Avan Lavwa

Предисловие

Маврикий — небольшое островное государство в Индийском океане. Действие романа начинается в феврале 1994 года, вскоре после прохождения тропического циклона «Холланда».

Циклон и его разрушительные последствия — часть реальной истории острова. При работе над романом использовались исторические источники о Маврикии того времени, его повседневной жизни и местных поверьях.

Главные персонажи, преступления и политические интриги вымышлены. Некоторые места, учреждения и обстоятельства изменены или придуманы ради сюжета.

Пролог

Лалмати, предрассветные часы 11 февраля 1994-го; порывы Hollanda ослабли.

Перед рассветом Сарита Пуноосами успела спасти от воды мешок риса, коробку батареек и шесть багетов.

Седьмой багет ребёнок её двоюродной сестры съел почти один, отрывая мякиш маленькими влажными пальцами, пока взрослые держали дверь. Сарита не стала его останавливать. Ветер бил по дому уже второй день, и дети имели право хотя бы не просить разрешения на еду.

Теперь мальчик спал в задней комнате вместе с матерью. Их собственную крышу раскрыло над кухней, словно крышку жестяной банки, и на ближайшие дни они поселились у Сариты — если её крыша продержится.

Она подняла хлеб на верхнюю полку, рядом с батарейками и свечами. Обычно утром его клали в плетёную корзину у кассы, и к полудню корзина пустела. Но бумажные пакеты размокли, нижняя полка отсырела, а шесть непроданных багетов теперь означали завтрашний завтрак для половины улицы.

Сарита открыла кассовую тетрадь и прижала угол банкой. За день половина покупок ушла в долг. Напротив нескольких фамилий вместо суммы стояло «после крыши» или «когда придёт автобус». Она не любила такие записи: потом приходилось решать, кто кому помогал и когда помощь снова становилась долгом. Оставлять человека без свечи ради точной бухгалтерии было ещё глупее.

В сорок три года она одна держала магазин при доме и привыкла узнавать состояние всей улицы по тому, кто пришёл за хлебом и с какой стороны.

Выручки оказалось меньше обычного, хотя товар почти закончился. Сарита пересчитала купюры, завернула их в сухую ткань и спрятала выше. Одна из двух коробок мыла размякла по углам. Завтра придётся продавать куски по одному и объяснять, что мыло осталось мылом, даже если коробка перестала выглядеть новой.

Дерево прилавка было липким от влажности. Керосиновая лампа стояла на перевёрнутой коробке и отбрасывала на стену неровный круг света. За этим кругом комната словно исчезала.

Сарита проверила засов на входной двери магазина. Потом внутреннюю дверь, отделявшую торговую часть от коридора. Потом снова засов.

Она ничего не забыла. Просто за день правда о доме менялась уже несколько раз. Сначала вода не доходила до мешков. Потом дошла. Сначала металлический лист над верандой только дребезжал. Потом сорвался и исчез. Сначала радио обещало, что худшее миновало. Потом радио замолчало.

С крыши донёсся скрежет.

Сарита подняла голову и подождала.

Скрежет не повторился. В таз у стены упала капля. Потом ещё одна. В задней комнате кашлянул ребёнок, сестра что-то прошептала ему во сне. Снаружи, далеко, залаяла собака.

Дом был полон звуков, каждый из которых требовал решения. Капля означала переставить таз. Металл — проверить, держится ли оставшийся лист. Вода под дверью — поднять товар. Голос за стеной мог означать, что соседу нужна помощь.

Сарита взяла лампу и прошла вдоль полок. У двери в коридор стоял ящик с банками. Она отодвинула его ногой и проверила пол: сухо. По крайней мере здесь.

— Спи, — сказала она, когда сестра снова пошевелилась.

— Ты ещё не легла?

— Сейчас.

Сарита уже собиралась вернуться к прилавку, когда по внешней стене постучали.

Один раз.

Пауза.

Второй.

Такая же пауза.

Третий.

Звук был негромким. На удар кулака в дверь или камня в ставню он не походил. Больше напоминал костяшки пальцев по штукатурке — достаточно твёрдо, чтобы человек внутри услышал, но не настолько, чтобы разбудить всю улицу.

Сарита не двинулась.

Ветер умел повторяться, но не ждал между ударами. Лист железа мог биться о стену, только тогда после третьего последовал бы четвёртый. Ветка могла царапать, скользить, дробить звук. Эти три удара были слишком аккуратными.

За день люди несколько раз стучали друг другу в стены. Когда порыв уносил голос, это было надёжнее крика. Старик из соседнего дома так позвал её, когда вода вошла в его кухню. Позже мальчишки отбивали на воротах, предупреждая об оборванном проводе.

Кто-то мог снова нуждаться в помощи.

И кто-то мог знать, что Сарита не оставит такой стук без ответа.

Она поставила лампу на пол и сперва закрыла внутренний засов между магазином и жилой частью. Сестра появилась в дверном проёме, придерживая на груди тонкую простыню.

— Кто?

— Не знаю.

— Не открывай.

— Я и не открываю.

Сарита подняла лампу. Пламя вытянулось, когда она пошла по коридору, но не погасло. Наружная дверь оставалась запертой. Маленькое окно над ней было закрыто ставней. Она прислонила ухо к дереву.

Никто не звал.

Вода шуршала по желобу. За стеной что-то мягко коснулось земли.

Сарита повернулась к двери во двор. Её верхняя половина была деревянной, нижняя — металлической: старую дверь съели термиты. Здесь засов держался хуже. Она не открыла его. Подняла крючок на маленьком внутреннем окошке и отодвинула заслонку на ширину двух пальцев.

Сначала не увидела ничего.

Свет лампы отражался в мокрой стене и возвращался ей в глаза. За полосой света двор был плоским. Там могли стоять трое людей, и она не различила бы их, пока кто-нибудь не двинулся.

Движение произошло слева.

Возле боковой стены магазина выпрямился человек.

Он был голым.

На нём не было вообще ничего, насколько позволял увидеть свет. Кожа блестела, будто он вышел из воды, хотя дождь почти прекратился. На колене темнела грязь. На левом запястье оставалась светлая полоса — там недавно были часы или браслет. Живот втянут, плечи подняты. На лице читался испуг.

Он смотрел на Сариту так, словно не ожидал встретить человека в её собственном доме.

Он прижимался к стене, правую руку держал у бока. Если ему требовалась помощь, почему он не позвал? Сарита крепче сжала пестик.

Между ними было меньше десяти шагов, но маленькое окошко превращало расстояние в узкий туннель. Сарита видела его отдельными частями — колено, запястье, плечо, лицо.

Первые секунды она видела прежде всего испуганного мужчину. Потом пришла другая мысль: его застали там, где он не рассчитывал встретить хозяев, и теперь он должен что-то сделать.

Сарита захлопнула заслонку. Лампа качнулась в руке. Пламя сжалось до синей точки и исчезло.

Тьма накрыла коридор целиком. Исчезли дверь, стены, собственная рука с лампой. Сестра за спиной шумно вдохнула.

Снаружи прошуршали босые шаги. Сначала вдоль стены, потом дальше от дома.

Сарита прижала ладонь к двери, будто могла почувствовать через металл, где находится мужчина. Послышался короткий скрежет, затем глухой удар. Тот же или другой пёс залаял за соседним домом.

— Он входит? — прошептала сестра.

— Нет.

Сарита не знала.

Она нащупала коробок в кармане юбки. Первая спичка сломалась. Вторая вспыхнула, осветив ногти, край двери и собственное запястье. Керосин не схватился сразу. За дверью ничего не было слышно.

После шторма такая тишина не успокаивала: дом просто переставал подсказывать, что происходит.

Наконец лампа загорелась. Сарита не открыла дверь. Сначала вернулась в жилую часть, проверила ребёнка, закрыла сестру с ним и велела подпереть внутреннюю дверь ящиком. Только потом взяла тяжёлый деревянный пестик, которым обычно толкла специи, и снова подошла к окошку.

Двор был пуст.

Мужчина не лежал под стеной, не прятался за бочкой, не стоял у калитки. На низкой ограде блестела вода. Один гвоздь, державший боковую доску, торчал наружу под новым углом.

Сарита приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы выставить лампу.

На плоском камне возле стены осталось тёмное жирное пятно. Дождь собирался вокруг него мелкими каплями, но не смывал. Чуть дальше виднелся расплывшийся отпечаток босой ступни с отчётливой пяткой. На ограде висела тонкая полоска, похожая то ли на кожу, то ли на размокшую бумагу; Сарита не стала касаться.

Низкая стена давала мужчине простой путь наружу. След вёл к ней и пропадал на мокром камне. Сарита не слышала ни прыжка на другую сторону, ни шагов по дороге. Возможно, их заглушили ветер и лай.

Она закрыла дверь и только тогда позвала соседа.

Сначала одного. Через несколько минут пришли четверо. Один принёс фонарь, другой — палку. Каждый хотел пройти по двору своим путём, и Сарите пришлось прикрикнуть, чтобы не затоптали всё окончательно. Её сестра рассказывала из дверей, хотя самого мужчину не видела. Сосед уже спрашивал, не побежала ли из двора чёрная собака. Кто-то сказал, что видел собаку у дороги час назад.

— Я видела мужчину, — повторила Сарита.

— Но куда он делся?

— Думаю, через стену.

— Ты видела?

— Нет.

— Значит, мог и не через стену.

Сарита посмотрела на жирное пятно, на гвоздь, на размытую босую стопу. Её раздражение оказалось полезнее страха.

— Не говорите за меня.

Соседи замолчали ненадолго.

Один хотел немедленно обойти квартал. Другой сказал, что в темноте они скорее изобьют человека, который вышел проверить крышу. Третий уже послал мальчика к ближайшему полицейскому посту, хотя Сарита просила сначала записать, что именно сообщать.

— Голый мужчина во дворе, — сказала она.

— Напал на тебя?

— Нет.

— Пытался?

— Я не знаю.

Мальчик повторил: «Голый мужчина напал во дворе» — и побежал, прежде чем Сарита успела остановить его.

Когда один из соседей спросил, был ли мужчина высоким, Сарита не смогла ответить. Свет менял расстояние; окно было низким; он мог стоять согнувшись. Она не знала, был ли он молодым. Не запомнила волосы. Не была уверена, что блеск на коже был маслом, а не потом и дождём.

Зато она точно знала порядок.

Сарита положила пестик на прилавок и костяшками пальцев повторила звук, который прозвучал до человека.

Первый удар.

Та же пауза.

Второй.

Та же пауза.

Третий.

Паузу ей не пришлось подбирать.

Часть I — SAN LALIMIER. Глава 1

Порт-Луи, утро 11 февраля 1994 года.

Утром небо было почти неприлично ясным.

Полицейский инспектор Дев Раджен выехал из города после семи. Он вырос недалеко от Лалмати и знал восточные дороги ещё до того, как почти двадцать лет назад перешёл к уголовным расследованиям. После Hollanda это знание устаревало быстрее карты.

Солнце поднималось над мокрыми крышами и слепило в лужах. В салоне полицейской машины пахло влажной тканью, старым винилом и бумагой. Дев ехал с открытым окном: стекло изнутри запотело.

По приёмнику повторяли, что основные дороги расчищаются и службам рекомендовано пользоваться утверждёнными маршрутами. Голос диктора то исчезал под треском, то возвращался на середине предложения. Дев услышал название дороги, на которой стоял перед вывернутым деревом, и убавил громкость.

Служебная рация под приборной панелью молчала иначе. Дев дважды снимал с держателя ручной микрофон, вызывал восточный участок и слышал только сухой треск.

На приборной панели лежала записка с тремя пунктами назначения, продиктованными по городскому телефону. Первый отменили, второй никто не подтвердил, третий назывался «восточный участок» и пока выглядел местом, до которого имело смысл пытаться доехать.

На привычном повороте дорога закончилась.

Поперёк неё лежало дерево, переплетённое с проводами. По другую сторону стояли два грузовика. Человек в резиновых сапогах показывал руками, что нужно разворачиваться.

Дев развернул карту на пассажирском сиденье и провёл ногтем по объезду.

— Там тоже не пройдёте, — сказал мужчина, подойдя к окну.

— Кто приехал оттуда последним?

Мужчина оглянулся и указал на мопед у стены.

Его владелец сказал, что вода уже по ступицы и поднимается. Потом добавил, что автобус всё-таки прошёл, но автобус был высокий. Третий человек вмешался: автобус не прошёл, а вернулся. Через минуту Дев понял, что все трое говорят о разных участках одной дороги.

Он сложил карту.

Дев поехал назад, свернул на узкую улицу и через десять минут упёрся в автобус.

Тот сдавал задним ходом между бетонной стеной и канавой. Заднее стекло было заляпано грязью, водитель почти ничего не видел. Кондуктор шёл рядом, хлопал ладонью по борту и кричал то водителю, то пассажирам:

— К центру не идём! Через старую дорогу! Кто к мосту — выходите здесь!

Женщина в дверях спорила, что отсюда ей идти слишком далеко. Мужчина с мешком требовал открыть багажный отсек. Кто-то передавал через окно ребёнка родственнику на улице, потому что автобус больше не приближался к их дому.

Дев мог включить сирену. Он подождал.

Когда автобус выровнялся, кондуктор подбежал к окну полицейской машины.

— До следующего перекрёстка чисто. Потом направо. Налево столб лежит. Если увидите синий грузовик, за ним не едьте — он вернулся.

— Когда?

— Минут десять назад.

Это было самое точное дорожное сообщение за утро.

Автобус прополз мимо. На крыше были привязаны мешки, кусок кровельного железа и велосипед без переднего колеса. Пассажиры смотрели на полицейскую машину без особого интереса.

Дальше разрушение возникало отдельными задачами. На одной веранде трое мужчин прижимали новый лист железа, пока четвёртый вбивал гвозди. Через два дома женщина выносила мокрый матрас. Девочка держала над головой клетку с двумя птицами и ждала, пока мать переложит вещи в кузов пикапа. У перекрёстка люди наполняли канистры из шланга, протянутого из чужого двора.

У водяной колонки его остановила женщина с листом школьной тетради. Она попросила передать в участок четыре фамилии: люди с соседней улицы ночевали в школе, и родственники должны были знать, где их искать.

— Они пропали? — спросил Дев.

— Нет. Но телефонов нет.

Он взял лист. Возле двух имён стояло «дети», возле одного — название деревни. Бумага была сложена так много раз, что почти рвалась по сгибам.

— Кто написал?

— Учительница.

— Она там?

— Была час назад.

Дев убрал записку отдельно от полицейских бумаг.

Возле пекарни очередь занимала половину тротуара. Внутри было темно. Люди не знали, будет ли вторая выпечка, зато спорили, открыт ли мост и где сегодня выдадут дизель.

Дев остановился спросить о дороге.

— Мост открыт, — сказала женщина с пустой сумкой.

— Закрыт, — возразил мужчина перед ней. — Мой брат вернулся.

— Твой брат ехал до расчистки.

— А ты откуда знаешь?

— Кондуктор сказал.

Дев не стал выяснять, какой кондуктор и когда.

Из пекарни вышел мальчик с тремя багетами под мышкой. За ним мужчина нёс ещё пять, завернув середины в бумагу и прижав к груди. Его рубашка была мокрой и испачканной листьями; багеты он защищал от веток внимательнее, чем себя.

Запах тёплой корки на секунду пересилил грязь и дизель.

Дев вспомнил, что не завтракал, и всё равно поехал дальше.

Карту приходилось сверять с каждым новым сообщением о дороге.

В двух местах жители сами регулировали движение, пропуская машины по одной. Пожилой мужчина поднял ладонь перед полицейской машиной и сначала провёл автобус с детьми. Дев подчинился его жесту.

К участку он добрался почти на час позже, чем рассчитывал. Перед зданием люди держались несколькими группами: у двери, у окна с телефоном и вокруг мужчины, который только что приехал со стороны моста. Две женщины записывали имена на обороте картонной коробки. Под деревом сидел ребёнок с перевязанной рукой.

Дев сунул сложенную карту в бардачок.

У дверей участка люди окружали очередного прибывшего и спрашивали его о дорогах раньше, чем обращались к полицейским.

Внутри было жарче, чем на улице.

Окна участка стояли открытыми, но воздух не двигался. Потолочный вентилятор висел над дежурным столом неподвижно, и люди смотрели на него с раздражением, как на чиновника, который присутствует, но ничем не помогает.

У стены шипела стационарная служебная радиостанция. Дежурный дважды нажал кнопку на настольном микрофоне, вызвал экипаж у моста и, не получив ответа, записал время в журнал.

Копировальный аппарат рядом стоял с поднятой крышкой: отсыревший лист застрял внутри. Срочные заявления заполняли в двух экземплярах через копирку.

Дев остановился у двери.

Сперва он видел одну толпу. Потом стал различать отдельные группы.

Возле телефона ждали те, кому нужно было сообщить, что они живы, или узнать то же самое о других. У стола дежурного спорили люди с заявлениями. Рядом с окном мужчина в грязной майке объяснял состояние дороги и всякий раз показывал в другую сторону. На скамье сидели женщина с перевязанной стопой, мальчик с рассечённой бровью и старик с пакетом лекарств, которому нужны были сведения о мосте, а не врач.

— Инспектор Раджен!

Субинспектор за боковым столом поднялся слишком быстро, задел коленом ящик с бумагами и успел поймать его прежде, чем тот упал.

— Юсуф Элахи, сэр. Вас ждали.

Юсуфу было двадцать шесть, и рядом с Девом он выглядел ещё моложе. В уголовных делах он был новичком; прежняя дорожная служба пока читалась во всём, что он раскладывал на столе.

— Кто именно?

Юсуф посмотрел на комнату.

— Практически все. Но по разным причинам.

Дев поставил сумку на свободный угол стола. На одном листе были имена и районы. На другом — стрелки между населёнными пунктами. Третий был автобусным расписанием, перечёркнутым почти полностью.

— Это что?

— То, что осталось от маршрутов.

— Официально?

— Нет, сэр. Официально они ещё существуют.

Рядом с каждой линией стояли пометки: «водитель», «пассажир», «сам видел», «утро», «не проверено».

— Зачем полиции автобусы?

— Чтобы понять, мог ли человек оказаться там, где говорит. И чтобы отправлять людей домой, когда мы закончим задавать вопросы.

К столу протиснулась женщина.

— Мне сказали, вы записываете пропавших.

— Мы записываем тех, о ком нет сведений, — ответил Юсуф. — Когда вы видели сестру?

— Позавчера.

— До ветра или после?

— До. Но сосед её мужа сказал, что она уехала к тёте.

— Он видел?

Женщина нахмурилась.

— Ему сказали.

Юсуф взял другой лист.

— Здесь запишу, что вы не можете с ней связаться. Здесь — куда она могла уехать.

— Так она пропала или нет?

— Этого я пока не знаю, мадам.

Юсуф говорил почти извиняясь.

Дев передал дежурному записку со школьными фамилиями.

— Эти люди ночевали в школе час назад. Не записывайте их как пропавших.

— А как?

— Укажите, где их видели в последний раз.

— У нас нет такой графы.

— Напишите сверху.

Рядом мужчина требовал оформить кражу кровельного железа. Лист исчез ночью со двора.

— Он был прибит? — спросил Дев.

— Лежал у стены.

— Вы видели, как его унесли?

— Утром не было.

— Запишите, что имущество отсутствует. Если найдётся продавец, появится и кража.

Мужчина посмотрел на него без благодарности.

Дев снова повернулся к Юсуфу.

— Кто поручил вам маршруты?

— Никто, сэр.

— Хорошо. Возьмёте лист с собой.

— Куда?

Телефон на стойке зазвонил.

Разговоры оборвались. Несколько человек шагнули ближе, словно звонок мог предназначаться каждому. Дежурный поднял трубку, перекричал треск линии и показал на Дева.

— Порт-Луи. Питчен.

— Раджен, — сказал Дев в трубку.

Сначала слышались только помехи. Потом сквозь шум пробился голос Ролана Питчена, начальника и давнего наставника Дева.

— …в Лалмати… женщина… магазин при доме…

— Повторите с начала.

— Вдова. Сорок с небольшим. Ночью во дворе был голый мужчина. Местный пост записал как попытку нападения.

— Он её трогал?

— В записи неясно.

— Вошёл в дом?

— Неясно.

— Угрожал?

— Дев, если бы было ясно, я бы не посылал тебя проверять.

Дев помнил этот тон Питчена: после такой похвалы возражать становилось труднее.

— Почему срочно?

— Потому что голый мужчина ночью у дома женщины может вернуться. Потому что после шторма люди ночуют в чужих комнатах. Потому что к вечеру кто-нибудь решит, что знает, кто это был, и сломает ему шею. Выбирай причину.

— Имя женщины?

— Сарита Пуноосами. Хозяйка небольшого магазина. Точный адрес дадут по месту: номер дома в форме расходится с журналом.

— Кто принимал заявление?

Линия захрипела.

— …молодой констебль… переводил на французский…

— Имя?

— Не слышу. Возьми Элахи. И не жди криминалистов, они на другом конце района.

Связь оборвалась.

Комната сразу вернулась к своим разговорам.

Юсуф уже складывал лист маршрутов.

— Что известно? — спросил Дев.

— Сарита Пуноосами. Магазин рядом с домом. Голый мужчина во дворе после полуночи. Она испугалась. Сосед сказал, что он исчез.

— Вы откуда знаете?

— Констебль вернулся утром и рассказал дежурному.

— Вы с ним говорили?

— Нет, сэр.

— Тогда у вас пока только пересказ констебля дежурному. Слов Сариты вы ещё не слышали.

Юсуф замер с бумагой в руках.

— Да, сэр.

— Так и запишите.

К Деву подошёл мужчина с мокрой квитанцией.

— Инспектор, у меня из дома взяли радио. И ещё я не знаю, где сын.

— Вы видели того, кто взял радио?

— Нет. Сосед видел человека.

— Сосед здесь?

— Нет.

— Тогда сын и радио пока идут отдельно.

Мужчина посмотрел так, будто Дев намеренно расколол его беду, чтобы уменьшить её.

На пороге водитель громко сообщил, что автобус прошёл там, где час назад не проходил. Юсуф исправил лист.

— Вы давно это ведёте? — спросил Дев.

— С шести утра.

— Сколько уже устарело?

— Почти половина.

— Тогда не называйте это картой.

Юсуф опустил взгляд.

— Как назвать, сэр?

Дев просмотрел пометки и вернул лист.

— Состоянием на момент разговора.

Юсуф впервые чуть улыбнулся.

Он собрал карандаши в жестяную коробку, один оставил за ухом. Перед новым листом выровнял бумагу с краем стола. В комнате, где всё вышло из линий, аккуратность могла казаться смешной. Деву она понравилась.

— Давно в уголовном?

— Восемь месяцев, сэр. До этого дорожная.

— Поэтому автобусы?

— Поэтому я не верю времени, пока не знаю, на чём человек ехал.

Юсуф ответил неожиданно уверенно.

Они взяли блокноты, рулетку, пакеты для мелких предметов и фотоаппарат с ограниченным числом кадров. От второго сотрудника Дев отказался: тот был нужнее женщине с травмой, у которой не было транспорта.

Перед выходом Юсуф сложил свой лист вчетверо.

— Сэр, в журнале написано . Что писать нам?

Дев открыл дверь. Снаружи ударили свет и голоса.

— Сначала то, что она скажет. Потом — что мы из этого заключили.

— Отдельно?

— Да. Её слова запишем дословно.

Магазин Сариты нашли не по номеру дома.

Юсуф дважды сверился с формой, спросил мальчика на велосипеде и наконец показал водителю автобуса фамилию. Тот не знал Сариту Пуноосами, но знал магазин вдовы возле низкой стены, где покупали хлеб до работы.

У стены стояли шесть человек.

Дев решил, что они собрались из-за ночного происшествия, и ошибся. Люди ждали хлеб. Внутри женщина раздавала багеты, свечи и батарейки, считая деньги при свете из открытой двери. На верхней полке оставалось три багета. Один покупатель хотел четыре.

— Два, — сказала Сарита. — Остальным тоже надо есть.

— У меня семья.

— У всех здесь неожиданно семья.

Покупатель кивнул на полицейскую машину:

— Им отложила?

— Полиция пусть ест свои бумаги.

Кто-то засмеялся. Дев остался у входа.

Сарита продала последние три багета двум людям, записала долг и только потом повернулась к полицейским.

— Теперь можете спрашивать.

Она была невысокой, плотной, с убранными назад волосами и лицом человека, который спал не больше часа, но уже успел открыть магазин. Под ногами ещё блестел влажный пол. За прилавком пахло керосином, хлебной коркой и картоном.

— Инспектор Дев Раджен. Это субинспектор Юсуф Элахи.

— Я уже сказала одному.

— Я знаю. Хочу услышать от вас.

Сарита посмотрела на блокнот.

— От меня или как у вас написано?

— Сначала от вас.

Дев не предложил закрыть магазин. Спросил только, где они могут говорить, не мешая проходу.

Сарита провела их во внутренний коридор, но оставила дверь магазина открытой. Из задней комнаты выглянула молодая женщина с ребёнком на руках и отступила в тень.

— Ваша дочь? — спросил Дев.

— Сестра с сыном. Их крыша ушла.

Сарита махнула рукой в сторону повреждённого дома.

Дев попросил начать с последнего обычного действия перед звуком.

— Я проверяла дверь.

— Какую?

Она показала: входная дверь магазина, внутренняя, дверь во двор. Три разных запора. Юсуф набросал схему; Сарита поправила расстояние до жилой комнаты.

— Потом?

— Я услышала три удара.

— В дверь?

— В стену.

— Вы видели, кто ударил?

— Нет.

Карандаш Юсуфа на секунду замер над словом «кто».

— Скажите ещё раз, — попросил Дев. — Точно теми словами.

Сарита нахмурилась.

— Я услышала три удара.

Юсуф записал: «Свидетельница услышала три удара по внешней стене. Источник не наблюдала».

Потом Сарита закрыла внутреннюю дверь, посмотрела через окошко и увидела мужчину.

— Одетого?

Она взглянула на открытую дверь магазина. Двое прохожих замедлили шаг.

Дев прикрыл дверь, оставив щель для света.

— Голого, — сказала Сарита.

— Он приблизился?

— Нет.

— Говорил?

— Нет.

— Касался вас?

— Нет.

— Пытался открыть дверь?

— Я не видела.

— В первом сообщении записано «попытка нападения».

— Он был у моего дома ночью и без одежды. Этого мало?

— Этого достаточно, чтобы я был здесь. Но я должен записать, что именно произошло.

Молодая родственница появилась в дверях.

— Она чуть не умерла со страха.

Сарита повернула голову:

— Я не умерла.

— Я хотела, чтобы они не отмахнулись.

— Тогда дай говорить мне.

Женщина прижала ребёнка и отвернулась.

— Что вы запомнили лучше всего? — спросил Дев.

— Блеск.

— От воды?

— Дождь почти кончился. На коже было что-то ещё.

Рост Сарита определить не могла: окно низкое. Мужчина точно не был стариком; дальше света не хватало. Волосы — тёмные или просто мокрые. Лицо испуганное, на колене грязь.

— На руке была полоса.

Она коснулась левого запястья.

— Как под часами.

— Уверены, что левая?

Сарита встала так, как стояла ночью, и вытянула руку, представляя фигуру во дворе.

— Если он смотрел на меня, то левая.

Юсуф отметил отдельно.

— Потом лампа погасла, — сказала Сарита.

— Он её погасил?

— Я не сказала этого.

В темноте она слышала босые шаги вдоль стены, скрежет, глухой удар и собаку за соседним домом. После этого ни мужчину, ни собаку она не видела.

Дев несколько раз менял порядок вопросов. Сарита раздражалась, но не угадывала. Там, где не знала, говорила «не знаю». Там, где могла ошибаться, — «мне показалось». Не менялся только порядок: три удара, движение во дворе, мужчина, тьма, шаги, скрежет, лай.

— Покажите место.

Они вышли во двор.

Летнее февральское солнце уменьшило всё. Открытая половина двора уже подсохла, но между низкой стеной и магазином держалась полоса тени. Там лежали пустая банка, два мокрых листа и кусок верёвки.

Сарита остановила Юсуфа прежде, чем он наступил на плоский камень.

— Здесь.

Тёмное пятно сохранилось на камне у стены. Масло смешалось с грязью и водой. По пятну нельзя было понять, кокосовое оно, машинное или кухонное.

Один гвоздь торчал из доски наружу. Рядом была свежая царапина, ниже — расплывшийся след босой ноги, частично перекрытый чужим сандалем.

— Кто ходил здесь после? — спросил Дев.

Сарита указала на улицу.

— Половина соседей. Я просила не ходить. Они проверяли, не прячется ли он.

— Проверили?

— Каждый отдельно.

Юсуф с трудом удержал улыбку.

Мужчина мог опереться ладонью, поставить ногу на камень и перелезть. Дев измерил высоту стены и расстояние до пятна. За стеной земля была вытоптана ещё до циклона; нового следа там не различить.

Юсуф достал фотоаппарат. Плёнки оставалось мало.

— Общий вид стены, — сказал Дев.

Щелчок.

— Гвоздь и царапина с линейкой.

Щелчок.

— След ноги.

— Его перекрыли.

— Снимайте с перекрытием.

Юсуф сфотографировал. Чистого отпечатка не было, и Дев не хотел, чтобы он появился позже в чьём-нибудь пересказе отчёта.

У стены лежала тонкая полоска. Дев поднял её пинцетом: размокшая этикетка от бутылки.

— В пакет? — спросил Юсуф.

— Запишите и оставьте. Она могла лежать здесь ещё до ночи.

Один из соседей наблюдал из-за ограды.

— А собака?

— Что с собакой? — спросил Дев.

— После того как он исчез, там была чёрная собака.

— Вы видели мужчину?

— Нет. Сарита видела.

— Собаку?

— Мой племянник.

— Где он?

— Ушёл за хлебом.

Другой сосед сказал, что собака жила через два дома. Первый возразил: та была коричневая. Третий вспомнил, что ночью собаки никто не видел — только слышали лай.

Юсуф отошёл к мягкой земле возле соседней калитки. Несколько собачьих отпечатков шли оттуда к дороге. Человеческий след находился у стены Сариты. Между ними лежал камень, не сохранивший ничего.

— Начинаются в разных местах, — тихо сказал Юсуф.

— Это и запишем.

Сосед спросил:

— Так он стал собакой или нет?

— У нас есть человеческий след у одной стены и собачьи у другой калитки, — ответил Дев.

— Значит, не стал?

Дев посмотрел на пустой камень между ними.

— Значит, следы начинаются в разных местах.

Сосед нахмурился: ответ его явно не устроил.

К магазину подошла женщина с двумя пустыми бутылками и спросила, есть ли керосин. Сарита ответила, что закончился вчера. Женщина осталась слушать и вскоре уже поправляла соседа: мужчина был не «совсем чёрный», а «блестящий».

Из магазина позвала Сарита. Она держала небольшую картонную коробку с дешёвыми украшениями, заколками и часами.

— Здесь был браслет.

— Когда видели в последний раз?

— Вчера днём.

— После этого магазин был открыт?

— Пока ветер не усилился.

— Кто входил?

— Люди.

— Сколько?

— Вы хотите список во время циклона?

— Хочу понять, могли ли взять раньше.

Сарита сердито поставила коробку на прилавок.

— Могли. Но обычно я замечаю.

— Напишите, что заметили сейчас, — сказал Дев.

Она посмотрела на него и кивнула.

Пропажа делала кражу вероятнее, но пока не связывала её с ночным мужчиной.

У двери появилась Айша Дауд — журналистка городской хроники, которой редакция всё ещё не давала постоянной политической полосы. Она начинала с проверки имён и телефонных сообщений и научилась искать новости у медсестёр, водителей и секретарей раньше, чем у людей с должностями.

Дев узнал её не сразу — только потому, что не ожидал увидеть. Волосы были убраны, рукава закатаны, на плече висела сумка. Она посмотрела сначала на Сариту, потом на него.

— Инспектор Раджен.

— Айша Дауд.

Они произнесли имена так, как люди, которые когда-то были близки и теперь не знают, кем считать друг друга.

Айша держала карандаш неподвижно. Много лет назад это означало, что она перестала собирать цитату и начала слушать. Дев заметил жест и сразу разозлился на себя.

— Вы уже что-то записали? — спросил он.

— Достаточно, чтобы понимать, чего не знаю.

— Редкое состояние для газеты.

— И болезненное для полиции.

Юсуф занялся пакетом для улик. Сарита переводила взгляд с одного на другого.

— Я разговариваю со свидетельницей, — сказал Дев.

— Я вижу.

— Откуда вы узнали?

— От человека, который услышал от человека, чей племянник пошёл за хлебом.

Сосед за оградой обиженно кашлянул.

Айша обратилась к Сарите:

— Можно я вернусь завтра без толпы?

Дев сказал:

— Пока нельзя делать из неё историю о деревенском чудовище.

Сарита резко повернулась.

— Голая была не я.

Айша не улыбнулась.

— Я не должен был так сказать, — произнёс Дев.

Сарита подождала, не последует ли объяснение.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушайте дальше.

— В первом рапорте написано «нападение», — сказала Айша. — Она сказала, что на неё напали?

— Нет.

— Тогда кто написал?

— Это рабочая квалификация до уточнения.

— Для вас. Для следующего человека это уже событие.

— А для газеты?

— Пока вопрос.

— Вопрос крупным шрифтом перестаёт быть вопросом.

— А полицейская форма мелким шрифтом — предположением.

Сарита стукнула ладонью по прилавку.

— Вы двое можете спорить не в моём магазине?

Они замолчали.

— Он был голый. Он был здесь. Я испугалась. Он меня не трогал. Я не знаю, зачем пришёл. И три удара я услышала раньше, чем увидела его.

Айша убрала карандаш.

— Я вернусь завтра, если вы согласитесь.

— Одна.

— Одна.

Из задней комнаты заплакал ребёнок. Сарита отдала соседке свечу, записала долг и ушла к родственнице.

Юсуф показал Деву страницу.

— Я записал отдельно: человек, собака, удары, пропажа.

Айша взглянула на лист.

— А в первом рапорте?

— Посмотрим, — ответил Дев.

— То есть вы тоже ещё не видели оригинал.

Он не любил, когда она произносила вслух границы его знания.

У двери новый покупатель услышал слово «собака» и спросил, о чём речь.

Сосед оживился:

— Голый мужчина перелез через стену. За ним погнались. Он исчез. Потом появилась чёрная собака.

— Никто за ним не гнался, — сказала Сарита из коридора.

— Оборотень? — спросил покупатель.

— Большой, — ответил сосед, не заметив, что вопрос был не о размере.

Юсуф открыл рот, чтобы объяснить про следы. Дев остановил его жестом.

Дев вернулся к отметинам у окна. Источника трёх ударов он так и не нашёл.

Глава 2

Лалмати, утро 12 февраля 1994 года.

Хлеб опоздал на два часа и приехал раньше правды.

Фургон остановился у магазина с грохотом: водитель не заметил ветку под колесом. Люди, ожидавшие вдоль стены, сразу поднялись. Кто-то уже держал деньги в руке. Кто-то пришёл за батарейками и остался ради хлеба. Две женщины спорили, сколько багетов можно брать одной семье, ещё до того, как Сарита открыла заднюю дверь фургона.

Айша стояла в стороне и не доставала блокнот.

Она рассчитывала поговорить до покупателей, но после Hollanda «рано» больше ничего не гарантировало. Водитель привёз не только хлеб. Он сообщил, где убрали дерево, какой автобус не вышел и что на соседней дороге видели грузовик с людьми в форме. Через минуту сведения расходились в трёх вариантах.

Сарита разгружала багеты сама. Молодая родственница принимала их у двери и считала вслух. Ребёнок сидел на перевёрнутом ящике, обхватив колени.

— Двадцать четыре, — сказала родственница.

— Двадцать три, — возразил водитель.

— Я считала.

— Один сломался.

Сарита достала из фургона две половины и положила их рядом.

— Двадцать четыре.

Айша могла бы начать заметку уже здесь.

«На рассвете после Hollanda жители Лалмати выстроились за хлебом у дома, куда ночью пришёл голый человек».

Все детали по отдельности соответствовали фактам, но фраза собирала из них сцену, которой не было. Очередь возникла из-за задержанной поставки. Рассвет закончился задолго до её приезда. Хлеб, циклон и нагота встретились только на бумаге.

Айша записала фразу на последней странице и перечеркнула.

Первые покупатели взяли по два багета. Третий попросил пять.

— Три, — сказала Сарита.

— У меня дома девять человек.

— У неё одиннадцать. — Сарита кивнула на женщину за ним. — И она не кричит.

Мужчина забрал три багета и у порога сказал следующему покупателю:

— Это здесь голый человек стал собакой.

— Здесь человек перелез через стену, — ответила Сарита. — Собака была у другого дома.

— Я только повторяю.

— Тогда повторяй правильно.

— Я там не был.

— Вот это уже правильно.

Айша достала блокнот.

Когда очередь стала короче, она подошла к прилавку.

— Вы сказали, что можно прийти одной.

Сарита посмотрела за её плечо.

— А вы одна?

— Да.

— Газета с вами всегда.

— Блокнот можно закрыть.

— Тогда зачем пришли?

Айша положила его на прилавок.

— Услышать ещё раз. И спросить, чего не должно быть в статье.

Молодая родственница вмешалась:

— Напишите, что полиция ничего не делает. Он мог вернуться ночью.

Сарита складывала батарейки в сухую коробку.

— Ты его видела?

— Нет. Я хотела, чтобы тебе поверили.

Сарита подняла глаза от коробки.

— Ты не спросила, чему именно.

Родственница отвернулась к фургону.

Айша подождала, пока Сарита продаст пожилой женщине свечи. В задней комнате сушились полотенца, висела детская одежда и стояли два чужих чемодана. Магазин и дом дышали одним воздухом.

— В полиции использовали слово «нападение», — сказала Айша. — Он на вас напал?

— Нет.

— Пытался войти?

— Я не видела.

— Угрожал?

— Не говорил.

Сарита посмотрела на блокнот.

— Вы будете писать на французском?

— Скорее всего.

— А спрашиваете на креольском.

— Да.

— Тогда сначала запишите, как я сказала.

Она повторила порядок коротко: двери, три удара, окошко, голый мужчина, погасший свет, шаги, скрежет, лай. След ноги, жирное пятно и гвоздь нашли потом.

Айша прочитала формулировку из полицейского сообщения:

— «Неизвестный трижды постучал».

Сарита покачала головой.

— Я не видела, кто стучал.

— Но так записано.

— Тогда полиция видела больше меня.

Айша зачеркнула строку.

— Скажите ещё раз.

— Я услышала три удара.

В задней комнате ребёнок уронил металлическую кружку. Молодая родственница вздрогнула.

— Видите? — сказала она. — Она всю ночь не спала.

— Я спала час, — ответила Сарита. — Для тебя это ничего. Для магазина — час.

У входа появилась Соланж Аделаида — пожилая швея, у которой в Лалмати спрашивали не только о ткани, но и о старых историях. Сухая женщина в тёмном платье принесла пакет пустых бутылок и поставила их на прилавок.

— Вы про ночного?

— Я про Сариту, — сказала Айша.

— Так ночной был у Сариты.

— Вы его видели?

— Я видела другого.

— Когда?

Соланж задумалась.

— Давно.

— Он тоже был голый?

— Не совсем. В белом. Или без рубашки. Ночью белое и кожа одинаковые.

— Он превращался в собаку?

— Тот — нет. Тот шёл за повозкой.

Мужчина у двери перебил:

— Никакой повозки. Это лугару. Они натираются маслом, чтобы их не поймали.

— Если натираются, значит люди, — сказала Сарита.

— Человек тоже может быть лугару.

— Тогда слово ничего не объясняет.

Соланж всё-таки рассказала. После сильного дождя человек шёл ночью за телегой без возницы. В одной версии он был голым, в другой — в белом, в третьей человека не было вовсе, только колёса и две женщины на дороге.

— И что это доказывает? — спросила родственница.

— Ничего, — ответила Соланж. — Истории не всегда доказывают.

— Тогда зачем рассказывать?

— Чтобы ты не думала, будто первой придумала бояться темноты.

Некоторое время все молчали.

Другой покупатель сказал, что голыми ходят воры: одежда цепляется за проволоку, а масло помогает выскользнуть из рук. Соланж возразила, что вор не стал бы предупреждать хозяина тремя ударами. Родственница сказала, что стук был знаком. Знаком для кого, объяснить не смогла.

— Touni minwi, — произнёс мужчина у двери, словно подводил итог.

Айша подняла карандаш.

— Что именно вы назвали?

— Ночного голого.

— Это один человек?

— Может, человек.

— Лугару?

— Может, лугару.

Соланж сказала, что настоящий лугару не обязан быть голым. Другой покупатель заметил, что просто означает нагого. Третий поправил произношение. Все трое заговорили разом; о дворе Сариты больше никто не спрашивал.

Айша записала выражение на полях, отдельно от рассказа.

Оно было коротким и звучало так, будто существовало всегда, хотя каждый вкладывал в него своё. Для заголовка — почти опасно хорошо.

— Я такого не говорила, — сказала Сарита.

— Я знаю.

— Вчера тоже все знали.

Айша не стала соединять имя с основной записью.

В магазин вошёл пожилой мужчина в чистой, но помятой рубашке. С Саритой он быстро заговорил на креольском: купленные вчера батарейки не работали. Сарита проверила упаковку и показала, что одну он вставил неправильно.

Потом мужчина заметил Айшу.

Он выпрямился, перешёл на формальный французский и сообщил «мадам журналистке», что население крайне обеспокоено серией опасных происшествий.

— Серией? — спросила Айша на том же языке. — Сколько случаев вы видели сами?

Мужчина замялся.

Сарита ответила по-креольски:

— Вчера ты видел только, как я закрыла магазин.

Французский исчез.

Айша закрыла блокнот.

— Один вопрос. Чего не должно быть в статье?

— Что он на меня напал.

— Ещё?

— Не пишите, что я знаю, кто стучал.

— А про мужчину?

— Это было.

— Про масло?

— Я сказала, что кожа блестела.

— Про собаку?

— Я слышала лай.

— Про ?

— Это сказали они.

Сарита обвела рукой весь магазин.

На улице водитель фургона уже рассказывал, что женщина отбилась от голого оборотня пестиком.

— Вы его били? — спросила Айша.

— Нет.

— Но пестик брали?

Сарита прищурилась.

— Кто вам сказал?

Айша посмотрела на молодую родственницу. Та отвела глаза.

Айша разделила страницу на четыре части: «Сарита», «полиция», «соседи», «старые истории».

В пятом, узком поле осталось .

Обводить его Айша пока не стала.

Редакция ожила одним рывком.

Сначала во дворе кашлянул генератор. Потом загорелись лампы, завибрировал старый холодильник, зазвонил телефон, который до этого молчал, и из дальней комнаты крикнули, что ток нужен на набор, а не на чей-то чайник.

Кто-то выдернул вилку холодильника.

— Два часа, — объявил редактор. — Если привезут ещё дизель — три. Значит, два.

Айша положила сумку на стол. Дорога из Лалмати заняла вдвое больше обычного. От блокнота пахло хлебом и сырой бумагой; нижний край одной страницы размок, пока она ждала автобус.

На соседнем столе лежала иностранная сводка об открытии зимних Игр в Норвегии. На маленькой фотографии люди стояли среди снега под ясным холодным небом. Сотрудник международной полосы требовал хотя бы восемь строк.

— Дай четыре, — сказал редактор. — И не объясняй, что такое зима.

— Там французы…

— Французы пусть сначала выиграют.

Лист с белым стадионом оказался под сообщением о районах без питьевой воды. Мир не остановился из-за их циклона; просто перестал помещаться на полосе.

Редактор протянул руку.

— Что у нас?

— Один мужчина во дворе одного дома.

— Голый.

— Да.

— Три удара.

— Женщина услышала три удара. Она не видела, кто их произвёл.

— И собака.

— У другой калитки.

— Это лучше или хуже?

— Для фактов лучше.

— Я спрашиваю про газету.

Айша не отдала блокнот.

Редактор умел выглядеть циником ровно до тех пор, пока ошибка не становилась печатной. Тогда мог среди ночи остановить машину с тиражом ради неверной фамилии. Но место на первой полосе считал почти физическим веществом.

Он положил перед Айшей макет: дороги, вода, районы без электричества, больницы, политическая реакция. На полях карандашом были отмечены объёмы.

— Вот остров. У него нет крыши, воды, света и половины телефонов. Куда поставить голого человека?

— Не моего.

— Тем более.

— История не только в нём. «Я услышала» уже стало «он постучал», а «был во дворе» — «напал».

— Для этого тебе нужна колонка о грамматике.

— Для этого нужно показать, как предположение становится событием.

— Констебль заполнил форму во время циклона. Это пока не заговор.

— Я и не говорю, что заговор.

— Тогда что читатель узнает из первых трёх строк?

Айша посмотрела на четыре колонки в блокноте.

— Что ночью возле магазина был реальный человек. Что, возможно, пропал браслет. Что Сарита не подтверждает нападение. И что люди уже называют случившееся старыми словами.

— Какими?

Она назвала лугару и .

Редактор повторил последнее вслух.

— Вот заголовок.

— Нет.

— Почему?

— Потому что один назвал так ночного голого мужчину, а другой сразу сказал, что это обычный вор. Общего существа пока нет.

— Заголовок не обязан быть существом.

— Человек обязан.

Из соседней комнаты принесли новую сводку: дорога на юг снова закрыта. Редактор перечеркнул два абзаца — прежняя информация устарела до набора.

— Мы печатаем то, что знаем сейчас, — сказал он.

— Дорога не обидится, если завтра окажется открытой.

— Чиновник обидится.

— У дороги нет соседей, которые решат, что она сама пригласила мужчину.

Редактор посмотрел внимательнее.

— Что Сарита просила не писать?

— Что на неё напали. Что мужчина точно стучал. Что она знает, кем он был.

— А что разрешила?

— Факты не выдают разрешение.

— Не начинай.

Телефон зазвонил. Молодой сотрудник первым схватил трубку, записал что-то на ладони и крикнул, что в западном районе восстановили воду. Ему ответили, что сообщение часовое и насос опять остановился.

Редактор посмотрел на часы.

— Час сорок семь. Дай короткую версию.

— «Хозяйка магазина сообщила, что ночью заметила во дворе неизвестного голого мужчину. Полиция проверяет возможную кражу. Женщина подчёркивает, что мужчина не прикасался к ней и не угрожал».

— Слишком много про то, чего он не сделал.

— Потому что остальное уже сделали за него.

— На первую не войдёт.

— И не должно.

Редактор отодвинул текст на внутреннюю полосу, к перекрытым дорогам.

Облегчения Айша не почувствовала: материал просто ушёл на внутреннюю полосу и ждал своего часа.

Редактор перевернул макет. На обратной стороне крупно стояло , рядом два варианта французского написания.

— Рабочее название, — сказал он.

— Рабочие названия потом начинают работать без нас.

— Красиво.

— Не цитируйте меня самой себе.

Он зачеркнул слова одной линией, не до конца.

— Что тебе нужно, чтобы проверить серию?

Айша подумала. Нужны были сообщения, появившиеся до публикации имени: разные районы, разные свидетели, похожая физическая деталь. Но сама постановка задачи уже отбирала похожее и отбрасывала остальное.

— Два случая, — сказала она. — Не из одного круга. И я говорю со свидетелями до того, как им перескажут Сариту.

— Почему два?

— Один может быть чем угодно. Три заставят проверять общий механизм.

— Или общий слух.

— Это тоже механизм.

— Принеси два. Пока ставим короткую заметку без имени.

Они спорили ещё о четырёх глаголах и двух предлогах. В итоге осталось «заметила во дворе», а не «обнаружила возле дома». Редактор отправил текст на внутреннюю полосу.

Печатник заметил слова на обороте макета.

— Как писать: или ?

— Никак, — сказала Айша.

— Мне для пометки.

Редактор кивнул на французский вариант:

— В скобках. Пока внутренний.

Печатник написал и обвёл карандашом, чтобы не потерять среди правок.

Через минуту из наборной спросили, почему слово «ночной» французское, а имя креольское. Кто-то ответил, что читатель всё равно произнесёт по-своему. Ночь Сариты стала орфографической задачей для людей, не стоявших в её дворе.

Айша хотела возразить, но промолчала. Пока это оставалось рабочей меткой, которую можно было снять в любой момент.

Она открыла второй блокнот — с телефонами людей, которых нельзя было цитировать без повторного разговора. Несколько страниц слиплись от влажности.

Старый номер Дева оказался там, где был всегда.

Айша не пользовалась им шесть лет. Номер мог не работать, мог принадлежать другому кабинету, мог вести к человеку, с которым она собиралась обсуждать только дело.

Старые чернила расплывались. Она переписала цифры на сухой край страницы и не стала проверять собственное объяснение.

— Кому звонишь? — спросил редактор.

— Пока никому.

— У тебя час десять.

— У нас.

Айша закрыла блокнот и взяла список районных корреспондентов, больниц и участков. С полицией, возможно и с Девом, ещё предстояло говорить. Но прежде она хотела успеть к свидетелям, пока до них не дошли чужие пересказы.

Генератор на дворе на секунду сбился. Свет мигнул. Все замерли.

Двигатель выровнялся, и работа продолжилась быстрее.

Айша открыла список на восточных районах.

Глава 3

Порт-Луи, утро 18 февраля 1994 года.

К утру Айша разложила на столе четыре истории.

Сарита Пуноосами занимала две страницы. На первой были её слова, на второй — то, что успели добавить соседи и полиция. Голый мужчина у стены. Возможная кража. Блеск на коже. Погасшая лампа. Лай собаки. Между пунктами Айша оставила поля для уточнений.

Рядом лежало сообщение о немецком туристе. Он видел в свете фар бегущего человека, а несколько секунд спустя — большую чёрную собаку. Корреспондент дважды подчеркнул слово «потом», но уже в следующей строке написал «превратился».

Третья стопка состояла из двух записок о подростках на крышах. Один мальчишка признался, что хотел напугать соседей и стащить сушившуюся одежду. В соседнем районе его уже описывали как человека, перепрыгнувшего три дома.

Четвёртая стопка была толще остальных и почти бесполезна. Звонки без обратного адреса, пересказы из автобусов, женщина, чей двоюродный брат слышал о фигуре на кокосовой пальме. В двух записях встречалось , в одной — , ещё в одной корреспондент написал просто: «ночной голый».

Айша перевернула лист с пальмой лицом вниз.

Телефон у стены зазвонил и замолчал. Через минуту линия ожила снова.

— У меня ещё один, — прокричал районный корреспондент. — Женщина видела на крыше того самого.

— Кого именно?

— Touni.

— Что он сделал?

— Стоял.

— Голый?

— Она не уверена.

— После полуночи?

— До одиннадцати.

— Когда она впервые услышала это имя?

На том конце возникла пауза. Корреспондент отложил трубку, задал вопрос кому-то рядом и вернулся.

— Утром. Сосед сказал.

— После того, как она рассказала про крышу?

— Получается, после.

Айша положила сообщение в четвёртую стопку. Человек на крыше мог быть реальным. Имя пришло позже.

Генератор во дворе редакции изменил тон. Печатник поднял голову от двери.

— Сорок минут.

— Ты говорил час.

— Двадцать минут назад.

На соседнем столе ужимали список перекрытых дорог. Внизу первой полосы оставляли место для заявления министра Будху: свет скоро вернётся в экономически важные районы. Айша дважды просила полный текст и перечень этих районов. Ей приносили сокращённую версию и совет не искать политику там, где людям нужен свет.

Редактор положил перед ней пробную полосу.

Имя занимало почти всю верхнюю четверть.

TOUNI MINUIT EST DE RETOUR?

Айша увидела сначала размер букв, потом слова.

— Нет.

— Что именно?

— .

— Вопросительный знак остаётся.

— Ничего не вернулось. Мы даже не доказали, что раньше было что-то одно.

Редактор посмотрел на четыре стопки.

— У нас три района. Люди уже пользуются одним именем.

— Для разных вещей.

— Значит, текст это объяснит.

— Заголовок объяснит раньше текста.

Он сел на край стола.

— Предлагай.

Айша перечеркнула последние три слова и оставила только . Посмотрела на редактора.

— Это всё равно делает четыре истории одной, — сказал редактор.

— Да.

Он ждал продолжения. Айша его не дала.

На внутренней полосе верстальщик в третий раз уменьшал шрифт списка работающих водяных точек. Айша смотрела на стиснутые строки. Ради её материала придётся убрать часть списка. Но люди боялись выходить ночью, их грабили, подростки уже пользовались страхом. Об этом тоже нужно было писать.

— Ты сама привезла это слово из нескольких мест, — сказал редактор.

— В одном месте так называют вора. В другом — lougarou. В третьем — любого голого мужчину после полуночи.

— Но материал о том, что люди их связывают.

— Тогда подзаголовок должен говорить именно это.

Они сократили его до двух строк: несколько ночных происшествий после циклона получили общее имя; полиция не подтверждает единого исполнителя.

Редактор вычеркнул «несколько разных». Айша вернула «несколько». Он оставил.

В первом абзаце стояло: «После трёх ударов по стене Сарита Пуноосами увидела неизвестного». Айша зачеркнула число ещё накануне. Теперь заменила «стука» на «звука».

— Почему не стук? — спросил редактор.

— Она слышала удары. Не видела, кто их сделал.

— Читатель поймёт.

— А я хочу оставить ей именно то, что она сказала.

Точный счёт и равные паузы остались только в её блокноте и полицейском рапорте.

Из абзаца о туристе Айша убрала «превратился». Оставила: человек исчез из света фар; затем на дороге появилась собака. Из истории Сариты убрала «нападение». Из заметки о подростках — «последователи».

Печатник заглянул снова.

— Двадцать пять.

Редактор перевернул полосу и постучал по месту для подписи.

— Твой материал вытесняет половину заявления Будху.

— Он всё равно не назвал сроков.

— И ставит твоё имя наверху.

Айша подняла глаза.

— Это аргумент?

— Это то, что ты не произносишь.

Политические источники начинали отвечать после первой большой истории. Никто ей этого не обещал, но Айша знала, как меняется голос секретаря, когда фамилия журналиста становится узнаваемой. Она хотела эту дверь задолго до Сариты.

— Подпись остаётся, — сказала она.

— Я и не предлагал убрать.

Айша перечитала текст, задерживаясь на оговорках о свидетелях и датах.

Она ещё могла снять материал. Представила завтрашнюю чужую газету с этим заголовком — и свою досаду. Одними опасениями за точность её не объяснишь.

Она поставила инициалы на макете.

Печатник забрал полосу до того, как она успела снова коснуться карандашом заголовка.

На столе остались четыре пустых прямоугольника, где лежали раздельные стопки. В печать ушёл один лист.

К дому Айша добралась, когда со стола уже убирали пустые тарелки.

Мать ничего не сказала об опоздании. Поставила перед дочерью оставленную миску, пододвинула маленькую тарелку с финиками и спросила:

— Чай сейчас или после еды?

— Сейчас.

— Тогда после еды.

За столом ещё сидели отец, тётка и двое младших родственников. Остальные перешли в соседнюю комнату, где радио ловило новости только тогда, когда никто не проходил между антенной и окном.

Рядом с отцом лежала сложенная газета. Чёрное имя проступало даже через сгиб.

Айша сначала выпила воды. Только потом заметила, насколько голодна.

Отец подвинул к ней корзинку.

— Последний хлеб.

Мальчик напротив немедленно отломил от него половину.

— Был последний, — уточнил отец.

Мать поставила чайник и забрала у мальчика кусок, который тот всё равно не смог бы съесть.

— Ты читала? — спросил отец.

— Я её написала.

— Написать и прочитать — разные вещи.

Он развернул газету. Заголовок занял пространство между чайником и тарелкой Айши.

— В тексте всё осторожнее, — сказала она.

— Я прочёл.

— Тогда в чём проблема?

— Я не сказал, что есть проблема.

Айша уже приготовила ответ человеку, который попросит её не злить полицию, министра или богатые семьи. Отец вместо этого спросил:

— Ты ела до рассвета?

— Да.

Мать посмотрела на неё.

— Немного.

— Значит, почти не ела, — сказал отец. — Поешь сначала.

Айша отложила ложку.

— Ты хотел говорить о газете.

— Теперь хочу.

Он положил палец на её подпись.

— Люди увидят это имя и твоё. Не твои оговорки в третьем абзаце.

— Значит, им надо читать дальше.

— А ты сама всегда читаешь до конца?

— А что мне было делать? Не писать?

— Я этого не сказал.

— Ты всегда думаешь сначала о том, кто может обидеться.

Отец сложил газету вдвое.

— Когда я был моложе тебя, одна жалоба нужному человеку могла оставить лавку без кредита. Мы не называли это покорностью. Мы считали, сколько месяцев протянем.

— Сейчас не колония.

— Я знаю дату независимости, Айша.

Он сказал это спокойно. Мать поставила между ними хлеб.

— Передай, — сказала она.

Айша передала.

Отец взял небольшой кусок.

— Молчать я тебя не прошу. Просто редактор вечером уйдёт домой, а твоя фамилия останется на этой полосе.

— Я согласилась на заголовок.

— Тогда не защищайся редактором.

В комнате рядом радио наконец поймало диктора. Тот произнёс так, будто это имя существовало давно и оставалось только правильно его выговорить. Кто-то прибавил звук.

Айша снова посмотрела на верх полосы. Имя и её подпись. Оговорки были напечатаны гораздо мельче.

— Текст точный, — сказала она уже тише.

— Хорошо.

— Заголовок тоже не лжёт.

— Возможно.

Мать подлила бульон.

— Завтра придёшь вовремя?

— Постараюсь.

— Это значит нет.

Мальчик потянулся за остатком хлеба. Отец накрыл его ладонью.

— Этот действительно последний.

— Ты уже говорил.

— Ты тогда ещё не отломил половину.

Кто-то засмеялся.

Айша доела, сложила газету и убрала в сумку.

К вечеру газета лежала на каждом втором столе участка и мешала работать больше, чем телефон.

Дежурные использовали как название общего дела, хотя общего дела ещё не существовало. Одни прикрепляли к нему заявления о кражах, другие — звонки о людях на крышах, третьи — жалобы на собак. Дев дважды разложил бумаги обратно по отдельным папкам. Через полчаса кто-то снова сложил их вместе.

— Так быстрее, сэр, — объяснил молодой констебль.

— Для чего?

Тот не ответил.

Перед Девом сидел мужчина, который видел ночью фигуру у ограды.

— Она была вся чёрная, — сказал он.

— Кожа, одежда или свет?

— Как в газете.

— Газета была у вас ночью?

Мужчина раздражённо посмотрел на него.

— Конечно нет.

Юсуф, записывавший сбоку, спросил:

— Когда вы впервые услышали имя?

— Утром.

— Где?

— В автобусе. Нет, сначала сосед сказал. Газету я купил позже.

Юсуф провёл внизу карточки новую строку.

— Что вы пишете? — спросил Дев.

— Откуда он знает историю.

— Я знаю её от вас, — вмешался мужчина.

— Нет, сэр. Откуда вы знали её до того, как пришли к нам?

Через несколько вопросов выяснилось, что сам он видел только движение у забора и услышал, как кто-то задел металлический лист. Голого человека добавил сосед. Чёрный цвет пришёл из автобуса. Имя — из газеты или раньше; мужчина уже не был уверен.

Юсуф написал на полях четыре коротких обозначения: видел, слышал, пересказ, печать.

— Добавьте время первого знакомства, — сказал Дев.

— Ко всем заявлениям?

— Где возможно.

Дежурный за соседним столом услышал.

— Мы и обычные не успеваем заполнить.

Он был прав. Телефон звонил, люди ждали у двери, бумага заканчивалась. Дев сократил новую графу до одного вопроса: откуда впервые узнали имя или признак.

— Если не помнит?

— Так и пишите.

Юсуф начертил на половине листа цепочку людей и мест, через которые могла пройти фраза.

Питчен появился после девяти. Снял мокрый пиджак, положил на спинку стула и просмотрел две верхние карточки.

— Почему разные номера?

— Потому что разные события.

— В штабе восстановления нужен один обзор.

— Обзор — не дело.

— Я знаю разницу, Дев.

Питчен говорил устало, без привычного нажима. На его столе уже лежали запросы CEB, министерского секретариата и районных администраций. Люди создавали ночные патрули, перекрывали дороги, звонили по поводу каждого голого по пояс работника. Другим службам действительно нужно было знать, где страх превращался в действие.

— Отправим сводку, — сказал Питчен. — Места, время, травмы, патрули, признаки.

— Кому?

Питчен показал список: полиция, CEB, штаб восстановления, министерский секретариат, несколько районных контактов.

— Полный рапорт Сариты тоже? — спросил Дев.

— Как приложение.

— Зачем энергетикам три удара по стене?

— Затем же, зачем нам их отключения. Если деталь повторится, кто-то должен это заметить.

Дев задержался на списке. Сколько людей услышит о трёх ударах после такой рассылки? Но Питчен ждал ответа, и исключить энергетиков Дев не решился.

— Отметьте каждый экземпляр, — сказал он.

— Номер на копии не остановит пересказ.

— Но покажет, сколько копий мы сами создали.

Питчен согласился.

Юсуф раскладывал между листами копировальную бумагу. На верхнем экземпляре слова Сариты всё ещё были осторожными: услышала три удара, источник не наблюдала. В краткой сводке рядом уже стояло: «неизвестный подал повторный звуковой сигнал».

— Уберите , — сказал Дев.

— Уже напечатано на остальных.

— Исправьте от руки.

Они исправили на пяти копиях. На шестой карандаш сломался. Юсуф заточил его ножом и продолжил.

Телефон зазвонил, когда Питчен подписывал список получателей.

Дежурный поднял трубку, несколько раз переспросил район и передал её Юсуфу.

— Говорите медленно, — сказал тот. — Что вы видели сами?

Дев слышал только его сторону разговора.

— До фигуры был звук?.. Какой?.. Нет, не как в газете. Сколько раз?.. Между ними одинаково?.. Кто вам это сказал?

Юсуф посмотрел на Дева.

— Повторите имя человека, который вам рассказал.

В трубке затрещало. Юсуф прижал ладонь к уху.

— Алло? Вы звоните откуда?

Линия оборвалась.

— Что там?

— Женщина в другом районе. Якобы человек стоял возле окна. Перед этим — три удара с одинаковыми паузами.

— Саму женщину слышали?

— Нет. Звонил родственник из лавки с телефоном. Или сосед. Я не разобрал.

— Имя из газеты употребил?

— Да.

Имя, блестящая кожа и ночная фигура могли прийти из газетных пересказов. А вот точный счёт ударов — нет: в статье его не было.

— Сариту он знает?

— Не успел спросить.

— Перезвоните в лавку.

Номер не определялся автоматически. Дежурный помнил только район и обрывок названия. Юсуф начал звонить через местный пост, но там линия была занята.

Питчен положил подписанную сводку на край стола.

— Она ещё не ушла, — сказал он, угадав мысль Дева.

Подробность могла дойти от Сариты через соседей или попасть к кому-то из первичного рапорта. А могла и повториться сама. Дев перечитал ещё не отправленную сводку.

— Сохраните карточку отдельно, — сказал он. — И список всех, кто видел приложение до копирования.

Юсуф нарисовал внизу три короткие черты. Между ними оставил одинаковое расстояние.

В графе «откуда известно» поставил прочерк, затем стёр его.

Оставил пустое место.

Глава 4

Восток Маврикия, аварийный штаб CEB, 13 февраля 1994 года.

За пять дней до появления на первой полосе старший инженер CEB Арун Персад распределял аварийные бригады на востоке. На него давили отовсюду, требуя подключить свет.

На стене аварийного штаба висела доска приоритетов. Картонные полоски меняли места быстрее, чем бригады успевали выезжать. Насосная станция. Клиника. Телефонный узел. Две деревни. Belle Rive. Холодильный склад. Будущая подъездная дорога, которой на карте ещё почти не было.

Арун снял полоску дороги и положил ниже насосной.

Телефон зазвонил через минуту.

— Да, я вижу распоряжение, — сказал он. — Нет, столб от распоряжения не поднимется. Да. Перезвоните, когда найдёте второй грузовик.

Он вернул трубку на рычаг и не поднял полоску обратно.

Михаил Орлов стоял у окна с представителем французского поставщика. Русский инженер по релейной защите приехал на остров в конце прошлого года по контракту этого поставщика и в штат CEB не входил.

Оба говорили о защите нового оборудования; француз хотел письменного подтверждения, что ускоренный ввод не станет ответственностью его компании. Михаил отвечал свободно, слишком правильно произнося каждое окончание.

— Nous ne mettrons pas la charrue avant les bœufs, — сказал он.

Француз на секунду улыбнулся.

— Эту фразу любит мой дед.

— Умный человек.

Михаил, похоже, принял это за похвалу. Арун отвернулся, чтобы не выдать улыбку.

Михаил узнавал неисправность по положению маленького указателя, пока остальные ещё читали маркировку. Арун охотно пользовался его помощью. Но когда спрашивали, кого послать к аппарату ночью или чем заменить застрявший грузовик, консультант поворачивался к нему.

Они пошли к распределительному пункту. После дождя земля вокруг металлических шкафов пружинила под ботинками. От нагретой изоляции и мокрой одежды пахло так, будто кто-то пытался высушить бельё над мотором.

Пожилой монтёр уже снял внешнюю грязь с механизма. Арун спросил на креольском:

— В каком положении вы увидели ручной привод утром?

Монтёр повернулся к Михаилу.

— Открыт, миссье инженер. Но пломба уже была повреждена.

Михаил сразу наклонился к аппарату.

— Полностью открыт или между положениями?

— Полностью.

— Кто подходил до вас?

— Я не видел.

Арун стоял рядом с журналом в руках. Монтёр ответил Михаилу, хотя первый вопрос задал Арун. Никого в бригаде это, похоже, не удивило.

— Запишем ещё раз, — сказал Арун. — Вы прибыли первым?

Монтёр снова посмотрел на Михаила, но тот теперь изучал метку на корпусе.

— Первым из нашей бригады, — ответил монтёр Аруну. — До нас могли быть люди подрядчика.

— Могли или были?

— Фургон стоял у дороги. Кто выходил, не видел.

В журнал Арун внёс только то, что монтёр действительно наблюдал: фургон у дороги и невозможность сказать, кто из него выходил.

Французский представитель спросил Михаила, можно ли считать аппарат исправным. Михаил объяснил положение защёлки. Арун добавил, какие линии пока нельзя включать и где стоят люди.

— Значит, решение за вами двоими? — спросил француз.

— Решение за мной, — сказал Арун. — Господин Орлов консультирует по оборудованию.

Фраза прозвучала жёстче, чем он хотел. Михаил поднял голову.

— Разумеется.

Он произнёс это без обиды, но через минуту снова ответил на вопрос, адресованный Аруну.

На внутренней панели седьмой линии метка не совпадала с записью предыдущей смены. Несоответствие могло означать спешку, ошибку карандаша или ручное действие. После циклона каждая из этих причин встречалась чаще, чем следовало.

— F7 пока не включаем, — сказал Арун.

Начальник бригады показал на список домов и насосов за линией.

— Люди ждут третью ночь.

— Поэтому не будем отправлять туда человека дважды.

Михаил провёл пальцем вдоль механизма.

— Сначала проверим последовательность. Быстро.

Арун посмотрел на часы.

Они перешли к следующему шкафу. Арун задавал вопросы, монтёр отвечал. Во второй раз он посмотрел сперва на Михаила, затем вспомнил и повернулся к Аруну.

Арун дождался ответа и сам внёс его в журнал.

Мари-Анж Батист услышала машину раньше, чем увидела пострадавшего. За годы работы медсестрой — сначала на домашних визитах, потом в этой частной клинике — она научилась различать спешку и панику по тому, как тормозили у входа.

Пикап остановился у входа в клинику слишком резко. Из кузова спрыгнул мужчина в рабочей форме и закричал, что был ожог, ток, возможно сердце. Три разных диагноза за одно дыхание.

— Сначала положите его ровно, — сказала Мари-Анж. — Потом расскажете по одному.

Молодой монтёр был в сознании, но отвечал с задержкой. На рукаве темнело подпалённое место, ладонь свело вокруг перчатки. Мари-Анж проверила дыхание, пульс, реакцию глаз и попросила не снимать ткань там, где она пристала к коже.

— Меня только толкнуло, — сказал он.

— Хорошо. Лежите так, будто толкнуло сильнее.

Клер Моро, французский врач, почти три года работавшая на острове, вышла из процедурной, уже надевая перчатки. Она спросила по-французски, сколько времени человек находился под напряжением.

Рабочие заговорили одновременно. Один видел вспышку. Другой слышал, как упал инструмент. Никто не мог сказать, касался ли пострадавший металла после отключения.

— Кто снял питание? — спросила Мари-Анж на креольском.

— Персад.

— До того, как вы его оттащили, или после?

На ответ ушло больше времени, чем на первый рассказ.

Через несколько минут приехали Арун и русский консультант. Михаил принёс рабочую перчатку пострадавшего и остановился с ней у кушетки.

Клер попросила повторить последовательность. Михаил отвечал на французском. Его язык был хорошим и чуть старомодным; каждое техническое слово он произносил так отчётливо, что Мари-Анж слышала запятые.

— Мы не продолжим, пока оборудование не проверят, — сказала Клер.

— Линия уже отключена.

— Я говорю о работе всей бригады на этом участке.

— За этой линией насосы, связь и дома. Отсутствие света тоже убивает.

Мари-Анж затянула повязку и посмотрела на Михаила. Он говорил, глядя на Клер; монтёр на кушетке повернул к нему голову.

— Решение о линии принимаю я, — сказал Арун. — До повторной проверки она останется отключённой. Остальных людей переведу на другой участок.

Михаил хотел возразить, но посмотрел на перчатку и промолчал.

Клер объяснила пострадавшему, что ему нельзя возвращаться к работе и что нужно наблюдение. Он внимательно кивал.

— Вы меня поняли? — спросила она.

— Да, доктор.

Когда Клер отошла к столу, он тихо позвал Мари-Анж.

— Сколько часов?

— Не часов. Сегодня не вернётесь.

— Но она сказала про наблюдение.

— Здесь. В клинике.

Он посмотрел на рабочих у двери, будто те могли решить иначе.

— А завтра?

— Завтра врач скажет завтра.

Мари-Анж повторила инструкции на креольском и попросила его пересказать. Только тогда стало ясно, что он понял половину французского и почти всё остальное заполнил вежливым согласием.

Клер услышала последние слова.

— Он сказал, что понял.

— Он понял, что вы врач, — ответила Мари-Анж. — А что вы ему сказали — только наполовину.

Клер вернулась к кушетке и задала вопросы проще. Михаил отступил, освобождая ей место.

В приёмной работал телевизор. Звук убрали, чтобы не мешал, и на маленьком экране лыжник летел по белому склону. Ребёнок с перевязанной рукой спросил мать:

— Если снег — вода, почему он после падения не весь мокрый?

Мать сказала, что там холодно. Ребёнок спросил, насколько. Она показала руками расстояние, как будто мороз измерялся длиной.

На экране сменился сюжет. Показали космический корабль и улыбающегося человека в форме. Михаил подошёл ближе.

— Русский? — спросила Мари-Анж.

— Крикалёв. Летал с американцами.

Произнеся фамилию, Михаил остался у телевизора ещё на несколько секунд.

Следом появилась спортивная таблица. Михаил прочёл её раньше остальных и тихо выругался.

— Плохая новость? — спросила Клер.

— Хоккей.

— Значит, не самая плохая.

— Поэтому и обидно.

Первый раз за всё время он улыбнулся. Клер тоже.

Пострадавший попытался приподняться.

— Лежите, — сказала Мари-Анж.

— Мне надо сказать бригаде, где инструмент.

— Они найдут инструмент.

— Не тот.

Он объяснил, какой именно и где оставил. Михаил записал. Затем остался у двери, пока дыхание рабочего не выровнялось и тот не смог повторить медицинские инструкции без помощи.

Арун уже распределял людей по другим линиям. Клер заполняла карту. Мари-Анж убирала использованные материалы.

На экране лыжник, упавший минуту назад, снова стоял на ногах.

На кушетке монтёр спросил:

— А если утром будет нормально, я смогу работать?

— Утром спросите ещё раз, — сказала Мари-Анж. — И выслушаете ответ до конца.

После клиники Михаил вернулся к F7, надеясь всё-таки найти неисправность.

Михаилу хотелось обнаружить сломанную деталь и записать её номер. Тогда можно было бы запросить замену и вернуться к работе.

Арун ждал у открытого шкафа. Старую пломбу положил в бумажный конверт, на котором написал время и фамилии присутствующих.

— Ещё раз с начала, — сказал он.

Михаил проверил механический указатель, ручной привод и признаки работы защиты. Грязь сняли. Положение не изменилось.

Аппарат выглядел так, будто его открыли рукой.

— Автоматика могла не оставить полный след, — сказал начальник подрядчика.

— Могла, — ответил Михаил.

— Значит, ложное срабатывание.

— Я сказал .

Начальник показал на список объектов. За F7 оставались насос, несколько жилых ответвлений и линия, отмеченная как временно приоритетная. Оттуда уже звонили, требуя ускорить подключение.

Арун перечислил невиновные объяснения повреждённой пломбы. Другая бригада. Устная команда, не попавшая в журнал. Удар сорванным листом железа. Ошибка при первом осмотре.

— Кто-нибудь подтвердил команду? — спросил Михаил.

— Нет.

— Кто-нибудь признал ручное открытие?

— Нет.

— Тогда точная запись: ручное положение без установленной команды. Причина не определена.

Начальник подрядчика посмотрел на него.

— После такой фразы вы остановите весь участок.

— Не я.

— Но подпись будет ваша.

Михаил знал, что произойдёт дальше. Поставщик потребует официальной проверки. Подрядчик снимет людей. Районы останутся в очереди. Через день кто-нибудь установит, что пломбу повредили в хаосе, и все будут помнить только задержку.

Или не установит.

Он взял форму. Бумага была влажной, чернила расплывались на волокнах.

В графе причины уже стоял знак вопроса. Михаил написал рядом:

.

Слово оставляло ему отступление, а вся строка позволяла бригаде двигаться дальше.

Арун прочёл запись.

— Это наиболее вероятно?

— Это возможно.

— Я спросил другое.

Михаил посмотрел на аппарат. Механика подтверждала его формулировку ничуть не лучше, чем версию ручного открытия. Просто техническая причина позволяла пока считать событие закрытым.

— Я не могу оценить вероятность без полного журнала.

Арун поставил рядом крупный вопросительный знак. Ниже записал отдельно: положение ручного привода, отсутствие подтверждённой команды, повреждение пломбы.

— Повторный осмотр до включения, — сказал он.

Начальник подрядчика вздохнул.

Михаил решил вернуться к записи, когда найдётся полный журнал. Только следующая смена прочтёт её раньше. Он посмотрел на слово «вероятное» и оставил как было.

Аппарат вернули в согласованное положение. Арун поставил новую контрольную отметку и ограничил доступ. Каждое следующее действие должны были записывать сразу.

Форма легла на стол. Рядом с аккуратной строкой Михаила крупный вопросительный знак Аруна не давал считать запись закрытой.

Восток Маврикия, ночь на 14 февраля 1994 года.

Телефон разбудил Михаила в половине первого.

Он спал в брюках и сначала решил, что звонок ему снится. Потом услышал название линии.

— F7 открыт, — сказал дежурный. — Команду не нашли.

Через десять минут Михаил уже ехал обратно. Вдоль дороги отдельные дома светились среди тёмных кварталов. За поворотом лампы исчезли; осталось одно окно с питанием от частного генератора.

Арун приехал раньше него.

Новая контрольная отметка была сорвана. Ручной привод стоял в том же положении, что днём. Признака автоматического открытия снова не было.

— Кто подходил? — спросил Арун.

Ночная бригада выстроила цепочку. Один работник слышал разговор о переключении соседней линии. Другой решил, что распоряжение мог получить подрядчик. Диспетчер передавал команду на F6, а не на F7. Явной лжи Михаил не слышал. Каждый оставлял место, где действие мог совершить кто-то другой.

В журнал внесли время: «после полуночи».

Михаил прочёл слова и сразу посмотрел дальше.

Дежурный нашёл дневную форму.

— Здесь же написано: ложное срабатывание.

Слово он пропустил.

— Написано иначе, — сказал Арун.

Дежурный поднёс лист к лампе.

— Всё равно, значит, аппарат уже делал такое сам.

Михаил мог объяснить разницу. Мог рассказать о неполном журнале, о редком отказе, о том, что вероятность не равна причине. Днём он именно для этого оставил себе маленькое слово.

— Оставляем открытым, — распорядился Арун. — Ставим человека до утра. Все команды только через диспетчера и с повтором номера линии.

Никто не спорил.

Под переносной лампой дневная запись выглядела аккуратнее свежего разрыва на пломбе.

— Ложное срабатывание, — повторил кто-то уже у двери.

Михаил промолчал.

Глава 5

Старая дорога к Belle Rive, ночь 15 февраля 1994 года.

Дитер Хан увидел человека, которого через три дня газета назовёт Touni.

Пятидесятивосьмилетний немецкий орнитолог много лет приезжал на Маврикий один и записывал время, направление и погоду раньше впечатлений. Этой ночью полевой журнал не успевал за глазами.

Тогда имени ещё не было. Был рассказ водителя о голом воре, произнесённый с улыбкой, и старая дорога, по которой Дитер возвращался к Belle Rive после проверки места наблюдений.

После циклона дорогу трудно было узнать. Ветки лежали на обочине, канава разлилась, ограждение фермы провисло к земле. Дитер ехал медленно, отмечая повреждения с той же тщательностью, с какой следил за птицами.

Очки держались на одном заушнике. Второй он закрепил тонкой проволокой, но линза сидела чуть выше другой. Без них Дитер различал ночью только свет и движение; с ними — свет, движение и уверенность, что различает больше.

Дворники оставляли посередине стекла чистую дугу, а справа тянули воду тонкой полосой.

Фигура появилась у дальнего края фар.

Сначала Дитер увидел плечо. Потом спину, две ноги и руку, которой человек прикрывал бок. Он бежал босиком, почти беззвучно, кожа блестела. Одежды Дитер не различил.

Человек пересёк дорогу и ушёл вниз, туда, где канава и кусты сливались в одну тёмную полосу.

Дитер нажал на тормоз.

Дворник прошёл по стеклу. На секунду вода закрыла правую часть обзора.

Из кустов вышла большая чёрная собака.

Она появилась не там, где исчезло плечо, а на несколько метров дальше. Но машина ещё двигалась, фары меняли угол, и расстояние сложилось внутри одного короткого движения. Собака остановилась на дороге, повернула голову к свету и побежала вдоль обочины.

Человека больше не было.

Дитер выключил мотор. Дождь постукивал по крыше. Он поправил очки, протёр стекло ладонью изнутри и вышел с фонарём.

На дороге не осталось никого. В канаве двигалась вода. За повреждённой оградой лаяли другие собаки.

Он прошёл до места, где видел фигуру. Мягкая земля сохраняла слишком много следов: ботинки, лапы, шины, вода. Луч фонаря выхватывал их по одному и не показывал связи.

Дитер вернулся в машину и открыл полевой журнал.

Погода. Направление. Скорость машины. Время по наручным часам. Он записал человека, затем собаку. Между двумя существительными поставил черту. Подумал и заменил её стрелкой.

Стрелка точнее передавала его память о нескольких секундах: одна фигура исчезла из света, другая будто продолжила начатое движение.

Камера лежала в чехле на заднем сиденье. Дитер не стал снимать пустую дорогу.

Перед тем как тронуться, он ещё раз посмотрел в зеркало. За машиной не было ни человека, ни собаки.

Дитер включил передачу и медленно выехал на дорогу.

Belle Rive, утро 19 февраля 1994 года.

Гостиничный менеджер попросил Дева не называть имя свидетеля.

— Господин Хан приезжает много лет. Он серьёзный орнитолог. Если зарубежные агентства напишут, что наш гость видел чудовище…

— Я приехал не к агентствам.

— Именно поэтому мы позвонили вам.

Дев не уточнил, что к Сарите полиция приехала не так быстро и не по просьбе отеля.

Дитер ждал в пустом углу бара. Перед ним лежали журнал, карта и очки с проволокой на заушнике. Газету он сложил заголовком внутрь.

— Я не видел чудовища, — сказал он. — Я видел изменение.

— Опишите последний момент, когда вы видели человека.

Дитер нахмурился.

— Он пересёк дорогу.

— Потом?

— Исчез за кустами.

— В этот момент вы ещё видели его тело?

— Нет.

— Первый момент, когда увидели собаку?

Дитер показал на карте точку дальше по дороге.

— Здесь.

Юсуф положил рядом чистый лист и нарисовал две отметки.

— Между ними вы видели что-нибудь?

— Воду на стекле. Кусты. Я тормозил.

Менеджер попытался вмешаться:

— Но интервал был секунды.

— Тем более стоит его измерить, — сказал Дев.

Они осмотрели машину. Правый дворник действительно оставлял широкую полосу. С водительского места канава исчезала за кустами, а повреждённая фермерская ограда была видна только после того, как автомобиль проходил несколько метров.

Дитер снял очки и прищурился, хотя Дев стоял на расстоянии вытянутой руки.

— Силуэт человека я различал, — сказал он. — Лица нет. Но две ноги — да.

— Я не сомневаюсь, что вы видели человека.

Это удивило его сильнее любого возражения.

— И собаку?

— И собаку.

На старую дорогу они приехали ближе к полудню. Солнце делало ночную сцену неприлично простой. Между местом, где Дитер видел человека, и местом появления собаки было несколько метров твёрдого покрытия, канава и разрыв в ограждении.

Юсуф спустился к воде. В мягкой земле сохранились фрагменты босых следов: пятка, соскользнувшая ступня, пальцы на подъёме. Они уходили вдоль канавы, а не к ферме.

У провисшей сетки лежала шерсть. Собачьи отпечатки начинались внутри ограждения и выходили к дороге с другой стороны кустов.

— Они могли встретиться здесь, — сказал Дитер.

— Могли, — ответил Дев. — Но следы не требуют этого.

Юсуф поставил машину примерно там, где она была ночью. Дитер сел за руль. Дев прошёл человеческим маршрутом; Юсуф вышел через ограду. Из машины одного не было видно, когда появлялся другой.

Повтор занял меньше минуты.

Дитер долго смотрел на пустой участок между ними.

— Я запомнил это как одно движение.

— Так и запишите. Только без одного тела.

Он открыл журнал. Стрелку между словами не стёр, а подписал рядом: «человек исчез из поля зрения; затем появилась собака».

— Это точнее, — сказал Дитер.

По его голосу нельзя было понять, стало ли ему спокойнее.

Менеджер спросил, можно ли теперь официально опровергнуть историю.

— Можно сказать, что мы нашли два разных маршрута, — ответил Дев.

— Люди этого не запомнят.

— Повторите, когда спросят ещё раз.

Юсуф уже шёл вдоль канавы. Человеческие следы сохранились дальше — неясные, перебитые водой, но направленные от дороги к пустующей хозяйственной постройке.

— Собака вернулась на ферму, — сказал он. — Человек пошёл туда.

Дев посмотрел на постройку.

Он пошёл следом за Юсуфом.

Фермер нашёл собаку раньше, чем полиция дошла до постройки.

Собака сидела под телегой, мокрая и голодная. На повреждённой сетке осталась её шерсть. Фермер показал место, где ветер вырвал нижнее крепление.

— Она всегда выходит к дороге, если может, — сказал он. — Там люди бросают еду.

Человеческий путь шёл дальше по канаве. Вода стёрла большую часть следов, но у подъёма к хозяйственной постройке сохранилась босая пятка и длинная полоса скольжения.

Дверь держалась на одном шарнире. Внутри пахло стоячей водой, кокосовым маслом и мокрой тканью.

Старый матрас, две пустые бутылки, несколько банок, рубашка, которую пытались сушить на проволоке. Здесь кто-то ночевал.

Юсуф нашёл под листом жести жестяную коробку.

В ней лежали зажигалка, две дешёвые заколки, карманное радио без крышки и браслет с погнутой застёжкой.

Дев не тронул вещи руками. Записал положение, попросил Юсуфа сделать снимок и только потом переложил браслет в пакет.

Описание Сариты было коротким: светлый металл, плоские звенья, одна застёжка держится хуже другой. Найденный браслет совпадал во всём, вплоть до застёжки. Только лежал он далеко от дома Сариты.

— Значит, это он, — сказал фермер у двери.

— Кто?

— Человек, которого видел немец.

— Возможно.

— А кто ещё принёс бы сюда краденое?

Дев посмотрел на следы нескольких обувных подошв у входа. После циклона постройкой пользовались не один раз. Браслет связывал место с домом Сариты; путь связывал место с дорогой. Имени у связи пока не было.

В коробке нашли ещё две вещи из недавних заявлений. Всех краж они не объясняли, но постройка уже не казалась случайным убежищем.

Юсуф отметил ближайшие пешие тропы, автобусную остановку и людей, которые могли знать склад. Список получился длиннее, чем хотелось.

— Газете скажем про собаку? — спросил он.

— Скажем, если спросят.

— Про браслет?

— После опознания.

Сарита узнала вещь вечером. Сразу показала на застёжку.

— Я сама её погнула. Она открывается, если нажать здесь.

Дев нажал через пластик. Застёжка поддалась.

— Это мой, — сказала Сарита. — Теперь найдите того, кто решил, что может взять.

Браслет убрали в маленький полицейский пакет.

Глава 6

Belle Rive, восточное побережье, утро 20 февраля 1994 года.

В Belle Rive свет возвращался по расписанию, которого гостям не показывали.

Мирей Жозеф, руководительница гостиничной прачечной, знала его по звуку генератора. За годы работы в Belle Rive она научилась слышать в этом гуле порядок следующей смены. Перед включением генератор опускал голос, будто собирался заглохнуть, потом набирал ровный тяжёлый гул. На втором этаже оживали коридорные бра. В прачечной начинала работать одна машина из трёх. На кухне повар кричал, какие холодильники включать первыми.

Через двадцать минут часть нагрузки снова снимали.

Мирей подстраивала под каждый отрезок работу: что успеют отнести наверх, пока есть свет, что придётся делать у окна.

Утром европейский мужчина остановил двух горничных и спросил, почему у картин есть свет, а в ванной нет горячей воды. Женщины поняли половину английского и кивнули. Он принял это за безразличие.

— Лампа берёт меньше, чем насос, — объяснила Мирей.

— Тогда выключите лампы.

— Я просила.

— И что?

— Менеджер считает тёмный коридор опасным.

— А холодная вода?

— Неприятна.

Мужчина разницы не услышал. Мирей пошла дальше: спорить можно было сколько угодно, насос от этого не включался.

У служебного входа ждали хлеб, лёд и расписание автобусов. Один сотрудник взял два длинных багета и попросил третий.

— Вчера тебе хватило двух.

— Вчера дома было пять человек. Сегодня девять.

— Откуда ещё четыре?

— У них крыша ушла.

Мирей дала третий. Возле имени поставила короткую черту: завтра он получит меньше, если родственники смогут вернуться.

В металлическом ведре таял лёд. Кухня отдала еду, которую не могла безопасно оставить до ночи. Мирей распределяла контейнеры по длине дороги и числу людей дома. Один работник отказался от своей порции в пользу соседей; она молча переставила коробку.

Женщина из прачечной просила отпустить её до двух: поздний автобус был последним на её маршруте и после циклона высаживал людей в пяти километрах от дома. Мирей поменяла смены и получила дыру вечером.

— Кто закроет?

— Я вернусь.

— После какого автобуса?

Женщина не ответила. Мирей записала собственную фамилию.

В ресторане тот же хлеб подавали нарезанным на одинаковые ломтики. Гости обсуждали, стоит ли отелю экономить масло. За дверью служебного коридора человек прижимал к груди три целых багета, чтобы не сломать их в автобусе.

На стойке лежали два списка телефонных вызовов: гости и сотрудники. Швейцарский финансист Томас Келлер из номера 312 стоял третьим в первом и всё равно позвонил раньше.

— Освободилась линия для встречи о восстановлении, — сказал администратор.

— Линии не знают, о чём встреча.

— Распорядился менеджер.

Мирей не спорила. Записала время. Потом поставила звонок сотрудницы семье в деревне первым во втором списке: к семи уже темнело, сосед с работающим телефоном запирал лавку, и связь исчезала до утра.

Жена Томаса, Люси Келлер, подошла к стойке с гостевым номерком.

— Муж был третьим.

— Среди гостей.

— Почему списки разные?

— Если сделать один, гости спрашивают, почему персонал звонит раньше. Персонал спрашивает, почему гости говорят дольше.

Женщина внимательно прочитала оба листа.

— А кто решает?

— Я записываю, кто будет злиться. Решают выше.

Люси ещё раз посмотрела на оба списка и отошла от стойки, ничего не попросив для мужа.

В холле без звука шла Олимпиада. Люди в тяжёлых куртках падали в снег и снова вставали. Двое гостей требовали записать вечерний спорт на VHS; сотрудник объяснял, что кассеты нужны ещё для новостей и правительственных сообщений.

— Сотрите вчерашнее, — сказал один.

— Для вас оно вчерашнее, — ответил сотрудник. — Некоторые ещё не видели.

Мирей оставила решение администратору. Ей нужно было внести в журнал повреждённую дверь служебного общежития. Накануне жалобу горничной не записали, потому что на странице уже стояла жалоба европейского гостя на шум генератора.

— Откройте новую строку, — сказала Мирей.

— Это внутреннее.

— Дверь внутренняя. Ветер приходит снаружи.

Администратор записал.

Жена швейцарца помогла сотруднице поднять коробку с пустыми бутылками. Мирей сказала:

— Осторожно, там стекло.

— Поэтому держу снизу.

Они поставили коробку на тележку. Люси кивнула сотруднице и пошла дальше.

Её муж закончил звонок и сразу открыл деловую папку. На обложке Мирей успела увидеть название проекта у восточного побережья. Он заметил взгляд и повернул папку.

— Люси, идём, — сказал он жене.

Название Мирей почти сразу забыла. Зато запомнила, как Томас прижал документы к груди, поднимаясь по лестнице, хотя свободной рукой не поддержал жену.

Генератор снова изменил тон. Свет в холле погас, телевизор сжал белый склон до точки и исчез.

У служебной двери люди выходили с целыми багетами.

В ресторан уже несли следующую корзинку одинаковых ломтиков.

Перед ужином Томас Келлер пересчитал страницы трижды. Швейцарский фонд, который он представлял, обсуждал мостовое финансирование нового курорта; поездка считалась отпуском только для тех, кто не видел папку.

Люси сидела у окна номера 312 и делала вид, что читает. Когда-то она работала в банковском праве и узнала привычку: перед сложными переговорами муж сперва проверял комплект. Подписи. Нумерацию. Вложения. Возможность позже доказать, какой лист кому передали. Содержание он к этому времени обычно знал почти наизусть.

— Ты говорил, встреча неформальная.

— Неформальная встреча тоже может закончиться решением.

Он раскрыл приложение, дошёл до середины и остановился. Один подписанный лист вынул, сложил в отдельный конверт и убрал во внутреннее отделение портфеля.

— Почему разделяешь комплект?

— Не держу все гарантии в одном месте.

Ответ звучал разумно, но от кого он страховался?

Томас ушёл в ванную. Люси подошла к столу.

На верхнем листе оставались ссылки на государственную подъездную дорогу, приоритетное снабжение электричеством и сроки урегулирования земельных интересов. Формально это был всего лишь набор условий, без которых курорт не получал финансирования. Приказом или признанием документ не выглядел.

Она успела прочитать номер приложения и два абзаца. Томас вернулся раньше, чем должен был.

— Я просил не устраивать сегодня юридический семинар.

— Я прочла заголовок.

— Тогда ты знаешь меньше, чем думаешь.

— А ты рассказываешь меньше, чем знаешь.

Он закрыл папку.

Люси умела узнавать этот ответ. После него Томас обычно закрывал папку, а она находила другой вопрос. Сегодня он даже не поднял глаз.

На ужин они пришли вместе.

Землевладелец и инвестор Жерар де Вилье встретил их у отдельного стола. Рядом уже сидели министр Прем Будху и его советник Викаш Найкен. Все приехали порознь. За столом они скорее напоминали людей с пересекающимися интересами, чем заранее сговорившуюся компанию: де Вилье раздражался из-за сроков, Будху — из-за газет, Найкен почти не говорил и следил, кто отвечает вместо кого.

Сначала обсуждали настоящее восстановление: дороги, топливо, повреждённые линии, гостиничных работников, которые не могли добраться на смену. Затем те же слова начали означать будущий проект.

— Если подъезд не войдёт в текущую программу, мы потеряем сезон, — сказал де Вилье.

— Текущая программа для разрушенных дорог, — ответил Будху.

— Эта дорога даст работу району.

— Когда будет построена.

Томас раскрыл папку.

— Финансирование зависит не от политического обещания, а от подтверждённого доступа.

— Подтверждение можно оформить поэтапно, — сказал Найкен.

— Банк не кредитует этап намерения.

Люси слышала знакомый язык. Землю предстояло «урегулировать», для отеля — обеспечить «непрерывность экономически значимого потребителя». О том, у кого выкупят участки и кто получит свет позже, не говорили.

Де Вилье заметил её внимание.

— Госпожа Келлер тоже работает в финансах?

— Когда-то, — ответил Томас.

— В банковском праве, — уточнила Люси.

Найкен впервые посмотрел прямо на неё.

— Тогда вы понимаете, как документы иногда мешают людям действовать быстро после бедствия.

— Обычно они мешают потом утверждать, что никто не знал условий.

Томас положил ладонь на край папки.

— Люси.

Де Вилье улыбнулся так, будто она оживила ужин. Будху занялся бокалом. Найкен не улыбнулся.

Разговор перешёл к землевладельцам у Anse du Levant. Де Вилье называл их долей неподтверждённых участков. Будху — семьями, с которыми надо договориться. Найкен — задержкой, которую нельзя оставлять без управления.

— Как именно управлять? — спросила Люси.

Томас ответил раньше остальных:

— Юридически.

Возможно, он действительно намеревался ограничиться юридическими средствами. Но отдельный лист лежал в портфеле, а остальной комплект — перед людьми, которым он не доверял.

Официант подошёл сменить тарелки. Все замолчали. Когда он ушёл, де Вилье заговорил о погоде.

Томас попросил Люси заказать кофе в баре.

— Я могу заказать здесь.

— Нам нужно десять минут.

— Кому — вам?

— Проекту.

Она встала, ещё не решив, что делать с услышанным.

У выхода Люси оглянулась. Томас вынул приложение, но отдельный конверт оставался в портфеле. Де Вилье наклонился к страницам. Будху держался дальше. Взгляд Найкена всё время возвращался к месту, где должна была лежать следующая страница.

В номер Томас вернулся поздно. Снова пересчитал комплект и убрал его в сейф. Отдельный лист оставил в портфеле.

— Всё прошло хорошо? — спросила Люси.

— Никто ничего не подписал.

— Я спросила не это.

— Тогда спроси точнее.

Она могла назвать дорогу, электричество, землю и отсутствие страницы. Вместо этого сказала:

— Завтра мы уезжаем?

— Пока нет.

Томас лёг и выключил лампу.

Люси лежала с открытыми глазами. Она видела, как он вынул страницу, ещё до ужина.

Belle Rive, ночь на 21 февраля 1994 года.

Первый удар по стеклу Люси приняла за ветку.

Потом вспомнила, что балкон был на третьем этаже и ближайшие деревья заканчивались ниже.

Пауза.

Второй удар.

Такая же пауза.

Третий.

Томас лежал спиной к окну.

— Ты слышал?

— Что?

— Кто-то стучит.

— На балконе?

Он не спал; в голосе слышалось только недоверие.

Номер отражался в стекле ярче ночи. Люси видела собственную рубашку, край кровати, закрытый сейф. За ними существовала только чёрная поверхность.

Она подошла ближе и выключила лампу у кресла.

Отражение исчезло.

На балконе стоял мужчина.

Сначала Люси увидела руку у стекла. Потом плечи, блестящие от дождя или масла, и тёмную ткань, закрывавшую нижнюю часть лица. Он находился в двух шагах от неё — снаружи двери, которую заперли изнутри.

Люси отступила.

Мужчина не бил стекло и не пытался открыть замок. Показал на ручку. Коротко, нетерпеливо. Он ждал, что его впустят.

— Томас.

Муж уже стоял. Его взгляд первым делом метнулся к сейфу.

— Не включай свет, — сказал Томас.

— Почему?

— Просто не включай.

Мужчина повторил жест. Над тканью были видны глаза — трезвые, сосредоточенные.

Люси протянула руку к выключателю.

— Не надо, — сказал Томас.

Она включила.

Свет вспыхнул, просел вместе с генератором и выровнялся. Мужчина закрыл лицо, отступил к краю балкона и поднял руки выше. На мгновение Люси увидела пальцы на верхнем карнизе.

Он ушёл вверх.

Поднялся за верхнюю раму, туда, где по видимому фасаду не было пути.

Люси подбежала к стеклу.

Балкон был пуст. Перила мокрые. За ними — три этажа воздуха и тёмный сад.

Томас схватил её за плечо и оттащил.

— Не открывай.

— Я не собиралась.

Он проверил замок. Потом сейф. Документы лежали внутри. Томас пересчитал их быстрее, чем Люси успела спросить.

— Всё на месте, — сказал он.

Она знала, что один лист отсутствовал ещё с вечера.

— Кто это был?

— Сотрудник. Розыгрыш. Кто-нибудь услышал эту газетную чушь.

— Сотрудники ходят по фасаду третьего этажа?

— Значит, с крыши.

Ответ пришёл слишком быстро.

Люси взяла телефонную трубку.

— Не звони.

— В полицию?

— Сначала администрации. Нам не нужен скандал.

— Человек стоял на нашем балконе.

— И ничего не сделал.

— Он ждал, что мы откроем.

— Не мы.

Томас замолчал.

— Кто? — спросила Люси.

— Я имел в виду, что он мог ошибиться номером.

Она нажала кнопку стойки. Линия не сразу дала сигнал.

— Люси, послушай. Если сюда приедет полиция, они начнут задавать вопросы о встрече. О документах. Это местная история, и лучше дать отелю разобраться.

— Ты боишься не того человека.

— Я боюсь последствий.

— Каких именно?

Он не ответил.

На стойке наконец подняли трубку. Люси назвала номер и попросила вызвать полицию.

Томас продолжал объяснять, почему этого не следовало делать, когда звонок уже приняли.

За стеклом дождь стекал по следам пальцев. Люси не знала, принадлежали ли они ночному человеку или кому-то, кто мыл окно днём.

Три удара больше не повторились. Лицо мужчины уже расплывалось в памяти, а равные паузы между ударами Люси могла воспроизвести без ошибки.

Пока отель решал, можно ли впустить полицию в номер, Дев и Юсуф ждали в баре.

На телевизоре без звука повторяли Олимпиаду. Сотрудник вынул спортивную кассету из видеомагнитофона, подписал её карандашом и поставил на полку. Другую кассету вставил в магнитофон за стойкой.

Музыка началась несколькими спокойными тактами до голоса.

Дев перестал писать.

Ручка остановилась на середине строки. Он посмотрел на магнитофон так, как смотрел на предмет, оказавшийся не в том месте.

— Сделайте тише, — сказал он.

Сотрудник убавил звук.

— Мешает? — спросил Юсуф.

— Опросу.

Они пока никого не опрашивали.

Юсуф ничего не сказал. Дев снова провёл ручкой по строке, но несколько секунд не оставлял следа.

Менеджер принёс первые записи охраны. В журнале стояло, что выход на крышу закрыт с вечера. На отдельном листе перечислялись люди, поднимавшиеся туда после циклона: антенна, сорванный лист кровли, вентиляция, бак с водой. Времена совпадали не все.

— Кто проверял замок сегодня? — спросил Дев.

— Охрана.

— Имя?

Менеджер назвал сотрудника.

— Он здесь?

— Ищут.

— Значит, пока у нас есть только запись о проверке. Самого проверявшего ещё нет.

Менеджер не оценил формулировку.

В номер их допустили через двадцать минут. Люси Келлер рассказала о звуке, фигуре, жесте и движении вверх. Дев возвращал её к порядку каждый раз, когда Томас пытался назвать происходящее розыгрышем.

— Что было первым?

— Удар.

— Сколько?

— Три.

— Паузы?

Люси показала рукой. Одинаковые.

Юсуф вспомнил карточку в кармане. Точный ритм не печатали. Откуда его знала иностранная туристка?

— Вы читали первичный полицейский рапорт? — спросил он.

— Я читала газету.

— Там не было числа.

Томас вмешался:

— Половина острова уже повторяет эту историю.

— Поэтому я спрашиваю, откуда вы знаете конкретную деталь.

— Она её услышала.

— Это один возможный источник.

Дев посмотрел на Юсуфа и едва заметно кивнул: записать отдельно.

Балконная дверь была заперта изнутри. На наружной стороне стекла оставались смазанные следы, непригодные для опознания. Перила мокрые, на верхнем краю — свежая царапина среди старых.

— Что пропало? — спросил Дев.

— Ничего, — быстро сказал Томас.

Люси повторила:

— Из того, что я видела, ничего.

Юсуф отметил разницу. Дев тоже, но пока не спросил.

На крыше замок оказался цел. Ключ подходил плохо, дверь можно было не дожать до конца. Журнал утверждал большую определённость, чем петли.

С ними поднялись менеджер, охранник и Мирей Жозеф. Последнюю позвали потому, что она знала, какие служебные двери после циклона перестали закрываться и кто действительно ходил наверх.

— Я не веду журнал охраны, — сразу сказала Мирей.

— Их журнал пока отложим, — ответил Юсуф. — Покажите нам само здание.

Она показала проход к вентиляционному коробу, старую лестницу и участок, где после ремонта перегородили коридор. Официальный план, разложенный менеджером на ящике, не совпадал с дверями вокруг них.

— Здесь стена, — сказал Дев, проводя пальцем по бумаге.

— На бумаге, — ответила Мирей.

За бывшей стеной начинался узкий служебный переход. Он выводил к технической галерее, но не давал прямого пути на балкон 312. Дальше мешали закрытая решётка и участок фасада, который с крыши не просматривался.

— Человек мог уйти сюда? — спросил Юсуф.

— Мог подняться на крышу, — сказала Мирей. — Как попал к конкретному окну, не знаю.

Охранник уверял, что посторонний не прошёл бы служебными зонами незамеченным. Мирей спросила, заметил ли он двух работников, ночевавших в прачечной из-за отсутствия автобуса. Охранник не знал, что они там.

— Запишем, что вы не заметили посторонних, — сказал Дев. — Про невозможность пока рано.

Юсуф проверил крепления, прикинул расстояния между дверями. Полного маршрута это не дало.

Они вернулись в бар под утро. Музыкальная кассета уже закончилась. Дев не посмотрел на магнитофон.

Юсуф заполнил две строки: ; .

Менеджер прочёл через плечо.

— То есть вы ничего не нашли.

— Нашли возможный доступ на крышу. До балкона маршрут пока не восстановили, — сказал Юсуф.

Дев коротко кивнул.

Мирей сложила старый план.

— Планы старше половины коридоров, — сказала она.

Часть II — ENN LAVWA. Глава 7

Порт-Луи, перед рассветом 21 февраля 1994 года.

Когда Юсуф вернулся из Belle Rive, на доске уже стояло число семнадцать.

Дежурный вывел его белым мелом так крупно, что последняя семёрка загнулась у края. Под числом кто-то успел написать: .

Юсуф снял влажный китель и повесил его на спинку стула. От ткани пахло дождём, гостиничным генератором и старым дымом. Края бумаг на столе шевелились под вентилятором.

— Семнадцать нападений? — спросил он.

— Семнадцать сообщений, — ответил дежурный. — Пока.

Юсуф стёр с доски одно слово. Число оставил.

На столе лежали листы трёх размеров, заполненные четырьмя почерками. Одно сообщение приняли по городской линии. Другое передал соседний участок. Третье принёс мужчина, услышавший историю от сестры водителя. В каждом упоминалось ночное существо, но только в двух был человек, утверждавший, что видел его сам.

Юсуф взял стопку чистых карточек. Провёл пять вертикальных линий: время приёма, заявленное место, способ передачи, возможность повторного разговора, источник знакомства с историей.

Там, где в записи не было ответа, он оставлял пустое место.

— Этот звонил сам, — сказал один из дежурных, заглядывая через плечо.

— Сам видел?

— Сам звонил.

— Я спрашиваю другое.

Дежурный потёр красные глаза.

— Он сказал, что женщина кричала.

— Он слышал её рядом или в трубке?

— Не помню.

Юсуф удержался от прочерка. Пустая графа раздражала: строка оставалась незаконченной.

Три верхних сообщения казались одинаковыми, пока он не разложил путь каждого: прямой звонок, пересказ соседнего участка, человек у двери, говоривший со слов родственницы. Все три могли восходить к одному рассказу.

У телефона дежурный уже отвечал следующему участку:

— Да, у нас семнадцать случаев.

Юсуф протянул руку. Дежурный прикрыл трубку ладонью.

— Что?

— Сообщений.

— Им всё равно нужна цифра.

— Тогда дайте точную.

Дежурный исправился. На другом конце переспросили, отправлять ли патруль по каждому адресу. Юсуф услышал раздражённый ответ. По семнадцати адресам уже могли постучать до проверки.

Он подписал верх карточки: . Потом зачеркнул. Эта фраза звучала как инструкция человеку, который и без неё должен был думать. Вместо неё добавил графу: .

Юсуф помечал карточки карандашами. Синяя точка означала, что источник назван. Красная черта — что с человеком можно поговорить снова. Обычный графит оставлял там, где происхождение рассказа не установлено.

У шестой карточки дежурный возразил:

— Я записал именно так.

Он ткнул пальцем во французскую фразу, уже появившуюся в газете. Та же фраза стояла ещё на двух листах.

— Они все говорили на французском?

— Один — на креольском. Второго передали из другого участка. С третьим говорил не я.

— Тогда одинаковые здесь наши слова, не их.

— Ты хочешь сказать, я придумал?

Чем сильнее Юсуф боялся обидеть человека, тем официальнее становился его голос.

— Я хочу сказать, что перевод выполнен в дежурной части. Это нужно отметить с уважением к вашей работе.

— Вот теперь точно звучит как обвинение.

Юсуф подвинул ему карточку.

— Напишите сами: «перевод при приёме». Я не меняю ваш текст.

Дежурный ворчал, но написал.

На девятой карточке время стояло точное, а место — «за старой дорогой». На десятой место было названо до дома, зато время определялось словами «когда снова заработал свет». Юсуф оставил обе записи как были: часы дежурной части показывали, когда приняли сообщение, а не когда что-то случилось.

Он поймал себя на том, что третий раз читает одну строку. Буквы расползались, будто мокрая разметка под колёсами. Юсуф встал, умыл лицо над раковиной и вернулся к карточкам.

Юсуф перебирал семнадцать сообщений. У трёх были доступные очевидцы. У пяти — люди, готовые повторить только чужой рассказ. Два могли относиться к одному месту, хотя назывались соседние дороги. Одно поступило лично, а в устной сводке смены его уже называли телефонным вызовом.

Переносной кассетник принесли вместе с кружкой холодного чая. Записывать звонки начали не с первого ночного вызова, а после того, как дежурные заметили повтор. Ранние голоса остались только в их памяти и почерке.

— Вот этот, — сказал дежурный. — Последний.

Юсуф нажал клавишу.

Сначала прошёл шорох. Потом женский крик — короткий, хриплый, оборванный так резко, будто кто-то прижал ладонь к ленте. Следом мужчина спокойным голосом сообщил, что женщина звонила во время нападения и линия прервалась.

Слов женщины на записи не было. Обрыв существовал только в рассказе мужчины.

Юсуф перемотал небольшой участок и включил снова. Крик закончился на том же дыхании.

Он попросил дежурного вслух повторить, что тот слышал до включения записи. Мужчина помнил звонившего, короткий треск и крик. Был ли до крика женский голос, он не помнил.

— Значит, не было? — спросил другой полицейский.

— Значит, он не помнит, — ответил Юсуф.

Юсуф записал ответ дежурного и отметил, с какого вызова начали запись.

— Есть ещё?

Дежурный достал две кассеты. На одной запись начиналась позже, на другой голос тонул в треске. Крик всё равно совпадал — не просто по длине, а по неровному вдоху перед последним звуком.

Юсуф положил рядом три карточки. Заявленные места находились в разных районах. У одного звонка свидетеля можно было найти, у двух — пока нет. Одинаковая запись могла переходить из рук в руки; по ней нельзя было решить, сколько людей стояло за звонками.

— Что у нас? — спросил Питчен от двери.

Он вошёл без пиджака, с папкой утренней сводки под мышкой. Посмотрел сперва на доску, потом на разложенные карточки.

— Семнадцать сообщений, сэр, — сказал Юсуф.

— Я вижу число.

— Число не показывает, сколько было событий.

Питчен поднял одну карточку, прочёл пустые графы и положил обратно.

— К утреннему совещанию мне нужно одно дело. Одна волна, один номер, один ответ ведомства.

— Разумеется, сэр.

Дежурный скрыл улыбку: он уже знал, что у Юсуфа это слово часто предшествовало отказу.

— С уважением, общий номер не установит общий источник.

— Номер ничего не устанавливает. Он позволяет найти папку.

— Тогда отдельные карточки останутся приложениями.

— Семнадцать приложений к пяти строкам сводки?

— Если в пяти строках останется слово , сэр.

Питчен положил ладонь на общую папку. На первой странице сводки Юсуф видел перечень адресатов: штаб восстановления, районные администрации, министерский секретариат. Напротив каждого оставили место для утреннего ответа. У Питчена покраснели глаза, на рукаве засохло пятно от кофе. Общая формулировка была ему нужна; Юсуф видел это. Но не знал, что она скроет, пока не будут заполнены приложения.

— Если тебе нравится заполнять приложения перед рассветом, я не буду мешать.

— Благодарю, сэр.

Питчен подошёл к доске и снова дописал под числом слово, но другое: .

— В сводке будет семнадцать. На утреннем совещании не станут слушать лекцию о пустых графах.

— Пустые графы не для сводки.

Питчен задержал на нём взгляд.

— Потому и оставляю тебе карточки.

Он забрал общую папку. Юсуф сам любил номера: по ним можно было найти нужный лист. Карточки остались у него.

На одной карточке путь сообщения был записан необычно подробно. Дежурный соседнего участка не знал номера аппарата, зато помнил, что звонивший ссылался на людей из очереди у работающего телефона возле аптеки в Лалмати. Один из них мог подтвердить, кто держал трубку, или хотя бы кто стоял рядом.

Юсуф позвонил в соседний участок. Линия дважды хрустнула и один раз пропала совсем. Там смогли повторить только фамилию человека, который передал рассказ, и ориентир возле аптеки. Сам человек ушёл домой. Обратного номера не оставил.

Юсуф пока не знал, откуда звонили. Зато мог расспросить человека у аптеки.

Юсуф отметил, с кем поговорить сначала и на кого тот ссылался.

Отец на почтовой сортировке начинал с мешка, в который попало письмо без обратного адреса. Юсуф подумал, что сейчас делает примерно то же самое.

Юсуф переписал аптеку на отдельный лист. За кассетами ещё предстояло заехать домой.

Вентилятор поднял углы карточек. Юсуф придержал их ладонью.

Он собрал карточки по порядку, оставив незаполненные графы как есть.

Порт-Луи, дом семьи Элахи, до рассвета 21 февраля.

Юсуф вошёл так тихо, что мать услышала его прежде, чем он успел закрыть дверь.

Она сидела у швейной машины с погашенной лампой и складывала детскую рубашку. Стол после iftar уже убрали. Под крышкой у стены ждала одна тарелка.

— Я только за кассетами, — прошептал Юсуф.

— В доме люди спят, а не полиция.

— Поэтому я шепчу.

— Полиция шепчет громче всех.

Она показала наверх и приложила палец к губам.

— Коробка под кроватью. Не наступи на ребёнка.

Дверь маленькой комнаты была открыта.

Юсуф остановился на верхней ступеньке. Он сам поставил эту дверь прошлым летом и всё ещё собирался купить замок. Проводку планировал закончить после Ramadan. Два года каждый лишний лист кровли, мешок цемента и подержанное окно означали одну и ту же будущую вещь: место, где его бумаги останутся там, где он их положил.

Теперь на полу лежали три матраса.

Дети спали поперёк комнаты, потому что вдоль стены стояли коробки с одеждой. На его столе аккуратно сложили рубашки и школьные тетради. Магнитофон переставили на подоконник, подальше от ног. Никто ничего не сломал. Наоборот, помещение устроили разумно — так, чтобы больше людей поместилось в самом сухом свободном месте дома.

В углу пахло влажной тканью. С крыши родственников вода всё ещё лилась в две комнаты, и дети там засыпали под звяканье тазов. Юсуф сам видел раскрытый ветром край кровли.

Под кроватью нашлись кассеты. Чистые лежали справа, старые — слева. На верхней старой коробке трижды перечеркнули разные подписи: музыка, футбол, юмористическая передача. Когда-то Юсуф записал поверх всего собственное объявление строгим голосом радиоведущего и заставил двоюродных братьев ждать песню, которой на ленте уже не было.

Тогда они потребовали вернуть им потраченную тишину. Юсуф выдал по две минуты следующей передачи и объявил это окончательным решением комиссии. Мать смеялась снизу и просила комиссию вынести мусор.

Юсуф переложил старую кассету к личным записям и взял четыре чистых коробки. На всякий случай проверил защитные язычки. Два были целы, на двух их уже выломали, чтобы запись не стёрли. Последние он вернул под кровать: под чистой наклейкой вполне могла остаться старая запись.

Один из мальчиков во сне перевернулся. Юсуф поймал коробку прежде, чем она задела бетон.

Мать стояла на лестнице.

— Здесь сухо, — сказала она. — У них вода над кроватями. Как только починят крышу, всё унесут.

— Я хотел провести сюда проводку, — начал Юсуф.

— Сейчас?

— Нет. После поста. Я только… мои бумаги…

Юсуф хотел попросить освободить стол. Посмотрел на спящих детей и вместо этого потянулся за кассетами.

Мать подошла к подоконнику и проверила, устойчиво ли стоит магнитофон.

— Его никто не трогал. Я сказала детям.

— Не в магнитофоне дело.

Она ждала.

Юсуф мог сказать: эта комната нужна мне. Мог добавить: не сегодня, но после ремонта. Вместо этого он коснулся стены возле двери.

— Здесь провод пойдёт. Нельзя будет ставить коробки вплотную.

— Тогда переставим. Ты покажешь куда.

Она решила задачу, которую он дал ей решить.

— Всё нормально, — сказал Юсуф.

Он освободил край стола от своих старых папок, поставил их под кровать и подвинул коробку с одеждой. Потом выровнял матрас, чтобы угол не заворачивался на проход. Спящий ребёнок вытянул ногу на освободившееся место.

Внизу мать сняла крышку с тарелки.

— Садись.

— Мне надо вернуться.

— Вернёшься после еды.

— У меня встреча после молитвы.

— Значит, ешь до встречи.

Отец вышел из задней комнаты, неся складной стул. Он поставил его между чужими сумками и стопкой кровельных листов, освобождая Юсуфу место за столом.

— На восток сегодня поедешь? — спросил он.

— Возможно.

— Через внутреннюю дорогу спрашивай на каждом посту. Вчера проезд менялся дважды.

— Записано, — сказал Юсуф голосом Питчена. — Дорожная обстановка находится под полным контролем, кроме дорог и обстановки.

Отец фыркнул. Мать ткнула сына ложкой в плечо.

— Не изображай начальника, пока ешь мою еду.

Юсуф улыбнулся. Дома фраза приходила быстрее, чем на службе.

Отец всю жизнь сортировал почту по маршрутам. Теперь он сел напротив и начал перечислять, кому утром нужна вода и кто обещал помочь с крышей. Мать поправила его: одна семья уже получила канистры, другой человек не сможет приехать из-за машины. Разговор шёл о том, как прожить следующий день.

Юсуф ел слишком быстро. Еда остыла после iftar, но её оставили под крышкой именно для него. Мать подвинула воду ближе и посмотрела так, что он замедлился на два движения ложки.

Наверху скрипнула кровать. Кто-то тихо успокоил ребёнка.

— Им надолго? — спросил Юсуф.

— Пока не будет крыши, — ответила мать.

— Конечно.

Она посмотрела внимательнее.

— Что?

— Всё нормально.

Наверху прошли по бетонному полу, ребёнок закашлялся, скрипнула кровать. Юсуф представлял, как будет сидеть за своим столом с закрытой дверью. Теперь пришлось бы сначала попросить уйти тех, кого он сам пустил в дом.

Он закрыл пустую тарелку крышкой, взял коробку кассет и поднялся.

— Я вернусь, когда смогу.

— Мы знаем, — сказала мать. — Поэтому и оставляем еду.

У двери Юсуф оглянулся. Отец уже переставлял стулья для тех, кто проснётся. Мать вернулась к детской рубашке. Наверху скрипнул матрас, и кто-то снова затих.

Юсуф поставил коробку кассет рядом с тарелкой, застегнул китель и забрал коробку под мышку.

Порт-Луи, двор мечети, раннее утро 21 февраля.

После утренней молитвы имам Рашид Элахи решал, куда отправить две машины.

Одна должна была везти воду в дома с повреждёнными баками. Вторая — пожилых людей и тех, кто после Hollanda не мог добраться до врача или родственников сам. У стены переставляли канистры, на капот положили лист с адресами. Камень у входа ещё оставался влажным.

Рашиду было пятьдесят пять. За годы, когда соседи приносили ему семейные споры раньше, чем вопросы веры, он научился помнить не только сказанное, но и имя человека, который потом должен был жить рядом с обвинённым. Поэтому фамилии на листе он закрывал ладонью всякий раз, когда кто-то склонялся слишком близко.

— Воды мало, — сказал один из добровольцев.

— Тогда не обещай четыре поездки, — ответил Рашид. — Сделай две.

— Люди будут недовольны.

— Люди будут ещё недовольнее, если ты не приедешь.

Рашид переставил две фамилии между машинами. Один водитель знал короткую дорогу, но его машина не проходила там, где вода размыла край. Другой обещал всем сразу и уже опаздывал к первой семье.

Юсуф подождал, пока дядя закончит с водителями. Карточка в нагрудном кармане упиралась углом в грудь. Он успел сменить мокрый китель, но не поспать.

Рашид посмотрел на коробку кассет у него под мышкой.

— Теперь полиция приходит со своей музыкой?

— Чистые.

— Тем более жалко.

Это была домашняя интонация, которой Рашид пользовался только тогда, когда поблизости не ждали от него решения. Тут же к ним подошли двое мужчин, и лицо имама снова стало внимательным.

Юсуф достал одну карточку.

— Мне нужно передать просьбу человеку, который знает очередь у телефона возле аптеки в Лалмати. Адрес у нас уже есть. Я не прошу его сюда.

— Что именно ты просишь?

— Поговорить со мной добровольно. Объяснить, кто стоял в очереди и что слышал сам.

— А если не хочет?

— Тогда не говорит.

Рашид взял карточку, но не лист с адресами.

— Вот так и объяснишь ему сам.

Один из мужчин услышал слово «очередь».

— Пока вы приглашаете, оно снова придёт ночью, — сказал он. — Надо пройти дома. Одинокие мужчины, приезжие рабочие, кто живёт без семьи. За утро половину можно исключить.

— Как? — спросил Юсуф.

— Посмотреть дворы. Спросить соседей. Если не открывает, значит, есть причина.

— Адреса уже есть, — добавил кто-то от машины. — Мы развозили воду. Знаем, где кто живёт.

Рашид перевернул лист лицом вниз.

— Вы знаете, куда привезти воду. Больше этот список ничего не знает.

— Бумага одна и та же.

— Поэтому руки должны быть разные.

На рубашке первого добровольца остались полосы засохшей грязи.

— Ночью я расчищал проезд и провожал сестёр с детьми от автобуса, — сказал он. — Сегодня опять ждать, пока кто-нибудь испугается?

Второй мужчина покачал головой.

— Нужно собрать людей на чтение. Они боятся джинна, а полиция приходит с пустыми карточками.

У него на листе рядом с именем стояло: утром отвезти двух пожилых женщин. Он тоже не прятался от практической работы.

— Молитва не покажет, кто был у телефона, — сказал первый.

— Твой обыск тоже не покажет.

— Покажет, кто прячет масло и чужие вещи.

Несколько человек во дворе перестали грузить канистры. Голоса остались приглушёнными, но спор уже менял работу: водитель второй машины положил ключи на капот, чтобы освободить руки.

Рашид вернул ключи ему.

— Сначала отвези людей.

— А вечером?

— Вечером можешь сопровождать тех, кто боится идти один. Как вчера.

— И смотреть в сторону нельзя?

— Смотреть можно. Входить в чужой двор нельзя. Требовать открыть дверь нельзя. Шкафы проверять нельзя.

— Если полиция попросит?

Рашид посмотрел на Юсуфа.

Юсуф говорил с Рашидом по-домашнему. Теперь придётся повторить запрет при всех.

— Полиция не просит, — сказал Юсуф.

— Пока, — возразил доброволец.

— И без основания не попросит.

— А твой начальник это подтвердит?

Вопрос попал точнее, чем доброволец мог знать. Юсуф вспомнил общую папку Питчена и семнадцать приложений под одним номером. Начальник пока не требовал чужих адресов. Ответить за все будущие приказы Юсуф не мог.

— Сегодня я отвечаю за эту просьбу, — сказал он. — В ней нет обыска и нет списка домов.

Сказанное могло к вечеру вернуться к родителям, соседям и людям, с которыми он молился. Юсуфу хотелось смягчить ответ. Он промолчал.

Второй мужчина спросил Рашида:

— Ты говоришь, джиннов нет?

— Я этого не говорил.

— Тогда что ты говоришь?

Рашид провёл карандашом по списку поездок. Две машины, шесть адресов, меньше топлива, чем обещаний.

— Что неизвестное не даёт тебе права назначить виноватым человека, которого ты знаешь. И не даёт ключа от его дома.

— А чтение?

— Если люди хотят молиться, они будут молиться. Не будем объявлять после этого, что нашли преступника.

— А патруль?

— Две пары на дороге, если людям нужно сопровождение. Без палок у чужих ворот. Если увидите опасность — зовите полицию и называйте то, что увидели, не то, чего боитесь.

Первый доброволец хотел возразить, но из машины позвали: канистры заняли место пассажиров. Он пошёл перекладывать их.

Спор не закончился, но ключи остались у водителя. Канистры снова начали ставить в багажник.

Рашид отвёл Юсуфа к краю двора.

— Я знаю человека, который вчера говорил об этой очереди. Передам твою просьбу.

— Мне нужно только это.

— Тебе всегда нужно только одно, пока ты не достаёшь следующую карточку.

— Тогда скажи ему, что он может отказаться от следующего вопроса тоже.

Рашид едва заметно улыбнулся.

— Это уже похоже на правду.

— И ещё…

Улыбка исчезла.

— Вот следующая карточка.

— Не карточка. Если согласится, пусть приходит к аптеке. Не в участок. Там проще восстановить очередь.

— Ты объяснишь, зачем включаешь запись при других людях.

— Сначала спрошу согласия.

Рашид кивнул.

Юсуф записал имя для добровольной беседы. Рассказ ещё предстояло проверить.

На капоте лежал общий список помощи. Рашид провёл пальцем по строкам воды и поездок, затем закрыл ладонью колонку домашних адресов, когда доброволец снова подошёл спросить о маршруте.

— Сопровождать — да, — сказал он. — Обыскивать — нет.

Машины выехали со двора одна за другой.

Дорога из Порт-Луи в Лалмати, утро 21 февраля.

Дорогу на восток Юсуф уточнял на каждом посту.

Перед выездом из Порт-Луи один пост подтвердил проезд через Moka. В Moka сказали, что дальше лучше держаться направления на Quartier Militaire. За ним служебная машина ждала у сужения, пока встречный грузовик протиснется между канавой и убранным к обочине стволом.

В прежние годы Юсуф восстановил бы путь по времени автобуса и смене кондуктора. После Hollanda дорога менялась быстрее показаний: дерево убирали, грузовик застревал, пост менял рекомендованный объезд. Он записывал не минуты, а место, где ему последний раз подтвердили проезд.

В Лалмати маленький генератор аптеки было слышно раньше, чем видно вывеску.

У двери стояла очередь. Один мужчина ждал звонка родственнику. Женщина хотела узнать, прошёл ли автобус по прибрежной дороге. Пожилой человек держал в руке листок с номером и повторял его губами. Телефонную трубку передавали из рук в руки после коротких разговоров, потому что за каждым человеком оставались ещё люди.

Когда линия освободилась, пожилой человек набрал номер и долго слушал. Услышав ответ, сказал только: «Мы добрались» — и передал трубку следующему. Женщина за ним сразу спросила, прошёл ли автобус.

При изменении нагрузки лампа в глубине аптеки тускнела. Потом снова разгоралась. Генератор поддерживал холодильник с препаратами, свет за прилавком и только короткие включения остальной техники. Воздух пах лекарствами, влажным картоном и нагретым топливом.

Рядом с батарейками и перевязочным материалом лежали багеты, принесённые родственником из пекарни. Часть предназначалась семье, часть уже отложили соседям.

Мэй-Лин Чан подошла к Юсуфу не сразу.

Мэй-Лин сперва закончила объяснять женщине назначение, дважды попросила повторить его вслух и отметила на коробке, когда вернуться. Сорокалетняя хозяйка и фармацевт давно работала за этим семейным прилавком. Юсуф ждал, пока она отпустит покупательницу.

— Субинспектор Элахи, — представился Юсуф.

— Я знаю. Рашид передал просьбу.

Она кивнула на женщину у конца прилавка.

— Она согласилась поговорить. Остальные решат сами.

— Мне нужен порядок людей у телефона вчера вечером.

— Тогда спрашивайте порядок. Не список моих клиентов.

— У вас есть запись, кто звонил?

Мэй-Лин посмотрела на журнал возле кассы.

— У меня есть записи работы аптеки. Я их не отдаю.

— Я не просил отдать.

— Хорошо. Значит, мы поняли друг друга раньше спора.

За её спиной мужчина попросил батарейки в долг. Мэй-Лин согласилась записать одну упаковку: следующему дому тоже нужен фонарь. Юсуф отступил от прилавка, чтобы не видеть фамилию в тетради.

Очередь двигалась. Мэй-Лин между продажами спросила, кто находился здесь в нужный промежуток и готов сказать об этом Юсуфу. Остались трое. Остальные продолжили ждать телефона или ушли с покупками.

Один человек согласился назвать своё место в очереди, но не содержание разговора. Юсуф принял условие. Чтобы понять, кто мог слышать мужской голос, ему не требовалось знать, кому тот сообщал о болезни. Мэй-Лин услышала ответ и впервые перестала следить за его руками возле журнала.

В задней комнате было тише, хотя двигатель гудел через стену. На полке лежали высохшие праздничные украшения. Вода оставила на них разводы, края покоробились. Рядом стояла коробка под стопкой накладных.

— Осталось с десятого февраля, — сказала Мэй-Лин, заметив его взгляд. — Родственники не смогли приехать.

Она поправила накладные и поставила коробку ровнее.

Мэй-Лин вернулась к прилавку. Разговаривать пришлось между её шагами и звонками телефона.

— Кто был первым? — спросил Юсуф.

Одна свидетельница указала на пожилого мужчину.

— Он пришёл позже меня.

— Позже — это когда?

— После того, как меняли канистру.

— А до канистры?

Женщина, которую позвал Рашид, помнила мужчину у аппарата. Другой свидетель считал, что тот только ждал у стены. Один слышал разговор. Двое в это время смотрели на генератор, потому что свет погас.

— Он говорил до того, как стало темно, — сказала женщина.

— Нет, после, — возразил мужчина.

— После снова зажгли лампу.

— Для меня это и было после.

Юсуф не заставил их выбрать одну последовательность. Нарисовал два коротких варианта, совпадавших в одном: спокойный мужской голос звучал рядом со сменой канистры, но никто из этих двоих не видел лица говорившего всё время. Третий свидетель помнил человека, уступившего трубку женщине. Был ли это тот же мужчина, он не знал.

Юсуф провёл на листе линию и вместо минут написал: , , . Расставил людей там, где сходились хотя бы две памяти. Между ними остались промежутки.

— Вы хотите найти, кто не вспомнил? — спросила женщина.

— Хочу не приписать ему то, чего он не видел.

Она посмотрела на кассетник.

— Это тот звонок?

— Один из поздних. Записаны не все.

Юсуф спросил согласия у троих. Мэй-Лин сказала из-за прилавка:

— Коротко. Люди пришли за телефоном, а не слушать нападение.

Он нажал клавишу.

В первой секунде слышался только собственный шум ленты. Юсуф заметил, как свидетели наклонились к аппарату, и поднял ладонь: не отвечать, пока фрагмент не закончится.

Крик заставил мужчину у двери обернуться. Он был таким же, как на двух других кассетах в полицейской комнате: тот же неровный вдох, тот же резкий конец. Затем мужской голос ровно сообщил, что женщина звонила во время нападения и связь оборвалась.

Юсуф остановил ленту.

— Вы слышали женщину, которая говорила? — спросил один свидетель.

— На записи есть крик. Всё остальное говорит мужчина.

— Значит, женщина не звонила? — спросил мужчина у двери.

— Значит, на этой записи мы не слышим её слов. Кто держал трубку раньше, запись не показывает.

Мужчина повторил формулировку медленнее и кивнул.

Юсуф включил ещё раз только последние секунды. За голосом прошёл глухой удар колокола.

— Отсюда, — быстро сказал мужчина.

Мэй-Лин подняла голову от рецепта.

— Из этой части района. Не из этого телефона.

— Здесь его слышно лучше.

— Сегодня. При таком ветре. Когда генератор не закрывает звук.

Женщина у стены сказала, что слышала такой колокол с другой улицы. Второй свидетель назвал ещё одно место. Юсуф очертил на листе не точку, а широкий участок.

Место звонка осталось пустым.

Юсуф сравнил удар с двумя пометами на других карточках. Время дежурной части сближало записи, но не совпадало до минуты, да и часы в очереди никто не сверял. Колокол мог ограничить район. Он не мог выбрать стену, за которой стоял телефон.

— Крик повторите, — попросил мужчина.

— Нет, — сказала женщина, которую позвал Рашид. — Не крик. То, что он говорит потом.

Юсуф перемотал и дал мужскому голосу прозвучать ещё раз.

Женщина не смотрела на кассетник. Она смотрела на очередь, будто проверяла, кто услышал вместе с ней.

— Я его знаю.

— Откуда? — спросил Юсуф.

— Районное собрание. И когда раздавали фонари. Он называл людей по очереди, чтобы не брали дважды.

— Имя?

Она назвала его тихо.

Юсуф записал, затем спросил:

— Это Валли?

— Нет. Его помощник. Тот, что выступал на районном собрании.

— Вы уверены?

— Я уверена, что голос похож. Не пишите, будто я видела его с трубкой.

Юсуф подчеркнул, где свидетельница раньше слышала голос.

— Вы слышали его в обоих местах? — спросил Юсуф.

— Да. На собрании и у фонарей.

Юсуф записал два случая знакомства с голосом. Они объясняли память свидетельницы, но не заменяли независимой проверки.

Мэй-Лин подошла ближе.

— Этот человек бывал у телефона. Люди из штаба приходят, как остальные.

— Вы видели его здесь вчера вечером?

— Я видела много людей. Не видела, как он делал этот звонок. Если бы видела, так бы и сказала.

— Кто ещё из штаба приходил?

— Мы договорились до спора, субинспектор.

Юсуф отвёл взгляд от журнала.

— Да. Список клиентов мне не нужен.

Он переписал карточку набело: . Свидетельницу указал отдельно. Слова Мэй-Лин — отдельно. Колокол оставил широким районом. В графе аппарата ничего не написал.

Женщина дождалась, пока он закончит.

— В ту ночь он должен был дежурить в партийном комитете, — сказала она. — Поэтому я и запомнила, что слышала его раньше.

— Откуда вы знаете о дежурстве?

— Они распределяли людей по ночам. У них должен быть список.

Если список сохранился, появится с чем сравнить слова свидетельницы.

Юсуф поставил рядом с именем вопросительный знак и написал: .

За дверью снова ударил колокол. Юсуф слышал его и здесь, в задней комнате.

Глава 8

Belle Rive, утро 21 февраля 1994 года.

При дневном свете балкон номера 312 стал меньше.

Ночью за перилами начиналась пустота. Теперь Дев видел песок на дорожке, ветки в бассейне и двух работников, которые тянули по саду шланг. Верхний край рамы находился чуть выше поднятой руки. За ним человек мог скрыться из поля зрения Люси.

Как он туда пришёл, свет не показывал.

Номер успели привести в порядок. Постель застелили. На столе ровно лежали дорожные бумаги, банковская папка, бумажник Томаса и футляр для очков. Рядом стояла чашка; круг от её донышка остался на полированной поверхности в стороне от папки.

Дев сверил комнату с ночной записью и не стал снова открывать ящики.

— После нашего ухода что-нибудь перемещали?

— Разумеется, — сказал Томас. — Мы здесь живём.

— Что именно?

Томас перечислил одежду, чашки, папку и портфель. Всё, что находилось на виду. Люси сидела у окна и вслушивалась в каждое слово.

— Что пропало? — спросил Дев.

— Ничего.

— Из номера?

— Ничего.

— Из папки?

Томас положил ладонь на её край.

— Комплект на месте.

— Какой комплект?

— Тот, который вы видите.

Дев оставил карандаш над строкой.

— Я спрашиваю о трёх разных вещах. Что отсутствует в номере. Что отсутствует среди бумаг. И о чём вы готовы заявить как о пропаже.

— Из предъявленного вам комплекта ничего не отсутствует.

— Есть бумаги, которых в предъявленном комплекте нет?

— У каждого путешественника есть бумаги, которые он не раскладывает для полиции.

— Я не прошу раскладывать. Я спрашиваю, составляли ли вы перечень до происшествия.

— Нет.

— Тогда откуда знаете, что комплект полный?

Томас чуть отодвинул папку от края стола.

— Я работаю с документами всю жизнь.

— Ваша память — один источник. Исходный перечень был бы другим.

— Вы подозреваете меня в заявлении о несуществующей краже?

— Вы о краже не заявляли.

Дев задал вопрос о деньгах, паспортах и личных вещах. Томас ответил по каждому пункту отдельно: паспорта проверены, наличные не пересчитывали при свидетелях, ценности из сейфа не предъявляли.

— Что в комнате вы считаете настолько важным, что посетитель мог прийти именно за этим?

— Это ваш вопрос, не мой.

— Поэтому спрашиваю у вас.

— Ничего.

У двери Айша закрыла блокнот. Она приехала отдельно и не просила допустить её к опросу. Стояла в коридоре рядом с представителем администрации, держа его у бедра. Томас видел её и потому выбирал слова ещё тщательнее.

Дев попросил его пройти к администратору и проверить перечень людей, входивших в номер после полиции.

— Моя жена уже всё рассказала.

— Поэтому вы вернётесь быстро.

Томас посмотрел на Люси. Она не попросила его остаться.

Когда дверь закрылась, Дев передвинул стул так, чтобы не заслонять ей балкон.

— Начнём не со стука. Что вы делали перед ним?

— Читала. Томас лежал.

— Потом?

Люси восстановила порядок без помощи: первый удар, пауза, второй, пауза, третий. Она подошла не сразу. Сначала выключила лампу у кресла, потому что в стекле отражалась комната.

— Ночью я сказала, что подошла после третьего удара, — добавила она. — Это неточно. После третьего я ещё стояла у кресла.

Дев исправил последовательность. Люси уточнила её сама, хотя поправка ничего не объясняла.

— Вы увидели мужчину. Что он сделал?

— Показал на ручку.

— Один раз?

— Дважды. До света и после того, как Томас встал.

— К чему ещё он показывал?

Люси посмотрела на папку.

— Ни к чему.

— Тогда почему вы ночью упомянули бумаги?

Она провела пальцем по шву кресла.

— Я не упоминала бумаги. Томас после появления человека посмотрел на сейф. Потом сразу проверил документы.

— Вы решили, что человек пришёл за ними.

— Я решила, что Томас так подумал.

Дев записал это отдельно.

— Папку открывали после встречи и до стука?

Люси помедлила с ответом.

— Томас пересчитывал страницы.

— Вы видели весь комплект?

— Видела папку открытой.

— Вы уже спрашиваете о другом.

— Нет. Весь комплект я не проверяла.

Она выговорила с той же точностью, с какой исправила своё положение у кресла.

— После нападения папка была вскрыта?

— Нет.

— Из тех вещей и страниц, которые вы видели до него, что-нибудь исчезло?

Люси снова посмотрела на стол. На этот раз дольше.

— Я не заметила явной пропажи.

Дев записал её слова дословно.

Томас вернулся раньше администратора.

— Достаточно?

— Почти. Ваша жена считает, что мужчина мог интересоваться бумагами.

— Моя жена испугалась.

— Одно не исключает другого, — сказала Люси.

— Ты видела жест к двери, не к папке.

— Именно это я и сказала.

Томас повернулся к Деву:

— Вы превращаете её догадку в версию.

— Нет. Я записываю, где заканчивается жест и начинается догадка.

Дев встал на место Люси у кресла. В стекле снова лежала комната: стол, кровать, светлая рубашка Томаса. Он попросил выключить лампу, хотя утренний свет почти не изменился, и поднял руку к верхней раме.

Из точки Люси пальцы человека могли оставаться видны секунду, затем исчезнуть за краем. Дальше начиналась крыша и те служебные участки, которые они уже осматривали ночью. Крепление, опора и путь к самому балкону оставались вне её взгляда.

— Значит, он мог подняться, — сказал Томас.

— Мы это знали ночью.

— Тогда что вы сейчас установили?

— Почему ваша жена перестала его видеть. Не как он оказался здесь.

Дев не касался верхнего края. Свежую царапину среди старых отметили ещё ночью.

Айша ждала у открытой двери. Когда формальная часть закончилась, она обратилась к Люси:

— Вы согласитесь позже поговорить о вчерашней встрече? Не об опросе. О людях за столом и о том, что каждый называл восстановлением.

— Мы не обсуждаем деловые переговоры с прессой, — сказал Томас.

Люси повернула к нему голову.

— Она спросила меня.

В комнате стало слышно, как в коридоре катят тележку с бельём.

— Пока не знаю, — сказала Люси Айше. — Спросите позже.

— Хорошо.

Айша не стала добиваться обещания. Томас начал говорить о конфиденциальности сделки, но теперь его слова звучали ответом на вопрос, которого ему не задавали.

Люси слушала, не поправляя. Томас защищал переговоры от полиции и газеты. Что защищала своим молчанием Люси, Дев не знал.

Дев вернулся к записи. Ночная строка была слишком широкой: . Он провёл через неё одну линию. Над ней написал: .

Айша подошла ровно настолько, чтобы увидеть исправление. Дев закрыл блокнот.

— Я не читаю вверх ногами, — сказала она.

— Раньше читала.

— Раньше ты держал его ниже.

Это прозвучало почти как старый разговор, но ни один не продолжил.

— Келлеры не объясняют путь сверху, — сказал Дев.

— Мирей тоже не знает пути целиком.

— Тогда зачем снова говорить с ней?

— Она видела, кто ночевал наверху. На плане этого нет.

Дев посмотрел на аккуратный стол и на папку, чей видимый край Томас выровнял ладонью.

— Это отдельная проверка, — сказал он. — Без материалов опроса.

— Я их и не просила.

На последней строке страницы осталось достаточно места для слова .

Дев его не написал.

Belle Rive, позднее утро 21 февраля.

Во дворе за прачечной спорили о деньгах.

Мирей стояла между двумя работниками и человеком из администрации. На временной верёвке над ними сохли рубашки, простыни и чьи-то рабочие брюки. Горячий воздух пах порошком, сырым бетоном и металлом, который с утра успел нагреться.

За задними дверями Belle Rive тянулись трубы; расписание смен написали на куске картона. У стены стояли два ведра с тряпками. Рядом сохло одеяло, на котором кто-то ночевал. Мирей предстояло вернуть его в бельевую.

— В журнале шесть часов, — говорил администратор.

— В журнале шесть часов смены, — ответила Мирей. — Ночь на крыше там не поместилась.

— Они не работали всю ночь.

— Они держали лист кровли, пока ветер его поднимал. Если это отдых, найдите мне такой же.

Молодой работник смотрел в землю. Второй держал свёрнутый матрас и переводил взгляд с Мирей на Дева. При виде полиции разговор не прекратился, но все слова стали короче.

Мирей закончила первой.

— Напишите шесть часов, — сказала она администратору. — А я напишу, во сколько они смогут вернуться домой, если снова останутся без денег на дорогу.

Тот ушёл, пообещав проверить.

— Теперь вы, — сказала Мирей.

Дев показал чистый лист.

— Нам нужно восстановить людей, которые поднимались наверх после циклона.

— Для нападения или для хозяев?

— Для проверки доступа.

— Это не ответ.

Айша стояла рядом с тележкой мокрого белья. Она не открывала блокнот.

— Отдельно, — сказал Дев. — Я спрашиваю о том, кто мог видеть путь или человека. Не провожу дисциплинарную проверку.

— Но имена останутся у полиции.

— Да.

— И если отель попросит?

— Я не могу обещать, что сведения никогда не войдут в дело. Могу записать, что ночлег был разрешён старшим смены и сам по себе не является основанием подозревать человека.

Мирей посмотрела на лист, потом на работников.

— Сначала без имён.

Дев кивнул.

Он начертил четыре колонки: , , , .

Мирей забрала лист, перевернула и положила чистой стороной вверх.

— Сначала запишите, кто за что отвечал.

Айша спросила молодого работника:

— Для чего вы поднимались?

Он поднял глаза.

— Носил листы и дерево. Потом держал край.

— С кем?

Он назвал не человека, а кровельную бригаду.

— Как вас провели?

— Через лестницу с охраной. Сначала. Потом дверь оставляли, потому что мы ходили вниз за материалом.

— Кто записал второй подъём? — спросил Дев.

— Не знаю.

— Вы сказали кому-нибудь?

— Тому, кто был у двери.

— Должность?

— Охрана.

Каждый ответ заканчивался ролью, которая могла означать нескольких людей и разные смены.

Работник со свёрнутым матрасом сказал, что относил наверх воду. Потом признал, что не только относил.

— После полуночи мы легли там, где не текло.

До его района транспорт в ту ночь не дошёл. Дома под повреждённой крышей уже разместились родственники, и сухое место между сменами оказалось здесь.

— Кто разрешил? — спросил Дев.

— Старший сказал не занимать гостевые комнаты.

— Имя старшего?

Мужчина сжал матрас сильнее.

— Мне заплатят за ту ночь?

— Я не решаю оплату.

— Тогда моё имя поможет вам и помешает мне.

Мирей не вмешивалась. Ждала, что сделает Дев.

Он зачеркнул пустую колонку .

— Пока мне нужны действия. Кто позже подтвердит разрешение, проверим отдельно.

Мужчина положил матрас на тележку.

— Спали трое. Один ушёл до рассвета к семье. Я не знаю, через какую дверь он спустился: я спал.

У дверей прачечной собрались ещё несколько человек. Мирей сама выбирала, кому дать говорить. Один носил материалы. Другой помогал заполнять бак. Женщина из прачечной поднимала мокрые матрасы и развешивала бельё там, где ветер уже не рвал ткань.

— Вы ходили за эту решётку? — спросил Дев.

— Когда переносили бельё — до неё. Когда чинили вентиляцию, мужчины проходили дальше.

— Какие мужчины?

— Не знаю. Я отодвигала тележки. Они не представлялись моему белью.

Кто-то тихо засмеялся. Напряжение отпустило ровно настолько, чтобы заговорил следующий работник.

Подрядчиков проводили группой. Иногда охранник считал людей на входе и выходе. Иногда старший торопил всех из-за протечки. При срочной работе фамилии обещали внести потом. Кто-то поднимался на крышу через основную служебную лестницу, кто-то выходил с верхнего уровня, где уже находился по работе.

Работник постарше сказал, что дважды ходил к антенне. В первый раз его провёл охранник, во второй он поднялся вслед за техником, когда дверь уже была открыта.

— Имя техника? — спросил Дев.

— Я его не спрашивал. Он спросил, умею ли я держать лестницу.

— Где он потом спустился?

— Наверное, там же.

— Видели?

— Нет.

Дев прочёл запись работнику, отдельно повторив его «наверное». Тот кивнул.

Другой помнил бак с водой, потому что таскал тяжёлые канистры. Он мог показать участок крыши, куда их ставили, но не дверь, через которую ушла ремонтная бригада. Женщина из прачечной помнила, что один матрас вернули влажным снизу. Это указывало на место ночлега, но ничего не говорило о балконе.

Дев поймал себя на том, что начал делить голоса на тех, кого надо исключить, и тех, кого надо проверить. Полицейский список делал это раньше мысли. Он перевернул карандаш и стёр две поставленные рядом отметки.

— Кто видел весь путь ремонтников от двора до места работы? — спросил он.

Никто не ответил.

— Кто видел их у себя?

Поднялись четыре руки.

Айша посмотрела на него и промолчала.

Женщина из прачечной согласилась назвать своё имя, но попросила записать, что во время ночлега оставалась между сменами, а не отсутствовала на рабочем месте.

— Если они скажут, что меня там не должно было быть, они не заплатят ни за одну смену.

— Кто ? — спросил Дев.

Она показала подбородком в сторону фасада.

— Те, для кого крыша закрыта, пока не надо держать её руками.

Дев записал её условие перед именем.

Мирей назвала тех, чью работу могла подтвердить сама. Не стала подтверждать подрядчиков, которых видела только издалека, и остановила Айшу, когда та спросила, кто из них лучше знал здание.

— Лучше кого?

— Лучше администрации.

— Половина персонала знает здание лучше администрации. Но из этого ещё нельзя выбрать человека, который был на балконе.

— Я этого не сказала.

— Поэтому и не дам вам написать так случайно.

Айша приняла упрёк без улыбки.

— Кто сводил разрешения, транспорт и жалобы ночью?

— Ночной менеджер.

— Он был при ремонтах?

— При некоторых.

— Знал всех подрядчиков?

— Тех, кого ему назвали.

— Знал все открытые панели?

— Если бы знал, вы бы сейчас не спрашивали меня.

— За что вы можете поручиться? — спросил Дев у Мирей.

Она могла подтвердить, кто из её людей работал, кто просил сухое место и где складывали матрасы. С охраной и подрядчиками её память была хуже: чужие смены она не считала, за каждым ремонтом не следила и сказать, находился ли кто-нибудь над 312 в минуту, когда Люси включила свет, не могла.

— И никто из этих людей не обязан знать, что за соседней стеной, — закончила она.

На обратной стороне листа Дев провёл отдельные линии: ремонт, вода, ночлег, прачечная. Они пересекались у лестницы и расходились наверху. Он не соединял концы.

— Эти люди теперь свидетели? — спросил молодой работник.

— Некоторые видели часть работы, — ответил Дев.

— Это не ответ.

— Пока точнее нет.

Под взглядом Мирей Дев показал людям лист: рядом с их словами стояли условия, на которых они согласились говорить, и то, чего они не видели.

— К кому идти? — спросил Дев.

Мирей посмотрела на перевёрнутый лист. На чистой стороне уже стояли работы, способы допуска и границы памяти. Имена появились только там, где люди согласились их назвать.

— Спросите ночного менеджера, — сказала она. — Он покажет вам, как всё должно было работать.

— А как работало?

Мирей забрала со стены высохшую рубашку и сложила её поверх матраса.

— Это он тоже знает. Только не всё сразу говорит.

В прачечной запустили машину. Разговор утонул в воде и металле.

Belle Rive, день 21 февраля.

Динеш Сиборун разговаривал с тремя людьми одновременно и каждому давал разный ответ.

Гостю, требовавшему машину к полудню, он обещал проверить. Водителю с пустым баком сказал не обещать ничего. Работнице, пропустившей утренний автобус, передвинул смену и нашёл место в вечерней машине, если та вернётся с побережья.

Потом вынул ремонтную карточку из пачки гостевых записей, где её искали двое других.

Тридцатидвухлетний ночной менеджер вырос в семье гостиничных работников и сам начинал у стойки. Он умел различать обещание, просьбу и задачу, хотя все три произносились одинаково сердитым голосом.

— Инспектор Раджен? — спросил он, когда очередь перед ним поредела. — Мне сказали, ночной осмотр закончен.

— Ночной — да.

При имени Айши Динеш взглянул на открытую дверь служебной стойки и закрыл её. Не на ключ, только до щелчка.

— Газета тоже проводит осмотр?

— Газета задаёт вопросы, — сказала Айша.

— Иногда это дороже ремонта.

На столе Динеш разложил план Belle Rive. Бумага стала мягкой на сгибах. Карандашная линия отмечала место бывшей перегородки, которую полиция уже увидела ночью. За ней начиналась известная узкая галерея и заканчивалась у закрытой решётки.

— Это не новый проход, — сказал Динеш. — Стену сняли давно. Дальше к номеру 312 пути нет.

— По плану? — спросил Дев.

— И по зданию.

— Вы проходили каждый участок после ремонта?

— Я знаю служебные маршруты.

— Все?

Динеш поправил угол бумаги.

— Все разрешённые.

Динеш провёл по схеме маршрут от стойки до служебной лестницы, затем к выходу на крышу. Для ремонта полагалось сообщить охране, взять ключ и вернуться тем же путём. Подрядчиков должен был сопровождать старший. Закрытая решётка отделяла участок, куда без рабочей причины не заходили.

— Кто проверял возвращение тем же путём? — спросил Дев.

— Охрана.

— Каждый раз?

— Таков порядок.

— Я спрашиваю не порядок.

Динеш назвал две смены, при которых сам видел возвращение людей. Об остальных снова заговорил должностями. Его память была точна там, где он стоял у стойки, и сразу принимала форму инструкции там, где его не было.

Дев указал не на снятую стену, а дальше — за решётку, к повороту у прачечной. Там схема рисовала другую, сохранившуюся перегородку и тупик.

— Что за ней?

— Коммуникации. Ничего, по чему можно пройти к балкону.

— Что именно ремонтировали там после циклона?

— Вентиляцию. Панели. Возможно, крепление решётки.

— Кто открывал?

— Подрядчики с разрешением.

— Какие подрядчики?

— По заявкам.

— Вы их видели?

Динеш посмотрел на Мирей. Она стояла у шкафа с бельевыми ведомостями и не собиралась помогать ему выбрать ответ.

— Некоторых.

— Тогда перечислите сначала то, что видели сами.

Динеш закрыл ремонтную карточку ладонью.

— Вы хотите сделать меня ответственным за каждого человека, который взял отвёртку после Hollanda.

— Нет. Хочу перестать считать вас ответственным за то, чего вы не видели.

Айша спросила:

— Кто велел вам говорить , если вы знаете только разрешённые маршруты?

— Никто не велел.

— Тогда почему вы закрыли дверь?

Динеш взглянул на неё.

— Потому что хозяева хотят слышать, что ночные смены были управляемыми. Я хочу, чтобы следующую должность дали мне, а не человеку, который научится говорить это убедительнее.

Он помолчал.

— Моя сестра работает в конторе компании де Вилье. Если здесь решат, что наша семья помогла устроить скандал, потеряем работу оба. Это не значит, что я знаю дорогу к номеру.

— Я этого не сказала, — ответила Айша.

— Пока.

Дев убрал карандаш от карточки.

— Покажите стену.

Динеш взял связку ключей. К решётке они прошли уже знакомой ночной галереей. Дев не останавливался у снятой перегородки. Дальше воздух становился горячее; из прачечной тянуло влажной штукатуркой и нагретым бельём.

Динеш открыл решётку обычным ключом. За ней был короткий служебный участок, поворот и окрашенная панель возле дальней стены.

В пыли после ремонта пересекались следы колёс и подошв. После ночного дождя, утренней работы и нескольких осмотров Дев не мог выделить среди них путь одного человека.

— Здесь тупик, — сказал он.

— На бумаге, — сказала Мирей.

— И здесь.

Дев прошёл обратно до ближайшей двери номера, потом снова к повороту. Приглядывался к простенкам, ширине дверей и месту, где привычный ряд сбивался.

План утверждал, что за прачечной стена заканчивается раньше.

Дев вернулся к решётке и посмотрел на линию коридора оттуда. Видимый тупик оставался тупиком. Несоответствие выглядело лишней толщиной между двумя используемыми помещениями. В неё могли входить трубы, старый короб, двойная кладка — всё то, что план для администрации сводил к одной черте.

Айша ушла в соседний коридор. Дев слышал, как она попросила Мирей открыть дверь, затем как тележку отодвинули от стены. Она проверяла не его путь: сравнивала длину прачечной с чередованием дверей по другую сторону.

Они вернулись к плану одновременно.

— Толще, — сказал Дев.

— Здесь лишнее, — сказала Айша.

Он уже протягивал ей карандаш. Она уже придерживала край бумаги, освобождая место для отметки.

Айша взяла карандаш за другой конец, не задев его пальцев, и положила поперёк намеченной стены.

— Не рисуй полость, — сказала она.

— Я и не собирался.

— Собирался поставить две линии.

— Одну.

Она отпустила план. Дев повернул карандаш остриём к себе и сделал отметку сам.

Дев сверил три видимых отрезка: от решётки до поворота, ширину прачечной и промежуток до ближайшей двери. Затем прошёл обратно. Здание по-прежнему занимало больше места, чем оставлял ему план, но размеры Дев определял приблизительно. Возле отметки он написал: .

Для следующего вывода понадобилось бы вскрытие, которого сейчас никто не проводил.

Он осторожно постучал по двум участкам. Звук различался, но после слоёв штукатурки, панели и труб мог различаться по десятку причин.

— Техническое пространство, — сказал Динеш. — Шахта, старый короб. Я говорил: не путь.

— Вы говорили , — ответил Дев. — Теперь говорите .

Мирей провела ладонью над панелью, не касаясь свежей краски у края.

— После циклона здесь снимали лист. Тележки велели отодвинуть. Потом проверяли решётку вентиляции.

— Когда? — спросил Дев.

— После ветра.

— В какой день?

— Если бы я запоминала день каждого раза, когда мужчины велят отодвинуть бельё, у меня не осталось бы памяти на бельё.

— Кто закрыл панель последним?

— Не видела.

Динеш посмотрел на светлую царапину у края.

— Такие работы должны идти по заявке.

— Должны? — спросила Айша.

— Обычно идут.

— После циклона?

Он вздохнул и начал перечислять исключения. Срочную протечку устраняли до подписи. Панель могли открыть по устной просьбе старшего. Решётку переносили, если она мешала провести материал. Часть карточек заполняли после работы. Несколько изменений в план не попали вовсе.

— Кто решал, что переносить на план? — спросил Дев.

— Техническая служба должна была передавать изменения администрации.

— Передавала?

— Иногда мне приносили карточку без схемы. Иногда схему без фамилии. Я складывал то, что было.

— А если не было ничего?

— Тогда утром все хотели, чтобы я помнил ночную работу лучше людей, которые её делали.

Динеш разгладил карточку ребром ладони и поставил её в пачку по дате. Дев дал ему закончить.

— Почему сразу не сказали о неполных карточках?

— Потому что в вашем деле быстро станет . А в газете — .

Айша не возразила.

Динеш провёл ногтем по сгибу плана.

— Я знаю многие переделки, — сказал он. — Не все. И не видел, чтобы отсюда кто-то проходил к балкону.

— То есть пройти невозможно? — спросил Дев.

Динеш посмотрел на бумажный тупик, затем на настоящую стену.

— Я не могу показать вам такой путь.

Дев записал ответ дословно.

Динеш предложил принести заявки и временные пропуска.

Айша указала на неровно посаженную решётку.

— При ремонте её открывали, — сразу сказал он.

— Поэтому сначала посмотрим записи, — ответил Дев.

Дев вернулся к пачке карточек и отделил те, где упоминались панель, решётка или вентиляция. Даты на план не переносил: сначала их предстояло сверить с временными пропусками. Дев читал заполненные поля вслух. Динеш останавливал его, когда подпись старшего подтверждала только заявку, а не присутствие человека у панели.

Динеш собрал отделённые карточки и пошёл к служебной стойке.

Belle Rive, вторая половина дня 21 февраля.

Светлая царапина начиналась не у замка.

Она шла по окрашенному краю панели там, где инструмент или металлический угол мог соскользнуть при открывании. Дев наклонился, не касаясь её. В сухом углу скопилась пыль. Ни царапина, ни пыль не сообщали, кто стоял здесь ночью.

— Открывали недавно, — сказала Айша.

— Недавно — это после циклона.

— Я сказала не .

— Поэтому я записываю оба варианта.

В блокноте Дев написал: ; ниже — . Третью строку оставил пустой.

Он попросил Динеша показать панели, которые точно открывали после шторма. На одной краска была сбита сильнее. На другой край оставался чистым, хотя карточка ремонта лежала у стойки. Состояние поверхности зависело не только от времени, но и от инструмента, спешки и человека, который закрывал.

— Похоже? — спросила Айша.

— Достаточно, чтобы не считать нашу царапину особенной.

— И недостаточно, чтобы считать её ремонтной.

— Именно.

Он записал сравнение рядом с двумя объяснениями.

Вентиляционная решётка сидела чуть кривее соседней. Один край выступал, но винты не выглядели сорванными. Если её двигали, это мог сделать ремонтник. Если через участок проходил человек, решётка всё равно не доказывала его путь.

Динеш остановился в стороне от панели и ждал, когда Дев закончит осмотр.

— Я найду заявку, — сказал он.

— Если она есть, — ответила Мирей.

— Работы проводились официально.

— Официально бельё тоже не должно было лежать в коридоре. Оно лежало, потому что с потолка шла вода.

Дев спросил, что она помнит без документов.

Мирей помнила тележки. Их пришлось отвести к дальней стене, чтобы освободить проход. Помнила мокрые простыни, которые падали с верхней полки. Помнила двух людей с инструментами, но не могла уверенно сказать, были ли они одной бригадой и в какой день приходили.

— Я смотрела, чтобы они не наступали на чистое бельё, — сказала она. — Пропуска висели не у них на лбу.

— Кто потом вернул тележки?

— Мы.

— Панель была уже закрыта?

Мирей подумала.

— Решётка стояла. Ровно или нет — тогда никому не было дела.

Дев записал предел памяти. Динеш назвал руководителя работ, затем уточнил, что тот отвечал за заявку, а не за каждого вошедшего. Срочные задания иногда оформляли после выполнения. Подрядчик мог привести помощника, которого в гостиничной записи не было.

Объяснение подходило и к беспорядку ремонта, и к человеку, который воспользовался беспорядком.

Айша присела у решётки, посмотрела вдоль края и поднялась.

— Если мы напишем, что здесь есть неучтённый технический объём, администрация к вечеру назовёт всё старой шахтой и ремонтом.

— А если газета напишет , каждый работник к вечеру вспомнит человека, который по нему шёл.

— Я не говорила .

— Пока.

Она посмотрела на него так же, как Динеш минутой раньше посмотрел на неё.

— Удобное слово.

— Точное.

— Нет. Удобное. Оно позволяет считать, что ошибка всегда произойдёт позже и не по твоей воле.

Дев опустил карандаш. Разговор перестал касаться стены раньше, чем он успел это остановить.

— Мне нужно время на проверку.

— Свидетелям тоже нужно время, пока им не объяснили, что они должны были видеть.

— Публикация объясняет не хуже администрации.

— Поэтому я здесь, а не в редакции.

За решёткой работал вентилятор. Гул проходил через стену и делал её объём больше, чем она выглядела. Дев знал этот спор: Айша считала промедление способом власти переждать вопрос; он считал скорость способом потерять различия. Когда-то они умели заставлять эти две ошибки мешать друг другу.

Доверять для этого не требовалось. Требовался порядок.

— До публикации непроверенного факта вы сообщаете мне сам факт и формулировку, — сказал он. — Я говорю, что могу проверить и где заканчивается полицейский вывод.

— А до того, как ваша проверка станет официальной версией?

— То же самое.

— Мои источники не переходят к полиции.

— Не автоматически.

— И если у меня будет единственный оригинал, я его не отдам за обещание вернуть.

— Тогда показываете копию или ту часть, которую можно проверить. Если это не исказит смысл.

— Решать, искажает ли, буду я.

— Сначала — да.

— Если вы не успеете проверить до выхода номера?

— Я скажу, что проверка не завершена. Если полиция промолчит, напечатаете это — не превращая молчание в подтверждение.

— И не станет опровержением?

— Пока оно означает только отсутствие проверки — нет.

Айша кивнула на его блокнот.

— Полный не получите.

— Я его не просил.

Дев перевернул страницу.

— Начнём сейчас. Царапина официально не датирована. Решётка могла быть смещена при ремонте. Технический объём не доказан как проход.

Айша не записывала. Запоминала условия.

— Мирей повторит сведения о ночлеге и работах, если сначала будет ясно, что признание не станет дисциплинарным списком.

— Это решает она?

— Это её условие разговора.

Мирей, стоявшая рядом, сказала:

— Теперь решаю я.

— Хорошо, — ответил Дев.

Динеш вернулся из служебной стойки с пачкой листов. Бумага была тёплой от душного шкафа и разной по размеру. После Hollanda учёт временно вели не только в обычном журнале: на отдельных сменных листах записывали сотрудников, подрядчиков, время входа и причину допуска.

— Это временно, — сказал Динеш.

— Временно когда? — спросил Дев.

— Пока не вернули обычный порядок.

— Его уже вернули?

Динеш посмотрел на пачку.

— Не полностью.

Они разложили листы на стойке. Заголовки писали разными руками. В одной строке стояла фамилия и не было времени. В другой — , но не причина. Несколько поздних дописок теснились у края другими чернилами. Один подрядчик был обозначен только названием работы.

На одном листе человек сначала значился как сотрудник, потом слово зачеркнули и написали . На другом время ухода заменяла пометка . Исправления не выглядели единым способом что-то скрыть: каждый дежурный спасал ту часть порядка, которая требовалась ему утром.

Дев попросил Динеша объяснить, как лист начинал смену и куда должен был попасть после неё. Чистый бланк брали у стойки. Записывать мог старший, охранник или тот, кому поручили дверь. Заполненный лист возвращали в общую пачку, иногда вместе с заявками на ремонт.

— Кто проверял, что вернули все? — спросил Дев.

Динеш посмотрел на него с усталостью.

— В обычную неделю — я. В ту неделю мы проверяли, вернулись ли люди.

Дев не пытался сделать из пачки полный список. Сначала отделил то, что написали в смену, от того, что добавили позже. Затем выстроил листы по дням.

Последовательность перескочила через одну смену.

— Нужная ночь, — сказал Динеш. — Учёт должен был быть на отдельном листе.

— или был?

— Старший получил чистый лист. Вернулся ли заполненный, я не видел.

— Где его хранили после смены?

— Возвращали к стойке. Иногда оставляли вместе с заявками.

Айша провела пальцем над датами, не трогая бумагу.

— Пропал только этот?

Динеш пересчитал снова. Дев уже видел второй скачок, потом третий. Не подряд и не вокруг одной даты. В пачке отсутствовали несколько сменных листов за разные дни.

— Нет, — сказал Динеш. — Ещё эти.

— Их забрали? — спросила Айша.

— Не знаю. Могли не вернуть. Могли положить к ремонтным карточкам. Могли не заполнить.

Он начал оправдываться быстрее:

— После циклона люди брали бумагу, где находили. Кто-то писал на обороте гостевой формы. Иногда старший приносил записи утром.

— Остановитесь, — сказал Дев. — Сейчас мы не устанавливаем причину каждого пробела.

Он проверил соседние листы. Бригады менялись по работе, охрана проводила людей группами. Восстановить по этим записям состав пропущенной смены не получалось.

Мирей нашла среди сохранившихся дат смену, которую помнила сама. Двух работников, спавших наверху, на листе не было: их допустили раньше, а остаться разрешили уже после того, как ответственный за запись ушёл от двери.

Динеш показал на две повторяющиеся фамилии.

— Эти люди часто поднимались. Можно начать с них.

— Начнём с задачи, — сказал Дев. — Не с того, чьё имя случайно сохранилось.

— Значит, вы не знаете, кто был наверху, — сказала Айша.

— Знаем некоторых, — ответил Дев.

— И не можете исключить остальных, у кого была законная причина.

Он посмотрел на пустое место между листами.

— Да.

Дев записал дату нужной смены и оставил место для недостающего листа. Почему его нет, Динеш объяснить не смог.

Динеш придвинул листы друг к другу. Между соседними датами по-прежнему недоставало ночи нападения и ещё нескольких смен.

Глава 9

Восток Маврикия, день 21 февраля 1994 года.

Два багета Мари-Анж прижала локтем. В правой руке держала ведро, в левой — аптечный пакет, который нельзя было намочить. К дому подошла боком и толкнула калитку бедром.

Ручка ведра врезалась в пальцы. Вода плеснула на юбку, но лекарства остались сухими.

В кухне Мари-Анж поставила лекарства на верхнюю сухую полку. Завернула хлеб в чистую ткань и только тогда сняла обувь. На пальцах ещё держался запах аптечного пакета.

Она перелила часть воды в закрытый сосуд, остальное оставила для мытья. Из крана вода уже шла, но после десяти дней перебоев Мари-Анж предпочитала иметь запас на вечер. На столе лежала записка из клиники с просьбой прийти раньше: дневная смена задержалась, ночной не хватало рук.

Мари-Анж прижала записку сухой чашкой. До выхода оставалось меньше двух часов. За это время надо было накормить Ноэ, проверить лекарство и получить от Бенуа точное время.

Ноэ сидел возле окна, где ещё держался дневной свет. Перед ним лежал школьный лист. Он водил мягким карандашом по спине человека у наружной стены.

— Покажи стену, — сказала Мари-Анж.

Он показал через окно на боковую стену дома, у той части пристройки, которую Бенуа достраивал последней.

Ноэ было девять. Людей он почти всегда рисовал со спины: тогда не надо было правильно делать глаза и угадывать, куда они смотрят. Сейчас плечи на листе были слишком широкими, а одна рука выходила длиннее другой.

— Ты стоял здесь?

— Возле стола.

— Он был ближе к двери или к углу?

Ноэ приложил карандаш к листу, будто мог измерить им двор.

— К углу. Но не совсем.

Мари-Анж подошла к окну и присела, чтобы смотреть с его высоты. Отсюда нижнюю часть стены закрывала деревянная рейка. Человеческие ноги можно было увидеть только до колен.

— Голова была повёрнута к тебе?

— Не знаю.

— Что ты видел сам?

Ноэ посмотрел на рисунок.

— Спину.

— Только спину?

— Только спину.

Карандашный блеск ложился на лопатки короткими штрихами. Мари-Анж коснулась края бумаги, не рисунка.

— Рубашка была?

Ноэ нахмурился.

— Я не видел.

— Волосы?

— Не знаю.

— Лицо?

— Он стоял спиной.

Последний ответ прозвучал раздражённо. Мари-Анж не стала спрашивать снова: от повторных вопросов Ноэ начинал выдумывать.

— Почему она блестит?

— Он был мокрый. Или так светило.

— Хорошо.

Ноэ подождал. Потом сказал:

— Во дворе говорили, что была собака.

— Собаку видел ты?

— Нет.

— Тогда она не на этом листе.

Он кивнул и потёр ластиком пустое место возле стены. Следов собаки там не было.

— А стучали три раза, — сказал он тише.

— Ты слышал?

— Мне сказали.

Мари-Анж подняла его руку с ластиком.

— Не исправляй то, чего ты не рисовал. Просто скажи: это услышал потом.

Ноэ повторил, сначала как школьное правило:

— Это я услышал потом.

Она попросила его показать расстояние ещё раз. Он поставил чашку там, где, по его памяти, находился человек, и отступил к столу. Потом передвинул чашку ближе к углу. Мари-Анж не поправляла. Ей было важнее увидеть, где он остановится сам.

— Ты испугался до того, как он ушёл, или потом?

Ноэ задумался.

— Сначала спрятался. Потом они кричали про Touni.

— Где спрятался?

Он показал под стол. Там ещё лежала деревянная машинка без одного колеса. Мари-Анж вытащила её и поставила рядом с рисунком. Если ночью Ноэ снова полезет туда, он должен хотя бы не удариться коленом.

Пугать его расспросами дальше она не хотела. Мокрого незнакомца у стены Ноэ действительно мог испугаться.

Лист она положила между двумя его тетрадями. Если завтра Ноэ вспомнит меньше, на бумаге не должно стать больше.

К вечеру вернулся Бенуа. Дверь ещё не закрылась, а в коридоре уже щёлкнул фонарь.

— Контакт отходит, — сказал он. — Сейчас сделаю.

Он сел у порога, снял крышку и подогнул металлическую пластинку ногтем. В мастерской Бенуа чинил машины, дома — всё, что удавалось удержать проволокой, винтом или терпением. Когда они строили сначала две комнаты и кухню, он сам проложил часть проводки. Потом появилась пристройка, потом веранда. После циклона потекло именно там, где он когда-то спешил закончить до дождей.

Бенуа снова нажал кнопку. Щелчок получился чистым, хотя в комнате ещё хватало света.

— Теперь не пропадёт.

Мари-Анж поставила перед ним хлеб и не стала спрашивать, кто увидит его исправный фонарь.

— Мне выходить в клинику меньше чем через два часа. Вернусь после рассвета. Лекарство на верхней полке, две ложки после еды. Ноэ нельзя оставлять одного.

Бенуа проверил ремень фонаря.

— Я знаю.

— Останься с ним.

Он поднял глаза.

— У дороги всё ещё лежит лист кровли. Старик у поворота не может пройти один. Воду надо донести в два дома.

Мари-Анж знала оба адреса: в одном был повреждён местный подвод, в другом после циклона не восстановили домашний запас.

— И у мастерской ночью кто-то ходил, — добавил Бенуа. — Вынесли бы инструменты, если бы хозяин не проснулся.

— Тогда проводите хозяина и запишите, что пропало.

— Ты думаешь, бумага остановит вора?

— Нет. Но она не даст тебе назвать вором первого встречного.

Бенуа отвернулся к фонарю. Когда соседская машина ломалась, он сначала спрашивал, какой был звук, и только потом открывал капот. Мари-Анж не понимала, почему к человеку он теперь хотел подойти в обратном порядке.

— Отнеси фонарь и список сейчас, — сказала она. — Помоги расчистить проход. К моему уходу вернись.

— Люди собираются на всю ночь.

— Я не спрашиваю про людей. Я спрашиваю про Ноэ.

Бенуа посмотрел на сына. Ноэ быстро закрыл одну тетрадь другой, но край рисунка остался виден.

— Это он видел? — спросил Бенуа.

— Он видел спину.

— Мокрый был?

— Возможно.

— А собака?

— Он её не видел.

Бенуа вытянул лист. Ноэ держал тетрадь двумя руками и не отпускал. На секунду отец и сын замерли по разные стороны бумаги.

— Оставь, — сказала Мари-Анж.

Бенуа убрал руку.

— Если дети уже видят их у домов, тем более нужен патруль.

— Ребёнку нужен взрослый в доме.

Он встал и повесил фонарь на плечо. Исправный ремень лёг ровно.

— Я теперь отвечаю не за один дом.

Мари-Анж перестала складывать полотенца.

Ещё год назад эта фраза означала бы, что Бенуа принесёт соседке деталь для насоса, починит чужую дверь и вернётся поздно, виновато улыбаясь. Теперь в ней было больше гордости, чем усталости.

— Тогда скажи, за какой дом отвечаю я, пока работаю в клинике.

Он уже смотрел во двор, где его ждали голоса.

Ноэ сидел неподвижно. Обычно при ссоре родителей он рисовал быстрее, заполняя весь лист. Сейчас карандаш лежал поперёк тетради. Мари-Анж убрала чашку сына, разрезала хлеб и завернула половину для младшей сестры.

Мари-Анж достала чистый лист и записала часы смены, лекарство, хлеб и имена родственников, у которых можно оставить Ноэ. Смену она не отменит. Значит, придётся отвести его самой.

Бенуа открыл дверь.

— Я приду, как только смогу.

— Это не время.

Он вышел.

Мари-Анж подняла ведро из-под стола и пошла собирать Ноэ.

Восток Маврикия, вечер 21 февраля 1994 года.

Во дворе люди сходились прямо у ящиков и машин. Стулья никто не расставлял, поэтому говорить длинно было неудобно.

За одним столом отмечали два дома, куда вода не доходила после восстановления общей подачи. Под навесом складывали коробки с едой. Возле стены мелом писали на аккумуляторах очередь зарядки. На дороге спорили, пройдёт ли тележка между поваленным деревом и канавой.

Из крана у приходской стены вода текла ровно. Женщина наполнила кружку, выпила и сразу поставила под струю бутылку для чужого дома. Теперь вода застревала на последних метрах: перебитая труба, пустой бак, пожилые руки, которым полный сосуд был тяжелее обещаний о восстановленной подаче.

Мальчик принёс записку с внешней дороги. Там убрали дерево, но грузовая машина ещё не проходила. Пока один человек читал, другой уже перекладывал бутылки из ящика в мешок, который можно было нести вдвоём. Никто не ждал общего решения, если хватало частного.

Мари-Анж пришла с аптечным пакетом и сложенным листом. Ноэ она отвела к младшей сестре, где уже ночевали двое детей из дома с повреждённой крышей. С этим снова справились без Бенуа.

— Сначала вода, — сказала она, положив лист на край стола. — Здесь подвод перебит у самого двора. Здесь бак опустел после циклона, а пожилой человек не донесёт полный сосуд от общего крана.

— Бутылки есть, — ответил мужчина у коробок. — Водитель вернётся после заката.

Рашид Элахи, распределявший водителей у мечети, спросил имя водителя и время обратной дороги. Днём при мечети собирали воду и составляли список пожилых, которым нужна помощь. Теперь оттуда принесли ещё коробки с едой: часть для iftar, часть — людям, которые уйдут на дорожные работы и не успеют домой.

Услышав одно и то же имя у трёх маршрутов, Рашид провёл пальцем по списку и оставил водителя только в одной строке.

— Одного водителя не обещаю на три маршрута, — сказал Рашид. — Дайте ему один путь и людей, которые разгрузят.

— Пусть заберёт еду на обратной дороге, — сказала Мари-Анж.

— На обратной он повезёт женщину с детьми.

— Тогда коробки на тележку.

Отец Габриэль с другого конца стола поднял два пальца: тележку уже обещали людям с досками. Анил повернул лист на девяносто градусов и провёл новый путь, чтобы доски выгрузить раньше, а еду забрать позже. Разговор о воде сразу стал разговором о дороге, ночлеге и времени семьи, которая ждала водителя дома после заката.

Пандит Анил Бихари уже двигал мелом отметки у стены.

— Тележка пойдёт сюда, машина — по внешней дороге. Большую тару заберём у кухни. Где свободные руки?

Анилу было сорок девять. Мари-Анж знала, что он много лет сводил кухонные дежурства, поездки пожилых и мелкие ремонты при храме. Сейчас он опять начал с машины, тары, свободных рук и времени возвращения. Три клочка бумаги уже лежали перед ним как один маршрут.

— Вы отметили наши индуистские семьи? — спросил помощник у стола.

Молодая родственница Сариты перестала завязывать коробку.

— Какие «наши»?

— Те, кому повезут от храма.

— Моя семья ходит в другой kovil. Анил не знает всех наших домов и не говорит за нас.

Она произнесла это спокойно и тут же переставила коробку с прохода, чтобы не мешала тележке.

Анил не обиделся.

— Тогда поправьте поворот.

Она показала дорогу на его листе и добавила дом, где после дождя снова протекла крыша. Отец Габриэль Леон, шестидесятитрёхлетний приходской священник, нашёл для семьи сухое место на ночь. После Hollanda он отмечал в приходском списке свободные кровати, целые крыши и тех, кто мог нести доски.

Женщина у стены напомнила Габриэлю, что две семьи уже собираются вечером у родственников и приходская комната освободится только после их возвращения. Он зачеркнул своё первое время. Начавшийся Lent менял семейные часы и приходские обязанности: кому-то надо было закрыть кухню, кому-то — довести детей, кому-то — успеть к общей молитве после ремонта крыши.

— Комната свободна после восьми, — сказал Габриэль. — До этого пусть семья ждёт под навесом, не на улице.

Рашид переставил коробки для iftar дальше от мокрых досок. Родственница Сариты подала ему сухую ткань, а он придержал ей тару, пока она затягивала узел. Их руки договорились раньше, чем люди у стола закончили спор о том, кого кто представляет.

— Запишите, что место предложено, — сказал Габриэль. — Не пишите, что мы можем войти и проверить.

— Если дверь не откроют, как узнаем, что там всё хорошо? — спросил Бенуа.

Он стоял рядом с мужчинами, которые собирались идти в темноту. Старый фонарь висел у него на плече и время от времени гас от толчка. Каждый раз Бенуа щёлкал кнопкой, возвращая свет.

— Постучите днём, — сказал Габриэль.

— А ночью?

— Ночью человек может не открыть именно потому, что за дверью группа мужчин.

Мари-Анж внесла в маршрут лекарство и закрыла ладонью остальную строку.

— Кому? — спросил помощник.

— Тому, кому его назначили.

— Нам нужен адрес.

— Адрес получите. Диагноз — нет.

За спиной кто-то поднял мачете и спросил, кто понесёт его на тёмном участке. Габриэль повернулся раньше остальных.

— Никто.

— Вы сами говорили о зле.

Слово вернулось к священнику уже без всей проповеди, которую он произнёс. Мари-Анж увидела, как он сжал губы.

— Я не говорил, что зло надо рубить у дороги.

— А если он бросится?

— Тогда вас будет шестеро. Отойдёте и позовёте полицию.

Возле Рашида молодой доброволец предложил пройти маршрут с чтением молитв против джинна. В ответ кто-то засмеялся. Рашид остановил смех поднятой рукой.

— Молиться тебе никто не запрещает. Называть соседа джинном — запрещаю я.

— А если он не сосед?

— Сначала узнай, кто перед тобой.

Спор перешёл к фонарям. Их оказалось четыре, а участков — шесть. Один доброволец потребовал сначала пройти дома знакомых семей. Родственница Сариты поставила на тележку тару от храмовой кухни и сказала, что вода не выбирает, у какого храма стоит сосуд. Другой предложил сократить общий маршрут, оставив дальний тёмный отрезок на завтра.

В это же время Мари-Анж раскрыла аптечный пакет и проверила флакон на свету. Женщина, которой его предстояло отнести, хотела положить лекарство рядом с горячей едой.

— Отдельно, — сказала Мари-Анж. — И не оставляйте под дождём.

— В какой дом?

Мари-Анж показала строку. Рашид узнал поворот и предложил присоединить доставку к сопровождению. Анил заметил, что тогда люди дважды пойдут по одному тёмному отрезку. Габриэль отдал им фонарь, который собирались оставить у навеса. Через минуту лекарство, вода и безопасная дорога уже были одной задачей, хотя каждое пришло от другого стола.

Анил взял мел и вписал себя напротив этого отрезка.

— Вы же говорили, что в темноте один не ходите, — заметил кто-то.

— Поэтому иду не один.

Он не улыбнулся и остался ждать тех, кто пойдёт с ним.

Мари-Анж перевернула лист и свела поручения в один маршрут. Указала, кто несёт воду, кто освещает дорогу и где группа останавливается. Отдельно отметила исправленный поворот и комнату, свободную после восьми. Потом вычеркнула «обход» и оставила три глагола: «донести», «проводить», «закрыть».

Записи лежали на обрывке упаковки, обороте приходского объявления и двух аптечных листках. Аккумулятор, помеченный первым, уже забрал человек с ремонтной бригадой. Один фонарь нужен был водителю, другой — у крыши, третий — группе сопровождения. Бенуа ударил свой ладонью; свет вернулся и снова задрожал.

После заката к дороге подъехал пикап.

В кузове металлически стукались одинаковые фонари.

Харун Валли вышел, когда маршрут уже выбрали, а фонарей всё ещё не хватало. Сорокавосьмилетний оппозиционный депутат умел приезжать вовремя. Мари-Анж видела его в забытых районах раньше министров — обычно с канистрами или коробками в кузове.

— По одному на группу, — сказал он. — И запасные батарейки. Завтра будет ещё.

Помощники начали разгружать коробки. На каждой пачке карточек было напечатано: «Комитет защиты».

Рашид взял фонарь для водителя. Габриэль передал другой людям с досками. Анил проверил третий и отнёс его к таре. Родственница Сариты направила четвёртый к женщине, которую предстояло проводить.

— Вот так и надо работать, — сказал Валли.

Он не спросил, о чём спорили до его приезда; только проследил, как фонари расходятся по рукам.

Помощник положил перед Мари-Анж карточку.

— Перепишите адреса. Здесь маршрут, здесь дежурные, здесь ответственный.

Форма была лучше обрывков. Мари-Анж переписала оба дома и время доставки. В строке лекарства оставила только адрес и слово «передать». Медицинский лист сложила и вернула в карман.

— А имя пациента?

— Для доставки достаточно адреса.

Валли услышал и кивнул так, будто ограничение тоже исходило от него.

Бенуа уже держал новую карточку. Другой рукой он взял фонарь из коробки и включил его при всех. Ровный круг лёг на стол, скрыл пятна от старых записей и сделал бумагу белее.

— Ответственный? — спросил помощник.

— Пишите меня.

Мари-Анж посмотрела на пустую строку в карточке Бенуа. Что он напишет, если опять увидит незнакомого человека?

— Ноэ устроен? — спросил Бенуа, не поднимая головы.

— Да.

Бенуа выдохнул и вписал своё имя. Где устроен Ноэ, он не спросил.

В разных руках зажглись одинаковые фонари. Свет растянулся от дороги к кухне и приходской стене; издалека уже трудно было понять, кто где стоял и кто кому помогал.

Восток Маврикия, вечер 21 февраля 1994 года.

Первым делом при свете новых фонарей вытащили человека из канавы.

Дождём размыло край дороги, и в темноте он сливался с травой. Двое патрульных встали по сторонам, опустив круги света к земле. Остальные отвели пожилого мужчину на твёрдый участок и перетащили с прохода тяжёлую ветку.

Мари-Анж попросила не светить человеку в лицо. После нескольких минут в темноте он прикрывал глаза и ставил ногу туда, где уже не видел земли. Фонари опустили ниже. Один доброволец нашёл обрывок светлой ткани и привязал к ветке у канавы, чтобы следующий прохожий заметил край раньше, чем круг света уйдёт в сторону.

За поворотом доска на временном мостике сдвинулась после дождя. Бенуа проверил её ногой, велел двум людям держать и забил выступавший гвоздь камнем. Мари-Анж сперва помогла перенести сосуды, затем перевела людей по одному.

Под доской Бенуа нашёл лист ржавой жести. В одиночку его нельзя было поднять без риска порезать руки. Вчетвером они отнесли металл к стене и прижали камнем.

— Завтра уберём совсем, — сказал Бенуа.

Люди согласились. Пока он говорил о дороге, его голос не отличался от прежнего — того, которым он звал соседей держать крышу или толкать заглохшую машину.

Мари-Анж сверилась с карточкой. Один адрес был отмечен углом, второй — короткой чертой. Имена дежурных помещались рядом, поэтому никого не забыли у общего крана.

Первую воду донесли пожилому жильцу, у которого повреждённый подвод заканчивался сухой трубой у двора. Он хотел пустить всех внутрь и рассказать, что слышал ночью. Мари-Анж поставила бутылки у двери.

Она попросила его поднять одну. Он взялся обеими руками, но левая дрогнула и пластик зашуршал. Патрульный перенёс бутылки в кухню, спросив разрешения прежде, чем переступить порог. Мари-Анж отметила доставку на карточке и оставила место для следующего раза.

— Сначала вода. Историю расскажете утром тому, кто пришёл за историей.

Во втором доме общий кран работал, но домашний бак после циклона оставался пустым, а носить полные сосуды было некому. Туда передали воду и коробку еды. Никто не спросил, видел ли хозяин мокрого человека.

У калитки они встретили мальчика с пустой кастрюлей. Он сказал, что мать не открывает незнакомым после темноты. Один доброволец назвал своё имя и оставил коробку на табурете у двери. Изнутри ответили только после того, как группа отошла к дороге. Мари-Анж услышала скрип задвижки и вычеркнула второй адрес.

— Не заходили? — спросил Бенуа.

— Доставили, — ответила она.

На следующем повороте ждала женщина. Двое добровольцев провели её через тёмный участок, остановились у калитки и не пошли во двор. Она поблагодарила их: теперь ей не пришлось выбирать между длинной дорогой и шестью мужскими фонарями за спиной.

По пути один из сопровождавших шёл слишком близко. Мари-Анж переставила его фонарь на внешний край группы, будто меняла людей местами у больничной койки. Теперь свет показывал канаву, а не затылок женщины. Возле дома женщина сама сказала, когда дальше пойдёт одна.

Пока работа состояла из таких действий, Мари-Анж понимала, зачем идёт рядом.

У повреждённой мастерской один из фонарей поймал движение. Мужчина тащил ящик с инструментом через пролом в ограде. Хозяин выбежал на шум и назвал две вещи внутри прежде, чем крышку открыли: большой ключ с обмотанной ручкой и короткий молоток с треснувшей рукоятью.

Оба предмета лежали в ящике.

Мужчину остановили у дороги. Хозяин забрал вещи и сказал, что утром пойдёт в полицию. Патрульные отвели мужчину к освещённому двору, где были свидетели, и заговорили наперебой.

Один хотел связать ему руки. Бенуа не позволил: человек стоял спокойно, рядом были хозяин и трое свидетелей. Мари-Анж одобрительно кивнула мужу.

На карточке записали, где нашли ящик и кто узнал содержимое. Мари-Анж настояла, чтобы слово «вор» не заменяло описание.

— Без нас всё вынесли бы, — сказал один.

После возвращённой вещи спорить с ним о карточках казалось придиркой.

Помощник организаторов принёс запасные батарейки и горсть партийных значков. Батарейки раздали по маршрутам. Значки никто брать не заставлял.

Бенуа взял сам.

Булавка проколола рубашку возле ремня фонаря. Теперь на груди рядом висели полезная вещь, бумажная карточка и знак человека, который эти вещи привёз.

— Чтобы знали, кто работает, — объяснил Бенуа.

Карточку перевернули, потому что на лицевой стороне кончилось место. Сверху написали: «подозрительные».

Первой строкой отметили мастерскую и настоящую кражу. Вторая появилась после слов женщины, которая видела соседа поздно вечером на дороге. В третьей записали дом, где не открыли. Четвёртая называла семью, отказавшуюся пустить патруль проверить задний двор.

Каждая следующая строка требовала меньше. У мастерской был ящик. У позднего прохожего — только поздний час. У закрытого дома — чужое ожидание, что дверь обязана открыться. Бумага принимала всё одинаковым карандашом и делала причины похожими.

Житель принёс ещё одно сообщение: у соседа давно стоит сломанная машина, а теперь возле неё по ночам собираются люди. Бенуа спросил, сколько людей и что они делали. Житель не знал. Мари-Анж вернула карточку помощнику до того, как появилась пятая строка.

— Сломанная машина — не происшествие.

— После циклона всё может быть укрытием.

— Тогда запишите весь район.

— Почему они отказались? — спросил кто-то.

— Потому что вы пришли ночью, — сказала Мари-Анж.

— А если им есть что скрывать?

— У двери есть замок именно для тех, кого не хотят впускать.

Патрульные уже останавливали прохожих. Одного спросили, куда он идёт. Другого попросили развернуть свёрток. Внутри оказалась рабочая рубашка. Мужчина завернул её снова медленнее, чем разворачивал.

Ни фонарь, ни значок не давали Бенуа права задавать эти вопросы. Но когда пять кругов света сходились на одном лице, вопрос звучал как распоряжение.

На карточку попытались перенести пометку с листа Мари-Анж.

— В этом доме больной, — сказал помощник. — Значит, надо проверять, ответил ли.

Она забрала карандаш.

— В этом доме надо оставить лекарство.

— Если никто не выйдет?

— Положите на сухое место, постучите и ждите с дороги.

Мари-Анж перечеркнула начало диагноза. На бумаге осталось только: «передать».

— Закрытая дверь ничего не подтверждает, — сказала она.

Двум добровольцам она дала сосуд с водой и пакет. Они ушли и вернулись с пустыми руками: дверь открыла пожилая женщина, лекарство забрала, во двор никого не звала.

— Значит, всё нормально, — сказал один.

— Значит, передали, — поправила Мари-Анж.

Бенуа дождался, пока люди отойдут.

— Ты связываешь руки тем, кто защищает район.

— Я только что помогла тебе вернуть чужой инструмент.

— Потому что мы проверили.

— Потому что увидели кражу. Ты видел кражу — останови. Ты увидел закрытую дверь — иди дальше.

— Пока кто-нибудь не выйдет оттуда с мачете?

— Мачете сейчас хотел нести человек рядом с тобой.

Бенуа оглянулся. Значок на его груди поймал свет и блеснул раньше глаз.

— Ты всегда думаешь, что знаешь, где провести линию.

Мари-Анж посмотрела на перечёркнутую строку. Если оставить остальные, завтра их уже будут читать как проверенные сведения.

— Нет. Я смотрю, что произошло до того, как ты поднял руку.

Позднее тем же вечером.

До выхода Мари-Анж в клинику оставался один короткий участок маршрута. Карточка уже стала плотной от карандашных строк; люди устали, но фонари светили ровно.

— Там кто-то есть, — сказал патрульный впереди.

На тёмном участке дороги показался мужчина без рубашки. Свет коснулся открытых плеч и влажной спины. Он шёл возле повреждённых дворов, ничего не нёс и ещё не подошёл достаточно близко, чтобы увидеть лицо.

Мари-Анж услышала, как Бенуа втянул воздух.

Он побежал.

Он даже не окликнул мужчину и не спросил, куда тот идёт: сразу сорвался с места, а остальные приняли его движение за команду.

Фонари запрыгали по стенам. Мужчина обернулся и исчез между двумя дворами. За ним ушли Бенуа и ещё четверо.

Мари-Анж осталась у дороги с карточкой и женщиной, державшей пустую корзину. Из темноты доносился дробный топот. Один луч мелькнул над низкой крышей, другой упал в канаву. Кто-то крикнул, что проход справа, — непонятно, своим или человеку впереди.

Потом звуки разошлись в разные стороны.

Патрульные вернулись по одному, без мужчины. Следов борьбы ни на ком не было. Бенуа тяжело дышал и не смотрел на жену.

— Ушёл через проход, — сказал он.

— Вы его тронули? — спросила Мари-Анж.

— Нет.

— Остановили?

— Потеряли.

— Ты велел ему остановиться?

Бенуа не ответил.

Помощник перевернул карточку. Под словом «подозрительные» он написал: .

— Ему никто не сказал остановиться, — произнесла Мари-Анж.

Карандаш задержался. Потом рядом появилось второе слово: .

Имени в строке не было. Мари-Анж посмотрела на часы: до смены ещё оставалось время.

На карточке осталось другое: .

Глава 10

Восток Маврикия. Днём 21 февраля 1994 года.

Вечер 21 февраля для Дева ещё не наступил. Работали лавки, белёсое солнце стояло высоко, и люди видели друг друга целиком.

На столе участка он положил рядом три вещи, пока ещё не составлявшие портрета.

Показание Сариты: светлая полоса на левом запястье. Запись об опознанном браслете. Схема пути от старой дороги к постройке, где браслет нашли вместе с другими мелкими вещами.

Сложенная газета лежала под краем схемы. Из-под бумаги выступало одно большое слово. Пакет с браслетом рядом казался особенно маленьким.

— Полоса от часов, — сказал один из полицейских. — Сарита опознает его.

— Она опознает полосу?

— Мужчину с такой полосой.

— Таких мужчин больше одного.

Дев придвинул к себе показание.

— Сначала найдём человека через вещи. Потом проверим, совпадает ли остальное.

Юсуф развернул лист с рынками, временными прилавками и местами, где после циклона люди обменивали повреждённое имущество на то, что ещё можно было использовать. Он отмечал маршруты небольших предметов, описанных в заявлениях.

После Hollanda чужой предмет не обязательно был краденым. Люди продавали то, что успели вынести из повреждённых комнат, меняли лишнее на нужное, отдавали соседям имущество уехавших родственников. Законная вещь могла пройти три пары рук за день. Именно поэтому Дев не разрешил составить список всех работников без постоянного места.

— Так мы проверим быстрее, — возразил местный полицейский.

— Быстрее получим больше имён.

— Одно из них будет нужным.

— И остальные останутся в бумаге рядом с кражей.

— Постоянные лавки записывают хотя бы долги, — сказал Юсуф. — Быстрее всего вещь уйдёт там, где продавец сегодня стоит, а завтра разгружает грузовик в другом месте.

— Значит, спрашиваем о способе сделки.

— Не о человеке с часами?

— О радио, заколках и тех вещах, которые описали до нашей поездки.

Первый продавец узнал карманное радио, но видел два похожих. Второй вспомнил заколки после того, как Юсуф показал запись, и тут же перестал быть уверен, не вспоминает ли он саму запись. У третьего Дев не стал спрашивать имени.

Стол перекупщика стоял под куском брезента между лавкой с открытой крышей и мастерской, где стучали молотками. На досках лежали ремни, посуда, инструменты и вещи, пережившие Hollanda лучше домов своих владельцев.

Перекупщик посмотрел на полицейскую машину, потом на прозрачный пакет в руке Юсуфа.

— Я это не покупал.

— Эту вещь или такую вещь? — спросил Дев.

— Эту не покупал.

— А такую?

Мужчина расправил брезент над столом, хотя ветер почти стих.

— Люди приносят разное.

— Кто принёс радио без крышки?

— Не помню.

— Вы помните радио?

— Может быть.

Дев убрал пакет и подождал, не предлагая имён.

Юсуф перечислил не лица, а сделки: небольшой предмет, наличные сразу, продавец не возвращается за остатком, вещи приходят по одной или по две. На третьей перекупщик перестал поправлять край брезента.

— Кави иногда приносил, — сказал он.

— Иногда — сколько раз?

— Несколько.

— Вы покупали у него эти вещи?

— Похожие. Я не спрашиваю человека, откуда у него каждая старая вещь.

— А я спрашиваю, какие именно вещи вы купили у него.

Перекупщик быстро взглянул на Юсуфа. От сделки он снова ушёл к общему правилу, и оба полицейских это услышали.

— Я говорю вообще.

— Тогда ответьте конкретно. Когда вы в последний раз видели Кави?

Перекупщик помнил привычки Кави лучше, чем даты: приносил небольшое, долго не торговался, брал деньги и уходил. Припомнить его в одну определённую ночь мужчина не смог.

Дев попросил Юсуфа записать отдельно, что перекупщик помнил точно, а что — лишь приблизительно.

Перекупщик назвал двор, где искали руки для разгрузки и мелкого ремонта. Сказал, что Кави мог быть там или уже уйти. Сказал также, что знал его по работе, а не по ночам.

— Вы видели, как он крал?

— Нет.

— Видели его в постройке у дороги?

— Нет.

— Значит, вы знаете только сделки.

Перекупщик кивнул с облегчением.

На схеме впервые появилось имя: Кави Нандлалл. Рядом Юсуф отметил двор.

Во дворе, который назвал перекупщик, разгружали листы кровли и доски. Одни мужчины подавали их с кузова, другие переносили под навес. Хозяин мастерской спорил о цене ремонта двери. Двое детей собирали погнутые гвозди в банку.

Кави оказался среди тех, на ком взгляд не задерживался. Мужчина лет тридцати, тёмная рубашка, рабочие брюки, пыль на голенях. Он держал край листа вместе с другим рабочим и ждал, пока освободят проход.

Перекупщик сказал, что Кави брался здесь за разгрузку или мелкую починку, если находилась работа.

— Без рывков, — тихо сказал Дев. — Я обращусь к нему.

Один полицейский пошёл к дальней калитке. Другой остался у машины. Движение было обычным только для человека, который не ждал полиции.

Кави увидел полицейского, потом перекупщика. Тот отвёл глаза слишком поздно.

Кави опустил свой край листа на землю.

— Кави Нандлалл? — позвал Дев.

Тот побежал.

Ночью подобное движение уместилось бы в двух вспышках: тело у стены, пустой двор. Днём у него появились промежуточные действия.

Кави задел плечом стойку навеса. Обернулся, потерял шаг. Перепрыгнул низкую ограду, но на другой стороне остановился, выбирая между закрытой дверью и узким проходом. Потом срезал через двор, где женщина развешивала промокшую одежду, извинился уже после того, как опрокинул таз, и снова побежал.

Солнце показывало цену каждого решения. Кави сначала выбрал калитку, увидел на ней цепь и вернулся к стене. Перед прыжком положил ладонь на нагретый металл и тут же отдёрнул. В темноте эти две секунды исчезли бы вместе с ним. Здесь их видели все.

Дев срезал путь, не повторяя каждый поворот. Юсуф свернул в подсобный проход. Местные полицейские знали следующие дворы, Кави — каждую щель между ними.

Через две ограды он начал тяжело дышать.

Когда Кави пропадал за стеной, над ней ещё секунду была видна его рука, а из следующего двора уже кричали, куда он побежал.

Улица видела погоню без провалов темноты. Рабочие подняли головы. Женщина оттащила ребёнка с дороги. Кто-то спросил, кого ловят.

— Это он! — крикнул мужчина у мастерской. — Touni!

Слово пробежало быстрее Кави. Несколько человек двинулись наперерез, уже не зная имени и основания.

— Кави Нандлалл, — громко сказал Дев. — Подозрение в кражах. Не трогать.

Кави полез через ещё одну ограду. Рубашка зацепилась за верхний край. Он рванул ткань, освободился, поставил ногу на гладкий камень и сел в пыль так резко, будто кто-то выбил из-под него стул.

Схватки не получилось.

Первый полицейский успел к нему раньше Дева и прижал плечом к земле. Кави закрыл голову руками.

— Руки видно, — сказал Дев. — Этого достаточно.

Полицейский ослабил нажим и остался на одном колене. Юсуф остановился рядом.

Кави перевернулся и сел. По лицу тёк пот, к губам прилипла пыль. Он смотрел на собравшихся, прислушиваясь к выкрикам.

— Я не делал всего, что пишут, — выговорил он.

— Вас задерживают, чтобы проверить связь с украденными вещами и тайником у старой дороги, — сказал Дев.

— Они кричат другое.

— Я сказал основание.

Ремешок часов на левой руке сбился выше. Под ним открылась белёсая полоска кожи.

Дев отметил совпадение с показанием Сариты. Оставалось проверить дом и ночь.

— Это ваши часы? — спросил он.

Кави дёрнул запястьем, возвращая ремешок на место.

— Мои.

— Встаньте.

Кави поднялся не сразу. Ноги дрожали после бега, дыхание срывалось на сухой кашель. Люди расступились, пропуская его к машине.

Дев ещё раз посмотрел на белёсую полосу под ремешком.

У двери помещения, где Кави держал свои вещи, полиция снова попыталась обогнать бумагу.

Один из местных сотрудников уже взялся за засов. Второй принёс пустой мешок, достаточно большой, чтобы унести всё сразу.

— Подождите, — сказал Дев.

— Пока ждём, его люди всё вынесут через заднюю дверь.

— Какие люди?

Сотрудник посмотрел на Кави. Тот стоял под надзором у стены, всё ещё в порванной рубашке.

— Значит, пока никаких, — сказал Дев. — Сначала основание осмотра, кто присутствует и что мы видим до входа.

Запись оформлял старший местного участка. Дев дождался его, попросил двоих людей со двора остаться и проследил, чтобы вещи описали до первого прикосновения.

Мешок убрали.

Помещение было небольшим и душным. Здесь хранились рабочая одежда, инструменты, посуда, бутылки, свёртки и то, чему нельзя было сразу дать чужое имя. Пыль после циклона лежала на верхних поверхностях. Ниже всё было перемешано недавними руками.

— Ничего не складывать по делам, — сказал Дев. — Сначала записываем, где лежало.

— А если очевидно краденое?

— В каком заявлении оно описано до сегодняшнего дня?

Ответа не было.

Юсуф разделил лист вертикальными линиями. Место. Предмет. Кто поднял. С чем сопоставили.

Пока остальные начинали с дальней стены, Дев остался с Кави у двери.

— Сколько вам лет?

— Тридцать.

— Чем зарабатываете?

— Чем дают.

— Это не работа. Это ответ, чтобы я перестал спрашивать.

Кави пожал плечами и тут же поморщился после погони.

— Разгрузка. Расчистить участок. Дверь поправить. Крышу, если мелкое.

— Постоянно где-нибудь?

— Если бы постоянно, вы бы нашли меня по адресу работы.

Он говорил без жалобы, почти насмешливо.

Из коротких ответов Кави и слов людей, знавших его по работе, складывалось прошлое: годами он носил мешки, листы кровли и инструменты через дворы, куда хозяин впускает рабочего, не показывая ему парадной двери. Так он узнавал боковые калитки, подсобки и низкие стены.

Один из людей, присутствовавших при осмотре, сказал, что половина двора живёт такой же работой.

— Теперь проверите всех?

— Нет, — ответил Дев. — Нас привели сюда показания о сбыте, тайник и уже опознанная вещь. Не способ заработка.

Кави коротко взглянул на соседа.

Один полицейский поднял рубанок.

— Инструмент.

— Положите, — сказал Дев.

— Такой можно продать.

— И таким можно работать.

Кави посмотрел на него впервые без вызова.

— Мой.

— Пока он лежит там, где лежал, — ответил Дев.

Личные и рабочие вещи заняли одну часть записи. Происхождение некоторых нельзя было подтвердить сразу. Дев велел так и написать.

Кокосовое масло нашли среди обычных принадлежностей.

Банка была открыта. На горлышке оставался липкий след, в жаркой комнате стоял мягкий сладковатый запах. Один из сотрудников взял её двумя пальцами и усмехнулся:

— Вот чем ваш Touni блестел.

— Пока это кокосовое масло, — сказал Дев.

— У Сариты на камне было жирное пятно.

— Состав пятна не установлен.

— Но теперь всё сходится.

— Сойдётся, когда человек объяснит способ и объяснение совпадёт с тем, что записали до ареста.

Он поставил банку отдельно.

Одежду нашли в двух местах. Рабочие брюки и рубашки пахли потом, пылью и сыростью.

— Он прятал это перед домами, — сказал местный сотрудник.

— Возможно, — ответил Дев. — Запишите, где нашли. Остальное спросим у него.

Кави слушал, прижав язык к внутренней стороне щеки.

— Масло ваше? — спросил Дев.

— Моё.

— Одежда?

— Какая-то моя.

— Какая именно?

Кави назвал несколько вещей, не касаясь их. Про масло больше не сказал. Дев не торопил.

Первое совпадение нашёл Юсуф. Он не узнал предмет по памяти. Достал копию заявления, принятого до ареста, прочёл описание, затем сверил его с тем, что лежало перед ним.

— Подходит, — сказал он.

— Совпадает с описанием, — поправил Дев. — Владелец ещё должен подтвердить.

Они дали предмету отдельный бумажный ярлык. Второй сотрудник хотел положить рядом всё, что казалось похожим.

— По месту обнаружения, — напомнил Дев.

Юсуф подписал ярлык карандашом и прочёл его вслух прежде, чем привязать.

Второе совпадение пришло из другого заявления. Третье — из ещё одного. Все три заявления приняли до того, как у полиции появилось имя Кави.

Часть вещей могла принадлежать Кави или быть куплена у перекупщика. Дев отложил их до разговора с владельцами. В опись занесли только то, что смогли описать на месте.

Одна из прежних записей по дате предшествовала Hollanda.

— Это было до циклона, — сказал Юсуф.

Кави отвёл взгляд.

— Вы начали раньше? — спросил Дев.

— Бывало.

— После Hollanda стало легче?

— Стены поломаны. Люди спят не дома. Темно.

— А вещи сами вышли во двор?

Кави посмотрел на него зло.

— Я не сказал, что сами.

— Хорошо.

К участку вещи повезли раздельно.

В участке вещи разложили по трём принятым заявлениям. На ярлыках Юсуф указал место находки и номер прежней записи.

Юсуф принёс пакет с браслетом Сариты из отдельного хранения.

— Положить к первому дому?

— Нет.

— Но браслет связывает постройку с домом Сариты, а сделки перекупщика — Кави с похожими вещами.

— Браслет нашли в постройке. Эти вещи — у него. Если сложим рядом, потом кто-нибудь вспомнит одну находку вместо двух.

Юсуф вернул пакет на прежнее место.

Один из полицейских предложил сделать общий снимок стола. Дев попросил снять каждую группу отдельно, с бумажным ярлыком в кадре.

— Для прессы это будет хуже, — сказал сотрудник.

— Это не для прессы.

Кави сидел у стены, пока заканчивали опись. Вопросы о каждой группе должны были прозвучать отдельно.

В рабочей записи Дев оставил пометку: вещи ещё должны пройти опознание по трём заявлениям.

Банка кокосового масла стояла сбоку. Кави продолжал смотреть на вещи.

В комнате для опроса теснились четыре стула. Дев сел напротив Кави.

Дев оставил вещи за дверью. На столе лежали чистая бумага, карандаш Юсуфа и три перевёрнутые карточки с номерами ранних заявлений. Если показать Кави всё сразу, тот мог просто пройти по готовой полицейской версии и назвать её своей памятью.

Кави сидел напротив. После погони ему дали привести себя в порядок, но рубашка ещё темнела от пота, а разрыв на боку расходился при каждом вдохе. На левом запястье часы снова закрывали светлую полосу.

— Я уже сказал, что вещи не все мои, — начал он.

— Сейчас не о вещах, — ответил Дев. — Откуда вы пришли к дому Сариты Пуноосами?

Кави посмотрел на дверь.

— Вы всё нашли.

— Тогда вам будет легко сказать без подсказки.

Дев начал с дороги. Откуда Кави свернул. Где оставил то, что нёс. С какой стороны подошёл к стене.

На первом вопросе Кави ответил широко. На втором ошибся в расстоянии и сам поправился. На третьем замолчал.

— Я был там, — сказал он наконец.

Юсуф не поднял головы. Карандаш коснулся бумаги.

— Зачем?

— Деньги. Что можно унести.

— В тот двор вы пришли ради магазина?

— Да.

— Что успели взять?

Кави назвал несколько мелких вещей, затем браслет.

— Какой браслет?

— Светлый. Плоский.

— Где он сейчас?

— Оставил в постройке.

Дев только после ответа достал прежнюю запись и сверил порядок. Браслет Кави назвал сам; постройку тоже.

— Я женщину не трогал, — сказал Кави.

— Это запишем отдельно.

— Тогда это не нападение.

— Я не называл нападением. Вы вошли за чужими деньгами и вещами, пока в доме были люди.

Кави опустил взгляд.

— Как ушли?

— Через стену.

— Покажите рукой, за что держались.

Кави положил ладонь на воображаемый верх доски. Левой опёрся, правым локтем отвёл край.

— Там гвоздь вышел, — сказал он. — Я зацепил доску.

— Вы видели, что сорвали его?

— Почувствовал. Доска пошла за мной.

Слова совпадали с тем, как гвоздь торчал утром, но не объясняли звук до появления мужчины.

— Почему вы были без одежды?

Кави усмехнулся один раз, без веселья.

— Теперь решили спросить?

— Сейчас спрашиваю я.

— Чтобы не держали.

— Кто?

— Если проснутся. Хозяин, сосед. Кто угодно.

— Объясните.

Кави потёр большим пальцем запястье под ремешком.

— Одежду оставлял раньше. Часы тоже. Кожу мазал маслом. Если схватят — рука соскользнёт.

— Каким маслом?

— Кокосовым.

— Из найденной банки?

— Да.

— Каждый раз?

— Когда лез в дом.

Кави заранее представлял, как хозяин проснётся и схватит его. Значит, готовился и к этому.

— Светлая полоса на руке?

Кави посмотрел на часы.

— Я их ношу днём.

— Ночью?

— Снимал с одеждой.

Он расстегнул ремешок. Под ним лежала белёсая кожа, та самая деталь, которую Сарита сумела удержать отдельно от страха.

Дев перевернул первую карточку. Только первую.

— Этот дом вы признаёте?

Кави прочёл короткое обозначение и кивнул.

— Что взяли?

Он назвал переносимые вещи из первой группы. Когда запнулся, Дев не показал список. Кави вспомнил сам одну из них и сказал, что отдал для перепродажи.

Лишь после этого Юсуф вынес из-за двери пакет, относящийся к этой карточке, и поставил его сбоку. Кави указал на вещь, которую уже назвал.

— Эту?

— Эту.

— Где взяли?

Кави снова назвал дом.

— Кому?

Кави назвал перекупщика не сразу.

— Что он знал?

— Что я принёс вещь.

— Знал, откуда?

— Я не говорил.

Вторая карточка получила отдельный лист. Другой двор, другой вход, другая группа вещей. Юсуф убрал первый пакет прежде, чем принёс следующий. Кави попытался соединить два вечера словами «как обычно».

— Обычно — это не дата, — сказал Дев. — Этот дом.

Кави раздражённо повторил путь. Медленнее вспомнил, где спрятал одежду, но без подсказки назвал, что выбрал и что понёс продавать.

Третий дом прошли так же. Кави сначала сказал, что оставил всё в тайнике, потом отделил то, что успел отдать перекупщику. Дев вернул ему собственную последовательность вопросом, не правильным ответом.

— Сначала куда?

— В постройку.

— Потом?

— Часть унёс продавать.

— Какую часть?

Кави назвал только то, что уже лежало в соответствующей группе. После третьего дома на столе находились три листа. В каждом были маршрут, действие и вещи, описанные в заявлениях до задержания.

— Другие дома? — спросил Дев.

Кави сразу покачал головой.

— Я сказал эти.

— Я услышал.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Чтобы записать предел.

Дев вернулся к старой дороге.

— После машины вы бежали по канаве?

— Да.

— Пользовались постройкой?

— Иногда.

— Собака была ваша?

Кави нахмурился.

— Какая собака?

— Чёрная, вышедшая к дороге.

— Я слышал лай. Собаки там есть. Я не приводил её.

Юсуф перевернул чистый лист. Дев подождал, пока шорох бумаги стихнет.

— У стены Сариты перед тем, как она увидела вас, прозвучали три удара. Равные паузы. Вы стучали?

— Нет.

— Вы слышали?

— Не знаю. Потом она зажгла свет. Я не считал.

— Кто стучал?

— Не знаю.

Дев вернулся к вопросам об ударах, но Кави больше ничего не добавил.

Следующие вопросы Дев держал короткими, чтобы не научить Кави чужой картине.

— Номер 312?

— Что с ним?

— Он вам знаком?

— Нет.

— F7?

Кави повторил обозначение так, будто проверял, не имя ли это.

— Нет.

— Семьи у Anse du Levant?

— Не знаю их.

— Пугали там кого-нибудь?

— Нет.

— Кто-нибудь платил вам за ночные визиты?

— Я брал вещи. Мне никто не платил.

Дев разделил итоговый текст длинной чертой. Выше — три признанных проникновения, способ, одежда, часы, кокосовое масло и перечисленные вещи. Ниже — отдельные вопросы, на которые Кави ответил отрицательно или не узнал обозначение.

Дев прочёл ему каждую часть. Когда Кави не понял длинную фразу, Дев разделил её на две и попросил повторить смысл.

— Здесь написано «нападения», — сказал Кави.

— Где?

Он показал строку. Юсуф прочёл её вслух. Формулировка пришла из заголовка на карточке, не из ответа.

Дев зачеркнул слово и написал три дома отдельно.

Ролан Питчен вошёл, когда они дошли до последнего листа. Просмотрел первую страницу, затем вторую. Его взгляд задержался на длинной черте.

— Эти вопросы задавали отдельно? — спросил Питчен.

— Да. Он признаёт три дома.

Питчен дочитал до конца и вернул лист Деву.

— Тогда три дома и оставьте.

В дверях появился дежурный. Он держал записку и не заходил, пока Питчен не кивнул.

— Из штаба просят общий итог. Для министра. Что задержанный подтвердил остальные нападения.

— Не подтвердил, — сказал Дев.

Дежурный посмотрел на Питчена.

Тот взял записку, перечеркнул последние слова и написал над ними число. Бумага была слишком узкой; пояснение пришлось продолжить на обороте.

— Передайте так. Остальные заявления остаются в работе.

— Они просили без оговорок.

— Пусть перезвонят мне.

Дежурный ушёл. Питчен придвинул стул к столу и дождался, пока Кави ещё раз прочтёт последнюю страницу. Когда тот споткнулся о слово, начальник не подсказал ответ — попросил Юсуфа прочесть вопрос целиком.

Дев положил карандаш. Во дворе уже двигали стулья для журналистов, но Питчен не торопился вставать.

Он вернулся к последней странице. Кави подтвердил то, что было записано о трёх домах, и снова отверг остальное. Юсуф поставил листы в исходном порядке.

Внизу Дев записал ответы, относящиеся к остальным случаям.

Удары — отрицает.

312 — не знает.

F7 — не знает.

Дев вышел из комнаты с первоначальным текстом в руках.

Кави провели по коридору раньше него. Дверь камеры закрылась, дежурный проверил засов и только потом внёс запись в журнал. Дев подождал, пока закончат строку.

Во дворе участка было светло и тесно. Журналисты ждали у ограды, полицейские переносили стулья к стене, кто-то искал для Питчена чистый стол. В комнате за открытым окном звонил стационарный телефон.

У ворот остановился туристический микроавтобус.

Водитель вышел, оставив сдвижную дверь открытой. Пассажиры продолжали сидеть внутри, уставшие от объездов и жары. На панели работал кассетник.

Из салона вышли те же несколько спокойных вступительных тактов, которые ночью звучали в баре Belle Rive, — ещё до голоса.

Дев узнал их сразу.

Рука с протоколом остановилась. Большой палец прижал сухой край бумаги сильнее, чем требовалось. Во дворе кто-то позвал его по фамилии, но звук пришёл издалека.

Мокрая дорога лежала перед лобовым стеклом.

Дворники раздвигали дождь и оставляли по краям мутную воду. Изнутри стекло запотело. Пахло влажной одеждой, нагретой панелью и ночным воздухом, который входил через щель окна.

Ладонь Айши лежала на панели.

— Куда поворачивать?

Вопрос был простым и не требовал объяснения.

Весна 1985 года.

Он узнавал этот вечер телом: положение её руки, влажный рукав у его локтя, дуга чистого стекла перед глазами. В дате Дев не сомневался.

Водитель микроавтобуса закрыл дверь.

Музыка оборвалась до голоса. Мокрая дорога исчезла. В пальцах снова была бумага, и ноготь Дева оставил на поле маленькую вмятину.

Он не посмотрел вслед микроавтобусу и не попытался назвать то, что услышал. Нашёл глазами последнюю строку протокола.

Буквы вернули расстояние между вещами. Три дома выше черты. Отрицания ниже. Камера в коридоре. Двор перед участком.

— Раджен, — снова позвал Питчен. — Сюда.

К ограде подъехала служебная машина Према Будху. Министр общественной инфраструктуры и координатор аварийного восстановления вышел в белой рубашке, уже потерявшей свежесть у воротника. Он пожал Питчену руку так, чтобы фотограф успел поднять аппарат, и сразу спросил:

— Он признал?

— Три проникновения, — ответил Дев.

— Значит, признал.

— Три проникновения.

Будху взял у Питчена короткую записку. Первоначального текста не попросил.

— Людям нужен ясный ответ. Нельзя после каждого ареста читать им протокол целиком.

— Можно не обещать больше протокола.

— Признание оформлено?

— Первоначальный текст закончен. В нём три дома и отдельные отрицания.

Будху пропустил вторую часть так же легко, как радиоведущий пропускает паузу между двумя сообщениями.

— Значит, у нас есть человек, способ и имущество.

Дев выровнял листы по краю. У министра получался правильный перечень и чрезмерный итог.

Министр посмотрел на него с быстрым интересом, как на сотрудника, который неожиданно заговорил во время совещания.

— Именно поэтому вы скажете свою часть, инспектор.

Питчен распорядился поставить стол ближе к светлой стене. Один полицейский передвинул его, другой принёс три стула. Будху садиться не стал: стоящий человек выглядел деятельнее. Журналисты придвинулись к воротам.

Айша была среди них.

Она держала блокнот открытым, но смотрела не на Будху, а на лист в руках Дева. Потом на коридор за его спиной. Когда их взгляды встретились, она не спросила о музыке. Возможно, у ограды её вообще не было слышно.

— Начинаем, — сказал Питчен.

Будху заговорил о восстановлении порядка.

— Полиция задержала человека, ответственного за волну нападений, которая тревожила наши общины после Hollanda.

Карандаши задвигались. Фотограф сделал первый снимок. За спиной министра люди в участке продолжали носить папки и отвечать на телефон, но в кадр попадала только светлая стена.

Будху говорил о спокойствии, координации и возвращении нормальной жизни. Три дома разрослись до целого острова.

— Подтверждено, что задержанный — тот самый Touni Minuit? — спросил журналист.

Питчен ответил первым:

— Установлены три проникновения. По остальным заявлениям работа продолжается.

Будху повернулся к нему. Питчен оставил короткую записку на столе, числом вверх.

— Сколько случаев он признал? — спросила Айша.

Питчен повернулся к Деву.

Дев раскрыл листы. Теперь ему не требовалось начинать с поправки к словам начальника.

— Три ранних проникновения, — сказал Дев. — По каждому есть вещи, описанные в заявлениях до задержания. Он объяснил способ проникновения и перепродажу части имущества.

— Масло? — крикнул кто-то.

— Он подтвердил использование кокосового масла при этих проникновениях.

— Значит, рассказы о блестящем человеке были правдой?

— Сарита Пуноосами видела человека с блестящей кожей. Кави Нандлалл признал, что использовал масло. Это относится к установленным эпизодам.

— К трём? — уточнила Айша.

— К трём.

— А удары?

Дев почувствовал, как Питчен повернул голову.

— Он отрицает, что стучал у стены Сариты. Источник первых ударов не установлен.

— Номер 312?

— Не входит в признание.

Будху поднял ладонь.

— Технические подробности отдельных расследований не должны скрывать главное. Опасный человек задержан. Полиция действует. Порядок будет восстановлен.

Карандаши снова пошли быстрее. Из двух ответов газета могла выбрать число. Радио — слово «волна». Фотография не сохраняла ни того, ни другого.

— Значит, остальные заявления закрыты? — спросил репортёр у ограды.

— Нет, — сказал Дев.

— Но человек, ответственный за волну, задержан.

— Задержан человек, признавший три проникновения. Остальные заявления проверяются отдельно.

Будху повернул к нему голову, сохранив улыбку для фотографа.

— Инспектор говорит о необходимой процедуре. Я говорю о результате работы полиции.

— Это результат работы полиции, — сказал Питчен. — Три установленных случая. Инспектор отвечает точно.

Министр убрал улыбку прежде, чем фотограф успел нажать спуск.

— Мы ещё поговорим.

— Да, господин министр.

Дев стоял с раскрытыми листами. Питчен не посмотрел на него, не попросил поддержать и не смягчил сказанного.

Фотограф попросил Будху и Питчена встать ближе. Питчен жестом позвал Дева.

Он мог остаться у края стола. Мог сказать, что должен вернуть протокол. Вместо этого сделал один шаг и оказался рядом с начальником.

Айша перестала писать.

— Какая подпись будет под фотографией? — спросила она.

Будху улыбнулся:

— Это решает ваша редакция.

Она не смотрела на министра.

— Я спросила не вас.

Дев держал первоначальный текст вдоль бедра, ниже будущего кадра.

— Подпись должна сказать о трёх проникновениях.

— А снимок?

— На снимке подписи нет, — сказал Дев.

— Именно.

Фотограф попросил всех смотреть прямо. Питчен положил ладонь на край стола, замыкая ряд.

Дев не ответил.

Затвор щёлкнул.

Айша опустила карандаш к блокноту, но ничего не записала.

Будху дал ещё два ответа. Питчен закончил встречу после того, как ещё один репортёр записал число признанных случаев. Журналисты начали расходиться к машинам и телефонам. Фотограф убрал аппарат; до проявки снимок оставался невидим.

— Ты сказал достаточно точно, — негромко произнёс Питчен.

Дев посмотрел на него.

— Для текста.

Питчен уже повернулся к министру.

Айша закрыла один блокнот и достала другой. Подошла к Деву только после того, как Будху отошёл к машине.

— Ты видел, куда он тебя поставил? — спросила она.

Дев посмотрел на пустой стул между двумя другими.

— Я ответил на твой вопрос.

— Ответил. А снимок будет без вопроса.

Он хотел сказать, что Питчен тоже назвал только три случая. Но Айша уже убрала блокнот.

Из участка позвали Дева.

Дежурный стоял у окна с телефонной трубкой в руке. Связь шла через местный пост; голос на другом конце то пропадал, то возвращался. Дежурный прикрыл свободное ухо ладонью.

— Семья у Anse du Levant, — сказал он. — Коротко погас свет. Они услышали удары и увидели человека у окна.

— Кто говорит?

— Сотрудник поста. Он принимает сообщение от семьи.

Дев взял трубку.

— Сколько ударов они услышали?

Шум линии. Чужой голос переспросил кого-то в стороне.

— Три.

— Паузы?

— Говорят, одинаковые.

— Человек вошёл?

— Стоял у окна. Остальное пока неясно.

— Когда погас свет?

Сотрудник объяснил, когда это случилось по отношению к звонку, но точной минуты не назвал. Дев повторил его слова дежурному и попросил сверить последовательность.

Кави привели в камеру до того, как у того дома погас свет. Дежурный видел, как закрыли дверь. Сотрудник, сделавший запись, всё это время оставался в участке.

— После камеры дверь открывали? — спросил Дев.

— Нет.

— Кто оставался в коридоре?

У стола всё время оставался сотрудник и видел дверь. Дев попросил вписать это в рабочую запись и отдельно отметить, что точную минуту отключения ещё предстоит уточнить.

— Он не мог выйти? — спросил кто-то за спиной.

Дев посмотрел в коридор.

Дверь камеры была закрыта.

— В этом эпизоде участвовать не мог, — сказал Дев.

Он попросил принять отдельное сообщение без формулировки из заявления Будху. К карточкам трёх краж его подшивать не стали.

В трубке сотрудник местного поста ещё раз повторил: короткое отключение, три равномерных удара, человек у окна.

Дев слушал его, глядя на закрытую дверь камеры.

Глава 11

Восток Маврикия, утро 22 февраля 1994 года.

По дороге к F7 Михаил считал дома, которые успели получить свет и снова его потеряли.

В одном окне ещё горела забытая лампа, питавшаяся, вероятно, от соседского генератора. Дальше две женщины выносили из тёмного дома таз с водой. За поворотом урчал дизель, и звук шёл поверх крыш, как чужое обещание: здесь электричество есть, только не для всех.

Михаил перестал считать на девятом доме. Число ничего не объясняло и всё равно торопило.

Арун Персад вышел из машины раньше, чем водитель успел заглушить двигатель. У металлической двери распределительного пункта ждали трое из ночной бригады. Они говорили одновременно: команда могла прийти от диспетчера, кто-то видел человека у дороги, питание надо было вернуть до полудня.

— Никто ничего не переводит, — сказал Арун. — Сначала записываем, в каком состоянии нашли.

Он спросил, кто вошёл первым, кто открыл дверь и кто после этого прикасался к аппарату. Ответы становились короче. Один работник остался снаружи. Второго Арун поставил у двери и велел записывать каждого, кто войдёт. Только затем кивнул Михаилу.

Внутри было тесно и уже жарко от людей. На влажном металле проступали следы ладоней. Михаил снял очки, протёр их краем рубашки и сразу пожалел: ткань была не суше стекла.

Механический указатель не дрожал. Положение ручного привода было тем же, какое Михаил видел здесь после циклона, когда написал слова, ставшие удобнее самого аппарата.

Он наклонился ближе. Ожидаемого признака работы защиты не было.

Михаил попросил переносную лампу. Один из рабочих поднял её слишком высоко, и свет лёг на металл белым пятном. Михаил опустил его руку. Ему нужен был не блеск, а тени у неподвижных деталей — след того, что механизм прошёл собственную последовательность.

Следа не было.

Он проверил ещё раз, уже медленнее. На таких осмотрах скорость часто выглядела как опытность. Отец когда-то говорил ему, что хороший электромонтёр сначала делает безопасно, потом быстро, а начальник обычно запоминает только второе. Михаил много лет считал это шуткой про начальников. Теперь услышал в ней предупреждение о себе.

— Мог удар сети поставить привод так? — спросил молодой работник у двери.

— Нет.

Ответ вышел слишком быстрым. Михаил заставил себя продолжить:

— Я не вижу пути, при котором эта защита дала бы такое положение. Но я осматриваю аппарат утром. Что происходило вокруг него ночью, должны установить вы.

Работник посмотрел на Аруна. На этот раз — сразу.

— Не сработала, — сказал он.

Начальник ночной бригады шагнул к нему.

— Значит, неисправна?

— Значит, защита не открыла аппарат так, как открыла бы при той аварии, которую вы записали.

Он услышал, что снова объясняет больше, чем спросили.

Арун присел у шкафа, не касаясь привода.

— Ручное положение?

— Совместимо с ручным открытием.

— Вы спрашиваете о другом.

Михаил посмотрел на неподвижную метку.

— Да. Его открывали рукой.

Снаружи кто-то завёл переносной генератор. Гул вошёл в металлическое помещение и сделал тишину вокруг аппарата ещё заметнее. Михаил почти слышал сухой щелчок, с которым привод должен был перейти в это положение. Но звук существовал только у него в памяти; ночью здесь его никто надёжно не слышал.

— Кто? — спросил начальник бригады.

— Кто-то открыл вручную.

Арун поднял голову.

— Первую часть мы видим. Вторую ещё проверяем.

— Рука сама сюда не пришла.

— И фамилия на руке не написана.

Снаружи ждали люди. Дома и насосы стояли без питания. Михаил знал цену задержки. Девять дней назад он выбрал слова, позволявшие двигаться дальше, именно из-за этой цены.

Теперь прежняя запись вернулась к нему как инструкция, составленная незнакомцем.

У двери заговорила стационарная связь. Работник выслушал, прикрывая второе ухо ладонью, и передал Аруну: из временной диспетчерской снова спрашивали, можно ли вернуть линию. Арун спросил, готова ли обходная схема. Нет. Тогда ответ не изменился.

Михаил задержался с ответом. Его «включайте» могли передать дальше как техническую рекомендацию. Остановить работы одним своим словом он тоже не имел права.

Он промолчал. Арун уже отдавал распоряжения.

Арун попросил книгу смены.

Её принесли не сразу. Один человек искал среди журналов в машине, другой вспомнил, что ночью книгу уносили к временному столу диспетчера. Наконец на металлический ящик положили толстую тетрадь. Бумага вспухла от сырости; прежние строки продавились на следующей странице.

Арун листал медленно, прижимая страницы большим пальцем. В комнате пахло мокрым металлом, старой бумагой и нагретой кожей.

— Вот, — сказал он.

Напротив F7 стояла отметка: .

Михаил прочёл время дважды. Раннее открытие записали приблизительно — «после полуночи». Отметка относилась только к нынешней смене.

На соседних строках попадались поправки, стрелки и слова, дописанные более тёмным карандашом. После Hollanda бумагу восстанавливали так же, как линии: в неверном порядке, из того, что удавалось найти. За четыре ясные цифры хотелось ухватиться.

— Время есть, — сказал начальник бригады.

— Время записи, — уточнил Арун.

— И положение аппарата, — добавил Михаил. — Его открыли вручную в ноль сорок семь.

— Книга говорит, что открытие записано на это время. Аппарат говорит, что он открыт вручную. Сначала найдём, по какому листу работала смена.

Михаил выпрямился.

— Если защиты не было и привод ручной, чего ещё ждать?

— Допуска. Состава смены. Листа с номером, по которому они должны были переключать. Команды, если она была.

— За это время здесь всё затопчут.

— Поэтому я уже ограничил вход.

Арун повернулся к своим людям и распорядился отдельно зафиксировать положение, закрыть доступ и подготовить безопасную схему для оставшихся линий. Питание на F7 до этого не подавать.

Никто не спросил Михаила, согласен ли он.

Один из работников всё же посмотрел на него, как будто иностранный инженер должен подтвердить приказ. Девять дней назад Михаил ответил бы автоматически. Сейчас он отступил на полшага и открыл свою записную книжку.

— Делайте, как сказал господин Персад.

Он разделил страницу на три части.

В первой части написал: .

Ниже: .

Ещё ниже: .

Во второй части оставил два коротких слова: , .

В третьей записал, что надо найти: допуск, ночную бригаду, номерной лист.

Начальник бригады заглянул в тетрадь.

— Значит, это не ложное срабатывание?

Михаил приготовился объяснить, к какому открытию относилась старая запись, и остановился. Бригадир ждал ответа о том, что произошло сейчас.

— Защита этого не делала, — сказал он.

— Тогда кто?

Михаил посмотрел на вторую часть страницы.

— Ещё не установили.

Арун забрал книгу смены со шкафа и положил рядом с собой.

Восток Маврикия, позднее утро 22 февраля 1994 года.

Суреш Гопал приехал к F7 с хлебом раньше, чем с обвинением.

На переднем сиденье его машины лежали шесть багетов в бумажных обёртках. У одного не хватало хрустящего конца. Суреш заметил взгляд Михаила и быстро пересчитал багеты, будто отсутствие можно было исправить повторной проверкой.

— Мать просила два в передний дом, жена — три в нашу пристройку, соседка через общий двор — один, — сказал он. — Или мать три, а жена два. Всё равно шесть.

— Целых — пять, — заметил Арун.

Суреш посмотрел на отломанный багет.

— Моя дочь утверждает, что конец не считается хлебом.

Сурешу было около тридцати пяти. За одну минуту Михаил узнал о нём больше, чем хотел знать о человеке, который приехал проверять его запись.

— Это бухгалтер из внутренней проверки, — сказал он начальнику ночной бригады.

Суреш закрыл дверцу машины.

— Аудитор.

— Разве не одно и то же?

— Бухгалтер записывает. Аудитор проверяет, существовало ли записанное.

Арун кашлянул в кулак. Михаил понял, что тот прячет улыбку.

— Тогда проверьте, — сказал он.

Суреш не обиделся. Возможно, не заметил. Он взял принесённую папку, положил её на капот и прижал углы книгой смены. Ветер уже не был штормовым, но страницы всё равно пытались уйти раньше выводов.

— Я проверяю аварийные счета Mare d’Or, — сказал Суреш. — В обосновании указаны работы на этой линии. Поэтому я здесь. Надо понять, что за ними стоит.

Он читал, ведя большим пальцем вниз по строкам. Не задержался на точном времени дольше, чем на соседнем номере. Потом попросил показать запись Михаила и состояние аппарата.

Михаил объяснил ручное положение, отсутствующий признак защиты и раннюю формулировку о вероятном ложном срабатывании. Чем внимательнее слушал Суреш, тем подробнее становилось объяснение. Михаил уже дошёл до различия между возможной командой и физическим действием, когда аудитор поднял ладонь.

— Бумага описывает аварию, которой защита не видела?

Михаил замолчал.

Вопрос раздражал безупречной простотой. Девять дней назад он мог задать его самому себе и не задал.

— Защита не показывает соответствующего срабатывания, — ответил он.

— Значит, да.

— Если вы хотите сказать, что запись ложная, сначала надо установить последовательность.

— Я именно этого хочу.

Суреш перевернул страницу и сравнил номера на двух листах.

— Отец считал мешки и детали на складе. Мать спрашивала, видел ли кто-нибудь груз во дворе. Их числа не всегда совпадали. Бумага здесь говорит одно. Железо — другое. Сначала проверим, не спорят ли они по скучной причине.

— Какой?

— Первый вариант: строку внесли позже действия и поставили рядом неверное время или неверное объяснение.

Михаил показал на книгу смены.

— Положение аппарата от этого не изменится.

— Я и не меняю положение аппарата. Я меняю степень доверия к строке.

Суреш положил рядом другой лист.

— Второй вариант: записали не тот номер. После циклона люди переносили строки пачками. Если здесь соседний аппарат, точность времени нам не помогает.

— Ручное открытие F7 остаётся.

— Остаётся. Но документ перестаёт его описывать.

Третью возможность он нашёл в самом комплекте. Один лист отличался сгибом и цветом карандаша.

— Он мог прийти из другой смены, когда бумаги собирали заново. Пока мы не сверим весь номерной комплект, слово «умысел» только мешает искать ошибку.

— А если ошибки нет?

— Тогда слово останется на месте. Оно не испортится от ожидания.

На обороте использованного листа Суреш записал три версии и напротив каждой — что надо проверить.

— Вы хотите проверить происхождение бумаги, — сказал Михаил.

— Я хочу знать, какую работу она имеет право описывать.

— Аппарат не зависит от права бумаги.

— А обвинение зависит.

Михаил снял очки и снова протёр их. Суреш говорил об аппаратуре как о товаре, который мог не доехать до двора. Это звучало почти оскорбительно просто.

— Допустим, номер верен, — сказал Михаил. — Допустим, лист отсюда и запись внесена вовремя. Тогда у вас остаётся ручное действие без аварии.

— Тогда остаётся. Но это будет результат проверки, а не условие, которое мы подложили под неё заранее.

Арун перевернул один из листов.

— И прежде фамилии нам всё равно нужен допуск.

— Да, — сказал Суреш. — Человек мог иметь право войти и не иметь права открыть. Или иметь устную команду, которую не перенесли. Это разные нарушения.

Михаил хотел возразить, что металл не различает права, но промолчал.

Младший сотрудник CEB принёс ещё несколько листов. На указательном пальце у него было чернильное пятно. Положив бумаги, он отступил от стола.

Начальник ночной бригады ткнул в фамилию возле пустой строки.

— Начните с него. Его смена, его подпись ближе всех.

Младший сотрудник посмотрел на Аруна, потом на Михаила. Тот почувствовал знакомый соблазн: человеку с чернилами на пальце можно задать вопросы, которых нельзя задать механизму.

Суреш закрыл пустую строку ладонью.

— Ближе на странице не значит ближе к аппарату.

— Он был в смене.

— Это мы проверим. До этого вы предлагаете обвинить человека в том, что его фамилию написали не там.

— А кого вы предлагаете обвинить?

— Пока никого. Господин Персад, мне нужен весь комплект, не только лист с удобной фамилией.

Арун кивнул младшему сотруднику.

— Принесите оставшиеся папки из временной диспетчерской. И никому не отдавайте оригиналы без отметки.

Когда тот ушёл, Михаил сказал:

— Вы защищаете его до проверки.

— Я защищаю проверку. Если он виноват, поспешность всё равно сделает вывод слабее.

Суреш говорил сухо, почти самодовольно. Он не выглядел человеком, спасшим подчинённого. Скорее человеком, которому нестерпимо видеть существительное в неправильной графе.

Младший сотрудник вернулся с двумя папками, прижатыми к груди. Суреш не попросил его оправдываться. Показал на отличавшийся сгибом лист.

— Вы видели, как его положили в этот комплект?

— Нет, сэр. Я получил папку утром.

— От кого?

Тот назвал должность, не имя. Суреш попросил повторить и записал ровно то, что услышал.

— Вы сами работали у F7 ночью?

— На соседнем участке. Потом меня послали сюда за бумагами.

Начальник бригады тяжело выдохнул и посмотрел на часы.

— Но подпись его смены здесь.

— В одной смене несколько людей и несколько действий, — сказал Суреш. — По одной фамилии нельзя решить, кто сделал всё остальное, записанное на странице.

Михаил почти усмехнулся, но увидел, как расправились плечи младшего сотрудника.

Суреш просмотрел принесённые папки. Листы лежали не по порядку, часть записей была перенесена более тёмным карандашом. Он не объявил ни одну из своих скучных версий победившей.

— Здесь хватит работы до вечера, — сказал он.

— А дома хватит хлеба? — спросил Арун.

Суреш посмотрел на машину.

— Это отдельная проверка с неблагоприятным предварительным результатом.

Он достал из папки обычную клетчатую тетрадь. На открытой странице Михаил увидел несколько номеров и короткие вопросы. Суреш провёл рукой по нагрудному карману, затем по боковому.

— У меня была ручка.

— У вас их две, — сказал Арун.

— Одну я отдал человеку из снабжения. Вторая высохла.

Михаил протянул свою.

Суреш записал номера листов. Потом продолжил спорить, держа тетрадь на ладони. Ручка двигалась вместе с его пальцами: показывала на пропуск, на книгу смены, на край комплекта. В середине фразы он машинально сунул её в нагрудный карман.

Михаил заметил это, но Суреш уже спрашивал Аруна, кто имел право входить на объект ночью. Ответ требовал внимания. К тому времени, когда они закончили, ручка стала частью чужой рубашки.

— Значит, вы ничего не исключили, — сказал начальник бригады.

— Исключили, что ближайшая фамилия является доказательством, — ответил Суреш. — Для утра это уже неплохо.

Он собрал листы в прежнем порядке, проверил его ещё раз и вернул книгу Аруну. Хлеб в машине нагрелся; через закрытое стекло был виден пустой край бумажной обёртки.

Михаил дождался, пока Суреш уедет, и только тогда похлопал себя по карманам.

— Он забрал мою ручку.

— Значит, хотя бы одно перемещение сегодня подтверждено свидетелем, — сказал Арун.

Михаил не сразу понял, что это шутка.

Позже он заехал в Sainte-Claire узнать о монтёре, пострадавшем на этой же линии после циклона. В приёмной пахло антисептиком и влажной одеждой. Прохлада после металлического пункта сначала показалась пустотой.

Клер шла по коридору с картой в руке. Увидев Михаила, не остановилась; ему пришлось повернуть рядом с ней.

— Он был на повторном осмотре, — сказала она. — К работе ещё не допущен. Если вы пришли спросить именно это.

— Именно это.

— А по лицу не скажешь.

Михаил рассказал о новом состоянии F7. Начал с защиты, книги и трёх канцелярских версий. Клер открыла дверь кабинета, положила карту на стол и подождала, пока объяснение закончится.

— Раньше вы говорили: «оно отключилось», — сказала она.

Михаил посмотрел на её часы, затем машинально коснулся пустого кармана, где должна была быть его ручка.

— Кто-то открыл.

— Кто?

— Не знаю.

Михаил не стал объяснять дальше.

Юсуф Элахи, полицейский участок, позднее в тот же день, 22 февраля 1994 года.

На столе почти все случаи произошли к часу ночи.

В показаниях — ни один с такой точностью.

Юсуф разложил карточки так, чтобы края не накладывались. От жары они выгибались; два угла он прижал кружками дежурных. Рядом положил первичные записи, сделанные разными руками и разными карандашами.

На верхней карточке аккуратно стояло: .

В записи дежурного было иначе: женщина услышала шум после того, как погас свет. О времени она не говорила. Час появился при обратном звонке, когда её спросили, было ли это до или после часа.

Юсуф зачеркнул чистую строку и написал: .

Потом расчертил свободный лист на три графы: что сказал человек, когда это услышал дежурный и когда полиция связалась с человеком снова. До сих пор эти три момента жили на карточках под одним словом .

На некоторых первичных листах час стоял в углу — дежурный помечал, когда взял трубку. При переписывании цифра сползала к описанию события. На других листах время появлялось только возле записи об обратном звонке. Аккуратная карточка прятала этот путь и выглядела надёжнее источника.

Юсуф взял красный карандаш, потом вернул его в коробку. Красный выглядел бы как выговор. А здесь человек слышал одно, дежурный успевал записать другое, следующий сотрудник сокращал для сводки. Ложная точность рождалась без человека, который решил солгать.

— Но мы звонили ей около часа, — сказал констебль за соседним столом.

— Мы знаем время нашего звонка.

— Она сказала, что это было только что.

— Насколько только что?

Констебль потянулся к первичному листу и нашёл собственную запись: .

— Вот.

— Это слово или время?

— Она не смотрела на часы.

Юсуф вернул на карточку слово , потом подумал и заменил его на .

На второй карточке дежурный услышал время от человека, который сам ничего не видел. На третьей свидетель сказал «примерно к часу», а при переписывании осталось только «час». Четвёртая привязывала шум к возвращению соседа, но никто ещё не спросил соседа, когда тот вернулся.

Юсуф исправлял собственные карточки вместе с чужими. Он любил чистые поля и одинаковые обозначения. В дорожной полиции расписание, квитанция и два независимых пассажира однажды разрушили уверенное показание. Но там автобус либо прошёл остановку, либо нет. Здесь сама попытка привести рассказы к одной форме создавала точность, которой люди не давали.

Дежурный сержант остановился у стола.

— Мне нужен один счёт случаев за этот час.

— С уважением, сэр, сначала надо решить, что считать часом.

Юсуф услышал собственную чрезмерную вежливость. Она появлялась раньше прямого отказа.

— С полуночи до часу. Или с часа до двух. Выберите.

— Тогда один рассказ окажется в другом столбце только потому, что человек сказал «после того, как погасло».

— Руководству нужен обзор, не философия.

— Я дам диапазоны.

Сержант посмотрел на раздвинутые карточки.

— И итог?

— Когда отделю время события от времени звонка.

Сержант ушёл. Юсуф взял линейку и вернулся к карточкам.

Он перепроверил ещё один лист вместе с констеблем. В строке стояло: . Ниже, более бледным карандашом: .

— Брат был рядом? — спросил Юсуф.

— Нет. Он привёл человека утром.

— Откуда брат знал?

— Не спросил.

Констебль ждал упрёка. Юсуф вместо этого дописал вопрос на обороте карточки. Если сейчас превратить пропуск в версию, следующая смена запишет версию как ответ.

Он взял карточку F7.

Это была единственная строка, где минута пришла не из памяти свидетеля. В книге смены CEB открытие стояло в . Сам охранник помнил только, что перед отключением у ограждения появился почти раздетый мокрый человек. Часов он не видел. Минуты не называл.

Юсуф соединил две записи чертой и сразу её перечеркнул.

Техническое время относилось к аппарату, а охранник говорил о человеке, которого видел раньше. Связь между этими двумя событиями ещё предстояло доказать.

В кратком пересказе человек появился «в момент отключения». Охранник говорил иначе: . Юсуф исправил запись, сохранив слова свидетеля.

Он написал на полях: .

Рядом он положил старую карточку F7 за ночь с тринадцатого на четырнадцатое. Там было написано только: . Никакой минуты, которую можно было бы подтянуть к новой строке.

Две другие карточки звучали одинаково не по времени, а по языку. Юсуф положил рядом газетный лист. Редкая связка слов в обоих сообщениях повторяла напечатанную формулировку дословно.

— Один звонил дважды? — спросил констебль.

— Или двое читали одну газету.

— Голоса разные.

— Тогда газета пока надёжнее соединяет их, чем человек.

Он пометил на обеих карточках: . Звонки могли быть подлинными, но одинаковая газетная фраза уже не позволяла считать их независимыми подтверждениями.

У ещё одного эпизода действительно было разбито окно. Полицейский видел осколки, хозяин показал свежий скол на раме. Юсуф перенёс карточку в сторону подтверждённых повреждений.

— Значит, этот настоящий, — сказал констебль.

— Окно настоящее.

— А рассказ?

— Проверяется отдельно.

Он нашёл первоначальную запись осмотра. Ни числа нападавших, ни уверенного описания лица. Имя Touni появилось только в поздней сводке; Юсуф отметил это рядом с повреждениями.

К середине дня Юсуф разнёс карточки по времени. Точная служебная отметка осталась одна. Рядом лежали приблизительные воспоминания, два повтора газетной фразы и сообщение о повреждении.

Из временной диспетчерской CEB позвонил Арун и попросил Юсуфа приехать. Он не объяснял по телефону то, что можно было показать на бумаге.

В диспетчерской было ещё жарче. Стационарная связь потрескивала, люди перекрикивали гул генератора. Юсуф разложил принесённые карточки на свободном краю стола; Арун удержал одну кружкой, прежде чем вентилятор завернул её пополам.

— Нашли комплект? — спросил Юсуф.

— Нашли не всё, что хотели. И подпись у строки, которую утром приняли за пустую.

Арун открыл журнал на строке после пропуска. Под пустым местом теснилась подпись сотрудника Mare d’Or.

— Это допуск? — спросил Юсуф.

— Это подпись.

— Разница?

— Мы не знаем, когда её внесли, на каком основании и что человек делал. Если вы напишете , завтра кто-нибудь прочтёт .

Юсуф достал карандаш.

На мгновение ему захотелось написать фамилию крупнее остальных слов. Пустая строка, частная компания, ручное открытие — почти готовое обвинение.

Он записал: .

Карандаш продавил бумагу сильнее, чем требовалось. Юсуф ослабил руку и дописал: .

Арун прочёл запись.

— Так можно.

Для Юсуфа это прозвучало почти как похвала, хотя Арун, вероятно, оценивал только отсутствие лишнего слова.

— Копию можно забрать?

— После того, как зафиксируем оригинал и тех, кто его видел. Пока запишите, что видели вы.

Юсуф не спорил. Он положил карточку F7 рядом с книгой смены. Остальные разложил по своим пометкам. Карточку разбитого окна оставил отдельно.

— Теперь сколько случаев в один час? — спросил констебль, приехавший с ним.

— Такого часа у нас нет.

— Значит, один человек мог успеть?

Юсуф ещё раз посмотрел на карточки. Кави уже сидел под арестом, когда поступили новые сообщения.

— Источников несколько, — сказал он. — И общего времени у них нет. Пока я бы не сводил их ни к одному человеку, ни к одной команде.

Глава 12

Порт-Луи, позднее днём 22 февраля 1994 года.

Власть начиналась с бумажного списка.

У входа в зал пожилой служащий спрашивал фамилию, учреждение и кого человек представляет. Одни отвечали на всё сразу. Другие называли только фамилию и ждали, что остальное найдётся само. Телефоны в соседней комнате звонили чаще, чем на них успевали отвечать.

— Айша Дауд. Пресса.

Служащий провёл карандашом по машинописным строкам.

— Газета указана?

Айша назвала её.

Он нашёл запись, поставил короткую отметку и уже смотрел на следующего.

На краю стола лежала вырезка с её заголовком. Слово было обведено и перенесено от руки на лист с темами встречи. Айша приехала смотреть, как власть ответит на панику, но её слово вошло в зал раньше неё.

В зале было больше папок, чем свободных поверхностей. Люди в потерявших свежесть рубашках сидели на жёстких стульях, стояли у окон, держали документы на коленях. Вентилятор гнал тёплый воздух и бумажную пыль. От влажной одежды пахло улицей после короткого дождя.

Одно кресло у стены отличалось от остальных: широкое, с тёплой коричневой обивкой и деревянными подлокотниками. На сиденье лежали три толстые папки. Никто не пытался их переложить.

Пожилой служащий поднял голову, когда в зал вошёл Жерар де Вилье.

Де Вилье не посмотрел на кресло. Он остановился ответить человеку из гостиничной группы, а служащий уже собрал папки в руки. Нижняя раскрылась, листы поползли. Он прижал их локтем и освободил сиденье.

Двое людей, до этого не замечавших чужих локтей в проходе, сами дали де Вилье дорогу. Он назвал одного по фамилии, у второго спросил о повреждённом складе. Просить пространство ему не понадобилось ни разу.

— Благодарю, — сказал де Вилье мягко.

Де Вилье положил пальцы на освобождённую спинку кресла.

Айша записала: .

Фраза была слишком готовой. Она провела рядом вертикальную черту и оставила место для второго наблюдения.

Де Вилье так и не сел. Его перехватил ещё один знакомый, потом секретарь попросил подпись на верхнем листе. Через несколько минут молодой служащий внёс картонный ящик с техническими приложениями. Ящик прогнулся у него в руках.

Он оглядел столы. Везде лежали чужие локти, чашки и бумаги. Увидел свободное кресло, поставил ящик на коричневое сиденье и стал разбирать комплекты.

Де Вилье отступил на полшага, чтобы картон не задел его пиджак. Ничего не сказал. Служащий больше на него не смотрел.

Айша дописала под первой строкой: . Ниже — . Посмотрела на ящик и зачеркнула последнее слово. Молодой служащий тем временем вынул следующий комплект.

В зал вошёл Прем Будху.

Для него кресло не освобождали. Министр не дошёл до своего места, прежде чем изменил порядок выступлений.

— Сначала электричество, затем полиция. Районные просьбы — после общей сводки. Без вводных: что сделано, что мешает, что будет сделано к утру.

Люди, ещё минуту назад спорившие о старшинстве, начали менять листы перед собой. Один чиновник передал записку через два ряда. Человек у телефона вышел почти бегом. Молодой секретарь переставил три комплекта из ящика на стол перед энергетиками.

Будху посмотрел на часы.

— У нас три задачи. Прекратить самосуд. Вернуть свет там, где это можно сделать безопасно. И перестать обещать людям то, чего службы не выполнят.

Человек из полиции заговорил о ночных патрулях. Будху остановил его на слове .

— Сопровождать людей — да. Выбирать виновных на дороге — нет. Это должно прозвучать одинаково у полиции, в районах и по радио.

Представитель энергетиков попросил не называть срок для каждой деревни до осмотра повреждений.

— Тогда называйте не срок, а следующее действие, — ответил Будху. — Молчание люди уже заполняют сами.

Он говорил негромко. Секретарь быстро записывал поручения, оставляя место для фамилий исполнителей.

Де Вилье попросил слово не первым.

— Стабильность сейчас важнее любой отдельной отрасли, — сказал он на мягком французском. — Но доверие к острову тоже является частью восстановления.

Де Вилье не просил ни дороги, ни света, ни охраны. Айша заметила, как при слове «доверие» несколько человек повернулись к представителям гостиниц.

Будху оборвал доклад, в котором первые две минуты ушли на описание ущерба.

— Об ущербе я уже слышал. Что успеете восстановить к утру?

Он передвинул выступление полиции вперёд, велел соединить два повторявшихся отчёта и потребовал одну сводку вместо трёх несовпадающих. Комната менялась вслед за его словами. Папки переходили из рук в руки. Секретарь вычёркивал фамилии из порядка выступлений. У двери уже искали водителя для нового поручения.

Будху снова спросил:

— Что будет сделано к утру?

Секретарю понадобился комплект из середины ящика. Де Вилье поднял коробку с кресла и держал её обеими руками, пока тот искал приложение.

Порт-Луи, вторая половина дня 22 февраля 1994 года.

Официальная часть закончилась, и единый кризис сразу распался на несколько очередей.

У дверей двое отельеров перехватили человека из полиции. Один просил отдельную охрану у гостиниц. Другой требовал транспорт для персонала и гарантированные поставки еды.

— Если сотрудники не могут добраться на смену, гости остаются без обслуживания, — сказал он. — Это не привилегия для туристов.

— А охрана у входа? — спросила Айша.

— Для гостей и для тех же сотрудников. Люди уже останавливают машины ночью.

— Машины персонала или только гостиничные?

Мужчина посмотрел на коллегу.

— Нам нужен маршрут от остановок до входа. И топливо для автобуса.

— Кто получит место в автобусе?

— Сотрудники смены.

— Список составляет отель?

— Кто ещё знает смену?

Места в автобусе будет распределять отель. Айша записала просьбы, не объединив их словом .

Дальше по коридору Харун Валли раздавал журналистам машинописные листы. Оппозиционный депутат ездил в районы, куда министры обычно присылали ответы раньше машин, поэтому названия в его списке были настоящими. Айша узнала несколько деревень по сообщениям собственных корреспондентов.

Бумага ещё хранила тепло копировального аппарата.

— Здесь люди сидят без света, пока гостиничная зона сияет, — сказал Валли. — Не множество отдельных оправданий. Один государственный провал.

— Везде свет не восстановили после циклона? — спросила Айша.

— Везде государство оставило людей в темноте.

— Это другой ответ.

Айша провела пальцем по первым строкам. В одной деревне корреспондент ещё утром говорил о сломанной опоре. В другой свет успели вернуть и потеряли снова. Третью она знала только по звонку, который дважды переходил из одного участка в другой.

— Здесь разные причины.

— Для семьи в темноте причина одна: власть не справилась.

— Это причина темноты или причина вашей листовки?

— Напечатайте названия. Причину пусть объясняет министр.

Валли не вычеркнул ни одного места. Он уже протягивал лист следующему репортёру.

Возле боковой галереи молодой человек пытался остановить сотрудника государственного вещателя MBC.

— Дайте нам время на MBC. Один общий обряд успокоит людей лучше ещё одного предупреждения полиции.

Сотрудник отвечал, что не распределяет эфир в коридоре. Молодой человек говорил громче, будто громкость превращала просьбу в решение.

— Передайте тем, кто распределяет. Людям нужен общий ответ.

— У людей уже слишком много общих ответов, — сказал кто-то за его плечом.

Имам Рашид Элахи подошёл, встал рядом с сотрудником MBC и поднял ладонь к активисту.

— Если государство объявит невидимую угрозу, к вечеру кто-нибудь назовёт видимого соседа, — сказал он. — Обряд не удержит это слово в студии.

Отец Габриэль Леон достал из кармана сложенную газетную вырезку.

— Такой эфир прозвучит как государственное подтверждение чудовища, — сказал он. — Даже если мы весь час будем просить людей не верить слухам.

Священник раскрыл вырезку и показал обрезанный заголовок: слово осталось, продолжение — нет. Имам прочёл её, молча вернул и отступил к перилам. Сотрудник MBC уже отвечал следующему просителю.

Активист разгладил смятый край листа, оглянулся на таблички у дверей и пошёл дальше по коридору.

Помощник пронёс поднос с чаем. Запах был крепким и почти горьким. Айша автоматически отступила, чтобы пропустить его, и только тогда почувствовала сухость во рту. До заката оставалось время. Она взяла не чашку, а ещё один лист Валли.

Жерар де Вилье стоял у окна и слушал представителя гостиниц. Отец Айши начал бы с приветствия и благодарности за встречу. Айша подождала, пока собеседник отойдёт, и приблизилась к окну.

Он научился этому, ведя счета небольших импортёров: опасный вопрос, заданный слишком рано, легко закрывал следующий разговор. Айша знала цену правилу.

Айша подошла раньше, чем придумала безопасную первую фразу.

— Почему гостиничная зона получила свет раньше деревень из этого списка?

Де Вилье повернулся к ней. За время его паузы Айша успела услышать в собственном вопросе грубость; вслух он её не назвал.

— Госпожа Дауд, работающий туристический сектор сохраняет рабочие места, иностранную валюту и способность острова восстанавливаться. Это приносит пользу не только гостям.

— Кто решил порядок подключений?

— Соответствующие службы. Не я.

Он говорил мягко, не заставляя её ни повышать голос, ни смягчать собственный. Вокруг резче окликали помощников, спорили о машинах, требовали телефон. Его вежливость создавала маленькое тихое место, в котором настойчивость Айши выглядела почти личной невоспитанностью.

— Кто передал службам экономический порядок приоритетов?

— Деловое сообщество предлагало помощь и оценку потребностей. Я могу прислать вам общую справку о нашем участии в восстановлении.

— В ней будет указано, кто предложил гостиничную зону первой?

— В ней будет указано, что сделал бизнес для острова.

— Тогда это ответ на вопрос, который удобен бизнесу.

— Это сведения, которые я могу подтвердить.

— А порядок подключений вы подтвердить не можете?

— Не я принимал решения служб, госпожа Дауд.

Айша перестала двигать карандашом. Де Вилье посмотрел на него, затем снова ей в лицо.

— Пришлите, — сказала она.

Он кивнул так, будто они достигли согласия.

В блокноте рядом с его ответом Айша написала: .

Лист Валли выскользнул из её папки, когда кто-то задел плечом. Его подняла женщина в светлой блузке и прежде, чем вернуть, посмотрела на номер в верхнем углу.

— У вас после второй страницы четвёртая, — сказала она.

Помощник женщины потянулся к листам. Айша сама раскрыла общий комплект и нашла третью страницу, прилипшую к обороту. Пропажи не было; женщина заметила сбой раньше него.

Она вернула Айше лист.

— Спасибо, министр.

Мина Наир отвечала за вопросы женщин и потребителей и в кабинете считалась соперницей Будху. Она сверила последнюю страницу с перечнем приложений.

— Вы задаёте правильный вопрос не тому мужчине, — сказала Мина.

— А вы знаете, кому?

— Я знаю, где лежат контракты на аварийные работы.

— И что они докажут?

— Кому платили. За что просили деньги. Какие районы в заявках названы срочными.

— А кто решил срочность?

— Для этого вам и нужны бумаги, а не ещё одна речь де Вилье.

Мина заговорила, не повышая голоса. Ближайший служащий отступил к стене, второй поднял со стула папку, освобождая проход. Она остановила помощника, взяла у него тонкую папку, раскрыла перечень приложений и провела пальцем от первого пункта до последнего. Только затем вернулась к Айше. У края папки остался влажный отпечаток чужого пальца.

— Я могу показать копии. Но материал должен выйти до следующего заседания.

— Почему?

— Потому что после него все будут объяснять, что решения уже приняты. До него ещё можно защитить тех, кто платит за эти решения.

— Потребителей?

— И женщин, которые идут от остановки по тёмной дороге. Если район не назван срочным в контракте, его не включат в ближайший выезд бригады.

Фраза годилась для первой полосы. Срок — для внутрипартийного удара. Одно другому не мешало.

— Я приду на встречу, — сказала Айша. — Это всё, что я обещаю.

— Если вы будете проверять каждую подпись месяц, бумаги потеряют значение.

— А если поверю вам на слово, зачем мне бумаги?

Мина улыбнулась без обиды.

— Завтра утром. После этого я не гарантирую доступ.

— Мне нужен полный перечень приложений.

— Я сказала: контракты.

— А я спрашиваю о том, чего среди них может не быть. И нужна независимая копия перечня.

Мина закрыла папку ладонью.

— Завтра. Девять часов.

Айша записала время и свою просьбу: .

Порт-Луи, позже во второй половине дня 22 февраля 1994 года.

Суреша Гопала Айша заметила у лестницы раньше, чем он успел изобразить случайную остановку.

Он стоял перед объявлением о закрытом служебном проходе и читал его с вниманием, которого три строки не заслуживали. Угол лестничного окна после циклона прижали к раме деревянной планкой. Из-за двери доносился гул коридора; на площадке между репликами возникала короткая тишина.

С лестницы тянуло горячей пылью и влажным деревом.

— Господин Гопал, — сказала Айша. — Вы снова пришли исправлять моё существительное?

Он повернулся без удивления.

— В прошлый раз я исправлял глагол.

— Вы двадцать минут заставляли меня менять на .

— Девятнадцать. И не заставлял. Объяснял разницу.

— Потом купили мне чай в качестве извинения за объяснение.

— Я купил чай, потому что разговор занял больше времени, чем должен был.

— Девятнадцать минут?

Суреш подумал.

— Возможно, двадцать.

Айша улыбнулась. Несколько лет назад она писала о государственных поставках и уже видела исчезнувший товар в заголовке. Суреш доказал только отсутствие подписи о приёмке. Он сделал материал скучнее и спас её от обвинения, которого документы не выдерживали.

Позже они ещё несколько раз обменивались вопросами по скучным делам. Суреш никогда не звонил только с сильной версией: сначала называл причины, по которым она могла оказаться ошибкой. Поэтому Айша сохранила его служебный номер.

У него в нагрудном кармане торчала ручка, не похожая ни на одну из двух дешёвых, которыми он обычно писал. Айша указала карандашом.

— У кого вы её украли?

Суреш проверил боковой карман, потом нагрудный. Вынул ручку и повертел её в пальцах.

— У Михаила Орлова, — сказал он. — Утром.

— Он знает?

— Узнает, когда я верну.

Суреш рассмеялся коротко, с раздражением на самого себя.

— Возврат уже подтверждён приёмкой? — спросила Айша.

— Пока только моим намерением.

Смех закончился сам. Суреш не оглянулся на дверь и не понизил голос. Просто переложил ручку в ладонь и спросил:

— Вы собираете время отключений?

— Газета собирает районы без света.

— Я спросил не это. Фактическое время, когда свет исчез. Не время, когда кто-то наконец дозвонился и сообщил об этом.

— После циклона эти вещи могут отличаться часами.

— Поэтому мне и нужны не времена звонков. Часы в доме, время автобуса, начало передачи по радио — всё, к чему человек привязал память до вашего вопроса. И отдельно — кто назвал время сам, а кому его подсказали.

— Вы хотите, чтобы я сделала вашу сверку.

— Я хочу, чтобы вы не сделали из позднего сообщения раннее событие.

Айша перестала улыбаться.

— Зачем?

— Проверьте, почему в одних местах свет исчезает слишком вовремя.

Айша открыла второй блокнот — тот, где держала адреса, имена и то, что нельзя было печатать после одного разговора.

— Что у вас есть? Журнал? Поставка? Имя? Подрядчик?

— У меня есть расхождение.

— Между чем и чем?

— Между тем, что записано, и тем, что пока можно подтвердить.

— В одном месте?

— Больше чем в одном.

— На востоке?

— У меня нет карты, госпожа Дауд.

— Я попросила направление.

— Вы просите вывод по районам до сверки записей.

— Это вы уже продавали мне за чашку чая.

— И формулировка до сих пор работает.

— Что именно не сходится?

Суреш провёл большим пальцем по чужой ручке.

— Запись могла быть сделана поздно. Поставку могли переместить и не отметить. Смена могла перенести строку не туда. Если я выберу для вас сильнейшее существительное сейчас, вы напечатаете его раньше, чем я исключу скучные.

— Значит, документов вы не дадите.

— Пока нет.

— Номеров?

— Нет.

— Тогда почему подошли?

— Потому что вы можете собрать другое время. Не моё. Спросите людей, когда погасло, когда они сообщили и когда им вернули свет. Не начинайте со списка министра или Валли.

За дверью кто-то громко позвал водителя. Суреш дождался, пока шаги пройдут мимо лестницы.

— Если найдёте одно объяснение для всех задержек, позвоните и избавьте меня от работы, — добавил он.

— Куда?

— В офис. Если меня нет, оставьте имя у дежурного.

— Линия работает?

— Иногда. Если занято, звоните позже. Не просите дежурного пересказывать вопрос: к моменту, когда он дойдёт до меня, вы уже будете расследовать исчезнувший генератор.

— Домой быстрее.

— Домой не надо. Телефон стоит у моей матери. Она услышит слово , и через час половина родственников будет знать, что меня арестовали, а вторая половина — что я арестовал министра.

— Какая половина окажется точнее?

— Ни одна. Именно поэтому не звоните.

Айша написала три колонки: , , .

Под ними она добавила: . Работа обещала десятки скучных разговоров и ни одной строки, пригодной для сегодняшнего выпуска.

Первый блокнот с цитатами оставался закрытым.

— Значит, кто-то выбирает темноту, — сказала она.

Карандаш остановился над словом . Обычно Суреш сначала исправил бы существительное, потом её нетерпение и только после этого ответил.

Он посмотрел на строку.

— Я свяжусь после сверки.

— Это не ответ.

— Потому что ответа у меня нет.

Мимо них прошли двое служащих с пачкой копий. От бумаги тянуло сухой краской. Суреш отступил, освобождая проход, и дождался, пока стихнут шаги.

— И у вас его пока нет, — добавил он.

Суреш ничего не ответил на её формулировку; слово осталось без его подтверждения.

Айша поставила вопросительный знак рядом со словом .

Суреш ушёл вниз по лестнице, всё ещё держа ручку Михаила в ладони.

Порт-Луи, ближе к закату 22 февраля 1994 года; солнце ещё стояло над крышами.

Сопроводительный лист оказался тоньше рапорта и давал больше путей для ошибки.

Служащий рассылки передал Деву копию через стойку приёмной. Под исходными машинописными строками стояли несколько рукописных добавлений. Буквы верхнего экземпляра продавились в бумагу, а возле поздних отметок чернила легли без нажима копирки.

Штемпельная подушка у локтя служащего подсохла. Он дважды прижал печать, прежде чем дата стала различима. Рядом лежала стопка бумаг без отметок.

Айша осталась по другую сторону стойки. Дев не отдал ей служебный лист; повернул его так, чтобы самому видеть поля, и назвал только то, что изменилось.

— Дополнительные экземпляры, — сказал он. — Добавлены не одновременно.

Первый круг адресатов Айша уже знала. Теперь надо было выяснить, кому отправили копии позже.

— Когда появились рукописные строки? — спросила она.

Служащий посмотрел на отметки.

— Позже машинописного списка.

— Насколько позже?

— Здесь нет времени.

— Кто распорядился сделать копии?

— По некоторым стоят инициалы.

— Чьи?

— Не знаю. Они стоят рядом со строкой. Больше лист сам не говорит.

— Кто расписался в чтении?

Служащий почти улыбнулся.

— В отправке расписаться можно. В чтении — если человек сам решит оставить вам такую любезность.

Дев положил рядом свой блокнот.

— Копию могли положить на общий стол, прочитать вслух, пересказать по телефону. Формальный адресат мог не открыть папку. Его помощник — мог.

— Или одна отметка появилась после того, как сведения уже ушли устно, — сказала Айша.

— Да. Список показывает часть движения бумаги. Не движение фразы.

Айша вспомнила три удара, которых не было в газете и которые всё равно начали повторять чужие голоса. Сопроводительный лист должен был сузить утечку до одного маршрута. Вместо этого он показывал, как документ продолжал двигаться после того, как первый маршрут сочли законченным.

— Кто разрешил расширить рассылку? — спросил Дев.

— Я, — ответил Питчен от двери.

Он подошёл без спешки, просмотрел лист в руках Дева и не потребовал его закрыть.

— После публикации пошли новые сообщения. Полиция, энергетики и штаб не могли координировать три разные версии одного утра. Им нужны были одинаковые исходные сведения.

— Включая полный первый рапорт? — спросила Айша.

— Включая детали, по которым можно отличить повтор от нового случая.

— Все детали или только признаки? — спросил Дев.

— Один сокращённый лист заставил бы каждое ведомство сокращать заново. Тогда мы получили бы несколько официальных версий и всё равно не знали бы, где потерялось различие.

— И тем самым научить повторять, — сказал Дев.

Питчен не отвёл взгляд.

— И тем самым дать другим службам шанс заметить повтор раньше нас. Я разрешил широкую передачу, потому что считал беспорядок опаснее лишней копии.

Айша не слышала в объяснении ни смены времени, ни попытки спрятать того, кто распорядился. Дев тоже не указал на противоречие.

— Сейчас считаете иначе? — спросил он.

— Сейчас считаю, что список надо восстановить до конца. Это не сделает каждого адресата подозреваемым.

— И не покажет, кто прочитал, — сказал Дев.

— Тогда не требуй от сопроводительного листа быть свидетелем.

Дев попросил служащего отдельно отметить машинописные и поздние строки на рабочей копии. Оригинал остался за стойкой. Он не называл ни одну фамилию Айше и не обещал принести лист в редакцию.

— Сначала время добавления, — сказал он. — Потом основание для копии. Только после этого — человек, который мог её видеть.

Айша услышала знакомое замедление. Раньше оно раздражало её в Деве почти так же, как у Суреша. Сегодня два медленных человека дали ей две разные линии, которые она ещё не имела права соединять.

Слева на странице блокнота она написала: . Справа: .

Между ними не провела черту.

У выхода ещё сохранялся дневной свет. Он делал каждую просьбу будничнее, чем та прозвучала бы в тёмном коридоре.

Викаш Найкен стоял у регистрационного стола с двумя комплектами сводки. Политический советник Будху отвечал здесь за связь штаба с ведомствами и прессой. Комплекты он разложил рядом и сверял строку за строкой.

К нему подошёл помощник с двумя вариантами сообщения для прессы. Найкен сравнил первые абзацы, вычеркнул из одного неподтверждённое число и вернул оба.

— Один текст, — сказал он. — Иначе к вечеру мы будем опровергать сами себя.

Айша записала, какое число он вычеркнул.

Он сравнил перечни, вернул один набор служащему и указал на свободную строку.

— Этот зарегистрируйте отдельно. И проверьте, все ли приложения вложены.

Служащий разогнул скрепку. Она зацепила край верхнего листа.

— Здесь только общая сводка.

— К ней есть техническое приложение?

— У энергетиков.

— Мне нужна копия.

— Для прессового сообщения? — спросил служащий.

Найкен уже сверял следующий лист.

— Для общего комплекта штаба.

Найкен говорил буднично. Айша вспомнила предупреждение Суреша и открыла блокнот.

Она записала: .

Рядом добавила: . Получил ли он копию, она ещё не знала.

Часть III — BANN TRAS. Глава 13

Восток Маврикия, рабочее помещение CEB у F7. Утро 23 февраля 1994 года.

Суреш вернул ручку, положив её поперёк Михаиловой тетради. Михаил проверил колпачок. Трещина у зажима была его, чернила — тоже.

— Расписку не надо, — сказал Суреш.

— Я ещё не проверил, пишет ли.

Айша подтянула свободный стул. Одну ножку уже обмотали проволокой; стул всё равно качался. Она переставила его так, чтобы видеть и стол, и дверь.

— Вчера на совете говорили, что сеть ведёт себя непредсказуемо. Я хочу понять одну вещь. В тот раз свет мог исчезнуть сам?

Михаил подвинул к ней рисунок аппарата. Арун стоял у открытой двери, заканчивая разговор с бригадиром. За его спиной двое людей укладывали в машину инструменты. Один держал свёрток с завтраком под локтем и сердился на другого, который перекрыл ему дорогу.

— Свет может исчезнуть по многим причинам, — начал Михаил.

— Я спросила про этот случай.

Она коснулась карандашом обозначения F7.

Михаилу понравилось, что ему не придётся начинать с устройства сети. Он обвёл на рисунке два места, не ставя новых отметок.

— При срабатывании защиты мы ожидаем один набор признаков. Здесь обнаружили другое состояние. Ручное.

— То есть кто-то пришёл и выключил?

— Кто-то мог открыть аппарат. Но я не видел, как это делали. Я видел то, что осталось после.

— А ветер?

— Ветер сам по себе не объясняет всего, что мы нашли.

Арун закончил разговор и закрыл наружную дверь до половины. В комнате стало тише, но сразу почувствовалась жара.

— И это не значит, что человек пришёл без разрешения, — сказал он. — Сначала надо установить работу и команду.

— Команду никто не нашёл.

— Пока. Если утром вы видите разобранную стену, это ещё не говорит, был ли вечером взлом или ремонт.

Айша посмотрела на Михаила.

— Вы согласны?

— Да.

Он ожидал следующего технического вопроса. Вместо него она спросила Аруна, у кого собирают записи. Михаил отодвинул рисунок. Разговор без всякой грубости перестал принадлежать ему.

На столе лежали бумаги, принесённые после вчерашней сверки. Суреш раскладывал их по сгибам, затем менял порядок. Скрепку, которой не хватало на всю пачку, он отложил в сторону. Из-за этого простого движения Михаил вдруг заметил, сколько документов держалось здесь на вещах, слишком маленьких для своей работы.

— Вот эти листы, — сказал Суреш, — относятся к одному комплекту. А это запись выдачи. Вчера у нас её не было.

Он показал Аруну строку и подождал, пока тот прочтёт. Айша наклонилась вперёд, но Суреш не повернул документ к ней.

— Что изменилось? — спросила она.

— Стало меньше объяснений, которые можно проверить за этим столом.

Арун перевёл взгляд с одного листа на другой.

— Второй экземпляр?

— Числится выданным. В возвращённой пачке его нет.

Михаил видел обозначение: F7-17. Ни дата, ни фамилия. Номер листа, который теперь придётся искать людям, и без того разыскивавшим мокрые заявки по нескольким помещениям.

— У смены смотрели? — спросил он.

— Не у всех. Ещё бывает, что кладут к выполненной работе, а не к переключениям. Я хочу проверить обе пачки.

— Почему вы не можете просто спросить того, кто его взял? — сказала Айша.

Суреш поднял на неё глаза.

— Могу. Спросил. Он говорит, что передал дальше.

— Кому?

— Вот это сейчас устанавливаем.

— И всё это касается ответвления, по которому гостиницы получают свет раньше домов.

Арун прижал ладонью край рисунка.

— Здесь показана линия. Очерёдность восстановления в неё не нарисована.

— Но связь есть.

— Есть вопрос, — сказал Суреш. — Если я сегодня напишу, что документ скрыт, завтра люди будут объяснять, почему они его не скрывали. А мне нужно, чтобы сегодня они поискали его у себя.

— Вы предупреждаете их заранее.

Он перестал перебирать листы.

— Я прошу найти бумагу.

— Это может оказаться одним и тем же.

Михаил замолчал, давая Сурешу прочитать лист. За дверью хлопнул борт машины. Бригадир попросил Аруна выйти на минуту. Тот поднял палец: подождите.

Суреш снова взялся за пачку, но лист с номером оставил отдельно.

— Поэтому я записываю, у кого и когда спросил.

Айша откинулась на спинку. Стул скрипнул, и она тут же подалась вперёд.

В одной из рабочих записей возле положения аппарата стояли две латинские буквы. Михаил видел их ещё до того, как карандаш Айши остановился над ними.

— M.O.?

— Manual open, — сказал он. — Ручное открытие. Так здесь могли сократить.

— Могли?

— Нужно спросить того, кто писал. На схеме я прочёл бы именно так.

Она перевела взгляд на возвращённую ручку. Рядом лежала тетрадь Михаила с его фамилией латиницей.

— И ваши инициалы.

Он усмехнулся раньше, чем успел решить, смешно ли это.

— Они не очень редкие.

— Я не сказала, что это подпись.

Айша записала обе расшифровки. Михаилу захотелось посмотреть, какую первой. Он остался на месте.

В соседней комнате зазвонил телефон. Арун прошёл к нему, оставив дверь открытой. Сначала отвечал коротко, по-французски, затем перешёл на более быстрый язык; Михаил разобрал только собственную фамилию. Он подождал перевода, чувствуя, что ожидание видно всем.

— Полиция собирает рабочие записи, — сказал Арун, вернувшись. — Питчен запросил журналы бригад и консультантов за аварийные работы. Для сверки. У вас тоже попросят.

— Только по F7?

— По нескольким объектам.

— Всех консультантов?

Арун посмотрел на него.

— Всех, Михаил.

Айша не открыла новую страницу. Она ждала, пока он перестанет держать пальцы на обложке.

— Когда вы впервые заметили это состояние?

— Тринадцатого.

— И тогда же записали?

Михаил помнил свою раннюю строку. После слова «вероятное» стояли ещё два, которых Айша не знала: «ложное срабатывание». Он опустил взгляд к бумаге.

Суреш знал. Арун тоже.

— В тот день мы зафиксировали положение аппарата, — ответил Михаил. — Потом проверяли повторно.

Айша немного подождала.

— Я спросила о вашей записи.

— Моя запись относится к первому осмотру. После него у нас появились новые сведения.

Он мог добавить одну фразу. Она была короче всего, что он только что сказал. Пока он подбирал её по-французски, Айша закрыла блокнот.

— Тогда я попрошу первый отчёт. И следующий отдельно.

Арун взял со стола ключи.

— Через меня. Рабочие оригиналы остаются здесь.

Михаил кивнул. Он не хотел, чтобы Айша уносила его тетрадь. Он также не хотел, чтобы его согласие выглядело облегчением.

В узком проходе ждал мужчина с блокнотом и сумкой через плечо. Михаил решил, что это ещё один человек из снабжения, пока тот не спросил Айшу, удалось ли ей поговорить с русским.

— С инженером, — ответила она.

— Он здесь отвечает за отключения?

— За сеть отвечает господин Персад. Спросите его.

Мужчина уже повернулся к Михаилу.

— Ваш контракт продлили после циклона?

Михаил назвал поставщика и начал объяснять свою задачу. На втором предложении понял, что его не спрашивали о задаче. Мужчине нужен был срок.

За столом Суреш выровнял пачку и положил сверху лист с подписью Михаила.

В Sainte-Claire Михаил вошёл через боковую дверь, которой теперь пользовались и посетители. Главную всё ещё приходилось придерживать плечом: раму повело, и доводчик мешал сильнее, чем помогал.

Клер нашлась не в кабинете. Она стояла у шкафа, держа стопку карт подбородком, и пыталась повернуть ключ. Михаил принял бумаги. Ключ сразу пошёл.

— Спасибо. Это сюда.

Она указала на стол в маленькой комнате за приёмной. Окно было прижато к раме пустым флаконом. Сквозняк толкнул створку; флакон покатился и остановился возле локтя Михаила.

— Я хотел узнать, не нужно ли ещё посмотреть генератор.

— Сегодня он работает. Вы принесли отчёт?

— Какой?

— Первый. По монтёру. Я оставляла для вас сообщение.

Михаил положил карты на стол. Бумага, минуту назад удобно занимавшая обе руки, больше ему не помогала.

— Дежурный передал, что вам нужны сведения об аварии.

— Об обстоятельствах травмы. Он снова приходил утром. Спрашивал, сколько ещё не сможет работать и что приложить к бумагам для оплаты лечения.

— Это не я решаю.

— Я знаю. Поэтому не прошу вас назначать выплату.

Она нашла нужную карту, прочла верхнюю строку и отложила её. Остальные убрала в шкаф. Михаил успел увидеть на конверте свою фамилию — её записали очень старательно, с латинской буквой, похожей на цифру.

— Я могу составить объяснение того, что мы установили сейчас, — сказал он.

— Это будет другой документ.

— Более точный.

— Нужен и тот, который был тогда.

Створка опять отошла от рамы. Михаил поймал её рукой.

— У вас защёлка не попадает.

— С десятого числа.

— Почему не починили?

— С десятого числа были другие занятия.

Он наклонился над креплением. Дерево возле верхнего шурупа раскрошилось, но планка была целой. Её можно было закрепить на неповреждённом участке.

— Есть отвёртка?

Клер открыла ящик. Под пачкой старых направлений лежали отвёртка с треснувшей рукояткой и кусачки. Он выбрал отвёртку, проверил жало пальцем.

— Кто-то уже пытался.

— Наверное. Я не записала кто.

Она сказала это без насмешки, но Михаил всё равно обернулся. Клер смотрела в карту.

— Подержите здесь.

Она поставила ладонь на створку. На запястье осталась светлая полоса от снятых часов. Михаил впервые заметил, что она снимает их перед частью работы, а потом забывает надеть. Часы лежали возле стетоскопа, циферблатом вниз.

Он ослабил шуруп. От окна пахло влажным деревом, с улицы — нагретой дорожкой. В коридоре ребёнок настойчиво просил мать поднять его. Мать отвечала всё тише, так что в комнату долетали только его повторения.

— Вы вчера сказали, что кто-то открыл аппарат, — напомнила Клер.

— Вчера было понятно больше, чем в первый день.

— А в первый день вы что написали?

Планка повернулась и прищемила ему кожу на пальце. Он выругался по-русски.

— Больно? — спросила Клер.

— Неважно.

— Тогда ответьте.

Он осмотрел вмятину. Крови не было.

— После шторма мы не могли сразу восстановить всю последовательность. Люди уходили на другие объекты. Часть журналов была мокрая. Оборудование проверяли по мере доступа.

— Я помню те дни. Что было в вашем отчёте?

— Предварительное объяснение.

Клер перестала давить на створку, и Михаил попросил её придержать ещё немного. Она снова поставила ладонь на прежнее место.

Ему нравилось работать с человеком, который понимал, сколько нужно усилия. Не дёргал вещь до окончания движения, не предлагал переделать всё сразу. В этой маленькой задаче с Клер оказалось просто. Он хотел сказать ей об этом, но после её вопроса фраза прозвучала бы не так.

За дверью кто-то позвал врача. Клер ответила и вышла, передав ему створку. Михаил остался один. Можно было закончить, оставить отвёртку, сказать, что ему пора на объект. Там действительно ждали. Он не стал проверять часы.

В Ленинграде отец хранил винты в банках, которые запрещал выбрасывать матери. Михаил унаследовал сначала банки, потом уверенность, что любую задержку можно оправдать отсутствием подходящего винта. В собственном ящике у него подходящих обычно было несколько.

Он нашёл в клиническом ящике деревянную щепку, обломок старой прищепки, и подогнал крепление. Работал медленно, хотя спешить теперь никто не мешал.

Клер вернулась с ребёнком на руках. Мальчик молчал, уткнувшись лбом ей в плечо. Она взяла со шкафа мягкую игрушку с одним глазом, отдала ребёнка матери и закрыла дверь.

— Его мать не могла просто выйти из очереди, — сказала она. — Он хотел пить.

Михаил усмехнулся, и напряжение немного отпустило его.

— Попробуйте.

Створка встала ровно. Клер повернула защёлку, потянула окно на себя. Оно не открылось.

— Спасибо. Здесь ночью всё время хлопало.

Он начал складывать инструменты. Сказал, где крепление ещё может разболтаться, какой шуруп потом лучше заменить, почему не следует тянуть за ручку при закрытой защёлке. Клер выслушала и положила на стол чистый лист.

— Окно теперь закрывается. А вы всё ещё не ответили.

Михаил держал отвёртку за самый конец рукоятки. Ему захотелось поставить её на стол так, чтобы дерево стукнуло. Он положил её боком.

— Вы думаете, я что-то прячу?

— Вы отвечаете мне о сегодняшнем знании. Я спрашиваю о вчерашней бумаге.

— Не о вчерашней. О той, что была десять дней назад.

— Хорошо. О той.

Его точность нисколько не изменила вопроса.

— Там есть формулировка, которую сейчас можно прочесть неправильно.

— По сравнению с тем, что вы знали тогда, или с тем, что знаете сейчас?

Михаил посмотрел на дверь. Ребёнок перестал просить, и в коридоре слышался только разговор взрослых.

— Она была слишком удобной уже тогда, — сказал он наконец.

Клер не протянула руку к ручке. Не попросила повторить для записи.

— Где первый экземпляр?

— В рабочих материалах. Я должен согласовать копию с Персадом.

— Сделайте это.

— Я для вашей клиники…

Он остановился. Клер подождала. От того, что она не помогла закончить, хотелось договорить назло.

Михаил взял со стола флакон, которым подпирали окно. На дне оставалась капля мутной воды. Он поставил его в ящик к отвёртке.

— Я поговорю с Аруном, — сказал он.

— Спасибо.

Клер надела часы. Михаил задержался у стола, но она уже ждала следующего пациента.

Клер ушла к следующему пациенту. Окно осталось закрытым. Когда в коридоре распахнули наружную дверь, сквозняк приподнял край чистого листа и снова уложил его на стол.

Мать встретила Суреша у машины, заглянула в обёртку и сказала:

— Ты опять не ел.

— Ел.

— Конец багета не обед.

Она забрала два целых, оставив ему целый и начатый. Суреш достал с заднего сиденья папку, ногой закрыл дверцу и пошёл через двор к пристройке.

Дочь бежала ему навстречу с босоножкой в руке.

— Не неси её мне, — сказал он. — Я не умею пришивать ремешки.

— Я её нашла.

— Вторую тоже найди.

— Вторая на мне.

Он посмотрел вниз. Вторая действительно была на ней.

У порога стояло ведро, которого утром здесь не было. Суреш переступил через него боком, зацепил обёрткой дверной косяк и услышал, как хрустнула корка. Жена отодвинула ему тарелку на столе.

— Я просила три.

— Взял четыре.

— Здесь два.

— Два у матери.

Жена выглянула в открытое окно. Мать уже несла один багет соседке, которая стояла у общей верёвки и освобождала место для её полотенца.

— Теперь один, — сказала жена.

Дочь положила босоножку под стул и отломила кусок от целого багета.

— Это кому?

— Ребятам.

— У них дома не дают есть?

— Я обещала.

Она посмотрела на него с таким терпеливым ожиданием, что Суреш махнул рукой. Обещала — значит, теперь придется отдать. Через минуту во дворе стало слышно, как делят кусок, который она считала достаточным для всех.

Суреш сел. Жена поставила перед ним тёплый рис с чечевицей, пододвинула ложку. Он поел несколько минут, не разговаривая. Еда оказалась ещё горячей в середине, и с каждым глотком он всё яснее чувствовал, до чего проголодался.

— Сначала закончи, — сказала жена.

Он убрал руку с папки.

В переднем доме позвонил телефон. Мать долго объясняла кому-то, что Суреш только пришёл, устал и разговаривать не может. Потом сообщила, что он дома и ест. Потом подробно перечислила, что ест. Суреш закрыл глаза, дожевал и поднялся.

— Не надо! — крикнула она через двор. — Это не тебе.

Он снова сел.

После смерти отца они поселились в пристройке на время. Теперь дочери было восемь; возле двери шли карандашные отметки её роста. Через отдельный вход всё равно постоянно ходили из одной кухни в другую за кастрюлей или солью.

Мать принесла квитанцию за кровлю и положила возле его тарелки.

— Посмотри, когда поешь.

Суреш доел последнюю ложку. Квитанция лежала перевёрнутой, но нижняя сумма просвечивала. Он перевернул её.

— Это за всё?

— Он сказал за всё.

— За работу и материал?

— Суреш, если бы я знала, я бы не принесла.

Он взял карандаш. В своей тетради перевернул последние страницы и поставил квитанцию рядом, как ставил отец: справа то, что проверяют, слева — свободное место. Мать села напротив.

— Здесь доставку посчитали два раза.

— Я говорила.

— Ты говорила, что слишком дорого. Это не то же самое.

— Вернут одинаково.

Она аккуратно сложила квитанцию вчетверо и ушла прежде, чем он успел объяснить, почему деньги ещё никто не обещал вернуть.

Жена положила школьный счёт. Через несколько минут пришёл сосед с клочком бумаги, на котором была записана цена жести.

— У вас здесь столовая или контора? — спросил Суреш.

— Столовая уже закрылась, — сказала жена.

Сосед сел на перевёрнутое ведро. Он собирался латать навес сам и хотел понять, не ошибся ли продавец. Суреш умножил, перепроверил и вернул бумагу.

— Сумма правильная.

— А цена?

— Я не продаю жесть.

— Ты же проверяешь.

Жена засмеялась из кухни. Суреш тоже улыбнулся, хотя не любил, когда смеялись в тот момент, когда он пытался разъяснить предел своей работы. Сосед поблагодарил, поднялся и унёс ведро. Значит, оно было его.

Дочь появилась в дверях.

— Теперь окно?

— Сейчас.

Она не ушла.

— Я доем хлеб.

— Он у бабушки.

Суреш посмотрел на пустую обёртку. Когда успели забрать начатый багет, он не заметил.

Он прошёл с дочерью в маленькую комнату. Во время Hollanda воду гнало через нижний край рамы. Потом они прикрыли повреждённую часть листом, и угол комнаты остался тёмным даже днём. Дочь переставила свою тетрадь на подоконник соседней комнаты и теперь каждый вечер забирала её оттуда вместе с чьими-нибудь лекарствами или бельём.

— Держи здесь.

Она поставила обе ладони на створку.

— Сильнее?

— Нет. Просто не отпускай, пока я не скажу.

Суреш снял нижнее крепление. Один шуруп выкрутился свободно; второй не хотел идти. Он остановился, чтобы не сорвать шлиц. Дочь прислонилась щекой к плечу и наблюдала за его рукой.

— У бабушки ты сделал за день.

— Там было иначе.

— У неё всегда иначе.

— У неё вода шла к розетке.

Дочь подумала.

— А у меня к тетрадям.

Он посмотрел на стену под окном. Тёмный след доходил до края, где раньше стоял её стол. Суреш забыл. Дочь не сказала об этом ничего; продолжала держать створку.

Он вывернул второй шуруп, поднял планку и примерил. Для нижнего угла нужен был другой винт. В старой банке на кухне вроде бы оставались подходящие.

На столе лежала открытая рабочая тетрадь. Суреш остановился возле неё, чтобы записать размер, и увидел утреннюю пометку о выдаче. Вдруг вспомнил, что бумаги с выполненных работ могли уйти не в ту пачку, которую сегодня приносили. На временном складе собирали отдельный комплект для штаба.

Он сел и перевернул страницу.

Если подать отчёт сейчас, начальник спросит, кто последний отвечал за лист. Потом спросят у того, чья подпись осталась на выдаче. Человек начнёт вспоминать, кому передал папку, а все остальные — почему папка к ним не попадала. Работы задержатся, младший сотрудник получит выговор, и уже никто не захочет искать бумагу спокойно.

Сначала достаточно второго комплекта и отметки о его возврате. До всего архива можно дойти потом.

Суреш записал: «F7-17, второй экземпляр — где?» Потом ниже — проверить пачку выполненных работ. Несколько секунд смотрел на страницу, пытаясь вспомнить, к какому столу её относили.

— Она держит окно, — сказала жена.

Он поднял голову.

— Я только записал.

— Она держит окно, Суреш.

Из комнаты донеслось:

— Папа, это не отчёт.

Он закрыл тетрадь.

Жена взяла банку с винтами и молча высыпала их в пустую тарелку. Суреш перебрал несколько, нашёл два похожих и сравнил резьбу. Жена ждала рядом.

— Тебе надо куда-то ехать? — спросила она.

— Нет. Завтра посмотрю.

— Тогда иди к окну.

Он пошёл. Дочь уже подпирала створку плечом. Суреш подхватил её, освободив девочке руки.

— Затекли?

Она покрутила кистями, показывая больше, чем требовалось.

— Вот этот подержи, — сказал он и положил ей в ладонь винт. — Только не роняй.

— Я не роняю. Это ты теряешь.

— Ручку сегодня вернул.

— Это другая вещь.

Из кухни пахло поджаренной коркой. Мать забрала оставшиеся куски и грела их на сухой сковороде; кто-то уже просил один. Суреш установил планку, дочь подала винт, но тот оказался короток.

— Другой, — сказал он.

Она сжала первый в кулаке и протянула второй. Створку теперь держали вдвоём.

Глава 14

Восток Маврикия, Sainte-Claire и дом сестры Мари-Анж. Вечер 23 февраля 1994 года.

Мирей ждала возле бокового входа с женщиной в чужой кофте.

Мари-Анж узнала кофту раньше, чем разглядела лицо: серую, с растянутым карманом, Мирей надевала после поздней смены. Женщина держала её полы вместе, хотя молния работала. На другой руке у неё висела маленькая сумка. Ремешок дважды обвили вокруг запястья.

— Мне нужны пять минут, — сказала Мирей.

Мари-Анж посмотрела на стоявшее у дороги такси. Двигатель работал. Водитель не выходил.

— Отпустите его.

— Нам ещё ехать.

— Куда?

Мирей молчала.

Мари-Анж открыла боковую дверь шире.

Внутри женщина остановилась у стены и осталась стоять, хотя Мирей освободила ей место. Она следила за дверью приёмной, откуда доносились голоса.

— Это Бет, — сказала Мирей. — Из Belle Rive. Она сама попросила вывести её. Назад не пойдёт.

Мари-Анж отвела их в свободную комнату и притворила дверь. Спросила по-английски, где болит. Женщина ответила слишком быстро. Из длинной фразы Мари-Анж поймала «не надо звонить» и попросила повторить медленнее.

— Мужу не надо звонить. Он не знает, что я здесь.

— Хорошо. Сначала скажите, где болит.

Бет показала под левым локтем, не убирая ладони с кофты.

Мари-Анж поставила стул так, чтобы дверь оставалась у неё перед глазами, и спросила, можно ли посмотреть. Бет кивнула, затем всё-таки расстегнула молнию. Под кофтой было платье, у которого разошёлся шов возле проймы.

На предплечье темнели следы пальцев. Возле локтя был другой синяк, бледнее. Мари-Анж не стала определять по цвету, когда их оставили. Спросила об этом.

— Этот сегодня. Этот раньше.

— Насколько раньше?

Бет пожала плечом и сразу поморщилась.

— Я не помню день.

Мари-Анж перестала спрашивать о днях. Бет могла говорить длинными фразами, не хватая воздух ртом, но глубоко вдохнуть ей было больно. Она отрицала удар головой и потерю сознания. Мари-Анж предложила позвать врача. Бет обеими руками ухватилась за края стула.

— Он узнает?

— Врач?

— Саймон.

— От меня — нет. Но я не буду обещать, что вы сможете обойтись без больницы, если вам станет хуже.

Бет посмотрела на Мирей.

— Я могу сначала посидеть?

— Можете.

Мари-Анж отодвинула всё, что мешало поставить ноги удобнее, и налила воды. Стакан Бет взяла левой рукой; правую держала ближе к телу. Выпила половину и спросила, сколько должна.

— За воду ничего.

— За всё.

— Сейчас ни за что. Вы давно ели?

Бет ответила, что утром. Потом сказала — днём. Потом замолчала.

Мирей стояла возле двери, сложив руки на животе. В гостинице она могла одним взглядом передвинуть тележку и прекратить спор. Здесь ждала указания.

Мари-Анж попросила её сесть.

— Расскажите, что было после номера. Не раньше.

— Я увидела её возле бельевой комнаты, — сказала Мирей. — Она спросила, можно ли выйти не через холл. Я спросила, хочет ли она уйти сама. Она сказала да.

— Он взял паспорт, — перебила Бет. — И деньги. Они у него в сейфе. Я не знаю, как открыть.

— У вас здесь есть знакомые?

Она покачала головой.

— Вы кому-нибудь звонили?

— Нет. Он говорит с ними первый.

Мари-Анж не поняла.

Бет провела большим пальцем по ремешку сумки.

— С людьми. Когда что-нибудь происходит, он идёт и объясняет. Я ещё не вышла из комнаты, а они уже знают, что я расстроена. Или выпила. Или всё не так поняла.

Мирей смотрела в пол.

— Мне не надо, чтобы вы ему объясняли, — сказала Бет. — Мне только нужно сегодня не возвращаться.

Мари-Анж перевела взгляд на сложенную в шкафу чистую одежду. Оставить её в клинике было нельзя: утром придёт другая смена, появятся вопросы, фамилию внесут там, где Мари-Анж не сможет за ней следить. Дома был Бенуа. Ещё неделю назад она просто сказала бы: переночует женщина, больше тебе знать не нужно. Теперь за этим ответом последовал бы разговор о патруле.

— У моей сестры есть место, — сказала она.

И тут же поняла, что это неправда. У сестры был пол. Места там не было уже две недели.

Она дважды позвонила из приёмной. Никто не подошёл. Пока ждала, Бет сидела с незастёгнутой кофтой и смотрела на её руку у телефонного аппарата. Мари-Анж назвала вслух, кому звонит.

— Она не знает вашего мужа. Я хочу спросить, можно ли приехать.

После второго звонка пришлось решить самой.

Мирей расплатилась с таксистом за ожидание. Мари-Анж взяла свою сумку и оставила дежурной сообщение, что закончила смену. Фамилию Бет не произнесла.

На дороге ещё держался свет. Возле поворота убрали поваленные ветви, но одна куча лежала вплотную к ограде, и машинам приходилось пропускать друг друга. Бет сидела посередине. Когда навстречу появился гостиничный микроавтобус, она наклонилась, будто поправляла обувь.

Мари-Анж не стала говорить, что бояться нечего. Подождала, пока автобус проедет.

У сестриного дома сохли вещи на верёвке, протянутой через всю веранду. Внутри кто-то кашлял, кто-то искал крышку от кастрюли. На стуле у порога спал ребёнок, свернувшись вокруг чужой подушки.

Сестры дома не было. Их впустила родственница, приехавшая с детьми после того, как ветер снял часть крыши с её дома. Она посмотрела на Бет, потом на Мари-Анж, но не спросила ничего при ней. Подвинула стул ногой.

— Здесь нельзя, — сказала Мирей, заметив треснувшую спинку. — Давайте другой.

Бет тут же встала.

— Мне можно постоять.

— Стул плохой, — объяснила Мари-Анж. — Это не из-за вас.

Сестра вернулась с несколькими багетами, прижатыми к боку. У одного уже не было конца. Она остановилась в воротах, увидев такси, которое разворачивалось на дороге.

— Я звонила, — сказала Мари-Анж.

— Меня не было. Как видишь.

Она прошла в кухню. Мари-Анж пошла за ней и коротко объяснила: женщина из отеля; муж бьёт; нужна одна ночь; завтра приедет адвокат. Последнюю часть пришлось произнести увереннее, чем она была уверена сама.

Сестра поставила покупку на стол.

— Ты уже решила за меня?

— Я не могла оставить её там.

— Там — это где? На улице? В больнице? В гостинице, в которой одна комната больше этой кухни?

Мари-Анж молчала.

Сестра говорила негромко, по-креольски. Бет не могла понять слов, но сквозь дверной проём было видно, как она держит спину.

— Здесь спят дети, — продолжала сестра. — У нас один баллон. Мы переставляем матрасы каждый раз, когда кому-то надо выйти. И завтра мне кто-нибудь скажет, что я прячу жену иностранца от полиции?

— Я не приведу сюда полицию без предупреждения.

— Это ты можешь обещать. А что сделают они — нет.

Мари-Анж кивнула.

Сестра взяла нож, увидела, что рукоятка мокрая, вытерла её и только тогда разрезала багет. Этот порядок был ей знаком с детства. Мать тоже сначала исправляла мелкую помеху, чтобы не наговорить лишнего.

— Одна ночь, — сказала сестра. — Утром человек, который знает, что делать. Адрес никому не даёшь, не поговорив со мной. И не решай потом, что раз я согласилась, можно ещё неделю.

— Хорошо.

— И объясни ей сама. Не надо, чтобы она думала, что я сержусь на неё.

Они вернулись в переднюю комнату. Сестра положила кусок багета Бет в ладонь. Та попыталась отказаться.

— Возьмите, — сказала Мари-Анж. — Ей ещё кормить остальных. Она не может уговаривать каждого.

Бет взяла кусок и впервые посмотрела на сестру прямо.

Мирей села на край стула. До закрытия смены ей предстояло позвонить в Belle Rive и объяснить, почему она задержалась. Мари-Анж спросила, кто найдёт адвоката.

— Кавита Найду, — сказала Мирей. — Она сама адвокат, но не здесь. Я попрошу её найти местного. Ей незачем знать адрес, пока мы не договоримся.

Мари-Анж перевела условия Бет. Одна ночь. Утром разговор. Никаких звонков мужу от этой семьи. При ухудшении самочувствия — врач, не молчание из страха.

— А ваш муж? — спросила Бет.

— Это дом моей сестры.

— Я понимаю. Ваш муж знает, что я здесь?

Мари-Анж посмотрела на улицу. Между домами двигались люди с фонарями, ещё не включёнными. Скоро их свет понадобится.

— Нет, — сказала она. — Пока не знает.

Бет не стала спрашивать почему.

Для нового матраса передвинули старый сундук. Родственница убрала с него детскую одежду, недовольно сказала что-то сестре и принесла простыню. Ребёнок проснулся и начал требовать прежнее место. Сестра посадила его к себе на колени, объясняя, что до утра он поспит рядом с ней.

Мари-Анж помогла расстелить постель. Над матрасом белела полоса на стене, где прежде стоял шкаф.

— Как вас записать у врача? — спросила Мари-Анж, опустившись рядом. — Я ещё не спросила фамилию.

— Харроу.

Бет помедлила, словно собиралась добавить другую, но ничего не сказала. Стала развязывать обувь. Правую туфлю сняла осторожно, не сгибаясь слишком сильно. Подтянула к себе сумку и легла поверх простыни в той же одежде.

Мари-Анж поправила край матраса, чтобы не закрывать проход. Бет подождала, пока она закончит, и поставила туфли в оставшуюся узкую полоску пола, носками к двери.

Дом сестры Мари-Анж, утро 24 февраля.

Матрасы уже убрали. Бет сидела на веранде, и ребёнок, чьё место она заняла ночью, показывал ей, как возвращается дверца игрушечного грузовика. Дверца держалась на нитке. После каждого показа ребёнок требовал, чтобы Бет сделала так же.

Она делала. Нитка натягивалась, дверца поднималась, ребёнок довольно забирал машину.

Мари-Анж подождала возле ступеньки. Утром Бет выглядела не спокойнее, но уже не следила сразу за всеми дверями. На вопрос о боли ответила без извинения: так же, особенно при повороте. Они договорились, что после разговора с адвокатом она покажется врачу.

Мира Хурнам приехала в небольшой машине, которую оставила не у ворот, а дальше, чтобы не перекрывать проезд. Кавита нашла её через коллегу и передала номер клиники. Прежде чем назначить встречу, адвокат спросила по телефону, сама ли женщина хочет с ней говорить. Мари-Анж тогда ещё раз вернулась к Бет.

Теперь Мира поднялась по ступенькам с плоской папкой, остановилась и назвала себя. Руку для приветствия не протянула: Бет держала свою у рёбер.

— Я адвокат. Госпожа Найду рассказала только, что вам нужна помощь с документами и вы не хотите возвращаться в отель. Остальное я хочу услышать от вас.

Сестра принесла ещё один стул. Поставила его так, чтобы сидящие не мешали проходу в кухню, и забрала ребёнка вместе с грузовиком.

Мира посмотрела на Мари-Анж.

— Вы хотите, чтобы она осталась? — спросила она Бет.

Бет кивнула.

— И Мирей, — добавила она. — Когда приедет.

— Хорошо. Журналистка ждёт у ворот. Её пригласила госпожа Найду, но вы можете не разговаривать с ней.

Мари-Анж увидела Айшу через просвет между висящими полотенцами. Та стояла, держа сумку перед собой, и не пыталась пройти вслед за адвокатом.

— Она напишет, где я? — спросила Бет.

— Не должна без вашего согласия. Но сначала вы можете поговорить только со мной.

Бет посмотрела на Мари-Анж.

— Пусть подождёт.

Мари-Анж спустилась к калитке, передала ответ. Айша кивнула и отошла в тень. Когда Мари-Анж вернулась, папка на коленях адвоката оставалась закрытой.

— Сегодня можно ничего не подписывать, — говорила Мира. — Можно оставить у меня ваш рассказ с датой. Можно обратиться в полицию. Я объясню разницу, а вы решите.

— Если я не подпишу, вы уйдёте?

— Нет. С паспортом всё равно надо разбираться.

— А если подпишу, он сможет прочесть?

— То, что вы оставите у меня для работы, я ему не понесу. Но я не обещаю, что любое официальное дело навсегда останется тайной. И не обещаю, что полиция никогда не захочет говорить с вами сама.

Бет сняла ремешок сумки с запястья. Вчера под ним осталась красная полоса. Мари-Анж заметила, что она разглаживает это место пальцами.

— Он скажет, что я уехала к мужчине.

— Он может это сказать.

— Или что я больна.

— Мы не сможем заранее запретить ему все слова.

Бет долго смотрела на адвоката. В комнате за их спиной зашипела сковорода. Сестра спросила, кто опять оставил открытым кран; ей ответили сразу двое.

— Я хочу, чтобы где-нибудь было написано то, что говорю я, — сказала Бет.

Мира открыла папку.

Она спросила полное имя, дату рождения, когда Бет приехала и где находился её паспорт в последний раз. Вместо полного рассказа от первого удара до вчерашнего вечера Мира разбирала ближайшие действия; когда Бет сбивалась на то, что Саймон обычно говорит после, возвращала её к следующему шагу.

— Что вы хотите, чтобы я сделала сейчас?

— Чтобы он отдал паспорт не мне. Вам. Или кому-то, кто не поведёт меня к нему забирать.

— А о вчерашнем уходе?

Бет выпрямилась.

— Я ушла сама.

Мира записала и прочла вслух. Бет попросила добавить: «Я не хочу возвращаться». Потом ещё: она боится мужа и не разрешает сообщать ему, где находится.

Мари-Анж удержалась от поправки. Ей хотелось, чтобы там было яснее написано о синяках. Она представляла, как кто-нибудь прочитает эти спокойные слова и решит, что речь идёт о ссоре из-за испорченного отпуска. Но Бет пока выбрала их.

Мирей приехала с хозяйственной сумкой, не сняв рабочую обувь. Села, сперва спросив, успевает ли назад к обеду. Её отсутствие уже приходилось объяснять другим женщинам в прачечной.

— Я не смогу возить вас каждый день, — сказала она Бет. — Сегодня надо договориться, как вы будете связываться без меня.

Бет кивнула.

Мира записала телефон своего кабинета на отдельном листке. На случай, когда её не окажется на месте, объяснила, кому оставить просьбу о звонке. Никакого обещания круглосуточного ответа не дала.

После этого Бет разрешила позвать Айшу.

Журналистка принесла стул с кухни. Прежде чем сесть, спросила сестру, можно ли. Блокнот положила перед собой закрытым.

— Что вы уже знаете? — спросила Бет.

— Что вы ушли из Belle Rive. И что не хотите, чтобы муж вас нашёл.

— Я не пропала.

— Тогда я не буду так писать.

Мирей описала вчерашний выход. Бет шла сама. Они не прятали её в белье и не выводили через крышу: прошли по обычной служебной лестнице к прачечной и оттуда на улицу. Мирей знала, кому сказать, что человек идёт с ней. Это не означало, что весь отель был в курсе.

— А дверь номера? — спросила Айша.

— Что дверь?

— Мне сказали, её повредили.

Бет прижала ладонь к сумке.

— Я держала её.

Мира подняла глаза от листа.

— Хотите рассказать об этом сейчас?

— Он хотел войти. Я была внутри.

Мирей сказала, что видела свежие следы на внутреннем крае двери. Чем их оставили, она не видела; администрации сообщила только, что дверь надо осмотреть.

Айша открыла блокнот, но сначала посмотрела на Бет. Та согласилась коротким движением головы.

— Кто-нибудь видел вас на лестнице? — спросила журналистка.

— Не знаю. Внизу был человек.

Мирей повернулась к ней.

— Какой?

— Я увидела его в стекле. Когда мы подходили к двери. Я подумала, что это охранник, и остановилась.

Мари-Анж вспомнила, как Бет наклонилась в такси при виде микроавтобуса. Тогда она тоже могла увидеть прежде всего того, кто способен вернуть её назад.

— Вы видели лицо? — спросила Мира.

— Нет.

— Почему решили, что охранник?

— Тёмная рубашка. Или куртка. Что-то вот здесь.

Бет провела пальцем от плеча к груди.

— Ремень? — уточнила Айша.

— Может быть.

Мира не записала слово.

— Можно оставить: тёмная одежда, лица не видела.

— Он был выше вас? — спросила Айша. — Шёл от номеров или к ним?

Бет посмотрела на Мирей, будто та могла восстановить вместо неё.

— В стекле всё было… Я не знаю. Я хотела уйти. Там ещё везли полотенца.

— Так и запишем, — сказала Мира.

Айша перестала задавать вопросы о росте.

На веранду вышла сестра, собрала чашки и забрала со спинки стула своё полотенце. Уходя, задержала взгляд на Мари-Анж. Одна ночь уже закончилась.

Мира предложила действовать по одному: сначала связаться с гостиничной администрацией по поводу паспорта, всем вместе туда не ехать и адрес через мужа не передавать. Для следующей ночи нужно было другое решение; она пообещала выяснить возможные варианты, не выдавая их за уже найденное место.

— Когда вы сможете сказать, что она ушла сама? — спросила Мари-Анж у Айши.

— Когда Бет разрешит.

Вопрос повис возле открытого блокнота.

— После паспорта, — сказала Бет. — Или когда я буду знать, как связаться с вами, не возвращаясь сюда и в отель. Не раньше.

— Если муж сегодня даст свою версию, — сказала Айша, — завтра она может оказаться в газете.

— Я понимаю.

— Я не смогу потом сделать вид, что её не было.

Бет подняла взгляд.

— Но сегодня вы можете не говорить, где я.

— Да.

Мари-Анж посмотрела на чистую полосу кожи под ремешком. Ей вдруг захотелось закрыть Айшин блокнот самой. Она не сделала этого.

Мира прочла объяснение целиком. Исправила одну фразу по просьбе Бет, переписала короткое объяснение на второй лист и дала ей подписать оба. Бет сравнила листы, водя пальцем по строкам. Свою копию сложила лишь после того, как Мира сказала, что оригинал останется у неё.

Айша записала факт добровольного ухода. Адреса на её странице не было.

За воротами завёлся двигатель. Бет вздрогнула, прижала свой экземпляр к коленям и осталась сидеть.

После полудня по радио сказали о пропавшей английской туристке.

Мари-Анж разбирала дома выстиранные вещи. Приёмник стоял у окна, повёрнутый боком, — так меньше трещало. Ноэ пытался просунуть нитку в пояс своих шорт и то и дело загораживал антенну локтем.

Ведущий назвал Belle Rive. Мари-Анж перестала складывать полотенце.

Сначала прозвучал мужской голос по-английски. Он сказал, что жена напугана случившимся на острове, что ночью возле номера слышались звуки и что после её исчезновения он обнаружил следы борьбы. Мари-Анж поняла не каждое слово. Потом ведущий пересказал сказанное по-французски, и сомнений в личности пропавшей не осталось.

Бет Харроу. Двадцать семь лет. Медовый месяц.

Саймон говорил спокойно, с остановками, во время которых слышно было его дыхание. Просил жену позвонить. Если она слышит, пусть знает: он не сердится. Он хочет только убедиться, что она в безопасности.

Мари-Анж почувствовала, как пальцы сильнее сжали мокрый край ткани.

Ноэ поднял голову.

— Он её найдёт?

— Не знаю.

— Она заблудилась?

— Не всё, что сказали, известно точно.

Мальчик снова занялся ниткой. Его устроило, что мать не выключила радио. Во дворе уже пересказывали сообщение: женщину увели прямо из гостиницы, за закрытой дверью был муж, и даже он ничего не смог сделать.

Мари-Анж подошла к ограде.

— По радио не сказали, что он был в комнате.

Соседка пожала плечами.

— Он же муж. Где ему ещё быть ночью?

Ответ был таким обыкновенным, что Мари-Анж не сразу нашла, что возразить. Соседка спрашивала не о следствии. Спрашивала о мире, в котором вечером люди расходятся по домам и там за ними кто-нибудь смотрит.

Мари-Анж вернулась к полотенцам.

Айша позвонила ближе к вечеру. Не спрашивала адрес и не называла фамилию при дежурной; ей дали домашний номер Мари-Анж с её разрешения ещё утром. Теперь журналистка коротко сказала, что Бет надо услышать запись или хотя бы полный пересказ до следующего решения.

— Я могу передать, — ответила Мари-Анж.

— Передайте и то, что он попросил её позвонить ему. Не только часть про нападение.

— Она уже знает, что он хочет.

— Пусть всё равно знает, что именно он сказал публично.

Мари-Анж согласилась и пошла к сестре.

На веранде переставили стулья обратно. Бет сидела в задней комнате, помогая девочке распутать волосы куклы. У неё теперь была свободная блузка, одолженная сестрой; серую кофту Мирей забрала утром. Мари-Анж пересказала сообщение, стараясь не прибавить к нему собственное раздражение.

Бет выслушала, положила куклу и попросила ребёнка ненадолго выйти.

— Он сказал, что не сердится?

— Да.

Она кивнула так, будто узнала привычную часть разговора.

— Паспорт ещё у него, — сказала Бет.

Мира связалась с администрацией, но документа пока не получила. Мари-Анж знала только это и не стала обещать, что к утру всё изменится.

— Вы хотите ответить сейчас?

— Нет.

Ответ прозвучал без вчерашней паузы.

Мари-Анж присела на край матраса, который уже снова достали на ночь. Из передней комнаты слышалась сестра: она спорила с родственницей о том, кто завтра пойдёт покупать газ. За оградой двое мужчин обсуждали, не следует ли проверять все машины с незнакомыми пассажирами.

— Он не знает, кто помог, — сказала Бет. — Если сейчас выяснится, что я с женщиной из клиники, он начнёт искать в клинике.

— Мы не назовём клинику.

— Мирей всё равно работает у него перед глазами. Пусть сначала будет место, где мне не надо ждать, что он войдёт.

Мари-Анж кивнула. Она могла бы рассказать о людях за оградой, которые уже находили новую причину заглядывать в чужие машины. Но это пришлось бы положить Бет на колени рядом с её паспортом, рёбрами и сумкой. Мари-Анж оставила эти слова при себе.

— Я передам Айше, — сказала она.

На обратном пути ей встретился Бенуа. Он нёс две длинные доски вместе с соседом и остановился, опустив свой конец на землю.

— Кто приезжал к твоей сестре утром?

— Женщина.

— Это я видел. В машине. Я спрашиваю кто.

Мари-Анж поправила сумку на плече.

— По делу пациентки.

— У сестры теперь приём?

— Нет.

Сосед отвернулся, разглядывая ограду. Бенуа понизил голос.

— Ты слышала про англичанку? Теперь любое чужое лицо надо замечать.

— Замечай. Дом проверять не надо.

— Я говорил, что собираюсь проверять?

— Ты спрашиваешь, кого там принимают.

Он вытер ладонь о брюки. Мари-Анж увидела занозу в подушечке большого пальца и машинально захотела посмотреть ближе.

— Если у нас кого-то прячут, я должен знать, — сказал Бенуа. — Иначе зачем мы ходим?

— Ты не должен знать, кто приходит ко мне с болью.

— Даже если это опасный человек?

— Даже тогда ты не войдёшь к сестре без приглашения.

Бенуа посмотрел на соседа. Тот всё ещё изучал ограду, слишком усердно для обычного человека, ожидающего помощи с доской.

— Я не чужой, Мари-Анж.

— Поэтому я тебе говорю сама.

Он поднял свой конец. Они понесли доски дальше, к дому, где ветер сорвал навес. Бенуа по дороге остановился помочь мальчику перебраться через канаву, подождал, пока тот найдёт равновесие, и только потом пошёл.

Вечером в коротком телевизионном сюжете Саймон повторил просьбу. Мари-Анж видела его через открытое окно соседнего дома, когда возвращалась с Ноэ. На экране он сидел с чуть поданными вперёд плечами, держал руки сцепленными. За ним виднелись гостиничные растения, которые пережили шторм в больших горшках.

Уже не было длинных пауз английского разговора. Осталось лицо тревожного мужа и несколько фраз о следах у номера, ночном стуке и поисках. Про точное число ударов он не говорил. Мари-Анж поймала себя на том, что ждёт знакомую деталь из всех предыдущих рассказов, и увела Ноэ домой.

*

В ночь с 24 на 25 февраля она проснулась от воды на кухне.

Бенуа стоял у крана в майке. Рубашка лежала на спинке стула. Он мыл руки, поворачивая их ладонями вверх, потом вниз. Мари-Анж остановилась в дверях.

— Поздно.

— Задержались.

Он закрыл кран и только тогда посмотрел на неё.

На правом рукаве рубашки было тёмное пятно. Не сплошное: полоса возле шва и несколько меньших, где ткань собиралась в складки. Мари-Анж подняла рукав за чистый край.

— Порезался?

— За проволоку зацепил.

— Где?

Он показал на предплечье. Там была тонкая царапина, почти без крови.

— Дай руку.

— Ничего там нет.

— Поэтому дай.

Бенуа протянул руку. Мари-Анж повернула её к свету. Небольшая царапина, старая потёртость возле локтя, заноза, которую он так и не вынул. Пятно на рубашке начиналось дальше.

— Чья кровь?

— Разнимали.

— Кого?

— Драка. Ты их не знаешь.

— Что с человеком?

— Увезли. За ним смотрят.

Он взял полотенце. Кольцо зацепило петлю на ткани, и Бенуа расправил её большим пальцем — привычным домашним движением. Мари-Анж смотрела на его руку, пока он не спросил:

— Что?

— Рубашку надо замочить.

Мари-Анж и сама не знала, зачем сказала это именно сейчас.

Бенуа кивнул. Спросил, заснул ли Ноэ, и прошёл к его комнате. Дверь там плохо держалась; он не толкнул её, а поднял за ручку, чтобы не заскрипела. Так он делал всегда.

Мари-Анж наполнила таз. Погрузила рукав, нажала на ткань. От складки пошла розовая струйка, быстро ставшая почти невидимой в воде. Она повернула рубашку и увидела пятно с изнанки.

Она могла ещё раз спросить Бенуа, кого увезли. Представила, как он начнёт отвечать, и промолчала.

За стеной Бенуа поправлял сыну одеяло. Ноэ что-то пробормотал; отец ответил тихо, и ребёнок успокоился.

Мари-Анж провела большим пальцем по шву. Тёмная полоса ещё держалась. Обычно она тёрла бы, пока вода не переставала окрашиваться. Сейчас перестала.

Таз отодвинула под свой стол, отдельно от белья, которое утром собирались унести стирать. Из комнаты сына вышел Бенуа. Мари-Анж не подняла головы.

Глава 15

Belle Rive, день 24 февраля — до ночного возвращения Бенуа.

В красном свете Кавита казалась сердитой даже тогда, когда молчала.

Налини попросила её отойти от стола. Сестра сделала полшага и задела локтем сушильный шнур. Прищепки столкнулись над головой.

— Здесь негде стоять.

— Поэтому я просила подождать снаружи.

— Снаружи мне третий раз обещают международную линию.

Налини не ответила. Держала щипцами угол бумаги, не позволяя ему подняться над раствором. На белом листе постепенно проступали тёмные полоски, потом маленькие прямоугольники. Несколько дней, снятых на одну плёнку, возвращались сразу: сестра на террасе, работники у повреждённого навеса, блюдце возле окна.

Фотограф Belle Rive уступил ей заднюю комнату до следующего заказа. Налини принесла свой бачок и часть химии; бумагу и увеличитель дала гостиница. Фотограф показал, где чистые щипцы, предупредил о воде в углу и ушёл снимать гостей. Он не собирался стоять над сорокадвухлетней женщиной, которая пользовалась тёмной комнатой задолго до того, как приехала к нему в отпуск.

Плёнку Налини зарядила в бачок в полной темноте. Теперь она была проявлена, закреплена, промыта и высушена. Красный свет нужен был бумаге. Сестра всё равно каждый раз замирала, когда снаружи касались дверной ручки.

— Пока не открывай, — сказала Налини.

— Я не открываю.

Кавите было тридцать шесть, но вопросы она по-прежнему задавала с придирчивостью младшей сестры и адвоката сразу. Зачем Налини печатает сама? Почему не отдать плёнку в лабораторию? Неужели не жалко ещё одного дня?

Налини не стала объяснять удовольствие. Подвинула готовый лист к последней кювете и сказала, когда можно будет включить обычную лампу.

При белом свете комната снова оказалась маленькой и грязноватой. На стене висел чужой свадебный портрет: мужчина в костюме был вырезан из кадра краем дверного косяка. Фотограф оставил его здесь как пример неудачи, не для клиентов.

Налини положила промытый контактный лист на сухую поверхность. Кавита наклонилась над ним.

— Этот убери.

— Какой?

— Где я жую.

— Ты там смеёшься.

— Я помню, что я делала.

Налини взяла лупу. Несколько кадров получились хорошо. На одном Кавита стояла возле стеклянной двери, отвернувшись к мокрому двору. Налини пыталась поймать не лицо, а движение руки: сестра тогда отмахивалась от человека, который уже объяснил им, что знает о Южной Африке всё необходимое.

В стекле за её плечом оказалось больше людей, чем Налини помнила.

Она передвинула лупу, снова вернула. Четверо за отдельным столом. Светлый рукав, склонённая голова, рука над листом. Дверь отражала пространство за спиной фотографа, не двор, куда смотрела Кавита.

— Что? — спросила сестра.

Налини указала, куда смотреть, и уступила лупу.

— Келлер, — сказала Кавита. — Из триста двенадцатого.

— Да.

— И владелец.

Де Вилье Налини помнила по мягкой манере наклонять голову, когда он слушал. На снимке эта манера сохранилась, но одной её было мало. Она взяла соседний кадр: Кавита там уже поворачивалась, а отражение ушло ближе к краю. Лицо де Вилье стало видно с другой стороны.

Министра Налини узнала не сразу. Без телевизионного стола перед собой Будху сидел иначе — чуть откинувшись, локоть лежал далеко от документов.

— А это тот, который отвечает журналистам, — сказала Кавита. — Советник.

Имя она вспомнила со второй попытки. Викаш Найкен.

Налини поставила нужный негатив в увеличитель. Кавита погасила белую лампу и отступила к двери. Пока Налини готовила небольшой отпечаток, сестра не задавала вопросов.

Через некоторое время они снова смотрели при обычном свете. Четыре лица стали увереннее, но белая бумага в руках Томаса не превратилась в текст. Она была слишком светлой; отражение и расстояние забрали остальное.

— Можно крупнее? — спросила Кавита.

Налини подняла головку увеличителя и показала изображение на пустом поле. Теперь зерно стало заметнее, стол вышел за края, а строк не появилось.

— Больше будет. Читать будет нечего.

— Он держит договор?

— Он держит бумагу.

Кавита посмотрела на сестру, но спорить не стала.

Они сидели одной группой: Томас повернул лист к столу, де Вилье подался к нему, остальные не собирались уходить. Однако Налини помнила, как разговор с посторонним человеком способен оборваться на полуслове и на фотографии остаться похожим на совещание.

— Мы не слышали, о чём они говорили, — сказала она.

— Я пока не сказала ни слова об этом.

На другом кадре вдоль стены тянулся служебный коридор. Налини снимала свет из открытой двери; в момент спуска кто-то пересёк дальний край. Тёмная фигура смазалась. Один участок мог быть плечом или сумкой, а возле головы прошёл светлый блик.

Кавита попросила лупу.

— Похож на охранника.

— Чем?

— Ремень. Здесь.

— Это может быть край двери.

— Можно сравнить с тем, который стоял вчера у лестницы.

Налини убрала руку сестры с края мокрого отпечатка.

— Скажешь его имя — и увидишь его ремень. Не трогай пока.

В дверь постучали. Обе обернулись, слишком быстро для просьбы о телефонной линии. Из-за двери сказали, что Южная Африка на связи.

Кавита вышла. Налини выключила увеличитель, осмотрела негатив и разложила полоски по порядку. Она помнила ужин у стеклянных дверей до ночной истории с балконом. На самой плёнке даты не было; время съёмки придётся объяснять по памяти.

Из соседней комнаты доносился голос Кавиты.

— Нет, мы возвращаемся… Нет, не в апреле. Раньше.

Пауза.

— Я слышу. Ты меня слышишь?

Кавита помолчала, затем заговорила громче. Налини слышала, как потрескивает линия.

Когда она вернулась, держала в руке гостиничный листок с записанным номером.

— Тётя спрашивает, не передумали ли мы возвращаться.

— Ты ей сказала, что нет?

— Не знаю, что она успела услышать. Я сказала про билеты, а она стала говорить про двадцать седьмое апреля.

— До двадцать седьмого апреля два месяца.

— Я знаю. Хочу быть дома задолго до выборов.

— И я.

— Ты говоришь так, будто это поезд, на который можно просто прийти вовремя.

Налини вытерла руки. Не ответила сразу.

— У тебя там дела, — сказала она. — У меня тоже. Мы никуда не бежим.

— Я не говорила, что бежим.

— Вчера за ужином говорил тот, от которого ты отмахиваешься на фотографии. Мы продали бизнес — значит, испугались. Приехали отдыхать — значит, ищем новую страну. Он спросил, не поздно ли уже продавать. Даже цену не спросил.

Кавита тихо засмеялась.

— Про цену он спросил бы следующим.

Налини вспомнила покупателя их бизнеса. Он месяцами торговался за каждую мелочь, а потом торопил с подписями, словно задержка случилась по их вине. Она тоже радовалась, что продажа закончена. Объяснять это соседу по столику не собиралась.

— Я хочу домой до выборов, — повторила Кавита. — И не хочу каждое утро узнавать от него, что там будет.

— Тогда завтра поедем подтвердим вылет.

— А сегодня?

Налини посмотрела на четыре маленьких лица. Под ними ещё блестела влага.

— Сегодня надо сделать второй отпечаток.

Кавита села на ящик, предварительно проверив, сухой ли он. Теперь стоять было не нужно.

Налини выбрала полосу со встречей. Размытый коридор убрала отдельно. Оба кадра стоило сохранить, но только один она была готова показать человеку, который спросит, что именно на нём видно.

На отпечатке бумага в руках Томаса получилась белым прямоугольником. Разобрать текст было невозможно.

Сотрудник охраны пришёл, когда Налини уже убрала увеличитель и протирала стол.

Он остановился на пороге, заглянул за её плечо и спросил, закончила ли она. На нём была выглаженная рубашка с тёмными погонами; воротник успел намокнуть. Налини не могла вспомнить, видела ли его возле лестницы. После разговора о смазанной фигуре любая такая рубашка казалась знакомой.

— Почти.

— Госпожа Найду, нам нужно получить вашу плёнку. Вы снимали в служебной зоне.

— Кто вам сказал?

— Вас видели с камерой у прохода. Там работают люди. Мы отвечаем за безопасность гостей.

Закончив, он посмотрел на Налини и протянул руку.

Фотограф, вернувшийся за сумкой, стоял у своего шкафа. Налини посмотрела на него. Он пожал плечами.

— Я разрешил только пользоваться комнатой, — сказал он.

— Здесь никто не фотографировал, — ответила Кавита.

Она подошла к сестре, но охранник не отступил с порога.

— Я говорю не о сегодняшнем дне.

На столе лежали закрытый конверт с отпечатками и кассета, из которой Налини вынула плёнку. Полоски негатива она уже вложила в защитные карманы. Фотограф посмотрел на конверт, затем снова занялся сумкой.

— Вы хотите посмотреть снимки? — спросила Налини.

— Передать материал управляющему.

— На каком основании? — сказала Кавита.

— Правила отеля.

— Покажите, пожалуйста.

Он поправил край рубашки у ремня. До сих пор руки оставались у него за спиной.

— Вам объяснят в администрации.

— Тогда пойдём в администрацию. Там запишут, что забирают, и дадут нам копию.

— Это обычная проверка.

— Тем проще будет записать.

Налини вытерла щипцы. Их уже можно было убрать, но она провела тряпкой ещё раз. Кавита умела говорить вежливо до тех пор, пока собеседник не начинал слышать в её вежливости то, чего она не произносила. Тогда следовало остановить разговор или приготовить место для спора. Здесь места не было.

— На плёнке моя семья, — сказала Налини. — И то, что я снимала во дворе. Всё я не отдам. Дайте мне сначала закончить уборку.

— Плёнку пока оставьте здесь.

Она положила сухую тряпку возле кюветы.

— Нет.

Фотограф перестал застёгивать сумку. Налини услышала собственное дыхание — слишком частое для одного короткого слова. Можно было уступить ему конверт с отпечатками и надеяться, что этого хватит. Или собрать всё в сумку и пройти мимо, заставив его решить, собирается ли он её удерживать. Оба решения требовали уверенности, которой у неё не было.

В проходе заскрипело колесо. Мирей попросила освободить дверь.

Охранник обернулся. На тележке лежали полотенца из соседней комнаты; Мирей пришла забрать ещё несколько, которыми здесь вытирали руки. Фотограф молча передал ей свёрток.

— Мы говорим, — сказал охранник.

— Я вижу. Дверь нужна не только вам.

Он посторонился ровно настолько, чтобы Мирей дотянулась до полотенец.

Налини подняла тряпку, с которой на её блузку попала мокрая полоса.

— Где можно это сполоснуть?

Мирей посмотрела на пятно.

— В прачечной. Здесь не трите.

Кавита не двинулась с места.

— Мы подождём ваше письменное правило, — сказала она охраннику. — И человека, который будет принимать материал.

Налини взяла сумку. Охранник проводил её взглядом, но не попросил открыть. Пока он подыскивал ответ Кавите, Мирей развернула тележку и пошла к прачечной.

Налини догнала её у двери.

— Мне нужно вам кое-что показать.

Мирей посмотрела на сумку, потом на её лицо.

— Что именно?

— Фотографию. Прежде чем я попрошу помочь.

В прачечной работали две женщины. Мирей передала одной полотенца, указала на тележку, которую надо освободить к ужину, и провела Налини к маленькому столу за перегородкой. Там лежали ведомости и очки в футляре. Мирей закрыла дверь не до конца.

Налини достала контактный лист и показала кадр встречи. Мирей надела очки. Не стала брать снимок мокрыми руками; попросила поставить его ближе к лампе.

— Это господин де Вилье, — сказала она. — А остальные?

Налини назвала тех, кого узнали они с Кавитой. Объяснила, что снимала сестру и увидела отражение только сегодня. Мирей слушала, не кивая.

— Вы думаете, поэтому хотят плёнку?

— Не знаю. Он не сказал, какой кадр ему нужен.

— Он, может, и сам не знает.

— Может быть.

Из-за перегородки спросили, отдавать ли наверх простыни с ещё влажными краями. Мирей ответила, чтобы развесили отдельно, и посмотрела на часы.

— Вы просите меня вынести это?

— Пока сохранить. До передачи адвокату. Не в белье. Там поцарапается.

Налини осеклась. За целость плёнки она тревожилась вслух; что будет с Мирей, ещё не спросила.

— Вы можете отказаться, — добавила она.

— Я знаю.

Мирей сняла очки.

— Кто будет знать, что я взяла?

— Я. Кавита. И адвокат, когда мы договоримся.

— Та же, что приезжала утром?

Налини кивнула. О Бет они не заговорили.

— У вас самолёт, — сказала Мирей. — Через несколько дней вас здесь не будет. А у меня табель. Если потом скажут, что я украла фотографии у отеля, вы не станете рассказывать, будто нашли их в номере?

— Нет.

— Запишите, что вы сами мне передали. И время. Не для газеты. Мне.

Налини достала блокнот. На чистом листе указала своё имя, гостиничный номер и то, что негативы принадлежат ей. Написала, кому и для чего отдаёт их на временное хранение. Поставила подпись. Мирей прочла, спросила, где сможет найти сестёр вне отеля. Налини дописала номер Миры; через неё они договорятся о встрече. Затем переписала короткую записку ещё раз и оставила себе второй экземпляр.

Только после этого Мирей взяла защитный конверт. В нём лежала полоса с двумя кадрами у стеклянной двери. Остальные негативы Налини оставила в сумке.

Мирей выбрала не место за шкафом и не стопку полотенец. Открыла свою папку с ведомостями, освободила середину от скрепки и вложила конверт между ровными листами. Записку Налини убрала к очкам.

— Сегодня вечером постараюсь передать. Но не обещайте никому, что уже передала.

— Спасибо.

— И не приходите теперь каждые десять минут смотреть, на месте ли папка.

Налини вышла к раковине. Сполоснула пятно на блузке, ради которого пришла, и несколько секунд держала мокрую ткань под ладонью. На вид она теперь испортила одежду окончательно.

В фотокомнате Кавита ждала с листом гостиничной бумаги. Охранник вернулся с человеком из администрации. Тот говорил мягче и смотрел не на сумку Налини, а на свою папку.

— Нам нужны кадры служебного прохода. Управляющий решит, можно ли их распространять.

— Мы не отдаём ему право решать, — сказала Кавита. — Мы можем передать часть материала для разговора. Под расписку.

Налини вынула пустую кассету и отрезок с несколькими безопасными кадрами двора. На них были лестница, повреждённый навес и стена. Протянула администратору.

— Вот что я согласна оставить сейчас.

Охранник покрутил кассету. Чёрная катушка свободно шевельнулась внутри.

— Здесь нет плёнки.

— Она проявлена, — сказала Налини. — Вот кадры.

Он посмотрел на фотографа. Тот подтвердил, что после проявки плёнка в кассету не возвращается.

— А остальное?

— Семейные фотографии остаются у меня. Остальное обсудим с управляющим в присутствии адвоката.

Спор просто остановился на секунду. Администратор мог потребовать продолжить немедленно, охранник — вызвать старшего. Налини стояла, чувствуя мокрую блузку на животе, и ждала, какой из этих вариантов они выберут.

Администратор взглянул на часы.

— Мы пригласим вас позже.

Он записал: кассета, три кадра негатива. Кавита добавила перед кассетой слово «пустая» и перечеркнула формулировку «плёнка передана», которую тот приготовил выше. Попросила подписать обе копии.

Охранник забрал пустую катушку, администратор — конверт с тремя кадрами. Больше они ничего не потребовали.

Когда они ушли, Кавита спросила:

— У неё?

— Одна полоса. Она согласилась. У неё есть моя записка.

Кавита убрала расписку и отправилась звонить Мире. Налини проверила конверт с отпечатками в сумке.

В конце коридора Мирей везла бельё наверх. Её папка лежала на нижней полке тележки. Охранник остановил её, спросил, для какого этажа полотенца. Мирей ответила и назвала номера, где их ждали ещё до обеда.

Он поднял руку, пропуская. Мирей нажала на ручку тележки сильнее: у порога застревало то самое колесо. Налини услышала короткий удар, увидела, как папка съехала к краю, и сделала шаг вперёд. Мирей поправила её сама, не оборачиваясь.

К тому времени, когда Айша добралась до кабинета Миры, в соседнем помещении ещё принимали посетителя. Через перегородку было слышно, как мужчина в третий раз объясняет сумму, которой ему не вернули. Каждый раз сумма оставалась прежней, менялось только число людей, которым он успел пожаловаться.

Мира попросила секретаря выключить вентилятор: листы на столе разлетались. Без него гул с улицы стал отчётливее. Где-то ниже закрывали металлическую ставню, придерживая её, чтобы не ударила о землю.

Налини сидела у окна. Прижимала конверт к коленям, хотя здесь никто не просил его отдать. На блузке осталось большое влажное пятно.

— Сначала условия, — сказала она, когда Айша села. — Я разрешаю использовать снимок встречи. С указанием, что это моя фотография. Не фотография полиции, не найденная плёнка. Другой кадр не публиковать.

— Какой другой?

— Человек в коридоре. Там нельзя ничего уверенно сказать. Даже есть ли на нём форма.

Айша положила сумку возле ноги.

— Хорошо.

— И не подписывать под встречей то, чего вы не знаете.

— Покажите.

На контактном листе Айша сначала увидела Кавиту. Та стояла перед стеклянной дверью с поднятой рукой. Лица в отражении были маленькими; она приблизила лист к лампе.

Налини дала ей увеличительное стекло. У края на нём была царапина, которая пересекла стол на фотографии, и Айша передвинула стекло, чтобы не принять её за часть снимка.

Томас Келлер. Жерар де Вилье. Будху.

Найкен сидел сбоку, не наклоняясь к бумаге. Его ладонь лежала на столе, пальцы были растопырены. Айша вспомнила ту же ладонь на столе кризисного совета. Он придерживал приложение, которое другие пытались перелистнуть раньше, чем министр закончил вопрос.

Она положила стекло.

— Когда снято?

— Двадцатого, за ужином, — сказала Налини. — В воскресенье.

— Вы уверены в дне?

— Мы только вернулись с поездки. Я снимала сестру у этой двери, до того, как сели есть.

Кавита подтвердила поездку и ужин. Добавила, кто сидел за соседним столом, что они обсуждали и почему она отмахивалась. Айша спросила о ночной истории с балконом. Обе помнили, что о ней заговорили позже, когда они уже поднялись к себе.

Налини показала соседние кадры на полном контактном листе. На них ещё был двор, который сёстры снимали днём, потом — тот же стеклянный проём с повернувшейся Кавитой. Порядок подходил к их рассказу. Точных часов не было ни на одном кадре.

— Значит, вечер двадцатого, — сказала Айша.

— По нашему воспоминанию, — уточнила Кавита. — Сама плёнка не знает, какое было число.

Айша записала обеих как свидетелей даты. После бесконечных следов движения папки у неё наконец появились люди, сидевшие за одним столом.

Но в середине кадра находилось белое пятно.

— Это можно прочесть на большом отпечатке?

Налини вынула увеличенный отпечаток. Лица различались лучше, но текст на листе в руках Томаса по-прежнему прочесть было нельзя.

— Я пробовала.

Айша смотрела на угол листа, надеясь разглядеть хотя бы форму заголовка. Ничего не появилось.

— Вы слышали разговор?

— Нет.

— Кавита?

— Я спорила с человеком, который хотел рассказать мне о моей стране. Не прислушивалась к другому столу.

Мира сделала пометку и спросила, где негатив. Налини объяснила передачу Мирей, показала свой экземпляр записки с её именем и временем. Охране достались другие кадры; Кавита выложила отдельную расписку.

— Пока оригинал не здесь, — сказала Мира. — На том, что я оставлю у себя, так и будет указано. Я видела отпечатки и услышала ваш рассказ. Это всё, что могу подтвердить сегодня.

Айша хотела спросить, когда Мирей привезёт плёнку, но Налини ответила сама:

— После смены, если получится. Она не обязана бросить работу, потому что нам неудобно ждать.

В дверь постучали. Дев вошёл без формы, но с тем же блокнотом, который Айша видела у него в участке. Она позвонила ему после сообщения Кавиты, не рассказав о снимке по телефону. Сказала только, что появились сведения о встрече и что с оригиналом нужна осторожность.

Дев поздоровался с Мирой, с женщинами у окна и остался стоять, пока ему не предложили место. Кавита пододвинула стул ногой.

Он рассмотрел контактный лист. Имён не называл, слушал Налини.

— Вы хотите забрать негатив? — спросила она.

— Я хочу, чтобы его можно было получить для проверки. Это не обязательно означает забрать его сегодня.

Айша подняла на него глаза.

— А завтра?

— Завтра будет тот же вопрос. Где он, кто держал, кто делал копии. Лучше записать сейчас, пока все помнят.

— И оставить копии у разных людей?

— Да. У автора. Здесь. У вас — для работы. Не только в моём столе.

Кавита спросила, кто ещё будет иметь доступ, если полиция получит оригинал.

— Это станет служебным материалом, — ответил Дев. — Я не смогу обещать, что к нему буду подходить только я. Ни вам, ни госпоже Дауд.

— Питчен?

— Руководитель вправе запрашивать материалы. И передавать дальше по работе.

— Вы ему не доверяете?

— Я не предлагаю заменить его моей фамилией на папке.

Айша повернула лупу царапиной к себе. Прежде он сказал бы: я посмотрю, я уберу, я прослежу. Ей знаком был голос, которым обещание произносилось ещё до того, как он выяснял, можно ли его исполнить. Сейчас Дев не обещал ничего подобного.

Она взяла чистый лист и перечислила, у кого будет экземпляр. Первой записала Налини. Мирей — отдельно, как временного держателя оригинальной полосы. Дев не поправил порядок.

Телефон на столе Миры зазвонил. Секретарь принесла сообщение Айше: из редакции просили перезвонить до ухода. Пока Мира разговаривала со своим клиентом, Айша вышла в соседнюю комнату. Там работало радио.

Найкен отвечал на вопрос о гостиничных приоритетах.

Айша узнала не только голос, но и собственный вопрос. После звонка Кавиты она успела спросить его помощника, встречался ли советник с Келлером и обсуждалась ли земля Anse du Levant. О фотографии не сказала. Ей обещали ответить; вместо этого ответ отправили туда, где его могли услышать все.

Найкен говорил, что смешивать восстановление после стихии с частными коммерческими вопросами безответственно. Землю с господином Келлером он не обсуждал. С иностранным гостем пересёкся мимоходом, как встречаются с людьми в гостинице.

Айша достала блокнот. Записала последнюю фразу. Подождала, не уточнит ли он, что имеет в виду под «мимоходом». Найкен перешёл к восстановлению дорог.

Она вернулась в кабинет и пересказала ответ.

— Значит, он лжёт, — сказала Налини.

— О чём именно? — спросила Мира.

Налини посмотрела на отпечаток.

— Они сидели вместе.

Айша кивнула.

— Это мы можем показать.

— А о земле?

— Это я у него спросила. Он отрицает. Фотография не отвечает вместо него.

Она снова взглянула на белый лист. Утром, разговаривая с Бет, ей пришлось оставить непроизнесёнными несколько слишком удобных вопросов. Здесь удобным был уже ответ. Все нужные люди оказались рядом, и рука сама хотела соединить их с тем, что Айша знала о приоритетах, договорах и ночных вторжениях.

Дев вернул фотографию Налини. Она заметила, что он держал её только за края.

— Вопрос ему надо повторить, — сказал он. — Теперь с указанием снимка.

— Повторю.

Мира записала происхождение отпечатков. На обороте оставляемого у неё экземпляра поставила дату, рядом — краткую отметку о том, кто принёс. Налини расписалась. Никакая печать не сделала нечитаемую бумагу на снимке читаемой; зато через неделю не придётся спорить, у кого этот отпечаток лежал сегодня вечером.

Айша получила разрешённый экземпляр. Кавита попросила вырезать её из изображения для газеты, оставив видимой кромку двери.

— Чтобы не подумали, что я пятая за столом. И чтобы не печатать моё лицо всякий раз, когда господин Найкен захочет объясниться.

Налини показала границу кадрирования. Отражение сохранялось целиком. Полный контактный лист оставался у неё.

У выхода Айша пропустила сестёр. Дев придержал дверь. Она едва не попросила довезти её, но назвала улицу, где возьмёт такси, и попрощалась.

Редактор встретил её у стола, заваленного полосами. Сначала разглядел снимок, потом прочитал подпись, которую она написала в машине.

— «Ранее не раскрытая встреча». Это всё?

— Пока всё, что видно.

— Видно министра, его советника, владельца земли и иностранца с документом. Читатель сам поймёт.

— Тогда не надо понимать за него.

Редактор поднял глаза.

— Ты же для этого её привезла.

— Чтобы он объяснил встречу, которую назвал случайной.

— Завтра он назовёт её рабочей.

— Пусть. Тогда послезавтра спросим, какой работой они занимались.

Редактор отодвинул стул и сел. В комнате было жарко. У него под рукой стояла чашка, над которой он придерживал ладонь, чтобы в неё не оседала бумажная пыль.

— У нас есть снимок для первой полосы. А у тебя текст для третьей.

Айша не ответила сразу. В верхней части пробной полосы уже стояло слово Touni. Его набрали крупнее соседних строк. Впервые она увидела его здесь ещё до того, как успела что-нибудь рассказать.

— Не ставьте это в заголовок к фотографии.

— Почему?

— Мы не знаем, связаны ли они.

— Сама написала об островном страхе, теперь боишься назвать тех, кому выгодно?

Айше хотелось назвать всех четверых и закончить статью. Редактор смотрел на неё, не отводя глаз.

Айша забрала карандаш, лежавший на пробной полосе. Убрала из своей подписи слово «тайная», которое вписала над строкой ещё в такси. Оставила день, место, четыре имени и фамилию фотографа. Отдельно привела публичные слова Найкена. Добавила, что ему направлен вопрос об обстоятельствах встречи. Помощник уже принял его и не сообщил, будет ли ответ до печати.

— Вот это, — сказала она.

Редактор перечитал. Вызвал человека, готовившего фотографию, показал границы, отмеченные Налини, и велел не обрезать стеклянную дверь: иначе исчезало объяснение, почему все смотрят мимо камеры.

— Заголовок будет мой, — сказал он Айше.

Она осталась стоять, пока он не написал его на верхнем поле.

«Встреча в Belle Rive: вопрос советнику».

Под фотографией верстальщик оставил место для сообщений о повреждённых домах и перебоях с водой. Айша сократила свой текст ещё на несколько строк.

На фотографию положили тонкий лист с подписью. Когда его понесли дальше, белое пятно документа на мгновение проступило сквозь бумагу. На этот раз Айша не пошла следом просить ещё увеличить.

Глава 16

Восточный район, мастерская Жан-Клода. День 24 февраля — до радиопередачи о Бет и ночного возвращения Бенуа.

Жан-Клод держал чужую рубашку против света. Мари-Анж поздоровалась с порога, но он не обернулся. В углу работал вентилятор без передней решётки; к его основанию привязали обрывок ленты, чтобы дети не подходили.

Она прошла между двумя стульями и встала там, где портной мог её увидеть.

— А, это ты. Покажи.

Он повесил рубашку на спинку стула. Через ткань просвечивало новое плечо, ещё не пристроченное до конца.

Мари-Анж достала из сумки рабочую блузу. Разрыв начинался под рукавом и доходил почти до кармана. Вчера она зацепилась за дверную ручку, когда несла таз, и остаток смены проходила, прижав локоть к боку. Дома нашлась игла, но не нашлось десяти минут, в которые её не звали.

Жан-Клод просунул палец в разрыв.

— Ты сама уже пробовала?

— Только прихватила.

— Вижу. Теперь сначала распороть твоё.

— Оно держалось.

— Поэтому порвалось рядом.

Он говорил, глядя не на неё, а на шов. Мари-Анж знала его давно: в этой мастерской укорачивали брюки Бенуа ещё до свадьбы, здесь же Ноэ каждый год требовали встать прямо, а не вытягивать шею к зеркалу. Портной не любил, когда у него спрашивали, сколько ещё послужит вещь. Обычно отвечал, что не знает, сколько ещё послужит её хозяин.

После старой травмы он стал хуже слышать. На улице это принимали за рассеянность; здесь сестра садилась с той стороны стола, куда он чаще поворачивался, и повторяла только то, чего он действительно не разобрал. Жан-Клод сердился, когда ему начинали пересказывать весь разговор.

— К утру сможешь? — спросила Мари-Анж, дождавшись его взгляда.

— Если просто зашить, опять разойдётся.

— Мне утром на работу.

— Я услышал. Руку подними.

Она подняла руку, не сразу поняв, что он предлагает примерить блузу. Жан-Клод вздохнул, освободил крючок за занавеской и вернулся к плечу чужой рубашки.

Сестра сидела у двери с книгой заказов на коленях. Рядом стоял пакет, из которого торчали рукава детских вещей. Она отодвинула его ногой, пропуская вошедшего мужчину.

Тот принёс брюки, сложенные так, что сразу было видно пятно на колене.

— Мне только это убрать. На вечер.

— Пятна не убираем, — сказала сестра. — Починка.

— Я знаю. Закрыть чем-нибудь. Он поймёт.

Мужчина обошёл её и положил брюки прямо поверх рубашки. Жан-Клод снял их, не разворачивая.

— Закажи заплату, я запишу.

— Не надо записывать. Я подожду.

— Тогда долго подождёшь.

Мари-Анж вышла из-за занавески. Портной взял мел и обозначил на блузе место вставки. Мужчина продолжал стоять рядом, пока сестра не спросила, кто пойдёт объяснять остальным, почему их вещи опять не готовы.

— Всем сейчас тяжело, — сказал он.

— Вот тут все и лежат.

Она показала на полку. На одной стопке была школьная форма, на другой — рабочие рубашки, принесённые ещё до Hollanda. Вода достала до нижних ящиков; чистую ткань теперь подвешивали выше, а со стульев прежде, чем сесть, приходилось снимать чью-то жизнь на завтра.

Мужчина забрал брюки. У двери всё-таки остановился и спросил, когда можно принести.

Жан-Клод назвал день. Сестра записала, а мужчина, уже без прежней уверенности, попросил не класть его вещь к мокрым.

— Мокрых тут нет, — ответила она. — Есть не высохшие.

Мари-Анж сдержала улыбку. Сестра портного увидела и улыбнулась в ответ, быстро, одним уголком рта.

Жан-Клод поставил меловую точку под вторым рукавом.

— Здесь тоже надо укрепить.

— Сколько?

Он назвал сумму за обе стороны. Мари-Анж вынула деньги, пересчитала и оставила часть на столе.

— Остальное завтра.

— Запиши, — сказал Жан-Клод сестре.

— Я записываю, пока ты обещаешь.

Книга раскрылась на странице, где между строчками уже не оставалось места. Возле одних фамилий стояла сумма, возле других короткое слово; сестра провела пальцем по записи, нашла свободный край и спросила Мари-Анж, во сколько та заедет.

— До смены. Если кто-нибудь подбросит.

— Тогда не заставляйте человека ждать у ворот, — сказал Жан-Клод. — Завтра открою пораньше.

Из соседнего двора позвали. Он не услышал, но увидел, как сестра подняла голову.

— Опять за крышей, — сказала она.

Жан-Клод подошёл к двери. Мужчина за низкой стеной поднял ладонь и показал вверх. На крыше пристройки отогнулся угол железного листа.

Портной ответил жестом: позже.

— Ты ему вчера обещал, — напомнила сестра.

— Вчера дождь был.

— А сегодня у тебя руки другие?

Портной посмотрел на испачканные мелом руки.

— Сегодня он достал крепёж.

— Закрепит с кем-нибудь ещё.

— С кем?

Она не ответила. Мари-Анж вчера видела, как мужчина во дворе за стеной чинил крышу, придерживая лист плечом. Ни одна из двух его лестниц не доставала до края. Если ему не помочь, железо снова будет хлопать над детьми всю ночь.

— Я до темноты, — сказал Жан-Клод.

— Ты все вещи до темноты обещал.

Он отступил от двери, чтобы сестра не могла продолжать разговор через его плечо, и сел к машине.

Мари-Анж переоделась. Блузу положили отдельно, на кусок светлой ткани, из которого собирались вырезать вставку. Сестра завернула внесённые деньги в край квитанции и убрала в жестяную коробку.

— Ноэ опять вырос? — спросил Жан-Клод.

— Он каждый вечер проверяет.

— Пусть не ставит ноги на линейку. Потом весь рост на подошвах.

— Это ты ему скажи. Меня он не слушает.

— Тебя все слушают. Просто не всё делают.

За стеной заработал молоток. Портной не повернул головы. Машинная игла прошла короткий ряд, остановилась, пошла снова. Мари-Анж подождала, пока он закончит, и ещё раз напомнила про утро.

Он кивнул.

— Твою сделаю последней. Тогда не забуду оставить наверху.

— Ты домой как пойдёшь? По дороге?

— Через двор, потом мимо ограды. Там ближе.

Сестра сказала что-то о людях с фонарями. Жан-Клод поднял глаза.

— Я по той дорожке двадцать лет хожу. Пусть они фонарями яму посветят, а то вчера женщина с ведром упала.

Он уже вернулся к рукаву и ждал, когда ему дадут закончить.

Мари-Анж вышла на дорогу. Из-за занавески показалась девочка в юбке с подколотым краем. Мать заставила её повернуться, девочка повернулась всем телом, едва не задев стол. Жан-Клод поймал край юбки и попросил встать спокойно.

Сестра позвала Мари-Анж обратно с порога.

— Пакет забыла.

В пакете лежали снятые дома нитки и запасная пуговица. Мари-Анж забрала его, собираясь выбросить нитки по дороге. Пуговицу решила оставить портному.

Он уже прижал её к блузе длинным временным стежком.

— Утром, — повторил он. — Скажешь, как села.

Раннее утро 25 февраля, Sainte-Claire.

Блузу она забрать не успела. Сосед, подвозивший её на работу, торопился дальше, и Мари-Анж решила послать за вещью Ноэ после школы. В клинике нашлась другая, тесная в плечах. Она застёгивала нижнюю пуговицу, когда у входа позвали на помощь.

Мужчину вели под руки. Один сопровождающий держал его слишком высоко, за подмышку; второй — за ремень. Тот, что держал за ремень, всё время говорил: «Ещё немного», будто расстояние от машины до двери было самой большой их трудностью.

— Поставьте стул, — сказала Мари-Анж. — Здесь. Не тяните руку.

Лицо мужчины она узнала, когда он попытался сесть и поднял подбородок, хватая ртом воздух.

Жан-Клод.

Волосы с одной стороны слиплись. Рубашки не было. На плече остались засохшие светлые потёки, а на груди — грязь, размазанная влажной ладонью. Правую руку он прижимал к животу. Сопровождающий потянул её, желая освободить ему бок, и портной издал короткий звук.

— Отойдите, — сказала Мари-Анж.

Она позвала врача и опустилась так, чтобы Жан-Клод видел её лицо.

— Вы меня узнаёте?

Он моргнул неповреждённым глазом.

— Блуза.

— Да. Сейчас про блузу не надо. Дышать трудно?

Он показал на бок.

Мари-Анж расстегнула пояс, который врезался в живот, и придержала его, пока принесли каталку. Полицейский у двери спросил, надолго ли это.

— Сначала врач посмотрит.

— Нам его обратно везти.

— Куда?

— В участок. Для объяснения.

Она не ответила. Жан-Клод следил за её губами. Полицейский стоял сзади и продолжал говорить, не понимая, что человек перед ним слышит лишь отдельные звуки.

— Упал при задержании. Ночью сопротивлялся. Люди могли решить что угодно, вы же понимаете, что сейчас происходит.

Подошёл врач. Мари-Анж помогла переложить портного, назвала то, что успела заметить, и показала на правую кисть. Потом открыла дверь шире, чтобы каталку не пришлось поворачивать на месте.

Один из сопровождавших хотел идти следом.

— Подождёте здесь.

— Я его привёз.

— Я видела.

Она закрыла дверь.

Пока врач осматривал Жан-Клода, из приёмной доносились голоса. Теперь они спорили уже о том, кто повёз его первым. Мари-Анж услышала, что ночью его оставили под навесом у помещения комитета. Ждали полицейскую машину. Когда машина приехала, водитель повёз его не в участок, а сюда.

Врач попросил принести ещё чистой ткани. Жан-Клод попытался что-то сказать.

Мари-Анж наклонилась.

— Сестре.

— Позвоним. Не говорите пока.

— Не знает.

— Я поняла.

Он закрыл глаза, затем снова посмотрел на Мари-Анж.

На щеке у него было короткое повреждение с неровным изогнутым краем. Мари-Анж посмотрела на него и перестала слышать шум за дверью. Ночью кольцо Бенуа зацепило петлю полотенца. Он расправил её большим пальцем. Тот же палец показал ей царапину на предплечье.

Она отвернулась к шкафу.

Похожий след мог оставить другой предмет. Она знала это. Знала и то, сколько раз за годы брака замечала кольцо мужа на краю стола, на дверной ручке, у лица сына. Сейчас эти привычные картины мешали ей смотреть на повреждение как на повреждение.

— Мари-Анж.

Врач повторил просьбу. Она принесла ткань.

Уже в коридоре полицейский показал ей строку в своей записи. В ней было «падение».

— Это со слов кого?

— Патруля.

— Кого из патруля?

Он оглянулся на двух мужчин. Тот, что держал Жан-Клода за ремень, поднялся.

— Он побежал. Его останавливали.

— Вы видели, как он упал?

— Там темно было. Его потом держали.

Мари-Анж подождала.

— Вы можете записать, кто вам это рассказал, — сказала она полицейскому. — Не надо писать, будто врач это подтвердил.

— Я не писал про врача.

— Тогда не просите меня поставить рядом подпись.

Он убрал лист, которого ещё не успел ей протянуть.

Бенуа пришёл, когда в приёмной уже появились обычные утренние пациенты. На нём была чистая рубашка. Мари-Анж сначала увидела её и только потом лицо. Муж не подошёл к стойке, остался возле двери. Полицейский сказал ему что-то, показывая в сторону смотровой.

Она вышла к нему сама.

— Ты знал, кто это?

— Не сразу.

— Потом узнал?

Он посмотрел мимо неё.

— Там много людей было.

— Я спросила, узнал ли ты Жан-Клода.

— Уже когда держали.

Мари-Анж опустила глаза на его руку. Кольцо оставалось на пальце.

— Ты его ударил?

Бенуа попытался взять её за локоть, чтобы отвести от двери. Она отступила.

— Не здесь.

— Здесь.

— Один раз. Чтобы остановить.

Слово «один» он произнёс отдельно и сильнее остальных.

В комнате за спиной Мари-Анж кашлянул пациент. Бенуа приблизился, понизил голос.

— Он от нас уходил. Ему кричали, он ускорился. Потом повернулся. Я не знал, что он сделает.

— Он тебя ударил?

— Нет. Но мы не могли ждать, пока ударит.

— А после твоего удара?

— Другие подошли.

Он замолчал. Мари-Анж не стала помогать ему продолжать.

— Ты же видишь, я не прячусь, — сказал Бенуа. — Пришли за мной, я пришёл.

— Ночью ты сказал, что разнимал.

— Потом разнимал.

Она увидела, как он выпрямился, найдя ту часть ночи, о которой мог говорить увереннее.

— Ты должен это рассказать инспектору. Не мне.

— Ты моя жена.

— Именно поэтому не мне.

Врач позвал её из смотровой. Бенуа отступил, пропуская, и на мгновение вернул себе знакомый вид: муж медсестры, который знает, что работу нельзя задерживать. Она прошла мимо.

Жан-Клод успел несколько раз объяснить, что помогал с крышей. Рубашка промокла, он снял её и сунул за пояс. Где она теперь, не знал. На вопрос об окрике сначала отвечал, что никто не звал, потом уточнил: увидел фонари, а слов не разобрал. Когда люди побежали, пошёл быстрее. Потом тоже побежал.

Мари-Анж записала эти слова отдельно от того, что сказал сопровождающий. Врач готовил направление на дальнейшее обследование. Ни он, ни она не обещали сестре портного, дозвонившейся наконец в клинику, что всё обойдётся.

Сестра приехала с пакетом одежды и книгой заказов.

— Не могла оставить открытым, — сказала она. — Там люди уже стояли. Я написала, что вернусь.

Пакет поставила на пол, книгу прижала к груди. Увидев брата, ничего не сказала о лице. Сначала посмотрела на руку.

— Пальцы двигаются?

Мари-Анж объяснила, что нужно обследование.

— Он сможет шить?

— Сейчас нельзя сказать.

— Педаль левой можно. Он умеет. А вот это…

Она не закончила. Книга съехала ей на запястье. Мари-Анж хотела взять её, но сестра не отдала.

— Мне надо знать, что людям говорить. Я не могу всем вернуть. Часть уже на ткань ушла.

Из пакета она вынула чистую рубашку. Под ней лежала блуза Мари-Анж с меловыми точками под рукавами.

— Твою не успел. Возьми пока.

— Пусть полежит у вас.

— Он сам просил наверху оставить. Чтобы не искать.

Мари-Анж кивнула. Сестра портного держала свёрток обеими руками и ждала, пока она его возьмёт.

Бенуа по-прежнему сидел в приёмной. Когда она вышла за направлением, он поднял голову. Мари-Анж остановилась возле стойки и попросила дежурную передать инспектору, что сама тоже должна дать объяснение.

— О чём?

— О рубашке мужа. И о том, что он мне сейчас сказал.

Бенуа услышал. Она не проверила, какое у него стало лицо.

К середине утра возле клиники опять собрались люди.

Деву сказали, что пришли узнать о пострадавшем. Один принёс его обувь, другой утверждал, что родственник, третий хотел поговорить с врачом от имени комитета. Когда Дев спросил третьего, как зовут сестру Жан-Клода, тот показал на остальных.

— Они знают.

— А вы зачем пришли?

— Не допустить недоразумения. Люди всю ночь дежурили. Теперь получается, что они преступники.

— Пока получается, что человеку нужна помощь, а вы мешаете пройти.

Дев отвёл его от ступеньки и попросил дежурного не пускать участников патруля к пациенту. Мужчина возразил, что Жан-Клод сам может захотеть с ними поговорить.

— Тогда сообщите мне. По отдельности.

Внутри было тише. Портной лежал, положив правую руку на свёрнутое полотенце. На табурете стояла его обувь. Один шнурок болтался до пола.

— Покажите, кто первый к вам подошёл, — сказал Дев, раскрывая блокнот.

Жан-Клод посмотрел на него и ничего не ответил.

— Вы сказали, что видели лицо. Кто подошёл?

Мари-Анж тронула спинку стула.

— Сядьте перед ним.

Дев сел. Ему пришлось повторить вопрос медленнее. Портной ответил, что первым увидел свет. Потом кого-то справа. Не знал, тот ли это человек, который ударил.

— Вы его узнали?

— Потом узнал Бенуа.

Дев записал. Карандаш портного, лежавший возле книги на коленях сестры, был обгрызен с одного конца. Жан-Клод посмотрел на него и протянул левую руку. Сестра решила, что ему нужен карандаш, и подала. Он не взял.

— Позвони тем, с формой, — сказал он. — Пусть не приходят.

— Я уже сказала соседке.

— Она не знает кому.

Сестра начала листать книгу. Дев подождал, но всё-таки спросил, может ли закончить опрос сейчас.

— Врач сказал ненадолго, — ответила Мари-Анж.

Он закрыл блокнот.

В коридоре полицейский показал ему первоначальную запись. Падение при сопротивлении. На полях другой рукой добавили: «со слов сопровождающих». Ниже шли имена двух человек.

— Пусть медицинское описание останется отдельно, — сказал Дев. — Обвинение пока не формулируйте. Надо опросить всех.

Мари-Анж посмотрела на него.

— Он не упал.

— Он мог упасть после удара. Мне нужно восстановить порядок.

— Тогда так и спросите. Не начинайте с того, что он сопротивлялся.

Дев провёл пальцем по строчке.

— Я не предлагаю скрыть травмы. Я предлагаю отложить вывод.

— Вы отложили человека, инспектор. Его всю ночь держали под навесом. Теперь сестра должна возвращать людям деньги, которых у неё нет.

Она говорила негромко. Из смотровой позвали за чистой простынёй, и Мари-Анж ушла, оставив его с листом. Дев перечитал оба имени и спросил у полицейского, кто именно видел падение. Тот объяснил, что сам приехал позднее.

— Это тоже запишите.

Он снял с двери чужую сумку, поставил на стул и позвал первого участника патруля.

Мужчина оказался владельцем двух грузовиков. Дев знал его по аварийным перевозкам: тот привозил опоры и листовое железо, давал машину соседям, мог за один звонок найти водителя, когда служебная машина стояла без колеса. Сегодня пришёл сам, в светлой рубашке, с квитанциями за дизель в нагрудном кармане.

Дев предложил ему сесть.

— Не торопитесь. Расскажите с начала. Это поможет нам не приписать вам чужих действий.

Мужчина выдохнул, поправил стул и стал объяснять. Он держал фонарь. Кричали другие. Когда подошёл, человек уже лежал. Сам он не бил, но мог придержать плечо, чтобы тот не дёргался.

— Вы понимаете, в темноте каждый подумал…

Дев поднял руку, останавливая. Услышал собственное «не торопитесь», только что произнесённое почти ласково. Портному он дважды подряд велел показать первого нападавшего, хотя тот лежал перед ним с распухшим лицом и не мог разобрать вопроса.

— Кого вы держали?

— Плечо. Вот здесь.

— Не где. Кого. Вы тогда знали, что это Жан-Клод?

Мужчина посмотрел на дверь.

— Мог узнать не сразу.

— Когда узнали?

— Когда он заговорил.

— И после этого продолжали держать?

Дев уже не объяснял ему, почему вопрос важен. Мужчина убрал ладонь с нагрудного кармана. Разговор стал медленнее.

Бенуа он опросил отдельно. Тот признал удар, но несколько раз возвращался к чужим фонарям и приказам остановиться. Дев не позволял заменить один ответ другим. Записал, что сам Бенуа не получил удара до того, как ударил портного. Попросил назвать людей, которых видел рядом.

После него пришла Мари-Анж. Рассказала о ночной рубашке, царапине на предплечье, слове «разнимали». На вопрос, что сделала с рубашкой, ответила не сразу.

— Замочила. Потом перестала стирать.

Дев поднял голову.

— Где она?

— Дома. Отдельно.

Он попросил больше с ней ничего не делать до приезда сотрудника. На этом разговор закончился; Мари-Анж не стала добиваться оценки своего поступка.

Айша появилась перед тем, как Жан-Клода повезли на обследование. Из редакции ей сообщили о задержанном ночном нарушителе; возле клиники она уже узнала другое имя. Фотографа с собой не привезла. Сначала подошла к сестре портного, выслушала её и вернулась к Деву.

— Сегодня она не хочет разговаривать для газеты.

— И правильно.

— Это её решение. Не твоя оценка.

Он кивнул. Айша посмотрела на блокнот.

— Сколько человек успели сказать тебе, что он упал?

— Трое. Один не присутствовал.

— А сколько били?

— Выясняем.

— Бенуа?

— Признал удар. Это не устанавливает, кто нанёс остальные.

Она подождала, давая ему закончить. Дев посмотрел на дверной проём. Там ещё виднелся край каталки. Сестра Жан-Клода пыталась устроить книгу и пакет так, чтобы освободить руку для брата.

— Я тоже подписал такой рапорт, — сказал он.

Айша перестала следить за каталкой.

— О Фариде. Я написал, что твой брат получил травмы при сопротивлении. Знал, что его избили.

Между ними прошла сотрудница с тазом. Дев отступил к стене, Айша осталась на месте. Разговор прервался ненадолго, но, когда коридор снова освободился, начать продолжение оказалось труднее.

— Я видела твою подпись, — сказала она.

— Знаю.

— Давно видела.

Дев хотел возразить, но не нашёл слов.

— Девять лет, — сказал он.

— Почти девять. Для Фарида они не начались с того дня, когда ты решился мне рассказать.

Копия первоначального заключения лежала у него дома. Недавно, разыскивая другую бумагу, он держал её в руках. Строки всё ещё читались. Дев открыл рот и снова промолчал.

Она смотрела на его лицо.

Он не назвал копию.

— Сегодня я не позволю повторить это, — сказал он вместо этого.

Айша обернулась к выходу. Каталку уже внесли в машину, сестра Жан-Клода всё ещё стояла рядом с открытой дверью.

— Начни с того, чтобы они не ходили к нему договариваться. И чтобы его не звали в участок раньше, чем он сможет туда прийти.

— Я распорядился.

— Тогда проверь, что выполнили.

Она пошла к машине, предложила сестре портного подвезти вещи, если места не хватит. Та отказалась, но попросила забрать из мастерской табличку с часами работы. Люди продолжали приходить. Айша записала адрес.

Дев остался у стены. Блокнот был открыт на фамилии владельца грузовиков. После слов «держал плечо» он дописал ответ на следующий вопрос: уже узнал Жан-Клода и всё равно держал.

Затем вышел проверить, кто поедет с пациентом и кому будут звонить, если возле него снова появятся люди из комитета.

Восточный участок. Ночь с 25 на 26 февраля.

Юсуф не положил трубку, когда разговор оборвался. Несколько секунд слушал, потом нажал рычаг и набрал номер сам.

Дев видел, как он сверяет последние цифры с верхней строкой. Внизу карточки было почти пусто.

— Госпожа Гопал? Да. Мы снова с вами. Не надо рассказывать сначала, я успел записать.

Он поманил Дева.

У стены дремал водитель. На столе перед ним стояла эмалированная кружка, накрытая клочком бумаги. После вечернего выезда он просил разбудить, когда привезут смену, но смена ещё не приехала. На полу возле радиостанции лежали две использованные батарейки. Кто-то принёс их, надеясь обменять на работающие.

Юсуф прикрыл трубку ладонью.

— Жена Суреша. Не вернулся. Звонила на работу, теперь нам. Он собирался к техническому складу.

— Когда ждали?

— До полуночи. Обычно предупреждает. Она не знает, какой склад; сейчас пытается вспомнить, как он его назвал.

Дев взял трубку.

— Инспектор Раджен. Вы с ним разговаривали перед отъездом?

Женщина ответила не сразу. На дальнем конце кто-то предложил пересказать за неё. Она сказала: «Я сама», и вернулась к телефону.

— Он был дома вечером. Поел немного. Потом опять стал искать в бумагах.

— Сказал, куда едет?

— Где держат законченные работы. Не сами работы. Бумаги. Я не запомнила.

— Рядом с распределительным пунктом?

— Возможно. Я не хочу сказать неправильно.

Дев отодвинул от локтя журнал вызовов. Юсуф уже открыл свой блокнот рядом с карточкой.

— Что именно хотел проверить?

— Один номерной лист. Так сказал. Там не сходилось, кому его отдали.

— Он назвал номер?

— Нет. Я просила не ехать сейчас. Он сказал, утром это уже отдадут дальше и придётся всех снова искать.

За её голосом слышалось негромкое движение: отодвигаемый стул, чужая речь, телефонный провод, задевший что-то твёрдое. Дев не мог понять, сколько там людей.

— Часто он уезжает ночью?

— После циклона — да. До этого бывало поздно. Но он обычно передаёт, чтобы не ждали. Даже если не может позвонить сам.

— Через кого?

— Через любого, кто едет сюда. Он ещё сердится, если человек забывает. Говорит, что на это полминуты нужно.

На последних словах она повысила голос, словно муж находился в соседней комнате и опять объяснял простую вещь слишком долго.

— На чём уехал?

Она назвала машину и продиктовала номер. Юсуф повторил его вслух. Женщина поправила одну цифру.

— Это домашний телефон?

— Матери. В основном доме. У нас в пристройке нет.

— Вы сейчас останетесь здесь?

— Да. Я дочку переложила. Мама не спит.

Дев попросил позвать мать. В трубке прошуршала ткань, затем ответил другой голос, более ровный.

— Он не ходил смотреть ваших голых людей, инспектор.

— Я этого не говорил.

— Днём тут спрашивали, не надо ли мужчин на патруль. Он сказал, ему хватает тех, кто с пропусками ходит. Он работал. Понимаете? Он по работе уехал.

Юсуф поднял карандаш. Дев качнул головой: пока не записывать пересказ за её слова.

— Вы слышали, как он сказал про пропуска?

— Да.

— Назвал кого-нибудь?

— Нет. Он про всех говорил. Чтобы бумаги не брали без спроса. Он и дома так говорит, когда у него со стола счёт переложат.

Дев повторил последнее уточнение для Юсуфа.

— Вы пытались связаться с инженером Персадом?

— По одному номеру никто не ответил. По другому сказали, что ищут его. Мне не нужно, чтобы его искали, мне нужно, чтобы он знал, где Суреш.

— Мы свяжемся с дежурными. И проверим дорогу.

— Уже проверяете?

Дев посмотрел на водителя. Тот открыл глаза и выпрямился ещё до того, как инспектор сделал знак.

— Сейчас выезжаем.

Жена снова взяла трубку.

— Мне кому звонить, если он придёт?

Дев назвал номер, дождался, пока она повторит, и сказал, что Юсуф останется здесь.

— Он не будет сердиться, что я позвонила?

— Этого я не знаю.

Она помолчала.

— Будет. Сперва будет.

Потом спросила, нужно ли держать телефон свободным. Дев ответил, что лучше не занимать надолго и сразу сообщить, если узнают что-нибудь ещё.

— Только не говорите мне утром, что взрослые мужчины иногда задерживаются.

— Не скажу.

Он положил трубку и взял карточку. Юсуф успел отделить её от ночных звонков о Touni. В строке об обстоятельствах стояла фраза жены, дальше — слова матери с уточнением, что имён она не слышала.

Дежурный, разбиравший другие сообщения, спросил:

— Тоже после стука пропал?

— Про стук никто не говорил, — ответил Юсуф.

— Я только уточняю.

— Уточняйте у того, кто знает.

Дев попросил проверить приёмные клиник и больницы, но не рассылать описание Суреша как ночного нарушителя. Потом продиктовал водителю номер машины.

— Где склад?

— Сейчас установим. Сначала рабочие номера CEB.

На первом ответили сразу, но Суреша не видели с вечера. Человек на другом конце начал перечислять склады, которые после Hollanda называли одинаково, и Дев остановил его: нужны были места, куда отвозили бумажные комплекты, а не кабель. На второй номер не удалось дозвониться. По третьему ответила женщина, разбудившая мужа; тот продиктовал ещё один телефон и обещал попробовать найти Персада.

Дев записал ориентир на обороте старого бланка. Водитель подошёл ближе, узнал поворот и сказал, что через короткую дорогу ночью лучше не ехать: там всё ещё стояла вода. Он показывал путь пальцем по столу, огибая кружку и связку ключей.

— К закрытому аппарату без местного дежурного не полезете, — сказал Дев. — Проверить дорогу, машину, людей. Не включать ничего.

— Я за рулём, инспектор.

— Я говорю на случай, если нам предложат самим посмотреть.

Юсуф позвонил семье ещё раз, чтобы подтвердить начало проверки. Дев слышал только его половину разговора.

— Нет, пока не нашли… Да, номер правильный… Нет, больше ждать перед заявлением не нужно, вы уже сообщили нам.

Он не пытался успокоить женщину рассказом о том, сколько мужчин за эти дни просто заснули на работе.

У выхода Дев остановился. Из клиники ранее передали, что Жан-Клод остаётся под наблюдением и повторных посетителей от комитета к нему не допустили. Этот результат был на маленьком листке, который он сунул в карман и забыл прочесть до конца. Теперь расправил его и дочитал.

Водитель завёл машину. Служебная радиостанция отозвалась треском, потом голосом, называвшим другой район.

Дев задержался у стола Юсуфа. В карточку о пропаже Суреша уже вписали имя, номер машины и слова жены. Рядом лежало неподтверждённое сообщение, с которым они провозились раньше.

Дев забрал лист с ориентиром. Юсуф оставил под последним известным местом свободную строку и придвинул телефон ближе.

Глава 17

Клиника Sainte-Claire. Ночь с 25 на 26 февраля 1994 года, 03:10.

Даржан держал полотенце левой рукой. Правая была внутри, почти целиком. Когда он отпустил край, на пол упала тёмная капля.

Клер поставила время на листе и велела ему сесть.

— Что произошло?

— Металл. У склада.

— Когда?

— Недавно.

Она подняла глаза от полотенца. Марсель Даржан, частная охрана Belle Rive и объектов де Вилье. Из клиники не раз звонили ему, если гостиничный водитель опаздывал забрать пациента. Сейчас гостиницы в нём было мало: грязные брюки, прилипшая к спине рубашка, мелкая дрожь в пальцах левой руки.

— Фамилию полностью, пожалуйста.

Он назвал. Потом наклонился к листу.

— Марсель. Не только охрана отеля.

Клер дописала имя.

— И час оставьте, — сказал он.

— Я поставила, когда вы вошли.

Он посмотрел на цифры и откинулся на спинку. Полотенце снова промокало между пальцами.

Сотрудница принесла чистую ткань. Клер осторожно освободила ладонь, не потянув прилипшее полотенце. Увидев глубокий порез, она прервала расспросы о складе. Попросила Даржана пошевелить пальцами и сказать, где он чувствует прикосновение.

— Так?

— Медленно. Не через силу.

Он смотрел на кисть, будто ждал от неё возражения. На правой стороне лица, возле уха, темнела узкая потёртость.

— Ещё где-нибудь болит?

— Нет.

— Головой ударялись?

— Нет.

Клер попросила сотрудницу остаться. Даржан посмотрел на дверь.

— Водителю сказать, что задержусь?

— Скажите. Быстро не получится.

В складках кожи у края раны застряли синие частицы. Клер поднесла руку ближе к лампе. Под ногтями была тёмная грязь, а на запястье — жирный след, не ушедший вместе с водой. После циклона такие руки приходили почти ежедневно. Железо, проволока, дерево, грязная вода; люди перестали замечать мелкие повреждения, пока те не начинали мешать работать.

— Окрашенный металл?

— Скоба. Или край. Зацепился, когда убирали.

— Что убирали?

— У ворот. Там всё повело.

Даржан ответил раздражённо. Клер вернулась к расспросам о том, что могло попасть в рану.

— Руку до этого мыли?

— Водой.

Она записала, что пациент сообщает о порезе о металл, отдельно отметила видимые синие частицы и маслянистое загрязнение. Название вещества и место происшествия в карту не вносила: этого она не знала.

Даржан сжал зубы, когда она начала обработку, и отвернулся к стене. На стене висела таблица с выцветшим углом. Он читал её дольше, чем требовалось человеку, который вообще собирался читать.

— Можно быстрее? — спросил он.

— Можно хуже. Быстрее сейчас не надо.

Он больше не торопил.

Телефон в приёмной звонил дважды. Сотрудница вышла ответить и вернулась со словами, что спрашивали о поступивших мужчинах после дорожных происшествий. Клер сказала передать: нового тяжёлого пациента нет. Фамилию пропавшего она через открытую дверь не расслышала; Даржан в это время повернул руку, и ей пришлось снова удержать кисть.

Когда перевязка была закончена, Клер объяснила, зачем нужен повторный осмотр, и убедилась, что он услышал. Даржан кивал слишком быстро. Она повторила последнюю часть короче и попросила его не просто кивнуть, а ответить.

— Вернусь, — сказал он.

Он попытался взять полотенце. Сотрудница уже отнесла его к использованной ткани. Даржан оставил руку в воздухе, потом опустил.

— Его можно выбросить.

— Мы разберёмся, — ответила Клер.

Она закончила запись через копирку, которой пользовалась, чтобы не переписывать весь ночной список утром. Верхний лист отделила. Тонкий нижний остался на подкладке в рабочей тетради; поверх него легла следующая карта. Даржан расписался левой рукой там, где его попросила сотрудница, и ушёл, прижимая перевязанную ладонь к груди.

У двери его встретил водитель. Клер видела через окно только плечо мужчины и открытую дверцу. Машина отъехала не сразу. Кто-то вернулся за бумажкой с назначением следующего осмотра.

Клер помыла руки и посмотрела на часы. На дешёвом циферблате под стеклом высохла капля. Она стёрла её краем ткани. Дальше предстояло несколько обычных дел, которые нельзя было оставить дневной смене: проверить пациентку после капельницы, дописать направление, выяснить, хватит ли чистого белья.

К утру она перестала думать о складе.

После девяти директор позвонил в маленькую комнату за приёмной. Клер держала трубку плечом и собирала ночные карты в одну стопку. Он спросил, как прошла смена, но начал следующий вопрос прежде, чем она ответила.

— По Даржану надо уточнить время.

Она вынула лист.

— Три десять.

— Девять десять.

Клер убрала стопку со стола.

— Нет. Он пришёл ночью. Я его принимала.

— Я понял. Оформить надо как утренний приём. Девять десять, сегодняшнее число.

В коридоре двигали шкаф. По полу тянулся долгий скрежет. Клер закрыла дверь, чтобы лучше слышать.

— Тогда запись будет неверной.

— Время регистрации и время помощи не всегда одно и то же. Мы сейчас половину бумаг приводим в порядок после ночи.

— В этой графе я ставлю время обращения.

Директор вздохнул. Она хорошо знала этот вздох: им заканчивались разговоры, в которых полезное уточнение превращалось для него в ненужное сопротивление.

— Мне позвонили. Человек обслуживает несколько объектов, у него всё перепутано с рабочими выездами. Клиническую часть не трогайте. Никто не просит менять повреждение.

— Даржан просил оставить час. Он видел запись.

— У него с рабочими выездами разбираются другие люди.

— Кто позвонил?

— Это выходит за медицинскую часть.

— Время моей записи — медицинский.

Он помолчал. За закрытой дверью кто-то попросил перенести шкаф ещё немного, потому что теперь он мешал проходу.

— Клер, ваш контракт сейчас тоже лежит у меня на столе. Я стараюсь, чтобы продление прошло без лишних затруднений. Мне бы хотелось, чтобы вы помогали клинике, а не создавали спор там, где его можно закончить одной цифрой.

Он не угрожал ни немедленным увольнением, ни лишением разрешения. Остальное Клер достроила сама: письма, ожидание ответа, срок аренды, книги, которые всё ещё стояли дома в коробках. Она давно не знала, продлевает жизнь здесь или просто не собралась уехать.

— Оставьте мне лист для окончательной проверки, — сказала она.

— Он у вас. Поправьте и передайте с утренними.

Связь оборвалась раньше, чем она ответила.

Клер положила трубку. На карте стояло 03:10. Она помнила не только часы: полотенце, каплю у ножки стула, сотрудницу, которой пришлось звонить спящему водителю. Никакого сомнения не было.

Рядом можно было вписать время регистрации, сохранив ночную отметку. Директор просил именно заменить её.

Клер взяла ручку.

Когда она закончила, верхний лист показывал 09:10. Описание пореза осталось прежним. Синие частицы, загрязнение, проведённая помощь, повторный осмотр. Под текстом была её подпись. Дата — та же.

Она положила карту сверху на утреннюю стопку.

Дежурная сотрудница заглянула за направлением и спросила, можно ли уже отнести бумаги.

Клер посмотрела на сотрудницу, стоявшую в двух шагах.

— Да, — сказала она.

Сотрудница забрала стопку. Рабочая тетрадь осталась под локтем Клер, закрытая на карандаше. Она вынула карандаш и захлопнула её как следует, не перебирая нижние листы.

Теперь можно было уходить. Но в приёмной снова зазвонил телефон, и Клер задержалась, ожидая, не позовут ли её к следующему пациенту.

К проезду у тростника Дев добрался ближе к десяти утра. Радиосообщение застало их на обратной дороге от одного из временных складов. Там ночной сторож видел похожую машину, но не запомнил, кто сидел за рулём. Дев собирался вернуться в участок и позвонить жене Суреша. Теперь на коленях лежал тот же лист с номером автомобиля, а водитель уже свернул в другую сторону.

У обочины стоял велосипед. Дальше — машина клиники с открытой задней дверью и двое полицейских, не позволявших людям идти по колее. Один всё время отходил к группе у велосипеда: мужчина с мотыгой объяснял, откуда пришёл, и каждый раз пытался показать путь ногами.

— Пусть покажет отсюда, — сказал Дев. — И запишите, где он прошёл до вашего приезда.

На краю тростника лежало тело.

Руки были видны сразу. Потом ступни и брюки, спущенные неровно, будто за ткань тянули с одной стороны. Верхняя часть тела оставалась открытой. На боку темнело широкое пятно; ещё одно пересекало пояс и загибалось в складку ткани. Дев сначала принял его за кровь.

Раздетый человек, блеск на коже, тростник. Всё это уже называли ему в разговорах о Touni. Он оглянулся на людей у дороги: не стоял ли среди них тот, кто выбрал место и теперь ждал, какое слово произнесут первым?

Клер поднялась ему навстречу. Бледная, в той же одежде, в которой он видел её на ночных дежурствах. Рукава закатаны неодинаково. Она сказала, что помочь уже не смогла, и указала, где стояла и чего касалась. Ни разу не произнесла имя.

— Вы его узнали? — спросил Дев.

— Похож на Гопала. Нужна проверка.

Полицейский из группы у велосипеда подошёл с мужчиной в рабочей кепке. Тот остановился раньше, чем его попросили.

— Я его вчера видел, — сказал он. — Суреша. Он сюда приезжал по работе.

— Куда сюда?

— В район. Я не говорю, что к этому полю.

Дев записал имя свидетеля. Попросил не звать никого из семьи самим и не повторять журналистам, пока личность не подтверждена. Мужчина снял кепку, смял козырёк и спросил, надо ли ему оставаться. Дев сказал, что ненадолго, и велел дать ему воды.

За колеёй кто-то произнёс Touni. Потом ещё раз, громче.

Пожилой человек хотел пройти посмотреть лицо. Полицейский остановил его. Тот возмутился: если поймали, почему скрывают? Из-за его плеча женщина сказала, что никто не видел, как ловили. Мужчина ответил ей вопросом, зачем тогда человек лежит раздетый.

Дев попросил водителя передать в участок: связаться с Персадом, проверить последние сведения о Суреше и подготовить поездку к семье. Пока без телефонного сообщения о смерти.

— Сначала домой, — уточнил он. — Не соседям.

Из машины принесли чистую ткань. Клер придержала край, не накрывая повреждения, которые предстояло осмотреть. Кто-то за ограждением возмущённо закричал, что полиция прячет доказательство.

Через несколько минут приехал Рави Биссун.

Дев знал его по двум дорожным смертям и одному делу, где родственники почти неделю называли падением то, что врач не соглашался так называть. Биссун не любил, когда ему заранее объясняли, какой результат нужен. Сегодня он первым делом спросил не о подозреваемых, а о том, кто обнаружил тело и сколько людей уже к нему подходили.

Клер изложила свои наблюдения коротко. Рави выслушал, попросил её показать положение тела до первого прикосновения и приступил к осмотру. Портфель поставил не на землю, а на принесённую из машины подставку. Полицейскому с фотоаппаратом велел пока не трогать одежду.

Дев отошёл, освобождая место. За спиной опять заговорили о масле.

— Это не всё кровь? — спросил он, когда Рави позволил приблизиться.

— Здесь смазка. Какого рода — сейчас не скажу.

Врач показал на пятно у пояса. Оно заходило на ткань и открытый бок неровной полосой. Там, где брюки загнулись, осталась светлая дорожка.

— Что-нибудь подстилали? — спросил Рави у первого полицейского.

— Нет. Доктор принесла ткань позже.

— До вас?

Полицейский позвал мужчину с мотыгой. Тот уверял, что подошёл, увидел лицо и сразу пошёл к дороге. Ничего не переносил, ничего не накрывал. Рави попросил его не повторять, кем он считает умершего, и ещё раз показать, где именно поставил ноги.

Фотограф сделал несколько снимков. Щелчки были слышны даже у машин. Клер стояла рядом с врачом и отвечала, когда он уточнял её действия. В другой раз она, вероятно, уже спросила бы о повреждении. Сегодня молчала.

У затылка была тяжёлая травма. Дев видел её только сбоку и не стал подходить ближе. Рави осмотрел землю, затем ткань брюк и бок тела. Попросил сохранить одежду отдельно, ничего не очищать и не стряхивать.

— Его били здесь? — спросил Дев.

— Я пока этого не вижу.

— Люди говорят, что его поймал патруль.

— Кто видел?

Дев оглянулся. По другую сторону колеи уже стояли человек двадцать. Одни пытались смотреть, другие просто не хотели уходить первыми.

— Никого такого пока нет.

Рави кивнул на землю.

— Здесь нужно искать следы, а не подтверждение их рассказа. Основное повреждение головы. Осмотр продолжим в помещении. По тому, что есть сейчас, я бы искал другое место травмы и машину, на которой его привезли.

— Его могли раздеть, чтобы приняли за ночного вора?

Рави посмотрел на загнувшуюся ткань.

— Могли. Но смазка попадает на тело и при перевозке. Здесь она идёт полосой через кожу и одежду. Сначала выясните, на чём его везли.

Дев записал оба вопроса отдельно.

— Он был уже мёртв?

— Вероятно. Но последовательность я вам на дороге не подпишу. Сначала полный осмотр.

— Могли избить несколько человек?

— Могли. Число людей по одной ране не считают. Но длительного избиения на этом месте я сейчас не вижу. Это другой вопрос.

Дев посмотрел на колеи. По одной из них только что подъехала их машина. Дальше виднелись старые следы, наложенные друг на друга, некоторые уже подсохли, некоторые блестели водой. Он подозвал водителя, показал, где остановиться остальным, и сам вернулся по своим следам.

Айша появилась у дороги, когда Рави закончил работу на месте. Она сначала подошла к человеку в кепке, потом увидела Дева и оставила его.

— Мне сказали, что нашли одного из ночных.

— Нашли тело.

— Я слышу разницу. Кто?

— Сначала сообщим семье.

Она посмотрела на машину клиники. Клер разговаривала с Рави у открытой дверцы.

— Это тот, кого ты искал ночью?

Дев не ответил. Айша отвела глаза. На её сандалиях лежала сухая дорожная пыль; возле носка одной прилип зелёный обломок листа. Она сдвинула его ногой, не наклоняясь.

— Семья уже знает, что искали?

— Жена нам звонила.

Айша закрыла блокнот.

В машине одного из репортёров работал приёмник. На очередном выпуске новостей повысили громкость. Диктор говорил о прекращении самосудов, потом передал слова Будху: обнаруженный человек мог стать жертвой патруля, власти не позволят заменять полицию толпой. Не успел голос закончить, как мужчина возле велосипеда пересказал это иначе: министр уже признал, что патрули убивают невиновных.

Другой репортёр возразил. У него было утреннее заявление Валли: жители сделали то, чего государство не смогло сделать за две недели. Он повторил эту фразу человеку с мотыгой, словно спрашивал, подтверждает ли тот случившееся.

— Я пришёл работать, — ответил мужчина. — Не ловить.

Айша повернулась к репортёру.

— Запишите и это.

Дев попросил Юсуфа, приехавшего со второй машиной, собрать первоначальные рассказы по отдельности. Тот сразу отвёл мужчину с мотыгой подальше от радио. Показал ему свою карточку и начал с вопроса о времени выхода из дома, не называя часа обнаружения за него.

Рави подозвал Дева.

— Нам понадобятся ночные обращения с травмами. Порезы, ушибы, повреждения рук. Не только из одной клиники. И время, когда человека последний раз видели живым, с источником каждого сообщения.

Клер посмотрела на врача.

— Я проверю карты, — сказала она.

— За всю ночь. И утренние тоже. Люди обращаются не сразу.

Она кивнула и пошла к своей машине. Дев окликнул её, чтобы спросить, есть ли уже что-то подходящее. Клер остановилась.

— После циклона таких обращений много. Я посмотрю записи.

Он не задержал её. Персад, приехавший по вызову, остановился возле врача и тоже узнал Суреша. Водитель передал ответ из участка: к семье едут, родственника попросят подтвердить личность. Дев попросил записать опознание каждого отдельно.

Дев подошёл к Рави и сказал имя полностью: Суреш Гопал. Потом повторил полицейскому, заполнявшему сопроводительный лист.

— Пока с пометкой о подтверждении. Но не «пойманный Touni».

Полицейский зачеркнул слово, которое успел взять в кавычки.

Когда тело накрыли целиком, люди у колеи подались вперёд. Дев не стал просить тишины: потребовал освободить путь машине. Сзади кто-то всё ещё объяснял вновь подошедшему, что поймали намазанного человека и теперь везут прятать.

Суреш лежал под белой тканью, а его жена оставалась у телефона в доме матери. Дев знал, что скоро ей придётся услышать шаги во дворе. Он проверил, кто поехал к ней, и попросил передать: пусть не уезжают сразу после разговора.

Клер попросили записать, в каком положении она нашла тело. Она приехала вслед за машиной, но в помещение осмотра не вошла, пока Рави не позвал. На столе у двери лежали чистые листы. Она выбрала верхний и обнаружила, что не может вспомнить, с какой стороны стояла её собственная машина.

Пришлось начать с дороги. Поворот, велосипед, мужчина, бежавший навстречу. Потом всё вернулось: плечо Суреша, согнутая нога, земля возле лица. Она записала свои действия и поставила время приблизительно, отметив, что не посмотрела на часы в момент первого прикосновения.

На ночной карте Даржана она часы помнила.

Рави вернулся к столу и прочёл написанное. Попросил уточнить одно движение руки. Клер показала на себе. Он кивнул, предложил дописать именно так и передал ей ручку.

Дев ждал у окна. Принесённую схему местности держал свёрнутой, не занимая стол без разрешения.

— Есть направление? — спросил он.

Рави положил рядом свой предварительный рисунок. Клер видела линию основного повреждения, несколько пометок и участок, который врач выделил отдельно.

— Сильный удар головой о твёрдую поверхность. Край мог быть относительно прямым. Падение после толчка тоже возможно. Это пока описание того, что надо проверять, не восстановленная сцена.

Дев развернул схему.

— Бетон?

— Возможен. Камень, другая жёсткая кромка. Нельзя посмотреть на рану и назвать склад.

— Я спрашиваю, что искать возле проезда.

— Там такого края мы не видели. И повреждение с тем, что на земле, не согласуется так, как согласовалось бы, если бы всё произошло у тростника. Проверяйте места, куда он действительно ездил. Площадки, ступени, каналы. Сопоставлять придётся на месте.

Дев положил на схему палец. Клер заметила, что он закрывает сразу несколько маленьких обозначений.

— Машина?

— Перемещение тела очень вероятно. Пятна на коже и одежде, распределение загрязнений, то, чего нет под ним. Но я не могу назвать вам ни машину, ни человека, который его переносил. Смазку не отмывать. Одежду сохранить в том виде, в каком сняли.

— Когда он умер?

Рави назвал не час, а пределы того, что пока можно было предположить, и сразу добавил, чем они ненадёжны. Клер не стала пересчитывать это в уме до минуты. Ночь, о которой шла речь, была той самой ночью, когда она удерживала ладонь Даржана под лампой.

Дев спросил её о картах.

— Они в Sainte-Claire.

— Вы сможете посмотреть сегодня?

— Да.

— Сообщите, кто обращался с такими повреждениями. Даже если объяснение было обычным. Проверим, не отбрасывайте за нас.

Клер сложила свой лист пополам, увидела, что в этом нет никакой необходимости, и развернула снова.

— Хорошо.

Она сама лечила Даржана и могла назвать его сейчас. Но тогда Рави запросит карту и увидит 09:10. Придётся объяснять эту запись.

Дев свернул схему. Рави попросил его прислать фамилии людей, знавших обычную одежду Суреша: в каком виде тот уехал, что мог снять сам, чего теперь не хватает. Клер вышла, пока они договаривались о следующем осмотре.

В клинике ей сообщили, что пациент звонил насчёт перевязки. Фамилию записали на клочке бумаги: Даржан. Хотел прийти позже назначенного.

Клер велела не отменять повторный осмотр и пошла в маленькую комнату за приёмной.

Рабочая тетрадь лежала там, где она её оставила. Между страницами торчал угол нижнего листа. Она открыла тетрадь, пододвинула к окну и повернула так, чтобы свет прошёл сбоку.

03:10.

Через копирку цифры отпечатались неравномерно. Тройка была бледнее двоеточия, но читалась без догадки. Чуть ниже — фамилия и часть описания раны. Клер вспомнила, как Даржан потянул пальцы и сотрудница придержала край бумаги, пока она возвращала руку на место. В том месте нажим стал сильнее. Лист сохранил не только время, но и неровный ход её собственной записи.

Она оставила цифры без обводки и без пометки, будто уже проверила их.

На верхнем экземпляре находилось другое время. Оно не доказывало, что Даржан был здоров ночью или не мог вернуться в клинику утром. Оно делало проще другое: при просмотре ночных обращений его можно было не заметить. Клер только что сама помогла не заметить его ещё раз.

Она позвонила директору.

— Кто попросил изменить время Даржана?

— Вы опять об этом?

— Сегодня нашли Суреша Гопала. Полиция спрашивает о ночных травмах.

На другом конце стало тихо. Клер слышала, как кто-то в комнате директора передвинул предмет по столу.

— И что вы им сказали?

— Что проверю карты.

— Тогда проверьте. Повреждение описано верно.

— Время неверно. Вы знаете, что он был здесь ночью.

— Я знаю, что вы мне сообщили. Запись делали вы.

Она села.

— Вы требовали её изменить.

— Я просил привести регистрацию в порядок. Если вы считали это медицински недопустимым, надо было сказать.

— Я сказала.

Директор снова помолчал.

— Давайте не будем по телефону обвинять друг друга. Когда будете не после ночной смены, обсудим спокойно. Сейчас вы связываете два события, о которых ничего не знаете.

Клер опустила глаза к номеру, который собиралась набрать.

— Фамилию человека, который звонил вам, — повторила Клер.

— Я не буду обсуждать с вами чужие разговоры.

Она положила трубку раньше, чем он успел напомнить о контракте.

Клер долго смотрела на тетрадь. За дверью кто-то ждал, пока она освободит телефон. Женщина спросила, можно ли вызвать такси. Клер вышла, уступила место, а потом вернулась и собрала нижний лист вместе с остальными записями той ночи. Не вырвала отдельный угол с цифрами. Оставила рядом фамилии пациентов, порядок страниц и всё, что позволяло увидеть, откуда он взялся.

Мари-Анж нашлась у шкафа с бельём. Раскладывала привезённые простыни и считала вслух, пока Клер не подошла.

— Мне нужен адвокат.

Медсестра перестала считать.

— По работе?

— По записи, которую я изменила. Мне нужно объяснить, что я сделала, и передать первоначальный лист так, чтобы он не остался в одних руках.

Мари-Анж посмотрела на её сумку.

— Инспектору вы говорили?

— Пока нет.

— Тогда не говорите, что передали. Это разное.

Клер кивнула.

Медсестра достала из кармана маленькую книжку. Нашла номер Миры Хурнам, переписала на чистое поле. Не рассказала, по какому делу с ней познакомилась, и Клер не стала спрашивать.

— Она сначала захочет услышать вас. Не директора.

— Мне это и нужно.

Клер вернулась к телефону. В конторе ответили, что адвокат выехала и сообщение ей передадут. Она оставила имя, номер клиники и просьбу перезвонить лично. Не стала диктовать историю раны незнакомому голосу.

У двери в сумку не помещалась тетрадь: мешала книга, которую Клер возила с собой третью неделю, так ни разу и не открыв на дежурстве. Она достала книгу и оставила на столе. Тетрадь легла внутрь целиком.

Снаружи водитель спросил, домой ли она.

Клер назвала домашний адрес и застегнула сумку. На листке рядом стояли номера Рави и Миры.

Глава 18

Общий двор семьи Гопал возле Флак. День 26 февраля 1994 года.

У ворот Айшу попросили взять кастрюлю. Женщина, державшая её через сложенное полотенце, не могла одновременно открыть щеколду. Айша приняла одну ручку. Они вдвоём пронесли кастрюлю через двор, обошли обувь у ступеньки и остановились в дверях кухни: поставить оказалось некуда.

— Этот поднос уберите. Нет, не туда. Там ребёнок сидит.

Айша подвинула поднос, освободила край стола и только тогда назвала себя.

Женщина поправила полотенце, свисавшее с ручки.

— Журналисты уже были.

— Я работала с Сурешем. Можно спросить у его жены, примет ли она меня?

— Сегодня все с ним работали.

Она сказала это устало, без враждебности, и вышла во двор.

На другом конце стола лежал багет. Обёртка была раскрыта, корка в одном месте продавлена большим пальцем. Возле него стояли тарелки, маленькая миска и чашка с недопитым чаем. Кусочки от другого багета уже разошлись; на доске остались крошки.

Айша убрала сумку с плеча и держала её за короткие ручки, чтобы не задевать людей в дверях. Фотографа с ней не было. В блокноте, оставшемся внутри, на последней странице стояла фамилия Суреша и несколько вопросов к человеку, которого она собиралась встретить снова.

Мать пришла из переднего дома. Не стала приглашать сесть, спросила, что уже написали.

— Пока сообщили, что найден погибший. Имя подтвердили после того, как полиция приехала к вам.

— По радио говорят другое.

— Я слышала.

— Они говорят, его поймали.

Женщина ждала, и Айша ответила:

— У меня нет человека, который видел бы, как его ловили. Врач не подтверждает рассказ об избиении на месте, где нашли тело.

— А что подтверждает?

— Что нужно искать, где он получил травму. И как оказался у тростника.

Мать посмотрела на Айшу и не потянулась за листом.

Во дворе стояли два мужчины. Один рассказывал другому о проверке контрактов и всё время показывал на дверь пристройки. Увидев мать, он оборвал объяснение и подошёл.

— Ваш сын был смелый человек. Не боялся пойти против них.

— Кого?

Мужчина растерялся, но ненадолго.

— Против тех, кто этим пользуется.

— Он боялся опоздать на работу. Боялся, что его счёт неправильно поймут и снимут деньги с рабочего. Скандала боялся. Вы о чём говорите?

— Я хотел сказать хорошее.

— Тогда скажите, как его звали.

Она отвернулась от него и прошла в кухню. Мужчина вернулся к своему собеседнику, теперь уже не показывая на дом.

Жена Суреша сидела в пристройке. Когда Айша остановилась на пороге, она кивнула на свободное место у стены, но предупредила:

— Про его работу я сейчас не буду.

— Хорошо.

— Не потому, что скрываю.

— Вы не должны мне объяснять.

Женщина провела ладонью по краю стула, освобождая его от невидимой пыли.

— Все говорят, что не должна. Потом всё равно спрашивают.

Айша села и поставила сумку между ног. По двору прошла девочка в одной босоножке. Вторую несла в руке, стараясь не зацепить ремешком таз возле двери. Айша узнала дочь Суреша по тому, как жена следила за ней взглядом.

Из соседней комнаты ребёнка позвали. Девочка не пошла.

— Там опять рассказывают, — сказала она матери.

— Кто?

Девочка показала в сторону переднего дома.

Жена Суреша поднялась и вышла на ступеньку.

— Не надо ей объяснять. Ничего больше не надо. Она уже знает, что папа умер.

Из дома возразили, что хотели успокоить.

— Вы ей сказали, что он был Touni. Потом что его убил Touni. Потом что он спас всех от правительства. Ей восемь лет. Перестаньте.

Во дворе стало тише. Девочка воспользовалась тишиной, прошла за спиной матери и села у стены с босоножкой. Попыталась продеть ремешок через застёжку, не снимая вторую с ноги.

Айша отвернулась к окну. Нижнюю часть рамы закрывал временный лист. На подоконнике лежали два шурупа разной длины.

— Он начал ещё в среду, — сказала жена, заметив её взгляд. — Потом кому-то понадобился. Вчера опять обещал.

— Ему всю жизнь кто-то был нужен, — сказала мать из дверей.

— Кому-то был нужен он.

— Я так и сказала.

Она принесла чашку и поставила возле жены. Та к ней не прикоснулась.

— У меня окно сделал сразу, — продолжила мать. — А здесь каждый вечер собирался. Уже сколько лет санузел обещает отдельно. Мы ему говорили, делай всё одним разом, раз мастера пришли.

— Не каждый раз были деньги.

— Когда были, он ждал лучшего времени.

— Когда решал, уже не остановишь.

Они говорили о нём в разных временах. Айша услышала это прежде, чем смысл слов. Мать ещё ждала, что сын сейчас ответит из кухни; жена уже начинала каждую фразу заново, будто прежнее окончание не подходило.

— Вчера я просила остаться, — сказала жена. — Он сказал: надо посмотреть один лист, иначе завтра будут опять друг на друга показывать. Если найдётся, вся беда закончится.

— Он так всегда говорил, — ответила мать. — Найдём ошибку, и всё. А если не найдём, утром рапорт подам.

Из двора позвали за большой ложкой. Мать ушла. Жена закрыла глаза; Айша перестала смотреть на неё и занялась ручкой своей сумки, выправляя перекрутившийся ремень.

Дочь спросила, надо ли убирать шурупы.

— Пока нет, — сказала мать.

— Они упадут.

— Положи в банку.

Девочка нашла маленькую жестяную банку, встряхнула — внутри что-то перекатилось — и положила туда оба. Потом поставила на верхнюю полку, до которой дотянулась, встав на носки. Ни на кого не посмотрела, проверяя, заметили ли это.

Через несколько минут в дверях появился новый посетитель. Принёс пакет и сказал, что его просили передать: если семье нужна помощь с рапортом, есть люди, которые помогут его сохранить.

— С каким рапортом? — спросила жена.

— Который он оставил. Мне сказали, ваш муж всё уже написал.

Айша подняла голову.

Мать вернулась с ложкой в руке.

— Я сказала, он собирался. Если не найдёт лист.

— Значит, не написан?

— Я не говорила, что написан.

Посетитель посмотрел на Айшу, словно она могла разрешить спор.

— Кто вам это передал? — спросила она.

Он назвал родственника, который только что вышел за ворота. Тому сообщил другой. Оба ещё находились рядом. Айша попросила их не расходиться, вышла на несколько минут и вернулась, ничего нового не узнав о работе Суреша. Зато стало понятно, откуда взялся спрятанный рапорт: один человек убрал из фразы условие, другой решил, что написанное обязательно лежит дома.

Она объяснила это жене и не достала блокнот.

— Вам тоже нужны его бумаги? — спросила та.

— Мне нужно понять, что он проверял. Но не сейчас.

— Вот именно. Не сейчас.

Из кухни принесли еду. Кто-то спросил, куда поставить лишние тарелки. Жена встала помочь и, проходя мимо Айши, наконец посмотрела ей в лицо.

— Вы напишете, что он не бегал по чужим домам?

— Напишу, что таких доказательств нет. И что он занимался проверкой аварийных работ. Не буду приписывать ему признаний и оставленных посланий.

— Его имя напишите правильно. А дочь не надо.

— Хорошо.

Женщина ушла в кухню. Айша поднялась следом и спросила, куда отнести пустой поднос. Мать показала на стол в переднем доме.

— Только вот это не кладите сверху.

Она отодвинула от подноса целый багет.

— Вчера опять лишний взял. Просили три, принёс четыре. Не мог знать, кто зайдёт, говорил.

Корка уже подсохла. Женщина, принёсшая кастрюлю, предложила завернуть багет, пока не зачерствел совсем. Мать кивнула, но продолжала держать раскрытый край обёртки.

Айша отнесла поднос, вернулась за сумкой и попрощалась. Во дворе ей пришлось пропустить ещё двоих с едой. В кухне освободили половину стола. Багет оставался на прежнем месте, целый, между чашкой и сложенным полотенцем.

Доехать до редакции Айша не успела. Она остановилась позвонить и узнала, что её разыскивала жена Суреша. Обратный номер был записан на краю редакционного листа, рядом с просьбой министерского помощника перезвонить до вечера.

Айша сначала набрала Флак.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь объяснил, что из этого вообще могут забрать, — сказала жена. — Все ходят и говорят: отдайте бумаги, пусть разберутся. Какие бумаги? У нас здесь и школьные, и за дом. Мать уже начала всё складывать в один пакет.

— Не складывайте пока. Я могу попросить адвоката приехать к вам. Миру Хурнам. Вы сами ей объясните.

— А вы?

— Приеду, если позовёте.

Женщина замолчала.

— При ней покажу. Только здесь, не уносить. И не всю комнату описывать в газете.

Они договорились, что Айша сначала свяжется с Мирой. Адвокат была на выезде неподалёку от восточной дороги. Когда ответила на оставленное сообщение, первым делом попросила домашний номер, чтобы получить согласие самой. Айша ждала у телефона, пока хозяин помещения пересчитывал мелочь и посматривал на часы. Во двор Гопалов они вернулись уже во второй половине дня.

Мира представилась жене и попросила остальных дать им немного места. Села сбоку от стола Суреша и спросила, кто видел бумаги после его отъезда.

— Мы, — сказала мать. — Я. Счёт искала, который он проверял.

— Сегодня?

— Вчера тоже. Он сказал, доставку два раза посчитали. Теперь я вообще не знаю, кому звонить.

Мира выслушала. Уточнила, приходили ли полицейские смотреть стол. Жена ответила, что приезжавшие сообщить о смерти ничего не забрали; спрашивали про одежду, машину, последний разговор. Потом другие люди начали советовать.

— Советы не обязывают вас раздавать вещи, — сказала Мира. — Если у полиции возникнет конкретный запрос, будем разбираться с ним. Сейчас вы разрешили показать нам то, что сами выберете.

Жена подвинула к Айше небольшую пачку. Сверху лежал счёт за школу. Под ним — расчёт кровли, клочок бумаги с ценой жести, ещё одна квитанция. У некоторых листов были ровно сложены углы; другие смяли и потом разгладили. На школьном счёте сохранился круг от влажного дна стакана.

Айша знала рабочую аккуратность Суреша и почему-то ожидала найти её здесь целиком. Вместо этого приходилось придерживать края, чтобы бумаги не разошлись по столу. За открытым окном разговаривали сразу в двух кухнях. Кто-то спросил, можно ли забрать стул, на котором она сидела.

— Позже, — ответила жена.

— Мы его только под кастрюлю.

— Позже.

Она повернулась к Айше.

— Рабочую тетрадь он брал с собой. Вот такую.

Показала ладонями размер. Обычная тетрадь в плотной обложке. Айша видела её у него раньше, но не помнила ни цвета, ни надписи. Помнила, как Суреш подкладывал под страницу чужой счёт, чтобы не потерять место.

— Это его записи? — спросила она, указывая на несколько строк на обороте квитанции.

— Его. Я диктовала.

Там были багет, тетради и крепёж для окна. Рядом с тетрадями стояли две суммы. Одну перечеркнули и написали ниже другую.

Айша задержалась на цифрах. Похожая последовательность попадалась среди рабочих номеров, которые Суреш называл у F7. Она уже повернула лист, желая проверить оборот, когда жена сказала:

— Две пачки. Первую цену мне неправильно сказали. Он спрашивал, одинаковые ли тетради. Я сердилась: какая разница, цена всё равно стала больше.

Айша вернула лист прежней стороной вверх.

— Я подумала, что это номер.

— Тут всё похоже на номер, если не знаешь, что покупали.

Мать подтянула квитанцию за кровлю.

— И с этой говорил: слишком дорого — ещё не ошибка. Мне надо найти, где именно. Нашёл же.

— Он ещё не вернул деньги, — сказала жена.

— Но нашёл.

Они снова замолчали на той точке, где Суреш в обычный день начал бы объяснять разницу сам.

Айша спросила, какие рабочие названия жена слышала в последние дни. Та вспомнила Mare d’Or, потому что муж повторял его несколько раз, разговаривая по телефону в доме матери. Что-то привезли, что-то записали привезённым. Ещё вспоминал комплект листов, в котором не сходились выдача и возврат.

— Один экземпляр не находился?

— Он говорил «второй». Я не знаю, сколько всего должно быть.

Айша записала это как слова жены и не стала достраивать схему комплекта: сама тоже ещё не видела его целиком.

— Он собирался обвинить подрядчика?

— Он собирался сначала найти человека, который забыл вернуть лист.

— Даже вчера?

— Вчера особенно. Если обычная ошибка, он не хотел утром делать из неё дело на всех. Если не ошибка — тогда нужно, чтобы было кому передать, кроме устного разговора.

Мира спросила, оставлял ли Суреш просьбу переслать что-нибудь после его возвращения, позвонить кому-то или передать папку.

Жена качнула головой.

— Нет. Он просил оставить ему поесть. И чтобы дочь не держала окно одна, пока его нет.

Другой пачки не оказалось, и за ключом женщина не пошла. Айша поймала себя на том, что ждала продолжения после самого обычного ответа.

— Вам хотелось бы, чтобы он всё оставил готовым, — сказала жена.

Айша посмотрела на неё.

— Да. Мне было бы легче.

— Ему тоже. Он не успел разобраться.

За окном переставили таз. Вода плеснула на стену, мать прикрыла ставню, чтобы брызги не попали на стол. На секунду в комнате стало совсем темно; потом она открыла створку наполовину.

— Я ему говорила, пусть кто-нибудь другой проверяет, — сказала жена. — Он отвечал, другой тоже начнёт с выдачи и возврата. Будет дольше. Он всё рассчитывал так, будто остальные хотят, чтобы сошлось.

Мира спросила, кому Суреш собирался подать рапорт. Жена назвала должность, потом поправилась: возможно, он говорил о сотруднике, принимавшем документы, а не о начальнике. Мать помнила только, что он обещал сделать это утром.

Айша оставила оба ответа рядом, без стрелки от одного к другому.

Снаружи опять попросили стул. На этот раз жена поднялась и отдала свой. Села на край кровати, держа школьный счёт на коленях.

— Вы можете взять копию этого? — спросила мать, показывая расчёт кровли. — Чтобы он не пропал.

— Для истории о Суреше он не нужен, — ответила Айша. — А по оплате Мира объяснит, что сохранить.

Она не стала фотографировать стол. Бытовой список положила под школьный счёт и отдала жене. Переписала только названия рабочих направлений и слова о том, когда Суреш собирался обратиться официально. Затем прочла записанное вслух, чтобы женщины могли поправить.

Жена остановила её на слове «готовил».

— Не готовил рапорт. Собирался подать. Мы только что это говорили.

Айша вычеркнула слово. Исправила фразу и прочла ещё раз.

Мира задержалась обсудить с семьёй ближайшие практические вопросы. Айша вышла во двор. Рядом с воротами мальчик держал кусок проволоки, которым хотел закрепить расшатавшуюся щеколду. Увидев её, отступил и спросил, надо ли закрывать.

— Здесь ещё будут входить, — сказала она.

Он кивнул, присел и принялся гнуть проволоку так, чтобы её можно было снять рукой.

Айша записала себе позвонить Персаду о комплекте F7 и только потом нашла номер помощника Мины. Тот ждал её звонка до вечера. Бумаги Суреша остались у семьи.

Мина Наир ждала в кабинете без помощника. На столе стояли два телефона. Пока Айша садилась, один зазвонил; Мина сняла трубку, сказала, что перезвонит, и положила её рядом с аппаратом, не на рычаг.

— Вы были у семьи?

— Да.

— Что им нужно?

— Сегодня — чтобы их перестали расспрашивать о рапорте, которого никто не видел.

Мина подвинула папку.

— А это видели. Здесь копии. Завтра я хочу задать вопросы о них на заседании.

Она не понизила голос и не попросила запереть дверь. Министр по делам женщин и защите потребителей давно научилась передавать неудобный вопрос дальше, не выпуская его совсем из рук. Айша видела это ещё на кризисном совете: Мина давала договорить, а потом называла человека, который обязан ответить.

Теперь ответить должен был Будху.

В папке лежали аварийные контракты, несколько счетов, письма о приоритетном выполнении и копии приложений. У первого листа край срезали слишком близко к строке. На втором осталась тень от скрепки, снятой уже после копирования.

Айша нашла Mare d’Or Reconstruction и положила рядом два счёта. Одинаковое описание материала. Одинаковая единица. В одном случае сумма за единицу заметно выше.

— Здесь доставка включена? — спросила она.

— Посмотрите примечание.

— Я посмотрела. На этом отдельно, на этом отсылка к приложению.

Мина наклонилась через стол.

— Не на эти два. Вот.

Она вынула другой лист. Здесь доставку выделили отдельно в обоих счетах. Разница осталась. Айша обвела строки в собственном блокноте, не на копиях, и записала номера документов.

— Кто подтвердит, что это один материал, а не похожее название?

— Человек, который согласовал поставку.

— Он будет подтверждать и цену?

Мина улыбнулась.

— Поэтому я отдаю вам не один лист.

В следующем письме содержалась просьба пропустить заказ Mare d’Or вперёд других. Подпись была знакома: согласование от имени ведомства Будху. Айша проследила, к какому контракту оно относилось. Даты и номер сходились. Среди получателей стоял Найкен.

— Это вы проверяли?

— Мои сотрудники сверяли копии с тем, что поступило в канцелярию. Оригиналы вы у меня не заберёте.

— Я ещё не просила.

— Попросите.

С улицы донёсся автомобильный гудок. Мина посмотрела на часы, но не поднялась. У второго телефона загорелась лампочка; она нажала кнопку и коротко сказала, чтобы звонок пока не переводили.

Айша перелистнула приложения. После одного номера шёл другой, через несколько. На последней странице перечня было больше позиций, чем в папке.

— Где остальные?

— У меня не было времени копировать весь комплект.

— Который вы только что сказали, что сверили.

— Сверили то, что здесь.

— Кто выбирал?

Мина откинулась на спинку стула.

— Вам дали документы с конкретной проблемой. Разве нужно сперва принести всё министерство, чтобы вы спросили о двух завышенных счетах?

— Не нужно. Но мне нужно знать, что ещё входит в те же поставки. Вдруг на отсутствующей странице объяснение.

— Проверьте.

— Дайте страницу.

Мина несколько секунд смотрела на раскрытую папку, потом придвинула её обратно к Айше.

— Запишите, чего не хватает. Запросим.

— Кому навредит остальная часть?

— А кому поможет ожидание, пока вы получите каждую бумагу? Счета продолжат оплачивать. Людям будут говорить, что света нет, потому что не хватает средств.

Айша записала недостающие приложения и повторила вопрос. Мина попросила оставить ей список.

Называть человека, собравшего папку, она не стала. Сказала, что речь не о том, кто сделал копии, а о том, кто разрешал платежи. Айша заметила: свои подписи в этом разговоре никто пока не искал.

— Суреш проверял эти заказы? — спросила Мина.

— Некоторые направления совпадают. Я не знаю, какие именно листы он видел.

— Он мог обнаружить то, что здесь.

— Мог. Это ещё не объясняет его смерть.

— Я не сказала, что объясняет.

Мина говорила спокойно. Она уже положила трубку на аппарат, и телефон снова зазвонил. На этот раз министр взяла его, повернулась к окну и ответила человеку по имени. Айша закрыла папку. Дождалась паузы и сказала, что опубликует только то, что сможет проверить независимо, а о неполноте комплекта сообщит отдельно.

Мина прикрыла трубку ладонью.

— Главное не утопите всё в оговорках.

— Главное — чтобы потом не пришлось печатать исправление вместо следующего вопроса.

— Тогда задавайте следующий быстрее.

В редакции Айша не стала сразу отдавать папку. Нашла копии прежних ответов по аварийным заказам, сверила шапки, номера и имена должностных лиц. Один номер не совпал из-за бледной цифры на новом листе. Она позвонила помощнику Мины, попросила прочесть оригинальную запись и пометила, кто ответил. Это подтвердило цифру, но не заменило проверку самого контракта.

Человек, знавший снабжение, согласился по телефону разобрать описание материалов. Одну пару счетов велел не сравнивать: длину и количество указали по-разному. Во второй разница после пересчёта осталась. Он не захотел, чтобы его имя напечатали как обвинителя, и Айша согласилась использовать разговор только для проверки расчёта. Вопрос поставщику и ведомству она сформулировала отдельно, с точными ссылками на строки.

Мира перезвонила, когда Айша уже сводила таблицу. Адвокат закончила разговор с семьёй и спросила, собирается ли газета публиковать домашние записи.

— Нет. Только рабочие документы, которые мне передали здесь. Но комплект неполный.

— Тогда так и напишите. Не делайте чужой выбор вашим молчанием.

Айша спросила, стоит ли вообще печатать, не получив все приложения. Мира ответила, что не может оценить документы, которых не видела, и не будет выбирать за редакцию. Попросила не описывать знакомство Суреша с бумагами так, будто сама вдова это подтвердила.

Редактор прислал полоску бумаги с предложенным заголовком: «Министр создал Touni».

Айша написала на обороте вопрос: «На каком документе стоит слово “создал”?» — и вернула с тем же сотрудником. Через минуту редактор подошёл сам.

— У нас сегодня найден мёртвый проверяющий и счета министра. Ты собираешься сделать из этого таблицу?

— Из счетов — да. Из смерти — отдельный материал.

— Читатель сам сложит.

— Тогда не надо делать вид, что это мы уже установили.

Он взял верхний лист.

— Ты уверена хотя бы в этом?

— В этой разнице — да. Здесь одинаковое количество и отдельно посчитана доставка. В следующей паре нет, её я убрала. Подтверждение оплаты ещё запросили. В письме есть приоритет Mare d’Or. О причинах встречи в Belle Rive ответа не получили. Это разные вопросы.

Редактор прочитал подготовленный абзац о Суреше. В нём было полное имя, работа, подтверждённый факт смерти и несколько строк о том, что обстоятельства ещё устанавливаются. Дочери, семейной комнаты, багета и предполагаемого спрятанного рапорта там не было.

— Слишком мало, — сказал он.

— Семья сегодня больше не разрешила.

Он посмотрел на Айшу, потом положил лист к отдельному материалу.

Вопрос об отсутствующих приложениях остался в конце финансового текста. Возле названия подрядчика — запрос о разнице в ценах. Ответов до печати не поступило; Айша указала это, не превращая молчание в признание.

Мина позвонила ещё раз. Её помощник спросил, будет ли названа персональная ответственность Будху. Айша прочла фразу о ведомственном согласовании и сказала, что дальше документы пока не ведут.

— Это слабее, чем мы обсуждали.

— Это то, что я проверила.

Помощник попросил номер, по которому её можно застать утром. Айша продиктовала и дописала в своём списке: запросить недостающие страницы снова.

Когда таблицу понесли в набор, сотрудник вернулся уточнить, какую из двух сумм считать ошибочной. Айша объяснила: они печатают обе, из двух разных счетов. Исправлять за подрядчика ни одну не надо.

Айша перевернула полоску с предложенным заголовком и дописала свой вопрос.

Восточный участок и Belle Rive. 27 февраля.

Когда Айша пришла в участок, машину Суреша ещё осматривали во дворе. На переднем сиденье лежала раскрытая папка без бумаг. Дверцу придерживали куском дерева: ветер каждый раз возвращал её к человеку, работавшему внутри.

Дев попросил Айшу подождать у крыльца. Она принесла список контрактов, по которым Суреш задавал вопросы, и собственные записи разговора с его женой — только те строки, которые прочла ей вслух. Отпечатанной газеты Дев ещё не видел. Юсуф взял один экземпляр, развернул на статье о гибели аудитора и прочёл её стоя.

— Мать звонила, — сказал он. — Попросила передать: имя правильно.

Айша кивнула.

В машине что-то задело металлическое крепление. Полицейский выпрямился и позвал Дева. Тот подошёл, посмотрел внутрь, затем попросил сначала показать положение находки фотографу.

Тетрадь лежала под сиденьем, за направляющей. Снаружи виднелся только загнутый угол обложки. Когда её вынули, вместе с ней упали песчинки и короткая серая нитка. Полицейский придержал тетрадь над приготовленной поверхностью, не стряхивая мусор на землю.

— Это его? — спросил Дев у Айши.

— Похожая. Жена описывала такую. Я не помню обложку настолько хорошо, чтобы подтвердить.

— Тогда почерк посмотрите, когда можно будет.

Она осталась у крыльца. Юсуф позвонил Персаду, который и без этого собирался приехать с копиями рабочих отметок. Пока ждали, полицейский перечислил вещи, извлечённые из машины. В папке вложенных листов не было. Айша не знала, сколько должно быть, и не могла назвать это пропажей со слов жены: та видела мужа с бумагами, но не пересчитывала их перед отъездом.

Позже Дев показал ей несколько разворотов. Сам удерживал тетрадь на столе, листал за чистые края.

Почерк был Суреша. Узкие буквы, цифры, в которых он при повторной проверке сильнее прижимал ручку, короткие вопросы на полях. Айша узнала манеру оставлять между строками место для ответа, которого ещё нет.

Номера счетов. F7. На другой странице — 00:47, рядом отсылка к дежурной записи. Ниже M.O. и ещё один вопрос.

— Это время одного конкретного отключения, — сказала Айша. — Он не говорил, что все происходили в эту минуту.

— Здесь тоже не написано «все», — ответил Дев.

Он не сердился, но попросил её сначала прочесть, а потом сравнивать с разговором. Айша убрала палец, которым уже хотела показать знакомую строку.

Итогового абзаца не было. На соседней странице под номером машины Суреш начал запись, перечеркнул её и поставил вопросительный знак.

Персад приехал с двумя пачками, перевязанными бечёвкой. У ворот попросил не ставить служебную машину поперёк проезда: за ним через несколько минут должны были приехать за инструментами. В участок вошёл, ещё отвечая кому-то через плечо.

Увидев тетрадь, он снял очки, протёр их рубашкой и надел снова.

— Он всё туда писал, — сказал он. — Потом отдельно переносил, что проверено.

Дев показал M.O.

— В нашей работе такое сокращение может быть manual open. Ручное открытие. Без строки вокруг две буквы мало что дают.

— Инициалы Орлова.

— И его тоже. Я ему это уже говорил. Смотрите, о чём запись, а не только на буквы.

Арун проследил по строке, попросил показать предыдущую страницу. Там было обозначение аппарата. Он подтвердил технический смысл как возможный и не стал решать за автора тетради, какого ответа тот ждал.

Номер автомобиля оказался знакомым полицейскому, звонившему по транспортным вопросам. Фургон обслуживал подрядные работы, пересекался с охраной Belle Rive. Это ещё не говорило, кто брал ключи в нужную ночь. В выписке использования нашлись интервалы без имени водителя.

— У них несколько людей ездят, — сказал он. — Даржана тоже видели за рулём.

— Кто видел и когда? — спросил Дев.

Полицейский показал отдельную запись. Про нужную ночь в ней ничего не было.

Дев поручил уточнить выдачу ключей и поездки. Персад, не слушая телефонного разговора до конца, нашёл в тетради ссылку на F7-17.

— Вот что он проверял.

Он развязал одну пачку и вынул лист учёта.

— Комплект не вернулся целиком. Я принёс, что удалось собрать. Сверять надо с выдачей. Не с этой тетрадью вместо выдачи.

Айша вспомнила мать, требовавшую, чтобы сын нашёл точное место ошибки. Персад почти теми же словами объяснял Деву, почему нельзя считать каждую пустую строку чьим-то признанием.

К середине дня выяснилось, что Динеш готов уточнить сведения о служебном коридоре и машинах. Дев собирался в Belle Rive. Айша поехала отдельно: ей обещали ответ на вопрос о встрече, попавшей на снимок Налини. Ответа она так и не получила. Сотрудница приёмной приняла ещё один экземпляр вопроса, а из кабинета передали, что комментарий будет позже.

Динеш нашёлся возле служебной лестницы. Держал на плече свёрнутую ткань и одновременно слушал человека, объяснявшего, почему ему снова не дали нужный ключ. Дев дождался, пока тот уйдёт.

— У вас есть пять минут?

— Здесь — нет.

Динеш отнёс ткань и отвёл их в небольшую комнату, где стоял телевизор. Экран был выключен. На стуле перед ним лежал поднос с двумя грязными стаканами. Полицейский, приехавший с Девом, освободил край стола для записи.

Динеш не путал план здания. На вопросы о людях отвечал осторожнее. За последние дни смены накладывались одна на другую, он выходил на несколько часов, возвращался, подменял тех, кто не мог доехать. Когда Дев спросил, кто пользовался коридором, Динеш перечислил работников, водителей и охрану. Даржана назвал без паузы.

— Вы сами его видели?

— Да. Здесь тоже.

Он указал на дверь в другом конце комнаты.

— Днём или ночью?

— Свет уже включили. Люди смотрели хоккей. Россия играла со Швецией.

Полицейский поднял голову.

— Вы следите за хоккеем?

— Нет. Поэтому и запомнил. Обычно футбол просят. Тут всё кричали про русских. Я нёс чистые стаканы, поставил здесь, и шведы ещё раз забили. Уже второй. Почти сразу два.

— Даржан смотрел?

— Прошёл мимо. Остановился у двери с водителем. Или с человеком, который ждал водителя. Я не слышал. Потом вышли в коридор.

— Вы видели часы?

— Нет.

— Кто включал телевизор?

Динеш сказал, что при нём он уже работал. Людей было несколько. Одного постоянного гостя он мог бы найти, если тот ещё не уехал; про остальных не знал. Полицейский записал, кого следует спросить, и вернулся к маршруту Даржана.

— Отсюда можно пройти к техническим помещениям?

Динеш объяснил путь: две двери и участок снаружи, где после циклона таскали материалы. Дев попросил показать. В комнате остались Айша и сотрудник с записью. Он прочёл вслух фразу о двух быстрых голах, затем спросил Динеша, вернувшегося за связкой ключей, верно ли понял.

— На экране, — уточнил тот. — Я сам игру не видел сначала. Когда вошёл, уже кричали.

Сотрудник добавил это к словам свидетеля. Динеш забрал ключи и ушёл с Девом. Разговор о том, когда был сам матч, начался уже без него.

В участок вернулись после очередного звонка по фургону. Пришёл ответ, который не уточнял поездку, а расширял список людей, имевших к нему доступ. Юсуф был на выезде, проверял другое сообщение; его карточки лежали собранными по районам, чтобы дежурный мог найти нужный номер без него.

Тот же сотрудник, который записывал Динеша, достал газету со спортивным расписанием. Нашёл полуфинал, показал Деву дату и время начала в Норвегии. Двадцать пятого, двадцать один час. Разница с Маврикием — три часа.

— Значит, у нас уже двадцать шестое, — сказал он. — Полночь. Начало игры, первые голы — вскоре после.

Он не дописал точную минуту второго гола: игра останавливалась, по минутам на табло наручные часы не восстановишь. Вынес на поле 00:00 как время начала матча и заключил в скобки «по расписанию». Рядом с гостиничной строкой появилось «ночь 25–26».

Айша заметила другой карандаш. Слова Динеша были записаны мельче, с поправкой «на экране» между строк. Время появилось снаружи, на свободном поле, уже уверенной рукой человека, у которого наконец нашёлся твёрдый ориентир.

Дев взял газету, проверил дату. Не спросил о телевизионной программе. В разговоре обсуждали международный матч, и теперь перед ними лежало его расписание.

— Это не вся ночь, — сказал он.

— Но в начале он в отеле.

Дев поставил возле строки пометку для сводки. Затем попросил найти второго свидетеля из комнаты: одного короткого появления недостаточно, чтобы закрыть дальнейшие перемещения. Айше это показалось разумным. Человек мог побывать в двух местах за ночь; матч давал хотя бы точку, от которой можно было считать дорогу.

Айша записала слова гостиничного свидетеля. Пересчитанное время оставила в полицейской записи: для статьи ей ещё нужен был второй разговор.

Пока сотрудник относил сводку, Айша спросила Дева о Фариде.

— Вчера ты сказал, что знал про избиение. Откуда?

Он посмотрел на открытый блокнот.

— Я был в деле.

— Это я знаю. Ты видел его после? Говорил с врачом? Читал заключение?

Дев молчал достаточно долго, чтобы она подняла голову.

— Подпись — не всё, что ты мне должен объяснить.

— Не здесь.

— Ты уже говорил, что не сейчас.

Он не стал отрицать. Айша закрыла блокнот. В этот раз не требовала продолжать при посторонних, но и не согласилась считать разговор законченным.

Перед следующим выездом Арун вернулся за копиями. По просьбе Дева он снова разложил номерной комплект и показал, какого экземпляра не хватает.

— Второй экземпляр, — сказал Арун. — F7-17. Я всё ещё не могу подтвердить, кто его вернул. И не могу подтвердить, что он вообще вернулся.

— Он мог быть у Суреша?

— Мог. Здесь написано, что он его искал. Не что получил.

Айша сверила обозначение с записью в блокноте.

Арун пересчитал комплект и сложил листы, оставив бечёвку незатянутой.

Часть IV — LOT KOTE. Глава 19

Восток Маврикия, сервисный проезд у тростника. До рассвета 27 февраля 1994 года — за несколько часов до повторного осмотра машины Суреша.

Ночью поперёк проезда положили лестницу.

Вчера здесь натянули верёвку, но кто-то отвязал один конец, чтобы пропустить машину, и больше не привязал. Теперь верёвка лежала в траве, а деревянная лестница упиралась одним концом в обочину, другим — в перевёрнутый ящик. Полицейский сидел на ящике. Увидев Дева, поднялся и поправил ремень.

— Кто проезжал?

— После меня — никто.

— А до вас?

Полицейский посмотрел на землю.

Дев направил фонарь вдоль колеи. Свет выхватил широкие поперечные борозды, поверх них — узкую мопедную шину, отпечаток босой ступни и тяжёлый каблук. Вчера у поворота стоял велосипед человека, нашедшего тело. Велосипеда не было. На его месте кто-то оставил раздавленный бумажный стакан.

— Где развернулась машина, которая забрала его?

Полицейский показал.

— Не ходите. Отсюда.

Тот убрал ногу с нижней перекладины и снова показал рукой. Дев присел у края дороги. Влажная ткань брюк натянулась на колене; мелкие муравьи выбежали из-под листа. Он перенёс на схему место разворота. Самый глубокий след, который сначала захотелось сохранить, могла оставить именно эта машина.

За спиной загудел двигатель.

Из темноты вышли две фары, поднялись на неровности и остановились перед лестницей. В кабине сидели трое. Водитель опустил стекло и протянул сложенный лист.

— Нам к насосам.

Дев подошёл так, чтобы видеть его лицо, а не только руку. Мужчина был небрит, в распахнутой у горла рубашке. На сиденье между ним и пассажиром лежал завёрнутый завтрак. Ещё один рабочий спал, прижав голову к дверце.

На листе стояло Mare d’Or. Дев прочёл разрешение, перевернул и вернул водителю.

— Сейчас нельзя.

— Вчера сказали, что утром откроют.

— Кто сказал?

— Ваши. Я фамилий не собираю.

Полицейский у лестницы шагнул вперёд, собираясь её поднять. Дев остановил его.

— Подождите.

Водитель заглушил двигатель. Тишина продержалась недолго: из кабины донёсся вопрос проснувшегося рабочего, потом к проезду подошли две женщины с сумками. Одна сразу свернула к краю тростника.

— Там тоже не надо, — сказал Дев.

— А где надо?

Он осветил полосу вдоль противоположной канавы. За поворотом она сужалась, но пройти было можно.

— Здесь. До столба, потом по краю.

— Мне не до столба. За нами машина приходит к развилке. Она ждать не станет.

У женщины на ногах были пластиковые сандалии. Она держала сумку прижатой к груди, чтобы та не задевала мокрые листья. Вторая ничего не говорила, только смотрела попеременно на Дева и на светлеющее небо.

Из полицейской машины позвали к радиостанции.

Начальник смены спрашивал, почему проезд закрыт. Дев объяснил, что нужна фиксация при дневном свете. В ответ услышал, что транспорт нужен для восстановления воды и что распоряжение об открытии уже передавали.

— Сколько времени? — спросил начальник.

— Пока не закончим полосу у поворота.

— Это не срок.

Дев взглянул на тростник. Верхушки уже отделялись от неба, внизу ещё стояла сплошная темнота.

— Людей я пропускаю. Колёса пока пойдут в обход.

— Обход длиннее.

— Знаю.

— Тогда запишите, что задержка по вашему решению.

Дев назвал себя ещё раз и попросил прислать человека для съёмки, как только освободится. Он не сослался на Рави: врач не распоряжался этой дорогой и не должен был объяснять, почему рабочие опоздали к насосам.

Когда Дев вернулся, водитель уже вылез из кабины. Смотрел на обход, скрестив руки.

— Там в низине сядем, — сказал он. — С таким грузом.

— До развилки дойдёте по внешней дороге?

— Дойду. Потом всё равно сюда.

Женщина с сумкой шагнула ближе.

— Вы могли бы сказать нашей машине, чтобы нас подобрали за столбом? Нас двое. Мы пешком дойдём.

Водитель посмотрел на неё, потом на своих пассажиров.

— Если ещё не ушла.

— Скажите, что идём.

Он согласился без участия Дева. Инспектор хотел добавить, где именно ждать, но женщина уже повторяла водителю место. Они знали эту развилку лучше него.

Лестницу отодвинули настолько, чтобы люди прошли по одному. Колёса остались перед ней.

К посту подошёл полицейский, которого вызвали из дома. Рубашку он застёгивал на ходу. Дежурил здесь в ночь перед обнаружением тела; на следующий день его сменили ещё до приезда Дева.

— Я уже говорил, кого пропускал.

— Мне не говорили. Сядем?

Ящик был занят лестницей, поэтому разговаривали стоя у капота. Дев положил блокнот так, чтобы приехавший не видел схему колеи.

— Ваша смена началась вечером двадцать пятого?

— Да. После ужина. До утра.

— Какие машины прошли?

Тот перечислил водовоз, открытый грузовик и фургон. Не в том порядке, в каком они проезжали: сначала назвал тех, кто долго спорил. Фургон пропустили быстро. Водитель показал аварийное разрешение, почти такое же, как нынешнее.

— Mare d’Or?

— На бумаге было написано.

— На машине?

— Не помню.

Дев записал.

— Лицо водителя видели?

— Мужчина. Он через окно давал.

— Это я понял. Узнаете?

Полицейский помедлил.

— Не обещаю.

— Кто ещё сидел?

— Я светил на документ, не в салон.

Фонарь лежал на капоте между ними. Дев повернул его, чтобы луч не бил человеку в глаза.

— Номер записали?

— Не весь. Последнюю часть запомнил. Я его потом, сзади, увидел. Он на ухабе притормозил.

Полицейский назвал несколько знаков и оставил между ними паузу. Дев попросил повторить, не закрывая первой записи. Второй раз тот начал увереннее, но перед последним знаком снова остановился.

— Вот этот не уверен, — сказал он.

Дев оставил возле знака вопрос.

— Могу поехать на стоянку, посмотреть. Тогда узнаю.

— Сначала закончим с тем, что помните сейчас.

— Вы думаете, я выдумываю?

— Нет. На стоянке будет другой разговор.

Он уточнил, ехал ли фургон в сторону поля, и получил ответ: по проезду, за поворот; что было дальше, с поста не видно. Часа полицейский не помнил. До смены напарника или после — тоже. Записать «около полуночи» предложил сам, потому что ночь была уже тёмная.

Дев не записал. Темно стало гораздо раньше.

Они перечитали короткий рассказ. В нём оказалось больше пробелов, чем хотелось обоим. Полицейский добавил, что фургон не гремел пустым кузовом. Дев спросил, мог ли он по звуку определить груз. Тот пожал плечами.

— Тогда оставим звук, — сказал Дев.

Над дорогой посерело. Теперь было видно, что лестница старая: две перекладины заменили свежими, одну стянули проволокой. Водитель вернулся от развилки и сообщил женщине, что её подождут. Она махнула второй, и обе пошли по разрешённому краю быстрее, чем Дев успел предупредить о канаве.

Полицейский спросил, поднимать ли лестницу.

— Ещё нет.

Дев убрал фонарь и снова осмотрел проезд. В кабине рабочий развернул завтрак, отломил половину багета для водителя. Оба ждали, когда им разрешат ехать.

Рави встретил Дева у двери и сразу посмотрел на его ботинки.

— С поля?

Дев остановился на коврике. На подошве держался комок глины; он снял его краем ступени, прежде чем войти.

Рави Биссун со вчерашнего дня не стал выглядеть ни увереннее, ни мрачнее. За столом у окна остывала чашка. Из открытой папки торчал лист с фамилией другого человека. Врач убрал его, когда Дев развернул схему проезда.

— Вот где вчера стояла машина, — сказал инспектор. — Здесь развернулись. Сегодня ещё нашли следы мопеда. Когда он был, не знаем.

— А к телу подходили отсюда?

— Первый человек — да. Остальные шли с дороги. Клер показала, где касалась плеча.

Рави сравнил схему с вчерашними записями, провёл пальцем по двум пометкам и попросил указать, где заканчивалась примятая трава. Дев показал. Врач не стал обводить новое место, пока не выяснил, видел ли его инспектор до утренних посетителей.

— Нет, — сказал Дев. — Только сегодня.

— Так и оставьте.

Сотрудник принёс сохранённые вещи. Рави попросил освободить второй стол. Дев взялся за спинку стула, чтобы передвинуть, и обнаружил на ней чужую куртку. Пришлось подождать, пока её заберут.

Брюки Суреша лежали в том виде, в каком их подготовили к осмотру. Дев узнал неровно вывернутую штанину. Вчера ткань на теле казалась почти чёрной. Здесь, при обычном свете, различались грязь, маслянистые полосы и сухой участок возле пояса.

— Не стирали? — спросил он.

Сотрудник ответил прежде врача:

— Нет.

В голосе слышалось раздражение человека, которому это уже приходилось объяснять.

Дев извинился. Рави показал на своей схеме широкую полосу сбоку, потом место на ткани, где зацепились грубые волокна.

— Брезент? — спросил Дев.

— Возможно. Пока — волокна. Нужно сравнивать с тем, что найдёте, а не писать название заранее.

— На ремонтных машинах его много.

— Поэтому и не заранее.

Дев наклонился к брюкам, не касаясь их. По такой полосе он уже представлял пол фургона. Рави вернул его к описанию самого пятна.

— Под ногтями?

— Нет того количества земли, которого вы, кажется, ждёте.

— Он не боролся в поле.

Рави поднял голову.

— Этого из одних ногтей не получите. Человек мог не коснуться земли руками. Его могли удерживать. Мог уже не двигаться.

— Но вместе с остальным?

— Вместе с остальным перевозка выглядит вероятной. Я это вам вчера сказал. Сегодня мы уточняем, что именно позволит её проверить.

Врач вернулся к рисунку основного повреждения. Дев не попросил показать само тело. Суреш уже был опознан; повторить это взглядом ничего бы не добавило.

— Такой край бывает у бетонной площадки? — спросил он.

— Бывает.

— У ступени склада?

— Тоже. Вы сейчас перечислите мне весь район. Где он работал в последний день?

Дев назвал известные поездки. На одном месте Суреша видели; на другом ожидали, но не знали, приехал ли он. Ночной сторож со вчерашнего выезда запомнил похожую машину, не человека.

— С этого и начните, — сказал Рави. — Не с поисков подходящего угла.

— У поворота широкий протектор. Под фургон подходит.

— Под сколько ещё машин?

Дев посмотрел на схему. На рассвете возле лестницы стоял транспорт с шинами не уже.

— Под несколько.

Рави кивнул и дописал что-то на своём листе. Эта краткость раздражала сильнее длинного отказа. Дев приехал за следующим уверенным шагом, а ему возвращали вопросы, с которыми он уже вышел из поля.

В коридоре позвали к телефону.

Айша говорила из города. Спрашивала, можно ли подтвердить сообщение о самосуде. Будху назвал Суреша возможной жертвой людей, решивших защитить свои семьи. Валли, по её словам, переставил ударение: люди наконец сделали то, чего полиция не сумела.

— Они говорят об одном и том же человеке? — спросил Дев.

— Я обоим направила вопрос именно о Гопале. Не о безымянном голом мужчине.

— Ответили?

— Пока объясняют, что имели в виду общественную тревогу. Мне нужен ваш ответ.

Дев посмотрел в открытую дверь. Рави стоял над брюками, держа руки по сторонам от ткани, пока сотрудник что-то отмечал.

— Перезвоню, — сказал Дев.

— До выпуска, не после.

Он записал номер. Хотел спросить, где она сейчас и надолго ли в городе, но в трубке уже заговорил человек, у которого она заняла телефон. Дев положил её на рычаг.

— Мне нужна фраза для прессы, — сказал он Рави. — Что толпа не забила его здесь.

— Число людей я вам не установил.

— Тогда что это не самосуд.

— Это не медицинское заключение.

Дев провёл ладонью по лицу.

— Вы понимаете, что они сейчас делают?

— Понимаю. Поэтому не стану подписывать для вас ещё одну версию.

Сотрудник убрал одежду. На столе осталось несколько маленьких следов, которые Рави велел тоже не стирать до окончания работы. Чашка у окна так и стояла нетронутой.

— Я подпишу наблюдения, — продолжил врач. — Где повреждение, с чем оно согласуется, почему нужно проверять перемещение. Кто кого считал преступником, выясняйте сами.

Дев отвернул чистый лист, на котором собирался записать готовую цитату, и составил перечень следующей работы. Одежда, в которой Суреш вышел из дома. Возможные машины. Поверхности на тех объектах, где подтвердится его присутствие. Отдельно — ночные обращения с травмами.

— Из Sainte-Claire пока ничего? — спросил он.

— Жду ответа. Напомню.

Рави не назвал фамилий. Дев не знал, означает ли молчание отсутствие пациентов или только то, что Клер не успела посмотреть карты. В списке появился ещё один незавершённый пункт.

У выхода сотрудник остановил его:

— Семья спрашивала о вещах. Что им сказать?

— Я позвоню.

— Им уже обещали звонок.

Дев вспомнил вчерашний двор, женщину, которая не могла усесться на предложенный стул, и дочь Суреша возле двери. Хотелось передать этот вопрос тому, кто умел говорить о смерти без последующего перечня условий.

Он вернулся к телефону.

Сначала набрал Айшу. Сказал, что место причинения смертельной травмы ещё проверяется и что объявлять гибель результатом самосуда оснований пока нет. На вопрос, исключена ли толпа, ответил: нет, состав участников не установлен.

— Значит, обе цитаты пойдут как их заявления, — сказала она. — Не как итог расследования.

Потом пришлось звонить семье.

Жена Суреша спросила не о брюках. Ей нужен был ремень: мать помнила, что он ушёл с ним. Дев сверился со списком и сказал, что проверит. Не попросил её подождать «немного» — это слово вчера уже ничего не обозначало.

— Когда будете звонить снова, позовите меня, — сказала она. — Маме каждый человек говорит по-разному.

Дев записал, кого звать. Внизу листа оставалось место для обещанного времени следующего звонка. Он поставил его прежде, чем занялся остальными вопросами.

Позднее днём 27 февраля, после осмотра машины Суреша и возвращения из Belle Rive.

Юсуф прочёл утренний рассказ дорожного дежурного, не заглядывая в раскрытую тетрадь.

— Он видел этот номер?

Дев держал дверь плечом, пропуская сотрудника с двумя стульями.

— Какой?

— Из тетради. До того, как вы с ним говорили.

— Тетрадь нашли позже. Ему её не показывали.

Юсуф кивнул, придвинул второй стул к столу и только тогда сравнил записи. В маленьком помещении стало тесно: Арун ещё не уехал, дежурному тоже требовалось место для своей книги. Дев сел на край стола и сразу поднялся. Под ним лежала чья-то сумка.

На утреннем листе после нескольких знаков номера стоял вопрос. Суреш записал номер целиком. Участок, который помнил полицейский, совпадал.

— Последний знак он не подтвердил, — сказал Дев.

— Здесь другой возможный знак тоже подходит, — заметил Юсуф. — Пока.

Он не соединил две строки. Выписал полное обозначение на отдельный лист и оставил рядом неполное. Дев наблюдал за его руками. Хотелось уже позвонить и потребовать конкретный фургон. Впервые за день два разных человека, ничего не знавшие друг о друге, указывали в одну сторону.

— Персад, эту машину вы знаете?

Арун придвинулся. От его рукава пахло нагретой тканью и работой на улице.

— Видел на выездах. Числилась среди подрядных. Я могу подтвердить, что такой номер был в рабочем списке. Не что она проехала здесь этой ночью.

— Mare d’Or?

— Работали для них. Это не ответ на все вопросы о машине.

— На какие не ответ?

Арун взял чистый лист у дежурного и написал три коротких вопроса: кто отвечает за транспорт, кто получил ключи, кто поехал. Последний подчеркнул.

— Мне утром могут сказать, что машина у бригадира. Я прихожу — он отправил другого за инструментом. Потом третий везёт рабочих. Всё ещё считается, что она у бригадира.

— Вы разрешаете такие передачи?

— Я не распоряжаюсь чужим автопарком. Я решаю, можно ли с этими людьми работать на моём участке сети.

Дев смотрел на вопросы. До сих пор он всякий раз спрашивал, чья машина, и получал вполне правильный ответ, который ничего не говорил о поездке.

Дежурный вернулся от телефона.

— Человек по транспорту в Порт-Луи. На месте есть помощник. Он говорит, номер знакомый.

— Пусть посмотрит, — сказал Дев.

— Он уже посмотрел. Может назвать, кто отвечал за неё.

— И что под этим понимает, пусть тоже скажет.

Разговор пришлось продолжать самому. Помощник на другом конце сначала решил, что полиция ищет машину, которую задержали у тростника утром. Дев объяснил, что речь о другом автомобиле и другой ночи. Мужчина спросил, можно ли тогда нынешний транспорт наконец пропустить к насосам.

— Это отдельно, — сказал Дев. — По проезду вам сообщат. Сейчас скажите, что у вас записано про фургон.

Назвали ответственного за выдачу. Потом выяснилось, что ключи в конце дня могли оставаться у смены. Кто именно их получил двадцать пятого, помощник не знал: эту часть надо было спрашивать у человека, которого сейчас не было.

— Мы всегда пишем, на какую работу, — добавил он.

— Хорошо. Сохраните эту запись и всё, что относится к выдаче и возврату. Нам нужны будут объяснения тех, кто делал это сам.

— Вы машину забираете?

— Пока я задаю вопросы.

Помощник заговорил спокойнее. Объяснил, у кого ещё можно спросить, но дважды употребил «обычно». Дев оба раза уточнил, говорит ли тот о двадцать пятом. Оба раза оказалось — нет.

Когда он вернулся к столу, Юсуф уже выписал ответы отдельно от того, что оставалось проверить.

— Дорожному дежурному полный номер пока не сообщать, — сказал Дев.

— Он просил посмотреть машины?

— Просил. Сначала сохраним его рассказ в этом виде.

Дежурный участка протянул гостиничную сводку.

— Здесь Даржан у телевизора. В начале ночи.

На полях стояли выведенные из спортивного расписания цифры. Дев увидел собственную пометку для дальнейшей проверки. Газета лежала под листом, сложенная так, чтобы сразу открывался нужный столбец.

— Ненадолго, — сказал он. — Это не вся ночь.

— Но машину мог взять кто-то другой.

— Мог. Проверяем тех, кто брал, а не исключаем по очереди тех, кого нам уже назвали.

Он произнёс это увереннее, чем чувствовал. Присутствие Даржана в отеле немного облегчало работу: можно было не возвращаться к нему немедленно, сначала разобраться с выдачей транспорта. Дев позволил себе это облегчение и подвинул сводку к правому краю стола.

Юсуф повернул тетрадь Суреша.

Рядом с полным номером были короткая отсылка и вопрос. Ни слова о теле. Ни фамилии человека, который сидел за рулём. Суреш записал номер, когда ещё мог рассчитывать, что ему ответят на следующем выезде.

— Он мог проверять рейс с материалами, — сказал Юсуф.

— Поэтому нужны материалы, — ответил Арун. — Что должны были привезти, что приняли. Не только кто поворачивал руль.

За дверью окликнули инженера. Бригада ждала его уже давно. Арун собрал свои бумаги, но тетрадь не тронул.

— Завтра утром я смогу ненадолго. Найдите заранее человека, который это выдавал. Иначе опять будем читать друг другу список фамилий.

Дев проводил его до выхода. У ворот стоял мужчина с ключом от служебной машины; ждал, кому его отдать. Инспектор едва не спросил, на чьей машине тот приехал, потом спросил иначе — сам ли он был за рулём. Мужчина ответил, что да, и удивился следующему вопросу: у кого брал ключ.

Дев отпустил водителя и попросил дежурного записать, кто вернул ключ от машины.

По радиостанции сообщили, что доступный участок у тростника закончили снимать. Оставшуюся ограждённую полосу можно обойти, не пересекая её колёсами. Начальник смены снова спрашивал об открытии.

Дев согласовал проход по отмеченному краю. Не стал удерживать водителей до ответа про фургон.

Юсуф вышел с тонкой папкой.

— До вечера попробую застать человека по выдаче, — сказал он. — Он ещё в городе. Если уже уехал, оставлю вызов на утро.

— Домой успеете?

— Посмотрю по дороге.

Дев хотел сказать, что не это спрашивал. Но Юсуф уже положил папку на сиденье и проверял, достаточно ли места для человека, которого нужно было подвезти до следующего поста. Он взял с собой копию запроса, не тетрадь.

Перед выездом опустил стекло:

— Утренний рассказ оставьте отдельно. Не под общей скрепкой со сравнением.

Дев показал, что держит оба листа в разных руках.

Машина осторожно объехала выбоину у ворот. Дев вернулся в участок; оба листа положил рядом на столе.

Глава 20

Порт-Луи, дом семьи Элахи. Вечер 27 февраля, почти к ифтару.

Мать уже упаковала еду, когда Юсуф вошёл.

— Я ещё здесь, — сказал он, увидев свёрток на своём месте.

Она посмотрела через плечо.

— Это не тебе. Это тем, с кем ты всё время ешь.

Рядом лежал второй, поменьше. Юсуф снял обувь, поставил папку с запросами на высокую полку у двери и прошёл к столу. Утром её обещал посмотреть заведующий транспортом. Тетрадь Суреша осталась в участке.

Отец резал багет. Крошки прилипали к мокрой стороне доски; он собирал их ребром ладони и недовольно смотрел на нож.

— Останешься?

— Мне ещё к дяде, потом обратно.

Отец положил отрезанный кусок перед ним.

— Я спросил, останешься ли есть.

— Да.

Юсуф отодвинул стул. Тот задел коробку под столом, и мать попросила осторожнее: там лежали вещи, которые должны были забрать завтра. Шитьё не прекращалось ни из-за поста, ни из-за чужих матрасов наверху. Детям всё ещё нужны были рубашки, взрослым — починенные рукава, а оплату приносили не всегда тогда, когда обещали.

Снаружи слышались голоса возвращавшихся соседей. В доме на несколько минут стало тише. Юсуф поймал себя на том, что ждёт звонка, хотя телефон здесь не звонил с его прихода.

Мать подвинула воду. Когда начали есть, он выпил слишком быстро и поставил стакан так, что тот стукнул по столу.

— Не заберут, — сказал отец.

— Что?

— Воду.

С нижней ступеньки засмеялся мальчик. Юсуф тоже улыбнулся и взял ложку.

Отец спросил о дороге на восток. Ему нужно было передать небольшую посылку знакомому: тот раньше заезжал сам, теперь не мог выбраться из-за работы.

— Тот автобус уже идёт до конца?

— Сегодня не видел. На внутреннем повороте ещё спрашивайте.

— Если передать с кондуктором, кому он отдаст?

Юсуф начал объяснять, потом остановился. Отец тридцать лет сортировал почту и не нуждался в общем рассказе о том, как предмет передают другому человеку. Ему требовалась последняя остановка.

— Узнаю у водителя, — сказал Юсуф. — Только не сегодня обещаю.

— Я и не просил сегодня.

Мать спросила, нашли ли того, кто убил аудитора. Юсуф ответил, что пока проверяют. Она подождала ещё немного, но он не назвал ни людей, ни машину. Перешла к другому: тётя хотела знать, будет ли он завтра дома, потому что пришёл человек посмотреть кровлю.

— Во сколько?

— Как освободится.

— Тогда передайте, чтобы не ждали меня.

Мальчик попросил ещё багета. Отец подвинул доску, не отрывая взгляда от сына. Юсуф замедлил ложку. Он успевал ответить так, будто отбивался от поручений, прежде чем понимал, что ему говорят о доме.

Наверх он поднялся за магнитофоном.

В комнате пахло сухой пылью и одеждой, которую недавно внесли с улицы. Матрасы свернули к стене, освобождая проход. На его стуле лежала подушка. Сам аппарат стоял на подоконнике; провод был свёрнут рядом, чтобы дети не дёргали за него. Ничего не упало, стекло не разбили. Всё опять устроили аккуратно.

Коробки с кассетами под кроватью не было.

Юсуф поискал возле стола, потом присел и заглянул глубже. В сумерках различались край чемодана и детская сандалия. Он потянул чемодан на себя, задел матрас. Снизу спросили, что случилось.

— Где мои записи?

Мальчик поднялся через две ступеньки и указал на коробку над дверью.

— Мы убрали. Маленький открывал футляры.

Юсуф дотянулся до коробки. Кассеты лежали в другом порядке. На одной поверх его подписи наклеили полоску светлой бумаги, написали название передачи и неровно подчеркнули.

Он вынул её.

— Это что?

— Вчера по MBC было. Я звук записал.

— На мою кассету?

— Там музыка была. Не твои полицейские.

— Полицейских здесь нет.

— Ну вот.

Юсуф посмотрел на него.

Мальчик перестал улыбаться. Он ожидал, что старший оценит запись или хотя бы посмотрит на новую подпись. Внизу стукнула посуда; кто-то передвинул стул, освобождая матери лестницу.

— Здесь была моя подборка, — сказал Юсуф.

— С другой стороны я не трогал.

— Ты спросил?

— Ты не приходил.

Ответ оказался хуже любого извинения. Юсуф снял подушку со стула и поставил на него коробку слишком резко. Футляры звякнули.

— Значит, теперь можно всё? Я редко прихожу, можно переставить стол, убрать мои бумаги, переписать кассеты?

— Стол мы не двигали.

— Не об этом речь.

Мать остановилась на верхней ступеньке. Посмотрела сначала на кассету, потом на магнитофон.

— Аппарат я детям сказала не трогать.

— Я не ребёнок, — пробормотал мальчик.

— Тогда спросить мог, — ответила она ему. — Не твоё.

Юсуф почувствовал короткое удовлетворение и сразу захотел большего — чтобы она увидела не кассету, а всю комнату такой, какой он её строил. Стол без школьных тетрадей. Проход без матрасов. Дверь, которую не приходилось оставлять открытой для каждого.

— Они вообще всё забрали, — сказал он.

— Что всё?

Он обвёл рукой комнату. Мальчик отступил к стене, как будто речь шла о том, чтобы убрать и его.

— Я не говорил, что вы можете здесь остаться навсегда.

— Навсегда никто не остаётся, — сказала мать.

— Каждый раз так.

Она подождала.

— Ты говорил ему, какие кассеты не брать?

— Это и так понятно.

— Я про то, что говорил ты.

Юсуф держал кассету за два угла. Светлая наклейка прикрывала его старую надпись не целиком; внизу виднелся хвост буквы. Он мог объяснить, сколько вечеров собирал песни с радио, ждал окончания голосов и пробовал начать запись без щелчка. Вместо этого повторил:

— Чужие вещи сначала спрашивают.

— Я ему это сказала. А ты сейчас говоришь уже про всю комнату. В прошлый раз ты сказал, что всё нормально.

— Потому что дети спали.

— Потом проснулись.

Мальчик смотрел в пол. Мать стояла рядом с Юсуфом, не пытаясь забрать кассету.

— Нет, — сказал он наконец. — Про кассеты я ему не говорил.

— Я думал, ту можно, — тихо ответил мальчик. — Ты сам всегда поверх пишешь.

— Свои.

— Я понял.

Юсуф убрал повреждённую запись обратно. Прослушивать не стал: сейчас он нашёл бы в любом звуке ещё одно основание злиться. Взял аппарат, чистую кассету из личного запаса и провод. Подушка лежала у ножки стула. Он поднял её с пола и положил туда, где она лежала прежде.

Мать спустилась первой. Внизу отец спросил, всё ли нашлось. Юсуф коротко ответил, что да.

У выхода мать протянула большой пакет.

— Далеко не оставляй в машине. Сразу отдай смене.

Он придержал магнитофон локтем и взял еду. Пакет был тёплым; мать завернула его ещё в одну ткань, чтобы не разошёлся по дороге.

— Спасибо, — сказал Юсуф.

Она кивнула и поправила край свёртка. О комнате больше не спрашивала.

Юсуф вынес вещи к машине. Наверху осторожно прошли у стола. Он поставил магнитофон на пол, еду на сиденье, постоял у открытой дверцы. О комнате он так и не попросил. Теперь пора было ехать к дяде.

К мечети Юсуф подъехал, когда люди уже выходили во двор. Рашида увидел возле стены: дядя стоял среди нескольких мужчин и не замечал, что один из них давно держит руку на прощание.

Юсуф остановился у края дорожки, чтобы не мешать выходящим. Пакет с едой оставил в машине, в тени. Магнитофон под сиденьем не был виден.

— В утреннюю молитву, — говорил мужчина рядом с Рашидом. — Люди молились. Он вошёл и начал стрелять.

Речь шла о Хевроне. Новость об убийстве молящихся в мечети Ибрахими обсуждали с пятницы; каждый новый пересказ добавлял число погибших или раненых, и числа не совпадали. Кто-то слышал о знакомом знакомого, который должен был позвонить из-за границы. Звонка всё ещё ждали.

— В одном выпуске сказали больше, — возразил другой.

— Они ещё считают, — ответил Рашид.

В голосе дяди не было привычной выдержки, с которой он разговаривал с испуганными соседями. Он был зол. Юсуф знал это по тому, как Рашид держал руки: не складывал перед собой, а сжимал одну ладонь другой, большим пальцем вдавливая кожу.

— Утром, во время поста, — сказал он. — Пришли молиться. Даже там.

Мужчина, ждавший рукопожатия, опустил руку. Никто не заметил.

Молодой собеседник у стены спросил, что теперь будут делать. Не получил ответа и продолжил сам:

— Опять скажут ждать. Пока там убивают, здесь тоже ждём, когда нам разрешат защититься.

Рашид посмотрел на него.

— Здесь что предлагаешь?

— Ночью никого чужого не пускать. Спросить, куда идёт. Кто его знает. Не ждать каждый раз полицию.

Он взглянул на Юсуфа, будто тот появился специально для последнего слова.

— Кого не пускать? — спросил Рашид.

— Тех, кого у нас не знают.

— Я вчера не знал человека, который привёз воду.

— Он приехал с водой.

— А пешком придёт?

Молодой мужчина отвернулся к дороге.

— Вы всё делаете так, чтобы ничего нельзя было сделать.

— Я спрашиваю, кого ты остановишь. И что с ним будешь делать, если он не захочет тебе отвечать.

— Сначала надо спросить.

— А потом?

Рядом заговорили сразу двое. Один сказал, что после темноты действительно страшно выпускать детей. Другой вспомнил, как на прошлой неделе задержали его племянника: тот нёс чужой инструмент, потому что хозяин сам попросил отнести. Молодой мужчина возразил, что нормальные люди объясняют, откуда у них вещи.

Рашид перебил резко:

— О погибших ты имеешь право говорить. За них ты соседа бить не получишь права.

— Я не говорил бить.

— Тогда и не говори, что здесь надо сделать то, за что ты зол там.

Спор продолжился. Кто-то поддержал молодого, но уже говорил о полиции, не о Хевроне. Мужчина с инструментом продолжал доказывать, что его племянник ничего не обязан был объяснять четырём людям с палками. Двое ушли, не прощаясь со всеми; им рано вставать. Рашид наконец заметил Юсуфа и сделал шаг к нему.

— Ты ел?

— У мамы.

— Она брату передала?

— Для ночной смены пакет дала.

Дядя кивнул.

— Тогда не держи его в машине.

Юсуф хотел спросить имя молодого мужчины, но передумал. Просить дядю записывать участников каждого спора возле мечети он не собирался.

— Отец спрашивает про дорогу, — сказал Юсуф вместо этого. — Посылку хочет передать.

— Скажи, завтра зайду. Пусть не отправляет с незнакомым.

Юсуф едва не улыбнулся. Рашид заметил движение его лица, но не спросил, чему тот радуется. За спиной снова называли несовпадающие числа погибших. Дядя обернулся к голосам.

Юсуф пожал ему руку и вышел.

Юсуф поправил тёплый пакет на сиденье, чтобы не соскользнул на повороте. Через открытое окно было видно, как Рашид снова подошёл к спорившим у стены.

Восточный участок. Утро 28 февраля.

На столе дежурной смены лежала вымытая ложка, завёрнутая в ту самую ткань, которую мать дала Юсуфу вместе с едой. Он убрал её в сумку. Магнитофон стоял рядом со стеной; личную кассету пришлось вынуть, чтобы никто по привычке не нажал запись. Домашней надписи он теперь не доверял даже здесь.

Тетрадь Суреша принесли после того, как освободили стол.

Юсуф проверил, кто получил её вечером и кто передал сейчас. Человек, отвечавший за хранение, подождал, пока он закончит, потом спросил, надолго ли.

— Персад должен подойти. И адвокат семьи.

— Мне её велели подготовить к передаче.

— Вижу.

Распоряжение лежало у Дева. Питчен требовал оригинал и материалы осмотра для дальнейшей работы. Вчерашнее место хранения больше не устраивало начальство: дело о смерти аудитора переставало быть районным вопросом.

Дев не спорил с самим требованием. Он добился отдельного согласования, чтобы до отправки предъявить выбранные развороты Мире и сверить предназначенные для независимого хранения копии. Когда Юсуф спросил, точно ли разрешено, инспектор молча подвинул ему лист.

Разрешение касалось только перечисленных страниц; показания о гостинице и право унести тетрадь в контору адвоката в него не входили.

Юсуф прочёл его дважды.

Арун пришёл с утра, как обещал. На этот раз без большой папки: в руке был только сложенный рабочий список. Он сразу предупредил, что к полудню должен быть на выезде.

— Тогда начнём с этого, — сказал Юсуф и открыл знакомый разворот.

M.O.

Вчера на эти буквы смотрели чаще, чем на строки вокруг. Юсуф перелистнул назад. Суреш записывал фамилии разборчиво, иногда добавляя должность. Технические действия сокращал. Одно сокращение перечеркнул и заменил более длинным словом, будто опасался забыть, что имел в виду. Рядом стоял вопросительный знак.

— Здесь фамилия полностью. И здесь. Даже длинная, — сказал Юсуф. — А работы — вот так.

Арун наклонился.

— Manual open возможно.

— Вы вчера уже сказали, что возможно.

— И сегодня не скажу больше без проверки.

— По почерку записи это подходит.

— По привычке писать — подходит. Почерк я не исследую.

Юсуф убрал карандаш с края тетради. Он ещё не коснулся страницы, но Арун заметил, куда тот смотрит.

— Старые формы найдут. Посмотрю, как это употребляли именно там. Не надо, чтобы после моего разговора вы написали, будто я уже представил заключение.

В дверь вошла Мира. Поздоровалась и спросила, кто согласовал предъявление. Дев показал лист. Она назвала фамилию жены Суреша, от которой получила просьбу, и уточнила, какой комплект сможет оставить у себя. До букв M.O. очередь дошла не сразу.

Юсуф освободил для неё стул. Из коридора был слышен спор о пропавших инструментах; один из посетителей требовал, чтобы его выслушали первым, потому что ему нужно на работу. Дежурный ответил, что остальным тоже.

Мира поставила сумку между ног и попросила начать с порядка страниц.

Они разложили подготовленные копии. На одной тёмная полоса сгиба съела окончание строки. Сотрудник предложил переписать слова рядом от руки.

— Нет, — сказала Мира. — Сначала посмотрим, что осталось на бумаге.

На самом развороте окончание было видно, если не прижимать тетрадь слишком сильно. Юсуф прочёл его вслух. Речь шла о получателе, не о количестве. На плохой копии вопрос можно было принять за замечание о недостаче.

Пришлось делать ещё одну.

Пока ждали, Арун сравнил четыре счёта, выписанные Сурешем на соседних страницах. Один относился к материалу, который должны были принять на объекте; другой — к перевозке. По двум оставались только ссылки на ведомости и вопросы к людям, которых ещё не опросили.

— Это всё Mare d’Or? — спросил Юсуф.

— Часть — да. Остальное надо сверять. Он собирал расхождения, не ведомость виновных.

На другом развороте были две фамилии. Рядом с одной — обозначение участка, возле другой — короткая пометка о разговоре. Юсуф спросил, работали ли эти люди в CEB.

— Мне не известны как работники, — сказал Арун. — По записи похоже на владельцев земли. Но это тоже надо выяснить у них, не у меня.

— Почему они среди счетов?

— Потому что Суреш собирался кого-то спросить.

Юсуф ожидал большего и не сумел скрыть этого. Арун откинулся на стуле.

— У меня в рабочей книжке рядом с кабелем записана доставка воды в дом. Хотите связать?

— Здесь не домашний список.

— Поэтому проверяйте. Не поэтому уже знаете ответ.

Мира попросила оставить на копии весь разворот. Строка с фамилией сама по себе выглядела как перечень людей, а вместе с соседней записью — как адрес следующего вопроса.

За дверью снова зашумели. В помещении напротив освободился стол, и дежурный попросил их поторопиться: здесь скоро будут принимать объяснение. Дев спросил, можно ли подождать ещё немного. На него посмотрели так же, как вчера водитель у лестницы.

Он назвал время, к которому они освободят комнату.

Принесли новую копию. Юсуф сравнил не только нужное окончание, но и края листа. Мира отметила, какие страницы видела в оригинале и какие получила в копиях. Чистые обороты не заполняли догадками. В описи оставалось отдельное место для вложений.

— Их не было при находке, — сказал сотрудник.

— Так и напишите, — ответил Дев.

— Приложения отсутствуют?

— Отдельных листов с тетрадью не обнаружено, — уточнил Юсуф.

Сотрудник посмотрел на него.

— Какая разница?

Юсуф показал на целые страницы.

— Иначе потом будут спрашивать, сколько мы потеряли после приёма.

Арун добавил, что Суреш мог оставить отдельный лист на другом объекте или вынуть его сам. Мира не внесла ни одну из этих возможностей в описание переданного: там должно было остаться только то, что они видели.

Дев вышел к телефону. Юсуф слышал его голос, но не слова. Когда инспектор вернулся, сказал, что машина для передачи уже назначена и задерживать её больше не будут.

Сотрудник протянул Юсуфу готовую опись. Внизу стояло «тетрадь, одна». Количество копий было указано общей цифрой.

— Развороты перечислите, — попросил Юсуф.

— Они в вашем приложении.

— Тогда ссылку на приложение.

— Молодой человек, вы же сами это делали.

Юсуф почувствовал, как становится слишком вежливым.

— Именно поэтому прошу связать два листа. Потом здесь будет другая смена.

Дев не вмешался. Сотрудник забрал опись, дописал ссылку и вернул. Юсуф проверил её, поставил подпись там, где подтвердил собственные действия. Его фамилия получилась заметнее, чем он хотел.

Оригинал закрыли и подготовили к передаче назначенному хранителю. Мира убрала согласованный комплект копий в отдельную папку. Описания вложили и в полицейские материалы, и к копиям. Юсуф сверил номера воспроизведённых страниц; остальные в её комплект не входили.

— Теперь это заверенные копии? — спросил сотрудник.

— Я указала, что мне предъявили и с чем я сравнила, — сказала Мира. — Прошу не писать за меня большего.

Она не обещала, что любой человек поверит этим листам или что само её присутствие защитит тех, чьи фамилии стояли в описи. Время на часах уже подошло к тому, которое Дев назвал дежурному.

Арун поднялся первым.

Юсуф догнал его в коридоре:

— До вашего заключения они всё равно будут читать это как инициалы.

— Кто они?

Юсуф не ответил сразу.

— Если Питчен скажет журналистам.

— Тогда это будет сказанное Питченом. Не мной.

— От этого человеку легче не станет.

Арун посмотрел на него уже без раздражения.

— Знаю. Я поэтому и ищу старые формы. Сегодня.

Арун пошёл к машине. Мира позвонила в контору, сказала, что выезжает, и попрощалась. Юсуф собрал со стола лишнюю бумагу, освобождая место для следующего дела.

Тетрадь увезли.

В описи осталось место, где сотрудник дописал ссылку на развороты, а ниже — фамилия Юсуфа. Он сделал себе рабочую отметку о передаче и убрал её к запросам. После этого позвонил человеку по транспорту. Тот обещал приехать утром; утро уже заканчивалось.

Belle Rive. День 28 февраля.

Томас ждал международного звонка и сразу предупредил, что разговор может прерваться.

Айша выбрала стул, с которого видела дверь маленькой гостевой комнаты. Отсюда нельзя было разглядеть балкон 312. На столике между креслами лежали свежие газеты, пепельница и карточка с номерами гостиничных служб. Томас убрал газеты прежде, чем она успела положить блокнот.

— Вы уже получили фотографию, — сказал он. — Что ещё?

— Ответы на вопросы.

— Я не отказывался отвечать.

Он посмотрел на служащего у двери, проверяя, не принесли ли сообщение. Люси сидела немного в стороне. Перед ней стояла чашка; к ручке она не прикасалась.

Утром, ещё в редакции, Айша услышала почти те же слова от Мины. Министр сказала, что готова публично подтвердить происхождение переданных документов, если газета не станет смягчать вопрос о Будху. Её помощник заранее спросил, когда выйдет материал. Вопрос об отсутствующем приложении так и остался без ответа.

— Вы боитесь назвать ответственного? — спросила тогда Мина.

— Я пытаюсь получить весь документ.

— Люди уже читают, что погиб аудитор. Им нужно объяснение, не перечень недостающих страниц.

Айша ответила, что проверенные финансовые расхождения ещё не объясняют, кто убил Суреша. Мина некоторое время молчала, затем сказала, что без определённой позиции не сможет защищать «неясный материал».

Условие было произнесено спокойно. Ни угроз, ни требования вернуть копии. Только обещанная помощь отодвинулась ровно туда, где Айше предлагали написать лишнее.

Теперь Томас тоже ждал, когда она сформулирует вопрос так, чтобы на него можно было ответить без вреда.

— Вы были знакомы с Сурешем Гопалом?

— Нет.

— Ни лично, ни по работе?

— Лично — нет. Он был аудитором энергокомпании, насколько мне объяснили.

— А по работе?

Томас положил ладони на колени.

— Я не управляю энергетическими работами.

— Это другой ответ. Вы получали вопросы от него через кого-то ещё?

— Мне поступают вопросы о финансировании. Я не могу устанавливать каждого человека, который участвовал в их подготовке.

Айша записала последнюю фразу целиком. Томас следил за ручкой.

— Надеюсь, вы не собираетесь выдавать это за знакомство.

— Поэтому и записываю ваши слова. Кто передавал вопросы о финансировании?

— У нас несколько местных партнёров.

— Де Вилье?

— Вы уже знаете, что мы встречались.

— Я знаю, что вы сидели за одним столом. Спрашиваю, через кого шли вопросы.

Томас повернулся к двери. Служащий покачал головой: линии ещё не было.

Возле запястья финансиста виднелась складка от закатанного рукава. Он то и дело смотрел на часы и в сторону телефона. Айша спросила о встрече двадцатого февраля.

— Рабочая, — сказал Томас.

— Обсуждали землю для проекта?

— Я не веду переговоров с владельцами земли.

— Я не спрашивала, выкупали ли вы у них участки лично.

— На той встрече шла речь об общем положении после циклона и о возможности продолжать работу.

— Земля была частью этого положения?

Он помолчал.

— Конкретные земельные условия мы не обсуждали.

Люси поправила чашку на блюдце. Томас посмотрел на неё, затем снова на Айшу.

— Так можно записать? — спросила журналистка.

— Именно так.

Она перечитала формулировку вслух. Томас подтвердил, но потребовал не вынимать её из контекста. Айша подумала о разворотах тетради, которые утром сверяли в участке. Слово «контекст» особенно охотно произносили люди, сами решавшие, сколько его можно показать.

— Что лежало на столе? — спросила она.

Томас взял газету и открыл на снимке. Пробежал подпись: четыре имени, дата, вопрос Найкену.

— Из этого вы не определите.

— Знаю. Поэтому спрашиваю вас.

— Рабочие материалы.

— Подписанные?

— Я не буду разбирать перед газетой каждую бумагу, которую держал в отеле.

Он положил газету на столик лицом вниз.

За дверью спорили о порядке звонков. Женщина повторяла, что ждёт дольше, служащий объяснял, что её номер пока не отвечает. Томас поднял руку, и служащий немедленно подошёл к порогу.

— Мне сказали, после этого звонка.

— Да, господин Келлер. Я помню.

— Пожалуйста, не пропустите.

Служащий кивнул. Уходя, он не закрыл дверь, и голоса из холла остались с ними.

Айша повернулась к Люси.

— Вы присутствовали при обсуждении?

— Нет, — ответил Томас. — Моя жена не занимается этим проектом.

Айша не отвела взгляд от Люси.

— Я спросила, что видела госпожа Келлер.

Люси посмотрела на мужа. Он слегка развёл руками, разрешая ей ответить, и именно этот жест задержал её ещё на несколько секунд.

— За тем столом меня не было, — сказала она.

— Вы знали, с кем встречается муж?

— Мы в одном отеле, — вмешался Томас. — Люди знакомятся.

Айша поставила точку в блокноте.

— О знакомстве я тоже спрашивала. Ответа не получила.

Он улыбнулся без расположения.

— Вы получаете ответы. Просто они не совпадают с вашей статьёй.

Люси отодвинула чашку, оставив на блюдце ложку. Айша могла спросить её о балконе, снова вызвать страх и получить более резкую реплику, чем позволял разговор о бумагах. Она уже видела, как такое делали другие. Вместо этого спросила, удобно ли будет отдельно уточнить прежнее свидетельство о нападении.

Томас сказал, что всё необходимое передано полиции.

Люси не ответила.

Из холла наконец позвали финансиста. Он быстро поднялся.

— Больше пяти минут я не смогу, — бросил служащему, хотя говорил об ожидавшем его звонке, не об Айше.

Журналистка закрыла блокнот. Люси дождалась, пока за мужем прикроется дверь.

— Вернитесь одна.

— Когда?

— Сначала позвоните. Спросите меня, не оставляйте всё на стойке.

Айша посмотрела на дверь. Голос Томаса уже доносился из соседней комнаты; он говорил медленно и громче, чем с ними.

— Я не могу обещать, что никто не заметит мой приход, — сказала она.

— Мне нужно, чтобы вы не приводили никого с собой.

— Хорошо. Вы хотите говорить о встрече?

Люси покачала головой и оставила вопрос без ответа.

— Не сейчас.

Она не достала ни листа, ни записки и вернулась к давно остывшей чашке. Айша не стала спрашивать второй раз: ещё один нажим мог закрыть разговор совсем.

В холле собирались журналисты. У входа поставили камеру; сотрудник отеля просил не закрывать проход к машинам. Айша сначала решила, что снова снимают общую картинку восстановления, но услышала фамилию Питчена.

Он отвечал на вопросы у открытых дверей. Даржан стоял в стороне, пропуская работника с тележкой. Белая повязка на его руке мелькнула, когда он отступил к стене. Айша её заметила, но не знала, откуда она и когда наложена.

Питчен говорил о проверке доступа к техническим объектам. Кто-то спросил, связано ли расследование с иностранным консультантом.

— В материалах аудитора имеется обозначение, совпадающее с инициалами Михаила Орлова, — сказал он. — M.O. Мы проверяем роль каждого, кто имел доступ и подписывал технические записи.

Камера повернулась ближе. Айша открыла блокнот снова.

— Это уже заключение специалиста о сокращении? — спросила она.

Питчен увидел её поверх плеча другого журналиста.

— Я сказал, что мы проверяем.

— Арун Персад подтвердил эту расшифровку?

— Инженер предоставит всё необходимое следствию. Не надо мешать проверке преждевременными выводами.

Вопрос о преждевременности теперь был обращён к ней. Рядом репортёр уточнял написание фамилии Орлова. Другой уже диктовал коллеге начало сообщения. Айша записала точные слова Питчена, обвела не буквы, а глагол «совпадающее», и попросила служащего соединить её с участком.

Арун был на выезде. Его заключения там ещё не получили.

Когда она вернулась в холл, Томас стоял рядом с Люси. Международный разговор закончился. Финансист смотрел в сторону камеры с заметно меньшим раздражением, чем прежде смотрел в её блокнот.

— Теперь у вас есть официальный ответ, — сказал он.

— На другой вопрос.

Он пожал плечами. Люси не повторила своей просьбы, но, прощаясь, посмотрела прямо на Айшу и коротко кивнула.

У машины журналистка задержалась, чтобы дописать обещанный звонок. За спиной продолжали уточнять русскую фамилию. Келлеру больше не задавали вопросов о том, что он называл рабочими материалами.

Глава 21

Sainte-Claire. День 28 февраля.

Телевизор в приёмной включили для мальчика, который ждал мать, но теперь перед ним стояли двое взрослых.

Клер проходила мимо с картой пациента. На экране мелькнула надпись Belle Rive, потом Питчен у открытых дверей. Звук был слишком тихим; одна из женщин потянулась к ручке и прибавила. Клер услышала фамилию Орлова.

Рядом с полицейским стоял Даржан.

Она узнала его раньше, чем показали руку. Повязка была чистой снаружи, большой палец оставался отведён. Даржан спрятал ладонь за другой рукой и посмотрел куда-то мимо камеры. В ту ночь он так же старался удерживать её неподвижно, пока Клер записывала его объяснение.

Мальчик попросил вернуть прежнюю передачу. Никто ему не ответил.

— Доктор, вас ждут, — сказали из коридора.

Клер вошла в кабинет и закрыла дверь. Пациент уже снял рубашку и положил её на колени. Спросил, надолго ли придётся перестать работать. Она вернулась к его вопросу, попросила показать, какое движение причиняет боль, и слушала, пока он объяснял. На часы посмотрела только в конце.

После приёма на стол принесли запрос.

Из участка уточняли обращение Марселя Даржана двадцать шестого февраля. Бумага прошла через администрацию клиники; отвечать просили по оставленному служебному номеру. Клер не стала звонить из общей приёмной. Вернулась в маленькую комнату, попросила соединить с указанным сотрудником и дождалась, пока подтвердят, кто отвечает.

— По Даржану, — сказал мужчина. — У нас утреннее обращение, после завтрака. Нужно уточнить время по вашей записи.

Клер держала верхнюю карту перед собой. Девятка получилась темнее остальных цифр. Она помнила, как вернула ручку на ту же линию после разговора с директором.

— В карте стоит девять десять.

— Двадцать шестого?

— Да.

Слышно было, как мужчина пишет.

— Значит, к ночному списку его не относим.

Клер перевела взгляд на дверь. Снаружи ждали телефон. Она могла сказать одно слово — «нет», — и заставить его остановиться. Потом пришлось бы назвать первоначальное время, объяснить разницу и сообщить, чья рука её создала.

— Повреждение описано в карте, — сказала она.

— Нам сейчас нужно время. Девять десять, принято. Спасибо, доктор.

Он повесил трубку.

Клер прижимала трубку к уху, хотя на другом конце уже положили свою. В участке записали её 09:10. Она знала, что этим ответом скрыла ночной визит Даржана.

Она записала на отдельном листе, кому и когда ответила. Хотела начать со слов «сообщено время согласно карте» и остановилась, не закончив строку.

Рави дозвонился позже, между двумя приёмами.

Сначала спросил, удобно ли говорить. Потом напомнил о травмах в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое и уточнил: речь о тех, кому помогали ночью; время заполнения бумаг и утренние перевязки сейчас его не интересуют.

— Я проверяю записи, — ответила Клер.

— По памяти кто-то был?

Она отодвинула верхнюю карту. Под ней лежал чистый лист.

— Мне нужно кое-что сверить.

— Сверьте. Только скажите, когда будет ответ. Если ночных обращений не было, мне это тоже нужно знать.

— Я не говорю, что их не было.

— Тогда жду список.

Ни подозрения, ни обвинения. Рави разговаривал с коллегой, которая задерживала нужную ему часть работы. Клер было легче вынести недоверие, чем эту обычную уверенность в том, что она ответит.

После разговора она вызвала директора.

Он был занят и перезвонил не сразу. Клер успела закончить ещё один приём. Женщина оставила у кресла пакет; врачу пришлось догонять её до двери. Когда она вернулась, трубка уже лежала на столе, а сотрудница показывала, что директор ждёт.

— Я ответила полиции по времени Даржана, — сказала Клер.

— Хорошо.

— Они исключают его из ночных обращений.

— Это их работа.

— Вы знаете, что помощь была ночью.

Директор выдохнул.

— Мы опять обсуждаем то же самое?

Клер посмотрела на бумагу для продления контракта, которую ей принесли вместе с обычной почтой. Нужно было уточнить даты следующего периода и подписать согласие. Ещё несколько дней назад она откладывала ответ потому, что не знала, хочет ли оставаться.

— Теперь это не только наша карта, — сказала она.

— Она никогда не была только вашей. Это документация клиники.

— Тогда верните первоначальное время.

— Первоначального вида у этого листа больше нет. Вы его исправили.

Она сжала трубку.

Директор заговорил о проверке клиники, о том, как медицинские записи могут выглядеть со стороны, о необходимости действовать через администрацию. Потом спросил, собирается ли Клер продлевать контракт. Вопрос прозвучал почти заботливо: решение нужно было принять, чтобы клиника могла планировать работу.

— Это связано? — спросила она.

— Вы сами связываете всё со всем. Я говорю, что для продолжения работы нужны нормальные отношения и вовремя оформленные бумаги. Разрешительные вопросы никто за один день не решает.

Он не мог одним звонком лишить её права лечить. Но мог не продлить договор, затянуть письмо, отказать в рекомендации. Клер представила, как объясняет следующей клинике, почему прежний директор просит обращаться за сведениями к нему лично. Ей не пришлось придумывать для этого ни полиции у порога, ни немедленной высылки.

— Вы просили изменить время, — сказала она.

— Запись и подпись ваши.

— Это я знаю.

Клер не спросила, кто звонил директору. О своём ответе полиции она ещё не сказала.

Клер закончила разговор, убрала контракт в ящик и достала сумку. Тетрадь была на месте. Она проверила только обложку и порядок листов, не стала снова искать тройку под боковым светом. За два дня цифра не сделалась ни менее понятной, ни легче произносимой.

В соседних записях были чужие фамилии и диагнозы. Вырвать угол с одним временем означало бы потом объяснять, откуда взялся этот обрывок. Отдать всё первому, кто согласится помочь, — открыть сведения о людях, которые не имели отношения к её страху.

Она позвонила Мире.

На этот раз адвокат ответила сама. Клер назвалась и напомнила о сообщении. Сказала, что вопрос касается её собственной изменённой записи и что она не хочет обсуждать данные пациента по общей линии.

Мира спросила, может ли она приехать вечером.

— Да.

— Тогда приезжайте сами. Сначала поговорим, кто и что сделал. По телефону я не обещаю вам ни представительства, ни способа передачи.

Клер записала время.

— И не меняйте ничего в том, что сохранилось, — добавила Мира.

— Я не меняла.

Она осеклась: ответ относился только к нижнему листу. Про верхнюю карту ещё предстояло рассказать.

Она освободила телефон. Женщина из приёмной подошла с мятым номером и спросила, какую цифру набирать перед городом. Клер показала и отступила, чтобы не слушать.

Клер положила номера Миры и Рави в сумку. До вечерней встречи оставалось закончить приём.

Михаил приехал раньше, чем Дев освободился, и ждал на скамье в коридоре.

Газету держал сложенной так, что наружу смотрело только начало фамилии. Увидев инспектора, поднялся. Дев попросил пройти в комнату, извинился за ожидание и не получил ответа.

Юсуф убрал чашку и вытер мокрый круг, прежде чем положить блокнот. За стеной разбирали жалобу на пропавший инструмент. Мужчина снова перечислял вещи, с каждым разом всё громче.

— Что вы хотите проверить? — спросил Михаил.

— Ваш доступ к объектам и поездки двадцать пятого.

— Фамилию проверили раньше?

Дев посмотрел на газету.

— Это сказал Питчен.

— Он ваш начальник.

— Да. Здесь вопросы задаю я.

Инспектор открыл список выездов и сразу ограничился нужным периодом: с какой бригадой Михаил работал, кто направлял на объекты и оставался ли у него самостоятельный доступ после окончания работ.

Михаил отвечал по-французски. Когда вопрос касался аппаратов, речь становилась длиннее; при переходе к собственным передвижениям он сокращал ответы до времени, места и человека, который мог его видеть. Дев останавливал его там, где время было восстановлено позже, и просил не смешивать его с тем, что отмечено в рабочем журнале.

— Журнал у вас? — спросил Михаил.

— Нужные записи предъявят при сверке. Строка о вероятном ложном срабатывании ваша?

Михаил долго разглаживал сгиб газеты.

— Да.

— Вы предлагали такую формулировку?

— Я её допустил. Это было после первой проверки, не после той ночной отметки, о которой сейчас все говорят.

Дев записал различие, а вопрос о том, почему инженер не возразил громче, оставил для отдельного разговора с документами и Аруном. Сейчас нужно было понять, кто реально мог попасть к месту последней поездки Суреша.

Юсуф уточнил время вызова двадцать пятого. Михаил назвал того, кто передал сообщение, и предупредил, что часа не записал. Его собственный план на вечер сорвался. Дев спросил, какой план.

— Хоккей, — ответил Михаил. — Потом вернёмся к этому?

— Сейчас вернёмся.

Инспектор взял гостиничную выдержку. Показал только фрагмент, относящийся к присутствию Даржана в общей телевизионной комнате. Остальные страницы оставил закрытыми.

— Вы были в Belle Rive, когда его видели здесь?

Михаил наклонился над листом. Прочёл до слов о первых двух голах. Потом поднял голову.

— Это было потом.

— После чего?

— На следующий вечер. Не в эту ночь.

Дев увидел, что инженер уже не смотрит на собственную фамилию в газете. Он придвинул выдержку ближе, коснулся ногтем пометки на поле и спросил:

— Кто поставил дату?

— Сотрудник после сверки расписания.

— Расписания чего?

— Матча.

Михаил убрал руку.

— Я смотрел запись.

За стеной что-то упало. Юсуф на мгновение повернулся к двери, затем снова склонился над блокнотом.

— Когда? — спросил Дев.

— Двадцать шестого, вечером. Мне включили кассету с начала.

— Это вы помните по дате или по игре?

— По тому, что было до. В этот день узнал, что нашли Суреша. Позже вернулся в отель. Они сказали, что запись есть. Я попросил включить. До этого не получилось.

Дев ничего не дописал на гостиничном листе.

— Вы просили записать матч?

— Сохранить для меня. Двадцать пятого спросил заранее. Потом пришёл вызов, я уехал с бригадой. Не знаю, когда они получили саму запись и кто там что включал в первый раз. Я к телевизору попал только на следующий вечер.

— Кого просили?

Михаил описал сотрудника и место, где с ним говорил. Имени не знал. Вопрос пришлось повторить по-французски несколько раз: собеседник сначала решил, что инженер спрашивает результат, а Михаил результата как раз не хотел.

— Сказал, что это Россия и Швеция. Не надо мне сообщать счёт, нужна игра. Он запомнил. Думаю, меня теперь там все помнят.

В последней фразе не было прежнего раздражения. На короткое время Михаил оказался человеком, который после работы хотел посмотреть хоккей и не сумел объяснить даже эту небольшую просьбу без лишнего разговора.

Дев вернул его к Даржану:

— Его самого видели?

— Мельком. В проходе. Я смотрел на экран. Динеш заходил, с кем-то говорил. Кто именно стоял за ним, не стану утверждать вместо него.

— Даржан мог находиться там и ночью?

— Мог. Я этого не знаю. Я говорю о том, что смотрел сам.

Юсуф попросил описать комнату и расположение аппарата. Михаил показал на плане стола, где был телевизор, где он сидел и откуда вошёл сотрудник с кассетой. Служебные проходы он не рисовал: куда ведёт дверь, которую Динеш открыл после разговора, Михаил не знал.

Дев принёс первоначальную запись.

«На экране» было вставлено между строк. Даты не было. Ночь появилась на поле позже, рядом с пересчитанным временем начала матча. Он помнил, как посмотрел на газету, проверил число и согласился, что хотя бы начало ночи теперь имеет опору.

Сотрудник, составлявший сводку, пришёл по его просьбе. Встал у двери, увидел Михаила и сразу предложил ещё раз проверить разницу во времени.

— Не разницу, — сказал Дев. — Откуда дата присутствия в отеле?

— Свидетель назвал матч. Я нашёл расписание.

— Он назвал прямой эфир?

Сотрудник прочёл свой лист.

— Нет. Но шла игра.

— На телевизоре, — сказал Михаил.

Дев поднял ладонь, не давая ему продолжить.

— Я спрашиваю составителя.

Тот посмотрел на Юсуфа, потом снова на бумагу.

— Я считал, что это одно время.

Дев мог сказать, что подобные вещи надо уточнять у свидетеля. Но он сам был здесь, когда появилась пометка. Сам попросил найти второго человека из комнаты, не спросив, что показывал телевизор.

— Пока пометим календарную привязку как непроверенную, — сказал он. — Исходный лист не переписывайте.

— Сделать чистый с новым временем?

— Нового подтверждённого времени у нас ещё нет.

Михаил откинулся на спинку стула. Первое облегчение уже появилось в его лице; Дев не хотел, чтобы оно превратилось в соглашение между ними.

Он попросил Юсуфа ехать в Belle Rive. Динеша и человека, который включал кассету, опросить отдельно. Начать не с вечера двадцать шестого, а с того, что каждый помнит сам. Михаилу предложил назвать сотрудника по внешности и должности, насколько тот знал, но не сопровождать полицейского.

— Я могу показать, — сказал инженер.

— Администратор поможет найти. Вы не должны рассказывать им ответ до нас.

Михаил поджал губы, затем кивнул. Указал ещё одну примету служащего: тот не работал у стойки постоянно, его позвали из гостевой зоны. Никакой уникальной отметины, по которой можно было бы опознать его среди всего персонала, не нашлось.

Юсуф записал последние вопросы и вышел.

Дев вернулся к журналу выездов.

— Ваше объяснение по F7 остаётся отдельным вопросом.

— Я понял.

— Персад привезёт формы. Продолжим с ними. Пока ещё уточним, с кем вы вернулись двадцать пятого.

Инженер положил газету на свободный стул. Они вернулись к вопросам о машине бригады, дороге и тех, кто остался заканчивать работу.

Когда Михаил вышел, Дев положил исходное показание рядом со сводкой. Сотрудник ждал, какую из них унести.

— Обе пока оставьте, — сказал инспектор.

Дев перечитал свою пометку в сводке и дописал под ней основание повторной проверки. Исходное показание осталось рядом.

Динеш встретил Юсуфа с ключами в руке и спросил, нельзя ли подождать до конца обхода.

У одной из дверей работник держал поднятую панель. Изнутри пахло влажной штукатуркой. Ночной менеджер пытался объяснить ему, какой проход нельзя оставлять открытым, пока в соседней комнате гости. При виде полицейского работник опустил панель, хотя разговор ещё не закончился.

— Я подожду здесь, — сказал Юсуф. — Закончите.

Динеш посмотрел на него внимательнее, потом вернулся к двери. Понадобилось несколько минут и ещё один ключ. Когда он подошёл, первым спросил:

— Что теперь не сходится?

— Расскажите ещё раз, где вы видели Даржана. С чего началось.

— Я всё сказал вашему сотруднику.

— У меня записано. Хочу понять место.

Они встали возле телевизионной комнаты. Юсуф не попросил включать телевизор. Динеш показал дверь, через которую нёс чистые стаканы, и место, где их поставил. Даржан стоял недалеко от входа. В комнате смотрели хоккей; шведы только что забили второй раз, кто-то недовольно сказал об этом.

— Кто смотрел?

— Тот гость, про которого я вчера говорил. Он сидел у прохода. Ещё люди заходили. Я не записывал гостей у телевизора.

— Вы с ним говорили?

— Попросил убрать стул от прохода. Его поставили так, чтобы лучше видеть.

Динеш показал место. На полу возле стены стояло другое кресло, и он сразу добавил, что сейчас всё передвинуто. Юсуф не попросил вернуть комнату «как было»: мебель могли переставлять уже несколько раз.

— Даржан ответил вам?

— Нет. Он стоял у двери с водителем. Или тот человек ждал водителя. Я не слышал, о чём они говорили. Потом вышли в коридор. Я уже говорил: видел его недолго.

— Лицо видели?

Динеш посмотрел почти с обидой.

— Я с ним работаю. Да.

Юсуф записал. Спросил, помнит ли свидетель дату и смотрел ли на часы. Тот покачал головой.

— Тогда зачем вам опять матч? — спросил Динеш. — Вы же сами нашли, когда он был.

— Когда была игра — нашли. Когда вы видели человека у телевизора — ещё проверяем.

Менеджер перестал перебирать ключи.

— Теперь получится, что я изменил показания?

— Вы дату не называли.

— Значит, ваш сотрудник плохо записал?

Юсуф открыл копию первоначального рассказа и показал слова «на экране».

— Это ваши слова?

— Да.

— Дату добавили позже в участке. Уже без вас. Сейчас мы проверяем добавленное.

Динеш перечитал строку. Для него различие оказалось важнее, чем Юсуф ожидал. Он дважды провёл глазами по полю, где стояло время, потом отодвинул лист.

— Только не пишите, что я сначала сказал одно, потом другое.

— Запишу, что именно вы подтверждаете.

Он не обещал Динешу, что начальство отеля останется довольно. Сестра менеджера работала у де Вилье; это обстоятельство не исчезало после правильно составленной бумаги. Юсуф попросил сообщить, если от него станут требовать изменить рассказ, и услышал в ответ только короткое «хорошо».

Человека, который включал запись, нашли через администратора. Динеш хотел позвать его сам, но Юсуф попросил прислать сотрудника позже и поговорить с ним в другом помещении.

— Мне ему объяснить, о чём? — спросил менеджер.

— Что я уточняю просмотр. Остальное спрошу сам.

Динеш убрал ключи в карман и вернулся к обходу.

Сотрудник пришёл в рубашке с закатанными рукавами. Прежде чем сесть, спросил, не будет ли из-за него неприятностей у ночной смены. Юсуф ответил, что сейчас пытается установить, что показывали в комнате, и попросил рассказать о просьбе русского инженера.

Мужчина вспомнил её сразу.

— Он всё повторял: не сообщайте счёт. Я сначала решил, что ему надо узнать, выиграли или нет. А он наоборот.

— На каком языке говорили?

— На французском. Очень вежливо. Как письмо читал.

Сотрудник улыбнулся без насмешки и попытался передать смысл просьбы. У него получилось длиннее, чем у самого Михаила: инженер объяснял, что не сможет остаться, что ему нужна именно игра с Россией и что смотреть он придёт, когда вернётся с работы.

— Вы сами сохранили показ?

— Я передал просьбу. Кассету потом дали мне. Когда он пришёл, я её включил.

— Это была кассета в аппарате?

— Да. Я ставил её с начала. Он не хотел попасть сразу на конец.

Юсуф спросил, когда это было. Мужчина назвал субботний вечер, потом сам добавил, что в тот день узнали о Суреше. В дневной части смены говорили о найденном теле, а позже пришёл инженер, усталый и уже знавший новость. Ему предложили сообщить результат вместо длинного просмотра, но он отказался.

— Почему уверены, что вечером того же дня?

— Я отрабатывал с дня. Утром мы обсуждали, кто поедет к его семье. Потом всё равно работали. Орлов пришёл после этого. Я домой ещё не уходил.

— Могли включать ту же запись накануне другому человеку?

— Мне она попала в руки в субботу. Что с ней делали раньше, не скажу. Я включал для Орлова один раз.

Юсуф не просил восстановить минуту. У сотрудника не было причины смотреть на часы в тот момент, когда он ставил кассету, и сейчас такая минута только сделала бы рассказ удобнее.

— Кто ещё заходил в начале?

— Динеш. Сказал убрать стул. Я чашку с него снял, чтоб не разлили. Потом поставили ближе к стене.

— А Даржан?

— Не помню. Я на проход не смотрел.

Ответ пришлось оставить таким. Этот человек подтверждал просмотр записи и присутствие Михаила. Даржана видел другой.

Юсуф спросил, останавливал ли сотрудник воспроизведение, менял ли кассету, включал ли вместо неё передачу. Тот вспомнил только, что в начале убрал громкость, потому что рядом разговаривали. Сам просмотр продолжался. После окончания инженер поблагодарил его и ушёл.

Кассету предлагали принести. Юсуф согласился посмотреть, что имеется, но сразу понял, что надпись на коробке не даст ему времени присутствия Даржана. Плёнка хранила матч. Людей в комнате она не снимала.

Он сверил, какую запись описывает сотрудник, и закончил опрос без повторного просмотра всей игры. Фамилию и рабочую смену записал. Попросил прочесть собственные ответы. Мужчина задержался на строке, где не помнил Даржана, и спросил, не лучше ли убрать её, раз он ничего не видел.

— Оставьте, — сказал Юсуф. — Это тоже ваш ответ.

В участке Дев ждал результатов.

Юсуф разложил два новых объяснения отдельно. Рассказ Динеша не изменился. Сотрудник независимо описывал включение кассеты, инженера и тот же стул у прохода. Вечер связывал с собственной сменой в день обнаружения тела. Точной минуты никто не назвал.

Дев перечитал записи, потом достал прежнюю сводку. Газетное расписание всё ещё лежало с ней.

— Ночная дата больше не держится, — сказал он.

— Да. Вечер двадцать шестого. В пределах того, что они помнят.

Составителя первого листа позвали к столу. Он начал объяснять пересчёт, но Дев остановил:

— С часами вы не ошиблись. Мы не проверили, что было на телевизоре.

— Значит, снять алиби?

— Исправить основание. Из просмотра записи его пребывание в отеле предыдущей ночью не следует.

Сотрудник взял чистый лист. Юсуф показал, какие первоначальные слова должны остаться рядом с исправлением. Динеша не просили подписать новый рассказ вместо старого. Дата и причина их собственной ошибки получили отдельную запись.

Когда закончили, Дев перечитал последнее предложение и убрал из него слово «ложное» перед «показанием». Оставил «ошибочная временная привязка».

— Его поездки в ночь смерти проверяем заново, — сказал он. — Не пишите, что теперь он был у Суреша. Этого у нас нет.

Юсуф собрал копии. В отеле Динеш ещё заканчивал обход. Нужно было передать ему, как записали исправление.

Клер задержалась из-за пациента и вышла из кабинета, когда в приёмной уже убирали лишние стулья. Михаил ждал у боковой двери. Сказал, что спрашивал о ней, но просил не прерывать приём.

В руках у него не было ни инструмента, ни бумаги для клиники.

— Запись проверили, — сказал он. — В отеле. Дату будут исправлять.

— Хорошо.

Она прислушалась, не зовут ли её из кабинета. Не звали.

Михаил посторонился, пропуская женщину с ребёнком. Мальчик нёс собственную рубашку, сложенную совсем неровно; мать дважды потянулась поправить и оба раза остановилась. Клер проводила их взглядом до ворот.

— Вы сегодня уходите вовремя? — спросил Михаил.

— У меня встреча.

— Не буду задерживать.

Он не ушёл. Клер тоже не двинулась к машине.

— Я хотел сказать про F7. Не про хоккей.

Она посмотрела на него.

— Раннюю формулировку предложил я. Про вероятное ложное срабатывание. Было удобнее оставить её, чем сразу написать, что мы не знаем, кто вмешался. Я мог возразить яснее.

В прошлый раз он говорил это вокруг окна и генератора, оставляя себе возможность ответить только на техническую часть. Сейчас предмета, который можно было починить, между ними не оказалось.

— Вы сказали им?

— Часть. Вечером продолжим с Персадом и журналом.

— Тогда идите.

Он чуть усмехнулся.

— Вы очень хорошо умеете заканчивать разговоры.

Клер перехватила ремень сумки и остановилась послушать.

— Я тоже изменила запись, — сказала она.

Он перестал улыбаться.

— Время. Я знала, какое было, и написала другое. Сегодня подтвердила его по телефону.

— Вас заставили?

— На меня давили.

— Иногда это почти одно и то же.

— Нет.

Клер ответила резко и сразу увидела, как он закрылся. Она не собиралась рассказывать ему фамилию пациента, описание раны или показывать лист. Но отказ от подробностей уже легко звучал как отказ от разговора вообще.

— Я сейчас не хочу искать общие слова для нас обоих, — сказала она тише. — Вам ещё нужно ответить за ваше. Мне — за моё.

— Я не предлагаю обмен.

— Тогда не надо говорить, что мы одинаково ошиблись.

Михаил посмотрел на её сумку, затем отвёл взгляд.

— Вам кто-нибудь объяснил, как это исправить?

— Иду к адвокату.

— Отвезти?

— Машина уже заказана.

Он кивнул. Не попросил дождаться его разговора в участке, не пообещал, что вместе будет легче. Когда такси остановилось у ворот, помог только придержать дверцу. Клер назвала адрес сама.

В конторе Миры ещё горел свет.

Секретарь собирался уходить и попросил закрыть наружную дверь после входа. На столе в приёмной стоял стакан с карандашами, рядом лежала связка ключей. Клер едва не вернулась проверить свою сумку — за последние дни стала проверять её каждый раз, когда замечала чужие бумаги.

Мира вышла за ней сама. Показала стул, убрала со стола закрытую папку и спросила, кто направил.

— Мари-Анж. Я оставляла вам сообщение двадцать шестого.

— Да. Вы говорили об изменённой медицинской записи. Прежде чем начнём: я уже участвую в сохранении некоторых материалов, связанных с Гопалом. Мне нужно понять, не возникает ли здесь конфликт интересов. Я не могу заранее обещать, что буду лично защищать вас и одновременно действовать в интересах семьи.

Клер почувствовала, как отодвигается ещё одна простая возможность: войти в кабинет, выложить всё на стол и считать, что теперь за следующий шаг отвечает специалист.

— Мне нужно передать первоначальные сведения, — сказала она. — И объяснить, почему в клинике другие.

— Вы хотите только передать бумагу или дать собственное объяснение?

— И то и другое.

— Тогда расскажите сначала последовательность. Без остальных пациентов.

Клер назвала Даржана. Сказала, что обрабатывала рану ночью двадцать шестого, в три часа десять. Часы видела сама. Записала время сразу, на верхнем листе с копирующей подкладкой.

Про рану рассказала только то, что было необходимо для понимания обращения. Не стала определять по ней, что случилось со Сурешем. Мире требовалось сейчас другое: когда появилась первая запись, кто видел лист, когда директор потребовал изменения и кто взял ручку.

— Пациент видел время? — спросила она.

— Да. Попросил оставить. И имя полностью, не просто «охрана отеля».

Мира подняла глаза.

— Просьба изменить исходила от него?

— Я этого не знаю. Со мной говорил директор. Когда я сказала, что Даржан сам просил оставить час, он ответил про других людей, которые разбираются с выездами.

— Запишем именно то, что вы слышали.

Клер потянула сумку к себе. На верхнем листе теперь стоял другой час, под которым она расписалась вопреки просьбе самого пациента.

— Кто внёс исправление? — повторила Мира.

— Я, — сказала Клер.

Мира записала.

— После девяти утром. Исправила на девять десять. Подписала.

— Вы тогда сомневались, что приняли его ночью?

— Нет.

В комнате было слышно, как за дверью секретарь закрывает ящик. Потом щёлкнул замок, и контора стала тише.

Клер объяснила, как нашла нижний лист среди рабочих записей. Он сохранился случайно после приёма; обнаружила она его уже после тела Суреша, когда пообещала проверить ночные обращения.

— Следствию сообщили первоначальное время?

— Пока нет.

— А сегодня?

Клер рассказала о звонке из участка. Произнесла свой ответ почти дословно: в карте стоит девять десять. Затем — слова человека о том, что в ночной список пациента не включают.

— И вы не поправили?

— Нет.

Мира не стала утешать. Спросила, записала ли она имя сотрудника. Клер достала отдельный лист с сегодняшним звонком. Положила перед адвокатом, не вынимая тетради.

— Где первоначальная подкладка?

— У меня. Вместе с соседними записями. Я ничего не обводила и не вырывала.

— Хорошо. Сохраните всё в том виде, в каком осталось. Не делайте сейчас красивую копию от руки. И верхнюю исправленную карту тоже нельзя заменять так, будто первой истории не было.

— Она в клинике.

Мира спросила, кто мог получать к ней доступ после исправления. Клер назвала только тех, о ком знала. На вопрос, уничтожено ли что-то, ответила, что не знает. Директор сказал лишь, что первоначального вида верхнего листа больше нет; способ, которым он исчез, из этих слов установить было нельзя.

Они обсудили, какие сведения нужно отделить от записей о других пациентах и как описать происхождение подкладки. Мира объяснила, что передача должна оставить след у каждого получателя: что предъявлено, что принято, где сохраняется оригинал, какая копия поступает следствию. Пообещать за суд отношение к копии она не могла. Личную защиту Клер тоже нельзя было решить одной подписью на конверте.

— Вы можете потерять работу, — сказала она. — Я не буду обещать обратное, чтобы вы отдали лист.

— Директор уже спрашивает о продлении.

— Тогда и это запишите отдельно. Что именно сказал. Не то, что вы подумали после.

Клер почувствовала раздражение. Ей нравились такие вопросы, пока она сама задавала их пациенту.

Мира положила перед ней чистую бумагу.

— Начните объяснение. Когда приняли, что записали, что изменили. Можно начать сейчас. Никто не требует, чтобы вы сначала получили признание другого человека.

Клер написала дату обращения. Потом: «По просьбе директора время было исправлено».

Остановилась.

В такой фразе директор уже присутствовал, а её самой ещё не было. Она зачеркнула начало одним движением, не уничтожая написанного, и ниже записала: «Я изменила время обращения с 03:10 на 09:10».

Мира прочла и подождала.

— Я сегодня не готова оставить оригинал, — сказала Клер.

— Вы понимаете, что рассказали мне, но ещё не сообщили это следствию?

— Да.

— Тогда не называйте сегодняшний разговор передачей. Порядок мы обсудили. Выполнить его ещё предстоит.

Клер дописала обстоятельства давления и утренней подписи, затем сегодняшний ответ по телефону. Окончательного объяснения не подписала. Забрала черновик с собой; у Миры остались записи разговора, но не медицинский лист.

На улице она не сразу нашла машину. Водитель переставил её дальше от ворот, чтобы дать выехать соседу. Клер прошла несколько шагов вдоль стены, держа сумку перед собой.

В машине Клер открыла неподписанный черновик. Тетрадь оставалась в сумке. Она снова прочла, что рассказала Мире.

Глава 22

Порт-Луи, кабинет Миры Хурнам. Утро 27 февраля 1994 года — за день до разговора Клер с адвокатом.

Бет пришла в другой кофте. Мирей забрала серую ещё позавчера: без неё после поздней смены приходилось ехать домой в рабочей одежде. Эта была голубая, с короткими рукавами; сестра Мари-Анж нашла её среди вещей, которые собирались перешить. Бет подвернула рукава один раз, ровно, и больше не трогала.

В приёмной она сама выбрала стул ближе к окну, откуда была видна наружная дверь, хотя секретарь показывала место у стены.

Мари-Анж села рядом. До начала её смены оставалось меньше, чем заняла дорога сюда. Она рассчитывала на раннюю машину, но водитель сначала заехал за родственником; тот вынес пустую канистру, вернулся за крышкой, потом долго объяснял, где его высадить. Бет ни разу не спросила, почему они ждут. Это терпение раздражало Мари-Анж сильнее опоздания.

— Можете поставить сумку, — сказала она.

Бет поставила её на пол между ступнями.

Из кабинета вышла Мира. Поздоровалась, спросила, удалось ли связаться по оставленному номеру, и, услышав, что вчера дважды никто не ответил, записала время звонков. Объяснять, сколько у неё работы, не стала.

— Сегодня документы передадут здесь. Администрация сообщила вашему мужу, куда привезти паспорт. Мы договорились о конверте через приёмную.

— Он знает, что я здесь?

— Знает, что паспорт нужен вам. Я не назначала ему встречу с вами.

Бет посмотрела на наружную дверь.

— Тогда я лучше не здесь.

Мира пропустила их в кабинет. Здесь Бет выбрала место сбоку от стола и придвинула к себе сумку ногой. Мари-Анж не предложила переставить стул. За стеклом шкафа стояли папки с потемневшими краями; внизу, отдельно от них, — детский ботинок с разошедшейся подошвой. Адвокат убрала его, заметив её взгляд.

— Секретарь просила напомнить отнести в ремонт. Я забываю.

Айша вошла последней. Спросила у Бет, можно ли сразу открыть блокнот. Та кивнула.

Мира достала объяснение, подписанное двадцать четвёртого. Сгиб пересекал строчку посередине. Она прижала лист ладонью и дала Бет прочесть.

— Здесь что-нибудь нужно исправить?

— Нет.

— Добавить?

Бет прочитала ещё раз.

— Я всё ещё не хочу возвращаться.

— Это уже есть.

— Я знаю.

На мгновение Мари-Анж захотелось сказать, что никто её и не возвращает. Она посмотрела на часы над шкафом и удержалась. Бет замечала и часы, и то, как часто Мари-Анж на них смотрела.

— Мне нужно договориться со сменой, — объяснила она. — Это не из-за вас.

— Но из-за меня.

— Частично. Я позвоню. Вы не обязаны закончить раньше, чем сможете.

В коридоре кто-то громко спросил, долго ли ждать адвоката. Секретарь ответила тише, и слов не стало слышно.

Айша положила ручку поперёк блокнота.

— В прошлый раз вы просили не печатать до паспорта или пока не появится другой способ связываться с вами. Сегодня что можно?

Бет потянула кофту за край рукава.

— Напишите, что он знает, где я не хочу быть.

Айша подождала.

— Нет, это странно, — сказала Бет. — Я ушла сама. Но сегодня не печатайте.

Айша убрала ручку с блокнота.

— Даже если паспорт передадут?

— Паспорт не отвезёт меня в другое место.

Мари-Анж посмотрела на Миру. Та ждала продолжения.

— Он видел вас в клинике, — сказала Бет медсестре. — Знает, где вы работаете. Если узнает, что мне помогли уйти, начнёт спрашивать у вас. Потом у вашей сестры.

— Адрес мы не назовём, — сказала Айша.

— Он не начнёт с адреса.

В коридоре зазвонил телефон. Мира дождалась, пока секретарь возьмёт трубку.

— Мы ещё не получили подтверждения по машине и следующему месту. Сегодняшний разговор не надо считать разрешением на печать.

— У меня вечером полоса, — сказала Айша. — Пока останется только его рассказ.

Бет разгладила рукав.

— Тогда пока останется.

Мари-Анж перестала смотреть на часы.

Они прошли по нескольким коротким вопросам. Сниматься Бет не хотела. Называть дом, где провела первую ночь, тоже. Мира предложила использовать для связи адрес кабинета. Айша предупредила, что не сможет запретить другим газетам переписать заметку, даже если они изменят заголовок.

— Он скажет, что я могла позвонить раньше, — произнесла Бет.

— Вы могли?

Мари-Анж повернулась к Айше, но Бет ответила прежде неё:

— Могла попытаться. Я не хотела. Пока он думал, что меня кто-то увёл, он не знал, у кого спрашивать.

Она говорила, глядя на сложенный лист, и Мари-Анж вспомнила матрас, который каждое утро приходилось убирать раньше всех остальных. Сестра жаловалась на тесноту, потом оставляла для Бет чистое полотенце. Никому в том доме не становилось безопаснее оттого, что газетная история оставалась неверной. Но и звонок Саймону не решил бы их затруднений.

— Вы боялись, что он приедет, — сказала Мари-Анж.

— Да. Но я ещё и хотела, чтобы он хоть раз не мог сразу меня найти.

Айша записала для согласуемого текста. Прочла вслух и спросила, можно ли использовать последнюю фразу после разрешения на публикацию. Бет отказалась. Ручка перечеркнула строку; Мари-Анж увидела, что журналистке жалко её терять.

— О причине ухода нужно сказать, — произнесла Айша. — Иначе останется только ответ на его рассказ.

— Я боялась мужа.

Мари-Анж подалась вперёд.

— Когда мы встретились, у вас было трудно даже…

— Я не хочу, чтобы это всё перечисляли.

Она замолчала. Бет не опустила глаз.

— Можно написать, что меня осматривали. Но не где болело. И не как я сидела.

Мари-Анж вспомнила спокойный голос Саймона. Ей хотелось возразить ему, рассказав о повреждениях Бет, но та запретила их разглашать.

Мира повернула лист другой стороной, не начиная новой записи.

— В рассказе об уходе остаётся неясность. Вы видели человека в стекле у служебного выхода. Вам нужно что-то добавить о нём?

Бет свела брови.

— У него были ключи.

Мари-Анж посмотрела на неё. В первый раз этого не было.

— Вы вспомнили сейчас? — спросила Мира.

— Когда вы сказали про паспорт. Нет, не сейчас. Я думала потом, почему остановилась. Там было кольцо с ключами. Он держал его…

Она подняла руку, затем опустила.

— Не знаю, держал или оно висело. В стекле блеснуло.

Айша не написала сразу.

— Сколько ключей?

— Несколько. Я не считала.

— Лицо вы по-прежнему не помните?

— Я его не видела.

Мира взяла отдельный лист и поставила сегодняшнюю дату. Прочла короткое дополнение, включая то, чего Бет не могла уточнить. Под прежнюю подпись ничего не дописывала. Мари-Анж заметила, как Бет следит за этим движением: старый рассказ оставался там, где она его оставила.

Айша вернулась к заметке.

— «Бет Харроу, о похищении которой сообщил её муж, находится в безопасности…»

— Вы знаете? — спросила Бет.

— Что именно?

— Что я в безопасности.

Журналистка посмотрела на Миру. Та молчала.

— «Бет Харроу сообщила, что покинула отель по своей воле и не намерена возвращаться к мужу», — прочла Айша после исправления.

— Эти слова можно, — сказала Бет. — Но не сегодня. Сначала я поговорю с Мирой после переезда.

Айша написала поперёк верхнего поля: «Не в печать». Мира попросила её повторить условие. Журналистка повторила без сокращений.

За дверью стало шумнее. Секретарь вошла без своей папки и сказала Мире, что паспорт привезли. Потом понизила голос, хотя Бет всё равно сидела ближе всех.

— Господин Харроу хочет передать лично. С ним телевидение.

Мари-Анж сразу поднялась. Бет не встала.

— Я к ним не выйду, — сказала она.

Мира спросила, нужно ли остаться с ней. Бет покачала головой и придвинула стул немного дальше от двери. Сумка осталась между её ступнями.

Саймон стоял у стола секретаря, положив на него конверт двумя пальцами. Рядом, у наружной двери, мужчина держал камеру на плече. Кабель уходил к другому человеку, который отступил на лестничную площадку, освобождая проход. В приёмной сразу стало тесно.

Мари-Анж прикрыла за собой внутреннюю дверь. Айша осталась возле шкафа, откуда могла видеть Саймона и не попадать перед камерой. Мира обошла стол.

Он говорил по-английски, медленно и негромко. После каждого ответа Миры снова просил пять минут. Мари-Анж уже не требовалось разбирать каждое слово.

Саймон кивнул, не отпуская конверта.

— Мне сказали, моя жена здесь.

— Мы договорились о передаче документа.

— Именно. Я хочу передать ей лично. Пять минут.

Он говорил по-английски. Мира отвечала на том же языке, медленно и без повышенного голоса. Мари-Анж понимала достаточно, чтобы услышать, как после каждого ответа он возвращал разговор к пяти минутам. Словно спорили о том, сколько времени можно отнять у занятого человека.

— Она не хочет встречи, — сказала Мира.

— Вы понимаете, как это выглядит? Несколько дней я не знаю, где моя жена. Теперь чужие люди говорят, что она не желает меня видеть. Я даже не могу убедиться, что с ней всё в порядке.

Человек с микрофоном наклонился ближе.

— Она действительно находится в этом помещении?

Мира посмотрела на него.

— Съёмку внутри мы не согласовывали. Можно записать заявление в приёмной, когда мы закончим передачу. Не снимать через внутреннюю дверь.

Оператор немного развернул камеру. Саймон увидел движение и придвинул конверт к себе.

— Я не понимаю, почему мне запрещают отдать жене её паспорт.

— Вам не запрещают. Оставьте его.

— Из рук в руки.

— Вы отказываетесь передать его через меня, как договорились?

Саймон выдохнул. Посмотрел не на адвоката, а на камеру.

— Я ни от чего не отказываюсь. Я беспокоюсь о ней.

Мира подождала. Секретарь перестала складывать бумаги; конверт лежал на той части стола, которую ей нужно было освободить для следующего посетителя. В открытую наружную дверь заглянул мужчина, ожидавший приёма, и тут же отошёл. Саймон ещё несколько секунд держал пальцы на конверте, потом отнял руку.

— Пожалуйста. Пусть теперь скажет сама, что ей не нужна помощь.

Мира взяла конверт. В нём что-то твёрдо стукнуло о стол; Мари-Анж представила паспорт, на котором Бет могла наконец увидеть собственное имя без слов мужа вокруг него.

Секретарь повернулась к внутренней двери. Саймон двинулся следом.

— Бет? Любимая, я здесь.

Мари-Анж не сразу поняла, что он собирается пройти. Он протянул руку не к ней, а к дверной ручке, и потому его движение сначала выглядело совершенно обычным. Она положила ладонь на дверь.

— Подождите.

— Я разговариваю с женой.

— Она ответила.

Он посмотрел на неё впервые внимательно.

— Это вы были в клинике?

Мира встала рядом со столом так, что для дальнейшего шага Саймону пришлось бы её обойти. Секретарь не открыла дверь. Из комнаты донёсся голос Бет:

— Я не хочу тебя видеть.

Саймон наклонил голову, будто плохо расслышал.

— Мне нужно знать, что ты говоришь это сама. Выйди, пожалуйста.

— Я сама сейчас говорю. Нет.

Последнее слово Мари-Анж поняла без перевода. Она убрала ладонь с двери, но осталась стоять у косяка.

— Ты слышала, что про нас рассказывают? — спросил Саймон уже громче. — Ты понимаешь, что они делают с нашим отпуском?

Оператор опустил камеру. Ремень натянулся у него на шее. Мужчина с микрофоном сделал ему знак, но тот покачал головой и поправил кабель под ногами. Мари-Анж увидела мокрую полосу на его рубашке там, где лежала камера.

— Мы можем записать ответ госпожи Харроу без изображения, — предложил человек с микрофоном.

— Она не давала такого согласия, — сказала Мира.

— Она только что говорила.

— Она отвечала мужу. Не вам.

Он повернулся к Айше.

— А вы записываете?

— У нас есть текст, который пока нельзя печатать.

— Значит, вы всё равно напечатаете первой?

— Когда она разрешит. Сегодня разрешения нет.

Айша не улыбнулась. Мари-Анж ожидала от неё более резкого ответа и была благодарна за этот: после остроумной реплики разговор опять перестал бы принадлежать женщине за дверью.

Саймон отступил к столу.

— Она напугана. Здесь все только и говорят о нападениях. Потом ей находят адвоката, убеждают не возвращаться…

Он указал на Мари-Анж.

— Вы видели обычную семейную ссору и решили, что лучше знаете.

Мира перевела последнюю фразу по-французски. В переводе она прозвучала ещё спокойнее.

Мари-Анж вспомнила чистую рубашку Бенуа и его просьбу не говорить при сыне. Она стиснула пальцы на сумке и заставила себя слушать Саймона.

— Я видела, что ей больно двигаться. Она просила не возвращать её к вам. Больше она не разрешала обсуждать здесь.

— Боль бывает по разным причинам.

— Поэтому я и не называю вам причину каждого повреждения.

Он ждал, что она начнёт доказывать. Назовёт места, покажет на собственном теле, скажет то, что потом можно будет пересказать Бет. Мари-Анж ничего не добавила.

Саймон поправил манжету.

— У меня тоже есть права. Я собираюсь обратиться в полицию.

— Вы можете сообщить свою версию, — сказала Мира. — Но сейчас не пройдёте в комнату без её согласия.

Он ещё раз позвал Бет. Ответа не было.

Человек с микрофоном спросил, можно ли получить короткое заявление адвоката на выходе. Мира согласилась сказать только, что паспорт передан и встреча с мужем не состоится. Историю ухода она не пересказывала. Саймон первым вышел на площадку. Там сразу заговорил громче — теперь уже о помощи, которой его жене не дают воспользоваться. Камеру подняли снова. Мари-Анж не видела, на кого она была направлена.

Мира закрыла наружную дверь после группы и вернулась в кабинет с конвертом.

Бет сидела на прежнем месте, держа ладони между коленями. Когда ей протянули конверт, не взяла его сразу.

— Он ушёл?

— Вышел из приёмной, — сказала Мира. — На улице ещё могут снимать. Мы не будем выходить вместе с ним.

Бет открыла конверт. Паспорт пришлось вытряхнуть; угол зацепился за бумажную складку. Она нашла фотографию, провела пальцем по своей фамилии и перелистала дальше. На одном развороте задержалась, затем вернулась к началу.

— Это всё? — спросила Мари-Анж.

— Паспорт. Билета нет.

— Про билет мы не договаривались, — сказала Мира. — Им займёмся отдельно.

Бет кивнула. Подписала короткую запись о получении и убрала документ в сумку, во внутренний карман. Молния заела. Она расправила подкладку и застегнула сама.

В приёмной зазвонил телефон. Мари-Анж вспомнила свою смену.

— Теперь скажут, что я всех обманула? — спросила Бет.

Айша стояла у двери с закрытым блокнотом.

— Когда вы разрешите текст, я укажу, кто сообщил о похищении. И когда вы сказали, что ушли сами.

— Я не только про вашу газету.

— Про остальных не могу обещать.

Мари-Анж села рядом с Бет, уже не заслоняя дверь. Спросила, когда назначен следующий осмотр и кому можно передать, если машина опоздает. Бет достала из сумки листок с телефоном. Под ним на мгновение показалась тёмная обложка паспорта.

Снаружи хлопнула дверца автомобиля. Бет замолчала, дослушала звук двигателя и продолжила диктовать номер.

Порт-Луи, редакция. Утро 28 февраля.

Заголовок занимал две строки. Обе были крупнее имени Бет.

«Туристка разыграла похищение».

Айша положила сумку на пол и прочла начало статьи. Её начало. Бет Харроу покинула Belle Rive по своей воле, объяснение оставила адвокату двадцать четвёртого февраля. Вчера они согласовали слова, но не выпуск. Айша отдала черновик с пометкой дождаться отдельного разрешения; на пробной полосе пометки не было. Под заголовком эти же сведения выглядели признанием в обмане.

Человек, принёсший пробную полосу, уже свернул следующий лист.

— Это пока не отдавайте, — сказала Айша.

— Редактор посмотрел.

— Мне надо с ним поговорить.

— Мне тоже надо закончить. Он велел забирать.

Она удержала ладонью край своего материала. Не весь лист: рядом стояло объявление о восстановленном приёме в учреждении, куда люди несколько дней ездили зря.

— Одну минуту.

Редактор вышел из соседней комнаты с телефонной трубкой в руке, показал, что видит её, и продолжил разговор. Говорил о количестве экземпляров. Айша услышала название восточного посёлка, затем другого. Людей, которым завтра привезут этот заголовок, сейчас считали пачками.

Она дождалась, пока он положит трубку.

— Этот материал пока нельзя выпускать.

— Паспорт ей отдали. Телевидение уже было у адвоката.

— Она не разрешала выпуск. Переезд ещё не подтвердили.

— На снимках всех узнают и без нас.

— Возможно. У нас всё равно нет её согласия.

Редактор посмотрел на часы.

— Тогда эту площадь отдам другому материалу. Завтра не требуй её обратно.

Айша вытащила свою страницу из пачки и сложила пополам. Ей хотелось позвонить Мире и спросить, нельзя ли ускорить. Вместо этого она подвинула редактору остальные листы.

— И заголовок потом придётся исправить. Бет не разыгрывала похищение.

— Хорошо. «Туристка скрывала правду». Поместится в одну строку.

— Похищение придумал муж.

— Она позволяла ему это рассказывать.

— И не давала нам ложного объяснения. Двадцать четвёртого у адвоката уже лежало её заявление.

Редактор сел, потянул полосу к себе.

— Которое ты не могла напечатать. Это ты принесла историю о том, как молчание помогает легенде. Теперь не нравится, когда молчала женщина, с которой ты знакома?

В дальнем конце комнаты передвигали стол. Ножка заскрежетала по полу. Айша чувствовала на себе нетерпение человека, ожидавшего у двери, и понимала, как легко сейчас начать говорить громче — будто громкость позволит выиграть минуту.

— Мы напечатали слова мужа как историю о ней. Теперь вы хотите написать, что она и была источником. Это две разные вещи.

— Она не пропадала?

— От него ушла.

— Почему не сказала сразу?

— Сказала. Не нам для печати. Он не должен был узнать, где она.

— В статье есть насилие. Покажи читателю, почему он должен ей поверить.

Редактор коснулся строки о медицинском осмотре.

— Фотография есть?

— Для публикации нет.

— Значит, можно получить?

— Нет.

— Ты даже не спросишь?

— Я спросила, что она разрешает. Ответ записан.

Редактор откинулся на спинку. Он не выглядел ни обманутым, ни особенно сердитым. Просто перед ним снова оказался материал, из которого автор вынул то, за что его могли заметить.

— Тогда оставим факт: не была похищена. Всё остальное — её слова.

— И слова мужа тоже назовём словами мужа. В том числе в заголовке.

— Мы не суд.

— Именно. Поэтому «разыграла» убираем.

Он посмотрел на ожидающего работника.

— Задержи эту часть. Остальное забирай.

Тот свернул ненужные им листы и вышел, оставив дверь открытой. Редактор взял карандаш, перечеркнул обе крупные строки.

— Если успеешь получить разрешение, дашь короткое опровержение внутри. Без первой полосы. Там уже будет техническое расследование, если из полиции ответят. И половину твоего рассуждения о легенде снимем.

Айша перечитала абзац, который он указал. Он был хорошо написан. Она успела полюбить его вчера в машине: страх давал убежище тому же человеку, которого лишал голоса. Теперь это рассуждение занимало больше места, чем собственные слова Бет.

— Снимайте.

— А здесь оставь его ответ.

Саймон по телефону заявил, что жена находится под чужим влиянием. Айша записала и эту фразу, с датой и временем разговора. Редактор сначала хотел поставить её последней. Они переставили ответ выше, а закончили сведением о том, что паспорт передан Бет через адвокатский кабинет.

Ни адреса кабинета, ни следующего места проживания в тексте не было.

Ближе к полудню позвонила Мира. Бет добралась до согласованного места и сама связалась с кабинетом. Адрес адвокат не называла. Передала отдельное разрешение на оговорённый короткий текст; Айша прочла его по своей записи, и Мира подтвердила границы. Без фотографии, подробностей повреждений и имён тех, кто дал ночлег. На все остальные вопросы Бет сейчас отвечать не хотела.

Айша записала время звонка рядом с прежним запретом и отнесла редактору исправленные строки. Большая площадь уже была занята.

Мари-Анж появилась, когда принесли короткий заголовок для внутренней страницы. Вошла не сразу: пропустила человека с двумя тяжёлыми пачками и придержала ему дверь. На плече у неё висела хозяйственная сумка, из которой выглядывал аккуратно свёрнутый белый рукав.

— Мне сказали, вы здесь.

Айша попросила подождать, сама прочла новую строку: «Бет Харроу: из отеля я ушла сама». Проверила подпись и дату объяснения. Редактор уже разговаривал с другим сотрудником. Она не стала требовать, чтобы он ещё раз согласился при ней.

У свободного стола нашёлся один стул. Айша предложила его Мари-Анж, а сама села на край соседнего.

— Паспорт у неё, — сказала медсестра. — Она просила уточнить: в конверте не было билета. Вы не написали, что ей всё вернули?

— Только паспорт.

Мари-Анж кивнула. Но сумку с плеча не сняла.

Айша придвинула к себе чистый лист.

— Что ещё?

— Не про Бет.

Через стол прошла тень человека, вставшего у окна. Мари-Анж подождала, пока он уйдёт.

— Про Жан-Клода. Я уже дала объяснение инспектору. О муже.

Айша опустила ручку.

— Вы хотите, чтобы я это проверила?

— Хочу, чтобы потом не написали, будто все только удерживали. Бенуа сказал, что ударил его.

— Вам лично?

— В клинике. Когда пришёл. Сначала ночью дома говорил, что разнимал. Утром сказал — один раз, чтобы остановить.

— Вы видели само нападение?

— Нет.

Айша записала ответ рядом с предыдущей строкой. Мари-Анж смотрела на лист и, кажется, ждала, что теперь от неё потребуют больше.

— На его рубашке была чужая кровь. Он сам сказал, что чужая. Я не знаю, чья. А на лице Жан-Клода был след. Мне показалось, от кольца Бенуа.

— Показалось?

— Да. Я знаю это кольцо много лет. Но по такому следу нельзя назвать человека. Я и инспектору сказала: не могу подтвердить.

Белый рукав выскользнул из сумки. Мари-Анж заправила его обратно. Пальцы у неё дрожали совсем немного; Айша отвела взгляд от рук к лицу.

— Сначала я поговорю с Жан-Клодом, когда ему разрешат, и с теми, кто был там. Потом с вашим мужем. От вашего имени нельзя будет сказать, что вы видели избиение.

— Я понимаю.

— Он узнает, откуда вопрос.

— Уже знает, что я дала объяснение.

Медсестра наконец сняла сумку и поставила на пол.

— Ноэ не должен увидеть нас на картинке. Чтобы в школе показывали пальцем.

Айша помолчала.

— Я не буду использовать сына для этой истории. Но обещать, что никто ничего ему не перескажет, не могу.

— Я не прошу обещать всё.

Фраза прозвучала устало, без раздражения. Айша спросила, как связаться с ней после смены. Записала отдельно от листа для будущего материала.

За спиной принесли новую пачку пробных страниц. Кто-то спросил, свободно ли место, где они сидели. Мари-Анж поднялась раньше, чем Айша успела ответить. Ей ещё нужно было успеть в клинику и по дороге купить то, что утром не успела взять для дома.

— Про Бет выйдет? — спросила она у двери.

— Теперь да. Мира получила её разрешение. Внутри газеты.

— Она добралась?

— И сама позвонила.

Мари-Анж поправила сумку на плече. Только теперь Айша увидела, как устало та держала её всё это время.

Айша осталась у стола. Лист с рассказом о Бенуа лежал рядом с уже исправленной полосой, и работник потянулся забрать оба. Она придержала верхний.

— Это не в печать.

Айша сложила лист и убрала в сумку.

Belle Rive. Около полудня 28 февраля, до встречи Айши с Томасом Келлером.

Мирей вышла с мокрыми руками и сначала попросила подождать.

Возле служебной двери стояли две тележки. Из одной торчала простыня; колесо второй застряло в щели между плитами. Мирей поставила ногу на нижнюю перекладину, приподняла край вместе с молодой работницей и помогла вытянуть колесо. Потом выслушала, куда собирались отвезти бельё, и велела начать с другого этажа.

— Там ещё не закончили. Всё принесёте назад.

Работница возразила. Мирей ответила на креольском, короче и громче, чем говорила с Айшей. Та не расслышала слов за гулом из помещения, но увидела, как женщина махнула рукой в сторону лестницы и покатила тележку по другому проходу.

Только после этого Мирей села. Сняла пятку с задника туфли, оставив носок внутри, и потянулась за свёртком, который ей принесла другая работница.

— Семь минут, — сказала она. — Потом этот стул нужен не мне.

Айша осталась стоять возле стены.

— Бет вчера получила паспорт.

— Она позвонила. Какой будет заголовок?

Айша назвала его.

Мирей кивнула, развернула багет и отломила кусок. У корки был примятый край: свёрток долго лежал под чем-то тяжёлым.

— Вы из-за ключей?

— Она вам уже сказала?

— Сказала, что добавила к рассказу. Я ответила: не надо пытаться вспомнить за всех.

Айша открыла запись. Прочла Бетины слова о человеке в стекле, тёмной одежде и кольце, которое могло висеть или быть в руке. Не пересказывала весь побег: Мирей была там и помнила, где остановилась женщина.

— Больше она ничего не уточнила, — закончила Айша. — Это записано вчера. В первом объяснении ключей нет.

Мирей доела кусок прежде, чем ответить.

— Такие связки были у временной охраны.

Айша быстро подняла глаза.

— Вы узнаёте комплект?

— По кольцу? У моего мужа на кольце ключи. У администратора. У вас, наверное, тоже.

— Тогда почему охрана?

— Потому что у нас люди спрашивали разрешения открыть нашу же дверь.

Она показала не вверх, к номерам, а на служебное помещение за тележками.

Когда часть людей де Вилье разместили в отеле, им понадобился доступ в несколько рабочих помещений. Мирей узнала об этом не на совещании: одна из её работниц пришла за бельём и не смогла открыть дверь. Пришлось искать того, кому передали комплект. Гости ждали полотенец, а женщина ходила от стойки к охраннику, потом обратно.

— Кто передал ключи? — спросила Айша.

— Уточните у человека, который отвечал за размещение. Мне сказали, что всё согласовано. Я потребовала, чтобы женщинам объяснили, где теперь получать доступ. Иначе виновата всегда та, кто не успела принести.

— Вы видели эту связку в ночь, когда вывели Бет?

— Я видела людей с ключами в разные дни. В тот вечер смотрела, чтобы она дошла до машины. Не пересчитывала, что у кого на поясе.

Айша дописала строку медленнее. От услышанного уже хотелось перейти к фамилии, но между кругом работников и человеком у двери оставалось слишком много места.

— Это люди де Вилье или сотрудники самого Belle Rive?

— Временная смена была от его охраны. Свои охранники тоже никуда не исчезли. И ключи нужны не только охране.

Мирей протянула обёртку.

— Будете?

Айша отказалась. Мирей завернула оставшийся багет, потом снова раскрыла: не успела поесть столько, сколько хотела. Служебная дверь ударилась об ограничитель. Вышел мужчина с коробкой, спросил про тележку и, получив ответ, ушёл, даже не посмотрев на журналистку.

— У вас есть запись, кому выдали? — спросила Айша.

— У меня есть мои просьбы не менять порядок без предупреждения. Это не журнал всех ключей отеля. Сначала спросите, кто размещал людей и кто отвечал за смену. Потом спросите тех, кто действительно приходил открывать.

— Два человека?

— По крайней мере два разных вопроса.

Мирей снова надела туфлю, но не поднялась.

— И не пишите, что охрана свободно ходила, потому что прачечная ничего не учитывала. Мы просили объяснить доступ. Нас попросили не мешать аварийной работе.

— Кто именно?

Она назвала должность. Айша уточнила день, но Мирей не помнила, случилось это до первого переноса белья или после. Айша записала обе возможные даты.

— Вы уже опрашивали моих женщин? — спросила Мирей.

— Нет.

— Тогда не начинайте с того, что они пустили чужого. Спросите, во сколько их заставили остаться и как они потом добирались домой.

Айша убрала ручку с бумаги.

— Это войдёт в проверку. Но я не добьюсь оплаты одним звонком.

— Я не просила вас звонить вместо нас. Я прошу, чтобы вы опять не получили от нас одну нужную дверь, а всё остальное выбросили.

В слове «опять» Айша услышала и собственную историю о Touni, и множество чужих визитов в этот проход. Она могла объяснить, что её статья не о трудовых спорах. Вместо этого спросила, когда можно поговорить с работницей, которая не получила ключи, не мешая ей на смене.

Мирей подумала и предложила оставить вопрос через себя; согласие работницы она обещать не могла.

— И ещё, — сказала Айша. — Полоса Налини…

— На месте.

Мирей не потянулась к сумке.

— Вы договаривались с Мирой?

— Пока только о том, что надо будет передать отдельно. Я не носила туда. Не записывайте, будто носила.

Айша отметила, что негатив по-прежнему у Мирей.

К ним подошла женщина с чашкой и осталась ждать возле стула. Мирей увидела её, свернула еду и поднялась. При первом шаге поморщилась, затем пошла ровнее.

— Господин Келлер вас ждёт? — спросила она.

— Обещал несколько минут.

— Ему столько хватит. Вам — не знаю.

Мирей ушла вслед за тележкой. На освободившийся стул тут же села другая работница, сняла обе туфли и прикрыла глаза. Айша отошла, чтобы не стоять над ней с блокнотом.

Айша обогнула тележки и ящики на пути к гостевому холлу. В блокноте теперь стояли название смены и два вопроса о выдаче ключей. Описание Бет имени пока не получило.

Глава 23

Восточный участок. Вечер 28 февраля, после проверки гостиничной видеозаписи.

Михаила снова посадили за тот же стол. Стул переставили, и теперь он видел не дверь, а серый край шкафа, на котором белела полоска от снятой наклейки.

Утром здесь спрашивали о телевизоре. Тогда у него был простой ответ: он сам смотрел запись. Теперь на столе лежала его собственная строка от тринадцатого февраля.

Дев придвинул документ, не переворачивая остальных бумаг.

— Разговор о F7. И о том, что вы записали после осмотра.

— Арун ещё не приехал?

— Едет.

Михаил положил руки на колени. Он уже успел разложить там схему, когда его позвали; теперь пустые пальцы казались бесполезными.

Питчен стоял у окна. Закрыл жалюзи на одну планку ниже, сел с торца стола и попросил назвать дату приезда на остров. Михаил ответил. Затем — кто направил, кому подчинялся на работах, какие объекты посещал.

Он перечислял медленнее, чем мог бы. По-французски названия должностей каждый раз приходилось отделять от того, что люди действительно делали. Питчену хватало первого слова; Михаилу хотелось после каждого первого слова добавить ещё три.

— Вы имели доступ к секционному пункту?

— По работе, вместе с местной бригадой.

— То есть имели.

— Допуск к работе и самостоятельный доступ в любое время — разные вещи.

Дев попросил записать фамилии тех, кто был с ним. Михаил назвал Аруна, затем двух работников. Одного помнил только по имени и сказал об этом. Питчен постучал ногтем по столу.

— Людей вы называете неуверенно, но уверены, что никто не мог прийти с вами?

— Вы этого не спрашивали.

Дев поднял глаза.

— Могли ли вы быть там вне обычного осмотра?

— Физически — наверное. Но я не был.

Последняя фраза прозвучала хуже, чем он хотел. Слишком похоже на утверждение человека, который успел обдумать разницу между возможностью и доказательством.

Питчен открыл папку.

— Вы работали с техническими смазками. Спорили с людьми подрядчика. Ваши инициалы находятся в записях погибшего аудитора. А причина отключения в вашем журнале не соответствует тому, что вы теперь объясняете.

Михаил слушал и не мог выбрать, с чего возразить. Каждая отдельная часть почти совпадала с правдой. У него действительно оставалась смазка под ногтями после работы. Начальник подрядчика действительно его раздражал. И строка была его.

— Гопал записал обозначение операции.

— Вы спрашивали его об этом?

— Не в этой записи. Я видел похожие.

— Значит, сейчас объясняете за него.

Дев повернул к себе лист.

— По сокращению ждём документы Персада. Где вы были в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое?

Михаил снова назвал аварийную работу, людей и место, откуда его забрали. Точного часа возвращения не помнил. Вызов должен был остаться у бригады, но он сам этой записи не видел.

— Я уже рассказывал.

— Теперь уточните, что можете подтвердить не только вы.

Михаил сжал пальцы под столом. Хотел напомнить, что сам помог исправить гостиничное время, но речь шла о другом. Он посмотрел на протокол.

Дев записал названные имена отдельно.

— Проверим. Теперь тринадцатое число.

Михаил взял схему. Быстро нарисовал два положения аппарата, отметил, чего ожидали бы при работе защиты. Дев остановил его, когда он перешёл к возможным отказам сигнальной цепи.

— Это вы объясняли. Вы увидели ручное положение. Кто дал команду, не установили. Почему написали иначе?

— Потому что после циклона мог отсутствовать признак автоматического действия. Нельзя по одному состоянию…

— Вы считали это наиболее вероятной причиной?

В комнате работал маленький вентилятор. При каждом повороте головы он протягивал по бумаге прохладную полосу; за ней сразу возвращалась жара.

Михаил вспомнил точные слова Аруна и то, как тот держал влажный лист двумя пальцами, чтобы не размазать чернила.

— Я не мог тогда оценить вероятность.

— Но слово выбрали.

Михаил положил карандаш.

«Вероятное ложное срабатывание». Рядом оставался вопросительный знак Аруна. Михаил тогда обещал себе вернуться к этой строке, когда получит полный журнал. За прошедшие дни много раз находилось дело срочнее.

— Ручное действие я исключить не мог.

Питчен наклонился к столу.

— И скрыл его.

— Арун рядом записал наблюдаемое положение. Его запись здесь тоже есть.

— Благодаря ему. Не вам.

Михаил кивнул. Возразить было нечем.

Дев спросил, кто предложил формулировку. Он назвал начальника подрядчика, потом остановился.

— Тот сказал «ложное срабатывание». Я добавил «вероятное». Написал я.

— Почему?

Михаил посмотрел в окно. Нижние щели жалюзи показывали лишь кусок освещённой стены. Снаружи могла стоять машина, мог ждать Арун; он не видел.

— После записи о ручном положении без команды понадобилась бы другая проверка. Начальник подрядчика говорил, что люди уйдут на другие объекты, пока мы разбираемся. Я хотел продолжить восстановление.

— И избежать спора?

Михаил чуть не заговорил о том дне: обесточенной клинике, насосах, торопившихся бригадах. Дев ждал ответа о его записи. Михаил снова прочёл вопрос.

— Да. Избежать спора тоже.

Питчен откинулся на спинку.

— Значит, вы сознательно обеспечили удобное объяснение отключения. А потом Гопал стал задавать вопросы.

— Не потом в таком смысле. Я не знал, что он будет проверять эти счета. И не отключал аппарат.

— Вы только записали причину, которая могла скрыть того, кто отключал.

Михаил уже открыл рот, чтобы отрицать, и закрыл. Он не мог гарантировать, как использовали его строку после него.

— Могла, — сказал он. — Это не означает, что я знал человека. Или вообще знал, что кто-то действовал без команды.

Дев попросил сотрудника прочесть записанное. В пересказе исчезло «не мог оценить», а осталось «счёл допустимым скрыть ручное открытие».

— Нет, — сказал Михаил. — Это не мои слова.

— Тогда скажите ваши, — ответил Дев.

Он всё-таки ответил — неуверенно, с двумя остановками и без схемы: не имел достаточного основания предпочесть автоматическую причину, выбрал формулировку, позволявшую отложить неприятный вопрос, не исправил её тогда, когда должен был.

Дев заставил записать это отдельно от вопросов о смерти.

В коридоре позвали Персада. Михаил услышал его голос, затем другой — служащего, которого тот привёз вместе с бумагами. Ему захотелось встать навстречу. Он остался сидеть.

Аруну он показывал и сокращение, и раннюю запись. Тот слышал все его оговорки.

На столе не хватало места. Михаил сложил рисунок и убрал к себе, освободив середину. Свою запись оставил перед Девом.

Арун привёз бумаги в плоской сумке. Прежде чем открыть её, попросил убрать стакан со стола.

Дев переставил стакан к себе. В нём давно не было воды, но Арун всё равно провёл ладонью по столу, проверяя, сухо ли. Потом достал несколько листов и положил сверху запись о том, откуда их получил.

— Это нужно вернуть, — сказал он. — Людям завтра работать.

Питчен подвинул ближайший лист.

— Покажите сокращение.

— Сначала смотрите всю строку.

Арун не забрал бумагу у начальника. Развернул второй экземпляр перед Девом и показал одинаковое место в записи операции. M.O. стояло после обозначения аппарата. Ниже шли время и фамилия работника. На другом листе фамилия была иной, буквы повторялись в том же положении.

Дев проверил даты. Один лист появился задолго до приезда Орлова.

— Кто писал?

Арун назвал хранителя и объяснил, какие записи удалось получить. Там, где сам не присутствовал, ссылался на документ, а не на память. Служащий у двери подтвердил, из какой пачки вынули формы, и сразу спросил, заберут ли их насовсем.

— Вернут после сверки, — ответил Дев. — Если потребуется оставить, оформим отдельно.

Тот успокоился не вполне, но перестал держать сумку обеими руками.

Михаил сидел напротив. Рисунка перед ним больше не было. Дев видел, как он следит за движением пальца Аруна, хотя содержание, вероятно, понимал раньше всех в комнате.

— Здесь manual open, — сказал Арун. — Ручное открытие. В этой позиции мы так сокращаем операцию. Имя человека записывают отдельно.

— А в тетради? — спросил Питчен.

— Надо читать с обозначением аппарата и соседними вопросами. Это та же работа. Суреш фамилии обычно писал полностью. Вы уже сравнивали другие страницы.

Дев достал сделанную утром копию разворота. Сопоставил не только буквы: над ними было F7, рядом — ссылка на дежурную запись. На другом развороте фамилии не сокращались, даже когда строка уходила к сгибу.

— Это могли быть одновременно инициалы? — спросил Питчен.

Арун снял очки.

— Две буквы могут совпадать с чем угодно. Я показываю вам, как они употреблены в этих бумагах. Чтобы прочитать здесь имя Орлова, нужно объяснить, почему имя заняло место операции.

— Он работал именно на этом объекте.

— И я работал. И бригада. От этого графа не становится списком людей.

Дев попросил приложить к сравнению сведения о происхождении образцов. Питчен посмотрел на часы. Из коридора донёсся голос человека, приехавшего по другому делу: он обещал ждать лишь до семи, теперь спрашивал, сколько ещё.

— Ваше заключение? — спросил Дев.

— В данном контексте техническое обозначение manual open. Не основание читать фамилию. Точный текст подпишу.

Михаил впервые откинулся на спинку стула. Арун это заметил. Взял его раннюю запись и положил поверх образцов.

— Но эту строку написали вы.

— Я уже объяснил.

— Хорошо. Тогда пусть объяснение останется рядом.

В его голосе не было ни торжества, ни заботы. Дев подумал, что Михаилу, возможно, легче было бы выслушать сердитую речь: после неё полагалось принять извинение, обменяться рукопожатием и закончить. Арун собирался продолжать работу с неудобной записью, как продолжал тогда.

Питчен закрыл свою папку.

— Доступ остаётся. Неправильная запись остаётся. Противоречия в объяснении тоже. Подготовьте задержание, пока не уточнили поездки.

Сотрудник за столом перестал писать.

Дев посмотрел на Михаила, затем на начальника.

— Какие основания указываем?

— Я только что перечислил.

— Поездки мы проверяем. Связи со смертью пока не установили. Инициалы из этой версии надо убрать.

— Не учите меня составлять версию.

Дев положил копию разворота перед собой. Ему хотелось сказать громче, чтобы служащий у двери тоже услышал, кто отвечает за разговор. Вместо этого он спросил:

— Есть ещё сведения о его присутствии в ночь смерти, которых у меня нет?

Питчен не ответил сразу. Потом снова открыл папку, будто искал нужный лист, но ничего не вынул.

— Есть признание, что он помог скрыть характер отключения.

— Есть объяснение о формулировке. Я его зафиксирую. Ручного отключения он не признал.

Михаил наклонился вперёд.

— Если вы собираетесь меня задержать, я хочу говорить с адвокатом.

Дев кивнул, не обещая ему, что разговор уже закончен.

Питчен некоторое время смотрел на них обоих. Потом велел получить подтверждение от бригады, проверить поездку и доложить ему до утреннего совещания.

— Господин Орлов должен быть доступен. Через поставщика тоже.

Михаил назвал, где его можно найти. Арун добавил рабочий контакт. Никто не произнёс слова «оправдан».

Когда начальник вышел, сотрудник спросил, что оставить в объяснении. Дев прочёл черновик от начала. В одном месте «допускал ручное действие» уже превратилось в «допустил ручное действие». Несколько букв делали из мысли поступок.

Он вернул лист.

— Исправьте по сказанному. Отдельно: кто предложил формулировку и кто её записал.

Михаил читал французский текст медленно, следя за каждой строкой. Где рядом использовали английское техническое выражение, остановился и сравнил. Попросил убрать оборот о том, что формулировка «могла быть понята неточно».

— Я выбрал её недостаточно обоснованно. Это моя неточность, не ошибка читавшего.

Сотрудник записал. Михаил проверил и поставил подпись. Арун подписал своё пояснение к образцам, не под объяснением коллеги.

Дев организовал копирование относящихся к делу страниц. Своё объяснение Михаил получил отдельно; для независимого хранения через кабинет Миры согласовали ещё один комплект сверенных копий. На каждой части указали источник. Оригиналы остались в своих делах, и служащий забрал только те старые формы, которые разрешили вернуть.

Связаться с Мирой удалось не сразу. Она ещё была в конторе. Дев не спрашивал, кого принимала, назвал состав материалов и договорился о получении. Передаваемый комплект закрыли, записали имя человека, который повезёт его, и дали тому адрес. Это заняло больше времени, чем весь спор о буквах.

Михаил ждал у двери. Арун подошёл к нему с сумкой.

— Завтра будете на осмотре?

— Если разрешат работать.

— Я спрашиваю, будете ли вы.

— Буду.

— Тогда принесите свои замечания к проверке. Без общей причины, пока её нет.

Михаил кивнул. Арун поправил ремень и вышел первым. Через минуту Михаил последовал за ним, оставив свой стул придвинутым к столу.

Дев сел на освободившийся стул и раскрыл объяснение Михаила. С улицы было видно, как курьер укладывает закрытый комплект в машину.

Когда Михаил добрался до Sainte-Claire, у главной двери уже погасили свет. Боковая оставалась открыта. Внутри двигали металлическую стойку, придерживая верх, чтобы она не ударилась о косяк.

Он посторонился и спросил о Клер.

— Вернулась, — ответила медсестра. — Подождите.

Сотрудница довезла стойку до поворота, освободила проход и заглянула в комнату за врачом.

Михаил сел на край скамьи. Перед дверью лежал влажный след от уборки. Он поставил ноги дальше от него и посмотрел на руки. Синеватый отпечаток ручки остался на среднем пальце, там, где он слишком сильно её сжал перед подписью.

Клер вышла с несколькими направлениями. Положила их на стойку, объяснила дежурной, что нужно передать утром. За этими бумагами и возвращалась: перед отъездом к адвокату оставила их не в той папке.

Михаил дождался, пока она закончит.

— Я ненадолго.

— Вы уже были в участке?

— Арун принёс старые формы. Сокращение подтвердили.

Клер прислонилась плечом к стене.

— А вашу запись?

Ему понравилось бы сначала услышать, что она рада. Он узнал это ожидание и попытался ответить без него.

— Объяснил письменно. Подписал, что выбрал формулировку без достаточного основания. Меня ещё будут спрашивать.

— Копия у вас?

— Моя — да. Ещё один комплект отправили Мире. Со сверкой, откуда страницы. Инспектор договорился о получении.

Она кивнула. Михаил ждал следующего вопроса, но Клер только перехватила сумку другой рукой. На запястье осталась вмятина от ремешка.

— У вас встреча закончилась?

— Закончилась.

— Вам объяснили, что делать?

— Да.

Она посмотрела в сторону приёмной. Там никого не было, но они всё равно отошли ближе к выходу. Из темноты тянуло тёплой влажной землёй; над наружной лампой бились насекомые.

— Нижний лист сохранился, — сказала Клер. — Не только моя память о времени. Он у меня.

Михаил не спросил фамилию. Утром полицейские показывали ему разные строки, но Клер говорила сейчас о своём поступке, не приглашала сопоставлять чужую рану с чужой ночью.

— Вы его показали?

— Рассказала, откуда он. Сам лист остался у меня. Я не оставила его сегодня.

Он почувствовал облегчение и сразу разозлился на себя. Её промедление делало его собственную подпись значительнее, хотя сравнивать их сейчас не имело никакого смысла.

— Отвезти вас ещё раз? — спросил он. — Или передать…

— Передавать через вас не надо.

Она ответила без резкости. Это помогло ему услышать не только отказ.

— Я понимаю, как сделать. Должна сделать сама.

— Я мог бы просто подождать.

— Вам завтра возвращаться на работу?

— Арун спросил, приду ли.

— И?

— Сказал, что приду.

— Тогда приходите.

Михаил посмотрел на полосу света у её обуви. Ему хотелось сообщить ещё что-нибудь полезное: кому позвонить, где сделать копию, какого человека лучше дождаться. Всё нужное уже обсудили без него.

— Мне не нужно ждать вашего решения, чтобы отвечать дальше?

Клер подняла голову.

— Нет. И мне вашего. Это не совместная явка.

— Я не про согласование показаний.

— Я знаю.

Снаружи проехала машина. Свет скользнул по стене, и они оба машинально подались ближе к проёму, чтобы посмотреть, не за ней ли. Машина не остановилась. В тесном проходе его рукав коснулся её руки.

Клер не отодвинулась сразу.

У Клер снова выбилась прядь у виска. Михаилу хотелось коснуться её щеки. Он стоял, опустив руки.

Она посмотрела на него, и расстояние на мгновение показалось уже пройденным. Михаил повернулся к ней. Клер вдохнула, чуть подняла подбородок, затем опустила глаза. Он остановился. Никто не позвал их из коридора, телефон не зазвонил.

— Я устала, — сказала она.

— Да.

Михаил отступил, освобождая ей путь к двери.

Клер поправила ремень сумки.

— Вы поели?

— Давно.

— Тогда хотя бы поешьте. Это я говорю не как врач.

Михаил усмехнулся.

— Как человек, который хочет, чтобы я ушёл?

— Как человек, который сам собирается уйти.

Михаил кивнул.

Дежурная вышла проверить боковую дверь и, увидев их, вернулась внутрь. Клер сказала, что машина задерживается; ей обещали подъехать после другого клиента. Михаил предложил пройти до освещённого поворота. Там водитель их увидит.

Она согласилась и сама взялась за дверную ручку. Он придержал дверь лишь после того, как она потянула её на себя.

До поворота шли молча. Михаил слышал её шаг рядом и хотел, чтобы этот короткий путь стал длиннее. Но у развилки остановился там, где договорились.

— Можно завтра позвонить? — спросил он.

— Можно. Только сначала спросите, свободна ли я.

— Спрошу.

Появились фары. Клер подняла руку, машина замедлилась. Михаил дождался, пока она сядет, и не стал ещё раз предлагать поехать с ней. Когда дверца закрылась, Клер подняла глаза через стекло. Он ответил коротким движением руки и пошёл в другую сторону.

Юсуф нашёл в столе пакет с двумя сухими кусочками хлеба и только тогда вспомнил, что сам оставил его после заката. Чай давно остыл. Он допил, убрал стакан и освободил место для Аруна.

Служащий, приехавший с инженером, сел боком, не снимая сумку с плеча. Его ждали в машине. Уже дважды заглядывали спросить, надолго ли, и он каждый раз отвечал: сейчас.

— Только по возврату, — сказал Арун. — Остальное сегодня не успеем.

Юсуф придвинул лампу. Часть её основания попала на край листа; он переставил, чтобы не прижать бумагу.

К знакомому комплекту F7-17 Арун добавил запись выдачи и сведения, которые удалось собрать о возврате. Юсуф разложил их по датам.

— Это оставалось в диспетчерской, — Арун показал первый лист. — Этот экземпляр пришёл через аварийный штаб. А второй, выданный для работы на месте, в возвращённом комплекте отсутствует.

— Выдачу подтверждаем чем?

Служащий наклонился и показал строку.

— Здесь. Не в тетради Гопала. Он потом сам по этой записи спрашивал.

Юсуф прочёл дату и обозначение. Попросил объяснить соседнее поле. Служащий ответил сразу, даже с некоторым удовольствием: его наконец спрашивали о том, что он умел, а не о том, почему у других ничего не сходится.

— Кто получил?

— Здесь указана передача смене. Это не личная расписка того, кто унёс лист последним.

— Значит, последнего держателя по этой строке не называем.

Арун кивнул.

Они перешли к возвратам. На двух местах стояли подписи, ещё одно было заполнено позже другим почерком. К нужному экземпляру надёжной отметки не нашлось. Юсуф проверил, продолжались ли записи дальше, и попросил показать, где кончалась смена. Книга была на месте. Страницы шли подряд.

— Может быть, в другой пачке, — сказал служащий.

— В какой?

— Там после шторма всё приносили. Я не могу помнить каждую.

— И не прошу. Какие ещё не посмотрели?

Арун назвал две рабочие точки, откуда не получили полного ответа. Юсуф записал их в сегодняшнюю сверку. К одной люди вернулись только вечером; дозвониться туда пока не удалось.

Служащий потянул к себе книгу.

— Но я помню, приносили пачку после этого. Утром. Можно восстановить возврат по тому, что сдали вместе.

Он взял ручку.

Юсуф положил палец на чистый лист рядом.

— Вот здесь напишите, что помните. Сегодняшней датой.

— Я же не сегодня принял.

— Вы сегодня вспомнили.

Служащий поднял на него глаза.

— Тогда получится, что я не записал вовремя.

В коридоре хлопнула дверь. Арун обернулся на звук, но не вмешался.

— Может получиться, — сказал Юсуф. — Если вы действительно приняли именно этот лист. Пока вы говорите о пачке.

— Всё равно крайним буду я.

Он положил ручку и отодвинул от себя лист.

Юсуф почувствовал, как хочется пообещать ему, что ничего не будет. Человек уже задержался после работы, его ждали, а завтра кто-нибудь спросит, почему простая запись возврата превратилась в объяснение для следователя. С такого обещания разговор пошёл бы легче.

— За дисциплинарную проверку я не отвечу, — сказал он. — Но не запишу, что вы потеряли документ, если мы этого не установили.

— А если он сам забрал? Гопал. Он брал бумаги, потом требовал, чтобы мы нашли.

Арун поднял голову.

— Вы видели, что он взял второй экземпляр?

— Он приходил за ним.

— Это мы знаем.

— И всё время спрашивал так, будто я прятал от него.

У служащего выступил пот над губой. Он вытер его тыльной стороной ладони и добавил уже тише:

— Извините. Я не хотел про мёртвого.

— Про живого вы бы сказали то же? — спросил Юсуф.

Тот подумал.

— Да.

— Тогда расскажите, что он просил. Не что мог унести.

Суреш требовал номерной лист, возвращался к вопросу, не удовлетворялся ответом «всё сдано». Служащий отправил его к другому держателю. Самого листа в руках аудитора не видел. Когда Юсуф прочёл записанное вслух, рассказ оказался и неприятным, и гораздо менее определённым, чем только что прозвучавшее обвинение.

Арун не стал защищать характер Суреша. Проверил лишь названную последовательность.

— Он действительно мог вернуться с тем же вопросом. Пока не получал бумагу или точный ответ.

— Вот именно, — сказал служащий с внезапным облегчением.

— Но из этого не следует, что получил.

Тот вздохнул и согласился.

Юсуф дал ему отдельный лист для воспоминания о поздней пачке. Спросил, кого он видел и в чём не уверен. В прежней строке возврата ничего не прибавилось.

Потом сверили, какие материалы копируют и где остаются оригиналы. Арун сам пересчитал возвращаемые формы. Юсуф подписал сегодняшнюю сверку, указав, на основании каких записей она сделана и каких ответов ещё нет. Служащему объяснил, что при новом воспоминании нужно связаться с участком, а не дополнять старую дату самостоятельно.

— Мне можно идти?

— Да. Спасибо, что дождались.

Тот встал сразу, но на пороге вернулся за своей ручкой. Забрал её, проверил колпачок и вышел. Во дворе коротко загудела машина.

Арун смотрел на незакрытый комплект.

— Теперь будут говорить, что бумагу украли.

— А вы что скажете?

— Что её выдали. Возврата подтвердить не могу. Остальное надо искать.

Юсуф нашёл Дева у телефона. Тот уже собирался на выезд. Выслушал результат, спросил о двух оставшихся держателях и велел продолжить утром.

— В тетради нет записи, что Гопал получил лист?

— Нет. Только что он искал этот экземпляр.

Дев кивнул и записал себе поручение.

Когда Юсуф вернулся, Арун застёгивал сумку. Юсуф забрал с подоконника пустую обёртку из-под хлеба, протёр стол и приготовил документы для дежурного. Сегодняшнее объяснение приложил к старой записи возврата.

Глава 24

Лалмати, веранда Соланж. Вторая половина дня 28 февраля — до вечернего продолжения опроса Михаила.

Соланж велела Айше переставить стул.

— Оттуда свет закрываешь.

Айша пересела. У неё на коленях лежал блокнот с ответами Томаса. Он ни разу не отказался от разговора прямо, но после каждого вопроса оставалось ощущение закрытой двери. По дороге она придумала ещё два вопроса, на которые он наверняка сумел бы ответить так же.

Соланж распарывала шов на тёмной юбке. Держала ткань близко к глазам, подцепляла нитку, вытягивала и складывала на край стола. Ветер несколько раз сносил обрезки к Айше. Та собрала их и спросила, куда выбросить.

— Пока сюда. Потом всё разом.

На веранде пахло нагретой тканью и чем-то жарившимся в глубине дома. На одном стуле лежали готовые вещи, на другом — ещё не готовые. Разница была понятна только хозяйке. Соседка подняла свёрток со второго стула и получила замечание раньше, чем успела развернуть.

— Твоё здесь. Сверху. Я же сказала, после четырёх.

— Я мимо шла.

Соланж посмотрела на её домашние туфли и ничего не ответила.

Айша дождалась паузы в работе.

— Я хотела спросить про ночную повозку. Про calèche de Лалмати. Что там было на самом деле?

Соланж подняла голову.

— Где — там?

— На старой дороге.

— Какую тебе рассказали?

Айша пересказала коротко: повозку слышат ночью, видят лошадей, а наутро кто-то узнаёт о смерти. Соланж вернулась к шву.

— Эту моя мать знала. Только лошадей у неё никто не видел. Слышали, как колёса идут, и не выходили смотреть.

— Перед чьей смертью?

— Каждый рассказывал про свою семью.

Соседка села, прижав к коленям свёрток.

— У моей тётки было после. Уже похоронили, а она слышала.

С улицы вошёл пожилой мужчина. Опёрся на край перил и спросил, можно ли взять стул из дома. Соланж махнула рукой, разрешая. Он принёс табурет и поставил так, чтобы вытянуть ногу.

— Опять повозка? — спросил он.

— Газете интересно, — ответила соседка.

Он посмотрел на Айшу без особого расположения.

— Когда ночью везли то, что днём показывать не хотели, тоже говорили про повозку. Очень удобно. Сиди дома, не суйся.

Айша придвинула ручку к странице.

— Что везли?

— Разное.

— Вы сами видели?

— Я говорю, так объясняли. Кто видел — не мне рассказывал.

Она убрала вопросительный знак, который уже собиралась превратить в название груза.

Из дома вышел молодой родственник Соланж. Принёс стакан, поставил возле швейной машины и задержался за спиной старика.

— Можно ещё проще, — сказал он. — Старая ось скрипела. Колесо било на камне. Кто-то испугался, остальные добавили.

— Ты там ходил ночью с той осью? — спросила Соланж.

— Я слышал повозки.

— И я слышала. Эту от этого не видела ни ты, ни я.

Молодой фыркнул, но стакан отодвинул дальше от ткани. Айша заметила, что Соланж даже не посмотрела, проверяя его движение: была уверена, что он знает, куда ставить воду.

Соседка развернула свой свёрток. Юбка оказалась шире, чем она ожидала. Пока они с Соланж обсуждали пояс, Айша листала собственные записи. В одном из ранних рассказов о Touni упоминалась эта же повозка. Тогда старое название показалось ей просто ещё одним способом назвать страх.

— А детям что говорили? — спросила она.

— Не ходить одной к короткой дороге, — ответила соседка. — Мне вообще не рассказывали, кто сидит. Сказали: услышишь колёса — возвращайся. Я возвращалась ещё до колёс.

— Значит, чтобы дети не бродили ночью, — сказал молодой.

— Значит, я была маленькая. Ты сейчас дальше меня расскажешь?

Он улыбнулся и отошёл к перилам.

Пожилой мужчина вспомнил другую версию: две женщины в белом, лошади тоже белые. Айша спросила, кто видел. Он назвал человека, умершего много лет назад, затем поправился: тот рассказывал со слов брата. Соланж сказала, что слышала эту историю с одной женщиной и без лошадей. Они поспорили о том, где стоял прежний дом рассказчика.

О повозке продолжали спорить. Дорогу, напротив, показывали всё точнее: за поворот, к старому проходу, которым теперь ходили к остановке. Соланж назвала место прежнего столба, и здесь все согласились.

Айша начертила на чистой странице поворот.

— Эти рассказы могли удерживать людей там, где им запрещали ходить через землю хозяйства?

Старик посмотрел на неё внимательнее.

— Запрещали и без рассказов.

— Но тогда повозкой удобно было пугать.

— Кому?

— Охране. Хозяевам.

Он пожал плечами.

Соланж положила юбку на колени.

— Ты уже знаешь, кто её придумал?

— Я спрашиваю.

— Нет, ты спрашиваешь, можно ли нам согласиться.

Айша почувствовала злость, несоразмерную замечанию. После нескольких часов чужих уклонений ей наконец предложили объяснение, которое могло что-то соединить, и теперь опять требовали оставить пустое место.

— Я не собираюсь писать, что вы верите в лошадей из могилы.

— А я не собираюсь говорить, что моя мать работала на хозяина, когда велела мне не выходить. Она боялась. Чего — сама у неё спросить уже не можешь.

Соланж вывернула ткань и проверила шов пальцами. Айша некоторое время смотрела на нарисованный поворот. Потом подписала возле первой истории: «рассказ матери». Возле другой — «объяснение, слышанное позже». У мужчины спросила, как именно он называл дорогу в молодости.

Мужчина оживился. Показал, где поворачивала машина с людьми и где ждали после работы. Объяснил, почему после дождя тележка не проходила по короткому пути. Айша дополнила рисунок.

Соседка поднялась.

— Я не успею вернуться засветло, если вы ещё один шов найдёте.

— Шов готов, — сказала Соланж. — Ты всё это время держишь свою вещь.

Та рассмеялась, затянула узел на свёртке и повернулась к Айше.

— Мы можем показать поворот. Только я далеко не пойду.

Старик опёрся ладонями на табурет, осторожно встал. Молодой предложил сходить вместо него, но услышал: «Ты покажешь нынешнюю. Я хочу сказать, где была старая».

Айша закрыла страницу с пятью рассказами. Для дороги оставила другую. На обороте записала место и вопрос для архива: сохранились ли старые заявления о ночном беспокойстве после штормов. Рассказ матери Соланж она в этот список не включила — никто не говорил, что мать обращалась в полицию. Проверять предстояло совсем другой источник. Соланж собрала нитки, смахнула их со стола в ладонь и попросила по возвращении не ставить стул снова перед светом.

У калитки соседка остановилась поправить туфлю. Ремешок натирал, и она подложила под него угол платка. Молодой уже успел дойти до поворота. Старик шёл последним, сердясь всякий раз, когда тот оборачивался.

Айша замедлилась рядом с ним. В редакции она обычно рассчитывала путь по человеку, который торопится. Сейчас между домом Соланж и первым поворотом уместились остановка в тени, разговор с проезжавшим знакомым и поиски места, где можно перейти канаву не одним большим шагом.

— Вот отсюда раньше сворачивали, — сказал мужчина.

Айша увидела проход, по которому вполне можно было пройти и сейчас. Он огибал край земли, уходил между невысокой стеной и тростником и выходил к дороге с другой стороны. Местами под ногами лежали обломанные листья, подсохшие после шторма. У стены валялся старый кусок металлической сетки. Молодой перешагнул через него, потом вернулся и отодвинул с середины прохода.

— Не трогай руками, — сказала соседка. — Торчит.

Он толкнул ногой ещё немного и пошёл дальше.

С дальнего края было видно место, где люди ждали подвозку. По большой дороге пришлось бы вернуться, обогнуть землю хозяйства и снова спуститься к тому же месту. Айша посмотрела на тень у своих ног. Обход, который на карте помещался в одно движение карандаша, для человека рядом с ней был бы ещё одной частью дня.

— После работы мы здесь ходили, — сказал старик. — Но не всегда.

— Охрана не пускала?

— Поздно придёшь — объясняйся. Ты с работы, а тебя спрашивают, что тебе надо на этой дороге. Дом вон там. Всё равно спрашивают.

Он указал не на нынешний дом, а дальше. Потом поправил направление, обходя воспоминанием здания, которых прежде не было.

— Вас останавливали лично?

— Меня. Брата. Других. Кто шёл, того и спрашивали.

— Во сколько закрывали?

Мужчина посмотрел на неё с усталым недоумением.

— Вы время в газету поставите? Был сторож, который пускал. Был другой, с которым лучше обойти. Когда перед этим что-нибудь украли, ко всем цеплялись. Не всё по часам.

Айша зачеркнула начатый вопрос. За забором проехала рабочая машина. Разговор пришлось остановить, пока двигатель не удалился.

— И люди считали, что тут повозка? — спросила она.

— Люди по-разному считали. Я про дорогу говорю.

Соседка села на низкую часть стены и развязала свёрток, чтобы подложить ткань под локоть. Сразу передумала: юбка только что была выстирана.

— Мой отец уже не работал в хозяйстве, а всё равно говорил patron, — сказала она. — Встречал того господина у магазина и так называл.

Молодой повторил слово с низким поклоном.

Старик резко повернул голову.

— Ты перед кем кланяешься?

— Ни перед кем. В этом и дело.

— Тогда не изображай человека, который тебе ничего не сделал.

— Я не про него. Зачем называть хозяином того, у кого больше не работаешь?

Соседка сняла туфлю. Платок сбился комком.

— Потому что у него ещё работал брат. И можно было попросить машину, когда мать не могла дойти. И привык. Не знаю, какой ответ тебе больше нравится.

— А им нравилось, — сказал молодой. — Чтобы и через десять лет всё так же.

Старик хотел ответить, но отвлёкся на человека, идущего навстречу с пустыми ящиками. Все отступили к стене, давая ему пройти. Молодой первым придержал качнувшийся верхний ящик. Тот поблагодарил, и обычное короткое действие на несколько секунд прервало спор.

— Ты можешь не говорить patron, — сказал старик, когда проход снова освободился. — Я тебе не велю. Только не показывай задним числом, какой ты смелый вместо её отца.

Айша смотрела на начало записанной фразы. У неё самой уже получалось красивое противопоставление: люди получили независимость, но продолжали говорить как прежде. Оно не вмещало ни работавшего брата, ни больную мать, ни возможности перестать говорить и всё-таки сказать по привычке.

Она не закончила фразу.

— А когда перестали спрашивать разрешения здесь? — спросила вместо этого.

Мужчина указал на место, где от старых ворот осталась опора.

— Мы ходили жаловаться. Не один раз. Просили оставить проход людям, которые живут с этой стороны. Сначала нам сказали ждать, потом опять ждать. Одна женщина привела сразу детей, которых водила в обход. После этого ещё ходили.

— Добились?

— Стали пропускать. А потом и спрашивать перестали. Не знаю, что там подписали. Я не видел.

Молодой посмотрел на опору.

— Вы же говорили, лучше было не спорить.

— Каждый вечер со сторожем — лучше не спорить. Со сторожем ты дорогу себе не получишь.

Соседка встала, опираясь на стену, и сказала, что дальше не пойдёт. Айша тоже остановилась. Уже понимала, где проходит короткий путь. Ради следующего вопроса вести людей ещё под солнцем не требовалось.

— А чья эта земля теперь?

Старик назвал фамилию, произнёс её так уверенно, что Айша потянулась подписать набросок. Соседка тут же возразила: после смерти старшего всё поделили. Молодой сказал, что участок сдавали, а пользовался им вообще другой человек.

— Кто владелец по документам? — уточнила Айша.

На этот раз никто не ответил сразу.

— Это надо спрашивать, — сказал старик. — Мы называем, как привыкли.

Айша записала фамилию со знаком вопроса. На схеме провела короткую линию дороги, отметила опору ворот и машинально повторила услышанное имя возле участка.

На обратном пути молодой снова ушёл вперёд, но у канавы остановился. Не предложил руку и не стал торопить. Подождал, пока старший выберет, где шагнуть, потом пошёл рядом с ним.

— Я всё равно так никого не назову, — сказал он.

— Не называй.

Старик ответил без раздражения, занят был неровной землёй под ногами.

У дома Соланж соседка забрала у Айши свёрток, который та несла последние несколько минут. Спросила, будет ли её отец в газете. Айша обещала не называть его без отдельного разговора и прочла то, что действительно записала о дороге.

Соседка исправила одну деталь: машину просили для матери, не для отца. Айша поправила. Остальное женщина выслушала молча.

Когда они вошли во двор, тень уже закрыла место, где раньше стоял стул журналистки. Соланж вынесла ей другой. Айша раскрыла набросок и стёрла фамилию, всё-таки успевшую попасть возле края участка. Название прохода оставила: в нём собеседники не расходились.

На столе не хватало места для карты. Соланж убрала швейную машину к стене, но готовую юбку переносить отказалась.

— Это заберут. Я потом буду искать.

Айша сложила большой лист вдвое. На нём были дороги, несколько названий и линия, которую она прежде перенесла со схемы, показанной одним из владельцев. Тот называл её будущей дорогой. Откуда получил сам рисунок, ещё предстояло выяснить. Айша подписала это возле края, чтобы после разговора с соседями не начать считать схему надёжнее, чем она была.

Лампу принесли из дома. Молодой родственник поставил её на угол листа, затем передвинул, когда Соланж показала на горячее основание. Соседка осталась на краю веранды. Её позвали из соседнего двора; она ответила, что сейчас придёт, и не поднялась.

Айша достала свои записи, переложив лист с именами и телефонами под блокнот. На виду оставила только места и короткие описания.

— Тут тоже было, — сказала соседка, показывая на поворот возле магазина.

— Что именно?

— Про женщину, к которой стучали. Мне там рассказали.

Айша нашла нужную страницу. В её ранней записи поворот тоже стоял первым, сразу после имени собеседника. Она почти поставила отметку у магазина, прежде чем дошла до следующей строки: сам дом находился в другом месте.

— Здесь вам рассказали. А женщина жила не здесь?

Соседка наклонилась посмотреть.

— Конечно. Я же говорила, оттуда муж её приходил.

Айша перенесла отметку. Рядом с ней на карте уже была другая — сообщение, записанное от человека у остановки. Имя женщины и описание разбитого окна совпали. Два источника пересказывали один рассказ.

Молодой засмеялся.

— Вот так их и стало столько.

— Одного окна от этого не стало меньше, — сказала соседка.

Айша зачеркнула только повтор. Первый рассказ оставила.

Дом Сариты находился в стороне от проведённой линии. Она несколько раз проверила поворот и название улицы, хотя знала, где магазин. Потом так же отдельно отметила дома, откуда Кави забирал вещи. Не складывалось. Ни время, ни выбор домов не давали причины тащить их к предполагаемой дороге.

Соланж заглянула через плечо.

— А Сариту теперь куда?

— Никуда. Она на своём месте.

— Просто у тебя она отдельно.

— Потому что я проверяю землю. Не всё, что с ней случилось.

Айша осеклась. Сарита могла возразить: в первой статье её рассказу отвели совсем другую роль.

Она положила запись разговора с Саритой рядом с другими, не под карту.

Случай в Belle Rive тоже пришлось оставить отдельно. Там было реальное проникновение и страх людей, которые спали за стеной. Ни три удара, ни масляный след не показывали, что номер стоял на чьём-то земельном пути. На фотографии, за которую Налини успела поссориться с охраной, всё ещё нельзя было прочесть документ.

Айша перевернула страницу. Два заявления оставались ближе к отмеченным землям не из-за одинакового числа, а из-за того, чего от людей требовали.

В одном доме после стука велели уехать. Потом разбили окно. У другого места, прибрежного склада, разорвали бумаги, связанные с землёй, и оставили на стене три масляных отпечатка. Когда Айша впервые свела это в одну строку, написала «три знака». Под такой строкой уже легко было забыть, что один человек слышал, а другой увидел утром.

Она исправила: «стук» на одном листе, «следы на стене» на другом.

— Там тоже стучали, — сказал молодой.

— Кто вам сказал?

— Все говорили про три раза.

Айша пододвинула к нему только описание без имени заявителя.

— Здесь не про звук.

Он прочёл, пожал плечами.

— Может, не услышали.

— Может. Но рассказа об этом у меня нет.

Соседка сказала, что Анил велел не пересказывать всякое услышанное ночью. Она сама была у храма, когда спрашивали, как теперь ходить к родственникам после темноты. Молодой ответил, что её же племянник после этого записался в патруль и никого не слушал.

— Он людей провожал, — сказала она.

— И проверял, кто откуда идёт.

— Не всех.

— Кого узнавал, тех не проверял.

Соланж подняла голову от ткани.

— И если вы знакомы, значит, можно идти? Мы только что другую дорогу обсуждали.

Соседка рассердилась, но уже не могла вернуться к первоначальному «провожал», не объяснив, что племянник делал ещё. Она сказала, что боялась за него и просила не брать ничего тяжёлого. Молодой в ответ вспомнил, как в церкви говорили о зле; кто-то услышал в этом разрешение выходить с оружием, а Габриэлю пришлось отдельно объяснять, что он не это имел в виду.

— Ты там был? — спросила Айша.

— Мне человек с патруля рассказал.

Она не стала записывать это как слова священника. В собственных материалах нашла похожий пересказ другого разговора: Рашид не запрещал людям молиться, но требовал сначала узнать, кого они обвиняют. Автор пересказа считал это доказательством, что имам сам верит в ночного нападающего. В записи Айши такого вывода не было. Отсутствие вывода тогда казалось недостатком материала; сейчас она была ему рада.

— Они и сами по-разному говорят, — заметила соседка.

— Да, — сказала Айша.

— А вы напишете, что надо было просто не бояться.

— Не напишу.

Соланж попросила передать ей ножницы. Айша машинально подала ручку, потом извинилась и нашла ножницы под своим блокнотом. Хозяйка забрала их, ничего не добавив к спору.

У двух отметок Айша выписала адреса заявлений и слова о требованиях уехать. Схему предстояло сверить. Фамилии владельцев она ещё не знала: на дороге говорили только о пользовании землёй.

В одном рассказе свет погас раньше шума, в другом темноту заметили уже после. На карте Айша оставила время незаполненным. Переносить сюда точную отметку F7 было неоткуда.

— И всё? — спросил молодой. — Два места?

— Для этой проверки — два.

Он посмотрел на большую стопку рядом.

— А это?

— Другие случаи.

Из дома вынесли посуду. Соланж постучала пальцем по столу, требуя своё место обратно. Айша собрала листы с отдельными историями, завернула их в папку и переложила на стул. Маленькую схему оставила сверху, под блокнотом, чтобы не унесло ветром.

Дежурному в участке она позвонила с разрешения хозяйки. Назвала себя, попросила передать Деву два места и вопрос о рабочем выезде. Он уже должен был проверять машину из тетради. Она сказала, где будет ждать, и не просила прислать сюда людей для большого опроса.

— Только не до утра, — предупредила Соланж, когда Айша положила трубку.

Та убрала с середины стола последние бумаги. На освободившееся место поставили миску. Соседка взяла её обеими руками и понесла в дом, наконец вспомнив, что сама собиралась уходить.

Лалмати. Поздний вечер 28 февраля.

Фары прошли по краю веранды, осветили пустой стул и погасли. Дев оставил машину за поворотом, чтобы не перекрыть въезд соседям. Пока шёл к дому, Соланж успела вынести с веранды последнее ведро.

— Полчаса, — сказала она. — Потом я закрываю.

Дев поздоровался и посмотрел на Айшу. Та уже собрала большую папку, оставив маленький лист с двумя местами.

— Дежурный передал? — спросила она.

— Оба названия. Сначала дождался сверки Персада.

Он поставил сумку у ноги, но не вынул из неё дело. В руках держал только несколько записей.

— По буквам подтвердилось техническое значение. Старые формы есть. Это не инициалы, на которых можно строить обвинение.

— Питчен исправит то, что сказал?

— Заключение оформлено. Как он объяснит прежнее — спроси у него.

Айша посмотрела на лицо Дева. Оно было усталым и неподвижным; по нему нельзя было понять, насколько тяжело прошёл разговор с начальником.

— А запись Михаила?

— Его объяснение теперь отдельно. Он за неё отвечает.

— Второй лист?

— Выдача подтверждается. Возврат — нет. Два места ещё не дали полного ответа. Не пиши, что мы доказали кражу бумаги.

— Я не спрашивала про кражу.

Дев кивнул. Сел на стул, который она освободила, и спросил, что именно изменилось в земельной проверке.

Айша показала два места. Дом, где потребовали уехать, и прибрежный склад с разорванными бумагами. Разложила короткие записи так, чтобы между ними осталось пространство.

— Это не две одинаковые ночи, — сказала она. — У дома стучали. У склада оставили три следа на стене. Я сама сначала написала так, что можно было прочитать одно вместо другого.

Дев задержался взглядом на исправлении, потом вынул свой лист.

— По складу пришёл ответ о работах. Тот выезд, который начали проверять по записям Гопала.

Он разрешил ей переписать дату, место и сведения о машине. Остальное закрыл сложенным листом. В рабочей ведомости значился фургон, номер которого стоял в тетради Суреша. Причиной поездки были указаны аварийные работы. Ксерокопии всей ведомости у Айши не оказалось; Дев объяснил, кто сохранил оригинал и у кого полиция сверила нужную строку.

— Кто их принимал на месте?

— Это ещё уточняем. Есть человек, который видел, как машина приехала. Его опросили отдельно от тех, кто дал ведомость.

— Он запомнил номер?

— Не целиком. Машину и место, где остановилась. Полный номер не от него.

Айша подвинула свою запись ближе.

— А тот на ночном перекрытии?

— У него осталась часть номера. Новых цифр не появилось.

— Ему показывали тетрадь?

— Нет.

Она переписала источники в разные строки. Получалось менее убедительно на слух, чем короткое «тот же фургон». Но три разных человека переставали выглядеть одним свидетелем, который видел машину и днём у склада, и ночью у поля, и ещё успел заглянуть внутрь.

Соланж вышла с чашкой и поставила её возле Дева.

— Пустую оставьте на ступеньке. В дом потом не стучать.

Дев поблагодарил. Пока он пил, Айша проверила дату рабочей поездки против даты рассказа о разорванных бумагах. Между ними было место для законного приезда и для того, чего ни ведомость, ни свидетель не объясняли.

— Они могли действительно что-то чинить, — сказала она.

— Могли.

— Тогда приезд ещё не означает, что они оставили следы.

— Нет. Но машина обслуживала место, где людей запугивали из-за земли. И та же машина появилась в вопросах Гопала. Это уже не просто похожий рисунок шины.

Айша задержалась на двух названиях. К одному теперь вела подтверждённая рабочая поездка. Но удалось ли Сурешу получить второй экземпляр, они всё ещё не знали.

— Кто ездил на ней в тот день?

— Список назначенных людей запросили. Надо ещё спросить, кто действительно приехал. И что именно делали на месте.

— Кто смотрел?

— Тех, кто мог быть внутри склада, пока нет. Свидетель видел снаружи.

Айша слушала, не перебивая. Дев говорил о том, что ещё проверит, и называл конкретных людей.

— Я поговорю с людьми о земле, — сказала она. — Откуда у них схема и кто предложил уйти. Не буду начинать с названия подрядчика.

— Не показывай им номер, чтобы они его узнали.

— Я поняла.

— И не смешивай день работ с ночью, когда погиб Гопал.

Она подняла глаза.

— После гостиничного расписания ты теперь каждому это говоришь?

Дев поставил чашку.

— Сначала себе.

Дев ответил коротко. Некоторое время они уточняли, какие вопросы могут задать независимо, не пересказывая собеседникам чужие ответы. За стеной убирали посуду. Молодой родственник выключил дальнюю лампу, оставив им свет над столом.

Дев собрал листы.

— Айша. Про тот рапорт…

Она не закрыла блокнот.

— Ты уже сказал, что подписал.

— Я понимаю, что одной подписи…

— Я спрашивала не об этом. Когда ты понял, что рассказ о Фариде неверный? До своей записи или после?

Он посмотрел на стол.

— До.

Она ждала. Он уже сказал в клинике, что знал об избиении, когда подписывал. Она спросила снова, чтобы не дать ему отступить к тому, что выяснилось позже. После его ответа отступить к прежнему разговору стало ещё труднее.

— Откуда?

Дев провёл большим пальцем по застёжке сумки, не открывая её.

— Через меня проходили материалы. Я знал, что на нём были повреждения, которые не объяснялись так, как потом написали.

— Какие материалы?

Он выдохнул.

— Тогда многое передавали не сразу. Часть шла через начальство, часть…

— Я не спрашиваю, как работало всё начальство. Что видел ты?

В доме прекратили греметь тарелками. Айша слышала, как кто-то переставляет стул в дальней комнате. Она могла понизить голос, отложить вопрос до места, где никто не ходит рядом, снова дать ему тот правильный вечер, которого не было девять лет.

Дев сказал:

— Я видел достаточно, чтобы не подписывать.

— Этого достаточно, чтобы назвать свою вину. Не чтобы ответить мне.

Дев поднял голову с почти обиженным выражением. Айша узнала его и не смягчила вопрос.

Айша убрала ручку с бумаги.

— Ты можешь сегодня не отвечать. Только я не буду считать, что ты ответил.

— Я не прошу забыть.

— Тогда не говори вместо вопроса то, с чем я должна согласиться.

Дев молчал. Айша не знала, чего именно он ещё не сказал: имени, документа, разговора в коридоре, — и оставила выбор за ним.

Соланж появилась у двери.

— Всё, дети. Мне утром вставать.

Она назвала их детьми без ласки и без насмешки, так же как назвала бы двух соседей, слишком долго занимавших стол. Дев сразу поднялся. Айша собрала папку, проверила, не осталось ли листа под чашкой.

У поворота он спросил, отвезти ли её. Она назвала место, где договорилась дождаться машины в редакцию. Это было по его дороге. Согласилась доехать до этого места, не до дома.

Пока Дев открывал дверцу, Айша ещё раз заглянула в блокнот. На одной странице стояли два места и вопросы о рабочем выезде. На следующей, начатой гораздо раньше, — вопрос о Фариде. Она подчеркнула оставшееся без ответа «откуда», не заполняя пространства под ним.

— По складу мне нужны ответы завтра, — сказала она, садясь.

— Передам, что можно будет подтвердить.

Машина развернулась. Свет фар скользнул по обычному проходу, который днём показывали соседи, и ушёл дальше по дороге. Завтра они проверят эту поездку. Айша закрыла папку на странице с остальными пометками; возле них по-прежнему не было ни номера машины, ни подтверждённого маршрута.

Часть V — DAN TANPET. Глава 25

Восточный участок. Утро 1 марта.

Мужчина у стены перестал вставать, когда дверь кабинета Питчена открылась в третий раз.

В первый раз он поднялся и расправил рубашку. Во второй только отложил кепку с колен. Теперь сидел, вытянув больную ногу в проход, и смотрел на Дева так, будто именно Дев назначил ему восемь утра, а потом заставил ждать.

— Я помню, — сказал Дев.

— Хорошо бы ещё они помнили.

Телефон за столом дежурного звонил, пока трубку не сняли. С улицы доносились голоса людей у ворот. Дев провёл ладонью по лицу. После Лалмати он спал меньше четырёх часов, и влажный воротник уже снова прилип к шее.

Пока служащий искал карандаш, мужчина у стены постучал каблуком по полу. Дев повернулся.

— Мне сказали, что инспектор будет в восемь.

— Я здесь.

— Вы здесь, а я всё ещё снаружи.

Дев посмотрел на часы. Было уже почти девять. Он хотел объяснить про ночной выезд, про сводку, про то, что половина смены не спала после циклона. Объяснение заняло бы дольше, чем извинение.

— Вы правы. Я задержал приём.

Мужчина будто приготовился спорить и на секунду растерялся.

— У меня нога не вчера заболела.

— Я вижу.

— Нет, не видите. Поэтому я и пришёл.

Дев кивнул и вошёл к Питчену с чужим ожиданием ещё одной строкой, которую нельзя было убрать из утра ради более важного дела.

Служащий из делопроизводства вынес из кабинета Питчена три листа.

— Инспектор просил прочитать до подписи.

— Где приложения?

— В перечне.

Дев взял комплект. Скрепка держала только три листа, но на первом возле верхнего края осталась вмятина от прежней, более толстой пачки.

Он начал читать стоя.

Кави приписывались проникновения, которые тот признал и которые подтверждались отдельно. Бет была обозначена как найденная живой; её исчезновение не включили в перечень похищений. По нескольким сообщениям стояло «вероятное подражание». Смерть Суреша Гопала оставалась расследуемой.

Дев задержался на заключении. Первые пункты он и сам написал бы так.

Дев перевернул последний лист и вернулся к перечню приложений.

— Где техническая сверка?

Служащий посмотрел в свои бумаги.

— Инспектор снял её из комплекта до дальнейшей проверки.

— А здесь написано: «связь между техническими работами и перечисленными происшествиями не установлена».

— Так и есть?

Дев поднял глаза.

— Это не к вам.

Он вошёл к Питчену без стука. Начальник говорил по телефону, прижимая трубку плечом, и делал пометки на другой сводке. Показал Деву на стул, но тот остался стоять.

— Нет, я не обещаю второй патруль, — говорил Питчен. — У меня его нет. Один до вечера. Да. Передайте старосте сами.

Он положил трубку.

— Что?

Дев положил рапорт перед ним.

— Верните приложение.

— Мы уже обсуждали, что оно не закончено.

— Поэтому оно и приложение к промежуточному рапорту.

Питчен снял очки и протёр переносицу.

— Дев, у ворот люди. В Порт-Луи хотят сводку. Половина острова рассказывает про одного человека, который умеет быть в трёх местах. Нам нужно отделить то, что закрывается, от того, что пока остаётся слухами.

— Старые формы Аруна не слух.

— И не убийца.

— Я не написал «убийца». Гостиничное время исправлено. Рабочая поездка к складу подтверждена отдельно. Обозначение M.O. оказалось техническим, а не инициалами. Всё это проверяется вместе.

— Проверяется. В рабочей папке.

Дев ткнул пальцем в заключение.

— Здесь после этой фразы совместная проверка выглядит законченной.

— Потому что связи пока нет.

— Тогда напишите «не доказана». И оставьте, что проверка продолжается.

Питчен откинулся на спинку стула.

— Ты хочешь передать наверх список всех вещей, которые мы ещё не доказали?

— Я хочу не передавать наверх, что мы доказали их отсутствие.

Питчен подвинул к нему черновик.

— Смотри на это глазами человека, которому завтра надо поставить двоих констеблей между четырьмя деревнями. Я не могу отправлять каждого проверять каждую стрелку твоей схемы.

— Я и не прошу.

— Просишь. Просто называешь это «не закрывать направление».

— Тогда укажите, какое направление вы закрываете из-за нехватки людей, а не потому, что связи нет.

Питчен несколько секунд молчал.

— Ты хочешь, чтобы в служебном документе было написано: полиция не проверила, потому что у неё нет людей?

— Если это причина — да.

— И потом ты сам будешь объяснять это людям у ворот?

— Если понадобится.

Питчен усмехнулся.

— Сегодня у тебя удивительно дешёвая смелость.

Дев не ответил. Вчера ночью она стоила ему разговора с Айшей. Утром, возможно, будет стоить должности. Дешёвой она не казалась.

За стеной снова зазвонил телефон. Питчен подождал, пока звонок прекратится.

— Повязка Даржана, — сказал он. — В твоей версии опять стоит рядом с гостиницей. Убери. Клиника дала время после завтрака.

— Девять десять.

— Именно. А строку про хоккей можешь вообще вычеркнуть. После исправления Келлера она ничего не держит.

Дев смотрел на него. Эти материалы Питчен видел вчера. Ничего нового в его знании не было. И всё же начальник сам выбирал из них те, которые разъединяли линии, и не хотел сохранять те, которые заставляли продолжать проверку.

— Контакт Найкена с Mare d’Or тоже убран.

— Служебный контакт во время восстановления после циклона. Что ты хочешь написать? Что начальник штаба разговаривал с подрядчиком, который работал на востоке? Конечно разговаривал.

— Я хочу написать, что содержание и последствия контакта проверяются.

— На каком основании?

— На том, что один и тот же подрядный круг появляется у гостиничного ремонта, F7 и рабочей поездки к месту земельного давления.

— «Круг» — хорошее слово, когда нет человека, времени и приказа.

— Поэтому я не пишу про приказ.

Питчен взял карандаш.

— Людям сейчас нужно знать, что Кави не ходит по их дворам. Что Бет жива. Что полиция не ищет чудовище, которое проходит через стены. Ты предлагаешь к каждому ответу приписать ещё страницу сомнений.

— Я предлагаю не закрывать проверку формулировкой.

— А я предлагаю тебе отвечать не только за чистоту глагола, но и за район.

Когда Питчен сказал «район», Дев посмотрел в окно. За воротами спорили не призраки из сводки. Две женщины держали пластиковые канистры, мужчина в рабочей куртке показывал кому-то сломанный фонарь. Один констебль пытался одновременно отвечать им и не пропустить машину во двор.

Питчен был прав в одном: любой лишний час проверки имел цену. Дев слишком долго пользовался этой правдой как универсальным оправданием. Теперь ему приходилось различать два вопроса — что можно отложить и что после этого нельзя объявить отсутствующим.

Дев сел. Взял карандаш у Питчена и на полях написал: «Технические совпадения требуют отдельной проверки; см. приложение». Ниже поставил номер приложения, который уже стоял в предыдущем проекте.

Питчен прочитал.

— Нет.

— Что именно?

— Этой строки не будет в экземпляре, который уйдёт сегодня.

— Тогда я не подпишу этот экземпляр.

Питчен посмотрел на него без удивления.

— Ты задержишь сводку из-за приложения, где нет доказанного вывода?

— Нет. Вы можете отправить её без моей подписи. Я не буду подписывать вывод, который шире фактов.

— Очень вовремя ты это научился.

Фраза попала точно туда, куда была направлена. Дев почувствовал это раньше, чем успел решить, отвечать ли.

— Да, — сказал он.

Питчен отвёл взгляд первым.

Он позвал служащего. Тот вошёл с двумя чистыми листами и спросил:

— Какой вариант печатать?

— Без приложения, — сказал Питчен.

— Моё замечание зарегистрируйте с проектом, — сказал Дев.

Служащий замер между ними.

— В каком деле?

Питчен медленно надел очки.

— В рабочем. Отдельным листом. И отметьте, что инспектор Раджен отказался подписать текущую редакцию.

— С причиной?

— Пусть напишет сам.

Дев написал четыре строки. Без обвинений. Без слова «сокрытие». Указал, что техническая проверка не завершена и исключение приложения делает заключение о связи преждевременным. Поставил дату и имя.

Питчен прочитал и отодвинул лист.

— До конца смены занимаешься обычными заявлениями и согласованным осмотром Belle Rive. Никаких самостоятельных распоряжений подрядчикам.

— Хорошо.

— И если из-за твоего замечания сводка задержится, это тоже будет записано.

— Запишите.

У двери Дев вспомнил про вчерашнюю просьбу Айши.

— Запрос по старым ночным жалобам Лалмати зарегистрировали?

Питчен кивнул на папку у края стола.

— Утром. Архив смотрит индекс. Результата нет.

Дев вышел.

Мужчина с больной ногой всё ещё сидел у стены. Теперь рядом с ним стояла женщина с девочкой и держала сложенный листок, на котором дождём расплылся угол.

— Ну? — спросил мужчина.

— Заходите.

— Я уже заходил вчера.

— Тогда расскажете ещё раз только то, что изменилось со вчера.

Мужчина поднялся, опираясь ладонью о стену.

— А если ничего не изменилось?

Дев открыл дверь комнаты для заявлений.

— Тогда начнём с этого.

Мужчина прошёл в комнату, опираясь о дверной косяк. Дев сел напротив и достал чистый лист.

Лалмати. Позднее утро 1 марта.

Нижняя дверца не открывалась из-за коробки.

Дев толкнул её носком, коробка упёрлась в ножку кровати. Пришлось поставить на пол папку, которую он приехал забрать, и отодвинуть коробку обеими руками.

Рубашка липла к спине. Он снял её, бросил на спинку стула и несколько секунд стоял перед шкафом, пытаясь вспомнить, зачем открыл именно эту дверцу. Потом увидел край старой синей папки.

Он мог взять её вчера. Мог неделю назад. Мог девять лет назад не класть сюда вообще.

Дев достал коробку на кровать.

Под квитанциями, конвертом с фотографиями и двумя старыми письмами лежала синяя папка. Дев открыл её на знакомом листе.

Лист был сложен вчетверо. Старый сгиб побелел и почти протёр бумагу у края.

Дев развернул копию заключения Фарида. Здесь повреждения описывались иначе, чем в бумаге с его подписью. Он перечитал строчку, которую помнил все эти годы.

Он сел за стол.

На чистом листе написал дату. Потом: «В период моей службы…»

Остановился.

Ниже написал: «Материалы поступали через…»

Перечитал обе строки и отложил ручку.

Айша вчера не спрашивала, как была устроена служба. Она спросила: «Что видел ты?»

Вчера на веранде Соланж он мог сказать: «У меня сохранилась копия». Айша слушала, а он опять говорил об устройстве службы.

Дев перечеркнул начало.

Взял большой конверт. Лист вошёл без нового сгиба. На конверте он написал только имя Айши и дату. Не «лично». Не «если спросит». Не объяснение, почему девять лет бумага лежала у него.

Когда он потянулся за папкой, из-под неё выскользнула кассета.

Прозрачный пластик помутнел у одного края. На белой наклейке был почерк Айши — быстрый, с длинным хвостом у последней цифры.

«Октябрь 1987».

Дев не сразу понял, что именно его остановило.

Он взял кассету за края.

В памяти была мокрая дорога. Рука Айши на панели. Первые такты, после которых он попросил сделать громче. Свет встречной машины на стекле. Он много лет складывал это рядом с весной восемьдесят пятого — до Фарида, до рапорта, до того разговора в коридоре, после которого любое следующее решение уже приходилось объяснять самому себе.

На кассете стоял восемьдесят седьмой.

Дев перевернул её. На другой стороне ничего полезного не было.

Может быть, запись переписали позже? Или кассета была из другой поездки? Дев перевернул её, ища ещё пометки.

Но привычная связка больше не держалась сама собой.

Он положил кассету рядом с конвертом и попробовал восстановить дорогу. Дождь был настоящий. Айша сидела справа. Или это был другой дождь? Он вспомнил её браслет на запястье, потом понял, что не знает, был ли у неё тот браслет в восемьдесят пятом.

Он подошёл к окну с кассетой в руке. Во дворе сосед развешивал на верёвке рабочие брюки, ребёнок гонял пластиковое колесо палкой. Дев попытался вспомнить, где они с Айшей были в октябре восемьдесят седьмого. Получилось несколько мест сразу: набережная после дождя, дорога через поля, парковка у больницы. В каждом воспоминании музыка могла оказаться настоящей, но ни одно не соглашалось занять единственное место.

Почерк на наклейке был Айшин. Дев оставил кассету до разговора с ней.

Дев перестал.

Он надел сухую рубашку. Сложил нужные бумаги в служебную папку. Конверт с копией Фарида положил отдельно, возле ключей.

Кассету сначала хотел убрать обратно в коробку. Потом оставил на столе.

На обороте перечёркнутого листа написал: «Передать Айше копию. Без условия».

«Без условия» он перечеркнул. Айша даже не знала о документе. Что он ещё мог от неё требовать?

Он смял лист, но не выбросил. Разгладил и сунул в карман.

В соседнем доме застучала посуда. С улицы дважды посигналили, потом окликнули ребёнка. Дев посмотрел на часы: он задержался.

Он взял папку и ключи, потом вернулся к конверту. Достал небольшой лист и написал, что перед ним сохранённая копия первоначального заключения, указал год и своё имя как держателя. Записку вложил рядом с копией.

Конверт остался дома, возле личных бумаг. Дев задержался у стола, хотя давно пора было возвращаться на службу. Ему ещё нужно было позвонить Айше и сказать, что именно он собирается привезти. Он представил, как она спросит, почему не назвал документ вчера, и потянулся к служебной папке.

Кассету оставил рядом. Когда закрывал дверь, оба предмета были видны со ступеньки.

Восточный участок. Около полудня 1 марта.

Картонная коробка для макулатуры стояла под столом, уже наполовину заполненная старыми бланками.

Юсуф поставил рядом с ней ногу.

— Не туда, — сказал он дежурному.

— Я и не беру.

— Ты только что взял пачку.

— Потому что мне сказали освободить шкаф.

Дежурный увидел Дева в дверях и протянул ему лист.

— Вот. Разбирайтесь сами. Мне вечером новые дела ставить некуда.

Дев прочитал распоряжение дважды. Черновые карточки сообщений, сведения из которых перенесены в итоговые сводки, подлежали списанию после завершения переноса. Формулировка была обычной до скуки. Подпись Питчена стояла внизу.

— Когда пришло?

— Перед одиннадцатью, — сказал Юсуф.

— Кто принял?

Дежурный назвал фамилию сотрудника смены.

— Исполнение на ком?

— На комнате учёта. То есть сегодня на мне, если хотите коротко.

Дев положил приказ на стол.

— Пока не коротко.

Юсуф достал из шкафа одну карточку и позднюю сводку. На карточке свидетель говорил, что слышал женский голос перед криком, но не был уверен. В сводке осталось: «перед криком слышен женский голос».

— Вот это уже перенесено? — спросил Дев.

— Формально да.

— А сомнение?

— Нет.

Дежурный пожал плечами.

— Если хранить каждый черновик, мы утонем.

— Поэтому и нужно решить, какие относятся к незаконченной проверке, — сказал Дев.

Юсуф выложил ещё две пачки.

— Эти относятся. Я пересчитал утром. Здесь ранние карточки, здесь поздние сообщения. Записи есть только у части поздних.

— Сколько ранних записано на ленту?

— Ни одного из тех, о которых я вам говорил.

— Тогда так и пишем. Не «запись утрачена», а «не производилась».

Юсуф кивнул.

Юсуф достал ещё один лист — не карточку, а собственную таблицу, где он сводил повторы по времени. В двух строках стояли вопросительные знаки.

— Это тоже хотите сохранить? — спросил дежурный.

— Да, но отдельно, — сказал Дев. — И подпиши сверху, что это рабочее сопоставление.

— Я и так знаю, что это рабочее.

— Через месяц человек, который будет читать без тебя, не знает.

Юсуф взял карандаш и подписал. Дев заметил, что тот сделал это неохотно. Молодой сотрудник любил точность, пока она помогала его версии; теперь приходилось описывать и слабость собственного инструмента.

В одной из пачек лежали карточки, из-за которых он вчера просил разрешение продолжить проверку знакомых голосов. Дев заметил, что Юсуф не отложил их в сторону.

— Родственники тоже здесь?

Юсуф помедлил.

— Да.

— Все, которые попадают в выбранную группу?

— Все.

Дев взял чистый лист.

— Что ты хотел от меня?

Юсуф посмотрел на приказ.

— Чтобы вы написали, что я его не исполняю.

— Я не могу выдать тебе разрешение не исполнять приказ начальника.

Лицо Юсуфа стало жёстче.

— Тогда что я должен сделать? Отдать их в коробку?

— Нет. Напиши, почему считаешь материал относящимся к незавершённой проверке. Я подпишу, что ознакомился и поддерживаю сохранение. Потом отправим запрос о копировании и внешнем хранении.

— И приказ остановится?

— Я этого не сказал.

Юсуф отвёл глаза.

Дев понял, чего тот ждал: старший сотрудник должен был произнести одну фразу, после которой риск снова становился чужим. Ещё вчера Дев, возможно, произнёс бы её.

— Если будет служебный вопрос, — сказал он, — моё имя будет рядом с твоим. Больше я обещать не могу.

Дежурный постучал пальцами по краю стола.

— А место мне кто обещает?

Юсуф почти улыбнулся.

— Половину освобожу.

Оригинальные карточки перевязали отдельно от копий. К поздним магнитофонным записям составили список соответствующих сообщений. На таблице Юсуфа поставили пометку: рабочее сопоставление.

Дев перевязал одну пачку грубой бечёвкой и написал на верхнем листе количество карточек.

— Проверишь ещё раз.

— Уже два раза проверил.

— Тогда третий будет быстрее.

Юсуф пересчитал.

Количество совпало.

Дев написал своё возражение. Указал, что перенос в сводку не сохраняет все первоначальные формулировки и что материалы используются в продолжающейся проверке происхождения части сообщений. Ни слова о преступном приказе. Ни слова о том, что Питчен хочет уничтожить доказательства. Пока у них был приказ о списании и конкретная причина ему возражать.

Когда Дев закончил возражение, Юсуф прочитал его дважды.

— Вы написали «сохранение до завершения проверки». А если они скажут, что проверка завершена сегодня?

— Тогда придётся спорить уже об этом.

— То есть никакой волшебной строки нет?

— Нет.

Юсуф усмехнулся без радости.

— Я почему-то думал, что у старших она есть.

— У старших обычно просто больше строк, которыми они умеют прикрывать отсутствие волшебной.

— Мира? — спросил Юсуф.

— Свяжемся через установленный маршрут. Сначала перечень. Никаких оригиналов в аптеку и никаких домашних тайников.

— Я не собирался.

— Хорошо.

Дежурный вытащил из шкафа пустую полку.

— Вот это можно убрать?

Юсуф проверил папку.

— Можно.

Он освободил край стола, сложил ненужные бланки в картонную коробку и только после этого убрал пересчитанные пачки обратно в шкаф. Запер.

— Ключ у кого после двух?

Дежурный назвал сменщика.

Юсуф записал имя и время.

Дев посмотрел на часы. В Belle Rive их уже ждали.

— Я уезжаю в отель. Ты остаёшься с телефонной группой.

— Если придёт повторный приказ?

— Запиши время, от кого и что именно требуют. Позвони мне. И Мире.

— А если не успею?

Дев посмотрел на коробку под столом.

— Тогда хотя бы никто потом не должен гадать, сколько здесь было и кто видел последним.

Юсуф положил ладонь на дверцу шкафа, проверяя замок.

Дежурный уже двигал на освободившееся место новые папки.

Дев убрал в сумку служебную папку. Дежурный попросил его отойти от стола, чтобы поставить принесённые дела. Юсуф задержал дверь шкафа, пока они освобождали проход.

— В два часа пересчёт повторю со сменщиком, — сказал Юсуф.

— Запиши оба имени.

Дев вышел.

Юсуф ещё раз дёрнул запертую дверцу. Дежурный положил приказ поверх новых папок.

Глава 26

Belle Rive. День 1 марта.

Тележка с мокрым бельём не помещалась между Айшей и стеной.

— Мадам.

Айша прижала блокнот к груди и отступила в дверной проём. Работница провезла тележку, зацепив колесом порог, выругалась себе под нос и исчезла между рядами простыней.

— Вот поэтому я сказала: после двух, — произнесла Мирей.

Она стояла у стола и разбирала спор между двумя женщинами о том, какие полотенца уже можно отправлять наверх. Дев и Айша ждали. Динеш Сиборун то смотрел на часы, то делал вид, что не смотрит.

Только закончив с полотенцами, Мирей повернулась к ним.

— До галереи покажу. Дальше идёт технический человек. Никого из моих девочек на край не поведёте.

— Не поведём, — сказал Дев.

— И запишите ещё раз про смену после циклона. За те часы людям до сих пор отвечают «потом».

Дев открыл записную книжку.

— Кому адресовать вопрос?

Мирей назвала должность в администрации отеля.

— Я не обещаю, что полиция решит оплату, — сказал он.

— Я и не просила решать. Я прошу, чтобы потом никто не сказал, что мы сами тут бегали по крышам бесплатно и по ночам.

Айша записала фразу почти дословно, потом зачеркнула. Для статьи она звучала слишком хорошо, а Мирей сейчас говорила не для статьи.

У входа в прачечную Мирей задержала Дева ещё на минуту.

— В прошлый раз вы спрашивали людей после смены. Потом начальство спросило, почему они задержались. Сегодня такого не будет.

— Сколько времени у нас есть?

— Сколько нужно, если вы не мешаете работе. Это не одно и то же.

Дев записал имя работницы, которая согласилась показать часть маршрута, и время, когда она должна была вернуться к своим обязанностям. Айша заметила, что Мирей следит не за полицейским блокнотом, а за лицом самой женщины. Та кивнула только после прямого вопроса.

— Покажу до лестницы. На крышу не пойду.

— Не надо, — сказал Дев.

Динеш развернул старый план на краю стола.

— После Hollanda здесь кое-что закрывали временно. Потом открывали. Не всё попадало в журнал в тот же день.

— Что именно? — спросила Айша.

Он показал перегородку у служебной лестницы и место, где план расходился с нынешней стеной.

— Вот это на бумаге выглядит глухим. Сейчас там проход к обслуживанию.

— Сейчас или тогда?

— Поэтому и идём смотреть.

На первой площадке Динеш остановился возле старой двери, закрашенной тем же цветом, что стена.

— Этой на плане нет, — сказала Айша.

— Есть. Просто раньше она открывалась в другое помещение.

Он показал на бумаге тонкую линию, которую Айша вчера приняла за часть стены.

— После циклона сняли перегородку. Пока шли работы, люди ходили коротким путём.

— Кто решил?

— Не знаю. Возможно, хозяйственная служба. Возможно, подрядчик предложил. Я могу узнать, но сейчас не стану выбирать фамилию для вашего блокнота.

Айша закрыла ручку колпачком.

— Хорошо.

Они поднялись по лестнице. На площадке пахло влажным бетоном и моющим средством. В одном месте лампы горели, дальше начинался тёмный участок.

Технический сотрудник включил фонарь.

— Здесь света нет с утра. Внизу есть.

Айша увидела через решётку яркий прямоугольник прачечной. Кто-то двигался там между столами, но лица сверху не различались.

Дальше проход сузился настолько, что им пришлось идти по одному. Внизу хлопнула дверца сушильной машины, сверху отозвалось глухим ударом. Айша остановилась.

— Вот это тоже слышно как сверху.

Технический сотрудник кивнул.

— Здесь пустоты между стенами. После ремонта часть закрыли листами, но звук гуляет.

— В ночь нападения так же было?

— Конструкция была примерно такая. Про конкретные листы надо смотреть, когда их поставили.

Дев оставил вопрос в блокноте для следующего осмотра.

За решёткой снова мелькнула тележка. Рабочий день гостиницы не останавливался ради их реконструкции, и Айше это нравилось: любой найденный путь приходилось вписывать в место, где люди продолжали стирать, носить и спорить о сменах.

Они прошли ещё несколько метров.

Музыка появилась тихо, почти на границе слышимости.

Несколько знакомых тактов.

Айша сначала посмотрела вперёд, туда, где тёмный канал уходил за поворот. Звук казался ближе оттуда.

Дев остановился.

Он повернул голову, прислушиваясь, потом оглянулся. Айша уже видела, как он замирает при этих тактах.

— Там что-нибудь есть? — спросила она у Динеша.

— Где?

— Проигрыватель. Радио.

— В галерее? Нет.

Музыка стала громче. Айша сделала два шага к каналу.

Мирей вздохнула.

— Подождите.

Она наклонилась к открытому служебному проёму.

— Эй! На минуту выключи!

Музыка оборвалась.

Через несколько секунд снизу появилась женщина в переднике.

— Что теперь?

— Покажи им аппарат.

— Зачем?

— Потому что полиция решила, что у нас стены поют.

Женщина раздражённо махнула рукой.

Они вернулись на площадку ниже. На полке возле сложенного белья стоял небольшой кассетник. Провод был свернут рядом и никуда не подключён.

— Электричества же нет, — сказала Айша.

Работница открыла отсек сзади и показала батарейки.

— Я знаю.

— Включите, пожалуйста.

— Надолго?

— На несколько секунд.

Она нажала кнопку. Те же первые такты пошли из динамика. В галерее звук отражался от пустого канала и казался пришедшим сверху.

— Стоп.

Тишина.

— Ещё раз.

Работница нажала кнопку снова.

— Всё?

— Всё, спасибо.

— Тогда можно я работаю?

— Можно, — сказала Мирей раньше остальных.

Когда кассетник снова заиграл, работница не смотрела на Дева. Она продолжала складывать полотенца, одной рукой расправляя угол, другой нажимая на кнопку.

— Эта кассета ваша? — спросила Айша.

Женщина насторожилась.

— А что?

— Ничего. Просто спрашиваю, не гостиничная ли.

— Моя. Я принесла из дома.

Мирей сразу сказала:

— И домой она с ней уйдёт.

— Конечно, — ответил Дев.

Работница посмотрела на него внимательнее.

— Вы её не заберёте?

— Нет.

— Тогда зачем столько вопросов?

Айша показала вверх.

— Потому что там звук кажется совсем в другом месте.

Женщина пожала плечами.

— Там всё кажется в другом месте. Если кто-то сверху зовёт, иногда думаешь, что зовут из сушилки.

Это объяснение оказалось полезнее любой мистики и никому не принадлежало как улика.

Айша посмотрела на Дева. Он стоял у лестницы, положив руку на перила. Лицо уже было обычным.

Айша хотела спросить о музыке, но удержалась. Вокруг ждали работники.

— Какой участок дальше? — спросила она.

Дев посмотрел на неё, будто ожидал другого вопроса.

— Панель и выход наружу.

— Тогда идём туда.

На обратном пути Айша шла за Девом. Он несколько раз сжал и разжал правую руку.

— Ты помнишь? — едва не спросила она, но Мирей уже звала к лестнице.

— Фонарь держи ниже, — сказала она вместо этого. — Ты мне светишь прямо в глаза.

Дев молча опустил луч.

Мирей позвала технического сотрудника.

— Покажешь только то, что безопасно. Никто не лезет за край.

— Я уже говорил.

— Скажешь ещё раз, если понадобится.

Динеш свернул план. Айша пропустила тележку, которая снова появилась в проходе. Работница у полки вернулась к белью и прибавила звук на одно деление.

Они поднялись обратно.

В тёмной галерее музыка снова шла за ними через пустой канал, но теперь Айша знала, откуда она приходит. Дев не попросил выключить её.

Belle Rive. День 1 марта.

— Дальше я не иду, — сказал работник.

Он стоял перед открытым служебным выходом. За ним узкий бетонный край уходил вдоль стены отеля и исчезал за выступом. Ветер дёргал рубашку у него на спине.

Динеш нахмурился.

— Нам нужно показать, куда он ведёт.

— Я покажу отсюда. Или снизу. После дождя там скользко.

— Этого достаточно, — сказал Дев.

Айша убрала ногу с порога.

— А как мы увидим соединение с балконом?

— С другой стороны, — ответил работник. — Через номер.

Перед тем как идти в 312, Дев попросил Динеша найти человека, который видел узел до циклона. Тот развёл руками.

— Сейчас? Он сегодня в другой части острова.

— Тогда не будем делать из сегодняшнего состояния вчерашнее.

Динеш раздражённо закрыл журнал.

— Если ждать каждого, кто помнит старую стену, гостиница развалится раньше, чем вы закончите.

— Поэтому я и записываю, кто чего не помнит.

Айша посмотрела на Дева. Вчера он спорил с ней о том же самом на веранде. Сегодня требовал этой осторожности от других. Она ничего не сказала.

Дев посмотрел на Динеша.

— Номер свободен?

— До вечера. Я договорился.

Они вернулись в галерею. Съёмная панель была обычной: винты, следы многократного открывания, за ней пространство для обслуживания. Никакой тайной двери. Работник показал, где после циклона меняли защёлку и почему часть прохода некоторое время оставалась доступной чаще обычного.

— Кто мог открыть?

— Тот, у кого был доступ к обслуживанию. Или кто работал вместе с ним.

— Сколько людей?

— Я не назову по памяти.

— И не надо.

Когда они ещё раз посмотрели на схему, Айша спросила:

— А человек с ключом мог пройти один?

— Мог, — сказал работник. — Но ключ открывал только внутреннюю часть. Дальше нужны были открытые панели или инструмент.

— Значит, список ключей не равен списку людей, которые могли пройти.

— Конечно нет.

Дев зачеркнул в своей первой схеме слово «доступ» и написал рядом два: «вход» и «проход». Разница казалась мелкой, пока не представишь, как потом одна короткая строка превращается в фамилию.

Айша наклонилась к листу.

— Вот это я тоже не буду сокращать.

— Тогда читателю придётся потерпеть.

— Иногда можно заставить.

Дев попросил показать журнал и ведомость отдельно.

У двери 312 Динеш остановился и постучал, хотя номер числился свободным. Горничная внутри меняла бельё после дневной проверки.

— Десять минут, — сказала она. — Потом мне нужно закончить.

Дев спросил, можно ли пройти к балкону, не мешая ей.

— Если обувью на кровать не полезете.

Айша усмехнулась.

— Это уже можно записывать как условие доступа?

— Если хотите.

Она отодвинула тележку и продолжила работать, пока они проходили. Номер не превращался в закрытую сцену преступления только потому, что следователи наконец поняли, куда смотреть.

Через номер 312 они вышли на балкон. Здесь всё выглядело иначе. Гость видел море, ограждение, стену соседнего корпуса. Служебный край прятался за выступом и снизу казался частью фасада.

Работник остался внутри и показывал рукой.

— Оттуда можно выйти сюда. Но вот этот кусок я бы сейчас не проходил.

— В феврале проходили? — спросила Айша.

— Рабочие — да. Когда нужно было.

— До нападения или после?

Мужчина задумался.

— И до, и после были работы. Какие именно в тот день — смотрите бумаги. Я не хочу потом услышать, что сказал вам дату, которой не помню.

Дев кивнул.

Он встал туда, где, по словам Люси, человек исчез из поля зрения. С балкона верхняя часть маршрута действительно пропадала за выступом. Если смотреть из комнаты, можно было увидеть движение к краю, потом ничего.

На балконе ветер сразу забрал один лист из рук Айши. Он ударился о стекло и прилип к мокрому краю рамы. Дев поймал его раньше, чем тот улетел.

— Видишь? — сказал работник. — Поэтому там не ходят с бумагами.

Айша забрала лист.

— А ночью?

— Ночью я бы вообще не ходил.

— Но кто-то мог?

— Мог. Я говорю, что это плохая идея, а не невозможная.

Дев записал именно эту разницу. Потом попросил показать не маршрут целиком, а три видимые опорные точки: выход, выступ, место примыкания к балкону. Работник назвал их одну за другой. Там, где участок скрывался, так и осталось: не виден отсюда.

— Если человек упадёт между этими точками, мы его с балкона не увидим? — спросила Айша.

— Сразу — нет.

— А если он пройдёт?

— Тоже не увидите.

Из комнаты Люси не могла увидеть, куда вёл путь за выступом.

— Люси могла решить, что он ушёл вверх, — сказала Айша.

— Могла.

— Но отсюда не видно, куда дальше.

— Именно.

Она записала.

Динеш принёс ведомость. Ветер сразу поднял угол листа, и он прижал его ладонью.

— Замена защёлки. Временная охрана помогала с доступом, потому что часть персонала не вышла после циклона.

— Кто предъявил эту ведомость? — спросил Дев.

Динеш назвал сотрудника хозяйственной службы и показал отметку хранения.

— Оригинал у него?

— В папке ремонта.

— Эту копию я беру с указанием, откуда она.

В строке исполнителей стояла организация де Вилье. Ниже — подпись ответственного работника. Не Даржана.

Айша наклонилась к листу.

— Это тот же человек, которого вы ищете?

— Мы пока не ищем человека по этой подписи, — сказал Дев. — Мы проверяем, кто имел доступ и на каком основании.

Работник отеля открыл небольшой шкаф у служебной части. На полке лежали тряпки, банка смазки, обрезки ткани, старые перчатки.

— Это всё здесь было тогда? — спросил Дев.

— Часть. Что именно — не скажу.

Дев не позволил никому трогать вещи. Сама смазка ничего не значила: такая могла быть в десятках рабочих мест. Ткань тоже.

Возле шкафа Дев попросил Динеша никого не обвинять из-за найденной ткани.

— Я и не обвиняю.

— Ты сейчас сказал «это форма охраны».

— Похожа на ткань формы.

— Вот так и оставим.

Работник подхватил:

— И смазка здесь не одна такая. В мастерской ещё две банки.

Дев попросил показать их позже, чтобы не создавать уникальность там, где её нет. Динеш посмотрел на него устало.

— Вы умеете превращать находку в ничто.

— Если она ничем не отличается от соседней банки, лучше узнать это сегодня.

Айша впервые за осмотр улыбнулась.

— Очень плохой заголовок для газеты.

— Отличный для дела, — сказал Дев.

— Если понадобится сравнение, оформим отдельно, — сказал он.

Динеш раздражённо посмотрел на шкаф.

— Вы теперь закроете нам весь проход?

— Я не могу закрыть вам работу по своему желанию. Нужно сохранить то, что осмотрели, и сделать участок безопасным. Давайте определим, что можно не менять до повторного осмотра.

— А бельё завтра как пойдёт?

— Не по карнизу же.

— Нет. Но через эту галерею.

Они вернулись внутрь и прошли маршрут ещё раз, не выходя на опасный участок. Галерея. Панель. Служебный выход. Видимый с обеих сторон карниз. Балкон.

Дев зарисовал схему и попросил работника поправить её там, где тот мог отвечать собственным наблюдением.

— Вот здесь вы нарисовали слишком прямо, — сказал мужчина. — Там выступ.

Дев исправил.

— Теперь?

— Теперь похоже.

— Это можно пройти человеку?

— Можно.

— Без специального оборудования?

— Если умеет и не боится. Но я бы после дождя не шёл.

— В ночь нападения было мокро?

— Не помню состояние именно в тот час.

Дев оставил вопрос открытым.

Айша смотрела на схему.

— Значит, невозможного балкона больше нет.

— Никогда не было невозможного балкона. Был путь, который мы не проверили полностью.

— Для читателя разница небольшая.

— Для человека, которого ты назовёшь, большая.

Она закрыла блокнот.

— Я не буду печатать маршрут подробно. Пока.

Динеш выдохнул.

— Спасибо хотя бы за это.

Перед уходом Дев попросил Динеша подписать только то, что тот действительно предъявил: копию ведомости, место хранения оригинала и сегодняшнее состояние прохода. Динеш прочитал каждую строку.

— А то, что я сказал про людей после циклона?

— Записано как ваше объяснение. Это не часть ведомости.

— Хорошо.

Он поставил подпись и сразу спросил:

— Теперь вы верите, что мы не строили тайный коридор?

— Я и раньше не думал, что вы его строили.

— По лицам ваших людей не скажешь.

Дев не стал отвечать за чужие лица.

Они договорились, какие работы можно отложить до следующей проверки, не мешая отелю. Дев записал имя хранителя оригинальной ведомости и время получения копии.

На выходе работник снова остановился у края.

Айша подняла фотоаппарат, потом опустила.

— Я не прошу вас туда вставать.

— Хорошо.

Он первым отступил от проёма и закрыл временное ограждение.

Работник ещё раз проверил схему и подтвердил: все участки сегодня осмотрели. Дев сложил лист, оставив три слова с вопросительным знаком.

Порт-Луи. Поздний день 1 марта.

До прихода Люси Мира убрала со стола две чужие папки и оставила только блокнот для описи.

— Здесь сегодня слишком много людей хотят сохранить слишком много правды, — сказала она. — Поэтому каждая правда будет лежать отдельно.

Налини поставила сумку у стены.

— У меня только плёнка.

— Это уже достаточно, чтобы я спросила: какая именно.

Айша наблюдала за этим почти с облегчением. Чем меньше вещей разрешалось называть просто «документами», тем труднее было кому-нибудь потом собрать из них одну удобную историю.

Пальто лежало у Люси на коленях и выглядело нелепо в тёплом кабинете.

Айша заметила это ещё у двери. Плотная дорожная ткань, подкладка, длинные рукава. Люси держала его обеими руками, будто приехала из другой погоды.

Мира закрыла дверь после Налини.

— Томас не придёт? — спросила Айша.

— Нет, — сказала Люси. — Я просила отдельно.

Дев остался у окна. Он приехал из Belle Rive вместе с Айшей, но сразу предупредил, что будет говорить только о хранении и происхождении бумаги, если Люси согласна.

— Сначала расскажите, что вы видели сами, — сказала Айша.

Люси провела пальцем по шву пальто.

— Томас вынул лист из папки до той ночи.

— Вы видели?

— Да.

— Когда?

Она назвала день и обстоятельства. Томас просматривал документы, отделил одну страницу и унёс её. Позже Люси проверила папку и убедилась, что листа нет.

Когда Люси назвала день, Айша попросила повторить его и объяснить, почему уверена.

— Потому что утром мы собирались уезжать на юг. Томас искал бумаги перед встречей. Я сидела у окна и зашивала пуговицу.

— Вы записывали дату?

— Нет.

— Тогда откуда уверенность?

Люси помолчала.

— В тот день звонила моя сестра. У неё был день рождения.

Мира подняла глаза.

— Это можно проверить независимо?

— Да.

Айша поставила возле даты маленький знак. Не галочку. Просто напоминание, что даже хорошая память должна когда-нибудь встретиться с другим источником.

— Значит, человек на балконе его не крал, — сказала Айша.

— Этот лист — нет.

— А что он делал?

— Я видела человека. Он остался у балкона, когда включился свет. Потом ушёл.

— Вы узнали его?

— Нет.

Айша записала именно это.

— Раньше вы говорили о пропавшей бумаге рядом с нападением.

— Потому что так было легче объяснить Томасу. И себе.

— Томас знал, что вы сохранили остальные страницы? — спросил Дев.

— Нет.

— Он мог заметить, что комплект стал ещё меньше?

— Мог. Я не знаю, проверял ли после.

— Вы говорили ему, что человек на балконе взял бумаги?

Люси сжала пальто на коленях.

— Я позволила ему так думать.

— Это не то же самое, что сказать.

— Для нашего брака иногда было то же самое.

Айша не записала последнюю фразу. Люси увидела это и впервые за встречу чуть расслабила пальцы.

— Запишите, — сказала она. — Только не печатайте как объяснение всего.

Айша записала: «не исправила его предположение о ночной краже». Слова были суше и честнее.

Люси расстегнула пальто. Подкладка у внутреннего шва была аккуратно распущена, потом зашита крупными стежками. Она поддела нитку ногтем и достала сложенные страницы.

— Это осталось.

Дев сделал шаг к столу, но остановился, пока Люси сама не положила бумаги перед Мирой.

— Полный комплект? — спросила Мира.

— Нет. Того листа здесь нет.

— Сколько страниц вы сохранили?

Люси назвала число.

Мира пересчитала.

Айша смотрела на подписи и отметки. Бумага долго лежала согнутой: изгиб не расправлялся даже под ладонью.

— Что это за приложение? — спросила она.

Люси на секунду вернулась к прежней профессии. Голос стал точнее.

— Условия, связанные с финансированием проекта. Дорога, обеспечение электричеством, земельные обязательства. Не основной договор, а часть условий.

— Покажите, где про электричество.

Люси показала пункт.

— А земля?

Другой пункт.

Когда Мира дошла до пункта о земле, Люси сама остановила её.

— Там есть условие, которое Томас считал формальностью.

— Какое?

— Что часть участков должна быть доступна проекту к определённому этапу. Но из этого не следует, каким способом.

— Именно, — сказала Мира.

Айша перечитала условия о дороге, электричестве и земельных обязательствах. Выписала, какие стороны отвечают за каждый пункт. Теперь их можно было спросить о конкретном соглашении.

— Кто выигрывал от выполнения срока? — спросила она.

Люси назвала не человека, а стороны соглашения.

— И это пока всё, что я могу сказать по бумаге.

— Этого достаточно.

— Здесь написано, что кто-то должен нападать на людей, которые не хотят уезжать?

Люси посмотрела на неё.

— Нет.

— Тогда я так и запишу.

Налини достала конверт с отпечатками.

— Я снимала эти страницы отдельно.

— Это не тот негатив из окна? — спросил Дев.

— Нет. Совсем другая плёнка. Здесь документ лежал перед камерой.

Она разложила несколько отпечатков. Текст читался там, где попал в кадр. Отсутствующей страницы не появилось.

Налини достала контактный лист и положила рядом с отпечатками.

— Вот порядок кадров. Чтобы потом не получилось, что я сняла страницы после того, как кто-то уже сказал, какие нужны.

Мира попросила её назвать, где лежал документ и кто был в комнате.

— Люси и я. Никого из полиции.

— Когда?

Налини назвала день.

Айша спросила:

— Можно установить проявку?

— Мастерская помечает конверты. Не всегда идеально.

— Тогда сохрани конверт тоже.

Налини посмотрела на неё.

— Я и так собиралась.

— Хорошо. Я сегодня всех учу очевидному.

— Сегодня это популярно.

— У вас есть негативы? — спросила Мира.

— Да. У меня.

— Оставьте у себя, пока не опишем передачу копий.

Айша посмотрела на Люси.

— Почему сейчас?

— Я хотела раньше.

— Вы хотели поговорить. Это не то же самое.

Люси кивнула.

— Потому что если бы я отдала это тогда, назад уже нельзя было бы сделать вид, что ничего не произошло. Томас зависел от проекта. Я зависела от Томаса. И я всё время оставляла себе возможность решить завтра.

— А теперь?

— Теперь я увидела, сколько людей решают за меня, что именно я видела.

Айша отложила вопрос о Томасе и вернулась к страницам на столе.

Дев сказал:

— Оригинал лучше передать в дело с описью.

Айша повернулась к нему.

— В какое дело? К Питчену?

— Я сказал «с описью».

— Опись не мешает человеку убрать приложение из следующего рапорта.

— А журналистская сумка мешает?

— Я не предлагаю сумку.

— Хватит, — сказала Мира.

Они замолчали.

Мира подвинула бумаги к себе.

— Сейчас Люси передаёт мне конкретные страницы. Я описываю количество, состояние и отсутствие одного листа. Отдельно готовится передача в аппарат DPP. Это не значит, что я становлюсь адвокатом всех присутствующих, и не значит, что полиция теряет доступ к материалу. Понятно?

— Да, — сказала Люси.

Дев кивнул.

Айша спросила:

— А если DPP сегодня не примет?

— Тогда страницы остаются у меня до подтверждённой передачи. Не будем считать телефонный разговор приёмом.

Мира начала опись.

Люси называла происхождение каждой страницы. Налини сверяла отпечатки. Айша получила копии только после того, как на них отметили, с чем они сверены. Отсутствующий лист везде значился отсутствующим.

После передачи Люси не сразу встала. Пальто лежало пустым на коленях.

— Если я завтра скажу, что передумала?

Мира закончила подпись.

— Вы можете передумать насчёт публичного разговора. Передача уже состоялась в том объёме, который мы сейчас описали.

Люси кивнула.

Айша подождала, пока Люси закончит читать опись.

— Я не обещаю вам, что из этого получится то, чего вы хотите, — сказала Мира.

— Я уже не знаю, чего хочу.

— Это не требуется для описи.

Когда закончили, пальто лежало на соседнем стуле.

Люси взяла его и машинально провела ладонью по подкладке. Там больше ничего не было.

— Томас узнает? — спросила Айша.

— Вероятно.

— От вас?

Люси посмотрела на неё.

— Это уже мой разговор.

— Да.

Мира передала ей экземпляр подтверждения.

Дев спросил, можно ли полиции получить разрешённую копию для текущей проверки. Мира записала запрос отдельно. Никто не уносил оригинал обратно в Belle Rive.

У двери Налини спросила Айшу, не хочет ли та забрать один лишний отпечаток.

— Нет. У меня уже есть сверенный экземпляр.

— Боишься потерять?

— Боюсь однажды забыть, какой из них откуда.

Налини убрала лишний отпечаток обратно в конверт.

У двери Люси перекинула пальто через руку.

Люси ушла.

На столе осталось несколько разных конвертов. Мира не стала складывать их в одну папку.

Восточный участок. Вечер 1 марта.

Копировальный аппарат съел правый край ведомости.

— Вот поэтому я спросил про оригинал, — сказал Арун.

Он положил очки рядом с листом и провёл ногтем по обрезанной строке.

— Здесь дата есть. Здесь организация есть. А вот это может быть номер допуска или продолжение фамилии. По такой копии я тебе не подтвержу.

Арун не сразу взял гостиничную копию. Сначала попросил Дева назвать, кто её передал.

— Динеш показал у хранителя оригинала. Я записал имя и время.

— А кто копировал?

Дев назвал сотрудника отеля.

— Хорошо. Тогда хотя бы понятно, где искать потерянный край.

Он говорил как человек, которому за последние дни слишком часто приносили бумагу без половины истории.

— Оригинал в Belle Rive. Хранитель записан.

— Тогда хорошо.

Рядом Арун разложил рабочие записи CEB, полученные независимо от гостиницы.

Дев показал подпись ответственного за замену защёлки.

— Этот человек у вас встречается?

Арун просмотрел список.

— Организация встречается. Подожди.

Он перелистнул ещё страницу.

— Вот.

Имя совпадало.

— Значит, тот же человек?

Арун посмотрел поверх очков, которых уже не было на нём.

— Ты спросил про человека или про допуск?

— Про обоих.

— Тогда по очереди. Имя и организация совпадают. Этот допуск позволял работать на объекте в составе подрядной группы. Он не давал права самому переключать оборудование.

— А если это вообще другой человек с тем же именем? — спросил служащий у двери.

Арун кивнул.

— Поэтому организация важна не меньше имени.

Он нашёл вторую запись и показал Деву сокращение подрядчика.

— Вот это уже делает совпадение сильнее. Но всё ещё не доказывает, что человек физически был там в нужный час.

Дев записал и это. После утреннего разговора с Питченом ему почти нравилось, когда кто-то мешал сделать вывод короче фактов.

— Он мог попасть к F7?

— При определённой работе — да. Мог сопровождать людей, доставку, осмотр. Но если ты сейчас напишешь «имел право переключать», я сам у тебя этот лист заберу.

Дев записал формулировку Аруна.

— Время?

— Здесь время выдачи. Не время, когда он стоял у аппарата.

— А в гостиничной ведомости?

— День работы. Час дописан позже другим почерком или мне кажется. Нужно смотреть оригинал.

На полях гостиничной копии стояла едва заметная цифра, похожая на час. Дев спросил, можно ли её прочитать.

— Можно придумать, — сказал Арун. — Прочитать — после оригинала.

— Похоже на единицу.

— А мне на семёрку. Вот и вся экспертиза.

Служащий засмеялся. Дев тоже. На секунду напряжение отпустило.

— Значит, не пишем.

— Значит, пишем, что поле требует сверки.

— Ты сегодня особенно вредный.

— Это электричество. Оно любит точность.

Дев не стал соединять строку с 00:47. Слишком легко было получить красивую цепочку, если подбирать к каждой бумаге уже известный час.

— Законная причина работать в обоих местах есть?

— Конечно может быть. После циклона подрядчики ездили куда угодно. Нужно поднять задание на конкретный выезд и спросить того, кто принимал работу.

— Запрос составишь?

— Составлю. Но утром. Сейчас половины людей нет.

Служащий у двери принял у Дева копию ведомости и записал источник.

— Это к техническим материалам?

Дев вспомнил утренний рапорт.

— Да. И отметьте связь с гостиничным осмотром. Не отдельной папкой без ссылки.

Арун усмехнулся.

— Теперь ты воюешь с папками?

— Пока с тем, что между ними теряется.