крыло - высокое, чтобы освободить место под бомбы. В фюзеляже - большой бомбоотсек. Я прикинул: до четырёх тонн бомб, а если моторы вытянут - то и до пяти. Дальность можно заложить полторы-две тысячи километров. Можно будет достать до Кёнигсберга, до Варшавы, до Берлина... Не сейчас, правда.

- А моторы?

- М-82, - Поликарпов пожал плечами. - Или М-71, если Швецов доведёт. Ваши ИС на М-82 летают, значит, мотор надёжный. А если не хватит - можно и М-63 поставить. Скорость упадёт, но для ночного бомбардировщика скорость не главное. И вообще ваш подход мне нравится - с моторами жидкостного охлаждения тоже можно так поступить, если систему охлаждения привязывать к мотору. С ТИС можно взять цельную двигательную установку с микулинским двигателем, с ИТП - с климовским.

- А дюраль? - спросил Сильванский, глядя на чертёж. - Вы же металлистом были.

- Буду, - усмехнулся Поликарпов. - Когда война кончится и дюраль появится. А сейчас, - он постучал по ватману, - сейчас будет из того, что есть. Где можно сталь, где нужно - дерево, остальное - пластмасса и полотно. Без дюраля, Александр Васильевич. Совсем без дюраля. Потому что его нет. А самолёты нужны.

Сильванский молчал, разглядывая набросок. Поликарпов рисовал не как инженер - как художник. Линии были живыми, смелыми, с нажимом. Фюзеляж - глубокий, бомбоотсек - огромный, кабина лётчика - сдвинута вперёд и вверх, с хорошим обзором. Штурман - впереди, стрелок - сзади.

- А обзор? - спросил Сильванский.

- А обзор я продумал, - Поликарпов снова оживился, жестикулируя. - Кабина лётчика - большая, остеклённая. Штурман - с круглым блистером, чтобы видеть землю. Сзади - стрелок, тоже с пулемётом, с хорошим обзором. Ночью главное - не столкнуться с другим самолётом и не врезаться в землю. А для этого нужно видеть.

- Радио? Навигация?

- Вот тут - главная закавыка, - Поликарпов помрачнел. - Радиостанция - обязательно. Радиополукомпас - если найдём, где взять. У нас в Новосибирске есть радиозавод? Я слышал, эвакуировали кого-то из Ленинграда.

- Есть, - кивнул Сильванский. - Какой - не знаю точно. Но есть. И филиал ЦАГИ теперь в городе - в здании авиатехникума. Там аэродинамические трубы, стенды, учёные. Если мы сделаем такой самолёт - они помогут продуть модель, рассчитать аэродинамику. И с радионавигацией можно к ним обратиться - у них в ЦАГИ своё КБ по приборам.

Поликарпов посмотрел на него с уважением.

- Вы, Александр Васильевич, уже всё продумали. И завод, и ЦАГИ, и радиозавод. А я только самолёт нарисовал.

- А самолёт - это главное, - ответил Сильванский. - Остальное - дело техники. - Он помолчал. - Вы знаете, Николай Николаевич, я ведь не случайно к вам пришёл сегодня. Я хотел поговорить о том же. О ночном бомбардировщике. Только у вас - идея и чертежи, а у меня - производство. Давайте вместе? Вы - проектируете, мы - делаем.

Поликарпов долго молчал, глядя на ватман. Потом кивнул.

- Давайте. Только, Александр Васильевич, запомните. Ночной бомбардировщик - это тоже моя тема. Я его придумал, я его и делать буду. А вы помогайте. Материалами, людьми, цехами. И с радиозаводом этим. Договорились?

- Договорились, - Сильванский протянул руку.

Поликарпов пожал её, крепко, по-мужски.

- А знаете, - сказал он, не отпуская руки, - я ведь всю жизнь делал самолёты, которые нужны. То истребители, то штурмовики, то бомбардировщики, то учебные. А теперь нужен вот такой ночной бомбовоз. Я рад, что хоть вы меня понимаете.

- Война определяет всё, - ответил Сильванский. - И приходится быть внимательным. Вы - внимательный человек, Николай Николаевич. Так что будем делать самолёты. Главное - чтобы самолёты были нужные, а не те, которые пропихнули. И тогда они будут делать то, что нужно - и возвращаться.

Поликарпов отпустил руку, повернулся к столу, начал собирать чертежи.

- Значит, так, - сказал он деловито. - В январе закончу эскизный проект. Покажу вам, потом - в наркомат. Если утвердят - к весне сделаем первый образец. А к лету, глядишь, и в серию запустим. - Он помолчал. - Только моторы, Александр Васильевич. Моторы - это ваша забота. Я позвоню Швецову, вы позвоните. Вместе уговорим.

- Уговорим, - кивнул Сильванский.

Поликарпов замолчал, глядя на чертеж ночного бомбардировщика. Потом усмехнулся, отодвинул лист и полез в стопку бумаг на краю стола.

- А вы знаете, Александр Васильевич, - сказал он, роясь в папках, - я ведь не только бомбардировщиками интересуюсь. Есть у меня одна задумка... необычная. Для другого ведомства.

- Для какого? - спросил Сильванский.

- Для пехоты. - Поликарпов вытащил из стопки сложенный в несколько раз ватман, развернул на столе. - Смотрите.

Сильванский наклонился. На чертеже был не самолёт. Во всяком случае, не самолёт в привычном понимании. Длинный, почти квадратный в сечении фюзеляж, высокое крыло размахом метров двадцать, хвостовое оперение, шасси на лыжах - но без мотора. Внутри фюзеляжа, вдоль бортов, были нарисованы схематичные фигурки людей - много, больше десятка.

- Боевой десантный планер, - сказал Поликарпов негромко. - БДП. Семнадцать бойцов с вооружением, плюс пилот. Цельнодеревянный, дешёвый, простой в производстве. Буксируется за СБ или ДБ-3.

- Планер? - Сильванский поднял бровь. - Для десанта?

- Не просто для десанта. - Поликарпов оживился, жестикулируя, как всегда, когда речь заходила о его идеях. - Смотрите, в чём задумка. Десантники, находящиеся внутри, ещё на этапе планирования могут вести огонь из личного оружия через специальные люки. Семь пулемётов - два на верхнюю полусферу, один в нижний люк, по два на борт. А для защиты - съёмные бронещиты.

Он провёл пальцем по чертежу, показывая расположение брони.

- После приземления эти щиты можно использовать как... ну, как окоп. Или штурмовой щит. Понимаете? Это не просто планер для переброски груза. Это средство атаки. Десант приземляется уже под броней, с оружием наготове, и сразу может вступать в бой.

Сильванский смотрел на чертёж, и в голове у него защёлкали шестерёнки. Боевой десантный планер. Семнадцать бойцов. Семь пулемётов. Броня. Буксировка за СБ или ДБ-3. Он знал об этих машинах. В его прошлой жизни они были - тот же Г-11 Грибовского. Но поликарповский БДП казался больше, серьёзнее, с упором не на транспорт, а на бой.

- Вес? - спросил он, вглядываясь в цифры на чертеже.

- Пустого - около полутора тонн. Полетный - до трёх с половиной. - Поликарпов постучал пальцем по ватману. - Рассчитан на буксировку со скоростью до трёхсот километров в час. Сбрасываемая тележка для взлёта, на посадку - на лыжи. Конструкция цельнодеревянная, максимально простая. Выпуск можно наладить на мебельных фабриках - не нужны авиационные заводы.

- И вы это сделали? - Сильванский поднял глаза. - Когда?

- Эскизный проект закончили в июне, до войны. - Поликарпов усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. - Потом началось... вы знаете. Эвакуация, завод, всё пошло по-другому. Первый экземпляр построили в Москве, успели даже испытать - четырнадцать полётов. Планер устойчивый, простой в пилотировании, хвалили. Но до конца не довели, обстановка помешала. Второй экземпляр - БДП-2 - будем делать уже здесь, в Новосибирске. Он простой, к зиме надеюсь передать в филиал ЛИИ на испытания.

- А что с ним не так? - спросил Сильванский.

- Бафтинг, - поморщился Поликарпов. - Вибрация хвостового оперения при выпуске щитков. Досадная мелочь, но неприятная. Думаю, решим прорезями в щитках - в ЦАГИ подсказали. А в остальном... в остальном машина хорошая. Простая, дешёвая, летучая. Если бы её запустить в серию - для партизан, для рейдов в тыл, для выброски десанта на аэродромы...

- А можно на него мотор поставить? - перебил Сильванский.

Поликарпов замер. Посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

- Мотор? - переспросил он.

- Ну да, - Сильванский усмехнулся, - вы же сами сказали: цельнодеревянный, простой. Всё как у нас. А если поставить на него один или два маленьких мотора - ну, М-11, как на У-2? Тогда он станет не планером, а самолётом. Сможет взлетать сам, возвращаться на базу, использоваться как лёгкий транспортник.

Поликарпов молчал. Потом медленно достал папиросу, закурил, выпустил дым к потолку.

- Вы знаете, Александр Васильевич, - сказал он задумчиво, - я об этом думал. Поставить два М-11 в передней кромке крыла, тщательно закапотировать - это же планер, аэродинамика важна. Скорость правда, небольшая будет, километров сто семьдесят. И взлетать может сам, и возвращаться. А если груз слишком тяжёлый - можно взлетать на буксире, а обратно своим ходом.

Он замолчал, глядя на чертёж.

Сильванский слушал и думал. Моторный планер. Лёгкий, дешёвый, цельнодеревянный. Семнадцать десантников или полторы тонны груза при взлете на буксире, своим ходом поднимет... Считать надо, но это же планер, половину поднимет точно. Дальность сколько бензина влезет, а мотор М-11 бензин пьет глоточками, полста кг в час, сто кг на двоих, а если вместо груза одни баки поставить, так тут дальние бомбардировщики завидовать будут. А для фронтовой полосы - идеально. Для связи, для подвоза боеприпасов, для эвакуации раненых, для выброски диверсионных групп. И всё это - без расхода дефицитного дюраля, на моторах, которых много.

- Николай Николаевич, - сказал он, - Этот ваш мотопланёр может быть не хуже, а лучше, чем Ли-2 и У-2 вместе взятые.

Поликарпов усмехнулся.

- Вы, я смотрю, уже всё просчитали.

- Я конструктор, - ответил Сильванский. - Я должен смотреть вперёд. Если ваш БДП с моторами будет летать - его можно строить на любом деревообделочном заводе. Не нужно авиационных мощностей, не нужно дефицитных материалов. А фронту, Николай Николаевич, нужны такие самолёты. Пусть тихоходные, из дерева и полотна. Лишь бы летали и возили.

Он затушил папиросу, подошёл к чертежу, провёл пальцем по контуру крыла.

- Делайте, Николай Николаевич. Доводите БДП до ума. А я посмотрю, что можно сделать с моторами. М-11 - их много, они на У-2 стоят, на учебных машинах. Если договориться с наркоматом - дадут.

- А серия? - спросил Поликарпов. - Кто будет строить? У нас завод под завязку забит вашими ИС.

- Установочную серию здесь и соберем, технологию отработаем, шаблонов наделаем. А потом отдадим на сторону, - Сильванский махнул рукой. - Мебельные фабрики, деревообделочные комбинаты, мастерские. Они и планеры строить могут, и мотопланёры. Я с Данишевским поговорю, он в обкоме этот вопрос поднимет. Пуговкин поддержит, я уверен.

Поликарпов долго молчал. Потом снова закурил, кивнул.

- Ладно, - сказал он. - Будем делать. БДП-2 достроим, испытаем. Потом - моторный вариант. МП. Лёгкий фронтовой грузовик. - Он усмехнулся. - Вы, Александр Васильевич, из меня генерала транспортной авиации делаете.

- На ваших самолётах училась летать вся страна. Ваши истребители до сих пор там, защищают небо на фронте. Вы всегда просто делаете то, что нужно. А я, раз уж получилось, могу сделать так, что это нужное появится в достаточном количестве.

Поликарпов кивнул, повернулся к чертежу, снова взял карандаш.

- Идите, Александр Васильевич, - сказал он негромко. - Идите. Всего доброго.

- И вам, Николай Николаевич, - ответил Сильванский. - И вам.

Он вышел, оставив Поликарпова одного в тусклом свете настольной лампы, склонившимся над чертежами двух машин - ночного бомбардировщика и десантного планёра, которые могли бы изменить войну.

Глава 11. Новогодний план

Новосибирск, завод №153, 31 декабря 1941 г. - 7 января 1942 г.

I. Новогодняя ночь

За окном мела позёмка. Завод гудел - станки не замолкали ни на минуту. В цехах работали три смены, непрерывно продолжая работу, технологи и конструкторы зашивались, выискивая места, где можно сделать ещё быстрее. Но план октября выполнили. Ноября - тоже. Декабрьский уже закрыли, и даже было ясно: будет с плюсом.

С фронтов тоже шли радостные вести, немцев прогнали от Москвы и те убегали так быстро, что наши уже освободили Калугу и сейчас освобождали Ржев и Вязьму.

- Войдите, - сказали из-за двери.

За столом сидел Данишевский. Без обычной своей тяжеловесной уверенности. Хмурый, с красными от бессонницы глазами. Он встал, подошел к двери, прикрыл её, потом достал ключ, повернул в замке.

Сильванский поднял бровь.

- Иван Михайлович? Что-то случилось?

- Случилось, - Данишевский сел на стул, достал из сейфа папку и положил на стол. - Только что из наркомата. Привезли. - Он похлопал по папке. - План на первый квартал. И не только план.

- Дайте.

- Не дам. - Данишевский посмотрел на него в упор. - Будешь читать здесь. Вслух нельзя. Бумага - «Совершенно секретно». Только мне. И тебе - как главному конструктору, потому что без тебя я его не выполню. Но это, Александр Васильевич, между нами. За порогом - ничего. Даже Поликарпову. Даже Тихомирову. Понял?

Сильванский кивнул.

Данишевский открыл папку. Достал лист плотной бумаги.

- Читай, - сказал Данишевский.

Сильванский взял лист. Руки не дрожали - он уже привык к бумагам с такими предупреждениями. Но внутри что-то ёкнуло. Он перечитал строки, которые Данишевский подчеркнул красным карандашом.

«Завод №153 (г. Новосибирск). План выпуска на I квартал 1942 г.:

- ИС-5 (М-82) - январь 80, февраль 110, март 150.

- ИС-4 (М-63) - январь 70, февраль 50, март 30.

Итого: январь - 150, февраль - 160, март - 180.»

Сильванский перевёл дыхание. 150 в январе. Это пять самолётов в день. Вдвое от декабря. С новой технологией, с стандартными размерами, с обученными новичками, силами пяти работающих вместе заводов - реально, даже более чем. Напряжённо, но реально. А вот дальше... Хоть волшебное средство скипидар вспоминай, после обработки которым растет производительность труда.

- Выполним, - сказал он. - Мы к этому готовились.

- Погоди, - Данишевский достал из папки второй лист. - Это ещё не всё.

Он положил перед Сильванским бумагу с тем же грифом.

- Читай. Вслух. Здесь.

