Обложка Аутодафе

Аутодафе

Alexander Blinddog

0% прочитано
Стандартный
Alexander Blinddog

Аутодафе

I Книги Фульвия Нумиция

Для М.

"Libenter homines et id quod volunt, credunt"

— По приказу диктатора Децима Туллия Руфуса магистр Квинт Помпроний Габин и сенатор Тит Тиберий Фульк объявлены врагами народа.

Герольд в синей тоге делает резкое движение двумя пальцами, будто вонзает нож.

— Их имущество конфискуется в пользу Четвёртой Республики. Каждый, кто предоставит им убежище или еду или деньги или любую иную помощь или не сообщит об их местонахождении — будет объявлен врагом народа.

Широкий взмах ладонью перерубает воздух, как лезвие ликторского топора.

— Аве Республика.

Герольд салютует правой рукой. На уличном экране трансляция с Форума сменяется рекламой нового коммуникатора, который презентует девушка в короткой тунике. Ноги у неё столь длинные, что можно и не гадать — это бионические протезы.

Сентябрь в Риме выдался на редкость скверным, постоянные дожди, небо с утра затягивают тучи, словно над Вечным Городом стоят вечные сумерки. Старики говорят, что это плохое предзнаменование и гнев богов. Послушать их, всё на свете одно плохое предзнаменование. Марк Юний Сцевола выбрасывает окурок в урну, выдыхает дым к ночному небу. Он стряхивает капли дождя с белой туники и возвращается в маленький подвальный магазинчик, который можно было бы найти случайному прохожему только по неприметной вывеске «Книги Фульвия Нумиция».

Сам Фульвий, невысокий сухой старик, в очках тонкой золотой оправы, напряжённо сидит над шахматной доской. Пальцы с толстыми узлами суставов потирают виски.

— Вы никогда не задумывались, что вам было бы удобнее в здании с окнами? — спрашивает Марк. — Человеку вашего возраста полезен солнечный свет.

— Зато книгам вреден солнечный свет, — отвечает Фульвий, не отрывая взгляда от фигур.

— Вас послушать, им вредно всё.

— Многое, — отвечает старик. — Особенно ваше присутствие.

— Не драматизируйте. Вас послушать, Тит Плавт бы расплакался.

— Он был комедиографом, а не драматургом.

— Я знаю, просто проверял вас.

Марк, заложив руки за спину, проходит вдоль полок, заставленных томами, затем бережно снимает книгу в синем переплёте с золотым тиснением.

«Зовите меня Люций. Несколько лет тому назад — когда именно, неважно - я обнаружил, что в кошельке у меня почти не осталось денег, а на земле не осталось ничего, что могло бы ещё занимать меня».

— Пожалуйста, будьте аккуратнее, — ворчит Фульвий, — это одно из первых изданий «Белого кита» великого Максима Септимия. Оно бесценно.

— Иронично, что вы оценили бесценную вещь в...

Марк приглядывается к электронному табло на книжной полке.

— В две тысячи сестерциев.

— Каждый раз, когда мы садимся играть в шахматы, — говорит Фульвий, — вы превращаетесь в юного Гермеса и ваш фонтан красноречия не перекрыть.

— Стараюсь, как могу, отвлечь вас. Если вы слишком сильно задумаетесь, то встретитесь с Морфеем.

— Если ваша металлическая рука хоть помнёт страницу — я точно встречусь с Плутоном.

Старик с недоверием косится на протез. Марк поднимает правую руку, плавно перебирает титановыми пальцами.

— Вы ретроград, Фульвий. Что это, по-вашему? Железный крюк германского берсеркера? Мои пальцы ласкают страницы ваших книг нежнее, чем кожу женщины. Уж поверьте мне, ни одна не жаловалась.

Марк осторожно ставит книгу обратно на полку.

— Была ли хоть одна, — спрашивает Фульвий, — которой вы не платили или при этом она не вырывалась и отчаянно вопила?

— Ваше чувство юмора гораздо острее ваших взглядов.

— Книги наточили его острее вашего пугио.

— Каждому своё, — говорит Марк. — Мой разум заточила любовь к прекрасному. Пришлось изучить германский, чтобы понять, о чём вопят их женщины.

— Женщины это единственное, что вас интересует? — спрашивает старик.

— Почти. Плюс вино и книги. Что ещё надо почтенному римлянину?

— Вы вульгарны, — фыркает Нумиций.

— А вы ханжа, Фульвий. А то и грек.

— Оставьте ваши шуточки для собратьев по разуму из легиона. Смотрю, вы понахватались замашек у варваров. Может, ещё одеваетесь в шкуры? Обмазываетесь медвежьими экскрементами?

— Да вы были бы только рады, — парирует Марк. — У вас же аллергия на современные технологии. Могли бы поставить бы себе имплантаты сетчатки, не пришлось бы носить очки. Или боитесь, что медицинские корпорации ночью будут подглядывать, как вы храпите?

— Когда я был молод...

— Это ещё при жизни динозавров? Жду с нетерпением этой истории. Расскажите скорее, как вы аплодировали Сулле на Форуме.

— Если однажды наступит тот счастливый для многих день, когда вы не сможете сказать ни слова, юный Сцевола, вы пожалеете, что потратили так много слов на ерунду.

Марк произносит короткую фразу на германском.

— Что это значит? — спрашивает Фульвий.

— Твои волосы прекрасны, как огонь.

Старик Нумиций сокрушённо вздыхает.

— Не пробовали найти вашим талантам более достойное применение? — спрашивает он. — Или вы изучали варварские языки только для того, чтобы распылять дешёвые комплименты?

— Разумеется не за тем, чтобы читать их книги.

Старик отрывает взгляд от доски и заинтересованно смотрит на Сцеволу.

— А вам попадалось много книг в их селениях?

— Всего однажды, — говорит Марк. — Увы, прочесть её не успел. Выкинули товарищи, пока готовили к эвакуации в медицинском вертолёте. Да и наверняка она вся была пропитана моей кровью. В целом, чаще всего варвары предпочитают использовать бумагу по-другому. К тому же, цензоры внимательно следят, чтобы из варварских поселений ничего не забирали. Нам, разумеется, говорят, что это из-за радиации, но, думаю, слова и идеи тревожат их куда сильнее, чем гамма-распад. Книги у варваров иногда можно найти, конечно, но совсем истлевшие. В основном дурные переводы великих латиников. К литературе у дикарей нет талантов, это факт.

— Вы с таким презрением относитесь к варварской культуре, — говорит Фульвий, — а ведь именно индусы придумали шахматы, за которыми мы коротаем время.

— Все ваши мысли о моём презрении к варварам навязаны только теми соображениями, что я не отношусь к ним с придыханием и восторженным вздохом. Но нет культуры сильнее и могущественнее римской. Сколько вы знаете великих романов, написанных за пределами Рима? Ни одного нет. Ни единого. Может, мы позаимствовали какие-то идеи у любителей прыгать в набедренных повязках по джунглям, пускай. Но римская культура превратила шахматы в величественную битву двух стратегических разумов, облагородила игру, а не оставила на уровне банальных разборок двух шахов за миску мидий.

— У индусов раджи, а не шейхи, — вставляет Фульвий.

— Я знаю, просто вас проверял.

— Ваш шовинизм не делает вам чести, Юний. Вы не боитесь, что однажды Город может пасть под натиском тех самых дикарей, о которых вы столь пренебрежительно высказываетесь? Это выбьет из-под вас весь фундамент вашего римского превосходства.

— Римская Республика стоит уже три тысячи лет, — говорит Марк. — Что ей, по-вашему, может угрожать? Кучка немытых варваров с ржавыми винтовками?

— Что же с этой кучкой наш диктатор не может разобраться? Только из-за опасения этой угрозы Сенат каждый раз продлевает его полномочия.

— Вы сами ответили на свой вопрос, почтенный Нумиций. В любом случае, Рим тоже не сразу строился. Рано или поздно все племена будут окончательно прижаты к ногтю, и они вольются в состав Республики. После этого пройдёт два-три поколения и, глядя на чумазых карапузов в селениях Серой Зоны, что лопочут на латыни лучше вашего, вы уже никогда не поймёте, кто здесь варвар.

— Или их родители просто навалятся на границы так, что Рим умоется кровью, — говорит Нумиций.

— Ни у орд гуннов, галлов или кого бы то ни было другого, так никогда и не получилось взять Рим. Для этого Вечному Городу и нужны стены — ведь это единственное, что спасает мягкотелых старцев, вроде вас, Фульвий.

— Вы не хуже моего знаете, что вокруг Города давным-давно нет никаких стен.

— Я говорю о железных стенах из легионеров, — отвечает Марк.

— Железнолобых, вы имели в виду?

— Я бы на вашем месте проявил больше уважения к тем, кто стоит между спокойствием в окружении книг и визгом, пока бородатый варвар уносит вас на плече к себе в лес. Хотя, может, именно об этом вы и мечтаете.

— В мои времена к старости проявляли куда больше уважения, чем нынче, — ворчит Фульвий.

Марк вдруг почувствовал себя неуютно. Мерзкий скользкий холодок между лопаток, как движение острия кинжала по коже. Такое же чувство, как на войне. Словно за ним следят.

II Топоры и фасции

Говорят, в Вечном Городе пятьдесят миллионов камер на двадцать миллионов жителей, и к чувству вечного надзора можно было бы привыкнуть, но сейчас ощущение слежки столь же отчётливое, как крепкая рука на горле. Марк поводит плечами, отгоняя неприятное чувство.

Наконец старик делает свой ход и Сцевола опускается в кресло напротив, внимательно смотрит на доску.

— Вы хотите пожертвовать пешкой, Фульвий? — спрашивает он.

— Иногда ради победы надо пожертвовать тем, что тебе не жалко.

— Вы бессердечный чёрствый старик.

— Освободите меня от вашего неуместного юношеского морализаторства. Это всего лишь шахматы.

— Маленькая игра, из которой можно делать далеко идущие выводы, — говорит Марк. — Играют же человек с человеком. И можно увидеть паттерны, повадки, методы мышления, характер. Я, например, делаю выводы, что вы алчный коварный старец, любитель вина и смотреть за молоденькими римлянками в коротких туниках. Но с шахматами это никак не связано.

Нумиций не выдерживает и смеётся.

Металлические пальцы Марка нежно обхватывают талию королевы, двигают фигуру вперёд.

— Вы не взяли пешку, — замечает Фульвий.

— Во-первых, мне кажется, что вы гоните меня в ловушку, — отвечает Сцевола.

— Не льстите себе, вы бы не распознали ловушку, даже если бы перед вами размахивали десятком красных флагов.

— Во-вторых, — продолжает Марк, — иногда даже пешка заслуживает пожить подольше, чем ей определил какой-то бог. Пусть даже в виде такого старого и занудного ворчуна, как вы, Фульвий.

— Будь я моложе...

— Когда вы были моложе, мой дед ещё цеплялся за материнский подол.

— Знаете, за что я вас ценю, молодой Юний? — спрашивает Нумиций.

— За что?

— Я тоже не знаю.

— Вы слишком суровы ко мне, Нумиций.

— Я был бы более мягок, если бы вы покупали книги чаще, чем один раз за год, а не только приходили и лапали бесценные страницы.

— Ветеранские выплаты не так высоки, как вам хотелось бы, Фульвий. Надо экономить, пока не найду работу.

— Найти работу? Плебею в Риме? Ха-ха, да поможет вам Фортуна, Юний. С вашим знанием варварских языков, проще было бы вернуться в легион.

— Увы, уши варварских язычников стремительно падают в цене, — отвечает Сцевола. — Хотя, если повезёт заполучить парочку рыжих рабынь, м-м-м...

Фульвий кривится и неразборчиво бурчит под нос что-то уничижительное.

Фигуры из слоновой кости скользят по доске.

— Вы попрекаете меня, — говорит Сцевола, — что я не уважаю культуру варваров, но и сами при этом о ней невысокого мнения, ещё и боитесь их, до дрожи в коленях.

— Не путайте одно с другим, — отвечает Фульвий. — Может, им не хватает цивилизованности, может, я боюсь их гнева, но я считаю, что мы, римляне, очень многого не знаем об их образе жизни. Мы отгородились этими вашими «железными стенами из легионеров» и цензоров, через неё не долетают до нас лучшие образчики культуры, которыми они могут похвастаться. Вы никогда не задумывались об этом?

— Здесь не о чем и думать, — отвечает Марк. — Римской цивилизации уже три тысячи лет и за это время ни одно из племён варваров не подарило миру никаких великих произведений. А ведь именно литература это показатель высокого развития.

— Вы повторяете за нашими пропагандистами слово в слово, — Фульвий машет рукой.

— Факты не могут быть пропагандой.

— Скрывать факты — пропаганда.

— Ого, сильное заявление, — Марк откидывается в кресле. — У вас, наверное, есть даже какие-то подтверждения этому? Ну, из тех, которые можно пощупать, посмотреть, а не просто о них порассуждать, основываясь ни на чём?

— Может, доказательства существуют, — горячо говорит Нумиций. — Может, их гораздо больше, чем вы можете себе представить. Галльские, германские, сарматские книги. Великие истории, про которые вы никогда и не слышали прежде.

— Где же варвары прячут их от нас? — с улыбкой спрашивает Марк.

Старик фыркает.

— «Прячут». Если их прячут, то далеко не сами варвары. У Рима есть институты, заинтересованные в том, чтобы отгородиться от чужой культуры, как шторой от солнца. Не верите мне, зайдите в Коллегию Пропаганды, поинтересуйтесь их делами. Разузнайте, какими методами они «оберегают» народ Рима от варварской пропаганды. Вас ждёт много удивительных открытий, молодой Юний.

— Вам-то откуда знать, чем они занимаются? — спрашивает Марк.

— Не все граждане Рима смотрят только себе под ноги, юный Сцевола, — отвечает Фульвий. — Многих интересует, что происходит вокруг.

— Вы про тех безумцев в Сети, что строят теории заговора, одну страшнее другой?

— Самое страшное в теориях заговора то, что некоторые из них оказываются правдой.

Нумиций хочет что-то добавить, но сам себя затыкает, меняется в лице.

— Подобные разговоры никого никогда до добра не доводили, уж поверьте мне, — говорит он, и снова утыкается взглядом в шахматную доску.

— Фульвий, — говорит Марк, — давно хотел спросить у вас.

— Слушаю?

— Ромул был таким, как про него рассказывают?

— Юний, когда я умру, на моём надгробном камне высекут проклятия в ваш адрес.

— Прекратите, Нумиций, я знаю, что в глубине души вы меня любите.

Старик усмехается.

— Так глубоко, что и свет не достаёт.

Марк слышит грохот десятка калиг по ступеням. Дверь распахивается так сильно, что с потолка осыпается штукатурка, повисает на одной петле, маленькое помещение книжного магазина быстро забивается людьми в золотых плащах. Ликторы.

Сцевола инстинктивно вскакивает с кресла, дёргается вправо, пытаясь укрыться за шкафом. Ладонь метнулась к поясу, но привычной кобуры на нём давно уже не висело. Только в следующую секунду Марк осознаёт, где находится, быстро поднимает руки в воздух и опускается на колени. На него тут же налетают двое ликторов, валят лицом на пол, выкручивают руки за спину и защёлкивают на запястьях наручники.

Бедный Нумиций пытается выкрикнуть что-то, срывающимся от страха голосом, закрыться ладонями, но его уже выдёргивают из кресла, укладывают на землю. Лязгают замки.

— Не трогайте старика, сволочи! — орёт Марк.

Тяжёлая резиновая подошва калиги тут же впечатывается ему в спину, придавливая к полу. Изогнув шею, он видит, как на улицу выволакивают Фульвия с мешком на голове.

Декурион ликторов прохаживается по маленькому помещению букинистической лавки. Золотой плащ поверх белой туники, на груди значок — топор, воткнутый в пучок прутьев. Он кончиками пальцев берёт с полки книгу, брезгливо, будто дохлую крысу. Бросает на пол. Поднимает пешку, вертит в ладони, словно впервые видит, затем швыряет обратно на доску, сшибая фигуры. Поворачивается, смотрит на скрученного Сцеволу.

— Ты кто такой? — спрашивает он.

— Ветеран двадцать первого легиона, квирит Юний.

— И что вы делаете в обществе врага народа, ветеран?

Враг народа. От этих слов пахнет фасциями и топорами, кровью и огнём.

— Я зашёл купить книги, — отвечает Марк, сквозь сжатые зубы.

— И провели тут уже часа три?

Сцевола молчит.

— Что вы здесь делали? Отвечать!

Марка рывком переворачивают на спину, оттягивают веко и прикладывают сканер сетчатки.

— Чист, — говорит ликтор. — В базах ничего.

— Забираем, — командует декурион. — Разберёмся, насколько он «чист».

На голову Сцеволе натягивают мешок и, ловко подхватив под руки, вытаскивают на улицу.

III Претор с мёртвыми глазами

Марк нервно прохаживается по небольшой камере. Буквально два шага вперёд и назад. Из-за железной двери не слышно ни звука. Сцевола опускается на деревянную скамью, прикладывается затылком к холодному металлу стены, снова вскакивает и ходит кругами.

Никаких объяснений, никаких обвинений. Он сидит уже четыре часа в железном мешке. Может и четвёртый день. Единственная диодная лампа на потолке заливает камеру таким ярким белым светом, что чувство времени размывается, как песок на пляже.

Он останавливается и внимательно изучает стены. На ней десятки процарапанных надписей.

«Юпитер, помоги».

«Здесь был Транквилл, позаботьтесь о моих детях».

«Я ничего не делал!».

«Умоляю, отпустите».

«Боги, смилуйтесь надо мной».

Марк отвлекается мыслью, чем же нацарапали надписи эти безликие респонденты, предыдущие обитатели камеры. Неожиданно его посещает соображение, что, вероятно, эти надписи сделали ещё в момент постройки здания. Возможно, даже целый комитет собирался и обсуждал, что нужно изобразить на стенах, чтобы оказывать психологическое давление на задержанных. От этой фантазии он внутренне смеётся и скверное настроение чуть улучшается.

Дверь распахивается, на пороге стоит угрюмый ликтор.

— На выход. Руки.

Он закрывает наручники на запястьях, с недоверием косится на протез Марка.

— Не бойся, он не отстёгивается, — усмехнувшись, говорит Сцевола.

Тот шутить явно не настроен, так что молча берёт его под локоть и ведёт вперёд сначала безликими серыми коридорами, между десятками дверей таких же камер, затем на лифте вверх.

Они останавливаются перед кабинетом. Сидящий в приёмной секретарь суетливо выстукивает что-то на клавиатуре и кивает, не отрываясь от монитора. Ликтор заводит Марка внутрь.

— Задержанный Юний, по вашему приказанию доставлен.

Кабинет маленький, без окон, лаконичного декора. Чёрное дерево на стенах, мягкий ковёр под ногами. Небольшой стол с монитором. Из всех украшений только бюст Октавиана Августа. За столом сидит человек в синей тоге. Круглая голова с тонким венцом седых волос на висках, крупный мясистый нос и толстые влажные губы, словно он всё время их облизывает.

— Прошу, присаживайтесь, — человек указывает Марку кресло напротив. — Снимите с него наручники и верните доброму квириту его вещи.

Охранник проводит ключ-картой, мягко щёлкает электронный замок. Марк потирает онемевшее запястье, а конвоир, отсалютовав, выходит.

Несколько минут человек в синей тоге что-то внимательно изучает на мониторе, не обращая на Сцеволу никакого внимания, затем, не отрываясь, спрашивает:

— Надеюсь, с вами не обходились слишком жестоко?

— Ничего. Случались со мной вещи и похуже.

Человек поворачивается и смотрит прямо на Марка, потирая большим пальцем скулу. Он выглядит как добродушный трактирный гуляка, любитель крепко выпить и сладко поесть. Но его глаза. Глаза у него были мерзкие. Как у покойника, торчащего из сугроба где-то в Тевтобургском лесу.

— Я претор Гай Марций, седьмая коллегия, — говорит он. — Я ответственен за это... безобразие.

Седьмая коллегия. Отдел пропаганды. Претор улыбается уголками губ, но в глазах по-прежнему стоит вечная зима. Голос у него под стать взгляду: словно трещащий под сапогами лёд.

— Я хотел бы извиниться за ваше задержание. У моих людей не было полномочий для подобного. Надеюсь на ваше понимание — в деле поиска врагов народа иногда бывают перегибы.

— Значит, старик Фульвий был врагом народа?

Марций молчит.

— Понимаю, — кивает Марк. — Мне знать подробности не положено. Но ко мне претензий не нашлось, претор?

Тот неопределённо качает головой.

— Претензии могут найтись к любому. Даже ко мне. Вы, например, часто задерживаете оплату за квартиру. Нехорошо.

— В Риме тяжело найти работу, — говорит Марк. — Хотя и не понимаю, с каких пор подобные вопросы заботят седьмую коллегию, претор.

— Вы совершенно правы, Юний, — отвечает тот. — Вопросы у нас, обычно, совсем иные. Но! Хоть, судя по всему, за исключением пары досадных мелочей, вы примерный квирит и достойный сын Рима, мне хотелось бы побеседовать с вами поподробнее. Если вы не возражаете, конечно.

От мыслей возражать этому человеку, во рту делалось кисло.

— С радостью побеседую, претор.

Марций щёлкает парой кнопок и изображение дублируется на заднюю панель монитора. Фотография с поступления Марка на службу в легион. Отличная получилась фотография. Взгляд прямой и уверенный. В руке шлем, светлые волосы, выбритые на висках, зачёсаны набок, волосок к волоску. Хоть сейчас на агитационный плакат поступления в ряды легионеров.

— Я потрудился собрать о вас немного информации, — говорит Марций. — Но, знаете, личная беседа всегда бывает куда более познавательной.

В дверь стучат, вернувшийся ликтор отдаёт Марку пояс. Сцевола тщательно проверяет, что в поясных кармашках всё на месте. Банковская карта, удостоверение личности, коммуникатор, маленький складной ножик, пачка сигарет и зажигалка с гравировкой штандарта центурии.

Марций дожидается, пока золотой плащ уйдёт, и возвращается к разговору.

— Итак. Марк Юний Сцевола. Как вам привычнее, Марк или Сцевола?

— Марк. Я всё ещё не привык, кажется, что я Сцевола.

— Двадцать семь лет... Ваши родители из плебеев?

— Из старого и уважаемого рода плебеев. Хотя и не слишком богатого, к моему сожалению.

— Ныне здравствуют? — спрашивает Марций.

— Умерли, когда я ещё служил. Рак лёгких у обоих.

— Много курили?

— Не курили вовсе, но в километре от нашего дома стоит завод по изготовлению пластика.

— Сочувствую.

Марк представляет, как претор произносит то же самое, перед тем как махнуть ножом по глотке козы на жертвенном алтаре.

— Служили в легионе? — спрашивает мертвоглазый.

Марк знает, что вся информация о нём, начиная с рождения, выведена у Гая Марция на другой стороне монитора, но всё же лучше ответить на пару вопросов, которые претор и без него знает, чем всплыть через неделю в Клоака Максима, со вздувшимся брюхом.

— Как и любой уважающий себя римлянин, — говорит Сцевола.

— Где?

— Двадцать первый «Железный». Первая разведывательная турма. Три года в Германии, два в Сарматии.

— Получали надбавку, как переводчик? — спрашивает Марций.

— Это было полезно. Нейросеть может ошибиться. Человек нивелирует промашку железа.

— Вот как? Судя по тому, как мало сейчас специалистов по языкам — немногие считают так же.

Марк чувствует, как в животе разливается жуткий холодок. Когда люди из Коллегии Пропаганды интересуются твоим знанием варварских языков, ничем хорошим это обычно не заканчивается. Он несколько секунд обдумывает свой ответ, тщательно взвешивая слова.

— Скажите, претор, — говорит Сцевола, — если перед вами стоит бородатый варвар и что-то бормочет, по звуку напоминающее лязг затвора, а на экране переводчика вы видите текст «мы вас похороним». Надо ли доставать оружие первому и начинать стрелять? Или, возможно, собеседник проявляет уважение и обещает воздать вам ритуальные почести?

Марций внимательно смотрит Марку в глаза.

— Весьма наглядно, — говорит он. — Какими языками владеете?

— Бритский, сарматский, галльский, германский. Начинал изучать ещё на службе, затем продолжил в лицее. Немного баскский. Со мной служил парень из басков, пошёл на службу для получения гражданства, поднатаскал меня.

— Внушительное резюме.

— Старался не терять время попусту, — говорит Марк. — Очень полезный навык на службе, знать, что у тебя за спиной кричит бородатый варвар, «продай бусы» или «сдохни, сволочь, окружайте его».

— Значит, ваша тяга к языкам была продиктована только инстинктом самосохранения?

— Нет. Это словно открывает двери в другой, незнакомый мир. Мне хотелось получше узнать местную культуру, познакомиться с лучшими представителями этих народов. И убить их.

Марций улыбается, а Марк почему-то представляет, как претор, с таким же мёртвым оскалом, пожирает зайца где-то в лесу.

— Правую руку потеряли на службе?

— Боевое ранение, — отвечает Сцевола. — Многим моим товарищам повезло меньше.

— Так уж и многим?

И серые волоски липнут к окровавленным губам.

— Большим, чем хотелось бы.

— Ушли со службы по ранению?

Марк осторожно покатал слова на кончике языка. Его мотивацию этот мертвоглазый вряд ли сможет понять, но врать почему-то казалось опасным. Он быстро перебирает в голове идеи, чем он мог быть так интересен претору, но на ум ничего не пришло.

— Вышел срок обязательной службы для получения гражданских прав, — осторожно отвечает Марк. — К тому же, мне назначили пенсию за утрату конечности. Я решил, что это может стать новым началом моей жизни.

— Новым началом? Вот как? Чем занялись?

Окровавленные пальцы впиваются в остывшую тушку.

— После службы по ветеранской квоте поступил в лицей естественных наук.

— Что изучали? — спрашивает Марций.

— Продолжил знакомство с варварскими языками.

— Но окончили без отличия?

— Я привык, что орать на меня может только центурион. Когда слюной брызгает какой-то плешивый старикашка, я начинаю нервничать.

Марций долго молчит, толстые пальцы, унизанные массивными золотыми перстнями, постукивают по столу.

— Вы мне пригодитесь, — наконец говорит он.

— Лично вам, претор?

— Всей Четвёртой Республике. Вы хотите помочь Риму?

— Вся моя жизнь принадлежит Риму, — отвечает Сцевола.

— Есть одна важная работа. Связана с переводами.

— Почему вы не наймёте преподавателей из лицея? Их знания куда глубже моих.

Марций разводит руками.

— Работа требует большой ответственности и дисциплинированности. С этим у многих педагогов большие проблемы. Ненадёжные элементы. Чаще всего они привыкли командовать, а не подчиняться. Тем более, мы, ветераны, должны поддерживать друг-друга, не так ли?

— Что конкретно нужно будет делать?

— Узнаете, если согласитесь.

IV Пешка

Двое ликторов в тишине сопровождают Марка из здания. Он спускается по ступенькам между колонн, оглядывается на бронзовую вывеску над большими металлическими дверями.

«Коллегия Пропаганды».

Марк ёжится от ночной прохлады, вдыхает полной грудью, словно не до конца верит, что снова может чувствовать свежий воздух, крутит в руках визитку, которую дал ему претор.

«Гай Марций. Седьмая Коллегия»

Переворачивает.

«Библиотека Сената. 9-00».

Сцевола щёлкает ногтем по карточке, раздумывая, не выбросить ли её прямо здесь, но всё же убирает на пояс. Такси ему не по карману, метро уже закрыто, так что ничего не остаётся, как идти до родной трибы пешком.

Он бредёт по ночному Риму, калиги тонут в лужах, отражающих яркие уличные огни. Ночная жизнь Вечного Города кипит, по улицам шляются припозднившиеся гуляки, рабы в оранжевых ошейниках, не поднимая взгляда, наводят порядок, проносятся машины. Марк сосредоточенно шагает, погрузившись в размышления о прошедшем вечере. Визитная карточка в кармане лежит, будто граната с вынутой чекой.

Связываться с Коллегией Пропаганды может выйти себе дороже. Работать на них, значит оказаться под пристальным вниманием, где каждое движение будут рассматривать под микроскопом. И кто знает, что людям, подобным претору с ледяными глазами, может показаться крамольным.

Но, как всегда, есть и обратная сторона. Отказываться от работы в Городе, где сотни тысяч римлян выживают только за счёт пособий и бесплатных раздач еды — царская роскошь. Миллионы рабов Четвёртой Республики, развитие автоматизированной техники и нейросетей оставили не у дел такое количество граждан, что без подачек от Сената вспыхнут голодные бунты.

Сцевола выныривает из вязких мыслей, когда понимает, что свернул с дороги. Поднимает глаза.

До боли знакомая вывеска «Книги Фульвия Нумиция». Дверь сорвана с одной петли, болтается, словно расшатанный зуб, на ней размашистая надпись:

«Закрыто по приказу претора Марция».

Даже пломбу поленились повесить. Хотя в этом и нет никакой нужды, рядом ни души. Марк достаёт коммуникатор, смотрит на время. Прошло едва ли шесть часов, как они с Фульвием играли здесь партию в шахматы. Но вокруг никого нет, ни зевак, ни мародёров, жаждущих поживиться брошенным товаром. Эта надпись отпугивает их, будто теперь здесь чумной барак. В лучшем случае пара смельчаков сняла арест на свои коммуникаторы или сфотографировала издалека выбитые двери, и выложила в Сеть. Даже стайки рабов, с тщанием муравьёв убирающие улицы Вечного Города, стараются не смотреть в эту сторону.

Марк заходит внутрь. Книжные полки пусты, сломаны, опрокинуты. Столик с шахматной доской перевёрнут, фигуры рассыпаны по полу, король раздавлен чьей-то подошвой. Под ногами хрустит гипс разбитых бюстов. Марк присаживается, подбирает пешку из слоновой кости, вертит её в пальцах и, поддавшись сентиментальному чувству, убирает в карман.

На секунду его посещает жуткое видение, как этот добродушный, вечно ворчливый старик, сидит в бетонном мешке, привязанный, избитый, истекающий кровь. Марк встряхивает головой, отгоняя страшную картину.

— Что же такое ты натворил, Фульвий? — спрашивает он вслух сам у себя.

Ответ напрашивается сам собой. Из магазина забрали только книги. Все остальное: бюсты, картины, штандарты, старинные бронзовые светильники, статуэтки, лишь сломано и затоптано.

Неужели старик хранил у себя запрещённые книги? Даже самый глупый мальчишка знает, что хранение литературы, не прошедшей сертификацию Коллегии Пропаганды — преступление. Да, достать такое почти невозможно, но нет-нет где-то книги на варварских наречиях и сумеют проникнуть в черту Вечного Города.

Но чтобы старик Нумиций пошёл на такое? Зачем? Тяга к знаниям, недоступным никому, за пределами цензорским комиссий? Хотел нажиться на редкой и опасной диковинке, которую тайком вывез кто-то из легионеров через Серую Зону? Кто знает, какие были мотивы у этого ворчливого старика. Теперь их узнают только ликторы в комнате для допросов. Во рту мерзкий привкус желчи и крови, хочется сплюнуть. Старика Фульвия больше нет.

Марк возвращается домой в родную трибу. Ноги гудят от усталости. Из-за соседских дверей несётся сплошной поток шума телевизоров, собачьего лая, чьей-то пьяной перебранки. Инсула не собственная вила, рядом с виноградником, приходится с таким мириться, но зато и не казарма. С раздражением он срывает листок, приклеенный к двери в квартиру.

Арендодатель снова напоминает, что Сцевола пропустил очередную оплату за месяц. Марк комкает листок и кидает в дальний угол. С тоской осматривает свою комнатку, размером немногим больше той камеры, в которой он сегодня успел побывать. Стол, стул, холодильник, плита. Узкая кровать, заправленная серым солдатским одеялом.

Вдоль стен свалены стопки книг. Классические труды греков, история, мемуары и биографии, великие романы, что он собирал в свою маленькую коллекцию год за годом, отказывая себе во всём. В современном мире покупать бумажные издания роскошь, доступная лишь состоятельным гражданам, но Марк не может отказать себе в единственной слабости. Арендодатель, жирный грек с сальными волосами, изошёл бы на дерьмо, если бы узнал, что вместо оплаты за квартиру, нет-нет, но деньги уходят на какие-то книги.

В животе урчит, но в холодильник заглядывать нет смысла, там нет ничего кроме пары бутылок пива и одеревеневшего куска хлеба. Сцевола выходит на узенький балкончик, разглядывая блестящую после дождя дорогу далеко внизу. Проверяет, сколько сигарет осталось в пачке. Мало. Щёлкает зажигалкой, закуривает. Достаёт из кармана визитку.

«Библиотека Сената. 9-00».

Подносит к краю дрожащий огонёк зажигалки, но сразу же тушит.

Он уже полгода без работы. Знание варварских языков никому не нужно. Тяжёлый ручной труд полностью занят рабами. Ветеранской пенсии едва-едва хватает, чтобы не умереть с голоду. А ходить на раздачи еды для народа ему, достойному квириту из уважаемого плебейского рода, кажется унизительным. Сколько времени пройдёт, прежде чем придётся вернуться в легион или самому оказаться по другую сторону закона? Так ли уж плох этот претор с глазами мертвеца? Разве старик Фульвий не знал, что совершает преступление? Закон суров, но это закон. Разве Нумиций не сам виноват в том, что произошло?

Марк ставит на холодильник пешку, прислоняет к ней визитку. Ложится на скрипнувшую кровать, поверх одеяла, закидывает руки за голову и смотрит на визитку, пока сон не укутывает его.

V Хранилище номер двенадцать

Без пяти минут девять. Марк стоит у длинного здания, опоясанного сотнями колонн, с остроконечной двускатной крышей под красной черепицей. Гранитная махина впивается в тело Города, как корабль, рассекающий серые волны моря. Буквы выложены розовым мрамором:

«Библиотека Сената».

Вокруг толпы людей, от разнообразия цветов тог, туник и плащей пестрит в глазах. Он поднимается по ступеням и заходит внутрь. Протягивает визитку охраннику.

— Я Марк Юний Сцевола. Меня пригласили на работу.

Дежурный внимательно изучает карточку, затем указывает на одну из лавок возле стены, предлагая подождать, снимает трубку и коротко беседует с кем-то. Десять минут ожидания заканчиваются, когда в зале показывается невысокий человечек с планшетом под мышкой. Короткие серые волосы, вытянутое лицо, маленькие глазки-бусинки и торчащие круглые уши делали его похожим на мышь.

— Претор Марций предупредил, что вы придёте, — говорит Мышиная Морда, не подавая руки для приветствия. — Я Публий Бебий Мурис, начальник двенадцатого отдела Библиотеки.

Он осматривает Сцеволу с ног до головы, словно ледяной водой из ведра окатывает.

— Вы не могли одеться приличнее? — спрашивает он. — Тут не казарма, это Библиотека.

Марк и без него знает, что его туника в таком плачевном состоянии, что не каждый господин решился бы своему рабу отдать, а ремешки на сандалиях почти истёрты. Только где бы взять денег на новую одежду.

— Прости, добрый квирит, — говорит Сцевола, — не думал, что меня сегодня будут так внимательно ощупывать взглядом. Вроде, мне тут предлагали работу, а не критику моего чувства вкуса в одежде?

Мурис кривится, будто стоит рядом с грудой гниющего мусора.

— Прежде чем мы пройдём дальше, вам необходимо подписать соглашение о неразглашении, — говорит он.

— Всё так серьёзно? Даже не скажешь, в чём будут заключаться мои обязанности?

— Даже ваши потенциальные обязанности представляют закрытую информацию, — шипит Мурис.

Он несколько раз нажимает на экран планшета, выводит документ и поворачивает его к Марку, тот вчитывается.

— Никому ничего не говорить, ничего не выносить, сразу за дверями всё забыть.

— Читайте внимательнее, это не шутки вам, — зудит Мурис.

Марк вглядывается.

— Разглашение информации о работе приравнивается к государственной измене?

Он присвистнул.

— Если я что-то лишнее сболтну, меня забьют палками. Я тебя правильно понял, брат Публий?

Сцевола делает сильный акцент на «тебя» и Мышиная Морда краснеет от злости.

— Поуважительнее ко мне.

Марк дружески хлопает его по плечу.

— Все в порядке, брат-квирит, мы же оба римляне. Ты же служил в легионе?

— Пятнадцатый «Германский», — шипит Мурис, напоминая забившуюся в угол мышь.

— В штабе за монитором? — спрашивает Марк. — Из Рима-то выезжал хоть раз?

Публия Муриса, кажется, вот-вот разорвёт от злости, но он молчит.

— Я шучу, брат-ветеран, — говорит Марк. — Простые солдатские шутки. Мы же друг-друга понимаем, не так ли?

Марк стилусом ставит подпись и оставляет отпечаток пальца для биометрии.

— Ну вот, готово. Пойдём, покажешь, как тут всё у вас устроено.

Они заходят в кабину лифта, Мурис сканирует сетчатку глаза, и они спускаются на третий подземный этаж. Ещё один пост охраны.

— Сдай твой коммуникатор, — говорит Мышиная Морда, — на выходе получишь его по личной карте.

Марк послушно убирает коммуникатор в стальной ящик, прикладывает карточку удостоверения личности. За пунктом охраны начинается длинный ярко освещённый коридор, ряд одинаковых безликих дверей с табличками номеров. Народу здесь гораздо меньше. Сотрудники в белоснежных туниках перевозят какие-то закрытые контейнеры из комнаты в комнату.

Публий подходит к табличке с цифрой «12», опять сканирует сетчатку. Мышиная Морда распахивает дверь и Сцевола присвистывает от восхищения.

— Ты в специальном хранилище двенадцатого отдела Библиотеки, квирит Юний, — говорит Мурис. — Мы занимаемся переводом варварской литературы.

В большой комнате, залитой режущим белым светом, будто в операционной, стоят длинные полки, сплошь заставленные старыми книгами. Десяток столов с мониторами и непонятными большими аппаратами. Между шкафов суетятся люди, переносят стопки, сваливают на рабочие столы, гудят машины. Открыв рот от восхищения, замерев, Марк смотрит на, кажется, бесконечные ряды книжных полок. Один к одному ютятся тома. Большие фолианты и совсем крошечные, размером с ладонь, новые, словно вчера из печати, и такие старые, что боязно прикасаться к их гнутым волнообразным страницам.

Сцевола проводит пальцами по корешкам, снимает первую попавшуюся, перелистывает на середину, переводя на лету.

«Это предвещало драку, а драка стала теперь для него единственным способом проявлять свою сущность. Сидя взаперти, затравленный, обезумевший от ненависти, он находил исход для этой ненависти только тогда, когда хозяин впускал к нему в загородку собаку».

— Я никогда раньше не видел этих книг, — говорит Марк.

— Что ты ожидал увидеть в спецхранилище? — Мурис презрительно хмыкает. — «Науку любви» Овидия?

Почти не слыша, что тот говорит, Марк в детском восхищении ходит между полок, разглядывает корешки книг.

— В хранилище не курить, — продолжает зудеть Мурис, — телефон сдавать на входе. Всё, что происходит внутри, всё, что ты увидишь, каждая строчка, что ты прочитаешь, каждое слово, что ты услышишь, всё должно оставаться внутри хранилища. Любая попытка разглашения конфиденциальной информации повлечёт за собой последствия. Это понятно?

— Зачем для книг нужна такая секретность? — спрашивает Марк. — Что в них такого?

— Мы первые, кто видит эти книги после работы каталогизаторов, — менторским тоном поясняет Мышиная Морда. — Кто знает, что в них на самом деле может быть написано, но оказалось случайно пропущено. Поэтому мы должны быть внимательны и осторожны, чтобы не объясняться потом перед цензорами.

— Это странно, — говорит Марк.

— Не нравится, — отвечает Мурис, — иди в Коллегию Пропаганды и там предъявляй свои претензии. Уверен, тебя охотно выслушают.

— Меры всё равно кажутся чрезмерными.

— Слушай, я не придумываю правила, я им только следую. И тебе советую то же самое. Меньше вопросов.

Марк оглядывается по сторонам.

— Но при этом внутри хранилища нет ни одной камеры?

— Именно так, — отвечает Мышиная Морда, — а что, предупреждение, что работа должна проводиться в режиме полной секретности, тебя не натолкнуло ни на одну мысль?

Он пожимает плечами.

— Хотя, может, они тут и есть, только тебе про них знать не обязательно.

— Сколько всего здесь людей? — спрашивает Марк.

— Считая тебя и меня — десять.

— Что случилось с предыдущим десятым на моём месте?

Мышиная Морда резко поворачивается к Сцеволе.

— Откуда ты про него знаешь?

— Догадался.

Публий Мурис так напряжён, что Марк всё же поясняет:

— Просто ровное число.

Тот нервно выдыхает, оглядывается по сторонам, словно их могут подслушать, говорит вполголоса.

— Понятия не имею. И советую этим больше не интересоваться, а то как бы и с тобой чего не вышло. Он просто однажды не пришёл. Вот и всё.

Мурис пытается придать своему голосу угрожающие интонации, но Марк слышит, что в нём сквозит страх.

— Ладно, это не моя забота. Что именно мне понадобится делать?

— Работа несложная, — отвечает Публий, — даже ты справишься. Берёшь книгу, с языком которой знаком, сканируешь, скармливаешь текст нейропереводчику, правишь результат. Отмечаешься, ставишь книгу на тот стеллаж. Берёшь следующую и по новой. Всё понял?

— Твоя говорить очень много умный слов, но моя твой понимать.

— Мим цирковой, — Публий Мурис сплюнул. — Вон там твоё рабочее место. Приступай к своим обязанностям побыстрее. Не справишься, хоть в чём-то облажаешься — будешь отвечать перед претором Марцием.

— Странно, — говорит Марк, — я так понял, что Марций начальник над тобой, а ты надо мной. Так что за мои косяки отвечать будешь перед претором именно ты. Вертикаль управления, слышал про такое? Ты же служил в легионе, должен понимать, что за косяк легионера перед центурионом отвечает декурион.

— Может, лучше я сразу сообщу ему о твоём поведении, и ты просто исчезнешь, Юний?

— Может быть, — отвечает Марк. — А может, Марций оценит, что у тебя ни на ломаный медяк талантов управленца. Может, даже оставят меня, а не тебя. Ведь, если бы претору не нужна была срочная помощь от квирита Юния, то вряд ли он бы стал меня нанимать при таких обстоятельствах.

Мышиная Морда тушуется и Сцевола понимает, что попал в самую точку, тот знать не знает, почему Марций нанял его.

— Так что, — примирительно заканчивает Марк, — давай просто мы с тобой будем общаться спокойно и уважительно. Как большой префект можешь себя вести с остальными бедолагами в этой комнате.

— Приступай уже к работе.

— Что, даже не представишь меня новым коллегам?

— Ты что сюда, — шипит Мышиная Морда, — работать пришёл или сатурналии праздновать? Берись за дело, претор Марций приказал закончить, как можно быстрее, а тут ещё целый вагон этих книжонок.

От этого пренебрежительного слова Марка передёргивает, будто от увиденного в каше таракана. Мышиная Морда уходит в другой конец зала, орать на какого-то тощего доходягу, что завозился со своим сканером.

Сцевола снова поворачивается к шкафам, быстро, жадно, словно алкоголик дорвавшийся до вина, перебирает книги одну за другой. Перелистывает страницы, водит пальцами по строкам, ставит на место, берётся за новую, переводит с варварских наречий.

«Жестокие удары судьбы обладают той особенностью, что до какой бы степени совершенства или чёрствости мы ни дошли, они извлекают из глубины нашего „я“ человеческую природу и заставляют её показаться на свет».

Хватает следующую.

" Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи...«

Бережно ставит её на место, торопливо достаёт другую.

«Мы стали чёрствыми, недоверчивыми, безжалостными, мстительными, грубыми — и хорошо, что стали такими: именно этих качеств нам не хватало».

— Эй! — резкий окрик Муриса выдёргивает его из фантазий. — Приступай уже к работе!

Марк аккуратно, как младенца на кроватку, кладёт книгу на сканер. Тот механическими лапками-манипуляторами осторожно перелистывает страницу за страницей, пробегает полосами света, выводя на экран чёрные цепочки слов. Нейропереводчик в реальном времени выводит на экран текст на латыни. Марк скрупулёзно сравнивает строчку за строчкой, вычищает шероховатости, словно скульптор наносит маленькие точечные движения резцом.

VI Префект Тарквиний

Он работает как одержимый, утопая в словах и строках, в невиданных ранее историях, которые стремительно разворачиваются на экране рабочего монитора. Меняет слова, сверяется со словарём, перебирает варианты, правит и редактирует, пока из этих грёз его не выдёргивает мелодичный звонок.

— Перерыв на обед, — говорит проходящий мимо Мурис. — Даже тебе он положен.

Вместе с остальными сотрудниками, гудящими, как растревоженный улей, они поднимаются на один этаж выше, в столовую для работников Библиотеки. Марк берёт свой поднос со скромным обедом и присаживается к Мышиной Морде. Тот сидит в гордом одиночестве, друзей он явно не сыскал себе на работе. Публий Мурис кривится от такого соседства, но ничего не говорит, а Сцевола с интересом разглядывает людей в помещении.

По залу идёт человек, высокий худой старик, годам к семидесяти. Гордая осанка головы, профиль, будто высеченный в мраморе. Почти незаметно прихрамывает на правую ногу. За ним следуют двое: приземистый лысый человек с забавно круглой головой, не отрывающий взгляда от экрана планшета, и одноглазый великан за два метра ростом, лицо которого изуродовано так, будто рядом взорвалась стеклянная бутылка.

Сцевола хлопает Мышиную Морду по руке.

— Эй, а кто этот старик?

— Ты что, — пренебрежительно спрашивает Мурис, — всю жизнь в коме пролежал?

— Предпочитаю общество книг, — отвечает Марк. — Они много знают, умеют красиво рассказывать и, что самое главное, могут заткнуться в любую секунду по первому требованию. Так кто это?

— Это понтифик и префект города Квинт Тарквиний Клауд.

— Не узнал его. Он был легатом двадцать первого, его бюст стоит в штабе легиона, рядом с предыдущими легатами. Но это было Плутон знает когда, а я не настолько стар.

— Ты что, даже новости не смотришь? — спрашивает Мурис.

— Последняя новость, которую я видел, была о том, что Цезарь идёт в Курию Помпея. У меня нехорошие предчувствия по этому поводу.

— Идиот, — бурчит Мышиная Морда.

Марк пожимает плечами.

— У меня нет компьютера, а с коммуникатора я только звоню.

— Ты что, — спрашивает Мурис, — из этих, из секты натуралистов, которые только и жаждут, что вернуться в лоно природы и бегать по лесам в юбке из травы, да целоваться с оленями?

— Нет, просто предпочитаю держать свой мозг в изоляции от информационного шума и в целом обходиться спартанскими условиями. И всем то же советую.

Мурис пренебрежительно фыркает.

— Если твои спартанцы были бы так уж хороши, — говорит он, — мы бы их никогда не победили. Попробуй пошевелить своими девственно чистыми мозгами и прикинуть самостоятельно, что лучше быть на стороне культуры победителей, а не проигравших.

— Освободи меня от своих заумствований, — говорит Марк. — Кто спутники понтифика?

— Тот, который с планшетом, Поско, его вольноотпущенник и правая рука. Здоровяк личный охранник Тарквиния, Крысобой. Жуткий тип.

Понтифик идёт по залу и с каждым здоровается за руку.

— Как твои дети, друг Секст? Как поживает Октавия? Приветствую, друг Максим. Надеюсь, твои проблемы с ногой уже прошли? Тит, мой старый друг, префектура одобрила твоё прошение? Нет? Обещаю, я возьму это под личный контроль.

— Он что, — спрашивает Марк, — вставил себе имплантат сетчатки? Помнит всех, как старый номенклатор. Тоже мне фокус.

Мышиная Морда фыркает.

— Бестолочь. Он из партии прогуманистов.

Говорит он шёпотом, будто опасается, что Тарквиний услышит его через весь зал.

— Как и остальные из этих чокнутых, он считает, — продолжает Мурис, — будто вставлять имплантаты это гневить богов. Ему-то легко, у него феноменальная память, запоминает всё и всех с первого раза. Говорят, когда он служил в Галлии, знал каждого из пяти тысяч своих легионеров. Каждого! Так что будь с ним осторожнее, не надейся, что ляпнешь в его присутствии какую-то чушь, а он забудет.

— Что понтифик вообще делает в Библиотеке Сената? — спрашивает Марк. — Не думал, что его должность связана с этим местом.

— Нет, он просто фанат книг, — отвечает Публий Мурис. — Частенько заходит сюда и иногда по несколько часов проводит в залах.

По интонации его голоса прекрасно понятно, что подобных причуд он понять вообще не в силах.

Тарквиний быстро обходит каждого сидящего в зале и заворачивает к их столу.

— Рад видеть, брат Мурис. Надеюсь, ты в добром здравии?

Мышиная Морда тут же вскакивает, сгибаясь в нелепом полупоклоне.

— Благодарю, понтифик, волей богов. Надеюсь и...

Публий, кажется, хочет добавить что-то ещё, но Тарквиний уже поворачивается к Сцеволе, внимательно вглядываясь в лицо.

— С тобой мы ещё не знакомы? Прости мою память, старость.

Марк поднимается.

— Сегодня я работаю первый день, префект. Марк Юний Сцевола.

Мужчины пожимают руки.

— Здесь редко можно встретить новые лица, — говорит Тарквиний.

— Значит, мне повезло, — отвечает Марк. — Меня на работу назначил лично претор Марций.

— Как любопытно.

Тарквиний взглядом указывает на татуировку на левом бицепсе Сцеволы.

— Служил в двадцать первом легионе?

— Да, префект. Пять лучших лет моей жизни в «Железном».

— Всегда рад встретить столь достойного квирита, как ты. Мой сын, как и я, тоже служил в двадцать первом. В какой когорте ты нёс службу?

— Первая разведывательная турма.

Префект крепко сжимает его за локоть.

— Значит, ты мог знать его? Тит Тарквиний?

— Да, — отвечает Сцевола, — он был прекрасным командиром. Сочувствую вашей утрате.

По лицу префекта пробегает тень, в одну секунду он становится словно на двадцать лет старше. Тарквиний покачивает головой.

— Спасибо, — говорит он. — По крайней мере, сейчас мой сын рядом с богами. Прошу прощения, но мне пора идти. Был бы рад ещё побеседовать с тобой, Юний, нам, как двум ветеранам двадцать первого, будет что вспомнить.

VII Пугио между лопаток

Марк выходит из здания Библиотеки, поправляет сумку на плече. Вдыхает полной грудью свежий воздух погружающегося в ночные сумерки Рима. После целого дня в хранилище, где атмосфера настолько сухая, что царапает лёгкие, как битое стекло, его будто переполняет энергией.

Настроение прекрасное и он решает пройтись до дома пешком. Легко сбежав по ступеням, идёт вдоль Гранатовой улицы к Дубовому холму. Сцевола, заложив большие пальцы за ремень, быстро шагает, насвистывая на ходу гимн двадцать первого «Железного».

Он останавливается возле уличного ларька, чтобы купить стакан разведённого красного и снова оно.

То самое паскудное ощущение. Словно за ним следят. Снова оно. Марк поводит плечами. Если интуиция не подвела тогда, в букинистической лавке Фульвия, значит, не подводит и сейчас. Чутьё разведчика не изжить из себя несколькими годами сонной жизни в лицее. Марк неспешно допивает вино, аккуратно оглядываясь по сторонам, надеясь приметить что-то подозрительное. Оценивает каждого человека, что стоит и глазеет на уличные витрины. Каждую машину, каждого раба, который кинул на него короткий взгляд искоса. Сцевола выкидывает стакан и снова отправляется в путь.

Насвистывая ещё громче, он сворачивает направо, на улицу Трибунов, затем направо, на Гончарную, и снова направо. Сделав большой круг, опять оказывается перед серой громадой здания Библиотеки.

Ощущение острия пугио между лопаток никуда не исчезло. Марк поднимает взгляд к облакам. Он не может представить, кому понадобится следить за ним с воздуха, но даже если сейчас в быстро темнеющем небе над ним парит аквила, упёршись стеклянным взглядом, увидеть её никаких шансов. Но вот чёрный фургон, что раньше стоял на углу улицы Мясников, а сейчас снова позади него, не заметить было трудно. Хорошая память, вот что отличает хорошего разведчика от мёртвого.

Марк сворачивает боковой дорогой, фургон медленно трогается за ним.

Сцевола снимает сумку с плеча, бросает её на брусчатку и разводит руками, приглашая невидимых оппонентов не терять больше времени. И те не заставляют себя долго ждать. Дверцы фургона распахиваются и из него вылетают двое мужчин с замотанными лицами, в коротких чёрных плащах.

Первого Марка встречает ударом ноги в живот. Второго титановым кулаком в челюсть. Из переулка выскакивают ещё двое. Один взмахивает короткой дубинкой, и Сцевола едва успевает отвести голову. В паре сантиметров от его лица трещит электрическая дуга шокера. Он подхватывает сумку, со всей силы швыряет в лицо одному, прыгает на другого, валит на землю, перекатывается через него, как по гимнастическому мату, и бросается бежать. Точнее — только попытался. Один из нападающих наваливается на него, обхватывая как в панкратионе. Сцевола тут же отвешивает ему удар лбом в переносицу, скидывает захват. Он сворачивает в узкий проулок, надеясь не дать преследователям воспользоваться преимуществом своей машины.

Треск электрического разряда, в глазах Сцеволы словно взрывается фонтан разноцветных искр, по всему телу пробегает сковывающая боль, будто каждую клетку организма одновременно ударили шилом. Тело вмиг деревенеет, сводит судорогой, и как подрубленный он падает на землю. Сверху налетают двое преследователей, один торопливо запихивает за пояс пистолет-шокер. Сцеволе сжимают запястья вместе, связывают верёвкой, поднимают Марка, как мешок, и волокут к машине.

Скрипя колёсами, к переулку задним ходом подъезжает фургон, дверцы распахиваются, и похитители силком затаскивают внутрь отчаянно сопротивляющегося Марка. Двое похитителей запрыгивают за ним, дверь с грохотом захлопывается и с визгом машина срывается с места.

— На кого ты работаешь? — спрашивает один из бандитов.

Лицо его закрывает натянутая до самых глаз маска, дышит тяжело, прерывисто, на мокром от пота лбу длинная ссадина.

Марк молчит.

— Кто твой начальник? Отвечай.

Сцевола молчит и похититель прижимает его сильнее к полу фургона.

— Чем ты занимаешься? Что тебе приказано делать?

Сцевола что-то неразборчиво отвечает и человек в маске инстинктивно приближает лицо так, что Сцевола чувствует сквозь ткань маски его горячее сбивчивое дыхание, сильно отдающее вином с пряностями. Слишком близко. За эту оплошность Марк тут же врезает лбом ему в переносицу, за что в следующую секунду сам расплачивается ударом в живот.

— Сукин сын!

— Впереди вигилы! — голос водителя совсем юный и срывается на визг.

— Задница Плутона! Не гони так, сворачивай вправо!

Один из похитителей пробирается к водительскому месту, указывая рукой маршрут, а второй задирает голову, выглядывая опасность впереди.

Эту одну-единственную секунду Марк использует по полной. Удар ногой в живот, противник сгибается в три погибели, Сцевола прыгает на него, валит на пол фургона. Перекатывается, словно по живому ковру, и вцепляется в ручку задней двери. Один из похитителей пытается остановить его, хватает за ногу, оттаскивает назад, ругань и борьба. Второй подельник пытается удержать Марка за шею, мимо лица мелькает его рука, с татуировкой чёрного треугольника, вписанного в круг. Сцевола кусает за пальцы, отбрыкивается, всем весом он налегает на ручку, дверца поддаётся и распахивается.

Марк вываливается наружу, катится по асфальту, чувствуя, как с плеча сдирает кожу. Поднимается на ноги, отбегает в сторону, пытаясь прижать локоть к раскалывающемуся от боли боку, сплёвывает кровью.

Фургон не останавливается, сворачивает в проулок и, поддав газ, исчезает из вида.

Марк кончиками пальцев достаёт из кармана на поясе складной ножик, раскрывает лезвие, зажав ручку между колен, торопливо перепиливает верёвку.

— Самый безопасный город в мире, плутонова бездна, — шипит он себе под нос, пока срезает миллиметр за миллиметром. — Пятьдесят миллионов камер уличного видеонаблюдения. И вот, пожалуйста, чуть не похитили посреди Города, проклятье.

Верёвка наконец поддаётся и Марк стряхивает обрывки с запястий.

Постанывая и потирая ноющие рёбра, он присаживается на бордюр. Старается дышать глубоко и ровно, чтобы успокоить бушующий в крови адреналин. Оглядывается и видит, как к нему быстрым шагом приближаются два вигила.

— Ох, ещё лучше, провалиться мне в Тартар.

Сцевола успокаивающе поднимает руки.

— Всё в порядке, всё в порядке.

— Что случилось, гражданин?

— Был на таком неудачном свидании, — отвечает Марк, — что решил покинуть его раньше времени.

На лицах вигилов ни тени улыбки, один держит руку на дубинке-электрошокере. Старший многозначительно смотрит на обрывки верёвки под ногами Марка.

— У нас с друзьями дурные шутки, ничего такого, — говорит Сцевола.

Он протягивает им удостоверение личности, декурион быстро сканирует карточку, не отрывая взгляда от Марка.

— Двадцать первый «Железный»? — спрашивает вигил.

— Он самый.

Декурион кивает.

— Мой отец служил в нём. Нужна помощь, ветеран?

— Не стоит беспокойства, просто посижу немного, отдышусь, и пойду домой.

Декурион снова кивает.

— Будьте осторожнее, на улицах полной всякой швали. Хорошего вечера, ветеран.

Вигилы отдают приветствие, вскинув руки, и удаляются.

О чём с ними говорить? Меня пытались похитить и возможно убить, но я не уверен, может, это всего лишь проверка от моих новых работодателей. Провести ночь в отделении, пока они изучают камеры, срисовывая номера фургона похитителей? Зачем? Только чтобы узнать, что машина была угнана людьми, которых из-за масок даже не засечь по камерам? Выслушать от вигилов «извините, ничем не можем помочь»? К Плутону это всё, Сцевола думает только о том, чтобы скорее вернуться домой, принять ледяной душ и выпить самого крепкого вина, что есть в запасе.

Главное, больше не попадать сегодня в неприятности. Если получится.

VIII Ночные гости

Хватит с него приключений на этот вечер. Постанывая, Марк поднимается и возвращается в переулок, находит свою сумку, которую ещё не успел прибрать к рукам какой-нибудь предприимчивый гуляка, и идёт к метро. Он успевает запрыгнуть в самый последний поезд перед закрытием станции. Качаясь в пустом вагоне, Сцевола судорожно размышляет.

Что же всё это значит? Проверка от службы безопасности Коллегии Пропаганды? Зачем? Преступники, реально пытающиеся выведать что-то о делах внутри Библиотеки? Что такого он много знать и, самое главное, что же ОНИ хотели узнать? Двух вариантов тут не может быть, это не попытка похищения на органы. Такие ребята промышляют в бедных трибах и трущобах, где человек просто исчезает, и никто и никогда не вспоминает о нём. Наивно думать, что Марка просто перепутали с кем-то другим. Нет, нападение напрямую связано с его новой работой, но остаётся только гадать, что произошло бы, если бы Марк не сумел сбежать.

Он достаёт коммуникатор и ищет в поисковике любые упоминания изображения чёрного треугольника, вписанного в круг, который был наколот на руке одного из похитителей. Может, это какой-то отличительный знак? Секта? Кружок молодых подпольщиков-мечтателей? Но нет, ничего интересного в Сети найти не получается, эта ниточка никуда не ведёт.

Сцевола возвращается домой, на каждом шагу оглядываясь, не покажется ли за спиной чёрный фургон или какая-то непонятная фигура, но всё спокойно. Он поднимается к себе в квартиру, входная дверь заперта. Осматривается, пытаясь заметить хоть малейший признак того, что здесь кто-то был в его отсутствие. Всё на своих местах, ровно в том беспорядке, какой он оставил утром.

Морщась, Марк стягивает через голову тунику, рассматривает себя в зеркале. Кожа на руке содрана, на боку расплывается гигантский, быстро наливающийся лиловым, синяк. Дышать больно, но рёбра как будто не сломаны.

Поддавшись внезапному приступу паранойи, Сцевола перерывает всю квартиру снизу доверху, благо в маленькой комнатушке это не занимает много времени. Ничего. Ни жучков, ни камер. Открывает несколько книг, пролистывает, перекладывает с места на место. Плюнув, выдирает одну розетку из стены. Ничего.

Если не удалось найти, это ещё не значит, что ничего нет, думает он, но продолжать поиски дальше бессмысленно. Марк немного «утешает» себя мыслью, что если бы за ним хотели следить в доме, то вариантов, как это сделать, так бесконечно много, что противодействовать всё равно невозможно.

— О, проклятье, — шипит Сцевола.

Остаётся нерешённым вопрос — надо ли рассказывать службе безопасности Библиотеки о своих ночных приключениях? Если это их внутренняя проверка, они просто сочувственно покивают головами, пообещают во всём разобраться и забудут. Но если нападавшие не имеют никакого отношения к делам Библиотеки или Коллегии Пропаганды, могут возникнуть непрогнозируемые осложнения. От варианта, что его прогонят с работы, как привлёкшего ненужное внимание, до планов, что Марка начнут использовать как приманку.

Пускай они все катятся в бездну. Доложить о попытке похищения? Нет уж, минусов здесь гораздо больше, а бонусов вовсе никаких.

Боль в рёбрах такая, будто его пырнули ножом. Сцевола принимает холодный душ и ощущение костяного месива в боку немного отступает. Постанывая, он идёт к холодильнику, достаёт бутылку ледяного пива и одним глотком осушает её.

В дверь стучат.

Марк дёргается, чуть не выронив пустую бутылку.

Стучат громко и требовательно. Сцевола, не шевелясь, осматривается в квартире. Затем оставляет бутылку, крадучись подходит к столу и сжимает титановые пальцы на ручке кухонного ножа, так спокойнее, прячет его за спиной и резко открывает дверь.

На пороге стоит толстый, почти шарообразный грек. Чёрные кучерявые волосы зализаны к затылку.

— Все боги подземного мира, — ворчит Сцевола, — Антонидас, зачем ты пришёл?

— Ничего себе, Юний, — говорит грек, — ты ещё помнишь, как выглядит твой арендодатель?

Голос у него сиплый и гнусавый, будто ему ломали нос, слова он произносит с резкими окончаниями.

Марк бросает кухонный нож обратно на стол.

— Тебя забудешь, — отвечает Сцевола, — твоя рожа мне в ночных кошмарах снится.

— Что это вдруг? — спрашивает Антонидас, — Может, совесть у тебя нечиста? Может, забыл про что-то, Юний?

Голова у него круглая, щёки отвисли, как у бульдога. На груди лежит золотая цепь, пальца в два толщиной, звенья которой он постоянно перебирает. Грек пытается войти внутрь, но Марк перегораживает ему дорогу.

— Дай подумать, — говорит Сцевола. — Я давно хотел спустить тебя с лестницы, но откуда ты об этом знаешь?

Лицо Антонидаса искажается яростью.

— Угрожаешь мне? Может, мне сходить к вигилам и всё им рассказать? Посмотрим, какой ты грозный, когда за долги передо мной в тюрьме окажешься.

— Заплачу я за твой клоповник, — отвечает Марк. — И заплатил бы гораздо раньше, если бы одна жирная туша не задирала оплату каждый месяц.

— Не нравится, заплати по остаткам, собирай свои вещички и проваливай, куда хочешь. В помойных баках или под мостами мест для сна навалом.

— Выкинешь бедного ветерана на улицу? — спрашивает Марк с издёвкой. — Ай-ай-ай, тебя совсем не волнует порицание от благородного римского общества?

— Да плевал я на твоё общество, — Антонидас скалит белые, как унитаз, зубы. — Будешь мне мозги выкручивать, с тобой по-другому поговорят.

В инсуле, где живёт Марк, почти половина квартир принадлежит Антонидасу. Сколько он зарабатывает на этом, даже страшно представить, но грек всё равно предпочитал обходить должников самостоятельно. Запугивать людей ему явно доставляло удовольствие. Единственная издержка — только выбивать долги из нерадивых квартирантов, с чем прекрасно справляется пятерка крепких вольноотпущенников, которым за эти услуги грек позволяет проживать бесплатно.

— О, — говорит Марк, — теперь ты мне угрожаешь?

— Я тебе не угрожаю, сынок, — толстяк надвигается ближе. — Я тебе говорю, что будет. Ты побереги уж себя, а то на второй протез руки может денег и не хватить.

Сцевола сжимает титановые пальцы в кулак.

— Аккуратнее, грек, — говорит он. — Кто знает, к каким последствиям могут привести неосторожные слова? Вдруг, у какого-то доведённого до отчаянья ветерана в голове перемкнёт? Вдруг он проникнет ночью в твой уютный домик в Остии, где на входе ещё две такие красивые пальмы, и сделает из тебя прекрасного певца фальцетом? Если ты понимаешь, о чём я.

Антонидас отступает на шаг назад.

— Успокойся, — говорит Марк. — Заплачу я за аренду, только прекрати мне печень клевать.

— Когда? — спрашивает грек. — Обещаниями твоими сыт не будешь.

— А тебе бы не помешало похудеть немного.

— Когда я увижу мои деньги, Сцевола?

— Ты первый узнаешь, когда они у меня появятся. У тебя в носу защекочет, спорю, ты медяк за километр унюхаешь.

Сцевола достаёт из пояса визитку претора и протягивает её греку.

— Если интересны конкретные числа, — говорит он, — позвони моему работодателю и сам узнай. Не стесняйся.

Антонидас с подозрением смотрит на карточку. Брови его вздёргиваются, бронзовая кожа бледнеет. Он бросает подозрительный взгляд на Сцеволу, словно силится оценить, не обманывает ли его тот. Затем возвращает визитку и уходит, бросив через плечо:

— Не задерживай.

Марк закрывает за ним. После этого разговора только хочется сходить помыться снова. Если бы сегодня он не согласился на работу в Библиотеке, разговор мог пойти совсем по-другому. По крайней мере, теперь у него будут деньги, и не понадобится продавать свои книги, чтобы протянуть ещё один месяц.

В дверь снова стучат.

— Антонидас, твою мать, что тебе ещё надо?

Сцевола распахивает дверь. В коридоре стоит одноглазый великан с изуродованным лицом. Крысобой.

— Тебя ждёт префект. Сейчас же.

IX В тени орлиных крыльев

Крысобой сопровождает его к лимузину, ждущему у подъезда, и распахивает дверь. Внутри Тарквиний, на дальнем сидении Поско, внимательно изучает что-то с планшета.

— Здравствуй, Юний, — Тарквиний протягивает руку, — рад видеть тебя в добром здравии.

— Добрый вечер, префект. Немного удивлён, что вы снизошли до простого квирита, вроде меня. Визит, надо сказать, весьма неожиданный.

Квинт Тарквиний добродушно отмахивается.

— Я же приглашал тебя побеседовать. Не забыл? Угощу тебя ужином, обменяемся байками о службе, как два старых ветерана двадцать первого. Если ты не возражаешь, конечно.

— С удовольствием, префект.

Марк садится внутрь, Крысобой занимает своё место рядом с водителем, и лимузин медленно трогается.

— Надеюсь, я не помешал твоим планам на вечер? — спрашивает Тарквиний. — Прости старика, меня мучает бессонница.

— Вовсе нет, — отвечает Марк. — Днём я работаю с книгами, а вечера коротаю за чтением книг. Разнообразие в досуге пойдёт мне на пользу.

— Кажется, у тебя мало друзей.

— Вы правы. Большая их часть по-прежнему служит в легионе, а с однокурсниками я не нашёл общего языка. Так что предпочитаю проводить время в обществе старой бумаги, покрытой чернилами.

— Почему у тебя не сложилось с сокурсниками? — спрашивает префект. — У мужчины два источника друзей: те, с кем он служил и те, с кем он учился.

Марк смеётся.

— Я остановился только на одной категории. Большинство из тех, с кем я учился это сопляки, на десять лет моложе моего, вечно с таким выражением лица, будто в свои года они уже успели всё понять и всем пресытиться.

— Ты не женат? — спрашивает Тарквиний.

— Боги миловали.

— Молодость безрассудна. Тебе надо найти подходящую супругу, поверь мне, ничто не красит жизнь мужчины так, как его жена.

— Ни одна добрая римлянка не заслужила такого наказания, как брак со мной, — отвечает Сцевола. — Прозябание в маленьком клоповнике, до конца дней своих? Я не так жесток, чтобы обрекать кого-то на подобную участь, кроме самого себя. Мне повезёт, только если Сенат решит так наказать несчастного врага народа.

Тарквиний улыбается.

— Не будь так строг к себе, Юний. Не все измеряют мужчину только по размеру сундука, забитого золотом, многие умеют смотреть совсем на другие вещи, куда глубже.

— Боюсь, моей жене придётся смотреть глубже в мусорный бак, в поисках объедков.

Лимузин останавливается возле ресторана. Марк присматривается к вывеске. «Трактир Везувий». Выбритый до синевы метрдотель, в тунике из такого дорогого шёлка, что за её продажу целая триба могла бы месяц прожить, сопровождает их по красной ковровой дорожке внутрь.

Перед входом Поско с поклоном возвращается обратно в лимузин. Марка и Тарквиния проводят в центральный зал, а Крысобою указывают на маленький закуток в стороне, куда он безропотно проследовал.

— Рабам и вольноотпущенникам вход запрещён, — поясняет Тарквиний. — Охрану тоже попросят подождать отдельно. Со всем уважением, конечно, предложат вина и закуски.

Их проводят между столиков с такими белоснежными скатертями, что слепит глаза. Это занимает довольно много времени, потому что Тарквиний останавливается буквально рядом с каждым гостем, здоровается за руки, обнимается, коротко расспрашивает о делах. Марка посещает мысль, что каждый присутствующий здесь не просто знает префекта, но и видит в нём как минимум доброго друга.

— Это одно из моих любимых заведений, — говорит Тарквиний, когда они наконец садятся за свой стол. — Бывал здесь раньше?

— Нет, ни разу.

Сцевола задумывается, спросил префект это из вежливости, или и в самом деле не представляет себе, сколько зарабатывает вчерашний студент и какие места по карману на ветеранские выплаты. Марк оглядывает белые скатерти, серебряную посуду тонкой чеканки и даже представить не может, сколько месяцев ему нужно было бы гоняться за варварами по лесам, чтобы позволить себе оплатить ужин здесь. Он отгоняет от себя липкое чувство неловкости за свои стоптанные сандалии и застиранную тунику, будто он раб с пашни, тайком пробравшийся на господскую кухню.

— Здесь и работают только свободные люди, — продолжает Тарквиний. — Никаких рабов или вольноотпущенников, ни среди официантов, ни на кухне.

— Хорошо ещё, что меня не приняли за уличного попрошайку и не выкинули взашей, — говорит Марк.

— Ты под моей эгидой, — спокойно отвечает префект.

— Скорее в тени ваших орлиных крыльев.

— Сразу видно, что ты не искушён жизнью в подобной волчьей яме. Наоборот, друг Юний, сейчас ты в центре общего внимания. Потому что они не знают, кто ты.

Префект прав. Марк аккуратно осматривается через плечо. Он постоянно ловит заинтересованные взгляды на себе. Обладатели массивных золотых цепей, перстней, белых тог, ценою в годовое жалование целого легиона, теряются в догадках, что за человека привёл с собой Тарквиний.

— Не возражаешь, если закажу я? — спрашивает префект.

Квинт поворачивается к официантке, которая возникла из ниоткуда, будто призрак.

— Бутылку апулийского красного, урожая консульства Септимия. Нет, лучше сразу две. Ветераны отмечают встречу. И подайте нам кружки вместо бокалов. Не пристало двум ветеранам двадцать первого «Железного» пить из хрупкого стекла.

— Вы говорите, что это волчье логово, — говорит Марк, когда официантка уходит. — Но больше похоже, что все эти люди ваши друзья.

Тарквиний смеётся так громко, что некоторые гости оглядываются на него.

— Да, Юний, — говорит он. — Ты действительно не искушён в таких делах. Половина присутствующих ненавидит меня до пены изо рта. Они вонзили бы мне кинжал в спину, не моргнув глазом. Другая и того хуже — они боятся меня до дрожи в коленях.

— И почему вторые хуже первых? — спрашивает Марк.

— Всё просто. Те, кто меня ненавидят — отвратительно предсказуемы. Те же, кто меня боятся... От них непонятно чего ожидать. Они заискивающе глядят в глаза и радостно едят с моих рук только до тех пор, пока чувствуют мою силу. Когда они решат, что я ослаб или когда появится человек, которого они боятся ещё сильнее — они сразу же отыграются на мне за все свои страхи.

Официантка приносит две кружки, ставит на стол. На вытянутых пальцах показывает бутылку, но Тарквиний жестом приказывает разливать без ненужных ритуалов. Марк разглядывает стакан. Начищенное до блеска серебро, на боках тонкая чеканка, изображающая, как ретиарий накидывает сеть на мурмиллона.

Сцевола оглядывается в сторону входа. Единственный глаз Крысобоя вперился в спину, как дуло винтовки.

— Кажется, я ему не нравлюсь, — говорит Марк.

— Почему ты так решил? — спрашивает префект.

— Потому что вы даже не спросили, о ком я говорю.

Тарквиний рассмеялся.

— Не беспокойся об этом. Ему мало кто нравится.

— Кроме вас?

— Возможно, ему нравится и ещё кто-то, — отвечает Тарквиний, пожимая плечами. — Я никогда не интересовался.

— Почему его зовут Крысобой? — спрашивает Марк. — Чувствую, за таким прозвищем лежит какая-то не самая аппетитная история.

Х Голодный пёс

— Он был центурионом в галльском походе, — говорит Тарквиний. — Снаряд попал прямо в дом, где он укрывался со своим отрядом. Все его товарищи погибли, а ему повезло куда меньше. К сожалению, он оказался под завалами, так что едва мог пошевелиться. Почти четыре дня он пролежал, придавленный плитой, без еды, слизывая конденсат с бетонной балки возле лица. Но это не было самое страшное. На вторую ночь пришли крысы.

Марк чувствует прокатившийся по всему телу озноб.

— Пока остальные ели тела его погибших товарищей, — спокойно продолжает Тарквиний, — самые наглые пытались съесть Крысобоя заживо. Они выгрызли его глаз. Наконец, от голода и обезвоживания он похудел настолько, что сумел выбраться из-под завала. И ещё три дня выходил к своему легиону. С тех пор он ненавидит крыс. Говорят, иногда покупает их у уличных бродяг и творит с ними нехорошие вещи.

Тарквиний пожимает плечами.

— Может, это только слухи. Я не интересовался у него об этом лично. Странно подумать, говорят, до этого Крысобой был настоящей душой компании. Весельчак и первый шутник в легионе.

— О да, уверен, если такой человек пошутит — не захочешь, но обхохочешься.

— Травмы меняют людей, тебе ли не знать, Сцевола?

— Не всегда в лучшую сторону. Зачем вам такой человек, как Крысобой? Разве ваш титул не предлагает вам дюжину ликторов для охраны?

— Он грозен. Но лоялен. Предан, как ручной пёс. Для человека вроде меня — нет качества важнее.

— Для понтифика или для префекта?

Тарквиний смеётся.

— Для политика.

— Я слишком далек от политики, — говорит Марк. — Она кажется мне болотом, на дне которого роятся тысячи ядовитых змей. Предпочитаю к нему близко не подходить, можно то ли запачкаться, то ли и вовсе утонуть.

— Если вы, молодой Юний, далеки от политики и не прикасаетесь к ней, ещё не значит, что она не коснётся вас.

— Звучит угрожающе.

— Рёв боевых труб тоже звучит угрожающе. Но без армии, которая следует за ним, это всего лишь звук.

— Власть тоже кажется мне звуком, — говорит Марк. — Я понимаю власть наточенного гладия, заряженной винтовки, но власть человека в Сенате? Я слишком глуп, чтобы понять, на чём она держится, когда нет преторианца рядом.

Тарквиний задумчиво качает головой, затем вынимает из кармана на поясе горсть монет и кладёт их на стол. Поднимает золотой денарий, зажатый между двух пальцев.

— Ты никогда не задумывался, — спрашивает префект, — зачем Рим до сих пор чеканит золотые и серебряные монеты? Банковская система Республики идеальна. К чему столько ненужной суеты с золотом?

Марк задумывается.

— Наверное, — говорит он, — чтобы каждый легионер мог получать зарплату вовремя, даже в самой глухой варварской деревне и, если возникнет такая необходимость, купить товары у местных. У них нет интернета, и цветёт натуральный обмен. Банковской картой они попытаются разжечь огонь, а вот золото понимают прекрасно.

— Резонный ответ. Но глубинная суть не в этом. Посмотри внимательнее, что ты видишь?

— Профиль диктатора Децима Туллия.

— Именно.

Тарквиний бросает монету на стол и вытирает пальцы о салфетку.

— Каждый легионер в самой дрянной варварской деревне видит именно его. Диктатора Туллия. Именно за монету с его профилем покупает дерьмовое пиво, потасканных женщин. И каждый легионер знает, кому обязан. Вот, что создаёт власть золота. Массу легионеров, на животном уровне знающих, кому они обязаны сегодня полному животу и пьяному разуму. Это как дрессировать собаку. Ты её кормишь. Она тебя любит. Но и есть и другой вариант. Сражаться с легионерами плечом к плечу. Делить все тягости на равных, есть с ними из одного котелка, ночевать на земле, завернувшимся в плащ, у одного костра. Тогда они начинают ценить тебя, как члена своей стаи. И вот тогда — если на члена их стаи нападут, они встанут на защиту своего, и власть золота над ними пошатнётся.

— Звучит довольно... уничижительно.

— Возможно, — говорит Тарквиний. — Но такова человеческая натура и правила игры. Сытый пёс лижет тебе руку, голодный пытается укусить. Он заступается за своего и нападает на чужака. Но увы, людям собачья преданность почти несвойственна. Того и гляди тяпнет за палец собака, которой пообещали кость, на которой побольше мяса. Правда, начав эту игру — выйти из неё слишком сложно. Нужно всё время двигаться только вперёд. Остановишься и утонешь, выйдешь из игры навсегда.

— Мне, наверное, никогда этого не понять, — говорит Марк, — что движет людьми, которые могут иметь всё, что пожелают, такие деньги, что их не потратить и за десять жизней, но они продолжают вести свои игры, грести под себя всё больше и больше, интриговать, врать, строить планы. Зачем? Разве у этой игры вообще бывает победитель?

— Конечно, — отвечает Тарквиний. — Как сказал Цезарь — лучше быть первым человеком в галльской деревне, чем вторым человеком в Риме. Первый — победитель, все остальные проиграли.

— Уверен, многие люди из галльских деревень могли бы поспорить с таким заявлением.

— Это верно, — говорит префект. — Подобное в первую очередь вопрос собственного мироощущения. Есть только первое место, а всё остальное — забвение. Вот какой жизненный принцип отличает хорошего политика.

— А вы хороший политик? — спрашивает Марк.

— Неплохой, как мне кажется.

— Но не первый в Риме.

Тарквиний долго смотрит Сцеволе прямо в глаза, затем широко улыбается.

— Другой на твоём месте даже от мыслей высказать мне в лицо подобное, побледнел бы и начал трястись, как припадочный. Ты говоришь то, что думаешь. Это мне нравится.

— Прошу прощения, — смутившись, отвечает Марк. — Не хотел вас обидеть. Ровно наоборот, пытался произвести на вас впечатление своей искренностью. Подумал, что в вашем окружении и без того много лжецов и лизоблюдов, которые готовы посадить друг друга на ножи, за право надевать вам сандалии утром.

Тарквиний смеётся во весь голос. Жестом отгоняет официантку, которая бесшумно возникла возле стола, сам берёт бутылку и разливает вино по кружкам.

— Выпьем, брат-ветеран, — говорит он. — За всех друзей, что уже никогда не смогут выпить с нами.

Вино оказалось столь прекрасным, что Марк порадовался, что не знает его цену. Наверняка, если переводить его стоимость в срок службы легионера, придётся мерить сразу целыми когортами.

— Тем не менее, — говорит Сцевола. — Если в этой игре в политику так много участников, все «вторые номера» из присоединённых галльских деревень рано или поздно захотят стать первыми в Риме. Что делать, когда они захотят поучаствовать в этой гонке и полезут вверх по головам?

Тарквиний кивает.

— В Сенате уже не первый год обсуждают, что надо расширить состав сенаторов, набирая новых из занятых варварских провинций, о Юпитер. Якобы, это поможет снять внутреннюю напряжённость на недавно присоединённых территориях. Что дальше? Рабы захотят себе представителя в Сенате? Куда катится святая Республика.

— Вы не боитесь, — спрашивает Марк, — что рабы однажды могут... не выдержать?

— И что же они смогут сделать со своим недовольством, позволь узнать?

— Поднимут бунт.

— И утонут в крови.

— Разбежаться? — предполагает Марк.

— Разбежаться?

Тарквиний смеётся.

— Серьёзно, я бы с интересом посмотрел на это. Разбежались бы? Куда? В свои грязные деревни, скорей вернуться к копанию в земле? Рабы не мечтают о свободе, они мечтают о собственных рабах. А такое им может дать только Рим, со всеми его безграничными возможностями.

— Вы недооцениваете стремление человека к свободе.

— Ты слишком юн, друг Сцевола, чтобы правильно понимать всё происходящее. Выкупи раба, даруй ему свободу. А потом вывези на границу и скажи, беги, Антоний, ты свободен, быстрее, тебя ждут дома свиньи и жена, неотличимая от свиньи. Знаешь, что произойдёт?

— Даже не представляю.

— Он упадёт на колени, — говорит Тарквиний, — будет умолять тебя не прогонять его, оставить в цивилизации. Будет целовать твои калиги, вцепится тебе в ноги, воспримет это хуже смерти. Ты читал о восстании Спартака? Думаешь, рабы и гладиаторы в его армии мечтали о свободе? Прибежать скорее в свои глиняные халупы? Нет, они мечтали о том, чтобы взять себе немного Рима. Потому что нельзя единожды вкусить жизнь Республики и затем навеки мириться с худшим.

— Говорят, что рабов уже гораздо больше, чем свободных римлян. Что же случится, если однажды они заполонят улицы так, что на них будет не сыскать человека без оранжевого ошейника?

— Да, это действительно опасная перспектива, — отвечает Тарквиний. — Страшно подумать, что могло бы произойти, если бы мы позволили рабам бесконтрольно размножаться. Они бы заполонили Рим, как стая тараканов. Только контроль рождаемости среди рабов позволяет нам не утонуть в этой массе.

— Многие римляне уже открыто называют это негуманным, — говорит Сцевола. — Борьба за право рабов плодиться сколько им влезет, вполне может стать камнем преткновения между разными партиями.

— Дай некоторым людям волю, и они будут целовать сандалии рабов. Но это вопрос политических манипуляций. Если у тебя нет сторонников — создай их. Подсели им идею, взрасти её, как цветок. И вот наш садовник уже во главе собственной паствы.

— Они говорят, что это гуманизм.

— Этот гуманизм приведёт только к большой крови, — отвечает Тарквиний. — Такие садовники опасны, как загнивающая рана. От подобного надо избавляться.

Марк присвистнул.

— А что же гуманизм?

— Наша великая Республика стоит на земле вот уже три тысячи лет не потому, что мы гуманны, добры, всепрощающи. Но потому, что мы умны и беспощадны. Хотя времена меняются и не всегда к лучшему. Кровь застаивается, густеет, тухнет. Тогда её следует пустить, чтобы пациент чувствовал себя лучше.

— Думаю, — говорит Марк, — медики сказали бы, что это очень устаревший метод лечения.

— Старый не значит нерабочий. Всегда есть «мы» и есть «они». Человек может только выбирать, кто для него свои. Сограждане. Братья по легиону. Семья.

Тарквиний обрывается на полуслове и долго молчит, погрузившись в раздумья, прежде чем снова поднять глаза на Сцеволу:

— Расскажи, как погиб мой сын.

XI Топоры и вилы

Взметая кроваво-красную пыль, по дороге летят семь внедорожников. Приземистые, квадратные и тупоносые. На зелёных бортах белой краской нарисован знак их центурии — волк, раздирающий медведя.

Марк на заднем сиденье барабанит пальцами по прикладу винтовки, не отрывая взгляда от полоски леса вдоль дороги. Внимательность отличает хорошего разведчика от мёртвого. На переднем, справа от водителя, первый декурион Тит Тарквиний, командир турмы из тридцати бойцов, смотрит неотрывно в планшет с картой и мощно двигает квадратными челюстями, словно хочет перемолоть несчастную жвачку.

Тит зажимает тангенту рации.

— Колонна, стоп. Мы на месте.

Машины останавливаются, замирая в ржавом облаке пыли. Декурион открывает дверь, снимает с разгрузки штатный дозиметр и, высунув руку наружу, замеряет показания.

— Сойдёт, — говорит он.

Тит ещё несколько секунд смотрит на экран планшета, задумчиво двигая челюстями.

— Всем глядеть в оба, не расслабляться. Гней, дай мне воздух.

Гней, высокий черноволосый парень, с худым лицом и непропорционально большим носом, подхватывает маленький чемоданчик и выходит из внедорожника. Кладёт на землю, щёлкают замки. Аккуратно достаёт тело аквилы. Гней быстро проверяет крылья и лопасти, бережно, почти с любовью, протирает салфеткой линзы. Достаёт джойстик, пробует работу переключателей. Опускает с каски окуляры на глаза. Гней плавно нажимает на тумблеры, затем легко, как пушинку, подбрасывает аквилу в воздух. Та, коротко хлопнув пластиковыми крыльями, едва слышно застрекотала и в ту же секунду стрелой взмывает вверх, превратившись в маленькую чёрную точку на голубом небе.

Декурион выводит изображение с очков оператора себе на планшет. Сцевола перегибается через сидение, заглядывает в экран к командиру. Аквила парит в сотнях метров над землёй, передавая картинку в реальном времени. Варварская деревня с высоты птичьего полёта. Большие квадраты покосившихся одноэтажных домов. Рассыпавшиеся кирпичные пятиэтажки. Тонкие линии изгородей. Чёрные точки — люди в деревне, которых искусственный интеллект распознаёт и услужливо обводит красными кружками.

— Ничего интересного, — говорит Гней. — Ни укреплений, ни техники.

Декурион несколько раз приближает картинку до максимума, стараясь увидеть оружие в руках бродящих туда-сюда пейзан.

— А ты что хотел увидеть? — спрашивает он. — Танк за амбаром?

— От варваров можно ожидать чего угодно, — Марк опускает стекло и кладёт ствол винтовки на борт машины. — Бояться надо не танка, а ножа в спину.

— Скучно, аж тошнит, — говорит командир. — Даже ржавой винтовки ни у кого нет.

— Только вилы, топоры и сшибающая с ног вонь, — хохочет оператор аквилы. — Надо быть осторожнее.

— Гней, заткнись.

Тит выходит из внедорожника, пронзительно свистит и к нему уже спешит вексиллярий, на ходу раздвигая телескопическую трубку и расправляя штандарт. Два десятка разведчиков стягиваются к командирской машине.

— Идём пешком, машины справа, — командует декурион. — Гней, продолжай держать нам воздух на постоянке. Мы легионеры двадцать первого «Железного», пусть варвары знают, с кем имеют дело. Зайдём, немного пошумим, осмотримся, что к чему. Бдительность не терять. От дикарей можно ожидать чего угодно. В этом районе действует несколько отрядов мятежников. Они могут скрываться в деревне прямо сейчас или местные, возможно, лояльны к ним. Заходим и выясняем. Если кого подстрелят, клянусь Юпитером, я сам его достану в Тартаре, чтобы надрать задницу.

Разведчики занимают боевой порядок, на ходу приводя винтовки к бою. Колёса внедорожников мягко скрипят по колее, ботинки легионеров утопают в дорожной пыли. Это уже давно не те калиги, которыми их великие предки когда-то топтали земли Карфагена и Галлии. С толстой резиновой подошвой, защитой голени и наколенниками — здоровье солдата слишком ценно, чтобы позволить ржавому гвоздю оставить его без ноги. Конечности легионера это имущество легиона.

Вексиллярий высоко задирает штандарт. Стволы пулемётов на крышах машин, словно жала гигантских насекомых хищно водят из стороны в сторону. Турма входит в деревню варваров.

Худой как жердь мальчишка с чумазым лицом, глубоко засунув руки в карманы драных брюк, сплёвывает в пыль под ногами, глядя прямо в глаза Марку.

Пейзане разбегаются по домам.

— Где староста деревни?

Тит орёт так, что дрожат мутные стёкла изб.

На центральной площади нет никого, кроме трусливо жмущихся под телеги собак. Декурион ругается сквозь зубы и даёт две короткие отмашки рукой.

Пятёрка легионеров высаживает дверь в ближайшем доме и по очереди заходит внутрь. Треск ломаемой мебели, крики, звон бьющейся посуды. Меньше чем через минуту двое бойцов вытаскивают под руки мужика, один держит под прицелом его толстую жену, остальные других продолжают переворачивать дом вверх дном. За родителями выбегают зарёванные босые дети.

Тит стоит, широко расставив ноги и скрестив руки поверх висящей на ремне винтовки. Разведчики подтаскивают пленного к командиру, опускают на колени и держат под прицелом. Тот быстро что-то лепечет.

— Проклятые дикари. Марк! Переводи.

Юний обменивается фразами с трясущимся мужчиной.

— Говорит, он ничего не делал, бла-бла-бла. Он любит Рим, платит налоги. Да здравствует Республика. Он ненавидит мятежников, бла-бла-бла. О, Юпитер.

Марк обрывает поток речи варвара и повторяет вопрос. Тот лихорадочно кивает и указывает рукой.

— Наконец-то. Староста живёт вон в том доме.

Тит даёт ещё две отмашки и сцена повторяется. Первого пленного пинками и прикладами загоняют обратно, а разведчики уже тащат под руки старосту. На фоне высоких крепких легионеров этот заморыш кажется подростком. Несмотря на морщинистое лицо и седые волосы, Марк думает, что, возможно, ему нет и сорока лет. В этих землях жизнь сурова.

Староста говорит так быстро, что буквально захлёбывается потоком своих слов.

— Говорит, его зовут Симеон, — переводит Марк.

— Как ты их вообще понимаешь, быр-быр-быр сплошное, как будто горячей кашей рот набил, — хмыкает Гней.

— Заткнись, — одёргивает его Тит.

Староста затравленно озирается, затем снова быстро тараторит, лязгая челюстью.

Марк продолжает переводить.

— Говорит, что в деревне нет ни партизан, ни оружия. Они простые крестьяне. Что они исправно платят налоги в Республику.

— Ага, как же, чтобы варвары в Серой Зоне и исправно платили? — снова встревает Гней.

— Гней, исчезни с глаз моих и следи за воздухом.

— Аве Республика! — кричит староста на латыни.

— Не нравится он мне, — Тит цокает языком и, прищуриваясь, осматривается кругом.

Марк пожимает плечами.

— Что с ним не так?

— Уж очень он трясётся, — отвечает декурион.

— Боится нас.

— Для него же будет лучше, если дело только в этом.

Марк чувствует необъяснимую жалость к этому перепуганному человечку, но не может не признать, что Тит прав. Староста слишком сильно напуган.

— Обыщите каждый угол, узнаем, что они прячут от нас, — командует декурион.

Разведчики небольшими группами быстро распределяются по деревне. Марк подтягивает ремень винтовки, заходит в дом. Легионеры уже переворачивают здесь всё, осматривая каждый метр. Летит мебель, под сапогами хрустит битое стекло, солдаты срывают полки и опрокидывают шкаф, сдирают половицы. Внимательно глядя себе под ноги, Марк ходит из комнаты в комнату.

Внезапно на полу он видит диковинку варварских деревень. Книга. Обложка оторвана, первые страницы вырваны, оставшиеся жёлтые, как зубы старика, ломкие и едва держащиеся на полуистлевших нитках переплёта. На картинке изображён улыбающийся добродушный толстяк. Марк открывает книгу в случайном месте, переводит, спотыкаясь на незнакомых словах.

«И действительно, после каждой его инспекционной поездки то тут, то там кто-нибудь стрелялся.

В таких случаях генерал фон Шварцбург констатировал с удовлетворением:

— Правильно! Это настоящий солдат!

Казалось, его огорчало, если после его ревизии хоть кто-нибудь оставался в живых».

Марк хохочет. Оказывается, у варваров те же проблемы, что и у римлян. Он подходит к семье варваров, забившейся в угол, мать прячет лица детей у себя на груди.

— Эй! — окликает Юний мужчину. — Сколько хочешь за книгу?

Тот испуганно трясёт головой. То ли не понял вопроса, то ли не хочет продавать.

— Деньги. За книгу. Сколько?

— Пожалуйста, забирайте, что хотите, только не трогайте нас.

Латынь у него скверная, слова произносит, будто перетирает зерно между двумя камнями.

Выругавшись, Марк достаёт из кармана разгрузки сестерций и бросает его в руки перепуганному главе семейства, прячет книгу под бронепластины сегментаты. Цензоры легиона могут подвести под трибунал, если узнают, что у него есть книга варваров. Но ведь им сначала надо как-то узнать об этом?

XII Девочка с рыжими косичками

Марк идёт дальше по улице, смотрит, как легионеры выбивают дверь очередного дома, заходят внутрь и в тот же миг из двери и окон вырываются клубы пламени и дыма. Земля вздрагивает, летят щепки и осколки стекла. Юний падает на песок, на рефлексах вскидывая винтовку к плечу.

— Засада! — орёт Тит в рацию. — Турма, к бою! Занять оборону!

Юний поднимается, одном броском перебегает к площади, где разведчики уже отстреливаются из-за бронированных корпусов машин. Разрывая барабанные перепонки, грохочет башенный пулемёт, Марк перекатывается под днище внедорожника, сверху на него льётся град из горячих гильз.

Деревня, казавшаяся вымершей, разрывается от вспышек огня и грохота выстрелов. Одна из очередей прошивает стоящего старосту и тот падает, будто срубленное дерево, лицом в пыль.

— Вляпались по ноздри!

Гней рядом пытается корректировать огонь, глядя на деревню с высоты полёта своей аквилы, но его никто не слушает, хаотично стреляя во все стороны.

Дымный росчерк остаётся в небе и один из внедорожников взрывается. С диким воплями водитель выкатывается из пылающей машины, к нему тут же подскакивают легионеры, пытаются помочь товарищу сбить пламя с одежды.

— У них гранатомёты, рассредоточиться!

Разведчики рассеиваются, занимают укрытия. Грохот выстрелов сливается в единый протяжный звук.

— База! Это волк один-один! Нам нужна помощь! Срочно! — орёт декурион в рацию.

Где-то высоко в небе к ним уже несётся аквила. Не такая крошечная, меньше ладони, что запускал Гней. Гигантская стальная птица, размером с небольшой дом. Через её стеклянные глаза, сидящий где-то далеко в штабе, а может и в самом Риме, оператор высматривает попавших в беду легионеров, готовясь обрушить на врага тысячи пуль и сбросить с крыльев бомбы. Надо только продержаться.

Марк прижимает приклад к плечу, стреляет беспорядочно. Действует на автомате, словно робот. Перекатиться за укрытие, сменить магазин, снова стрелять. В дыму и адреналиновом тумане не разобрать где засели мятежники. Одному из легионеров пуля попадает прямо в горло, он лежит на земле, заливает песок красным, хрипит и булькает, пока ему пытаются оказать первую помощь.

Ещё один дымный след в воздухе. Выстрел от гранатомёта. Промах. Снаряд пролетает над головами разведчиков и врезается в стену дома метрах в тридцати позади.

— Мы тут как на ладони! — кричит кто-то из легионеров.

— Стоять и держаться! — орёт декурион, перекрывая звуки стрельбы. — Пока нас не прикроют с воздуха, никто не отходит!

Юний пытается высматривать вспышки, по которым можно понять, откуда ведётся огонь, но проклятый инстинкт самосохранения пытается захватить контроль над его телом. Не высовывайся. Не подставляй голову. Отстреляйся куда-то туда, перезарядись и снова нажимай на спусковой крючок, до глухого щелчка.

Какая-то обезумевшая от стрельбы женщина пытается перебежать улицу и падает, буквально напополам перерубленная пулемётной очередью. Словно в замедленной съёмке Марк видит, как по площади бредёт один из разведчиков, прижимая оторванную руку к телу.

Аквила уже близко, надо только продержаться. Юний одним рывком перебегает, укрываясь за бронированным корпусом машины. Несколько пуль с коротким визгом впиваются в борта внедорожника. Марк отстреливается, пока на индикаторе патронов не показывает ноль. Пустой магазин убрать в разгрузку, вставить новый, снова стрелять.

Аквила уже близко. Марк представляет себе, как это происходит. Оператор аквилы видит картинку в оттенках серого, радиомаячки, вшитые в сегментаты легионеров, подсвечивают синим римлян, а всех остальных искусственный интеллект выделяет красным. Всех. И женщин и детей. Оператора это не волнует. Для него нет никакой разницы. У женщины может быть автомат, который убьёт римлянина. У ребёнка может быть граната, которая ранит римлянина. Правильный дикарь должен бежать прочь, при первых звуках выстрелов. Все остальные будут убиты. Никаких эмоций, никаких сомнений. Оператору важно только не попасть в синих. Его перекрестье ищет где больше красных точек. Затем он нажимает кнопку на джойстике.

Земля вздрагивает, на другом краю деревни расцветает дымный гриб от взрыва. Легионеры ликующе орут.

— Отходим! Отходим!

Крик декуриона в рации остужает головы. Раненых затаскивают в машины. Не прекращая поливать из пулемётов, внедорожники сдают задним ходом, а разведчики укрываются за их железными телами.

Будто гигантским молотом, бьёт удар ещё одного разрыва бомбы. Так близко, что по земле несётся волна пыли, а на шлем осыпаются кирпичная крошка и щепки. С неба доносится оглушительно быстрый треск, словно барабанная дробь — аквила поливает мятежников из крупнокалиберного пулемёта.

Машины и люди организованно отступают. Выстрелы сливаются в одну сплошную канонаду, разрывающую барабанные перепонки, на ноги осыпаются дымящиеся гильзы. На центральной площади остаётся искорёженный пылающий корпус подбитой машины. Слышны резкие хлопки, это взрываются горящие патроны.

Возле дома валяется тело того самого худого мальчишки, рядом автомат в крови и грязи. Колонна выходит из деревни. Аквила делает последний круг, небо пересекают два падающих цилиндра и огненная стена вздымается до облаков. Логово мятежников и им сочувствующих должно быть выжжено до тла. Разведчики радостно кричат, свистят, хохочут, лица их обжигает шквал горячего ветра. Пламя стремительно пожирает деревню.

Гул, треск, вопли. Слышатся одиночные выстрелы — легионеры добивают тех, кто пытается вырваться из этого огненного ада.

— Обожаю запах горелых варваров, — говорит стоящий рядом Гней, вместо лица у него маска из крови и копоти. — Это запах победы.

Марк вешает винтовку на плечо и снимает шлем, локтем вытирая пот с лица. Тяжело опирается на внедорожник. Руки дрожат, кишки словно свернуло в тугой комок. Сердце бьётся в быстром рваном ритме. Когда начнёт спадать адреналиновый накат — будет ещё хуже.

На переднем сиденье Тит, морщится от боли, пока медик быстро перевязывает рану на его предплечье и вкалывает обезболивающее.

К машине бежит девчушка. Ей кажется от силы лет четырнадцать. Две тонкие рыжие косички, тонкие ручки-спички, обожжённый подол платья.

— Не стрелять! — орёт Тит.

Один из легионеров хватает её поперек тела и отбрасывает в сторону, будто мешок с соломой.

— Отпусти! — кричит декурион. — Пускай сюда идёт, она нам ещё пригодится.

В животе у Марка скрутило от скверных мыслей, зачем командиру понадобилась эта мелкая рыжая девчушка, которая ещё вчера, возможно, наряжала кукол в тряпичные платья.

Она поднимается и сама бежит к легионерам. Марк так не успевает узнать, что именно хотел сделать с ней Тит, как девчонка достаёт из кармана платья гранату и кидает её внутрь машины.

XIII Юнона

Когда Марк закончил свой рассказ об одном дне в проклятой варварской деревне, Тарквиний несколько минут молчал, глядя куда-то в окно, на Рим, медленно расцветающий ночными огнями. Сцевола опустил свои подозрения насчёт того, зачем Титу понадобилась та девчонка. Никому не будет лучше от них.

— Спасибо, — говорит Тарквиний. — Я хотел знать, как погиб мой мальчик. Для родителей такое очень важно. Ты потерял руку в том же бою?

Марк кивает.

— Мне повезло, — говорит он, — что медицинский вертолёт успел прилететь так быстро. Потом легион по страховке оплатил мой протез. Само совершенство, разницы я и не замечаю.

Он перебирает титановыми пальцами по столу, как по клавишам фортепиано.

Тарквиний жестом приказывает официантке наполнить стаканы.

— Мой мальчик был хорошим сыном. Достойным гражданином. У меня были большие планы на его будущее. Наши горести схожи — в его лице я тоже потерял свою правую руку.

Мужчины поднимают кружки, ударяют так сильно, что вино плещется через край, и выпивают до дна.

Тарквиний достаёт коммуникатор, смотрит на экран и хмурится.

— Прости, друг Сцевола. Вынужден тебя оставить. Дела государственные не отпускают меня даже ночью. Время кормить псов, если ты понимаешь, о чём я.

Он наливает ещё вина и одним глотком выпивает.

— Прости, с удовольствием побеседовал бы ещё с тобой. Уверен, у тебя припасено ещё много историй, но мне уже пора, проблемы Четвёртой Республики не будут ждать. Тем более, кажется, тебе уже хотят составить компанию.

Марк следит за его взглядом. В паре столиков от них сидит девушка. Высокая, тонкая, стройная, талия такая, что, кажется, можно обхватить её одной ладонью. Лет двадцати пяти, рыжие волосы уложены на греческий манер. Она сидит в одиночестве за столиком, вращает бокал с белым вином и заинтересованно смотрит на Марка. Когда она ловит его взгляд, тут же отводит глаза, чуть улыбаясь.

— Может, — говорит Сцевола, — ей просто интересно, зачем человек вроде вас, Тарквиний, притащил сюда такого оборванца, вроде меня.

— Не будь таким циничным, Юний. Превратишься в меня.

Тарквиний поднимается и уходит, по пути пожимая руки мужчинам в зале. Через стекло Марк видит, как Поско и Крысобой следуют за ним на улице, как две безмолвные тени.

Он нервно выдыхает, как перед прыжком в воду, наливает ещё вина, залпом осушает стакан. Набравшись храбрости, поднимается и идёт к незнакомке.

— Что делает такая девушка, как вы, в таком месте, как это?

Она изогнула бровь.

— Вы про ресторан?

— Нет, я про Рим.

— А что не так с Римом? — спрашивает она.

— Город для вас не подходит, — говорит Марк. — Знаете, скорее я представил бы вас верхом на белом коне, ведущей в бой орды беснующихся дикарей. Волосы распущены, меч воздет в воздух. Из одежды только боевая раскраска пиктов на лице. Я вижу вас в своих снах только такой.

Девушка сокрушённо качает головой, перебирая ножку бокала в тонких пальцах.

— Ваша попытка познакомиться — просто катастрофа, — говорит она.

— Да, я знаю.

— Ужасно.

— Извините, — говорит Марк, — я чертовски плох в этом.

— А вы хороши в чём-то?

— Уже не уверен. Даже стою как-то некрепко. Я присяду?

Она указывает ладонью.

— Прошу. Вы свободный гражданин. Как я могу вам что-то запретить?

— Благодарю, моя добрая госпожа, — отвечает Марк, подсаживаясь к её столику. — Осталось только как-то стереть вам память и начать всё с начала.

— Это была настолько ужасная попытка знакомства, что вы теперь мой должник.

— Я чувствую себя идиотом.

— Попробуйте исправить ситуацию, скажите что-нибудь умное.

Марк поднимает глаза к потолку, почёсывает подбородок.

— Перлокуция. Палатализация. Денотат. Синтагма. Всё, что самое умное знал, всё сказал.

— Вы выдумали эти слова, признайтесь.

— Ах, если бы.

— Что они значат, это что-то на варварском? — спрашивает девушка. — Я звоню вигилам, галльский шпион пробрался в сердце Рима.

— Я позвоню туда первым, скажу, что вы пробрались в моё сердце и не хотите оттуда уходить.

— Вы пытаетесь сразить меня комплиментами? — спрашивает она. — Это очень мило. Почти так же мило, как детский замок из песка.

— Даю руку на отсечение, что говорю только правду.

Он поднимает протез.

— В этом у меня есть опыт, мне можно верить, больше я не раскидываюсь такими обещаниями попусту.

— Если обещаний от вас не дождаться, отплатите за вашу неловкость действием.

— Готов отплатить бокалом вина.

— Лучше, чем ничего, — говорит девушка. — Заказывайте.

К столику подошла официантка.

— Здравствуйте, прошу прощения, префект Тарквиний просил передать, что оплатит ваш заказ.

— Какая щедрость, — говорит Сцевола, — тогда десять ящиков вашего лучшего вина.

Не моргнув глазом официантка принимает заказ и Марку приходится её остановить.

— Шучу, подождите. Просто бутылку апулийского красного, урожая консульства Септимия

Официантка деликатно улыбается, хотя Сцевола готов поспорить, что в голове у неё только мысль «идиот», и уходит.

— Вы разбираетесь в хорошем вине, — говорит девушка.

— Я Марк Юний Сцевола, специалист мирового уровня в вине.

— Юнона. Если вам интересно, конечно.

— Я сразу догадался, что встретил богиню, — говорит Марк, — но обычно они наоборот, используют земные имена, чтобы смертные не догадались.

— Вы такой специалист в богинях?

— В них и в вине.

— Тогда останусь просто Юноной. Так интереснее. А вы полны удивительных тайн, юный плебей. Ещё и знакомы с Тарквинием?

— Да, это тот пожилой мужчина, с которым вы меня видели. Мы с ним на короткой ноге.

Рыжая тонко смеётся.

— Неужели вы и в самом деле пробрались к нам через границу из варварских лесов, раз считаете нужным пояснять, кто такой понтифик Тарквиний?

— Иронично, я вот не знал.

— Вы плохо подготовились, коварный шпион, — говорит Юнона. — Один раз проколетесь на подобной мелочи и всё.

— Готов сознаться во всём, — отвечает Сцевола, — если допрашивать меня будете именно вы.

Девушка бросает быстрый взгляд на часы.

— Ваш компаньон задерживается? — спрашивает Марк.

— Кажется, уже не придёт вовсе.

— Дайте попробую угадать, — Марк складывает пальцы домиком. — Он молод, глуп, но красив и его родители из богатого знатного рода?

— Вот, значит, какого вы мнения обо мне? — говорит Юнона. — Что меня привлекают только глупцы?

— Вовсе нет, он глупец только потому, что не пришёл.

— Феноменальные способности, — говорит девушка. — Подрабатываете авгуром на половину ставки, когда не водите дружбу с сильными мира сего?

— Именно так. Могу сделать для вас ещё одно предсказание. Совершенно бесплатно.

— Я заинтригована.

— Сегодня вы уйдёте со мной, — говорит Сцевола. — И проведёте самый милый и романтичный вечер в вашей жизни за последние много лет.

— Вот как? А что, если ваше предсказание не сбудется?

— О, это очень, очень неблагоприятное знамение. Это может разгневать богов, я бы на вашем месте не стал шутить с такими вещами.

— Ужасное предсказание, если вы правы.

— Я угадал насчёт вашего несостоявшегося спутника? — спрашивает Марк.

— Почти, — говорит Юнона. — Он не так уж и молод.

— Кого же вы ждали?

— Своего отца. Но его срочно вызвали на заседание префектуры.

— Ох, как неловко, — Сцевола потирает шею. — Но, кажется, я уже успел опозориться в ваших глазах так сильно, что и терять нечего. Полагаю, в префектуру его вызвали вовсе не потому, что в подвале прорвало трубы и кому-то срочно нужно их заварить?

Юнона смеётся.

— Почти. Он консул.

Марк присвистнул.

— Консул это же такой дядя в белой тоге с красной полосой, его ещё Сенат избирает? Это вот тот консул, или есть ещё какой-то, про которого я не слышал?

— Тот самый, — отвечает Юнона.

— Так, кажется, завтра меня распнут на кресте. Что же, значит, нужно прожить этот вечер, как последний.

— Возможно. Уже построили великие планы на последнюю ночь?

— Есть одна идея, — говорит Марк. — Я, вы, бутылка вина, ночной Рим. Мы стоим на Мульвиевом мосту и кидаемся камнями в крыс.

— Хотите окунуть меня в мир незатейливых плебейских радостей?

— У нас в трибе это называлось «добыть ужин».

Юнона покачивает головой, словно оценивая такую идею.

— Что же, пойдёмте, — говорит она, — покажете свои охотничьи угодья. Всё лучше, чем ловить спиной липкие взгляды толстяков в золоте.

Она поднимается из-за стола и Марк ещё раз отмечает про себя, какие у неё красивые длинные ноги. Он подхватывает открытую бутылку вина и пока они вдвоём идут к выходу, Сцевола с удовольствием отмечает про себя десятки жадных и завистливых взглядов им вслед.

XIV На Мульвиевом мосту

Они вдвоём медленно идут по неспящему Риму, горят фонари, уличные экраны раскрашивают ночь тысячей цветов. Юнона так близко, что Марк ощущает едва заметную нотку её цветочного парфюма.

— Так чем вы занимаетесь, знаток богинь и вина? — спрашивает она.

— Должен признаться, насчёт этого я немного приврал. В вине не понимаю ровным счётом ничего.

— Я так и знала, в наше время верить нельзя никому.

— Даже вам? — спрашивает Сцевола.

— Особенно мне.

Юнона берёт бутылку из его рук, он чувствует её тёплые пальцы на своей ладони. Она отпивает вино прямо из горлышка.

— Вы не боитесь гулять с незнакомцем ночью, богиня? — спрашивает он.

— А вы опасны?

— Очень опасен, — отвечает Марк. — Я служил в легионе, я умею убивать.

— Вы же были переводчиком.

— Слова могут ранить сильнее меча.

— Первый раз слышу подобное, — Юнона отмахивается и передаёт ему бутылку.

Сцевола выпивает и вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Я убедился в этом на личном опыте, — говорит он. — Когда закончил читать «Эллегии» Овидия, рыдал потом ещё два дня, не мог остановиться.

— Настолько прониклись их красивой тоской?

— Настолько было жаль потраченного времени.

Она смеётся.

— Вам надо быть поосторожнее с такими высказываниями, я слышала, многие римские филологи и за меньшее готовы забить человека камнями.

— О, этого я не боюсь. Среднестатистический римский филолог это ворчливый старик лет девяноста, который считает, что вся достойная упоминания литература началась и закончилась на Гомере. Полагаю, в хороший день я могу разом справиться с двадцатью-тридцатью филологами сразу.

— Какой вы кровожадный.

— Не бойтесь, — говорит Марк, — вам ничего не угрожает. В худшем случае, утонете в потоке комплиментов, хотя вам и не привыкать?

— Не жалуюсь, — отвечает Юнона. — И всё же? Чем вы занимаетесь в свободное время, когда не общаетесь с понтификами и не похищаете прекрасных девушек из ресторанов?

— Подрабатываю мальчиком на побегушках в Библиотеке Сената.

— Ого. Интересная работа?

— Не слишком, — Марк пожимает плечами, — но я люблю книги и этого мне достаточно.

— Какой уклончивый ответ.

— Боюсь, если скажу больше, мне придется вас...

— Убить? — спрашивает она.

— Я хотел сказать «поцеловать», но теперь раздумываю над вашим вариантом. А чем занимаетесь вы? Воспитанием десятерых детей, как и положено почтенной матроне?

— О-о-о, у вас за душой миллион шпилек. Нет, я не замужем. Так что мой круг обязанностей точно такой же, как и у любой девушки из приличной патрицианской семьи. Раздаю еду бедным, посещаю выставки, веду разговоры ни о чём, с людьми, которых не желала бы знать.

— Какая жестокая участь. Многие пролили бы над ней немало слёз сострадания. По крайней мере, сегодня у вас приятное исключение.

— Я бы согласилась, но, боюсь, тогда вы лопнете от гордости.

Они останавливаются на мосту, Юнона опирается на ограду, глядя на отражения ночных огней в чёрных водах Тибра, а Сцевола украдкой любуется, как её тонкая зелёная туника подчёркивает бёдра.

— В какой момент будет уместно сказать, — спрашивает Марк, — что пламя ваших волос разжигает страсть в моём сердце, а ваши глаза, как два самых драгоценных изумруда в мире?

— Полагаю, что ни в какой.

— Да, я тоже так думаю, слава богам, что я не ляпнул подобной пошлости.

Сцевола встаёт рядом с ней, так близко, что чувствует плечом тепло её кожи.

— Честно сказать, — говорит он, — тогда вам придётся помочь с новой темой для разговора.

— Что же, — говорит Юнона. — У вас есть много вариантов. Например, вы можете выбрать романтичную линию беседы. Почитаете мне Овидия. В лицах разыграете сцену гибели Гектора. Допускается немного поплакать при этом.

— Подождите, — говорит Сцевола, — не так быстро, я не успеваю записывать, тут очень темно, только звезда мёж звездами в сумраке ночи сияет Геспер.

Юнона оценивающе кивает и продолжает:

— Или, вариант молодых патрициев. Можете рассказывать, как много у вашего отца гектаров земли под виноградники и сколько рабов. Если же вам далеки и проблемы шлемоблещущих героев и сельских угодий... В самом банальном варианте, всегда можно побеседовать о том, какую музыку я слушаю, и какие фильмы мне нравятся. Но есть риск вывихнуть челюсть от зевоты.

— Спасибо, — говорит Марк, — это было очень познавательно. Признаюсь, у меня не большой опыт первых свиданий.

— Понимаю вас, — говорит Юнона, — у меня тоже.

— Вот вы и попались в мою ловушку, вы признали, что это свидание.

— Вы коварны, как Гермес, шах и мат, я загнана в угол.

— Я принимаю вашу безоговорочную капитуляцию, но мне понадобится контрибуция.

— Только не будьте слишком жестоки, — улыбаясь, говорит она. — Что же вы хотите?

— Увидеть вас снова, — говорит Сцевола.

— Только если боги будут милостивы к вам, нити судеб в их руках.

— Не стоит отдавать всё на откуп высших сил, — Марк отпивает вино и передаёт ей бутылку. — Надо взять судьбу в руки и принять волевое решение. Я даже подскажу вам, как это произойдёт. В один прекрасный день, когда вы пресытитесь самыми дорогими винами, паштетом из гусиной печени и отбивными из язычков колибри, сидя в кресле из алмазов и самого тонкого шёлка, вы поймёте, как же скучна ваша жизнь и как ей не хватает острых ощущений. И тогда вы задумаетесь, эх, как мне всё это надоело. Вот бы сейчас снова просто ходить пешком по ночному Риму и пить вино с этим... Как его? Правша? Одноглазый? Ах, точно, Сцевола.

— Вполне возможно, что однажды так и произойдёт, — отвечает Юнона, — если, конечно, в моей жизни действительно так не хватает острых ощущений.

— А у вас их с избытком?

Она неопределённо пожимает плечами.

— Пусть это останется моей маленькой тайной. Должна же быть во мне какая-то загадка, над которой вам будет интересно поломать голову.

— Я люблю загадки, — отвечает Сцевола, — хоть и не слишком силён в них. Надеюсь, что много лет спустя, глядя на десять наших внуков, что резвятся во дворе, буду думать, как же мне повезло, одной тёплой ночью разгадать эту тайну в ваших глазах.

— Десять внуков? Вот так сразу?

— Ну, почему же сразу, сначала второе свидание. А там уже пойду к вашему отцу, свататься за вас. Я мужчина серьёзный, консервативный. Намерения мои чисты. Думаю, всё пройдёт, как по маслу. Слышал, консулы всегда с радостью отдают любимых дочерей за нищих плебеев. Дальше, не успеете и оглянуться, дом у моря, совместная старость, три собаки и двенадцать детей.

Юнона смеётся.

— Так много?

— Да, очень люблю собак, — отвечает Марк.

— План выглядит надёжным, — с улыбкой говорит Юнона. — Никаких подводных камней. Но, на всякий случай, когда пойдёте свататься, сообщите кому-то из близких куда отправляетесь и наденьте бронежилет.

Марк засматривается, как ветер чуть колышет прядь волос над её ухом, кидает короткий взгляд за спину.

— Надеюсь, — говорит он, — тот чёрный автомобиль, ценой как два здания в центре Рима, что следует за нами, будто привязанный, ваш? Или нам пора уходить от погони, петляя, как два зайца?

— Вы всегда так наблюдательны? — спрашивает Юнона.

— Есть два вида разведчиков. Наблюдательные и мёртвые.

— Сегодня слишком хороший день, чтобы умирать.

Юнона снова смотрит на часы.

— Но, увы, боюсь, мне пора.

Она целует его в щёку.

— Спасибо за приятный вечер, знаток богов.

XV Ветряные мельницы

Дни идут своим чередом. Но теперь по утрам у Марка есть цель, зачем вообще подниматься с кровати — нужно скорее идти в Библиотеку, где ждут новые, неизвестные истории, которые таят в себе варварские книги. Они изливаются на него целым океаном, в который нужно окунуться, как можно быстрее. Кроме него здесь работают и другие переводчики, а книги, с которыми уже закончили, Мурис пакует в контейнер и куда-то увозит.

— Что ты делаешь с ними? — спросил однажды Марк.

— Переношу в другой отдел, — ответил Мышиная Морда.

Хотя вопрос был самый простой, на лице у Муриса отобразилась непонятная смесь дискомфорта и страха.

— Почему нельзя оставить здесь? — спросил Марк. — Я бы хотел их прочитать.

— Прочитаешь, когда вы выйдут переводы.

— Почему нельзя сейчас? — продолжил наседать Сцевола.

— Сходи в Коллегию Пропаганды и узнай. Всё, разговор окончен.

Марк снимает с полки очередную книгу, кладёт на сканер. С правой стороны монитора бегут строчки машинного перевода:

«В скромной деревушке провинции Ламанчи жил идальго, по имени Дон Кехана. Как и всякий дворянин, он гордился своим благородным происхождением, свято хранил древний щит и родовое копье и держал у себя на дворе тощую клячу и борзую собаку».

В недоумении Марк останавливается. Снимает книгу со сканера. Страницы, исписанные баскским, совсем ветхие, жёлтые и ломкие.

— Эй, Мурис.

— Что ещё? — Мышиная Морда останавливается рядом, с недовольной миной.

— Здесь книга Аврелия Луккула.

— Кого? — спрашивает Мурис.

— Ты не читал историю о всаднике Корнелии и его верном оруженосце Квинте, что борется с ветряными мельницами?

— Первый раз слышу, у меня слишком много дел, чтобы тратить время на выдуманные истории. Что не так?

— Ну... В этом тексте другие имена. На обложке другой автор.

— Дай взглянуть.

Мурис нагибается к монитору и изучает текст переводчика.

— Проклятье, — шипит он.

— Что это значит? — спрашивает Марк.

— Должно быть просто варварский перевод.

— Но книга ужасно старая.

— Значит и перевод старый, — отрезает Мурис.

По его лицу прекрасно читается, что здесь что-то не так.

— Это странно, — говорит Марк.

— Это — ничего не значит. Отборщики пропустили случайно. В нашем хранилище не должно быть переводов.

— Я бы сказал, что это и не перевод...

— Хочешь сказать, что какие-то немытые варвары, не знающие бритвы, смогли написать что-то великое? — резко перебивает его Мурис. — А Аврелий Луккул у них украл? Тебе, может, выходной нужен? Мне кажется, ты бредишь.

— Это очень странно, — повторяет Сцевола.

— Это. Ничего. Не значит. Вернись к работе и не забивай себе голову ерундой.

Марк протягивает руку к книге, но Мурис уже уносит её. Он достаёт маленький чемоданчик, убирает в него книгу и торопливо выходит из помещения хранилища. Когда он возвращается, чемоданчика при нём нет.

— Куда ты отнёс книгу? — спрашивает Марк.

— Не твоё дело, — отвечает Мурис, — вернись к работе. Как только ты тут появился одни вопросы за вопросами, а проку от тебя...

— Не нравлюсь — иди пожалуйся Гаю Марцию.

Сцевола резко переходит в словесную атаку. При любимом упоминании мертвоглазого претора Мурис замирает, как кролик перед удавом.

— Уверен, — продолжает Марк, — тот с радостью выслушает твоё нытьё о том, как плохо он подбирает сотрудников.

Мышиная Морда стоит с таким видом, словно его подпихивают к краю обрыва.

— Так что, — наседает Марк, переходя на шёпот, — куда ты дел книгу?

— Не твоё дело, — так же тихо отвечает Мурис, кидая опасливые взгляды по сторонам, — я перенёс её в другое хранилище, сделал то, что положено по протоколу.

— Что это значит?

Мышиная Морда берёт его под руку и отводит в дальний угол, где их не смогут услышать остальные работники в зале.

— Это значит, — говорит Мурис, — что ты больше её не увидишь. И никто другой. Всё.

Понимание укалывает Сцеволу, как иглой в сердце.

— Вы... вы что, уничтожаете такие книги?

— Может быть, — Мурис отвечает, едва шевеля губами.

— Поверить не могу в такое безумие.

— Наш отдел не интересуют книги, уже переведённые на латынь, — чеканит Мурис.

Сцевола хватается за волосы.

— Это невообразимое сокровище. Дверь, распахнутая настежь в мир угасшей варварской культуры. А ты глядишь на это, как на стадо баранов, которых нужно обрить поскорее.

— Да о чём ты говоришь вообще? — отмахивается Мурис, как от надоедливой мухи.

— Представь, — говорит Марк, — что мы могли бы узнать, раскопать глубже. Понять, о чём писал тот варвар, как на самом деле оказалось, что у него украли книгу. А ты просто взял и уничтожил её? Это преступление.

— Бездна плутонова. Я выполняю свою работу и тебе советую заниматься тем же самым, а не носиться с этими книжонками, как с гусыней, несущей золотые яйца. Работай, а вот копать никуда не советую. Может закончиться очень нехорошо для всех нас.

XVI Мурмиллон и ретиарий

Марк спускается по ступеням Библиотеки. На душе так скверно, словно он узнал о смерти любимого родственника. Сцевола хлопает себя по карманам в поисках сигарет, остервенело щёлкает зажигалкой.

— Выдался тяжёлый день? — окликают его сзади.

Тарквиний.

— Рад приветствовать вас, префект, — говорит Марк. — Да, на сегодня я уже наработался по горло, до тошноты.

— Надо когда-то и отдыхать. Составишь мне сегодня компанию? — Тарквиний жестом указывает на свой лимузин.

— С удовольствием.

— Отлично, — кивает префект. — Через пару часов в малом цирке на Авентино гладиаторский поединок. Бойцы там скверные, сегодня не праздничный день, чемпионов из лудуса не вытянешь на заурядные сражения. Но народу нужны зрелища и в серые будни.

— Я не большой фанат таких развлечений, — отвечает Марк.

— Я тоже, предпочитаю бои в Сенате. Там меньше крови, но куда больше жестокости. Но надо соблюсти приличия. Не дай мне умереть со скуки, Юний. Поско зануден, а из Крысобоя и слова не вытянешь.

— Всё же, мне трудно понять, почему людям нравятся такие зрелища. Неужели нет других способов скоротать вечер?

Тарквиний улыбается, словно объясняет прописные истины маленькому внуку.

— Думаешь, — говорит он, — гладиаторские бои, травля животными и гонки на колесницах, где возничие расшибаются в мясо, проводятся только потому, что людям мало развлечений? Поэтому власти Рима упорно накладывают вето на каждое предложение запретить подобные увеселения? О нет, сейчас мы живём в мире, где развлечений на каждом шагу и возможности тут безграничны.

— Тогда в чём смысл? — спрашивает Марк.

— Людям нравится чужая смерть, — отвечает Тарквиний, — неважно, признаются они себе в том, или нет. Она приятно щекочет им нервы. Не своих близких и любимых, нет. Но кого-то другого, незнакомого, особенно преступника — это совсем другое дело. Им нравится. Будоражит кровь. Хочется, чтобы смерть была вот так близко, буквально руку протяни. Это в звериной природе человека. Смертельное зрелище позволяет стравить эту внутреннюю жажду, как лишнее давление в баллоне, прежде, чем произойдёт взрыв. Власти не любят взрывы.

— Многие гуманисты не согласились бы с таким взглядом на общество.

Тарквиний с саркастической улыбкой пожимает плечами.

— Многим гуманистам следовало бы взглянуть на мир за пределами их уютных дорогих вилл. По лицу вижу, что ты со мной не согласен.

— Я видел смерть пару раз слишком близко, — отвечает Сцевола. — Мне не очень понравилось.

— Не переживай, позволить убить гладиатора на будничном выступлении слишком большая роскошь. Едем.

Машина останавливается возле цирка на Авентино. Бетонный амфитеатр, скромный по римским меркам, едва ли на пятнадцать тысяч человек. В портиках по периметру сотни статуй выдающихся граждан, начиная со времён Первой Республики. Перед входом толкотня, народ кричит, спорит, спешит занять свои места. Крысобой прокладывает путь вперёд и люди перед ним расступаются, как звери перед хищником.

Через коридор они идут к своим местам, что сильно затягивается, ведь буквально с каждым встречным Тарквиний здоровается, интересуется делами, припоминает имена жён и детей.

— Если бы у вас была парочка ликторов, они бы могли разогнать ваших преданных фанатов, — ворчит Марк, когда Тарквиний заканчивает интересоваться, как поживает жена Клавдия очередного гражданина.

— Такова участь хорошего политика, — отвечает префект. — Знать каждого человека, одарить его своим вниманием, поинтересоваться о делах. Можно начать хотя бы с самого минимального — помнить имя. Ничто не ласкает слух человека так, как его собственное имя.

Они, наконец, занимают свои места. Для них — мягкие кресла. Для людей попроще, внизу, пластиковые сиденья.

Тарквиний кивает в сторону.

— Сегодня тут редкий гость. Видишь вон того человека? Это брат консула, новый легат двадцать первого легиона, Секст Помпроний.

Сцевола с интересом разглядывает его. Дядя Юноны. Хотя легат сильно в возрасте, они действительно чем-то неуловимо похожи. Гудят трубы и Марк отвлекается на выход гладиаторов. Из туннеля под трибунами на песок выбегает ретиарий, вздымает свой трезубец. Надрывается распорядитель боёв, десятикратно усиленный колонками, перечисляя все регалии бойца.

Тарквиний прав, смерть посещает эти бои редко. Гладиатор ценный штучный товар, чтобы лишиться его вот так запросто. А потеря конечности это сущая ерунда. Скорее даже приятный бонус, который через несколько месяцев реабилитации обернётся новыми стальными конечностями, которыми можно будет безопасно выхватить меч противника, рвать его сети, не чувствовать боли от удара щитом.

В арену выходит мурмиллон и свет от сотен фонарей бликует на его механических руках. Любители этого зрелища постоянно разводят споры о том, что гладиаторов с разными имплантатами надо разводить по разным лигам. Несправедливо, когда один гладиатор может отразить удар меча титановым протезом, а второй нет. Это даёт преимущество и, следовательно, негативно сказывается на ставках. Владельцы лудусов отвечают, что потери конечностей бывают на боях слишком часто, а создание большого количества лиг наскучит зрителям. Споры кипят, но на количестве зрителей это никак не сказывается, хотя некоторые из гладиаторов уже почти превратились в живые машины.

Снова ревут трубы и гладиаторы медленно сходятся к центру арены. Камеры, расставленные по периметру цирка, выхватывают самые интересные ракурсы и в реальном времени транслируют их на гигантский экран.

Сегодня только прольётся кровь, не больше. Гораздо хуже, когда очередной карательный рейд на поселения варваров заканчивается сотнями пленных. Их заставят сражаться друг с другом насмерть, команда на команду, чтобы выжившим достался счастливый билет в пожизненное рабство. Единицам самых талантливых повезёт немногим большим — лудус, постоянные тренировки и в самом конце этого пути единственная мечта о деревянном мече, символизирующем свободу. Шанс мизерный, но он хотя бы есть.

— Ты когда-нибудь задумывался, — спрашивает Тарквиний, — почему ни один из типов гладиаторов не изображает римского воина?

Толпа зрителей вокруг беснуется и кричит так, что ему приходится пригнуться к самому уху.

— Самниты, фракийцы, галлы, — продолжает префект. — Полёт фантазии устроителей боёв не остановить. Но римлян нет.

— Почему же? — Марк пожимает плечами.

— Он может проиграть. А это, в свою очередь, может расстроить добрых граждан Рима. Может посеять нехорошие ассоциации в их умах. Слишком многие суеверны. Слишком многие увидят в этом предзнаменование богов. Так что ты никогда не увидишь гладиатора, одетого как легионер. Всем будет слишком скучно, он же обязательно победит. А если квириты увидят, как захлёбываясь кровью на песке лежит легионер у ног галла, у лудуса будут большие неприятности. Допускать поражение римлянина варвару — даже сама мысль преступна.

— Тем не менее, — говорит Сцевола, — конфликты с варварами тянутся уже десятилетия, то затухая, то снова разжигаясь. Этому не видно ни конца, ни края. Рано или поздно придётся искать компромисс и договариваться.

— Договариваться? — Тарквиний кажется искренне изумлённым. — С кем? С этими немытыми дикарями? Тебя многие сочли бы сумасшедшим. Или даже предателем.

— Иногда лучше договориться, чем вести битву, которая началась так давно, что и не вспомнить, а когда закончится, могут сказать только авгуры.

— Только если боишься её проиграть. А Рим проиграть не может.

— Самоуверенность губительна.

— Но не так опасна, как мягкотелость, — отвечает Тарквиний.

Марк разводит руками.

— Если бы я хотел поупражняться в демагогии, я бы пошёл в сенаторы.

— Вряд ли бы у тебя получилось хорошо. Ты недостаточно жаден и порочен.

— Не стоит меня недооценивать. Если нет варианта пойти на переговоры и получить мирные отношения — тогда почему бы не превратить их земли в выжженную пустыню? У Рима достаточно мощностей в ядерном оружии.

— Сенат полон гуманистов, — Тарквиний говорит об этом так, словно ему сама мысль противна до тошноты. — Система сдержек и противовесов. На каждого крикуна в белой тоге, что призывает сравнять галлов с прахом, срыть их стены и засыпать поля солью, найдётся точно такой же, неотличимый, как брат-близнец, что будет вопить, срывая глотку, о недопустимости чрезмерной жестокости.

— Дело только в этом?

Тарквиний смеётся.

— Разумеется, нет. Не верь словам, молодой Юний. Не так опасен враг, как его отсутствие. Как только галльская угроза падёт, бритская, германская, эта сенаторская банка с кровавыми пауками окажется наедине сама с собой. И от легких покусываний они перейдут к пожиранию друг-друга. Но чего они боятся ещё больше — это граждан Рима. Как только простой квирит перестанет бояться, что в его дом войдёт пикт с размалёванной рожей, он обратит самый пристальный взгляд на действия в Сенате. Внешний враг склеивает общество прочнее любого цемента. Так было есть и будет во веки веков.

— Вы рассуждаете очень жёстко, — говорит Марк.

— Я человек старой закалки. Гладий, а не винтовка. Но не забывай, у всего есть вторая сторона. Если мы оставим галлов в покое, думаешь, они забудут о существовании Рима? Нет, это всего лишь даст им время накопить силы. Сильный пожирает слабого. Ты же не осуждаешь волка, что ест оленя? Это закон природы, закон выживания. Сегодня Рим это волк. Но всегда есть страшный шанс, что в Сенате станет слишком много травоядных.

— И как не позволить этой банке пауков выбросить Рим на скалы, как потерявший парус корабль?

— Для этого наши мудрые предки создали законы о сроке полномочий избранных должностей. Ротация кровопийц. Хотя сенаторы избираются пожизненно, консулы всего-то на год. А срок полномочий диктатора и вовсе не может быть больше полугода.

— Сенат продлевает полномочия Туллия Руфуса уже третий год подряд.

Тарквиний поджимает губы и кивает.

— Половина сенаторов у него в кармане, другая боится его до луж под ногами. Не трудно в таких условиях продавливать свои интересы. Хотя рано или поздно чаша весов качнётся не в его пользу. Вот тогда надо быть на чеку, Руфус обязательно придумает что-то, чтобы вернуть власть страха, помяни своё слово.

— Чтобы сенаторы и кого-то боялись? Трудно поверить.

— Не боится только тот, кому нечего терять. Республика стала медленной, толстой, ленивой. Сражаться за власть, где наверху всегда окажется только один, или потерять всё, считая жизнь... Не поверишь, Юний, для многих выбор очевиден. Сенаторы забыли, что такое настоящая борьба. Борьба Суллы, Цезаря. Нет, их интересует только то, насколько туго набиты мешки сестерциями. Сколько нулей на счету. И если ничто не угрожает власти над своим серебром, вся остальная их игра в политику продолжается по инерции. Они уже не могут остановиться, но забывают правила игры всё сильнее с каждым годом. Деньги ведь лишь одна сторона этой борьбы.

— А что же тогда на второй стороне?

— Информация. Знание.

— Простите?

— Информация это сила, могущество которой сложно переоценить, — неожиданно отвечает Тарквиний. — Оружие. Лезвие, которым можно вылечить, вырезать гнойник, но кто знает, не отравлено ли оно? Не убьёт ли операция тебя спустя время?

— И как же можно кому-то верить?

— В наше время верить нельзя никому.

— Даже вам? — спрашивает Сцевола.

Тарквиний улыбается.

— Мне — можно.

— Как же отличить скальпель хирурга от ножа убийцы?

— Только стать тем, кто это лезвие держит, — отвечает префект. — Сегодня можно подделать любую фотографию, любое видео, изменить любой текст. Доверие своим органам чувств это атавизм, от которого надо вовремя отказаться.

— Я не очень понимаю.

— Может быть, однажды поймёшь.

Короткий серебристый взмах меча и ретиарий, истошно крича и держась за обрубок руки, валится на песок.

— Что же, — спокойно замечает Тарквиний, — иногда кровь должна пролиться, чтобы порадовать толпу.

Гладиаторский бой оставил тягостное впечатление. Во рту привкус металла, настроение хуже некуда. Марк возвращается домой, открывает бутылку пива и выпивает её прямо из горла. Заваливается на кровать, думая, что надо бы сходить в душ и отмыться от впечатлений сегодняшнего дня. Смыть их с себя, словно пыль.

В дверь стучат. Проклиная небеса, Марк поднимается с кровати. Он уверен, что арендодатель снова пришел требовать деньги. Но на пороге стоит девушка, плотно завернувшаяся в плащ.

— Привет, Сцевола, — говорит она.

— Привет, Юнона.

XVII Тайна в глазах

— У тебя ужасно узкая кровать, — говорит Юнона, не открывая глаз.

За окнами уже день, но занавеса дождевых облаков столь плотная, что в комнате почти темно.

— Я предпочитаю спартанские условия, — отвечает Марк, поглаживая пальцами её спину. — Но уверен, в твоём-то доме кровать такая большая, что на ней можно устраивать гонки на колесницах.

— Не знаю насчёт гонок, но пара жеребцов там точно побывала.

— Уф, не слова, а нож в сердце, — Сцевола приподнимается на локте. — Ты же знаешь, что теперь тебя не возьмёт замуж скромный мальчик из приличной патрицианской семьи?

— Кто сказал, что мне нужен приличный?

— Да, тебе такой совершенно точно не подойдёт. Как насчёт плебейского жеребца? Он нищий, но очень неприличный.

— Ты, скорее, ослик, Сцевола, — отвечает Юнона.

— Я мул Мария, женщина.

Он прикусывает её за плечо, она, смеясь, шлёпает его по носу и поднимается из кровати. Юнона потягивается всем телом, вставая на носочки, собирает густые рыжие волосы в хвост.

— У тебя дома вообще есть еда? — спрашивает она. — Или ты привык питаться только сырой печенью варваров?

— Что ты, печень варвара это деликатес, это только для офицеров от центуриона. Но на твоё счастье у меня припасён кусок мяса в холодильнике.

— Отрубленная голова галла, которую ты носишь с собой на счастье?

— И вот я встретил тебя, — отвечает Марк. — Видишь, она работает. Так что пора её зажарить и съесть.

— Меня сейчас стошнит, — Юнона кривится.

— Подожди с этим, ты ещё не пробовала мою стряпню. На самом деле это кусок добрейшей свинины и я её зажарю для тебя.

— Пожалуйста, только не это. Мой отец очень богат, он заплатит вам.

— Ты ещё будешь плакать от стыда за эти слова, — говорит Сцевола, — когда отведаешь жаркое по моему фирменному рецепту.

Марк поднимается с кровати, подходит к холодильнику и с видом победителя достаёт кусок свинины. Юнона скептически изгибает бровь.

— Выглядит так, будто она ещё Юлия Цезаря видела, — говорит девушка.

— Не видела она Цезаря, прекрати.

— Цезаря не видела, но Августа помнит совсем молодым.

— Я раньше и не замечал, какая ты ворчунья, — говорит Марк.

— Потому что раньше все время пялился только на другие мои достоинства, грязный ты сатир.

— У тебя есть достоинства? Ты порочна, как германская ведьма.

— Язык тебе придётся отрезать, с него яд уже сочится.

Марк прижимает Юнону к себе и целует в губы.

— Значит, надо хоть немного передать его тебе, — говорит он, — чтобы не скончаться раньше времени.

— А есть ради чего жить?

— Конечно, ради слёз твоего раскаяния, когда ты отведаешь моё жаркое.

— Великая цель, согласна, — кивает Юнона. — Хотя ждать тебе придётся долго, до конца времён или около того.

Марк ставит сковородку на огонь, щедро заливает её оливковым маслом, кидает кусок мяса.

— Может, лучше закажем доставку? — спрашивает Юнона.

— Ты сомневаешься в моих способностях? — возмущается Марк.

— В кулинарных — да. В умственных — тоже да. Ты вообще умеешь пользоваться плитой? Или привык в своём легионе жарить мясо с кончика ножа над костром?

— Откуда ты вообще знаешь, что такое плита? Готов поспорить, ты её даже издалека не видела никогда, а я был лучшим поваром во всём двадцать первом, прояви уважение.

— Лучше я проявлю благодарность к богам, если отведаю твоей стряпни и не предстану перед ними после диких мук.

— Я даже не буду добавлять специи, — говорит Марк, — мясо будет солёным от пролитых слёз твоего раскаяния.

Юнона берёт одеяло и заматывается в него до плеч.

— Оставь свою самцовую браваду, — говорит она. — Скажи честно, по шкале от одного до десяти — насколько ты уверен в том, что делаешь?

— На двадцать одно, — отвечает Марк и кидает мясо на раскалённую сковороду.

— Кинуть мясо на горячее железо способен не каждый, — говорит она. — Теперь я верю, что ты учился у лучших поваров.

— Это мой секретный рецепт, — говорит Сцевлда. — Если ты кому-то его расскажешь, мне придётся тебя убить.

— Какой ты опасный книгочей, — отвечает Юнона. — Полон страшных тайн и секретов от меня. Неужели ты и впрямь варварский шпион в сердце Рима?

Марк произносит пару слов на германском.

— И как это переводится? — спрашивает она.

— Твои волосы прекрасны, как огонь.

— О, решил снова отвлечь моё внимание комплиментами?

— Нет, на самом деле это «бросай оружие или я стреляю».

— Ты бесстыжая сволочь и лжец, Сцевола, ты это знаешь?

— Прекрати закидывать меня комплиментами, женщинами.

— О, это очень просто, тебе ведь много не надо.

— Я как деревенский пёс, которого последний раз приласкали, кинув в него сапогом.

— Буду с тобой поосторожнее, а то ещё за руку меня цапнешь.

Юнона достаёт сигарету из пачки и уходит на балкон. Сцевола идёт за ней, обнимает её сзади, берет зажжённую сигарету из пальцев и затягивается.

— Вышла подышать свежим воздухом, потому что в моей квартире у тебя клаустрофобия? — спрашивает он.

— Эргастулы больше твоего дома, Сцевола. Ты не думал, что тебе нужно снимать квартирку побольше этой?

— Нет, что ты, на самом деле у меня вилла на Авентино, а здесь я живу для души.

— Если увижу здесь хоть одного таракана, встречаться будем только там, я не шучу.

Юнона принюхивается.

— Это либо с твоей кухни, либо в Риме снова великий пожар.

— Проклятье!

Марк опрометью бросается обратно к плите, тушит огонь, поспешно скидывает почерневшее мясо со сковороды на тарелку.

— Ты ужасный повар, — говорит Юнона, качая головой.

— Смотри оптимистичнее, женщина, я добыл уголь!

— Хорошее начало, — говорит Юнона. — Теперь попробуй добыть нам хотя бы вина. Не могу трезвой смотреть на твои потуги в готовке.

— Предпочитаю ледяное германское пиво.

— Варвар. Дикарь. У меня нет слов. Я прыгну с балкона, не пытайся остановить меня.

— Умоляю, не прыгай. Мне бы очень этого не хотелось, ведь тогда мне придётся давать показания вигилам, как ты вообще здесь оказалась. Они подумают, что я тебя похитил.

— Да, это будет звучать как единственное логичное объяснение, как столь прекрасная девушка вроде меня, оказалась рядом с таким варваром, как ты.

— Варваром? — Марк наигранно возмущается. — Да я дипломированный специалист в области языков, я могу на пяти языках сказать «принеси кружку холодного пива или я достану винтовку». У тебя невероятно завышенные требования, женщина.

— Не такие уж и завышенные. У мужчины должна быть голова, две ноги и хотя бы одна рука.

— Одна рука это минимальная планка или необходимая?

— Идеальная, — отвечает Юнона.

— Тогда мне повезло, но я бы отгрыз себе одну, ради тебя.

— Ты мой волчонок.

Она прижимается к нему всем телом и целует в губы.

— А теперь, добудь нам вина.

— Даже если ради этого мне понадобится ползти по-пластунски в сердце Галлии, но я его найду.

Он оставляет её одну и возвращается минут через десять, почти бегом, триумфально поднимая над головой сразу четыре бутылки вина. Юнона, всё так же завёрнутая в одеяло, встречает его с улыбкой, перебирает пальцами по стопкам книг.

— Ты поэтому ходишь вечно голодный, что тратишь все деньги на книги? — спрашивает она.

— Я питаюсь знаниями.

— Значит, ты без пяти минут в голодном обмороке. Зато, когда тебя выселят, сможешь построить себе из книг маленький уютный домик.

— Обещаю, что в нём всегда найдётся уголок для тебя.

— Сцевола, наверное, в легионе тебя этому не научили, но книги можно читать с коммуникатора, честное слово. Нет, это не волшебство, можешь не хвататься за обереги.

— Не сравнивай вино с гнилой водой из Тибра, — говорит Марк. — Знаешь, говорят, любимых надо радовать. Никого не люблю так сильно, как себя, вот и радую, как могу.

— Попробуй радовать себя нормальной едой, прежде чем начнёшь падать в голодные обмороки. Или тебе вовсе не платят в твоей Библиотеке?

— Пока только обещают.

— Чем ты там вообще занимаешься? — спрашивает Юнона.

— Я не могу об этом рассказывать.

— Вот как? У тебя от меня секреты? Кажется, мне пора ревновать. Мужчины всегда заводят секреты, одновременно с тем, как заводят любовницу. Признайся, нашёл себе там симпатичную гречанку и в читальном зале мурлыкаешь ей Овидия на ушко?

— Пока только присматриваюсь к тамошним женщинам, выбор слишком велик, а я такой завидный жених.

— Нет, признавайся, чем таким ты занят со своими пыльными книжками в Библиотеке?

— Это военная тайна.

— Не боишься, что я могу обидеться? — спрашивает Юнона.

— Мне кажется, что у тебя тайн гораздо больше, чем у меня. Я вижу их в глубине твоих глаз.

— У меня тайны? Ты лучше скажи, почему у тебя розетка из стены вырвана?

— М-м-м, долгая история.

— Тебе никогда не приходила в голову идея, что в доме надо убираться хотя бы раз в декаду?

— Прости, — говорит Марк, — бедный ветеран, вроде меня, не может позволить себе десяток рабов, чтобы крутились вокруг, как стая мух.

— Не дави на жалость, я сейчас расплачусь. Обязательно передам отцу, что лично убедилась, в каких нищенских условиях живут наши ветераны, пусть добьётся повышения пенсий.

— Он тебе голову отсечёт, если узнает, что же это был за «личный опыт». Уверен, у него на тебя грандиозные планы: удачно выдать замуж за какого-нибудь старого плешивого сенатора, ради двух-трёх преференций.

— Какой ты прозорливый. Подумай лучше, что отсечёт он тебе.

Юнона снимает с холодильника пешку.

— Не знала, что ты играешь в шахматы. На остальные фигуры не хватило денег?

— Нет, просто... Просто память о старом друге.

— А где он сейчас?

Марк пожимает плечами.

— Кажется, он умер.

XVIII Камень к ногам

Они встречаются почти каждый вечер. Юнона приходит к нему домой на закате, а на рассвете он следит с балкона, как она садится в свой автомобиль.

— Иногда мне кажется, что всё это сон, — говорит Марк, прикасаясь губами к шее Юноны.

— Вязкий липкий кошмар? — с улыбкой спрашивает она.

— Ты на корню губишь все мои попытки быть романтичным, женщина. Всё, я сделал, что мог, теперь твоя очередь. Завтра жду тебя с букетом цветов. Предпочитаю ромашки, без них можешь не являться, и на порог не пущу.

— Уже записываю, — отвечает Юнона. — Что-то ещё?

— Да, с тебя романтическое свидание. Придумай что-нибудь особенное и оригинальное, предупреждаю сразу, я буду капризничать.

— Хм, — она постукивает пальцем по губам. — Катание на лошадях? Прогулка на воздушном шаре?

— Всё и сразу, — говорит он, — на меньшее я не согласен.

— Так и запишу — прогулка на лошадях по воздушному шару. На что не пойдёшь, ради маленького капризного легионера.

— М-м, идеально.

Он обнимает Юнону за талию и кружит в танце.

— А знаешь, какое романтичное свидание хотела бы я? — спрашивает она, обхватывая его руками за шею.

— Удиви меня, — говорит Марк.

— Чтобы ты остался дома, и целую неделю мы провели бы только вдвоём. Всю неделю мы бы только пили и не вылезали из кровати.

— Да, звучит прекрасно.

— Но не получится? — спрашивает Юнона.

— Увы, мне нужно ходить на работу в Библиотеку.

— Ты никогда не рассказываешь мне, чем таким ты занимаешься там?

Марк разводит руками:

— Я не могу об этом говорить, ты же знаешь.

— У тебя от меня секреты, вот что я знаю.

— Это не мои секреты, а рабочие, меня отшлепают, если я их выдам, — Юнона не в первый раз поднимает этот вопрос и он пытается отшутиться.

— Ты мне не доверяешь? — спрашивает она.

— Я бы доверил тебе свою левую руку, она у меня одна, берегу её, как зеницу ока. Вот настолько доверяю.

Юнона прижимается губами к его уху, мурлыкает:

— Даже не намекнёшь? Совсем чуть-чуть, мне же так интересно. Я так люблю всякие секретики. Он останется со мной навсегда, честно-честно, я никому не расскажу, мой загадочный легионер. Ничего не могу поделать со своим любопытством.

Сцевола вздыхает.

— Прости, не могу. Но, я готов рассказать тебе любую другую историю, какую захочешь.

В её глазах на долю секунду мелькает разочарование и злость, которое тут же сменяется озорным огнём.

— Не хочу другие истории, — капризно говорит Юнона, театрально надувая губки. — Все они про то, как ты лично убил миллион варваров голыми руками и в одиночку выиграл до трёх Пунических войн разом.

Сцевола хмыкает.

— Да, — говорит он, — это на меня похоже. Что поделать, не могу скрывать бездны моего совершенства. Я, конечно, не утверждаю, что самостоятельно отогнал всех галлов от стен Рима, но Ромула вскормил лично, тут уж отнекиваться не буду.

Юнона смеётся и целует его в нос.

— Балбес, — говорит она.

— Какие планы на вечер? — спрашивает Марк однажды утром.

— Ты что, хочешь пригласить меня на свидание, старый романтик? — Юнона нарочито кокетливо наматывает прядь волос на палец.

— Именно так.

— Даже не знаю, — тянет она, — мы ещё так мало знакомы, чтобы идти на свидание. Я девушка приличная, и не хожу с кем попало. Наверное, вам сначала придётся испросить разрешения у моего отца.

— Боюсь, — говорит Марк, — ваш отец спустит на меня собак, или сразу прикажет домашним рабам забить меня палками.

— Ой, ты представляешь его каким-то чудовищем. Максимум он привяжет камень к твоим ногам и сбросит в Тибр, а ты уже про какие-то ужасы фантазируешь.

— От его добродетели и Сулла бы расплакался. Полагаю, когда я захочу просить руки его дочери, между нами должен стоять десяток легионеров, не меньше, чтобы он не растерзал меня голыми руками.

— У тебя уже такие серьёзные намерения? — спрашивает Юнона с саркастичной улыбкой.

— Разумеется. Хотя, скорее всего, мне просто придётся тебя выкрасть из отчего дома и увезти далеко в горы. Тебе пойдёт на пользу простая сельская жизнь. Уход за огородом, стадом свиней и овец, плюс табуном из десяти наших детей, пока я буду занят по-настоящему важными делами.

— Это какими?

— Конечно пьянством с соседями. Должен же кто-то этим заниматься из нас двоих? Правильное распределение обязанностей — залог крепкого брака.

— Ты такой романтик, у меня даже щёчки покраснели, так волнительно, — говорит она.

— И как настоящий романтик, предлагаю сходить в кино вечером.

— Что там сегодня показывают? — спрашивает Юнона.

— Понятия не имею, кажется, очередной фильм об успехах легионов в Галлии. Ну, знаешь, миллион убитых варваров, твёрдая поступь красного флага с золотым орлом по диким землям, всё, как я люблю.

— Я не смотрю фильмы, — говорит Юнона, — в которых сюжет строится только вокруг убийства варваров.

— Ты кинематографический сноб, — отвечает Марк.

— Да, и горжусь этим, а у тебя плебейские вкусы.

— Так я и есть плебей, тут уж ничего не исправишь, это в моей крови. И тебе не помешало бы смотреть познакомиться поближе с этим миром. Когда ты в последний раз смотрела фильм, где в центре сюжета не лежало бы нытьё грека с напудренным лицом о том, как боги к нему несправедливы, и всё под драматичную музыку, на фоне вечного дождя?

— Надо бы основательно заняться твоим культурным просвещением. Ты ничего не понимаешь в хорошем кино, легионер. Мужлан. Плебей.

— Нет-нет-нет, ты скажи, какой последний фильм ты посмотрела, что не пытался вызвать в тебе вселенскую тоску?

— Я звоню своему адвокату, — говорит Юнона.

— Всё понятно. Записывай в ежедневник, сегодня идём в кино, буду заниматься твоим культурным досугом. Так что постарайся одеться поприличнее.

— Попробую поискать, есть ли у меня в гардеробе одеяние весталки.

— М-м-м, я же сказал поприличнее.

— Ты неисправим, — говорит она.

— А ты хочешь, чтобы все на тебя пялились? — спрашивает Марк.

— Мне нравится, когда ты на меня пялишься.

— Неправда, никогда этого не делал.

— Врун.

— Ладно, врун, — легко соглашается Сцевола. — И вруну уже пора в Библиотеку.

Юнона чмокает его в лоб и, помахав на прощание рукой, выходит из квартиры. Марк смотрит ей вслед. Всё идёт так хорошо. Слишком хорошо. Так, что проклятый червячок сомнения в подсознании мерзко нашёптывает — вот-вот всё разрушится.

XIX Птичка в клетке

Ледяной ветер с реки знаменовал, что осень уже уступает зиме. Сцевола ёжится, тушит в пепельнице утреннюю сигарету и с кружкой остывающего кофе возвращается с балкона.

Юнона лежит на кровати, уперев кулачок в щёку, и читает Гомера. Марк любуется плавными изгибами её тела, как тонкая прядь волос падает на лицо, как она покусывает губу, когда дочитывает до особенно напряжённого момента.

Юнона отрывается от книги и поднимает на него вопросительный взгляд.

— Не боишься, что однажды твой папенька узнает, как ты проводишь вечера и где пропадаешь по утрам? — спрашивает Марк.

— Не понимаю, о чём вы, — говорит Юнона. — Вы про чтение?

— Да-да, про него. Придёшь домой, папенька принюхается. Юнона, что это? От тебя пахнет чернилами и бумагой? Да от тебя разит книгами! Кто тебе подсунул эту гадость, говори, я убью его.

— Так и есть, тебе бояться надо, бесстыжий соблазнитель.

— Мне? — Сцевола в наигранном возмущении прикладывает руку к сердцу. — О, Юпитер, я был невинен, как дитя неразумное, пока не повстречал тебя.

— Ой, ой, ой, что это? Речь Париса перед Еленой в Трое?

— Именно, — говорит Марк, — признавайся, сколько городов из-за тебя разрушили, женщина?

Юнона задумчиво закатывает глаза.

— Два, — говорит она, — ну, точно, не больше пяти.

Он смеётся, подходит ближе и целует её в макушку. Сцевола продолжает собираться на работу, а Юнона переворачивается на живот и следит за ним.

— Тебе обязательно каждый день уходить в свою Библиотеку? — спрашивает она. — Чем ты там занят? Неужели тебе там интереснее, чем со мной?

— Прости, моя Афродита, но мне надо ходить на работу, чтобы у нас было это уютное гнёздышко, где почти нет клопов.

— Так уж сильно надо? — Юнона потягивается в кровати, как кошка. — Может, останешься дома, проведём весь день вдвоём?

— Я бы с радостью, но дела зовут.

— Мне опять придётся ждать, когда у тебя выходной? Это так долго.

— Не переживай, кажется, скоро моя работа в Библиотеке закончится

— О чём ты? — Юнона приподнимается на локте.

— Ну...

Марк старается уклониться от прямого ответа, помня о драконовских условиях за разглашение. Книги для перевода в двенадцатом отделе почти закончились, многие полки уже пустеют. И когда последний том покинет хранилище, он снова останется без работы.

— Судя по всему, — говорит Сцевола, — скоро в моих услугах надобность отпадёт. И мы сможем проводить целые дни только вдвоём. Только ты и я, и никакой работы. Встречаться, наверное, придётся в коробке под мостом, зато времени свободного у меня будет хоть отбавляй.

Юнона кажется растерянной и задумчивой. Затем она стряхивает с себя это состояние и снова улыбается.

— Жду не дождусь, когда наступит этот радостный день, — говорит она.

Сцевола торопливо собирается на работу, на ходу допивает чашку кофе, убирает коммуникатор в карман на поясе.

— Моя машина задерживается, могу я у тебя подождать? — спрашивает Юнона. — Не хочу вызывать такси.

— Конечно, просто захлопни дверь потом. До вечера?

— Пока-пока.

Она встаёт с кровати, прижимается к нему всем телом, целует в губы.

Насвистывая, Сцевола выходит из дома, шагает легко, почти танцуя. Пройдя квартал, останавливается и хлопает себя по карманам. Проклятье, неужели оставил коммуникатор дома? Он готов поспорить, что точно помнил, как убирал его в пояс, но там пусто. Сцевола разворачивается и идёт обратно, но внезапно замирает, как вкопанный.

Возле его подъезда Юнона, стоит в паре метров от чёрной машины, рядом с ней незнакомый мужчина. Они о чём-то переговариваются, так тихо, что слов не разобрать. Но по их мимике становится понятно, что мужчина что-то упорно доказывает, а Юнона осаживает своего собеседника. Тот сердито пожимает плечами, качает головой, проводит ладонью по лицу, успокаиваясь. Затем идёт к машине.

Он взмахивает на прощание рукой и сердце Марка замирает. На его пальцах знакомая татуировка — чёрный треугольник, вписанный в круг. Точно такая же, как у человека, что напал на него ночью возле здания Библиотеки.

Удары сердца звучат гулко, всё ускоряясь. Кто это? Она знает его? Или человек с татуировкой следит только за ним? Может, это какой-то знакомый её отца? Бывают ли такие совпадения?

Татуированный садится в машину и уезжает. Марк идёт к Юноне, брусчатка под ногами вязкая, будто зыбучий песок.

Он обнимает её за талию, целует в щёку.

— Привет, моя Венера.

— Здравствуй, легионер.

Марк внимательно смотрит на Юнону. Ему кажется, что он снова едет в машине на разведку и до рези в глазах всматривается в окружающий лес, пытаясь увидеть засаду.

— Кто это был? — спрашивает он. — Мне стоит ревновать?

— Тебе всегда стоит ревновать. Будь на чеку, моргнуть не успеешь, а я уже на половине пути в Трою.

— Так это был Парис? Кто он?

— Так, никто, — отвечает она, — просто человек моего отца.

Марк крепко обнимает Юнону, прижимается губами к её шее, чувствует, как тонкая венка пульсирует всё быстрее, а сердце бьётся, словно птичка в клетке. Мысли лихорадочно крутятся в голове, словно пытаются распутаться из мешанины ниток в чёткий гобелен. Пока, наконец, Сцеволе не удаётся уцепиться за кончик одной из этих ниточек. Романтическая пелена рассеивается перед глазами и в животе разливается мерзкий холодок.

Их первое знакомство в баре. Первая улыбка и первый озорной огонёк в её глазах. Откуда она узнала, что он был переводчиком в легионе?

В висках стучит кровь. Он обнимает её ещё крепче, прижимается губами к уху:

— Знаешь, грустно это признавать. Но никогда и ни с кем раньше мне не было так хорошо, как с тобой. Ни с кем другим я никогда не чувствовал себя таким живым. Словно наши души звучат в унисон. Никого другого никогда я не чувствовал так хорошо, как тебя. Так непривычно понимать чьё-то настроение всего лишь по осанке. По наклону головы. По малейшему движению руки.

Он шепчет ей на ухо.

— И тем больнее понимать, что сейчас ты мне врёшь.

Юнона отстраняется, хочет что-то сказать, но Марк качает головой.

— Если хочешь соврать, соври так, чтобы я поверил. Я очень хочу быть обманутым тобой

XX Дверь в подвал

— Что всё это значит, Юнона? — спрашивает Марк.

Впервые за всё время их знакомства она кажется ему испуганной.

— Ты... Ты не поймёшь, — говорит она. — Это очень трудно объяснить. Ещё труднее — принять.

— Попробуй подобрать слова так, чтобы даже до меня дошло.

— Не здесь.

Юнона достаёт коммуникатор, набирает текст. Несколько минут они ждут, не нарушая тишины между ними.

Чёрная машина возвращается. С водительского места выходит угрюмый мужчина. Тот самый, с татуировкой.

— Знакомьтесь, — говорит Юнона. — Марк, это Яннис. Человек моего отца. Мой водитель. И мой... соратник. Хотя, вы уже немного знакомы друг с другом.

Яннис молча смотрит на Юнону.

— Спокойно, — говорит она. — Ему можно доверять. Я ручаюсь. Едем.

Яннис не шевелится.

— Послушай, — с нажимом говорит Юнона. — Всё в порядке. Доверяй ему, как мне. Отвези нас в логово.

Татуированный садится в машину, но Марк остаётся стоять на месте.

— Пожалуйста, поедем, — говорит Юнона. — Я обещаю, ничто тебе не угрожает.

— Намерения твоих дружков, — говорит Сцевола, — когда они на меня напали, остались для меня загадкой. Но избиение и попытка похищения, как-то лежат совсем на другом краю от «ничего не угрожает».

Юнона недовольно закусывает губу.

— Я понимаю, — говорит она. — Но тогда были другие обстоятельства...

— А что изменилось? — спрашивает Марк.

— Я лучше узнала тебя. Вот что.

Юнона кладёт ладони ему на плечи.

— Тогда были другие обстоятельства, — повторяет она с нажимом. — Но сейчас мы можем друг-другу доверять.

— Слово «доверие», — говорит Сцевола, — в последнее время сильно обесценилось в моих глазах.

Юнона вздыхает.

— Понимаю, Марк. Прости. Если ты справедливо считаешь, что я тебя обманула, давай на этом простимся. Если захочешь узнать, в чём всё дело — садись и я тебе покажу.

Они едут в тишине, каждый глядя в своё окно. Машина покидает черту Города, высотки сменяются деревьями и пашнями, устилающими холмы. Автомобиль сворачивает на просёлочную дорогу, окружённую неплотной стеной сосен, в конце которой вдали вырастает небольшая двухэтажная вилла. Ворота автоматически открываются и автомобиль останавливается во дворе.

— Это твой дом? — наконец нарушает тишину Марк.

— Один из, — спокойно отвечает Юнона.

Они заходят внутрь, Яннис молча следует за ними.

— Здесь довольно тихо, — говорит Сцевола.

— Ни рабов, ни вольноотпущенников здесь не работает, — Юнона открывает дверь в подвал. — Сейчас здесь вообще никого, кроме нас. Идём за мной.

Марк колеблется, прежде чем спуститься по этим ступеням. Его быстро накрывают все тревожные мысли и фантазии. Никто не знает, что он здесь. Он не знает её намерений. Насколько действительно можно ей доверять?

— Плутонова бездна, — бормочет он себе под нос и нерешительно спускается вниз.

Внизу загорается автоматический светильник. Небольшая комната, столик, пара диванов, кресла. Больше ничего. Яннис, всё так же не проронив ни слова, прислоняется к стене, скрестив руки на груди.

— И что это значит? — спрашивает Марк. — Что я тут должен был такого увидеть?

— Яннис, оставь нас, пожалуйста, — говорит Юнона.

Водитель, не сдвинувшись с места, смотрит на неё.

— Всё в порядке, — повторяет она, — я же тебе уже сказала, мы можем доверять Юнию. Тем более, кому-то надо проследить за камерами.

Неодобрительно покачав головой, он поднимается по лестнице, оставив Марка с Юноной наедине. Когда его шаги стихли наверху, девушка сдвигает неприметную боковую панель. Вводит цифры на открывшейся клавиатуре. Часть стены отъезжает в сторону. На полках разложены книги, бережно завёрнутые в пластик. Жёсткие диски. Папки с бумагами.

Юнона достаёт один пакет, вынимает из него книгу, осторожно, как святыню, кладёт на стол.

— Ты помнишь, как начинается «Белый кит»? — спрашивает она.

— Конечно, «меня зовут Люций...»

— Верно, а теперь взгляни.

Глаза скользят по строчкам бритского текста.

— Зовите меня Измаил, — переводит Марк вслух. — Несколько лет назад — когда именно, неважно... Это всего лишь жалкая подделка. Или старый перевод на варварский.

— Нет, Марк. Это — оригинал.

— Я... Я не понимаю. Что значит — оригинал?

— То, что ты читал на латыни — подделка. Нет никакого Максима Септимия, автора «Белого кита». И никогда не было. Он выдуман.

Марк тяжело выдыхает, взъерошивает волосы.

— Хорошо. Ладно. Предположим. Это и есть ваша страшная тайна, что кто-то украл у варварского автора книгу и выпустил её под латинским именем?

— Нет, Марк. Не одну книгу. Сотни. Тысячи. Тысячи книг, что народ Рима знает, как наследие их культуры — на самом деле были написаны варварами. Сотни и сотни лет назад. В Галлии, в Британике, в Германии. В землях басков и сарматов. Все они были украдены, переведены, переписаны, выставлены под фальшивыми именами.

Марк делает глубокий вдох, потирает пальцами виски.

— Но это не самое главное, — продолжает Юнона.

— Есть теории ещё безумнее этой? — спрашивает Сцевола.

— Вся история Римской Республики, какой мы знаем её сейчас — это одна большая ложь.

— Что? Что ты имеешь в виду?

Юнона опускается в кресло, вид у неё такой, словно она врач, который должен сообщить пациенту о смертельной болезни.

— Мы вообще не Римская Республика, Марк, — говорит она. — Наши предки украли себе чужую историю. Извратили наше прошлое, изменили в угоду тогдашним политическим событиям. И год за годом тщательно выпалывали любую попытку вспомнить о настоящих корнях. Пока не осталось почти ни единого человека, который не считал бы, что испокон века здесь земли Рима, и живут на них великие латиники, чьи свершения корнями уходят в самую дальнюю глубь.

Её слова пугают Марка, будто он разговаривает с сумасшедшей.

— А кто же тогда мы? — осторожно спрашивает он.

— Всего лишь маленькая страна, — говорит Юнона, — которая украла себе чужую личину и выступает под ней, как под маской. Нам только повезло выжить в великих войнах, пол тысячелетия тому назад, затем растолкать и уничтожить тех, кто был ещё слабее.

— Зачем такое кому-то понадобилось?

— Трудно сказать. Приходится собирать информацию буквально по крупицам. Может, сотни лет назад наши предки сами стали жертвами манипуляций другой крупной страны-хищника. Может, сознательно перепрограммировали граждан на новый менталитет для целей, которые нам сейчас уже и не понять.

— Но ведь... ведь, другие должны помнить? Те же варвары.

— Кто-то помнит, — Юнона пожимает плечами. Но после всех катаклизмов, что случились с миром, войн, экологических катастроф, разрушений целых цивилизаций — во главе угла стоят вопросы выживания, а не обсуждение исторических нюансов своих агрессивных соседей. Тем более, распространять свою пропаганду им мешают. Выезд гражданам Рима запрещён. А система цензоров внимательно следит, что там выносят легионеры из своих рейдов. Ты и по своему опыту, наверное, об этом знаешь, что культурный обмен между солдатами и варварами не цветёт.

Юнона горько усмехается.

— Варвары, — говорит она. — Понимаешь? Нам даже насадили это слово, чтобы расчеловечить соседей. Хотя их культура велика, а мы просто её украли и адаптировали для себя. Вот, на чём держится величие нашего Рима.

— Это всё бред, — говорит Марк, — бред сумасшедшего. Этого не может быть. Какая-то очень странная теория заговора.

— Разве ты сам, работая с книгами, не замечал расхождений с тем, чему тебя учили?

— Эти истории это всего лишь выдумка, чья-то фантазия о людях, которых никогда не существовало, и событиях, которых никогда не происходило.

— Выдумка, которая складывается в очень стройную теорию. Нет, даже не теорию. Она приоткрывает правду. Вся история, что ты знаешь, это ложь. Наша Республика это дом, стоящий на гнилом фундаменте из обмана.

— У тебя есть доказательства этой теории, кроме домыслов и расхождений в парочке варварских книг?

Юнона вздыхает.

— Доказательств гораздо больше, чем ты можешь представить. Но все они, наверняка, хранятся в подвале Библиотеки Сената. То хранилище, где ты работаешь, это лишь верхушка айсберга. Ты видел только самый краешек гигантской системы. Они отбирают книги, которые можно безопасно пустить в работу на перевод, затем на адаптацию. Остальные так и хранятся. Либо уничтожаются.

— Я не верю, — Марк качает головой, словно отгоняя от себя наваждение, — невозможно провернуть обман такого масштаба с целой страной, с десятками миллионов людей.

— Как наивно, — говорит Юнона. — Такое не происходит за один день. Подумай об этом, как о процессе, занявшем десятилетия. Сначала ты добавляешь капельку лжи повсюду. В книги, в кино, в средства массовой информации. Транслируешь нужные мысли с политических подмостков. Подмешиваешь их в школьные учебники. Учишь детей латыни вместо родного языка. Затем, с каждым годом, добавляешь всё больше и больше, так, пока не получишь целое поколение граждан, которое знает только ту историю, что ты ей рассказал. И вот оно уже смеётся над стариками, считая тех попросту необразованными. Давишь любое инакомыслие, поддерживаешь тех, кто продвигает твои позиции. Штрафы, аресты, просто запугивание. Вытесняешь всех и всё, кто говорит народу об обратном. Контролируешь средства массовой информации сетью цензоров. Проходит, буквально, три-четыре поколения и для них нет никакой другой истории, кроме твоей. Для них всё, что было искусственно создано сотню лет назад — теперь единственная правда. И чем дальше, тем меньше людей, которые задаются ненужными вопросами.

XXI Кроличья нора

Её слова звучат как невероятная фантазия, но пугающе реалистичная.

— Кто-то ещё знает? — Марк пытается осмыслить всё услышанное.

Юнона пожимает плечами.

— Конечно. Уверена, многие, как минимум, подозревают.

— Тогда почему они молчат? — спрашивает Марк. — Почему не рассказывают никому?

— А что рассказывать? Ты сам ещё не до конца поверил в правду. Посуди сам. Кто-то из них наберётся смелости, побежит и на каждом сайте Республики выложит свою «теорию». Что дальше? Его поднимут на смех, как очередного сумасшедшего, что толкает свои бредни. Потом человек, если будут сильно упорствовать, просто исчезнет, как будто его никогда не было. Любые записи о нём, любые данные подчистят. Поспрашивай у коллег, как у особо приближенных к запрещённой литературе, у кого из них есть живые родственники, семья? Поверь мне, мы долго по крупицам собирали досье на каждого — я отвечу тебе заранее. Ни у кого. Как и у тебя. Болтуна, у которого нет родственных и дружеских связей, гораздо проще...

Она призадумалась.

— Изолировать навсегда.

— И за столько лет никто и никогда не набрался смелости? — спрашивает Марк.

— Прецеденты бывали, — отвечает Юнона. — Правда, сразу же всё затиралось, а сами люди исчезали. Может, они сейчас кормят крыс в Клоаке. Может, с вырванными языками работают на урановых рудниках.

— Мышиная Морда упоминал...

— Кто? — переспрашивает Юнона.

— Тьфу, Публий Мурис, начальник двенадцатого отдела. Он упоминал, что меня наняли на место пропавшего переводчика. Не вы к этому, часом, причастны?

Юнона пожимает плечами.

— Нет, но мы следили за ним. Трудно сказать, что именно произошло, цифровых следов не осталось никаких. Кажется, бедолага кому-то сболтнул лишнего. Может, в таверне спьяну похвастался новой работой. Может, развязал язык перед какими-то дружками. Как вариант. Но больше похоже, что сопоставил факты из книг, увидел какие-то несостыковки и сделал свои невероятные выводы. После чего просто ночью пропал из дома. Будто и не было его никогда. В Сети о нём затёрли даже малейшее упоминание.

Марк сдавливает пальцами виски, словно от этой новости у него вот-вот взорвётся голова. Поверить в обман такого масштаба невероятно сложно. То, что она говорит, кажется горячечным бредом. Но, к своему ужасу, он всё больше понимает, что только так вся картина складывается в единое целое.

— Я же был в Библиотеке Сената, — говорит Сцевола, — я же всё видел собственными глазами. Сотни и тысячи книг варваров, которых раньше не знал ни один римлянин. Я могу рассказать людям, что это правда, что культура наших соседей куда больше, чем мы думали об этом сотни лет подряд.

Юнона качает головой.

— Ты меня не слушаешь? Кто тебе поверит? Очередной безумец в Городе, что несёт чушь? А после этого ты тоже... просто исчезнешь. Так ничего не добиться.

— В стране слепых и одноглазый король, — говорит Марк. — Стать проповедником этого учения о настоящей истории — проще некуда.

— В стране слепых одноглазого убьют, как сумасшедшего, что кричит, будто он видит какие-то цвета и теперь знает, что трава зелёная, а вино красное. Нельзя переубедить людей криками, нужно открыть им правду, чтобы они и сами прозрели.

— И как это сделать, скажи на милость? Мне очень интересно.

— Я не знаю, — отвечает Юнона.

— По крайней мере, честно.

Сцевола встаёт с кресла, шагает по комнате вперёд и назад, снова садится.

— Значит всё, что было между нами, — говорит он, — это только часть твоего детского заговора?

Юнона не отводит глаз.

— Нет, не всё, — говорит она. — Да, сначала мы наблюдали за тобой, собирали информацию, хотели войти к тебе в доверие...

— Это когда попытались похитить? Скажи-ка честно, что меня ждало после допроса?

Юнона смутилась.

— Мы внимательно следим за делами внутри Библиотеки, насколько это возможно. И вот появился ты, буквально из ниоткуда, назначил на работу тебя лично претор Марций. Это показалось нам подозрительным, мы считали, что ты можешь знать больше, чем остальные. До этого мы долго обсуждали варианты расспросить Публия Муриса, но он слишком заметен и к нему приставлена охрана возле дома.

Она замолкает.

— Ага, — говорит Марк, — а я показался мелкой сошкой, к которой можно будет и применить серьёзные методы допроса?

— Мы не убийцы, — отвечает Юнона. — Но нам нужно было знать, какие дела творятся в самой Библиотеке. Если бы ты рассказал обо всём, что знаешь, тебя бы просто отпустили.

— Но когда не сработал силовой метод, ты решила пойти деликатным путём? — спрашивает Марк.

— Да, — резко отвечает она. — Но чем дальше, тем больше ты мне нравился. Всё, что было между мной и тобой, это искренне. Честно.

— Вот как. Искренне, да? Но почему же ты мне так ни слова и не сказала? Ты же и не планировала, пока я не увидел твоего водителя, не правда ли?

Юнона пытается взять его за руку, но он отстраняется.

— Я решила, — говорит она, — что ты не имеешь никакого отношения к планам претора Марция. Коллегия Пропаганды пользуется тобой втёмную. Поэтому я сказала группе, что ты вне игры. Я не хотела вмешивать тебя во всё происходящее.

— Подожди-подожди, группе? «Мы»? А сколько вас всего в этом кружке по интересам?

— Есть и другие, — Юнона явно уклоняется от прямого ответа, — нас не много. Кто-то знает больше, кто-то меньше. Для кого-то это всего лишь забавная... теория. В которую можно поиграть, чтобы не умереть со скуки и пощекотать себе нервы.

— Но не для тебя, конечно?

— Нет.

Марк закрывает глаза и откидывается в кресле. Разом осмыслить всё услышанное не получается.

— Я знаю, ты не просил, чтобы мы тебя в это втягивали, — говорит Юнона. — Так что, я выложила тебе все карты на стол и ты можешь решать, что с этим делать. Если ты уйдёшь, я пойму. Мы просто сделаем вид, что этого разговора никогда не было. Просто один вечер, который выпал из памяти. Странный глупый сон.

— То, о чём ты мне сегодня рассказала, нельзя просто так взять и забыть.

— Если захочешь — у тебя получится. Но мне не хотелось бы, чтобы ты забывал меня. Если же ты не сможешь простить меня за то, что я не была до конца искренней с тобой — я пойму.

Сейчас она кажется ему не взрослой девушкой, а маленькой девочкой, которая сильно нашкодила и смиренно ждёт наказания.

— Если ты не захочешь никогда больше видеть меня — я пойму. Но я бы очень этого не хотела.

— Нет, Юнона, теперь я хочу узнать, насколько глубока кроличья нора.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге