Атаман Бусянь и братья-тигры

Кратко от составителя

Всякому на северо-востоке, наверное, известны рассказы о смелом Бусяне, атамане разбойников; о чжаоском губернаторе Чу и тройке могучих воинов — братьях-тиграх. Для уличных сказителей и площадных театров это, наверное, один из излюбленных сюжетов. Кто-то из учёных братьев со мною поспорит, но настало, пожалуй, время запечатлеть его и письменно для широкой публики.

Я, скромный чиновник ведомства ритуала Шао Ся, прилежно посещая балаган в течение месяца, записал и обработал это повествование. В среде рассказчиков данный извод именуют «Братья-тигры за четыре зонта». Составил его ещё в предыдущее правление некий Юань Чжу, торговец редкостями. Увлекшись историей атамана Бусяня, он продал четыре драгоценных расписных зонта и полгода путешествовал по областям Чжао и Ци, собирая предания и нанизывая их, как бусины, на общую нить.

Герои этого произведения — люди разной породы и, безусловно, не все достойны подражания. Да и сам Бусянь, разумеется, не может быть назван образцом для нашей молодёжи. О том прошу помнить всякого читающего это произведение.

Но предоставлю теперь слово мастеру Юань Бомину, рассказчику с цанъюаньской улицы Пяти Цветов.

Представление первое

О хитроумном Цэнь Цаобине, бывшем министре церемоний; и о милосердном Пэн Чжидао, отставном императорском секретаре

Достойному не нужен пьедестал, Достойный человек к добру стремится И покидает прежние места, Как над утёсом воспаряет птица.

Велика и просторна горная страна, выхвачена из пасти смерти, на могучих хребтах вознесена над гибельной равниной, премудро устроена, искусно украшена добрыми обычаями и ритуалом! Две луны взирают на неё с упоением; мудрое солнце, обходя кругом, роняет золотые и алые слёзы радости.

Давно ли спускались на летающих ладьях наши славные предки? Давно ли строили в низинах величественные города, разбивали пашни? Давно ли сомкнулся над ними серый небосвод, закрыв обратный путь? Очень, очень давно. Могли ли подумать они о том, как разверзнутся раны земли, как полыхнут вулканы, как предательски дрогнут и оборвутся дороги у них под ногами? Нет, не могли. И кто бы в годину таких бедствий отважился смотреть в будущее? Кто мог бы предугадать, что доблестью и руководством одного человека — одного героя! — удастся спасти народы, уведя их в горы? И не просто спасти, но водворить среди них мир и порядок на долгие века! Никто, никто не мог предугадать.

Велика и просторна горная страна, пестра и разнообразна. Вот скачет над циньскими обрывами круторогий горный козёл, цепляется копытами за малые уступы, ищет свежую траву и спасается от охотников. Вот вышли на промысел барсы на севере Ци — но боятся приблизиться к городу: здешний мудрый правитель позаботился о караульных башнях, не будет злодеям лёгкой поживы. Выбрался яньский кореец на скотный двор, кормит свиней, тучных, морщинистых, вислобрюхих, хрюкает стадо, довольное всякой корке. А кто там на юге? Индийские девушки в области Ба ткут полотно. Ткут и плачут от счастья, благодарят за милости Сына Неба.

Милует Небо страну, детей и подданных государя. Но что же? Бывает, и нам, как и предкам, выпадают невзгоды и беды. Вот идут по мостку две семьи: мужчины и женщины, старики и гурьбой ребятишки, — кто побогаче, на верёвке тянут скотинку, а остальные за плечами несут пожитки. Это, конечно, мастеровые, их судьба — сума подорожная: куда заработок позовёт, туда и отправишься! А выглянет из тумана крылатый бес — негодяй гуйшэнь, — чёрная стая поднимется, крылья раскинет, и поминай как звали! Или, скажем, посмотрим, как в деревенской управе трудятся старый судья, а при нём секретарь. Ох и много работы! Ведь на них и проверка учётных книг, и разбор застарелых дел, и пополнение житниц, и сбор налогов. Трудятся, пишут при тусклом светильнике, а и того не знают, что с краю селения подходит разбойничья шайка. Прыснет во двор, подожжёт ямынь — и пойдёт кровавая рубка!

Думаете, что в столице, в величавом Тайцзине, спокойней? А вот послушайте же!

В краткие годы правления под девизом «Цветущее изобилие» жил в столице благородный муж по имени Цэнь Цаобин, родом из шуского Тулина, из старой чиновничьей семьи. Высокий, осанистый, глаза сверкают, борода что у князя Гуаня — сразу видно сановника. Успел он послужить и в секретарях, и в цензорах — и возглавил ведомство церемоний. Но двор в ту пору раздирали интриги и внутренняя борьба, и господин Цэнь весьма тяготился новой должностью, а потому, дождавшись благовидного предлога, подал в отставку и удалился к себе на юго-запад.

По безвременной кончине государя Юного, новый император, желая привести дела в порядок, повелел искать в провинциях честных и достойных чиновников, способных послужить престолу. Но кипящее масло не остудишь водой, и пожар при дворе лишь разгорался. Ответить же отказом на высочайший призыв никто не смел.

Когда посланец Сына Неба достиг области Шу, то первым делом справился о Цэнь Цаобине. Тот был в родной префектуре человеком заметным, но вернуть его на службу оказалось невозможно до окончания земельной тяжбы, которую он вёл с соседями. Императорский посланец отправился к префекту:

— Давно ли идёт разбирательство?

— Не так давно, — отвечает правитель Тулина, — да и спорный участок невелик, но та и другая сторона вцепились в него зубами что остервенелые. Не желают сдаваться.

Посланец отправился было к соседям Цэня, чтобы убедить их уступить. Выяснилось, что люди они тёмные, безграмотные, к тому же и небогатые. Столичный чиновник вернулся в префектуру и сказал, что ради блага двора можно бы весьма скоро завершить это дело и присудить участок Цэню. Тулинский префект, однако, покачал головой:

— Исковое заявление у них составлено по всем правовым тонкостям, легко тут не отделаешься.

Не веря своим ушам, посланец затребовал документы из дела. Просмотрел — слово к слову, мысль к мысли. Составлял, не иначе, какой-то доброхот-законник. Разыскать его — и у соседей Цэня надежды в суде не будет. Но сколько ни рыскали приставы по округе, сколько не перебирали учителей да студентов, всё не те люди. Но ведь как хочется вернуть в столицу не кого-нибудь, а отставного министра!

Отправился было государев посланец развеять тоску в ресторацию, но ни снедь не радует, ни вино, ни музыка. Подсел к нему тут местный книготорговец, господин Ли, человек состоятельный и приятный, хоть и подлого купеческого сословия:

— Отчего вам, драгоценнейший сударь, — говорит чиновнику, — не почитать бы хорошей новой литературы?

— Новое разве хорошее сыщется, тем более в вашей глуши?

— А вот извольте, несу в печать рукопись. Стихи, написанные не кем-нибудь, а нашим славным земляком, Цэнь Цаобином.

Как услышал посланец заветное имя, загорелись у него глаза, выхватил он у торговца рукопись, и прочёл:

Деревце юное смело на камне растёт, Цепкие корни бесплодный валун обнимают. Дерево старое терпит усталость и гнёт, Ствол искривился, но крона, как прежде, густая. Молодость дня слышит клёкот орла на ветру, Старится день и ложится цикаду послушать. Лишь человек погружаться умеет в хандру, Так что ни юность, ни старость не радуют душу.

Лишь дочитав до этих слов, столичный чиновник узнал почерк — тот же, что в исковом заявлении! Что же, выходит, Цэнь Цаобин сам подал на себя в суд, чтобы не иметь права на государственную службу? Узнав, что отставной министр в тот день намерен выбраться в город, посланец подстерёг его у дверей книжной лавки и с усмешкой сказал:

— Почтеннейший господин Цэнь, никакая тяжба не вечна, и мир, конечно, шире полоски земли!

— Конечно, — улыбнулся тот, — мир очень широк. Взгляните хотя бы сюда или сюда.

И махнул рукавом вначале в сторону торговых рядов, а затем — в сторону площадных гадателей, давая понять, что если двор переждёт его судебное разбирательство, он готов даже заняться торговлей или прорицанием, чтобы навсегда вычеркнуть своё имя из списков кандидатов на гражданские должности.

Императорский посланец вздохнул и вынужден был отступиться.

А вот другая история, происшедшая задолго до этого, и не на юго-западе, а в области Чжао — вскоре после кончины государя Триумфатора и провозглашения девиза «Времена милосердия».

Север горной страны и сейчас ещё живёт тяжело. Насколько же тяжелее было в ту пору! Совсем недавно по трём областям шла борьба с преступным «Течением девяти принципов». Великий министр Чжэ Фацзюэ выжег эту язву, но какой ценой! Многие префектуры пребывали в запустении, так что подняли голову разбойники и нечистые духи. В такое время всякой провинции потребен умелый и человечный правитель, и в область Чжао был переведён вэйский губернатор Чу, человек умный и честолюбивый. С немногочисленной свитой он двинулся в путь, и вот на рассвете достиг пределов префектуры Цзые.

— Места здесь неприветливы, а вы ехали всю ночь напролёт и сильно устали, — молвил губернатору старший слуга, Сун Цзянчжи. — Позвольте мне разведать путь и приискать дом или трактир для отдыха.

И, получив разрешение, подстегнул коня и устремился вперёд по единственной дороге, петляющей меж крутогоров. Этот Сун Цзянчжи был человек решительный, с острым злым лицом и чёрной душой, ловкий и изворотливый. Во многих поездках он сопровождал своего господина и исполнял самые важные его поручения, но о том будет сказано позже. А пока что послушайте стихи:

Плеть виляет и кружится, С завываньем ищет плоть, Спины рвёт, ломает лица, Извивается, искрится, Лижет кровь и снова злится, Снова просится пороть.

Сун Цзянчжи ухваткой тот же, Он не человек, а плеть, Алый кнут в руках вельможи, Выдирает с плотью кожу, Лижет кровь и кости гложет, Не привыкший сожалеть.

Проехав немного, он увидел поодаль имение. А рядом, в перелеске у дороги, сухонький седой человек в перелатанной дерюге собирает хворост и что-то тихо напевает себе под нос.

— Эй, старый хрыч, чья это усадьба? — спросил его Сун.

— Моего хозяина, сударь, — только и пролепетал старик, растерявшийся от такого приветствия.

Но Сун Цзянчжи не утруждался расспрашивать дальше. Объявил, что скоро в усадьбу заявятся гости — пусть приготовятся встречать, — да ещё прикрикнул на старика, увидев, что тот еле волочит ноги.

— Сударь, я бы с радостью поторопился, — ответил старик, — кабы не вязанка хвороста на моём горбу. По одежде вижу, вы тоже из слуг. Могли бы вы мне помочь?

— Разве что отхлещу тебя как следует, старый болван! Уж скоро мой господин пожалует к твоему. Смотрите, чтобы всё было готово! — Сказав так, Сун поехал обратно.

А что же старик? Звали его Ваном, хозяин же его был человек блистательный — Пэн Чжидао, служивший императорским секретарём ещё при государе Триумфаторе. Когда-то он разбирал отчёты, доклады и петиции с четырёх концов горной страны, голос его звучал в Оплоте Державного Знания, а эхо слышалось и в Запретном городе, и далеко за стенами столицы. Тогда царедворцы ловили случай за чаепитием или на прогулке в вечернем саду обсудить с ним государственные дела и расклад сил при дворе, а теперь он больше всего ценил уединение в своём крошечном имении на юге Чжао.

Не вышитый бархат он носит, доволен сукном, Костистым куском и кувшином с крестьянским вином. В украшенной шапке ходил в молодую весну, А нынче лишь плат обнимает его седину. На серые стены сменил он изысканный блеск И вместо картин наблюдает узоры небес.

Ван разыскал своего господина в восточном павильоне, где тот любовался закатом. Выискав удобную минуту, он рассказал ему о встрече у дороги. Пэн пожевал губами: «Если таков слуга, то каков же господин?» Но от природы он не был вспыльчивым и не спешил к суждениям. Хладнокровие и рассудительность ещё в молодости снискали Пэну уважение столицы и монаршую благосклонность. «Посмотрим, кого пришлёт нам судьба», — произнёс он задумчиво. А вскоре показалась кавалькада, сопровождающая карету.

Хозяин сам вышел встречать гостей у ворот, однако губернатор Чу повёл себя бесцеремонно. Не удостоив Пэна ни словом, ни кивком, прошёл в сад и встал по-господски, заложив руки за спиной. Отставной секретарь опешил, и Сун, видя его замешательство, возмутился:

— Почему не бьёшь поклоны? Не знаешь, кто перед тобой?! Господин Чу — новый губернатор этой области!

Чу выжидающе смотрел на Пэна. Затем с явным неудовольствием перевёл взгляд на своего слугу.

— Чего ты ждёшь, деревенщина? — продолжил тот. — Или забыл в своей глуши, как полагается встречать такого высокого господина?

Представьте себе зрелище: губернатор Чу, высокий, широкоплечий, в парчовом халате и меховой накидке стоит на хозяйском месте и смотрит в раздражении; рядом — его вооружённые воины да ещё этот Сун брызжет ядом. Думаете, Пэн устрашился хоть на мгновение? Ничуть! Да у него ведь было и верное средство одёрнуть этих зарвавшихся наглецов! Погодите, я вам расскажу.

В глубине его дома в лакированном ларце хранился прощальный подарок покойного государя, церемониальная булава. Стоило вынести её — и высокомерие сменится униженными извинениями, ведь присутствие императорской булавы в таком случае приравнивается к присутствию самого Сына Неба. И вот уже не Пэну полагалось бы класть поклоны, а новому губернатору и всей его свите без счёта падать ниц и лобызать землю! Знай Чу, в чьём доме оказался, вёл бы себя иначе. И посрамить его было бы справедливо. Кто бы из нас, дорогие господа, имея такое средство, не поступил бы так? Но секретарь Пэн повёл себя иначе.

Он с улыбкой чуть поклонился и просто назвал свою фамилию. Каково!

— Печально знакомиться с вами при таких обстоятельствах, — заметил он губернатору.

Тот переменился в лице:

— Почтенный господин Пэн! Как же! Как же! Ведь мой благодетель, министр Ли, был вашим учеником. Поистине не ожидал такой встречи. — Он выпростал правую руку и наотмашь ударил слугу по лицу, так что у того кости затрещали: — Подлец Цзянчжи, неужто не видишь, в какое глупое положение меня поставил?!

Слуге оставалось только через силу улыбаться, извиняться и кланяться. Губернатор отмахнулся от него, как от насекомого, и вновь обратился к Пэну, словно всё это время говорил с ним по душам:

— Сколь редки толковые люди! Ваше время дарило нам созвездия талантов, мне же приходится работать с отбросами. Небу было угодно отправить меня, недостойного, управлять областью Чжао. Но здесь я чужак, мне некого просить о помощи… И сами видите, на тех, кто едет со мной, я тоже не могу положиться. Они лишь портят все начинания. — Затем, сложив и подняв перед собою руки, учтиво проговорил: — Хоть вы и отошли от дел, проявите милость, будьте моим наставником. Помогите мне наладить дела управления!

Но что же на это сказать? Во всякие времена четыре предела горной страны дарят государству людей талантливых и преданных. Грубость и заносчивость слуг губернатора Чу лишь обнажали его собственную недобродетельность. А мудрецы издревле держатся в стороне от недобродетельных властей. Но чтобы сберечь лицо господина Чу, Пэн ответил только, что давно не следит за государственными делами и едва ли сможет в чём-то его наставить.

Полагаете, губернатор сдался? Не тут-то было. Прошло несколько дней, и Сун Цзянчжи приехал вновь. На этот раз он вёл себя в высшей степени почтительно даже со стариком Ваном, нижайше просил прощения за все недоразумения, сопровождавшие прошлый визит, и умолял не гневаться. И после всего, разумеется, повёл речь о том же:

— Мой хозяин всё же просит вас передумать, господин Пэн, — говорил он. — Во всей области не найти такого человека, как вы. Ваш опыт бесценен, а Чжао не так давно пережила опустошительное восстание. Перед губернатором Чу стоит непростая задача: поднять её из руин, наладить жизнь простого люда и восстановить добрые обычаи. Если только у вас есть сострадание к судьбе народа, прошу, поедемте со мною в областную столицу, Байчэн, и удостойте губернатора своим советом.

Поступи тогда Пэн Чжидао так же, как тулинский Цэнь Цаобин, эта история пошла бы иначе. Но сердце императорского секретаря смягчилось и, препоручив усадьбу заботам Вана, он в присланной коляске выехал в Байчэн.

Чу приветствовал его в резном павильоне Встреч и Прощаний за тридцать ли до городских ворот. У павильона толпится народ, поставлен большой навес. Тут и книжники всех возрастов, никто из них и не видел прежде сановника Пэна, но всякий наслышан и жаждет почтенье явить.

Вот одряхлевший академик Лин: на лице такие морщины, что теряются рот и глаза, вечно дёргает бородёнкой, неясно, молчит или говорит; не хватает сил ни стоять, ни руки поднять, всё помогают ему делать ученики, сменяясь, чтоб и самим успеть поклониться и чашей кивнуть знаменитому гостю.

Вот начальник управления по разбойным делам, господин Чэнь, сам на вид как отборный бандит, волосы б ему распустить, надеть вместо халата короткую куртку да повязку на лоб — кто бы поверил, что он благородный учёный! Может, и правда с бандитским нутром этот Чэнь? Что же иначе разбойники так разгулялись по области?

Вот и начальники трёх префектур — не случайно же встретились! Ясно, собрал их сюда губернатор как раз под такую оказию. Все по фамилии Лю, хоть и не родичи, но схожи на диво. Голос елейный, а лица что мёд, хоть лепёшку макай.

Вот и студенты-бездельники, каждый в компании мнит себя первым из гениев, но без протекции, знают, никак не продвинутся — стольким-то гениям враз не занять первых мест на экзамене!

За ними — и многие прочие. Не успеешь вздохнуть — снова здравица иль славословие. Пэн уж не знает, как скрыться теперь от почёта. И губернатор всё рядом в полупоклоне стоит, называет наставником. И отряжает слугу приготовить ему во дворце лучший флигель.

— Вас, — говорит, — приглашаю, молю, на должность особого советника.

Словом, свидетельствует уважение к заслугам его и учёности. Но так и в старые годы в небесной Срединной стране тиран-узурпатор Дун Чжо первым делом из ссылок учёных вернул, со знаменитым Цай Юном в беседах часы проводил, а было то правление человечным и просвещённым? Никак нет.

Вот в паланкине доставили Пэна в байчэнский дворец. Спервоначала сам губернатор за ним заходил, под руку вёл в зал Радетельных Трудов на заседания и подолгу обсуждал благоустроение края, но со временем стал присылать вместо себя слуг, а там и вовсе подзабыл. Впрочем, Пэн не сидел без дела. Каждое утро ходил по Байчэну и окрестностям, интересовался жизнью простонародья и по разумению своему докладывал губернатору.

Как-то в предместьях встретилась ему большая вереница подвод с лесом и камнем, орудиями и съестными припасами — всё для большой стройки. Ехала следом и целая артель строителей и инженеров.

— Что же будут возводить? — полюбопытствовал Пэн. — Людей и материала здесь наберётся на целый город!

— Этого я раскрывать не вправе, — с хитрым прищуром ответил начальник артели. — Нас выписал сюда с юга сам губернатор, можете спросить у него.

Пэн подивился: ведь чжаоский правитель пригласил его, чтобы советоваться по важным вопросам, а о столь значимом деле не проронил ни слова. К чему бы? Иной, конечно, высокопоставленный чиновник, как дотянется до казны, устраивает себе роскошное поместье или берётся сооружать нечто грандиозное, желая прославиться. Но отнимать ради этого последние деньги у разорённой области — может ли кто посметь? Однако расспрашивать дальше Пэн ни о чём не стал и решил сам проследовать за артелью на отдалении. Благо и след от обоза — не собьёшься с пути, даже отстав на десяток ли.

Вдруг окликнул его кто-то: «Наставник Пэн!» Смотрит — а это к нему Сун Цзянчжи поспешает. Гнёт по пути спину и на бегу говорит:

— Мы уж вас обыскались, драгоценнейший учитель! Мой господин хочет с вами обсудить важное дело. Сам не решается нынче решения принять, хочет узнать ваши светлые мысли.

— Не о большом ли строительстве? — спросил Пэн, оставив природную свою осторожность. — О таком я не лучший советчик.

Сун Цзянчжи так и застыл посреди дороги.

В хищных глазах огонь, а в губы улыбка вмёрзла. Только что день спокоен, благожелателен был — Ныне сгустились тучи, хмурится небо грозно. Что же узнать придётся? Справиться хватит ли сил?

Говорит почтительно:

— Пройдите со мною, и мой хозяин даст вам полное разъяснение Я человек ничтожный, знаю лишь, что он желает вас видеть, о делах же управления не дерзаю и вопрошать.

Что тут поделать — Пэн отправился за ним, по пути готовя обличительную речь о пагубной пышности в годину лишений. Сколько ярких тому примеров в нашей небесной древности!

Шанский Чжоу не жалел ни богатств, ни людей, башни и парки при нём росли, во дворцовом пруду плескалось вино, в рощах ветви из мяса были. Но судьба за роскошь не пощадит — он и сам погиб, и держава его. На излёте ханьских времён ни людей, ни духов не стеснялся тиран Дун Чжо: не хватало денег, так он расхищал гробницы, девять бронзовых статуй пустил на монеты, — а свозил провиант и сокровища в замок Мэй. Тридцать лет, говорили, осаду тот замок сдержал бы. Что же стало? От алебарды приёмного сына тот узурпатор погиб! Как не припомнить и циньского объединителя, что множил чертоги столичные и дворец небывалый затеял — чтобы и больше он был, и прекраснее прочих. Что же случилось? Не так много лет прошло — сгинула разом столица со всеми дворцами!

Миновали передний двор, по галерее прошли, вышли во внутренний сад. Тут все слова у Пэна в горле застряли при виде правителя. Вот как он выглядел:

У старой ограды, как призрак, стоит, Печально понурив чело. Где гордая стать? Где начальственный вид? От прежнего нет ничего. Потрёпан и пылью подёрнут халат, Заколка — из ветки лесной, Проронит приветствие — рад и не рад, Тревогою дышит одной.

— Что с вами, господин Чу? — спросил Пэн Чжидао. — Да на вас лица нет!

— Увы, — скорбно произнёс губернатор, — раны области Чжао не заживают, и нет лекаря, который унял бы кровотечение! Каждый день получаю отчёты: тут и там, в одной, в другой префектуре бандиты грабят простой народ, вырезают деревни, сжигают дома, детей сиротят, угоняют в рабство. Не справляются ни префекты, ни разбойное управление. Хоть в столицу пиши прошение, чтоб разрешили мне поднимать войска! Я из надёжных людей устроил отряд Крылатых — им порой удаётся перехватить лиходеев. Пленников отбивают, но у тех ни родни, ни хозяйства — куда им деваться? Я уж решил построить храм Надежды и Сострадания, а при нём городок, чтоб этих несчастных кормить, одевать, учить. Только беды это не искоренит — разбойники так и беснуются.

Пэн покачал головой:

— Не может быть так, чтоб не найти на бандитов управы! Если у вас такой только один отряд, глупо метаться по всей провинции. Рану же прижигают от места к месту и постепенно. Вы отряжайте Крылатых в отдельную префектуру, пусть прочешут дороги, леса и пещеры, наладят работу местных блюстителей. Как наведут порядок, дальше дело префекта: если снова начнётся разбой, он должен шапки с печатью лишиться.

— Пока двор пришлёт нового, время пройдёт.

— Держите при себе проверенного человека, которому можно на время доверить место префекта. Так народ не будет оставаться без попечения.

Губернатор Чу просветлел лицом, затем сказал с поклоном:

— Ваши слова, наставник Пэн, исполнены великой мудрости. Но браться нужно уже сейчас, а мне некому это поручить. Я, как видите, нынче сам в постоянных разъездах, некогда платье сменить, потому и префектов трогать боюсь. Не только управление, но даже и очистка префектуры от бандитской скверны — дело непростое. А люди у меня такие: кто поопытнее, тому до конца не верю; кому доверяю вполне, тому опыта недостаёт. Разве что вы, наставник, человек и опытный, и надёжный.

И вот получается так, что шёл Пэн Чжидао в губернаторский дворец в одном расположении духа, а сейчас пришёл в совершенно другое.

— Драгоценнейший господин Чу, я вам, — говорит, — помогу. Скажите, куда отправиться, и сегодня же приступлю к работе.

Губернатор ему чуть в ноги не упал — Пэн не позволил — и со слезами вздыхает:

— В вашем ли возрасте, наставник, за ворьём по лесам гоняться? Слишком нужны вы стране, чтобы так свою жизнь подвергать опасности!

— Полноте, полно! — отвечает Пэн. — С вашим Крылатым отрядом, уверен, мне нечего бояться.

И в тот же вечер отбыл в префектуру Юаньцзы, где бесчинствовала банда злодея по кличке Крыса-Дракон.

В отряде Крылатых дюжина удальцов: сверкают пластинчатые доспехи, бьются цветные плащи на ветру, блещут задорно глаза. Капитаном при них — Сун Цзянчжи, губернаторский верный слуга. По прибытии в город встречает их сам префект. Улыбается через силу, рукавами дорогу метёт. Не успели спешиться — слышат: «Доклад!» Снова лютуют бандиты — при Совином ущелье хутор горит!

— Вы, наставник, отдохните с дороги, — говорит Сун Цзянчжи, — а мы с друзьями живо туда доберёмся, вернёмся с первой победой!

— Рвение ваше прекрасно, — молвит в ответ Пэн Чжидао. — Но уж теперь нам и победы делить, и лишения. Как же мне отдыхать? Я еду с вами!

— Нельзя, нельзя! — возражает префект. — Шальная стрела и в лучших людей попадает. Как же мы будем без вас?

Но куда там! Благородный человек в своём слове твёрд. Все вместе поехали. Кто прибыл с докладом, дорогу указывает, а сановник Пэн всё подгоняет. Взмылены кони — и люди пот утирают. Вот, наконец, показалось и пепелище. Дом сожжён и разрушен до основания, только столбы остались, а балки и кровля разбросаны по земле. От середины ствола перебиты деревья, кроны с плодами лежат на обломках ограды. Даже сараи — и те не целы.

— Ну и ну! — удивился Пэн. — Никогда не бывало такого! Обычно разбойник является грабить. Если жжёт и ломает, то походя и без старания. Здесь же как будто поставили целью не просто добро захватить, а всё уничтожить, тратили время и силы, чтобы ни следа от этого хутора не осталась. Даже «пурпурные лотосы», мерзость перед державой и народом, так себя не вели!

Как бы то ни было, взялись осматривать место, и один удалец приметил следы, уводящие в чащу. Тут же пять человек во главе с капитаном Суном устремились туда. Пэн остался было с остальными на пепелище, но взыграло тут сердце, вспомнил он юные годы, сыскную службу — прыгнул в седло и помчался следом по узкой тропе.

Ветки бьют по лицу, конь, чуя опасность, храпит. Вдруг впереди крики, ржание, звуки боя. Настиг Пэн своих — и видит: с ними высокий щуплый паренёк лет пятнадцати в льняной разорванной нижней рубашке, красивое лицо запачкано сажей и кровью, ужас и злоба в глазах, на руках и ногах синяки и борозды от верёвок. Сун увидел сановника и сразу же объяснил:

— Это сын хозяина хутора, по фамилии Лю. Разбойники всю их семью перебили, а его взяли с собой. Но мы вовремя подоспели, они его сразу и бросили. Теперь уж ему нечего опасаться.

— Что же вы встали?! — возмутился Пэн. — Где негодяи, неужели ушли?! Четверым живо со мной!

И по следам скачет дальше. Сун и трое Крылатых — за ним. Вот расступается лес, тут и бандиты, неторопливо и безбоязненно едут. Семеро в войлочных шляпах и стёганых куртках, на груди и спине нашиты пластины — клыкастые звериные морды. Все в сапогах, а на атамане — расшитые туфли. Все подпоясаны верёвками, а Крыса-Дракон — широким алым кушаком, на котором позвякивают золотые монеты. У сёдел — мешки с добычей, да немного, как видно, и взяли.

— Ну-ка, Крылатые! — Пэн восклицает. — Смять их! Будут бодаться — бей, не жалей! Но одного чтоб доставить мне в префектуру живьём!

Развернулись на голос разбойники, смотрят оторопело. Но Пэн выхватил меч — и с размаха ближайшего бьёт. Тут и Крылатые в битву вступили. Сшиблись на копьях с бандитами — сразу же двое злодеев убиты.

— Что же такое?! — взревел атаман Крыса-Дракон. — Как понимать?!

Хлестнул своего пегого коня по бокам — и скорее прочь через лес! Пэн кричит подчинённым: «Ну уж, не оплошайте!» — и тут же за ним. Вот позади уж и боя не слышно, а старый сановник и деревьев не видит вокруг, только вперёд себе смотрит, благо круп у пегого белый, никак не упустишь. Вот и лес позади остался, вышли к ущелью. Старый мосток, до него не сразу и доберёшься. Прижал Пэн негодяя к обрыву, поигрывает мечом:

— Сдавайся, мерзавец, теперь не уйдёшь!

Дважды сошлись они в битве. Лязгают, скрежещут мечи. Крыса-Дракон и моложе, и крепче, но и сановник Пэн силою не обделён, а меч его слыл некогда лучшим из всех клинков столицы. Новый удар — переломилось оружие в руке у бандита. Тут позади кто-то встревоженно крикнул: «Господин наставник! Господин наставник!» Пэн обернулся всего на мгновенье — а Крысе-Дракону мгновенье и нужно! Живо к мосту, через мост, достаёт нож-тесак — и верёвку одну обрубил.

«А кто же кричал?» — спросите вы. Это был Сун Цзянчжи.

— Всё ли с вами в порядке, наставник? — спрашивает у Пэна.

Тот с досады лишь плюнул:

— Что ты встрял! Из-за тебя я главаря упустил!

Через Совиное ущелье другого пути не нашлось. Возвратились они к пепелищу. Пэн спросил у спасённого паренька, видел ли прежде он где-нибудь этих бандитов. Юноша слёзы глотает и трясёт головой: нет, не видел. Зачем же тогда они учинили такое разорение? Если бы с хуторянином Лю была у них раньше вражда, оно бы могло быть понятно, но так — никакого резона. И из разбойников — как назло — шесть мертвецов, живьём никого.

Уже собирались возвращаться в город, тут услышал Пэн, будто кто-то скулит под развалинами в самом углу двора. Отправил людей разгребать, отыскали девицу, сестру того паренька. Родились они в один день — и в один же день могли с жизнью расстаться. Красива девушка, нежна и стройна, но от запястья и выше все руки в страшных ожогах и ранах. Плачет от боли и страха, ни слова не говорит. Так и доставил их Пэн обоих в ямынь. Послушайте стихи:

Сокол и лилия вместе на свет появились. Первому — путь в поднебесье и хищный полёт. Жить же второй — на чужую надеяться милость: Срежет ли нож её острый иль мимо пройдёт. Сокол привыкнет сидеть на руке душегубца, Лилия к трепетной будет прижата груди. Ведомо только судьбе, что пути разминутся, Чтобы со временем снова сомкнулись пути.

В следующую неделю во всей префектуре случилось затишье: ни грабежей, ни нападений. Старый сановник с Крылатыми объехал селения, заглянул во все уголки, выслушал жалобы — те, по которым на месте решить ничего не сумел, тут же представил судьям и старостам, дал им три дня на работу. Правитель Юаньцзы только руками разводит:

— Как вы приехали, драгоценнейший господин Пэн, воцарился порядок! Поистине, добродетельному чиновнику сопутствует добродетель, с приходом мудреца всё обретает мудрость. — Но об этом довольно.

Как только брат и сестра Лю оправились от ран и лекарь разрешил им поездки, Пэн, наставив префекта в делах управления, выехал со спасёнными детьми в Байчэн, чтобы передать их на воспитание в храм Надежды и Сострадания. Но так как девочке дорогою стало хуже, её оставили под присмотром служанок в губернаторском дворце, а позже и саму определили в прислугу.

В честь же сановника задали большой пир с лучшими яствами и дорогим вином. Местные чины наперебой его поздравляли: первым выездом в такой неспокойной префектуре, как Юаньцзы, навёл образцовый порядок! Пэн всё смущался, печально качал головой: главаря упустил и в деле не до конца разобрался, а значит, принимать похвалы преждевременно. Он ждал уже, что губернатор даст ему и Крылатым новое поручение, но господин Чу поначалу просил его отдохнуть, затем кормил отсрочками, а после отказывался принять, ссылаясь на занятость.

Как-то вечером, тихо прогуливаясь в саду у своего флигеля, Пэн Чжидао услышал разговор служанок о том, что правитель области, радушно и ласково встретивший мальчика Лю, сразу невзлюбил его сестру и с самой первой встречи не мог скрыть недовольства её появлением. Может, уже и тогда предчувствовал губернатор, какую роль сыграет эта сиротка в его судьбе? Сановник Пэн поначалу не придал услышанному значения — редко ли прислуга перемывает косточки господам у них за спиной! редко ли злословит без причины! — но все эти дни его глодала мысль, что что-то не так. Но что именно? И вот на следующее утро он решил проехать до храма Надежды и Сострадания — проведать Лю и посмотреть на строительство. Нанял утром коляску и потребовал отвезти его туда. Извозчик только глаза выпучил:

— Не обессудьте, милостивый сударь, не знаю, о каком месте вы говорите. Есть в Байчэне три храма и двадцать кумирен, а по пути на Цзые — ещё монастырь. Но ни один не носит такого названия. При монастыре Белых Цветов есть сиротский дом. При храме Щедрой Надежды — общественная школа. У кумирни в честь князя Сострадательного — закладная лавка. А вам куда надо, никак не пойму.

Тут же случились рядом капитан Сун и с ним некий Чжун из Крылатых. Прикрикнули на извозчика:

— Экий ты остолоп! Если не вчера родился, то уж, наверное, вчера крепко напился! Толковым языком говорят, куда отвезти, а тебе невдомёк! Пошёл прочь, кривая оглобля! — И обратились к Пэну: — А вас, наставник, какое дело ведёт к этому храму? Он пока не достроен — ни стен, ни кумиров. Разве что хотите приглядеть за работами? Так ведь и сами говорили, что такое не по вашей части.

Не о таком ли говорится в стихах:

Словно осиные гнёзда хитросплетения лжи. Острым вопросом, как палкой, попробуй повороши. Разве что, скажешь, в шутку задал, а не всерьёз, Чтоб избежать укусов роя свирепых ос.

— Из слов губернатора я так заключил, — ответил Пэн, — что спасённые сироты уже при храме, помогают по работе, а кроме того, и учатся. Хочу посмотреть, как им живётся, с учителями поговорить — всё развлечение мне, старику. Мой ведь отец на склоне лет сам был учителем. Поприще это не из вожделенных, однако почётно и важно.

— Вы не волнуйтесь, наставник, — стал успокаивать Чжун. — Учителя там отменные, занятие своё преотлично знают. Это два брата по фамилии Гао, родом они из области Вэй. Старший, писарь в отставке, преподаёт парням грамоту; младший, военный инструктор, учит за себя постоять.

Пэн огладил бороду и произнёс, кивая:

— Дело хорошее, в такое-то непростое время самое пригодное! А что же девицы? Как они там живут? Преуспевают ли в рукоделии?

— Девицы! — расхохотался Чжун. — Там, наставник, одни только парни! Но это и славно. Сами посудите: будь там девицы, забросили бы эти олухи всякую учёбу!

Так и выяснилось, что за всё время отряд Крылатых отбивал у бандитов одних только мальчиков и юношей — и ни одной девицы, кроме сиротки Лю.

— Между тем, — понизил голос капитан Сун, — я искал с вами встречи, наставник. И так хорошо, что вы сегодня не уехали, ведь я бы с ног сбился. Мой господин желает, чтобы мы с вами без промедления выехали в Юфэй. Путь предстоит неблизкий, а положение там, по последним сведениям, самое отчаянное.

— Если без промедления, — проговорил Пэн Чжидао, — то я готов ехать сейчас же, едва соберётся отряд Крылатых.

— Всему отряду разом ехать не полагается, — сказал Сун. — Нынче о нём такая пошла молва, что бандиты, проведав, подстроят в пути несчастье. Дороги в префектуре Юфэй опасны, многие идут вдоль обрывов, над смертоносным туманом. Для засады или ловушки — самое лёгкое место. Нет, я предлагаю сейчас выехать нам втроём без объявлений. Остальные — по двое, по трое — отправятся завтра и послезавтра. И в должное время мы соберёмся все вместе.

Что же сановник Пэн? Неужели так и не понял, что к чему? Слушайте.

Не дожидаясь дальнейших приглашений, он заявил:

— Я готов в дорогу! Но законы приличия всё-таки требуют вернуться во дворец и попрощаться с господином губернатором.

— Воздержитесь, наставник, — сказал Сун и протянул ему пластину резного агата. — Этот верительный жетон он поручил передать вам для предъявления юфэйскому правителю. Прошу вас принять его также и как знак прощания с моим господином.

Были осёдланы кони, и трое всадников покинули Байчэн. Долгий путь на юго-восток проделали они без происшествий, нигде не выдавая своих имён и места назначения. И между собой о цели своей поездки предпочитали не разговаривать: разбойники в Чжао настороже, мало ли где притаится наушник!

Наконец перед въездом в префектуру Юфэй остановились на ночь в одном трактире. Столовый зал был почти пуст, только один человек в широкополой крестьянской шляпе и плетёном плаще-дождевике сидел в углу и цедил из кувшина кислое вино без закуски.

— Эй, любезный! — позвал трактирщика сановник Пэн. — Моя фамилия Ван, я поверенный торговой фирмы «Цзяо-Цзинь», со мною два человека. Живей приготовь нам две комнаты да разогрей ужин! — Он бросил на стол связку монет, затем, обернувшись к Суну и Чжуну, сказал: — Посмотрите, какой стол почище, там и сядем.

И краем глаза заметил, что при этих его словах человек, сидевший в углу, вышел из трактира.

Мало ль героев и подлецов Меж четырёх пределов? Чтобы звезды увидеть лицо, Нужно, чтоб солнце село.

О том, что это был за человек, речь пойдёт дальше.

Представление второе

О том, как мудрый сановник расстался с драгоценным мечом; и том, как толстый Гунсунь лишился глиняных свинок

Того, кто сердцем смел и честен, Немало бедствий ждёт в пути. Но там, где трус дрожит на месте, Он будет продолжать идти.

Итак, в придорожном трактире Пэн Чжидао приметил человека в шляпе и плаще, и, хоть он увидел его мельком, человек этот весь вечер и полночи не шёл у него из мыслей. Надо сказать, что происхождения сановник Пэн был весьма скромного: дед и отец у него были судебными служащими, и сам он начинал карьеру с расследования уголовных дел, так что, уж конечно, насмотрелся на негодяев всякого сорта и хорошо познакомился с их образом действий. Уже давно господин Пэн чувствовал за собой недобрую слежку и готов был рано или поздно столкнуться с наёмным убийцей.

Слежка, уважаемые господа, бывает самой разной. Здесь важно согласоваться с законами неба и земли и понимать чередование первоэлементов. Слышу, слышу, о чём вы шепчетесь: «Ему бы сейчас не с веером и чашкой стоять, а расхаживать с персиковым мечом и метёлкой-мухобойкой!» Однако же должен сказать, что искусство это самое что ни на есть даосское, и мало-мальски толковый следователь не добьётся своего, если прежде не приблизится к великой пустоте. При государе Триумфаторе напечатали даже тайный трактат под названием «Сыск восьми триграмм». Позже эту книжицу запретили, так что от тиража ничего не осталось, но кое-что я вам расскажу.

Если, допустим, слежкой занимается один человек, изобретательный на уловки и методы, это путь под знаком Цянь. Если же она поручена разным людям — кто в лапшичной встретится, кто на рынке, кто в храме, — здесь уже триграмма Дуй. Слежку под знаком Ли подкармливают, как костёр: то вдруг усиливают, то ослабляют — прореживают усилия. Когда стараются обострить положение, потрясти того, за кем следят, чтобы начал действовать и допускать ошибки, — это триграмма Чжэнь. Её отражение — слежка под знаком Сюнь, мягкая, осторожная, ведомая издалека. А то бывает путь под знаком Кань — опасный, трудный, но порой самый действенный — это когда за человеком следит кто-то из его же окружения, товарищей или домочадцев. Куда грубее и прямолинейнее работать по триграмме Гэнь: придёт детина, сядет в чайной за соседний столик, уставится на тебя, как заимодавец на должника, глаз не сводит; а встанешь и уйдёшь — за тобой по пятам шагает, дышит в затылок, не смущается. Наконец, большое недеяние — путь Кунь, когда слежки и вовсе как бы не ведётся, но на пути у человека всё устроено так, что он сам попадает в твоё поле зрения и даже мнит себя хозяином положения, но не может и шагу ступить без твоего сведения и соизволения.

Всё это с успехом практикуют и чиновники, и разбойники — у кого хватает сил и умений. Стоит ли говорить, что Пэн Чжидао сразу заподозрил в незнакомце человека худого! Он и с самого-то начала с большой опаской относился к этой поездке — и, как вы вскоре узнаете, имел на то все основания.

Полночи ворочался он в постели, никак не мог устроиться на деревянном подголовнике, а когда всё-таки забылся сном, привиделось ему удивительное. Будто стоит он на поляне посреди тёмного густого леса, вдалеке меж деревьев повсюду видны огоньки и слышатся голоса, но он, Пэн, стоит один с мечом в руке, словно ждёт врага. Вдруг откуда ни возьмись выскочило из темноты косматое чудовище — человек не человек, зверь не зверь — тело человеческое, да шерсть повсюду и лицо волчье, с горящими глазами и жуткими острыми клыками. Выскочило и бросилось на Пэна, с первого удара меч из руки выбило, оскалилось, рычит остервенело. «Вот и смерть пришла, — думает Пэн. — Растерзает теперь меня эта нечисть, разом шею перекусит». А чудовище вдруг отпрянуло, присело опасливо, подхватило меч — и тут же обернулось огромной птицей: острый клюв длиною в три чи, крылья на три чжана раскинуты. Заклекотала птица, взлетела ввысь и скрылась за облаком. Задвигались огни вокруг, зазвучали громче голоса. «Эй, давай, окружай!» — слышит Пэн. А потом опять: «Сверху! Сверху летит!» Поднял сановник голову: возвращается птица огромная. Подлетела к нему близко-близко да как вцепится в волосы! На том сон оборвался.

Проснулся сановник в холодном поту. За окном тишина, край неба едва посветлел. Подумал, порассуждал Пэн об увиденном, но понял только, что не к добру это, и более заснуть не смог. Пошёл будить капитана Суна: так, мол, и так, место зловещее — не иначе разбойничье логово, уходить нужно пораньше, а предутренний час для такого дела безопаснее всего, это всякому известно. Наскоро собравшись, все трое покинули трактир. Видно было, что Крылатым не по вкусу такая спешка, но возражать они не посмели. В сумерках пересекли границу префектур и двинулись на юг по ниточке-дороге по-над пропастью. По левую сторону от них, восточнее, скала круто уходила вниз, туда, где в клубах вечного тумана притаились летучие бесы. Справа, напротив, шла каменная стена в два человеческих роста, откуда над дорогой, над узким этим уступом — настолько узким, что конному с пешим не разминуться, — возвышался сосновый лес. Первым на сером коне ехал Сун Цзянчжи. Вторым — сановник Пэн на коне чубаром. А замыкал кавалькаду Чжун-силач на вороном.

— Только бы миновать это подлое местечко, а дальше проще будет, — сказал капитан Сун.

Едва промолвил, как из пропасти поднялась огромная стая гуйшэней. Сами знаете, как эта нечисть выглядит, а кто не знает, тому повезло! Послушайте стихи:

В пасти широкой острые блещут зубы, Пенится воздух под крыльями по пути, Красное пламя во взгляде у душегуба, Горе тому, кто видит, как он летит! Горе и мёртвым, оставленным без обряда, Сгинувшим по дороге в немую тень — Им после смерти будет одна награда: Каждый подобный мучится как гуйшэнь. Дремлет до времени, камнем лежит спелёнат… Но покраснеет в подножии гор туман, Алые полосы камень-темницу тронут — Вырвется пленник, безумием обуян. Духи остервенелые сбившись в стаи, Мечутся, вечно гонимы бесовским ядом. И над погибшей равниной к горам взлетая, Ни состраданья не ведают, ни пощады.

Сейчас над дорогой поднялись с двух сторон пятнадцать или даже двадцать гуйшэней — каждый величиной с большую собаку, таращит круглые глаза и ищет поживу. А как вам ведомо, чем больше этих чудовищ, тем они действуют умнее и хитрее, чуть ли не по военной науке. Потому и большая стая — это для немногочисленных путешественников верная погибель. Была бы хоть пещерка, хоть хижина — можно было бы укрыться, а тут как назло и кони ополоумели: заржали испуганно, ни туда, ни сюда двигаться не хотят, боятся. На такой-то дороге пришлось трём нашим всадникам принимать бой.

Капитан Сун впереди направо и налево палашом машет — отлетают крылья и головы. Сам капитан кровью забрызган, своей и чужой, порван плащ, на руке свежих шрамов прибавилось. Позади Чжун, развернувшись в стременах, из лука врага выцеливает, пускает стрелы одну за другой, да всё без передышки. А гуйшэни кружатся да куражатся, с обоих боков заходят. Захотелось Пэну хоть как-то помочь товарищам, потянулся за мечом, но тут его конь как вскинется на дыбы — не удержаться в седле. И вдруг сверху набросили на него петлю, обхватили под мышками и в одно мгновение подняли на вершину каменной стены. Сановник и охнуть не успел, как чья-то рука прижала его к скале, а другая рука рот плотно закрыла. Смотрит Пэн — перед ним давешний незнакомец из трактира.

— Молчи, — говорит, — и не дёргайся, старикан, не пытайся звать своих друзей на помощь, им сюда всё равно не взобраться. А с тобою мы после потолкуем.

Между тем чубарый конь, оставшись без седока, совсем разум потерял — метнулся и с истошным ржанием свалился в пропасть, в густой туман. Сразу битва прекратилась: все уцелевшие чудовища бросились вниз на делёж этакой добычи. Тут только Сун и Чжун головы друг к другу повернули, и услышал Пэн с той высоты, на которой лежал, такой разговор.

— Где старик? — спросил капитан Сун. — Что с ним произошло?

— Сам видишь, — ответил Чжун, — конь его с обрыва сиганул, так и старик, верно, там же.

— Видел, как он упал?

— Нет, не успел, но куда бы иначе он делся? Не наверх же запрыгнул. Перед хозяином, конечно, придётся ответ держать. Старому, чай, мы здесь другую смерть готовили, а теперь пропал просто так, под такую кончину из столицы ничего не стребуешь. Чего доброго, решит ещё губернатор, что это мы ему сбежать помогли!

— Много болтаешь! — огрызнулся Сун. — Если хозяин нам верить не будет, кому ему верить? Со старым Пэном получилось паршиво, зато теперь и нос свой поганый не будет совать куда не следует. Давай-ка поторопимся, а в Байчэн вернёмся другой дорогой.

И поскакали прочь во весь опор.

— Эге! — сказал незнакомец, освобождая Пэна. — Да ты, старикан, смотрю, и не друг им вовсе, да и положение твоё не лучше моего!

— Да кто ты такой? — прокряхтел сановник, поднимаясь и освобождаясь от верёвок. — И зачем ты меня схватил?

— А ты что же, предпочёл бы сейчас в тумане валяться? Или, может, с этими двумя путь продолжать? Так давай, окликнем, вернём их!

Пэн его взглядом смерил: широкоплечий, крепкий, лицо смелое и весёлое.

— Дорога тут одна, засаду устроить немудрено. А схватил я тебя, старикан, потому, что уж больно ты хорошо в трактире деньгами разбрасывался. Сам сказался торговым поверенным, но у меня глаз намётан, я чиновника издалека вижу. Едешь по дороге из Байчэна, личность свою скрываешь — ясное дело, следуешь по тайному поручению от нашего губернатора. Он такая гнилая скотина, что хорошего поручения не даст, тем более тайного. Стало быть, и ты кровосос, а такого и вытрясти не зазорно. Правда, после услышанного сомненья взяли. Кто ж ты таков, старик?

Хмыкнул сановник презрительно, но представился:

— Я отставной императорский секретарь Пэн Чжидао. В области Чжао разбойников бью. Ты, похоже, один из них?

Тут и незнакомец руки приветственно сложил и с поклоном произнёс:

— Имя моё Гун У, прозвище Бусянь, родом я из деревни Цанчжи, только не осталось больше ни моего дома, ни родной деревни. Настрадался я и от бандитов, и от губернаторских, а как назначили нам этого Чу, вовсе житья не стало. На добрые дела он скуп, зато щедр и скор на наказания. О вас, господин Пэн, краем уха слышал, что честный вы человек. Как же вы при таком мерзавце служить стали?

Об областном правителе Пэн и сам слыхивал многое, но всё надеялся увещеванием направить его на верную стезю. А теперь стало ясно, что губернатор с самого начала готов был его погубить и только ждал походящего случая. Погибни Пэн у всех на глазах от рук юфэйской шайки, Чу со слезами просил бы двор дозволить ему покарать злодеев, и государь разрешил бы ему поднять войско. Страшно вообразить, что бы он сделал, заполучив такую силу.

— Ежели кругом такая несправедливость, — говорил Бусянь, — мне и приходится по-своему выколачивать и правосудие, и пропитание. Как говорится, в краю лесистых холмов у солнца лицо деревьев.

— Не по сердцу мне такое «правосудие», — произнёс Пэн. — Закон есть закон. Если губернатор плох, то уж император рано или поздно порядок наведёт.

Бусянь ему вновь поклонился, ниже прежнего:

— Вы, драгоценнейший сударь, как с Сыном Неба беседовать соберётесь, напомните ему о судьбе всех чжаоских обездоленных. Глядишь, и им хоть чем подсобят!

Не покарать злодеев просил, о простом люде думал! И было это созвучно мыслям Пэна. Снял сановник с пояса ножны с мечом и, подавая Бусяню, пожелал:

— Пусть он послужит тебе в добрых делах. Будь справедлив. Ищи правды, а не наживы. Может быть, ты лучше меня справишься с восстановлением справедливости в Чжао.

Обомлел Бусянь, вынул клинок из ножен, залюбовался им, а когда поднял глаза, Пэна уж не было. Тихо ушёл старик, скрылся в лесу, зови не зови. Куда, спросите вы, он подался? Не в Байчэн, конечно, где предательство и гибель; и не в прежний свой дом, где враги в два счёта разыщут; и не в столицу с жалобой — дойдёшь ли туда вообще? — а здесь, в префектуре Юфэй, решил он доживать свой век отшельником, сколько ему на роду написано.

Но не будем о нём пока говорить, а отправимся за Бусянем. Тот ведь только на словах был боек и смел, а на самом деле полон сомнений: многого ли добьёшься в одиночку, даже и с таким славным мечом? Всего два дня назад оставил он пепелище родного дома и с последними пожитками отправился странствовать, а куда идти не знал. Сломив себе в лесу славный посох, он прошёл целый день, утоляя голод грибами и кореньями, и ближе к закату вышел к змеистой дороге, над которой нависало могучее кривое дерево. Ветви едва уловимо шевельнулись, и на дорогу спрыгнули двое, оба в потрёпанных серых халатах, на ногах чулки из грубо сшитых звериных шкурок и верёвочные туфли. «Товарищи по ремеслу», — усмехнулся Бусянь.

Один был долговяз, не человек, а жердь — как только прятался? Другой, невысокий, но боевитый, чем-то походил на кота, редкие усы его топорщились во все стороны, а глаза отливали желтизной. Так и звали они друг друга: Жердина и Кошак. За свою бандитскую жизнь растеряли они имена и фамилии, так и жили под кличками, как собаки. И пошёл у них разговор с издёвкой: мы, мол, областная инспекция дорог и мостов, плати-ка сбор!

— Меж четырёх пределов горной страны все люди братья, — ответил Бусянь. — Что нам делить, ведь я такой же разбойник, как и вы!

— Слышь, Кошак, как он нас обозвал! — наигранно возмутился долговязый.

Кошак осклабился:

— В области спокойно, грабителей нет. Ежели кто собирает с вас, дураков, дань, то благородное чиновное сословье. А ежели ты разбойник, то готовь не токмо кошелёк, но и спину, потому как дорога эта за нами числится.

И медленно пошёл вперёд, поигрывая топором. У товарища его в руках появилась увесистая дубинка. Бусянь сказал было, что всё его богатство сейчас — это надкушенная лепёшка и старый кусок сыра, — но в ответ получил только злобные ухмылки.

— Сколько раз на дню нам такого набалтывают! — сказал Кошак. — Слыхал, Жердина?

— Дорога одна, а вас вон сколько ходит! — откликнулся тот. — И каждый бедняком объявляется, а потрясёшь как следует — монеты так и сыплются!

Драки было не избежать. Да куда крысам против тигра! Подарок Пэна на этот раз даже не понадобился. Бусянь поудобнее взял посох и вначале обрушил его на Кошака, затем резким выпадом выбил дубину из рук долговязого, а после ударил и его по голове. Не ждали негодяи, что жертва в мгновение ока превратится в хищника, хватило трёх ударов — и упали как скошенные. Бусянь не стал ни добивать их, ни грабить, ни бросать на этой дороге, а прождал с четверть часа, пока в себя придут.

Первым постанывая поднялся Жердина, за ним и Кошак, потирая разбитую макушку:

— Ну и отделал ты нас, парень… Не понял, что ли, что мы пошутили? Мы сразу смекнули, что ты не промах, и хотели пригласить тебя в компанию.

— В компанию к двум таким болванам? Вот уж удовольствие! — фыркнул Бусянь.

— Так ведь атаманом же! — заявил Кошак. — Будет у тебя своя шайка, а уж мы под твоим началом не оплошаем!

Бусяню только того и нужно! Насупил он грозно брови: «До первого проступка! Иначе не сносить вам голов!» А сам внутри и доволен. Эти двое поклонились ему как старшему брату, он им ответил приветствием. Однако же недаром говорится в стихах:

Зерно ячменя не восходит пшеницей, Из кожи дублёной не сделать ножа, И если вдруг дружба из драки родится, Смотри, отчего бы такой урожай.

Выбрав удобное место чуть поодаль, новоиспечённые товарищи расположились на привал. Развели костёр и втроём сообразили какую-никакую похлёбку. Бусянь по праву старшего стал требовать отчёта о том, как прошёл дневной промысел, много ли было путников и добычи.

— Ежели честь по чести, атаман, за весь вечер никого не встретили, — посетовал Кошак. — Так бы и сказать, что зря просидели, зато с тобой повстречались! А уж с тобой мы на такие дела готовы!

И повёл он рассказ о Гунсуне-свинаре, что жил неподалёку. Тот поутру выводил стадо свиней на лужок и до вечера грел там жирное брюхо, лёжа перед сараем. Впечатление производил редкостного ленивца. По лени, казалось бы, и занятие, и достаток. Но странным образом Гунсунь был богачом. То и дело слуга его закупал на базаре лучшие кушанья, и — люди не раз видели — платил не монетами, а чистым серебром. Отчего бы у свинаря такие богатства и как он их заполучил, никто в округе не знал, но на них-то и положили глаз Кошак с Жердиной. Заявиться бы к нему да тряхануть хорошенько — вот какая была у них затея! Каждому по слиточку — чем не радость?

— Подарила же судьба помощников… — вздохнул Бусянь. — Такое, как вы, вороньё и разорило мой дом. Что не раздёргали судейские, то прихватили разбойники!

— То-то и смекни, что не обирают Гунсуня ни разбойники, ни судейские, — возразил Жердина. — Кто как-то сунулся, того уж нет. Не так он прост. Жирный — это правда. Но и силён, что твой кабан!

— Ну уж нет, я человек неподзаконный, но справедливый, — сказал атаман. — Нападать, так на кровососов: на бандитов-разорителей, на губернаторские обозы. Но чтоб честного трудягу шелушить…

Но новые побратимы не сдавались. Говорили, не хватит им нынче сил ни обозную охрану разметать, ни на большую банду налететь: окрепнуть надобно, людей набрать и вооружиться как следует. И, чего уж там, на всё это деньги требуются. А и потом, много ли найдётся ленивых свинопасов, кто честно до серебряных слитков дотрудился? Явно нечистое дело у этого Гунсуня. Он, верно, сам разбойничает. А может, и с префектом стакнулся. Такие вели они речи.

— А что с теми стало, кто к свинарю совался? — спросил Бусянь.

От этого вопроса разбойники поёжились. Видно было, что эта история не настолько ладная и складная, как им хотелось бы. Наконец Кошак ответил:

— Мы и сами о Гунсуне услышали от других. Помнишь, Жердина, как нам бритоголовый Шуань о нём в тот раз рассказал и похвалился, что в одиночку выбьет у свинаря его серебро? С тех пор ни мы, ни другие Шуаня не видели. Ходил он к Гунсуню или нет, наверняка не скажешь. Одни говорили, что пошёл. Другие — что, вроде, не было его и близко. А в кабаке недалеко отсюда Счастливчик Чжан, сборщик долгов, тряс своей ведомостью у нас под носом. Говорил, недоимок за толстым столько, что сборщику хватит на дом, сад и свадьбу. Пошёл к свинарю, насвистывая. Не возвратился.

— Может, получил серебро — да незаметно и сбежал? — поднял бровь Бусянь — Всё лучше, чем в управу большую часть отдавать.

— Может! Может! Но мнится мне другое... — протянул Жердина. — Думаю, Гунсунь тех, кто к нему приходит, подпаивает зельем. А как задремлют — хвать их по голове своей палкой! Знаешь, какая у него палка? С огромным шипастым набалдашником. Он ею волку хребет проломил и с тех пор его шкуру на плечах носит.

— Но мы же не дураки, — засмеялся Кошак, — пить ничего не собираемся. И до палки он у нас не доберётся! До свинаря мы все вместе дойдём, а далее будем действовать по-военному. Мы с Жердиной — передовой отряд, а ты командир с главными силами. Ведь почему другие не преуспели? Потому что по жадности шли его грабить в одиночку. А мы втроём идём, и ты нам, ежели что, на выручку придёшь.

И замолчали, пристально глядя на Бусяня: даст ли новый атаман своё согласие? Вся их наивная хитрость была как на ладони. Ну, конечно, единственной наукой для этих двоих была всё та же жадность: прийти первыми, забрать себе основную добычу, а уж остаток поделить «по-честному». Если грабёж обернётся опасностью, придётся звать атамана и делиться. Но звать его с собой заранее какой прок?

Но и Бусянь не денег пожалел. Пожалел браться за дело неправое. «Не бывать такому!» — сказал, и кончено. Приуныли побратимы от таких-то слов. За вечер пытались было вновь вывести разговор на свинаря и его серебро, но всякий раз замолкали под суровым взглядом атамана. Правда, и Бусяню не было спокойно. Раз он согласился стать главарём у этих непутёвых ребят и отверг их задумку, нужно предложить что-то взамен. И сроку у него до завтрашнего утра…

Так и заснул он под тревожные мысли и треск костра. Но тяжёлого разговора с утра не вышло. Проснувшись, увидел Бусянь, что Кошак и Жердина, встав раньше него, ушли. По-совиному ли он кричал, звал ли их по кличкам, никто не откликался. Стало быть, наперекор атаману пошли-таки к Гунсуню. И провинились они перед Бусянем — плюнь да забудь, — но он решил отправиться на розыски.

Следы взыскуя у земли, Он путь искал, потерян. Пускай другие подвели, Герой остался верен.

«Возможно ли разыскать двух человек в чжаоских лесах?» — спросите вы. Это и впрямь весьма трудно, но ведь Бусянь заранее и совершенно точно знал, куда они отправились, и всякого встречного расспрашивал, где живёт свинарь Гунсунь, а уж того в этих местах многие знали. И вот дороги, тропы и добрые советы привели, наконец, к зелёному выпасу, где мирно жевали траву свиньи, а рядом, на пороге подсобного домишки, полулежал, подбив под спину тюк соломы, толстяк поистине великанского роста.

Вот как он выглядел:

Три подбородка, мясистый нос, в щетине и щёки, и уши. Одежда и губы в недавней еде — любит Гунсунь покушать. В маленьких глазках довольный блеск: рядом вина корчажка. Пей да закусывай — славная жизнь! Да и поспать не тяжко! Только и дикий кабан порой смотрит и зло, и хмуро — И на плечах свинаря, смотри, цельная волчья шкура! А под рукою лежит у него посох железноголовый, Тридцать и три огромных шипа к бою всегда готовы.

Одет Гунсунь был небогато: небольшая плетёная шляпа с пучком раскрашенных перьев, куртка из мешковины, широкие штаны, ниже колена забранные грязной обмоткой и перехваченные оборами, и плетёные туфли. «Неужто и вправду есть у такого серебро?» — засомневался Бусянь. А свинопас, заслышав пришедшего, с кряхтением поднялся и, опираясь на посох, зашагал навстречу.

— Здравствуй, мил человек, — начал он разговор ещё издалека. — Зачем пожаловал? Уж не разбойник ли ты? Не хочешь ли меня ограбить?

Бусяню стало не по себе, и он поспешил сказать:

— Ну что ты! Я друзей разыскиваю. Пошли они, вроде, в эту сторону и потерялись.

— Ну, коли твои друзья приходили, то они у меня, — произнёс Гунсунь, улыбаясь так широко, что его маленькие глаза казались теперь ещё меньше. — Найдёшь, но не порадуешься. Видать, хотели чего-то у меня забрать, но не вышло…

Великан наклонился к проходящей мимо огромной свинье, добродушно почесал её за ухом и по спине, сам при этом похрюкивая, потом повернулся к Бусяню хребтом и грузно зашагал к домику. Его спокойствие казалось даже подозрительным. Как-то по-своему, без задиристости и оскорблений, он словно подбивал пришедшего напасть.

— Ты что же, их убил? — спросил Бусянь.

— Я не убийца. Даже наоборот, — ответил Гунсунь не оборачиваясь. — Но ты, коли грабить не собираешься, иди своей дорогой. А может, ты за серебром явился? Так я богатый. Убьёшь меня — твоим будет.

Но не успел Бусянь больше ничего произнести, как раздался крик: к выпасу, запыхавшись, прибежал мальчик-слуга.

— Хозяин! — закричал он. — Нашего даоса схватили! Ведут в колодках под стражей!

Гунсунь встрепенулся. Равнодушие и вялость как рукой сняло.

— Так ты, мил человек, всё-таки разбойник? — спросил он Бусяня. — Сделай для меня дело: освободи одного человека из-под стражи, а я тебя отблагодарю…

— Расскажи, что с моими друзьями! — потребовал атаман. — Да смотри, говори правду, иначе помощи от меня не дождёшься!

Великан тяжело вздохнул. Солгать он действительно не мог — но не из-за грозных речей Бусяня, а из-за условий, которые поставил ему когда-то тот самый даос.

Два года назад Гунсунь — тогда ещё бедный свинопас, пусть и богатырской силы, — свёл дружбу с чародеем-даосом по прозванию Кружащее Облако. Тот был человеком блестящим, но с непростым характером. Когда и откуда он взялся в Чжао, никто не знал, но уж всяко недавно — выглядел он очень молодо, на подбородке не росло ни волосинки, зато уж грива была что у коня.

Этот даос любил выступать на сельских рынках и своими колдовскими плутнями много потешался над местными. Бывало, соберёт всю городскую бедноту; не побрезгует, у нищего из кружки последний медяк выхватит, подбросит вверх — монетка и пропадёт. Бедняки — шуметь, а Кружащее Облако стоит, рот до ушей, словно его это всё и не касается. Шум и гам поднимается такой, что хозяева лавок на улицу высыпают посмотреть, что там творится. Как разберутся, что к чему, начинают посмеиваться, друг друга локтями подталкивать: «Ишь ты, даос нищего обокрал, сейчас костылём по хребту схлопочет!» Кружащему Облаку всё нипочём, он ещё и лавочникам подмигивает. Тут со стуком монетка с неба падает — как раз на уличную стойку. Нищий, дотоле при костылях сидевший, бросается ловчее здорового, кричит: «Моя! Моя!» А за ней вдруг вторая монетка, третья, и начинается над площадью денежный дождь! Бедняки кидаются землю скрести, а дождь всё сильнее — больно под таким, но денег-то хочется! Лавочники поначалу смотрят на всё это как бы свысока, потом, кто побойчей, в самую гущу бегут, в полу халата монеты ловят. Нет-нет да и прилетит кому-то по макушке вместо монеты серебряный слиток. Голова трещит, но тот, кому прилетит, на одно жалуется — слиток бы хотелось побольше. Чародей ходит вокруг них, похохатывает, а насмотревшись, и улизнёт, тогда и дождь вскоре прекращается. Вернутся лавочники к себе добычу сгрузить, смотрят, а денежные ящики у них дочиста обобраны. Стало быть, из их монет и дождь был!

В другой раз пригласит его какой-нибудь богатей или чиновник на пир ради потехи — на чудеса поглазеть. Кружащее Облако тут как тут: птиц из рукава достаёт, предметы под пологом угадывает, в кадке персиковое дерево за четверть часа выращивает так, что оно и плоды приносит, и до чего сладкие! Наконец, кто-нибудь из гостей говорит: «Это всё пустяки! А мог бы ты показать нам чертоги бессмертных?» Даос на это с охотою соглашается. Достаёт кисть, растирает тушь, рисует на стене дверь, открывает её и всех за собой туда уводит — всех-всех, даже слуг, — так что оказываются они в удивительном саду. Там им прислуживают прекрасные феи, играют на цитре и лютне дивные мелодии, сажают в плетёные кресла, подносят бокалы из настоящих цветочных лепестков и наливают туда вино из золотых кувшинов. А что за птицы и звери вокруг снуют! И изящные супруги-фениксы, и могучие единороги — стражи справедливости, и молодые драконы с сияющей жемчужиной во лбу. Все в восхищении: ни чудес таких прежде не видели, ни ароматов таких не вдыхали, ни музыки такой не слышали, ни вина такого не пили! Кто-нибудь разве что спросит: «Куда это наш даос запропастился?» И сам себе ответит: «Да и начхать на него». Пьют, шутят, с красавицами-феями заигрывают, за тонкий стан их обнимают, норовят поцеловать в губки. А красавицы только смеются тихо, глазки отводят, лёгкими газовыми накидками личики закрывают, целовать себя не дают, но и далеко не уходят. Так напьются господа один за другим и засыпают — кто прямо на столе, кто на груди у феи. Утром проснутся — окажется, что все они лежат в овраге в соседнем перелеске: кто с лисицей спит в обнимку, кто на гнилой колоде, и у всех гадкий привкус во рту, словно грязь пили и свиным навозом закусывали. Вернутся в имение — а от их ужина ничего не осталось. Зато, узнают, в тот же вечер в соседней деревне Кружащее Облако пирушку закатил — и откуда только угощение взялось!

А однажды он устроил такое представление. Бросил в небо верёвку — она вроде и не держится ни за что, а висит, словно за что-то зацепилась, — и сказал селянам, что собирается по ней забраться и выторговать у небожителей кое-каких лекарств и диковин. Местные с ним ещё знакомы не были и полезли наперебой, кто подоверчивей: кому средство от старой хвори понадобилось, кому украшение для знакомой красотки, кому эликсир долголетия или счастливый талисман. «Небось дорого всё на небе-то?» — спрашивают. А Кружащее Облако смеётся: «Там барышников нет, продадут по дешёвке». Случился там же и свинарь Гунсунь. Сунул ему кошелёк со всеми своими пожитками и говорит: «Купи мне там, чего сам захочешь». Собрал даос денег полную суму, записал все заказы и полез вверх. Лезет, лезет, вот из виду и скрылся. Кто-то сказал: «За тучу пошёл». Вдруг наверху жуткий шум послышался, брызнула на землю кровь из тучи, потом упала верёвка — перерезали её, — а за нею на площадь упала отрубленная голова даоса. На лице последняя гримаса ужаса; видно, что умер он смертью лютой. «Пойдём! Пойдём отсюда! — говорят между собой селяне. — Не наше это теперь дело. Денег не воротишь, ну да и ладно. Лишь бы из управы расспрашивать не начали». А Гунсунь голову подобрал, говорит: «Он для меня старался, я теперь его должен по обряду на тот свет проводить». Бережно положил голову в мешок и пошёл из селения к себе. В тяжёлых думах зашёл свинарь в лес, вдруг слышит голос: «Погоди, друг, не сжигай мою голову, она мне ещё пригодится!» Смотрит Гунсунь — перед ним стоит Кружащее Облако, голова на месте, за спиной сума позвякивает. Сунулся в мешок, а там гнилой кочан. Вызвался даос проводить Гунсуня до дома, а на прощание подарил особый талисман.

— Этот подарок меня от всякого посягательства оберегает, — сказал Бусяню свинарь. — Все, кто ни подойдёт ко мне с желанием убить или ограбить, превращаются в глиняных хрюшек, я их потом в траве собираю. Зайди в домик да посмотри.

Бусянь заглянул внутрь и увидел длинные полки во всю правую стену, а на них — фигурки свиней. Неужели не соврал толстяк? Только и нашёлся спросить:

— Бритоголовый Шуань и Счастливчик Чжан — среди них?

— Может, да, а может, и нет. Разве упомнишь… — бросил Гунсунь. — Захаживали и бритоголовые, и счастливчики. Да всем, как видишь, одинаково повезло, что бандитам, что сборщикам. Здесь только те, кто недавно попался. Даос ведь в гости заходит то и дело и наколдовывает из каждой фигурки лян серебра. Тут у нас честный раздел: серебро пополам. Талисман-то главным образом меня и кормит. Но он утратит силу, ежели я на кого-то нападу первым или словами — оскорблениями или ложью — дам повод напасть. Впрочем, того и не требуется. Я из своего богатства тайны не делаю, и недостатка в грабителях нет. Только Кружащее Облако, видно, совсем кого-то допёк, раз его скрутили. Что его ждёт? Тюрьма? Ссылка? Или, чего доброго, казнят?

— Я бы тебе помог, — сказал Бусянь, — токмо ты преврати моих друзей из фигурок обратно в людей. Ты ведь можешь это сделать?

— Могу, — нехотя ответил великан. — Есть у меня и оборотный талисман. Да ведь я уж не вспомню, которые из них твои друзья…

— Так расколдовывай всех! Чем больше, тем лучше! Ты, свиная голова, жалеешь убытка, а того не понимаешь, что одному мне даоса у стражи не отбить. Так и останешься с глиняными свинками.

Гунсунь задумался:

— Пожалуй, ты прав… Выйди-ка наружу, дай я сам зайду, а ты притвори дверь и жди.

Бусянь сделал, как было велено. И в скором времени из домишки, где и двоим было бы тесно, начали по одному выходить люди. Осоловелые, бродили по лугу, словно во сне, иногда спотыкаясь о свиней. С Кошаком и Жердиной их набралось с полтора десятка человек, внешности и снаряжения самого разного. Придя в себя и разобравшись, что произошло, они обещали следовать за Бусянем как за своим атаманом.

Ушли грабители с утра за серебром чужим. Ушли, не думая о том, что дремлет побратим. Ушли, не ведая того, что если бы не он, Самим бы им потом вовек не скинуть было сон.

— Братья! — провозгласил он. — Все вы до сих пор находились в плену. Теперь вы свободны и должны помочь освободить ещё одного человека.

Слуга Гунсуня отправился показывать, где поведут даоса, чтобы можно было устроить на пути засаду. Он вёл ватагу самым немыслимым путём: гущей леса, колючим кустарником, крутыми спусками и подъёмами, — сам преодолевал препятствия без труда и только оглядывался, не сильно ли отстали другие. Наконец они вышли на возвышенность, с которой хорошо просматривались две дороги. К северу — широкий и ровный тракт, по которому сейчас двигалась охраняемая повозка. К югу — извилистый и ухабистый путь.

— Вам южнее, судари! — сказал паренёк. — Видите там, далеко, еле видны четыре фигуры? Это наш арестант под конвоем. Удачи! — И был таков.

Кошак тихонько подкрался к Бусяню и заговорил громким шёпотом:

— Атаман, смотри! С севера-то подвода идёт — это знаешь что? Это губернаторские сборщики. Серебро везут или зерно. Помнишь, ты вчера нам говорил, что хорошо бы за кровососов взяться? Так это вот они самые и есть! Сейчас-то сил у нас как раз хватит.

— У тебя, Кошак, со слухом беда или с памятью туго? — возмутился атаман. — Я вам, подлецам, что говорил? До первого проступка! А вы? Хотели схитрить, в дураках меня оставить, а сами со свинарём во что вляпались? Недорого стоили в итоге все ваши заверения. Мне едва удалось вас от глиняных рыл избавить, а ты ещё смеешь под руку лезть, советы подавать непрошеные!

— Не смею! Не смею, атаман! — Кошак заулыбался и сложил руки. — И глиняные рыла были бы нам поделом, и доброты твоей вовек не забудем… Но сам посуди… На кой нам даос — коровий нос? Его освобождать себе дороже. Ясно, что вольных добытчиков он не чествует. Ну, освободишь его — а он поведёт рукой, и ты станешь палкой или камнем придорожным. А то ещё в серебро тебя превратит и расплатится тобою где-нибудь... Бр-р-р, аж от одной мысли выворачивает!

— Это ты, Кошак, слов своих держать не привык. А моё слово потяжелее весит, — ответил ему Бусянь. — И сказал я, что мы его освободим.

К разговору присоединился Жердина:

— Да ведь никто и не говорит, атаман, что ты слова не сдержишь! Речь-то о том, что можно и тут успеть, и там не оплошать. Токмо подвода уж близко, рукой подать, а арестант ещё далеко. Ждал охотник куропатки — перепёлку из-под носа упустил, а мог бы обеих добыть.

Впрочем, увидев недовольное лицо атамана, оба разбойника с нарочитым почтением отступили, предоставляя ему вынести решение самостоятельно. Задумался Бусянь. Что бы там Жердина ни говорил, трудно будет сделать оба дела сразу, не ровное ведь место. Если спуститься, подраться, во всём разобраться и снова подняться — вот уже другие и пройдут так, что не догонишь… Повозку взять труднее, чем арестанта, но и добыча, верно, больше, и ватага будет рада. Даоса освободить проще и честнее, да что с того получишь? Так посмотрел и этак прикинул Бусянь, потом рукой махнул:

— Будь по-вашему, попытаемся успеть то и это!

Решение атамана шайка встретила радостно. Разбойников не смутило то, что времени на подготовку нет вовсе, а с подводой идёт человек десять стражников под началом капитана Цзянь Жэньбо. Наспех выбрали два более или менее удобных спуска, по которым решили высыпать разом, чтобы ударить с двух сторон. Увидев бандитов, Цзянь скомандовал замыкающим держать оборону, а остальным заявил:

— Сомнём тех, кто впереди, а затем разделаемся с остальными! Вперёд!

Не тут-то было. Первым рванулся Кошак и сразу же топором уложил двоих стражников. «Братья, за мной!» — крикнул он. И началась битва. Дрогнувшие поначалу стражники скоро собрались с духом, да ведь и снарядили их лучше. Ощетинился обоз пиками и алебардами, ни одной атаки разбойничьей не пропускают, а там и сами в атаку пошли — разят удальцов одного за другим. Бычьим голосом ревёт Цзянь Жэньбо, огромным палашом рубит головы.

Бусянь, даром что атаман, гущи сражения не боится. Вырвал могучей рукой оружие у одного из стражников, и теперь пикой орудует. А позади обоза бьёт охрану остервенелый Пайшао — росточка небольшого, но злой и наглый, что бродячая собака; когда-то и сам он верховодом был, да позарился на серебряные слитки, так что, пока глиняной свиньёй на полке стоял, шайка его разбежалась. Одежда у Пайшао сшита из лоскутов кож и лохматых шкур, на ногах сапоги с медвежьими когтями, на лице маска, словно бы звериная морда, а в руках два круглых молота, и орудует он ими на диво быстро и ловко: ломает древки, пробивает доспехи, а дотянется — и стражничьи головы. Если бы не Пайшао и не его прыть, половина удальцов давно бы сбежала!

Только и Цзянь Жэньбо силён и страшен. Не простой у него палаш — знаменитый Чёрный Змей, на обухе два острых зубца, и уже обагрены кровью. На поясе носит капитан связку сухих человеческих рук. Всем, с кем ему доводилось сражаться, отрубал он, живому или мёртвому, правую кисть и нанизывал на верёвку. Так и получил прозвание Цзянь Мёртвая Рука. Как приоткрылись глазам жуткие его трофеи, так и поняли разбойники, с кем дело имеют, испугались, готовы уж кинуться прочь врассыпную. Но Бусянь ринулся вперёд, кричит: «Поднажмём!» — и слышит вокруг: «За атаманом! Что же мы, жалкие слизни?» Поднял Жердина камень с дороги, запустил его в голову капитану Цзяню и вышиб из него дух.

Битва пошла по-другому. Видя неистовство вольных добытчиков, стражники бежали — кто волоча за собою пику, а кто и вовсе бросив оружие. Вот уже со смехом забрался Кошак на повозку, сборщика податей сбросил, что там среди мешков укрывался.

— Братья, — кричит, — сокровища наши! Тут и зерно, и деньги, хватило бы сил унести! Разбирайте!

— Ты погоди, Кошак! — ответил ему Бусянь. — Разобрать мы её успеем. Мы сейчас-то повозку оттащим да прикроем от глаз. Наших погибло семеро, надо их сжечь честь по чести. Кто-нибудь пусть остаётся и тела их вместе снесёт. А остальные — скорее обратно, нам арестанта ещё вызволять.

— Рехнулся ты, что ли? — заорал тут Пайшао. — После одного боя в другой гонишь — не ясно ещё зачем! Что мне твой арестант, добыча моя готова! И мертвецов я этих не знаю, за нас они бились или за кого другого. Пошёл-ка ты прочь, не атаман ты мне. Кто со мною останется, не будет знать ни беды, ни печали. Видели, как я сражаюсь?

Смутились разбойники. Кошак с Жердиной то на побратима взгляд переводят, то на Пайшао. Правда, вызволил их Бусянь из постыдного плена, но после такой-то битвы неохота куда-то лезть, ради одного атаманского слова шею опять под удары подставлять. И слова, что Пайшао говорит, ближе их бандитскому сердцу, и сражался он за пятерых, с таким главарём не пропадёшь.

— Закрой свою пасть! — бросил тут Бусянь и под ноги плюнул. — Тебе, Пайшао, другая маска к лицу — длинное рыло. Я твоих выходок терпеть не намерен. Убирайся-ка сам, пока я твои короткие ноги не переломал!

Взбесился тут Пайшао, пустился браниться и сквернословить, поединка требует. Бусянь-то, хотя и силён, сумеет ли с таковым справиться? Тот, чай, всю свою жизнь в налётах провёл, а Бусянь — разбойник без году неделя.

Вдруг Жердина, бросив из-под ладони взгляд по тракту на запад, подскочил к атаману и говорит:

— Кажись, сюда кто-то скачет! Не пришло бы этим подкрепление!

Вот уж правда:

От конного не укрыться, Он видом свиреп и зол, Летит, как на крыльях птица, Но как теперь вместе биться, Когда среди них раскол!

Хотите узнать, кто это ехал по тракту и чем встретил вольных добытчиков? Пожалуйте на новое представление.

Представление третье

О поединке на лесной дороге и о переполохе в юфэйском ямыне

Летающий Полководец грозно с тремя рубился, Маленький Завоеватель в битве с Цзыи сходился, Первый врагов себе нажил, друга обрёл второй. Кто наперёд сказал бы, чем обернётся бой!

Итак, когда разбойники захватили губернаторскую подводу и началась между ними распря, увидел Жердина, с рождения имевший зрение весьма острое, что с запада кто-то к ним приближается, а вскоре и все остальные разглядели всадника на вороном коне с попоной из тигровой шкуры. Кто-то даже его узнал, это был воспитанник и телохранитель губернатора Чу, Май Лецинь, по прозвищу Старший Тигр, — и это имя пронеслось по устам. Все — и кто лежал на земле, получив тяжёлую рану, и кто уже запустил было руку в мешок с серебром, и кто обшаривал трупы на дороге, — замерли, словно заворожённые его приближением. Послушайте стихи:

В плосковерхой шапке с эмблемою золотой, Мчится он, серый плащ развевается за спиной. Парой клёпаных наручей схвачены рукава, И на поясе пряжка — тигриная голова. Усмехнулся, увидев разбойников впереди, Меч свой выхватил и на полном скаку, гляди, Одного пополам разрубает с плеча до бедра! А теперь и бандита Пайшао настала пора: Старший Тигр, скакуна не замедлив, заносит меч, Налетает на звероподобного, будто смерч, Видит ужас в прорезах маски, захохотал — Но мгновение… только лязгнул металл о металл. Не позволил Бусянь довести удар до конца, Драгоценным клинком в тот раз защитил подлеца!

Да, едва ли атаман Бусянь мог бы выстоять против столь искусного фехтовальщика, но меч сановника Пэна словно сам вёл его руку. Вы, верно, не знаете, что это был за меч, так я вам расскажу.

В давние времена недостойный полководец Ма Гао взбунтовался против Сына Неба и повелел мастерам из области У выковать клинок ярче зари и острее бритвы. Говорят, не в воде его закаляли, а в заговорённой человеческой крови. С этим оружием генерал Ма без потерь взял семь городов и посему дал ему имя — Ключ от Семи Ворот. Было здесь и другое значение, призванное устрашить. Помните, как в небесной древности погиб князь Бигань, пытавшийся образумить шанского Чжоу? Озлобленный тиран сказал: «Слышал я, сердце мудреца имеет семь отверстий. Проверим это!» И приказал рассечь советнику грудь и вынуть сердце. Так что, когда Ма Гао назвал меч Ключом от Семи Ворот, никто не смел его увещевать.

Но был в стане мятежников человек по имени Сыма Чу, который тайно хранил верность императору, хоть был не чиновником, а ремесленником, оружейником. Он изготовил себе меч не хуже и принёс на нём клятву восстановить справедливость. Долго берёг он этот клинок для поединка с Ма Гао, но в те времена так и не довелось этим мечам повстречаться друг с другом. В лютой битве при Чао лишился Сыма правой руки до локтя, зато, как вы помните, обрёл доверие преступного военачальника и стал его адъютантом. О том, как при осаде Сюймэня он спас Сына Неба и поднял флаги семи созвездий, и так известно. Нам же важно то, что пути мечей разошлись.

Оружие генерала попало ханьским бандитам и долго ещё служило убийцам; наконец оказалось оно в руках у Май Лециня. А тот клинок, что выковал Сыма, много десятилетий покоился в столичной сокровищнице и был высочайше пожалован сановнику Пэну, который распорядился выгравировать на нём название — Громоподобный, — а много позже передал его Бусяню, как о том было рассказано раньше. Теперь-то, при новых владельцах, завязалась между мечами звонкая беседа. Было им что вспомнить и о чём поговорить!

О поединке главаря разбойников и губернаторского телохранителя сложены такие стихи:

Они познакомились в битве лихой, отчаянно бой идёт, Горошины пота сбегают по лбу среди проступивших вен. У Старшего Тигра зовётся клинок Ключом от Семи Ворот. Железным Подобием Грома прозвал клинок свой сановник Пэн. Один поединщик сидит на коне, другой поединщик пеш; Бусянь утомился за тягостный день, Лецинь — как крылатый кречет, Исполненный злобы, азарта и сил, и взгляд его смел, и свеж — И всё же без устали бьются мечи, неясен исход их встречи!

Семь раз сшибались они в этом сражении, наконец Май Лецинь все свои силы вложил в удар, так что любой оказался бы рассечён пополам! Но атаман Бусянь ловко увернулся и сам сделал смертельный выпад, способный всякого пронзить насквозь. Да не суждено было погибнуть в тот день ни одному, ни другому, так что Старший Тигр отделался царапиной и только рассмеялся:

— Впервые встречаю достойного соперника! Как тебя зовут? Чего ты ищешь на этой дороге?

— Ищу справедливости и, уж поверь, найду! — отвечал атаман. — Что же до имени, то подожди, и скоро даже самые глухие чиновные крысы в Байчэне его услышат!

Видя, что к нему начинают подходить и другие разбойники, Старший Тигр что было силы оттолкнул Бусяня, конь его взвился на дыбы.

— Некогда мне твои загадки разгадывать! — крикнул губернаторский телохранитель. — Но наш поединок не завершён, и я обещаю продолжить его, когда у меня будет чуть больше времени. Где бы мы ни встретились вновь, я буду готов биться с тобой насмерть. А сейчас — прочь с дороги!

И, подстегнув скакуна, умчался прочь, поднимая клубы пыли, — только разбойники его и видели. Кошак, Жердина и прочие посмотрели на атамана совсем уже другими глазами — полными почтения и страха. Надо же, противостал самому Старшему Тигру — и не только не погиб, но даже не был им ранен!

Надо вам сказать, что этот Май Лецинь был богатырём из богатырей. В раннем детстве оставшись сиротой, он оказался на попечении господина Чу в бытность того даже ещё и не губернатором, а главой управления по разбойным делам в области Хань, и с тех пор повсюду его сопровождал. Прозвище его поначалу было Тигрёнок, а как он стал Старшим Тигром и с каким поручением ехал из Байчэна в Юфэй — о том разговор пойдёт позднее.

Пока же вернёмся к разбойнику Пайшао. Тот лежал на дороге ни жив ни мёртв, одежда из кож и шкур разодрана, а звериная маска слетела, так что всем открылось его лицо, перекошенное страхом. Когда губернаторский телохранитель удалился, смелость и наглость мало-помалу вернулись к нему, он поднялся и с вызовом обратился к Бусяню:

— Я не просил меня спасать! Зачем встрял?

— Я не ты, — ответил Бусянь, — своих людей не бросаю, ни живых, ни мёртвых.

— Не твой я человек! — закричал Пайшао.

— Тогда катись на все четыре стороны, — сказал Бусянь и отвернулся от него. — Можешь лапу запустить в мешок с серебром, но чтоб я тебя больше не видел, мохнатая скотина!

Рассвирепел Пайшао, бросился, высоко подняв круглые молоты — захотел нанести атаману удар в спину. Но, не успев, рухнул на землю. Посмотрели — а у него у самого в спине нож торчит по самую рукоятку. А рядом стоит, улыбаясь, усатый паренёк-красавчик, один из банды, на плечах соломенный дождевик, как и у Бусяня, но скреплён на груди широким кольцом с тремя лентами, а на голове красуется щегольской убор с драгоценным камешком и длинной заколкой. Прозвище у него было Лисий Глаз, и взгляд у него вправду был постоянно плутоватый.

— Этот Пайшао, — говорит атаману, — сподличать хотел напоследок. Не обессудь, что я его убил. Он, конечно, сегодня изрядно потрудился, но твоя жизнь дороже! — И с этими словами нож из убитого вынул, о штаны отёр и за пояс убрал.

Остальные разбойники сглотнули и поддакнули.

Смотрит Бусянь — осталось с ним шесть человек. Больше половины банды за один только час полегло, да что тут поделаешь… Кошаку и одному из раненых поручил отвести обоз в неприметное место, а в другое место снести убитых вольных добытчиков вместе с Пайшао. Сам с Жердиной, Лисьим Глазом и ещё двумя быстро поднялся наверх — и бегом на южный путь.

Видят: как раз успели, ведут арестанта! Двое приставов со старшиной шагают, перешучиваются, песни напевают, а между ними с кангой на шее еле волочит ноги человек в одной холщовой нижней рубахе. Волосы у него спутаны, всклокочены, закрывают лицо, и не поправишь — руки-то в колодках широко разведены. С криком и гиканьем выскочили разбойники на дорогу. «А ну, — кричат, — освободите пленника, управские черти!» А конвоиры и сражаться-то побоялись — кинулись кто куда. Старшина быстрее всех улепётывает!

Плюнул Бусянь под ноги, расхохотался:

— Что, — говорит арестанту, — натерпелся, наставник даос? Привет тебе от друга твоего, свинопаса!

Тут Жердина к освобождённому подскакивает, начинает колодки снимать, а Лисий Глаз обзор ему расчищает, волосы с лица убирает. Как на него Бусянь посмотрел, сомнение одолело. Староват этот человек для Кружащего Облака: лоб морщинистый, в усах и бороде седина. Вот и сам он, как руки и шею размял, говорит:

— Ты, братец разбойник, с кем-то меня перепутал. Не даос я совсем и свинопаса не знаю. Фамилия моя Чжай, я золотых и серебряных дел знаток и мастер, а взят был за дерзость: про мерзавца-губернатора прилюдно правду сказал. Что вы меня освободили, покорно благодарствую, но, видать, кого другого хотели спасти?

Смутился Бусянь. Стало быть, пока они подводу грабили, чародея-то и мимо провели — да так далеко, что теперь не видать! Ещё бы! Сколько времени битва шла, да потом поединок длился, да приказы раздавались, да туда-сюда ходили — нешто конвоиры бы на месте стояли?

— Да ты не отчаивайся, атаман! — говорит ему Лисий Глаз. — Здесь дорога одна — в Юфэй. Туда, конечно, и даоса твоего повели. Ежели ты всеобязательно собираешься его освободить, поспешим. Как-нибудь придумаем это устроить!

Повернулся Бусянь к Жердине:

— Передай Кошаку, что мы в Юфэй отправились. Придётся нам туго, постараюсь весточку прислать. Как услышите среди дня крик совы — значит, я в беду попал, выручайте!

Старый Чжай, пока они говорили, с поклонами, с улыбками — да и убрался. Остались они вчетвером. Но Бусянь рассудил, что больше-то им людей и не надо. Сам он с Лисьим Глазом пошёл впереди, ещё двое удальцов — за ними следом. Идут и между собой обсуждают, как быть.

— Нехорошее это дело, атаман, — задние бурчат. — Может, даос чего хорошего и наколдует, но, сдаётся нам, не будет дохода, одни опасности.

— Не извольте волноваться, — улыбчиво отвечает Лисий Глаз. — Сам я родом как раз из Юфэя, есть у меня в городе друзья, преотменные ловкачи. У них в управе свои знакомства имеются. Любого из тюрьмы к воротам доставят, только сбежать и останется.

А что же Бусянь? Вот и стихи подоспели к месту:

Несгибаем атаман, не боится тягот! Мало этаких теперь, все наперечёт: Сам погибнет от меча, коль друзья полягут; Сам спасётся — и друзей из беды спасёт; Если что пообещал, не бежит от слова; Если будет смертный бой, выйдет впереди. Но не чувствует Бусянь, как чужая злоба Притаилась, что змея на его груди!

Как добрались до города, наперво заявились в кабак и условились таким образом: Лисий Глаз пойдёт своих дружков разыскивать, а остальные ожидать его будут за столиком, никуда не отлучаясь.

— Повезло мне с тобой, Лисий Глаз, несказанно повезло! — только и вымолвил напоследок атаман.

И стали ждать. Час просидели, другой тянется. Пытались у посетителей о Кружащем Облаке справиться, да разговор как-то нейдёт. Единственная радость — наесться-напиться вдоволь. Те, кто на пустой-то желудок глиняной свинкой оказался, за все эти дни изголодались невероятно, а теперь от рубленой свинины с овощами да от подогретого винца разомлели, чуть не спят. Только Бусянь сидит, всё тот же мосол зубами тешет, из чашки вино по капле цедит, по сторонам смотрит, тревожится. А в кабаке шумно, людно, одни заходят, другие выходят. Вот незаметно для всех воротился Лисий Глаз, у атамана над плечом склонился и говорит:

— Дело почти что сделано. Только я теперь знаю, что в город вернулся следователь Ян Чаомин. Не слыхал о нём? Страшный человек, хоть и ростом не выше меня, и сложения субтильного. Несколько дней пропадал — думали, где-то погиб, многие и вздохнули свободно, — а теперь объявился, беспокойная душа! У него, атаман, глаз намётан, нужна осторожность. Ежели тебя заметит, тюрьмы не миновать, а потому выходить вам надобно спокойно и по одиночке — и идти моими дорогами.

— Ну, что ж, — крякнул Бусянь. — Ты тогда меня выведи и дорогу укажи, а потом за этими двумя возвращайся, хоть им по одному сейчас не пройти — разве что в обнимку. Что с даосом-то получилось?

— Не время сейчас для разговоров, да и не рассказывать лучше, а показывать, — сказал Лисий Глаз. И, поддерживая атамана под руку, вышел из кабака боковой дверью, в переулочек.

Только оказались они на воздухе, как с двух сторон навалились на Бусяня городские стражники — рослые, толстые, каждый его на голову выше и в обхвате шире, а уж лица тёмные и злые, как у демонов князя Яньло. Верёвками лихо скрутили, так что не пошевелишься, и к горлу ножи приставили. Атаман только глазами вращает, не понимает, как оно вышло. Смотрит, а Лисий Глаз не в путах — стоит, улыбается, соломенный плащ на себе поправляет, ленты разглаживает.

— Ты что же, меня обманул, подлец? — спрашивает его Бусянь.

А тот отвечает:

— То-то и оно, атаман, что не сказал я тебе ни слова неправды. Родом я действительно из Юфэя, и ловкие друзья у меня имеются, и знакомые в управе. И про хитрого проныру Ян Чаомина не соврал — опасный он человек, тебе бы его беречься стоило. Одного, правда, не сказал: я тот самый Ян Чаомин и есть.

— Ах, мерзавец, — вздохнул Бусянь. — Я тебе, выходит, жизнь спас, а ты меня теперь на смерть отправишь!

Лисий Глаз посерьёзнел, руки почтительно сложил, поклонился ему без насмешки и без издёвки:

— Доброты я твоей не забыл, атаман Бусянь. Только и я не в долгу. Дикий Пайшао из тебя бы душу одним ударом вышиб. А как прошёл у нас размен жизнь за жизнь, началась игра — кто кого. Я, не злись, человек судейский. Моё дело таких, как ты, ловить и в застенки отправлять. Ты теперь совсем можешь о будущем не волноваться: за ограбление обоза вашей банде смертная казнь полагается безо всякого снисхождения. Подельников твоих мы быстро приберём, а уж приговор завтра-послезавтра будет.

Вот и верно говорится:

Надеялся на силы, и смело шёл вперёд. Теперь ничто не мило, когда погибель ждёт. На барабанной башне пробили час ночной, Попомни день вчерашний, последний вольный твой.

Дёрнулся было Бусянь, но куда там! Разом верёвки во всё тело впиваются, а лезвия в горло и того больней. Пришлось покориться и идти в ямынь. Думал: «Как поставят меня в судебном зале на колени, тут и вырвусь. А там — либо на улицу, либо вперёд. Ухвачу судью, потребую за его жизнь себе свободу». Не знал он, что следователь Ян хитрее был и от префекта имел особые полномочия: бросать людей в узилище безо всякого разбора и судебного слушания.

— Кому какую камеру определю, атаман, а тебе — самую надёжную! — сказал он Бусяню. — И меч твой никому не отдам, себе заберу. До последних дней буду тебя вспоминать.

Как сказал, так и поступил. Посадил нашего героя на крепкую цепь в самую глубину темницы, за тремя рядами решёток, за девятью коридорами, за двенадцатью замками-засовами. Строго-настрого приказал его охранять, глаз не спускать. Чуть кто из тюремщиков утомится — чтоб новый тут же на пост заступал, смотрел на узника не моргая. А с остальными разбойниками так не церемонился — швырнул куда попало. Пьяного хмель крепче всякой решётки держит.

Наступила полночь, сменилась охрана, а бедный разбойник так ничего и не смог придумать для своего освобождения — и задремал, прислонясь к холодной стене. Тяжко, безотрадно, о том говорит и такое четверостишие:

Лунный свет в ночи струится, Рады бражник и поэт. Но сидящего в темнице Не утешит лунный свет.

Много ли, мало ли времени прошло, как его разбудил негромкий окрик:

— Арестант Гун У! Подымайся-ка, скотина!

К камере подошёл охранник слегка навеселе: язык заплетается, походка подрагивает, одежда застёгнута кое-как, а шлем и головная повязка и вовсе сползли на лицо, так что и глаз-то не увидишь.

— Ты тут, что ли, арестант Гун У? — повысил голос стражник. — С тобою господин следователь беседовать изволит. Давай-ка вставай, барсучий выродок, и пойдём на допрос.

Бусянь подобрался. Не подоспела ли судьба с новым подарком? Пригляделся внимательно: вроде, и впрямь стражник во хмелю, в правой руке меч неровно пляшет, в левой ключи позвякивают-посмеиваются, а до чего густой винный дух изо рта идёт! Но камеру открыл с первого раза, не промазав мимо замка и даже по нему не чиркнув. Задумался атаман: «Может, этот управский пёс только для виду разыгрывает из себя пьянчугу, а сам прицеливается меня убить, ежели попытаюсь бежать? Нет, пусть времени и мало, но действовать нужно без поспешности!» И вышел из камеры, как было велено.

Тут же и мысль его посетила — и вы, верно, о том, сразу подумали: о чём бы требовалось его теперь допрашивать при всех-то уликах и свидетелях? Ведь даже место встречи разбойников и их условные крики Лисий Глаз хорошо знал. Прикинув так и этак, атаман Бусянь решил, что речь, не иначе, пойдёт о Громоподобном мече сановника Пэна, в котором сразу угадывалось великое сокровище. Как и почему такое сокровище могло попасть в руки простому разбойнику, да ещё и не матёрому главарю кровавой банды, а вчерашнему крестьянину, как Бусянь, который до поры из деревни своей не выглядывал? Не в свинарнике же он нашёл драгоценный клинок и не под соломенным матрасом! Да, тут было о чём порасспросить!

Он думал, что пойдёт тем же самым путём, которым его сюда привели, но стражник ударами по хребту погнал его в незнакомый коридор, долгий и извилистый. Случилось проходить мимо масляной лампы, Бусянь бросил взгляд на стену и увидел жуткие тени: вот впереди сам он идёт в кандалах, согнувши спину, а позади словно не человек за ним двигается, а огромная когтистая пятипалая лапа — вот-вот за горло схватит. Обернулся Бусянь — за ним тот же стражник, даже шлем не поправил. Дёрнул стражник за цепь — а скован был разбойник по рукам и ногам, и даже шея в железном кольце, — и прорычал:

— Я тебе, арестант, поблажек не дам! Остановись ещё хоть раз или побеги — живо вгоню тебе клинок между позвонков! Иди, подлец, недолго осталось!

И так довёл удальца до глухой двери. Толкнул её — и попали они в камеру, сами уже понимаете какую. Были здесь крючья и дыбы, клетки и колодки, щипцы и молоты, тяжёлые дубины и шипастые кнуты, кадка с водой и горящая жаровня, над которой на толстой решётке калились куски железа — жестокие допросчики. У одной стены в шкафчике такие были орудия, что от самого их вида в дрожь бросает и сознание мутится — описывать уж не стану, Послушайте лучше стихи:

Откликаясь на огня красное плясанье, Мерзко скалится пила острыми зубцами, Ловит дым под потолком чёрная решётка, А внизу стоит бочком жёсткая колодка, Перед ней тугая плеть, посох стоголосый, И попробуй не ответь, коль пойдут вопросы.

Одного только не было ещё в этой камере — следователя Ян Чаомина по прозвищу Лисий Глаз. «Где наша не пропадала!» — подумал Бусянь, воспользовался замешкой и, как охранник дверь-то за собой прикрыл, ухватил его за голову и цепь ему на горло накинул. Тот захрипел:

— Атаман, ты что же, удавить меня хочешь? Погоди, я тебя ещё не вывел!

Слетел тут с него шлем — и видит Бусянь: перед ним старый Чжай, которого он накануне от конвоя отбил. Не то испуганный, не то весёлый, и не поймёшь. Отпустил его разбойник, только и спросил:

— Как ты здесь оказался?

— Неужто не рад меня видеть, атаман? — усмехнулся Чжай. — Я с нашей встречи заприметил, что ты простоват и доверчив, а значит, в городе тебе, глядишь, помощь понадобится.

— А в темницу как прошёл? Ты ведь, говорил, ювелир? Золотых дел мастер?

— По золотой и серебряной части я и впрямь разбираюсь мастерски, — ответил Чжай. — Только не ювелир я, а вор-взломщик. Тебя ещё и на свете не было, а я вовсю закладные лавки обчищал, так что ремесло своё хорошо знаю. Но разговоры разговорами, а ты не зевай! Вот тебе ещё один ключ — отмыкай-ка свои кандалы.

Направился к дальней стене и ну с крюками мудрить: один повернул, другой потянул, третий в стену вдавил — и вот щёлкнуло что-то, подался вперёд стенной шкафчик, а за ним ступеньки нарисовались. Ухватили эти двое светильник — и скорее туда, пока потайная дверь сама собой не закрылась.

Лестница круто наверх шла, поворачивала, потом возьми и упрись в глухую стену! Что тут поделаешь? Взялся её Чжай осматривать пядь за пядью. Вначале весь верх дважды исследовал, потом ниже смотреть стал, наконец на карачках самую нижнюю часть изучать пустился. Не найдя ничего впереди, перешёл на боковые стены — и увидел еле приметную щель, плоскую и ровную. Взял меч поудобнее — да и ткнул туда, по самую рукоятку вогнал. Вдруг зашумело что-то, заработала механика, и отодвинулась передняя стена, так что стало им возможно по одному протиснуться.

Оказались они в густом кустарнике посреди ухоженного заднего дворика с искусственной горкой — у этой самой, значит, горки и открылся выход. Никакой тюрьмы и в помине нет, в другом дворе осталась. Пока тихо и темно, прокрались они в тень узловатого дерева, нависающего над небольшой постройкой, где ещё предыдущий префект, заядлый книгочей, обустроил библиотеку и кабинетец для чтения и музыки. Рядом начиналась крытая галерея, ведущая к различным кладовым и гостевым флигелям.

Старый Чжай подсадил Бусяня на дерево и сам следом залез с удивительным проворством. По широкой ветке тихонько добрались до крыши библиотеки и спрыгнули один за другим. С библиотеки перемахнули на верх галереи. Здесь и ветер удружил: нагнал на небо огромную тучу, так что стало темно, и они сумели, пригибаясь к гребням крыш и перебираясь с одного здания на другое, пройти довольно много. Вдруг во дворах ямыня поднялся шум, закричали и забегали люди с фонарями. Чжай с Бусянем распластались на черепичной кровле и обратились в слух.

— Следователь Ян! Следователь Ян! — послышался крик запыхавшегося судебного пристава.

Из того флигеля, на котором залегли наши двое, вышел слуга и недовольно продребезжал:

— Господин Ян сейчас у себя в комнате, играет с гостем в облавные шашки. В чём дело?

— Дело очень срочное! — воскликнул пристав. — Мне нужно немедленно ему доложить. — И, оттолкнув слугу, забежал внутрь.

У Бусяня сердце замерло:

— Неужто меня хватились? Как теперь выбраться отсюда?

— За этим флигелем будет старая беседка, — ответил Чжай. — Рядом растёт кривая сосна, её и отсюда хорошо видно, а за ней будет внешняя стена. Так и сбежим.

— Не могу я так просто сбежать, нужно ещё товарищей выручить, — сказал Бусянь. — И глупый коровий нос по кличке Кружащее Облако тоже где-то здесь находится. Надо придумать, как его вызволить. Дай-ка я послушаю, о чём у них разговор!

Вынул из кровли кусок черепицы и увидел внизу хорошо освещённую комнату, в ней над резным столиком с разлинованной доской склонились двое. По головному убору сразу опознался Ян, а по серому плащу — и его гость. Это был сам Май Лецинь, Старший Тигр. Вот, стало быть, почему в тот раз он не стал дальше рубиться: понял, что Лисий Глаз сам изведёт шайку под корень!

Вошёл пристав и, припав на одно колено, сказал:

— Господин Ян! Из темницы сбежали недавно пойманные бандиты!

Слышно было хорошо, тем более что Ян Чаомин, вскочив с места, заговорил громко:

— Как сбежали?! Почему?!

— Кто-то опоил стражу, и она проспала побег, — запинаясь, объяснял пристав. — Главный тюремщик пришёл, а дверь нараспашку, подчинённые на полу валяются. Хорошо хоть, негодяи попутно не забрали их жизни!

— Плевать я хотел на их жизни! — закричал Лисий Глаз. — Арестант Гун У, прозываемый Бусянем, тоже сбежал?!

— Нет, он у себя в камере, спит в углу, как мешок с навозом, — ответил пристав. — А двух его подельников сейчас ищем. Может, они ещё в ямыне прячутся.

Бусянь поднял голову и спросил у Чжая:

— Как же так? Тут говорят, что я ещё в камере сплю! Как ты это подстроил?

Старик только самодовольно улыбнулся и похлопал себя по груди. Потом прищурился:

— Тебя, стало быть, одно это беспокоит? А не то, что твои дружки сбежали, о тебе позабыв?

— Тем лучше, заботы меньше, — отмахнулся Бусянь. — Стало быть, мне теперь одного даоса спасать надо.

— В тюрьме его сейчас нет, я её всю насквозь прошёл, — сказал Чжай. — Может, где в другом месте держат?

— Придётся, значит, поискать, — протянул разбойник и опять припал к дыре в кровле. Да так, что и не оторвёшь! Что он там увидел? Свой меч на стойке, на почётном месте! И все его мысли теперь об этом мече сделались. Смотрит, не отвлекаясь, а сам через плечо кидает: — Нужно его обратно заполучить. Давай, придумывай, золотых дел мастер! Нельзя такое богатство подлому кровососу оставлять!

Тщетно уговаривал его Чжай бежать дальше, пока во дворах суетятся. Лежит атаман Бусянь и лежит. А Лисий Глаз со Старшим Тигром пошептались о чём-то и снова за облавные шашки сели, ведут размеренную партию, только чаем перемежаются. «Вот бы и они бросились сейчас беглецов искать! — подумал атаман. — Я бы живо внутрь пролез. И своё бы забрал, и чужое, что подороже, прихватил. Было бы чем похвастать: самого Ян Чаомина посреди юфэйского ямыня обокрасть!»

И вот придумал. Дополз до края крыши, залег получше, снял ещё пару черепков и швырнул их перед самым входом, чтобы шума побольше наделать. Ну-ка, не выйдут ли следователь Ян с губернаторским телохранителем? Лежит и ждёт. Как его за плечо тронули, даже не обернулся:

— Погоди, старик Чжай, теперь уже скоро.

И услышал позади злой смех:

— Скорее, чем ты думаешь!

Смотрит — а это и не Чжай вовсе, а Май Лецинь! Бесшумно, незаметнее тени выбрался из флигеля, залез на крышу, а теперь стоит, насмехается, сапогом его попинывает, спрашивает:

— Что, беглый, добегался?

Тут Бусянь вскочил, чуть не опрокинул обидчика. Чжая нигде нет, одни они на крыше! Тут из-за тучи луна выглянула, лица обоих высветила. Старший Тигр, как опознал Бусяня, удивился и обрадовался:

— Вот и свиделись мы, Гун У, раньше срока встретились! Обещал я тебе днём продолжение поединка. Будет теперь тебе и продолжение, и завершение.

Блеснул в руке у него Ключ от Семи Ворот, а наш-то удалец без оружия! Думал Тигр, что разбойник от него наутёк кинется, но Бусянь даже не попятился. Стоят они друг против друга на гребне крыши, уже во весь рост стоят. Утирает разбойник лицо рукавом и говорит:

— Что ты, Май Лецинь, неприветливый нынче, неласковый? Предлагаешь мне бой, а оружия не предлагаешь. Но да я не гордец, сам возьму, коли надобно.

Бросился вдруг на него с голыми руками, выхватил у него из-за пояса широкий нож — хоть какое оружие — и назад отскочил, на самый край крыши. В то же мгновение чувствует снова: по плечу его хлопнули. Обернулся — а это толстая, в ладонь, верёвка с тяжёлым узлом на конце! Через корявую сосну переброшена, а с другого конца её держит на внешней стене Чжай-воришка. Ухватил верёвку Бусянь, только и крикнул противнику:

— Обожди, Лецинь, у меня дела. Потом договорим!

Оттолкнулся ногою от крыши — опору прочь. Рухнул вниз, на беседку, на облачной кровле застыл, Точно царь обезьяний, и взвился со смехом в ночь. Помогает ему старый Чжай, не жалея сил. Подтянул — и на той же верёвке вдвоём да вниз, В переулок, а там переулками путь далёк: В круговерти теней не отыщешь следов и лиц… И стерёг Лисий Глаз арестанта — не устерёг!

А что же, вы спросите, всё это время делал Старший Тигр, не стоял же столбом?! Нет, конечно, он сразу ринулся вслед за Бусянем. Нужно сказать, что Май Лецинь, при всей своей злобе и жестокости, был человеком принципа: если что любил, то любил от всего сердца; если что ненавидел, то ненавидел неистово. Больше всего ненавидел он разбой и жаждал перебить вольных добытчиков всех до единого, без суда и следствия. А здесь примешивался ещё и азарт. Про кого говорят: «У него искорки в глазах», — а у Старшего Тигра не искорки, а пламя полыхало.

Честное слово, настиг бы он Бусяня, настиг бы в два счёта, потому что в прыжках не знал равных и, бывало, с ровного места легко запрыгивал на стену, точно невесомый. Но в этот раз приключилось нечто невообразимое: когда он оказался на крыше беседки, проломилось стропило, рассыпалась черепица, так что Май Лецинь упал на землю, ударился головой и не скоро пришёл в себя. Что же такое с ним произошло? Откуда у богатыря такая неуклюжесть? А всё объяснилось просто, сейчас и вы поймёте. Для этого мы отвлечёмся от него и вновь обратимся к атаману Бусяню, которого Чжай влёк за собой трущобами, уводя подальше от ямыня.

Когда впереди замаячила городская стена Юфэя, Бусянь остановился и сокрушённо сказал:

— Погоди, старина Чжай, не так быстро! Вижу, ты хочешь улизнуть из города, но мне ещё рано. Ты не подумай, я не про меч говорю, хоть и жалко его. Понимаешь, я слово дал даоса разыскать! Какой прок с удальца, ежели слова не держит?

Обернулся его спутник, расхохотался. Смотрит Бусянь — и куда девался старик-вор? Перед ним молодой человек: чёрные усы, брови вразлёт, на лице не морщинки, в волосах ни сединки.

— Ну, здравствуй, коли так, — говорит, — я и буду глупый даос — коровий нос по прозванию Кружащее Облако. Хорошо ты меня позабавил, Бусянь. Вижу, выйдет из тебя толк, если в учении не подкачаешь.

Смекнули, дорогие господа? То-то же и Старшего Тигра опора подвела. Этому чародею только пальцами поведи — хоть у беседки крыша проломится, хоть весь дом ходуном заходит! Бусянь остолбенел. В единый миг такая перемена! Ох, сколько вопросов подкатило к горлу, а прозвучал всего один:

— В каком ещё учении?

— Внешняя сила проистекает из внутренней, — ответил даос, — слава берёт начало от характера. Но характер, знаешь ли, как грядка. Нужно его возделывать и пропалывать. А твой характер, Бусянь, хоть и неплох, изрядно зарос бурьяном. Каждый, кто придётся мне по сердцу, получает от меня научение и подарок. Если желаешь добиться своего и деяньями своими стяжать великую известность, я готов преподать тебе науку Северного Ветра и приёмы тридцати шести знамён светлых и тёмных созвездий. А если нет, не обессудь, в другой раз уж не встретимся.

Не было у Бусяня большего стремления, чем помочь простому народу, таким же обездоленным, как он сам. А значит, как ни крути, не избежишь стычек с лиходеями из числа разбойников и чиновников — тех, которые на людском голоде жируют, чужими слезами и кровью упиваются. На хитрость и силу Кружащего Облака успел за сутки Бусянь насмотреться своими глазами. Кто бы ещё сумел так ловко сменить личину и остановить погоню! Но ведь и чародей к нему присматривался, так что увидел и верность его, и умение.

Присловье пошло недаром у нас в народе: Душа к душе стремится тысячу лет! Когда выпадает возможность и час подходит, Сумеешь ли разобраться и дать ответ?

О том, согласился ли атаман Бусянь обучаться премудростям боя у колдуна-даоса, вы уж точно узнаете на следующем представлении.

Представление четвёртое

О трёх парах глаз, смотревших в одном направлении; и о шести выплавках волшебного эликсира

Порядок в этом мире ты для себя усвой: Чего один лишился, то приобрёл другой. Но будь в одном спокоен, свободен от забот: Коль совесть потеряешь, другой не подберёт.

Итак, освободив Бусяня из темницы, даос Кружащее Облако предложил обучить его тайным искусствам боя.

— Я бы рад освоить такую науку, — ответил разбойник. — Но удружи мне ещё кое в чём, пока мы не покинули Юфэй, коль скоро ты такой волшебник. Тебе, наверное, ничего не будет стоить вернуть мне мой меч.

— Нынешнее твоё оружие полюбопытней будет! — рассмеялся даос.

Бусянь всё ещё сжимал в руке кинжал, выхваченный у Старшего Тигра. И надо сказать, что Май Лецинь, едва его привели в чувство там, во дворе ямыня, у старой беседки, хоть ничего о том и не сказал следователю Яну, первым делом хватился своего кинжала и бросился его разыскивать. Когда же не нашёл и понял, что Бусянь унёс это оружие с собой, объявил следователю, что на беглого арестанта непременно нужно поставить засаду у процентной лавки достопочтенного Чжана, что на Восточной улице.

В чём же дело, спросите вы? А в том, что навершие у кинжала сидело на резьбе, а внутри рукояти, скатанные довольно плотно, содержались две полоски ткани с записками. И когда атаман Бусянь после слов даоса хорошенько осмотрел оружие, то, конечно, их нашёл — и, как не владел грамотой и даже имени своего написать не мог без ошибки, передал обе записки Кружащему Облаку для прочтения. Первая представляла собой оформленное по всем правилам платёжное предписание ростовщику Чжану: некто Ван Вэймин требовал выдать предъявителю пятьсот лян серебра слитками и векселями. Вторая записка содержала всего лишь адрес в близлежащем селении Даосян, а ниже — такие стихи:

Сегодня мир звенит, как бубенец: Три сотни чёрных туч львиноголовых, Три сотни молний, поразить готовых, Три сотни громов северных небес, И, опереньем белые, как цапли, Сорвавшись с пятисот алмазных лоз, Летят к земле, взрывая воздух гроз, Изящные нефритовые капли, Их сотни тысяч, ток их непрерывен, Я не возьмусь считать их наперёд. Но каждая уместна в свой черёд, Когда судьба обрушивает ливень.

— Треснуть мне на месте, если я понимаю, о чём это! — вскричал Бусянь. — Ясно, зачем потребны деньги, но к чему эти стихи? Разве что прочесть в собрании помещичьих сынков-бумагомарателей или потешить глупую певичку из увеселительного дома?

— Бывал я в Даосяне, но не видал ни литераторов, ни певичек, — сказал Кружащее Облако. — Не угодно ли самому попытать счастья? Глядишь, найдёшь себе богатого приятеля или девицу-красотку!

— К ним, вестимо, после ростовщика идти надобно, чтоб серебро позвякивало.

— Так это же Май Лециню без серебра никак, а ты, атаман, мужчина видный, стихами обойдёшься!

Бусянь — хоть и не миновала ещё опасность — весело захохотал:

— Ну, раз ты меня в учение берёшь, мне с тобой спорить негоже. Наказываешь идти к девицам стихи читать — пойду к ним без единого фэня в кошельке и в одной нижней рубахе!

— О рубахе не беспокойся, — ответил даос. — По дороге так приоденемся — сам себя не узнаешь!

Нашли они в городской стене ветхое место, где брешь была в два локтя, и выскочили из города. По пути в Даосян успели и привал сделать, и перекусить, а к полудню дошли до окраины селения. Пристроил даос Бусяня в старом сараишке, а сам пошёл на базар за одеждой. Как вернулся, сразу видно — чародей и волшебник! На нём чёрный халат, рукава перехвачены золотистыми наручами с символикой инь и ян, поверх халата жёлтый жилет с алым кантом и широкими крыльями-плечами, а сверху ещё и накидка из журавлиных перьев! На ногах туфли хождения по облакам, на голове вышитая шапка-коробочка с длинной заколкой, так что только маленький пучок волос в неё умещается, остальные чёрным водопадом по плечам рассыпаются.

Атаману он приготовил одежду попроще: красная стёганая безрукавка, тёмно-зелёная головная повязка, серые широкие штаны, чулки до колен и войлочные туфли.

— Мне, — говорит Бусянь, — в такой-то одежде не к приличным людям в дружки и хахали набиваться, а на площадном помосте гири подбрасывать.

— Вот и прекрасно! — Кружащее Облако отвечает. — Лучше всего тебе сейчас такой облик.

Явились они на означенную улицу. С одну стороны — хибары да лавчонки; с другой — лавчонки да хибары. Вся и разница, что супротив нужного адреса стоит трёхэтажный трактир. Бусянь всё смотрит недоумённо, не знает, куда дальше шаг ступить, а даос идёт уверенно, как будто пьеску разыгрывает, где всё заранее прописано. Зашёл со спутником в трактир, дал хозяину под запись подложные имена, а как разговорились, стал завирать:

— Мы балаганные трюкачи, я чудеса показываю, а друг мой — человек-наковальня. С товарищами, вишь, в пути разминулись. Пора бы уж выступать, а их нет со всеми вещами. Мне куда ни шло, а другу-то моему большой кузнечный молот полагается.

— Ежели деньги имеются, поживите у меня несколько дней, — отвечал трактирщик. — А не прибудут ваши товарищи, можете молот выкупить, вон, у старого Гао, что напротив живёт. Он по молодости здорово ковал, а сейчас куда ему… Мне давеча нужда возникла кляче подкову сменить, он и за то не взялся, говорит: «Брыкнёт твоя кобыла — сразу и помру». Так что от тяжёлого молота нынче ему никакого проку.

— Что ж, может, и у соседа купим, — сказал Кружащее Облако, — а пока у тебя поживём.

Комнату на верхнем этаже подобрали такую, чтобы окно выходило на дом старого Гао. И в столовом зале как сели — тоже с видом на этот дом. Даос всякой снеди заказал и выпивки, что только было в заведении, и говорит Бусяню:

— Тебе, ученик, сил набираться нужно, так что ешь сколько угодно, только с дома кузнеца глаз не своди.

— А кого мне высматривать? — разбойник спрашивает.

— Как увидишь, сам поймёшь незамедлительно!

Сказал это чародей — и ушёл. Куда это он вознамерился? Оставим тогда атамана Бусяня расправляться с обедом и проследим лучше за Кружащим Облаком. Тот пошёл не куда-нибудь, а в местную управу, и стал дожидаться, пока оттуда пойдёт скороход-письмоносец в префектуру. Едва тот вышел, сам собою довольный и важный, в казённой одежде да с вырезною бляхою у пояса, поравнялся с ним даос, пожелал ему доброго здравия и вызвался составить гороскоп или выписать талисман на удачу. А когда тот отказался, стал ему докучать и вокруг увиваться.

— Поди прочь, попрошайка! — огрызнулся скороход. — А станешь меня ещё задерживать, познакомлю тебя с госпожой дубинкой!

Кружащее Облако тут же изобразил страх и ретировался. Но дело-то было сделано. В коробе у письмоносца лежала теперь та самая записка с адресом и стихами — в конверте на имя Ян Чаомина. Здесь мы покинем селение Даосян и вместе со скороходом вернёмся в юфэйский ямынь, куда после бесполезной засады на Восточной улице пришёл и Лисий Глаз. Узнав, что на его имя есть конверт с неким тайным донесением, он заперся от всех в своём кабинете, а как прочёл стихи, невольно воскликнул:

— Треснуть мне на месте, если речь не идёт о заказе крупной партии оружия!

И действительно — «чёрные львиноголовые тучи» означали доспехи «Тёмное небо» с наплечниками в виде звериных морд, «молниями» прозывались особые алебарды с волнистым лезвием, под «северным громом» разумелись тяжёлые мечи. А если почитать повествования о великих героях прошлого, то там мы встретим и мощные луки, именуемые «алмазной лозой», и необычайно точные и крепкие стрелы под названием «оперённый нефрит». Но таковых доспехов и оружия, не считая стрел, в прошлые годы изготовлено было не более десятка, а здесь счёт шёл на сотни!

Лисий Глаз на время забыл о сбежавшем арестанте и загорелся намерением во что бы то ни стало побывать в Даосяне и всё разузнать. Вечером того же дня он остановился в том же самом трактире.

— Что, ученик, есть ли новости? — спросил, вернувшись в ночь, Кружащее Облако у Бусяня.

— Весь день у окна просидел, все глаза проглядел, ничего не увидел.

— Э, атаман! — засмеялся даос. — Так к тебе погибель пожалует, а ты её и не распознаешь! Говоришь, весь день в окно смотрел, а того не заметил, что в соседней комнате поселился твой старый знакомый, следователь Ян Чаомин про прозвищу Лисий Глаз.

— Где эта крыса?! — вскинулся было разбойник.

Но Кружащее Облако тут же закрыл ему рот ладонью:

— Молчи ты! Да, он здесь, и меч твой здесь. Но ты теперь сиди и не шелохнись. Смотри в окно внимательней, не упусти самого главного! Иначе всё без толку!

Таким образом за домом кузнеца Гао установилась двойная слежка. На следующее утро трое прибывших не покидали верхнего этажа и только смотрели на улицу из своих комнат. Между тем и Старший Тигр, понимая, что поймать Бусяня у процентной лавки, может, и не получится, но имея при этом весьма срочное поручение от своего начальника, губернатора Чу, через день раздобыл кое-какие деньги — пусть далеко и не пятьсот лян серебра — и поехал в Даосян, благо и адрес, и стихи он ещё при получении затвердил наизусть. Бусянь чуть не вскрикнул, увидев на улице губернаторского телохранителя, но вовремя спохватился и жестами показал на окно даосу. Тот бросил взгляд на улицу и сразу выглянул в коридор. Мгновением раньше свою комнату покинул Лисий Глаз и шёл теперь к лестнице.

— Можешь отдохнуть, — сказал даос, возвращаясь к Бусяню. — В дом кузнеца Гао нас не пропустят, так что и смотреть нечего, подглядеть не получится. Но подслушать Лисий Глаз подслушает, он в своём деле хорошо разбирается.

Была у чародея пара волшебных камней под названиями Слухач и Шептун. Каждый размера весьма небольшого, с ноготок. При их помощи можно было узнавать о происходящем на расстоянии в несколько ли: Слухач как бы подслушивал всё вокруг себя, а Шептун, заложенный в ухо, всё пересказывал владельцу. Когда Ян Чаомин вышел из комнаты, даос швырнул в него камень Слухач, так что пристроил как раз ему за шиворот. А камень Шептун положил в ухо Бусяню. Разбойник даже вздрогнул, услышав, как Май Лецинь поздоровался со старым Гао и без долгих предисловий стал делать заказ.

Нужно сказать, что в префектуре Юфэй, помимо всем известных ремесленных союзов, действовала подпольная оружейная гильдия, которая прежде работала на преступное «Течение девяти принципов» и теперь не оставила дурных своих путей, изготовляя оружие для разбойников и для всякого, кто заплатит. Старый Гао возглавлял эту гильдию и был особенным знатоком по части удивительных вооружений и доспехов. Полжизни он посвятил изучению секретов и премудростей оружейников прошлого, но по окончании кровавых дней «пурпурного лотоса» все эти знания оказались не востребованы. Как же забилось его дряхлое, злобное сердце, когда Май Лецинь посулил ему огромные деньги за изготовление старинных лат, мечей, алебард и прочего! Словно молодость вдруг вернулась к старику Гао. Смущали разве что размеры заказа.

— Гильдия наша не слишком большая, — произнёс он. — Едва ли мы сможем быстро изготовить вам так много.

— Быстро и не нужно, — ответил Старший Тигр. — Через месяц я довезу вам оставшийся задаток, а заказ целиком приму у вас ни много ни мало через два года, в этот же самый день. Меня интересует не скорость, но качество, и к нему я буду предъявлять самые высокие требования!

— Не извольте беспокоиться, — проговорил Гао. — За оным я прослежу сам, вы останетесь довольны.

— Не сомневаюсь, — сказал губернаторский телохранитель. — Я не хочу появляться здесь слишком часто, но будьте готовы к моему появлению в любой, и в самый неподходящий момент.

— Уж поверьте, я знаю, о чём вы говорите, — подпел ему старый Гао, и они распрощались.

Слушая это, Бусянь тут же пересказывал всё даосу, и вместе они пришли к тем же выводам, что и Лисий Глаз. Хоть Май Лецинь ни словом не обмолвился о губернаторе Чу, вне всякого сомнения, здесь он действовал по его заданию. Зачем же правителю области заказывать большую партию оружия тайно? Желай он пополнить областные арсеналы, вызвал бы Гао к себе в Байчэн, дал бы официальное распоряжение и не стал бы расплачиваться из рукава в рукав. Стало быть, он либо выполняет секретное поручение двора, либо собирает и готовит собственное войско для мятежа.

Выбравшись из укрытия, где он подслушивал этот разговор, Ян Чаомин решил, не заходя уже в трактир, вернуться в Юфэй и нарочным отправить в столицу письмо с просьбой провести в отношении губернатора цензорскую проверку. А что же Кружащее Облако и атаман Бусянь? Чародей, услышав всё, что хотел, как будто потерял к делу всякий интерес. Разбойник, напротив, поняв, что Лисий Глаз уходит и вновь уносит с собой его драгоценный меч, бросился вон из трактира и пошёл следом, желая подыскать удобный случай и вернуть себе своё. К тому же следователь Ян шёл сейчас один, без охраны, и, словно дразня, выбирал не широкие, безопасные улицы, но узкие и тёмные.

Вдруг Бусянь увидел, что по пятам за следователем крадётся ещё один человек. Послушайте, как он выглядел:

Идёт в тёмно-серой куртке, сливается со стеной, Лицо скрывают повязка и капюшон холстяной, Глазами впивается в спину, ловит стопами такт, Ясно, что Ян Чаомину это не друг, а враг.

Поняв, что к чему, Бусянь в одном из переулков поднял с земли камень и кинул в сторону Лисьего Глаза. Тот обернулся на шум и сразу же увидел человека в тени, а этот последний, вместо того чтобы сбежать, вступил с ним в драку. Ян Чаомин выхватил из ножен Громоподобный клинок. А у незнакомца из тени в руке появился длинный трезубый нож.

Как гласит древняя мудрость, умная обезьяна наблюдает за битвой тигров, сидя на дереве, и атаман Бусянь ждал, что этот бой утомит следователя Яна и можно будет без труда забрать у него меч. Но человек из тени оказался проворнее и сильнее: уже третьим ударом он сбил Яна с ног, дважды ударил его, не давая подняться, и вот занёс над ним своё оружие, чтобы прикончить. Прянув вперёд, Бусянь удержал его руку. Какой-то странный, даже чуждый внутренний голос настойчиво твердил: Лисий Глаз не должен сейчас погибнуть.

— Кто ты такой? Назови себя! — крикнул он незнакомцу. — Возможно, мы на одной стороне!

Вместо ответа человек из тени перехватил трезубец другой рукой и полоснул Бусяня по лицу, так что рассёк ему левую бровь. Затем, высвободившись, подобрал у поверженного противника Громоподобный меч и рубанул так, что расколол бы разбойнику голову, но безупречный клинок сановника Пэна словно взбунтовался и не достиг цели — атаман Бусянь удержал его голыми ладонями! Тут Ян Чаомин, приподнявшись на локте, вынул из-за пояса нож и вонзил его незнакомцу в лодыжку. В этот же миг Бусянь вывернул противнику запястье и завладел мечом, а следующим ударом выбил из руки и трезубец. Видя, что ему не победить, человек из тени собрал последние силы и, перепрыгнув через ближайшую ограду, скрылся.

— Арестант Гун У, — прохрипел следователь Ян, — зачем ты спас меня, ведь я твой враг?

— Я не ты, — ответил Бусянь, как намедни уже отвечал, — своих людей не бросаю, ни живых, ни мёртвых.

Тут совсем рядом послышались голоса и топот — к месту драки приближался отряд даосянской стражи. Чуть насмешливо попрощавшись со следователем Яном, атаман Бусянь уцепился за балку одного из домов, что повыше, перескочил на соседнюю крышу и так, перебегая кровлями трущоб, устремился к окраине селения. Туда, где за полуобвалившейся стеной начинался большой пустырь.

Но уже спрыгнув на землю, наш герой увидел, что он не один. Прямо перед ним, в ветвях одинокого дерева, росшего на пустыре, стояла во весь рост человеческая фигура. Вот какое это было зрелище:

Словно по тёмному колдовству, в небе сгустились тучи, Стало вокруг непроглядно темно, ветер поднялся могучий. Черный стоит впереди человек, волосы вихри треплют, Только под пальцами белый огонь ловко выводит петли.

Вы наверняка сообразили, что был это не кто иной, как даос Кружащее Облако. Буря же поднялась оттого, что наводил он особые чары.

Странствующие заклинатели часто колдуют начертанием табличек и диаграмм, с помощью которых обращаются в адскую канцелярию, призывают духов звёзд и стихий. Редкий ритуал обходится без чаш и зеркал, жёлтой бумаги и благовоний, а для особо сложных возводят алтарь, обносят его стеной и украшают знамёнами и светильниками по строгим правилам геомантии. Некий столичный волшебник в скорбную пору болезни императора Юного, желая отвести беду от государя, устроил жертвенник на площади в пятнадцать му, сровняв ради этого с землёй целую деревню в области Хань, и сто двадцать дней неустанно обходил его с деревянным мечом, сжигая ароматные палочки и письма потусторонним духам — и всё напрасно! А Кружащему Облаку для колдовства не требовались ни жертвенники, ни таблички — магические знаки он чертил пальцами в воздухе, вывязывая при этом сложнейшие формулы.

Так и сейчас, увидев Бусяня, он в считаные мгновения изобразил письмо-заклинание, воздух перед ним вспыхнул, и даос обернулся птицей, подобной большому орлу, но с длинной шеей и медно-красным клювом; перья его были тёмно-багровыми, а с самого края — изумрудного цвета. Упоминание о подобном существе встречается в таких стихах:

Птицу мира, луань, как знамения жаждет правитель, Полководцу желанна под крыльями беркута тень, Деревенский охотник фазана доволен увидеть, И единому пёрышку рад лиходей-отравитель, Если только обронит его смертоносная чжэнь.

Птица не то заклекотала, не то загоготала, тяжело взмахнула крыльями и взлетела. Тут только Бусянь увидел, что и сам он теперь птица, разве что крылья у него чёрные, как у ворона.

Ни одно пернатое создание не умеет подниматься в воздух с рождения, этому навыку птенец прилежно обучается, прежде чем начнёт совершать сколь-нибудь существенные перелёты. Но атаман будто всегда умел летать и последовал за даосом. Вместе взмыли они в небо, пробили клювами разбухшие тучи, прорвались выше, и взору атамана предстала удивительная красота: из самых туч круто вырастала гора, основание её горело червонным золотом, а вершина терялась в вышней бездонной синеве. По уступам этой горы были разбросаны хижины и пещеры, каменные кумирни и лиственные рощи, журчащие реки и зелёные выпасы. Между уступами прихотливо вились тропинки, нависали над бездонной пропастью мосты: каменные, деревянные, верёвочные.

То тут, то там к горе приставали крошечные облачка, и атаман Бусянь видел фигурки отшельников, прилетавших таким образом на гору или, наоборот, покидавших её. Эти отшельники имели самый разный, порой весьма причудливый облик. Были здесь щуплые карлики с большими седыми головами, в длинных-предлинных мантиях и с огромными, в два собственных роста, крюковатыми посохами. Были великаны в монашеском облачении, сильные и широкоплечие, но с очень маленькой головой, размером с кулак; половину лица занимал у них единственный глаз во лбу. Были и другие существа, носатые и клыкастые, подобные не то зверям, не то демонам, в когтистых лапах они держали погремушки или чётки и постоянно отсчитывали моления. Мимо Бусяня, совсем близко, верхом на облаке проехал и самый обычный, казалось бы, человек, но со светлыми, почти белыми волосами и широкими голубыми глазами. Словом, чудовища походили на людей, а люди на чудовищ. Иные же прибывали на гору в виде птиц и драконов и меняли облик, едва соприкоснувшись с твёрдой поверхностью.

Так случилось и с нашими двумя. Кружащее Облако привёл Бусяня к небольшой усадьбе на одном из нижних ярусов горы. О том, как она выглядела, лучше всего расскажут стихи:

Слава владельца усадьбы глазу сразу видна. Из крупного чёрного камня выложена стена. По створкам ворот проходят ряды квадратных гвоздей. Две золочёные статуи поставлены встретить гостей: Слева, поднявши гонг, демон стоит ужасный, Справа мудрец на посохе флаг воздымает красный. Стоило появиться хозяину перед ним, Вспыхнули знаки на флаге пламенем золотым. «Удел совершающих благо», — гласили на нём слова, И колдовская сила раскрыла ворота сама.

Перед входом в усадьбу помещался широкий чёрный помост, он был из дерева, имел восьмиугольную форму и весь был испещрён магическими символами. Едва Кружащее Облако коснулся этого помоста, как тут же вновь стал человеком. Его примеру последовал и Бусянь. Они неспешно прошествовали во внутренний двор, и атаман про себя отметил, что в усадьбе, кроме них, нет ни души, притом что убрана и выметена она была безупречно. Вместо обычного сада двор заполняли камни всевозможных форм и размеров.

— Ну, что ж, ученик, — сказал даос, — не будем терять драгоценное время. Садись вот на этот камень и слушай меня внимательно. Основу любого боевого искусства составляет дыхательная практика. Чтобы уметь использовать внутренние и внешние силы, научись вначале правильно дышать.

— Что сложного в том, чтобы дышать? — удивился Бусянь. — И разве нужно ещё учиться тому, что я освоил в первые мгновения после рождения?

— Дышать можно по-разному, направляя при этом токи энергии в своём теле, преобразуя холод и тепло, постигая и сочленяя сосуды своей сущности, — терпеливо объяснил Кружащее Облако. — На этом пути тебе неизбежно встретятся препятствия, и разные школы боевых искусств преодолевают их по-разному, но свои навыки держат в строгом секрете. Некоторые даже не допускают к себе тех, кто уже вполне научился иному дыханию, считая, что соединение внутренних стилей не помогает, но вредит, внося беспорядок. Ты будешь осваивать мастерство Северного Ветра, не самую простую школу, а потому внимательно следи и повторяй за мной.

Он сел напротив и начал медленно вдыхать и выдыхать, объясняя тонкости этого дела. Нужно ли говорить, что поначалу Бусянь никак не успевал следить и за спиной, и за животом, а на вдохе и выдохе был настолько напряжённым, что даос только морщился. Но вот, наконец, у него что-то получилось, и он с грехом пополам продышал, как было велено, целую минуту.

— Теперь закрой глаза, — сказал Кружащее Облако, — и продолжай дышать так не менее часа.

— Часа?! — возмутился Бусянь. — Столько времени потратить впустую!

— Первые три месяца ты будешь только учиться правильно дышать, — улыбнулся даос. — Потом мы перейдём к другим урокам.

— Каким же? — спросил разбойник.

— Ты должен будешь научиться видеть, чтобы всегда поражать цель, и слышать, чтобы всегда уходить от удара. Ты научишься превозмогать боль и усталость, освоишь прыжки, станешь гибче, и тогда, наконец, я буду учить тебя обхождению с оружием.

Бусянь вздохнул:

— Возможно, я не сразу разобрался в вашем мудрёном дыхании, но уж глаза и уши у меня на месте и едва ли ты приставишь мне другие. Что же до умения превозмогать, тут любой наш брат крестьянин, почитай, такому научился, что вам, даосам, и не снилось! Каждый день — сплошные тяготы. Каждый вечер всё тело болит от непомерного труда. Что до прыжков и гибкости, не спорю, тут вы поднаторели не хуже акробатов, от этой науки не откажусь. И всё же не через три месяца, а уже сейчас мне хотелось бы приступить и к прыжкам, и к оружию!

— Что ж, — сказал чародей, — не покажешь ли ты мне, как умеешь смотреть и слушать?

— Охотно!

Кружащее Облако хлопнул в ладоши, и тут же на дальнем конце двора появилось три соломенных чучелка. На каждом был яркий халат и высокая шапка.

— Возьми себе камешек по руке и сбей шапку со среднего, — предложил даос. — Но смотри, чтобы ни одна фигурка не упала!

Бусянь поднял небольшой камень, прицелился и швырнул его, как ему показалось, точно в цель. Но камень пролетел мимо и лишь щёлкнул о стену. Разбойник попробовал вновь, но камень попал в соседнюю фигурку и повалил её. Даос рассмеялся, дважды хлопнул в ладоши, и она сама собой встала на место. С десятой попытки Бусяню удалось сбить шапку, но получилось это случайно. Кружащее Облако назидательно произнёс:

— Вот видишь, учение приносит плоды. Не беспокойся о том, что сейчас зрение твоё недостаточно хорошо. С развитием внутренней силы ты научишься и в полной темноте видеть как днём, а при встрече с противником сразу сможешь увидеть, в чём он уязвим. Наученная рука следует за взглядом, наученный взгляд проникает в потаённое, отбрасывая внешнее. Таков путь Северного Ветра. Но чтобы правильно освоить этот путь… — Даос хитро прищурился. — Ты должен уметь себя ослепить.

— Что ещё за глупости! — возмутился Бусянь. — Не ты ли говорил, что и в темноте я должен буду видеть как днём?!

— То темнота внешняя, а ты постигни темноту внутреннюю. Задумайся об уличном попрошайке-слепце. Его ближним взглядом становятся его руки, а дальним — его уши. Среди слепых были и мастера единоборств, умевшие по шагам и дыханию не только понять, где находится враг, но и постичь его внутренний стиль, и определить, какой удар он готовит. Перестанешь полагаться на зримое — не дашь незримому себя обмануть. Противник можешь скрыться от глаз, но он никогда не перестанет дышать и не уйдёт от твоего слуха.

Он приказал Бусяню закрыть глаза и выпустил из рукава крупного жука. С низким жужжанием тот начал кружить вокруг разбойника, подлетал то слева, то справа, иногда проскальзывал у него перед самым носом, и ученик даоса так и не сумел схватить насекомое с закрытыми глазами. Наконец, Кружащее Облако щёлкнул пальцами, и жук исчез, точно не бывало. Сам он продолжил наставление:

— Стойкость и гибкость — две стороны одного качества. Даосское учение требует видеть мир и уметь меняться в соответствии с ним. Самый толстый кувшин из обожжённой и эмалированной глины разобьётся, упав даже с небольшой высоты, а кожаный бурдюк никогда не разобьётся. Забудь о косности и твёрдости, в нужное время будь пластичен телом и духом — и ты не сломаешься ни при какой беде. С другой стороны, меняясь с миром, ты не обязан во всём подчиняться ему, но имеешь право и возможность его менять, если только устремления твои сильны. Кожаный бурдюк легко расковырять простым гвоздём, а попробуй сделать это с тем же кувшином! Забудь о мягкости и податливости, в нужное время прояви жёсткость назло всему — и ты опрокинешь любого противника.

— Как же понять, когда время благоприятствует тому или другому? — озадаченно спросил Бусянь.

— С той ношей, которая сейчас при тебе, сделать это действительно сложно, почти невозможно, — признал даос. — Тебе потребуется очистить свой разум и опорожнить душу. Чтобы построить дворец, нужно снести лачугу. Перед тем как написать картинку, ткань выбеливают. Если тебе так не терпится постигать всё сразу, попробуй перемежать одно упражнение другим, а наскучит — повязывай себе на голени мешки с песком и бегай по двору, перепрыгивая камни, чтобы развить в себе лёгкость. Не старайся сразу взять мешок потяжелее или выбрать камень повыше. Со временем ты будешь порхать как мотылёк и летать на облаках, как те отшельники, которых ты видел.

Бусянь дважды поклонился наставнику и весь следующий день провёл, прислуживая ему и следуя полученным указаниям. На второй день он начал терять запал, а к исходу третьего — проявлять досаду и нетерпение. Видно было, что учение искусству Северного Ветра наскучило ему, сердце его рвалось совершать боевые подвиги, а он не выходил со двора и воевал разве что с соломенными чучелами. И ладно бы цель была близка, но наставник говорил ему, что первых результатов придётся ждать не менее полутора лет, и наотрез отказывался до тех пор преподавать ему военные приёмы тридцати шести созвездий.

Заметив тоску ученика, Кружащее Облако прямо спросил его. Разбойник не счёл нужным увиливать от ответа и поведал о своих сомнениях.

— Ну, что ж, — улыбаясь сказал даос, — я вижу, что размеренная жизнь в постижении Вечного Пути — не твоя стезя. Ты хочешь достигнуть многого сразу, дойти до цели короткой дорогой, на которой не успеешь запылить башмаков и чулок.

Бусянь с замиранием сердца спросил, существует ли такая дорога, и был удивлён и несказанно обрадован, когда Кружащее Облако утвердительно кивнул и повёл его в алхимический кабинет, туда, где в лабиринте ширм, испещрённых вычурными формулами и схемами, помещалась печь для выплавки эликсиров. Её описывают такие стихи:

Сверху она, точно небо, кругла и цела, Снизу имеет двенадцать объёмных долей, Ручки с боков — два расправленных птичьих крыла, Сверху, на крышке, покоен свернувшийся змей, Снизу треножник — как лапа воронья, когтист. Тонкий витает, пьянящий кругом аромат — Курится в топке волшебного дерева лист. Стоит вдохнуть — и не вспомнишь дороги назад.

Рядом в корзинах лежали всевозможные травы и коренья, молодые цветы и листья, недавно извлечённые безоаровые камни и желчные пузыри медведей, напитанные кровью оленьи рога и сваренные в масле ядовитые змеи, были здесь рис и бобы, покрасневшие от особой плесени, и различные настои и эссенции. Рядом в больших выдолбленных тыквах лежали пилюли готовых эликсиров. Достаточно было проглотить одну, чтобы заполучить весь требуемый волшебный эффект.

— Но для этого есть три условия, — сказал Кружащее Облако. — Во-первых, выплавлять пилюлю тебе придётся собственноручно, я не смогу даже прикоснуться к ней. Во-вторых, за три дня до работы ты должен будешь отказаться от всякой пищи и питья и продолжать такое голодание до самого принятия пилюли, иначе она не подействует. А в-третьих, чтобы ты вообще мог это сделать, мне потребуется наделить тебя магической силой, а для того — взять с тебя обет.

Бусянь был на всё готов и пообещал учителю принести любой обет, какой тот ни пожелает.

— Не буду требовать с тебя многого, — сказал даос. — Попрошу только никогда не произносить заведомой лжи, и будет с тебя.

Разбойник фыркнул, потом рассмеялся:

— Тебе знаешь кто подошёл бы в ученики? Ян Лисий Глаз! Выполнить такой обет для него — раз плюнуть. Он умеет обманывать, даже говоря правду!

— А кто тебе сказал, что Чаомин не был моим учеником? — спросил Кружащее Облако. — Я знаком со многими удивительными людьми, и у всех за свои дары прошу одного — не лгать. Единожды солги — и потеряешь всё приобретённое.

Когда обет был принесён и скреплён и минуло три дня сурового воздержания, они вдвоём снова явились в алхимический кабинет, тщательно вымыли руки, и Кружащее Облако стал объяснять Бусяню, из каких составляющих в каких пропорциях надобно скатывать пилюлю. Она получилась серой и большой, два цуня в поперечнике — такую и не проглотишь! — но пугаться не следовало: по мере приготовления пилюли эликсиров уменьшаются многократно.

Выплавка полагалась в несколько приёмов: каждый по часу, затем перерыв. После первого раза пилюля сожмётся вдвое, из неё уйдёт лишняя энергия инь, и из серой она станет белоснежной. Это будет эликсир врачевания: проглотивший такую пилюлю сможет опознавать и изгонять из собственного тела любые болезни, горячие и холодные. Действие такой пилюли — один год.

После второй выплавки она отринет прошлое свойство, станет в полцуня и приобретёт ярко-жёлтый цвет. Это эликсир поиска сокрытого: принявший его способен находить клады и залежи ценных руд на любой глубине. Действует такая пилюля целых два года и может сказочно обогатить.

После третьей выплавки она ещё вдвое уменьшится и начнёт впитывать стихию огня, таким образом приобретая рыжий цвет и совершенно иные качества. Это лисий эликсир. Принявший его сумеет три года подряд понимать язык животных и птиц, оборачиваться в лисицу или барсука, в паука или шелковичного червя.

На четвёртую выплавку пилюля станет уже полностью красной, в поперечнике же будет иметь всего четверть цуня. Это эликсир правдоискателя действием до пяти лет. У человека, который его употребит, любая ложь, сказанная другими, будет вызывать жжение внутри, так что он не сможет с нею мириться. Иных свойств этот эликсир не имеет. А потому нужна ещё одна выплавка.

В пятый раз пилюля почти не уменьшится, но густо почернеет. Это эликсир тридцати двух превращений, он действует двадцать лет: сразу же даёт человеку огромную силу и ловкость, награждает искусством магии, через десять лет входит в полную силу, а затем ещё десять лет его действие постепенно ослабевает. Но этого времени хватит с лихвой, чтобы прославиться и обрести почести в мире людей.

Можно, однако, произвести и шестую выплавку. Тогда пилюля вновь станет белой, размером чрезвычайно маленькой, но отнюдь не менее ценной. Это эликсир бессмертия, его действие не ограничено временем. Тот, кто попробует его, сможет навсегда остаться на облачной горе и наслаждаться беседой со святыми отшельниками, не заботясь больше совсем ни о чём.

Чтобы отмерять время выплавок, у даоса были заведены большие водяные часы. С последней упавшей каплей огонь полагалось полностью гасить, затем извлекать пилюлю и, завернув в чистую тряпицу, не менее часа носить при себе. Только после этого дозволялось выгрести остывший пепел и опять растопить алхимическую печь. Топливом служили единственно листья волшебного дерева, для коего бесценного средства в кабинете была отведена большая шкатулка в виде черепахи из цельного куска яшмы.

Удостоверившись, что Бусянь всё хорошо усвоил, Кружащее Облако принял от него троекратный поклон и ушёл. Разбойник же остался один и сразу взялся за работу. Он положил себе ни разу не покидать алхимического кабинета, пока не получит желаемого средства, а время ожидания тратил на мысли о том, каким станет героем, вернувшись в область Чжао. К тому же аромат сжигаемого топлива как раз располагал к фантазиям.

Листья в топке сгорали весьма быстро, и как-то, совсем замечтавшись, Бусянь чуть не упустил огонь. Его объял страх: он не знал, что будет, если дать пламени погаснуть, а звать на помощь учителя мешала гордость. Поэтому он решил на всякий случай впредь подкладывать листьев побольше. На четвёртой выплавке он сложил их так много, что кругом от дыма стало невозможно дышать, но рядом было затворённое окно, и ученик чародея распахнул его, чтобы глотнуть воздуха.

Вдруг всё помещение пронизал сквозняк. Что тут произошло! Едва Бусянь отошёл от окна, как увидел, что ветер начисто вымел содержимое яшмовой шкатулки и кружит его по кабинету. А тут ещё и время в водяных часах подошло к концу. Что делать? Ловить листья, закрывать окно или вынимать эликсир? Пока разбойник возился с окном и печью, от драгоценного топлива не осталось и следа. Вести пятую выплавку было уже не на чем. Не зря говорят:

Даже если вся дорога на ладони перед нами, Мы находим, где споткнуться и убиться побольней, За мгновение нередко платим долгими годами, Как единожды забылись, помним до исхода дней.

О том, что вышло из этой истории, поведает следующее представление.

Представление пятое

О чинном чаепитии на заоблачной горе и о пьянственном собрании в «Крыльях фазана»

Едва наставник появился, Едва науку преподал, Бусянь не в дело отличился: От изученья уклонился, На долгий путь не согласился, На кратком сам не устоял.

Итак, по неосмотрительности атамана Бусяня из алхимического кабинета его учителя, чародея по прозвищу Кружащее Облако, пропали листья волшебного дерева — единственного топлива, на котором полагалось выплавлять колдовские снадобья. Погоревав, Бусянь взял получившуюся красную пилюлю, именуемую эликсиром правдоискателя, завернул её в кусок белого шёлка, обвязал его плотно бечевой и получившийся мешочек, как ладанку, до поры повесил на шею. А сам отправился к своему наставнику повиниться и испросить совета.

Тут за воротами усадьбы прогудел гонг — пожаловали гости. Один из них, Осенний Старец, прибыл, босиком шагая по тучам. Торжествен и величав был его образ, его не портили ни нищенские лохмотья, ни тёмный бедняцкий загар — напротив, казалось, бронзовый кумир сошёл с постамента в какой-нибудь молельне. Голова его была чисто выбрита, на макушке красовался узор в виде двенадцати белых точек. Лицо же оказывалось будто в обрамлении: сверху чёрные как смоль брови, настолько длинные, что по бокам ниспадали до скул; снизу курчавая борода и пышные усы, как бы завитые, также без единого седого волоска; наконец, мочки высоких его ушей были так велики, что доставали до плеч. Поистине муж великих зримых достоинств! Старец казался постоянно погружённым в самосозерцание: глаза его чаще были закрыты, если же он и приоткрывал их, то едва-едва — и никогда не поднимал взгляда на собеседника.

Второй гость спустился с самых верхних ярусов горы на колеснице, запряжённой драконами, и звался Князем Пяти Столиц. Лицом он походил на кровожадного льва. Впрочем, сверху грива была собрана в пучок и украшена головным убором наподобие министерского. Во лбу сверкал драгоценный камень в окружении золотых лепестков. Под широкой накидкой и узорчатым парчовым халатом с длинными-предлинными рукавами полностью терялась фигура, так что было неясно, звериное тело у гостя или человеческое. Когда он ступал, облачение его постоянно развевалось, вздымалось и трепетало, словно великого Князя всегда сопровождал ветер.

При таких гостях атаман Бусянь побоялся заводить разговор о своей оплошности и решил дождаться их отбытия. Но Кружащее Облако не торопился выпроваживать старых знакомцев. Втроём они сели во внутреннем дворе вокруг плоского камня, который выбрали вместо стола. Хозяин-даос трижды хлопнул в ладоши, и перед ним появились пять карликов мал мала меньше — духи местностей и окрестностей, одетые как прислуга в состоятельном доме. Кружащее Облако сразу затребовал у них горячего чаю и повелел готовить ужин из самых роскошных блюд. Карлики повиновались, и скоро на столе возник дымящийся чайник в толстой оплётке и три великолепные чашки тончайшего фарфора. Стоило налить в них горячего чаю, и стенки их становились полупрозрачными, украшаясь при этом изысканным белым узором. Затем принесли затейливые серебряные блюдца, выполненные в виде облаков с узорами пяти стихий, и лакированные палочки для еды, и большой поднос разнообразных соусов, от одного запаха которых мутился разум и в теле разливалась нега. И после этого, наконец, одно за другими начали подносить сами кушанья.

Бусяню было невмоготу смотреть, как мудрые отшельники изволят уплетать то перчёную утку, то маринованные корни женьшеня, то приготовленные на пару грибы долголетия. Вы ведь помните, что он не ел уже четвёртый день. Как бы ему теперь хотелось совсем не видеть этих яств и поскорее вернуться в алхимический кабинет! В конце концов, выхватив у кого-то из служебных духов поднос с румяными, возмутительно душистыми персиками, он сам понёс их к столу и, подойдя к наставнику, улучил мгновение, чтобы шепнуть ему о случившейся беде. Он ожидал, что Кружащее Облако столь же тихо даст ему какой-то совет и отошлёт, но вместо этого даос обратился к гостям:

— Посмотрите, каков неумеха мой новый ученик! Я оставил его выплавлять пилюли в алхимическом кабинете, так он умудрился растерять листья волшебного дерева, так что теперь не может доделать дела!

Князь Пяти Столиц прорычал что-то, а Осенний Старец сказал:

— Боюсь, таких листьев вы уже не отыщете нигде на этой горе. Я и сам, признаюсь, забросил труды внешней алхимии — слишком коротки её обещания, в отличие от того, что дарует алхимия внутренняя. Тело и разум всегда с нами, а сбор топлива, минералов и всевозможных средств растительного и животного происхождения — это суета, поглощающая время. К тому же волшебные деревья одеваются листвой раз в четыре года, и сейчас как раз третий год ожидания, старые запасы на исходе. Если у кого что и осталось, едва ли поделятся.

— Р-раур-р-раур! — возразил ему львиноголовый гость. — Р-рар-р-р! Р-раур-р-рар! Ар-р-р!

— А ведь высокородный Князь прав! — подхватил Кружащее Облако. — Я теперь вспоминаю, что видел молодое волшебное дерево внизу, в мире людей, причём совсем недавно, но почему-то сразу о том забыл! Оно выросло на пустыре, видимо, из плода, упавшего с этой горы, и даёт листву гораздо чаще!

— Как любопытно! — воскликнул Осенний Старец. — Но может ли в мире смертных вырасти что-то пристойное? Обычно то, что они почитают сокровищем, — это пустая дрянь. Но буду рад ошибиться в этом случае.

— Пускай мой провинившийся ученик и разрешит сей вопрос, — рассмеялся хозяин. И, обернувшись к Бусяню, повелел ему немедленно взять из кладовой большую заплечную корзину и подпоясаться мечом.

Когда же это было сделано, Кружащее Облако вынул из рукава лист бумаги, перехватил палочку для еды так, как художник держит кисть, и, обмакнув её в соус, начал рисовать.

— Спускайся вниз, — говорил он между делом Бусяню, — и отыщи деревце, не слишком высокое, но с раскидистыми ветвями. Само оно тёмно-красное, с очень нежной корой. Если слегка её надрезать, пойдёт душистая прозрачная смола, которая тут же начнёт густеть, а затвердев, примет вид небольшого рубина. Чтобы не ошибиться, вот тебе изображение самого дерева, а вот очертания и устройство жил его листа. — И передал ему преискусно исполненный рисунок. — Набери листов хотя бы с полкорзины, иначе об алхимических опытах можно будет вовсе забыть.

— Наставник, мне непонятны твои слова, — смутился Бусянь. — Сюда мы долго летели в птичьем облике, а теперь ты говоришь: «Спускайся вниз»! Как же мне это сделать? И сколько времени займёт спуск?

Тогда Князь Пяти Столиц вскочил с места и напутствовал разбойника стихами:

Р-рар-р! Р-рар-р! Р-раур-р-рар-р! Р-раур-раур! Ха-а-а! Р-рар-р! Грар-граар-рар! Рхар-р! Гхар-р! Р-ра-а!

Глаза его при этом всё округлялись, всё виднее становились клыки, накидка и рукава халата вздымались, точно в бурю, а драгоценный камень во лбу засиял нестерпимым белым светом. Бусянь пришёл в ужас и трепет, а когда на мгновение отвёл взгляд, Князь одним прыжком оказался рядом с ним и могучим ударом перебросил его через внешнюю стену, так что у атамана при падении заболело всё тело и помутилось в глазах. С четверть часа пролежал он, уткнувшись лицом в холодный камень, сплёвывая кровь, не в состоянии пошевелиться. А когда насилу поднял голову, не узнал окрестности.

Он находился на голом месте, где-то в отдалении виднелись городские башни и стены, в другой стороне чернел лес, а больше ничего. Бусяню стало холодно, и он, сев, подтянул ноги и сжался в комок, чтобы согреться. Боль неожиданно быстро прошла и сменилась странным чувством — чувством изумления. До сих пор он словно принимал за должное, что вдруг обратился в птицу, полетел на заоблачную гору бессмертных и там видел чудовищ и оборотней, а с кем-то из них даже общался. Тогда всё это словно вписывалось в некую картину, а теперь выпадало из всякого здравого смысла, казалось настолько удивительным, что от перепада ощущений напрашивался единственный вывод: всё бывшее происходило во сне. Но нет, за плечами у Бусяня и сейчас была большая и крепкая плетёная корзина с крышкой, на шее — мешочек, в котором прощупывалась изготовленная пилюля эликсира, а в руках — рисунок, сделанный даосом.

По приметам времени, стояла поздняя осень. Разбойник припомнил слышанные когда-то истории о том, что время в мире бессмертных течёт иначе: проведёшь у них год, а окажется, миновало столетие! В усадьбе Кружащего Облака он пробыл с неделю, сколько же времени прошло в родной нашей горной стране? Думал Бусянь, что прошло месяца три, да ошибся на целый год!

Силясь разобраться в происшедшем, он двинулся наугад и набрёл на валуны, обхваченные чахлым кустарником. А когда подошёл ближе, среди кустов увидел низкорослое, но ветвистое деревце с тонкой красной корой. Хотя кусты вокруг уже облысели, на нём было полно листьев, даже не тронутых желтизной, и росли они необычайно густо. Бусянь принялся собирать их в корзину и, к своему удивлению, набрал её почти доверху.

Теперь полагалось как-то вернуться, чтобы продолжить работу над эликсиром, а равно и расспросить наставника, потому что атамана Бусяня совершенно не обрадовало то пренебрежение, с которым отнёсся к нему даос Кружащее Облако, и свирепость, проявленная его львиноликим гостем. Бусянь задрал голову вверх и принялся выкликать чародея, требуя, чтобы тот поднял его назад:

— Наставник! — кричал он. — Наставник! — А корзина при этом была у него за плечами, и он ходил с места на место. — Наставник! — Но никто не отвечал ему. — Наставник! — И шея уже стала затекать. — Ай, проклятый коровий нос! Оглох ты что ли?! Чтобы тебя разорвало, навозная ты куча!

Потом возвратился туда, где дотоле лежал ничком. Может, там услышат? То так зайдёт, то этак, и на землю приляжет, и в воздух подскочит. И всё кличет и кличет, а нет-нет да сорвётся: «Барсучий сын! Пущенные ты Ветры, а не Кружащее Облако!» Но, сколько ни ругайся, сколько ни проси, дело никак не меняется. «Может, занят он сейчас? А в нужный час и сам меня разыщет да подберёт?» — подумал Бусянь. Подумал так и успокоился. Но как начинало темнеть и холод сделался нестерпимый, перевесил он меч за спину, чтобы за корзиной было незаметно, и пошёл весьма резво в сторону города.

Оказалось, что занесло его в соседнюю с Юфэем префектуру Шуньшоу. Капитан стражи у ворот досматривал и записывал всех входящих в город и покидающих его, но Бусяню опять повезло: прямо перед его приходом явилась вереница торговцев и носильщиков с товарами одной богатой фирмы, яньские корейцы. Понимая, что начальник караула волен затянуть досмотр и запись до самого закрытия ворот, так что и пройти в тот вечер станет невозможно, старший торговец раскошелился, и стража пропустила всех скопом. Огромная корзина как раз придавала Бусяню вид носильщика, так что он без помех прошёл в город, некоторое время следовал за корейцами, дабы не вызывать ни у кого подозрений, а после через переулок отправился на соседнюю улицу — поискать открытую кумирню, предоставляющую приют бродягам и бедноте.

Едва он вышел из переулка в тесную улочку, как его чуть не сбил с ног паренёк лет десяти-двенадцати, испуганный и мокрый до нитки. Был он в безрукавке с изображениями феникса и летящего царя обезьян, живот утянут широченным кушаком, на ногах короткие штаны и верёвочные туфли. Прозывался мальчонка Медной Блохой. В младенчестве, чтобы свести концы с концами и вылезти из бесконечных долгов, продали его родители странствующей труппе мастера Бу Гагао, и тот из него воспитал превосходного акробата. Но был этот Бу скуп и жесток и артистов держал впроголодь, так что мальчик, черпая от своего проворства, решил пойти по одёжной части: изучал рукава, пояса, кошельки — и вычищал их изумительно. Доставалось и зевакам, и коробейникам, а напоследок обработал он и большую сумку мастера Бу, там уж окончательно сменил карьеру и, не сказавшись, сбежал. Воровал он много и часто, наворовал уже себе на добротную верёвку, заслужил бы и кривой меч, но по глупости ошибся, вместо купеческого мешка затянул на себя кадку с водой и так, мокрый да по холоду, пустился во все лопатки, справедливо ожидая за собою погоню.

Увидел Медная Блоха атамана Бусяня и взмолился:

— Дядюшка, спрячь меня, сироту-сиротинушку! Гонятся за мною лихие люди, догонят — голову проломят, лиходеи!

Пожалел его разбойник. Что бы он ни натворил, Видно, впрямь грозит опасность, убегать уж нету сил! На ветру дрожит, бедняга, голос давит сипотца… И теперь одна забота — где бы спрятать сорванца?

— Попытайся, — говорит Бусянь, — залезть ко мне в заплечную корзину! Токмо смотри, не раскидай то, что там лежит!

Присел с корзиной, снял с неё крышку, Медная Блоха внутрь запрыгнул, сам закрылся и говорит:

— Уноси меня, дядюшка!

Подивился Бусянь: была корзина почти доверху полнёхонька, а нынче залез в неё ещё и мальчонка, ан ни одного листа не рассыпалось. Ну, ладно, пошёл себе. Бегут мимо два охранника с дубинками:

— Эй, фигляр, — к Бусяню обращаются, — не пробегал тут мальчик? А то мы его ищем.

Вспомнил атаман данную наставнику клятву. Что ж, нельзя ему теперь соврать.

— Пробегал, — отвечает, — вон к тому переулку. А дальше куда-то забрался.

Кивнули друг другу охранники — и дальше побежали. А Медная Блоха из корзины просит:

— Отнеси меня, дядюшка, в какой-нибудь трактир. Я там вылезу да мы поужинаем.

— Нет у меня денег совсем.

— Ничего, у меня найдутся.

— А тебе, племянничек, как в корзине-то сидится? — Бусянь спрашивает.

— Да ничего, дядюшка. Она же пустая, как судейская голова. Не пойму, за что ты так беспокоился.

Ну и ну! Ёкнуло у разбойника сердце! Но на улице раскрывать-проверять не годится. Так он и пошёл.

— Ты токмо, дядюшка, в «Лунную миску» не ходи, — просит из корзины Медная Блоха. — Я там нынче бывал, меня там не любят.

— Уж не воришка ли ты, племянничек?

— Что ты, дядюшка, как можно! А ты нынче кем работаешь?

— Нынче я человек честный, а так-то ремесло моё разбойное.

— Вот и шутник ты, дядюшка!

Оставим, впрочем, их теперь, а поговорим об истории, происшедшей задолго до того. Жил в области Ци, неподалёку от славного нашего города Цанъюаня, небогатый студент по имени Вэй Угоу, по прозвищу Цыжэнь, сын почтового работника. Имущество, что ему от предков досталось, спустил на учителей и учебники, охотно выкупал чужие тетради и сборники образцовых сочинений. Смертельно хотелось ему обзавестись гражданской должностью и начать чиновную карьеру, но всё как-то не выходило.

На первый свой экзамен пришёл он весёлый. Думал, раз столько прочитал да столько листов измарал, напишет теперь восьмичастное сочинение так же легко, как собственную фамилию. Не тут-то было! Принимал экзамен ревизор Лоу, человек строгий, но справедливый и честности небывалой. Стал этот Лоу просматривать сочинения. Обозначил трёх лучших, им посоветовал дать должности в областных управлениях. Обозначил трёх средних, их рекомендовал на должности в префектуре. Обозначил трёх слабых, которым место по мостам и дорогам сидеть в регистраторах.

— А у этого Вэй Угоу до того, — говорит, — несносное вышло сочинение, что и в архив его подметальщиком нельзя допустить!

Прошёл год. Не отчаялся Цыжэнь, наново подготовился. Пришёл опять писать сочинение. Старался теперь изо всех сил, вместо заезженных идей брал свежие, вместо золотых сочинений научился по собственной мысли писать. Как увидел лицо ревизора Лоу, аж пот его прошиб. Если первое сочинение раньше всех написал, то второе так и сяк обдумывал — и кисточку положил последним. Ревизор Лоу стал читать. На экзаменах, ежели не знаете, работу открыто не подписывают, только уж потом узнаёт проверяющий, кого читал. Снова обозначил Лоу отличников, середнячков и слабеньких.

— А вот эта работа, — листом потрясает, — написана до того отвратительно! Как только у кого-то рука поднялась так классику извратить… Кто написал? Вэй Угоу? Ну, разумеется!

Ещё один год прошёл. Цыжэнь уж не знает, что и делать. Одно его порадовало — узнал он, что ревизору Лоу дали назначение в саму государственную столицу, в Тайцзин! Вот удача! На экзамен пришёл с надеждой… а там — господин Лоу, заложив руки за спину, расхаживает, говорит:

— Мне бы отбывать поскорей, да не могу я родную область оставить без того, чтобы выбрать ей на пользу лучшие молодые таланты!

Собрали все сочинения, сел за проверку. Первой подают работу Цыжэня. Лоу, как взгляд на неё кинул, руками замахал:

— Уберите от меня немедленно эту мерзость! Я вашего Вэя уже по почерку узнаю́. Ишь, как он знаки-то вычурно выписывает, а голова у него — хоть выброси да гнилую колоду приставь, и то пользы больше. Не стану его даже читать, чтобы не портить себе настроения!

Так и не получил Цыжэнь никакой должности в области Ци. Как дошло до него, что́ о нём при проверке господин Лоу сказывал, огорчился он, опечалился: если теперь его сочинения по почерку узнаю́т и читать отказываются, нечего здесь и делать! Собрал пожитки и решил поселиться в соседней области Чжао, чтобы там попытать счастья.

Как отверженный влюблённый не согласен на отказ, Так и нашему студенту не по силам отказаться. Испытать свою удачу хочет он в четвёртый раз, Пусть для этого и с домом предстоит ему расстаться.

Навёл справки он, погадал на счастливый месяц и день — и отправился в Чжао. Путь его лежал в город Цзые, где в храме Долгого Учения, как ему рассказывали, охотно принимают пришлых, но за первые же дни он порядком издержался, так что границу областей пересёк почти без денег. Ради ночлега и ужина в каждом городе или селении приходилось бывать в закладной лавке, а временами желудок целый день пустовал.

Поначалу Цыжэнь сносил невзгоды с гордо поднятой головой, но потом стал жаловаться встречным на судьбу, а если кто собирался ехать в нужном ему направлении, напрашивался в попутчики. Иные над ним посмеивались, но чаще жалели, брали с собой, давали еды и старой одежды.

Долго ли, коротко ли, добрался Цыжэнь до границ префектуры Шуньшоу — и в первом же трактире излил свою душу человеку, к которому подсел за столик. У того на лице вдруг изобразилась огромная радость, и он сказал, коверкая названия на корейский манер:

— Так ты из Че, из-под Чханвона? Земляки! Сам оттуда, Ван наша фамилия.

Вэй Угоу, хоть раньше не водил знакомства с корейцами, весь просиял. Этот Ван объяснил, что человек он торговый и идёт на север по делам своей компании, но ради встречи с учёным мужем готов задержаться, снабдить его деньгами до самого Цзые и даже прикупить ему достойное платье и ослика, чтобы не пришлось проделывать путь пешком или зависеть от попутных. Тут же он объяснял и причину своей щедрости: умея немного читать по лицам, он-де сразу распознал в студенте человека великой будущности, который лишь до поры терпит лишения, а там воспарит до самых высот.

— Ты же потом меня отблагодаришь, — говорил он с детской непосредственностью, — не забудешь, как худородный Ван тебя кормил! Только уважь, пожалуйста, ещё немного. Дай мне перед друзьями похвастать, откушай с нами в Сунсу!

Разомлев от такого к себе расположения, а паче от столь благих предсказаний, Вэй Угоу согласился до города сопровождать нового знакомца и делать всё, что он попросит. Ван был одет скромно, носил широкополую дорожную шляпу и плащ на подкладке, а на плече — котомку, точно такую же, как у Цыжэня, — но сам с простодушием сообщал, что в поясе несёт пятьдесят лян серебра для компаньонов и ещё сто связок монет для собственных нужд.

— Как же тебе не страшно, старина Ван, ходить с такими деньгами в одиночку? — удивлялся Цыжэнь.

— О! — таинственно улыбался спутник. — Худородный Ван не так-то прост! У нас в роду передаётся тайное учение ударов в прыжке! Много мне встречалось разбойников, всех уложил, даже без оружия!

Студент, однако, приметил, что он хромает на одну ногу, но постеснялся спросить, не мешает ли это выполнять прыжки и наносить удары.

Когда они дошли до города, Ван повёл Цыжэня не на торговое подворье и не в гости к знакомцам, но в самую дорогую гостиницу.

— Лучшие люди Сунсу приходят в «Крылья фазана»! — сказал он студенту. — Ты тоже лучший человек, так что тебе одна дорога!

В гостинице он стал расспрашивать слугу насчёт отдельного роскошного обеденного зала, носившего название «Грот литераторов», — занят ли он и кто там сейчас пирует. Слуга стал перечислять детей богатых и образованных семейств Шуньшоу, большей частью весёлых бездельников. После каждого второго имени Ван прищёлкивал языком, а в конце повернулся к студенту и доверительно сказал:

— Наши все там! Пойдём скорее, они уж нас, верно, заждались!

Тут же заказал десяток кувшинов лучшего вина и сказал слуге отправить их вперёд да объявить собравшимся, что присылает их учёный муж Вэй Угоу, которому уготовано великое назначение. Затем, приведя в порядок одежду, оба они горделиво вошли в «Грот литераторов».

Гуляки с порога приняли Цыжэня очень благосклонно — не столько благодаря за вино, сколько поняв слова Вана по-своему. Они решили, что Вэй — человек со связями, знающий нужных людей в экзаменационных комиссиях, а может, и в министерстве гражданских назначений. Среди этих молодых людей все почитали себя великими талантами, но экзамена на должность до сих пор никто из них не сдал. На эту тему у них было принято презрительно фыркать и делать вид, что подобные заботы и вовсе их недостойны, но каждый втайне мечтал устроиться на чиновничье место, да чтобы не пришлось при этом штудировать каноны и учиться писать сочинения.

Ван, державшийся как бы на правах свахи, на все лады расхваливал студента, говорил о его блестящем будущем и ловко находил подходы к собравшимся, так что с каждым вскоре был запанибрата. Цыжэнь, опьянённый вином и нахлынувшим чувством собственного достоинства, твёрдо уверился, что все эти люди — старые знакомые корейца. Те, напротив, считали, что хитрый торговец пришёл свести «товар» и «покупателя», чтобы впоследствии они могли, что называется, въехать в столицу на полах чужого халата.

— Господин Вэй, по вашей речи, вы один из самых выдающихся людей современности, — сказал один из бражников, сын местного директора общественных работ. — Почему же одежда ваша истрёпана, а вошли вы с дорожной сумой?

— Нельзя судить по одежде, — тут же пристыдил его Ван. — Я тоже с котомкой, и кто скажет, что в ней сто связок монет?! Талант не всякий разглядит в рогожке, но присмотритесь: у нашего учёного мужа взор генерального инспектора, рука столичного министра, сердце благородного князя. Даже удивительно, что его не сразу разглядели на родине!

Бражники тут же стали просить поведать им эту историю, и Цыжэнь по привычке стал рассказывать, как ревизор Лоу перечеркнул его попытки в области Ци. «Ещё бы, зато за ним приглядит чжаоский генеральный инспектор, в столице у него рука да ещё императорский родич, видимо, ходатайствует!» — перешёптывались и перемигивались шуньшоуские бездельники. Один из них, секретарский сын, со вздохом сказал:

— Какая подлость случается в жизни. Мои предки были в нашей провинции на видных местах, но попали в немилость из-за проклятого «Течения девяти принципов» и с тех пор не поднимались выше секретаря. Если бы министр-блюститель Чжэ не истребил тогда «пурпурных лотосов», я бы сам это сделал!

— Ты ещё можешь послужить государству, — ответил заплетающимся языком сын смотрителя житниц. — Кому-то из «лотосов» удалось, говорят, улизнуть и скрыться. Может, даже встретишь такого на улице среди бела дня.

— Встречу — тут же отрублю голову! — запальчиво воскликнул секретарский сын и, выскочив из-за стола, выхватил рапиру и проделал ею несколько боевых приёмов.

Послышались крики одобрения:

— Не только кистью, но и клинком! Почётную чарку нашему брату!

Старший в собрании церемонно налил подогретое вино, высоко поднимая чайничек, так что в воцарившейся тишине стало слышно, как оно бурлит и пенится в чарке. Затем с подносом вышел на середину зала, где стоял фехтовальщик, и торжественно подал ему выпивку. Секретарский сын опорожнил чарку одним долгим глотком, как того требует неписаный устав молодых бездельников, и, довольный, продемонстрировал всем вокруг пустую посудину.

У Цыжэня взыграло сердце, он тоже захотел явить ловкость и стал теперь ждать удобного случая. Пошли разговоры о чиновниках и назначениях, обо всех бражники отзывались с презрением и насмешкой — как и принято в таких собраниях.

— Слышал я, — сказал директорский сын, — что некоего цанъюаньского Лоу назначили в имперский цензорат. Не знаю, ваш ли это недоброжелатель, но цензоры разъезжают с проверками по всем областям. Не исключено, что он объявится в Цзые на вашей экзаменации, и тогда неясно, как повернётся.

— Пусть только попадётся нашему учёному мужу этот крючкотвор! — крикнул Ван. — Пусть только встретится и попробует помешать взлёту феникса!

— Встречу — тут же отрублю голову! — откликнулся хмельной Цыжэнь.

Шуньшоуские гуляки расхохотались, закричали: «Верно! Верно!» — и тут же стали требовать и ему подать почётную чарку.

— Как назло, хорошее вино у нас закончилось, — сказал Ван. — Скажу слугам принести самого крепкого и ароматного.

Он тут же вышел, прихватив котомку с деньгами, а собравшиеся, чтобы до конца насладиться общением с Вэй Угоу, попросили его побаловать их покамест поэзией. Вы, верно, тоже думаете: «Как же это, собрание молодых учёных бездельников — и вдруг без стихов? Не может быть, чтобы они не читали друг другу собственные сочинения!» Конечно, читали! Но стихи у них никуда не годились, и я не хотел вас ими утомлять. Зато уж без произведения Цыжэня не обойтись. Послушайте теперь:

Державе сердце послужить стремится. Но путь потерян страждущей страной: Пока взирают на чины и лица, В пустой темнице дух томится мой. Как пастбище хиреет год от года, Забытое вниманием дождей, Так судьбы беспризорного народа В отчаянье проходят и нужде. Бездарности не надобны таланты, Пока она страну клыками рвёт. Но я времён не жду благоприятных — Великий муж не ждёт, а создаёт!

— Хорошо сказано! Восхитительно! Необыкновенно! — рукоплескали гуляки.

Необыкновеннее всего было то, что Вэй сумел в подпитии продекламировать сие без запинки и даже с чувством — таким, что к концу чтения рухнул в кресло и благородно заплакал, утирая слёзы рукавом. На краткий миг он отлучился потом по естественной надобности, а тут как раз вернулся Ван — с дымящейся чаркой вина вдвое больше обычной, тонко украшенной и даже с драгоценными каменьями, на чернёном серебряном подносе с узорами, — самолично подал её Цыжэню, дождался, пока тот всё выпьет, и с поклоном сказал:

— Пойду теперь возвращать эту посуду. Мне её выдали единственно для сего раза, а так-то она из драгоценного сервиза, подаётся одним только губернаторам. Я, правда, объяснил, что наш друг — будущий губернатор, так что нарушения никакого, но они всё-таки просят сразу возвратить.

— Экие свиньи! — вставил секретарский сын.

Ван вновь удалился, а Цыжэнь, качнувшись, повалился на пол и заснул на месте, обняв дорожную котомку. Некоторое время спустя кто-то из гуляк решил его поднять и почтительно уложить на тахту, но даже с пьяных глаз понял, что что-то не так: Цыжэнь был весь в крови. Решив, что он убился при падении, молодые люди начали протирать ему лицо и всю голову мокрыми полотенцами, но к удивлению своему не нашли раны. Тогда секретарский сын приметил:

— Кровь-то сочится из сумки!

Они развязали котомку и обнаружили в ней рядом с книгами и тетрадями отрубленную человеческую голову. Час от часу не легче!

Сидишь на месте — не приходишь к цели. Пустился в путь — и попадёшь в беду. Что хуже? Кто способен, в самом деле, Преодолеть проклятий череду?

Шуньшоуские бездельники сразу протрезвели. Вызвали слуг, а через четверть часа на месте был сыщик в сопровождении приставов. Вэя несколько раз окатили холодной водой, но он продолжал посапывать, только изредка страшно ругался, не приходя в сознание. Так что его бросили в тюрьму, а собутыльников и гостиничных слуг принялись допрашивать.

Оказалось, что отрубленная голова принадлежит одному из постояльцев, который жил в Шуньшоу уже пару недель под фамилией Ли, но, когда обыскали его тело на верхнем этаже, нашли документы и печать, из которых стало ясно, что это имперский цензор, прибывший в Чжао инкогнито, и не кто-нибудь, а сам цанъюаньский господин Лоу!

Бражники тут же пересказали и историю Цыжэня, и то, как он похвалялся убить его при встрече, и то, что на какое-то время он и впрямь выходил из «Грота литераторов» якобы по нужде. Вспомнили и про Вана, но того и след простыл. Следствие нигде не смогло отыскать упомянутого корейца, и было решено, что он, услышав шум и поняв, в чём дело, смалодушничал и просто сбежал. Конечно, в соседние города разослали его портреты с предписанием немедленно задержать, но у Цыжэня, как посчитал судья, были и мотивы, и возможность, так что от исчезновения одного из свидетелей дело не выглядело менее убедительным.

Проспавшись, Вэй Угоу свою вину наотрез отрицал и поначалу делал это даже с вызовом, но, когда ему предъявили книги и тетради и окровавленную голову цензора Лоу, попросту разрыдался. Он умолял доставить для допроса корейца Вана, уверял, что это его рук дело, но судья был неумолим:

— Какие основания были у этого корейца? А твой преступный замысел налицо! Ты убил столичного чиновника из подлой мести, и тебе нет оправдания.

Никакие дальнейшие показания Цыжэня не могли поколебать судейской уверенности, так что смертный приговор вынесли по горячим следам. В городе никто не сочувствовал пришлому студенту, к тому же и пьянице, так что горожане единогласно прославляли мудрость судьи. Приговор очень быстро был утверждён префектом и направлен для согласования в Тайцзин. Но не сомневались в том, что и оттуда придёт согласие, так что осенью, в обычную пору для казней, Цыжэню отрубят голову на площадке за воротами Шуньшоу.

Удача с неудачей Смеются над людьми. Слепой ты или зрячий, Беднее иль богаче — Что сам себе назначил, Попробуй-ка возьми!

Не раз уже бывало, Что их приказчик-рок Своей рукой усталой Швырял нас с пьедестала. Казалось бы, пристало Нам выучить урок.

Но опьянит минута, Едва растопит лёд — Науку позабуду И устремлюсь как будто По прежнему маршруту: «Быть может, повезёт!»

Но оставим теперь на время этого студента — пусть и в бедственном положении — и вернёмся к атаману Бусяню и Медной Блохе, которого тот нёс за плечами в плетёной корзине. Проходя мимо различных заведений, где могут накормить и напоить, разбойник озвучивал их название, и мальчик-акробат всякий раз просил его отправиться в другое место. Наконец, они дошли до «Крыльев фазана». Тут Медная Блоха и говорит:

— Пойдём туда, дядюшка!

— Сдурел, племянничек? — отвечает Бусянь. — Да нас даже в двери не пустят!

— А ты скажи, что принёс припасы. С корзиной как раз уместно. Внутри разберёмся, а может, и поедим бесплатно.

— Ну, нет, врать мне теперь не полагается, уж прости. Дал я обет не произносить лжи, так что теперь и не заставишь.

— Что с тобой сделаешь, дядюшка! — застонал мальчишка. — В «Крыльях фазана», говорят, кухня отличная, да и стянуть кое-чего можно. Не хочешь притворяться — ладно, так и быть, зайдём честными людьми! Поставь корзину на землю, я вылезу.

Как всё это было сделано, Бусянь внимательно осмотрел корзину — нет в ней волшебных листьев. Нет, и всё тут! Куда подевались?! Но Медная Блоха тут уж его под локоть подхватывает и внутрь ведёт, в высокие резные двери. Сразу и охранник-вышибала обозначился:

— Проваливайте, голытьба! Нам таких посетителей видеть нежелательно.

— А видел вот это? — спрашивает Блоха и достаёт из пояса даже не серебряный, а золотой слиток в виде зубчика чеснока.

— Тогда пожалуйте, — говорит охранник. — С деньгами мы и горную обезьяну обслужим. Но ежели вы мошенники или какие-нибудь воры, берегитесь, удавлю на месте!

Поднялись Бусянь и Медная Блоха выше, туда, где для гостей отдельные кабинеты приготовлены, так что можно пить и есть и никого больше не видеть. С кухни запахи готовки доносятся, так что у атамана сил больше не было голод терпеть. Он так решил: раз волшебного топлива всё-таки нет, то нечего и думать дальше алхимией заниматься, эликсир переплавлять. А чтобы пилюля правдоискателя не без толку пропала, взял её из мешочка-ладанки и проглотил. Ждал он каких-то особых ощущений в теле и сознании, но пилюля просто прошла в желудок — и всё. Ну и что ж, зато теперь можно и ужин заказать!

Приоткрыли они дверь, позвали слугу и собрались между собой познакомиться как следует и побеседовать, как из приоткрытой-то двери кто-то атамана за плечо схватил!

— Вот так так, Гун У! Больше года не виделись, а сейчас — пожалуйста.

Оглянулся Бусянь — за плечом стоит у него Лисий Глаз. Ножом поигрывает и палец к губам прикладывает: молчи, мол, а не то хуже будет. Не зря говорят:

Бесчисленными могут быть травинки, Но муху тянет между тех летать, Где крестовик протянет паутинки, Навяжет сеть и сядет тихо ждать.

О том, что сулила такая встреча, вы узнаете на следующем представлении.

Представление шестое

О том, как Бусянь не стерпел обмана; и о том, как Ян Лисий Глаз приобрёл удивительное умение

В какой счастливый час нам встретится подмога? И на какой тропе нам уготован шквал? В пути не падал тот, кто шествовал немного. Не удивлялся тот, кто глаз не открывал.

Итак, только сев за столик на втором этаже «Крыльев фазана», Бусянь и недавно спасённый им от преследования воришка-акробат Медная Блоха столкнулись с Ян Чаомином, лучшим сыщиком чжаоской префектуры Юфэй, по коварству которого атаман и его подручные когда-то угодили в темницу.

— Что тебе нужно, Ян Лисий Глаз? — процедил Бусянь. — Как ты меня выследил, ямыньская крыса?

— В этой гостинице, арестант Гун У, этажом выше, произошло злодейское убийство. Погиб чиновник императорского двора.

Медная Блоха встрепенулся, отстранился от Бусяня и заскулил, глядя на Ян Чаомина глазами жалобными:

— Дяденька-дяденька! Я этого душегубца Гун У совсем ведь не знаю! Он меня на улице подозвал и накормить обещал. Я три дня ничего не ел, пил воду из канавы, вот и согласился. А теперь вижу, что он и меня убить хотел!

От этакой лжи загорелось у атамана всё нутро. Добро бы от негодования, так ведь больнее всего жёг эликсир правдоискателя. Помните пилюлю, которую проглотил наш герой? То-то же. Как будто сто иголок вонзилось ему сейчас в горло, в желудок и в голову! На единственный миг, но такой прилив ярости ощутил разбойник, что сгрёб мальчишку в охапку и взревел:

— Наглец! Хочешь сбежать, катись, барсучий выродок! Но скажи ещё слово неправды, и я раздавлю тебя, как гниду!

Приподнял Медную Блоху и швырнул в двери. Мальчонка и рад бы теперь улизнуть, но Лисий Глаз схватил его за шиворот, а сам говорит:

— Ты что это, Гун У, людьми разбрасываешься? На тебя не похоже.

— И то правда, — сказал Бусянь, приостыв (боль-то улеглась). — Да ведь и не мой он человек. Хоть и наврал сорванец, а в том правда, что мы лишь сегодня встретились. Отпусти его, следователь Ян, раз за мной пришёл. Токмо к убийству, о котором ты толкуешь, я никак не примешан. Знаешь ты, я и раньше не был обманщиком, а теперь и подавно, так что, хоть палачу меня отдавай, сознаваться мне не в чем.

— Да я же и не виню тебя, атаман, — приветливо откликнулся Ян.

И внутрь, в кабинет, зашёл, дверь прикрыл, а Медную Блоху, супротив совета, не отпустил, а с собой втащил и напротив Бусяня усаживает. Воришка поёжился, но быстро смекнул, как себя вести, и, наклонившись к атаману, зашептал:

— Старший дядюшка Гун, я ж не знал, что вы со вторым дядюшкой Яном давние приятели. Я-то, глупая голова, думал, он тебя за убийство посадить желает. А ежели бы и меня с тобой в тюрьму отправили, кто бы тебя вызволять стал?

Отмахнулся Бусянь:

— Замолчи, малец, у тебя язык без привязи, сам не заметишь, как врать пустишься, а я, уж поверь, за враньё спуску не дам. — И к Яну повернулся: — Раз обвинения против меня нет, зачем ты меня выслеживал?

— Так я и не выслеживал тебя, атаман, — Лисий Глаз отвечает. — Верь иль нет, мы с тобой только счастливым случаем свиделись. По этому убийству осудили уж человека, но знаю я, что напрасно, а настоящие преступники на свободе разгуливают и против самого Сына Неба злоумышляют.

Говорил он это тихо, а как услышал в коридоре шаги, сразу замолчал. Подошёл гостиничный слуга — с поклонами, с извинениями: простите, мол, господа, за долгое ожидание.

— Ничего-ничего, — сказал Лисий Глаз. — Здесь у нас встреча старых знакомых, мы и времени не заметили. Угощение, однако же, на мне.

Стал заказывать блюда, одно другого звучит вкуснее. Медная Блоха слюной давится, а атаман сидит угрюмый, как туча грозовая. Принесли, стало быть, подогретое вино в высоком чайничке и на подносе три чарочки. Принялся Лисий Глаз разливать выпивку себе да Бусяню. Мальчонка-акробат смотрел на это, смотрел — да и не вытерпел:

— Что же, — кричит, — мне-то ни капельки?! Было дело, мастер Бу Гагао перед каждым выступлением непременно наливал нам до краёв!

Только Ян Чаомин и бровью не повёл, а как слуга ушёл, сказал Бусяню доверительно:

— Не сегодня завтра поведут осуждённого на казнь, и как раз мне потребен отчаянный и ловкий удалец, чтоб отбить смертника до эшафота.

— Вот оно как… — протянул разбойник. — В другой бы раз в такие россказни не поверил, а теперь-то думаю, не врёшь ты мне, и слукавить тебе, вроде бы, не в чём. Одно невдомёк, Лисий Глаз: давно ли тебя из Юфэя в Шуньшоу перевели? Или нынче у следователя делянка больше, чем у префекта?

Помолчал Лисий Глаз. Посмотрел на Бусяня с грустью. Сказал потом:

— Я перед тобою, Гун У, ответ держать не обязан. Есть у тебя возможность послужить справедливому делу. Если не хочешь, не больно ты мне и нужен. Одно тебе скажу: раз я этим занимаюсь, есть у меня и силы, и полномочия свыше префектовых.

Снова всю внутренность обожгло Бусяню, но тут он сдержался. Понял, к чему такая боль и как с ней обходиться. Выпил чарку вина, налил новую, выпил и эту.

— Слушай-ка, Ян Лисий Глаз, я тебе правду открою. Нет у тебя ни того, ни другого. Кабы при силах, позвал бы ты разве меня, негодяя, к себе на подмогу? Кабы при власти, разве бы казнь допустил? Удивительнее же всего мне другое. Был ты мне враг непримиримый, а сейчас вроде брата, хоть и сам того не знаешь. Так оказалось, что в разное время был один у нас прежде наставник. А то удивляет, что ты поклялся ему, как и я, не врать, а теперь вот соврал. Неужто ученье не впрок? Говори, Лисий Глаз, начистую. Всё рассказывай! Правду расскажешь — пойду за тобой. Будешь обманывать — нечего, значит, и слушать.

Тяжело вздохнул Лисий Глаз и повёл свою историю. Рассказывал он кратко, но не буду скупиться на подробности, а для начала попотчую вас стихами:

Из сумрачной западной области Цинь, Где позже всего небосвод золотеет, На службу военную шли удальцы, На службу гражданскую шли богатеи. И если родился ты в бедной семье, Заранее путь для тебя отчеканен — Хоть ноги себе отсиди на скамье, Не сдашь ты и первый чиновный экзамен.

Талантлив был сызмальства Ян Чаомин: Пронзительный разум и цепкая память. Но в бедном семействе двенадцатый сын Судьбину не в силах был переупрямить. Народные школы не жалует знать, Не ходят туда обучаться трактатам. Порадуйся, коль научился читать — А большей науки и жаждать куда там!

Был молодой Чаомин низкого происхождения, родился, как было сказано, в чжаоском Юфэе, но нелёгкая судьбина прогнала его семью через пол горной страны, покуда родители, поисхудав в расходах и треволнениях, не осели в циньском селении Сяи, ставшем для мальчика вторым домом. С тоской глядел он на сверстников, чиновничьих и помещичьих сынков-бездельников. Нанятые частные учителя целыми днями нарочно натаскивали их на гражданский экзамен, а они всё ныли да отлынивали. Если кто из них уродился дурнем или неисправимым лентяем, родители выискивали способы и завсегда находили, кому в рукав положить серебряный слиточек, чтобы дитятко на будущий год лучшим образом опоясалось да опечаталось. Ну а Чаомина его родители даже на порог храма Долгого Учения не пустили. Ему бы по своим умениям в гражданские чиновники пойти, а его по окончании общественной школы подлая стезя ждала, купеческая. Поступил он приказчиком в суконный ряд — и то отец безмерно радовался, считая, что достойно пристроил сына.

Любое новое дело Чаомин схватывал на лету. В чём сегодня ничего не смыслит, завтра уж разбирается, а послезавтра первый знаток! Не прошло и двух месяцев, как доверили ему лучшую лавку в соседней префектуре Пэйцзинь, той самой, где, как вы знаете, издавна творится всякая чертовщина. Как-то среди тихого летнего дня, когда не было покупателей, стоял он в лавке, подсчитывал выручку и поглядывал через открытую дверь на перекрёсток — не пойдёт ли кто. Смотрит — со стороны винных заведений в чёрном халате с золотой вышивкой, в высокой войлочной шапке, отороченной мехом, и в сафьяновых сапогах с заломленными носами вышагивает управляющий господина префекта, ведёт в поводу осла, а тот за собою тележку тянет, сплошь заставленную высокими кувшинами.

Эти кувшины управляющий — по фамилии Оу, по прозвищу Кривоносый — вёз в ямынь к своему хозяину, изрядному любителю выпить. Но и сам он нередко прикладывался к горячительным и не упускал случая напиться за казённый счёт. Ноги его теперь заплетались, и мотало его из стороны в сторону, хорошо хоть на улице никого не было, не считая нищего старикашки, который и сам почёл за благо вжаться в стену, покуда судьба не пронесёт мимо него двух ослов с грузом. Был Кривоносый Оу большим и тучным, со свинарём Гунсунем, о котором вы раньше слыхали, вполне мог бы животом помериться. И так случилось, что, забрав левой ногой дугу смелее обычной и отважно накренившись вправо, не справился с коварной мостовой и упал неподалёку от суконной лавки. Да так упал, что всю голову себе раскровавил, а сверх того уронил за собой и осла, и тележку.

Старик-бродяга с противоположной стороны улицы охнул и побежал к несчастному. Уж он стонал и кряхтел, весь в крови перепачкался, но поставил-таки Кривоносого Оу на ноги. Ян Чаомин на всё до поры со стороны смотрел. По закону купеческому, если барыша не видно, так и не вмешивайся. Была бы надежда на благодарность от пьяницы-управляющего, тут уж совсем другая дирекция: бросайся вперёд и первым помогай, — так ведь Кривоносого Оу в торговых рядах давно знали. На благодарности он и в трезвый денёк скаредничал, а уж о пьяную пору подавно никакого с него вознаграждения: в подпитии язык завязан, а протрезвеет — добра не вспомнит. Но на этот раз пошло и того хуже. Слушайте же!

Придал, стало быть, старикашка Кривоносому Оу прямостоящее положение. Стоит управляющий, шатается — то с одной, то с другой стороны его подпирать приходится, — и притом совершенно без сознания. Бельмами не ворочает; язык вывалился, так убрать не уберёт; и всё лицо в крови. Другой бы, конечно, помер от такого падения, но у этого Оу череп был толстенный — кость, наверное, в целый цунь, чтобы, значит, мозг при ходьбе внутри не трепыхался. Носом ещё приложился, так он и прежде свёрнут был, так что теперь даже прямее стал, а главное — дышит без посторонней помощи. Бродяге бы прислонить этого толстяка куда-нибудь да пойти по своим делам, а он пошарил у себя под лохмотьями и достал из-за пояса скляночку, откупорил её — и скорей управляющему в ноздри. Тот как вдохнул единожды, весь крупно передёрнулся, аж подпрыгнул, и сразу в себя пришёл. Посмотрел на себя да на тележку, увидел, что все кувшины разбиты вдребезги, и как накинется на старика:

— Седая ты шушера, золотарское ты коромысло! Из-за тебя, скотоподобие, я ценный груз господину правителю не доставил! Ты, подлец лохматый, ослу моему под ноги бросился, испугал животину, а меня своим костылём огрел! Ну-ка, сдам я тебя, оборванца, квартальному надзирателю!

Выкрутил нищему руку и стал звать городскую стражу. Старик и плачет, и причитает, и объясняет, что Кривоносый Оу не так всё понял, а управляющий знай себе повторяет: «Какие твои доказательства? Кто поручится, что было по-твоему, а не по-моему?» Не стерпел Ян Чаомин, забыл всю купеческую опаску, вышел смело из лавки и говорит:

— Вы, господин управляющий, после падения не всё изволите помнить. Этот бродяга и вовсе от вас далеко стоял, так что к беде вашей не имеет никакого касательства.

Побагровело лицо у Кривоносого, так что и крови на нём не видать:

— Ты, торгашонок, на меня, что ли, поклёп наводишь?! Разве я сам упал?!

Чаомин руки почтительно сложил, поклонился и сказывает:

— Точно так, благодетель. Сами у лавки суконной распластаться соблаговолили, как от лавки винной свой детур чинно совершали.

— Где, шельма, твои свидетели, что так всё и было?! — орёт Кривоносый Оу.

— Я ведь и сам свидетелем прохожу, милостивый сударь. Какие же нужны свидетелю свидетели?

— Нет, — говорит Оу, — ты с этим ободранным помелом заодно! Как он, барсучья душа, меня оглоушил, ты, значит, выскочил и переколотил все сосуды самого дорогого вина!

— Помилуйте, отчего бы мне такое потребовалось? — Чаомин вопрошает.

— Оттого, — говорит Кривоносый, — что ты господину префекту зложелатель и враг. На таких-то управа завсегда найдётся. Запирай свою лавку, и пойдёте оба сейчас же в тюрьму.

А тут уже и стражники объявились, взяли Ян Чаомина и старика под руки и повели в ближайший ямынь. По дороге бродяга стал шептать, что, хотя дело получается сложное и запутанное, судья-то, может, и быстро его разрешит, так что им обоим в узилище страдать не придётся. Чаомин только усмехнулся:

— Несомненно, дедуля, разрешит он его очень быстро. Да только дело это не запутанное и не сложное, а самое что ни на есть простое. Запутанное дело — это если бы княжеский племянник наскочил на паланкин губернаторской дочери, тут бы судье пришлось покумекать. А у нас дело нехитрое: я простолюдин, а ты и вовсе нищета, нам с управляющим господина префекта тягаться не впору.

— Зачем же ему на нас клеветать? Нешто какой прибыток?

— А как же! Виноватым себя перед хозяином сознать — уже, значит, палок получить. А тут можно не только невиновным оказаться, но ещё и сдачу с выданных денег не отдавать. Слыхал, что он говорил про «самое дорогое вино»? Накупил, может, и вовсе кислятины, а теперь рассказывает! Нет, старик, дело хоть и пустяковое, нам с тобой оно ох аукнется… Если я в суде от своих слов откажусь, меня, может, отпустят за здорово живёшь, чтобы с гильдией нашей не особо связываться. Ну а тебе, старик, положат батогов больше, чем тебе лет от роду, а протянешь ноги — не опечалятся. Без бродяги, скажут, и улица чище.

— И что же ты? Отказаться от слов своих думаешь — или уж держаться сказанного?

— Поживём — увидим, дедуля, поживём — увидим.

Доставили их к окружному судье Ляо Дуда. Кривоносый Оу начал перед воротами в гонг колотить: обидели, мол, рассуди, пожалуйста! Вышел судебный старшина в зелёном халате на красной подкладке, важный да спесивый; увидел, кого южным ветром принесло, и говорит:

— Судья Ляо сейчас слишком занят. Этих двоих определите пока в тюрьму, а вы, господин Оу, пожалуйста, обождите в гостевом павильоне, я пошлю за нашим медиком. Вы пострадали чрезвычайно, так что вам помощь полагается.

Ну и свели Ян Чаомина и нищего старикашку вместе в тюремную камеру. Как стражники удалились, бродяга и говорит:

— Ты, Ян Чаомин, человек хороший, видно по тебе. Сердце у тебя удалецкое, тебе бы подвиги совершать во имя справедливости. Что ты забыл в этом городке да в суконной лавке? Пойдём отсюда.

Пальцами щёлкнул — дверь камеры бесшумно открылась, и пошли они вдвоём. Никто им пути не заступает, никто не останавливает. Вышли из города — а Пэйцзинь, надо вам сказать, стоит обособленно, со всех сторон окружён крутыми обрывами, через которые проброшены длинные мосты, — подошли к краю пропасти, и по новому щелчку пальцев к ним снизу, из смертоносного тумана, поднялось густое облако.

— Вставай на него, не бойся, — тянет Чаомина старик. И сам на облако первый встал.

Полетели они по великому ущелью на запад, через всю область Цинь, мимо городов, селений, а более всего — диких мест. Встречались мосты — проскакивали под мостами. Поднимались снизу стаи чудовищ — взмывали вверх. Рано ли, поздно ли, вырвались они и вовсе за пределы родной нашей горной страны и достигли одиноко стоящей вершины. Там спустились и ступили на твёрдый камень.

— Сказывай, каким оружием желаешь владеть, а я тебя обучу, — говорит старый бродяга.

Почесал Чаомин в затылке. Ухмыльнулся горьким мыслям и отвечает:

— Выбрал бы я длинный клинок — изящную рапиру или тяжёлый палаш, — да разве с моей-то долей разживусь когда-нибудь этаким богатством? Если мне клинок и достанется, то не длиннее ножа.

— Нож так нож, — молвит старик. — Нож тоже оружие и умеет не меньше твоего палаша, а в чём-то и больше. И науки особой требует.

Тряхнул своими лохмотьями, и сам ему в руку скользнул большой нож с широким кривым лезвием. Стал бродяга с ним выделывать разные приёмы — для ближнего боя и для метания. Называлось это стилем воробья на заснеженном бамбуке, и правда — нож у него в руках точно птица порхал. В восхищении смотрел Ян Чаомин, поначалу никак не мог угадать следующего движения, но через четверть часа стал прослеживать закономерности, ещё через полчаса сам повторял каждый шаг, каждый выпад одновременно, а через час поклонился бродяге дважды и произнёс:

— Хороша твоя наука, почтенный, но ужели таков мой путь?

— Достойный вопрос, ученик, — ответил старик. — Если желаешь, преподам тебе вдобавок и тайное искусство, неведомое остальным. У великих героев есть особые способности. Кто-то умеет летать в поднебесье, кто-то меняет облик или оборачивается невидимкой, кто-то призывает пять элементов себе на помощь. О каком умении мечтаешь ты, Ян Чаомин?

— Ты предлагаешь мне путь удальца, — с новым поклоном сказал юноша. — Предлагаешь вершить справедливость кулаком и ножом на ночных дорогах и в потаённых покоях. Являться тенью за спину к злодеям и беззвучно обрывать их жизни. Встречать мерзавцев на лесных дорогах и устраивать шумные битвы. Но я считаю, что справедливость по-прежнему можно водворять в залах правосудия. Верю в путь гражданской службы. Одна лишь беда — я сам не могу на него ступить. Спрашиваешь, о каком я мечтаю умении? О таком, которого не может мне дать никакая школа боевых искусств, никакое чародейство. О таком, чтобы всякий гражданский начальник, какого бы ни был он ранга, прислушивался к моим советам, если есть от них какая-то польза для государства и народа, и позволял раскрыться моим талантам, невзирая на моё худородие.

— Что ж, — произнёс бродяга, — ты сам такого пожелал. Не думай, что для меня это невозможно.

Достал из своей сумы новую склянку, раскупорил её и сказал Чаомину закрыть на время глаза. После этого стал натирать ему виски, веки и губы какой-то мазью.

— Но только ты должен поклясться отныне никогда не произносить неправды, — говорил он между делом. — Солжёшь хоть раз, пропадёт твоё умение. — И как Чаомин согласился и принёс такую клятву, хлопнул его по плечу: — А теперь открывай глаза.

Смотрит Чаомин — а он всё в той же тюремной камере, только нищего старикашки нигде не видно. Вот двое надзирателей заходят, чтобы вывести его пред светлые судейские очи. Приготовились вести двоих, а нашли-то одного! Обыскали все тряпки и мешки на полу — пусто. Осмотрели все решётки — целые. Ощупали стены — ни малейшего подозрения. Даже наверх взглянули — не за потолок ли уцепился, не за верхними ли балками скрывается? — и там его нет. Пустились Чаомина допрашивать, а он отвечает:

— Сами в камеру посадили, теперь найти не можете? Что же, дам я ответ, но никак не вам, а персонально судье Ляо.

Струхнули тюремщики, да делать нечего. Привели его к судье Ляо. Тот в зале сидит в тёмно-красном халате и чёрной мантии, судейская шапка на голове точно жбан. А уж насупился до чего — лицо перекошено, брови гуляют, губы надуты! Были бы у судьи усы с бородой, был очень похож в этот миг он на князя Яньло из загробной управы, но и так бакенбарды топорщатся — страшно взглянуть. Можно решить, что всё это от чрезвычайной суровости, строгости, но я приоткрою завесу: весь тот день с утра бедный Ляо Дуда мучился животом. Вот и теперь по его повелению столик подальше отставили, чтоб не придавливал брюхо.

С правой стороны от судьи за писаря сидит старшина. Сменил свой зелёный халат на секретарское платье. Дальше вдоль стен с обеих сторон стоят, опершись на тяжёлые палки, судебные приставы. Ох, кому-то нынче достанется этих палок! У капитана на поясе привешены цепи, щипцы, орудия пыток. Без них-то удастся теперь обойтись? У самого входа в полупоклоне застыл и судебный доктор, перед собою поставил он столик с притирками, иглами и сушёной полынью. А посреди зала, шатаясь, стоит Кривоносый Оу, скулит и плачет: обиду, говорит, нанесли ему несказанную. Ввели Чаомина и поставили на колени. Ляо Дуда насупился:

— Ты, что ли, ответчик?

— Если и так, господин судья, то весьма сие удивительно, — сказал Ян Чаомин, поклонившись. — Я по этому делу если и могу говорить, то скорее как свидетель, потому как происшедшее исключительно со стороны наблюдал.

— Как же так?! — вскричал Кривоносый. — Нищий старик меня костылём дубасил, а ты меж тем разбил кувшины с вином! И каким вином! Настоянным на тигриной кости, приготовленным под девятью благовещими знамениями и выдержанным полных двенадцать лет!

Ляо Дуда охнул. Кажется, даже живот у него отпустило при упоминании столь изысканной выпивки. А судебный медик, выгадав момент, перехватил слово и с видом знатока стал перечислять достоинства такого вина. Лучше всего сказать стихами:

Исцеляет оно девятьсот шестьдесят недугов, Очищает меридианы от тёмной скверны, Возвращает и силы мышцам, и бодрость духу, И биение сердца делает равномерным.

Кто по чарке такого вина выпивать привыкнет, Осознает и сам себя, и простор вселенной, В боевые искусства и практики дао вникнет. О, поистине, это напиток всесовершенный!

Слушая это, Кривоносый Оу разрыдался. Сказал, что только чудом сторговал всю партию за двести лян серебра, а теперь не в силах даже измерить ущерб, понесённый не их домом, а всей нашей горной страной вследствие этого варварского нападения:

— Хозяин мой весь день почти не смыкает глаз, радея о вверенном ему городе и народе, — говорил он жалобно, кривя губы и утирая глаза рукавами. — Со дня на день его ждёт повышение по службе, он будет тратить на работу ещё больше сил и так доведёт себя до полного изнеможения! Только и была надежда на это вино! Сколько сил бы он с ним приобрёл, сколько бы пользы принёс государству нашему! Пускай теперь суконная гильдия хоть частью возместит убыток.

— Господин Оу говорит о нищем старике, где же он? — спросил судья Ляо.

— Вместе с приказчиком Яном из суконной лавки был доставлен ещё какой-то старый бродяга без роду и племени. Оба были отправлены в темницу, а вернулся только один, — ответствовал судебный старшина. Потом посмотрел на начальника тюрьмы и спросил: — Где второй? Почему не предъявлен на суд?

Что тут началось! Стали тюремщики наперерыв класть земные поклоны, выть да извиняться, требовать для себя лютой ссылки или даже смертной казни за нерадение! А напоследок сказали в один голос, что старик, безусловно, сбежал, а помогал ему, не иначе, Ян Чаомин, потому как при выходе из камеры заявил, что знает, куда делся бродяга, но расскажет об этом только самому господину судье.

— Не скрою, — произнёс Чаомин, склоняясь перед судейским помостом, — когда посадили нас за решётку, видел я нечто о старике. Видел, будто вывел он меня из камеры, и из ямыня, и из города, и никто нас не остановил и не преследовал, и вышли мы к обрыву, а там встали ногами на плотное облако и на том облаке полетели на запад, пока не миновали всю область Цинь и не достигли вершины за пределами горной страны. Видел я, будто этот старик преподаёт мне тайный стиль ножевого боя, желая, чтобы дальше я стал удалым героем и ходил по городам и дорогам как вольный искатель приключений и водворитель справедливости. Когда же я отказался, то закрыл глаза, а открыв, обнаружил себя в той же темнице.

Помните историю о бедном студенте, который заснул в трактире, когда хозяин поставил на огонь котелок с пшённой кашей? Пригрезились ему тогда многие годы жизни, в которые он якобы сдал экзамен, поступил на гражданскую службу, дошёл до должности министра-блюстителя, но из-за клеветы придворных оказался приговорён к смертной казни. И вот когда настало время ему погибнуть, он вдруг проснулся, и увидел, что каша в котелке даже не успела свариться. Вот на что походил рассказ Ян Чаомина.

Вы, наверное, успели догадаться, что старый оборванец — это чародей Кружащее Облако, но Чаомин не знал и даже не слышал такого прозвища. И, хотя сам много позже видел проделки даоса в области Чжао, никак не мог признать в молодом пройдохе своего прежнего наставника, подарившего ему удивительное умение… Но обо всём по порядку.

Ляо Дуда был поражён услышанным. У него в голове оно никак не укладывалось. Как могло всё это произойти в столь короткое время? И если действительно произошёл не какой-то волшебный случай, а заурядный побег, почему Чаомин вновь оказался в камере, да ещё и запертый на замок? Эти вопросы судья Ляо озадаченно задал вслух, и Кривоносый Оу, несмотря на своё состояние, тут же приискал ответы — так уж он за все минувшие годы наловчился врать:

— Всё проще простого, — сказал он. — Стало быть, приказчик Ян понадеялся на влияние своей гильдии, решил, что купцы не дадут его в обиду и попробуют надавить на вас, господин судья. А за бродягу дал кому-то из тюремщиков взятку, чтобы он его выпустил и тем самым привёл всех в замешательство…

Он бы и продолжал свои лживые речи, да его прервали тюремщики, которые стали с поклонами кричать, что невиновны и никакой взятки не брали. Оказалось, что в это время никто из них ни разу не оставался без товарищей, так что некогда было бы и взятку получить.

— Так она могла быть очень большой, эта взятка, — через плечо раздражённо бросил Оу. — Такой, наверное, хватило бы и на двоих, и на троих. Пускаясь на этакое дело, приказчик Ян, конечно, всё продумал и вышел не без денег. А вы знаете, какие деньги водятся в суконных лавках!

Ляо Дуда только глазами хлопал. Ещё бы! Если брать с собой в ямынь большие деньги, зачем ещё тратить их на тюремных надзирателей, когда можно столковаться с самим судьёй?! Кривоносый хотел что-то добавить, но тут Чаомин осмелел и сказал:

— Господин судья, то, что Оу служит управляющим у нашего кормильца-префекта, не отменяет того очевидного обстоятельства, что он совершенно пьян, а пьяные, как всем известно, бывает, городят всякий вздор. Винные пары, наверное, доходят и вашего судейского стола, но вы можете допросить и стоящего здесь медика. А заодно пусть объяснит, на что скорее похожи полученные Оу раны: на следы ударов костылём или на след удара о мостовую. И если на то пошло, пусть Оу скажет, в которой лавке ему продали вино на тигриной кости. Тут же пошлите в ту лавку следователя и пристава, пусть хозяин или приказчик сообщит — вначале там же, на месте, при понятых, но не видя и не слыша Оу, — какие были отпущены вина, в каком количестве и по какой цене, а затем пусть повторит то же самое при тех же свидетелях здесь, в судебном зале. Если вы уличите Оу во лжи, будет совершенно не важно, куда пропал старик. Но можно и здесь провести расследование. Не сомневаюсь, удастся доказать клевету Оу не только на меня, но и на тюремных надзирателей.

Старшина суда рот раскрыл от подобной наглости. Слыхано ли — стоит юнец и поучает господина Ляо, как дела вести! И сам Ляо Дуда от удивления даже заморгал. А потом вдруг повернулся к старшине:

— Да, пожалуйста, так и сделайте, как он говорит.

Кривоносый Оу начал было недовольные речи, припоминая своего хозяина, но как увидел, что судья своего решения не изменит и намерен всё как подобает разузнать, грохнулся на колени и взмолился:

— Простите меня, простите! Спьяну глупостей наговорил!

Повелел судья Ляо всыпать ему палок за клевету и недостойное поведение, а сверх того положил штраф и выплату в пользу суконной гильдии и Ян Чаомина персонально. Ну а дома ждало Кривоносого и третье наказание. Долго ещё не мог он ни встать, ни сесть, ни на спину лечь! Но уж как отмаялся и снова вошёл в доверие к пэйцзиньскому правителю, решил судью Ляо извести, начал хозяина против него исподволь науськивать, а префект и сам на судью зло держал после того случая.

Как-то в предутренний час караульные, обходя с внешней стороны городские стены, обнаружили более десяти трупов, в которых быстро опознали главу местной торговой палаты Жуй Иньпо с домочадцами. Произошло это неподалёку от обрыва, некоторые трупы были страшно изуродованы, даже растерзаны, и в народе сразу заговорили, что все они стали жертвами чудовищ-гуйшэней. Эту версию тут же подхватила и половина городского купечества. От другой половины пошли вопросы о том, что́ могло потребоваться господину Жую с семейством и слугами за пределами города в ночной час. Зазвучали слова об убийстве, пошли и обвинения — торговым людям завсегда есть в чём обвинить друг друга. Словом, город закипел.

Тогда пэйцзиньский префект приказал судье Ляо в скорейшее время расследовать событие и вынести постановление. Сам с собой он рассуждал так, что при любом решении обязательно найдутся недовольные, и, ссылаясь на это, можно будет наказать Ляо. Сообщу, что судья Ляо Дуда до тех пор серьёзных преступлений и не расследовал — разбирал большей частью имущественные тяжбы да выносил приговоры ворам, которых на рынке за руку поймали. А так чтоб убийство — да ещё такого уважаемого человека, как Жуй Иньпо… Боялся и подступиться.

Явился в ямынь о ту пору Ян Чаомин, принёс, значит, судье небольшой гостинец и говорит:

— Господин Ляо, а ведь это дело на вас из-за меня обрушилось. Из-за того что вы в тот раз мою сторону заняли, а не Кривоносого Оу.

Ляо Дуда грустно в ответ кивает. И ведь пристало же ему в тот раз по уму да по правде рассудить! Что за невезение!

— А вы не горюйте, милостивый сударь, — Чаомин продолжает. — Я среди купцов многих знаю, есть у меня друзья и в торговой палате. Если изволите, постараюсь для вас это дело уладить должным образом.

— Уладить — полбеды, — говорит Ляо. — Мне ведь нужно ещё какое-никакое решение объявить, и пораньше… У меня, боюсь, следователи на такое дело глуповаты, а сам я на трупы смотреть не могу — наизнанку выворачивает.

— Чего проще! — смеётся Чаомин. — Выпишите мне особую бирку, чтоб назначить сверхштатным сыщиком. Я ведь, кажется, даже знаю, где ответ искать.

Махнул судья рукавом: будь, мол, по-твоему. И тут же выписал ему такую бирку.

Не успели кистью написать приказ, А уже за дело голова взялась. Потирает руки клеветник и лжец, Но заплачет горько, как придёт конец.

Хотите узнать, как разрешилось это странное дело? Узнаете на новом представлении.

Представление седьмое

О том, как садовник Лян, расплескав похлёбку, напугал аптекарского подручного; и о том, как Дунси-Полоум, наевшись до отвала, во всём убедился

Случилось ужасное в западной области Цинь, Смутился чиновничий ряд и в тревоге купцы. Способен ли кто доискаться до подлинной правды, Когда самый разум возводит сплошные преграды?

Итак, вы уже знаете, как Ян Чаомин, будучи приказчиком в суконной лавке, обрёл волшебный дар доносить любую здравую мысль до гражданских чиновников и испросил себе в Пэйцзине должность сверхштатного сыщика, чтобы помочь судье Ляо в расследовании жуткого происшествия.

Едва окончив беседу с судьёй, поспешил он осмотреть трупы. В мертвецкой почти и места свободного не было: на высоких столах лежали двенадцать покойников, каждый под покрывалом и с привязанной на лодыжку биркой, на которой значилось, что за человек, какого занятия и даты рождения, когда и как скончался. Все они были из дома Жуй Иньпо, главы торговой палаты. Сам господин Жуй, его супружница, урождённая Цао, сын Сяопо и две дочери: старшая, Фанфан, и младшая, Кунь, — да семь человек прислуги. Большинство тел были свирепо растерзаны острыми зубами и когтями, так что страшно смотреть: кому просто перегрызли горло, у кого целые куски плоти вырваны. Но при этом четыре человека имели и смертельные ножевые раны, среди них двое слуг, барышня Жуй Кунь и сам Жуй Иньпо. У последнего было огромное множество колотых и резаных ран на груди, спине, руках, ногах и лице, но умер он от удара ножом в самое сердце. При этом горло его было цело, следов от зубов и когтей на теле Ян Чаомин не нашёл.

Далее он отправился в архив, где с предъявлением сыщицкой бирки запросил у старшины ларь с уликами по делу. Наперво изучил длинный нож, которым, согласно отчёту, зарезали Жуй Иньпо. Когда караул обнаружил тела, господин Жуй лежал навзничь, его мёртвые руки сжимали рукоять ножа, глубоко вогнанного ему в грудь. Никакого другого оружия на месте не оказалось. Осмотрел Чаомин и верхнюю одежду всех погибших. Думает: похоже на разбойников, тем более при трупах ни денег не сыскалось, ни ценностей. Но не бандиты ж так тела растерзали! Положим, как Жуй Иньпо и его домочадцы за ворота вышли, налетели гуйшэни, а после подоспели бандиты, выживших добили и обобрали трупы. Но как тогда объяснить прокушенное горло Кунь и тех двух слуг? Или наоборот — вначале семейство попало в засаду, а после стало добычей гуйшэней, которые догнали и растерзали всех, но отчего-то пожалели труп господина Жуя?

Выйдя из ямыня, Ян Чаомин разыскал в бедняцком квартале ловких мальчуганов и поручил им устроить слежку у городских ломбардов и увеселительных заведений — да дважды в день докладывать, кто там побывал:

— Как имена будете узнавать, дело ваше, но если найдёте, что я ищу, получите целый лян серебра. Даю на то три честных слова: купеческое, сыщицкое и моё личное.

Сам же отправился к торговой палате засвидетельствовать своё сожаление — и обсудить, с кем придётся, личности да сплетни. Центральный зал был закрыт, дверь задрапирована белым, а в целом привычная суета: в галереях и во дворе маклеры толпятся, на чёрном щите у входа цены выписывают и сведения по поставкам, разве что кричат и смеются вполголоса — памяти покойного ради.

Встретился у входа Чаомину знакомый по фамилии Цзюнь. Тот в давешнем ужасном происшествии всерьёз подозревал разбойников. Слышал он на днях, как госпожа Жуй своему супругу на улице сказывала: «Нашли тут слуги неподалёку от города укромную пещеру. Как раз то, что нужно».

— Не иначе, бандитский тайник, — говорил Цзюнь. — Глава палаты известным был кладоискателем, за старинные карты большие деньги отваливал, экспедиции снаряжал, а уж перед соблазном самолично на чьи-то сокровища руку наложить, чтоб и властям ничего предъявлять не пришлось, разве кто устоит? Идти, знамо дело, среди ночи решили — всей семьёй, чтоб унести побольше. Со стражей при воротах, видимо, за взятку столковались, да напоролись, я думаю, на хозяев пещеры — налётчиков да грабителей.

— Были вы уже у них дома? — поинтересовался Ян Чаомин. — Надо ведь выразить соболезнование, человек-то он был для нашего города очень значимый.

Цзюнь закивал:

— Да, да! Сколько споров помог уладить, сколько сделок заключить! Здешнему торговому сословию был за второго отца. Больше мы от него добра видели, чем от всех судей и префектов вместе взятых. — Потом тяжело вздохнул: — Но и соболезновать теперь некому. В доме никого не осталось, кроме престарелого садовника Ляна. Тот покойного с пелёнок знал, на руках качал, а как дом опустел, умом подался.

И правда — в роскошном доме господина Жуя нашёл молодой сыщик одного только садовника. Скрюченный и сморщенный, сидел он, завернувшись в белое, в хозяйской комнате, где рядками стояли траурные таблички и горели благовонные палочки, плакал, кланялся и бормотал что-то себе под нос. Чаомин сел было рядом, положил несколько поклонов и хотел с садовником заговорить, но тот бормотал и бормотал без остановки, не обращая на вошедшего никакого внимания. Думал Чаомин, что он выводит необычайно длинную молитву, но, напрягши слух, понял, что это бесконечное причитание одними и теми же словами: «Господин мой, господин, погубила вас хвостатая девка, погубила, проклятая». И более ничего.

Сыщик прошёлся по комнатам и кладовым. Все двери нараспашку, и в доме, не иначе, успели побывать нечистоплотные «сердобольцы», прихватывая кто в рукав, кто за пазуху. Прежде об этом доме говорили:

С небом соперничать вздумал Циньский купеческий род. Золото главных покоев Льётся бурливой рекою И затмевает восход.

Словно двойным полнолуньем Вечер-фиалка раскрыт: Меж потаённых созвездий В нежном сиянии вместе Ляпис-лазурь и нефрит.

Флейты созвучны и струны, Радостен клёкот цимбал, Цитра поёт вдохновенно — Будто все птицы вселенной Пеньем украсили зал!

С небом соперничать вздумал Циньский купеческий род. Вышнее взяв за основу, Силой богатства земного Свой он возвёл небосвод!

Теперь же на столах и полках поубавилось и золота, и нефрита, а на высоких стойках — лакированных лютен и цитр с каменьями. Мели, как говорится, всё, что гвоздями не прибито и на столбах не вырезано, не брезгуя залезать даже в одёжные сундуки, а иной раз — и в коробки с бумагами. Можете себе представить, какие секреты хранят купеческие дома, наипаче же дом уважаемого главы торговой палаты!

Вот и Ян Чаомин в стороне не остался, живо просмотрел оставшиеся документы — одно старьё, не за что глазу зацепиться! Нашёл было ящичек из дублёной кожи, доверху полный записями… глянул — аж плюнул с досады: сплошь гороскопы! За двадцать лет без года — таблицы по дням и часам, какие благоприятны, а в какие удачи не жди. Но, как услышал в доме шаги и разговоры, сунул подшивку, что посвежее, себе в рукав и вернулся в главную комнату. Видит: сидит рядом со старым садовником юнец из аптеки «Яшмовая тыква», где Чаомину доводилось бывать, пытается его поднять и утешает-упрашивает:

— Успокойтесь, пожалуйста, дедушка Лян. Мастер Ши вам прислал похлёбки для подкрепления сил. Сам приготовил!

Рядом на полу стоял пузатый горшочек со снятой крышкой, так что аппетитный запах доносился даже до Ян Чаомина, пробиваясь сквозь дух куримых благовоний. Что за запах! Тёплый густой куриный бульон с овощами, рублеными грибами сянгу и душистыми травами со всей горной страны — так и щекочет ноздри, так и просит: отведай! Но садовник и не думал подниматься, а уткнулся в пол, причитает и всхлипывает. Когда же паренёк явил в усилиях особую ретивость и, приподняв Ляна, сунул ему духмяное варево под самый нос, старик с неожиданной силой вырвался и, махнув рукавами, опрокинул горшочек, так что содержимое прихотливым пятном растеклось по полу. Подручный аптекаря взвыл:

— Ну посмотрите, что вы наделали, дедушка Лян! Как мне теперь докладывать хозяину?

Старик метнул из-под бровей взгляд на пятно — да как вскочит на ноги! Лицо злобой перекосилось, глаза чуть не молнии мечут. «Хвостатая! — кричит. — Ужо я тебя, мерзавку!» Взял крепкую трость — и ну по пятну колотить, так что похлёбка по всему залу разлетается. Юнец опрометью вон бросился, да и Ян Чаомин бочком да по стеночке за ним следом. Как встретились на выходе из ворот, аптекарский слуга успел отдышаться, а завидев Яна, вежливо поклонился:

— И вы тут, уважаемый приказчик Ян! Моё почтение вам и вашей фирме. Заглянули, стало быть, почтить память господина Жуя, но уж задерживаться не след.

И пошли вдвоём по улице. Видно по пареньку, что сильно он перепугался. Как в стихах говорится:

Хотел бы и смелым казаться, да всё не выходит: И пот выступает на лбу, и румянец подводит, И сердце грохочет, точь-в-точь камнепады в горах. Хотел бы и смелым казаться, да виден мой страх.

Ну так вот, чтобы вернуть себе смелость и уверенность, он, значит, на ходу балагурит, а Чаомин, стало быть, слушает:

— Говорят, безумие не заразно, но старый Лян, сами видели, уж заразился. Ему, верно, в том пятне почудилась лисица. Оно и впрямь будто с хвостом получилось, с лапами и острой мордой. Но разве будет человек в своём уме так себя вести?

— Шутка ли дело — все родные да близкие враз погибли! — отвечает Ян. — Вот и помутился.

— И я бы так подумал, если б не знал, что безумие в этом доме давно обосновалось… — Сказал паренёк и осёкся. Посмотрел на собеседника и с досады сам себе две пощёчины отвесил. — Ай-я, болтливый я дурень, язык-помело! Не говорите мастеру Ши, что я такое сказывал, он за сплетни люто наказывает, а со старым Ляном с детских лет очень дружен, так что не миновать мне тростниковой дубинки!

— Так ты ж ещё ничего толком и не разболтал… — начал было со смехом Ян Чаомин. И выудил бы, непременно бы выудил всё, что нужно, да его с конца улицы окликнул другой малец — из тех, кому поручено было караулить ломбарды.

Оказалось, в лавку почтеннейшего Бая только что зашёл квартальный стражник Цзун, по прозванию Щуплый Пань Фэн, всю жизнь проведший в долгах, и принёс в заклад старинную шкатулку. Процентщик смекнул, что дело нечисто, а на крышке древней каллиграфией и вовсе выведена фамилия Цао — не иначе как драгоценность покойной супруги покойного главы торговой палаты! Когда же в лавку, словно по ошибке, ворвался верховод уличных сорванцов и жестами намекнул, что вот-вот явятся власти и обещается пожива, Бай постарался задержать посетителя разговором. Так что теперь Чаомина торопили немедленно зайти в лавку, чтобы тут же и выдать обещанную плату.

А Щуплый-то Пань Фэн между тем стоит у прилавка, ногу ногой почёсывает и, облизываясь, слушает, как проныра Бай ему шкатулку расхваливает:

— Думал я, — говорит, — что цена ей пять связок монет, а теперь вижу, что полагается пятнадцать полновесных лян серебра. Нет-нет, погодите-ка, господин Цзун, дайте приглядеться на свет… Это же такая древняя работа, да ещё и индийская! Никак не меньше двадцати пяти… А, постойте-ка, не клеймо ли это мастера? Видите мелкую закорючку? Можете сами прочитать? Позвольте, я принесу из дальней комнаты лучшее увеличительное стекло… Если это тот, о ком я думаю, не жалко будет и сотни лян! Если, конечно, примете часть векселями…

Стоило процентщику отлучиться, а стражнику снова взять сокровище в руки, как нагрянул Ян Чаомин — и с порога верительную бирку тычет:

— Стой, ни с места, мерзавец Цзун! Ну-ка, отвечай, скотина, откуда у тебя эта вещица? Где и когда ты её раздобыл?

Опешил стражник:

— Досталась, — говорит, — в наследство от двоюродного дядюшки маменькиной тётушки. Он как раз на днях помереть соизволил, так я у него оказался единственная родня. — А у самого кадык так и ходит, так и ходит!

Осерчал Чаомин, прикрикнул:

— Ты мне не верти! — (Вот как чиновничья бирка-то смелости придаёт и дух укрепляет.) — Не сочиняй да не отнекивайся, иначе я кликну ребят из ямыня — и живо пойдёшь рассказывать под пытками о том, как погиб Жуй Иньпо и какое ты до этого имеешь касательство!

Щуплый Пань Фэн тут и разрыдался. Бухнулся в ноги:

— Не губи, господин хороший! Господина Жуя я и пальцем не тронул, а что до шкатулки — да, взял без спросу, так ведь, почитай, взял по уговору…

А как Ян Чаомин вывел его из ломбарда, рассчитавшись и с мальчишками, и с хитрым Баем, стал ему стражник рассказывать, клянясь и умоляя через два слова на третье, что лет пять назад, когда ещё при прошлом префекте начал нести свою караульную службу, подошёл к нему как-то утром сухотный монах по прозванию Чёрная Нить, живший по соседству с семейством Жуй, и пожаловался, что слышит ночами из-за ограды странные звуки. Стражник Цзун не постеснялся тогда и наведался к Жуй Иньпо: всё ли, мол, у вас хорошо. Тот удивился, а потом сказал: «Может, это воры к моему дому приглядываются и друг дружке сигналы подают? Ты, братец, в такие ночи, если услышишь что, сторожи мой дом с особым тщанием. Увидишь если, что кто-то на стену залезть собирается, бей погромче в колотушку. За это одолжение будешь от меня ежегодно получать подарок».

Ночи такие случались нечасто, но из года в год в середине лета, бывало, по неделе кто-то будто тихонько пел — без слов, выводя голосом тоскливую мелодию, как это делают индийцы. Пару раз Цзуну даже удавалось кого-то спугнуть, но пение оттого не прекращалось. Впрочем, господин Жуй оставался весьма доволен и на Праздник весны жаловал стражнику какую-нибудь безделушку, которую тот незамедлительно нёс в ломбард, чтобы потом посидеть в кабаке. В этом году отличиться перед патроном пока не довелось, но Щуплый Пань Фэн почитал уговор в силе, так что, узнав о его смерти, решил наведаться в дом и что-нибудь взять.

— Ничего ценного я не хотел, — оправдывался он, — так ведь всё не особенно ценное разворовали до меня. Нашёл шкатулку, которая поскромней, и всё. Можно теперь, конечно, назвать меня вором и повести в управу, но великодушный господин Жуй Иньпо на меня бы не обиделся.

На тех словах они как раз проходили мимо нищего оборванца при костылях и чашке. Тот, ухватив ухом обрывок сказанного, вдруг поднялся на ноги и начал отплясывать вокруг Яна и стражника, приговаривая и подвывая: «Жуй Иньпо! Добрый Жуй Иньпо!» Потом, словно красуясь лохмотьями, запел:

Не помру доколе, в боли — Не жил в холе, не был в доле. У соседа платье серо, Мне на грыжу — тряпку рыжу. Дай-ка песню затяну О далёком крае У!

И начал выть-завывать на разные лады: «У-у-у! У-у-у!» Доходил до того, что, обгоняя по улице этих двоих, заглядывал своей харей им в самые лица и выл. Но, стоило Цзуну поднять руку, хохоча вернулся на прежнее место. Когда же Ян Чаомин высказался в том духе, что сумасшествие в последние дни будто и впрямь поветрием расходится от дома семейства Жуй, стражник ответил:

— Не знаю, о чём речь, господин хороший, но этот нам давно известен. Его так и зовут: Дунси-Полоум. То его паралич вяжет, то скачет козлом и горланит песни. Ну а семейство Жуй — хорошая, почтенная семья, никакого безумия в них не замечал. И соседи их подтвердят. Только тот монах, который Чёрная Нить, один и кривился, но уж больше года назад как помер.

— А скажи-ка, Цзун, это пение на одни и те же дни выпадало?

— На разные, сударь. Иногда и вовсе на разные месяцы, но всяко середь лета. — Тут и догадка у стражника родилась: — Неужто тот, кто тогда пел, и порешил несчастного Жуй Иньпо с его домочадцами?

— Ты обо всём молчи, тогда и не пострадаешь, — бросил Чаомин. — А лучше-ка отведи меня в тот дом, где тот монах проживал.

А надо вам сказать, что монах Чёрная Нить в своё время по нутряному недугу покинул обитель Лесного Общежития и жил в Пэйзине у дальних родственников во флигельке в глубине сада, аккурат против стены Жуева имения. Как помер монах и сожгли его по обряду, осталась постройка пустой и неухоженной. Хозяева туда и не совались — говорили, до того сильна была в нём скорбь чахоточная, что и до сих пор по стенам витает. Но да Чаомин не из робких был: предъявил свою бирку, взял в руку семь благовонных палочек от всякой заразы и в одиночку отправился осматривать флигель.

Послушайте, какая там была обстановка:

Жёсткая лежанка в углу, Чаша-курильница на полу, Рядом две оббитые плошки, Тут же кисть и туши немножко — Был когда-то цельный брусок, Ан осталось совсем чуток. И по стенам висят не картины, Не расписные шелка-сатины, Не бессмертные и не духи, А кусищи грязной дерюги.

Прежде-то чем в монахи податься, служил Чёрная Нить в столице, в министерстве церемоний, в звездочётной управе, насмотрелся всякой красоты и блеска — и, как взялся пустоту добывать, жить решил в сугубой нищете. Человек он, знамо, был высокой учёности, но, как докладывали его родственники, не оставил после себя никаких записей: ни тетради, ни свитка, ни книжицы.

Но как же так: кисть и тушь на видном месте, а ни записей при том, ни росписей? Стянул Чаомин дерюжную драпировку — так и есть, по стенам целый дневник идёт, в прозе, стихах и графике, только записи не днями обозначены, а небесными знамениями: какая мысль на нефритовое полнолуние пришлась, какая на лазурное затмение, а какая недоброй комете под хвост. Думы всё больше о пустоте да о хризантеме — о таком вот возвышенном, — но вдруг подвернулась нашему сыщику изображение зверя, долгоногого, востроносого и хвостатого — ни дать ни взять лисица — а рядом пометка: «Предел». О каком таком пределе речь? Стал Чаомин смотреть дальше и опять наткнулся на такой же рисунок — и опять приписка: «Предел».

— Что за история? — бормочет. — Повсюду так: где лисица, там и «предел»; где «предел», там и лисица!

Только в одном месте нашлись к тому ещё такие стихи:

Мне полночь приносит память былую, Плач усталой души. Глаза закрываю — словно дремлю я В дикой глуши.

Не о том ли странном ночном пении речь? Спросил было о том Ян Чаомин хозяев усадьбы — знать ничего не знают. Заглянул опять к садовнику Ляну — лежит ничком, почти не дышит, ни слова не слышит, что с него и возьмёшь… Подумалось ему тогда отправиться в «Яшмовую тыкву», к мастеру Ши. А тот был человек высокий, в плечах широкий, ручищи железные, ножищи каменные — такому, скажете, не аптеку бы держать, а кулачным боем заниматься. И правда: по молодости лет он им и пробавлялся и с покойным-то господином Жуй Иньпо в шутку не раз биться сходился:

— Этот господин Жуй, — говорит, — когда раззадорится, человек был неистовый. Силой-то он мне уступал, но на ярости своей не раз выходил победителем. Потом, правда, совсем перестал состязаться, и сдаётся мне — из какого-то суеверия.

— Что же, — Чаомин спрашивает, — в какие-то он приметы верил? Или было ему что на роду начертано?

— Нет, молодой сударь, он очень по звёздам всегда сверялся. Думаю, в этом штука. Я и сам, конечно, ими интересуюсь — в травничестве без того не обойдёшься, — но господин Жуй астрологов заезживал прямо насмерть: на год вперёд такой подробный небесный распорядок выведывал, какого и в Запретном городе не составляют!

— А не замечали вы в господине Жуе в последние дни ещё каких странностей?

Задумался аптекарь:

— Не с ним самим, но был странный эпизодец за неделю до его гибели. Зашла в нашу аптеку его супруга...

— Неужто самолично? За каким же снадобьем, раз и слуге не доверила?

— Попросила приготовить сильнодействующий яд. На складских крыс жаловалась: мол, обычная отрава их не берёт. Ещё удивительнее, что забирать заказ пришла их младшая дочка, барышня Кунь. Спросила с порога, готов ли яд, а как я сказал, что готов, забрала и как будто даже расплакалась.

— С чего бы?

— Не крыс ведь пожалела. Может, опять гороскоп виноват. Бывают, знаете, дни, когда никакого дела посторонним доверить нельзя. Астрология запрещает. А каково юной барышне из богатой семьи по лавкам хаживать!

— Уж коли вы в звёздах наторели, мастер Ши, не изволите подсказать, что бы такое обозначение о небесном состоянии говорило? — спрашивает Чаомин и выводит, значит, тот самый знак «предел».

Аптекарь засмеялся, усы огладил и говорит:

— Ну, это же просто! По небу нет-нет да и начинаются звездопады. Большую часть лета они, например, исходят из созвездия Мастерской и следуют обычно через созвездие Птицы. Их тогда называют Вестниками, ведь символы «мастерская» и «птица» вместе дают «дикого гуся», а он, как вы знаете, означает известие. Но одну-две недели в году поток этот отклоняется и проходит, задевая Алмазный Водопад, через Небесный Скипетр. Соединив части этих названий, получим символ, значащий предел или край. Отсюда и наименование. Если угодно, сейчас как раз по ночам идут Пределы. Началось это несколько дней назад, а послезавтра уж завершится.

— К добру это или к худу — Пределы-то? — спрашивает Чаомин.

— В аптекарском деле знак это неплохой. А как в вашем, суконном, не знаю. Но ежели вы до сих пор ничего о Пределах не ведали, то, значит, не к добру оно и не к худу, а всё мимо вас. Спите спокойно.

Сыщик наш только вздохнул:

— После страшной гибели господина Жуя и не уснёшь теперь. А слуге его, Ляну, ещё тяжелее. Совсем обессилел. Только и осталось ещё воли — какую-то выдуманную лису палкой гонять.

— Оно, наверное, не лису, а красную волчицу, сударь, — ответил мастер Ши. — Старина Лян страшно красных волков ненавидел: стоило кому их упомянуть, ругался невероятно, но подробностей мы не выспрашивали.

Тут и вспомнились Чаомину давешние пляски и вой Дунси-Полоума: намекал, стало быть, на волков, распевая об одёжке серой да рыжей! Заказал сыщик в лапшичной обед посытней, побогаче, доплатил владельцу за неудобство и привёл туда оборванца откушать в память о недавно умершем главе торговой палаты. У нищего аппетит прямо тигриный: лапшу за обе щеки наворачивает, тушёные овощи горячими глотает, маринованное мясо зубами так дерёт, что сок во все стороны брызжет, а уж винище прямо губами из чайничка хлещет, как и Хмельной Ли, верно, не пивал — тот самый, что с луной чарками чокался! Вдруг этот самый Дунси глаза как поднимет, как спросит:

— А что, господин Жуй взаправду помер?

Ян Чаомин плечами пожал:

— Ну, душа его до Мрачных чертогов ещё не добралась, но тело явно пришло в непригодность, потому как с пропоротым сердцем жить не полагается. Ты вот, дружище, о волках нынче сказывал, да я толком не понял. Повтори уж, а то больно любопытно.

Нищий по сторонам осмотрелся, на Чаомина уставился и говорит:

— Не юли, лоточник! Я вашего торгового брата насмотрелся-натерпелся. Что там кому полагается, мне не ведомо, только если жив ещё Жуй Иньпо, а я тебе хоть слово скажу, мне самому живу не бывать!

Что поделать — повёл его Чаомин с собой в мертвецкую. И только воочию увидев покойного господина Жуя и осмотрев его ранение, вздохнул Полоум не то с горечью, не то с облегчением:

— На что бы ни сдалась тебе моя история, слушай. Верь не верь, а вот как было. Двадцать лет назад жил я здесь, в Пэйцзине, не нищим безумцем, а молодым студентом, и звали меня тогда Ван Мишань. И через любовь к чтению сильно сдружился со сверстником-купчонком, что жил неподалёку. С этим вот самым Жуй Иньпо. У того дома каких только книг не было! Самые редкие, и новые, и древние, выписывал он с другого конца страны, из самой прославленной талантами области Ци…

Из нашей, стало быть, области, где и прежде, и в нынешнее время попечением Сына Неба и мудрым губернаторским правлением всегда был достаток в хорошем чтении, укрепляющем нравы, и честном развлечении, ослабляющем заботы. Вон и пристав стоит на углу, а может, и среди почтенной публики найдутся чиновники — за всё то им поклон и благодарность. Никогда бы не могло у нас произойти такого, как в префектуре Пэйцзинь! «Да что же там такое произошло?» — спросите вы. Слушайте скорее дальше!

Как-то, прогуливаясь по улице до книжной лавки, рассказал Жуй этому своему другу удивительный сон. Что будто встал он посреди ночи от звука тоскливой песни, вышел в залитый лунным светом внутренний двор и в беседке увидел прекрасную девушку. Сидела она, склонившись над его любимой книгой, обернулась на звук шагов, поправила непослушные локоны, выбившиеся из причёски, и с улыбкой молвила:

— Простите такую дерзость, молодой господин Жуй. К утру я непременно верну вам эту книгу, но сегодня никак не могла уснуть, так хотелось её прочесть…

И была она в тот миг настолько обворожительна, что молодой купеческий сын тут же без памяти в неё влюбился. Он шагнул было к ней, но девица повела в воздухе рукой — глаза его закрылись, и он упал как подкошенный. Очнулся наутро в своей постели, тут же рядом и книга лежит.

— Но представляешь себе, старина Мишань, — говорил Жуй, — открыл я книгу — а она заложена надушенной женской лентой! Ни у кого дома такой нет, а у той девушки из сна как раз такая была в волосах!

— Что и ответить, всякое бывает! — смеялся тогда Ван Мишань. — К великим талантам прошлого сходили порою небесные феи, только прошу тебя, не погружайся в романическую хандру, она вредит пищеварению! Сейчас ты здоровяк — видишь, и красотки тебе ночами во снах являются. А начнёшь тосковать и сохнуть — и крыса не пожалует!

— Ты вот скажи своё мнение, — настаивал купеческий сын, — была она наяву или во сне? Если всё на самом деле, то как я в кровати потом очутился? А если примерещилось, откуда лента?

— Может, подшутить над тобою кто вздумал? — сказал Ван.

Жуй Иньпо тут же его в сердцах за грудки схватил:

— Да кто бы посмел со мной шутить! Не ты ли?!

— Что ты! Что ты! — только и мог вымолвить студент. Сам-то он был другу по плечо, да и вполовину не так крепок. Потом собрался с мыслями и посоветовал: — Ты, если хочешь, поступи вот как. Рассыпь на ночь в своём саду мелкое зерно. Может, и станет ясно, сон это или явь.

Иной совет, от сердца данный, Срывает с бедствия печать. И вспоминаешь беспрестанно: «Ах, что б тогда не промолчать!»

О последствиях того разговора узнаете на следующем представлении. Скажете, обманул я вас: обещал в этот раз довести дело до разгадки, а не довёл? Ну, не серчайте, в следующий раз придёте — и всё непременно узнаете!

Представление восьмое

О приказной бирке, начавшей битву; и о том, как судья Ляо Дуда хотел, да не мог оторваться от чтения

Некая сладость становится горечи злее. Некий полёт оборвётся в дорожной пыли. Грезил купеческий сын о таинственной фее, Чем обернулись мечтанья, к чему привели?

Итак, молодой пэйцзинький книжник Ван Мишань не без испуга в сердце присоветовал своему другу, купеческому сыну Жуй Иньпо, пребывавшему в любовной горячке после ночной встречи с прекрасной незнакомкой в беседке собственного сада, как можно обнаружить её присутствие и понять, во сне ли была та встреча или наяву. И Жуй Иньпо незамедлительно отправился в кладовую, взял мешок даже и не зерна, а крупы тончайшего помола, дождался, когда вечером Лян в последний раз приберётся и подметёт сад, вышел сам и старательно посыпал крупой все дорожки и пол своей излюбленной беседки, где видел красавицу. Затем постелил себе в пристройке, выходящей прямо на сад, оставил дверь приоткрытой и решил всю ночь бодрствовать.

Но оставим сейчас молодого господина Жуя и перейдём к студенту Вану, всё-таки именно он рассказывал эту историю. После уличного разговора с другом загадка девушки-видения не шла у него из головы, и ночью он обрядился в серую куртку, короткие широкие штаны, нацепил плетёные туфли и холщовую головную повязку — точно подёнщик-разнорабочий, — выскользнул из дома и отправился к усадьбе семейства Жуй, сам не зная в поисках чего. Дважды обошёл её стены — везде они были высокими и добротными, только в одном месте внизу за кустарником нашлась брешь, но такая, что человеку и не пролезть. Неподалёку оттуда на ступенях какой-то кумирни пустовала толстая бродяжья циновка, и усталый студент решил присесть и немного отдохнуть, но едва смежил веки, как погрузился в сон.

Привиделось ему, будто стоит он в полутёмном присутственном месте перед большим столом, но самого чиновника на месте нет, а служители так далеко в тени, что ни лиц не разберёшь, ни платья. Вот вошли две женщины, принесли свет, но не фонари и не лампы, а как бы зеркала, отражающие неведомые огни. Вспыхнуло всё кругом и посветлело, и за столом ниоткуда возник человек в облачении генерального областного инспектора. Выглядел он так:

Ало лицо, что осенних платанов листва; Усы клочковаты, топорщатся, как у льва; Лоб изморщинен, сдвинуты брови густые; В грозных очах ярость и гнев застыли. Чиновничий знак — из цельного аметиста Со знаком Чжэнь и надписью золотистой: «Высокородный Цзо, Неподкупный князь». Мог бы ли кто-то взглянуть на него, не боясь?

Студент Ван сразу признал гения-покровителя города — сановника Цзо Цюаньлоу, жившего и служившего ещё при Втором Лидере. Был он и при жизни, говорят, суровым государственным мужем, а сейчас до того внушительно смотрелся, что у молодого книжника душа в пятки ушла, только и хватило сил да ума бухнуться ниц и молвить:

— Что угодно князю Неподкупному от меня, презренного и бесталанного?

Инспектор Цзо в ответ:

— Встань, Ван Мишань, не скромничай, нужные таланты все при тебе, и мне без тебя сейчас никак не справиться. В дорогой моему сердцу префектуре Пэйцзинь не стало порядку. Нужно, чтобы ты помог искоренить негодяев.

— Разве я на такое способен? — пролепетал Ван. — И о каких негодяях речь?

И узнал, что один из них, стало быть, только что мимо прошёл, и ещё один совсем рядом. Подивился студент:

— Почему же вы их не покараете? У вас на то нет сил?

Тут же стоявшие у стен приставы шагнули вперёд, только тогда и увидел он, что вовсе это не люди, а духи-громовики: сами в одеждах из тигровых и барсовых шкур, бечевой подпоясаны, глаза навыкате, зубы оскалены, носы длинные крючком, что птичьи клювы; ноги косматы и босы, а в руках большие шипастые палицы-булавы. С такими ли страшными прислужниками не по зубам какие-то злодеи? Цзо и отвечает:

— Начни я их бить по одному, главарь уйдёт, а надобно извести их до единого. Разве не искал ты стези гражданского чиновника? Вот путь твой и начинается.

Схватил со стола приказную бирку — да как запустит в Ван Мишаня, в самый лоб угодил! Студент от такого враз проснулся. Смотрит — уже небо на востоке светлеет — и скорей-скорей к себе домой.

Через день-другой встретился опять с купчонком Жуем, а в том прямо перемена случилась: смотрит восторженно, ступает — как по облакам летает. У Вана все тяжкие мысли улетучились: при виде весёлого друга и сам повеселел. Коснулся прежней темы, спрашивает, помог ли предложенный способ да всамделишной ли фея оказалась. Посерьёзнел Жуй, помрачнел:

— Что за глупости, Мишань? Забудь о таком говорить, и слышать больше не хочу!

«Видать, кто-то над ним в тот раз сыграл-таки шутку, а он теперь и убедился, — рассудил студент. — Ну, хочет, гордец, делать вид, будто ничего и не было, и пожалуйста».

Но немного погодя, как приходил вернуть одну книгу, повстречал садовника Ляна — метёт дорожку и горькими слезами умывается. Ван к нему с расспросом, а тот и отвечать не хочет, плачет только, что выбранил его молодой господин без вины и запретил ходить в потаённый садик, что на заднем дворе, в тот, который Лян своими руками высаживал да выхаживал. И не столько ему трудов своих жалко или от несправедливости обидно, сколько за хозяйского сына страшно. А отчего страшно, говорить не хочет:

— Под запретом я, милый сударь Ван, да под клятвою. И так много наболтал, простите меня.

Разобрало, значит, студента любопытство. Что же это такое деется? Вспомнил рассказ друга о фее и потом его резкость и холодность — показалось всё совсем в ином свете. Ночью опять оделся Ван мастеровым и пошёл к имению семейства Жуй. Обошёл стену со всех сторон и увидел у соседнего здания раздвижную лестницу. Кто-то, поди, кровлю чинил, а лестницу не убрал, а нашему-то книжнику такое как раз и надобно. Приставил он её к стене усадьбы, поднялся и оказался как раз над тем потаённым садиком, над раскидистой вишнею да состаренным павильончиком. Незримый-невидимый, спустился он осторожно на крышу павильона, прополз пауком туда, где в крыше черепицы не хватало, и через эту брешь стал слушать и смотреть. А посмотреть, уважаемые, было на что!

Внизу сидела и ворковала парочка. На юношу что и глядеть, тем более сверху! Это был, конечно, Жуй Иньпо. А вот девушка… Бросил студент Ван взгляд — чуть сам сознания не лишился. Послушайте вот такие стихи:

В пышной причёске цветы жасмина; Точно феникса крылья, изгиб бровей. Круты линии тела, и пояс осиный — Хоть ищи изъян, не отыщешь в ней.

Колыхнёт на вздохе высокой грудью, Улыбнётся с мечтательностью во взгляде — И всё то, что помнил, тотчас забудешь Чаровницы этой прекрасной ради.

И ещё такие строки, более легкомысленные:

Уединился с любимой в беседке ночной. С цитрой сравню драгоценной её и резной: Мягкие струны взывают о прикосновеньях — Но прикоснёшься, и сердце теряет покой.

Купеческий сын целует свою подругу, ласкает и заверяет баском, что жизни без неё теперь не видит. Та лишь вздыхает томно:

— Ах, возлюбленный мой, не можем мы быть вместе. И зачем только выследил ты меня, зачем привязал к себе моё сердце?

— Я, — говорит Жуй, — привык идти к своей мечте. Полюбил я тебя сразу и не мог не добиться.

— Ах, тебе невозможно не уступить… Но вокруг очень много для меня опасностей и злых людей. Взять хотя бы недоброго твоего друга Ван Мишаня.

У студента дыхание остановилось. А купчонок посмеивается:

— Старина Мишань? Да он мне за брата, и ведь без него бы я тебя второй раз не увидел! Но пожалуйся мне на него ещё хоть единожды — и я в порошок его сотру, не будь я Жуй Иньпо!

Студент с крыши чуть кубарем не слетел. А купчонок привлёк к себе девицу, принялся страстно её целовать, аж рычит хищным зверем при добыче:

— Дорогая моя, мы теперь навсегда вместе, ничто нас не разлучит.

Девица тут отстранилась, приложила ему к губам свой белый точёный пальчик и шепчет:

— Возлюбленный мой, ведь я не от вашего, людского племени.

— Знаю, но ведь нисходили бессмертные феи в Поднебесную, чтоб осчастливить своих избранников. Или ты будешь тосковать по Лунным чертогам и облачным тропкам?

— Увы, я не небесная фея и не вольна стать такой, как ты… Но ты… да, ты мог бы стать таким, как я, и тогда мы навсегда были бы вместе. Однако цена слишком высока.

Расхохотался купеческий сын:

— Для потомка славного рода Жуй неподъёмных цен не бывает!

Вдруг и красавица звонко засмеялась, выбежала вон из павильона, только тут её Ван Мишань в полный рост увидел — до чего же хороша! Жуй Иньпо следом устремился, так что студент опять дышать перестал: «А ну заметит?» Но друг его только на девицу смотрит, а та — куда-то в даль ночную, — да как закричит:

— Смотри-ка! Нужные звёзды! Нужные звёзды! Видишь, падают?

Схватила Жуя за руку, сделала в воздухе колдовской знак, и окутала их искристая дымка. Таращится Ван Мишань, глазам своим поверить не может: были два человека и как растворились. Спрыгнул со своей крыши — едва ноги не переломал — и к этой же дымке бросился. Хотел на земле следы искать, но стоило сиянию его коснуться, завертелось всё кругом и исчезло, и перенёсся он неведомо куда. Это ли не волшебство? Самое настоящее!

Что же он увидел? Дикую местность, поросшие деревцами валуны возвышаются в человеческий рост, между ними дорожка не дорожка, а так, каменистый проходец вьётся. Глянул молодой книжник на небо: со стороны туча движется, но вот Дворец, вот Летняя планета, а вот луны переглядываются, и всё звездопад по небу идёт, — только что ему с того? Всю свою жизнь провёл он в Пэйцзине, даже и в областную столицу не хаживал, так что ни места по звёздам выяснить не мог, ни направления. Куда идти, не ведает. Вдруг неподалёку слышит знакомый девичий смех — и на звук бросился. Видит, идёт по каменному лабиринту Жуй Иньпо, один. Хотел было Ван Мишань его окликнуть, но спервоначала забоялся, а потом приметил рядом с другом зверя — собака не собака, лисица не лисица, мех рыжий, хвост метёлкой и потемнее, а лапы светлые, точно в сапожках, — и с этим-то спутником Жуй переговаривается да перешучивается. Ван тогда решил красться за ними в отдалении, но глаз не спускать.

Дошли так до пещеры. Ван всё тихонько ступает, за валуны и кустарник чуть что прячется, но тут почти вскрикнул: вышла навстречу купеческому сыну стая таких зверей. Но не нападают, а уселись рядком и завыли, как будто запели. Вспомнил тогда студент рассказы о красных волках, которые всё больше в областях Ба и Шу водятся, но заглядывают стайками и в Цинь. Пошли, значит, волки в пещеру, Жуя за собой повели. Вану что поделать? Снаружи-то уже ничего не видно. Пошёл и он к пещере. Вдруг из-под ног какая-то птица у него вылетела, крыльями забила. Отвлёкся книжник, а как снова глаза поднял, увидел перед собой не пещеру, а богатый дом. Думает: «Не сон ли всё это?» Но сколько себя не щипай, проснуться не выходит. Неужто явь?

Миновал он ворота, дошёл до большого главного сада, выглядывает украдкой и видит собрание, точно перед свадебной церемонией. Самого Жуй Иньпо женихом нарядили: в халат рытого бархата, в шитую золотом пунцовую накидку, в высокую шапку с яхонтами. Выводят из дома и невесту в алой парче и с закрытым лицом. Да и у всех присутствующих одежда в рыжину и с белой оторочкой. На почётном месте — седой старик, высокий и сухощавый. Горло прочистил и возвестил громко, так что и студент из укрытия слышал:

— Жуй Иньпо! Ты сегодня входишь зятем в семейство Чай и берёшь в жёны мою любимую внучку Цзяомэй. Пока падают звёзды, испейте вместе вот из этого кубка, чтобы само естество ваше стало единым.

Вынесли огромную чашу — с человеческую голову. Жуй Иньпо сам глоток сделал, откинул невесте покрывало с лица, ей подаёт… Глядит Ван Мишань, не шелохнётся, как вдруг ему на плечо чья-то рука легла.

— Ты кто таков? — слышит. — Зачем к нам забрался?

Обернулся студент и видит вооружённого охранника в лакированном кожаном панцире поверх коричневого халата, на голове не то шляпа, не то шлем; тут же и другой бежит, меч на ходу заносит. Ван так и осел наземь: кончился, стало быть, путь его, не начавшись… Позвал бы друга на помощь, да язык прилип к гортани. Первый воин за волосы его схватил да тряханул, подняться заставил.

— Чтоб торжества не портить, — заявил, — пойдёшь сейчас с нами, посидишь связанный, а там за тебя наш дедушка возьмётся. Взбрыкнёшь — и до рассвета не дотянешь.

Второй подметил, что клинка при пленнике нет, и говорит:

— Ну-ка посмотрим, не припас ли он потайного оружия…

Стал срывать с него куртку, и выпала у Вана из-за пазухи та самая приказная бирка. Не было же её! Вмиг посуровело небо, тучами затянулось, ударила двурогая молния — и точно убило этих двух воинов, а Ван Мишань стоит цел и невредим. Во дворе поднялся вой, а молнии засверкали часто-часто. Смотрит студент: спрыгивают на землю давешние громовики и разят всех без разбору, мужчин и женщин, старых и малых. Вы уж поняли, верно, что в той пещере гнездовались оборотни, а с этой нечистью у Грозовой палаты старые счёты. Кто попадётся под булаву, тут же наземь падает волчьим трупом. Только старый оборотень, дед Чай, бьётся — не сдаётся. Не в праздничном стал теперь халате, а в полном доспехе, на голове шлем с чёрным султаном, в руках тяжёлая алебарда с зазубренным лезвием.

Вращает старик своим оружием, то покороче перехватит, то подлиннее, то вперёд выбросит лезвие — пощупать противника, — и никак к нему громовики не подступятся, коротки их шипастые дубины! Подошли было трое с разных сторон: вместе атаковали — а он их всех троих по ногам! И добил бы, если б не обрушился тут же старшина грозовых духов со своим чеканом на длинной рукояти. И товарки-молнии с облаков свои зеркала направляют прямо оборотню в глаза, но и тот не так прост — с каждым ударом всё больше и сильнее становится. Завязалось сражение:

Громовик наседает с азартом, Ускользать от ударов не ленится, Но у волка в руках алебарда Кружит, как смертоносная мельница. Звон и лязг далеко слышны, Даже самым горам страшны: Духи местности и подземелий Носа высунуть и не посмели. Вот могучий прыжок совершил Громовержец, чтоб выйти с тыла, Но о когте на древке забыл — И удар себе в грудь получил он.

Нанёс старый Чай короткий удар за спину остриём-противовесом — даже не глядя и с места не сдвигаясь. Рухнул старшина, двое подчинённых еле на облако его унесли, молниеносицам на врачевание, а остальные духи, кто уцелел, стоят и не шелохнутся: волк-то великаном уже стал, на такого сколько силы потребуется! Оборотень оглянулся, видит, что путь расчищен, и хотел было сбежать, но тут как тут объявился генеральный инспектор Цзо в парадном дворцовом облачении. И до колена Чаю не доходит, но нимало не смущается.

— Стой, ни с места! — кричит. Разворачивает указ и читает: — «Повеление! Мятежной твари немедленно сложить оружие!»

Старый волк огрызнулся:

— Жене своей повелевай, червь пучеглазый!

И как швырнёт в князя Неподкупного свою алебарду — пригвоздил к стене, так что страшно смотреть: пропороло его огромное лезвие от правого плеча до левого бедра, умер и не охнул. Захохотал седой Чай, собрался уходить, но видит: с другой стороны опять подходит Цзо Цюаньлоу:

— Ты, преступная тварь, неужто попался на собственный трюк? Верно сказал, но того не понял, что убил не меня, а шелковичного червя!

Ван смотрит: а на лезвии алебарды и впрямь человека не стало. Выхватил Цзо чиновничью рапиру, ринулся на великана, а тот рычит:

— Я и без оружия тебя, клопа, раздавлю!

Ногу поднял — и пятой его припечатал с жутким хрустом. Брызнула кровь, и не осталось от гения-покровителя ни следа. Но только Чай поворотился бежать, как появляется инспектор Цзо с третьей стороны, в облаках:

— С клопом, — говорит, — ты лихо расправился, а вот тебе от меня!

Выхватил золотой лук, наложил на тетиву огненную стрелу и без лишних слов выпустил её оборотню в сердце.

Сразу и не стало великана, упал он во двор мёртвым волком. Инспектор Цзо вниз спустился, ходит среди падали, каблуком ворошит, ищет недобитых. Как дошёл до тела Жуй Иньпо, сказал брезгливо:

— О, в этом ещё жизнишка теплится. Уладим.

Но едва достал клинок из ножен, бросился ему наперерез студент Ван, своим телом друга закрывает, приговаривает, что не оборотень это, а человек. Увидел его Цзо, поприветствовал, поблагодарил:

— Сегодня, Ван Мишань, сделал ты важное дело, справился превосходно и заслужил награду, но не гневи меня и сам не обманывайся: тот, кто перед тобой, только выглядит, как человек, а на деле красный волк — оборотень. Глаза подводят тебя, как и всех смертных; мой же взгляд пронизывает суть.

— Никак сие не возможно, — кланяется студент. — И купчонка Иньпо, и всю его семью я с детства знаю. Если и этого мало, то ещё год назад жила у них большая собака. Будь Иньпо зверем-оборотнем, стала бы она его терпеть?

Князь Неподкупный раздосадовался:

— Не хочу я тебя, Ван Мишань, карать за простоту и милосердие, славный ты человек. Пойми же, что́ здесь произошло. Старый оборотень Чай — давний знакомец моего рода: в великое бедствие ещё волчонком его пронёс за пазухой в горную страну мой дедушка, служивший при Опалённом Ли. Как умерло их поколение, этот волк, точно преданный пёс, стал жить при Портретном зале храма Державных Имён. Самосовершенствуясь, через десять лет научился продлевать свой век, а через двадцать — изменять облик, наводить иллюзии и чары — и тогда ушёл в область Цинь злодействовать и смущать народ лжеучениями. Все, кто лежит в этом дворе, — потомки старого волка, такие же оборотни, как и он!

Смотрит студент, князя не переубедить, но так и умоляет, если ему полагается награда, оставить, значит, друга его в живых.

— Да пойми ты, остолоп, — осерчал инспектор, — что сорную траву дерут с корнем, и крыс в доме изводят поголовно. Оставить одно такое чудовище — всё равно что не убить ни одного.

Начало светать, и с облака, поддерживаемый товарищами, спустился старшина громовиков. Поклонился князю Неподкупному и говорит с почтением, что, мол, похоже, действительно вышла ошибка:

— Приглядитесь к лежащему. Сейчас кажется, что и впрямь обычный человек.

Князь в сердцах даже плюнул:

— Вот же пропасть! Теперь и я так вижу! Ладно, пощажу его на сей раз под ваше ручательство.

Ван Мишань весь в благодарность обратился. Перевязал другу кровоточащие раны — а у того и голова пробита, и руки-ноги не целы, страх! — взвалил его на спину — ох, и нелегко было нести! — и побрёл в обратный путь. Идёт и думает: «Где теперь искать хоть какое человеческое жильё?» Только так подумал, увидел среди камней лачугу. Стал биться в соломенную дверь, и открыла ему древняя бабка, лицо в фигу сморщилось. Прошамкала:

— Я, касатик, старая лекарка, зовусь тётушкой Муму, от всех болезней камни прикладываю. Кому приложу — разом здоровеют, но иные ненадолго. — И поигрывает увесистым булыжником.

— Полно нас стращать, почтенная, — говорит студент. — Подскажите лучше, в какой мы префектуре и где город ближайший.

Старуха отвечает:

— Друг твой до города не дотянет, оставляй у меня, а сам уходи, кормить тебя нечем.

— Никак не могу одного его бросить. Не будешь кормить, поживу без еды. А прогонишь — и его унесу.

— Не по тебе такая ноша, колченогий ты мой! Один дойдёшь, а с ним — никак.

— Лучше вместе погибнуть, чем одному потом совестью мучиться.

Вздохнула тётушка Муму, протягивает две пилюли:

— Эту другу сейчас в рот вложи, а эту сам глодай для укрепления сил. Теперь ступайте дальше.

Закрыла дверь, и слилась лачуга со скалой. Но студенту не до того: он опять идёт, зубы стиснув, потом обливается, ноги едва переставляет, но если и говорит хоть что-нибудь, то друга ободряет, пусть тот и не слышит: «Держись, старина Иньпо! Только чуток ещё осталось… Потерпи, потерпи, дружище…» Уж и глаз не поднимает, только и смотрит вниз, как бы не споткнуться. Сам собою висячий мост перешёл, дальше бредёт. Но вот поднял голову и обомлел: перед ним-то родной Пэйцзинь в самый час открытия ворот!

В карауле знакомые стражники и допроса не учинили, только кивнули: знать, напоролись друзья на лихих людей. Донесли купеческого сына до отчего дома и сразу мальчишку за лекарем отправили.

Ван Мишань старому господину Жую наплёл с три короба про какие-то молодецкие ночные авантюры в духе, знаете, разбойничьих романов — пригодилось, стало быть, всё лёгкое чтение, так гладко наговорил, что и не подкопаться. Стал друга выхаживать, сиделки было не надо, лекарство по часам давал, примочки делал и припарки, палочки жёг и всё такое прочее, разве что иглы приходил ставить приглашённый врач. К концу лета вышел раненый из беспамятства и вопрошает, где он и что с ним приключилось. Ван при нём тогда один сидел и сказал: родителю твоему я, мол, то и это сообщил, а сам-то ты, друг знаешь, как оно было. Жуй Иньпо глаз на него скосил и спрашивает:

— А ты, старина, что знаешь?

— Всё. Всё знаю, друг, я же тебя тогда у громобойного войска еле выпросил и на своём хребте с побоища вынес.

Тяжко вздохнул купеческий сын, застонал. Принялся ему Ван компресс менять, а он шепчет:

— Никому не сказывай, старина, никому о том не сказывай…

За осень и зиму мало-помалу поправился Жуй Иньпо, на костыли встал, потом на ноги, потом за кулачные бои взяться не побоялся — родители всё радовались, а к концу весны оженили его. Вскорости умер папаша Жуй, а за ним и его жена, облачился Иньпо в траур, приняв попутно все отцовские богатства.

А что же студент Ван? Схоронил и он своих стариков — да посреди трёхлетнего траура угодил в имущественную тяжбу. Не успел сменить лён на шёлк, как лишился по неправедному суду всего имущества. Отправился жить при храме Долгого Учения, но там заболел горячкой и последние средства извёл на врача. «Ничего, — думает, — зато ум и доброе имя при мне». Хотел было к другу пойти за утешением, да у того ворота на запоре, белой лентой перевязаны: до истечения траура гостей не принимают.

Повстречался ему на улице знакомый бездельник, молодой прожигатель жизни. Изобразил на лице сочувствие и повёл Ван Мишаня с собой, дескать, есть от горестей верное средство. Куда он его, по-вашему, привёл, уважаемые господа? Вижу, многие ухмыляются. Догадались, значит. Правильно, в винную забегаловку. Там под хороший разговор напоил бедолагу допьяна и вручил кабатчику солидную сумму, чтоб нашему Вану впредь за так наливали. Нет бы самому студенту эти деньги отдал — тот бы, может, и выбрался тогда из своей ямы, а теперь погрузился на самое дно, скоро стал горьким пьяницей. Если раньше Ван Мишаню на улице сострадательно кивали и о злой судьбине причитали, то теперь разве что смеялись и пальцем тыкали, когда он в подпитии проходил: «Вот ведь бестолочь! Оставалась у него одна голова — и ту пропил!»

Прошло сколько-то времени, и довелось всё-таки встретиться ему со старым своим другом. Стал Ван Мишань причитать, рассказывать, как пошла его жизнь под откос и в туман, и умолял поселить его хоть в сарае, дать работёнку хоть подметальщиком. Ждал добра и понимания, но Жуй Иньпо, как тогда на улице, схватил несчастного за грудки и сквозь зубы сказал ему негромко:

— Так знай же, старина Мишань, что все твои злоключения моими деньгами устроены. Остался бы ты уважаемым человеком — всю мою судьбу мог бы разрушить, проболтавшись случайно или со зла. Я-то знаю, что человек ты недобрый и опасный. Но теперь-то твоих слов обо мне никто не послушает, пошла за тобою кличка Дунси-Полоум. Впрочем, попробуй только слухи обо мне распускать — я живо с тобой разделаюсь. Мог бы давно тебя в переулке пристукнуть, но так и быть, существуй покамест — ради памяти былого нашего товарищества.

С тех пор Жуй Иньпо только креп и богател, а Ван Мишань жил на улице, ночевал в кумирнях и под оградами. И хотелось ему рассказать кому о своей доле, о злой несправедливости, но страшно было. Только когда труп господина Жуя ему представили, поведал он всё сверхштатному сыщику Ян Чаомину. Под конец повествования плакал навзрыд.

Ян слушает и не понимает, верить или нет: для него-то был Жуй Иньпо радетельным главой торговой палаты, человеком весьма хорошим и респектабельным. Спросил было насчёт странных звуков, доносившихся порой из его усадьбы, но нищий только руками развёл:

— Может, вспоминал свою Цзяомэй со всей волчьей стаей и подвывал понемногу… Не только ведь я рехнулся, и он тем же маялся. В один год нашёл меня и стал выпытывать, где та пещера, откуда я его принёс. Я и сказать толком не мог, а он чуть лицо себе в отчаянии не царапал — в такой был маете. Ты, лоточник, если бабёнку себе присмотришь, убедись сперва как-нибудь деликатно, нет ли у ней хвоста. Всякое, знаешь ли, бывает.

— Вот на днях господин Жуй со всем семейством погиб. Как это, по-твоему могло произойти?

— Эвон чего спросил! Меня там не было. Может, князь Неподкупный разглядел, что вышел из него всё-таки не человек, а хуже оборотня, да и прибил. Мне теперь всё едино. Выговорился и оплеух не получил — о чём ещё желать?

И убрался, значит, из ямыня.

Ян Чаомин — поскорее в канцелярию, за кисть и бумагу. Записал всё слышанное, смотрит на историю и не знает, что с ней делать. Пошёл в тот округ, где стоял прежний дом Ван Мишаня, в тамошней управе затребовал в архиве земельные и долговые споры, с трудом отыскал нужное дело — как будто тут сходится, но что это даёт? Сделал, однако, себе все пометки, а главное примечание — что не только судья Ляо, но и соседний судья Ли ему не прекословил и всё исполнял. Получается, работает волшебный дар, слушаются его чиновники! И получается, на верный след вышел сам Чаомин!

Солнце село, возвратился он в ту же мертвецкую, чтоб сызнова перечитать врачебные заключения и тела осмотреть. Только снял с трупов покрывала, остолбенел…

Но на этом моменте оставим пока Ян Чаомина и посмотрим, как там судья Ляо Дуда. Ему от порученного дела становилось всё хуже и хуже. Так и глодала мысль, что начнётся в Пэйцзине большое возмущение — и окончится его чиновничья карьера. Лёг пораньше спать, так уснуть не может, крутится на постели волчком. Говорит жене:

— Пойду по саду прогуляюсь, воздуха глотну.

Только набросил халат и вышел, как идёт чуть не вприпрыжку Ян Чаомин. Завидел судью — кланяется:

— Решено! Решено ваше дело, драгоценнейший господин Ляо! Угодно ли вам сейчас со мной в мертвецкую пройтись?

Толстый судья заморгал: вот тебе и прогулочка… Мычит в ответ:

— Если очень необходимо, пройдусь… Но я там на самом пороге могу в обморок грохнуться.

Чаомин с улыбкой опять кланяется:

— Тогда не надо, господин Ляо. Вы только извольте на утреннем заседании суда объявить народу, что решение по делу о гибели семейства Жуй огласите во внеурочное время, вот в то же самое, что и сейчас.

— Так сейчас ведь полночь! Ну, если ты так советуешь, прислушаюсь.

Слова-то будто сами с языка срываются. Слышит их Ляо Дуда и себе удивляется. Попытался выведать у Ян Чаомина хоть какие-то подробности, но тот всё от ответа уходит, обещает на следующий день представить весь нужный отчёт в письменном виде и с комментарием, как лучше бы всего, на его молодой взгляд, судебное заседание построить. Ляо со всем согласился и пошёл спать — и вышел-то странный разговор, но ведь полегчало!

Как получил он своевременно Чаоминов доклад, не стал даже утруждаться предварительным чтением. Отправился вместо того в лучшую ресторацию и знатно отобедал. Купечество и чиновники тут же у стола и вертелись, выспрашивали:

— Неужто разгадку нашли? Намекните хоть, почему непременно ночью явиться надо!

Ляо Дуда знай себе жуёт и улыбается, приговаривает:

— Вот увидите, друзья мои, сами всё увидите.

С темнотой наводнился судебный зал народом сверх всякой меры: все тут четыре сословия, да и подлые людишки тоже пришли с любопытством. Впереди собрались негоцианты, один другого состоятельнее, со всех округов города. Среди них и первый богач — достопочтенный соляной откупщик Чэнь Юаньцао, человек величественный, манеры властной, новый негласный предводитель пэйцзиньского купечества. Ляо Дуда открыл доклад и видит первый от Чаомина совет: «Поскольку людей придёт очень много, а также ввиду иных соображений, связанных с вашим благополучием и здоровьем, повелите вынести судейский стол во внутренний двор». Подивился Ляо, но сделал всё по совету. Смотрит Чаомин: и письменное его слово такую же силу имеет, что и устное. Ай да волшебство!

Перетекла, значит, толпа из зала в сад, принесли достаточно факелов и светильников, прошествовал Ляо Дуда на своё место, вновь раскрыл доклад и стал читать слово в слово. Но голосом, конечно, уверенным и в важной манере:

— Чтобы разобраться в случившемся недавно ужасном происшествии, потребуется рассмотреть события изрядной давности, о которых многие здесь не знают и знать не могут. События эти покажутся невероятными, но в них ключ к пониманию всего остального… — Мельком новое примечание увидел, поднял глаза на публику и сказал веско: — Потому прошу соблюдать сугубую тишину. Любой гул и переговоры будут считаться неуважением к суду и караться двадцатью палочными ударами.

Толпа вмиг притихла. Стал судья в общих чертах пересказывать историю молодых Вана и Жуя. Вам по второму разу повторять не стану, а у Ляо-то по ходу чтения глаза на лоб лезут. Изумляется, а не может не читать! Пришедшие же и рады бы высказать сомнение, но закусили языки: палки-то — вот они. Покончил судья с историей Вана и продолжает:

— В ходе следствия удалось заключить, что после тех событий господин Жуй Иньпо, как и поклялся тогда на оборотническом сборище, стал превращаться в красного волка. Но поскольку тот нечестивый магический обряд не был доведён до конца, превращение происходило только ночью в пору летних звездопадов, известных как Пределы, и в первые годы было едва заметно. Однако господин Жуй очень скоро проследил закономерность и составил для себя подробнейший календарь небесных явлений, в котором особо отметил ночи Пределов. Календарь этот изъят и находится в распоряжении суда. С каждым новым разом превращение становилось всё более выраженным, так что в такие ночи господин Жуй терял самообладание и становился опасен.

Найдутся, верно, знатоки природы, которые скажут, что красный волк охотится только стаей и никогда не нападает на человека. Объясню таковым, что господину Жую — при его-то силище и неистовой натуре — опасно было приобретать любые животные черты. Зверея вот так, в самом буквальном смысле, терял он человеческую волю, которая только и могла обуздывать в нём разрушительные склонности. Но вернёмся к тому, что говорил судья:

— Единственным человеком в доме, кто точно знал о происходящем, была несчастная госпожа Жуй, урождённая Цао. По-видимому, в такие ночи ей приходилось, по уговору с мужем, оставлять его связанным во флигеле, и временами оттуда слышался протяжный вой, похожий на пение, который сразу опознал живший поблизости монах по прозванию Чёрная Нить. Что эти звуки слышатся только в ночи означенных звездопадов, следует из дневниковых записей монаха, весьма своеобразных, и это позволяет заключить, что в иное время Жуй Иньпо сохранял человеческий облик. Видимо, желая как-то прекратить действие колдовства, он постоянно искал место проведения ритуала, и выдавал это за склонность к кладоискательству. Но год за годом поиски не давали результатов, и становилось ясно, что изменения необратимы. Более же всего страдала госпожа Жуй. И в этом году она решила разом покончить с мучением и отравить своего мужа.

Судья Ляо обвёл глазами публику. Стоят люди — не шелохнутся, некоторые ладонью себе рот зажали, чтобы не вскрикнуть. У него и у самого волосы на затылке шевелятся, но продолжает читать — и о том, как для упомянутых целей был заказан сильнодействующий яд, и о том, как о замысле матери проведала девица Жуй Кунь, любившая отца сильнее прочих. Что было далее в купеческом семействе, можно только гадать и достраивать, но резонно предположить, что за глазами главы торговой палаты вышла ссора и препирательство, после которого мать, собрав детей и слуг, кроме престарелого садовника Ляна, сообщила им о наличии некоей ужасной тайны — возможно, всего не раскрывая. Мужу затем она соврала, будто пещера под его описание найдена, и предложила отправиться туда как раз в ночь Пределов.

Дошёл до этого места судья Ляо, и глаза его совершенно округлились, потому что в очередном комментарии Ян Чаомин советовал, дабы уйти от голословности, приказать доставить из мертвецкой труп господина Жуй Иньпо. Когда распоряжение было отдано и исполнено — к ужасу и смятению всех, и в первую очередь, самого Ляо, — он продолжил читать:

— Было ли ему известно, что с ним пойдут почти все домашние, мы не знаем. Предполагаем, что он об этом не знал, а они шли на расстоянии. Но когда на полпути хозяин дома стал обрастать шерстью и превращаться в чудовище, госпожа Жуй кликнула подмогу. Кто-то бросился на него с оружием, кто-то — по крайней мере Кунь — стал, напротив, атаковать нападавших. Вышла страшная драка, в которой сцепились дети и родители, слуги и хозяева. Сам господин Жуй, питаемый животной яростью, являл собою существо действительно ужасное и растерзал в итоге всех и каждого, после чего, видимо, скрылся в глуши, но к рассвету вернулся на место злодеяния. Увидев человеческими глазами всё совершённое, он в исступлении покончил собой.

На этих словах откупщик Чэнь Юаньцао выступил вперёд и сказал негодуя:

— Слушать это просто нет сил. Можете отдать меня своим костоломам, но я не буду молчать, пока вы порочите имя господина Жуя, к тому же в присутствии его тела! Мы ждали от вас обстоятельного расследования с разъяснением доказательств, а слышим какие-то побасёнки, домыслы и страшные истории! За всю жизнь ни я, ни большинство собравшихся не видели ни громовика, ни беса, но вы, отчаявшись выстроить разумную версию, потчуете нас мудрёно сплетёнными сказками. Что ж, судьи бывают разные, сказки вместо суда мы слыхали и раньше… — (Послышались смешки.) — …но вы очерняете при этом память человека, которого все мы хорошо знали. Видели мы и его достоинства, и недостатки — кто без них? — но знали его именно как человека, а не чудовище, о котором вы толкуете.

Толпа немедленно загудела. После такой тирады весь страх перед наказанием улетучился, да и не может же судья повелеть приставам избить вообще всю публику. Ляо Дуда подался назад, глазами захлопал, только и проносится в его голове: «Что же, что такое я говорю? По какому злому наваждению?» Додумался, впрочем, хлопнуть посильнее по столу судейским своим бруском-молотком и выкликнуть Чаомина.

— Вот, — говорит, — господин Ян из суконного ряда. Поскольку дело касается вашего, торгового сословия, он порядком помогал в расследовании и первым пришёл к таким заключениям.

— Приказчик Ян?! — воскликнул Чэнь Юаньцао. — Дорогой племянник, неужто и ты причастен к этой гнусности?

Ян Чаомин вышел, поклонился судье и собравшимся и сделал знак, что будет говорить. Торговый люд, заинтересованный неожиданным поворотом событий, притих, но было видно, что до поры.

— Драгоценнейший дядюшка Чэнь, — начал наш сыщик, — и вы, уважаемый господин Цзюнь, и вы, почтеннейший мастер Ши, пожалуйста, подойдите сюда. Видно-то будет всем, но я хочу, чтобы вам было всего виднее, потому что для остальных вы будете свидетелями.

— Совершенно тебя не понимаю… — буркнул откупщик, но с двумя другими названными подошёл к Чаомину.

Тот повёл их к трупу господина Жуя и со всей деликатностью удалил покрывало. Вид ужасных ран и смрад начавшегося разложения заставил многих отвернуться, а торговца Цзюня придушила тошнота, но Чэнь Юаньцао и владелец «Яшмовой тыквы» смотрели как ни в чём не бывало.

— Мастер Ши, — обратился Ян Чаомин к аптекарю, — с полуночи миновал почти что час. Вы хорошо знаете, что с минуты на минуту начнётся звездопад.

— Да, — кивнул Ши. — Сегодня последняя ночь Пределов в этом году. Сами смотрите: вот и первый метеор пошёл от созвездия Мастерской.

Поднял Ян глаза к небу, за ним и остальные туда же. Только добралась первая сияющая точка до Небесного Скипетра, кто-то в толпе завопил: «Посмотрите на тело!» Труп Жуй Иньпо с каждой новой упавшей звездой менялся: повсюду появлялась густая шерсть, белая и красная, лицо вытягивалось в звериную клыкастую морду, ногти на руках и ногах превращались в когти. Очень скоро перед глазами собравшихся был не человек и не волк, но некая отвратительная, отталкивающая помесь. Видя среди людей оживление, и сам судья Ляо поднялся посмотреть, но тут же отпрянул. Нет, нет, вид этого трупа был ужасен!

— Как же так получается? — удивился Чэнь Юаньцао. — Ведь Жуй Иньпо мёртв! Как же он может превращаться?

— Колдовство, которому он повергся много лет назад, помимо воли связало самые ткани его тела с волчьей сутью и состоянием звёздного неба, — объяснил Ян Чаомин. — Видимо, и в мёртвом его теле сохраняется ещё довольно энергий, чтобы откликнуться на магический призыв. Пройдёт ночь — и оно примет прежний вид. Но я не даос и не знаток трансмутаций. Увиденное мною вчера ночью, лишь подтвердило все те невероятные выводы, которые были сделаны днём во время расследования, а большего сказать не могу. Теперь, судари, если вас не затруднит, окуните большой палец в красную тушь и поставьте отпечаток под протоколом, описывающим то, что вы видели.

К судье Ляо вернулись смелость и важность, и он провозгласил решение суда, которое полагалось далее направить префекту на утверждение, поскольку многое выходило за пределы его судейского округа.

Жуй Иньпо за вопиющее попрание многочисленных устоев, в том числе сыновнего и дружеского долга, единственно по своей горячности и злобе, за дачу взяток и разорение Ван Мишаня, а также за сокрытие от властей опасного своего состояния, что привело к трагической гибели многих людей, подлежал посмертному бичеванию и четвертованию. Памятные его таблички полагалось убрать из всех присутственных мест, продолжать траур по нём мог только садовник Лян.

Госпожа Жуй, урождённая Цао, за умысел убить мужа, подлежала бы и более суровому наказанию, но так как муж её был чудовищем, дозволялось просто обезглавить её труп, а затем кремировать с уважением.

Девице Жуй Кунь, выступившей на защиту отца и после того, как тот обрёл волчьи черты, подобало, чтобы портрет её был помещён в храме Достойных Дочерей. Но так как защищала она всё же преступника, изобразить её полагалось в скорбном виде.

Прочих участников событий — за неясностью бывшего — кремировать с честью, думая о них лучшее.

Усадьбу семейства Жуй изъять за преступления и продать, из полученных средств определить пожизненное содержание Ван Мишаню, известному как Дунси-Полоум, коего произвести к тому же в почётные смотрители кумирни князя Неподкупного с номинальной секретарской должностью и соответствующим денежным довольствием.

Руками ловкого пострела Развязан узел колдовской. Вздохнул судья, закрывши дело, И город вновь обрёл покой.

Дело-то закрыто, но ведь рассказ Ян Чаомина, по прозвищу Лисий Глаз, не окончен. Узнали мы, как начиналась его служба, а что же привело его в город Шуньшоу, в гостиницу «Крылья фазана», к атаману Бусяню? И как так вышло, что правдивый Ян опять начал лгать? Об этом, не обессудьте, только на следующем представлении.

Представление девятое

О том, как юфэйский следователь чуть не расстался с жизнью; и о том, как люди всякого звания смотрели на летучий фонарь

Из безвестности к славе простые слова приведут, Из фавора в опалу низвергнут за пару минут. И с почётного места, чуть речь поведи бестолково, Будешь сброшен мгновенно, достаточно краткого слова.

Итак, стараниями сверхштатного сыщика Ян Чаомина судья Ляо Дуда получил признание и с тех пор разрешил в Пэйцзине немало дел — неизменно приглашая для расследования этого нового своего помощника. Рано или поздно, надоел он префекту, и как случилось представить кого из подчинённых к повышению, отрекомендовал он господина Ляо — и уехал тот из области Цинь насовсем, прихватив пару верных человек, в том числе, разумеется, молодого Яна, который за свою хитрость и проницательностью успел снискать прозвище Лисий Глаз.

В самом скором времени был Ляо поставлен править чжаоской префектурой Юфэй. Тут Чаомину было где разгуляться. Исхлопотал он себе должность следователя по особым делам — сам себе дела эти выбирал, сам расследовал, сам порою и приговоры выносил, судьи только зачитывали. Со временем приобрёл он особый азарт, брался всё больше за случаи необычайные и таинственные. По такой-то душевной тяге сунулся он, если помните, к свинарю Гунсуню, который при посредстве талисмана людей превращал в глиняные фигурки, чтобы потом из них чародейством получать серебряные слитки.

Не хватило Лисьему Глазу в тот раз осторожности, попался он в плен, сам побывал глиняной свинкой, как о том уже было рассказано, но стал он после всего опасливей? Ничуть! Отправился шпионить за губернаторским телохранителем Май Лецинем, по прозвищу Старший Тигр, и из подслушанной беседы заключил, что в области зреет мятеж. Но к кому с такими выводами обратиться? Юфэйский префект полномочиями не обладает, не к самому же идти губернатору, который как будто главный преступник и есть… Набрался храбрости — и написал тогда в самую столицу, в императорский секретариат, чтобы прислали для расследования самого проницательного цензора.

Как узнал он своими путями, что прибыл в Чжао инкогнито сотрудник цензората, цанъюаньский господин Лоу, бесповоротно уверился Ян в своей правоте и хотел сам на этого чиновника выйти, но того, как вам известно — а может, кто успел забыть? — вскоре злодейски убили в городе Шуньшоу, на верхнем этаже гостиницы «Крылья фазана». Голову почтенного цензора нашли в сумке у пьяного пришлого студента Вэй Угоу, по прозвищу Цыжэнь, которого немедленно провозгласили преступником и приговорили к смерти. Только Ян Лисий Глаз в вину его не поверил и стал просить у Ляо направить его к соседнему префекту как бы для мелкой помощи. Ан для такого решения смелость нужны и подход, а тут ещё из областной столицы, Байчэна, пришло для Ляо повеление присмотреться к подчинённым: есть, мол, среди них подлецы, неугодные лично губернатору, господину Чу, с прозрачным намёком на Ян Чаомина. Но и теперь юфэйский правитель согласился почти, только спросил невзначай:

— Не знаешь ли, Чаомин, как это цензор Лоу вообще в соседнем городе оказался? Может, пригласил его кто-то из тех, кого мы с тобой знаем?

Сколько раз ускользал Лисий Глаз от таких вопросов, как успел наловчиться и правды не выдать, и не соврать! Это ведь, если помните, было условием старика-даоса: покуда не скажет Ян Чаомин ни слова неправды, будут любые чиновники прислушиваться к полезным его советам. Умел теперь сыщик любому, будь он в рогоже или в княжеской парче с драконьими узорами, вместо ответа подсунуть что-то своё, чтобы и вопросы отвязать, и тайны свои уберечь, и с особой способностью не расстаться. Но тут — от волнения ли, от недоброго ли наваждения — возьми да брякни: не знаю, дескать, ничего, с чего бы к нам цензор пожаловал.

Только сорвались у него с языка эти слова, как у префекта Ляо с сознания точно сеть спала. Принимал он дотоле все Чаоминовы пожелания как веления сердца, а тут нашёл силу сказать:

— Нет, друг мой, нужен ты нынче здесь, в Юфэе, и о большем не проси.

Ян Лисий Глаз и не почувствовал поначалу, что соврал. Отказался начальник — значит, предложение было не к месту, невелика беда! Но как начал Ляо Дуда заведомо добрые советы отклонять, тут и обожгло Яна воспоминание. И обидно стало Лисьему Глазу, и ничего не попишешь.

Отпросился он у префекта на месяц — повидать, мол, родню в области Цинь, — сел на коня и поехал по дороге на Цзые. Гонит каурого во весь опор, про себя рассуждает, как дальше быть: не то в столице счастья попытать и правды поискать, не то и в самом деле в Пэйцзинь вернуться, к богатому Чэнь Юаньцао под крыло попроситься… Не дали ему ту думу додумать: поднялась из дорожной пыли тугая верёвка, прямо под ноги коня ударила, вылетел наездник из седла, еле голову уберёг — а из-за камней и зарослей двое оборванцев выходят, ножами поигрывают. Но наш-то Лисий Глаз не так прост. Лежит будто без сознания, выгадал мгновение, когда один разбойник близко подошёл, а другой приотстал, тут же резво собственный нож достал, вперёд прянул, а до себя коротким движением нож в бандита кинул, попал в горло. В ту же секунду подскочил к нему, из мёртвой руки другой нож принял — и на второго негодяя ринулся.

Пошёл у них тут бой свирепый, бой ножевой. Противник вроде и покрепче, но куда ему до стиля воробья на бамбуке! Сходились они десять раз, и с каждым разом у бандита по порезу добавляется. Пытается и он лезвием Яна пощупать, но только зря силы теряет, так что к одиннадцатому разу рухнул, совсем ослабев. Лисий Глаз к нему приступает, лезвие к горлу приставляет:

— Знаешь ли, подлец, кто я таков?

— Знаю… — стонет бандит. — Юфэйский Ян Чаомин, враг наш заклятый.

— За то ли на меня засада, что я вашу породу вязал да в ямынь волок?

— Не за то, — негодяй признаётся. — Засада на тебя поставлена потому, что продана и куплена твоя вонючая шкура, у трёх атаманов ты на заказе: кто твою голову доставит, получит сто лян серебра.

— Дёшево же условились! — усмехнулся Ян.

— Кто же знал, что за тебя дороже надобно спрашивать…

— Услужу я вам: веди меня к заказчику — с головой и всем остальным. Посмотрю хоть, кто так подсуетился.

Поставил было разбойника на ноги — нож всё так же у горла — подталкивает: веди, указывай дорогу. Не успели и двух шагов ступить, обмяк бандит и повалился. Смотрит Лисий Глаз, а у него во лбу арбалетная стрелка! Быстро сообразил, из каких придорожных кустов стрельнули, понял и то, что медлить недопустимо: арбалет не сразу перезаряжается, да бьёт далеко и крепко. Промахнулся противник единожды, не в тот лоб стрелку отправил, так вдругорядь не порадует — попадёт, куда совсем нежелательно. А значит, Лисьему Глазу теперь на месте не стой: либо удирай во все лопатки, авось выстрел не нагонит, либо беги прямо на противника, пока с тетивой и воротом возится.

Это я вам так долго расписываю, уважаемые, а Лисий-то Глаз в одно мгновение на дороге стоял, а в другое уже к зарослям мчится, нож поудобнее перехватывает. Третий негодяй и сам рассуждал быстро — отбросил самострел и на нашего сыщика выпрыгнул. На убитых двух бандитов был он совсем не похож: те в холщовых обносках помойного цвета, на ногах соломенные туфли с драным носами, волосы чуть не старыми портянками перехвачены; а этот в опрятной тёмно-серой одежде боевого покроя, на ногах чёрные мягкие сапожки с хитроумными когтями, чтобы при случае по горам и деревьям удобнее карабкаться, а на голове капюшон и повязка на всё лицо, только глаза и видать.

Ведь как порою смешно выходит! Вот для чего злодеям все эти повязки и капюшоны? Верно: чтобы поганую их личность скрывать, чтобы никто их, стало быть, не узнал. А наш-то Ян Чаомин по этим самым капюшону и повязке понял, что перед ним тот самый человек, который год и три месяца назад на него в селении Даосян напал. Стало быть, хищник покрупнее — не громила наёмный, а кто-то из крамольного стана. Не из людей ли губернатора Чу?

Наскучили вам, поди, неторопливые толкования? Битва-то давно идёт! Как выпрыгнул злодей из своего укрытия, ударил в прыжке Ян Чаомина ногою в грудь, тот едва устоял, но и подступиться к противнику с ножом не может: проворен и ловок мерзавец, ногами машет — только от железных когтей увёртывайся.

«Тысячей ударов крылатых стоп» Называется стиль его потаённый, Способный обрушить каменный столп, Повергнуть подземного змея-дракона. Негодяю оружие ни к чему — Крепче кованых молотов ноги и руки. Как же может и противостать ему Воробей, задремавший на зимнем бамбуке? Выплетает злодей роковой обман: Ложных выпадов верхних хитросплетенье И за ними подлый удар по ногам — Знаменитый даосский «удар без тени». Но в бою не промах и Лисий Глаз. Миг — ножом кривым полоснул жестоко — На лице повязка разорвалась, Попорол он противнику правую щёку!

Узнал ли, спросите, Ян Чаомин злодея? Нет, не успел, потому что тот опрокинул его, разбил ему лоб, повредил лодыжку. Лежит следователь на дороге, кровью умывается, встать не может, только нож перед собою выставил, защищается — но против такого врага лежачим не продержишься. Вот-вот нанесёт он добивающий удар… Раздался вдруг вдалеке стук копыт. Сдёрнул Ян головную повязку, завернул в неё камень и вверх метнул, словно бы знак подавая. Кричит:

— Цензор Чжу! Добыча в западне, не упустите! Щека! Щека! — А потом ко врагу повернулся, кровь глаза застит, но как засмеётся: — Ох и глуп ты! Ну, бей уже, займи делом последнюю минуту. Я-то легко помру, а тебя потом палач раскроит на сто двадцать кусков. И твоего патрона в высокой шапке тоже. — И опять кричит: — Цензор Чжу! Можете не спешить!

Тут и злодей конские копыта заслышал — и, придерживая повязку, ну прочь по камням-то и зарослям!

А к Ян Чаомину приехал, конечно, никакой не цензор Чжу, а знакомый купец, который ехал той дорогой по меркантильным своим делишкам. Видит, попал следователь в разбойничью засаду, конь его с поломанными ногами поодаль храпит. Довёз Яна по просьбе его до Шуньшоу и отдал лекарю.

Вроде и изранен был Лисий Глаз, но не то энергия в нём была на подъёме, не то лекарь оказался чудодеем, но вскоре зажило всё как на кошке — и пустился сыщик рыскать по улицам и искать улики. Да разве их найдёшь! Видать не судьба Цыжэню в живых обретаться, а судьба с головою в мученьях расстаться. День-то казни всё ближе… И, признаемся сразу, не самого студента-пьянчужки жалко было Лисьему Глазу (таких-то учёных недоучек он, по низкому своему происхождению и подлости семейного занятия, презирал всей душой и втихаря ненавидел за то, что при своих талантах не имеет такой будущности), жалко ему было свидетельских показаний, с которыми можно было выйти на убийцу господина Лоу — а там и на руководителей мятежа.

И вот шёл как-то Ян Чаомин по улице и увидел старого знакомого: шагает с заплечной корзиной Гун У, прозываемый атаманом Бусянем, никого не таится и как раз в «Крылья фазана» заходит. Лисий Глаз за ним. Так и встретились! Рассказал Ян атаману всё без утайки, посетовал, что нет сейчас никакой возможности приговор обжаловать, а потому единственный путь — отбить приговорённого у стражи и вывести из города.

— Да как вдвоём и провернуть такое? — удивляется Бусянь.

— Не двое нас, а трое, — Лисий Глаз говорит. И кивает на Медную Блоху — паренька-акробата, который, как помните, в «Крылья фазана» вместе с Бусянем зашёл, а теперь, наевшись, искал способа улизнуть.

Встрепенулся мальчонка, запротестовал:

— Э, второй дядюшка Ян, ты меня в такие дела не впутывай! До сих пор шёл у тебя разговор со старшим дядюшкой Гуном, вот промеж себя и решайте. Вам, может, и привычно стражу размётывать, а я человек порядочный, токмо и ворую, а с оружием на кого налетать — ни-ни!

Рассмеялся Лисий Глаз:

— Ты, кажется, циркач? Любишь сам хорошо посмеяться?

— Я, дядюшка, больше всего люблю, когда шкура цела, брюхо набито, а сверх того — окно не в железную решётку.

— Не беспокойся, малец, устрою я тебе так, что и цел будешь, и сыт, и на свободе, да ещё и посмеёшься вволю.

Взмолился Медная Блоха к Бусяню:

— Ты, дядюшка Гун, правду от неправды хорошо отличаешь. Скажи, это он, торговая кровь, сыскарная душа, погубить меня вздумал и выдумками заманивает?

— Ты ведь и сам, атаман, чувствуешь, что я не лгу! — говорит Лисий Глаз. — Обещай мне помочь, если затея моя справедлива — не по казённым меркам, а по человеческой совести. У меня же продумано всё, да без вас не справлюсь!

Вздохнул Бусянь, повернулся к Медной Блохе:

— Что, племянничек? Тут ведь без вины хотят погубить жизнь человеческую. Не пройдём мимо — глядишь, и за нас кто вступится, когда суд по заслугам выпишет нам назначение. Говори, следователь Ян! Ежели ты нынче за справедливое дело, то и мы не подкачаем.

Ян Чаомин на четыре стороны осмотрелся, голос понизил и начал сказывать. Что, спросите, он тогда говорил? О том пока промолчу, добавлю только, что тогда же составили они трое план действий и всю ночь и всё утро не смыкали глаз, вели приготовления.

Вернёмся теперь к несчастному студенту Вэй Угоу, который все эти месяцы сидел за решёткой и, если поначалу ещё сохранял благообразие и достоинство, к осени выглядел вот как:

Худ, растрёпан, сидит он с порожним взглядом, Под ногтями изломанными чернеет грязь. От тюремной баланды кожа зеленовата, И смердят его раны, кровоточа, гноясь. Ни мокриц он, ни вшей давно уж не замечает, И не спит, и не бдит, в отчаянье погружён. То молчит, то кричит, бормочет и напевает, То в беззвучном рыдании бьётся. В уме ли он?

В целом городе совсем никто не испытывал к несчастному никакого сострадания, так что за всё время ни от кого не слышал он слов утешения и поддержки, тем более от тюремщиков. Их начальник, узнав, что арестант из чиновничьей семьи, поначалу вымогал у него взятки, но вскоре удостоверился, что у Цыжэня нет ни личных средств, ни состоятельной родни, а в рукав он может дать разве что старую книжку или исписанную тетрадь, — и с тех пор страшно на него обозлился и по всякому поводу старался наказать: оставить без кормёжки или попотчевать палками. Словом, держал бедного студента на таком положении, что до осени тот мог бы и не дожить.

Когда из столицы пришло распоряжение о казни, шуньшоуский правитель повелел чиновникам и служащим держать всё в тайне до последнего дня. Человеком он был жестоким и злорадным и любил самолично увидеть то действие, какое производят на других столь страшные новости.

Утром явились в камеру к Вэй Угоу тюремщики, велели собираться на выход. Студент о своём подумал, спрашивает, уж не пересмотреть ли решили его дело: а тюремщикам того и надо — перемигиваются между собой и отвечают:

— Ещё бы не пересмотреть! Из самого Тайцзина распорядились!

Приосанился Цыжэнь: «Вот, — думает, — и восстановлю своё доброе имя». Надобно сказать, в городе в тот год других казней не было, и студент шёл из тюрьмы один. Ничто его не смущало, даже то, что ведут его не в прежний суд, а к ямыню господина префекта. На площади перед казёнными воротами многолюдство — понеслась уже весточка, один Цыжэнь ничего не понимает, — стол стоит, точно на выездном заседании, присутствуют сам префект, с ним судья Фу, который дело расследовал и приговор вынес, и особый столичный гонец. Тут бы и ёкнуть глупому сердцу, а студент думает только: «Однако же и делегация меня встречает! Видно, заинтересовались мною на Бирюзовых террасах или где повыше…» Увидел он в руках у гонца указ, без принуждения на колени встал, голову склонил. Сам префект начал читать:

— Высочайшее повеление! Весной сего года судом чжаоской префектуры Шуньшоу было установлено, что студент Вэй Угоу из циского Цанъюаня, руководствуясь мелочной местью, злодейски умертвил имперского чиновника Лоу Цуаньши, своего земляка. Изучив материалы дела и заключение префекта, высокий имперский суд повелевает… обезглавить преступного студента Вэя за воротами города, в котором он учинил сие злодеяние.

Цыжэнь, никак того не ожидавший, окаменел теперь на минуту, а потом как разрыдается. Префект такому зрелищу очень был рад. И зеваки довольны: вроде всё и так было ясно, а тут такие страдания — есть на что глянуть, не зря пришли.

Посадили студента в большую корзину, на лоб прицепили дощечку со словом «убийца» и понесли через город. Кто такие процессии видал, тот понимает, как всё было, а тем, кто не видал, я сейчас расскажу. Впереди три городских стражника, один несёт флаг префектуры, двое других раскидывают толпу, чтоб не мешалась. За ними два тюремщика несут корзину с приговорённым, ему напоследок лепёшка положена и пучок зелени, чтобы не помер голодным и проклятия ни на кого не навлёк. Следом судебный пристав при оружии ведёт под уздцы лошадь, а та тянет повозку, в которой сидят столичный гонец и судья Фу — последнему предписано быть при эшафоте распорядителем. Перед тем как вынести корзину из города, идёт процессия на площадь у часовни Первоначал и большого капища хранителя города, чтобы совершить молебствие об отвращении от горожан всякой беды, связанной с казнью.

Как сделали это, двинулись дальше, но вдруг бросился стражникам под ноги мальчишка, наш акробат Медная Блоха: «Петиция! Взываю о справедливости!» Ахнула публика, а стражники рассвирепели:

— Рехнулся, парень? Ты не просто чиновника на пути следования остановил, а прервал исполнение утверждённого высоким двором приговора!

Хотят Медную Блоху прочь отбросить, а он от ног увёртывается. Хотят схватить, а он из рук ускользает. Кричит:

— Нет у меня, судья Фу, иной возможности иск подать, кроме как остановив сейчас вашу повозку! Закон мне то дозволяет.

Тут и пристав не стерпел. Подбоченился, мохнатая бородавка, и рявкнул:

— Закон дозволяет, коли в управу не пробиться, а у нас с этим полный порядок: хоть в какой день стучи в жалобный барабан.

Медная Блоха рыдает:

— Были по моему делу и барабан, и разбирательство, токмо справедливости не сыскалось.

Хотел судья Фу приказать, чтобы народ наглеца отогнал, а столичный гонец — маслены глазёнки, белые ручонки — возьми да поинтересуйся, что же это за дело такое было. Пришлось судье изобразить на лице благожелательное снисхождение, и дозволить со вздохом и улыбкой:

— Изложите, юноша, свою обиду, только, пожалуйста, поскорее, а то государственное дело замедляете.

Тут Медная Блоха слёзы отёр и как расхохочется:

— Обида моя, судья Фу, токмо что несут нынче на шафот одну корзину, а надо бы две — да чтобы во второй сидел казнокрад и мерзавец, разбиравший дело Цзян Сюйся.

Судья Фу враз с лица спал, всё у него внутри похолодело. Иск этого Цзяна в минувшем году через него и проходил. Чтоб новым судебным повествованием вас не утомлять — вы же, уважаемые, собрались послушать истории об удальцах и их подвигах, — скажу только, что было то дело страшное и кровавое, с похищениями и расхищениями, а виновным выходил местный помещик Шань Лицзюнь. Но как этот Шань оказывал в прошлом судье Фу немало услуг и помогал по мере сил из городских сундуков в рукава потягивать, обвинять его было совсем неудобно, так что судья, пользуясь своим положением и обстоятельствами дела, позаботился, чтобы не осталось ни свидетельств, ни свидетелей, а единственный истец, старик Цзян Сюйся, подавился куриной косточкой и своевременно помер. И большое было дело, а без крепежа развалилось. До того чисто беззаконник Фу сработал, что имя дружка-помещика ни в одной бумаге не промелькнуло. А тут Медная Блоха достал из-за пазухи большой летучий фонарь, светильник в нём поджёг и в небо выпустил. Смотрит Фу, а на фонаре выведен иероглиф «Шань» и снизу исписанный жёлтый листок привешен, на ветру колышется.

— Это, — говорит Медная Блоха, — первая часть моей петиции. Будет теперь другая!

Народ застыл, народу интересно. Ясно, что кто-то кого-то в ужасных грехах обвиняет, а кто хороший, кто плохой — ещё разобраться бы! Мальчишка меж тем второй фонарь достаёт и как бы тоже в полёт запустить намеревается. Судья Фу из оцепенения вышел да как заорёт страже:

— Хватайте его, бездельники! Не видите, что ли, что этот мошенник — подельник преступника Вэй Угоу? Живо держите! Кто приведёт, тому лян серебра!

Как услыхали стражники про награду, обо всём позабыли, даже знамя префектуры средь улицы бросили, сапожищами по нему пробежались — скорей паренька ловить! Тот наутёк, да всё по-воробьиному: пролетит и присядет, пробежит и отдохнёт, — а как пробежали три квартала, ласточкой вспорхнул, только его и видели. Оставим, впрочем, эту погоню и вернёмся к площади у часовни Первоначал.

Держится в небе фонарь со знаком «Шань», судье глаза мозолит, а того страшнее исписанный жёлтый листок. Не зря боится мерзавец Фу — не пустые там каракули, а настоящее обличение. Ян Чаомин давно к делу старого Цзяна присматривался, через своих знакомых и доносителей изучил его ещё год назад, а как в Шуньшоу прибыл, окончательно всё увязал и выяснил — да приберёг для такого нужного случая. Столичный гонец на фонарь и с бо́льшим любопытством смотрит, прикидывает, что́ вернее: с негодяя Фу взятку стребовать или сдать его с потрохами цензорату. Всего же любопытнее простому люду: шепчутся, головами качают, языками прицокивают, пальцами показывают. Народу взятку требовать не с руки, но если побежит слово, как искорка, спалит дотла и Шаня, и Фу, и самого префекта, даром что тот на месте всего с полгода.

А фонарь горит, на воздухе, словно на качелях, покачивается. Пламя подрагивает, точно посмеивается. Вдруг пролетел с ближней крыши нож — так и сбил фонарь с неба на мостовую. Народ поначалу отпрянул, расступился, потом потянулся. Чует судья Фу, дело худо, визжит:

— Не прикасаться! Не сметь! Он может быть… отравлен! — Тюремщикам приказывает: — Оттеснить зевак! — Приставу: — Принести преступную писанину!

Оставили они Цыжэня в корзине без присмотра, пошли выполнять распоряжение. Столичный гонец пальцем судью поманил, зашептал ему что-то на ухо… В это-то мгновение с другой крыши, точно пятицветный лев, спрыгнул атаман Бусянь — бросился к корзине, ухватил Цыжэня в охапку — и в ближний переулок. Народ только ахнуть успел, лошадь заржала, на дыбы поднялась. Судья Фу встал было, да и замешкался: то ли пристава в погоню слать, то ли жёлтый листок требовать… Пусть себе стоит в повозке с открытым ртом, нам он более не надобен, мы последуем за Бусянем. Тот бежит — как ураган несётся. Чуть ему кто заступит дорогу — бьёт в прыжке да в повороте, не сбавляя скорости. С утра ему Ян Чаомин все нужные улочки показал и проулочки, дворы и придворочки, лавки и прилавочки — где можно ве́рхом пробежать, где низом проскочить, где двери отродясь не закрываются, а где подденешь ящик у раззявы торговца — и на всю улицу полетят плоды да орехи. Как пошла-таки за разбойником погоня, много на этом товаре народу попа́дало…

Как говорится:

Спотыкались друг о друга, набивали шишки, Да стонали, да ругались: «Что ещё такое?» Но шуньшоуская стража — мелкие людишки. Где им гнаться, где тягаться с этаким героем?

Была в городской северной стене, у барабанной башни, большая прореха. Кто в Шуньшоу соберётся, милости прошу посмотреть — её, поди, до сих пор не заделали. Через эту дыру и вынес Бусянь студента. Перепрыгнул одну каменную груду, оттолкнулся от другой — и поскорее в ближнюю рощицу да в овражек. Там развязал свою ношу и спрашивает:

— Что, книжный ларь, пойдёшь теперь своими ногами? А то я малость замаялся.

У Вэй Угоу во рту лепёшка и зелени перо, насилу прожевал и проглотил. Глазами хлопает:

— Кто ты такой? Разбойник, что ли? Зачем меня спас?

— Нешто ты недоволен?

— Я, — говорит студент, — был до сего времени честным человеком и рассчитывал ещё по своему делу оправдаться, а теперь меня в бандиты беспременно запишут.

— Не больно-то много времени оставалось у тебя для оправдания, — Бусянь ему отвечает. — Коли ты перед князем Яньло свою правоту доказывать собирался, тебя и тут порешить недолго. А ежели перед людьми, так живому это делать сподручнее. Знакомец мой, из сыскных людей, имеет насчёт смерти цензора Лоу кой-какие подозрения и очень хотел твои показания послушать, да вот судья Фу, как видишь, дурной человечишко и своею властью никак бы того не допустил.

Прояснело у студента лицо:

— Вот как хорошо! Всё-таки восторжествует по моему делу справедливость. А то у меня в голове такая мысль пронеслась: читал я в одной повести, как учёный человек против воли попал в бандитскую шайку и сделался там главарём, вот и решил, что ты, добрый человек, из разбойников и мне у вас по талантам придётся атаманом стать.

Расхохотался Бусянь:

— Что я разбойник, ты не ошибся, но, коли атаманом тебе быть зазорно, неволить не буду.

Не нашёлся Цыжэнь, что ответить, как подоспели Медная Блоха и Ян Чаомин, между собой беседуя.

— Повеселил ты меня, дядюшка, — говорит мальчишка. — Потеха что надо! Хоть и проходимец судья Фу, а болваном себя представил первостатейным. Ты меня, однако же, и накормить обещался.

А Чаомин его, значит, журит:

— Эх ты, утробушка, только и думаешь наесться! В Шуньшоу нам теперь путь заказан, но я знаю неподалёку лесную харчевню, там всех и попотчую.

— Что, следователь Ян, сызнова что-то замышляешь? — Бусянь его спрашивает. — Что ещё за харчевня среди леса?

— Увидишь, увидишь, атаман, — с вежливым поклоном ответствует сыщик. — Прошу тебя только, в том заведении не кличь меня следователем, а называй, как прежде привык, Лисьим Глазом.

И какими-то короткими тропками доставил всю компанию на лесную поляну, а там и вправду стоит харчевня с высокими воротами, башенкой и вывеской «Славная передышка». Открыл им слуга, проводил в нижний зал. Посетителей в тот час не было, но на кухне громко орудовал ножом повар, а по верхнему этажу прохаживался, бодро насвистывая, распорядитель. Заслышал гостей — и сразу:

— Сию минуту обслужим, почтенные! Эй, братец, неси-ка живее жаркое, небось готово!

Отодвинулась кухонная занавеска, потянуло ароматом стряпни — Медная Блоха аж подобрался, облизывается. И вот вошли в нижний зал оба: повар, значит, с кухни; распорядитель — с лестницы. Да как вскрикнут! И оба бегом к столу, нашему Бусяню в ноги валятся.

И зашёл попить-поесть, А ему такая честь. Для подобной встречи Не подыщешь речи.

Да уж, драгоценные слушатели, у атамана Бусяня язык к гортани прилип — не может и слова вымолвить. А почему — о том узнаете на следующем представлении.

Представление десятое

О первом допросе, на котором всё подтвердилось; и о втором, на котором всё было опровергнуто

Среди глухой чащобы харчевня притаилась. При башенке, воротах и вывеске большой. Проведать-ка ещё бы, что дальше приключилось Меж жбанов косоротых с дремотною душой.

Итак, едва разбойник Гун У по прозванию Бусянь расположился за столом в лесной харчевне «Славная передышка», как тамошние повар и распорядитель разом поспешили к нему и стали отбивать земные поклоны:

— Старший брат! Атаман ты наш! Прости, прости нас, нерадивых!

И всё себе по щекам, по щекам лупят. Поклон отвесят — и пару себе оплеух, справа да слева. Узнали вы их? Вижу, кто-то узнал! А как Бусяню было не узнать, ведь это были спасённые им когда-то побратимы, Кошак и Жердина! И радость у них на лицах, и страх, и заискивание. Почитали старшого погибшим, а он тут живой. Ну а вдруг спросит, почему в беде бросили и не пошли на выручку, когда узнали, что он в юфэйской тюрьме? Прикидывают теперь, как бы получше отъюлить от наказания.

Только брат-атаман мысли их по испарине на лбу враз прочёл и говорит со строгостью:

— Врать мне не смейте, я такое сразу почую! Разбираться не стану, пришибу на первом вранье. Ежели расскажете всё по совести, пощажу гнилые ваши затылки.

Тогда Кошак, который был половчей, повёл речь так:

— Видим, атаман, что, хоть и есть тебе причина на нас гневаться, но рад и ты нашей встрече. Умножить хочу твою радость и скажу, что из нашей шайки, кто уцелел в той битве на большой дороге, все живы и здоровы, и всех мы с тех пор видели не раз. Предпоследним нашёлся братец Лисий Глаз, об одном тебе не было ни слуху ни духу. Говорили, какая-то судейская ищейка упекла тебя за решётку. Не успели мы и всполошиться, как пришла весть о том, что ты удрал. Но так и не ясно было, куда же ты делся. Добычу мы вместе получили изрядную, да без атамана делёж не положен! Решили мы с братьями взять себе каждый немного, а на остальное мы с Жердиной отстроили вот эту харчевенку рядом с Шуньшоу. Деньги лежать не любят, а тут, пока ждали тебя, доходец, как ни крути.

— Не нашли, что ли, места получше? — встрял мальчишка-акробат Медная Блоха. — Кабак надобен на перекрёстке, а тут кто зайдёт?

— Кому надо, захаживают, — ответил Жердина. — Наши удальцы все здесь бывают и товарищей водят. Вот вы заглянули — двойное счастье! А ежели на перекрёстке ставить, то на трёх гостей зайдут три чиновника с мошнами. Каждый найдёт, за что деньги стребовать, так и без штанов останешься.

Кошак видит: момент удачный. Изобразил великую преданность и спрашивает:

— Расскажи лучше, атаман, где ты был так долго? Мы без тебя — стадо без вожака: разве готовы были на великое дело? По виду твоему не скажешь, что ты в тюрьме этот год обретался. Где же ты странствовал вдали от нас, сирых?

Бусянь отвернулся, по усам и бороде пальцами провёл, на спутников своих посмотрел и говорит:

— И сам бы себе не поверил, а токмо был я на горе выше гор, в обучении у памятного даоса, которого кличут Кружащим Облаком. Наставлял он меня в семи науках, необходимых, чтобы освоить искусство Северного Ветра, а опосля дал мне выплавить эликсир, чтоб приобрести особое умение, какое пожелаю.

Кошак и Жердина ему наперебой: «Что же ты выплавил? Что пожелал?» — и то им невдомёк, что ответы на эти вопросы — разные. Сделал им атаман знак, чтобы молчали, выдержал паузу и отвечает со значением:

— Проглотил я пилюлю правдоискателя, так что безошибочно распознаю теперь любое лживое слово.

Жердина только присвистнул — вот те на! — а Кошак не растерялся и удачно закруглил:

— Старший брат так мудр и честен и ценит правду превыше всякого сокровища, это ли не признак великого человека? Повезло нам с атаманом!

Стали на стол подавать выпивку и закуски. Разговор пошёл вольготный и весёлый. Один студент Вэй Угоу, которого Бусянь не дал до эшафота донести, сидел в этом разбойничьем притоне сам не свой. Но со второго кувшина вина и он повеселел, распознал в собравшихся тех, кто побезопаснее — Медную Блоху да паренька-слугу, — стал с ними помаленьку беседовать и чарки опорожнять, кто кого перепьёт, сам первым с долгой непривычки и захрапел. Акробатик тоже на ногах плохо держался, и слуга поплыл. Хотел его Жердина отругать, но Бусянь остановил:

— Я за столом старшой, так что ты, хоть и распорядитель, не распоряжайся! — Потом говорит Медной Блохе и слуге: — Втроём-то вы небось по лестнице подняться сумеете? Донесите-ка благородного студента, чурбана этого, начётчика, до постели, чтобы проспался. Ежели по пути устанете, и сами отдохните, а у нас тут дружеский разговор промеж собой.

Стал он побратимов похваливать, как они ловко устроились, словно и не были никогда вольными добытчиками. Вот Кошак привык топором работать, ему и тесаком удобно. Раньше из дикого зверья, мха и кореньев умел похлёбку сообразить, так что бы не варить из свинины и курицы! Жердина в готовке не мастак, зато в счёте получше и десяток слов написать умеет — ему и работёнка посложнее: за расчётами следить и за покупками, за комнатами и за обеденным залом. Ясно, что дело у них общее, но не бывает у вещи двух хозяев. Даже среди родных завсегда один первый, другой второй. Спрашивает Бусянь:

— Кто же из вас хозяин?

Смутились побратимы. Врать и хвастать не смеют — говорят честно:

— Хозяином у этой харчевни значится здешний помещик Шань Лицзюнь. Без него бы наши грязные деньги работать не смогли, он нам все разрешения выправил и теперь в неделю раз приходит за оброком. Это, атаман, такой человек — любого разбойника за пояс заткнёт.

Застучали во внешние ворота будто условным стуком, с заднего двора пёс забрехал. Кошак с Жердиной засуетились: это же сам господин Шань наведался. Как назло — слуга дрыхнет, в зале не прибрано, угостить хозяина нечем! Да ещё и деньги приготовить, да ещё и ворота открывать, пока у помещика терпение не лопнуло! Бусянь вдруг и говорит:

— Ты, повар, с Лисьим Глазом иди скорее на кухню. Ты, распорядитель, прибирай да считай. А вашего Шаня я сам привечу и к столу проведу.

— Нешто, атаман, тебе такое положено? — охнул Кошак. — И вид-то у тебя, скажу, записного бандита.

— Не то ли и полагается? Говоришь, помещик этот сам как разбойник, и ваше былое ремесло разве ему не известно? А коли он такой высокой негодяйской сноровки, мне-то, молодому атаману, по возвращении очень бы любопытно было с таким и поговорить. Токмо ежели я буду гостем за столом сидеть, он на меня и не взглянет, а ежели за прислугу меня примет, тут у нас беседа завяжется.

И пошёл, значит, ворота открывать. Ждал увидеть старика, иссохшего от злобы и жестокосердия, с лицом крысином и взглядом змеиным, с бородой да усами — видали таких и мы с вами. А выглядел этот Шань Лицзюнь совсем иначе, вот как:

На мясистых щеках нет и пушка. Ни морщин, ни мозоли на пухлых руках. Напомажены губы и взор маслянист. В волосах заколка — резной аметист. На парчовом халате цветочная вязь. Не помещик-мучитель — а юный князь!

Унаследовал он отцовское добро, едва вступил в совершенные лета. А вместе с добром и зло унаследовал: характер скверный, а сверх того холуёв и прихлебателей, только и умеющих плести интриги и устраивать своему хозяину нечестивые забавы. Молодой помещик быстро научился искусству межрукавной передачи: сам взятки давал и от других подарки принимал охотно. Ни жизни человеческой, ни чести, ни достоинства не ценил, а ценил только собственное удовольствие и сиюминутные капризы. Словом, человек был порочный, сущая ракалия. Увидел Бусяня и спрашивает требовательно:

— Кто таков? Новый слуга?

Атаман руки сложил, в поклоне ответствует:

— Здесь с сегодняшнего дня!

— Стало быть, дела идут хорошо, раз они новых слуг нанимают?

— О том вашей милости потребно спросить господина распорядителя.

И услужливо повёл его в нижний зал, а сам на помещичью охрану смотрит: пришли с Шанем четыре страшилища, не столько сильных, сколько тяжёлых, каждый при увесистой дубинке, брови хмурят, губы дуют, всё стараются выглядеть посвирепее. Зашли — и все четверо у двери встали. Бусянь помещика за лучший стол усадил, тут и Жердина подскакивает, осведомляется о здоровье и настроении и для начала свежего чаю предлагает. Шань в ответ:

— Вначале деньги, потом чай.

Потом на Бусяня покосился, приценился, как к товару, и говорит через губу:

— Так ты, значит, искал работёнку и с сегодняшнего дня торчишь в этой дыре? Иди-ка лучше ко мне в телохранители. Плата всяко повыше, чем у этих двух болванов, и есть где разгуляться-покуражиться. Как тебя зовут?

— Фамилия моя Гун, ваша милость, а зовут У.

— Будет у тебя прозвище Волкодав. Работа хорошая: меня охранять, поручения выполнять и вопросов не задавать. Хватит силёнки — будет и денег хватать.

— Не угодно ли вашей милости силёнку-то мою испытать? — спрашивает Бусянь. Подбоченился и добавляет: — Сдаётся мне, любого из ваших четверых охранников без труда уложу.

Жердина за стойкой застыл с открытым ртом. Считал было деньги, так сразу со счёту сбился. А помещик повеселел: развлечение!

— Хорошо! Хорошо! — говорит. В ладоши хлопнул: — Ну-ка, Костолом, пощупай его! Если и помнёшь, нестрашно, я ещё за него не платил.

Один из охранников ухмыльнулся, отбросил дубинку, снял куртку и, поигрывая мускулами, направился к Бусяню. Смотрит атаман, противник выше его на две головы, на плечах и груди татуировки с изображениями адских мучений, лицо кривое, глаза злобные, стоит, насмехается. Дал помещик знак, и этот Костолом — нет бы огромные свои кулаки в дело пустить! — на потеху своему хозяину пнуть Бусяня решил, как собачонку. Не ждал, что наш герой в последнее мгновение с лёгкостью увернётся, ухватит его за ногу, раскрутит и швырнёт, как мешок с рухлядью. Ударился охранник головою о столб и уж не встал. Помещик в восторге:

— Вот так Волкодав! Ни единого удара не нанёс, а бой выиграл!

— Одного не пойму, — говорит Бусянь. — Зачем он оружие-то бросил?

— Ну-ка, Чжуянь, — распоряжается Шань Лицзюнь, — угости этого хвастуна дубьём!

Второй-то охранник и впрямь походил на зверя-чжуяня. Послушайте такие стихи:

Если не слыхали о чжуяне, Я вам расскажу, кто он такой. Он подобен горной обезьяне С красными ногами, С белой головой.

Бродит он и громы изрыгает, Камни разбивает на ходу. Всем, кто пусть и вскользь его встречает, Горе предвещает, Лютую беду!

Вот и этот злодей облик имел звероподобный: ходит сутулясь, так что ручищи ниже колен, плечи широченные, волосы клоками растут, залысины в полголовы, челюсть в пол-лица, на верхнюю губу клыки выпирают. В пальцах покручивает палицу, узластую да шипастую, рычит, скалится, бить примеряется.

— Стой, — говорит, — на месте, паря. Мы тогда поскорее со всем покончим.

Размахнулся палицей — а Бусянь в сторону. Поверху кулак пронёс — а Бусянь вниз. Шань Лицзюнь морщится:

— Ты, я смотрю, увиливать горазд. Может, и прозвище тебе другое дать? Не Волкодав, а Макака? Нет уж, прими-ка удар на удар!

Только наш Бусянь этих глупостей не слушает. Научил его чему-то даос Кружащее Облако: не всякий удар держи, не всякого врага бей лоб в лоб. Приоткрою вам, уважаемые господа, завесу потаённого даосского учения: большей частью противники погибель свою в себе носят да при себе, нужно только её различить и в дело пустить. Сила на силу — не наука, так и звери дерутся! Надобно так побеждать, чтобы противник как бы сам себя и погубил, ты ему только в том не препятствуй. Вот и атаман Бусянь за пару-тройку выпадов к этому Чжуяню пригляделся, понял, что тот мощен и тяжеловесен, такого не силой, а ловкостью одолевать нужно.

Вспрыгнул наш удалец на стол, оттуда на балку да сверху противнику на горб, за шею ухватил — и ну душить! Чжуянь глаза выкатил, взревел, захрипел, а стащить разбойника не может — тот у него целиком меж лопаток умещается, от обезьяньих его лап ускользает. Попытался было охранник сбить Бусяня палицей, а тот, не будь дурак, выхватил её, закинул противнику за кадык и с силой на себя потянул. Пошатнулся Чжуянь и упал.

Тут и Кошак на шум из кухни выскочил, с Жердиной перешёптывается, а атаман помещику говорит:

— Нет, ваша милость, прозвища вам удаются. Вон, у Костолома главная кость и проломлена, а этот Чжуянь весь и раскраснелся (то есть «чжу»), и отвращение вызывает (то есть «янь»).

Шань Лицзюнь смотрит со всевозрастающим интересом:

— Да уж, чутьё на негодяев у меня отменное, никогда не подводит! Ты где так драться наловчился?

— Там, где и двух за одного прибьют без усталости.

— Хорошо! Раз ты такой бахвал, надо научить тебя уму-разуму. Постарайтесь-ка теперь вместе!

Оставшимся двум охранникам повторять не нужно. Побыстрее они первых двух, поопаснее. На обоих по кожаному нагруднику с резным узором, на одном чёрный, на другом белый, а узор одинаковый: дух — вестник смерти. Думаю, и объяснений не требуется, что прозвища у них были Фань и Се — по фамилиям адских провожатых, известных ещё как Чёрное и Белое Непостоянства. Те духи людей на пороге смерти с двух сторон душу привечают и ведут во Мрачные чертоги, вот и эти двое сразу так зашли, что оказался атаман Бусянь между ними. От тяжёлых дубин никак не укроешься, а они его раз и два по бокам, аж кровь у нашего героя ртом брызнула. Шань Лицзюнь хохочет, заливается.

Теснит Бусяня то один противник, то другой. Задумал он, как и в прошлый раз, поверху их обойти, но тут Фань, «чёрный вестник смерти», руки ему сзади заломил — и не дёрнешься! — а Се, который «белый», дубину занёс, чтоб одним ударом голову размозжить. На всякий случай посмотрел на хозяина, а тот кивнул: можно, мол, можно. Только атаман Бусянь подгадал мгновение, упёрся как следует, пригнулся и Фаня через себя перекинул. Размозжила дубина голову, да не ту. Растерялся Се — а Бусянь не растерялся: кулаками его справа и слева молотит. Потом ухватил за пояс и в стену швырнул. И этот готов!

— Не серчайте, ваша милость, я, как силушку показывал, из ваших людей, кажись, весь дух выбил.

— Ну и не беда! — говорит помещик. Кошаку и Жердине кричит: — Что смотрите, болваны? Уносите-ка трупы, да поскорей! Киньте где-нибудь в овражке и прикройте ветками. — А Бусяню так говорит: — Моим четверым сегодня жалование полагалось, так что ты мне деньги сберёг. Но с тобою я многократно больше приобретаю, так что все эти деньги, пожалуй, тебе и отдам.

— Охотно их возьму, — отвечает Бусянь. — Но, раз вашим слугам спрашивать ни о чём не полагается, дозвольте мне прежде всего вопросец задать.

Шань Лицзюнь никакого подвоха не чует. Не понимает даже, что в зале теперь они вдвоём остались — Кошак-то и Жердина мертвецов таскать отправились, — вот и говорит:

— Первый и последний вопрос тебе полагается, Волкодав. Дальше ты только мои приказания слушать должен и отзываться: «Будет сделано!»

— Был я нынче в Шуньшоу и много слышал толков о деле какого-то Цзян Сюйся и о причастности к нему вашей милости. Правда ли, что в былые дни совершили вы то и то, да над внучкой старого Цзяна то и то учинили, да судье Фу в таких-то беззакониях помогали — и что на такие дела и потребен вам подручный вроде меня?

Шань побагровел, с места вскочил:

— Да как ты смеешь?!

Бусянь его за шиворот ухватил, тряхнул хорошенько:

— Так и смею. — И зовёт: — Следователь Ян, можно допрос начинать!

Ян Чаомин тут как тут. Давно через занавеску подслушивал и подглядывал, а теперь заиграло в нём чувство охотницкое, сыщицкая страсть. Вышел чинной походкой, достал из рукава свои записи, у Жердины со стойки тушь и кисть прихватил. Помещик же про себя рассуждает: какого суда это следователь, если со всеми городскими судьями давно у него всё схвачено? С чего бы старым подельникам напускать на него свою свору? Значит, всё это глупое самовольство, волноваться не о чём — этим двум за нахальство и влетит от начальства. Подумал так и сразу успокоился. Но атаман Бусянь живо его разуверил:

— Господин Ян — следователь по особым делам и при особых полномочиях. От префекта имеет разрешение и вязать, и в тюрьму бросать, и допрос учинять с любым, как говорится, пристрастием.

Не сказал, правда, что не от местного префекта, а от юфэйского, так что и не солгал, и помещику подумалось страшное: что правителю Шуньшоу не то из души пришло устремление, не то сверху указание навести в подвластной префектуре порядок — и вот теперь полетят скопом и чиновничьи шапки, и злодейские головы, а его, Шань Лицзюня, голова — вперёд всех, пухлыми губёнками да в осеннюю грязь. Стал он думать, как бы вывернуться, и заявляет:

— Готов сегодня же дать показания в шуньшоуском ямыне.

И из пояса вытягивает золотой слиток — если на серебро считать, лян на двадцать потянет. Выбил Бусянь золото у него из рук, а Ян Чаомин молвит мягким голосом:

— Показания, драгоценнейший господин Шань, вы вначале дадите здесь. Не вздумайте лгать — особый пристав Гун, коего вы себе в охранники прочили, очень лжи не любит и пытку способен вам устроить голыми руками, даже не выходя из обеденного помещения.

Вот и начал зачитывать свои записи о помещичьих преступлениях. Азарт у Лисьего Глаза понятный — увидеть, так ли он дело расследовал, всё ли правильно установил. Атаман Бусянь подозреваемого, если надобно, поправляет. Чуть услышит неправду, хрустнет кулаком в воздухе — сразу Шань Лицзюнь с неправды на правду переходит. Дошёл Лисий Глаз до конца своего списка и видит, во всём прав оказался: как написано, то не прибавить и не убавить! Бусянь с губы своей кровь отёр, протягивает ладонь помещику:

— Обмакните, ваша милость, большой палец, да поставьте под бумагой отпечаток. Это нынче заместо красных чернил будет.

Сделал Шань, как было сказано, стоит ни жив ни мёртв. Тишина воцарилась. Тут Кошак и Жердина вваливаются. Хотели было о работе отчитаться, да побратим глазами сверкнул — они и языки проглотили. Ян Чаомин говорит:

— Давненько на тебя, Шань Лицзюнь, была расставлена эта западня. Дёрнуло же тебя сегодня пойти за данью самолично. В другом-то месте тебя не допросишь, но теперь у тебя судьба одна-единственная. Вот что, любезные, — обращается к повару и распорядителю, — выведите этого мерзавца во двор, но далеко не уходите. И не разговаривайте с ним, он того совершенно не заслуживает.

Кошак и Жердина отчего-то с поклоном ответили по-служилому: «Слушаемся!» Взяли помещика под рученьки и вывели. Ян Чаомин улыбается грустно и говорит Бусяню:

— Ловко сделано. За такие преступления полагалась бы ему смертная казнь. В ином-то месте и в иное время непременно бы я ему это устроил. Но в префектуре Шуньшоу он сейчас отвертится. Ни эта бумажка, ни наши с тобой показания ничего стоить не будут. Благодарю тебя, атаман, за то, что дал мне в своём деле ещё раз утвердиться, но да поигрались — и хватит.

— Смертная казнь? — уточняет Бусянь.

— По закону-то — она самая, без всякого снисхождения.

Ни слова больше не сказал атаман, подхватил чудесный меч, подаренный сановником Пэном, и думает про себя: «Если делаю неправое дело, пусть он из ножен не выйдет. А если правое, пусть свершит, что полагается». Шагнул во двор, растолкал побратимов, взмахнул клинком — и одним ударом срубил преступнику голову. Кошак и Жердина смотрят в потрясении, а побратим им приказывает:

— Какое золото или серебро, неправедно нажитое, при этом злодее было, достаньте из пояса и рукавов, да ещё один слиток на полу в нижнем зале валяется. А тело до поры уложите в какой-нибудь ящик.

Пока исполнялось сказанное, Лисий Глаз подошёл к атаману и пеняет:

— Что ж ты наделал! Хотел по закону, а вытворил беззаконие!

— Не в эту ли пору надобно головы рубить?

— Без судебного приговора не казнь это, а расправа!

— Всего-то? — усмехается Бусянь. — Тогда не волнуйся, Лисий Глаз, постараемся и приговор раздобыть. Вздремну только для начала.

И наверх отправился, выискивать себе лучшую комнату. Ошалелые Кошак с Жердиной принялись выспрашивать у Ян Чаомина обстоятельства всего происшедшего, но об этом мы говорить не будем.

Вернёмся теперь к студенту Вэй Угоу, который проснулся среди ночи по естественной потребности и, как ночь стояла тёмная, еле нашёл выход из комнаты, да к тому же споткнулся о Медную Блоху — тот привык спать на полу и теперь растянулся у входа. Хоть и был студент после тюрьмы тощ и лёгок, грохоту сумел навести преизрядного, так что Бусянь, вооружившись, сразу высунулся в коридор. Пригляделся кое-как и спрашивает:

— Ты, что ли, грамотей?

— Я, атаман.

— Ты мне и нужен. Хотел было утром всё состряпать, но давай-ка сейчас. — Сграбастал студента и пошёл вниз по лестнице. — Хорошо ли у тебя со штилем да каллиграфией?

— Весьма хорошо, — лопочет Вэй Угоу.

Зажгли светильник, достал Бусянь бумагу и письменный прибор, поставил перед ним на стол:

— Давай, грамотей, собери мысли как следует и напиши письмо господину судье Фу.

— Для чего это? — студент со страхом вопрошает. — Я от него вашими стараниями едва отделался, так с чего теперь письма ему писать буду?

— Не от себя напиши, дурень учёный, а от подельника его, помещика Шань Лицзюня! Не простое письмо, а как бы таинственное, с недомолвками. Положение, дескать, опасное, надо, мол, встретиться. Здесь, понимаешь? Здесь встретиться, в харчевне «Славная передышка».

— Так не просто письмо, а письмо с приглашением???

— Именно так. Не бойся, тебя мы судье не покажем, а вот с ним самим надо нам потолковать.

Совсем студенту не по себе сделалось. Пока начеркал письмо, пять листов извёл, в семи потах искупался. Сделал дело — и скорее во двор, в отхожее место, а Бусянь его за рукав ловит:

— Погоди, грамотей. Возвращаться станешь, зайди в сарай. Там в большом ящике мертвец лежит. Принеси сюда перстень-печатку с его руки.

Как скрепили письмо именной печатью господина Шаня, разбудил атаман Медную Блоху:

— Возвернись-ка в Шуньшоу, племянничек. Город на запоре, ты через стену перемахивай — через брешь или поверху, твоё усмотрение. Найди ворота судьи Фу и положи там это письмецо так, чтоб ночь долежало, а рано утром чтоб обнаружили. Потом обратно придёшь. Сделаешь?

Трёт мальчонка глаза, бурчит недовольно:

— Ох уж, дядюшка, выбросил бы я твоё письмецо по дороге, но тебя теперь и не обманешь… Сделаю всё, как ты велишь.

— Ну, что ж, не медли тогда! Вернёшься — сразу мне доложи.

Не успел за Медной Блохой дверь закрыть, слышит со спины голос:

— Ты что же опять удумал, Гун У?

Это Ян Лисий Глаз в тот час не спал, лежал на скамье в нижнем зале и всё слышал. Понял, что атаман хочет теперь и судье-взяточнику допрос устроить, и стал его увещевать. Ведь каким бы ни был этот Фу мерзавцем, а всё ж таки гражданский чиновник, таковыми цензоры занимаются, так разве можно ему судилище устраивать?

— Не желаешь судилища, пусть хоть приговор Шань Лицзюню пропишет, чтоб твоё сердце успокоилось, — говорит Бусянь.

— Ты, что ли, его к этому склонишь, разбойничья физиономия? Опять, значит, мне разговор вести?

Видит Лисий Глаз, что атамана не переубедишь, стал думать, как поступить, и с рассветом тоже отправился в Шуньшоу, на рынок, в одёжную лавку первым покупателем. Приказчик дверь открывает, сон с глаз отгоняет, любезность изображает, а сам облапошить уже намеревается:

— Отличная у вас фигура, драгоценнейший сударь! Позволите снять мерку?

— Да я не себе покупаю, а старшему брату, он недавно в столице назначение получил, вот и хочу подарить ему одежду по чину. Сшил бы на заказ, да он всего день гостит, потом уедет. Ростом он в пять с половиной чи, да под четыре чи охват груди, да по чи с лишним плечи. Нет ли готового платья?

— Поищем-поищем. Сразу не найдём — живо перешьём, — мурлычет приказчик. — Говорите, высокого ранга чиновник? По гражданской линии али по военной? Как вам такая багровая материя?

Ян глянул — фыркнул:

— А это, милейший, что в ней за беда?

— Какая ещё беда, сударь? — захлопал глазами приказчик. — Не беда, а узор! Мало же вы понимаете, сейчас в столице это самая мода, первейшая ткань — рытый бархат, узор длиною ворса выделяется!

— Будто не рытый, а молью побитый. Подавай другое.

— А вот извольте, баский сатин.

— Смеёшься, любезный? У баского сатина отлив совсем иной и фактуры такой не бывает. То, что ты подаёшь, соткано на Сишане, посещено мышами. Всё ты мне, милейший, дрянь какую-то подсовываешь.

Говорил с ним, говорил и договорился до нужды позвать рыночного смотрителя. В такой-то лавке хоть мерку бери на проверку: вдруг там чи без цуня или цунь без фэня? Струхнул приказчик:

— Погодите, сударь, есть для вас ещё один товар. Шили для инспектора Чжана, но ему после недуга вышло слишком широко, а вашему почтенному брату будет в самый раз.

И выносит добротно пошитый халат тёмно-лилового шёлка на тёплой подкладке, а к нему — высокий головной убор той же материи с золотою вышивкой. Видит Ян: ткань что надо, смотрится дорого и богато, — но суконное прошлое даёт о себе знать. Стал и здесь присматриваться, нет ли изъяна. Приказчик испугался не на шутку — видно по ухватке, что гость мастак: не просто так глазеет, а ищет вполне прицельно.

— Вам, — говорит приказчик, — как первому сегодняшнему покупателю на удачу в делах продам себе в убыток, за бесценок, за три ляна серебром.

— И дал бы за такое три ляна, — отвечает Ян, — но со всем предыдущим выходит у меня полсвязки монет. Приказчик воздух ртом глотает судорожно, не знает, какие и слова-то искать:

— Как это полсвязки? Я вам и так предложил в десять раз дешевле, чем оно стоит! Ну, хоть не три ляна, а уж две с половиной связки монет, кормилец!

— Бродяжья миска тебе кормилец, милейший. Шутки я с тобой шучу, что ли? Может, хозяин твой как раз за связку и отдаст?

— Две с половиной, сударь мой ненаглядный, пощади, иначе сожрёт меня хозяин, на улице ночевать буду!

— Тебе и так там ночевать, если я отсюда в торговую палату загляну. Как вашу вшивую лавку на торгах распродавать будут, как раз приду и куплю за полторы.

— Умоляю, сударь, ведь инспектор Чжан одного шёлка купил на тридцать! А ещё труды!

— Труды ты мне, моль платяная, разглядеть и не дал. Не доверяешь мне, я пройдусь по ряду, приглашу коллег и квартального надзирателя. От силы можно дать две связки и по морде.

Вздохнул приказчик, но скандал дороже обойдётся:

— На две связки согласен, сударь. А по морде до следующего раза приберегите.

Стал покупку завёртывать. Как нёс её Лисий Глаз, довелось ему идти мимо суда. А там суета: слуги господина Фу туда-сюда по улице снуют, всё кого-то высматривают, пристают с расспросами, не было ли утром на улице кого приметного. Понял Ян, что к чему, говорит:

— Да уж и не знаю… Проходил мне навстречу охранник его милости, помещика Шань Лицзюня. Тот охранник, которого Чжуянем кличут.

— Не путаешь ли с кем?

— Такого спутаешь!

— И то верно.

Так и выбрался Ян Чаомин из города, добрался до харчевни и нашему Бусяню подаёт свёрток:

— Оденься-ка, атаман, приличным человеком. Вместо безрукавки и грязного головного платка будет тебе нынче платье уважаемого чиновника. Как придёт судья, рта не раскрывай, держись с достоинством, как будто и не хочешь с ним говорить. Скажешь хоть слово — все приготовления насмарку, у тебя же речь махровой деревенщины. Во время нашей беседы, если обожжёт тебя его ложь, стукни тихонько по столу два раза, а я придумаю, как с ним говорить.

Ну, что ж, пошёл Бусянь переодеваться. Кошак и Жердина с прошлого дня тревожатся: чуют, взял их атаман в оборот, да непонятно, в какой именно. Тут стук в ворота, пуще прежнего пёс с заднего двора лает. Поспешил Лисий Глаз открывать. Думает про себя, сколько людей мог с собою судья Фу привести — и как бы его охрану хоть на время спровадить. Смотрит, а судья-то один-одинёшенек, ни слуги с ним, ни пристава. Поверх повседневного серого платья грубый плащ с капюшоном, глазки воровато бегают, но ни коня при нём, ни оружия. Увидел Ян Чаомина и говорит:

— Ба, следователь Ян! Мы с вами, если помните, встречались как-то мельком по служебным надобностям, а теперь и здесь свиделись! Какими судьбами?

Опешил Ян. Встречи с судьёй Фу он до того времени никак не помнил, что и ответить? Сказал:

— Мне, господин судья, встреча здесь назначена одним человеком. Слуги здесь нерасторопные. Я стук услышал — решил, что это мой друг явился, пошёл сам открывать. А вы здесь зачем?

— У судей бывает работа следственная, — проговорил Фу. — И в этой харчевне у меня тоже встреча. Но давайте пройдём, пожалуй. Вам, господин Ян, верно, знакомо это заведение? Потому что я, к стыду скажу, в сем уголке префектуры не бывал.

— Заведение хорошее, — кивнул Ян Чаомин. — Хозяином тут некий Шань. Может быть, сегодня вы с ним и увидитесь.

Проследовал судья в нижний зал, сел за стол и сидит, улыбается, заказов не делает, просто ждёт. Как было оговорено, спустился с верхнего этажа атаман Бусянь в чиновничьей одежде. Ступает как умеет величаво. Ян судье и шепчет:

— Это, позвольте представить, имперский цензор Гун, до недавнего времени особый инспектор по разбойной части, гроза беззаконников всех мастей. Немногословен до крайности, но жуток в своей осведомлённости.

Судья Фу и бровью не повёл. Улыбнулся, поклонился Бусяню, спросил только:

— Отчего же в нашей префектуре — и так много цензоров? Что тревожит высокий двор?

Сел атаман к ним за стол, посмотрел на судью пристально, а Ян Чаомин говорит:

— Я нынче работу сменил, стал у господина цензора помощником, и у нас к вам разговор. Мой благодетель меня уполномочил вопросы вам задавать, а сам поправит, если у меня или у вас проскользнёт какая ошибка. Известно ли вам, что по делу Цзян Сюйся, закрытому вами в прошлом году, обнаружились новые обстоятельства?

— Известно, — улыбается судья Фу.

— А известно ли вам, что помещик Шань Лицзюнь, на виновность которого данные обстоятельства указывают, дал нам вчера исчерпывающие признательные показания?

— Не известно.

— Не подозреваете ли вы, почему сейчас находитесь здесь, судья Фу?

— К судебной управе от помещика Шаня принесли тревожное письмо. Я с господином Шанем лично никогда не встречался, но мой долг — разобраться.

Ян Лисий Глаз на Бусяня смотрит — не заснул ли. Только что сказал судья заведомую ложь, а атаман условного знака не подал, по столу ни разу не стукнул. Атаман и сам в непонимании, только головой качает.

— Говорите, с Шань Лицзюнем никогда не встречались? — уточняет Ян.

— Не имел удовольствия ни лично с ним общаться, ни опосредованно, если не считать упомянутого письма.

Бусянь рукой грудь и горло щупает — ведь только что там болело при уловках Лисьего Глаза, а сейчас-то ничуть не болит. Выходит, и судья не лжёт. Что ж, у Яна новый вопрос:

— Исходя из признания Шань Лицзюня, виновен он во всех тех преступлениях, о которых в прошлом году заявлял покойный ныне Цзян. Что на это скажете?

— Если так, то, конечно, подобает ему смертная казнь, — говорит Фу. — Возможно, по заслугам предков выйдет смягчение суровости казни или конфискации имущества, но в целом, считаю, приговор выйдет именно такой.

— Давая показания, Шань Лицзюнь сообщил, что за закрытие дела, устранение истца и документов дал вам взятку в полторы тысячи лян серебра.

Думал Ян Чаомин, судья возмутится и с места вскочит, как недавно помещик. А судья спокоен как камень, улыбается даже шире:

— Господин цензор Гун, господин следователь Ян, понимаю, слова против слов, но никаких взяток от преступного помещика Шаня я не получал и не имею никакого отношения ни к смерти Цзян Сюйся, ни к каким-либо происшествиям с документами. На сей счёт совесть моя чиста.

Опять Лисий Глаз на атамана посмотрел, тот только плечами пожал: не врёт судья Фу.

— Давая показания, Шань Лицзюнь намекнул, что при его помощи вы осуществляли из казны такие-то хищения и совершали такие-то должностные преступления. Что на этот счёт?

— Это уж совсем неправда, в жизни ничего из казны не взял! — смеётся Фу. И ведь снова не врёт!

Как же такое возможно? Когда помещик Шань накануне виновным его называл, правда была. И сейчас, когда он вину отрицает, — тоже правда! Ян Чаомин сделал вид, будто что-то записывает, кивнул Бусяню, и тот ему кивнул, а делать-то что?

— Мы с вами ещё побеседуем, — говорит Ян. — Поставьте, однако, отпечаток пальца под показаниями Шаня о деле Цзян Сюйся — что вы с ними ознакомлены и считаете должным смертный приговор.

Опять судья Фу засмеялся:

— Обвиняли меня в должностных преступлениях, но это разве не таковое? Приговоры и протоколы уместны на судебном заседании, регулярном или выездном, при процедуре и при народе, а у нас с вами всё-таки не суд, а частная беседа, при всей вашей, господа, строгости. Никаких обид за ваши подозрения я не питаю, только и вы, пожалуйста, на этот мой ответ не обижайтесь. Говорите, вчера вы с помещиком Шанем разговаривали. Не возражаете, если и я его увижу, чтобы расспросить о письме?

Атаман Бусянь сурово головой мотнул и отвернулся, а Ян Чаомин ответил:

— В настоящее время никак не возможно.

— Тогда я пойду, у меня дела, — произнёс Фу. Раскланялся со всеми и вышел.

Пока их беседа шла, пёс на заднем дворе лаем весь изошёл: всё громче брешет и яростнее, как взбесился. Пошёл Лисий Глаз судью до ворот проводить, смотрит, а пёс-то оборвал свою привязь и через передний двор во всю прыть бежит. Судья Фу на пса обернулся — и опрометью прочь. Только тот его в четыре прыжка настиг — и ухватил за горло!

Рычит, неистовствует пёс, Терзает, стервенея. А как расправился — понёс Хозяевам трофеи.

Как услышали разбойники шум на дворе — все из харчевни высыпали… А что было дальше, узнаете на следующем представлении.

Представление одиннадцатое

О преступлениях судьи Фу и о пути после «Славной передышки»

Правдоискательство сбивает с толку, Уподобленье подобрать могу: Всё ищешь правду, как в стогу иголку, Не понимая, что не в том стогу.

Итак, сторожевой пёс, нёсший службу у складских построек на заднем дворе лесной харчевни «Славная передышка», оборвал верёвку и загрыз у ворот шаньшоуского судью Фу, когда тот уже собирался выходить. Видели то и наш герой, атаман Бусянь, и его побратимы-разбойники Кошак и Жердина, и следователь Ян Чаомин, и все прочие, кто в тот день в харчевне были. Только смотрят: дорожный плащ и серый халат судьи, изодранные, окровавленные, лежат на земле пустые — нет в них тела! Куда подевалось? А пёс гордо к себе на задний двор пошёл, несёт в зубах зверька в бело-бурой шубке с чёрной кистью на хвосте.

Рассмеялся Бусянь:

— Ясно теперь, почему наши обвинения ни в чём не подтвердились. Мы ведь предъявляли их горностаю!

Ян, по прозванию Лисий Глаз, его веселья вовсе не разделил. Оскорбился, сыщицкая душа, вскричал:

— Каков подлец этот Фу, каков паршивец! Не только суд криво вершил и народное добро расхищал, он ещё и с нечистью снюхался! Мало того, что он к нам лазутчиком оборотня подослал, так обрядил его гражданским чиновником. Пусть в повседневное платье, а не в парадное, но, честное слово, отвратительнее этого в жизни ничего не видывал!

Кошак с Жердиной послушали и встревожились. Ведь если это лазутчик, значит, заподозрил судья неладное. Как не вернётся к нему сегодня горностай — нагрянет с отрядом стражи. Стали спрашивать атамана, что делать и как быть.

Ну и кашу заварил Бусянь! Хотел крючкотвора на чистую воду вывести и молодому лихоимцу и развратнику Шань Лицзюню приговор утвердить, да только бурю собрал на себя и свою шайку. Но виду не подал, что встревожился, — махнул рукавами и говорит:

— Не бойтесь, братцы! Видано ли, чтобы продажный чинуша — и нас одолел? Идёмте, что ли, обедать, сытым драться веселей.

Расщедрился Кошак, обед приготовил царский. Чего припасы беречь, если завтра либо бежать, либо жизни лишиться? Жердина жбанище лучшего вина раскупорил. Выпили в первый раз в тяжком безмолвии, во второй раз — в суровом молчании, в третий — в звенящей тишине. Потом студент Вэй Угоу, он же Цыжэнь, всё державшийся в сторонке и тишком, как возвысил голос и как вопросил неожиданно:

— Что это мы, братья-разбойники, молчим, как немые души в приёмной у князя Яньло? Если суждено нам с бренным бытием распрощаться, так сегодня нам отсрочка выпала. Совестно зане и препагубно остаток часов проводить при хмурых бровях. Говорится же в старых стихах:

Доколе юность в нас, давайте веселиться! Придёт и старость, когда плоть угомонится, Придёт и смерть и заберёт нас без пощады За тёмный ров и преисподние ограды.

Доколе юность в нас, я поднимаю чашу И за наставников, и за отчизну нашу, За юных дев и за хмельное наше братство. Доколе юность в нас, как можем мы расстаться?

Да сгинут горести, тревоги и печали, Наветы тех, кому мы песней докучали, Но прежде прочего — уныние на лицах. Доколе юность в нас, давайте веселиться!

— Ай да грамотей! — захохотал Бусянь. — От вас, студентов, какая польза бывает! Я думал, вы токмо замшелые трактаты зубрите, а у тебя в рукаве вон что припасено!

И пошло застолье гораздо бодрей. Но когда стали наливать по десятой чарке, забарабанили в ворота. Неужто не дотерпел судья Фу до следующего дня, решил сразу пожаловать? Пошёл было слуга открывать, но Бусянь ему руку на плечо положил:

— Готовьте оружие, братцы, а открывать я сам пойду.

Вынул из ножен Громоподобный меч, на добрые дела подаренный, и, как был в шёлковом инспекторском халате и высокой шапке с золотым шитьём, двинулся к воротам. Откинул щеколду, снял засов, а за воротами стоит коренастый мужичонка в грязном головном платке и перелатанной одёжке, за поясом парные рогатые кинжалы. Удивился, увидев Бусяня, потом подумал что-то своё и взвился:

— Ох ты ж, чиновник! Упырь кровососущий! Не было добычи, так я твоим добром сейчас поживлюсь. Выкладывай-ка всё, что при тебе.

— Ты кто таков, болезный? — Бусянь спрашивает.

Мужичонка меч у него углядел, глаза выпучил, заорал:

— Ты что это, бумажная крыса, на меня нападаешь? А вот я тебя!

Выхватил свои кинжалы — и на Бусяня. Тот пожалел клинок в ход пускать и левой рукой как треснул ему в лоб — отлетел противник на полных десять шагов. Атаман за ним, за ворота выбежал, тут с правой стороны навалился на него другой мужичонка, с виду похожий, только в руках не кинжалы, а молоты, кричит:

— А, чинодралы наших бьют! Вовремя я подоспел, второй брат, говорил же тебе не спешить.

Бусянь его с наскоку ногой отбросил. Неудобно в долгополом халате биться, но он справляется, да ещё как — на материи пока ни зацепки, ни пятнышка. Мечом бьёт плашмя, дорабатывает левым кулаком, а эти двое никак не утихомирятся.

— Да откуда вы такие взялись, обормоты? — спрашивает Бусянь. — Вас, что ли, тоже мерзавец Фу подослал? Не было у него людей потолковей?

Тот, что с кинжалами, нос рукавом вытирает, хрипит:

— Никто нас не подсылал. Пришли мы сюда, как обычно, винца попить.

— Так и пили бы себе на здоровье.

— Ну уж нет! — тот ревёт, который с молотами. — Мы вначале твоей, чиновник, кровью умоемся!

Ринулся на атамана, занёс своё оружие, так что еле увернуться удалось. Но уж как молотобоец мимо проскочил, приложил его Бусянь по загривку и швырнул на товарища — едва на кинжалы не угодил.

— Никак не пойму, с чего вы, болваны, решили, будто я чиновник.

Эти двое отошли подальше отдышаться, глядят исподлобья, шипят со злобой:

— А кто же ты такой? Чай не штукатур! Платье у тебя чиновничье, шапка чиновничья и меч чиновничий. Как остались мы без крова, без дома, дали твёрдое себе обещание: всякого чиновника, какого повстречаем, предавать лютой смерти.

— Не приметил я что-то, чтоб дороги у нас были усеяны мёртвыми чиновниками! — смеётся Бусянь. — Вы, лоботрясы, не там ищете. Ступайте в ближний город, там чиновник на каждом углу, а где и по двое помещается.

Взъярились противники, заревели, зарычали: «А-а, он над нами ещё насмехается!» — и побежали на Бусяня вдвоём. Но он уже успел меч в ножны убрать, подхватил с земли какую-то орясину и ею преподнёс им один удар на двоих: хрясть! Затрещали лбы, осели нападающие на землю, только и стонут:

— Погоди же, чиновник… Вот подоспеет наш старшой, он тебе задаст трёпку.

Атаман, на орясину опершись, в усы ухмыляется, бородку поглаживает:

— Ежели старшой он среди вас, очинно в том сомневаюсь. Но что ж, подожду.

Ждать-то недолго пришлось. Не иначе чтобы вы не заскучали, уважаемые слушатели, появился вскорости из леса третий мужичонка, покрупнее и покрепче, охотничьим топориком поигрывает. Одежда и обувь из невыделанных шкур скроены, на голове шапка из грубого войлока, за спиной сумка болтается с кой-какой лесной дичью. Увидел младших своих товарищей в неприглядном таком состоянии, сумку сбросил, второй топорик достаёт:

— Кто вас обидел, братцы?

— А вон, у ворот чиновник стоит, он и виноват.

Видит старшой, что у ворот-то настоящий богатырь — и ещё при мече! — убьёт одним ударом. Действовать решил иначе: топорики за кушак убрал, поднял перед собой приветственно сомкнутые руки, кланяется на ходу, улыбается и блеет подобострастно:

— Доброго денёчка, драгоценнейший сударь! Мои скудоумные братцы, неотёсанные чурбаны, не поняли, на кого наскочили. Вы не серчайте, они у меня малость душевнобольные, в осенние дни, бывает, беснуются. Я за ними по мере сил присматриваю, да вот не углядел. Вижу, вы не пострадали, и это всего важней. А что им лбы красным расписали, так и нестрашно — кость толстая, а мозгов и так не бывало. Может, с вашей лёгкой руки и выздоровеют, добрый сударь, а потому благодарствуйте и простите великодушно!

Изобразил желание на колени упасть, но Бусянь его удержал, попросил представиться.

— Фамилия наша Тун, а по части имён родители не старались, так что зовут нас Первый, Второй и Третий. Потом-то по манерам дали нам прозвища: Рубило, Дырило и Молотило. А как ваше драгоценное имя, сударь?

— Фамилия моя Гун, зовусь У, прозываюсь Бусянем.

— Позволите ли, высокородный Гун, в вашу честь в этой харчевенке винца испить?

— Что ж, — говорит атаман, — и я за вас выпить могу, раз знакомство.

Изогнулся Тун Первый — точно не Рубило ему прозвище, а Крючок, — руками на ворота любезно показывает, умоляет проходить вперёд. Только атаман два шага по двору сделал, выхватил Тун топорик да со всей силы ему между лопаток ударил бы, но наш герой настороже был — с первых Рубиловых слов почуял неправду волшебным своим чутьём. А где неправда, там ухо держи востро! Тем более и даос Кружащее Облако, помните, как Бусяня учил по малому звуку определять намерения незримого противника? Только отвернулся атаман от собеседника, дыхание задержал и весь в слух обратился, так что вовремя подался в сторону и этого Туна — наотмашь! Полетел тот на землю, к ограде.

В самое то мгновение открылась дверь харчевни, вышел Кошак. Полы халата за пояс подоткнуты, рукава клёпаными наручами схвачены, поверх головного платка островерхий колпак из дублёной кожи, в руках самый большой и страшный тесак из найденных на кухне — ещё свиная кровь с лезвия не стёрта, — а вместо щита большая плетёная крышка от корзины. Увидел его Рубило, голосит:

— Выручай, дядя Кошак! Порешим этого чинушу — деньги его поделим!

— Ополоумели вы, что ли? — возмутился Кошак и встал между ними. — Ведь это наш атаман и старший побратим! — И Бусяню набок полупоклон отвешивает. — Али ты забыл, Рубило, как я вам о нём рассказывал? Быстро ему в ноженьки все трое кланяйтесь!

— А чего он чиновником обрядился? Нас то и смутило.

— Без разговоров, козьи дети! Бейте ему теперь девять поклонов: три как атаману, три как старшему дяде и три как великому герою Поднебесной.

Вот ведь до чего договорился неразумный Кошак. Но много ли возьмёшь с разбойников, если и главарей своих беззаконных они кличут «великими князьями»! К чести Бусяня будет сказано, девяти поклонов он не принял, уже на третьем приказал на ноги подниматься.

— Я на вас не серчаю, — говорит, — но в этой харчевне вам оставаться не должно. Скоро придёт сюда судья Фу со стражей, всем может не поздоровиться. Промочите горло, закусите и ступайте.

— Неужто битва будет с судейским сбродом? — воодушевились братья Тун. — Обождите, скоренько обернёмся. Ты, дядя Кошак, прими, что в наши силки попалось. Ежели сгодится, бери себе, а мы мигом.

Сказали так — и убрались в чащу. Бусянь только хмыкнул, а Кошак его за рукав взял и говорит:

— Может, и струсили они, атаман, как тебе показалось, но того вернее, что наоборот.

Закрыл ворота, вернулись в нижний зал. У порога все уже стоят кое-как вооружённые, даже Цыжэнь нож взял, хоть и варёного мяса себе отрезать не умеет. Посмеялись вместе, пошли разоружаться, за трапезу возвращаться. Но об остатке того дня и говорить нечего. Разве что скажу, что Бусянь нет-нет да и подмигивал Кошаку с грустной усмешкой: ушедшие-то братовья к ночи так и не вернулись…

…К ночи не вернулись. Зато с утра такой стук в ворота поднялся, как будто со всей префектуры пришли в них колотить. Из-за ограды горланят:

— Атаман! Дядья Кошак да Жердина! Это мы опять!

Пришли! И не одни! Разыскали по лесам остаток Бусяневой шайки и кого-то ещё из товарищей. Не считая атамана, завтракали в тот раз в харчевне общим счётом шестнадцать человек. Дружно все поклонились Бусяню как своему предводителю, а он и теперь шелка надел. Уж и идёт нашему герою чиновничий наряд — хоть не по закону, а к лицу! Вот и разбойникам поверилось, что не просто так у них в притоне сборище, а в командирской палатке военный совет. Один, сложив руки, крикнул по-военному: «Доклад!» Кивнул атаман, дозволил докладывать. Оказывается, накануне в Шуньшоу стражники между собой переговаривались, что народу соберут не менее двух десятков и выступить намерены в полдень. Не укрылись разговоры от воровских ушей, так в «Славную передышку» и просочились.

— Прикажи, атаман, как лучше оборону устроить! — кланяется Тун Первый. — Сколько народу на башенку поставить, сколько на ворота?

И рёк атаман:

— Долго я про всё думал и так полагаю: людей у нас меньше, вооружены мы хуже, дерёмся кто лучше, кто хуже, а кто и вовсе не умеет. При правильном построении да при великой доблести можем мы их одолеть, но и полягут многие. Я же так хочу победить, чтобы без крови обошлось.

— Неужто такое возможно? — удивился Жердина.

— Точно так, — кивнул Бусянь. — Но для того разделю наши силы на три звена и каждому дам свои указания. Зачем что делается, не спрашивайте. Ежели кто не согласен, лес широк, а я не удерживаю.

Первому звену во главе с Туном по прозвищу Рубило поручил устроить в лесу четыре больших укрытия напротив каждой стены — такие, чтобы со стороны не разглядишь, а обзор и выход на харчевню имели преотменный. Второму звену во главе с Кошаком приказал выносить со складов солёное да сушёное, копчёное да вяленое, зерно да травы — завёртывать, увязывать, в корзины, коробы, мешки укладывать и нести туда же, в лес, в одно из укрытий. Третье звено собрал на верхнем этаже и каждому человеку шёпотом на ухо дал разные инструкции. Обсуждать друг с другом приказания строго запретил. Делай то, что тебе велено, — не выспрашивай и не выгадывай, кому что известно и поручено.

После того засели Ян Лисий Глаз и студент Вэй Угоу за письменный стол, Жердина со своим слугой взялись по залу хлопотать, а мальчишка-акробат Медная Блоха со всех ног помчался в город Шуньшоу.

Послушайте к месту старые стихи:

Раздал приказы — остаётся ждать, И проявлять терпенье остаётся. Великое искусство — побеждать Не в схватке, а в палатке полководца.

Поняв себя и своего врага, Лицо земли и облаков движенье, Из ста сражений, знай наверняка, Ни одного не будет пораженья.

В положенный час выслал Бусянь дозорных, и те доложили, что из городских ворот вышел отряд стражи под водительством капитана Цана, под началом судьи Фу. Стали разбойники рассуждать:

— Вроде, не будет у них двадцати человек, от силы дюжина. Может, напасть, атаман, как в чащу войдут?

— Нет, — строго ответил Бусянь. — О капитане Цане я наслышан. Не вчера он родился, силён духом и телом, немало нашего брата в бою одолел и жизнь свою продаст не задёшево. Ежели и погибнет, пару человек с собой утащит, а то и целый пяток. Нет, твёрдо я решил обойтись без потерь, потому выполняйте мои команды безупречно.

Засели в укрытиях по четыре человека. В самом большом, что напротив ворот, пятым сидит атаман. Молчат, ждут, зёрна жуют. Подошла к харчевне шуньшоуская стража. Тишина, только слыхать, как на заднем дворе оставленный пёс скулит и лает.

Капитан Цан в пластинчатом доспехе, в шлеме с красным пером, с тяжёлым палашом о двенадцати кольцах — был бы и героем, да в другой истории. По сторонам озирается, носом воздух пробует.

Судья Фу точно так же одет, как давешний горностай, только не улыбчив, а рот кривит недовольно, брови супит. Отправил двух стражников обойти кругом ограды, поискать потайные выходы, а как таких не нашлось, стал в ворота стучать. Не дождался ответа — повелел ломать. Только и ворота не на запоре, открываются свободно.

Хотели стражники все в проём ввалиться, но капитан их удержал:

— Слишком тут спокойно, нет ли засад или ловушек…

— Вот что, капитан, — говорит Фу, — ступайте со своими вперёд, мне оставьте троих человек. Обыщите как следует двор и харчевню и мне доложите.

Стали стражники по двое в каждый сарай заходить, тряпьё ворошить. Познакомились с псом — хорошо, не тронули. Увидали бы и труп помещика Шань Лицзюня, но его атаман заблаговременно велел вынести. Не сыскали во дворе ни лазейки, ни тайника. Зашли все вместе в харчевню, а там — следы недавнего застолья: на столах еда почти не тронутая; кувшины и чайнички с вином ещё тёплые, едва початые; жаркое в горшочках так и не открыли, всё тепло сохранило, весь запах. Вот только скамьи в зале сдвинуты и опрокинуты, а наверху, в комнатах, постели сбиты, на полах ширмы да портки валяются.

— Живо осмотреть этажи! — велит капитан.

Кому выпал нижний этаж, начали осмотр со скамей: поставили их прямо, сели и принялись столы осматривать, кувшины да чарочки. Жаркому большое внимание уделяли, но главное — вину, разумеется. Вдруг какая улика в кувшине на донышке притаилась, а так-то и не разглядишь. Те, кто по верхним этажам побегал, спустились и стали по нижнему помогать. Увидел всё это капитан Цан, заругался страшными словами, а ему подчинённые в ответ:

— Сам посуди, начальник, ведь всё ясно, что тут было. Сидели здесь, значит, разбойники, собирались пировать. Прибежал к ним дозорный, рассказал о нашем приближении. Эти дурни поняли: облава. Всё побросали, ухватили со складов кой-какой еды — видел, каков там беспорядок? — и в лес сбежали, чтобы, значит, до поры переждать, даже пса своего бросили. О том господину судье и доложим. Только и мы будем последними дурнями, ежели здесь перед тем не отобедаем. Нас-то судья на пустой желудок погнал. Думаешь, после доклада попотчует? Выпей и ты с нами, капитан, ну этого Фу к чертям летучим!

Подумал капитан — и тоже за стол подсел.

Судья между тем стоит у ворот, сам внутрь идти не решается. Отправил ещё одного человека в харчевню.

— Сразу, — говорит, — крикни оттуда, есть ли опасность или всё в порядке.

Зашёл охранник — и не вышел. Товарищи ему быстро и чарку поднесли, и со свининой миску. Какой тут может быть крик? А судья Фу говорит двум оставшимся:

— Ну-ка, ещё раз обойдите ограду кругом, медленно, осмотрительно. Всё ли хорошо?

Зашли стражники с двух сторон: один посолонь, другой противусолонь. Только углы обогнули, дал атаман Бусянь команду, тихо вышли из укрытий Кошак и Жердина, у обоих по дубине в руках, бесшумно к стражникам сзади подобрались, оглоушили и быстро связали.

Судье того не видно, да ведь он и нарочно охрану отослал, чтобы заняться нехорошим делом. Достал из-за пазухи чёрный колдовской талисман, стал вызывать лесных оборотней. Явились на зов жук и куница, стал им судья Фу давать задания-повеления — да так увлёкся, что не заметил, как прямо перед ним выступил атаман Бусянь в инспекторском тёмно-лиловом облачении. Жука раздавил, куницу голой рукой поймал и придушил. Самого судью скрутил и допрашивает:

— Давно ли ты, негодяй и мздоимец Фу, колдовать удумал? Знаешь ли, что за то полагается? Ну-ка, отвечай про все свои злодеяния!

Смотрит Фу: чиновник не чиновник, а говорит как простолюдин. Позвал стражу, а стража не отзывается. Спрашивает Бусяня:

— Кто ты таков?

Выбежал из того же укрытия Тун Дырило, пнул его и говорит зло:

— Как ты смеешь без поклона с нашим атаманом разговаривать? Живо клади все девять!

— А, так ты всё-таки разбойник! — усмехнулся Фу. — Если деньги тебе нужны, так и скажи, а отчитываться перед тобой я, гражданский чиновник, не собираюсь! Не хватало ещё бандитам докладываться. — И зашептал что-то, как будто сквозь зубы проклятия.

— Ах ты, кровопийца! — заорал Дырило и, прежде чем успел Бусянь что-то сделать, схватил свои кинжалы и воткнул их преступному судье в самое сердце.

Помер Фу в единое мгновение.

— Что ж ты наделал, дурачина! — сплюнул в сердцах Бусянь. — Кто разрешал тебе подскакивать и вякать? Твоё дело было молчать и ждать, а этого злодея допросить было надобно…

Дырило только глазами хлопает, а что ответить? Бекает да мекает, только что не кукарекает. Стал из пустой своей головушки вытягивать:

— Ежели допросить надобно… давай, атаман, допросим капитана Цана и городских стражников…

— Их там и допрашивать не о чем и нечего, — досадливо говорит атаман. — Спят они все мертвецким сном.

Медная-то Блоха, если вы ещё не поняли, в Шуньшоу не просто так бегал, а в аптеку за сонным снадобьем. Перед самым выходом навёл Жердина в комнатах и зале «порядочек», а в кувшины щедро налил «подарочек».

— Спят? — удивился Тун. Потом обрадовался: — Мы их, значит, всех таперича до единого перережем!

— Лопни душегубские твои глазёнки, я же сказал, что без крови хочу обойтись, али ты не слыхал?

— Я-то думал, без нашей крови. Их-то кровь чего жалеть?

Плюнул Бусянь под ноги ещё раз и кричит:

— Братцы Кошак и Жердина, идёмте за мной и пленных ведите. Студент и Лисий Глаз, вы мне тоже потребны. Остальные на месте оставайтесь, никуда не отлучайтесь!

Вошёл в харчевню. Так и есть: десять человек вовсю сопят, кто на полу, кто на лавке, а звонче всего храпит капитан Цан, за всех лесных птиц отдувается — с клёкотом, с хорканьем, с переливами. А иной раз ухнет филином — и на другую щёку в миске поворачивается. Обошёл Бусянь зал, нашёл пустой стол, студента усаживает, подал ему письменный прибор и бумагу и тихо кое-что сказал. Стал студент писать, а Кошак вопрошает:

— Скажи, уважаемый атаман, отчего бы нам их сейчас всех не порешить? Капитан Цан в здешнем краю гроза разбойников, да и его подручные не лучше.

— Не те в тебе мысли, братец Кошак, — отвечает Бусянь. — Цан, хоть и злой, а человек бесхитростный, а его подначальные за миску похлёбки работают. В честном бою убил бы я их без угрызений, но сейчас пусть вернутся в Шуньшоу живые-невредимые. Что там, грамотей, у тебя вышло?

Встал Цыжэнь, стал зачитывать:

«Правителю префектуры Шуньшоу простолюдин Гун У, происхождения крестьянского, ремесла лесного, вольного, известный ещё как атаман Бусянь, петицию подаёт.

Стало нам известно, и доподлинно, что в подвластной вам префектуре нарушаются законы естественный и государственный. Окружной судья Фу, сговорившись с помещиком Шань Лицзюнем, многие месяцы расхищал городскую казну, склады и амбары, а сверх того судил неправедно, чему вопиющие примеры — давнее дело Цзян Сюйся, умерщвлённого стараниями судьи, и свежее дело студента Вэй Угоу, наскоро состряпанное, так что от такого приговора пострадать может и славная наша область, и даже покой самого Сына Неба.

О том имеются письменные показания помещика Шаня и студента Вэя, отпечатками их пальцев скреплённые. Списки сих документов прилагаются, а сами они переданы будут при возможности и необходимости в столичный цензорат. Сверх того — известно и засвидетельствовано, что окружной судья Фу занимался чёрной магией, призывал оборотней и выставлял их за чиновников, что есть двойное преступление, и противнее придумать невозможно.

Допрошенные помещик Шань и беззаконный судья Фу казнены нами за свои злодеяния. Тела их стража найдёт в ящиках на переднем дворе. Всем, кто пострадал от их произвола, просим, раздайте их скверно нажитое добро — за удержанием в казну всех недоимок.

Засим кланяюсь с почтением, недостойный Гун У, а со мною и товарищи мои поклоны кладут вам и государю нашему, да проживёт он десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет!»

Одобрил Бусянь написанное, велел свернуть записи и положить капитану Цану в правый рукав. Тот, поди, читать умеет, так проснётся и, стало быть, всё прочтёт. Смотрит потом, опамятовались двое оглоушенных стражников. Говорит им атаман:

— Я человек честный, против слова своего не иду. Видите, как друзья ваши спят? И вы так же мирно теперь уснёте. Поднеси-ка, братец Жердина, им по чарке да по порции свинины с луком!

Запротестовали стражники: говорят, слыхали всё, что студент прочитал, и до слёз тем растроганы, потому не желают более под судьями ходить, а хотят в Бусяневой шайке справедливость устраивать. Звали этих двоих Ань Ляонань, и Лянь Шуцо. Спрашивает у них атаман:

— А не предадите ли вы меня и дело наше?

— Никогда! — говорит один.

— Ни за что! — уверяет другой.

Развязали их, велели оставить капитану расписки, что сами ушли, без кровопролития и принуждения. А Ян Лисий Глаз всё на Бусяня смотрел и по тому, как у него лицо подёрнулось, заметил, что Ань сказал правду, а Лянь-то солгал. Улучил время, когда никто подслушать не мог, и спросил:

— Почему ты, Гун У, взял к себе обоих? Ведь один из них готов будет тебя предать, когда случай представиться.

— Откажи я ему, пошла бы затея моя прахом. Либо брать, либо убивать полагалось. Но ежели б я всякого такого убивал, от кого натерпеться могу, мы бы с тобой, следователь Ян, нынче не разговаривали.

Что же дальше-то стало с разбойниками, спросите? После всего дела собрал их предводитель перед воротами «Славной передышки» и молвил:

— Нельзя нам здесь оставаться. Надобно уходить. Место это властям теперь известное.

— Может, и сжечь его? — предложил Тун Рубило. — Дядья строили, а судейским достанется!

Полыхнул очами Бусянь, так что у братьев Тун язык в горло спрятался и зареклись они ему поперёк говорить хоть слово. Испросил дозволения Ян Чаомин и так объяснил:

— «Славная передышка» — заведение непростое. Оно изначально на вольных добытчиков рассчитано, так что шуньшоуским чиновникам поживиться будет нечем. Да и когда увидят, что мы ушли, оставив харчевню нетронутой, решат власти, что мы и вернуться намерены, так что станут держать здесь своих соглядатаев без сроку, без цели, а так, с одним предположением, и окрестный лес прочёсывать. Покуда ищут нас здесь, нам вдали отсюда спокойней будет.

Вздохнули Кошак и Жердина, чуть слезу не пустили. Жалко им харчевни, но да и построили её они на деньги из общей добычи. Махнули рукой — будь всё по слову атаманскому. А их слуга, ловкий малый по имени Ду Суньли, поклонился Бусяню и предложил:

— Подвиги у нас впереди великие, но и обосноваться надобно. Не отправиться ли в соседнюю префектуру, в урочище Коровья Круча? В своё время пошёл у меня туда старший брат — поработать у землевладельца по прозванию Тысячерогий Моу — и приглашал потом в гости. Давненько не было от него вестей, но, поди, обзавёлся теперь и домиком, и скотиной. Говорят, Моу своим работникам дарит кому бычка, кому коровёнку. Пойдёмте туда, раз у нас теперь свобода? Припасов на дорогу хватит, а в пути, глядишь, и поживимся.

Как брели они по лесу и пересекли границу префектуры Куаньбяо, рассказывать ни к чему. Проследим лучше напоследок за харчевней «Славная передышка».

На закате капитан Цан ещё раз ухнул — и со стола рухнул. Пришёл в себя, кругом темно, во рту дрянно, ещё и в рукаве что-то мешается. Тряскими руками зажёг он светильник, вынул из рукава бумагу, расправил, стал читать. Читает — и всё трезвее становится, волосы на затылке так и встают торчком, как щетина у кабана. Понял Цан, что побывал в руках у разбойников — и никому из стражников они не причинили никакого вреда. Хоть и был он заклятым врагом удалецкого промысла, к Бусяню исполнился великого уважения.

Наутро вернулся отряд в Шуньшоу, доложил о происшедшем. Префект и рад бы на Цана всё свалить и в тюрьму его заточить, да в народе пошла молва о благородстве какого-то атамана Бусяня, о его прозорливом дознании, правом суде и приговоре. Каково-то гражданскому чиновнику супротив бандита невыгодно показываться! Шушукает люд, что помещик Шань утеснителем был и насильником, а судья Фу — колдуном и взяточником, — по всему городу слух разошёлся. Кабы не приезжал до того в префектуру неведомо зачем имперский цензор Лоу, можно было бы припугнуть народ, но тут словно и в столице о чём прознали… Ну как тут быть гражданскому чиновнику!

Начал префект расследование, собственнолично его поскорее провёл, по возможности обошёл далёким кругом все острые углы, но имущество Шаня и Фу людям роздал, а атамана Бусяня и товарищей его разыскать повелел — и тем лишь умножил их известность. О том острословы сочинили такие стихи — послушайте и скажите, хороши ли:

В тугую пору, в год лихой и трудный, Геройской славы труден путь и лих. Как древний Бао Чжэн, судья премудрый Разыскивал бандитов удалых, Так и теперь шуньшоуский правитель Разыскивает шайку по лесам. Чтоб покарать? Чтоб наградить? Спросите, Он не ответит, видимо, и сам.

Но и хватит об этом теперь. Вернёмся к нашим героям. Долго ли, коротко ли, подошли они, выспрашивая дорогу, к окрестностям Коровьей Кручи. Землевладелец Моу преизрядное держал там имение с выпасами и прочим. Это место и Коровьей Кручей прозвали как раз из-за него, а до того называли Полуденной. У означенного Моу страстное было желание обзавестись огромным стадом, чтобы никак не меньше пятисот голов. В пастухи он набирал себе всех желающих и с каждым заключал особенный договор, о котором ещё пойдёт речь в своё время. Как же жили те, кто работал на Тысячерогого Моу? А вот послушайте.

Дойдя до небольшого трактира, атаман Бусянь расквартировал там основную часть своей шайки на отдых, а сам вместе с побратимами и их слугой Ду Суньли пошёл на разведку. Идут не по дороге, а чуть поодаль, под деревьями, вдруг слышат крики: тащат за руки девушку двое разухабистых молодчиков, она упирается, плачет, родителей зовёт, а они злобно хохочут и ещё своими ручищами её лапают.

— Кого ты зовёшь, дурочка? — говорит один. — Зачем впутываешь отца с матерью? Забрана ты у них по закону и по договору в уплату долга. Господин тебя уже ждёт и пристроит.

— Только давай-ка, — другой добавляет, — мы с тобой сперва сами позабавимся? Смотри-ка, молельня какая-то, пойдём туда, красавица! Там и мы тебя пристроить можем!

Не вытерпел атаман Бусянь такого злодейства. Вышел на дорогу, крикнул:

— А ну-ка стойте, ни с места! Кто вы такие? Зачем ведёте эту девушку против её воли?

В том походе он был не в богатом своём шёлковом халате, а в прежней красной безрукавке и в зелёной головной повязке — словом, в той одежде, которую подарил ему даос Кружащее Облако. Посмотрели на него молодчики и расхохотались:

— Ты, фигляр, из какого балагана сбежал? Соскучился по хорошей порке? Мы на самого Тысячерогого Моу работаем, с нашим хозяином шутки плохи, да и с нами не лучше. Проваливай, чтоб вонючего духу твоего не было! — И приторно допели, на девушку поглядывая: — У нас тут с барышней общение!

А она вырвалась на миг из их рук, на землю бросилась и молит:

— Защити меня, добрый человек! Защити от этих извергов!

Атамана Бусяня о таком упрашивать не надо, обнажил он меч сановника Пэна и с одного размаха отсёк две головы сразу. Подоспели было его спутники, да помощь уже не требуется. Ду Суньли побежал с земли девушку поднимать и ахнул:

— Сяоюнь!

Та, заплаканная, глянула:

— Младший дядюшка! Вы ли это?

Слуга к атаману её подводит и говорит:

— Вот, брата моего дочка, мы с ней почти ровесники. Не плачь, не дрожи, племянница, всё уже позади. Расскажи, что же это такое приключилось.

Сяоюнь ещё больше разрыдалась:

— Как мне не плакать? И так плохо, а этак ещё ужаснее. Не приведут меня к Тысячерогому — как отцу с долгами быть?

— Неужто у старшего брата такие чудовищные долги, что он тебе такую судьбу уготовал?

Плачет Сяоюнь, дрожит и только кивает, слов подобрать не может.

— Послушай, милая, — говорит ей атаман Бусянь, — я сам от чужого злодейства дома лишился, мне такое горе ведомо. Отведи нас сейчас к твоим родителям, вместе мы что-нибудь придумаем.

Долго не соглашалась девушка, но уговорами и объяснениями удалось её убедить.

Вот уж действительно:

В одной префектуре цветёт беззаконье, В соседней кровавый царит произвол. Срединный лишь Столп пребывает в покое, Покуда на нём государев престол.

Хотите узнать, что произошло дальше? Приходите на следующее представление.

Представление двенадцатое

О тяжком разговоре на Поганых заимках; и о том, как Ян Лисий Глаз набросил на болвана петлю

Мудрый станет ли селиться у злодейства под крылом? Кто приходит к нечестивцам, пострадает поделом: Ни прибытка, ни удачи, ни сегодня, ни вчера — Где забыта человечность, там не сыщется добра.

Итак, вызволив девицу Ду Сяоюнь, племянницу одного из своих удальцов, атаман Бусянь повёл её к родительскому дому близ урочища Коровья Круча. Покуда они идут, поведаю вам о преступных обычаях хозяина тех мест, Моу Чэньцэ. Из разных частей области Чжао и даже из сопредельных областей — но только не из префектуры Куаньбяо, где находились его угодья! — созывал он к себе работников, ищущих лучшей доли. Старательно распространял слухи, что потребны ему те, кто, как и он, с теплотой и вниманием хотят растить бычков да коровок, а местным он не доверяет: больно неряшливы и ленивы. Сам он в скотине разбирался преотменно. Бывало, только глянет на коровёнку — и сразу знает, сколько ей лет, чем и когда болела, какой приносила приплод и вкусное ли даёт молоко. Было у него своё стадо, и немалое, но то и дело езживал он на торг прикупать пополнение, так и заработал себе прозвище Тысячерогий.

Каждому новому работнику определял Моу Чэньцэ внаём уютный домик поблизости от своей усадьбы — кому побольше, кому поменьше, но никто не в обиде, — лично туда провожал и за чаркой вина предлагал ему щедрую плату, но при ней следующие условия: первое время будет плата меньше половины от положенной, но всё, что причитается, уйдёт на особый счёт. В нужное время с этого счёта купит-де ему господин Моу телёночка — потребуется, и своих деньжат добавит, лишь бы хорошенького, — сам выберет, как для себя, поможет вырастить да выходить, а там даст и пасти в общем стаде с наилучшей заботой и уходом. Соглашался работник, и ведь действительно со временем получал себе животинку. Моу после того становился ещё добрее, частенько захаживал, любовался на приобретение и советы давал, как кормить и чем лечить. Когда объявлялись у работника сестрицы-злодейки: беда, болезнь и безденежье, — а эти три обязательно наведывались, — ссужал его Моу едой и деньгами, но в оговоренные сроки долга никогда не спрашивал, словно и вовсе забывал о своём благодеянии. Даже и за арендной платой присылал через раз, а то и через два. Словом, жилось работнику не то чтобы сладко, но всяко без особой горечи, тем более что и телёнок подрастал. Вот его можно было на плечах носить, а вот уже и сам тебя прокатит — как крестьянину не порадоваться!

В один из этаких радостных дней приходил Тысячерогий Моу к нему в гости и заводил с ним разговор:

— Пришла и мне пора у тебя помощи просить. Никому больше так доверять не могу, как тебе. Ты человек надёжный, а главное — душевное у нас с тобою сродство.

Работник на всё и готов ради такого благодетеля, да и тот ведь ничего особенного не требует: толкует о старинной семейной драгоценности, которую нужно подальше от злых глаз в город доставить и скрыть у одного человека — и всё это, разумеется, в полнейшей секретности.

Вздыхал Моу Чэньцэ и сокрушался:

— И сам бы я это сделал, не стал бы тебя тяготить, да за сокровищем охота ведётся. Я для недругов весь на виду, разом всё пронюхают. А с тобою-то, конечно, дело в безопасности будет.

— Что ж, — отвечал работник, — сделаем! Разве то тягота? Пусть ваша милость ни в чём отныне не сомневается.

На следующий вечер доставляли ему под расписку означенную ценность, но, не успев и шагу сделать из своего дома, он по трагическому недоразумению всенепременно её ломал, так что — ваза ли, шкатулка ли, изящная ли статуэтка — разлеталась она на мелкие кусочки, и не восстановишь!

Кто рыдал, кто губы в кровь кусал, кто за вином тянулся, кто сразу шёл с повинной, кто тянул да утаивал, а только Моу обо всём узнавал, страшно сердился и взыскивал с работника такой ущерб, что вовеки не расплатишься. Приходилось ему и из прежнего домика переселиться в другой, поменьше, поплоше и совсем в другом месте; и работу сменить на самую чёрную, тяжёлую и неблагодарную; да ещё и бо́льшую часть платы отдавать в возмещение убытка — а того горше, что коровку или бычка брал Моу Чэньцэ в залог до полной выплаты. Чуть было шли у работника дела на поправку, припоминал Тысячерогий прежние ссуды-недоимки. Выжимал, в общем, из человека все соки, забирал всё, что только мог. Если притом у работника смерть приключалась при любых обстоятельствах, Тысячерогий Моу особо не горевал. Не люди были ему важны, а скот — ну а скот весь ему доставался и ходил с его клеймом.

Кабы власти в Куаньбяо были чуть почестнее да кабы работники между собой говорили чуть побольше, не удавалось бы ему столь долго злодействовать. Но к продажным чиновникам изыскал он подходцы, а из особых умений превосходно удавалось ему разобщать людей, так что и в самое лихолетье сосед не к соседу шёл за помощью, а к хозяину за новой ссудой.

Понимаете теперь, в каком плачевном состоянии оказалось семейство Ду? Послушайте стихи о том, что увидели разбойники, придя на Поганые заимки — так именовалось место, куда землевладелец переселял неугодных ему крестьян:

Дух запустенья витает, хоть вот, арендаторы тут. Княжит погода — сквозь стены проходит и крышу. Мокнут циновки, по ним косохлёсты осенние бьют, Громче отцовского голоса ветер гуляющий слышен. Щели б замазывать надо, идут холода, Только впустую истратишь немало труда…

Сед и согбен, на лице не по возрасту много морщин, Тощ, будто нитка — хоть нынче завязывай в узел, — Встал, к косяку прислонясь, удручённый судьбой селянин. Кто бы поверил, что был он недавно и крепок, и грузен! Брезжило счастье — исчезло в густой темноте. С птицами вдаль улететь бы, да крылья не те.

Завидев дочку, крестьянин не на шутку разволновался. Поприветствовал удальцов, поплакался на горькую свою участь и стал объяснять, что хозяин, мол, обещался, если пойдёт Сяоюнь к нему в услужение, списать половину долга, еды прислать и людей отрядить, чтоб подлатали кровлю:

— Что вы нашу доченьку от ужасного насилия спасли, земной вам за то поклон. Только нынче нам зимовать в голоде и холоде, так и помрём сам-третей. Коли на то пошло, сударь бандит, не сочли бы вы за труд Сяоюнь проводить на Коровью Кручу? Глядишь, господин Моу о своих людях и не спросит. А спросит, так вы скажите, что они сами из-за девки друг с другом перерезались. Господин Моу ни с вас тогда, ни с нас не взыщет.

Младший его брат Суньли, что из шайки атамана Бусяня, ушам не поверил:

— Разве можно, — говорит, — нашу Сяоюнь такому лиходею отдавать, как этот Чэньцэ?

— Тише, тише, братец! — замахал руками старший Ду. — Можно ли о господине Моу такое говорить, тем более здесь! Когда б я перед ним не проштрафился, не было бы сейчас напасти. А уж в прошлое время сколько добра от него видал…

Заметил Бусянь, что его удалец дальше спорить намерен, и сделал раздражённо рукою знак, чтобы молчал. Сам сплюнул под ноги и прочь зашагал.

— Это что же ваш главарь мне ответил? — забеспокоился несчастный крестьянин.

Атаманов побратим Кошак тут как тут:

— Пошёл, видимо, просьбу твою выполнять. Ну-ка, Сяоюнь, посмотрели мы на твоего отца — и хватит. Идём теперь, куда атаман ведёт.

Вот и возвратились тем же самым путём да в той же компании. Шли за атаманом, ни слова не говоря, ну и пришли… куда бы вы думали? На Коровью Кручу, что ли? Как бы не так! В трактир они пришли, где вся ватага сейчас отдыхала. Но если братья Тун и иные лесные добытчики всё время по комнатам проспали и за столами просидели, то следователь Ян Лисий Глаз без дела торчать не любил. Взял он за шкирку беглого акробата Медную Блоху и студента-неудачника Цыжэня и решил с ними разузнать получше об окру́ге. Слыхал он ещё в Юфэе, что нечисто дело на Коровьей Круче, тут и выпало ему со всем ознакомиться.

Ходили они по ветхим хибарам, тут и там чашку воды выпрашивали и беседу под это прилаживали. Успевал особливо Медная Блоха. Мальчонка он был смышлёный, многогранный, умел и полное несчастие изобразить, а как произношение подделывал — заслушаешься. В труппе его воспитателя, шкуродёра Бу Гагао, артисты бывали отовсюду, любил их Медная Блоха послушать, примечал, кто как разговаривает, словечки подбирал да побасёнки. Понял, что один из крестьян на Поганых заимках из области Янь, хрипотцы в голос добавил и стал присыпать корейского:

— Сударь-сударь, сам я с-под Пукъёна, искар удачи, поручирось иначе, не ер сэсть суток, совсем ноги не идут, позарейте.

Под слезу на юном глазу чьё сердце не дрогнет? Паренька да земляка всяк пожалеет, даст и водицы, и на слово не поскупится: не кручинься, мол, ну же, у меня и того хуже, а у тебя, дружок, полгоря — не беда, а ещё туда-сюда. Потолкуют, значит, о своём поплачут, так втроём они и собрали, что вы в самом начале слыхали: жизнь людская тут недорога, гибнут люди за рога. Не осталось сомнений о Моу Чэньцэ как о кровопийце и подлеце, и ведь пожаловал к нему в те дни погостить некто удивительно похожий на господина префекта. Объявился Бусянь, в зал ещё не ступил, а его Лисий Глаз под локоть ухватил, говорит на ухо: выхода нет, собирай, атаман, военный совет, творится здесь лютое беззаконие.

— Что же ты, Ян Чаомин, предлагаешь? — спрашивает Бусянь.

— Этой зимой на Поганых-то заимках столько бедняков замёрзнет, что действовать надо немедленно, — отвечает Лисий Глаз. — Раньше бы я тебе посоветовал идти к ямыню, обивать жалобный барабан, да только в префектуре Куаньбяо все барабаны сейчас набиты коровьим навозом, не достучишься. Посоветовал бы я искать управы в областной столице, да там восседает преступник похуже многих, сам прогнил и других прогнаивает. Посоветовал бы в цензорат написать, вот только Тайцзин далеко, а зима близко. Моё мнение — лучше будет Куаньбяо и без господина Моу, и без господина префекта, а устроить это можем только мы.

— Взять, что ли, Коровью Кручу штурмом?

— А хотя бы и штурмом! Раздать ограбленным то, что причитается, и отпустить восвояси.

— И ведь не врёшь ты мне, Ян Чаомин.

— Сам чувствуешь — не вру. Что, Гун У, соберёшь ли общее совещание?

— Соберу! — атаман отвечает. — Разве что место для меня незнакомое. Сдюжим ли? Боюсь людей зазря положить.

Лисьему Глазу того и надо:

— На сей счёт не волнуйся, назначь меня военным советником и поручи это дело устроить, у меня и замысел готов.

Вот ведь какая перемена в Лисьем-то Глазе произошла: ратовал он до сих пор за действия, как говорят законники, в правовой плоскости, а тут подбивает на разбой и чуть ли не на мятеж. Ладно бы предложил это какой-нибудь Тун Дырило, так нет же, сам следователь Ян Чаомин. Что-то, быть может, задумал? Не смекаете? Вот атаман Бусянь догадался, но только не сразу, а немного погодя, так что и вам торопиться некуда, продолжу покамест повествование.

Собрались все удальцы в нижнем зале, иных посетителей и даже владельца с прислугой во двор выпроводили: военный совет дело нешуточное. Облачился Бусянь в свой шёлковый халат, величаво занял главное место, остальные почтительно сели напротив, четырьмя рядами лицом к северу, головы склонили. Впереди всех побратимы Бусяня, