Атлант под звёздами

Глава 1

(Иан Лангенфельд)

Осенний лес дышал увяданием. Деревья, прожившие долгую жизнь, почти утратили листву. Редкие пожелтевшие листья, словно последние вздохи, цеплялись за ветви, но даже их небольшое количество клонило стволы к земле. Некоторые великаны, не выдержав бремени лет и натиска стихии, пали, превратившись в трухлявую древесину, поросшую мхом и грибами. Воздух был прозрачен и чист, наполнен тем особенным, чуть горьковатым ароматом прелой листвы и приближающихся холодов, который так любят охотники и лесные жители.

Иан стоял в этом самом лесу и смотрел на одно из таких деревьев, а именно на загнивший бук, возле подножия которого ещё его прадед отдыхал летними вечерами, приходя сюда после долгой верховой прогулки, а потом зарыл как-то раз там сундук с драгоценностями, боясь, что он может достаться войскам соседних герцогств и курфюршеств, чьи наследники нередко совершали набеги на плодоносные земли прадеда, в том числе за его богатствами.

И вот прадеда нет, нет этого самого бука, а в замке уже новый наследник, в лесу стоят новые деревья. Пройдёт пятьдесят или пятьсот лет, и в замке будет ещё один новый наследник, а в лесу совсем другие молодые деревья вырастут на месте павших великанов. Иан задумался об этом с какой-то щемящей, но светлой грустью: всё течёт, всё меняется, и он сам – лишь одно из звеньев этой бесконечной цепи.

Иан любил этот лес, особенно осенью, когда он преображался в багряно-золотистый ковёр, и солнце, пробиваясь сквозь поредевшие кроны, заливало всё вокруг тёплым, почти ласковым светом. Эта любовь перешла к нему от его отца Роберта, который всегда брал его с собой в какие-либо походы на соседей или же просто гулял с ним, показывая ночью звёздное небо, усеянное тысячами мерцающих огней, или рассказывая предания своего рода, интересные истории из своей жизни, а также всё, что знал про растения и травы, в особенности целебные. Отец всегда говорил, что каждый уважающий себя рыцарь должен быть превосходным лекарем, чтобы вылечить себя, свою семью и, если удастся, даже слуг и крестьян от любого недуга. Хотя, к сожалению, никто, и даже сам отец, постоянно откладывающий неизбежное, не сумел избежать такой ужасной напасти, как смерть. Иан понимал это: понимал, что смерть неизбежна. Её, конечно, можно оттянуть всякими хитростями, но придёт время, и она тебя настигнет, она настигнет нас всех, как она настигла отца. И единственное, что мог сделать Иан, – оставить память о себе, не умереть забытым, передать потомкам то, что знал и любил сам.

Роберт вёл с сыном беседы обо всём на свете и не гнушался всегда держаться с ним на равных, выслушивая его так же серьёзно, как и говорил. Поэтому отец для Иана и Иан для отца всю свою жизнь были друг другу не только самыми близкими людьми, но и главными советчиками. Он же привил сыну любовь к знаниям, так что Роберт частенько часами обучал Иана молитвам, грамоте, латыни, основам философии и военного дела, а тот, в свою очередь, исправно и старательно получал знания, всегда беспрекословно выполнял задания отца, да и сам часами просиживал в библиотеке, самостоятельно читая книги и изучая всё больше и больше новой информации. Тут были и „Сумма теологии“ Фомы Аквинского с потёртым корешком, и труды Августина Блаженного, и рукописные псалтири, которые пахли ладаном и стариной, и даже несколько арабских трактатов по медицине, доставшихся деду в крестовом походе. Для юноши это было настоящим увлечением – узнать как можно больше чего-то нового и получить как можно больше знаний, расширяя горизонты своего разума.

Другим хобби Иана, также привитым отцом, было коллекционирование разных диковинных вещей, начиная с необычного и блестящего камня, найденного в русле лесного ручья, и заканчивая драгоценнейшей реликвией рода Лангенфельдов – мечом Фридриха Барбароссы, который, по семейному преданию, сам император вручил пращур за доблесть, проявленную в битве. Такая коллекция была, в том числе, одним из поводов, чтобы начать войну с Ианом, так что он, как и его предки, немало успел повоевать, и его воистину неприступный замок помог отбить нашествия нескольких сотен нападавших. Отец всегда говорил Иану, что тот обязан сохранить реликвии его рода и пополнить коллекцию, ибо в них – память и слава Лангенфельдов.

Когда Иан узнал о смерти отца, он, как истинный рыцарь, не проронил ни слезинки и даже, оставшись один, не изменился в лице. Хотя душа Иана изнывала от невыносимой боли, а сердце хотело разорваться на тысячи острых, колючих частей. Единственное, что сделал Иан в день смерти отца, – пришёл в тот вечер к матери, положил к ней голову на колени и всю ночь шептал знакомые с детства слова молитв об упокоении души. «Libera me, Domine, de morte aeterna, in die illa tremenda…» — и так продолжал, пока голос не сел, превратившись в хриплый шёпот, а за окном не проступил бледный, усталый рассвет. Мать же не проронила ни слова и лишь изредка вначале взъерошивала, а затем приглаживала курчавые и длинные до плеч волосы сына, и в этом молчаливом жесте было больше утешения, чем в любых словах.

В тот роковой вечер, когда Роберт ушёл из жизни, Иан вдруг понял, какая большая ответственность теперь лежит на нём: ответственность не только за свою собственную жизнь, но и за жизни других людей: матери, пока та не померла, слуг и крестьян его деревни. Теперь он для них всех стал защитником. Осознавая эту ношу, Иан поклялся оберегать жизни каждого человека, в особенности жизни членов своей семьи. Для этого он несколько раз в неделю ездил в деревню, интересуясь нуждами обычных крестьян, выслушивая их просьбы и жалобы, помогал с ремонтом домов и амбаров, давал советы по хозяйству. Недавно же Иан настолько раздобрился, что из-за очень урожайного года уменьшил ренту для крестьян почти что в полтора раза, оставив себе лишь самое необходимое. За всё это Иана любили. Молодые юноши и девушки относились к нему как к старшему брату или отцу, а люди его возраста и старше – как к очень уважаемому другу и справедливому господину.

Вспомнилось вдруг, как отец, бывало, говаривал: «Хороший господин не тот, кто стены крепкие построил, а тот, чьи крестьяне по ночам спят спокойно, зная, что их защитят». Иан тогда не совсем понимал эти слова, будучи слишком юным, но сейчас, оглядывая залитый багрянцем лес, подумал о своём приятеле, кузнеце Бернхарде, который хоть и был человеком суровым и даже угрюмым на вид, однажды, когда Иан, ещё мальчишкой, поранил руку о ржавый гвоздь в конюшне, помог ему, обработав рану какой-то своей жгучей настойкой и перевязав чистой холстиной. С тех пор их связывала странная и в то же время настоящая дружба. И Иан почти всегда, когда бывал в деревне, заглядывал к Берендею, чтобы перемолвиться словом, выпить кружку тёплого эля и послушать его неспешные рассказы о жизни. Тот же, искренне радуясь, всегда предлагал свои услуги рыцарю, будь то починка сбруи или ковка нового меча.

Безмятежное и безоблачное, небо лишь изредка вздрагивало от лёгких порывов ветра, игравших в его кудрявых волосах и кронах деревьев. Особенно выделялся могучий дуб, возвышавшийся над лесом, словно великан, раскинувший свои мощные ветви на многие локти вокруг. Этот дуб напомнил Иану Роберта – такого же сильного и непоколебимого, надёжного, как каменная стена. Иан всегда стремился быть похожим на отца, и когда ему говорили об их сходстве – в манере говорить, в жестах, в любви к книгам и справедливости, – он воспринимал это как высший комплимент, лучший из всех возможных.

Присев на лежавшее и уже загнивающее дерево, чтобы немного отдохнуть после долгой прогулки и насладиться последними тёплыми днями, Иан облокотился ладонью на какое-то растение, росшее прямо у края пня. Как вдруг он почувствовал неприятный, острый укол, будто что-то раскалённое и тонкое вонзилось ему в руку. Иан вздрогнул от неожиданной боли и отдёрнул руку. С изумлением, глянув на свою ладонь, он увидел там небольшую ранку, куда попал небольшой шип от какого-то растения – тонкий, но глубокий. Осторожно, чтобы не засунуть колючку ещё глубже, Иан достал из кармана верный охотничий нож, доставшийся ему от отца, и затем аккуратно, с хирургической точностью, извлёк терние. После этого на руке мужчины стали выступать крохотные капельки крови, на которые Иан уже не обращал никакого внимания – такие царапины были для него сущей безделицей. Главное, что колючка была удачно вынута. Рыцарь взглянул туда, чтобы посмотреть, обо что он там так неудачно укололся, и увидел куст терновника – низкий, колючий, с уже почерневшими от первых заморозков ягодами.

Но вдруг Иан увидел то, что гораздо больше его заинтересовало, чем какой-то простой куст: ему показалось, что там, в нескольких сотнях метров отсюда, в том месте, где лесная тропа делала крутой поворот, маячила чья-то фигура. Он пристально вгляделся туда, благо зрение было у него отменное и никогда не подводило, и даже в сумерках он мог различить движущуюся цель. Сквозь тонкую завесу редкой листвы снова что-то, а точнее кто-то мелькнул – тёмный силуэт на фоне светлеющей прогалины. И вдруг, словно подтверждение его слов, рыцарь увидел, как из-за поворота один за другим вышли силуэты, как минимум, пятерых людей. Зная лес как свои пять пальцев, каждый кустик и каждую ложбинку, Иан мгновенно, бесшумно отошёл на несколько метров подальше от тропы и занял выгодную позицию за толстым стволом старого дуба, позволяющую наблюдать за незнакомцами, оставаясь совершенно незамеченным. Все пятеро были одеты в длинные тёмные плащи с глубокими капюшонами, надвинутыми почти на самые очи; Иан плохо видел их лица, мелькавшие в полумраке, так что понять, кто они такие, не представлялось никакой возможности. Но главное, что больше всего волновало и настораживало Иана, – это то, куда идут эти незнакомцы. Ведь тропинка, по которой те ступали уверенно, не сворачивая, вела только в одно место – в замок Иана, к его родовому гнезду. А так как гостей Иан явно не ждал и никого не приглашал, было ясно, что ничем хорошим эта встреча с неизвестными не закончится. Возможно, конечно, что эти путники просто-напросто заблудились в лесу или сбились с пути, но интуитивно, тем шестым чувством, которое не раз спасало ему жизнь в бою, мужчина понимал, что такой благополучный расклад маловероятен.

Внезапно он увидел шестого человека. Тот отделился от основной группы, чуть задержавшись на повороте, и Иан смог разглядеть его лучше остальных. И этого человека он узнал безошибочно, несмотря на плащ и годы, прошедшие с последней встречи, – это был Вален, давний, заклятый враг его отца.

Вален был крупный мужчина среднего роста, плотного сложения, с широкими плечами и мощной шеей. Его круглое и широкое лицо было довольно смуглым и уже испещрено несколькими шрамами, полученных в жестоких битвах. Густая, чёрная растительность на лице – окладистая борода и длинные усы – и коротко стриженные волосы придавали ему по-своему мужественный, даже несколько хищный облик. А элегантная, чуть вразвалочку походка и аристократичный, надменный взгляд, устремлённый куда-то вперёд, добавляли ему ещё больше уверенности и чувства собственного превосходства. Иан видел его всего несколько раз в жизни, но запомнил навсегда.

Вален был имперским рыцарем из соседнего баронства, владельцем земель за восточным хребтом, и именно он больше всех желал заполучить коллекцию Роберта – и меч Барбароссы, и древние книги, и все те сокровища, что копились родом Лангенфельдов веками. В деревне даже поговаривали, что его люди могли отравить старого рыцаря, ведь незадолго до его кончины в деревне видели одного из приближённых Валена, который якобы втирался в доверие к местным крестьянам и расспрашивал о привычках и распорядке дня Роберта. Кроме того, в недавней междоусобной битве между несколькими курфюршествами Вален и Роберт сражались по разные стороны. В этом сражении Роберт, как рассказывали, тяжело ранил сына Валена, молодого и горячего рыцаря, в итоге тот, если, конечно, можно верить слухам, скончался от полученной раны, промучившись перед этим несколько дней в страшных мучениях.

В первое мгновение, узнав врага, Иан слегка оцепенел, и холодок пробежал по спине. Сердце забилось быстрее, в голове пронеслись обрывки мыслей: зачем он здесь? Что ему нужно? Неужели решил мстить? Придя же в себя и взяв эмоции под контроль, он, недолго думая и не теряя ни секунды, развернулся к той самой тропинке, откуда недавно вышел, и со всех ног, не разбирая дороги, рысью ринулся к замку, перепрыгивая через упавшие ветки и скользя по мокрой листве. Надо было предупредить своих, подготовиться, закрыть ворота. Враг был уже совсем близко.

**** (Вальтер Фробишер)

После того как я в 185* году получил ранение, участвуя в подавлении восстания N, я вернулся в Лондон – этот крупнейший и людный город, куда стекались бездельники со всей империи в поисках лёгких денег и сомнительных развлечений. Получив свой отпуск, я не знал, где мне его провести и куда мне отправиться, поэтому, как всякий бродяга без определённых занятий и чёткой цели, я поехал в Лондон. Война за всё то время, что я там участвовал, отбила у меня всякое желание возвращаться туда вновь. И дело даже не в том, что мне приходилось убивать врагов, и не в том, что на войне я потерял немало своих сослуживцев, с которыми, к своему несчастью, успел за то недолгое время сблизиться, деля с ними паёк и ночлег. Я прекрасно понимал, что война забирает жизни многих людей, вот только дело в том, что я не понимал, зачем я воюю. Мне, да и всем остальным солдатам, был дан приказ убивать врагов, вот только я не смог дать себе вразумительного ответа, зачем я это делаю. Ведь эти люди не сделали мне ничего плохого, эти несчастные не нападали на мою страну, не угрожали суверенитету Британии и мне в том числе. Я прекрасно понимал, что эти люди вчера ещё были обычными пастухами, крестьянами и рыбаками, а сегодня уже они воюют против нас – по сути, людей, ворвавшихся на их территорию и требующих от них покорности во имя их же собственной независимости. Правда, это я говорю сейчас, оглядываясь назад, но тогда, когда я только отправился на войну, полный юношеского задора и патриотического пыла, я так не считал. Я думал, что мы сражаемся не просто с врагами, а со злом, которое во что бы то ни стало необходимо остановить, иначе оно может причинить огромный вред Британии и всему цивилизованному миру. Только вот, когда я высадился на побережье и увидел лица этих несчастных, которые назывались моими врагами, когда я увидел их глаза – полные не ненависти, а страха и недоумения, – я понял, какую огромную, непоправимую ошибку допустил, отправившись так далеко от родной шотландской деревушки со странным, невыговариваемым названием Щвунддалюсхнюкьрь, где все друг друга знали с рождения и где война казалась чем-то далёким, почти что сказочным.

В первую же ночь, лёжа на жёсткой койке под звуки далёких выстрелов и чужой, непонятной речи, я ещё готов терпеть всё это, продолжать войну за неясные мне, зато ясные моему государству идеалы. Но потом я увидел то, что поразило меня сильнее, чем человеческие лица моих врагов. Я видел ужас и отчаяние на лицах обычных местных аборигенов, которые смотрели, как горят их дома и деревни, как дым поднимается к небу, застилая солнце, и мне было безумно противно видеть, как мои же сослуживцы, с которыми я ещё вчера делил хлеб, грабят эти дома и выносят оттуда всё ценное, не щадя ни стариков, ни женщин. Мне не хотелось видеть бесконечное насилие и убийства от особо озверевших моих однополчан, у которых, казалось, окончательно помутился рассудок и исчезло всё человеческое. Мне не хотелось войны. Мне хотелось только одного – чтобы всё это закончилось и чтобы я мог проснуться от этого кошмара.

Так вот, с такими тяжёлыми, антивоенными мыслями и с болью в ещё не зажившем до конца плече я попал в Лондон, где все мне были абсолютно чужими и безразличными. Город шумел, кипел своей обычной, равнодушной жизнью, и в этом безумном гуле я чувствовал себя ещё более одиноким. Конечно, я всегда мог бы вернуться в Шотландию, в родную деревню к своей семье, которую я покинул в четырнадцать лет (хотя и ежегодно навещал их, привозя гостинцы и рассказывая о городской жизни). Я прекрасно знал, что, вернувшись в родные края, все мне будут только рады, что мать накормит меня своим знаменитым овсяным супом, отец молчаливо хлопнет по плечу и поведёт смотреть, как выросли овцы за эти годы, а сестра со всей силой, правда и с только ей одной понятной любовью даст мне звонкий подзатыльник. Но я понимал и другое: вернувшись туда, я уже вряд ли сумею уехать снова. Меня засосёт эта размеренная, спокойная жизнь, где всё предопределено с рождения, и я навсегда останусь тем самым Вальтером, который когда-то мечтал о большом мире, но так и не решился его покорить. Тем более, что я всё ещё пытался найти своё призвание в мире, а дома мне светили лишь рыболовство, земледелие да редкие ярмарки, куда можно было съездить раз в месяц.

В растерянности, не зная, что мне делать и куда отправиться, я сидел в дешёвом пансионе на окраине Лондона и решил написать письмо своим родным. Каково же было моё удивление, когда на столе я обнаружил, что около месяца тому назад они написали мне письмо, но по какой-то нелепой и досадной причине оно пришло в Лондон на мой старый адрес, где я жил какое-то время ещё до войны. Дрожащими руками я вскрыл конверт и начал читать знакомый, немного корявый почерк отца. Из письма я узнал, что моя горячо любимая тётушка, сестра матери, к сожалению, скончалась после долгой и мучительной болезни, и так как у неё не было своих детей, то она мне, как наиболее любимому племяннику, завещала дом в Кардиффе, ну и ещё небольшое наследство – несколько сотен фунтов, которые она копила всю жизнь. Так что я, не раздумывая ни минуты, решил в этот же день ехать в Кардифф, чтобы осмотреть дом и разобраться с документами.

Купив билет на вечерний поезд и придя на вокзал Паддингтон загодя, я бродил по перрону, наблюдая за суетой отъезжающих и встречающих, как вдруг увидел знакомое лицо. Мой старый пансионный учитель, мистер Кунцы, всё такой же лысый и широкий в плечах, стоял в стороне у чугунной колонны, облокотившись на перила и задумчиво глядя на рельсы. Он постарел, лицо его покрылось сетью морщин, но осанка оставалась всё такой же прямой, и в нём всё ещё чувствовалась та внутренняя сила, которая когда-то заставляла нас, мальчишек, беспрекословно слушаться его.

Я окликнул его, тот хоть и повернулся ко мне и протянул руку, но по выражению лица было ясно, что он меня не узнаёт – взгляд его был рассеянным, вежливо-отстранённым.

– Здравствуйте, мистер Кунцы! – сказал я, пожимая его тёплую, сухую ладонь. – Я Вальтер, Вальтер Фробишер. Помните меня? Я был вашим учеником, класс восьмой, за партой у окна. Мы с вами читали Шекспира и спорили о смысле «Гамлета».

По выражению лица было трудно понять, узнал он меня или нет, глаза его чуть прищурились, словно он вглядывался в далёкое прошлое, но старый учитель всё же ответил, и в голосе его послышалась тёплая нотка:

– Привет, Валли! Как же, помню.

«Значит узнал», – подумал я, чувствуя, как на душе становится теплее, ведь именно Кунцы всегда называл меня в школе этим коротким, почти домашним прозвищем – Валли. И никто, кроме него, так меня больше не называл.

– Как вы поживаете, мистер Кунцы? – продолжил я диалог, радуясь неожиданной встрече. – Всё ещё преподаёте в пансионе? Многие из нас, ваших учеников, до сих пор вспоминают ваши уроки с благодарностью.

– Нет, – ответил он, и в голосе его послышалась усталость. – Два года назад уволился. Старость, знаешь ли, не радость. И молодёжь пошла не та – им не Шекспира подавай, а бульварные романы.

– Очень жаль, – искренне сказал я. – Школа потеряла такого замечательного наставника, как вы. А как ваша супруга, незабываемая миссис Кунцы?

Лицо мистера Кунцы омрачилось, и он, помолчав, тихо ответил:

– Умерла пять лет назад. Сердце не выдержало.

Диалог явно не клеился, повисая тяжёлыми, неловкими паузами, и когда я уже потерял всякую надежду на нормальное, живое общение, старый учитель вдруг сам решил начать разговор, словно что-то вспомнив или решив для себя.

– А как ваша жизнь, Фробишер? – спросил он, глядя мне прямо в глаза. – Чем вы занимались после того, как покинули школу? Небось, в люди выбились?

– Я был на войне, – без раздумий ответил я, и эти слова прозвучали тяжело, будто я признавался в чём-то постыдном.

– На какой войне? – переспросил Кунцы, нахмурившись.

Я назвал место и год, и он понимающе кивнул.

– И что, – спросил он после недолгого молчания, и голос его стал тише, – многих людей вы там убили?

Я слегка удивился заданному вопросу – никто прежде не спрашивал меня об этом так прямо, – но отрицательно покачал головой и, помедлив, ответил:

– Я получил ранение в плечо, пуля задела кость, но повезло – руку удалось сохранить. Сейчас у меня месячный отпуск, который я хочу провести в Кардиффе, чтобы разобраться с делами после смерти тётушки.

– А потом вы вернётесь на войну вновь? – спросил он, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на надежду.

Я снова покачал головой, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая волна.

– Если честно, у меня нет ни малейшего желания возвращаться туда вновь. Я лучше буду чистить картошку в лондонской таверне, чем снова возьму в руки ружьё.

– Почему же? – тихо спросил он, и в этом коротком вопросе было столько искреннего интереса и понимания, что я не смог удержаться.

И я начал рассказывать ему обо всём том, что видел и что испытал на войне. Мне давно уже хотелось кому-нибудь обо всём выговориться, и, получив такую возможность, я стал рассказывать мистеру Кунцы о войне – не как о героическом походе, а как о том, чем она была на самом деле: грязью, кровью, бессмысленной жестокостью и бесконечным, всепоглощающим страхом. Он слушал меня внимательно, не перебивая, и мне было ясно, что ему действительно интересно; иногда он задавал вопросы, уточняя детали, или вставлял короткие реплики вроде: «Ах, как это ужасно!» или «Ну, это и не удивительно, я всегда знал, что война – это ад». И, как я понял к концу нашего разговора, он разделяет моё мнение о войне, считая её величайшим бедствием, которое человечество когда-либо изобрело.

– Ну что же, – сказал я, услышав, как объявили посадку на мой поезд. – Вот подъезжает мой состав. Мне пора, мистер Кунцы. Рад был повидать вас.

– Да, всего хорошего, Валли! – сказал он, и в его голосе послышалось что-то отеческое. – Береги себя.

Мы попрощались за руку, и я уже направился к своему вагону, как вдруг сзади услышал, что Кунцы мне ещё что-то кричит, перекрывая шум вокзала.

– По какому адресу вы будете проживать в Кардиффе? – спросил он, когда я обернулся.

Я назвал ему адрес моего нового дома – тот самый, что был указан в завещании тётушки, – и, не удержавшись, спросил:

– А зачем вам?

– Я хочу вам написать ещё кое о чём, – ответил он с загадочной, чуть виноватой улыбкой. – Есть одно дело, которое может вас заинтересовать.

Мы вновь распрощались, и уже через пару минут поезд, пыхтя и набирая скорость, мчал меня прямиком в Кардифф, увозя от лондонского шума и суеты. А я сидел у окна, смотрел на проплывающие мимо поля и леса и понимал, что, скорее всего, на этой случайной встрече всё не закончится, и в будущем наши пути с мистером Кунцы ещё непременно пересекутся. И от этого почему-то становилось спокойнее на душе, будто я приобрёл не просто хорошего знакомого, но и настоящего союзника в том, чтобы начать новую жизнь.

Глава 2

(Иан Лангенфельд)

Иан бросился к замку, понимая, что оказался в крайне невыгодном положении. Враги имели прямой путь к Лангенфельдской твердыне, в то время как ему приходилось выбирать: долгий обход, который лишал его шанса успеть вовремя, или быстрый путь, на котором он, однако, рисковал быть замеченным, но в то же время имелась возможность опередить недругов. После коротких, но мучительных раздумий, которые хоть и длились всего несколько секунд, показались рыцарю целой вечностью, Иан выбрал второй вариант, надеясь, что его не обнаружат и он сможет опередить противников, используя знание каждой тропки и каждой ложбинки в этом лесу.

Иан прислушался к лесу и, уловив недалеко от себя топот ног недругов и приглушённый лязг металла, помчался к замку, стараясь двигаться как можно бесшумнее, ставя ноги на мягкий мох и перепрыгивая через сухие ветки, которые в любую секунду могли предательски захрустеть под его ступнями. Тропа, по которой шли Вален и другие воины, хоть и петляла между вековых деревьев, но неизменно вела к цели – это был, наверное, единственный путь, по которому можно было идти по более-менее вытоптанной, утоптанной дороге. Иану же нужно было срезать часть пути напрямик через лесную чащу, чтобы обогнать врагов. Однако даже в случае успеха его план был рискованным: тропа выходила на обширную поляну, где его могли легко заметить, и тогда вся затея провалилась бы.

Вскоре Иан добежал до той самой тропы, где она делала крутой поворот, и спрятался в густых колючих кустах, пригибаясь к самой земле. Сердце его колотилось так громко, что, казалось, его стук был слышен на всю округу. Невдалеке послышались голоса – глухие, гортанные, перемежающиеся с грубым смехом, – но самих злоумышленников ещё не было видно за поворотом. В следующую же секунду юноша хотел выпрыгнуть из-за кустов и пересечь открытое пространство, но как только он решился это сделать, сжавшись для рывка, недоброжелатели тотчас появились из-за деревьев. Иан замер, прикусив губу до крови, и стал мысленно корить себя за свою медлительность и нерешительность. Ведь если бы он выпрыгнул из-за кустов на мгновение раньше, не мешкая и не прислушиваясь, то у него был бы шанс пересечь поляну до того, как враги выйдут на открытое место.

На тропинке появилось не шестеро воинов, как предполагал юноша, полагаясь на беглый взгляд издалека, а целых тринадцать – чертова дюжина, зловещее число, от которого у Иана похолодело внутри. Первыми шли двое: сам Вален, чью фигуру Иан узнал бы из тысячи, и какой-то рыжий здоровяк с двумя тугими, заплетёнными в косички прядями, свисавшими из-под шлема, и с ещё более рыжей, косматой, почти огненной бородой, которая закрывала половину груди. Но что было самым примечательным в его внешности – так это суровый, будто нечеловеческий взгляд, холодный и пустой, от которого становилось как-то не по себе, словно смотришь в глаза дикому зверю. Иан подумал, что этот рыжий, вероятно, являлся иностранным наёмником, каких он видал в походах – люди без роду и племени, воюющие за того, кто больше заплатит; всё же таких пугающих, да и ярко-рыжих, почти огненных людей он не встречал прежде. За этими двумя шли все остальные, и все были в доспехах, хотя на рыцарей они не были похожи. Правда сказать, чем именно они отличались, было нельзя – возможно, тем, что все они точно не принадлежали к какому-то определённому герцогству или ордену, или тем, что вся их экипировка была собрана будто из разных доспехов, словно каждый из них снял броню с убитого им врага. Четверо из них ехали на лошадях – коренастых, крепких животных, выносливых в лесных условиях, – остальные двигались на своих двоих, но уверенно и быстро, не отставая.

Когда вся эта чертова дюжина, лязгая железом и переговариваясь вполголоса, приблизилась к месту, где затаился Иан, юноша от страха и напряжения весь покрылся холодным, липким потом. Ему казалось, что вот-вот и его обнаружат, что чей-то острый взгляд скользнёт по кустам и заметит его дрожащую фигуру. Но, к счастью, пронесло, и весь этот отряд прошёл мимо, не заметив молодого рыцаря, который затаил дыхание и не шевелился, пока последний из врагов не скрылся за деревьями. Как только шаги стихли, Иан выпрыгнул из-за кустов и, не чуя под собой ног, побежал к замку, сокращая путь по известной ему одному тропе. Мужчина знал, что тропа, по которой двигались противники, короче его маршрута, если мерить расстояние по прямой, но всё же они двигались неспеша, осторожно, не зная этих мест, так что вероятность, что Иан прибежит первым, имелась.

Бежать через лес, причем делать это максимально бесшумно, было нелегко: под ногами то и дело попадались корни, о которые можно было споткнуться, и валежник, который предательски трещал под тяжестью тела. Так что Иан вскоре вспотел, дыхание сбилось, а пульс участился до предела. Ветер свистел в ушах, но сильное дуновение, колыхавшее кроны деревьев и гнавшее по небу тяжёлые тучи, играло ему на руку, заглушая топот его шагов и шелест одежды. Вскоре сквозь поредевший лес был уже виден замок – его мощный донжон возвышался над деревьями, и немного погодя Иан оказался на той самой тропе, на которой несколько минут назад видел Валена и его людей. Врагов почему-то не было видно, и Иан, хоть и безумно устал и чувствовал, что ноги его наливаются свинцом, побежал ещё быстрее, подгоняемый адреналином.

Удача была благосклонна к Иану, который сумел добраться до замка незамеченным. Правда, был один маленький, но очень значительный нюанс: стремясь не попасться врагам, Иан добрался до своего каменного пристанища с задней стороны, где стены были наиболее круты и где не было даже калитки. Тогда как противники, если считать, что они двигались тем же неспешным шагом, что и до этого, не должны были ещё добраться даже до поляны. Поэтому юноша, крадучись, осторожно, чтобы не быть замеченным, выбрался на более открытое пространство и огляделся по сторонам, всматриваясь в лесную опушку. Никого! Точнее, пока никого. В ту же секунду Иан стремглав, забыв об осторожности, кинулся к воротам замка, перемахивая через невысокий ров по деревянному мосту. Четверо солдат, дежуривших тогда на стенах, были малость ошарашены странным и внезапным появлением своего господина, который возник будто из-под земли, и его отрывистым, полным тревоги возгласом:

– Срочно закрывайте ворота! Поднимайте мост! Живо!

– Мой господин, что с вами случилось? – спросил появившийся мгновенно откуда-то из-за стены оруженосец Иана, Пётр, молодой парень с живыми глазами и быстрыми движениями, на ходу застёгивающий куртку.

– Нет времени долго объяснять, – отрезал Иан, переводя дыхание. – Сюда идёт отряд Валена, человек тринадцать. Срочно закрыть ворота, поднять мост и созвать всех сюда, кто есть в замке! Всех до единого!

Пётр, да и остальные находившиеся здесь солдаты, всё поняли без лишних слов – лица их стали серьёзными, напряжёнными. Приказ был исполнен незамедлительно: тяжёлые, окованные железом ворота со скрежетом захлопнулись, подъёмный мост с грохотом взлетел вверх, перекрывая ров. Кроме того, в замке забили тревогу – побежали гонцы созывать всех людей, находившихся в тот момент в замке, включая поваров, конюхов и даже деревенского кузнеца, заехавшего по дело в замок и взявшегося, как и все остальные, сейчас какое-нибудь оружие.

Надо бы сказать несколько слов о замке, принадлежавшем Иану, чтобы понять, насколько удачно или неудачно он был расположен для обороны. Замок этот располагался в небольшой низменности, в лощине между двумя пологими холмами, в отличие от большинства замков, находящихся, наоборот, на возвышенностях и скалах. Почему предок Иана избрал такое странное, казалось бы, уязвимое местоположение, никто из ныне живущих уже не знал – может быть, из-за близости воды, а может, из-за плодородных земель вокруг. Стены замка, хоть и толстые и мощные, сложенные из грубого камня на крепком растворе, были невысокими: всего лишь пять-шесть метров в высоту, башни же – около двенадцати. На стенах и башнях обычно находилось всего девять человек для полного охвата периметра, но обычно там дежурило шестеро солдат, а трое в это время отдыхали или несли службу внутри. В общем, всё, как и в других таких же мелкопоместных замках, разбросанных по этой земле. Но что отличало этот замок от остальных, так это гигантских размеров донжон – главная башня, сердце любой крепости. Видимо, из-за низкого расположения пращур Лангенфельдов решил компенсировать этот недостаток, возведя башню высотой в добрых двадцать пять метров, которая господствовала над всей округой. И вот оттуда, с её верхней площадки, открывался поистине грандиозный вид. Кстати, стоит добавить, что в замке, как и в любом другом подобном защитном сооружении, находились конюшни, склады с продовольствием, рассчитанные на долгую осаду, арсенал с оружием и иными необходимыми для обороны вещами, а также глубокий колодец с чистой водой.

Как только все жители замка, от мала до велика, узнали о неожиданно надвигающейся угрозе, они спешно, без паники, но с тревожной деловитостью заняли свои позиции и стали готовиться к обороне. В воздухе запахло железом и какой-то особой, предбоевой сосредоточенностью. Четверо самых метких стрелков побежали в башни, где заняли бойницы с арбалетами, заряжая их и выглядывая в узкие проёмы. Другие же, с мечами и копьями наперевес, встали за массивными входными воротами, укрепившись там тяжёлыми подпорками на случай, если неприятели всё же ворвутся внутрь. Все слуги и женщины попрятались в кухонном подвале, самом глубоком и надёжном месте, где было темно и сыро, но довольно-таки безопасно. В то время как Иан вместе с Петром и ещё одним старым, закалённым в боях воином поспешили в донжон. Солдат занял ещё одну бойницу на верхнем ярусе, выходящую на лес, а Иан и оруженосец зашли в небольшое помещение, которое являлось узкой каменной пристройкой к донжону и чем-то напоминало дозорную башню, хотя, если быть точнее, было лишь слегка выпирающей, укреплённой частью донжона, откуда открывался лучший обзор на подступы.

Оттуда, из этого каменного мешка с узким, как бойница, окном, был превосходно виден густой, потемневший в сумерках лес и практически пустая поляна перед замком, залитая последними лучами заходящего солнца. Иан вглядывался в даль, и сердце его пропустило удар, когда на опушке появились первые фигуры. Отряд из тринадцати человек, чьи доспехи тускло поблёскивали в вечернем свете, неумолимо приближался к замку, двигаясь по тропе, которая вела прямо к их воротам. Впереди, чуть вышагивая, шёл Вален, и даже на таком расстоянии Иану показалось, что он видит его самодовольную, хищную усмешку.

**** (Вальтер Фробишер)

В поездке моей в Кардифф не было ничего особенного. Как только подъехал поезд и я нашёл своё купе, я понял, что не могу противиться чарам Морфея, и почти сразу же отправился в царство сновидений, едва успев положить под голову свёрнутую шинель. Поэтому никаких живописных картин я не увидел, а когда же я проснулся, то созерцал лишь обычные поля и луга, бесконечные и унылые под серым небом. В этом, безусловно, есть своя прелесть, но я, честно говоря, не любитель английской природы и английской погоды тоже. Кстати, всё время, пока мы ехали, шёл проливной, нудный дождь, который барабанил по крыше вагона и стекал по стёклам мутными струями. Думаю, что вообще не люблю Англию, в особенности Лондон с его серыми, хмурыми и однообразными днями, когда встречаешь тысячи и тысячи незнакомых лиц, спешащих по своим делам и не замечающих никого вокруг, когда, проходя по городу, обращаешь внимание на всю грязь, слякоть и нищету, которые как будто собрали со всей империи и вывалили в этом древнем городе, прстроеннлм ещё во время Рима. Поразительное ощущение: всегда когда я приезжал в Англию, меня охватывала тоска и безнадёга, какая-то щемящая пустота, которую ничем не заполнить. Другое дело – моя родная Шотландия, с её живописными фьордами и шхерами, грациозными горами, что взмывают к облакам, бурными и жемчужными реками и заливами, где вода такая прозрачная, что видно каменистое дно. А наши танцы, наша музыка – ни с чем несравнимая радость слушать это, когда волынки заливаются над вересковыми пустошами! Ах, как же я скучаю по родной земле, по её вольным ветрам и суровым, но добрым людям! Но что я всё пишу о Шотландии, всё же я сейчас еду в Кардифф, а это не Англия, а Уэльс, земля моих кельтских братьев, так что дам я шанс этой древней земле, тем более, я там ни разу не был. А если не понравится, уж не знаю, поеду, может быть, в Дублин, давно я там не был, а Ирландию, честно говоря, я люблю не меньше родной земли кельтов, хоть и был там всего пару раз.

Впрочем, достаточно предисловий. Скажу лишь напоследок, перед тем как перейти к моей повести, что, когда поезд приехал в Кардифф, я не почувствовал никакой разницы между столицей Уэльса и столицей всей империи, ну, если не считать меньшего количества людей и гораздо меньшего размера самих городов. Те же серые улицы, та же мокрая брусчатка, тот же унылый дождь. Зато мне ещё больше захотелось вернуться в родную кельтскую землю, где даже небо кажется выше и чище. Как только я вышел из здания вокзала, дрожа от сырости и свежего ветра, я поднял воротник пальто и вызвал первый попавшийся кеб, назвав извозчику адрес, который выучил наизусть ещё в Лондоне. Дождь, когда мы ехали, усилился настолько, что город я даже не сумел толком осмотреть – всё расплывалось в серой, водянистой дымке. Я вышел из кеба прямо под ливень и, перемахнув через лужи, подошёл к моему новому жилищу, которое сейчас я постараюсь подробно описать, хотя в тот момент я был настолько промокшим и уставшим, что готов был ночевать и в конюшне.

Это был старинный двухэтажный особняк из серого камня, обычный, я бы сказал, ничем не выдающийся среди соседних домов, но так как этот особняк, в отличие от других, принадлежал теперь мне, попробую его описать поподробнее, запечатлевая каждую деталь. С каждой стороны было по четыре окна, однако на первом этаже окна были чуть побольше, чем на втором, с массивными каменными наличниками. Также над окнами находились небольшие каменные узоры, что было единственным украшением гладких, поблёкших от времени стен здания. Над вторым этажом находился небольшой чердак с покатой крышей, чьи слуховые окна плавно переходили в кровлю. Самое же красивое и примечательное, что было с наружной стороны особняка, – это живописная входная дверь, которая была вся испещрена какими-то затейливыми рисунками, узорами и причудливыми загогулинами. Причём эти узоры как-то изящно блестели, отражаясь на только что выглянувшем из-за туч солнце, будто были покрыты лаком или даже сусальным золотом. В этой стране всё же иногда выглядывало солнце, так что не всё так плохо, как могло показаться с первого раза.

Дверь была поистине произведением искусства, напоминавшим мне то ли древние руны, то ли восточные миниатюры, так что к ней даже не хотелось прикасаться грязными и все еще мокрыми руками. Но всё же мне пришлось пересилить себя, и я постучал тяжёлым бронзовым кольцом. Дверь мне открыл полноватый, лысенький и бородатый мужчина в строгом чёрном сюртуке. Лицо его было то ли очень сонное, то ли просто заплывшее жиром, то ли по какой-то другой причине сильно одутловатое, с мешками под глазами и дряблыми щеками. Глаза у него были тоже странными: пустыми и в то же время мутно-белыми, как обычно бывает у рыб, которых вытащили из воды и бросили на берег. В общем, субъект, на первый взгляд, необычный и крайне неприятный, вызывающий какое-то животное отвращение. Я даже подумал уволить его в первую же секунду приезда, но всё-таки трезвая логика, приученная армейской дисциплиной не принимать поспешных решений, почти сразу победила эту брезгливую неприязнь, и я решил сначала узнать его поближе, а уже потом вершить судьбы.

– Здравствуйте, вы, должно быть, Вальтер Фробишер? – спросил он тягучим, каким-то вязким голосом, и его бледные губы едва шевелились.

– Да, это я, – ответил я, стряхивая капли с пальто.

– Прошу, мистер Фробишер. Я ваш дворецкий, Джим Мортимер, – произнёс он, отступая в сторону и пропуская меня внутрь.

Мортимер говорил нарочито чётко, словно выговаривая каждое слово по отдельности, делая неестественно долгие, натянутые паузы, отчего его речь казалась механической и заученной. Эта странная манера речи лишь усилила мою неприязнь к нему, но, решив проявить деликатность, я лишь промолвил, глядя на дверь с обратной стороны, которая тоже была украшена резьбой:

– У вас прелестная входная дверь, Мортимер, этакое произведение искусства, прямо как из музея. Такие узоры редко, где увидишь.

– Ваша тётушка, покойная миссис Эванс, купила её у цыган лет десять тому назад, – отчеканил Мортимер и будто намеренно сделал ударение на последнем слове, словно желая проверить мою реакцию.

После этих слов я мгновенно утратил всякий интерес к двери и с брезгливостью глянул на неё, так как цыган не любил с детства, после того как табор обманул моего отца при продаже лошади. Впрочем, я тут же одёрнул себя: чего уж теперь-то, тётушка купила, значит, нравилось ей, не мне судить.

Внутри поместье выглядело куда более привлекательно, чем снаружи. Центральная зала, в которую вошли мы с дворецким, была оформлена в классическом викторианском стиле, и я, парень из бедной шотландской деревушки, находил всё это истинным воплощением роскоши: пушистые, глубокие кресла, обитые бархатом, и массивный дубовый стол, покрытый тонкой резьбой, представлялись мне тогда верхом великолепия и достатка. Старинные портреты в тяжёлых рамах, казалось, хранили в себе какую-то тайну, которую мне предстояло разгадать. Гигантский, до потолка, белый камин из резного мрамора являлся будто бы творением талантливейших мастеров, а дополняли всё это великолепие массивные дубовые книжные шкафы с остеклёнными дверцами, которые, казалось, были полны знаний, которые мне ещё предстояло постичь. В общем, для меня в тот момент времени всё было идеальным, и единственное, что мне захотелось тогда, – это увидеть оставшиеся комнаты, чтобы в полной мере оценить наследство. И дворецкий, уже не вызывавший у меня такую острую неприязнь, какая была вначале, охотно показал мне кухню, где сверкала медная посуда, столовую с длинным столом на двенадцать персон, свою комнату, комнату прислуги, кабинет, весь заполненный какими-то рисунками, чертежами и книгами моей тётушки, основную спальню и вторую спальню, которая хоть и была значительно меньше, гораздо больше привлекала меня своей скромной и уютной обстановкой. Вероятно, мои деревенские и солдатские привычки давали о себе знать, и я, вместо просторной спальной комнаты, где центральное положение занимала гигантская резная кровать с балдахином из тяжёлого шёлка, выбрал ту, что поменьше, с узкой, но приятной кроватью и небольшим окном, выходящим в тихий сад.

Не буду сейчас подробно описывать ни эту комнату, ни остальные – всему своё время. Скажу лишь, что я, как только осмотрел всё и Мортимер удалился, отпустив прислугу на ночь, сразу же, не раздеваясь, рухнул на кровать и быстро, мгновенно провалился в сон без сновидений, как в омут. Я проспал целых двенадцать часов, что со мной случается крайне редко, обычно я сплю немного, да и тогла довольно чуток, поэтому легко просыпаюсь от любого шороха. Проснувшись же наконец, когда в окна уже ярко светило утреннее солнце, я с удивлением понял, что получил долгожданный, глубокий отдых, которого не имел по сути уже несколько месяцев – с самого начала этой бессмысленной войны. И это ощущение выспавшегося, полного сил человека было таким новым и непривычным, что я ещё долго лежал, глядя в потолок, и, искренее радуясь этому мгновению, что, казалось, длилось вечность, просто радовался тишине и покою.

Глава 3

(Иан Лангенфельд)

Все тринадцать мужчин остановились у замка, не зная, что делать дальше. Видимо, они рассчитывали, что двери будут открыты и их появление окажется неожиданным, что было, впрочем, вполне логично, ведь все в замке и в деревне, да, вероятно, и люди из окрестных земель знали, что Иан в первую половину дня почти всегда уезжает из замка. Иногда он выезжал на охоту с верным псом, иногда просто скакал по близлежащим полям на одной из своих лошадей, наслаждаясь ветром и свободой, иногда оттачивал свои навыки в стрельбе из лука или арбалета, в том числе сидя на лошади – искусство, которое давалось немногим, иногда тренировался в сражении палашом или моргенштерном с манекенами, иногда читал книги на природе, лёжа в тени старого дуба, а иногда просто гулял по окрестным лесам, собирая травы и прислушиваясь к пению птиц. Но главное – замок в это время пустовал, вероятно, именно этим и решили воспользоваться Вален со своими воинами. Иан же прекрасно понимал: недолго ему придётся вести такой относительно мирный образ жизни, и вскоре его отправят в очередной военный поход, и он, как и ранее отец, будет сражаться с другими феодалами, защищая земли и титул, а может даже, умрёт, как его дядя, где-нибудь в далёкой и знойной Палестине, от стрелы или от болезни. Поэтому Иан старался наслаждаться каждым свободным днём, каждым часом, проведённым вдали от шума доспехов и боевых приказов. И получилось так, что эта его особенность – привычка покидать замок по утрам, которая могла сыграть на руку злоумышленникам, рассчитывавшим застать крепость без хозяина, в конечном счёте спасла его и всех, кто был внутри. Ведь не находись он в замке, если бы он не заметил вдруг таинственные силуэты чужаков, Пётр и другие слуги вряд ли сразу сообразили бы, что происходит, а затем вряд ли кто-нибудь из них принял бы командование и начал руководить защитой вместо того, чтобы бегать туда-сюда с испуганным взглядом, не зная, что делать, и теряя драгоценные минуты. Впрочем, за это, по сути, винить их нельзя – таковы нравы, таков удел слуг: полагаться на своего господина в вопросах жизни и смерти.

Прибыв к замку и обнаружив ворота запертыми, а на стенах – вооружённых людей, Вален, рыжий здоровяк и ещё один низенький воин на коне (видимо, эти трое являлись главарями отряда) что-то стали вполголоса обсуждать, наклонясь друг к другу и указывая на стены. И не прошло и минуты, как Вален, слегка пришпорив коня, вышел вперёд и, задрав голову, громко провозгласил на весь двор, так что эхо разнеслось по каменным стенам:

– Мы не хотим тратить время на осаду вашего замка и на вашу ликвидацию. Пусть сын Роберта, если он здесь, отдаст сокровища, принадлежащие по праву моему роду, и мы уйдём с миром. Это будет считаться платой за смерть моего единственного сына. Даю слово благородного рыцаря, что никто из вас не пострадает, если приказ будет выполнен немедленно. В противном случае мы перебьём всех вас – от младенца до старика, а замок сравняем с землёй, чтобы и камня на камне не осталось.

Пётр, стоявший рядом с Ианом в дозорной пристройке, обернулся к господину, ожидая, что тот скажет, но рыцарь лишь на секунду прикрыл глаза, наскоро перекрестился, шепча короткую молитву, и сухо произнёс, обращаясь к стоявшему в бойнице арбалетчику, не повышая голоса, но так, чтобы его было слышно: «Огонь!»

И лучник выстрелил. Тяжёлая арбалетная стрела со свистом рассекла воздух и попала не в Валена, как надеялся Иан, целясь в сердце заклятого врага, а в низенького мужчину на коне, стоявшего чуть справа. Тот даже не вскрикнул – лишь тихо охнул, мгновенно обмяк, и тело его, словно мешок с овсом, рухнуло ничком, свесившись на бок с лошади. Испуганное животное от неожиданности встало на дыбы, дико заржав, и лягнуло копытами в грудь стоявшего рядом рыжего великана. Тот, не ожидая такого удара, также рухнул навзничь, как подкошенный, выронив из рук тяжёлый боевой топор. Через пару секунд после этого первого выстрела прогремел дружный залп арбалетчиков со всех башен. Ещё двое нападавших, стоявших слишком близко к стенам, упали замертво, пронзённые болтами. Началась суматоха, крики, ржание лошадей, лязг оружия. Кто-то из воинов успел вытащить щиты и прикрыться ими, а кто не успел, кто замешкался, тот больше не вставал. В итоге из тринадцати неприятелей, полных сил и злобы, осталось в живых лишь семеро – остальные шесть уже лежали в лужах собственной крови.

Иан, глядя на это, не смог сдержать довольной, почти звериной улыбки: победа была почти что в их руках, и он ощутил прилив сил и уверенности. А стрелы из арбалетов всё продолжали лететь, глухо стуча по щитам и изредка находя свои жертвы, пока оставшиеся из отряда, поняв, что внезапной атаки не получилось, отходили всё дальше и дальше, прикрываясь щитами, или просто бежали наутёк, бросив оружие, надеясь спастись в густом лесу. Ещё трое вскоре пали мёртвыми, сражённые меткими выстрелами, и в итоге спастись, скрывшись за деревьями, удалось лишь Валену и ещё троим перепуганным до смерти воинам, которые, бросив своих коней, улепётывали так быстро, как только могли. Это была полная, безоговорочная победа! Иан был безумно счастлив, его сердце колотилось в груди, кровь шумела в ушах, но уже через секунду улыбка сползла с его лица, сменившись суровой задумчивостью: он понимал, что Вален так просто этого не оставит, не смирится с поражением, и пока он не умрёт, пока его сердце не остановится, покоя Иану не видать. Теперь между ними была не просто вражда отцов, перешедшая по наследству, а свежая кровь, новые счёты. "Как же жаль, как невыразимо жаль, что не удалось застрелить его, когда имелась такая хорошая возможность, когда он стоял как мишень на ярмарке, – подумал Иан, сжимая кулаки. – Ведь если бы стрела полетела на пару метров левее, или если бы я приказал целить именно в него, а не просто открыть огонь, то эта проклятая проблема решилась бы сама собой, одним точным выстрелом". Но вскоре Иан, решив не предаваться бесполезному унынию и не корить себя за то, что уже свершилось, вновь повеселел – всё же сейчас они одержали полную победу, и враг бежал, бросив убитых и раненых.

– Господин! – раздался рядом взволнованный, но твёрдый голос Петра, про которого рыцарь в пылу боя совсем забыл.

Иан обернулся к нему, и оруженосец продолжил, указывая вниз, на поле перед воротами:

– Что нам делать с тем рыжим гигантом? Он же живой, я видел, как он шевелился. Похоже, его просто сильно оглушило ударом копыта, а не убило.

– Рыжим? – переспросил Иан, припоминая. – Ах, да! Тащите его сюда, в замок. Немедленно. Я с ним сам поговорю и выясню, что задумал Вален и какие у него планы.

– А куда именно прикажете его доставить? – спросил Пётр, почесав затылок. – Темницы ведь никакой у нас нет, как вы знаете.

Иан призадумался, нахмурив лоб. Верно же, никакой темницы, да даже подсобного помещения или подвала с крепкой дверью, где можно было бы запереть и допросить врагов, в замке отродясь не было. Лангенфельды всегда считались очень миролюбивым родом и, как это ни странно для рыцарей, чурались пыток и насилия над побеждёнными. И даже в данную секунду Иан, хоть и пожалел, что в замке нет какой-нибудь подходящей комнаты, которая могла бы сойти за пыточную или камеру, ещё больше загордился своими предками и их благородством.

– Ладно, – сказал он после недолгого раздумья. – Свяжите его покрепче, верёвками, и притащите в замок к какой-нибудь стене во дворе. Только свяжите так, чтобы он и шевельнуться не мог. Я лично проверю узлы.

Вскоре рыжего наёмника, уже пришедшего в себя, но крепко связанного, притащили в замок, правильнее даже сказать, привезли на телеге для мусора: тот был настолько огромным и тяжеловесным – под два метра ростом и широченный в плечах, – что никто из солдат не смог его даже приподнять, не то что нести. К тому моменту гигант уже пришёл в себя, очнулся от глухого удара и устремил свой томный, суровый, почти немигающий взгляд на Иана, стоявшего перед ним. В этом взгляде было столько холодной, животной злобы и презрения, что у юноши мурашки забегали по всему телу, и ему на миг показалось, что это не он, Иан, собирается допрашивать пленника, а наоборот – этот рыжий варвар будет пытать его, пытать их всех, и никто не сможет ему помешать.

Иан сглотнул подступивший к горлу комок, сделал глубокий вдох, собираясь с духом, и начал, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:

– Тебя нанял Вален, верно? С какой целью? – а потом, немного подумав, добавил, повысив голос. – Отвечай немедленно! – и сам удивился, с каким неподдельным гневом и с какой дикой, накатившей яростью сказал это.

Но бандит лишь скривил свои толстые губы в ехидной, презрительной усмешке, обнажив жёлтые, редкие зубы, и его широкое, грубое лицо стало от этого крайне противным, почти омерзительным. Эта усмешка ещё сильнее взбесила Иана, и тот, потеряв на мгновение самообладание, со всей силы дал негодяю звонкую, знатную оплеуху, от которой его собственная ладонь загорелась огнём. Голова рыжего дёрнулась в сторону, и на его щеке, покрытой густой щетиной, остался заметный, алый след от пяти пальцев. Он медленно повернулся к Иану, потихоньку выплёвывая кровь из разбитой губы, но больше не усмехался, и лишь произнёс глухим, басистым голосом:

– Ты пожалеешь за этот удар, сучёныш. Очень пожалеешь. Я запомню твоё лицо.

Но Иан, хотя внутри у него всё трепетало от этого ледяного тона, был доволен, что его удар подействовал и хоть немного сбил спесь с пленника, и, почувствовав от этого прилив уверенности, продолжил, стараясь говорить как можно более грозно:

– Ты сейчас всё расскажешь мне, каждую мелочь, каждую деталь, а иначе я спущу тебя в подвал, где буду рубить тебя на мелкие кусочки, медленно, по одному суставу. Вначале я отрежу тебе все пальцы на руках и ногах, потом твой грязный мужской член, а затем и все оставшиеся куски твоего никчёмного тела. Ты будешь умирать долго и мучительно, и каждый свой последний вздох проклинать тот час, когда ты согласился на это дело.

По-настоящему Иан не собирался ничего из того, что он сказал, делать, и даже мысли об этом были ему глубоко противны – он был рыцарем, а не палачом, – но припугнуть упрямца было необходимо, чтобы сломить его волю и заставить говорить.

Правда, упёртый ландскнехт, как видно, многое повидавший на своём веку, всё равно продолжал молчать, даже не меняясь в лице, словно чувствуя всей своей звериной сутью, что угрозы Иана – пустой звук, слова, за которыми не стоит настоящей жестокости. Тогда молодой рыцарь вновь впал в небольшой ступор, не зная, как действовать дальше, но ситуацию неожиданно спас Пётр, стоявший до этого молча за спиной господина. Верный оруженосец, не долго думая, вытащил из своих ножен острый, как бритва, кинжал, быстрым, неуловимым движением вонзил его в правую мочку уха рыжего воина и, провернув лезвие, произнёс ледяным голосом, в котором не было и тени сомнения:

– Мой господин не шутит. Отвечай ему, пока я не начал резать всерьёз! Быстро!!!

Рыжий засопел, вздрогнул всем телом, и лицо его от острой боли и напряжения покрылось крупными каплями пота, он больше не улыбался и не скалился: лицо его теперь выражало лишь глухую, животную злобу и лютую ненависть, которая, казалось, могла убить на месте. А Иан, довольный решительными и жестокими действиями своего верного слуги, лишь про себя, в душе, поблагодарил Господа Бога за то, что у него есть такой преданный и находчивый оруженосец, готовый взять на себя грязную работу, которую сам господин сделать не в силах.

Но рыжий, стиснув зубы до скрежета, всё равно продолжал молчать, лишь тяжело дыша, а после того, как Пётр повторил свой вопрос и слегка повернул кинжал в ране, наёмник не выдержал и смачно, с ненавистью, плюнул оруженосцу прямо в лицо. Пётр, оскорблённый до глубины души, вспыхнул гневом, вытер лицо рукавом и, обернувшись к Иану, сказал хриплым голосом:

– Он нам всё равно ничего не скажет, господин. Я знавал таких людей – они не боятся смерти. Предательство и сдача своих для него хуже, чем тысяча смертей. Да и, видимо, он и так прекрасно понимает, что, если скажет, его всё равно не оставят в живых – ни мы, ни те, кто его нанял. Он уже давно смирился со своей участью, а сейчас лишь проявляет своё бесстрашие, чтобы умереть с гордо поднятой головой. Можно, я его прикончу? Быстро и без мучений, по-солдатски.

Иан, слегка поколебавшись, бросив последний взгляд на пленника, который сидел с совершенно бесстрастным, каменным лицом, глядя в одну точку, медленно кивнул:

– Делай, Пётр.

– Только я, думаю, это может быть бесчеловечно, – добавил оруженосец, и в его голосе послышалась странная, непривычная нотка сомнения.

Иан удивлённо посмотрел на Петра, не понимая, к чему тот клонит, и ответил:

– Не вздумай его развязывать! Ты видел его размеры и его руки – этот человек в поединке один на один победит любого из здесь присутствующих. Но если ты не хочешь марать руки, я сам его прикончу, как только мы закончим разговор.

– Нет, господин, – твёрдо сказал Пётр, обнажая меч. – Это моя обязанность. Я исполню.

И Иан отвернулся, не желая смотреть, как Пётр заходит пленнику за спину. Рыжий, услышав тяжёлые шаги оруженосца, даже поднял голову, подставив шею для удара, и закрыл глаза. Тот, видимо, был уже готов принять скорую смерть и отправиться в мир теней без страха и сожалений. Иан в последний раз, через плечо, посмотрел в злобные и в то же время ехидные глаза наёмника, тихо произнёс про себя, одними губами: "Господи, прости меня грешного и упокой, если будет на то воля Твоя, душу этого несчастного грешника" и отвернулся. Позади раздался свист меча, глухой удар, и затем что-то тяжёлое покатилось по земле. Пётр, не дрогнув, отрубил голову наёмнику одним точным ударом.

**** (Вальтер Фробишер)

Дом, несмотря на всю свою внешнюю солидность и уют интерьеров, в первые дни стал для меня не столько убежищем, сколько странным, пустым пространством. Тишина в нём была гнетущей, она лишь давала простор для голосов из прошлого, которые теперь звучали в моей голове без остановки, прокручивая одни и те же тяжёлые сцены, которые я так тщетно стремился забыть. Чтобы заглушить их, я пытался найти занятие. Много читал, благо библиотека тётушки оказалась обширной – там были и старинные романы, и философские трактаты, и даже несколько исторических томов, в том числе и истории Уэльса, которые я проглотил с жадностью, стремясь понять землю, на которой теперь живу. Кроме того, я сходил несколько раз в местный английский клуб, но разговоры о политике и скачках казались мне пустыми и далёкими от той реальности, что я познал на войне.

Постепенно я даже несколько сблизился с Мортимером, что в первый день моего приезда казалось совершенно невозможным. Мужчина, чьи рыбьи глаза так оттолкнули меня, поведал мне, что он с женой были не просто слугами, но и хорошими друзьями моей тётушки, которая, как и они, любила уединение и ненавидела скопление людей. После её смерти они с женой чувствовали себя потерянными, как корабли без якорей. Его откровенность тронула меня до глубины души, и в его пустоватом, прежде казавшемся мне таким неприятным взгляде я начал различать не брезгливую странность, не глупую отстранённость, но печать общей для нас утраты — утраты смысла, который мы оба когда-то имели и оба потеряли при разных, но одинаково трагических обстоятельствах.

Но всё это я делал днём, когда солнце, если оно вообще появлялось над Кардиффом, пыталось разогнать мою тоску. А в ночное время суток я пристрастился к прогулкам по тёмному и безлюдному Кардиффу. В этом чувствовался какой-то свой особый шарм, который невозможно объяснить словами – его можно только пережить. Когда никого нет вокруг, когда даже редкие фонари горят тускло, едва разгоняя тьму, и ты с трудом различаешь стены ближайшего дома, вдруг появляется чувство, похожее на истинную свободу. В это время можно внезапно подумать одновременно обо всём и ни о чём, а также вспомнить какое-то давно забытое, но очень милое и тёплое воспоминание, которое раньше, в суете дней, было недоступно. Есть воспоминания неприятные, которые навевают тоску и напоминают о давно забытой горечи; эти воспоминания обычно возникают в минуты безделья, когда разум не занят ничем и сам ищет пищу для размышлений. Есть воспоминания приятные, которые греют душу, как старый коньяк в зимний вечер. А есть воспоминания другие – они напоминают о давно утраченном приятном моменте из нашей жизни, о том, что уже не вернуть, и от этого становится одновременно и сладко, и горько. Эти воспоминания нечасты, и в этом их истинная ценность. Они появляются лишь тогда, когда ощущаешь чувство полной одухотворённости и понимаешь, что ты живёшь, что ты не просто существуешь, а проживаешь каждый миг, каждое дыхание. Это удивительное, почти мистическое ощущение у меня возникало в полной мере именно после долгих прогулок по тёмному и будто бы мёртвому Кардиффу, когда я возвращался домой, уставший, но умиротворённый.

Именно в один из таких вечеров, вернувшись домой около полуночи, я нашёл на серебряном подносе в прихожей письмо. Конверт был неброским, из простой желтоватой бумаги, почерк на нём был аккуратным, чуть старомодным, но узнаваемым с первого взгляда. Томас Кунцы. Сердце странно ёкнуло, и я, сам не зная почему, испытал не просто удивление, а какое-то глубинное, почти физическое волнение. Я почти забыл о той мимолётной, но такой важной встрече на вокзале, но, увидев знакомый почерк, я мгновенно всё вспомнил – и его усталые глаза, и наш разговор о войне, и то чувство, когда между нами установилась какая-то незримая связь. Я распечатал конверт с неожиданным для себя, но искренним трепетом и углубился в чтение, стоя прямо в прихожей, не снимая сапог.

Письмо было длинным, обстоятельным, написанным тем самым чётким, размеренным почерком, который я так хорошо помнил со школьной скамьи. Кунцы писал, что наш разговор всё никак не выходил у него из головы. «Ведь пообщаться с прямым участником этой войны, – цитировал я позже в дневнике отрывок из его послания, перечитывая его снова и снова, – безумно увлекательно и крайне познавательно для такого простого обывателя, как я. Вы, насколько я понял, вдобавок ко всему, можно сказать, стали пацифистом, а если ещё не стали, то находитесь на прямом пути к этому. Ну и, естественно, дорогой мой, мы как-никак не чужие друг другу люди, так что понять, как менялось ваше мышление под воздействием ужасов войны, — для такого старого учёного, как я, доставит истинное, ни с чем не сравнимое удовольствие». Далее Кунцы писал ещё несколько строк о своей текущей жизни, о том, как он скучает по покойной супруге, и я не мог не ощутить приятного, согревающего чувства гордости и даже какой-то детской радости: кто-то, чьё мнение я глубоко уважал, кто учил меня отличать хорошую литературу от дурной, не просто вспомнил меня, но и счёл мои мысли, мой опыт достойными глубокого, серьёзного обсуждения.

В конце письма он просил о встрече. Он собирался быть в Суонси через две недели по личным делам, связанным с какой-то сталелитейной фирмой, и ему было бы безумно приятно увидеться со мной, выпить чаю и спокойно, без спешки, поговорить обо всём, что накопилось на душе у каждого из нас.

Я, не раздумывая ни секунды, тут же, при свете одинокой свечи, написал ответ и дал своё согласие. Эта встреча, которую я почти неосознанно ждал все эти дни, явно предвещала нечто большее, чем просто беседа старых знакомых. Кроме того, это был отличный повод наконец-то выбраться из четырёх стен, посмотреть не только на унылый, маленький и вечно сырой Кардифф, который начинал меня угнетать, но и взглянуть на настоящую уэльскую природу – на холмы, на долины, на море, – и на ещё один, пусть, вероятно, похожий кельтский городок.

На время, погрузившись в рутину чтения и ночных блужданий, я почти забыл об этом, отодвинув поездку в дальний угол сознания. Но в день, предшествующий отъезду, я внезапно, средь бела дня, вспомнил об обещанной поездке. В моей голове как будто громко и настойчиво зазвенел будильник, который невозможно было игнорировать. Я начал лихорадочно готовиться: давал указания прислуге, что делать в моё отсутствие, проверял билеты, собирал небольшую дорожную сумку. Так что весь день пролетел в приятных и суетливых хлопотах, отвлекая меня от мрачных мыслей.

А как только наступили глубокие сумерки, я, верный своей заведённой привычке, в последний раз перед отъездом отправился гулять по ночному Кардиффу, слушая благословенную тишину и на этот раз, в отличие от других вечеров, вспоминая не войну и не свою тоску, а светлые, беззаботные юношеские годы, в особенности обучение у мистера Кунцы. В пансионе он преподавал английскую литературу, и его уроки были единственными, которые я ждал с нетерпением. Строгим его нельзя было назвать, скорее, наоборот – добрым, немного мечтательным и слегка рассеянным, за что его искренне любила вся школа, даже отъявленные хулиганы. Иногда, правда, над ним слегка подшучивали, подкладывая на стул кнопку или пряча его любимую указку, и тогда профессор обижался, но то было настолько редко и так быстро проходило, что в памяти такие моменты даже не отложились. Помню ещё, что носил Томас Кунцы довольно смешное старомодное пенсне на чёрной ленточке, делающее его добрые, чуть навыкате глаза слегка косыми, отчего он всегда казался немного удивлённым. Вот только при недавней встрече на вокзале пенсне на нём уже не было, да и любимого коричневого костюма, который, казалось, был его второй кожей, тоже, но люди могут меняться со временем, в особенности если у них происходит такая страшная, сокрушительная трагедия, как смерть любимой супруги, с которой они прожили не один десяток лет. Супруга его, кстати, тоже учительница, покойная миссис Кунцы, была полной противоположностью своему мужу: строгая, требовательная, педантичная до ужаса. Мы в пансионе, бывало, всегда удивлялись, как такие несхожие характером люди могут не просто жить вместе, но и, как казалось со стороны, быть по-настоящему счастливы в браке. Удивительно, как любовь порой соединяет двух абсолютно разных, почти полярных личностей, создавая нечто цельное и гармоничное.

В общем, придя домой я примерно в два часа ночи, уставший, но с какой-то странной, светлой грустью на душе, даже не ужиная, сразу лёг спать. Сон на мягкой, пуховой перине, которая, казалось, обнимала меня со всех сторон, как всегда, был для меня прекрасен и долгожданен. Один раз я всё же проснулся от какого-то резкого звука – то ли за окном завыла собака, то ли мне что-то приснилось, – но, немного попереворачиваясь с боку на бок, с наслаждением понежившись в тёплой постели и чувствуя, как уходит напряжение, я вновь погрузился в незыблемое сонное царство, где видел всё новые и новые обрывки каких-то увлекательных, но смутных событий, которые почему-то были связаны со средневековьем. За весь день я даже ни разу не думал о средневековых замках, рыцарях и войнах, но так вышло, что мне приснилась осада какой-то древней крепости, не увенчавшаяся, правда, успехом для осаждающих, и ещё какой-то страшный, рыжий, как огонь, мужчина с диким взглядом. Сны всё же странная и загадочная вещь, и я боюсь, мы никогда до конца не поймём, в чём их истинный феномен и откуда они берут эти странные, не связанные с нашей реальностью образы.

Наутро же, в девять часов, бодрый и выспавшийся, я наскоро позавтракал овсянкой и чаем, которые приготовила для меня миссис Мортимер, собрал свои нехитрые вещи в небольшой саквояж и, попрощавшись с прислугой, поехал на кебе на вокзал. Погода, как назло, с утра была пасмурной и ветреной, но меня это нисколько не огорчало – я был полон предвкушения. Уже через час, заняв удобное место у окна в почти пустом вагоне, я стремительно мчался в Суонси, глядя на проплывающие за стеклом унылые, но почему-то сейчас необычайно привлекательные уэльские пейзажи, и думал о предстоящей встрече. Что же хотел сказать мне старый учитель? Что за «нечто большее» он имел в виду? Ответ, как я чувствовал, ждал меня в конце этой дороги.

Глава 4

（Иан Лангенфельд)

В ту пятницу, когда к Фридриху в замок явился чёрный от грязи и промокший до нитки рыцарь, император Германии, Венгрии и Австрии, по обыкновению, устраивал пир. Эти торжества обычно были приурочены к какой-то знаменательной победе над своим врагом, успешной охоте или просто удачно завершившемуся рыцарскому турниру. Так было и на этот раз. Несколько дней назад один из его вассалов поднял мятеж и попытался захватить власть в одной из областей Венгрии. Правда, сделал он это настолько неумело, что Фридрих вместе с отрядом из трёхсот рыцарей быстро зачистил ряды заговорщиков, большинство из которых вообще при виде вооружённого отряда попросту разбежались. В итоге нескольких человек казнили, кого-то посадили в темницу, но большинство после нескольких ударов плетьми и длительного раскаяния были прощены. Так что Вален, довольный исходом дела, праздновал в ожидании, что ещё подкинет ему судьба. И судьба таки подкинула ему возможность для подвига – это было письмо Валена. Этот рыцарь служил у Фридриха ещё в те годы, когда тот был герцогом Каринтии и Крайны, и был тогда он, можно даже сказать, одним из ближайших соратников нынешнего императора. Впоследствии, конечно, Фридриху стало не до простого рыцаря, но так вышло, что судьба свела их вновь вместе. И вот теперь Вален собирался встретиться с Фридрихом и просил у него помощи в одном деле. Предприимчивый феодал уже успел с помощью своих ближайших вассалов выяснить, будет ли ему какая-то выгода в этом, и оказалось, что, помимо обещанных Валеном сокровищ, он ещё сможет пограбить баварские земли, что всегда шло в пользу казне. Оставалось лишь уточнить пару моментов у рыцаря, ведь тот обещал солидные богатства, хранящиеся в замке Лангенфельдов, за помощь в этом деле. В общем, одни плюсы. Ввиду этого Фридрих с нетерпением ждал встречи со старым приятелем, поэтому поужинал скорее обычного и поспешил в свой кабинет. Он даже отказался наблюдать за перепалкой двух своих вассалов, хотя обычно не пропускал такое веселье и иногда даже сам участвовал в таком событии, правда, поддерживая то одну, то другую сторону, и наказывая в итоге обоих. Но сегодня всё было иначе, и Фридрих вместе с десятью своими слугами, пьяно шатаясь, поспешил к себе в кабинет.

Вален же в это время уже был там. Он стоял у окна, выходящего на западный склон, и думал, какие же прекрасные виды видны отсюда – бескрайние леса, уходящие к горизонту, изгибы реки, сверкающей в лучах заходящего солнца, аккуратные квадраты крестьянских полей, – и как жаль, что всё это: замок, поля и леса – не принадлежит ему. Вален откровенно завидовал богатству старого друга, который ещё около десяти лет назад был простым курфюрстом, а теперь владел землями от Альп до Дуная. Вот как порой складывается судьба: один рождается в роскоши и достигает вершин, другому роскошью будет подумать о таком богатстве. Но Вален был не из тех, кто просто завидует и ничего не предпринимает. Честолюбивый рыцарь думал, что благодаря этому походу он сможет убить одновременно двух зайцев: захватит замок Иана, забрав большую часть сокровищ, на которые потом можно будет неплохо разжиться, а также приблизится к Фридриху, став, если, конечно, повезёт, вновь его близким другом и доверенным лицом. А затем... фантазии Валена уносились далеко вперёд, и он уже представлял, как свергнет самого Фридриха и станет вместо него императором Германии. В его воображении рисовались картины триумфального вступления в Вену, коронация в соборе Святого Стефана, покорённые князья, приносящие ему клятвы верности. Такие вот дерзкие, почти безумные мысли были в голове бедного, но очень честолюбивого рыцаря, полностью уверенного в своём успехе и не замечающего той пропасти, что отделяла его от императорского трона.

Дверь с шумом распахнулась, и в кабинет ввалился шатающийся из стороны в сторону охмелевший Фридрих. Его лицо было красным, глаза блестели, а на расшитом золотом камзоле красовалось пятно от вина. Несколько слуг пытались поддержать его под локти, но император отмахнулся от них с раздражением.

– О, Вален, друг мой, как я рад тебя видеть! – пьяным голосом прокричал феодал, широко разводя руки для объятий и едва не падая. – А вы на сегодня свободны, – обратился он к слугам, махнув рукой в сторону двери. – Ступайте все! И чтобы никто не смел беспокоить!

Те поспешили исполнить приказ, слегка при этом ворча что-то про своего господина и переглядываясь с явным облегчением, что их отпустили. Когда последний слуга скрылся за дверью, Фридрих рухнул в кресло у камина, жестом приглашая Валена сесть напротив.

– Ну что, с чем ты ко мне пожаловал? Что хотел сказать? – спросил Фридрих, пытаясь придать своему голосу деловой тон, что при его состоянии выглядело довольно комично.

– Ваше величество, – начал Вален, склоняя голову в почтительном поклоне, хотя внутри его распирало от нетерпения, – в письме я писал вам, что подлая шайка Лангенфельдов ограбила меня самым бесчестным образом, забрав все мои сокровища, которые я копил всю жизнь, и, что ещё хуже, вероломно убила моего единственного сына, наследника моего рода. Я пришёл к вам, ваше величество, за помощью, ведь я всегда служил вам верой и правдой, не жалея ни жизни, ни крови. К тому же взамен вашей помощи я готов отдать вам большую часть сокровищ, что хранятся в их замке, а главное – легендарный меч Фридриха Барбароссы, которым, по слухам, был убит лев в Аконе. Я знаю, ваше величество, что вы давно интересуетесь реликвиями великого императора.

– Меч Фридриха Барбароссы, – протянул Фридрих, и его мутные от выпитого вина глаза на миг прояснились. – Это интересно. Это очень интересно, Вален. Если ты говоришь, что эти Лангенфельды или как их там ограбили тебя, значит, меч, выходит, принадлежал раньше тебе? А почему же ты мне об этом не говорил раньше? Почему утаил от меня такую ценную вещь?

– Ваше величество, – Вален слегка замялся, подбирая слова, – меч никогда мне не принадлежал. Мне принадлежали другие сокровища, а меч был украден Лангенфельдами у кого-то другого. Я лишь знаю, где он находится, и готов помочь вам, ваше величество, заполучить его.

Фридрих прекрасно понимал, что Вален откровенно врёт, – он был не настолько пьян, чтобы не различать правду и ложь, – но ему это было не так важно. Услышав про меч и поняв, что это ещё больше укрепит его власть, добавив блеска его императорскому титулу, Фридрих ещё сильнее загорелся идеей этого похода. Он прищурился, глядя на Валена, и в его взгляде мелькнуло что-то хищное, деловое.

– Хм, это интересно, а что ты можешь ещё сказать про этих Лангенфельдов? Расскажи мне всё, что знаешь. Каковы их силы? Есть ли у них союзники? Кто этот нынешний наследник? И кто их сюзерен?

– Как мне известно, у них нет сюзерена.

– Как так может быть?

– Ещё дед нынешнего наследника откололся от ульмского курфюрста.

– Так не должно быть. Есть незыблемое правило: "Есть слуга, а есть хозяин". Простой рыцарь – лишь слуга и не гоже ему существовать без хозяина, – произнёс нравоучительным тоном Фридрих и, немого подумал, добавил: – Ну, ладно, продолжай, рассказывай про этих Лангенфельдов.

– Старший Лангенфельд умер недавно, – быстро заговорил Вален, чувствуя, что император клюнул на приманку. – Так что в замке остался только его сын Иан, молодой и неопытный, не успевший ещё родить себе наследника. Жена у него как раз при родах умерла, а новой он так и не нашёл. Людей у него немного – человек десять-двенадцать, не больше. Замок, правда, крепкий, но взять его можно, если подойти с умом. А ещё я недавно узнал, что... – тут Вален стал лихорадочно перебирать в голове, что бы ещё сказать про своего врага, да так, чтобы Фридрих точно решился участвовать в походе, не мешкая. Он сделал паузу, словно колеблясь, стоит ли говорить такую страшную тайну, и затем, понизив голос, почти шёпотом добавил: – Иан, нынешний наследник замка, – безбожник. Он отвергает святые таинства, не посещает мессу и, как говорят, читает книги, запрещённые церковью.

Разумеется, слова эти были абсолютной ложью, выдуманной на ходу. Иан, как и все рыцари его круга, был истинным католиком: каждое воскресенье посещал мессу, исправно молился, держал посты и был готов в любой момент встать на защиту веры. Но слова подействовали на императора Германии, который считал себя главным защитником христианства в этих землях.

– Ох! – воскликнул Фридрих, даже привстав в кресле. – Какой ужас! Какой позор! Тогда поход приобретает куда большее значение, чем я думал. Мы не можем оставлять такое без внимания.

– Хотя нет, – вдруг спохватился Вален, понимая, что перегнул палку: обвинение в безбожии легко проверить, и тогда вся его ложь выплывет наружу. Он быстро замотал головой, делая вид, что вспомнил более точные сведения. – Я, кажется, слегка ошибся, ваше величество. Он не совсем безбожник, нет. Он верит в бога, но как-то... не по-нашему. Читает какие-то странные и, вероятно, даже запрещённые книги, непонятные молитвы шепчет, отворачивается от святых мощей. Люди говорят, он собирает у себя в замке подозрительные рукописи.

– Еретик! – торжествующе провозгласил Фридрих, ударив кулаком по подлокотнику кресла. – Вот оно что! Еретик, отступивший от истинной веры!

– Да, ваше величество! – подхватил Вален, чувствуя, как всё складывается как нельзя лучше.

– Ох! Ой-ой-ой! – Фридрих схватился за голову, изображая искреннее потрясение. – Тогда всё ещё хуже, чем я предполагал! Мы не просто имеем дело с грабителями и убийцами – мы имеем дело с врагами святой церкви! Мы должны встать на защиту истинной веры, как наши предки вставали против сарацин! Мы обязаны покарать еретика и очистить его земли от скверны! Убить его во имя Христа и вернуть святые реликвии в лоно праведной церкви!

Вален был полон радости, что его план сработал безупречно, и уже предвкушал, как после этого похода он не только получит замок Иана и его сокровища, но и укрепит своё положение при дворе, став одним из самых доверенных людей императора. А там, кто знает, может быть, и мечта об императорской короне станет ближе, чем он мог себе представить. Ведь Фридрих был человеком настроения, подверженным минутным порывам, и иногда достаточно было лишь вовремя и правильно подтолкнуть его в нужную сторону, чтобы он принял желаемое решение. И Вален, как казалось честолюбивому рыцарю, был в этом деле настоящим мастером, способным обвести вокруг пальца кого угодно. В его голове уже складывались новые планы, новые интриги, и будущее рисовалось в самых радужных, хотя и совершенно несбыточных, красках.

**** (Вальтер Фробишер)

Ну что я могу сказать про поездку в Суонси? Ровным счётом ничего. У меня будто бы какое-то тотальное невезение на путешествия в поездах. Всю дорогу, пока я сидел в купе вагона, лил дождь, причём такой силы, что на расстоянии метра нельзя было увидеть ровным счётом ничего – всё тонуло в серой, водянистой мгле. Никакой книги я собой не захватил, полагая, что буду любоваться уэльскими пейзажами, поэтому единственное, что мне оставалось делать, – это спать, убаюканному мерным стуком колёс и монотонным шумом дождя. В поезде я неплохо так выспался, но, проснувшись примерно через сорок минут, увидел всё такой же ливень, который, как мне показалось, даже усилился, как только поезд подошёл к Суонси. Хотя казалось, куда уж ещё! Вода буквально стеной стояла за окном, превращая мир в размытую акварель.

Я, если честно, приехал в город, чтобы заодно посмотреть его, но, видимо, мне было не суждено. А в тот момент у меня в запасе оставалось ещё несколько часов до назначенной встречи. В грязном и тесном вокзале, где пахло мокрой шерстью и дешёвым табаком, я решил не оставаться, а потому сразу отправился к месту встречи с мистером Кунцы – в ресторан «Морской бриз» в порту Суонси, где я мог, как минимум, позавтракать и насладиться, как я надеялся, свежим прибрежным ветерком. Но мне опять не повезло: вместо бриза меня встретил настоящий шторм, который будто исходил и с воды, и с неба, обрушивая на набережную солёные брызги и ледяные порывы ветра. На холодной и мокрой веранде я не рискнул оставаться – меня бы просто сдуло, – вследствие чего отправился в небольшое помещение ресторана, где решил не спеша потрапезничать в надежде, что мой товарищ, как и я, придёт раньше намеченного срока.

И вот, устроившись за столиком у окна, я наблюдал за тем, как стихия бушует за стеклом. Волны с грохотом разбивались о пирс, поднимая фонтаны брызг, которые долетали до самого здания, а ветер с такой силой трепал вывеску ресторана, что казалось, она вот-вот сорвётся и улетит в море. Внутри было тепло и уютно, пахло кофе, свежей выпечкой и чем-то неуловимо морским, но даже этот контраст с внешним миром не мог полностью развеять моё уныние. Я заказал себе омлет с беконом, поджаренный тост с маслом и чашку крепкого чая, пытаясь отвлечься от невесёлых мыслей. Каждый раз, когда дверь ресторана открывалась, впуская очередного промокшего посетителя, я невольно поднимал голову, ожидая увидеть мистера Кунцы, но каждый раз это оказывался кто-то другой – моряк в промасленной куртке, женщина с зонтом, который уже не спасал от ливня, пожилой джентльмен, проклинающий погоду. Время тянулось мучительно медленно, а дождь за окном, казалось, только набирал обороты, превращая Суонси в царство серости, сырости и бесконечной воды, льющейся с небес.

На удивление, долго ждать мистера Кунцы не пришлось, и уже где-то через час я увидел худощавого человека в плотно натянутом пальто, который, придерживая шляпу рукой, быстро нырнул под козырёк ресторана и радостно замахал мне рукой. Это, безусловно, был он, Томас Кунцы. Его жидкие и растрёпанные ветром волосы, которыми он безуспешно пытался прикрыть лысеющую голову, его чуть сутулую, но всё ещё бодрую фигуру – я бы узнал его из тысячи. Я поднялся со стула и помахал рукой в ответ, чувствуя, как на душе становится теплее.

– Ба, мистер Кунцы! Смотрю, вы тоже пришли пораньше, – сказал я, когда он, отряхнув пальто, подошёл к моему столику.

– Валли! – воскликнул он, пожимая мою руку обеими ладонями. – А я уж думал: мне придётся вас ждать, сидеть одному и коротать время в одиночестве. Как долго вы находитесь в этом заведении? Кстати, здесь вкусные завтраки?

– Превосходные! – заверил я его. – Давно я не ел такой изумительный омлет, да и чай здесь заваривают отменный. А нахожусь я здесь недолго: около часа, может, чуть больше.

Как это обычно бывает в разговорах старых знакомых, которые давно не виделись и встреча которых была специально намечена, мы вначале долго обменивались любезностями, расспрашивая о здоровье, о погоде, о том, как мы добрались, а потом, когда официант принёс мистеру Кунцы его заказ, мы предались воспоминаниям о юношеских годах, проведённых в пансионе. Время будто отступило назад, и я снова чувствовал себя тем неловким подростком, который только начинал постигать премудрости английской литературы.

– Помните, как вы однажды меня, Бена Джефилса и Джона Парти оставили после уроков за то, что мы подложили вам на стул дохлую мышь? – начал я, едва сдерживая улыбку.

– Да-да-да, как сейчас помню, – рассмеялся Кунцы, откладывая вилку. – Я тогда, знаете ли, задремал прямо за столом, пока проверял ваши сочинения. Голова моя соскальзывает с руки, я просыпаюсь – и тут вы трое мимо меня шмыгаете к двери.

– Ага, – смеясь, отвечал я. – Правда, как только вы приказали нам вернуться, мы с Джоном Парти остановились как вкопанные. Джон даже побледнел, думал, что вы нас выпорете.

– Да, но не Джефилс, – покачал головой Кунцы, и в его глазах засветилась добрая усмешка. – Этот сорванец, несмотря на все мои крики вслед, так и выбежал в коридор.

– Помню, Вы потом даже сказали: «Умный мальчик, волевой, из него толк выйдет».

– И что, вышел из него толк? – с интересом спросил Кунцы.

– Ещё какой, – кивнул я. – Бен теперь в Ливерпуле, у него своя судоходная компания. Он и сейчас меня помнит, иногда письма шлёт.

Так мы вспоминали наши пансионные годы, перебирая старые истории, словно старые фотографии. Но, вдоволь выговорившись и вдоволь насмеявшись, бывший учитель перешёл к делу, ради которого и была назначена эта встреча. Его лицо стало серьёзным, в глазах появилось то сосредоточенное выражение, которое я так хорошо помнил по его урокам.

– Ну, Валли, – сказал он, отодвигая пустую тарелку и опираясь локтями на стол, – расскажи теперь, что с тобой сталось после окончания образования. Я, знаешь ли, слышал разные слухи, но хочу услышать всё из первых уст.

И я стал рассказывать. Как продолжил обучение в Даремском университете, где три года изучал горное дело. Правда, вскоре понял, что мне это совершенно неинтересно – все эти пласты, породы, шахты и штольни навевали на меня тоску невыносимую и казались абсолютно бессмысленными. Полгода я промучился, не решаясь бросить учёбу, боясь разочаровать родителей, но в конце концов решился и покинул Дарем с лёгким сердцем и тяжёлым чувством вины. Оттуда я вернулся в родную Шотландию, в ту самую деревушку со странным названием, где с радостью был встречен всей деревней – отец даже прослезился. Там я быстро стал считаться самым образованным человеком на много миль вокруг, и меня уговорили стать учителем в местной деревенской школе. Полгода я проработал, учил детей читать и писать, но быстро уехал оттуда из-за полного одиночества – слишком уж разнились мои мечты и интересы с интересами односельчан – и постоянных тупых деревенских шуточек, которые меня скорее утомляли, чем обижали. Тогда я и поклялся себе, что вернусь в родные края только в конце жизни или из-за полной безысходности.

Так что я отправился искать своё призвание. За несколько лет я успел поработать в Эдинбурге, Глазго, Лидсе и Ливерпуле – учителем, секретарём, помощником бухгалтера, инженером в мелкой горнодобывающей компании (три года в Дареме всё-таки пригодились) и даже, представьте себе, кебменом в Манчестере. Потом, устав от всего этого, я приехал в Лондон. Надо учесть, что к тому моменту во мне зажглись патриотические чувства вперемешку с героическим желанием проявить себя на благо Англии, поэтому уже через несколько недель я вступил в армию её величества. Вскоре я был отправлен в Крым воевать против русских. В битве при Альме я чуть не умер, отделавшись ранением в плечо, и уже тогда поклялся уехать от войны как можно дальше. Поэтому на корабле для тяжелобольных я отправился в столицу лечить свои раны. Но произошло чудо: врачи, обещавшие мне скорую смерть от гангрены, ошиблись, и я, находясь на корабле, за довольно быстрый срок выздоровел, к их немалому удивлению.

Тогда было решено отправить меня в Китай, в отряд Джеймса Хоупа Гранта, бить несчастных китайцев на их родной земле. И, будучи в отряде этого прославленного генерала, я увидел толпы испуганных до смерти азиатов – друзья, дети, жёны, родители которых, да и они сами, не могли избавиться от этой дряни – опиума, который наши торговцы пачками регулярно завозили туда. Мне стало стыдно. Стыдно за свою страну, за себя, за ту форму, что я носил.

– Можешь поподробнее рассказать, что тогда случилось с тобой? – тихо спросил Кунцы, и в его голосе я услышал не просто любопытство, а искреннее, глубокое сочувствие.

– В Китае? – переспросил я.

– Да хоть в Китае. Расскажи, что тебя так переменило.

И я начал вспоминать. В моей голове вдруг замелькали события давно минувших дней, вставая перед глазами с пугающей отчётливостью.

– В тот день несколько тысяч китайцев выступали против наших нескольких сотен. Но мы не боялись их, так как были уверены: победа за нами. В отличие от азиатов, использующих допотопные фитильные ружья и тяжёлые фальконеты, установленные на треножники, мы воевали скорострельными мушкетами. Тогда как у нас были уже нарезные ружья, наши враги такого ещё не имели, а весь их арсенал, по сути, только сковывал их полевые части, не нанося никакого урона в движении. Наши батареи били на три километра, превышая дальнобойность китайских орудий раз в пять. Поэтому неудивительно, что, расстреляв издалека из наших машин несчастных китайцев, мы практически всех обратили в бегство. А те, кто остался на месте, ничего не смогли сделать нашему подвижному отряду, бросившемуся прямо на них. В итоге нам оставалось лишь добивать тех, кто не бросился наутёк, а таких становилось, в то время пока мы к ним приближались, всё меньше и меньше. Те же, кто убегали кто куда, вскоре попадали к нашим отрядам, что укрылись в кустах.

– Вы кого-то в тот день убили? – перебил вдруг мою речь Томас Кунцы, и его голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

– Надеюсь, что нет, – ответил я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Правда, в той мясорубке определить точно было невозможно. Но помню момент, как я бежал за какими-то китайцами, и вдруг из-за кустов появились несколько наших солдат и открыли по мне огонь. Две пули прошли мимо меня, а одна угодила в коленную чашечку. Я закричал от боли, а виновники моих страданий, не захотев даже помогать мне, видимо, испугавшись того, что они натворили, бросились в обратную сторону. К счастью, мой товарищ Джеймс Смит оказался рядом. Он пообещал, что тех идиотов, что решили стрелять в меня, обязательно привлекут к ответственности, а мне пока надо спрятаться в каком-то укрытии. Смит помог мне добраться до небольшой ямы в стороне, и я рухнул туда.

Я замолчал, чувствуя, как тяжело мне говорить об этом, но Кунцы молчал, глядя на меня выжидающе, и я продолжил:

– В эту же секунду я увидел такого же раненого страдальца, как и я, китайца, держащего обе руки на правом бедре, из которого сочилась алая кровь. Раненый что-то прошептал мне на своём языке. Я, конечно, не понял, что тот сказал, но предполагаю то же самое, что любой на его месте, – он просил пощады. Надо отметить, что тогда у меня с собой оставался небольшой пистолет, так что при желании я мог его спокойно застрелить, но я не сделал этого. Так мы, стоная, пролежали в яме минут десять, не стреляя друг в друга. Но тут вскоре вернулся Смит. Он ещё не увидел китайца, как крикнул мне: «Эти желторотые ублюдки убили моего брата Гарри!» И тут он увидел несчастного азиата. Тот понял по безумному взгляду Джеймса, что смерть его близка, и умоляюще закричал: «Би катья!» Не знаю, что это значит, но я оцепенел от страха, услышав этот крик, полный мольбы, и последующий за ним выстрел. Я вдруг почувствовал, что умер не китаец, а я. У меня закружилась голова, и я упал без сознания. Клянусь, я никогда не забуду этот полный ужаса и мольбы возглас, хоть я и не знаю, что крикнул тогда этот бедняга.

– Он крикнул: «Не стреляй», – тихо произнёс Кунцы, и я увидел, как его рука, лежащая на столе, слегка дрожит.

– Я примерно так и подумал, – кивнул я. – Вскоре я пришёл в себя, но к тому моменту сражение уже кончилось, и несколько врачей бежали в мою сторону. Я ответил на какие-то вопросы по поводу моей раны, и тут я посмотрел наверх и увидел небо – глубокое, тёмно-синее полотно, раскинувшееся высоко надо мной. И я вспомнил про небо родной Шотландии и подумал: оно же по сути ничем не отличается. То же небо, те же звёзды над головой, равнодушно взирающие на наши бессмысленные и пустые конфликты. Смерти людей ради торговли опиумом или из-за этого наркотика, захват разных земель – всё это абсолютно ничтожно по сравнению с вечностью и с бескрайним космосом. А звёзды смотрели на наши конфликты, смотрят и будут смотреть, и ничего не поменяется.

Я замолчал на пару секунд, взял чашку с чаем, который успел остыть, сделал глоток и добавил:

– Но я всё же оптимист: я надеюсь, что вскоре всё изменится, и войны закончатся, ведь ни одна человеческая жизнь не стоит всех земных богатств или какого-то абстрактного величия государства. Ну вот. Вы хотели услышать моё мнение? Вы его услышали.

После этого спича мы оба замолчали. Я уже выговорился достаточно, выплеснул то, что годами копилось во мне, а мой собеседник, по-видимому, старательно переваривал услышанное. Тишина затянулась, и только дождь барабанил по окну, словно отбивая какой-то сложный ритм. И только через несколько минут, которые показались мне вечностью, он произнёс:

– Даааааа. Это даже больше, чем я ожидал услышать, Валли. Вы передали всё так живо, так прекрасно, что я аж почувствовал себя на поле битвы в Китае, рядом с вами. Вы не думали стать писателем? Мне кажется, у вас есть настоящий талант, причём недюжинный.

– Честно говоря, не думал об этом, – признался я, чувствуя, как от его слов внутри разливается тепло. – Но я веду дневник, куда записываю основные события, которые со мной происходят. Так, для себя, чтобы не забыть.

– Дневник – это хорошо, это правильно, – одобрительно кивнул Кунцы. – Но я уверен: вам следует изложить на бумаге всё то, что вы мне сейчас рассказали. И не только это, а всё, что вы видели и пережили. Люди должны знать правду.

– Но я не умею, – возразил я, испытывая сомнение. – Вряд ли у меня это хорошо получится, я же не писатель, я солдат.

– А вы попробуйте, – мягко, но настойчиво сказал он. – Не попробуете – не узнаете. А то, как вы рассказывали, – это и есть настоящая литература, живая, дышащая. Я в этом толк знаю, не один десяток лет литературу преподавал.

– Ладно, хорошо, – сдался я после недолгого раздумья. – Допустим, я напишу. Но ни одно издание в Англии не захочет печатать такую литературу. Это же, по сути, обвинение в адрес нашей армии, нашей политики. Меня назовут предателем, если не хуже.

– Понимаю, – кивнул Кунцы, и его лицо стало серьёзным. – Это бросает неприятную тень на нашу Империю, на её светлый образ. Но ведь можно печататься не только в Британии, правда? Есть и другие страны.

– А где вы мне предлагаете? – спросил я, чувствуя, как во мне просыпается любопытство.

– В Швейцарии, например, – сказал он, и в его глазах загорелся какой-то внутренний свет. – Я со своими друзьями готов вам помочь, так что вы можете смело к ним обращаться. У них есть и связи, и возможности.

– Какие друзья? – не понял я.

– Мои, – загадочно улыбнулся Кунцы. – Старые знакомые, единомышленники, можно сказать. А хотите, я вас с ними познакомлю? Думаю, вам будет интересно.

Я утвердительно кивнул, чувствуя, как внутри зарождается какая-то новая, неясная надежда.

После моей откровенной речи мы плотно пообедали, ни о чём особо не разговаривая и не перебивая друг друга во время трапезы. Я заказал себе жареную камбалу с картофелем, а мистер Кунцы – тушёную баранину. Насладившись же сытным обедом, мы начали спорить, кто должен заплатить за съеденное – каждый хотел показаться более учтивым, и наша шутливая перепалка привлекла внимание официанта, который с улыбкой наблюдал за нами. В итоге, никто из нас не победил, и мы решили разделить чек пополам.

Расплатившись, мы вышли из ресторана, и я, полный предвкушения, пристально взглянул на мистера Кунцы, ожидая, когда же тот поведёт меня к своим таинственным друзьям, которые помогут мне с изданием будущих мемуаров. Но вместо приглашения в какое-то новое место или хотя бы объяснения, к кому и куда мы пойдём, старый учитель протянул руку и вкрадчиво произнёс:

– Ну что, Валли, до скорой встречи!

Я недоумённо посмотрел на него, не веря своим ушам. Он уже хотел вежливо приподнять шляпу, окончательно прощаясь таким образом, как я, не скрывая растерянности, сказал:

– А разве мы не отправимся к вашим друзьям сейчас?

Томас вначале удивлённо посмотрел на меня, будто не понимая, о чём я говорю, а потом, осознав мою ошибку, тихо рассмеялся и вкрадчиво ответил:

– Не всё сразу, Валли! Боюсь, мои друзья сейчас не в Уэльсе, – ответил мистер Кунцы.

Я оказался в небольшом смятении, так как был уверен, что мой учитель именно с ними встречался в Суонси, а теперь он говорит, что в этом городе их нет. Эти свои мысли я высказал бывшему педагогу, который вновь добродушно произнёс:

– Нет, их нет ни в Суонси, ни даже в Уэльсе, милый мой. Они находятся сейчас в разных странах и разных городах: кто-то в Бирмингеме, кто-то в Лондоне, а кто-то даже в Германии или России. Зато примерно через месяц, семнадцатого сентября – сегодня, напомню, двадцать первое августа, – мы собираемся в Бирмингеме. Там у нас будет нечто вроде встречи единомышленников. Надеюсь встретить тебя там. Здесь же, в Суонси, я находился по делам одной сталелитейной фирмой, которой я сейчас немного помогаю с бумагами. Если понадоблюсь, пиши по адресу город Бирмингем…

Он назвал мне свой адрес, по которому будет проживать в следующий месяц, и обещал сам вскоре написать с подробностями. Так мы и распрощались. Кунцы поймал какой-то кэб, махнул мне на прощание рукой, и экипаж быстро скрылся за поворотом, исчезнув в пелене дождя. Я же решил пока прогуляться по набережной, наедине со своими мыслями, чтобы переварить всё, что случилось за этот день. Однако набережная оказалась слишком короткой, всего лишь около двухсот метров, и вскоре я очутился в каком-то порту, где, правда, стоял невыносимо неприятный запах рыбы, гари, дыма и пота, из-за чего я поспешил уйти оттуда, зажав нос платком. Я стал бродить по узким улочкам маленького портового города, заглядывая в витрины лавок, наблюдая за местными жителями, которые спешили по своим делам, не обращая внимания на непогоду.

В это время я всё вспоминал войну и жалел, что не успел рассказать мистеру Кунцы ещё о многом из того, что видел. О страданиях раненых в лазаретах, о том, как хоронили умерших от ран, о бессмысленности приказов, которые отправляли людей на верную смерть. Безусловно, обо всём этом я должен написать в своих будущих мемуарах. Хотя в то же время я очень боялся, что за мои антивоенные слова мне может прийти наказание здесь, на Британских островах, которые мне придётся нещадно критиковать в своей книге. Но, с другой стороны, что они могут мне сделать? Посадить в тюрьму? За правду? А если и так, то пусть. Лучше сидеть в тюрьме с чистой совестью, чем ходить на свободе с грузом молчания. А пока главное – вспоминать: лицо окровавленного бедняги Реддла в битве при Альме, который умирал у меня на руках, мою простреленную ногу в том же сражении, убийства и изнасилования женщин и детей в маленькой неизвестной азиатской деревушке, куда мы зашли на постой, а также насмешки над теми солдатами, кто отказался участвовать в этих зверствах. Обо всём этом надо обязательно написать, чтобы весь мир узнал правду-истину! И пусть меня проклянут, пусть заклеймят предателем и изгонят из общества, но молчать я больше не могу. Образы войны преследуют меня и словно призраки, встают по ночам у изголовья, требуя, чтобы их истории были наконец услышаны.

Глава 5

(Иан Лангенфельд)

Иан, тем временем, жил привычной жизнью. Молодой рыцарь регулярно молился в небольшой часовне, устроенной его прадедом в северной башне, и охотился, тренируя себя и коней, а заодно пополняя запасы к зиме, которая вот-вот должна была наступить и к которой большинство рыцарей начинало готовиться с конца августа. И Иан, понятное дело, не хотел отставать от своих товарищей. Также он бродил по лесу, собирая травы, наслаждаясь тишиной и свободой. Безусловно, такое занятие было не настолько важным, как охота, поэтому в некоторые дни рыцарь пренебрегал им, занимаясь, как он считал, более полезными вещами. Однако, несмотря на это, получение удовольствия от умиротворения в лесных чащах было немалой частью его жизни, а сбор различных кореньев и создание всяческих снадобий и отваров вообще являлось важной составляющей рода Лангенфельдов, и Иан, само собой, продолжал дело своих предков, пополняя фамильный травник новыми рецептами.

Ещё рыцарь много читал, как священные псалмы, так и светские трактаты, ведь библиотека замка была воистину колоссальным достоянием, собиравшимся несколькими поколениями. Некоторые из этих книг вообще являлись не меньшим сокровищем, чем те, о которых так грезил Вален, который, правда, в силу своей ограниченности (это было распространено среди простых рыцарей) не мог осознать всю значимость этих богатств. Там были и «Жития святых» в роскошном переплёте с миниатюрами, и старинные хроники, повествующие о деяниях предков, и даже несколько арабских рукописей по алхимии, доставшихся прадеду в крестовом походе. Кроме того, Иан решил воплотить детскую мечту: он начал писать. Его духовный драматический роман, восхвалявший римских мучеников, павших столетия назад за веру, пришёлся по душе всем, кому он показывал рукопись. Пётр, верный оруженосец и друг, конечно же, уверял, что мир не видывал произведения гениальнее, и готов был поклясться в этом на любой святыне. Но так как такое восхваление, хоть и было приятно самолюбию Иана, казалось не совсем объективным, рыцарь обратился к некоторым другим рыцарям, ясное дело, тем, которые были грамотны. Те же также признали, что у Иана есть талант, и даже посоветовали показать роман епископу Матвею для консультации и, возможно, благословения. Такое предложение очень заинтересовало Иана, который уже думал начать искать повод, чтобы встретиться с местным епископом, а также размышлял, чтобы такое сказать священнослужителю, дабы точно уж заинтересовать его и получить как можно больше пользы от данного диалога.

В общем, Иан точно не томился от безделья, в отличие от большинства его знакомых рыцарей, которые, живя в своих благоустроенных замках, постоянно тосковали без постоянных военных походов, в которых им приходилось и спать на ледяной земле, и есть сырое мясо, и пить мутную воду из колодца, в котором к тому же утонула бешеная собака. Короче, в походе рыцари готовы были терпеть любые невзгоды, лишь бы поскорее сразиться с врагом и доказать свою доблесть. А в мирной жизни они всего этого были лишены, поэтому предавались игре в кости или каким-нибудь другим настольным играм, которые никакой пользы особо не приносили, и единственное умение, которое развивали, – мухлёж и умение скрывать свой гнев при проигрыше. Также такие рыцари обожали пьяные увеселения, к которым иногда добавлялись безумные оргии, о которых ходили слухи даже в соседних герцогствах. В основном это случалось после долгих попыток выяснить, кто лучше жульничает в различных версиях игры в кости. Иану такие увлечения были не то чтобы чужды – изредка он всё же принимал участие в них, когда требовала дружба или когда его зазывали старые товарищи по оружию, – они казались ему бессмысленными, ведь не несли какой-то собой пользы для их участников, некоторые из которых лишь пытались заткнуть пустоту внутри себя, вызванную жаждой сражений, а другие сильно привыкали к такой жизни и уже не могли отказаться от этого, став, по сути, заложниками своих вредных привычек, от которых их уже ничто не могло излечить.

Но понятное дело, что жизнь Иана не могла таким образом долго продолжаться в безмятежности, поэтому уже через несколько недель рыцарь узнал, что император Германии Фридрих вскоре планирует совершить поход на баварские земли. Мужчина уже стал готовиться выезжать, чтобы принять в нём участие, как вдруг до него дошёл слух, что, то ли одним из приближённых к Фридриху, то ли вообще одним из руководителей восстания был Вален. Такая информация очень удивила и насторожила Иана, поэтому, узнав об этом и испугавшись за свой замок, который находился как раз на границе с Баварией, рыцарь решил не отправляться пока в поход, а наоборот, приказал своим вассалам пока дежурить на единственной дороге, ведущей к замку, и докладывать обо всём ему. Такие меры должны были остановить отряд Валена, который, как думал наш рыцарь, мог отколоться от армии Фридриха, чтобы попробовать вновь захватить желанную для него крепость и её сокровища. Конечно, была вероятность, что весь отряд Фридриха пойдёт захватывать замок Лангенфельдов, но эту возможность Иан решил пока отмести, считая её маловероятной. Безусловно, он мог получше подготовиться к будущей осаде, например, нанять отряд ландскнехтов на деньги, которые пока просто лежали в подвале замка, или хотя бы усилить стражу на дорогах, но всё же у Иана, как и у других людей, были, кроме описанных выше положительных качеств, и негативные, такие как скупость и некая форма легкомысленности, которые не позволяли ему подготовиться к наихудшему сценарию. Он полагался на удачу, на свою звезду, и это было его слабостью.

***

Вначале всё проходило, как всегда в тишине и спокойствии: никаких войск или хотя бы каких-нибудь непредвиденных гостей не было видно; за исключением, наверное, торговцев-цыган, которые, правда, стали уже настолько привычным явлением, что на них никто не обращал никакого внимания. Каждую неделю они проезжали через эти земли, предлагая крестьянам безделушки, амулеты и предсказания. Но так как в этот раз всё было куда более серьёзно, чем обычно, этих торгашей и их повозки к великому для них неудовольствию тщательно проверили, перерыли все их пожитки, заставили вывернуть карманы и, не найдя признаков, по которым можно было бы связать цыган с Валеном или Фридрихом и его армией, их отпустили с явной неохотой. В итоге синти остались крайне недовольны таким приёмом и потребовали объяснений, но вместо каких-либо разъяснений лишь были грубо посланы, да так, что они решили не ехать в деревню и вообще больше никогда не приезжать сюда, проклиная на прощание жадных и подозрительных немцев.

Однако уже на следующий день, ближе к вечеру, когда начинало смеркаться и тени деревьев сливались с сумерками, случилось происшествие намного более важное, чем встреча и дальнейший конфликт с цыганами: дежурившие на дороге рыцари услышали стук копыт, причём по стуку было ясно, что бежит не один всадник, а несколько, может быть, даже десяток. Стражники моментально напряглись, их руки сами собой легли на рукояти мечей. Тут же один из них мгновенно покинул дорогу и отошёл в кусты, так что его из-за густой зелени и надвигавшейся темноты вообще не было видно. Всё это было изначально спланировано Ианом, для того чтобы в случае опасности один из воинов побежал бы лесными тропами в замок и успел предупредить об угрозе.

– Стой! Кто идёт?! – крикнул оставшийся на дороге воин, стараясь, чтобы голос его звучал твёрдо и уверенно.

Однако ответом для рыцарей была лишь немая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком копыт, который становился всё ближе и ближе. Поэтому, как и обговаривалось, его товарищ отступил в это время дальше вглубь леса, туда, где должна была находиться тропа, по которой можно было быстрее добраться до замка. Но тут случилось непредвиденное: никакой тропы в темноте не было видно, кусты казались сплошной стеной. Вот только мужчина вдруг наступил кому-то на ногу – мягкую, но живую. От неожиданности и страха он подпрыгнул на месте, весь похолодел, кровь отлила от лица, резко обернулся и тут же увидел злобное, перекошенное лицо Валена, который в одну секунду, не медля ни мгновения, вонзил меч в сердце несчастного. Тот даже не вскрикнул, только тихо охнул и осел на землю, как подкошенный. В это время первый воин, услышав какой-то подозрительный шелест и глухой звук падения в кустах, в которых должен был находиться его товарищ, обернулся туда, пытаясь разглядеть что-то в сгущающейся темноте. Из-за кустов вышел Вален с окровавленным мечом, и на его губах играла довольная, почти звериная ухмылка. Бедняга даже не успел крикнуть, не успел выхватить меч, перед тем как получил тяжёлой булавой по затылку и рухнул лицом в дорожную пыль.

Через несколько минут по этой дороге, где недавно стояли двое стражников, теперь уже никого не было, маршировало около тысячи вооружённых рыцарей. Копыта лошадей взбивали пыль, доспехи зловеще поблёскивали в лучах заходящего солнца, а в воздухе пахло железом и конским потом.

Но ни Вален, ни Фридрих, ни кто-то другой из их отряда не знал, что недалеко от этой дороги на холме, скрытым от человеческих глаз густым орешником, притаился ещё один человек – Пётр, верный оруженосец Иана, специально дежуривший на этой точке по приказу своего господина. И как только он увидел, как Вален вышел из леса, вытирая меч о траву, а один из конников прикончил последнего стражника, тот решил долго не оставаться на этой точке и, сразу всё поняв, бросился в замок, не чуя под собой ног.

Пётр, не останавливаясь ни на секунду, мчался по лесу во весь опор, перепрыгивая через различные ветки и корни, о которые можно было и споткнуться; его сердце же судорожно колотилось в груди, словно пойманная птица, пытающаяся вырваться из клетки. Он знал, что каждая секунда на счету, ведь от его скорости зависит судьба замка и, возможно, жизнь его господина. Он должен был оправдать его доверие, должен был успеть. В голове мелькали обрывки воспоминаний: вот Иан тренируется с ним в бою на мечах на замковом дворе, вот они вместе охотятся в лесу, и Иан учит его различать следы зверей, а вот Иан читает ему отрывки из своего романа о римских мучениках при свете камина. Эти воспоминания подгоняли его, заставляя бежать ещё быстрее, ещё отчаяннее, не обращая внимания на сбитое дыхание и колющую боль в боку.

Добравшись вскоре до замка, Пётр, задыхаясь, едва держась на ногах, ворвался во двор. Солдаты, увидев его бледное, как мел, лицо и испуганные, широко раскрытые глаза, сразу поняли, что случилось что-то неладное, и бросились к нему.

– Вален! Фридрих! – прокричал Пётр, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. – Они идут! Огромное войско! Тысяча рыцарей, не меньше! Они убили наших стражников, я видел своими глазами!

В замке мгновенно поднялась суматоха, похожая на потревоженный улей. Солдаты бросились к оружию, слуги захлопывали ворота и поднимали решётки. Иан, услышав крики и топот, выбежал во двор, на ходу застёгивая пояс с мечом. В его глазах читалось лёгкое удивление, но оно быстро сменилось холодной, спокойной решимостью, как только рыцарь увидел своего верного оруженосца, стоящего на полусогнутых ногах и пытающегося отдышаться. Он всё сразу понял без лишних слов.

В следующую секунду Пётр, запыхавшийся, но невредимый, подбежал к Иану и начал говорить на одном дыхании, взахлёб, почти крича, рассказывая о том, что видел: о стуке копыт, о засаде, о гибели стражников, о появлении Валена из леса с окровавленным мечом. Иан слушал внимательно, не перебивая, его лицо становилось всё более мрачным, а брови сходились к переносице.

– Закрыть ворота! Подготовить лучников на стенах! – скомандовал Иан. – Пётр, ты останешься со мной.

Затем Иан стал раздавать приказы другим людям, находившимся в тот момент в замке, – каждому нашлось своё место. Голос его был максимально спокоен, но в то же время в нём чувствовалась сталь, отточенная годами тренировок. В этот момент, увидев всю мужественность и собранность Иана, его способность владеть собой в критической ситуации, Пётр ещё больше зауважал своего господина. Мирное время закончилось, наступала война, война за их дом, за их жизнь.

Иан поднялся на стену замка и окинул взглядом окрестности. Вдали, на дороге, ведущей к замку, показалась пыль, поднимающаяся до самого неба, а затем и первые всадники в блестящих доспехах, за которыми следовала бесконечная колонна пеших воинов. Войско Фридриха приближалось, как грозовая туча, неумолимо и медленно.

Иан сжал рукоять меча, и костяшки его пальцев побелели от напряжения. Он знал, что битва предстоит тяжёлая, почти безнадёжная. Силы неравны, и шансы на победу невелики – один к ста, если не меньше. Но он не собирался сдаваться без боя, не собирался отдавать врагу то, что принадлежало его роду веками. Он защищал свой дом, свою землю, свою свободу и честь. И он был готов умереть за это, если понадобится.

– Замок Лангенфельдов падёт только вместе со мной, – прошептал Иан, глядя на приближающееся войско, и ветер унёс его слова в вечернюю темноту.

Иан перекрестился широким, размашистым крестом, как учил его отец в детстве. Он не молился о победе – он просил лишь об одном: чтобы Бог дал ему силы выполнить свой долг до конца и не уронить чести рода Лангенфельдов перед лицом вечности. А потом он вынул меч из ножен, и холодная сталь блеснула в последних лучах заходящего солнца.

**** (Вальтер Фробишер)

На следующий день, когда я вернулся в Кардифф, произошло событие, отличающееся от моих обыденных будней. Началось всё с того, что вечером я решил просто прогуляться по городу. Побродив так бесцельно по узким улочкам столицы Уэльса, я вдруг вспомнил, что по неясной мне причине, забыл поужинать и поэтому решил найти какое-нибудь место, где можно было бы поесть. Я человек не особо привередливый, поэтому мне было без разницы, поем я в какой-нибудь забегаловке вместе с обычными матросами или в лучшем ресторане с высшими элитами. Деньгами сейчас я не был обделён, и хоть я не сорил ими направо и налево, в этот раз я решил, если, конечно, попадётся удачный случай, потратиться вдоволь. Короче, я решил довериться судьбе и поужинать в том питейном заведении, которое первым меня завлечёт. И вскоре я увидел такое место – это был клуб-ресторан "Роза Тюдоров". Здание этого клуба было довольно скромным: дом никак не отличался от своих соседей, такое же двухэтажное здание в викторианском стиле. Правда, в нём было то, что действительно привлекло меня – вывеска, на которой красовался герб знаменитого валлийского рода, который, как известно, правил Англией чуть больше столетия в Средние века. В общем, роза была так прекрасно вырисована, что любо дорого было смотреть, поэтому мне не оставалось другого выбора, кроме как войти туда. Сам я очень редко посещал английские клубы (в одиночку же я вообще никогда не заходил в такое место), в Уэльсе же в клуб я вообще попал впервые, так что глубоко во мне оставалось ощущение, что мне не по себе и мне здесь не место, ведь я нахожусь в таком заведении, где обычно собираются аристократы со всего города.

Войдя в клуб, я увидел как раз то, чего и ожидал увидеть: снобы в элегантных, вычищенных до блеска костюмах сидели, покуривая сигары, играли в покер или читали газеты. Я в своём бежевом невзрачном костюме вновь почувствовал себя неловко по сравнению с окружающими меня джентльменами, но отступать было поздно, к тому же ко мне уже подбежал какой-то лакей, который в красках стал описывать это прелестное заведение, а также блюда, которые он советовал бы мне заказать. Мне было очень приятно, что, несмотря на мой не особо богатый внешний вид, ко мне проявлялось столько внимания, так что самооценка моя слегка поднялась, и я, недолго думая, решил заказать черепаховый суп с пуншем.

Я сидел за одиночным столом (что меня вполне устраивало), но зато рядом со мной, за соседним столом, сидели двое безупречно одетых денди и вели активную дискуссию по поводу положения рабочих. Поскольку мне всё равно нечего было делать в ожидании моего ужина, я волей-неволей стал вслушиваться в их диспут, который мне, к тому же, показался очень увлекательным.

– Уверен, такие реформы являются безусловно правильными. Класс рабочих – это наше будущее, ведь только выходец из этого класса понимает, что по-настоящему нужно бедным слоям населения.

– А вы уверены, что богатый в прошлом бедняк захочет улучшить жизнь таким же беднякам?

– Конечно, уверен.

– А я нет, такие люди могут крайне неумело распоряжаться полученными деньгами и властью. Они не умеют вкладываться в развитие и перспективу; они не понимают, на чём строится наша империя; и на чём будут строиться их идеалы. Без нас рабочий класс ничего не сможет, ведь у них нет никаких знаний, что нужно сделать, чтобы хотя бы страна не разрушилась. Во Франции беднейшие слои уже захватывали власть, и к чему это привело? Анархия, зверство пролетариата, разруха, тысяча смертей на гильотине – весь этот безумный хаос, из которого вышел человек, чуть не поработивший всю Европу и не принесший столько бед, вы хотите этого?

– Я не хочу дать мгновенно власть беднякам. Я считаю, им вначале нужно дать образование, постепенно вводить в парламент. У пролетариата во Франции тех лет не было ни знаний, ни опыта для управления страной.

– О каком опыте вы говорите? Об опыте разрушения?

– Опыт управления, дорогой мой друг, тот самый опыт, который не имеет пролетариат. Но зато у них есть другой опыт. Кто лучше них знает, как прожить на гроши, как прокормить семью, когда каждый день – борьба? Точно не мы с вами. Рабочий класс знает реальность, он чувствует её на своих мозолистых руках.

– Но реальность без руководства опытных людей – это хаос, – возразил второй денди, отпивая из бокала. – Вы считаете, что рабочему классу нужно позволить наводить порядок в нашей стране, заниматься политикой, и вообще руководить страной. Но ответьте мне на милость, кто будет строить мосты, кто будет прокладывать дороги, кто будет управлять фабриками? Мы с вами? В каждой развитой стране существует структура: есть те, кто знает, как управлять, а есть те, кто умеет исполнять приказы.

– А кто сказал, что рабочий класс не способен к управлению? – парировал первый. – Разве не из народа вышли великие полководцы, великие мыслители? Разве не народ, в конечном итоге, является источником всякой власти? Дайте им возможность учиться, дайте им шанс проявить себя, и вы увидите, что они способны на многое. Наша страна построена на их труде. Почему же они не могут управлять тем, что сами создали?

– Потому что они не понимают всей сложности управления, – настаивал второй. – Они видят лишь свою узкую сферу, свои сиюминутные нужды. Они не видят общей картины, не понимают тонкостей дипломатии, не знают, как поддерживать баланс сил в мире. Вы хотите отдать управление страной тем, кто не всегда даже умеет рассчитать, сколько зерна нужно для посева, чтобы прокормить свою семью? Это самоубийство!

– Самоубийство – это нежелание замечать, что всё меняется. Раньше Англия являла собой ничем неограниченную власть короля, а потом своевольный правитель управлял страной уже не в одиночку, а вместе с парламентом. Сейчас же наша империя движется к той точке, когда власть должна находиться не только у нескольких персон в шёлковых пиджачках, а у народа.

Началась вновь активная полемика, во время которой мне принесли мой ужин, и я немного отвлекся, задавая официанту какие-то чисто формальные вопросы по типу: "Не подскажете, где здесь уборная комната?" или "Могу ли я через некоторое время заказать ещё один напиток?". После, я насладился черепаховым супом и клубничным пуншем, так что дальнейший разговор, к сожалению, не слушал.

Когда же я вновь навострил уши, чтобы послушать, мои соседи по столу всё ещё не пришли к консенсусу, а их мнения всё также оставались диаметрально противоположными. Один из них, тот, что говорил о народной власти, теперь, казалось, развивал мысль о необходимости просвещения.

– …именно поэтому, мой друг, мы должны инвестировать в образование. Не просто в грамотность, а в истинное понимание государственных дел. Представьте себе, если бы каждый рабочий, каждый крестьянин имел доступ к знаниям, к истории, к философии! Они бы увидели, что их труд – это не просто физическая сила, а основа цивилизации. И тогда они смогли бы не только исполнять, но и творить, управлять, строить новое общество, основанное на разуме, а не на слепой силе.

Второй денди, напротив, казалось, становился всё более скептичным. Его тон стал еще более резким, почти презрительным.

– Просвещение? Вы говорите о просвещении тех, кто едва научился читать? Тех, кто привык к примитивному существованию, лишь к удовлетворению своих базовых потребностей? Это всё равно что пытаться научить обезьяну играть на скрипке. Они не способны к абстрактному мышлению, к пониманию сложных систем. Их мир ограничен их собственным опытом, их собственными страданиями. И вы хотите, чтобы такие люди управляли империей, которая держится на вековых традициях, на тонких дипломатических связях, на сложнейших экономических механизмах? Это не просвещение, это саморазрушение!

Услышав такие, очень обидные моему слуху слова, я не сдержался и неожиданно для себя вступил в защиту первого денди:

– Сэр, извините, что я вмешиваюсь в ваш разговор, я просто только что сидел тут рядом и услышал, что вы сказали про просвещение рабочего класса. Я с вами категорически не согласен и готов поспорить. Сам я выходец из бедной шотландской деревушки, но это не помешало мне поступить в Даремский университет и затем работать по специальности (о том, что я так и не закончил Дарем, я тактично умолчал). Вы говорите, что малоимущий класс не способен к абстрактному мышлению и пониманию сложных систем, но кто вы такой, чтобы так считать?

Мои соседи вначале пришли в небольшой ступор от моего неожиданного вклинивания в их беседу, а затем они дружно расхохотались.

– Конан, смотрю, у тебя уже появляются последователи, – добродушно произнёс второй денди.

– Мне приятно, что мои слова оставили такой отклик, однако давайте сперва познакомимся. Скажите, сэр, как ваше имя? – произнёс Конан.

– Вальтер, Вальтер Фробишер.

– Отлично, моё – Конан Дир, а моего товарища – Томас Коллуил.

Я кивнул и, что-то бормоча, произнёс.

– Да, вы не смущайтесь так. Мы не против новых знакомств, – произнёс Томас.

Я слегка улыбнулся, но небольшое смущение от того, что я так бестактно влез в разговор двух денди, оставалось.

– Вы действительно из семьи бедных шотландских рыбаков?

Я кивнул.

– А откуда именно, если не секрет?

– Из одной северной деревушки. Не буду произносить её название, так как оно настолько сложное, что боюсь ошибиться.

Мои новые знакомые вновь добродушно расхохотались.

– Раз вы так бесцеремонно вклинились в наш разговор, присаживайтесь за наш стол, – сказал Конан

Я взял свой ужин, подвинул стул и осторожно подсел.

– А что это у вас за блюдо?

– Пунш и черепаший суп.

– Советуете?

– Да, блюдо очень хорошее. Правда, пунш отдаёт какой-то перчинкой.

– А вы попросите в следующий раз, чтобы вам поменьше клали корицы и кардамона, – посоветовал Томас.

Я поблагодарил за рекомендацию.

– А вы, Вальтер, как я понимаю, разделяете мои идеи о необходимости перемен? – спросил внезапно Конан, переходя от чистых формальностей к изначальной теме диалога.

– Скорее, да. Я считаю, народ, получив образование и возможность управлять, сможет построить лучшее общество. И разве не в этом наша истинная цель? Не в том ли, чтобы оставить после себя мир, где каждый имеет шанс на достойную жизнь?

– Прекрасно сказано, Вальтер! – воскликнул Конан, и в его глазах появился огонёк. – Вот именно это я и пытаюсь донести до Томаса! Мы не должны бояться будущего, мы должны его формировать. И формировать его вместе с теми, кто будет жить в нём.

– Но как? – Томас покачал головой. – Как вы хотите научить миллионы людей, которые всю жизнь трудились на фабриках и в полях, управлять страной? Это не просто вопрос образования, это вопрос изменения самой сути человека.

– А разве не в этом заключается истинное просвещение? – спросил я. – Не в том ли, чтобы помочь человеку раскрыть свой потенциал, увидеть мир шире, чем его собственная деревня или фабрика? Я сам, как я уже говорил, из простой семьи. И я знаю, что в каждом человеке, независимо от его происхождения, есть стремление к знаниям, к лучшему. Нужно лишь дать ему эту возможность.

После этих слов я почувствовал, как мое сердце наполняется гордостью. Я, простой парень из шотландской деревушки, оказался в центре такой важной дискуссии.

– Наша задача обучать всю эту толпу людей, которые в будущем должны перенять бразды правления у высшего класса. Придёт время, и титулы, должности, богатства, да даже уровень дохода не будут играть такой роли, как сейчас.

– А что тогда будет играть роль? – спросил я удивлённо.

– Готовность трудиться. Каждый человек будет работать не только на себя, но и на всех своих соседей, а соседи будут работать на него. Все станут равными и свободными, и тогда наступит счастье, – сказал Конан.

– Ну, ваши слова кажутся мне совсем уж утопичными, – возразил Томас.

– Недавно я вычитал в одной книге выражение: "Есть слуга, а есть хозяин". Так вот, мы испокон веков живём по этому принципу. Есть богатые, руководящие страной, городом, да даже районом, а есть бедные, чья задача лишь служить богачам и выполнять любые их приказы и прихоти. Наша с вами задача сейчас – искоренить это правила из человеческого сознания.

– Вы безумец, Конан! Принцип "Есть слуга, а есть хозяин" работал, работает и будет работать в будущем. Даже в вашем утопичном мире, где все равны, будут те, кто будет чуточку, но отличаться от общей массы. Я говорю про тех, кто будет следить за простым народом, из которого, кстати, тоже будут появляться выскочки, которые будут умнее, сильнее и одарённее, и поэтому пойдут вверх по иерархической лестнице. Как вы собираетесь бороться с талантами, задатками? Да бог с ними, с этими задатками, как вы будете бороться с человеческой жаждой власти, богатства и стремлением показать себя миру?

Я слушал разговор двух этих людей и понимал, что ни одна из этих точек зрения не является мне близкой. Правда находилась где-то посередине. Я понимал, что народу нужно давать больше прав, народ нужно обучать и дать им больше шансов в политике. Однако в то же время я был не согласен с Конаном в том, что нужно строить мир, в котором все равны, во-первых, потому что это невозможно, а во-вторых, потому что от этого будет только больше бед. Слова Конана звучали вдохновляюще, но в них было слишком много идеализма. Слова же Томаса, хоть и были пессимистичны, казались более реалистичными, правда, в них не было той искры надежды, которая горела в глазах Конана. Поэтому я высказал мою точку зрения моим новым товарищам.

– Так, у нас появилось третье мнение. А объясните-ка мне поподробнее, почему вы со мной не согласны? – спросил Конан.

– Боюсь, проблема в том, что может получиться так, что новые "управляющие" будут так же далеки от народа, как и старые. Возникнет новая элита, которая просто будет диктовать свои условия.

– Шотландец прав. Мы вернемся к тому, с чего начинали. Только вот в такой Британии элитой будут не умнейшие люди страны, а наиболее фанатичные, – вставил Томас.

– Да, и к тому же, главная проблема вашей идеи мира – равенство. В любой стране существует множество гениальных, усердных, талантливых людей, но в то же время там будет множество тупых, ленивых и бездарных, которые захотят выезжать только за счёт первой группы. Скажите, Конан, как вы уравняете всех их? Я считаю, главное – это не построить утопический мир равенства, а изменить сущность того, что власть и богатство испокон веков сосредотачиваются в руках немногих, тогда как у большинства нет доступа к ним. Вы говорите о равенстве, Конан, но я вижу в этом не столько равенство, сколько усреднение. А ведь именно в различиях, в уникальности каждого человека кроется сила общества. Если мы будем стремиться к тому, чтобы все были одинаковы, мы потеряем ту самую искру, тот самый талант, который движет прогресс. Я согласен с вами, что нужно дать народу возможность управлять, но не путем полного стирания различий, а путем создания условий, где каждый сможет проявить свои лучшие качества, независимо от происхождения.

– Но как же быть с теми, кто не обладает талантами, кто не стремится к развитию? – вновь вмешался Томас. – Неужели они будут жить за счет труда других?

– Я не говорю, что все должны быть гениями, – ответил я, – но каждый человек способен внести свой вклад. Кто-то будет строить дома, кто-то лечить, кто-то учить. Важно, чтобы каждый труд был оценен по достоинству, чтобы никто не чувствовал себя лишним или эксплуатируемым. А власть и богатство… Да, они всегда будут привлекать тех, кто жаждет их. Но мы можем создать систему, где доступ к ним будет не привилегией по рождению, а результатом заслуг и ответственности. Где власть будет не самоцелью, а инструментом для служения обществу.

Конан задумчиво кивнул, его взгляд стал более сосредоточенным.

– Ты говоришь о системе, Вальтер, – произнес он, – но любая система требует людей, которые будут ее поддерживать. И эти люди, как бы мы ни старались, будут отличаться друг от друга.

– Именно, Конан! – воскликнул я. – И в этом нет ничего плохого. Пусть будут те, кто лучше управляет, кто лучше мыслит. Но эти люди должны быть подотчетны народу, а не стоять над ним. Их власть должна быть основана на доверии, а не на силе или происхождении. Мы должны создать общество, где талант и усердие будут вознаграждаться, но где никто не будет лишен возможности жить достойно.

– То есть, вы просто предлагаете классический эволюционный путь развития, по которому движется любое мало-мальски развитое государство? – спросил Томас, в его голосе прозвучала нотка удивления.

– Я предлагаю путь, который не разрушит существующее, но преобразит его, – отвечал я. – Путь, где каждый человек будет чувствовать себя частью единого целого, где его голос будет услышан, а его труд – оценен по заслугам. Это не утопия, это, я верю, возможно. И начинается это с просвещения, с понимания того, что каждый из нас способен на большее. То есть, отвечая на ваш вопрос, мы должны подстегнуть правительство к ещё большим изменениям.

– И как вы собираетесь сделать это? Надавить на правительство? Устроить митинг, забастовку, восстание? Какой ваш план действия?

К сожалению, ответа на этот вопрос у меня не было, ведь я сам буквально только что сформулировал эту идею, и, ясное дело, никаких планов её реализации ещё не имел, так что я оказался в небольшом замешательстве, из которого, к счастью, меня вытащил случай: к Томасу внезапно подошёл какой-то лакей, наклонился к его уху и что-то быстро зашептал. Мой новый знакомый сразу посуровел и быстро произнёс, обращаясь к лакею:

– Скоро буду. – И, повернувшись к нам, сказал, – к сожалению, мне надо будет отлучиться домой. Приятно с вами было пообщаться, господа. Вот, счёт за мой обед, – тут он положил на стол несколько ассигнаций.

И в ту же секунду Томас быстро поспешил к выходу, оставив нас с Конаном вдвоём. Тут я вспомнил про свой черепаший суп, про который, увлекшись беседой, успел позабыть, поэтому съел несколько ложек, как Конан вдруг произнёс:

– Да, вы очень умный человек, Вальтер!

– Благодарю вас за столь лестные слова в мой адрес, – польщённо ответил я.

– Поэтому я бы хотел познакомить вас с одним моим старым другом.

– А с кем вы хотите меня познакомить?

– С Фридрихом Моррисом.

Глава 6

(Иан Лангенфельд)

Все в замке носились, кто куда, готовясь к скорой битве. Кто-то из солдат вытаскивал из подвала тяжёлые предметы – камни, бревна, старые бочки, – которые можно скидывать на головы противникам, кто-то тащил связки стрел для арбалетов, проверяя остроту наконечников, кто-то уже занимал позиции на стенах, выбирая лучшие бойницы для обороны, – в общем, все были заняты, и никто не сидел без дела. Весь обслуживающий персонал Иана, за исключением только лакея Симона, умевшего держать меч и выказавшего желание остаться вместе со своим господином в эту трудную секунду, в это время сразу же кинулся через задний ход к выходу из замка, ведь во время обороны никакая обуза не нужна, к тому же, если осада продолжится долго, еды всем может не хватить, а лишние рты – непозволительная роскошь. Пётр же в это время вместе с Ианом руководил осадой, отдавая приказы и следя за передвижениями врага. Иан лишь мельком во время этой суматохи взглянул на своего оруженосца, и его пробрала гордость. Пётр, обычно спокойный и безэмоциональный, сейчас излучал ауру ярости и несгибаемой воли, что позволило Иану ещё больше увериться в том, что победа у них в кармане.

Иан, ощущая нарастающее напряжение, подошёл к бойнице, откуда открывался вид на приближающиеся ряды врага. Земля дрожала от топота тысяч ног и лязга металла. В воздухе висел запах железа и предвкушения битвы – тот особый, ни с чем не сравнимый запах, который Иан помнил ещё с детства, когда отец брал его с собой в военные походы. Он чувствовал, как адреналин бурлит в его жилах, заставляя сердце биться чаще, но рядом с ним стояли лакей Симон и Пётр, его верный оруженосец, чья решимость была подобна скале, о которую разобьются любые нападки. Пётр, сжимая рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели, не отрывал взгляда от вражеских знамён, колышущихся на ветру. В его глазах горел огонь, который мог бы испепелить любого, кто посмеет угрожать их дому. Этот огонь был не просто яростью, а воплощением долга и преданности, которые Иан ценил превыше всего. Он знал, что с таким человеком рядом, даже в самой безнадёжной ситуации, у них есть шанс. Шанс на победу, шанс на выживание, шанс на то, чтобы защитить то, что им дорого.

Отдав последние распоряжения, Иан на мгновение задержался у бойницы, глядя в сторону деревни, от которой тёмной, удушливой пеленой шёл дым огня. Языки пламени вздымались к небу, окрашивая закат в кроваво-красный цвет. Интересно, как там Бернхард и другие крестьяне. Живы ли ещё, а если живы, то не сильно ли пострадали от рук грабителей, которые всегда следуют за армией, как шакалы за львами? В эту секунду Иан пообещал самому себе, что первым делом, как они победят, он навестит крестьян и поможет им, чем сможет. Рыцарь усмехнулся про себя, вспомнив, как они вместе охотились прошлой осенью — кузнец, хоть и был тяжеловат для лесных троп, но след зверя чуял лучше любой собаки, а как он управлялся с тяжёлым молотом — загляденье.

— Ничего, друг, — пробормотал про себя Иан. — Отобьёмся, и ещё не раз посидим у твоего очага, попьём твоего тёплого эля.

В это время армия Фридриха уже стала появляться на поляне перед замком, разворачиваясь в боевом порядке. Тысячи солдат везли несколько катапульт, баллист и огромную осадную башню на колёсах – силы довольно мощные для осады любого укрепления, тем более такого, где находилось с десяток обороняющихся, так что настроение у Иана мгновенно испортилось. Против таких махин у них не было ни орудий защиты, ни нужного количества людей, которые могли бы защищать каждую из сторон замка. Он видел, как вражеские инженеры суетливо возятся вокруг осадных орудий, выверяя прицел, и понимал, что первые же залпы могут стать роковыми.

– Фридрих не шутит, – пробормотал Иан, его голос был напряжённым, но не сломленным. – Он пришёл по-настоящему.

Он видел, как вражеские знамёна, словно хищные птицы, развеваются на ветру, предвещая скорую бурю. Осадные машины, эти грозные монстры из дерева и металла, медленно, но верно приближались, их тени ложились на землю, словно предвестники гибели. Иан чувствовал, как холодный пот стекает по его вискам, но взгляд Петра, спокойный и сосредоточенный, возвращал ему уверенность.

– Мы справимся, господин, – тихо произнёс Пётр, его голос был ровным, как сталь клинка. – Мы будем сражаться до последнего. За вас, за замок, за всё, что нам дорого. Пусть их тысячи – мы не отступим.

Иан кивнул, чувствуя, как в груди разливается тепло от этих слов. Он знал, что Пётр не просто говорит, он готов умереть за эти слова. И это было то, что отличало их от врага. Не количество, а качество. Не грубая сила, а несгибаемый дух, закалённый годами верной службы.

– Да, Пётр. Мы справимся, – ответил Иан и его собственный голос обрёл новую твердость. Он снова взглянул на приближающегося врага, но теперь в его глазах не было страха, только холодная решимость.

В замке сразу же наступило гнетущее напряжение, какое бывает перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и трудно дышать. Солдаты, облачённые в доспехи, уже не так уверенно занимали свои места на стенах, нервно натягивали тетивы арбалетов, готовясь к скорой осаде. Каждый знал, что их ждёт, и каждый был готов встретить смерть лицом к лицу, но страх всё равно читался в глазах. Как только первые всадники появились на расстоянии выстрела, раздался первый залп арбалетов. Несколько конников мгновенно попадали на землю, их лошади, обезумев от боли, понеслись прочь. Однако в ту же секунду вдруг раздался первый залп катапульт – тяжёлые камни со свистом рассекли воздух. Снаряды от них попали точно в середину донжона, по которому мгновенно пошла глубокая трещина, посыпалась каменная крошка. Увидев это, Иан громко закричал, перекрывая шум битвы:

– Огонь по заряжающим катапульты! Огонь по стреломётам! Не дайте им перезарядить!

Раздался новый залп, однако стреломёты были к такому готовы, и попрятались за толстыми деревянными балками метательной машины, и стрелы лишь беспомощно вонзались в дерево, не причиняя вреда. Но всё это было лишь крохой по сравнению с тем, что началось потом: солдаты Фридриха вдруг с громкими криками бросились вперёд и стали накидывать на стену деревянные лестницы, и несколько десятков солдат попытались взобраться на каменную стену замка, карабкаясь вверх, как муравьи. Заметив это, Иан среагировал мгновенно и, взяв с собой Петра и ещё троих солдат, кинулся на защиту этого участка стены, рубя лестницы топорами и сталкивая нападавших вниз, в пустоту. Однако внизу, прикрывая штурмующих, стояли несколько вражеских лучников, которые расстреливали защитников замка, едва те высовывались из-за зубцов. В итоге двое из солдат Иана пали, пронзённые стрелами, но зато первая вылазка нападающих не удалась – лестницы рухнули, а уцелевшие штурмующие откатились назад. Вот только Иан не знал, что всё это был лишь хитрый манёвр Фридриха; с западного крыла замка, где пока не велись какие-то активные действия и где осталось всего двое защитников, вдруг подъехала огромная осадная башня, скрытая от глаз густыми кустами. Первым среагировал на её появление находившийся близко к западному крылу Пётр. Как только на стену замка с грохотом опустился деревянный помост, и из башни хлынули вражеские солдаты, он, не раздумывая ни секунды, кинулся в гущу сражения, рубя и сталкивая врагов вниз, крича что-то нечленораздельное. За ним побежали ещё несколько солдат, оставивших свои позиции на восточной стене, вот только силы были уже не равны: людей Фридриха было в несколько раз больше, они всё прибывали и прибывали из недр башни, и шансов на победу больше не оставалось. Где-то в гуще сражения прлопал и, возможно, даже пал Пётр. Симона же окружили трое, и он, отбиваясь от одного, пропустил удар сзади. А когда в замок прорвались уже первые десятки воинов, шансов на победу не осталось вовсе.

Иан прекрасно понимал: всё кончено, битва проиграна. Врагов слишком много, а защитников замка почти не осталось. Только что последние воины, ещё пытавшиеся обороняться на восточной стене, погибли, отступая под натиском; те же, кто не погиб, бежали наутёк к подземному ходу, который вёл в лес, – единственному возможному шансу спастись от неминуемой гибели. Но Иан не хотел бежать. Как истинный рыцарь и как истинный Лангенфельд, он готов был пасть, защищая своё пристанище, готов был умереть с мечом в руках, как учил его отец. Двое из его врагов прорвались к нему, преградив путь к отступлению, и Иан, не колеблясь, вступил с ними в схватку, парируя удары и нещадно атакуя и вкладывая в каждый выпад всю свою силу и ярость. Один из них попытался обойти со стороны, зайдя в спину, однако рыцарь заметил это боковым зрением и молниеносным движением нанёс режущий удар по шее своему врагу: тот осел и рухнул на землю, заливая камни кровью. Тем не менее на место павшего воина тут же выступили ещё трое, готовых либо пасть в славной битве, либо одолеть своего врага. В ту же секунду дверь подземного грота, о которой забыли в суматохе, распахнулась, и оттуда хлынули новые рыцари из войска Фридриха, отрезая последний путь к спасению. Шанса спастись больше не было – все пути отступления оказались перекрыты с трёх сторон. А вокруг Иана становилось всё больше и больше врагов, круг сужался и становился всё плотнее.

– Так, так... – среди окруживших Иана солдат раздался ехидный, знакомый голос, от которого у рыцаря похолодело внутри. Вален протиснулся сквозь толпу, его глаза горели злобным торжеством. – Отойдите, это мой бой! – крикнул он, оттесняя своих же воинов, и, не мешкая ни секунды, мгновенно бросился на Иана с яростным криком, нанося удар за ударом. Иан с трудом сумел увернуться от смертоносного выпада, чувствуя, как лезвие проносится в миллиметрах от его виска.

Оставшиеся рыцари образовали плотный круг, опустив копья и мечи, чтобы никто не вмешался не сбежал. Видимо, Вален пользовался среди них непререкаемым авторитетом, и никто не смел ему перечить, даже когда речь шла о личной мести.

В этот момент Вален решил продолжать атаку и вновь бросился на Иана, который ловко отвёл его удар щитом и сам перешёл в наступление, быстро нанеся серию стремительных ударов, один из которых даже достиг цели, оставив на боку рыцаря глубокую полосу крови, проступившую сквозь кольчугу. Увидев это, Иан на секунду замер, чтобы перевести дух, а Вален, видимо от боли и страха разъярившись, яростно крича, сделал опрометчивый, слишком широкий выпад, открывая грудь. Ожидая именно этого, Иан без труда увернулся, уйдя в сторону и вонзил свой меч прямо в сердце врага. Тело Валена с глухим стуком свалилось на землю, и его глаза, полные смеси злобы и принятия, уставились в небо.

Однако Иану недолго пришлось праздновать свой триумф: сверху, откуда он не ждал удара, не глядя, не ожидая подвоха, он вдруг получил сильный удар каким-то тяжёлым предметом по голове – кто-то из солдат, стоявших на лестнице, воспользовался моментом и обрушил на рыцаря булаву. В глазах у Иана потемнело, ноги подкосились, и он рухнул на землю без чувств, теряя сознание, но всё ещё сжимая в руке окровавленный меч.

**** (Вальтер Фробишер

Невероятно, как жизнь умеет удивлять! Всего несколько недель назад я и представить не мог, что найду лучшие свои знакомства благодаря небольшому дождливому городу в валлийской земле, чьи лик ночью мне так полюбятся. Всего несколько дней назад я томился от одиночества и пытался скрыться от тяжёлых мыслей в узких улочках города красного дракона, где каждый камень, казалось, хранил в себе многовековую историю. Всего несколько часов назад я думал, что лучшим моим событием будет встреча с мистером Кунцы, а пока новая встреча не произошла, мне придётся томиться от безделья и лишь продумывать в голове слова, которые я могу или мог бы сказать своему бывшему учителю. В этом-то и вся прелесть жизни – непредсказуемость. Никто никогда не знает, когда произойдут наиважнейшие события в твоей жизни. Главное – не отталкивать от себя эти возможности и пользоваться ими в нужный момент, ведь не заговори я с Конаном Диром сегодня в «Розе Тюдоров», не поздоровайся я с Томасом Кунцы на вокзале Чаринг-Кросс в Лондоне, я не был бы желанным гостем в этих закрытых элитнейших компаниях страны; лишь я сам являюсь хозяином своей жизни, и только от меня зависит, как я поступлю и буду ли я жалеть о несделанном или нет. Конечно, в то же время жизнь каждого человека есть сеть связей, узлов, соединяющих нас с другими людьми, однако важно эти узлы скрепить, скрепить их своими поступками. У всех есть возможность совершать эти поступки, ведь у всех есть выбор, только далеко не каждый пользуется тем, что дарует ему жизнь. Я и сам совершал в своей жизни немало ошибок, и о некоторых даже сейчас жалею, но всё же, если брать исключительно события последних дней, могу сказать, что в них мне жалеть не о чем; я извлёк максимум пользы от судьбы.

Поразительно, как улучшенное душевное состояние направляет меня на философский лад. Кажется, к этому нет никаких видимых мотивов. Но нет же! Мои мысли обдумывают в голове вечные темы, о которых задумывались умы каждой эпохи, которые, возможно, так же, как и я, сидели одной дождливой осенней ночью за своим письменным столом и излагали на бумагу все мысли, которые появлялись, нет, не в мозгу, тут дело совсем не в нём, а в душе, в человеческой душе. Чувствую, как что-то теплое сжимается в груди, значит, я прав, и мой внутренний «я» даёт мне какую-то свою поддержку, словно невидимая рука опускается на плечо и шепчет: «Всё правильно, ты на верном пути».

Я понимаю, что это ощущение — не просто мимолётное настроение, а глубокая связь с чем-то большим, чем я сам. В такие моменты я осознаю, что каждый из нас — это не просто отдельная личность, а часть огромного потока жизни, который течёт сквозь века и поколения, как река, несущая свои воды из прошлого в будущее. Мы все — нити в этом сложном гобелене, и каждая встреча, каждое слово, произнесённое в нужный момент, может изменить не только нашу судьбу, но и судьбы окружающих, порой самым неожиданным образом.

Наша нынешняя жизнь – всего лишь мимолётный миг в лоне человечества. У меня было уже около тысячи жизней, и в будущем будет по крайней мере столько же. Уверенность в этом есть у меня, хоть обосновать я это не могу. Однако считаю, что такая вещь, как реинкарнация, не требует обоснований – она либо есть, либо её нет, и если ты чувствуешь её в глубине души, значит, так оно и есть. Может быть, в прошлой жизни я был тем самым рыцарем из моих снов, который каждую ночь сражается за свой замок. А может быть, кем-то совсем иным. Кто знает?

Вчера, после того как Томас Коллуил покинул нас с Конаном, я ещё немного поговорил с моим новым другом, но в нашем общении уже не было того конфликта мнений, как в самом начале; оно было, скорее, чисто формальным, даже каким-то сдержанным, словно после отъезда Коллуила из разговора ушла та искра, которая делала его живым и настоящим. Дир спрашивал меня о моей жизни в Кардиффе, как давно я здесь, нравится ли мне в их городе, хочу ли я остаться или мечтаю вновь вскоре отправиться в путь. Я честно признался, что хотел бы уехать не только из валлийской земли, но и вообще из Британии на континент, подальше от этого промозглого климата и той лицемерной чопорности, которая пропитала английское общество. Правда, сейчас мне нужно уладить здесь кое-какие дела. Под этими делами я подразумевал поиск способа уйти из британской армии, а сделать это было, кстати, крайне сложно, ведь я, по своей глупости, исполненный патриотического пыла, пошёл туда добровольцем, о чём сейчас несказанно жалею. Сейчас уйти мне оттуда можно только одним путём: получить справку об инвалидности, притворившись калекой, или же просто договорившись с каким-нибудь врачом, только вот знакомых врачей, которые могли бы отважиться на такое преступление, у меня не было, а подкупить незнакомого – значило рисковать попасть под суд за попытку подкупа должностного лица. Короче, дилемма, из которой я пока не видел выхода.

Конан тоже признался, что тоже мечтает уехать из Туманного Альбиона, где, по его словам, даже воздух пропитан ложью и лицемерием. А в конце Дир, заплатив за свою португальскую мадеру и заказав ещё по бокалу для нас, вдруг произнёс, глядя мне прямо в глаза:

– Мы с Фридрихом встречаемся завтра вечером в одном загородном доме, недалеко от Бристоля, примерно в сорока километрах отсюда. Не хотите к нам присоединиться?

Я с радостью ответил, что только за, и спросил, кто такой этот Фридрих Моррис, о котором я прежде никогда не слышал.

– Он богатый прусский капиталист и очень близкий по духу мне человек, – ответил Конан, и в его голосе послышалась какая-то особая, почтительная интонация. – Большего я вам пока не скажу, хочу, чтобы вы сами составили о нём мнение. Поверьте, оно того стоит. Тогда завтра в шесть, рядом с «Розой Тюдоров», у той же скамейки, где мы сидели сегодня.

Я обещал обязательно прийти и уточнил, пойдёт ли кто-то ещё вместе с нами к Моррису, и не сочтёт ли он такое вторжение дерзостью с моей стороны.

– Нет, – покачал головой Дир. – Наша встреча с товарищем Моррисом не является чисто дружеской в классическом понимании этого слова. Это скорее собрание единомышленников, близких нам по духу и мировоззрению, поэтому я не собираюсь приглашать туда кого попало. В вас, Вальтер, я вижу искренность, любовь к простому народу и даже какие-то ораторские способности, а это так близко нам с Моррисом и так далеко Коллуэлу и прочим британским денди, которые только и умеют, что обсуждать скачки и последние сплетни из высшего света.

Я был очень польщён этим признанием и поблагодарил за такую лестную оценку моих скромных способностей. Внутри меня разгоралось жгучее любопытство: слова Дира звучали как приглашение в какой-то тайный клуб, где обсуждаются не пустяки, а нечто действительно важное, почти запретное, поэтому я, не в силах сдержаться, спросил:

– А что именно вы обсуждаете? Если это, конечно, не секрет.

Дир улыбнулся, и в его глазах мелькнул тот самый огонёк, который я уже видел сегодня, когда он спорил с Коллуэлом, – огонёк убеждённости и страсти, которые так редко встретишь в обычных людях.

– Мы говорим о том, как изменить этот мир, Вальтер, – сказал он, понизив голос, хотя в зале уже почти никого не осталось. – О том, как сделать так, чтобы простые люди, такие как мы с вами, а не эти ваши Коллуэлы и им подобные, жили достойно, по-человечески. Мы говорим о будущем, о том, каким оно должно быть, чтобы в нём было место для справедливости и свободы, чтобы никто не голодал, пока другие купаются в роскоши. Но это не просто разговоры, Вальтер, это – начало действия. Мы ищем пути, чтобы воплотить наши идеи в жизнь, чтобы эти слова обрели плоть и кровь, стали реальностью для миллионов обездоленных. И я верю, что вы, с вашей искренностью и пытливым умом, сможете внести свой вклад в это великое дело.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, но не от страха, а от предвкушения чего-то огромного, почти невероятного. Слова Дира были наполнены такой страстью и убеждённостью, что невозможно было остаться равнодушным. Они задели что-то глубоко внутри меня – ту самую боль за несправедливость мира, которую я носил в себе с войны.

– Так что, вы готовы присоединиться к нам, Вальтер? – спросил Конан, протягивая мне руку. – Готовы рискнуть и попробовать изменить этот мир к лучшему?

– Да, – ответил я, пожимая его твёрдую, сухую ладонь, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. – Я готов.

После этого мы окончательно распрощались, и каждый из нас отправился к себе домой. Конан заказал двуколку, а я не спеша побрёл домой лишь на своих двоих, не желая расставаться с прохладным осенним вечером и обдумывая в голове события минувшего вечера. Город уже спал, фонари тускло мерцали в сыром тумане, и мне казалось, что я ступаю не по реальным мостовым Кардиффа, а по какой-то другой, параллельной улице, где меня ждут новые, невероятные приключения.

***

P.S.

Проснулся сегодня в холодном поту. Замок из моего сна пал. На этот раз его осаждало гораздо больше людей с куда лучшей подготовкой – целая армия, с осадными башнями и катапультами, с тысячами солдат, одетых в блестящие доспехи. Интересно, это какое-то недоброе предзнаменование? Неизвестность пугает, и я не могу отделаться от ощущения, что этот сон – не просто игра воспалённого воображения, а предупреждение. Но предупреждение о чём? О завтрашней встрече с Моррисом? Или о чём-то более далёком и страшном? Постараюсь сегодня лечь спать пораньше, чтобы завтра быть в форме. Надеюсь, следующий сон будет спокойнее.

Глава 7

(Иан Лангенфельд)

Проснувшись, Иан почувствовал невыносимую боль с головокружением, и тяжёлый стон вырвался из его груди – голова будто бы раскалывалась на множество маленьких кусочков, которые вот-вот должны были разлететься или же попросту взорваться. С головы капала кровь, и он ощутил её тёплые, липкие струйки на своей шее, стекающие за ворот рубахи. Иан ощупал макушку, и, действительно, там зияла глубокая окровавленная рана, края которой уже начали подсыхать, превращаясь в чёрную корку. Рыцаря от страха пробрала дрожь: неужели он так и кончит свои годы, находясь... А где он, собственно говоря, находится? На этот вопрос Иан не мог дать однозначный ответ. Его окружали три каменные стены, сложенные из грубого, необработанного камня, на одной – крошечное окошко под самым потолком, сквозь которое пробивался тусклый, едва заметный свет, абсолютно голый, холодный пол и толстая каменная решётка впереди. Он был в темнице. Иан застонал ещё сильнее, чувствуя, как боль пульсирует в висках, и начал собирать воедино все обрывки воспоминаний о том, что произошло с ним за последнее время: взятие захватчиками его замка, смерть Петра и всех его верных солдат, победа в честной дуэли с Валеном, а потом... больше Иан ничего не помнил. Видимо, после того, как он одолел один на одного своего заклятого врага, другие воины бросились на него, оглушили, избили и кинули сюда, в эту сырую, пропахшую мочой и гнилью каменную клетку. Темница эта была ему совершенно незнакома, значит, он точно не находился ни в своих родных казематах, ни в замке Валена. Невзирая на боль, которая простреливала голову при каждом резком движении, Иан поднялся на ноги, опираясь рукой о стену, и стал медленно, приноравливаясь к темноте, ходить по каменному склепу, ощупывая холодные, влажные стены и шершавый пол, надеясь найти хоть какую-нибудь лазейку, щель, выступ – что угодно, что могло бы помочь ему выбраться. Комната была небольшой, не более трёх шагов в длину и двух в ширину, и, вероятно, предназначалась для одного человека, поэтому Иан, сколько ни старался, так ничего и не сумел найти – ни тайного хода, ни ослабленного камня.

Обследование комнаты ни к чему не привело, поэтому измождённый узник, обессиленный и разочарованный, облокотился спиной на холодную стену и, закрыв глаза, задремал, погрузившись в тяжёлое, беспокойное забытьё, полное обрывков сражений и криков умирающих. Неизвестно, сколько времени прошло, когда рыцаря (или уже бывшего рыцаря) разбудил какой-то громкий, резкий звук – гулкий топот сапог и звон ключей. Какой-то мужчина, вероятно, стражник, шёл по коридору, что находился за решёткой, и громко, на повышенных тонах, кричал на слегка непонятном Иану грубом диалекте, пересыпая речь отборной руганью. Невольник мгновенно встрепенулся и, к своему счастью, почувствовал, что головная боль заметно уменьшилась, превратившись из острой, режущей в тупую, ноющую. Тут же, опустив взгляд, он увидел лежащую рядом с ним, прямо на голом полу, заплесневелую, чёрствую буханку хлеба, покрытую зелёными разводами плесени. Иан брезгливо поморщился и, решив, что такое он есть точно не будет – даже в самом страшном голоде, – отбросил её ногой в тёмный угол, где она с глухим стуком ударилась о стену.

В ту же секунду из-за решётки появился второй стражник, который, не говоря ни слова, поставил недалеко от прутьев глиняную кружку с каким-то мутным пойлом. Пить уже хотелось – в горле пересохло от волнения и спёртого воздуха, – поэтому узник протянул руки сквозь решётку и, схватив кружку, поднёс ко рту. Внутри оказалась какая-то водянистая, мутная жижа, отдававшая затхлостью и гнилью. Сделав глоток, Иан во второй раз за день поморщился, скривившись, как от зубной боли, и, не испытывая ни малейшего сожаления, вылил содержимое на каменный пол, чтобы появившаяся в будущем жажда не заставила его испить эту гадость.

От нечего делать и от наступающего холода, который пробирался под одежду и предвещал долгую, сырую ночь, Иан стал ходить по тесной темнице, считая шаги и доводя счёт до тысячи, а закончив это скучное занятие, облокотился на стену и стал в задумчивости грызть свои ногти, надеясь хоть как-то обмануть организм и утолить невыносимый, сводящий с ума голод, который скручивал желудок в тугой узел. Прошло ещё сколько-то времени – может быть, час, а может, и все три, – как Иан вдруг услышал громогласный, властный голос с обратной стороны решётки:

– Эй, ты, иди сюда! Живо!

Иан, слегка ошарашенный и напряжённый, настороженно подошёл к решётке, вглядываясь в темноту коридора, и увидел подозвавшего его. Перед ним стоял человек, одетый в тёмно-коричневую мантию с глубоким капюшоном и такого же цвета длинную накидку, из-под которой проступал лишь острый, бледный подбородок да тонкие, бескровные губы. Вдруг незнакомец, не говоря ни слова, быстро открыл ключом дверь темницы Иан и, отступив на шаг, тихо, но отчётливо произнёс:

– На! Спасайся, пока есть возможность!

И, не дожидаясь ответа, отошёл к следующей двери, освобождая остальных арестантов, чьи голоса уже доносились из соседних камер – полные надежды и неверия.

Иан огляделся и увидел вокруг себя множество таких же, как и он сам, бывших узников – бледных, измождённых, оборванных, – которые, спотыкаясь и толкая друг друга, бежали к находившейся впереди каменной лестнице, ведущей к выходу наружу, откуда уже были слышны звуки боя – лязг металла, крики и стоны. Таинственный незнакомец в коричневой накидке уже исчез так же внезапно, как и появился, растворяясь в темноте, и Иан, слегка расстроившись, что не знает, кем является его спаситель и чем он обязан за своё освобождение, бросился к выходу, куда побежали и другие арестанты. Только сейчас Иан вспомнил, что он не имеет сейчас никакого оружия – ни меча, ни даже кинжала, – так что у него не было никаких шансов против вооружённых до зубов стражников, если те встретятся ему на пути. Вероятно, его меч, фамильная реликвия, и верный кинжал отобрали ещё в замке, когда он был без сознания. Боже, что же стало с обителью Лангенфельдов и его родной деревней? Ведь неизвестно, сколько дней или даже недель прошло с тех пор, как он оказался в заточении, и что осталось от его дома.

Вскоре рыцарь выбрался из тёмного, сырого подвала на свет, щурясь от непривычной яркости, и увидел, что бои между заключёнными и местной армией кипели повсюду – на улицах, на площадях, у ворот. И, так как бывших узников было большинство, они, воодушевлённые внезапной свободой и отчаянием, теснили германских солдат, заставляя их отступать всё дальше и дальше к стоящему на возвышении замку, к которому почему-то стремились пробраться и большинство бывших пленников вместо того, чтобы бежать, куда глаза глядят, на волю, подальше от этого проклятого места. У Иана, однако же, не было ни цели, ни малейшего желания биться с местными солдатами, несмотря даже на то, что они заточили его в темницу и, возможно, убили его людей, поэтому рыцарь, пригнувшись, кинулся прочь из этого незнакомого города, попутно, не глядя, схватив небольшой стилет – короткий, обоюдоострый кинжал – с какого-то мёртвого тела охранника, валявшегося на мостовой в луже крови.

Вот только Иан не знал, в какую сторону конкретно бежать, чтобы наверняка вырваться из этой злополучной тюрьмы, чьи узкие, извилистые улочки сами по себе стали казаться ему своеобразной ловушкой, ещё одной темницей под открытым небом. Рыцарь резко повернул в одну из них и устремился в противоположную сторону от стоящей за спиной неприступной крепости вместе с ещё несколькими бывшими заключёнными, у которых, как и у него, всё-таки не было цели попадать в неизвестный замок. Их можно было бы узнать без труда по испуганным, постоянно озирающимся по сторонам лицам, по рваной одежде и дрожащим рукам, и Иан на своём пути, петляя по узким улочкам, то и дело встречал их и замечал, как при виде него они вначале безумно бледнели от страха, принимая его, видимо, за стражника, а потом, осознав, что перед ними такой же их брат-узник, становились спокойнее и, перед тем как продолжить свой путь, еле-еле улыбались ему – виноватой, измождённой улыбкой. От этого на губах у Иана проступала такая же слегка заметная, грустная улыбка, и на душе становилось чуточку теплее, несмотря на весь ужас происходящего.

Иан бежал, не разбирая дороги, подгоняемый страхом и животным желанием как можно скорее оказаться подальше от этого проклятого, чужого города. Узкие улочки, заставленные мусором и бочками, казалось, сжимались вокруг него, словно стены темницы, не давая вздохнуть полной грудью. За спиной слышались крики, звон стали и чьи-то предсмертные хрипы, но Иан не оборачивался, не сбавлял шага. Его единственной целью, единственным светом в конце тоннеля было спасение, свобода, возможность снова вдохнуть полной грудью, увидеть небо над головой.

Иан уже долго бежал по какой-то длинной, прямой улице, как вдруг впереди, словно мираж в пустыне, возникли очертания высокой каменной стены, опоясывающей весь город. Это зрелище дало рыцарю дополнительные силы, и он, стиснув зубы, ускорился, почти переходя на галоп. В тот же миг он резко свернул направо, в проулок, который, как ему показалось, вёл прямо к воротам, но там его ждало жестокое разочарование: дорога внезапно оборвалась глухим тупиком, а перед ним возникла высокая и гладкая каменная стена, поднимавшаяся на добрых три человеческих роста. Тупик! Дороги больше нет! Иан гневно выругался сквозь зубы.

О том, чтобы возвращаться назад, не могло быть и речи. Неизвестно же, что там сзади творится: кто взял верх – арестанты или охранники? К тому же все улицы, по которым бежал Иан, странным образом были пустынны, если только не считать нескольких таких же сбежавших из тюрьмы узников, но ни одного местного жителя не было видно – ни старика, ни женщины, ни ребёнка. Вероятно, увидев побег заключённых и испугавшись дальнейшего восстания, они благоразумно попрятались по своим домам, заперли двери на засовы и задёрнули шторы, но теперь, выглянув из окон, могли бы заметить Иана, а встреча горожан с недавним арестантом не сулила второму ничего хорошего – могли и камнями закидать, и стражникам сообщить.

Рыцарь стал лихорадочно оглядывать окружившее его пространство, вертя головой в поисках хоть какого-то выхода из этого капкана. И единственное, что привлекло его внимание, – черепичный навес над чьим-то крыльцом, а за ним – серый и выцветший флигель с изображением петуха на фасаде, за которым уже виднелись черепичные крыши соседних домов, уходящие куда-то вдаль. Иан подпрыгнул, ухватился руками за край навеса и повис на нём, болтая ногами в воздухе. Первый шаг был уже сделан, теперь нужно было подтянуться и взобраться на крышу навеса, с чем он, напрягшись, вполне справился, чувствуя, как от слабости дрожат мышцы рук. Достать до крыши флигеля, до его карниза, также оказалось не самой простой задачей – тот висел слишком высоко. Добравшись до флигеля и повисев на его выступе несколько долгих секунд, Иан, не видя другого выхода, нашёл решение. Он прыгнул на находившуюся рядом с ним широкую печную трубу, обхватив её руками и ногами, и затем, словно кошка, цепляясь за каждый шероховатый кирпич, полез наверх, стараясь не смотреть вниз. Когда же рыцарь взобрался наконец на покатую черепичную крышу, руки его были красные, исцарапанные и покрытые болезненного вида рубцами от острых краёв черепицы. Однако Иана это нисколько не смутило – боль была ему не в новинку, – и он, не мешкая ни секунды, бросился вперёд дальше, перепрыгивая с одной крыши на другую, к выходу из города, который стал виден уже примерно в ста метрах – две высокие башни с арочным проёмом между ними.

Иан бежал, перепрыгивая с одной крыши на другую, словно дикий зверь, загнанный в угол охотниками. Ветер трепал его спутанные, грязные волосы, а острые края черепицы больно впивались в босые ступни и царапали ладони, оставляя кровавые следы, но он не обращал на это внимания, не чувствовал боли. Перед ним маячил выход из этого проклятого города, и он был готов на всё, чтобы добраться до него. Сзади, где-то далеко, всё ещё доносились приглушённые расстоянием крики и звон оружия, но Иан не оборачивался. Его единственной целью было спасение, свобода, возможность снова вдохнуть полной грудью чистый лесной воздух, а не эту вонь. Он не знал, что ждёт его впереди, но одно он знал точно: он не сдастся, не позволит схватить себя снова.

Внезапно Иан увидел то, из-за чего ему пришлось резко пригнуться, прижавшись всем телом к черепице, и даже замереть на месте, боясь дышать: в ворота замка, расположенные справа от него, входили, а точнее, даже вбегали, подгоняемые криками командиров, несколько десятков воинов в тяжёлых доспехах – кто-то был пеший, с алебардами и пиками, а кто-то верхом на коне, с длинными мечами наголо. Видимо, местному правителю пришлось созывать подкрепление для подавления бунта бывших арестантов. Подождав так около минуты, не двигаясь и даже не моргая, и убедившись, что убежавшие вперёд воины точно его не заметят (если, конечно, только не захотят зачем-то резко вернуться назад, что было маловероятно), рыцарь стал аккуратно и не спеша спускаться вниз по водосточной трубе, прижимаясь к стене и используя для опоры узкие выступы флигелей. Один раз он даже чуть не поскользнулся на одном из мокрых навесов, но вовремя удержался за выступающую кованую балку и, вцепившись в неё мёртвой хваткой, не скатился вниз, на каменную мостовую.

Вскоре, через пару минут, которые показались ему вечностью, Иан был уже на земле, рядом с долгожданным выходом из города. Сделав глубокий, прерывистый вдох, он, пересилив страх и слабость, бросился вон из города, под защиту спасительного леса. Правда, тут случилось непредвиденное обстоятельство: выйдя уже из-под тени городских стен, Иан столкнулся лицом к лицу с двумя дежурившими там воинами. Они от неожиданного появления бывшего узника слегка опешили и замерли на мгновение.

– Стоять! – крикнул один из них, хватаясь за древко пики и перегораживая дорогу.

Другой солдат, стоявший к бывшему рыцарю спиной, резко обернулся на шум и тоже, не мешкая, кинулся в атаку, выхватывая из-за пояса короткий меч. Недолго думая, Иан мгновенно вытащил свой стилет, зажатый за поясом, и, слегка пригнувшись, чтобы уйти от возможного удара, полоснул остриём по оголённой икре первого солдата, пока тот не успел хоть как-то среагировать или выставить щит. Раненый рухнул на мостовую с воплем боли, выпустив пику из рук, которая со звоном покатилась по камням. Второй же солдат в ту же секунду попытался нанести рубящий удар мечом, целя в голову, однако Иан ловко увернулся, пригнувшись, и, схватив своего врага за ноги, что было силы, толкнул того вперёд. Солдат потерял равновесие и, не удержавшись, перевалился через невысокий парапет и полетел вниз, в бурлящую там реку, которая с шумом поглотила его. Не обращая внимания на изнывающего от боли раненого первого воина и не стремясь добивать того – времени не было, – Иан, не оглядываясь, бросился вперёд, сначала по хорошо растоптанной и явно часто используемой дороге, а потом, отбежав подальше от города, свернул на едва заметную, заросшую тропинку в самую чащу леса, где его сразу же поглотила густая, спасительная тень вековых деревьев.

**** (Вальтер Фробишер)

Жизнь порой преподносит удивительные повороты. Всего за пару месяцев своей жизни я полностью поменял все свои приоритеты и жизненные принципы. Не так давно, помню, как я с нескрываемой радостью записывался добровольцем в армию Её Величества и мечтал лишь о том, как с пользой послужить нашей огромной Отчизне, защитив границы от наступающих со всех сторон врагов. Однако в реальности всё оказалось совсем не так, как я полагал: на наши границы никто не посягал, и защищать следовало не нашу Империю, а скорее те народы, которые стремились к независимости, а не к подчинению нашей короне; по крайней мере, именно такое мнение у меня возникло в России и Китае, когда наши войска высаживались на их территорию, уничтожали местное население, а затем приступали к различным зверствам по отношению к местным женщинам и даже к ещё их молоденьким дочуркам. Именно тогда мои идеалы о британской армии сильно пошатнулись, и теперь, это казалось немыслимым несколько месяцев назад, я пишу книгу, критикующую империализм, и в особенности британский, а также практически любые военные действия. Вот так я из отъявленного патриота за короткий срок превратился в убеждённого пацифиста. Жизнь – всё же удивительная штука!

Заметно изменилось и моё окружение: месяц назад я общался с завзятыми, националистически настроенными вояками, а сейчас мои собеседники – в основном люди, чьи идеи смело можно назвать антибританскими или даже антинародными. Хотя по сути и те, и другие хотят Британии лишь добра, точнее, не только нашей стране. Я об этом раньше даже не задумывался, но почему-то в моей голове зреет уверенность в том, что и мистер Баркли, и Конан Дир хотят улучшить не только наше государство, но и весь мир – они мыслят более глобально, что как раз и привлекает меня в них. В особенности это было заметно в разговоре с Диром. Его убеждённость в важности простого народа и необходимости передачи ему власти над всей страной – идеи абсолютно нетривиальные, даже антисоциальные. Но в то же время разве это не может вызывать восхищение? А мистер Баркли? Он свои мысли ни разу в разговоре со мной не распространял, лишь сам задавал вопросы, хоть абсолютно во всём со мной и соглашался. Очень любопытно, каких взглядов он придерживается и насколько они схожи с позицией Дира, или же они являются кардинально противоположными? Всё-таки кого-кого, но Томаса Баркли со стопроцентной уверенностью можно назвать сдержанным, да к тому же очень мудрым человеком. Именно эта его сдержанность и заставляет меня ещё больше прислушиваться к его словам, даже когда они не выражены напрямую. В его вопросах чувствуется глубокое понимание сути вещей, стремление докопаться до истины, а не просто следовать общепринятым догмам. Он, кажется, не стремится к громким заявлениям или революционным лозунгам, как некоторые другие, но его молчаливое согласие и проницательные вопросы говорят о многом. Возможно, он видит пути к переменам, которые ещё не осознаны большинством, и предпочитает действовать более тонко, направляя мысли в нужное русло, а не навязывая их.

Я чувствую, что благодаря всем этим знакомствам в последние дни я сам становлюсь более вдумчивым, более склонным к самоанализу. И это, пожалуй, самое ценное, что я могу получить от общения с ним. Ведь истинное понимание мира, как я теперь убеждён, начинается с понимания самого себя и своих собственных убеждений, а не со слепого следования чужим идеям и догмам, какими бы привлекательными они ни казались на первый взгляд. Я понимаю, что мой путь только начинается. Переход от убеждённого патриота к пацифисту, критикующему империализм, – это не конец, а лишь начало нового этапа. Я хочу понять, как можно изменить мир к лучшему и как можно избежать ошибок прошлого. И я верю, что благодаря новым знакомствам и собственному самоанализу я смогу найти ответы на эти важные вопросы. Жизнь действительно удивительна, и я благодарен ей за эти неожиданные повороты, которые позволяют мне расти и развиваться.

***

Когда я подошёл к ресторану, часы на нём показывали 17:45, так что у меня оставалось ещё пятнадцать минут до нашей встречи с Диром, поэтому я, вспомнив, что ещё не ужинал, решил зайти куда-нибудь поесть. В «Розу Тюдоров» я, понятное дело, не пошёл, так как ни ждать приготовления блюда, ни затем наслаждаться им у меня времени не было, зато я увидел на противоположной стороне непримечательную харчевню «Рыба у дядюшки Тома». Перебежав дорогу, я вошёл туда. Внутри практически никого не было, лишь несколько человек сидели в углу залы и о чём-то негромко беседовали. Я был одет в свой лучший сюртук (хотел произвести впечатление на Морриса), поэтому бармен, доселе лениво протирающий стаканы, с удивлением взглянул на меня, да и сидящие в углу работяги вдруг разом умолкли.

– «Роза» напротив, – произнёс бармен.

Я лишь пожал плечами, не желая вдаваться в объяснения. Моя цель была проста: быстро утолить голод и не привлекать лишнего внимания.

– Мне бы чего-нибудь сытного и побыстрее, – сказал я, подходя к стойке. – Что у вас есть?

Бармен, мужчина с обветренным лицом и усталыми глазами, окинул меня оценивающим взглядом, словно пытаясь понять, что такой «гость» забыл в его заведении.

– У нас всё просто, – буркнул он, – рыба жареная, уха, картошка. Всё свежее, не из вчерашнего.

– Отлично, – кивнул я. – Тогда жареной рыбы и кружку пива.

Пока бармен занимался моим заказом, я огляделся. Харчевню действительно нельзя было назвать уютной. Грубые деревянные столы, залитые чем-то липким, тусклое, едва горящее освещение, запах жареной рыбы, смешанный с чем-то неуловимым, но не слишком приятным. Люди в углу, похоже, тоже были не в восторге от моего появления. Их разговоры стихли, и теперь они украдкой поглядывали на меня, словно на диковинного зверя, залётшего к ним по ошибке. Я почувствовал себя неловко, но решил не обращать на это внимания. Главное – успеть поесть и встретиться с Диром.

И пока дядюшки Тома не было, ко мне вдруг подошли двое из находившихся в этой харчевне посетителей и начали что-то расспрашивать. Их речь пестрела матными ругательствами и словами-паразитами, поэтому я, так до конца и не поняв, что конкретно они хотели у меня спросить, вкратце ответил, что сейчас я быстро поем и покину их заведение, а в конце пожелал им хорошо провести вечер. Такой ответ их вполне устроил, и они быстро отстали от меня и вернулись за свой столик.

Рыбу мою вскоре принесли – целое филе, поджаренное до золотистой корочки, с дымящейся картошкой и ломтиком лимона. Я начал наскоро ужинать. Блюдо оказалось довольно вкусным, о чём я прямо и сказал Тому, чем явно привёл старика в восторг. Но ещё сильнее я ошеломил бармена, когда вместе с оплатой за рыбу с пивом отсыпал ему щедрые чаевые. У бедного Тома аж глаза полезли на лоб, и мужчина быстро три раза перекрестился, бормоча при этом что-то про себя. На выходе я столкнулся с входящей в харчевню толпой уже изрядно подвыпивших мужчин и женщин, которые с нескрываемым изумлением воззрились на меня, а один из них даже крикнул что-то неразборчивое мне вслед, но я уже не расслышал, торопясь на свежий воздух.

На удивление, мой знакомый всё ещё не появился, поэтому я встал посреди улицы, облокотившись на чугунный фонарный столб, и стал разглядывать разнородную публику: одни входили в английский клуб «Роза Тюдоров», другие – в харчевню «Рыба у дядюшки Тома». Два мира, два полюса, существующие бок о бок, но разделённые невидимой стеной, которую, казалось, невозможно пробить. «Роза Тюдоров» – символ утончённости, богатства и, возможно, некоторой декадентской скуки, где мужчины во фраках обсуждают последние политические новости и скачки. «Рыба у дядюшки Тома» – место, где царит простота, грубость и, быть может, скрытая сила, где женщины в засаленных передниках громко смеются над плоскими шутками, а мужчины пьют дёшево пиво и играют в кости. Как инь и ян, как две совершенно разные ипостаси, они находились друг напротив друга на самой обычной улице самого обычного британского города, и, если подумать о словах Дира о пролетариате через призму этих двух совершенно разных кафешек, возникает множество любопытных вопросов. Могут ли те пьянчуги из «Рыбы у дядюшки Тома» заменить элиту из «Розы Тюдоров»? Теоретически, могут. Но вот только кто от этого останется в выигрыше? Кому от такой перемены ролей в обществе станет лучше? Нынешние богачи из "Розы" явно нет. Но возникает вопрос, точно ли бедняки останутся в плюсе, если просто поменять их местами с богачами, не меняя самой системы?

И как раз в тот момент, когда я так и не успел дать окончательный ответ самому себе на эти любопытные вопросы, наконец-то пришёл, а если быть точнее, приехал в кэбе Конан Дир. Открыв мне дверцу коляски, он жестом пригласил меня внутрь, и я, быстро запрыгнув в экипаж, помчался вперёд, оставляя позади себя не только «Рыбу с Розой», но и все те мучительные размышления, которые они породили.

Я никогда доселе не использовал кэб для путешествий в другой город, так что был очень рад получить новый опыт; для Конана же поездка в коляске, как я понял, была обыденностью, поэтому я почувствовал ещё больше гордости от осознания того, с какими людьми меня сейчас связала судьба. Мы поздоровались.

– А я уж начал думать, что вы не приедете, – упрекнул я Дира и, усевшись наконец в удобном кожаном кресле, добавил. – А куда мы направляемся?

– В сторону Бристоля, как я и говорил, – ответил Дир, поправляя воротник пальто. – Там находится усадьба одного нашего товарища, Брэндона Финчерса.

– А разве мы едем не к Фридриху Моррису? – с недоумением спросил я, чувствуя, как внутри закрадывается лёгкое беспокойство.

– Фридрих пока временно квартируется у Брэндона, – пояснил Дир. – Он в Бристоль приехал только на пару дней по делам своей кампании и решил заодно встретиться со мной. Удобнее всего было собраться именно там.

– Понял, – кивнул я. – А вы ему говорили, что я буду с вами?

– Нет, ещё, – спокойно ответил Дир, и этот его спокойный тон заставил меня ещё больше напрячься.

– А когда вы скажете ему об этом? – не унимался я.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Наверное, когда приедем.

Наступила неловкая пауза. Я не знал, что можно ещё добавить, а Дир, видимо, решил, что он уже окончательно всё разъяснил. Всё-таки будет неудобно, если два уважаемых человека увидят на своём пороге совершенно незнакомого им человека в то время, как они собирались встретиться лишь определённым кругом лиц. Я подумал, что будет очень неприятно, если они меня не впустят, а Конан, что-то мне подсказывало, несмотря на то, что он сам меня привёл, не факт, что будет активно защищать меня и упрашивать, чтобы меня оставили. Я уже начал жалеть, что согласился на эту поездку, но отступать было поздно.

Следующие несколько минут мы ехали в молчании, каждый погружённый в свои мысли, и лишь смотрели в окна коляски, где из-за наступившей темноты пейзаж проглядывался с большим трудом – лишь смутные силуэты деревьев и изредка огоньки встречных экипажей. Решив прервать затянувшуюся тишину, я спросил:

– Как вы провели сегодняшний вечер до нашей с вами встречи?

– Ничего необычного, – получил я уклончивый ответ, правда, за ним вскоре последовало продолжение. – А вы, Вальтер?

– А я вот сегодня ходил в «Рыбу у дядюшки Тома», – признался я, и Дир удивлённо поднял бровь.

– Не припомню такого заведения, – сказал он, слегка нахмурившись.

– Это харчевня напротив «Розы Тюдоров», – пояснил я. – Такая маленькая, неприметная, с дешёвой едой и шумной публикой.

– А, вспомнил, – ответил Дир, слегка при этом улыбаясь, но в его улыбке мне почудилась какая-то снисходительность. – И как вам обедалось среди простого народа?

– Там мне вспомнились ваши слова о том, что обычным беднякам нужно дать в руки власть управления нашей страной, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – И там у меня закрались сомнения в целесообразности такого поступка.

Дир усмехнулся, но уже не так весело, как раньше.

– Вы же, вроде, ещё вчера соглашались в этом со мной, – заметил он. – Неужто одно посещение харчевни так резко поменяло вашу точку зрения?

– Нет, я не менял свою точку зрения, – твёрдо ответил я. – Я говорил вам и говорю также сейчас, что простому народу необходимо дать образование, а потом постепенно выносить их на один уровень с аристократами, чтобы они смогли реализовать те идеи, недостатки которых видели своими глазами. Нельзя просто взять и отдать власть толпе, не подготовив её.

– Ах да! – протянул Дир, и в его голосе мне послышалась лёгкая насмешка. – Вы же сами, по сути, выходец из черни.

Меня почему-то пробрала дрожь от этого слова – «чернь». Оно прозвучало как пощёчина. Но я сдержал свои эмоции, не выказав неприязни на своём лице, и спокойно ответил:

– Да, и я лучше, чем кто-либо другой, понимаю проблемы современного общества, потому что я вырос среди этих проблем.

– Я правильно понимаю, что вы хотите управлять нашей Великой Всенародной Британской империей? – спросил Дир, и последние слова он произнёс со слегка уловимым сарказмом, который я всё-таки подметил.

Я не попался на его провокацию и, выдержав паузу, произнёс:

– Понимать – не значит уметь управлять. Я не обладаю достаточным знанием, чтобы осуществить руководство нашей державой. Но, может быть, в будущем, если я научусь, если пойму больше, чем сейчас...

– Понятно, – перебил он меня. – А я считаю, что народ уже готов получить власть. Сейчас, немедленно, не откладывая на завтра. Нам, богачам, нужно только слегка подтолкнуть его, дать ему искру, и тогда он сам сможет построить правильное общество – не только в Британии, но и во всём мире. И никто его не остановит.

– Но послушайте, – начал было я.

– Революции могут быть разрушительными, – снова перебил он, и его голос зазвучал громче, почти страстно. – Но разве не стоит рискнуть ради будущего? Разве не стоит дать людям шанс на лучшее, даже если этот шанс сопряжён с риском?

– Я не против идеи о том, что народ должен иметь возможность влиять на свою судьбу, – ответил я, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя внутри всё кипело. – Но я считаю, что это должно происходить постепенно, а не через резкие, революционные изменения. Революции часто приводят к хаосу и анархии, а из хаоса, как правило, рождается новая, ещё более жестокая диктатура. Мы не можем просто взять и отдать власть тем, кто не готов к ней, кто не умеет ею распоряжаться.

– Вы правы, – наконец произнёс Дир, и его голос стал тише. – Революции могут быть разрушительными. Но разве не стоит рискнуть ради будущего? Разве не стоит дать людям шанс на лучшее? Но кто решает, кто готов, а кто нет? – спросил Дир, и его голос снова стал более настойчивым, почти агрессивным. – Вы? Я? Или, может быть, сами люди? Я верю, что они знают, что им нужно. И они готовы бороться за свои права, с оружием в руках, если понадобится.

Я задумался над его словами. Возможно, в чём-то он был прав. Но в то же время я не мог избавиться от чувства, что такая свобода, дарованная без подготовки, может обернуться катастрофой, сравнимой разве что с тем, что творилось во Франции полвека назад.

– Я понимаю вашу точку зрения, – сказал я, стараясь подобрать слова. – Но мне кажется, что мы должны сначала подготовить людей к этой свободе. Образование, как я уже говорил, должно стать основой. Без него мы рискуем создать ещё одну тиранию, только на этот раз – тиранию толпы, которая будет не лучше тирании королей.

– Вы всё ещё думаете, что образование – это панацея? – усмехнулся Дир, и в его усмешке мне почудилась горечь. – Я не спорю, что оно важно, оно необходимо. Но разве вы не видите, что многие образованные люди действуют исключительно во вред нашему народу? Юристы, банкиры, профессора – они такие же хищники, как и аристократы, только прикрываются наукой и прогрессом. Вы, похоже, всё ещё надеетесь на лучшее в людях. Я же вижу, что мир полон эгоизма и жадности. И именно поэтому нам нужно действовать сейчас, пока не стало слишком поздно.

– Слишком поздно для чего? – невольно вырвалось у меня.

– Слишком поздно для того, чтобы изменить мир к лучшему, – ответил Дир, и его взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь полумрак коляски, сквозь стёкла, в ночь. – Пока старые порядки окончательно не задушили все ростки надежды. Пока богачи не поработили окончательно бедняков, не превратили их в скот, который только и умеет, что работать и умирать.

Я почувствовал, как в груди поднимается волна противоречивых чувств. С одной стороны, я понимал его страсть, его искреннее стремление к справедливости. С другой – меня пугала его радикальность, его готовность идти на риск, не считаясь ни с какими жертвами.

– Но разве не существует других путей? – спросил я, пытаясь ухватиться за соломинку надежды на мирное решение. – Разве нельзя добиться перемен через реформы, через диалог, через парламент?

Дир горько усмехнулся.

– Диалог? – переспросил он. – С кем?! С капиталистами, которые глухи к чужим страданиям, которые наживаются на чужой нищете, как стервятники на падали? Они не будут нас слушать! Они понимают только силу, только язык, которому их учили веками. И мы должны говорить с ними на этом языке.

– Но сила порождает силу, – возразил я. – Насилие порождает насилие. Разве мы хотим повторить ошибки прошлого? Разве мы хотим, чтобы наши дети жили в мире, где вместо одних угнетателей придут другие?

Глаза Дира слегка сверкнули в полумраке коляски, и он ответил мне словами, которые, как я чувствовал, я не забуду уже никогда:

– А без насилия нельзя. Весь мир, вся человеческая история строится на насилии. Насилие будет вечно. И если кто-то откажется от таких методов, другой мгновенно заберёт его бразды. Именно так богатые поработили бедных, используя насилие, страх и ложь. Но теперь народу пора меняться и строить мир так, как ему захочется. И если для этого придётся пролить кровь – что ж, значит, такова цена свободы.

Увлечённый беседой, я не заметил, как мы приехали к огромным железным воротам, украшенным двумя каменными купидонами с облупившимися лицами, и остановились рядом с небольшим, переливающимся в свете фонарей фонтанчиком. Обратил я на это внимание лишь когда коляска вдруг остановилась, дверца открылась, а с улицы послышался басистый мужской голос, в котором слышались нотки удивления и радости:

– Не ждал меня, Дир! Сюрприз, как говорится!

Мой собеседник мгновенно оживился, его лицо осветилось неподдельной радостью, и он, высунувшись в окно, крикнул в темноту:

– Эрлих?! Вот кого, кого, а тебя я никак не ожидал увидеть. Я думал, ты ни за что не приедешь из своего туманного Лондона, особенно в такую погоду!

Глава 8

(Иан Лангенфельд)

Событие повторялось, словно дежавю: Иан вновь бежал по лесу к своему замку. Но в этот раз всё было иначе. Неизвестность окутывала его, как густой утренний туман: он не знал, где находится его крепость, в какую сторону ему идти и куда именно ведут его ноги. Эти мысли рыцарь гнал прочь, сосредоточившись на главном – выжить, избежать повторного заточения, не попасться снова в руки врагов. Спасение и возвращение домой могли подождать – сначала нужно было просто остаться в живых.

Иан бежал быстро, не останавливаясь ни на секунду довольно долго, перепрыгивая через ветки и корни деревьев, пробираясь через колючую чащу кустов и не обращая внимания ни на мелких зверушек, испуганно выпрыгивающих прямо из-под ног и с писком разбегающихся в разные стороны, ни даже на хлёсткий удар жгучей крапивы, которая больно обжигала голые икры.

Но лесная тропа не могла длиться вечно: через какое-то время путь ему преградила небольшая, но буйная и шумная речка, которая, пенясь и бурля, несла свои воды куда-то на восток. Оглядевшись по сторонам, рыцарь заметил поваленное через реку толстое бревно, поросшее мхом и скользкое от речной влаги, служившее, видимо, импровизированным мостом для местных жителей, и поспешил туда. Быстро перебравшись на другой берег, аккуратно при этом балансируя на скользком, качающемся бревне и стараясь не смотреть вниз, в бурлящую воду, Иан решил потратить последние оставшиеся силы на то, чтобы спихнуть его в воду, дабы усложнить таким образом путь идущим по следу стражникам, если такие, конечно, будут и если они догадаются, что он переправился именно здесь. Собрав остатки сил, он с трудом столкнул тяжёлое бревно в воду, и оно, подхваченное течением, медленно поплыло вниз по реке. Отойдя затем на несколько метров от берега, так, чтобы с обратной стороны его не было видно за густыми кустами орешника, рыцарь без сил рухнул на холодную, влажную землю, ложась под широкую, раскидистую крону какого-то старого дуба.

Тишина леса, нарушаемая лишь шелестом листьев, потрескиванием сучьев и отдалённым пением птиц, казалась ему одновременно успокаивающей и тревожной. Он прислушивался к каждому шороху, к каждому подозрительному звуку, пытаясь уловить малейший признак опасности – шаги, голоса, лязг оружия. Сердце его колотилось в груди, как пойманная птица, пытающаяся вырваться из клетки, а дыхание, прерывистое и тяжёлое, со свистом вырывалось из лёгких. Мышцы ныли от нечеловеческой усталости, руки тряслись, но страх, животный, первобытный страх гнал его вперёд, не давая покоя и отдыха.

Иан закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями и хоть немного успокоить бешеный ритм сердца. Воспоминания о заточении, о холодных каменных стенах, о запахе плесени и мочи, об отвратительной и, вероятно, отравленной еде нахлынули с новой силой. Он не мог позволить себе снова попасть туда, в эту сырую, тёмную яму, где не было ни надежды, ни света. Ему нужно было найти путь домой, в свой замок, к своей жизни, к тому немногому, что у него осталось. Но как? Лес казался бесконечным, однообразным, а его силы таяли с каждой минутой, с каждым вздохом.

Да! Тяжела жизнь узника!

Только сейчас Иан вспомнил, что вообще не помнил, когда в последний раз ел и пил – наверное, ещё у себя в замке перед той роковой битвой, показавшейся теперь такой далёкой. Так что к безумной усталости добавились мучительные, сводящие с ума жажда и голод, из-за которых голова бедняги закружилась ещё сильнее, а перед глазами начали плыть цветные пятна. Кроме того, рыцарь только сейчас заметил, что с его головы, из раны под волосами, продолжали сочиться и капать алые капли крови, которые, падая на землю, бесследно растворялись в пожухлой траве. Вспомнив уроки по целительству, которым его учил отец, Иан, нащупав вокруг себя, взял несколько больших, чистых листьев лопуха и кое-как, наложив их друг на друга, сделал из них подобие перевязи, примотав её к голове длинным, гибким стеблем. Повязка вышла неровной, неудобной, но кровь понемногу начала останавливаться.

Пролежав так на траве ещё какое-то время, может быть, час, а может, и больше, и собравшись хотя бы немного с силами, Иан с трудом, опираясь на ствол дерева, поднялся на ноги. Голова сильно кружилась, земля уходила из-под ног, а в горле вдруг появился неприятный, кисловатый привкус рвоты. Иана вырвало жёлчью – несколько мучительных, судорожных спазмов, от которых тело согнулось пополам, а из глаз брызнули слёзы. И это несмотря на то, что желудок был абсолютно пуст и от безумного голода съёживался в болезненный, ноющий комок. Не спеша, стараясь не тратить впустую оставшиеся силы и не делать резких движений, Иан побрёл в неизвестном направлении, куда глаза глядят, надеясь на судьбу, которая должна была привести его хоть к какому-нибудь жилью, хлеву, еде и вообще человеческому теплу. Вспомнив о мучительной жажде, которая жгла горло, он вернулся к реке и, опустившись на колени, с жадностью, захлёбываясь, напился прямо из ладоней. Вода была холодной, почти ледяной, и на миг принесла облегчение. Затем взгляд рыцаря упал на растущую на берегу, прямо у самой воды, россыпь ягоды – клюквы и дикой ежевики, мелкой, но сочной на вид. Конечно, одними ягодами не наешься, не восстановишь силы, но это всё-таки лучше, чем ничего, хоть какая-то пища для изголодавшегося организма. Он набрал горсть ягод, быстро съел их, почти не жуя, и почувствовал, как на языке остался кисловато-сладкий привкус.

Река была неплохим ориентиром, по которому можно было бы добраться куда угодно – либо к людям, либо к дороге, – так что Иан, помедлив немного, побрёл вдоль берега по течению. Да, такой путь мог быть довольно опасным, так как мог привести обратно к тому самому городу, в темнице которого он сидел, или к другому, столь же враждебному поселению, но мужчина, взвесив все за и против, решил довериться удаче и пойти именно туда, куда вела вода. Альтернатива же – глухой и густой лес, где мало того, что невозможно добыть нормальное пропитание и найти чистую воду, так там ещё водятся различные хищники, а стать жертвой какого-то медведя или волка желания у рыцаря не было. И это ещё не вспоминая про змей, которые также в избытке могли водиться в траве и кустах. Поэтому Иан благоразумно выбрал путь вдоль речки, из которой при желании в любой момент, остановившись, можно было попить, охладиться и продолжать затем свой маршрут дальше, имея надёжный ориентир.

Врагов да и вообще каких-либо людей Иан не встречал, что не могло не радовать и вселяло в него хрупкую, осторожную надежду. Видимо, узников сбежало настолько много, к тому же большая часть из них кинулась к городскому замку, к его воротам, подняв настоящий бунт, что удачный побег Иана был не столь важен для стражников, которые сейчас были заняты подавлением гораздо более серьёзного мятежа в самом городе. А скольким ещё узникам удалось спастись, разбежаться по лесам и дорогам? На этот вопрос Иан не мог дать ответ, но в душе надеялся, что многим.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые и оранжевые тона, словно пожар разгорался на горизонте. Лес наполнился длинными, зловещими тенями, которые тянулись от каждого дерева, каждого куста, и даже пение птиц постепенно стихло и смолкло, словно они тоже чувствовали приближение ночи и поэтому испуганно прятались в своих гнёздах. Иан знал, что ему необходимо найти укрытие до наступления полной темноты. Ночь в лесу, без огня, без оружия и без защиты, была равносильна медленному самоубийству. Он прибавил шаг, хотя ноги гудели и отказывались слушаться, и, с тревогой всматриваясь в сгущающиеся сумерки, надеялся увидеть дым, огонёк, хоть какой-то признак человеческого жилья.

Внезапно, сквозь шум реки и шелест листьев, которые ветер гнал по земле, Иан услышал тихий, едва различимый звук. Сначала он подумал, что это игра воображения, вызванная голодом, усталостью и болью в голове. Но звук повторился, став чуть громче и отчётливее, и сердце рыцаря пропустило удар. Это был лай собаки – не дикий, звериный вой, а домашний, знакомый лай, похожий на тот, какой он слышал в своей деревне каждое утро.

Сердце Иана забилось быстрее, и в груди вспыхнула робкая, почти забытая надежда. Лай означал близость людей, а значит, и возможность найти еду, кров, тепло и, возможно, даже помощь. Он прибавил шаг, насколько позволяли силы, стараясь идти в направлении звука, который доносился откуда-то из-за поворота реки, и надеясь, что это не ловушка, не уловка стражников, а также, что его надежды не окажутся напрасными. В голове лихорадочно мелькнула мысль: «Может быть, это шанс? Может быть, госпожа Удача всё-таки на его стороне?»

**** (Вальтер Фробишер)

Я выпрыгнул из коляски следом за Диром и увидел перед собой троих мужчин. Первым в глаза бросился коренастый, смуглый мужчина с пышной копной чёрных волос до плеч, будто сливающихся с такой же длинной и густой бородой с усами. На такого мужчину трудно было не обратить внимание. Одет он был в белую сорочку и чёрный пиджак с отложным воротником. Едва я успел оглядеться, как этот субъект подскочил ко мне и протянул руку, сплошь испещрённую мелкими волосиками, и произнёс:

– Карл Эрлих.

– Вальтер Фробишер, – назвал я своё имя, пожимая его руку.

– Вы, как я понимаю, друг товарища Дира?

– Да, – ответил я, слегка удивлённый обращением, которое использовал Эрлих по отношению к Конану.

– А это товарищ Моррис, – тут Эрлих указал на красивого худощавого мужчину с поистине грациозным взглядом и изящно зачёсанной вбок причёской. Его можно было бы назвать настоящим денди, завсегдатаем английских клубов, если бы не неряшливая плебейская бородка.

Фридрих Моррис в ответ лишь сухо кивнул. Мне он, признаться честно, понравился меньше всех.

– А это товарищ Маккензи, наш учёный друг, – представил Эрлих третьего из их компании и, как я понял, владельца этого особняка.

– Можно просто Брэндон.

Брэндон Маккензи был среднего телосложения, широкоплеч, имел густые коричневые усы, которые слегка завивались на кончиках, и носил коричневое пальто и такого же цвета цилиндр, которые идеально гармонировали в цветовой гамме. Протягивая ему руку, я заметил небольшой лукавый прищур в его глазах, создающий слегка игривый взгляд.

– Ну что ж, прошу всех в дом, – сказал Маккензи, приглашая за собой.

И мы двинулись по аккуратно выложенной камнями дорожке вдоль не менее аккуратно выстриженного газона.

– Как обстоят дела с вашим семейным бизнесом, Фридрих? – спросил Дир, начиная таким образом диалог.

– Вы же знаете, Конан, я не люблю обсуждать мои капиталы в таком кругу.

– Знаю, поэтому и спрашиваю.

Все мужчины, за исключением меня, засмеялись.

– Скажите, мавр, – так Дир обратился к Эрлиху, – что заставило вас приехать сюда из вашей обители, в которой вы так тщательно и рьяно занимались экономическими теориями?

– Это я уговорил его приехать, – произнёс Маккензи, открывая при этом ключом дверь. – Прошу.

Мы вошли в дом, и тогда Маккензи продолжил:

– Я был уверен, что ты, Дир, как всегда, привезёшь с собой какого-нибудь парня, увлечённого твоими словами, и я решил, что будет интересно, если в наших таких встречах поучаствует и мавр.

Поняв, что разговор зашёл обо мне, я почувствовал неловкость. Всё же я не считал себя человеком, увлечённым словами Дира, который, как мне показалось, хотел лишь завлечь на свою сторону ещё одного человека, причём сделать это не самым этичным путём. Решив ответить уверенно, я приступил к контрнаступлению.

– Вы ошибаетесь, Брэндон. Я вовсе не увлечён словами Конана, а скорее, наоборот, придерживаюсь во многом противоположной позиции.

– Вот как? – удивился Моррис, наклоняясь при этом вперёд.

– Да, действительно, наши мнения во многом отличаются, но в чём-то они всё же схожи, – уточнил Дир.

– И в чём же вы не согласны с товарищем Диром?

– Я не согласен с ним в том, что бедняки уже готовы взять власть в свои руки.

– То есть вы любитель капитализма. Скажите, вы не верите в силу пролетариата? – задал вопрос мавр Эрлих, вступая в разговор.

– Верю, конечно. Только я считаю, что сам по себе пролетариат, такой, какой он есть сейчас, не способен построить работоспособное общество.

– Объясните свои слова.

– Пока у них нет должных знаний, какого-никакого образования, бедняками будут пользоваться все те, кто может это сделать – эксплуататоры.

– А когда, по-вашему, пролетариат получит знания? – спросил Эрлих.

– Это зависит от них самих и от тех, кто будет обучать их.

– То есть от нас? – уточнил Моррис.

– Не знаю. Это зависит от того, готовы ли вы положить свою жизнь на алтарь обучения бедняков.

Эрлих и Дир загадочно переглянулись, а затем второй спросил:

– А вы готовы заняться этим?

Я замолчал. Признаться честно, ещё не думал об этом; к тому же мне не хотелось обидеть этих идеалистов, и я пытался подыскать правильные слова, чтобы не показаться невежей.

– Сейчас у меня нет желания заниматься педагогикой, хотя раньше мне приходилось работать учителем. А вам?

– А мы с товарищем Эрлихом пишем книгу о капитализме, которая должна образумить низшие классы, – неожиданно ответил Моррис.

Я, честно говоря, когда говорил про образование, не думал о написании книги, поэтому не решился что-то ответить. Тем более мне стал надоедать этот диалог, в котором мне одному приходилось выдерживать натиск в споре с тремя довольно неглупыми, но всё-таки идеалистически настроенными мужчинами, которые практически со стопроцентной уверенностью сумели бы переспорить меня, задавив опытом или просто количеством знаний. Поэтому дальнейший разговор в таком русле казался мне бесперспективным.

Но тут спасение вдруг пришло неожиданно: Брэндон Маккензи, не вступавший до этого момента в спор, на правах хозяина привстал и пригласил всех за стол. Мы пошли в столовую, где слугами Маккензи был уже накрыт стол с разными лакомствами, и приступили к трапезе.

За едой все быстро забыли про недавнюю полемику со мной и практически сразу же начался новый спор – на этот раз о том, готова ли Британия к скорой революции. Дир отвечал, что готова, а Эрлих с Моррисом уверяли, что необходимо ещё подождать, так как англичане по натуре своей монархисты. Они не захотят избавиться от своего короля, пока тот не даст повод. Только если королевская особа начнёт возвращаться к абсолютизму, они его свергнут, а пока же им нужно дать время, присмотреться к другим европейским государствам и только потом начать действовать.

Я, человек, ненавидевший революцию в любом её проявлении, не поддерживал ни ту, ни другую сторону, стараясь тактично молчать, чтобы вновь не высказать своих "капиталистических" взглядов, столь далёких от их идеального мира с добрым и миролюбивым, но всё-таки революционно настроенным пролетариатом. Маккензи, как и я, сначала молчал, слушая диалог трёх фанатиков, но потом стал задавать уточняющие вопросы, и я в конце концов решил поступить по такой же тактике. Эрлих же и Дир оказались любителями порассуждать, и стали обосновывать поподробнее свою позицию, поэтому с большой готовностью начинали объяснять, как устроен мир в их понимании. Каждый из них начал рассказывать о стадиях человеческого развития, о важности революции и о том идеальном народном обществе, где все будут счастливы и будут иметь всё, что ни пожелают, и главное – у них не будет частной собственности с эксплуататорами и эксплуатируемыми. И тут я вспомнил фразу из моего сна, приснившегося мне недавно, и решил задать вопрос, используя её:

– То есть вы хотите исключить из миропонимания понятие: "Есть слуга, а есть хозяин"?

– Именно! Мальчик наконец-то всё понял! – радостно воскликнул Эрлих. – В идеальном мире коммунизма не будет ни слуг, ни хозяев – все будут равны.

– Но ведь это же утопия, – возразил я, чувствуя, как нарастает волна скептицизма. – Как можно построить общество, где все равны, если сама природа человека предполагает наличие лидеров и тех, кто следует за ними? Разве не будет всегда кого-то, кто будет стремиться к большему, к власти, к контролю?

Эрлих, с его пышной бородой, казался невозмутимым. Он лишь покачал головой, словно я задал ему самый простой вопрос на свете.

– Это заблуждение, молодой человек. Это не природа человека, а продукт существующей системы. Частная собственность, классовое разделение – вот что порождает стремление к власти и эксплуатации. В коммунистическом обществе, где нет частной собственности, где все блага распределяются по потребностям, исчезнет и сама причина для борьбы за власть. Люди будут стремиться к развитию, к творчеству, к познанию, а не к господству над другими.

Моррис, с его грациозным, но теперь уже более оживлённым взглядом, кивнул в знак согласия.

– Представьте себе мир, где каждый может заниматься тем, что ему по душе, где нет необходимости работать из страха голода или нищеты. Где наука, искусство, культура доступны каждому. Разве это не более привлекательная перспектива, чем вечная борьба за выживание в условиях капитализма?

Я слушал их, и в голове моей проносились обрывки мыслей. Я видел перед собой этих троих – Эрлиха, Морриса, Дира – людей, искренне верящих в свою правоту, в возможность построения идеального мира. Их энтузиазм был заразителен, но мой собственный опыт, мои наблюдения за человеческой природой заставляли меня сомневаться.

– Но даже в таком идеальном обществе, – продолжил я, – разве не возникнут разногласия? Разве не появятся люди с разными взглядами, с разными желаниями? Как вы будете решать эти конфликты, если не будет ни законов, ни судов, ни, как вы говорите, хозяев, которые могли бы принимать решения?

Конан Дир усмехнулся и произнёс:

– В таком обществе конфликты будут решаться не силой или принуждением, а путём общественного обсуждения, путём поиска компромисса. Люди будут обладать достаточным уровнем сознательности и образования, чтобы понимать, что их личные интересы не должны идти вразрез с интересами общества. А если и возникнут непреодолимые разногласия, то общество само найдёт способ их урегулировать, возможно, путём временного или даже пожизненного отстранения от общественной жизни тех, кто не способен жить в гармонии с другими. Но это будет крайняя мера, а не система.

Я был человеком действия, человеком, который верил в постепенные изменения, в эволюцию, а не в революционный скачок в утопию, поэтому, хоть слова этих мужчин были красивыми, воплощение их в реальности для меня казалось невозможным.

– Я понимаю вашу точку зрения, – сказал я, стараясь говорить как можно более уважительно. – И я восхищаюсь вашей верой. Но мне кажется, что вы недооцениваете сложность человеческой натуры. И, возможно, переоцениваете способность людей к самоорганизации без каких-либо внешних регуляторов.

– А вы, молодой человек, – вмешался Брэндон Маккензи, его лукавый прищур стал чуть более выраженным, – не находите, что именно отсутствие этих "внешних регуляторов", как вы их называете, и является ключом к истинной свободе? Когда человек не скован страхом перед законом, перед наказанием, перед осуждением общества, он раскрывается по-настоящему.

Я задумался. Это был новый ракурс, который я не рассматривал.

– Возможно, – признал я. – Но свобода без ответственности – это хаос. И я боюсь, что ваше идеальное общество, где все равны и все счастливы, может обернуться именно этим.

– Ответственность, Вальтер, – мягко возразил Эрлих, – рождается из понимания. Когда человек понимает, что его действия влияют на благополучие всех, он сам становится ответственным. Это не принуждение, а осознанный выбор. Мы не стремимся к хаосу, мы стремимся к гармонии, основанной на разуме и взаимопомощи.

– А что, если разум и взаимопомощь не сработают? – не унимался я. – Что, если кто-то всё равно захочет большего? Кто-то захочет властвовать?

– Тогда, – ответил Дир, его глаза блеснули, – мы будем иметь дело с этим человеком. Но это будет уже не система, а единичный случай. И общество, которое мы строим, будет обладать достаточной силой, чтобы справиться с таким индивидуумом любыми методами, будь то перевоспитание или же даже казнь.

Разговор принимал всё более зловещий оборот. Идея "перевоспитания" или "казни" в идеальном обществе, где все равны, звучала как оксюморон, как предвестие новой тирании, замаскированной под благие намерения. Я почувствовал, как внутри меня нарастает протест, но решил пока не высказывать его вслух.

– Допустим, – сказал я, стараясь сохранить спокойный тон, – вы построили такое общество. Но как вы собираетесь его защищать от внешних угроз? От других государств, которые не разделяют ваши идеалы и захотят его уничтожить?

Эрлих усмехнулся.

– Мы не собираемся строить общество в одной стране. Наша цель – мировая революция. Когда пролетариат во всех странах свергнет своих угнетателей, не будет больше войн, не будет больше границ. Всё человечество объединится в единую семью.

Я опешил. Мировая революция! Это звучало как безумная утопия, как несбыточная мечта. Но в глазах этих людей я видел непоколебимую веру в её реальность.

– И вы действительно верите, что это возможно? – спросил я. – Что все страны мира откажутся от своих национальных интересов, от своей культуры, от своей истории, чтобы объединиться в единое государство?

– Это не будет государство, – поправил меня Дир. – Это будет союз свободных коммун, объединённых общими целями и идеалами. И да, мы верим, что это возможно. История движется к этому. Капитализм обречён. Коммунизм – это будущее человечества.

Я посмотрел на них. Эрлих, с его пророческим взглядом и буйной бородой, казался воплощением революционного духа. Моррис, с его аристократическими манерами и острым умом, был его верным соратником. Дир, с его пылким энтузиазмом, был готов отдать жизнь за свои идеалы. И я, Вальтер, бывший военный, оказался втянутым в этот водоворот идей, в этот спор о будущем мира.

Маккензи, наблюдавший за нами с интересом, вдруг хлопнул в ладоши.

– Господа, – сказал он, – я думаю, что мы достаточно наговорились о политике. Давайте лучше выпьем за будущее, каким бы оно ни было!

Он поднял свой бокал, и мы все последовали его примеру. Я сделал глоток вина, пытаясь переварить всё услышанное. Коммунизм, мировая революция, идеальное общество… Всё это казалось мне слишком далёким от реальности, слишком утопичным. Но я мог не признать, что в этих идеях есть что-то притягательное, что-то, что заставляет задуматься о возможности построения лучшего мира.

Вечер продолжался. Мы ели, пили, шутили, спорили. Но в глубине души я продолжал размышлять о том, что услышал. Я не был уверен, что коммунизм – это правильный путь. Но я был уверен в одном: мир нуждается в переменах. И, возможно, именно такие люди, как Эрлих, Моррис и Дир, с их безумными идеями и непоколебимой верой, способны эти перемены осуществить.

Вскоре нам всем постелили кровати, и мы, четверо мужчин, каждый увлечённый своими собственными идеями, пошли в спальни, где вскоре отправились в безмятежное царство Морфея, все рассуждая и обдумывая мысли о скором неминуемом и крайне переменчивом мире.

Глава 9

(Иан Лангенфельд)

Добравшись до небольшой деревушки, Иан замер, как вкопанный, не решаясь идти дальше – сделать шаг навстречу своему спасению. Всё-таки неизвестно, как отреагируют крестьяне на только что вышедшего из лесной чащи неизвестного мужчину, просящего у них еду и кров и не дающего ничего взамен, ведь у Иана, по сути, не было ничего, чем он мог бы отплатить за радушный приём. К тому же оставалась высокая вероятность, что в деревне мог находиться какой-нибудь феодал или его управляющий, который уж точно, как минимум, не помог бы неизвестному путнику, а как максимум, сдал бы того местным городским властям, особенно если ему был известен недавний побег множества узников – а сделать последующие логические выводы из этого обстоятельства было бы вполне нетрудно. Поэтому Иан, постояв в отдалении от деревни несколько секунд, решил для начала осмотреться вокруг и понять, куда его вообще занесла судьба.

Деревня приютилась в небольшой низине, что заметно облегчало задачу осмотра для Иана. Рыцарь увидел там два амбара для зерна, конюшню, хлев, птичник, пекарню и с десяток бревенчатых домов с соломенными крышами; только у одного из домов крыша была покрыта шифером и черепицей – видимо, там жил какой-то довольно зажиточный крестьянин, а также нескольких крестьян, идущих в сторону колодца. Деревня явно не блистала богатством и, судя по всему, для феодала, коему она принадлежала, не являлась главной вотчиной. Постояв и немного подумав, Иан подошёл к одному из домов, стоявшему на краю, и постучался в обшарпанную, выкрашенную тёмной краской дверь.

Дверь приоткрылась через пару секунд, и Иан увидел перед собой бородатого, с грубым, обветренным лицом и в грязной, засаленной одежде крестьянина, чьи глаза, однако, не сурово, а, наоборот, как-то по-простому и с неким озорным любопытством оглядели незваного гостя с ног до головы.

– У вас найдётся немного еды для усталого путника? – спросил Иан, стараясь придать своему голосу как можно больше мольбы и смирения. – Я заплачу, чем смогу.

Крестьянин в молчании постоял несколько секунд, продолжая разглядывать нежданного гостя, а затем, приняв окончательное решение, отворил полностью дверь, жестом приглашая того войти в полумрак избы.

Иану повезло: его не прогнали, на него не спустили собак, а, наоборот, дали еду и угол в обмен на некоторую тёплую одежду, которую надзиратели в тюрьме почему-то не удосужились снять и которая пока что служила Иану верой и правдой, согревая его в холодные ночи. Сейчас же, в одной лёгкой палице (нижней льняной рубашке) и без пурпуэна (короткой куртки с узкими рукавами, к которой прикреплялись шоссы – плотные чулки), было бы куда сложнее выжить в начинающихся холодах. Однако возможность умереть от голода и отсутствия какого-либо ночлега казалась Иану куда более весомой проблемой, так что он без раздумий обменял свою верхнюю одежду на краюху чёрствого хлеба с редькой и уголок в крестьянской избе с жёсткой деревянной лавкой, на которой вполне можно было выспаться. Это всё же было лучше каменного холодного пола в мрачной темнице и чёрствого грязного хлеба с мутной водой, от вида которых во рту мгновенно возникал тошнотворный привкус. Поэтому сейчас Иан с радостью набросился на скудную еду и, уплетая за обе щеки и запивая прохладной родниковой водой из деревянной кружки, съел всё с преогромным наслаждением, словно это был пир во дворце.

Проглотив последний кусок, Иан почувствовал, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки холода и изматывающей усталости. Он благодарно кивнул крестьянину, который, казалось, с молчаливым удовольствием наблюдал за его трапезой, и привалился спиной к тёплой стене избы. Лавка, хоть и была жёсткая и неровная, показалась ему настоящей периной после всех его злосчастных приключений. В воздухе витал запах дыма от очага, сушёных трав и свежеиспечённого хлеба, смешивающийся с ароматом земли и прелой соломы – простые, деревенские запахи, которые сейчас казались ему самыми драгоценными на свете.

Иан закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, которая ещё не совсем покинула его тело после долгого перехода. В голове проносились обрывки воспоминаний: осада его замка, смерть Петра, победа над Валеном, холодные стены тюрьмы, отвратительная, вонючая еда, таинственный спаситель в коричневой мантии, побег из темницы и дальнейшее бегство из незнакомого города. Реальность же была иной: теплое дыхание крестьянской избы, сытость в желудке, пусть и минимальная, и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в очаге да редкими вздохами хозяина, возившегося в углу.

Провалившись после этого ужина в глубокий сон, Иан не обращал внимания ни на неудобную лавку, на которой невозможно было нормально разложить ноги, ни на кое-где ползающих жучков и тараканов – сейчас для рыцаря это не имело ровно никакого значения, в отличие от нахлынувшей на его плечи нечеловеческой усталости и спешно закрывающихся очей, которые слипались сами собой.

– Сеньор, сеньор, – раздался вдруг над ухом Иана чей-то взволнованный, приглушённый мужской голос, и чья-то мозолистая рука осторожно тронула его за плечо.

Иан мгновенно проснулся, как от толчка, и, широко распахнув глаза, резко сел на лавке, готовый к любой опасности. Хозяин дома стоял перед ним, бледный и явно напуганный.

– Тут в деревне люди какие-то ходють, – зашептал он, оглядываясь на дверь. – Ох, не знаю, не по вашу ли душу, сеньор? Бегáть вам надо, бегáть отседа, пока не поздно.

Иан сразу же посуровел и напрягся, внутри него пробежал ледяной холодок. Сердце забилось быстрее.

– Что это за люди? – спросил он шёпотом, вставая с лавки.

– Не знаю, сеньор, – так же тихо ответил крестьянин. – Собаки учуяли их, лають вот, беспокоятся. По одёже – не наши, пришлые.

Иан прислушался, и, действительно, лай собак раздавался где-то неподалёку, и он постепенно приближался – значит, враги (а может, и не враги, но рисковать не стоило) тоже приближались к его убежищу.

Быстро поднявшись, Иан благодарно кивнул хозяину дома и, не теряя ни секунды, кинулся вон из дома, схватив попутно со стоящего в углу комнаты старого сундука крестьянскую тунику (шерстяную рубаху до колен) – свой же пурпуэн он уже отдал. Выбежав из дома, рыцарь прислушался, прижавшись спиной к стене. С правого угла от дома раздавались чьи-то приглушённые мужские голоса и уверенные шаги, поэтому он метнулся налево, в тень, и очутился рядом со стоящим позади дома ветхим хлевом, где пахло навозом и прелым сеном. И как раз вовремя: буквально через несколько секунд на крыльце дома, откуда только что выбежал Иан, появились трое мужчин, не спеша двигающихся к дому, недавно приютившему путника.

Один из них, коренастый, с окладистой бородой и в кожаном доспехе поверх стёганой куртки, подошёл к двери и, громко постучав кулаком, крикнул:

– Эй, есть кто дома? Открывайте, живо!

Дверь какое-то время не открывалась, и за ней было подозрительно тихо – возможно, крестьянин лихорадочно прятал подаренный ему недавно пурпуэн или просто медлил от страха.

– Иду-иду, – раздался наконец приглушённый голос крестьянина, и дверь со скрипом отворилась.

– Наш отряд держит путь в сторону Регенсбурга, – сказал старший, бесцеремонно переступая порог. – Хотим переночевать в твоём доме, старик. Устали с дороги, да и ночь на дворе.

– Ну, дом мой не так уж и велик, – ответил крестьянин, и в его голосе послышалась робкая попытка отказать. – Вряд ли там поместится весь ваш отряд.

– Не волнуйся, отец, – усмехнулся старший, оглядываясь по сторонам. – Нас только трое – остальные в соседних домах разместятся. Не прогонишь же усталых путников?

И, не дожидаясь разрешения войти, глава отряда переступил порог, а за ним смело вошли в дом и двое других – молодые парни с короткими мечами на поясах и суровыми, настороженными лицами. Иан, притаившись за хлевом и пригнувшись к земле, наблюдал за ними из тени. Один из них, видимо, старший, был одет в добротные кожаные доспехи с металлическими бляхами, на поясе у него висел длинный меч в ножнах. Двое других были одеты попроще, но тоже выглядели крепкими и вооружёнными. Дверь вскоре с глухим стуком закрылась, и Иан вновь остался один, прижавшись спиной к холодной стене хлева.

Иан начал лихорадочно соображать: он понял, что эти люди пришли не по его душу, а просто идут своей дорогой и про Иана ничего не знают – это была простая случайность, солдаты или наёмники, ищущие ночлег. А значит, хоть вообще лучше не рисковать, но если его вдруг заметят, можно попробовать притвориться обычным крестьянином, забитым и запуганным. Так что рыцарь решил ещё раз рискнуть и, крадучись, медленно подполз к окну с той стороны, где было темнее. Там он остановился, огляделся по сторонам и, никого не увидев, осторожно, одним глазом, заглянул в мутное стекло.

Прямо перед собой, в нескольких дюймах от стекла, Иан вдруг увидел усатое, измазанное дорожной грязью лицо с маленькими, постоянно бегающими из стороны в сторону чёрными глазами. Глаза обоих мужчин на мгновение пересеклись, и рыцарь, не в силах сдержать испуг, резко отшатнулся назад. Уже в следующую секунду, не дожидаясь, пока солдат выбежит из дома, он бежал со всех ног по деревне, а затем, перепрыгнув через невысокий плетень, не обращая внимания ни на громкие, возмущённые возгласы мужчины за спиной, ни даже на чьи-то испуганные женские или детские вопли, доносившиеся из соседних домов, кинулся, куда глаза глядят, прямиком через лес.

**** (Вальтер Фробишер)

Утром я встал с кровати, когда солнечные лучи рассвета только начали проникать в моё окно, окрашивая комнату в мягкие золотистые тона. Я ещё какое-то время полежал, глядя в потолок и прислушиваясь к утренней тишине, нарушаемой лишь редким пением птиц где-то в саду. Затем, отбросив одеяло, я поднялся и, накинув халат, вышел на улицу. Там я сразу почувствовал лёгкий свежий бриз, освежающий и даже как-то увлажняющий моё лицо, от чего мне вдруг захотелось отправиться поскорее домой, в свою маленькую уютную постель своего немаленького двухэтажного особняка в Кардиффе, где никто не потревожит мой покой.

Новые знакомства и общение с людьми, которые были настроены уж очень, по моему мнению, идеалистически и которых я не мог ни понять, ни принять – всё это мне уже осточертело до глубины души, и хотелось лишь одного: сидеть у себя в комнате, погрузившись в бескрайнюю библиотеку своего дома, и продолжать написание своего романа, идеи для которого я успел получить в последние дни и которые ещё не успел реализовать, пока они не выветрились из головы. А разговаривать или хотя бы слушать таких людей, как Моррис, Эрлих и Дир, признаюсь честно, было последним, что мне сейчас хотелось. Хотелось мне лишь уединения, тишины и покоя, чтобы переварить всё услышанное и решить для себя, что из этого я принимаю, а что отвергаю.

Единственная мысль, которая меня сдерживала, – это осознание того, что я гость в этом доме, поэтому покидать его так неожиданно, не попрощавшись с хозяевами, было бы не очень этично, так что я не решился в ту же секунду, когда меня осенила эта мысль, осуществлять свой план, а решил пока что дождаться какого-то подходящего момента и тогда уже уехать домой с чистой совестью, не обидев никого своим внезапным отъездом.

Я вернулся в дом, как вдруг увидел спускающегося по широкой дубовой лестнице Брэндона Маккензи, который тоже заметил меня и, чуть приподняв бровь, воскликнул:

– Ба! Мистер Фробишер! Смотрю, вы опередили меня, а я привык вставать в этом доме первым, даже раньше слуг. Утренняя тишина – единственное время, когда можно спокойно подумать.

– Я с детства был жаворонком, – ответил я, пожимая его протянутую руку. – К тому же в армии выработал привычку спать понемногу, всего лишь по пять-шесть часов, иначе не выживешь.

– Вы были в армии? – удивился Маккензи, и в его глазах мелькнул неподдельный интерес, смешанный с какой-то грустью.

– К сожалению, да, – сказал я, и этот короткий ответ вместил в себя гораздо больше, чем я мог бы выразить в долгой речи.

– Вы об этом жалеете?

– Если была бы возможность изменить прошлое, я изменил бы многое, но это: не пойти в армию, я сделал бы, в первую очередь.

Брэндон усмехнулся, и в его усмешке не было насмешки, только понимание. Я чувствовал, что этот мужчина словно понимает меня и осознаёт, в какую глупость я ввязался, поддавшись патриотическому порыву. Этот военный билет был кандалами, которые не давали мне свободно вздохнуть.

– Скажите, – спросил он, понизив голос, будто мы обсуждали что-то запретное, – вы всё ещё числитесь в армии?

Я молча кивнул в ответ, чувствуя, как к горлу подступает ком горечи, и затем добавил.

– Пока числюсь, но надеюсь, придёт время, и я сумею вырваться отсюда.

– Если хотите, – продолжил Брэндон, внимательно глядя на меня, – я могу дать вам адрес врача, который сможет оформить вам инвалидность официально, по всем правилам. Проверенный человек, не в первый раз этим занимается.

– Конечно, хочу! – сказал я, заметно при этом улыбаясь и даже не пытаясь скрыть своих эмоций. Сердце забилось быстрее от одной только мысли, что я смогу наконец разорвать эту ненавистную связь с армией.

Этот явный, почти детский восторг не остался незамеченным для глаз Брэндона, который в ответ вновь усмехнулся и быстро написал на бумаге, оказавшейся, как кстати, у него под рукой, и дал мне листок с аккуратным адресом.

– Когда напишете ему, – наставлял он, – скажите, что вам его посоветовал сэр Маккензи из Балтимора. Это наш маленький секрет. Тогда он точно ответит и, вероятно, даже даст вам хорошую скидку.

– Спасибо большое! – искренне поблагодарил я, пряча драгоценный листок во внутренний карман сюртука. – Вы американец?

На этот раз пришло время Маккензи для сдержанного, но благодушного кивка, который, однако, не помешал ему тут же спросить с лёгкой иронией:

– Не похож?

Я всмотрелся в его шикарные большие усы, массивное, уверенное тело и тёмные вьющиеся волосы.

– Не знаю, – честно признался я. – Я не был в Америке, но думаю, население там довольно разнородное, судя по тем книгам, что я читал. Вряд ли можно выделить какой-то один «американский» тип внешности.

Брэндон слегка покачал головой, давая мне понять, что согласен со мной.

– Меня удивляет то, – продолжил я, чувствуя, что между нами устанавливается какая-то особая, доверительная связь, – что если вы американец, зачем вы уехали оттуда? Люди же, наоборот, обычно стремятся туда, в страну неограниченных возможностей.

– На это у меня были свои причины, – уклончиво ответил Маккензи, и его лицо на миг омрачилось каким-то тяжёлым воспоминанием. Правда, тут же он добавил уже более светлым тоном: – К тому же приятно всё же быть исключением, не так ли? Не плыть по течению, а выбирать свой путь.

– Скажите, а вам нравится Англия? – не унимался я, мне вдруг стало важно услышать его мнение.

Брэндон задумался и пристально вгляделся в меня, словно раздумывая, стоит ли честно отвечать мне или отделаться общим местом. Пауза затянулась, но я терпеливо ждал.

– Нет, – наконец произнёс он твёрдо. – Вообще не нравится. Слишком много лицемерия, слишком много условностей, которые душат свободу. Через несколько месяцев я точно покину этот остров, и, надеюсь, навсегда, в надежде никогда больше не возвращаться сюда.

– Я тоже, – вырвалось у меня, и я почувствовал, как в груди разливается тепло от этого родства душ. – Я тоже хочу уехать. Чем скорее, тем лучше.

Наступила вновь небольшая пауза, во время которой я раздумывал, что ответить этому учтивому хозяину дома, чтобы мягко намекнуть ему, что мне, пожалуй, пора. Возвращаться домой в одной повозке с Диром, который, несомненно, захочет продолжить свои споры, мне совсем не хотелось. Лучше уж пройтись пешком, чем слушать очередную лекцию о диктатуре пролетариата.

– Вижу, вы торопитесь, – вдруг произнёс Брэндон, и в его голосе прозвучало понимание.

– Да, есть такое, – ответил я, в глубине души радуясь тому, что хозяин неожиданно и без лишних слов сам понял мои чувства.

– Здесь кэбы обычно не ездят, – сказал он, глядя куда-то вдаль. – Но вы можете вызвать себе, пройдя чуть больше километра налево по дороге, которую увидите за воротами. Там будет небольшая стоянка, и за хорошую сумму они довезут вас куда угодно, хоть в Кардифф.

Я поблагодарил его за совет и за адрес врача. Этого милейшего хозяина дома, такого сдержанного и в то же время участливого, мне стало даже как-то грустно покидать. Мне захотелось предложить ему что-то взамен, но что я мог дать человеку, у которого, судя по всему, и так всё было?

– Всего хорошего! – сказал я, прощаясь с человеком, который единственный во всём доме был интересен и близок мне и, возможно, даже понимал меня без лишних слов. – Надеюсь, мы ещё увидимся.

– До свидания, мистер Фробишер, – ответил Брэндон, и в его глазах мелькнула лёгкая, едва уловимая улыбка. – Я тоже на это надеюсь.

Я вышел из дома, чувствуя, как с каждым шагом облегчение наполняет мою душу. Солнце уже поднялось выше, и его лучи теперь нежно грели кожу, а не слепили глаза, как на рассвете. Я шёл по гравийной дорожке, вдыхая свежий утренний воздух, и думал о том, как же мне повезло встретить Брэндона. Этот человек, несмотря на свою внешнюю суровость и, казалось бы, чуждость всему этому обществу, оказался единственным, кто проявил ко мне искреннее, бескорыстное участие. Его предложение с врачом было не просто жестом вежливости, не пустой формальностью, а настоящим спасением, подарком судьбы.

Я представлял себе, как скоро вернусь домой, в свой кабинет, окружённый книгами, и с упоением, с двойной энергией примусь за работу над романом. Никаких больше споров о коммунизме, которые казались мне такими далёкими от реальной жизни, никаких утопических мечтаний о всеобщем равенстве, которые разбиваются о суровую прозу жизни. Только я, мои мысли, моя чернильница и бумага, на которой я смогу наконец-то воплотить все те образы и идеи, что роились в моей голове.

Добравшись до стоянки кэбов, я выбрал самую крепкую, ухоженную лошадь и самого, на мой взгляд, надёжного возницу – пожилого, молчаливого мужчину с седыми бакенбардами, который только кивнул, узнав адрес. По пути домой я смотрел на проплывающие за окном поля и перелески и размышлял о том, что, возможно, не все люди в этом мире так уж далеки от моего понимания жизни. Брэндон Маккензи, этот загадочный американец, который, как и я, стремился покинуть Англию, стал для меня тем редким человеком, близким мне по духу, родственной душой там, где найти её я и не рассчитывал.

Когда я наконец оказался в своём уютном доме в Кардиффе, в своей любимой комнате с окнами в сад, я почувствовал полное, абсолютное умиротворение. Солнечные лучи, проникающие сквозь чистые стёкла, согревали своими лучами меня и давали повод к уверенности и осознанию того, что, несмотря на то, что впереди меня ждёт ещё много работы над романом, несмотря на трудности, я полон сил и вдохновения. Я сел за свой письменный стол, достал из ящика начатую рукопись, обмакнул перо в чернильницу и замер на мгновение, глядя в окно. И сидя так, где-то в глубине души я надеялся, а, точнее даже, был твёрдо уверен, что когда-нибудь я снова встречу Брэндона Маккензи, и мы сможем продолжить наш разговор, который, казалось мне, всё же остался незаконченным по-настоящему. Не хотелось верить, что эта встреча была случайной и единичной. Судьба, подумал я, ещё сведёт нас.

Глава 10

(Вальтер Фробишер)

Буквально на следующий день я пересёкся с ещё одним моим недавно появившимся знакомым — тем самым консерватором Томасом Коллуилом, который недавно так рьяно спорил с Конаном Диром и в чей спор так бесцеремонно для них и безрассудно для себя вмешался я. Уже тогда, в тот момент, когда я ехал в одной коляске с Диром, какое-то глубинное и древнее внутреннее чувство подсказывало мне, что с Коллуилом меня тоже вскоре вновь сведёт судьба. И пусть я не буду этого желать, и никто из нас двоих не будет как-то друг к другу стремиться, наши нити уже переплетены, и поэтому должны связаться вновь; словно какой-то всесильный кукловод, дёргающий за свои невидимые ниточки, обязательно сделает так, чтобы мы опять встретились, причём сделает это исключительно в тот момент, когда меньше всего этого ожидаешь. По крайней мере именно так думалось мне, и, как оказалось, я был прав.

Нет, я не ждал с нетерпением того момента, не оглядывался по сторонам, ожидая вдруг встретить за поворотом выходящего из какой-то двери или просто бредущего мне навстречу Томаса — ничего такого не было. Да и мысли мои, признаюсь, были заняты совсем иными вещами и идеями; просто где-то в глубине души таилась та самая уверенность, которая должна была напомнить о себе лишь в тот момент, когда я наконец увижу Томаса, и сказать мне, что к этому всё и шло, и данная встреча абсолютно ожидаема.

И что было самое поразительное — нам суждено было вновь сойтись в том месте, где меньше всего этого ждёшь, но где можно повстречать кого угодно — на рынке: том самом сборище богачей и бедняков, куда обычно приходили просто за покупками, а встретив своего хорошего знакомого, не спешили уже вернуться домой. И вот так оказалось, что я, впервые пойдя на рынок; обычно я доверял все покупки моей прислуге; но сейчас мне необходимо было приобрести кое-какие лекарства для личного использования по рецепту, выписанному тем самым лондонским врачом, что помог мне с увольнением из армии, так что я решил отправиться туда сам и заодно ещё прогуляться по городу, наслаждаясь последними деньками пребывания в Уэльсе.

Выйдя из аптеки, я тут же увидел Тома Коллуила, садившегося в свою элегантную коляску, запряжённую парой гнедых лошадей. Наши глаза как-то инстинктивно пересеклись, и мы одновременно подняли руки вверх в знак приветствия.

— Том! — крикнул я, не в силах сдержать улыбки от неожиданности.

— Вальтер, как вы?! — ответил он, выбираясь обратно на мостовую и направляясь ко мне.

Обменявшись затем ничего не значащими словами, которыми так часто говорят при неожиданной встрече близко знакомые люди («Какая погода!», «Давно не виделись!», «Как дела?»), Том вдруг пригласил меня отобедать вместе с ним в одном ресторане у моря, и я, внезапно даже для себя, несмотря на то, что был сыт, согласился. Наверное, мной двигало удивительное чувство компромисса или, так называемой, гармонической усреднённости, подсказывающей мне, что, если я уже встретился и отужинал с Диром, а затем провёл вечер в компании его единомышленников, то для баланса мне следует уделить время и Коллуилу, к тому же велика вероятность, что я от этого что-то и получу. Под словами «что-то получу» я, конечно, не подразумеваю чужие деньги или бесплатный ужин, а скорее лишь интересные воспоминания и вдохновение для моей книги. А ещё мне думалось, что начатая наша полемика, ещё тогда в «Розе Тюдоров», всё продолжалась и перетекала в дальнейшую третью фазу. Я был практически на сто процентов уверен, что мне вновь придётся поспорить о различных идеологиях, и я вновь смогу приблизиться к своей собственной истине, близкой исключительно мне, ведь именно таким образом, в споре, она может родиться. По крайней мере, такова была моя уверенность, пока мы ехали к ресторану, и именно об этом я думал в ту ночь после того, как подискутировал с умными людьми в «Розе», а затем и в доме Брэндона. Возможно, конечно, я ошибаюсь, а истинную правду жизни я постигаю сам: находясь в одиночестве, как например, сейчас, однако в данную секунду я так не считаю, а поэтому и последовал за новыми впечатлениями и новыми знаниями за Томасом, который тут же не преминул задать вопрос, которого я ждал с той секунды, как наши взгляды пересеклись:

— Как вы провели свои дни, Вальтер, с тех пор как мы виделись с вами? — спросил он, устраиваясь поудобнее на мягком сиденье напротив меня.

— Да всё отлично, — ответил я, глядя в окно на проплывающие мимо дома. — Не так давно, вот, виделся с Конаном. А вы встречались в последние дни с ним?

— Признаюсь честно, с того самого вечера в «Розе» я ещё не встречал его, — поморщился Томас, и в его голосе послышалась лёгкая неприязнь. — Мы не настолько уж близки с ним, знаете ли. Наши пути расходятся куда чаще, чем пересекаются.

— Понимаю, — кивнул я. — А я вот благодаря ему попал в очень любопытную компанию социалистов. Мы собрались за городом, в имении одного американца, где спорили до глубокой ночи о судьбах мира, о революции и о том, как сделать народ счастливым.

Тут я вкратце рассказал Томасу о том, что со мной происходило в последние дни — конечно, не всё ( всё-таки мы были с ним не особо близкими людьми), но часть. Признаюсь честно, мне была очень любопытная его реакция. И, как и ожидалось, я получил довольно резкую критику слов Конана и его единомышленников.

— Этим меня всегда поражал Конан, — покачал головой Томас, когда я закончил свой рассказ. — Своей такой одновременно увлечённостью в своих словах и абсолютной уверенностью, что его идеи осуществимы. Он говорит так, будто уже завтра утром мир проснётся другим, будто достаточно лишь захотеть — и все беды исчезнут. Но разве можно построить утопию на человеческой жадности и эгоизме? Разве можно сделать всех равными, когда сама природа создала людей разными?

— Вы думаете, его идеи неосуществимы? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Я уверен в этом, Вальтер, — твёрдо ответил Томас. — Революции не приводят ни к чему, кроме крови и хаоса. Посмотрите на Францию: они отрубили голову королю, казнили несколько тысяч достойных и недостойных, а затем вообще получили безумного и самопровозглашённого императора, который вёл войны почище любого монарха. Потом ещё одну революцию — и снова диктатура. Круг замкнулся. Человеческая природа не меняется от смены вывесок. Конан же, как и многие его друзья, живёт в мире грёз, где люди вдруг станут ангелами, забудут про собственность и начнут делить всё поровну. Это красивая сказка, но не более того.

— А что же вы предлагаете? — поинтересовался я, чувствуя, как внутри разгорается знакомый огонь спора. — Если не революцию и не социализм, то что?

— Ничего, ничего менять не нужно. Наша страна наконец дошла до той самой идеальной стадии, когда большего желать просто бессмысленно: англиканство, парламент, власть монарха в меру ограничена. Сохранять — вот истинное искусство. А разрушать умеет и чернь, и мы не должны уподобляться им.

— Кто это мы? — не понял я.

— Мы — то есть, достойнейшие, те, кто получили достойное образование и могут мыслить трезво.

Я решил не спрашивать дальше, кто эти загадочные "мы", так как сам, скорее, относился к разряду "черни". Но Томас, судя по всему, то ли из благоразумия, то ли из-за рассеянности, позабыл об этом, а я решил не напоминать и перешёл к другим интересующим меня вопросом.

— А как же Конституция, права человека...

— Писаная конституция — всего лишь ничего не значащий лоскут бумаги. А все эти права человека, равенства, свобода и другие новомодные словечки являются — полный вздор, которые никак не связаны с реальностью, а носят в себе лишь хаос и возможность разрушения для бездушной толпы.

Я задумался. В его словах была своя правда, своя железная логика, с которой однако я никак не мог согласиться. Быть может, тот самый внутренний голос, который толкал меня на рискованные поступки и заставлял искать истину там, где другие видели лишь хаос.

Коляска тем временем свернула к набережной, и впереди замаячили мачты кораблей и серебристая гладь морского залива. Ресторан, куда вёз меня Томас, оказался уютным двухэтажным зданием с широкими окнами, выходящими прямо на воду. Мы вышли из экипажа, и свежий солёный ветер ударил в лицо, разгоняя остатки дневной дремоты.

Внутри было тепло и тихо. Нас провели к столику у окна, откуда открывался вид на покачивающиеся на волнах рыбацкие лодки. Томас заказал бутылку кларета и морского языка под белым соусом, а я, всё ещё находясь под впечатлением от его последних слов, смотрел в окно и собирался с мыслями, поэтому не рсобо задумываясь о сделанном выборе, попросил то же самое.

Когда вино было разлито по бокалам, я решил продолжить разговор.

— Вы сказали, что конституция — лоскут бумаги, а права человека — вздор. Но как же тогда устроено общество? На чём оно держится, если не на законах и не на правах?

Томас отпил глоток вина, неторопливо поставил бокал на стол и посмотрел на меня с лёгкой снисходительной усмешкой.

— На чём держится общество, Вальтер? На том же, на чём держалось всегда: на религии, на традиции, на привычке повиноваться. Законы — это всего лишь надстройка, видимость. А основа — в умах и сердцах людей. Пока они верят в Бога, пока они уважают власть, пока они боятся позора и стыдятся бесчестья — до тех пор общество будет стоять. Уберите религия — и что останется?

— Да то же самое, просто люди начнут верить во что-то другое. Да и я не совсем понимаю, как связаны религия и бесполезность человеческих прав, — произнёс я.

— Как это связано? Да, очень просто. Всякая власть от Бога, — как сказал апостол. А, вот, народ не даёт никаких прав — он лишь признаёт то, что уже дано свыше. Французы забыли об этом и в итоге жесткого поплатились.

Он помолчал, и его голос стал тише, но от этого не менее весомым.

— Знаете, Вальтер, я читал одного мыслителя, графа де Местра. Он сказал нечто, что запало мне в душу: «Человек может изменить всё в области своей деятельности, но он не создаёт ничего». Вот в чём главная ошибка всех этих социалистов и революционеров. Они мнят себя творцами, законодателями, демиургами, а на самом деле они лишь разрушители: они ломают старые скрижали, а новые написать не в силах, ибо писать не о чем.

— Но разве общество не меняется? — возразил я, чувствуя, как внутри закипает привычный дух противоречия. — Разве Англия, в которой мы живём сегодня, та же, что была сто лет назад? Вспомните, что в только в прошлом веке произошло две революции, сменилось несколько династий, а власть монарха заменто уменьшилась.

— Может быть, общество меняется, — согласился Томас. — Но меняется медленно, как дуб растёт, а не как тыква за одно лето. Да и к тому же те перемены, которые действительно полезны, происходят незаметно, исподволь, без лозунгов и баррикад. Величайшие реформы в нашей стране были совершены не толпой, а парламентом; не бунтовщиками, а законом. Закон же, Вальтер, — это мудрость предков, накопленная веками. А нарушать эту мудрость — то же самое, что рубить сук, на котором сидишь. Да, и к тому же те реформы, что произошли в прошлом веке были необходимостью — сейчас же ничего менять не надо. А если даже что-то и изменится, то оно произойдёт в своём темпе, никуда не торопясь.

С этими словами он отрезал кусочек рыбы и отправил в рот, давая мне время переварить услышанное.

Я молчал, размышляя, и думал о том, что никак не могу с ним согласиться. Что-то подсказывал мне, что истина Конана и Томаса находится где-то посередине.

— Но ведь монархи тоже бывают тиранами, — заметил я. — Разве народ не имеет права свергнуть тирана?

— Свергнуть? — Томас усмехнулся. — А кто дал народу такое право? Кто измерил, где кончается законный государь и начинается тиран? Это скользкая дорожка, Вальтер. Стоит признать за народом право судить своего короля — и завтра любой демагог объявит тираном того, кто ему не угоден.

Он откинулся на спинку стула, и его взгляд стал задумчивым.

— Знаете, что сказал де Местр о революциях? Он назвал их «наказанием, которое карает ради возрождения». Страшное наказание, но очищающее. Франция была наказана, и она, быть может, очистится, но горе тем, кто добровольно встаёт на путь наказания, не будучи к тому принуждённым.

— Значит, вы считаете, что революции неизбежны? — спросил я, чувствуя, что его логика начинает меня затягивать, как трясина.

— Неизбежны как кара за грехи, — ответил Томас. — Но это не значит, что их надо приветствовать, их надо оплакивать, но не в коем случае не стремится к ним, а, скорее, наоборот, делать всё, чтобы они не случились там, где их можно избежать. А для этого нужно укреплять веру, поддерживать порядок, уважать традиции, и ни за что не поддаваться на посулы тех, кто обещает рай на земле завтра же утром.

Я допил остатки вина и поставил бокал на стол. Снаружи ветер гнал по небу тяжёлые тучи, и солнечные блики на воде то исчезали, то вновь появлялись.

— Вы жёсткий человек, Томас, — сказал я.

— Нет, — покачал он головой. — Я реалист. Я знаю, что человек слаб, и потому не жду от него подвигов, но я знаю и то, что человек способен на добро, если его направлять, а направлять его должны вера, закон и традиция — и никак иначе.

Он протянул бокал, и мы чокнулись.

— За порядок, — сказал он.

— За наше счастливое будущее, — ответил я, мысленно добавляя: которое каждый из нас понимает по-своему.

Затем нам принесли ужин и мы приступили к трапезе. А когда кончили, расплатились и вышли из ресторана, солнце уже клонилось к закату, окрашивая море в багряные тона. Томас предложил подвезти меня до дома, но я отказался, сказав, что хочу пройтись пешком.

— Ну что ж, — кивнул он, пожимая мне руку. — Рад был повидаться, Вальтер.

— Я то же, — ответил я, чувствуя, что на этот раз наши пути навряд ли уже когда-нибудь вновь пересекутся.

Выйдя из ресторана и машинально пройдя вперёд несколько сотен метров, я вдруг сообразил, что не знаю, где нахожусь. Ещё тогда, сев в кэб к Томасу, я больше не обращал внимания, куда мы едем, полностью доверившись моему знакомому, поглощённый предвкушением вероятной дискуссии и новыми впечатлениями. А теперь же, стоя вдоль набережной у небольшого, но уютного ресторана, я внезапно осознал, что заблудился, что было вполне логично, ведь я ни разу не бывал в этой части города, расположенной далеко от привычных мне маршрутов. Томас уже укатил куда-то вперёд, махнув мне на прощание рукой из окна экипажа, и я остался совершенно один на пустынной улице, где ветер играл с обрывками газет и сухими листьями. Лишь из того самого ресторана, на котором почему-то отсутствовала вывеска, выходили последние посетители и садились в свои собственные коляски или ожидавшие их кэбы, после чего экипажи один за другим исчезали в ночной мгле.

Справа в нескольких сотнях метров я увидел уже знакомые мне огни пристани – те самые, что видел, когда впервые приехал в Суонси, и обрадовался знакомому ориентиру. И только я решил направиться туда, в известном мне направлении, как вдруг неведомое желание, связанное, вероятно, как-то со спрятанной глубоко внутри меня жаждой приключений, стремлением познать что-то новое и простым любопытством, отвернуло меня прочь от набережной и причала и повело меня, наоборот, узкими и тёмными улочками и переулками, путь по которым к моему дому был ещё неизвестен мне. Однако это меня совсем не волновало. В тот момент я ничего не боялся: ни грабителей, которые могли засесть в мрачных дворах, ни перспектив потеряться в тёмных и крохотных закоулках, ни чего-то ещё, что обычно тревожит одинокого путника поздним вечером. Я чувствовал свежий валлийский бриз, играющий с моими волосами, слышал звук бьющихся о пирсы волн, сменившийся затем на стук моих собственных шагов по каменной мостовой, и начал рассуждать сначала о нашем разговоре с Томасом: в чём с ним ещё можно было согласиться (опасность революций, необходимость постепенных реформ, ценность традиций), а в чём — категорически нет (власть от Бога, напрасность любых перемен, фатализм и смирение перед несправедливостью). Затем я и вовсе перестал думать об этом, полностью погрузившись лишь в ритмичный такт моих шагов, движимых в абсолютно неведомом направлении, и ощущение чистого морского воздуха Уэльса, такого солёного и свежего, что кружило голову. И в это мгновение я опять испытал то самое крайне приятное и даже чем-то опьяняющее чувство. Я был свободен!

**** (Иан Лангенфельд)

Ночное небо, чистое и бездонное, открывало взору чуждые, но всё же завораживающие просторы вечной Вселенной, на котором мириадами крохотных искр по тёмному бархату космоса рассыпались звезды, чьи очертания обрамляла молочная дымка, словно разлитое с небес Богом молоко. Хороший знак – такой ясный небосвод в это время года сулил путнику удачу и ясную погоду на весь день.

В месте, где находился Иан, веял слабый ветерок, приносящий с собой лёгкую прохладу, которая, правда, никак не могла сравниться и меркла перед тем ледяным дыханием, что исходило от этих величественных белых и мрачных вершин – Альп, на чьих величавых пиках уже зажигались первые лучи наступающей зари и чьи проблески освещали гряду верхних белоснежных хребтов в преддверии нового дня. Где-то там, на склонах гор, отчётливо виднелись хлопья покоящегося снега, вызывающие лишь одним своим видом невольную дрожь у усталого путника.

На поляну, куда только что ступил Иан, выйдя из чащи густого леса, вдруг стал сползаться туман, сеющий в душе несчастного страх неизвестности. Кто знает, не притаился ли в густой траве и колючих кустах какой-то хищный зверь, готовящийся к прыжку? Не зная наверняка, рыцарь на всякий случай вытащил свой меч из ножен, готовый в любой момент к внезапному нападению.

Туника, на удивление, согревала не хуже подаренного пурпуэна, который он так неосмотрительно отдал крестьянину в обмен на ночлег, так что Иан, не останавливавшийся всю ночь и переходивший иногда с шага на бег, совсем не замёрз и не вспотел, хотя температура воздуха была довольно низкой для осени. Всё время пути небо оставалось безоблачным, что было весьма необычно для осенней поры, когда обычно льют затяжные дожди. Но именно сегодня удача благоволила рыцарю, и тот брёл через лес, освещаемый светом луны и россыпью далёких звёзд, которые служили ему единственными маяками в этом тёмном мире.

С детства отец всегда учил его ориентироваться по звёздам, и он, как подобает уважающему родителя сыну и прилежному ученику, с истинным рвением впитывал эти знания, запоминая созвездия и иные скопления на звёздном небе, а также способы навигации по ним. Именно эти знания, переданные отцом и дедами, сегодня помогли Иану, выведя рыцаря на тропу, которая, по его расчётам, как раз должна была привести к его собственному, возможно, не до конца ещё разрушенному, но уж точно захваченному врагами замку. С каждой минутой он приближался к дому, и сердце его билось всё быстрее в предвкушении.

Туман всё сильнее и сильнее сгущался, да так, что Иан практически ничего не видел на расстоянии вытянутой руки от себя. Страх неизвестного всё сильнее нарастал, и рыцарь решил слегка сбавить шаг, двигаясь не спеша и довольно осторожно, чтобы избежать возможного нападения из-за кустов или внезапного падения в овраг.

Вскоре тропинка, по которой шёл Иан, кончилась, а точнее, разделилась на две новые, уходящие в разные стороны. Рыцарь в нерешительности остановился и взглянул на залитое лунным светом открытое небо, надеясь уловить хоть там какие-то знаки, и прислушался к окружающей его тишине, чью умиротворённость нарушал лишь слегка слышимое щебетание ранних пташек и редкое уханье филина где-то вдалеке. И тут рыцарь вдруг услышал тот звук, который так надеялся услышать – далёкий, едва различимый лай собак и крик петуха. Смело повернув влево, туда, откуда доносились эти обнадёживающие звуки, буквально через десяток метров он увидел едва различимые сквозь туман очертания стен какого-то города и пошёл в их сторону, прибавив шагу.

Дорога, по которой шёл Иан, вскоре начала расширяться, а густая трава и пугающе близко растущие кусты превратились вначале в низкорослую, уже пожелтевшую траву, а потом и вовсе в пожухлые поля, с которых крестьяне спешно собирали последние урожаи под светом нарождающегося дня. За свою жизнь Иан уже не так опасался – в городе его вряд ли кто-то искал, да и вид у него был теперь крестьянский, – поэтому он убрал меч в ножны и пошёл к своей неумолимо приближающейся цели ровным, быстрым шагом, оставляя позади себя пугающий лес, который теперь, при свете дня, не казался таким страшным.

Дойдя же наконец до врат города, Иан остановился, смотря на каменную стену и оглядываясь по сторонам в поисках какого-то прохода вовнутрь. В полусотне метров от себя рыцарь заметил массивные врата, к счастью, уже распахнутые настежь, и поспешил к ним, не обращая внимания на усталость в ногах.

Светало, так что первые крестьяне и горожане уже заходили и выходили из города, когда Иан вошёл вовнутрь. Никому до него не было никакого дела – вероятно, большинство приняли рыцаря за простого крестьянина, которых здесь было множество, – так что мужчина, немного погодя, окликнул выходящего из города толстяка с объёмистой корзиной в руках:

– Какой это город?

Толстяк удивлённо посмотрел на него, словно не понимая, как можно не знать такого, и протяжно пробасил:

– Ульм.

Иан поблагодарил мужчину, который уже вперевалочку, переваливаясь с боку на бок, двигался вон из города по своим делам, и остался один на пороге незнакомого, но такого манящего города.

Воздух здесь был густой и многослойный, словно туман, который только недавно так пугал Иана, созданный здесь, правда, уже не росой, а дымкой поленьев из десятка печей и стойким дубовым ароматом из мастерской бондаря, которая, судя по всему, находилась где-то неподалёку. Посреди улицы валялись грязь, мусор и фекалии, которые жильцы верхних этажей щедро скидывали прямо на головы находившихся на улице людей, не обращая внимания на редких прохожих. Иан аж поёжился от отвращения. Лично он всегда убирал и складывал весь сор в специально отведённую для этого сточную канаву, которая находилась позади его замка, и никогда не позволял своим слугам выбрасывать нечистоты на улицу.

Островерхие фахверки домов тесно прижимались друг к другу, едва пропуская лучи восходящего солнца. Кое-где верхние этажи вообще нависали над мостовой, крадя у каменной стези и без того скудное пространство, так что гирлянды мокрого белья и вывески домов на противоположной стороне практически соприкасались друг с другом, создавая над головой своеобразный полог из тканей и дерева. Окна домов были маленькие и во многих местах запечатаны ставнями, в других же, у более богатых горожан, был натянут бычий пузырь, отчего мир за ним для простого обывателя казался слегка искажённым и размытым.

Несмотря на раннее утро, повсюду кипела жизнь: на телегу, запряжённую только что проснувшейся лошадью, возница грузил тяжёлые бочки с чем-то, вероятно, с вином или солониной; рядом с таверной, чьи двери были нараспашку открыты и откуда в город рассасывался запах спирта, стояли несколько человек, пережёвывающих табак и о чём-то горячо споря, размахивая руками. На верхнем же этаже одного из домов раздался громогласный женский голос и звук удара чем-то тяжёлым, за которым последовало слабое мужское лепетание и детский плач. Иан поёжился – не хотелось бы оказаться на месте этого несчастного, попавшего под горячую руку своей благоверной.

И над всем этим великолепием и убожеством одновременно возвышался каменный, громадный городской собор, недвусмысленно напоминающий всем и каждому, что город принадлежит, в первую очередь, Богу, а точнее даже – церкви и её служителям. Его шпили уходили высоко в небо, почти касаясь облаков, и Иан невольно замер на мгновение, поражённый величием этой святыни. И именно туда, преисполненный верой и забывший про былое отвращение к уличной грязи, Иан отправился в надежде получить какую-нибудь помощь или хотя бы совет, куда ему теперь податься.

Петляя по узким улочкам средневекового города, Иан умело уворачивался от скидываемых сверху на него отходов и не попадал при этом ногами в различные валяющиеся на земле нечистоты, стараясь держаться ближе к центру мостовой. Солнце неспешно поднималось на небосвод, разгоняя остатки ночного тумана, и вскоре соборные часы пробили восемь раз, тяжело и торжественно. Никто из местных жителей не обратил на это события никакого внимания, лишь только Иан остановился, чтобы насладиться пробиваемыми часами временем и тем, как колокол звучно пробивает восемь ударов, а затем эхом разносится через весь город, замирая где-то в отдалении. Вот оно, истинное величие – величие веры, величие порядка, величие Божьего промысла!

Но, быстро придя в себя, несмотря на то, что в голове ещё раздавалось громогласное звучание колокола, Иан пошёл в направлении церкви, спускаясь сначала по узким германским улочкам, а потом и по главной центральной улице города. По её центру сновали запряжённые телеги и кареты, но дома и мостовые были такими же грязными и неуютными, как и в остальных частях города, словно богатство и власть не имели власти над уличной грязью. Пройдя ещё вперёд, Иан оказался напротив величавого собора, но не это было важно рыцарю, а человек, заседавший в нём и являющийся последним спасительным шансом для Иана – местный епископ, ведь только он, как казалось рыцарю, мог помочь справиться с той несправедливостью и позором, который пал на его самого и весь род Лангенфельдов. Только он мог дать совет, как вернуть замок и восстановить доброе имя.

Дом, в котором жил ульмский епископ, был расположен как раз напротив собора, на небольшой возвышенности, специально открывая сверху вид на весь город, чтобы пастырь мог созерцать свою паству с высоты. Сам особняк был окружён высоким каменным забором с коваными воротами, через просветы которых виднелся явно ухоженный, но уже успевший пожелтеть сад, полный яблонь и груш. Само массивное здание благодаря высоким арочным окнам с витражами, на которых были изображены библейские сцены, демонстрировало своё отличие от рядовых усадеб, показывая всем проходящим, что здесь обитает слуга самого Господа. Иан набрал в грудь побольше воздуха, одёрнул грязную тунику и решительно направился к воротам, надеясь, что его примут и выслушают. От этого визита зависело слишком многое.

Подойдя к воротам епископского особняка, Иан несколько раз, вначале негромко, потом чуть сильнее, постучался. Сперва дверь ему никто не открывал, но на какой-то шестой или седьмой раз ворота всё же распахнулись, и перед Ианом возник широкоплечий, серьёзный мужчина средних лет, вопрошающе глядя на незваного гостя:

– Вам чего?

– Мне нужно поговорить с епископом.

– Вам назначено?

– Нет, но..., – тут Иан слегка заколебался, не зная, как доказать явно скептически настроенному слуге, что встреча с его господином должна состояться, – я должен сообщить ему об одном богомерзком преступлении, которое было совершено дворянами, – выкрутился рыцарь.

Слуга внимательно посмотрел на нежданного визитёра скривил губы в недовольной насмешке, не скрывая своей брезгливости, и спросил:

— Ваше имя и титул?

— Рыцарь Иан Лангенфельд, пращур тех самых Гогенштауфенов.

Слуга помедлил, вглядываясь в измождённое, небритого лицо и грязную, всю в заплатках одежду:

— Рыцарь? — переспросил он с сомнением.

Иан достал из-за пазухи потёртый серебряный крест на цепочке — единственное, что осталось от отца.

— Передай это своему господину. Скажи, что я пришёл издалека. С важным делом.

Слуга взял цепочку, подозрительно оглядел её и исчез за воротами, оставив Иана одного у закрытых врат. Рыцарь столя 5 минут, стоял 10, и только тут он наконец осознал весь ужас своего положения. Он ничего не имел, отдав даже серебряный крест — последнюю вещь, которая связывала его с той прошлой жизнью, когда он ещё был защитником замка Лангенфельдов, ему совсем некуда было идти. Последняя надежда канула с закрытием перед ним этих дубовых, мощных врат. Когда Иан хотел было, уже всё бросив, развернуться назад, слуга вдруг появился и дал свой вердикт:

– Проходите.

Иан ступил на архиерейскую территорию, в которой безупречно выглядел не только сад, но и идеально чистая дорожка, ведущая от ворот до парадного крыльца и аккуратно вымощенная булыжником. У главного входа располагалась широкая, увитая плющом и виноградом беседка, а рядом – тихо журчащий фонтан с фигуркой то ли ангела, то ли голубя –символа Святого Духа.

Войдя внутрь здания, Иан ощутил удивительный запах: некую смесь воска от свечей с лёгким ароматом лаванды и каких-то явно недешёвых блюд, доносившегося со стороны кухни и столовой, где как раз трапезничал епископ. Полы, полированные каким-то тёмным деревом, в центре были покрыты дорогими коврами ручной работы с церковными сценами, показывающими таким образом близость этого человека к Богу. Белёные стены также были украшены фресками на библейские мотивы. Повсюду в искусно отделанных киотах находились иконы в золотых и серебряных окладах, украшенные драгоценными камнями. Высокие потолки был украшены лепниной, росписью небесного свода и летающими по нему херувимами. В самом же центре данного зала висела массивная люстра из позолоченной бронзы и хрусталя, чей свет, словно какая-то иллюзорная игра, отражался в золотых и серебряных деталях интерьера. Мебель была тяжёлой и резной, то ли из орешника, то ли из эбенового дерева, то ли из какого-то иного дорогого деревянного материала. В углу, облицованном мрамором и украшенном религиозными символами на фронтоне, в этом и без того богатом и сверкающем царстве, ярко горел большой камин.

В это время, пока Иан любовался драгоценным интерьером комнаты, слуга, приведший рыцаря в этот изумительный холл, направился в столовую, где объяснил епископу, что за человек пришёл в его покои и какова цель его визита. Епископ ответил, что готов принять нежданного путника, так что в скором времени слуга вернулся, чтобы пригласить Иана к архиерею.

Войдя в столовую, рыцарь увидел стол, накрытый белоснежной скатертью из тонкого льна, а на нём дорогой сервиз из керамики с золотой каймой. На столе же стояли зажаренная баранина и фаршированное яйцо, которым лакомился епископ.

Иан неспешно и скромно вошёл и встал рядом с дверью, ожидая дальнейших распоряжений епископа, который, увидев вошедшего к нему гостя, тут же пригласил того за стол:

– Прошу, присоединяйтесь ко мне. Я буду только рад пообедать вместе с истинным христианином.

– Для меня это честь.

Иан поставил себе стул и сел на него, но, вовремя спохватившись, перекрестился три раза и усердно помолился, чтобы не обидеть религиозного деятеля.

– Я хотел поговорить с вами об одной проблеме, которая случилась со мной, и надеюсь на вашу благосклонность в решении сего вопроса.

– Прошу вас, отобедайте хотя бы немного в молчании, а потом мы с вами всё обсудим.

Иан утвердительно кивнул, решив, что потраченные на трапезу несколько минут дела не сыграют, да к тому же на голодный желудок отправляться в дальнейшее путешествие не хотелось, поэтому рыцарь с аппетитом принялся за баранину, запивая мясо превосходным красным вином.

Сытно пообедав и отпив последний глоток вина, Иан почувствовал, как тепло и некоторая уверенность разливаются по телу. Он откашлялся, собираясь с мыслями.

– Ваше святейшество, благодарю за хлеб и соль. Я пришёл к вам не как проситель милостыни, а как рыцарь, ищущий суда и справедливости.

Епископ отложил салфетку. Его лицо, доселе благодушное, стало непроницаемым.

– Говорите. Церковь – врата к справедливости, но лишь для тех, чьи помыслы чисты.

– Со мной случилось великое несчастье и попрание всех законов, – начал Иан, тщательно подбирая слова. – На мой родовой замок, дань моим предкам за верную службу Империи и Церкви, вероломно напала чужая армия. Без объявления войны, без причины, кроме алчности. Они перебили моих людей, в том числе ни в чём ни повинных крестьян... – Голос его дрогнул от сдавленной ярости. – Они осквернили часовню в моей деревне.

Епископ внимательно слушал, постукивая пальцами по столу.

– И кто же совершил это злодеяние? Назовите имя вашего врага и его сюзерена. Церковь должна знать, против кого держать ответ.

Иан замер. Этот вопрос бил в самую уязвимость его истории.

– Рыцарь Вален, – твёрдо начал он. – Это он возглавлял отряд. Он давно жаждал моих земель. Но... – Иан запнулся, чувствуя, как его уверенность дает трещину. – Но он был не один. Знамен я в суматохе не разглядел. Солдаты говорили на разных диалектах... Это была не его личная дружина. Это было войско.

– Войско? – епископ приподнял бровь. – Какого государя? Баварии? Вюртемберга? Вы, рыцарь, обязаны знать, под чьими знаменами вас разоряли.

– Я... я точно не знаю, – вынужден был признаться Иан, и эти слова обожгли ему горло, как унижение. – Штандарты были в дыму. А те, кто брал меня в плен... но погодите я предполагаю, что это были войска самого императора Фридриха. Знаю, что он собирал какое-то войско, идущие как раз на юг, но абсолютной уверенности всё-таки у меня нет. Знаю только то, что это была не мелкий отряд, а тщательно подготовленная и хорошо организованная армия. И что замок мой теперь занят их гарнизоном.

В глазах епископа что-то изменилось. Сочувствие, пусть и показное, сменилось холодной, расчётливой оценкой.

– Император Фридрих? – усмехнулся епископ. – Вы видели лично, как он руководил осадой, поджигал церковь или его самого хотя бы видели?

Иан печально покачал головой

– То есть вы точно не знаете конкретного имени своего главного врага, – констатировал он, и это прозвучало как приговор. – Вы приходите в дом Божий с историей, больше похожей на сон разгорячённого мозга, чем на доклад вассала.

– Но я говорю правду! – вскричал Иан, вскакивая. – Они сожгли церковь в моей деревне! Разбили алтарь! Разве этого недостаточно, чтобы Церковь вмешалась?

– Этого достаточно, чтобы вознести молитвы за павших, – холодно парировал епископ. – Но не чтобы обнажить меч. Вы обвиняете тень. Император Фридрих... – он усмехнулся повторно. – Вы же сами до конца не понимаете, кого обвиняете.

Иан почувствовал ледяной укол. Епископ не просто не верил ему, ему не было никакого дела до горя рода Лангенфельдов, и он общался с Ианом, как с каким-то пьянчугой, с дуру придумавшему какую-то невнятную легенду.

Епископ отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена.

– Ваше горе велико. Но путь воина, лишённого замка и господина, лишь один – искупить неведомые грехи в бою за веру. Там вы найдёте и очищение, и новую цель.

Иан стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он был унижен не только как рыцарь, но и как проситель, как христианин.

– Значит, справедливости мне здесь не найти? – прошептал он, уже не ожидая ответа.

Епископ, глядя в окно, бросил через плечо последнюю фразу, звучавшую как ядовитое благословение:

– Всякая власть от Бога. Если хотите, ищите её там, где есть люди ближе всего находящиеся к Богу – в Риме. Возможно, Папа сумеет вам помочь.

Иан не стал ничего отвечать. Он вышел, и тяжёлая дверь захлопнулась за ним, отсекая мир позолоты и ладана от его реальности — мира боли, неопределённости и ярости.

Теперь он знал наверняка: чтобы добиться справедливости, ему нужно добраться до Рима, только там, как он надеялся, остались последние честные христиане.

Глава 11

(Вальтер Фробишер)

Прошла неделя с тех пор, как я наконец оказался у себя дома и занялся своими собственными трудами. Эти дни, полные вдохновения, были для меня идеальным исходом моего пребывания в Кардиффе и в этом доме, в частности. И да, я окончательно решил, что не собираюсь больше оставаться в земле кельтов даже в этом прекрасном доме и стремлюсь поскорее уехать из Уэльса, чтобы наконец-то исполнить свою мечту – посмотреть мир. Выполнить то, что я обещал не только Брэндону тогда, в его доме, но и давным-давно самому себе. Интересно, удалось ли исполнить Брэндону свою мечту, или он всё ещё находится на острове? Всё же его решительность в словах, полных той же неутолимой уверенности и душевной теплоты, постоянно возникала в моей памяти. Было бы обидно, если бы он так и остался прикованным к острову, не воплотив в явь свои планы. Я надеялся, что он нашел свой путь, свой собственный маршрут к исполнению мечты, даже если он пролегал в совершенно ином направлении, чем мой.

Но прежде чем полностью погрузиться в письмо и мечты, нужно было развязать главный узел, всё ещё связывавший меня с прошлым. Пользуясь контактом, который дал мне Брэндон Маккензи, я съездил на несколько дней в Лондон. Встреча с врачом в дорогом квартале Мэйфэр, среди чопорных особняков и безупречных мостовых, была короткой и деловитой. Мужчина в безупречном чёрном сюртуке, с аккуратной седой бородкой, больше похожий на банкира или преуспевающего адвоката, чем на эскулапа, выслушал мои сухие, скупые описания ранений – простреленное колено в Крыму, шрамы от осколков, бессонницу и ночные кошмары, – и бросил на меня пронзительный, оценивающий взгляд поверх маленьких золотых очков. В кабинете было тихо, лишь маятник напольных часов методично отсчитывал секунды, и в этой тишине я чувствовал, как решается моя судьба. И через час, ровно через шестьдесят минут, которые показались мне вечностью, у меня на руках был официальный документ с гербовой печатью, выводящий меня из состава армии Её Величества «по состоянию здоровья с присвоением категории инвалидности». Эти казённые, бездушные слова означали для меня свободу. Настоящую, полную, безоговорочную свободу. Разрывая последнюю формальную нить, связывавшую меня с прошлым, я чувствовал истинное, почти физическое облегчение, словно сбросил с плеч какой-то неимоверно тяжёлый груз, который тащил на себе годами. Теперь я был свободен по бумагам так же, как уже был свободен в своих мыслях и убеждениях.

С нашей последней встречи мне писал только Конан, приглашая присоединиться к нему в «Розе», поужинать и выпить вновь, однако его приглашение меня не заинтересовало, и я оставил его письмо без внимания. С этим человеком у меня не было никакого желания видеться. Я больше не ходил ни в какие рестораны и английские клубы, не стремясь заводить новые знакомства. В основном я лишь писал – писал обо всём том, что находилось у меня в черепной коробке и что я хотел бы поведать миру. Основой для этого романа, конечно же, послужила моя биография, в особенности, военные действия, в которых мне, к несчастью, пришлось участвовать и про которые я старательно пытался забыть, а также все те события и перипетии, что произошли со мной за последний месяц. Я чувствовал, как слова сами льются на бумагу, и каждая буква, каждое предложение были пропитаны моими переживаниями, надеждами и страхами. Я писал о войне, о ее бессмысленности и жестокости, о том, как она калечит души и оставляет незаживающие раны, ведь эта тема была близка мне, как никакая другая, и именно описывая эти моменты, моё перо могло создать поистине грандиозное впечатление. Я же, как автор, мог лишь верить и надеяться, что мои слова найдут отклик в сердцах читателей и помогут им увидеть мир глазами человека, побывавшего на этой бессмысленной войне – на этой беспощадной бойне.

Иногда, отрываясь от рукописи, я смотрел в окно на серые валлийские холмы и чувствовал, как тоска по приключениям с новой силой охватывает меня. Мир был так огромен и полон неизведанного, что я не мог больше оставаться в стороне. Однако в то же время я понимал, что мой роман – это лишь начало на пути к исполнению моей мечты.

Нужно бы также отметить, что в своём кардиффском особняке я много читал, скорее, даже очень много, и за тот месяц, что я находился в доме, съел практически всю домашнюю библиотеку, взяв оттуда немалое количество новых знаний. Удивительно, конечно, как за такой промежуток времени произошло столько всего грандиозного и знаменательного в моей жизни, и как много важного должно ещё произойти.

Но, конечно же, не стоит также забывать и про мои прогулки, которые вместе с творчеством и чтением составляли немалую часть моей жизни. Бродил я не только по городу, но и по природе, изучая всяческие живописные местные закоулки. Ручаюсь, за этот короткий промежуток времени, в одну неделю, я изучил окрестности лучше любого местного жителя и, уверен, точно уж лучше Конана Дира. Причём такие прогулки я осуществлял также и в ночное время, когда улицы и дороги пустынны, а единственным ночным светилом является бледная луна. Такие променады обладают своеобразным шармом с примесью страха и очарования, и именно в это время я задумывался над глубинными вопросами мироздания: кто я есть, чего хочу в жизни сейчас и что хочу оставить после себя.

Исключительно в эти моменты тишины и уединения, когда мир вокруг замирал, а мысли становились особенно острыми, я чувствовал себя наиболее живым. Я осознавал, что моя жизнь – это не просто череда событий, а возможность оставить свой след, поделиться своим опытом и, возможно, вдохновить других. И мой роман, рожденный из боли и надежды, был моим способом сделать это. Я верил, что через него я смогу донести до людей правду о войне, о ее разрушительной силе, и о том, как важно ценить мир и стремиться к нему.

Вчера же наконец-то пришло письмо от Томаса Кунцы, приглашающего меня к нему в Бирмингем на встречу с его друзьями, которым мужчина уже успел что-то поведать про меня. Эта встреча была для меня явным предвкушением, которую я в глубине души ждал всем сердцем и после которой окончательно собирался покинуть Британию.

Покинуть так, чтобы больше никогда ни прошлось возвращаться ни на сам остров, ни в страну кельтов, ни в этот дом. Покинуть всё это окончательно и бесповоротно. Поэтому я уже нашёл возможных продавцов своего дома и сегодня как раз собирался с ними встретиться. Решить сегодня последний вопрос, а на следующий день уже мчаться к чему-то новому – к своему пока что туманному, но всё же прекрасному будущему, по крайней мере, мне искренне вверилось в это. В этом моём счастливом будущем написание романа будет составлять не малую часть моей жизни, ведь в глубине себя я понимаю, что полон новых идей, а вдохновение пока и не думает покидать меня.

Теперь же, когда билеты куплены, чемоданы собраны, сердце бьется в предвкушении неизведанного, Уэльс, с его туманными холмами и тихими вечерами, остаётся позади, как глава, которую я с благодарностью закрываю. Моя мечта о путешествиях, о познании мира, о том, чтобы увидеть всё своими глазами, наконец-то обретает реальные очертания. Я уезжаю, чтобы жить, чтобы чувствовать, чтобы дышать полной грудью, и мой роман, этот плод моих размышлений и переживаний, станет моим первым шагом в этом грандиозном путешествии. Я надеюсь, что он сможет передать читателям ту боль, которую я испытал, но также и ту надежду, которая помогла мне двигаться дальше. Ну что же, а теперь – в путь! Мир ждет меня, и я готов его принять!

**** (Иан Лангенфельд)

Рим был за Альпами – за этими снежными великанами, которые словно бы охраняли Италию от своих врагов. Хотя, в сущности, во времена Рима неприступные горы действительно являли собой превосходные оборонительные рубежи, отделявшие полуостров от остальной части континента. Сейчас же, когда большая часть Альп входила в состав Империи, горы, наоборот, создавали некую бессмысленную, но всё-таки красивую преграду.

Не имея ни денег, ни понимания, как дойти до Рима, Иан просто-напросто направился в сторону гор, являвшихся для несчастного рыцаря, по сути, единственным мало-мальски понятным ориентиром, надеясь там отыскать какую-нибудь проходимую тропу. Хотя уж, признаем честно, что Иан на что-то конкретно прям уж так и не рассчитывал, идя вперёд, ведомый лишь надеждой на скорую помощь.

Прошло немало времени, прежде чем несчастный Лангенфельд добрался до Рима. Верный своей цели мужчина шёл, не сдаваясь и не чураясь любого возможного шанса добраться до священного города. В Альпах он нанялся наёмником защищать повозки одного генуэзского купца от нападения горных разбойников.

– Защитишь мой товар до подножья? – хмуро спросил купец, оглядывая его потрёпанный плащ, но задерживаясь взглядом на рукояти кинжала. – Дам пять франков.

– Даю слово, – хрипло ответил Иан. – Ни один ящик не пострадает».

Он сделал это настолько качественно, убив в пути нескольких нападавших, что щедрый торговец, расплачиваясь, даже свистнул от удивления, и оставил своему спасителю щедрый подарок: острый меч и несколько золотых монет.

– Вот, вдвое больше обещанного, – он вложил монеты в ладонь Иана. – Слушай, парень, нужен толковый человек. Останешься? Двадцать пять франков в месяц, стол и кров. Будешь моими глазами и руками в дороге.

Иан покачал головой, сжимая тяжёлый кошель.

– Нет. Мой путь лежит в Рим. Но благодарю вас за щедрость. Бог даст, свидимся.

Затем какое-то время он работал в флорентийской библиотеке, где помогал переводить книги с латыни и германского на итальянский. Старый библиотекарь, прослушав его чтение, удовлетворённо крякал.

– Недурно, совсем недурно для северянина. А вот этот пассаж… как бы ты изложил его на тосканском наречии?

Иан склонялся над пергаментом, на время забывая о дорожной пыли, погружаясь в мир иных странствий – строк и смыслов.

А после он даже успел поработать крестьянином, помогая тем в их нелегком труде под палящим солнцем Тосканы.

– Эй, подразнивал, – поддразнивал его как-то молодой землепашец Витторио, – твой меч-то от сохи не затупится?

– Лучше он затупится, чем я согнусь от голода, – отзывался Иан, вгрызаясь лопатой в сухую землю. – А в Риме я его наточу.

В общем, путь к Риму у Иана был явно непростым, долгим и изнурительным и продлился в итоге около полутора месяцев. И всё это время – и сражаясь с воинственными горцами в Альпах, и занимаясь тяжёлым сельскохозяйственным трудом во Флоренции – Иан ни на минуту не забывал своей настоящей цели и ради чего он проделывает весь этот нелёгкий путь. И вот спустя это время перед взором Иана наконец возник величественный шумный город с залитым солнцем собором Святого Павла. Он добрался – всё было не зря.

Внешне Рим всё ещё напоминал о былом античном величии, так как в городе, точно застывшие в камне тени прошлого, всё также можно было увидеть уже наполовину разрушенный Колизей, пустынные арки Форума и громадные, иступлённые жаждой воды стены терм Каракаллы. Казалось, само время, уставшее от их непобедимости, уснуло на этих руинах, лишь потихоньку осыпая их песчинками веков. Однако среди этих величавых развалин ютилась иная, живая и беспорядочная жизнь — там и сям виднелись скопления отдельных поселений, кривые улочки с глинобитными домами, огороды, разбитые меж мраморных плит, да сушившееся на обломках колонн бельё. Общий вид говорил о запустении и тихом упадке, но это впечатление было обманчивым. Ибо этого никак нельзя было сказать о крепостях, всё ещё активно и грозно используемых: неприступный Замок Святого Духа, чьи стены хранили не историю, а власть, и, конечно, Латеранский дворец — как позже выяснил Иан, личная резиденция Папы Римского, сосредоточие земной силы духовного владыки. А над всем этим, и над руинами, и над убогими поселениями, и над крепостными бастионами, царило сердце города — собор Святого Павла. Он стоял на возвышении, слегка, конечно, обветшавший и потускневший от непогод, но всё ещё грандиозный, непоколебимо царственный и бросающий длинную тень, в которой умещались и слава, и нищета вечного города.

Иан, стиснув зубы от накопившейся усталости, подошёл к какому-то горожанину, спешившему по своим делам.

– Простите, синьор, – голос его звучал хрипло. – Как пройти к резиденции Его Высокопреосвященства?

Римлянин вначале то ли подозрительно, то ли с удивлением посмотрел на запылённого рыцаря, но потом, махнув рукой, объяснил:

– По этой улице прямо, до фонтана, потом налево. Увидите высокие стены и стражу. Правда, ты только зря время теряешь, чужеземец.

Окрылённый надеждой о скором долгожданном знакомстве с Папой, Иан, несмотря на безумную усталость в ногах, не дослушав до конца горожанина, чуть ли не бегом бросился в путь. И вскоре радостный рыцарь уже был у стен Латеранского дворца, однако тут на его пути оказалась неожиданная преграда – четверо стражников, которые, несмотря на просьбы и мольбу Иана, всё никак не соглашались его впустить.

– Пропустите меня, ради Бога! Мне необходимо увидеться с Его Высокопреосвященством! Это вопрос жизни и смерти!

– Жизни и смерти? – усмехнулся один из стражей, ковыряя алебардой щель между плит. – У всех тут вопросы жизни и смерти. Приказа никого не впускать. Нет аудиенций.

– Но я шёл так долго… Я должен поговорить с ним!

– Должен? – стражник нахмурился. – У нас тут свои «должен». Пшёл отсюда, пока цел.

Тщетно несчастный объяснял и умолял их, стражи закона были непреклонны и говорили лишь, что не велено никого впускать.

– А когда Его Высокопреосвященство принимает? – отчаянно спросил Иан, надеясь пока просто переждать в городе.

– Тебя? Никогда! – рявкнул самый крупный из них. – А ну, пшёл вон, слюнтяй! Его Высокопреосвященство занят, ему не до таких шатающихся бездельников.

И, решив напоследок припугнуть наглеца, стражник махнул в его сторону остриём алебарды. Увернувшись вовремя от удара, Иан понял, что делать ему здесь больше нечего, так как во дворец караульные его всё равно вряд ли впустят. Поэтому он решил действовать другим, менее законным, но в его случае более эффективным способом.

Обойдя дворец с задней стороны и проверив, что вокруг никого нет, рыцарь подпрыгнул и схватился руками за края стены. Конечно, за последний месяц он сильно исхудал и ослаб, однако сил и ловкости в его молодом теле было достаточно, чтобы подтянуться и взобраться на стену. Спрыгнув на землю, рыцарь огляделся и, никого не увидев, побрёл по цветущему, но пустому саду. Иан был на территории дворца – полдела было уже сделано; оставалось теперь лишь отыскать самого Папу. Пройдя несколько метров, рыцарь увидел какую-то дверь, ведущую под стену дворца и, решив, что это, вероятно, чёрный ход, отпер её и залез вовнутрь.

Иан оказался прав: проход действительно привёл его к Папе. Точнее, в гигантскую залу, в которой находилось множество лиц, в том числе и Папа. Правда, лучше бы этого не было.

Картина, которая предстала перед глазами рыцаря, была, не сказать что поразительной или необычной, а, скорее даже, омерзительной и от этого, наверное, печальной для стороннего наблюдателя. По всему полу были разбросаны тысячи жареных каштанов, и с полсотни голых куртизанок, ползая на коленях, а кто-то просто на животе, без помощи рук собирали их и относили полуобнажённым мужчинам, большинство из которых были, кстати, вполне себе почтенного возраста. Те же, в свою очередь, как-то начинали взаимодействовать с куртизанками: кто-то ограничивался легким шлепком по сверкающим светлым бёдрам, а кто-то не преминул сразу же вступить в половую связь с этими девицами.

Никто даже не обратил внимания на появившегося непонятно откуда неизвестного в грязной, потрёпанной тунике, ведь все были заняты своим увлекательным делом. Веселье, судя по всему, было в самом разгаре. Воздух был густ от запахов вина, пота и благовоний.

И возле противоположной стены, в самом центре стола, сидел длинноволосый красавец, чем-то напоминающий Иисуса, в белой накидке и в окружении двоих нагих и поглаживающих его куртизанок. Одна из них, смеясь, поднесла к его губам виноград. Мужчина лениво укусил ягоду, и сок брызнул ему на подбородок.

Почему-то, вероятно, по белой накидке и этому немому, всеобщему поклонению вокруг, Иан понял. Именно этот мужчина – тот человек, к которому рыцарь так долго и отчаянно стремился. Этот человек – Папа Римский.

Глава 12

(Вальтер Фробишер)

Поезд с глухим стуком вошёл в подземелье вокзала Нью-Стрит, и за окном сменились пейзажи: вместо жёлто-серых английских лугов, в грязи которых блёкли лучи солнца, словно бы они и вовсе не освещали землю, поплыли серые бетонные стены, исписанные граффити, и в нос ударил грязный от копоти воздух. Свист колёс сменился оглушительным грохотом под сводами вокзального перрона, и вскоре поезд остановился.

Воздух здесь был смрадный, плотный и пах остывшим металлом и угольной пылью. Я вышел из вагона в гулкую каменную пасть вокзала, где голоса тысяч сливались в один неумолкаемый ни на секунду шум, чей гул эхом отдавался под сводами вокзала, стирая всю человеческую идентичность и превращая всех в единую однородную массу.

Сквозь эту какофонию пробивались редкие и резкие объявления, теряющиеся вскоре в этом бездонном пространстве. Люди, словно тени, скользили мимо, каждый погруженный в свой собственный мир, в свои заботы, в свою усталость. Их лица были бледны, а потухшие глаза отражали лишь тусклый свет свисающих с потолка люминесцентных ламп. Я почувствовал, как холодный, влажный воздух проникает под одежду, вызывая дрожь, и как тяжесть этого места давит на плечи, словно невидимый груз. Казалось, что само время здесь замедлило свой ход, застыв в этой вечной суете и безысходности.

Протиснувшись сквозь толпу к выходу, я оказался на улице. Небо над городом было затянуто тёмным, тяжёлым и свинцовым одеялом туч, из которых сочилась какая-то чёрная мгла. Воздух дрожал от гудков машин и ритмичного стука башмаков на брусчатке. Я на секунду замер, вдыхая весь этот смрад от находившихся по соседству фабрик и заводов, смешанный с запахом угля и свежесваренного кофе, и ненароком затосковал по куда более чистому воздуху Кардиффа с его морским освежающим бризом и горластыми, но всё же живыми и настоящими, в отличие от этих мрачных бездушных роботизированных машин, чайками.

Вдалеке, над крышами домов, виднелись силуэты фабричных труб, изрыгающих клубы чёрного дыма, которые медленно растворялись в свинцовом небе. Этот дым казался мне символом всего того, что было неправильно в этом городе – его индустриальной мощи, поглотившей природу, и его суеты, убивавшей душу. Я чувствовал, как город пытается проникнуть в меня, заразить своей серостью и безысходностью.

– Валли! Эй, старина! – услышал я позади себя знакомый голос и мгновенно обернулся.

Мистер Кунцы был всё таким же задумчивым и в то же время весёлым, каким я его видел в последний раз, и даже носил то же самое коричневое пальтецо, а единственным новым элементом в его гардеробе оказалась широкополая светло-коричневая шляпа, умело скрывающая редеющие волосы и создающая вполне респектабельный образ.

– Рад вас снова видеть, мистер Кунцы! – воодушевлённо поздоровался я с другом, протягивая ему руку.

– Прошу тебя, Валли, не называй меня больше мистером Кунцы. Мы всё-таки уже не в школе, к чему такая формальность? Зови меня просто Томасом.

– Как скажете, профессор.

Мы слегка расхохотались.

– Прошу за мной, – сказал Томас, приглашая меня в какой-то арочный проход. – Ну что, как добрались?

– Всё нормально. Без происшествий.

Мы перекинулись парой незначительных фраз об общем самочувствии и положении дел. Оказалось, что друзья Кунцы уже приехали, и как раз сегодня все собирались встретиться на квартире моего друга, так что я охотно последовал за своим бывшим учителем.

Сам Бирмингем представлял собой довольно унылое и удручающее зрелище: сотни фабричных труб изрыгали в небо густой, тёмно-серый дым, отчего город даже в дневное время суток становился тёмным и каким-то закрытым от внешних сил природы. Фабрики и заводы стояли частоколом, словно великаны, а их неумолкаемое дыхание окрашивало всё вокруг в тёмные цвета и оседало на лёгких его жителей.

По сравнению с довольно тихим Кардиффом, Бирмингем оглушал своей симфонией: монотонным стуком паровых машин, шипением прокатных станков, лязгом металлов и грохотом телег по булыжной мостовой. Широкие улицы были полностью забиты людьми и повозками. На тротуарах, кишащих ремесленниками, торговцами или простыми фабричными рабочими, виднелись уставшие, если не сказать, пустые и почерневшие от сажи и пыли лица.

Идя вместе с Кунцы по этому городу, я всё больше и больше в нём разочаровывался и не понимал, как Томас, этот светлый, гениальный и, возможно, даже романтичный человек, мог жить здесь. Лично у меня возникало всё увеличивающееся желание поскорее покинуть Туманный Альбион.

Последней же каплей в этом море копоти стал канал, через который шёл наш путь. Река, вероятно, дававшая в прошлом городу воду и, соответственно, жизнь, теперь представляла собой мутную и ядовитую чёрную артерию, несущую отходы тысячи мастерских и заводов. Кое-где вода отливала радужной плёнкой масел и кислотной желтизной. По берегам же канала громоздились всё новые и новые фабрики, жадно охватывающие себе куски берега для слива туда всех своих отходов.

Увидев это нелицеприятное зрелище, я всё же не выдержал и спросил учителя:

– Скажите, Томас, как вы живёте в этом аду?

Проследив мой взгляд по направлению к каналу, бывший учитель, усмехнувшись, ответил:

– Не думайте, Валли, что Бирмингем – мой любимый город. Считайте, что это лишь место временной дислокации. Безусловно, в нём множество недостатков, и прожить всю жизнь здесь я бы ни за что не решился.

– Тогда почему вы живёте здесь? – удивлённо спросил я.

– На то есть свои причины. Чуть позже о них я вам поведаю, – сказал Кунцы и через секунду добавил: – Мы, кстати, уже пришли.

Мы стояли напротив гигантского особняка, полностью покрытого густым слоем тёмно-серой сажи. Рядом с нами располагался небольшой портик с чугунными колоннами, вероятно, вылитыми как раз на местном заводе. Крутая сланцевая крыша была вся покрыта декоративными черепичными дымовыми трубами и слуховыми окнами. Важной деталью, я бы даже сказал, визитной карточкой Бирмингема были множественные чугунные детали: изящные решётки на окнах, ограждение крыльца и водосточные трубы с литым орнаментом.

– Впечатляет, – честно признался я.

– Благодарю.

Внутри дома первым, что бросилось мне в глаза, был плиточный пол со всевозможными геометрическими фигурами. Проследив за моим взглядом, мистер Кунцы, улыбаясь, произнёс:

– Это знаменитая бирмингемская плитка «Энкаустик». – И, указывая на массивную вешалку в правом углу, на которой уже висело с полдесятка чьих-то пальто, быстро добавил: – Вешайте своё пальто вот сюда.

Мы повесили пальто, после чего хозяин по-свойски сказал:

– Пойдёмте за мной, я должен познакомить вас со своими друзьями.

Мы зашли в гостиную – просторную, с высокими потолками, тёмными дубовыми панелями и массивной мебелью из красного дерева. Мягкие кресла, обитые бархатом, персидские ковры на полу, тяжёлые портьеры на окнах – всё здесь дышало основательной, неброской роскошью. Полки вдоль стен были заполнены безделушками из бронзы и фарфора – коллекция, которую явно собирали не один год.

В центре комнаты, на диване, сидели трое мужчин, о чём-то негромко беседуя и потягивая бренди. При нашем появлении они слегка повернули головы.

– Вот мои друзья, – сказал Томас Кунцы. – Бартош Науковиец.

Широкоплечий, длинноволосый поляк поднялся и с улыбкой протянул мне руку. Говорил он, к моему удивлению, на чистейшем английском:

– Скажите, вы предпочитаете Вальтер или Валли? Мистер Кунцы называл вас Валли, когда я слушал ваш разговор.

– Значит, вы уже слышали моё имя, – усмехнулся я. – Можете называть как угодно. Вальтер – официально, Валли – по-дружески.

– Хорошо. Жаль, что у моего имени нет уменьшительной формы, – заметил Бартош, и все рассмеялись.

– А это братья Ротшильды, – продолжал Кунцы, указывая на двух мужчин, сидевших рядом. – Марк и Гней.

Они были похожи как две капли воды: оба лысые, с аккуратными бородками, в одинаковых тёмных сюртуках. Как пояснил Томас, близнецы были неразлучны и вместе управляли небольшим литейным предприятием.

– Рад познакомиться, – кивнул я.

Марк приподнял бокал в ответ, Гней же, молча улыбнувшись, лишь кивнул мне в ответ.

Оставался ещё один гость. Он стоял у каменного камина, спиной ко мне, и разглядывал какую-то статуэтку на полке. В его силуэте было что-то знакомое – широкие плечи, уверенная осанка, чуть небрежный наклон головы.

– А это...

– ...Брэндон Маккензи, – закончил я, когда мужчина обернулся, и на его лице засияла широкая улыбка.

****(Иан Лангенфельд)

Это осознание, как гром среди ясного неба, поразило Иана, который отчаянно пытался разубедить себя в том, что видели его глаза, но всё же не мог этого сделать. Зрение его не подводило. Вся эта пошлость, разврат и похоть действительно присутствовали в Латеранском дворце, и все эти, судя по всему, вельможи и высшие священнослужители с таким рвением и охотой уподоблялись блуду. А самое ужасное, что всем этим руководил Папа Римский, так что для Иана, как истинно верующего, всё происходящее казалось просто немыслимым, однако это была правда — горькая, но единственно верная.

Он замер в тени прохода, цепенея, не в силах оторвать взгляд от этого карнавала плоти. Гул голосов, хриплый смех, шлепки по телу и причмокивания — всё это слилось в один мерзкий гимн распаду. Вдруг его взгляд поймал на себе внимание. Стоя на коленях, к Иану подползла одна из тех девиц. Её глаза, подведённые сурьмой, блестели пустоватым ожиданием. Молча, с подобострастной ухмылкой, она протянула ему горстку жареных каштанов, а затем, словно какая-то верная собачонка, открыла рот, высунула язык и томно задышала, видимо, приняв нежданного посетителя за какого-то важного гостя, чьи странные наряды ей были неведомы.

— Господин не хочет поиграть? — прошептала она сиплым голосом, и её дыхание запахло дешёвым вином.

От внезапного приступа острого, физического отвращения рыцарь дёрнулся назад, как от прикосновения раскалённого железа. Сердце бешено заколотилось в груди. Он не желал тут больше оставаться ни на секунды. Словно спасаясь от чумы, он рванулся назад, в темноту низкого прохода, тем же путём, что и вошёл.

Куртизанка же будто бы совсем не удивилась произошедшей только что сцене. Пару секунд она жалобно поскулила, глядя ему вслед пустым взглядом, а потом, тут же забыв, радостно подскочила к другому солидному мужчине в расшитой рясе, который уже не стал оставлять девицу без внимания. Он грубо притянул её к себе, начав лизать по её шее своим влажным языком и хватая куртизанку за горло толстыми пальцами. Её смех теперь звучал для Иана, выбегавшего в сад, как похоронный звон по всему, во что он верил.

Иан же в это время уже выбрался за стену дворца и нёсся по живописному саду, совсем не разбирая дороги. Колючие ветки роз хлестали его по лицу, цеплялись за рваную тунику, но он не чувствовал ничего, кроме оглушительного гула в ушах и ледяной пустоты внутри. В его голове рушилось всё его мироустройство: вера в святость Престола, в божественный порядок, в смысл своего долгого пути. Осознание, где он находится, куда и зачем бежит, мало волновало теперь католика, который вскоре переметнул через забор, больно ударившись о камни мостовой, и побежал куда-то дальше по городу, увлекаемый лишь слепым инстинктом бегства.

Он бежал, не видя улиц, не слыша окликов. Античные руины мелькали слепыми глазницами, будто насмехаясь над его недавним благоговением. Рыцарь был уже где-то на окраине Рима, а точнее, в какой-то деревушке, когда он вдруг остановился, обессиленно упершись руками в колени, и огляделся, куда же на этот раз его завела судьба. В лёгких горело, а в висках стучало.

Деревушка была совсем небольшой: всего лишь около десяти домиков из грубого камня и рыжей черепицы, пахло дымом, навозом и прелой соломой. Но это как-то не особо интересовало и волновало Иана, который теперь оказался в абсолютно безвыходном положении. Вся его цель, идея, к которой он так долго стремился, больше не имела никакого смысла. Абсолютно всё было впустую: впустую этот путь длиной в целый месяц, впустую невзгоды и аскетизм, который приходилось терпеть ему, впустую пролитая в Альпах кровь — и его, и разбойников. Он стоял посреди пыльной дороги, и его охватывало чувство, будто земля уходит из-под ног, оставляя его в бессмысленной пустоте.

Иан остановился, чтобы подумать и решить, куда ему теперь податься. Он медленно выпрямился, с трудом переводя дыхание. Взгляд его, туманный от потрясения, упал на хижину, где старуха доила козу, равнодушно покосившуюся на незнакомца. Секундное размышление — и пришло осознание. Домой. Только домой, в родовой замок Лангенфельдов, который, вероятно, разрушен или захвачен врагами, но всё-таки родная обитель — это по сути единственное место, куда мог податься наш несчастный рыцарь. Там стены помнят его предков, там воздух пахнет иначе, там, под холодным северным небом, может быть, ещё осталась тень чести.

И тут, будто вспыхнувшая в пепле искра, в нём родилась новая, жгучая мысль. Он вдруг понял, что не может так просто уйти, сбежать, скрыть это знание. Он не может оставить только что узнанную информацию в стенах этого проклятого дворца. Нет, он обязан! Обязан сообщить об истинном обличии церкви, начиная с простого, но всё же богатого епископа и заканчивая самим Папой Римским. Молчание стало бы соучастием в этом кощунстве. Мир должен знать об этом. Пусть не поверят сразу, пусть назовут еретиком, пусть начнётся охота. Но семя правды, чёрное и горькое, будет брошено в почву. И, быть может, когда-нибудь оно даст росток и его идеи примут. Эта мысль, жестокая и всепоглощающая, стала его новым крестом, его новой целью.

Глава 13

(Вальтер Фробишер)

Брэндон, как и я, несказанно обрадовался нашей неожиданной и от этого ещё более радостной встрече.

– Вальтер Фробишер! Кого я вижу!

– О, вы, оказывается, уже знакомы, – произнёс довольный этим обстоятельством Томас.

– Кого-кого, а вас-то я вовсе не ожидал тут встретить, – продолжал Маккензи.

– А вы, получается, тоже знакомы с мистером Кунцы? – спросил я.

– С мистером Кунцы?! Ха-ха-ха, – засмеялся Брэндон. – Томас, ты у него, оказывается, мистер Кунцы, как официально.

– В прошлом я обучал Вальтера в одном эдинбургском пансионе, и там, понятное дело, наш дорогой друг обращался ко мне «мистер Кунцы», и вот поэтому у него осталась эта привычка.

Я слегка смутился от такой излишней честности моего бывшего учителя, однако до настоящей обиды дело так и не дошло, так как в общем веселье я быстро забыл об этой фразе и радостно вёл диалог со своими новыми товарищами.

Томас же вскоре попросил поведать ему про наше знакомство с Брэндоном, и мы, иногда перебивая друг друга, живо стали рассказывать о том, что произошло в загородном доме Маккензи, а также про наших общих знакомых: Морриса, Эрлиха и Дира. И я, так как знал про этих троих значительно меньше Брэндона, тоже внимательно его слушал, черпая новую информацию, которая помогла мне создать в своей голове более полную картину о том, что это за люди.

Как я и предполагал, они были социалистами, искренне верившими в возможность управления обществом массами рабочих, пролетариев, которых называли угнетённым классом. Эти низы должны, по их расчётам, взять в скором времени всю власть в свои руки, и тогда, наконец-то, настанет идеальное мироустройство без войн и жестокостей, в котором абсолютно все будут равны и никто никем не будет управлять; в этом мире не будет ни богатых, ни бедных, ни эксплуататоров, ни эксплуатируемых, ни даже, возможно, денег. Дир же рассказывал свою историко-философскую концепцию про разные исторические стадии и их сменяемость. По словам Дира, первыми к власти должны прийти уже ненавидевшие лордов англичане.

Брэндон пересказывал это без особого энтузиазма, скорее как забавный курьёз, чем как руководство к действию. Но в его голосе слышалась ирония, когда он добавлял:

– А сами эти пророки нового мира передвигаются в экипажах с гербами и ни разу не ночевали в рабочей казарме.

Я и не заметил, как вокруг нашей компании собрались остальные гости. Бесшумно подошли братья Ротшильд – Марк и Гней, владельцы литейного завода, друзья Томаса. Они держались чуть поодаль, попивая бренди, и, казалось, слушали с лёгкой усмешкой.

Первым заговорил Бартош, подошедший последним:

– Это вы рассказываете про нашего социалиста Дира?

– Верно, Бартош Вам тоже посчастливилось с ним познакомиться? Что вы про него скажете?

– О, да! – усмехнулся Бартош. – Дир, знаете ли, не так прост, как кажется. Я, конечно, не разделяю его взглядов, но человек он искренний.

– Искренний? – переспросил я. – Мне он показался слишком категоричным.

– Категоричным – наверное. Но я не хочу, чтобы вы считали его дураком. Он идеалист. А идеалисты, знаете ли, бывают опаснее циников.

– Вы были в тот день, когда он делил историю на стадии? – спросил я.

– Да, начиная первобытным строем и заканчивая царством истины. Помню, у него в доме был ещё один социалист, грузный волосатый господин.

– Моррис? – предположил я.

– Верно. Фридрих Моррис, который тщательно записывал всё за Диром, – произнёс Бартош. – А вы откуда знаете?

– Я тоже недавно познакомился с Диром, Моррисом и Эрлихом.

– Эрлиха не помню. Наверное, новый человек в их кружке. А вы как к ним попали?

– Господин Фробишер несколько дней назад явился ко мне домой и был представлен Конаном как ещё один умный человек, – вставил Брэндон, усмехаясь.

Все засмеялись. Я сначала смутился, но потом рассмеялся вместе со всеми.

– Самое интересное, что я сам не знал, куда и к кому еду, – признался я.

– А я удивился, увидев незнакомца на пороге, – добавил Брэндон. – Подумал: ещё один идеалист мне на голову.

– Ну а вы, Томас, – обратился я к учителю, – тоже не сообщили мне, кто ваши друзья и что мы будем в такой компании.

– О, вы мне льстите, Вальтер.

– Вы с Диром схожи в любви к интриге, – заметил Брэндон.

– К сожалению, мне не довелось с ним познакомиться, – ответил Томас.

– Зато теперь все знают, кто такой Конан Дир, и смогут сравнить с нашими словами, – подытожил Бартош.

Веселье было в самом разгаре, и мы вскоре уже перешли на другую тему, начав обсуждение отношения к Богу

– Отношения человека с Всевышним построены на заведомом признании неравенства и явном превосходстве второго над первым. Человек, ощущая величие Бога, неважно, кто бы он ни был: Иисус, Аллах, Кришна или кто-то ещё, зависим от него и чувствует истинное благоговение, и поэтому полностью послушен ему, – говорил Марк Ротшильд.

– Однако же человечество, надеясь в первую очередь на себя, уже задаётся вопросом о существовании Всевышнего, а точнее, невидимой руки, которая должна таким образом управлять всем человеческим родом. Со временем же люди вообще должны прийти к тому, что Бог станет для них тем же мифологическим человеком, да, именно, что человеком, каким для нас является, например, Эней, – парировал Томас.

Я задумался о сказанном моим бывшим учителем и прослушал последующие реплики. Когда же я вновь навострил свой слух, обсуждали уже Ашантийскую войну и политику Британии на землях воинственного и диковатого племени маори, а также задавались вопросом: совершают ли наши доблестные британцы геноцид в Таранаки и в империи Ашанти. Тут уж спорили Гней Ротшильд (как я понял из разговора, он, хоть и был промышленник, в принципе, разбирался в политике) и Бартош. Я вначале тоже молчал и просто слушал их спор, однако не мог не оставаться в стороне после того, как мистер Кунцы произнёс:

– Вальтер, а вы почему молчите? Вы, как участник военных действий нашей империи в колониях, что скажете?

Взоры всех сидящих повернулись в мою сторону, и я сказал:

– Да, я, как человек, принимавший непосредственное участие в военных действиях Британии в Китае, могу с сожалением, но с практически стопроцентной уверенностью заявить, что жестокость наших бравых солдат не знает границ: они грабят, насилуют и убивают местное население с абсолютно варварской жестокостью. Я собственными глазами видел, как сержант Эббот ставил пари, сколько ударов сапёрной лопаткой выдержит китаец-подросток, прежде чем его череп перестанет издавать этот специфический хруст. Да, что уж говорить, они их и за людей, по сути, не считают.

– Возможно, вы правы, но всё-таки такова природа абсолютно любой войны. Уверен, маори или ашантийцы безжалостны к нашим людям не меньше, – не совсем согласился со мной Гней.

– Вот только они не являются захватчиками, а живут в своём доме и на своей территории. К тому же, вряд ли британцы взяли с собой свои семьи, к которым ашантийцы могут проявить схожую жестокость.

– Ну, я, конечно, не военный, но…

– А я вот военный, поэтому знаю, о чём говорю, – отрезал я и вскоре продолжил: – Когда я был в Китае в отряде генерала Гранта…, – тут я вкратце поведал свою историю, которую уже рассказывал мистеру Кунцы и о которой тот, как я понял по сосредоточенному вниманию моих слушателей, решил умолчать от всех, видимо, ожидая, что я лично обо всём расскажу.

Эффект от моей истории был, как я и полагал, обворожительный и в то же время ошеломительный: все слушали молча и не перебивали, а когда я кончил, молчали ещё несколько секунд.

– Да, бывших военных в нашем кружке ещё не было, – первым нарушил молчание Бартош.

– Скажите, Вальтер, вы не жалеете обо всём том, что случилось с вами в Китае? – спросил Марк.

– Не следует жалеть о том, что произошло; из произошедшего можно лишь вынести какой-то урок. Я вот осознаю всю беспощадность войны и глупость моего романтического героизма, а также всех молодых людей, жаждущих славы на полях сражений.

– Красиво сказано, – произнёс Гней.

– И сейчас я пишу об этом всём, ну, о моём осознании военных действий, книгу.

– О, это довольно интересно. Я бы с превеликим удовольствием почитал бы ваш труд, – сказал Марк.

– Я тоже, – вторил Гней.

– Благодарю вас. Однако я боюсь, что моя книга будет сильно зацензурирована или, того хуже, вообще не будет издана. Всё-таки в ней написано много всего крайне нелестного для нашего правительства. Недавно я вот обсуждал это с Томасом, и он предложил мне издаваться в Швейцарии.

После этих слов мистер Кунцы одобрительно кивнул, радуясь в душе за своего ученика.

– В Швейцарии? Мы с Бартошом как раз отправляемся туда послезавтра, не хотите ли поехать с нами? – предложил Брэндон.

Я весь просиял от такого предложения и радостно на это произнёс:

– Почту за честь.

Мне было очень приятно услышать, да и вообще почувствовать, что я не один, что со мной будут ещё двое моих товарищей, с которыми мы будем вместе в этой новой и совершенно неизвестной мне пока что стране. Всё-таки я не знал ни местных правил и обычаев, ни цен, не представлял, где буду жить и где печатать свои рукописи. Во всём этом, в глубине души, я надеялся на Бартоша и Брэндона, который, как мне думалось, уже бывал в Швейцарии и имел отчётливое представление о жизни в этой горной стране.

Весь оставшийся вечер мы провели в доме Томаса превосходно. После того как я договорился со своими новыми знакомыми поехать в Швейцарию, мистер Кунцы пригласил всех нас к столу, где уже стояли портер и мадера, суп из баранины, марокканский хумус и отварные кальмары, а на десерт – тирамису. В общем, еда была великолепная. После ужина же мы стали расходиться по домам, а я принял щедрое предложение Томаса переночевать в его доме.

– Встречаемся завтра в 6 часов вечера на вокзале. Не забудьте купить билет до Парижа, – сказал Бартош.

– Хорошо. До завтра.

Когда же все разошлись, я решил сделать то, что так долго гложило меня, и спросил у Томаса:

– Скажите, вы так и не ответили в тот раз, почему вы всё же решили обосноваться в этом грязном, мрачном и зловонном городишке, где нет ни капли чистого воздуха?

Мой бывший пансионный учитель пристально посмотрел на меня, усмехнулся и произнёс:

– Я, Вальтер, вместе с Брэндоном и братьями Рудтами помогаю на их литейном предприятии. Гораций и Митчелл, знаете ли, нуждались в небольшой помощи, которую я им и оказал.

– Но вы же учитель английской литературы, а не предприниматель или литейщик, – удивился я.

– На старости лет, понимаешь, я осознал, чем хочу заниматься, и что до этого находился на абсолютно нелюбимой работе.

– Но почему же вы тогда столько лет преподавали в нашем пансионе?

– Это всё она, моя Элизабет, Элизабет Кунцы. Мы с ней познакомились ещё в Кембридже. Она мне всегда говорила, что педагогика – наиважнейшая профессия, и лучшие люди становятся именно хорошими учителями. Эх, как я её любил! Как любил! В какие-то моменты жизни именно она спасала меня от одиночества и вселяла в мою жизнь уверенность.

– То есть вы стали учителем из-за неё? – всё ещё не понимал я.

– Не совсем. Скорее, она привила мне любовь к педагогике. Желаю тебе, Вальтер, найти такую же любимую и любящую женщину, какой была Элизабет, а также такую же приносящую удовольствие профессию, которая у меня есть сейчас.

Я несколько секунд молчал, глядя в окно на серый от копоти воздух и устрашающие трубы фабрик, выталкивающие в небеса всё больше и больше скопов чёрного дыма.

– Бирмингем, – повторил я, глядя в окно на чёрные силуэты фабрик. – Но здесь же ужасно, Томас. Чёрный воздух, вечный грохот, да и люди как тени. Я не представляю, как здесь можно жить, а не выживать.

– Знаешь, Валли, – сказал он, – я пробовал жить в деревне после смерти Элизабет. Там так тихо, что слышно, как трава растёт, и как сердце бьётся. Для меня это было невыносимо, слишком громко. Понимаешь, я словно бы всю жизнь жил либо работой, либо чем-то, что связано с моей женой, поэтому не выношу одиночества. А здесь, здесь шум и дым заглушает всё. Можно просто работать и ни о чём больше не думать.

Никогда прежде я не думал о таком типе людей, которые спасаются в шуме и грохоте. Мне всю жизнь казалось, что люди, наоборот, стремятся к тишине и спокойствию, желают погрузиться в свои мысли, оставшись один на один с собой. Но оказывается, кому-то это может быть некомфортно.

– Я не могу сделать мир лучше, – продолжал Кунцы. – Я не могу вернуть Элизабет. Но я могу не дать разориться двум старым чудакам, которые делают лучшие чугунные решётки в Англии, и этим сделать счастливыми их и себя. Мне этого достаточно.

Я молча кивнул, и вдруг мне с неожиданной силой захотелось рассказать ему про свой сон о замке, про ощущение, будто я уже тысячу раз проживал другие жизни. Но я сдержался. Возможно, именно такие тихие открытия, как сегодняшнее, и есть нити, из которых сплетается понимание собственной судьбы.

Мы ещё немного поболтали, и вскоре я ушёл к себе в кровать, полностью ошарашенный. Вот так получается: добрейшей души человек, Томас Кунцы, которого мы считали идеальным учителем, стал преподавать только из-за его жены, которую мы по сути-то в пансионе явно недолюбливали и даже считали недостойной такого человека, как Томас. Сейчас же он, бывший учитель английской литературы, нашёл свою профессию только сейчас, в преклонном возрасте, когда ему уже около пятидесяти.

Как же удивительно может складываться жизнь, а как всё может быть неоднозначно после первого просмотра на неё! Всё-таки жизнь, думал я, засыпая, — это не прямая дорога к цели, а лабиринт, где самые важные двери открываются лишь в подсказанные нашим сердцем моменты. И мы, глупцы, часто благодарим не тех, кто нажимал на ручку, а тех, кто лишь стоял рядом с дверью. С такими мыслями, а также с пониманием, что я так пока и не нашёл ни любимой женщины, ни профессии (хотя, возможно, таковым станет писательство), я погрузился в царство Морфея.

**** (Иан Лангенфельд)

Свой обратный путь через Альпы Иан продолжил без того рвения, что было у него в начале пути. Ведь, идя в Рим, переходя через горы, рыцарь ясно видел перед собой цель, которая превращалась в его сознании в божественный, чуть ли не сказочный образ, которым вечерами, засыпая под звёздным небом, он любовался, в который искренне влюбился и питал душу своими надеждами. Однако реальность оказалась куда жёстче и вовсе не такой радужной и прекрасной, и теперь сам путь, сама дорога обратно и её цель казались уже не такими важными, лишёнными того внутреннего света, что согревал его прежде. Конечно, Иан понимал, ради чего идёт в обратный путь: ради дома, ради правды, которую должны услышать, но всё равно где-то на самой глубине, в самом сердце, таилось холодное понимание, что весь мир, весь смысл его жизни обрушился, а на его месте оказалась бездонная пустота. Ведь там, в Риме, Иан потерял не просто надежду на спасение своего замка; он потерял куда больше – веру в Бога. Теперь для рыцаря всё было одновременно и запутанно, и очевидно: все те священнослужители, развлекающиеся в том дворце, были не слугами Бога, но сатаны, а сам Папа Римский – тот длинноволосый красавчик с небольшой бородкой и ехидной усмешкой – был его истинным воплощением, дьявольской ипостасью. Вот так вот получается: священный город Рим стал городом под управлением сатаны и его приспешников. Как сам город Рим был не просто в упадке, но в разрухе, так и «лучшие» люди города были так же далеки от Бога, как император Калигула от альтруизма и миролюбия.

Так же, как и в прошлый раз, Иан нанялся в отряд к одному купцу, на этот раз венецианскому. Вновь за небольшую сумму, 5 франков, защищал он его торговые повозки от возможных нападений. Правда, в этот раз, в отличие от первого переезда, делал рыцарь это с куда меньшим рвением, да и прока от него было в разы меньше. Движения его были медлительны, взгляд – отсутствующим, будто он защищал не драгоценный товар, а переносил тяжёлую ношу по обязанности. Конечно, телеги прошли безубыточно, однако Иан уже в первой же схватке с горными разбойниками получил тяжёлое ранение – глубокий удар алебардой в бок. Во вспышке боли ему померещилось не лицо разбойника, а ехидная усмешка длинноволосого красавца на папском троне, и удар показался исходящим оттуда, из самого сердца развращённого Рима. Удар едва не задел внутренности, и рыцарь больше никак не мог помогать остальным стражникам с защитой товаров. И хоть опасных нападений во время пути больше не было, венецианец всё равно остался недоволен Ианом, постоянно бросая на него неодобрительные взгляды, будто тот нарочно подставился под удар.

Сам же Иан тоже явно не блаженствовал в пути. Если во время пути в Рим в глубине души веяло жаждой приключений и ощущением реализации долгожданной скорой цели, то в обратном пути чувствовалась лишь изнурительная, тоскливая жалость к себе и холодная решимость исполнить свою последнюю миссию – написание трактата. Если во время пути в Рим он восхищался горными пейзажами, через которые их отряд проходил, думал о величии гор и искренне улыбался, глядя вперёд, то в обратном пути эти горы ему совсем осточертели. Их холодное, безразличное величие теперь казалось насмешкой, а лютый, пронизывающий до костей мороз подкосил и без того измученный организм. Рана воспалилась, начался жар. Тело ломило, а из горла вырывался сухой, надсадный кашель. Однако рыцарь не забывал о своей миссии, обещанной не только себе, но и всему миру – он должен был поведать о том, что видел в Риме, обязан был. По этой причине Иан, дрожащими от слабости руками, даже стащил с одной из тележек, когда караван остановился на ночлег, несколько листов пергамента и гусиное перо с чернильницей, решив, что у того венецианца не убудет. К тому же Иан ощущал неприязнь торговца к себе и думал, что его ворчание несправедливо: всё же он получил ранение, защищая его повозки, при этом покалечив одного из разбойников, а не будь здесь Иана, не факт, что телеги с товарами проехали бы через тот злополучный перевал. По ночам, при свете костра, превозмогая дрожь и боль, он делал первые короткие, обрывистые записи, стараясь зафиксировать образы, звуки и запахи того пира в Латеране, пока они не стёрлись памятью, а также все те мысли, когда весь его мир разрушился.

Торговец думал даже несколько раз о том, чтобы оставить несчастного одного в горах, ведь пользы-то от него никакой нет, да и заразить, не дай Бог, он остальных может. Однако купец всё-таки смягчился – то ли из остатков совести, то ли опасаясь, что брошенный умирать стражник может навлечь на караван проклятие, – и решил не приводить в исполнение свой суровый приговор.

Когда же мучения Иана наконец кончились, и караван спустился с высокогорных перевалов в более мягкий климат, он чувствовал себя уже чуть лучше. Лихорадка отступила, рана начала медленно затягиваться, и у него появилось достаточно сил, чтобы самому продолжать дальнейший путь к своему замку, а точнее, к месту, где, как полагал рыцарь, должен находиться его замок. Всё-таки точное местоположение и конкретный маршрут были Иану неизвестны, поэтому он мог полагаться всего лишь на свою интуицию, понимание местности и природные ориентиры – умение читать солнце, звёзды и характер складок земли, которым благодаря отцу выучился ещё в раннем детстве, а затем в более поздние годы отточил свою навигацию по местности в военных походах.

Венецианец, когда пришло время расставаться, хоть и обещал выплатить 5 франков, дал в итоге всего лишь 2, швырнув монеты в грязь у ног Иана. Когда же рыцарь, побледнев от обиды, попытался оспорить такую несправедливость, заявив, что ему причитается больше, торговец ответил, надменно подняв подбородок:

– Считай, что я и так расщедрился, заплатив тебе хоть сколько-то, а не выкинув там, в горах, твоё полуживое тело. Почти весь путь тебя, больного и израненного, пришлось тащить на моих хлебах и в моей повозке.

– Так то не моя ж вина, что так получилось, – заспорил Иан, чувствуя, как слабость в ногах сменяется приливом горечи.

– А что, моя?! Моя?! – захрипел в гневе купец, и его лицо побагровело. – Весь путь за мой счёт катился, трапезничал, и ещё возмущается! Я тебе жизнь спас, болван!

Поняв, что дальнейший спор бесполезен и лишь истощит последние силы, Иан махнул рукой, подобрал монеты и, не сказав более ни слова, пошёл вперёд, в неизвестном направлении, надеясь, что чутьё, умение ориентироваться в любых местах, а также локальная память, связанная с теми краями, где он хоть раз бывал, не подведут его, и он сумеет добраться до своей обители. Часть пути он, конечно, корил и гневался на жадного венецианца, мысленно представляя, как тот споткнётся и растеряет все свои дукаты по горным тропам, или на него нападут вновь какой-нибудь разбойный отряд, и тогда ему несдобровать. Однако вскоре гнев сменился на усталое смирение и горькое осознание, что его главное сокровище – не эти жалкие два франка, а те самые, украденные из повозки и уже исписанные в пути листы – при нём. Они лежали у него на груди, за пазухой, завёрнутые в тряпицу, и казались теплее любого золота. В этот миг он был подобен монаху, спасающему священную реликвию от поругания, или солдату, несущему через линию фронта секретное донесение. И от этой мысли так радостно и счастливо стало на душе, как никогда во весь его путь через Альпы прежде. А от этого странного, тихого счастья в душе возникло блаженное чувство, неописуемое словами, но близкое к душевной теплоте и доброте ко всему сущему. Иан впервые с тех пор, как покинул Рим, перекрестился – машинально, по старой памяти – и пробормотал короткую, почти забытую молитву, обращаясь уже не к тому божеству, что обитало в Ватикане, а к чему-то безличному, вечному и тихому, что жило в этих самых горах, в шелесте трав и в далёком крике орла.

Глава 14

(Вальтер Фробишер)

Следующий день я провёл в доме Кунцы, читая книги и занимаясь написанием своей. Вещей у меня практически не было, так как сюда из Кардиффа я приехал всего лишь с одной небольшой сумкой и чемоданом, так что ничего собирать мне не приходилось. Томас же рано утром, когда я ещё спал, куда-то направился, вероятно, как раз на предприятие Рудтов, поэтому я решил оставшийся день до отправления в Париж провести с пользой в библиотеке.

Библиотека в этом доме была не менее величественна, чем та, что была у меня в Кардиффе. Высокие дубовые стеллажи, уставленные рядами переплётов, уходили под самый потолок, и сладковатый запах старой бумаги и кожи висел в воздухе, словно настоянное на времени вино. Для меня, как для настоящего книгочея, коим я стал за последний месяц, было полное раздолье среди этих книжных полок. Я мог выбирать абсолютно любое произведение из их безумного множества и наслаждаться им в полной мере. Так, мне на глаза попался очень увлекательный роман в пёстрой обложке «Ярмарка Тщеславия» Уильяма Теккерея, и я не надолго погрузился в мир Британии ещё только начала 19 века с миловидными Эмилией Седли и Ребеккой Шарп, вместе с которыми и пробыл несколько часов, начисто забыв обо всём: о том, где я нахожусь, при каких обстоятельствах я попал сюда и даже о том, что ждёт меня в недалёком будущем. Пока я, будто бы движимый какой-то неведомой божественной силой, полной таинственной и всё нарастающей волны вдохновения, не отложил в сторону книгу и не направился к стоящему в углу письменному столу, на котором, словно ясный намёк свыше, уже стояло перо и лежало несколько листов бумаги. Я сел за стол, обмакнул перо в чернильницу и, движимый неведомой каждому писателю рукой, стал описывать всё видимое мне современное британское общество со своими пороками, лицемерием и скрытыми пружинами, которые так мастерски обнажал Теккерей. Слова текли сами собой, заполняя лист за листом, на которых возникала тяжесть всех тех глаз, что видели ужас на моих полях сражений, и тишина всех тех уст, что боялись вымолвить правду.

Через несколько часов я глянул на часы, которые уже показывали 16 часов, и, спохватившись, стал наскоро собираться в поездку, не забыв прихватить с собой только что исписанные листы, а также увлёкшую пару часов назад меня книгу, так и не спросив разрешения у всё ещё не явившегося хозяина дома, утешив себя мыслью, что верну её при первом же удобном случае.

Когда же я добрался до вокзала, началось моё поистине величайшее и грандиознейшее путешествие через пол-Европы. По сути, я впервые вырвался посмотреть мир. Я, который детские и отроческие годы провёл в своей крохотной деревушке и относительно небольшом городке Эдинбурге, а юношеские – учась, работая и живя хоть и в разных британских городах, но всё-таки находясь всё время на одном острове, впервые отправился на континент. Конечно, я бывал ещё с армией в России в Крыму и в Китае, но всё это было лишь частью военных действий, не сравнимых с настоящей поездкой, первым для меня путешествием. И находясь в этом небольшом вагончике, смотря из окна на унылые, блёклые английские пейзажи под низким, свинцовым небом, я словно бы ощутил, как с моих плеч скатывается огромный тяжёлый камень прошлого, который я оставляю здесь, на острове, а там, на континенте, меня ждала новая, совершенно новая и свободная жизнь, полная неведомых красок и звуков.

Сам путь также не оставил меня равнодушным, в особенности, проезд через туннель между Дувром и Кале. Когда поезд с гулом нырнул во тьму, наступила внезапная, абсолютная тишина, нарушаемая лишь равномерным стуком колёс. Я даже не мог предположить, что внутри будет настолько темно и мы будем так долго ехать; и я даже не мог себе представить, какие гигантские затраты и инженерный гений потребовались на то, чтобы его построить под толщей морской воды. На меня, простого шотландского парня, этот туннель произвёл неизгладимое впечатление и казался чуть ли не восьмым чудом света, триумфом человеческой воли над природой, да и вообще проходом к новой жизни, к моему будущему.

Мы ехали по туннелю, и, что удивительно, мне снились заснеженные пики вершин, которые, как я понял, являлись Альпами. Мне снились горы, хоть я их и никогда не видел, но в то же время я отчётливо мог их представить – величественные, неприступные, залитые холодным лунным светом.

В Париже мы сделали пересадку, где решили немного прогуляться, и Брэндон, бывавший уже в этой столице мод, провёл нам небольшую экскурсию. Город ошеломил меня с первого взгляда. Широкие бульвары, наполненные шумом экипажей и оживлённой толпой, воздух, пахнущий кофе и свежей выпечкой, – всё это было так непохоже на чопорную Англию. Брэндон показал нам Эйфелеву башню, ту самую ажурную стальную громадину, что парила над городом, вызывая смешанное чувство восторга и недоумения. Мы прошлись вдоль Сены, заглянули в Лувр, полюбовавшись величайшими произведениями искусства, поднялись на холм Монмартр, где уличные художники предлагали написать портрет, и, конечно, увидели резиденцию Его Величества – величественный дворец, полный истории. Три дня мы здесь находились, три великолепнейших и запомнившихся мне на всю жизнь дня, наполненных новыми впечатлениями, разговорами в уличных кафе и ощущением абсолютной свободы. По истечении которых садились в поезд до Женевы в ещё более приподнятом настроении, будто заряженные энергией этого удивительно возвышенного города.

Признаюсь честно, пейзажи во Франции и Швейцарии куда более живописные, чем в нашей родной Британии. Наш поезд проезжал и через широколиственные булонские леса с их густой, почти изумрудной зеленью, и через длинные живописные альпийские луга, пестрящие летними цветами, а когда мы поехали вдоль гор… Боже мой! Я словно бы очутился в сказке. Эти гигантские снежные великаны, как из моего сна, окружали меня, словно бы оберегая мой покой. Их вершины, одетые в вечные снега, терялись в облаках, а склоны, покрытые тёмными елями, казались бархатными. Я любовался ими из окна моего поезда и всё думал о вечном: о том, что эти горы тысячи лет были здесь и через тысячу лет будут ровно такими же; они созданы вечной природой, но ими так наслаждаются люди, которые здесь, в этом мире, лишь временно. Это чувство собственной малости и одновременно причастности к чему-то грандиозному и величественному наполняло меня тихим и светлым спокойствием.

**** (Иан Лангенфельд)

Странно всё-таки, в какой момент жизни у человека может появиться идея и смысл своего существования. Вероятно, именно тогда, когда ждёшь чего-то другого, довольно обыденного, или того, что должно стать обыденным, а в итоге получаешь нечто необычное, особенное, и приходится действовать самому, полагаясь лишь на свои силы и знания, которых может и не хватить для чего-то глобального, но точно будет достаточно для определённой идеи, которую творец в итоге осуществляет. Но всё же, что есть катализатор? Какое-то событие, услышанное от кого-то слово, вдруг подмеченная деталь? Нет, дело не в этом. Катализатором может быть и является какая-то мысль, промелькнувшая в голове творящего и засевшая там надолго и накрепко, словно она с самого появления человека на свет была там или же уготовлена человеку судьбой, а избежать того невозможно. Но таково мировоззрение фаталистов, а быть таковым или не быть — решать самому Человеку. Однако всё-таки, если всё действительно предопределено, то от этого жизнь становится неимоверно бессмысленна и даже абсурдна. Гораздо приятнее и логичнее думать, что судьба сама даст герою несколько путей развития, но именно ему решать, какой из оных выбрать. Судьба лишь может подкинуть мысль, но человек сам разовьёт её до идеи, а затем, может быть, и до чего-то большего.

Так Иан думал, пока шёл к своему замку, и мириады звёзд, по которым рыцарь ориентировался практически безупречно были для него главными ориентирами, и как волшебные огоньки светили с небес и направляли его шаг вперёд к достижению главной своей цели. А Иан всё шёл и думал, что всё-таки интересная у него произошла череда событий. По сути, к той точке, в которой он сейчас находится, его привели действия отца, убившего в пылу битвы сына бывшего друга, а после и врага — Валена, стремившегося в итоге отомстить не своему обидчику, Роберту, а его сыну. Сумел ли он это сделать? Наверное, да. Правда, сам в конце концов пал в дуэли с Ианом, и пользы ни ему самому, ни тем более его сыну от этого никакой не было. Однако же идея, приведшая Иана к пути, на котором он сейчас находится, возникла позднее, даже сама мысль тогда ещё даже не зародилась. Заточение в темницу, побег оттуда, встреча с епископом Ульмским — всё это события одной цепи, приведшие Иана к возникновению его окончательного суждения. Исчезни из цепочки один из фрагментов — неизвестно, чем бы всё кончилось. А затем был опасный переход через Альпы и далее в Рим. И вот там, только там, в самом дворце, на празднестве похоти и разврата произошла метаморфоза Иана: зародилась мысль о том, что всё это несправедливо, что так не должно быть, а потом и новая мысль — нужно как-то действовать. И вот сейчас он, в прошлом рыцарь, а ныне несчастный странник без крова и дома, идёт по пыльной дороге, еле-еле перебирая ноги, и несёт за пазухой своё главное достояние — тот самый трактат, начатый ещё в пути, спрятавшись в повозке или сидя в кустах, пока все спали. Вот его смысл существования, ради чего стоит жить, а если нужно — сделать всё и пожертвовать всем. Этот трактат должен быть окончен. Мир должен узнать правду, даже если после этого он не будет прежним.

Череда определённых действий привела к совершенно новой концепции — той, что истинному христианину не нужен ни папа, ни епископ, ни какие-то другие священнослужители со своими индульгенциями и мнимыми чудесами; ему нужна лишь Библия, искренняя вера и чистое сердце. Простота этой истины, открывшейся ему в момент величайшего разочарования, теперь казалась почти ослепительной. И как же раньше он этого не замечал? Как тысячи других людей этого не замечают?

Думал ли отец, убивая в обычной битве обычного врага, коим оказался сын Валена, что из-за этого его сыну придётся создавать совершенно новую религиозную концепцию, переворачивающую всё его миропонимание? Таково ли предназначение Иана, данное силами свыше, или это лишь горькая случайность, наслоение обстоятельств? Мог бы на его месте оказаться другой человек, будь чуть иначе расставлены звёзды или чуть иначе повёрнуты колёса судьбы? Если кто и сумеет ответить на эти вопросы, вряд ли он является человеком и живёт в этом мире. Мы можем лишь строить догадки, но не познаем истину до конца.

С такими мыслями, обдумывая свой злосчастный рок, рыцарь наконец пришёл к своему замку, чей внешний вид поразил и одновременно с этим ужаснул его. Крыши замка были сожжены, башни развалились на несколько бесформенных кусков и кое-где густо заросли цепким плющом и бархатистым мхом, что казалось почти издевательством природы над гордостью человека. Донжон, величественно возвышавшийся ранее и видимый с десятка километров отсюда, теперь лежал, проломив южную стену замка, изрядно пробив её и рассыпавшись грудой кирпича и известняка. Откидные ворота, массивные и окованные железом, куда-то были утащены — видимо, на переплавку или на укрепление чьей-то чужой твердыни. Повсюду валялись камни, почерневшие от огня стрелы и несколько человеческих костей, местами ещё хранящих лохмотья истлевшей ткани. Некоторые из них, вероятно, принадлежали его бывшим вассалам, которые, казалось бы, ещё недавно стояли с ним плечом к плечу на этих стенах, обороняя замок от неприятеля. Теперь от них остались лишь эти безмолвные, побелевшие свидетельства.

Невольно Иан даже пустил скупую мужскую слезу. Она скатилась по пыльной щеке, оставляя влажный след, и упала на сухую, выжженную землю, смешавшись с прахом его дома. Однако не было никакого смысла дальше оставаться здесь и бесконечно лицезреть весь этот ужас, предаваясь бесплодной скорби. Рыцарь вытер лицо рукавом и пошёл дальше, осторожно ступая среди обломков, осматривать место, когда-то являвшееся его личной и вообще всего рода Лангенфельдов обителью, а ныне лишь развалинами. Пробираясь по острым кускам камней, то и дело ссаживая руки о грубые края, Иан решил проверить, всё ли захватчики успели утащить или, может быть, хотя бы что-то оставили. Но нет: кладовые были пусты и зияли чёрными провалами дверей; в оружейной валялось лишь пара заржавевших, никуда не годных кинжалов с обломанными рукоятями; сокровищница вообще сгорела дотла, хотя Иан не сомневался, что захватчики перед этим вынесли всё подчистую. И даже его грандиозная библиотека с множеством древних текстов, философских трактатов и богословских писаний, которыми Иан так гордился и которую так тщательно и с таким рвением собирали его предки на протяжении нескольких столетий, пустовала. Книги — душа замка — исчезли, разошлись по чужим рукам, сгинули в безвестности. Лишь в самом центре комнаты, залитой тусклым светом из пролома в потолке, стоял массивный дубовый стол, который захватчики, видимо, не сумели оттащить из-за тяжести и габаритов, и поэтому просто бросили здесь, даже не потрудившись сжечь.

Иан подошёл к нему, провёл ладонью по шершавой, тёсаной поверхности, испещрённой следами ударов и пятнами давних чернил. Медленно, почти благоговейно, он достал из-за пазухи исписанные в дороге несколько листов, разгладил их дрожащими пальцами и разложил перед собой. Сглотнув комок в горле, он прошептал — сначала тихо, почти беззвучно, а затем твёрже и громче, давая обет не только себе, но и самим стенам, что помнили его голос:

— Здесь я и закончу свой трактат. Здесь, в месте, где всё начиналось. Здесь, где жили мои предки, где я родился, где отец учил меня держать меч. Здесь я напишу правду, которую они пытались сжечь вместе с моим домом. И она будет жить.

Эхо его слов растворилось среди голых стен, но Иану показалось, что сам воздух руин отозвался тихим, одобрительным вздохом. Он сел за стол, положил перед собой перо и чернильницу, чудом уцелевшие в его походной сумке, и замер, собираясь с мыслями. Работа начиналась.

Глава 15

(Вальтер Фробишер)

Признаюсь честно: на меня, как на человека, никогда не видевшего горные вершины, все эти пейзажи произвели ошеломляющий эффект. Все эти возвышающиеся над нашим поездом неприступные скалы выглядели чуть ли не великими божествами, которым нам, простым смертным, следовало поклоняться. Нижняя половина гор казалась из-за серых, корявых деревьев и отсутствия хоть каких-то листьев на них абсолютно голой, обнажённой, словно каменный остов земли; верхняя же часть была, напротив, плотно окутана белоснежным, искрящимся на солнце покрывалом, таким чистым, что солнечные лучи, попадая туда, словно отскакивали как от зеркала в разные стороны. Однако и та, и другая половина являла собой величественный и от этого ещё и какой-то блаженный, умиротворённый лик, ведь именно в такие моменты, когда ты смотришь с некоторого отдаления, заметен весь горный рельеф – то самое истинное, суровое обличье земли, её костяк. Мне представилось, что я вижу самого Атланта, но не того, что держит небесный свод, а того, чьё гигантское, окаменевшее тело и составило эти хребты. Мы ехали по рёбрам спящего титана. Где-то внизу, сливаясь друг с другом, стремительно текли две пенящиеся речушки, а чуть поодаль шумел, вырываясь из тёмного, узкого ущелья, восхитительный и величественный водопад. Он разрывался в воздухе, словно бы из пасти какого-то дракона, и падал вниз, на зубчатые скалы, с шипящим, но в то же время приятным человеческому уху звуком, похожим на вечное дыхание этих мест. Проехав водопад, мы вновь заметили, как вокруг нас чернеют мрачные и загадочные ущелья, веявшие, однако же, не холодом, а лишь какой-то своей собственной, сокровенной таинственной теплотой, будто в их глубине билось огромное и древнее сердце.

В какой-то момент вид из окна стал заметно хуже, расплывчатее, словно бы перед глазами начала виться какая-то белая, полупрозрачная дымка. Как я понял, мы въехали прямо в облако, и от этого пейзажи приняли ещё более загадочный, призрачный оттенок, так приятный глазу путешествующего человека. Очертания скал смягчились, стали похожи на размытые акварельные пятна. Через несколько минут туман рассеялся так же внезапно, как и появился, и я вновь мог лицезреть перед собой красивейшие, теперь уже освещённые солнцем пики вершин, внизу которых, в долинах, всё ещё протекала и клубилась та самая белесая, неподвижная пелена. Никогда я доселе не видел так низко и так близко к себе облака, которые покоились примерно на одной линии со мной, кое-где, правда, слегка выступая вниз или поднимаясь вверх, но всё равно мне казалось, что я нахожусь в каком-то волшебном, сказочном королевстве, в котором я чуть ли не могу соприкоснуться рукой с этой туманной дымкой, плавно перетекающей от меня в соседнюю теснину или закрывающей от моего взора некоторые гребни гор, на которых солнце всё ещё продолжало заигрывать своими лучами, не позволяя облакам полностью захватить это царство. На соседних же вершинах солнце всё ещё продолжало властвовать безраздельно, и на них румяным, почти алым блеском горели снега, словно гигантские зеркала, отражающие нестерпимый греческий огонь.

– Смотрю, вас не на шутку прельщают виды Швейцарии, – раздался вдруг над моим ухом спокойный, слегка насмешливый голос Брэндона, вырывающий меня из этого немого царства природы, куда я так тщательно и глубоко погрузился.

Я слегка вздрогнул, оторвав лоб от прохладного стекла, обернулся, и, действительно, передо мной стоял мой усатый и добродушный друг, держа в руках две жестяные кружки.

– Не хотите ли выпить? Угощаю. В вагоне-ресторане дали отличного, местного. Холодное, как раз для созерцания.

Тут он протянул мне одну из кружек, и я с охотой принял её, почувствовав приятную тяжесть и холодок в ладони, и в ту же секунду вновь повернулся к окну, боясь упустить хоть кадр этой бесконечно меняющейся красоты.

– Да-а-а-а, пейзажи здесь, право, не в пример нашим британским, – молвил я после долгого глотка, заметив краем глаза, что Брэндон уселся как раз напротив меня, тоже повернувшись лицом к окну.

– Безусловно. Полностью с вами согласен, – кивнул он, прихлёбывая пиво. – Меня вот только всегда поражает, что нашего друга Бартоша они нисколечко не прельщают. Совершенно.

Тут мы почти синхронно повернулись к Бартошу, преспокойно сидящему в своём любимом уголке и читающему какую-то газету «The Times», которую он, видимо, прихватил ещё в Лондоне. Услышав, что речь зашла о нём, и поняв, что наши пристальные, вопрошающие взгляды обращены именно на него, Бартош нехотя глянул в нашу сторону поверх газеты, однако складывать её всё-таки не стал.

– Я, господа, знаете ли, не разделяю всеобщего восторга перед красотой природного окружающего мира, – произнёс он своим размеренным, лекторским тоном. – Мне гораздо интереснее и важнее знать, что происходит сейчас в мире людей. Вот, к примеру, в России.

– А что происходит сейчас в России? – с искренним любопытством спросил Брэндон, отодвинув кружку.

– Крепостное право, наконец, отменили. Указ подписан. Правда, жизнь большинства крестьян от этого лучше, полагаю, не станет, аграрный вопрос остаётся чудовищным, но всё же первый, исторический шаг к возможному переходу Российской империи в лоно цивилизованных государств сделан. Это меня занимает куда больше, чем вид очередной скалы.

– Но ведь про всё это можно прочитать, когда мы уже приедем в Женеву или хотя бы когда мы сделаем где-нибудь остановку, в конце концов! – воскликнул я, не в силах сдержать лёгкого раздражения. – Разве вам совсем, совсем неинтересны эти виды? Взгляните же!

– Совсем, – невозмутимо ответил Бартош, перелистывая страницу. – Меня больше увлекает понимание того, какие процессы творятся в мире, как движется история. Это и есть подлинная красота – красота человеческого разума и его борьбы.

Меня этот холодный, рассудочный ответ искренне поразил, и я попытался мысленно разобраться поподробнее, из-за чего такое может быть. Всё-таки не наслаждаться такой первозданной, грандиозной красотой казалось мне сродни чему-то противоестественному, почти аморальному.

– Но всё же, Бартош, – не сдавался я. – Я вот, конечно, тоже люблю узнавать новости, интересуюсь политикой, читаю газеты, но всё-таки природа – это нечто невообразимое для сознания человека, и от созерцания её оно становится чище, чудеснее, прекраснее, да даже не просто прекраснее...

– Вальтер, – спокойно, но твёрдо перебил меня Бартош, наконец-то опустив газету. – Вы – писатель, романтик по своей натуре, поэт в душе. А я – учёный, реалист, прагматик. Мы с вами слишком разные люди, нас увлекает и поражает разное. Для вас горы – источник вдохновения. Для меня – геологическая формация, интересная с точки зрения структуры и возраста пород. Позвольте каждому наслаждаться своим.

Я, не найдя что возразить, лишь покачал головой и отвернулся обратно к окну, продолжая смотреть на проплывающие перед моим взором живописные горы, водопады и ущелья, однако в глубине души всё ещё тлели лёгкие нотки недоумения и даже досады: как можно, зная всё о строении горы, не почувствовать её душу? Как можно, изучив историю освобождения крестьян, остаться глухим к тихому гулу веков в этих ущельях? Как некоторые, столь умные люди, могут быть настолько слепы к такой очевидной и поистине громогласной красоте?

— Скажите, Брэндон, а почему вы покинули Америку? — спросил я, скорее чтобы нарушить затянувшееся молчание. — Ведь там сейчас столько возможностей для предприимчивого человека.

Брэндон задумался. Его пальцы, лежавшие на кожаном переплёте книги, слегка дрогнули.

— Я родился в Балтиморе. Знаете в восточной части Соединённых Штатов?

Я одобрительно кивнул, намекая, что понимаю, о чём идёт речь.

— В юношеские годы я объездил всё побережье и даже часть центра Америки. Однако вскоре меня, как истинного путешественника и искателя приключений, потянуло на Запад, в Калифорнию , — сказал он наконец. — Во время моей поездки я сумел сблизиться с местным населением, индейцами чероки. Они поведали мне о зверствах и жестокости, которые совершают авантюристы с бременем белого человека. Когда же я добрался до Калифорнии, то увидел, что там все помешаны на золоте. Люди убивают друг друга за крупицу породы. Я видел… такое, что не забыть. — Он помолчал, и его взгляд стал каким-то далёким, почти прозрачным. — Какое-то время я торговал джинсами, такими специальными штанами из почти что не рвущейся ткани, и заработал неплохой капитал. Пока жажда приключений не заставила меня вновь тронуться в путь, и я вскоре нашёл в горах старую индейскую резервацию. Там ещё жили те, кто помнил времена до белого человека. Они научили меня смотреть на мир иначе.

— И что же случилось потом? — спросил я, заворожённый его голосом.

— Мне осточертела Америка, и я отправился смотреть мир, чтобы искать народ, который не живёт ради наживы, не предаёт из-за корысти, не жаждет убивать, чтобы получить выгоду.

— И что, вы нашли такой народ?

Брэндон молчал несколько минут, глядя не на меня, а в окно на проплывающие за окном пейзажи. Правда, отчего-то мне казалось, что смотрит он не на природу, а куда-то сильно дальше, возможно, в своё прошлое, пытаясь найти в нём наиболее приятные воспоминания.

Вероятно, он бы и вспоминал чего-то, но вскоре в наше купе пришёл контролёр, и началась проверка. Бартош же никак не мог найти свой билет, и следующий десяток минут мы помогали нашему другу в поисках и одновременно с этим постоянно уверяли контролёра, что билет был, просто куда-то запропастился, и ещё минуточку терпения, и мы его найдём. В итоге злосчастная бумажка нашлась в одной из книг нашего друга в качестве закладки. Когда же все успокоились, а Бартош перестал искренне извиняться, та самая мысль о добром и честном народе прошла, а мы уже думали совсем о другом.

Следующие несколько часов прошли почти неизменно: мы с Брэндоном сидели друг напротив друга, изредка перекидываясь короткими фразами, и по-детски жадно любовались восхитительными пейзажами, лишь изредка прерываясь на то, чтобы достать из корзины какую-то еду – хлеб, сыр, яблоки – или налить напиток, либо же, чтобы воскликнуть, указывая пальцем: «Вы видели, видели только что этот водопад? Прямо с тройным каскадом!» или «Сейчас мы, если я не ошибаюсь, проезжаем Чёртово ущелье – одно из красивейших и глубочайших мест всей Швейцарии. Смотрите, там внизу река, как ниточка!». Иногда же он, правда, баловал меня рассказами про свои многочисленные поездки, начиная холодной и ледяной Гренландией и заканчивая жаркой и пустынной Африкой, начиная диким американским западом и заканчивая далёкой и таинственной Японией. Бартош же за всё время пути так и не пожелал присоединиться к нашему созерцанию, всё с тем же сосредоточенным наслаждением читая сначала увлёкшую его газету, а потом сменив её на объёмистый том в кожаном переплёте под названием «Изучение истории и культуры чероки». И если в Париже он вместе с нами вполне оживлённо ходил по городу, любовался архитектурой, культурой и историческими достопримечательностями, которые он называл «продуктом человеческого гения», то природные, «нерукотворные» интересности ему были всё так же глубоко безразличны. Видимо, тот умозрительный, абстрактный мир идей, книг и теорий, в который был так погружён Бартош, занимал его ум и душу куда больше, чем тот настоящий, осязаемый, шумящий за окном мир, в котором в тот момент находился я.

Через несколько часов, наполненных немым диалогом с горами, поезд наконец, с протяжным свистом и шипением пара, добрался до конечной станции в Женеве, и мы стали собираться к выходу. Вещей у нас, право же, было не так уж и много, так что раскладывать их в дороге, а затем и собирать обратно в спешке было практически нечего. Лично я не успел скопить за мой короткий срок жизни в Британии большое количество дорогих моему сердцу безделушек или памятных вещей, с которыми мне было бы горько расставаться, а брать с собой в дальний путь большое количество вещей обыденных, таких, как, например, одежда, я считал бессмысленным – всё необходимое можно было приобрести на месте. Брэндон, судя по его бесчисленным рассказам, коими он баловал меня весь наш долгий путь, хоть и успел побывать много где в мире: от дикой и опасной Америки до суровой, загадочной России, от холодной Норвегии до жарких Индии и Эфиопии, не привык к роскоши и обременению себя имуществом и всегда брал с собой вещей по самому разумному минимуму – «чтобы было не тяжело бежать, если что», как он шутил. Брэндон же, как выяснилось, был единственным из нас, кто взял с собой целый арсенал всяких вещиц, а точнее, всяких необходимых учёному приспособлений. Но ему, конечно, это было простительно. Как разносторонний исследователь, он взял с собой не только книги и бумаги, но и компактный микроскоп в дорогом футляре, какие-то тщательно упакованные образцы камней из своих геологических раскопок в Уэльсе и даже складной саквояж полевого археолога с набором кисточек, лопаточек и скребков. Удивительный он всё-таки был человек: то ли подлинный гений-энциклопедист, то ли просто человек, не нашедший себя в какой-то одной определённой специальности и потому метавшийся между науками, а возможно, в его случае, это было одно и то же.

Когда же все остатки после нашей скромной трапезы были выброшены, наши небольшие пожитки убраны в сумки и чемоданы, а поезд, замедляя ход, с минуты на минуту должен был подъехать к платформе нашей конечной остановки, Брэндон, смотря в окно на приближающиеся дома Женевы, вдруг ударил себя ладонью по лбу и воскликнул:

– Точно! Чёрт бы меня побрал, чуть не забыл сообщить вам, друзья, одну важную деталь! На вокзале нас встретит моя родная сестра, Сондра. Она живёт здесь уже несколько лет. Надеюсь, вы, Вальтер, и вы, Бартош, не будете против присоединиться к нам, и мы все вместе отправимся прямиком на нашу семейную виллу. Она находится не в самой Женеве, а в одной маленькой и, уверяю вас, прелестнейшей деревушке в горах, час езды отсюда. Там и обсудим наши дальнейшие планы в более спокойной и уютной обстановке.

Мы, конечно же, с живостью и благодарностью согласились. Перспектива сразу же окунуться в подлинную, а не проездную Швейцарию, да ещё и в гостеприимном доме, казалась идеальной. И я, счастливый, что моё удивительное приключение всё ещё продолжается и приобретает новые жизненные повороты, даже отдалённо не мог предположить, чем в итоге это неожиданное гостеприимство должно для меня обернуться.

**** (Иан Лангенфельд)

Уже смеркалось, свеча давно догорела, оставив после себя лишь оплывший огарок и тонкую струйку застывшего воска на деревянной столешнице, а лучи солнца больше не проникали в комнату, которая когда-то давно была библиотекой, а ныне, несмотря на разруху и запустение, стала рабочим кабинетом, когда Иан вспомнил, что со вчерашнего дня ничего не ел. Он отложил в сторону перо и исписанные мелким, убористым почерком листы, быстро пробежался взглядом по последним написанным строкам – обличениям папского двора и размышлениям об истинной вере – и решил вернуться к своему занятию завтра, на свежую голову, а пока же поискать какую-нибудь еду и место для ночлега. О том, чтобы оставаться в холодном и уже пронизывающем студёными ветрами замке, не могло быть и речи. Стены, некогда надёжно хранившие тепло, теперь, с проломленной крышей и выбитыми окнами, лишь усиливали лютый холод, и ветер гулял по коридорам, завывая в пустых залах. Припасы, как уже говорилось, полностью отсутствовали – ни сухаря, ни куска сала, ни глотка воды – а ночевать в ледяной и пустой комнате, закутавшись в один лишь ветхий плащ, было бы слишком мучительно и почти что смертельно. Поэтому единственным разумным вариантом оставалась возможность поужинать и переночевать в каком-нибудь доме, а точнее, в ближайшей деревушке, которая когда-то давно находилась во владениях рода Лангенфельдов и жители которой были его верными подданными. Последнее воспоминание о ней касалось живого на тот момент оруженосца Петра, который, запыхавшись, вбежал в зал и сообщил, что вражеские отряды Фридриха и Валена разграбили деревню, пожгли дома и прямиком движутся к замку. То, что случилось с деревней после этого, было Иану совершенно неизвестно; он даже не был уверен, живут ли там всё ещё люди или с падением замка произошло и её полная, бесповоротная кончина.

Спустившись вниз по скользкой, заснеженной и совсем не протоптанной дорожке, единственными отпечатками на земле которой являлись одинокие следы Иана – туда и обратно, оставленные им ранее, когда он поднимался к замку, рыцарь с облегчением заметил, что он волновался понапрасну: во многих окнах горел тёплый, приветливый свет лучин или свечей, а там, где его не было, вероятно, жильцы уже легли спать, утомлённые дневными трудами. Тонкие струйки дыма поднимались из труб в морозное небо, обещая тепло и уют. Иан радостно и протяжно вздохнул, порадовавшись за то, что хотя бы с его людьми ничего страшного не случилось, что они выжили и продолжают жить, несмотря на смену власти и все тяготы.

Подойдя к одному из домов, стоявших на отшибе, в котором когда-то жил кузнец Бернхард, в прошлом близкий его приятель, с которым они не раз вместе охотились или просто разговаривали по душам, Иан постучался тяжёлым металлическим кольцом. Дверь вскоре отворилась, и на пороге, заслоняя собой свет, появился кузнец, всё такой же могучий и суровый, с длинной, окладистой бородой, однако лицо его заметно осунулось, покрылось глубокими морщинами, а волосы и борода почти полностью поседели, сделав его похожим на древнего лесного духа.

– Бернхард, узнаешь ли ты меня? – радостно произнёс Иан, надеясь произвести ошеломительный и радостный эффект на приятеля и уже предвкушая тёплую встречу.

Однако тот лишь равнодушно покачал головой, глядя на незнакомца тяжёлым, настороженным взглядом. Рыцарь хоть и смутился, но решил попытать счастья ещё раз, не веря, что старый друг мог его забыть:

– Неужто ты не помнишь меня? Посмотри ещё раз, да будь повнимательнее, напряги память!

Бернхард вгляделся в лицо бывшего своего господина, поглядел в глаза несколько долгих, напряжённых секунд и звучным, басистым и немного хрипловатым голосом сказал:

– Не помню.

– А вглядись-ка ты хорошенько, прошу тебя: точно ли не узнаешь меня? Может, что-то знакомое покажется?

Кузнец всмотрелся ещё пристальнее, слегка вытянув вперёд лицо, нахмурив кустистые брови и прищурив глаза, словно разглядывая диковинную зверушку, и ответил уже с лёгким раздражением:

– Нет, не познаю тебя, мужик. Сказано же – не знаю. Чаво пристал?

На этот раз удивление Иана сменилось глубокой печалью и некоторым разочарованием, горьким осадком на душе. Конечно, он мог бы прямо сейчас признаться Бернхард, кто он на самом деле, назвать своё имя – и тогда бы тот его точно признал, может быть, даже бросился бы обнимать. Однако какая-то непонятная досада, смешанная с гордостью и нежеланием видеть жалость в глазах друга, не позволила ему этого сделать, и он, проглотив горький комок в горле, просто спросил:

– Можно тогда, Бернхард, я поужинаю и переночую у тебя? Хоть где-нибудь в углу, на сене. Заплачу, чем смогу.

Кузнец в ответ лишь презрительно фыркнул и произнёс:

– Ни! Не нужно нам прихлебателей всяких, шатунов безродных. Иди, откуда пришёл. И без тебя тошно.

От такой наглости и несправедливой грубости Иан опешил и даже слегка отшатнулся назад, что было совершенно зря, так как в следующую секунду Бернхард что-то быстро и неразборчиво пробурчал себе под нос и вдруг, без лишних слов, с силой захлопнул дверь прямо перед лицом бывшего господина, оставив его в полнейшем шоке, который так и остался стоять на одном месте, в ступоре, не в силах пошевелиться, не понимая, почему человек, с которым он всегда был в хороших, почти дружеских отношениях и которому он не раз помогал и деньгами, и советом, и защитой, так жестоко и несправедливо с ним поступил. Это было, по сути, предательством в чистом виде, первым, но не последним в этот долгий, холодный вечер.

Однако на этом проблемы и неудачи бывшего рыцаря не закончились. Подходя к каждой следующей двери, от дома к дому, он получал всё такой же суровый и жёсткий отпор. Где-то ему просто не открывали, делая вид, что никого нет дома, где-то грубо прогоняли, а в одном доме даже пригрозили спустить собаку. За последние месяцы Иан несколько раз просился ночевать в чужие крестьянские избы, но нигде, кроме как в своей собственной, родной деревне, которая когда-то лично принадлежала ему, и в которой он в былые времена бывал чуть ли не каждый день, если, конечно, не находился в военном походе, его так открыто, цинично и жестоко не прогоняли. Это было особенно обидно и больно.

Иан уже отчаялся найти ночлег и, ссутулившись, подумывал вернуться в ледяной, проклятый замок, чтобы там, может быть, замёрзнуть насмерть к утру, как вдруг, бросив прощальный взгляд на деревню, увидел небольшой, покосившийся домик в стороне, стоявший в отдалении на небольшом пригорке, почти у самого леса. Он принадлежал странной Берхте-полуглазке, как её называли в деревне. Эта Берхта была малопривлекательной и одинокой женщиной лет пятидесяти, и считалась в деревне юродивой, если не сказать безумной. Она постоянно сильно щурила глаза, будто бы боясь солнца, поэтому её и прозвали полуглазкой. Никто с ней особо не общался, и она ни с кем контакт не поддерживала, а скорее, наоборот, всячески сторонилась людей, появляясь на улице только по крайней необходимости. Местные судачили и рассказывали шёпотом, что видели, как она нередко выходила куда-то в лес ночью, в самую темень, а что делала там – никому не ведомо, поэтому её сельчане и окрестили ведьмой, побаивались и презирали. Сам Иан, хоть и бывал часто в деревне и знал почти всех жителей поимённо, особо не вникал во взаимоотношения Берхты с остальными, но даже он однажды стал свидетелем отвратительной сцены: местные мальчишки, пока та мирно и быстро шла с ярмарки, согнувшись под тяжестью котомки, кидали в неё камни и куски грязи, выкрикивая обидные прозвища. А та ничего, совсем ничего, им не отвечала, не ругалась, не прогоняла, а лишь ниже опускала голову и ускоряла свой шаркающий шаг. Рыцарь, хоть и не испытывал к ней никакой особой симпатии, не выдержав в тот момент такого безобразия, приказал хулиганам немедленно бросить это гнусное занятие и больше никогда не мучить несчастную женщину, а ежели он узнает, что они продолжают, то им же хуже будет.

Словно бы неведомой какой-то силой, то ли божественным провидением, то ли простой интуицией, смешанной с какой-то непостижимой уверенностью, что здесь его не прогонят, Иан подошёл к этому покосившемуся, тёмному дому в стороне и, помедлив мгновение, тихонько постучался костяшками пальцев в обшарпанную дверь.

Дверь долго не отворялась. Внутри было тихо, ни звука. И когда уже разочарованный Иан, вздохнув, собирался развернуться и, опустив голову, побрести прочь, искать ночлег где-то ещё или просто смириться со своей судьбой, в доме вдруг послышались шаркающие, медленные шаги, и чей-то сиплый, старческий женский голос из-за двери спросил с опаской:

– Кто там? Кого там нелёгкая принесла в такой поздний час?

Рыцарь, не зная, что именно ответить, чтобы уверить хозяйку в своих благих намерениях и чтобы она его точно впустила, попробовал добавить в свой голос как можно больше ноток лести, мольбы и смирения.

– Это я, матушка, добрый путник, странник усталый. Заплутал вот в ваших краях, с дороги сбился. Пусти, Христа ради, переночевать да отужинать с тобой чем бог послал. Не дай замерзнуть в чистом поле, – сладко и жалобно пропел Иан, стараясь звучать как можно безобиднее.

Ставни вдруг с лёгким скрипом распахнулись, и на пороге, освещённая тусклым светом лучины из глубины избы, возникла сама Берхта. Она была маленького роста, сутулая, одетая в какие-то тёмные лохмотья, с косматой седой головой и лицом, изрезанным глубокими морщинами, зеленоватыми бородавками и маленькими волосиками, криво торчащими кое-где по всему лицу.

– Ну, заходи, коли не шутишь, батюшка. Только вот хата у меня бедная, простецкая, не прогневайся. Из еды только каша из картофельных очистков, больше ничего и нет, а спать будешь вон там, на лавке, что в углу стоит, жёсткая, правда.

– Век помнить буду доброту твою, матушка. И за приют, и за хлеб-соль. Низкий тебе поклон.

И, не дожидаясь даже последующего за этим более приглашения, бывший рыцарь мгновенно, как голодный пёс, бросился к миске с той самой странной, серой кашей. Перед трапезой он практически машинально перекрестился и прочитал какую-то молитву. А затем еду, которую в былые, сытые времена он бы и свиньям своим побрезговал подавать, уплетал за обе щеки, обжигаясь и не чувствуя вкуса, ведь она являлась для него, по сути, единственным спасением, чтобы утолить безумно, до рези в желудке, мучивший его голод. Кто пробовал хоть раз в жизни кашу из картофельных очистков, тот знает, насколько она горькая, пресная и отвратительная на вкус, однако Иан в тот момент так усердно и рьяно, с такой жадностью уминал её, глотал почти не жуя, что вызвал даже некую нотку умиления в глазах Берхты, которая, стоя у печи, пристально наблюдала за ним. Помолчав немного, она вдруг произнесла задумчиво:

– Что-то мне кажется, батюшка, где-то я уже видывала тебя. Лицо твоё знакомым кажется, а вот где – не припоминаю.

Рыцарь, уже почти доевший кашу и выскребавший ложкой остатки со дна миски, отложил вдруг ложку и, пристально, с каким-то новым интересом смотря на неё, спросил:

– И на кого же я похож, матушка?

– Да вот не помню я что-то, память уже старая, дырявая. Но словно бы где-то я видывала твою рожу, и не раз видывала. А вот где – хоть убей, не скажу.

– Ну, а ты подумай, матушка, погадай, напрягись. Может, важное что вспомнишь.

– Да как бишь, не помню, хоть тресни! Словно сам чёрт память отшиб у меня про тебя. Крутится на языке, а не могу.

Доев же эту серую, безвкусную массу до самого донышка и утолив, наконец, первый, самый острый голод, Иан с благодарностью сказал:

– Спасибо тебе, матушка, за кашу, за щедрость твою, и что приютила меня, не прогнала. Скажи же теперь, могу ли я испить водицы чистой, студёной, а то во рту совсем всё пересохло.

– Да вон там, в углу хаты, бочка с водой стоит, из родника, и черпачок деревянный в ней плавает.

– Благодарствую, матушка. Век не забуду.

Иан с трудом поднялся из-за стола, подошёл к бочке, зачерпнул ковш прозрачной, как слеза, ледяной воды и жадно, большими глотками, отпил половину. Вода была восхитительна на вкус – чистейшая, родниковая, обжигающая холодом, но невероятно приятная. Он довольно прикрыл глаза и невольно улыбнулся самому себе, вспоминая вдруг своё детство, как они с отцом, бывало, возвращались с охоты, усталые, но довольные, и точно так же заходили в прохладную клеть и испивали эту чистейшую, ледяную родниковую воду из деревянного ковша. В ту же секунду, всё ещё с улыбкой на губах, Иан открыл глаза, рассеянно глянул в тёмную гладь воды в бочке – и испуганно, всем телом, отшатнулся назад, едва не выронив ковш.

Из воды на него, как из зазеркалья, глядело не лицо молодого, двадцатипятилетнего, дышащего здоровьем и энергией красавца, каковым он помнил себя всего лишь полгода назад, стоя у ручья перед походом, а совершенно чужое, измождённое, осунувшееся, постаревшее лицо какого-то незнакомого мужика. Когда-то длинные, густые, кудрявые каштановые волосы, которыми он так гордился, теперь поседели и торчали в разные стороны грязными, спутанными космами. Раньше прекрасное, благородное, точеное лицо, с правильными чертами, покрылось теперь глубокими морщинами, щёки ввалились, а под глазами пролегли тёмные, синюшные круги, словно от долгой, неизлечимой болезни. Глаза, когда-то сверкавшие благородством, отвагой и юношеским задором, теперь источали лишь бесконечную, вселенскую печаль и невыносимую, мертвящую усталость.

Иану не верилось и не хотелось верить, что это он. Казалось: из тёмной воды на него смотрит какой-то другой, абсолютно неизвестный, чужой человек, случайно отразившийся в бочке. Однако неверие вскоре сменилось леденящим душу ужасом, а затем и постыдным, горьким разочарованием в себе и в своей судьбе, которое после, постепенно, превратилось в простое, тяжёлое, как камень, осознание и вынужденное принятие своей новой, изрядно изменившейся, почти уничтоженной сущности. Теперь-то ему стало окончательно понятно, почему Бернхард, Берхта и другие сельчане не узнали его, почему смотрели на него как на чужака. Он и сам бы себя сейчас не узнал. Скупая, тяжелая слеза безысходной скорби и острой жалости к самому себе, к своей загубленной молодости, медленно пробежала по впалой, небритой щеке Иана и упала в воду, разбив ненавистное отражение на сотню мелких рябящих кругов.

Помолчав и справившись с первым потрясением, он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спросил у Берхты, всё ещё стоявшей у печи:

– Знаешь, матушка, помню, был я здесь давненько проездом, да вот и не понимаю теперь ничего, что случилось за это время с этими местами? Хотя отчего-то мне кажется, что случилось что-то очень важное и страшное.

– Ох, батюшка, и не спрашивай! – всплеснула руками Берхта, и лицо её исказилось скорбью. – Раньше-то у нас защитник был, настоящий хозяин, а теперь нету, погиб он, царствие ему небесное.

– Какой это защитник? – насторожился Иан, чувствуя, как сердце пропустило удар.

– Да, младший, последний из рода Лангенфельдов, барин наш, Иан Лангенфельд. Замок его, разрушенный уже, вон, в лесу неподалёку находится, на горе. Помогал он всем нам, защищал от лихих людей, в обиду никому не давал, справедливый был. Даже за меня, обезумевшую старуху, всеми презираемую, как-то раз заступился, – произнесла вдруг Берхта дрожащим голосом и, не сдержавшись, горько, навзрыд, зарыдала, закрыв лицо руками.

Помедлив немного в нерешительности и испытывая странное, незнакомое доселе чувство вины и умиления, Иан подошёл к ней и, превозмогая робость, легонько, неуклюже приобнял её за костлявые, вздрагивающие плечи.

– Тише, тише, матушка, не плачь, успокойся, Христа ради, – начал успокаивающе, как ребёнка, нашептывать он ей, гладя по голове.

Она вздрогнула от неожиданности — её, наверное, никто не обнимал много лет. И в этом неловком, неуклюжем жесте было что-то такое родное, что она, сама не понимая почему, заплакала ещё сильнее. Когда же она, всхлипнув напоследок, немного подуспокоилась и затихла, Иан осторожно спросил:

– А что сталось в итоге с тем Лангенфельдом, с барином вашим? Ты знаешь?

– Да, пришли как-то раз злодеи, изверги рода человеческого, тьма-тьмущая, с мечами да с факелами, и убили его, замок захватили, пожгли всё, и нас, сирот, поработили, данью обложили тяжкой. Церковь нашу, деревянную, что на въезде стояла, и ту разрушили...

– Неужто прям разрушили? – удивлённо и с болью перебил бывший рыцарь, вспомнив маленькую, уютную церквушку, где его крестили и где он молился частенько.

– Разрушили, окаянные, таки оно и есть – подтвердила Берхта, истово крестясь. – Теперь вот новый хозяин, чужак, каждую неделю приезжает, подать собирает, большую, непомерную, и всё грозит, изверг, что если не заплатим, то всех выгонит или перевешает. Эх, а хорошо же, спокойно и сытно жилось нам при Лангенфельдах. И не верится даже, что нет их более.

После этих слов Иан вдруг почувствовал острую, как нож, вину перед этой несчастной, одинокой старухой, словно бы он один, лично, был виноват в разрушении церкви, в смерти своего оруженосца и в повышении налогов, ведь не защитил он своих крестьян, не уберёг, дал в обиду врагам и, по сути, позабыл про них, думая только о своей мести и о своём горе.

Хотел Иан ещё что-то сказать, может быть, даже признаться в том, кто он на самом деле, открыть ей правду, утешить её, да и себя заодно, но вдруг понял, что не может больше говорить: в глазах резко помутнело, всё поплыло, голова закружилась с невероятной силой, ноги стали ватными и подкосились. Он, шатаясь, еле передвигая ноги, держась рукой за стену, с трудом, из последних сил, добрёл до указанной лавки в углу, не глядя, рухнул на жёсткую, неудобную и твёрдую лавку и сразу же почувствовал, как бок пронзила острая, режущая боль. Рана, затянувшаяся было за время пути, воспалилась заново. Он прижал к ней руку и ощутил под пальцами горячую, влажную ткань. Кровь. Не много, но достаточно, чтобы понять: рана не заживает – она гноится. Он слышал от отца, что такие раны убивают медленно, но верно. Иан перевернулся на левый бок, стараясь не потревожить больное место, и провалился в тяжёлое забытьё. Берхта, заметив небольшое бурое пятно на его тунике, покачала головой, но ничего не сказала, лишь положила на больное место какую-то тряпицу, смоченную в настое горьких трав.

Глава 16

(Вальтер Фробишер)

Как только Брэндон заявил, что нас встретит его сестра, во мне мгновенно проснулось чувство любопытства, подогреваемое ещё тем фактом, что мой друг, так много рассказывающий про свои многочисленные путешествия, про общее предпринимательство с братьями Рудтами и Томасом Баркли или вообще про всяческие попытки слегка заработать, но, что странно, ни словом не обмолвился про свою сестру или вообще про свою семью, то ли считая это излишней информацией, то ли чего-то стесняясь. Лично я также не рассказывал про родных, но в этом всё-таки сыграло чувство стыдливости за простую шотландскую деревенщину, которые хоть и были для меня семьёй, не сделали по сути для меня ничего хорошего, а, скорее, наоборот, всю жизнь тянули на дно, не поддерживая в моих ученических начинаниях и долгое время не позволяя вырваться из своего захолустья. Поэтому я, решив, что у Брэндона примерно такая же ситуация, создал в своей голове негативное впечатление о его сестре, подумав, что наш друг стыдится её так же, как и я своих родственников. Однако это впечатление, созданное даже не первым впечатлением о человеке, а какой-то нелепой и надуманной аналогией, было вскоре разрушено, как только я её увидел.

– Вот моя сестра, Сондра, – произнёс Брэндон, указывая на миловидную, красивую и улыбающуюся девушку, стоящую неподалёку от выхода с вокзала и приветливо машущую нам рукой. – Это Бартош и Вальтер, – представил он нас, жестом приглашая подойти ближе.

– Приятно познакомиться, – радостно сказала Сондра, пожимая нам руки своими тёплыми и мягкими пальцами, от которых веяло каким-то домашним, уютным теплом, несмотря на холодный воздух перрона.

На первый взгляд Сондра казалась совсем непримечательным человеком. В её лице не было каких-то определённых и явных черт, из которых в романах обычно создаётся запоминающийся портрет героини, как, например, очаровательный, вздёрнутый носик с горбинкой или притягательная, как мушка, родинка на шее. Даже волосы были у неё самого обычного, непритязательного светло-коричневого, почти песочного цвета, классическим образом лежащие волнами по бокам и плавно обрамляющие её светлые плечи. Про её лицо в целом можно было бы лишь сказать, что оно было миловидным, спокойным, с правильными, но ничем не выдающимися чертами. А так Сондра, казалось, ничего однозначно-выразительного в своей внешности не имела, за исключением, разве что, может быть, довольной, жизнерадостной и даже заражающей позитивом и счастьем улыбкой, от которой мне так приятно и тепло стало на душе, а также её серых глаз, а точнее, самого взгляда – притягательного, необычайно внимательного к деталям и глубоко интригующего, словно бы эта девушка таила в себе какую-то загадку, ну или, как минимум, всем своим видом старалась создать такое впечатление, что таит.

Когда наши глаза в первый раз с ней пересеклись на шумном перроне Женевского вокзала, я увидел в них тот самый мгновенный, живой огонёк – не просто радости от встречи с братом, а нечто более сложное, любопытствующее и доброе, от чего в глубине души почему-то мгновенно стало тепло и радостно, будто я встретил не незнакомку, а старого, давно ожидаемого друга. Одним лишь этим быстрым, цепким взглядом очаровательная Сондра могла привлечь и удержать около себя человека, заставить его задуматься, что же скрывается за этим ясным, спокойным фасадом. И, я думаю, в тот первый миг никто из встреченных ею не мог бы создать в своей голове негативное о ней впечатление – настолько это первое излучение было чистым и располагающим.

Сама Сондра была не худышкой, а девушкой той самой, царственной полноты, которую так ценили в былые времена. Её фигура с вполне уловимой рельефностью форм, одетая в практичное, но хорошо сшитое дорожное платье тёмно-синего цвета, была мягкой и округлой, с объёмными и широкими грудью и бёдрами, безусловно приковывающими к себе внимание в любом, даже самом коротком общении с ней. Плавность её движений, неспешность жестов – всё дышало спокойной, уверенной в своей привлекательностью силой. Как минимум, так это было у меня, и, по рассказам Брэндона, которые он мне поведал, правда, значительно позднее нашего первого знакомства, бывало и у иных молодых людей, оказывавшихся в её обществе. Хотя, возможно, найдутся другие, более скупые к такой красоте или готовые познать девушку исключительно в общении, кто не согласится со мной, но на то и существует мнение автора, чтобы читатель, по необходимости, мог внутренне его не одобрить и в тишине души своей оспорить, создавая свой собственный, единственно верный для него образ.

Однако я дал волю своим чувствам, так что обещаю больше мысли и ощущения первого впечатления не спутывать с теми, что постигли меня в дальнейшем. Дабы не вводить читателя в заблуждение, лучше буду постепенно описывать все события, чтобы ему было понятно, какие мысли возникали у меня в голове и какие чувства они вызывали в тот или иной момент, не смешивая их с позднейшими прозрениями.

Как только мы вышли с вокзала, то сразу же запрыгнули в стоящий поблизости тарантас. Точнее, запрыгнули Сондра и Брэндон на козлы, ловко устроившись там, я же стал помогать Бартошу складывать все его многочисленные пожитки в коляску, пока сестра с братом что-то делали с лошадьми, обсуждая какие-то свои личные детали, в которые я, признаюсь честно, не сильно вслушивался, будучи занят тяжёлыми сумками. Удивительно, но именно в этот момент я ощутил чувство жалости к себе и даже какой-то нелепой ревности, что эта девушка не обращает внимание на меня и на то, как я бескорыстно помогаю другу, а ведёт какие-то свои, посторонние для меня разговоры.

Когда же вещи были, наконец, уложены и мы все разместились в повозке, это нелепое чувство сразу же улетучилось, заменив собой вновь то самое удовольствие от наслаждения прекрасной природой, смешанное, правда, с негодованием, вызываемым сильным, пронизывающим ветром.

С одной стороны, было приятно ехать по заснеженной лесной дороге, наблюдая вокруг себя настоящую зимнюю сказку: деревья, окутанные белым пушистым покрывалом, низко склоняли свои тяжёлые ветви, словно кланяясь нам; запорошённые белые горы, видимые из-за поворотов всего лишь наполовину, то открывались величественными панорамами, то вновь скрывались за стеной елей, но и этого было достаточно, чтобы любоваться и радоваться такой суровой, величественной красоте. Воздух был чист и прозрачен, как хрусталь, и дышалось на удивление легко. Однако, с другой стороны, окружавший нас ветер, пока мы ехали, дул с такой силы, что шапка, если её не поддерживать рукой, в любую секунду могла слететь и унестись куда-нибудь в придорожный овраг; глаза от морозного, колючего дуновения постоянно щипало, слёзы замерзали на ресницах, а пальцы рук, несмотря на то, что были в тёплых шерстяных рукавицах, начисто онемели и отказывались слушаться. Так что, если в начале пути я ещё с восторгом любовался видами Швейцарии, то под конец нашей поездки, когда солнце уже начало клониться к закату, а ветер, казалось, только усилился, я молил бога, чтобы эти мучения поскорее закончились и мы наконец добрались в тепло и уют.

И действительно, как только я об этом подумал, едва не стуча зубами от холода, мы свернули с лесной дороги и оказались на территории какого-то деревянного двухэтажного особняка, чьи тёмные силуэты гостеприимно маячили в сгущающихся сумерках, а из окон лился тёплый, манящий свет.

– Приехали! – крикнул сидящий впереди Брэндон, натягивая вожжи, и лошади, всхрапнув, остановились.

И только я, обрадованный таким известием, хотел спрыгнуть с тарантаса и, забыв обо всём, побежать греться в тёплый дом, как услышал рядом с собой голос Бартоша, уже берущего с собой один из своих бесчисленных саквояжей:

– Вы же поможете мне, Вальтер?

Делать нечего – отказывать другу я никак не мог, поэтому моё согревание переносилось ещё на несколько мучительных минут, в течение которых я с окоченевшими руками перетаскивал тяжёлые ящики и сумки. Радовало одно, что в этот раз Брэндон тоже стал помогать мне, и даже Сондра, улыбнувшись чему-то про себя, взяла один из чемоданов нашего учёного-друга и бодро понесла его к дому, показывая дорогу.

И вскоре, уже через пару минут, мы втроём сидели в гостиной, блаженно греясь у огромного, пылающего камина, закутавшись в шерстяные пледы, в ожидании, пока Сондра поставит обед на стол и позовёт нас.

И пока обед и последующие за ним события ещё не произошли, расскажу я лучше читателю поподробнее про дом, в котором мы волей случая очутились и в котором должны были провести последующие дни. Конечно, некоторому нетерпеливому зрителю, уверенному в том, что описание какого-то дома не заслуживает его внимания, и жаждущему поскорее прочесть диалоги и узнать, что же было дальше, захочется эти страницы перелистнуть. Однако я всё же призываю вас прочесть и это описание, ведь дом, по сути, такой же герой повествования, как и названные ранее по имени люди, да и дальнейшие события, которые произойдут в этих стенах, будут иметь колоссальное влияние на мою жизнь. Поэтому вот я попрошу читателя прислушаться к моим словам и с вниманием прочесть, как я буду изображать дом, и уже затем перейти к обеду и разговору, что произошёл тогда.

Дом, а точнее, горное шале, был большим деревянным зданием, сложенным из тёмных, массивных брусьев, потемневших от времени и непогоды, возвышавшимся на самом краю обрыва скалы, откуда, должно быть, открывался захватывающий вид на долину. Поблизости, рядом с шале «Хохматт» (таково было название, вырезанное на деревянной табличке у входа), также находился ряд других схожих, но всё-таки более скромных одноэтажных домиков, стоявших чуть вниз по склону. Выше же домов уже не было, так что «Хохматт» была самой высокой постройкой во всей округе, почти касающейся неба. Признаюсь честно, палисадник и прилегающую к дому территорию я не сумел должным образом разглядеть из-за сильнейшей снежной бури, которая, как только мы подъехали, казалось, ещё больше усилилась, завывая в трубах и бросая в стёкла пригоршни колючего снега. И, видимо, такие метели были здесь частым явлением, потому что, войдя в прихожую, я сразу же увидел несколько уже порубленных дров, аккуратно сложенных в углу высокой поленницей и уже готовых к растопке. Возле них стояла громадная деревянная вешалка из резного дуба, способная вместить добрый десяток тяжёлых шуб, и массивный медный, старый и будто бы изрядно потрёпанный сундук, окованный железными полосами, на котором лежали несколько мягких шерстяных пледов клетчатой расцветки. Эти пледы, после того как мы сняли свои пальто и отряхнули снег, девушка с живостью нам подала, велев немедленно укутаться, чтобы не простудиться.

Затем мы последовали в гостиную – крупнейшую и главную комнату в доме, с высоким потолком, поддерживаемым мощными деревянными балками. В центре этой комнаты стояла огромная каминная плита, сложенная из декоративного камня, в которой весело потрескивали дрова, распространяя вокруг живительное тепло. Рядом с камином располагалось несколько удобных пуховых кресел с высокими спинками, покрытых мягкими волчьими шкурами – серыми, с длинным ворсом, которые так и манили в них утонуть. На полу же, прямо перед камином, лежала гигантская, пугающая и в то же время завораживающая шкура медведя – огромного бурого зверя, с сохранившейся головой и оскаленной пастью, служившей, вероятно, подставкой для ног.

Сондра, на правах хозяйки дома, предложила нам пока сесть к камину, чтобы отдохнуть после нашего долгого путешествия и как следует согреться после ледяной поездки, пока она подготовит обед и накроет на стол в соседней столовой. Мы, естественно, с благодарностью согласились и поудобнее уселись в широких волчьих креслах, с наслаждением укрывшись тёплыми пледами и протянув озябшие ноги к самому жаркому, ласковому дыханию камина, чувствуя, как жизнь постепенно возвращается в закоченевшее тело.

Оглядывая комнату, я заметил вдоль стен ряды тяжёлых дубовых шкафов с остеклёнными дверцами, за которыми разнообразные книги в кожаных переплётах манили меня и приковывали внимание разноцветными корешками, призывая поскорее взять их в руки и прочесть. Рядом – кое-где, в специальных нишах и на отдельных полках, стояла внушительная коллекция минералов: кристаллы горного хрусталя, прозрачные как лёд; куски кварца с золотистыми прожилками; окаменелые деревья, хранящие отпечатки древних листьев; аммониты, закрученные в спирали, привезённые, судя по всему, из разных концов света. Эти сокровища, сверкающие в свете камина, сразу же заинтересовали Бартоша, который мгновенно сбросил своё покрывало и подошёл к полкам, став с профессиональным интересом осматривать коллекцию, бережно беря в руки каждый экспонат. Брэндон же, усмехнувшись, подошёл к нему и стал рассказывать, кто, когда и откуда добыл эти камни, приводя в совершеннейший восторг нашего учёного друга, который то и дело ахал и задавал уточняющие вопросы.

Я же, оставив их увлечённо беседовать, откинулся на мягкую спинку кресла, прикрыл глаза, слушая ровное потрескивание дров и приглушённый голос Брэндона, и, согретый теплом и уютом, я и не заметил, как незаметно для себя уснул глубоким, спокойным сном. Последнее, что я осознавал – это запах сухих дров, старой мебели и чего-то вкусного, доносящегося из кухни.

**** (Иан Лангенфельд)

Светало. Все в деревне ещё спали, когда Иан уже проснулся. Серый, предрассветный сумрак лишь начинал рассеиваться, уступая место бледному, холодному свету начинающегося дня, и деревня, укрытая снегом, казалась безжизненной, вымершей. Он увидел перед собой, на грубой лавке у печи, крепко спящую Берхту, мило, по-детски, сложившую под щекой сморщенные, натруженные ручки. Лицо её во сне разгладилось, потеряв обычное выражение отчуждённости и горечи, и сейчас, при тусклом свете угасающей лучины, она казалась не страшной юродивой, а просто очень старой, усталой и беззащитной женщиной. Рыцарь искренне, тепло и в то же время с какой-то щемящей грустью усмехнулся, глядя на неё, и бесшумно, стараясь не скрипеть половицами, встал с жёсткой и неудобной лавки, на которой провёл ночь.

По какой-то не до конца ясной самому себе, но исключительно личной, внутренней причине Иану вдруг, с необыкновенной остротой, не захотелось больше оставаться здесь ни минуты. Место, которое когда-то, в другой, счастливой жизни, было для него вторым домом, местом силы и покоя, теперь казалось абсолютно чужим, холодным и даже как-то враждебно к нему настроенным. Эти люди, его бывшие подданные, смотрели на него как на чужака, как на нищего бродягу, и это было невыносимо больно. Ему отчего-то чудилось, почти физически ощущалось, что, останься он здесь ещё хотя бы на полдня, произойдёт что-то плохое и крайне для него неприятное, возможно, даже непоправимое, и поэтому наилучшим, единственно верным решением было просто уйти, сбежать, пока никто не видит, даже не позавтракав и не простившись с Берхтой, которая проявила к нему такое неожиданное милосердие.

Конечно, такой поступок мог бы показаться со стороны некрасивым, неблагодарным или даже показывающим его не с самой приятной стороны, как человека чёрствого и невоспитанного, но всё-таки Иан чувствовал каждой клеточкой своего измученного тела: что-то глубоко внутри него, какой-то древний, животный инстинкт самосохранения, подсказывал, что так необходимо и единственно правильно поступить.

Лангенфельд осторожно, на цыпочках подошёл к двери, бесшумно отодвинул засов и вышел в холодное, предутреннее марево. Оказавшись на улице и совсем никого не увидев в такой ранний час – даже собаки ещё спали, зарывшись в снег, – он торопливо и спешно, почти бегом, стараясь держаться в тени домов, направился в сторону замка – туда, где в практически полностью пустой и холодной комнате лежали его бесценные рукописи, единственное, ради чего ещё следовало жить, последняя, святая цель несчастного рыцаря, его крест и его знамя.

Иан шёл быстро, не оглядываясь назад, погружённый в свои тяжёлые думы, и поэтому он не мог знать и видеть, что дверь дома Берхты тихонько приоткрылась, и сама старуха, кутаясь в рваный тулуп, вышла на порог. Она вгляделась в быстро удаляющуюся фигуру, и, хотя рассмотреть лицо было уже невозможно, она, не колеблясь ни секунды, осенила его спину широким, истовым крестным знамением, а затем зашептала известную ей одной, быть может, ещё от прабабки доставшуюся, молитву, которая заканчивалась очень странными, необычными, но очень точными словами: «Господь Всемогущий, благослови и сохрани защитника нашего, последнего из рода Лангенфельдов, и не дай ему покинуть сей мир грешный, покуда не выполнит задачу он свою, свыше ему предназначенную. Аминь».

А Иан всё шёл и шёл, быстро перебирая ногами по обледеневшей тропе, полностью погружённый в свои мысли, и размышлял лишь о том, что именно и как именно он будет сегодня писать в своём трактате. В его воспалённом, но ясном сознании то и дело проскальзывали новые, острые мысли и смелые идеи, которые должны вначале появиться на бумаге, обрести плоть и кровь, и которые затем, он надеялся, увидят свет и дойдут до сердец потенциальных читателей, посеяв в них семена сомнения и правды.

Добравшись же до замка, до этой груды камней, когда-то в прошлом бывшей его домом, его крепостью и гордостью, он, не мешкая ни минуты, скинул промёрзший плащ и с жадностью, с какой голодный набрасывается на хлеб, сиел за стол и хотел было уже продолжить своё священное занятие, как вдруг что-то его остановило. Прежде чем наконец взять перо, Иан опустился на колени — прямо на холодные камни, не чувствуя холода, и стал обращаться к Тому, Кто, быть может, смотрел на всё это с небес и молчал. Он начал молиться Ему, прося благословение и возможности закончить свой труд. Вероятно, молитва была нужна не Богу — она была нужна самому Иан. И ведь действительно, как всегда бывает, тот, кто молится зачастую делает это исключительно для себя, правда сам того не ведая. Нужны ли эти молитвы Ему, он этого никогда не говорит. Наверное для того, чтобы не разубеждать молящегося в важности его труда. А он всё шептал псалмы — те самые, которым учил его ещё отец, и которые Иан ни за что не мог забыть, ведь она создавала не только связь с Всевышнем, но и связь с отцом и теми счастливыми минутами из далёкого прошлого.

Удивительно, но после вчерашней тяжёлой ночи, после встречи с Берхтой и, увидев воочию, во что превратилась его прошлая деревня и какими стали люди, живущие в ней, у Иана будто бы открылось второе дыхание, возникло ещё несколько десятков важных, выстраданных идей, что непременно нужно написать, будто бы само вдохновение, этот капризный и редкий гость, с ещё большей, удвоенной, утроенной силой посетило его измученную душу. Он писал и писал, не чувствуя ни голода, ни холода, ни времени. Строчки ложились на бумагу одна за другой, плотно, как солдаты в строю. Несколько листов, к сожалению, пришлось безжалостно выкинуть, так как они совсем не понравились требовательному творцу, показались ему слабыми, невыразительными, но эта мимолётная, досадная неудача всё равно никак не сказалась на его общем настрое, не сбила с мысли, и процесс создания великого искусства, процесс выплёскивания правды на бумагу продолжался с той же интенсивностью.

Трактат, в котором рыцарь хотел максимально подробно, не щадя ни себя, ни других, изложить ту самую чудовищную несправедливость, что произошла с ним в Риме, и шире – ту несправедливость, что творится в мире от имени церкви, неуклонно рос, обрастая новыми главами и доказательствами. Конечно, центральная, стержневая мысль оставалась всё той же и касалась, в первую очередь, разложения церковной иерархии, продажности и лицемерия высших священнослужителей, но несколько раз Иан, увлекаемый потоком сознания, уже отходил от своей первоначальной, канонической идеи и начинал писать об общей, вселенской, мировой несправедливости, о страданиях простого человека, о попранном достоинстве. В своём тексте Лангенфельд пытался показать незыблемую значимость и ценность каждой отдельной человеческой жизни и величие его бессмертной души, которую не могут запятнать никакие индульгенции и никакие папы. Слова бурным потоком лились из-под пера Иана, и он не мог, да и не хотел останавливать их, даже если бы очень захотел. Ему было просто необходимо высказаться, выплеснуть накопившееся, выразить до конца свои мысли, а в идеале – даже научить потомков, передать им эту истину, добытую такой дорогой ценой. Такова была высокая цель его труда, и он готов был идти до конца.

Солнце, пробившись сквозь тучи, уже снова клонилось к закату, окрашивая снег в оранжево-розовые тона, когда сил держать перо больше не было совершенно, пальцы свело судорогой, а голова от напряжения и бессонницы сильно кружилась и ныла тупой, изматывающей болью. Иан перечитал последние, написанные второпях страницы, аккуратно исправил несколько досадных помарок, зачеркнул неудачную фразу и, наконец, устало и обессиленно откинулся назад на шатком, скрипучем стуле. В животе тут же громко, требовательно и протяжно заурчало, напоминая о себе с неожиданной силой. И Иан вдруг с удивлением осознал, что, действительно, ничего не ел со вчерашнего вечера, с той самой горькой, серой каши Берхты. Возвращаться в деревню, несмотря на, вероятно, всё ещё благосклонный приют старухи и возможность сытного ужина, отчаянно не хотелось. Какое-то внутреннее, иррациональное, но очень сильное интуитивное чувство, почти суеверный страх, отталкивало его от этого шага. Задумавшись, куда бы ему теперь податься, где раздобыть еды, не возвращаясь к людям, несчастный стал медленно прогуливаться по холодным, продуваемым руинам заброшенного замка, по которым так протяжно, тоскливо и пугающе завывал ледяной ветер, заставляя сжиматься его сердце.

И вдруг его осенило. Словно молния ударила, словно голос предков зазвучал в голове. Рыцарь вдруг отчётливо вспомнил, что в былые, счастливые и богатые годы, когда он был ещё полноправным главой своего рода и надёжным защитником этих земель, у него в замке, на случай осады или разорения, имелось несколько потайных, известных только ему мест, куда были надёжно спрятаны мешочки с золотыми и серебряными монетами – неприкосновенный запас на чёрный день. Какие-то из них, самые ненадёжные, лежали в книгах в библиотеке – их, вероятно, враги обнаружили и унесли первым делом; другие были хитро спрятаны в амбаре, под кормушками для скота – но амбар сгорел дотла, и те сбережения, скорее всего, расплавились в огне; а вот третья, приличная сумма, была спрятана под тяжёлой каменной плитой в его личных покоях, прямо у очага, так что шанс, что враги, удовлетворившись более лёгкой добычей, не нашли и не разграбили этот тайник, имелся, и немалый.

Ведомый новой, яркой надеждой, Иан, позабыв об усталости, поспешил в свои бывшие покои, которые сейчас представляли собой жалкое зрелище. Он без труда, по памяти, отыскал необходимую плиту у холодного, мёртвого очага. Правда, отодвинуть её оказалось не так уж и просто, как он надеялся. За последние месяцы рыцарь сильно исхудал, отощал и потерял прежнюю силу, так что, если раньше, будучи в добром здравии, он хоть и с некоторым трудом, но всё равно за несколько секунд справлялся с этой плитой, то сейчас, обессиленный, пришлось потратить немалое количество времени, изрядно так попотеть, напрячь все жилы и устать до дрожи в коленях. Плита, казалось, весила тонну и не желала так просто поддаваться. Однако вскоре цель была достигнута – с тихим скрежетом камень сдвинулся, открыв тёмный, узкий проём.

С замиранием сердца, Иан опустился на колени и дрожащей рукой заглянул в тайник. В полумраке блеснул тусклый, но такой родной, такой желанный желтоватый свет. Все его сбережения, несколько десятков серебряных и золотых монет, завёрнутых в промасленную тряпицу, лежали на месте, нетронутые, целехонькие. Злодеи, враги, разорители, как видно, не добрались до них, не нашли, прошли мимо. Чувство огромного, всепоглощающего облегчения и благодарности судьбе затопило Иана. Теперь у него были деньги. Теперь он мог не думать о хлебе насущном хотя бы какое-то время, мог посвятить себя полностью своему великому труду.

Глава 17

(Вальтер Фробишер)

Прошло, вероятно, совсем немного времени прежде, чем я проснулся, разлепив глаза, и услышал в соседней обеденной комнате чьи-то голоса. Я мгновенно прогнал с себя сонливость и, прислушавшись, обратил внимание на разговор Сондры и Брэндона, которые в то же время, судя по звукам столовых приборов, всё ещё обедали. Значит, я проспал не так уж и много. В ту же секунду я вскочил с кресла, поправил сбившуюся одежду и направился в столовую, откуда доносились такие аппетитные запахи, что желудок тут же дал о себе знать голодным урчанием.

Как только я подошёл к дверям и переступил порог, меня тут же заметил Брэндон, чьи губы тут же стали расплываться в широченную, довольную улыбку.

– Вальтер, ну как вы? Выспались после всех наших дорожных приключений? – приветливо воскликнул он, откладывая вилку.

– Ну, вроде бы, да, спасибо. Чувствую себя значительно лучше, – ответил я, слегка при этом смущаясь и чувствуя, что по нелепой причине начинаю краснеть под их дружелюбными взглядами. – Сколько же я проспал?

– Совсем немного, не больше часа, может быть, чуть меньше, – добродушно успокоил меня Брэндон, жестом приглашая присаживаться за стол. – Вы как раз вовремя: мы только начали.

– Мы, Вальтер, не знали, сколько именно вы проспите, поэтому ещё не положили еды вам, – произнесла вдруг девушка, и голос её прозвучал мягко и заботливо.

Только тут я заметил, что стол был накрыт лишь на троих, и перед двумя моими спутниками уже стояли дымящиеся тарелки.

– Ничего страшного, я не тороплюсь, – начал было я, усаживаясь на свободный стул, но тут же был перебит Сондрой, которая уже встала из-за стола.

– Я сейчас вам всё принесу, подождите одну минуточку, – сказала девушка и направилась на кухню, виляя при этом своим пышным и мягким задом, который так аппетитно и ритмично перекачивался с одного бока на другой под тканью тёмно-синих брюк. Я невольно засмотрелся на это плавное, почти гипнотическое движение, но тут же одёрнул себя, устыдившись собственных мыслей.

– Если мы останемся переночевать в этом замечательном доме, а я очень на это надеюсь, – неожиданно услышал я рассудительный, спокойный голос Бартоша, вырвавшего меня из мира моей задумчивости, – то не будете ли вы против, если я разложу все свои многочисленные вещи и инструменты в какой-нибудь из комнат, желательно посветлее и попросторнее?

– Конечно, конечно, Бартош, что за вопрос! – отозвался Брэндон, энергично жестикулируя вилкой. – Вообще, я надеялся, что вы с Вальтером останетесь у нас на недельку-другую, а то и дольше, и я покажу вам все природные красоты нашей местности, где я и сам, правда, так давно не был и уже изрядно успел соскучиться по этим видам.

– Лично я буду только за! – с энтузиазмом произнёс я, окончательно устраиваясь на стуле и с нетерпением поглядывая в сторону кухни, откуда доносились божественные ароматы. – Перспектива провести несколько дней в таком месте, да ещё в вашей компании, кажется мне чрезвычайно заманчивой.

– Я тоже буду рад составить вам компанию в ваших прогулках, насколько позволит время и силы, – кивнул Бартош, поправляя очки. – Однако моя научная работа не может ждать, сами понимаете. Через две недели я выступаю с докладом на геологической конференции в Мюнхене, и к тому моменту я должен полностью подготовить своё выступление, обработать все данные и написать текст. Работа предстоит большая.

– Помню, помню, вы рассказывали в поезде, когда мы проезжали мимо тех живописных скал, – отозвался Брэндон. – Но вы можете не волноваться, Бартош. Специально для вас я готов предоставить наш подвал – он у нас сухой, тёплый, с хорошим освещением, там даже есть большой стол. Там вы сможете проводить свои эксперименты, раскладывать образцы и делать все необходимые вычисления, и никто вам не помешает.

– Премного благодарен вам за такую щедрую возможность, – с чувством ответил Бартош, и на его обычно бесстрастном лице мелькнуло подобие улыбки.

– Вам же, Вальтер, надеюсь, не понадобится подвал для ваших творческих экспериментов? – спросил Брэндон, и в его глазах мелькнул всё тот же постиронический, чуть лукавый огонёк, который я уже не раз замечал в глазах друга во время нашего разговора.

– О, нет, нет! – рассмеялся я в ответ. – Я всего лишь скромный писатель, а не экспериментатор. Мне вполне достаточно листа чистой бумаги, острого пера с чернильницей и твёрдой, ровной поверхности стола, чтобы творить. Это и есть моя лаборатория.

– Если вы намекаете на стол, то в вашей комнате, уверяю вас, он будет, и даже, кажется, довольно большой, – подмигнул Брэндон.

– Кто-то заговорил о писательстве? – раздался вдруг звонкий, мелодичный голос Сондры, которая как раз возвращалась из кухни с полной тарелкой в руках. Она ловко поставила её передо мной, и я увидел дымящийся, ароматный мучной суп, от которого шёл такой пар, что у меня мгновенно потекли слюнки.

– Вальтер тоже писатель, как и ты, сестрёнка, – объяснил Брэндон, с довольным видом откидываясь на спинку стула. – Представляешь, какое совпадение? Прямо творческое общество у нас собралось.

– О, как интересно! – воскликнула Сондра, и её серые глаза загорелись неподдельным любопытством. Она присела на соседний стул, напротив меня, и, подперев щёку рукой, приготовилась слушать. – И в каком же жанре вы пишите, Вальтер? Если, конечно, это не секрет.

– Ну... – замялся я, застигнутый врасплох этим прямым вопросом, так как ещё ни разу по-настоящему не задумывался о жанровой принадлежности моего романа, просто позволяя словам течь из-под пера. – Это скорее всего, жизненная, я бы сказал, философская драма, в которой через призму судьбы обычного человека, через его метания и поиски, я пытаюсь показать все ужасы империализма и колониализма, всю их бесчеловечную суть.

– Звучит увлекательно и очень глубоко, – серьёзно кивнула Сондра, и в её взгляде я увидел неподдельный интерес, а не просто вежливость. – Действительно, тема важная. А вы покажете мне как-нибудь? Очень хотелось бы почитать.

– Непременно, – пообещал я, чувствуя, как от такого внимания у меня даже щёки слегка порозовели. – А вы, если позволите спросить, о чём пишите?

– Да так, – улыбнулась она чуть застенчиво, отводя взгляд. – О простой, бедной девушке, ищущей свой смысл, своё место в этом огромном, сложном и порой пугающем мире. Она тоже сталкивается с несправедливостью, но пытается сохранить в себе доброту и веру в людей.

– Чем-то это очень похоже на «Ярмарку Тщеславия» Теккерея, – заметил я, вспомнив книгу, которую читал совсем недавно. – У одной из героинь чувствуется та же тема поиска себя в жестоком мире.

– Да-да! – обрадовалась Сондра, и её лицо слегка засветилось. – Именно этот роман меня как раз и вдохновил, можно сказать, подтолкнул к тому, чтобы сесть и начать писать. Правда, я ставлю перед собой цель не столько показать пороки современного общества, сколько проследить внутренний мир человека, его душу, но, безусловно, схожие детали и мотивы в наших книгах, конечно же, имеются.

– Я, вот, как раз тоже сейчас читаю Теккерея, перечитываю некоторые главы, и, хоть наши с вами романы совсем не схожи по сюжету, я чувствую, словно он незримо помогает мне писать, подсказывает, как лучше построить сцену или раскрыть характер, – подхватил я с воодушевлением. – Думаю, наши романы чем-то всё же похожи – может быть, этим самым внутренним поиском. Мой герой, знаете ли, тоже пытается найти себя, своё истинное предназначение в этом хаосе. Вы не будете против, если мы как-нибудь покажем друг другу свои рукописи? Или хотя бы отрывки? Мне было бы невероятно интересно взглянуть на вашу работу.

– Да, я буду только за! – с жаром ответила Сондра, и её глаза заблестели ещё ярче. – Это замечательная идея! Давайте прямо сегодня после обеда вы подниметесь в мою комнату со своими листами, и мы устроим небольшой творческий вечер, сравним наши романы, обсудим. Хорошо?

– С огромным удовольствием, – выдохнул я, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от такого предложения.

Счастливый, я обернулся к столу и, не успев ещё приступить к трапезе, обратил своё внимание на ехидную и в то же время искренне довольную, почти отеческую улыбку Брэндона, который, сложив руки на груди, смотрел на меня с каким-то особым, понимающим выражением лица. Он словно бы читал мои сокровенные мысли и отлично понимал меня, точнее, понимал то, что я в тот момент, в своей наивности, ещё сам до конца не осознавал. Это сейчас, записывая данные слова, создавая из них словосочетания и предложения, я отчётливо осознаю, что мне тогда, с первой же минуты, полюбилась эта необычная, глубокая и безумно интересная девушка; это сейчас я намеренно, может быть, даже чуть лукаво, намекаю читателю на дальнейшую возможную связь, чтобы он мог сам строить догадки и предположения, как будут развиваться дальнейшие события. Однако, в сущности, в тот самый момент, когда я только-только оказался в этом гостеприимном доме и когда впервые завёл столь увлечённый диалог с ней о нашем общем писательском деле, никакой любовной искорки, никакого трепета влюблённости между нами ещё не существовало. Это была самая обычная, чистая заинтересованность, стремление, движимое классическим, ни к чему не обязывающим любопытством, познать другого человека, понять его внутренний мир, его мысли, так как уже одно, некое и очень важное, священное даже, занятие нас связывало неразрывной нитью. Человек, никогда не занимавшийся искусством, не может до конца понять, насколько близки, насколько родными могут быть люди в творческой сфере, даже при первой же встрече, однако это действительно так, и это удивительное чувство. Признаюсь честно, даже сейчас, спустя столько лет, я всегда искренне радуюсь знакомству с людьми, действующими, как и я, в сфере деятельности Аполлона и муз, и нахожу их не просто близкими по духу, но своими товарищами, коллегами, если не сказать – настоящими друзьями, с которыми можно говорить на одном языке. Из всех окружающих меня представителей Homo Sapiens именно Homo Partum (Человек Творческий) радует и привлекает меня более остальных, и именно общение с ним даёт мне мощнейшее вдохновение и ту животворящую энергию, дабы продолжать заниматься своим делом, не останавливаться и никогда даже не думать о его прекращении.

Надеюсь, сейчас читатель, даже тот, кто никак не связан с миром искусства, поймёт, какая именно связь и какая глубокая заинтересованность возникла в ту самую секунду между мной и Сондрой, когда мы обнаружили это удивительное родство душ.

Обед тем временем оказался одним из вкуснейших, что я когда-либо ел в своей жизни. Шикарнейший, наваристый мучной суп на первое, от которого по всему телу разливалось благодатное тепло; на второе – восхитительные рёшти, приготовленные из тёртого картофеля, хрустящие снаружи и мягкие внутри; и, наконец, не менее вкусное, тягучее фондю, в которое мы макали кусочки свежего хлеба. Никогда прежде я не ел так много сырных блюд за один присест, ведь по сути в каждом из них в том или ином виде находился этот расплавленный, тянущийся сыр. Как я затем понял, сыр во всех его проявлениях являлся отличительной, можно сказать, культовой чертой швейцарской кухни. Когда же я, наконец, наелся чуть ли не до отвала, чувствуя приятную тяжесть в желудке, Сондра поднялась и пошла ещё за десертом, всё так же плавно и грациозно двигая своим пышным и, возможно даже, как мне показалось, слегка увеличившимся после обеда задом, что вызвало у меня невольную, но тут же подавленную собственным разумом улыбку.

– А на десерт тоже будет что-то сырное? – с комическим ужасом в голосе спросил Бартош, обращаясь к Брэндону.

– Я не удивлюсь, если так и будет, – пожал плечами я.

Брэндон добродушно рассмеялся и весело произнёс:

– Не знаю, друзья, понятия не имею. Сондра сама готовила эти блюда. Лично я совершенно не в курсе, что именно будет подано на сладкое.

– Но ты же нам не сказал заранее, что практически все блюда будут сырные! – с укоризной, но всё же смеясь, сказал я. – Мы были не готовы к такому сырному изобилию.

– Так вы меня об этом и не спрашивали, – резонно возразил Брэндон, разводя руками. – А я не экскурсовод по швейцарской кухне.

– Меня уже начинает потихоньку тошнить от этого сыра, – признался Бартош, с тоской глядя на опустевшую тарелку из-под фондю. – Если мне придётся есть его опять, я, с вашего позволения, отдам свой десерт вам, Вальтер. Моему желудку нужна передышка.

– Хорошо, – смеясь, ответил я, хотя в душе подумал, что сам я отказаться от десерта, что бы там ни было, не смогу, так как поступлю слишком неэтично по отношению к радушной хозяйке и могу этим даже нечаянно обидеть её. Пришлось бы есть, даже если бы это был сыр в чистом виде.

Однако Бартош, к его великому облегчению, зря волновался. На десерт Сондра подала нежнейший, просто божественный цугский вишнёвый торт – высокий, с воздушным бисквитом, пропитанным чем-то ароматным, сочным слоем вишен и покрытый тонкой сахарной глазурью. Его слои при поедании приятно таяли во рту, оставляя лёгкое, фруктовое послевкусие. Это было идеальное, гармоничное завершение обильного обеда. Торт был не особо сытным, что как раз хорошо после плотных блюд, но зато очень сладостным и вкусным, и оставлял после себя блаженно-нежный, чуть терпкий привкус во рту.

Как только обед кончился, и я с трудом, но с чувством глубочайшего удовлетворения поднялся из-за стола, Сондра тут же, словно боясь, что я могу передумать, напомнила мне о нашем общем обещании сравнить рукописи, словно бы я мог позабыть об этом важнейшем деле (а это было совершенно невозможно) и не открыл бы рот, чтобы самому ей об этом напомнить.

– Конечно, конечно, – поспешно ответил я. – Я сейчас только схожу в гостиную за своими листами. Они лежат в моей сумке, я их не распаковывал ещё.

– Хорошо, – кивнула Сондра. – Буду ждать вас здесь, в столовой, а потом поднимемся наверх.

Я быстро прошёл в гостиную, где всё ещё потрескивал догорающий камин, и достал из своей дорожной сумки увесистую стопку исписанных мелким, убористым почерком листов бумаги, в которых, словно в коконе, таились все идеи, посещавшие мой беспокойный разум в последнее время, да и сама моя жизнь со всеми её странностями, обыденными радостями и крутыми жизненными перипетиями. Вернувшись же в столовую, я услышал, что Бартош и Брэндон уже оживлённо договорились между собой, что последний проведёт ещё одну, более подробную экскурсию нашему уважаемому учёному другу по фамильной коллекции геологических находок и минералов, что хранятся в доме и в подвале, и которую Бартош уже успел мельком оценить.

Сейчас, записывая эти строки, я наконец с особой остротой осознаю, насколько полярны, насколько противоположны были наши внутренние миры с Бартошем. Если я жил в возвышенном, зыбком, но прекрасном романтическом мире искусства, мир грёз и чувств, то он – в конкретном, выверенном мире реализма и неопровержимости научных знаний, мире фактов и формул. И лишь счастливая, или, может быть, насмешливая воля случая вначале познакомила, а затем и вовсе неожиданно сблизила нас, отправив в это удивительное путешествие столь разных, столь непохожих друг на друга личностей. На то, видно, и существует судьба – сводить вместе несовместимое.

Подойдя к Сондре, всё ещё стоявшей у окна в столовой, я тут же завёл с ней разговор, чувствуя необыкновенную лёгкость:

– А ты давно уже пишешь свой роман? – спросил я, даже не заметив, как совершенно естественно, по-дружески перешёл на «ты».

– Не знаю, давно ли это или нет, – задумчиво ответила она, чуть склонив голову набок, отчего прядь волос упала ей на лицо. – Но если считать по времени, то чуть больше года. А ты?

Она тоже, не задумываясь, ответила мне «ты», словно мы были старыми, давно знакомыми друзьями, и это было так естественно и приятно.

– Ну, по сравнению с тобой я начал совсем недавно, – признался я. – Около месяца назад, может быть, чуть больше.

– Правда? – удивилась она, округлив глаза.

Я утвердительно кивнул.

– Но у тебя уже такое большое количество листов! – воскликнула она, с уважением глядя на мою рукопись. – Ты так много успел за месяц.

Только тут я и сам заметил, что действительно нёс довольно увесистую стопку бумаги, исписанную моим не особо крупным почерком. Удивительно, как много я уже написал и даже не заметил этого за потоком вдохновения.

– Так это у меня просто вдохновение было, прямо-таки захлестнуло с головой, – улыбнулся я. – Такое бывает, когда находишь свою тему.

– Везёт, – по-доброму усмехнулась Сондра, и в её голосе послышалась лёгкая зависть. – Мне бы такое вдохновение, я бы свой роман уже давно закончила. А то я пишу довольно медленно, всё обдумываю, переписываю.

Она махнула при этом своей миловидной головкой, и светло-коричневые, с золотистыми прядями волосы мягкими, тяжёлыми волнами перекинулись с левого бока на правый, открыв на мгновение изящную линию шеи.

Волосы! Вот что ещё действительно было прекрасно и завораживающе у этой девушки. Длинные, почти до самого пояса, густые, слегка волнистые от природы, невероятно мягкие на вид, которые Сондра, как я заметил, никогда не заплетала в косы или тугие хвосты, предпочитая оставлять их свободно обрамлёнными её шикарную, статную фигуру. Они действительно не могли не восхищать и сами по себе, без всяких украшений, создавали ещё более очаровательный, законченный портрет, добавляя образу мягкости и женственности.

– Как тебе вообще нравится тут жить? – спросил я у неё, пока мы не спеша поднимались по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, чтобы начать хоть какой-то непринуждённый диалог и заполнить паузу.

– О, да! – с чувством ответила она, оборачиваясь ко мне на полпути. – Это уединённое место с живописнейшей природой, с этим чистым воздухом и тишиной – просто идеальное, райское место для писателя, поверь мне. Здесь ничто не отвлекает от работы, только изредка горы и небо.

Она немного помолчала, словно собираясь с мыслями, и тут же продолжила более серьёзным тоном:

– Здесь гораздо лучше, чем в тех индустриальных польских городах, где мне довелось пожить, полных чадящих труб, чёрного, удушливого дыма и этих ужасающих, бездушных фабрик, которые уродуют и людей, и природу. Там дышать нечем и думать тоже не о чем, кроме выживания.

– Я прекрасно понимаю тебя, – искренне отозвался я, чувствуя родство наших душ. – Я вот тоже не люблю Британию, и в том числе именно за это – за её индустриальные, прокопчённые города, за этот культ машин и прибыли, за эту серость и уныние.

– То есть ты не планируешь возвращаться в Британию? – спросила она, и в её глазах мелькнул живой интерес.

– Ни за что, – твёрдо ответил я. – По крайней мере, в ближайшем будущем – точно нет. Здесь, на континенте, в Европе, да и в частности, в Швейцарии, мне пока нравится гораздо больше, всё здесь иное – и воздух, и люди, и сам ритм жизни. Но, если честно, я пока думаю о том, что лучше всего – не задерживаться надолго на одном месте, а осмотреть мир, побывать или даже пожить в разных странах, впитать в себя их культуру, их воздух.

– Согласна с тобой на все сто, – кивнула Сондра, и мы продолжили подъём. – Я тоже об этом постоянно думаю, мечтаю о путешествиях. Мир дан человеку, чтобы его познавать, и было бы грешно и даже настоящим кощунством не воспользоваться таким удивительным шансом, не увидеть своими глазами всё это многообразие.

«Мир дан, чтобы его познавать, и грех таким шансом не воспользоваться» – эта гениальная, простая и одновременно глубочайшая фраза, впервые услышанная в ту секунду от Сондры, так чётко, так намертво застряла в моём сознании на всю дальнейшую жизнь. По сути, в ней был заключён весь тот сокровенный смысл жизни, к которому я всегда, сам того до конца не осознавая, интуитивно стремился. Наверное, для меня это стало своим собственным, негласным девизом, который я, иногда даже ненароком, постоянно использовал в своей речи, в мыслях, в письмах. Да и главный герой в моём романе как-то задавался точно таким же вопросом, стоя на распутье: «Мир дан, чтобы его познавать. Ради чего же ещё, спрашивается, стоит жить, если не ради этого великого познания?»

– Мы пришли, – сказала Сондра, останавливаясь перед одной из дверей в конце коридора. – Вот моя комната. Входи, не стесняйся.

Она толкнула дверь, и я шагнул внутрь, сразу же окунувшись в совершенно особую, интимную атмосферу этого маленького мира.

Комната Сондры была небольшой по размеру, но сразу чувствовалось, что она невероятно уютная, обжитая, полная мелких деталей, которые рассказывали о хозяйке больше любых слов. Справа, у стены, стояла одноместная деревянная кровать, простая, совсем без какой-либо резьбы или украшений, нарочито скромная. Мягкая, взбитая перина, от которой исходил тонкий, едва уловимый, но удивительно приятный аромат – смесь сухих горных трав и нежной лаванды, – не мог не привлекать внимание и не вызывать желания прилечь. Также на кровати, на тумбочке, лежала недавно вышедшая в продажу книга русского писателя Ф.М. Достоевского «Белые ночи». Над кроватью висел небольшой, грубоватый, домотканый гобелен – сцена охоты в горах, выполненная, судя по всему, неопытной, но очень старательной и терпеливой рукой, возможно, даже самой Сондрой. Олени с ветвистыми рогами, тёмные ели, охотники с длинными луками – всё было чуть непропорционально и даже как-то неумело, но от этого ещё более трогательно и искренне.

Слева же, вдоль другой стены, находились шкафы с разной одеждой, а на открытой полке, прямо на виду, стояли особые сокровища: изящное ожерелье из горного хрусталя, камни которого были огранены грубовато, но в лучах заходящего солнца, проникающих в комнату, они вспыхивали такими чистыми, ледяными, радужными искрами, что казались настоящими кусочками застывшего, первозданного света; а рядом с ним – простая, сухая веточка полыни, заткнутая за щель между камнями, словно древний оберег, призванный защищать покой и счастье хозяйки от злых сил.

Посреди комнаты, занимая центральное место, стоял просторный, широкий дубовый стол, массивный и основательный, на котором ровными стопками было разложено множество листов бумаги, исписанных тем же аккуратным, женским почерком – это и был, видимо, тот самый будущий роман, её главное детище. Но главное, что в первую очередь завораживало и буквально захватывало дух, едва переступаешь порог этой комнаты, – это огромное, почти до самого пола, очень чистое, идеально вымытое, практически прозрачное окно, из которого открывался потрясающий, захватывающий дух вид на глубокое горное ущелье. Каменные, отвесные скалы, покрытые снегом, словно суровые, безмолвные стражи, величественно вырисовывались передо мной на фоне бледнеющего неба. И хоть сейчас, пока мы стояли, шёл лёгкий снег, и я не мог по-настоящему вдоволь, в деталях насладиться этими восхитительными пейзажами, я не мог оторвать от него заворожённого взгляда. Казалось, что комната буквально парит над пропастью, приклеенная к скале, и в то же время она сама являлась идеальной смотровой площадкой, чтобы следить за всем, что происходит в этом суровом, но прекрасном мире, чувствовать себя его частью.

– Потрясающий вид! – резюмировал я вслух свои мысли, выдыхая. – Это просто нечто невероятное. Я думаю, здесь можно сидеть часами и просто смотреть.

– Спасибо, – тихо ответила Сондра, подходя к окну и вставая рядом. – Я думаю, временами он тоже даёт мне вдохновение, когда работа не идёт, когда на душе тяжело или, наоборот, когда я счастлива, но как будто бы чего-то не хватает.

Сондра взяла из моих рук бумаги и несколько долгих, напряжённых секунд молча и вдумчиво просматривала написанное, водя пальцем по строкам, а затем, подняв на меня сияющие глаза, едва слышно прошептала:

– Это шедеврально, Вальтер. Ты понимаешь? Это действительно шедеврально.

– Правда? – выдохнул я, не веря своим ушам. – Ты не шутишь сейчас? Не говоришь это из вежливости?

– Да, это великолепно, – твёрдо повторила она. – Это именно те самые мысли, те самые точные, выстраданные выражения, которые так долго, так отчаянно я пыталась найти для своего романа, но не могла, они ускользали от меня. А у тебя они есть.

– В смысле? – не понял я, нахмурившись. – Какие мысли? Я не понимаю, о чём ты.

– Это как недостающая часть, – объяснила она, жестикулируя свободной рукой. – Не просто часть моего романа, понимаешь, а чего-то большего, огромного, великого, что должно быть создано.

Тут меня внезапно осенила одна поистине гениальная, безумная мысль, которая, если я окажусь прав, перевернёт всю мою жизнь, разделив её на «до» и «после» этой мысли.

– Сондра, дай мне, пожалуйста, листы своей книги, – попросил я, чувствуя, как внутри всё замирает от предчувствия.

Сондра, ничуть не удивившись, протянула мне верхнюю стопку со своего стола. Я принял их и начал быстро, жадно пробегать глазами по строчкам, вчитываясь в её стиль, в её образы, в её мысли. Сердце колотилось где-то в горле.

– Я так и думал, – выдохнул я наконец, поднимая на неё глаза. – Это гениально, Сондра. Твой роман – это гениально. Ты не представляешь.

– Ты уверен? – недоверчиво, но с какой-то надеждой уточнила она, вглядываясь в моё лицо. – Ты правда так считаешь или просто хочешь меня поддержать?

– Конечно, уверен, – твёрдо сказал я. – И знаешь, что я ещё понял? Ты была права. Это не просто отдельные, самостоятельные книги. Это... это недостающие фрагменты, недостающие части друг друга.

В наших глазах одновременно зажглись искорки понимания и того великого, всеобъемлющего сознания, что нужно делать дальше. Мы поняли друг друга без слов.

– Мы должны объединить наши книги, – в унисон, слово в слово, произнесли мы, глядя друг на друга, а затем, не в силах больше сдерживать переполняющие нас чувства, радостные, как дети, кинулись друг к другу, как это бывает у самых близких друзей, которые долго-долго искали и, наконец, нашли друг друга.

Мы искренне, с какой-то настоящей, всепоглощающей страстью и нежностью стали обниматься, прижимаясь друг к другу, чувствуя, как бьются наши сердца в унисон. В своих глазах я неожиданно почувствовал жгучие капли слёз, и Сондра, кажется, плакала тоже, уткнувшись носом мне в плечо. Наши романы, как и мы сами в этот момент, были не просто двумя разными историями, а неразрывными, идеально подходящими друг другу частями одного великого целого. Целого, гениального и величайшего произведения, которое только предстояло создать. Это было настоящее соитие идей, мыслей, эмоций и душ – тот редчайший, бесценный момент абсолютного творческого единения, который выпадает в жизни, может быть, лишь раз.

****

(Иан Лангенфельд)

Счастье – то самое удивительное чувство, поражающее неожиданно человека и также внезапно от него отступающее, но делающее в какой-то момент человека намного более радостным от оставленного в его сердце какого-то незабываемого осадка. Что или кто может знать, когда человека вновь ощутит это поистине изумительное чувство? Ясного ответа дать никак нельзя. Зато, что точно можно сказать – разная радость возникает у разных людей по-разному. Человеку, уже обладающему всем, трудно угодить и сложно ему самому почувствовать это ощущение, а вот человек, практически ничем не обладающий, будет радоваться даже толике того, что имеет первый. И счастью его не будет предела, но пройдёт время – бедняк свыкнется со своим новым положением и стилем жизни, тогда уж всё вернётся на круги своя: и богач и бедняк будут находиться на одном уровне счастья, пока вновь один из них не поймает удачу за хвост.

Но самая интересная метаморфоза, связанная с отношением к счастью, относится, естественно, к людям, потерявшим большую часть того, чем они обладали ранее. Так, изначально такие люди не считали себя счастливыми, когда владели многим из того, что другие не могут владеть, но потом, потеряв всё или просто большую часть, понимали, как же глупы они были, что не ценили и до конца не осознавали своё богатство, так что теперь приходилось им лишь тосковать и ностальгировать по счастливым моментам из далёкого прошлого и радоваться той самой толике, большей частью которой они обладали ранее, а затем, когда их минутная радость проходила, на таких, однозначно глубоко несчастных, людей накатывались волны тоски от того, как жизнь их переменилась и как низко они пали, сами по себе, стараниями других людей или же просто злодейки-судьбы.

Именно такая печальная история произошла с Ианом, который в былые времена питался, хоть и никогда не переедая, но всё-таки довольно сытно три раза в день, а теперь о таком и помыслить не мог; имел солидное богатство, а ныне радовался горстке монет; спал на широкой дубовой и удобной кровати, а теперь мечтал просто о хоть каком-нибудь более-менее тёплом крове над головой. И, конечно, на него, как и на всякого человека, потерявшего всё, что ранее имел, наваливались волны тоски и печали. Правда, его от остальных несчастных отличало наличие цели и смысла жизни, связанного с его трактатом. Это единственное, что придавало ему сил и не позволяло окончательно пасть духом. Велик тот человек, обладающий жизненным смыслом, связанным со своим трудом, да к тому же и настолько монументальным.

Пройдя несколько километров по заснеженной, пустынной дороге, Иан вдруг почувствовал, как ему становится крайне плохо. Живот сильно крутило, всё тело безумно ныло и немного пошатывало из стороны в сторону, голова раскалывалась на части, а потом его даже вдруг вырвало с протяжным, неприятным таким звуком, от которого согнуло пополам и выступили слёзы на глазах. Находясь в таком полуживом, почти беспамятном состоянии, несчастный наконец добрёл до какого-то придорожного трактира и, слегка покачиваясь, едва держась на ногах, ввалился внутрь.

Само здание снаружи было старым, деревянным и порядком обветшавшим. Покосившаяся двухэтажная постройка с криво висящей вывеской, на которой было написано довольно-таки необычное название: «Роза Тёдера», не особо внушала доверия. Брёвна почернели от времени, ставни висели на одной петле, а ступени крыльца прогнили и опасно прогибались под ногами. Живот ныл с ещё большей силой, ноги отказывались передвигаться, а голова всё сильнее и сильнее дробилась на несколько частей и, казалось, в любую секунду могла расколоться. Другого дома поблизости нигде не было, так что Иану, ведомому голодом и усталостью, пришлось войти в этот трактир, который похож был больше на бандитский притон, невзирая на предостережения, которые тщетно давала ему редко подводившая интуиция.

Внутри всё было темно и пусто. Горело всего несколько чадящих масляных ламп, разгоняя мрак лишь настолько, чтобы можно было разглядеть очертания. Лишь в одном углу сидела группа каких-то людей, игравших в кости, которые громко смеялись и, судя по поднятым бокалам, что-то праздновали. Один из этих романтиков с большой дороги, здоровенный детина с рваным шрамом через всю щёку, метнул свой взор на вошедшего рыцаря, но, увидев грязного, уставшего и оборванного путника, тут же потерял к нему всяческий интерес и вновь повернулся к своим товарищам, бросив на стол очередную кость.

Кабатчик к тому времени уже спал за стойкой, уронив голову на сложенные руки, и когда Иан разбудил его, попросив сытный ужин и комнатку переночевать, противно заворчал, не разлепляя глаз, и хотел даже прогнать наглеца, замахнувшись тряпкой.

– Пшёл вон! Нет у меня ничего для таких, как ты! – просипел он спросонья.

Однако, когда Иан достал горстку золотых монет и повертел ею перед глазами мужчины, вся его сонливость и враждебность вмиг прошли. Глаза его заблестели алчным блеском, и он мгновенно преобразился, засуетился, заулыбался, обнажив редкие жёлтые зубы.

– Ах, господине, простите, не признал сразу! Сейчас, сейчас всё устроим в лучшем виде!

Правда, неожиданная перемена произошла не только у трактирщика, но и внезапно у того игрока в кости, который недавно так пристально разглядывал Иана. Тот что-то шепнул своему товарищу, толкнув локтем в бок. Оба, переглянувшись, посмеялись чему-то своему, а первый, довольно усмехаясь, неторопливо поднялся из-за стола и направился к Иану, поигрывая коротким ножом, который до этого лежал у него на коленях.

– Эй, друже! Не подскажешь, откуда эти монеты у тебя? Уж больно красивые, – спросил он вкрадчиво, но с явной угрозой, сверля рыцаря недобрым взглядом.

Рыцарь обернулся и, увидев направляющегося к нему человека с ножом в руках и его товарищей, любопытно следящих за тем, что произойдёт дальше, в ту же секунду понял, к чему всё идёт. Недолго думая, он схватил горсть квашеной капусты, лежащей кучей прямо на стойке, и кинул ею в разбойника, чьи глаза от неожиданной кислоты тут же защипало, а пока тот протирал их, Иан со всей силы толкнул прямой ногой в живот нападавшего. Тот изогнулся дугой, хватая ртом воздух, и протяжно взвыл от боли, валясь на пол.

– Всё, тебе несдобровать, парень, – крикнул один из игроков, поднимаясь из-за стола, и вместе с ним поднялось ещё трое. Все они, обнажив кто нож, кто кинжал, начали медленно, но уверенно окружать Иана, предвкушая лёгкую добычу.

– Стойте! – громко крикнул Иан, воздев руки. – Неужто вы посмеете тронуть меня, Божьего человека?

Разбойники вдруг остановились и непонимающе заморгали глазами, переглядываясь между собой, и даже первый, нападавший, всё ещё кричащий и валявшийся до этого на полу, неожиданно умолк, приподняв голову. Тишина в трактире стала почти осязаемой.

– Смотрите же, несу я вашему епископу церковный трактат от самого папы римского, – произнёс Лангенфельд торжественно и, не мешкая, достал из-за пазухи исписанные листы, бережно держа их перед собой, словно святыню.

Злодеи вновь непонимающе заморгали, удивлённо оглядывая друг друга, словно не понимая, что тут предпринять. Один из них даже переспросил:

– От самого папы? Это что же, и впрямь важная грамота?

– Хватит репу чесать! – прикрикнул на них Иан, чувствуя, что инициатива переходит в его руки. – Не верите мне, прочтите сами, что тут написано.

– Дай, я прочту, – неожиданно раздался спокойный, уверенный голос из тёмного угла, где сидел человек, до этого не участвовавший в общей игре и не поднимавшийся вместе с остальными. – Грамоте я обучен.

Все обернулись на голос. Человек поднялся из-за стола, отодвигая скамью, и шагнул в тусклый свет лампы. Иан всмотрелся в его лицо, и сердце его пропустило удар. Это было лицо, которое он никогда не мог забыть, хотя прошло столько времени и столько воды утекло с тех пор.

– Пётр, ты ли это?! – выдохнул Иан, едва веря своим глазам. – Какими судьбами?!

Тот довольно расплылся в широкой, искренней улыбке и, сделав шаг навстречу, подтвердил его надежды:

– Да, я это, я. Живой, как видишь, и здоровый.

Все стоящие вокруг разбойники стали удивлённо перекидывать свой взор с неизвестного им нищего-монаха (как они решили) на Петра и обратно, не понимая, что происходит. Кто-то даже отступил на шаг, опуская оружие.

– Ты его знаешь? – спросил вдруг один из них – тот самый, что первым поднялся со скамьи.

– Знаю, – твёрдо ответил Пётр, и голос его не допускал возражений. – И приказываю вам не приставать к этому человеку. Он под моей защитой.

– Он действительно служитель божий? – с сомнением протянул другой разбойник, косясь на грязную одежду Иана.

– Да, можно и так сказать, – подтвердил бывший оруженосец, и в его глазах мелькнула насмешка, понятная лишь ему одному. – Эй, ты! – крикнул он всё ещё изумлённому кабатчику, который, открыв рот, наблюдал за этой сценой из-за стойки. – Дай-ка ему лучшую комнату, что у тебя есть, да поживее! И ужин сытный, какой найдётся.

Трактирщик закивал так часто, что его щёки затряслись, и тут же скрылся за занавеской, ведущей на кухню.

Затем Пётр, ласково обращаясь к Иану, добавил, положив руку ему на плечо:

– Я к тебе чуть позже поднимусь, как только дела здесь улажу. Отдохни пока, сил наберись. – И, чуть ещё подумав, с искренним сочувствием добавил: – Эх, как же ты исхудал, смотрю я. Не узнать тебя, господин.

Довольный, что тем всё так благополучно и неожиданно решилось, Иан не стал больше задерживаться в общем зале, чувствуя, что силы его на исходе, и последовал вслед за трактирщиком, который, несмотря на свою недавнюю холодность, внезапно довольно искренне залюбезничал и залебезил, чуть ли не кланяясь при каждом шаге.

– Прошу, поднимитесь-ка за мной на второй этаж, господине, – приговаривал он, семеня впереди по скрипучей лестнице. – Вот здесь самая лучшая комната, с видом на дорогу, чистая, тёплая, печка только что топлена. Всё для вас, всё для вашей милости.

Зайдя же к себе в комнату, Иан первым делом, едва закрылась дверь за трактирщиком, накинулся на еду, которую тот принёс следом на огромном подносе. Жареный, ещё тёплый кусок мяса, несмотря на свою некоторую жёсткость и жилистость, буквально таял во рту от того, как давно он не ел ничего подобного. Кислая, пряная квашеная капуста казалась рыцарю наивкуснейшим и наисладчайшим гарниром, а тёплое пенистое пиво, обжигая горло, приятно довершало этот ужин, разливая по телу живительное тепло. Чувствовалось, что давно у него не было такой вкусной и сытной трапезы, и он ел медленно, стараясь растянуть удовольствие, но всё равно даже не заметив, как опустела тарелка.

Поев же и отодвинув от себя пустую посуду, Иан с наслаждением откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и только собрался вздремнуть, как вдруг услышал тихий, осторожный стук в свою дверь.

Дверь отворилась, и на пороге, робко входя, словно бы вновь оставаясь лишь верным оруженосцем, возник Пётр. За эти несколько месяцев он сильно изменился: возмужал, окреп, его лицо покрылось густой чёрной бородой, а в глазах чувствовался уже не юношеский азарт, как прежде, а какая-то суровая мужская уверенность в своих силах, которую даёт только опыт, тяжёлый и кровавый. Казалось, что Пётр стал неким антиподом Иана, и жизнь его со всеми своими трудностями и проблемами не истощила, а, наоборот, закалила его характер, словно он был выкован заново в горниле лесного разбоя и постоянной борьбы за выживание.

– Как вы, господине? – участливо произнёс бывший оруженосец, прикрывая за собой дверь.

– Уже лучше, – ответил Иан.

– Это хорошо, – кивнул Пётр, подходя ближе и опускаясь на табурет напротив лежанки. – А я уж успел испугаться, глядя на вас тогда, в трактире.

– Спасибо тебе, Пётр. И за еду, и за всё. Выручил ты меня сегодня. Если бы не ты, не знаю, что со мной было бы, – искренне произнёс Иан, глядя в глаза своему бывшему оруженосцу, и в его голосе звучала неподдельная благодарность, смешанная с горечью.

– Да, боюсь, если бы не я, мои молодцы быстро раскусили бы твою ложь про письмо от Папы Римского, – произнёс Пётр, чему-то своему при этом усмехаясь, и в его усмешке чувствовалась грусть. – Ведь среди них есть парочка грамотных, таких, что любую буллу разберут, не хуже любого писца, и тогда в лучшем случае по полной бы тебя обчистили, а в худшем вообще живого места не оставили.

– Смотрю я, сумел вырваться ты, Пётр, в люди, – усмехнулся в ответ Иан, и эта усмешка вышла горькой, почти печальной. – Главой лесной шайки стал. Эх, не этому я тебя учил. Совсем не этому. Я тебя рыцарским доблестям обучал, этикету, грамоте, божьей вере, а ты – атаман разбойников.

– Ну вырвался в люди, да, можно так сказать, – ответил Пётр, и его лицо стало серьёзным. – Когда я очнулся весь израненный и избитый, в луже собственной крови, и увидел, как твои владения сжигают и разграбляют, как дым идёт от родного замка, все наши солдаты мертвы, а тебя нигде нет, ничего более мне не оставалось делать, кроме как бежать, а точнее, ползти в леса, и там искать себе пропитания. Я не выбирал эту жизнь, господине. Она сама меня выбрала. Так что зря ты коришь меня. Считай, что я отомстил и всё ещё мщу за тебя королю Фридриху, обидчику нашему, за то, что разрушил наши владения и обокрал тебя подчистую. Много горести и зла мы причинили Фридриху и вассалам его.

На это объяснение Иан лишь горько усмехнулся, закрыв глаза, ведь за последние месяцы после увиденного в Риме он перестал думать о тех злополучных событиях из его далёкого прошлого. По сравнению с тем жестоким разочарованием, если не сказать – предательством, нападение Валена и Фридриха казалось ему теперь чуть ли не мелким вредительством, делами давно минувших дней, которые уже не имели той остроты и боли. Теперь его разум был полностью поглощён совсем иными мыслями и идеями, гораздо более важными и пугающими, чем судьба разрушенного замка.

Пётр, будто бы поняв, что его господин не хочет продолжать этот разговор, не стал об этом дальше вести речь и не преминул перейти к другой теме.

– А с вами что случилось, господине, после той ужасной битвы за Лангенфельд? – спросил он. – Куда вы пропали? Я уж думал, что убили вас. А вы, вон, живой, хоть и едва.

– Да так, много всего, – уклончиво ответил Иан, опуская глаза, как вдруг почувствовал неимоверное желание быть услышанным, чтобы поскорее поведать свою удивительную, но в то же время крайне печальную историю какому-нибудь близкому своему сердцу человеку. Слова сами просились наружу, теснились в горле, требуя выхода. И вот, словно благословение небес, судьба подарила ему Петра – последнего верного друга, который мог понять и выслушать, не осуждая.

И только Иан открыл рот, чтобы рассказать всё-всё Петру о том, что с ним происходило за последние месяцы: о заточении в темнице, о таинственном спасителе в коричневой мантии, о побеге, о долгих скитаниях по лесам и дорогам, о страшном откровении в Риме, о потерянной вере, – как ему внезапно поплохело. Иан вдруг почувствовал во рту противный, кислый вкус рвоты, его изрядно так стошнило несколькими судорожными спазмам. Он попытался сделать вдох — и не смог. Грудную клетку сдавило, как тисками. Он слышал, как Пётр зовёт его по имени, но голос доносился словно из-под воды. Напоследок несчастный вдруг потерял сознание, обмякнув на лежанке, как мешок. Пётр, встревоженный, вскочил с табурета и бросился к господину, нащупывая пульс на шее.

Глава 18

**** (Иан Лангенфельд)

Пора уже напоследок поведать читателю, что он только что прочёл, ведь ясно было, что весь данный текст прямо или как-то косвенно относится к тому самому трактату, который Иан Лангенфельд писал в последние дни своей жизни, скрываясь в руинах родного замка и переписывая лист за листом при свете одинокой свечи. Этот же текст лишь его жизнеописание, так сказать, дополнительная (правда, куда бо́льшая) часть к основному документу, та самая исповедь, важная для человека, но не всегда важная для читателя. Возможно, кто-то из дошедших до этого места заинтересуется, почему так резко и неожиданно обрывается всё повествование, почему мы не узнаём, что далее случилось с Ианом, отомстил ли он Фридриху, да и вообще выжил ли он. Охотно отвечу: это и не важно, а важно лишь то, что на этом путь Иана Лангенфельда закончился. Трактат был завершён (хоть и не им самим), главная цель выполнена, и душа наконец нашла успокоение.

Важно же, однако, отметить роль ещё одного человека, внезапно возникнувшего в этом трактате, – некоего Мартина Лютера, оказавшегося в тот самый вечер в этом трактире и пожелавшего увидеть больное тело Божьего служителя. Сам Мартин как раз отправлялся в Рим, поэтому его безумно заинтересовал, а потом и ужаснул трактат Иана – эти листы, исписанные неровным, дрожащим почерком, пропитанные кровью и чернилами одновременно. По мнению Мартина, свет никогда не видывал текста, написанного в таком крайне специфическом формате: где исповедь переплетается с проповедью, а папский престол предстаёт перед глазами, чуть ли не как обитель зла. Возможно, это лишь бред сумасшедшего, а возможно, это удивительное обличение, большее и намного более значимое, чем всё, что было написано до него. После долгого чтения, длившегося всю ночь, Мартин Лютер решил как можно быстрее торопиться в Рим, чтобы поскорее узнать, правду ли глаголет Иан в своём трактате о разврате и содомском грехе, царящем в Латеранском дворце, или же это лишь плод больного воображения умирающего рыцаря. Рано утром, когда всё ещё спали, а солнце только начинало светать, разгоняя утренний туман над горной дорогой, Мартин Лютер, даже не позавтракав и не попрощавшись с хозяевами, вышел из трактира и поспешил в свой долгий, но важный не только для себя, но и для всего человечества путь. Говорят, что позже, уже будучи в Риме, он вспоминал эту встречу как одно из самых судьбоносных мгновений своей жизни, а копия трактата, сделанная его рукой, хранилась у него до самой смерти. Но это уже совсем другая история.

А я же, пожалуй, наконец раскрою все карты и сообщу – автором сего текста был Пётр, верный слуга рыцаря Иана Лангенфельда. Тот самый Пётр, который выжил, зализал раны и долгие месяцы бродил по свету, прежде чем случайно встретить своего господина в придорожном трактире. Некоторые события восстановлены по моим собственным воспоминаниям, некоторые – по словам самого Иана Я не претендую на литературное совершенство, я лишь скромный писец, который хотел, чтобы правда – горькая, страшная, но всё же правда – не канула в Лету вместе с его господином. И если эти строки найдут своего читателя, значит, жизнь Иана Лангенфельда, все его страдания, его трактат и его вера – не были напрасны.

Да будет так.

**** (Письма Эраста)

1 ПИСЬМО

Дорогая Элиза!

Доброе утро, добрый день, добрый вечер или доброй ночи – уж не знаю, когда Вы прочтёте это письмо. Ведь к моему глубочайшему сожалению, не от меня зависит, когда оно сумеет дойти от Константинополя (да-да, того самого, что веками был столицей Византии, а ныне, увы, стал лишь тенью былого величия) до Вашей далёкой и холодной Финляндии. Слава богу, что мне известен Ваш адрес, так что у меня есть представление, куда писать. А наши, наши то… Вот, только подумал про русских, как вновь пришло до ужаса пугающее осознание: нет более такой страны на Земном шаре – нет России, а на её месте находится лишь РСФСР – страна совершенно других людей и абсолютно мне чужая. А я, настоящий русский человек, здесь застрял на чужбине; я тот, кто до конца защищал своё Отечество, но даже мне, да и другим таким же несчастным, пришлось в итоге навсегда покинуть родную землю в отряде Врангеля, оставив свои земли и владения в хищнических лапах неотёсанных оборванцев, разбойников и прочей необразованной челяди. Хотя почему так получилось, как так вышло, что большевики захватили власть практически во всех городах и деревнях, а где не захватили, там возникли независимые государственные образования. Как так вышло? Уму непостижимо, но именно так повернулся маховик истории, и именно таково было волеизъявление Фортуны.

А ведь столько всего прошло за эти несколько лет… Помните, как мы в 1915-м, словно крестьяне какие-то, резвились в стогу сена, а затем бежали купаться в прохладной речушке, а по вечерам наслаждались Скрябиным и Стравинским. Такое чувство, будто это было в какой-то иной жизни, в мире, которого уже нет и никогда не будет. А затем революция, после которой я попал в правительство вместе с моими сподвижниками: Милюковым и Львовым. Ах, как жаль, что мои идеи тогда не приняли, а лишь талдычили одно и то же: «Война закончится, мы победим, созовём Учредительное собрание, и тогда уж вы выступите со своими идеями». Вот, за что можно отдать должное большевикам, они, как только пришли к власти, моментально приняли свои декреты, создали ВЦИК и СНК, которые, не мешкая, стали реализовывать свою политику, а не откладывали на потом, как Львов, Милюков и Гучков, необходимые в тот момент преобразования. Эх, если бы к моим словам прислушались! Тьфу!!

Прости мне, что опять на меня нахлынули мысли о моём печальном, но, Вам признаюсь, крайне увлекательном прошлом, потерянном настоящем и нереализованном будущем. Если бы не этот дурак Керенский и Львов (нет-нет, не Георгий Евгеньевич, глава правительства и мой хороший знакомый, а Владимир Николаевич, обер-прокурор Священного Синода и по совместительству дурак редкостный). Ведь я был тогда в отряде Корнилова, и поэтому могу хоть на небесном суде заявить: мы не помышляли ничего против Керенского, хоть он и был нам противен. И ведь у нас был последний шанс спасти Россию. Могу со стопроцентной уверенностью заявить, если бы не Керенский, не было бы Ленина, а если бы не Ленин, не было бы той ужасной гражданской братоубийственной войны.

А что будет с новоявленным государством – РСФСР? Предрекаю разруху, голод, массовые убийства крестьян, а в верхах – жёсткую чистку; после же Ленина будет жесточайшая конкуренция, победителем из которой выйдет либо Троцкий, либо иной тиран похлеще Ильича. Уверен, такова судьба этой безумной страны, и лишь история покажет: прав я или нет.

О боже мой, Элиза! Простите мне, что сделал я такое долгое, лирическое и для Вас, возможно, скучное отступление. Простите мне, что захотелось таким вот своеобразным путём выговориться перед единственным человеком, ради которого стоит ещё жить на белом свете, ведь с падением России пали и все мои товарищи, разбрелись по свету, кто в Париж, кто в Берлин, кто в Вашингтон. Признаюсь, ощущение, что я не видел Вас уже более двух лет, общаясь лишь через сухую и бездушную бумагу, разрывает моё сердце, но греет душу наша скорая встреча. Вы для меня сейчас значите абсолютно всё. Вы – та самая Полярная звезда на небе, по которой ориентируются моряки в бушующем море. Вы – истинное чудо, свет и последний оплот надежды и вдохновения в этом обезумевшем мире. Я знаю, что за последние несколько лет я мог видеться с Вами гораздо чаще, больше общаться и вместе познавать что-то новое, а не тратить всё время на государственные и военные дела. Помню, как Вы говорили, что один я не управлюсь со всей Россией, что от меня одного, к глубокому моему сожалению, ничего не зависит. Эх, столько качественных и важных проектов было написано впустую и не воплощено в явь осторожным или просто бездарным правительством. В этом плане я похож, наверное, на Сперанского, которого также не услышали, хотя, быть может, мне не дано судить. Простите мне, что вновь я отхожу от темы письма. Обещаю в дальнейших письмах не писать о политике. Мне самому, если честно, больно об этом вспоминать.

Как Вы там? Думаете ли Вы также обо мне, как я о Вас? Как Ваша тётушка Изабель, всё ли у неё благополучно? Храните ли Вы до сих пор мой перстень, который я подарил Вам в тот памятный вечер в Петербурге? Ведь я Ваш храню, как зеницу ока, и часто в минуты тоски достаю его, перебираю в пальцах и вспоминаю наши разговоры, смех, наши долгие прогулки по набережным, и даже самый запах Ваших духов кажется мне живым.

С нетерпением жду Вашего ответа, каждый день выглядываю почтальона, который, кажется, нарочно обходит мой дом стороной. А напоследок позвольте посвятить Вам одно, написанное мною стихотворение. Знаю, я никогда ничего такого не писал, но меня вдруг посетил творческий порыв, доселе не мучивший меня. Наверное, это от тоски, а может и от любви.

Я ВАС ЛЮБИЛ

Я вас любил. Любовь еще, возможно,

В пыли архивов тлеет, как туман,

Но я давно уже не потревожен

Ничем, что можно повернуть назад.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

Как любят карту иль выигранный тот спор,

Как любят шум, что затихает нежно,

Или как любят вражеский позор.

Я вас любил так искренне, так нежно,

Что в зеркалах теперь не узнаю

Ни тех страстей, ни той тоски безбрежной —

Лишь профиль ваш, что никогда не будет стёрт в моём мозгу.

Я вас любил. К чему теперь лукавить?

Я вас любил, но как-то невпопад.

И если я учусь любить, то в правиль,

Я вас любил — и в этом виноват.

Навеки Ваш,

Эраст

P.S. Пишите в Белград, гостиница "Новый век"

Глава 19

(Вальтер Фробишер)

Поразительное ощущение всё-таки возникает, когда наконец находишь своего человека, полностью близкого по духу, и свою ясную, окончательную цель с понятным способом её достижения. С одной стороны, такие моменты должны безумно радовать и восторгать, но с другой – что-то в глубине души подсказывает, что это лишь начало чего-то нового, чего-то со своими сложностями, радостями, перипетиями, точками бифуркации и другими наиважнейшими событиями. Словно бы, дойдя до конца, попадаешь в новое начало; закрыв одну дверь за собой, тут же открываешь другую. И от этого не чувствуешь никакого длительного ликования, но лишь минутную радость, принятие и собственную гордость от выбранного пути. По крайней мере, именно эти эмоции ощущаю я, хотя, возможно, кто-то другой, окажись он на моём месте, почувствовал, быть может, совсем другое. Например, ту же вселенскую радость, которую я как-то вовсе не ощущал. Я же могу говорить лишь за себя, другой же человек – тот самый читатель, который всё-таки справился с соблазном отложить эту книгу и дочитал до этого момента; может, внутренне меня оспорить, а может и, наоборот, возрадоваться тому, что у меня, как у скромного писателя, получается передать те же чувства и эмоции, которые также были явственны и понятны читателю, но которые он, в отличие от меня, так и не передал на бумаге.

Те, кто прочли "В потерянном раю" до конца, понимают, что сейчас они заканчивают не просто примечание от одного из авторов (Вальтера Фробишера), хотя оно таковым и называется, но мою личную исповедь, ведь я решил поведать вам, что именно вдохновило меня на написание нашей с Сондрой книги. Не герои, не сюжет, не желание следовать литературной моде – нет. Вдохновением послужила судьба человека, жившего задолго до нас, но чей опыт, чья боль и чья надежда оказались настолько созвучны моим собственным, что, прочитав его историю, я не мог больше оставаться равнодушным. Мне показалось, что я нашёл родственную душу, протянувшую руку через столетия. И тогда я понял, что обязан рассказать её. Не пересказать чужими словами, но пропустить через себя, через своё время, через свои сомнения, чтобы она зазвучала вновь.

Теперь я призываю читателя перейти к не менее искреннему и не менее значимому примечанию от Сондры Фробишер, которое находится как раз на следующей странице. Там он найдёт иной голос, иной взгляд, иную, но такую же честную исповедь. И если мои слова были лишь отзвуком мужской, порой слишком суровой правды о мире, который ломает, но не сгибает, то её строки – это свет, который пробивается сквозь любые руины.

Однако напоследок я скажу, что именно сподвигло меня на написание такого странного, не совсем обычного примечания. Признаюсь честно, это одна очень занимательная книжечка, найденная мною ещё тогда в личной библиотеке семейства Маккензи. Кожаный, потёртый временем переплёт, пожелтевшие страницы, скромный, неброский заголовок: «Трактат рыцаря и раба божьего Иана Лангенфельда о падении церкви». Да-да, того самого Иана Лангенфельда, чьё имя, вдохновляло Мартина Лютера, чьи мысли, разлетевшись по всей Германии, предвосхитили великую Реформацию. Помню, я быстро прочёл основной текст, который, к моему стыду, не особо отложился у меня в памяти, – слишком сухой и бессодержательный, и так далёкий от меня, человека, привыкшего к образам и художественной литературе, а не к религиозной критике 14 века. Зато последующее за ним примечание, которое по размерам раза в два превосходило основной текст и озаглавленное «Жизнеописание Иана Лангенфельда, написанное его учеником», захватило меня целиком. Я читал его, не в силах оторваться, и чувствовал, как каждая страница, каждая строчка отзывается во мне чем-то давно знакомым, почти забытым. Возможно, автором этого жизнеописания был сам Лютер, а может быть, кто-то из его ближайших сподвижников – кто знает? Но в нём максимально подробно и ясно описывалось, что привело обычного немецкого рыцаря, человека меча и долга, к написанию такой неоднозначной, а к тому времени и крайне дерзкой литературы, какой был его трактат. Не богословские споры, не учёные диспуты, а живая боль, разочарование и – что самое удивительное – надежда, обретённая на развалинах. Этот текст настолько запал мне в душу, что я решил написать своё собственное жизнеописание, приведшее меня к написанию того романа, что вы прочитали выше. Мне показалось, что так я смогу не просто рассказать историю, но и объяснить, почему она стала моей. Находясь же сейчас в высоких горах Швейцарии, гуляя ночью по прекраснейшим живописным лугам, глядя в ночное небо и звёзды, я вдруг понимал одновременно и важность человеческой жизни и её ничтожность. С одной стороны, каждый человек всегда в чём-то является особенным, обладая своим собственным внутренним и крайне богатым миром, но в то же время на Земле побывало уже столько этих людей, что для природы это не имеет никакое значение, а для бескрайнего звёздного неба тем более – мы, все люди, лишь песчинка в бескрайнем пространстве космической глади. Но что бессмысленно для планеты и космоса, крайне важно для меня, ведь в ту самую секунду, смотря на ярких точки звёзд и удаляющиеся куда-то вдаль от меня по небу облака, я чувствовал связь с людьми из прошлого, которые так же глядели вверх; я чувствовал настоящую связь эпох. Быть может Иан Лангенфельд или кто-то другой так же любовались звездами и ощущали ту самую бесконечную возвышенность. И хоть мы жили в разное время и не знали, кто как выглядит, я ощутил нашу взаимосвязь, что мы братья, как по плоти, так и по духу. Мы братья для тех, кто был уже до нас, и братья для тех, кто будет после. Мы все частички одного слова - Человечество, братья по плоти и духу, двигающие мир вперёд.

Но не буду более задерживать читателя, чтобы он ещё сохранил свои силы и как можно скорее перешёл к жизнеописанию моей дорогой и любимой Сэнди. Пусть она сама расскажет о себе, о своей дороге к этому роману, о том, как в её сердце поселились те же мысли, что мучили и меня тоже. Я же, закончив эту страницу, чувствую лишь тихую, спокойную благодарность судьбе, которая свела нас. И надежду, что и вы, читатель, завершив нашу книгу, найдёте в себе силы идти дальше – к новым книгам, новым приключениям, новым началам. Ибо, как говорила Сэнди в тот самый первый наш разговор, мир дан, чтобы его познавать, и будет грешно таким шансом не воспользоваться.

***** (Письма Эраста)

2 ПИСЬМО

Дорогая Элиза,

Прибыл наконец в Белград и тотчас же бросился читать Ваше послание. Радует, что, несмотря на все произошедшие в последние дни события, Вы находитесь всё в том же добром здравии, пишете о наших увлекательных моментах из прошлого, напоминаете про дни, которые мы проводили полностью вместе, и даже всё ещё шутите и веселите меня нашими общими шутками, понятными лишь нам двоим. Счастлив, что, несмотря на мои отступления о политике, письмо Вам очень понравилось. Также я искренне рад, что тётушке Изабель становится значительно лучше, и надеюсь, что скоро она окончательно поправится. Мне было приятно услышать, что моё стихотворение, вдохновлённое одноимённым стихом Пушкина, было для Вас «усладой для ушей». Вы говорите, что у меня однозначно есть писательский талант, а моё стихотворение превосходит одноимённое пушкинское. Ах, неужели я становлюсь нарциссом… Но нет, моя любовь всецело посвящена Вам одной, и это моё единственное оправдание. Как будет ещё одно вдохновение, постараюсь написать ещё один стих, обязательно посвящённый Вам. Обещаю, что он будет не менее искренним, чем первый.

Вы спрашиваете про моих товарищей. Как там они? К несчастью, Зингевич и Рубцов, с которыми я так сдружился в последний год, пали в боях, защищая Россию до последнего издыхания. Я видел их гибель своими глазами и до сих пор не могу забыть этот ужасный день. А если считать тех товарищей, что сбежали на корабле вместе со мной, то не имею ни малейшего понятия. С падением России в моих глазах пали и они. Кто и где они теперь? Печальные скитальцы, потерявшие Родину и смысл жизни, а теперь лишь играющие в бильярд и запивающие своё горе виски в дешёвых кабаках. Я сам мог стать таким же, поэтому не намерен тянуться к себе подобным. Ведь у меня ещё есть ориентир. И этот ориентир – Вы. А у тех несчастных жизнь пуста и бессмысленна. Для меня единственная услада – писать Вам эти строки, думать о Вас и… Да, есть ещё одна вещь, которая занимает мою душу в это трудное время. Но об этом чуть позже, ведь мне так хочется закончить свою мысль про моих прошлых товарищей. Многие из этих людей меня разочаровали: кто-то своей бездарной политикой во Временном правительстве (как я писал выше), а кто-то трусостью или, что ещё хуже, неподготовленностью, проявленной на полях сражений. Я видел, как офицеры, еще вчера бравировавшие своими эполетами, в панике бежали при первом же выстреле, бросая своих солдат на произвол судьбы. Это было горькое зрелище, и мне до сих пор стыдно за некоторых из них.

Ну, довольно об этом, ведь сейчас возникла ещё одна вещь, которая завлекла моё внимание в последние дни, и о которой, Элиза, я хотел бы Вам поведать. Когда я садился на поезд из Константинополя в Белград, то решил заглянуть в одну книжную лавку, чтобы взять что-нибудь почитать в дороге. Там я купил один роман, который мне кто-то когда-то советовал почитать. Он называется «В потерянном раю», под авторством Вальтера и Сондры Фробишеров. Книга эта очень увлекла меня своим сюжетом, героями, описанием и авторским слогом. Но даже не это самое главное. Я впервые ощутил такое чувство, словно этот самый авторский почерк подобен моему собственному: темы, стиль, мысли автора местами полностью совпадают с тем, как бы написал я, и даже о том, что я иногда думаю. Будто этот роман проникает в самое моё сердце или будто его писали не чета Фробишеров, а я сам. Удивительное чувство. Никогда доселе ничего похожего не ощущал. Читая страницу за страницей, я словно заново переживал свою собственную жизнь – те же сомнения, та же тоска по потерянному миру, та же надежда, которая теплится где-то глубоко внутри. Если Вы не читали «В потерянном раю», обязательно советую прочесть этот роман. Он просто великолепен, ничего лучше я никогда не видел. Скажите, возникали ли у Вас когда-нибудь такие же чувства, будто этот роман написан Вами? Будто автор каким-то непостижимым образом заглянул в Вашу душу и описал именно то, что Вы чувствуете?

Навеки Ваш,

Эраст

P.S. Вскоре выезжаю в Вену. Пишите по адресу: город Вена, гостиница «Эдельвейс». Очень скучаю. Жду вестей.

Глава 20

**** (Письма Эраста)

3 ПИСЬМО

Любимая моя, Элиза,

Когда я проезжал через живописные поля Сербии, красивейшие и густые леса Венгрии, прекраснейшие альпийские луга и величественные горы Австрии, хоть я и замечал всю эту красоту, она не трогала меня в той мере, в коей, по моему мнению, должна была, и это потому, что рядом не было Вас. Все мои мысли были посвящены лишь Вам одной, Элиза. Ну и немного той книге Фробишеров, но об этом чуть позже. Уверен, если бы рядом были Вы, поездка заиграла бы совсем иными красками, и мы вместе бы восторгались этой прелестью, делясь впечатлениями и находя новые смыслы в каждом проплывающем за окном пейзаже.

А сейчас я в Вене. В этом городе словно бы дышит многовековая историческая сага от средневековых рыцарей до Моцарта и ещё недавнего присутствия здесь Габсбургов. Сегодня днём я прогулялся по мощёным булыжником улочкам и ощутил на себе всё это разнообразие готики, барокко и классицизма. Особенно понравился мне Собор Святого Стефана, чей шпиль виден практически с любой части города, а стены и крыша блестят переливами разных цветов мозаики. Я задержался у его стен, разглядывая каждую деталь, и поймал себя на мысли, что хочу запомнить этот миг, чтобы потом, когда мы встретимся, рассказать Вам о нём так, будто Вы видели его своими собственными глазами. Но, конечно, несмотря на всю эту красоту, последствия лишь недавно закончившейся войны ещё дают о себе знать. Разрушенный кое-где фасад, множество нищих на улицах, проблемы с продовольствием – всё это проблемы проигравшей в войне стороны. Ах, как это близко России! Точнее, было бы близко, если бы такая страна не прекратила своё существование. Австрия же хоть и потеряла значительные земли от Галиции и Моравии до Далмации и Тироля, всё ещё существует на земном шаре. Хотя, обладая знаниями по истории и политологии, а также читая мировые новости, уверен: Сен-Жерменский договор окончательно прибил Австрию, и к былому величию одна из крупнейших держав Европы никогда уж не вернётся. Ну, а так, Вена – конечно, прекрасный город, так что однажды вместе с Вами я бы очень хотел здесь вновь когда-нибудь очутиться. Тем более уверен, что за ближайшие 5-10 лет хоть и не страна, но столица уж точно вернёт свою былую оболочку, коей мы с Вами, как туристы или просто как апатриды, сумеем насладиться в полной мере.

Но довольно об этом. Рад, что Вы тоже начали читать «В потерянном раю» и рад, что Вам этот роман тоже очень нравится. В поезде я вдоволь насладился чтением, так что думаю, что в ближайшие дни я его закончу. Вы даже не можете себе представить, как авторы извернули сюжет и к чему они начали подводить ближе к концовке! Я несколько раз откладывал книгу в сторону, чтобы обдумать прочитанное, и каждый раз возвращался к ней с новым интересом. Ну, ладно, не буду Вам сообщать об этом раньше времени, чтобы Вы сами и без моих излишних комментариев могли насладиться этой книгой и авторским почерком. Кстати, чувство, что я являюсь автором сего романа, вновь не покидает меня. Но хоть я и говорю, что «я – автор „В потерянном раю“», не хочется умалять заслуг написавших эту книгу Вальтера и Сондры, которые просто гениально передают атмосферу прошлого века и блестяще обыгрывают лицемерие, снобизм, ханжество, эгоизм и иные вечные пороки человеческого общества. Уверенно могу поставить Фробишеров в один ряд с Диккенсом и Теккереем, а также с Достоевским и Толстым. Также начинаю думать, будто бы идея и сюжет как-то метафорически связаны с моей собственной жизнью, словно авторы каким-то непостижимым образом заглянули в мою душу и описали именно то, что я чувствую. Необходимо всё хорошенько обдумать. Надеюсь найти в книге не только вопросы, но и наконец ответы и объяснения на те мучительные раздумья, которые меня преследуют.

А вот ещё! Вскоре отправляюсь в Баварию, а точнее в небольшую деревушку Лангенфельд. Там я переночую, а с рассветом пересяду на поезд до самого Гамбурга, так что ещё чуть-чуть, и мы наконец увидимся. Я считаю дни, часы, минуты до нашей встречи и уже представляю, как обниму Вас, как снова увижу Ваши глаза, как мы будем говорить о книгах, о музыке, о жизни, о том, что нас ждёт впереди.

В конце же посвящу Вам ещё одно стихотворение, ведь вдохновение вновь посетило меня, и я не мог удержаться, чтобы не записать эти строки:

Там, где Нева целует гранит,

Где ветер с моря туманы клубит,

Я помню шаги, Ваш смех и слова,

Ведь повстречались мы с Вами тогда.

Сижу я в Вене, смотрю я вдаль,

И тут же гаснет моя печаль.

Пусть нынче мы врозь, но живёт во мне

Ваш свет в этом мире, в любой стороне.

Элиза, Вы помните тот самый сад?

Где сирень цвела и стоял закат.

Обещаю, не потеряю я Вас вновь,

Ведь глубоко в сердце живёт наша любовь.

Навеки Ваш,

Эраст

**** (Интервью Чердынцева)

Добрый вечер, уважаемые телезрители и радиослушатели телеканала «Начало» или радио «НачалоFm». В прямом эфире интервью с человеком, на чьих книгах выросло наше поколение и поколение наших детей. Уверен, что вы и так знаете, кто это, ведь такая персона не нуждается в представлении. Однако из-за чисто рабочей формальности я всё же представлю вам Фёдора Чердынцева.

Чердынцев: Здравствуйте. Спасибо, что позвали. Я горд быть на главном теле- и радиоканале в нашей страны..

Ведущий: Нет, это мы должны гордиться, что такая личность сегодня присутствует у нас в студии. Вас называют голосом поколения, Толстым XXI века, живой легендой и просто человеком, который заставил людей в эпоху искусственного интеллекта вновь взять в руки книгу и погрузиться в неё с любовью. Вам принадлежит фраза: «Окружающая нас реальность – просто сюжет, который создаёт творец. Творец, как создатель абсолютно всей жизни, и творец, как создатель исключительно своей собственной жизни для каждого индивидуума». Довольны ли вы сейчас своей реальностью?

Чердынцев: Вполне.

Ведущий: Хорошо. Знаете, у вас уже столько раз брали интервью, спрашивали про ваше становление как писателя, про ваш талант, биографию, то, откуда вы черпаете вдохновение, и даже про ваше отношение к политике, войнам и экологии. Однако на этот раз мне хотелось бы поговорить о чём-то совершенно ином.

Чердынцев: Буду только рад, если наш диалог будет пролегать в максимально небанальном русле.

Ведущий: Основываясь на вашей цитате про реальность, скажите, в вашей собственной реальности существует ли какая-то тайна, которую вы хотели бы, но пока всё же не можете разгадать?

Чердынцев: Хм… Хороший вопрос. Правда, хороший.

Ведущий: Знаете, ведь большинство ваших героев являются исследователями всякой неизвестности, искателями приключений и просто людьми, стремящимися к некоему авантюризму, совершенству или просто нахождению собственного смысла в жизни. Мне кажется, что вы являетесь таким же человеком.

Чердынцев: Ну, возможно, в чём-то вы правы. Только вот я, в отличие от некоторых моих героев, не ищу смысл жизни – он у меня и так уже есть. Да и к совершенству я не стремлюсь, ведь оно абсолютно бессмысленно. Я всего лишь творец, творец своей реальности.

Ведущий: Но что насчёт загадки? Вы так и не сказали, есть ли в вашей жизни какая-то мистика, которую вы мечтаете познать.

Чердынцев: Загадка? Сложный вопрос. Дайте-ка подумать… Хм… Есть кое-что похожее на неё. Но это всё-таки не совсем загадка, ведь для меня она, в принципе, понятна, хоть и не до конца объяснима. И да, я не прочь этим поделиться с вашими зрителями и слушателями. Вот только мои мысли могут показаться им просто странными, если не сказать, безумной выдумкой.

Ведущий: Ничего страшного. За свою карьеру я, знаете ли, столько всего странного и безумного выслушал, что буду только рад узнать что-то новое. Тем более об этом расскажет такой гений и мэтр, как вы.

Чердынцев: Ладно. Только, пожалуй, я должен зайти слегка издалека.

Ведущий: Как вам будет угодно.

Чердынцев: И начало моей истории может показаться вам слегка скучным и даже несущественным.

Ведущий: Поверьте, любая история из ваших уст никому не покажется скучной.

Чердынцев: Ну, хорошо. Вам же известно, что моим родственником, а точнее, двоюродным прадедом, является Эраст Львов-Чердынцев?

Ведущий: Конечно. Тот самый великий философ и автор таких книг, как «Тот мир, что придуман не нами», «Ангелы среди нас», «О сновидениях» и так далее.

Чердынцев: Ну так вот, известен ли вам его труд «Реинкарнация души»?

Ведущий: Нет. Боюсь, эта книга прошла мимо меня.

Чердынцев: Это и неудивительно. Мало кто слышал про неё. Лишь истинные любители творчества моего прадеда и некоторые философы читали её. Но, по сути, эта книга является окончательной главой, связывающей воедино все иные произведения Львов-Чердынцев. Мой прадед в ней даёт ответы на вопросы, которые задавал в других, более известных своих книгах.

Ведущий: Например, какие?

Чердынцев: «Почему я есть в этой реальности?», «Что есть душа?», «Для чего была создана жизнь?».

Ведущий: А, то есть те самые вопросы, что задаются в «Том мире, что придуман не нами»?

Чердынцев: Вы абсолютно правы. В этом всемирно известном романе каждая из пятнадцати глав заканчивается каким-то определённым вопросом. На некоторые из них ответы даются в других книгах, но в основном всё кроется в «Реинкарнации души». Также из других книг возникают некоторые животрепещущие вопросы. Кстати, как вы считаете, почему «Тот мир» куда известнее, чем «Реинкарнация»?

Ведущий: Не знаю.

Чердынцев: Ну, ваше мнение?

Ведущий: Лучше вы это скажите. Боюсь ошибиться

Чердынцев: Да, Вы же не глупый человек, Роберт, лауреат Пулитцеровской премии и иных наград. У вас точно есть своё мнение.

Ведущий: «Тот мир, что придуман не нами» написан простым для обычного обывателя языком, текст можно легко интерпретировать в зависимости от личного опыта читателя.

Чердынцев: Верно. А что вы скажете про вопросы, которые задаются в конце каждой главы?

Ведущий: Хм… Вероятно, они показывают, что мир, несмотря на все наши открытия и постоянный прогресс, остаётся бесконечно загадочным.

Чердынцев: Бинго! Вы абсолютно верно описали три пункта, которые так притягивали читателей. А теперь перейдём к «Реинкарнации души». Вам эта книга не известна, так что я не стану задавать какие-то вопросы, а просто сам объясню, почему её никто не знает. Труд этот написан сложным, если не сказать, занудным языком – это раз; он полон мифологизма, мистицизма и просто неких авторских выдумок – это два; в книге очень много некой смеси сомнения и полной уверенности, которые могут находиться буквально в одном предложении – это три; а вот ответы, которые, как я говорил, автор даёт на вопросы, поставленные в иных своих текстах, не выделены в рамочку, не расположены в конце абзацев, а вставлены хаотично в середине предложений, как будто бы неумелой рукой только начинающего автора – это четыре. Я сам одно время думал, что «Реинкарнация» является крайне неудачным завершением писательской карьеры моего предка. Однако недавно мне пришлось признать свою неправоту и осознать весь тот сакральный смысл, что заложен в этом произведении; точнее даже, не просто осознать, а встать на путь истины для того, чтобы познать, что конкретно пытался донести мой поистине гениальный и великий родственник.

Ведущий: Простите, а как это связано с вами и вообще с нашей беседой?

Чердынцев: Прямо, абсолютно прямо. Но я обещал же вам, что наш диалог может показаться вам, вашим телезрителям и радиослушателям странным, если не сказать, скучным.

Ведущий: Да, пока он действительно странный. Но, пожалуйста, продолжайте, я обещаю больше не перебивать вас.

Глава 21

**** (Письма Эраста)

ПИСЬМО 4

Элиза, любовь моя,

Пишу это письмо не так, как надеялся, не в том состоянии и даже не в том месте, где планировал. Я думал, что в Лангенфельде мне придётся пробыть всего лишь одну ночь, однако планы мои были бесцеремонно нарушены по прихоти злодейки-судьбы, подкинувшей мне к иным моим бедам ещё и крайне непростую ночь. Но всё-таки обо всём по порядку.

Лангенфельд — это небольшая живописная деревушка недалеко от баварской земли, со стороны которой открываются просто фантастические виды на Альпы. В другое время я уверен, что сумел бы поистине насладиться красотой этой земли, её чистыми горными ручьями и бескрайними зелёными лугами, однако… Но впрочем, обо всём по порядку. Прибыл я сюда вчера поздно вечером и заселился в довольно просторную гостиницу с уютным названием «Золотой олень», что, как мне показалось, было добрым знаком. Кроме меня, из постояльцев там были ещё несколько немцев — торговцев и путешественников, — которые также ожидали своего поезда. Судя по всему, Лангенфельд является неким перевалочным пунктом, с которого поезда отправляются во все стороны: на север — в Ганновер и Гамбург, на северо-восток — в Берлин, на запад — в Штутгарт, на юг — в Мюнхен и Австрию, и на юго-запад — в Швейцарию. Поэтому, несмотря на небольшие размеры деревни, гостиница была вполне себе обширной, хоть и не полностью переполненной. Зайдя к себе в номер, я тут же лёг спать, ничего особо не предвкушая и не представляя, к чему всё это приведёт.

Как только я уснул, я вновь очутился на полях сражений. Опять наш отряд тщетно пытался отстоять Северную Таврию после недавней небольшой победы. Однако сейчас красные скопили гораздо больше людей, и мы никак уже не справлялись. Я вновь повёл свой отряд за собой. На удивление, ни одна пуля не попала в меня, и мы сумели пробить вражеский авангард. Я колол и расстреливал врагов, не щадя ни их, ни себя. Вокруг была куча грязи и крови, которая, словно болото, засасывала всё вокруг. А я рубил и отстреливался, и мои недруги падали в эту коричнево-алую грязь, которая засасывала их. Я, как какой-то мясник, отправлял души на тот свет, а быть может, просто осуществлял жертвоприношения во имя бога войны Ареса. И там был юноша, совсем ещё молодой парнишка, со светлыми голубыми глазами, которые ещё светились искренностью и детской наивностью. Парень этот, вероятно, даже не имел никакого представления, за что воюет. Он не успел даже толком прицелиться, как я застрелил его, попав точно в эти самые светлые очи. Его глаза, эти светлые и голубые, в последнюю секунду сделавшиеся вдруг на миг крайне испуганными, всё стояли передо мной в сознании, не давая покоя, преследуя меня даже после пробуждения.

Затем нам пришлось отступать. Мой друг и товарищ, Александр Зингевич, с которым мы стояли плечом к плечу, вдруг подкосился и рухнул наземь. Изо рта, ушей и даже из-под зрачков внезапно потекла алая кровь. Его тело всё начало трясти в страшных конвульсиях. Я прикасаюсь к нему – вся моя рука в алой крови. И неожиданно для себя я понимаю, что это я его убил, ведь тот парень со светлыми глазами и есть Зингевич, только молодой. Это осознание ударило меня с такой силой, что я задохнулся от ужаса, и в этот момент сон начал рассыпаться на части, как разбитое зеркало.

Затем произошла удивительная метаморфоза. Это сложно описать, но я проснулся лишь наполовину в своём номере в Лангенфельде, а наполовину где-то в астрале. Я лежал на кровати, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как влажная от пота простыня липнет к телу. Правда, вместо того чтобы открыть глаза и проснуться полностью, я внезапно попал в ещё один сон. Словно моя реальность, из которой я пишу Вам это послание, является неким перевалочным пунктом в пространственно-временном континууме, чтобы оказаться в других вселенных или других реальностях, где меня ждут новые испытания и новые кошмары.

На этот раз сон был ещё более невообразимым. Я был в средневековом замке и вновь убивал врагов, только на этот раз мечом, а не винтовкой. Неприятелей моих было ещё больше. Казалось, они повсюду: на стенах, на лестницах, в дверных проёмах. Я рубил и колол мечем, но никак не мог справиться со всё увеличивавшимися врагами. Когда же они полностью окружили меня, в центр внезапно вышел один из них, мускулистый мужчина с ехидной улыбкой и неопрятной бородкой, который сказал, что самолично хочет меня убить. Он стал атаковать, нанося убийственные удары, однако я был куда более ловок и поэтому легко уворачивался от него и сам наносил своим мечом резкие колющие удары. Под конец дуэли я сумел использовать какой-то хитрый обманный манёвр, и когда мой враг сделал резкий выпад вперёд, вонзил в незакрытую часть брони свой клинок. Бездыханное тело со стуком упало на каменный пол, и в ту же секунду я резко проснулся. В ту секунду я весь вспотел, а моё тело полностью покрылось мурашками. Я сел на кровати, дрожащими руками зажёг свечу и долго сидел неподвижно, прислушиваясь к своему дыханию, пытаясь убедить себя, что это был лишь сон, всего лишь игра воспалённого воображения.

Если честно, впервые после того, как я покинул Россию, мне снятся такие жуткие кошмары. Где-то я читал, что у людей, побывавших на войне, такое зачастую случается: память, словно загнанный зверь, прорывается наружу в самые неожиданные моменты. Однако в последнее время я как-то не думал об этом, и вот эта самая напасть настигла меня в абсолютно неожиданный момент. Хотя всё-таки, я сейчас вспоминаю, в какую-то из ночей мне снилось, как я со своим отрядом иду через лес, но это было как-то не настолько ужасно. Простите меня. Вероятно, это письмо Вас сильно утомит, наполнит тревогой и печалью, но не будьте так строги ко мне, ведь мне лишь хочется выговориться, поделиться с кем-то тем, что меня гложет, и Вы для меня — единственный человек, которому я могу поведать об этом.

Правда, на этом мои неприятности в этот злосчастный день не кончились: несколько часов я ворочался в кровати, но никак не мог уснуть, пока не осознал, что сегодня мне всё равно это не удастся. Поэтому я решил зажечь свечу и закончить наконец чтение романа, который так захватил меня в дороге. Однако я никак не мог на нём сосредоточиться: мысли всё возвращались к моим снам или иным напастям, а сознание было помутнено, так что я никак не мог понять смысла, заложенного в строчках. Вскоре я бросил это бесперспективное занятие, решив просто-напросто пораньше выйти из гостиницы и прибыть на вокзал за пару часов. Впрочем, и там меня ждала новая напасть: мой поезд не пришёл. Справедливости ради, нужно отметить, что вообще никакой поезд с южного направления так и не пришёл, однако от этого мне не легче. Я вместе с несколькими такими же несчастными тщетно прождал своего поезда, глядя на пустые рельсы и на часы, которые неумолимо отсчитывали время, пока один из вокзальных служащих не сообщил нам крайне печальную новость — обвал камней повредил рельсы практически на подъезде к Лангенфельду, так что, как минимум, пара дней должна уйти на то, чтобы починить их. Деньги у меня имеются, следовательно, мне придётся остаться в этой гостинице и этой крохотной деревушке без возможности увидеться с Вами на абсолютно неопределённый срок. Думаю, на сегодня это всё. Почтовые поезда также пока не ходят, так что, к несчастью, я никак не могу отправить это послание Вам.

Наконец этот отвратительный день кончается. Хочется верить, что завтра будет лучше. Также надеюсь, что кошмарные сны не будут вновь докучать мне, а пока я отправляюсь в постель в надежде найти покой в царстве Морфея. Если завтра будет такая же ночь, не знаю, что я буду делать. Знаю лишь одно: я хочу, чтобы Вы были рядом. Сейчас, как никогда, я чувствую, как мне нужна Ваша поддержка, Ваш голос, Ваше присутствие. Я люблю Вас и жду той минуты, когда смогу снова обнять Вас.

**** (Интервью Чердынцева)

Чердынцев: Итак, в один из осенних дождливых дней, когда я сидел в своём небольшом частном домике в Нижегородской области и не чувствовал необходимое мне, как воздух, вдохновение уже несколько дней...

Ведущий: Такое у вас часто бывает?

Чердынцев: Не часто, но, к несчастью, периодически нахлынывает. Всё-таки я тоже живой человек, а не машина по производству текстов. В общем, я сидел на веранде, слушая, как дождь барабанит по крыше, как вдруг, непонятно даже почему, мне вспомнились произведения Эраста Петровича, и я решил, что, может быть, мне удастся взять частичку вдохновения из этих философских текстов. У меня была полная коллекция – все шесть книг Львов-Чердынцева. Пожалуй, если Вы не против я буду называть моего прадеда просто Львов.

Ведущий: Как Вам будет удобнее.

Чердынцев: В общем, у меня была все 6 книг Львова, так что в тот момент я, заварив себе чаю и усевшись поудобнее в кресле, начал слушать шум дождя и читать эти великие произведения. Не знаю отчего, но начал я именно с «Реинкарнации души». До этого раза я лишь однажды читал сей труд, и он мне, как и большинству, не сильно понравился. В это же прочтение ничего по сути не поменялось: я не понимал всю эту бессмыслицу, текст казался мне пустым и крайне сложным для восприятия, так что я, не дойдя даже до половины, вскоре отбросил книгу и взял в руки «Полёт единорога», который, немного погодя, всецело захватил и увлёк меня. Однако каково же было моё удивление, когда через несколько глав я стал замечать некую связь между единорогами и реинкарнацией, словно бы оба этих произведения, написанные в совершенно разных стилях, задаются одними и теми же темами, а «Реинкарнация» даже отвечает на некоторые вопросы, что поднимаются в «Полёте единорога». В конце концов я положил обе книги на стол и начал внимательным образом изучать, сравнивать их и вычленять общие замыслы и ответы. Затем я проделал то же самое и с «Ангелами среди нас», сверяя их с «Реинкарнацией», а после был черёд и других романов моего пращура.

Ведущий: Простите, вы всё это прочли за один день?

Чердынцев: Боже упаси! Нет, конечно. У меня заняло всё это около пары недель и, кстати, вдохновение ко мне в итоге вернулось, и я плодотворно так поработал. Возвращаясь же к книгам Львова, я понял, что все эти они словно бы являются своеобразным фундаментом, подготовкой к «Реинкарнации», которая является неким завершением всего этого, отвечает на все вопросы и вообще объясняет мироустройство с точки зрения моего прадеда. Хоть и объяснение это является довольно сомнительным и нелаконичным. К такому выводу я пришёл после первого осознания этого поистине гениального, но, к несчастью, непризнанного обществом произведения.

Ведущий: Первое? Значит, были и другие, когда вы ещё сильнее прониклись этим романом?

Чердынцев: Вы абсолютно правы, Роберт. Об этом я и хочу вам сейчас поведать. Не так давно, около полугода тому назад, я отыскал, а следом и посетил то самое горное альпийское поместье, принадлежащее Эрасту Николаевичу. Местные жители сейчас сделали из некоторых комнат этого дома музей, а другие сдают втридорога внаём. Однако я не скупился и снял примерно на три недели ту самую комнату, в которой часто ночевал, а иногда и просто работал мой предок. Уж очень мне хотелось почувствовать себя в этой атмосфере, проникнуться духом того времени, когда создавались его главные труды. Приехав туда, я часто бывал в музее: это входило в стоимость моего проживания, гулял по местным тропам, спускался в ущелье, но я не забывал и о творчестве, а точнее, продолжал работу над «Последним словом колдуна».

Ведущий: Тем самым, что появился в продаже всего неделю назад?

Чердынцев: Да. Вы уже читали его?

Ведущий: Я купил экземпляр, но ещё не успел приступить к чтению. Правда, справедливости ради, некоторые мои знакомые уже успели дать положительные отзывы об этом романе, считая его безупречным.

Чердынцев: Надеюсь, что это так...

Ведущий: Я обещаю прочесть его, когда станет чуточку больше свободного времени.

Чердынцев: Хорошо. Ладно, вернёмся к швейцарскому поместью Львова, в одной из комнат которой я прожил чуть меньше месяца. Так как я проживал в этом отеле, то часто бывал в столовой и кабинете, принадлежащих когда-то моему прадеду. Вообще персонал отеля обычно запрещает садиться за рабочий или обеденный стол, рыться в личных вещах философа и вообще прикасаться ко всему, однако ради меня было сделано исключение, ведь я смог доказать родственную связь с Эрастом Николаевичем, да и, чего умалчивать, меня, как известного писателя, они сильно уважали, так что я обладал полной свободой в этих комнатах, правда лишь на полчаса каждый день, но мне этого было вполне достаточно. Когда же срок моего пребывания в этом доме начал подходить к концу, я решил, что мне просто необходимо получить и следом сохранить какую-нибудь частичку моего родственника. Изучив многие ящики и полки, я вскоре отыскал несколько писем: всего девять штук, написанных самим Львовым и в ответ его супругой Элизой Михайловной. Они лежали никому не нужные в каком-то богом забытом комоде, и я загорелся идеей получить их. Эх, как же много времени ушло вначале на уговоры директора, а потом и на нахождение выгодной обеим сторонам цены, но в итоге цель моя всё же была достигнута – письма принадлежали мне. Конечно, вы можете спросить или просто подумать, что, если эти письма валялись непонятно где и просто были никому не нужны, то я спокойно мог бы их приватизировать, но совесть мне не позволяла так низко поступить, скрытно взяв какие-то вещи из чужого дома. Я хотел, чтобы всё было по-честному.

Ведущий: Я и не думал такое спрашивать, и я полностью согласен в том, что вы поступили абсолютно правильно. А сейчас же мы должны будем переключиться на небольшую рекламную паузу, после которой обязательно продолжим нашу увлекательную беседу с великим писателем. Не уходите далеко от экранов и Ваших радиоприёмников, дорогие зрители и слушатели, мы вернёмся через несколько минут.

**** (Письма Эраста)

4 ПИСЬМО, ПРОДОЛЖЕНИЕ

Наутро я вновь проснулся в холодном поту, тяжело дыша, словно после долгой бессонной ночи. Снился мне на этот раз мой товарищ, Герман Рубцов, которого потерял я, когда мы отступали с Кавказа в Крым. Я помнил, как он пал где-то в предгорьях Геленджика, как я склонялся над его телом и закрывал ему глаза, однако в моём сне я почему-то шёл с ним вдоль побережья в Новороссийске к пристани, с которой корабль с последними выжившими должен был отплыть в Феодосию.

Мы шли с Германом, и я никак не мог взять в толк, как он может здесь находиться, если я воочию видел его смерть и даже трогал его пульс, уже не бьющийся, холодный и неподвижный. Об этом я хотел спросить его, но никак не мог решиться, поэтому я решил задать лишь косвенный вопрос, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно:

– Скажи, Герман, что ты собираешься сейчас делать?

– Отдыхать, – ответил он, и голос его был тих и спокоен, как у человека, нашедшего наконец покой. – Я очень устал.

И от этого его заявления меня как-то всего пробрала мелкая дрожь, словно по спине пробежал ледяной ветер.

– Но ведь война ещё не кончилась? – спросил я, хотя сам знал ответ.

– Ну, кому как, – пожал он плечами, и в его движении была какая-то странная, нечеловеческая плавность. – Для меня она уже подошла к концу. Да и для всех Вас она тоже скоро кончится.

Я вздрогнул – отчего-то эти слова меня жутко напугали. В этот момент я не заметил, как мы оказались на каком-то небольшом причале, на котором стояла маленькая деревянная лодка, покачивающаяся на тёмной воде. Однако сидящий в ней лодочник отчего-то был покрыт весь белесым туманом, так что лица совсем не было видно, но даже этот его силуэт вызывал у меня истинный животный страх. Я не мог понять, кто этот человек, но инстинктивно, всеми фибрами души, я чувствовал, что в лодочнике находится всё самое ужасное, что есть в мире. И поразительно, что Герман, такой славный и добрый парень, добровольно пошёл к этому человеку, как ягнёнок, идущий на заклание.

Уже когда он садился в лодку, я, осознавая, что больше никогда не увижусь с Германом, решился задать мучивший меня вопрос, который я не решался произнести до этого: что он здесь делает, ведь он пал в боях, и я самолично видел его смерть, держал его руку, когда она холодела.

Только когда лодка отчалила и начала медленно уплывать в туманную дымку, Герман вдруг обернулся и воскликнул, и голос его прозвучал отчётливо и ясно:

– А ты хочешь, чтобы я был жив или мёртв?

– Жив, конечно, – вырвалось у меня. – Но ведь это всё равно... невозможно.

– Ну, как знаешь! – крикнул он, и в его голосе послышалась странная усмешка. – Только почему ты тогда меня постоянно вспоминаешь?!

Лодка скрылась в тумане, а я всё стоял и стоял на причале и смотрел вдаль, туда, где исчезли Герман и тот страшный человек, чьё лицо я так и не увидел. «Наверное, потому что я остался жив», – ответил я, и в ту же секунду проснулся в своём номере, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

Почему-то этот сон показался мне даже более жутким, чем предыдущие. Быть может, оттого, что я разговаривал с покойником, или оттого, что этот лодочник так напугал меня. Кто это был? Перевозчик душ Харон? А может сама смерть, Танатос? Тогда во сне я не мог это всё предположить, лишь нечеловеческий ужас сковывал меня, сейчас же, в этой реальности, все эти идеи начали возникать у меня в голове, одна страшнее другой.

Но не буду более зацикливаться на сне, так как день мой был куда более увлекательным. После завтрака в гостинице, состоявшего из ароматного кофе и свежей выпечки, я решил куда-нибудь прогуляться, чтобы развеяться и отогнать мрачные мысли. Лукас, работник отеля, молодой парень с живыми глазами и говорливым нравом, посоветовал выбрать несколько вариантов: водопады, живописные ущелья или старинные развалины. Я решил в итоге сходить к развалинам бывшей крепости, о которой он рассказывал с особым воодушевлением. В былые времена, в XIII–XVI веках, это был прочный, мощный замок, принадлежащий рыцарям рода Лангенфельд, о котором я никогда прежде не слышал. Затем, как это часто бывало в Позднее Средневековье, он был захвачен, а потом и разрушен неприятелями, оставив после себя лишь груду камней, поросших мхом. Если честно, с самого детства я мечтал побывать в развалинах какого-нибудь замка, ощутить дух старины, прикоснуться к истории, поэтому именно крепость, заместо водопадов, каньонов и ущелий, привлекла моё внимание.

Дорога туда показалась мне довольно простой, так как тропа на удивление пролегала по пологой местности, без крутых подъёмов и спусков. Странно, что замок находился в низине, ведь обычно рыцари предпочитали возводить свои крепости на возвышенностях, но, видимо, у построившего его Лангенфельда на то были свои причины, а такое местоположение, вероятно, компенсировалось чем-то иным, например, высокими и крепкими стенами или большим донжоном. Однако это лишь мои пустые предположения, так что смело можно отбросить их и перейти вновь к маршруту, по которому я и держал свой путь.

В общем, дорога мне очень понравилась. Голые деревья, уже без своей величественной кроны, но ещё не покрытые снегом, добавляли свой особенный шарм и словно бы раскрывали свои двери, показывая, что для любого путника лес этот абсолютно безопасен и гостеприимен. То и дело то тут, то там появлялись журчащие ручейки, сверкающие на солнце, или крохотные водопады, низвергающиеся с небольших уступов. А какие там были горы! Впереди меня, как незыблемые и величественные ориентиры, высились Альпы, которые словно манили и призывали меня к себе, обещая неведомые приключения. А так как и деревья, и кустарники были голыми, горы могли показать свой рельеф – истинное обличие без прикрас и обмана, и от такой красоты невозможно было оторвать своего взора. Я то и дело останавливался, чтобы вдохнуть этот чистый, хрустальный воздух и запомнить каждую деталь этого великолепного пейзажа.

Вскоре я добрался до замка, а точнее до того, что от него осталось. На этих руинах лишь смутно можно было определить, где находились башни, где стояли ворота, а где были разные хозяйственные постройки. Две стены вообще практически полностью отсутствовали, а на их месте находился лишь небольшой фундамент, заросший травой и кустарником. Судя по всему, местные деревенские жители просто забирали те кирпичи и известняк, которые были ещё не сильно разрушены и которые можно было использовать в хозяйстве, так что от былого величия осталась лишь жалкая тень. В самом же рыцарском доме, или том, что от него осталось, обвалилась крыша, валялся какой-то мусор и грязь, и даже, несмотря на ноябрь, мелькали какие-то существа в тени камней. Возможно, змеи, устроившие себе зимнее убежище. Поэтому я не решился пойти туда, ограничившись изучением территории развалин снаружи.

Особенно мне приглянулся самый центр этой замковой территории. На удивление, он сильно походил на то самое место из моего недавнего сна, где я как раз убил какого-то рыцаря в поединке. По крайней мере, местоположение полуразрушенной лестницы или останки башни сзади странным образом совпало с тем, что я видел в своём сновидении. Я даже замер на мгновение, ощутив странное чувство дежавю, будто я уже был здесь, в этой жизни или в какой-то другой.

Но не буду, Элиза, Вас утомлять этим долгим рассказом, скажу лишь, что я отлично провёл здесь несколько часов, изучая старые развалины, лазая по ним, как мальчишка, представляя себя отважным рыцарем, защищавшим свою обитель от целых полчищ неприятелей. Уверен, мой внутренний ребёнок ликовал, и я чувствовал себя почти счастливым, забыв на время о всех тревогах и кошмарах.

Вернулся я в гостиницу в куда более приподнятом настроении, а пообедав сытным ужином, состоявшим из жареного мяса и тушёных овощей, я наконец-то закончил читать «В потерянном раю». Признаюсь, роман превзошёл все мои ожидания, а концовка и финальные мысли, к которым так тщательно подводили авторы, меня поразили и восхитили одновременно. Каждая страница дышала искренностью и глубиной, и я несколько раз перечитывал некоторые абзацы, пытаясь впитать в себя весь их смысл. Но самое изумительное – тот факт, что роман завершился в том же самом месте, где я сейчас нахожусь – в крохотной немецкой деревушке Лангенфельд, про которую мало кто слышал и которая не отмечена даже на карте южной Германии. Думаю, это неспроста. Возможно даже, волею судьбы мне обязательно нужно было здесь задержаться, посетить эту крепость и дочитать именно в этом месте роман, чтобы найти ответы на те вопросы, что мучили меня.

Сейчас же, вечером, я пишу Вам это письмо в надежде поскорее его отправить, и сделаю я это незамедлительно, как только отправлюсь в Гамбург. Напоследок признаюсь, что этот день был не просто лучше, чем вчерашний – он был лучшим за последние несколько месяцев. Хотя он мог быть ещё лучше, если рядом были бы Вы, моя Элиза. Если бы я мог разделить эту красоту и эти открытия вместе с Вами, поделиться своими мыслями и впечатлениями, увидеть Вашу улыбку и услышать Ваш смех. Но пока я пишу эти строки, я чувствую, что Вы, несмотря на далёкое расстояние, всё-таки рядом со мной, в моём сердце, и это придаёт мне сил.

Глава 22

**** (Письма Эраста)

Наступил, а, точнее, уже прошёл третий день в деревне Лангенфельд, и был он, признаюсь честно, не хуже предыдущего. Ночью мне снился какой-то крайне необычный сон, который, в отличие от предыдущих, не был жутким и пугающим. Он был просто странным. Я вновь стоял в замке Лангенфельд, только на этот раз он был вполне себе пригоден для жизни. По крайней мере, пригодно было помещение, в котором я находился: высокие сводчатые потолки, узкие стрельчатые окна, пропускавшие тусклый свет, каменный пол и огромный дубовый стол, перед которым я стоял. Я писал какой-то текст, при этом вокруг не было ни стула, ни иного предмета, на который можно было бы сесть, но я, казалось, и не нуждался в них. К сожалению, я не запомнил, о чём именно писал. Помню только то, что текст был крайне важным — возможно, даже судьбоносным. Я чувствовал, как каждое слово ложится на бумагу с необычайной лёгкостью, словно кто-то невидимый водил моей рукой. Затем я стал прогуливаться по развалинам крепости, правда они были всё равно куда менее разрушены, и я лишь смутно мог сравнить их с тем, что видел в реальности. Камни лежали ровнее, стены были выше, и в воздухе витал запах старого дерева и воска. Вскоре я отыскал какую-то плиту на полу и зачем-то стал её поднимать. Она была очень тяжёлая, но я поднатужился, напряг все мышцы и поднял её, а под ней оказалась горсть золотых и серебряных монет, тускло поблёскивающих в полумраке.

Проснувшись, я тут же решил, что видел вещий сон, поэтому, наскоро позавтракав свежими булочками и кофе, вновь отправился в замок в надежде найти сокровища из моего сна. Я был полон решимости и уверенности в том, что сон действительно пророческий и моё предприятие должно увенчаться успехом. Однако на месте меня ждало глубокое разочарование: так как в реальности замок пришёл в куда большую разруху, чем это было показано в моём сне, я никак не мог отыскать эту злосчастную плиту и даже то пространство, где она находилась. Всё вокруг было завалено обломками, поросшими мхом и диким плющом, так что лишь очень смутно можно было предположить, что на месте этой груды камней когда-то давно находился рыцарский дом. В общем, возвратился я в деревню, находясь в слегка подавленном состоянии, но вскоре по пути мне вдруг встретились двое немцев, идущих в сторону ущелья и водопада. Мы поздоровались и вскоре разговорились. И так слово за слово, я в итоге пошёл вместе с ними. Они оказались немецкими предпринимателями, братьями Адольфом и Рудольфом Дасслерами, владевшими небольшой обувной фирмой в соседнем городке. Они так живо рассказывали про своё дело, с таким огнём в глазах говорили о качестве кожи и удобстве колодок, что я отчего-то даже сам уверился в том, что братьев обязательно ждёт успех. Я же про себя им мало что рассказал (сама понимаешь почему), ограничившись лишь тем, что являюсь сербским финансистом, направляющимся из Швейцарии в Данию по делам, связанным с торговлей. Точно не могу сказать, как на них подействовало это заявление, но они почему-то загадочно и хмуро переглянулись и более не мучали меня никакими расспросами про мои дела, переключившись на обсуждение местных красот и погоды.

Ну а так, мы вместе вначале шли по крутой, но крайне живописной тропе наверх, любуясь красивейшими видами и наслаждаясь чистейшим горным воздухом, который, казалось, наполнял лёгкие небесной прохладой. Затем, оказавшись в небольшом ущелье, начали карабкаться вверх по скользким камням и вскоре достигли нашей цели. Огромный водопад, стекающий сверху, словно с небес, чей рёв был слышен ещё задолго до того, как мы его увидели, подгонял нас навстречу к нему. Его стекающие струи падали на большие глыбы, которые не давали пройти воде, однако она всё равно справлялась с ними и находила пути для обхода камней. Таким образом, ещё больше увеличивалась площадь водопада, а некоторые брызги даже доходили до мест, где мы, затаив дыхание, стояли и восхищались этой божественной силой. Для нас, простых смертных, оно было истинным природным чудом света, величием, перед которым меркнут все человеческие творения.

А ведь таких чудес ещё множество спрятано на нашей необъятной планете. И это я говорю не только про водопады, но и про все те чудеса, что были созданы Богом (он же Природа): каньоны, прорезающие земную кору, солончаки, сверкающие белизной под солнцем, морские глубины с их таинственными обитателями, подводные рифы, полные жизни и красок и так далее. Бессмысленно всё это просто перечислять и пытаться описать. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Красоту невозможно описать на бумаге, ведь читатель сам интерпретирует прочитанное в своём сознании и сам воспроизводит себе это, основываясь при этом на личном опыте и собственных представлениях. Лучше, конечно, увидеть всё своими глазами, чтобы навеки запечатлеть это в своём разуме и сердце.

Однако моё письмо нечаянно и для меня даже неожиданно переходит в разряд философского, а этого я не хочу, так что продолжу дальше, вернувшись к тому моменту, как я стоял неподалёку от водопада, а его брызги долетали до моего лица, и я ощущал не ледяную воду, а понимание всей природной мощи и одновременно с этим истинную свободу. В тот миг я понял, что все мои тревоги, все страхи и сомнения — всего лишь песчинки перед этим величием.

Не буду долго описывать наш обратный путь назад и темы, которые я обсуждал с Дасслерами, ведь бумага не передаст всех тех чувств, которые я ощущал тогда. Сам же я не настолько хорош в писательстве, поэтому, боюсь уйти в занудное описание самых обыкновенных реплик и красот природы, которые я уже пытался описать. Скажу лишь, что мы расстались у входа в деревню. И они даже дали мне адрес своей конторы, так то я искренне надеюсь когда-нибудь снова встретить этих удивительных людей.

Зато я могу сказать, что по окончании прочтения «В потерянном раю» я перешёл к менее интересному чтиву за авторством тех же писателей. Я имею в виду «Жизнеописание Вальтера и Сондры Фробишеров», в котором они так искренне описали все те события, что привели их к написанию уже прочитанного мною романа. Гениальный по своей сути текст, ведь он передаёт именно те эмоции и ощущения, что чувствовали авторы, когда создавали свой шедевр. Не каждый творец готов быть таким откровенным со своей публикой, раскрывать душу и показывать свои слабости. Мне вспоминаются «Дневники» Толстого и Достоевского, которые тоже открыто описывали свои мысли и идеи, не боясь осуждения. Хотя всё-таки это «Жизнеописание» чем-то отличается. Вероятно, своей лаконичностью и целью, которой оно посвящено. И это не плохо, это просто другой формат.

На этом, пожалуй, всё. Сегодня выяснил у работника вокзала, что рельсы вскоре будут починены, и поезд прибудет уже этой ночью на вокзал. Рад, наша встреча всё приближается. Ещё немного, и я снова увижу Вас, обниму, услышу Ваш голос. Мысль об этом согревает меня и придаёт сил.

Навеки Ваш,

Эраст

P.S. В Гамбурге не планирую долго задерживаться. Как приеду, сразу пересяду на поезд до Любека и оттуда на ближайший корабль в Хельсинки. Пишите по адресу: город Хельсинки, гостиница «Зимняя роза», а лучше сами приезжайте в столицу, чтобы мы могли встретиться там и не терять больше ни дня.

P.P.S. На удивление, становится грустно от того факта, что я покидаю Лангенфельд. Эта деревня мне так сильно полюбилась своей тишиной, своей красотой, своими людьми. Хочется исследовать и посетить все ущелья, водопады, тропы, где ещё не успел побывать, а в летнее время искупаться в каньоне или даже залезть под водопад, почувствовать его мощь на своей коже. А потом, быть может, даже добраться до Альп, которые так манят меня из моего окна. Но, конечно, всё это вместе с Вами. Без Вас эти красоты теряют половину своего очарования. Жду нашей встречи с нетерпением.

**** (Интервью Чердынцева)

Мы возвращаемся к разговору с Фёдором Чердынцевым. Уверен, что этот человек ни в каких представлениях не нуждается. Для тех же телезрителей или радиослушателей, что подключились только что, я поясню: сегодня у нас не просто интервью – мы ведём беседу про тайну в жизни великого писателя. Из первой части нашего диалога можно понять, что тайна эта связана с малоизвестным романом «Реинкарнация души», написанным философом Эрастом Львовым и по совместительству родственником нашего сегодняшнего гостя, а также письмами, посвящёнными будущей супруге Льва.

Ведущий: Итак, вы остановились на том, что рассказывали нам про некую переписку между Эрастом Петровичем и его будущей супругой Элизой Александровной.

Чердынцев: Да, верно. У меня нет желания долго рассуждать про саму переписку и что именно влюблённые друг другу излагали, потому что это очень личный текст; скажу лишь, что эти письма были написаны в тот момент жизни Львова, когда он бежал из, на тот момент, РСФСР после неудачи вначале в революциях, а потом и в гражданской войне, и ещё не стал всемирно известным философом и автором нескольких книг. Сочинял же эти письма он, пока добирался из Стамбула в Финляндию, и записывал обо всём, что чувствовал и что его гложило, фиксируя каждую мысль, каждый образ, возникающий в его сознании. Писал же он на тот момент лишь одному человеку, и поэтому мне не хочется вдаваться в подробности этой переписки. Важно же для нас тот факт, что послания под авторством Эраста Петровича, по сути, стали предтечей того, о чём он в дальнейшем говорил в своих произведениях. Тема же реинкарнации была одной из важнейших и поднималась в этих письмах не раз, проходя красной нитью через все его размышления.

Ведущий: Скажите, а вы можете поподробнее рассказать, о чём именно писал Львов, что стало истоком его философских идей? Может быть, даже процитировать какие-нибудь отрывки. Разумеется те, что не являются особо личными.

Чердынцев: Я, признаюсь честно, не учил их наизусть и не брал с собой, так что процитировать точно не смогу. Могу лишь сказать, что в этих письмах Львов размышлял о реальности, смысле жизни, памяти, сновидениях, ну и, конечно же, о перерождении души и вообще схожести жизни в разное время, о том, как один и тот же опыт и одна и та же история могут повторяться из века в век. Сны же вообще имеют наиважнейшее значение в его рассуждениях – он считал их мостом между прошлым и настоящим. Но я хочу отметить: в какой-то момент он застрял в крохотной баварской деревушке Лангенфельд, и несколько дней, проведённых в этом месте, сыграли для него огромную роль в написании этих самых писем и вообще в становлении как философа. Именно там, среди альпийских пейзажей и древних руин, к нему пришли те самые озарения, которые позже легли в основу его главных трудов.

Ведущий: А что по поводу снов? Вы так и не договорили.

Чердынцев: О, сны! В Лангенфельде он впервые задумался о тайне сновидений и даже попытался их истолковать, записывая каждое пробуждение в походный блокнот, а о наиболее необычных даже сообщал Элизе. А так он пишет, что в своих сновидениях он видел отрывки из жизни некоего рыцаря, который, вероятно, проживал здесь в прошлом. И я навёл справки: действительно, последним рыцарем, владевшим этими землями, был некий Иан Лангенфельд, погибший, судя по летописям, именно так, как описывает это Эраст в своих письмах – в бою, при защите своего замка, в неравной схватке с полчищами захватчиками. Однако это даже не самое главное и не самое странное. Вам, вероятно, известен роман «В потерянном раю» под авторством Вальтера и Сондры Фробишеров?

Ведущий: Конечно, известен. Это классика, которую читают до сих пор.

Чердынцев: Ну так вот, в своём письме Львов утверждает, что впервые ознакомился с ним именно в Лангенфельде, в той самой гостинице «Золотой олень», где остановился на несколько дней. Но что было странным: в момент прочтения этот текст казался знакомым, будто он уже читал его когда-то. Именно так заявляет Львов в своих письмах. Затем ближе к кону прочтения он вообще говорит, словно это произведение не просто хорошо известно ему, а он сам является автором романа. Роман казался ему забытым, но при этом хорошо знакомым, и написан был так, будто «В потерянном раю» создали не Фробишеры, а мой прадед. Именно об этом он в том числе, кстати, и пишет Элизе, признаваясь, что это чувство одновременно восхищает и пугает его.

Ведущий: Но это, так называемое, «авторство» – это его предположение или он абсолютно в этом был уверен?

Чердынцев: Боюсь, тогда он совершенно ни в чём не был уверен, а поэтому лишь предпринимал некоторые возможные попытки, чтобы хоть как-то объяснить это странное чувство, которое доселе он никогда не ощущал и оттого не мог понять. Он метался между догадками, между рациональным и мистическим объяснениями, и в этих метаниях и рождалась его будущая философия. И как раз-таки в это крайне непростое время Львов пообещал пока лишь одному себе, а потом ещё и Элизе, единственному поистине близкому человеку, написать философский трактат, который должен стать не хуже, чем «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше. Думаю, что он смог исполнить своё обещание.

Ведущий: Безусловно. Скажите: это он пообещал в Лангенфельде?

Чердынцев: Нет. Об этом он написал в одном из последних своих писем, будучи уже на корабле «Белая ночь» где-то в Балтийском море, которая стала для него, как пишет Эраст, своеобразной Сильвопланой – тем местом, где судьба открывает человеку его истинное предназначение. Теперь давайте-ка вернёмся к теме реинкарнации. Сейчас я кратко изложил вам всё то, что было написано в этих письмах, так что вы можете понимать контекст и связь с реинкарнацией.

Ведущий: Да, начинаю догадываться.

Чердынцев: Возвращаясь к предпоследнему письму с «Белой ночи», я хочу сказать, что на тот момент Эраст ещё не догадывался до конца, что значат его идеи, и не осознавал всей глубины того, что ему открылось. Однако мы уже можем связать всё в единую цепь. Этот самый средневековый рыцарь, чью жизнь так хорошо знал и ясно описывал мой пращур...

Ведущий: То есть вы хотите сказать, что это рыцарь Иан Лангенфельд и кто-то из Фробишеров – это и есть ваш двоюродный прадед, Львов Эраст Николаевич?

Чердынцев: Львов никогда об этом прямо не писал: ни в письмах, ни в книгах, ни даже в своём личном дневнике, ни в иных записях. Он лишь оставлял указания, зацепки, которые каждый может истолковать по-своему.

Ведущий: Но ведь вы сами на это намекаете.

Чердынцев: Роберт, так это и есть та самая загадка, которую вы хотели, чтобы я вам поведал. Не ответ, не разгадка, а именно загадка – та, которая остаётся открытой даже для меня. Я лишь указываю на нити, которыми пронизаны судьбы, а уж распутывать их или оставлять сплетёнными – решать самому читателю. В этом и есть суть любого великого вопроса – он никогда не должен быть закрытым окончательно.

Глава 23

**** (Письма Эраста)

5 ПИСЬМО

Дорогая, любимая и так сильно обожаемая мною Элиза, наконец-то я добрался сюда, в Финляндию. Не могу поверить, что через столько времени мы вдвоём находимся в одной стране, на одной земле, под одним небом. Очень жаль, что твоей тётушке Изабель вновь становится плохо, и ты не смогла приехать именно сейчас ко мне, когдая практически рядом с тобой, чтобы не оставлять одну умирающего человека, так много сделавшего для нас и для тебя… Ах, зачем я всё это пишу, ведь ты это понимаешь ещё лучше, чем я. Наверное, это просто мысли вслух, которые порой так хочется высказать по-настоящему близкому человеку, даже если он знает всё без слов.

Но я сейчас в Хельсинках, добрался до гостиницы и планирую сегодня переночевать в «Зимней розе», а завтра уже отправиться к тебе. Если повезёт, точнее, если дороги не слишком сильно будут запорошены снегом, меньше чем через двадцать четыре часа мы будем вместе, и я смогу обнять тебя, прижать к себе и осознать, что мы навеки будем теперь вдвоём. А письмо это… Кстати, письмо это я вручу Вам торжественно завтра, при нашей встрече. Это будет, так сказать, своеобразный ритуал по завершению нашего общения лишь через переписки. Ведь, знаешь, все твои письма я храню, как зеницу ока, и иногда, когда мне очень плохо или, наоборот, очень хорошо, я перечитываю их и наполняюсь душевной энергией от понимания того, что рядом со мной есть ты, что ты думаешь обо мне, что ты существуешь.

Но это не единственная вещь, которую я хотел бы сообщить Вам. Когда я плыл по холодному и гордому Балтийскому морю, я, бывало, стоял на палубе нашего корабля «Белая ночь», смотрел в бескрайнее морское пространство и думал… Хотя нет, нет. Не так следовало начать об этом писать. Во-первых, необходимо сообщить, что я дочитал «Жизнеописание Вальтера и Сондры Фробишеров». Не хочу уже в который раз повторяться, говоря об авторской гениальности, но на этот раз не могу не признать, что текст поразил меня своей искренностью и некой готовностью автора вовлечь читателя в свой собственный и крайне личный мир. Поэтому данный текст, в отличие от «В потерянном раю», изобилует некоторыми довольно противоречивыми авторскими идеями и высказываниями, с которыми читателю сложно согласиться, но, принимая авторский талант, их можно понять. Я сам не во всём согласен с ними. Как пример — крайний пацифизм Вальтера. Однако я готов принять его позиции и очень хотел бы вступить с ним в дискуссию. Но не чтобы найти истину. Я считаю, что это невозможно, ведь истина у каждого своя, но чтобы получить новые знания, которые могут либо подтвердить собственную правду, либо её опровергнуть. Именно в споре, в столкновении разных мировоззрений, рождается то самое понимание, которое приближает нас к самим себе.

Но вернусь же к той самой мысли, что родилась в моей голове ещё в деревне Лангенфельд, но полностью возникла на палубе корабля. Эта мысль сравнима с той самой, что постигла Ницше у озера Сильваплана. «Вся жизнь, каждый её миг будет повторяться бесконечно» — понял великий философ. В последнее время я тоже часто думаю об этом, об идее перерождения. Быть может, это не просто выдумка утопистов или индуистская идея, заимствованная у древних. Возможно, реинкарнация души действительно существует, и мы просто не помним своих прошлых жизней, потому что память о них стирается при рождении. Но в общем, палуба корабля «Белая ночь» стала для меня моей личной Сильвопланой. А началось это с того момента, когда я понял, что текст «В потерянном раю» кажется мне таким знакомым, будто я уже читал его, и не один раз. Возможно ли это? Ещё в детстве, общаясь однажды с отцом Владимиром, я услышал от него и потом запомнил на всю жизнь одну фразу: «Возможно всё. Абсолютно всё. Невозможного не существует». И с этой фразой я полностью согласен. В этом мире, к сожалению, мы не можем всё доказать (по крайней мере, пока), но мы можем поверить во что угодно, и от этой веры зависит наше отношение к жизни, к людям и к будущему. Ещё в Древней Греции Аристарх, Гераклит и некоторые пифагорейцы говорили, что именно земля крутится вокруг солнца, а не наоборот; прошло более десятка веков, когда это доказал Николай Коперник, используя научные методы. Быть может, с реинкарнацией будет то же самое. По крайней мере, мой собственный пример, изученный на своём опыте, доказывает это лично для меня эмпирическим путём.

Также я всё думаю об этих странных снах, что посетили меня в Лангенфельде. Удивительно, но я их вижу так отчётливо, что абсолютно уверен в их реальности. Интересно, как связаны они с моей жизнью? Быть может, именно во снах кроются определённые нити, что связывают прошлое, настоящее и будущее, а может, они показывают другие реальности, происходившие в ту же самую секунду где-то далеко отсюда, в совершенно ином пространстве. Я даже начал вести дневник сновидений, записывая каждую деталь, каждое ощущение, чтобы потом, возможно, найти в них какую-то закономерность. Этот вопрос для меня кажется ещё более сложным.

Все эти мысли так засели в моей голове, что, будучи на корабле, который, вроде как, должен убаюкивать своей качкой, я долго не мог уснуть. В итоге я пришёл к знаменательнейшей для меня идее: я должен написать свой собственный философский труд, который, обещаю, будет точно не хуже, чем «Так говорил Заратустра». В нём я хочу собрать все свои размышления о жизни, смерти, перерождении, о том, что есть человек и человеческое сознание, а также какова его роль в этом бесконечном круговороте бытия.

Что думаешь об этом, любовь моя? Что скажешь про реинкарнацию и сновидения? Ах да, совсем забыл, что мы с тобой так скоро встретимся, и я сам лично смогу задать тебе эти вопросы и многие другие, которые копились во мне все эти долгие месяцы разлуки.

Навеки Ваш,

Эраст

P.S. Лишь сейчас, перечитывая это письмо, заметил, что из-за избытка чувств обращался к Вам в некоторых местах на ты. Быть может, это даже лучше, правильнее — убрать эту последнюю формальную стену между нами. Люблю тебя, Элиза. Жди меня завтра.

**** (Интервью Чердынцева

Чердынцев: Роберт, так это и есть та самая загадка, которую вы хотели, чтобы я вам поведал. Не ответ, не разгадка, а именно загадка – та, которая остаётся открытой даже для меня. Я лишь указываю на нити, которыми пронизаны судьбы, а уж распутывать их или оставлять сплетёнными – решать самому читателю. В этом и есть суть любого великого вопроса – он никогда не должен быть закрытым окончательно.

Ведущий: Однако в начале нашего разговора вы говорили, что разгадка вам уже известна.

Чердынцев: Я сказал, что ещё не до конца. Есть вещи, которые я понимаю интуитивно, чувствую на каком-то глубинном уровне, но не могу облечь в чёткие формулировки. Это как знать, что в конце тоннеля есть свет, но не видеть его очертаний. Я на пути к этой разгадке, но она всё ещё ускользает от меня, как тень в сумерках.

Ведущий: Но хорошо, а что вы сами вообще думаете про идею реинкарнации, насколько всё это реально?

Чердынцев: К сожалению, я этого не могу вам сказать, ведь не обладаю неопровержимыми доказательствами, которые могли бы подтвердить мою правоту. Пока мне приходится лишь верить и надеяться, полагаясь на те совпадения, которые слишком многочисленны, чтобы быть случайными. Быть может, в будущем я или кто-то другой докажет правильность моих мыслей, и перерождение душ станет такой же фундаментальной физической константой, как теория относительности. Но пока это лишь область веры, а не знания.

Ведущий: Но вы сами же верите в реинкарнацию?

Чердынцев: Верю. Но я не призываю никого поверить вместе со мной. В нашем разговоре я рассказал всё, что мне самому известно, и попытался объяснить, почему я пришёл к такой идее. Но повторюсь: я сам не до конца во всём этом уверен. Во мне живёт сомнение, и это сомнение – единственное, что удерживает меня от того, чтобы превратить мою веру в догму. Я лишь предлагаю читателям задуматься, задать себе вопросы, которые я задавал себе сам: а что, если? Что, если мы действительно носим в себе память о тех, кто жил до нас? Что, если наши сны – это не хаотичный набор образов, а отголоски чужих жизней? Как об этом говорит, мой пращур в уже не раз упомянутой книге.

Ведущий: Хорошо. А что насчёт этой книги, «Реинкарнация души» Эраста Петровича?

Чердынцев: Эта была первая зацепка, с которой я начал. Сейчас я понимаю, что изначально подошёл к ней слишком предвзято, как к неудачному эксперименту моего прадеда. Но теперь, когда у меня есть письма, когда я вижу всю картину целиком, я готов пересмотреть своё отношение. Вскоре я планирую перечитать эту книгу вновь; уверен, что в это прочтение она откроется для меня с иной стороны, и те пассажи, что казались, и всё ещё кажутся, мне бессвязными, обретут новый, глубокий подтекст.

Ведущий: Думаю, после нашего с вами разговора многие захотят ознакомиться с этим недооценённым романом. Я, признаюсь честно, буду в их числе. Возможно даже, начнётся новая волна интереса к творчеству Эраста Львова.

Чердынцев: Приятно слышать это, ведь это значит, что творчество моего прадеда дойдёт до ещё большего количества читателей. Значит, наш сегодняшний разговор был не зря. Если хотя бы один человек откроет для себя эту книги, благодаря нашему интервью, я буду считать нашу встречу удавшейся. Ну а я же сделаю тогда небольшой анонс: следующий мой роман, над которым я уже работаю, будет посвящён как раз-таки идее реинкарнации. Это будет не просто философское эссе, а полноценное художественное произведение, где я постараюсь сплести воедино жизни нескольких людей, проживавших в прошлом.

Ведущий: Ух, ты! Это очень круто. Это будет нечто особенное, я уверен. Ваши читатели уже заждались новой книги, и, судя по тому, что вы рассказали, она станет событием.

Чердынцев: Да. А также я хочу оставить небольшой спойлер – называться он будет «Атлант под звёздами». В нём я хочу показать, как память о прошлых жизнях может влиять на наше настоящее, как мы несём в себе груз веков, сами того не осознавая. Это будет история о человеке, который открывает в себе чужую судьбу и пытается понять, как ему жить с этим знанием. Я надеюсь, что она найдет отклик в сердцах тех, кто тоже когда-нибудь чувствовал, что живёт не одну жизнь.

Ведущий: Что ж, спасибо Вам за этот разговор. Было невероятно интересно прикоснуться к тайне, которая живёт даже в жизни такого знаменитого, если не сказать, великого человека, как Вы. Я желаю вам успехов в работе над «Атлантом под звёздами» и надеюсь, что вскоре мы увидим его на книжных полках.

Чердынцев: Спасибо вам, Роберт. Спасибо вашим зрителям и слушателям. И помните: каждый из нас — это целая вселенная, и возможно, где-то там, в глубине наших снов, живут те, кем мы были когда-то, и те, с кем мы были рядом. Не бойтесь заглядывать в себя. Ну и закончить я хочу цитатой, с которой мы и наш диалог. Окружающая нас реальность – просто сюжет, который создаёт творец. Так что, друзья, меняйте Вашу реальность так, как Вам заблагорассудится.