Атомщик 1939. Книга третья

Глава 1

Николай Михайлович Лагунов горбился и щурился, словно пробивающийся через покрытое пылью стекло редкий солнечный свет доставлял ему ужасное неудобство. Хотя на самом деле он как раз наоборот любил чистоту и простор и даже не стеснялся лично гонять уборщиц, чтобы они мыли окна и внутри, и снаружи хотя бы раз в пару недель. Гоглидзе же играл в доброго старшего товарища, который лишний раз никого гонять не будет, и в итоге сидел в своем кабинете, словно паук в паутине.

Как же хотелось его выгнать, навести свои порядки, но… Словно весь мир повернулся против Николая Михайловича. Сначала сам Гоглидзе-старший устоял во время чисток 1937-1938 годов, потом провалились попытки столкнуть его с помощью детей. Ирка, безвольная идиотка, каким-то образом научилась говорить «нет», а Игорь и вовсе взялся за голову, пошел в комсомол. В итоге, их обоих проще стало игнорировать, чем использовать. Кто-то сказал бы, к чему все эти интриги, что можно было бы вместо этого еще лучше делать свою работу, тем более поводы были. Взять только массовое убийство с пожаром или приезд иностранных гостей.

Вот только если бы все в этом мире было так просто. Например, операция по вербовке чужаков и предотвращению вербовки своих. В случае удачи все лавры достанутся Москве и немного Гоглидзе, а вот в случае провала – именно его, Лагунова, первым же и поставят к стенке. А с пожаром все было еще хуже. Постоянно приходилось вмешиваться, держать дело на контроле, чтобы никто случайно не вышел на последние контакты неудачника Рыжего. К счастью, чем больше времени проходило, тем больше дело забывалось. И с одной стороны, от этого становилось легче, а с другой…

Лагунов находил все больше следов участия в этом убийстве Антонова, и ничего не мог сделать. Как же это было обидно! Враг фактически оказался в его руках, но провернул все так, что не было ни единого шанса использовать эту информацию и не подставиться самому. Эх, а как бы Николай Михайлович хотел отдать приказ, чтобы наглого студента засунули в машину, увезли в Большой дом, и там бы он без всякой жалости выбил из него все признания. Но нельзя! Приходилось вертеться, искать новые варианты и жалеть-жалеть-жалеть о том, что пока никак нельзя претворить в жизнь. Пока.

– Смотрите, Сергей Арсеньевич, как мы можем сделать, – Лагунов как раз пробовал подвинуть своему начальнику новую полезную идею. Естественно, полезную не для Гоглидзе, а для него самого. – Антонов приносит пользу – тут никто не спорит, но он и не поддается контролю – это опасно. Почему бы нам не поступить с ним как в свое время поступил Толмачев с осужденными по Шахтинскому делу и Промпартии? Арестовать, а потом в шарашку. Чем Антонов лучше, чем Григорович или Поликарпов? Да ничем! Он ничто на их фоне, только проблемы создает! А ЦКБ-39 сработал вполне успешно, создали истребитель И-5 и бомбардировщик ТБ-5 тоже их рук дело! Сталин лично признал результаты программы, так почему бы нам не прижать студента к ногтю и не повторить тот успех?

Лагунов преданно уставился на Гоглидзе, рискнет тот или нет?

– В принципе, еще Ежов в прошлом году восстановил работу Отдела особых конструкторских бюро, он же 4-й спецотдел, – задумался тот, даря надежду, – И Берия направлением тоже интересуется. Хорошие люди рассказывали, что есть все шансы, что он не просто оставит шарашки в текущем виде, когда они спонтанно под случайные задачи наркоматов собираются, а соберет их в один кулак именно под НКВД.

– Тем более, – поддержал рассуждения начальника Лагунов.

– Не тем более, – не согласился Гоглидзе. – Лаврентий Павлович уже высказывал свое недовольство нашими поспешными действиями. Разругались с Антоновым, упустили контроль. И сейчас все будет так же. Нет пока ни поводов, ни нормальных нормативных документов, без которых Жданов сразу воспользуется случаем и размажет нас, как котят. Нет, в подобном деле спешить нельзя.

– Но иметь-то в виду будем?

– Иметь будем, – на этот раз не стал спорить Гоглидзе и постарался незаметно для Лагунова подвинуть в сторону одну из лежащих на столе бумаг.

Детали рассмотреть не получилось, но опытный взгляд успел зацепиться за характерную аббревиатуру – ЦКБ-29. Цифры немного не те, что в его рассказе про Григоровича и Поликарпова, и даты за этот год… Лагунов постарался сдержать хищную улыбку. А, кажется, он угадал, и идея снова использовать умы осужденных инженеров уже снова была взята в разработку. Пока не явно, и дело старались не афишировать, но процесс точно шел. А значит, и с Антоновым, стоит тому оступиться, разговор будет коротким.

***

Ирка готовила очередной регулярный доклад. Никогда не любила работу отца, из-за которой у нее не получилось ни нормального детства, ни взрослой жизни, но вот почти тем же самым она сейчас и занимается. На столе перед девушкой была раскрыта папка с циркуляром по научной работе в Болшевской тюрьме – девушке показалось, что Антонову это будет интересно. Главное, чтобы отец не вернулся слишком рано из магазина…

Во входном замке раздался стук ключа – Ирка вздрогнула и начала быстро, но без спешки собираться. Первым делом: все закрыть, проверить порядок бумаг, потом достать транспортир и старательно разложить все точно так, как оно и лежало до ее прихода. Отец когда-то рассказывал, что именно углы между предметами на столе помогают очень легко проверить, копался кто-то у тебя в бумагах или нет. Некоторые про них сразу и не подумают, а те, кто подумают, не факт, что смогут учесть соотношение всех мелочей, что как будто специально лежат то тут, то там. Ирка в своей памяти и глазомере не сомневалась.

Закончила, вернула записи в свою комнату, накинула на влажные волосы полотенце и так же неспешно пошла к двери. Вот теперь можно и вытащить вставленный изнутри ключ, который и не давал отцу попасть внутрь раньше времени.

– Почему не открывала? – Гоглидзе-старший грозно хмурил брови.

– В ванной была, – короткий ответ, и уйти, не ожидая продолжения. Ей же нечего скрывать: пусть спасибо скажет, что не позже вышла и не продержала в коридоре целый час.

Ирка настраивала себя на правильные мысли, и это помогло. Отец так ничего и не сказал, а дрожь пробежала по всему телу, только когда она зашла к себе в комнату и закрыла дверь. Антонов будет должен! От этой мысли стало тепло на душе, захотелось даже сбегать к нему и все рассказать, но… Сначала нужно довести дело до конца.

– Что делаешь? – отец заглянул в комнату через пять минут.

– Веду личные дела для «Ямы», – Ирка почти не соврала.

Отец опять не заметил ничего подозрительного и ушел на кухню, она же продолжила. Покровский – готовит акцию к приезду иностранных гостей, хочет выйти с плакатами. Для американцев «Свободу ребятам из Скоттсборо», а для немцев – «Свободу Эрнсту Тельману». Ирка поморщилась. Провокация, с одной стороны, выглядела правильно: эти лозунги поддерживал и Коминтерн, и советские газеты, вот только, с другой, а не случится ли в ответ никому не нужный демарш. Гости-то к этим вопросам никаким боком не относятся, а обидеться и уехать вполне могут. Впрочем, Покровский бы такому итогу только порадовался. Придурок.

Ирка поморщилась. Возможно, ее раздражала еще и сама тема провокации. Все-таки девять негритянских подростков из Скоттсборо были осуждены за изнасилование. И пусть одна из обвинивших их женщин в итоге отказалась от своих показаний, но вторая-то нет. Девушка одновременно и сочувствовала молодым людям, которых не считали людьми только из-за цвета кожи, и не могла не представлять себя на месте жертвы. Некоторые страхи нельзя побороть слишком быстро. А еще…

Как можно ставить в один ряд пусть несправедливое, но всего лишь уголовное дело, и политический арест главы коммунистической партии Германии? Лично она, если бы и проводила такую акцию, то требовала бы от американцев свободы для Муни и Биллингса. Главы профсоюзного движения, конечно, тоже немного не тот уровень, но хотя бы поближе будут. Или первого из них уже освободили? Ну так тем проще было бы добиться такого же решения и для второго. Скольким простым рабочим они тогда еще смогли бы помочь?

Девушка улыбнулась, вернулась к своему списку, и улыбка тут же отправилась обратно на задворки сознания. Кудрявый – затих, выпал из всех старых компаний, никто давно не видел, с кем он гуляет по вечерам, подозрительно. Смирнов – регулярно проходит все исследования, недавно хвастался, что начал собирать статистику по отделам, а еще договорился, что на большинство экспериментов с ураном будут брать номерных крыс. Уверяет, что такое слепое исследование имеет большой потенциал. Он, Смирнов, исследует развитие отклонений в организмах подопытных, а потом, если появится что-то интересное, можно будет по номеру проверить, а откуда взялся этот результат.

Опять же лично Ирка считала, что аспирант уже ушел куда-то не туда. Вот Клавдия Николаевна, которая не в эмпиреях витала, а проверяла влияние конкретных препаратов на зараженные организмы, явно приносила больше пользы. Сразу видно настоящий врач. Возможно, им на самом деле и нужно побольше таких специалистов от земли, которые будут искать и находить конкретные полезные решения? Девушка записала мысль… Когда она сделала так в первый раз, то очень стеснялась, что лезет не в свое дело, но Антонов ее похвалил, и теперь Ирка всегда радовалась, когда получалось дописать что-то свое помимо сухих фактов.

Таня – в первые дни после отказа Антонова она отдалилась от проекта, но теперь снова вернулась. Начала собирать материалы для будущего диплома и сразу кандидатской по способам защиты и переработки радиоактивных изотопов в обычной и агрессивной среде. Флеров, кстати, на ту же тему готовит докторскую, и они стали проводить вместе довольно много времени. Ирка задумалась, стоит ли такое писать, но потом решила, пусть будет. Аня тоже недавно потерпела поражение: не прошла ее кандидатура в председатели комсомола от их ячейки. Вот только она после этого стала только больше работать, и на брата, который и обошел ее, вроде не обижается.

А вот и его время. Игорь, брат, как же сильно он изменился после этого назначения. Или после того, как его Антонов похвалил за храбрость во время работы в реакторе? Кстати, именно после этого он получил недостающие ему до этого голоса… Стоило ли оно того? Вроде и да, Игорь точно отдалился от компании Покровского. Вот только что-то в нем сломалось. Недавно Сашка из его команды неудачно отработал в бассейне с вытащенным ранее ТВЭЛом, чуть дозу излучения не хапнул – повезло, что оно даже без защиты стало гораздо слабее. Так Игорь к нему даже в палату не заглянул. Сказал только, что криворукие идиоты такой итог сами и заслужили. И у него теперь все вокруг или идиоты, или слабаки – смотрит на каждого сверху вниз, и любая чужая ошибка словно лишь подтверждает однажды сделанные выводы.

Ирка пробежалась по всем заметкам, что сделала на этой неделе, добавила в список еще девять человек, на которых Антонову стоило бы обратить внимание. И вот можно было заканчивать.

– Я гулять, – помахав отцу на прощание, девушка выскочила на улицу и побежала в сторону трамвайной остановки.

Там она сядет на шестой маршрут в сторону центра, чтобы отец с балкона не сомневался, что она едет к Ане – и та, в случае чего, обязательно все подтвердит. На самом же деле она выйдет уже на следующей и, сев на левую, дальнюю от входа сторону, прокатится уже до Лесного. Вернее, так она ехала обычно, но сегодня Антонов передал, что будет ждать ее немного дальше.

И вот трамвай проехал мимо Нарвских ворот. Медные листы позеленели так давно, что Ирка даже и не помнила их другими, разве что мама в детстве что-то такое рассказывала… Нет, в памяти всплыли только рассказы про царя-тирана Николая I, который поставил эти ворота в честь победы своего старшего брата над Наполеоном. Хотя причем тут другой царь, если победа та стала возможна исключительно благодаря храбрости русского народа. Недаром же ее называли, называют и будут называть отечественной.

Ирка задумалась и чуть не пропустила свою остановку. Пришлось поспешить и выпрыгивать чуть ли не на ходу – как на нее контролер неодобрительно при этом посмотрел. Девушка на мгновение смутилась, но тут же взяла себя в руки и дерзко осмотрелась по сторонам. Так, впереди открытый в прошлом году памятник Кирову, рядом поворот на Тракторную, значит, она точно на месте.

– Прохладно что-то, да? – к девушке незаметно подошел Антонов и накинул на плечи свое тяжелое пальто.

Ирка чуть не покраснела. О ней так раньше заботился только отец, но его пальто всего пахло табаком, а антоновское – почему-то яблоками.

– Там в правом кармане белый налив, – парень словно прочитал ее мысли. – Еврабземовцы поделились: как оказалось, они немного для своих хранят весь год на леднике. И, видимо, мы теперь тоже те самые свои.

Он улыбнулся.

– Спасибо, – Ирка опустила руку в карман, нащупала яблоко, но есть его, конечно, прямо сейчас не стала. Неудобно, да и не хотелось такую ценность глотать наспех, когда и вкус-то нормально не получится распробовать.

– Как тебе район? – Антонов тем временем повел рукой из стороны в сторону, а потом, ухватив Ирку за разом вспотевшую ладошку и даже не собираясь слушать, согласна она или нет, потащил за собой в сторону Екатерингофки.

И тут было на что посмотреть. Вроде бы и давно знакомый район Кировского. Завод видно и слышно издалека. Да и других отражений яркой советской жизни тут хватало: свежая школа, новенький покрытый еще не тронутой ни единой трещиной штукатуркой свежий жилой массив, новый асфальт на улице Стачек… Но в то же время тут же будущее сталкивалось с прошлым. Чем ближе к реке и Финскому они подходили, тем холоднее и злее становился ветер, новые дома сменились старыми бараками и полуразрушенными складами. И как-то очень легко получалось представить, как в январе 1905 года именно по этой улице шли в сторону центра рабочие Путиловского завода, а у Нарвских ворот их встретили вооруженные солдаты…

– Здесь когда-то началась первая русская революция, – тихо сказала Ирка, поддавшись моменту.

– И здесь же мы устроим революцию научную и атомную, – поделился с ней Антонов, сверкнув глазами.

Как же грозно он в этот момент выглядел, что Ирка не удержалась. Сунула ему в руки сделанные за неделю записи, а потом протараторила.

– Пойдем завтра на Первое мая вместе гулять? Столько народу будет, нас никто и не заметит! А мы на крейсер Киров посмотрим, его специально в Неву заведут, – девушка с надеждой взглянула на парня.

Однажды он обязательно согласится, но, похоже, не сегодня.

– Не получается, – покачал головой Антонов. – Сейчас сделаем круг, и мне в Смольный надо ехать. Буду выбивать у Андрея Александровича 140 миллионов рублей на «Яму-2».

– Сколько? – Ирка аж поперхнулась.

– Сто сорок миллионов, – вздохнул Антонов. Судя по его виду, он прекрасно понимал, насколько это огромная сумма, и даже попробовал ее объяснить. – Тут ведь все учтено. Шахтные работы – тридцать два миллиона, материалы для активной зоны – двадцать восемь, охлаждение – восемнадцать, безопасность двенадцать, – он махнул рукой. – Еще ЗРМ, биозащита, электрика, НИОКР, десять процентов сверху на непредвиденные траты. В общем, меньше никак не выходит.

Ирка промолчала. В голове крутились странные термины ЗРМ и НИОКР, которые она не слышала раньше, но от которых начинали ныть зубы, но девушка совершенно не обращала на это внимание. Все ее силы сейчас были брошены на другую цифру: восемнадцать миллионов на вентиляцию. Восемнадцать миллионов! Какая огромная невероятная сумма, которую просто невозможно осознать, а этой вентиляцией занимаются аспирант Флеров и она с девчонками.

– Сто сорок миллионов – это два крейсера «Киров», – неожиданно для самой себя сказала Ирка. Кажется, ее голова все еще отказывалась нормально работать.

– Или половина «Днепрогэс», – Антонов, однако, не стал ничего говорить и даже поддержал ее игру.

– Думаешь, Жданов согласится?

– Ну, делать вид, что этих трат не будет и незаметно тянуть из бюджета города почти десять процентов – было бы гораздо хуже, – Антонов почесал затылок. – А так будем договариваться. Ну и с Москвой поделимся расходами: может быть, удастся часть затрат перекинуть с Ленинграда на какие-то наркоматы. Или в идеале отдельную линию выбить. Там своя война будет.

Ирка понимающе кивнула. Действительно, такие суммы без боя никто не отдаст, а еще… Ее настроение немного скакнуло вверх. Все-таки когда от свидания отказываются из-за ста сорока миллионов – это даже почти не обидно. Тем более свидание у них уже получилось. Небольшое, но вот же оно! Они еще минут двадцать гуляли, даже чуть не налетели на какую-то местную шпану, но обошлось. И только потом расстались, заскочив в разные трамваи.

– Удачи, – Ирка решилась и клюнула парня в щечку на прощание. Как коммунистка она в удачу, конечно, не верила, но сегодня в Смольном Антонову она точно пригодится. Тот от этого так смешно растерялся, что настроение девушки стало еще лучше, хотя, казалось бы, куда уже.

***

Задумался, разговорился, и встреча с Иркой свернула куда-то не туда. Я всего-то решил проверить на ней первые впечатления от рассчитанных за последние дни сумм, и… Она все приняла гораздо проще, чем я ожидал. Вот только как она из этого вышла на поцелуи? Вот это совершенно непонятно, ну да подумаю об этом завтра. А сейчас – Смольный, Жданов, «Яма-2».

На-а-а-ачинаем! Продолжение завтра.

И... Если вы ждали, если вам нравится, буду благодарен за лайки, библиотеки и просто добрые слова)))

Глава 2

На входе в Смольный неожиданно встретился Петрович. С одной стороны, в молодом советском государстве все равны, и даже вахтер может заглянуть в Обком. С другой, подозрительно… И почему-то сразу вспомнилось.

– Анекдот, – я пожал руку Петровичу и невольно отметил твердую уверенную в себе улыбку. – Приходит Петька к Василию Ивановичу и спрашивает, что такое критика. Чапаев даже думать не стал: критика – это когда ты, Петька, рядовой боец, мне, командиру, можешь в глаза сказать все, что угодно. И ничего мне за это не будет, спрашивает Петька. Ничего не будет. Ни коня нового, ни шашки, ни шинели.

Петрович хмыкнул и еле заметно кивнул, оценив не только шутку, но и, так сказать, обстоятельства. Ну а я окончательно убедился, что кто бы и какие вопросы ему про меня ни задавал, а лишнего такой человек никогда не скажет. Приятно, черт побери. Настроение скакнуло вверх, и я еще бодрее, чем раньше, назло всем кислым уже уставшим к обеду лицам, пробежался по лестнице и без лишних церемоний заглянул в кабинет Жданова.

– Куда! – из-за стола секретаря вскочил молодой человек крайне накачанной наружности. Такой меня за пару секунд скрутит, если, конечно, будет занят делом, а не досыпать на рабочем месте.

– Заходи, – Жданов заметил мое появление, вздохнул и, останавливая рукоприкладство, разрешающе махнул ладонью.

В отличие от всех остальных он выглядел бодро, и даже костюм у него пах смесью химии и природной свежести. Невольно задумался о том, что и мне надо бы свой почистить. А то я рубашки и нижнее белье, конечно, каждый вечер стираю, но лишние запахи с моим графиком так или иначе в одежде копятся. На фоне Жданова это было не просто заметно, а даже бросалось в глаза.

– Пять минут, – хозяин Ленинграда тем временем обозначил время, которое мог мне уделить. – Сам понимаешь, завтра Первое мая, сейчас все внимание на него.

Вдох-выдох, успокоиться. Кажется, что только что сказанные слова – это просто дань этикету, но на самом деле борьба уже началась, и Жданов перехватил инициативу. Сначала пошел мне навстречу, сразу приняв, теперь обозначил железобетонную причину, почему мне стоит идти на уступки. И все это на уровне инстинктов – вот что значит опытный партиец и чиновник.

– Нужно согласовать общий концепт новой станции. Десять гектаров на Нарвской заставе, подземная стройка, 140 миллионов рублей и 5 миллионов человеко-часов, – я уложился в десять секунд и замолчал, ожидая реакции.

А что? Если бы это была первая наша встреча, меня бы, ясное дело, уже послали – я бы сам послал с такими цифрами-то. Но Жданов, во-первых, уже хотел свою большую АЭС, во-вторых, выбил себе на нее право в Москве. И как тут отступать?

– Ладно, давай нормально разбираться, – хозяин Ленинграда потер лоб и откинулся на спинку своего рабочего стула.

– А время?

– Со временем разберемся. Откуда такие цифры, если с прошлой станцией ты почти бесплатно справился?

– Хи-хи-хи, – тоненько заржала в голове шиза. – Бесплатно! Ой, не могу!

– Вот расчеты, – сам же я смог удержать себя в руках. – Тут все разбито на блоки крупными мазками, потом нужно будет перепроверить цифры с профильными специалистами и наркоматами, но для начала надо согласовать с вами общий порядок.

– Шахтные работы, – Жданов остановился на первом пункте, – Тридцать два миллиона рублей, миллион семьсот тысяч человеко-часов… Две с половиной тысячи рабочих в пике. Что ж, если смотреть детали, то выглядит уже не так страшно, – он улыбнулся. – Значит, получается, обычные шахты будут стоить нам четверть всех затрат по проекту? Может быть, тогда проще поставить станцию на поверхности?

– В корень зрит! – присвистнула шиза.

– А Кюести и Каяндер уже согласились на наши требования отодвинуть границу от Ленинграда? – я ответил на взгляд Жданова.

Тот напрягся. И почему так резко?

– А чего ты думал? – шиза немного успокоилась. – Между прочим, про переговоры с финнами до первого ноября ничего не писали. Все кулуарно, чтобы не спугнуть шанс договориться, как и было принято еще при царях. А тут ты…

– Мерецков рассказал? – Жданов сделал свой вывод.

– Да тут же и так все понятно, – я отвел взгляд в сторону, чтобы стало очевидно, что не хочу выдавать командарма, но… А от кого еще мне такое узнавать.

– Тем не менее, это не повод выкидывать миллионы рублей на ветер.

– Армия считает, что финские пушки сейчас могут добивать до границы Ленинграда. И я не сомневаюсь, что мы их остановим и погоним в случае чего, – я озвучил обязательную часть военной стратегии, – Но что если у врага прорвется к нам один-единственный самолет. Сбросит одну-единственную бомбу, и из-за экономии на одной четверти мы можем потерять и остальные три. Да и не будет экономия такой большой. Не станет подземного размещения, которое мы отработали на «Яме», придется тратить больше времени и тех же денег на разработку кучи технологий с нуля для поверхности. Те же системы безопасности, для которых сейчас мы можем просто выкопать под землей еще одну яму, на земле их придется строить.

– Ладно, – Жданов взял паузу, – Значит, надо вынуть 7 тысяч кубометров грунта.

– Это шахты. На зал реактора еще 30 тысяч кубометров – глины, и 15 – на соседний машинный.

– 12 тысяч кубометров бетона? – на меня подняли возмущенный взгляд.

– И это еще мало! Вообще, подобная стройка будет возможна в считанном количестве мест на земле, и Ленинград чудом оказался одним из них. Кембрийская глина, которая лежит плотным глубоким слоем, защитит от воды и возьмет на себя часть нагрузки. В каком-нибудь другом городе такая же стройка обошлась бы нам в два раза дороже!

– А где-то в два раза дешевле, – цинично заметила шиза.

К счастью, Жданову понравился комплимент уникальности Ленинграда. Он как будто представил, как сможет доложить об этом в Москве, и не стал глубже копать. Черт, и даже в мыслях опять землеройные работы.

– Так, дальше, – Жданов вернулся к списку, – 40 тонн металлического урана…

– Получим из английского подарка за участие в Ленинградской конференции по атому, – пояснил я и получил в ответ еще одну улыбку. Увы, дальше таких бесплатных сюпризов не будет.

– Триста тонн графита, сто пятьдесят тонн соляной и серной кислоты, восемь тонн алюминия и магния, двенадцать тонн бериллия, – Жданов поднял на меня возмущенный взгляд. – Товарищ Антонов, а вы знали, что уже потраченные вами тонны бериллия – это стратегический резерв? Его, вообще-то, добывают чуть ли не граммами.

– И мы сможем помочь в этом процессе, – ввернул я. – Для атомной стройки нам понадобятся металлы, способные выдержать агрессивную газовую среду, именно то, с чем при выделении бериллия и идут основные сложности. Решим для себя, поможет и всему остальному СССР.

– Допустим, а что за ЗРМ, на производство которой вы насчитали аж 8 миллионов.

– Зарядно-разгрузочная машина. Это специальный механизм, который должен будет без участия человека заезжать на реактор сверху, герметично присоединять к каналам с топливом и менять отработанные ТВЭЛы на новые. Благодаря ей мы сможем одновременно и энергию без остановки выдавать, и создавать новое взрывчатое вещество для армии.

– А если останавливать? Можно без нее обойтись? Как вы на «Яме» делали?

– В теории да. Дня три на остановку реакции, потом сняли крышку, вытащили все старые стержни, вставили новые…

– Ну вот, а с электричеством мы вас подождем.

– Но это только в теории, – покачал я головой. – На практике, графит кладки от перехода между нагреванием и охлаждением начнет крошиться, и, как с экономией на подземном размещении, полетит сразу все.

– И все же почему так дорого? Это же не танк в конце концов!

– А в чем-то, на самом деле, и танк. На ЗРМ надо будет повесить много защиты, механизмы, электронику, которая не повредится из-за излучения. На первый взгляд, такая рука будет весить под восемьдесят тонн, и это не считая кран-балки, которая сможет ее удержать и которую тоже придется там ставить.

– Пятьдесят километров кабелей, пятьсот датчиков, дизель-генератор на пятьсот киловатт, – Жданов продолжал идти по списку, но пока даже не возмущался. Неужели смирился? Ан нет. – А это что такое?

Его палец уперся в последнюю строчку сметы.

– Десять процентов на непредвиденные расходы.

– Двенадцать миллионов просто сверху? – Жданов продолжал яриться.

– Можно убрать, – вздохнул я. – Если что-то не учтем, пересчитаем в процессе.

– И не побоитесь, как на вас после такого пересчета будут смотреть? – Жданов как-то слишком быстро успокоился и вперился в меня взглядом.

– Я не бог, – ответил я не очень политкорректно, – Для людей ошибаться – нормально.

– Тех, кто не ошибается, ценят больше.

– Да ладно! – я только рукой махнул. – Любой большой начальник знает, что без ошибок не бывает. А тот, у кого их нет, просто хорошо их прячет, и лично я бы к такому человеку только повнимательнее присмотрелся.

Мы на какое-то время замолчали. Было видно, что Жданов думает о чем-то своем, и готовности окончательно встать на мою сторону в нем еще не было. Ничего, самое неприятное мы проговорили, теперь можно и главный аргумент озвучить. Тот самый, с которым не стыдно будет и в Кремль заглянуть.

***

Андрей Александрович Жданов знал, что уже скоро к нему придет Антонов с проектом новой станции, и готовился ставить его на место. Нужные люди должны были предупредить, когда студент начнет собирать информацию, чтобы первый секретарь успел подготовиться и заранее знать обо всех слабых местах будущей стройки, но… Наглый пацан уже в который раз поступил так, как поступать не принято.

Во-первых, он не стал никого привлекать, заявившись, когда Жданов в суматохе подготовки к Первомаю даже думать о нем забыл. Во-вторых, его запросы… Он совершенно не стеснялся просить много. И не стеснялся выглядеть глупо, словно будущее, репутация и карьера были для него не больше, чем пустым звуком. И в-третьих, такие его запросы и поведение неожиданно помогли Жданову взглянуть со стороны на себя самого. Он ведь взлетел почти на самый верх и знал, что однажды сможет подняться еще выше.

Сейчас, конечно, номер два это Молотов, но тот не вечен, а новые успехи смогут в нужный момент изменить расклады сил. Надо просто собирать все новые и новые победы, и люди за ним сами потянутся. Так он думал раньше, но сегодня, слушая Антонова, неожиданно сумел взглянуть на ситуацию с другой стороны. Парень был ему должен, но не считал это слабостью. Скинешь должника, и ничего не получишь – какой простой вывод, и как легко он этим пользовался. А что если этот подход сможет стать решением и для него? Жданов посмотрел на лежащий перед ним список. Огромные затраты для любой капиталистической страны, в Союзе же все на самом деле определяется распределением фондов. И тогда это не проблема, а возможность.

Стать не только силой, но и стать должником нужных наркомов. Стать не вождем, выше всех остальных, как Сталин, а одним из них, с кем можно договориться, с кем можно вести дела, кто может брать и отдавать. Единственное, что смущало, не слишком ли большую ношу с этой новой станцией он на себя взвалит? И в этот момент, словно услышав его мысли, Антонов выложил на стол еще один листок.

– Мощность новой электростанции будет 50 МВт, – начал он.

– Неплохо, – тут же придержал его Жданов. – А можно больше?

– Можно, – обрадовал его Антонов. – Но тогда нужно будет увеличить затраты на ресурсы из списка выше, и тогда уже не обойтись без совершенно новых производственных площадок, что затянет стройку на годы.

– А сейчас?

– Геология, как оказалось, у нас уже есть, заказ оборудования начнем параллельно, так что можно сразу копать. Заморозка плывунов, проводка стволов, подготовка залов – примерно три-четыре месяца. Если начнем хотя бы к концу мая, закончим к сентябрю. Бетонирование станем вести по мере готовности площадок, что тоже сократит сроки, так что к монтажу можно будет приступать уже в октябре-ноябре этого года. Пусконаладка под Новый год, в январе выходим на расчетную мощность, с февраля даем городу электроэнергию и элемент 94 для армии.

Антонов старался этого не показывать, но по напряжению в его голосе Жданов почувствовал, что сроки даны впритык. Словно парень куда-то спешит и боится не успеть. Но куда?

– Хорошо, так что там мы говорили про мощность? – хозяин Ленинграда вернулся к тому листу, что лежал у него на столе.

– Так вот, – Антонов взял себя в руки, – по данным Наркомата электростанций и электропромышленности цена одного киловатт-часа определена как 8 целых и 77 сотых копейки. Но мы возьмем не ее, а плановую себестоимость – 6 целых и 22 сотых копейки. Дальше считаем выход электричества от наших 50 МВт при КПД в 25 процентов, чтобы не по минимуму, но и без закидывания шапками.

Студент говорил, а взгляд Жданова уже и сам скользил по листу. 8760 часов в году умножить на 12500 киловатт мощности, итого 109 миллионов киловатт-часов. Корректировка под реальное потребление, и цифра падает 87 миллионов, но тут же растет на расчетные тридцать лет службы станции.

– Получается «Яма-2» будет приносить вполне конкретную пользу стране, которую можно посчитать во вполне конкретных рублях. 9,6 миллиона в год по отпускным ценам, 6,8 – по себестоимости. За весь срок службы 230 и 160 миллионов соответственно. Получается, мы не только отработаем все новые технологии, не только дадим армии новое оружие, но и окупим нашу станцию.

Цифры окупаемости вышли не очень впечатляющими, но в то же время именно это придавало им веса и реальности. Жданов своими глазами успел увидеть, как порой тяжело даются стране новые технологии, и на фоне некоторых других недавних строек то, что предлагал Антонов, выглядело на самом деле красиво. А в свете его собственной политической игры – вдвойне.

Рассчитать и утвердить. Рука твердо вывела на пережившем не одно исправление листе всего два слова, но этого было достаточно, чтобы тяжелые жернова истории начали свой медленный поворот. Жданов проводил взглядом исчезнувший в кармане Антонова листок и только тогда встрепенулся.

– Кстати, вы что-то готовите к первому мая?

– Да, комсомольская ячейка что-то делает, – мысли парня были уже далеко. И тем не менее, Жданов не собирался отпускать его так просто. А то еще решит, что все достается ему уж слишком легко.

– Я попрошу что-нибудь организовать именно вас.

– Меня? – Антонов по-настоящему растерялся. Впервые с начала разговора.

– Вас. Вы же изобретатель, будущий инженер, неужели после устроенного в Академии наук, не сможете что-то интересное показать и для жителей Ленинграда?

– Там все не очень безопасное… – парень задумался. – Впрочем, сделаю. Не к Первому мая, так быстро не успею, но вот в честь Ленинградской международной конференции по атому представление устроим. О, устроим.

Жданову даже стало интересно, что же именно Антонов придумал, но тот уже успел пожать его ладонь и, на ходу рассказывая, как срочно ему нужны два огромных графитовых стержня, исчез в дверях… Ну и ладно. Жданов махнул рукой: что бы ни придумал студент, он посмотрит на это вместе с остальными, а пока можно будет заняться тем, что на самом деле важно. Наука, физика, открытия – все это сущие мелочи по сравнению с тем, к чему на самом деле тянется человеческая душа. Политика и власть – вот истинная ценность, и вот от чего он никогда и ни за что не откажется.

***

Встреча с Ждановым прошла немного более нервно, чем хотелось, но самое главное, он дал зеленый свет «Яме-2».

– Может, стоит придумать для нее новое название? – шиза в последние дни как будто стала чаще спать, но сейчас не удержалась от едкого комментария. – Например, Преисподняя, Тартар или Аид?

– Слишком мрачно.

– Вы вообще-то там будете бомбу делать.

– Тем более не стоит делать на этом акцент.

– Значит, что-то подземное и мирное? Проект «Картошка»?

– Ну хватит.

– Нужно что-то более хищное? Крот?

– Потому что слепой и не видит куда копает?

– Вообще, кроты получше некоторых ориентируются. Но если тебе хочется сделать акцент на слепой ярости, давай проект «Слепыш»? Это как крот, только крупнее и пострашнее, если честно. Или, вообще, цокор! Еще больше, еще непригляднее, а главное, водится только в Сибири и Азии. Будем заметать следы.

Шиза воодушевилась и всю дорогу до «Ямы» бомбардировала меня новыми названиями. На месте сегодня было раза в два меньше народу, чем обычно. Мне и до этого, после окончания стройки, казалось, что тут стало как-то пустынно, а теперь и вовсе… Впрочем, ничего удивительного – Первое мая. Про него говорила и Ирка, и Жданов. Казалось, вся жизнь города на какое-то время начала вращаться только вокруг него. И ведь ничего не сделаешь, остается только потерпеть.

– Или так и надо? – после недавних шуток голос шизы прозвучал неожиданно серьезно.

– Что? Сажать ученых рисовать плакаты? А бригады вместо сварки труб гонять на уборку улиц?

– Отвлечься, – пояснила шиза. – Тебе, кстати, тоже бы не повредило. А то ведь – люди не бомбы или атомные станции, но иногда тоже могут взорваться.

Я на мгновение задумался, но именно в этот момент меня поймал яростно сверкающий глазами Флеров – вот уж кто тоже, как и я, не собирался отвлекаться.

– Новая идея? – я уже по виду научился определять, когда у Жоры были проблемы, а когда его гениальные мозги находили что-то интересное.

Глава 3

Я в предвкушении, жду прорыва, Жора тоже готов, и…

– Нам надо сделать графитовые концы у аварийных стержней, – он даже бровями поиграл. Мол, понимаешь, насколько шикарная идея пришла мне в голову.

Я не понимал.

– Ну же, – Флеров ухватил меня за плечи. – Ты же сам говорил, что вода поглощает нейтроны, и с новым охлаждением мы прям по грани реакции пойдем, так?

– Так. Не будь бериллия, допусти ошибки в геометрии реактора, и все.

– Именно, – Флеров быстро закивал. – Сейчас ведь как выходит: мы стержень поднимаем, и часть канала заполняется водой. А если внизу стержня будет графит? Мы же длину хода примерно представляем, так что ничего сложного. Несколько метров бора сверху, потом почти столько же графита. И мы ведь так не только коэффициент реакции поднимем, но и управляемость. До этого у нас был бы слишком мягкий переход: вода – слабый поглотитель, потом бор – сильный. Словно плавно на тормоз надавали, а ведь стержни это не для сброса скорости, а для аварии. Тут нужно сразу давить до упора, и переход с графита нам эту резкость и даст.

Флеров даже лист бумаги показал, где зарисовал схему. Канал, стержень, разделенный на три части: бор, потом графит и в самом низу немного воды, которая так или иначе окажется под ними, когда мы поднимем всю эту конструкцию в рабочем режиме.

– Классический РБМК-1000, – вздохнул я про себя.

– Реактор большой мощности канальный, – шиза с серьезным видом расшифровала аббревиатуру, а потом задумалась. – Интересно, конечно, как жизнь повторяется.

– Почему повторяется? В реальности такие реакторы с графитом в виде замедлителя начали проектировать только в шестидесятые.

– И где поставили первую станцию с ними? – все-таки подловила меня шиза.

– В Ленинграде, – понял я, что именно повторилось. – А потом везде стали ставить. В том числе и в Чернобыле…

Я вздохнул и подвинул листок Флерова к себе.

– Хорошая работа, – первым делом я похвалил своего соседа, – Однако давай представим, как это будет работать.

– Я же представил, – Жора обиделся, видимо, решив, что я не верю в его открытие.

– У тебя расписаны этапы запуска, глушения реактора, ты даже учел возможный рост температуры внутри. Но что будет, если температура начнет расти резко? Прям очень резко!

– Мы опустим стержни, – Флеров все-таки взял себя в руки и задумался. – Ты чего-то конкретного боишься?

– Опасаюсь. Посмотри еще раз, в поднятом состоянии у нас выходит конфигурация: бор, графит, вода. Стержень опускается, вода уходит, ее место занимает графит, и мы получаем всплеск нейтронов. Я бы назвал его концевым эффектом.

– В случае аварии, когда нам нужно замедлить реакцию, он, конечно, будет лишним, но… Сколько от того получится неучтенных нейтронов? И как часто эта реакция вообще станет случаться? А графит внутри канала увеличит общую выработку реактора. Ненамного, конечно, но зато этот плюс будет копиться каждую секунду работы станции. За год это сотни мегаватт, разве они не пригодятся Советскому Союзу?

– Пригодятся, конечно, – я словно вживую увидел, как именно под такие разговоры в шестидесятые и принимали подобное решение. – Но представь: нештатная ситуация, реактор начинает греться, и мы резко опускаем не один, а все две сотни стержней? Какой силы всплеск это создаст? На сколько градусов в моменте вырастет температура?

– По идее, все равно не очень много, – Флеров покачал головой, но тут же расширил глаза, осознав кое-что важное. – Вот только если она в этот момент окажется близка к границе кипения, мы получим еще и переход воды в пар. Еще меньше замедлителя, еще быстрее реакция – это будет ужасно!

– И для этого мы должны прогонять все новые идеи не только через оценку эффективности и основные режимы, но и даже самые редкие нештатные ситуации, – я говорил, Флеров кивал, и по нему было видно, что он на самом деле услышал мои слова. Легко работать с людьми с хорошим воображением: еще ничего не случилось, но Жора настолько детально все представил, что теперь точно не допустит у нас ничего подобного. И сам, и меня в случае чего придержит.

Дальше мы обсудили работы по запуску водяного охлаждения. Внешний контур уже закрыли, прогнали на холодной и на горячей воде. Со внутренним вроде бы все тоже выходило на финишную прямую. Трубы, ТВЭЛы, каналы были готовы. Даже гибкие сильфоны подключения, которые компенсируют неизбежное тепловое расширение, тоже подобрали и практически довели до ума. Но, как и в одном анекдоте про Чапаева, тут тоже был нюанс. Нюансы.

– Карась сами трубы собрал, – рассказывал Флеров. – Я думал, если честно, будут сложности с давлением, но, как оказалось, подобные схемы уже давно отработаны на ТЭЦ, так что наши 30 атмосфер для них раз плюнуть. И до чего же это удобно!

Я согласно кивнул. Давление действительно очень помогало, позволяя двигать температуру кипения к любой нужной нам точке. Это ведь только в школе рассказывают, что вода кипит при ста градусах, и это аксиома. На самом деле процесс намного хитрее. Температура – это, по сути, отражение скорости движения молекул. При ста градусах вода прорывается через границу обычного атмосферного давления и начинает разлетаться, образовывая пузырьки пара. А мы с нашими тридцатью атмосферами фактически сделали эту границу крепче, и теперь жидкости в трубах нужно разогнаться уже до двухсот тридцати градусов, чтобы прорваться через новую преграду. Достаточно, чтобы снять любые пики с нашего реактора, дойти до теплообменника и передать собранную тепловую энергию уже на второй контур.

А там уже нет избыточного давления. Вода сразу после теплообменника, который заодно сыграет и роль парогенератора, переходит в газообразное состояние и начинает вращать расположенную сразу за ним турбину. Просто как два пальца об асфальт.

– И чем, спрашивается, вы почти месяц занимаетесь? – хмыкнула шиза.

– Ага, всего лишь считали, сколько температура будет на каждом этапе, чтобы давление второго контура обеспечило и скорость потока, и воду в пар превратило.

– Сколько, кстати, насчитали?

– Сто шестьдесят градусов и шесть атмосфер, – я поморщился.

Две недели замеров, расчетов, и на выходе всего лишь две цифры. Со стороны выглядит как сизифов труд, но на самом деле именно так и работает наука. Много теории, мало практики, но зато каждое действие, как удар под дых. Обычно мне!

– Ну чего ты сразу? – шиза замурлыкала, как довольная кошка. – И всего лишь в процессе поняли, что нужно не два контура, а три.

Грязный реакторный, чистый для генератора и охлаждающий, который мы и разделяли на два всю последнюю неделю.

– Насос новый привезли? – продолжил я обсуждение.

– Да, бракованный сдали, новый поставили.

И да, без брака у нас тоже не бывает. Даже с редким и ценным оборудованием.

– Конденсаторы?

– Собрали, но с «Электростали» нам дополнительную партию нержавейки так и не отгрузили. Причем нагло так отказали, намекнули, что у них новый заказ от кого-то поважнее.

Я поморщился. Знал же, что две атомные школы, на которые пришлось пойти, принесут не только плюсы, но и минусы. И вот, очевидно, Берия или кто-то из его птенцов начали перехватывать наши заказы.

– И как решили?

– Кировский помог! У них товарищ Немировский недавно освоил выпуск новой стали Х18Н9.

– Хром – 18 процентов, никель – 9, – понимающе кивнул я.

– Они планировали запустить линию со столовыми приборами, но немного придержали первый выпуск для нас.

– И мы это запомним, – я сделал мысленную пометку, что долг перед Кировским заводом вырос еще немного. Если бы не знал, что уже скоро мы его вернем, стало бы даже неудобно.

– Что по автоматике?

– Детектор нейтронов на теплообменник поставили. Если хоть одна трубка даст трещину, то мы это обязательно заметим.

Очень важное дело: рассчитать все возможные точки прорыв радиации и предусмотреть возможности их контроля.

– А датчик давления? – по плану, если первая линия начнет уходить ниже 25 атмосфер, то нужно будет сразу включать второй насос. Потому что если нет… Упадет порог перехода воды в пар, скакнет скорость реакции, за ней температура, и все. Дальше надежда будет только на наши аварийные системы. А мне вот хочется для начала отработать подачу электроэнергии, а не безопасное разрушение реактора.

– Продолжаем работать, – Флеров тоже вздохнул.

Вот вроде бы мелочь же – замерить давление и включить насос – а проблем сколько!

– Давай по порядку, – я потер лоб. – Карась же говорил, что тут все просто. Ставим трубки Бурдона, и ничего сложного.

Я ведь на самом деле так думал. Эжен Бурдон больше ста лет назад придумал обычные стальные трубки, которые при росте давления берут и распрямляются. В нашем случае при распрямлении должен был замыкаться контакт, запускающий второй насос. А при слишком резком росте – другой, останавливающий сразу весь реактор. Казалось бы, голая механика, и что тут могло пойти не так?

– Ничего сложного было на ТЭЦ, а у нас радиация. И резервирование систем. Стали все проверять, и столько всего вылезло. Например, при запуске первого насоса по системе шел гидроудар, который сразу активировал остановку всей системы, – начал Флеров.

– Можно поставить пневматический демпфер, – задумался я.

– Не надо, – успокоил меня Флеров. – Я подходил к Иоффе, а тот подключил Бонч-Бруевича.

– Соратника Ленина? – удивился я.

– Нет, другой Бонч-Бруевич, – улыбнулся Флеров. – Они вроде дальние родственники. Ваш – Владимир Дмитриевич, а наш – Михаил Александрович, физик, очень сильно помог мне с электроникой. Кстати, есть еще один брат, но этот вообще по военной части. Сейчас, кажется, комдив.

– Оставим Бонч-Бруевичей, – поднял я руку. – Значит, с датчиком получилось решить, так, где проблема. В радиации?

Я замолчал, прокручивая в мыслях самые разные варианты. Надо было сразу взять этот вопрос на контроль, но… Я был уверен, что лампы, на которых сейчас работает вся электроника, излучению не поддаются. Ну, если, конечно, там контакты от температуры не потекут, но до этого все должно работать как часы.

Но опять вылезли нюансы. Флеров рассказал, что они прогнали через излучение в «Яме» лампы, трубки, обмотку электроприборов. Последние мы, вообще-то, проверяли и раньше, но тут, как говорится, лучше перебдеть. В общем, часть техники показала себя прекрасно, но зато радиация практически мгновенно убивала резиновую обмотку электрических кабелей. Пришлось менять: сначала на тяжелый и неудобный асбест, потом на более мягкую, но редкую стеклоткань.

– Молодец, – похвалил я Флерова.

– Почему? – тот искренне удивился. – Мы же лишние два дня и кучу материала потратили.

– Но придумали, как лучше – раз, не испугались – два. Для меня этого достаточно.

– А когда бухгалтерия все проверять начнет?

– Отобьемся, – улыбнулся я.

Флеров не поверил, тогда я не удержался и показал ему утвержденную смету на «Яму-2». Взгляд аспиранта добрался до цифры в сто сорок миллионов, потом скользнул на меня, на подпись Жданова, снова на меня.

– Это не шутка?

– Стране нужны новые станции, и партия понимает, что траты тут неизбежны. Пока мы даем результат, вопросов к нам не будет. Уж точно пока мы будем двигаться вперед быстрее всех в мире.

Мысли попробовали перескочить на приближающуюся конференцию, но мы еще не закончили. Впрочем, осталось уже немного.

– Химики, – Флеров все понял и перешел к следующей теме. – Мне кажется, они что-то мудрят… Разве нужны все эти сложности? Чем чище вода, чтобы радиация ничего не сделала, тем лучше. А они хотят добавить туда какой-то гидразин и едкий литий. Сначала хотели калий, но я проверил, и полученные в процессе изотопы будут довольно сильно и неприятно излучать, вот и подобрали замену.

Я посмотрел расчеты, которые сделал для Флерова некто Мухленов, и понял, что запуск теперь точно отложится еще на пару дней.

– Ну что думаешь? Лишнее? – Флеров помахал рукой у меня перед носом.

– Наоборот, не хватает, – я поднялся из-за стола, накинул пальто и потащил Жору на улицу.

– Куда?

– Едем в ЛТИ к твоему Мухленову, будем на месте разбираться.

– Во-первых, он не мой, а во-вторых, с чем разбираться? – Жора вытащил у меня из рук захваченные со стола листы и снова принялся в них вчитываться.

Я же огляделся по сторонам в поисках подходящих машин – спасибо бесконечной стройке к нам постоянно кто-то приезжал и уезжал. Вот и сейчас заводской ЗИС без проблем согласился подкинуть нас до университета, если мы не против прокатиться в кузове. Предложил бы кто-то такое директору атомной станции в двадцать первом веке? Вряд ли. А я вот сейчас с радостью согласился и первые сто метров даже прокатился стоя, ловя долетающий с моря свежий ветер. Красота! Не довелось в свое время поторчать так в лимузинах с дыркой в крыше, но что-то мне подсказывает, что ощущения похожие. Тем более и машины будут стоить примерно одинаково.

– Так что случилось? – Флеров потребовал объяснений, как только я опустился.

– Кислород, – подсказал я, потом подумал и добавил еще одну подсказку. – И водород.

– Ничего непонятно, – пожаловался Жора, – Но так только интереснее, – тут он задумался. – Вить, ты только с Мухленовым поосторожнее.

– А что? У него крыша в партии или органах?

– Какая крыша? Вот ты порой скажешь так скажешь. Нет, я про самого Ивана Петровича. Он ведь в аспирантуру пошел не из студентов, а до этого успел поработать начальником на «Красном химике», главным инженером на Кировоградском химическом и даже сам запускал завод в Воскресенске.

– Звучит, серьезно.

– А то, – согласился Жора.

После этого я ожидал встретить кого-то из поколения Иоффе, ну в крайнем случае Жданова, но товарищ Мухленов неожиданно оказался самым обычным молодым человеком тридцати лет. Черты лица были довольно грубыми, словно его вырубили из цельного куска дуба, сразу становилось понятно, что такому человеку очень бы подошло гневное выражение лица. И это не догадка. Мухленов встретил мое появление без какого-либо энтузиазма.

– Может, это потому что ты на его лекцию ворвался? – предложила свою версию шиза.

И в ее словах был смысл, вот только стоять под дверью аудитории еще целый час я просто никак не мог себе позволить.

– Антонов, наша новая знаменитость, – Мухленов неожиданно тоже меня узнал. – Неужели вы все-таки решили прийти на мои занятия? Что ж, буду вынужден вас разочаровать, но никакие ваши внеучебные успехи не избавят вас от проблем на экзамене.

– Так-так-так, – шиза потерла лапки. – Кажется, кого-то тут не любят.

– Возможно, так будет даже проще, – я мысленно перестроил схему разговора.

– Иван Петрович, прошу прощения, что прервал эти занятия, – начал я вслух, – Но мне бы не пришлось этого делать, если бы вы не допустили ошибок в расчетах химии воды для «Ямы». Подождите, я сказал ошибок? Не ошибку? Хотя все верно, именно ошибок, их все-таки оказалось немало.

Лицо Мухленова покраснело от гнева. Если еще пару секунд назад он собирался просто выставить меня за дверь, наплевав на любые последствия, то теперь об этом можно было не беспокоиться. Знавал я таких людей, и для них возможность потери лица всегда была важнее правил, здравого смысла и даже уголовного кодекса.

– Где ошибки?! – Мухленов сделал шаг ко мне, разминая кулаки.

– Ну, давай вместе их искать, – я обошел Ивана Петровича и принялся быстро записывать условия работы первого контура.

Объем, формулы добавленных элементов, возможные проблемы. В аудитории при этом стояла полная тишина: студенты в ужасе ждали развязки, и только удары мела о доску разносились в стороны, словно выстрелы.

***

Андрей Сахаров всегда быстро принимал решения, вот и теперь. Не успела ленинградская атомная команда уехать к себе, как он тут же пошел просить о переводе. К удивлению молодого студента задерживать его не стали: возможно, помог отец с его связями в научной среде, возможно, сказалась репутация Антонова и Иоффе. Правду ему, естественно, никто бы не стал говорить, но Андрея это и не волновало.

Главное, он перебрался в Ленинград, обжился, разобрался с программой и уже собирался проситься в «Яму», когда на очередное его занятие пришел его кумир. И тут же попал под удар очень умного, талантливого и в то же время жесткого Мухленова. Внутри Андрея все сжалось от обиды и разочарования, стоило подумать, что Антонов сейчас сдаст назад. Это было бы правильное и разумное решение, но… Антонов не отступил.

Он, физик, бросил вызов химику на его поле боя и сделал это так, что вся аудитория чуть не забыла, как дышать. Если после такого он проиграет – Сахаров не знал, как тогда смог бы смотреть Антонову в глаза. Но чем больше тот писал на доске, чем злее стучал его мел, тем больше Андрей чувствовал его уверенность.

– А теперь начнем с самого начала. Вы предлагаете добавить в воду контура гидразин, чтобы связать те редкие молекулы кислорода, что будут выделяться при нагревании… – начал Антонов.

– А вы сомневаетесь? Это отработанная технология. Без нее кислород под давлением и температурой довольно быстро разрушит любые трубы. И это еще без учета влияния вашего реактора, которое просто невозможно предсказать.

– Кто вам сказал такую чушь? – Антонов зло усмехнулся. – Да, часть реакции для нас еще загадка, но в случае воды… Все предельно просто! Гамма-кванты и нейтроны обладают мощностью в миллионы электронвольт, они будут фактически раздирать молекулы воды на радикалы и никакой гидразин никогда не сможет это остановить. Это уже не просто химия, это, мать ее дери, ядерная физика!

Аудитория восхищенно выдохнула.

Глава 4

Андрей Сахаров ждал продолжения, Мухленов пару раз открывал рот, собираясь что-то возразить, но тут же сам себя останавливал. А Антонов писал дальше.

– Часть радикалов мгновенно сливается обратно, превращаясь просто в воду. Но часть слипается друг с другом, отчего у нас получаются уже тот самый дополнительный водород и… – Антонов посмотрел на получившуюся формулу и добавил еще два вещества. – Кислород.

– Ага, вот про что ты говорил, – рядом с ним выдохнул молчавший все это время Флеров, но Антонов еще не закончил.

– И перекись водорода.

– Кислород и перекись убьют вам трубы не то что быстро. Мгновенно, – Мухленов подошел к доске и почесал затылок. От недавней злости не осталось и следа.

– Гидразин мог бы съесть кислород, но водород никуда не денется, – добавил Антонов.

– Тогда… тогда…

– У меня есть возможное решение, – Антонов снова не дал Мухленову договорить, и тот опять не стал обижаться. Любой обычный студент уже вылетел бы из аудитории, но Антонов точно не был обычным.

– Немного необычное решение, – продолжал он, – И я бы попросил вас проверить эту реакцию, но в теории должно сработать.

– И что вы предлагаете? – во взгляде химика мелькнула усмешка. Он верил, что физик мог бы найти проблему на стыке их зон ответственности, но вот предложить решение на его поле… Никогда. А вот Сахаров не сомневался в Антонове.

– Водород, – тот сказал только одно слово.

Андрей ничего не понял, а вот глаза Мухленова вспыхнули, и теперь уже он принялся покрывать доску своими записями.

– В принципе, избыток водорода действительно может связать свободные радикалы, и тогда они будут снова превращаться в воду. Получится раствор с повышенным содержанием водорода, нужно будет подумать, как его подавать, какую держать концентрацию, но это действительно может сработать.

– Или аммиак, – Антонов, как оказалось, еще не закончил.

– Аммиак? – Мухленов замер и как-то совершенно по-новому посмотрел на своего оппонента. – Он ведь тоже распадется, я правильно понимаю суть этой вашей адской машины?

– Распадется, – Флеров тоже не удержался и принялся чертить свои формулы. – На азот и водород. Водород пойдет на эти ваши химические реакции, а азот инертен и практически не мешает. Из опасного будет только углерод-14, но с ним мы уже придумали, как бороться в обычной вентиляции. Каталитическое дожигание, и эта гадость выпадет в виде твердого остатка, который можно будет уже спокойно захоронить.

– Будете дожигать на платиновых катализаторах? – неожиданно подобрался Мухленов. – А у нас в процессе все равно будут излишки кислорода и водорода, которые нужно будет выводить из системы. Ваша схема позволит избавиться и от них тоже, и гарантированно без искр, чтобы избежать взрыва.

– Кхм… – Антонов оценил все записанное и прокашлялся. – Товарищи, мы сейчас вместе придумываем кое-что чрезвычайно важное, но в то же время и секретное. Иван Петрович, может быть, вы отпустите студентов, и мы продолжим наш спор уже наедине.

– Да какой там уже спор! – Мухленов только рукой махнул.

Сначала Антонову, а потом студентам, чтобы те выходили из аудитории. Сахаров не стал спорить и ушел вместе с остальными, но его взгляд до последнего держался за исписанную формулами доску. Как же это красиво. И как же сильно новое открытие влияет на то, что раньше казалось неизменным. Как там сказал Антонов? Это, черт подери, ядерная физика! И это звучало прекрасно.

***

Самого ужасного не случилось. Мухленов оказался самодуром, но самодуром увлеченным своим делом. Я купил его, стоило только обозначить проблему, которую он не заметил. А когда я добавил пару вариантов ее решения из будущего, он и вовсе оказался в моих руках. Я вот вспомнил про водород, но сколько его нужно и как именно его добавлять, не имел ни малейшего понятия. Даже как именно это стоит рассчитывать. Мухленов же четко представлял, что делать дальше. Сегодня считать, завтра проводить тесты на нашем реакторе.

– Забавно, что никого из вас не смущает то, что для финальной очистки потребуется платина, – поделилась наболевшим шиза.

– Так не на украшения же собираемся ее пустить, – я только плечами пожал.

– И это раздражает больше всего, – не удержалась шиза. – Вот что мне не нравится в Союзе: тут люди как-то слишком легко верят, что ты делаешь все не для себя, а на самом деле для общей пользы. Есть в этом что-то противоестественное.

– Сама ты противоестественная.

Я только головой покачал, а потом вернулся к обсуждению. Ирония судьбы: только недавно делил единый внешний контур на две части и теперь тем же самым нужно заниматься для внутреннего. Одна основная линия и небольшой кусок на пару кубометров, отделенный байпасом, который мы будем очищать, возвращать в общий поток. И так раз за разом. А ведь в будущем и так тоже делали! Стало обидно, что я сидел вечерами, пытаясь вытащить из памяти все возможные детали станций из своего времени, а в итоге все равно умудрялся упускать кусок за куском. Нет, конечно, все помнить невозможно, да и стройка в 21 веке это уже не творчество, как сейчас, а, скорее, паззл из сотен и тысяч типовых деталей… Но все равно обидно.

– Кстати, а не думал, что в целом идти в сторону ВВЭР – это ошибка? – шиза словно специально выжидала момент сомнений, чтобы ударить в еще одно слабое место.

– Водо-водяные реакторы – это то, что я строил.

– Да-да, я помню, таких реакторов в твое время две трети, тысячи мух не могут ошибаться. Но если подумать?

– Во-первых, мы сейчас строим не ВВЭР.

– Да какая разница?!

– Вообще, большая. Водо-водяной – это не глупое название из серии масло-масляное, за ним стоит определенный смысл. Первая часть тут про то, что вода выступает замедлителем реакции, вторая – про то, что она одновременно ее и охлаждает. В то, что мы сейчас делаем, можно было бы добавить только одно слово из двух, или, как это сделали в моем прошлом, назвать наши реакторы просто уран-графитовыми.

– Зануда, – шиза отмахнулась. – Не придирайся к словам. То, что Штаты и Союз в твое время придумали эту схему, вовсе не означает, что она лучшая. Канадские на тяжелой воде, английские с охлаждением углекислым газом, про быстрые нейтроны пока говорить не буду, оставим на будущее, но… Варианты-то есть.

Если шиза хотела меня смутить, то добилась прямо противоположного эффекта. Я ведь видел, часть своими глазами, десятки лет истории каждого из этих направлений. Тяжелая вода так до конца и не покорилась, и тысячи трубок с тритиевой водой приходилось постоянно отслеживать на микротрещины, а уж про разливы во время обновления энергоблоков даже шутить не буду. Что характерно, в отчетах МАГАТЭ эти случаи были, а вот в прессе практически нет – словно ей и дела не было до такой мелочи. Впрочем, канадцы же с этим справлялись, и я бы мог, вот только главная проблема тяжелой воды была в том, что за все это время она так и не смогла подешеветь.

И у английских Магноксов сложилась в чем-то похожая ситуация. Газ был безопаснее воды, он давал даже более высокий КПД, вот только он делал все будущие станции заложниками огромных размеров графитовой кладки. И этот тупик тоже не получилось исправить. Английские гиганты просто давали энергию, а советские и американские инженеры в это же время смогли уменьшить свои реакторы и засунуть их в авианосцы и подводные лодки. Да тот же современный российский РИТМ хоть и называется реактором, интегрированным и модернизированным из-за того, что в один корпус получилось разместить вообще все, но по своей сути он ведь тоже – водо-водяной.

– Спасибо, – поблагодарил я шизу.

– Понял свою ошибку? – та сделала последнюю попытку выкрутить все в свою пользу.

– Понял, что иду в верном направлении.

И пусть настоящую водо-водяную схему я смогу потянуть только после обогащения урана, а там надо ждать… Нет, лучше даже в мыслях не говорить, чтобы не сглазить. Я собрался и включился в разговор Мухленова с Флеровым. А то мы первый вопрос обсудили, а до остального так и не добрались.

– Это еще не все? – оба аспиранта одновременно повернулись ко мне.

Кажется, последнюю фразу я сказал вслух, и кое-кому определенно нужно нормально выспаться.

– Не все, конечно, – я стер с доски схему реактора. Во-первых, все равно перерисовывать, а во-вторых, уж очень много из этих картинок может понять ненужный любопытный взгляд.

– Так что еще? – Мухленов не выдержал и врезал по доске.

Интересный он все-таки человек. Нет ошибки, нет интересной темы, и ярость сразу вырывается наружу.

– Едкий литий, – я вывел на доске формулу, литий-о-аш.

– А что с ним не так?

– С седьмым изотопом все прекрасно. Если вы его сможете очистить и ввести в систему для поддержания кислотности, то я вам руки пожму. Но если это шестой изотоп…

– Я вспомнил, – встрепенулся Флеров. – Ты же всегда повторял, что почти все четные изотопы работают как губки.

– Шестого лития в природном около семи процентов, – заметил Мухленов. – Это много?

– Достаточно, – Жора уже все понял и продолжил формулы за меня. – Получается, он ловит нейтрон, а потом распадается на… Гелий – это не страшно, и на… – его глаза расширились, – на тритий. Это радиоактивный сверхтяжелый водород, до этого его получал Резерфорд в тридцать четвертом при облучении тяжелой воды, а тут, оказывается, есть вариант и попроще. Впрочем, если бы он был кому-то нужен! А так только куча излучения – прям очень много – и море проблем.

– Тогда вернемся к калию, – предложил Мухленов. – У него в итоге излучение поменьше, и я тут подумал. Если у вас там трубки из алюминия, то для него высокая щелочность не так страшна, и реагенты можно будет добавлять по минимуму.

Они снова погрузились в расчеты, а я стоял и не мог сказать ни слова.

– Антонов, – первым заметил мое состояние химик.

– Витя, – Жора осторожно тронул меня за плечо. – С тобой все нормально?

Я поспешил кивнуть. Есть вещи, о которых не стоит говорить никому. А то разные пути ведь есть не только для станций, но и для бомб. И если еще недавно я старательно убеждал себя, что пары десятков зарядов, на которые нам хватит плутония, в свою очередь, будет достаточно, чтобы остановить войну. Хотя бы на границе СССР! Теперь же мне напомнили про тритий, всего с десяток минут назад из аудитории вышел еще студент Сахаров – кирпичики один за другим начали складываться в новую картину.

Тритий – вот он, дейтерий – тоже можно получить, а с ними можно замахнуться не на обычную атомную бомбу, а сразу на термоядерную. При том же количестве плутония разрушительная сила вырастет в худшем случае в десятки раз. Страшно?

– Антонов? – дверь в аудиторию распахнулась, и, вырывая меня из мыслей, к нам заглянул Иоффе.

– Да, Абрам Федорович? – я взял себя в руки.

– Там по твою душу приехал человек от Берии, кажется, они перестали тянуть и все-таки согласовали со всеми гостями точную дату конференции. Ты готов?

– Готов, – выдохнул я, одновременно и для него, и для себя самого.

– Прекрасно, – Иоффе потер руки. – Тогда вперед, тебя уже ждут. Только, будь добр, объясни-ка мне по пути, что это за гигантские графитовые стержни, с которыми ты все остальные заказы умудрился подвинуть. Неужели это настолько важно?

– Если честно, совсем не важно, – признался я.

– Антонов! – Иоффе нахмурился.

– Это все Жданов, потребовал шоу для иностранцев, – продолжил признаваться я. – А у меня тут на днях должны появиться несколько мегаватт мощности, которые вообще-то надо куда-то сливать. А то на холостом ходу турбины не работают, так что это даже не я, а физика.

– Антонов!!!

Бодрый рык старого профессора помог мне окончательно прийти в себя. Вот умеют же все-таки некоторые настроить на рабочий лад. Ничего не скажешь, старая школа.

***

Ольга Романова перезапустила систему безопасности. Люди роптали, сначала на пропуска, потом на необходимость каждый раз переодеваться, но в итоге привыкли. Попытки выноса чего-то с территории стройки тоже сошли на нет, несколько человек, выделившихся необычными для их задач длительностями нахождения в «Яме», проверили и… Трое оказались просто трудолюбивыми и работали дольше, двое тупыми с тем же самым итогом, а еще вылезло двенадцать незарегистрированных и неучтенных копий ключей от самых разных дверей.

Ольга, когда узнала, чуть за голову не схватилась, а люди сдавали ключи и лишь пожимали плечами: мол, а чего такого, с ними же просто удобнее. Правильно говорят, простота хуже воровства. Самое обидное, Антонов не поддержал идею девушки отлучить этих простых ребят от «Ямы» хотя бы на год. Нет – посмотрел ее доклад, проверил, над чем ключники работают, потом час повыносил им мозг, и все. Отпустил. В глубине души Ольга была разочарована.

Еще одна проблема, где девушка планировала отвести душу, тоже не принесла ничего хорошего. Ольга почти месяц вела крутящихся вокруг «Ямы» бандитов, вчера не выдержала, взяла одного, устроила допрос, как ее учили. Долго, основательно, без всякой жалости. И огромный мужик поплыл всего через десять минут, а через двадцать Ольге захотелось его добить. Никакой мести, никакого шпионажа – бугай размазывал слезы и со всей доступной ему искренностью заверял, что за последние два года Ленинград проредили так, что серьезных людей тут почти не осталось. А все, что его интересовало – это перехваченные Антоновым дефицитные продукты, за охрану которых еще недавно они брали с еврейских колхозников малую мзду.

В общем, неинтересно. И настроение было хуже некуда. Еще на полпути от остановки до дома Ольга заметила не вымывшиеся следы крови под ногтями, стало еще обиднее. Из-за этого она только в последний момент расслышала быстро приближающиеся шаги. А потом, когда к ней потянулась чужая рука, действовать пришлось уже на инстинктах.

– Какой я молодец, что решил тебя для начала палкой потыкать, – в шаге от нее замер Антонов, переводя взгляд с Ольги на сломанную почти пополам трость-зонт.

– Я не хотела, – соврала Ольга. На самом деле треск палки очень даже помог ей прийти в себя.

– Будешь должна такой же Петровичу, – Антонов сунул обломки девушке прямо в руки.

Любой другой на его месте устроил бы скандал. Тот же Лазутин, стоило Ольге просто разбить бутылку, когда к ним однажды вечером попыталась подобраться охтинская шпана, так несколько дней смотрел на нее со страхом. Потом забыл, но осадочек остался. А Антонову было плевать. Ну ломает его помощница зонты, ну есть у нее садистские наклонности…

– Что с «Красным выборжцем»? – Антонов прервал мысли девушки, вернувшись к очередному делу.

Кстати, очень странному делу. Ольга до сих пор не понимала, почему он повесил именно на нее приемку алюминиевых изделий с нового завода. То ли хотел проверить, на что она еще способна, то ли ему просто людей не хватало. Так или иначе, новая задача съедала немало времени.

– Гонят брак, – Ольга ввела Антонова в курс дела. – Со своим ОТК так и не стали ничего менять, мы проверяли все со своей стороны на приемке и отправляли назад до восьмидесяти процентов труб.

– Отправляли?

– Именно. Харченко, их директор, с последней партией прислал бумагу, что выполнил перед нами все возможные обязательства на этот год. И чтобы мы дальше его не трогали.

Девушку порадовало, как у Антонова сбилось дыхание от гнева. Все-таки хоть что-то его может пробрать.

– Почему я об этом еще не знаю? – парень подошел к Ольге вплотную, ухватил за руку и сжал. Еще немного, и был бы синяк, но он смог себя сдержать.

– Все в отчетах, отчеты на столе, завтра, думаю, уже прочитал бы.

– Завтра… – Антонов отпустил ее руку. – Уже выяснила, почему этот Харченко такой смелый?

– Алюминий для «Ямы» у нас есть. Стоит ли тратить на такое дерьмо время?

– Раз – репутация, – Антонов загнул пальцы. – Если этот нас послал, и ничего не будет, скоро и другие могут пойти тем же путем. Или ты думаешь, ленинградские директора счастливы, что им нужно переделывать свои производства и менять только-только устоявшиеся после чисток дела? Такие как Зальцман – это исключение из правил. Дальше, два. «Яму» мы закончили, но я уже выбил нам следующую стройку, и для нее всего потребуется в разы больше.

– А три? – Ольга посмотрела на следующий загнутый палец.

– Три? – Антонов опустил взгляд. – Три – я зол! Не знаю, в чем там дело, Харченко ощутил себя божком, или же сливает алюминий куда-то на сторону. Просто так мы этого не оставим.

– Пожалуемся Жданову или в Москву сразу?

Ольга подумала, что такой Антонов нравится ей больше. Хотя, конечно, жалобы – это не то, что на самом деле ее вдохновляло.

– Будет нужно, пожалуемся. Будет нужно, сработаем жестко. Сами, – Антонов так посмотрел на девушку, что у нее внутри все затрепетало. – Главное, достань информацию, выясни, что там творится, и… Жалость – это последнее, о чем мы будем думать.

Ольга неожиданно осознала, что Антонов с самого начала подозревал эти проблемы. Подозревал и именно поэтому доверил это направление ей. Ее жажда крови его не просто не пугала, она была ему нужна. Она, Ольга Романова, была ему нужна.

***

После разговора с Романовой долго думал, что на меня нашло. Раньше не было во мне этой злости. То ли нквдшница на меня так влияет, то ли после мыслей о термоядерном взрыве судьба какого-то одного директора больше не казалась хоть сколько-то важной. Самое удивительное, но и удобное: внутри не было ни капли сожаления. Я спокойно уснул, спокойно проснулся, спокойно сделал сам себе яичницу. И только в этот момент, когда отсутствие привычного завтрака напомнило о том, что сегодня что-то идет не так, вспомнил про дату на календаре.

– С Днем трудящихся! – на кухню прыжками ворвались Марат с Женькой.

Общежитие просыпалось, шум начинался за закрытыми дверьми, выбирался в коридоры и набирал силу. В Советском Союзе пока было не так много именно своих праздников, и каждый из них стоял на особом счету.

Глава 5

Смотрю на продолжающиеся прыжки. Кажется, это из какого-то последнего фильма – ну точно, Флеров проснулся и тоже присоединился к этому дикому танцу. И кто тут умудренный знаниями и кандидатской аспирант?

– Кстати, а вам не кажется, что у нас сегодня как-то людно? – спросил я у парней, не отрываясь от завтрака.

– Еще бы не людно. У нас же общежитие одно из лучших в городе, – Марат с жадностью посмотрел на мою яичницу, и я кивнул. Яйца еще есть, пусть берет и жарит.

– Из лучших? – осторожно уточнил я.

– Конечно, – Женя тоже взял два яйца, а мне выделил из своих запасов кусок хлеба. – Мы же раньше жили тут недалеко, так у нас ни отопления не было, ни туалета. Видел дворы-колодцы? Так чем ближе к зиме, тем больше там во внутреннем дворе дров собирается. Вечером идешь по большому перед сном и заодно пару поленьев с собой всегда прихватываешь.

– В последние годы лучше стало, – заметил Марат. – Вода почти везде, туалеты – хотя бы один на этаж, а вот с отоплением… Есть куда расти. У Фимки брат в пожарной части служит, так он такие ужасы рассказывает. Столько людей и домов каждую зиму из-за каких-то мелочей угорает.

Мы как-то все разом замолчали. Не знаю, о чем думали парни, а я снова о своей станции. Пятьдесят мегаватт тепловой мощности: раньше я постоянно мечтал о том, как переведу их в электричество, а сейчас… Впервые осознал, что Ленинграду пригодится и обычное тепло. Сразу, не доводя до извращений, что порой приходят в головы некоторых оптимизаторов. Сначала они превращают тепловую энергию урана в электричество, а потом этим электричеством питают спирали нагревателей. Мол, а чего распыляться, если результат-то есть… Ага, а о потерях девяноста процентов КПД можно и не говорить.

Раньше все было не до того, но сейчас я определенно задумался о том, чтобы сразу заложить для новой станции и тепловые линии. Тем более, опять же, не надо даже будет ничего мудрить: все схемы давным-давно отработаны на ТЭЦ. А у меня есть Карась.

– А чем греются те, у кого нет центрального отопления? – вернулся я к разговору.

– Буржуйки да керогазы, – принялся объяснять Марат. – В первые пойдут те самые дрова, а во вторые – керосин.

– И не только, – поправил его Женька, проглотив половину слов из-за забитого рта.

– Вообще, по инструкции в керогаз можно заливать только осветительный керосин, – пояснил Марат. – Однако его вечно не хватает. У того же Фимки сосед – на СХТЗ работает, так он тракторный льет.

– И работает?

– Работает, но горит жестче. Фитиль уходит быстрее, запах стоит, а когда тушишь, кажется, что горелка сначала это даже не замечает, – Марат рассказал это с таким лицом, что сразу стало понятно, что ему доводилось лично всем этим заниматься.

– Это еще ничего, – поделился своим опытом Флеров. – Когда керосина – вообще, любого – нет, а на улице минус двадцать или даже минус тридцать, то пытаются жечь все, что попало. Например, бензин – это разве что на пару минут, и то рискованно. Он же летучий, газы мгновенно копятся, и все в любой момент может рвануть. Со спиртом чуть проще, но проблема та же. А вот солярка – коварная штука. Кажется сначала, что она тяжело, но горит.

– Коптит сильно, – добавил Женька.

– И коптит тоже. А главное, дым такой едкий, удушливый – с ним, если зазеваешься, легко можно сознание потерять. А потом не проснуться, – Флеров не закончил, но как-то сразу стало понятно, что и он тоже эту историю рассказывает не из головы.

– Ну все! – Марат первым поднялся из-за стола. – Сегодня же праздник, радоваться надо, а вы нашли, что вспомнить.

В общий коридор, словно уловив нужный момент, тут же заглянула какая-то женщина из соседнего крыла и громко, словно на митинге, прокричала:

– С днем весны и любви!

Я не выдержал и улыбнулся. А вот Саныч, успевший неизвестным науке образом пробраться мимо нас всех в туалет, наоборот, не оценил.

– Какой любви?! – прокричал он на той праздничной громкости. – Первое мая – это про расстрелы, нельзя такое забывать!

– Какие расстрелы? – Женька чуть не подавился хлебом и повернулся ко мне, словно именно у меня должны были найтись ответы на все вопросы. – Разве это не день солидарности трудящихся во всем мире?

– Мир! Труд! Май! – Марат вскинул руку с характерным знаком Рот Фронта.

– Вообще, все началось чуть больше пятидесяти лет назад в Чикаго, – я остановился, проверяя, нужна ли кому-то эта история. Как оказалось, нужна, глаза парней загорелись: а могли бы просто на лекции по истории в институт ходить, ну да не мне их осуждать.

– И что там было? – Флеров, как оказалось, тоже иногда прогуливал.

– К 1886 году Чикаго стал одним из крупнейших индустриальных центров, что тащил вперед экономику тогда еще Северо-Американских Соединенных Штатов. Люди работали по пятнадцать часов в день.

– Как у нас до манифеста 1897 года, – закивал Жора. И, возможно, он и не прогуливал, просто про своих запоминается всегда лучше.

– И рабочие Чикаго не выдержали, объявили забастовку и мирную демонстрацию, на которой как раз первого мая и потребовали от властей 8-часового рабочего дня.

– А те отказали?

– Те нашли штрейкбрехеров.

– Это предателей, которые вместо того, чтобы поддержать своих, ломанулись занимать их места?

– Тут сложно, – признался я. – С одной стороны, этим людям просто нечего было есть и нужна была любая работа. С другой, пойдя на поводу у хозяев завода, они действительно встали на их сторону. А ведь неудачная забастовка для их товарищей вполне могла закончиться не просто возвращением к работе на старых условиях, а пожизненным запретом на найм, голодной смертью или чем похуже. Что, собственно, и случилось. Третьего мая бастующие и штрейкбрехеры столкнулись, началась потасовка, а полиция просто открыла огонь, не разбирая, что к чему. Погибло четверо.

– И люди восстали?

– Люди были в гневе, на следующий день они снова вышли на улицы, но начался дождь, довольно быстро толпа начала редеть… Когда на площади неожиданно появился крупный отряд полиции. Учитывая, что за все дни до этого ничего подобного не случалось, сложно поверить в случайность. И вот развязка. Кто-то из толпы бросил в полицию динамитную шашку, полиция открыла ответный огонь…

– Лицемеры, – из туалета показался хмурый Саныч, тоже слушавший мой рассказ. – Лицемерные защитники на улицах, лицемерный суд и не менее лицемерная виселица.

– Четверых лидеров демонстрации повесили, – подтвердил я. – А в последующие годы всплыла информация, что все это на самом деле было провокацией. Выживших участников демонстрации оправдали.

– А 8-часовой рабочий день? Им его дали? – Петровы тоже проснулись и заглянули на огонек.

– Вообще, дали, – я прокрутил в памяти известные мне даты. – Где-то, как на заводах Форда, он появился раньше в 1926 году. А официально для всех Штатов президент Рузвельт принял так называемый Акт о справедливых трудовых стандартах в…

– Когда?!

– В прошлом, 1938 году.

– Обалдеть! Только сейчас капиталисты подвинулись?

– Подожди, – встрепенулся Марат. – А Жора сказал, что царь у нас принял этот закон еще в конце прошлого века?

– Царь рабочий день сократил, но лишь до одиннадцати с половиной часов. Восемь нам принесла только революция.

– А мне вот непонятно, – теперь Марат насел на Саныча. – А почему вы американцев лицемерами назвали? Они нам вроде помогали все эти годы? Мы вот электричеством занимаемся, а в городе половина трансформаторов от Дженерал Электрик. И закон про рабочих они все же приняли.

– А потому что они любят подготовиться к драке, потом обвинить жертву и тут же наброситься. Мало ли расстрелов рабочих было до восемьдесят шестого года? Полно. Но Второй Интернационал признал за праздник события в Чикаго именно за тот цинизм, с которым были растоптаны людские жизни и законы.

– Но… Все-таки один случай – это не повод говорить о всей стране. Капиталисты так-то везде одинаковые, не только в Америке.

– Ага, а после Чикаго был броненосец «Мэн», который так удобно взорвался, и американцы смогли оторвать от Испании Кубу. Или «Лузитания» – опять «случайная» атака на корабль, и сторонники войны перехватывают власть в стране. Нет, не верю я в этих янки.

Все замолчали, обдумывая слова Саныча. Я вот не верю в теории заговора, но однажды довелось поговорить с одним серьезным человеком из тех, после которых только тишина. Обсуждали мы, как и положено, конец света, и я тогда по глупости сказал, что одна ядерная ракета – это предупреждение, так вот меня сразу поправили. Одна – это случайность, вот две – это уже предупреждение, а три… Если три, тогда уже весь мир в труху.

В итоге не только я загрузился, но с ситуацией неожиданно справилась проспавшая разговор Романова. Ворвалась на кухню, напомнила всем про праздник и погнала на улицу, чтобы не опоздали на демонстрацию. Я вообще должен был больше заниматься подготовкой к Первомаю, но запуск водяного охлаждения, поиск места для новой станции и подготовка к конференции съели все время. Кстати, насчет последнего.

– А что ты знаешь про Деканозова? – поинтересовался я, пока мы все выходили на улицу.

Тут нас разбивали на группы, ставили старших, кому-то выдавали флаги с плакатами, а потом вели в сторону проспекта Стачек, где мы должны были присоединиться к основной группе рабочих с Кировского. Как я понял, таких шествий было несколько, каждое со своего конца города, и все они в итоге строго по плану и не мешая друг другу проходили через площадь Урицкого.

– Деканозов? – Романова внимательно посмотрела на меня, но все же ответила. – Говорят, у Берии есть три главных зама. Меркулов считается номером один, но неофициально… Его взяли только за то, что он русский. Кобулов – этот главный по оперативной работе. А Деканозов… – девушка замолчала. – Некоторые считают его мягким: все же в Грузии до нового назначения он поработал в пищевой промышленности и Генплане. Вот только опять же среди своих уже ходят слухи, что Берия использует его для особых поручений. Так вроде бы именно его планировали отправить в ведомство Литвинова.

– Наркомат иностранных дел?

– Кресло Литвинова закачалось, и Деканозов должен был проследить за тем, чтобы передача дел прошла плавно и безболезненно. А теперь, значит, его отправили к тебе? Когда ты об этом узнал?

– Вчера, – я не стал ничего скрывать. – Он заглянул в ЛТИ и передал финальные решения от НКВД по конференции. Они определились с датой – девятое – с длительностью…

Я не удержался и хмыкнул.

– Что смешного? – Романова нахмурилась.

– Мне довели сроки, три дня. Мне довели список гостей, и на кого из них стоит обратить внимание. Деканозов даже передал мне меню и время перерыва на обед, вот только наше доблестное НКВД как будто совершенно не интересует, что именно я буду на этой конференции говорить.

– И ты не спросил ничего? – Романова еще не понимала. Все-таки она на самом деле молодая, настоящего опыта не хватает.

– Такие люди ничего не делают просто так. И слова… Даже если бы мне что-то сказали тет-а-тет, это бы не имело никакого значения в будущем. А теперь после твоего рассказа про репутацию заместителей Берии все окончательно встало на свои места.

Кажется, Романова ожидала, что я все объясню, но мы как раз влились в идущие с завода стройные ряды, воздух наполнился звонкими лозунгами и речевками, так что стало совершенно не до разговоров. Тем более на чувствительные темы. Я начал больше крутить головой, осматриваться… И это оказалось интереснее, чем я представлял изначально. Кажется, всего лишь толпа людей. Но этой толпой управляли! Маленькие ручейки тянулись со всех сторон, разводились на отдельные потоки, чтобы не мешать друг другу, и снова собирались в единое многоголосое существо.

Или нет? Большая толпа тоже разбивалась на коробочки, чем-то напоминающие римские легионы. И если еще недавно было неуютно от одной мысли, что случайно упавший человек может и не подняться, то теперь стало легче. А еще я заметил идущих по бокам колонны сотрудников милиции и комсомольцев-помощников: они присматривали за порядком, или даже… Вот у одной женщины закружилась голова, и ее быстро вывели из толпы и дали отдохнуть. Кому-то протянули стакан с водой.

– Даже не знаю, что сказать о таком уровне организации, – задумалась внутри меня шиза.

– Поражена, что кто-то помнит, что даже толпа состоит из отдельных людей?

– Скорее, мне немного страшно, что кто-то так умеет этой толпой управлять.

– Пролетарии всех стран соединяйтесь! – заводящий нашего легиона начал с международных лозунгов.

– Братский привет рабочему классу Испании! Ура!

– Братский привет рабочему классу Германии! Ура!

Я заметил, что после нового лозунга многие вскинули вверх сжатые кулаки. Опять знак Рот Фронт. Забавно, что когда-то, глядя на шоколадки с этим названием, я еще ребенком думал, что это слово точно как-то связано со ртами. Именно туда же мы едим. А на самом деле название идет от немецкого слова рот – красный. Красный фронт, название Германской коммунистической партии, которая проиграла свою борьбу националистам и была фактически уничтожена. В Союзе ее помнили и уважали.

– Да здравствует наша родная непобедимая Рабоче-крестьянская Красная армия и Военно-Морской флот!

Тема лозунгов сменилась.

– Слава советским летчикам! – авиацию поприветствовали отдельно и как будто чуть теплее.

– А что-то случилось? – повернулся я к Романовой.

Девушка держалась в стороне от меня, словно специально демонстрируя, что сама по себе, но далеко не уходила.

– Ты вообще новости читаешь? – мой вопрос настолько ее удивил, что она забыла про все свои правила и тут же оказалась рядом. – Экипаж Коккинаки совершил беспосадочный перелет через Северный полюс. От нас до самой Америки!

Глаза девушки восторженно блеснули. Вот так всегда: летчиков все любят, а атомщики как будто ничего и не делают. Что-то я не видел у девушки такого восторга от запуска «Ямы». И нет, мне не обидно, просто… Неожиданно я посмотрел на новый рекорд с другой стороны.

– Прям без посадки пролетели? От нас до Америки?

– Да.

– А самолет какой?

– Кажется, ДБ-3.

– А грузоподъемность у него?

– Одна тонна в обычном режиме, две с половиной – если с перегрузом, но до Америки летели вообще без всего, – Романова внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь понять, шучу я с этими вопросами или нет.

– Не шучу, – ответил я на незаданный вопрос.

И вздохнул. Увы, нынешние бомбардировщики не могли обеспечить достаточной дальности и грузоподъемности с учетом веса будущих бомб. Но сам факт! Самолеты от СССР до США уже летали, а значит, кое-кому это тоже придется учитывать. Ибо не хрен думать, что от всех отгородились и можно творить любую дичь. Я улыбнулся и снова сосредоточился на атмосфере праздника.

– Дадим стране больше нефти, стали, металла!

– Да здравствует социалистическое соревнование имени Третьей Сталинской пятилетки.

Некоторые фразы на мой взгляд выходили немного пафосными, но людям нравилось. Да и я втянулся. Особенно когда меня заметила группа строителей с «Ямы», встретила дружным ревом и даже разрешила помахать огромным красным флагом.

– Уже представил, как посадишь сына на плечи и с гордостью понесешь его через толпу? – голосом искусителя спросила шиза.

– Прекрати, – я сжал зубы.

Картинка встала перед глазами, как живая, вот только… Если я начну думать о своем будущем, начну беречься, прикрывать тылы, так ведь однажды может и не хватить решимости пойти до конца. Нельзя! Я снова улыбнулся, на этот раз через силу.

***

Ирка хотела пойти на демонстрацию вместе со всеми, но отец в приказном порядке взял ее с собой на трибуну. Раньше такого за ним не водилось! А ведь сегодня вышел такой яркий и солнечный день, что она невольно представляла, как Антонов увидит ее в новой весенней одежде. Увы. Отец уперся, как никогда раньше. До последнего была надежда, что Антонова как руководителя «Ямы» тоже позовут на трибуну, но нет. Тут был Иоффе, несколько других профессоров, военные, партийцы. Отдельно держался Харченко с «Красного выборжца», почему-то с трестовцами из Ленгосторфа.

– Зальцман отказался идти на трибуну, сказал, со своими пойдет, – рядом о чем-то своем говорили отец и приехавший из Москвы Деканозов. На вид весь такой мягкий, неопасный, но поймаешь его взгляд, и внутри сразу начинает потряхивать.

– Возможно, хочет выдвинуться на партийную работу от завода. Если продолжит держать уровень, то его точно поддержат.

– Или он на самом деле не хочет смотреть на своих сверху вниз, – Деканозов в отличие от отца как будто еще умел верить в людей. Вот только почему-то его слова не вызывали ни капли доверия. – Смотрите, а это не Антонов там? Разве Жданов не передавал ему, что хотел бы видеть его на трибуне?

– Этот мальчишка просто очень любит нарушать правила, – отец поморщился, сначала на слова москвича, потом, заметив интерес Ирки.

Вслух он так ничего и не сказал, но девушка уже знала, что после таких вот плотно сжатых губ ее дома будет ждать серьезный разговор. Ирка вздохнула и воспользовалась небольшой паузой в движении колонн, чтобы подвинуться немного в сторону. Там держалась парочка молодых людей, на которых отец обратил ее внимание с самого утра. Мол, это важные детки из Москвы, если получится, наладь контакт. И если сначала Ирка собиралась забыть про эту просьбу, то теперь… Кажется, это был единственный вариант избежать скандала и нового витка войны между отцом и Антоновым.

Девушка мысленно ухмыльнулась. Раньше решиться вот так подойти к кому-то незнакомому было для нее просто немыслимо, а теперь… Есть задание от отца, Антонову тоже пригодится информация, кто же в такой день решил отправить своих детей не на Красную площадь, а в Ленинград – и вот она идет вперед. И внутри ни капли сомнений.