Алекс А. Алмистов

Атлантида Сумрачного Солнца: Мир Грапы

Примечание: «Грапа» - (жаргон.) – так традиционно называют в Мексике "разовую" дозу в 1 грамм кокаина. Способ (традиция) использования коки в качестве торгового эквивалента существовал ещё у древних инков. При этом, главными потребителями коки были правитель сапай-инка и его окружение, а также храмы и святилища, в связи с чем основная масса населения коку не употребляла.

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРОЛОГ. Второе пришествие Мессии

Часть Первая. Варвары с Небес

Глава первая. Триумф Силы Воли над Властью

Глава вторая. Хозяйка и пленница Ковчега Надежды (Юлия)

Глава третья. На вражеской земле …

Часть Вторая. День мертвых (Dia de los Muertos)

Глава четвертая. Бывший Жрец, а ныне – скиталец и раб …

Глава пятая. Дикая орхидея Астлана (Анакаона)

Глава шестая. Сиреневокожий грапендеро

Глава седьмая. Двое в боио и кокаиновые псы

Глава восьмая. Сладострастные оковы намиктли

Глава девятая. Благородный носильщик-таменес

Часть Третья. Жертвоприношение Тлачтли

Глава десятая. Чичен-Ица: нежданное послание атлантских предков

Глава одиннадцатая. Приговоренные к Славе

Глава двенадцатая. Игра на выживание

Глава тринадцатая. Победителей – судят, и даже – казнят!

ЭПИЛОГ. Всёпоглощающая Тень Пернатого Змея

*********************************************************************************************

ПРОЛОГ. Второе пришествие Мессии

— Молитесь, братья мои, молитесь! И наш спаситель непременно снизойдет с Небес! — в очередной раз прогнусавил ««Святейший владыко» Дэ-Куруаефф и с горящими от религиозного исступления глазами протянул свои короткие, толстые пальцы к импровизированному алтарю.

В туже секунду сотни губ самозабвенно зашептали ему в ответ мало кому из собравшихся понятный речитатив на одном из «мертвых» языков Земли:

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки! Аминь!..

— Аминь, братья и сестры! — удовлетворенно подытожил первосвященник-патриарх новохристианской Ортодоксально-правоверной автокефальной Церкви Вселенной, прежде чем вальяжно-самодовольно – наотмашь от бочкообразного, «пивного» пуза до лоснящегося от жирного пота и вызывающе покатого лба — осенить себя крестным знамением.

— Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф, исполнь небо и земля славы Твоея: осанна в вышних. Благословен грядый во имя Господне, осанна в вышних! - тоже усердно крестясь и выбивая поклоны, дружным хором и покорно-безропотно, вторила ему благодарно-бездумная паства. Последняя состояла из нескольких сотен оборванных и, судя по всему, месяцами не мывшихся и, уж точно, никогда в жизни не стригшихся жителей небольшого флоридского городишки Тайтусвилла.

В ответ на это «Его Святейшество» Дэ-Куруаефф уже было открыл рот, что бы с нескрываемым высокомерием и непреклонностью закончить свою и без того затянувшуюся воскресную проповедь-литургию, как ...

Как вдруг в толпе, с неподдельным подобострастием и покорностью взиравшей на Вселенского «пастыря», вспыхнул ослепительно белый шар. Небрежно раскидав в разные стороны молящихся, он произвел на всех окружающих столь неизгладимое впечатление, что среди жалких и угрожающе покосившихся развалин некогда величественной христианской обители воцарилась мертвая, но вместе с тем тревожная, тишина.

Между тем, загадочный посланец небес, так некстати обрушившийся на голову верующих и ввергнувший их в пучину искреннего ужаса и парализующего оцепенения, нежданно-негаданно развалился на две части. Одна из них продолжала сверкать белизной и лучезарным сиянием. Другая же, напротив, приобрела чуть заметный, неоново-фиолетовый оттенок и заискрилась электромагнитными сполохами и голубым ореолом электрических разрядов.

— Братья мои, чудо — свершилось! Так воздадим же Хвалу Господу нашему Иисусу Христу за то, что мы, грешники, стали его свидетелями! — если бы «Высокопреосвященнейшего Владыку» Дэ- Куруаеффа впоследствии спросили про то, как он решился на сей дерзкий и самоотверженный поступок, пожалуй, он впервые в жизни не знал бы, что на это ответить. Более того, ему пришлось бы судорожно напрячь всю свою фантазию, дабы произнести нечто большее, чем банально-восторженное прославление «воли божьей» и «снизошедшей на него, истого христианина, благодати».

Что же касается других свидетелей Чуда, значительно менее искушенных в хитросплетениях теологии, чем их «батюшка», то всё, что происходило на их глазах, явно не пошло на пользу их красноречию и скорее способствовало укреплению веры, но, отнюдь, не ее рациональному толкованию.

Однако, на появлении загадочных шаров светопреставление не закончилось.

Самое интересное и шокирующее публику зрелище было еще впереди!

Потому что один из шаров, тот самый, чья «небесная» чистота и сияние были вне всякой конкуренции, вдруг ослепительно вспыхнул и самым невероятном образом исторг из своих недр серебристо-сиреневую фигуру … ГОСПОДА БОГА Иисуса Христа?!

На вид это было поистине бестелесное существо, состоящее из одного лишь сияния и тусклого мерцания звезд.

Однако, несмотря на все библейские догмы и заповеди, незнакомец не имел ничего общего с иконным стереотипом Иисуса Христа.

Он был чрезвычайно высок ростом. Имел правильные, если не сказать, безукоризненные, черты лица. Обладал гладко выбритым, скорее даже, идеально отполированным черепом. Вдобавок, и что самое невероятное, глаза небесного гостя вызывающе сверкали адским, выворачивающим все сущее наизнанку, огнем.

Уже в следующую после начала светопреставления секунду, всеобщий возглас искреннего изумления и страха гулко отозвался под дырявыми, поросшими мхом и местами облепленными птичьими гнездами, сводами купола то ли бывшего храма, то ли часовни-«переростка».

Таинственное божество, в свою очередь, это совсем не смутило. Скорее даже прибавило ему уверенности в себе и побудило решительно двинуться по направлению к бедняге Дэ- Куруаеффу и его обомлевшей от неожиданности пастве.

В тоже время, пока взоры всех собравшихся были прикованы к медленно плывущей над молитвенными скамейками фигуре БОГА, второй из незваных гостей, скромный и ненавязчивый неоново-фиолетовый шарик, тоже поспешил материализоваться в широкоплечую человеческую фигуру. Так и оставшись для всех незамеченным, он торопливо затерялся к толпе.

В отличие от своего «божественного» спутника пришелец номер два ничем не отличался от самого обычного человека. За исключением, разве что, одной, весьма незначительной, мелочи – своей одежды! Точнее – ее полным отсутствием …

Однако, во всеобщей суматохе и оцепенении, его вызывающей наготы никто из прихожан так и не заметил. Тем более, что незнакомец, подобно юркому и ловкому гаду, поспешил выскользнуть вон из развалин христианского храма.

Оказавшись на улице, он, как и подобает простому смертному, брезгливо поежился от холода, в задумчивости теребя пальцами свою роскошную черную бороду и пристально вглядываясь в окружающий его пейзаж и заваленные всевозможным мусором и органическими отходами руины некогда пышных дворцов и строений.

Ему понадобилось чуть больше минуты на то, что бы сориентироваться в окружающей действительности и принять единственно возможное в сложившихся обстоятельствах решение – любой ценой заполучить то, что ему в данный момент больше всего не хватало. То есть, одежду!

Что, не особо вдаваясь в философские разглагольствования о мифическом гуманизме и справедливости, он и не преминул сделать.

Резким и неуловимым для глаз взмахом руки отправив в нокаут первого же из попавшихся ему на глаза аборигенов, незнакомец поспешил содрать с бездыханного тела грязные лохмотья. Не особо страдая от угрызений совести, он сразу же натянул их на свое мускулистое, как бы выточенное из цельного куска сиренево-розового мрамора, тело.

Еще через минуту, давясь и кашляя от исходившего от лохмотьев смрадного запаха и откровенной вони, пришелец уже ничем не отличался от коренных жителей Тайтусвилла... Кроме, разве что, слишком уж спортивной фигуры и гордой, царственной осанки.

Вполне удовлетворенный происшедшими с ним переменами и, еще раз, на прощание, пристукнув так опрометчиво и самонадеянно начавшего приходить в себя хозяина лохмотьев, «гость с небес» уверенно вернулся внутрь храма и с чувством безукоризненно выполненного долга присоединился к толпе.

Между тем, за время его отсутствия в храме ровным счетом ничего не изменилось.

Бедняга Дэ- Куруаефф, отчаянно потея и бормоча себе под нос спасительное «Отче наш!», бил бесконечные поклоны лучезарному Богу. Его окончательно утратившая чувство реальности паства либо самоуверенно следовала его примеру, либо, уткнувшись лбами в грязный и многосантиметровым сально-восковым налетом пол, пребывала в полной прострации и томительном ожидании развязки. В нависшей тишине изредка голосили неразумные дети, коих тщетно пытались успокоить и призвать к порядку их набожные мамаши и бабушки. Время от времени подвали голос – в форме заунывного воя и последующего лихорадочного гавканья – немногочисленные бродячие псы, полукругом обступившие полуразвалившееся и почерневшее от времени крыльцо храма.

Само же Божество с нескрываемым любопытством разглядывало людей, застывших в нелепых позах у него под ногами, время от времени пристально вглядываясь в их лица и тем самым приводя их хозяев в еще большее оцепенение и смертный ужас.

Наконец, выхватив взглядом из толпы фигуру своего не менее загадочного, хотя уже и внешне мало чем отличавшегося от окружающих спутника, БОГ устремился вслед за ним к свету и выходу из Храма.

Вот так, вдвоем, в полной тишине и безмолвии, они и покинули последнюю цитадель постхристинаской религии на Земле.

Прийдя ниоткуда и сразу же уйдя в никуда…

Часть Первая. Варвары с Небес

Глава первая. Триумф Силы Воли над Властью

***

Первые часы и минуты пребывания атлантов на ныне чужой, а некогда для них родной, планете выдались на редкость знойными и тревожными.

— Кто были эти люди, учитель? — вполголоса и без особой надежды на ответ поинтересовался у своего «обожествленного» спутника Царь-Диктатор Священной Атлантиды Евэмон. — Тиррены? Эллины? Пеласги? Или, быть может … Далекие потомки нашего народа?

— Ни те, ни другие, и не третьи! — не сразу, в задумчивости произнес ему в ответ Звездный Призрак, окончательно растворяясь в солнечном свете и предутренней дымке тумана. — Если честно, то я, так же как и вы, мой юный друг, мало что понимаю в сути всего здесь, на Земле, в настоящий момент происходящего?

— Но у меня сложилось впечатление, что эти люди … — предположил было Нерей, но под иронично-насмешливым взглядом собеседника так и не закончил свою мысль до конца.

— Не торопись называть их людьми, достопочтенный Царь! — бесцеремонно перебил его «Звездный» собеседник. – Мы пока еще о них ровным счетом ничего не знаем? Кто они? Откуда? Почему оказали нам столь странный прием?!

— Но, все же, они, эти странные и оборванные люди - нам друзья или враги? — не унимался Нерей.

— Пока не знаю! — холодно процедил сквозь зубы Призрак, на какие-то доли мгновения теряя свою невидимость и четкую ориентацию тела в пространстве. — Не будем торопиться с выводами, Царь-Диктатор! Дождемся хотя бы того, когда твои верные воины вновь окажутся с нами …

— Пожалуй, вы правы, Учитель! — «заразившись» от своего собеседника глубокой задумчивостью согласился с ним Нерей, не сразу обратив свое внимание на то, что говорит уже в пустоту.

И хотя, он уже давно успел привыкнуть к непредсказуемости поведения своего могущественного покровителя, как то - его стремительным и ничем не объяснимым исчезновениям и появлениям вновь, Нерею, оставшемуся один на один с враждебным ему миром, все же стало как-то не по себе.

Его окружали странные и непривычные для мироощущения благородного сына Атлантиды пейзажи, звуки, запахи и, главное, совершенно непредсказуемые инопланетные существа.

Приторно синее небо. Грязно-серые, местами ослепительно сверкавшие в лучах Золотого солнца постройки аборигенов. Чуть было не сбившая его с ног самодвижущаяся колесница, громко и мерзко урчавшая всеми своими внутренностями и оставлявшая тучи серо-бурого дыма на своем пути.

И, наконец, сами хозяева всего этого явно неблагополучного мира. Чумазые, облаченные в лохмотья из серебристой и полупрозрачной ткани, с безумными и воспаленными от постоянного недосыпания глазами, они были больше похожи на огромных, волосатых обезьян, чем на представителей человеческого рода.

А еще Царя-Диктатора Атлантиды приводил в смятение и ужас запах, точнее тошнотворная, выворачивающая душу наизнанку вонь всего этого мира.

Он, Нерей, привыкший к чистому и ароматному воздуху своей Родины, был явно не готов к подобному испытанию своего обоняния и на полном серьезе задыхался.

Однако, очень скоро он понял, что он не единственный представитель человеческого рода, оказавшийся недовольным окружающей его действительностью.

Один из попавшихся ему на пути аборигенов, показался ему совсем непохожим на всех тех, с кем Нерей уже успел познакомиться ранее.

Незнакомец выглядел более и менее цивилизовано, был облачен в опрятный и ухоженного вида костюм из серого то ли металла, то ли блестящей ткани.

Точно и так же, как и Царь-Диктатор Атлантиды, он брезгливо зажимал нос и отворачивался в сторону при встрече и даже недолгом общении с «облезлыми обезьянами», как не преминул окрестить остальных жителей Ойкумены сам Нерей.

Кроме того, незнакомец имел при себе «нечто», очень похожее на короткий, с двумя ответвлениями, древесный «сучок-рогатку» из черного материала. Этот самый «сучок-рогатку», без всякого сомнения, представлявший собой оружие, он без всякого стеснения пускал в дело, периодически отгоняя от себя как назойливых оборванцев-попрошаек, так и лохматых, больше похожих на внебрачных детишек Эмпусы, чем на обычных животных, чудовищ. При этом чудо-оружие незнакомца с диким грохотом и свистом исторгало из своих недр голубовато-сиреневые молнии, чьи ослепительно сверкавшие языки не просто жалили свою очередную жертву, но отбрасывали ее на добрых два-три метра от «повелителя» керавноболии [1].

Что же касается самого перунометателя, то, сохраняя на своем лице печать равнодушия и невозмутимости, он как ни в чем не бывало продолжал свой путь по захламленным мусором улицам небольшого городишки, методично переходя от одной из городских лачуг к другой. С надменным и нетерпящим никаких возражений видом незнакомец вызывал обитателей лачуг на улицу и, для начала, перебрасывался с ними парой-другой резких и односложных фраз, смысл которых был абсолютно непонятен Нерею. И это даже несмотря на все телепатические способности Царя-Диктатора Атлантиды и образное восприятие им любой, в том числе и на незнакомом для него языке, человеческой речи.

Но больше всего Нерея озадачило даже не это его, поистине невероятное, «бессилие» разобраться в сути происходящего, но …

Но то, что по окончанию столь загадочных и скоропалительных переговоров незнакомец самодовольно улыбался и, воровато оглядываясь по сторонам, вручал своему очередному собеседнику маленький, полупрозрачный пакетик с белесым порошком. После его как бы взамен же он сразу получал от грязных оборванцев либо бесформенные кусочки золота и серебра, либо какую-либо безделушку, которую обе стороны называли не иначе как «электроника». Ну а если же «клиент», как периодически называл своих собеседников незнакомец, вдруг начинал с ним о чем-то спорить или, наоборот, о чем-то его умалять, обладатель драгоценных «пакетиков» тут же приходил в бешенство, немедленно пуская в дело «перун». А то и просто давая волю своим кулакам и, судя по его мимике и жестам, сквернословию.

Так продолжалось до тех пор, пока незнакомец, наконец, не поравнялся с застывшим в растерянности Нереем и не принялся с нескрываемым любопытством его разглядывать. Царь-Диктатор не преминул последовать его примеру, чисто по привычке придавая всему своему виду величие и гордое презрение к представителю низшего, по его мнению, сословия.

Так они и стояли, друг напротив друга, в течение нескольких минут, сохраняя почтительную дистанцию и гробовое молчание.

Наконец, незнакомец не выдержал и первым обратился к Диктатору-Царю.

— Кто ты такой, неудавшийся сын собаки? И что ты делаешь на моей территории ? Да ещё и без моего разрешения? Если ты чужеземец и ищешь "счастье" [2], то я могу поделиться с тобой одним его глотком! Только знай, что после этого тебе придется стать моим безропотным рабом! — именно так прозвучала мыслеформа его слов в сознании Диктатора-Царя.

Если первая часть брошенной ему в лицо незнакомцем фразы и не была воспринята Нереем как откровенное оскорбление, так как собаки считались в Атлантиде Сумрачного Солнца священными и почитаемыми животными… То вторая ее часть, касающаяся предложения Нерею стать рабом незнакомца, не могла не вывести из себя благородного атланта.

Царь-Диктатор побледнел от неожиданно нахлынувшего на него приступа ярости, степенно приблизился к незнакомцу и обрушил на его угловатую челюсть всю сокрушительную мощь своего кулака.

Тот, совсем не ожидая подобной стремительности и вероломства со стороны оборванца, только и успел приглушенно вскрикнуть и беспомощно рухнул на землю.

Но уже через минуту, с трудом придя в себя после падения, незнакомец, не задумываясь, направил в сторону Диктатора-Царя свой «перун» и хладнокровно привел его в действие.

Само собой, Нерей не имел ни малейшего представления о том, что такое электричество и как оно действует на человеческий организм. Поэтому, когда миллиарды иголочек-невидимок кровожадно впились в каждую из клеток его тела, а сердце Диктатора-Царя судорожно вздрогнуло и сбилось с ритма, Нерей вначале пришел в ужас, цепенея от невыносимой боли и собственного бессилия. Но уже через мгновение, собрав в единый кулак всю свою волю и самообладание, с удвоенной яростью и энергией бросился на своего противника.

Между ними завязалась отчаянная и лишенная каких бы то ни было правил схватка.

Несмотря на то, что незнакомец был значительно массивнее и физически сильнее Диктатора-Царя, ему явно не хватала борцовского опыта и ловкости атлантского воина.

И как следствие – Нерей очень быстро подмял его неповоротливую тушу под себя, прежде чем одним лишь движением своего правого плеча свернуть ему шею.

В итоге, все в этом мире Ойкумены было для незнакомца кончено. А Царь-Диктатор, устало поднимаясь на ноги и разминая затекшие от напряжения мышцы, праздновал свою очередную и заслуженную победу над противником.

Немного погодя и руководствуясь исключительно нормами действующих в Атлантиде обычаев и правил, Царь-Диктатор совершено беззастенчиво воспользовался честно завоеванным трофеем-одеждой побежденного врага и не замедлил вооружиться его смертоносным «перуном».

Однако, он не учел одной маленькой, но весьма существенной детали, имевшей самое непосредственное отношение к их скоротечному бою.

Все дело было в маленькой, неприглядной на вид коробочке из черного материала, которую Царь-Диктатор далеко не сразу обнаружил в числе своих других, помимо одежды, боевых трофеев.

И очень даже зря!

Потому что в недрах этой самой коробочки, представлявшей из себя на самом деле портативное связное и контрольно-наблюдательное устройство, весь их бой с незнакомцем уже давно был тщательно и скрупулезно зафиксирован. После чего чуткий и исполнительный прибор немедленно передал получившееся видеоизображения и сигнал тревоги тем, кто все это время следил за каждым шагом разносчика «счастья».

Одним словом, стоило только Нерею отойти от распростертого на земле тела незнакомца всего на полшага, как на него со всех сторон набросились мрачные и безмолвные личности. Своей серо-блестящей одеждой и жалящими «перунами» они были подозрительно похожи на того ойкуменца, с кем Царь-Диктатор только что имел дело и которого победил в честной схватке.

Нерей попытался было оказать нападавшим достойное сопротивление, но их было слишком много. К тому же силы Диктатора-Царя и так уже были на исходе…

Но все же, он даже и не думал сдаваться …

Он сражался до последнего! До того самого момента, пока не потерял сознание от боли и уже знакомых ему на практике парализующих укусов «перунов» нападавших.

***

— А он не так уж и плохо выглядит, этот твой взбесившийся оборванец, Рой?! – Рикки Карлос, один из самых влиятельных наркобаронов Севера, уже битый час слушал доклад своего «Впередсмотрящего» на мысе Канаверал Роя Биенвенидо [3], и с нескрываемым любопытством разглядывал то доставленного к нему пленника, то загодя и предусмотрительно отобранный у него «перун». – Все же хорошие штуки – эти наши новые, полученные от Азиатских Драконов, «электрошокеры». Удобные, компактные, не слишком часто требуют подзарядки на солнце или замены гелиевых аккумуляторов. Да и режимы работы этих ПЭП-2055 [4] : «тупо валить», «надолго оглушать» или «навсегда отправлять к праотцам» — очень даже мудро и толково были выбраны и неплохо настроены их изобретателем. Вот бы нам ещё и такую же пушечку … Ну, мощностью этак раз в десять-пятнадцать поболе, чем у этих «пукалок» …

— Ладно, разберемся, — в последний раз подбросив на своей пухлой ладони «перун» и небрежно сунув его за пазуху, полностью сосредоточил всё своё внимание на необычном пленнике Рикки Карлос.

Тот выглядел слишком уж холеным и упитанным для того, чтобы принадлежать к племени варваров. И, в тоже время, достаточно независимым и самолюбивым для того, чтобы быть услужливым и исполнительным эмиссаром одного из наркобаронов Североамериканского континента.

И, вместе с тем, было в пленнике что-то такое, что сразу же насторожило Рикки Карлоса и дало волю его природной мнительности и подсознательному недоверию ко всему, что не было в его безраздельной власти.

И все потому, что пленник был совсем не похож ни на одного тех людей, с которыми Рикки когда-либо ранее в жизни приходилось встречаться.

Черты лица пленника были на редкость благородны, если не сказать большего — аристократичны и даже изысканны. Его идеально сложенная, вызывающе поигрывающая прекрасной мускулатурой и дикой, почти животной, силой и грацией, фигура делала его похожим на легендарного Тарзана, о котором Рикки слышал от своих родителей еще в детстве. И, наконец, кожа «варвара» имела пепельно-сиреневый оттенок, несвойственный ни для одного из известных Рикки народов Земли. Равно как и его волосы таинственно и чарующе серебрились на свету. Как если бы они состояли из благородного металла с примесями горного кварца, а не из банальной белковой проформы.

Одним словом, доставленный в апартаменты Карлоса с мыса Канаверал пленник был кем угодно, но только не тем разбушевавшимся дикарем, за которого его вначале приняли люди наркобарона.

А значит …

— По-моему, нашему гостю есть, что нам такого поведать интересного?! Да и кое-что объяснить по поводу своей собственной персоны, — окончательно собрался с мыслями и глубокомысленно изрек в адрес все еще пребывающего в беспамятстве Нерея Рикки Карлос, не выпуская из губ смрадной дымящейся кубинской сигары и небрежно поправляя на своей голове ковбойскую шляпу.

— Развяжите его и приведите в чувство! – выдержав положенную его высокому рангу в Куполе паузу, приказал он уже своей личной охране.

Четыре здоровенных, облаченных в черную «кожу» мулата, прежде совершенно безучастно и со скучающим видом обозревавшие мир из-за спины своего босса, немедленно пришли в себя… И как заведенные бросились выполнять приказание – освобождать излишне строптивого пленника от пут и обильно окатывать его с голов до ног ушатами студеной воды.

Минуты через две, Царь-Диктатор, промокший до нитки, замерзший как цуцик и всё еще с трудом державшийся на ногах, уже стоял перед чинно восседавшем в старинном кожаном кресле Рикки Карлосом и совершенно невозмутимо взирал своими бледно серыми, практически лишенными радужной оболочки, глазами на кокаинового барона.

— Ну, и кто ты такой, мучачо? — под обжигающим взглядом пленника выдавил из себя Рикки. – Только коротко и без лирических отступлений!

Несмотря на неприкрытую угрозу в голосе этого чванливого ойкуменца, ни один мускул не дрогнул на лице Нерея.

Царь-Диктатор все также невозмутимо и равнодушно продолжал разглядывать своего явно высокопоставленного собеседника, как будто тот был экспонатом в этнографическом музее или даже бездушным статистом в старомодном театральном шоу. Тем более, что наряд ойкуменца, состоявший из одетой прямо на голое, волосатое тело и увешанной золотыми цепями и всевозможными блестящими побрякушками кожаной куртки-жилетки; опять же кожаных, уродливо расклёшенных книзу и обшитых с боков густой и длинной бахромой штанов [5] и высоких, с остроконечными носками и инкрустированные золотом и драгоценными камнями сапог — больше подходил для уличного балаганного скомороха из неприкасаемой гильдии кудесников [6], чем для добропорядочного и достойного всеобщего уважения вождя племени или просто знатного воина.

— Ты вообще-то говорить-то умеешь? – перефразировал свой вопрос Рикки, так и не дождавшись от своего пленника должной реакции на вежливое с ним обращение. – Или… Совсем тупой и немой?!

Царь-Диктатор высокомерно усмехнулся, но, все же, ответил Рикки на ломанном испанском:

— Я есть гость! Очень, очень издалека… Не из вашего мира!

Конечно, он мог ничего и не говорить. А, просто воспользоваться своими телепатическими, полученными от жрецов Сумрачного Солнца и прилежно усвоенными им в Пирамиде Маха Пралайи, способностями и без особого труда внушить этому надменному ойкуменцу все то, что тому так не терпелось узнать.

Между тем, Нерей, за те недолгие часы, что он провел среди жителей Ойкумены, уже успел обратить свое внимание на то, что сознание аборигенов, коих он теперь считал далекими потомками пеласгов, было априори не способно правильно интерпретировать многогранные и напрямую передаваемые им мыслеобразы. И предпочитало все и вся вначале облекать в форму лингвистических стереотипов, достаточно примитивных и лишенных абстрактной составляющей. И уже только потом, выхолостив полученную извне информацию до неузнаваемости, пытаться хоть как-то ее проанализировать и использовать с выгодой для себя.

Более того, потомки некогда грозных и коварных завоевателей Атлантиды, теперь, после тысячелетий своей самостоятельной истории, явно уступали в области интеллекта и сообразительности своим достопочтенным предкам.

Но самое странное было в том, что все без исключения ойкуменцы, с которыми Нерею только довелось встретиться, как правило: думали одно, говорили – другое, и, наконец, подразумевали под своими словами – совершенно третье.

Это было так не похоже на безгранично искренних и прямолинейных сынов Атлантиды, привыкших всегда говорить только то, что они на самом деле в данный момент думали!

Нерей еще раз высокомерно усмехнулся в лицо облаченного в скомороший наряд ойкуменского «царька», который все еще никак не мог прийти в себя после оброненной Диктатором-Царем фразы на его, потомка презренных пеласгов, родном языке. И только после этого невозмутимо добавил — теперь уже, членораздельно и без малейшего намека на акцент и ошибки в произношении:

— Твои люди, мучачо, были со мной непростительно грубы и заносчивы. Я хочу, чтобы их немедленно наказали … И как можно строже!..

Рикки Карлос даже поперхнулся табачным дымом и непроизвольно подскочил на месте от подобной дерзости своего пленника, чья дальнейшая судьба, да и сама жизнь, все еще были в его, Рикки, полной и безграничной власти.

— По-моему, этот твой дикарь и взаправду чокнутый?! Или последний раз переборщил с дозой? – процедил он сквозь зубы Рою Биенвенидо так, чтобы Нерей его обязательно услышал. – Кем это он себя возомнил? Может господом Богом? Да прости меня за богохульство Пресвятая дева Мария… Или самим Сатаной?! Или?..

— Или просто Бодисаттвой и Царем Священной Атлантиды, мучачо! – грубо и бесцеремонно осадил своего допросчика Нерей. – Так что, прошу любить и жаловать, как у вас тут в Ойкумене говорят! В противном случае …

— И что же будет ... в противном случае? – ехидно переспросил вконец, по его мнению, обнаглевшего пленного дикаря Рикки, тем самым беря реванш за только что нанесенное ему наглостью последнего оскорбление.

— Быть войне! – нарочито беспристрастно, да ещё и гробовым, внутриутробным голосом отрезал ему в ответ Царь-Диктатор.

— С тобой, что ли, сосунок? – изумленно проронил наркобарон, несмотря на то, что страх и растерянность медленно, но верно подчиняли себе все его мысли и чаяния. Ведь откуда ему было знать о том, что коленопреклоненный перед ним Царь-Диктатор уже, втайне от всех собравшихся ойкуменцев, перешел от бессмысленно-безобидных «пряников» увещевания к «кнуту» агрессивного гипноза и психо-энергетического подавления воли своего противника.

— Нет, с Армией Непобедимых! – невозмутимо и с расстановкой всех точек над «ё» пояснил суть своей угрозы Нерей.

— С кем, с кем? – в замешательстве начал даже заикаться Рикки. – Ты что … из Империи? Может даже – один из Рыцарей Леопарда?! Или конфедерат? Хотя да, забыл! Ты же мне тут что-то долдонил про царя?! А у конфедератов на уме одна лишь демократия и свобода глупости. Нет, ты точно, должно быть имперский! Как я до этого сразу не додумался…

— Я не понимаю, о какой Империи ты говоришь, Рикки Карлос?! Может об Империи Пеласгов? Но они не были способны найти общий язык даже друг с другом! Что уж тут говорить про то, что они вдруг смогли создать свою собственную Империю?! Эллины тоже, насколько мне известно, весьма своеобразно относились к пониманию государства и институту царской власти! — попытался было предположить Нерей, приведя тем самым наркобарона в еще большее замешательство.

Рикки Карлос ровным счетом ничего не понимал в том, о чем так глубокомысленно рассуждал его собеседник. Но у него, все же, хватило ума прийти к выводу, что его пленник не так уж прост, каким он себе его вначале представлял.

Между тем, до этого безупречно невозмутимое, чем-то напоминавшее лик ко всему сущему безучастного каменного истукана, лицо Диктатора-Царя чуть заметно побледнело и подернулось предательским блеском испарины.

— Ты что-то говорил про ... Про людей Леопарда, ойкуменец?! – с трудом скрывая легкое замешательство в голосе, настороженно переспросил он. – Они … Они все еще существуют?!

— Существуют? – вызывающе громко и с нескрываемой ненавистью в голосе расхохотался ему прямо в лицо наркобарон. – Это слишком мягко сказано, чужеземец! Они, эти самовлюбленные «медвежатники», возомнившие себя спасителями всего человечества, не просто существуют! Они пытаются и, надо отдать им должное, весьма успешно покорить своей воле всех и вся, кто только попадается им на пути! Как будто Солнце светит только им одним! А все остальные жители этой планеты – не более чем надоедливые муравьи у них под ногами! Мы все для них — мерзкая, назойливая и потому требующая немедленного удаления плесень на бренном теле Земли! Скажешь тоже, СУЩЕСТВУЮТ! Ну, ты и пошутил! Ха-ха-ха!

— Значит, все-таки Тиррены! – не сдержался и в сердцах проронил Нерей, прежде чем глаза его засверкали от ненависти и жажды немедленной мести. – Боги и время их пощадили! Или, просто предоставили незначительную отсрочку в исполнении вынесенного им атлантами приговора?!

— Насколько я понял из твоих слов, Рикки Карлос, люди Леопарда – и твои враги тоже? Это так? – не давая своему собеседнику опомниться, продолжил свой импровизированный допрос Царь-Диктатор.

— Не называй их людьми, чужеземец! Они все выродки и безбожники! Злые и голодные псы, сорвавшиеся с полицейской цепи и алчно жаждущие крови! Они мне не просто враги! Они для меня и всех нормальных людей Земли — хуже демонов и других вероломных исчадий ада! Потому, что не верят в Единого и Всемогущего Бога! Потому, что не признают здравого смысла и «честного» бизнеса! Потому, что до полного исступления и дикого фанатизма преданы своему ублюдку императору и не способны воспринимать действительность именно такой, каковой она является испокон веков! – буквально взорвался от переполнявшей его праведной злости и религиозно-фанатичного негодования Рикки Карлос.

На то Царь-Диктатор лишь многозначительно усмехнулся …

Из всего этого напыщенного и слишком уж откровенного монолога Рикки Карлоса он вдруг понял, что ему нет больше нужды использовать свои гипнотические способности для подавления воли расфуфыренного, как павлин, «царька» ойкуменцев с целью привлечения его на свою сторону. Особенно, если учесть тот факт, что мозг противника Диктатора-Царя был примитивен до безобразия, а первобытные инстинкты и «животные» чаяния ойкуменца составляли первооснову его незамысловатого самосознания и чисто по-детски раздутого аж до небес культа собственной личности.

В результате, сорванное ураганом Ненависти и ущемленного Самолюбия яблоко Раздора само падало ему в руки. Нерею оставалось только пошире распахнуть ладони и не дать этому яблоку сгнить на лету.

Что он, разумеется, и не преминул сделать...

— Значит, — заговорщицким, но уверенно-менторским тоном, произнес он в адрес Рикки, — у нас с тобой, вождь, одни и те же враги?! Тогда, что же может нам помешать объединить наши усилия в борьбе против них? А?..

— Размер моей доли в трофеях, чужеземец! — неожиданно спохватился и поспешил замолвить слово о «самом» для него главном в жизни Рикки.

— И еще, — добавил он после многозначительной паузы, — меня беспокоишь ты сам! Точнее, твое умение драться! Я об этом – ни сном, ни духом! Точно так же, как я особо не склонен вот так сразу взять и поверить твоим словам про то, что у тебя есть целая Армия! Что ты на это скажешь, чужеземец? А?..

— Ну, если проблема только в этом… — Нерей, подобно сказочному джинну-воителю, стремительно сорвался с места, выхватил из рук ближайшего к нему ойкуменца-охранника его «перун» и резким, неуловимым для человеческого взгляда и защитной реакции, взмахом руки всадил этот самый «сучок-рогатку» ему же в глотку, не забыв при этом привести его в действие.

Несчастный ойкуменец, совершенно не ожидавший подобной прыти от вроде бы безобидного на первый взгляд бродяги, отчаянно захрипел, захлебываясь собственной кровью, и обречено рухнул к ногам Диктатора-Царя.

Тот, в свою очередь, даже и не думал останавливаться на достигнутом, но… Но вырвав из горла своего поверженного противника «перун» и проявляя чудеса акробатики, точно таким же способом, вероломно и без тени смущения на лице, уже в следующее мимолетное мгновение расправился с его двумя оставшимися товарищами.

Закончив таким образом беспримерно жестокую и скоротечную расправу с охранниками наркобарона, Царь-Диктатор вновь повернулся лицом к Рикки и, брезгливо стирая своими лохмотьями кровь с ладоней, легко и непринужденно прокомментировал всё случившиеся:

— Ну, как тебе мои верительные грамоты, вождь? Желаешь продолжения? Или, я все же тебя убедил в том, что убивать я умею? Причем, голыми руками …

— Убедил! – мертвенно бледнея и с головы до ног покрываясь липким потом, выдавил из себя Рикки. И, на всякий пожарный случай, начал пятиться спиной к выходу из комнаты, которую он до самого последнего момента наивно считал своим самым надежным и неприступным убежищем.

— Ты собираешься меня покинуть, вождь? Так скоро? Мы же еще не успели закончить нашу беседу! – достаточно недвусмысленно упредил «постыдное» бегство Рикки Карлоса Нерей, надменно скрещивая на груди руки и пристально заглядывая в глаза наркобарону. – Я только-только собирался ответить на все твои оставшиеся вопросы… Ну там по поводу твоей доли в общей добыче … По поводу моей армии … И так далее … Неужели ты так и оставишь все эти вопросы на будущее?! Ведь я только начал с тобой знакомиться, вождь! И ты сразу же хочешь меня обидеть? А как насчет правил хорошего тона и банальной проксении[7]? У вас, в Ойкумене, про этот древний, как сам мир, обычай все уже давно позабыли, да?

— Нет, почему же, — само собой, не имея ни малейшего представления о том, что такое «проксения», начал было оправдываться Рикки, чья душа и гонор уже давно обитали в пятках хозяина. – Я с удовольствием готов продолжить нашу с тобой беседу… Царь!

Ойкуменец впервые за все время их знакомства назвал Нерея Царем!

Этого было более чем достаточно для того, чтобы атлант самодовольно улыбнулся и, наконец, позволил себе снова стать самим собой — грозным и непреклонным Диктатором Армии Непобедимых и одним из десяти могущественных Правителей Священной Атлантиды…

Одним словом, безраздельным хозяином положения, а не его робким и застенчивым участником или даже безропотной жертвой.

— Тебе хватит, ну скажем, половины тех боевых трофеев, что мы неминуемо получим, разгромив армию Тирренских прощелыг и недоносков? Или, ты хочешь получить больше? – не давая собеседнику опомниться, между тем продолжил свой безжалостный натиск на его волю и самолюбие Нерей.

— Я заранее согласен на все, что ты мне предложишь, Царь! – подавленно пролепетал ему в ответ тот – ещё полчаса назад грозный и бесцеремонный, а ныне абсолютно ручной и покладистый, «вождишка» Ойкумены.

— Тогда, ты получишь то, что я уже тебе обещал! – «смилостивился» над ним Царь-Диктатор и, о чем-то неожиданно вспомнив, поспешил добавить: — Правда, сразу хочу тебя предупредить о … О твоей возможной измене, вождь! Я никогда и никому ничего не прощаю! Как только у тебя возникнет одна только мысль о том, чтобы меня предать... Знай! Тебя ждет верная смерть! Я не просто тебя убью, я постараюсь сделать это как можно медленнее и изощренней. Это я тебе обещаю твердо. И еще … Чуть не забыл! У меня с тирренами личные счеты. Так что, не советую тебе совать свой нос, куда не следует! Не говоря уже о том, чтобы задавать лишние вопросы!..

Вконец измотанный и раздавленный до состояния коровьей лепешки столь неожиданно для него обернувшимся допросом пленного дикаря, Рикки Карлос покорно, скорее даже, обреченно кивнул.

Однако, чужеземный Царь даже и не думал оставлять его, одного из самых влиятельных и авторитетных наркобаронов Севера, в покое, но, выдержав непродолжительную паузу, лишь только усилил свой, и без того неслыханный для «свободолюбивых» пасынков Америки, диктат:

— Теперь, пару слов о самом главном — о моей Армии! Ты ее скоро увидишь воочию… Но для этого мне необходимы, как минимум, сто сотен лошадей и как можно больше продовольствия и фуража! Мои люди проделали слишком долгий путь и, как я подозреваю, нуждаются в отдыхе и восстановлении сил…

— Но у меня нет такого количества … лошадей! – виновато признался Рикки, пряча глаза в землю. – На юге Флориды мы их всех уже давно истребили… То есть, я хотел сказать, всех домашних лошадей в Майами-Биче мы съели еще двадцать лет назад, а кого не съели – те сбежали от нас на север — в Мертвые земли — или стали мустангами, на которых мы принципиально – не охотимся из-за послевоенной эпидемии конского гриппа! Но …

— Ты меня разочаровываешь, вождь! Теперь уже мне необходимы от тебя гарантии того, что ты способен быть надежным и полезным для нашего общего дела союзником! Если ты не найдешь лошадей … – раздраженно осадил его Нерей, угрожающе сдвигая на переносице брови и вновь собираясь прибегнуть к гипнозу.

— Не гневайся, благородный Царь! Но у меня действительно нет никаких лошадей, — растерянно развел руки в стороны наркобарон. – Зато, я могу предложить пару-тройку имеющихся в моем распоряжении вездеходов! Ну и десятка два «хаммеров» … Они достаточно надежны и способны заменить собой целый табун самых быстрых и выносливых арабских скакунов. Только, если не секрет, зачем тебе нужны лошади?

— Что бы вывезти моих людей с побережья и воссоздать в этом мире Золотого Солнца мою несокрушимую кавалерию! – без особого на то энтузиазма, пояснил Царь-Диктатор.

— Кавалерию? – с трудом удержавшись от того, чтобы не поднять вальяжного собеседника на смех, переспросил Рикки. – Твоя Армия … включает в себя кавалерию? Ту, что ездит на лошадях и махает над головой длинными и тонкими мачете? Видал я такое, но только на пожухших картинках и в довоенных видеоблокбастерах и компьютерных играх …

— Ты что-то имеешь против моей доблестной кавалерии, вождь? – вспылил Царь-Диктатор. – Что-то, я тебя не понимаю?!

— Извини, благородный Царь, но я должен кое-что тебе объяснить? – сам удивляясь своей дерзости, возразил в ответ Нерею наркобарон. – Но, на Земле, или, как ты ее называешь – в Ойкумене, вот уже более двух сотен лет с помощью кавалерии и, как я подозреваю, лучников и копьеносцев, никто не воюет … Мы уже давно используем, точнее, использовали до того момента, как Имперская армия перешла в наступление — танки, самолеты, пушки, ракеты… Ну и другие, им подобные, боевые машины. А еще, морской, воздушный и сухопутный десанты на бронетранспортерах и штурмовых платформах. Наши солдаты, как правило, вооружены огнестрельным и пневматическим оружием. А еще гранатами, минами и самодельными бутылками с зажигательной смесью. Ну той, что против танков… Как же ты тогда, не имея, как я понял, всего этого на вооружении своей армии, собираешься победить Имперцев? Они же перестреляют твоих и моих людей, как зайцев! Мы даже глазом моргнуть не успеем, как окажемся у них в плену… А то, и того, хуже … Шлепнут нас за милую душу, и даже не почешутся при этом!..

— Ну, это мы еще посмотрим — кто и кого шлепнет! — в раздражении перебил его Царь-Диктатор, инстинктивно чувствуя правоту и справедливость замечаний своего нового союзника, так как перехваченные его, Нерея, сознанием мыслеобразы вождя ойкуменцев, увы, в точности соответствовали произнесенным им вслух словам.

И хотя, Нерей никогда ранее в своей жизни не видел ни танков, ни пушек, ни, уж тем более, самолетов и подводных эсминцев, он сразу и безоговорочно поверил в то, что в «науке» убивать себе подобных жители мира Золотого Солнца добились поистине фантастических успехов. Куда уж более впечатляющих, по сравнению с тем, чего достигли в этом вопросе и за тот же период времени атлантские кудесники, зодчие и строители колесниц.

Между тем и совершенно неожиданно, его осенило.

Он понял, что чудовищная сила и мощь боевых «машин»– против воли Посейдона некогда подаренная предкам нынешних пеласгов презренными титанами — в то же самое время является и их самой главной слабостью и первопричиной будущих поражений в войне с Армией «Освобожденных и Верных" Сидхи.

— Боевые машины тирренов, о которых ты мне только что говорил, вождь, они управляются простыми и самыми обычными людьми? Ведь так? – вкрадчиво и осторожно поинтересовался Царь-Диктатор у Рикки, прежде чем сделать для себя окончательные выводы.

— Чаще всего, да, благородный Царь! – с готовностью подтвердил Карлос и, чуть заметно стушевавшись, добавил. – Хотя, и не всегда… У Имперцев бывают еще и роботы-автоматы. Правда, ими тоже, в определенном смысле, управляют живые операторы-люди, находящиеся на большом расстоянии от самих боевых машин и, потому, неуязвимые для тех, кто жаждал бы с ними сразиться лицом к лицу на поле боя. Но, разве это хоть что-то меняет?.. Ну, с точки зрения наших шансов на победу, Царь?!

— Скоро увидишь! – буркнул себе под нос Нерей, не желая вдаваться в подробности и посвящать своего не слишком, как он понял, хорошо разбиравшегося в стратегии и тактики войны «союзника». — Однако, не будем торопить события. Вначале я хотел бы привести в порядок своих людей, а там, уже, будет видно — что к чему… Точнее, кто кого!

— Можно задать один маленький, скажем так, уточняющий вопрос, Великий Царь? – робко поинтересовался Рикки, так и не получив от своего самоуверенного гостя и будущего союзника в войне против Империи должной, по его мнению, «моральной поддержки» и твердых гарантий неминуемой для них обоих победы.

— Что ж, говори, — рассеяно предложил ему тот. – Только коротко и без лирических отступлений!

— Куда я должен доставить свои вездеходы и…, — Рикки замялся, прежде чем, скрепя сердце, закончить свою фразу. – И провиант для твоей Армии. То, есть, если не секрет, то я хотел бы уточнить, где твои люди сейчас находятся. И сколько их всего? Тысяча? Сто тысяч? Может, миллион?

— Их ровно семьдесят семь сотен и семьдесят семь непобедимых воинов Сидхи, вождь. Но каждый из них стоит нескольких десятков любых твоих, пусть даже и самых отважных и опытных, телохранителей и солдат! – надменно, с нескрываемым презрением к собеседнику в голосе, отчеканил Царь-Диктатор. – Что же касается того, куда тебе доставить твои машины и провиант, то …

Теперь уже Царь-Диктатор осекся на полуслове: то ли мысленно подбирая понятные для его собеседника-варвара слова, то ли терзаясь в сомнениях, стоит ли вообще говорить ему о том, где и как в Ойкумене собирается высадиться с межзвездного Ковчега его, Нерея, Армия Непобедимых. Но, всё же, собрался с мыслями и решительно произнес:

— Всё дело в том, вождь, что я пока слишком плохо ориентируюсь в вашем, столь странном и начисто лишенном должной гармонии и порядка мире Золотого Солнца. Само собой, это ничего не меняет. Однако, если честно, то я просто не знаю, как именно называется та местность, где мои люди должны присоединиться ко мне. Тем более, что они … Они придут с неба! Точнее, прибудут в Ойкумену на борту одной из «звездных триер» тирренов… Тебе это ни о чем не говорит, вождь?..

— Ну, почему же, — обиженно прогнусавил ему в ответ Рикки, втайне ликуя от мысли о том, что даже этот высокомерный и явно могущественный чужеземный Царь нуждается в его, скромного наркобарона Севера, помощи. — Если я тебя правильно понял, Царь, то «звездная триера» — это не что иное, как один из космических кораблей Имперцев?! Или, что-то вроде того?

Нерей неуверенно пожал плечами, но возражать не стал.

— Так вот, — воодушевленный очередным замешательством Диктатора-Царя, продолжил свои умозаключения наркобарон, — В юности, мои родители рассказывали мне легенду про то, что много лет назад, здесь во Флориде, рядом с тем самым месте, где тебя пленили… Извини, Царь, я хотел сказать, обнаружили мои люди, существовал огромный аэродром и завод-автомат, который эти самые корабли вначале создавал, а затем и отправлял в космос. Кажется, это местность, тогда носила названия «Космодром на мысе Канаверал». Теперь же, там мертвая и, очень даже может быть, что радиоактивная пустыня. Точнее, кладбище всевозможных химических и техногенных отходов. Об этой местности ходит очень дурная слава. Однако, пусть это тебя не пугает. Кое-кто из моих разведчиков там уже побывал. Да еще и не один раз. И ничего особенного, кроме железобетонных развалин, разных там проржавевших остовов машин и остатков полуподземных сооружений, туннелей и труб, не обнаружил. Одним словом, свалка она и есть свалка. И, хотя, я сам твердо не уверен в том, что космические корабли на самом деле когда-то существовали, а не являются банальным вымыслом разных там сказителей и ученых, всякое может быть. В любом случае, я готов допустить то, что если твои люди собираются прибыть на землю на космическом корабле, то «мыс Канаверал», это, пожалуй, единственное место в этой части нашей планеты, где их в первую очередь стоит ожидать и искать. Может, нечто подобное есть и у Имперцев… Но, об этом ни мне, ни кому либо еще из моих деловых партнеров ровным счетом ничего не известно!

— Ладно, — так и не придумав ничего лучшего, вынужден был согласиться с ним Царь-Диктатор, — будем ждать моих людей на твоем «мысе Канаверал»! Я сам отправлюсь туда немедленно. А посему, мне будет нужен проводник и, дабы я больше попусту не убивал и не калечил твоих людей, ты предоставишь мне надлежащий для подобного случая эскорт,.. Ты согласен, вождь?

— Да, конечно! – с готовностью кивнул ему в ответ Рикки, чудовищным усилием воли скрывая на своем лице радость от предстоящей разлуки с назойливым и опасным гостем. – Как скажешь, Царь! Все мои люди отныне в твоем полном распоряжении. Что я еще могу для тебя сделать?

— Достать мне добротную и приличествующую в вашем обществе благородным господам одежду и … И больше не задавать мне лишних вопросов! – холодно отрезал Нерей, теряя после этого всякий интерес к своему собеседнику.

Тот же, в свою очередь, поспешил воспользоваться удобным случаем, «вежливо» раскланялся с Диктатором-Царем и чуть ли не бегом устремился к выходу из опостылевшей ему «комнаты переговоров».

А еще, где-то через час, молчаливая и угрюмая процессия, состоявшая из дюжины облаченных в бронежилеты головорезов наркомафии и возглавляемая самим Царем Священной Атлантиды, наконец, без особой помпы и пышных проводов, навсегда покинула загородную резиденцию некоронованного правителя Калифорнии, Невады, Аризоны, Техаса, Луизианы, Миссиссипи, Алабамы, Флориды и бывших Мексиканских соединенных Штатов — ЭНРИККО Бенда Марии Антуанетты Карлоса IV.

При этом Нерей, как и положено высокородному атланту, был облачен в одежды из изысканного черного шелка и высокие кожаные сапоги и, впервые в своей жизни, ехал на механическом «чудовище» ойкуменцев.

Это грозное чудовище именовалось «джипом» и представляло собой миниатюрную, самодвижущуюся колесницу из черного, местами все еще идеально отполированного и ослепительно сверкавшего в лучах солнца, металла и странного, прозрачного только с одной стороны, стекла.

Сопровождавшие его боевики мафии тоже предпочли добираться до «мыса Канаверал», воспользовавшись услугами не лошадей, коих в этой дикой стране действительно уже никто и достаточно давно не видел, а двух других, более скромных, чем у Царя-Диктатора, «колесниц».

Они были вооружены до этого не знакомыми Нерею сучковатыми металлическими «палками», которые почему-то, так же как некоторые из своих машин, называли автоматами.

Между тем, всю дорогу до побережья было невыносимо жарко и душно.

В результате, после каждого очередного дорожного ухаба ойкуменцы грязно ругались и всуе проклинали своего якобы всемогущего Бога.

Царю-Диктатору это их странное, если не сказать большего – вызывающе кощунственное и наплевательское, отношение к собственной Вере было в диковинку. Но, если честно, он даже и в мыслях не держал того, чтобы призвать богохульников к порядку.

Потому, что он смертельно устал и очень хотел спать.

Потому, что ему было откровенно наплевать на тщедушного ойкуменского Бога, который даже в подметки не годился не то что Посейдону, но даже последнему из сатиров Пана.

Наконец, потому, что в какой-то неуловимый момент времени Царь-Диктатор, сам того не заметив, расслабленно откинулся в кресле и, презрев все и вся в этом диком мире Золотого Солнца, полностью отдал себя во власть вездесущих атлантских богов Гипноса и Морфея…

Авторские Примечания (см. также Расширенные Авторские (исторические) примечания к роману "Атлантида Сумрачного Солнца: Мир Грапы"/Справочник АСС - https://author.today/reader/360080/3316784):

[1] Керавноболия (греч. Κεραυνοβολία, от keraunos — «гром» и boleo — «кидать, метать») — громовой удар, сверкание молнии. Картину «Керавноболия» написал Апеллес.

[2] "Счастье"- в контексте романа - кокаин. - Прим. авт.

[3] "Биенвенидо (исп. Bienvenido) - Добро пожаловать.

[4] ПЭП – сокращенно от «портативный электро-парализатор». – Прим. авт.

[5] "...Кожаных, уродливо расклёшенных книзу и обшитых с боков густой и длинной бахромой штанов..." - в контексте романа – речь идет о «чапах» (англ. сhaps) или легинах (англ. leggings) — кожаных ноговицах (гетры, гамаши), рабочей одежде ковбоя, которые надеваются поверх обычных штанов, чтобы защитить ноги всадника во время езды по зарослям чапараля (chaparral — заросли карликового дуба и можжевельника), от укусов лошади, от ушибов при падении и т.д.

[6] Из первой книги цикла - Десять основных гражданских сословий (гильдий) Атлантиды: цари и их прямые наследники, жрецы и гаруспики (предсказатели), родовая знать (родственники царей) и воины-копьеносцы (заслужившие свой потомственный социальный статус подвигами своими или предков), архегеты (основатели новых колоний) и софократы (надзиратели за уже существующими колониями), благодетели-снабженцы, зодчие (строители и инженеры) и кудесники (ученые и артисты), легионеры, моряки, демиурги - ремесленники, геоморы - крестьяне.

[7] Проксения (греч.) - обычай гостеприимства.

Глава вторая. Хозяйка и пленница Ковчега Надежды (Юлия)

***

Стояла глубокая ночь.

Небо, чистое и безоблачное, было густо усыпано изумрудным бисером звезд и мутными пятнами далеких галактик.

Маленькая, чуть заметно пульсирующая неоновыми переливами и отраженным сиянием полной Луны, точка неожиданно сорвалась с орбиты и устремилась навстречу Земле.

— Это случится в ближайшие несколько мгновений! – голос, столь беззастенчиво ворвавшийся сознание и своим вероломным вмешательством разрушивший предутреннюю дрему Диктатора-Царя, без всякого сомнения, принадлежал Звездному Призраку.

Нерей поспешил сосредоточиться и окончательно прийти в себя, дабы встретить очередное и как всегда непредсказуемое появление своего Учителя во всеоружии и в здравом уме.

— Они приближаются! — в полный голос возвестил Звездный призрак, собираясь снова раствориться в хаосе звезд. – Ты знаешь, о ком я говорю, Царь! И знаешь, что тебе надлежит делать дальше! Дерзай! Мы еще с тобой встретимся! Но только не здесь и не сейчас!

— Но, почему, Учитель? Разве, ты не останешься вместе со мной на Земле? И тем самым лишишь меня твоих мудрых советов?

— Да, мой юный друг! Я снова вынужден тебя покинуть! Потому, что… Потому, что длительное пребывание здесь, на Земле, слишком для меня неприятно и больно. Мир, который так благосклонен к тебе, меня, Странника, в свою очередь, угнетает! Земля никогда не простит мне того, что когда-то я её покинул. Ну и, само собой, того, что я стал тем, кто более не подвластен ее гравитационным объятиям и ласке… Ты же для нее – родное, пусть и заблудшее, но, всё же, дитя! Пользуйся этим, пока у тебя есть такая возможность, Царь. Делай то, для чего ты был выбран Судьбой! И помни о том, что Транссфер не прощает тех, кто способен остановиться на полпути. Тех, кто колеблется и готов отказаться от уже принятого им решения и планов. Тех, кто не исключает возможности повернуть вспять и покориться воле обстоятельств и Рока. Так что, не спеши бросать вызов Хаосу и Пустоте! Ты еще успеешь это сделать … Ведь, у тебя впереди целая Вечность! Или, ты, все же, ещё не готов пройти свою дорогу до конца?

— Я готов, Учитель! Но, вместе, мы смогли бы пройти ее гораздо быстрее и лучше! Я не прав? – предпринял последнюю, отчаянную попытку удержать незримую сущность Странника подле себя Нерей.

— Ты не прав! Потому что это твоя, а не НАША, дорога, Царь. Свою — я уже давно прошел! И что-либо исправить в содеянном – уже не в силах… К тому же, ты забыл одну из основополагающих заповедей Хранителей Вечности и Покорителей Пустоты: мы, Странники, только указываем путь, но никогда и никому не помогаем его пройти. Потому, что «в одну и ту же реку нельзя войти дважды». Как бы этого кому-либо и не хотелось! Чужой опыт приносит только вред. И глубоко ошибаются те, кто вещает, что «на своих ошибках учатся только дураки, умные же – предпочитают это делать на чужих проблемах и неприятностях». Потому, что главное в жизни людей – не результат, а сам процесс его достижения! И чем этот процесс совершеннее и рациональнее, тем в будущем проще повторить и усовершенствовать результат. Дабы уже никогда не рассматривать его в качестве «Великой» Цели!

— Значит, — в нетерпении перебил Звездного Призрака Нерей. – Ты даешь мне право самостоятельно принимать решения, Учитель? Дабы всецело и полностью отвечать за их последствия?!

— А я тебя никогда и не лишал этого права, Царь, – усмехнулся ему в ответ Странник. – Другое дело, что ты сам не особо-то и горел желанием быть от меня независимым, Царь. Теперь же, все изменилось. Ты — один! Один против всех, кто с тобой не согласен. Один, дабы стать, наконец, первым. И лучшим. Помни про это, Царь! Быть и казаться – две разные и редко совместимые вещи. Первая дает права, вторая – только обязанности. Тебе одному решать, какая из этих двух ипостасей твоя, а какая – нет. Да поможет тебе разобраться в этом твой бог и кумир Посейдон…

Прежде чем, голос Звездного призрака окончательно растворился в недрах его, Нерея, подсознания, Царь-Диктатор уже был на ногах.

Осторожно переступая через тела своих новых, громогласно храпящих и изредка вздрагивающих во сне, телохранителей Нерей выбрался из лагеря и чисто инстинктивно бросил взгляд в сторону линии горизонта.

Ослепительно яркий, огромный и стремительный, болид в тоже мгновение прорезал верхние слои атмосферы, нагло и бесцеремонно прошерстил своей огненной мантией кромку перистых облаков и, наконец, выйдя на пологую траекторию, уверенно устремился … прямо на Диктатора-Царя.

И хотя космический гость буквально на глазах терял свою скорость и «служебное» рвение, Нерею, никогда ранее не видевшему воочию посадки космического корабля, стало страшно.

Казалось, огненное чудовище, пусть даже и порожденное гением человеческой воли и разума, неожиданно вышло из повиновения и вот-вот готово было его, Царя-Диктатора, безжалостно подмять под себя, обдать смертоносным жаром и, в конце концов, вдосталь насладившись собственным всевластием и могуществом, разорвать жалкое и тщедушное тело атланта на тысячи бесформенных ошметков.

Царь-Диктатор, неуютно поёжился, мертвенно побледнел и в ожидании неминуемой смерти от невыносимого жара и механических лап чудовища гордо и вызывающе вскинул голову.

Однако, рукотворное «чудище» тирренов оказалось только с виду таким грозным и безжалостным, каким его себе представил в своём воспаленном воображении Царь-Диктатор. Сделав над головой оцепеневшего атланта изящный, выверенный до мельчайших деталей, вираж, корабль-автомат мягко, нежно и практически бесшумно завис на высоте нескольких десятков метров от земли.

Что должно было случиться дальше, Нерей даже и не предполагал.

Его собственная армия Непобедимых и еще кое-кто, куда более важный и значимый для него, чем все солдаты обоих миров – как Золотого, так и Сумрачного, Солнц — вместе взятые — были теперь от него на расстоянии вытянутой руки, но …

Но он всё ещё был не в силах до них дотянуться! Другими словами, подобно малому ребенку, он видел игрушку, но не знал, как ему достать её с высокой полки. И рядом не было никого, кто бы мог ему дать нужный и жизненно важный в сложившихся обстоятельствах совет.

В итоге ему ничего другого не оставалось, кроме как зачарованно разглядывать висевшую в воздухе груду разноцветного металла, кусать себе от бессилия локти и в десятый, сотый, а то и тысячный раз взывать о помощи к Звездному Призраку.

Но, Странник, до этого такой к нему заботливый и чуткий, на этот раз даже и не думал появляться! Либо он был слишком далеко, чтобы услышать призывы Нерея… Либо просто посчитал свою дальнейшую опеку над Царем-Диктатором – явно противоречащей его собственным планам.

Одним словом, помощи Нерею было ждать неоткуда и оставалось надеяться только на самого себя!

И тогда…

И тогда Царь-Диктатор неожиданно вспомнил о том, чему его так долго учили жрецы в Долине Мертвых Теней. А учили они его, прежде всего, тому, что: «ни одна машина не способна сама собой управлять»!

А это значит, что у него есть шанс! Шанс подчинить себе «желания» и «помысли» машины. Шанс, покорить ее стальную мощь, заставить вздрогнуть орихалковые «мышцы» и возвратить Нерею то, что ей не принадлежит.

Царь-Диктатор снова, как когда-то, протянул к «машине» руку, собрал в кулак свое сознание, чувства, волю и …

И снова, как когда-то, «машина» приняла его!

Он плыл по уже знакомому, бесконечно длинному и безмолвному, коридору. Легко и непринужденно проходил сквозь мраморные плиты стен и неприступные на вид врата.

И снова перед его глазами маячили гирлянды разноцветных нитей, сверкавшие мерцанием огней шары, коробки из стекла и серого металла, трубы, черные как сажа пирамиды, прикрытые пластинами шкафы, прозрачные сосуды, арки, кубы и яркие таинственные письмена.

Когда же Нерей, преодолев очередную мраморную стену, наконец, оказался в ярко освещенном зале, это уже не стало для него, как в прошлый раз, полной и заведомо пугающей неожиданностью.

Правда, зал в этот раз был странным образом безмолвен и, на первый взгляд, казался мертв.

Но, вскоре обнаружив в его центре до боли знакомый Черный Куб, Нерей сразу же успокоился, непринужденно опустился за полукруглый стол и вальяжно опрокинул свое тело на одно из его кресел.

Он уже знал, что именно должно было случиться дальше.

Знал! Но, как и следовало ожидать, ошибся!

Потому, что Черный Куб, даже несмотря на его, Человека, появление, так и остался обычным предметом интерьера — холодной, безмолвной и ко всему безучастной громадой отполированного до зеркального блеска искусственного минерала.

— Однако?! – в растерянности и искреннем недоумении проронил Нерей, начиная нервно ёрзать в своём «командирском» кресле и озадаченно уставившись на абсолютно безжизненный монолит черного гексаэдра. – Неужели, я что-то сделал не так?! Или ты, «машина», после межзвездного перелета уже не в состоянии и дальше верой и правдой служить благородным атлантам? Ведь ты же, как утверждал мой Учитель — Звездный Призрак, априори не можешь сломаться! Только не сейчас! Когда ты, божественный Куб, так сильно стал мне нужен…

В следующее мгновение Царь-Диктатор чисто инстинктивно обернулся.

Ему неожиданно почудилось, что …

Да нет, это же сущий бред! Этого не могло быть просто потому, что не могло быть никогда!

Но, все же, взяв себя в руки, он был вынужден признать, что воочию видит возле Куба тень… Нет, даже не тень, а четкую фигуру! Фигуру, контуры которой, до самых мельчайших деталей, он знал наизусть!

Нерей, совсем не ожидавший подобного поворота событий, настороженно отскочил назад.

Он готов был поверить во всё, что угодно. Но только не в то, что именно он теперь созерцал.

Созерцал, затаив дыхание. Созерцал, не в силах оторвать глаз и вымолвить хотя бы слово. Созерцал, холодея от одной только мысли о том, что это все ему только лишь снится.

— Добро пожаловать на борт рейдера сверхдальнального космического поиска «Марко Поло», мой повелитель! Все системы корабля функционируют в рамках заданных параметров самоориентации и антигравитационного баланса! — своим обычным, нежно и трепетно ласкающим слух Диктатора-Царя голосом произнесла та, о долгожданной встрече с которой он искреннее и неутомимо мечтал все прошедшие с момента их первого знакомства месяцы, дни и часы.

Царь-Диктатор мертвенно побледнел и нервно заскрипел зубами.

— Добро пожаловать на борт рейдера сверхдальнального космического поиска «Марко Поло», мой благородный Царь Священной Атлантиды! — вновь повторила Юлия, не сводя своих бирюзовых бусинок — глаз с Нерея. – Я что-то сказала не так?

— Что?– не нашел ничего лучшего, как растерянно и одновременно с этим восхищенно прохрипеть ей в ответ Нерей. — Что ты здесь делаешь, моя богиня?

— Жду вас, мой Царь и Повелитель! – легко, без малейшей тени фальши и лицемерия в голосе, завораживающе проворковала она.

— Здесь? Но раньше здесь была … Другая?! – смущенно выдавил из себя Нерей, предательски краснея и ощущая неподвластную воле нервную дрожь в своих руках и теле. – Эта, как ёё … Го-ло-грам-ма?! Ну как её назвал Учитель …

— Да, наверное ... Она была! – сразу как-то сникла и заметно погрустнела, но, все же, согласилась с ним девушка, прежде чем на ее пушистых, очаровательных ресницах засверкали росинки слез. – Но теперь я заняла её место, благородный Царь. Хотя и не совсем уверена в том, что Вы рады меня снова видеть…

— Что значит, заняла её место, моя дорогая? Ты, наверное, шутишь, да? Я ровным счетом ничего не понимаю! – озадаченно переспросил ее Царь-Диктатор, чьи глаза вот-вот готовы были вылезти из орбит от более чем странного признания его возлюбленной.

— Теперь — это мой дом, Повелитель! А машина … — девушка смущенно и застенчиво запнулась, с трудом подбирая слова для того, чтобы ее объяснения не показались Царю-Диктатору совсем уж лишенными здравого смысла.

— Я теперь сама часть «машины», — наконец, собралась с духом и скороговоркой выпалила она. – Или, что, в общем-то, то же самое – по воле бессмертных богов и Звездного Призрака эта «машина» стала неотъемлемой частью меня. Вот!

— Что ты хочешь этим сказать, дорогая? – в искреннем недоумении и некоторой доле растерянности переспросил ее Царь-Диктатор. – Ты и «машина»?.. Какая между вами может быть связь? Ты — человек, она – бездушный механизм. И ты говоришь, что от нее зависишь? Но как?! И, главное, почему? Что именно с тобой случилось … в Атлантиде, чего такого не поведал мне ни Жрец, ни даже Звездный Призрак?

— Случилось то, что той, которую вы знали в Атлантиде ... Той, что любила вас и смогла сию любовь сберечь… Той, которую вы когда-то спасли от неминуемой смерти... Её больше нет! И уже не будет никогда! – сбивчиво, давясь слезами и не скрывая бездонного отчаяния в голосе, пролепетала девушка, прежде чем неудержимо разрыдаться.

— Что ты такое говоришь, моя богиня? Как такое возможно? Ты, наверное … так шутишь? Я же вижу тебя и даже могу к тебе прикоснуться ... — Царь-Диктатор самоуверенно протянул свою руку к лицу возлюбленной, но ...

Но его пальцы неожиданно повисли в воздухе, вместо того, чтобы ощутить на себе трепетную нежность и манящее страстной негой тепло кожи возлюбленной.

— Что ...Что они с тобой сделали? – уже в следующее мгновение самопроизвольно вырвался у него из груди возглас искреннего негодования и растерянности. — Ты ... Ты призрак? Или это снова происки жрецов? И мне всё это только снится!

— Нет, увы, но это не сон, мой Повелитель! Как бы нам обоим этого и не хотелось, — сквозь судорожные всхлипы и рыдания сдавлено запричитала ему в ответ девушка, стыдливо пряча свои затуманенные горем и скорбью глаза от Нерея. — То, что вы перед собой видите, мой Повелитель, это то немногое, что всё ёщё осталось от меня в этом безжалостном мире. Только – Тень! Жалкая и навсегда лишенная собственной воли и права на полноценную жизнь. Такова и увы! была воля богов, мой Повелитель! Они, руками жрецов, всё же вернули себе законную жертву. И если бы не Звездный Призрак, то вы даже никогда бы об этом и не узнали. И, наверное, это было бы даже к лучшему ...

— К лучшему для кого? – в запальчивости перебил ее Царь-Диктатор. — Для Богов, жрецов или ... Кого?!

— Прежде всего, для вас, мой Царь и Повелитель! – всё же взяла себя в руки и превознемогая горькие рыдания, отчаянно запротестовала девушка. — И, быть может, чуточку для меня ... Для той, которая, несмотря ни на что, все еще вас продолжает любить, но ... Но уже и увы! совсем не в праве рассчитывать на взаимность!

— Даже так?! – безграничная радость от долгожданной встречи с возлюбленной не замедлили смениться в голосе Диктатора-Царя столь же искренней и неудержимой яростью и негодованием.

— Значит, воля Богов, говоришь?! И злая Судьба?.. И они все теперь стоят между нами?! — всё более распаляясь, забормотал себе под нос Царь-Диктатор. — Я ... Я тебе не верю! Да, да, моя богиня! Быть может, впервые за всю свою жизнь я готов поставить под сомнения твои, лишенные рассудка, речи! Я не знаю, зачем весь этот дурацкий спектакль понадобился тебе ... И Звездному Призраку!.. Которого я все еще почитаю как родного отца, но ... Но это все никак не может быть явью! Я знаю, ты жива и просто со мной играешь ... Быть может, чтобы еще раз убедиться в искренности нашей любви… А может ... Это еще одно для меня испытание? Признайся, это все придумал наш божественный покровитель — Призрак? Ведь так?! Это он научил тебя ... искусству Теней и коварству? Я знаю, он в этом деле мастак! Он и меня научил подобным штучкам. Он ...

— Вы не понимаете, любимый мой Царь и Повелитель, — возмущенно перебила его девушка, — Звездный Призрак здесь совсем ни при чём! Те силы, что восстали против нашей любви, даже ему, Последнему из Первых, увы! не подвластны…

— Но я хочу тебя понять! — неожиданно сменил свой гнев на милость Царь-Диктатор, падая при этом на колени и в отчаянии протягивая к призраку своей возлюбленной мускулистые руки. — Я пытаюсь, но ты ...

— Вы хотите понять? Но не можете мне просто поверить? — в голосе девушки неожиданно проскользнула тень обиды и искреннего возмущения. — Вы хотите знать все, до конца?! Так будь же по-вашему, мой любимый Царь и Повелитель! Тогда... Обернитесь!

Царь-Диктатор раздраженно заскрипел зубами, но все же, скрепя сердце, подчинился ее приказу.

При этом он был твердо и непоколебимо уверен в том, что не увидит за своей спиной ничего такого, что было способно его разубедить в понимании сути событий.

Хотя бы потому, что за его спиной в принципе не могло быть ничего, кроме Черного Куба из пульсирующего голубыми искрами стекла. Кроме бледно-серых стен, окружавших его с трех сторон и чуть заметно поблескивающих в жидком и ко всему безучастном сумраке варварской звездной машины. Кроме светящихся изнутри коробов и панелей. Кроме бесконечных рядов разноцветных, в унисон мигающих огней ... Ну и, наконец, кроме уже знакомых ему тирренских письмен и ярких таинственных фресок ...

А так как подобная картина уже давно была неспособна вызвать в его душе ни малейшего сполоха мыслей и чувств, Царь-Диктатор был спокоен. И на его губах уже даже гуляла фраза типа: «Ну и что? Я это видел все и раньше?! Что же во всем этом такого, что могло бы хоть как-то объяснить твои слова, моя богиня?»

Но …

Но к несказанному удивлению и неподдельному разочарованию Диктатора-Царя суровая и де-факто имеющая место быть действительность оказалась на поверку весьма отличной от той, которую ему так опрометчиво нарисовали его врожденное упрямство и уверенность в себе!

Хотя бы потому, что позади него никакого Куба, никаких стен, никакого сумрака, никаких стеклянных кубов и шаров, которых Звездный Призрак в прошлый раз ему показывал и называл их при этом «приборами» — НЕ БЫЛО!!!

Но зато была прежде ему неведомая … Пирамида!

Но и это было еще не все …

Потому, что она, эта самая Пирамида, невесть откуда взявшаяся и величественно возвышавшаяся на месте Куба, казалось, состояла из одного лишь яркого света и льда.

Льда, даже на значительном от него расстоянии обжигающего Царя-Диктатора своей мертвенной холодностью и безмолвием.

Льда, пьянящего идеальным совершенством остроотточенных граней и зеркальной чистотой плоскостей.

Льда, олицетворявшего собой само дыхание Вечности и Пустоты!

Царь-Диктатор настолько был поражен пышным великолепием Ледяного Кристалла, что не сразу обратил свое внимание на то, что внутри него было ещё что-то…

Что-то, без всякого сомнения, чужеродное для льда и, вместе с тем, до боли знакомое ему, Царю-Диктатору Священной Атлантиды Евэмону.

И это «что-то» было ничем иным …

Точнее, ни кем иным, как … Его несравненной возлюбленной — Юлией!!!

«НЕТ! Этого не может быть!» — подобно разряду молнии сверкнуло в сознании Нерея.

Царь-Диктатор не выдержал и, сорвавшись со своего места, бросился к заветному ледяному Саркофагу с его возлюбленной.

Но что он мог, простой смертный, пусть даже и Царь-Диктатор, противопоставить незыблемой Природной тверди?

Только свою страсть! Но страсть против льда бессильна! Это известно даже младенцу …

А посему, Царю-Диктатору не удалось даже прикоснуться к заиндевевшему, больше напоминавшему мраморное изваяние, чем живую плоть, телу девушки. Не говоря уже о том, чтобы вырвать его из плена цепких оков холода и крепко сжать в своих жарких объятиях...

— Теперь вы, мой любимый Царь и Повелитель, знаете что та, которую вы когда-то любили, в данный момент из себя представляет ... Кусок безжизненного льда — и не более того! — между тем, робко и заведомо безнадежно окликнула Диктатора-Царя рукотворная «тень»-голограмма девушки, всё ещё задыхаясь при этом от переполнявших её чувств и невыносимых страданий. — А значит, мы должны с вами проститься. Раз и навсегда! Потому что вы уже больше никогда не захотите меня увидеть. Увидеть такой, какой я стала теперь. Холодной и безответной для всех Ваших ласк и надежд. Способной только лишь на то, чтобы говорить вам о своей любви, но будучи при этом не в состоянии эти свои слова претворить в реальность…

— Подожди, я всё равно не понимаю, так что же на самом деле с тобой случилось? — нетерпеливо перебил девушку Царь-Диктатор, твердо, а если понадобиться – то и силой, намереваясь докопаться до истины. — И почему ты все время говоришь о себе, как о мертвой? Да ещё и только в прошедшем времени?! Как будто, та, что лежит в Саркофаге...

— Это так, мой повелитель! – с безграничной печалью в голосе подтвердила мелькнувшую в его сознании догадку Юлия. — Та, что теперь находиться в Царстве вечного сна и покоя, а когда-то мною была, теперь для меня, также как и для Вас, совсем чужая. Она, в отличие от той, которую вы когда-то знали, теперь ваш самый злейший и коварный враг! Лишь только холод и объятия Морфея удерживают её от лютой ненависти и ненасытной злобы к вам, мой повелитель. А еще, крепкие ледяные стены ее Саркофага и могущество Звездного Призрака, чье покровительство над вами, мой повелитель, поистине, не ведает границ.

— Чушь! – решительно и непреклонно возразил ей в ответ Царь-Диктатор. — Ты — это ты! И ты никак не можешь быть моим врагом, моя богиня. Это противоречит здравому смыслу! Это ... Это просто невозможно, в конце концов!

— Я – нет, — в свою очередь, столь же упрямо продолжала настаивать на своем Юлия. — Она — совсем другое дело! Яд превратил её в покорную рабыню. Рабыню жрецов и тех, кто им повелевает вас, мой горячо любимый Царь и Повелитель, безжалостно убить! И если бы не Призрак ...

— То я уже давно бы был мертв… Не так ли, милая моя богиня? – с нескрываемой иронией в голосе подытожил ее слова Царь-Диктатор, гордо вскидывая при этом голову и поднимаясь с колен.

— Так вот, значит, как отплатили мне жрецы и мои братья архонты за мою верность и преданность интересам Атлантиды?! Они подняли руку на самое дорогое, что только было в моей жизни – на тебя, моя богиня? — багровея от праведной ярости и гнева, воскликнул Царь-Диктатор. — Хорошо же ... Тогда я Бодисаттва и Царь Священной Атлантиды Евэмон, Диктатор Армии и Флота, рожденный благородным отцом и сыном Атлантиды ... Бросаю вам, о жестокосердные и вероломные Боги ... И, прежде всего, тебе, бездушный и циничный повелитель водных пучин и Священной земли атлантов Посейдон ... Бросаю свои проклятия и вызов! Вызов на бой! Смертный бой! Пусть даже вам, Бессмертным, это слово пока и неведомо! Но, кто знает ... Геракл и Прометей ведь тоже не были однажды восприняты вами всерьез?! А грозные Титаны, коих вы низвергли в Тартар и безвестность, они ведь так же, как и вы, уповали на вечную власть, могущество и славу?! Так что, я вырву тебя, моя любимая, из объятий Аида! Раз уж это однажды удалось сделать Гераклу, то почему я, не менее смертный, чем он, вдруг окажусь не в силах этот его подвиг повторить?

— Но начать я собираюсь, всё же, со жрецов! — переведя дух и немного умерив свой праведный пыл, добавил Царь-Диктатор. — Смерть и бесчестье от моей руки — вот что теперь неминуемо ждет любого из служителей Веры! Я убью их всех до единого! Убью, но так, чтобы они поняли, за что умирают. И чтобы эта их смерть была для них невыносимо мучительной и горькой! Чтобы каждый из них многократно пожалел о том, что однажды родился, жил во лжи и подлой корысти и, наконец, решился разрушить счастье и мир двух влюбленных друг в друга людей!

— Это ничего не изменит, мой милый друг и Царь, — чуть слышно, в гнетущей и разрывающей сердце Нерею печали промолвила Юлия. — Даже если ты уничтожишь всех жрецов и выиграешь схватку с богами, мы все равно уже никогда не сможем быть вместе. Никогда ...

— Это еще почему? — слегка опешив от столь неожиданного признания девушки, переспросил ее Царь-Диктатор. — Если не будет жрецов и Богов, которых я самолично отправлю в Тартар к Титанам, а самого Аида я волоком притащу на аркане и презрительно брошу к твоим ногам, как это в своё время сделал Геракл с трехглавым Цербером — что или кто сможет тогда нам помешать снова быть вместе?!

— Мы сами! Точнее, всё дело во мне, — скороговоркой выпалила девушка, не давая Царю-Диктатору опомниться. — И, прежде всего потому, что то, что со мной случилось это не совсем смерть, в обычном понимании этого слова. А это значит, что даже Аид не сможет помочь мне снова стать самой собой. Потому, что яд, о котором я вам говорила, и которым меня отравили жрецы, это ... В общем, он убивает не тело, но душу ... И, как мне объяснил Звездный Призрак, он, яд, скорее злой дух, чем банальное смертоносное зелье злодеев. И он, этот дух, имя которому «Вирус», не просто бессмертен как Боги. Его могущество настолько безгранично, что даже сам Звездный Призрак не в силах с ним совладать!

— Тогда, я это сделаю за него! — самоуверенно пообещал ей Царь-Диктатор. — Чего бы мне это не стоило, но я уничтожу этого твоего «духа», который, как я понял, теперь стоит между нами! Чем бы или кем бы он и не был! Я ...

— Нет, не Вы! — неожиданно и твердо возразила ему в ответ девушка. — Вы — не сможете. Вы ...

— Если не я, то кто? — в гневе обрушился теперь уже на саму девушку Царь-Диктатор, чье самолюбие было явно задето ее сомнением в его, Царя Атлантиды и Диктатора Армии Непобедимых, отваге, решительности и готовности делом ответить за свои слова.

— Это способен сделать только тот, — робко произнесла ему в ответ девушка, — кто БЫЛ РОЖДЕН ВОПРЕКИ ВОЛЕ И МОГУЩЕСТВУ двух миров: Ойкумены и Пелагсикона. Тот, кто готов покорить свой мир, только ради того, чтобы тут же от этой своей власти над ним отказаться… Вы же, как это и негрустно для меня, мой повелитель ничем не сможете мне помочь! Так сказал мне Звездный Призрак. А значит, у нашей любви нет будущего. И ...

Юлия резко взмахнула рукой.

Как бы повинуясь ее приказу, ледяной саркофаг с ее бездыханным телом, начал быстро опускаться куда-то вниз, в мрачные и бездонные недра варварской машины.

А уже через мгновение на его месте снова возвышался Черный Куб тирренов.

— Да мне плевать на то, что тебе предсказал Звездный Призрак, моя милая! — между тем, ещё больше повысил свой, и без того похожий на рык тяжелораненого и не на шутку рассвирепевшего зверя, голос Царь-Диктатор. — Если, я сказал, что очень скоро мы снова будем вместе, значит, так тому и быть! Да, я не был рожден вопреки воле и могуществу Ойкумены и Пеласгикона… И я не смог покорить свой мир, дабы ради нашей любви сразу же от него отказаться. Это так! Но, если такой человек или даже Бог, существует, я его все же найду! И, если потребуется, то силой заставлю его быть мне покорным. А если нет ... То тогда я просто уничтожу весь этот мир, с его Богами, жрецами и Призраками ... А затем уничтожу и себя самого! Потому что без тебя, моя любимая, я не уже дальше жить не смогу! Да и не хочу этого ...

— Но, — вдруг о чем-то вспомнив, чуть заметно сконфузился Царь-Диктатор, — в любом случае, для этого мне понадобится ...

— Твоя непобедимая Армия, мой повелитель? — угадала его мысли и, быть может, впервые за всё время их столь для них обоих долгожданного, но не слишком радостного и жизнеутверждающего, свидания улыбнулась девушка. — Ведь так?

— Да, пожалуй, — вымученно согласился с ней Царь-Диктатор, — это мне не помешает. Кстати, ты, кажется, говорила, что имеешь какую-то власть над этой варварской машиной? А значит ...

— А значит, тебе нечего беспокоиться о судьбе твоих верных легионеров, мой Повелитель! — закончила за него его мысль Юлия. — Они все в полном порядке и с нетерпением ждут твоих приказов! И если тебе, то есть я хотела сказать, нам обоим немножко повезет, то ...

Девушка не договорила.

Вместо этого ёе голограмма неожиданно вздрогнула, подернулась рваными сполохами разноцветных помех и в одночасье растворилась в густом и склизком сумраке варварской межзвездной машины.

Царь-Диктатор остался один. Один на один с Черным Кубом и мрачным безмолвием из искусственной слоновой кости [1], полупрозрачного стекла и серебристого металла.

«А ведь мы с Юлией не успели даже толком попрощаться!» — было первым, что пришло на ум Нерею, как только робкая, и вместе с тем последняя, надежда на возвращение к нему любимой, пусть даже и в обличье голограммы, окончательно оставила его.

Хотя, какое теперь это могло иметь для них обоих значение?

Кто ж знал про то, что он, Бодисаттва и Царь Атлантиды, чье могущество и власть еще никем и никогда до этого момента не ставились под сомнение, окажется не в силах удержать в своих крепких руках вновь обретенное им счастье? Или даже просто, хоть чем-то, помочь своей любимой в их, теперь ставшим общим, несчастье и безутешном горе.

И всему виной какой-то дух ...

Или все же жрецы? А также то, что он, Нерей, не тот, кем мог и должен был бы стать?

«Ну, это мы еще посмотрим, кто кого отправит первого к Аиду! И кто есть кто, как в этом, так и в том, не менее жестоком, мире! — пронеслось в его мозгу, подобно заклинанию. — А значит, смело в бой, атлант! Ты должен победить! Иначе ... Иначе просто быть не может!»

С этими жизнеутверждающими мыслями, от которых он уже не мог ни спрятаться, ни скрыться, Царь-Диктатор и покинул чрево ставшей для него в мгновения ока ненавистной варварской машины.

[1] В данном контексте речь идет о пластике (пластмассе) – Прим. авт.

Глава третья. На вражеской земле …

***

Нерей не знал точно, сколько именно он провел времени на борту «железного» чудовища тирренов, беседую со своей такой желанной, но и, увы! несбывшейся, мечтой.

Но, судя по тому, что Солнце уже давно было в зените, а раскаленный воздух ойкуменской пустыни нещадно сдавливал горло и парализовывал и без того предательски обмякшие в сознании мысли, был полдень.

Ойкуменцев нигде не было видно. Их наспех разбитый полевой лагерь казался вымершим и навсегда покинутым своими обитателями.

«Должно быть, — предположил Нерей, — они, обнаружив поутру моё исчезновение, либо поспешили пуститься в обратный путь к своему вульгарному «вождю» … Либо, прячась от невыносимой жары и зноя, поглубже забились в свои душные палатки и, как всегда, развлекаются тем, что меняются друг с другом разноцветными бумажками, которые они называю картами?»

— Что ж, теперь вы мне уже особо-то и не нужны. Так что, делайте что хотите! – раздраженно, но на удивление беззлобно, буркнул он уже вполголоса в адрес своих невесть куда запропастившихся спутников и, в нетерпении, поискал глазами то, ради чего собственно, он здесь и находился.

Между тем и как ни странно, межзвездная «машина» варваров пребывала на своем привычном месте.

Более того, она опустилась еще ниже к выжженной беспощадным Солнцем Ойкумены земле, окуталась густыми клубами пара и методично, с интервалом в две-три секунды выплевывала из своего чрева на песок саркофаги-параллелепипеды с телами атлантских воинов – в полном боевом снаряжении и в привычных для Нерея орихалковых доспехах.

А значит, Юлия все же сдержала свое обещание и заставила «машину» избавиться от не принадлежащего ей груза.

Царь-Диктатор облегченно выдохнул и твердой походкой направился к своей «растущей» штабелями прямо на глазах армии.

Очень скоро к его неописуемой радости и удовлетворению до его ушей донеслось долгожданное, теперь уже на казавшееся ему таким занудным, визжание боевых горнов, приглушенный звон орихалковых доспехов, зычная перебранка сотников и преданных Диктатору-Царю центурионов и легатов.

— Я рад тебя приветствовать на вражеской земле, благородный Царь! — неожиданно окликнул Царя-Диктатора со спины голос, до боли ему знакомый и, вместе с тем, не имевший ни малейшего права на существование.

Нерей побледнел, но все же, сумел подавить на своем лице предательские смятение и растерянность.

— Я тоже рад тебя снова видеть, благородный Тритон, — невозмутимо и даже с некоторым оттенком сарказма в голосе ответил он на столь вальяжное и не слишком почтительное приветствие Жреца. Как если бы там, в далекой Атлантиде, между ними ровным счетом ничего не случилось, и выпущенные из луков личных телохранителей Нерея стрелы так никогда и не достигли сердца и печени презренного служителя культа Сумрачного Солнца. — Мне тебя в последнее время очень даже не хватало!

— Извини, благородный Царь-Диктатор, но при нашей последней встрече мне вдруг показалась, что моя компания тебе несколько наскучила? — между тем, вкрадчивым голосом произнес Тритон, на всякий случай стараясь держаться от Диктатора-Царя на безопасном расстоянии.

— Тебе это только показалось, Жрец! — нарочито спокойным и равнодушным тоном соврал ему в ответ Нерей, в душе проклиная себя за то, что принял прошлое «чудесное» воскрешение жреца на берегу «незнакомого моря» всего лишь за плод своего воспаленного воображения. — И я действительно искренне рад нашей новой встрече, Тритон.

— Ваш меч, Царь-Диктатор! — между тем спас положение Царский Адъютант, почтительно прервав их «мирную» с Жрецом беседу и с нескрываемым благоговением протягивая Нерею символ Диктаторской власти. — Он в полном порядке! Хотя, как мне кажется, и соскучился по свежей крови!

— Да, да, благодарю, — холодно поблагодарил его за службу Нерей, переключая все свое внимание на спешащих к нему доложиться легатов.

— Немедленно разбивайте лагерь, — одним лишь властным жестом остудив их служебное рвение и неуместный восторг от долгожданной встречи со своим командиром, приказал им Нерей. — И пусть жрецы готовят ...

Царь-Диктатор запнулся на полуслове и подозрительно покосился в сторону Жреца, всё ещё ровным счетом ничего не подозревавшего о недавно произошедших кардинальных изменениях в душе и намерениях своего господина и Диктатора Армии Непобедимых.

Чего уж тут греха таить, Нерей уже не был так же твердо, как в последний день и час их со жрецом пребывания в Атлантиде, уверен в том, стоит ли ему и дальше доверять Тритону? Тем более, что интуиция, назовем её так, Бодисаттвы настойчиво и, чуть ли не крича, ему подсказывала то, что Жрецу уж очень скоро вновь предстоит отправиться к Аиду ... И на этот раз уж точно навсегда!

— Воду и провиант вы найдет вон в тех варварских палатках. Их обитателей, если таковые там окажутся, пока пощадить. Если понадобиться, то мы расправимся с ними позже! И без особого труда! — все же решил не торопить события, скрепил своё сердце и в присутствии уже приговоренного к неминуемой смерти Жреца продолжил отдавать распоряжения своим легатам Царь-Диктатор. — Да еще, про боевую конницу и колесницы нам всем, увы! пока придется позабыть. Будем воевать в пешем строю. Это приказ! Я понимаю, что вы все смертельно устали от длительного «звездного» марша! Поэтому, даю всем сутки на отдых и приведение своего оружия в надлежащий порядок. Завтра вечером выступаем. Выполнять!

— А ты, жрец, — обратился Нерей уже к Тритону, сразу же, как только верные ему легаты со всех ног бросились исполнять его приказы и распоряжения, — займись-ка местными аборигенами Ойкумены. Теми, что прибыли сюда со мной и провиантом. Я хочу знать про них все! Ты жрец и знаешь, как этого добиться. Не мне, Царю, тебя этому учить. Выверни их всех наизнанку, выведай их все, даже самые потаенные, мысли. Я хочу, чтобы до того, как они снова увидят своего вождя, они уже служили только мне и интересам Атлантиды! Ну а потом, когда они уже не будут представлять для нас ни малейшего интереса, ты ...

— Я тебя понял, благородный Царь, — многозначительно улыбнулся ему в ответ Тритон и в его глазах сверкнул зловещий огонек. — Я знаю что делать – и сейчас, и … потом. Доверься мне, Диктатор, и ни один из ойкуменцев уже никогда не поднимет на тебя не только руку, но даже дерзкий или непокорный взгляд. Ну а потом ... А потом мы принесем их всех в жертву Посейдону! Как велит наш древний обычай и Заповеди предков!

Жрец вежливо откланялся и вслед за легатами быстрым и уверенным шагом направился к палаткам дикарей.

Оставшись один, Царь-Диктатор бросил свой надменный взгляд на сверхъестественно синее небо Ойкумены, его безжалостное и слишком уж яркое для атлантских глаз Золотое Солнце, мрачные остроги гор и вездесущий серый песок.

Раньше он представлял Родину своих предков совсем по-другому.

Доброй и нежной. Как его мать.

Строгой и не терпящей хаоса и беспорядка. Как его отец.

Чарующей своей грацией и совершенством, и потому всегда для него желанной. Как его Юлия...

Но теперь перед ним была мертвая пустыня, голые скалы, безжизненные руины навсегда покинутых своими жителями городов.

И, они — эти жалкие и никчемные потомки некогда гордого, пусть даже и враждебного Атлантиде, народа — грязные, оборванные и зловонные дикари!

Царь-Диктатор пришел в этот мир, дабы его покорить — силой своего грозного оружия, отвагой и доблестью непобедимых атлантских воинов, мудростью и коварством жрецов.

Но покорять-то ему было пока что нечего и особо некого!

Вдобавок, все ещё неизвестно было, кому именно мстить ...

Но, и что самое главное, он, Царь-Диктатор Атлантиды, уже успел весь этот мир Ойкумены искренне и бесповоротно возненавидеть! Вплоть до того, что уже толком даже не знал, что именно он собирается делать со своей неминуемой над ним Победой?!

Часть Вторая. День мертвых (Dia de los Muertos)

Часть Вторая. День мертвых (Dia de los Muertos)[1]

[1] «День мертвых» (исп. - Día de los Muertos, Día de Muertos)- мексиканский обычай ежегодного поминания усопших (31 октября - 2 ноября). Кроме самой Мексики (где этот день является выходным) праздник также отмечают в Гватемале, Гондурасе и Сальвадоре.

По поверью, в эти дни души умерших родственников посещают родной дом. Многие из тех, кто отмечает этот праздник верят, что в День мертвых души умерших могут посетить живых родственников и друзей. Как говорил Октавио Пас: "Мексиканец близко знаком со смертью, шутит о ней, ласкает ее, спит с ней, празднует ее".

Происхождение праздника. День мертвых стали отмечать на территории современной Мексики ещё древние народы, такие как ольмеки и майя. По мнению ученых, ритуалы, связанные с почитанием умерших отмечались ещё 2500—3000 лет назад. В период до испанской колонизации местные жители часто держали в домах настоящие черепа умерших — как своеобразную семейную реликвию, их часто демонстрировали во время различных ритуалов, они должны были символизировать смерть и воскрешение.

Во времена империи ацтеков праздник, похожий на День мертвых, отмечался в девятый месяц ацтекского календаря, который приходится на современный август. Ацтеки праздновали этот праздник целый месяц, во время которого почиталась богиня Миктлансиуатль — богиня смерти. Ей приносили дары и и сооружали стены с изображением черепов — тсомпантли. В современной мифологии этой богини соответствует символ Катрины. В настоящее время - празднование "дней мертвых" сокращены до трех дней (31 октября, 1 ноября и 2 ноября). При этом 31 октября и 1 ноября почитают умерших детей и младенцев, который ещё называют Днем ангелочков (исп. Día de los Angelitos). Как правило, к празднику готовятся на протяжении целого года, когда понемногу собирают вещи, которые должны быть на алтаре умершего. В День ангелочков мексиканцы приносят на могилы детей игрушки и сладости. 2 ноября, в День умерших (исп. Día de los Difuntos) почитают всех взрослых мертвецов. Для взрослых мексиканцы чаще всего приносят на их могилу текилу, пиво и другие алкогольные напитки.

По современной традиции на праздник люди делают частные алтари, называемые ofrendas, в честь умершего с использованием черепов из сахара, вербены, цветов календулы и любимых блюд и напитков умерших. Очень часто в украшениях на могилах используют специальные цветы — оранжевые бархатцы, которые по поверьям притягивают души умерших. В Мексике эти цветы называются «Цветы мертвых» (исп. Flor de Muerto). Все это в качестве подарков приносят на могилы умершим. Также на могилы могут приноситься личные вещи умершего.

В свою очередь, дороги к домам умерших их родственники заставляют свечами, чтобы покойник мог найти дорогу домой. Иногда празднования приобретают весёлую окраску, когда родственники умерших вспоминают у надгробия смешные или веселые факты из жизни умершего. Все это делается для того, чтобы побудить душу усопшего посетить живых.

В эти дни так же устраивается карнавал, готовятся сладости в виде черепов, делаются специальные фигурки одетых женских скелетов — Катрина, то есть модница, франтиха (исп. La Calavera de la Catrina).

Глава четвертая. Бывший Жрец, а ныне – скиталец и раб …

***

Идти пешком, заведомо рискуя нарваться на блок-посты и «самоходные» дозоры ойкуменцев, могло показаться непростительной глупостью и легкомыслием со стороны разведчика-жреца, но каяться в своих грехах пред Посейдоном Тритон особо не спешил. И дело было не в его вальяжной спеси, но в том, что окружавшая его сейчас действительность была совсем не той, как её себе до этого наивно представляли пославшие сюда Жреца и армию Диктатора Цари.

Все началось с того, что, получив приказ Диктатора-Царя, Жрец решил использовать свой самый ценный дар …

Но, не тут-то было! Сколько он не пыжился и не пытался сконцентрировать свою Волю и Силу в кулак, никакого его мгновенного перемещения в пространстве так и не случилось.

Жрец повторил попытку …

Результат был тем же: он был по-прежнему в палатке штаба, и перед ним стоял Диктатор!

"Как же так?" — Тритон был явно не готов к столь сокрушительному низвержению с Олимпа!

Ведь он уже давно успел привыкнуть ко всем своим божественным "дарам". К тому, что может запросто менять личину; читать чужие мысли, словно на духу; одной лишь силой воли перемещаться на любые расстояния, зрить [1] в будущее и, главное, при всё при этом не испытывать бессмысленных эмоций … Короче говоря, быть истинным атлантом, чей жизни "путь" всегда был в экстрасенсорном развитии самого себя.

"— Может, всему виной слишком яркий свет? Испепеляющее, а не ласкающее, кожу Солнце? Или его загадочный ночной двойник, который варвары с благоговением называли "спутником" — Луною?" — сколько бы не пытался Жрец Тритон, но все одно не находил ответа. И это несмотря на то, что знал о сути мироздания, куда уж более самого Верховного Жреца.

Предательски бледнея, Жрец поспешил откланяться и сделать вид, что все идет по плану. Хотя, лично у него уже не было никаких сомнений в том, что в этом мире Ойкумены, в отличие от Атлантиды Сумрачного Солнца, ни он, ни кто-либо другой из прибывших сюда атлантов, уже не всемогущий "господин".

Но вместе с тем Жрец посчитал лично для себя небезопасным, вот так сразу вводить в курс дела Диктатора-Царя. Потому как знал, что может и должно случиться дальше: сначала паника, затем — разгоряченный спор легатов, и, наконец, приказ Диктатора: "Всеобщий сбор! Мы возвращаемся обратно в Атлантиду!"

Что ж, жизнеутверждающая перспектива! Само собой, для врагов, но не для армии атлантов… И, уж конечно, не для ее жреца Тритона! Так как для последнего все это означало – ни много ни мало, но заведомо положить свою голову на плаху известного своей бескомпромиссностью Верховного Жреца.

Тритон недовольно поморщился: с того момента, как он расстался с Царем–Диктатором, в одночасье стал банальным "смертным" и его сознание заполонили неподдельное смятение и страх, уже минуло более пяти десятков местных «лун». Всё это время Жрец, проделав первую часть пути на варварской «повозке»— «хамере» аборигенов, упрямо и традиционно для атлантов – строго по побережью – всё дальше и дальше продвигался сначала на запад, а потом и на юг, местного, весьма изрезанного бесчисленными бухтами и устьями рек, континента [2]. Затем дорогу ему нежданно преградили горы, и, продолжая следовать по испокон веков проторенным варварами «тропам», которые ойкуменцы почему-то называли «шоссе» и «магистрали», Жрец был вынужден покинуть побережье и, больше руководствуясь своей интуицией, чем трезвой логикой и здравым смыслом, направить свои стопы вглубь материка.

Вдобавок, близился очередной рассвет, и волей Посейдона оказавшийся с момента прибытия в Ойкумену в «шкуре» беззащитной божьей тварью Жрец уже заведомо страдал и изнывал от духоты и жажды. Не говоря уже про всё возрастающее опасение — быть при свете дня немедленно плененным стражей и солдатами самопровозглашенных «касиков» Астлана[3], которых даже нечаянный союзник атлантов Рикки Карлос считал неуправляемыми «дикарями» и своими непримиримыми врагами.

— Не может быть! — Жрец неожиданно споткнулся: возникший перед ним в лучах зардевшейся зари пейзаж вызывающе диссонировал со всем тем, что разведчик атлантов уже успел увидеть в Ойкумене ранее…

Но самое невероятное заключалось в том, что он, пейзаж, был Тритону до боли знаком!

Каменные подиумы, крутые лестницы, отвесные "ограды", "ягуары", "змеи", зеркальный блеск булыжной мостовой Дороги Церемоний Мишкоатли [4].

— Не может быть! — капля пота томно заскользила и сорвалась со щеки Жреца. Он искренне не верил ни тому, что видел, ни тому … Когда и где!

Ведь перед ним была чужая Ойкумена, а не его родной Пеласгикон!

"Должно быть, это просто сон? А то и фантом, порожденный смутой в недрах моего сознания!" — Жрец лукавил, притом, не перед кем-нибудь, но пред самим собой. Потому как, персты богов — "якато" [5] — уже попали в поле его зрения, и, судя по густым, немыслимым для мира Сумрачного Солнца, контурам теней, существовали они не в его воображении, но однозначно наяву.

Сердце Жреца бешено забилось, и он до крови прикусил губу:

"Неужто, варвары раскрыли тайну Куба и ему подвластных пирамид? Если так, то это в корне всё меняет … И нам, атлантам, этот мир уже не покорить?!"

"Да, но почему их, пирамид, здесь только две, а не три, как требует того закон атлантов?" — сие открытие позволило Тритону побороть растерянность и волевым рывком прийти в себя.

Пирамид и вправду было только две: "Большая" — Солнца [6] — для Царей, и "Малая" — Владыки Посейдона [7] — для плебеев. Первая — дарила повелителям неограниченную власть, вторая – невидимыми чарами Морфея и наведенными мыслегрёзами Гипноса коварно и навязчиво вселяла покорность и смирение в народ.

При этом, точно так же, как и в Атлантиде Сумрачного Солнца, Пирамида Царей и Эвпатри́дов представляла собой приземистый кирпично-булыжный многогранник с плоской, усеченной вершиной, высотой около двух плетров [8] и длиной каждой из сторон квадратного основания чуть больше одного стадия [9].

К вершине Пирамиды — некогда увенчанной расписанным изысканными фресками деревянным храмом — традиционно вели ровно двести сорок восемь ступеней. Эта импровизированная лестница проходила последовательно через все пять ярусов пирамиды, причудливой угловатой змеей преломляясь по мере приближения к вершине. Более того, древние пеласгские архитекторы придали граням пирамиды специальный уклон, из-за которого у созерцавшего пирамиду снизу Жреца создавалось ощущение, что ступени ведут прямо к местному Солнцу.

В свою очередь, пятиярусная Пирамида Геоморов и Демиургов также была весьма похожа на её прообразы из мира Атлантиды Сумрачного Солнца.

Её высота составляла около полутора плетров, а длина каждой из сторон основания – равнялась пяти плетрам [10] . При этом, в мире Ойкумены Малая из ритуальных пирамид, построенная, судя по всему, пеласгами на небольшом холме, визуально казалась почти точно такой же высоты, что и Пирамида Царей и Эвпатридов, хотя в действительности на была целый плетр ниже. Что касается её главной лестницы, то она была обращена строго на юг и плавно-неразрывно перетекала в Дорогу Церемоний Мишкоатли — центральную улицу местного городка. Точнее, его жалких, давным-давно заросших бурьяном и занесенных песком, развалин …

Руководствуясь древним атлантским обычаем инициации – «возвращения к жизни святынь» — жрец поспешил воспользоваться главной лестницей Пирамиды Геоморов и Демиургов и, почтительно склонив голову и не отрывая раболепно-покорного взгляда от ступеней, не без труда поднялся на самую её вершину.

Только оказавшись на «семи ветрах» и один на один с распростертым у него прямо над головой небом, жрец, наконец, поднял свои глаза к диску Золотого Солнца. После его, непрерывно воздавая хвалебную молитву Посейдону, он резким взмахом найденного им у подножья пирамиды осколка обсидиана сделал глубокий надрез на своей левой, чуть выше запястья, руке – чтобы, как того и требовал древний обычай, окропить до этого мертвые камни благородной атлансткой кровью …

Где-то через полчаса точно такой же священный обряд жрец провел и на вершине "Малой" — Владыки Посейдона – Пирамиды. С той только лишь разницей, что к своей, зловещим ручейком пролившейся на гранит тысячелетия проспавшей святыни, жреческой крови Тритон предусмотрительно добавил и всю – без остатка – столь драгоценную для климата пустыни воду из походной фляги – как особую дань Владыке Океанов и Морей.

Только закончив оба ритуала, жрец позволил себе немного расслабиться. И с благоговением окинул взглядом сразу обе, как ему вдруг показалось, уже начавших менять свой прежде грязно-серый цвет на исходно белое величие и блеск, Священных Пирамиды.

Уже в следующее мгновение поразительная схожесть им самолично возрожденных пирамид Ойкумены и родной ему Атлантиды не могла не обрадовать и не воодушевить Жреца, но …

Но где же третья пирамида… Жрецов? Та, что должна поддерживать в них силу их "божественных" даров? Та, что удерживает мир от полного хаоса? Та, без которой Черный Куб [11], не в состоянии чем-либо управлять?

Ее, Пирамиды Евенора ... Не было вообще!

А значит, у него, Тритона, да и у всех атлантов появлялся шанс — вернуть всё и вся в Ойкумене на круги своя.

Но торжество вновь обретшего уверенность в себе атлантского жреца длилось не долго…

— Стой, куда прешь, пендехо [12]! Слепой что ли — это дорога только для барона и его синьоров? — всадник, весь в перьях и в шлем-маске горного орла, возник перед Тритоном как из-под земли. Его приземистый конь брызгал пеной и загнанно храпел под седоком, обдавая замершего в оцепенении Жреца песком и больно жалящими кожу осколками обсидиана.

***

— Как посмел ты, подлый "гринго" [13], осквернить неприкосновенные даже для касиков владения Кецалькоатля [14] — Теотиуакан [15]? То, самое священное для всех нас, место, где люди сами становятся богами, а наши Великие Боги когда-то родились здесь из скал? — смущенное молчание чужеземца, который был выше его как минимум на две головы, да еще и облачен в черный, искрящийся на солнце, балахон, ну просто не могло не пробудить природную алчность Эскабара Буэнавентуры [16] — в прошлом бравого гуеррерос [17], а ныне, по причине неуемной строптивости, заурядного вигилансиара [18] касика Тлакатекутли [19] . Вдобавок, текули[20] всю ночь не спал, его фляга с мескалем [21] давно опустела, а до смены постов еще было, ох! как далеко. — Ты что, обкуренный? Или слишком много " счастья" сегодня на душу принял?

Незнакомец остановился.

Но вместо того, чтобы съежиться и покорно склонить голову перед представителем власти, наоборот, расправил плечи и бесстрашно уставился на Эскабара.

— Я тебя спрашиваю, грязный цул [22]! Отвечай! Ты кто? Грапендеро [23]? Если да, то кто твой господин? А ну-ка покажи ладонь? — Эскабар в нетерпении соскочил со своего коня и, угрожая "гринго" каменным топором, схватил его за правую руку.

— Постой, твоя ладонь, потомок янаконов [24], девственно чиста! — между тем, обескуражено забормотал вигилансиар: — Может, ты чьяпос [25] или, даже, хуже — шпион конфедератов?

— Хотя, какая разница … — зло прищурившись и смачно сплюнув себе под ноги, поспешил взять себя в руки он. — На плантациях коки тебе, презренный "гринго", быстро и со знанием дела вправят все твои никчемные мозги! Притом, скажи еще спасибо, если бы не мой врожденный гуманизм, то корчиться тебе в предсмертных муках у Солнечных жрецов на алтаре…

С этими словами воин Орла ударом в челюсть отправил своего пленника в нокдаун. А когда тот очнулся, то его руки уже были скручены веревкой, свободный конец которой Эскабар бесцеремонно приторочил к своему седлу.

— Ну, вот и все, кажется, мы все-таки нашли подход друг к другу? — цинично процедил сквозь зубы вигилансиар, лихо прыгая в седло и с силой пришпоривая своего коня. — Раз ты ничей, то, значит, принесешь мне "грапы" . Больше десяти, вестимо, мне за тебя работорговцы не дадут. Тем более что ты, похоже, ещё и немой. Но все же …Курочка по зернышку, так, глядишь, и на патент энкомендеро [26] хватит. А там уже и до пера кецаля [27] и трона касика, недалеко. Главное только, чтобы начальник караула про тебя, "гринго", ничего не пронюхал. А то капитан Альварес еще та свинья — скажет, что это он, а не я, тебя обнаружил. И не видать мне после этого "грап" … Ну а тебе – уже никак не избежать знакомства с жертвенным кинжалом и кровожадностью моих богов...

***

Мелькнувшие перед лицом копыта, чудовищный рывок вперед и вбок, шквал-ураган ворвавшегося в его легкие песка и …

И Пустота!..

Мрачная, черная, лишенная всякой надежды и смысла.

Атлантский жрец был искренне разочарован: он представлял себе царство Аида совсем по-другому, ожидая увидеть пред собой несущий свои воды Ахеронт [28], сварливого уродца-перевозчика Харона, оскал его трехглавой бестии Кербера и, наконец, бескрайние поля, заросшие цветами асфодела и полные стенаний блуждающих по ним теней.

Но вместо этого … всего лишь Пустота!..

"Неужели, утратив дары Евенора, я настолько прогневил Владыку Посейдона, что он меня отправил прямиком в Тартар?" — Тритону очень не хотелось в это верить, но иного объяснения всецело овладевшему его сознанием чувству одиночества Жрец попросту не находил.

Но, в любом случае, даже если бы Тритона сейчас же посетило прозрение, это уже ровным счетом ничего не могло изменить. Что бездна Тартара, что ночная мгла Аида — все едино … Смерть! А посему, что толку беспокоиться о том, кого он, мертвый Жрец, встретит в этом мире — низвергнутых титанов или толпу бесплотных призраков, чудовищ и теней?

Тритон цинично усмехнулся, и его душа тем самым обрела покой.

Но что это?..

В самом центре бездны-пустоты Жрец вдруг увидел лучик света, который с яростью кромсал и рвал на части темноту.

Еще один глубокий вздох, и Тритон услышал чуждые ему по сути и происхождению голоса:

— Кажется, доставленный тобой товар худо-бедно, но все же, начал приходить в себя, амиго [29] Эскабар!

— Еще бы! Я лью ему на голову уже четвертое ведро воды! Скажи кому, так не поверят! Может, все-таки добавишь пару "грап", а, Бартоломе?

— За эту падаль? Не смеши, амиго! В ней еле-еле теплиться душа! Пять "грап" и точка! Вот моя последняя цена! Кстати, как долго этот "гринго" пребывал в "отключке"?

— В течение всего пути.

— То есть трое суток. Если конечно, ты действительно его нашел в Теотиакане? Странно. Может, ты все врешь, а, Эскабар, и лихорадка здесь совсем не причем? А ты просто переборщил с накачкой его "айсом"[30]? Или, того хуже, взял и просто украл его с плантации моих соседей — энкомендеро, и этого "гринго" теперь с усердием разыскивают все, кому не лень?

— Обижаешь, амиго! Когда такое было, чтобы я тебя подводил? Да ты сам взгляни на его лоб и правую ладонь. Ни тебе клейма, ни метки "возраста", ни даже ритуальных шрамов. Говорю же тебе, он "призрак"! Ну, внебрачный сын какого-нибудь там синьора… А может и, вообще, один из пришлых северян.

— Ладно, по рукам, амиго Эскабар! Будем считать, что ты меня уговорил. Но помни, ты меня не знаешь и никакого, неучтенного в реестрах переписи, "гринго" ты мне не продавал!

— Само собой, Бартоломе! Буду нем как рыба. Я же не самоубийца, чтобы на всех углах болтать про тайные источники дохода воина Орла.

— Надеюсь! …Однако, текули, вот твои пять "грап"! И давай прощаться. …

Оба голоса внезапно смолкли. Зато раздалось шуршание удалявшихся шагов.

Выждав еще какое-то время, Тритон набрался смелости и осторожно приоткрыл свой левый глаз.

Черное безмолвие …

"— Опять?" — "девятый" вал отчаяния обрушился в сознание жреца.

Но он ошибся: стоило Тритону чуть лучше приглядеться, и он отчетливо увидел звезды и залитые серебристым светом облака.

Стало быть, вокруг него была уже не Пустота, но мир "живых" и вероломных тварей, две из которых только что его, атлантского жреца, купили и продали. Притом за жалкие пять "грап"!

Разумеется, Тритон понятия не имел о том, что есть такое "грапы". Но, всё же, он кипел от ярости и негодования, так как, судя по "торгам" двух варварских дельцов, "стоить" в этом мире он должен был ну уж никак не меньше "десяти"…

«Стоп!» — гримаса ненависти ни лице жреца сменилась удивлением. – «Как такое могло случиться, что, даже перестав быть телепатом, я способен понимать язык врагов? Значит вполне обычным человеком, слава Посейдону, я, пусть даже и пока, не стал! И окончательно своих божественных "даров" я не утратил… Проблема же только в том, что я вдруг разучился ими управлять?»

Утопающий, тем более бывший вельможа, а ныне раб, как известно, хватается за соломинку. Тритон не мог знать этой истины, потому как в породившем его мире никто и никогда не спорил с волей Судьбы.

Тритон вальяжно осклабился и вознес свои открытые ладони к небесам:

— Благодарю за милость, Владыка Посейдон! За то, что ты, как прежде, благоволишь к атлантам даже на чужой земле …

Однако со славословием богов он всё-таки поторопился…

— Вставай, "гринго"! Хватит прохлаждаться, я не за этим покупал тебя. Марш на плантацию, Цул! Твои собратья, "кокаиновые" псы и кузнец уже, должно быть, заждались. И не забудь упомянуть в своей очередной молитве нашего барона: если бы не им объявленный "День мертвых", то мы могли бы немедленно кастрировать тебя! — рыхлая, покрытая следами оспы, физиономия Бартоломе, а судя по голосу, это был именно он, не преминула вызвать у Тритона отвращение.

Но последовал удар хлыста, затем еще один, а то и два …

И Жрец в мгновения ока понял, каково оно — быть в шкуре беззащитного и бесправного раба…

[1] "Зрить/Зреть" (устар.) - в данном контексте : видеть, смотреть (Пример, расхожее " зреть в корень") - Прим.авт.

[2] Здесь речь идет о путешествии Жреца по берегу Мексиканского Залива – с востока на запад. То есть, от мыса Канаверал во Флориде к совр. Северной Мексике – Прим. авт.

[3] Астлан или Ацтлан (ацт.- аст. Aztlān - дословно - "Место, где живут цапли") - самоназвание своей Родины ацтеками, впоследствии распространенное на все покоренные ими земли. Первоначально же - мифическая местность, расположенная в лагуне побережья Найярита (запад Мексики, современный штат NAYARIT), где до сих пор существует селение под названием Астлан.

[4] Дорога Мёртвых (Calzada de los Muertos) в Теотиуакане, которую ацтеки называли Мишкоатли.

[5] "Якато" (майя) - ступенчатая пирамида

[6] Пирами́да Со́лнца (la Piramide del Sol) — крупнейшее здание города Теотиуакан и одно из самых больших в Мезоамерике. Располагается между пирамидой Луны и Цитаделью в тени массивной горы Серро-Гордо, является частью большого храмового комплекса.

[7] Пирамида Посейдона - на самом деле эта Мексиканская пирамида называется "Пирамидой Луны". Но в мире Атлантиды Сумрачного Солнца не было Луны, так как при обмене (в результате катастрофы) гравитационными массами между двумя планетами " антиподами - Землей (нашей) и Геей (атлантов) Земля приобрела спутник - Луну, в то время как в мир Геи переместилась эквивалентная Луне по массе Атлантида. Таким образом закон сохранения материи во Вселенной был соблюден: "ничто не исчезает бесследно и не возникает из ничего, но лишь меняет свои пространственные координаты!"). Что же касается Пирамиды Луны – то это — второе по размеру строение после пирамиды Солнца в городе Теотиуакан.

[8] Стадий (ист.) - античная мера длины и расстояния - около 193м,. 1 Плетр = 1/6 стадия или около 32 метров.

[9] На самом деле – высота Пирамиды Солнца в Теотиуакане - 64,5 метра (ровно 2 плетра или около 200 футов), представляет собой 5-ярусное сооружение с плоской вершиной, на которой стоял когда-то небольшой храм.

[10] На самом деле – высота реальной мексиканской Пирамиды Луны в Теотиуакане - равна 42 метрам, а длина сторон основания – примерно 120-150 метров. Построенная на небольшом холме, она достигает почти такой же высоты, что и Пирамида Солнца, хотя в действительности на 29 метров ниже. По некоторым индейским наречиям, Пирамида Луны обозначала «мать» либо «защитный камень», который имел великую силу.

[11] "Черный Куб" - см. рассказ "Седьмая Грань Куба".

[12] Пендехо (исп.сленг - PENDEJOS) - тупица, дурак или чудак на букву М - так современные латиноамериканцы между собой презрительно называют белых американцев . Вполне вероятно, что корни этого слова в латинском pendos.

[13] "Гринго" - еще одно (классическое) прозвище жителей США в Латинской Америке

[14] Кецалькоатль - (ацт.) - дословно - "Драгоценный или пернатый Змей" Верховное божество у древних ацтеков. По легенде в Х в. на берегах реки Пануко (Центральная Мексика) появились белые бородатые люди в длиннополых одеждах. Доброжелательно настроенные пришельцы были хорошо встречены местным населением. Они дошли до Тольяна, где и обосновались во главе со своим вождём Кетсалькоатлем. Это был высокий белый человек с широким лбом, большими глазами и длинными чёрными волосами. Между тем, в доиспанской истории Мексики действительно существовал вождь с именем - Кецалькоатль, который родился в 947 г. н.э и заложил (по другой версии - это сделал его отец Мишкоатль) основы тольтекской (до-ацтекской) культуры и государственности, после чего в 999 г.н.э был свергнут и изгнан из тогдашней столицы тольтеков - Тулы.

[15] Теотиуака́н (аст. Teōtīhuacān — «место, где родились боги», или «город богов», или «место, где люди становятся богами») — заброшенный город, расположенный в 50 километрах к северо-востоку от города Мехико в муниципалитете Сан-Хуан-Теотиуакан.

[16] "Буэнавентура (исп. Bienventura ) - авантюрист-счастливчик, баловень Судьбы

[17] Гуеррерос ( исп. guerrero - воин) - гвардеец барона. Гуерреросы подчинялись лично барону и набирались только из числа прямых потомком испанских конквистадоров (либо знатных испанских фамилий) и соответственно носили христианские имена. В то время как обычными текули (воинами) могли стать и латиносы.

[18] "Вигилансиар" ( исп. Vigilancia - надзор) - буквально - "надзиратель", жандарм, полицейский,

[19] Тлакатекутли (ацт.) - буквально - "отвечающий за административные вопросы", в контексте романа - имя собственное, у древних ацтеков - правитель "второго эшелона власти".

[20] Текули (ацт.) - профессиональный воин у древних ацтеков, принадлежащий к одному из соперничавших кланов (типа самурайских) - "Воинов Орла" или "Воинов Ягуара".

[21] Мискаль (исп. mezcal) - традиционный мексиканский самогон (из кактуса "нопаль" или "агавы"). Крепость мескаля составляет 38-55%.

[22] "Цул" (майя) - собака.

[23] "грапендеро" - раб, работающий на плантациях коки.

[24] "Янаконы" (инд.) - низшая каста в индейском (арауканов) обществе, люди, обреченные на вечное услужение другим. Для того, чтобы их можно было узнать, они должны были носить особые одежды, которые сильно отличались от одеяний других индейцев. В контексте романа - "янакон" - просто ругательство.

[25] "Чьяпос" (жарг.) - мятежник, бандит, террорист-одиночка - член Сапатистской повстанческой армии национального освобождения, дислоцировавшейся в "мятежном" штате Чиапас и активно боровшейся против законного Правительства Мексики на рубеже 20-21 веков,

[26] "Энкомендеро" (исп. дословно "тот, кому поручено"). "Энкомьенда" - форма феодального поместья. На основании указов барона (по примеру средневековой Испании) верные ему воины и вельможи получали (им поручалось) в распоряжение контролируемые наркобароном территории и проживающих на них латиносов - потомков коренных латиноамериканцев и индейцев. После чего прикрепленные к земле латиносы должны были покорно и безропотно работать не только на своего наркобарона, но еще и на новых господ, либо обрабатывая кокаиновые плантации, либо занимаясь выращиванием обычных сельхозкультур. Первых называли "грапендеро", вторых - по традиции - "пеонами" (исп. Peon - поденщик, полевой рабочий, находящийся в рабской зависимости от своего господина).При этом, -"Энкомендеро" (распорядитель земли) был обязан заботиться об латиносах с точки зрения обеспечения их пропитанием, ежедневной дозой наркотиков и местом для сна.

[27] "Перо кецаля" - перо священной птицы нежно-голубого цвета, которое вправе были использовать для своих головных уборов только касики и верховная знать.

[28] См. прим. 3. Здесь и далее представление о потустороннем мире с точки зрения древних греков.

[29] Амиго (исп. Amigo) - друг.

[30] "Айс" (англ. "ice" - дословно - "лед") - сильнодействующий синтетический (искусственный) наркотик, сродни метанфетамину.

Глава пятая. Дикая орхидея Астлана (Анакаона)

***

Озорной солнечный "зайчик", чувствуя свою полную безнаказанность, то пускался в арейто [1], а то, словно очумелый, прыгал по тростниковым стенам и потолку канея [2].

Анакаона [3] не выдержала — вскочила с девичьей постели и, не обращая ни малейшего внимания на свою наготу, устремилась к окну. Еще один шаг, и ее грациозное тело "засверкало" и "залоснилось" в первых лучах вырвавшегося из объятий горных острогов солнца.

Девушка сладко потянулась: гордо выставив вперед свою литую, способную свести с ума кого угодно, грудь и томно покачивая бедрами, и лучезарно улыбнулась в лицо Уицилопочтли [4] и нарождающемуся Дню.

Ведь она была так молода, жизнеобильна, недурна собой и ждала от Провидения лишь одной безграничной ласки и любви.

Нежданно-негаданно Анакаона поймала на себе чей-то дерзкий взгляд. А еще через секунду прямо рядом с ней разбилось свежее куриное яйцо.

Застигнутая врасплох девушка стыдливо покраснела и отскочила подальше от окна: ведь она была дочкой всеми уважаемого старосты деревни, и ей негоже было так беззастенчиво выставлять напоказ подаренную ей Коатликуэ [5] красоту.

Как и следовало ожидать, вдогонку ей раздался смех соседского мальчишки, которого звали Бехечио, и, если верить слухам, он был Анакаоне братом по отцу.

Ясное дело, старик Каонабо[6] все начисто, хотя без особого на то энтузиазма, отрицал. Но вместе с тем он тайно покровительствовал сорванцу.

Иначе и быть не могло. Ведь когда родился Бехечио, мать Анакаоны была еще жива. Разводы же у ацтеков были строго-настрого запрещены самим бароном. Однако, внебрачные дети все одно рождались, и, согласно стародавнему обычаю, о них должны были заботиться, даже не смотря на собственные семьи, их настоящие отцы [7].

— Анакаона, пилли [8], сколько можно спать! Ты забыла, что сегодня "Праздник мертвых" [9], и мы должны с достоинством как вспомнить, так и пригласить к нам в гости твою мать! А у тебя, душечка моя, еще ничего не готово: я не вижу в нашем доме ни венков из "ноготков", ни поминального алтаря, ни даже сахарного черепа с ее именем на лбу? — ворчание отца заставило девушку встрепенуться и прийти в себя.

Забот у Анакаоны и вправду было слишком много, чтобы продолжать столь затянувшееся любование собой: ей предстояло тщательно прибрать в канее, выложить "тропинку" для мамы из цветов, приготовить праздничный обед и "хлеб для мертвых"…

Интересно, кому на этот раз достанется его, с "удачным" черепком, кусок? Ей или отцу? Или его снова вытянет проказник Бехечио?

"Ох, уж этот, мой кровный брат, который не дает мне проходу ни ночью, ни днем. Может быть, он попросту и по уши в меня влюблен?" — девушка задорно рассмеялась, после чего в последний раз оглядела всю себя с ног до головы, и самодовольно фыркнув, взялась за туалет.

Через минуту-другую, наспех натеревшись красной охрой и пахучей камедью и натянув на себя длинную юбку и доставшийся ей от матери уипиль [10], Анакаона заспешила к очагу…

Глоток какао — и можно приступать к делам.

***

Для начала Анакаона решила покормить своего любимца Ксолоитцкуинтли [11], который верой и правдой служил их семье весь прошедший год, не хуже пончо грея своих хозяев по ночам и оберегая их от злых духов и всевозможных болезней.

Ксоло встретил появление девушки радостным визгом и урчанием: откуда ему было знать, что сегодня наступил последний день его жизни и уже вечером ему суждено отправиться в Миктлан [12] и помочь душе матери Анакаоны найти кратчайшую дорогу к дому.

Анакаона так и не смогла сдержать слез, присела на корточки и трепетно прикоснулась к священной малере на темени Ксоло.

Песик игриво заскулил и жадно облобызал руку хозяйки. Девушка не выдержала и, скрепя сердце, отвернулась от него в сторону. Она ничего не могла изменить: ее маленький друг был обречен на миссию "проводника душ" уже по факту своего рождения. Единственное, что могла сделать для него девушка, так это сытно накормить и нежно приласкать на прощание.

Именно так она и поступила, навалив перед Ксоло горку из черствого хлеба, зеленого маиса и вяленного, с чуть заметным душком, мяса. Затем, скрепя сердце, приподнялась с колен и выскочила из сарая на улицу, оставив таким образом громко зачавкавшего Ксоло наедине с вдруг обрушившимся на него счастьем чревоугодия.

Оказавшись во дворе, Анакаона натолкнулась на корзину с цветами и сразу же вспомнила про "тропинку".

На то, чтобы выложить оранжевыми лепестками "дорожку" — с улицы, через весь двор к родному порогу и дальше к алтарю, ей понадобилось не более получаса.

Сооружение самого алтаря тоже не отняло много времени: свечу-"маячок" Анакаона приготовила еще с вечера, и её нужно было только зажечь.

Первый удар деревенского колокола застал Анакаону уже на кухне. Девушка торопливо натянула на себя передник и усердно взялась за стряпню.

Старик Каонабо вначале как мог, ей помогал. Точнее, путался под ногами и досаждал глубокомысленными советами. Но уже через час, изрядно вспотев и чуть было вдрызг не поссорившись с дочерью, подхватил под мышку пузатую бутыль с мескалем и отправился по соседям. Все-таки, он был старостой и по долгу службы просто обязан проконтролировать готовность своих односельчан к предстающему ночному празднеству.

После его ухода Анакаона вздохнула с облегчением. Она искренне любила своего отца, но, как и любая уважающая себя, хозяйка терпеть не могла на кухне двоевластия. К тому же, иногда, особенно под влиянием мескаля, старик Каонабо становился редкостным занудой, которому "все не так" и "все слишком медленно и неуклюже".

***

— Ну вот, кажется, готово! — Анакаона была искренне довольна как собой, так и плодами своих праведных трудов: жаренный напаль [13] удался на славу, "зеленая" чарусо [14] даже не подгорела, а дюжина еще горячих и свернутых в трубочки тортильяс [15] и бурито [16] настойчиво взывали ко всякому на них смотрящему голодранцу: "Ну-ка, съешь меня с сальцей [17] и сыром, а то засохну и убегу!"

Другими словами, праздничный обед, точнее — ужин — был готов. Оставалось только аккуратно сложить его в корзину, укрыть пальмовыми листьями, добавить пару плодов папайи и манго, которые так любила мама … И можно смело двигаться в путь!

Что же касается бедного Ксоло, то … Анакаона всеми силами старалась не думать о жестоком обычае ее предков и о стремительно приближавшейся развязке в собачьей судьбе.

Положение спас старик Каонабо, который, будучи уже в изрядном подпитии, скорее ввалился, чем просто вошел, в каней:

— Ну, что хорошего скажешь, моя драгоценная пилли? Ты все приготовила именно так, как я просил? С последним ударом колокола мы должны быть уже на месте! Ксоло возьмем с собой, он один знает самую короткую дорогу к кладбищу, на котором, похоронена твоя мать. Там же и принесем его в жертву! Я уже обо всем позаботился! Душе твоей мамы, прежде чем она посетит наш дом, не мешает слегка подкрепиться запахом и вкусом благородного мяса Ксоло! Да и самолично его зарезать, увы! я наверное не смогу! Попросим об этом Педро Сорриано! Он в таких делах мастак! Даром что ли его тахтзинтли[18] был текули клана "Орла"…

Анакаона с готовностью кивнула: сам того не подозревая, отец снял с ее души тяжелый камень жалости и сострадания к Ксоло.

— Ладно, собирайся! Даю тебе на все про все не более пяти минут! Сама знаешь, дорога не близкая, а я уже не тот, каким был в молодости! — тоном, не терпящим возражений, распорядился старик, грузно опускаясь на ближайшую к нему из скамеек и протягивая свою руку к "хлебу мертвых". — Ну, чего застыла как вкопанная? Пошевеливайся!

Девушка вздрогнула. Она ждала решения своей Судьбы.

Старик непринужденно поднес ломоть "рокового" хлеба к своему" рту, откусил от него добрую половину и …Ничего не случилось!

— Ну вот, как всегда не везет! — разочаровано прогнусавил Каонабо, собирая со стола хлебные крошки и запихивая их себе в рот. — "Череп" удачи, увы, достался не мне! Видно, слишком стар я стал для капризной синьоры Судьбы! А как насчет тебя, пилли? Ну, попробуй!

Анакаона уже было потянулась к "хлебу мертвых", но проворная детская ручка мелькнула прямо перед ее носом, цепко схватила уже намеченный ею кусок и вместе с хозяином пустилась наутек.

Девушка обижено надула губки и, уже ни на что не надеясь, взяла с тарелки последний кусок хлеба и принялась его меланхолично жевать.

Вдруг у нее на зубах что-то скрипнула, Анакаона поперхнулась и выплюнула себе на руку маленький обсидиановый череп.

— Не может быть!.. Коатликуэ мне, наконец, улыбнулась? — девушка буквально "вспыхнула" от радости и счастья. — Тахтли[19], посмотри, как мне повезло!

— Ты это заслужила, моя дорогая пилли! — скупая слеза заскользила по изможденной солнцем и ветром щеке Каонабо. — Теперь у тебя все будет хорошо! Может, даже, ты встретишь в этом году своего суженного, а я увижу своих внуков? А, пилли? А то совсем в девках засиделась…

— Скажете тоже, Тахтли! — с наигранным возмущением в голосе перебила его Анакаона. — Я вас ни за что одного не оставлю! Вы без меня пропадете. Потом … Вы же знаете, в этом году наш барон снова будет набирать себе текули и грапендеро из нашей деревни! А значит, рано мне еще жениха искать!

— Поживем, пилли, увидим! Ни нам давать советы и диктовать свою волю богам! — Каонабо решительно, насколько это позволяло его теперешнее состояние, приподнялся со скамейки. — Ну, пора в дорогу! Я возьму наш обед! А ты, пилли, позаботься о Ксоло! Жду тебя на улице! Наши соседи, уже должно быть, в сборе и ждут только нас!

С этими словами, подхватив под мышку корзину с припасами и бутыли с мескалем и, шатаясь как во время судовой качки, старик продефилировал к выходу из канея.

Девушка проводила его насмешливо-нежным взглядом и, вооружившись толстой веревкой, направилась за Ксоло.

***

Вечерело.

До этого непобедимый и всемогущий Уицилопочтли прямо на глазах терпел от своих братьев Сенцон-Уицнауаков одно поражение за другим. И, спасаясь от наступающих ему на пятки сумерек, уже начал укрываться науалем и готовиться к переходу в потусторонний мир[20].

Дорога к старому ацтекскому кладбищу пролегала через заросли колючего кустарника, служившего естественной границей кокаиновых владений местного касика Текуксистекатля[21] и Его Величества Барона ЭНРИККО Бенда Марии Антуанетты Карлоса IV. Но, несмотря на опасную близость "запретной" для любого пеона земли, разгоряченные "текилой" и вошедшие в кураж, "ряженые" и "марьячос"[22] вовсю горланили свои душещипательные серенады и не отступали от дочери деревенского старосты ни на шаг.

Однако все их усилия были тщетны. Прекрасная Анакаона не обращала на все их заигрывания ни малейшего внимания, таща на себе окончательно захмелевшего отца и, одновременно с этим, не спуская глаз с рвущегося на волю Ксоло.

Последний, словно одержимый, носился по кустам, в любую секунду рискуя испытать на себе "проклятие" богов, бдительно охранявшее плантации.

Что из себя представляло и как действовало это самое "проклятие", девушка, разумеется, не знала. Но судя по многочисленным рассказам ее односельчан, тайком подкармливавших своих, волею судьбы ставших грапендеро, родственников, это было нечто страшное и несущее мучительную смерть любому, попавшему под их влияние.

А посему, всякий раз, когда "малыш" Ксоло пропадал из виду, Анакаона уже мысленно представляла себе его тщедушное, от природы лишенный волосяного покрова, тельце бьющимся в предсмертных судорогах в когтях неведомых "кокаиновых" чудовищ или на вертеле у Хипе[23].

Но, к счастью, в ее руках был поводок, служивший своеобразным гарантом безопасности ее бесшабашного друга.

Наконец, когда терпение девушки лопнуло, кусты кончились, дорога перестала петлять и перед праздничной процессией пеонов возникла Долина Мертвых.

Это было небольшое, около двух километров в диаметре, высокогорное плато, границами которого служили с одной стороны — неприступные скалы, с другой — бездонные пропасти.

Плато выглядело абсолютно безжизненным — только песок и голые камни, концентрическими окружностями расходящиеся от жертвенной пирамидки — теокалли[24]. Каждый из этих камней служил надгробием над чьей-то могилой, часть из которых уже давно была заброшена, другая же, наоборот, тщательно "вылизана" и ухожена заботливыми руками родственников.

Между тем, стоило только последнему из ацтеков вступить в Долину Мертвых, как финальный удар колокола гулким эхом заметался среди скал и горных острогов. После чего на головы односельчан Анакаоны опустилась гнетущее безмолвие и ночная мгла.

Возможно, это было чистым совпадением. А, может, и нет. Ни в том, ни в другом девушка не была твердо уверена, так как еще с молоком матери впитала в себя истину о том, что у Топильтсина[25] и его верных Чачальмеков всегда и везде есть свои глаза и уши, от которых не спрятаться, ни скрыться даже в горах.

— Братья мешика[26]! Спешите занять свои места и приготовиться к встрече и общению с душами мертвых! Как только на небе появиться Метцли[27], мы незамедлительно приступим к жертвоприношению! — хриплый баритон отца, который, как и положено старосте деревни, первым пришел в себя и вальяжно провозгласил открытие праздничных торжеств, вынудил Анакаону судорожно вздрогнуть и заслонить собой Ксоло.

И она не ошиблась.

— Пилли, дорогая, помой и почисти, пожалуйста, нашего Ксолоитцкуинтли. Он не должен предстать вот так, весь в ссадинах и пыли, перед божественным ликом Миктлан-теуктли. Сама понимаешь, Боги Мира Мертвых очень привередливы. И если мы их прогневим, то Ксоло просто не сможет выполнить свою миссию и указать нашим родным и близким дорогу домой! — холодно приказал своей дочери Каонабо, небрежно доставая из-за пазухи ритуальный Текпатль[28] и с важным видом направляясь в сторону уже начавших стелить на землю пончо женщин и громко хохочущих в предвкушении грядущего ночного вертепа и вакханалии мужчин.

— Ни за что! — самопроизвольно вырвалось из недр души Анакаоны. Это был крик отчаяния и боли, который, увы! тут же потонул в праздном гомоне толпы и слащавых серенадах вновь и с удвоенной энергией заголосивших марьячос.

Анакаона задрожала всем телом, и из ее глаз обильно брызнули слезы.

Девушка поспешила прикрыть свое лицо руками, при этом позабыв про связывающий ее с Ксоло поводок и ненароком выпустив его из пальцев.

Этого оказалось вполне достаточно для того, что бы песик воспользовался удачным моментом и, сломя голову, рванулся к ближайшим кустам, то ли интуитивно почувствовав роковое дыхание смерти, то ли просто желая обрести полную свободу действий и всецело удовлетворить свое неуемное любопытство.

Стоит ли говорить, что девушка, не раздумывая, бросилась вслед за ним, бесцеремонно расталкивая в стороны односельчан и самоотверженно перепрыгивая через все, попадавшиеся ей на пути, обелиски и камни.

***

Анакаона понимала, что шансов вернуть беглеца у нее не так уж и много: в стремительно сгущавшихся сумерках идеально гладкое и темное от природы тело делало Ксоло практически невидимым и неуловимым.

К тому же, если честно, девушка не очень-то и хотела его поймать. В эти минуты ею скорее руководил азарт охотника, чем здравый смысл. Но все же, она не привыкла вот так сразу сдаваться и, превознемогая боль в израненных острыми сколами обсидиана ступнях, продолжила преследование Ксоло.

Вначале удача была на стороне девушке: Ксоло, из-за своего неуемного обжорства и ленивого образа жизни, очень быстро запыхался и расстояние между ним и Анакаоной медленно, но верно сокращалось: его сдавленное сопение, на которое ориентировалась девушка, становилось к ней все ближе и ближе.

Но очень скоро, почуяв неладное, Ксоло изменил тактику: теперь он уже не ломился через кусты, подобно маленькому обезумевшему "слонику", но передвигался мелкими перебежками, периодически затаиваясь, дабы не только дать себе отдохнуть, но еще и ввести в заблуждение свою преследовательницу.

Более того, с каждым разом ему это удавалось все лучше и лучше. Анакаона уже совсем было отчаялась и смирилась с мыслью о том, что ей придется вернуться обратно в Долину Мертвых одной, не солоно хлебавши и без «малыша» Ксоло, если бы …

Если бы не случилось то, что ни она сама, ни песик ну уж никак не предполагали: очередной спринтерский рывок Ксоло в кусты привел к тому, что он и Анакаона столкнулись нос к носу, да еще и на открытой местности.

Но и это было еще не все.

Практически сразу на них обоих, человека и собаку, обрушился рык и злобное ворчание неведомого зверя. Более того, не останавливаясь на достигнутом, он мрачной тенью вынырнул и, с оглушительным треском ломая ветки кустарника, ринулся к ним из темноты.

Девушка похолодела от ужаса. Ксоло жалобно завизжал и прижался к ее ногам своим тщедушным тельцем.

"Бежать! Куда глаза глядят, но как можно дальше от "проклятия" богов!" — девушка схватила оцепеневшего Ксоло в охапку и понеслась что было духу прочь от леденящего сознания храпа и древесного хруста.

Но их силы были явно не равны. Мало того, что чудовище, в отличие от девушки, прекрасно ориентировалось на местности, так оно ещё и передвигалось огромными прыжками, легко и непринужденно сокращая расстояние между ним и жертвой.

Еще немного, и Анакаона почувствовала смрадное дыхание и услышала за спиной удары мощных лап об камни и выхолощенный длительной засухой хворост и прошлогоднюю листву.

Девушка уже прощалась жизнью, крепко сжимая в объятиях Ксоло и моля Миктлансиуатль о снисхождении к незваным гостям… Как вдруг и прямо у нее под ногами ни с того ни с сего разверзлась земля, и угрожающе зашуршал низвергающийся в открывшуюся бездну песок!

Анакаона резко остановилась и заметалась в истерике на краю черного безмолвия и оскалившейся ей прямо в лицо пустоты.

Неожиданно в поле зрения девушки попало огромное, судя по всему, покореженное недавним ураганом дерево. Оно все еще цеплялось своими корнями за скудные островки дерна, уже давно готовые сорваться в бездну, и серебристые веревки-прутья, паутина которых ослепительно сверкала в лучах уже взошедшей Метцли.

Не мудрствуя лукаво, Анакаона метнулась к лесному исполину и начала судорожно карабкаться вверх по его потрепанному стихией и временем стволу. Но не успела Анакаона преодолеть даже метр высоты, как раздался оглушительный треск, дерево закачалось и обречено рухнуло в бездну.

Девушка от страха зажмурила глаза, но смертельного удара и хруста уже ее собственных костей так и не последовало. Дерево оказалось достаточно высоким и крепким для того, чтобы самым невероятным образом зацепиться своей кроной за противоположный край пропасти.

Анакаона воспрянула духом и активно заработала руками и ногами, спеша перебраться на другую сторону.

Сделала она это как нельзя во время: Потому как её преследователь, оказавшийся на поверку огромным, алчно сверкавшим глазами, псом, уже успел выскочить из кустов и, щедро брызгая слюной, пытался запрыгнуть на древесный ствол и продолжить погоню. Но, внезапно, чудовище как-то сдавлено взвизгнуло, задергалось и камнем рухнуло вниз.

Девушку тут же охватило ликование, но, к счастью, она быстро опомнилась и отчаянным броском преодолела остаток отделявшего её от спасения расстояния.

Только вновь коснувшись своими ногами "твердой" земли, Анакаона позволила себе отдышаться и хладнокровно оглядеться вокруг.

Перед ней была небольшая, густо покрытая зеленовато-бурым кустарником, поляна, в самом центре которой маячили очертания полуразвалившегося и покосившегося на левый бок боио[29].

Дюжина заросших бурьяном тропок лучами расходилась от этого жалкого подобия человеческого жилища. При этом, часть из них в буквальном смысле слова вела в никуда, другая же упиралась своим концами в окрестные скалы. И только лишь одна, самая широкая и вытоптанная до зеркального блеска, тропа соединяла боио с внешним миром, границей которого был рукотворный ров, наивно принятый до этого Анакаоной за пропасть.

Окончательно убедившись в том, что ей больше ничего не угрожает, девушка облегченно выдохнула и расправила плечи. Последнее не замедлило послужить сигналом для Ксоло, который нетерпеливо заскулил и заерзал в её руках, и Анакаоне уже ничего другого не оставалось, кроме как бережно опустить песика на землю.

Вновь обретя свободу, Ксоло вальяжно потянулся, горделиво вскинул вверх свою маленькую головку и по-собачьи повел по ветру носом.

Уже в следующую секунду он сорвался с места и, выказав незаурядную прыть, зашелестел кустами по направлению к боио.

Анакаона раздраженно засопела и, придя к выводу, что Ксоло все равно от неё уже никуда не деться, решила не пороть горячку и воспользоваться ближайшей к ней тропой.

Через несколько минут, она вновь увидела своего маленького друга, который возбужденно носился вокруг боио, все никак не решаясь проникнуть вовнутрь.

Девушка насторожилась. Прежде несвойственная Ксоло тактичность могла означать только одно: хозяин боио не был мешиком, иначе песик не стал бы так долго церемониться и сразу же заявил ему о себе.

Анакаона растерянно вскинула брови и несмело коснулась кончиками пальцев двери боио. Как бы в ответ её раздался душераздирающий скрип, дверь хижины поддалась внутрь и в образовавшемся проеме возникла широкоплечая мужская фигура.

Девушка инстинктивно отпрянула назад: впервые в своей жизни она видела такого высокого и худого до безобразия человека.

А как только он сделал шаг ей на встречу и свет Метцли высветил его всего с ног до головы, удивление на лице Анакаоны сменилось испугом.

Перед ней был "гринго". С густой, черной бородой и усами. С очень странным, фиолетово-бронзовым, цветом кожи. Совершенно обнаженный, если, конечно, не брать в расчет узкую полоску ткани на бедрах и кандалы грапендеро. И, наконец, вальяжно скрестивший на своей волосатой груди руки и уставившийся на Анакаону взглядом, от которого у девушки сразу же перехватило дыхание и предательски "засосало под ложечкой".

Ксолоитцкуинтли — одна из самых древних в мире пород. Глиняные фигурки и изображения ксоло датируются 5000-3000 лет до н. э

[1] Арейто (инд.) - ритуальный танец у латиноамериканских индейцев

[2] Каней (инд.) - типичное строение латиноамериканских индейцев из жердей или тростника с соломенной крышей.

[3] Анакаона (на языке индейцев таино имя означает - «Золотой Цветок». Прообраз ГГ-ини - Анакаона (1464—1503) — жена касика Каонабо, правительница области Харагуа, одна из лидеров сопротивления индейских племён испанским конкистадорам на острове Эспаньола (Гаити). После пленения и смерти касика Каонабо его жена Анакаона бежала в область Харагуа, где правил её брат Бехечио, один из пяти верховных касиков на острове. Бехечио разделил власть со своей сестрой. После смерти своего брата Анакаона стала единовластной правительницей в Харагуа. Анакаона была «женщина очень храбрая, большой души и ума». Анакаоне подчинялись свыше трехсот родовых старейшин — касиков. Умная и волевая женщина пользовалась авторитетом, любовью и славилась красотой среди своих подданных. Анакаона является сегодня национальной героиней Доминиканской Республики на Гаити. Одна из улиц Санто-Доминго украшена бронзовым монументом, изображающим красавицу-индианку в полный рост.

[4] "Уицилопочтли" (ацт., дословно - тот, у которого "левая нога в перьях колибри") - у древних ацтеков бог Солнца (точнее, само Солнце) и, по совместительству, бог войны. По мнению ряда историков, прообразом данного божества была историческая личность - один из первых вождей ацтеков - Меши, который, победив в бою своих братьев (Сенцон Уицнаукам - "бесчисленные звезды") и старшую сестру (Метцли - Луну), желавших смерти ему и его матери (богини земли- Коатликуэ), стал во главе всех ацтеков и основал столицу будущей империи ацтеков - Теночтитлан (современный. Мехико).

[5] Коатликуэ (ацт.) - богиня земли у ацтеков. В данном контексте - мать-Природа

[6] Каонабо (ист. - ум. 1496) — один из пяти верховных касиков (вождей) индейского населения острова Гаити (Эспаньолы). Правил в провинции Магуана. Один из первых индейских вождей, поднявшихся на борьбу против испанских конкистадоров. Это был рослый, могучего телосложения индеец, «самый непримиримый враг белых… наделенный прирожденным военным талантом и умом, какого обычно не предполагают у дикарей… Неукротимый духом и отважный, он совершал дерзкие набеги, опираясь на поддержку трех своих храбрых братьев и слепо повиновавшегося ему многочисленного племени». После пленения Каонабо борьбу индейского населения против испанских конкистадоров на острове Эспаньоле возглавили его жена Анакаона, а также касики Гуарионекс, Майобанекс, Котубано и Энрикильо

[7] Прим.авт. - пусть негласный, но все равно реально действующий в современной Мексике обычай.

[8] Пилли (Pilli – ацт.) - на языке науатль – «ребенок, сын, дочь»

[9] Прим. авт - Dia de los Muertos ("День метвых") - еще один, чисто мексиканский обычай. Как говорил Октавио Пас: "Мексиканец близко знаком со смертью, шутит о ней, ласкает ее, спит с ней, празднует ее". В древности "дни мертвых" праздновались в течении двух осенних месяцев, в настоящее время - они сокращены до трех дней (31 октября - 2 ноября). 31 октября и первая половина ноября отведены мертвым детям, затем наступает время взрослых покойников.

[10] Уипиль - Традиционная одежда индейских женщин (майя) - широкая прямоугольная кофта с небольшим разрезом, из которого просовываются руки, закрытые до локтя. Эта кофта достаточно длинная и ниспадает иногда до щиколоток.

[11] Ксолоитцкуинтли (по-испански Чолоитцкуинтли) - священная домашняя собачка у ацтеков. По данным археологических исследований, Ксоло были (сейчас сохранилось не более 100-200 особей) тучные маленькие безволосые собаки с относительно короткими конечностями. Древние Ацтеки выращивал Ксоло как домашний скот: их кастрировали, затем они толстели на смеси черствого хлеба, зеленого маиса и гнилого мяса; и их продавали как деликатес (собачье мясо часто приберегалось для особых случаев и церемониальных событий). Благодаря своей прожорливости, они быстро набирали вес на этой интересной диете. Отсюда существующее ошибочное мнение, что Ксоло вегетарианцы и питаются только овощами и фруктами. На самом деле они, как и все собаки, плотоядные. Название породы происходит от имени ацтекского бога Ксолотла и Итцкуинтли, на языке ацтеков Нахуатл означающего "собака". Следовательно, два слова вместе означают "собака бога Ксолотла". Ксолотл - это Бог животных и растений. Между тем, слово Ксолоитцкуинтли имеет много возможных переводов: бог, раб, проводник в преисподнюю.

[12] Миктлан (ацт.) - Страна Духов (Мир Мертвых). Ацтеки верили, что существует рай, куда души мертвых придут после длинного путешествия через Миктлан. Но в одном из мест мертвый человек должен был пересечь реку, Чихнауапан (девять рек), с этим названием сейчас существует деревня в штате Пуэбла. Там его душа могла найти собаку, которая готова помочь ей добраться до другого берега реки без особых трудностей. Посему, существовал обычай - на похоронах убивать одну из собак - Ксоло стрелой в рот и хоронить ее останки вместе с останками человека, веря, что собака проведет душу покойного хозяина на небеса. Хроникер Сахагун писал во Флорентийской Летописи: "Они заставляли умершего человека держаться за ярко-красную собаку, а шея собаки была повязана хлопчатобумажной нитью. Умершего сжигали вместе с небольшим количеством различных его собственных предметов, которые должны были служить ему в течение долгого путешествия в рай". Миктлан-теуктли и Миктлансиуатль - супружеская пара - боги подземного мира.

[13] Напаль (ацт.)- съедобный вид кактуса (его жарят, варят, делают сок, используют в салатах), один из национальных символов Мексики.

[14] Чарусо (ацт.) - свиная колбаса, бывает "черной" (темно-бардовой, с перцем и авокадо) и "зеленой" (с жаренными ломтиками кактуса напаль). По традиции, колбасу не едят сырой, но жарят на огне (как фарш) и подают вместе с тортильяс (лепешками).

[15] Тортильяс ("тортиьяс") - кукурузные лепешки, внешне напоминающие кавказский лаваш.

[16] Бурито - "сэнгвич по-мексикански" - тортилья (завернутая в трубочку кукурузная лепешка) с мясной начинкой, фасолью, томатами, сметанным соусом и сальсой (или "чили").

[17] Сальца - особо острый соус, Простейший вид сальсы представляет собой пюре из томатов, лука и перца чили, приправленное чесноком и пряной зеленью. Более сложный, густой соус моле в каждом мексиканском доме готовится по-своему. А для нежных желудков европейцев соусы перчат гораздо слабее, хотя и этого достаточно, чтобы они, как рыба на суше, начали судорожно хватать ртом воздух.

[18] Тахтзинтли, Тахтли (Tahtli – ацт.) - "отец" на языке науатль, Tahtzintli (уважаемый отец), tahtzin (почтенный отец) – tahtzintli (очень почтенный отец).

[19] Тахтли (Tahtli – ацт.) - "отец" на языке науатль

[20] Ацтекская легенда о смене дня и ночи. Согласно ей каждое утро Богиня Земля Коатликуэ порождает Уицилопочтли, Солнце, которое передвигается по небесному своду благодаря Шиукоатлю, или огненной змее. В этот момент оно побеждает луну и звезды, его братьев (Сенцон-Уицнауаков), и безраздельно правит миром в течение дня. С наступлением сумерек Солнце укрывается науалем, подобием маскировочного костюма (по другой версии - это нечто, вроде второго "Я" - по аналогии с древнеегипетским "Ка") и осматривает потусторонний мир, а утром снова появляется на свет благодаря своей матери-земле.

[21] "Текуксистекатль" (ацт.) - "властитель раковин".

[22] Марьячос - мексиканские уличные певцы, в принципе - барды, которые за деньги либо небольшими группами (3-5 чел.) выступают на праздниках, либо в индивидуальном порядке поют серенады под гитару. "Ряженные" - согласно обычаю в "Дни мертвых" молодые мексиканцы наряжаются в костюмы скелетов, подобно скоморохам, и развлекают публику.

[23] Хипе (ацт.) - особый божок - покровитель человеческих жертв. В его честь жрецы сдирали кожу с живых юношей, которую натягивали на себя и носили 20 дней. Даже сам король надевал кожу, срезанную со стоп и ладоней.

[24] Теокалли (ацт.) - храм, дом богов. Как правило – в провинциальных городах ацтеков – маленькая пирамида с храмом наверху.

[25] Топильтсин (ацт.) - верховный жрец у древних ацтеков, Чачальмеки - каста жрецов у ацтеков.

[26] Мешика (ацт.) - так себя (свой народ) называли сами ацтеки.

[27] Метцли- Луна

[28] Текпатль (ацт.) - обсидиановый кинжал, используемый для совершения обряда жертвоприношения.

[29] Боио (инд.) - разновидность хижины.

Глава шестая. Сиреневокожий грапендеро

— Так говоришь, тебя зовут Цул? Что ж, очень подходящая кличка для такой заносчивой и, судя по тому усердию, с которым твоим воспитанием занимался Эскабар, непокорной твари, как ты, "гринго"! — Хиесус Ээуэтеотль[1], не так давно оставивший профессию "наркокурьера", повидал на своем веку сотни, а то и тысячи "гринго". Но такой диковинной, с сиреневым оттенком, кожи, как у нового грапендеро, он не встречал ни разу: ни на чопорном севере Кокаиновой Империи Грапы, ни на её, кичащемся своей экстравагантностью, востоке. Более того, не видел он никого подобного и в заморских Индиях, Европах и Африках, где по воле Его Величества Барона ЭНРИККО Бенда Марии Антуанетты Карлоса IV провел более десяти лет и, казалось, раз и навсегда утратил способность чему-либо удивляться.

— Лучше заткнись и немедленно приступай к делу, Хиесус! Сколько раз тебе можно говорить, что этот ублюдок — немой? Никогда этого не прощу твоему непутевому братцу! Мало того, что он содрал с меня за это, на ладан дышащее, чудо природы аж целых двадцать "грап", так он еще и ничего не сказал про то, что отделал его, как бог черепаху! Вон, смотри, сплошные синяки и кровоподтеки! Даже жалко смотреть! Не, думаю, больше месяца это худосочный заморыш не протянет! — в гневе перебил его Бартоломе Моралес

В отличие от деревенского кузнеца Бартоломе за свои неполные пятьдесят лет ни разу не покидал пределов вверенной ему Энкомьенды. Но даже если бы он и имел хоть какие-то познания в этнографии, то ему все равно было глубоко наплевать на цвет кожи доставшегося ему практически за даром раба. Главное, чтобы тот как можно быстрее приступил к работе и не сдох, прежде, чем успеет обогатить Бартоломео на сотню-другую его, и только его одного, "грап". Ведь о существовании этой, расположенной юге Юкатана, плантации коки[2], знал один лишь Бартоломео. Все остальные считали эти, давно заброшенные, территории проклятыми и абсолютно непригодными для выращивания из коки "грапа"-сырца. Разумеется, Бартоломео даже и в мыслях не держал того, чтобы разуверить своего суверена-барона в этом его наивном заблуждении. Так как для "нечистого" на руку энкомендеро это означало не только лишиться источника солидного, и притом абсолютно "левого", дохода, но еще и самолично подписать себе смертный приговор.

А посему, не было ничего странного в том, что Бартоломео не находил себе места от нетерпения и волком смотрел на всё никак не решающегося прикоснуться к "фиолетовому" телу "гринго" кузнеца.

— Ладно, была, не была! Дьявол не выдаст, свинья не съест! — все же собрался с духом тот и, оставив в покое все свои предрассудки, взялся за кувалду и щипцы.

После чего последовало пять выверенных ударов — Хиесус хорошо знал свое дело, да и обещанная ему Бартоломео плата была более чем щедрой — и на запястьях и лодыжках сиреневого "гринго" зловеще засверкали стальные браслеты. Еще один удар молота, и многометровая цепь "верности" оставила новоиспеченному "грапендеро" ровно столько "воли" и "свободы передвижений", сколько это было необходимо для выполнения им рабских обязанностей.

— Отныне и на веки веков ты и "счастье" неразделимы, "гринго"! — закончив свою работу, цинично провозгласил Хиесус. — Только, смотри, не загордись! Цепь всегда можно укоротить, а миску с едой — отодвинуть. А одним лишь "счастьем", поверь мне на слово, сыт не будешь.

— Ну, ты прямо таки философ, амиго! — от души расхохотался Бартоломео. — Слушай, Хиесус, может, ну, его, к бесам, твою кузницу, и айда ко мне в надсмотрщики? У тебя здорово получается указывать рабам на их место под солнцем? А, мачо Хиесус? Что скажешь на мое предложение?

— Нет, Бартоломео, чем ходить в твоих помощниках, лучше сразу — головой в омут! — осклабился ему в ответ кузнец. — Стоит только мне польститься на твои сладкие речи, ты же потом с меня живого три шкуры сдерешь и даже не поморщишься. Нет, быть вольным пеоном, оно как-то поспокойнее! Да и от глаз барона и его жрецов подальше. Как говорится, поближе к напалю и мискалю – и подальше от начальства.

— Ну, как знаешь, амиго. Мое дело предложить, твое — отказаться, — лицо Бартоломео привычно оделось в маску равнодушной спеси. — За работу – спасибо! Придраться, вроде бы, не к чему. А теперь проваливай обратно в свою деревню и держи язык за зубами. Если что, из-под земли достану. Ты меня знаешь…

— А расплачиваться за работу… Когда будем?! — чуть было даже не подпрыгнул от возмущения Хиесус.

— Ах да, чуть не забыл, я же должен тебе две "грапы", — "спохватился" Бартоломео и, скрепя сердце, достал из одного из своих карманов два полупрозрачных шарика. — На-а-а, держи. Они твои. Ты их заслужил.

— Только две? Но ты же обещал "три"? — разочаровано заканючил кузнец.

— Разве? — разыграл искренне удивление на своем лице Бартоломео. — Наверное, ты что-то перепутал, амиго? Хотя, ладно. Две за работу, одну — за молчание. Уговорил. Пока же бери то, что есть. Одну "грапу" я буду тебе должен. Отдам — после. Все одно ты все их пропьешь. А так, глядишь, что-то, да и останется. Кстати твой непутевый братец всё еще гостит в твоем доме или уже оправился восвояси, а? Может, я загляну к вам ближе к вечеру. Мне есть, о чем с ним потолковать. Вот и долг заодно принесу.

— О чем разговор, Бартоломео, — оживился кузнец. — Конечно, заходи. Пока не закончится Праздник Мертвых, Эскабара никаким арканам от бутыли с мескалем не оттащишь, и даже боги не в состоянии заставить его вернуться на службу. К тому же, он тут давеча надумал жениться. На пилли нашего старосты. Писаная красавица, правда, гонору столько, что девать некуда. Да и отец ее, того, слишком много на себя берет. Может, поможешь его немножко пообломать, а, Бартоломео? Ты же в этом деле мастак.

— Красавица, говоришь? Ладно, посмотрим, а то и попробуем, — многозначительно прищелкнул языком энкомендеро. — Все, договорились, ближе к вечеру — зайду. А теперь, оставь нас с "грапендеро" наедине, кузнец! Мне надо зачитать ему его права и ввести в курс обязанностей. А лишние уши, мне совсем ни к чему.

Хиесус покорно кивнул и, сгребя в охапку свой инструмент, поспешил удалиться, прежде чем, окончательно рассеется предутренний туман и обезумевшие от ночной скуки "кокаиновые" псы не станут бросаться на всё, что движется и шевелится.

— Значит так, драгоценный ты мой, — с расстановкой произнес в адрес Тритона Бартоломео, как только сгорбленная фигура кузнеца скрылась из глаз. — Бежать отсюда некуда. Вокруг нас мертвые горы и пропасти. И дикари, которые, смею тебя заверить, "гринго", терпеть не могут незваных гостей. Короче говоря, если хочешь жить, придется работать. От рассвета и до зари … Теперь о том, что надо делать. Всё перед тобой. Эти милые кустики надлежит ежедневно поливать, пропалывать и окучивать, так как от их благоденствия и пышности теперь всецело зависит твоя жизнь и судьба. Ну а в конце каждой недели, ты будешь обрывать с них самые сочные листочки и аккуратно складывать их вон в тот, что у входа на плантацию, ящик. По воскресеньям, я буду лично забирать весь товар, оставляя тебе взамен немного мескаля и дюжину початков маиса. Но это только, если ящик будет полным, а качество товара меня полностью удовлетворит. Если — нет, пеняй на себя. Никакой еды ты не получишь, и сдохнешь здесь, как последний шакал. Если соберешь больше — премия: может даже прикажу своим людям отрезать тебе кусок той свиньи, что предназначена для пропитания твоих "кокаиновых" сторожей-собратьев, Цул. Кстати, собачек, мы тоже кормим раз в неделю. Всё остальное время они добывают себе пропитание самостоятельно, то есть охотой на всё, до чего только могут дотянуться их саблезубые морды. Это я к тому, что даже не думай приближаться ко рву и ограде: если тебя не убьет "проклятие" богов, чего не бывает, то песики уж своего не упустят. Вот так, "гринго". Ты все понял?

Тритон не слишком убедительно кивнул и от бессилия заскрипел зубами.

— Хотя, понял — не понял — это уже твои проблемы! — усмехнулся Бартоломео, демонстративно поворачиваясь к своему собеседнику спиной и спеша в преддверии наступающей жары как можно быстрее покинуть плантацию. — Мое дело предупредить, а там уже сам решай: "Быть или не быть!". Ну, я пошел! Через неделю подобьем бабки! Либо я обнаружу здесь твой труп, либо свежую партию коки. Но все же будем надеяться на лучшее. Да, еще. Колодец для полива кустов коки внутри твоей хижины. Ведра — там же. Можешь приступать. Желаю нам обоим еще раз встретиться, "гринго"…

Тритон вызывающе зазвенел кандалами и бросил вслед удаляющемуся от него по дороге ойкуменцу полный ненависти и презрения взгляд. В точности, как это делает раб, будучи твердо уверен в своей недосягаемости для плетки хозяина.

***

Огнедышащий смерч, рвущиеся из упряжки в разные стороны кони, безумный лязг металла о металл … Колесница Гелиоса была обречена, и уберечь ее от неминуемого падения на землю, а возницу — от смерти — уже не смогли бы ни Зевс-Громовержец, ни даже сам Посейдон![3]

Тритон зажмурился: в его сознании отчетливо возникли сжираемые распоясавшимся пламенем и жаром города, зловеще лопающиеся, словно скорлупа ореха, скалы, в мгновение ока испаряющиеся реки и моря и … И смрадно-беспросветный дым над мертвой Землей!

Но время шло, а окружавшая Тритона тишина упрямо продолжала быть незыблемой и безмятежной, как замершая в тихой заводи вода.

— Должно быть, в этом мире Фаэтон бессмертен? — жрец открыл глаза и недоверчиво уставился на высотой в полтора человеческого роста и покрытые жёлто-белесыми цветами кусты, безжизненные скалы, полуразвалившуюся от времени хижину, кандалы и цепь раба …

Ни те, ни другие, ни третьи даже и не думали никуда исчезать. Не говоря уже о том, чтобы гореть и плавиться от ненасытного огня.

Последнее означало только одно: Тритон провел на плантации всего лишь час, но уже бредил от мертвой хваткой вцепившегося ему в глотку удушья.

«Но если мне уже так плохо, то… Что же будет дальше? Когда диск Золотого Солнца окончательно займет свой трон!» — от одной только этой мысли весь "белый свет" померк в глазах атлантского жреца. После чего его самосознание свернулось в точку и, начисто утратив собственное "я", забилось в лихорадке ужаса и страха где-то в самых потаенных закоулках естества…

Тритон, точнее то, что прежде таковым себя считало, трусливо вздрогнуло и, полностью лишенное силы Разума и Воли, сконфуженно затрепетало.

Но, как известно, лиха беда начало …

Боль! Острая, как лезвие лабриса, она подкралась к атлантскому жрецу исподтишка, скользнула по челу, ужалила в уста и, более уже не церемонясь, развернулась смертоносной тканью и жадно присосалась к телу чужеземного жреца.

Тритон застыл в оцепенении. Боль затаилась, но все же не ушла.

Атлант протяжно застонал, прежде чем собраться с духом и приподняться на руках.

У него получилось, но какой ценой!

Багрово-алые круги перед глазами, взбесившая кровь в висках, сжавшееся до размеров горошины сердце и сотни, а то и тысячи, острооточеных крючочков и резцов, с остервенением вгрызающихся в кожу.

Тритон не выдержал и потерял сознание.

А когда он вновь пришел в себя, все повторилось. С той лишь разницей, что в этот раз жрец все же устоял и даже дерзнул вскинуть голову и осмотреть себя.

— О, боги …чем я вас так прогневил, что заслужил тем самым столь чудовищные муки наказания! — то, что открылось взору Тритона, вряд ли можно было назвать человеческим телом. Скорее, это был обугленный кусок мяса, густо усыпанный волдырями и ошметками свернувшейся в белесые струпья-трубочки кожи. Вдобавок, среди всего этого кровавого месива уверенно суетились насекомые, всецело наслаждаясь свежей кровью и возможностью продолжить свой, проклятый в веках богиней Артемидой, род.

Движимый скорей инстинктами, чем здравым смыслом, Тритон вскочил на ноги и принялся брезгливо стряхивать с себя усиленно работающих челюстями и явно обнаглевших мух, жучков и муравьев.

Но уже в следующую секунду его охватила паника: облепившие жреца враги даже и не думали сдаваться и упирались, как могли, с готовностью пуская в ход свои бесчисленные лапки, усики, крылья, зубы и хвосты.

— Колодец! — пожалуй, это было единственно возможным выходом из положения. А посему, не мешкая, Тритон рванулся к хижине и со всего разбега бросился в зловонную, доверху наполненную тиной и гнилой травой, купель.

Соприкосновение с влагой принесло Тритону облегчение.

Но ненадолго: пусть многие его членистоногие мучители погибли, но зато их место за "столом" не преминули унаследовать болотные пиявки, черви и мальки. К тому же, от воды солнечные ожоги Тритона невыносимо засаднили и угрожающе запузырились кровью лопнувшие волдыри.

Атлантский жрец взревел от боли и пулей выскочил наружу из воды.

Все дальнейшее, то есть то, как ему удалось дожить до вечера и при этом не сойти с ума, Тритон представлял себе достаточно смутно.

Кажется, он еще не раз "скорбил" по Фаэтону, вконец запутавшись в числе его, так и не разбившихся об землю, Колесниц. После каждой новой атаки насекомых он, скрипя зубами и самоотверженно превозмогая боль, был вынужден искать свое спасение в купели. А когда ему вдруг становилось уж совсем невмоготу, то даже пытался из плена бежать, но …

Но лицом к лицу столкнувшись с "кокаиновыми" псами и лишний раз убедившись в том, что голыми руками цепь раба ему не разорвать, ретировался и с понурым видом возвращался вспять.

В довершении всего, уже практически перед закатом, к его мучениям добавился еще и Голод, сражение с которым сын Посейдона беспардонно проиграл и с отвращением набил свой рот листочками кустарника, им же самим "вскормленными" пиявками и свежей травой.

Само собой, Тритона тут же вывернуло наизнанку. Затем последовал озноб, сменившийся бессовестным дрожанием каждой мышцы тела. Судорожный, но так и не состоявшийся, вздох и … И уже не чаянное умиротворение и исцеляющие лишь одним своим прикосновением объятия сна.

[1] "Ээуэтеотль" (атц.) - "бог огня"

[2] Исторический факт. В 2014г. в Мексике были впервые обнаружены плантации коки (http://boyko.ru/2014/09/11/v-meksike-vpervye-obnaruzheny-plantacii-koki/). «На юге страны полиция впервые обнаружила искусственные плантации коки, из которой планировалось произвести кокаин. Случай выращивания коки в Мексике встречается впервые, заявил генеральный прокурор страны Серхио Мартинес. Хотя кокаин контрабандным путём доставляется из Мексики в США в больших количествах, эксперты полагают, что он попадает в эту страну исключительно в виде сырья для дальнейшей переработки из района Анд в Южной Америке (Венесуэлы, Колумбии, Эквадора, Перу, Боливии)». А вообще – основным выращиваемыми в Мексике наркотиками являются конопля/марихуана и опиумный мак.

[3] Интерпретация древнегреческой Легенды о Фаэтоне (незадачливом сыне Солнца-Гелиоса, трагически погибшем из-за собственного легкомыслия и самоуверенности).

Глава седьмая. Двое в боио и кокаиновые псы

Вот уже целую вечность они, почти не моргая, смотрели друг другу в глаза: насмерть перепуганная ойкуменка-мешика и все еще не способный вырваться из плена своих наркотических грез атлант.

Она — ища в душе бородатого чужеземца лик желанного друга или, наоборот, оскал жестокого врага. Он — тщетно и без особого успеха силясь понять, как и зачем его прекрасная гостья проникла в его "тюрьму" и тем самым поставила крест на одиночестве грапендеро.

— Ола! [1] — наконец, робко подала голос девушка и протянула чужеземцу свою изящно-миниатюрную руку.

Тот как-то странно, недоверчиво, что ли, свел на своей переносице брови и, вместо того, чтобы ответить рукопожатием, вежливо поклонился и звучно ударил себя в грудь правой, крепко сжатой в кулак, рукой. После чего расправил ее в ладонь и зафиксировал на уровне плеча.

Девушка остолбенела: столь необычного ритуала она до этого не видела нигде и никогда.

Неужели перед ней был не просто чужестранец, но еще и в прошлом благородный синьор?

Лицо девушки зарделось, благо его скрывала темнота, и Анакаоне нечего было опасаться насмешки на устах явно не похожего на всех других своих собратьев и подозрительно "вельможного" раба.

И снова между ней и чужеземцем выросла непреодолимая стена, и разгорелась молчаливая дуэль из взглядов.

Ситуацию разрядил Ксоло.

Чуждый всякому этикету песик бросился на грудь опешившего от неожиданности грапендеро и стал с усердием лизать его в лицо.

Застигнутый врасплох чужеземец попытался отмахнуться от столь назойливого дружелюбия щенка. Но, так и не добившись своего, вымученно улыбнулся, бережно опустил животное на землю, нежно почесал его за правым ухом и несколько раз провел ладонью от кончика носа и самого собачьего хвоста.

Песик заурчал от удовольствия, повалился на спину и с готовностью подставил под руку чужеземцу свои истосковавшиеся по ласкам шею, грудку и бока.

— Его зовут Ксоло, меня — Анакаона. — поспешила расставить все точки над "i" девушка. — А вас?

Чужеземец выпустил из рук Ксоло, открыл было рот, но так и не сумев выдавить из себя ничего, кроме нечленораздельного и свистящего хрипа, весь как-то сник и виновато пожал плечами.

— Вы не способны говорить, да? — догадалась девушка.

Чужеземец поморщился и с видом обреченного на казнь кивнул.

Но уже через мгновение его, судя по всему, осенило: чужеземец указал пальцем на Ксоло, а затем достаточно недвусмысленно ткнул им себя в заросшую густой серебристой шевелюрой грудь.

— Ваше имя тоже Ксоло? Но так не бывает … — растерялась девушка.

Чужеземец отрицательно замотал головой.

— Значит просто Перро [2], Ицкуинтли, Цул или …? — предприняла еще одну попытку найти общий язык с чужеземцем девушка.

При слове "Цул" незнакомец выразительно вскинул вверх свою левую руку, из чего девушка сделала вывод о том, что это и есть его настоящее имя.

— Вы давно работаете на плантации коки? — не останавливаясь на достигнутом, продолжила свой импровизированный допрос девушка.

Чужеземец показал Анакаоне свой мизинец, затем заметно помрачнел, провел вытянутой в струнку ладонью поперек шеи и, крепко сжав руку в кулак, устремил свой большой палец к земле.

Девушка его не поняла.

Тогда чужеземец решился на отчаянный шаг: с каменной маской на лице он собрал со своего тела сгустки запекшейся крови и белесые струпья кожи и на вытянутой ладони продемонстрировал их девушке.

— Вы провели здесь всего один день, но уже успели обгореть на солнце?! — рассеянно промолвила она, прежде чем её сердце как в тисках сдавила жалость, безысходность и начисто лишенное даже малейшего намека на фальшь сострадание. — И теперь вы умираете от боли? Но …

Девушка запнулась на полуслове. Её мысли путались, но просто взять и проигнорировать физические мучения чужеземца она, как всякая, уважающая себя, женщина мешика, не могла.

— Но, кажется, я знаю, как вам помочь, синьор Цул! — решение пришло само собой, и взгляд Анакаоны упал на путающегося у неё и чужеземца под ногами пса. — Ксоло, милый, ну-ка марш домой и принеси мне горшочек с бальзамом из коры олоиуки[3] и листьев тлатль-анкуайе[4]! Ну, тот, что мне когда-то подарила мама, и который всегда стоит в моей спальне на столе!

В ответ ей не замедлило последовать подобострастное виляние собачьего хвоста

— Давай, одна нога здесь, другая там. Дорогу уже знаешь… — в сердцах топнув своей маленькой ножкой, заторопила песика она. — Так что поспеши!

Чутко уловив стальные нотки в голосе своей хозяйки, Ксоло понял, что это уже не игра. И, напоследок, обиженно взвизгнув, зашуршал кустами коки в направлении рва-пропасти и соединяющего царство "грапа" с внешним миром Ойкумены дерева — "моста".

Оставшись наедине с чужеземцем, девушка смутилась: как-никак, перед ней был обнаженный, пусть даже и шатающийся от слабости и наркотического опьянения — а как же ещё, ведь их окружало царство "грапа" — мужчина. К тому же, "гринго", о природном вероломстве которых Анакаона слышала от отца и односельчан не один десяток мрачных и будоражащих девичью фантазию легенд.

Но все ее опасения были напрасны. Чужеземец, судя по его застывшему и ко всему безучастному взору, даже и в мыслях не держал того, чтобы поддаться похоти и начать к ней приставать. Вместо этого, должно быть посчитав, что до возвращения пса, девушка все равно не способна хоть как-то облегчить его страдания, чужеземец потерял к ней всякий интерес, повернулся спиной и заковылял обратно — во мрак и гнусное зловоние боио.

Подобный, беспрецедентный по своей циничности, поступок чужеземца ну просто не мог не вывести Анакаону из себя. Ведь, как известно, нет более страшного оскорбления для женщины, чем равнодушие к ней мужчины.

Однако пересечь без приглашения порог жилища и немедленно потребовать от чужеземца объяснений она не решилась: для незамужней девушки по законам мешика это бы означало проклятие родственниками и несмываемый позор.

В итоге, так и не придумав ничего лучшего, Анакаона уселась на корточки, запрокинула голову назад и в ожидании возвращения Ксоло пристально уставилась на звезды.

Она точно не знала, зачем это делает. Так как попытка самовольного, в обход жрецов, общения с богами, да еще и по такому пустяшному поводу, как её попранное самолюбие и девичья гордость, могла обернуться для Анакаоны их праведно-безжалостным гневом и ею самолично поломанной судьбой.

Но все же она не смогла удержаться от соблазна и в мыслях обратилась к небесам: "Что я здесь делаю, божественные Сенцон Уицнауки? Но, главное, что меня ждет впереди?"

Но братья-звезды коварно молчали, то ли не воспринимая Анакаону всерьез, то ли просто не желая посвящать ее в свои планы.

Анакаона разочаровано насупилась и от нечего делать принялась считать Сенцон Уицнауки по ликам-"головам". Но, так и не дойдя даже до сотни, сбилась, капризно зевнула и в надвигающейся полудреме зажмурила глаза.

***

Тритон нисколько не сомневался в том, что, грубо поправ все законы гостеприимства и оставив варварку одну среди ночи, разведчик атлантов все сделал правильно: он был "чужим" среди "чужих", да еще и на неподвластной воле Посейдона территории.

Но легче от осознания этого факта Тритону почему-то не становилось.

Напротив, его снова бросало то в холод, то в зной. Но на этот раз, виной тому были уже не голод и боль, но образ той, которую он так бесцеремонно отверг и без тени смущения унизил.

Тритон отчетливо слышал её прерывистое дыхание, вдыхал пьяняще-будоражащий сознание аромат, угадывал по теням каждое телодвижение.

А еще он чувствовал …

— Чувствовал? — жреца парализовало искреннее недоумение: его всю жизнь учили только знать и рассуждать! Ну, может быть, еще прикидываться "смертным" и что-то там, на уровне гримас и изменений тембра голоса, изображать.

Но то, что сейчас творилось в душе Тритона, банальной игрой его лицемерия уже никак нельзя было назвать: он не понарошку чувствовал смятение, растерянность и …

И еще что-то, очень странное, незнакомое, гнетущее своей непокорностью и пугающее беспросветной глубиной…

Влечение?!

Этого не могло быть, просто потому, что не могло быть никогда. Но более разумного ответа на вопрос "Что происходит?" собственное "я" жреца так и не нашло.

Тритон окаменел: в его душе сцепились два самосознания — простого человека и атлантского жреца

Первое, в доспехах из природного инстинкта, самоотверженно сражалось за истину под именем "Любовь" Второе, насмерть билось за догму Веры, Разума и Долга, будучи апологетом их всевластия во всех, без исключения, людских сердцах.

Удар … Еще удар! И панцирь "человека" безнадежно смят, а на его груди красуется глубокая, со рваными краями, борозда. Еще бы! Ведь клинок "жреца" ковали Лицемерие и Опыт. Что может им противопоставить "голая" Отвага и граничащее с безрассудством Благородство?

Но, как ни странно, праздновать "жрецу" победу пока что было рано: его противник, пусть повержен, но все же не убит.

Более того, ещё одно мгновение, и следует его отчаянный рывок, свист воздуха на острие меча и хруст раздробленных костей уже не "человека", но "жреца".

Теперь их роли поменялись. "Человек" презрительно смеется, а бессильной злобой и остервенением перекошено уже лицо "жреца": ведь у него поломаны все ребра и начисто отрублена правая рука.

Неужели это финал? Щас! В запасе у "жреца" еще осталась Подлость и нетерпеливо нащупывающая рукоять кинжала шуйца-рука.

А значит, бой не окончен: "жрец" резко выпрямляет руку, и его секретное оружие неудержимо рвется к сердцу "человека" — гордеца.

Но что это?

Треск лопающегося от перенапряжения металла, и лезвие кинжала непостижимым образом ломается напополам…

***

— Как вы, синьор Цул? Это я, Анакаона! Вы меня не узнаете? — девушка никак не ожидала, что её скромное прикосновение пальцами к плечу чужеземца может возыметь столь нежданный эффект: тот, как ошпаренный, метнулся в дальний угол боио и испуганно уставился на нее широко открытыми от ужаса глазами.

— Извините, что без разрешения вошла в ваш дом и даже посмела вас разбудить, — виновато добавила она, пятясь спиной к выходу из боио и испуганно хлопая ресницами, — но … Ксоло, наконец, принес бальзам!

Чужеземец затряс головой и непроизвольно схватился за грудь в районе сердца. Как если бы перед ним была не хрупкая девушка, а истосковавшийся по свежей крови и злобно навостривший зубы монстр.

— Если вы хотите, я вас подожду снаружи, синьор Цул! Еще раз извините за вторжение. Я не хотела вас обидеть, — нерешительно предложила она, будучи уже на пороге хижины. — Как только вы будете готовы, дайте мне знать …

Прежде, чем чужеземец кивнул, его лицо обезобразила идиотская усмешка полного и безоговорочного пренебрежения к реальности его бытия.

Но и в любом случае, это уже ничего не могло изменить.

Анакаона, как заправский тиситль [5], твердо решила довести свою миссию милосердия до конца, и остановить ее были уже не в силах ни возможное сопротивление чужеземца, ни даже юркнувшая за облака Метцли и в результате этого бесцеремонно проглотившая Астлан злодейка-темнота.

И все потому, что в эти минуты Анакаона чувствовала себя не просто женщиной, но воплощением самой Коатликуэ, чьё право и священная обязанность совсем не в том, что бы судить всех смертных за грехи, но с тщанием и материнской нежностью оберегать. От глупости. От собственного слабоволия. От немочи, мучений, хвори …

Между тем, раздался приглушенный звон цепей, и на пороге хижины возникла сгорбленная тень. Так толком и не сумев сделать по направлению к Анакаоне даже шаг, она неуклюже взмахнула руками и, теряя равновесие, рухнула к её ногам. При этом, чуть было не придавив собой взвизгнувшего от обиды Ксоло и гулко ударившись о пожухшую листву и песок.

Анакаона чисто инстинктивно отпрянула назад, но тут же пришла себя и поспешила склониться над телом.

Вначале Анакаоне показалось, что чужеземец мертв. По крайней мере, она уже не слышала его дыхания, а кожа чужеземца обжигала холодом, как горный лед.

Девушка оцепенела от ужаса, и ее веки набухли горечью слез.

К счастью, чужеземец пошевелился. Пусть едва заметно. Пусть неосознанно, так как причиной тому послужила судорога, волной пробежавшая от его подбородка до ног. Но все же пошевелился, и это вселило в Анакаону надежду на то, что он всё еще жив.

Девушка встрепенулась и принялась лихорадочно массировать несчастному грудь и лицо, насильно возвращая в них право на жизнь и тепло. Именно так ее учил отец, потомственный знахарь, про которого ходили легенды, что он при желании способен вернуть с того света даже самого, давно и безнадежно окоченевшего, мертвеца.

Прошло какое-то время, прежде чем ей в ответ раздался сдавленный хрип и едва слышные стоны.

Девушка победоносно фыркнула. Не желая останавливаться на достигнутом, она взялась за горшочек с бальзамом: справедливо полагая, что вслед за сознанием, в тело чужеземца вот-вот должна вернуться и боль.

Она не ошиблась.

Стоило только Анакаоне притронуться к уродливым ожогам чужеземца, как тот страдальчески заскрипел зубами и тщетно попытался оказать сопротивление. Но Анакаона была непреклонна и, пресекая на корню все, как эту, так и все последующие, попытки чужеземца вырваться из её заботливых рук, продолжила втирать снадобье в его обглоданную солнцем кожу и изрезанную желваками насекомых плоть.

Где-то через полчаса она закончила лечение. И только тогда обратила свое внимание на то, что ее пациент как-то странно затих.

Девушка мертвенно побледнела. Неужели все ее труды пошли прахом: бальзам не подействовал и ее подопечный уже на полпути к своим богам?

Но …

Совершенно неожиданно Анакаона почувствовала робкое прикосновение к своему плечу.

Затем чуть ниже, на уровне ключицы и покрытой росинками пота груди …

Рука чужеземца скользила все дальше-дальше…

И вот уже во власти его пальцев ее набухшие от вожделения соски. Они пружинят, трепещут от быстро разгорающейся страсти и превращаются в неистовые от томления угольки.

Еще ниже …

Очередь доходит до ее "грудной" ложбинки и пупка: ладонь чужеземца становится влажной, а его пальцы все никак не могут преодолеть крутые "склоны" ее, Анакаоны", живота. Наконец, им это удается и они срываются вниз, навстречу девственно-неприкосновенному "ущелью" ее лобка …

Внезапно девушку охватывает страх: в ее сознание звучит набат одновременно целомудрия и срама. Она вздрагивает всем своим телом и тщетно пытается оттолкнуть от себя мужчину-самца.

Но, слишком поздно … Сила и Воля уже на его стороне: он уже крепко обхватил ее шею руками и неудержимо тянет Анакаону к себе.

Она сопротивляется, но теряет равновесие и падает ему на грудь.

Его уста все ближе, ближе, ближе … И вот уже ее дыхание переплетается с его, губы жадно теребят и кромсают друг друга, взгляды пылают, а тела стремятся как можно быстрее слиться в единое и заранее стонущее в предвкушении сладострастной неги существо…

***

Где-то там, за горами, уже сверкали зарницы, когда легкий скрип калитки известил Каонабо о том, что его любимая дочь вернулась домой.

Старик не спал.

Он знал, что рано или поздно это должно было случиться. Точно так же, как и с ним самим шестнадцать лет назад, когда в похожую ночь, наступившую вслед за первым Днем Мертвых, и, опять же, не без помощи Ксоло он встретил и навсегда соединил свою жизнь с матерью Анакаоны.

И тоже, как и тогда, никто из их деревни, да и вообще во всем Астлане, не знал, откуда пришла его суженная и почему у нее такая странная, с фиолетово-бронзовым оттенком кожа.

Равно как и никто, включая самого Каонабо, не знал и того, почему год назад жена деревенского старосты на самом деле не умерла, но просто ушла. Ушла в никуда. Ушла вместе с Ксоло, который вернулся обратно один — при этом всего лишь за ночь помолодев до щенка…

Ацтекская фреска про собак - хранителей Мира Мертвых

[1] Ола! (¡Hola! - исп.) - "привет" - непринужденное, широко распространенное в испано-язычных странах приветствие.

[2] Перро ( perro - исп.) - собака, пес; Ицкуинтли (ацт.) и Цул (майя) - тоже собака, но на древнеиндейских языках.

[3] Настой коры олоиуки – по традиции, если причину болезни нельзя было легко определить, ацтекский целитель давал больному настой коры олоиуки Так как это растение относится к роду дурман и обладает наркотическими свойствами, пациент начинал бредить и разговаривать и мог раскрыть причину своей болезни. (Этот же самый принцип лежит в основе наркотического лечения в современной медицине.). До появления на континенте белого человека ацтекам приходилось лечить: простуды, грипп и другие респираторные заболевания; малярию; множество кишечных инфекций и заражений паразитами; проказу; кожные заболевания и, очень возможно, сифилис.

[4] Тлатль-анкуайе (ацт.) – согласно традициям ацтекской медицины - чтобы избавиться от нарывов, нужно взять листья тлатль-анкуайе, прикладывать их утром и в полдень и после прикладывания смывать мочой.

[5] Тиситль (ацт.) – лекарь, который появлялся в случае серьезной болезни. Он приносил с собой все принадлежности шамана: раковины, крылья орла, пучок волос, табак (чтобы очищать окуриванием). Тиситль начинал как массажист, растирая тело, чтобы найти и извлечь «волшебный дротик» (камушек, маленькую стрелу), который вошел в тело и «вызвал» болезнь. Одно из названий целителя происходит от слов тетла-акуисилике, или «тот, кто возвращает камень».

Глава восьмая. Сладострастные оковы намиктли

***

— Что это было? — все тело атлантского жреца невыносимо ныло. Как если бы давеча он весь день таскал на себе каменные моноблоки и строил из них пирамиды и дворцы.

Что же касается его самосознания, то им безраздельно распоряжался и правил туман. Густой и склизкий, больше похожий на желе, чем на способную когда-либо рассеяться дымку, он существовал как бы сам по себе, вне пространства и времени, в эпицентре водоворота из ему лишь одному понятных мыслей и хаоса грубо слепленных образов и ментальных уродцев-структур.

Желая как можно быстрее прийти в себя, Тритон резко тряхнул головой. С тех пор, как он оказался в Ойкумене, это уже стало входить в привычку.

Не помогло. Туман в его голове заклубился, но стал от этого лишь только гуще.

Тогда, не мудрствуя лукаво, он решил обратиться к медитации. Сколько он себя помнил, раньше у него всегда и хорошо получалось достигать с ее помощь гармонии с самим собой:

"У меня все хорошо, я самодостаточен, расслаблен, у меня нет и не может быть никаких желаний, я чувствую удовлетворенность и покой …У меня теплеет и тяжелеет левая нога, затем — правая, бедра, грудь, плечи, руки. Холодной остается только голова. …Я на берегу, у моих ступней журчит и умиротворенно плещется вода. Я вижу камешки на дне, гирлянды пузырьков, снующих в поисках партнера и еды рачков, моллюсков, рыб. Я полностью отрешен от внешнего мира. Я один …"

— Как … Один?! — уже почти постигнутая им нирвана схлопнулась, и Тритон судорожно огляделся вокруг.

Он действительно был в боио один.

Тритон насторожился.

Может, все ему лишь только приснилось: незваная ночная гостья, ее страстные ласки, горячие уста, завораживающие своей нежностью тело и непередаваемое наслаждение естества? Ведь, от нее и ее забавного пса не осталось даже и следа!

С другой стороны, разве может такое присниться благочестивому атлантскому жрецу?

Тритон брезгливо поморщился, но дальше размышлять на эту щекотливую и весьма чреватую для самооценки тему, всё же, не стал.

Вместо этого, обмотавшись с головы до ног всеми найденными им в боио полусгнившими лохмотьями и кусками грубой ткани из метля [1], он без особого на то желания покинул боио.

Как и следовало ожидать, мир Ойкумены встретил его нещадно палящим солнцем, гнетущей тишиной и тучами голодной до безумья мошкары.

Никуда не делись и столь «драгоценные», как понял Тритон, для ойкуменцев покрытые жёлто-белесыми цветами кусты, листья которых жрец должен был теперь всячески холить, лелеять и собирать «за жизнь» и «за еду».

С этими безрадостными мыслями Тритон и направился к колодцу, желая не только хоть немного утолить свою жажду, но и все-таки приступить к своим новым служебным обязанностям.

Глоток мутной и вонючей жижи, разумеется, не принес Тритону особого удовольствия, но без него изможденное и высушенное до состояния ходячей мумии тело жреца вообще и наотрез отказывалось подчиняться воле своего хозяина.

Там же, возле импровизированного «колодца», который на самом деле оказался лишь невесть когда и кем выдолбленной в камне глубокую яму для сбора дождевой воды, нашел Тритон и металлическое, местами насквозь дырявое и изуродованное вмятинами до состояния бесформенного сфероконического воинского шлема, ведро-водонос.

С его помощью Тритон, брезгливо морщась и задержав дыхание, зачерпнул из ямы-колодца немного грязной жидкости и, расплескивая её в разные стороны, потащил к ближайшему к нему кусту коки. Само собой, что донёс он до цели и выплеснул под её корни в лучшем случае только треть ведра. Да и то, с таким трудом доставленная жрецом растениям коки драгоценная влага почти мгновенная впиталась в иссохшую почву, не оставив на поверхности даже и следа.

Прежде чем повторить всю эту незамысловатую и явно бессмысленную процедуру, Тритон мрачно усмехнулся. Но, всё же, продолжил таскать дырявым ведром воду из ямы к кустам коки.

Этим сизифовым трудом жрец занимался вплоть до темноты, пока смертельная усталость и вместе с сумерками нахлынувшая безнадега не сбили его с ног. После чего, будучи уж не в силах даже доползти до своего ложа, жрец с чувством честно выполненного долга забылся глубоким и безмятежным сном прямо на пороге своего рабского жилища — боио.

Два последующих дня пребывания Тритона на плантации коки мало чем по себе отличались от первого: жрец-грапендеро тупо и бездумно таскал воду к «драгоценным» кустам, в перерывах между ходками жадно хлебал зловонную жижу из ямы или, мучаясь от голода — тщетно пытался жевать сначала листья коки, а потом и всевозможные, попадавшиеся ему на пути корни растений, их неведомые плоды … А то и вообще – давясь от тошноты и брезгливости, глотал целиком личинки насекомых, болотных пиявок, червей и мальков из «колодца».

Однако, на рассвете четвертого дня Владыка Посейдон неожиданно смилостивился над своим несчастным слугой — сначала послав тропический ливень, который зарядил на весь день, а потом … А потом, ближе к полудню, Тритон столь же неожиданно обнаружил на пороге своего жилища заботливо завернутый в грубую ткань из метля текоматес [2] с атолли [3], пару тамале [4] и несколько варенных початков маиса.

Как и откуда всё это взялось – жрец не имел ни малейшего представления, но посчитал ещё одним даром богов, все же решивших не доводить дело до его мучительной смерти от голода.

А посему, дав волю чревоугодию и в мгновение ока опустошив текоматес, жрец его тщательно вымыл под проливным дождем, снова и бережно завернул в ткань из метля и с робкой надеждой на повторение милости богов положил заветный сверток на прежнее место.

Только после этого Тритон, жадно запихивая себе в рот последний тамале, позволил себе расслабиться, и, не взирая рвотную духоту, сам того не заметил, как оказался в цепких объятиях Морфея — за порогом сладкого и безмятежного сна...

***

Судя по всем народным ацтекским приметам грядущее утро обещало быть в меру прохладным и солнечным, но капризная и априори непредсказуемая, как погода в горах, Чалчиутлике [5] вот просто – исключительно для забавы — взяла и обрушила на Астлан сокрушительный тропический ливень.

В результате, всю ночь, так и не сомкнувшая глаз и сумевшая задремать лишь только под утро, Анакаона, в мгновение ока проснулась от глухой барабанной дроби дождя о соломенную крышу канея. Проснулась и, обхватив обнаженные колени своими длинными и изящными руками, неподвижно застыла посреди девичьей постели, испуганно, при каждом очередном раскатистом ударе грома и блеске молний, оглядываясь по сторонам …

Суматошные Dia de los Muertos закончились ещё вчера, а Анакаона всё ещё пребывала под неизгладимым впечатлением ураганом ворвавшихся в её до этого безмятежную и размеренную жизнь судьбоносных для неё событий.

Ещё бы …

Она спасла жизнь человеку. Она стала женщиной. Она впервые обманула отца …

А ещё – она впервые в жизни полюбила. Причем чужеземца и грапендеро — человека с прежде невиданным для Астлана фиолетово-бронзовым цветом кожи. К тому же – с очень странным, сугубо собачьим именем – Цул.

Больше о своем нежданном возлюбленном Анакаона не знала – ничего.

Последнее, однако, нисколько не помешало ей проявить искреннюю и сугубо женскую заботу и милосердие по отношению к иноземцу-грапендеро.

А посему, на скорую руку накормив завтраком своего, всё ещё пребывавшего в тяжелом похмелье, отца Каонабо, девушка украдкой стащила со стола немного домашней еды, тщательно всё это упаковала в небольшой узелок [6] и, не смотря на визг и отчаянное сопротивление самого песика, успешно навьючила всё это на своего «посыльного» — беднягу Ксоло.

— Дорогу к скромному жилищу нашего нового друга Цула – ты уже знаешь, Ксоло! И да поможет и защитит тебя от кокаиновых чудовищ и других напастей в пути великодушная и несравненная Шочикецаль [7]! — в качестве напутствия добавила Анакаона, прежде чем песик вильнул ей в ответ своим забавно-тощим хвостиком и, недовольно морща мордочку и ёжась от холода и сырости, пулей сорвался с места и бесследно растворился в струях проливного дождя.

Только лишь проводив ретивого песика взглядом и тайком, при мысли о своем возлюбленном, улыбнувшись, Анакаона собралась с духом, чтобы всерьез поговорить со своим, всё ещё сидевшим в гостиной канея, отцом.

— Тахтзинтли, — вкрадчиво начала она, робко и неуверенно переминаясь с ноги на ногу, — я должна сказать тебе что-то очень и очень важное!

— Да, моя дорогая пилли, — мучительно обхватив голову руками и с трудом сохраняя шаткое равновесие на высоком, почти вплотную придвинутом к обеденному столу, табурете-икпалли [8], не сразу отозвался и едва слышно пробубнил себе под нос старик Каонабо. — Я всегда готов выслушать мою маленькую чихуатон [9] …

— Я, наконец, выбрала себе Намиктли [10], — застенчиво потупив взор, скороговоркой выпалила Анакаона. – Как ты и хотел!

— Я его знаю? – столь неожиданное известие ну просто не могло не вынудить деревенского старосту расцепить пальцы и взглянуть на дочь широко открытыми от удивления глазами. – Надеюсь, он не из нашей кальпульи [11]? Ты же, любимая пилли, не хуже меня знаешь непререкаемую традицию-закон мешика – ни одна порядочная ичпочтли [12] не может вступить в брак с кем-то из своей общины!

— Мой избранник не из нашей кальпульи! Он даже – не мешика! – поспешила успокоить отца Анакаона и, заметно краснея, для пущей убедительности даже обиженно притопнула своей изящно-миниатюрной ножкой. — И я всегда была, есть и буду впредь порядочной ичпочтли! Или ты в этом сомневаешься, Тахтзинтли?

— Как же ты, похожа на свою мать, милая моя пилли Анакаона! Особенно, когда сердишься … — с трудом превознемогая невыносимую головную боль, усмехнулся ей в ответ старик Каонабо, прежде чем до него вдруг дошел весь смысл сказанного дочерью: — Подожди, если твой избранник – не мешика, то … То кто он? И где и когда ты с ним умудрилась познакомиться?

— Мой будущий Намиктли … — прекрасное лицо Анакаона в мгновение ока зарделось стыдливо-смущенным румянцем.

— Он …Он — чужестранец! – наконец, уже не в силах скрывать перед отцом своё смущение, выдавила она из себя. К тому же – явно не из наших мест. Думаю, он пришел очень и очень издалека. Потому что таких, как он, я никогда раньше в своей жизни даже и не видела! А ещё …

Анакаона запнулась на полуслове, прежде чем окончательно ошарашить своего отца:

— К тому же, он, как я поняла, грапендеро!

— Кто-о-о? – от подобной новости старик Каонабо мгновенно и окончательно протрезвел, и даже непроизвольно привскочил на облюбованном им икпалли. – Грапендеро? Презренный и бесправный тлакотли [13]? Ты шутишь, моя любимая пилли? Где, как и зачем ты его нашла?

— Я случайно на него, полумертвого, натолкнулась во время первого Дня Мертвых на одной из плантаций коки нашего зануды-касика Текуксистекатля, — честно, в очередной раз заливаясь краской смущения, призналась отцу девушка. – Точнее, я нашла его посреди заброшенной энкомьенды Бартоломе Моралеса. Ну, той особо секретной, о которой тебе пару дней назад рассказывал твой друг – кузнец Хиесус. Помнишь?

— Просто нашла и … — на всякий случай уточнил старик Каонабо, заметно мрачнея. – И всё?

— Нашла и … — ещё больше смутилась девушка, отворачиваясь в сторону и пряча свои замутненные слезами глаза от отца. – Нашла и спасла. А потом … А потом и исключительно по воле всемогущей и несравненной Шочикецаль — мы с ним вдруг и с первого взгляда полюбили друг друга.

— Ты хочешь этим сказать, что он сделал тебя своей наложницей-тлазохтзин [14]? – рассерженно перебил дочку и вновь схватился руками за голову Каонабо. – Добровольно? Или этот нечестивец взял тебя силой?

— Добровольно, — скрепя сердце и уже открыто плача навзрыд, призналась девушка. – Потому что, я его люблю!

— Я так и думал, — со всего размаха ударив кулаком по столу, свирепо прорычал на дочку Каонабо, прежде чем, немного смягчив свою ярость, на всякий случай уточнить: — Кто-нибудь из нашей кальпульи видел, как ты к нему ходила? Кто-нибудь мог увидеть вас вдвоем?

— Нет, — чуть слышно промолвила сквозь судорожные всхлипы девушка. – Со мной был только Ксоло. К тому же, стояла очень темная ночь, и никто просто не мог видеть, когда и как мы вернулись в деревню.

— Ну, тогда, ещё не всё потеряно, моя наивная и незадачливая пилли, — сменив гнев на милость, глубокомысленно изрек старик Каонабо, поспешив при этом крепко прижать к своей отеческой груди и успокоить дочку. – Есть только одна загвоздка: твой избранник – не урожденный мешика. А вот для того, чтобы ему стать одним из нас и твоим полноценным женихом, которого можно будет связать вместе с тобой краями плащей тильмантли [15], есть только один вариант – твоему чужеземцу придется пройти через обряд-игру в тлачтли [16]. Иначе – никак, дорогая моя пилли! Ну, а если твой избранник выиграет в этой игре, и наши боги не захотят его забрать к себе на небо, думаю … Думаю, Совет нашего клана — кальпульи будет совсем не против твоего брака с чужеземцем… Ты же не хуже меня знаешь, что у нас, мешика, дабы избежать кровосмешения брак возможен только между членами разных [17] кальпульи?

— Да, Тахтзинтли, я это знаю, — заметно воодушевившись и перестав плакать, радостно закивала и захлопала в ладоши Анакаона. – Вот только как нам освободить Цула от ярма и цепей грапендеро— тлакотли, мой горячо любимый Тахтли?

— Твоего избранника зовут – Цул? – в недоумении переспросил старик Каонабо, снова чуть заметно морщась. — Очень странное имя — даже для презренного тлакотли! Ну, да ладно, после игры в тлачтли мы дадим ему новое, достойное человека, а не ицкуинтли [18], имя… Но как же нам, на самом деле, его освободить от цепей и доставить для тлачтли в Чичен-Ицу [19]? Ведь, насколько я помню, ближайшая игра в тлачтли — за наши с людьми майя спорные территории – состоится именно там?! Кажется, очередные игры назначены на месяц Атемоцтли [20]?!

— Да, Тахтзинтли, — смиренно подтвердила Анакаона. – Игры тлачтли состоятся именно в месяц Атемоцтли! Но как мы сможем освободить моего Цула и доставить его Чичен-Ицу за то короткое время, что осталось до начала игр? Может …

Девушка запнулась на полуслове, вызвав тем самым несказанное, подкрепленное вскинутыми вверх бровями, удивление отца.

— Может, — наконец, собралась с духом и продолжила она, — ты попросишь у своего друга кузнеца Хиесуса его привычные инструменты — кувалду и зубило, чтобы мой возлюбленный Цул смог сам себя расковать и тем самым освободиться от цепи? А я смогу их ему передать с помощью Ксоло!..

— Ты хочешь, что бы я попросил Хиесуса его инструменты? – недоверчиво и, весь как-то сразу напрягшись, переспросил дочь старик Каонабо. – Понимаешь, моя наивная и незадачливая пилли, если честно, то мне очень бы не хотелось просить у Хиесуса его инструменты … Тем более – для тебя.

— Это ещё почему, — озадаченно поинтересовалась у отца девушка.

— Дело в том, что … — замялся и заметно покраснел ей в ответ старик Каонабо, при этом его глаза виновато-смущенно забегали по сторонам. – В общем, ты в праве это знать, пилли. Дело в том, что мой друг Хиесус, пораженный в самое сердце твоей неземной красотой и грацией, уже несколько месяцев уговаривает меня на … На ауианиме [21] с тобой! Но я ему всякий раз и категорически отказывал и отказываю, моя любимая пилли!

— Даже так?! – возмущенно залилась краской и насупилась Анакаона.— Как он только посмел такое требовать от тебя… И, главное, от меня?!

— Он мой старый друг и твой двоюродный дядя, пилли, — виновато начал оправдываться старик Каонабо, которого вдруг залихорадило, попеременно бросая то в жар, то в холод. – И он, и я, и ты безошибочно знаем, что Совет нашей кальпульи никогда и ни за что не позволит ему – вопреки извечной традиции мешика – взять тебя в законные чихуатли [22]! Ну а теперь, когда ты сама нашла себе Намиктли, он, без сомнения, затаит на меня смертельную обиду и перестанет считать своим другом... Хотя, если я, например, пообещаю ему «право первой брачной ночи» [23] с тобой, как того велит наш древний обычай, старина Хиесус может быть и согласится дать мне на время свою кузнечную кувалду и зубило?! Ты не возражаешь?

— Я готова на всё, чтобы только быть рядом с моим возлюбленным Цулом! – покорно смирилась со своей неминуемой участью Анакаона, вновь и непроизвольно погружаясь в грусть и мысли о несчастной судьбе чужеземца.

— Хорошо, — безапелляционно подытожил старик Каонабо. – На том и порешим, моя несравненная пилли! Тогда, я сегодня же пойду в кузницу Хиесус Ээуэтеотля и возьму у него инструменты, так необходимые для освобождения твоего будущего Намиктли от обязанностей грапендеро— тлакотли на плантации энкомендеро Бартоломе Моралеса. А ты, дорогая, собирайся навестить своего Цула, чтобы рассказать ему про наш план и помочь избавиться от цепей. Ты ведь именно этого хочешь, моя пилли?

— Да, мой дорогой Тахтзинтли! – с готовностью подтвердила Анакаона, тайком от отца ликуя от счастья и бесповоротно стирая со своих щек уже успевшие немного подсохнуть девичьи слезы. – К вечеру я буду готова. Да и Ксоло к тому моменту уже вернется и, как обычно, сможет меня сопроводить и безопасно провести к священному кладбищу наших предков и границе кокаиновых владений нашего касика Текуксистекатля и якобы давно заброшенной энкомьенде Бартоломе Моралеса. Он уже много раз это делал, и, я уверена, без особого труда справится с этой задачей и сейчас.

***

Ягуаролицый ацтекский бог Тлалок [24] был явно не в настроении …

Чинно восседая на троне балама [25] в своих Небесных, незримо парящих над Мексиканским Заливом, Чертогах, черноликое божество временя от времени раздраженно вращало своими совиными глазами и угрожающе скалило клыки ягуара, а то и вообще начинало нервно тарабанить по полу змееподобным, усаженным зубами посохом с грозными молниями и щедро выплескать воду из бездонного кувшина на пол и стены своего четырехугольного жилища.

По это причине посланный им в сопровождении громов и молний на Астлан тропический ливень лил как из ведра не только весь день, но ещё и добрую половину ночи.

Несмотря на это ведомая своим безупречным поводырем Ксоло Анакаона, твердо решив во что бы то ни стало спасти своего возлюбленного, сразу после полуночи всё же покинула деревню мешика. Тем более, что не на шутку разыгравшаяся непогода и мрачно-безлунная — хоть глаз выколи – ночь не только позволили девушке избежать нежелательных встреч с односельчанами, но ещё и безвозвратно разогнали по самым потаенным логовам и дальним углам энкомьенды Бартоломе Моралеса её уже успевших вымокнуть до нитки собакоголовых «чудовищ»-сторожей.

В результате, Анакаона и неразлучный с ней Ксоло добрались до цели своего путешествия – кокаиновой поляны и скорбного боио чужеземца Цула — без особых приключений и без ни ей, ни песику, не нужной нервотрепки.

Оказавшись на месте, Анакаона сразу же и без приглашения юркнула от дождя в жилище чужеземца. Не желая дальше мокнуть и дрожать от холода, Ксоло незамедлительно последовал за ней.

Хозяин боио – чужеземец-грапендеро — безмятежно спал.

Влекомая инстинктами и страстью Анакаона не удержалась, и, прежде чем приступить к реализации непосредственной цели своей ночной «прогулки» по влажному тропическому лесу — сельве, решила разбудить своего возлюбленного не просто так, но жаркими поцелуями и нежными женскими ласками.

Ничего спросонья не соображающий грапендеро вначале попытался оказать Анакаона робко-неуверенное сопротивление. Но быстро разобравшись, что к чему, незамедлительно сжал девушку в своих сладострастно крепких объятиях, повалил на спину и, самозабвенно зарывшись лицом в её упругие девичьи груди, без предупреждения «вошёл» в её чрево всем своим мужским естеством …

Девушка взвизгнула от удовольствия и томно застонала. В свою очередь, наблюдавший всю эту сцену соития в экстазе мужчины и женщины Ксоло угрожающе зарычал и даже обнажил свои клыки.

Однако, влюбленные не обратили на его возмущенный рык даже толики своего внимания, полностью отдавшись страсти и сексуальной неге: чужеземец, громко звеня цепями и учащенно дыша, раз за разом «входил» и «выходил» из Анакаоны, все более и более ускоряя темп и время от времени меняя позы совокупления.

Так продолжалось минут пятнадцать-двадцать, пока оба влюбленных не оказались полностью удовлетворены друг другом, а чужеземец окончательно не выбился из сил, не расцепил свои объятия и не откинулся устало рядом с ней на спину.

Дальше – они просто и молча лежали – друг с другом рядом, оба пребывая на седьмом небе от счастья и обоюдно обессилев от физической близости и любви.

— Вообще-то, я пришла сюда этой ночью, чтобы навсегда освободить тебя от оков, мой драгоценный тлазохтзин и мойолло [26], — наконец, слегка приподнявшись на левой руке и нежно поглаживая рукой волосы на широкой груди чужеземца, бесконечно сладостным голосом первой заговорила с ним Анакаона и попыталась заглянуть в самые недра золотистой бесконечности глаз атланта. — Tinechtlazohtla? [27]

Тритон, само собой, ей не ответил. Он лишь выразительно и с искренним чувством поцеловал девушку сначала в губы, а затем и осыпал бесчисленными поцелуями её нежную шею, пышные перси и нежно-алые соски.

— Notoca Triton – te Cul [28], — впервые в своей жизни попробовал заговорить на местном языке ойкуменцев Жрец, который, на самом деле, уже начал привыкать к своей нынешней, сугубо «смертной», ипостаси и даже решил научиться общаться с «дикарями» не с помощью «силы мысли», которой он так был некстати лишен богами, но как обычный человек. — Nipaqui nimitzixmati! [29]!

— Tlazohtzin, ticmati nahuatlahtolli? [30] – встрепенулась и, несказанно удивившись и наотрез отказываясь верить своим ушам, поспешила всё же уточнить у своего возлюбленного Анакаона.

— Cualli nictencaqui, yece ahueli nictenehua[31]! Zan quezqui tlahtoltin nicmati! [32] – виновато признался тот, не имея ни малейшего представления о том, как можно правильно и доходчиво для дикарки описать на родном языке Анакаоны свою врожденную, пусть даже в Ойкумене и им частично утраченную, способность-«силу» — телепатически улавливать и понимать чужие мысли.

«Значит, мой тлазохтзин, ты пока не сможешь рассказать мне о глубине и искренности своей любви? Как жаль… Ну, да ладно, я всё сделаю сама!» — вновь перешел к прямому чтению мыслей девушки Тритон, решив оставить изучение особенностей разговорной речи ойкуменцев на потом, а вместо этого – ещё раз и демонстративно трепетно и нежно поцеловать Анакаону в алые уста.

— Так вот, мой любимый, для того, чтобы мы и дальше были вместе и любили друг друга, как сейчас – ты должен стать моим Намиктли … — к немалому удивлению для жреца и искреннему восторгу Ксоло, уже начавшего ревновать свою хозяйку к чужеземцу, неожиданно воспротивилась и даже демонстративно отстранилась от атланта мешикская девушка. — Но, главное – ты должен ради меня пройти наш стародавний обряд посвящения чужеземцев в людей мешика – игру в тлачтли.

— Comalli? [33] Tlen quihtoznequi inin? – чисто непроизвольно вырвалось у Тритона, хотя он уже и зарекся пользоваться языком дикарей.

— Это очень древняя традиция, мой тлазохтзин! – с готовностью пустилась в детальные объяснения Анакаона, как бы между прочим вставая с «брачного» ложа и начиная в заметной спешке и с неожиданно проснувшейся стыдливостью одеваться. – Если в двух словах, то её придумали ещё наши далекие первопредки-ольмеки [34] … С тех пор, когда племена Астлана и Укатана из-за чего-то спорят или сорятся друг с другом, их касики собирают для предотвращения войны две команды по семь человек и приводят их на ритуальное игровое поле в форме буквы Н. Мой народ искренне верит в то, что ограда этого поля представляет собой весь наш мир, мяч-Олли – звезды-Сенцон Уицнаукам, солнце — Уицилопочтли или луну— Метцли. Божественный тлачтли – это Тлальтекутли [35]-Вселенная, где боги Мира Живых — Астлана и боги Мира мертвых — Миктлана играют в мяч с Сенцон Уицнаукам — звездами …

Девушка на мгновение запнулась, чтобы с помощью заколок и гребней привести в порядок свои роскошные волосы, и только после этого продолжила:

— Но вернемся к самой игре… В самом её начале две команды становятся по обе стороны от поперечной линии поля, которую переходить нельзя, а игра состоит в том, чтобы перебросить на поле противника тяжелый, размером с человеческую голову, мяч-Олли, изготовленный нашими Чачальмеками [36] из сока драгоценного дерева Улле [37]. При этом, на боковых стенах поля закреплены два резных каменных кольца, и если одной из команд удается забросить мяч-Олли в одно из этих колец, она тотчас становиться победителем. Совершить это простому смертному удается крайне редко, потому что до мяча-Олли ни в коем случае нельзя дотрагиваться ладонями рук или ступнями ног – но только локтями, коленями, бедрами, плечом или другой частью тела …

— Но через всё это, мой тлазохтзин, тебе предстоит с честью пройти только через месяц, когда в Чичен-Ице состоится ближайшая игра тлачтли. А пока… — неожиданно о чём-то чрезвычайно важном вспомнив, засуетилась Анакаона и решительно потянулась к своей походной сумке-хикуипилли [38].— А пока и для начала, тебя, любимый, надо просто освободить от оков! Для этого я даже принесла с собой все необходимые кузнечные инструменты.

С этими словами и наконец-то добравшись до своей хикуипилли, девушка выудила из неё огромную кувалду и зубило, склонилась с этими инструментами к ногам всё ещё расслабленно распластавшегося на ложе чужеземца и с завидным азартом, вызванным скорее полным отсутствием опыта и необходимых навыков в кузнечном деле, чем здравым смыслом и сноровкой, принялась наобум дубасить одним по другому, пытаясь таким образом самостоятельно расковать кандалы своего возлюбленного.

Не дожидаясь трагической развязки в виде его, жреца, неминуемого членовредительства, Тритон поспешил резко согнуться пополам и силой выхватить из рук своей незадачливой любовницы явно непривычные для них инструменты.

Та, учащенно дыша и уже с головы донного покрывшись густой и липкой испариной, особо и не сопротивлялась.

Завладев кувалдой и зубилом Тритон, как заправский атлантский кузнец-демиург, незамедлительно пустил их в дело. В результате и уже через минутку другую с ненавистными кандалами и цепью грапендеро было уже раз и навсегда покончено. Сам же жрец, отбросив в сторону ставшие уже ненужными инструменты и брезгливо сгребя правой ногой в кучу покореженный металлический лом, устало стер со лба обильно выступивший пот, решительно вскочил на ноги и гордо расправил плечи — уже свободным и ни от кого и ни от чего независящим Человеком.

На что девушка радостно взвизгнула и в порыве страсти бросилась осыпать его жаркими поцелуями. Поддавшись примеру хозяйки, заливисто залаял и отчаянно завилял хвостом и «малыш» Ксоло.

Вот так втроем – собственноручно освобожденный от оков и слегка хромающий на правую ногу грапендеро-атлант, нежно его обнявшая и заботливо подставившая для опоры свое правое плечо девушка-мешика и лихорадочно скачущий вокруг них обоих песик Ксолоитцкуинтли — они навсегда и покинули презренное и навечно проклятое богами жилище тлакотли…

[1] Метль - волокна агавы, колючего растения с сочными, мясистыми листьями, которое после кукурузы было одним из самых полезных растений в Мексике.

[2] Текоматес (ацт.) - глиняный горшок.

[3] Атолли (ацт.) – каша из кукурузы, приправленная медом и перцем чили

[4] Тамале (ацт.) - острое блюдо из мексиканской кухни; лепешка из кукурузной муки с начинкой из мясного фарша с перцем чили, обернутая кукурузными листьями; готовится на пару.

[5] Чальчиутликуэ (Chalchiuhtlicue - «она в одежде из нефрита»), Матлалькуёйе («она в голубой одежде»), в мифологии ацтеков богиня пресной воды, проточных вод, озёр, морей и рек - управляет всеми водами на земле. Чальчиутликуэ - жена Тлалока, сестра тлалоков, мать Сенцон-Мимишкоа (звёзд северной части неба).

[6] В данном контексте - сумка в виде свёрнутой материи, подвешиваемой на палке.

[7] Шочикецаль (Xochiquetzal, в переводе с языка науатль означает «Драгоценный легчайший цветок» - или “Цветочное перо”, Се атль - “Один вода”, Масатеотль - “Оленья богиня”) - в мифологии ацтеков - богиня любви, цветов, плодородия, беременности, домашних дел. Богиня земли, цветов, растений, игр и танцев, но в основном - богиня любви.

[8] Икпалли (Icpalli – ацт.) – стул.

[9] Чихуатон (cihuaton – ацт.) – девочка.

[10] Намиктли (Namictli – ацт.) - на языке науатль – «муж»

[11] "Кальпулья" (ацт.) - патрилинейный клан, родовая община. Кальпулли представлял собой группу домов, в которых жили разросшиеся семьи. Эта родовая община владела некоторыми землями, которые обрабатывались совместно. Женатому мужчине выделялся свой земельный надел непосредственно кланом. Ни один человек не имел прав на землю, которую он обрабатывал; он мог пользоваться только тем, что на ней выросло. Если человек умирал, не оставив потомства, или земля оставалась заброшенной, или его «с позором изгоняли» из родовой общины, то земельный надел возвращался в общее пользование.

[12] Ичпочтли ( ichpochtli – ацт.) - "девушка", "девственница".

[13] Тлакотли (ацт.) – раб у ацтеков.

[14] Тлазохтзин (Tlazohtzin – атцт.) - любовник/любовница/партнер по романтическому свиданию (дословно “маленькая любовь”). При этом внебрачное сожительство в жизни ацтеков существовало. В частности, все же великие воины ацтеков имели наложниц. У Монтесумы было «много женщин-любовниц», как пишет Берналь Диас, видевший их собственными глазами. У нас нет точного представления о том, насколько широко было в действительности распространено внебрачное сожительство, но у ацтеков было слово для его обозначения: ауианиме».

[15] Тильмантли (ацт. – «плащ») – в настоящее время он называется «манта» – представлял собой прямоугольный кусок тканой материи, который завязывали на одном плече; сначала его изготавливали из грубых волокон американской агавы (метль), а позднее, когда наладилась связь с тропическими регионами, из хлопка. Ацтеки не пользовались ни пуговицами, ни булавками. Тильмантли был ниспадающей одеждой и закрывал все тело, когда человек садился. Многие такие плащи часто были красиво сотканы. Связанные вместе, «сросшиеся», на разговорном языке американских индейцев, – это был не просто оборот речи применительно к обществу ацтеков. Символом бракосочетания действительно было связывание вместе краев плащей тильмантли невесты и жениха. И, будучи соединенными таким образом, они оказывались «сцепленными» на всю жизнь.

[16] Тлачтли ((Tlachtli, исп. juego de pelota, аст. ullamaliztli) или Месоамериканская игра в мяч — совмещённая с ритуалами спортивная игра, распространённая среди народов доколумбовской Месоамерики.

[17] У ацтеков традиционно брак разрешался только между членами разных родовых общин, так как все члены общины считались единокровными родственниками, и поэтому вступать в брак с кем-то из своей общины было бы кровосмешением.

[18] Ицкуинтли (ацт.) - собака

[19] Чиче́н-Ица́ (исп. Chichén Itzá, аст. Chichen Itzā, юк. Chi’ch'èen Ìitsha) — политический и культурный центр майя на севере полуострова Юкатан (Мексика). Священный город народа Ица, расположен в 120 километрах к востоку от города Мерида, столицы Юкатана, Мексика. Название «Чичен Ица» в переводе с языка местных племён значит «Устье колодца племени Ица» или «Рот колодца колдунов воды»: «чи» на языке майя означает «устье», «чен» — «колодец», а «ица» — название племени или группы майя, которое, по преданию, первым появилось на этой земле.

[20] Атемоцтли (ацт.) - шестнадцатый месяц (с 9 по 28 декабря) по гражданскому (солнечному –365-дневному) календарю ацтеков - Шиупоуалли . В этот месяц уже опять шли дожди, и название месяца означало «сошествие воды». Люди в течение пяти дней соблюдали пост, готовясь к этому празднику. Ночью они вырезали из бумаги аматль «различные фигурки, прикрепляли их к шестам, ставили шесты у себя в доме и приглашали в дом того, чье изображение из бумаги они вырезали». Ацтеки давали обеты, пишет Саагун, «и в то же время брали барабаны, погремушки и панцири черепахи и начинали на них играть».

[21] Ауианиме (ацт.) - внебрачное сожительство у ацтеков.

[22] Чихуатли (Cihuatl – ацт.) – жена, женщина, подруга. Tetechitauqui.-моя жена или моя женщина, nocihuauh - жена или женщина другая, или жена вообще.

[23] Согласно традициям ацтеков - мужчина не спал со своей женой в первые ночи после брака; правом первой ночи, называемым в антропологии jus primae noctis, наслаждались дядья, братья и даже отец новобрачной. Это не рассматривалось как кровосмешение, а делалось с целью спасти обоих брачующихся от того, что Леви-Брюль (Л. Леви-Брюль, 1857–1939, французский социолог. – Ред.) назвал «таинственными миазмами супружества». Мужчины, «друзья» невесты и жениха, брали на себя эту ответственность, чтобы избавить молодоженов от всякого контакта со сверхъестественными силами.

[24] Тлалок (Tlaloc) – ацт. - "Заставляющий расти", бог дождя и грома, сельского хозяйства, огня и южной стороны света, повелитель всех съедобных растений, владыка 3-й из 5 ацтекских мировых эпох.

[25] Трон Balama (ягуара) – ритуальный трон в виде двуглавого ягуара.

[26] Мойолло (moyollo – ацт.) – «Моё сердце»

[27] Tinechtlazohtla? (ацт.) – на языке Науатль - «Ты меня любишь?»

[28] Notoca Triton – te Cul (ацт.) – «Меня зовут Тритон, а не Цул!»

[29] Nipaqui nimitzixmati! (ацт.) – «Рад познакомиться!» (дословно “Я рад что знаю тебя”)

[30] Tlazohtzin, ticmati nahuatlahtolli? (ацт.) - «Мой любимый, ты знаешь Науатль?»

[31] Cualli nictencaqui, yece ahueli nictenehua! (ацт.) – «Я понимаю хорошо, но не могу говорить!»

[32] Zan quezqui tlahtoltin nicmati ! (ацт.) – «Я только несколько слов знаю».

[33] Comalli (comal ???) Tlen quihtoznequi inin? (ацт.) - «Не имею понятия, что это? Что это значит?»

[34] Ольме́ки (Olmeca — «житель страны каучука»)— название племени, упоминающееся в ацтекских исторических хрониках. Название дано условно, по одному из небольших племен, живших в лесах Веракруса и Табаско. Два самых известных ольмекских памятника — Трес-Сапотес (Веракрус), Ла-Вента (Табаско) и Сан-Лоренсо.

[35] Тлальтекутли (исп. Tlaltecuhtli) — «Владыка земли», в ацтекской мифологии олицетворение земли, чудовище, имевшее облик полужабы-полуаллигатора. По некоторым мифам, было мужского пола и его женой являлась Сипактли. Однако по наиболее известной легенде, это богиня Земли, обладательница устрашающего облика: огромная лягушка, покрытая шерстью, с острыми когтями на лапах; она «была полна во всех суставах головами и ртами, которыми она кусала, как дикий зверь». Часто изображалась в позе рожающей женщины.

[36] Чачальмеки (ацт.) - каста жрецов у ацтеков. Топильтсин (ацт.) - верховный жрец у древних ацтеков.

[37] Улле (Ule – ацт.) – каучук, "Olli" - получено из языка Nahuatl - языка древних индейцев Мексики. Из-за расположения в этом регионе различных деревьев-каучуконосов, оно обозначает деревья сорта Castilloa Elastica. Очевидно, корень этого мексиканского слова, обозначающего каучук - Ule.

[38] Хикуипилли (xiquipilli – ацт.) – сумка. Слово xiquipilli происходит из приказа, повеления “чтоб хранил, охранял тебя” (man xic-pilli). Но xic = xiqui ... и поэтому говорят: вещи “чтобы он хранил тебя” в сумку.

Глава девятая. Благородный носильщик-таменес

***

Почтека Озтохуа [1, 2] был не только потомственным, но ещё и многоопытным и очень удачливым караванщиком.

Вот уже двадцать лет он регулярно водил караваны из Теночтитлана в Чичен-Ицу и обратно. И практический всякий раз возглавляемые им караваны добирались до цели без особых происшествий и потери ценного груза. При этом они перевозили практически всё, что только можно было дешево купить и потом удачно продать на городских рынках-тиакисах [3] Астлана и Юкатана: от драгоценностей, золота и дорогих одежд до сосудов, орудий труда и бытовых безделушек. Так, в частности, в Теночтитлане и его окрестностях ацтеки производили хлопчатобумажные ткани, одежду из кроличьего меха, обсидиановые и медные зеркала, обсидиановые ножи, бритвы и вставки для боевых палиц, кремень, охру и косметику для лица, кошениль, лекарственные травы и пряности, цветочные мастики в качестве основы для духов. В обмен на все это ацтеки Теночтитлана желали получить из жарких стран хвостовые перья кецаля, перья попугаев и котинги, морские раковины, черепаховые панцири, шкуры ягуаров и других хищников, хлопок, нефрит, изумруды, жадеит и бирюзу, золотой песок, изделия из золота и серебра: кольца, браслеты, серьги и лабретки — губные вставки, семена какао, шоколад и каучук. Вместе с ценными товарами караваны почтека нередко приводили рабов.

Но, и самое главное, караваны почтеки Озтохуа тайно, по высочайшему поручению самого барона ЭНРИККО Бенда Марии Антуанетты Карлоса IV, развозили по всему Астлану и Юкатану большие и надежно укрытые шкурами от любопытных глаз партии коки-сырца, уже расфасованные и готовые к употреблению «грапы» и мешки с марихуаной.

И всё потому, что не желая быть ограбленным по дороге, он свято следовал заветам отца и деда – отправлять свои караваны в путь только глубокой ночью, чтобы их не заметили недоброжелатели и соперники. И также бесшумно и неприметно возвращать их обратно в Теночтитлан. Дабы и таким образом не выпячивать свой торговый успех перед другими почтека и жадными до легкой наживы вигилансиаров касика Тлакатекутли и бывших гуеррерос баронов Севера и Юга, а ныне — банальных вольных авантюристов и никому неподконтрольных лесных разбойников.

А ещё, полностью соответствующий своему ацтекскому имени, которое с языка науатль переводилось как «лис», Озтохуа всегда брал с собой в очередной поход в Чичен-Ицу многочисленную свиту из охранников, носильщиков, учеников, помощников и прочих, кто мог пригодиться в пути. Это было связано с тем, что недалёкие походы, которые Озтохуа никогда не любил, как правило, не были опасны, так как близкое расположение гарнизона Теночтитлана гарантировало неприкосновенность торговцам. В более далёких землях, расположенных за сотни километров на север или на юг, безопасность торговца могли обеспечить только охранники.

Вместе с тем, хитроумный почтека Озтохуа был неописуемо и беспримерно скуп. По этой причине, и уже вопреки заветам и воле отца и деда, он очень редко нанимал профессиональных носильщиков, которым можно было доверить большие состояния. Вместо этого он предпочитал пользоваться услугами рабов – как своих собственных, так и случайно им нанятых в ацтекских деревнях, через которые проходил его очередной караван.

Последнее было весьма щедрым подарком Судьбы как для Анакаоны и её отца Каонабо, так и для возлюбленного девушки – бывшего жреца и грапендеро Тритона, который вот уже третьи сутки тайно проживал в одном из сараев, который был расположен на самой окраине деревни мешика.

И тут, как говорится, звезды сошлись …

Почтека Озтохуа, толстый, низкорослый и чванливый ацтек-полукровка, прибыл в деревню Анакаоны, издавна носившую гордоё имя Уэи Шоконочко[4], ещё с рассветом. И в сопровождении не менее шестидесяти таменес[5] и охранников.

Само собой, посещение богами забытой деревни, пусть в далекой древности и бывшей известным городом ацтеков, совсем не входило в планы почтенного почтеки.

Однако, расчетливый и непредсказуемый Якатекутли распорядился иначе – во время посещения караваном Озтохуа сапотекского города Койолапан от многоопытного почтеки самым невероятным образом сбежали около дюжины рабов-таменес. Причем, вместе с весьма ценным грузом дорогих одежд. Большую часть «беглецов» охранники Озтохуа успешно переловили и прямо на месте казнили. Но вот дальше тащить вырученный таким образом груз почтеки пришлось, пусть даже и за дополнительную плату, самим бывшим охранникам. Последнее было откровенно не по нраву Озтохуа, так как до конечного пункта его путешествия — Чичен-Ицы – оставалось ещё несколько недель пути по весьма безлюдным, и потому не безопасным, дорогам Юкатана.

По это самой причине, когда староста деревни Уэи Шоконочко Каонабо торжественно, как и подобает уважаемому почтеке, встретил его караван ещё на границе владений своей кальпульи, хитроумный Озтохуа сразу же попросил у старика предоставить ему несколько таменес из числа местных жителей или их законных или даже незаконных тлакотли. Тот на удивление быстро и достаточно недорого для Озтохуа на это согласился?! Более того, старик Каонабо даже изъявил желание вместе со своим, весьма странным – коренастым и с сиреневой кожей, тлакотли присоединиться к каравану почтеки в качестве обычных таменес! Но, только до Чичен-Ицы, где, по словам Каонабо, его тлакотли должен был добровольно принять участие в очередных играх в тлачтли?!

На том и порешили.

К вещей и даже особо и нескрываемой радости старика Каонабо и искреннему недоумению почтеки Озтохуа, много чего повидавшего на своем веку, но так и не сумевшему взять в толк, зачем старосте Уэи Шоконочко вдруг понадобилось безвозмездно отдавать своего экзотического тлакотли жрецу-Топильтсину Чичен-Ицы для жертвоприношений?

В любом случае, с приближением сумерек караван почтеки Озтохуа, пополнив в деревне Уэи Шоконочко запасы воды и еды для таменес, среди которых теперь были и Каонабо с Тритоном, снова двинулся в путь …

***

Так уж случилось, что незадачливый энкомендеро Бартоломе Моралес появился на своей заповедной плантации коки ровно через сутки после того, как караван почтеки Озтохуа бесследно растворился в ночи.

Дабы не нарушать секретности своего предприятия Бартоломе Моралес прибыл туда пешком, в гордом одиночестве ведя под уздцы навьюченного пустыми баулами мула. Своих же бравых, но недалеких умом, гуардос[6], с которыми он никогда до этого не расставался, Бартоломе весьма предусмотрительно оставил на постоялом дворе в Уэи Шоконочко.

Само собой, что, так и не обнаружив на плантации ни чужеземца-грапендеро Цула, ни собранных им в заветный деревянный ящик листьев коки, энкомендеро пришел в неописуемую ярость и первым же делом открыл стрельбу из допотопного револьвера «Миротворец»[7] сорок пятого калибра по кокаиновым псам, в наивной надежде на еженедельный служебный ужин высунувшим свои саблезубые морды из окружавшего плантацию кустарника.

Те, ровным счетом ничего не понимая в столь странном поведении своего, прежде весьма заботливого, хозяина, обиженно взвизгнули и дружно, чуть ли не хором, да ещё и в унисон, заскулили. После чего «героически» – от греха подальше – разбежались в разные стороны от вверенной им для охраны плантации, оставив на «поле боя» своих, двух убитых и одного раненного, товарищей.

Снова оставшись один, если не брать в расчет тупо жевавшего свежие листья коки мула, Бартоломе Моралес смачно-презрительно сплюнул вслед вовсю сверкавших пятками псам, поставил курок револьвера на полувзвод и начал методично перезаряжать своё доисторическое оружие дополнительными и заранее припасенными патронами.

Таким образом немного успокоившись и отведя душу в своем любимом, но чрезвычайно редком из-за высокой дороговизны контрабандных патронов, занятии, Бартоломе решил таки пораскинуть мозгами на предмет того, кто же мог его так цинично предать и куда в итоге мог подеваться весьма экзотичный для данных мест тлакотли Цул?

Его подозрение сразу же пало на деревенского кузнеца Хиесуса Ээуэтеотля, который был не только единственным человеком, кто кроме самого энкомендеро знал дорогу к секретной плантации коки, но ещё и был в курсе того, что данное предприятие Бартоломе Моралеса сугубо незаконно и тщательно скрывается последним как от местных властей, так и от гуеррерос самого барона.

С этими мыслями и снова с полным барабаном патронов в «Миротворце» энкомендеро не только вернулся в Уэи Шоконочко, но ещё и без всякого предупреждения и, яростно сверкая глазами, сражу же вломился в скромное холостяцкое боио деревенского кузнеца.

Хозяин боио Хиесус Ээуэтеотль, традиционно для деревенского образа жизни и ночного времени суток, был мертвецки пьян и встретил появление в его жилище разъяренного суверена-энкомендеро лишь громким, ритмично пронзительным и переливистым, храпом и смрадно-густым, наподобие липкого тумана, перегаром убийственной смеси из не слишком качественного мескаля, давным-давно скисшего октли[8] и сногсшибательных наркотических паров-взвеси кокаинового порошка.

Даже пара громоподобных выстрелов из револьвера Бартоломе Моралеса прямо над ухом кузнеца так и не смогли его разбудить и привести в чувства.

Бартоломе Моралесу ничего не оставалось делать, кроме как сходить за ведром холодной воды и щедро окатить ею бездыханную, смачно посапывавшую в «благочестивом» пьяном угаре, «тушку» Хиесуса Ээуэтеотля.

Только после этого кузнец, наконец, проявил признаки жизни, неуклюже, подобно бревну-кругляку, скатился со своего ложа и, отчаянно чертыхаясь и отряхиваясь от воды как собака, забубнил нечто невразумительное себе под нос.

— Ну и куда подевался мой грапендеро Цул, мой любезный Хиесус? – не дожидаясь, пока кузнец окончательно очухается, насел на него Бартоломе, приседая на корточки и демонстративно помахивая ещё дымящимся стволом револьвера прямо перед носом ацтека. – Ведь ты единственный из всей этой деревни и её округи, кто знает дорогу к моей кокаиновой плантации!..

— Он … Его … Пришел … Забрал … Сам Тонатиу[9] … В свой Тонатиухикан[10]?! – бессвязно, будучи явно в бреду, забубнил кузнец, тупо, бездонно-пустыми глазами уставившись на энкомендеро и пытаясь украдкой от него устроиться поудобнее, чтобы продолжить свой бездонный, сродни полному самозабвению, сон.

— Какой к дьяволу Тонатиу?! Ты что несешь, пендехо?! – ещё больше свирепея и громко взводя курок револьвера, теперь уже упирающийся своим дулом прямо в лоб кузнеца, взревел Бартоломе и принялся с силой и нескрываемой злобой мутузить руками и ногами свиноподобное и априори не способное к сопротивлению тело ацтека.

В ответ энкомендеро раздалось лишь нечленораздельное и полное беспредельной обиды хрюканье кузнеца, сопровождающееся, вдобавок, ещё и нелепым и неуклюжим размахиванием руками в стиле: «Чур меня треклятущие бесы Миктлана! Чур меня, чур!»

Но Бартоломе Моралес был упрям и непреклонен… И даже не поленился сходить за ёщё одним ведром воды и выплеснуть его на голову кузнеца.

На этот раз – подействовало.

Хиесус Ээуэтеотль, наконец, хотя и ненадолго, пришел в себя и исподлобья разразился в адрес навязчивого гостя более-менее осмысленной тирадой:

— Это … Того … Ну откуда моя может знать, куда подевался ваш грапендеро, синьор Моралес? Вот мне … моя … делать нечего, как за ним следить или его воровать?

— Тогда, кто? Кто мог его освободить, или, того хуже, похитить мою собственность с моей же плантации, пендехо?! – спеша воспользоваться явно скоротечным моментом пробуждения здравого смысла у кузнеца, набросился на него с вопросами энкомендеро. – И что вообще у вас в деревне происходит? … Куда подевался ваш староста Каонабо? Ты сам почему такой пьяный и обдолбанный кокаином? У тебя, кузнеца, что, никакой работы нет?

— Это … Эта почтека Озтохуа, караванщик, во всём виноват! – неожиданно осенило и самопроизвольно слетело с заплетающегося языка Хиесуса. – Перед уходом каравана его охранники щедро напоили меня мескалем … И забрали с собой в качестве таменеса Каонабо и ещё с десяток сельчан … Может они и твоего сиреневого тлакотли Цула случайно нашли в сельве и тоже забрали с собой … Им же всё можно … Кто ж из ацтеков будет спорить со знатным почтекой, которому покровительствует сам касик Текуксистекатль?

— Вот оно что … — раздосадовано поморщился Бартоломе Моралес, меняясь в лице. Как не ему, потомственному и добропорядочному энкомендеро было знать то, что любой спор почтекой, не говоря уже о попытке нападения на его торговый караван, был самым простым и «надежным» способом навлечь на себя гнев и быстро-неминуемое возмездие со стороны касика. – Значит в Уэи Шоконочко побывал караван самого Озтохуа? Давно? Куда потом направился?

— Ну-у-у, — протяжно протянул кузнец, вновь теряя всякую связь с реальностью и начиная непроизвольно заваливаться на бок. – Деревню караван покинул ещё вчера ночью… Куда потом двинулся? Ну-у-у-у … Каонабо говорил, что, вроде, в Чичен-Ицу?! Хотя… Может он и не …

Это стало последней фразой кузнеца, после котрой он неуклюже раскинул в стороны руки, безжизненным тюфяком откинулся на спину и снова громко захрапел — прямо в лицо вновь пришедшему от всего этого в бешенство энкомендеро.

Сколько не пытался после этого Бартоломе Моралес снова привести кузнеца в чувства, все его усилия оказались тщетными: Хиесус Ээуэтеотль теперь уже окончательно и бесповоротно обосновался в своем иллюзорном Тонатиухикане, и вернуть его оттуда уже не смог бы, наверное, даже сам Кецалькоатль.

В итоге Бартоломе Моралесу оставалось лишь в очередной раз смачно-презрительно сплюнуть себе по ноги, небрежно сунуть за пазуху револьвер и в раздражении покинуть боио деревенского кузнеца.

Весьма смутно себе представляя, что делать дальше и где ему искать беглого Цула, Бартоломе Моралес первым делом направился на постоялый двор Уэи Шоконочко.

Как и следовало ожидать, его бравые гуардос были в стельку, точно также как и деревенский кузнец, пьяны и невменяемы от чрезмерного употребления мескаля, кокаина и марихуаны.

Так и не добившись от них ничего путного, Бартоломе Моралесу, уже третий раз за день смачно-презрительно сплюнув себе по ноги, вынужден был в гордом одиночестве проследовать в свою личную комнату, наглухо там забаррикадироваться от незваных гостей и прямо в одежде завалиться спать, справедливо полгая, что: «Утро вечера мудренее!»

А когда это самое «утро» наступило, а гуардос энкомендеро немного протрезвели и смогли даже взгромоздиться на мулов, Бартоломе Моралес принял решение самолично отправиться в Чичен-Ицу и уже там, на месте, решить, как ему заполучить своего экзотического грапендеро Цула обратно.

Благо, как ему стало известно от хозяина постоялого двора Уэи Шоконочко, почтека Озтохуа держал свой путь в Чичен-Ицу не просто так, но спешил туда на патронируемые самим местным касиком Наабоном Купулем[11] очередные игры в тлачтли. А это значит, что нежданное появление в столице майя энкомендеро-затворника Бартоломе Моралеса ни у кого, включая почтеку Озтохуа и самого касика, не вызовет ни каких подозрений.

Может он, Бартоломе Моралес, всю жизнь мечтал воочию увидеть игру в тлачтли и традиционно сопровождающие её ритуальные жертвоприношения ацтеков и майя?

Поди докажи, что это не так!..

[1] Почтека (ацт.) - класс-гильдия «странствующих торговцев» у ацтеков, чьим покровителем был бог Якатекутли (Иакатекутли) или Цакацонтли. Это был привилегированный слой общества, регулирующий всю экономику Теночтитлана. К ним не относили мелких ремесленников и хозяйственников, занимавшихся торговлей в прилавках. Почтека жили в специальных кварталах — кальпулли (одним из них был Почтлан). Почтека не платили налогов. У них были свои собственные боги. Почтека не подлежали обычному суду. Право торговли ацтеки передавали своим детям вместе со знаниями о рынках других городов.

[2] Озтохуа (oztohua – ацт.) – лис. Oztoa и oztohua производные от oztotl -нора, пещера. Лисы живут в норах.

[3] Тиакис (ацт.) - рынок в Мехико/Теночтитлане

[4] Шоконочко (Соконуско) - город в южной части Ацтекской империи. Ацтекский полководец, император (уэй-тлатоани) Теночтитлана (Мехико) из династии Акамапичтли Ауисотль или Ахвицотль (аст. āhuitzotl; «Водяная Собака», годы правления 1486—1502) около 1500 года совершил военный поход на местность южнее Теуантепека — Соконуско (Шоконочко), важный торговый центр. Этот поход был в союзе с городом Соконуско, населённым соплеменниками из науа. Уэи (ацт.) – «главный»

[5] Таменес, тламеме (ацт., tlameme или tameme (тламеме)) - профессиональные носильщики, каждый из которых нес на своей спине груз весом 27,2 кг. Тламеме занимали самые низкие ступени социальной лестницы общества. Роль носильщиков выполняли иногда и рабы. Для удобства тламеме использовали особое приспособление, так называемое moemecapal, которое прикреплялось ко лбу.

[6] Гуардос (исп. – «guarda») – сторож-надсмотрщик на Энкомьенде и одновременно личный охраник энкомьендеро.

[7] «Миротворец» («Peacemaker») - легендарный револьвер «Дикого Запада» - «Кольт-1873» (Colt Single Action Army (военный [револьвер] Кольта одинарного действия) — также известен как Model P, Peacemaker, M1873, Single Action Army, SAA, и Colt .45). Кстати, именно этому револьверу с повышенной скорострельностью и очень быстрой перезарядкой приклеилось остроумное прозвище «Миротворец» («Peacemaker»). Ведь там, где он гремел, беспорядки заканчивались... ну, очень быстро.

[8] Пульке, или Октли (исп. pulque, атц. octli) - слабоалкогольный напиток, типа кваса, которым ацтеки обычно запивали еду во время обеда и ужина. Пульке — вязкая, молочно-белая жидкость, получаемая путём брожения сока агавы или магея (Agave salmiana), не дистиллируемая. Крепость — от 6 до 18 %. Изначально напитку придавался сакральный смысл. Его появление описывает ряд легенд, наиболее популярные приписывают его создание так или иначе богине Майяуаль. После завоевания Мексики Испанией напиток утратил свой статус священного и широко распространился. В XIX веке напиток был крайне популярен в Мексике, но в XX веке его популярность стала падать.

[9] Тонатиу (Tonatiuh, — букв. «Солнышко») - "Солнце", Куаутемок - "Нисходящий орёл", Пильцинтекутли - "Юный владыка", Тотек - "Наш вождь", Шипилли - "Бирюзовый царевич". В мифологии ацтеков - бог неба и солнца, бог воинов. Он управляет 5-й, нынешней мировой эпохой. Изображался в виде юноши с лицом красного цвета и пламенными волосами, чаще всего в сидячей позе, с солнечным диском или полудиском за спиной. Для поддержания сил и сохранения молодости Тонатиу должен каждый день получать кровь жертв, иначе во время путешествия ночью по подземному миру он может умереть, поэтому каждый день его путь до зенита сопровождался душами, принесённых в жертву воинов, павших в боях.

[10] ТОНАТИУХИКАН – (ацт.) - высший рай или Дом Солнца. В нем обитали лица, достигшие полного озарения. Привилегированные, избранные ежедневными спутниками Солнца жили в тонатиухикане полной наслаждения жизнью.

[11] Наабон (Након) Купуль (в переводе с языка - "белый ястреб"). Купуль — название правящего рода и подвластных ему индейцев округа Вальядолида.

Часть Третья. Жертвоприношение Тлачтли

Глава десятая. Чичен-Ица: нежданное послание атлантских предков

***

Торговый караван почтеки Озтохуа прибыл в Чичен-Ицу на рассвете шестого дня месяца Атемоцтли [1].

Первым, как и подобает высокопоставленному вельможе, границу заповедной столицы майя пересек сам Озтохуа, вальяжно развалившийся в пышно украшенных носилках.

Почтеку сопровождала полудюжина его самых доверенных и по особому случаю разодетых в парадные белые ичкауипилли [2] и разноцветные апанекуйотли [3] телохранителей-текиуаке [4]. Каждый из них носил особую прическу, состоящую из завязанных высоким узлом на макушке длинных волос, и был вооружен круглым щитом — чималли [5], на котором был изображен тотем клана Озтохуа, грозным, со вставленными в него обсидиановыми лезвиями, мечом-макуауитлем[6] и длинным трехметровым копьём-митлем [7].

Последними же, сгибаясь под тяжестью двадцати семи килограммовых баулов-петлакалли [8] с маисом и хлопком, городскую черту пересекли заметно отощавшие за время пути и до неприличия оборванные и грязные таменес – старик-мешика Каонабо и сиреневокожий великан-чужеземец Тритон.

Истосковавшаяся за предшествовавший празднествам пятидневный пост по роскоши и веселью Чичен-Ица встретила долгожданных торговцев всеобщей суматохой, громогласным боем барабанов-тепонацтли [9], рокотом погремушек и виртуозной – с помощью оленьими рогов — игрой музыкантов на черепашьих панцирях-айотлях [10].

Трубы-кикистли [11] из раковин моллюска, лежащие на боку деревянные тепонцатли и айакатли-трещотки [12] из тыкв — с семенами, бусинками и галькой внутри — задавали основной тон. Им покорно – и столь же звучно-однообразно — вторили рожки-теккистли [13] и трехногие, вертикально стоящие и сделанные из натянутых шкуры животных, тимпаны-уэуэтли [14]. Свою неоценимую лепту во весь этот гвалт и какофонию вносили и невыносимо дребезжащие глиняные какалачтли [15], и протяжно гудящие флейты-коколоктли [16], и надрывающиеся от набатов гонги-тецилакатли[10], и даже громкое бряцание ореховых колокольчиков-койолли [17] многочисленных ацтекских танцоров

Не обошлась торжественная встреча каравана почтеки и без певцов-куикани, которые, под бой двузвучных деревянных тепонацтли, придающих дополнительное достоинство общему фону, во все голоса и наперебой исполняли в честь наступившего утра, уважаемого почтеки Озтохуа и главного бога майя Кукулькана следующий, весьма незамысловаты, но хорошо запоминающийся, гимн:

Я Чародей Колибри, воин, мне нет равных.

Не зря я надел свой наряд из желтых перьев,

ведь солнце взошло.

Сия помпезная феерия не прекращалась ни на минуту всё то время, пока караван почтеки неторопливо и напыщенно полз разноцветной змеёй по главной улице Чичен-Ицы — от её южных окраин и до специально выделенной касиком Наабоном Купулем под рынок-тиакис [18] площади Групо де лас Мил Коламнас, расположенной в юго-восточной части древнего города.

Само собой, что за всё время своего торжественного шествия через город ни почтека Озтохуа и его охранники, которые бывали в столице майя достаточно часто, ни согнувшиеся в три погибели под тяжестью своих какахтле [19] с драгоценным грузом ацтекские тлакотли-таменес – не обращали ни малейшего внимания ни на предпраздничную вакханалию музыкантов и танцоров Чичен-Ицы, ни на чарующие своей загадочностью руины древних зданий и пирамид, что окружали её главную улицу с обеих сторон.

Зато — всё это не могло не привлечь пытливого взгляда и непредвзятого интереса со стороны чужеземного жреца Тритона. Тем более, что вместе со стариком-мешика Каонабо, они сильно подотстали от основной процессии и теперь в гордом одиночестве и на безопасном от надсмотрщиков расстоянии замыкали хвост каравана почтеки Озтохуа.

Но и это ещё было не всё…

Стоило только Тритону миновать первое, из встретившихся им с Каонабо на пути, городских зданий древних майя, как атлантский жрец вдруг и по неведомым даже для него самого причинам почувствовал прилив жизненных сил и энергии!

Жрец непроизвольно встрепенулся и по уже давно забытой им в мире Ойкумены и чисто аристократической по факту благородного рождения привычке широко и свободно расправил плечи. После чего, приосанился и пристально вгляделся в расположенные по левую руку от него развалины.

Уже через секунду и к немалому удивлению жреца, его пытливому взору атлантского вельможи, но не замыленно-трусливому прищуру раба, во всей свой красе открылся вид на здание, контуры и изысканная архитектура которого сразу же показались ему до боли знакомыми и родными – ещё по миру Сумрачного Солнца!

«Этого не может быть!.. – с трудом сдержал себя, чтоб не воскликнуть по-атлантски вслух Тритон. – Потому что – не может быть никогда!»

Но это самое «не может быть» — пусть смутно, но всё же безошибочно и однозначно угадывалось в развалинах небольшого, типичного для провинций Атлантиды мира Сумрачного Солнца, дома – высотой чуть менее двух акен [20], длинной в полтора плетра и в полплетра шириной.

Здание, строго по обычаям Атлантиды, было построено на искусственно устроенном холме, лицом к востоку. С наружной стороны оно выглядит довольно просто, без каких-либо орнаментов и внешних украшений.

Но, точно так же, как и в далекой Атлантиде, в его длинном западном фасаде отчетливо просматривались ровно семь ритуальных дверных проемов. В то время – как на восточном фасаде – их было только четыре. Там же была и огромная лестница, уже совершенно разрушенная, но поднимающаяся прямо посередине здания и ведущая на его плоскую крышу.

И, опять же, традиционно для Атлантиды, именно этот – восточный — фасад был некогда фронтальным, поскольку выходил на большой природный колодец бассейн, ныне безнадежно пересохший и паутиной-корнями уродливых трещин обрушившийся в самые мрачные недра Геи-земли.

Наконец, со стороны южного фасада здания дикарей был виден только один вход, ведущий в небольшой чертог. Дверная перемычка этого чертога была украшена замысловатыми и, без всякого сомнения, исконно атлантскими рельефными знаками-письменами, право на то, что бы прочитать и понять истинный смысл которых имели только атлантские жрецы и цари.

— Что тебя так поразило в этих жалких и древних, как сам мир, развалинах Акаб Дзиба [21], тиночнеух [22] Цул? – между тем, чутко уловив тень замешательства на лице, да и во всём, резко и самым загадочным образом преобразившемся из забитого раба в благородного синьора, облике Тритона, тоже остановился и вежливо поинтересовался у своего напарника по несчастью старик-мешика Каонабо. — Хотя, да. Может ты и прав, чужеземец. Наши старики и жрецы поговаривают, что в Акаб Дзибе, который на языке майя означает не что иное, как «дом таинственных надписей», а раньше носил название Ваквак Пух Ак На, что, в свою очередь, переводится как «плоский дом с большим количеством комнат», когда-то жил великий правитель Чичен-Ицы — коком Яхаваль Чо Как. Испокон веков в его доме существовала плита, образующая дверь в потайную внутреннюю комнату южной части Акаб Дзибе. На ней высечена «ужасная, мрачная надпись» — которая представляет собой описание того, как Земли Запада закачались на своих основаниях во время землетрясений, а затем затонули [23]…

«Так это же не что иное, как отголоски священного предания о затонувшей в Ойкумене Атлантиде наших с Царем Эвемоном предков?! – в очередной раз с трудом сдержал себя, чтоб не воскликнуть по-атлантски вслух Тритон. – Так вот почему меня вдруг – здесь и сейчас — охватил этот непонятный восторг и праведный трепет!»

Однако, как показали дальнейшие события, бывший атлантский жрец сильно ошибался, наивно посчитав именно развалины Акаб Дзибы основной причиной его чудесного возрождения в качестве атлантского вельможи — из ещё совсем недавно бесправного тлакотли – грапендеро.

Но не будем слишком уж забегать вперед…

— Кстати, — между делом, вновь подал голос старик Каонабо, выразительно протянув свою руку в направлении других, смутно маячивших за Акаб Дзибой руин и остовов древних построек майя, – если тебе это так интересно, тиночнеух, то там, прямо за Ваквак Пух Ак На, расположены ещё и развалины дворцов Лас Монхаса [24] и Иглесии [26] и башни звездочетов Караколь [27]. Но они сейчас плохо видны – из-за утреннего тумана и поднятой в воздух нашим караваном пыли… Однако, нам надо идти дальше, тиночнеух Цул! Иначе синьор Озтохуа пошлет за нами своих бессердечных текиуаке, и нам с тобой — явно не поздоровится … Мы и так уже безнадежно отстали от основной части каравана, а ни один ацтекский почтека этого очень не любит!

Но, несмотря на вполне здравые и весьма своевременные предостережения старика Каонабо, возрожденный атлантский жрец его категорически не послушал.

Вместо этого, Тритон без тени смущения скинул с плеч свой двадцати семи килограммовый петлакалли с маисом и решительно направился к так манящим его ностальгией по покинутой Родине развалинам Акаб Дзибы.

Старик же обескуражено развел ему вслед руками, но поступить точно так же не рискнул и, трусливо оглядываясь по сторонам и весь как-то сжавшись, в гордом одиночестве остался на дороге – сторожить петлакалли своего нерадивого и вдруг ставшего априори неуправляемым напарника и будущего зятя.

Тем временем Тритон уже успел добраться до Акаб Дзибы и принялся более детально рассматривать его как снаружи, так и изнутри.

Очень скоро, он пришел к выводу, что когда-то в доме было ровно восемнадцать комнат. Причем с южной стороны здания дверь открывалась в традиционную для всех домов Атлантиды потайную кладовку. Через низкую узкую дверь задней стены она, в свою очередь, сообщалась с другой – доступ в которую был только у хозяина дома — комнатой такого же размера, находящейся позади.

На каменной притолоке этой двери были высечены иероглифы в барельефе, нижняя часть двери тоже украшена изысканным скульптурным рисунком. Сидящая фигура, по-видимому, совершала заклинание или какой-то жреческий ритуал. Следы традиционной для Атлантиды красной, черной и белой краски всё ещё отчетливо проступали как на барельефе, так и кое-где на стенах Акаб-Дзиба.

Эта таблица иероглифов и положение, в котором она находится, навели Тритона на мысль, что аборигены назвали здание именно «Акаб-Дзиб» — «Написанное в темноте» — исключительно потому, что свет проникал в эту комнату через единственную дверь, и комната была настолько темна, что художнику-тлакуилоани[28] стоило больших усилий воспроизвести иероглифическую надпись.

Тритон не удержался и с зачарованным восхищением принялся читать сильно поврежденные временем иероглифы, как на барельефе, так и на ветхой и давным-давно заросшей мхом и небрежно свисающими лианами каменной притолоке «темной» комнаты-кладовки.

К его неописуемой радости надписи были и, правда, выполнены на, пусть и сильно исковерканном, но, всё же, атлантском языке.

Более того, одна из них в точности соответствовала Священному Посланию Владыки Посейдона, начертанному на Орихалковой стеле в главном Храме Атлантиды Сумрачного Солнца, и высокопарно-пафосно гласила:

«ЦЁ ГОРСЫ ЧЕИ БЁ ЖЕ НИ ЩОШЪ ЯВИ СВАРОГА, ЦЁ ГОРСЫ ННО ПО НАВИ ДОЛИ ВЪ МЕСТО НО-УВЫЙА ЩЁ ВЫ ЙУ ОЩЁ, МСТЕ, В ЯВИ СВАРОГА. ЧВЁ ВЫ ПОСЫЛЁШЁ ЯВИ МСТО НАВИ ДОЛИ … БОДО ЛАПО ЖОЕ. БО ПОНИЙА ЯВИ СВАРОГА. БО ВЫСИ БЫШЕ, ЗАБОДИ Е МЫ …» [29]

Дальше, судя по всему, шло описание самой катастрофы, некогда постигшей Атлантиду Ойкумены. Но и к величайшему огорчению Тритона, древние атлантские иероглифы были настолько изуродованы временем и местными дикарями, что жрец смог разобрать в них только два мало-мальски вразумительных словосочетания: «страшный потоп и разрушения» и «избегая гнева Посейдона мы, народ Атлантиды, вынуждены были бежать на Запад» …

На этом надпись обрывалась … Причем, вместе со стеной, на которую она раньше, судя по всему, была скрупулезно и в расчете явно на века нанесена спасшимися от страшного потопа атлантскими жрецами.

Акаб Дзиб (ист.-арх.) – исторический Акаб Дзиб, что на языке майя означает «дом таинственных надписей», находится к востоку от Караколя. В ранние времена эта постройка согласно расшифрованным иероглифам носила название Ваквак Пух Ак На, что переводилось как «плоский дом с большим количеством комнат», здесь жил правитель Чичен-Ицы, коком Яхаваль Чо Как. В южном торце здания есть один вход. Дверь открывается в небольшую комнату, а на противоположной стене находится еще один дверной проем, над которым на перемычке причудливо вырезаны глифы - “таинственные” или “непонятные” письмена, которые и дали зданию его сегодняшнее название. Под перемычкой в дверном косяке находится еще одна резная панель с изображением сидящей фигуры, окруженной другими иероглифами. Внутри одной из камер, у потолка, находится нарисованный отпечаток руки.

В итоге, Тритону не оставалось ничего другого, кроме как ещё раз и с упоением прочитать чудом и исключительно по волей Посейдона сохранившуюся часть Послания его далеких ойкуменских предков. После чего, выразительно скрепя зубами от бессилия обмануть время и воочию увидеть всю надпись целиком – в её первозданном виде, он обогнул Акаб Дзиб слева и быстрым шагом направился к развалинам того, что старик-мешика Каонабо назвал Лас Монхасом, то есть — «Женским монастырем».

Через минуту-другую, даже невзирая на заметно усиливающуюся жару, Тритон достиг-таки своей цели.

Перед ним был ну уж никак не пресловутый «монастырь» аборигенов!

Хотя и если честно, Тритон весьма смутно себе представлял как именно эти самые «монастыри» в принципе выглядят в Ойкумене… Но и тем не менее, в контурах и архитектуре величественно возвышавшегося и почти нетронутого временем здания аборигенов безошибочно угадывалась столь же, как и сам Акаб Дзиб, пышная вилла-дворец местного аристократа или даже самого Царя. При этом, Лас Монхас был значительно больше и массивнее Акаб Дзиба, возвышаясь над землей на добрые семь акен и имея в основании прямоугольник — аж в два с небольшим плетра — в длину и около плетра и одной акены — в ширину[30].

Ещё одним отличием Лас Монхаса от Акаб Дзиба было то, что гипотетический «монастырь» фактически состоял из двух построек, весьма различных по характеру своей архитектуры. Одна из этих построек представляла как бы крыло основного здания.

Основное же здание Лас Монхаса, к которому тесно примыкало крыло, представляло собой сплошную громаду, сложенную из камней, скрепленных известковым раствором и предназначенную только для того, чтобы служить основанием для двух построек, венчающих монастырь. Грандиозная лестница — не менее шести акен[31] шириной — самая широкая из всех, которые Тритон когда-либо видел в Ойкумене — поднималась на одиннадцать метров, до самого верха здания. Она была расположена с северной стороны, разделяла Лас Монхас как бы на две части и подходила к надстройке, расположенной в центре огромной платформы. Ширина этой платформы со стороны фасада — была чуть менее двух акен[32]. Она вся заросла травой и была приятным местом для прогулок — как только Тритон на неё поднялся, ему сразу же открылся великолепный вид на окружающую Лас Монхас территорию.

С тыльной стороны платформы поднималась другая лестница, которая доходила до крыши верхнего здания. Эта крыша, в свою очередь, служила площадкой для здания, возвышающегося над ним. Таким образом, крыша нижнего здания была лишь площадкой для прогулки перед верхним зданием.

Казалось, что все это громоздкое сооружение было задумано лишь для того, чтобы принять на себя тяжесть верхнего здания, состоящего из нескольких апартаментов, где были щедро представлены мастерство и талант древних ойкуменских зодчих.

На том и другом конце этой надстройки находились комнаты с тремя нишами. На стене, обращенной к югу, зияли три двери, соответствующие трем нишам на северной стороне. Двери открывались в большой зал. На задней стене зала можно было различить девять ниш.

Все стены — от пола и до верхнего изгиба арки — были щедро и искусно покрыты многоцветным рисунком — сильно стертым, но все еще носящим следы живых, ярких красок.

Внимательно всмотревшись в рисунки, Тритон смог различить отдельные фрагменты росписи: то голову с плюмажем из перьев, то руку, сжимающую щит или копье...

В свою очередь, снаружи Лас Монхас был щедро украшен рельефными узорами и масками местного уродливого божества[33] – с длинным носом и выбегающими из уголков рта змеями.

На крыше Лас Монхас в избытке и неудержимо росли вьющиеся тропические растения и кусты. Свешиваясь поверх карниза, они тем самым еще больше подчеркивали прелесть изящного фасада этого древнего здания.

Совсем близко от Каса де лас Монхас, справа от его восточного фасада, Тритону удалось обнаружить и то, что старик Каонабо почему-то назвал «церковью»-Иглесией, хотя в реальности оно скорее изображало маску монстра с пастью-дверью.

Фасад «Иглесии» был украшен тремя карнизами с расположенным между ними очень сложным скульптурным орнаментом и красивыми рисунками. Кроме того, над самой дверью «Иглесии» было расположено двадцать атлантских иероглифов в четырех рядах, по пяти в каждом. И тут же, на этой стене, размещалось своеобразное украшение, часто встречающееся в до боли знакомой Тритону архитектуре Атлантиды— шесть выдающихся вперед крючков, похожих на хобот слона.

Там же, над дверью, в полукруглой нише, находился и барельеф, на котором можно было различить сидящую фигуру в головном уборе из перьев и со скрещенными ногами, чем-то напоминающую своей позой молящегося жреца.

В свою очередь, внутреннее помещение «Иглесии» представляло собой одну большую комнату, когда-то тщательно оштукатуренную и, возможно, ранее тоже покрытую изысканными фресками. Как минимум, наверху стены, под самой аркой, отчетливо виднелись следы медальонов лепной работы, в которых были заключены ритуальные атлантские иероглифы и хорошо знакомые Тритону тайные жреческие символы.

То, что это были известные в Атлантиде исключительно его касте – и никому более — «тайные жреческие символы» — Тритон нисколько не сомневался. Тем более, что чуть позже, от Каонабо он узнал, что местные аборигены –как мешика, так и майя – в принципе никогда не боялись бывать на развалинах Чичен-Ицы, но … Но только это здание вызывало у них суеверный страх и раболепный трепет, так как отчаянные смельчаки полушепотом рассказывали своим менее отважным сородичам, что периодически, причем всегда в одни и те же – проклятые местными богами — дни года, в «Иглесии» раздается таинственная музыка. А всё кто её слышат, тут же сходят с ума или даже умирают в страшных муках.

Всё это вызывающе помпезное великолепие, с одной стороны, априори чужой для атлантского жреца, и, в то же время, до боли знакомой ему по родной Атлантиде, архитектуры просто не могло не вызвать у Тритона восхищенного оцепенения и плохо скрываемого восторга. А ещё неудержимого желания задержаться и самолично – вдоль и поперек — облазить все развалины дворцов Акаб Дзиб и Лас Монхас, но …

Но надо было двигаться дальше, пока их с Каонабо не хватились текиуаке почтеки Озтохуа и силой не принудили презренных тлакотли–таменес вновь навьючить на свои многострадальные плечи и спины так опостылевшие им за время пути в Чичен-Ицу петлакалли с маисом.

Вспомнив об этом, Тритон чисто инстинктивно ускорил шаг, уверенно направляясь к маячившей башне в незначительном – около пяти плетров – отдалении от Лас Монхаса башне звездочетов Караколь.

А когда он, наконец, оказался у её подножия, то обнаружил перед собой прямоугольную — в два плетра длиной и в полтора плетра шириной – платформу с двумя массивными, ведущими наверх и на разные уровни здания лестницами.

Круглое, диаметром немного больше двух акен, здание «Караколь» опиралось своим основанием на более высокую из двух рядом расположенных террас. Огромная, в полплетра шириной, лестница в двадцать ступенек, вела на нижнюю террасу. По обе стороны этой лестницы, образуя своеобразную балюстраду, находились скульптурные изображения огромных извивающихся змей.

Быстро взбежав по левой лестнице к подножию собственно башни, Тритон обнаружил, что «Караколь» имел ровно четыре двери, каждая из которых была обращена в направлении одной из четырех сторон света: на север, на юг, на восток и на запад.

Не мудрствуя лукаво, атлантский жрец решил воспользоваться той, что выходила на восток. И практически сразу оказался в круглом коридоре и у подножия спиралевидной, как у раковины улитки, винтовой лестницы.

Быстро, практически на одном дыхании, поднявшись на самый верх башни, Тритон неожиданной столкнулся с внутренней стеной «Караколя», которая тоже имела ровно четыре двери, по размеру чуть меньшие, чем наружные. И эти двери, в свою очередь, были обращены уже на северо-восток, на северо-запад, юго-запад и юго-восток.

Через одну из этих дверей, Тритон не был твердо уверен – на какую именно сторону она была ориентирована, жрец буквально ворвался во второй коридор и сразу же увидел перед собой, в самом центре верхнего цилиндра башни, идеально круглый камень. А уже над ним, на расстоянии около акены от земли, маленькое четырехугольное отверстие в стене, все и под завязку забитое камнями. Движимый азартом первопроходца и банальным любопытством, Тритон попробовал освободить это оконце от камней, но они падали в узкий коридор и было опасно продолжать работу. При этом, крыша башни была настолько ветхой, что не представлялось возможным установить, куда вообще это окошко выходило, но и в любом случае, оно предназначалось для каких-то наблюдений. А это означало, что об истинном предназначении данного здания старик Каонабо ему не соврал: отверстия в крыше и стенах башни были проделаны именно таким образом, что бы позволить местным кудесникам и волхвам пристально и регулярно отслеживать все движения небесных светил и звезд на небе Ойкумены.

Всё это было просто замечательно, вот только …

Вот только верхняя часть «Караколь», которая изначально была строго цилиндрической, а не псевдокупольной, какой сейчас её он видел, была настолько серьёзно повреждена временем и природной стихией, что Тритону так и не удалось до конца осуществить задуманный им план – забраться ещё выше, на саму крышу башни, и с высоты птичьего полета, а точнее — с высоты в семь с половиной акен [34], обозреть сразу всю панораму древнего города Чичен-Ица и его окрестностей.

Вдобавок, и так не вовремя для Тритона, снизу, у самого подножия башни неожиданно раздался оглушительный топот тяжелых солдатских кактли [35], без всякого сомнения, производимый текиуаке почтеки Озтохуа.

Уже через минуту несколько крепких и грубых рук цепко обхватили Тритона с разных сторон и бесцеремонно стащили его вниз по улиткообразной лестнице Караколя... После чего – под громкую ругань и чертыханья не на шутку рассвирепевших текиуаке – они ещё и практически волоком потащили атлантского жреца прочь от заветной для него башни, обратно к дороге, где он оставил свой таменеский петлакалли с маисом и напарника старика-мешика Каонабо.

К счастью, как потом выяснилось, Каонабо уже успел вирутуозно соврать текиуаке, о том, что его напарник всего лишь и совсем ненадолго отлучился по естественной нужде в ближайшие «кусты». Поэтому бравые гуардос решили сразу и прямо на месте преступления беглого тлакотли–таменес особо не избивать и самолично не наказывать, но отвести его на суд к самому почтеке Озтохуа.

Но прежде чем это сделать, оба текиуаке, как по команде, брезгливо повели носами, презрительно косясь в сторону ненароком сконфузившегося от испуга старика-мешика Каонабо и заляпанного грязью и пылью, но сохранявшего завидное хладнокровие, Тритона, и … И решили для начала отвести обоих тлакотли–таменес к Сеноту Штолок [36], чьё название на местном наречии означало – «игуана», а сам колодец использовался чичен-итцами исключительно как источник питьевой воды – для умывания и приготовления пищи. Тем более, что это было как раз по дороге к Групо де лас Мил Коламнас [37] — рынку, где уже прочно и надолго обосновался почтека Озтохуа вместе со всем своим караваном и большей частью жителей Чичен-Ицы.

Само собой, что ни Тритон, ни Каонабо совсем не возражали против неожиданного для них обоих омовения. А посему, с большим трудом взгромоздив на свои изможденные и стертые в кровь спины столь ненавистные им петлакалли, старик-мешика и атлант покорно и с обреченным видом поплелись вслед за показывавшими дорогу и, одновременно, старавшимися держаться от них с наветренной стороны, текиуаке.

***

Главный городской рынок Чичен-Ицы полностью соответствовал своему названию Групо де лас Мил Коламнас: он представлял собой довольно большую площадку, с трех сторон окаймленную величественными и простоявшими на земле многие тысячелетия колоннадами.

Западная колоннада, началом которой, по словам Каонабо, служили круглые трехметровые колонны перед Храмом воинов, тянулась на юг на добрые четыре плетра — при ширине в три с половинной акены. Другая колоннада проходила вдоль южной стороны храма и также тянулась почти на четыре плетра. Эта колоннада, носящая название северной, насчитывала сто пятьдесят шесть колонн, расположенных в десять рядов так, что общая ширина колоннады была немногим меньше семи акен. Каждую из колон украшал фриз, изображающий чичен-итцкого воина в парадном облачении. Над всеми этими колоннами простиралась необъятных размеров тростниковая крыша, надежно укрывающая от дождя и палящих лучей юкатанского солнца, собственно, сами торговые ряды и узкие, но идеально ровные, «улицы» — для прохода по ним покупателей, праздно шатающихся по рынку зевак и бесстрастных, строго следящих за соблюдением правил торговли, полномочных надзирателей от администрации тиакиса — тиайкиспан тлайакаке.

С четвертой, южной, стороны площадки было расположено массивное здание с обширной, длиной более двух плетров, крытой колоннадой, которое, собственно, и носило название Тиакис. Там где располагались покои администрации рынка, постоялых двор для купцов-караванщиков и многочисленные склады для хранения и сортировки привезенных ими товаров. Фасад Тиакиса был оформлен в виде длинного портика, в котором чередовались квадратные и круглые столбы.

К зданию Тиакиса прилегал квадратный атриум. Этот особо заботливо украшенный дворик был заповедной обителью суда Чичен-Ицы, потому как посреди него располагалась огромная каменная скамья, нечто вроде трона, на котором восседал сам главный судья Чичен-Ицы — холь-поп. Он обладал юридической властью только в пределах города и судил не только фальшивомонетчиков, но и убийц, воров и прелюбодеев.

Причем, с точки зрения майя, потерпевшей стороной никогда не бывало общество, а всегда отдельное лицо. Таким образом, вполне логично, что холь-поп мог только установить вину, привести же приговор в исполнение должен был пострадавший или его родственник. Где и когда — это также зависело от воли самого потерпевшего. Испокон веков в майянских обычаях действовал принцип: око за око, зуб за зуб. Следовательно, вор должен был либо возместить потерпевшему причиненный ему урон собственным трудом, либо оплатить стоимость присвоенной вещи грапами. Убийцу имели право убить родственники погибшего. Более того, даже если речь шла не о предумышленном преступлении, а лишь об убийстве по неосторожности, виновный должен был умереть. Прелюбодеяние наносило урон мужу неверной жены. Однако главного виновника холь-попы майя видели в соблазнителе, а отнюдь не в жене. И если любовники были застигнуты на месте преступления — причем исключительно в сам момент прелюбодеяния – и холь-поп выносил обвинительный приговор, супруг мог убить соблазнителя большим камнем. Но если человек из народа соблазнил жену господина, то ему уже грозило особо страшное наказание – вивисекция: обманутый муж имел право вскрыть соблазнителю живот и заживо вырвать его внутренности…

От каменного трона холь-попа, начинался, собственно, и сам рынок.

Для каждого товара было отведено постоянное и ограниченное место, образуя своего рода улицы, где торговцы сидели на корточках под белыми хлопчатобумажными навесами.

Причем и само собой, самые почетные и ближайшие к «трону» холь-попа торговые места занимали продавцы золота, серебра, драгоценных камней – в первую очередь – «солнечного» нефрита, какао, птичьих перьев для праздничных украшений, плащей, вышитых изделий, оружия и предметов быта из обсидиана и других предметов роскоши. Здесь же можно было купить: губные проколки, каменные статуэтки, раковины, галлюциногенные грибы теонанакатль, с помощью которых можно увидеть будущее, бумагу из коры магея, которая на Юкатане называлась аматль, цилиндрические трубки из бамбука, уже набитые табаком так, что бы их сразу можно было курить, тростник с запахом ликуидамбар, особо ценную красную краску для письма, которую получают из кошенили и многие другие редкости, доступные только аристократам и предназначенные для поддержания на должном уровне их сана или для украшения самих высокопоставленных персон и членов их семей.

Далее, в особых ларьках, продавались, душистые смолы, кремни, из продуктов — кукуруза, маис, мед, фасоль, семена масличных растений, перец-чили, лук и тысяча видов овощей и трав; кролики, агути, куропатки, индейки, перепела, голуби, попугаи, совы, пустельги, утки и маленькие жирные собачки, лишенные шерсти и голоса, которыми так любили лакомиться чичен-итцы; фрукты, сладкий картофель, мед, сироп из стеблей маиса или из сока агавы; соль; краски для окрашивания тканей, кошениль, индиго; посуда из терракоты любой формы и любого размера, калебасы, сосуды и подносы из раскрашенного дерева; кремневые и обсидиановые ножи, медные топоры; всевозможная озерная добыча – от сушеной рыбы, лягушек и ракообразных до икры насекомых, собираемой на поверхности воды, черепах и считавшихся особым деликатесом черепашьи яйца, сепия, а также различные виды юкатанских пряностей. А еще циновки-петлатли, сиденья-икпалли, жаровни-кумали…

В свою очередь, ряды торговцев рабами-тлакотли – чужеземными мужчинами и женщинами, привязанными к длинным шестам и бесплатно обеспеченных тяжелыми деревянными ошейниками – были сосредоточены ближе к входу в Тиакис. Раб продавался пожизненно и минимум за десять грап. Некоторые из тлакотли прямо на месте демонстрировали свою сноровку. При этом искусные рабыни-ткачихи умудрялись работать, даже несмотря на тяжелые оковы на шее.

Здесь же свободные люди — профессиональные ораторы, писцы, певцы, грузчики -сами продавали свой труд. Были среди «свободных» и девицы легкого поведения — гуатополь, которые в Чичен-Ице предлагали себя на рынке, отдаваясь на одну ночь за две-три грапы.

Между теми и другими основными торговыми «улицами», а так же на обоих флангах рынка, располагались торговцы, продававшие большие отрезы грубой хлопчатобумажной ткани и полотна, сотканные из волокон агавы и предназначенные для тех, кто носил на своей спине грузы; изделия из крученой нити; сандалии и другую одежду для простолюдинов. Здесь же чичен-итцы вовсю торговались из-за плащей, набедренных повязок и юбок из хлопка и волокна алоэ.

В задней же части рынка в основном продавались: необработанный хлопок, строительный лес, доски, брусья, дрова, древесный уголь, факелы из резинового дерева, веревки. А так же шкуры ягуаров и пум, выдр и шакалов, оленей и опоссумов, которые, сырые или дубленые, лежали ворохами в отведенных для них местах, как и перья орлов, ястребов и соколов.

Там же продавали многочисленные лодки, наполненные человеческими экскрементами, которые обычно крепят веревками на болотах и используют для дубления кож…

Повсюду были невероятные горы товаров, неслыханное изобилие изделий всякого рода, которые окружала плотная толпа — гудящая, но не шумная, а неторопливая и серьезная, размеренно прохаживающаяся вдоль прилавков.

По краям рынка были не только дома, подобные лавкам аптекарей, где продавали как сами травы, коренья и лекарственные растения, так и изготовленные из них снадобья, мази и пластыри, но и лавки цирюльников, где можно было помыть и остричь волосы.

Ну и, разумеется, главный городской рынок-тиакис Чичен-Ицы уж никак не мог обойтись без многочисленных харчевен, где можно было пить и есть за плату. Причем, женщины там готовили на жаровнях и прямо под открытым небом, предлагая прохожим блюда из маиса с приправами или сласти на меду с вкусными маисовыми лепешками – тлашкалли, укатанской тортильей, аппетитные тамали – сваренные в кукурузных листьях пирожки из маисовой муки, иногда с начинкой из фасоли, мяса и перца-чили.

На этом грандиозном торжище можно было целый день бродить вдоль рядов из готовых обрушиться гор фруктов и заслоняющих солнце разноцветных тканей. А затем — остановиться перекусить, повстречать родственников или друзей, неспешно побеседовать с чичен-итцкой, сидящей на корточках позади своих овощей, позабавиться свирепой физиономией какого-нибудь купуля, спустившегося с гор, чтобы продать несколько звериных шкур, или с завистью полюбоваться цветущим видом самого почтеки Озтохуа или какого-нибудь менее значимого купца-почтекатля, недавно вернувшегося из сказочных земель северо-запада с перьями попугаев и украшениями из прозрачного жадеита.

По огромной площади расхаживали взад-вперед бесстрастные надзиратели — тиайкиспан тлайакаке, безмолвно присматривая за толпой и продавцами. Случится ли ссора, пожалуется ли какой-нибудь покупатель на мошенничество, признает ли прохожий в товаре, лежащем на прилавке, краденую вещь – вперед! Всех твердой рукой сопровождали в суд, который заседал без перерыва на краю рынка — три судьи постоянно сменяли друг друга, и приговор выносился практически сразу. Приговоренного преступника либо сразу казнили, либо, если речь шла всего лишь о штрафе, то он посылал за родственниками, и те прибегали, запыхавшись, неся выкуп за своего нерадивого домочадца.

Кроме того, согласно древнему обычаю, рынок был особым местом, где должен был соблюдаться закон мира, тем более что его посещали не только свои, но и чужие. Вдобавок, рынок находился под покровительством божества торговли Якатекутли, и боязнь его лишиться заставляла чичен-итцев строго и неукоснительно выполнять предписанные на тиакисе правила поведения. Так, в Чичен-Ице был широко известен случай, когда были казнены две женщины, устроившие на рынке скандал.

Но и в любом случае, сразу после жестокой и немедленной казни выявленного торговца краденным или вполне себе мирного выкупа родственниками продавца не слишком свежего – по мнению покупателей — товара, удовлетворенная зрелищем толпа продолжала обход, снуя, словно население муравейника, между крытыми галереями по краям площади Тиакиса Групо де лас Мил Коламнас.

Между тем, нежданное появление на пороге столь благочинного рынка-тиакиса двух расфуфыренных, облаченных в парадные белые ичкауипилли и разноцветные апанекуйотли, солдат-текиуаке самого почтеки и виновато плетущихся за ними тоже двух дурнопахнущих и мокрых до нитки оборванцев тлакотли–таменес с массивными петлакалли на сгорбленных спинах — стало для Групо де лас Мил Коламнас из ряда вон выходящим событием.

Им – солдатам и зловонным и одетым в лохмотья рабам–таменес — безоговорочно уступали дорогу — от самого входа и вплоть до «трона» холь-попа — даже надзиратели — тиайкиспан тлайакаке. От них брезгливо шарахались в стороны как обычные покупатели-чичен-итцы, так и праздно разодетые зеваки. Даже бездомные собаки и беспризорные дети, и те как по команде замолкали, брезгливо морщились, по возможности затыкая грязными ладошками и лапами свои носы, и спешили как можно быстрее убраться с пути столь необычных пришельцев.

Более того, сам рынок, после стремительно разлетевшихся по нему слухов и их перетолков, на какое-то время сконфуженно замер. До этого неудержимый гвалт и привычная всяким торгам перебранка толпы — как-то разом стихли, сменившись обескураженным безмолвием и тысячами прикованных к странной процессии из текиуаке и конвоируемых ими таменес взглядов. И всё это — в томительном ожиданием того момента, когда виновники «торжества», наконец, достигнут конечной цели своего путешествия.

И вот … Это случилось!

Всё ещё навьюченные тяжеленными петлакалли с маисом бородатый чужеземец-тлакотли Тритон и старик-мешика Каонабо и, само собой, сопровождавшие их солдаты-текиуаке почтеки неподвижно замерли прямо перед огромной каменной скамьей-«троном» тиакиса Групо де лас Мил Коламнас, на котором чинно восседали и с нескрываемым удивлением разглядывали вновь прибывших – сам холь-поп, главный судья Чичен-Ицы На Чи Коком[38], прославленный на весь Юкатан почтека Озтохуа, жрец-Топильтсин Чичен-Ицы Начан Каан Канек[39] и ещё несколько торговых старейшин почтека тлатокуе [40] — из числа менее именитых судей рынка.

— Это что?! – первым и не без серьезного насилия над своим самообладанием выдавил из себя почтека Озтохуа, тыкая толстым пальцем в жалкие фигуры застывших перед ним в виноватом оцепенении тлакотли–таменес. – Или, точнее, кто?

— Это те презренные таменес, которых вы ещё утром приказали доставить к вам, мой уважаемый текутли[41]! Ну сразу после того, как они потерялись по дороге к Групо де лас Мил Коламнас! – мертвенно бледнея, поспешил с ответом, судя по всему, старший из солдат-текиуаке.

— Это-то я как раз понимаю, солдат! Не держи меня за полного идиота! — не дал ему договорить и прямо на глаз весь, от лица до пят, рассерженно побагровел почтека. – А с чего это вдруг эти таменес такие грязные, зловонные и … мокрые? Вы что там … со своим напарником от жары с ума посходили или слишком много грапа по случаю праздника нанюхались, чтоб притащить этих мерзко пахнущих оборванцев прямо ко мне на рынок?

— Может, мой уважаемый тиночнеух Озтохуа, их всех четверых надо просто казнить – за столь неслыханную наглость и самоуправство?! – демонстративно хмурясь и вскидывая вверх руку, вставил своё веское словечко холь-поп Чичен-Ицы.

— Не торопись, тиночнеух На Чи Коком! Эта парочка ещё может очень как понадобиться нам обоим и нашему тиночнеуху Начан Каан Канеку! Причем, уже завтра — на ритуальных играх в тлачтли. Это и есть те добровольцы-«избранные», о которых я давеча говорил тебе и жрецу-Топильтсину, — поспешил полушепотом, наклонившись к самому уху своего закадычного друга, так, чтобы его не слышали другие судьи Тиакиса и, главное, сам Топильтсин, успокоить служебное рвение холь-попа почтека.

— Ну, так и что с ними случилось, солдат? — вновь переводя свой суровый взгляд на стоявшего перед ним, одновременно по стойке смирно и с видом побитой собаки, старшего из солдат-текиуаке, угрожающе прорычал в его адрес почтека.

— Один из них, тот, что чужестранец, пытался сбежать, но заблудился в священных развалинах «старого» города, – сбивчиво и местами невнятно залепетал ему в ответ текиуаке, пряча глаза в землю и на всякий случай самостоятельно припадая на правое колено. – Мы лишь только чудом сумели его найти и поймать в башне звездочетов «Караколь», где он хотел от нас спрятаться. Второй … В общем, он, пока ждал своего напарника и сторожил его петлакалли на дороге, при виде нас просто … В общем, обделался – от жары и от страха … После чего, мы с напарником хотели сами двух этих презренные таменес помыть и достойно приготовить к встрече с тобой, мой текутли! Мы даже отвели их для этого к Сеноту Штолок, но … Но при нашем приближении к сеноту местные женщины закидали нас камнями и грязью. А таменес — ещё и вероломно облили какими-то помоями и грязной водой… Мы понимаем, что очень перед тобой виноваты, мой текутли! И готовы понести любое наказание, но … Но у нас просто не было иного способа выполнить твой приказ, кроме как притащить этих презренных таменес к тебе в Тиакис в том их жалком виде, который они сейчас из себя представляют …

— Ладно, — неожиданно смилостивился над солдатом почтека. – С тобой и твоим напарником я разберусь потом… А пока, пусть эти таменес немедленно отнесут свои петлакалли с маисом на мой склад и сдадут их по весу моему подручному кальпишке [42]. После этого, через черный ход Тиакиса, так, чтобы никто не видел, вы с напарником оттащите их обоих к Сеноту Саграда… Как бы — совместим приятное с полезным: и символическую жертву [43] богу Чааку принесем, и пусть эти нечестивые таменес там заодно и тщательно помоются и приведут себя в идеальный порядок. Ну а после помывки – выдайте им обоим чистые маштли [44] и кактли из волокон агавы. И уже в таком виде — снова доставьте на рынок, сытно накормите и отведите к моему цирюльнику, чтоб тот выбрил их наголо во всех доступных и даже интимных местах. А как только это случится, тебе и твоему напарнику надлежит во всех подробностях рассказать двум этим бывшим таменес обо всех наших, народов купуль и ица, традициях и усердно, на практике, поднатаскать их обоих в игре в тлачтли … И всё это вы должны сделать до вечера!.. Точнее даже, до начала торжественного застолья, которое я сегодня ночью даю в честь завтрашнего открытия игр в тлачтли и на котором я собираюсь двух этих оборванцев торжественно передать в собственность Жрецу-Топильтсину Чичен-Ицы. Всё, выполняйте! Второй за один день досадной и непростительной оплошности я вам, моим до этого верным текиуаке, уже ни за что не прощу!

— Будет сделано, именно так, как вы сказали, мой текутли! – вместе со своим напарником грубо хватая за шкирки Тритона и старика-мешика Каонабо, почтительно пятясь назад и в сторону от каменной скамьей-«трона» и силой увлекая обоих таменес вслед за собой — в мрачную и безмолвную тень внутренних помещений Тиакиса, поспешил заверить почтеку в своей лояльности и исполнительности старший из солдат-текиуаке.

А ещё через несколько мгновений все четверо возмутителей спокойствия главного рынка-тиакиса Чичен-Ицы уже скрылись с глаз плотными и безмолвными рядами окружившей скамью-«трон» холь-попа Групо де лас Мил Коламнас толпы, бесследно и безвозвратно растворившись в недрах административного здания и его, запретных для всех простых чичен-итцев, складских помещений почтеки.

И снова …

И снова, и как ни в чем не бывало, полностью удовлетворенная актом правосудия толпа покупателей товаров почтеки продолжила свой традиционный и невозмутимый обход торговых рядов Тиакиса, снуя, словно население муравейника, между крытыми галереями по краям площади Групо де лас Мил Коламнас.

***

Живительная влага щедро наполняла бодростью и прохладой всё тело и душу …

Вот уже более десяти безмерно счастливых минут неразлучная парочка Тритон и старик-мешика Каонабо беззаботно и с нескрываемым упоением плескались в мутно-изумрудных водах Сенота[45] Саграда…

Само собой — под чутким надзором текиуаке, в нетерпении взиравших на них сверху, с высоты минимум в семь акен, и нервно теребящих в своих ладонях концы привязанных к телам тлакотли –таменес страховочных веревок.

Всё дело было в том, что уровень воды в Сеноте Саграда, имевшем в диаметре чуть менее двух плетров и глубину – по словам Каонабо – более полутора плетров, за прошедшие с момента его создания предками майя тысячелетия опустился на добрые шесть акен ниже края колодца.

По этой причине, добраться извне до воды Священного Сенота – равно как и вернуться обратно на грешную землю — можно было только с помощью предусмотрительно спущенной с его обрывистого края вниз, вдоль отвесных известняковых стен, веревки. Что, мучимые брезгливостью к источаемому телами таменес зловонию текиуаке, и сделали. Хотя и если честно, не будь у них прямого приказа от почтеки Озтохуа вернуть целыми и невредимыми беглых тлакотли их хозяину, бравые гуардос уже давно и без тени смущения поступили бы строго по традициям своих далеких предков — жрецов майя – и просто сбросили бы презренных тлакотли в "Колодец смерти" [46], тем самым принеся их в жертву кровожадному богу дождя Чаку.

Но… Приказ есть приказ!

Поэтому текиуаке ничего иного не оставалось, кроме как молча скрипеть зубами на самом краю мрачного, ведущего прямиком в подземный мир Шибальбы провала в земле, невесть почему названного их предками «сенотом Саград». Ну и с черной завистью наблюдать за тем, как в самый разгар жары и солнцепека не они, благородные текули, а презренные из презренных – подозрительно бородатый чужестранец и старик-масехуаль[47], сейчас и самым бесстыжим образом нежатся в сладострастной водной купели …

Причем, в части неги и наслаждения водной ванной особо усердствовал именно чужеземный жрец Тритон, даже и не подозревавший о мрачной и дурнопахнущей славе-проклятии Сенота Саграда.

Ведь, откуда ему было знать о том, что купание у народов Юкатана было не только гигиенической мерой, но и во множестве случаев – сугубо ритуальным омовением. Пленников же, уготованных в жертву Уицилопочтли во время праздников в месяц панкецалистли[48], специально и насильно подвергали ритуальному омовению, после чего жертвы уже носили имя тлаальтильтин – «те, которых омыли».

Ни сном, ни духом не ведал атлантский жрец и того, что у майя был очень древний обычай живыми бросать в Сенот Саград майянских девственниц, принося их в жертву богу дождя Чааку во время засухи или в преддверии неминуемого неурожая...

Для этого жрецы народов купуль и ица тщательно выбирали самую прекрасную и наиболее добродетельную девушку племени, празднично её одевали и украшали в Храме Кукулькана[49] — "Пернатого Змея" — и вместе с музыкантами и певцами и свитой из жрецов, воинов и знати вели по дороге, мощенной каменными плитами, которая как раз и заканчивалась на краю большого и глубокого колодца Сенота Саграда.

В качестве предсмертного напутствия жрецы обычно приказывали своим жертвам-девушкам вымаливать у богов удачный и счастливый год для своего касика и народа. И уже только после этого, привязав несчастную девушку к длинной веревке, они опускали её вниз в глубины колодца, окуная ее много раз, до тех пор пока не умерщвляли. И всё это лишь дл того, чтобы она была хорошим посредником с богами, и те могли бы ниспослать Юкатану обильные дожди. А когда жертвоприношение заканчивалось, труп девушки оставляли в сеноте. При этом, некоторые старики-майя из Чичен-Ицы утверждали, что они временами видели во время этих жертвоприношений свирепого и страшного дракона, которого они описывали в виде огромного крокодила. Тот появлялся из глубин колодца, как будто для того, чтобы получить свою жертву, которую они ему посылали...

Однако, бывали и случаи, когда девственниц-жертв просто бросали в колодец несвязанными, и они падали в воду с большим шумом. После этого и нередко аж до полудня слышались крики тех, кто был еще в состоянии кричать, и тогда им спускали веревки. После того как полумертвых женщин вытаскивали наверх, вокруг них разводили костры и окуривали их благовониями.

Когда же несостоявшиеся жертвы приходили в себя, то рассказывали, что внизу много их соплеменников — мужчин и женщин — и что они их там принимали. Но когда женщины пытались приподнять голову, чтобы взглянуть на них, то получали тяжелые удары, когда же они опускали головы вниз, то и как будто видели под водой ямы и западины, и люди из колодца отвечали на их вопросы о том, какой будет год у их господина — хороший или плохой. И если бог дождя Чаак был зол на правителя, бросившего девственницу в Сенот, майя знали, что она уже никогда не вернется назад...

Так что излишне прямолинейный и доверчивый для сурового и коварного во всем мира Ойкумены атлантский жрец сейчас не просто принимал ванну в природном горном озере. Он, сам того не ведая, беззаботно плескался и наслаждался благодатной прохладой в самом, что ни на есть, настоящем ритуально-водном могильнике майя.

Между тем и к плохо скрываемому неудовольствию Тритона, терпение текиуаке кончилось. Не взирая на отчаянное сопротивление тлакотли–таменес, они беспардонно выволокли их по очереди из Сенота наверх и наружу – под жгучие лучи и испепеляющее дыхание полуденного юкатанского Тонатиу-солнца.

И снова Тритон с Каонабо, усердно понукаемые бессердечными текиуаке, были вынуждены вернуться на городской рынок Чичен-Ицы, где их уже в нетерпении ожидал цирюльник почтеки Озтохуа.

К счастью, на этот раз они уже шли налегке, по мощеной камнем дороге и в добротных сандалиях-кактли. Поэтому, их обратный путь оказался не слишком длинным и не слишком тяжелым…

Особенно – для бесправных рабов и, как вскоре выяснилось, уже и заведомо приговоренных к мучительной смерти!

Иглесия (La Iglecia). В переводе с испанского Иглесия означает "церковь". Здание стоит почти вплотную к Монастырю с его восточной стороны. Это здание, естественно, не имеющее никакого отношения к церкви, получило такое название исключительно по аналогии с Монастырём. Оно имеет выразительный орнамент, где различается маска божества, принадлежащего либо богу дождя Чаку, либо богу творцу Ицамне.

Женский монастырь (Las Monjas) - справа. Одно из самых больших и старинных сооружений в старой части Чичен - Ицы. Это крупное сооружение расположено к югу от Караколя.

Он же.

[1]Приблизительно 11 декабря – 30 декабря по современному календарю.

[2] Ичкауипилли [хлопковые доспехи] (ацт.) - военные доспехи.

[3] Апанекуйотль (ацт.) – верхняя одежда знатного воина - из перьев.

[4] Текиуаке (ацт.– дословно «те, кто пленял 4-5-ых неприятелей») – наиболее опытные и привилегированные воины ацтеков, которые, в отличие от простолюдинов - масеуитль имели «статус» храбрых людей и могли носить престижные хлопковые одеяния и, как следствие, хлопковые доспехи. Таков был закон. Воин, заслуживший самых высоких наград, назывался «тот, кто выполнил долг», «выполнивший службу» (ацт. tequihua). Так же обычно называли самых храбрых из бойцов.

[5] Чималли (ацт.) - круглый щит, на котором был изображен тотем клана. Щит был плоским, круглой или овальной формы и делался из бамбука, тростника или огнестойкого дерева, подбивался хлопком, а снаружи мог покрываться кожей, черепаховым панцирем, украшаться мозаикой из камней или перьев, а также золотыми, медными или серебряными деталями.

[6] Макуауитль (ацт.) - самое страшное оружие - меч со вставленными в него обсидиановыми лезвиями. Самый распространенный вид оружия. Деревянная пластина, толщиной около трех пальцев, в верхней части имела пазы в которые вставлялись обсидиановые лезвия ("цементировались" составом из особого корня и голубой глины, смешанных с кровью летучей мыши или клеем из помета черепах). Были также двуручные варианты этого оружия. Маканы имевшие лезвия не с двух, а с четырех сторон носили название - макуавитсоктли

[7] Митль (ацт.) - копье - его бросали при помощи копьеметалки ("Атл-атл"), оно обладало большой ударной силой.

[8] Петлакалли, какахтле (ацт.) - ацтекские носильщики-таменес традиционно переносили груз на специальных носилках, так называемых cacaxtle. Хлопок, маис и др. переносили в petlacalli, особых тюках, коробах, сделанных из тростника, покрытого шкурами, что защищало товар как от солнца, так и от дождя.

[9] Тепонацтли (ацт. - Teponaztli или Teponaxtle) - двузвучный пустотелый деревянный цилиндр-барабан, лежащий на боку. В него били колотушками с каучуковыми наконечниками, производя два удара. Получалось звучно, но однообразно.

[10] Айотль (ацт. Аyotl) - панцирь черепахи, с парой зубцов (с внутренней стороны) по которым ударяли оленьими рогами.

[11] Кикистли (ацт. - Quiquiztli) - труба из раковины моллюска.

[12] Айакатли (ацт. - Ayacahtli или Ayacaztli) - трещотка в форме сосуда (из тыквы) с семенами, бусинками и галькой внутри.

[13] Теккистли (ацт. - Tecciztli) - духовой инструмент, сделанный из раковины или кости

[14] Уэтль (ацт. - Huehtl или Huehuetl) – цилиндрический деревянный барабан на трех ножках; с одной стороны был обтянут кожей животного, второе отверстие оставалось открытым. Ставился вертикально и играли на нём пальцами. Вместо древесины для его изготовления могла использоваться глина. Наиболее уважаемый у индейцев инструмент.

[15] Какалачтли (ацт. - Cacalachtli) - глиняная трещотка.

[16] Коколоктли (ацт. - Cocoloctli) - флейта, которая издавала гудящий звук. Двойная четырёхдырочная тростниковая флейта, связанная около мундштука (где дуть) лентой, которая держит яйцо паука (sac); это яйцо и является источником гудящего звука.

[17] Тецилакатль (ацт. - Tetzilacatl) - медный или каменный гонг

[18] Койолли (ацт. - Coyolli) - колокольчики сделанные из различных материалов, включая глину, ореховые скорлупы, сушенных фруктов (плодов); танцоры носили их на ожерельях, браслетах, и надевали их на сандалии.

[19] Тиакис (ацт.) – легендарный рынок в Теночтитлане/Мехико

[20] Какахтле (ацт.) - ацтекские носильщики-таменес традиционно переносили груз на специальных носилках, так называемых cacaxtle.

[21] Акена (декапод) (др.греч) - мера длины, равная 3,086 м; 1 Плетр = 1/6 стадия или около 32 метров. На самом деле (по данным археологов) реальное здание Акаб Дзиб в Чичен-Итце имеет следующие размеры: он составляет 6 метров в высоту, 50 метров в длину и 15 метров в ширину.

[22] Акаб Дзиб (ист.-арх.) – на языке - «ночной разговор» (пророчество, произношение заклинаний или какого-либо текста в священной манере). Исторический Акаб Дзиб, что на языке майя означает «дом таинственных надписей», находится к востоку от Караколя. В ранние времена эта постройка согласно расшифрованным иероглифам носила название Ваквак Пух Ак На, что переводилось как «плоский дом с большим количеством комнат», здесь жил правитель Чичен-Ицы, коком Яхаваль Чо Как. Дом достаточно небольшой, он составляет 6 метров в высоту, 50 метров в длину и 15 метров в ширину. В длинном западном фасаде открывается семь дверных проемов, на восточном фасаде - только четыре дверных проема, здесь огромная лестница ведет на плоскую крышу. Некогда именно этот фасад был фронтальным, поскольку выходил на Сенот, на сегодняшний день почти полностью пересохший. Со стороны южного фасада открывается только один вход, он ведет в небольшой чертог, дверная перемычка которого украшена замысловатыми рельефными знаками, которым дом и обязан своим названием.

[23] Тиночнеух (tinocneuh, ацт.) – «мой друг» на языке Науатль.

[24] Юкатанские майя считали Запад «областью тьмы, местом, куда души мертвых возвращаются, чтобы войти в лоно своих предков», как утверждается в «Кодексе Кортеса».

[25] Женский монастырь (Las Monjas). Одно из самых больших и старинных сооружений в старой части Чичен - Ицы. Это крупное сооружение расположено к югу от Караколя. Основание у монастыря - 70 м. на 35 м. и он возвышается над землей почти на 20 м.

[26] Иглесия (La Iglecia). В переводе с испанского Иглесия означает "церковь". Здание стоит почти вплотную к Монастырю с его восточной стороны. Оно имеет выразительный орнамент, где различается маска божества, принадлежащего либо богу дождя Чаку, либо богу творцу Ицамне.

[27] Караколь (El Caracol). В переводе с испанского означает "улитка". Такое название было присвоено из-за внутренней лестницы наверх, имеющую спиралевидную форму как у раковины улитки. Расположено к юго-востоку от Красного дома на прямоугольной платформе размером 67 на 52 метра. Считается, что башня Караколя использовалась майя для астрономических наблюдений, поэтому часто это сооружение называют Обсерваторией.

[28] Тлакуило или тлакуилоани (ацт.) – писец‑художник – был окружен большим почетом, работал ли он для храмов, правосудия или администрации.

[29] Оригинальный текст с Фестского (критского) Диска. Перевод с праславянского (этрусского) по монографии Г.С. Гриневича (“ПРАСЛАВЯНСКАЯ ПИСЬМЕННОСТЬ * результаты дешифровки*", Т.1: М.: издательство «Общественная польза», 1993). Диск был обнаружен в 1908 году итальянским археологом Луиджи Пернье в южной части о. Крит (при раскопках акрополя древнего города Феста). Он датирован (пока условно) - 1700 г. до н.э. По другим данным - 2500 год до н.э. Дословный перевод текста на русский:

«Горести прошлые не сочтешь, однако горести нынешние горше. На новом месте вы почувствуете их. Все вместе. Что вам послал еще бог? Место в мире божьем…Будете опять жить. Будете служить богам. Будет все в прошлом – забудете, кто есть вы…» - Прим. авт.

[30] В реальности размеры здания имеют следующие значения: 0снование у монастыря - 70 м. на 35 м, здание возвышается над землей почти на 20 м. При этом общая (с учетом «Иглесии») длина всего здания по фасаду равна семидесяти шести метрам.

[31] В реальности - 19 метров.

[32] В реальности - 5 метров

[33] Бог майя Чак, Чаак (юкатек. chak, иерогл. майя Chaahk; вероятно от «топор») — в мифологии майя бог молний, воды и дождя. Первоначально, вероятно, был богом рубки деревьев и очищения участка леса под поля (отсюда его имя), но позднее стал божеством дождя, полей и растущей кукурузы (по легенде, он открыл камень, скрывающий первую кукурузу). Обычные атрибуты Чака — топор или пылающий факел.

[34] На самом деле – верхняя точка обсерватории находится на высоте в 22 метра. – Прим. авт.

[35] Кактли (ацт. - сандалии). Сандалии (кактли) носили только зажиточные люди и воины. Они делались из волокон агавы или из кожи так, что закрывали пятку, крепились к ноге завязками и имели каблуки. У воинов ремешки сандалий охватывали не только стопу, но и икры ног, поднимаясь до колен и образуя защитное покрытие (косеуатль).

[36] Сенот Штолок (Xtoloc Cenote, ацт. – «игуана») – второй (после Священного сенота) из известных в Чичен-Итце естественных водоемом - сенотов, находящийся к югу от пирамиды Кукулькана и в 800 метрах от "Священного сенота". Он меньше Священного Сенота и его края менее обрывисты, а потому он использовался исключительно как источник питьевой воды

[37] Зал тысячи колонн/Рынок (Grupo de las Mil Columnas). Расположен с южной стороны Храма воинов. Он формируется тремя колоннадами, окаймляющими с трех сторон довольно большую площадку. (С четвертой, южной, стороны этой площадки расположено здание, называемое почему-то Рынок - Mercado). Некоторыми учёными считается, что изначально над этими колоннами была тростниковая крыша, а под ним располагался рынок.

[38] Исторический На Чи Коком был в 16 веке касиком г. Сотуты, так как принадлежал к одному из наиболее влиятельных и владетельных родов касиков этого периода – Коком, Чель, Печ и Канек.

[39] Канек (на языке майя означает – «Черная Змея») – историческая правящая династия касиков Юкатана, управлявшая народом «ица».

[40] Почтека тлатокуе (ацт. pochteca tlatoque) - торговые старейшины на рынках-тиакисах у ацтеков и майя.

[41] Текутли (ацт. – «господин», «сановник») – уважительное (льстивое или просто учтивое) обращение к своему господину/повелителю.

[42] Кальпишке (ацт. – «стражи дома») - чиновников, на которых было возложено управление и, в частности, сбор налогов, и которых хронисты переводят как «мажордомы». Их избирали из категории пилли, и их главной задачей было организовать обработку земель, предназначенных для уплаты подати, взимать зерно, товары, продукты, которые каждая провинция должна была поставлять через установленные промежутки времени, и обеспечить их доставку в столицу.

[43] Купание у ацтеков и майя было не только гигиенической мерой, но и во множестве случаев ритуальным омовением. Пленников, уготованных в жертву Уицилопочтли во время праздников в месяц панкецалистли, подвергали ритуальному омовению: «Старожилы кальпулли добывали воду из Уицилопочко, в пещере, где бил источник под названием Уицилатль», и жертвы носили имя тлаальтильтин – «те, которых омыли». Купание жрецов в водах озера в месяц эцалькуалистли явно носит церемониальный характер.

[44] Маштли (ацт. повязка) - предмет мужской одежды - набедренная повязка. Одежда у обычного мужчины была простой и практичной; один и тот же наряд носили и днем, и ночью. Все носили набедренную повязку (маштли), своего рода пояс, который пропускался между ног и закреплялся на талии, а два его конца свисали спереди и сзади и были обычно украшены. В этом наряде он совершал переходы, неся груз.

[45] Священный сенот (Cenote de Sacraticios, по-испански, или Sacred Cenote, по-английски). "Сенот" - искаженное испанцами майяское слово "цонот", которое перевести как "колодец", карстовая воронка с водой. Сенот Саград расположен к северу от пирамиды Кукулькана, от которого к нему ведёт прямая, выложенная из камней, дорога шириной 10 м. и длиной около 300 м. Диаметр Сенота около 60 м. Его общая глубина - около 50 м., вода в настоящее время находится примерно на 20 м. ниже края колодца. Сюда жрецы майя сбрасывали людей, приносимых в жертву богам. Поэтому это место известно ещё под названием "Колодец смерти".

[46] "Колодец смерти" - остатки скелетов, извлеченных со дна Колодца смерти, подтвердили его зловещее название. Было извлечено также большое количество украшений и предметов быта древних майя: золотые и медные диски с изящной гравировкой, украшения из зеленого нефрита, бронзовые колокольчики, глиняные чаши, топоры, керамический кубок и каучуковые фигурки людей и животных, бусы, кусочки полированного нефрита, золотые подвески и десятки медных колокольчиков. Со дна колодца извлекли деревянную куклу, закутанную в обрывки ветхой ткани, деревянные серьги с мозаичными вставками и прекрасный костяной нож, рукоять которого была украшена иероглифами и обернута золотой фольгой – Прим. авт.

[47]"Масехуаль" (ацт.) – простолюдин. Ацтек был рядовым, когда речь шла о каких-то работах. Слово «масеуа» произошло от слова «страдать» или «заслужить достоинство» – на самом деле он делал и то и другое. В обычном масеуалли (множественное число масеуальтин) следует видеть крестьянина-воина.

[48]Приблизительно 21 ноября – 10 декабря по современному календарю.

[49] Храм Кукулькана или Эль-Кастильо (El Castillo, что в переводе с испанского означает "замок"), который называют также пирамидой Кукулькана (La Piramide de Kukulcan). Кукулькан на языке майя означает «оперённый змей» или "пернатый змей". Эль-Кастильо представляет собой пирамиду высотой 24 м, на верхней площадке которой расположен храм. В основании пирамиды лежит квадрат со стороной 55,5 м. Стороны пирамиды чётко ориентированы по сторонам света (север, запад, юг, восток). Пирамида имеет 9 уровней. По её сторонам поднимаются четыре широких лестницы, каждая из которых имеет по 91 ступени. Лестница, идущая по северной стороне пирамиды, внизу по краям оканчивается змеиными головами, которые являются символом Кукулькана. Если число ступеней лестницы умножить на число лестниц и рассматривать платформу на вершине пирамиды, на которой стоит храм, как ещё одну ступеньку, то получаем 91x4+1=365 - число дней в году. Примечателен тот факт, что в день весеннего и осеннего равноденствия, солнце движется таким образом, что тень от него, двигаясь по ступенькам храма в сторону сенота, создаёт иллюзию движения змеи по лестнице пирамиды. Этот феномен, который длится 3 часа 22 минуты, сообщает о приходе Весны и Осени. Можно только предполагать, что это символизировало для майя, хотя, возможно, тем, кто наблюдал это явление, казалось, что призрачный Кетцалькоатль как бы возвращается к жизни.

Глава одиннадцатая. Приговоренные к Славе

***

Последний, робкий луч юркнувшего за горизонт Тонатиу-солнца ознаменовал собой не только наступление ночи, но и торжественный момент открытия традиционного, по случаю грядущей утром Божественной Игр в тлачтли, застолья-пира «лучшего друга народа» Чичен-Ицы – караванщика-почтеки Озтохуа.

В быстро сгущающихся сумерках, а праздники почтека всегда бывали только ночью, практически сразу и при этом вызывающе ярко запылали бесчисленные факелы, не хуже чем днем осветившие место предстоявшего оживленное застолья – празднично украшенный внутренний двор Тиакиса Групо де лас Мил Коламнас.

Первыми в импровизированный пиршественный зал вошли: сам, на этот раз облаченный в «скромный» — пурпурный с белой полосой — тильмантли [1], почтека Озтохуа; пышно разодетый в зелёно-голубое, целиком состоявшее из перьев и, вдобавок, ещё и дополнительно украшенное золотом и драгоценными камнями, шиутильматли [2], тканый хлопчатобумажный шлем, украшенный деревянной маской бога дождя Чаака и великолепными золотисто-зелеными перьями птицы кецаль, и золотые кактли, в то время, как все остальные гости почтеки входили на пир босыми, касик Чичен-Ицы и Тлатоани[3] всего востока Юкатана Наабон Купуль – собственной персоной и в окружении четырех других тлатоани – его близких родственников и наиболее доверительных советников — и четырех очень красивых и наиболее приближенных наложниц — пальяс; зябко кутающийся в чёрное, расшитое устрашающе реалистичными и выразительными изображениями черепов и костей, пончо жрец-Топильтсин Начан Каан Канек; благочинно и предусмотрительно набросившие простые грубые плащи-манту из волокон агавы поверх своих собственных одежд— шиколли [4] холь-поп Чичен-Ицы На Чи Коком и все без исключения почтека тлатокуе столичного рынка.

Само собой, что все вошедшие незамедлительно заняли самые удобные и почетные места на предстоящем пиру: Наабон Купуль, как и подобает «Тому, кто говорит прежде всех», бесцеремонно плюхнулся на низкий, мягкий и богато украшенный походный «трон»-икпалли [5] за центральным, самым массивным и длинным, столом со скатертью и белыми салфетками. Верховный жрец-Топильтсин – чинно уселся по правую руку от тлатоани. А сам почтека Озтохуа, холь-поп Чичен-Ицы и все почтека тлатокуе – скромно и ненавязчиво оккупировали сразу несколько более скромных во всех отношениях столиков, дугой расположенных по левую руку от верховного вождя Чичен-Ицы.

Вслед за высшими ацтекскими и майянскими вельможами и сановниками-текутли во внутренний двор Тиакиса шумной толпой ввалились и заняли строго им положенные по дворцовому этикету места и столы — самые знатные аристократы города — уэуэтке, градоначальники-кальпуллеки [6], чиновники-тлакочтекутли [7] и «стражи дома» — кальпишке – как из самой Чичен-Ицы, так прибывшие в город вместе с почтекой Озтохуа. Кто-то – со своими семьями и детьми, а кто-то – и в гордом одиночестве или в окружении своих особо доверенных наложниц-пальяс.

Как только все окончательно расселись и, повинуясь строгому и недвусмысленному знаку начальника местной полиции ачкакаутина [8], смокли, двое уже известных нам солдат-текиуаке почтеки Озтохуа торжественно ввели во внутреннем двор Тиакиса и силой заставили пасть ниц перед столом касика-тлатоани Наабон Купуля двух босоногих, выбритых наголо и одетых только лишь в черные маштли тлакотли: щуплого и с головы до ног покрытого морщинами старик-мешика и сиреневокожего великана-чужеземца, чертами лица похожего на северных «синьоров-гринго» Юкатана.

Само собой, это были бывший староста деревни Уэи Шоконочко Каонабо и, тоже бывший, атлантский жрец и бесправный грапендеро Бартоломе Моралеса — Тритон.

— Мой глубокоуважаемый текутли и искренне любимый тиночнеух – великий касик Чичен-Ицы и тлатоани всего востока Юкатана Наабон Купуль-цин [9]! – в томительно нависшей тишине почтительно встал из-за своего стола, повернулся лицом к тлатоани и, выразительно-изящным жестом указывая на лежащих ниц на полу тлакотли, сразу же взял слово почтека Озтохуа. – Позволь тебе представить двух моих тлакотли, которых я нижайше прошу нашего Верховного Жреца-Топильтсина Чичен-Ицы Начан Каан Канек-цина великодушно принять в дар от меня и сделать их игроками на завтрашней божественной Игре в тлачтли! Этого крепкого и благочестивого, кстати, он сам вызвался добровольцем принести себя в жертву нашему Богу Чааку, старика зовут – Каонабо! А его верного спутника и тараска[10] — чужеземного и прежде бородатого гиганта – Цул! Ещё вчера они оба были моими верными и безупречно послушными таменес, но … Но сегодня, сразу по прибытию в Чичен-Ицу, я случайно узнал от моего и твоего тоже тиночнеуха Начан Каан Канек-цина о том, что для достойной организации завтрашней божественной Игры в тлачтли ему не хватает ровно двух игроков в команде мешика. Так что позволь мне исправить эту досадную оплошность топильтсина и от своего имени, но с твоего благословения, выставить на Играх двух этих тлакотли?!

В ответ на «пламенную» речь почтеки Тлатоани Юкатана Наабон Купуль чуть приподнялся в своем мягком икпалли, окинул иронично-скептическим взглядом двух покорно лежащих ниц почти у самых его ног тлакотли, но всё же и не взирая на отчаянные жесты возражения Топильтсина Чичен-Ицы Начан Каан Канека, благосклонно кивнул

— Да будет так! Пусть эти двое завтра утром принесут славу и победу команде мешика, которую прислал на Игры мой покровитель и твой любезный брат, мой текутли, касик Запада – Текуксистекатль-цин! – торжественно провозгласил почтека Озтохуа, резким взмахом руки отдавая приказ своим текиуаке – убрать обоих тлакотли прочь и с глаз долой — как его собственных, так и Топильтсина Чичен-Ицы Начан Каан Канека, тайком корчившего в его адрес возмущенные мины и выразительно грозившего ему указательным пальцем правой руки. – А пока, великодушно отправим их обоих в мои личные покои — спать, отдыхать и набираться сил для завтрашней Игры!

Повторять свой приказ текиуаке, само собой, почтеке дважды не пришлось.

Те уже, грубо и бесцеремонно подхватили обоих, не оказывающих ровно никакого сопротивления, тлакотли под мышки и с завидным служебным рвением поволокли их к выходу – долой с великосветского пира-застолья Тлатоани Юкатана и самых знатных людей Чичен-Ицы.

А когда за текиуаке и их подопечными с гулким скрипом закрылись массивные дубовые двери Тиакиса, возле каждого из столов, начиная, разумеется, с «главного» стола самого Тлатоани, сразу же появились безупречно изысканные в части манер и очень опрятно одетые женщины, которые принесли с собой внешне похожие на глубокие тазики калебасы-шикалесы — с ароматной водой для омовения рук и предтрапезного полоскания рта…Они же потом предложили гостям и полотенца для вытирания рук.

А как только все гости закончили свою сугубо гигиеническую подготовку к застолью, почтека Озтохуа вновь и степенно поднялся со своего места. Громко и торжественно прочитав традиционную для подобных случаев молитву богу торговцев Йакатекутли, он кратко отчитался перед Тлатоани и всеми собравшимися вельможами Чичен-Ицы о ходе и результатах осуществленной его караваном торговой экспедиции и только после этого провозгласил начало, собственно, самой трапезы.

Уже в следующее мгновение во внутреннем дворе Тиакиса как из-под земли появились десятки одетых во всё белое женщин-тлакотли с подносами и сосудами, а на столах гостей – тоже как по мановению волшебной палочки – первые и сразу весьма изысканные кушанья и чудодейственный, сделанный из какао и отдающий ванилью и медом, напиток в чашах из чистого золота…

Одновременно с этим две изумительные по красоте и природной грации придворные девушки из свиты тлатоани услужливо принесли своему господину специально для него приготовленный ритуальный хлеб в виде лепешек. А как только Наабон Купуль начал его есть, те же девушки и двое текиуаке из его личной гвардии [11], удостоенные чести носить на голове по четыре зеленых пера, прикрепленных вертикально — в отличие от даже самых именитых текули, носивших их свободно висящими вниз — поставили перед тлатоани нечто вроде деревянной золоченой ширмы, чтобы никто не видел, как великий правитель Чичен-Ицы принимает пищу…

Туда же, за ширму, вереницей потянулись и женщины с подносами – для того чтобы тлатоани самолично выбрал, что ему нравится из числа первых главных блюд: индеек, фазанов, куропаток, ворон, домашних или диких уток, оленя, кабана-хабали, голубей, зайцев, кроликов.

А пока Уэй-Тлатоани неспешно, время от времени советуясь с четырьмя другими, обступившими его с разных сторон великими старейшинами-тлатоани, выбирал свое, исключительно для данного пира, «любимое» блюдо, все его вельможи и другие гости почтеки Озтохуа терпеливо ждали его окончательного решения.

Наконец, выбор Уэй-Тлатоани был сделан. На этот раз – в пользу блюда из мяса безволосых и коротколапых маленьких собачек-ксолоитцкуинтли, которых специально откармливали и лелеяли, чтобы впоследствии употребить в пищу.

И хотя среди аристократов-гурманов Чичен-Ице мясо этих собак ценилось не столь высоко, как мясо индейки, в изготовлении блюд из которой наиболее хитроумные и искусные ацтекские кулинары специально [12] клали вниз мясо собаки, а сверху – мясо индейки, чтобы его казалось больше, ни вельможи тлатоани, ни пришлый почтека и его кальпишке – оспаривать вкусовые предпочтения Наабон Купуля как-то не решились.

Тем более, что женщины-разносчицы блюд, помимо ставшего строго обязательным для всех «сегодняшнего лакомства» тлатоани, уже разносили между столами гостей такие излюбленные яства Чичен-Ицской знати, как: «тамали» с мясной начинкой, улиток и фрукты, которые подавали с бульоном из птицы; лягушек под соусом из перца-чили; белую рыбу-«истак мичи» с перцем и помидорами; «ашолотль» – блюдо из тритонов, встречающихся только на Юкатане и считавшихся особо утонченной пищей, приправленной желтым перцем; рыбу, подаваемую под соусом из измельченных тыквенных семечек; рыбу с кислыми ягодами, напоминающими вишню; крылатых муравьев; агавовых червей–«моэкуилин»; кашу-«атолли» из маиса и «уаутли», подсоленные или подслащенные, с перцем или с медом, стручковую фасоль-«эшотль» и различные корнеплоды— включая числе «камотли» – сладкий картофель.

По ходу чревоугодия и в промежутках между блюдами высокопоставленные гости почтеки Озтохуа вовсю делились с ним своими мнениями о возможностях торговли в различных городах и с особым интересом, а то и пристрастием, расспрашивали прославленного караванщика о самых диковинных его приключениях и былых опасностях.

Всё это время перед гостями забавно кривлялись и дурачились придворные шуты — уродливые карлики и горбуны. Их периодически сменяли поэты, певцы и танцоры.

Всё это происходило под ни на минуту не прекращающуюся музыку, весьма виртуозно и громко исполняемую небольшим личным оркестра холл-попа Тиакиса, который состоял из двенадцати инструментов: двух парных керамических труб, одной литавры, трех барабанов из панциря черепахи и ещё четырех музыкантов, которые трясли тыквами-погремушками.

Под эту музыку и одной из первых на застолье прозвучала сольная песня куикани, которая представляла собой декламацию древних майянских сказаний и верований, а сопровождавший её танец во многом был ритуалом, исполнявшимся с целью упросить богов послать Чичен-Ице грядущим утром солнечную погоду и победу её команде в игре тлачтли.

А как только песнь куикани закончилась, на импровизированной сцене Тиакиса появились десятки разодетых в пышные и красочные наряды танцоров – мужчин и женщин. После чего гостям почтеки были последовательно продемонстрированы весьма замысловатые и сложные в исполнении танцы древних майя: танец отважных воинов — Холкан-Окот [13] — которые использовали свои боевые щиты в качестве реквизита, а сам танец был основан на широких шагах и поворотах; танец вертлявой и спесивой обезьяны — Хун-Ахпу; танец подслеповатой совы — Пууй; танец юркой ласки — Куш, танец неуклюжего броненосца — Ибой, танец суетливой и незадачливой сороконожки — Шцуль и танец под названием «Тень от дерева».

Наконец, после первого и главного блюда, сначала тлатоани, а затем и всем другим гостям почтеки, женщины-разносчицы принесли всевозможные, какие только можно было найти на Юкатане и своевременно доставить в Чичен-Ицу, спелые и ароматные фрукты…

А вслед за фруктами – пришел черед какао и курительных трубок.

Трубки были в основном из тростника — цилиндрической формы, без четко выделенной головки-наконечника. А некоторые из них, предназначенные для тлатоани и особо почетных гостей – и из обожженной глины, богато украшенной снаружи золотом и серебром. Тлакотли весьма услужливо и расторопно набивали их смесью табака с древесным углем и смолой ликвидамбара – чтобы в итоге получалось что-то, вроде больших ароматических сигар.

Вельможи-тлатоани вальяжно прогуливались с такими трубками в руке между столами, что было признаком особой их знатности и элегантности.

А уже ближе к утру, когда гости порядком подустали, как от разговоров, так и от обилия всевозможных лакомств и употребления табака, вновь оказавшиеся на сцене артисты почтеки преподнесли им две главных «изюминки» ночного застолья: особо зажигательный, эротический танец — Нуауль, который обнаженные мужчины и женщины исполняли вместе, и танец под названием читик, исполняемый на ходулях.

Одновременно с этим и скрытно от гостей, в примыкающем к внутреннему двору Тиакиса помещениях кальпишке почтеки уже в поте лица и с неподкупным усердием готовили подарки, которые предназначались гостям. Здесь были и изящные глиняные и каменные сосуды из далеких краев, и чаши из черепаховых панцирей, и пестрые ткани, и золотые кольца... Все эти щедрые подношения, на самом деле представлявшие собой банальные «взятки», были загодя, самим почтекой, и тщательно продуманы — в строгом соответствии со значимостью одариваемого и его вкусом. Кроме того, каждый гость должен был на прощанье получить в подарок по двести семян какао. Соответствующая его полубожественному рангу доля повелителя Чичен-Ицы уже была отправлена ему во дворец еще днем...

В итоге застолье почтеки затянулось аж до зари.

Высокородные гости, под танцы и песни, нехотя расставались как с почтекой, так и друг с другом, напоследок выпивая последнюю чашку душистого какао, отдающего ванилью и медом.

А когда пришла очередь покинуть гостеприимный Тиакис уже самому касику Чичен-Ицы и Тлатоани Юкатана Наабон Купулю, тот великодушно попросил почтеку Озтохуа сытно – «от пуза» — накормить остатками пищи и блюд всех тех текиуаке, кто всю эту ночь охранял Групо де лас Мил Коламнас. А так же певцов и прислугу, включая даже обслуживших застолье тлакотли.

И почтека Озтохуа просто не смог оказать в такой любезности своему высокородному тиночнеуху-другу.

***

Оглушительный грохот деревянных барабанов-уэтлей, лавиной сорвавшийся с вершины Пирамиды Кукулькана, грубо и бесцеремонно вырвал Тритона из объятий Морфея ровно за секунду до рассвета.

А уже в следующую секунду эту барабанную дробь дружно подхватили все, включая даже самые маленькие, теокалли Чичен-Ицы — гулким и многократно усиленным эхом разнося её не только по всему городу, но и по его, весьма протяженным и густонаселенным, окрестностям.

Но и это было ещё не всё …

Как только на Юкатанском небосклоне появилась утренняя звезда Венера, а это случилось приблизительно в четыре часа утра, к прежней барабанной дребедени практически сразу добавились громогласные трубные звуки раковин, в которые задули сначала чопорные и высокомерные тленамакаки [14] Пирамиды Кукулькана, а затем – и на удивление синхронно — и куакуилли всех остальных теокалли Чичен-Ицы.

А это означало, что утро в Чичен-Ице наступило окончательно и бесповоротно!..

Тритону пришлось с этим просто смириться, резко вскочить с петлатля-циновки [15] и, с трудом разбудив смертельно уставшего после вчерашней тренировочной игры в тлачтли старика-мешика Каонабо, вместе с ним отправиться в паровую баню – темаскалли [16].

Благо, что идти было совсем недалеко — темаскалли Групо де лас Мил Коламнас располагался в небольшой, сложенной в виде полусферы из скрепленных цементом камней, восточной пристройке Тиакиса.

У очага, сооруженного вне темаскалли, была с ней общая перегородка из пористых камней, которые тлакотли почтеки периодически раскаляли, сжигая над ней дрова.

Первым, через низенькую дверь, в уже натопленный темаскалли пробрался Тритон и тут же начал щедро плескать водой на нагретую стенку. Уже через мгновение его и робко юркнувшего вслед за ним Каонабо окутал густой и горячий пар, и старик-мешика начал энергично растирать атлантского жреца травами. После чего парящийся Тритон блаженно и полностью расслабленно растянулся на циновке, чтобы баня возымела свое чудодейственное — целебно-очистительное — действие. Что касается самого Каонабо, то ему пришлось растираться травами уже самостоятельно и довольствоваться скромным сидением в углу темаскалли, так как заветная петлатль уже была занята его весьма беспардонным и предельно эгоцентричным тиночнеухом Цулом.

Только лишь через полчаса, окончательно пресытившись банным блаженством, Тритон уступил таки «заветную петлатль» Каонабо. В то время, как сам, отчаянно чертыхаясь и кряхтя в узком и наполовину замкнутом пространстве темаскалли, выбрался наружу – во внутренний двор Тиакиса. Там его уже в нетерпении поджидали другие члены команды мешика, которым предстояло принять участие в Божественных Играх в тлачтли.

Со всеми ими Тритон успел перезнакомиться ещё вчера вечером – у первой ступени, без сомнения, величественной, но скрытой мраком ночи, Пирамиды Кукулькана и во время ритуального кровопускания игрокам в тлачтли.

А потому атлантский жрец уже и безошибочно знал, что вон того, рыхлого и пухлого толстяка — звали Акамапичтли, то есть «Пучок тростника» — на местном наречии. Постоянного его задиравшего непоседу и забияку, и вдобавок, ещё и коротышку, даже по меркам весьма низкорослых мешика, не иначе, как – «Дымящийся Щит» — Чимальпопока. Постоянно их обоих разнимавшего, от природы худосочного и вечно погруженного в себя, молчуна-философа – Тлакатеотлем – «Божественным человеком». Ну и наконец, двух, ничем особо не примечательных, если не считать заметной схожести, как в лицах, так и в фигуре, крепышей, соответственно, звали: того, что чуть постарше и повыше – «Обсидиановым Змеем» — Ицкоатлем, а его младшего товарища или даже брата – «Говорящим Орлом» — Куаутлатоа.

У всех у них, равно как и у Тритона с Каонабо, на левых запястьях зловеще красовались свежие порезы от ритуальных обсидиановых ножей-текпатлей кровожадных жрецов Кукулькана, которые без всяких на то оснований и совершенно, по мнению Тритона, бездоказательно считали, что именно свежей крови, как основной живительной жидкости, обязан своим существованием весь свет.

В частности, один из их ацтекских мифов, который на ночь глядя вкратце рассказал Тритону Каонабо, повествовал о том, как было создано солнце:

«Когда боги собрались в первобытных сумерках, некий бесформенный и болезненный карлик бросился в огонь и вышел оттуда преображенным в Солнце. Однако солнечный диск не двигался, поскольку жаждал крови. Только после того, как другие боги пожертвовали собой, Солнце начало свой дневной путь по небу; их смерть дала ему силы. С тех пор, чтобы поддерживать движение Солнца, необходима кровь».

Само собой, что для просвещенного атлантского жреца все эти «детские» сказки о происхождении Ойкумены были несусветной глупостью. Однако публично отказаться от участия в сём дремуче-диком ритуале вчера — ни он, ни другие члены команды мешика по Игре в тлачтли, просто не имели ни малейшей возможности. Да, в общем-то, и особого желания вот так преждевременно, ещё до самой игры в тлачтли и просто попав под «горячую руку» тленамакаков Пирамиды Кукулькана, стать объектом их непланового жертвоприношения богам …

В любом случае, вчера и с честью обряд посвящения в полноценные игроки в тлачтли прошли все новые знакомые мешики Тритона. Равно как и он сам с Каонабо. Причем, они все не просто прошли жестокое испытание, но и уже получили за это в награду от тленамакаков весьма престижные в Чичен-Ице черные маштли и по паре добротных кактли из волокон агавы. Ну и по ходу дела и усилиями цирюльника почтеки — полностью и совершенно бесплатно при этом лишились всех волос на своем теле. А Тритон, вдобавок, ещё и драгоценной для всякого знатного атланта бороды …

Но, как известно, после драки – кулаками не машут.

Тем более, что вчера ночью там, у сам подножия священной Пирамиды Кукулькана лично для Тритона в Ойкумене произошло небольшое, но весьма значимое и долгожданное, чудо!

Как только первая капля его собственной крови коснулась холодного камня первой ступени Пирамиды, Тритон, совершенно неожиданно для себя вновь обрел все свои прежние, для мира Ойкумены априори сверхъестественные и небывалые, способности атлантского Жреца Сумрачного Солнца. То есть, такие способности, как: становиться бесконечно малым или бесконечно большим; мгновенно перемещаться в пространстве и времени в своем собственном теле; самостоятельно менять вес своего плотного тела и парить в воздухе, как легкие пушинки или облака; усилием воли и взгляда передвигать любые предметы; безопасно для своего здоровья находится в любой, будь то камень, вода или огонь, непривычной для смертного человека среде; загодя или в текущий момент времени видеть события и слышать сопровождающие их звуки на любом расстоянии от них; беспрепятственно читать чужие мысли и внушать свои; вводить в транс-медитацию или беспрекословно подчинять других людей своей воле, создавая в их сознаниях искусственные и всецело управляемые уже не ими, а вами, образы и миражи действительности; устанавливать телепатическую связь со Средоточием Всех Знаний Вселенной, получая при этом из него любую интересующую информацию и приобретая прежде неведомые навыки; на какое-то время вселять свое сознание в тела других людей; смотреть на заинтересовавшие вас объекты или людей сквозь кромешную темноту, любые стены и твердые предметы; становиться невидимым, неосязаемым и бесшумным для других людей.

И хотя Тритон не был твердо в этом уверен, но …

Но, судя по всему, виной этого его своеобразного «возрождения», была именно Пирамиды Кукулькана Ойкумены, так случайно, но очень даже своевременно и через канувшие в вечность тысячелетия «разбуженная» свежей кровью исконно атлантского жреца и благородного эвпатрида.

Однако, до поры, до времени Тритон совсем не собирался все эти свои, вновь приобретенные сверхспособности, хоть как-то проявлять и становится, уже в мире Ойкумены, полновластным «господином». Вместо этого он твердо и весьма предусмотрительно, как потом вснилось, решил полностью сосредоточиться на предстоящей ему Игре в тлачтли.

Тем более, что во внутренний дворик Тиакиса Групо де лас Мил Коламнас уже входила вереница тленамакаков во главе с самим Топильтсином Чичен-Ицы Начан Каан Канеком, а до этого лениво охранявшие рынок и собранных там игроков в тлачтли текиуаке все разом как-то засуетились и принялись судорожно строить собратьев Тритона и его самого с, наконец-то, покинувшим темаскалли Каонабо – в нечто, наподобие военно-походной колонны…

Трон Красного Ягуара или Циновка Ягуара (ацт.) – это каменный трон, выполненный в виде фигуры ягуара. Сиденье верховного правителя было выкрашено в красно-рыжий цвет и украшено нефритами и раковинами. 73 нефритовых пластины имитируют пятна на шкуре мощного зверя. Специалисты полагают, что этот трон изначально принадлежал самому основателюгосударства тольтеков Топильцину Кецалькоатлю.

[1] Расцветка плащей и рисунки на них отражали не только вкусы и материальные возможности владельцев — в ряде случаев они строго регламентировались. В первую очередь это относилось к плащам воинов, которые служили не только одеждой, но и почётной наградой. Плащи жрецов были чёрного или тёмно-зелёного цвета, часто расшитые изображениями черепов и костей. Плащ зелёно-голубого оттенка (т. н.шиутильматли — «бирюзовый плащ») имел право носить только тлатоани — «император» ацтеков.

[2] Шиутильматли (ацт.) - плащ правителя - тлатоани (он один имел право носить этот эквивалент римского пурпура) позаимствовал свой зелено-голубой оттенок у бирюзы.

[3] "Тлатоани" («Тот, кто говорит» - происходит от глагола тлатоа – «говорить») – выборный вождь у ацтеков, буквально - "оратор". То есть, власть правителя ацтеков - не была абсолютной, как в перуанском теократическом государстве. Правитель ацтеков не заявлял о своих правах на страну, землю, людей, как это делал Инка. Теоретически у ацтеков была демократия.

[4] Шиколли, ичкауипилли [хлопковые доспехи] (ацт.) - жрецы и воины иногда надевали под плащ или вместо плаща тунику с очень короткими рукавами — шиколли. ее запахивали спереди и завязывали лентами. В одном из вариантов шиколли была закрытой, и ее приходилось надевать через голову, как рубашку или женскую кофту (уипилли). Эта туника либо покрывала торс, как куртка или жилет, либо спускалась до колен поверх набедренной повязки. В ряде случаев женщины ацтеков ткали грубую хлопчатобумажную ткань для военных доспехов (шиколли), а также – для защиты от стрел – стеганые хлопчатобумажные куртки, в чем-то похожие на те, которые используют китайцы для защиты от холода.

[5] Икпалли (ацт.) - низкая мебель, без ножек; подушка, на которую садились, скрестив ноги, лежала прямо на полу. Однако существовали и усовершенствованные сиденья — икпалли со спинкой, плетеные и деревянные, на которых в манускриптах часто изображают правителей и сановников. Спинка, слегка отклонявшаяся назад, поднималась чуть выше головы сидевшего на икпалли. Их изготовляли, в частности, в Куаутитлане, который должен был поставлять четыре тысячи икпалли в год (и столько же циновок) в виде дани. Мебель, предназначенную для императора, покрывали тканями или шкурами, а также золотыми украшениями.

[6] Кальпуллек (ацт.) - в каждом квартале (кальпулли ) столицы был свой начальник – кальпуллек, избираемый пожизненно, предпочтительно из одной и той же семьи, и утвержденный правителем; его окружал совет старцев (уэуэтке) – вероятно, самых старых и самых почтенных глав семейств, и «он ничего не предпринимал, не посоветовавшись с этими старцами». Его обязанности были очень похожи на функции сельского или городского текутли : он должен был, в частности, «быть способен защищать и отстаивать» своих сограждан. Но его главная задача сводилась к тому, чтобы держать в порядке реестр общественных земель, принадлежащих кальпулли, наделы которых распределялись между различными семьями. Те, как мы увидим, могли обрабатывать свой клочок земли и собирать урожай на определенных условиях; кальпуллек и его совет должны были проследить за соблюдением этих условий и занести в книги в виде изображений и иероглифов все изменения, произошедшие в распределении земель.

[7] Тлакочтекутли (ацт. - «господин дротиков») - наместники некоторых городов или населенных пунктов. Хотя они носили военные титулы - тлакатеккатль, тлакатекутли и даже – тескакоакатль («змеиное зеркало») или тлилланкальки, их обязанности были по большей части гражданскими и административными. В нескольких городах действовали одновременно два «губернатора».

[8] Ачкакаутин (ацт.) – полиция, которая должна была приводить в исполнение решения судов и которая по их приказу могла арестовать даже сановников в любых местах. Их гонцы «передвигались с величайшей скоростью, днем и ночью, под дождем, снегом или градом». Их писцы вели протокол каждого дела, записывали заявления каждой из сторон, свидетельские показания, приговоры. Но горе досточтимым судьям, если их удавалось подкупить! За выговором быстро следовал отзыв, а иногда и смерть: один правитель Тескоко велел казнить судью, подыгравшего сановнику в ущерб простолюдину.

[9] В языке науатль, утонченном и богатом, существовали частицы и даже спряжения для выражения почтения. К именам людей, которым хотели оказать честь, прибавляли суффикс – цин, равно как и к их титулу да и вообще к любому слову, которому желали придать оттенок уважительности или нежности: Мотекусомацин – досточтимый Мотекусома; тотоцин – наш уважаемый отец; ишпопойоцин – слепец, достойный сострадания.

[10] "Тараск" (майя)- зять

[11] Охрана (гвардия) тлатоани имела особый статус. Составлявшие ее молодые представители знати имели свои знаки отличия. На голове у них было по 2-4 зеленых или голубых пера, прикрепленных вертикально (в отличие от других воинов, обычно носивших их свободно висящими вниз). С украшенной перьями головной повязки сзади свешивались (касаясь спины) особые кисточки (или шарики): последних было столько, сколько подвигов совершил их обладатель.

[12] Этот обычай был утрачен из-за появления европейского скота, а еще потому, что принесение собак в жертву было неразрывно связано с некоторыми языческими церемониями, и испанские власти вмешались, чтобы ему воспрепятствовать.

[13] Холкан-Окот (holcan okot) - традиционный массовый танец майя — танец воинов ( или bateel okot – «военный танец»), который они исполняли со своими боевыми щитами в руках. Широкие шаги и повороты были основой танца. Похожие танцы были традиционными для племён киче (танцы teleche, oxtun), цутухили (танец lojtum) и какчикели (танцы izal tu, xqul).

[14] Тленамакаки, Тламакаски (ацт. – «жрец», «рядовой жрец») - если, достигнув двадцати – двадцати двух лет, послушник «школы-монастыря» кальмекаке решал не жениться и полностью посвятить себя священству, он становился тламакаски (жрецом) и отныне мог носить этот почетный титул. Это был титул Кецалькоатля – одновременно бога, правителя и главного жреца легендарной Тулы. Это также титул Тлалока – тысячелетнего бога дождя и зарождения жизни, – окружающих его второстепенных божеств и Пильцинтекутли – молодого, блестящего и благодетельного бога музыки и танца. Называться тламакаски значит уже немного уподобиться богу. Большинство жрецов, вероятно, не поднимались выше этой ступени. С возрастом они получали постоянные, но второстепенные должности: например, барабанщика или помощника при жертвоприношениях; или же, встав во главе «прихода», мирно оканчивали свою жизнь, совершая обряды в квартальном храме. Их чин в иерархии обозначался словом куакуилли. Другие, напротив, достигали верхних ступеней и получали титул тленамакак. Они могли входить в коллегию выборщиков, избиравших императора, и именно из их числа происходили высшие иерархи ацтекской церкви.

[15] Петлатль (ацт. ) – сплетенная из травы циновка.

[16] Темаскалли (ацт.) - в каждом доме у стены имелась пристроенная парная баня. Темаскаль (паровая баня). Она имелась почти во всех домах ацтеков. Пар получали, выливая воду на разогретые камни или огонь.

Глава двенадцатая. Игра на выживание

Хуего де Пелота (Juego de Pelota) - площадка для игры в мяч. Находится к западу от Цомпантли, на западе северной части города и ориентирован по оси юг-север, с небольшим отклонением на восток, то есть, прямо на "Священный колодец". В соответствии с датой, выгравированной на обнаруженном, на стадионе, алтаре, он был сооружен не позднее 864 года н.э.

***

Главный столичный Стадион для игры в тлачтли — Хуего де Пелота [1] — находился в западном направлении от большой белокаменной дороги и представлял собой окруженную четырьмя древними храмами площадку, длиной чуть более четырех плетров и общей шириной – около двух плетров.

При этом, размеры самого игрового поля, располагавшегося между двумя массивными параллельными стенами, составляли около двух плетров и шести акен в длину, и чуть менее одного плетра в ширину – при высоте окружающих его стен – более чем в две с половиной акены и их почти такой же ширине. На самих массивных стенах — на востоке и западе стадиона — располагались трибуны для зрителей, которые могли зайти на них по лестницам на задней стороне здания. Огромная высота обеспечивала зрителям безопасность, ведь тяжелый каучуковый мяч мог кого-нибудь ненароком задеть или даже серьезно покалечить. С севера и юга стадиона тянулись более низкие стены, на которых также размещались места для зрителей.

Вдобавок, в восточную стену стадиона были искусно встроен внушительный по размерам Храм Ягуара [2], состоящий из двух святилищ, называемых Верхним и Нижним Храмами Ягуаров.

Своим фасадом Верхний Храм, имевший вид типичной для гимнасиев Атлантиды «великосветской» ложи, выходил непосредственно на игровую площадку. А для того, чтобы правитель города, члены его семьи и особо почетные гости могли с завидным для простых смертных комфортом наблюдать за игрой – там размещался массивный трон, который символически охраняли два крылатых змея с открытыми пастями.

В свою очередь, нижнее святилище выходило наружу — «на улицу».

Лестницы, ведущие во внутреннюю часть храма, были украшены скульптурами, символизирующими гремучую змею, которая являлась священной для майя. Вход в этот чудесный храм, украшенный барельефами и великолепными скульптурами, охраняла великолепная, в натуральную величину, фигура ягуара, давшая название всему комплексу.

При этом и стены стадиона, и фасады храмов, и даже сама площадка для игры были гладко заштукатурены, а внутренние стены храмов — украшены сценами войн.

Кроме того, в основании «главных» стен находились невысокие каменные выступы — скамейки, украшенные объемными панелями с гравировками, представляющими сцены жертвоприношения людей.

Эти гравировки красочно изображали две команды, каждая из которых имела семь игроков. Один из них держал в руках отрезанную голову капитана команды противника — с семью ручейками крови, текущими из его раны. По замыслу древнего скульптора — шесть таких ручейков превратились в змей, а седьмой стал вьющимся растением.

Но, и самое главное, в центре каменных стен — точно друг против друга — на высоте двух с половиной акен от земли были прикреплены два массивных каменных кольца — около полуакены в диаметре и толщиной в ровно в треть акены[3]. Оба кольца имели посередине отверстия, достаточно большие для того, чтобы победный для одной из команд мяч мог свободно в него проскочить.

Сами же кольца древние скульптуры украсили весьма искусным орнаментом, изображающим извивающихся змей.

На расстоянии около плетра от северного конца игровой площадки, лицом к ней, на значительном, почти в четыре акены, возвышении стояло здание Храма Бородатого человека[4], имевшее всего одну комната со сплошной, недавно заново отштукатуренной, стеной.

Входной проем храма был разделен двумя круглыми колоннами, украшенными скульптурным орнаментом. Снаружи к храму вела очень крутая лестница. Внутри храма был виден рельеф, в центре которого присутствовало изображение фигуры человека, с резьбой на подбородке, напоминающей бороду. Вся стена была покрыта снизу доверху барельефами с изображением людей.

Рядом с площадкой для игры в тлачтли, как раз со стороны Храма Бородатого человека, зловеще поблескивал в лучах набиравшего силу Солнца частокол черепов — цомпантли, на котором висели бывшие головы людей, сознательно или ненароком нарушившие правила игры и тут же, на месте, принесенные жрецами в жертву.

***

К моменту прибытия на стадион Хуего де Пелота команды мешика его зрительские трибуны, роль которых выполняли окружавшие площадку Храмы – Южный, Бородача и Ягуара — и просторные, шириной более трех акен, верхние плоскости ограничительных стен, были ещё полупусты, а команда противников мешика – уроженцы Чичен-Ицы — как-то вяло и не слишком уверенно, но вместе с тем явно умело, разминалась на самом краю игрового поля.

Появление на стадионе чужеземцев майянские болельщики и их кумиры – завсегдатаи игровой площадки Чичен-Ицы — встретили с нескрываемым презрением и громкими, пошловато-похабными насмешками над гладко выбритыми, что считалось символом позора у майя, черепами мешика и их, доселе неслыханно скромной для столь жестокой и травмоопасной игры, как тлачтли, игры, экипировкой. Последняя включала в себя лишь черные жреческие маштли и допотопные – безнадежно истертые в предыдущих играх, а местами даже и серьезно помятые и растрескивавшиеся – деревянные биты, по форме напоминающие гири и предназначенные для безопасного отбивания священного мяча-Олли.

В тоже время их соперники – игроки Чичен-Ицы – были не только одеты «с иголочки» — в стёганые военные хлопчатобумажные рубахи — ицкаупилли [5], в два пальца толщиной и, вдобавок, специально пропитанные соляным раствором и жидким маисовым тестом для того, чтобы эффективной защитить своего владельца от ударов мяча, но и... Но и каждый из чичен-итцев был обеспечен надежным «хомутом», который крепился на его поясе, полным комплектом наколенников и налокотников, кожаными фартуками, накладками на подбородок и полумасками, закрывавшими щеки, и даже защитными обмотками на руках и под «хомутом». Вдобавок и в отличие от бритоголовых мешика чичен-итцы гордо носили на своих головах одновременно устрашающие и отвлекающие внимание противника повязки с вертикально воткнутыми в них голубыми перьями, что символизировало безусловную принадлежность к личной охране Уэй-Тлатоани; сзади с этих повязок спускались на спину особые кисточки или шарики, количество которых обозначало число военных подвигов, совершённых их обладателем.

Ну и само собой, для заведомо успешной игры чичен-итцы были «вооружены» не деревянными, но твердокаменными — новенькими, тщательно отцентрированными и индивидуально подобранными под фактический вес и рост игрока – гиреобразными битами,

Между тем, пока игроки команды мешика осваивались на игровом поле и по ходу дела выбирали своего капитана, коим закономерно стал Цул-Тритон – за его огромный рост и всем очевидную природную силу и мощь, а их противники демонстративно щеголяли перед ними и публикой своими нарядами и добротной экипировкой, вереницы новых болельщиков команды Чичен-Ицы вначале маленькими ручейками, а затем и полноводным, бурным потоком начали стекаться на смотровые площадки стен. А наиболее удачливые и богатые – спешили занять свободных и уютные места в ложах и на трибунах близлежащих храмов.

В результате, уже где-то через час, под непрерывный и душераздирающий призывный набат барабанов-уэтлей, доносящийся с вершины Пирамиды Кукулькана, не только смотровые площадки на обеих стенах стадиона, но и вообще всё свободное пространство вокруг игровой площадки было до отказа забито невыносимо страждущей долгожданного зрелища публикой.

Наконец, ровно в полдень, в «великосветской» ложе Верхнего Храма Ягуара появился и сам касик Чичен-Ицы и Уэй-Тлатоани всего востока Юкатана Наабон Купуль. На этот раз он уже был одет в предназначенное для особо торжественных случаев коашайакайо тильмантли[6] — злато-рыжеватого цвета и имевший на себе изображение головы чудовища в серебристом круге на красном фоне. Точно такие же, хотя и меньшего размера, круги и уродливые головы своеобразным орнаментом покрывали весь традиционный плащ Уэй-Тлатоани, который, вдобавок, был ещё и обрамлен по кромке бахромой из кроличьей шерсти ярко-красного цвета.

Вслед за Уэй-Тлатоани в ложу по внешней лестнице поднялась и неразлучная четверка его ближайших родственников — тлатоани, которых сопровождали Главный распорядитель ритуальной Игры в тлачтли — жрец-Топильтсин Начан Каан Канек, Главный устроитель Игр — холь-поп Чичен-Ицы На Чи Коком и «почетный гость» — почтека Озтохуа. При этом, все высшие чиновники Чичен-Ицы были одеты точно также, как и на ночном застолье почтеки, в то время как сам Озтохуа красовался в новеньком тильмантли рыжеватого цвета с рассыпанными на этом фоне бабочками – в свою очередь искусно сотканными из белых перьев.

Как только Уэй-Тлатоани и его вельможи чинно заняли свои места в «ложе» и воспользовались услугами разносчиц свежей воды и фруктов, обе противоборствующие команды игроков в тлачтли, ретиво понукаемые при этом текиуаке холь-поп Чичен-Ицы и тленамакаками Кукулькана, незамедлительно выстроились шеренгами – друг напротив друга и по разные стороны от центрально-поперечной, которой можно было мысленно соединить оба игровых кольца Свернувшегося Пернатого Змея, линии стадиона. Одновременно с этим со стороны Храма Бородатого человека на поле для игры появились трое подчеркнуто суровых и одетых в темно-зеленые, угрожающе расшитые черепами и человеческими костями, тильмантли жрецов-тленамакаков, один из которых держал перед собой на вытянутых руках священный и весьма реалистично загримированный под свежесрубленную человеческую голову мяч-Олли.

Дойдя ровно до середины стадиона Хуего де Пелота, тленамакаки разделились.

Тот, что был с мячом-Олли, встал между командами — на расстоянии вытянутой руки от обоих капитанов — и благоговейно поднял свою бесценную ношу над головой. В тоже время один из его товарищей, с ярко горящим факелом в правой руке, невозмутимо продолжил свой путь по игровому полю и остановился уже только на его южной границе. Другой же – сжимавший в руках ровно двадцать небольших колышков и несколько длинных шестов для черепов «штрафников» — наоборот, вернулся обратно и, не доходя плетра до Храма Бородатого человека, занял свою судейскую позицию строго на северной границе игрового поля.

А как только это, наконец, случилось, игроки обеих команд в тлачтли и высокомерно взиравшие на них «полевые» судьи неподвижно, почтительно склонив головы перед «великосветской» ложей, замерли в ожидании надлежащей отмашки Жреца-Топильтсина Начан Каан Канека на начало Игры.

Тот, в свою очередь, достаточно проворно для его преклонного возраста встал со своего места в ложе, демонстративно вышел вперед, так, чтобы его было видно со всех зрительных трибун стадиона Хуего де Пелота и – в качестве Главного распорядителя ритуальной Игры в тлачтли — обратился ко всем собравшимся со вступительной речью:

— Уважаемые граждане и почетные гости Чичен-Ицы! Позвольте, перед началом Божественной Игры в тлачтли напомнить вам об её основных, завещанных нашим предкам самим Кукульканом, Правилах! Прежде всего, никто из игроков не в праве прикасаться к священному мячу-Олли ладонями рук и ступнями ног! Равно как и ронять мяч – как прямое олицетворение Тонатиу-солнца — на землю!.. За нарушение этого незыблемого правила тлачтли любой игрок будет удален из Игры и немедленно, здесь же, на поле, принесен в жертву нашему Богу Чааку, а его нерадивая голова пополнит священный цомпантли!..

— Также, за каждый неудачный удар, закончившийся всего лишь только кощунственным касанием священного мяча-Олли божественного кольца Свернувшегося Пернатого Змея, но не победным попаданием в его распростертую пасть, виновной команде будет засчитываться одно штрафное очко, — Начан Каан Канека сурово осклабился. — Как только количество штрафных балов превысит число десять, один из игроков провинившийся команды, которого самолично выберет наш великий касик Чичен-Ицы и Уэй-Тлатоани всего востока Юкатана Наабон Купуль-цин, также – незамедлительно и прямо на поле — будет принесен в жертву нашему Богу Чааку, и его голова тоже пополнит священный цомпантли!.. Наконец, согласно многовековым традициям народов купуль и ица — капитану победившей сегодня команды будет оказана величайшая для жителей нашего города Честь и Слава – он будет ещё до вечера этого дня торжественно принесен в жертву самому Владыке нашему Кукулькану – на вершине Великой Пирамиды Чичен-Ицы!

… — Кроме того, имя и изображение капитана победившей команд – будут навечно высечены самыми опытными и искусными каменотесами города на стенах Храма Ягуара, а членам семьи и всего рода этого Величайшего Сына Чичен-Ицы нашим тлатоани будет даровано неотъемлемое и, вдобавок, потомственное право занимать самые высокие государственные посты текутлатоке и накомов — как в Чичен-Ице, так на всем Юкатане. Не говоря уже о том, что самим касиком его семье будет подарен самый роскошный в Чичен-Ице дом-имение с землями и другие, многочисленные и драгоценные, подарки и оказаны величайшие почести!

После этих слов Жрец-Топильтсин Чичен-Ицы перевел свой взгляд и по-ораторски вытянутые вперед и в разные стороны руки — с игроков и судей тлачтли сначала на зрителей, а затем, повернувшись всем телом и почтительно склонив голову, и на своего Уэй-Тлатоани и его, находящихся в «великосветской» ложе, вельмож.

— А теперь, — переведя дух, продолжил он, обращаясь уже не столько к «народу», но к его законным и безупречным правителям, — позвольте представить Вам, мой глубокоуважаемый текутли и искренне любимый тиночнеух – великий касик Чичен-Ицы и Уэй-Тлатоани всего востока Юкатана Наабон Купуль-цин, и всем, здесь собравшимся текутли нашего города непосредственных участников сегодняшней Божественной Игры в тлачтли… Итак, Честь Чичен-Ицы в Игре будут отстаивать наши холканы[7], носящие имена: Ах-Кукум – «Перо», Ах-Куй – «Сова», Ах-Ток – «Кремневый Нож», Ах-Балам – «Ягуар», Ах-Куц — «Индюк» и Ах-Имиш — «Красный Дракон». Капитан команды – свободно избранный Наком[8]города Зачи[9] Ах-Бен – «Красный Небесный Странник»...

В свою очередь, от имени народа мешика в Божественном Поединке в тлачтли им буду противостоять масеуитли с именами: Каонабо, Чимальпопока — «Дымящийся Щит», Ицкоатль — «Обсидиановый Змей», Куаутлатоа – «Говорящий Орел», Тлакатеотль – «Божественный человек» и Акамапичтли – «Пучок тростника». Капитан команды – Чужеземец-гринго Цул. И да помогут им обоим в достижении Победы и Славы их родовые боги! Но, и самое главное, пусть все предстоящие перемещения священного мяча-Олли по игровому полю будут всецело достойны реального движения нашего божественного Тонатиу-солнца по небу — от восхода до заката и от заката до восхода!..

— Итак, начнем Игру! – вновь, причем без предупреждения, повернувшись лицом к игрокам и судьям тлачтли, на выдохе, резко сведя руки вместе и громко хлопнув в ладоши, фактически отдал им свой беспрекословный приказ Жрец-Топильтсин Чичен-Ицы.

Уже в следующую секунду тяжелый, весом более трёх мин[10], каучуковый мяч-Олли, брошенный сильной и опытной рукой тленамакака, неудержимо взвился воздух над головами застигнутых врасплох капитанов обеих команд. А когда он начал свое закономерной падение вниз – Цул-Тритон и «Красный Небесный Странник» Ах-Бен, мужчина — явно в летах и со следами боевых шрамов на всем теле, буквально и со всего разбега врезались друг в друга в борьбе за право первым отбить плечом священный мяч-Олли и передать его для дальнейшей игры именно своей команде.

На этот раз – удача сопутствовала Тритону и команде мешика.

В то же самое время, налетевший на от природы массивного атланта, словно на гранитную стену, капитан чичен-итцев опрокинулся навзничь и выронил из своих мускулистых рук гиреобразную биту. Его широкий, с проколотой носовой перегородкой и вставленным в него огромным рубином[11], нос и верхняя губа были разбиты вдребезги. Горячая и багрово-красная кровь многоопытного и прославленного во многих войнах Накома Зачи уже и щедро окропила его, до этого безукоризненно золотисто-зеленый — из перьев кецаля, а теперь позорно сбившийся на бок, султан и тонкими ручейками стекала по тоже проколотой и украшенной брошью из горного хрусталя нижней губе и разрубленному врагом ещё в начале военной карьеры Ах-Бена, но потом худо-бедно зажившему, подбородку.

Но всё же и несмотря на раны и кровь, опытный и закаленный в боях воин силой воли заставил себя вновь вскочить на ноги и с удвоенной яростью и граничащим с безумием самопожертвованием бросился за уже давным-давно перекинутым игроками мешика на южную сторону поля священным мячом-Олли

Между тем, атлантский жрец Цул-Тритон, даже не заметил позорного падения своего противника в самом начале схватки. Удачно воспользовавшись своим огромным, по сравнению с юкатанцами, ростом он просто добыл мяч для своей команды и теперь хладнокровно и предельно прагматично, сугубо в традициях атлантских жрецов, уже только наблюдал за текущим ходом игры и тщательно искал все возможные способы и пути, как перевести её в выгодное и победное для команды мешика русло.

В любом случае и вопреки примитивной логике юкатанцев, Тритон не носился вместе со всеми по игровому полу – как оголтелый дикарь, свято памятуя о том, что малейшая оплошность — его собственная или любого из его товарищей — результатом которой стало бы падение мяча-Олли на землю, неминуемо приведет к приобретению чичен-итцами серьезных, а то и вообще, роковых для команды мешика, преимуществ.

К счастью, даже в отсутствие своего капитана, его товарищи по команде пока держались вполне достойно, позволяя лучше экипированному и подготовленному к игре противнику неистово-беспорядочно, и потому заведомо безрезультатно, лупить по мячу-Олли и неотвратимо набирать штрафные очки за «кощунственные» промахи по правому, защищаемому мешика, кольцу Свернувшегося Пернатого Змея.

Но подобная идиллия – игра мешика на ошибках противника — не могла продолжаться слишком долго. Тем более что под одобрительный рев трибун чичен-итцы не столько старались не давать своим соперникам хотя бы просто добраться до мяча-Олли, но ещё, нисколько не смущаясь и всеми доступными им способам, старались как можно больше физически покалечить игроков мешика. Причем особо в этом усердствовал их капитан «Красный Небесный Странник», который периодически, то подставлял ножку игрокам противника, то, и как бы совершенно «случайно», пытался кого-либо из них бортануть плечом или сбить с ног своим, демонстративно «неуклюжим», движением-разворотом… А то и вообще, просто и изо всех сил отбивал мяч-Олли не в стену, но в прямо в незащищенную голову или грудь игрока мешика.

Жрец Цул-Тритон не сразу обратил внимание на эту, сугубо военную и бесчеловечную, тактику капитана чичен-итцев Ах-Бен по моральному и физическому подавления противника, которую вряд ли можно было назвать «чистой» и честной игрой. А когда он это всё же сделал и поспешил самолично и повторно унять пыл явно разбушевавшегося «вышибалы»-костолома, было уже слишком поздно …

Удар! Ещё удар! И тяжелый мяч-Олли на огромной скорости, и потому с невероятной силой, буквально врезался в обнаженное предплечье неуклюже-неповоротливого толстячка Акамапичтли, опрокинув его на спину и, без всякого сомнения, сломав бедняге левую руку.

Но и это было ещё и увы! не всё.

Падая на землю, отчаянно голосивший от боли «Пучок тростника» так и не смог сам отбить и тем самым удержать в воздухе мяч. В результате чего тот роковым образом упал ему прямо под ноги, на тщательно отштукатуренную площадку стадиона, и уже неотвратимо вышел из игры.

Стоило этому только случится, как трибуны стадиона замерли в гробовой тишине. В то время, как главный полевой судья-тленамакак Игры резко вскинул вверх свою правую, с зажатым в ней факелом, руку вверх и начал размахивать ею над головой. Последнее означало не много ни мало – но то, что игра приостановлена, а непосредственный виновник «схода» мяча-«Солнца» с символической орбиты — должен быть немедленно и жестоко наказан.

Этого оказалось более, чем достаточно для того, чтобы, не дожидаясь от тленамакака отдельной отмашки-приказа на жертвоприношение, двое рослых и облаченных в иссиня-черные тильмантли жрецы-куакуилли[12] поспешно покинули свои места на границе поля, бегом устремились к поверженному на землю и корчащемуся от невыносимой боли и ужаса телу Акамапичтли, беспардонно подхватили беднягу под мышки и грубо поволокли его к подножию наружной лестницы Верхнего Храма Ягуара,

Не без труда затащив активно упиравшегося перед лицом неминуемой смерти Акамапичтли наверх, куакуилли опрокинули его на спину, заломили руки и силой прижали к загодя подготовленному на самом краю стены и прямо перед «великосветской» ложей жертвенному алтарю — так, чтобы голова несчастного свисала со стены над пропастью — на высоте в две с половиной акены от игрового поля.

Практически сразу к ним и жертвенному алтарю из «великосветской» ложи вышел специально приглашенный для церемонии жертвоприношения жрец Кецалькоатль Тотек Тламакаски [13] — «пернатый змей, жрец нашего господина», который непосредственно заведовал в Чичен-Ице культом Бога Уицилопочтли. В своих руках он уже крепко сжимал ритуальный обсидиановый нож-текпатли.

Не долго думая, Тотек Тламакаски, «дающий огонь», склонился к распластанному Акамапичтли — «Пучку тростника», решительно занёс над ним текпатли и сделал на груди жертвы глубокий поперечный надрез. Под звуки священного гимна, уже заигравшего в недрах Храма Ягуара, безжалостный Тотек Тламакаски резким движением вырвал у Акамапичтли сердце, ибо именно в нем, по мнению майя, находится тейолия — мыслящая сущность человека, чья энергия теперь должны была питать бога Уицилопочтли. Окровавленный комок плоти жрец сразу же и бережно поместил в Кубок Ягуара с рельефом, изображающим лик Уицилопочтли в лучах Солнца. Одновременно с эти помощник жреца — куакуилли резким и сильным ударом макуауитля отсек от уже бездыханного тела Акамапичтли голову. Причем так, что она самопроизвольно и с со зловещим свистом полетела вниз со стены, по которым уже стекала свежая кровь жертвы, гулко ударилась об игровое поле площадки и покатилась под ноги спешащих к ней других куакуилли и «полевого» судьи-тленамакака со свежезаготовленным для немедленного пополнения новым экспонатом частокола-цомпантли длинным шестом. Подбежав к бывшей голове Акамапичтли, куакуилли расторопно и явно со знанием дела содрали с неё с помощью текпатлей кожу, ловко извлекли мозг и глаза, и только после этого передали тленамакаку для насаживания на длинный кол.

Само же обезглавленное тело бывшего «Пучка тростника» куакуилли на стене вновь подхватили под мышки и с размаху швырнули прямо в уже взорвавшиеся криками ликования и восторга зрительские трибуны. Там к нему сразу же потянулись сотни жадных рук, чьи хозяева уже давно истосковались по ритуальному пиршеству по заветам жестокосердного Уицилопочтли, самолично убившего, расчленившего и съевшего свою родную сестру Койольшауки [14].

Между тем, сама Божественной Игра в тлачтли на этом эпизоде не закончилась …

Просто «центральный судья»-тленамакак бережно поднял с земли священный мяч-Олли, повторно вышел на середину игрового поля стадиона Хуего де Пелота и встал между уже выстроившимися друг против друга командами со своей бесценной ношей над головой.

И снова, как и в первый раз, Жрец-Топильтсин Чичен-Ицы громко и резко хлопнул ладоши, на выдохе провозгласив:

— Итак, продолжим Игру!

И точно также, как и в прошлый розыгрыш, тяжелый, каучуковый мяч-Олли неудержимо взвился воздух над головами застигнутых врасплох капитанов обеих команд, но …Но вот завладеть им и передать своей команде для игры повезло уже не Тритону, но Накому и «Красному Небесному Страннику» Ах-Бену.

А уже через секунду священный мяч-Олли летал взад и вперед по всему полю, словно живой, по многу раз подряд отбиваемый то игроками команды мешика, то чичен-итцами … А то и просто гулко ударяясь по очереди то в одну, то в другую стену стадиона.

Правда теперь, после столь наглядного и показательного жертвоприношения, игроки обеих команд были уже куда осторожней. И мешика, и чичен-итцы, самоотверженно, даже и в самой не удобной для себя позиции, проявляя при этом чудеса эквилибристики: бросались на землю, чтобы отбить мяч, или, зловеще хрустя собственными костями, принимали на себя удар запущенного со всей силой священного мяча-Олли, что бы только, не дай бог, не дать ему вновь коснуться земли.

Неожиданно, мяч-Олли принял на «хомут» один из ближайших подручных холканов Ах-Бена — «Красный Дракон» Ах-Имиш и коварно, со всей своей дури и злобы, запустил его по длинной траектории – из дальнего угла поля в середину – прямо в ничем не защищенную голову капитану мешика Цулу-Тритону. На перерез мячу сразу же бросился мешика Тлакатеотль, но, так и не сумев достать и отбить его в сторону битой, «Божественный человек» в отчаянии и чисто инстинктивно протянул в его сторону руку и …

О! Горе! Случилось непоправимое: в пылу азарта Тлакатеотль ненароком и всего на какие-то доли секунды коснулся священного мяча-Олли кончиками пальцев левой руки!..

Но главное даже было не в этом, а в том, что «южный» судья-тленамакак каким-то чудом всё это заметил и уже вовсю махал над своей головой ярко горящим факелом.

Но и это было ещё не всё …

Изменивший свою траекторию мяч-Олли пролетел буквально в нескольких дактилях [15] от головы Цула-Тритона и самым невероятным образом сначала попал в плечо игроку чичен-итцев Ах-Балам – «Ягуару», а затем, отскочив от него рикошетом, прямо на глазах всего стадиона, вполне однозначно и ещё до официальной приостановки игры чиркнул по самой кромке кольца Свернувшегося Пернатого Змея.

Теперь над своей головой отчаянно махал ярко горящим факелом уже и «северный» судья-тленамакак, зафиксировавший не только очередное нарушение правил, но ещё и то, о чем в пылу игры и горячке спортивного азарта как-то подзабыли как игроки обоих команд, так и зрители трибун, но … Но и тот неумолимый факт, что команда чичен-итцев этим кощунственным «касанием» Кольца набрала роковые для себя ДЕСЯТЬ штрафных балов – символизируемых последовательно воткнутыми рядом с цомпантли судейскими колышками!

В результате, когда игра всё же была приостановлена, а разъяренный не на шутку игрой своей команды касик Чичен-Ицы Наабон Купуль ткнул пальцем в назначенного им виновником всех неприятностей чичен-итцев на поле — холкана Ах-Балама–«Ягуара», предстоящее жертвоприношение провинившихся игроков было объявлено жрецом Тотеком Тламакаски – уже и сразу двойным. Последнее не могло не вызвать у зрительских трибун очередного всплеска кровожадного восторга и ликования. Однако для самих команд такое жертвоприношение грозило обернуться невосполнимой потерей — по одному, притом навсегда, выбывшему игроку как у мешика, так и у совсем не готовых к подобному повороту событий чичен-итцев.

Но, что поделаешь, Правила божественной Игры есть правила — данные Богами свыше! А это значит, что спорить с ними или хотя бы просто пытаться их обойти – величайшее кощунство и вероотступничество на свете …

А посему, на это раз на поле за своими жертвами вышли уже не двое, а четверо палачей-куакуилли… И безжалостно потащили в Верхний Храм Ягуара, к жертвенному алтарю уже не одного, а сразу двух несчастных –Тлакатеотль и Ах-Балама!

Что было, в определенном смысле весьма символично, когда в качестве жертв — ишиптлей в Храме Ягуара Чичен-Ицы предстояло выступить мешику по имени ««Божественный человек»» и купулю-холкану со столь же говорящим именем – «Ягуар»…

[1] Хуего де Пелота (Juego de Pelota) - площадка для игры в мяч, которая Находится к западу от Цомпантли, на западе северной части города и ориентирован по оси юг-север, с небольшим отклонением на восток, то есть, прямо на "Священный колодец". В соответствии с датой, выгравированной на обнаруженном, на стадионе, алтаре, он был сооружен не позднее 864 года н.э. Площадка окружена четырьмя храмами: Северным и Южным, а также Нижним и Верхним Храмами Ягуаров. В Чичен-Ице насчитывается несколько площадок для игры в мяч, однако, это самая большая площадка и не только в Чичен-Ице, но и среди всех подобных площадок в городах майя. Длина этой площадки 135 м., а общая ширина - 70 м. Размеры игрового поля составляют 83 м. на 30 м. Высота стен - более 8 м. В основе этих стен находятся невысокие каменные выступы, украшенные гравировками, представляющими сцены жертвоприношения людей. Эти гравировки изображают две команды, каждая из которых имеет семь игроков, один из них держит в руках отрезанную голову одного из членов проигравшей команды. Примечательно, что среди росписей отчетливо прослеживается "реинкарнационная" тематика: знаки "небесный, блистающий", элементы крови, заменяющиеся семью змеями. На верхней части боковых стен видны кольца, через которые должен был пройти мяч.

[2] Храм ягуара (Temple of the Jaguars, по-английски) - расположен в восточной стене площадки для игры в мяч. Храм назван таким образом из-за того, что в нем были найдены фигуры ягуаров, которые украшали его фасад. Лестницы, которые ведут во внутреннюю часть храма, украшены скульптурами, символизирующими гремучую змею, которая является священной для майя. Храм включает в себя два святилища - верхнее и нижнее, которые иногда называют соответственно Верхний и Нижний храм ягуара. Внутренние стены храмов украшены сценами войн. Верхнее святилище расположено наверху стены, ограничивающей площадку, и выходит на игровое поле. По-видимому, отсюда знатные лица города наблюдали за игрой. Вход в нижнее святилище Храма ягуара находится с внешней стороны площадки. При входе в нижнее святилище стоит стилизованная фигура ягуара, которая и дала название всему этому комплексу.

[3] В реальности: в центре каменных стен — точно друг против друга — на высоте семи метров от земли прикреплены два массивных каменных кольца —1,3 метра в диаметре, толщиной в один метр.

[4] Храм Бородатого человека (Temple of the Beared Man) - расположен в северной части площадки для игры в мяч. Храм получил свое название по рельефу внутри храма. Часто, однако, этот храм называют просто Северным. В этом храме замечательная акустика, позволяющая слышать шепот человека в любой точке зала.

[5] Ицкаупилли (ацт.) - стёганая хлопчатобумажная рубаха, пропитанной соляным раствором или жидким маисовым тестом, в которой воины-ацтеки выходили на поле сражения. Эта одежда, благодаря шнуровке на спине, плотно облегала тело. Она была в два пальца толщиной и так эффективно защищала своего владельца от индейских стрел с кремнёвыми наконечниками, что позднее испанские конкистадоры нередко предпочитали её своим тяжёлым металлическим кольчугам и панцирям.

[6] Коашайакайо тильматли (ацт. ) - буквально – «плащ с фигурами змей». Саагун описывает данный тип ацтекских императорских тильматли так: «Весь плащ был рыжеватого цвета и имел изображение головы чудовища или демона в серебристом круге на красном фоне. Он был полностью покрыт этими кругами и этими головами и обрамлен бахромой».

[7] Холканы (майя) – профессиональные и хорошо обученные воины-дружинники в городах майя. В бой их вели свои собственные командиры, и «вслед за знаменем на длинном древке они выступали в полном молчании… а на тех, на кого надо было напасть… они обрушивались с громкими криками и величайшей жестокостью… на неподготовленного врага».

[8] Наком (майя) – Военачальник. Наком был профессионалом. Их было двое. Должность одного передавалась по наследству и имела отношение к жертвоприношениям. Другой был военачальником, которого избирали на три года и высоко почитали. На протяжении этого времени он не мог ни пить крепкие напитки, ни иметь отношений с женщинами. Наком должен был проводить военный праздник в месяце Паш (он начинался 12 мая). В это время «они везде носили накома в паланкине с большой помпой, окуривая его дымом копала, словно он идол».

[9] Зачи (майя – Zací, переводится как - "белый ястреб") - столица майянского племени Купуль. В 1545 г. древние каменные строения города были разобраны для новых строений в испанском колониальном стиле. В последующий год майя восстали, но их восстание было подавлено при содействии испанских войск прибывших из Мериды.

[10] Мина (др.греч) – архаичная древнегреческая мера веса, равная приблизительно 600 г. В реальности – вес мяча в Игре тлачтли весил около 2 кг (по некоторым данным – до 4 кг). и был приблизительно того же размера, что и мячи для боулинга, то есть диаметром шесть дюймов (15,24 см). Мячи были твердыми, сделанными из смолы, называемой улли. Смола была достаточно легкая, и мяч из нее подскакивает, как будто надутый.

[11] Мужчины ацтеков – в качестве украшения - прокалывали себе носовую перегородку, чтобы вставить туда украшения из драгоценных камней или металлов, протыкали кожу под нижней губой, чтобы носить там украшения из хрусталя, раковин, янтаря, бирюзы или золота, и, наконец, прикрепляли к голове или спине огромные и роскошные сооружения из перьев. Выставление напоказ этих знаков отличия и роскоши было строго расписано в соответствии с властной иерархией. Только император мог вставлять в нос украшения из бирюзы (ему торжественно протыкали носовую перегородку после его избрания), только воины определенного ранга имели право на то или иное украшение, характер и форма которого были четко определены. «Эмблемы» или украшения из перьев, красочные головные уборы, золотисто‑зеленые султаны из перьев кецаля, огромные бабочки, конусы из перьев и золота, знамена из ткани и перьевой мозаики, прикрепленные к плечам военачальников, щиты с гербами были прерогативой тех, кто своими подвигами заслужил право пользоваться ими; любого, кто посмел бы присвоить себе такие символы почета, карали смертью.

[12] Куакуилли (ацт.) – рядовые жрецы у атцеков. С возрастом они получали постоянные, но второстепенные должности: например, барабанщика или помощника при жертвоприношениях; или же, встав во главе «прихода», мирно оканчивали свою жизнь, совершая обряды в квартальном храме.

[13] Кецалькоатль Тотек Тламакаски (ацт.) – помощник Верховного Жреца и высший жрец у ацтеков. На вершине ацтекской церкви стояли рядом два великих жреца с равными полномочиями: кецалькоатль тотек тламакаски («пернатый змей, жрец нашего господина») и кецалькоатль тлалок тламакаски («пернатый змей, жрец Тлалока»). Из них первый заведовал культом Уицилопочтли, а второй – культом Тлалока. Как два эти божества занимали вершину главного теокалли, так и два их высших жреца главенствовали в жреческой иерархии.

[14] "... Ритуальному пиршеству по заветамжестокосердного Уицилопочтли, самолично убившего, расчленившего и съевшего свою родную сестру Койольшауки" -- по ацтекской легенде - когда Мать-Природа Коатликуэ забеременела от шара из перьев колибри, её старшая дочь, которую та родила от обсидианового ножа, Богиня Луны и Млечного пути Койольшауки сочла её опозоренной и убедила братьев убить мать, чтобы смыть оскорбление. Однако Уицилопочтли выпрыгнул из чрева матери в полном воинском облачении и убил сестру, а братьев обратил в бегство и многих перебил. Пылающим змеем Шиукоатлем он отрубил Койольшауки голову, которая упала к подножью храма Коатепек, где скрывалась Коатликуэ. Затем он забросил отрубленную голову высоко в небо, где та стала луной (таким образом, Коатликуэ могла каждую ночь видеть на небе лицо своей дочери). Тело сестры Уицилопочтли расчленил и бросил в глубокое ущелье. Считается, что в мифе о смерти Койольшауки отражено представление о солнце, олицетворяемом Уицилопочтли, которое разгоняет ночную тьму.

[15] Дактиль (греч. – «палец») – древнегреческая мера длины – 1 дактиль- 1,928 см

Глава тринадцатая. Победителей – судят, и даже – казнят!

***

Божественная Игра в тлачтли длилась уже более часа, когда к чинно, заседавшему, в «великосветской» ложе Верхнего Храма Ягуара по левую руку от самого Уэй-Тлатоани, почтеке Озтохуа тайком прокрался его самый доверенный текиуаке и сдавленным шепотом, в самое ухо своему господину, попросил его спуститься в Нижний Храм — для срочной встречи с таинственным чужестранцем-«гринго». Почтека, увлеченный Игрой, вначале от него недовольно и негодующе отмахнулся, но текиуаке настаивал. И Озтохуа, скрепя сердце и проклиная текиуаке и, заочно, незваного гостя самыми обидными из известных ему прозвищ и бранных эпитетов, все же встал со своего места и вслед за текиуаке поспешно спустился по наружной лестнице вниз – к площадке перед Храмом Ягуара.

К его немалому удивлению, встретивший его на нижних ступенях и так беспардонно отвлекший почтеку от любимого зрелища чужестранец-«гринго», был ему абсолютно незнаком. Более того, было не совсем понятно — как он вообще оказался на священном Стадионе Чичен-Ицы – будучи одетым в презренную для всех майя, и, вдобавок, ещё затрапезную и всю в дорожной пыли, одежду дикаря-«северянина». Эта, изначально предназначенная для нищих пастухов коров и лошадей, что было доподлинно известно почтеке, но никак не для благородного синьора, «одежда» состояла из уродливой, напяленной прямо на голое тело и увешанной золотыми цепями и всевозможными блестящими побрякушками кожаной куртки-жилетки; опять же кожаных, безобразно расклёшенных книзу и обшитых с боков густой и длинной бахромой — штанов и высоких, с остроконечными носками, сапог

— Ола, амиго! Меня зовут, Бартоломе Моралес, амиго! — сразу же представился нагло-беспардонный «гринго», даже и не удосужившись при этом надлежащим образом поклониться почтеке и перечислить все его громкие юкатанские титулы. – Я полноправный и всеми уважаемый энкомендеро касика Запада Текуксистекатля! Так уж случилось, что у меня к тебе, почтека, как к земляку и доверенному лицу нашего с тобой общего в этих землях господина, есть срочное, не терпящее отлагательства, дело! Ну и, по ходу дела, я бы не прочь взглянуть воочию на вашу, так разрекламированную в Астлане Игру в каучуковый мяч! Ты ведь мне в этом поможешь, почтека … Э-э-ээ, как там тебя … Ос-до-уха?! Кстати, может, сразу перейдем на «ты», амиго?..

— Вообще-то, меня зовут Озтохуа, чужеземец, — на мгновение опешив от столь неслыханной наглости своего собеседника, нарочито надменно поправил его почтека. – И с чего это вдруг я должен с тобой брататься и переходить на «ты»?

— Ну как знаешь, Оз-то-хуа! Мое дело – предложить, твое – отказаться! – на этот раз уже правильно, хотя и не сразу, выговорил имя почтеки назвавшийся энкомендеро Бартоломе Моралесом чужеземец, даже и не думая извинятся за свою бестактность и снижать свой беспрецедентный «кавалерийский» напор. – Однако, предлагаю сразу перейти к делу … Короче говоря, почтека, сейчас, как мне стало известно, в твоем распоряжении оказалось то, что по праву законного хозяина принадлежит исключительно мне! И я настоятельно требую, что бы ты эту мою собственность, причем немедленно, мне вернул!

— О чем ты говоришь, чужеземец? – в недоумении уставился на «гринго» почтека, заметно багровея от уже переполнявших его злости и раздражения. – О какой такой – твоей собственности, господин неведомый мне энкомендеро глубоко мною уважаемого текутли-касика Текуксистекатль-цина? Что-то я тебя не понимаю, гринго …

— Я о том тлакотли и моем грапендеро Цуле, которого ты без моего, законного хозяина, ведома и разрешения, выставил на ваших, индейцев, типа языческих Игрищах в дьявольский каучуковый мяч! Причем выставил – в качестве игрока! Да, да, мне всё об этом известно! – скороговоркой и снова даже без тени почтения и уважения к высокородному собеседнику выпалил ему в ответ Бартоломе Моралес, вдобавок, ещё и вызывающе закуривая свою вонючую «сигару». – Да, да, даже и не думай отнекиваться и делать такие круглые от удивления глаза, почтека! Я имею в виду того самого сиреневокожего гиганта-чужеземца, который сейчас вместе с твоими индейскими недомерками гоняет по полю с мячом! Моего Цула, короче!

— Ах вот ты о чем, чужеземец, — наконец, понял, о чем идет речь, и, по старой, купеческой привычке, ехидно и уничижительно усмехнулся почтека Озтохуа. – Так ты, чужеземец … Как там тебя … Муа-орале-исс? … Ты, скажем так, немножко, всего-то на сутки, но уже безнадежно опоздал со своими претензиями, амиго! Тот, которого ты называешь Цулом, уже не моя собственность … Которой, он в общем-то никогда и не был, так как я его всего лишь нанял в деревне Уэи Шоконочко в качестве рядового таменеса… Более того, он уже даже не тлакотли моего искренне любимого тиночнеуха и Верховного Жреца-Топильтсина Чичен-Ицы Начан Каан Канек-цина … Тот чужеземец, которого ты когда-то знал под именем Цул, сейчас вообще не может быть чьей-либо собственностью!... Потому как его бренное тело и душа уже несколько часов принадлежат исключительно Богу Чааку и он неминуемо станет его тламакаски, если сегодня проиграет… Ну, или, уже принадлежит Владыке нашему Кукулькану, если Цул удостоится великой чести стать его жертвой и воплощением божества — ишиптла … И никому более, амиго! Так что, извини, максимум чем я, как ты изволил выразиться — твой земляк, могу помочь в твоем деле – так это провести на зрительские трибуны и помочь сделать ставку на поражение или победу твоего бывшего грапендеро Цула в прямо сейчас идущей Божественной Игре в тлачтли… Соглашайся, чужеземец! Это для тебя единственный способ хоть как-то компенсировать потерю тобой законной собственности и твои затраты на дорогу от Уэи Шоконочко до Чичен-Ицы и обратно!.. Если ты не врешь, конечно, что Цул был твоим грапендеро?! Ну что, ты готов сделать ставку на Цула?

— Это неслыханное вероломство и грубейшее нарушение торговых обычаев, почтека! По возвращению в Теночтитлан я обязательно пожалуюсь на творимое тобой беззаконие нашему господину – касику Астлана и Уэй-Тлатоани всего востока Запада Текуксистекатля! — попробовал, хотя и не слишком убедительно, соврать Бартоломе Моралес, прекрасно отдавая себе отчет в том, что он, разумеется, никогда и никому жаловаться на пропажу «неучтенного» раба не будет. Но, яростно теребя в своей правой ладони совершенно бессмысленный в данных обстоятельствах «огнестрел» «Миротворец», удержаться от того, чтобы не попытаться ещё раз взять на испуг этого надменного почтеку – энкомендеро тоже не смог. – Тебе и твоим гнусным индейским помощникам – несомненно отрубят головы и насадят их на самые высокие колья цомпантли на главной площади — Цокало[1] — Теночтитлана, бессовестный караванщик Озтохуа!

— Ну, так ты готов сделать ставку на своего незабвенного Цула, амиго, или будешь и дальше болтать о несбыточном? — даже не поведя бровью в ответ на угрозы нагловатого чужеземца-«гринго», злорадно и громогласно рассмеялся ему прямо в лицо почтека. – Просто, время — не ждет! А сегодняшняя Игра изначально пошла не совсем так, как до этого планировалось. Дело в том, что ещё до начала игры ставки на Цула – были десять к одному на то, что его команда мешика выиграет у безусловного фаворита и куда более опытной и лучше подготовленной команде чичен-итцев. После чего её капитан – легендарный Наком-военноначальник Ах-Бен — будет принесен в жертву Кукулькану. Однако, в самом начале Игры Ах-Бен получил травму, и уже совсем не факт, что его излишне суетящаяся и стремительно набирающая штрафные очки команда будет безусловным победителем. В результате, маятник качнулся в обратную сторону, и теперь ставки стали — десять к одному уже на то, что команда мешика проиграет. А дальше, уверен, ставки будут только расти и станут уже двадцать, а то и сорок, к одному, но… Но мы то с тобой точно знаем, что твой Цул вообще не умеет играть в тлачтли и настолько истощен и капризен, что даже ленится бегать по полю. То есть, если ты сейчас поставишь на то, что Цул проиграет, всего сто грап, запросто можешь выиграть всю тысячу, а то и четыре тысячи грап. Ну, так, решайся, и пойдем смотреть Игру из ложи самого Уэй-Тлатоани Наабон Купуля. Само собой, что для этого тебе придется переодеться в более приличную одежду из моих запасов… Но, даже если ты и откажешься самолично смотреть игру, я лично всё равно готов принять у тебя ставку! Прямо здесь и прямо сейчас! И даже сразу по раскладу – двадцать к одному… Потому как Уэй-Тлатоани и его вельможи, безусловно будут ставить на победу своей команды, и я в любом случае – не проиграю …

— Ладно, ставлю на поражение Цула в вашей Игре свои последние сто грап … — скрепя зубами, сдался на «милость» почтеки энкомендеро. – Ты же не будешь спорить, почтека, что ставить на победу этого презренного грапендеро с собачьим именем – мне, по любому, бессмысленно? Ведь, даже в случае невероятной победы, его всё равно принесут в жертву вашим языческим божкам?

— Нет, спорить не буду, — с загадочным видом змея-искусителя весьма своеобразно «успокоил» его почтека, спеша как можно быстрее вернуться обратно в «великосветскую» ложу Верхнего Храма Ягуара и уже чуть ли не силой увлекая за собой Бартоломе Моралеса. – И да, ты, амиго, принял единственно правильное решение! А теперь пойдем скорее наверх и досмотрим игру. Глядишь, Цул ещё до конца игры поскользнется и сломает себе шею или ненароком коснется священного мяча-Олли ладонями или ступнями … И тогда мы с тобой сразу станем несравненными и вызывающими всеобщую зависть в Чичен-Ице, да и во всем Астлане и Юкатане, богачами!

Энкомендеро недоверчиво хмыкнул, но, всё же, смирился с уже непреложным фактом потери своего грапендеро и, всецело покорившись воле почтеки и на ходу раздеваясь, принялся карабкаться вслед за ним и его текиуаке вверх, по крутым ступеням наружной лестницы Верхнего Храма Ягуара.

***

Тонатиу-Солнце уже давно перешагнуло зенит, а отчаянно противоборствующие друг с другом вот уже на протяжении более двух с половиной часов команды мешика и чичен-итцев, всё никак не желали уступать победу противнику.

За прошедшее с момента «двойного» жертвоприношения бедняг Тлакатеотля и Ах-Балама время ряды команды мешика ещё более поредели: жрец Цул-Тритон лишился ещё одного своего товарища — коротышку-забияку «Дымящегося Щита»-Чимальпопоку. Его принесли в жертву лишь потому, что его команда полностью выбрала лимит допустимых «штрафных балов», а Уэй-Тлатоани очень не понравилось то, как Чимальпопока задирает в игре всеобщего любимца — Накома и капитана городской команды Ах-Бена. В тоже самое время сами чичен-итцев больше уже не потеряли ни одного игрока.

Так что теперь лишь четверым, оставшимся в живых, мешика – Цулу-Тритону, старику Каонабо, Ицкоатлю и Куаутлатоа – приходилось не на жизнь, а на смерть противостоять на поле для игры в тлачтли шестерым профессионалам — чичен-итцам — самому Накому Ах-Бену и его холканам: Ах-Кукуму, Ах-Кую, Ах-Току, Ах-Куцу и Ах-Имишу.

При этом игроки обеих команд не только были катастрофически, буквально – еле держались на ногах, измотаны затянувшимся поединком, но ещё и с головы до ног, в первую очередь – мешика, покрыты синяками, ссадинами и даже открытыми и сильно кровоточащими ранами. Причем, эти их повреждения были не только от ударов самого священного мяча-Олли, но и от преднамеренно острых внешних углов многочисленной экипировки чичен-итцев. Вдобавок, старик-мешика Каонабо заметно хромал на правую, вывихнутую в противоборстве с «Индюком», ногу. У Ицкоатля была, усилиями «Кремневого Ножа», сломана правая рука и выбита челюсть… А после особо сильного и прямого удара ногой Накома Ах-Бена в нижнюю часть его живота, «Обсидиановый Змей», вообще, упал и до сих пор так и не смог всерьез подняться, будучи способным передвигаться по игровому полю только на корточках. В свою очередь, бедняге Куаутлатоа уже дважды, во время обоих перерывов на жертвоприношения, чичен-итцким лекарям приходилось делать надрезы на бедрах и на щеках — в местах наиболее сильных кровоизлияний и огромных синяков. Ну и, само собой, и у тех, и у других, руки и другие обнаженные части тела были безнадежно ободраны в кровь.

В общем, состояние команды мешика было очень плачевным, а её дальнейшая боеспособность, а значит и шансы на победу, вызывала вполне обоснованные сомнения – как у зрителей, так и у самих игроков.

В подтверждение этого, как стало случайно известно жрецу Тритону от Каонабо, а самому старику, в свою очередь, от излишне разговорчивого и хвастливого текиуаке— охранника стадиона — во время перерыва на недавнее жертвоприношение Чимальпопоки, ставки среди зрителей и вельмож тлатоани на грядущее поражение в Игре команды мешика уже были выше одного к шестидесяти. Причем, поговаривали, что сам Уэй-Тлатоани Наабон Купуль, побившись об заклад с почтекой Озтохуа и четырьмя своими родственниками — тлатоани, поставил на победу команды чичен-итцев свой загородный, самый дорогой и роскошный, дворец; холь-поп, главный судья Чичен-Ицы На Чи Коком – сам Тиакис Групо де лас Мил Коламнас; а какой-то сумасшедший чужеземец-«гринго» — вообще заложил под особо огромную ставку – восемьдесят к одному — не только свою собственную свободу, но ещё и вверенную ему в управление западным касиком Текуксистекатлем Энкомьенду, усадьбу, весь свой скот и рабов.

Со всем этим надо было что-то делать… Потому как, и жрец Тритон всё это прекрасно понимал, что ещё один час его команде в Игре тлачтли уже никак не продержаться. Не говоря уже о том, что бы одержать в этой Игре «чистую» и безоговорочную победу по «очкам» над не слишком уж честно и благородно игравшей командой чичен-итцев.

В итоге, капитану команды мешика Цулу-Тритону оставалось только пойти на крайний шаг – выиграть Божественную Игру в тлачтли прямым попаданием священного мяча-Олли в кольцо Свернувшегося Пернатого Змея противника. И это притом, что, а уж это-то возрожденный атлантский жрец теперь знал безошибочно, попасть в кольцо было невероятно трудно, так как его диаметр был лишь на ничтожно малую величину больше диаметра мяча…Но это был единственный и, пожалуй, последний шанс для него и его команды – хотя бы просто остаться живыми и относительно, по состоянию на текущий момент времени, невредимыми уйти с Чичен-Ицкого поля для игры в тлачтли.

Именно с эти намерением и твердой решимостью, во что бы то ни стало его осуществить, капитан мешика Цул-Тритон, жестом подозвал к себе старика Каонабо и двух других оставшихся членов своей команды и тоже жестами, как смог, он объяснил им, что наступает решающий момент в Божественной Игре в тлачтли с чичен-итцами … И, главное, то, что для них всех, самого Цула и его товарищей мешика, наступает последний, и решительный бой!

Закончив с «поднятием боевого духа» своей команды, Цул-Тритон подробно, отчаянно при этом жестикулируя, описал своим сотоварищам, какую именно игровую комбинацию им предстоит разыграть, и что каждый конкретно должен сделать, чтобы вывести своего капитана Цула на его главный, победный бросок мяча-Олли во вражеское кольцо Свернувшегося Пернатого Змея. Не забыл Цул-Тритон сделать и особый акцент на том, что с этого самого момента главным условием их общей победы над противником является … строжайшая дисциплина беспрекословное исполнение всех его указаний! А это значит, что никто из мешика больше не должен обращать ни малейшего внимания даже на самые агрессивные и бесчестные в их адрес действия соперника, продолжавшего упрямо, как и прежде лихорадочно и совершенно бессистемно, лупить мячом-Олли по стене и, главное, по защищаемому мешика кольцу Пернатого Змея. Тем более, что, а жрецу Цулу-Тритону понадобился всего один мимолетный взгляд, дабы окончательно в этом убедиться, количество «штрафных» колышков команды чичен-итцев, воткнутых в землю у ног пристально следившего за ними «северного» судьи-тленамакака, уже давно было равно девяти – против пяти у мешика!.. А вот этот, десятый и недостающий для неминуемого и жестокого наказания команды чичен-итцев, колышек – как раз и был частью коварного плана-замысла атлантского жреца Тритона — капитана команды мешика!

Как только импровизированный совет команды закончился, все игроки команды мешика, включая даже наиболее тяжелораненого, но всё же нашедшего в себе силы подняться и поддержать товарищей в решающий момент, Ицкоатля, дружно и понимающе кивнули и … И без предупреждения и совершенно неожиданно для противника разбежались на четко им обозначенные капитаном игровые места на поле.

А вот дальше …

Дальше произошло то, чего не ожидали не только зрители игры и сам Уэй-Тлатоани с вельможами в «ягуаровой» ложе, но даже и много чего повидавшие на своем веку «полевые» судьи-тленамакаки!

Всё началось с того, что до этого не проявлявший в игре особой прыти и ловкости старик-мешика Каонабо неожиданно для всех кубарем подкатился прямо под ноги традиционно не отходившего от вражеского кольца и в данный момент владевшего мячом-Олли Накома Ах-Бена. Тот от неожиданности растерялся, замешкался, невольно опрокинулся навзничь и тем самым позволил наименее физически пострадавшему за игру «Говорящему Орлу» Куаутлатоа не только резким и неуловимым движением выбить у капитана команды чичен-итцев мяч и сразу же его перенаправить умышленно отбежавшему к самому южному краю площадки «Обсидиановому Змею» Ицкоатлю, но … Но и ещё, и как бы «совершенно случайно», в неловком падении, заехать подоспевшему на подмогу Накому его холкану «Индюку» Ах-Куцу коленом в спину. Причем так, что у того громко и, вполне однозначно свидетельствуя о переломе, хрустнул позвоночник, а его незадачливый хозяин лишь дико вскрикнул, упал на безнадежно сломанную спину и больше уже никогда не поднялся.

Между тем, ловко и строго по правилам — левым плечом — приняв от товарища мяч-Олли на самом краю площадки, «Обсидиановый Змей» почему-то не стал сразу же перебрасывать его обратно – под кольцо, своему капитану. Чем полностью разочаровал и дезориентировал противника … Вместо этого он терпеливо дождался, ловко при этом жонглируя мячом и периодически ударяя его об стену, пока до него с середины поля добегут двое нападающих чичен-итцев — «Кремневый Нож» Ах-Ток и «Красный Дракон» Ах-Имиш… И только после того, когда оба противника уже оказались от него на расстоянии вытянутой руки, израненный Ицкоатль, наконец и всего одним могучим и прицельным ударом колена, отправил священный мяч-Олли своему капитану. А сразу после этого, и тоже, как и его товарищ по команде Куаутлатоа, весьма неосторожно и как бы совсем непреднамеренно, Ицкоатль из последних сил нанес удар своим обнаженным левым локтем в верхнюю, целясь прямо в солнечное сплетение – как его научил Цул, часть живота так и не успевшего вовремя затормозить и с разбега впечатавшегося в своего противника «Кремневого Ножа» Ах-Тока. Получив роковой для него удар именно туда, куда и целил желавший отомстить своему главному обидчику Ицкоатль, Ах-Ток сдавлено охнул, весь как-то скрючился от боли, упал на бок и больше уже поднялся. Его же ошарашенный всем случившимся напарник Ах-Имиш не придумал ничего лучшего, как склониться над быстро издыхающим товарищем и тщетно попробовать его растолкать и помочь подняться на ноги.

А пока Ах-Току и Ах-Имишу уже было явно не до Игры, в самом центре поля двое, проворно поднявшихся на ноги после предыдущей стычки, игроков мешика мастерски блокировали руками и своим хаотичным перемещением вокруг противника: Куаутлатоа – холкана «Перо» Ах-Кукум, а старик Каонабо – самого, всё ещё барахтающегося на земле Накома Ах-Бена. Причем сделали они это как раз в то самое время, как их капитан Цул-Тритон уже искусно разыгрывал последний, триумфальный, акт своего коварно-победоносного плана.

Для этого, он специально дождался, пока его последний противник «Сова» Ах-Куй окажется прямо напротив кольца мешика. После чего выверенным движением швырнул правым коленом священный мяч-Олли в противоположную стену так, что бы он после отскока попал сначала в голову чичен-итцу, а уже от его головы — чиркнул всей своей массой по краю кольца мешика и … И оказался в нужной исключительно для атлантского жреца точке пространства и в нужное время!

А когда это всё случилось именно так, как и планировал жрец Тритон, дальше уже было дело только лишь техники и хладнокровия.

Проще говоря, капитан команды мешика Цул-Тритон высоко, как только смог, подпрыгнул и отбил летящий на него мяч-Олли бедром так, что бы тот по четко и безукоризненно выверенной атлантским жрецом траектории направился прямиком в самый центр вражеского кольца Свернувшегося Пернатого Змея.

В результате и уже через секунду священный каучуковый мяч-Олли ацтеков, испокон веков олицетворявший собой Тонатиу-Солнце, в мертвой, нависшей над стадионом и застывшими в оцепенении зрительскими трибунами, тишине чуть слышно ударился об края отверстия в кольце Свернувшегося Пернатого Змея чичен-итцев, как бы нехотя протиснулся в него и обреченно выпал уже с противоположной стороны кольца.

Всё! Это была Победа! Сокрушительная, бесповоротная и безоговорочная победа команды мешика над лучшими игроками Чичен-Ицы!

А это значит, что уже никто и ничто не могло удержать троих, одурманенных невиданной славой и чудом выживших в столь драматично сложившейся Божественной Игре в тлачтли победителей-мешика – старика Каонабо и сводных братьев «Обсидианового Змея» Ицкоатля и «Говорящего Орла» Куаутлатоа – от того, чтобы немедленно не воспользоваться своим священным правом — отнимать одежду у любого из зрителей, вплоть до высших вельмож и самого Уэй-Тлатоани! И всё потому, что это тоже было установлено древними обычаями и входило в законы Игры.

Атлантскому жрецу Тритону было очень весело смотреть на то внезапное оживление, которое наступило на зрительских трибунах и в «великосветской» ложе, как только мяч-Олли попал в кольцо, а его товарищи по команде стремглав бросились к лестницам, ведущим на трибуны и в ложу. Само собой, что зрители бросились бежать от мешика со всех ног и в разные стороны, чтобы только их не раздели. В ответ на это стали доносится и восклицания неудовольствия и досады команды победителей, если они не могли отнять одежду: ведь они ещё были должны устроить жертвоприношение идолу спортивной площадки и отдельно идолу каменного кольца, через отверстие которого проскочил мяч.

Между тем, облаченные в праздничные коашайакайо тильмантли жрецы-тленамакаки во главе с самим жрецом-Топильтсином Начан Каан Канеком уже начали в знак триумфа поджигать на платформе Южного храма оставшиеся после игры каучуковые мячи-Олли. Но прежде, чем эти мячи запылали и окутались дымом, на игровой площадке вновь появились, на этот раз уже не менее десяти, палачи-куакуилли…

Кто-то из них – исключительно для того, чтобы оттащить к границе игрового поля и передать родственникам тела так трагически погибших в последние минут Игры чичен-итцев — «Индюка» Ах-Куца и «Кремневого Ножа» Ах-Тока …

Другие же куакуилли, и это было куда уж важнее для сохранения вековых традиций ацтеков, чтобы сопроводить в Верхний Храм Ягуара, к жертвенному алтарю и жрецу — Тотеку Тламакаски новоиспеченных ишиптлей – «Сову» Ах-Куя, которого в сердцах выбрал Уэй-Тлатоани Наабон Купуль, и … И в это конечно сложно поверить, но вторым приговоренным к ритуальному, по результатам Божественной Игры в тлачтли, жертвоприношению жестокосердному Уицилопочтли стал по воле несчастного случая никто иной, как незадачливый капитан команды чичен-итцев — Наком города Зачи Ах-Бен – «Красный Небесный Странник»! И всё потому, что беднягу Накома угораздило, причем уже после того, как священный мяч-Олли успешно поразил кольцо Свернувшегося Пернатого Змея чичен-итцев, схватить его обеими ладонями и в сердцах швырнуть прямо в лицо Победителю и теперь уже ишиптле — воплощению самого Кукулькана — чужеземцу-великану Цулу… Ну а «северный» полевой судья-тленамакак всё это ненароком увидел, немедленно доложил о случившемся Жрецу-Топильтсину Начан Каан Канеку и загодя подготовил сразу два свежих шеста для своего частокола— цомпантли.

А когда ритуал жертвоприношения «Совы» Ах-Куя и Накома «Красного Небесного Странника» Ах-Бен был завершен, на платформе Южного храма уже вовсю пылали и чадили так, что густой победный дым покрывал собой не только стадион Хуего де Пелота, но и весь город Чичен-Ица в целом, каучуковые мячи-Олли.

Ведь, как известно, Правила божественной Игры есть правила — данные Богами свыше!!!

[1] Цокало, Сокало (ацт. – zocalo) - центр главной площади в современном Мехико.

ЭПИЛОГ. Всёпоглощающая Тень Пернатого Змея

Чак Моол (ацт. - Chac Mool) - каменная фигура человека в лежачем состоянии с головой, повёрнутой в сторону

Трон Красного Ягуара или Циновка Ягуара (ацт.)

***

Когда за капитаном команды победителей-мешика пришли четверо жрецов-тленамакаков во главе с самим Жрецом-Топильтсином Начан Каан Канеком, чтобы отвести его на жертвоприношение к Пирамиде Кукулькана, Цул-Тритон угрюмо и одиноко сидел на краю нижних ступеней Храма Бородатого человека и поднятыми с земли маленькими камешками тщетно пытался попасть в длинный шест цомпантли — с только что освежёванным черепом незадачливого Накома — «Красного Небесного Странника» Ах-Бена.

Со всех сторон атлантского жреца окружала многотысячная толпа аборигенов — бывших зрителей ставшей поистине эпохальной для Чичен-Ицы Игры в тлачтли. Эту разношерстую толпу с огромным трудом сдерживали как минимум восемь текиуаке, обступившим Цула-Тритона на почтительном расстоянии полукругом и вместе со всеми восхищенно разглядывавших сиреневокожего чужеземца-«гринго».

Жрецу-Топильтсину Начан Каан Канеку со всей его свитой далеко не сразу удалось протиснуться через эту, искренних и новоиспеченных почитателей капитана мешика, толпу. А когда это всё же ему удалось, жрец Тритон самостоятельно, без помощи и дополнительных понуканий охранявших его текиуаке, встал и первым сделал шаг навстречу своей новой Судьбе.

Сегодня был его, благородного атлантского жреца и Победителя в Божественной Игре в тлачтли Тритона, а не забитого и бесправного грапендеро и тлакотли Цула, День!

И Жрец-Топильтсин Чичен-Ицы, немало, хотя и не показывая виду, удивленный самоотверженностью чужеземца, казалось, это понимал.

Поэтому он не стал приказывать своим тленамакакам продевать через нос Победителя Игр шнурки и обвязывать ему шею веревками, как это обычно делали ацтеки с жертвами — пленниками, попавшими в их руки во время военных походов.

Вместо этого Начан Каан Канек приказал текиуаке сомкнуть ряды в форме полноценного круга и позволить обреченной жертве самой и с честью идти к белокаменной и идеально прямой «Дороге поклонения», ведущей к священному Сеноту Саграда.

На импровизированном перекрестке толпа разделилась.

Большая её часть, в основном состоявшая из простых, не знатных граждан Чичен-Ицы, сразу направилась к Храму Кукулькана. Другая же часть, представлявшая собой величественную процессию и возглавляемая лично Жрецом-Топильтсином и его тленамакаками, продолжила свой путь к Сеноту вместе с Тритоном.

Толпы причудливо наряженных людей незамедлительно заполонили собой всю, шириной более трех с половиной акен, «Дорогу поклонения». Грохотали барабаны, тункули, трубили рога, изготовленные из морских раковин, торжественно звучали песня за песней. Колонну жрецов сопровождали разукрашенные носилки с юными девочками и мальчиками.

Однако, на этот раз очередное путешествие Тритона к священному Сеноту Саграда показалось ему, ввиду смертельной усталости после многочасовой — под знойным Солнцем Юкатана — Игры в тлачтли, на удивление долгим. Навскидку, он оценил длину мощенной каменными плитами и сверку покрытой белой известкой «Дороги поклонения» не менее, чем в полторы стадия [1].

Но стоило только живительной влаге и благодати вновь и щедро наполнить бодростью и прохладой всё его тело и душу, как атлантский жрец Тритон вообще позабыл обо всем на свете от неги и пришел в себя не раньше, чем бесцеремонные текиуаке вытащили его на стену колодца. Там его уже ждали нетерпеливые тленамакаки Топильтсина, которые начали суетливо вершить над ним ритуал очищения жертвы и насильно облачать атлантского жреца Тритона в пышный наряд Кецалькоатля-Кукулькана – того бога-змея, «покрытого зелёными перьями», чьей кровавой пищей ему вскоре предстояло стать…

Этот самый «наряд» Кецалькоатля состоял из обильно покрытого зелеными перьями птицы Кецаль и по форме напоминавшем змею коашайакайо тильмантли. К нему прилагалась высокая шапка из шкуры ягуара, нагрудная пластина в виде большой раковины, длинная накладная борода и маска в форме клюва хищной птицы и с огромными губами, которую якобы сам Бог носил из-за своего безобразия. Из нового головного убора Тритона виднелась острая кость по которой стекала кровь — пища птицы Кецаль. Вдобавок, после самого облачения в божественный «наряд», Тритон должен был держать в правой руке булаву, а в левой — череп, символ своего «темного» брата-лизнеца Ксолотла – «Вечерней звезды».

Всем процессом одевания жертвы придирчиво руководили сам Топильтсин Начан Каан Канек и его верные помощники – высшие жрецы Кецалькоатль Тотек Тламакаски — «пернатый змей, жрец нашего господина» и Кецалькоатль Тлалок Тламакаски — «пернатый змей, жрец Тлалока».

Наконец, процесс омовения и одевания новоиспеченного воплощения бога-змея Кецалькоатля-Кукулькана – ишиптла – был успешно завершен, и величественная процессия жрецов и городской знати Чичен-Ицы торжественно двинулась по «Дороге поклонения» в обратный путь.

Уже где-то в середине этого пути, благодаря идеально прямой дороге и окончательно рассеявшемуся триумфальному дыму от сгоревших на стадионе Хуего де Пелота сотен каучуковых мячей-Олли, Тритон впервые увидел Храм Кукулькана — в ярком дневном свете и вызывающем восхищение блеске величия.

Перед ним была выходящая своим главным фасадом прямо в сторону Священного колодца девятиуровневая пирамида — с небольшим храмом на её усеченной вершине. Каждый уступ пирамиды был декорирован зубчатыми выступами. Их количество на каждой ступени было строго одинаково, благодаря чему создавался эффект перспективного сокращения, и без того огромная пирамида зрительно казалось ещё выше!

В любом случае и без всякого сомнения — это было самое большое и величественное здание Чичен-Ицы, которое помпезно возвышалось над равниной и было видно отовсюду.

Длина идеально квадратного основания пирамиды составляла чуть менее одного плетра и восьми акен[2]. Высота же самой пирамиды была около восьми акен. При этом склоны пирамиды были обращены к четырем сторонам света, и на каждом из них присутствовала лестница – пятиакеновой ширины — насчитывающая, по словам старика-мешика Каонабо, ровно девяносто одну ступеньку.

Впервые услышав про этот от Каонабо, Тритон тогда многозначительно усмехнулся.

Ведь в отличие от старика-крестьянина, он, как благородный атлантский жрец был неплохо знаком с математикой и сразу смекнул, что если число ступеней лестницы умножить на число лестниц и рассматривать платформу на вершине пирамиды, на которой стоит храм, как ещё одну ступеньку, то получаем ровно триста шестьдесят пять – то есть точное число дней в ойкуменском году.

В свою очередь, девять террас на двух лестницах давали в сумме восемнадцать — точное число месяцев майянского календаря, а пятьдесят две панели с рельефами на этих террасах символично отражали ритуальный 52-годичный цикл ацтеков и майя.

Само собой, что такое совпадение априори не могло быть чистой случайностью, но служило прямым доказательством того, что древние атлантские знания в части системы календаря и астрономии в целом – в сильно одичавшей с момента Катастрофы Ойкумене так и не были до конца утрачены. Последнее, как минимум, вселяло в атланта Тритона надежду на то, что мир, в котором он оказался, ещё не совсем безнадежен …

Между тем, Тритон вместе с сопровождавшей его жреческой процессией уже и почти вплотную приблизился к самой пирамиде, где их всех весьма символично встретили лежащие на земле, у самого подножия майянской Святыни и по обе стороны от её северной лестницы, огромные каменные головы змей со свирепо раскрытыми пастями. Эти змеи, как понял Тритон, испокон веков были главными символами Кукулькана.

Зачарованный искусно выполненными скульптурами змей, Тритон вскользь обратил свое внимание на то, что параллельно западной стене Пирамиды тянулась колоннада из четырех рядов стройных круглых колонн. Она была длиной не менее четырех плетров и шириной около четырех акен. Все пространство внутри колоннады уже было до отказа забито высокопоставленными аристократами-зрителями предстоящего жертвоприношения. Но они, равно как и в томительном нетерпении галдящая толпа праздных зевак рангом пониже, разноцветно-пестрой пучиной запрудившая всю огромную площадь вокруг Пирамиды Кукулькана, в эти роковые минуты как-то мало, если не сказать – совсем, его интересовали.

А вот демонстративно сомкнувшие вокруг него свои ряды и таким образом сузившие его, Тритона, «жизненное» пространство до всего одной квадратной оргии-гексапода[3], тленамакаки и текиуаке, с суровыми и угрожающими выражениями на лицах – это было уже совсем другое дело!..

Тем более, что, сам того не заметив, он, атлантский жрец Тритон и сиюминутное воплощение бога-змея Кецалькоатля-Кукулькана – ишиптла, уже стоял перед самой первой ступенью неимоверно крутой, в прямом и переносном смысле этого слова, лестницей, которая неминуемо должна была его привести прямиком в объятия Вечности.

Стоял, но всё никак не решался на то, что бы сделать первый и поистине для него судьбоносный шаг!

Само собой, что подобная заминка ишиптлы перед восхождением к своей полубожественной Славе и Предназначению не могла длиться слишком долго … И уже через минуту на «выручку» не особой решительной жертве пришел сам Жрец-Топильтсин Начан Каан Канек, торжественно, громко и всеуслышание провозгласив:

— Ин ие тлекуилишкуак, ин ие тламаматлак! – что на языке местных аборигенов означало ни много ни мало, но «Уже у края огня, уже у края храмовой лестницы …».

Закончив эту свою краткую речь и уже не мудрствуя лукаво, Жрец-Топильтсин самолично и бесцеремонно подтолкнул ишиптлу ещё ближе к лестнице. В то время как его тламакаски дружно и как по команде подхватили Тритона под руки и попытались силком затащить его наверх, к вознесенному под небеса жертвенному алтарю Пирамиды Кукулькана.

Однако, будучи от природы человеком знатным, благородным и своенравным, и только на вид хилым и немощным, атлантский жрец без особого труда вырвался из цепких рук дикарей-тламакасков. Более того, он демонстративно гордо вскинул голову и предпочел продолжить своё восхождение на эшафот — к верхней площадке Пирамиды –сугубо самостоятельно, без чужой помощи и позорного для него принуждения.

Первые десять ступеней лестницы высокомерный атлантский жрец преодолел на одном дыхании и болезненном самолюбии.

А вот дальше …

Дальше всё пошло не совсем по ранее им самим намеченному плану.

Ведь, несмотря на то, что Тритон априори не был обыкновенным смертным и даже по факту рождения и воспитания всю свою жизнь принадлежал именно к жреческой касте, подняться на вершину высоченной пирамиды без специальных и притом регулярных тренировок было для него не так уж и просто.

Уже после второго десятка, а всего их, напомним, было девяносто одна, ступеней дыхание атлантского жреца предательски сбилось, затем появилась одышка и вместе с нею желание хотя бы на минутку передохнуть. В то время как тламакаски, отлично натренированные многократными ежедневными восхождениями на пирамиду Кукулькана, продолжали навязчиво его торопить, не давая остановиться, а сам Верховный Жрец-Топильтсин Начан Каан Канек в буквальном смысле дышал ему в спину. А если к этому добавить ещё и то, что безжалостное тропическое солнце усердно палило ему в спину и затылок, то не было ничего удивительного в том, что Тритон уже начал, без всяких шуток и притворства с его стороны, задыхаться...

Ещё немного и лестница уже стала ему казаться поистине бесконечной. И вот тут-то он чуть было всерьез не поверил, что она действительно ведет прямо на Небеса...

Но, движимые неуемной гордостью и тщеславием, одеревенелые ноги с трудом подымались на каждую новую ступень; глаза видели только их —...еще одна, еще одна, еще... — и вдруг атлантский жрец обнаружил, что ступеней больше нет, что впереди ровная площадка. Не веря своим глазам, он поднял голову... И ужас тотчас же сковал всё его тело: прямо перед ним огромное, искаженное яростью и ненавистью чудовище. Оно сияло золотом, ослепляя отраженными брызгами лучей солнца, и неотвратимо двигалось прямо на Тритона...

Слева и справа в огромных каменных чашах горел жертвенный огонь. Вокруг него, сложив руки на груди, в развевающихся по ветру красных и черных, расшитых черепами и человеческими костями, тильмантли и высоких головных уборах из перьев уже стояли мрачные фигуры служителей Кукулькана – ближайшие и верные помощники Жреца-Топильтсина: Кецалькоатль Тотек Тламакаски и Кецалькоатль Тлалок Тламакаски… Равнокак и ещё не менее дюжины коренастых и плотно сбитых крепышей-куакуилли рангом пониже.

Вдобавок, за самим жертвенным камнем-алтарем и в тени величественной статуи Чак Моола [4] — человека в лежачем положении, держащего на животе блюдо с дарами для богов — чинно восседал сам касик Чичен-Ицы и Уэй-Тлатоани Наабон Купуль и со скучающим видом и не слишком прилично для монарха … ковырялся в носу. И это несмотря на то, что владыка всего востока Юкатана сидел не просто и как обычно на каменном подиуме, но полулежал на вызывающе кроваво-рыжей и изогнутой в виде переносного трона каменной скульптуре Красного Ягуара [5], чьи глаза и пятна на шкуре были инкрустированы чёрно-зелёным нефритом и раковинами, а клыки — сделаны из перламутра.

Причем, на этот раз касик Чичен-Ицы и Уэй-Тлатоани был одет в предназначенное исключительно для ритуала жертвоприношений Богу Чааку коашайакайо тильмантли – плащ, покрытый сотканными из выкрашенной в красный цвет кроличьей шерсти рисунками, изображающими морские раковины — на фоне голубых завитков воды. Эти рисунки были обрамлены синим цветом: половина светло-голубым, половина темно-синим, а по краям — еще и роскошной каймой из белых перьев. Бахрома самого тильмантли была изготовлена из кроличьей шерсти исключительно и едко красного цвета.

***

Первое, что пришло в голову Тритону при виде всей этой помпезно великосветской группы «встречающих ишиптлу» – как они все смогли уместиться на такой скромной по своим размерам верхней площадке Храма Кукулькана?

Действительно, ритуальная площадка, на которой тламакаскам Чичен-Ицы сейчас предстояло принести Тритона в жертву, имела в длину — в направлении с севера на юг — около семи акен и где-то на треть акены меньше — с востока на запад. Размеры собственно храма, воздвигнутого на вершине пирамиды, жрец навскидку оценил в пять акен на пять с половиной [6]. С каждой стороны храма, как он увидел ещё с земли, было строго по одной двери; обращенных, соответственно, на восток, на запад, на юг и на север.

Главный вход святилища, перед которым теперь стоял Тритон и сопровождавшие его всю дорогу тламакаски, выглядел заметно шире других. Он представлял собой массивный портик, образованный двумя колоннами, изображающими змей и украшенными затейливым скульптурным орнаментом.

Пожалуй, это было всё, на чём Тритон успел заострить своё внимание, прежде чем по сигналу Уэй-Тлатоани двое верховных тламакасков и ещё двое особо могучих и широкоплечих куакуиллей вдруг и без предупреждения не обхватили его с разных сторон и не швырнули с размаха на круглый каменный алтарь. Распластав его тело на алтаре таким образом, чтобы грудная клетка жертвы-атланта выгнулась немного вперед, они стали крепко держать его за руки и ноги.

Тритон был несколько обескуражен такой поспешностью ритуала жертвоприношения. Но когда Верховный Жрец-Топильтсин Начан Каан Канек, «дающий огонь», подошел к его к распластанному телу и уже занёс нож-текпатли, чтобы сделать на груди на беззащитного, по твердому убеждению всех собравшихся на вершине Пирамиды Кукулькана тленамакаков, ишиптлу глубокий поперечный надрез, он …

Он, то есть возрожденный атлантский жрец, а не покорный своей судьбе ацтекский ишиптла-тлакотли, вдруг и безошибочно понял, что больше медлить, продолжая и дальше разыгрывать из себя невинную и беспомощную овечку, уже никак было нельзя!..

А посему Тритон скоропостижно собрался с духом, мучительно и осторожно, так как никогда этого ещё не пробовал делать на практике в Ойкумене, сконцентрировав всё своё сознание в одной точке, а всю свою волю и дарованные им самим Посейдоном сверхъестественные способности собрав в единый ударный кулак, и …

И, как Тритон и рассчитывал, свершилось маленькое, но вполне себе реальное для примитивных дикарей Ойкумены, «чудо»: до этого безупречно твердая и многоопытная рука Верховного Жреца-Топильтсина Чичен-Ицы самым невероятным для всех собравшихся ацтеков образом дрогнула и, вместо того, чтобы кровожадно рассечь трепетавшую плоть от страха плоть назначенной жертвы, сама собой и неудержимо вонзила его же текпатли ему же, Начан Каан Канеку, в едва прикрытую тонкой тканью тильмантли грудь!..

Все собравшиеся на верхней площадке Пирамиды Кукулькана и непосредственно вокруг жертвенного алтаря ацтеки оцепенели с открытыми ртами и мертвенно побледнели так, как если бы их природная кровь, кожа и плоть сами собой и в одно мгновение превратились в серовато-бурый, безжизненный мрамор.

Однако, и это было ещё не всё!

Сам себе вскрыв грудную клетку, Жрец-Топильтсин даже и не думал останавливаться на достигнутом, но …

Но и под звуки священного гимна схватил, как свирепый тигр, и вырвал у себя своё же собственное, ещё трепещущее, сердце и, на мгновение подняв его к Солнцу и Небу, одеревенелыми, не гнущимися ногами сделал пару шагов к статуе Чак Моола и сам положил его в центр блюда для даров Кукулькану! После чего обессилено пошатнулся и, неуклюже раскинув в стороны руки, рухнул замертво прямо под ноги остолбеневшему от неожиданности и подобного, априори невероятного, светопреставления и исхода жертвоприношения Уэй-Тлатоани.

Жрец Тритон не удержался и решил ещё больше подлить масла в огонь.

Достаточно легко и без особых на то усилий освободившись от каменной хватки своих четырех несостоявшихся палачей-держателей, он степенно встал с жертвенного алтаря, самостоятельно и невозмутимо подошел к статуе Чак Мола, взял с блюда для даров Кукулькану всё ёще трепыхавшееся в предсмертных судорогах сердце Жреца-Топильтсина и, брезгливо морщась и периодически сплевывая свежую кровь, принялся его демонстративно жевать.

Но этого ему показалось мало!

Небрежно поддев носком своего золотого сандалия-кактли бездыханное тело бывшего Жреца-Топильтсина Начан Каан Канека, Тритон начал медленно, как бы играючи и от души забавляясь, его перекатывать к самому краю северной лестницы – пока финальным ударом кактли окончательно не спихнул с верхней площадки Храма. Оказавшись на ступенях, тело несчастного ацтекского жреца-тламакаски само собой покатилось вниз.

А как только он это сделал, произошло ещё одно «чудо».

Правда, на это раз уже для самого атлантского жреца Тритона, который хотя и слышал от словоохотливого старика-мешика Каонабо о том, что два раза в год, в дни весеннего и осеннего равноденствия в мире Ойкумены, гигантский Священный бог-Змей Кецалькоатль-Кукулькан самостоятельно сползает с вершины Пирамиды на землю, но …

Но даже многоопытный и ко всему готовый атлантский жрец уж никак не мог предположить, что всё это случится именно в день, час, и даже минута в минуту его, Тритона, так и несостоявшегося жертвоприношения Главному божеству ацтеков Кецалькоатлю!

«Так вот почему жрецы-тламакаски Кукулькана так торопились с жертвоприношением меня, как капитана победившей в Божественной Игре в тлачтли команды мешика! — наконец, докопался до истинной причины спешки своих палачей Тритон. — Так они просто ждали и искренне боялись пропустить эффектный момент нисхождения[7] своего кровожадного божества — Священного Змея на землю?! Только и всего?»

Между тем, по местному времени в Чичен-Ице, и правда, уже было чуть больше пяти часов вечера…

Прямо на глазах изумленного, на этот раз уже Тритона, а не ацтекских тламакаски и Уэй-Тлатоани, на балюстрадах пирамиды причудливо заиграл солнечный свет!

Ещё немного, и на пирамиде вполне явственно проступило изображение, образованное тенью, которая отбрасывалось его северо-западным углом: семь равнобедренных треугольников света полностью обрисовали, соответственно, семь изгибов «тела» огромной, длиной в плетр и две акены, медленно движущейся и на ходу извивающейся змеи. При этом, её хвост находился на верхней платформе пирамиды, а тело тянулось вниз вдоль лестницы, где возле самой земли заканчивалось внушительной скульптурой каменной змеиной головы со свирепо разинутой пастью.

По мере того, как солнце опускалось все ниже и ниже, картина становилась более и более отчетливой.

Всё это, атлантский жрец, разумеется, увидел не своими собственными очами, но глазами старика-мешика Каонабо, который, и жрец Тритон об этом безошибочно знал, уже вовсю, влекомый телепатическим приказом своего будущего тараска и нынешнего тиночнеуха, спешил к подножью Пирамиды со стороны почетных зрительских трибун Храма Воинов Чак-Мооль[8].

Этот, обращенный своим фасадом в сторону Пирамиды Кукулькана и служивший знатным зрителям жертвоприношения удобной трибуной, Храм находился с западной стороны сейчас до отказа забитой толпой площади. В основе Храма тоже лежала четырехступенчатая пирамида с длиной квадратного основания около одного плетра и трех акен. Перед Храмом Воинов находилась площадка с четырьмя рядами колонн. Высота каждой колонн была не менее акены. На большинстве этих колонн были искусно изображены ацтекские воины, а сами колонны поддерживали массивную и изыскано украшенную крышу. В свою очередь, на верхней площадке Храма Воинов, куда вели две массивные лестницы, располагалось что-то, вроде дополнительного к Пирамиде Кукулькана святилища. Два грозных, стилизованных змея, выполненных в виде колонн и символизирующих Кукулькана, круглосуточно и бдительно стерегли вход в это Святилище.

При виде этих змееколонн Тритон многозначительно усмехнулся, чисто инстинктивно обернувшись назад и как бы сравнивая их с почти аналогичными колоннами массивного портика, что был у него за спиной наверху самой Пирамиды.

Затем, о чём-то неожиданно вспомнив и в ожидании того, как старик-мешика Каонабо в сопровождении двух его, капитана победившей в Божественной Игре в тлачтли команды мешика, утренних товарищей по оружию и новоиспеченных сводных братьев – «Обсидианового Змея» Ицкоатля и «Говорящего Орла» Куаутлатоа, поднимется по крутой северной лестнице к нему наверх, Тритон зачем-то поднял вверх руки и демонстративно, перед лицом все ёщё неподвижных, как статуи, ацтекских тламакаски и Уэй-Тлатоани, вызывающе громко хлопнул в ладоши и притопнул правой ногой.

Стоило только ему это сделать, как из мрачной и до этого безукоризненно безмолвной глубины главного, располагавшегося сейчас за спиной Тритона Святилища-теокалли Чичен-Ицы, практически сразу раздался зычный и чарующий своей мелодичностью и красотой крик священной птицы майя и ацтеков – Кецаль!

Через мгновение он многократным и нескончаемым эхом отозвался во всех уголках и даже в таинственных недрах Пирамиды Кукулькана, таким образом провозвестив о том, что, в точном соответствии с древней легендой, Кецалькоатль — “драгоценный отец змей, сметающий дороги”, бог-твоpец мира, создатель человека и культуры, владыка стихий, бог утренней звезды, близнецов и покровитель жречества и науки — наконец-то вернулся в земли ацтеков и майя с Востока, чтобы именно теперь и уже навсегда вернуть свою былую власть над всем Юкатаном и западными землями Астлана.

Этого оказалось более, чем достаточно для того, чтобы все, по воле судьбы оказавшиеся рядом с Тритоном на верхней площадке Храма Кукулькана высшие вельможи Чичен-Ицы, начиная с самого Уэй-Тлатоани, тламакаски и куакуилли, как по команде, первыми, по старой раболепно-чиновничьей привычке, догадавшись о том, что перед ними никто иной, как новая инкарнация самого Кецалькоатля, пали ниц, почтительно склонили головы и неподвижно застыли у ног высокомерного атлантского жреца, ещё утром им известного лишь под презренным именем мешика-тлакотли Цула.

Что же касается замершей в недоумении на площади вокруг Храма Кукулькана и на зрительских трибунах Храма Чак-Мооль многотысячной толпы чичен-итцев и гостей столицы со всего Юкатана, то им всё и предельно доходчиво разъяснил уже запыхавшийся и всё-таки, хоть и с грехом пополам, присоединившийся к Тритону на вершине главной Пирамиды Чичен-Ицы старик-мешика Каонабо:

— Люди Купуль и Ицы, откройте пошире глаза и своими ушами услышьте призыв священной птицы Кецаль! Разве вы не видите, что перед вами, здесь, на своей Пирамиде, стоит не кто иной, как живое воплощение нашего верховного владыки — бога-Змея Кецалькоатля-Кукулькана! Он внял-таки нашим многовековым просьбам и чаяниям и, как и обещал нашим предкам, вернулся из своей восточной заморской страны Тлилан-Тлапаллан в наш родной Юкатан!... Вернулся, но не просто так, а исключительно для того, чтобы снова и теперь уже во веки веков взять всех нас под свою отеческую заботу и опеку!

Сделав небольшую передышку и пристально наблюдая за тем, как волна падающих ниц перед новой инкарнации самого Кецалькоатля стремительно продвигается от подножий Пирамиды во все четыре стороны света и вплоть до трибун Храма Чак-Мооль, старик-мешика Каонабо столь же громко и под не на секунду не прекращающиеся из недр Пирамиды крики-эхо священной птицы Кецаль продолжил свою торжественную речь – воззвание к смертным:

— Так преклоните же свои колени и головы перед Владыкой всех владык Юкатана и Астлана! Перед Змеем, покрытым зелёными перьями! Перед Драгоценным отцом змей, сметающим все дороги! Перед Богом-Твоpцом всего нашего мира! Перед Богом Ветpа Эекатлем! Перед Богом утренней звезды — планеты Венеры — Тлаyискальпантекyтли! Перед Богом близнецов и чудовищ Шолотлем!.. Наконец, перед нашим бесценным Создателем, который научил наших предков находить и обрабатывать драгоценные камни, строить храмы и пирамиды, создавать мозаики из перьев, следить за движением звёзд и вычислять даты по нашему священному календарю!

Подобно заправскому и многоопытному оратору старик-мешика Каонабо вновь сделал паузу и даже весьма правдоподобно и трогательно пустил слезу, прежде чем от имени самого Кецалькоатля заговорить с толпой снова!

— Люди Купуль и Ицы! А теперь я скажу вам самое главное! С этого самого момента и во веки веков, я, стоящий перед вами бывший староста мешикской деревни Уэи Шоконочко Каонабо добровольно беру на себя обязанность – всегда и везде быть Глазами и Гласом самого Священного бога-Змея Кецалькоатля-Кукулькана! Всё это только что мне мысленно приказал стоящий перед вами на своей Пирамиде исконный Владыка всех владык Юкатана и Астлана Кецалькоатль-Кукулькан! При этом, «Змей, покрытым зелёными перьями» объяснил моё назначение его Голосом и Очами тем, что говорить с простыми, да ещё и грубо извратившими его прежние заветы, смертными своими собственными устами, он считает ниже своего божественного достоинства!..

…И ещё! Отныне наш Владыка Кецалькоатль-Кукулькан будет жить в Чичен-Ице непосредственно в собственном Храме и Святилища-теокалли на вершине этой Пирамиды! Поэтому он приказывает всем своим верным тлакотли — тламакаскам, тленамакакам и куакуилли Кукулькана немедленно привести его новое жилище в надлежащий порядок и достойный быть местом обитания самого Бога облик! Да будет так, люди Купуль и Ицы!

Старик-мешика Каонабо не успел даже договорить, как призванные им от имени Кецалькоатля и до этого неподвижно лежавшие за его спиной тламакаскам, тленамакакам и куакуилли все, как один, встрепенулись. Вскочив со своих мест, как ужаленные, они с завидным рвением и со всех ног бросились исполнять распоряжение бога-Змея о приведении в идеальный порядок расположенного на усеченной вершине Пирамиды Кукулькана небольшого храма-теокалли, представлявшего собой всего одно просторное помещение с двумя тонкостенными коридорами.

Удовлетворенно хмыкнув в адрес усердно и, сразу надо им отдать должное, весьма расторопно сверкавших вниз по северной лестнице пятками тламакасков и куакуилли, старик-мешика Каонабо вновь придал своему лицу строго-тожественное выражение и только после этого удосужился закончить свою, пожалуй, самую важную и значимую в жизни, речь:

— И ещё, наш Владыка Кецалькоатль-Кукулькан самолично назначил и только что провозгласил меня и вот этих двух, стоящих рядом со мной юношей — «Обсидианового Змея» Ицкоатля и «Говорящего Орла» Куаутлатоа – тремя своими ближайшими советниками и божественными тлатоани! И да случится это сегодня, как только божественная тень-змея нашего владыки Кецалькоатля-Кукулькана преодолеет всю священную лестницу его Пирамиды и, наконец, коснется своим жалом Сенота Саграда! Ну, а пока это не случилось, наш Владыка Кецалькоатль-Кукулькан приказывает всем своим подданным на Юкатане и даже в далеком Астлане усердно и искренне молиться за его здравие и благоденствие до скончания времен! Да будет так, люди Купуль и Ицы!

Услышав последнюю фразу своего новоиспеченного «глашатая» и будущего тестя старика Каонабо, жрец Тритон чуть было и чисто по-человечески не рассмеялся. Но все-таки, уже чисто по-божественному, сдержал себя и поспешил стереть со своего каменно-невозмутимого лица даже малейшую тень неосторожной улыбки.

И всё потому, что ползти гигантскому Священному богу-Змею Кецалькоатлю с вершины своей именной Пирамиды к её презренному подножию и дальше, чтобы потом ещё на полгода исчезнуть в глубине жертвенного колодца Сенота Саграда, ещё предстояло – ни много ни мало, но целых томительных три с небольшим часа!

[1] На самом деле, «Дорога поклонения» в городе Чичен-Ица протянулась на 274 метра от пирамиды-храма Кукулькана к священному колодцу Сенота Саграда.

[2] На самом деле: длина основания пирамиды - пятьдесят пять метров (по другим данным - 65,5 м). Высота ее — двадцать пять метров. Склоны пирамиды обращены к четырем сторонам света. На каждом склоне — лестница пятнадцатиметровой ширины, и на ней девяносто одна ступенька.

[3] 1 оргия (гексапод) (др.греч. - ὄργυια) – древнегреческая мера длины, равная 1,851 метрам, приблизительно соотвествующая древнеславянской мере длины в 1 сажень. При этом - 1 оргия = 12/5 бемы = 6 подам= = 1,851 м. То есть, в контексте романа, речь идет о площади в 3,43 кв. метра – Прим. Авт.

[4] Чак Моол (ацт. - Chac Mool) - каменная фигура человека в лежачем состоянии с головой, повёрнутой в сторону, держа в руках поднос на животе. Смысл этой позы или самой статуи остаётся неизвестным. Считается, что скульптура представляет алтарь для жертвоприношения в виде человеческого сердца. Эту скульптуру в девятнадцатом веке обнаружил исследователь Огюст де Плонжеон. На стене одного из зданий он прочел о том, где хранится Чак Моол. Эта статуя располагается ныне напротив главной двери Храма Воинов и является символом Чичен-Ицы.

[5] Трон Красного Ягуара или Циновка Ягуара (ацт.) – это каменный трон, выполненный в виде фигуры ягуара. Сиденье верховного правителя было выкрашено в красно-рыжий цвет и украшено нефритами и раковинами. 73 нефритовых пластины имитируют пятна на шкуре мощного зверя. Специалисты полагают, что этот трон изначально принадлежал самому основателюгосударства тольтеков Топильцину Кецалькоатлю.

[6] На самом деле: верхняя площадка «Эль Кастильо»— двадцать метров длиной в направлении с севера на юг, и двадцать один метр с востока на запад. Размеры собственно храма, воздвигнутого на вершине пирамиды, если измерять в том же направлении, четырнадцать на шестнадцать метров.

[7] Схождение гигантского Священного Змея с Пирамиды Кукулькана в Чичен-Ице на землю – реальный, хотя и необычный, визуальный эффект. Дважды в год – в дни весеннего и осеннего равноденствия (20-21 марта и 22-23 сентября) – ровно в 17 часов 15 минут местного времени- на ступенях северной лесницы Пирамиды Кукулькана оживают тени. Лучи солнца освещают западную балюстраду главной лестницы пирамиды таким образом, что свет и тень образуют изображение семи равнобедренных треугольников, составляющих, в свою очередь, тело тридцати семи метровой змеи, которая медленно ползет к основанию пирамиды. Уже перед закатом это «тело» подползает к каменной голове с разинутой пастью в основании лесницы и пирамиды, где и исчезает. Все действие длится ровно три часа двадцать две минуты, и собирает вокруг себя тысячи и тысячи ошеломленных зрителей. При этом, по верованиям майя, Пернатый Змей оживает и ползёт, в марте вверх, а в сентябре вниз.

[8] Храм воинов или Храм Чак-Мооль (ацт.) - находится с западной стороны большой площади, в центре которой расположена пирамида Кукулькана. В основе Храма воинов лежит ступенчатая пирамида с основанием 40 м на 40 м, имеющая четыре уровня. Перед Храмом воинов находится площадка с четырьмя рядами колонн. Высота колонн достигает 3 м. На большинстве этих колонн изображены тольтекские воины, собственно, поэтому Храм воинов так и называют. Считается, что когда-то колонны поддерживали крышу. Не осталось ни следа и от крыши над святилищем, расположенном на верхней площадке Храма воинов, куда ведут две лестницы. Лишь два стилизованных змея, выполненных в виде колонн и символизирующих Кукулькана, стерегут вход в святилище. Здесь же, напротив главной двери храма, находится красивая статуя Чак-Мооля, держащего в руках чашу, предназначенную для даров богам, ставшая своеобразным символом Чичен-Ицы. Этот Чак-Моол был найден внутри Храма Воинов, где находятся остатки предыдущей постройки, получившей название Храм бога дождя. Роспись на двух скамьях в этом храме представляет собой изображения тольтекских правителей, сидящих на тронах в форме ягуара. В XIX веке Огюст де Плонжеон прочитал на стене одного из зданий иероглиф "Чак-Мооля" и указание где надо копать, чтобы найти изображение этого существа. Там он откопал статую человека, который полулежал и держал на животе что-то похожее на блюдо. Так де Плонжеон решил, что это и есть изображение "Чак-Мооля". Сейчас на вершине пирамиды располагается статуя Чак Мола.

