Атомщик. 1939

Глава 1

Я умер.

Сдал уже третью в моей жизни атомную станцию в Африке, а потом... Взрыв по дороге домой, тут это бывает. И я неожиданно оказался в незнакомом коридоре.

Скрипучие доски пола с облезающей краской, выкрашенные в синий стены, страшная головная боль и мысли. Первая: я – это больше не я. Совсем! Вторая: вротмненогиэтотчертовцирккудаделиськлоуны! В общем, ругаться очень захотелось. А потом в мозгах словно бомба взорвалась, докидывая к жизни чужие двадцать лет. Я – Виктор Игоревич Антонов, сын замначальника Ленинградского НКВД, студент ЛФТИ... Нет, Ленинградского технологического, третий курс. А в ЛФТИ я хочу устроиться после учебы и сейчас даже прохожу там практику. Не женат, образ жизни – распутный, характер – сволочной. Большинство людей вокруг терпели меня исключительно из-за отца, вот только вчера вечером его арестовали. Вчера – это 24 февраля 1939 года! Подумал, и на этот раз даже ругаться не захотелось. Некогда – новые мысли продолжали занимать собой все доступное место.

Так что там было дальше? Сразу после ареста мать с сестрой тут же собрали вещи и уехали в Москву, к дедушке – они давно договаривались, что тот прикроет в случае чего. А я устроил скандал и отказался: не хотел верить, что все изменилось, пришел в институт и... Слухи уже пошли. Клещев и Ломидзе, до этого ходившие за мной хвостом, сделали вид, что не узнают. Мне из будущего было плевать на это предательство, а вот сам Антонов-младший оказался поражен до глубины души. Сколько он их прикрывал, сколько помогал, как самим, так и их семьям. А тут одна ошибка, и они сразу отвернулись.

– Антонов! Вот ты где!

От новых воспоминаний еще подташнивало, но тело инстинктивно обернулось на звуки своей фамилии. Ко мне, злобно сверкая глазами, шел какой-то толстяк. Вспомнил. Игорь Кудрявый – я бил его все три года, что мы учились вместе. Иногда не бил, просто выводил из себя. Пару раз до слез. Дежурная шутка: как настоящий пролетарий может быть таким толстым.

– Теперь не сможешь спрятаться за папашу! – Кудрявый подошел вплотную и со всей силы приложил по морде.

Потом еще и ногами добавил. Чудо, что ничего не сломал, а то веса ему для этого точно хватало. А вот опыта нет, работал на одном энтузиазме. Через несколько секунд его все-таки оттащили в сторону – и вот здесь энтузиазмом уже даже не пахло.

– Не стоит марать об такого руки, – короткостриженый крепыш сплюнул в мою сторону. И этого тоже помню. Андрей Покровский, поступил в институт после армии, вся семья потомственные рабочие на Кировском. Идеальный представитель класса-гегемона, чьи фотографии так удобно ставить на передовицу институтской газеты.

Презрительно морщась, он увел Кудрявого, оставив меня на полу. Ко мне же из наблюдавших за сценой студентов так никто и не подошел: все смотрели как на пустое место. Я же говорил – характер сволочной. Даже немного их понимаю. Разве что один взгляд немного цепанул: Ирка Гоглидзе. Красивая. Антонов не раз подходил к ней раньше, предлагал встречаться, а она отказывала. Сейчас же у нее на лице на мгновение мелькнуло сочувствие и тут же пропало... Я поднялся на ноги и облокотился на стену.

Голова еще немного кружилась, но удар толстяка словно помог окончательно прийти в себя, поверить, что все это не кажется...

С другой стороны, а что тут невероятного? Будто я книжек про попаданцев не читал? Читал, и всегда восхищался теми, кто сумел помочь своей стране. Вот только: меня всегда смущало, как они старались действовать исподтишка, словно боясь принять ответственность за свою силу. Мол, получилось – хорошо, нет – я сделал все, что мог, а накосячили это уже местные... Хуже всего были те, кто и вовсе погружался в повседневную суету, отказываясь от данного им шанса. Высокопарно? А вот посмотрим, что у меня получится и тогда проверим, есть у меня право так думать или нет.

Мозги заработали немного быстрее.

Итак, сейчас февраль 1939 года, я студент с подпорченной кредитной историей. Что я могу? Продолжить учиться. Да, будет непросто, но с моими мозгами точно справлюсь. Потом война: если успею себя проявить, то на фронт не отправят, останется вовремя уехать из Ленинграда и... Внутренний Антонов согласно кивал на план, а вот я сам даже продолжить не смог. Противно.

– И что тебя эта ситуация ни капли не смущает? – внутренний голос заставил меня дернуться.

Не от неожиданности. На самом деле, когда годами сидишь в тысячах километров от дома, когда не то, что поговорить, даже помолчать не с кем – беседы сами с собой это вполне закономерный итог. Кто-то спивается, кто-то вот заводит личную шизофрению. Просто в глубине души надеялся, что она сюда не переберется. Но кто же ее остановит?

– Я все помню, – пожал плечами. – Свою жизнь, его жизнь. В чем тут сомневаться?

– Живи для себя. Это не предательство, ты ничего не должен этим людям.

– Уже жил так... Не самая плохая жизнь, но и не мечта. Я могу больше.

– Значит, решил, что оказался тут с великой миссией? Теперь поедешь на ближайшую гору искать каменные таблички? – вот такая у меня шиза, циничная.

– Не юродствуй.

– Тогда не ври себе.

– Да, я хочу верить, что оказался тут не просто так.

– Хочешь верить или веришь?

– Хочу. Чтобы верить, надо все-таки больше информации.

– И что дальше? Если сбегать от войны ты не будешь? Зная будущее, можно подсказать пути развития технологий. Союзу и всем его жителям это поможет.

– А поможет ли? Если в марте 1953-го все случится так же, как и случилось, то разве пара лишних процентов в ВВП что-то изменят? Я вот думаю, и 91-й год после этого никуда не денется.

– Тогда иди к Сталину. Не боишься же? Расскажешь все, лично займешься воспитанием тех, кто не продаст идею.

– Я не учитель.

– Хоть где-то тебе хватает здравого смысла. Но тогда что? Учти, если еще сегодня ты сможешь воспользоваться положением Антонова-старшего, то вот завтра станешь уже обычным человеком. Даже немного хуже.

– Подожди, – кажется, я поймал какую-то мысль. – Что я умею делать лучше всего?

– Сходить с ума.

– Нет, я умею строить атомные станции.

– И ты хочешь?

– Построю ее здесь и сейчас.

– Да ты понимаешь, что будет после этого?! Выход на бомбу, такая сила в руках только у одной страны, да еще и до того, как мир успеет ощутить ужас Второй Мировой? Ты ведь хочешь до нее успеть? Впрочем, это в любом случае невозможно!

– На самом деле, ничего сложного. Вспоминай, Ферми через 5 лет просто сложит в кучу урановые и графитовые слитки, и этого хватит, чтобы запустить первую самоподдерживающуюся реакцию и начать Манхэттенский проект.

– У тебя нет ресурсов и влияния, что были у Ферми. Помнишь же, несколько тонн урана...

– Мне не нужны его влияние и ресурсы. Вместо этого я точно знаю, что нужно и, вложившись в технологию, могу собрать прототип почти на коленке.

– Не смеши.

– Не станцию! Прототип! Вместо куба со сторонами пятнадцать метров, если использовать правильную компоновку, отражатели, ТВЭЛы, мне потребуется в сотни раз меньше урана.

– Все равно на коленке не соберешь.

– Я помню все необходимые формулы, могу рассчитать минимальную критическую массу. При обогащении в 20 процентов, нам хватит и килограмма. Хорошо, с учетом утечек нейтронов больше, но в любом случае это килограммы, не тонны.

– Ладно, допустим ты привезешь руду из Ферганы...

– Спасибо, что напомнила, где ее искать прямо сейчас.

– Кстати, почему в женском роде? Я думал, ты считаешь меня своим вторым «я».

– Шиза – женский род. Но ты продолжай.

– Убедил, вернемся к делу. Допустим, ты привез руду. Радиевый институт Хлюпина ее переработал в оксид урана в слитках. А вот дальше тупик. Чтобы обогатить уран до твоих 20%, да даже до 5% тебе нужны газовые центрифуги.

– Фриц Ланге уже эмигрировал в СССР и как раз в этом году подал заявку на многокамерную центрифугу.

– Их надо дорабатывать, в реальности прототип собрали только в 1945-м. Но не это твоя главная проблема: даже если разработку чудом получится ускорить, чтобы запустить такие центрифуги и поддерживать процесс потребуется несколько гигаватт электричества. Гигаватт! А это потребление всего Ленинграда за несколько месяцев. Тебе их никто не даст.

– Вот это проблема, но в рамках прототипа можно и упростить задачу. Уберем обогащение, компенсируем его размерами установки. Даже так с нормальной инженеркой реально уложиться в полсотни килограммов.

– Согласна, это вариант. Переплавить даже несколько десятков тонн обычной руды, чтобы получить оксид урана, будет проще, чем обогатить даже один его килограмм. Останется сущая мелочь: достать все остальное. Где, например, будешь брать бериллий?

– Завод «Светлана».

– Графит? Трубки?

– Ты же сама знаешь ответ. Здесь в моем институте работают Иоффе, Курчатов и другие ученые. Для обычного урана требования по содержанию бора в графите будут не такими жесткими – найдем. А если повезет, то тут и цирконий будет.

– А дальше? Возьмешь с Кировского турбину?

– КПД 29 процентов, с одного мегаватта получим на выходе 290 киловатт. Двадцать направим себе на работу оборудования, чтобы ни от кого не зависеть, остальное можно будет передать городу.

– Безопасность? Ты собрался строить реактор в Ленинграде.

– Прямо рядом с нами как раз копают Техноложку.

– Хочешь захватить кусок метро?

– Там меньше людей, сделаем ловушку расплава, чтобы не вышло, как в Чернобыле. Плюс удобно, что рядом Нева: будет проще отводить тепло и опять же держать воду на случай непредвиденных обстоятельств.

– В общем, ты уверен в себе?

– Да...

Шиза не ответила, а головная боль окончательно отступила. Я хлюпнул носом, оторвался от стены и пошел в туалет вытирать натекшую на половину лица кровь. Удачно, что одежду не испачкал. За пять минут получилось привести себя в порядок, а потом пришла пора действовать. Учитывая, что Антонов-старший работал в НКВД, то там уже точно все знают о его аресте. Ведомство Ежова – нет, уже Берии – как место, где найти помощь, вычеркиваем. В обком и горком тоже нет смысла соваться, остается – Горсовет. Но даже туда лучше идти не с пустыми руками.

Память Антонова подсказала направление, и я, протолкнувшись мимо старающихся не смотреть на меня студентов, направился для начала в гости к «папе-Иоффе».

***

Абрам Федорович Иоффе считал себя открытым человеком. Многие молодые ученые спокойно приходили к нему в гости, зная, что он всегда их выслушает и даст дорогу светлой идее и не менее светлой голове. Но вот того, что к нему заглянет всего лишь студент он не ожидал. Особенно, что тот устроит вторжение, пока его нет на месте – и как только мимо Клары Никифоровны прошел? Еще и доску его оккупировал.

– Что вы тут делаете? – Иоффе задал вопрос своим строгим голосом, от которого порой вздрагивали даже в Смольном.

– Сейчас, одну минуту, – реакция студента оказалась совсем не такой, как он ожидал.

Иоффе начал вглядываться в записанные молодым человеком формулы. И чем больше он смотрел, тем интереснее это становилось.

– Вы пытаетесь записать математическую модель деления урана? – спросил он, как только студент закончил писать.

– Да, разрешите начну сначала, – молодой человек был спокоен совсем не на свои двадцать лет. Впрочем, так было лишь любопытнее. – Для начала спасибо Отто Гану и Фрицу Штрассману, что два месяца назад практически доказали, что уран при бомбардировке его нейтронами делится на более легкие элементы, выделяя энергию. Е равно эм цэ квадрат – разница в массе элементарных частиц колоссальна, и энергии выделяется очень много.

– Можно без общеизвестных деталей, – Иоффе решил проверить, как студент отреагирует на стрессовую ситуацию. И тот справился: мысленно что-то прикинул и продолжил, постепенно перестраивая заготовленную речь на более резкую и конкретную.

– В прошлом месяце Лиза Мейтнер и Отто Фриш выпустили статью в «Нейчер» и назвали этот процесс делением ядра. Более того они вывели его энергию. Увы, у нас еще нет в наличии этого выпуска, но их расчеты совсем несложно повторить. Возьмем «ню» – количество нейтронов, что выделяется при этой реакции, и его значение 2,4-2,5 дает нам понимание того, что раз запущенный процесс сможет продолжаться уже самостоятельно.

– В теории.

– В теории мы получаем базовую формулу: количество нейтронов в определенном поколении будет равно начальному количеству нейтронов, умноженному на коэффициент размножения. Остается добавить фактор времени, для этого введем число Эйлера и натуральный логарифм нашего коэффициента.

– Дальше вы переводите в дифференциальное уравнение и решаете методом разделения переменных, – взгляд Иоффе скользнул дальше.

– И на основании этого мы можем рассчитать конкретное количество энергии, что дает нам каждое деление – 200 мегаэлектронвольт. И, главное, выделить три основных способа поведения реакции. Когда коэффициент деления меньше единицы – она затухает, когда реакция критическая, то есть примерно равна или чуть больше единицы – мы получаем возможность стабильного выделения энергии и потенциал для особого вида электростанций. Ну и третий вариант...

– Когда реакция надкритическая, – голос Иоффе стал тише. – Экспоненциальный рост и основа для создания бомбы нового поколения.

Не зря в прошлом году на Президиуме Академии Наук СССР он настаивал на создании постоянной комиссии по атомному ядру. И да, на это направление бросили новые силы, но достаточно ли их будет, если вон уже студенты начинают понимать, к чему это ведет? Точно, на будущей конференции в Харькове нужно будет обязательно об этом рассказать. Возможно, если темой заинтересуются не только ученые, но и армия с НКВД, то дело получится сдвинуть с мертвой точки. Все-таки в той же Германии или Соединенных Штатах вопросу уделяли гораздо больше внимания.

Неожиданно Иоффе вспомнил, что знает стоящего перед ним студента. Мысли об НКВД, видимо, освежили память. Значит, перед ним сын замглавы Ленинградского отделения. И он, конечно, неплохо себя показал, но вряд ли сам до всего этого додумался. Точно нет! А вот его отец... Очень похоже на попытку навести мосты и заодно пристроить не самого путевого отпрыска. Абрам Федорович не очень любил попытки подменить талант протекцией, но ради дела...

– И чего вы хотите? – осторожно спросил он, когда студент закончил выступление.

Впрочем – поправил сам себя Иоффе – если Антоновы захотят делать бомбу, то тут он будет вынужден им отказать. В некоторых вопросах точно не стоит спешить... Он сам не заметил, как начал себя накручивать, злиться и уже был готов от греха подальше и вовсе закончить этот разговор, но студент снова его удивил.

– Я хочу с вашей помощью собрать прототип электростанции, работающей на атомном принципе. Небольшую, – он показал еще несколько расчетов, на этот раз на бумаге. – На 1 мегаватт нам для поддержания реакции потребуется 49 килограммов оксида урана[1]. И насколько мне известно руда, которую сейчас добывают для Радиевого института в Фергане, как раз его содержит. Немного, где-то всего 0,1-0,5 процента, но сорока тонн, что влезут как раз в один новый железнодорожный вагон, нам хватит с головой.

– Кажется, такие запасы там есть прямо сейчас, но у нас нет свободного транспорта, – задумался Иоффе.

– Вопрос с транспортом я решу в Горсовете, – отмахнулся Антонов-младший, словно это была сущая мелочь. Что ж, связь с НКВД после такого стала очевидной, и Иоффе окончательно успокоился.

Эта контора иногда действовала странно, иногда жестко, но... Если она была на твоей стороне, на нее можно было положиться.

– Мне нужен будет запрос от ЛФТИ на доставку урана, – Антонов дождался кивка Иоффе и продолжил. – Также нужно будет достать чистый графит без примеси бора, который иначе остановит нашу реакцию. Для этого хотел бы заранее зарезервировать вакуумные печи ЛФТИ.

– И что вы хотите сделать? – Иоффе не знал об опасности бора для разделения ядра. Похоже, еще одна из находок НКВД.

– Температура 1200 градусов плюс хлорирование, почти как при создании анодов для сверхмощных радиоламп.

– Будет, это несложно.

– Также напишите записку для завода №211, от них нам потребуется 320 килограммов бериллиевых отражателей, чтобы обложить стенки будущего реактора.

– У «Светланы» они есть?

– Они используют его для рентгеновских трубок, так что за две недели, что к нам едет уран, точно должны справиться и с нашим заказом. Так, дальше, – студент задумался. – Цирконий с Урала, забронировать заказ для изготовления из него трубок на Кировском. Еще для контроля нам понадобятся фотоумножитель ФЭУ-1...

Иоффе мысленно заметил, что на этот раз Антонов ничего не сказал о чистоте металла. Значит, примеси гафния в цирконии будут не так критичны, как бор[2]. Эх, столько всего хотелось спросить, но... Не со студентом же обсуждать технические нюансы.

– ФЭУ-1 есть на складе, – продолжил разговор Иоффе.

– Прекрасно, тогда еще реле от зенитного прожектора, кажется, быстрее сейчас ничего нет. Бор-кадмиевые стержни для аварийного прерывания процесса. И бетон с бор-алюминием для защитной подложки...

Студент замолчал, Иоффе тоже задумался. Появление связанных с бором стержней и бетона, с учетом заявленной выше опасности этого химического элемента для реакции, явно говорило о том, что в проекте заложены и элементы системы безопасности. Это тоже подкупало. Впрочем, что было важнее всего: институт использовал только собственные ресурсы, а во всем остальном можно было положиться на Антонова-старшего... И тому бы поскорее выйти на личный контакт, потому что Иоффе хоть и готов был подождать. Но немного!

Он написал все запросы, что от него попросили, и передал их студенту. Эх, если бы в молодом Советском государстве каждый мог все так просто решить, просто попросив то, что ему нужно.

***

Я выдохнул. Поход в гости к «отцу советской физики» оказался на удивление удачным. Если честно, то думал, что ученый просто размажет меня вопросами, откуда взялись те или иные формулы и граничные показатели, но... Он просто заинтересовался и дал свое согласие на старт нового проекта в случае, если я добуду все, что обещал.

Кажется, он в меня до конца не поверил. А вот я не сомневался, что все получится. После недавних чисток бюрократического аппарата Ленинграда при личном участии товарища Жданова некоторые просто боялись лишний раз поднять голову, а я вот, наоборот, считал, что в подобных условиях как раз и можно развернуться.

– Антонов! – на выходе из института меня окликнули два парня в потрепанных синих куртках. Кажется, бывших спецовках. Мгновение и память подсказала, что эти тоже раньше были в списке моих жертв. А это значит что? До них дошли последние новости, и меня снова собрались бить.

– Прошу прощения! Никак не могу позволить себе портить одежду кровью! – я протолкнулся сквозь столпившихся на входе студентов.

Не знаю, откуда взялось это неожиданное веселье, но мне на самом деле хотелось хохотать, пока бежал от двух пыхтящих у меня за спиной парней. Видимо, правы оказались те, кто говорил, что тело определяет сознание. Помолодел, гормоны зашалили, и мысли сразу же понеслись вскачь.

Я добежал до почти отъехавшего от остановки трамвая. Дернул за деревянную ручку, открывая двери – тут они полностью на мускульной тяге, никакой автоматики. Внутри меня встретил суровый взгляд кондуктора, но я засунул руку в карман, нашел пятнадцать копеек и получил свой билет. Вот меня и простили. Трамвай тем временем неспешно тронулся, а за окном остались две недовольные физиономии.

Что интересно: они ведь тоже могли успеть заскочить внутрь, но, кажется, просто не захотели тратить на это деньги. Я обратился к памяти Антонова-младшего, а пятнадцать копеек это много? Как оказалось, не особо. Разнорабочие на Кировском получали по 150 рублей, токари и слесари высоких разрядов до 500, мой отец... Отец Антонова получал и вовсе 2000 рублей. На этом фоне стоимость проезда была почти незаметна. Может быть, дело в том, что это студенты?

Память тут же выдала: моя стипендия – 150 рублей, на четвертом курсе вырастет до 200. А у крепыша Покровского и вовсе сталинские пять сотен. В итоге мелочность моих преследователей показалась даже обидной. Впрочем, не мне жаловаться. Я пожал плечами, с трудом удержался от того, чтобы не помахать им на прощание и сосредоточился на виде из окна. Пока трамвай ехал в сторону центра, где в здании Мариинки расположилась моя следующая цель, Горсовет, оставалось просто ждать.

Ну и заодно изучать мир, в котором я оказался. Интересно же.

[1] Пара слов, откуда взялась эта цифра, чтобы не перегружать основной текст. Есть формулы для расчета минимальной критической массы, которыми в истории пользуется главный герой. Автор же взял модель MCNP, посчитал массу для реактора с обогащением руды 19,75%, потом увеличил ее в 27 раз, исходя из того, что в природном уране нужного нам изотопа всего 0,72%. Простая пропорция, которая для атомной физики, если честно, не работает. Но в целях осторожности, учитывая опасность темы, путь будет такой упрощенный вариант. При этом все остальные показатели: размер реактора, ТВЭЛов, массы графита, бетона, бериллия – всего-всего-всего, что понадобится герою, взяты уже исходя из правильного расчета. В общем, если кому-то захочется узнать правду, то докопаться до нее будет совсем несложно.

[2] На самом деле очень критичны, но науке в 1939 это еще не известно, а главный герой не учел, что разделять гафний и цирконий еще не научились. Впрочем, если бы это была единственная проблема, что вылезет в процессе...

Глава 2

Смотрю на серый снег.

В будущем видел такое в Мурманске. Белый снег из-за работающих угольных ТЭЦ покрывался серой пылью, и мир вокруг казался будто нарисованным простым карандашом. Сейчас таким был Ленинград. Дым из котельных, пустыри, заброшенные дома и стройки... По мере движения трамвая к центру картина менялась.

Угольная пыль сменилась запахом мазута, улицы стали шире, чище, и на них все чаще мелькали спешащие по своим делам люди. Те, что попроще, носили короткие полушубки и суконные шапки, побогаче – драповые пальто и кепки. У поворота на очередной завод получилось разглядеть простых рабочих в ватниках и рукавицах. Интересно, а они замечают, какие на самом деле разные?

На повороте трамвай загремел особенно громко, а с дуг посыпался целый водопад искр. Получилось даже красиво. Маршрут как раз дошел до центра города. К новой застройке добавились гранитные набережные, массивные здания девятнадцатого века, часть из которых стояла в лесах новых этажей. Ленинград рос так быстро, что побороть нехватку жилья только новыми домами никак не получалось. Уплотнение и увеличение высотности в старых районах решали хотя бы часть проблем.

Вокруг стало больше машин, вот трамвайные пути пересекла целая колонна ЗИСов, а еще в глаза бросилось, что на улице довольно много военных. Сразу же замелькали тревожные мысли. Да, до нападения Германии на Союз еще два года, но в Европе-то Гитлер начал действовать раньше. Еще и Финская война – неужели, уже была? К счастью, юношеский пыл получилось довольно быстро укротить, мысли успокоились, а после этого в памяти всплыли и нужные даты.

Март прошлого года – аншлюс Австрии, сентябрь – Мюнхенский сговор, после которого Германия без боя получила Судеты. Оккупация Праги и захват Чехословакии будет только в марте этого года. Что еще в Европе? Гражданская война в Испании, которая идет с 36-го, и в апреле этого, увы, закончится победой Франко. А по нашим границам? Хасан был в прошлом году, Халкин-Гол начнется в мае, Финская и вовсе в декабре. Что ж, мир на грани, но к самой большой мясорубке он еще только готовится, а значит у меня есть шанс.

Трамвай с очередным снопом искр начал поворачивать, уходя с Невского куда-то на юг... Хотя сейчас, как подсказала память Антонова, улица называется проспектом 25-го октября. Интересно, когда ее переименуют обратно? Кажется, это случится во время войны. Что ж, мне немного в другую сторону. На ближайшей остановке я выскочил из трамвая, полной грудью вдохнул холодный влажный воздух, налетевший с Невы, а потом поспешил найти еще один до Театральной площади.

Конечно, можно было бы и пешком прогуляться до Мариинского дворца, но день не бесконечный. И мне нужно было успеть довести свой план до конца, пока слухи не расползлись по городу. А так всего двадцать минут, и вот я уже почти на месте. При выходе, правда, чуть не провалился в ледяную лужу, но у Антонова-младшего оказались хорошие сапоги. Ни капли не просочилось. Зато я воспользовался моментом: отмыл обувь, отряхнулся, поправил одежду. В общем, придал себе более презентабельный вид, а потом, несколько раз выдохнув, двинулся на штурм Горсовета.

– К кому? – на входе меня остановила охрана.

Я сначала раздумывал над тем, чтобы назвать фамилию отца, но... Простые охранники – это одни из тех людей, которым никто ничего не докладывает, но они прекрасно и сами справляются со сбором сплетен.

– Из ЛФТИ, от Иоффе по делу Жданова, – я показал недавно подписанную стопку запросов и, не дожидаясь ответа, проскользнул дальше.

– Стой... – сзади раздался неуверенный голос.

– Да, пусть идет... – придержал его напарник. – С людьми и делами Жданова лучше не связываться.

Вот и хорошо, я улыбнулся и, на мгновение задрал голову, осматривая двухъярусную колоннаду. Красиво. А вот функциональное разделение, когда старые большие залы разбивались временными перегородками на отдельные небольшие кабинеты – уже не очень. Еще и проложенные в открытую прямо по стенам и потолку кабели освещения и спецсвязи дополняли диссонанс, но... Было бы глупо бежать от требований времени.

По пути, надо сказать, меня пытались остановить. Не охрана, а просто бдительные сотрудники, но в отличие от нормальной пропускной системы им хватало моей уверенности и волшебной фразы.

– Мне к Петру Сергеевичу!

Теперь я даже не врал. Выдав фразу-пропуск еще четыре раза, я добрался до нужного кабинета, и быстро заглянул внутрь, чтобы убедиться, что председатель Ленгорсовета сидит один.

– Нельзя! – последний рубеж охраны, секретарь, оказался массивной женщиной лет за сорок. Кажется, в парике. Что характерно, она даже не поднялась со своего места, уверенная, что грозного оклика хватит против любого нарушителя.

– Я к Петру Сергеевичу. НКВД, – снова выдал я фразу-ключ, на этот раз сменив акценты. – И проследите, чтобы нам никто не мешал.

Вдох-выдох. Пока за моей спиной утихал тревожный писк, я снова открыл дверь и уверенно зашел внутрь. Последний рывок. Либо сейчас у меня все получится, либо цена за самодеятельность окажется очень большой. Но выигрыш же того стоит?!

***

Петр Сергеевич Попков перешел с заместителя на должность председателя Ленгорсовета всего лишь в начале этого месяца. Быстрая карьера для того, кто всего чуть больше года назад работал секретарем парткома Института инженеров народного хозяйства. Тоже ответственная должность, но уровень-то совсем другой. И теперь именно первые месяцы на новом месте должны были показать, что он достоин, что он точно справится с возложенными на него делами.

А дел хватало. Часто приходилось задерживаться на рабочем месте до самой ночи, чтобы разобраться со всеми бумагами, которых, кажется, становилось только больше. Петру Сергеевичу показалось, что из-за двери донесся какой-то шум. Потом тишина, он было снова вернулся к отчету комиссии по реализации нового Генерального плана. Это ведь и перенос центра города ближе к югу, застройка новых районов и, конечно, подготовка технической документации и первых шахт для прокладки будущего метро.

Петр Сергеевич не раз думал о том, каким оно должно быть. Не просто способ передвижения, а «дворцы для народа», которые еще нужно построить не просто так, а с учетом того же генерального плана... И столько проблем в процессе вылезало. Вот кто бы еще пару лет назад сказал, что городу станет прежде всего не хватать не хлеба, не станков, даже не людей, а электричества.

– Я к вам, – дверь открылась и в кабинет зашел незнакомый молодой человек. Хотя нет... Присмотревшись, Петр Сергеевич узнал Антонова-младшего, сына замначальника городского НКВД. И что привело его сюда?

– Проходите, – очень хотелось сказать, чтобы тот заглянул позже, но некоторые организации и людей лучше не игнорировать. Даже если те засылают кого-то неофициально. Попков еще только осваивался на новом месте, но основные нюансы работы уже успел осознать и принять.

– У нас есть предложение, скажем так, от Абрама Федоровича Иоффе, – гость непрозрачно намекнул от кого он на самом деле пришел. – Как нам известно, город испытывает нехватку электрической энергии, и мы хотели бы предложить Ленгорсовету принять участие в проекте, который сможет эту проблему решить.

– Я уже поднимал вопрос, и ресурсов на это нет ни у товарища Жданова, ни даже в Москве.

– Нам и не нужны ничьи чужие ресурсы, – гость пододвинул запросы от директора Физико-Технического. – Что-то доставить, где-то поставить в очередь на предприятиях города, ну и главное, для чего нам потребовалась ваша помощь. Нам нужно место.

– Лабораторий ЛФТИ не хватит? – удивился Попков.

– Я бы хотел попросить разрешения использовать шахту будущей станции «Технологический институт». Насколько нам известно, дальнейшие работы по ней все равно не планируются до следующего года, так что... Городу это ничего не будет стоить.

– Станцию метро? – Попков аж поперхнулся, но быстро взял себя в руки. – Сколько вообще электричества вы сможете выдать и как скоро?

– Хорошо, что вы не спросили «как» – это секретная информация, – гость одобрительно кивнул. – По срокам же: в течение месяца мы запустим прототип, еще через неделю сможем выдать на Кировский около 300 киловатт.

Попков задумался: с одной стороны, это была смешная цифра. Та же ТЭЦ-2, на которой сейчас обновляли оборудование, будет давать 90 тысяч киловатт. Тысяч! Даже старая ТЭЦ-7 на Васильевском острове, которую сдали почти десять лет назад, давала 60 тысяч. Вот только тут был важный нюанс: постройка ТЭЦ – это от трех до пяти лет работ и миллионы рублей на оборудование даже без учета затраченных человеко-часов. А тут пусть 300 киловатт, но за месяц.

– Заказанного топлива, – гость пододвинул бумаги, – хватит на год работы. Также после того, как мы проверим надежность технологии, можно будет ее модернизировать. За полгода в десять, за год – в сто раз больше энергии. И сразу скажу, потенциал роста практически не имеет ограничений.

– Это... звучит невероятно.

– Вероятность была подтверждена Абрамом Федоровичем, – гость отмел все сомнения. – От города требуется просто взять на себя часть задач, чтобы потом никто не говорил, что некоторые службы действуют в отрыве от других.

Попков понимающе кивнул. До него доходили слухи, что с тех пор, как в конце того года отстранили Ежова, в политике НКВД наметились изменения. И в свете этого привлечение людей на местах – это логичная попытка добавить светлых пятен в репутацию ведомства. Вопрос, стоит ли ему в это вмешиваться? Петр Сергеевич задумался. С одной стороны, лишняя ответственность никому не нужна. С другой, у него есть официальный запрос от ЛФТИ, почему бы просто не удовлетворить его, и все. Возможно, Антонов-старший так все и задумывал, когда решил привлечь к делу своего сына.

Попков еще раз пробежался по принесенным документам. Докладные, резолюции, служебные записки со сметами – все было прописано крупными мазками, где-то с нарушением установленных форм, но для начала и этого было достаточно. Чтобы дело сдвинулось с мертвой точки ему оставалось только отправить запросы на заводы из списка, в Наркомат путей сообщений и, пожалуй, в Ферганский исполком.

– Если вы не против, то я бы попросил вас позвонить, чтобы наши грузы начали готовить уже сегодня. А документы дошлете уже в процессе, – гость тоже все понимал. Сначала дело, бумаги потом – это, конечно, не очень законно, но... так часто работали, когда результат был важен. А НКВД явно не та служба, что любит ждать.

– Мне бы хотелось встретиться с вашим отцом и все обговорить отдельно, – Попков вздохнул и достал записную книжку, чтобы уточнить номер начальника Октябрьской железной дороги. Конечно, Узбекская ССР – это не его зона ответственности, но с Борисом Константиновичем Саламбековым они знакомы, а дальше, внутри наркомата, тому уже самому будет проще договориться... Да, он все верно помнил: сначала буква Ж, потом 2-12.

– Если дело пойдет, то уверен: вы сможете при желании встретиться и поговорить со всеми участниками проекта, – пообещал Антонов-младший.

В этот момент Попкову ответили, и его гость молча попрощался. Хорошо, что не стал стоять над душой, проверяя, как он выполнит свою часть работы. И этот жест доверия был в чем-то приятен. Хотелось верить, что это не студент решил поскорее освободиться, а его отец оценил репутацию Петра Сергеевича.

***

Ленгорсовет – все.

Я вышел на улицу и позволил себе выдохнуть. Повезло, слухи об аресте отца еще не расползлись по городу. Иоффе и Попков явно учитывали его должность и статус, выслушивая мои предложения, и теперь... Мне просто нужно было немного удачи, чтобы дело успело достаточно продвинуться и его нельзя было бы замести обратно под ковер.

– И что, дальше будешь просто ждать? – шиза нашла время, чтобы проснуться.

– А у меня есть варианты? – спросил я. – Меня вообще-то сегодня еще и из служебной квартиры отца выселяют, надо будет перебираться в общежитие.

– Смешно. Парень из общежития выпросил себе сорок тонн урана и станцию метро.

– Тоже думаешь, что еще смогут все замять?

– Вряд ли в Узбекской ССР отправят поезд прямо сегодня, а завтра...

– Что ж, кажется, тогда мне надо зайти еще в одно место, – так и не объяснив ничего шизе, я вернулся в Ленгорсовет и вежливо попросил одолжить мне печатную машинку.

Удивительно, но получаса в кабинете Попкова, после которых тот отменил все встречи на сегодня, оказалось достаточно, чтобы меня запомнили и не решились отказать. Выдали машинку, бумагу, и я, испортив всего два листка, набросал небольшую, но хлесткую статью об энергетическом прорыве и важном сотрудничестве между ЛФТИ и городским советом Ленинграда. Много воды, много похвал, никаких фактов, но... В статье были имена, и теперь – простите, Иоффе, простите, Попков – но отыграть назад у вас никак не выйдет.

Убрав статью в свою кожаную папку-портфель, я снова поймал трамвай и на этот раз отправился в бывшую типографию Березина, где ныне расположились такие газеты как «Ленинградская правда» и «Смена». Спасибо памяти Антонова-младшего, которая помогала ориентировать в таком знакомом и одновременно непривычном городе.

На входе стояли и курили человек двадцать, среди которых легко можно было заметить разделение на молодых и старых. Это и неудивительно: если «Правда» была довольно степенной газетой, то «Смена» как печатный орган комсомола, наоборот, выделялась дерзостью и некоторой вольностью своих молодых авторов. Что, собственно, мне и было нужно.

Пройдя вглубь здания, я нашел вывеску «Смены», где за отдельной дверью находился длинный коридор и множество дверей. Здесь тоже было людно. Мужчины в полувоенных френчах и пиджаках, женщины в строгих платьях и жакетах – все тоже курили и, словно дополняя образ, к запаху сигарет примешивались характерные ароматы бумаги и типографской краски.

Здесь я уже обошелся без лишних интриг. Представился, напомнил, кто мой отец, и передал статью, чтобы ее поместили в завтрашний же номер. Меня попытались уверить, что верстка уже закончена, но как сын замначальника НКВД я даже отвечал не стал. Просто поднял бровь, и все возражения закончились сами собой. На этот раз сволочной характер сыграл мне на руку: все вышло очень естественно.

Вот теперь я точно сделал все, чтобы мое появление в этом времени оказалось не напрасным. Каких-то полдня прошло, а сколько успел. И всего-то не тратил время на моральные терзания и глупые попытки спрятаться от тех, кто даже и не думал меня искать. По дороге на улицу меня встречали уже не очень приятными взглядами: кажется, комсомольцам успели ткнуть пальцем в человека, из-за которого части из них придется сегодня задержаться.

Морду кирпичом и вперед. Остановить и заговорить никто не решился. Также с мордой кирпичом я зашел в уже бывшую квартиру Антоновых. Вообще, главную дверь уже опечатали, но черный вход, через который заходила нанятая отцом домработница Арина, никто не тронул. Я без спешки взял походный рюкзак и начал собирать вещи, которые смогут пригодиться мне в новой жизни.

Первым делом – трусы и носки. Кто-то скажет, нашел, о чем беспокоиться. А я вот думаю, что в этом времени будет очень непросто найти такое же нежное и, главное, идеально белое исподнее. Как говорится, в человеке все должно быть прекрасно: и одежда, и под одеждой. Теперь немного посуды. Кастрюля, железная кружка, ложка и главный лот – почти новая электроплитка. Память Антонова подсказала, что в общежитии они под запретом, но редкие обладатели все равно гордятся и пользуются.

Дальше – томик собрания сочинений Ленина, причем один из первых, еще 1920 года. И нет, я – нормальный, он – не тяжелый, а образ политически грамотного человека мне пригодится. Другие интересные книги тут, конечно, тоже были, и я бы много чего хотел прихватить себе в коллекцию, но... Когда нет собственного двора, об этом как-то рано думать. А чего-то действительно полезного по моей теме в 1939-м еще просто не написали. Как в анекдоте про нас, ядерщиков[1]...

Я на мгновение отвлекся и вернулся к одежде. Один костюм парадный – есть, один костюм попроще, чтобы не привлекать внимание соседей и санитаров – есть. Сапоги оставлю свои, но для работы под землей надо обязательно захватить валенки. И калоши. Что еще? Мыльно-рыльные принадлежности, одеколон. Я задумался, потом залез в ящик, которым раньше пользовалась мама Антонова и быстро собрал набор из иголок и ниток под цвета моей одежды. Там же нашел коробку с таблетками – хорошо, тоже пригодится.

Со стороны входной двери донеслось шуршание, словно кто-то неизвестный ходил рядом или даже прижался к ней ухом, чтобы проверить, есть ли кто-то внутри. Надо было торопиться. Так, что мне еще нужно? Несколько пустых тетрадок, палка вареной колбасы из холодильника, предписание на заселение в общежитие. Сегодня утром Антонов устроил скандал и не стал его забирать, я же спокойно просмотрел, запомнил адрес и сложил документ во внутренний карман.

Вроде все. Неожиданно мелькнуло воспоминание, что какие-то важные документы могут быть в отцовском столе. Подошел, открыл ящики – пусто. Похоже, что-то отсюда уже успели вынести. Я уже почти отошел, когда рука инстинктивно легла под столешницу и подвинула еле заметный деревянный стопор. Интересно. Доверился инстинктам и дальше: руки сами закрыли правый верхний ящик, и тот, уйдя назад, выдвинул вперед тонкий пенал с записной книжкой.

Брать, не брать? Первой мыслью было, что мне совершенно не нужны лишние неприятности. Второй... Шум за дверью стал громче, и я решился. Записная книжка отправилась во внутренний карман, отобранные вещи в рюкзак, и я поспешил выйти через тот же задний ход, не привлекая лишнего внимания. А что именно я прихватил, можно будет и потом почитать.

Растерев щеки, которые быстро задубели на февральском морозе, я поспешил дойти до трамвайной остановки. Еще одна поездка: я на них сегодня уже около рубля потратил. И вот я вышел на Лесном проспекте. Здесь в районе было около десятка домов, где жили студенты и преподаватели из ЛФТИ и Технологического. Кто-то размещался в общежитии, кто-то в ведомственных квартирах, а кто-то получал и просто часть комнаты в коммуналке. Такое тоже было нормой, и на этом фоне бывшая квартира Антонова смотрелась по-настоящему вызывающе.

– А где Шмелев? – мимо прошла парочка студентов с моего курса. К счастью, меня в темноте не разглядели, и хорошо. Снова разбираться с бывшими жертвами Антонова-младшего мне совсем не хотелось.

– Он сказал, что в лаборатории останется.

– Везет ему. Говорят, у них в Радиевом раскладушки нормальные. Я бы тоже не отказался хотя бы ночь не слушать храп Гоглидзе.

– А я бы послушал. У него же сестра красивая.

– Так она же не с ним, а с родителями живет.

– И все равно. Он мог бы с ней познакомить, я бы не отказался.

Разговоры об Ирке, за которой охотился и Антонов-младший, снова всколыхнули его воспоминания. Я на мгновение потерял контроль и чуть не врезался в вышедшего с мусорным ведром мужчину.

– Осторожно, молодой человек, – тот недовольно покачал головой.

А я... Судорожно сглотнул. Вот сегодня, когда встретил Иоффе был слишком сосредоточен на цели, чтобы осознать масштаб личности. А сейчас – столкнулся с Курчатовым, и в животе что-то скрутило. И ведь что удивительно... Если у меня все выгорит, и я получу свой проект, то на начальном этапе мы станем конкурентами. Но только вначале, потом-то без обогащения урана и наработок по его циклотрону мне никуда, но все равно. Волнительно.

– А я вас узнал, Виктор Игоревич, – неожиданно на лице Курчатова мелькнула грустная улыбка. – Напоминаю, вы уже два раза не приходили ко мне на экзамен. Если вы рассчитываете хотя бы на удовлетворительно по физике диэлектриков, то завтра последний шанс.

Единственное на что мне хватило сил после такого – это кивнуть. Атомный реактор – хренактор. У меня завтра экзамен у Курчатова – вот это вещь.

– Обязательно буду, – пообещал я, и под странным взглядом Игоря Васильевича поспешил дальше. Еще недавно думал только о том, как бы подремать, а тут... Словно второе дыхание открылось.

[1] Друг перешел из ядерной физики в программирование и радуется, как все легко: просто берешь нужную библиотеку, и пишешь код, гуглишь проблемы. В ядерной физике нужную тебе штуку построят через 20 лет, а по проблеме гуглится только одна статья, твоя.

Глава 3

Лесной, двенадцать, дробь два. В темноте – редкие фонари закончились метров за сто до дома – я с трудом разглядел нужный адрес. Сначала прошел мимо, так как не было таблички, но потом сориентировался по следующим, вернулся и только тогда заметил надпись на углу. Просто зеленой краской, которая в сумраке идеально сливалась со стенами. Наверно, какой-то разведчик рисовал.

– Так, и какой мне нужен подъезд? – я вытащил предписание, но там такой информации не было.

Впрочем, ответ нашелся сам собой. Когда я обошел дом, то с другой стороны меня только один подъезд и ждал. Удобно. Заглянул, показал бумагу вахтеру – седому, но еще крепкому старику с очень живым и цепким взглядом.

– Комната коменданта – там, – он указал направление и хотел было вернуться к кроссворду, который было весьма непросто рассмотреть при свете единственной на весь холл тусклой лампочки.

– А как вас зовут? – я решил на всякий случай навести хоть какие-то мосты с человеком, с которым еще точно придется общаться в дальнейшем. – Меня – Виктор Антонов.

Вообще, старик уже записал мои данные. И в журнал, и отдельно в свою личную записную книжку с толстой красной обложкой. Последнее в том числе и вдохновило меня наладить контакт.

– Сын нквдшника?

– Да, – я не стал отпираться.

– Был у меня товарищ... Впрочем, вряд ли тебе что-то скажет фамилия Кутяков или 25-я дивизия. Так вот в прошлом году его расстреляли.

Молчу. Хотя, 25-я дивизия – это же Чапаевская?

– А другой мой товарищ сам носил красный ромб на левом рукаве. И ничего, вместе ели один паек под Уфой в девятнадцатом, вместе стояли до последнего патрона.

Молчу.

– Разные люди бывают, – вахтер пронзил меня взглядом. – Каким ты окажешься, известно только тебе. А меня можешь звать Александром Петровичем.

– Очень приятно, Александр Петрович, – я потянулся, чтобы пожать ему руку. Тот на мгновение задумался, но ответил. – Будем знакомы.

Настроение почему-то стало лучше. Я даже не обратил внимание на ворчание коменданта, которого оторвал от игры в шахматы. А он ворчал все время. По пути за кроватью, тумбочкой и матрасом, потом до коммунальной квартиры, где мне полагалось место в угловой комнате.

– Будешь четвертым, – выдали мне напоследок напутствие. – И смотри, веди себя прилично. В вашей-то комнате все ребята молодые, вам все равно, а в следующей уже семья живет, с Кировского. У них ребенок, скоро должны дать свою квартиру, но... Пока не мешайте рабочим людям.

– А в тех двух? – я оценил планировку бывшей элитной квартиры. Коридор, туалет с ванной, кухня, с которой доносились чьи-то голоса, и четыре комнаты. Две мне показали, две еще остались.

– В третьей живет Никита Семенович.

– Один?

– Он из отдела технического контроля, ему положено. А еще он один из заместителей парторга завода, так что вот еще одна причина вести себя прилично. Будешь нарушать, сразу вылетишь.

– А в четвертой комнате?

– Там уже бывшие студенты из Радиевого. Эти все время на работе пропадают, рассчитывают побыстрее свою жилплощадь получить. Ну да, хватит меня забалтывать. Иди, знакомься со всеми, от меня можешь привет передать.

И, так и не представившись, комендант поспешил вернуться к прерванной партии. Ну, а я подвинул кровать в свободный угол и скинул на нее вещи. Потом подумал, вытащил захваченную из старого дома палку колбасы и действительно пошел знакомиться. Вообще, уже хотелось спать, но, как и в ситуации с вахтером, с соседями важно было наладить контакт. Даже еще важнее.

На кухне, как и при входе, горела только одна единственная лампочка, а за столом и за небольшим потертым диваном у окна собрались те, с кем мне предстояло провести бок о бок ближайшие месяцы, а то и годы. Зыркнув в мою сторону, со своего места важно поднялась женщина и пошла что-то помешивать в кастрюле на плите, поправляя очень странную прическу. Ее волосы были разбиты на несколько десятков отдельных локонов и накручены на кусочки кожи. Возможно, это какой-то местный вариант бигуди. Но куда она собралась на ночь глядя?

– Хватит пялиться, – женщина зло скривила рот. – А то мужу скажу! И на суп не рассчитывай!

– И на картошку тоже, – в тон женщине отозвался пожилой мужчина, сидящий на краю стола.

Перед ним стояла небольшая сковородка, от которой умопомрачительно пахло картошкой с луком и салом. Да я даже от входа видел, что шкварок тут не пожалели, и рот сам собой наполнился слюной.

– Вот значит куда тебя отправили, Антонов! – в отдельной компании на диване у окна меня тоже заметили.

– И тебе снова здравствуй, Покровский, – я поморщился, узнав утреннего крепыша из института. Старые знакомые Антонова-младшего тянули с собой старые проблемы, с которыми я бы предпочел не иметь никаких дел.

– Можете не обращать внимание, – продолжил Покровский уже для своих. – Если Антонов до конца февраля не закроет долги, а он не закроет, то из института его попросят. В общем, через три дня можно ждать нового соседа.

Два парня и две девушки, сидевшие рядом с Покровским, после этого явно передумали со мной знакомиться. Ну и ладно, тогда... Буду общаться с тем единственным, кто меня прямо не послал.

– Антонов, – я подошел к мужику со сковородкой и опустил рядом с ним трофейную колбасу.

Тот несколько секунд на нее смотрел, потом усмехнулся и ответил.

– Саныч.

Есть контакт.

– Саныч, как ты смотришь на обмен. С меня колбаса, с тебя три дня по вечерам картоха.

– А потом? – мужик смерил меня хитрым взглядом.

– Потом меня или отчислят, как некоторые говорят, или обживусь и сам угощу.

– Сумеешь?

– Более чем.

– А колбаса «Докторская»?

– Конечно.

– Эх, всего третий год выпускают, достать непросто, как тут откажешь, – мужик усмехнулся и подвинул мне свою сковородку.

Я подвинул ему колбасу. Следующие пять минут я перекусывал, заглушая накопившийся за день голод. Саныч занимался тем же самым. Вытащил, словно из воздуха, разделочную доску размером с пару ладоней, уложил на нее колбасу, а потом с помощью столь же мастерски извлеченного ножика принялся творить магию перекуса. Глоток чая, потом отрезать небольшой кусочек хлеба, сверху такой же небольшой кусок колбасы – проглотил. Потом повторить, добавив стрелку чеснока из банки на добытом кем-то трофейном «Вестингхаузе».

В глаза невольно бросилась острота ножа и его странное лезвие. Оно было то ли перезаточено так много раз, что изменило форму, то ли его изначально делали немного похожим на серп.

– Подарок от друзей, – Саныч заметил мой взгляд. – Сделали в форме своего национального оружия.

– Точно! Эфиопский шотель, – вспомнил я. Там мне в свое время тоже доводилось бывать по работе.

Саныч ничего не ответил, но пронзил каким-то подозрительно-изучающим взглядом. Впрочем, я уже доел картошку и собирался хорошенько выспаться перед завтрашним днем. Вернулся в комнату, расправил матрас, расстелил захваченное из дома белье, сбегал умыться, стараясь не обращать внимание на тяжелый запах плесени в ванной, а потом наконец-то забрался под одеяло.

Больше еще никто не ложился, так что чем-то это помогало уснуть. А вот сквозняк из угла – даже с двух угловых окон, которыми могла бы гордиться наша комната – тяжелое жужжание мухи-бомбардировщика и, конечно же, начавшие лезть наружу сомнения – вот это все уже мешало. И если ветер с насекомыми можно было игнорировать, то мозги так просто не заглушишь.

Весь день бегал, заставив себя поверить, что только так и надо, только так все и должно быть. А теперь навалились жалость к себе, к оставшейся где-то там в будущем жизни. Такой простой, понятной, удобной, когда все уже определено на годы и десятилетия вперед – сколько я там еще мог бы протянуть...

– Меня вызываешь? – подняла голову шиза. – Надо объяснить, как ты во всем неправ?

Всего два вопроса, но этого хватило, чтобы разозлиться.

– Нужна ты мне! Я прав! И, если уж получил второй шанс, то прожигать его как первый, точно не хочу!

– Ну и спи тогда, – шиза зевнула и затихла.

Мои глаза тоже закрылись. Сквозь сон я услышал, как открылась дверь в комнату – кто-то тоже отправился спать. Мелькнула последняя мысль: только бы Иоффе и Попков не успели передумать. А потом все, темнота.

***

Абрам Федорович Иоффе передумал. Во время выступления студента смелость его идеи, которая опережала все, что писали и в Германии, и в Штатах, уж слишком сильно его вдохновила. Захотелось выйти на настоящего автора, узнать детали и вот, он допустил профессиональную ошибку, ввязавшись в игру по чужим правилам.

Эти мысли мучили его весь день, он думал об этом вечером, и перед самым сном решил, что завтра утром обязательно наберет Антонова-старшего и отзовет свое согласие. Один день... За один день ведь ничего не изменится?

***

Петр Сергеевич Попков задержался на работе до одиннадцати вечера. После прихода студента, втянувшего его в авантюру с новой станцией, он сначала несколько часов просидел на телефоне, как обычно деятельно включившись в новую задачу, но... Разговоры закончились, у него появилось хоть немного времени осмыслить все на трезвую голову, без спешки.

И чем дольше он думал, тем больше понимал, что слишком поспешил. Даже если не брать во внимание странность самой идеи и использование студента в качестве переговорщика, то у всей этой авантюры была и еще одна опасность. Он ведь подумал над тем, что будет, если дело не выгорит – опасности почти не было. Но вот если все сработает? Если окажется, что он, Попков, запустил проект всесоюзного масштаба за спиной обкома и, главное, товарища Жданова? Как Андрей Александрович к этому отнесется? С пониманием или увидит в этом атаку на свое положение?

Попкову очень бы хотелось смотреть на дела только с точки зрения пользы, но реальность была намного сложнее. Поэтому, бросив еще один взгляд на часы, он потянулся к телефону и попросил соединить его с Ферганой. У тех плюс два часа, но, возможно, кто-то еще задержался на рабочем месте и выйдет остановить отгрузку урана. Если получится, то завтра он извинится перед Антоновым, но попросит все дела подобного уровня вести через тех, кто на самом деле этого достоин.

– Станция не отвечает, – телефонная барышня так и не дождалась ответа с той стороны.

– Спасибо, попробую тогда утром, – Попков повесил трубку, вздохнул и постарался себя успокоить.

Один вечер, одна ночь... Он еще обязательно все исправит!

***

Ночью приснился кошмар. Проснулся, весь потный, потер осоловевшие глаза.

– Опять печники за раз все дрова закинули, чуть не угорели, – рядом сидел и так же тер глаза незнакомый парень. Остальные два наших соседа успели проснуться раньше и уже ушли.

– Виктор Антонов, – представился я, не вставая с кровати.

– Жора... – начал было тот, но тут же выругался. – Черт!

Я сонно потер щеки, опустил руки, и те неожиданно оказались черными.

– Вот же испугал, – выдохнул Жора. – Тебя что, углем измазали?

– Наверно, кто-то решил, что это хорошая шутка, – я поморщился. Жить в общежитии оказалось проблематичнее, чем я думал вчера.

С другой стороны, отдохнул, силушка прибавилась, да и... разберемся! Я сходил умыться – ледяная вода из-под крана помогла быстро прийти в себя. Казалось бы, можно скорее бежать заниматься делами, но я за годы работы успел привыкнуть, что любое дело нужно начинать с порядка. А порядок начинается с себя. Поэтому сначала я побрился, убирая пучки неровно вылезшей утренней щетины, потом воспользовался памятью Антонова, чтобы понять, где здесь взять утюг. Как оказалось приспособления для глажки в общежитии были общими, а для жара в утюг нужно было засыпать угли, которые можно было набрать в той самой котельной.

В итоге сборы заняли почти час, но зато, когда я вышел на улицу, то был очень доволен своим видом. Костюм без складок, чистые сапоги – возможно, в 21-м веке меня бы и приняли за гламурного гопника, но сейчас – точно смотрелось серьезно. Такого человека в отличие от неряшливого всклокоченного студента и серьезному человеку будет не зазорно выслушать.

А еще, приведя в порядок себя, я заодно и мозги настроил на рабочий лад, а те, в свою очередь, выдали еще одну идею, как прикрыть себе спину. Все-таки разговоры, статьи в газетах – это хорошо, но не всех это остановит. А я не мог позволить сбить себя с пути. И здесь можно было опереться на опыт еще одного физика. Георгий Николаевич Флеров, тоже ядерщик, закончил Техноложку в прошлом году, только в этом начал работать в ЛФТИ, но это совершенно не помешало ему писать письма об урановой проблеме даже самому Сталину.

А если он может, то, что мне мешает? Да, немного страшно залезать на такой уровень, сразу же начинает вылезать беспокойство. А вдруг не справлюсь, что тогда со мной будет... Вот только я знаю, что точно смогу, и то, что пугает других, для меня просто еще один ресурс. Впереди как раз показалось здание почты, я проверил мелочь в карманах, заглянул внутрь и задумался. Бумаги нет, но можно купить открытку и конверт, или... А нужен ли мне конверт, если скрывать я ничего не собираюсь? Скорее, наоборот.

– Можно открытку в честь грядущего 18 съезда, – попросил я у пристально изучающей меня женщины.

– С маркой? 35 копеек.

Я заплатил деньги, получил открытку и быстро заполнил сначала текстовую часть. Так, пара слов про атомный проект, про бомбу, потом про моих помощников, ну и финал – как будто бы причина, ради чего я это пишу – просьба содействия. Теперь другая сторона. Куда: Москва, Кремль. Кому: Секретариат ЦК ВКП (б), товарищу Сталину. Даже интересно, дойдет или нет.

Я улыбнулся, протянул открытку женщине, чтобы та приняла отправку.

– В ящик, – та сначала указала мне на синий почтовый ящик, откуда корреспонденция вытаскивалась два раза в сутки, но потом заметила, что именно я написал. – Вы же шутите?

– А похоже, что я шучу?

Я внимательно смерил взглядом почтальоншу, та в свою очередь окинула взглядом мой костюм, сглотнула и протянула руку, принимаю письмо.

– Я... Сама прослежу, чтобы оно ушло как можно быстрее. Петр Александрович уже забрал утренние письма, но я догоню, и он сразу захватит ваше.

Она говорила, чем дальше, тем быстрее. А я был доволен тем, как сработал мой имидж: не зря с утра тратил на него время. Что ж, раз с очередной подстраховкой закончено, теперь можно и на учебу. Сдам зачет Курчатову, заодно надо будет узнать, где еще у меня долги, про которые вчера говорил Покровский.

***

Игорь Васильевич Курчатов занимался физикой атомного ядра с 1932 года, и вот уже запущен первый циклотрон, а скоро, он в это верил, они получат и первый пучок дейтронов. Не зря именно его выбрали главой кафедры экспериментальной физики и выдвинули в члены Академии Наук СССР. Вот только вчера в институте что-то изменилось. Никакой конкретики, но начали ходить слухи, что Иоффе подписал несколько приказов для запуска некоей новой лаборатории. Причем, судя по всему, атомной, но при этом даже не подумал с ним посоветоваться!

Игорь Васильевич хотел с самого утра решить этот вопрос, но, как оказалось, Абрама Федоровича уже успели вызвать к товарищу Жданову. А самому Курчатову нужно было принять зачет у одного не очень старательного студента. Не самое важное дело, но вчера он дал слово, а слово свое Курчатов привык держать.

– Можно? – дверь приоткрылась, и в кабинет к Курчатову заглянула та самая голова.

Студент Антонов, прогульщик, но прогульщик умный. Когда припирало, он всегда успевал взять себя в руки, вот и сейчас... Курчатов невольно обратил внимание на идеально отглаженный костюм и начищенные сапоги – в таком виде можно не на зачет, а хоть на прием к первому секретарю идти.

– Что ж, будете тянуть билет или поговорим? – Курчатов обычно предлагал такое только лучшим студентам, но сегодня в Антонове как будто что-то изменилось.

– Поговорим, – Антонов, к его чести, не испугался и принял вызов.

– Тогда, начнем с чего-то попроще. Почему медь – это проводник, а кварц диэлектрик...

Курчатов был готов принять даже короткий ответ: в меди есть свободные электроны для проводимости, а в кварце они все связаны внутри кристаллической решетки. Однако Антонов рассказал даже больше: про то, что свободные электроны не оторваны, что они как будто принадлежат всему металлу, что они меняют состояние почти без затрат энергии. И даже сам привел случаи, когда диэлектрик мог бы стать проводником: например, при уж слишком большом увеличении мощности.

– И что же тогда происходит?

– Электрическое поле силой выдирает электроны из решетки, возникает ударная ионизация, и тогда уже возможен их дрейф, он же проводимость.

Термины плыли, но Курчатов чувствовал в Антонове то, что ценил в студентах больше всего: он не заучил, а понимал то, о чем говорил. Игорь Васильевич задумался, а потом перешел на вопросы поинтереснее. Опасность микротрещин в высоковольтной аппаратуре? Антонов рассказал про меньшую диэлектрическую плотность воздуха и концентрацию энергии в пустотах. Еще вопрос, и еще...

– И давайте последний, – через двадцать минут Курчатов был готов признать, что Антонов на самом деле разобрался в его предмете. Более того, он мог бы даже пригласить студента к себе в лабораторию, если тот продолжит в том же ключе. – Итак, расскажите, что происходит с диэлектриком под воздействием радиации в рентгеновских трубках.

– Рост проводимости, изменение структуры, образование дефектов... – отбарабанил Антонов, потом о чем-то задумался и даже начал тереть лоб. Похоже, вопросы Радиевого института оказались ему довольно близки.

Курчатов уже собирался отпустить парня, когда в кабинет неожиданно ворвался обычно спокойный Лев Андреевич Арцимович, заместитель Иоффе по научной работе.

– Курчатов! Антонов! Хорошо, что вы оба здесь! – Арцимович вытащил платок и вытер со лба пот. – Срочно! Срочно берите машину – и в Смольный! Абрам Федорович уже там, и товарищ Жданов теперь требует и вашего присутствия!

Курчатов разом поднялся. Было, конечно, непонятно, что именно такого срочного случилось, и, главное, почему первый секретарь Ленинградского обкома хочет увидеть еще и студента. Но одно точно: заставлять его ждать было бы плохой идеей.

– Флеров! – выглянув в коридор, Курчатов увидел одного из своих аспирантов. Тот защитился только в прошлом году, но уже заслуженно занял место в его экспериментальной группе. – Я сейчас уеду, присмотрите за кабинетом и проведите лекцию на третьем курсе.

Антонов-младший тоже увидел его ассистента и удивленно выпучил глаза.

– Жора?

Кажется, они уже встречались.

Глава 4

Снова еду в сторону центра. Только на этот раз не надо будет никуда сворачивать – нам в Смольный! И кто бы мог подумать, что меня вызовут туда уже на второй день, да еще и в компании с Курчатовым? Или что моим соседом, орущим «черт» на измазанное сажей лицо, окажется сам Флеров? Институтский ЗИС-101А, что нам выделили из-за срочности поездки, подпрыгнул на очередной выбоине, и я чуть не прикусил язык. Надо бы собраться. Как бы меня ни трогала историчность момента, на самом деле такой скорый вызов к Жданову не несет с собой ничего хорошего.

Даже интересно, что пошло не так. Кто сдал назад: Попков, Иоффе? Или же товарищ первый секретарь слишком рано заметил газету? Курчатов тем временем подрулил к небольшой стоянке справа от Смольного: мы оставили машину и дальше пошли уже на своих двоих.

– Это... Этот вызов как-то связан с твоим отцом? – Курчатов по пути был занят машиной, но сейчас не выдержал и решил хоть что-то у меня выяснить.

– Отца арестовали еще вчера, так что теперь я сам по себе, – честно ответил я.

– И зачем же тогда нас так срочно дернули? – Курчатов задал вопрос в пустоту, не ожидая ответа. Но я не стал молчать:

– Скорее всего, из-за предложенного мной атомного проекта.

– Что? – физик вытаращил глаза.

– Прототип электростанции на основе деления ядра атома урана.

– Ни у одной страны еще нет даже модели этого процесса, чтобы не то, что говорить, а мечтать о практической реализации. Над этим вопросом работают нобелевские лауреаты всех последних лет, и ты хочешь сказать, что обычный студент смог их обойти?

– Обычный советский студент, – я сделал политически грамотную поправку. – И да, смог.

Было видно, что у Курчатова появилось очень много вопросов, но мы как раз дошли до кабинета Жданова, перед которым нас уже ожидали Иоффе и Попков. Ну точно, всю компанию собрали!

– Антонов, почему вы не сказали, что вашего отца арестовали? – глава Ленгорсовета тут же вскочил на ноги и невежливо ткнул в мою сторону пальцем.

– Да уж, заставили вы нас понервничать, – голос Иоффе звучал более благодушно. – Но если не отец, то кто же направил вас ко мне с этой идеей?

Я не успел ни одному из них ответить, как дверь в кабинет открылась, и оттуда донесся резкий сухой голос.

– Заходите.

Жданов сам встал, чтобы запустить нас в кабинет, и, пока все остальные собирались с мыслями, я первым зашел внутрь и внимательно присмотрелся к первому секретарю Ленинградского обкома. Ему сейчас было чуть больше сорока: моложавый, франтоватый, в идеальном сидящем костюме... Неожиданно мы с ним оказались даже чем-то похожи: точно выделялись на фоне ученых и даже Попкова. Буду считать это первым плюсом. И еще один. Если правильно помню, на грядущем 18-м съезде Жданова выберут в члены Политбюро: еще один значимый шаг по карьерной лестнице, который из-за слишком резких решений может оказаться под ударом...

– А теперь рассказывайте, что вы натворили? Что за атомная станция и, главное, как вам пришло в голову давать об этом статьи? – Жданов смотрел прежде всего на Попкова.

Кажется, председатель Ленгорсовета был предварительно назначен главным виновником, а то и претендентом на власть в отдельно взятом городе. Если бы моей задачей было просто избежать последствий, после такого всего-то и оставалось, что дать Жданову довести разгром до конца. Но мне-то нужны ресурсы, нужна станция!

– Это я написал и отнес в редакцию «Смены» ту статью, – сказал я, и все в комнате сразу посмотрели в мою сторону.

Попков с выпученными глазами, Иоффе – удивленно, Курчатов – непонимающе, Жданов – с сомнением.

– И зачем же вы это сделали, – спросил он. – Вы же понимаете, что это может стоить вам как места в комсомоле, научной карьеры, так и свободы.

Не могу не оценить его прямоту.

– Понимаю риски, но мне нужно было получить согласие на свой проект. Он нужен стране!

– Эта урановая станция, которую еще никто никогда не строил? Вы же понимаете, что зря потратили время стольких занятых людей?

– Это не просто станция, – я почувствовал, что упускаю инициативу, и, кажется, выбора не оставалось. До этого я не скрывал возможность создания бомбы, но старательно не делал на ней акцент. Сейчас же... – Это возможность создать бомбу такой силы, что даже одного взрыва хватит, чтобы стереть с лица Земли целый город.

– Про что еще расскажете? Советский человек не верит в чудеса.

– Это не чудо, это наука! В 1932 году Джеймс Чедвик открыл нейтроны, в 1934 Энрико Ферми научился бомбардировать ими ядра атома, доказав на практике, что человек способен управлять чем-то даже меньшим, чем еще недавно казавшиеся неделимыми частицы бытия. 1938 год – человечество научилось делить атом на практике, январь этого года – в Германии посчитали, сколько именно энергии может дать этот процесс. И все, теперь мир уже никогда не будет прежним.

– Изучение атома важно, но все-таки говорить, что это изменит мир – мне кажется, перебор, – не удержался и ответил мне Курчатов. Ну да, цифры по исследованиям Мейтнер и Фриша еще не общедоступны.

– Бомбардируя ядро урана нейтронами, мы разбиваем его на части. Огромная разница в массе и просто космическая скорость его разлетающихся осколков. Одно деление дает 200 мегаэлектронвольт, – я назвал цифру и увидел, как расширились глаза Курчатова. Он понимал, что за ней стоит. Для Жданова же можно будет добавить деталей. – Для сравнения при химической реакции горения угля, когда перестраиваются только оболочки атомов, выделяется только 4 электронвольта на один атом. Не мега! Итого разница аж в пятьдесят миллионов раз.

– Это верно? – Жданов посмотрел почему-то не на более старшего и опытного Иоффе, а на Курчатова.

– Я не видел этих исследований, но сравнение в целом корректно.

– Я видел, – вмешался Абрам Федорович, – И я тоже подтверждаю слова своего студента. Антонов, может быть сейчас вы расскажете, откуда у вас эта информация?

– Математическая модель деления урана – это мои собственные расчеты. Все остальное... Я просто считаю, что Советский Союз никак не имеет права проиграть в гонке, что начнется в самое ближайшее время.

– Так уж и гонке? – Жданов сомневался.

– Именно так! Причем участвовать в ней будут лучшие умы наших потенциальных противников. В Германии это нобелевский лауреат Вернер Гейзенберг, который сохранил лояльность стране, несмотря на все гонения на ученых, устроенные Гитлером. В Соединенных Штатах и вовсе собирается целая команда обладателей нобелевских премий. Энрико Ферми, премия по физике 1938 года – сбежал из фашистской Италии как раз в прошлом месяце, Альберт Эйнштейн, физика, 1921 год – впрочем, насчет него не уверен, кажется ФБР считает его не очень лояльным, но он точно не пропустит столь важную тему. Артур Комптон, премия 1927 года, Эрнест Лоуренс, премия 1939 года. Враг бросает на это направление лучшие силы: причем, заметьте, они не стесняются ради этого даже выдергивать ученых из других стран.

– Вы молоды, вы категоричны, вы делаете выводы, нахватавшись информации по верхам, – Жданов покачал головой. – Кажется, вашего отца не зря арестовали, если он не заметил, как вы ради этого копаетесь в документах НКВД... Впрочем, я понимаю и вашу юношескую горячность. Но и вам нужно кое-что осознать: Соединенные Штаты далеко, с Германией еще можно договориться. Возможно, вы в чем-то и были правы, подняв эту тему, но нельзя бросаться в такие дела с головой. Если вы придумали модель деления урана, так напечатайте по ней работу, защитите, проведите исследования. Пусть более старшие товарищи оценят ее реальные перспективы, продумают техническое и экономическое воплощение. Вот по-настоящему коммунистический подход, а не бросаться с шашкой на своих же товарищей.

Вот так вот и закапывают самые перспективные проекты под умные речи и понимающие кивки окружающих. Мне словно давали очередной шанс отступиться...

– Андрей Александрович, я все же прошу, выслушать меня. Я уверен в своей модели, прототип в свою очередь позволит за какой-то месяц подтвердить ее самым надежным образом, в бетоне и стали! Если у Ленинграда недостаточно ресурсов, то я уже и письмо Сталину с описанием проблемы написал. Мы не можем сдаться.

А вот теперь посмотрим, что он скажет! Я затаил дыхание и уставился на Жданова.

***

Абрам Федорович Иоффе с трудом сдержал хихиканье, хотя в душе заливался во весь голос. Вот же студент! Начался-то разговор не очень. Приглашение Курчатова, которым Жданов практически прямо сказал Иоффе, что теперь ему не доверяет. Потом легкая лесть и сомнения, заставившие молодого Антонова выложить все, что у того было на уме. А потом политическое решение: не рубить сплеча, не спешить, действовать строго по регламентам. В какой-то мере Антонову даже повезло: еще полгода назад после подобных выкрутасов его бы даже слушать не стали.

Однако студент походя сломал всю эту стройную схему, рассказав про письмо в Москву. Тот же Попков сразу начал пыхать осуждением и гневом. Все-таки в отличие от Жданова он не политик: хороший организатор, даже очень, но вот чутья ему не хватало. Не увидел в ситуации опасности, а то и вовсе решил, что у себя в городе Жданов сможет перехватить любую не устраивающую его корреспонденцию. Ага! Перехватить письмо Сталину, наверно, не сложно, но вот что делать, когда это выплывет наружу. А оно выплывет, и Кремлевский хозяин всегда очень ревностно реагировал на любые попытки ограничить свои связи с миром. Такое может не сойти с рук даже старому товарищу.

– Что ж, давайте еще раз послушаем, что именно вы хотите сделать? – Жданов – вот уж кто настоящий политик – сразу все понял и взял немного времени на подумать.

Студент же следующие десять минут рассказывал, что именно хочет построить, а Курчатов закидывал его вопросами. Что удивительно, в Игоре Васильевиче не было ни капли научной ревности. Сомнения – да, интерес – точно. Сам Иоффе тоже задал пару вопросов, и чем дальше, тем больше он начинал сомневаться в своей изначальной теории. Наработки Антонова-старшего? Нет, он не станет исключать и этот вариант, однако – теперь он также знал, что и сам студент разбирается в вопросе. Пусть Антонов иногда путался в теории, иногда объяснял некоторые принятые им значения слишком эмпирично, иногда даже соглашался, что где-то без дополнительной практики и вовсе не обойтись... Но он точно понимал, о чем говорил.

– Что ж, – Жданов тем временем решил подвести черту. – Ситуация на самом деле выглядит сложной, и я по-прежнему считаю, что не стоит спешить, однако... Вы просите не так много, очевидных пробелов в вашей теории нет, поэтому, как вы и просили, дам вам месяц. Двадцать восьмого марта ждите комиссию, будем смотреть итоги вашей работы и принимать по ним решение. Сразу скажу, если вы сможете достичь успеха, то буду рекомендовать организовать всесоюзную комиссию по ядерному вопросу в рамках Академии Наук.

Иоффе мысленно цокнул языком: при таких жестких условиях можно было хоть комиссию при Совете Народных Комиссаров обещать. Все-таки Жданов ловко подловил студента: тот только раз упомянул, что даст результат за месяц, а Андрей Александрович сразу это заметил и использовал, чтобы отомстить. Прототип по новому направлению всего за тридцать дней – нереально.

– Это прекрасно, – студент ничего не понял и разулыбался.

А ему еще между делом навесили сотрудника от НКВД – отдела, где только вчера избавились от его отца и всех сочувствующих тому коллег. Шансы Антонова разом опустились даже ниже нуля. Вот чего не хватает молодежи, так это опыта и осознания, что на определенном уровне нельзя жить только наукой. Если ты не занимаешься политикой, то она займется тобой.

– Кстати, не хотите прямо сейчас съездить со мной? Спустимся в метро, посмотрим, где будем размещать прототип? – Антонов продолжал источать энергию, и в чем-чем, а в ней ему точно нельзя было отказать.

Попков на это предложение сразу закрутил головой. Ему не понравилось, как прошел разговор, но он сделал главное: скинул с себя ответственность и теперь собирался держаться от них подальше. Возможно, Иоффе и зря так сразу отказал ему в политическом чутье. Курчатов, наоборот, моментально согласился. Игорь Васильевич еще не разобрался до конца в том, что их ждет, но направление ему точно было интересно, а еще... Сегодня он как-то подозрительно уважительно относился к этому студенту. Словно они немного подружились?

Сам же Иоффе... задумался. С одной стороны, для его будущего было бы спокойнее, как Попков, уйти в сторону. С другой, ему тоже было интересно. Да и судя по взгляду Жданова, будущий провал проекта тот все равно припомнит, а раз нечего терять: так он хоть получше узнает, что именно планирует делать Антонов. Вдруг... Это было не очень научно, но иногда ведь случаются и чудеса.

***

– Чудес не бывает! – Сергей Арсентьевич Гоглидзе, начальник управления НКВД по Ленинградской области, ходил из стороны в сторону, пользуясь возможностью хоть ненадолго выбраться из-за стола. – Не может Виктор Антонов, которого я знаю, придумать что-то на самом деле новое, а вот Игорь... Игорь мог выйти на контакт с кем-то из-за границы, вот только, увы, даже предположить не могу, как и для чего. И сам он после ареста точно не расскажет, не тот характер.

Гоглидзе остановился и посмотрел на своего заместителя, которого утвердил на должности буквально в начале этого месяца. После того, как было официально решено пересмотреть перегибы контрреволюционной работы прошлых лет, ему пришлось заменить почти все свое окружение, что существенно мешало работать так же быстро и эффективно, как это было еще недавно.

– Кажется, ваша дочь учится с Антоновым на одном потоке, может, попросим ее за ним присмотреть? – Лагунов выдал худшее из возможных предложений.

– Ирину не трогать, – Гоглидзе посмотрел на заместителя с такой яростью, что тот чуть не поперхнулся. – Впрочем, идея присмотреть за Антоновым не лишена смысла. Жданов просто хочет от него избавиться, но, если догадка с иностранными контактами окажется верна, то пригляд будет совсем не лишним. Кстати, что дал обыск его вещей?

– Почти ничего необычного. Он захватил в основном одежду и всякие бытовые мелочи.

– Почти?

– Еще он взял четвертый том Собрания сочинений Ленина и тот фальшивый дневник его отца, что вы решили оставить на месте и посмотреть, кто за ним придет.

– Вот и посмотрим, кому он решит его передать, – довольно кивнул Гоглидзе. – Такая ценность точно заставит его действовать.

– Я все же хотел обсудить еще и том Ленина, – Лагунов упрямо поджал губы. Ну пусть договорит. – Мы уже знаем, что европейские агенты часто используют книги в качестве ключа для шифра. Один из частых вариантов – это Библия, покупка или хранение которой не вызовет вопросов. Но то за границей. У нас же, если нужно было бы найти что-то настолько же универсальное, я бы взял...

– Томик Ленина, – понимающе кивнул Гоглидзе. – Что ж, учитывая, что Антонов прихватил с собой именно четвертый том – не первый, или все сразу – возможно, в этом действительно есть смысл. Тогда продолжаем следить, и эту версию тоже держим на контроле.

– Будем кого-то приставлять к нему или обойдемся официальным наблюдателем, которого Антонову обещал Жданов? Я бы предложил Валдиса: он лучший по бухгалтерии, а в большом проекте именно через бумаги можно узнать самые главные тайны.

– Серьезная бухгалтерия у студента? – Гоглидзе только отмахнулся. – Нет, я не верю, что он сам способен на что-то серьезное, а значит наша главная цель – держать под контролем его контакты. Думаю, оптимальнее всего ввести в его окружение товарища Романову.

***

Дорога до будущей Техноложки заняла как-то слишком много времени. На трамвае это было не так заметно, но сейчас – в глаза бросалось, что Международный – будущий Московский – проспект прямо-таки перегружен. Неудивительно, что Ленинград так спешил построить себе метро: с текущими дорогами город уже не справлялся.

На месте мы прошли через грубо сбитый деревянный забор и оказались рядом с проверочной шахтой на месте будущей станции. Я сразу приметил несколько промышленных компрессоров, которые откачивали из нее лишнюю влагу и прожекторы для вечерней работы – это был хороший знак. А вот дальше все оказалось совсем не так, как я представлял.

Не знаю, откуда это вылезло, но в голове была картинка широкого сухого подземелья – просто еще без поездов и эскалаторов. В реальности же нас ждал паровой кран для спуска объемных материалов, и клетка-лифт для людей. Каркас шахты, сбитый из сырого дерева, отчаянно скрипел при нашем спуске, по стенам шла ледяная корка, плавно переходящая в потоки конденсата. Мелькнула надежда, что дальше будет лучше...

Ни черта подобного. Лифт спустил нас метров на сорок, потом еще метров на пятнадцать-двадцать получилось пройти по деревянным лестницам. Тоже все скользкое, мокрое, редкие лампочки и отсутствие вентиляции только дополняли безнадегу ситуации.

– Воздух спертый, – поморщился Курчатов.

– С местным конденсатом и водяным паром не избежать коррозии и коротких замыканий, – добавил Иоффе, как будто это было не очевидно.

Впрочем, это я не на него, на себя злюсь. А ведь изначально идея с метро казалась такой разумной: недостроенная станция, все полезное рядом и при этом никакой опасности для Ленинграда. Увы, теперь придется искать другое место: за городом будет не так удобно строить и практический результат получится совсем не так очевиден, но... Метро использовать было никак нельзя.

Мы поднялись на поверхность, и к нам тут же подбежал местный инженер, изначально пропустивший наше появление. Кажется, нам собирались высказать то ли за нарушение режима, то ли техники безопасности. Но тут я неожиданно увидел, как на другом конце площадки под землю своим ходом заезжает целый ЗИС.

– Начальник смены Зубков... – начал было инженер.

– Мы от Жданова! – я превентивно отмел все возражения и ткнул пальцем в заинтересовавшем меня направлении. – А что там?

– Наклонный строительный туннель, по нему планируется заводить внутрь метро технику... – Зубков ответил, продолжая все так же грозно вращать глазами. Было видно, что вот сейчас он точно соберется и еще выскажет все, что думает, но я его уже не слушал.

Сорвался, добежал до второго входа под землю, заглянул внутрь и... Это место отличалось от первой шахты как небо и земля. Нормальный спуск, уклон не больше пятнадцати градусов, укрепленные стены, отведение воды, вентиляция и нормальные изолированные силовые кабели, питающие мощные фонари по всему туннелю, уходящему в глубину метров на сорок, не меньше.

Кажется, место для будущей станции я все-таки нашел!

Глава 5

Осмотр технологического туннеля будущей Техноложки растянулся почти на два часа. Иоффе потерял к этому интерес буквально через десять минут и уехал обратно в ЛФТИ – понимаю, у него и без меня дел полно – а вот Курчатов держался до последнего. Ходил вместе со мной, помогал подбирать место для размещения будущего реактора с учетом вывода второго контура охлаждения прямо в Фонтанку.

– Игорь Васильевич, а подскажите, за сколько времени Институт редких металлов сможет очистить цирконий от гафния?

– Вы считаете, что гафний, как и бор, будет мешать реакции? – сразу заинтересовался тот, как и всякий раз, когда я погружался в детали атомной реакции.

– Все верно, у гафния аномально высокое сечение поглощения нейтронов, – ответил я, радуясь тому, что эта зараза, которая в природе отдельно и не водится, уже открыта. – При обычных двух процентах реакция просто не пойдет.

– Подождите, – потер лоб Курчатов. – Вы планируете использовать чистый цирконий в существенных объемах, но вряд ли метод дробной кристаллизации сможет их дать.

Проклятье! Я начал что-то подозревать.

– Жидкостная экстракция? Ионообменная хроматография?

– Я о таком не слышал. Это методы откуда-то из-за границы?

– Из теории. На практике еще не дошли, а вот у меня была надежда, что наше Советское государство сможет оказаться в этом немного впереди, пусть это и не будет известно одному студенту, – я говорил, а мысли неслись вскачь.

Если у меня не будет чистого циркония, значит трубки ТВЭЛов для оксида урана придется делать из чего-то другого. Чего-то, что не задержит нейтроны и в то же время не помешает нам с отводом тепла... А вариантов-то немного.

– Вариант один, алюминий, – проснулась шиза.

– Ну ты-то не лезь.

– А кто тебе еще скажет правду? Для маленького реактора это не критично, просто придется внимательнее следить за температурой, а еще... Отказаться от воды. Только воздушное охлаждение, один прямоточный контур – дешево, просто и сердито. Но со всеми последствиями!

– Радиация.

– Радиация, – согласилась шиза. – Причем радиация почти в центре Питера. Готов на такое пойти?

– Мне нужен будет запуск на день, максимум пару дней, чтобы пройти комиссию. Если поставить трубу повыше, то рассеивание радиоактивных частиц будет на уровне того же Радиевого института.

– Меня хочешь обмануть? Конечно, от пары дней работы никто, наверно, даже не умрет. Костюмы для тех, кто окажется рядом с активной зоной, ты тоже сделаешь. Но ты же понимаешь, что это только начало?

– Дальше доработаем алюминий. Тут умеют делать сплавы для авиации, так что просто изменим состав: отольем не дюралюминий, а магналий. Пропорции я помню, а его уже можно будет поставить на двойной водяной контур. Один грязный через реактор, второй чистый через теплообменник прямо в Неву.

– Если бы так не спешил, если бы взял не месяц, а два, смог бы сразу так сделать.

– Если бы у бабушки были...

– Это не аргумент.

– А вот отсутствие времени – аргумент. И то, что я не помню всего, особенно в теории – тоже. Так-то я станции строил, не придумывал. Но ты меня знаешь: я лучше буду действовать и ошибусь, чем буду бояться и ничего не сделаю.

– Знаю. И это все, что ты хочешь сказать?

– Я с тобой, вообще, говорить не хочу. Но эта ошибка на самом деле может нам и многое дать. Чтобы перейти с воздушного охлаждения на водяное нам придется все разобрать. Это опыт работы с радиацией, который очень поможет в будущем.

– Вот что на самом деле опасно, а не твоя труба.

– Я справлюсь. А еще... Когда будем перегружать ТВЭЛы один можно будет пустить не на очистку, а на отработку выделения плутония. Его ведь еще нет – элемент, которого не существует в мире, который еще не получали – а мы получим, исследуем, соберем данные для... будущей бомбы. Прямо сейчас!

– Хороший будет аргумент в будущих спорах.

– Это правда.

– И это принесет тебе власть.

– И она мне тоже пригодится...

***

У Игоря Васильевича Курчатова сегодня был очень странный день. Он не понимал, откуда у его студента взялись эти новые знания, но решение Жданова дать ему добро на создание прототипа сняло все вопросы. Если партия решила, что это нормально, то кто он такой, чтобы идти против? Тем более что через месяц Антонов либо все докажет, либо... Один потерянный месяц – это не так и много.

Впрочем, Курчатов слушал молодого парня и верил ему. Да, какие-то вещи звучали вызывающе, но тот еще ни разу не сказал ничего такого, что противоречило бы представлениям и логике самого ученого. А еще этот напор, эта уверенность в себе и готовность идти напролом, ничего не боясь – она импонировала. И Антонов был таким все время... Кроме одного раза, когда ошибся, думая, что очистить цирконий будет так просто.

Впрочем, он и тут не сдался, принявшись прямо на месте пересчитывать параметры своего прототипа.

– Основание-ловушка будет тогда со сторонами 4,2 метра, высота – 2 метра. Снизу рубероид для гидроизоляции, уклон 2 градуса к центру, по краям бортик 30 сантиметров, – он считал, и подозванный инженер Зубков сразу же делал записи.

– Котлован начнем делать сегодня, опалубку завтра, – метростроевец, как и сам Курчатов, поддался напору и мощным сопроводительным письмам парня, и был готов работать.

– Опалубку делать усиленную, чтобы выдержала. Также сразу же завтра начинайте варить арматурный каркас.

– Вязать, – поправил студента Зубков.

– Варить, – не согласился тот. – Мы не можем себе позволить, чтобы при заливке решетка хоть где-то соскользнула, нарушив расчетную прочность конструкции. Так что каждый стык должен держаться максимально жестко.

– И какое же армирование нужно сделать? – спросил Зубков, и Курчатов узнал этот тон. Сам таким говорил, когда ставил на место бумажных специалистов, кто не разбирается в вопросе, но лезут при этом в дела профессионалов.

Вот только Антонов ни капли не смутился.

– Нижняя зона: высота 1,2 метра, арматура класс А-2, лучше А-3, не меньше 18 миллиметров. Шаг сетки, 150 на 150. Для вертикальных связей, можно взять арматуру на 16 миллиметров.

– Есть ли смысл экономить? – задумчиво кивнул Зубков. Это означало, что Антонов сказал все правильно, и его знания в очередной раз удивили Курчатова.

– Общий расход только арматуры на объект 5,5 тонн, – тот пожал плечами. – На один реактор у страны металла, конечно, хватит, но нам же нужно учиться строить так, чтобы хватило на сотню. И в сотню раз больше. Так что дальше... Второй слой, где бетон будет контактировать с зоной расплава.

– Подожди, – все-таки не удержался Курчатов. – Расплав – это на случай, если реактор взорвется?

Он уже понял, что больше узнает, просто слушая и наблюдая – это помогало увидеть картину последовательно и целиком – но иногда было просто невозможно удержаться.

– Взрыва не будет, – покачал головой Антонов. – Эх, если бы его было так просто получить. Помните наши коэффициенты? Мы загрузим в будущий реактор природный оксид урана с содержанием Урана-235 в 0,7 процента. Графит мы очистим где-то до 12 миллиграммов на килограмм, сетка для расставления стержней пойдет с шагом 200 миллиметров. Подставляем эти значения в формулу, которую я показывал Иоффе и Жданову, и получаем, что где-то 110-112 ТВЭЛов по 400 грамм урана дадут на выходе коэффициент чуть больше единицы, то есть нужную нам ядерную реакцию. Для взрыва же урана потребует в разы больше, плюс детонация, которая могла бы разогнать реакцию до нужной скорости. Чего не будет. И поэтому мы боимся не взрыва, а того, что созданная нами система не выдержит выделяемого от реакции тепла и начнет плавиться. Наша бетонная ловушка как раз и строится, чтобы всю эту массу в случае чего поймать.

– То есть верх, в который ты добавляешь бор, плавится вместе с реактором, тормозит процесс, а нижняя часть уже останавливает этот... корж.

– Очень хорошее слово, – почему-то жизнерадостно улыбнулся Антонов. Хотя, казалось бы, с чего, при такой-то теме. – Соответственно для верхнего слоя, который, как правильно напомнил Игорь Васильевич, будет плавиться, нам нужен борный наполнитель и арматура потолще. Только А-3, и шаг по 120 миллиметров.

– Состав этой борной смеси есть? – Зубков задал еще один насущный вопрос.

– На один кубический метр: 420 килограммов цемента, 650 песка, 950 щебня, 180 дробленого борного наполнителя, остаток водой. Хватит литров ста восьмидесяти.

Курчатов только языком цокнул: странно это смотрелось, словно Антонов и сам был немного строителем. И Зубков это чувствовал, переставая спорить и начиная принимать чужой опыт. Хотя откуда бы тому взяться... Или он что-то не знает про то, как сотрудники НКВД воспитывают детей.

Пока ученый размышлял о том, отдал бы он своего сына учиться по подобной системе или хотел бы, чтобы у того было нормальное детство, Антонов с Зубковым окончательно договорились. Причем не только на ближайшие дни. Они обсудили и записали план по всему фундаменту, от заливки до ухода и набора прочности. С учетом начала работ уже завтра, 27 февраля, бетон в теории будет готов к установке остальных конструкций уже к 12 марта.

– Каждую партию бетона заливаем в два конуса под ответственность старшего смены и отдельный учетный журнал. Один останется у вас, другой заберем к себе в институт, чтобы в случае чего у каждой ошибки были имя, фамилия и должность.

Студент, который мог бы так же мирно закончить разговор, под конец зачем-то пошел на конфликт. Еще и фразу припомнил, кажется, из какого-то выступления Кагановича, от которой чуть волосы дыбом не встали. У метростроевца тоже аж зубы сжались, но возразить на требования протеже Жданова ему было нечего. Антонов еще пообещал завтра, что принесет проект фундамента для вентиляции, и на этом они и разошлись... Зубков отправился к своим рабочим, которые уже давно начали собираться группками и поглядывать на них издалека, ну а они, Курчатов со студентом, просто выбрались на поверхность.

На Ленинград уже опустились сумерки, строительные прожекторы заработали, заливая площадку светом, а вот снаружи забора крутилась тьма. На мгновение Курчатов даже вспомнил детство, как еще совсем маленьким боялся темноты, до последнего стараясь ловить отблески света в комнате старших... А потом храбро сделал шаг вперед. Он шел в будущее, и там было слишком интересно, чтобы отвлекаться на страхи из прошлого.

***

Иван Георгиевич Зубков родился в Ленинградской области в семье инженера-путейца, но потом судьба его помотала. Он пожил в Москве, в Тифлисе, в Харькове, но вот что никогда не менялась – это его связь с железными дорогами. И на строительство первой линии московского метро на Русаковской улице он тоже приехал сразу же после окончания института. В 1933 году он уже стал начальником смены, а в 1939 году добрался до начальника шахты. Собственно, на этой должности его и направили в командировку в Ленинград, чтобы помочь своим опытом в создании одной из первых шахт революционной столицы Союза.

Кто бы знал, насколько тут все отличалось. Не было рядом опытных товарищей, не хватало партийцев, которые бы не восторженно ждали результата из воздуха, а осознавали, насколько сложная перед ними стоит задача. В конце концов, даже сама земля, из которой постоянно нужно было откачивать воду, словно сама поставила перед собой задачу взять Зубкова на измор. Но он работал, учился, думал... В том числе и о том, как бы правильнее мотивировать людей делать свое дело не тяп-ляп, а хорошо. Мелькнула даже мысль о введении элементов хозрасчета, хотя это могло и плохо кончиться, если бы привлекло внимание НКВД.

А народный комиссариат внутренних дел умел заставить себя опасаться. Поэтому, когда к Зубкову прибежал Толик Клык и сказал, что к шахте приехали гости от самого товарища Жданова, сердце Зубкова чуть не пропустило удар. Толик еще что-то пытался рассказать, сверкая последним своим зубом, единственным оставшимся после польского плена в 1920-м, но он уже не слушал. Несмотря на сжавший сердце страх, Зубков все равно побежал на место, чтобы сражаться за свое детище.

И все оказалось совсем не так, как он думал. Двое ученых, один лет тридцати пяти, второй еще студент выбили себе право на какой-то подземный экспериментальный корпус. С одной стороны, было обидно, что кто-то так легко и нагло запустил лапу в дела метростроя. С другой, шахта все равно стояла бы без дела этот год, а еще благодаря этой стройке можно будет наконец-то выбить из Ленгорсовета и обкома людей и материалы, которых так не хватало для нормальной организации работ.

Только это понимание помогало с самого начала не послать наглого мальца, которого его старший товарищ решил натаскать на нем, Зубкове. Но раздражение быстро прошло. Студент действительно неплохо подготовился, разбирался в вопросе, а любые требования по материалам был готов как обосновать, так при случае и выбить из любого ведомства даже с самым грозным названием. Не факт, что справится, конечно, но сама такая готовность очень даже импонировала.

– И как тебе эти пиджаки? – Клык первым подошел к инженеру, когда гости еще даже не ушли за пределы территории.

– Высоко летают.

– Значит, не заметят, если мы немного цемента обменяем в Еврабзем, – Клык, у которого тесть работал под Тосно в колхозе с необычным названием Еврейская рабочая земля, сам не заметил, как радостно потер руки. Словно муха, заметившая дерьмо.

– Эти заметят, – инженер рассказал, как ученые решили отслеживать качество материалов на стройке. – Журнал по каждому этапу с подписями и ответственными!

– Да разве это первый журнал, – поддержал Клыка еще один товарищ из Еврабзема. – Подпишем, выйдет ошибка, еще цемента пришлют, не будут же нас расстреливать.

– А вот насчет последнего я, если честно, не уверен, – неожиданно для самого себя признался Зубков.

А потом, вспомнив про оговоренные сроки, поспешил направить в туннель экскаваторы и ночную смену. График, на который он изначально соглашался, готовясь потом по привычной схеме двигать сроки где-то на недели, а то и на месяцы вперед, теперь почему-то совсем не хотелось нарушать.

***

Стоим, ждем трамвая, откуда-то из соседнего подвала нестерпимо пахнет свежей выпечкой.

– Антонов, – Курчатов долго над чем-то думал, а потом все-таки спросил в лоб. – А стоило ли так давить на метростроевцев? Пробы, проверка прочности, контроль на площадке – я понимаю, но все-таки намекать на угрозы своим, рабочим людям, разве это правильно?

– А я не только намекал, – признался я. – Вы чуть в стороне стояли, поэтому не слышали, но... Я этому Зубкову еще и немного соврал: сказал, что отца лично сдал товарищу Берии, так что и его сдам, ничего не дрогнет.

– Как? Это вы написали донос на отца?

– Нет, конечно, – выдохнул я. Все-таки местные в плане интриг немного наивны, по крайней мере те, с кем я пока сталкивался. Я и сам таким был, когда чуть не запорол свою первую самостоятельную стройку... А потом подумал, осознал, сколько людей от меня зависит, и словно девственности лишился. Нужно для дела кого-то уничтожить, растоптать – значит, уничтожу. Что уж говорить об обычном обмане.

– Но зачем тогда?

– Зубков ведь не будет сидеть на месте. Попробует навести справки, кто мы такие... Если узнает, что вы молодой ученый без протекции, а я – просто студент, да еще и с осужденным отцом, вы подумайте, как они к нашей стройке относиться будут. Тут какие угодно бумаги показывай, не станет никто всерьез стараться.

– А с вашим враньем они соберут те же слухи, но выводы сделают...

– Уже совсем другие, все верно. Так что пусть лучше боятся, думают, как бы перетерпеть и сбежать в место потише...

– Зато воровать не будут, – закончил Курчатов.

– Будут, – не согласился я. – И мне придется один или даже несколько раз сыграть взятую на себя роль. Но зато работа будет сделана.

– Рабочие к вам не пойдут после такого.

– Пойдут. Потом, вы правы, будут уходить, кто-то даже бежать, и это станет проблемой, но в первые месяцы. Зато в будущем рядом останутся те, кто осознает кое-что важное. Вместе с нами можно не выживать, не кроить, не мутить схемы, а работать... Честно работать, видеть результат своего труда, гордиться. И это на самом деле очень много.

Я верил в то, что говорил. Курчатов вроде бы тоже поверил и даже предложил зайти к нему в гости, познакомиться с женой, но... Мы как раз подъезжали к Неве, когда я вспомнил, что сегодня можно было сделать кое-что еще очень важное. Поэтому извинился, прямо на ходу выпрыгнул на Кутузовскую набережную и принялся искать взглядом транспорт, чтобы добраться до Мариинки. В смысле до Ленгорсовета.

Трамваев не было, вместо этого глаз зацепился за табличку с названием. Оказывается, сейчас бывшая Дворцовая и будущая Кутузовская улица носила гордое имя Робеспьера – впрочем, почему бы и нет. Я заметил неспешно катящийся в нужную сторону ЗИС-5 и помахал рукой. Может быть, подхватит?

Мужчина лет под пятьдесят, уже гражданский, но все еще одетый в военную форму, так же неспешно затормозил.

– Подвезете? – я подошел к водительской стороне и протянул мужику руку.

– Наглый? – тот усмехнулся.

– Если нужно, могу показать бумагу с полномочиями от обкома. Могу денег дать. Или расскажу историю – я ж из Технологического – про то, какие уже скоро в Союзе будут грузовики.

– А давай твою историю про будущее, – водитель залихватски улыбнулся, и у него на щеке проступил еле заметный шрам от близкого разрыва снаряда. У нас в Африке была официальная охрана, а было и неофициальное охранение, так вот там служили как раз похожие мужики. Повидавшие жизнь, смерть и жадные, как ни странно, как раз до интересных знакомств и таких же историй.

– Ну что ж, – я запрыгнул на второе сидение. – Тогда первая тайна грядущего десятилетия – уже скоро на руль и тормоза начнем ставить пневматику. Не как сейчас через систему тяг и тросов, а просто нажал на педаль, и даже усилие не нужно будет.

– Интересно рассказываешь, – водитель как раз начал поворачивать, и мышцы на правой руке напряглись, проступая даже сквозь гимнастерку.

– Это еще что. Кузов сделаем полностью из металла, подвеску усилим. Уже через десять лет можно будет возить не три тонны, а четыре. А как нормальные стали научимся делать в серьезных количествах, то сможем замахнуться на десять тонн, и даже на двадцать.

– И ты всем этим занимаешься? – водитель задумчиво покрутил ус.

– Сам нет. Моя задача – это энергия, чтобы у тех, кто занимается, работали станки, был свет, была сталь...

Слева показался Зимний, и через пару минут мы были уже на месте, и напоследок я решил немного похулиганить. Напомнил про пневматику в машине, благодаря которой сила для вождения будет не так уж и нужна, а потом рассказал про дамские автомобили. Маленькие, стильные, цветные... Мне показалось, что водитель чуть не перекрестился от такого, а потом еле слышно прошептал: может, не надо.

Однако, надо. Будет энергия, будет мир, и в Союзе будут не только такие машинки – все будет. И сейчас будущее зависит в том числе и от меня, от моих мозгов. Все ли учту, все ли дожму... Я прошел в Ленгорсовет, кивнув даже не удивившимся моему визиту секретарям, добрался до кабинета Попкова и без стука заглянул внутрь

– Антонов? – тот даже вздрогнул, увидев меня. – Разве теперь вашим делом не товарищ Жданов занимается?

Как мне и показалось, он уже решил, что сможет отсидеться в стороне? Зря, очень зря.

– Товарищ Жданов дал свое добро, – объяснил я. – А помогать мне решать дела на местах будет не он, а его представитель. Так что рассчитываю на вас, Петр Сергеевич.

Кажется, он попытался повторить то, что совсем недавно изображал подвозивший меня водитель ЗИСа. Как не по-коммунистически.

Глава 6

– Антонов, уходите! И не надо пугать меня партией! – Попков собрал в кулак необходимые для этого части тела, указал на дверь и даже по столу стукнул.

Как же сложно сделать что-нибудь новое даже не из-за новизны, а из-за людей, которым это не нужно. Впрочем, у меня так полжизни прошло. Будем лечить.

– Давайте для начала доведем до конца дело, которое все-таки вы и начали, – я подошел и пододвинул Попкову телефон. – Нужно позвонить в Узбекистан и убедиться, что они отправили наш груз. В случае задержки предупредите, что уже завтра мы будем ждать от них два вагона.

– Что? – председатель Ленгорсовета аж закашлялся. Кажется, ему еще не доводилось сталкиваться с подобными методами торга и сотрудничества.

– Просто позвоните. Если откажутся, потом передайте мне трубку.

– Ладно, черт с вами! – кажется, Попкову самому стало интересно, чем все это закончится.

Он набрал телефонистку, потом долго ждал, потом...

– Сергея Константиновича нет на месте, – бодро доложил кто-то с той стороны. – Он сегодня в полях работал, и до конца недели тоже там будет. Если у вас что-то срочное, вы скажите, как он вернется, я ему обязательно передам.

Попков только плечами пожал: мол, ничего не поделать.

– Передайте Сергею Константиновичу, – пришлось перехватить трубку, – что его ищет Ленинград. Либо он сам будет на месте через десять минут, либо нам придется решать вопрос через Усмана Юсуповича.

Не дожидаясь ответа, я повесил трубку и сел на стул для посетителей рядом с Попковым. Тот целую минуту тяжело сопел, но в итоге все-таки не выдержал.

– Вы не слишком много себе позволяете, Антонов? – он вроде бы спрашивал про мой разговор с Ферганой, но в то же время говорил и про себя. – И зачем вы упомянули первого секретаря ЦК Узбекистана?

Я мысленно поблагодарил Антонова-младшего за набор полезных фамилий, что он успел запомнить за время наблюдений за работой отца, и только потом ответил.

– Это восток, дело тонкое. Ленинград и даже Москва далеко, а вот свое начальство рядом. И больше всего это начальство не любит, когда кто-то вмешивается в его работу.

– Но вы же и вмешались.

– Я просто предупредил, что сделаю это. Причем на самом деле бы сделал: нам нужна урановая руда, так что выбора немного. Впрочем, что-то мне подсказывает, товарищ Емцов из Ферганы захочет доводить до этого даже меньше, чем мы.

– Но он же в полях, как он ответит за десять минут? Причем в январе его награждали орденом Ленина за успехи в сельском хозяйстве Узбекской ССР, так что вряд ли его помощник нам врал.

– Что ж, вы тогда будете верить в людей, а я буду верить в то, что на востоке своя атмосфера. Некоторые вот думают, что там, как у нас, можно увлечь людей своим примером, так вот это ошибка. Там верят не в результаты, а в иерархию и традиции, поэтому неважно, действительно ли добился Емцов своих успехов, приврал ли, в любом случае он будет на связи.

Телефон пронзительно зазвонил.

– Ну вот, – я кивнул Попкову на трубку. – Он не только нашелся сам, но и нашел нас. Прошу, Петр Сергеевич.

Попков поднял трубку словно ядовитую змею, и не зря. Яд с той стороны чувствовался, несмотря на тысячи километров расстояния и хрипы не самой совершенной телефонной связи. Примерно минуту Емцов выговаривался, что невместно дергать занятых людей, потом перешел к делу и сказал, что наши вагоны собирают и отправят как отправят. Потому что в его Ферганском обкоме все делается исключительно по порядку, и никакие угрозы не помогут даже пяти овцам родить ягнят за месяц вместо пяти.

– Антонов, – я снова попросил трубку у Попкова и представился.

– Антонов, НКВД?

– Антонов, ЛФТИ, по запросу товарища Жданова. Ты, Сергей Константинович, смотри сам, будешь ты нам помогать или нет. Но если наш груз не отправится сегодня, то по технологии, которую в отличие от регламентов вот никак не изменить, нам понадобится уже два вагона. Послезавтра – три. И каждая задержка, каждый лишний вагон – будет вопросом не к тебе, Сергей Константинович, а ко всей Узбекской ССР, почему она саботирует работу важнейших для страны направлений, когда в Европе разгорается новая война.

– Какая война? – опешил Емцов, ожидавший чего угодно, но не такой речи.

– Чехословакия уже все, Испания будет все уже скоро. Советский народ должен быть к этому готов. А если не будет, то виноватого найти не трудно.

– Так, хватит меня путать, – Емцов постарался взять себя в руки. – Мы не отказываемся вам помогать, просто есть реальные сроки, реальные возможности.

– Председатель Ленгорсовета Попков, отвечающий за ваше направление, будет сегодня на месте всю ночь. Как наш груз уедет, можете сразу ему позвонить. Но помните: не успеете сегодня, можете сразу готовить еще один вагон.

И я во второй раз положил трубку.

– Это было невежливо, – заметил Попков. – А еще вас приняли за сотрудника НКВД.

– Вообще, я прямо сказал, откуда я.

– А, ладно. И вы думаете, ваш напор сработает? Как бы порой чего-то ни хотелось, вагон с грузом из воздуха не возьмется.

– Вы все-таки нечасто вели дела со среднеазиатскими республиками. Они не любят работать, они любят подчеркнуть свою значимость, но они не дураки. Вагон уже готов, а вот за сроки отправки они фактически прямо предлагали поторговаться.

– А вы стали угрожать?

– В смысле? Я тоже торговался. Как на рынке: вам говорят, килограмм мяса – пять рублей, а вы... Дам пятьдесят копеек. И кулак покрепче сжимаете.

– Да уж, торги. Это вас отец так учил договариваться? И это работает? – Попков как будто даже искренне заинтересовался. Впрочем, учитывая, что он даже не спросил про свою ночную смену, то точно искренне.

– Не всегда, – ответил я. – Только если дело достаточно важное, и вы готовы идти до конца, разменяв на победу хоть годовую премию, хоть авторитет, хоть свободу, хоть даже саму жизнь.

– И для вас это настолько важно?

– А я не шутил, когда говорил, что стране и городу нужна эта новая энергия...

Я не договорил, телефон снова зазвонил. Ровно через одиннадцать минут после того, как закончили прошлый разговор. Емцов учел, как его в первый раз вытянули через десять, и решил хоть немного, но уколоть в ответ.

– Антонов, – я кивнул Попкову и сам взял трубку. – Знал, что вы проявите сознательность.

– Просто нам повезло. Руда была готова, вагон тоже, отгрузку завершим завтра к утру, так что получите вы свой груз! – кажется, он на самом деле считал, что делает нам огромное одолжение.

– Торгуется, – тихо прошептал Попков, прислушиваясь к разговору со своего места. И посмотрел на меня: сошлись мы в цене или еще нет?

– Если груз уедет завтра, – вздохнул я, – То будем ждать два вагона. Если второй вагон не получится отправить в течение двух дней, то начинайте готовить еще один.

– Вы не понимаете?! – Емцов перешел на крик. – Я тут столько людей уже поднял! Половина Ферганы не спит из-за какой-то руды, а вы...

– А я сообщаю, что от вас нужно не половине города, хотя что-то мне подсказывает, что вы преувеличиваете, а всей стране. Наш проект уже скоро достигнет размахов и бюджетов ГОЭЛРО, и да, ваша руда будет нужна во все больших и больших масштабах. Если вы не сможете ее обеспечить, это сделает тот, кто придет вам на смену. Не сможет он, урановую руду, причем с содержанием нужных нам элементов в сотни раз выше, можно будет купить и за границей. Швейцария за золото вполне готова на сделку.

– Хватит, я не дурак, – голос с той стороны на этот раз звучал без злости, просто немного устало. – За возможность сэкономить золото, тут не только меня, тут всех сожрут. Нужны два вагона, будут вам два вагона. Уедут... Задержу одиннадцатичасовой поезд и отправлю до часу ночи.

– Благодарю за сотрудничество, – я, не дав организму выдать меня предательским вздохом, выждал еще пару секунд и только потом положил трубку. – Вот и все.

– Мне, наверно, нужно будет подготовить запрос на тот второй вагон, – Попков почесал лоб, – Вот не понимаю я вас, Антонов! Вроде бы самый обычный студент на вид, но так этого узбека на место поставил.

– Емцов не узбек. Город важный, нужен был человек с образованием.

– Да все они там узбеки.

– На самом деле нет, и в том числе поэтому ему было непросто договориться о нашем грузе. Это республиканский обком может попросить по-родственному, а Емцова и послать могут.

– Поэтому вы ему соврали про большой проект? Чтобы ему было что предложить всем, кто станет ему помогать?

– Во-первых, не соврал, я действительно буду стараться сделать так, чтобы наш проект вырос, и у него есть для этого все шансы. Энергия нужна по всему Союзу! А во-вторых, чтобы торг закончился на приятной ноте, нужно сделать тому, кто пошел на уступку, небольшой подарок. Тогда никто не будет обижен, в следующий раз вам будет проще договориться, и главное, вы оба будете знать, что можете друг другу помочь.

– Восточная мудрость.

– Возможно, – я все-таки вздохнул. Тело Антонова-младшего не привыкло к подобным нагрузкам и, кажется, подумывало о том, чтобы самостоятельно перейти в режим энергосбережения. – Петр Сергеевич, когда я говорил, что вы поработаете сегодня ночью, это тоже был не обман. А просьба. Мне на самом деле нужна ваша помощь, чтобы дать ход нашим запросам. Как можно быстрее и максимально официально, чтобы комар носа не подточил.

– Займусь, – Попков задумался, но в итоге кивнул.

А потом протянул мне ладонь для рукопожатия. В прошлые наши встречи он так не делал: кажется, вот теперь у меня вышло по-настоящему заинтересовать его своим проектом. Нашим! Я вышел из Мариинки, очень довольный этим результатом. Возможно даже улыбался. Теперь бы еще не вылезло никаких проблем вроде отсутствия чистого циркония, и все будет хорошо.

– Все остальное точно будет. Ага-ага... – шиза попробовала испортить мне настроение, но я не собирался обращать на нее внимание.

Прочищая голову, прогулялся до Невы, а там и трамвай в нужную сторону попался. Мелькнула мысль, не пропустить бы последний, но память Антонова-младшего подсказала, что в обеих столицах транспорт ходит с учетом рабочих смен до 2 часов ночи. А даже если и пропустишь, то даже после есть пара редких ночных маршрутов.

Правда, в процессе меня все-таки подкараулили другие жизненные неприятности 1939 года. Я помнил, что на Лесном рядом с остановкой есть как раз целая серия магазинов. Бакалея, Гастроном и даже Рыба-мясо, где я и планировал немного закупиться с учетом пропущенного питания в институте. Увы, сегодня они не работали, на дверях висели замки, а витрины зияли черными провалами выключенного света.

– А вы не знаете, что случилось? – попробовал уточнить я у проходящей мимо женщины.

– Здороваться надо! – она сначала поставила меня на место, но потом все-таки соизволила ответить. – Это на Кировский срочный заказ пришел от военных, вот на них всю электроэнергию и перекинули. Сегодня по всей улице, скорее всего, света не будет.

Я только покивал: проблема с электричеством стояла как бы не острее, чем я ее описывал в высоких кабинетах. Я мгновенно оценил это еще раз буквально через минуту. Только свернул с Лесного в сторону общежития, как стало понятно, что вчера с дальними отблесками света тут было еще светло. Сейчас же – темнота хоть глаз выколи. Впрочем, сами глаза уже скоро приспособились к этому сумраку, и я начал различать силуэты высаженных вдоль дорожек деревьев, дома... Как-то уж слишком уверенно и резко идущую в мою сторону тень.

Опять какой-то старый знакомый Антонова? К несчастью для него я сегодня слишком устал, чтобы снова бегать. Тень ускорилась и попробовала меня ударить. Невольно вспомнил Африку, где порой было столько свободного времени, что его хватало на всякие безумные развлечения вроде обучения армейскому рукопашному бою у нашей охраны. Тело Антонова оказалось не очень приспособлено к спорту, но уйти от смазанного удара смогло. Нападающий даже мимо пролетел: что ж, ему же хуже. Удар под колено, по ушам. Тело замерло, и я спокойно продолжил идти вперед.

– И что даже не посмотришь, что с человеком? – подала голос шиза.

– Что с ним будет от одного удара. Через пару минут встанет и пойдет дальше.

– А вдруг замерзнет? Февраль, холодно все же.

– Учитывая, как он одет, это не обычный бандит из подворотни. Так что напарник подберет.

– Ставишь на НКВД?

– Жданов же обещал, что я получу кого-то от них для сопровождения. Так вот почерк некоторых контор не меняется.

– Надавить, найти слабые места и прийти аки спаситель.

– Или не найти. Создать проблемы и прийти как единственный, кто может их решить. Так тоже бывает, зависит только от природного сволочизма.

Продолжая переругиваться с внутренним голосом, я дошел до общаги и уже хотел было сразу идти наверх. Кажется, в какофонии запахов, наполняющих стены этого чудесного заведения, я точно почувствовал и ароматы жареной картошки. Моя прелесть... Но сначала надо было проверить кое-что важное.

– Александр Петрович, доброго вечера, – поздоровался я с вахтером. – Может быть, подскажете, кто вчера ночью из моего блока бегал в котельную за углем.

– Думаешь, один раз поговорили, и буду тебе стучать? – хмыкнул старик.

– Стучат или не стучат на зоне, а вы вроде бы военный.

– Не вроде бы, – вахтер бросил на меня недовольный взгляд из-под кустистых бровей. – Защищать идиотов не хочу, но и тебе все равно помогать не буду. Ничего, от пары мешков угля еще никто не умирал, а ты, если такой умный, каким хочешь казаться, сам справишься.

Как интересно, значит, взяли запас. А с этим можно будет и поработать.

– Конечно, – я улыбнулся. – Тем более вы мне уже помогли: теперь можно полностью исключить вариант, что это кто-то посторонний.

– Вот же, хитрая морда, – старик добродушно хохотнул. – Совсем как Василий Иванович когда-то... Кстати, насчет посторонних: у вас в блоке новенькая.

– Кто такая?

– Сказали просто студентка из Москвы, а на самом деле... Ради простой студентки четырех парней из Радиевого не распределяют за полдня.

– Как считаешь, вот и тот самый заказчик из НКВД? – встрепенулась шиза.

– Не ожидал, что это будет девушка, но очень похоже. Что радует, сработали очень оперативно.

– Ее начальство или она сама?

– Спасибо за новости, – я постарался не фыркнуть в конце внутреннего диалога. Впрочем, появление посторонних лиц рядом – это совсем не смешно. Пожалуй, стоит форсировать наведение порядка в моей спальне. Пока без радикальных методов, просто выработаем правильные инстинкты. – И, Александр Петрович, еще одна просьба.

– Больше ни про кого рассказывать не буду. А то знаю я вас: приезжаете сюда, вырываетесь из дома и тут же по бабам. Увижу на втором у Софки, уши оборву.

– Спасибо за наводку.

– Уши! Оборву!

– Шучу. Просто животом весь день маюсь, может, одолжите упаковку фенолфталеина?

– Пургена, что ли? Не успел в аптеку?

– Да как тут успеешь, вы же сами видели по всему району электричество отключили.

В общем, с меня взяли рубль, но зато выделили из личного НЗ аж три упаковки по двенадцать таблеток. Про то, каким напутствием меня проводили, говорить не буду.

– Сдаст, – между делом заметила шиза.

– Ты же слышала, как он к этому относится. Не сдаст, а вот в аптеке меня могли и запомнить, – возразил я.

– И все же, можно было изящнее. Подбросили бы записку «Сталин – козел» и сдали бы бывшим папиным коллегам.

– После такого могли и слишком рьяно начать копать. Да и рано еще для подобных методов.

В блоке опять были посиделки на кухне, так что я первым делом заглянул туда, быстро поздоровался, убедившись, что не ошибся насчет картошки. Саныч гордо провел ножом по середине сковородки, показывая, что оставил мне ровно половину. Семейных на этот раз не было, а вот Покровский и его банда опять выпивали. Меня они показательно не заметили, а вот я внимательно осмотрел их руки и окончательно одобрил план мести.

Оставалось только вернуться в комнату, переодеться в домашнее, а потом быстренько заглянуть под две крайние кровати. Как и ожидалось, под одной из них нашелся мешочек с углем. Сразу видно ответственный подход: меня разрисовали один раз и подготовили все, чтобы продолжить это дело. Ошибка новичка – оставлять орудие преступления без присмотра.

Я растолок выданные мне таблетки в желтоватый порошок, высыпал его на угли и немного помешал.

– Аха-ха-ха! – шиза зашлась смехом.

– Не отвлекай, – стараясь держать руки подальше от рта, я сбегал в ванну и тщательно несколько раз промыл их с хозяйственным мылом.

– Сдержался, молодец. А те двое, учитывая, как они любят грызть ногти – ты же за этим за ними следил? – зуб даю, не удержатся. Будут мазать тебя и сраться. Мазать и сраться.

– Пока мозги на место не встанут.

Я оглядел комнату, убеждаясь, что не оставил никаких следов, а потом снова отправился на кухню. Меня ждала картошка, в предвкушении которой живот уже начал осваивать какую-то новую арию, хорошая беседа – а я был уверен, что Санычу найдется, что рассказать – и, возможно, немного работы. И точно, вышел из комнаты, и почти в ту же секунду отворилась дверь в конце коридора, из которой показалась девушка лет двадцати.

Румяные щеки, блестящие глаза, кудряшки вместо строгих хвостиков, которые я имел честь наблюдать в течение всего дня. Идеальная домашняя девушка и не менее идеальный образ для хорошего агента. Осталось только проверить, будут меня держать за идиота или нет.

Глава 7

– Приятно познакомиться, – я подошел к новенькой и протянул руку для рукопожатия. Немного непривычный жест в будущем, но тут, кажется, так принято. По крайней мере, те женщины, что меня не посылали, а разговаривали, здоровались именно так.

– Хватит в коридоре шушукаться, идите ко всем! – с кухни донесся громовой бас вчерашней тетки с супом. Вот, кто настоящий кладезь талантов для НКВД: там шум, тут я только два слова успел сказать, а она уже оценила обстановку и проявила смекалку, как бы ни пропустить ничего интересного.

– Приятно познакомиться, я Ольга, прохожу практику в лаборатории рентгенографии... – заговорила замершая напротив девушка.

Значит, меня все-таки держат за идиота. Учитывая попытку наезда на улице – за трусливого идиота. Будем исправлять.

– Странно, а я думал вы из НКВД, – я пожал плечами.

– С чего вы взяли?

– С того, что товарищ Жданов обещал мне человека, а ради вас выселили целую комнату.

– Не знаю, какие у вас связи в обкоме, хотя я слышала, что вашего отца как раз недавно отправили в отставку, – девушка попробовала нанести ответный удар. – Но это просто совпадение.

– Что ж, тогда завтра придется пожаловаться, что обещанного человека так и не прислали. А у меня, между прочим, для нее столько работы, – я даже вид делать не стал, что поверил в ее слова.

– Ну хватит, Антонов! – мечтательность из взгляда исчезла вместе с расслабленностью и обманчивым дружелюбием. Теперь на меня смотрела хищница, очень злая и обиженная, что ее изначальный план не сработал. Что характерно, обиженная на меня, а не на себя.

– Я, к сожалению, так фамильярно ответить не смогу, знаю только ваше имя, – я не обратил внимание на очередную попытку себя подмять. – Итак, Ольга, я не против присмотра, но это не значит, что вам не придется делать вашу работу.

– Защищать вас от соседей? Кажется, всегда мечтала о подобной возможности.

– Во-первых, свои дела дома я всегда буду решать сам. Во-вторых, ваша помощь мне понадобится исключительно на объекте. Впрочем, там у нас будет столько дел, что вряд ли у вас найдется хоть немного свободного времени, чтобы отвлекаться на домашние мелочи.

– Какие дела? – нахмурилась Ольга.

– Стоп, а вы считали, вам нужно будет просто ходить за мной хвостиком? Или посылать дуболомов для воспитания? Алло, женщина, у нас так-то объект почти союзного масштаба стоит без охраны. С завтрашнего дня вам нужно будет организовать там пропускной режим.

– Пост охраны? – девушка хмыкнула. – Или вы хотите полноценное бюро пропусков, картотеку, личный досмотр и режим светомаскировки просто на всякий случай?

– Периметр вокруг станции, посты охраны, внешний и внутренний, журналы учета посетителей с фотокарточками, отдельные журналы учета для всех смежных предприятий, что будут с нами работать. Там свои правила навязывать не будем – пока не будем – но вот иметь точные списки всех, кто даже краем будет касаться проекта, мы просто обязаны. Уровни пропусков в зависимости от задач я пропишу к утру. Вопросы?

– Кхм, – Ольга поперхнулась. – Где я возьму на все это людей и... ресурсы?

– У НКВД ничего нет?

– У НКВД все есть, но это не значит, что это будет выдано первому встречному по первому требованию.

– Что ж, если вы окажетесь не способны решать поставленные перед вами задачи, то я буду просить себе другого куратора, – я выдержал паузу, стараясь не обращать внимание на нацеленное прямо на меня желание убивать. Что ж, не знаю, каким эта Ольга окажется организатором, но чему-то ее точно учили.

– Побежишь жаловаться Жданову? – она снова допустила ту же ошибку, что и раньше. Приняла за мальчишку, которым я, впрочем, и проходил по всем документам, и попыталась взять на слабо. Сам Антонов, кстати, на самом деле мог бы на такое повестись.

Я – нет. Но в то же время знаю, что людям нужен не только кнут. Вряд ли эта Ольга даже при желании сумеет выбить совсем уж любые ресурсы, а дойдет до ее начальства – и Гоглидзе одними словами будет уже не испугать. В общем, иногда, если это в общих интересах, можно и помочь с честью выйти из словесной дуэли.

– Если придется, дойду хоть до товарища Сталина, – для начала я пообещал то, что на самом деле был готов сделать. А вот теперь пряник. – Впрочем, нам пока не нужны профессиональные сотрудники. Берите курсантов, берите добровольцев. То, что они в итоге окажутся завязаны не на вашего босса, а на вас, меня не смущает. Более того, если мы договоримся, то я со своей стороны готов буду подтвердить, что так будет лучше для дела.

Я замолчал, ожидая ответа.

***

Ольга Романова прошла обучение в Школе Особого Назначения. Вернее, только созданное в октябре 1938 года заведение, где должны были ковать кадры для внешней разведки СССР, в этом году принимало свой первый набор, но... До первого набора всегда проверяют систему на тех, кого не жалко. Ольгу было не жалко. Впрочем, сама девушка нисколько не жалела, что попала в школу или как ее называли «Лес».

Со стороны это место выглядело, как дачи, скрытые за уж слишком высоким зеленым забором. Но внутри десяток домиков был обставлен с самым настоящим буржуазным шиком. Мебель, техника, даже драгоценные ковры – тут собирались готовить будущих агентов так, чтобы потом на Западе ничто не могло смутить даже выходцев из деревни. На тестовом курсе вместе с Ольгой учились еще три человека, но ни одному из них не разрешали называть свои настоящие имена. Вместо этого каждый получил право выбрать, а потом делом доказать свое право на личное прозвище... Так Ира стала Романовой: как царь закончил жизнь перед строем винтовок, так и ее жизнь вряд ли закончится как-то иначе.

А потом их группу раскидали по стране. Капитан сказал, что их просто списали, Ольга же высказала мнение, что это их последняя проверка: смогут ли они показать себя или так и пропадут, потерявшись на низовых должностях. И у нее все именно так чуть и не закончилось. Ленинград встретил девушку отделом, где только что полностью сменилось все руководство, кроме чудом удержавшегося главного начальника. В итоге каждый боялся даже пикнуть, поэтому любые инициативы давились на корню, и так было пока ее неожиданно не приставили к Антонову-младшему.

На первый взгляд все выглядело очень просто. Отец, бывший замначальника ленинградского НКВД, перед арестом успел поделиться с сыном контактами и планом, и тот начал разыгрывать партию, чтобы вытащить того из лагеря. Его начальник, Гоглидзе, в свою очередь не сумев подавить это дело в зародыше, решил держать руку на пульсе. Понять, кто в эту авантюру вовлечен, интересы сторон не самого низкого уровня, уже поддержавшие инициативу вроде бы уже списанной фигуры – это было интересно. И так Ольга получила свой шанс.

Ее учили, что нельзя спешить, что нужно сначала привязать к себе цель, но... Так не хотелось иметь ничего общего с очередным бесхребетным слизняком, и девушка пошла на небольшую уступку, решив действовать жестко. Пара знакомых из внутренних войск, искренне считающих, что видели ее на пару курсов младше в училище Менжинского, должны были настроить парня на нужный лад... Но тот неизвестным образом выкрутился, потом мгновенно считал ее. Более того начал угрожать, сразу же вычислив ее больную точку. Не справишься, тебя заменят – НКВД всегда так работало, и, возможно, это стало уже немного предсказуемым.

В то же время девушка оценила то, что Антонов запросил за сотрудничество. Ему не нужна была власть, его не интересовала постель, он хотел, чтобы она сделала ту работу, которую Гоглидзе собирался спустить на тормозах. Чувствовалось, что тот или имел какое-то дело с охраняемыми объектами или... просто был сыном своего отца, но задачи он ставил вполне конкретные. Более того, он предложил решение, которое она не видела раньше сама. Привлекать курсантов, набирать добровольцев, фактически создавать молодежное крыло и привязывать его к себе. Это было рискованно. Если проект Антоновых слишком быстро закроют, то ей точно прилетит.

С другой стороны, девушка понимала, что, несмотря на вкусную цель, у нее на самом деле нет выбора. Словно это не она завербовала студента, а он ее. Они пожали друг другу руки, она назвала свою фамилию, получив в ответ насмешливое хмыканье – а ведь даже Гоглидзе не подумал, что ее документы могут быть ненастоящими! А потом они пошли ужинать. Антонов, как оказалось, уже успел договориться с отставным полковником Санычем, что тот будет делиться с ним едой. Поссориться с семейством Петровых: впрочем, избежать этой участи и ей самой не удалось. Что удивляло, он даже не пытался наладить контакт с другими студентами. Ольга видела, как те пытаются ухаживать за ней, но вот на парня смотрели волками... Словно считали его своей законной жертвой. И какой же это было ошибкой.

Впрочем, Антонов сказал, чтобы она не лезла в его дела. Вот она и не полезет, но с удовольствием посмотрит, как он сам с ними разберется... Так Ольга думала, но только до утра. Следующий день начался с того, что туалет в их блоке оказался оккупирован одним из соседей студента. Еще один занял боевое дежурство у соседей, которые ну никак не ожидали подобного коварства с самого утра. Антонова и четвертого не было: Флеров оставался на ночь в ЛФТИ, а вот ее подопечный... Успел куда-то исчезнуть.

– Выходи! – кричал подзуживаемый женой начальник смены с Кировского. – Ты здесь вообще не живешь!

– Не могу! – отвечал жалобный голос из-за дверей, а ручка дергалась, словно в нее для защиты вцепились чьи-то дрожащие руки.

– Ты мало того, что все занял! Ты весь этаж провонял! – молчавшая до этого женщина сама ринулась в бой.

Оккупант ничего не ответил, а Ольга неожиданно заметил, как наверх проскользнул Антонов, блеснув мокрыми волосами, как будто только что закончил умываться где-то подальше от их блока. Вот где он пропадал! Знал, был готов, реализовал эту готовность.

– Тебе не кажется, что это по-детски? – спросила у него Ольга, перехватив по пути на кухню.

– Детские нападки – детские ответы, – тот пожал плечами. – Пока они не вредят делу, я могу себе позволить немного пошутить. Но вот если...

Он не договорил, но Ольга прочитала в его глазах то знакомое выражение, что порой видела в зеркале по вечерам. Не по утрам, когда она была еще полна надежд, а именно перед сном, когда очередной день, очередные тупицы заставляли ее терять веру в собственные силы. Как же иногда хотелось взять табельное оружие и решить все самым простым способом. И вот Ольга встретила человека, который тоже – она была в этом уверена – был готов пойти на что угодно.

– Кстати, вот список допусков, – Антонов сунул ей стопку бумаг. – Также я расписал свое видение по сменам, количеству людей в них, где их найти, ну и самыми крупными мазками должностные инструкции.

Самыми крупными мазками... Все это занимало около двадцати страниц, и Ольга даже представить не могла, как же нужно было уметь работать, чтобы, во-первых, их написать, а во-вторых, еще и успеть хоть немного поспать.

– Внешний контур из добровольцев поставлю сегодня, – девушка решила, что и она попробует выложиться на полную, – Внутренний из курсантов согласую и запущу в течение недели.

Сроки, которые еще недавно могли бы показаться нереальными, сами сорвались у нее с губ.

***

Стараюсь сдержать разочарование. Встреченная вчера агент Романова сначала показалась перспективной: готовность на жесткие меры, скорость внедрения, попытка использовать внешние данные... Увы, когда дошло до дела, сроки она поставила максимально осторожные. Впрочем, ладно. До 12 марта мы все равно только фундамент заливаем, так что внешнего контура должно хватить, но вот потом... Чем раньше мы позаботимся о том, чтобы секреты не утекали, тем лучше. В том, что после запуска прототипа им заинтересуются по ту сторону границы, я не сомневался.

– Куда сегодня? – Романова не успела позавтракать, но все равно села мне на хвост, хоть немного вернув веру в свой профессионализм.

– Набросал схемы вентиляции для будущего реактора, – я показал еще пару бумажек. – С ними теперь понятно, где нужно будет залить еще фундамент, так что сначала на Техноложку. А потом в институт.

– Будешь писать свои заумные формулы и делать вид, что в них разбираешься?

– Сессия, – вздохнул я.

– Разве у тебя не проект, согласованной на уровне обкома? Какая сессия?

– Проект сам по себе, я... Тоже сам. Поверь, я не питаю иллюзий, что меня кто-то любит и поддерживает. Дам повод выкинуть себя на улицу, меня выкинут. И то, что станция встанет – пока никто не видел ее в работе, не понимает до конца, что она может дать – никого не остановит. Кстати, а у тебя машина есть?

Последняя мысль пришла в голову довольно неожиданно. С личным транспортом перемещаться по городу было бы гораздо быстрее, но... Агент Романова была в общежитии неофициально, и раскрываться уж слишком позволить себе не могла. Мне даже стало интересно, как с этой конспирацией она будет набирать людей, однако это уже не мое дело. Если во все совать нос, даже вечности не хватит, чтобы что-то успеть. А у меня только месяц, вернее, уже 29 дней.

Расставшись с Романовой на трамвайной остановке, я уже за привычные пятнадцать копеек доехал до своей станции метро. Первым делом уже при свете солнца осмотрел окружающий стройку забор, который оказался еще более ветхим и дырявым, чем это показалось вчера. Потом заглянул внутрь – естественно, меня никто даже не подумал останавливать. Ох, и тяжело будет с этим разбираться.

Что порадовало, Зубков на самом деле начал работать, и площадка под будущий фундамент была почти готова. Увы, в готовности, как это часто бывает, нашлись нюансы.

– Надо переделать, – я прошелся вместе с ним по насыпанной песчаной подушке и потыкал в нее палкой. Даже без всяких приборов было понятно, что песок никто не утрамбовывал.

А когда подогнали экскаватор и проверили засыпку гравия под ним, оказалось, что и того не доложили. Зубков изобразил гнев, правда, кажется, сам не понимая до конца, в чью сторону. То ли на своих рабочих, что решили не слишком утруждаться или устроить себе левак, то ли на меня за придирки, до которых обычные заказчики опускаются крайне редко.

– Когда переделаете? – перешел я к делу, когда мы разобрались с фронтом работ.

– Теперь придется это все вывозить, людей мало, – к разговору присоединился все время крутившийся рядом однозубый парень. Инженер недовольно сверкнул на него взглядом, но останавливать не стал: а вот, кажется, и главный организатор моих проблем.

– Имя? – посмотрел я на него.

– Анатолий Александрович, – насмешливо ответил тот.

– Так ему, Клык, – тут же поддержали его подошедшие поближе рабочие.

– Журналы по работам заполняли? – я посмотрел на Зубкова, тот кивнул. – Тогда Анатолия Александровича и всех, кто трудился с ним вчера, назовем это так, до работ по моему проекту больше не допускаем.

– И кто тебе тогда землю будет копать, начальник? – насмешливо посмотрел на меня Клык. Он искренне верил, что я ничего не смогу ему сделать. А я и не буду.

– Пришлю добровольцев, от Метростроя понадобятся только мастера – настоящие мастера, – сделал я акцент, – которые нарежут им фронт работ.

Я быстро прикинул, через кого лучше будет бросить клич. Институтские от Иоффе – наверно, будут не лучшим выбором, туда все-таки не за силу берут. А вот с Кировским да через Попкова набрать людей должно выйти совсем не сложно: сейчас это вполне рабочая практика. Так что соберем, уже к вечеру привезем сюда, и я прослежу, чтобы те, кто придут ко мне именно работать, об этом не пожалели.

– А что с этими делать? – Зубков тем временем задумался о своих людях. – Если вы не будете пускать большую часть моих рабочих в этот туннель, мне что им разрешать просто сидеть без дела?

– Разрешишь же, начальник? – Клык снова не удержался, уже празднуя победу.

– Нет дела, пусть сидят, – я пожал плечами, Зубков нахмурился, Клык расцвел в улыбке. – Вы – прежде всего, инженер, вы за качество работ отвечаете, вот и проследите за ним. А то, что советские рабочие позволяют себе тратить народные ресурсы, а потом за счет этого от работы отлынивать – за этим уже в партии найдется и кому приглядеть, и кому спросить. А может, и вопросы задать, а нужны ли партии такие члены?

Добавляя сказанному выразительности и личного отношения, я сплюнул себе под ноги. Клык не выдержал и бросился на меня с кулаками, и этот же самый момент выбрала агент Романова, чтобы зарулить к месту стройки с целым отрядом добровольцев-охранников на заводском ЗИСе. Идеально для нее – не пропустила самое интересное, и также неплохо для меня. Придется обойтись без драки, но зато с гарантией избавлюсь от самых активных членов рабочего сопротивления.

– За империю, – хмыкнула шиза, когда я пропустил первый удар.

– За империю, – повторила она, когда, вытирая кровь из носа, я потянулся к замершему от крика Романовой Клыку и дернул ему палец, вырывая тот из сустава. Очень подлый прием: крайне болезненный и в то же время не оставляющий совершенно никаких следов.

Реагируя на крик своего предводителя и даже наплевав на посторонних, еще четверо метростроевцев бросились в мою сторону. На этот раз пропускать удары я уже не стал, просто уворачивался, пока Зубков, Романова и приехавшие с ней обалдевшие от накала страстей добровольцы не растащили всех в стороны.

Что ж, расстановка фигур закончена, осталось нанести...

– Ответный удар, – снова подсказала шиза.

Продолжение завтра! Не пропустите!

Глава 8

Сегодня Ольга решила не полагаться на эмоции, а действовать так, как ее учили. Прежде всего, не выделяться, а если выделяться, то прятать свою власть за чьей-то другой фигурой... Что, собственно, она и сделала: приехала на завод как активист, завербованный НКВД, и предложила месячную практику для желающих по самому простому критерию: членство в партии и ГТО, сданный на вторую ступень. Ольга рассчитывала, что придется обойти несколько мест, но на Кировском уже были в курсе нового большого проекта, который курировали Ленгорсовет и лично товарищ Жданов, поэтому не просто не стали мешать, а с удовольствием поддержали. Нашли людей, выделили транспорт, пообещали помочь с питанием... Ольга неожиданно почувствовала то, чего ей, как оказалось, давно не хватало. Большого дела, большой силы, став частью которой, она могла бы лететь вперед.

Она даже успела подумать, что следующая встреча с Антоновым пройдет нормально. Кто бы сомневался, что этот студентик не оставит даже пыли от ее ожиданий. Она приехала на стройку, она узнала, что Антонов с главным инженером как раз на объекте, и отправилась туда с шиком, чтобы одновременно и похвастаться, и познакомиться. А этот гад там драку устроил! И пусть формально по морде дали именно ему, но результат-то какой?

Напавших, оказавшихся самыми главными противниками Антонова, забрали в милицию. Забавно: те успели сговориться и пытались указать на перелом пальца у своего старшего, но осмотр мгновенно показал их ложь. Неужели, получше ничего придумать не смогли? Впрочем, возможно, тут была какая-то хитрость. Уж больно быстро после того, как задержанных увезли, Антонов прекратил тереть щеку, где не осталось и следа от удара, и принялся фонтанировать новыми задачами.

Возможно, и не стоило спешить к нему так уж сразу? Ольга поморщилась, но дала согласие снова связаться с заводом и обеспечить добровольцев еще и на работах с фундаментами. В процессе обсуждений взгляд девушки зацепился за ту самую схему вентиляции, которую Антонов показывал ей с утра. Были у нее сомнения, насколько грамотно студент все сделал, но судя по реакции инженера-метростроевца тот не увидел в ней никаких явных изъянов. Чем дальше, тем больше у Ольги появлялось вопросов, и теперь, как ее учили, нужно было выбрать правильный момент, чтобы не просто задать их, но и получить ответы.

– Да, еще кое-что важное, – Антонов закончил обсуждать новые задачи и вернулся к ней. – Для физической работы берите не только рабочих, но и народ с института подтяните.

– Зачем? – задумалась Ольга. – Они слабее и точно воспримут это без энтузиазма.

– Зато я посмотрю на них в деле. Знания – это важно, но какой в них смысл без умения пахать.

– А если отсеешь таланты?

– Таланты, которые горят своим делом, поверьте никак не отсеются из-за такой малости. И не забудь самое главное?

– Сделать все сегодня? – хмыкнула Ольга.

– Это естественное. Главное – это журналы учета, потому что коммунизм – это советская власть и нормальная бюрократия.

Ольга чуть не поперхнулась. Антонову повезло, что это не слышали посторонние, но в целом, ему бы следить за языком. Недавно на американский манер «боссом» назвал, теперь это. А то, учитывая его трудолюбие, будет жалко такого терять... Чтобы сменить тему, девушка поинтересовалась, а куда ее временный начальник отправится теперь и не нужна ли ему будет ее помощь.

– Сейчас экзамены или зачеты, не помню, потом ЛФТИ – они уже должны были начать работу над графитом, потом Горсовет – сверить часы, ну и, если не вылезет ничего срочного, надо заглянуть к смежникам...

Ольга чуть не поперхнулась: настолько чуждо и нелепо в этом списке смотрелись обычные студенческие дела. А ведь у нее даже иногда вылетало из головы, что перед ней стоит не матерый мужик, считывающий ее на раз-два, а недавний школьник.

– Удачи, наверно, – проводила Антонова девушка.

– К черту удачу, – отмахнулся тот. – Обычные предметы, что там может случиться такого...

***

Новый заместитель отца выловил Ирину Гоглидзе прямо перед входом в главный корпус Технологического института.

– УГБ НКВД, – Лагунов после повышения теперь здоровался только так. Учитывая, что он был вхож в семью, звучало это жутковато, и Ирину в последние месяцы передергивало при встрече с вроде бы давно знакомым человеком.

– Николай Михайлович, здравствуйте, – тем не менее, поздоровалась она спокойно и вежливо. Все как учили: она лицо семьи и не может позволить себе слабости.

– Есть дело, – Лагунов выглядел немного помято и неприятно пах потом. – Ты же знаешь, что чистки еще не закончились.

– Перегибы, – упрямо поправила его девушка.

– Как скажешь, – тот раздраженно махнул головой. – Твой отец тоже отказывается признавать очевидное и до последнего собирается делать вид, что ничего не происходит. А если так пойдет дальше, то Грушко поставят не на управление Рабоче-Крестьянской милиции, а на его место, понимаешь?

– Думаю, отец разбирается в этом лучше меня.

– Тем не менее, ты можешь ему помочь, – Лагунов поморщился, недовольный тем, что Ирина так ни разу с ним прямо не согласилась, и продолжил давить. – Антонов через своего сына начал какую-то комбинацию, надо ему помешать, а то достается всем.

– И что вы хотите от меня?

– У младшего сегодня пересдача сразу трех предметов на комиссии. Уже никаких билетов, просто вопросы, понимаешь?

Как же уже начала раздражать эта присказка.

– Что вы хотите? – упрямо повторила Ира.

– Придешь на пересдачу вместе с ним.

– У меня все сдано.

– Я договорился, – отмахнулся Лагунов, – Придешь, будешь первая отвечать на вопросы, что вам станут задавать.

– И как это поможет?

– Ты не болтай, слушай! – в голосе Лагунова мелькнула сталь, а сам он ухватил девушку за руку и сжал с такой силой, что она даже пискнула от боли. – Правильно, молчи. Твой отец уже отработанный материал, хочешь сохранить свое положение, привыкай слушать тех, кто придет на его место. И заметь: я очень благодарный человек, несмотря ни на что, до последнего прикрываю и его, и тебя.

– Я расскажу...

– А начнешь болтать, особенно с отцом, с тобой ведь и случиться чего может, – вкрадчиво закончил Лагунов, и на этот раз девушка только кивнула в ответ на его очередное мерзкое «понимаешь».

Она очень хотела быть сильной, но в ней уже пять лет жило то, что стало намного сильнее ее собственной воли. Страх! Пять лет назад ее похищали, и никакие связи и власть отца не смогли помочь. Более того, ее и похитил-то бывший его подчиненный, обиженный тем, что его махинации по службе были вскрыты. Две недели она провела в подвале, две недели ада, пока ее все-таки не нашли. Ей тогда сказали, что все кончено, что больше это не повторится, но через два года ее снова попробовали похитить. И вот опять... Еще недавно свой человек стоит, угрожает, а она внутри вся дрожит и понимает, что просто не сможет никому ничего рассказать.

– Ты там не сломалась? – участливо тыкнул Лагунов.

– Нет.

– Тогда слушай и на этот раз не перебивай. Я обо всем договорился, тебе не станут задавать вопросы, а Антонов-младший... Ты должна его уничтожить. Отвечай так, чтобы ему было просто нечего добавить. Чтобы он либо молчал, показывая свою некомпетентность, либо пытался что-то придумать – что еще лучше – показывая слабую базу. В любом случае мой человек после такого получит возможность выкинуть его из ЛТИ. А ты... Ты сможешь снова жить так, как тебе хочется.

Девушка затравленно кивнула. На мгновение включились мозги.

– Список вопрос будет? Чтобы я подготовилась.

– Ваши преподаватели слишком самовольны. Так что сама. Но ты же не тупая? Понимаешь, что на кону?

Ирина кивнула, и только тогда Лагунов отпустил ее руку, оставив на запястье огромный синяк, который девушка тут же постаралась спрятать за рукав куртки.

***

В институт я приехал в приподнятом настроении. Дело шло, я был уверен в успехе и поглядывал по сторонам, выискивая знакомые из будущего лица, которые точно могли бы пригодиться. Увы, вместо них мне чаще попадались жертвы старого Антонова, провожающие меня убийственными или, в лучшем случае, насмешливыми взглядами. А ведь эта проблема серьезнее, чем казалось раньше. Не пара врагов с кулаками, которых нужно обломать, а уничтоженная репутация, что очень плохо. Я ведь рассчитывал на институт как кузницу ресурсов, а чего ждать сейчас? Помощи или саботажа? Последнего я никак не мог исключить и поэтому начал прокручивать варианты, а что можно было бы сделать для исправления ситуации.

На месте сразу хотел заглянуть к Иоффе, попросить ускорить процесс с экзаменами. Естественно, не с самими оценками, а только с организацией процесса. Вот только уже по пути к нему меня перехватил его заместитель Арцимович, тот самый, что вчера выдернул нас с Курчатовым в Смольный. Что интересно, сегодня новости были как будто даже хорошие, а он нервничал даже больше.

– Мы собрали на сегодня трех профессоров, – частил он. – Физика, техническая термодинамика, сопротивление материалов. Сдадите за раз, и, считайте, самые главные хвосты закроете. С вами одна девушка будет пересдавать, но вам это только на пользу.

– Почему же?

– У нее не хвосты, а исправление оценки. Так что можно будет ориентироваться на ее ответы, немного дополнить и, считайте, сразу и закончим. Мы же все свои люди.

Я мило улыбнулся в ответ, хотя не раз в свое время слышал, как именно под такими лозунгами и творились самые главные подлости. К слову, о них... В коридоре у нужной аудитории взгляд сразу выцепил сосредоточенную Ирку Гоглидзе. Длинные черные волосы, огромные глаза... полные плохо скрываемого страха? Суетливость Арцимовича, отличница, которая пришла улучшать оценки: чем дальше, тем больше ситуация попахивала.

А тут еще память Антонова подкинула, как он не раз видел заместителя Иоффе в НКВД, но приходил тот при этом не к начальнику и не к отцу. Обычно в подобной ситуации не стоило играть в чужие игры да по чужим правилам. Вот только помимо этой подготовки я заметил кое-что еще... Взгляд еще раз остановился на Ирке – вот только в отличие от предшественника меня интересовали не личико и фигура, а ее статус в институте. Ради такого приза можно было и постараться.

– Будем сдаваться, – я продемонстрировал Арцимовичу боевой настрой и, обогнав всех, первым зашел в аудиторию, где комиссия готовилась принимать у нас пересдачу.

Три профессора – видимо, не очень известные в будущем, так как я их не узнал. Ну и память Антонова, который не особо интересовался другими, тоже ничего не подсказала. Что ж, обойдемся тогда без имен.

– Студент Виктор Игоревич Антонов на сдачу экзаменов прибыл, – четко доложился я, и, кажется, сходу завоевал симпатии профессора помоложе да с военной выправкой.

– Я тоже готова, – сразу за мной зашла Ирка.

После нее проскользнул Арцимович, постаравшись незаметно потеряться где-то в районе задних парт. Ну да, словно его тут и нет!

– Тогда, наверно, я и начну, – крепкий профессор бросил недовольный взгляд в сторону заместителя Иоффе, а потом уставился уже на нас. – Итак, проверим, как вы разбираетесь в физике, но скажу сразу меня не сильно интересуют всякие теоретические заумствования вроде демонов Максвелла. Все-таки для Советского государства важнее не просто открыть что-то новое, а найти способ за счет этого сделать страну сильнее. Итак, давайте порассуждаем о шихтовке сердечников и о том, как можно подавить вихревые токи в массивных полупроводниках.

Мне потребовалось время, чтобы прокрутить в памяти воспоминания на эту тему, откинуть неактуальное на 1939 год, поэтому не удивительно, что Ирка меня опередила. Она четко прошлась по схеме закрытые контуры – вихревые токи – нагрев по Джоулю-Ленцу и как итог потеря КПД.

– Таким образом, шихтовка разрушает пути вихревых токов, – подвела итоги своей десятиминутной речи девушка.

И я был восхищен: она почти дословно пересказала учебник, записала несколько подходящих под тему формул. В общем, для третьего курса даже выше среднего. В аудитории тем временем повисла пауза, которую нарушило только настойчивое покашливание Арцимовича. Только после этого профессор встрепенулся и, поморщившись, посмотрел на меня.

– Сможете дополнить, Антонов? – в его взгляде мелькнула смесь жалости и усталости. А я, кажется, окончательно разобрался в том, что тут для меня подготовили. Пока не очень понятно, как в это дело втянули Ирку, но мы же только начали.

– Конечно, есть, – я неспешно поднялся, а потом посмотрел на закрытую дверь. Вообще, сейчас было самое время появиться еще одному участнику представления.

– Или ты ошибся... И местные сейчас тебя схарчат и даже не подавятся, – шиза блеснула оптимизмом.

– Не ошибся, – я в себе не сомневался. – Иоффе был рядом, а он точно не из тех, кто позволит чудакам устанавливать свои правила на его территории. Другой человек просто не смог бы удержать в своих руках целый институт.

И точно, я так и не успел ничего больше сказать, как дверь в аудиторию отворилась, и к нам с улыбкой доброго дедушки заглянул папа-Иоффе.

– Вы не против, если я у вас немного посижу? – обвел он всех взглядом из-под кустистых бровей. – Надо же иногда проверять, на что способно молодое поколение.

– Абрам Федорович, разве у вас не было дел в Смольном? – встрепенулся Арцимович.

– Подождут, – Иоффе улыбнулся беззаботно, но от этой улыбки кровь в жилах стыла. Да, простой ученый, каким бы талантом он ни был, не сумел бы подняться на его уровень. А главное, не только подняться, но и сохранить.

– Тогда я начну, – я тоже изобразил улыбку. – Моя коллега позволила себе назвать вихревые токи чистым злом, с которым нужно бороться. Однако так ли это? Да, в трансформаторах, о которых нас спросили, они не нужны. Но в тех же индукционных печах, такие токи, наоборот, помогают. То есть, наша задача заключается не в том, чтобы бороться, а в том, чтобы управлять этим эффектом. И тогда я бы сделал акцент именно на способах управления.

– Назовете? – профессор внимательно посмотрел на меня.

– Поверхностный эффект открыл Дэвид Хьюз еще в 19 веке, с тех пор мы знаем, что ток течет по большей части не по всему проводнику, а по его поверхности. Как говорят дамы, размер имеет не такое большое значение, как об этом принято судачить...

Я замер, увидев, как на меня уставились шесть пар глаз. Все профессора, Арцимович, Иоффе. И даже Гоглидзе как будто забыла о своем волнении. Возможно, мне стоит лучше следить за сравнениями.

– Будет смешно, если тебя в итоге закроют из-за пошлых шуток, – хихикнула шиза.

– А откуда взяться другим? – возмутился я. – Полжизни в Африке провел, вокруг одни мужики. Как нам еще шутить?

– Прошу прощения, – я поспешил замять эпизод, – В общем, глубина проникновения тока обратно пропорциональна корню из частоты и проводимости. С их помощью мы и сможем управлять этим процессом.

– А если мы хотим управлять не электронами, а нейтронами? – Иоффе снова подал голос. Кажется, он пришел не только навести порядок, но еще и между делом задать уточняющие вопросы по моим теориям. Ну точно, хитрый лис.

– Ирина? – профессор посмотрел на девушку, которая вздрогнула от неожиданности, но все равно первой подняла руку.

Волнуясь, она выиграла время, пересказав пару абзацев из учебника Савельева про электроны, а потом закончила рассказ... немного банально.

– Нейтроны нейтральны, они проходят через электронные оболочки... – она все-таки сбилась.

– Эксперимент с парафином, – подсказал я.

– Да, – благодарно кивнула Ирка. – В 1934 Ферми проводил эксперименты, пропуская нейтроны через парафин или воду, и тогда их скорость падала в сотни раз.

– И? – снова подсказал я, на мгновение забывшись, что нахожусь тут совсем не в роли начальника.

– Быстрыми нейтронами управлять нельзя.

– Будем считать, что пока нельзя.

– А медленными... можно?

– И эта возможность дает нам шанс взять под контроль энергию, скрытую внутри ядра, энергию, которая лежит в основе всей нашей вселенной.

Я говорил и видел, что меня понимают, и это было приятно. После этого атмосфера стала полегче и нас обрадовали вопросом по термодинамике. Пришлось рассказывать про цикл Ренкина и почему реальные паровые машины не достигают КПД Карно. Здесь я немного поплыл, не моя специализация, но опять помог Иоффе. Предложил обсудить, как повысить эффективность теплосиловых установок, и тут уже Ирка стушевалась, а я сходу набросал вариантов. При этом даже постарался не выходить за границы открытий 1939 года.

А потом было сопротивление материалов. Я заметил, как Арцимович подобрался и тоже постарался не расслабляться.

– Давайте поговорим про усталость металла, – третий профессор старательно прятал глаза за толстыми стеклами очков, словно отгораживаясь ими от всех вокруг. – Итак, расскажите мне, почему деталь, которая выдерживает статические нагрузки в десять тонн, ломается от трех. Естественно, с расчетами.

И снова я дал Ирке себя опередить, уж больно хороший вопрос попался, чтобы расставить все точки над е. Было видно, что она о чем-то задумалась, но все равно резко вскинула руку, а потом довольно бойко рассказала, как циклическая нагрузка ведет к увеличению числа трещин. Дальше кривая Велера, на которую тут все были готовы молиться, давала зависимость циклов от амплитуды и позволяла рассчитать предел выносливости. Значение, до которого разрушений точно не будет.

– Чушь, – улыбнулся я девушке, когда та закончила.

– Не перебор? – тут же среагировали шиза.

– На меня начали атаку, поздно играть хорошего мальчика, – ответил я.

– Что? – Ирка покраснела от злости.

– Я говорю, что ваши выводы – чушь. Какое они предполагают практическое решение?

– Запас прочности увеличит ресурс деталей.

– И будем клепать огромные, тяжелые вещи, которые будут тянуть из страны в разы больше металла и все равно ломаться?

– Антонов, замолчите! – профессор криво улыбнулся и бросил быстрый взгляд на Арцимовича. – Не вам рассуждать о правильности кривой Велера, которую считают основой ученые по всему миру.

– Согласен, – подал голос заместитель Иоффе. Кажется, тот решил, что все-таки меня дожал и выступил лично.

– А я бы все-таки послушал рассуждения Антонова, – продолжая улыбаться и глядеть сквозь всех возразил сам Иоффе. – Я ведь правильно понимаю, что ваше возмущение как-то касается того прототипа, что вы строите?

– Не только его, – кивнул я. – Впрочем, если бы к постройке своего реактора я бы подошел с табличными значениями, полученными при замерах в идеальных лабораторных условиях, то все бы точно закончилось аварией и потерей человеческих жизней.

Повисло тяжелое молчание, но никто так больше и не возразил. И я спокойно продолжил, рассказывая о том, с чем не раз сталкивался лично в той своей прошлой жизни.

Глава 9

Стою, рассказываю про расхождение теории и практики, поглядываю на реакцию сторон.

– В реальности усталость металла начинается не внутри. Гораздо раньше проблемы приходят снаружи. То, что совершенно не учитывают в лабораториях: царапины, коррозия, остаточное напряжение от сварочных швов. Ирина до этого рассказала, как проблему решают сейчас – просто добавляют вес. Но мешает ли это внешним повреждениям? Нет. Запас прочности без контроля поверхности – это Сизифов труд. А вот если мы, например, возьмем азотирование, которое, между прочим, тоже уже используется. Тогда мы сможем увеличить сжимающее напряжение на поверхности деталей, запереть микротрещины и тем самым повысить их живучесть, не тратясь при этом на массу. Нужно приводить примеры, где это могло бы оказаться востребовано?

– Авиация, – задумался и невольно, словно студент, ответил первый профессор.

– Любые моторы, – Ирка, кажется, тоже воодушевилась.

– Это просто никак не доказанные теории, которым совершенно не место на серьезном экзамене, – а вот очкастый профессор убеждаться не пожелал и, более того, явно записал меня в свои личные враги.

– Очень хорошие слова. Может быть, так и зафиксируем?

***

Абрам Федорович Иоффе с самого утра заметил, как одна контора начала вести дела у него под носом. И ладно бы попробовали договориться, но нет. Подцепили на крючок старой растраты Арцимовича, как-то привлекли дочь Гоглидзе, поймав то ли на юношеский максимализм, то ли еще на какую гадость. Вряд ли она сама успела натворить что-то серьезное.

Спускать такое было никак нельзя, поэтому Иоффе отказался от встречи в Смольном – что характерно встреча была про урезание бюджетов и по инициативе НКВД, его явно собирались связать по рукам и ногам. А дальше, как ни странно, он просто наслаждался чужой игрой. Сразу стала понятна задумка Арцимовича, решившего завалить и отчислить Антонова. Но студент ловко справлялся, демонстрируя даже не академические знания, а практический опыт их применения. Опыт, которого у него просто не могло быть.

Иоффе даже немного расслабился и упустил момент, когда все изменилось, а еще недавно покладистый студент назвал чушью одну из основ сопромата. Он, впрочем, смог довольно интересно аргументировать свое мнение, но заместитель Щапова был в целом прав, когда сказал, что это не уровень студентов оценивать правоту или неправоту теорий. На мгновение показалось, что выхода нет, но тут сам же Антонов его и предложил.

– Согласен, – поднялся на ноги Иоффе, – Значит, ставим зачет и добавляем пометку, требует практической проверки. А как проверим, соберемся и обсудим все еще раз.

Абрам Федорович двинулся к выходу, на ходу поманив Антонова пальцем. Нехорошо выказывать свою протекцию, но после его появления на этом экзамене, как будто кто-то о ней не догадается. А старому ученому было уж очень интересно, почему его студент принял именно такое решение.

– Неужели, нельзя было поступить по-другому? – спросил Иоффе, когда они немного отошли от аудитории.

– Можно, – согласился тот. – Но я вот подумал. Если есть враги, если они нашли способ давления, то они ведь не остановятся. Отбейся я чисто, и они бы какую-то новую гадость придумали. А так вопрос висит, и...

– Вроде бы проблема, но и отчислить тебя до завершения этой истории уже нельзя, – хмыкнул Иоффе. – Хитро. А еще ты смог навязать своему врагу бой на дружественной территории.

Антонов бросил на ученого быстрый взгляд, благодарно кивнул, а потом встрепенулся, вспомнив о деле.

– По графиту все в силе? А то у нас по нему чуть ли не самые большие объемы, лучше не затягивать.

– Я уже поставил запрос от Ленгорсовета в очередь, – хмыкнул Иоффе. – Завтра в одиннадцать будет первая плавка. Заходите.

– Обязательно буду, – лицо Антонова на мгновение осветилось какой-то искренней детской радостью, напомнившей, что перед Абрамом Федоровичем всего лишь студент. Да, почему-то опытный, талантливый, но все равно.

Иоффе искренне улыбнулся в ответ – давно у него так не получалось. А потом, так больше и не сказав друг другу ни слова, они разошлись на следующем повороте, но... И так все уже было предельно понятно.

***

Ирка сама не помнила, как доехала до дома. Почти доехала – Лагунов перехватил ее всего лишь в сотне метров от спасительной двери, вцепившись в ту же самую руку, что и утром.

– И как ты посмела все испортить? – фактически прошипел он. – Теперь, ты хотя бы можешь представить, каких людей мне придется привлекать?

– Отпусти... те, – заставила себя хоть что-то сказать Ирка.

– Дура, – рука мужчины сжалась еще сильнее. – Ты! Теперь! Мне! Должна!

Ирка боялась даже подумать о том, что теперь потребует от нее этот человек, но она знала, что у нее просто нет сил сопротивляться. Нет сил попросить о помощи.

– О, здравствуйте! А я вас видел на работе у отца, – знакомый жизнерадостный голос разрушил напряжение, а потом прямо рядом с ними появился Антонов.

Раньше Ирка не любила его за чванство и полное отсутствие манер, но то, в какой ситуации тот оказался после ареста отца, уже очень напоминало ей то, через что она прошла сама. Ее похитили, а в старой школе сказали, что она этим подставила отца. Ни мать, ни брат ничего не говорили, но она читала в их глазах приговор – бесполезна. Ее обвиняли в том, от чего она сама пострадала, и никто не пришел на помощь. Не пришел тогда, не пришел сейчас.

– Ой, что это с вами? – Антонов сделал еле заметное движение, и Лагунов отшатнулся, тут же отпустив ее руку.

– Что ты сделал? – тот в ужасе смотрел на свой замерший без движения палец.

– Что-то с пальцем? – Антонов снова дернулся.

И на этот раз Лагунов не удержался и вскрикнул от боли.

– Ах ты...

– А девушка не кричала, козел, – неожиданно сбросив простодушную маску, ответил Антонов. Снова быстрое движение, и сразу два пальца Лагунова перестали шевелиться.

– Ты пойдешь за это под арест... Как твой чертов отец... Ахххр!

– Что? Еще пальцы отказали? И снова включились. Интересно, а в чем именно вы меня обвините?

Простой парень, студент буравил взглядом кабинетного, но все равно опытного сотрудника НКВД, и тот ничего не мог ответить. Ирка не могла поверить в то, что происходило у нее на глазах. И в то же время впервые за долгое время она чувствовала себя живой: за ней пришли. Она даже не попросила, а ее спасли.

– Нечего сказать? Тогда идите, – Антонов подтолкнул Лагунова в сторону машины. – И помните свое место. В следующий раз, чтобы навредить мне приезжайте хотя бы на ЗИСе.

Ирка не поняла, почему от последних слов Лагунов разъярился даже больше, чем до этого от сломанных пальцев... Или не сломанных? На вид они снова были как раньше. Впрочем, главное, он отступил. Хотел что-то сказать ей, но поймал взгляд Антонова и передумал.

– 28 марта! Помни, 28 марта твоя защита закончится, и тогда мы поговорим совсем по-другому! – крикнул он уже из машины и сразу же дал по газам.

А Ирка почувствовала, что ноги ее совсем не держат. Было бы очень стыдно сейчас рухнуть на землю, но Антонов подхватил ее на руки и совершенно не стесняясь понес домой. Совсем немного, буквально, пока она не смогла стоять сама, но она словно пролетела. Как же хорошо, что сейчас день, все знакомые работали и не видели этого. И в то же время как же это было приятно. Девушка сама не поняла, когда, оказавшись дома, разрыдалась в голос и впервые в жизни рассказала постороннему человеку о своей слабости.

– Значит, тебя похитили, ты не веришь, что отец может тебя защитить, и от того готова позволять всяким негодяям тобой помыкать?

– Нет... Да. Но я просто не могу ничего сделать.

– Если я пообещаю, что буду тебя защищать, могу я рассчитывать на твою помощь?

– Ты сможешь?

– А ты не видела? И чем дальше, тем сильнее я буду, но мне нужно, чтобы никто не помешал запуску моего прототипа.

– Ты хочешь, чтобы я шпионила для тебя.

– Не недооценивай себя. Ты можешь больше. Сбор информации, слово там или тут, поддержка того, на кого я укажу. Ты станешь моим агентом, вроде тех, кого вербуют люди твоего отца. А я буду тем, кто встанет за твоей спиной, пока ты выполняешь условия сделки.

Антонов был странный. Его предложение звучало стыдно. Однако в то же время именно рядом с ним Ирка впервые за очень долгое время чувствовала себя спокойно. Ради такого, наверно, стоило попробовать.

– Я согласна. Какое первое задание?

– Никакого. Пока просто будь моими ушами. Ну и, когда в ЛТИ начнут набирать студентов на мой прототип, скажи да.

Ирка невольно ожидала какого-то продолжения, но Антонов сказал все, что хотел, и ушел... Словно его никогда и не было. Вот только она-то помнила, что был. Девушка подошла к кровати и рухнула на нее, раскинув руки. Она полежит так совсем немного, минут пять, может, десять. А потом надо будет сходить в гости к Ане и Тане – Антонов не просил ее помощи прямо сейчас, но она сама хотела что-то сделать для него.

***

Иду, прокручиваю в голове недавний разговор. Все-таки я не большой спец в вербовке. Да, был у нас фсбшник, любивший поделиться соответствующими историями, у самого у меня десятки лет опыта общения с людьми и умения видеть, что они на самом деле думают... Не слишком много, но некоторые вещи сами бросаются в глаза, если просто смотреть повнимательнее. Ирка Гоглидзе оказалась сломана. Я собирался использовать ее сломанность в своих целях. Не очень честно, не очень красиво, но я здесь и не в рыцаря играть собираюсь. Все ради дела.

Разминувшись на выходе из подъезда с двумя старушками, окинувшими меня подозрительными взглядами, я снова отправился ловить трамвай. Эх, мне бы Лагунова с его «Эмкой» завербовать, но с некоторыми людьми не стоит вести дела даже ради видимого удобства. Так под грохот колес и запах отмокающей после улицы шерстяной одежды я и добрался до Мариинки. В Ленгорсовете меня уже знали.

– К Петру Сергеевичу? – по пути мне задали этот вопрос раз пять.

Забавно, в первый мой приход сюда я сам эту фразу всем говорил, теперь получаю обратно. Круговорот инфильтрации в общество в природе.

– У Петра Сергеевича сейчас Николай Иванович, – секретарша Попкова тоже встретила меня со всем радушием. – Пирожок? Или сразу доложить, что вы пришли?

– Сегодня не срочно, – задумался я. – Когда Петр Сергеевич освободится?

– Где-то полчаса.

– Тогда предупредите его, что я подойду. А пока, – я не мог отвести взгляд от пирожка. Настоящий печеный, не жареный. – Не буду вас объедать. Лучше подскажите, где у вас тут столовая.

– Первый этаж, слева от входа, – секретарша Попкова все-таки всучила мне пирожок и проводила напутствием, чтобы я получше питался.

Все-таки приятная женщина, и волосы у нее свои, зря я на нее в первый раз наговаривал. Невольно задумавшись о том, как наше настроение и отношение влияют на восприятие людей, я спустился вниз, прошел через череду кабинетов, ловко воспользовавшись правилом левой руки. А что? Серьезные лабиринты требуют серьезных решений.

В столовой оказалось удивительно прилично. Я один раз издалека видел столовку ЛТИ, и там была именно столовка. Пар из кухни, длинные столы с лавками и бесконечная толчея студентов, часть из которых умудрялась есть прямо на ходу. Даже суп! Тут же были отдельные столы, чистые скатерти – клеенка, не ткань, но все равно. От недавно помытой посуды шел легкий пар и прямо-таки чувствовала запах чистоты.

Меня встретило несколько удивленных взглядов от занятых столиков, но возмущаться или проверять документы никто не стал. Я спокойно заказал тарелку щей, в которые мне щедро плеснули сметаной, гречку с котлетой из рубленого мяса и винегрет. Не очень впечатляюще для моего времени, но вполне себе для 1939-го. Как подсказала память Антонова: после отмены карточек четыре года назад проблем с продуктами в Союзе не было, и прогресс в деле питания пошел в гору. Или это только семей уровня Антонова касалось? Так-то я видел магазины, и там не сказать, чтобы был перебор с продуктами.

Расплатившись, я отдал за обед два с половиной рубля и пошел за свободный стол, задумавшись о финансовой стороне своей жизни. Крыша есть, на проект мне свои деньги не нужны – кажется, не все ли равно, сколько их будет. На трамвай точно наберется, цены в столовых вполне умеренные. Стипендии в сто пятьдесят рублей, конечно, на все не хватит, но у меня еще остались пара сотен от былой Антоновской роскоши. Вот только если мне траты пока не интересны, это не значит, что они не интересны тем, кого я буду привлекать.

– А с чего это ты решил, что другие хуже тебя? – хмыкнула шиза.

– Что ты имеешь в виду?

– Говоришь, мне деньги не нужны, а других хочешь заманивать сортами колбасы. Не с этого ли снисхождения и начинается контрреволюция?

– Говори серьезно.

– А где я не права?

– Хорошо, скажу сам. Если серьезно, то в атомном проекте достаточно творческой работы, которая будет вдохновлять кого-то и сама по себе, но есть ведь еще и много просто тяжелого труда. Его тоже нужно делать и делать хорошо.

– Думаешь, если человек зальет фундамент, а на нем поставят станцию, он не осознает, что это в том числе и его заслуга?

– Ты же понимаешь, я не про это. Мне больше хочется отблагодарить тех, кто станет хорошо трудиться, создать для них условия.

– Но тогда это вопрос и не про деньги, – буркнула шиза и как будто обиженно замолчала.

Раздражает она, но иногда все-так и польза от нее есть. Вот, помогла осознать, что мое время и 1939 год все-таки отличаются. И, наверно, я не так уж хочу, чтобы некоторые вещи менялись. Меня-то уже не исправить, а вот у других еще есть шанс. Неожиданно взгляд зацепился за пару знакомых лиц, сидящих в самом дальнем от входа углу. Вернее, одно знакомое, другое нет. Агент Романова оставила рабочее месте и хорошо проводила время в компании неизвестно мне молодого мужчины.

– Ревнуешь? – шиза сразу же перестала делать вид, что дуется.

– Нет, конечно. Просто разве ты не видишь разницу? Какой она была с нами, и как ведет себя с этим человеком?

– Моргает ресницами?

– Следит восхищенно за каждым жестом, пододвинула блюдце с хлебом, и разговоры. Ты же слышишь, как они обсуждают Испанию, революцию. И агент, которая точно успела повидать всякое дерьмо, просто искренне сочувствует простым людям. Не разбирает боевые действия, не пытается нащупать причины и связи. Просто за все хорошее, против всего плохого, и неважно какой ценой. У меня аж в нёбе засвербило. Тебе не кажется это странным?

– Тебе не кажется, что ты слишком остро реагируешь?

В этот момент Романова заметила меня и на мгновение застыла. Впрочем, она быстро взяла себя в руки, а через пару минут отпросилась у своего спутника в туалет. И проходя мимо меня, не разжимая губ еле слышно прошептала.

– Антонов, только посмей рассказать кому-то обо мне! Убью, кровью блевать будешь! И ни Гоглидзе, ни кто-либо еще меня не остановят, – и дальше проплыла, словно ничего не случилось.

А вот это была уже настоящая Романова. Впрочем, мне на самом деле было плевать, почему и для кого она играет роль хорошей девочки. Мне с ней в одной кровати не спать, детей не растить.

– Ты просто не давай мне повода, – я ответил так же тихо, но девушка меня точно услышала.

Настроение от небольшой перепалки почему-то не испортилось, а поползло вверх, и я вернулся к кабинету Попкова с хорошим боевым настроем. Причем очень вовремя. Петр Сергеевич как раз выходил из кабинета, прощаясь с незнакомым крупным мужчиной. Хотя нет, его черты лица мне что-то напоминали, и точно... Через мгновение вслед за мной к кабинету подошел тот самый спутник Романовой и крепко пожал руку этому человеку.

– Отец.

– Петр Сергеевич, вы же уже знакомы с моим сыном? Илья Николаевич, 2-й секретарь городского Комсомола. В случае чего всегда можете рассчитывать на его активное участие в любых городских инициативах.

Попков вежливо ответил, но на вопросительные взгляды отца с сыном в мою сторону сделал каменное лицо и ничего не сказал. А этим чем дальше, тем интереснее становилось, кто же это так запросто ходит в Ленгорсовет, но уйти пришлось так и без ответа на этот вопрос.

– Фух, – стоило двери закрыться, как Попков сразу немного расслабился. – Этот Николай Лазутин – человек очень важный и полезный, но какой же тяжелый.

– А кто он?

– Заведующий отделом торговли Ленинградского горкома. Но вам я бы не рекомендовал иметь с ним дело: все-таки его только в 1937 перевели на Фрунзенский район, и такой быстрый рост, – Попков смутился, осознав, что наговорил лишнего вроде бы совершенно чужому человеку, причем со связями в НКВД, но я не стал развивать эту тему, и постепенно повисшее было напряжение сошло на нет.

Тем более, что у нас было и немало хороших тем для обсуждения. Попков рассказал, что Фергана отправила оба вагона, «Светлана» поставила нас в очередь на бериллиевые пластины и даже обещает отгрузить их в течение десяти дней. И чем дальше Попков говорил, тем больше я подозревал, что сейчас что-то всплывет. Не бывает ведь так, чтобы все и везде шло без проблем.

И точно.

– Один вопрос, – Попков подвинул мне лист, куда я ему записал все то, что нужно достать для проекта. – Тут вот значится аргоновая сварка, а что это такое? А то я кому ни звонил, никто не в курсе.

– Аха-ха-ха! – тут же зашлась смехом шиза. – И как ты без аргона будешь соединить бериллий? Придумал отражающий контур, а собирать его нечем! Обычная-то сварка его точно не возьмет.

Мне даже возразить было нечего. А тут еще Попков смотрит, вроде бы и по-дружески, но в то же время и с подозрением.

Глава 10

Попков все буравит меня взглядом, а думаю.

Как-то не сразу пришло понимание, что после отсутствия технологии по циркону стоило бы перепроверить все, что я планировал использовать в будущем реакторе. А то ведь тут дело даже не в самой проблеме аргона, а в том, как я ее обнаружил. Если бы ее нашли в ЛФТИ, это бы было нормально – рабочий момент, когда ученые или инженеры обнаруживают неточность в техпроцессе. А вот то, что проблема вылезла на уровне Попкова, фактически случайно – это организационный провал. Мой провал, который чем скорее, тем лучше брать под контроль.

Но сначала решим вопрос с подозрениями.

– Что за аргоновая сварка? Так это развитие идей еще Бернадоса из 1882 года. Тот предложил использовать неплавящийся электрод, в 20-е годы появилась идея, что если сварку вести в искусственной газовой среде без кислорода и азота, то металл не будет окисляться. Тот же алюминий и магний обычная сварка просто сожжет, а если подобрать инертный газ, то мы сможем работать почти с чем угодно.

Я мысленно выругался про себя. Просто дал мини-лекцию, чтобы отвлечь Попкова, который сразу и успокоился. А вот я сам случайно вспомнил, что те же алюминиевые ТВЭЛы мне тоже сварить не получится. Впрочем, с ними не так сложно: запаяем, все равно пока температуру высоко поднимать не будем.

– Ну, и с бериллиевыми отражателями так же можно будет? – вкрадчиво предложила шиза.

– Ага, температура плавления под 1300 градусов. Мягкие припои вроде олова – мимо, нужно будет серебро или медные сплавы. А еще бериллий жесткий, без флюсов его не взять, а там в половине составов бор, от которого любые расчеты полетят, придется искать дальше.

– Можно механически зачистить. Так же в реальности с ним и работали?

– Можно было бы. Но эта гадость токсична! Нагрев, пыль, и любой, кто с ним станет работать получит поражение легких.

– Побочные жертвы. Ту же Ирку ты не пожалел.

– Не пожалел и убил – это все же разное. А еще тут на самом деле можно найти решение, вертится же что-то такое.

– Лос Аламос, – подсказала шиза. – Или тот же циклотрон Курчатова.

– Ну, конечно! Мы наши пластины будем не варить и не паять, а зажмем в корпусе реактора! Болты, индиевая фольга и пасты – тут это рабочие технологии, нужно будет немного пересчитать потерю нейтронов, но жить можно.

– Выдыхаем, бобер? – пошутила шиза и замолчала.

Я на самом деле выдохнул, а потом мысленно дописал в список провалов еще один пункт. Ошибка, которая была замечена не системно. К счастью, заодно нашел и решение. Мне просто нужны местные не на уровне исполнителей, а хотя бы администраторов по части направлений. И, к счастью, подходящие кандидатуры у меня есть.

– Я тогда, начиная с завтра, если не вылезет ничего срочного, буду заходить в пять вечера, – попрощался я с Попковым. Хорошее отношение хорошим, но немного постоянства на работе ему не помешают.

– Сам?

– Или сам, или кто-то из моих. Мне тут подогнали куратора от НКВД, Ольгу Романову, возможно, буду ее использовать.

– Все-таки странно вы, молодежь, порой изъясняетесь, – покачал головой Попков. – А Ольгу я знаю, очень хорошая вежливая девочка. Она, кажется, с сыном Лазутина встречается.

Вежливая? Я вспомнил, как мне недавно пообещали, что заставят блевать кровью.

– Как раз сегодня видел их в столовой внизу. Вот и подумал, что она так сможет и пользу приносить, и с женихом встречаться.

– Хорошее дело, – важно закивал Попков.

А я задумался о том, сколько же человек знает, что на самом деле представляет собой милая девушка из НКВД, Ольга Романова. Впрочем, двойная жизнь тайных агентов интересовала меня только с точки зрения того, мешает она проекту или нет. Я оценил риски, решил, что это скорее инструмент, чем проблема и спокойно двинулся дальше. Надо было заняться теми сами кандидатурами... У секретаря Попкова я задержался, набрал ЛФТИ и попросил узнать, на месте ли сегодня Флеров и Курчатов.

Как оказалось, Игоря Васильевича срочно дернули в Москву на какую-то жутко важную встречу в Академию Наук, и, собственно, по этой причине Флеров, как его ассистент, и застрял на работе. Учеба, какие-то эксперименты, бумаги, заполнение которых нельзя было отложить. Я дождался, пока Жора возьмет трубку, предложил свою помощь и когда тот с легким удивлением согласился, пообещал приехать через пару часов.

– Все вы молодые куда-то спешите, – секретарша Попкова проводила меня участливым покачиванием головы. – Вот скажи, где сейчас без тебя не смогут обойтись?

– Октябрьский районный отдел милиции, – честно сказал я, заставив женщину удивленно открыть рот.

***

Толик Клык считал себя хорошим человеком. Да, они вчера отложили немного песка и гравия для колхоза, но не весь же. Тем более эти ученые совсем с ума посходили, ради какого-то подземного домика собрались заливать аж два метра бетона в высоту. Да там очевидно, можно залить тридцатку, и за глаза хватит. А остальное пошло бы на новый свинарник, и всем была бы польза. Если бы тот малец не решил полезть в бутылку. Есть же такие наглецы: еще жизни не видели, а считают себя умнее других.

За ночь в камере Клык только еще больше укрепился в собственных выводах. А там к нему и товарищи из Еврабзема от самого Хотянова подъехали: вот эти, сразу было видно, нормальные люди. Не забыли, поддержали, даже начальству пообещали пару слов шепнуть, чтобы его, Клыка, не обижали и отпустили поскорее. Не факт, конечно, что шепнут, но опять же внимание.

– Как выйду, – обещал задержавшемуся у него куму Клык, – Я еще этому интеллигенту покажу. Будет знать, как сдавать честных людей. И самое главное, подло так ударил. Вроде бы сломал палец, а не докажешь.

– Ты, главное, держи нос по ветру. Неделя, другая, больше тебя никто держать не станет, – кум в очередной раз попробовать успокоить Клыка.

– 74 статья УК РСФСР, – вдруг в их разговор вмешался странно знакомый голос. – Нет там пары недель, а минимальный срок – до 3 месяцев лишения свободы.

– Антонов! – Клык как увидел ненавистную рожу, так чуть не бросился на решетку камеры предварительного задержания.

– Вот именно из-за такого поведения с тобой не стали ограничиваться штрафом, – спокойно продолжал тот.

– Что вы тут делаете? – вместе со студентом к ним вернулся начальник кума, и теперь с вызовом смотрел то на Антонова, то на делающего вид, что он тут ни причем, дежурного.

– Разрешение начальника смены, – последний отвел взгляд в сторону.

И Клыку все сразу стало понятно. Колхозники договорились с дежурным, а подлец Антонов зашел через его начальника. Ну да, такие люди всегда кичатся властью.

– Все равно вы зря пришли, – старший повернулся к парню. – Нечего вам тут делать!

– Почему же, – Антонов словно ничего не замечал. – Все-таки, Анатолий работал на моем объекте. Да, не очень удачно, но работал, и я чувствую за него некоторую ответственность.

– И какое мне до этого дело? – Клык хотел сплюнуть, но потом вспомнил, как ему уже раз за это влетело, и сдержался.

– Ну, теперь ты хотя бы узнаешь не сказки, а что тебя на самом деле ждет. Никаких недель. Нападение группой – это отягчающее. А с этого года Ленинград официально начал так называемую кампанию против шпаны, которой тут развелось уж слишком много. По слухам на Лиговку и Охту по вечерам даже патрули не заглядывают.

– Эй, парень! – возмутился было дежурный.

– Скажешь, вру? Так пошли вместе прогуляемся, если не страшно? – Антонов словно вообще никого не боялся, и Клык невольно начинал его слушать. Тем более парень, заставив замолчать дежурного, снова повернулся ко нему. – Так вот, Анатолий, с учетом всего этого суды сейчас дают по хулиганству максимально возможный срок, а это 5 лет.

– Пять? Лет? – голос метростроевца дрогнул.

Все это время он представлял, что в худшем случае просидит тут месяц, ну назначат ему принудительные работы. Неприятно, но к лету бы он точно вернулся... Так он думал раньше. А теперь: кум начал что-то говорить, но в его голосе совсем не было уверенности. Клык вспомнил последние слухи о взявшемся за шпану Жданове, что долетали и до него во время последних поездок по окраинам. Прав был парень, точно прав.

– И что теперь делать?

– У меня отец раньше в НКВД был, могу прикрыть. Но будешь должен. Пахать станешь на меня! Как собака! Скажу сутки сидеть на стройке, будешь сидеть сутки. Скажу зубами грызть тех, кто ослушается, будешь грызть, – от доброжелательного тона не осталось и следа.

Но в то же время так было даже проще. Клык половину жизни провел с такими людьми, каким на самом деле оказался Антонов. Они могут носить пиджаки, улыбаться, но, если нужно сами не постесняются оставить перо в боку тому, кто перешел им дорогу. За такими совсем нестыдно было пойти, а кум... Потерпит.

– Я согласен, – закивал Клык.

Дежурный хотел было что-то сказать, но, поймав взгляд Антонова, только рукой махнул.

– Твои люди? Поручишься за них? – тот еще не закончил.

И вопрос очень важный. Поручиться перед таким – как бы ни жизнью отвечать пришлось. С другой стороны: товарищи, столько вместе прошли. Да и Антонов так смотрит, что опытный Клык сразу понял – это проверка. Достоин ли он его внимания.

– Поручусь.

– Одна ошибка, и не пощажу. Завтра утром в шесть отпустите его, – махнул студент дежурному. – Как раз успеет все обдумать и на работу не опоздать.

Клык сглотнул, но спорить даже не подумал. Дежурный вот подумал, но тоже не стал. И кум задумался, и его старший тоже, и все сдержались. Страшный человек Антонов.

***

Поход в Октябрьский районный отдел получился очень продуктивным. Повезло, что начальником тут оказался дядя Гена, как подсказала память Антонова-младшего, старый сослуживец отца. Тот меня тоже узнал, повздыхал на тему несправедливого ареста, а потом как бы между делом пожаловался, что с задержанными на моей территории рабочими есть проблемы.

– Формально мне по приказу от товарища Жданова нужно оформлять их по полной, чтобы суд сразу верхнюю меру прописал. Вот только Лазарь Моисеевич Каганович всегда очень болезненно относился к тому, что трогают его людей. И, скорее всего, ему дела не будет до арестов всякой шушеры, да еще с такой доказательной базой. Они же еще и пьяными были, про несуществующие переломы рассказывали! Но если нет? Если он не в том настроении проснется, кого крайним сделают? Меня, очевидно же.

В общем, меня по-свойски начали продавливать на мирное решение вопроса. Я же пришел больше выйти на контакт с ушлыми колхозниками, но и от подобного подарка судьбы отказываться не собирался. Небольшое представление, наверно, было немного киношным, но зритель попался не очень искушенный. Клык поплыл сразу, дежурный, которого попросили меня проводить до камеры, начал посматривать как-то странно, ну а большой начальник из колхоза оказался приятным дополнением. Вот что значит не стал откладывать дело на завтра, и всех так удачно застал.

– Поговорим? – как только мы вышли из отдела я замедлил шаг и кивнул за угол здания. Старший колхозник кивнул, и я на ходу протянул ему руку. – Виктор Антонов.

– Я не понимаю, чего ты хочешь, Виктор Антонов, – не сразу, но тот ответил на рукопожатие.

– Для начала, чтобы вы представились.

– Александр Абрамович Хотянов.

– Ваше положение в колхозе, с которым сотрудничал Анатолий?

– Этой мой отец помог перебраться под Ленинград первой сотне еврейских семей, что его основали...

Следующие пять минут я слушал о неизвестной для меня ранее стороне жизни Союза. Как оказалось, в 20-х в обществе рассматривали самые разные формы коллективных хозяйств, а также искали способы интегрировать в государство народности, которые до этого не особо к этому стремились. Так и начали появляться еврейские, немецкие и даже цыганские колхозы. Хотянов не мог ничего особо рассказать про других, но вот конкретно у них все было очень даже неплохо. Своя земля, даже своя пристань в Ленинграде для поставки продуктов, при этом еврейские колхозы получали самую современную технику, семена и породы для разведения от американцев через вроде бы как частный банк «Джойнт». Так было до 1938 года, пока всю эту историю с малыми национальностями не начали сворачивать под эгидой борьбы со шпионажем.

– Москва неофициально говорит, что это ответ на создание Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Но какое отношение те, кто приезжали к нам, имели к тому, что коммунистов в Штатах начали притеснять? А теперь еще обсуждают закон Хэтча, который может запретить американским коммунистам занимать места в правительственных организациях, и тогда о потеплении можно будет даже не мечтать... – было видно, что Хотянову давно хотелось выговориться, а тут я. Вроде бы и не свой, но при этом готов был слушать.

Этот уже немолодой мужчина оказался довольно наивен, но не мне его судить. Зато выяснил, почему их колхоз, лишившись привычного прикрытия из-за границы, начал так грубо и неумело искать ресурсы внутри страны. С другой стороны, они на самом деле могли немало предложить, да и потенциальный выход на американских евреев, если понадобится достать что-то редкое, тоже мог пригодиться. В общем, я не пожалел, что решил проверить связи рабочих-вредителей.

– Вы в самом начале спросили, чего я хочу, – я плавно перевел обсуждение нелегкой судьбы отдельного колхоза в конструктивное русло. – Так вот позвольте, чтобы вы меня правильно поняли, для начала задать один вопрос. Вы бы согласились дать мне десять рублей, чтобы я сходил и купил вам пива?

– Но пиво стоит гораздо дешевле.

– О том и разговор. Вы в целом не против тратить деньги, я тоже в целом не против договариваться, однако платить грабительские проценты посредникам ни один из нас не имеет ни малейшего желания.

– Так вы поэтому так жестко обошлись с Клыком?

– Иногда проще один раз показать, чем десять раз объяснять. В общем, мое предложение, можете передать его отцу, – я вытащил лист бумаги из портфеля, быстро прикинул количество людей, что уже скоро придется привлекать на стройку, и набросал цифры по продуктам, что мне будут для них нужны. Благо нормативы по питанию вбиты на подкорку каждого, кто хоть раз отвечал не только за работу, но и за быт хотя бы сотни людей.

– Если отец согласится?

– Завтра после пяти пусть ваш человек подойдет в Ленгорсовет и подпишет там все документы по снабжению едой новой большой стройки. И еще раз скажу: рассматривайте это не как сделку, а как возможность установить отношения с теми, кто может достать и сделать то, что для вас нынче недоступно.

На этом и распрощались. Хотянов вроде бы вдохновился, и, если ничего не случится, то хотя бы нормальное питание я своим организую. Все-таки полагаться только на доброе отношение со стороны Кировского было бы непрофессионально, мало ли когда они решат, что сделали достаточно добрых дел. А то, что в колхоз за это можно будет вполне официально списывать весь строительный брак, что нам будет приходить... Вполне рабочая схема.

Уж в том, что в первое время брак будет, я не сомневаюсь. В таких делах главное не заиграться и не начать ради лишней прибыли продавать то, что на самом деле нужно на стройке. Ну, а разберемся с браком, хочется верить, что к тому моменту у меня будет уже первый работающий реактор, электричество, и мощности, которые можно будет включить в схемы натурального обмена, процветающие в эти годы. Не самое честное и благородное решение, но это моя цена… Я обернулся, бросив еще один взгляд на желтое четырехэтажное здание райотдела милиции, что принесло мне столько пользы, выдохнул и дальше пошел, насвистывая одну полузабытую песенку. Что-то про туман, подворотни и что нам не впервой.

Когда добрался до ЛФТИ, уже вечерело. Ветер с Финского усилился и пробирал даже сквозь довольно плотное пальто. Еще и снег начался, отчего серая махина института на фоне потока снежинок и редких огоньков кабинетов, где еще кипела работа, смотрелась даже уютно. На проходной меня задержали: пришлось позвонить Флерову, и только после этого хмурый охранник согласился пропустить меня дальше.

– Георгий Николаевич, – поприветствовал я соседа по комнате, который после этого совсем непривычно смотрелся в рабочей обстановке.

Кстати, я невольно представлял физиков как сотрудников в белых халатах, а тут простые штаны и рубашка, которые просто при необходимости дополнялись плотными кожаными перчатками и фартуком.

– Можно просто Жора, как я вчера и сказал, – парень даже не подумал зазнаваться.

– Жора, привет, – тут же выдал я, но Флеров еще не закончил:

– Только если ты решил прийти сюда ради экзамена, то зря. Я в таких делах не помощник.

Точно, он же иногда заменяет Курчатова в работе со студентами.

– Я уже все сдал Игорю Васильевичу, – отмахнулся я. – Так что хватит меня подозревать, лучше показывай, что там нужно сделать. А я буду тебя вербовать.

– Куда вербовать? – подобрался Флеров. Кажется, после охоты за шпионами в последние пару лет это выражение прозвучало уж слишком подозрительно.

– На мой прототип. Курчатова мне на него до первых результатов точно не дадут, а вот тебя можно попробовать и выцепить.

– Звучит, как-то не очень уважительно, – нахмурился Флеров.

– Ну, так сам посуди, Жора, где ты, а где Курчатов. И в то же время ты уже столько всего делаешь: и по науке, и с той же учебой. Мне такие люди нужны как воздух, а то понимаешь ли...

По пути к лаборатории я начал расписывать Флерову принципы работы будущего реактора и проблемы с радиацией, которые вылезут из-за воздушного охлаждения.

– В общем, – закончил я. – Ты мне нужен, чтобы довести проект вентиляции до рабочего состояния. Чтобы мы и результат дали, и людей не угробили, и... – я огляделся по сторонам. – А где тут эксперимент, с которым ты работаешь? Тебе разве не на циклотроне нужна была помощь?

– Скажешь тоже, кто же меня на циклотрон пустит, – отмахнулся немного повеселевший Жора, а потом обвел рукой два стола, заваленных стопками бумаг. – Моя задача вот, навести в них порядок. Ты же не передумал?

И как тут сказать, что я даже не начинал думать в этом направлении? Но... Пусть заполучить Флерова, кажется, будет стоить мне гораздо дороже чем Ирку или Клыка, но он мне на самом деле нужен. Да и в общежитии после прошлой ночи пусть все в себя до конца придут. Решено.

– Конечно, я не передумал, – я улыбнулся и двинулся к ближайшей стопке документов. Так, что тут накладные, журналы учета, нужно все сверить и записать... В еще один журнал. Как ни странно, но этим мне тоже доводилось заниматься.

Глава 11

Жора, он же Георгий Николаевич Флеров, чувствовал себя неловко. Еще вчера днем нашлись знакомые, которые просветили его о том, что на самом деле представляет собой его новый сосед. Лентяй, тунеядец, папенькин сынок, который только благодаря мохнатой лапе до сих пор не вылетел из Техноложки. Самому Жоре так не показалось, да и товарищ Курчатов неплохо к парню отнесся, но не могло же столько людей ошибаться? Поэтому, когда Антонов позвонил и предложил помочь с научными делами, он сразу понял, что тому нужно на самом деле. Помощь с экзаменом! Можно было отказать сразу, но Жора решил перед этим сначала посмотреть соседу в глаза и прямо сказать, что больше они точно не будут друзьями.

Вот только все пошло как-то совсем не так. Неловко. Антонов ничего не стал просить, Жора сам сказал про экзамен, и… Как оказалось, тот его уже сдал! Все заготовленные слова и фразы сразу оказались лишними, а Жора ведь на самом деле только для этого Антонова и позвал. Не на самом же деле его сажать за институтские бумаги – не разберется в таком обычный студент. Но Антонов пер напролом, и Жора невольно поддался моменту. Все-таки пусть сам посмотрит, из чего еще состоит жизнь молодых научных сотрудников, а, поймет, что тяжело, вот тогда и отправит домой. Да, это было бы самым честным решением.

Жора понял, что поступил правильно, когда Антонов состроил разочарованное лицо, увидев бумаги. Наверно, он сам выглядел так же, когда впервые попал в лабораторию номер два, как ее в шутку называли в ЛФТИ. Кстати, почему два? В памяти почему-то всплыла старая Нина Васильевна и ее незабываемое: садись, двойка. Неужели такое было не только у него, но и у самого Иоффе? Антонов тем временем забрался за свой стол, Флеров вернулся за свой, и следующие полчаса они просидели в тишине.

– Жора, – наконец, студент все-таки не выдержал.

– Устал? Можешь идти, ничего страшного, – тут же благородно поддержал его Флеров. На самом деле он уже задумался о том, а имел ли право допускать студента до институтских документов. Скорее всего, нет. Расскажет ли тот об этом? Тоже почти наверняка нет, но одному точно будет спокойнее.

– Какое домой? – отмахнулся Антонов. – Просто вот тут в накладных расхождение. Закрывающие документы на 400 килограммов кок-сагыза, а принимают его в брикетах. В штуках.

– Это важно?

– Это, как если бы ты начал эксперимент, считая в килограммах на сантиметр кубический, а закончил с фунтами на квадратный дюйм. В общем, при такой отчетности один хрен знает, что на самом деле приехало, а что нет.

Жора невольно отметил, что, судя по примеру с единицами измерений, Антонов прекрасно знает, для чего в институте продолжают исследовать сок каучуконосных одуванчиков. И это при том, что академик Лебедев уже давно придумал синтетический каучук, который тоннами выпускается, заменяя дорогущие иностранные поставки. В итоге он сделал себе пометку о возможной ошибке, а потом все-таки спросил.

– Но стоит ли продолжать тратить время на подобные исследования? Столько ресурсов, столько сил уходит, неужели нет ничего более полезного?

В среде молодых аспирантов часто любили поругаться на что-нибудь, и Жора иногда нет-нет, но поддавался общей моде.

– Вы про исследования Кобенко и Александрова? – Антонов опять показал, что держит руку на пульсе основных институтских событий. – Лично я считаю, что их работа очень важна. Например, базовый искусственный каучук обладает прочностью на разрыв всего 140 килограммов на сантиметр, при этом натуральный выдерживает почти до четырех сотен. Но ладно бы дело было только в этом. Есть еще и температурные проблемы. Шины самолетов от внутреннего трения греются и разваливаются, тяжелые грузы – та же проблема, в мороз – чуть меньше 20 градусов, и искусственный каучук начинает крошиться. Кто-то сказал бы, что это тупик, что нужно подбирать другую атомную структуру, перестраивая всю производственную цепочку, но наши ученые из ЛФТИ считают, что дело не в атомах, а в их цепочках, что, если ввести в них специальные вещества, пластификаторы, то можно будет поддерживать их подвижность, решая почти все наши проблемы. Так что, стоит оно пары сотен или даже тысяч часов на эксперименты?

– Стоит, – решительно кивнул Жора.

Эх, почаще бы им рассказывали, какими важными делами занимаются люди вокруг, насколько проще остальным было бы собраться самим. Или тут дело в шпионах, которым успехи молодого Советского государства были как молотом по пальцам и серпом по… Кхм! Жора заметил еще одну подмену единиц измерения и снова в документах из Казахстанской ССР. И на этот раз груз был гораздо больше. Он сделал пометку в специальной тетради, а потом еще пару часов они работали без перерыва. И на этот раз аспирант уже не думал о том, чтобы избавиться от своего добровольного помощника. Сам ли Антонов научился, отец ли показал, но его сосед точно разбирался в том, чем сейчас занимался.

А потом они устроили небольшой перерыв, и Жора попросил Виктора – тот сам сказал называть его по имени – уже поподробнее рассказать, а чего же он хотел ему предложить.

– Ну смотри! – глаза студента сразу засверкали. – У нас будет реактор, где пойдет атомная реакция, которая начнет выделять тепло, которое в свою очередь нужно превратить в энергию. Отсюда две проблемы. Первая, чтобы эта зараза не перегрелась, вторая, собственно перенос энергии. Воздушный поток решает сразу и то, и другое.

– Понятно, – Жора тоже загорелся. – Воздух охлаждает реактор, сам греется, потом ты пропускаешь его через теплообменник, перегоняя воду в пар, и тот уже крутит турбину.

– Именно. В идеале для воздушного типа пустить бы все напрямую, но кислород да под температурой нам любое железо сожрет, – Виктор на мгновение мечтательно прикрыл глаза, хотя, казалось бы, момент совсем не соответствовал такому настрою. – Поэтому два контура. Потом первый тоже можно будет заменить на воду, еще больше повысив общий КПД, но… Потом.

– Понял, – кивнул Жора. – И ты говорил, что при воздушном способе будет радиация, с которой нужно будет разобраться? Это же как рентген, только сильнее?

Виктор замер, а потом несколько секунд очень внимательно смотрел на Жору.

***

Флеров сказал, что радиация – это почти как рентген, и меня торкнуло. Ведь на самом деле в этом времени многие вещи, очевидно опасные для меня, еще просто неизвестны. Да, есть само понятие радиации, ее даже умеют измерять, а смерть мадам Кюри от апластической анемии довольно активно обсуждалась. Вот только вредными считаются дозы радиации в десятки, а то и сотни раз больше, чем это было принято в мое время. Есть даже мнение, что в малых дозах она полезна, и та же косметика с радиоактивными материалами или шутка про выпить радиоактивную воду для здоровья после работы – это не просто шутка. Память Антонова-младшего тут же подкинула занимательные факты про довольно известный за границей бренд такой воды «Радитор», или про радиоактивные сосуды «Ревигатор», куда люди – сами! – лили воду, чтобы она напиталась радоном и радием и потом давали по утрам детям. Для здоровья. Сука! Начало потряхивать от злости.

– Знаешь, – на мгновение проснулась шиза, – Иногда мне кажется, что ты спешишь. Однако некоторые вещи стоит сделать не столько ради станции или даже бомбы, а просто, чтобы тысячи идиотов не убивали сами себя.

– Они же не знают.

– И почему-то это незнание их не остановило? Очевидно же: не знаешь, держись подальше, пока не разберешься.

– И им продали красивую сказку, которая все объяснила.

Мы с шизой так и не смогли договориться, кто из нас прав, потому что Флеров не выдержал молчания и снова заговорил.

– Почему ты так на меня смотришь?

– Думаю о том, что некоторые вещи до запуска моего реактора просто не доказать.

– Я могу тебе поверить и до этого, – Жора, который в этот момент был больше просто моим соседом, чем будущим великим ученым, просто пожал плечами. А у меня по спине побежали мурашки. Действительно, так просто.

– Тогда, – я собрался, – запомни главное: радиация – это не рентген. Альфа и гамма частицы убивают, нейтроны не остановит никакой свинец, а они в свою очередь активируют все вокруг себя. И металлы, и пыль, и даже газы.

– Звучит страшно.

– Реальность еще страшнее. И тем важнее то, о чем я хочу тебя попросить. Тебе нужно не просто собрать систему вентиляции: вместе с ней нужно будет собрать и новую систему безопасности по работе с радиацией с учетом нового понимания той угрозы, что она несет.

– Не только для нас, но и для Радиевого, например.

– В том числе, – Виктор нахмурился еще больше. – Там считают, что ноль пять рентгена в день – это не страшно.

– Тошнить и нездоровиться начинает от одного рентгена, – заметил Флеров.

– Но радиация накапливается. Месяц якобы нестрашной дозы, и человек получает хроническую лучевую болезнь, которая будет его убивать.

– Мы должны…

– Сейчас нам никто не поверит. Но вот когда реактор будет запущен, когда ты! – я ткнул пальцем в Жору, – соберешь информацию по радиоактивным частицам в системе вентиляции, у нас уже появятся аргументы.

– Наверно, нужно будет привлечь врачей. Чтобы отслеживали состояние рабочих и все фиксировали.

– Привлеки.

– И, если ты говоришь, что радиация действует по другим принципам, не таким, как мы привыкли. Тогда и способы ее определения и защиты должны быть новыми.

– Очень хорошо, – мое настроение стремительно пошло вверх. Серьезность и настрой Флерова мне импонировали.

Очень хотелось на блюдечке выложить список опасностей, что нас ждет, но… Один день не так критичен, как привычка получать ответы на блюдечке. Поэтому я промолчал, и мы договорились, что Жора попробует сам составить список возможных опасностей, а завтра, после того как я загляну на выплавку графита в Радиевый, мы все детально и обсудим.

***

Ольга Романова была в бешенстве. Ее подопечный сбежал из общежития, никто не знал, где именно он скрывается, а она не могла не думать о том, что именно ее собственная вспышка гнева и вспугнула перспективного студента. А все из-за того, что она уж слишком поверила, что тот особенный. Что перед ним можно не скрываться, как перед всеми остальными. Высказалась честно, выпустила пар, а тот испугался и сбежал.

– Как же я тебя ненавижу, Антонов! – прошептала Ольга перед сном.

Заснуть никак не получалось, и она иногда вслушивалась в то, что творится за дверью. Вот соседи Антонова тоже заметили, что его нет, потом зачем-то побежали мыть руки, а после, как и сегодня утром, снова засели в туалете. Ну, ночью они хотя бы никому не мешали. Потом к ним в комнату заглядывал крепыш Покровский, к Никите Семеновичу в третью заходила девушка, а семейная пара из второй ругалась почему-то из-за колбасы. Уже засыпая, Ольга задумалась, что чуть не упустила из виду кое-что важное: старик Саныч постоянно сидел у них на кухне, даже хранил тут продукты, но при этом жил где-то еще. Вроде бы и ничего странного: в общежитиях много кто в гости ходит, но, вообще, стоило бы его проверить. И историю про его звание тоже.

Утром девушка все еще продолжала злиться, но все равно поехала сначала на стройку, чтобы проверить журналы, людей на проходной и на рабочих местах. На первый взгляд, процесс шел нормально. С организационной точки зрения – запальчиво подумала она. А уж как тут все делают с точки зрения технологии, это уже пусть Антонов сам разбирается, когда соизволит показаться на объекте, которым якобы живет. А его все не было. Тут девушка уже окончательно не выдержала, выяснила, где можно найти ближайший телефонный аппарат и отправилась в Октябрьский отдел милиции, до которого было всего пятнадцать минут.

Здесь, показав удостоверение, она принялась звонить туда, где мог бы оказаться ее пропавший подопечный. Ленгорсовет – там сказали, что тот обещал приехать к пяти вечера. Общежитие – хмурый комендант сходил до проходной и сообщил, что тот не возвращался. Оставались связанные с проектом заводы или… Девушка напомнила себе, что звонок на вокзал может вызвать слишком много вопросов. Не сейчас.

– А вы Антонова ищете, который Виктор? – неожиданно спросил ее прислушивавшийся к разговорам дежурный.

– Да, – напряглась Ольга

– А он вчера у нас был. Строил хулиганов по просьбе капитана, – доверительно сообщил ей милиционер, совершенно ничего не объяснив.

– А он не говорил, куда собирается потом?

– Нет, – милиционер задумался, а потом выдал настоящее откровение. – А он разве не студент? Наверно, сейчас на учебе.

Ольге захотелось выругаться. Очень сильно. Ну, конечно, как она вообще могла упустить подобное из виду. Антонов студент, и Техноложку она обязана была проверить в первую очередь. Вот только как же сложно было связать этого человека и обычную учебу. Постоянно вылетало из головы! Девушка задумчиво посмотрела на трубку, набрала кабинет Иоффе – благо все связанные с делом номера зазубрила, как только ей их выдали – и его секретарь сразу же подтвердил, что Антонов действительно через полтора часа должен будет появиться на первой плавке графита.

Девушка невольно улыбнулась: почему-то вести о том, что студент ничего не забросил и не загулял, вызвали у нее облегчение.

– Если он, конечно, на экзамене не задержится. У него сейчас Валентин Валентинович историю партии должен принимать…

Ольга сначала хотела от этого отмахнуться – ну кто бы смог завалить настолько важный предмет. Точно не человек, у которого есть хоть немного амбиций. Вот только голос секретаря Иоффе прозвучал настолько задумчиво и тревожно, что никакие помехи не смогли этого скрыть. Да нет! Ольга еще раз отмахнулась от навалившихся сомнений. Да что может пойти не так?!

Покинув Октябрьский отдел, она все же на всякий случай ускорилась и добралась до института всего за полчаса. Этого времени было вполне достаточно, чтобы сдать пусть сложный, но всего лишь один экзамен, но… Антонов еще сидел. Ольге очень захотелось показать удостоверение и зайти в аудиторию, однако так явно афишировать свое ведомство ей было нельзя. Вопросы возникнут, да и Иоффе такое самоуправство тоже не понравится. Поэтому агент просто подошла к полуоткрытой двери, рядом с которой уже как будто бы случайно толпилось несколько парней и девушек. И одна из них была Ольге знакома: дочка Гоглидзе. Эта-то тут случайно или… Что за странный интерес?

– А это мой сосед, – Ольга подошла, сразу пояснив свой интерес. – Что сдает?

– Краткую историю ВКП (б), – кинула на нее быстрый взгляд, но не узнала Гоглидзе.

– Первый вопрос про борьбу товарища Сталина против Троцкистско-зиновьевского блока.

Ольга мысленно пожала плечами. После того, как в прошлом году Сталин лично прошелся по учебнику, оставив единственно верные формулировки по всем чувствительным вопросам, отвечать стало труднее. Для надежности студенты предпочитали просто заучить учебник, но в целом для зачета могло хватить и общего понимания. Если, конечно, это понимание не напорется на рифы уточняющих вопросов, которыми любили добивать подобных смельчаков некоторые члены комиссии. А историю партии принимали всегда комиссией: профессор, представитель парткома и представитель комсомола, которые по итогам экзамена внесут в дело студента свои комментарии.

– Вроде бы просто, – вслух задумалась Ольга. – Главное не пытаться оправдывать предателей, и все будет хорошо.

Антонов тем временем действительно вполне бодро рассказал про борьбу, про единство партии, ему оставалось только закончить все это кратким выводом, что все это создало условия для победы социализма, но один упрямый идиот решил выпендриться.

– Таким образом, – уверенно вещал парень, – фактически произошла смена поколений в партии. Меньше старых большевиков, но больше тех, кто прошел горнило коллективизации и индустриализации. Партия стала моложе, технически грамотнее и теперь может замахиваться на то, что раньше казалось невозможным.

– Мне ведь не показалось? – стоящий рядом с Гоглидзе потеющий толстяк обвел остальных масляным взглядом. – Он сейчас чуть ли не прямо сказал, что партии теперь не хватает опыта?

Ольга поморщилась: конечно, Антонов был не так груб, но члены комиссии тоже переглянулись. Очень нехороший знак.

– Уточните ваш ответ, – попросил комсомолец с зачесанными на бок волосами. Ольге при взгляде на его прическу казалось, что он чуть ли вдавил их себе в голову.

– Знаете, мы тут в Технологическом не политики, – Антонову бы насторожиться, но тот пер напролом. – Поэтому смотрим на партию в том числе как на систему, которая по своей сути обладает определенным ресурсом. Обновление означает в том числе и увеличение этого ресурса.

Снова обмен взглядами. Ольга уже представила, как кто-нибудь сейчас впишет этому дураку в дело политическую незрелость, и все. Но тут студента неожиданно поддержал старый партиец. Военная выправка, выцветший от старости, но все еще тяжелый взгляд. Он не удержался, хмыкнул и предложил просто послушать ответ на еще один вопрос.

– Расскажите нам про 14 съезд и почему партия отказалась от форсирования легкой промышленности, как это предлагали «правые уклонисты»?

И снова суровая понимающая улыбка, но Ольга уже осознала, что это совсем не помощь. Учитывая вольности Антонова, тот легко может упомянуть трудности для деревни, брак из-за взятых высоких темпов. Без критики, просто как часть системы, которую он только что расписывал, и все… Постановка на контроль в парткоме, конец карьеры, черная метка на любые предложения в будущем. А она ведь, даже несмотря на бегство после вчерашней угрозы, все равно продолжала в него верить. И почему рядом с ней постоянно оказываются или уроды, или неудачники?

В этот момент девушка неожиданно поймала взгляд Антонова, и… Тот ей улыбнулся. Он был совсем не испуган, в нем не было ни капли наивности. Словно он все понимал, но несмотря на это специально шел напролом. Почему? Ответа у Ольги не было, но на душе стало немного легче, и она решила для начала дождаться, чем же все это на самом деле закончится.

Глава 12

День начался совсем не так как я рассчитывал. Нет, выспался на раскладушке в ЛФТИ я прекрасно, перекус в институтской столовой тоже был неплох, а вот потом, когда я собрался сдать еще пару экзаменов, меня перехватил человек назвавшийся Яковом Капустиным. И дальше уже сработала смесь памяти меня и Антонова-младшего. Тот вспомнил, что Капустин был в 1937-м исключен из партии, но потом по просьбам рабочих с его завода это решение отменили. Более того, тогда же его приметил товарищ Жданов и начал обращаться с некоторыми личными поручениями. Как оказалось, бывает и такое.

Я же вспомнил этого Капустина по блокаде Ленинграда, когда даже под бомбардировками он лично участвовал как в эвакуации, так и запуске оставшихся в осажденном городе предприятий. В общем, вроде бы неплохой мужик, кстати, фактически коллега, инженер, даже получивший возможность пройти стажировку на «Виккерсе» за границей. Вот только смотрел он на меня как-то не очень добро, да и связи с англичанами как будто вызывали вопросы.

И я насторожился.

А Капустин передал, что товарищ Жданов мной недоволен: прошло два дня из отведенного срока, а я так ни разу и не доложил ему о ходе процесса. А потом как бы между делом заметил, что мне оказали честь, и он заменит моего институтского куратора от парткома на будущем экзамене. В общем, обложили демоны – пришлось срочно включать мозги. Вопрос первый, нужны ли Жданову мои доклады? Как бабке припарки. Хочет ли он контролировать странную суету, хоть и не очень верит в мой успех? А вот здесь точно да. Казалось бы, ситуация не очень приятная, но у меня, к счастью, был уже отработанный на ЛФТИ и НКВД метод. Немного подставиться, дать возможность контроля, и для того же Жданова этого должно было оказаться более чем достаточно.

Тем не менее совсем уж жестить я не стал, и, скорее, намекнул на потерю опытных кадров после чисток. Тут бы Капустину успокоиться, но тот решил меня дожать и спросил про индустриализацию. Кажется, рассчитывал, что на дистанции я или сдуюсь, или выдам что-то совсем уж резкое. Не на того напал! Между прочим, я ту же историю партии сдавал еще в 80-х, и тогда нас за лишнее слово строили так, что нынешние первые шаги в этом направлении казались детскими играми. Сначала я выдал базу про энтузиазм рабочих масс и то, что страна перестала плестись в хвосте у капиталистов. А потом те же намеки.

– Если же рассматривать народное хозяйство как инженерную систему, – мне показалось, что из-за двери донесся женский стон. И кого же это я настолько разочаровал? – В таком случае решение товарища Сталина позволило сделать ее самоподдерживающейся. Легкая промышленность невозможна без тяжелой. Решая ее проблемы, мы бы не решали проблемы страны, а сейчас Советский Союз получил технологический суверенитет, особенно важный во враждебном для нас окружении капиталистических держав.

– Довольно… утилитарный и узкий взгляд на вопрос, – Капустин уставился мне точно в лоб. – Как вы оцените влияние индустриализации на смычку между рабочим классом и крестьянством?

Я почти оценил. Вопрос прямо-таки подразумевал упоминание сложностей, а это все-таки будет уже слишком много для моей задумки.

– Я бы оценил смычку опять же с точки зрения системы. Государство сделало то единственное, что должно было сделать. Крестьянство инвестировало свои силы и ресурс в новые заводы, а страна за это всего через пять лет вернула ему все сторицей в виде тракторов и станций для их обслуживания.

– Инвестиции – какой вы выбрали капиталистический термин, – поморщился комсомолец.

– Тем не менее, по сути лично у меня возражений нет, – профессор же одобрительно кивнул и посмотрел на Капустина.

– Меня все же смущает, что студент, – тот еще не отвел от меня взгляда, но все равно почувствовал чужое внимание, – не показывает знания точных формулировок из «Краткой истории ВКП (б)». Возможно…

– Третий вопрос был бы уже нарушением регламента, – профессор ответил жестко, и я неожиданно осознал, что тот единственный твердо и четко меня поддержал. Причем было видно, что он согласен с Капустиным, но тот был чужой, а я – свой.

– Тогда… – начал было Капустин. Вот же твердолобый! Я сначала разозлился, а потом просто понял, что тот больше администратор, чем политик.

– Тогда, может, пересдачу на 29 число? – предложил я. – А там вы уже точно поймете, что я за человек такой.

Повисла пауза, Капустин задумался, а потом все-таки кивнул. Вот и договорились. Закончив с формальностями, я бросил взгляд на часы и поспешил сбежать из кабинета. То, что я временно разобрался с интересом Жданова – это хорошо, но пропускать первую плавку графита я не собирался. На входе меня неожиданно встретили Ирка, Кудрявый, Ольга и несколько незнакомых студентов. Оказывается, у меня была даже группа поддержки.

– Наши победили, – обнародовал я результаты под две улыбки и четыре недовольных взгляда.

– Опять какие-то свои штучки использовал, – толстяк нахмурился и даже поиграл то ли жиром, то ли мышцами, напоминая о том, как недавно меня побил.

– Сомневаться в справедливости решения членов партии и комсомола – это не очень разумное поведение, студент Кудрявый, – вслед за мной вышел профессор, очень удачно подловив покрасневшего толстяка.

Тот даже вспотел, потом пролепетал неразборчивые извинения и куда-то убежал. Романова сделала вид, что меня особо не знает, и я уже хотел было тоже бежать дальше, когда Ирка протянула мне ладонь и буркнула еле слышное поздравляю.

– Спасибо, – я спрятал руки в карманы и побежал дальше.

– И зачем ты его поддержала…

– Все равно он нас позорит…

– Сегодня он хотя бы ничего не завалил, – донеслось из-за спины Иркино объяснение.

Я только улыбнулся тому, как неплохо она держалась, и, оказавшись за углом, вытащил и прочитал незаметно переданную девушкой записку. Та предупреждала, что Кудрявый, Покровский и еще несколько студентов с курса решили записать в помощники по моему проекту и саботировать работу позорящего всю страну гада. Последнее это вроде как цитата. Интересно, Ирка ее от них услышала или просто от себя добавила? Я улыбнулся тому, что мой агент уже начала действовать, причем, что вдвойне приятно, совершенно самостоятельно. Девушка оказалась даже более ценным кадром, чем я рассчитывал, и теперь нужно было решить, что же делать с полученной информацией.

Прикинув пару новых планов и дополнив пару старых, я вышел на улицу. Уже ярко светило солнце, но ленинградские морозы все равно пробирали до костей. К счастью, я тут ненадолго: просто обошел здание института, добежал до центрального корпуса ЛФТИ и спустился на цокольный этаж через правое крыло. Именно тут располагалось тяжелое оборудование вроде вакуумных печей, где мне должны были очистить графит. Поближе к толстому фундаменту, которому нужно было не просто удержать десятки тонн различных приборов, но и вибрации от них.

– Почти не опоздали, – с улыбкой встретил меня Иоффе.

– Добрый день, Абрам Федорович, – поздоровался я и закинул одежду на показанную вешалку.

– Как история партии?

– Пришлось отдать ее на откуп товарищу Жданову. Ну да ему так привычнее, а мне… Спокойнее, когда ему спокойнее.

– Кхм, – Иоффе насмешливо хмыкнул, но в итоге только головой покачал. – Эх, мне бы, молодежь, вашу веру в собственные силы. Но у возраста есть свои преимущества.

– Это точно! Мне до своего института еще расти и расти.

Иоффе снова хмыкнул, а потом, словно забыв про разницу в возрасте, показал мне сразу несколько лабораторий, выделенных под наши задачи. В первой была обычная дробилка для измельчения графита. Щековая, чугунная с виброситом, после которого получалась та самая масса, которую мы в дальнейшем и будем очищать. В глаза бросалось огромное количество пыли, с которой пытались бороться рукавными фильтрами, но… Их эффективность находилась в районе 80-90 процентов. Лучше, чем ничего. Меньше, чем хотелось бы, учитывая, что в итоге вся эта пыль будет оседать в легких тех, кто с ней работает. И совершенно недостаточно, если мы решим ставить похожие системы фильтрации на вентиляцию реактора.

– Сейчас готовят уже вторую партию графита, – Иоффе вводил меня в курс процесса, – Первую перемололи еще вчера, за ночь подсушили и теперь грузят в колонны.

Мы подошли к следующей лаборатории с печами, где два ассистента засыпали графит в керамическую реторту. По-простому, трубку длиной где-то метра полтора и диаметром сантиметров двадцать.

– Раз уж мы тут, – Иоффе неожиданно хитро прищурился, – Может, вы сами, студент Антонов, расскажете мне, как именно проходит очищение графита. Например, почему мы будем нагревать именно до тысячи ста градусов? Или зачем была нужна ночная сушка?

Профессор – всегда профессор, но мне было не сложно подтвердить свой уровень. Да и сверить технологии лишним не будет.

– Тут все просто, – начал я, заметив, что в нашу сторону начинают коситься. – До 900 градусов диффузия хлора в графит слишком медленная, связи с примесями не рвутся. А больше тысячи двухсот: начнется хлорирование самого углерода, что нам тоже не надо. Итого остается подобрать оптимальное значение в этом диапазоне, что вы, видимо, уже давно сделали.

– Неплохо. А про сушку.

– Если будет вода, то на графит осядет борная кислота, что сведет всю нашу работу на нет. Поэтому без нее никак. Поэтому же сейчас ваши ассистенты не просто засыпают графит, но и откачивают из реторт весь воздух.

– Очень хорошо. А дальше?

– Потом медленно поднимете температуру, и, когда дойдете до нужной, начнется подача хлора.

– Почти, – на этот раз Иоффе меня поправил. – Сначала несколько часов будем продувать графит азотом, чтобы уж наверняка высушить, а вот уже потом можно и как ты сказал. Два часа продувка, двенадцать – хлорирование, еще четыре на остывание и пара на выгрузку. В общем, завтра с утра можно будет собраться и проверить первые две партии.

– Две?

– Я помню, что время у тебя ограничено, а нам нужно отработать процесс, поэтому в соседней лаборатории готовится еще одна реторта.

Иоффе довел меня до соседней двери, и там действительно работала еще одна пара ассистентов, одного из которых я даже знал. Оказывается, обладатель Сталинской премии крепыш Покровский уже неплохо так закрепился в ЛФТИ. И работает вроде бы старательно, без спешки, но все равно есть у меня по нему нехорошие предчувствия. А тут еще предупреждения от Ирки: нет, завтра на приемке точно нужно будет быть настороже.

А еще… Внезапно я осознал кое-что очень важное. Прикинул размеры колб, объем помещенного внутрь графита, аж две печи, выделенные ради важного дело.

– А сколько, говорите, графита вы сможете очистить за сутки? – внимательно посмотрел я на Иоффе.

– В каждой колонне около ста килограммов.

– Но мне будет нужно… – цифра вылетела из головы, пришлось вспоминать размеры и считать на глаз. – Двадцать пять тонн. С учетом потерь и брака лучше рассчитывать, что в очистку нужно будет запускать все тридцать.

– Естественно, лабораторные печи промышленные объемы не потянут, – Иоффе потер за ухом, – Мы отработаем для вас процесс, а, чтобы его масштабировать, уже нужно будет обращаться на заводы. На той же «Светлане», что делает для вас бериллиевые пластины, есть вакуумные печи, вполне можно будет собрать их в каскад и загружать в сутки по тонне-полторы.

Я прикинул сроки. Вроде бы и успеваем, но ведь реактор еще и собрать нужно, плюс форс-мажоры. Что еще можно сделать?

– Шахтные печи, как на том же Кировском, – подала голос шиза. – В каждую по четыре тонны засунем. Выбьешь три печи, за три дня и управимся. С запасом.

– Какие шахтные? Нет, подготовить их к подаче хлора и вывести в отдельную вентиляцию можно, плюс пара дней, но в итоге все равно быстрее управимся. Вот только при такой кладке хлор никогда не продует графит!

– А если будут дырки? В смысле, поменяем очередность. Сначала отольем будущие кирпичики для реактора, а потом их очистим. Сама их форма поможет хлору их огибать.

– Красиво. Но после спекания графит станет уже плотным. Хлор, дай бог, на полсантиметра вглубь пройдет, а остальное потом остановит наш реактор. Нет, нужно еще думать.

– Псевдоожижение, – выдала новую идею шиза.

– Ну, конечно! Непрерывный реактор с псевдоожиженным слоем, как современные установки крекинга нефти или аппараты для попкорна.

– Нашел с чем сравнивать.

– Зато понятно. С одной стороны засыпали зерна-графит, снизу идет газ под давлением, который поднимает их воздух, отчего твердые предметы начинают вести себя как жидкость и равномерно обрабатываться. А потом то, что уже очистили, переходит в зону готового продукта. Идеально!

– Вот только графит не попкорн, он не станет сильно легче, когда очистится. Как ты сделаешь шлюз, который отделит одно от другого?

– Тогда… – я крутил в голове варианты установки. – Сама идея позволит нам расширить колбы. Не на сто килограммов, а минимум на пятьсот. Дальше проще, как сказал Иоффе, идем на «Светлану», где есть для них печи и системы вентиляции, даже думать не придется над этим. Берем три печи, в одной греем, в другой обрабатываем хлором, в третьей остужаем. Подготовив несколько реторт, которые запустим по этой цепочке, мы сможем получать на выходе чистую партию раз… Скажем, в шесть часов – нужно будет пересчитать время под скорость хлорирования таким методом. Никаких суток на круг, все быстрее, все проще контролировать. Не идеально, но мне уже нравится.

И я рассказал Иоффе свой новый план. Тот задумался.

– Кипящий слой как в установках Винклера для известняка?

– Ага, – я про такие не слышал, но на всякий случай согласился.

– Так раньше не делали.

– Раньше никому и не нужно было столько очищенного графита.

– У Винклера все-таки не хлор используют, он же мгновенно разъест стальные распределительные решетки. Впрочем, тут можно будет сделать их из карбида кремния, который инертен к хлору, – Иоффе на ходу вдохновился новой интересной задачей. – Ладно, с этим решим, но сам графит еще легкий. Его же не просто поднимет, а моментально затянет в систему отвода газа.

– Неужели, мы с вами не сможем рассчитать скорость подачи хлора, чтобы ее хватило для кипящего слоя, но не хватило для выдувания.

– Вот же вы, чертяка! – цокнул языком Иоффе. – Рассчитаем. И тут понадобятся не только расчеты и новые решетки. Форму реторт тоже нужно будет поменять. Сделаю до завтра, сам, но… Вам, студент Антонов, нужно будет решить вопрос с печами.аВот

– Есть проблемы? – сразу подобрался я.

– Раньше думал дать вам самому это узнать, но… Вы меня удивили, поэтому слушайте. «Светлана» взяла заказ на бериллий от Ленгорсовета из-за небольшого размера партии, вот только несколько десятков тонн графита – это уже совсем другое дело. Это не просто производство, это приемка, отгрузка, хранение. Новая линия, в конце концов. Не пара человек, а сотни человеко-часов!

– Кто-то другой их нагрузил? – прочитал я главное между строк.

– Военные, – кивнул Иоффе. – Так что на заводе вам просто не смогут ничего сказать, пока не придет добро от Ленинградского военного округа и лично от командарма 2-го ранга Мерецкова.

Сука! Военные! Не то чтобы я имел что-то против армии, но… Имею! С ними договориться по-нормальному просто нереально. Для них логика и здравый смысл не имеют никакого значения, если идут против планов и устава. А мне как раз на это и предлагают покуситься. Вот же зараза!

– Я… Подумаю, что можно будет предложить Ленинградскому военному округу, – вздохнул я. – Абрам Федорович, поможете организовать встречу, чтобы хотя бы на это не тратить время?

– Завтра в десять получишь образцы графита, а, как освободишься… Скажем, к двенадцати подъедешь на площадь Урицкого.

Я кивнул: в будущем видел здание штаба на Дворцовой, ну а Антонову и лично доводилось туда заглядывать. Значит, у меня есть половина дня и вся ночь, чтобы сообразить, как можно впечатлить военных.

– Бомба, – подала голос шиза.

– Будь она у меня на руках, мы бы, конечно, договорились. Но ее нет, и еще долго не будет.

– Картинки?

– Не хватит тут даже самой красивой презентации. Нет, если другого выхода не найдется, можно будет попробовать, но… Мне нужны шансы повыше.

– Что-нибудь реальное, но не бомба. Что-нибудь, что ты можешь показать прямо сейчас…

Шиза не закончила, но и так было абсолютно понятно, к чему она клонит. Очень некрасивое, очень опасное решение.

– Абрам Федорович, – вздохнул я, – А не поможете еще кое с чем? Нужны подопытные крысы и… Один из лабораторных излучателей нейтронов.