Авантюрист. Книга 2. Небо стало кровавой рекой

Глава 1. Кровавое небо

Первый год волны: осень — первая зима

На седьмое утро в Ракитове не запели петухи. Авантюрист вышел во двор таверны до рассвета и увидел над крышами красное небо.

Заря так не делает. Краснота расползалась по небосводу, пока не заняла его целиком, и в ней раскрывались зелёные воронки. Собаки по всей улице забились под крыльца и даже не скулили, только смотрели оттуда. Весной на ярмарке купец с восточных рубежей божился, что там по ночам небо красное и звери уходят на запад. Купцу тогда никто не поверил, Авантюрист тоже.

Всю осень никаких подземелий и никаких легенд, так решили в первый же вечер, когда подняли кружки за Эдварда, который до этой осени не дожил и остался в мёртвом городе, на плитах у машины. Уговора хватило на шесть дней. Все шесть он просидел на скамейке у колодца, прочёл там три книги и половину четвёртой, про пчёл, и никто не шептался у него за спиной, что вот он, тот самый. А хозяин таверны с третьего дня ставил на вертел лишнего гуся, едва в дверях показывались широкие плечи Мефодия.

Барс и в это утро сбегал на почтовый двор, с чернильным пятном на носу, и вернулся ни с чем.

— Рано ещё, — сказал он, глядя вверх, мимо друга. — Туда два дня, обратно два, а она будет думать. Она всегда сначала думает, а потом говорит, и всё равно ехидно. А это… — Он ткнул пальцем в небо. — Это от пожаров, наверное. Где-нибудь далеко леса горят, вот и отсвечивает. Я читал, так бывает.

Авантюрист поднялся на стену и просидел там всё утро, глядя на восток.

К полудню на Ракитов пошли чудовища, и он увидел их раньше стражи. Сначала над дальним холмом поднялась пыль, а следом по склону поползло что-то тёмное, сплошное, как пролитая смола, — орки, огры, гоблины, у переднего огра на шее болтался коровий колокол и брякал на каждом шагу, а между ними шли сутулые многоногие твари, каких он не встречал ни в одной книге. Он крикнул со стены вниз, но колокол на ратуше ударил, только когда первые уже бежали через поля.

Стены, сложенные против разбойников и волков, приходились первому огру по грудь, а восточные ворота он выломал плечом, даже не сбавив шага, и в пролом за ним хлынули остальные.

Мефодий взбежал на стену с гусиной ногой в кулаке. Кость полетела в первого же орка.

— Без стука лезут! — Мефодий спрыгнул следом, прямо в толпу, и спата у него в руке затрещала голубыми и лиловыми искрами. — Кто ж так в гости ходит?! Кто так ходит, я спрашиваю?!

Барс бежал к рыночной площади, куда сбегались люди, и на ходу поднимал посох. Над площадью вырос дымчатый дрожащий купол. Первый же гоблин, налетев на него, отскочил и покатился по мостовой. Элиас встал поперёк главной улицы, стукнул посохом о камни, и из-под мостовой поднялась терновая стена в два человеческих роста. На шипах распустились белые цветы, и по ту сторону кто-то взвыл.

— Двадцать три! — орал Мефодий где-то у ворот. Орк, которого он отшвырнул, влетел в лавку горшечника, и оттуда раздался долгий глиняный грохот. — Двадцать четыре!

— Это был один орк! — крикнул Элиас из-за терновника.

— Он долго падал!

Авантюрист взлетел и повис над ратушей. Твари перелезали стену с севера, гуще всего у старой башни, и он пошёл туда. Пролетел вдоль зубцов низко, в рост человека над камнем, и огонь лёг с его ладоней сплошной полосой. Жар собственного огня бил в лицо, камень зубцов лопался с треском, и крошка секла щёки. Твари посыпались в ров — десяток, второй, — а он летел дальше, низко, огонь ложился ровно, куда хочешь, и от этого хотелось смеяться, хотя смеяться было не время.

Сверху теперь было видно всё. Восточные ворота лежали на мостовой, и в них текло. По окраине бежал огонь, с крыши на крышу, уже по второй улице. Купол Барса над площадью мигнул, погас и встал снова, бледнее прежнего. А за дальним холмом и за следующим опять поднималась пыль.

Он опустился у самого купола, туда, где стоял Барс.

— Уходим. Все. — Западные ворота ещё стояли, и он смотрел на них.

— Куда уходим?! — Мефодий вынырнул из переулка с чужим щитом на локте. — Их же тут бить и бить!

— Они везде. Через час их будет втрое больше.

— Друг, а люди?! — крикнул Барс. Лицо у него было мокрое, шляпа съехала на затылок, и в рукав другу он вцепился так, будто тот уже уходил. — И они ж с восхода идут! Ясноречье — два дня на восход! Я Дарёне написал отвечать сюда, в Ракитов! Сюда, понимаешь? Она ответит, а тут…

Вместо ответа Авантюрист поднял Рок миров и провёл клинком длинную черту — от площади до тех самых ворот. Вдоль черты из мостовой поднялись две гладкие серые стены, и между ними пролёг пустой коридор. Чудовища бились в стены снаружи и не могли пробиться.

— Барс, гони людей туда. Всех, кто под куполом. Там лес. Бегом!

Люди побежали. Мальчишка волок под мышкой гуся, и гусь орал громче колокола. Бабка несла прялку, а внука тащила за рубаху. Барс стоял у входа в коридор и кричал «Быстрее!», пока не охрип, и подталкивал в спину тех, кто оглядывался.

На середине коридора с крыши шорной лавки на стену, а со стены вниз, прямо в бегущих, прыгнул огр. Он падал всей тушей, с дубиной над головой, и женщина под ним успела только пригнуться. Авантюрист встретил огра в воздухе. Рок прошёл сквозь него, не задержавшись, и плечом он отбил тушу обратно, за стену, на чужую сторону. Женщина выпрямилась и побежала дальше, прижимая к себе свёрток, а тепло из огра ушло под рубаху, в медальон, и медальон стал на волос тяжелее. Носил он его много лет и не снимал даже в бане, потому что туда уходило всё лишнее, что он забирал у убитых, их сила, их тепло, у кого что было, и копилось там, как медяки в кубышке, а на что копится, он не задумывался.

Таверна горела. Над соломенной крышей стоял столб дыма, а из окна второго этажа, где лежали их вещи, валил чёрный чад. Огонь ему вреда не причинял, и он вошёл в пламя за бездонным мешком, книгами и Мефодиевым котелком, мимо длинного стола в общем зале, который горел уже от края до края, к лестнице.

Наверху, на подоконнике, лежала книга про пчёл, заложенная соломинкой на середине. Пчёл он сунул в мешок первыми — хотел до воскресенья узнать, как они выбирают матку. На чёрной лестнице он наткнулся на хозяина, который закрывал собой дочь, девчонку лет двенадцати, и выставил перед собой половник.

— Свои. — И подхватил обоих.

Когда он вынес их во двор, хозяин всё ещё держал половник. Элиас ждал у ворот. Мефодий, ещё не отдышавшись, со спатой, потрескивавшей в кулаке, оглядел закопчённого друга с мешком на плече и рявкнул на весь двор:

— А котелок?!

Авантюрист хлопнул по мешку. Барс прибежал последним, без шляпы и в одном сапоге.

— Возьмитесь за руки.

Так далеко он не прыгал ни разу, да ещё с пятерыми на руках. Раньше такой прыжок свалил бы его с ног, а Рок миров сложил дорогу вдвое, как письмо. Вместо гари запахло мятой и мокрой землёй, и они стояли во дворе у Элиаса, под дубом. Он поднял барьеры, три купола, один в другом, не выпуская руки Барса. Сова Тиса на коньке крыши переступила с лапы на лапу и отвернулась от гостей, а Барс всё держался за него и не отпускал, хотя прыгать было уже некуда.

* * *

Хозяина таверны с дочерью устроили у печки, Элиас поставил чайник, Мефодий ушёл на крыльцо, а Барс до темноты ходил по двору — от колодца к изгороди и обратно, тридцать два шага туда, тридцать два назад, — и каждый раз, разворачиваясь у изгороди, смотрел на восток.

Рок после такой дороги в руку не шёл. Он звал его каждые полчаса, и каждые полчаса на ладони проступала одна рукоять, бледная, полупрозрачная, и таяла. Только в сумерках клинок пришёл целиком, тяжёлый и холодный.

— Два дня пешком, — сказал Барс, когда друг вышел к нему. — Я не тороплю, ты не думай. Я видел, у тебя одна рукоять, шесть раз так было, шесть, я смотрел. Только они ведь там раньше нас были. Они же оттуда шли, с той стороны, понимаешь, значит, там уже…

— Дай руку.

Барс схватился за неё обеими руками раньше, чем друг договорил.

Ясноречье пахло горелым хлебом. Улица была пустая, двери стояли нараспашку, посреди Нижней улицы лежал опрокинутый лоток, и баранки раскатились по колее. Где-то на ветру стучала ставня, одна на всю улицу.

«Сытый гусь» догорал. Крыша провалилась внутрь, из окон общего зала, где Дарёнина тётка Голуба каждое утро гремела противнями, ползли клубы дыма. Брёвна сруба ещё тлели, по ним бегали красные искры, и от жара Барс заслонил лицо рукавом.

У колодца, на краю сруба, стояло ведро.

Вода в нём промёрзла насквозь, сверху донизу, вместе с ковшиком, и ручка ковшика торчала изо льда, как ложка из застывшего киселя. Лёд был чистый, ни пузырька. В шаге от него трещало горящее бревно, а на стенках ведра не выступило ни капли.

Барс положил на лёд голую ладонь и держал до десяти, шевеля губами. Ладонь осталась сухая.

— Её. Она воду тронет — и лёд. И не тает никогда, хоть в печку ставь… — Голос у него сел, и дальше он говорил в ведро. — А «Гусь» ещё горит. Сегодня это. Она дралась.

Авантюрист обошёл двор, сарай и улицу за воротами, и людей не было нигде. В пепле у ворот звериные следы лежали поверх тележных, двух узких колей и одной цепочки подков. Колеи уходили за околицу, так что телега ушла раньше, чем пришли звери. Уезжали на ней или увозили, следы не говорили. Тут же, между колеями, лежало чёрное перо — длинное, целое, с очином, срезанным наискось, по-писарски, и ни одной подпалины, — а вокруг сгорело всё, что могло гореть. Он нагнулся, протянул руку — и не поднял.

Когда он вернулся к колодцу, Барс сидел на корточках у ведра и шарил за пазухой. Вытащил серые рукавицы с белыми снежинками, вывязанными чуть криво, и стал натягивать — в дыму, у тлеющих брёвен, тёплой осенней ночью. Пальцы не попадали куда надо. Он подождал, пока Барс справится со второй.

— Найдём, — сказал он.

* * *

Когда они вернулись, до рассвета оставалось часа два. Барс поднялся к себе, не сняв рукавиц, и половицы над кухней скрипели до утра.

Мефодий всё так же сидел на крыльце, задрав голову к красному небу. Медный котелок с кашей стоял у его ноги полный до краёв, и ложка в нём торчала стоймя. Авантюрист сел рядом.

— Мы могли остаться, — сказал Мефодий в небо. — Я мог остаться! Я у ворот двадцать четыре положил, и ещё бы двадцать четыре положил, и ещё! У эйдаров кто от драки ушёл, тому бороду не заплетают, так и ходит с распущенной до самой старости, и все знают за что.

— Могли, — согласился Авантюрист. — И к вечеру ты бы лежал у ворот. А Барс — под своим куполом.

— Да знаю я! — Мефодий стукнул кулаком по колену, и котелок звякнул. — Знаю, что лежал бы! Я не про то! Там горшечник был, у ворот. Я ему в лавку орка закинул, и все горшки — вдребезги, все до одного, я слышал. А я ему даже не сказал, что заплачу. Убежал и не сказал. Где он теперь, горшечник? Я его и по имени-то не знаю!

Авантюрист поднёс руки к лицу. Они всё ещё пахли гарью, и где в этой гари Ракитов, а где Ясноречье, было уже не разобрать.

Скрипнула дверь. Элиас вышел на крыльцо с двумя кружками свежего чая, одну сунул Мефодию, другую ему и, кряхтя, сел на ступеньку ниже.

— Я, сударь мой, сто с лишним лет живу в этом лесу, — сказал он, — и ровно столько же пытаюсь вырастить у колодца приличный огурец. Землю ему носил с поймы, поливал, ежели угодно знать, из собственной кружки, когда не было дождя, а когда был — тоже, на всякий случай. И что же? Не растёт, хоть ты тресни. Вылезает что-то жёлтое, кривое, с кулачок, и глядит на меня так, будто это я перед ним виноват.

Мефодий отставил кружку.

— Погоди. Ты это про что? Про огурцы? Прямо про огурцы?

— Про огурцы, — с достоинством ответил Элиас, — и единственно про них. Один год, к примеру, я посадил его в тень, к самой изгороди, по совету травника из Липовца, человека, между нами говоря, пустого —

Авантюрист поднял на него глаза. Он грел о кружку ладони, которым не было холодно.

— Огурцы и люди, разумеется, не одно и то же, — охотно согласился Элиас с тем, чего вслух никто не говорил, и, ничуть не сбившись, продолжал: — Так вот, травник этот велел класть под корень по сырому яйцу, и я, старый дурак, клал, целое лето клал, а кур у меня тогда было две, и обе с характером. Пей, пока горячий.

Мефодий хлебнул, обжёгся и выругался — длинно, громко, с горами, бородами и чьими-то прадедами, — так что наверху перестали скрипеть половицы. Ненадолго. Потом скрип пошёл снова.

* * *

Годы волны в доме потом считали от Ракитова, от осени до осени.

Из Ракитова до Липовца дошли, говорили, человек триста. Сколько их вбежало в коридор, не знал никто, и Барс потом жалел, что не записал. Хозяин таверны с дочерью через неделю ушли туда же, к родне, и половник он унёс с собой. Большие города к зиме спрятались под купола, а деревни остались сами по себе, и в деревни чудовища пришли надолго.

На одной из первых вылазок он лежал под невидимостью на гребне холма. Внизу был лагерь, частокол из заострённых брёвен, кривые хижины, дым. У костра гоблин в ожерелье из птичьих черепов неторопливо чертил в золе круг, вписывал в него знаки, и знаки загорались зелёным. Под навесом двое орков ковали наконечники для копий, и ковали неплохо. А за частоколом, в загоне для скота, люди пахали землю без лошадей, впрягаясь в плуг по четверо, и огр с дубиной прохаживался вдоль изгороди, как пастух вдоль стада.

Пахарей вывели той же ночью. Он шёл вдоль загона невидимым и каждому шептал на ухо, чтобы молчал и взял его за руку. Почти все хватались за невидимую руку не раздумывая, и лишь один старик, сухой и жилистый, свою прятал за спину.

— Голос без человека, — проворчал он. — Знаю я такие голоса. Сначала «возьми за руку», а потом в котёл.

— В котёл — это к ним, — ответил голос. — Я в котёл никого не кладу. У меня друг всё сам съедает.

Старик пожевал губами, протянул жёсткую ладонь и пошёл за невидимкой вдоль изгороди, бурча под нос, что в котле хоть тепло.

Уже в лесу, когда загон остался за холмом, старик отдышался и сказал в темноту, туда, где был голос:

— С ворот они лезут. С восхода, за дальними холмами. Свояк мой видел: стоят посреди поля два столба, чёрные, выше колокольни, а при них ни стены, ни двора. Одни ворота. Оттуда и прут.

Он подождал ответа, не дождался и сел на корягу перематывать онучи.

* * *

Чудовища шли с востока, из тех ворот, про которые говорил старик. Если у реки есть исток, рассудил он в первую зиму, исток можно завалить камнем. Друзьям он сказал, что идёт посмотреть на дальние холмы, и это было правдой наполовину. Сказал между делом, затягивая мешок и не поднимая головы, и вышло так гладко, что самому понравилось.

— Зачем? — Барс оторвался от каши. — Я по карте смотрел. Там холмы, за ними опять холмы, а за теми, говорят, такие же, только ниже. Это ж зима! Кто зимой смотрит холмы?

— Я.

Мефодий без слова сунул ему в карман пирог, завёрнутый в тряпицу. Элиас смотрел поверх кружки дольше, чем нужно, чтобы проводить человека на холмы.

— Шапку надень. На холмах, сколько я их помню, а помню я их с тех пор, когда на них ещё росли сосны, дует всегда, а зимой в особенности, и всякий, кто ходил туда смотреть, потом смотрел у меня в потолок, с горчичником на груди.

Шапку он не надел. Шёл прыжками, от холма к холму, пока хватало прыжков, а пирог съел на последнем гребне, стоя по колено в снегу.

За десять вёрст до главных ворот воздух был исписан.

Над заснеженной равниной в пустоте тянулись строчки — тонкие, серые, как мороз на оконном стекле, только стекла не было. Строчки уходили вперёд и вверх, одна над другой, сколько хватало глаз. Почерк был ровный, писарский, а хвост у «в» загибался, как клюв.

Этот хвост он уже видел — в чёрной кожаной книжке у Элиаса на полке, куда была от руки перерисована старая грамота. Так писал писец повелителя тьмы — мёртвый уже триста лет, если верить летописям, и живой, если верить почерку.

Писцы, сколько он про них читал, пишут под диктовку. Он постоял, задрав голову к строчкам, пока не заныла шея, и не стал додумывать, кто диктует теперь.

Он попробовал прыгнуть ближе, и прыжок порвался, как гнилая нитка, его выбросило в сугроб в полуверсте в стороне, и в ушах загудело. Тогда он взлетел. Строчки подались, пропустили его на сотню шагов и сомкнулись, воздух под ним провалился, и он рухнул в снег с высоты в три роста.

Дальше он пошёл пешком. Снег был по колено, строчки висели над самой головой и шелестели, когда он задевал их плечом, и до самых сумерек он чувствовал их кожей.

Ворота он увидел издалека. Две чёрные колонны выше любой башни, а между ними то же красное небо, только гуще, будто его там уваривали. В арке, поперёк порога, лежал Привратник.

Так он назвал его потом, а тогда слова не нашлось. Оно лежало, как пёс у хозяйской двери, положив голову на передние лапы. Одна лапа свешивалась через край ворот наружу, в этот мир, и когти на ней были длиннее корабельной мачты. Снег под когтями не лежал.

Он остановился в полуверсте, призвал броню и Рок миров. Рок после стольких прыжков пришёл не весь — рукоять да бледный отсвет клинка. Тогда он бросил огонь, весь, сколько было, с обеих ладоней. Полоса долетела до порога и кончилась на нём, как кончается строчка, без пара и без шипения. Привратник открыл один глаз, жёлтый, с узким зрачком, и такой большой, что он увидел в нём себя — маленького, с мечом. Головы зверь не поднял. Махнул лапой — лениво, вполсилы.

Когти до него не достали. Достало то, что шло за ними. Три полосы тусклого света прошли сквозь вельмитовую броню и сквозь него самого — он ничего не почувствовал — и только на выходе, со спины, взрезали кожу от плеча до бедра. Кожа, которая каменела у него под ножом и под дубиной, на этот раз даже не попыталась.

Он упал в снег, перекатился, встал на четвереньки, и броня растаяла на нём вся разом, потому что держать её было нечем. Он завёл руку за спину, и пальцы вернулись красными. Глаз над порогом уже закрылся. Привратник за ним не погнался, незачем было.

Обратно, все десять вёрст исписанного воздуха, он шёл пешком, потом полз, потом снова шёл, по собственному следу в снегу, а строчки шелестели над ним и не отставали. Рубаха на спине смёрзлась коркой и трещала при каждом шаге. Шёл он по тридцать два шага, как Барс у изгороди, и на тридцать втором оглядывался. Позади были одни строчки. На краю, там, где воздух снова стал пустым, он собрал всё, что в нём осталось, и ушёл домой одним шагом.

Утром Барс вышел к колодцу за водой и нашёл его во дворе, лицом в снегу, в рубахе, разрезанной на спине в три ленты.