Аутсайдеры

Глава I. Запах идеальной жизни

Дом на Готорн-стрит пах так, как должна пахнуть идеальная жизнь. Смесь дорогого моющего средства «Пайн-Сол», свежевыпеченных булочек с корицей и тяжелого, приторного аромата духов «Элис-Элис».

Вивиан Флетчер сидела на подоконнике в своей комнате и чувствовала этот запах каждой клеткой. Он въелся в её волосы, в её одежду, в её сны. Единственным убежищем был контрастный запах её собственного пространства. Скипидар, старые журналы с вырезками, сырой холст и затхлый аромат виниловых пластинок, которые Мэтт приносил из секонд-хенда. Её комната была картой её души.

Стены, исписанные и заклеенные плакатами, напоминали дневник, который не могла прочитать Мэри. На полу валялись мятые листы с набросками, банки с засохшей краской и старый, покрытый разноцветными пятнами ковер.

Внизу, в гостиной, раздался женский смех. Наигранный, пронзительный. И следом за ним — низкий, хрипловатый смех мужчины. «Боб», как она его сегодня назвала. Вчера был «Джерри», на прошлой неделе — «Том». Мэри меняла их, как платья в шкафу, при этом строго следя за тем, чтобы ни одна вещь не была надета дважды. Вивиан снова сжала зубы, стирая в пыль ненависть, которая пульсировала в висках. Ей было шестнадцать, и она слишком много знала о людях, которых её мать приводила в этот дом. Она знала их по запаху лосьона после бритья, по марке машины, припаркованной у тротуара, и по тому, как быстро они исчезали, когда Мэри уставала от них.

Этот — «Боб» — задерживался дольше обычного. Это плохо.

Вивиан спустила ноги с подоконника, не желая слушать, как там, внизу, нарастает напряжение. Ей хотелось оказаться где угодно, только не здесь. В подвале у Мэтта, где веяло сыростью и старыми резиновыми покрышками, но воздух был настоящим. Или в его комнате, где пахло дешевым табаком — резко, горько, честно.

Зазвонил телефон. Один раз, второй. Вивиан вздрогнула, услышав, как стихли голоса внизу. Затем, на удивление быстро, раздался стук в дверь её комнаты.

Мэри не ждала приглашения. Она всегда входила так, будто проверяла камеру хранения.На пороге стояла она. Платиновая блондинка с укладкой «комета», которая стоила больше, чем что-либо содержимое комнаты Вивиан. Глубокий V-вырез платья открывал кожу, покрытую тонким слоем тонального крема, и золотую цепочку, впившуюся в шею. Макияж, даже в этом приглушенном свете, выглядел безупречно. Хищно.

«Вивиан, дорогая, почему ты сидишь в темноте?» — голос Мэри звучал сладко, но в нём звенела сталь. «У нас гость. Спустись, поздоровайся. Покажи, что я воспитала не дикарку».

Вивиан не шевельнулась. Она смотрела на мать и видела не её, а ту стену, которую та выстроила из лака, пудры и подплечников. Стену, за которой билось сердце, полное такого же отчаяния, как и у неё самой. Только Мэри не позволяла себе замечать собственное отчаяние, заливая его ментоловым дымом сигарет Вирджиния Смит.

«Мне нужно закончить рисунок, мам».

«Это может подождать», — отрезала Мэри, сделала шаг в комнату и наступила на лист с угольным наброском. Вивиан вздрогнула, но промолчала. Мэри даже не посмотрела вниз. Её взгляд скользил по стенам, по разбросанным вещам, и на губах застыла брезгливая гримаса. — «Как можно жить в этом бардаке? Это же стыд, Вивиан. Что подумает мистер Уилсон? У него дочь-отличница, между прочим».

«Боб Уилсон — торговец подержанными машинами, мам. И у него толстая золотая цепь на волосатой груди. От таких становится мерзко», — тихо сказала Вивиан, глядя в окно. — «Мне неинтересно, что он подумает».

Мэри замерла, и в её глазах на секунду вспыхнул гнев. Она уже открыла рот, чтобы выдать очередную тираду о благопристойности, но внизу раздался нетерпеливый мужской голос: «Мэри, милая, иди сюда!». Она мгновенно переменилась в лице, выдохнула и натянула улыбку.

«Мы поговорим об этом позже», — прошипела она. — «Приведи себя в порядок. Ты выглядишь как… как бродяжка с помойки. Смой эту гадость с глаз и надень то белое платье, что я купила».Дверь захлопнулась. Вивиан осталась одна.

Она сидела неподвижно, прислушиваясь к голосам внизу, к этому фарсу, который разыгрывала её мать. Ей было тошно. Тошно от приторных духов, тошно от лжи, тошно от собственной беспомощности. Единственное, что её держало на плаву, был образ Мэтта, его дерзкая ухмылка, его руки в чёрных напульсниках и его глаза, в которых не было ни капли осуждения, только понимание.Он бы понял.

Вивиан поднялась, подошла к столу и взяла в руки блокнот. На последней странице был грубый набросок: фигура с неестественно длинными руками, которая сжимала в кулаке надломленную куклу. Она провела пальцем по угольной линии, чувствуя подушечкой шероховатость бумаги. Потом, не думая, вырвала лист, скомкала его и швырнула в корзину.

На неё вдруг накатила волна холода. Находиться в этом доме на данный момент не хотелось. Ни минуты.

Вивиан подошла к шкафу и натянула свою любимую джинсовую куртку, всю в нашивках и английских булавках. Надела рваные кеды. Затем, не оглядываясь на дверь, за которой раздавались фальшивые смешки её матери, она подошла к окну. Оно выходило на задний двор, заросший кустами сирени.Она открыла створку, и свежий, влажный воздух с улицы ударил ей в лицо, вымывая из лёгких удушающий запах идеальной жизни. Вивиан глубоко вздохнула, затем, ловко и бесшумно, как делала это уже сотни раз, перекинула ногу через подоконник и спустилась вниз, цепляясь за старую водосточную трубу.

Она знала, куда идти.

Дом Мэттью стоял на самой окраине Вейл-Хаверли, где асфальт сменялся гравием, а ухоженные газоны — пустырями, заросшими чертополохом. Он был маленький, деревянный, с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. Внутри всегда пахло сыростью и табаком.

Мэттью, или просто Мэтт, как его звали все, кто его знал, сидел на крыльце, когда она подошла. Он курил, и дым сигареты смешивался с испарениями его дыхания на холодном вечернем воздухе. Увидев её, он не удивился. Просто усмехнулся уголками губ и кивнул на место рядом с собой.Его волосы, вечно взлохмаченные, были собраны в небрежный хвост на затылке, а на лице красовался заживающий синяк. Вивиан не стала спрашивать, откуда он. Она знала. Либо очередная стычка с копами, либо с бывшим парнем той самой девчонки, которая вчера глазела на Мэтта с машины у заправки. Мэттью был таким: вечно в центре какого-то хаоса, но при этом — единственным островком спокойствия для неё.

«У неё опять кто-то», — сказала Вивиан, не глядя на него. Она села рядом, чувствуя, как дрожь в коленях начинает утихать. — «Какой-то „мистер Уилсон“. Торговец машинами».Мэтт бросил окурок в траву и притоптал его ботинком. «Толстая цепь на шее?» — уточнил он, криво усмехнувшись.

«И грудь волосатая», — ответила она. Слабая улыбка мелькнула на её лице. В этом и была их магия. Они не нуждались в словах, чтобы понять друг друга. Они были похожи на две половины одной разбитой пластинки, которые, если их правильно поставить, играли одну и ту же мелодию — мелодию боли и бунта.

«Мне кажется, я сейчас взорвусь», — призналась она, глядя на огонёк сигареты. — «Я не могу дышать в этом доме. Она смотрит на меня, и я вижу, что она пытается перекроить меня. Сделать такой же пустой, как она».

«Ты не та девчушка, которую она хотела», — твёрдо сказал Мэттью. Он повернулся к ней, и в его глазах, в полутьме, Вивиан увидела ту самую спокойную уверенность, которая держала её на плаву. — «И это… это её бесит больше всего. Потому что она никогда не сможет увидеть мир по другому…как ты или старик Чарли, к примеру.».

Вивиан почувствовала, как к горлу подступил комок. Она не плакала. Она не позволяла себе плакать. Слёзы были слабостью, а слабость Мэри использовала как оружие.

«Я хочу уехать отсюда», — сказала она, уткнувшись носом в его плечо. — «Далеко. В другой город. Где меня никто не будет знать».

«Уедешь», — ответил он, поглаживая её по спине. Его голос был тихим, но в нём звучала сталь. — «Когда-нибудь. Но сначала нужно выжить здесь. Потерпи, Вив. Совсем немного».

Вивиан кивнула, сжимая в кулаке его потёртую джинсовую куртку. Она знала, что он прав. Пока они были здесь, в Вейл-Хаверли, они были отверженными, которых не понимали. Но у них было самое главное оружие: они были не одни.

Они сидели на крыльце старого дома, глядя на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь тучи, и молчали. Тишина была их языком. И в этой тишине, где-то в глубине души, Вивиан дала себе слово, что она не сдастся. Что она выживет. И что однажды она докажет своей матери, что её свобода, её искусство стоят больше, чем весь этот фальшивый мир, который Мэри так отчаянно пыталась построить.

«Пойдём», — сказал Метт, вставая и протягивая ей руку.Вивиан взяла её и поднялась. Она чувствовала себя разбитой, но одновременно сильной. Она была готова идти вперёд, в этот тёмный, но родной мир.

Войдя в дом, дверь за ними захлопнулась, отрезая их от фальшивого света и запахов этого идеального городишки.В доме Меттью было тепло. Вивиан знала, что внутри её ждёт старый диван с вылезшими пружинами, который они перетянули чёрной тканью, и магнитофон, на котором можно будет слушать «Mister Fits» всю ночь.

Они сидели на кухне — единственной комнате, которую Мэтт более-менее содержал в порядке. Мэтт стоял у плиты, заваривая себе чёрный кофе. По обыкновению, он молчал. Молчание между ними никогда не было тягостным.

«Она сказала, что я выгляжу как бродяжка с помойки», — произнесла Вивиан, глядя в кружку. — «Перед тем, как уйти».

Мэтт не обернулся. Он просто мешал кофе, слушая, как металлическая ложка звякает о края старой эмалированной кружки. — «А ты что ответила?»

«Ничего. Собралась и ушла через окно».

Он усмехнулся, и этот звук — низкий, сухой — согрел её изнутри больше, чем этот кофе, на данный момент греющий её руки.

«Умно», — сказал он, поворачиваясь. Он выглядел так же, как всегда: водолазка, поверх неё рваная тёмно-красная футболка, на лице — смесь усталости и насмешки. Но глаза, когда он смотрел на неё, становились мягче. Всего на полтона, но она это видела.

Мэтт сел напротив, и они снова замолчали. Где-то на улице завывал ветер, завывая в щелях оконных рам. В доме было прохладно, но Вивиан чувствовала себя в безопасности. Старый дедовский плед, перекинутый через спинку стула, казался ей крепостной стеной. Она смотрела, как Мэтт вертит в пальцах блокнот — измятый, весь в пятнах от кофе и чернильных разводах. Видела его текст. Обрывочный. Перечёркнутый. Злой.

«Напишешь что-то сегодня?» — спросила она тихо.

«Может быть», — он пожал плечами, но пальцы уже начали нервно постукивать по обложке. — «Если Лиам не забудет принести новый кабель, попробуем записать рифф».

Вивиан улыбнулась ему краем губ. Это был их язык. Нет, не слова — жесты, молчаливые просьбы и ответы. Она знала, что в такие ночи Мэтт не отпускает её до самого утра. Не говорит об этом. Просто включает музыку, и они сидят, слушая пластинки, пока она не начинает зевать. Тогда он кивает на диван и говорит: «Оставайся». Без вопроса. Без надежды. Просто факт.

«Она не уходит отсюда?» — такой вопрос он никогда не задавал. Это был бы шаг за грань, которую они оба не хотели переступать. Но когда утром Вивиан просыпалась под старым пледом, она видела на столике кружку с остывшим кофе с молоком. Он варил его, пока она спала. А потом, если у него смена начиналась позже, провожал до школы. Они молча шли по серым утренним улицам Вейл-Хаверли, и она не чувствовала себя чужой. Она чувствовала себя своей.

Той ночью она осталась. Уснула на диване, накрывшись пледом, вдыхая знакомый запах дома, в котором никогда не было фальши. Мэтт сидел в кресле, просматривая свои записи. Иногда он поднимал глаза и смотрел на неё — на её длинные русые волосы, разметавшиеся по подушке, на тонкие косички, обрамляющие лицо. И тихо, почти беззвучно, выдыхал.

Утром, когда она проснулась, на столе уже стояла кружка с кофе. Мэтт стоял у окна, спиной к ней, и курил.

«Спасибо», — прошептала она, обхватывая кружку ладонями. Он не обернулся, но его плечи чуть расслабились.

«Надо будет заглянуть сегодня в подвал», — сказал он вместо «пожалуйста». — «Джош принёс новую партию. Лиам обещал притащить тарелки, которые нашёл на свалке. Я хочу, чтобы ты услышала».Вивиан улыбнулась. Она никогда не отказывалась.

В подвале всегда было сыро. Идеальное место для того, чтобы выпустить пар. Когда Мэтт спускался вниз, всё остальное исчезало: работа на складе, мать, этот чёртов город. Оставалась только музыка.Лиам уже сидел за барабанной установкой, выстукивая дробь палочками по всему, что попадалось под руку — по старой консервной банке, по стенке, по собственному колену. Его вечная ухмылка, казалось, была намертво приклеена к лицу. Джош стоял у стены, перебирая струны бас-гитары, опустив голову, уйдя глубоко в себя.

Мэтт подошёл к усилителю, который опять фонил, и с раздражением хлопнул по нему ладонью. Гул прекратился. Он повернулся к Вивиан, которая уже устроилась в углу на старом продавленном матрасе, с блокнотом в руках. Она не мешала. Просто смотрела, как он берёт гитару, как его пальцы ложатся на гриф, как на его лице появляется что-то, чего никогда не было наверху — сосредоточенность.

Он ударил по струнам. Грязный, плотный звук заполнил подвал. Джош подхватил низкую пульсирующую линию, Лиам врезался дробью, и пространство вокруг них завибрировало. Мэтт закрыл глаза и заорал текст. Не слова — боль. Ярость. Всё то, что он никогда не говорил вслух, вырывалось наружу. И Вивиан слушала.

Она знала, что в такие моменты Мэтт забывал о ней. Обо всём. Он был полностью отдан гитаре, и это была его единственная честность. Когда он замолкал, позволяя инструменту говорить за себя, в подвале воцарялась странная пустота. Будто время останавливалось.

Вивиан поднимала глаза от рисунка и смотрела на него. На его руки, сжимающие гриф так, что белели костяшки. На его лицо, искажённое криком. И думала: «Здесь ты настоящий. Здесь, и нигде больше».Когда репетиция закончилась, они сидели на бетонном полу, молча перебирая струны. Пот разъедал глаза. Плечи болели. Но внутри — пугающая, выжигающая пустота, которая приходит только после настоящей музыки.

«Завтра квартирник», — сказал Лиам, вытирая лоб рукавом футболки. — «Я уже позвал ребят».Мэтт фыркнул, но не возразил. Квартирники были их ритуалом. Даже если он терпеть не мог быть центром внимания, он знал: в те вечера он забывал обо всём. О складе. О матери. О Мэри Флетчер, которая смотрела на него как на ошибку природы. В те вечера он просто играл.

Вивиан сидела рядом, её голова почти касалась его плеча. Она чувствовала, как от него исходит тепло, как его дыхание становится ровнее. И в какой-то момент он повернулся к ней и сказал: «Ты будешь там?»

Не вопрос. Просьба. И Вивиан кивнула.

В пятницу вечером подвал Мэтта был заполнен до отказа. Человек пятнадцать — старые школьные знакомые, басист из соседней группы, девчонка с акустической гитарой, которая пела про утраченную любовь, пара местных панков с фиолетовыми ирокезами. В воздухе пахло пивом и табаком. Кто-то сидел на лестнице, кто-то — прямо на полу, кто-то — на старом диване, который вынесли из гостиной специально для таких вечеров.

Мэтт стоял у микрофона и сжимал гриф гитары. Его голос дрожал, но он орал. Выплёскивал текст, который писал ночами. Джош кивал ему в такт. Лиам ухмылялся и бил по тарелкам так, что со стен сыпалась штукатурка.

Она не слышала слов. Она чувствовала их. Они вибрировали в стенах, в полу, в её собственных костях. И в тот момент, когда Мэтт, запыхавшись, оторвался от микрофона и улыбнулся ей — той самой улыбкой, которую он никому не показывал, — она поняла: это её место. Здесь, среди хаоса, шума и грязи. Здесь, где она была не дочерью Мэри Флетчер, а просто Вивиан. Девушкой, которая умела видеть красоту в трещинах асфальта.

После квартирника они сидели на крыльце. Мэтт курил, молча глядя на тёмное небо. Рядом, на ступеньках, сидели Джош и Лиам, перебрасываясь негромкими шутками. Внутри дома всё ещё гудели голоса, но здесь, снаружи, было тихо. Холодный воздух остужал разгорячённую кожу. Штукатурка, сыпавшаяся с потолка, забилась в волосы, но никто не обращал на это внимания.

«Ты сегодня был хорош», — сказала Вивиан, садясь рядом с Меттью на крыльцо.

«Я всегда хорош», — ответил он с кривой усмешкой, но она видела, что ему приятно. Он стряхнул пепел с сигареты и повернул голову к ней. — «Ты видела, как сыпалась штукатурка? Лиам разобьёт мне дом когда-нибудь».

«Будет что вспомнить», — улыбнулась она.

Воспоминания. Истории минувших дней, о которых они говорили, когда расходились гости. Как они впервые встретились, как Лиам провалился в люк на складе, как Мэтт чуть не подрался с полицейским. Ночь обволакивала их, окутывая дымом сигарет и тишиной.

Глава II. Звуки, которые не заглушить

Мир за пределами дома Мэттью всегда казался Вивиан чужим, выцветшим и плоским, лишенным той пульсирующей жизни, что билась в старом подвале. Но в тот вечер, когда она, уставшая и счастливая после репетиции, свернула за угол на Готорн-стрит, реальность вонзилась в нее острым осколком.

Черная Monroe Sovereign, сияющая свежим воском, стояла у тротуара, как огромная ворона. Он был неуместен на этой тихой улочке с ее старыми кленами и облупившимися заборами. Он был воплощением Мэри Флетчер: дорогая, безупречная и абсолютно бездушная.

Вивиан остановилась. Сердце ухнуло куда-то вниз.

«Вот черт», — прошептала она, но не побежала. Не было смысла. Мэри видела ее, это Вивиан знала точно. Сквозь затемненные стекла машины она чувствовала на себе этот пристальный, сканирующий взгляд, оценивающий каждую царапину на ее кедах и каждый значок на куртке.

Мэри не вышла из машины. Она не устроила скандала на всю улицу, как сделала бы любая другая мать из Вейл-Хаверли. Это было бы слишком просто. Вместо этого она просто сидела за рулем, словно королева в своей карете, и смотрела на дочь сквозь стекло. Ожидание было хуже криков. Оно было безмолвным приговором. Когда дочь села в машину, Мэри нажала на газ.

Подъезжая к дому, Вивиан посмотрела на окно. Внутри дома, за шторой гостиной, мелькнула чья-то тень. Боб. Конечно. Он был все еще здесь. За те несколько дней, что Мэри «присматривала» за домом, этот торговец подержанными машинами успел обжиться. Вивиан видела его грязные ботинки на крыльце, слышала его хриплый смех. Он пил пиво из банки и смотрел телевизор в гостиной, словно был хозяином. Это вызывало у нее тошноту.

Когда Вивиан вошла в дом, Мэри уже стояла в прихожей и теперь медленно, с демонстративным спокойствием, протирала бархоткой свои очки. Аромат её духов смешивался с запахом дешевого мужского одеколона, который витал в воздухе.

«Вивиан», — голос матери был мягким, почти ласковым. — «Иди за мной. Нам нужно кое-что обсудить».

Мэри развернулась и, не оглядываясь, прошла через гостиную мимо Боба, который сидел в кресле, держа в руках банку пива. Он ухмыльнулся Вивиан, подмигнув. Ей захотелось выплеснуть ему пиво в лицо.

Мэри остановилась у двери, которая вела в бывший кабинет дедушки. Эта комната была запретной зоной в доме. После смерти деда Мэри заперла ее, превратив в мавзолей памяти, который сама же и оскверняла своим поведением.

«Заходи», — приказала она.

Вивиан шагнула внутрь. Запах пыли и старой бумаги ударил в нос. Книги по медицине, переплетенные в кожу, стояли на полках. На стене висели дипломы и грамоты, выцветшие от времени. Здесь все дышало историей. Историей семьи Флетчер.

Дверь за ними закрылась, отрезая их от мира, и в особенности от ушей Боба.

«Садись», — Мэри кивнула на стул, стоящий напротив массивного дубового стола.

Вивиан села, чувствуя себя маленькой девочкой, вызванной к директору. Мэри осталась стоять, скрестив руки на груди. Ее лицо было непроницаемо, но в уголках губ затаилась жесткая складка.

«Ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны, Вивиан?» — начала она без предисловий. — «Ты сбегаешь из дома через окно, как воровка. Ты шляешься по ночам, как последняя. Ты водишься с этими…» — Мэри сделала паузу, подбирая слово, которое бы точно отражало ее презрение, — «с этими отбросами. Ты позоришь фамилию».

Эти слова должны были ранить. И они ранили. Но не так, как хотела Мэри. Гнев матери вызвал в Вивиан не чувство вины, а лишь тупую, ноющую боль, которая моментально вытянула из нее все силы. Она перестала слышать голос матери. Ее взгляд скользнул по стенам кабинета, по старому книжному шкафу, по стопке пожелтевших журналов «Трокар» на столе.

В углу комнаты стоял тот самый старый глобус, который дедушка крутил, когда рассказывал ей о странах, где он и бабушка когда-то были. Она видела свое отражение в его полированной поверхности, искаженное и смешное.

Воспоминания нахлынули внезапно, теплой волной, почти спасительной.

«Внученька, давай-ка посмотрим, где у нас тут находится сердце», — говорил дедушка Джон, присаживаясь на корточки и водя канцелярской ручкой по её животу. — «Вот здесь оно стучит. Слышишь? Так же громко, как стучит мое сердце, когда я вижу, как ты растешь». Вивиан тогда смеялась, потому что это было щекотно. Бабушка Элеонора стояла в дверях, вытирая руки о передник, и улыбалась. От нее пахло яблочными пирогами и йодом. Дом был наполнен их смехом, их присутствием, их любовью. Они были потомственными врачами, хорошими хирургами в городе, но для нее они были просто дедушкой и бабушкой, которые возились с ней, как с самой главной ценностью в мире. Дедушка мог часами рассказывать ей о древних методах лечения, показывать свои старые инструменты, которые хранились в шкафу. Бабушка учила ее плести венки из одуванчиков и объясняла, почему так важно иметь дело жизни.

Воспоминания были теплыми, как солнечный свет, пробивающийся сквозь занавески.

Но потом в уши Вивиан ворвался голос матери, пробиваясь сквозь туман ностальгии. Она говорила о чем-то своем, о каком-то «мистере Гарсия», и о том, что он слышал о Вивиан, и что ему очень не понравилось, что она «таскается по подвалам с какими-то неучами».

«Семья Флетчер была уважаема!» — голос Мэри повысился, и он вонзился в сознание Вивиан, как игла. — «Твой дед и бабушка были лучшими! Им доверяли жизни! А что ты делаешь? Ты плюешь на их память!»

И тогда волна тепла схлынула. Ностальгия, как испуганная птица, улетела, оставив после себя лишь холодную пустоту. И в этой пустоте остались другие воспоминания. Те, которые Мэри, сама того не желая, вызвала своей жестокостью.

Вивиан увидела себя в семь лет. Маленькая, в белом винтажном платьице, которое ей купила бабушка. Она стояла посреди гостиной, украшенной воздушными шарами, держа в руках старую куклу.

На столе лежали подарки. Она ждала. Ждала их.

Но в дверь вошла только Мэри, накрашенная и сияющая, и раздраженно сказала: «Не стой столбом, они не приедут. У них операция. Срочная. Ты же знаешь, что они врачи, Вивиан. У них есть работа. А ты не одна такая маленькая девочка на свете».

Вивиан вспомнила, как она смотрела на пустой коридор, надеясь, что они вот-вот появятся, запыхавшиеся и смеющиеся. Но их не было. Была только мать, которая взяла у нее из рук куклу и положила к остальным подаркам, а потом сказала гостям: «Девочка просто устала».

Это была не злость. Это была бездна. Они больше не вернутся. Ведь в столкновении с бензовозом не выживет никто.

Вивиан моргнула, и реальность вернулась. Она снова сидела в кабинете деда. Мать все еще стояла перед ней, гневно сверкая глазами, выговаривая что-то о «долге» и «приличиях». Но слова Мэри больше не долетали до Вивиан. Она слышала только стук собственного сердца.

Мэри ударила ладонью по столу, и старые весы для писем, стоящие на краю, жалобно звякнули. — «Ты поняла меня?»

Вивиан подняла голову. Она посмотрела на мать — на ее безупречную укладку, на ее дорогой браслет, на эту холодную маску, которая лишь на мгновение приоткрылась, показав настоящую, злую и отчаявшуюся женщину. Но Вивиан не чувствовала к ней жалости. Только глухую усталость.

«Возможно ты права, мама», — тихо сказала Вивиан, и ее голос прозвучал глухо в пыльной комнате.

Мэри на мгновение замерла, удивленная такой покорностью. Она открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но Вивиан опередила ее.

«Ты права», — повторила она, вставая со стула. — «Я действительно позорю нашу фамилию, но не бабушку с дедушкой».

Она сделала шаг к двери, и Мэри, ошеломленная, не стала ее останавливать. Вивиан открыла дверь. В коридоре, прислонившись к стене, стоял Боб, пытаясь сделать вид, что он не подслушивал. Увидев Вивиан, он снова глупо ухмыльнулся.

«Все в порядке, мисс?» — спросил он с фальшивым участием.

Вивиан посмотрела на него и его самодовольное лицо. Потом медленно перевела взгляд на мать, стоящую в проеме кабинета, за ее спиной, словно за черной стеной.

Вивиан развернулась и пошла к лестнице. Каждая ступенька давалась с трудом. Она поднялась на второй этаж и толкнула дверь своей комнаты. Здесь, в этом убежище, воздух был другим. Тяжелым, спертым, но честным. Она захлопнула дверь, повернула замок, и звук щелчка показался ей почти громом в тишине.

Внизу, в гостиной, что-то происходило. Она слышала приглушенные голоса — материнский, резкий и недовольный, и мужской, хрипловатый, успокаивающий. Боб что-то говорил Мэри, и в его голосе слышались фальшивые нотки сочувствия.

Вивиан подошла к старому виниловому проигрывателю, стоящему на комоде. Это был подарок от бабушки Элеоноры, оставшийся после ее смерти, который Мэри считала хламом и хотела выбросить. Вивиан спасла его, как спасала все, что имело душу.

Она провела пальцем по корешкам пластинок, выбирая ту, что была ей нужна. «Crimson Veil. The Weight of Petrichor: When the Kites Forget the Wind». Идеально. Тяжелый, мрачный звук, в котором можно было утонуть, как в глубокой воде.

Игла коснулась винила, и из динамиков поплыл знакомый, гипнотический ритм. Вивиан закрыла глаза на мгновение, позволяя музыке заполнить комнату. Она знала, что внизу, в гостиной, все равно будет слышно. Но ей было все равно. Пусть слышат. Пусть знают, что она здесь, что она существует, что она не исчезнет, как бы мать ни старалась ее стереть.

Она упала на кровать, уставившись в потолок, на котором виднелись старые трещины, похожие на карту неизведанной страны. Музыка играла, и Роберт Смит голосил о боли, которая была слишком знакома.

А потом снизу донесся звук, от которого Вивиан передернуло. Смех. Хриплый, низкий смех Боба. И следом за ним — приглушенный, но отчетливый стон ее матери.

Вивиан зажмурилась, пытаясь заткнуть уши подушкой, но звуки просачивались сквозь шум пластинки, сквозь вату, сквозь все. Она знала, что сейчас начнется. Боб, как ни в чем не бывало, снова подкатывал к Мэри, а та, раздраженная и злая после разговора с дочерью, искала утешения в его объятиях. Или просто искала способ забыться.

Внизу раздался еще один стон, уже громче, и Вивиан почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Она встала с кровати и подошла к окну. На улице уже стемнело. Фонарь у дома заливал двор тусклым оранжевым светом. Она попыталась сосредоточиться на музыке. Громче. Сделать громче. Она повернула ручку громкости до упора, и голос Роберта Смита стал почти оглушительным, вибрируя в стенах.

Но это не помогало. Звуки снизу, словно змеи, все равно просачивались, находили путь через все барьеры. Особенно противный смех Боба. И тогда Вивиан сделала то, что всегда спасало ее в такие моменты. Она закрыла глаза и позволила памяти унести ее прочь, в другое время, в другое место.

Воспоминания нахлынули, смывая реальность, как морская волна смывает следы на песке. Она была там, на заброшенном заводе, где все началось.

Ей было тринадцать. Худенькая, угловатая девочка с двумя длинными косами, в школьной форме, которая уже была мала, и в колготках, которые вечно сползали. Она бродила среди руин старого текстильного завода, который закрыли еще до ее рождения. Здесь, среди ржавого металла, битого стекла и бетонных обломков, она чувствовала себя свободной. Она искала сокровища. Старые винтики, куски проволоки, странные металлические пластины — все это потом можно было пристроить к своим поделкам, превратить в искусство.

У нее был полароид, подаренный одним из ухажеров матери — дорогой, почти новый, с яркой вспышкой, которую она обожала. Она хотела запечатлеть красоту разрушения, сделать мир таким, каким она его видела. В тот день она искала идеальный кадр, поднимаясь все выше по груде мусора.

И тогда она услышала это.

Звук был едва слышным, почти неуловимым, но он пробился сквозь шум ветра и собственные мысли. Акустическая гитара. Кто-то играл где-то неподалеку. Мелодия была грустной, тягучей, незнакомой. Вивиан замерла, прислушиваясь. Музыка доносилась откуда-то из глубины цеха, из того места, куда она обычно не заходила.

Ее любопытство оказалось сильнее страха. Она двинулась на звук, переступая через груды щебня и осколков стекла, стараясь ступать как можно тише. Ей казалось, что она стала охотником, выслеживающим дичь.

Она заглянула за угол разбитой стены и увидела их.

Трое парней сидели на бетонных блоках, в окружении старого хлама. Один, со смольными кудрявыми и растрепанными волосами перебирал струны акустической гитары. Он был сосредоточен, глаза прикрыты, и он словно разговаривал с инструментом на языке, который понимал только он. Это был Джош.

Двое других сидели, попивая пиво из банок. Один из них, коренастый, рыжий, с вечной ухмылкой на лице, что-то говорил, жестикулируя. Это был Лиам. Второй, худой и бледный, с взлохмаченными волосами, молча слушал и курил, глядя в пустоту. Мэттью.

Вивиан замерла, боясь дышать. Они казались ей персонажами из какого-то фильма — настоящими, взрослыми, опасными и одновременно завораживающими. Она медленно подняла свой полароид, пытаясь навести фокус. Она хотела запечатлеть этот момент, поймать эту странную, хрупкую красоту, этот оазис жизни посреди мертвого завода.

Она сделала шаг назад, чтобы найти лучший ракурс, и забыла о том, что находится на куче мусора.

Ее нога зацепилась за стальную катанку, торчащую из бетонной плиты. Она не успела даже вскрикнуть. Земля ушла из-под ног, и она покатилась вниз, как тряпичная кукла, по острым обломкам камня. Полароид вылетел из рук и с глухим стуком ударился о бетон. В ушах зашумело, в глазах потемнело, а колени обожгла острая боль.

Она приземлилась прямо у ног парней, подняв облако пыли и мелких камешков.

На мгновение воцарилась полная тишина. Гитара замолкла. Вивиан лежала на боку, чувствуя, как от стыда и боли горит лицо. Она слышала, как стучит ее собственное сердце, и чувствовала, как что-то мокрое и липкое течет по колену.

«Черт», — выдохнул кто-то.

Первым подбежал Лиам. Он опустился на корточки рядом с ней, и его ухмылка мгновенно исчезла.

«Эй, малая, ты как? Жива?» — Вивиан попыталась приподняться, но он мягко положил ей руку на плечо. — «Не дергайся. Посиди. У тебя коленки все в крови», — он посмотрел на ее ноги и присвистнул. — «Сильно болит?»

Она покачала головой, хотя на самом деле адски болело. Ей было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Она была в своей дурацкой школьной форме, с дурацкими косичками, и выглядела как полная идиотка. Она даже не заметила, что лента с одной косы развязалась, и теперь волосы рассыпались по плечам, а другая коса болталась сбоку, как подбитое крыло.

«Ты чего здесь делаешь?» — спросил Лиам, помогая ей сесть. Он был старше. Намного старше её. Ему, наверное, уже было семнадцать. Или восемнадцать. Они все заканчивали школу, и в их голосах слышалась та самоуверенность взрослых, которая пугала и одновременно манила.

«Я… я просто…» — прошептала она, не зная, что сказать. Глаза защипало от слез. — «Вашу музыку услышала, хотела запечатлеть момент». — Девчушка перевела взор на порванные колготки и испачканную форму — «.меня же теперь мама убьёт» — плач мгновенно превратился в откровенное рыдание.

Джош отложил гитару и поднял аппарат, осторожно стряхивая пыль.

«Полароид?» — удивился он. —«Круто. Смотри, вроде целый». — Он протянул его ей, и Вивиан с благодарностью взяла его, прижимая к груди, как защиту.

Мэттью, который все это время молчал, наконец поднялся и подошел к ней. Он был выше остальных, и его лицо в полумраке казалось бледным и усталым, но в глазах не было осуждения. Он посмотрел на ее коленки, на разорванные колготки, на грязную форму, на развязанную косу.

«Колготки — это такая фигня», — сказал он вдруг своим низким, хрипловатым голосом. — «Они все равно всегда рвутся».

«Встать можешь?» — спросил он.

Она кивнула и попыталась подняться, но коленка подогнулась, и она охнула. Лиам тут же подхватил ее под локоть.

«Давай, малая, присядь», — сказал он, помогая ей добраться до блока, на которой сидел раньше. Посадив ее на покрышку он уселся рядом на ближайшую бочку. — «Посиди с нами. Отдохни».

Вивиан села, чувствуя себя невероятно маленькой и неловкой среди этих взрослых, здоровенных парней. Она кусала губы, пытаясь сдержать предательские слезы, которые все равно текли по щекам, оставляя грязные разводы на лице.

Лиам заметил и усмехнулся, но без злости. — «Эй, не реви. Бывает. Мы тут все по этим обломкам лазаем. Я в прошлый раз так руку рассек, до сих пор шрам, хочешь покажу?»

Он закатал рукав, демонстрируя длинный белый шрам на предплечье. Вивиан всхлипнула и улыбнулась сквозь слезы. Она не знала, что делать. Идти домой? Но там была Мэри и, возможно, очередной дядька.

Мэттью сел на бетонный блок напротив нее и, достав пачку сигарет, закурил. Он молча смотрел на нее, и его взгляд не был насмешливым. Он просто смотрел, изучая ее, как изучают что-то новое, непривычное. — «Ты часто сюда приходишь?» — спросил он, выпуская дым вверх.

Вивиан кивнула, все еще вытирая слезы грязным кулаком. — «Я тут ищу… вещи», — пробормотала она. — «Для поделок. И рисую».

Джош, который снова взял гитару, переглянулся с Лиамом. Тот снова ухмыльнулся. — «Художница, значит?» — сказал он, протягивая ей кусок чистой тряпки, которую достал из кармана. — «Держи, вытри коленки, а то кровь засохнет».

Она взяла тряпку, чувствуя себя немного глупо. Парни не прогоняли ее. Они не говорили ей уйти. Они просто позволили ей сидеть с ними, словно она была одной из них.

Джош снова начал играть, и мягкая, тягучая мелодия заполнила пространство. Лиам и Мэттью сидели молча, иногда перебрасываясь короткими фразами. И Вивиан сидела с ними, слушая гитару, и чувствовала, как боль в коленях и стыд потихоньку отступают, сменяясь чем-то странным, теплым и незнакомым. Она перестала быть для них просто «малой». Она стала частью этого момента.

С того дня она и прибилась к ним. Приходила на заброшенный завод снова и снова, сначала робко, потом все смелее. Они никогда не прогоняли ее. Даже когда она просто сидела в углу с блокнотом и рисовала, они не возражали. Лиам иногда подшучивал над ней, называл бродячим котёнком. Джош учил ее простым аккордам на гитаре, хотя у нее вечно путались пальцы. А Мэттью… Мэттью просто молчал рядом с ней, иногда стараясь помогать, словно старший брат.

Именно там, среди развалин завода, она впервые почувствовала, что у нее есть друзья. Не те, которых выбирает для нее мать, а настоящие.

Воспоминание угасло, и Вивиан открыла глаза. Она снова была в своей комнате. Музыка все еще играла, но уже тише — пластинка подходила к концу. Снизу больше не доносилось ни стонов, ни смеха. Только тишина.

Вивиан села на кровати и посмотрела на коленки. Там остались только старые шрамы, почти незаметные. Она провела по ним пальцами, и на ее губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

Подойдя к проигрывателю, девушка перевернула пластинку. Игла снова коснулась винила, и музыка наполнила комнату. На этот раз что-то более спокойное, более грустное.

Внизу, в гостиной, хлопнула дверь. Боб уходил. Или уезжал. Вивиан не знала и не хотела знать. Она просто стояла у окна, глядя на темный двор, и ждала. Ждала, когда тишина станет окончательной.