Атмосферы

Глава 1. Мелкая лужа

Утром во дворе осталась одна лужа, и Агата нашла её сразу.

Она шла впереди, рюкзак висел на одном плече и тянул её вниз. Обошла песочницу, остановилась у бордюра, посмотрела на воду. Илья в это время доставал ключи от машины и успел подумать, что лужа маленькая, что за ночь натекло с крыши и к обеду всё высохнет. Потом дочь шагнула.

Обычный шаг, левой ногой, в кроссовке. Вода не закрыла даже подошву.

Он услышал, как она начала вдох и не закончила.

Дальше он делал то, чему учит других, и делал правильно. Опустился на корточки, чтобы быть ниже её глаз. Убрал руку с её плеча, потому что прижимать нельзя. Сказал её имя один раз, ровно, без вопроса.

— Агата.

Она не обернулась. Пальцы левой руки собрались у горла и сжались, будто там что-то застряло и его можно вытащить. Грудь поднялась коротким толчком, опустилась, поднялась снова, и в каждом движении не хватало половины.

— Смотри на меня. Вдох на четыре.

Он считал вслух до четырёх и до шести. В кабинете этот счёт разжимал взрослых мужчин, которые не могли зайти в лифт. Девочке с восьмого этажа он однажды помог за минуту, и мать потом плакала в коридоре и говорила, что он волшебник. В карточке он написал тогда «стабилизация достигнута» и получил деньги, как получал их всегда.

Агата стояла прямо, не вырывалась, не плакала. Смотрела на лужу, будто та держала её за ногу.

Кто-то открыл окно на втором этаже. Занавеска шевельнулась и замерла.

— Щас, — сказал Илья неизвестно кому.

Он положил ладонь ей на спину, между лопаток, и почувствовал, как мелко ходит под ладонью воздух. Не глубоко, у самой поверхности. Так дышат все его пациенты первые три минуты, и он привык, что дальше становится легче.

Дальше не становилось.

Он попробовал сбить её на звук, как учил: назвать пять предметов вокруг. Агата не говорила, и он назвал их сам: скамейка, урна, дерево, окно, лужа. Слово «лужа» он произнёс и понял, что зря.

Вдох вошёл с присвистом. Он отозвался в её горле тонко, как в пустой бутылке. Потом ещё один, длиннее. Плечи опустились на палец, на два.

Илья ждал и не заполнял паузу словами. Рядом с ним его собственный вдох стал короче, и он поймал себя на том, что дышит в её ритме, как дышат на приёме, и заставил себя выдохнуть до конца.

Соседка с третьего подъезда вышла с сумкой, увидела их и замедлила шаг.

— Илюша, ей плохо?

— Всё хорошо, — сказал он голосом из кабинета. — Сейчас домой пойдём.

Он поднял Агату на руки. Она стала тяжёлой, тяжелее, чем он помнил; последний раз он носил её два года назад и донёс до самой дачи. Руки она держала вдоль тела и не обнимала его.

На скамейке он поставил её на ноги, снял мокрый кроссовок, потом носок. Вода из носка вышла тёмной струйкой и натекла в трещину асфальта. Агата смотрела на свою босую ступню и шевелила пальцами.

— Вторая нога сухая, — сказал он. — Повезло.

Она подняла на него глаза и посмотрела долго, спокойно. В этом взгляде не было ничего детского, и Илья отвернулся первым, потому что не знал, что тут сказать.

В отчёте он написал бы: контакт с водой. Если честно, дело было не в луже. Девочка видела воду и вспоминала озеро. Приступ стоял не на асфальте, он стоял у неё внутри, и оттуда его нельзя было вычерпать.

Он нёс кроссовок в руке, второй рукой держал её за плечо. Дверь подъезда хлопнула, пахнуло мокрой известью и чужим супом. Агата поднималась по ступеням сама, ставя босую ногу аккуратно, как ставят на лёд.

В прихожей было темно. В углу стояли резиновые сапоги Ольги, синие с белой полосой, и их никто не убирал третий месяц. Илья повесил мокрый кроссовок на батарею, положил носок на газету у двери.

— Завтракать будешь?

Агата кивнула.

Она села на табурет у стола и подтянула колени к груди. Илья поставил чайник, достал хлеб, но масло не нашёл: масло кончилось, и он не помнил, когда. За окном кто-то включил воду, и в стене зашумело, и он увидел, как дочь выпрямилась на табурете.

— Это труба, — сказал он. — Это не река.

Она снова кивнула, но колени не опустила.

Он хотел сказать, что на той неделе станет легче, что есть упражнения, что настоящие врачи в настоящих клиниках умеют с этим работать. Он уже говорил это год назад и в прошлом месяце, и она слышала это каждый раз, сидя вот на этом табурете.

Он пошёл в прихожую, порылся в ящике с документами и достал тонкую тетрадь в клетку. На последней странице стоял столбик дат и цифр. Он поставил точку после сорок первого, закрыл тетрадь, не считая.

Сорок первый за десять недель. В прошлый раз было девять дней назад, и он позволил себе подумать, что становится лучше.

Он позвонил на ресепшен и сказал, что сегодня не придёт.

— Илья Сергеевич, у вас в одиннадцать Гурьевы, они записались месяц назад.

— Перенесите.

— Всех?

— Всех.

Через двадцать минут позвонила мать Гурьевой и спросила, что случилось, потому что они ехали через полгорода. Он сказал, что приболел, и говорил ещё минуту, потому что она не отпускала, и в конце она сказала, что он единственный, кому её сын хоть что-то рассказал. Он поблагодарил, положил трубку и сел на пол в прихожей, потому что стены в прихожей были холодные и хорошо держали спину.

В школу он написал коротко: Агата сегодня не придёт, по семейным обстоятельствам.

Она сидела на полу в своей комнате и раскладывала рисунки. Рисунки были одинаковые: прямоугольник воды на весь лист, сверху узкая полоса берега, на воде лодка без людей. Она рисовала их с прошлой осени, и он складывал их в папку, потому что выбрасывать было нельзя, а вешать на стену он тоже не мог. В папке лежало больше сорока листов.

— Можно я посмотрю? — спросил он из двери.

Агата кивнула. Он сел рядом на ковёр, взял верхний лист. Лодка была нарисована со спины, без людей, но у неё был маленький чёрный мотор, и он подумал, что не помнит, был ли на той лодке мотор. Он не помнил.

— Красиво, — сказал он.

Она забрала лист и положила его в стопку.

После обеда он открыл ноутбук и снова прочитал ту статью, которую читал в понедельник и в прошлую среду, будто от повторного чтения в ней могло что-то измениться. Статья была английская, с картинками: ветеран в кресле, ремни на висках, рядом врач с планшетом. Реабилитация посттравматического расстройства методом погружения. Пациент переживает событие заново, но с другим финалом, и мозг, если верить авторам, принимает новый финал за настоящий. Девяносто процентов вернулись к обычной жизни.

В конце статьи мелким шрифтом стояло: метод не сертифицирован для детей и подростков.

Он закрыл ноутбук на этой строке. Потом открыл снова и дочитал всё, что было под ней, до последней ссылки.

Мыться она не любила с весны, и в этом деле у них давно был свой порядок.

Ванную Агата не переносила. Он пробовал по-разному: с открытой дверью, с полотенцем на бортике, с игрушками, которые она сама выбрала в магазине. Кончилось тем, что она садилась на пол в коридоре и держалась за косяк, а он стоял рядом с полным тазом и чувствовал себя дураком.

Теперь он набирал воду в чайник, ждал, пока остынет, и мыл ей голову над кухонной раковиной. Агата вставала на табурет, наклонялась, бралась за край раковины, и он лил воду из ковшика, стараясь не задеть лицо.

— Глаза закрыла?

Кивок.

Вода шла по её затылку тонкой струйкой. Он слышал, как она задерживает дыхание, отпускает, снова задерживает, и считал про себя вместе с ней. На счёт восемь она начала поднимать голову.

— Ещё немного. Не поднимай.

Она подняла. Вода попала ей на лицо, и она дёрнулась так, что ковшик стукнул о край раковины. Илья поставил его, придержал её за плечи, и она стояла мокрая, с закрытыми глазами, дышала через нос короткими толчками. Он вытирал ей лицо полотенцем и говорил, что всё хорошо, ещё раз, всё хорошо.

Потом она ушла в комнату с полотенцем на голове, а он остался выливать воду из ковшика, и вода уходила в раковину с бульканьем, и он смотрел, как уходит последняя капля.

Раньше он думал, что главное — снять страх. Теперь думал другое. Убрать воду из её жизни нельзя: она была в чайнике, в трубах, в дожде, в стакане на столе. Весь его метод сводился к тому, чтобы научить ребёнка жить рядом с тем, чего нельзя убрать. На это уходил год, и год уже прошёл.

После душа Агата принесла на кухню тетрадь по математике и положила перед ним, открытую на середине.

— Проверить? — спросил он.

Она кивнула и села рядом, подогнув под себя ногу. Столбики примеров были решены до конца, ровным почерком, без помарок, и внизу стояла задача про два бассейна, в которые наливают воду с разной скоростью. Он прочитал условие и на секунду задержался на слове «бассейн».

— Здесь у тебя ошибка, — сказал он. — Не в счёте. Ты не учла, что первый уже наполовину полный.

Она забрала тетрадь, посмотрела, зачеркнула одну строчку и написала заново. Он смотрел на её руку: ногти обкусаны до мяса, на запястье сдвинутая резинка для волос, которую она крутила и крутила большим пальцем.

— Ты вообще не обязана это решать, — сказал он. — Тебе никто не задавал на дом.

Агата посмотрела на него, потом перевернула страницу и начала новый столбик.

Учительница в прошлом году говорила, что девочка всё понимает, просто не считает нужным отвечать. По математике у неё было лучше всех в классе. По русскому — пустая тетрадь и две строчки, написанные мелом на парте, когда никто не смотрел.

К восьми в квартире стало темно раньше, чем он ждал. Агата пришла на кухню, пока он разбирал пакет с продуктами, залезла на табурет и повернула к себе доску, на которой он писал список покупок. Мела у неё было два, белый и жёлтый, оба короткие.

Она стёрла ладонью «хлеб» и «лампочка» и написала внизу, крупно, как пишут на доске в классе:

«мама когда»

Илья поставил пакет на стол.

— Скоро, — сказал он. — Она работает далеко. Ты же знаешь, что далеко.

Агата смотрела на него и ждала, держа мел над доской.

— Она позвонит, — сказал он. — Как только сможет.

Он услышал себя. Голос был ровный, мягкий, с чуть заметным подъёмом в конце фразы, тот самый голос, которым он говорил чужим детям: я понимаю, что тебе страшно, и всё будет хорошо. Этим голосом он зарабатывал на жизнь. Этим голосом он обещал родителям, что к декабрю станет легче.

Агата стёрла надпись ладонью, не сразу, а медленно, как стирают ошибку. Мел оставил на доске серую муть. Она слезла с табурета и ушла в свою комнату, и он слышал, как она закрыла дверь, не хлопнув.

Илья постоял у доски с пакетом в руках.

Мать Агаты ушла в марте, через полгода после того дня на озере. Ольга не оставила писем, только две фразы на пороге: «Я так больше не могу» и «Это ты его туда повёз». Он тогда не сказал ей, что это была её идея, что путёвку нашла она; не сказал и потом, когда дочь спрашивала. Вместо этого он придумал работу в другом городе, а потом сам поверил, что это удобное объяснение и что оно для Агаты лучше правды.

С тех пор прошло больше года. Агата ни разу не спросила почему. Она спрашивала только «когда».

Агата уснула около десяти. Он подождал ещё полчаса, потом приоткрыл дверь её комнаты и постоял на пороге, слушая. Она спала на боку, подтянув колени к груди, и дышала ровно. Он досчитал до тридцати и закрыл дверь.

На кухне он налил воды и сел с телефоном у окна. В журнале вызовов один номер повторялся чаще других: четырнадцатое сентября, двадцать первое, двадцать восьмое, потом ещё и ещё, всего одиннадцать раз. На восемь из них никто не ответил.

Он познакомился с Марком на первом курсе, они вместе готовились к анатомии и вместе же разошлись после третьего, когда Марк ушёл в реабилитацию, а Илья в детскую психологию. С тех пор виделись дважды, оба раза на конференциях, и оба раза выпили по одной, потому что оба торопились домой.

Статью про погружение Илья нашёл в мае. В июне он наткнулся на форум, где в старой ветке обсуждали «Атмосферы»: четыре сообщения, три удалены, в четвёртом ветеран писал, что после сорока минут в кресле спал первую ночь за год. Он сохранил ветку в закладки и с тех пор открывал её по вечерам, как открывают окно, чтобы проверить, идёт ли дождь.

Невролог в районной поликлинике сказал в апреле: органических причин нет, девочка здорова, обратитесь к психиатру. Психиатр в июне выписал курс и предложил прийти через два месяца. Через два месяца стало хуже.

Стрелка на часах перешла на двадцать три сорок. Илья нажал на номер и приложил телефон к уху.

Длинный гудок, второй, третий.

— Алло.

Голос был хриплый, спросонья.

— Марк, это Илья.

На том конце зашуршало, потом щёлкнуло, будто зажгли лампу.

— Я вижу, кто это. Ты в курсе, сколько времени?

— В курсе.

— Я не буду спрашивать, зачем ты звонишь третий месяц.

— Я и не собирался объяснять.

Марк молчал так долго, что Илья услышал в трубке воду: у Марка на кухне капал кран, или это было у него на кухне. Он не стал проверять.

— Ты понимаешь, о чём просишь, — сказал Марк.

— Понимаю.

— Нет. Ты читал статью. Ты не читал допуск. Это медицинское изделие, оно не сертифицировано, его нет в реестре, его вынесли из клиники в прошлом году, и если что-то пойдёт не так, я не смогу позвать никого, кроме скорой, которая приедет через двадцать минут и найдёт нас с тобой в одной комнате с аппаратом, которого официально не существует.

— Я знаю, что это такое.

— Тогда зачем тебе это.

Илья смотрел в окно. Во дворе горел один фонарь, и в его свете на асфальте стояла та самая лужа, чёрная и гладкая, как вырезанная из другого места.

— Для дочери, — сказал он.

Марк выдохнул. Было слышно, как он сел, скрипнула пружина.

— Сколько ей лет?

— Десять.

В трубке стало тихо. Тишина шла секунд десять, и Илья успел подумать, что сейчас будут слова про уголовный кодекс или про то, что он плохой отец, и приготовился держать это.

— Пять метров, — сказал Марк. — Дальше начинается то, чего ты не читал.

— Хорошо.

— Я не сказал «да». Я сказал «пять метров». Приезжай завтра к семи, до смены, и не по телефону. И с этого номера мне больше не звони.

Он положил трубку первым.

Илья просидел на кухне ещё минут двадцать. В стене за холодильником шумела вода, за стеной спала дочь, и он впервые за год поставил будильник не на шесть сорок, а на пять сорок, и лёг, и уснул сразу, будто кто-то выключил его изнутри.

Глава 2. Протокол

Будильник зазвонил в пять сорок, и Илья проснулся раньше него.

Он оделся в темноте, выпил воды из чайника, потом разбудил Агату. Она села на кровати сразу, без вопросов, как будто ждала. Он помог ей натянуть куртку, сунул в рюкзак планшет и термос с чаем, и в шесть ноль пять они вышли из подъезда. Двор был пустой, фонарь горел, лужа за ночь подсохла до тёмного пятна.

— Мы поедем далеко, — сказал он, когда пристёгивал её сзади. — Ты посидишь в машине. Со мной рядом, я буду выходить на десять минут, может, на двадцать. Дверь закрою, ты не открывай никому.

Агата кивнула и надела наушники.

Клиника стояла на выезде из города, за бетонным забором, в двухэтажном здании, которое раньше было, судя по широким окнам и лестнице с улицы, профтехучилищем. На воротах висела вывеска: «Реабилитационный центр», и номер, и ни слова больше. Илья поставил машину у забора в тени, чтобы салон не нагрелся, и обернулся.

— Я быстро.

Он показал ей телефон в своей руке, чтобы она видела, что он на связи, и она посмотрела на телефон, а не на него.

На проходной сидела женщина в годах, перед ней стоял телевизор без звука.

— К Марку Львовичу, — сказал Илья. — Он ждёт.

— Пропуск есть?

— Он сказал, что предупредит.

Женщина посмотрела в телефон, полистала что-то, потом кивнула и выписала ему бумажку, где было написано время и слово «гость». Он прошёл через двор, мимо спортзала, где в окне были видны наклонные поручни и двое мужчин в тренировочных костюмах, и вошёл в корпус. В коридоре пахло хлоркой и варёной картошкой, на стенах висели плакаты про режим дня, а у батареи стояли костыли, забытые или оставленные.

Марк вышел из-за угла в белом халате поверх свитера, с кружкой в руке. Он был выше Ильи на полголовы и худее, чем на последней конференции; у него было лицо человека, который спит по четыре часа и давно к этому привык.

— Приехал, — сказал он.

— Приехал.

— Кофе будешь?

— Нет.

Марк посмотрел на часы на стене и кивнул в глубину коридора.

— Пойдём. У меня двадцать минут, в восемь смена и обход.

Они шли мимо приоткрытых дверей, за которыми были кровати, тумбочки, чьи-то тапочки. В одной палате мужчина сидел на полу и складывал спички в коробок, аккуратно, одну к одной. Марк шёл и говорил не оборачиваясь:

— Ты один?

— Не совсем, — сказал Илья. — Она в машине.

Марк остановился так резко, что кружка дёрнулась и кофе вышел на край.

— Ты привёз ребёнка в машине.

— Она спит. Я оставил телефон, я выйду через двадцать минут.

— Илья.

— Я не мог её оставить дома. Ей десять лет.

Марк постоял, глядя не на него, а в стену между двумя плакатами, потом пошёл дальше и ничего не сказал.

В конце коридора была низкая дверь без таблички, и он открыл её ключом, который достал из кармана халата.

Внутри щёлкнула лампа, и Илья увидел кладовую: стеллаж с коробками, два кресла с продавленными сиденьями, на полу моток кабеля и среди всего этого, у стены, серый пластиковый кофр, длинный, как ящик для инструмента, с двумя замками и ручкой.

Марк присел на корточки, отпер замки по очереди, поднял крышку.

Внутри лежал поролон с вырезами, и в вырезах, как в упаковке от хорошего инструмента, стояло по местам всё: серый блок длиной в локоть, с маленьким экраном и четырьмя разъёмами по ребру; моток проводов в стяжках; две пары широких ремней, обшитых мягким; плоский диск, обтянутый прозрачным силиконом, с латунными контактами с одной стороны; банка геля; блок питания с европейской вилкой и переходником. Всё было в пыли, но пыль лежала сверху, а сами вещи были чистые.

— Это две тысячи девятнадцатый, — сказал Марк. — Их списали после смены протокола, а до утилизации дело не дошло. Он числится уничтоженным. Бумага есть, печать есть, коробки нет.

— Откуда у тебя ключ.

— Я здесь работаю, Илья. У меня ключ от кладовой, от спортзала и от кабинета, в котором стоит то, чего мне не дают. — Марк вынул блок и поставил его на кресло. — Садись, я объясню один раз, а ты запомнишь, потому что второго раза не будет.

Илья сел. Марк вытащил диск, протёр его о халат и вставил в разъём на блоке. Экран загорелся синим и показал полоску загрузки.

— Порт ставится на затылок, вот сюда. — Он постучал пальцем себя по основанию черепа. — Гель на контакты, не жалей. Ремни на висках, но не затягивай, а то будет голова болеть и ты решишь, что это система. Включается кнопкой, выключается тоже кнопкой, и ещё есть рычаг, вот он, справа: это аварийный сброс. Дёрнул, сессия закрылась, человек пришёл в себя.

— Понял.

— Сорок минут, — сказал Марк. — Не «около сорока», а сорок: аппарат считает сам и на сорок первой минуте выключается, что бы там ни происходило. Я не знаю, что происходит на сорок первой минуте. Я ни разу не проверял и тебе не советую.

— Хорошо.

— Пять метров. — Марк закрыл крышку и сел на второй стул, напротив. — Это не рекомендация, это граница, за которой нагрузка на нейроны начинает отзываться в теле. Не в голове, Илья. В теле: давление, холод, ощущение, что нечем дышать. У взрослого мужчины это проходит за час. Что будет с ребёнком, я не знаю, потому что детей к этому не подключают и допуска нет.

— Я читал.

— Ты читал рекламу. — Марк помолчал. — Внутри у неё будут баллоны, во всякой среде они есть. Запас конечный, и на глубине каждый вдох считается. Сказала бы она мне, сколько у неё баллонов, я бы, может, и не заметил, но она не скажет, а ты не посмотришь, потому что ты будешь снаружи.

— Кто будет рядом с ней, — сказал Илья. — Не снаружи, а рядом. Внутри.

— Никто. Ты будешь снаружи, у аппарата.

— Я спрашиваю.

Марк посмотрел на него и поджал губы.

— Врач. Я тебе это уже сказал по телефону, и я хочу фамилию.

— Ремизов. Андрей Павлович, невролог, вторая поликлиника.

Марк достал из кармана халата блокнот, маленький, в клеёнчатой обложке, и записал, медленно, нажимая на ручку.

— Год рождения?

— Не помню.

— А он помнит, — сказал Марк. — Ладно. Пусть будет Ремизов.

Он закрыл блокнот и убрал его обратно.

— И последнее. В свою сессию она входит одна. В чужую не входит никто, потому что среда собрана под одного человека, под одну память, и второго она перестраивает под себя. Если ты когда-нибудь решишь залезть туда сам, ты выйдешь оттуда не тем, кто зашёл. И по своей воле ты оттуда не выйдешь вообще.

— Я не собираюсь.

— Я тебе верю, — сказал Марк и посмотрел на него так, что стало ясно: не верит.

Он сложил блок в кофр, закрыл крышку, щёлкнул замками и выпрямился.

— Гель держи в холоде, иначе он засохнет и всё. И вот ещё что. — Он помялся. — Ты найдёшь эту штуку без меня, у тебя руки чешутся третий месяц, я по голосу слышу. Ты бы поехал к людям, которые продают её в подъезде и не знают, что такое пять метров. Поэтому забирай и не благодари.

Илья взял кофр за ручку. Он был тяжелее, чем выглядел, килограммов шесть, и ручка резала ладонь.

— Марк.

— Иди. У меня обход.

На проходной женщина подняла голову от телевизора и посмотрела на кофр.

— Оборудование, — сказал Илья. — Марк Львович отдал на время.

Она перевела глаза на его бумажку и дописала внизу: «вынес: 1 кофр серый». Потом вернула ему половину листка и снова повернулась к телевизору.

В машине было тепло и пахло яблоком из термоса. Агата оторвалась от планшета, когда он открыл багажник, и смотрела, как он укладывает кофр на коврик и накрывает его сложенной курткой.

— Это для тебя, — сказал он, садясь за руль. — Только не сейчас. Скоро.

Она посмотрела на багажник через спинку сиденья, потом на отца, и ничего не написала, потому что писать было нечем.

По дороге он заехал в строительный магазин у кольца и купил замок с дужкой, короткий, за триста рублей, и попросил у продавца обрезок клеёнки. Продавец, парень с бейджем, спросил, для чего клеёнка, и Илья ответил, что для клетки с птицей. В машине он завернул кофр в клеёнку, чтобы он не стучал о стенку багажника, и поехал домой.

Дома он первым делом убрал кофр на верхнюю полку встроенного шкафа, за коробки с обувью, и повесил на дверцу замок. Агата стояла в дверях комнаты и видела, как он это делает, и он знал, что она видит, и всё равно закрыл. Замок был не для неё. Он и сам не смог бы объяснить, для кого.

В обед она ела суп и смотрела в окно, где моросил дождь, и он сидел напротив и снова считал её вдохи, пока не поймал себя на третьем десятке.

Кофр он достал ближе к вечеру, когда она ушла в свою комнату с планшетом. Открыл на полу в спальне, вынул бумаги, которые лежали под поролоном: ламинированный лист с инструкцией, где первые три пункта были про заземление, и тонкую папку с журналом.

Журнал был обычный, школьный, в клетку. Внутри, на развороте, шли записи одной рукой: дата, номер сеанса, время, отметка «без осложнений». Последняя запись была от февраля прошлого года: сеанс тридцать четыре, тридцать восемь минут, после сеанса пациент спал. Дальше лист был вырван, и на корешке остались рваные зубцы.

На крышке кофра, сбоку, был приклеен стикер: «инв. 041-К», и под ним, шариковой ручкой, кто-то написал «не передавать». Буквы были продавлены глубоко, до белого.

Илья отложил журнал, вынул из ячейки банку геля, посмотрел на крышку. На крышке стоял штамп с датой и словами «годен до». Дата была прошлогодняя.

Он поставил банку в холодильник, между маслом и банкой огурцов, и сел на пол рядом с кофром, потому что до вечера оставалось ещё два часа, а идти ему было некуда.

К семи он вынес кофр на кухню. Стол был чистый, он его вымыл и вытер, и всё равно подстелил полотенце. Открыл крышку, вынул блок и поставил его так, чтобы экран был виден от двери. Провода он разложил по кругу, потому что так было в инструкции: сначала питание, потом порт, потом ремни. Кофр он поставил на стул, вверх крышкой.

Со стороны это было похоже на то, чем и было: человек готовит инструмент.

Он услышал шаги раньше, чем обернулся, и не стал делать вид, что ничего не происходит. Агата стояла в проёме, босая, в пижаме, с резинкой для волос на запястье, и смотрела на стол.

— Иди сюда, — сказал он.

Она подошла и остановилась в двух шагах, там, откуда видно всё и можно уйти.

— Смотри, — сказал он. — Вот это железо, оно считает время. Вот эти штуки, — он поднял ремни, — надеваются на виски. А вот это, — он взял диск, — сюда.

Он приложил диск к своему затылку, к самой косточке под волосами, и подержал.

— Видишь? Ничего страшного. Холодно первые две секунды.

Агата смотрела на его руку, потом на диск, потом опять на руку, и не двигалась.

— Мы поедем на дачу, — сказал он. — Там есть бассейн, старый, но он целый, я проверял в мае. Вода будет тёплая, я буду рядом. Всё, что ты увидишь, будет в твоей голове, и ничего из этого не сможет тебя обидеть. И через сорок минут всё кончится, даже если тебе покажется, что нет. Поняла?

Она не кивнула и не показала, что поняла. Она смотрела на банку, которую он держал в другой руке, и на то, как по стеклу изнутри ползёт конденсат.

— Это гель, — сказал он. — Он холодный, потому что стоял в холодильнике.

Он отвинтил крышку. Запахло спиртом, резко, как в процедурном кабинете, и Агата подалась назад, но не ушла. Тогда он выдавил на палец немного, прозрачного, густого, и протянул руку к ней, не касаясь.

— Потрогай.

Она посмотрела на его палец, потом на свой. Потом вытянула руку и коснулась геля кончиком указательного.

— Холодный, — сказал он.

Она растёрла гель между пальцами, медленно, будто изучала вещество: гель мылился, тянулся ниткой и пах на всю кухню спиртом.

Она поднесла палец к лицу и понюхала. Скривилась. Вытерла палец о пижамную штанину, коротко, без брезгливости, как вытирают руки о фартук.

— Им надо мазать контакты, — сказал Илья. — Чтобы не щипало. Без геля будет щипать.

Она взяла с полотенца диск и посмотрела на латунные кружки, потом провела по ним пальцем, осторожно, и он увидел, что она делает это как человек, который знает, как обращаться с приборами, и что это ей не в новинку, потому что она год ходила с ним по врачам и видела достаточно.

— Всё, — сказал он. — Убираю. Спать.

Агата вышла из кухни, и через минуту он услышал, как в комнате скрипнула доска. Он выглянул: она стояла у доски с мелом в руке и смотрела на своё же слово, написанное вчера, стёртое и написанное снова там, где он писал список покупок.

«когда»

— Завтра, — сказал он. — Утром. Я разбужу.

Она кивнула и на этот раз слово не стёрла.

Илья вымыл руки, убрал банку в холодильник, между маслом и огурцами, закрыл кофр и поставил его на стул, чтобы утром не искать. Потом включил аппарат, нашёл на экране таймер и нажал пуск. На экране высветилось «40:00», и цифры пошли вниз: «39:59», «39:58». Он остановил на третьей секунде и выключил блок.

До утра оставалось четырнадцать часов.

Глава 3. Солнечный бассейн

Утром он разбудил её в семь.

Агата встала без вопросов, в том же порядке, что и вчера: села, нашла ногами тапки, дала себя одеть. Он приготовил с вечера тёплые штаны и кофту с длинным рукавом, потому что на даче в это время года холодно. В сумку легли плед, термос, бутерброды с сыром, кофр и моток удлинителя, снятый с гвоздя в кладовке. Кофр он нёс сам, в правой руке, и к машине рука уже немела.

Ехали полтора часа. На выезде стояли в пробке, Агата смотрела в окно на рекламные щиты, и он видел в зеркале её затылок с хвостом, перехваченным резинкой. Потом пошли посёлки: заборы, теплицы, яблони с паданкой, пустые улицы.

Дача была последняя на улице, у леса. Зелёный забор покосился на один бок, калитка провисала и цепляла землю. Илья приподнял её и протащил над землёй, и Агата прошла следом, не задев.

В доме было холодно и пахло сыростью и старым деревом. В сенях стояли санки, детские, маленькие, с оторванной верёвкой, и висело пальто, которое он в прошлом году собирался отвезти в город и не отвёз. Он открыл окно в комнате, чтобы вышел воздух, и вышел на террасу.

Бассейн был за домом, вкопанный, шесть на три, и он был пустой.

Вода стояла в нём в позапрошлое лето, потом её спустили, и на дне остались сухие листья и тёмное кольцо по кафелю на уровне, где она держалась. Синяя краска облупилась местами до бетона. У борта лежала доска, которой когда-то закрывали воду от листьев, теперь сгнившая с одного края. Илья поставил её к стене.

Он вынес из дома шезлонг, старый, с полотняной спинкой, разложил у самого борта, набросил на него плед и придавил угол камнем, чтобы не сдуло. От террасы протянул удлинитель, воткнул в розетку у окна и проверил, что вилка у блока подходит без переходника. Блок поставил на табурет, табурет вплотную к шезлонгу.

— Садись, — сказал он.

Агата села.

Ветер шевелил на дне листья, и было слышно, как в лесу шумит, ровно, без порывов. Он подумал, что в доме надо бы затопить, но печку он не разжигал с весны и не был уверен, что труба чищена.

— Слушай меня, — сказал он. — Мы сейчас включим, и ты окажешься здесь же, у этого бассейна. Только там в нём будет вода. Тёплая, прозрачная, дно видно. Ты будешь в воде, и тебе не надо будет ничего бояться, потому что вода в твоей голове принадлежит тебе, а не наоборот. Меня ты будешь слышать через динамик, я буду говорить с тобой всё время. Говорить ты не сможешь, голоса там у тебя не будет. Если захочешь остановиться, подними руку вверх и держи, я увижу и выключу.

Она не кивнула.

— Агата. Если захочешь остановиться, подними руку. Поняла?

Кивок.

Он отвинтил банку и выдавил гель на палец.

— Наклони голову.

Она наклонила. Волосы у неё были тонкие, он раздвинул их и нашёл на затылке, под самой косточкой, место, где кожа тоньше всего. Гель лёг холодным, и она вздрогнула плечами.

— Две секунды, — сказал он.

Он прижал диск, подержал, пока тот не лёг ровно, потом закрепил ремни на висках, не затягивая, как учил Марк. Проверил, что провода не тянут и не мешают голове откинуться, поправил подушку под шезлонгом.

— Я тебя вижу. Я рядом. Сорок минут.

Он включил блок и сел на табурет.

Экран загорелся, и на нём побежали строчки: пульс, давление, глубина, запас. Цифры ещё ничего не значили, они просто шли одна за другой, как идут поезда в расписании.

Агата откинула голову на подушку и закрыла глаза. Плечи у неё опустились, руки разжались.

В блоке что-то щёлкнуло, и он услышал шум воды в трубах.

Агата открыла глаза и увидела небо.

Оно было ровное и светлое, без единого облака, и солнце стояло прямо над головой, так что тени лежали под ногами, короткие, как обрубленные.

Она стояла на бетонной площадке у бассейна, босая, в той же одежде, в которой села в шезлонг, и плитка под ступнями была тёплая. Пахло хлоркой и нагретым деревом, и ещё чем-то сухим, травяным. За забором шумело, ровно и без перерывов, как шумит в ушах, когда закладывает.

Бассейн был полный.

Вода стояла в нём до самого борта, прозрачная до дна. Дно было видно всё целиком: светлые квадраты плитки, синяя полоса по краю, тёмная решётка слива посередине. Ни листьев, ни трещины, ни облупленной краски. У борта, там, где вчера лежала сгнившая доска, стояли два шезлонга с полотенцами, свёрнутыми валиком, и на одном лежала книга.

Она посмотрела на воду и не почувствовала ничего.

Это было первое, что она заметила: ничего. Ни холода в животе, ни тяжести под грудиной, ни того толчка, от которого ноги делаются ватными. Вода просто была. Она блестела и пахла, и поверхность её шла мелкой рябью от ветра, которого не было.

Агата вытянула ногу и коснулась воды носком.

Вода была тёплая, как в ванне, когда её только набрали и ещё не пустили холодную. Она не обожгла, не потянула вниз, не вцепилась в кожу.

Девочка постояла так, с одной ногой в воде, и никто её не торопил.

Потом она шагнула на ступень.

Их было три, широких, под водой, и она сошла по ним, держась за поручень, которого вчера не было. Вода поднялась до колена, потом до бедра. Она остановилась и положила ладони на поверхность, и вода разошлась под пальцами кругами.

Агата набрала воздух.

Он вошёл до самого низа, до того места, где раньше всегда упирался и поворачивал обратно. Грудная клетка открылась, рёбра поднялись, и она стояла в тёплой воде по грудь и держала этот воздух, сколько могла, а потом выпустила его медленно, через губы, и снова набрала.

Так было три раза, четыре, пять.

— Хорошо, — сказал Илья в микрофон. — Ты молодец. Теперь держись правой рукой за бортик, левой не держись. Пройди вдоль борта до угла. Не спеши. Я вижу тебя.

Он говорил и слышал через динамик, как в блоке шумит вода и как она дышит.

Дышала она глубоко. Он слушал её дыхание год каждый вечер через стену и знал его, как знают скрип половицы: короткий вдох, неполный, потом пауза, будто она прислушивалась к себе, и выдох, всегда короче вдоха. Сейчас из динамика шёл вдох, который шёл долго, до конца, и выдох, который был длиннее вдоха.

Илья смотрел на экран.

Пульс был сто восемь, потом девяносто два, потом восемьдесят четыре. Глубина стояла на нуле с шестью, и цифра эта не двигалась, но он смотрел на неё, будто она могла сорваться.

— Теперь повернись к воде лицом, — сказал он. — Опустись до подбородка. Я рядом.

Он замолчал и услышал, как говорит быстро. Слова шли друг за другом без пауз, ровно, гладко, и в этой гладкости было столько напора, сколько не бывает в его голосе никогда. Так он говорил с пациентами, когда торопился закрыть приём и знал, что через десять минут придут следующие.

— Не спеши, — сказал он медленнее. — У тебя тридцать семь минут. Делай, что хочешь. Ты в воде, и вода тёплая.

Цифры на экране шли вниз: тридцать шесть сорок одна, тридцать шесть сорок.

Агата отпустила поручень.

Она стояла на дне, и вода держала её под руки, как держат детей, когда учат плавать. Дно было ровное и тёплое, плитка чуть шершавая под ступнями. Она прошла вдоль борта шагов десять и остановилась там, где кончалась светлая полоса и начиналась синяя.

— Там глубже, — сказал голос. Он шёл сверху, отовсюду сразу, негромкий и ровный. — Держись рукой за бортик и шагни. Я вижу глубину. Ровно метр.

Она шагнула.

Вода дошла до плеч, и она подняла подбородок. Сердце стучало где-то в горле, часто, и она слышала его сильнее, чем воду. Ничего не случилось. Дно было под ногами, твёрдое, ровное.

— Метр двадцать, — сказал голос. — Хорошо. Иди дальше, до тёмной полосы.

Илья смотрел на экран и говорил.

Под цифрами пульса и глубины у блока было маленькое окно, серое, зернистое, как плохая камера в подъезде. В окне он видел её со спины, тонкие лопатки, хвост, мокрый на концах, и воду, которая в этом окне была просто светло-серым полем.

Ниже окна шла строка, куда среда записывала то, что делает человек в сессии. Строка была короткая: «шаг вперёд», «стоит», «шаг вперёд».

— Два метра, — сказал он. — Стой. Слушай меня: до четырёх сегодня. Дальше не надо, дальше в другой раз.

«Шаг вперёд», — написала строка.

Он посмотрел на рычаг аварийного сброса, справа от экрана, и убрал от него руку.

Глубина пошла: два три, два семь. Пульс девяносто. Дыхание из динамика доносилось ровное, и он поймал себя на том, что дышит вместе с ним, и не стал себя останавливать.

Потом в динамике стало тихо. Вода шумела, а дыхания не было.

Три секунды, пять, семь. Илья наклонился к экрану, и в это время в строке появилось: «всплытие». Глубина пошла вниз: два один, один восемь. Он выдохнул и сел обратно.

— Умница, — сказал он. — Так и надо. Не задерживай.

Она подплыла к бортику и вылезла, цепляясь локтями, потому что ступеней здесь не было. На бетоне, на сухой полосе, лежал кусок мела, короткий, белый, обломанный с одного конца. Такой же, как дома.

Агата взяла его и написала на бортике, крупно, как писала на доске:

«ещё»

Потом села рядом с надписью и стала ждать.

Голос молчал так долго, что она успела замёрзнуть.

— «Ещё» — это глубже? — спросил он наконец.

Она кивнула.

— До четырёх, — сказал голос. — Слышишь? Четыре метра и всё. На четыре поднимаешься и выходишь на бортик. Скажи мне рукой, что поняла.

Она подняла руку и подержала её в воздухе.

— Хорошо.

С четырёх метров вода стала другой.

Она не похолодела, не сгустилась, она просто была уже не та, что у бортика: свет сюда доходил размытым, и синяя полоса на дне сделалась далёкой и тонкой, будто её нарисовали карандашом. Уши заложило, и звук собственного дыхания стал громким, как в трубе.

Она стояла на дне и смотрела вверх, на светлое пятно поверхности, и в груди у неё поднималось знакомое, тяжёлое, то самое, от которого всегда начинали дрожать руки.

Оно не поднялось. Она подождала и почувствовала только, как бьётся сердце.

Тогда Агата оттолкнулась от дна и пошла вверх, а потом снова вниз, и снова вверх, и ещё раз, и вода пропускала её через себя, тёплая и податливая. Ни один предмет в этом бассейне не хотел её утопить.

Она вынырнула, глотнула воздуха и подплыла к бортику. Мел лежал там, куда она его положила. Она взяла его, стёрла ладонью прежнее слово и написала заново, добавив одну букву:

«ещё»

Илья прочитал строку на экране и посмотрел на глубину. Стояло четыре ноль. Пульс был восемьдесят восемь, ровный, как у человека, который сидит в кресле.

— Ты уже на четырёх, — сказал он.

Молчание.

— Хорошо, — сказал он. — Ещё два метра. Пять — это край, слышишь? На пяти останавливаешься и поднимаешься. Я тебе скажу, когда.

Он не сказал себе, что нарушает то, о чём договорился с Марком. Он просто отодвинул эту мысль в сторону, как отодвигают на столе бумаги, чтобы освободить место.

Глубина пошла: четыре два, четыре пять.

Агата ушла вниз.

На четырёх с половиной метрах стало тихо.

Она заметила это не сразу. Сначала пропал звук с поверхности: плеск, шорох, ровный шум за забором. Потом перестало быть слышно собственное сердце. Осталось только дыхание и вода, которая уже не обтекала её, а держала, как держат на весу.

Свет наверху сжался в маленькое круглое пятно.

Агата посмотрела на него снизу и не испугалась. Пятно было далеко, но оно было, и от него шли вниз четыре тонких столба, светлых, как в бассейне, куда смотрят из-под воды. Она протянула руку и провела ладонью сквозь один из них, и вода вокруг на секунду стала тёплой с одной стороны.

Дна под ногами не было. Она шла вниз, и дна не было, и это её не удивило: во сне такого сколько угодно.

— Пять метров, — сказал голос сверху, глухо, как через стену. — Агата. Пять метров, стоп.

Голос был её папин, и в нём была та быстрота, которой она не любила.

Она остановилась и повисла в воде, раскинув руки. Надо было подниматься. Она знала, что надо, ей сказали, и она даже подумала о том, как будет вылезать на тёплую плитку и как мел останется лежать у борта.

А потом посмотрела вниз.

Глубина была не страшная. Она была просто большая, и в ней ничего не шевелилось.

— Пять ноль, — сказал Илья вслух, хотя говорить было некому.

Глубина стояла на пяти ноль и не шла дальше. Он смотрел на цифру и ждал, что она начнёт уменьшаться, потому что снизу подниматься всегда быстрее, чем опускаться; он даже успел посчитать до пяти, до восьми, до десяти.

Пульс на экране был девяносто четыре.

— Агата, — сказал он в микрофон. — Всё, на сегодня хватит. Поднимайся. Слышишь меня? Поднимайся, и мы поедем домой, я куплю тебе по дороге...

Он замолчал на середине фразы, потому что понял, что говорит про то, чего ещё не сделал, и что голос у него теперь совсем не тот, каким он разговаривал с ней на кухне.

Таймер показывал восемнадцать двенадцать.

Он посмотрел на рычаг аварийного сброса. Рычаг был справа, красный, с прорезью под палец, и Марк сказал про него: дёрнул, сессия закрылась, человек пришёл в себя.

Восемнадцать ноль пять.

В окне на экране было почти темно, только серое пятно, в котором ничего не разобрать.

— Агата.

Он не дёрнул рычаг, потому что она была на пяти метрах, а не глубже, и потому что за двенадцать минут до этого она поднимала руку, а значит, понимала; и потому что Марк сказал «пять метров», а не «двенадцать минут». Все эти причины были настоящие, и он держал их в голове одновременно, по одной, как держал в голове строчки из рецензий и протоколов.

Глубина не менялась.

Илья понял, что не дышит, и выдохнул, а потом вдохнул и услышал через динамик, как в воде что-то изменилось.

Звук шёл снизу, длинный, тянущийся, похожий на то, как если бы вдали забили сваю с той стороны леса.

В окне на экране серое пятно качнулось, и в динамике шум переменился: стал ровным и низким, как вода в трубах, только наоборот, будто трубы эту воду втягивали.

— Агата. — Он не взялся за рычаг. — Поднимайся.

Пульс сто четыре. Глубина пять ноль.

Он отсчитал про себя до пяти, до десяти, до пятнадцати, и на семнадцати положил ладонь на край табурета, чтобы не положить её на рычаг.

В окне потемнело с краёв, как темнеет комната, когда закрываешь глаза.

Таймер показывал шестнадцать пятьдесят две.