Авторские (исторические) примечания к роману "Атлантида Сумрачного Солнца: Мир Грапы"

Дополнительные авторские (исторические понятия и термины из мифологии) примечания к роману "Атлантида Сумрачного Солнца : Мир Грапы", чтобы не перегружать художественный текст, приведены ЗДЕСЬ и, для удобства Читателей продублированы в моих Блогах на АТ.

Часть Первая. Варвары с Небес

Глава первая. Триумф Силы Воли над Властью

Эмпуса (миф.) — спутница Гекаты, одна из самых ужасных обитательниц (ночных привидений) царства Аида. Заманивая в ночной тьме людей в уединенное место, оно выпивает всю кровь и пожирает их еще трепещущее тело. Изображалась женщиной с ослиными ногами. Керы – см. выше.

Керавноболия (греч. Κεραυνοβολία, от keraunos — «гром» и boleo — «кидать, метать») — громовой удар, сверкание молнии. Картину «Керавноболия» написал Апеллес.

Перун или Молния Зевса (устар. Зевесов перун) — главное оружие и основной атрибут верховного бога-громовержца древнегреческой мифологии. Одно из прозваний Зевса — Кераунос («Громовой») — свидетельствует о его способности создавать молнии. Другой эпитет Зевса — Катайбат (греч. Kataibates — «Тот, кто спускается») — означает гром, который древние греки представляли в виде каменного топора либо просто камня («гром-камень»). У римлян соответствующий греческому Зевсу бог-громовержец Юпитер имел прозвание «Фульгуратор» (лат. fulgurator — «мечущий молнии»). Молнии Зевсу выковали киклопы, в благодарность за то, что он вывел их из Тартара, заодно со своими братьями Аидом и Посейдоном. Имена первых трех циклопов: Бронт — «гром», Стероп — «молния» и Арг — «перун». Зевс метал молнии в титанов.

Клёш - особый покрой брюк с расширением в нижней части. Расширение, широкий раструб внизу (на юбке, брюках, пальто).

"...Кожаных, уродливо расклёшенных книзу и обшитых с боков густой и длинной бахромой штанов..." - в контексте романа – речь идет о «чапах» (англ. сhaps) или легинах (англ. leggings) — кожаных ноговицах (гетры, гамаши), рабочей одежде ковбоя, которые надеваются поверх обычных штанов, чтобы защитить ноги всадника во время езды по зарослям чапараля (chaparral — заросли карликового дуба и можжевельника), от укусов лошади, от ушибов при падении и т.д. Прототипами чапов ковбоев послужили чапарейхос (исп. chaparajos) или чапарерас (исп. chaparreras) мексиканских вакеро и чаро, а также, в какой-то мере и легины индейцев. Чапы производились массово как рабочая одежда и имели однообразный вид. Все разновидности ковбойских легин держатся на поясе, который застёгивается сзади. Спереди обе части соединены шнуровкой. Chinks в длину на два-четыре дюйма (5-10 см) ниже колена, часто с очень длинной бахромой внизу и по бокам, что делает их визуально длиннее на 4 дюйма (10 см). Конструкция как и у batwings. Как правило, на бедре имеется только два крепления. В них пролхладнее и они более подходят для тёплого климата. Иногда их называют «получапы» (half-chaps, mini-chaps). В оригинальной этимологии были chincaderos или chigaderos и, возможно, первоначально относилось к armitas («доспехи» — передник из двух кусков кожи). Чаще всего их носили ковбои Юго-Запада и тихоокеанских штатов, прежде всего те, кто следуют традиции вакеро (vaquero) или баккару (buckaroo).

Кудесник - из первой книги цикла - Десять основных гражданских сословий (гильдий) Атлантиды: цари и их прямые наследники, жрецы и гаруспики (предсказатели), родовая знать (родственники царей) и воины-копьеносцы (заслужившие свой потомственный социальный статус подвигами своими или предков), архегеты (основатели новых колоний) и софократы (надзиратели за уже существующими колониями), благодетели-снабженцы, зодчие (строители и инженеры) и кудесники (ученые и артисты), легионеры, моряки, демиурги - ремесленники, геоморы - крестьяне.

Проксения (греч.) - обычай гостеприимства. Греческая проксения — наиболее типичный образец этой формы гостеприимства. Она представляет собою компромисс между началом государственной и национальной исключительности, обусловленной взглядами на иностранцев, как на врагов, и необходимостью оказывать им государственную защиту, ввиду развития международного оборота. Не назначая специальных государственных чиновников, вроде наших консулов, греческие государства допускали существование частных попечителей об иностранцах — проксенов, обыкновенно наиболее влиятельных граждан, которые брали на себя заботы о приюте и юридическом представительстве - как отдельных лиц, так и целых общин. Последние заключали обыкновенно со своими проксенами формальные договоры, пользовавшиеся полным признанием государства, и платили проксенам рядом привилегий в своей общине. Институт проксении быстро развился благодаря многочисленности поводов для сношений с иностранцами (торговля, религиозные празднества, посещение оракулов и т. д.). Проксены служили посредниками в торговле, банкирами и т. д., но не имели положения государственных чиновников: в этом состоит их отличие от наших консулов.

Прощелыга (стар.-слав.; прост. презр.) - человек, который любит пожить за чужой счет, пройдоха, плут, мошенник. Слово Прощелыга в словаре Даля: об. прощелыжник, -ница (от щелок), пролаз, пройда, пройдоха, проныра, выжега, продувной плут. Прощелыжить, -жничать, промышлять, мошенничать на чужой счет. Прощеул, прощеульник, -ница, орл. прощелыга. ПРОЩЕЛЫГА. Слово «прощелыга» происходит отнюдь не от «простой». В этом слове про- – приставка, а – щел- – корень. Прощелыга – это человек, который пролезет в любую щель, то есть «проныра, пролаза, плут». Примеры: «Неопытному ездоку на московской большой дороге беда: дорога эта — преддверье обеих столиц, мужики и ямщики на этом огромном распутье сделались уже какими-то прощелыгами и мастерски обирают и осударивают проезжих». В. И. Даль, «Бедовик», 1839 г. ; «— Да это, может быть, и не нищий, а какой-нибудь прощелыга, бабушка. — Дай! дай! дай ему гульден!» - Ф. М. Достоевский, «Игрок», 1866 г.

Конский грипп — опасное вирусное заболевание, симптомами которого являются высокая температура, кашель и выделения из носа лошади. В 2007 году вспышка конского гриппа имела место в Монголии, где заразились 130 тысяч лошадей из них 118 околели. Также вспышки конского гриппа имели место в России и Австралии. Болезнь под различными названиями известна с древних времен (4-5 в.н.э.). Заболевание чаще называли инфлюэнцией, что отражает аналогию с соответствующей болезнью человека. В 18 и 19 вв. грипп лошадей протекал в виде панзоотии в Европе и Америке. Широкое распространение имела болезнь в 1914—1918 и 1941—1945 гг. Возбудитель болезни относится к семейству ортомиксовирусов рода А. Впервые его выделили Совинова и Тумова в Чехословакии (1956) во время крупной эпизоотии. В 1963г. в США также во время крупной респираторной вспышки от лошадей был выделен вирус, отличающийся от чехословацкого по антигенной структуре. В последующие годы в разных странах мира во время респираторных заболеваний у лошадей были выделены различные штаммы вируса, которые были идентичны чехословацкому или американскому эталонным штаммам или имели антигенные отличия.

Глава вторая. Хозяйка и пленница Ковчега Надежды (Юлия)

Аид (греч. миф.) - верховное божество у античных греков - эллинов и римлян. Безжалостный, неумолимый и мрачный брат Громовержца Зевса и Повелитель Царства душ умерших. Это Царство располагается глубоко под землей. Никогда не проникают туда лучи яркого солнца. Бездонные пропасти ведут с поверхности земли в печальное Царство Аида. Там протекает священная река Стикс, водами которой клянутся сами боги. Катят там свои волны Коцит и Ахеронт; души умерших оглашают стенаниями их мрачные берега. В подземном Царстве струятся и дающие забвения всего земного воды реки Лета (отсюда и выражение - “кануло в Лету”) По мрачным полям царства Аида, заросшим бледными цветами асфодела (дикого тюльпана), носятся бесплотные и невесомые тени умерших. Они сетуют на свою безрадостную жизнь без света и без желаний. Тихо раздаются их стоны, подобные шелесту увядших листьев, гонимых осенним ветром. Нет никому возврата из этого царства печали. Греки (эллины) представляли себе его отвратительным и страшным, а загробную жизнь - несчастьем. Недаром тень Ахилла, вызванная Одиссеем из подземного Царства, говорит, что лучше быть последним батраком на земле, чем Царем в царстве Аида.

«Раз уж это однажды удалось сделать Гераклу …» - согласно древнегреческим легендам двенадцатым и последним подвигом Геракла на службе у Эврисфея было путешествие в царство Аида за стражем преисподней Цербером (Кербером). Под землю в Царство мёртвых Геракл спустился через вход, находившийся недалеко от мыса Тенар в Лаконии. Около входа Геракл увидел приросших к скале Тесея и Пирифоя, наказанных за попытку Пирифоя похитить Персефону (Тесей принял участие в похищении по дружбе с Пирифоем). Геракл оторвал Тесея от камня и возвратил его на землю. Но, когда он попытался освободить Пирифоя, земля содрогнулась, и Геракл вынужден был отступить. Покорился воле богов Геракл и пошел с освобожденным Тесеем на землю, к теплу и солнцу... Что касается Цербера, то он был так могуч и страшен, что от одного его вида леденела кровь. Кроме трех отвратительных голов, пес имел хвост в виде огромной змеи с разверстой пастью. Вот такого пса надо было не только одолеть, но и живым вывести из подземного мира. Цербер, как и положено адскому сторожевому псу, находился у ворот Аида, облаивая души, которые пытались подойти к реке мертвых Стиксу, чтобы никто не смог выбраться наружу. Если раньше, когда Геракл входил в ворота, пес не обратил на героя внимания, то теперь он накинулся на него со злобным рычанием. Геракл обхватил обеими руками две шеи Цербера, а по третьей голове нанес мощный удар. Цербер обвил своим хвостом ноги и туловище героя, разрывая зубами тело. Но пальцы Геракла продолжали сжиматься, и вскоре полузадушенный пес обмяк и захрипел. Не давая Церберу прийти в себя, Геракл потащил его к выходу. Когда стало светать, пес очнулся и, вскинув голову, страшно завыл на незнакомое ему солнце. Никогда еще земля не слышала таких душераздирающих звуков, от которых на землю хлопьями падала ядовитая пена. (Apollod. II 5, 12).

Часть Вторая. День мертвых (Dia de los Muertos) Глава четвертая. Бывший Жрец, а ныне – скиталец и раб …

«День мертвых» (исп. - Día de los Muertos, Día de Muertos, подробнее: https://author.today/work/43589 ) - мексиканский обычай ежегодного поминания усопших (31 октября - 2 ноября). Кроме самой Мексики (где этот день является выходным) праздник также отмечают в Гватемале, Гондурасе и Сальвадоре.

"На духу" (устар.) - на исповеди.

"Зреть/Зрить" (устар.) - в данном контексте : видеть, смотреть (Пример, расхожее " зреть в корень"). - Прим.авт.

Астлан или Ацтлан (ацт.- аст. Aztlān - дословно - "Место, где живут цапли") - самоназвание своей Родины ацтеками, впоследствии распространенное на все покоренные ими земли. Первоначально же - мифическая местность, расположенная в лагуне побережья Найярита (запад Мексики, современный штат NAYARIT), где до сих пор существует селение под названием Астлан. На языке науатль слово «Azteca» означает «люди из Ацтлана». Первоначально ацтеки, как и другие народы науа (хочимилька, тлахуика, акольхуа, тахасалан тлакскалан, тепанека и чалька), считали своей прародиной Чикомосток («место семи пещер») — страну, находившуюся где-то на северо-западе от долины Мехико. Миф об Ацтлане, который по легенде ацтеки покинули лишь в 1164 году, возник после образования у ацтеков собственного государства. В сказаниях Ацтлан описывается как остров посреди большого озера, расположенный по ту сторону долгой дороги во тьме и холоде. Некоторые легенды говорят об Ацтлане как о рае, другие (кодекс Обена) утверждают, что там ацтеки являлись рабами тиранической элиты под названием Ацтека-Чикомостока. Ведомые своим священником, ацтеки бежали и по пути их бог Уицилопочтли запретил называться ацтеками, сказав, что они должны называть себя меши́ка. В 1887 году мексиканский антрополог Альфредо Чаверо предположил, что Ацтлан находится на берегу Тихого океана в штате Наярит. Хоть эта точка зрения была оспорена его современниками, она получила некоторое признание. В начале 1980-х годов мексиканский президент Хосе Лопес Портильо-и-Пачеко заявил, что настоящим местоположением Ацтлана был остров Мескальтитан, также расположенный в Наярите, однако это оценивается историками как политический ход. Но всё равно штат Наярит включил символ Ацтлана в свой герб с легендой «Наярит, колыбель мексиканцев».

Пирами́да Со́лнца (la Piramide del Sol) — крупнейшее здание города Теотиуакан и одно из самых больших в Мезоамерике. Располагается между пирамидой Луны и Цитаделью в тени массивной горы Серро-Гордо, является частью большого храмового комплекса. Высота этого колосса — почти 64,5 метра (200 футов) , длина сторон основания 211, 207, 217 и 209 метров, общий объём — 993 тыс. кубометров. Угол наклона боковых граней 43.5 градуса. Построена на развалинах более древнего сооружения. На шестиметровой глубине под ее основанием находится естественная пещера, шириной 100 м, которая была священным местом.

"Пирамида Луны" — одно из самых больших зданий в Месоамерике. Расположена в северной части города Теотиуакан, своими контурами повторяет Серро-Гордо. С некоторых индейских наречий название переводилось как «защитный камень» или «мать». Под пирамидой Луны расположено ещё одно строение, которое старше Пирамиды Солнца (существовавшего уже до 200 года н. э.). Пирамида Луны была построена между 200 и 450 годом н. э., завершив двустороннюю симметрию храмового комплекса. Лестница пирамиды ведёт к Дороге Мёртвых (Calzada de los Muertos), на вершине располагается площадка, использовавшаяся для ритуальных церемоний в честь Чальчиутликуэ, богини воды и Луны.

Стадий (ист.) - античная мера длины и расстояния - около 193м,. 1 Плетр = 1/6 стадия или около 32 метров. История определения точного значения стадия в международной системе единиц (СИ) связано с тем, что в программе Олимпийских игр Древней Эллады был бег на стадию. Установлено, что греческая стадия (или стадий) это длина стадиона в Олимпии - 192,27 м. Эта мера была введена в Вавилоне, а затем перешла к грекам. За стадий принимали расстояние, которое человек проходит спокойным шагом за промежуток времени от появления первого луча солнца, при его восходе, до момента, когда солнечный диск целиком окажется над горизонтом. Это время приблизительно равно двум минутам.

Морфей (др.-греч. Μορφεύς — «формирователь», «тот, кто формирует [сны]») — бог сновидений в греческой мифологии. Его отцом является Гипнос — бог сна. По одной из версий, его матерью была Аглая, дочь Зевса и Эвриномы, одна из трех граций, спутниц Афродиты, имя которой в дословном переводе означает «Ясная». По другой — Нюкта, богиня ночи. Морфей может принимать любую форму и являться людям во сне. Он умеет абсолютно точно подражать голосу и стилю речи человека, которого изображает. Греки почти всегда изображали его в виде стройного юноши с небольшими крылышками на висках, однако на некоторых памятниках искусства он представляется в образе бородатого старца с цветком мака в руке. Морфей обязан следить за снами царей и героев. Главная эмблема Морфея — сдвоенные ворота в мир сновидений. Это — ворота из слоновой кости для лживых снов и роговые ворота для снов истинных. Из символики и атрибутики бога всегда особо выделяют чёрный цвет (как цвет ночи и забытья) и цветы мака. Морфея зачастую изображали в чёрной одежде с рассеянными по ней серебряными звёздами. В руках он держал кубок с маковым соком, обладающим расслабляющим, обволакивающим снотворным действием. Иногда считается, что он носит на голове корону из цветков мака, что символизирует сновидения. Греки обычно изображали его на вазах, а римляне — на саркофагах. Овидий, рисуя пещеру Гипноса в Киммерийской земле, среди сонма сыновей этого бога выделяет трёх: Морфея, подражающего людям, и его братьев, Фобетора и Фантаса, подражающих животным и явлениям природы:

«Повелитель Сна был отцом тысячи сыновей, целого племени, но из всех их он выделял Морфея, который умел принимать облик любого человеческого существа по своему желанию. Никакой Сон не мог состязаться с ним в артистизме подделываться под облик людей: его голос, его походка, его лицо были в точности подобны оригиналу; кроме того, он точно повторял их одежды и часто выходил в мир — «Метаморфозы»»

Гипнóс (др.-греч. Ὕπνος, «сон») — в греческой мифологии персонификация сна, божество сна. А так же - божество злословия, печали, старости и любовного ослепления у древних эллинов. В отличие от своего брата - близнеца Таната, приносящего смертным жестокое, вечное усыпление, приносил также людям и богам спокойный сон и отдых от дневных трудов и забот. Гипнос - сын Нюкты и Эреба. Брат Танатоса, Керы, мойр (по Гесиоду), Немезиды, Эриды, Харона и других детей Нюкты. Гипнос спокоен, тих и благосклонен к людям. По Гесиоду, Гипнос живёт на краю мира, и на него никогда не взирает Солнце-Гелиос. У Гомера он обитает на острове Лемнос, выступает как вестник Зевса. Овидий в «Метаморфозах» описывает пещеру в Киммерийской земле, где обитает Гипнос, где царят вечные сумерки и откуда вытекает родник забвения; в пещере на прекрасном ложе покоится Гипнос.

Эвпатри́ды, Евпатриды (др.-греч. Εὐπατρίδαι — от εὖ, «хороший, славный» и πατήρ, «отец» — букв. «благородные») — древнейшая аттическая аристократия, лишённая реформами Солона преимуществ перед остальными гражданами Афин (когда основой социальной стратификации стало не происхождение, а имущественное положение). Создание класса эвпатридов традиция приписывает Тесею — по преданию, он разделил общество Аттики на эвпатридов, геоморов (земледельцев) и демиургов (ремесленников). «Ведущие свой род от родоначальников полубогов-героев, тем самым идеологически обосновывающие своё право на господство». Плутарх проводит параллель между эвпатридами и римскими патрициями.

Евенор - по преданию Платона легендарный прародитель всех атлантов. В контексте романа: Пирамида Солнца (дающая Царям энергию власти) - олицетворяла собой «Сущность-Материю», то есть управляющее начало. Пирамида Луны (умиротворяющая непокорных) - «Хаос-Пустоту», то есть "подчиняющееся" (управляемое) начало. Пирамида Евенора (создающая Жрецов и впоследствии им покровительствующая)- «Разум и Знания», то есть "разумное" (на уровне законов-алгоритмов и контроля за их соблюдением) начало. В качестве близкой по смыслу аллегории можно привести концепцию Святой Троицы: "Отец (руководитель), Сын (исполнитель) и Святой Дух (учитель, рефери-судья)".

Обсидиан - вулканическое стекло, повсеместно встречающееся в Мексике и использовавшееся ацтеками для изготовления ритуальных фигурок и оружия: ножей, наконечников копий и стрел, топоров-томагавков (до появления испанцев индейцы не знали технологии выплавки и обработки меди и железа).

Кецалькоатль - (ацт.) - дословно - "Драгоценный или пернатый Змей" Верховное божество у древних ацтеков. По легенде в Х в. на берегах реки Пануко (Центральная Мексика) появились белые бородатые люди в длиннополых одеждах. Доброжелательно настроенные пришельцы были хорошо встречены местным населением. Они дошли до Тольяна, где и обосновались во главе со своим вождём Кетсалькоатлем. Это был высокий белый человек с широким лбом, большими глазами и длинными чёрными волосами. Он был умен, справедлив и вежлив. Кетсалькоатль научил людей обрабатывать металлы и землю, он убеждал, что необходимо принять новую религию, проповедовал любовь к ближнему, призывал к раскаянию и благим делам. Большая часть тольтеков (предков ацтеков) прониклась уважением к нему. Кетсалькоатль стал очень популярен и прожил в Тольяне несколько лет. Однако местное жречество увидело в нём опасного конкурента и сделало всё, чтобы избавиться от него. После того как был сожжён его дом и начались преследования, Кетсалькоатль направился на Юкатан, где стал известен под именем Кукулькана. Там он заложил основы культуры майа, а затем построил плот из змей и направился к Тлиланну-Тлапаллану ("земле мудрости") и исчез в море. При этом, он пообещал своему народу в скором будущем вернуться и даже указал "точное" время своего возвращения - в один из годов Первого Тростника. Совершенно случайно именно в одно из этих лет на земли Мексики ступила нога Эрнана Кортеса и его ошибочное отождествление (касиками индейцев) с Кецалькоатлем послужило одной из причин поражения исконных жителей Латинской Америки в Конкисте.

Между тем, в доиспанской истории Мексики действительно существовал вождь с именем - Кецалькоатль, который родился в 947 г. н.э и заложил (по другой версии - это сделал его отец Мишкоатль) основы тольтекской (до-ацтекской) культуры и государственности, после чего в 999 г.н.э был свергнут и изгнан из тогдашней столицы тольтеков - Тулы.

«Грапа» - (жаргон.) - В Мексике так называют "разовую" дозу в 1 грамм кокаина.

Харон (миф.)- суровый старец, перевозивший души умерших через мрачные воды Ахеронта из Царства Зевса в Царство Аида.

Кербер (миф.) - мифический трехглавый пес, на шее которого движутся с громким шипением змеи, охраняющий вход и выход из Царства Аида.

Асфодел - дикий тюльпан. Так же см. прим. 3

Тартар (миф.) - в греческой мифологии - бездна в недрах Земли, где томятся свергнутые богами титаны.

Текули (ацт.) - профессиональный воин у древних ацтеков, принадлежащий к одному из соперничавших кланов (типа самурайских) - "Воинов Орла" или "Воинов Ягуара". Каждый год ополчение ацтеков и их союзников уходило в поход на окрестные племена, и каждый из воинов мечтал захватить пленника, чтобы затем принести его в жертву у подножия родового храма-пирамиды. Только принеся несколько таких жертв, ацтек становился "текули" и мог вступить в один из двух "союзов воинов", "Союз Орла" или "Союз Ягуара", и носить украшенный перьями шлем или ягуаровую шкуру. Воины-"текули" не возделывали поля, их наделы обрабатывали крестьяне покоренных общин; за соблюдением этого порядка наблюдали гарнизоны ацтекских воинов. В годы, когда не было войн, "текули" состязались в воинском мастерстве с воинами союзных городов; эти маневры-турниры заканчивались принесением проигравшей "команды" в жертву богам.

Мискаль (исп. mezcal) - традиционный мексиканский самогон (из кактуса "нопаль" или "агавы"). Крепость мескаля составляет 38-55%. Мескаль производится на небольших частных предприятиях, и встретить его за пределами Мексики сложно. Сорта агавы, которые используются для приготовления мескаля: Agave potatorum, Agave angustifolia haw, Agave esperrima jacobi. Этим мескаль отличается от текилы, для производства которой используется только голубая агава (Agave azul). Мескаль имеет по сравнению с текилой более сильный вкус и аромат. Существует множество видов мескаля, значительно отличающихся друг от друга по вкусовым свойствам.

Глава пятая. Дикая орхидея Астлана (Анакаона)

"Ноготки" - народное название желтых цветов календулы

Камедь - жидкий янтарь

Анакаона (на языке индейцев таино имя означает - «Золотой Цветок». Прообраз ГГ-ини - Анакаона (1464—1503) — жена касика Каонабо, правительница области Харагуа, одна из лидеров сопротивления индейских племён испанским конкистадорам на острове Эспаньола (Гаити). После пленения и смерти касика Каонабо его жена Анакаона бежала в область Харагуа, где правил её брат Бехечио, один из пяти верховных касиков на острове. Бехечио разделил власть со своей сестрой. После смерти своего брата Анакаона стала единовластной правительницей в Харагуа. Анакаона была «женщина очень храбрая, большой души и ума». Анакаоне подчинялись свыше трехсот родовых старейшин — касиков. Умная и волевая женщина пользовалась авторитетом, любовью и славилась красотой среди своих подданных. Анакаона является сегодня национальной героиней Доминиканской Республики на Гаити. Одна из улиц Санто-Доминго украшена бронзовым монументом, изображающим красавицу-индианку в полный рост.

Ксолоитцкуинтли (по-испански Чолоитцкуинтли) - священная домашняя собачка у ацтеков. По данным археологических исследований, Ксоло были (сейчас сохранилось не более 100-200 особей) тучные маленькие безволосые собаки с относительно короткими конечностями. Древние Ацтеки выращивал Ксоло как домашний скот: их кастрировали, затем они толстели на смеси черствого хлеба, зеленого маиса и гнилого мяса; и их продавали как деликатес (собачье мясо часто приберегалось для особых случаев и церемониальных событий). Благодаря своей прожорливости, они быстро набирали вес на этой интересной диете. Отсюда существующее ошибочное мнение, что Ксоло вегетарианцы и питаются только овощами и фруктами. На самом деле они, как и все собаки, плотоядные.

Название породы происходит от имени ацтекского бога Ксолотла и Итцкуинтли, на языке ацтеков Нахуатл означающего "собака". Следовательно, два слова вместе означают "собака бога Ксолотла". Ксолотл - это Бог животных и растений. Между тем, слово Ксолоитцкуинтли имеет много возможных переводов: бог, раб, проводник в преисподнюю.

Нормам Пельхам Райт пишет: "Немного пород может претендовать как древние или окрашенные прошлым, подобно Ксоло, служа проводником душ, бутылкой горячей воды, и даже кушаньем, пережив землетрясения и завоевание, с редкими волосами на теле... Имя означает дословный перевод он-кто-хватает-свою-пищу-острыми-подобно-обсидиану-зубамии-является-представителем-бога-Ксолотла".

Хроникеры отмечают также, что Бог Ксолотл был посыльным (курьером) от Богов для переговоров с Миктлантекутли (Богом Мира Мертвых). Этот Бог не хотел давать Ксолотлу мощи (реликвии), которые помогли бы рождению нового поколения людей. Тогда Ксолотл превратился в собаку и украл очень большую кость. Он собирался поделиться ею со своими братьями, но споткнулся, и кость сломалась. Ее осколки поместили в сосуд, и тогда каждое божество принесло собственную жертву, слив свою кровь в него, и из этой массы появилось новое поколение потомков Макеуалес (людей), к которым мы все принадлежим.

Описание породы: по размеру собак выделяются три типа породы: миниатюрные (рост в холке от 25 до 35 сантиметров в холке и вес 3-6 килограмма), средние (рост 36-45 сантиметров, вес 7-14 килограммов) и стандартные (рост 46-60 сантиметров, вес 15-30 килограммов).

Малера - теменной родничок, то есть небольшой не окостеневший участок на макушке черепа. В отличие от человека, у Ксоло он может не зарастать до конца жизни. По одной из самых причудливых легенд об истории происхождения этой породы собак, Ксоло - посланники далекого космоса и связаны с ним энергией, которая проходит через не зарастающий в их черепе родничок. Кстати, этот отличительный признак присущ только данной породе.

Лабрис (ист.)- “двойная секира”, ритуальное оружие (кинжал из природного стекла или обсидиана), используемое в античности при отправлении культов некоторых из богов (в частности - культ Посейдона и священного быка на Крите).

Артемида (гр.) - девственная богиня-охотница у древних греков, покровительница диких животных. Заботилась она так же и о людях и о стадах домашнего скота.

Глава седьмая. Двое в боио и кокаиновые псы

Шуйца (старослав.) - левая рука.

Глава восьмая. Сладострастные оковы намиктли

Чальчиутликуэ (Chalchiuhtlicue - «она в одежде из нефрита»), Матлалькуёйе («она в голубой одежде»), в мифологии ацтеков богиня пресной воды, проточных вод, озёр, морей и рек - управляет всеми водами на земле. Чальчиутликуэ - жена Тлалока, сестра тлалоков, мать Сенцон-Мимишкоа (звёзд северной части неба). Отождествляла собой молодую красоту и страсть. Изображалась в виде молодой женщины, сидящей среди водного потока, в головном уборе из синих и белых лент, с двумя большими прядями волос вдоль щёк. В описаниях этой богини говорилось, что, кроме нефритовой юбки, на ней было также нефритовое ожерелье, на котором висел золотой медальон. Она также держала в руке круглый лист лилии, а у ног ее струилась вода. Иногда так же изображалась рекой, из которой росло колючее грушевое дерево полное плодов, символизирующих человеческое сердце. Она устроила потоп (в наказанье грешникам), который уничтожил четвёртый мир. Считалась покровительницей путешествующих по воде. Так же она была покровительницей всех пловцов и моряков. В жертву Чальчиутликуэ обычно приносили рыбу, но как и в случае с другими богами ацтеков человеческие жертвоприношения не были редкостью. Чальчиутликуэ — изначально божество Теотиуакана, ее изображают женщиной в типично индейском наряде. Когда рождался мальчик, его омывали в воде и призывали Чальчиутлатонака и Чальчиутликуэ очистить его от «грязи», унаследованной от отца с матерью. Если рождалась девочка, то обращались к одной Чальчиутликуэ. Таким образом подтверждали, что «дети родились в водах»; после этой церемонии особые жрецы и жрицы непрерывно купали детей четыре дня. Детей крестьян омывали в реках и ручьях, а детей знати — в каменных купальнях.

Шочикецаль (Xochiquetzal, в переводе с языка науатль означает «Драгоценный легчайший цветок» - или “Цветочное перо”, Се атль - “Один вода”, Масатеотль - “Оленья богиня”) - в мифологии ацтеков - богиня любви, цветов, плодородия, беременности, домашних дел. Богиня земли, цветов, растений, игр и танцев, но в основном - богиня любви. Покровительствует ремесленникам, проституткам, беременным женщинам и деторождению. Изначально её ассоциировали с луной. Она наиболее очаровательна в ацтекском пантеоне, а её свита состоит из бабочек и птиц. Обычно изображалась в виде очень красивой молодой женщины в клетчатой юбке, с двумя косами или двумя пучками перьев кецаля в волосах. Шочикецаль - одна из позднейших ипостасей “богини с косами”, поэтому мифы о ней очень разнообразны: она - первая женщина, пришедшая с Пильцинтекутли (он же Тонатиу) из земного рая Тамоанчана; в других источниках Шочикецаль - жена Тлалока, похищенная у него Тецкатлипокой (бог ночи, который заставил её выйти замуж за него, после чего она и взошла на престол богини любви); мать первых небесных близнецов Кетцалькоатля и Шолотля; жена Макуильшочитля или Шочипилли (или сестра-близнец цветочного владыки). Испанские источники 16 в. сравнивают её с римской Венерой. У ацтеков Шочикецаль считалась покровительницей жён, ткачей, любящих, художников, распутниц, скульпторов. Каждые 8 лет устраивались празднества в её честь, где участники носили цветочные маски и маски животных.

Тлачтли ((Tlachtli, исп. juego de pelota, аст. ullamaliztli) или Месоамериканская игра в мяч — совмещённая с ритуалами спортивная игра, распространённая среди народов доколумбовской Месоамерики. В разных местах в игру играли по-разному, причём американские индейцы и сейчас играют в современный вариант, который называется улама. Доколумбовские стадионы для игры в мяч были найдены на территории всей Месоамерики от Никарагуа на юге до штата Аризона на севере. Правила игры неизвестны, однако, если судить по производным играм (таким, как улама), то они были похожи на правила ракетбола или волейбола, где целью является удержание мяча в игре. Каменные кольца на стенах являются поздним добавлением к игре. В наиболее распространённой версии игры игроки должны были бить по мячу бёдрами, хотя в некоторых версиях также разрешалось использовать локти, ракетки, биты и камни. Мяч был сделан из цельного куска резины и весил 4 и более кг. Размер мяча сильно зависел от времени и версии игры. Крупные игры в мяч проводились в качестве ритуальных событий, зачастую совмещаемых с человеческими жертвоприношениями. Однако, обычно в игру играли просто для развлечения, в том числе дети и иногда даже женщины

Тлалок (Tlaloc) – ацт. - "Заставляющий расти", бог дождя и грома, сельского хозяйства, огня и южной стороны света, повелитель всех съедобных растений, владыка 3-й из 5 ацтекских мировых эпох.

Ягуаролицый бог Тлалок изображался антропоморфным, часто с глазами совы или кругами (в виде стилизованных змей) вокруг глаз (иногда такие круги помещались на его лбу), с клыками ягуара и змеиными завитками перед носом. На голове Тлалока - зубчатая корона, тело - чёрного цвета, в руках - змееподобный, усаженный зубами посох (молния) или стебель маиса, или кувшин с водой. Первой женой Тлалока была Шочикецаль, а затем Чальчиутликуэ; и по некоторым мифам он считается отцом бога луны Теккистекатля.

Считалось, что он живёт на вершинах гор или во дворце над Мексиканским заливом, где образуются облака. Во внутреннем дворе его жилища, в каждом из четырёх углов стоят четыре больших кувшина. В них содержатся дождь, засуха, болезни растений и разрушительные ливни (поэтому Тлалок иногда изображался в виде кувшина). С Тлалоком были связаны лягушки и змеи.

По представлениям ацтеков, Тлалок - по природе благодетельное божество, но может вызвать наводнения, засухи, град, заморозки, удары молнией. На людей Тлалок мог насылать ревматизм, подагру и водянку. Поэтому в Тлалокан (его владение на небе) попадали убитые молнией, утопленники, прокажённые и подагрики. В Тлалокане было изобилие воды, пищи и цветов.

Жрецы считали его единым божеством, но, по более ранним народным представлениям, существовало множество отдельных карликообразных Тлалоков ("мальчиков дождя"), владычествовавших над дождём, горными вершинами, градом и снегом; в их ведении были и реки, и озёра. Изображения Тлалока бесчисленны, так как он пользовался необычайно широким почитанием. Ацтеки совершали обряды в его честь на глубоких омутах озера Тескоко. Каждый год ему приносили в жертву множество детей, топя их в воде. На горе Тлалок, близ Теночтитлана, была воздвигнута большая статуя Тлалока из белой лавы с углублением в голове. В дождливое время года туда вкладывались семена всех съедобных растений. Тлалок особо почитался в месяце Эцалькуалицли – при этом все празднества перемещались в его храмы. В каждое из этих святых мест приносились белые и зеленые циновки, сплетенные из росшего на озере тростника. Один хронист перечислил целый ряд мест поклонения Тлалоку в 76 храмах, находившихся внутри или поблизости ритуального центра древнего Теночтитлана.

Ольме́ки (Olmeca — «житель страны каучука»)— название племени, упоминающееся в ацтекских исторических хрониках. Название дано условно, по одному из небольших племен, живших в лесах Веракруса и Табаско. Два самых известных ольмекских памятника — Трес-Сапотес (Веракрус), Ла-Вента (Табаско) и Сан-Лоренсо. Для ольмекской цивилизации характерна самая необычная и изысканная во всем центральноамериканском искусстве скульптура, представленная гигантскими каменными человеческими головами, алтарями и стелами (резными каменными монолитами). Исключительно изящны небольшие фигурки и другие предметы, вырезанные из нефрита. Земляные платформы служили основанием для храмов и насыпями над гробницами, сооружёнными из природных базальтовых глыб. К примечательным особенностям ольмекской культуры принадлежат вырезанные на камне даты, обозначенные черточками и точками и сходные с представленными в Монте-Альбане и у майя. Они относятся к последним столетиям до нашей эры и представляют собой древнейшие в Центральной Америке письменные даты, что указывает на одновременность ольмекской цивилизации и культур формативной эпохи других районов. Она также предшествует расцвету цивилизации майя классической поры. Наследником ольмекской культуры является эпиольмекская.

Тлальтекутли (исп. Tlaltecuhtli) — «Владыка земли», в ацтекской мифологии олицетворение земли, чудовище, имевшее облик полужабы-полуаллигатора. По некоторым мифам, было мужского пола и его женой являлась Сипактли. Однако по наиболее известной легенде, это богиня Земли, обладательница устрашающего облика: огромная лягушка, покрытая шерстью, с острыми когтями на лапах; она «была полна во всех суставах головами и ртами, которыми она кусала, как дикий зверь». Часто изображалась в позе рожающей женщины. Чтобы создать Землю, боги Кецалькоатль и Тескатлипока принесли с Тринадцатого неба, где обитал бесполый бог Ометеотль, богиню Тлальтекутли, и «прежде чем они спустились, уже была вода, которую неизвестно кто создал». Соприкоснувшись с водой, Тлальтекутли умерла; Кецалькоатль и Тескатлипока в образе змей разорвали её тело пополам, из одной половины сотворив землю, вторую же унеся обратно на небо, где та стала звёздным небом. Волосы и кожи богини на земле обратились разнообразными растениями, глаза — колодцами, источниками и маленькими пещерами, рот — реками и большими пещерами, нос — долинами, плечи — горами. По другой версии Тлальтекутли после потопа, завершившего Четвертую эпоху мира, обитала в море. Тлальтекутли являлась также одним из божеств Миктлана. Даже расчленённая, она оставалась живой и требовала человеческих жертвоприношений. Тлальтекутли отожествляли с Сиуакоатль, Тонанцин и Тлалеутли.

Глава девятая. Благородный носильщик-таменес

Почтека (ацт.) - класс-гильдия «странствующих торговцев» у ацтеков, чьим покровителем был бог Якатекутли (Иакатекутли) или Цакацонтли. Это был привилегированный слой общества, регулирующий всю экономику Теночтитлана. К ним не относили мелких ремесленников и хозяйственников, занимавшихся торговлей в прилавках. Почтека жили в специальных кварталах — кальпулли (одним из них был Почтлан). Почтека не платили налогов. У них были свои собственные боги. Почтека не подлежали обычному суду. Право торговли ацтеки передавали своим детям вместе со знаниями о рынках других городов. Особое место в жизни почтека занимали жрецы, которые предсказывали удачные или неудачные походы, дни, когда дело стоило начинать и заканчивать. Торговые экспедиции сопровождались подношениями богу Иакатекутли, ритуалами торговцев и их семьи (в частности, жёны торговцев давали обет мыться раз в 60 дней, пока муж путешествует). Почтека периодически отправлялись из Мехико с длинными караванами носильщиков (таменес), каждый из которых нес на своей спине груз весом 27,2 кг; впереди каравана двигался важный почтека. Проходя под защитой воинов по спорным территориям, людской караван проникал в Южную Мексику, в Гватемалу и дальше за ее пределы – до Никарагуа.

«Миротворец» («Peacemaker») - легендарный револьвер «Дикого Запада» - «Кольт-1873» (Colt Single Action Army (военный [револьвер] Кольта одинарного действия) — также известен как Model P, Peacemaker, M1873, Single Action Army, SAA, и Colt .45). Оружейная компания «Кольт» в 1872 году презентовала свою модель револьвера под унитарный пистолетный патрон. Этот год был выбран не случайно, так как именно тогда закончился срок действия патента на револьверный барабан со сквозными каморами, ранее принадлежавший конкуренту, фирме «Смит и Вессон». В следующем, 1873 году, была презентована новая модель револьвера, который был принят на вооружение армии США. За 20 лет американскими вооруженными силами было закуплено порядка 37 000 экземпляров данного оружия. Армейский револьвер имел 45 калибр, гражданский — 44. На долгие 60 лет выпуск армейской версии был прекращен, однако в начале 50-х, в основном благодаря киноиндустрии США и популярности вестернов, спрос на модель «Кольт-1873» вырос настолько, что в 1956 году их выпуск был возобновлен и продолжается с небольшими перерывами до сих пор. Кстати, именно этому револьверу с повышенной скорострельностью и очень быстрой перезарядкой приклеилось остроумное прозвище «Миротворец» («Peacemaker»). Ведь там, где он гремел, беспорядки заканчивались... ну, очень быстро.

Тонатиу (Tonatiuh, — букв. «Солнышко») - "Солнце", Куаутемок - "Нисходящий орёл", Пильцинтекутли - "Юный владыка", Тотек - "Наш вождь", Шипилли - "Бирюзовый царевич". В мифологии ацтеков - бог неба и солнца, бог воинов. Тех, кто умирал на службе, впереди ждала вечная жизнь. Он управляет 5-й, нынешней мировой эпохой. Изображался в виде юноши с лицом красного цвета и пламенными волосами, чаще всего в сидячей позе, с солнечным диском или полудиском за спиной. Для поддержания сил и сохранения молодости Тонатиу должен каждый день получать кровь жертв, иначе во время путешествия ночью по подземному миру он может умереть, поэтому каждый день его путь до зенита сопровождался душами, принесённых в жертву воинов, павших в боях. По представлениям ацтеков, вселенная пережила несколько эр, во время которых солнцем были различные боги. В текущей, пятой эре, им стал Тонатиу под календарным именем Науи Олин ("Четыре движения"). О происхождении солнца у ацтеков имелось несколько мифов, наиболее распространённым был следующий. После сотворения мира (или в начале пятой эры) собрались боги, чтобы решить, кто из них станет богом солнца. Для этого они развели костёр, куда должен был броситься избранный, но все боялись страшного жара. Наконец, Нанауатль ("Усыпанный бубонами"), страдая от страшной болезни, кинулся в пламя, где "начал потрескивать, как жарящееся на угольях мясо". За ним последовал Текистекатль ("Находящийся в морской раковине"), трижды пытавшийся до Нанауатля прыгнуть в костёр, но отступавший от невыносимого жара. Нанауатль стал солнцем, Текистекатль - луной - богом Мецтли. Первое время луна светила также ярко как солнце, пока один из раздражённых этим богов не кинул в неё кроликом. С тех пор Мецтли изображается в виде чёрного диска или сосуда с водой, на котором находится кролик. Тонатиу - покровитель союза "воинов-орлов", его символ - орёл. Культ Тонатиу был одним из самых важных в ацтекском обществе.

Наабон (Након) Купуль (в переводе с языка - "белый ястреб"). Купуль — название правящего рода и подвластных ему индейцев округа Вальядолида. Из истории имени: в 1527 г. Аделантадо Франсиско де Монтехо высадился на восточном берегу полуострова Юкатан. В 1531 г., несмотря на растущую враждебность индейцев купулей, аделантадо решил основать город Сьюдад-Реаль в Чичен-Ице. Они прошли вдоль северного побережья и были хорошо приняты местным населением. Однако, когда Монтехо Младший направился к Чичен-Ице, он подвергся нападению купулей. Касик Након-Купуль, вначале сердечно принявший испанского конкистадора, вскоре убедился в его захватнических намерениях и, воспользовавшись неосторожностью Монтехо, попытался его убить. Но в ходе стычки испанские солдаты убили касика. Его смерть вызвала всеобщее восстание.

Глава десятая. Чичен-Ица: нежданное послание атлантских предков

Ичкауипилли [хлопковые доспехи] (ацт.) - военные доспехи. Война не давала женщинам сидеть без дела. Они ткали грубую хлопчатобумажную ткань для военных доспехов (шиколли), а также – для защиты от стрел – стеганые хлопчатобумажные куртки, в чем-то похожие на те, которые используют китайцы для защиты от холода.

Текиуаке (ацт.– дословно «те, кто пленял 4-5-ых неприятелей») – наиболее опытные и привилегированные воины ацтеков, которые, в отличие от простолюдинов - масеуитль имели «статус» храбрых людей и могли носить престижные хлопковые одеяния и, как следствие, хлопковые доспехи. Таков был закон. Воин, заслуживший самых высоких наград, назывался «тот, кто выполнил долг», «выполнивший службу» (ацт. tequihua). Так же обычно называли самых храбрых из бойцов. Во всяком случае, данное определение было принято в г. Тескоко. Там среди прочих привилегий такой воин получал право сидеть (на циновке) во время совещания командиров, проходившего в так называемом «Доме орла» (ацт. Quauhcalli) или «Доме воинов, выполнивших свой долг» (ацт. Tequihuacalli). Захват четырех пленников позволял носить особую прическу, состоящую из завязанных высоким узлом на макушке длинных волос (ацт. temillotl — «каменная башня»). Кроме особых богатых одежд (ацт. nacazminqui) он надевал также во время ритуальных торжеств особую маску-шлем в виде головы ягуара. Воин, взявший в плен 5-6 человек, получал еще более богатый костюм (ацт. xopolli). Красную накидку с белой полосой (или сочетанием красного с белым) получали самые знатные и достойные воины, в том числе и сам тлатоани.

Чималли (ацт.) - круглый щит, на котором был изображен тотем клана. Щит был плоским, круглой или овальной формы и делался из бамбука, тростника или огнестойкого дерева, подбивался хлопком, а снаружи мог покрываться кожей, черепаховым панцирем, украшаться мозаикой из камней или перьев, а также золотыми, медными или серебряными деталями. По сообщениям испанцев некоторые щиты были столь прочны, что их невозможно было пробить выстрелом из арбалета, не говоря уже об индейских стрелах. Судя по сохранившимся образцам, астекские большие щиты были 70-74 см в диаметре, а малые 26-40 см. У астеков насчитывалось до 7 видов традиционного орнамента используемого на щитах: "хуастекский с перьями кетсаля" (аст. кетсалькуешио), т.н. "греческий" (аст. кетсальшикальколиуки) и т.д. С внутренней стороны ацтекский щит имел прямоугольную подкладку под руку и два ремня-энарма для удержания на руке.

Уэтль (ацт. - Huehtl или Huehuetl) – цилиндрический деревянный барабан на трех ножках; с одной стороны был обтянут кожей животного, второе отверствие оставалось открытым. Ставился вертикально и играли на нём пальцами. Вместо древесины для его изготовления могла использоваться глина. Наиболее уважаемый у индейцев инструмент. В Древней Греции тимпаном называли односторонний барабан с глубоким резонатором. На натянутой на резонатор кожаной мембране играли кистями рук. Аналогичные инструменты были распространены на Ближнем Востоке — в Месопотамии и у иудеев. В Грецию инструмент попал и к V веку до новой эры распространился по всей её территории вместе с оргиастическими культами Диониса и Кибелы из Фракии и Фригии; греческое слово, обозначающее барабанный бой, также обозначает служение Кибеле.

Женский монастырь (Las Monjas). Одно из самых больших и старинных сооружений в старой части Чичен - Ицы. Это крупное сооружение расположено к югу от Караколя. Основание у монастыря - 70 м. на 35 м. и он возвышается над землей почти на 20 м. По каким-то непонятным причинам это сооружение напомнило испанцам, впервые увидевшим его, монастырь - они его так и назвали. По внешнему виду он скорее напоминает дворец. Широкая лестница, расположенная с северной стороны Монастыря и разделяющая его как бы на две части, позволяет подняться наверх, где собственно и находится сам "монастырь". Монастырь украшен рельефными узорами и масками бога Чака. Оно было восстановлено много раз, но в нем доминирует стиль майя группы Ченес, что можно легко увидеть в деталях его декорации. Частью восточного фасада монастыря является небольшое здание, также выполненное в стиле Ченес и Рио Бек, и изображающее маску монстра с пастью-дверью. Сверху двери находится сидящая фигура со скрещенными ногами, напоминающая своей позой Будду (существуют всего лишь несколько образцов фигур такого типа).

Караколь (El Caracol). В переводе с испанского означает "улитка". Такое название было присвоено из-за внутренней лестницы наверх, имеющую спиралевидную форму как у раковины улитки. Расположено это здание к юго-востоку от Красного дома на прямоугольной платформе размером 67 на 52 метра. Данный комплекс является одним из самых известных достопримечательностей Чичен-Ицы. Это грандиозное сооружение представляет собой башню, находящуюся на двойной платформе. Считается, что башня Караколя использовалась майя для астрономических наблюдений, поэтому часто это сооружение называют Обсерваторией. В крыше и стенах были проделаны отверстия таким образом, что позволяли наблюдать астрономам за движениями некоторых небесных тел, особенно за Венерой. Самой отличительной характеристикой этого здания является его необычное сходство с современными астрономическими обсерваториями. Верхняя часть башни серьёзно повреждена. Общая высота обсерватории составляет 22 метра - выше стандартного пятиэтажного дома.

Бог майя Чак, Чаак (юкатек. chak, иерогл. майя Chaahk; вероятно от «топор») — в мифологии майя бог молний, воды и дождя. Первоначально, вероятно, был богом рубки деревьев и очищения участка леса под поля (отсюда его имя), но позднее стал божеством дождя, полей и растущей кукурузы (по легенде, он открыл камень, скрывающий первую кукурузу). Обычные атрибуты Чака — топор или пылающий факел. В постклассическую эпоху Чак мыслился как в единственном числе, так и во множественном («чаки»). Четыре чака были связаны со сторонами света: красный — восток, белый — север, чёрный — запад, жёлтый — юг. Чаку посвящено немало страниц Дрезденского кодекса. Разнообразные чаки живут в сенотах, лесах и пещерах. В современном юкатекском языке слово chak является также нарицательным и означает «дождь».Аналогично ацтекскому богу дождя Тлалоку, Чак держит воду в тыквенном сосуде или четырёх сосудах, расставленных по углам его дома.

Кактли (ацт. - сандалии). Простолюдины, как правило, обходились без обуви (в современной Мексике до сих пор существует презрительная характеристика для людей, только что выбившихся из нищеты или приехавших из деревни: «Он вчера начал ходить обутым»). Сандалии (кактли) носили только зажиточные люди и воины. Они делались из волокон агавы или из кожи так, что закрывали пятку, крепились к ноге завязками и имели каблуки. У воинов ремешки сандалий охватывали не только стопу, но и икры ног, поднимаясь до колен и образуя защитное покрытие (косеуатль). Те, у кого было достаточно средств, богато украшали свою обувь (для этого использовали золото, драгоценные камни, шкуры ягуаров и перья тропических птиц). Однако к правителю даже представители высшей знати могли приближаться только босиком. У вождя, или полубога, они были из золота.

Зал тысячи колонн/Рынок (Grupo de las Mil Columnas). Расположен с южной стороны Храма воинов. Он формируется тремя колоннадами, окаймляющими с трех сторон довольно большую площадку. (С четвертой, южной, стороны этой площадки расположено здание, называемое почему-то Рынок - Mercado). Западная колоннада, началом которой служат колонны перед Храмом воинов, тянется на юг на 125 м. при ширине 11 м. Другая колоннада проходит вдоль южной стороны храма и также тянется почти на 125 м. Эта колоннада, носящая название северной, насчитывает 156 колонн, расположенных в 10 рядов. (ширина этой колоннады - 20 м). В целом, в Группе тысячи колонн преобладают круглые колонны. Некоторыми учёными считается, что изначально над этими колоннами была тростниковая крыша, а под ним располагался рынок.

Почтека тлатокуе (ацт. pochteca tlatoque) - торговые старейшины на рынках-тиакисах у ацтеков и майя. За воровство на рынке наказывали суровее, чем за аналогичные преступления в других местах: чаще всего приговором была смерть. В-третьих, согласно древнему обычаю (и ацтеки здесь не оригинальны), рынок — особое место, где должен соблюдаться закон мира, тем более что его посещали не только свои, но и чужие. Специальные служители в пределах рыночной площади обеспечивали порядок, прибегая к довольно суровым мерам. Так, известен случай, когда были казнены две женщины, устроившие на рынке скандал

Текутли (ацт. – «господин», «сановник») – уважительное (льстивое или просто учтивое) обращение к своему господину/повелителю. Слово текутли у ацтеков означало верхнюю ступень руководящего класса в военной, административной или судебной сфере; так называли главнокомандующих, чиновников самого высокого уровня в столице и в провинциях, руководителей столичных кварталов, судей, которые вели самые важные дела в больших городах. Бывший правитель какого-нибудь города, включенного в империю, сохранивший свою должность под властью Теночтитлана, – текутли, как, впрочем, и сам император. Часто сами боги носили этот гордый титул: Миктлантекутли – «господин подземного мира», Шиутекутли – «владыка года» или бог огня. Жрецы же получали такое прозвание лишь в исключительных случаях.

Кальпишке (ацт. – «стражи дома») - чиновников, на которых было возложено управление и, в частности, сбор налогов, и которых хронисты переводят как «мажордомы». Их избирали из категории пилли, и их главной задачей было организовать обработку земель, предназначенных для уплаты подати, взимать зерно, товары, продукты, которые каждая провинция должна была поставлять через установленные промежутки времени, и обеспечить их доставку в столицу. Они должны были посылать императору отчеты о состоянии земледелия и торговли; если начинался голод, им следовало известить об этом правителя и по его приказу избавить провинцию от всякой дани или даже открыть государственные закрома и раздать зерно населению. Они также отвечали за сооружение общественных зданий, содержание дорог, обслуживание императорских дворцов. В каждой провинции кальпишки жил в главном городе со своим штатом, в который входило большое количество писцов, способных вести податные книги и составлять отчеты; в городах или больших поселках провинции наверняка были его представители. В очень редких случаях некоторые из кальпишке были достойными доверия рабами, которым удавалось обогатиться и зачастую стать свободными.

Священный сенот (Cenote de Sacraticios, по-испански, или Sacred Cenote, по-английски). "Сенот" - искаженное испанцами майяское слово "цонот", которое перевести как "колодец", карстовая воронка с водой. Сенот Саград расположен к северу от пирамиды Кукулькана, от которого к нему ведёт прямая, выложенная из камней, дорога шириной 10 м. и длиной около 300 м. Диаметр Сенота около 60 м. Его общая глубина - около 50 м., вода в настоящее время находится примерно на 20 м. ниже края колодца. Сюда жрецы майя сбрасывали людей, приносимых в жертву богам. Поэтому это место известно ещё под названием "Колодец смерти". С этим местом связано множество историй, часть которых описана в книге пророчеств майя " Чилам Балам". Сам Диего де Ланда побывал в Чичен-Ице и лично осмотрел там этот мрачный провал в известняковых пластах, который именовался у майя "Священным Сенотом"'. Вот как он его описывал: "Этот колодец имеет 7 эстадо (20 м.) глубины до воды, более 100 ступней (60 м.) в ширину, он круглый и из тесаной скалы, что удивительно. Вода кажется зеленой; это, я думаю, вызвано рощей, которая его окружает; и он очень глубок".

Колодец смерти" - Начиная с 1923 года, американец Эдвард Томпсон (Tompson), который был, кстати, консулом в Мериде, в течение нескольких лет проводил исследование сенота Саграда. Несколько раз он сам спускался в водолазном костюме на дно колодца. Остатки скелетов, извлеченных со дна Колодца смерти, подтвердили его зловещее название. Было извлечено также большое количество украшений и предметов быта древних майя: золотые и медные диски с изящной гравировкой, украшения из зеленого нефрита, бронзовые колокольчики, глиняные чаши, топоры, керамический кубок и каучуковые фигурки людей и животных, бусы, кусочки полированного нефрита, золотые подвески и десятки медных колокольчиков. Со дна колодца извлекли деревянную куклу, закутанную в обрывки ветхой ткани, деревянные серьги с мозаичными вставками и прекрасный костяной нож, рукоять которого была украшена иероглифами и обернута золотой фольгой. Вместе с тем, активно распространяемые конкистадорами и христианскими церковниками слухи о беспримерной жестокости майя в части жертвоприношений оказались несколько преувеличенными. Во-первых, ни сам Эдвард Томпсон, ни ученые, которым он показывал свою богатую коллекцию, никогда не утверждали, что все или большая часть найденных в колодце скелетов принадлежала женщинам. Во-вторых, всего из колодца были извлечены останки 42 индивидов. Кости прекрасно сохранились. И хотя согласно легенде все они должны принадлежать принесенным в жертву девицам, это отнюдь не так: 13 черепов принадлежит взрослым мужчинам в возрасте от 18 до 55 лет, 8- женщинам в возрасте от 18 до 54 лет и 21 - детям от 1 до 12 лет... Три из восьми женщин, которые упали или были сброшены в колодец, имели еще при жизни серьезные травмы головы, видимо, от тяжелых ударов по черепу; одна женщина пострадала от перелома носа. Такие же прижизненные травмы имели и многие мужчины, брошенные впоследствии в сенот. Все вместе взятое свидетельствует о том, что эти взрослые люди до принесения их в жертву богу дождя отнюдь не пользовались среди майя каким-либо уважением и почитанием. Эти скупые строки научного отчета специалиста (http://biofile.ru/his/286.html) ставили точку на затянувшемся споре ученых с любителями красивых легенд. Факт состоял в том, что майя действительно бросали в колодец людей. Но жертвами их страшных богов были отнюдь не девицы, а рабы - мужчины, женщины и дети. – Прим. авт.

Храм Кукулькана или Эль-Кастильо (El Castillo, что в переводе с испанского означает "замок"), который называют также пирамидой Кукулькана (La Piramide de Kukulcan). Кукулькан на языке майя означает «оперённый змей» или "пернатый змей". Эль-Кастильо представляет собой пирамиду высотой 24 м, на верхней площадке которой расположен храм. В основании пирамиды лежит квадрат со стороной 55,5 м. Стороны пирамиды чётко ориентированы по сторонам света (север, запад, юг, восток). Пирамида имеет 9 уровней. По её сторонам поднимаются четыре широких лестницы, каждая из которых имеет по 91 ступени. Лестница, идущая по северной стороне пирамиды, внизу по краям оканчивается змеиными головами, которые являются символом Кукулькана. Вот как описывал эту пирамиду Диего де Ланда, назвавший её "главным зданием" города: "В верхнюю часть этого здания ведут 4 лестницы с 4 сторон света, шириной в 33 фута, по 91 ступеньке, и взбираться по ним опасно... Когда я видел это здание, там по обе стороны от основания лестницы, на расстоянии фута, были искусно сделанные скульптурные изображения змеиных голов со свирепо раскрытыми пастями". Если число ступеней лестницы умножить на число лестниц и рассматривать платформу на вершине пирамиды, на которой стоит храм, как ещё одну ступеньку, то получаем 91x4+1=365 - число дней в году. Это совпадение дало ученым основание сделать заключение, что в основу пирамиды был положен принцип календаря, да и сама пирамида, возможно, имела какое-то астрономическое значение. Примечателен тот факт, что в день весеннего и осеннего равноденствия, солнце движется таким образом, что тень от него, двигаясь по ступенькам храма в сторону сенота, создаёт иллюзию движения змеи по лестнице пирамиды. Этот феномен, который длится 3 часа 22 минуты, сообщает о приходе Весны и Осени. Можно только предполагать, что это символизировало для майя, хотя, возможно, тем, кто наблюдал это явление, казалось, что призрачный Кетцалькоатль как бы возвращается к жизни. Впоследствии выяснилось, что Эль-Кастильо был построен поверх более древней пирамиды. Внутрь этой пирамиды можно попасть через отверстие в полу храма. Там были обнаружены скульптура так называемого Красного ягуара (глаза и пятна на шкуре ягуара сделаны из нефрита, а клыки - из перламутра) и своеобразная фигура-трон, называемая Чак Моол (Chac Mool). Мексиканское правительство реставрировало пирамиду в 1920-30 хх гг. одновременно с реставрацией Храма Воинов под руководством института Карнеги.

Глава одиннадцатая. Приговоренные к Славе

Расцветка плащей и рисунки на них отражали не только вкусы и материальные возможности владельцев — в ряде случаев они строго регламентировались. В первую очередь это относилось к плащам воинов, которые служили не только одеждой, но и почётной наградой. Так, когда молодой воин захватывал своего первого пленника, его награждали плащом с изображением скорпиона или цветов. Боец, приведший второго пленного, получал накидку с красной каймой. Если это случалось в третий раз, то ему вручали богато украшенный плащ под названием «драгоценный камень, скрученный ветром». Самым знатным и достойным воинам полагалась накидка красного цвета с белой полосой. Хотя яркие наряды делали своих обладателей прекрасной мишенью на поле боя, зато всем вокруг сразу становилось ясно, что перед ними — опытный и доблестный воин. Плащи жрецов были чёрного или тёмно-зелёного цвета, часто расшитые изображениями черепов и костей. Плащ зелёно-голубого оттенка (т. н.шиутильматли — «бирюзовый плащ») имел право носить только тлатоани — «император» ацтеков.

"Тлатоани" («Тот, кто говорит» - происходит от глагола тлатоа – «говорить») – выборный вождь у ацтеков, буквально - "оратор". То есть, власть правителя ацтеков - не была абсолютной, как в перуанском теократическом государстве. Правитель ацтеков не заявлял о своих правах на страну, землю, людей, как это делал Инка. Теоретически у ацтеков была демократия. Каждая семья была членом земельной общины; несколько таких семей образовывали клан, а двадцать кланов составляли племя теночков. В каждом клане был свой совет и выбранный глава; самого старого, или самого мудрого, или самого опытного из глав кланов избирали в межклановый совет, который был связующим звеном между кланами и органом управления племенем. Этот совет сужался до четырех руководителей, которые были советниками главы государства, а также теми, кто выбирал «царя», так как «цари» были таковыми не по праву первородства, а могли быть избраны тлатоани из братьев предыдущего правителя или, если у него их не было, из числа его племянников. Эти тлатоани были ключевыми фигурами в правительстве ацтеков; они избирали того «благородного» отпрыска, который, по их мнению, отличался своей храбростью, воинской доблестью и знаниями. Таким был Монтесума, «коронованный» в 1502 году.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге