Аварийщик. Мне достался мертвый город

Пролог. Отключить, чтобы спасти

В диспетчерской районного узла пахло горячей изоляцией, мокрой одеждой и дешевой растворимой кофейной смесью. На улице третий час шла полевая гроза, и каждые несколько минут по защитным рамам подстанции проходил низкий дрожащий гул.

Я стоял перед схемой питания и смотрел, как одна за другой желтели линии северного сектора.

— Еще три процента, — сказал техник у контрольной панели. — Потом автоматика начнет снимать нагрузку сама.

— Не начнет, — ответил я.

Он повернул голову.

— Почему?

Я ткнул пальцем в участок схемы между районным накопителем и больничным резервом.

— Потому что вот эта отсечка уже не видит обратный поток.

Техник нахмурился и приблизил изображение. На экране висела обычная схема: основной ввод, два распределительных кольца, городской накопитель, больница, насосная, жилые кварталы. Зеленое означало норму, желтое предупреждало о перегрузке, красным система показывала участки, которые уже надо было отключать.

Снаружи небо снова вспыхнуло белым.

Через секунду по металлическому полу прошла вибрация.

На схеме сразу загорелся еще один желтый сегмент.

— Черт, — выдохнул техник.

Я ничего не ответил.

Черт тут был ни при чем.

Полевые грозы всегда выглядели эффектнее, чем работали. Для человека с улицы это были белые вспышки в облаках, голубые дуги на мачтах и рассказы о том, как поле способно расплавить сердечник размером с грузовой контейнер.

Для меня гроза была нагрузкой.

Слишком много энергии в воздухе. Слишком быстрый рост заряда. Слишком медленная реакция старых стабилизаторов.

Если контур был исправен, автоматика снимала избыток и отправляла его в землю через разгрузочные секции. Если что-то было повреждено, энергия шла туда, куда ей было проще.

Сейчас ей было проще идти в больничный резерв.

Я снял перчатку и провел пальцем по экрану.

— Кто последний обслуживал шестую отсечку?

Начальник смены, стоявший у меня за спиной, ответил не сразу.

— Плановый ремонт был весной.

— Я спросил не когда. Я спросил кто.

— «Регионконтур».

— Акт есть?

— Есть.

— Проверка после ремонта?

— По документам была.

Я посмотрел на него.

Он отвел глаза первым.

Это тоже было ответом.

Еще одна вспышка. Еще один толчок.

На панели пискнул сигнал.

Нагрузка на северном кольце поднялась до девяноста четырех процентов.

Больница пока держалась на основном вводе. Ее резервный сердечник стоял в горячем ожидании и должен был принять нагрузку только при полном обрыве внешнего питания.

Проблема заключалась в том, что поврежденная отсечка постепенно загоняла в резерв лишний заряд еще до переключения.

Сердечник накапливал его.

Температура росла.

Если мы ничего не сделаем, через несколько минут автоматика честно переведет больницу на резерв, который к этому моменту уже будет перегрет.

Хорошая система могла пережить неправильное решение человека.

Плохая система могла пережить одно неправильное решение.

Два подряд обычно заканчивались отчетом, комиссией и чужими фотографиями с места аварии.

— Коршунов, — сказал начальник смены, — у меня приказ не трогать жилой сектор без согласования с городом.

— Вижу.

— Там почти двадцать тысяч человек.

— Вижу.

— Если мы снимем северное кольцо, они останутся без питания.

— На сорок минут.

— Ты не можешь этого гарантировать.

— Не могу.

Он подошел ближе.

Лет пятьдесят, дорогая форма, чистые руки. Не кабинетный дурак. Я таких видел много. Он понимал, что происходит. Просто понимание не делало решение приятнее.

— У нас больница на шестьсот коек, — сказал я. — Реанимация, операционные, кислородная станция. Если резерв сгорит в момент переключения, они останутся без питания полностью.

— У них дизели.

— На запуск им нужно двадцать семь секунд. Если запустятся все. И если после обратного броска не вылетит автоматика.

— А северный сектор?

— Свет, бытовые приборы, часть магазинов, два офисных центра. Аварийное освещение у домов автономное. Лифты сядут на штатную посадку. Вода там от другого узла.

Начальник смены сжал губы.

— Тебе легко говорить. Ответственность не твоя.

Я посмотрел на него.

— Как раз моя.

Он ничего не сказал.

Я приехал сюда сорок минут назад как руководитель аварийной бригады. Нас вызвали после того, как на подстанции дважды сработала защита и один раз не сработала там, где должна была. По договору мы отвечали за ликвидацию аварии до передачи объекта штатному персоналу.

Бумажная формулировка занимала половину страницы.

В реальности она означала простую вещь.

Если сейчас что-то сгорит, сначала спросят с меня.

— Отключаем северное кольцо, — сказал я.

— Коршунов.

— Полностью. Снимаем нагрузку с городской магистрали, даем больничному резерву остыть, потом полезем к шестой отсечке.

— Я не дам команду.

— И не надо.

Я протянул руку к панели.

Он перехватил мое запястье.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Да.

— Город потом выставит счет.

— Пусть выставляет.

— Нам.

— Мне.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Потом он отпустил мою руку.

Я набрал код аварийного доступа.

Система запросила подтверждение.

«СЕВЕРНОЕ КОЛЬЦО. ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ. ПОТЕРЯ НАГРУЗКИ: 18,7 МВТ».

Ниже появилась вторая строка.

«ПОДТВЕРДИТЬ?»

Я подтвердил.

Где-то в глубине узла один за другим ударили силовые размыкатели.

Не громко. Хорошее оборудование вообще редко делает то, что от него ждут в кино. Никакого взрыва, фонтана искр и людей, которые отлетают от пульта через весь зал.

Просто щелкнул первый привод.

Потом второй.

Потом третий.

На схеме огромный кусок города стал серым.

Нагрузка на центральной магистрали упала сразу.

Девяносто четыре процента.

Восемьдесят семь.

Семьдесят девять.

Семьдесят два.

Я следил не за ней.

Температура больничного сердечника сначала еще поднялась на полградуса.

Потом замерла.

Через десять секунд начала снижаться.

— Есть, — сказал техник.

Никто ему не ответил.

Я снова натянул перчатку.

— Где шестая отсечка физически?

— Нижняя галерея, сектор Б.

— Доступ?

— Через кабельный этаж.

— Вода там есть?

Начальник смены покачал головой.

— По датчикам сухо.

— По датчикам у вас и отсечка исправна.

Он криво усмехнулся.

— Справедливо.

Я взял со стола шлем.

— Лысенко где?

— Уже внизу с твоими.

— Тогда пошли.

На лестнице было жарче, чем в диспетчерской.

Чем ниже мы спускались, тем сильнее пахло нагретым металлом.

Подстанция была старая, но не убитая. Хорошая бетонная коробка, толстые двери, нормальные кабельные проходки. Большую часть оборудования меняли после Сдвига, когда город начал переводить ключевые узлы на гибридное питание.

Обычная сеть давала основную мощность.

Полевой контур принимал пики, питал защиту, держал резерв и позволял не строить еще одну электростанцию только ради нескольких часов максимальной нагрузки в году.

На бумаге решение было почти идеальным.

Пока кто-нибудь не решал сэкономить на техобслуживании.

Внизу нас встретил Роман Лысенко.

Тогда он еще не работал со мной постоянно. Мы пересекались на нескольких объектах, и я уже знал две вещи.

Первое: он отлично понимал механику.

Второе: если видел дорогую технику, забывал, что человек стоит дороже.

— Нашел, — сказал он вместо приветствия.

— Что?

— Причину.

Он посветил фонарем в боковую нишу.

За защитной решеткой стоял блок отсечки. Толстая керамическая плита, две медные шины, полевой проводник и небольшой технический сердечник, который питал управляющий контур.

С виду все было целым.

— И где причина? — спросил начальник смены.

Роман ткнул отверткой в нижний край корпуса.

— Смотри.

Я присел.

На крепеже стояла новая пломба.

Под ней виднелся старый след перегрева.

Я достал измеритель и приложил щуп к проводнику.

Сопротивление плавало.

— Вскрывай.

Начальник смены посмотрел на меня.

— Пломба подрядчика.

— Потом сфотографируем.

— Они скажут, что мы сами повредили блок.

— Тогда сначала фотографируем.

Роман уже достал телефон.

Мы сняли общий вид, номер узла, пломбу, температуру корпуса и показания измерителя.

Только после этого я срезал пломбу.

Крышка снялась туго.

Внутри сразу стало понятно, почему отсечка не работала.

Один из управляющих знаков на полевом контуре был восстановлен проводящей пастой вместо штатной серебряно-медной вставки.

Так иногда делали временный ремонт.

На час.

На два.

До приезда нормальной детали.

Оставлять такое на постоянной работе было нельзя.

Паста постепенно выгорала, сопротивление росло, сигнал на механический размыкатель приходил с задержкой.

Сегодня гроза просто оказалась быстрее.

— Весной, говоришь? — спросил я.

Начальник смены выругался.

Роман хмыкнул.

— Красиво.

— Что красиво?

— Акт, наверное.

— От акта ток не идет.

Я достал из сумки запасной модуль.

Роман посветил мне.

— Такой подойдет?

— Если разъем не повело.

Разъем не повело.

Повезло.

Я отключил технический сердечник, проверил остаточный заряд, снял поврежденный модуль и зачистил посадочное место.

Работа заняла семь минут.

Еще пять ушло на контроль.

В такие моменты мне всегда нравилось, насколько обычным становилось то, что снаружи называли магией.

Никаких слов на древнем языке.

Никаких кругов мелом.

Сердечник давал заряд.

Контур направлял его.

Управляющий знак определял действие.

Если знак был поврежден, система ошибалась.

Если проводник перегревался, его меняли.

Если идиот вместо детали намазывал пасту и закрывал крышку, однажды ночью сорокалетний мужик ползал по кабельной галерее и исправлял чужую экономию.

Все честно.

— Готово, — сказал я.

Роман поднялся.

— Включаем?

— Нет.

— Почему?

— Сначала проверка без нагрузки.

Мы подали питание только на управляющий контур.

Отсечка щелкнула штатно.

Я повторил тест.

Потом еще раз.

Только после третьего срабатывания разрешил вернуть ее в рабочую схему.

Начальник смены связался с диспетчерской.

— Температура больничного резерва?

Ответ пришел через рацию.

— Сорок один и снижается.

— Нагрузка?

— Шестьдесят восемь.

Я посмотрел на часы.

С момента отключения северного кольца прошло девятнадцать минут.

— Поднимай сектор ступенями по двадцать процентов, — сказал я. — Между ступенями две минуты. Если шестая отсечка хоть раз запоздает, снимаешь обратно.

— Принял.

Мы пошли наверх.

На половине лестницы погас свет.

Начальник смены остановился.

— Что еще?

Через секунду включились аварийные лампы.

Я прислушался.

Гул вентиляторов исчез.

Потом вернулся.

Роман поднял рацию.

— Диспетчерская?

В ответ треснул голос техника.

— Бросок по внешней линии. Центральный ввод просел на четыре секунды. Больница ушла на резерв.

Мы втроем замерли.

— Температура? — спросил я.

— Сорок два.

— Стабилизатор?

— Норма.

— Резерв держит?

Пауза показалась длиннее, чем была.

— Держит.

Я медленно выдохнул.

Через десять секунд внешний ввод вернулся.

Больница синхронизировалась и снова перешла на основное питание.

Если бы мы не отключили северный сектор, в момент броска перегретый резерв принял бы полную нагрузку.

Скорее всего, выдержал бы несколько секунд.

Может быть, минуту.

А потом мы бы уже не обсуждали счета города за отключенные дома.

Когда мы вернулись в диспетчерскую, северное кольцо постепенно оживало.

Серые линии становились зелеными одна за другой.

Начальник смены стоял рядом со мной и смотрел на экран.

— Тридцать одна минута, — сказал он.

— Что?

— Без света. Первый сектор уже подняли. Последний будет через девять.

— Значит, сорок.

— Ты угадал.

— Нет.

Он повернулся.

— Ты же сказал сорок минут.

— Я сказал, что отключение нужно примерно на сорок. Это не одно и то же.

— Разница?

— В первом случае я обещаю. Во втором считаю.

Он рассмеялся.

Напряжение наконец отпустило и меня.

Я сел на край стола и только теперь почувствовал, насколько устал.

На часах было почти два ночи.

Гроза продолжалась, но главный фронт уходил восточнее. Полевая нагрузка падала. Если никакой второй подрядчик не оставил нам еще один подарок, узел должен был пережить остаток ночи спокойно.

Роман положил рядом со мной поврежденный модуль.

— Заберу?

— Зачем?

— На память.

— В пакет с актом.

— Ты скучный.

— Поэтому меня и вызывают после веселых.

Он ушел искать кофе.

Начальник смены остался.

— Тебе утром позвонят из администрации.

— Пусть звонят.

— Начнут спрашивать, почему ты отключил сектор без согласования.

— Я объясню.

— Можешь сослаться на меня.

— Не могу.

Он нахмурился.

— Почему?

— Потому что отключил я.

Несколько секунд он молчал.

Потом протянул руку.

— Сергей Макаров.

— Артем Коршунов.

— Я знаю.

Мы пожали руки.

К шести утра гроза закончилась.

К семи мы передали узел штатной бригаде и загрузили инструмент в машину.

Я собирался поехать домой, принять душ и проспать хотя бы четыре часа, когда мне позвонили.

Номер был незнакомый.

— Коршунов?

— Да.

— Доброе утро. Михаил Юрьевич Воронцов, управление восстановления территорий.

Я сел за руль, но двигатель не заводил.

— Слушаю.

— Вы сейчас на аварии в Новомирске?

— Уже закончили.

— Мне передали предварительный отчет.

— Быстро.

— У нас хорошие отношения с городской администрацией.

— Тогда мои тоже скоро испортятся.

Он усмехнулся.

— Из-за отключения северного сектора?

— Из-за него.

— Больница осталась в работе?

— Да.

— Люди не пострадали?

— Нет.

— Значит, переживут.

Мне это уже не понравилось.

Люди, которые слишком легко относились к чужим претензиям, обычно хотели предложить работу, после которой претензии становились моей проблемой.

— Что вам нужно?

— Есть объект.

— Какой?

— Город.

Я посмотрел через лобовое стекло на мокрую подстанцию.

— Повторите.

— Город. Ветловск.

Название я знал.

Его знали почти все, кто работал с полевыми сетями.

Восемь лет назад Ветловск отключили после крупной аварии. Потом эвакуировали остатки населения. Потом признали восстановление нецелесообразным.

С тех пор город фигурировал в профессиональных разговорах примерно как пример того, что бывает, когда сложная сеть падает сразу в нескольких местах.

— Он мертвый, — сказал я.

— Официально да.

— Тогда зачем вам аварийщик?

— Потому что демонтаж опять подорожал.

Я потер переносицу.

— И вы решили сначала попробовать оживить покойника?

— Я бы сформулировал аккуратнее.

— А я нет.

Воронцов рассмеялся.

— Поэтому и звоню вам.

— Сколько там людей?

— По официальным данным постоянного населения нет.

— По неофициальным?

Пауза.

— Есть несколько десятков.

— Состояние сети?

— Плохое.

— Вода?

— Централизованной подачи нет.

— Тепло?

— Нет.

— Центральный сердечник?

— Считается разрушенным.

— Защита?

— Не работает.

Я откинулся на спинку сиденья.

— И что вы хотите получить на выходе?

— Первичный восстановительный контур. Вода, санитария, энергия, тепло, медицинский пункт, защита центрального сектора.

— Срок?

— Шестьдесят суток.

Я рассмеялся.

Воронцов дождался, пока я закончу.

— Я тоже так отреагировал, когда увидел условия.

— И решили позвонить мне.

— Я решил позвонить человеку, который сегодня ночью отключил двадцать тысяч абонентов, потому что иначе мог потерять больницу.

— Очень лестное описание.

— Зато точное.

— Нет.

— Что нет?

— Не возьмусь.

— Я еще не назвал условия.

— Не надо.

— Тогда хотя бы посмотрите документы.

— Зачем?

— Потому что окончательный демонтаж Ветловска оценивается почти в ту же сумму, что и восстановление его центрального района.

Я уже собирался закончить разговор, но остановился.

— Насколько почти?

Он назвал цифры.

Я выпрямился.

— Еще раз.

Он повторил.

Разница была меньше двенадцати процентов.

Для города такого размера это выглядело странно.

Очень странно.

Если сердечник действительно разрушен, магистрали убиты, а большая часть инфраструктуры восемь лет стояла без обслуживания, восстановление должно было стоить намного дороже демонтажа полезных узлов.

Если только кто-то не считал демонтаж вместе с чем-то очень дорогим.

Или восстановление — без чего-то очень дорогого.

— Пришлите документы, — сказал я.

— Уже.

Телефон коротко вибрировал.

На почту пришло письмо с архивом.

— Это ничего не значит, — предупредил я.

— Разумеется.

— Я просто посмотрю.

— Конечно.

— И если там то, что я думаю, я все равно могу отказаться.

— Коршунов, я работаю с подрядчиками двадцать два года. Когда человек трижды повторяет, что может отказаться, он уже начал считать.

Я отключил связь.

Минуту сидел молча.

Потом открыл письмо.

В архиве было почти семьсот страниц.

Техническое состояние.

Сметы.

Карты.

Фото.

Реестр оборудования.

Акт об отключении.

Заключение комиссии.

Я листал документы минут пятнадцать, пока не дошел до обзорной карты.

Ветловск лежал на экране серым пятном.

Когда-то там жили сто восемьдесят тысяч человек.

На карте по-прежнему были улицы, районы, заводы, две станции, водозабор, ТЭЦ и большое магистральное кольцо.

Только почти все значки стояли серыми.

Отключено.

Не обслуживается.

Доступ ограничен.

Подлежит демонтажу.

Я увеличил центральный сектор.

Потом промышленный.

Потом открыл смету разбора.

Через десять минут нашел первую цифру, которая мне не понравилась.

Через двадцать — вторую.

А через полчаса понял, что домой сегодня приеду позже, чем собирался.

Я все еще не собирался брать Ветловск.

Просто хотел понять, почему мертвый город стоил слишком дорого, чтобы его окончательно похоронить.