Сильванский прочитал и почувствовал, как по спине побежал холодок.

«В связи с острой нехваткой алюминия и дюраля для нужд авиационной промышленности, Государственный Комитет Обороны постановляет:

1. Поставки дюраля и алюминиевых полуфабрикатов заводу №153 ограничить минимально необходимым количеством исключительно для производства критически важных деталей. Также заводу уменьшить расход легированных сталей.

2. Заводу №153 представить проект переделки самолёта ИС-4 в двухместный с бронированной кабиной воздушного стрелка и пулемётом для защиты задней полусферы.

3. Срок представления эскизного проекта двухместного ИС-4 - 15 января 1942 г.

4. Ответственность за выполнение возложить на директора завода т. Данишевского и главного конструктора т. Сильванского.»

Сильванский положил бумагу на стол. Закурил. Молчал долго.

- Двухместный, - сказал он наконец. - С бронированной кабиной. С турелью. С пулемётом. Это много. А ведь ещё и бомбы нужны. Нагрузка упадёт...

- А ты сделай так, чтобы не упала, - жёстко сказал Данишевский. - Я тебя не первый день знаю, Александр Васильевич. У тебя всегда есть план. Вот и придумай.

Сильванский усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

- План-то есть. Облегчить броню лётчика переходом с одного толстого листа на два потоньше, например. Там другое. Там задний пулемет пихать некуда, Иван Михайлович.

- А ты снимай что-нибудь.

- Снять двигатель? - Сильванский посмотрел на директора. - Или крыло?

Данишевский помолчал, потом сказал глухо:

- А я тебе что сказал? Придумай. Ты главный конструктор. Для того тебе и платят. И кормят. И бронь дали.

- Понял, - Сильванский взял лист, перечитал ещё раз. - А про дюраль здесь отдельной строкой. «Поставки ограничить». Значит, Поликарпову можно не говорить - он и сам догадается.

- Скажи, - Данишевский вздохнул. - Но без бумаги. Устно. Скажи, что дюраля нет. Совсем. Пусть пересчитывает И-185 на сталь и фанеру.

- Он не обрадуется.

- А кто сейчас радуется? - Данишевский встал, подошёл к карте. - Немцы под Москвой. А мы тут будем радоваться? Работать надо.

Он повернулся к Сильванскому.

- Ещё одно. В обкоме сказали: завтра, первого января, план доведут до мастеров. Но не полностью. Только цифры. Без двухместного и без дюраля. Это, Александр Васильевич, наша с тобой забота. Придумать, как из говна и палок сделать самолёт, который будет летать и возвращаться.

- Из фанеры и стали, - поправил Сильванский.

- Из того, что есть, - отрезал Данишевский. - А теперь иди. В цехах люди поди и не знают, что завтра Новый год, работают. А послезавтра соберём инженеров. И начнём.

Сильванский встал, взял папиросу из директорской пачки.

- С Новым годом, Иван Михайлович.

- С Новым годом, - Данишевский усмехнулся. - Дай бог не последний.

Сильванский вышел. В коридоре было темно. Из цехов доносился ровный гул станков. Он прошёл к окну, посмотрел на заснеженный двор, на редкие огни за Каменкой, и подумал: «Двухместный. Без дюраля. К пятнадцатому января. Как Петлякову с Пе-3.»

II. Утро первого января

Сильванский зашёл в сборочный цех в девять утра. Праздничного настроения не было - завод работал в обычном режиме, станки стучали, краны ползали по рельсам, в воздухе пахло бензином, деревом и аэролаком.

Поликарпов стоял у своего стапеля - того самого, где собирали И-185. Но вместо изящной цельной конструкции, которую Сильванский видел в ноябре, на стапеле теперь была сварная ферма из стальных труб, обтянутая полотном. Крыло ещё не монтировали - детали лежали на верстаке: дюралевые лонжероны, фанерные нервюры, листы обшивки.

Сильванский подошёл, остановился рядом.

- С Новым годом, Николай Николаевич.

Поликарпов не обернулся. Он стоял, засунув руки в карманы старого пиджака, и смотрел на чертёж, разложенный на верстаке. Вид у него был мрачный.

- С Новым годом, - ответил он глухо.

- Вас так же, - Сильванский достал папиросу, закурил. - Знаете уже? Про дюраль.

- Знаю, - кивнул Поликарпов. - Нашлись добрые люди.

Он повернулся, посмотрел на Сильванского. Глаза были красные - не то от бессонницы, не то от злости.

- Вы знали?

- Узнал вчера вечером, - честно ответил Сильванский. - Сказано делать из того, что есть.

- Из того, что есть, - горько усмехнулся Поликарпов. - Из стали и фанеры. Из клея и полотна. Из говна и палок.

- Как всегда, - согласился Сильванский. - С древних времён.

Поликарпов вздохнул, подошёл к верстаку, взял в руки дюралевый лонжерон - тот самый, который он проектировал для И-185 ещё в Москве, до эвакуации. Лёгкий, прочный, изящный. Повертел, положил обратно.

- Знаете, Александр Васильевич, что самое обидное? Я тридцать лет делал хорошие самолёты. И-16 был хорошим. И-185 должен был стать ещё лучше. Семьсот километров в час, три пушки, мотор М-71, цельнометаллическое крыло. А теперь я сижу и пересчитываю свой самолёт на стальные трубы. На фанеру. На полотно. Потому что дюраля нет.

Он замолчал.

- Это всё равно что... не знаю...

- Война, - сказал Сильванский.

- Война, - кивнул Поликарпов. - И в вашем подходе, оказывается, тоже есть своя правда.

Он подошёл к чертежу, развернул его на верстаке.

- Я тут долго сидел. Пересчитывал. Ваша конструкция, Сильванский. Стальные трубы, фанерные нервюры, обшивка фанерная, полотно, аэролак. Крыло - моё, но с вашими нервюрами. Лонжероны - стальные, круглые размеры, как вы любите.

- Скорость? - спросил Сильванский.

- Шестьсот десять, - Поликарпов усмехнулся. - Как у вашего ИС-5. И то не факт.

Он замолчал, потом стукнул кулаком по столу.

- А было шестьсот сорок. Шестьсот сорок, Александр Васильевич! Этот ястребок мог бы драться с любым «мессером» и побеждать. А теперь кто победит - не знаю.

- Вы победите, - твёрдо сказал Сильванский. - Потому что ваш самолёт - это не только крыло. Это мотор, это аэродинамика, это пушки. И даже на стальных трубах и фанере он будет лучше любого Яка и ЛаГГа. А главное - его просто можно будет делать.

- Можно, - горько усмехнулся Поликарпов. - Это вы про конвейер. Про то, что каждый рабочий - винтик. Каждый завод - станок.

- Про то, что войну выигрывают не рекорды, а количество, - ответил Сильванский. - И надёжность. Ваш И-185 с нашим крылом - он будет надёжным. И живучим. И лётчики будут на нём возвращаться. Это важнее, чем шестьсот сорок километров скорости на самолёте, которого нет.

Поликарпов молчал долго. Потом затушил папиросу, взял карандаш.

- Ладно, - сказал он. - К вечеру дам чертежи пересчитанного крыла. И лонжероны под нормали подгоню. Не пропадать же работе. - Он посмотрел на Сильванского. - Но вы, Александр Васильевич, мне должны.

- Что?

- Скорость. Когда дюраль и М-71 появится - вы первый скажете. И мы сделаем И-185 таким, каким он должен быть. Лучшим в мире.

- Скажу, - кивнул Сильванский. - Обещаю.

Они пожали руки. Поликарпов наклонился над чертежом, Сильванский пошёл к выходу. У двери обернулся.

- Николай Николаевич, с Новым годом. Правда.

- И вас, - ответил Поликарпов, не поднимая головы. - И вас.

III. Двухместный

Второго января, в десять утра, Сильванский собрал совещание. За длинным столом сидели: оба зама Сильванского, Тихомиров и Семёнов, несколько конструкторов по фюзеляжу и кабине, Худяков, главный технолог завода №153, и капитан Громов - военпред, только что с фронта, присланный в Новосибирск для контроля за качеством.

Сильванский заранее развернул на доске чертёж ИС-4 и подошёл к нему.

- Вводная, товарищи. Нам нужно срочно сделать ИС в двухместном варианте. Кабина стрелка бронированная. Пулемёт на турели. Срок сдачи эскизного проекта - пятнадцатое января.

Громов, коренастый, с прокуренными усами, кивнул.

- Это правильно, Александр Васильевич. На фронте наши штурмовики гибнут от немецких истребителей, которые заходят с хвоста. Стрелок нужен. Я сам видел, как пары «мессеров» заходили сзади и расстреливали наши машины. Лётчик занят поиском цели на земле, не успевает уклоняться.

Конструктора переглянулись.

- Что нам надо добавить? - продолжил Сильванский.

Он начал писать на свободном месте доски:

- Во-первых, стрелок. С парашютом и сиденьем. Это ещё 100 кг. Во-вторых, пулемет и турель. Крупнокалиберных пока нет, поставим ШКАС. Это еще килограмм десять на пулемет и двадцать на патроны, итого 30. В-третьих, больше стали и стекла на бронекабину.

Тихомиров поднял голову от листка, который начал черкать ещё в начале речи.

- Бронедверей считай две, да боковой лист в два раза, да поддон вдвое, и боковое с верхним бронестекла удвоить. Было 145 килограммов, станет 210. Если вернутся к уровню брони ИС-3 - 180.

- Бронеперегородку между ними забыли, - сказал военпред. - Нехорошо от одной пули обоим умирать.

- И ещё перегородка, итого... 193 килограмма. Или 223. Плюс 48 или плюс 78. - согласился Тихомиров.

- Уровень ИС-3 уже мал. Нужно сохранить уровень защиты. - отрезал Сильванский.

Семёнов, молодой инженер с вечно взъерошенными кудрявыми волосами, поднял руку.

- А как мы установим турель? Просто откроем заднее стекло и выставим пулемет на шкворневой установке?

- Стрелок гибнет первым, - отрезал Громов. - Шкворень под открытым козырьком - это смерть от одной шальной пули. Нужна закрытая, бронированная турель с круговым обстрелом, хотя бы на 60 градусов в каждую сторону.

- Согласен, и открытый козырек сколько скорости съест, - согласился Тихомиров.

- Но и большую турель ставить некуда, она всё охлаждение мотора нам испортит. - вставил Сильванский.

Семёнов пристально смотрел на чертеж, как впервые его видел.

- Если мы ставим пулемет в кабину, у нас сзади сектор за двигателем и винтом градусов в 45 беззащитен, даже хуже. Туда стрелять начнёшь и сам себя собьешь. - тихо говорил он и вдруг повысил голос. - Александр Васильевич! Пулемет нельзя ставить в кабину, от него там пользы не будет!

Сильванский пропустил его к доске и конструктор прочертил на чертеже две линии, выходящие из кабины и проходящие через края винта. Они разошлись почти на девяносто градусов.

- Пулемет из кабины сюда стрелять не сможет. Никак. - Семёнов ткнул в нарисованный угол и повернулся он к остальным.

- Верно. И что тогда делать? - с интересом спросил Сильванский.

- Если пулемет не должен быть в кабине... Значит, он должен быть не в кабине? - сам себе удивляясь, произнес Тихомиров. - Да, и лучше дальше, чем хвостовые балки, чтобы за хвостом не было мертвой зоны. Как на ТБ-3 было сделано - корзины для стрелков под крыльями?

- Видел я на поздних СБ люковую установку с перископом для наведения. - что-то напряжённо вспоминая, сказал Громов. - И тягами.

- Знаю такую, и автора знаю, он из ОЭЛ ЦАГИ, - кивнул Тихомиров. - У него были и другие - с электроприводом, с наведением с центрального поста. Ещё для ТБ Григоровича делали.

- Вот. - Семенов, только севший, снова поднял голову. - Электропривод.

- Какой электропривод, это же моторы, генераторы, проводка, а целиться как? - подскочил конструктор по фюзеляжу Козевич.

Сильванский поднял руку, останавливая его.

- У нас не ТБ, чтоб по десятку стрелков возить, и не СБ. Так что есть что-то интересное в этой идее, Семен Михайлович. Не надо сразу отбрасывать. Давайте думать дальше. Есть ещё идеи, как закрыть заднюю полусферу, если пулемет в кабину стрелка не поставить?

- Поставить-то можно, - посмотрел на чертеж Тихомиров. - Но это или мертвый сектор на весь хвост, или синхронизатор городить. А к турельному пулемёту синхронизатор не поставишь.

Остальные покивали.

- Значит, как сказал Дмитрий Владимирович, оружие нужно размещать в крыльях, за хвостовыми балками. Но как?

- Да под крыло прицепить на держателе, как бомбы подвешиваем! - заявил Тихомиров.

- Лучше на крыло, тогда обтекание меньше пострадает, - осторожно вступил конструктор по крылу Никифоров.

- Тогда нижняя полусфера не прикрыта! - вступил Громов.

Сильванский постучал пальцами по столу.

- Нижнюю полусферу мы прикроем другим способом. Слышали про авиагранаты, товарищ Громов?

Военпред кивнул.

- На Пе-2 их ставят. Гранаты с парашютиком, отлетают назад и взрываются.

- Вот их мы и используем для защиты нижней полусферы. - подытожил Сильванский и осмотрел сидящих.

- Илья Семёнович, а ведь у нас ЦАГИ теперь в городе, пешком дойти можно. Потому что пока мы можем только поставить пару ШКАС, и стрелять они будут строго назад. А у них может что и найдется этакое, с электроприводом.

Тихомиров покивал.

- Семён Михайлович, - Козевич прислушался. - Фюзеляж и бронекабину надо дорабатывать. Но есть одна подсказка - давайте попробуем делать броню не из цельного листа, а из двух более тонких...

- Без доказательства, что такая броня работает, самолёты с такой бронёй не приму! - категорично заявил военпред, даже не дослушав.

Сильванский пожал плечами.

- Конечно. Когда клеили первые бронестекла, тоже намаялись с проверками. Будем проверять и отстреливать. И, - Сильванский нашел взглядом Семёнова. - Дмитрий Владимирович, на вас будут доработки кабины под управление оборонительными пулеметами.

Семёнов покивал.

- Ну что, за работу.

Все задвигались, зашелестели бумагами. Громов подошёл к Сильванскому.

- Товарищ Сильванский. У меня есть письма от лётчиков, которые воюют на ваших машинах. - Громов полез в полевую сумку. - Привёз штук пять.

- Спасибо, - кивнул Сильванский. - Сегодня же прочитаю.

Громов протянул ему конверты. Сильванский положил их в карман.

IV. Письма с фронта

Тем же вечером, когда завод затих на час для профилактики, Сильванский сидел в своём кабинете, пил остывший чай и читал письма. За окном мела позёмка.

Первое письмо было от капитана Королёва.

«Товарищу главному конструктору Сильванскому А.В. от капитана Королёва, в/ч неразборчиво.

Здравствуйте, Александр Васильевич.

Пишу вам с фронта, с аэродрома под Москвой. Ваш ИС-3 - отличная машина. 22 декабря мы водили шестёрку под Можайск, работали по немецкой колонне. Мой самолёт поймал три пробоины от пуль - одну в крыло, две в хвостовую балку. Ничего, долетел. Броня выдержала, мотор не чихнул. Спасибо вам. Лётчики говорят: ИС - это „летающий танк“. Пусть не самый быстрый, зато живучий. А живучесть на войне - это всё.

И ещё. У ИС не прикрыт хвост. Немцы это уже поняли - лезут с хвоста. Если сможете - поставьте туда хоть что-нибудь, пусть даже один пулемёт.

С наступающим Новым годом. Победа будет за нами.

Королёв.»

Сильванский перечитал последний абзац: «Поставьте туда хоть что-нибудь».

Другое письмо - от майора Романова, командира полка.

«Уважаемый Александр Васильевич!

Личный состав полка благодарит завод №153 за своевременную поставку самолётов ИС. За октябрь-декабрь полк произвёл 187 боевых вылетов, уничтожил 42 танка, 118 автомашин, 9 орудий ПВО, до 400 солдат и офицеров противника. Свои потери - 6 самолётов (из них 3 - от огня зенитной артиллерии, 2 - от истребителей, 1 - не вернулся с задания). Потери лётчиков - 3 человека.

Ваши самолёты, Александр Васильевич, живучи. Но есть одно „но“: задняя полусфера. Просим вас ускорить работы по защите хвоста. Если поставите стрелка - будет совсем хорошо.

С уважением, Романов.»

Сильванский дочитал, отложил письма. Закурил, подошёл к окну. За стеклом - темнота, снег, редкие огни цехов. Люди работают. Лётчики воюют. Приходят письма с фронта - с просьбами, с благодарностью, с надеждой. Значит, всё не зря.

Глава 12. Жёсткая связь

Новосибирск, январь 1942 года

I

Тихомиров вошёл в здание на Ползунова, 21, стряхнул снег с шапки и огляделся.

Внутри было холодно - не так, как на улице, где мороз под тридцать резал лицо, а той особенной, промозглой сыростью, какая бывает в недавно занятых помещениях, где печи ещё не протопили как следует, а из коридоров тянет сквозняком. Пахло мастикой, старыми чертежами и чем-то ещё неуловимым - возможно, той особой затхлостью, которую оставляют после себя эвакуированные ящики, пережившие долгую дорогу в неотапливаемых вагонах.

Хмурый вахтёр на входе, как смог, объяснил, куда идти: «Шестой сектор вам нужен. Там, где вооружением занимались. Это по коридору, на второй этаж и направо».

В кабинете, где обнаружился начальник шестого сектора, Тихомирова в ответ на вопрос, остались ли у кого материалы по дистанционным турелям, отправили в кабинет в конце коридора.

В нужном кабинете за потёртой филенчатой дверью слышались голоса. Тихомиров постучал и вошёл, не дожидаясь ответа.

В комнате было тесно. Вдоль стен - стеллажи с папками, посередине - длинный стол, заваленный бумагами. У окна, прикрученная к подоконнику, светила электрическая лампа, хотя за окном ещё было светло - зимний день в Сибири короток, и солнце уже клонилось к закату, заливая комнату жёлтоватым, каким-то неживым светом.

За столом сидели двое. Один - пожилой, в старом пиджаке поверх ватника, с седыми усами и усталыми, внимательными глазами. Второй - молодой, с бледным лицом и быстрыми, цепкими движениями, которыми он перебирал бумаги, что-то выискивая.

Тихомиров кашлянул.

- Здравствуйте. Мне нужен кто-нибудь из шестого сектора. По вопросу дистанционных турелей.

Пожилой поднял голову, посмотрел долгим, оценивающим взглядом.

- Я из шестого. Инженер Михаил Николаевич Резунов. Чем могу помочь?

Тихомиров подошёл к столу, протянул руку.

- Илья Семёнович Тихомиров, заместитель главного конструктора ОКБ-153. Сильванский прислал. Нам нужно защитить хвост у ИС-4. Свой стрелок в хвосте не помещается, толкающий винт в фюзеляже мешает. А я знаю, что у вас были разработки - дистанционные турели, с прицелами, с электрикой.

Резунов усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

- Были, - сказал он. - Были и остались. - Он кивнул на стеллажи. - Вон, лежат. Только толку от них теперь? Система сложная, завод №213 её делал, а где сейчас завод №213 - один бог знает. И комплектующие дефицитные. Сельсины, тиратроны, электромоторы... Всё это было в Москве, в Ленинграде. А теперь...

Он развёл руками.

- А теперь это здесь, - закончил за него молодой, не отрываясь от бумаг. - И никуда не годится.

Тихомиров повернулся к нему.

- А вы кто будете?

Молодой поднял голову. Лицо у него было острое, с резкими чертами, и смотрел он с вызовом - тем особенным вызовом, который бывает у людей, привыкших доказывать свою правоту в спорах с начальством.

- Константин Васильевич Жбанов, - сказал он. - Инженер. Вместе с Костышкиным этой установкой занимался. То есть занимался, пока всё не рухнуло.

Тихомиров помолчал, переваривая информацию. Реальные люди, реальные разработчики. Вот они, сидят перед ним в холодной комнате, перебирают бумаги.

- Так вы ту самую установку делали? - переспросил он. - А что и как?

- Интересно, - ответил Жбанов, откладывая бумаги. - Синхронно-следящая система. Электроавтосинхронная. Сельсин-датчик на прицеле, сельсин-приёмник на турели. Тиратронные усилители, электродвигатели. Стрелок крутит рукоятку - пулемёты повторяют движение. Точность - минута дуги. Усилия - никакого. - Он усмехнулся. - Только весит всё это полтора центнера и требует ламп, которых теперь не достать. А на вашем штурмовике... на ИС-4, вы сказали? Там же наверняка каждый килограмм на счету.

- Верно. - согласился Тихомиров. - Поэтому Сильванский и послал меня к вам. Не готовую систему взять, а идею. Принцип. Может быть, документацию. Мы сами решим, как сделать проще, легче, дешевле. Из того, что есть.

Резунов и Жбанов переглянулись.

- Показать? - спросил Жбанов.

- Показывайте, - кивнул Тихомиров.

II

Чертежи оказались в третьем стеллаже слева, в картонной папке с надписью «Электроавтосинхронная установка. Костышкин, Жбанов».

Жбанов разложил их на столе, придавив края чернильницей и тяжёлым пресс-папье. Тихомиров наклонился, разглядывая.

Схема была сложной. Задающий механизм - маленький сельсин, электромотор, который поворачивался вместе с рукояткой прицела. Сельсин-приёмник - такой же, соединённый с первым, но на турели. Между ними - провода, усилители на тиратронах - газоразрядных лампах. Электродвигатели, чтобы двигать турель, редукторы, муфты.

- Дорого, - сказал Тихомиров, проведя пальцем по линиям. - И сложно.

- Дорого и сложно, - согласился Резунов. - Но работает. В 1939 году мы это сделали. Завод №213 по нашим чертежам собрал стенд. Турель крутилась, пулемёты наводились, стрелок даже не чувствовал усилия. Перископический прицел - тот вообще отдельная песня. Можно было целиться из гермокабины, не высовываясь.

- А где сейчас этот стенд?

- В Москве остался. Или в эшелоне разбомбили. Или на складе где-нибудь лежит. - Резунов вздохнул. - Не знаю, товарищ Тихомиров. Знаю только, что у нас здесь - чертежи. И воспоминания.

- Воспоминания тоже пригодятся, - сказал Тихомиров. Он выпрямился, посмотрел на Жбанова. - Константин Васильевич, а если убрать электрику? Оставить только механику? Тяги, карданы - как на старых турелях, только чтобы из кабины управлять?

Жбанов задумался.

- Жёсткие тяги? - переспросил он. - Можно. Но будут проблемы. Во-первых, трассировка. Сколько у вас от стрелка до турели?

- Метра два. Стрелок сидит у центроплана, турели на крыле.

- Ну вот, крыло. Просто так через крыло трубу не проложишь. Во-вторых, масса. Тяги, шарниры, опоры - килограммы, десяток-два минимум.

- Уже неплохо. А точность? - спросил Тихомиров.

- С точностью проблем не будет, - усмехнулся Жбанов. - Стальная труба не скручивается, не растягивается. Повернул рукоятку - пулемёт повернулся. Люфт - только в шарнирах, градус-полтора.

- На ста метрах - круг разброса метра три. Для воздушной цели - нормально, - вслух прикинул Тихомиров. - Мне нравится. И ведь надёжно получится. Тягу можно сварить, шарнир заменить в полевой мастерской, из того, что есть. А гибкий вал, если сломается, - только на заводе новый делать. Или радиолампы ваши, которые есть только в принципе... В общем, надо. Очень надо.

- Значит, сделаем, - сказал Жбанов. - А как быть с трассировкой? Если бы можно было проложить трубы по прямой - я бы начертил и сказал «берите и делайте». Но у вас центроплан же не пустой. И крыло тоже. Там по дороге броня, бензобаки, маслобак, трубопроводы, тяги управления, радиооборудование... Попробуй пропихни туда ещё две трубы диаметром два сантиметра с шарнирами на каждом изгибе.

Тихомиров попросил листок бумаги и быстро набросал эскиз.

- Смотрите. От стрелка тяги идут через задний бронелист назад и вверх - он сидит прямо перед центропланом, и глаза у него на уровне крыла. Потом - в крыло. Здесь надо обойти бензобак, это вы верно подметили, но несложно. А там, вдоль лонжерона, - к пулемётам, или сразу, или с ещё одним поворотом. На каждом повороте - кардан или шарнир. Один-два шарнира на каждую тягу. И всего-то делов.

Жбанов ткнул пальцем в эскиз.

- К пулемёту ещё турельная установка предполагается, которая на схеме условно не показана. И поворачивать её надо не по одной оси, а сразу по двум. Так ведь главный требует?

- Так, - вздохнул Тихомиров. - И правильно требует. Лётчики гибнут от атак сзади. Мы должны их защитить.

- Тогда, - Жбанов отложил карандаш, - надо ехать на завод и смотреть, что там можно сделать. На чертежах - одно, в железе - другое. Может быть, найдётся место, где трубы провести. Может быть, можно упростить схему, убрать лишние шарниры. Я без натуры не скажу.

Тихомиров кивнул.

- Собирайтесь, Константин Васильевич. Через час у меня совещание. Познакомлю вас с Сильванским. Он умеет такие вещи с одного взгляда оценивать.

III

Сильванский рассматривал наброски молча. Тихомиров и Жбанов стояли рядом, ждали.

За окном кабинета темнело - январский день кончился быстро, и теперь в цехах горели лампы, и ровный гул станков доносился даже сквозь двойные рамы. Там работали люди. Делали самолёты. Самолёты, которым нужна была защита хвоста.

- Значит, жёсткие тяги, - сказал наконец Сильванский, не поднимая головы. - Две линии, каждая к своему пулемёту. Через фюзеляж и крыло. Два-четыре шарнира на линию.

- Так точно, - ответил Жбанов. - Если не найдём более простой путь.

- А более простой путь есть?

- Теоретически - можно пустить тяги не через фюзеляж и крыло, а снаружи, напрямую к пулемётам. Но тогда они будут снаружи, это дополнительное сопротивление. И на них будет налипать снег, лёд. Зимой - замёрзнут, не повернёшь.

- Нет уж, - сказал Сильванский. - Между таким простым путём и сложным нужно выбирать сложный, а то простой и сам сложный, и вреда от него много.

Сильванский отложил чертёж, встал, подошёл к макету фюзеляжа, стоявшему в углу кабинета. Макет был в масштабе один к десяти, но основные агрегаты были обозначены - бронекабины, бензобаки, трубопроводы.

- Смотрите, - сказал он, водя пальцем по макету. - Кабина стрелка - здесь. Хвостовые балки - здесь. Расстояние - два метра двадцать сантиметров. Сразу за стрелком - крыло. Бензобак сдвинем пониже, и тяги пройдут от его рук к крылу. Дальше - крыло. Труба диаметром два сантиметра туда пролезет. Вопрос - как повернуть её от стрелка к крылу?

- Кардан, - сказал Жбанов. - На выходе из фюзеляжа, перед лонжероном. А в крыле - ещё один, чтобы развернуть трубу вдоль нервюр.

- А в крыле - сколько шарниров?

- Если повезёт с трассой - один. Если нет - два.

Сильванский повернулся к нему.

- Константин Васильевич, вы уверены, что эта конструкция будет работать? Что она не заклинит при первой же перегрузке, что шарниры выдержат, что трубы не погнутся?

Жбанов помолчал.

- Уверен, - сказал он твёрдо. - Жёсткие тяги - старая, проверенная технология. На ТБ-3 так рули высоты водили, на СБ - триммеры. Там длины - метров десять, шарниров - по десятку. И ничего, работало. А здесь - два метра, пара шарниров, нагрузка - копейки. Пулемёт у нас будет уравновешен, ось вращения пустим через центр масс. Крутящий момент нужен небольшой, килограмм-два-три на рукоятке. Трубы из дюраля или стали - выдержат.

- А холод?

- Холод - не проблема. Смазка шарниров - обычный солидол, не замерзает. Трубы - металл, они не дубеют, как тросы. - Жбанов усмехнулся. - Товарищ Сильванский, жёсткие тяги - это не гибкие валы, которые на морозе костенеют, и не радиолампы, которые тряски боятся. Это просто трубы и шарниры. Сделал, поставил, забыл. Через год-два смазку поменял - и летай дальше.

Сильванский посмотрел на него долгим взглядом.

- А точность? Я буду проверять.

- Точность - хорошая, - ответил Жбанов. - Люфт - только в шарнирах. Если сделать их хорошими, с игольчатыми подшипниками или хотя бы с бронзовыми втулками - градус-полтора на всю систему. На ста метрах - круг разброса в пару метров. Лётчика наповал, самолёт - тем более.

Сильванский кивнул, вернулся к столу, сел.

- Значит, так, - сказал он. - Константин Васильевич, Илья Семёнович, мы сейчас же идём к Худякову, в отдел главного технолога. Показываете ему чертежи, объясняете идею. Спрашиваете, что у нас есть из материалов - трубы, шарниры, подшипники. Если нет - думаем, где взять, чем заменить. Заодно берёте макет кабины и крыла и прикидываете трассу. Где можно проложить тяги, где нельзя. Дальше. Семёнов готовит кабину стрелка. Вашими тягами будут управлять его рукоятки. И, кстати, прицел. Эту часть тоже согласовывать с ним. Пулемётные установки - с этим пойду к Поликарпову, у него должны быть наработки с тяжелых машин. Через три дня нужно определить всю конструкцию. Через неделю мы должны иметь собранный образец. Испытывать будем здесь, на заводе, на макете. Военпред Громов будет смотреть. Если одобрит - ставим на опытный ИС-4.

- А если не одобрит? - спросил Жбанов.

- Будем переделывать, - ответил Сильванский. - Потому что другого выхода у нас нет.

IV

Через три дня, к вечеру, когда завод затихал на час для профилактики, Тихомиров зашёл в цех, где Худяков и Жбанов возились с макетом.

Стенд был простым: каркас, имитирующий часть фюзеляжа и левое крыло. Вдоль лонжерона теперь шла стальная труба диаметром в пару сантиметров, закреплённая на опорах с бронзовыми втулками. На одном конце трубы была рукоятка, на другом - насаженная на ось деревянная болванка, свободно вращавшаяся на оси. Макет пулемёта.

Жбанов крутил рукоятку, и болванка послушно поворачивалась - вверх-вниз, влево-вправо, почти без задержки.

- Люфтит? - спросил Тихомиров, подходя.

- Практически нет, - ответил Жбанов, не оборачиваясь. - На двух шарнирах. Для пулемёта - отлично.

Худяков, стоявший рядом, кивнул.

- Трубы из рулевых тяг, хромансиль, взяли, пятнадцать на два. Шарниры - от старых рулевых тяг, нашлись на складе. Втулки выточили из бронзы, благо заготовки были. Собрали на соплях, а работает.

- А масса?

- Четыре килограмма на одну ось вращения. Две оси - восемь. Как тяги элеронов. На оба крыла - шестнадцать. Плюс пулемёты и пулемётные монтировки - это будет килограмм по тридцать на крыло. Плюс рукоятки и прицел в кабине стрелка. Всё вместе - килограммов восемьдесят.

Тихомиров подошёл к стенду, сам покрутил рукоятку. Легко, плавно, без заеданий. Болванка двигалась точно, подчиняясь каждому движению.

- А если быстрее?

- Попробуйте, - сказал Жбанов.

Тихомиров дёрнул рукоятку резче. Болванка метнулась в сторону, потом вернулась. Люфта видно не было. Инерция - разве что заметна.

- Для воздушного боя хватит, - сказал он. - Немец не будет ждать, пока вы целитесь. Всё быстро делается.

- Вот и я о том же, - усмехнулся Жбанов. - Наши испытания показали: при угловой скорости до тридцати градусов в секунду система работает без сбоев. Шарниры не клинят, трубы не гнутся.

- А крыло? - спросил Тихомиров. - Вы же говорили, что в крыле тесно.

- Тесно, - признал Жбанов. - Пришлось повозиться. Лонжерон мешает, нервюры мешают. Но мы нашли трассу - труба идёт между лонжеронами, не по передней кромке. Там есть свободное пространство и отверстия в нервюрах. Труба пятнадцать миллиметров туда пролезает. Шарниров в крыле - один.

Он подошёл к каркасу, показал рукой.

- Вот здесь, на стыке фюзеляжа и крыла, кардан. Вот здесь, у пулемёта, ещё один. Между ними - прямая труба, без шарниров. Длина - два метра тридцать сантиметров. Жёсткость - хорошая.

Тихомиров осмотрел трассу, покачал головой.

- А на правом крыле так же будет?

- Так же. Симметрично. Там чуть сложнее, но тоже проходимо.

- Значит, две линии и две оси на линию, - подвёл итог Тихомиров. - Каждая к своему пулемёту. Управление - двумя рукоятками на каждый пулемёт?

- А вот тут интересно, - сказал Жбанов. - Мы подумали и решили сделать одну рукоятку на оба пулемёта, с раздаткой. Как на кораблях - один штурвал, а рули поворачиваются синхронно. Здесь то же самое: поворачиваете рукоятку - оба пулемёта поворачиваются одновременно, в ту же сторону.

- И как это реализовали?

- Поставили на вал рукоятки коническую шестерню, на тяге - свою такую же, сцепили тяги вместе. Это для поворота по азимуту. Крутишь рукоятку - ось вращается, шестерни поворачивают тяги. Просто, надёжно, не требует второй рукоятки. С вертикальным наведением такую же конструкцию сделаем.

Тихомиров усмехнулся.

- А вес?

- Сэкономили полтора килограмма.

Тихомиров отошёл от стенда, посмотрел на часы.

- Послезавтра показываем схему и чертежи главному, а у вас ещё вторая ось не готова. Если всё хорошо - через неделю тащим макет на полигон.

V

Сильванский схему осмотрел и одобрил. Но за кустарно сделанные рукоятки подверг критике.

- Семёнов старается, вымеряет положение в кабине, подбирает рукоятки и скорости вращения, прицел придумывает, а вы собрали силовую схему и довольны. С частью в кабине согласовать, а то кардан может оказаться у стрелка во рту по вашей схеме. И ещё - установки для пулемётов. Товарищ Поликарпов подсказал, как сделать.

Чертежи приплюснутых полусфер выглядели вполне аэродинамично. Внутри же был каркас из нескольких дуг.

- Можно хоть полотном закрывать, а для ствола прорезь сделать. Вот их и будем вращать. И да, кто-нибудь заложил тягу для спуска? Нет? Тросом протянем.

VI

На следующий день, ближе к вечеру, Семёнов пригласил Тихомирова и Жбанова к себе.

В комнатушке конструктора было тесно. Кульман, два стула, табуретка, на столе - наброски, на стенах - выкопировки с общих чертежей ИС-4. Семёнов сидел за столом, что-то чертил, но при появлении гостей отложил рейсшину.

- Илья Семёнович, Константин Васильевич, - сказал он. - Я тут подумал над управлением. То, что Жбанов предлагает - две рукоятки, указатели, перископический прицел - это работает, но медленно. Стрелок будет целиться, потом смотреть на указатели, потом снова на цель. Немец за это время его расстреляет.

- А что вы предлагаете? - спросил Тихомиров.

Семёнов встал, подошёл к кульману, развернул свежий лист.

- Смотрите. Мы хотим, чтобы пулемёты поворачивались туда, куда смотрит стрелок. А что если сделать не две рукоятки, а одну? Как ручку управления самолётом.

Он начал рисовать - быстро, уверенно, линия за линией.

- Закрепим ручку на двухплоскостном шарнире в верхней части задней стенки кабины, над головой стрелка. Стрелок держится за нижний конец. Двигает ручку влево-вправо - пулемёты поворачиваются по азимуту. Двигает вперёд-назад - пулемёты поворачиваются по углу места. Всё, как у лётчика, только пулемёты вместо элеронов.

- А прицел? - спросил Жбанов, глядя на чертёж с растущим интересом.

- А прицел закрепим на верхнем конце ручки, прямо над шарниром. Кольцевой прицел - несколько простых колец с перекрестием. Тогда прицел всегда смотрит туда же, куда направляет ручка. А ручка ведёт туда, куда смотрят пулемёты.

Тихомиров присвистнул.

- То есть, - сказал он медленно, - стрелок наводит прицел на цель - и пулемёты сами идут за ним?

- Именно, - кивнул Семёнов. - Не нужно смотреть на шкалы, не нужно крутить две рукоятки. Просто навёл прицел - и стреляй. Как на шкворне.

Жбанов подошёл к кульману, вгляделся в чертёж. Подумал.

- Кинематически это сложнее, чем две рукоятки, - сказал он. - Нужно, чтобы углы поворота ручки и пулемётов совпадали или хотя бы были пропорциональны. Карданов подвес, тяги с регулируемыми наконечниками, качалки... Придется добавить в прицел деталей, потому как смотрите, - Жбанов черкнул пару дуг. - при наклоне в сторону у вас прицел пойдёт по дуге, а должен смещаться по горизонтали и поворачиваться. А при наклоне к себе и от себя стрелку нужно сильно наклоняться и подниматься, потому что линия визирования сильно смещается. Лучше двигать прицел. Но всё решаемо. - Он усмехнулся. - Вы, Дмитрий Владимирович, только что изобрели прицел, который сам наводит пулемёты.

- Не сам наводит, - поправил Семёнов. - Это стрелок наводит. Просто одной рукой и без лишних движений. И вы правы, при такой простой схеме будет неточность. Я придумаю, как её решить.

Тихомиров хлопнул по столу.

- Вот это решение. Делаем так. - Он повернулся к Жбанову. - Константин Васильевич, ваши тяги должны идти не от двух рукояток, а от одного подвеса. Сможете переделать?

- Смогу, - кивнул Жбанов. - Это не сложнее, чем то, что мы уже сделали.

- Тогда - работаем. Срок - три дня.

VII

Через три дня стенд с новой системой был готов.

Семёнов пришёл в цех, когда Жбанов и Худяков уже заканчивали настройку. Стенд был прежним - каркас фюзеляжа и левое крыло, - но вместо двух рукояток теперь стояла одна, закреплённая на массивном кронштейне в верхней части «кабины». На верхнем конце ручки, на тонкой стальной стойке, покачивалось кольцо прицела - обычное проволочное кольцо с перекрестием из лески.

Жбанов сел на табуретку, взялся за ручку. Плавно повёл её влево - пулемёт на крыле послушно повернулся влево. Вправо - повернулся вправо. Вперёд - поднялся. Назад - опустился.

- Люфт? - спросил Тихомиров, подходя.

- Полтора градуса, - ответил Жбанов. - Только теперь управление - одной рукой.

- Погодите. Дайте настроить прицел. - попросил Семёнов.

Ему понадобилось несколько минут, чтобы подкрутить винты и подтянуть пружины. Потом - ещё немного, чтобы проверить. Потом Жбанов навёл ручку на щит, висевший на противоположной стене цеха. Кольцевой прицел смотрел точно на щит. Пулемёт - тоже.

- Работает, - сказал он. - Прицел и пулемёт смотрят в одну точку.

Тихомиров подошёл, сам взялся за ручку, подёргал. Нажал гашетку. Потом кивнул.

- Хорошо. Теперь можно собираться на полигон. Громов ждёт.

VIII

Полигон был за городом, на открытом месте, где ветер гулял свободно, а снег лежал нетронутый, только у мишеней протоптаны дорожки.

Громов пришёл после обеда, который для инженеров был одним из главных поводов проводить время на заводе. Он обошёл стенд, покрутил ручку, пощупал шарниры, заглянул в макет кабины стрелка. Потом приказал принести боевые патроны и зарядить пулемёты.

- Стрелять будем, - сказал он коротко. - По движущейся цели.

Целью был щит на санях, который тянули тросом вдоль мишенного поля. Расстояние - пятьдесят метров. Скорость движения щита - километров десять, сколько уж выдавал дряхлый мотор на стрельбище.

Сержант Худоногов сел на место стрелка, взялся за ручку, приладился к кольцевому прицелу. Тихомиров стоял рядом, смотрел.

- Давай, - сказал Громов.

Щит поехал. Сержант потянул ручку, пулемёты послушно повернулись. Очередь - короткая, резкая. Пули вздыбили снег в паре метров перед щитом. Сержант довернул стволы, дал ещё очередь. На этот раз щит дрогнул - попадание.

- Ещё! - крикнул Громов.

Сержант стрелял снова и снова. Короткими очередями. Щит дёргался, в нём появлялись новые пробоины.

- Хватит! - Громов поднял руку.

Он подошёл к щиту, сосчитал пробоины. Потом вернулся к стенду, посмотрел на Семёнова.

- Десять попаданий из пятнадцати очередей, - сказал он. - При движении цели - отлично. - Он повернулся к Тихомирову. - Кто придумал ручку с прицелом?

- Товарищ Семёнов, - ответил Тихомиров.

Громов посмотрел на Семёнова долгим взглядом.

- Хорошая работа, товарищ конструктор.

Семёнов смутился.

- А как система на холоде себя ведёт, сам вижу. - сказал Громов. - Минус двадцать пять и все работает.

Громов осмотрел всё ещё раз и кивнул.

- Ладно. Систему принимаю. С условиями: на серийные машины ставить после пятидесяти часов облёта на опытном образце. Если за это время не выявится скрытых дефектов - запускайте в серию.

Он посмотрел на Жбанова.

- А вы, товарищ Жбанов, молодец. Жёсткие тяги - это правильное решение. Надёжное, ремонтопригодное. Не то что ваша электрика с тиратронами.

Жбанов усмехнулся.

- Электрика точнее была бы, - сказал он. - Но электрики нет. А это есть. И работает. Знаете, товарищ Громов, когда мы с Костышкиным ту систему проектировали, я думал: вот оно, будущее. Электрика, сельсины, тиратроны - всё электрическое, всё дистанционное. А теперь сижу и делаю из труб и старых шарниров то, что должно летать на самолёте. И думаю: а может, это и есть будущее? Не то, что красиво и сложно, а то, что можно сделать здесь и сейчас, из того, что есть. И что будет работать в любом морозе, в любой грязи, когда никакая электрика уже не выдержит.

Громов кивнул.

- Война, Константин Васильевич, она всё упрощает, - сказал он. - Оставляет только то, что нужно. И то, что можно сделать быстро, много, из подручных материалов. А всё остальное - потом. После победы.

Он затушил папиросу, повернулся к Тихомирову.

- Докладывайте Сильванскому: систему одобрил.

IX

Пока Жбанов, Тихомиров и Семёнов доводили систему обороны, Козевич перекраивал фюзеляж и занимался броней.

Кабина стрелка должна была бронироваться наравне с кабиной лётчика: лоб и спина - двенадцать миллиметров, бока и низ - восемь. Но если ставить такие листы, прирост веса кабины переваливал за двести килограммов.

- Это много, - сказал Сильванский Козевичу. - Очень много. ИС-4 и так не пушинка. А тут ещё плюс двести кило. Центровка уйдет к чертям, бомбы поднимать в дикий перегруз придётся...

- А что делать? - спросил Козевич. - Без брони стрелка нельзя. Военпред не пропустит. И лётчики не простят.

- Сам не пущу без брони. Нужно облегчить броню, не уменьшая защиту. - Сильванский постучал пальцем по столу. - Я читал давно про бронеэкраны. Не для защиты от прямого попадания, а чтобы бронебойные пули теряли устойчивость.

- То есть, - Козевич нахмурился, - это как? Один тонкий лист вместо одного толстого?

- Два тонких, - поправил Сильванский. - С зазором. Первый лист деформирует пулю, второй её останавливает. Или, по крайней мере, не пропускает внутрь кабины.

- А вес?

- Если взять два листа по четыре миллиметра вместо одного восьмимиллиметрового - вес тот же. А пулестойкость должна быть выше.

Козевич подумал.

- Надо проверить, - сказал он.

- Надо, - согласился Сильванский. - На полигоне.

X

На полигоне было холодно. Мороз за двадцать резал лицо, и пар валил изо рта у каждого, кто пытался говорить.

Сильванский приехал рано утром, когда солнце только начинало подниматься над лесом. За ним пришли Худяков и двое броневых мастеров из цеха.

Образцы брони закрепили на деревянных щитах, на расстоянии ста метров от стрелков.

Контрольный образец - цельный восьмимиллиметровый лист обычной брони - от ИС-3 и ИС-4, пятые несли уже 12 мм. Первый опытный - четырёхмиллиметровый лист брони и такой же лист хромансиля с воздушным зазором между ними в двадцать пять миллиметров. Второй - хромансилевый лист четыре миллиметра, потом зазор, потом ещё один четырёхмиллиметровый лист хромансиля. Третий - хромансиль, зазор, фанера пять миллиметров и ещё хромансиль.

- Кто стреляет? - спросил Громов.

- Давайте вы, вы умеете, вам и винтовку в руки, - сказал Сильванский.

Громов взял винтовку. Мосинка. Старая верная винтовка.

Выстрел грохнул, эхо покатилось по полигону. Потом ещё. И ещё.

Подошли к щитам. Контрольный лист был пробит насквозь. Бронебойная пуля прошла чисто, оставив аккуратное отверстие с рваными краями.

Первый опытный - броня-зазор-хромансиль. Первый лист пробит, пуля прошла через зазор и ударила во второй лист. Второй лист не пробит - только глубокая вмятина.

- Не пробило, - сказал Сильванский, ощупывая вмятину. - Интересно.

Второй - хромансиль-зазор-хромасиль. Первый лист пробит, второй - тоже пробит. Пуля прошла насквозь и застряла в деревянном щите сразу за образцом.

- Хромансиль как экран не работает, - констатировал Сильванский. - Сталь слишком мягкая, пуля её прошивает насквозь.

Третий - хромансиль-зазор-фанера-зазор-хромансиль. Первый лист пробит, фанера - пробита, второй лист не пробит, только прогнулся.

- А это интересно. Значит, зазор работает, - подвёл итог Сильванский. - Броня плюс хромансиль с воздушным зазором - держат пулю. Хромансиль плюс фанера плюс хромансиль - тоже держат, но тяжелее. А два листа 30ХГСА - нет.

- А что лучше по весу? - спросил Громов.

Сильванский прикинул.

- Два листа хромансиля по четыре миллиметра - это вес, как у одного восьмимиллиметрового. Тот же самый. А пулестойкость - выше. Значит, выигрыш. Хромансиль с воздухом и фанерой - тяжелее, сложнее в производстве, но ненамного. А защита - лучше. Броня с хромансилем вообще весят одинаково.

- Что выбираем? - спросил Худяков.

- Броня, фанера и хромансиль с зазором двадцать миллиметров. Возьмем по максимуму.

- А как крепить? - спросил один из броневых мастеров и ткнул пальцем. - Листы схлопнулись. Промежутка больше нет.

- На болтах с втулками, чтоб такого не происходило.

Через два дня на полигоне снова стреляли. Теперь - с разных дистанций и под разными углами.

На ста метрах двухлистовая броня держала пулю уверенно - вмятина на втором листе. На пятидесяти метрах - то же самое. На двадцати пяти - второй лист пробивался, но пуля теряла энергию и не шла дальше. Пробовали и более тонкие листы - но их бронебойная пуля уже пробивала без вариантов.

- Этого достаточно, - сказал Громов, наблюдавший за стрельбами. - Принимаю, Восемь миллиметров по весу, но зато пулестойкость - как у двенадцати. Или я путаю?

- Не путаете, - усмехнулся конструктор Козевич. - Выигрыш есть.

Глава 13. Встреча

Новосибирск-Куйбышев, январь 1942 года

I

Пока Жбанов с Семёновым и Тихомировым занимались прицелом и турелями, а военпред с бронниками метался между цехами и полигоном, Сильванский с оставшимися конструкторами готовил чертежи проекта к сдаче.

Срок-то был жёсткий - пятнадцатое января.

И проект не бился. Слишком сильные изменения, слишком многое плыло в тех же "качелях" развесовки его самолёта с заднемоторной схемой. Двойная кабина меняла слишком многое в фюзеляже, чтобы обойтись быстрой переделкой - а за фюзеляжем нужно было пересчитывать всё: крылья, шасси, хвост...

И никаких калькуляторов. Даже механического арифмометра.

Задача не имела прямого доступного решения. Он был сразу слишком увлечён важностью задачи для фронта и её интересностью, чтобы понять главное - это очередной подвох. Задача с подвохом. Нерешаемая.

И только тогда, поняв это к концу недели, уже чертыхаясь внутри, он нашел решение. Увидел.

Очередной двухместный ИСУ, ИС-4, в котором носовой оружейный отсек заменён кабиной инструктора. Только и всего.

Этого хватило.

"Вы хотите двухместный? Вы его получите."

Двухместный ИС-4Б родился из учебной машины. Родился быстро. Переднюю кабину пришлось закрыть остеклением и оснастить полностью - бронестекло, дверь, прицел. Стрелок занял основную кабину, лишился доступа к управлению и развернулся назад. Это заметно улучшило ему обзор. Обтекание после объединения двух кабин в одну закрытую тоже улучшилось.

Курсовое вооружение в носу было снято полностью. Сильванского одолевало желание оставить хоть один пулемёт - но сводка моментов сил и картина обтекания не давала шанса даже на один ШКАС. Только подвески под крыльями.

Сильванский сидел в своём кабинете, разложив на столе лист за листом. Общий вид. Фюзеляж. Кабина пилота. Кабина стрелка. Общее остекление. Крылья. Размещение пулемётов в крыльях - схема по наброскам Поликарпова. Система управления турелями - с расчётами по массе и силам.

Нужно было свести всё воедино - чертежи, расчёты, спецификации, пояснительную записку. Без этого проект в наркомате даже рассматривать не будут.

Он и много других конструкторов и чертежников работали до глубокой ночи, не замечая времени. За окном темнело, в цехах гудели станки, кто-то приносил чай, кто-то - сводку с фронта. Сильванский пил чай, не глядя, и снова склонялся над кульманом. Выжимал остатки мрачного удовольствия из своего решения.

Закончить проект, тем не менее, не получилось. Уже 8 января по спецсвязи пришло сообщение от Шахурина, требующее прибыть к наркому в Куйбышев уже завтра.

Упаковать готовые на данный момент части проекта. Выяснить, летит ли самолёт в ту сторону - и выяснить, что летит. И - вылетать, пока заместители решают критически важные вопросы здесь.

II. Перелет

Самолет, на котором Сильванский летел в Куйбышев, был уже повидавшим виды Ли-2. Внутри пахло бензином, кожей и той особенной, промозглой сыростью, которая бывает в кабинах зимой. Сильванский сидел у окна, смотрел на бесконечные снежные поля, перерезанные черными нитками рек, и думал.

Где-то там, вдали, помогая отодвигать немцев от Москвы, так же летели ИС-5 и другие ИС. Где-то там, в холодных кабинах, лётчики, которых он никогда не увидит, водили его машины в атаку на немецкие колонны. Он выжал из своего завода всё, что мог, и даже больше.

Папка с проектом лежала на коленях, прижатая к груди. Тяжелая, почти на пять килограммов чертежей, расчетов и пояснительных записок. Пять килограммов надежды на то, что лётчики перестанут гибнуть от атак с хвоста. И при этом - ещё далеко не всё.

Он закрыл глаза. В ушах всё еще стоял гул новосибирских цехов - ровный, неумолимый гул, ставший музыкой его жизни.

III. Наркомат

Здание, где разместился наркомат авиационной промышленности в Куйбышеве, было меньше московского, строже, с толстыми стенами и вечно замерзшими окнами. Приемная была полна - разные люди, в разной форме, но все как один с озабоченными лицами.

Сильванского провели внутрь почти сразу.

Кабинет наркома был тесноват, но обставлен со вкусом. Письменный стол, несколько стульев, портрет Сталина на стене.

За столом сидел Алексей Иванович Шахурин - похудевший, с глубокими тенями под глазами, но по-прежнему цепкий. Слева от него, в кресле, расположился Александр Сергеевич Яковлев. Увидев Сильванского, Яковлев чуть заметно усмехнулся - той особенной усмешкой, которая бывает у человека, держащего в рукаве козырного туза.

- Товарищ Сильванский, - Шахурин кивнул на свободный стул. - Докладывайте. Что у вас с двухместным штурмовиком?

- Слушаюсь, товарищ нарком, - Сильванский положил на стол папку, раскрыл её. Внутри лежали аккуратно свернутые кальки. Он вытащил верхний лист - общий вид машины, и Яковлев чуть подался вперёд, вглядываясь в линии.

- Проект двухместного штурмовика-бомбардировщика ИС-4Б готов на восемьдесят процентов, - начал Сильванский спокойно, чеканя формулировки. - Мы пошли по пути максимальной унификации и использования готовой технологической оснастки. За основу взята отработанная платформа учебно-тренировочного ИСУ-4.

Он сделал короткую паузу, давая время осмыслить сказанное, и продолжил:

- Передняя часть фюзеляжа переработана. На месте кабины инструктора располагается бронированная кабина пилота. Уровень бронезащиты экипажа сохранился как на ИС-4. Лётчик и стрелок находятся в общей кабине, разделенной силовым шпангоутом. Кабина стрелка находится на месте кабины ученика, что позволило сохранить центровку, близкую к базовой модели.

Яковлев, перелистывавший чертежи, нахмурился.

- Позвольте, товарищ Сильванский. А где же курсовое вооружение? На этой схеме в носу пусто. Пулемётов нет. Пушек нет. Вы предлагаете отправлять на фронт беззубый штурмовик?

- Так точно, товарищ заместитель наркома, -ответил Сильванский. - Встроенное курсовое стрелково-пушечное вооружение на ИС-4Б отсутствует.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Шахурин сцепил пальцы в замок, ожидая пояснений. Сильванский перевернул лист, показывая схему подвески вооружения.

- ИС-4Б - это специализированный бомбардировщик. Его главный калибр - не стволы в носу, а то, что висит под крыльями. Мы компенсируем отсутствие встроенного вооружения расширенной номенклатурой подвесного. Вот, смотрите.

Сильванский провел карандашом по схеме:

- Сохраняется нормальная бомбовая нагрузка в четыреста килограммов и перегрузочная в пятьсот. Это позволяет на новых держателях под крылом нести до четырёх бомб калибра до ста кг, до двух ФАБ-250 или БрАБ-250, до четырёх кассет с мелкими бомбами, другие виды подвесного вооружения , а также - в случае крайней необходимости - реактивные снаряды.

Яковлев оторвался от чертежа и посмотрел на него с холодным недоумением.

- Почему же «в случае крайней необходимости»? Вы, товарищ Сильванский, рассуждаете несовременно. Фронт требует «эрэсы». Машина без направляющих для РС сейчас - это неполноценная боевая единица. Вы что же, отрицаете боевой опыт?

Сильванский выдержал взгляд. Возражать Яковлеву в присутствии наркома было делом рискованным, но и поддакивать он не собирался.

- Я, товарищ Яковлев, опыта именно что не отрицаю, - ровно ответил он. - Я вынужден считаться с ним и с выводами НИИ ВВС. А они, Александр Сергеевич, показывают, что имеет место большое рассеивание. А направляющие реактивных орудий дают большой прирост лобового сопротивления и вибрацию на пикировании. Поэтому, с точки зрения боевой эффективности, лучше тратить вес полезного груза на авиабомбы.

Яковлев с некоторой задумчивостью кивнул, а Шахурин, до этого молча подписывавший какие-то бумаги, поднял голову и посмотрел на Сильванского тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

- Товарищ Сильванский, вы тут не лекцию по баллистике читаете, а отчитываетесь перед наркоматом. Промышленность гонит РС тысячами штук. Фронт их требует и применяет. И политически, и практически - это оружие массового поражения. Ваши академические сомнения в его точности я понимаю, но в данном вопросе вы не правы. Самолет обязан нести всё, чем воюет армия. Потрудитесь заложить в проект штатную подвеску реактивных орудий. А уж лётный состав на месте разберется, какой вид вооружения применять против той или иной цели.

- Слушаюсь, товарищ нарком, - сухо ответил Сильванский и протянул листок. - Но прошу поддержать мою просьбу и дать задание профильным КБ на разработку реактивного орудия лучшей обтекаемости, чем имеющиеся, и пригодного для подвески на стандартные бомбодержатели, а также реактивных снарядов повышенной точности. Это в интересах не только ОКБ-153, но и всего наркомата авиапромышленности и всей советской авиации в целом.

- Возможно. - ответил Шахурин, приняв лист и передав его Яковлеву. - Продолжайте. Что с летными характеристиками вашего бомбардировщика?

- Лётные характеристики остаются на уровне базового ИС-4. Самолёт по-прежнему способен выполнять бомбометание с пикирования под углом до шестидесяти градусов.

- А если реактивные снаряды израсходованы, и бомбы сброшены? - спросил Яковлев, всё ещё недовольный. - Чем такой штурмовик будет отбиваться от «мессеров»? Он же пустой!

- Оборонительным вооружением, - парировал Сильванский. - Воздушный стрелок с двумя дистанционно управляемыми пулемётами ШКАС на крыльях прикрывает хвост и верхнюю полусферу от атак истребителей. Подвеска аэрогранат позволяет прикрыть нижнюю полусферу. И даже при этом ИС-4Б уже не способен выполнять роли и истребителя, и штурмовика. Это исключительно ударный самолёт для работы в группе под прикрытием истребителей. Его задача - прийти, высыпать всё, что есть на подвесках, точно на голову врагу, и уйти, отбиваясь от наседающих «мессеров» кормовыми установками и истребителями прикрытия.

Шахурин, до этого молчавший, переглянулся с Яковлевым и медленно кивнул:

- Резонно. И главное - быстро в серии. Раз большая часть оснастки не меняется по сравнению с учебной машиной.

- Скорее всего, товарищ нарком. Необходима дальнейшая работа.

Шахурин кивнул, хотел что-то сказать, но Яковлев его опередил. Негромко, почти ласково, но так, что в кабинете повисла тишина:

- Всё это хорошо, Александр Васильевич. Но есть другой вопрос.

Он достал из внутреннего кармана кителя сложенный лист бумаги - не телеграмму, не служебную записку, а что-то иное, с пометками красным карандашом.

- Я получил вот это. Коллективное письмо. С завода №153.

Сильванский внутренне подобрался. Он ждал этого. Все эти слухи не могли обернуться просто шуткой, но он до последнего надеялся, что пронесёт. Не пронесло.

- Там, - Яковлев развернул лист, пробежал глазами, - там, знаете ли, интересные вещи. Цитирую: «Главный конструктор Сильванский создал на заводе №153 "государство в государстве". Беспартийный, но командует коммунистами. Все кадровые решения принимает единолично, партком игнорирует».

Он поднял глаза на Сильванского.

- Это первое. Второе. «Вместо выполнения плана по самолётам главный конструктор занимается несвойственной деятельностью - птицефабриками, свинарниками, рыбной ловлей. Завод №153 превратился в сельскохозяйственную артель». - Яковлев усмехнулся. - Вы, товарищ Сильванский, конструктор или завхоз?

Сильванский выдержал взгляд.

Яковлев перевернул лист.

- Третье. «Сильванский саботирует выпуск самолётов типа Як-7 и ЛаГГ-3, продвигая свою сырую, недоведённую схему. ИС-5 - это вчерашний день авиации. Толкающий винт и двухбалочная схема - тупиковая ветвь развития». - Он отложил бумагу, посмотрел в упор. - Что скажете на это, товарищ Сильванский? Почему вы хороните чужие машины в пользу своей?

Сильванский почувствовал, как закипает. Но позволить себе вспышку сейчас означало проиграть. Нужен ясный ум и четкая речь.

- Александр Сергеевич, я скажу следующее. Завод №153 принимал и включал в работу заводы и КБ только по постановлениям ГКО об эвакуации. Их к нам направила партия, а не я. Руководит заводом директор товарищ Данишевский, исполняя распоряжения парткома и обкома. Я беспартийный - это правда. Но у меня есть допуск к совершенно секретным материалам. Если бы я был не надёжен, меня бы не назначили главным конструктором. И чертежи ИС-5 не лежали бы в наркомате с грифом «совсекретно». Партия ценит результат.

Он перевел дыхание и продолжил с тем же напором:

- Про курятники и свинарники. Как постановили ЦК и Совнарком ещё в сентябре сорокового, на заводе требовалось организовать подсобные хозяйства. Завод выполнил это постановление и даже перевыполнил. Обком ставит завод в пример другим. А Вы предлагаете наказывать за выполнение постановления ЦК и Совнаркома?

Ещё один вдох:

- Задел заводов номер 23, 43 и 301 мы использовали полностью, обеспечив фронту несколько десятков истребителей Як-7 и ЛаГГ сверх плана. Дальше по постановлению все силы завода должны производить штурмовики ИС. Они производят - и выполняют план. План на январь будет выполнен. Что же касается технологии производства дельта-древесины, заводу нужны поставки сырья, станков и специалистов, о чем были посланы заявки. Я прошу наркомат удовлетворить эти заявки. А пока мы делаем самолёты по старой технологии. Это наш сегодняшний день. А завтра, если кончится и сталь, завод будет делать самолёты из сосны и полотна. Но они всё равно будут летать.

И ещё вдох:

- Но главное, товарищ Берия лично отвечает перед ГКО за то, сколько самолётов получает фронт. И если он узнает, что кто-то пытается сорвать выпуск ИС-5 под надуманными предлогами - ему это вряд ли понравится.

В кабинете стало тихо. Шахурин, до этого молчавший, постукивал пальцем по столу, глядя то на одного, то на другого. И в этот момент зазвонил телефон.

Не обычный - чёрный аппарат правительственной связи, с тяжёлой трубкой и крученым шнуром. Такие телефоны молчали годами, а когда звонили - разговор шёл короткий, без лишних слов.

Шахурин поднял руку, призывая к тишине. Снял трубку.

- Слушаю.

Он слушал недолго - секунд пятнадцать, не больше. Не перебивал. Лицо его, и без того усталое, стало непроницаемым, как у человека, который получил информацию, но не показывает, радует она его или пугает.

- Понял. - Он помолчал. - Да. Он здесь.

Ещё пауза. Потом:

- Будет сделано.

Шахурин положил трубку. Посмотрел на Яковлева. Посмотрел на Сильванского. В кабинете стало тихо - так тихо, что слышно было, как за стеной гудит вентиляция.

- Товарищи, - сказал он ровным, ничего не выражающим голосом. - Звонили из аппарата товарища Берии. Интересуются, почему завод №153 выполняет план, а в наркомате возникли вопросы к его главному конструктору. - Он сделал паузу, давая словам осесть. - Мне поручено передать: никаких «вопросов» нет. Проект принимается. Макетная комиссия - через месяц. Всё.

Яковлев сидел не двигаясь. Лицо у него было бледное, но он держался - слишком умный человек, чтобы спорить со звонком, которого он не слышал.

- Александр Сергеевич, - Шахурин повернулся к нему, и в голосе появилась едва заметная сталь, - прошу вас впредь тщательнее проверять источники подобных сигналов. Не все они исходят из заботы о государственных интересах.

Яковлев кивнул.

- Понял, Алексей Иванович.

Шахурин перевёл взгляд на Сильванского.

- А вы, товарищ Сильванский, будьте осторожнее. Такие письма, как эти, - он кивнул на папку с доносами, - не рождаются на пустом месте. У вас на заводе есть люди, которые хотят вам навредить. Разберитесь с ними. Пока не поздно.

- Слушаюсь, товарищ нарком, - ответил Сильванский.

- Всё. Работайте.

Сильванский кивнул, собрал чертежи.

Яковлев поднял взгляд и посмотрел на него тяжёло, не желая оставлять за противником последнее слово.

- У меня как у заместителя наркома по опытному самолётостроению есть к вам ещё вопрос. Вы работаете с Поликарповым?

- Работаем, товарищ замнаркома.

- Он вам показывал свой самолёт И-185?

- Показывал. Два экземпляра проходят заводские испытания, третий на сборке, на доводке экземпляр И-185С, приспособленный к производству по технологиям завода 153, без широкого использования дюралюминия.

Яковлев коротко усмехнулся.

- И что вы думаете? Стоит этот самолёт того, чтобы его запускать в серию?

Сильванский посмотрел на него долгим взглядом.

- Как авиаконструктор я считаю, что И-185, Александр Сергеевич, лучший чистый истребитель, который у нас есть. С мотором М-82 он даст 640 километров в час и вираж как у ИС-5. Скороподъемность около 20 метров в секунду. Вооружение меньше, чем у штурмовика ИС-5, но сильнее, чем у других истребителей. Мой вывод как конструктора - его можно делать сейчас и как истребитель он лучше ИС-5 и других.

Яковлев покачал головой.

- Лучше или хуже, узнаем после прохождения испытаний. - подвел он черту. - Но штурмовики сейчас важнее всего. Спасибо. Я вас более не задерживаю.

IV. Коридоры и кулуары

В приёмной было по-прежнему людно. Сильванский отошёл к окну, закурил, глядя на заснеженную улицу.

К нему подошёл невысокий, коренастый человек в потрёпанном кителе, с умными, усталыми глазами. Сильванский узнал его не сразу, а когда узнал - внутри что-то ёкнуло.

- Андрей Николаевич? - переспросил он. - Туполев?

- Он самый, - усмехнулся Туполев. - А вы, я смотрю, Александр Сильванский? Автор штурмовика ИС?

- Точно, это я, - Сильванский протянул руку. Они обменялись рукопожатием.

- Слышал о вас. Говорят, вы в Новосибирске целый авиаград построили. И ИС-5 ваш - хорошая машина. Я с лётчиками разговаривал, хвалят. - Туполев помолчал, достал папиросу, закурил. - А я вот со своим Ту-2 мучаюсь. АМ-37 сырой, Микулин никак не доведет. А машина - хорошая, ох, хорошая. Быстрее Пе-2, бомб несёт больше, дальность - полторы тысячи. Если бы мотор довели - цены бы не было.

- Отличный у вас самолёт получился. - искренне ответил Сильванский. - А этот авиаград... Вы не представляете, как сложно на месте одного завода принять, разместить и предоставить работу ещё четырем заводам. Бегали все, от парткома и директора завода до последнего грузчика. Но, вроде, обошлось. Самолёты дальше делаем.

Туполев усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

- Работающий завод - это всегда хорошо. А сейчас Пе-2 строят тысячами, а мой Ту-2 - понемногу. А Петляков, с которым должны были обсуждать производство Ту-2 вместо Пе-2, вчера погиб, царствие ему небесное.

Сильванский вздрогнул.

- Что? Когда?

- Вчера. При перелёте из Казани в Москву. Говорят, решил не ждать заводской самолёт и полетел на Пе-2. И потерпел катастрофу. Причины выясняют. Говорят, отказ управления. А может, и не отказ. - Туполев понизил голос. - Время сейчас такое, Александр Васильевич. За ошибки, даже чужие, платят жизнью.

Они помолчали. Где-то в коридоре громко разговаривали, стучали каблуки, звонили телефоны. Жизнь шла своим чередом, несмотря на смерть хорошего авиаконструктора.

- А вы, Андрей Николаевич, - спросил Сильванский, - как сами? Не боитесь?

- Боюсь, - честно сказал Туполев. - Я всегда боюсь. Но боюсь не за себя - за самолёты. За то, что мои машины не успеют, не помогут, не спасут. А это, знаете, страшнее, чем расстрел.

Он затушил папиросу, посмотрел на Сильванского.

- Ладно, пойду я. Дел много. А вы, Сильванский, держитесь. И не дайте ваш ИС-5 закрыть. Он нужен.

- Не дам, - ответил Сильванский.

Туполев ушёл, а Сильванский остался у окна. «Петляков погиб», - крутилось в голове. Человек, который создал Пе-2, погиб, как и Чкалов, как многие другие. В авиации смерть всегда рядом. Даже на земле.

Но жизнь продолжается, а Ту-2 Туполева производится и идёт на фронт. Это хорошо.

V.

В коридоре Сильванский столкнулся с Артёмом Ивановичем Микояном - молодым, подтянутым, в хорошо сшитом костюме. Микоян шёл с папкой под мышкой, и вид у него был озабоченный.

- Здравствуйте, Артём Иванович, - Сильванский остановился.

- Здравствуйте, товарищ Сильванский, - Микоян кивнул. - Слышал, вы в Новосибирске за всем авиастроением смотрите. Не боитесь, что придушат?

- А я не смотрю, - ответил Сильванский. - Это директорское дело, за заводом смотреть, а моё - самолёты проектировать. Вот, проект двухместного штурмовика представил наркому, получил одобрение, буду работать дальше.

- И мы работаем дальше, - Микоян помрачнел. - Но моторы не тянут. Опять проблемы с ними.

Микоян, задумавшись - по-настоящему, а может, для вида, прошёл дальше. Что ж, когда у авиаконструктора что-то не ладится, он всегда ругает моторы.

Сильванский уже почти дошёл до выхода, когда его догнал знакомый, глуховатый голос.

- Товарищ Сильванский!

Он обернулся. К нему шёл Сергей Владимирович Ильюшин - плотный, коренастый, с неизменным портфелем в руке. Выглядел он усталым, даже осунувшимся, но держался прямо.

- Сергей Владимирович, - Сильванский кивнул, но напрягся.

- Слышал, вы двухместный ИС делаете, - Ильюшин остановился рядом. - С бронированной кабиной стрелка, с оборонительной турелью. Правильно делаете.

- Всё так, - сказал Сильванский. - А у вас как дела, Сергей Владимирович?

- Бомбардировщик делаю, - Ильюшин усмехнулся. - ДБ-4, может, слышали?

- Нет, - покачал головой Сильванский. - До Сибири новости долго идут.

Ильюшин усмехнулся ещё раз, победно.

- Дальний, тяжелый, от Москвы до Берлина долетает. Три тонны бомб может нести. Потолок до 10 тысяч метров. В дальнебомбардировочной авиации главного командования их очень уважают.

- Мои поздравления, Сергей Владимирович, высоко летаете, - Сильванский протянул руку. - Мои штурмовики к земле поближе.

Ильюшин пожал её, крепко, по-мужски. Повернулся и ушёл, не обращая более внимания на коллегу-конкурента. А Сильванский смог наконец покинуть здание наркомата.

VI. Встреча со Швецовым

Вечером Сильванский сидел в маленькой комнатке при заводском общежитии, где остановился сам и где неожиданно нашелся Швецов. Аркадий Дмитриевич выглядел плохо - бледный, осунувшийся, с красными от бессонницы глазами. На столе перед ним стояла початая бутылка водки, стакан и тарелка с чёрным хлебом.

- Проходи, - сказал Швецов, кивнув на табуретку. - Докладывай.

- Что докладывать? - Сильванский сел, налил себе пятьдесят грамм, выпил. - Моторы ваши работают. М-82 на ИС-5 - ресурс 200 часов, мощность 1600–1700. Лётчики хвалят. Поставки идут по плану, самолёты уходят на фронт. Серьезных жалоб нет. А где М-71?

- Сырой он, - честно сказал Швецов. - Пока не довели. И быстро не доведём. Война, Александр Васильевич. Всё для фронта, всё для победы. А у меня завод перегружен. М-82, М-63, М-62 - их нужно делать уже тысячами. А на М-71 нет ни сил, ни времени, ни людей.

Он налил себе, выпил, закусил хлебом.

- А знаешь, - сказал он, помолчав, - я ведь всё думаю: что было бы, если бы мы в 39-м пошли по твоему пути? Если бы сделали ставку на М-82, а не на М-71? Может быть, сейчас у нас был бы мотор, который тянул бы 1800–1900 лошадей. И самолёты летали бы быстрее, чем любые «мессеры».

- Может быть, - ответил Сильванский. - А может быть, ничего бы не изменилось. Война, Аркадий Дмитриевич, она всё расставляет по местам. И то, что мы сделали - это уже хорошо. У нас есть ИС-5 с вашим М-82 и ИС-4 с М-63. У нас есть МиГ-3 Микояна и Ту-2 Туполева с АМ-37. У нас есть Як и Пе-2 с М-105. И всё это - серийные машины. Которые воюют и побеждают.

- Ты оптимист, - усмехнулся Швецов.

- Я реалист, - ответил Сильванский. - И я знаю: всё было не зря.

Он поднял стакан.

- За победу, Аркадий Дмитриевич. И за самолёты.

- За самолёты, - повторил Швецов, крякнул, закусил хлебом. Помолчал, глядя куда-то в угол, потом перевёл взгляд на Сильванского. - А знаешь, Александр Васильевич, чего я тебе ещё не сказал?

- Ты много чего не сказал, Аркадий Дмитриевич. Мы о моторах говорили.

- Вот-вот. - Швецов понизил голос, хотя в комнате, кроме них, никого не было. - А я тебе про другое скажу. Про то, кто про тебя слухи распускает. Небось, уже слышал? Что ты «пол-авиапрома под себя загрёб», что «кулацкое гнездо в Новосибирске строишь», что «беспартийный, а командует как нарком»?

Сильванский усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой.

- Слышал. В наркомате первым делом спросили: «Что за бардак?» Не «как самолёты», а «почему под одной крышей пять заводов?»

- А ты думаешь, кто такие вопросы в наркомате готовит? - Швецов налил себе ещё, но пить не стал, покрутил стакан в пальцах. - Я тебе скажу. Не один человек, это редко когда один. Но есть одна фамилия, которая всплывает постоянно. И ты её знаешь.

- Яковлев? - спросил Сильванский без особого удивления.

- Он самый, - кивнул Швецов. - Но не он один. Яковлев - он умный, он прямо не пойдёт. Он через других действует. Через тех, кому ты поперёк горла встал. А ты, Саша, многим поперёк встал.

Он начал загибать пальцы, глядя на Сильванского с усмешкой человека, который привык считать не только лошадиные силы.

- Первый. Захаров. Ты его людей принял, накормил, станки поставил, а он в Москву, между прочим, писал: «Сильванский наши Яки не ставит в центр, держит на вторых ролях». Хотя сам знаешь, ты задел по их Як-7 доделываешь. А Захарову обидно: он был целый директор, а теперь всего лишь какой-то зам, а его завод - не завод, а придаток.

- Захаров? - Сильванский поднял бровь. - Он же сам говорил, что я его от голода спас.

- Говорил. И в глаза тебе то же самое скажет. А за глаза - другое. Так устроены люди, Саша. Особенно когда амбиции выше возможностей.

- Дальше.

- Второе. Лавочкин. Не напрямую, конечно, он человек тихий, хоть и не последний был в управлении авиапрома. Но технолог Кутейко, тот самый, что тебе про дельта-древесину рассказывал, в переписке жаловался: «Сильванский нашу технологию похоронил, мы тут на подсобное хозяйство переключились, а не на самолёты». Хотя ты им дал достроить задел ЛаГГов.

- Ну да, просто дельта-древесина кончилась.

- Ну так не ты же её кончил.

Сильванский молчал. Курил. Швецов продолжал, уже не загибая, а просто перечисляя, как старый следователь, который знает все ниточки.

- Третье. Поликарпов. Тут интереснее всего. Он сам по себе честный. Но рядом с ним - его люди. Особенно те, кто боится, что их КБ растворят в твоём. Они потихоньку шепчут: «Сильванский хочет присоединить ОКБ Поликарпова к своему, сделать его филиалом». Хотя ты, наоборот, дал Поликарпову полную самостоятельность. Но страх, Саша, он хуже клеветы. Страх заставляет людей видеть заговор там, где его нет.

- Янгель? - хмуро спросил Сильванский.

- Нет, не он. Лисов, один из конструкторов.

- А Яковлев? - спросил Сильванский. - При чём тут Яковлев?

- А при том, - Швецов наконец выпил, поморщился, - что Яковлев - замнаркома. К нему стекаются все эти жалобы. Он их не создаёт, он их аккуратно подшивает в папочку. А потом, в нужный момент, раскладывает перед Шахуриным или, не дай бог, перед кем повыше. И говорит: «Товарищ нарком, в Новосибирске бардак. Один человек командует пятью заводами, беспартийный, никому не подотчётный. Надо навести порядок».

Сильванский затушил папиросу.

- А почему Яковлеву это нужно? У него своих забот хватает.

- А потому, - Швецов усмехнулся, и усмешка вышла невесёлой, - что твой ИС - это вызов его Як-1. По скорости. По живучести. По простоте производства. Это мне твой ИС жирный плюс, а ему - серпом по яйцам. И ещё, что его заводы в разгоне, а твой - чуть ли не единственный такой - работает и даже план полностью выполняет. И если вдруг Сталин спросит: «Почему у конструктора Яковлева самолётов мало выходит, а у Сильванского - много?», Яковлеву придётся оправдываться. А он очень не любит оправдываться.

- А Шахурин?

- Шахурин - нарком. Ему нужны самолёты. Он пока на твоей стороне, потому что ты даёшь результат. Но если слухов станет слишком много и они дойдут до Верховного - он тебя сдаст. Чтобы спасти себя. И завод, и директора, и всю программу ИС сдаст. А тебя - в расход. Как беспартийного и ненадёжного.

Сильванский вздохнул.

- Ладно, я понял. Но почему ко мне все конструкторы в наркомате, кого я встретил, начинали с такого же вопроса?! Туполев, Микоян, даже Ильюшин!.. Нет, последний не спросил.

- А ты думаешь, только Яки на фоне твоих "Сталиных" выглядят бледно? Микояну тоже ставили на вид, что его истребители хуже штурмовиков с бомбардировщиками справляются. Лавочкин и вовсе пытается из ЛаГГа летающую пушку сделать, коль скорости нет - и 23-мм, и 37-мм ставит, по танкам стрелять. Сейчас какую-то новую пушку добыл, поставил - и умудрился самолёт с ней на полигоне потерять, месяц уже ищет. - Швецов коротко и зло хохотнул.

- Ладно они, могли бы самолёты лучше делать... А Туполеву-то я чем не угодил?

- Да, в общем, ничем. Старик, наверное, просто предупредить тебя хотел. Он сейчас на свободе и на коне.

Сильванский долго молчал. Потом сказал тихо:

- А ты откуда всё это знаешь, Аркадий Дмитриевич?

Швецов пожал плечами.

- Я старый. У меня везде люди. В наркомате, в обкоме, в ЦАГИ. И я, знаешь ли, тоже не всегда был на коне. Меня тоже пытались утопить, когда М-82 не хотели принимать. Кто помог? - он посмотрел на Сильванского. - Ты помог. Своим ИСом доказал, что мотор работает. Так что я тебе должен. И долги, Саша, я отдаю.

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.

Сильванский помолчал, потом сказал негромко:

- Аркадий Дмитриевич, сегодня в кабинете у Шахурина был звонок. Из аппарата Берии. Сказали: «Никаких вопросов к главному конструктору Сильванскому нет». Вы об этом знали?

Швецов усмехнулся - невесело, но без удивления.

- Мне тоже звонили. Спросили: «Как там моторы для Сильванского? Лаврентий Павлович интересуется». Так что за моторы можешь не беспокоиться - дам сколько нужно.

Он затушил папиросу, помолчал.

- И что ты думаешь? Что теперь всё? Что Яковлев отстанет? - Швецов покачал головой. - Не отстанет. Звонок - это прикрытие сверху. Оно работает, пока ты даёшь результат. А снизу - доносы не прекратятся. Потому что люди, которые их пишут, таких звонков не получали.

Он налил себе, выпил, крякнул.

- Берия тебя прикрыл у наркома - это хорошо. Но это не значит, что можно успокоиться. Наоборот - теперь за тобой будут следить ещё внимательнее. Ждать, когда ошибёшься. Или когда план провалишь. Или когда какой-нибудь «доброжелатель» найдёт в твоей биографии то, чего там нет, но красиво опишет.

Он посмотрел на Сильванского в упор.

- Так что звонок - это не индульгенция. Это отсрочка. Пользуйся ей, Саша. Делай самолёты. Много. Хороших. А с доносчиками разбирайся. Но не думай, что Берия будет сам за тебя их ловить. Ему не до твоих обид.

Сильванский поднялся, пожал Швецову руку.

- Спасибо, Аркадий Дмитриевич. За моторы. И за правду.

- Не за что, - ответил Швецов. - Лети спокойно. И береги себя. Ты нам живой нужен.

VII.

Сильванский вышел на улицу затемно. Неудивительно, в середине-то января. Мороз был крепкий, градусов под двадцать, снег скрипел под ногами. В небе горели звёзды - холодные, далёкие, совсем не такие, как в Новосибирске.

Он стоял, курил и думал.

То, что с ним произошло сегодня в Куйбышеве, несмотря ни на что, давало надежду. Проект приняли. Ресурсы обещали. Туполев строит свой Ту-2. Микоян делает МиГи. Яковлев работает как обычно. Ильюшин сохранил свое звание и самоуважение, не преминув им потыкать, и продвигает очередную кракозябру. Швецов помог разобраться, многое рассказал. Звонок Берии просто спас.

Пора возвращаться домой.

Эпилог

Новосибирск, январь 1942 года

I. В воздухе

Самолёт шёл на восток. За иллюминатором опять тянулась бесконечная белая равнина, перечёркнутая чёрными нитками рек и редкими точками деревень. Где-то вдали лежала война, но здесь, на высоте четыре тысячи метров, было тихо, холодно и очень одиноко.

Сильванский сидел у окна, пристегнутый к жёсткому креслу, и смотрел на облака. Папка с проектом ИС-4Б лежала на коленях. Наркомат проект принял. Недоделанный.

Но в голове крутилось другое.

Доносы. Коллективное письмо. Яковлев, который развернул его с таким видом, будто вытянул козырного туза. «Беспартийный, а командует коммунистами». «Государство в государстве». «Саботирует выпуск Яков и ЛаГГов».

Он усмехнулся, глядя в мутное стекло.

Люди. Всегда люди. Не моторы, не сталь, не фанера - люди. Тот, кто думает, что главная проблема конструктора - аэродинамика или прочность, ничего не понимает в этой работе. Главная проблема - человек, который сидит в соседнем цехе и боится, что ты отнимешь у него его маленькую власть. Или тот, кто пишет в Москву, потому что ему обидно, что его завод стал «всего лишь» частью большого производства.

Захаров, - подумал Сильванский, перебирая в уме имена. - Директор завода №301. Приехал с тысячами людей, станками, запасами, готовыми фюзеляжами и почти готовыми самолётами. Его накормили, обогрели, встроили в процесс. А он обиделся, что Як-7 не стали делать на его стапелях, что его поставили в общий строй, а не оставили «особняком». И теперь шлёт в наркомат жалобы.

Кутейко. Технолог из Киева, пожилой, много знающий о дельта-древесине. Он ведь сам знал, что импортных смол больше не будет, а своих - ещё нет, что прессов нет, что имеющийся запас уже израсходован. И тем не менее возмущается, что вместо налаживания его технологии он занимается на подсобном хозяйстве. А его жалобы на «засилье подсобного хозяйства» выглядят по меньшей мере странно, когда люди получают горячую пищу три раза в день благодаря этому хозяйству.

И Лисов. Конструктор из КБ Поликарпова. Тот, кто боялся, что его «растворят». Шептал по углам: «Сильванский хочет присоединить наше КБ к своему, сделать филиалом». Хотя Сильванский наоборот - дал Поликарпову полную самостоятельность, выделил отдельный цех, не стал переводить лучших сборщиков завода на свои критические места.

И это всё может быть неправдой. А может и быть.

Он закурил. В салоне кашлянули, но никто не сказал ни слова - в самолёте летели свои, понимающие.

Что делать?

Он начал выстраивать в голове логику. Конструировать.

Нельзя идти в НКВД. Это слишком - против тех, кто может быть и не врагом, и вообще обманкой. Но и сообщения, сведения о которых дошли даже до Швецова, нельзя оставить без внимания. А ещё стоит проверить, с какой стороны дует ветер.

Захаров - не моя епархия. Он заместитель директора, партийный, как и Данишевский. Пусть партком разбирается. Я прихожу к Ивану Михайловичу, рассказываю, что есть сигнал, что Захаров пишет в Москву кляузы. Не прошу наказать, просто информирую. А дальше Данишевский сам - как старый партиец, как человек, который отвечает за завод - развернёт эту историю так, как надо. Партком, вызов на ковёр, вопрос о соответствии. Всё без меня - а я увижу реакцию партии и директора.

Кутейко. Технолог. Здесь стоило бы разобраться самому, потому что на совещании в ноябре он говорил другое... Но можно убить двух зайцев. У нас есть Громов. Военпред. Я прихожу к нему, говорю: «Есть у нас один товарищ, который предлагает восстановить производство дельта-древесины, хотя прессов нет, смол нет, а план горит. Что вы об этом думаете?» Громов сам все сделает - как минимум разузнает. А я получу реакцию военприемки.

Лисов. Поликарпов. Самое тонкое. Нельзя, чтобы Николай Николаевич подумал, что я стучу на его людей. Поэтому я приду к нему не с жалобой, а с разговором по душам. Расскажу про Куйбышев, про Яковлева, про коллективное письмо. Скажу: «Николай Николаевич, среди ваших есть люди, которые слишком остро переживают эвакуацию и боятся, что их КБ растворят. Это неправда, и вы это знаете. Но если эти страхи выльются в доносы - пострадаем мы оба». Поликарпов - умный, старый, он поймёт. А я пойму, чего от него ещё ждать.

Никаких арестов. Никаких заявлений в особый отдел. Всё - силами коллектива, партийной дисциплины и человеческого разговора.

Самолёт тряхнуло на воздушной яме. Сильванский прикусил папиросу, поправил папку на коленях. За иллюминатором уже темнело - Сибирь встречала его долгими сумерками.

Правильно, - подумал он. - Так и сделаю.

Он закрыл глаза, прислонился головой к холодному стеклу. В ушах всё ещё стоял гул мотора - не его самолёта, чужого, но привычный, убаюкивающий.

Завтра начнётся новый день. И он сделает то, что должен.

II. Директор

Данишевский сидел за столом, перебирал бумаги и пил чай из стакана в подстаканнике. Увидев Сильванского, кивнул на стул.

- Садись, товарищ главный конструктор. Рассказывай.

Сильванский сел, положил папку на край стола, но открывать не стал. Вместо этого закурил, подождал, пока директор поднимет глаза.

- Иван Михайлович, у нас проблема.

- Какая ещё проблема? План удвоили ещё раз?

- План всё тот же. Проблема не в плане.

Данишевский отодвинул бумаги, снял очки, посмотрел в упор. В его глазах была настороженность - тот особый взгляд, который бывает у людей, привыкших, что проблемы приходят неожиданно и всегда с самой больной стороны.

- Говори.

Сильванский затянулся, выпустил дым в сторону печки.

- В Куйбышеве Яковлев предъявил мне коллективное письмо. С завода. Доносы, Иван Михайлович. О том, что я «беспартийный, а командую коммунистами». О том, что я «саботирую выпуск Яков и ЛаГГов». О том, что у меня «государство в государстве».

Данишевский молчал. Лицо его постепенно каменело, но не от удивления - скорее от тяжёлого, давно знакомого понимания.

- Кто пишет?

- В письме не указано. Коллективное. Но мне сказали, что одна из ниточек ведёт к Захарову. Может, не только к нему...

- К Захарову? - Данишевский нахмурился. - Бывшему директору 301-го?

- К нему. Но не только.

- А что Захарову надо? Мы его людей накормили, обогрели, станки поставили, задел по Як-7 достроили. Он что, недоволен?

- Недоволен, - Сильванский усмехнулся. - Может, он хотел, чтобы его завод остался отдельным или даже главным, а мы его встроили в общую линию. Ему, может, обидно, что он был директор, а теперь - всего лишь один из многих замов.

Данишевский отодвинул стакан, встал, прошёлся по кабинету. Сильванский видел его спину, широкие плечи, напряжённые, как у человека, который сдерживает гнев.

- И что Яковлев?

- А Яковлев, Иван Михайлович, эту бумажку развернул перед Шахуриным с видом фокусника, который вытаскивает козыря. Спросил: «Что скажете, товарищ Сильванский?»

- И что ты сказал?

- Сказал, что завод выполняет постановления ГКО, что плановые показатели достигнуты, что я беспартийный, но это не мешает мне работать, а партком руководит. И ещё, - Сильванский вздохнул. - Берия интересовался, почему у завода №153 всё хорошо, а в наркомате возникли вопросы к его главному конструктору.

Данишевский остановился, повернулся.

- Берия? Ты Берию приплёл?

- Шахурину позвонили из аппарата Берии, когда я был у наркома, и поинтересовались, какие могут быть вопросы ко мне. - кивнул в ответ Сильванский.

Данишевский молчал долго. Потом усмехнулся - невесело, криво.

- Значит, Захаров. Директор. Пишет доносы на нас, пока мы его людей кормим и самолёты вместе делаем. - Он подошёл к столу, сел, достал папиросу. - А ты чего хочешь? Чтобы я его наказал?

- Я хочу, чтобы вы знали, Иван Михайлович, - спокойно ответил Сильванский. - Дальше - ваше дело. Вы директор, вы партийный, вы его начальник со всех сторон. А я свои самолёты делаю.

Данишевский закурил, выпустил дым к потолку.

- Захаров, значит. - Он помолчал, глядя в окно, где заснеженный двор уже тонул в сумерках. - Ладно. Я разберусь. Партком соберу, спрошу: почему директор завода №301 вместо того, чтобы работать, пишет кляузы в Москву? Где его отчётность по переходу на нормали? Почему его люди до сих пор не все встроились в общую технологию? Пусть отвечает.

- Я только прошу, Иван Михайлович, - Сильванский поднялся, - чтобы без лишнего шума. Объясните ему, что здесь мы все делаем одно дело.

- Объясню, - Данишевский кивнул. - Объясню так, что запомнит на всю жизнь. Иди, Александр Васильевич. Работай. А Захаров - моя забота.

Сильванский вышел. В коридоре остановился, прислушался к себе. Всё правильно. Данишевский - старый партиец, он знает, как говорить с такими, как Захаров. Не нужно ему подсказывать, не нужно давить. Достаточно того, что он знает. Остальное сделает сам...

И пусть дальше боится Берии.

III. Военпред

Громов сидел в своей комнатушке - маленькой, заваленной бумагами, с картой фронта на стене и портретом Сталина на противоположной. На столе лежали акты приёмки, накладные, рапорты. Пахло махоркой, гуталином и той особенной, въевшейся в стены атмосферой военного времени, когда люди работают по шестнадцать часов и спят, не раздеваясь.

- Заходи, товарищ Сильванский, - сказал Громов, махнув рукой. - Чаю хочешь?

- Хочу, - ответил Сильванский, садясь на табуретку. - И поговорить.

Громов отодвинул бумаги, налил чаю из закопчённого чайника, подвинул стакан. Сам закурил, прищурился.

- Говори.

Сильванский отхлебнул чай - горячий, крепкий, с привкусом дыма - и начал не спеша, как о деле, которое требует обстоятельного разговора.

- Я час как из Куйбышева вернулся. Там мне предъявили коллективное письмо с завода. Доносы. В том числе и от наших технологов.

Громов поднял бровь.

- От кого?

- Не уверен, но я слышал фамилию Кутейко, с завода №43. Того самого химика, который всё про дельта-древесину знает.

- Помню. Всё жаловался, что его технологию зарыли. Хороший химик?

- Химик хороший, да только пишет, что завод переключился на подсобное хозяйство вместо самолётов, что мы не даём хода его работе. А я хочу сказать - если наркомат найдет и смолы, и остальное, она в работу точно пойдет - но не раньше.

Громов усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой.

- А ты что ему скажешь? Смолы нет, дельта-древесины нет, привезённый запас израсходовали, прессы разукомплектованы. Куда он лезет?

- Я ему ничего не говорю, - ответил Сильванский. - Я вам говорю. Вы военпред, вы отвечаете за качество и за выполнение плана. Если человек думает не о той технологию, которая нужна, это может привести к срыву поставок. А это уже, товарищ Громов, ваша компетенция.

Громов помолчал, покрутил в пальцах погасшую папиросу.

- Ты на чего намекаешь?

- Я ничего не намекаю, - спокойно ответил Сильванский. - Я констатирую факт. Кутейко - хороший технолог, но он зациклен на своей идее. Если он продолжит в том же духе, он может навредить. А я, товарищ Громов, не хочу, чтобы из-за одного упрямого человека был вред работе. А может, он и не один такой.

Громов закурил снова, выпустил дым, посмотрел в окно, где уже стемнело и только редкие огни цехов горели в ночи.

- Понял, - сказал он наконец. - Я поговорю с Кутейко. По-военному. Объясню, что значит работа на фронт и на победу и чем заканчивает тот, кто от работы отлынивает. - Он повернулся к Сильванскому. - Ты только одно скажи: он реально опасен или просто дурак?

- Дурак, - честно ответил Сильванский. - Опасный дурак, который не видит дальше своего стола. Но если ему вовремя объяснить, он одумается.

- Объясним, - кивнул Громов. - Ладно, товарищ главный конструктор. Ступай. И спасибо, что сказал. Такие вещи нельзя пускать на самотёк.

Сильванский встал, пожал протянутую руку.

- Спасибо, товарищ Громов.

Он вышел. В коридоре остановился, прислушиваясь. Громов - жёсткий мужик, фронтовик. Он не будет писать докладные и собирать комиссии. Он просто зайдёт к Кутейко, закроет дверь и скажет: «Товарищ технолог, вы будете работать на общий результат или мне придётся доложить, что вы сознательно тормозите выполнение госзаказа?» И Кутейко поймёт. Или не поймёт - тогда Громов сделает следующий шаг. Но это уже не его, Сильванского, забота.

IV. Старый конструктор

Поликарпов сидел в своём кабинете - маленькой комнате, заваленной чертежами, моделями, книгами. На столе горела настольная лампа, отбрасывая жёлтый круг света на ватман, где вырисовывались очертания ночного бомбардировщика.

- Заходи, Александр Васильевич, - сказал Поликарпов. - Чай будешь? У меня тут, правда, сахар кончился, но заварка крепкая.

- Буду, - ответил Сильванский, садясь на стул. - И без сахара обойдусь.

Поликарпов отложил карандаш, налил чаю, подвинул стакан.

- Ну, рассказывай. Как Куйбышев? Что Шахурин?

- Шахурин - молодец. Проект принял. Макетную комиссию через месяц ждём. Госиспытания - в нашем ЛИИ.

- Это хорошо, - Поликарпов кивнул. - А что ещё?

Сильванский помолчал, собираясь с мыслями. Разговор предстоял нелёгкий.

- А ещё, Николай Николаевич, мне предъявили коллективное письмо. Донос. О том, что я «беспартийный, а командую коммунистами», что у меня «государство в государстве», что я «саботирую выпуск чужих машин».

Поликарпов поднял бровь.

- И кто же этот умник?

- В письме не указано. Но мне сказали, что среди подписантов есть и ваши люди.

Поликарпов замер.

- Мои? - переспросил он глухо. - Кто?

- Не знаю точно, - Сильванский не стал называть Лисова - пусть Поликарпов сам догадается, сам проверит. - Но мне говорили, что некоторые из ваших сотрудников боятся, что я «присоединю» ваше КБ к своему. Шепчутся по углам, пишут в Москву. А это, Николай Николаевич, может повредить нам обоим.

Поликарпов молчал долго. Смотрел в окно, где за снежной пеленой угадывались огни цехов. Потом повернулся к Сильванскому.

- Вы, Александр Васильевич, человек прямой. Я это ценю. Скажите мне прямо: вы хотите присоединить моё КБ?

- Нет, - твёрдо ответил Сильванский. - Я хочу, чтобы вы работали самостоятельно. Ваши люди - ваши. Ваши самолёты - ваши. Мне нужно, чтобы вы делали И-185. Мне нужно, чтобы мы в будущем делали новые самолёты, как ночной бомбардировщик и мотопланер-грузовоз. А я буду помогать материалами, цехами, людьми. Вместе мы сделаем больше, чем поодиночке. Но это не присоединение, Николай Николаевич. Это союз.

Поликарпов усмехнулся - невесело, но с облегчением.

- Союз, значит. - Он помолчал. - А вы знаете, кто из моих людей мог написать?

- Догадываюсь, - Сильванский не стал уклоняться. - Но называть не буду. Это ваше КБ, вам и разбираться. Я только прошу: поговорите с ними. Объясните, что никто ничего не отнимает. Что война - не время для склок. И что если эти слухи дойдут до Москвы, пострадаем мы все.

Поликарпов встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.

- Лисов, - сказал он наконец. - Это Лисов. Я знаю. Он боится, что его «растворят». Он и раньше был мнительный, а эвакуация добила. - Поликарпов остановился у окна. - Я поговорю с ним. Завтра же. Объясню, что если он не прекратит, я сам поставлю вопрос о его профпригодности. И не потому, что вы меня попросили, а потому, что он вредит общему делу.

Он повернулся к Сильванскому.

- А вы, Александр Васильевич, спасибо. За то, что не пошли к особистам. За то, что пришли ко мне. Это дорогого стоит.

- Мы в одной лодке, Николай Николаевич, - ответил Сильванский. - Тонем или плывём - вместе. Я это запомнил. И вы запомните.

Он встал, пожал руку Поликарпову, вышел. В коридоре было темно, холодно, пахло мазутом и железом. Где-то в цехах гудели станки - завод работал, не спал, не останавливался.

Сильванский прошёл к выходу, на ходу закуривая. Поликарпов - умный, старый, он всё сделает правильно. Лисова приструнит, объяснит, поставит на место. Без крика, без доносов, без арестов. По-человечески.

V. Макет

Через десять дней, в конце января, Сильванский стоял в сборочном цехе и смотрел, как собирают макет ИС-4Б.

Макет будет в натуральную величину - фюзеляж, крылья, хвостовые балки, кабины лётчика и стрелка. Всё из дерева и фанеры. Два деревянных "пулемёта" в обтекаемых турелях на крыльях будут установлены вместе с тягами и макетами приводов. А ручка управления стрелка - та самая, с кольцевым прицелом на верхнем конце - уже покачивалась в своей опоре

Сильванский посмотрел на скелет, который станет макетом, покачал головой.

К нему подошёл Тихомиров.

- Ну, Александр Васильевич, как вам?

- Хорошо, Илья Семёнович. Здесь хорошо. - Сильванский выпрямился. - А как там Захаров?

Тихомиров усмехнулся.

- А Захаров, Александр Васильевич, после разговора с Данишевским и парткомом сидит тише воды ниже травы. Партком ему объяснил, что такое коллективная ответственность и что будет, если он ещё раз напишет жалобу в обход директора. Теперь он работает. И люди его работают.

- А Кутейко?

- Кутейко - тоже. Громов зашёл к нему вчера, закрыл дверь, о чём-то говорили. Кутейко вышел бледный, но сегодня уже пришёл с новым предложением - он всё-таки химик-технолог, знает, где можно мелкими силами многое сделать. Причем предложение - как раз по подсобному хозяйству.

- А Лисов?

- А Лисов, - Тихомиров понизил голос, - после разговора с Поликарповым ушел в работу. Поликарпов его не увольнял, но предупредил: если начнёт опять - вылетит с волчьим билетом на фронт.

Сильванский кивнул, достал папиросу, но курить не стал - только помял в пальцах.

- Значит, порядок, - сказал он.

- Порядок, - согласился Тихомиров. - Пока.

Они помолчали, глядя, как рабочие возятся у макета. Кто-то прилаживал тягу управления, кто-то подкручивал кронштейн турели, кто-то уже просто стоял, курил, смотрел.

Сильванский вдруг почувствовал усталость - ту особенную, глубокую усталость, которая приходит не от физической работы, а от напряжения последних недель. Куйбышев, Яковлев, доносы, разговоры с Данишевским, Громовым, Поликарповым. И вот теперь - тишина. Макет стоит, люди работают, с доносчиками разобрались...

Правильно. Так и должно быть. Не кровью, не страхом, а партийной дисциплиной и человеческим разговором. И чужими руками.

Он закурил наконец, выпустил дым в сторону открытой двери, где морозный воздух смешивался с теплом цеха.

- Илья Семёнович, - сказал он, - а вы помните, как мы начинали? В 38-м?

- Помню, - Тихомиров усмехнулся. - Вы тогда были молодой, наглый, с папкой чертежей. Я думал: ну, ещё одного умника принесло.

- А теперь?

- А теперь, - Тихомиров посмотрел на макет, на людей, на Сильванского, - теперь я думаю: хорошо, что вы тогда приехали. Без вас бы завод не вытянул. И самолётов бы не было. И побед бы не было.

Сильванский молчал. В цехе гудели станки, пахло деревом, лаком, мазутом. Где-то за стеной кто-то кричал, где-то стучали молотки, где-то - тихо, почти неслышно - работало радио, передавая сводку с фронта.

Война продолжалась. Но здесь, в этом цеху, в этом макете, в этих людях - была победа. Маленькая, локальная, но победа. Потому что они выстояли. Не сломались. Не дали себя раздавить ни немцам, ни интригам, ни собственным страхам.

- Ладно, - Сильванский затушил папиросу, - пойду я. Макетная комиссия через две недели, но надо готовиться и к испытаниям.

- Идите, Александр Васильевич, - кивнул Тихомиров. - А мы тут доделаем.

Сильванский вышел из цеха, на ходу застёгивая пальто. На улице было морозно, звёздно, тихо. Завод гудел, но этот гул был уже не тревожным, а привычным, почти уютным.

Он поднял голову к небу. Кажется, это тоже получилось.

Завод в Новосибирске. Завод, на который не упала ни одна бомба. Который не увозили, расталкивая по эшелонам и выгружая в чистое поле. Тот самый завод, который мог бесперебойно работать в страшную осень сорок первого и первую военную зиму. И который в той реальности - не работал, несмотря на ещё четыре прибывших завода со всеми их людьми и ресурсами. Только весной сорок второго тот самый Яковлев сумел наконец запустить здесь производство - своих Яков, конечно же.

А здесь в самые опасные, самые тяжёлые времена получилось отправлять на фронт по несколько десятков штурмовиков в месяц - туда, под Москву. Получилось встроить другие заводы в тело основного. Получилось даже не дать загнуться заводу от голода и холода, сделать все возможное, чтобы голодные люди не спали под станками.

Получилось внедрить новые технологии - по меркам будущего простые, но здесь и сейчас необходимые. Точные шаблоны. Поточная сборка. Разделение специализаций. В мирное время протолкнуть такую революцию на заводе не получилось бы - слишком большая, сложная и неповоротливая животина этот завод, и внедрению в себя чего-то нового он сопротивлялся бы изо всех сил. Только в условиях опасности для жизни можно было бы заставить измениться. И он смог. Успел поймать и запрячь этого своенравного конька-горбунка. Так что теперь и сотни машин в месяц не являются проблемой.

А ещё советская авиация не лишилась высотных моторов Микулина, полностью сожранных бездонными глотками Ило-производящих заводов. Ту-2 и МиГ-3 в деле, а это - благо. Не будет тысяч лёгких пикировщиков Петлякова вместо хороших, уверенных бомберов Туполева. Не будет провала в скоростных истребителях между концом выпуска МиГов и началом Лавок - да и самих Лавок не будет. Сложно сказать, к чему это приведет, но будем надеяться на лучшее.

Он упустил одно. Швецов и другие в Куйбышеве открыли ему глаза на то, о чём он, поглощённый заводом, почти не думал.

Он слишком плотно просидел эти полгода на заводе. Слишком вжился. И многое упустил. Даже сводки с фронта о его - его! - самолётах для него ограничились редкими письмами через военпреда. А это - неправильно. Даже сводки отдела эксплуатации и ремонта он почти не читал, ограничиваясь отчётами, в которых все было неплохо.

И заниматься партийной и номенклатурной борьбой он не сильно умел и не хотел. Плести кружева, улыбаться, знать, кому шепнуть, а на кого надавить - это не его. Но он всё-таки мог. Его оружие - цифры, самолёты, акты испытаний - и уверенные слова. Высказанные когда наркому, а когда и всесильному Берии.

А пока - работать. Делать то, что будет спасать летчиков - прозрачную броню, прицелы, приборные доски. И строить здесь, в Новосибирске, такую кооперацию заводов и КБ, какая могла быть разве что в Москве. Не административно - на деле. Через технологов, через цеха, через общие проекты.

А то какой он вообще попаданец.

Он закурил последнюю папиросу, сунул руки в карманы и пошёл к проходной, оставляя за собой на снегу длинную цепочку следов.