Атомщик 1939. Книга вторая

Глава 1

Вячеслав Михайлович Молотов чувствовал, что начинает опаздывать. Он все еще считался вторым человеком в стране, многие продолжали называть его преемником, вот только… Он сам-то знал, что его железобетонное положение совсем не так крепко, как могло показаться со стороны. Конкуренты были молоды и наглы, они быстро росли, набирая сторонников и влияние, и уже приближался тот день, когда его попробуют на зуб. Чертово молодое поколение.

Взять того же Жданова: опираясь при необходимости на все ресурсы и влияние выходцев из Ленинграда, он не стеснялся продавливать выгодные ему решения и прикрывать верных ему людей. В глубине души Молотов даже завидовал Жданову за умение сходиться с окружающими: не зря именно ему сейчас принадлежало высокое знамя идеолога партии. Иногда хотелось так же ловко всем улыбаться, хлопать по плечу случайных знакомых и ловить улыбки. Увы, сила Молотова была в другом. Он знал, что никогда не догонит Жданова на его поле, но стране нужны были не только рубахи-парни, но и функционеры, на которых будут презрительно посматривать, но которые будут пахать с утра до вечера.

Именно поэтому Вячеславу Михайловичу чем-то импонировала еще одна молодая звезда партии – Георгий Маленков. На целых двенадцать лет младше Молотова. Правда, со своим вечно одутловатым лицом он выглядел чуть ли не его ровесником, за что порой получал порцию другую едких шуток от Жданова. Кстати, еще одна причина, почему Молотов одобрительно посматривал на Маленкова – тот был врагом хозяина Ленинграда. Они боролись за внимание Сталина, за место в партии, за то, что важнее для страны – идеология и пропаганда или кадры и строгий учет.

Конечно, на сегодняшний день масштабы Жданова и Маленкова были несопоставимы. Первый так и вовсе через пару недель станет членом Политбюро, но зато второй… Именно Маленков не побоялся зачитать доклад о перегибах, перебивший – какой каламбур – ноги Ежову. А еще Молотов прекрасно помнил, как через те же кадры в свое время набрал влияние сам Сталин. Набрал, укрепился, а потом уничтожил более взрослых, влиятельных и ярких Каменева, Зиновьева и Бухарина. И ведь Жданов же – вылитый Николай Иванович.

– … таким образом этот Антонов паразитирует на связях отца и ставит под удар жизни честных советских рабочих, – рядом в машине сидел Первак и жужжал на ухо.

Мелкая сошка, ничтожный человек, но уж очень удачная при его участии сложилась ситуация... Вернее, начиналось все не очень. Запуск тяжелых КВ задерживался, и Молотову, несмотря на то что уже завтра он будет открывать съезд партии, пришлось срываться в Ленинград, чтобы на месте оценивать масштабы проблемы. Все-таки как главу Комитета обороны и председателя Экономического совета при СНК именно его могли сделать крайним за этот провал, а тут появилась возможность переложить ответственность. Причем не на кого-то, а на его вечного соперника, Жданова.

И как же тот глупо подставился. То ли слишком поверил в себя, то ли постарел. Так или иначе, прямо в сложнейший момент перед его назначением в Политбюро, Жданов выделил немыслимую кучу ресурсов и полномочий обычному студенту. Хитро, конечно, все сделал: явных приказов не было. Но не сам же тот их взял? И теперь, растоптав одного ретивого протеже, можно было достичь сразу трех целей. Прикрыть свои тылы на съезде, поставить на место хозяина Ленинграда, помочь будущему главе Наркомата здравохранения в очередной раз доказать эффективность технократов нового поколения перед старыми партийцами. Ах да, ну и не дать никому умереть. Наводка на этот новый прототип ЛФТИ казалась подарком судьбы.

Вот только все пошло совсем не так, как рассчитывал Вячеслав Михайлович. По пути он прикидывал варианты и самым опасным ему казалось личное появление Жданова, который пойдет до конца и откажется признавать ошибки. Да, это бы в итоге тому дорого встало, но подобный конфликт точно ударил бы и по Молотову тоже. Но Жданова не было. Заместитель начальника НКВД любезно сообщил, что тот сейчас у них на встрече в Большом доме, а потом сразу в Москву… Надо было признать, местные очень хорошо подготовились к этому дню. А еще решили, что он может испугаться Жданова! Совсем оборзели! Будь на его месте Клим или Лазарь, они бы сразу камня на камне не оставили от таких союзников, но Молотов был другой. Он умел держать себя в руках и, пока это оставалось выгодно ему самому, мог и согласиться поиграть по чужим правилам.

Когда они приехали, команда из ЛФТИ уже успела перегнать вагоны с ураном на отдельные пути – впрочем, так было даже лучше. Решать проблемы прилюдно было бы в стиле того же Жданова, а Молотов предпочитал действовать без лишних взглядов. Обычно. Сегодня то ли из-за того, что слишком много думал о своем сопернике, то ли из-за самой ситуации, которая показалась уж слишком подходящей, он не удержался и выдал короткую, но красивую речь о защите людей. Маленькая слабость, которая не могла ничего испортить, но человек Жданова за нее сразу же уцепился.

– А вы знаете, что будет, если этот вагон откроем не мы, а военные? – совсем еще молодой пацан совершенно не стеснялся. Говорил громко, смотрел поверх толпы и еще так гордо выставил ногу вперед. Совсем как на митингах в семнадцатом году, когда такие же люди с горящими глазами умудрялись разагитировать целые воинские части. Кулаки невольно сжались.

– И что же случится? – Молотов успокоился и снова стал собой. Это сразу напомнило о том, что вся эта мелкая возня намного ниже его уровня, а вот посмотреть на копию молодого Жданова было даже интересно.

– Они умрут, – студент понизил голос, но именно эти слова все равно расслышал каждый.

Молотов сразу оценил хитрость: еще недавно даже крик не всегда получалось разобрать в общем гомоне, а тут почти сотня человек разом замерла, чтобы не пропустить ни слова. Он тоже решил немного выждать, давая своим сопровождающим лично ответить на все вопросы. И те действительно тут же полезли вперед.

– Вообще-то, это не первый раз, когда в Ленинград привозят руду из Ферганы, и что-то без тебя все оставались живы, – чиновник из Наркомздрава привел разумный аргумент и… Попался в ловушку пацана.

– Никто раньше не привозил столько урана! – тот только и ждал этой ошибки. – И сейчас весь вагон полон радиоактивных соединений воздуха и зараженной пыли. Впрочем, прямо это не убьет никого, но лет по десять жизни каждый, кто окажется рядом с открытой дверью, точно заплатит.

Молотову пришлось приложить усилия, чтобы не сделать в этот момент шаг назад. А вот многие их сопровождающие от этого не удержались. И как же хитро пацан говорил: никаких лишних терминов, все понятно и в конце четкая доступная каждому цена.

– И чем же ваш подход отличается? – Первак попробовал исправить ситуацию и снова попался.

Студент еще больше выставил ногу и принялся рассказывать, как они готовили этот ангар. Герметичность, специальные вытяжки, которые выведут все лишнее, отдельная программа утилизации фильтров. Звучало на самом деле серьезно. В глубине души Вячеслав Михайлович поверил сразу, но из-за ждановского крикливого подхода не мог это признать до самого последнего момента.

– Вы разрешите? – студент проигнорировал Первака и посмотрел прямо на него. Умный мальчик, умеет расставить фигуры. – Мы на деле покажем все, о чем я говорил.

– Разрешаю, – коротко ответил Молотов.

В конце концов, если ждановский подручный начудит, по итогу инцидента наказать его будет даже проще. Вот только тот не соврал. Сначала они на самом деле заперли вагоны в ангаре, потом внутрь, чтобы только сейчас немного приоткрыть двери, отправились люди в костюмах химической защиты. Только очень странных костюмах: на все тело, да еще и с какими-то рюкзаками за спиной.

– Для работы в столь опасной обстановке мы используем специально подготовленное оборудование, – студент заметил интерес и тут же принялся отвечать даже на не заданные вопросы, между делом подбираясь все ближе и ближе к Молотову. – Специальная ткань не дает радиоактивной пыли попасть на кожу, запас воздуха исключает поражения легких и внутренних органов, а дополнительный баллон не только смешно надувает костюмы, но и позволит нашим специалистам выйти из зоны поражения даже в случае брака или какого-то механического повреждения. Воздух просто будет рваться наружу и не пустит внутрь никакую вредную гадость.

Когда его речь была закончена, студент как-то сам собой оказался к Молотову ближе, чем рванувший было ему наперерез Первак. Словно составы сторон неожиданно поменялись, и осознавший это посланник Митерева сразу напрягся.

– Машины, которые мы будем использовать для разгрузки, тоже были доработаны подобным образом. Герметичность, разница давлений… – студент заметил, как Первак собрался что-то сказать, и тут же его оборвал, продолжая. – Склады для урана, зоны выплавки также оснащены нашими системами вентиляции. Единственное, что правильно сказал этот человек, – он ткнул пальцем в своего оппонента, – жизни людей нужно беречь. Вот только для этого нужны знания, а не твердолобость и ослиное упрямство.

И опять Молотов оценил. Он не любил, когда так спорили с ним самим, но вот с другими... Подобная горячность, категоричность и готовность заводить врагов ради дела вызывали в нем чувство ностальгии. Словно помолодел лет на двадцать. Впрочем, эмоции эмоциями, но дело было важнее. А для него, для партии, для страны было важно, чтобы новая формация советских людей смогла побороть закостеневшую старую гвардию. И пусть один конкретный студент будет хоть тысячу раз прав, пусть он говорит верные вещи, но пока он вещает с трибуны элиты, начавшей забывать, кто ее туда поставил, он, Молотов, будет вынужден его раздавить. Первая кровь 18 съезда, что символично, будет пролита в Ленинграде.

– Вячеслав Михайлович, – Первак сжал кулаки и даже побледнел от злости. – Не слушайте вы его вранье. Да вроде бы они что-то делают, но нужно ли все это? Товарищ Жданов недавно порезал им поставки свинца, которого они хотели несколько тонн урвать от всех других городских производств, и… Свинца не стало, а они все строят, словно ничего не изменилось. А сколько всего ценного они еще вымывают из народного хозяйства! Тот же бериллий – мы его, конечно, сами добываем, но на западных биржах его продают по 25 долларов за килограмм. А Антонов потребовал его аж две тонны! Половину складских запасов выгребли.

– Пятьдесят тысяч долларов? – Молотов удивленно поднял бровь. Размах устроенного в Ленинграде беспредела только что вышел на такой уровень, что он даже не стал обращать внимание на цену в иностранной валюте.

– Позвольте, – хрипло вмешался молчавший все это время Зальцман. Директор Кировского тяжело дышал, но взгляда не отвел.

Вроде бы осторожный человек, из низов, всегда знал свое место, а тут не утерпел. Неужели в доле? Молотов захватил с собой Зальцмана, чтобы в процессе узнать о роли Кировского во всем этом непотребстве, и вот – дождался.

– И что же вы скажете?

– Абрам Федорович Иоффе, когда отправлял запрос на выплавку бериллиевых пластин, сразу написал, что это для прототипа. Несколько дней работы, за время которых ЛФТИ снимет все нужные показатели, а потом их можно будет снять и пустить на переработку. В итоге город потратит только человеко-часы.

– Тоже траты, – отрезал Первак.

Отвлекшись на него, Молотов лишь краем глаза заметил, как изменилось выражение лица ждановского студента. Словно он был с чем-то не согласен. Или показалось?

– С каких пор экономия социалистической собственности становится минусом? – парень снова вернул к себе все внимание. – Мы изучили процесс. Мы за счет этого нашли способ сэкономить ресурсы без риска для людей. И партия в лице товарища Жданова это поддержала. Вы же! – он ткнул пальцем в Первака, – опять нахватались по верхам, ничего нормально не изучили, ничего не знаете о делении атома. И смеете укорять тех, кто двигает науку и промышленность страны вперед?

– Значит, вы уверяете, что у вас все под контролем? И что вы совместно с Обкомом не допустили и не допустите ни одной ошибки? – голос Молотова почти не изменился, но те, кто его хорошо знали, сразу бы заметили в нем ледяные нотки уже принятого решения.

Все правильно. Теперь, когда он убедился в тесной связке этой стройки и Жданова, можно было не сдерживаться. Как он и решил: враг должен быть раздавлен.

– Прошу прощения, – неожиданно студент воспользовался тем, что оказался так близко, и перешел с громового голоса на еле слышный шепот. – Вячеслав Михайлович, прежде чем вы меня уничтожите, позвольте спросить, вы же знаете о моей сделке с Ждановым, что я должен сделать свой прототип за месяц или пойду вслед за отцом?

Как он почти прочитал его мысли. Опять очень ловко, но это ничего не меняло. Молотов хотел уже ответить, что ему нет до никакого дела до чужих неприятностей, но… Тут включилось старое партийное чутье на неприятности. Логика ведь простая: условия очень жесткие, цена провала огромна, стал бы Жданов так поступать со своим человеком? Вряд ли. Второй слой: в Ленинграде идет внутренняя борьба за власть, и это могло бы остаться только их делом, но… Кто-то постарался втянуть в чужую возню его, Молотова. Третий слой: кто именно тут замешан. Партийцы из кадровых и НКВД, что означает – Маленков и Берия. С одной стороны, их обоюдная неприязнь со Ждановым ни для кого не является секретом. С одним ленинградец делит партию, со вторым – силовиков. Берия уж очень жестко принялся наводить порядки в своем ведомстве, не взирая на авторитеты, и не все были с этим согласны. Вот только и он, Молотов, им не друг…

Так какова вероятность, что эти двое, сработавшись на деле Ежова, могли попробовать замахнуться на новые цели? Причем по-хитрому, стравив между собой двух старых соперников перед самым съездом, когда уже не будет возможности договориться или хоть как-то сгладить углы. Нет, тут точно не стоило спешить!

– Как, говоришь, тебя зовут? – Вячеслав Михайлович протянул руку студенту.

– Виктор Антонов, – тот ответил уверенно, но без перегибов, как порой любят красоваться некоторые силачи. Что ж, Молотов решил, что запомнит это имя.

Не то чтобы он изменил свое мнение об… Антонове. Тот по-прежнему казался ему человеком ждановской породы, но одновременно было в нем и что-то симпатичное. Твердое, серьезное, молотовское. Может, еще успеет исправиться, а пока… Вячеславу Михайловичу было просто весело наблюдать, как удивленно раскрывает свой рот Первак, но так и не может ничего сказать. Правда, смешно… Все-таки умеет Ленинград снова заставить почувствовать себя молодым.

А со съездом… Со съездом он и так справится, без лишней крови.

***

Улыбаемся, улыбаемся… Машем!

Молотов – человек занятой, послушал меня немного, посмотрел на начало работ и уехал. Первак и красный от злости Лагунов прыгнули в одну из нквдшных машин и тоже умчались. Что характерно, на этот раз к председателю СНК их никто не пригласил. Красноречиво. А вот Зальцман, все еще стоящий бледной статуей самому себе, остался.

– Ну вы даете, Антонов, – директор Кировского тоже выдохнул. – С самим Молотовым поспорили и не проиграли.

– Повезло, что ему мы были не особо интересны, – честно признался я. – Впрочем, и вам спасибо, что не промолчали. Ваш рассказ про бериллий помог сбить спесь с этого Первака.

В голосе прозвучала искренняя благодарность, а вот про себя я был совсем не так однозначен в оценках.

– Аха-ха-ха! – ржала шиза. – Они рассчитывают снять и использовать радиоактивный бериллий. Да от него фонить на километр будет.

– И период полураспада в миллион лет с хвостиком. Такому не дать отлежаться…

– Ага, а еще будет куча всякой гадости, что из реактора полезет и на нем осядет. Без шансов.

– Без шансов, – согласно вздохнул я.

– Так что пятьдесят тысяч баксов на ветер, – шиза снова захихикала. – А нынешние доллары – это не твои бумажки из будущего. Минимум, на современный миллион потянут, а то и больше.

– Не совсем на ветер. Эти отражатели мы даже, если этот реактор придется оставить, на новый перенесем, но… Рассказывать про такое надо будет только, когда все запустим.

– Только тогда тебе могут и простить подобные траты.

Я мысленно извинился перед всеми, кто мог рассчитывать на этот бериллий. Это же подшипники, пружины, электроника… Ничего, потом верну мегаваттами и гигаваттами.

– У большой рыбы большие враги, – Зальцман тем временем отошел и даже выдал философский итог.

– Все так. Если невовремя отвлечься на обед, можно и самому пострадать, – поддержал я его.

– А вы думаете, Берия и Маленков на самом деле хотели столкнуть лбами Молотова и Жданова? – директор Кировского между делом попробовал втянуть меня в разговор о политике.

Но нет: если по делу в нее еще и можно ввязаться, то вот просто сплетничать – это уже бессмысленный риск. Много опасностей, если чего не то скажешь, и никакой пользы, кроме того, что можно на пару минут почувствовать себя умным. То есть, вообще никакой.

– Кстати, а вы почему поехали с ними? – я сделал вид, что не услышал последнего вопроса. – Точно не чтобы добить меня.

– Молотов позвал, а ему не откажешь, – Зальцман вздохнул.

– И не сказал почему?

– Не сказал, но и так было понятно. Мы не успеваем по срокам с КВ, Вячеславу Михайловичу о таком было бы не очень приятно докладывать в Кремле, а вот рассказ о директоре, который потратил силы на пустые прожекты и был наказан вместе со студентом-убийцей – звучал бы уже гораздо лучше.

– Студент-убийца?

– Это наркомздравовец вас так называл, – Зальцман улыбнулся.

– А насчет пустых прожектов? Если вас начнут зажимать, то теперь прототип я и сам уже доведу до конца. А потом легче станет.

– Нормально, – Зальцман отмахнулся. – Если по-честному, то одна ваша линия для проверки внутренних дефектов для ОТК нам процент брака на четверть уменьшила. И это только первая неделя пошла. С КВ очень помогает. Да и стройка у вас интересная: постоянно что-то новенькое, про все рассказывают, кормят хорошо – в общем, работает для поднятия духа не хуже дворца культуры.

В этот момент мне замахал один из помощников Флерова: вентиляция отработала, можно было переходить к этапу собственно разгрузки. И торопиться с ней мы не собирались. Неспешный темп, влажная подготовка, минимум пыли и постоянная смена работающих в опасной зоне команд. Вот наши основные приоритеты, с которыми на каждую тонну груза должно было уходить не меньше часа. Итого почти четверо суток на оба вагона. Ну да ничего… Перерабатывать руду мы тоже будем партиями, так что поводов для спешки просто не было.

У людей. А вот у меня с отъезда Молотова тикал в голове маленький невидимый таймер, и вот, не прошло и двух часов, как на стоянку заехала новая черная машина. Слухи пошли по городу, большие дяди заинтересовались и захотели узнать подробности из первых рук. Ожидаемо. Единственный вопрос, кто среагировал первым: партия, армия, институт?

Глава 2

Стою, смотрю на черную дверь ЗИСа, жду, пока она откроется.

И вот момент истины: еле слышный скрип не очень удачной для мороза смазки, и наружу выскочил незнакомый мужчина в гражданке. Если без формы, но с шиком, то вариант один.

– Андрей Александрович хотел бы с вами поговорить! – мужчина посмотрел на меня, на грязные мартовские лужи между нами и предпочел ограничиться криком издалека.

– Конечно, с радостью съезжу в гости к товарищу Жданову! – так же во весь голос ответил я, потом взял пару минут, чтобы раздать последние указания и все-таки добрался до ждущей меня машины.

– Вы не спешили, – мужчина встретил меня, спрятав руки за спину и поджав губы. Снобяра. – Думаю, ответственным людям в Обкоме будет интересно узнать о вашей нерасторопности.

Пугает?

– А я думаю, что успех проекта, за который выступает товарищ Жданов и против которого лично приезжал товарищ Молотов, стоит небольшой задержки. И про тех, кто готов был меня поторопить из-за того, что сам не успел вовремя, вы правы, действительно стоит доложить.

Мой сопровождающий нахмурился еще больше.

– Считаете, ваше мнение кому-то будет интересно?

– А вы считаете, что, если бы это было не так, меня бы стали вызывать вот с таким шиком и таким сопровождающим?

Честно, понятия не имел, какой статус у этого мужика, но тот явно считал себя важным птицем и последний аргумент оценил чуть ли не больше, чем первый про Молотова. Вот же у некоторых приоритеты и чувство собственной важности.

Следующие несколько минут мы просидели в тишине, пока машина по кочкам выбиралась на асфальтовую дорогу. Нас покачивало из стороны в сторону на мягких рессорах словно на волнах, да так аккуратно, что меня чуть в сон клонить не начало. Помогало только интересное зрелище в виде мимики моего сопровождающего. Уж очень она у него была выразительная: брови и губы постоянно шевелились в такт мыслям. А я, пользуясь случаем, прямо-таки читал, как он прикидывал, стоит ли попробовать со мной договориться и не станет ли это уж слишком сильным ударом для его чести.

В итоге осторожность победила. Мне предложили не болтать лишнего и в случае чего не стесняться обращаться. Очень уклончиво, очень обтекаемо – даже отвечать не пришлось. Однако мое молчание и было принято за согласие.

– После таких людей начинаешь понимать, что те же Жданов и даже Молотов еще ничего, – заметила шиза, решившая развлечь меня разговором вместо замолчавшего аппаратчика.

– Я не такой.

– А я не шучу. Тебе кто больше нравится?

– Если честно, наверно, Молотов. Он серьезнее, предпочитает дела, а не красивые слова и обертку.

– И, тем не менее, это не помешало ему ради поддержки своих чуть не раздавить тебя.

– Меньшее зло, общее благо.

– Красивые слова. Сам же недавно говорил, что против такого.

– Сложно все, – я вздохнул. – Но одно уже не изменить. Для Молотова, для Москвы, для любого человека, который сейчас следит за постройкой реактора или заинтересуется ей в будущем, я – человек Жданова.

– Для всех, кроме него самого, – хихикнула напоследок шиза и замолчала.

Машина тем временем доехала до Смольного, меня завели в пустую комнату недалеко от кабинета Жданова и продержали там почти час. Учитывая хорошую мебель и даже чайник с кипятком, это место обычно и использовали для ожидающих приема гостей. Разве что ко мне совсем никто не заглядывал, а, когда наконец все тот же сопровождающий вернулся и повел меня дальше, то и в коридоре никого не оказалось.

– Стесняется? – задумалась шиза.

– Минимизирует подтвержденные контакты, – предложил я свою версию.

– Вот теперь все собрались, – озвучил правильный ответ Жданов, когда я зашел в его кабинет.

Реальность оказалась совсем не такой страшной, как можно было ожидать. Хозяин Ленинграда просто решил дождаться и встретиться сразу со всеми заинтересованными лицами. Странными в этой обстановке казались разве что несколько чемоданов в углу: словно кто-то вместо вокзала решил срочно вернуться сюда. Неужели Жданов? И из-за меня?

– Абрам Федорович, Кирилл Афанасьевич, Борис Константинович, – я поздоровался с остальными участниками нашей встречи, тоже выглядящими немного нервно.

Иоффе, Мерецков и зачем-то Саламбеков, начальник Октябрьской железной дороги, сидели вокруг длинного тяжелого стола. Мое же место было на таком же стуле, но чуть в стороне. Как будто младший на докладе. Вроде свой, но еще точно не один из них.

– Как вы знаете, в Ленинград недавно приезжал товарищ Молотов, – Жданов сразу же перешел к сути дела. – Виктор Игоревич, расскажите, о чем именно вы говорили с Вячеславом Михайловичем.

Я и рассказал. Четко, по фактам. Что делал я, что делал Молотов, кто и что говорил. Отдельно отметил его сопровождающих. Ничего лишнего, никаких выводов или оценок. Меня не просили, а значит и слушать их не будут. Только обозлятся.

– Значит, Гоглидзе спелся с Москвой, – сделал свой вывод Мерецков.

– Ему нужно балансировать между мной и Берией – это не новость, – Жданов поморщился. Мол, ничего страшного, ничего не случилось, но напряжение на лицо показывало, что подобная активность ему совсем не по нраву. И мысли, мелькающие на холеном лице с тонкими аристократическими усиками, были совсем не добрые.

Иоффе с Саламбековым предпочли промолчать, и это еще больше разозлило Жданова. Словно кто-то начал сомневаться в его силе и власти, и раздражение ожидаемо оказалось направлено на самого бесполезного члена компании. В смысле, на меня – вот и первая из ожидаемых проблем от участия во встречах не своего уровня. Сожрут и не заметят.

– Что думаете, студент Антонов? – маленькие черные глаза Жданова впились мне в переносицу.

Впрочем, не зря же я откладывал свои выводы. Вот теперь можно было их и озвучить.

– Странности, – ответил я, ловя взгляд первого секретаря Обкома. – Первая, наш гость из Наркомздрава и его начальник еще даже не получили свое место, а уже попробовали напасть на вас.

– Так уж и на меня?

– Формально на меня, для знающих людей – вы тоже в стороне, но для Москвы, которая не так уж и разбирается в кухне Ленинграда – это атака на вас. Крайне неудачная для них атака, хочу заметить.

– И чем же?

– Тем, что, если дело дойдет до разбора в Кремле, вы легко уйдете в сторону – раз. И, как я уже сказал – Митереву и Перваку на вас лезть не с руки, а значит при должном желании можно выйти и на настоящих заказчиков – два. Ваши враги открыли себя, не нанеся и не имея возможности нанести реальный вред, разве это плохо?

Мои слова, кажется, понравились Жданову, и его взгляд перестал выворачивать меня наизнанку.

– Товарищ Саламбеков, – повернулся он к начальнику железной дороги, – Кажется, Митерева поддерживает Лазарь Моисеевич. Вы что-то слышали об интересе товарища Кагановича к этому делу?

Теперь я понял, зачем тут Саламбеков. Жданов учел, что его начальник и Молотов часто действовали в одной связке, вот и сейчас решил проверить. Что характерно, в том, что ему ответят, хозяин Ленинграда не сомневался. Митерев со своей стороны подтвердил, что по ведомству Ворошилова к нам пока тоже интереса нет.

– Может, мы пойдем? – осторожный Иоффе постарался и сам уйти подальше от опасных тем, и меня прихватить. Я благодарно кивнул профессору, но Жданов еще не закончил.

– Товарищ Антонов, – повысил он меня из студентов. – Может, у вас есть еще что сказать?

– Только догадки, – я не стал лезть на рожон. – Уверен, вы своих врагов знаете. Как по партии, так и по другим наркоматам. Мне же, наверно, просто нужно будет довести прототип до конца, а там опять же вы сами и решите, что делать. Наказать неудачника или приблизить ценный ресурс.

– Ценный ресурс. Ох, уж эти ваши ученые словечки, – Жданов хмыкнул, но взгляд его оставался предельно серьезным. – То письмо Сталину – это ведь была не случайность?

Признаюсь, вот сейчас ему удалось застать меня врасплох. Опытный гад.

– Не случайность, – и врать было никак нельзя.

– Подставили меня?

– Подстелил соломки, чтобы запустить проект. Я ради него на все готов.

Четыре человека долго и внимательно смотрели на меня почти минуту и ничего не говорили.

– Ладно, Антонов, идите, – наконец, Жданов нарушил паузу. – Один идите, а мы еще поговорим. По-свойски. И имейте в виду, Антонов, что, если раньше ваше письмо еще могло затеряться в аппарате ЦК, если еще вчера его могли отложить в сторону, то сейчас… Он уже точно в курсе происшествия, он точно заинтересуется и точно прочитает. Будьте готовы к последствиям.

Я вышел из кабинета, и за мной с глухим стуком захлопнулась тяжелая деревянная дверь. Еще один шаг сделан, и назад уже ничего не вернуть.

***

Вечером 12 марта по всему Ленинграду начали расползаться слухи. В затихших после даже самых поздних пар коридорах ЛТИ и лабораториях ЛФТИ студенты собирались кучками и, суетливо оглядываясь по сторонам, громко шептались.

– Молотов на новую стройку приезжал…

– Говорят, вместе с НКВД хотел Антонова арестовать.

– Если бы хотел, то его бы потом не видели в Смольном.

– А я слышал, что они просто поговорили.

– Они ругались. У меня брат на разгрузке работал, четыре смены по полчаса.

– Что за смены такие смешные?

– Да не о том речь! Главное, он слышал, как Антонов с самим Молотовым ругался. Точно!

– А у меня там друг был, и он говорит, что ругался он с Перваком.

– Кто, вообще, такой этот Первак?

– А у меня сестра по губам читать умеет, и она самое главное успела заметить, – как всегда, в итоге нашелся самый информированный человек. – Она привозила те самые надувные защитные костюмы и совсем недалеко от Антонова стояла. Так вот сначала он действительно ругался, а потом подошел поближе к Молотову… И они уже нормально поговорили.

– Значит, продался москвичам! Теперь товарищ Жданов его уничтожит.

– От Жданова он довольный ушел, не в том дело.

– Точно! Так что твоя сестра разобрала по губам?

– Они про дату говорили. Про 28 марта.

– Дата сдачи прототипа?

– Да при чем тут он! Сестра уверена, что это настоящая дата рождения Антонова, 28 марта 1917 года, и его настоящий отец – это Сталин. Вот Молотов и вынужден был отступиться.

– Что ты несешь! Отца Антонова посадили.

– Это был куратор от НКВД. Ведь он же там и работал! Пришло время, его как будто посадили, а на самом деле перевели на новое место. Вы вот сестру или мать Антонова видели после якобы ареста? Нет, они тоже исчезли. Все один к одному.

Студенты еще долго обсуждали последний невероятный слух, находя ему чем дальше, тем больше и противоречий, и подтверждений. Впрочем, так было только интереснее. А вот среди девушек разговоры свернули немного в другую сторону.

– Он так мужественно смотрелся, – Таня после окончания работ отвела в сторону подруг, чтобы обсудить с ними очень важное решение. Затянутые в тугой хвостик белые волосы придавали ей в этот момент очень серьезный вид. Словно у боевой всклокоченной синички.

– Как обычно смотрелся, – вздохнула Ирка, как и каждый раз, стоило разговору зайти о личных качествах Антонова.

– Решилась? – Аня непонятно посмотрела на подругу.

– Да, завтра приглашу его на свидание, – Таня дерзко кивнула головой. – Вы же не против?

– Не против, – пискнула Ирка и отвела взгляд в сторону.

– Я сначала тоже об этом думала, но… – Аня скорчила умильную моську, как только она и умела.

– Что «но»?

– Антонов проблемный. Вроде бы и договорился с самим Молотовым, но нормальный человек с ним бы и спорить не стал. У тебя-то родня военные, вы в своих кругах вращаетесь, а вот моя семья… И отец, и дед могли бы и не пережить такое внимание. В общем, я предпочту не рисковать.

Ирка с удивлением посмотрела на подругу. Кто бы знал, что за Аниными детскими повадками прячется подобный холодный расчет. Впрочем, по ее подходу к работе можно было бы догадаться. Увы, долго думать о тайной жизни своей подруги не получалось. Взгляд нет-нет, но соскальзывал на счастливую улыбку Таньки. Храбрая она, Антонов такое любит… Вот только дело он любит еще больше: Ирка даже успокоилась немного, решив, что парень, возможно, еще и не согласится ни с кем гулять. А если его предупредить, то он даже подготовиться к этому отказу сможет.

На губах девушки тоже появилась улыбка, словно она на самом деле была рада за подругу.

***

Неожиданного гостя и его столкновение с обычным студентом обсуждали не только в институте, не только на стройке и даже не только в Большом доме, где хозяин кабинета на втором этаже от ярости громил о стену все, что попадалось под руку. В соседнем здании, где располагался дом предварительного заключения, в народе «Шпалерка», тоже любили сплетни. И, наверно, последним, кто узнал о случившемся, был заключенный из 172 камеры.

– Игорь Александрович Антонов, а вы знали, что в этой камере когда-то Ленин сидел? – молодой парень, только-только получивший перевод в УГБ НКВД любил иногда подойти к этой камере и поговорить.

Это, конечно, нарушало несколько внутренних постановлений, но… Служба в «Шпалерке» была не сахар, а Антонов-старший всегда был не против поболтать. Иногда и чем-то полезным делился: так, на прошлой неделе подсказал, как написать запрос на санаторий в самом Кисловодске, и вот буквально сегодня утром его утвердили. Кто бы знал, что подобные блага можно получить, просто грамотно оформив бумаги.

– Он, скорее всего, не один сидел, – настроение у Антонова сегодня было не очень. Сколько он уже тут? И если раньше бывшего зама Гоглидзе часто водили на допросы, то за последнюю неделю о нем словно забыли.

– Приказ по НКВД номер 32-эс, – гордо ответил парень. – Бывшие сотрудники содержатся только в одиночных камерах, чтобы не допустить возможной утечки информации.

– Знаю, – снова немногословно ответил Антонов. Курсанту ж захотелось его подбодрить, и сегодня у него на самом деле была для этого возможность.

– А вы знали, что сегодня в Ленинград приезжал Молотов?

– За день до съезда? Или у него большие проблемы, или кто-то у нас крупно обо… подставился, – моментально считал ситуацию Антонов.

– Он к вашему сыну приезжал.

– К Виктору? Он не уехал?.. Не важно, не может быть! Зачем?

– Ну, он начал какую-то стройку для Жданова, несколько заводов сейчас с его заказами зашиваются – вроде бы и студент, а вроде бы и большой человек, никто не знает точно, что думать. Вот Молотов к нему и заглядывал, у меня товарищ, с которым учились вместе, ездил с ним в охранении от УРКМ. Им сначала сказали, чтобы готовились проводить аресты, а в итоге уехали с пустыми руками.

Мужчина в камере с сомнением посмотрел на своего охранника. Так ли тот прост, как ему казалось все это время, или все эти разговоры были только, чтобы вывести на разговор? Хотя вряд ли… Уж слишком фантастическую историю ему тут рассказали, чтобы кто-то вроде Лагунова – а уж своего главного врага Антонов-старший прекрасно знал – стал тратить на такое время. Но неужели правда? Неужели его Виктор, смог всего этого добиться?

Это было невероятно, это было странно, это нужно было проверить. А еще нужно было начинать смотреть по сторонам: если сын на самом деле сумел выделиться, да так, что его такие люди заметили, то именно он превращается в его слабое место. И некоторые про это никогда не забудут. Или даже наоборот, вспомнят когда-то отложенные под сукно обещания.

***

Стою, задерживаю дыхание. На входе в Радиевый безбожно дымят и профессора, и студенты, а мне нужно перехватить Иоффе, чтобы один уж слишком ретивый дежурный пустил меня на мою же очистку урана. Нет, Романова, конечно, молодец, что смогла вбить в голову своим архаровцам понятие секретности и уровни допуска, но стоило бы и фотографии самых главных лиц тоже показать. Особенно новеньким. А то куда это годится? Я говорю, что я Антонов, а мне в ответ – не ври, малыш, кто бы тебя тут главным сделал… И никого знакомого рядом. Ну анекдот же!

– Виктор Игоревич, а чего вы на улице стоите? – рядом из сумрака, наконец-то, показалась знакомая фигура.

Аспирант Смирнов с его знаменитыми обгрызенными ногтями. Он обрадовался возможности помочь и провести меня по своему пропуску, но куда там. Только-только выпустившийся курсант был настолько горд собой и выученными правилами, что даже нужный пункт процитировал.

– Один пропуск – один человек, – гордо повторил он.

Пришлось снова отходить и ждать.

– Может быть, товарищу Романовой позвонить? – осторожно предложил Смирнов. – Пусть она разберется.

– Уже скоро Иоффе приедет, так быстрее, – отмахнулся я.

– А его он послушает? – заинтересовался Смирнов.

– Если не послушает, дам Ольге премию, – хмыкнул я.

– Но пропустим же все.

– Во-первых, без меня не начнут, а, во-вторых, пройдем через основной вход тогда. Мы – ученые, нас темные тропинки не испугают.

– Это точно, – Смирнов заулыбался, словно я зацепил что-то важное лично для него. Стало интересно.

– А ты зачем, вообще, в науку пошел? – спросил я.

– Ну… – парень смутился.

– Рассказывай, все свои же.

– Ну, мечта у меня. Хочу вернуться в свою деревню, и чтобы меня, ученого, могли назвать героем, чтобы мама гордилась.

Какая простая мечта, немного наивная, но почему-то пара мышц на скулах от этого сжалась и несколько секунд отказывалась слушаться. К счастью, в этот момент приехал Иоффе, и наваждение пропало.

– Иосиф Федорович, как все закончилось? – я поспешил к профессору, решив для начала убедиться, что в верхах ничего не изменилось.

– Все нормально, – глаза Иоффе тревожно блеснули. Совсем не в такт тому, что он говорил. – Жданов уже в Москве, теперь до конца съезда, считай, почти до конца отведенного тебе срока, стройку никто не тронет. Не до того будет. Почти…

– Что случилось? – прямо спросил я.

– Жданов напоследок сказал, что постарается выбить тебе выступление в Академии Наук. На 22 марта. А раз он сказал, значит, так и будет.

– Двадцать второе? Всего за неделю до пуска? Так-то я не против, но надо будет подвинуться с любыми поездками хотя бы на полмесяца. Лучше месяц, чтобы выступление на сказалось на запуске.

– Двадцать второе – это прежде всего день после завершения съезда, когда делегаты еще не разъехались, и твой доклад могут услышать и заметить очень важные люди. Поэтому твои сроки и твои дела тут точно будут на последнем месте.

Иоффе грустно вздохнул и замолчал, а у меня в голове закрутился целый хоровод мыслей. Что задумал Жданов, зачем ему мое выступление, причем до запуска, чем мне это грозит и, главное… Можно ли это отменить или хотя бы использовать и повернуть к своей пользе? Даже про уран на пару мгновений забыл.

Глава 3

Строю страшные рожи охраннику Романовой. Откуда только это ребячество лезет? Не новость же о поездке на конференцию так выбила из колеи? Хорошо, что прошли быстро, а то, кто знает, что бы еще я мог натворить.

– Виталий Григорьевич, здравствуйте, – Иоффе заметил спешащего нам навстречу сухонького мужчину в круглых очках. – Позвольте представить вам моего ученика, Виктора Антонова. Третий курс, но смог выбить личный проект у самого товарища Жданова. Талант, который не всем дан.

Мужчина протянул мне руку, я ответил, а Иоффе продолжил представление.

– А это мой хороший друг Виталий Григорьевич Хлопин. Последние пару лет товарищ Вернадский уделяет Радиевому не так много времени, так что наш первый заместитель скоро избавится от всех лишних приставок.

Я продолжил жать руку, совсем по-новому взглянув на этого человека. Хлопин – кто-то знает его просто как часть Советского атомного проекта, вот только это лишь вершина айсберга. Именно он выделил первый отечественный радий еще в 21-м году, он после войны будет отвечать за программу выделения уже плутония для бомбы… Впрочем, теперь ему в этой гонке придется посоревноваться лично с Курчатовым, который уже плотно засел за эту тему.

Неожиданно из-за спины Хлопина выглянул Жора. Разулыбался довольный произведенным эффектом и весело стукнул начальника Радиевого по плечу. Кажется, за то время, что Флеров занимался тут установкой вентиляции, они успели подружиться. То ли легкий характер моего соседа сказался, то ли Хлопин оценил наши наработки, то ли Жора что-то натворил. Впрочем, сейчас интереснее было отсутствие ревности за то, что мы вторглись на чужую территорию. Приятно и удобно, конечно, но почему?

– Как вам наши фильтры? – забросил я удочку.

– Эффективнее, компактнее, – Хлопин смотрел на меня с сомнением, до конца так и не решив, как же лучше общаться. Вроде бы и коллега, но в то же время еще даже не аспирант – непонятная зверушка.

– Не жалко было пускать нас в свои владения? Давать переделать под себя целую лабораторию? – продолжил я, заметив краем глаза, как Иоффе еле заметно улыбается. Да что я упускаю?

– И не так уж много вы переделали, – заметил Хлопин, и тут все наконец-то встало на свои места.

Они же тут точно так же выделяют радий, и первые этапы процесса у нас полностью совпадают. Тем временем мы дошли до зала с дробилками и мне на скорую руку устроили экскурсию.

– Щековая дробилка СМД-10А, – махнул рукой Хлопин, показывая огромную пасть, в которую уже скоро будет засыпаться руда. – На выходе будет фракция 3-5 сантиметров в диаметре, которая пойдет на следующий этап.

Он указал на валковую дробилку. Тоже внушительная мадама: два шипастых вала, которые закручиваются, затягивают между собой руду и крошат ее уже до одного сантиметра. И вот уже такую фракцию можно было пускать в шаровые мельницы. Огромные барабаны, где тысячи стальных шаров, перекатываясь, мололи руду уже чуть ли не в пыль.

– Какая фракция будет на выходе? – уточнил я.

– Ноль два миллиметра, – улыбнулся Хлопин, очень довольный своим оборудованием. – Дальше вибросито, и мы получаем однородную смесь готовую к выщелачиванию.

Да, здесь у нас с радиевцами расхождения не было. Только пара доработок – сущая мелочь. Мы поставили свои вытяжки над каждой активной зоной и добавили подачу воды на этапе дробления. Вроде бы и ничего особенного, но с каждой тонны в воздух поднимается 3 килограмма пыли. С водой будет не пыль, а грязь. Не очень красиво, но зато меньше нагрузка на системы защиты.

Зона химической обработки руды была уже в соседнем помещении, и по пути туда мы все сразу же услышали тяжелый басовитый гул.

– Вы что же, уже работаете? – удивился Иоффе.

– Остатки той же самой ферганской руды у нас были, – Хлопин поджал губы.

– А великий профессор тобой все-таки недоволен, – тут же проснулся шиза. – Решил показать, кто тут власть.

– Может, он все-таки просто не удержал научное любопытство.

– Ага, в штанах. Как будто спешка в таких делах будет чем-то лучше.

Шиза поняла, что я не стану спорить, и замолчала. Я же боролся с нехорошими предчувствиями. Почему-то считал, что в Радиевом-то точно проблем не будет. Иоффе дозаказал реагенты и оборудование, Флеров заодно с вытяжкой притащил их в наши лаборатории, и вот сегодня я должен был все проверить перед поступлением руды, но… Мы зашли во второй зал, и он уже работал, напоминая самый настоящий ад.

В центре стояли три утопленных в землю чана, где огромные вертикальные лопасти медленно мешали ядовито зеленый раствор. Из открытых горловин поднимался пар, затягиваемый в раструбы вентиляции, но это совершенно не мешало кислотному запаху стоять в воздухе. Их плюсов: работающие с варевом люди были в наших защитных костюмах, противогазах, а специальные часы на стене отсчитывали минуты и секунды до конца тридцатиминутной смены.

– Назад, – меня начало потряхивать от злости.

Иоффе понимающе покачал головой, Хлопин нахмурился, Жора растерялся, но вслед за всеми вышел обратно в коридор.

– Что такое, студент Антонов? – Хлопин насмешливо на меня посмотрел. – Боитесь отравиться? Так быстро ничего бы не случилось. Легкий кашель и раздражение слизистых начинается только через пять минут.

– Он просто ничего не знает, – шиза чуть ли не впервые в жизни решила не разозлить, а успокоить меня. – Сейчас все так работают, не только в Союзе, во всем мире. Когда узнает, будет вести себя по-другому.

– Когда узнает, для скольких людей будет уже слишком поздно? – я выругался про себя и все-таки смог взять себя в руки.

– Виталий Григорьевич, – я говорил негромко, без спешки. – Проявление внешних симптомов через какое-то время вовсе не говорит о том, что воздействия не было раньше.

– Мы замеряем излучение, – Хлопин насмешливо кивнул через стену, и с той стороны на самом деле стоял пост с ионизационной камерой, – 0,8 рентгена в день, это, конечно, в 4 раза выше допустимой дозы. Но и люди работают не целую смену. Еще и вентиляция, которая уводит пыль и испарения кислоты. Я послушал ваши доводы про альфа-излучение урановой пыли, о котором мне рассказывал товарищ Флеров, и согласен с ним. Но, признавая опасности, может, не стоит все же дуть на воду?

Я бы ответил, что в мое время норма была в двадцать раз меньше, пять тысячных рентгена в день – значение, когда воздействие на организм будет восстанавливаться, а не накапливаться. Но кто же мне поверит?

– Ноль восемь рентгена в день – это столько же радиации получит человек в шахте за год. Год и день!

– Аналогии – ложь.

– А что правда? Абстрактная цифра в 0,2 рентген, которую приняли в 1934 году, когда о свойствах радиации было известно в разы меньше, чем сейчас? Вспомните опыты Меллера на мушках – 500 рентген в сутки, и они умирали. Где на самом деле та граница, когда радиация выводится из нас или когда уже начинает накапливаться, чтобы однажды убить?

– У вас есть что-то конкретное? – подобрался Иоффе, вспомнив наш показ у Мерецкова.

– У нас своя медицинская станция, скоро будет уран, – поделился я. – Хочу продолжить опыты с проверкой влияния излучения на живые организмы.

– Я бы хотел узнать о полученных результатах, – Хлопин смерил меня взглядом и… перестал давить.

Не знаю, что точно на него повлияло: мои слова, будущие результаты или что-то свое, увиденное за десятки лет работы с радиацией. В любом случае, Хлопин перестал спорить, согласился надеть защиту, и дальше мы пошли уже в ней. В помещениях в противогазах просто все осматривали, потом, уже без них, разбирали возникающие вопросы.

***

Георгий Николаевич Флеров был очень воодушевлен, когда ему доверили установку вентиляции в лабораториях Радиевого института. Вернее, они с другими лаборантами не столько устанавливали, сколько добавляли… Новые фильтры с тканью Петрянова, новые воздухозаборники прямо над активными зонами и новые более мощные воздушные насосы. Сама работа, впрочем, уже стала чем-то привычным – в отличие от знакомства с людьми уровня профессора Хлопина. Он и при Вернадском-то выделялся, а сейчас стал и вовсе фигурой. Тем приятнее было, что они сошлись характерами и даже иногда обсуждали не только рабочие темы.

Наверно, поэтому на приемку урана Флеров отправил студентов, а сам предпочел лично довести до идеала лаборатории Радиевого. Хлопин это тоже оценил, предложил в случае чего перебираться к нему, а потом они и вовсе решили провести тестовое выделение урана. Благо запасы руды у Виталия Григорьевича были. Флеров сразу представил, как удивятся Антонов и Иоффе, когда они покажут не просто линию, а результат. И был он в этом предвкушении ровно до того момента, как застучали огромные дробилки.

Сразу проснулся страх: а все ли сразу рассказал Антонов, все ли он учел при составлении техзадания, и самое страшное во всей этой ситуации было то, что сам Флеров до конца не представлял причины использования тех или иных решений. В отличие от него Хлопин не сомневался. Они переработали породу, засыпали в чаны с кислотой, которая должна была пропитать руду и вымыть из нее нужный им оксид урана. Двенадцать часов варки – они немного не успели довести дело до следующего этапа, когда приехали Антонов и Иоффе. И, наверно, оно и к лучшему, потому что даже на уже отработанных операциях его сосед не удержался от скандала.

Студент против профессора, против замначальника целого института. Антонова совершенно не смущали ни возраст, ни опыт, ни даже то, что Виталий Григорьевич пошел ему навстречу, выделив столько людей и оборудования.

– Кислотность проверяете титрованием? – закончив осмотр, Антонов начал задавать новые вопросы.

– Тестовые полоски и титрование, верно.

– Раз в пять минут?

– Раз в пятнадцать.

– Для выделения урана бороться с сульфатами в породе не критично, а вот для радия… Если вы выделяете его так же, то почему бы не поставить электроды и к ним самописец? Получилось бы контролировать все в процессе реального времени.

Флеров бросил взгляд на Хлопина – тот был задумчив. Кажется, идея Антонова имела смысла.

– Я подумаю, что можно сделать, – кивнул наконец Виталий Григорьевич.

– На ваше усмотрение, – невежливо помахал рукой Антонов. – А вот что нужно будет сразу поправить, так это способ добавления серной кислоты. Вы ее льете в первый чан, а нужно в третий.

– А что-то изменится? – быстро спросил Флеров, решив принять на себя удар нового витка противостояния. – Разве она все равно не распределится?

– Распределится. Но и руда распределяется по чанам: в первом почти нетронутая, в третьем максимально готовая к реакции. Добавляя кислоту рядом с ней, мы в итоге можем уменьшить ее расход почти на тридцать процентов. А учитывая, что нам нужно переработать десятки тонн руды, то и затраты кислоты будут немалые.

– Один к одному, – задумчиво кивнул Хлопин, встряхнулся и уже немного по-другому посмотрел на Антонова. – Так, что дальше: тестовая партия провела в чанах уже 12 часов.

– Пи аш?

– Кислотность двойка.

– Тогда нам нужно осадить примеси. Оксиды железа и алюминия.

– Сульфаты мы убираем хлоридом бария, а вам нужно…

– Известь.

– Просто известь. Ну конечно, железо и алюминий выпадут в виде осадка.

– А остальное на фильтр-пресс.

Следующие полчаса оборудование и реагенты готовили ко второму этапу. И вот настал момент истины, раствор начали сливать на огромную конструкцию из чугунных пластин, сжатых винтом. Давление шесть атмосфер, грязно-зеленый поток оставлял на специальной ткани серо-коричные лепешки осадка и дальше стекал уже в виде почти прозрачной желтой жидкости. Тот же уран, но пока еще в жидком виде. Жору всегда вдохновляла эта магия.

– Показатели растут, – неожиданно замахал руками Сашка, студент, сидевший за ионизационной камерой.

– Авария? – в голосе Хлопова мелькнула тревога.

– Нет, – а вот Антонов был совершенно спокоен. – Прогнозируемый рост излучения от остатков породы. Они нам еще пригодятся, но сначала… Осаждение. Добавляем аммиачную воду, повышаем пи аш до восьмерки, и тогда уран начнет выпадать в виде осадка.

Он говорил так, словно не раз это видел. Вот только, пусть они и использовали в принципе знакомые каждому реакции, но вместе с ураном это происходило впервые. Все-таки уверенность Антонова иногда поражала. Жора слышал, как некоторые студенты даже спорили, когда же он наконец ошибется.

– Льем медленнее, – Антонов поморщился, глядя на студента с ведром. Да, он предпочитал более технологичные подходы, заменяя людей на механизмы где только можно. Вот только пока эта замена не появилась, именно человек оставался самой универсальной машиной, способной освоить и претворить в жизнь совершенно любой процесс.

– Кажется, получается, – Жора бросил взгляд на часы.

Прошла всего пара минут, но кислотная среда уже перешла в щелочную и начавший было светлеть раствор резко помутнел. А потом, словно первый снег, из потока начали выпадать ярко-желтые хлопья. Они кружились словно снежинки и медленно оседали на дно.

– Красиво, – улыбнулся Иоффе.

– Не забываем мешать! – Антонов не отвлекался и следил за процессом.

Через десять минут все было кончено: сверху прозрачный остаток, внизу толстый слой яркого почти оранжевого кека. Его быстро подняли вместе со специальным дном и, не теряя времени начали раскладывать на противни. Слой не больше трех сантиметров: чтобы и просушился побыстрее и потом в печи нормально пропекся. Четыре часа, и они получат оксид урана. Потом еще день на фторирование, день на восстановление, и на выходе должен выйти полноценный металлический уран, что Антонов планировал использовать в реакторе. Сложный процесс, долгий, но оно того точно будет стоить.

– Кстати, – его сосед повернулся к Хлопину и широко улыбнулся. – А вам лишний радий не нужен?

– Абрам Федорович намекал, что он может получится в процессе, но… – Хлопин покачал головой. – Несмотря на некоторые светлые идеи, вроде вентиляции или противотока, я не вижу в растворе и намека на возможность выделения радия.

– Не в растворе, – не смутился Антонов. – Я слышал, что вы искали способы вымыть его из породы, как у нас получилось с ураном, но… Что если зайти с другой стороны. Даже сейчас радий ведь никуда не делся, а остался в тех лепешках на ткани после первого этапа.

Лепешки. Жора постарался не хрюкнуть от смеха. А вот Хлопин был предельно серьезен.

– Не радий, сульфат радия, который тоже не растворим в кислотах.

– А если мы его спечем? Восемьсот градусов, обычная сода…

– Получится карбонат радия, – Хлопин растеряно почесал лоб. – А он по идее уже должен прекрасно раствориться в соляной кислоте. И ведь столько копались, а в этом направлении так и не подумали.

– Точно, – Антонов поднял указательный палец. – Ну а дальше все, как вы делали раньше. Очищение, кристаллизация, пара месяцев и пара грамм чистого радия из этой горы будет уже ваша.

Флеров только сейчас вспомнил, как именно выделяют радий на финальном этапе. Раствор, выпаривание, после которого получаются кристаллы, которые растворяются самую малость медленнее чем примеси. Один цикл, и раствор становится чуть чище. Для финального результата всего-то и надо, что повторить десять тысяч раз! А то и все пятнадцать – как повезет. Неудивительно, что радий дороже золота. С предложением же Антонова на входе получалась уже не просто руда, а концентрат, который потребует в разы меньше циклов. Действительно, пара месяцев и можно было управиться.

– А мы с ураном, выходит, еще и быстро справляемся, – заметил Жора вслух.

– Повезло, – согласился с усмешкой Хлопин.

– И мусор от него остается полезный, – добавил Антонов.

***

Слава 18-му съезду партии! И я готов совершенно искренне повторять это каждый день. Большие начальники уехали в Москву, и вся околонаучная возня словно замерла. Все следили за новостями, все ждали, что теперь изменится в стране, я же получил возможность просто нормально работать. Шли уже третьи сутки с приезда урана, разгрузка подходила к концу, доводились до ума работы по остальным направлениям, а я готовился к большому взрыву. Еще не тому самому, но по технологии сегодня точно должно бахнуть.

Именно с этой мыслью я с утра сел в кровати, уставился в окно и улыбнулся во все тридцать два зуба. Утренний перекус: сегодня на кухне не было Саныча, зато подарочная еда оказалась не месте. Ее больше не маскировали под остатки с вечеринки, просто оставляли тарелку, записку, но лично не подходили. Пока… Можно было бы сказать, время такое, вот только встречал я в тридцать девятом и других более, скажем так, агрессивных девушек. Быстро перекусив домашним творогом со сметаной и сахаром – было неожиданно вкусно – я спустился вниз и неожиданно обнаружил в вахтерской сразу двоих. И Саныча, и Петровича.

– Кроссворды решаете? – я перегнулся к старикам через стойку.

– «Правда» о 18 съезде пишет. Вот вышла статья с выступлением самого товарища Сталина, – Петрович важно почесал щетину на подбородке.

– И там что-то важное? – заинтересовался я.

– Рассказывает о наших успехах, – ответил Саныч, сначала спокойно, а потом словно отрезал. – А еще о том, что скоро возможна новая большая война. Вторая Империалистическая.

Глава 4

Стою, думаю и слушаю, как бьется сердце. Вроде бы и сам знаю, что скоро Вторая Мировая, и работаю каждый день, чтобы ее предотвратить. По крайней мере, в том виде, в каком она была у нас. А все равно, стоило услышать эти слова – скоро война – и спокойствия как не бывало. Мистика какая-то.

– Прямо о войне он все-таки не говорил, – Петрович продолжил их с Санычем спор.

– Ну как не говорил? А поджигатели войны про кого? А про то, что Англия и Франция пытаются направить Германию против СССР? Про Мюнхенский сговор, в конце концов. Все сказано четко и прямо.

– Вот как? А дальше ты читал? Вот же он продолжает: СССР не будет таскать каштаны из огня за другие страны! То есть, мы не станем как в Империалистическую защищать Париж или Лондон, бросаясь вперед по первому зову.

Я даже удивился. Не думал, что дискуссия о будущей войне велась настолько открыто. Выглядело удивительно и непривычно: с одной стороны, решения все равно принимаются в столице конкретными людьми, но в то же время, они не стесняются объяснить каждый свой шаг, не боятся опереться на поддержку народа… Слушая краем уха продолжение спора, я подхватил газету и быстро пробежался по другим речам. Так Молотов уже успел выступить, открыв съезд и пройдясь по успехам тяжелой промышленности. Вознесенский – не поэт, а председатель комиссии по Госплану – вещал, собственно, о важности государственного планирования. Наркомы, что характерно, на это планирование ругались и просили просто дать им людей и станки. Как знакомо.

– Кстати, ты там про анекдот не забыл или признаешь проигрыш? – Петрович вспомнил про нашу традицию.

– Как же, – я усмехнулся, посмотрел на Саныча и выбрал анекдот, который мог бы зацепить обоих стариков. – Отправили Чапаева в Африку для культурной помощи, прошел год, присылают комиссию проверить успехи. Едут они вдоль Лимпопо, а навстречу Василий Иванович на коне. Бурка нараспашку, глаза сияют, волосы развеваются, а за ним на буксире по реке негр на водных лыжах летит. Красота. Едут дальше, а тут Петька – на тракторе, а в упряжке толпа аборигенов. Комиссия в шоке, спрашивают, как же так, разве это культурная помощь, вон даже Чапаев местного жителя катает. А Петька отвечает: он его не катает, он просто крокодила на живца ловит.

Петрович покраснел, Саныч тоже нахмурился.

– Перегнул палку, – заметила шиза. – В Союзе сейчас не принято смеяться над другими. Над собой, над буржуями – да, а вот над другими расами…

– Пф… – неожиданно Саныч не удержал и хмыкнул еле сдержанным смешком.

– Ну нельзя же так, – Петрович посмотрел на него, на меня и только рукой махнул. – Неужели вы не видели фильм «Цирк»? Не слышали колыбельную Джимми?

– Красивый момент, – согласился Саныч.

– Так что, студент, ты над некоторыми вещами лучше не шути. Буржуазное сознание начинается ведь не сразу с угнетения кого-то: сначала вроде и шутишь, а потом на самом деле начинаешь считать себя лучше других…

– Хотя африканцы эти порой раздражают, – вздохнул Саныч, – Но этот старик прав. Начинаешь с малого, а потом как итальянцы или англичане в Африке уже думаешь, что мораль и этика они только для своих. А круг своих все меньше и меньше, пока не останешься в нем только ты один.

Два старика внимательно посмотрели на меня, и я в очередной раз порадовался, что начал эту игру с анекдотами. И дело тут даже не в сближении с полезными людьми или их советах, а в том, что получалось без большого риска настроиться на то, что сейчас считается нормальным. Согласен я или нет – дело десятое, но следовать некоторым правилам придется хотя бы только ради дела.

– Или тебе на самом деле понравилась их мораль про возлюби ближнего своего? – снова проснулась шиза. – А что? Почти библейская история. И в какой стране?

Отвечать я не стал. Пообещал старикам держать себя в руках и выбежал на улицу. Ленинград порадовал своей фирменной погодой: снег еще не до конца сошел, а небо уже расщедрилось на дождик. Пришлось вернуться и попросить на денек зонтик – вот что надо было брать из старой квартиры. К счастью, Петрович не отказал, и я стал обладателем шикарной трости-зонта с классическим строгим куполом. Дождь забарабанил по ткани, я добежал до трамвая и следующие двадцать минут стоял у окна, рисуя на запотевшем стекле одну подзабытую формулу. Начало помнил, а вот дальше… Нужно было или озарение, или пара часов вечером с бумагой и ручкой, чтобы попробовать восстановить своими силами.

Минусы попаданца в относительно современную эпоху: одного понимания часто оказывается недостаточно: приходится пахать мозгами, выгребать детали… И, увы, в некоторых вопросах просто не на кого опереться, кроме как на себя самого.

***

Ольга Романова сегодня задержалась в общежитии по двум причинам. Первая, нужно было дочитать вчерашние отчеты службы охраны. Было там несколько любопытных. Так один курсант не пустил в лабораторию Антонова, а еще рядом с шахтой начали мелькать посторонние люди. Близко не подходили, но вопросы задавали.

– Интересно, – задумалась вслух девушка. – А хоть кто-то обратил бы на них внимание, если бы не отдельный приказ, добавленный в правила лично Антоновым?

Как он сказал: любые вопросы на любую тему в зоне охраны – это повод для включения в отчет. Неважно, насколько они случайны или не связаны с делом. Не имеет значения, свои их задают или чужие. Появился лишний интерес, значит, фиксируем, желательно дословно и со словесным портретом. Тогда Ольге показалось, что это лишнее… Зато сейчас она видела совпадения в описании внешности этих любопытствующих, а значит, о случайности в их появлении не могло быть и речи. Оставался вопрос, кто.

Снаружи хлопнула входная дверь – значит, Никита Семенович тоже ушел и в их коридоре не осталось никого лишнего. Девушка тут же встала на ноги. Защита проекта Антонова – это одна задача, но у нее была и вторая – разобраться в тайнах парня. И это была та самая причина, по которой она задержалась. Девушка плавно вышла в коридор и проскользнула в соседнюю комнату. Сколько раз она уже сюда заходила? Будто они не чекист и подозреваемый, а муж и жена… Девушка поморщилась и подняла одеяло.

Проверить под постельным бельем, под матрасом, в книгах, которые Антонов разложил на подоконнике. Обычно студент не оставлял ей зацепок, но однажды любой может ошибиться, и она должна быть готова воспользоваться этой возможностью. Из-под подушки выскользнул обрывок бумаги – Ольга быстро нагнулась, поймав его на лету. Прочитала…

– Не забудь застелить кровать.

Она словно вживую представила издевательские нотки в знакомом голосе. Чертов Антонов! Пришлось потратить почти минуту, чтобы взять себя в руки, но девушка не остановилась. Шутки шутками, но, как показал пример с задающими вопросы чужаками, сбор и фиксация информации не бывают лишними. Поэтому она старательно переписала все книги и журналы, что притащил домой Антонов, а потом… Даже не подумала трогать скомканное постельное белье. Раз он все знает, так пусть платит за шутки.

Девушка вышла из комнаты, тихо прикрыла за собой дверь, а потом задумалась. Во вчерашнем отчете было упоминание, что Антонов у Хлопина удивил всех новым способом получения радия. Вчера она видела у него на окне книги по этой теме, но вот позавчера или сегодня их уже не было. Неужели он за день сделал то, над чем институт бился несколько лет? Причем не как большое открытие, а просто чтобы наладить отношения…

В чем-то это было в духе Антонова. Он умел достать туз из рукава, но в то же время Ольга видела, что эти козыри появляются там не сами по себе. Он пахал ради этого днями и ночами, и девушка не могла его за это не уважать.

– Но если подставишься, красавчик, я тебя все равно не пожалею, – пообещала она сама себе и тоже поспешила на работу.

***

Сколько я сплю в день? Иногда кажется, что проще вообще не ложиться, но я заставляю себя закрывать глаза хотя бы часика на четыре. Времени мало, чем дальше, тем больше приходится работать мозгами, чтобы ничего не упустить, но и здоровье забрасывать нельзя. Если сломаюсь, все может полететь в тартарары.

Я доехал до Радиевого к восьми утра, немного опередив другое начальство. А вот лаборанты и охрана уже были на месте. Первые проверяли СИЗы для себя и для профессорского состава, а вторые внимательно изучали изменения для внутреннего устава. Кажется, Романова не поскупилась и еще вчера вечером отдельным пунктом прописала туда мой словесный портрет.

– Так, нос картошкой, щечки красные, смазливые, волосы вьющиеся девчачьи, зачесаны на бок… – молодой курсант, с трудом сдерживая смех, зачитал мне описание. – Если что, это не я придумал.

– Читал ты с удовольствием, – вздохнул я. Детские игры.

Покачав головой и постаравшись выкинуть хотя бы на время мысли о мести, я поспешил в третью лабораторию, где подходил к концу третий шестичасовой цикл фторирования. Стальной барабан, обшитый асбестом, крутился внутри печи, заканчивая превращение оксида урана в тетрафторид. Если кто-то когда-то видел радиоактивные зеленые кристаллы, то, собственно, именно их мы сейчас и получали. Излучение в лаборатории снова подросло и, если бы не передвижные защитные экраны, которые мы сделали для станции, то людей внутри пришлось бы менять чуть ли не каждые пять минут. А так… Довели до конца, выгрузили кристаллы и сразу закинули их в новые печи, пока не началась совершенно не нужная нам реакция с воздухом.

– Прошу прощения, немного опоздал, – Хлопин спустился из своего кабинета во вчерашней рубашке и с огромными синяками под глазами.

– Все еще пересчитываете формулы под радий? – уточнил я.

– Ваша теория звучит красиво, но хотелось убедиться, что мы ничего не упускаем, – потер тот лоб. – А что у вас сейчас за этап?

– Секунду, – попросил я. – Непрореагировавший оксид урана не выкидываем! Сохраняем и снова пустим в обжиг со следующей партией!

Вот же некоторые – им бы лишь что-нибудь на свалку. До этого маточное молоко, в смысле остатки раствора с ураном, хотели слить, хотя его опять же можно было пустить в дело второй раз. Теперь оксид урана. С одной стороны, экономия-то не прям чтобы большая: на нашей партии, дай бог, лишние двести грамм получим. С другой, на всех 80 тоннах это будет уже под три килограмма, а три килограмма урана – это уже вещь! Лишними точно не будут.

Тут я вспомнил про Хлопина, про то, что в СССР, да и в мире, еще никто не занимался кальциетермическим восстановлением и принялся рассказывать.

– Для этого этапа мы сделали специальные герметичные сосуды. Реакция будет страшная, поэтому крепления крышек поставили на болты, чтобы намертво!

– Внутрь идет ваш тетрафторид урана и гранулы кальция, – присмотрелся Хлопин, потом задумался. – Вы их нагреете и… На восьмистах градусах, по идее, начнется самоподдерживающаяся реакция самовоспламенения?

– Точно, температура разом поднимется до тысячи шестисот и… Лучше это один раз увидеть.

Похожие на бочонки сосуды тем временем задвинули в муфельную печь и начали нагрев. Двадцать минут, пока температура плавно ползла вверх, ничего не происходило, Хлопин даже успел отвлечься на какие-то свои мысли, но потом я предложил ему надеть защитный костюм и подойти поближе. До финального этапа осталось всего ничего, и мы встали за защитным экраном и специальным темным стеклом, чтобы и не набрать лишнего излучения, и ничего не пропустить. Еще минус пять минут. И еще.

Хлопин уже было повернулся ко мне, чтобы изобразить какой-то вопрос, когда реакция все-таки добралась до своего финала. Вспышка! Даже с учетом того, что мы не смотрели прямо, даже через темное стекло она меня чуть не ослепила. Значит, сработало! Температура внутри бочонка за мгновение взлетела до полутора тысяч градусов, сталь сменила цвет на кроваво-красный, и, казалось, в воздухе появилось еле слышное потрескивание. Тут эта штука еще и затряслась, как бы намекая, что внутри не только температура, но еще и давление запредельное. Невольно мелькнула мысль, что же будет, если болты не выдержат, но… Не сегодня.

Прошло десять минут, бочонок успокоился, и лаборант, заметив мою отмашку, вытащил его из печки, зацепив крепления кран-балки специальными двухметровыми щипцами. Охлаждение в аргоне, чтобы горячий уран не начал новую реакцию, и следующий волнительный момент: снять крышку, разгрести белый похожий на мрамор шлак и вытащить спекшуюся серебристую массу. Металлический уран! Смотрел бы на него и не выпускал. Увы, нельзя! Как можно быстрее, пока он не начал покрываться радужной пленкой из-за контакта с воздухом, уран отправили в вакуумную печь. Последний этап.

Мы с Хлопиным уже в который раз вышли из лаборатории, сняли защиту, отдав ее на очистку, и вот тут Виталий Григорьевич наконец-то позволил себе поделиться впечатлениями.

– Этот взрыв, эта вспышка… Красивая реакция! Не знаю, честно, получится у вас дальше или нет, но хотя бы только она одна стоит того, чтобы все это устроить. Жалко, что Абрам Федорович сегодня не смог.

– Кстати, а что с ним? – я тоже обратил внимание на отсутствие Иоффе.

– Жена приболела, а он в такие моменты… Хоть и жить не может без работы, но семью всегда и везде ставит на первое место.

– Достойное качество, – кивнул я, хотя в душе считал совершенно по-другому.

– Конечно, – согласилась шиза. – Семья – это для тех, кто живет. А у тебя миссия…

Я бы с ней поспорил, но тут Хлопин продолжил интересоваться деталями процесса. Все-таки, если предложенные мной технические решения и использовались раньше, то не все сразу и не в таком виде.

– А вот эта плавка в вакууме под конец? Только не говорите, что она для красоты, чтобы сделать слитки.

– Не скажу, – я посмотрел на Хлопина, угадает или нет. И ясное дело:

– От газов избавляетесь, – угадал он. – Видел, как так убирают остаточные пузырьки азота, водорода и кислорода при изготовлении стали для подшипников. Тоже красиво: выходят, словно газики из ситро. Вот только не думал, что и нам с тяжелыми металлами это тоже пригодится.

– Мы из автомобильной промышленности не только этот прием взяли. Как запечем слитки, так по их же заветам еще и никелем сверху покроем, – добавил я.

– Точно, чтобы удобнее хранить было, и кислород не добрался. Вечно с ним проблемы, – Хлопин, довольный шуткой, хлопнул меня по плечу, потом посмотрел на часы и предложил вместе пообедать.

Действительно за всеми этими реакциями прошла уже половина дня, подкрепиться будет совсем не лишним. А там и последняя плавка тоже подойдет к концу и я, чтобы окончательно успокоиться, проверю чистоту урана, что у нас получился. Первый металлический уран в Ленинграде, в СССР, в мире… Даже не знаю, сможет ли хоть кто-то сегодня почувствовать себя счастливее меня.

***

Где-то в Москве двое мужчин наконец-то смогли вырваться из череды бесконечных встреч и обсудить свою неудачу в Ленинграде.

– Жданов на коне, – заметил первый, изобразив гримасу на своем одутловатом лице. – Теперь уже нет сомнений, что после съезда на Пленуме ЦК его примут в Политбюро.

– Одно дело, когда принимают просто за заслуги, – поморщился второй, добавляя к словам характерный южный акцент. – Наш же Андрей Александрович послезавтра будет докладывать о новом уставе партии. А значит и отвечать за него в дальнейшем.

– Что там будет, уже известно?

– Испытательный срок сокращают до года, и он больше не будет зависеть от социального статуса кандидата.

– Понятно, значит, хотят нарастить партию после потерь за последние два года. И все новые члены придут под руку именно Жданова. Да, умеет он устроиться.

– Его Ленинградский проект все еще может подложить ему свинью.

– А есть повод это подозревать? Даже Молотов не смог им ничего сделать, а Жданов настолько верит в своего протеже, что и вовсе собрался притащить его в Москву для выступления в Академии Наук.

– В том-то и дело, что это пыль в глаза. Очень по-ждановски. Я говорил с Молотовым, вернее, он подошел ко мне, чтобы высказать недовольство нашей интригой.

– Как только догадался. Обычно он не обращает внимания на подобные мелочи.

– Именно! Я тоже заинтересовался, и оказалось, что этот Антонов рассказал ему о своем конфликте со Ждановым. Тогда-то Каменная Задница и понял, что к чему.

– То есть, Жданов совсем не уверен в результате, и вызов в Москву – это не награда, а, скорее, способ избавиться от ненужного союзника. Если наши академики сожрут студента, то и сорванный проект в итоге окажется их виной, а не его. Хитро-хитро, но разве тут уже мы не сможем помочь?

– Если там совсем чушь будет, Комаров нас слушать не станет.

– Судя по тому, как этот Антонов вдохновил даже Молотова, там не совсем чушь. Поговорим, попросим дать шанс перспективному юноше, а там… Тот же Жданов тоже прямо его завалить не сможет, так что, может, и отобьется.

– И тогда 28 марта можно будет заглянуть к ним в Ленинград и проследить, чтобы Андрей Александрович оценил результаты своего протеже исключительно верно.

Мужчины переглянулись и разошлись. Во время съезда свободного времени было мало, и даже для этого разговора им пришлось поработать со своим расписанием. Но оно того стоило! Жданов стоял костью поперек горла уж слишком у многих людей, при этом из-за покровительства Сталина сделать с ним что-то было крайне сложно. Только ждать ошибки подобной этой со студенческим реактором и готовиться вытащить наружу все связанное с ней грязное белье.

Благо, возможностей у НКВД и Управления кадров ЦК было более чем достаточно.

Глава 5

14 марта – это экватор, день, когда вышла половина из отпущенного мне срока, и его я планировал провести на самом важном объекте с большой буквы «С». В смысле, на стройке. Словно почувствовав торжественность момента, товарищ Романова решила не задерживаться, как обычно, чтобы покопаться в моих вещах, а даже составила мне компанию. Молча прогулялась до трамвая, а на выходе так и вовсе подхватила под ручку.

– Все нормально? – я внимательно посмотрел на девушку. – Понимаю, конечно, весна, но ты же не кошка.

– Ахр, – чуть не зарычала она, но искусственная улыбка с лица никуда не делась. И руку она тоже не вытащила.

Что ж, если она предпочитает молчать – я сам огляделся и сразу же нашел причину. Чуть в стороне от входа на территорию стройки стоял Илья Николаевич Лазутин, 2-й секретарь городского комсомола и по совместительству парень Романовой. Или жених? Не знаю, насколько перспективным она его считает.

– Если эти игры с ревностью приведут к проблемам, накажу, – пообещал я девушке и замедлил шаг, давая ей время принять решение.

– Не приведут, я прослежу, – пообещала та и еще крепче уцепилась за меня.

– Илья Николаевич, вы по личному делу или от комсомола? – поприветствовал я Лазутина.

– Да вот, – парень даже не поднял на меня взгляд, продолжая буравить руку Романовой, – поступил сигнал, что у вас тут нет ни партийной, ни комсомольской ячейки на стройке. Не порядок.

– Хотите лично организовать? – удивился я.

– Стройка временная, все состоят в своих ячейках на учебе или на заводе, – Романова ответила немного жестче.

Кажется, это уже не игра, а месть. Я посмотрел на девушку: та точно справится? Однако Лазутин уже сдал назад.

– Раз вы так говорите, то не будем спорить. По крайней мере, пока Андрей Александрович в Москве.

А вот и причина покладистости. Устроить разборки, которые доставят Жданову неприятности на съезде – да за такое с кого угодно голову снимут. А Романова снова удивила.

– Раз вы все равно приехали, может быть, я вам экскурсию устрою? – предложила она.

– Я не против составить компанию, – подыграл я.

– Да… – Лазутин сначала растерялся, но быстро взял себя в руки. – Мне было бы интересно.

И к проходной мы подошли уже втроем. Пару недель назад вместо нее была просто дырка в заборе, сейчас же ее сменил барак. Не верх изящества, зато быстро, а еще сюда поместились раздевалки, душевые для рабочих и сразу же прачечная для формы. Лазутин хотел было спокойно пройти дальше, но правила у нас общие для всех. Получили свои комбинезоны и респираторы, потом записались в журнал. Фамилия, имя, код допуска. У Лазутина – г, в смысле гость, а не то, что некоторые могли бы подумать, у Романовой – ноль один, у меня – два нуля.

– А зачем эти буквы и цифры? – поинтересовался комсомолец и тут же вздрогнул, когда к нему подошли с резко пискнувшим прибором. – И что это за штука?

– Коды для отчетности, чтобы в случае чего мы знали, кто кого привел и куда пустил. А прибор… Счетчик на основе лампы Гейгера-Мюллера: стеклянная колба, там газ, внутрь могут попасть только заряженные частицы, а лампа их фиксирует в виде электрического разряда.

– И зачем это?

– Объект опасен. Мы, конечно, следим, чтобы ничего не случилось, но возможны… Накладки, аварии, злой умысел – благодаря этому прибору мы узнаем, что человек приходит на работу здоровым, а при такой же проверке на выходе всегда сможем понять, если он словил что-то лишнее.

– А дальше по журналам, – подхватила Романова, – поймем, где он был, и сможем вычислить утечку еще на ранней стадии.

Кажется, Лазутин ничего не понял, хотя мы и старались не борщить с терминами. Гораздо больше его внимание привлекла не организация процесса, а внутренний двор. Раньше просто отсыпанные дорожки были залиты бетоном, лишнюю землю из туннеля использовали, чтобы выровнять все на поверхности, и теперь вместо грязи стройки у нас были медленно покрывающиеся зеленью лужайки. Не английский газон, конечно, но глаз радовало.

На этом фоне даже быстро сколоченный медицинский блок, еще не запущенная подстанция, блок компрессоров и ангары для техники смотрелись аккуратно. Немного выбивалась из общего ряда огромная труба, поднявшаяся уже метров на десять от земли и теперь еле слышно гудевшая под потоками резкого балтийского ветра.

– А у вас тут уютно, – Лазутин закрутил головой по сторонам, а потом задержал взгляд на табличке «Школа». – А это для чего? Чтобы учить детей или даже взрослых, вы же знаете, нужно разрешение от Наркомата просвещения.

– Здесь не обычная программа, только тренировки для объекта, – Романова подвела Лазутина к окну и показала класс, где смутно знакомый рабочий рассказывал о действиях при срабатывании тревоги в зоне реактора. – Сначала сдают теорию тут, а потом по группам раз в день отработка прямо на месте.

– Пока не запустили красную зону и есть такая возможность, стараемся провести через нее как можно больше людей, – добавил я.

Лазутин, кажется, впечатлился увиденным, мне же долетевший через форточку ответ показался довольно формальным. Да и тренировки, что я видел, люди не воспринимали до конца всерьез. Нет, пользу они принесут и в таком виде, но до идеала, увы, было далеко.

– Если дойдет до аварии, сколько из них устроят панику и схлопочут дозу, которой можно было бы избежать, – шиза изобразила поцокивание языком.

– И что с ними сделать? Если они не верят?

– Правильно! Если не верят, то пусть и дохнут. Не жалко, – моментально согласилась шиза.

– Или… – следующая мысль родилась просто из духа противоречия. Глупо, но без него раньше я ничего такого придумать так и не смог.

– Что или?

– Важнейшее из искусств – это кино, – гордо ответил я. – Снимем короткий ролик на тему безопасности. Достанем пленку, построим кинозал, заменим скучные лекции постановочными авариями. Люди тут подобным не избалованы, могут и проникнуться.

Тем временем наша троица добралась до проходной в желтую зону. Здесь был еще один журнал и замеры. Потом мы прошли мимо секции складов, которые, кажется, проще было бы разместить на поверхности, вот только это только казалось. Да, под землей приходилось копать, заниматься отведением воды, но зато здесь же было проще подключить все эти помещения к единой системе вентиляции. И охраны.

Склад бериллиевых блоков, графита, алюминиевых ТВЭЛов – мы еще не собрали полный комплект ни по одному направлению, но процесс шел. С другой стороны коридора расположились хранилище реагентов и небольшая лаборатория. Там мы проверяли каждую партию поступивших к нам материалов. Ультразвук на внутренние повреждения, проводимость на чистоту материала, куркумин на примеси бора. Не так чтобы это было лучше того, что делали на заводе, но защита от дурака никогда не бывает лишней. Так, одну партию графита, который просто отсырел в дороге, мы уже вернули.

– А что дальше? – Лазутин в отличие от меня совершенно не оценил проделанной тут работы.

– Дальше, собственно, сам объект, – я задумался. С одной стороны, каждый лишний человек в зоне будущего реактора – это лишние глаза и уши, с другой, пока смотреть тут еще особо не на что, да и обычных рабочих, так или иначе, приходится сюда пускать.

– Разрешим Илье Николаевичу посмотреть? – Романова изобразила пару взмахов ресницами. – Все-таки 2-й секретарь комсомола, не случайный человек.

Вот подлиза: Лазутин от лести прямо-таки поплыл.

– Идем, – махнул я рукой.

Перед красной зоной была еще одна раздевалка с душевыми, там же вместо респираторов нам выдали полноценные противогазы. Пока это было еще не обязательно, но некоторые правила проще вбить в голову сразу, чем потом переучивать. Переоделись, зашли, сердце забилось чуть быстрее. Сам реактор еще не высокий, где-то по колено подошедшему вплотную человеку, но сколько тут уже сделано! Бетонное основание, через которое проведены воздуховоды системы охлаждения, нижний слой бериллиевых пластин, три слоя графитовых блоков, среди которых выделяются серые штыри направляющих. Алюминиевые трубки чуть большего диаметра, чем ТВЭЛы, вместо которых после завершения сборки мы их и поставим.

– Ты ведь думаешь о том же, о чем и я? – встрепенулась шиза.

– Сделать каналы для ТВЭЛов, – я мысленно прикинул их влияние на запасы по мощности для реакции. – По идее с бериллием все равно должно хватить, но процентов двадцать на выходе точно потеряю.

– Зато с каналами будет проще ставить ТВЭЛы, стержни, менять их, в конце концов, отработать технологию под герметичность для уже водяного охлаждения.

– Но двадцать процентов, – я задумался. – Впрочем, тут выбор по большому счету стоит между тем, ради чего мы строим реактор. Если ради электричества, то лишние киловатты будут во главе угла, а если ради плутония, когда ТВЭЛы придется регулярно менять, чтобы плутоний не скакнул с нужного 239-го до вредного 240-го…

– Вот ты и сам ответил на этот вопрос, – шиза удовлетворенно замолчала, а я сделал мысленную пометку о новом изменении в конструкции.

Впрочем, не в первый раз. В самом начале я успел забыть добавить нижний отражающий слой, потом заложил коллектор для прошедшего через реактор воздуха сверху, не подумав, как это будет стыковаться с управляющими стержнями… Сейчас-то мы уже готовились заменить его на кольцевой. Залили фундамент, привезли опоры – воздух войдет в активную зону, пройдет внутри каналов вдоль ТВЭЛов, а наверху уйдет в стороны в тот самый коллектор, через который уже можно будет направить его как сразу в трубу, так и в парогенератор для турбины. Система простая как два пальца, а главное, она освобождает место наверху для аварийных стержней из бор-кадмия, которые уже, кстати, тоже готовы.

А вот механизм для них еще нет. Опоры для кран-балки еще в процессе, механизмы с лифтового завода «Подъемник» должны приехать на днях, в крайнем случае обещал поделиться Кировский, вот только насколько точным будет позиционирование этой системы… Есть вопросы. Вернее, я почти уверен, что горизонтальные маневры с точностью до миллиметра система не потянет, а значит, загрузка только вручную – при опущенных стержнях в холодном режиме доза будет не сильно выше естественного фона.

– А доставать как? – подкинула задачку шиза. – Потом-то все изменится.

– Труба-направляющая, она позволит сгладить горизонтальную неточность, через нее опускаем автоматический захват…

– Такие есть?

– Есть, на химических заводах лет десять точно используют.

– То есть, руками останется снять только воздуховод. Уже гораздо меньше радиации, чем при прямой работе с ТВЭЛами.

Я сделал еще одну мысленную заметку. Если успеем с этим механизмом, то загрузку ТВЭЛов для тренировки будущей замены сразу через него и сделаем. Не успеем, будем стараться собрать к моменту, когда придет время глушить реактор. Пришел, посмотрел, придумал новые задачи. Что интересно, если каждый день сидеть на одном месте, то взгляд замыливается, а вот наездами – новые идеи так и прут.

– Как-то у вас тут простенько, – Лазутин поделился своими впечатлениями, стоило нам оказаться снаружи и освободиться от защитной одежды. – Нет, все эти ритуалы и переодевания серьезно смотрятся, но сам объект – просто стопка из кирпичей трех видов, да трубок.

Прозвучало издевательски обидно, но что взять с человека, который не разбирается в вопросе. Для такого и полет в космос будет: а что такого, просто запустили ракету повыше. А сколько за каждым из тех кирпичиков, что он видел, стоит расчетов и работы, это уже так, мелочи. Захотелось ответить, но я сдержался… Эта стопка еще заработает, и тогда все всё увидят своими глазами. А еще не люблю делать чужую работу: все-таки Лазутин – это человек Романовой, ей с ним и разбираться. Но потом девушке все же придется ответить на несколько не самых приятных для нее вопросов.

Итак, вечером ответы, а сейчас… Не думал, что придется идти на подобные жертвы, но сегодня днем у меня свидание. Девушки, репутация – и даже шанса отказаться у меня не было.

***

У Ольги мурашки по спине пробежали от взгляда, которым ее наградил Антонов. Неблагодарная скотина он все-таки. А она, между прочим, его все утро сопровождала, чтобы прикрыть от возможных эксцессов. Посторонних людей рядом с объектом и общежитием стало еще больше, их бандитские наклонности не вызывали сомнений, а Гоглидзе категорически отказался давать разрешения на аресты или активные встречные действия.

Еще и Лазутин. Из-за перегруза на работе девушка перестала уделять ему время, и если сначала комсомолец радовался свободе и даже устроил несколько шумных пьянок с друзьями, то потом на смену энтузиазму пришла ревность. Можно было объясниться, но Ольга прекрасно знала такой тип людей: если они что-то вбили себе в голову, то словами тут не поможешь. Только клин клином. Поэтому девушка решила бить сразу по двум целям. Дала повод для ревности, показала объект, а, когда они остались вдвоем, дождалась того самого вопроса.

– У тебя что-то есть с этим… Сынком предателя?

– Детей предателя товарищ Жданов не привечает.

– Ты понимаешь, о чем я, – Лазутин не сдался, его глаза налились кровью, и вот теперь можно было позволить ему победить.

– Да нет ничего между нами, – зачастила Ольга. – Антонов может и думает чего, но кого это волнует. Ты правильно сказал, он сумел взлететь на пару дней, но с таким отцом ему никогда не подняться на по-настоящему серьезный уровень.

Лазутин довольно хмыкнул, и Ольга нанесла удар по второй цели.

– Кстати, среди комсомольцев города нет желающих у нас поработать? – она задала вопрос как бы между делом, но на самом деле это была серьезная проблема, которую девушка уже не знала, как решать.

Добровольцы были, их было даже много для подобного случайного дела, как у них, но… Антонов настаивал на круглосуточной работе в три смены, а для этого людей требовалось еще больше. Причем людей, готовых учиться, работать, приходить, как днем, так и ночью. Это накладывало серьезные ограничения, которые мог с запасом решить ленинградский комсомол. Ольга, конечно, могла и сама заглянуть к молодым активистам в Смольный, могла и сразу попросить Лазутина – вот только тогда помощь если бы и была, то только формальной. Не любили эти люди вкладываться в чужие дела.

А вот сейчас все было по-другому. Лазутин вроде бы и принял ее объяснения, но все равно хотел держать руку на пульсе. Поэтому девушка не сомневалась, что он отправит сюда пару своих верных подручных, а вместе с ними и еще сколько нужно людей, чтобы его шпионы могли среди них затеряться. Простая комбинация, всего в четыре шага, но она должна была обеспечить работу проекта на месяцы вперед.

– Сегодня же пришлю, – Лазутин ее не разочаровал. – Семена ты знаешь, ну и еще человек десять.

– Лучше пятьдесят, лишних я отсею, – Ольга не побоялась попросить даже больше, чем нужно. И Лазутин, уже заглотивший наживку, только злобно кивнул в ответ. Вот и договорились.

– Спасибо, ты самый лучший, – девушка подхватила парня под руку, как недавно делала это с Антоновым.

Лазутин в отличие от ее формального начальника сразу поплыл, и это вызвало только раздражение. Оно, впрочем, не помешало девушке удержать себя в руках и даже положить голову ему на плечо. Глупые, глупые нежности… Ольга подняла взгляд вверх, она знала, как красиво это смотрится со стороны, но сама в этот момент думала совсем о другом. Не об Антонове! О том, что тот рассказал о смывах пороха и как это может помочь в задержании преступников. Девушка подготовила записку на эту тему, отправила в Москву и теперь иногда позволяла себе помечтать на тему, а будут ли у этого последствия. Лучше приятные.

***

Ирка Гоглидзе должны была сегодня сходить на пары, потом ехать на Сортировочную как старшая от команды Флерова, чтобы следить за вентиляцией и радиацией, но она сказалась больной. Было очень стыдно говорить о своей слабости, когда все заняты делом, но девушка просто никак не могла себе позволить не проследить за тем, что случится сегодня днем. Танька все-таки пригласила Антонова. Два раза трусила, а один раз прямо перед всей толпой работников стройки взяла и позвала. До последнего была надежда, что этот гад хоть раз проявит свою гадскую натуру в нужный момент, но… Антонов просто взял и согласился.

И вот сегодня они договорились встретиться на Робеспьера, и Ирка как бы между делом прогуливалась неподалеку. Она ненадолго, просто одним глазком проследит, будут они целоваться или нет, а потом сразу домой. Да вот сразу-сразу.

– Ты тоже тут? – сердце девушки чуть не выпрыгнуло из груди, когда кто-то подошел к ней со спины.

Обернулась: это была Аня. Тоже еще в зимней одежде, чтобы от лица торчал лишь крошечный кусочек, по которому просто невозможно будет разобрать, кто же это на самом деле тут гуляет. Ирка закуталась точно так же, но против одной глазастой сплетницы это не помогло.

– Я тут случайно, – попробовала она соврать.

– Не заливай.

– За лекарствами поехала.

– Точно, ты же еще сказала, что болеешь. Вот это подход. Серьезный, нквдшный.

– Подожди, если ты тут… – Ирка встрепенулась. – А кто же тогда за вентиляцией следит?

– Флеров, – отмахнулась Аня. – Я полдня за тебя посидела, а потом его вытащила. Пусть работает, а не бедных девушек эксплуатирует.

Вопрос, кто и зачем сюда приехал, как-то сам снялся с повестки дня, тем более что на остановке появилась первая знакомая фигура. Танька одела новое короткое полупальто, а еще юбку…

– Кажется, я такой в продаже не видела, – задумалась Аня.

– А я видела, – возмутилась Ирка. – На выкройках Дома моделей со Сретенки! Да на них, хоть они и московские, пол-Ленинграда облизывается, а она, оказывается, не только нашла, но и сшила.

– И платок, – поддержала подругу Аня. – Это точно МШК, бывшая «Красная роза», и где только достала. И самое главное, мне не то, что не показывала, даже не намекнула на такую ценность.

Девушки переглянулись: в этот момент стало понятно, что охота на Антонова объявлена всерьез.

Глава 6

Ирка продолжала слежку.

Антонов появился вовремя, что наводило на мысли о его серьезном настрое. Одет он был аккуратно и чисто, но не более, чем обычно. А вот это было уже приятно.

***

Приехал вовремя, в трамвае немного помяли, но, словно оценив торжественность момента, даже не отдавили ноги. Обычно выходишь, и сапоги все, хоть немного, но в чужих следах. А тут чистые – мистика. Таня встретила улыбкой, морозным румянцем на щеках и развевающимися локонами, непослушно выскочившими из-под шапки.

– Интересно, эта элегантная небрежность – на самом деле случайность или хорошая подготовка? – задумалась шиза.

– Просто молодость, – улыбнулся про себя я.

Выделить в моем графике два часа на свидание было непросто, но, раз решившись на это, я собирался сделать все правильно. Поднял локоть, Таня все поняла правильно и подхватила меня под него, а теперь прогулка. Немного по набережной и дальше на Невский. В смысле, на проспект 25-го Октября. На улице было начало марта: холодно, мокро, ветрено – в общем типичный Питер, но это никого не смущало. То тут, то там мелькали парочки вроде нашей, и мы не знали друг друга, не здоровались, но ощущение какого-то тайного общего замысла добавляло настроения.

Таня тоже удивила. В том плане, что изначально она казалось мне просто одной из тех девчонок, что вечно всем и всему бросают вызов, и я в этом списке был бы очередной головой на стене. Сын преступника и протеже Жданова – чем противоречивее, тем лучше. Но шаблон охотницы очень быстро треснул по швам: Таня не смаковала момент, а искренне пыталась узнать меня и рассказать о себе. Так я выслушал несколько историй про их семейные традиции, как познакомились родители, или даже как она этим летом сражалась с петухом.

– Представляешь, я ветку схватила, размахнулась, как учили, а этой гадине хоть бы хны. Шипит! Ты вот знал, что петухи умеют шипеть? А потом прыгает, а его когтищи так и сверкают, словно ножи!

– Шпоры.

– Точно, папа потом тоже меня поправлял.

– А рассказал, как отогнать петуха в следующий раз?

– Ну, я решила просто там больше не ходить. А как? – Таня замерла на месте, чуть не повиснув на руке, а два огромных черных глаза принялись меня гипнотизировать.

– Кричи, – улыбнулся я.

– От страха? Это я могу, – девушка хихикнула.

– Нет… Может быть, слушала, как львы рычат? Или смотрела «Александр Невский»?

– Да! В том году только вышел, но до сих пор каждую сцену помню. Очень красиво снято, и Николай Черкасов так сыграл. Или помнишь сцену с Василисой? Даниловой ведь, как нам, около двадцати, а уже в кино снялась. И косы у нее шикарные, и улыбка. Правда, вот дедушке фильм не понравился.

– Да?

– Угу, – Таня погрустнела, – он сказал, что это неправильно показывать, что бояре и простые люди вместе сражаются.

– С одной стороны, я его понимаю, – задумался я. – Это размывает классовые границы. Свои бояре за последующие века убили своих-крестьян не меньше чужаков.

– Вот-вот, он так и сказал. Возвращение к дореволюционному национализму – это опасно. Еще былинность, излишний пафос, лубочность… – Таня потерла лоб, кажется, вспоминая все ругательства деда.

– Вредная идея в красивой обертке вдвойне опасна. С другой стороны, здесь и сейчас, возможно, стране на самом деле стоит на время забыть про разногласия и сплотиться.

– Против кого?

Я внимательно посмотрел на Таню. Вроде бы порой такая простая девчонка, а сейчас вопрос задала, не в бровь, а в глаз.

– В фильме – против немцев, да и сейчас…

Я не стал договаривать. С одной стороны, понимаю старого коммуниста, воспитанного на принципах интернационализма, которого всю жизнь учили, что подмена классовой борьбы национальной – это ловушка. Вот только именно сейчас Германия – это воплощение одновременно и того, и другого. Возможен ли с ней в принципе мир? Не знаю, разве что враг будет наверняка знать, что, стоит только рыпнуться, и разом не досчитается не то, что всех зубов, а сразу и башки целиком.

– Кровожадный ты наш, – похвалила меня шиза.

– Пирожки! – а Таня сбила с толку, указав на неприметную вывеску, почти спрятавшуюся за строительными лесами.

В доме наращивали верхние этажи, но это совершенно не мешало жизни на нижних. Так прямо перед нами оказалось заведение с гордым названием – нет, не пирожковая, а чайная. Естественно, номер один. Внутри было людно, в воздухе стоял пар от кипящей в кастрюлях воды, которую быстро разливали по стаканам всем желающим. В отличие от столовых, где я уже бывал, тут не оказалось первого и второго, зато по напиткам и сладкому даже был выбор.

– Что будешь? – посмотрел я на Таню.

– Просто чай, – девушка была одновременно и рада вниманию, и смущалась, что я не позволил ей самой все купить.

– А кофе не хочешь попробовать? – я осмотрел меню и обнаружил неожиданную позицию с гордым уточнением «из Бразилии».

– Он горький, не очень люблю. Лучше чай и дольку лимона.

– Пирожки или блинчики?

– Можно ватрушку, – Таня снова покраснела. – Бабушка их очень вкусно печет, хочу сравнить.

– С бабушкой никто не сравнится.

Я разделся, оставив одежду в гардеробе – кто бы ожидал подобного от обычного кафе. Потом еще раз осмотрел меню и оплатил заказ на кассе. Двадцать пять копеек чай с лимоном, еще тридцать ватрушка, кофе с молоком стоил аж шестьдесят копеек, но, судя по запаху, это были настоящие зерна. Из еды себе – взял бутерброд с маслом и сыром. Немного подумав, добавил на свое усмотрение пирожное. Легендарный эклер, аж по полтора рубля за штуку, но на фоне всего остального – не жалко.

Женщина на выдаче аж головой покачала, услышав, что именно мне нужно, но выдала все быстро.

– Кружка в железном подстаканнике. Совсем как в поездах! – восхитилась шиза, увидев, из чего мы будем пить.

– Пирожное! – подхватила Таня, засверкав глазами и тут же смутившись. – Не надо было. Наверно.

– Если честно, я тоже хотел попробовать, – признался я. – А одному сюда зайти, наверно, никогда бы руки не дошли.

– Аха-ха-ха. Ты бы ногами, а не на руках шел, быстрее было.

– А я серьезно. Спасибо за возможность все это попробовать.

Следующие пару минут мы старательно жевали, лишь иногда отвлекаясь на комментарии. Так, Таня подтвердила, что бабушкины ватрушки вне конкуренции. Я одобрил масло с сыром. Пирожное мы разломали и укусили одновременно.

– Очень даже ничего, – оценил я.

– Божественно… В смысле, очень вкусно, – Таня смутилась. – Все-таки удачно мы зашли.

– А почему удачно?

– Так съезд же, в честь него и меню расширенное. Так-то кофе и пирожные не каждый день бывают.

Я покивал, добавляя в копилку местного опыта новую информацию, а потом наше свидание плавно переместилось в место, которого я точно не ожидал в 1939 году. В торговый центр! В смысле мы еще немного прошлись в сторону Московского вокзала и свернули в Пассаж, и… А как его еще можно было назвать с его сотнями прилавков и тысячами самых разных вещей? Хотя нет, ассортимент был все же не так широк, но и сказать, что каких-то товаров совсем не было, тоже значило бы покривить душой.

Начали мы с парфюмерного отдела – я начал. Заметил характерный флакон из темного стекла с серпом и молотом, не удержался, зашел, и точно. «Красная Москва» собственной персоной.

– Говорят, – тут же наставила меня Таня, – что у них качество не очень. Упало после революции. А вот у нас на «Северном сиянии» все технологии и людей смогли сохранить, так что, если что и брать, то лучше его.

И мне показали флакон уже из простого прозрачного стекла, рядом с которым ощущался заметный аромат ландышей. Не мое, но вот Тане, кажется, на самом деле нравилось.

– Подаришь? – снова подала голос шиза.

– Не то время, не те планы, – покачал я головой.

– Ага, рассказывай. Просто зажал 18 рублей.

Ну и что ей на такое скажешь? Я вздохнул, и мы пошли дальше. Посмотрели ткани, на вид плотные и приятные, но Таня опять по секрету доложила, что цвета на них дольше пяти стирок почти не держатся.

– 6 рублей за метр, – шиза же продолжала следить за ценами. – Не так и дорого, можно регулярно обновлять, если кто в семье со швейной машинкой работать умеет.

Дальше была шерсть. Грубоватая и всего четыре вида расцветок.

– А цена – космос. 60 рублей метр, – шиза присвистнула. – В следующий раз увидишь кого в шерстяном платке, особенно длинном, начинай присматриваться.

– К чему?

– Откуда у человека нетрудовые доходы.

– Я бы больше к фарфоровым тарелкам присматривался, – ответил я в следующем отделе, оценив продукцию фабрики Ломоносова.

– Шесть приборов, сто двадцать рублей. Согласна, внушает.

Так мы и гуляли. Мы с Таней словно на выставке смотрели, что сейчас делают в стране, а шиза над всем посмеивалась. Словно третий саркастичный друг, которого точно не стоит брать на свидания. Увы, меня никто не спрашивал. А тут и время подошло. Мы как раз закончили круг по первому этажу, когда шиза обратила мое внимание на часы.

– Прошу прощения, надо в Радиевый, – я придержал Таню за руку и остановился.

– Понимаю, – девушка сначала опустила взгляд в пол, но потом гордо вскинула его прямо на меня. Вот такая она всегда: то теплая и мягкая, то вспыхнет до небес.

– Я хотел сказать…

– Мне сегодня все очень понравилось. Мы еще увидимся? – а вот и та самая вспышка.

– Мне тоже понравилось, но дальше мы будем видеться только на работе, – я удержал ладонь, которую у меня попытались вырвать. Пусть дослушает. – Это не просто слова, я на самом деле давно так не отдыхал душой, как с тобой. Но в то же время я знаю, что, чем дальше, тем меньше у меня будет времени.

– Но прототип ведь рано или поздно построят.

– А потом будет большая станция. Дальше станции по всей стране, после них атомные двигатели и кое-что еще…

– Бомбы? Про них не говорят, но мы же физики, умеем и думать, и считать.

– Если умеете думать, то лучше помните, что о некоторых вещах не стоит говорить при посторонних, – мой голос разом избавился от половины мягкости. – Впрочем, как дочь военного теперь ты только лучше меня поймешь. Этот март – мой последний свободный месяц, потом я уже не буду себе принадлежать.

– Это нечестно.

– Нечестно было бы делать вид, что это не так. Спасибо тебе за этот день и… Надеюсь, мы останемся друзьями, твоя помощь в проекте очень важна.

– Да…

Я отпустил руку девушки, чтобы та смогла отвернуться.

– Иди… – хлюпнула она носом. – Не хочу, чтобы ты видел.

– Слабак, – фыркнула шиза, когда я ее послушался. – Надо было остаться, обнять. Ничего ты не понимаешь в женщинах.

– Если бы остался сейчас, потом ей было бы только хуже.

– Человек-пластырь, – снова фыркнула шиза. Она хоть когда-то нормально говорит? – Кстати, а ты заметил, что за нами следят?

– Да. Тихо, – я вышел из Пассажа, дошел до поворота с проспекта и прислонился к стене буквально сразу за ним.

***

Ирка сама не поняла, зачем побежала за Антоновым, когда они разошлись с Таней. Резкий поворот, а потом ее кто-то ухватил за руку. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, но тут она увидела знакомое лицо, и сразу стало так спокойно.

– Следишь? – спросил он.

– Заметил?

– Вас сложно было не заметить, две тени на одном и том же расстоянии. В глаза бросается. Кстати, где вторая?

– Аня ушла пораньше, – Ирка даже не заметила, как сдала подругу. – У нее отец в комсомоле, а там из-за съезда столько работы, приходится и у нас помогать, и там. Так что, вы теперь встречаетесь?

Последний вопрос она выпалила, осознав, что больше не может сдерживать его внутри.

– Нет, – какое короткое, но красивое слово.

– А… Хорошо, – Ирка отвернулась и почему-то не смогла сдержать улыбку.

Антонов какое-то время на нее смотрел, потом вздохнул в такт каким-то своим мыслям, и вот…

– Будешь чай с пирожком? – предложил он.

И как тут откажешь. Ирка поняла, что улыбается до самых ушей и страшно покраснела.

– Я одно кафе хорошее знаю...

– В чайной возьмем, на дорожку. И работать, – Антонов все-таки умудрился испортить момент, но сердце девушки все равно пело. Весна.

***

Аспирант Смирнов пробирался в лабораторию при прототипе. Обычно он тут не работал, но сегодня… Все началось с того, что Антонов поставил его на сборку сцинтилляционного детектора. Вообще, очень интересная идея, хотя основа и простая. Берется сульфид цинка, активированный серебром, совсем как в опытах Резерфорда по рассеиванию частиц еще в начале века. Только теперь они будут считать не безопасные альфа, а нейтроны, хотя так ли велика разница.

Сборка тоже несложная. Стеклянная подложка, тонкая пластинка сульфида, выданный под роспись ФЭУ-1, усилитель и счетчик импульсов – все! В принципе, для правильной работы нужно было только все настроить и подружить друг с другом. На выходе должен был получиться прибор, который будет раз в десять чувствительнее ионизационной камеры. Красота же? Смирнов довольно быстро собрал первую версию, откалибровал ее на радий-бериллиевом источнике, а потом… Раз все так быстро получилось, невольно захотелось большего.

Проверить прибор на том самом уране, первые слитки с которым как раз привезли в хранилище на станцию. Было волнительно, но парню очень хотелось не просто выполнить задание, а сделать что-то на самом деле полезное.

– Пропуск, – сначала его остановили на входе.

Сердце Смирнова забилось в разы быстрее, чем раньше. Казалось, что любой человек, стоит только посмотреть, как его потряхивает, сразу же заметит неладное, но скучающий крепыш на проходной витал где-то в своих мыслях. Записал данные, проверил излучение и махнул рукой.

– Спасибо, – Смирнов уже хотел было юркнуть дальше.

– А ну стой! – резкий голос заставил его замереть на месте.

– Что такое?

– Ты же с оборудованием, – крепыш обвиняюще ткнул на чемодан с датчиками и реагентами, – Их тоже нужно записать.

Еще десять минут бумажной работы, еще столько же, чтобы переодеться. В глубине души Смирнов уже хотел, чтобы его остановили, но после первой поста был второй, и там тоже… Только проверили бумаги, записали в журналы, даже отдельно указали на выданное ему задание от Курчатова. И все. Даже ключ от лаборатории и склада реагентов выдали без проблем. Смирнов оказался в желтой зоне, занял помещение и под шум плавно гудящей вентиляции развернул свое оборудование. Оставалось только самое главное.

– Что делаешь? – дверь раскрылась, и в узкой щели показалось знакомое лицо. Игорь Гоглидзе! – А я тут привез последнюю партию алюминиевых цилиндров, сдал их, уже думал возвращаться, а тут, говорят, что тебя видели.

– Кто говорит?

– Да ребята из Радиевого. Их сюда отправили перенимать опыт у Флерова, а тому некогда постоянно. Вот и скучают. А ты?

– Я… Хотел пару экспериментов с новыми датчиками провести.

– Что-то военное? – Игорь оценил зеленый ящик, где лежал ФЭУ.

– Да нет, от них только оборудование. А так просто новый счетчик частиц.

– Надо что-то помочь притащить? – Игорь поиграл мускулами, которыми любил похвастаться после армии.

– Со склада… – осторожно предложил Смирнов.

– Пошли, – Игорь распахнул дверь, прямо-таки фонтанируя энергией.

Впрочем, она оказалась не лишней. Сначала Смирнов чуть не надорвался, когда попробовал в одиночку поднять один из бериллиевых блоков. А вдвоем было не так уж и тяжело. Аспирант решил взять четыре блока, чтобы посмотреть, как возврат нейтронов со всех сторон повлияет на рост потока. Потом подумал и добавил еще два для верха и низа, чтобы уж наверняка.

– Снять бы респиратор, – жаловался Игорь, – Но охрана бдит. Васька два дня назад так его просто опустил с носа, и его мгновенно поперли. Еще и бумаги всякие заполнять почти час заставили. В общем, проще потерпеть. Что-то еще нужно?

Они расставили блоки на столе, Смирнов вытер пот, а потом осторожно уточнил, не знает ли Гоглидзе, а где именно тут уран хранят. И тот знал. Не должен был, однако новые ящики со специальной маркировкой на объекте заметил каждый. Как и то, что их заперли на отдельный склад под отдельный ключ.

– Говорят, его даже охране не оставили. Антонов на шею повесил и с собой везде возит. Словно это сокровище, аха-ха-ха!

– Значит, уран не достать? – Смирнов понял, что его отпускает. Да, кучу времени потратил зря, но и не случилось ничего. Тоже хорошо. – Тогда завтра попробую Виктора поймать, договориться.

– Или… – Гоглидзе хитро сверкнул глазами. – Замки-то для всех дверей батя Сашкин ставил. И сейф тоже он вез. А Никита Никитич из бывших.

– Аристократов?

– Тьфу ты! Интендантов! В смысле, всегда старается сохранить все важное под рукой. И Сашка в него. Так что и батя копию ключей сделал, и сын, – Игорь снова хохотнул, попросил Смирнова немного подождать, а потом исчез в непривычно ярком свете множества коридорных ламп.

Тик-так отмеряли время механические часы на стене. Рш-ршш шелестели бериллиевые блоки, пока Смирнов с усилием двигал их по лабораторному столу. Сколько он уже здесь? Всего полчаса? А казалось бы, целую вечность… Если Гоглидзе еще немного задержится, то, наверно, и не будет смысла начинать. Долго на объекте находиться нельзя по правилам безопасности: два часа и на выход. А не придешь, и охрана, навостренная той наглой москвичкой, тут же отправится по твою душу.

Прошло еще десять минут, когда дверь резко распахнулась, и на пороге показался довольный Игорь

– Все, как я и сказал, – гордо выпалил он и помахал связкой ключей. – Только надо по-быстрому. Сашка сказал, что подождет снаружи, но у него тоже дела. Лучше не наглеть.

– Ага, – немного потерянно ответил Смирнов и медленно побрел за продолжающим болтать товарищем.

Глава 7

Склад номер два.

Смирнов аккуратно вписал себя в журнал, а потом осторожно зашел в шлюз. Из-за пониженного давления внутри вместе с ним ворвался воздух, встопорщив одежду и подняв дыбом волосы. Под потолком зажглась красная лампа, включился обратный отсчет – минута, и вентилятор перестал гудеть, давая давлению выровняться.

– Я тебя жду, – с той стороны помахал рукой Игорь.

– Скоро буду, – Смирнов открыл следующую дверь и зашел в само хранилище.

Тут было заметно теплее, чем в коридоре: Антонов страховался, чтобы влажность ни в коем случае не выросла, портя сложенные в левом углу графитовые блоки. Смирнов провел ладонью по одному из них, и какой же он был гладкий. Словно отполированное до блеска стекло – впрочем, почему словно? Их же на самом деле шлифовали, чтобы обеспечить в итоге максимальную точность и плотность укладки.

– Но мне нужны не они…

Смирнов повернулся к правой половине склада, где в глаза сразу же бросался огромный железный ящик с табличкой «ЗМИ-4» – Завод металлоизделий номер четыре. У них в университете тоже стоял сейф их производства. Тяжеленный, стенки двойные, между сталью то ли песок засыпан, то ли бетон залит, чтобы в случае пожара бумаги все равно не пострадали. У такого дверцу откроешь, так нужно усилие приложить, чтобы потянуть ее на себя.

Стало неуютно забираться в такое место, но не останавливаться же, когда столько сделано. Смирнов вытащил длинный двойной ключ и повернул его. Раз, и щелкнули запоры сверху дверцы, два – щелчок снизу, три – легкая вибрация ударила по ручке, и он резко потянул ее на себя. Внутри сейф оказался разбит даже не на полки, а на соты, на одной из которых лежал стальной цилиндр. Еще одна защитная оболочка. Смирнов выхватил цилиндр и поспешил закрыть сейф, теперь казалось, будто тут ничего неправильного и не происходило. Стало немного легче.

Вернувшись в лабораторию, он выставил наружу попытавшегося было возмутиться Гоглидзе, а потом начал откручивать крышку. Та сидела плотно, при создании защитного цилиндра точно использовали какой-то асбестовый уплотнитель. На мгновение даже стало страшно: он столько всего сделал, а теперь сил не хватит, чтобы крышку открутить. К счастью, она все-таки поддалась. Смирнов отложил ее в стороны и вытащил наружу свою добычу.

– Диаметр четыре сантиметра, высота четыре и два, – он на глаз оценил размеры этого округлого куба.

Дал ему скатиться на ладонь, и та невольно пошла вниз. Уран оказался тяжелее, чем выглядел, и мозг, обманутый небольшими визуальными размерами, не сразу в это поверил. Смирнов читал в книгах, что в подобную ловушку сознания попадают люди, взявшие в руку золото. Уран был примерно таким же по плотности.

– Серебристый, без запаха… – Смирнов записал внешние признаки.

Теперь пришло время самого интересного. Он положил кусок урана на стол и принялся проверять показатели подготовленных детекторов. Счетчик Гейгера-Мюллера показывал фоновое излучение, ионизационная камера – ноль пять миллирентген час, тоже фон. Новый датчик – зафиксировал полтора импульса на минуту. Смирнов все это аккуратно записал и поставил рядом с тором урана первую бериллиевую пластину. Тяжело было: респиратор, костюм и свинцовый фартук очень мешались, но он справился.

Новые показатели. Счетчик Гейгера показал рост на 60 процентов, ионизационная камера – в два раза до 1 миллирентгена, а вот новый сцинтилляционный датчик выдал аж десятикратный прирост числа вспышек от движения нейтронов. Точность новой технологии уже можно было считать подтвержденной, но Смирнов не собирался останавливаться. Вторая стенка – теперь он смотрел только на счетчик импульсов. В полтора раза, значит линейная зависимость. Пока линейная. Впрочем, даже так возможность усилить поток нейтронов, просто отражая его обратно, выглядела невероятно.

И как только Антонов просто в теории смог обо всем этом догадаться?

Смирнов покачал головой и поставил третью стенку – 33 импульса, четвертую – 48. После этого пришлось повозить, чтобы все пересобрать, добавив сначала низ из бериллия – 96 импульсов, и верх – все сто шестьдесят. Излучение выходило в двадцать раз выше фона, осторожность уже прямо-таки кричала, что стоит остановиться, но опять победил внутренний ученый. До этого Смирнов собирал короб вокруг урана на расстоянии в тридцать сантиметров, теперь попробовал сделать то же самое, сократив дистанцию в три раза.

Последняя стенка, ровно десять сантиметров до урана и… Счетчик Гейгера пищал не переставая: слишком плотный поток частиц забил чувствительность лампы, и теперь, чтобы от нее была хоть какая-то польза, нужно было унести ее в сторону. Ионизационная камера показала – 50 миллирентген час, дневная норма, как считают в Радиевом или… Кажется, Антонов же настаивает, что она должна быть в 20 раз меньше? Парень начал спешить. Сцинтиллятор показал 1050 импульсов, то есть тысячу с хвостиком нейтронов, что каждую минуту разлетались во все стороны. Стало еще неуютнее.

Смирнов поспешил разобрать свою конструкцию. Уран отправился обратно в цилиндр, а потом и в сейф вернулся. И никто так ничего и не заметил! Еще недавно гложущие душу сомнения тут же начали казаться не такими уж и важными. Вместо этого все мысли парня заняла новая идея. Завтра ведь привезут новый уран, и он сможет попробовать повторить замеры с двумя килограммами. А через несколько дней их наберется и того больше. Может быть, хотя бы на мгновение ему в итоге удастся зафиксировать ту самую критическую реакцию. Самому, первому… Нет, не ради славы, не чтобы доказать всем, что можно было сделать все и в разы дешевле для страны, но и просто – ради науки.

И от Антонова он тоже ничего скрывать не будет. Все-все-все расскажет. Но только потом.

***

Ольга продолжала изучать отчеты, иногда посматривала, как растет в красной зоне антоновский реактор, обрастая графитом, бетоном и трубами, которые все вместе словно добавляли ему мрачного величия. Вот только в последние дни ей начало казаться, что она что-то упускает. Еще и Гоглидзе-старший продолжал давить, мол сколько ей еще нужно времени, чтобы найти парня его дочери. Упертый старик: пара девочек-подружек его, видите ли, не устроила. Антонова подозревает, и, стоит подозрениям хоть немного подтвердиться, как бы его и вовсе не сорвало с катушек. Надо продержаться до 26 марта: двадцать первого закончится съезд, потом публикация решения как раз дней пять, и вернется Жданов. С ним тоже порой непонятно, чего ждать, но при члене Политбюро даже начальник НКВД не решится рубить сплеча. А там еще два дня, и запуск.

– Слышала последние новости? – в личный кабинет девушки на проходной зеленой зоны заскочил Покровский.

Парень оказался психически устойчив: давление первых дней его не только не сломало, а, наоборот, закалило. Он продержался и даже заработал какой-никакой авторитет. Впрочем, тут не только его заслуга: к ним разок заезжал Капустин, и многие оценили, что именно с Покровским он лично поговорил не меньше пяти минут. Старые интриганы! Нет бы тихо пердеть по своим углам, так нет, лезут на свет, плетут паутины… Хорошо, что наглый пацан оказался не только пробивным, но и немного туповатым. Многие уже поняли, что Ольга не просто студентка, но Покровский продолжал жить в своем мире. Мире, где он выполняет важное задание партии и где красивая москвичка однажды осознает это и упадет к его ногам. И как люди могут сами забивать себе головы подобными глупостями?

– Что за новости? – Ольга оторвалась от бумаг и приняла у Покровского последнюю за сегодня стопку отчетов. Может, в них найдется та самая зацепка, та странность, которую все никак не удается ухватить за хвост.

Она даже сразу открыла журналы, пропуская мимо ушей очередную речь, когда мозг зацепился за знакомую фамилию.

– Что ты сказал про Антонова?

– Говорю, что сбрили его выступление в Москве.

Ольга поморщилась: точно, Антонов же жаловался, что его вместо работы гонят на какой-то доклад. И вот его отменили – кто-то будет рад.

– И кто сбрил? – девушка поддержала трагичность момента, расстроенно покачав головой.

– Там точно не известно, но… Товарищ Капустин сегодня приезжал и рассказал, что антоновские выкрутасы дошли до верхушки НКВД и кадров. Те и написали запросы. Получается, товарищ Жданов так заступался за этого выскочку, а он сам взял и все испортил. Впрочем, может, он и специально, – Покровский неожиданно задумался. – Понял, что в Академии его выведут на чистую воду, вот и нашел способ соскочить. Вот же скользкий тип.

Еще одна особенность Покровского: он искренне считал, что его борьба с Антоновым делала его неотразимым в глазах женщин… Ольга снова отвлеклась на журналы. Покровский где-то там вещал, что выступление его врага не совсем отменили, а перенесли, так что тот еще обязательно получит свое. Неожиданно мир вокруг погрузился в звенящую пустоту. Ольга, наконец, нашла странность, за которую раньше никак не получалось уцепиться. Время, которое рабочие или ученые в среднем проводили внутри шахты. У всех оно периодически прыгало то в одну, то в другую сторону, но были и люди-аномалии. Те, кто стабильно задерживался внутри на лишние десять, двадцать минут, а то и все полчаса.

– Что тебе известно про этих двоих, – Ольга выхватила две карточки и толкнула своему непрошенному помощнику.

– Эм, Александр Ходенко и Сергей Смирнов? – Покровский потер лоб. – Второго знаю, мы с ним даже пару раз дежурили вместе. Аспирант, сам из деревни, нервный такой все время. А первый… Точно, это из младшего потока, я его лично не видел. Но у него отец на Кировском работает, по хозяйственной части где-то. Никита Никитич, хороший мужик, рачительный такой.

Ольга несколько раз щелкнула пальцами. С одной стороны, просто странность, с другой, ее чуйка говорила – нужно спешить. А была не была.

– Бери двух человек, поедем к Ходенко, – Ольга поднялась из-за стола и выскочила на улицу, окидывая взглядом сразу и внутренний и внешний двор. Если уж спешить, то можно было напроситься к кому-то из водителей, что постоянно что-то возили на стройку.

В этот самый момент у выхода из желтой зоны показался Антонов. Точно, сейчас же привезли новую партию урана, а значит, он лично запирал его в сейф. Ольга отвернулась: ей почему-то не хотелось ничего говорить парню, пока не получилось накопать что-то конкретное. А то ведь будет выглядеть, словно это она допустила ошибку, а он снова будет смотреть на нее сверху-вниз. Как тогда в ее комнате.

– Антонов! – Ольга сама не поняла, как позвала соседа, а дальше было уже поздно идти в отказ. – Ты же на машине уран привозил? Подкинешь до Флюговского переулка?

– Это рядом с Лесным? – парень на мгновение задумался, потом оценил внешний вид девушка и, не дожидаясь ответа, кивнул. – Садись. По пути расскажешь.

– Ольга Владимировна! – на проходной показался машущий руками Покровский. – Я собрал ребят.

Ольга хотела было их позвать, но Антонов перехватил ее руку. Жестко.

– Я правильно понял, у нас проблемы?

– Возможно. Не точно.

– Пистолет с собой?

Глаза Ольги удивленно расширились от того, как холодно и спокойно прозвучал этот вопрос. Неужели, она, несмотря на все, что он натворил за этот месяц, продолжала недооценивать парня?

– Да.

– Тогда садись. Прокатимся без лишних свидетелей.

И он действительно это сделал. Высадил выданного институтом водителя, а потом, даже не обернувшись, проехал мимо машущих руками Покровского с курсантами. Это было бы даже смешно, если бы не ускоряющееся предчувствие какой-то катастрофы. Стоило им вырулить на Международный, как Ольга назвала адрес, а потом быстро ввела Антонова в курс своих подозрений.

– Значит, задерживаются… И все? Смирнов для меня новый датчик делает, так что его можно только похвалить.

– Вычеркиваем?

– Нет, – Антонов задумался. – По идее у него есть все, что надо в ЛФТИ, непонятно, зачем брать столько часов именно в шахте.

– Тогда к нему?

– Сначала проверим Ходенко, – Антонов упрямо рулил по первому адресу.

Кажется, у него тоже чуйка. В итоге они доехали до места, погруженные в свои мысли. Итак, старый двухэтажный барак, им нужен был второй подъезд.

– Сашка дома? – Ольга притормозила возле пожилой дамы, вскапывающей небольшую клумбу под окнами. А как известно активный пенсионер – друг оперативника.

– Ходенко? В гаражах он. Его отец обслуживает пару машин с Кировского, а мелкий рядом с ним с самого детства и трется.

Им были готовы еще много чего рассказать, но Антонов просто уточнил, куда ехать, и снова рванул «Эмку» вперед. Немного резко, чувствовалось, что опыта не хватает, но уверенно. Они проскочили проходную, благо перегораживающая проезд цепь давно лежала на земле, и никто не собирался мешать десяткам местных жителей, которые использовали служебные гаражи в том числе и как очень полезные в хозяйстве личные склады.

– Второй перекресток. Направо, направо, – Ольга на всякий случай скомандовала все повороты.

Чем ближе они были к цели, тем больше недавняя опаска сменялась подозрением, что все окажется зря. Приедут они к этому Ходенко, а тот просто пьет. И что дальше? Выскажут ему за то, что много работает? Два начальника бросили все дела ради такого – вот же позор будет. Антонов же продолжал гнать. Машина долетела до нужного гаража на полной скорости, затормозила, подняв облако грязной пыли, а парень уже выскочил наружу.

Ольга плюнула на приличия и вылетела следом. Будет стыдно – она потом над этим и подумает.

– А ну стой! – заорал Антонов, замерев в дверях.

Все-таки не зря. Ольга распахнула створку ворот пошире, чтобы тоже увидеть, что же такого устроил этот гад, и… Тот зажал в тисках кусок металла и, усиленно пыхтя, пытался распилить его на две части. Кажется, бериллий – внешне эта штука походила на алюминий, точно была дорогой, но стоило ли так кричать просто из-за порчи материалов? Переплавят потом, и все дела.

В этот момент взгляд Ольги зацепился за мелкую белую пыль, которая летала во все стороны от старой ножовки. Туда-сюда, и еще немного пыли-стружки. Ходенко среагировал на крик, обернулся, в его взгляде появился страх.

– Это не я. Это для работы. Меня попросили, – версии появлялись одна за другой.

– Ничего не трогай, просто оставь все, как есть, и отойди в сторону, – Антонов почему-то разговаривал с ним, как с маленьким ребенком, замершим в шаге от пропасти. Скажешь что-то не то, и он сорвется. Но в чем же тут опасность.

– Да-да! Я сейчас, – Ходенко засуетился, отпустил свою ножовку, но в последний момент решил выдернуть ее и резко рванул на себя.

Снова полетела стружка, а вместе с ней и жуткие белые искры. Как при работе с металлом: только там они желто-красные и гаснут почти сразу. Эти же падали на стол, на стены, на одежду – и прожигали их. Ходенко закричал от страха, но это было только начало. Разлетевшаяся до этого бериллиевая стружка, попав под это пламя, тоже вспыхнула, отчего в воздухе разом запахло озоном, металлом и… горелой кожей.

Ходенко заорал. Ходенко бросился к стоящему под дыркой в крыше ведру с водой.

– Стой! – попытался остановить его Антонов.

Но обезумевший от боли парень уже никого не слушал. Девушка решила сама его остановить, но Антонов снова схватил ее за руку, рванул на себя, а потом бросил в сторону. Наружу! Так они и упали вместе. Сначала она, сверху он – мог бы и повернуться в падении. Впрочем, от некоторых рыцарских поступков ждать не стоит.

– Что ты творишь? – Ольга попыталась выскользнуть из-под навалившегося на нее парня, но тот ее удержал, а потом раздался взрыв, словно кто-то лопнул огромный пакет, а прямо сквозь дверь гаража вырвался столб пламени.

***

Когда ехали проверять нарушителя, в голове крутились варианты. Романова подозревала несунов, я же думал о том, а что ценного можно вынести у нас. Что-то строительное – для этого не нужен был бы пропуск в желтую зону. А там? Графит – кому он нужен. Уран – я только-только видел в сейфе все цилиндры. Оставался бериллий – дорогой, если понимать, как его пристроить, красивый, если выносить просто для души… Впрочем, это было неважно. Главное, Ходенко не был физиком и не представлял, что будет, если решит, например, для удобства распилить один большой кусок на парочку поменьше.

И, естественно, именно за этим делом мы его и застали.

– Идиот, – вынесла свой вердикт шиза. – Ладно надышится гадости, но…

Я ее не слушал, пытался остановить парня, чтобы тот сам себя не добил, вот только… Не судьба. Слишком резкий рывок ножовки, температура бериллия поднялась выше критичной, и он вспыхнул. Не так как уран в печке, но белые капли, которые мгновенно разогрелись до восьмиста градусов и не думали гаснуть – это было плохо. Потом вспыхнула стружка, напиленная до нашего появления – это было хуже, но еще не совсем критично. Увы, Ходенко решил не оставить себе ни шанса.

Добавил в реакцию воду и… Воздух мгновенно наполнился водородом, который тут же и вспыхнул от еще горящей стружки. «Гинденбург» в миниатюре, не считая того, что тут еще и воздух стал ядовитым. Дернув что-то бормочущую Романову, я утащил ее подальше от поднявшегося вверх ядовитого белого облака.

– В багажнике защитный костюм, – я прикрыл глаза.

– Одеть и вытащить того бедолагу? Пламени было много, но выгорело быстро, он может быть еще жив.

– Там не твой размер. Я вытащу, а ты… Никого не пускай, и вызывай наших. Будем разбираться с последствиями.

До 28 марта оставалось три дня, на завтра запланировано тестовое опускание пустых ТВЭЛов. Я почти готов, а тут… Случайность, раздолбайство, невезение. Впрочем, а могу ли я кого-то винить, если сам не смог заметить, как у меня бериллий из-под носа таскают? А если бы кто-то до урана дорвался? Без реактора, кажется, это не так и страшно, вот только… Килограммов шесть, да внутри бериллия, и можно устроить тут инцидент уровня Лос-Аламоса. Нет, сам виноват, сам и буду разбираться.

Мои враги этим точно воспользуются, но и я не буду просто ждать, как они станут меня топить. Три дня! Мне нужно продержаться только три дня!

Глава 8

Тащу тело. В смысле, еще не тело и очень хочется, чтобы так оно оставалось и впредь.

Ходенко повезло, что, когда он плеснул водой на бериллий, то сделал это издалека. Хоть где-то его торопливость помогла. А еще ведро встало между ним и вспышкой: в итоге опалило в основном руки, плюс прошлые ожоги и отравление горящим бериллием.

– Сейчас помогу! – какой-то мужик попытался сунуться к нам, но успевшая вернуться Романова смогла его остановить.

Молодец, хорошо работает. Я чувствовал, как под защитным костюмом весь пропотел, но остановился только, когда оттащил Ходенко метров на двадцать. Дыхание? Пульс? Парень был без сознания, но организм работал. Пока. От паров бериллия в любой момент мог начаться отек легких, поэтому укладывать тело на спину или даже на бок – верная смерть. Только сидя.

– Чистую воду! – сняв противогаз, я дождался, пока мне принесут ведро с тряпкой и обильно протер глаза, рот и нос. Теперь свежий воздух не потянет в легкие новые частицы бериллия, которые могли там осесть.

– Эй! Да пустите меня! – мимо Романовой, взяв ту за счет раза в три большей массы, ко мне прорвался мужик. – У меня там гараж! В смысле, не у меня, но там вещи же. Тушить надо, пока пламя дальше не пошло!

Романова потянулась за пистолетом. Это хорошо, что она готова, вот только сначала можно было проверить и кое-что попроще.

– ЦКЗ ЛФТИ! – я поднялся на ноги. – Всем держать дистанцию и принесите шины, чтобы разметить опасную зону! Скоро приедут наши люди со спецсредствами, и уже они все потушат!

Небольшая толпа, собравшаяся возле Романовой на мгновение замерла.

– Какая-такая опасная зона?

– А какие у них спецсредства?

– ЦКЗ? Не слышал про такую контору, но звучит… Опасно.

Обсуждения и оставшиеся без ответов вопросы сменились сначала неспешным движением, но довольно быстро люди поняли, как они на самом деле могут помочь, и принялись действовать. Даже нервный хозяин не своего гаража обвел взглядом меня, мой необычный костюм, задержался взглядом на снятом, но все еще висящем на шее противогазе, и предпочел сдать назад.

– Что ты придумал? – Романова подобралась поближе вместо него. – Прозвучало почти как УГБ НКВД.

– ЦКЗ – центр контроля заражения. Подобного отдела у нас, конечно, пока нет, но вот стоило бы завести. Кстати, ты нашла телефон?

– Людей было много, пришлось рискнуть.

– Как? – у меня появились нехорошие предчувствия.

– Поймала человека из соседнего дома. У них там как раз недавно провели линию для одного профессора. Он должен добежать, позвонить, зачитать с бумажки то, что я сказала.

В голове закрутились тысячи вариантов того, что могло бы пойти не так. Начиная с банального, что случайный человек просто отложит на попозже просьбу незнакомой ему девушку. А то и вовсе забудет. Но, как ни странно, средний уровень ответственности в обществе оказался повыше, чем в мое время. Про звонок не забыли, и наши, дернув один из заводских «ЗИСов», приехали всего через двадцать минут.

Почти одновременно с пожарными, скорой и милицией. И вот здесь все разом стало немного сложнее. В одиночку точно бы всех не удержал, а ядовитый дым все еще продолжал стоять в воздухе. Помогли мат, солидная группа поддержки и то, что я в итоге требовал не так уж и много. В итоге респираторы надели все, кто тушил пожар. Огонь, впрочем, уже и сам опадал, люди расслабились, вот только это было лишь начало работы.

Оксид бериллия, зараза такая, крайне ядовит и, что вдвойне неприятно, не распадается, а будет ждать своего часа, словно змеюка в засаде. Поэтому работы предстояло много. Собрать всю гарь и пыль: что-то нашими пылесосами с двойными фильтрами, что-то тряпками. И это тоже не все. Пыль, пепел разлетелись на десятки метров во все стороны, легли на землю, на гаражи, и с ними тоже нужно было разбираться.

– Вызывай Зальцмана, Попкова и Мерецкова, – только сейчас я осознал весь масштаб неприятностей и сразу стало понятно, что без подмоги тут не справиться.

Командарм в этом списке был на первый взгляд уже перебором, но… Учитывая мои непростые отношения с НКВД и то, что в такой ситуации без силовиков не обойтись, надо было срочно подбирать им замену. А родная милиция постоянно порывалась перехватить контроль над ситуацией. Приехавшего в самом начале сержанта я сбрил вместе с остальными, да и не до того ему было – помогал держать охранение и носить воду. Вот только он не только помогал, но вызвал кого-то постарше. И уже целый капитан Управления рабоче-крестьянской милиции оставаться просто наблюдателем никак не собирался.

***

Геннадий Волков выставил конные патрули, определил зоны для сбора и хранения материальных ценностей, которые удастся вынести из зоны пожара, чтобы сохранить их, описать, а потом вернуться владельцам. В общем, что-то было как обычно. Например, легкая нервозность из-за ожиданий диверсии во время съезда партии, про которую им их капитан с очень жизненной фамилией Обломов все уши прожужжал. А вот странные институтские выбивали из колеи.

Целая толпа приехала, кучу своего оборудования странного привезли, и главное, какой-то мелкий студент постоянно всюду продавливал свои правила. Гена попробовал с ним поговорить, выяснить детали и между делом намекнуть, что это он тут должен быть главным… А потом сам не понял, как оказался в охранении на проверке документов и переписи всех добровольных помощников. Пришел в себя, попробовал поговорить еще раз и получил в задачи поквартирный обход всех соседних домов. Чтобы выявить не было ли рядом с пожаром посторонних, ускользнувших от основного учета.

– А кто это такой? – к Гене подошел молодой врач со скорой и ткнул пальцем в того самого студента.

– Он говорит, что Виктор Антонов, люди – что из ЦКЗ.

– Что за ЦКЗ?

– Я не слышал, какой-то центр по контролю заражения. Ну да, еще разберемся. Кстати, а вы чего тут сидите? Вроде же забрали того горелого.

– Антонов сказал следить за всеми, кто был рядом с возгоранием. Пожарных вон тоже задержал, все ругаются, но… Возможно, он в чем-то и прав. Один мужик уже грохнулся, мы его качали. Не знаю, конечно, случайность или нет.

– Илья Валентинович! – Гена увидел, как к ним подлетела служебная «Эмка», и из нее выскочил красный от злости Обломов. Кажется, отправленный еще в момент выезда сигнал о пожаре, оторвал капитана от какого-то важного дела, и тот готов был рвать и метать.

– Что тут творится? Откуда столько посторонних? Разгоняйте всех! – Обломов попытался сходу взять ситуацию под свой контроль, но… Случилось странное.

Мало того, что никто не пошевелился, так все собравшиеся еще и разом посмотрели на того наглого студента, что командовал тут все это время, словно ожидания его разрешения. И, самое странное, Гена тоже на него посмотрел. Стыд-то какой! Обломов же разозлился еще больше и, мгновенно вычислив главного виновника нестандартной ситуации, попер на него. Минуту ругался – студент слушал. Обломов попробовал его скрутить, и незаметно подошедшая к нему девица сама заломала капитану руку.

– УГД НКВД, – уронив Обломова на землю, показала она корочку. – Ждем начальства.

И они ждали. За следующий час потребовалось откачать еще двух человек, и теперь медики посматривали на устроившего весь этот переполох парня с искренней опаской. А потом начали прибывать гости. Первым прикатили глава Ленгорсовета Попков и захваченный им глава скорой помощи Ленгорздравотдела Мессель. Второй сразу отошел пообщаться со скоряками, а первого по-свойски подхватил Антонов и потребовал – потребовал от такого человека! – выдать ему разрешение на снос всех ближайших гаражей и даже вывоз верхнего слоя земли.

Ругавшийся все это время Обломов даже замолчал, а, когда сюда заглянул один из помощников командарма Мерецкова, комиссар Лопатин, и вовсе постарался раствориться в воздухе. Что характерно военный тоже выслушал студента и пообещал помощь. Гена начал сомневаться в своей разумности. Не бывает же такого! Но сегодня оказалось все возможно. К ним даже заглянул лично директор Кировского, в чей собственности числились эти гаражи, и тоже подтвердил все решения.

Очень странный день.

***

Кто молодец? Я молодец… Влез, конечно, в долги перед всеми, но вытянул ситуацию. Во-первых, никто не умер, и это сильно развязывало мне руки. Во-вторых, удалось договориться о том, что всё, куда могла осесть зараза, мы вывезем и аккуратно закопаем. В-третьих, глава скорой помощи и по совместительству одноименного института Мессель оказался мировым мужиком. Все понял и согласился взять всех потенциальных зараженных на пару суток, чтобы присмотреть и в случае чего вытащить.

– А мне кажется, его больше заинтересовала новая болячка, – заметила шиза.

– Если он сможет пораньше открыть, как лечить аутоиммунные, то я буду только рад, – я потер лоб. Усталость что-то накопилась. – Сейчас, увы, единственное, что может решить в этой ситуации – это малая доза и время.

– Антонов, будешь должен, – ко мне подошла такая же вымотанная Романова, сжимая в руке немаленькую стопку бумаг.

– Закончила?

– Осталось заявление о краже от тебя, и будет полный комплект документов.

Девушка проводила меня на проходную, где я и сел за ручку с бумагой. И да, я сейчас просто прикрываю задницу, потому что расследование по такому инциденту просто обязано быть. Кто бы и как бы меня ни прикрывал, но через НКВД должны пройти соответствующие бумаги, и если я не хочу, чтобы их составлял кто-то другой, то почему бы не сделать это самим. Благо звание у Романовой есть, все, что нужно, от виновного до свидетельских показаний, мы собрали, а там… Если Лагунов или Гоглидзе решат что-то переиграть, то еще вопрос, успеют ли они за три дня. Даже за день!

Потому что сегодня уже подходило к концу, в день комиссии меня трогать будет себе дороже, так что, если и подкладывать свинью, то только завтра. Шиза тут же предложила как-то их отвлечь, чтобы точно стало не до того, но… У меня тоже было мало времени. И завтра, кровь из носу, нужно заниматься не приключениями, а холодным запуском. Последний шанс все проверить, последний шанс найти ошибки, когда их еще можно будет исправить, а не…

– обосраться при всем честном народе, – закончила за меня шиза. Она за словом никогда в карман не лезла.

***

Вечер и ночь пролетели незаметно, а утром, забыв про любые возможные неприятности, я уже был на объекте. Было приятно видеть, что не только мне сегодня не спалось. Очень многие наши приехали раньше назначенного времени. Кто-то, как я, за полчаса, а кто-то, кажется, тут всю ночь просидел.

– Представляешь, прогоняли вчера вентиляторы охлаждения… – Флеров встретил меня, пугая синяками под глазами такого размера, что не каждый труп бы на них согласился. – Проверяем анемометром поток, должно быть десять тысяч кубов в час, а выдает только девять сто.

– В пределах погрешности, – задумался я.

– Это сейчас, потом же, ты говорил, поставят ТВЭЛы, поток замедлится, то есть сейчас должен быть, наоборот, запас, а не проход по нижней границе.

– И что? Вентиляторам мощности не хватало?

– Я тоже так подумал, два часа проверяли катушки, лопасти, напряжение – все нормально. А потом Иван Геннадьевич, один из старых мастеров с Кировского, просто прошелся молотком.

– Что? – я чуть не поперхнулся.

– Не по вентиляторам. По трубе прошелся, постучал, указал место. Мы его разобрали, а туда, как оказалось, залезла крыса и сдохла. Вроде бы небольшая гадина, но ее в предфильтр вбило, она его еще грызть пыталась, даже залезла внутрь и… Там ее и распучило от угля и стекловолокна.

– Все поменяли? – я решил, что дальше копать будет уже лишним.

– Все. Секцию решили поставить новую. И фильтры, конечно. В общем, проверку должны пройти.

Я крепко сжал плечо Жоры, благодаря его за работу. И так у нас по многим направлениям выходило: вроде бы и холодный прогон в последний день, но каждый готовился к нему по своему участку уже давно. Косяки постоянно находили, постоянно исправляли и хотелось верить, что в итоге все на самом деле должно получиться.

– Товарищ Антонов, – следующим после Жоры меня поймал Зубков. – Галерея для комиссии будет готова только к вечеру.

– Стекла? – уточнил я.

– Стекла, – кивнул Зубков.

Та еще гадость, если подумать. Вот нужна нам была эта комната для наблюдения с точки зрения запуска? Нет, конечно. Но неделю назад меня спросили, а какие размеры защитной экипировки нужно подобрать для комиссии, и я неожиданно осознал, что чуть не упустил очень важную деталь. Мало запустить реактор – надо сделать это так, чтобы даже случайного человека, который не очень и понимает в процессе, пробрало до самых печенок. Чтобы прониклись и осознали!

– Расширить и углубить, так сказать, – подленько хихикнула шиза.

– Тьфу на тебя, – выругался я, вспомнив автора этой фразы.

В общем, я понял, что для комиссии нужно отдельное помещение, сделать которое с учетом достаточного количества рабочих было не так уж и сложно. Все-таки на сборке в красной зоне много сразу не помещалось, а людей мы набрали… Вот и сделали параллельный залу реактора ход, отгородили бетоном, чуть не доведя до приступа рачительного директора завода ЖБИ, продублировали основные приборы и главной проблемой стало, как ни странно, стекло. Сделать как в будущем боросиликатный стеклопакет в теории было возможно, но очень долго, а время поджимало. К счастью, некоторые решения валяются под ногами. Или хлюпают.

Я тогда наступил в лужу, вспомнил, что вода является неплохим замедлителем, и решение было принято. Поставили два стекла, загерметизировали, к вечеру схватится, и зальем водой. Пара пузырьков никому не помешает, а эффект аквариума только жути добавит. Впрочем, пока это только мои мысли, на деле все узнаю только завтра… Я тряхнул головой и уже собирался давать отмашку на начало всех процедур, запланированных на сегодня, как ко мне снова подошли.

– Виктор, как вы? Мандражируете? – Иоффе тоже не удержался и приехал. Причем, судя по его виду, он потратил время не столько, чтобы проконтролировать ход работ, сколько чтобы меня поддержать. Вот же мировой дед!

– Немного, – искренне ответил я.

– Не против, если я составлю вам компанию, а вы мне заодно все расскажете?

– Конечно.

– Так какие у вас на сегодня задачи? – и снова этот успокаивающий тон и вопросы, которые помогают уложить хотя бы в собственной голове, что же делать дальше.

– За сегодня мы должны проверить шесть элементов реактора. Механику и геометрию – стержни и ТВЭЛы должны свободно попадать в свои каналы. Вентиляцию – все насосы и датчики в канале должны работать. Герметичность радиоактивных контуров – тут и так все понятно. Дозиметрию – все приборы еще раз откалибруем и проверим показания.

– Кстати, а тот новый датчик, который для вас собирал аспирант Смирнов, он уже собрал? – встрепенулся Иоффе.

– Пока нет, – я покачал головой.

Не думал, что сцинтилляционный детектор будет так сложно сделать – к счастью, на этом этапе нам хватит и того, что есть. А Смирнова еще надо будет на его задержки проверить – он ведь с тем Ходенко был в списке, но после вчерашнего как-то не до того стало. Надеюсь, хотя бы Романова про него не забудет…

– Прошу прощения, что перебил, вы назвали четыре принципа. А остальные? – Иоффе вернул меня на землю

– Да, следующий – это регламенты. Перепроверим все журналы и убедимся, что люди точно знают, что делать в любой ситуации. И, собственно, о них. Шестой пункт, аварийные системы – будем смотреть, как при отключении энергии работают освещение, вентиляция и электромагниты на стержнях.

Мы шли в сторону туннеля, а у меня в голове бил набат. Сегодня – проверка, завтра – запуск. Осталось меньше двадцати четырех часов!

***

С тех пор как Энрико получил должность профессора в Колумбийском, Лео Силард начал заходить к нему в гости. Не то чтобы 38-летний итальянец легко сходился с людьми, но бывшего австрийца, казалось, переполняла энергия. А еще он тоже в свое время бежал из Европы и теперь старался найти свое место по эту сторону Атлантики.

– Кофе? – Лео нацелился на пачку «Грейт Атлантик» и без лишних сложностей насыпал в две кружки по несколько ложек с горкой и залил кипятком.

– Спасибо, – Энрико со вздохом принял свою, уже зная, что будет дальше.

Как только до Силарда дошли слухи о подтверждении ядерной реакции в Германии, о которой он говорил еще с 33-го года, как он тут же начал фонтанировать идеей реактора. Вернее, в основном патента на реактор, который может стать как двигателем, так и оружием будущего.

– Ну как, ты подумал о моем предложении? – Силард не подвел. – У меня уже есть пара идей, где достать финансирование, но вот с расчетами никак не обойтись без твоей помощи.

И это было на самом деле интересное предложение, вот только Энрико еще не до конца обжился на новом месте, чтобы вот так с головой бросаться в первую попавшуюся авантюру. Интересную в том числе и ему самому, но все равно авантюру.

– Ну же! – продолжал подбадривать Лео. – Ты же гордый итальянец! Представитель великого рода Ферми.

– Вообще, мой отец железнодорожный служащий из Пьяценцы.

– Это неважно, – Лео только в прошлом году перебрался в Нью-Йорк из Оксфорда, но уже стал стопроцентным американцем, готовым отмахиваться от любых неважных возражений. – Кстати, ты слышал, какие слухи бродили на съезде коммунистов в Москве?

– Я не очень интересуюсь политикой. Их Сталин опять всем угрожал?

– Я про другие слухи, которые не печатают в бюллетенях после съезда, но которые обсуждают за папиросами в коридорах. Говорят, какой-то студент из Ленинграда замахнулся на демонстратор атомной реакции.

– Чушь, – Ферми чуть не подавился кофе. – Студент и такая тема.

– Коммунисты могут и соврать, тем более что вся информация из Союза идет через десятые руки, – сразу же согласился Лео. – А даже если и правда у них нашелся гений, какова вероятность, что у него получится что-то реальное всего через месяц после статей Гана и Штрассмана?

– Это да, шансов у него почти… Да какое почти, их совсем нет, – решительно закончил Ферми, а его гость довольно улыбнулся.

Силард тоже не верил в студентов-коммунистов, а вот в том, что его новый коллега теперь не удержится и упадет к нему в руки, он уже не сомневался.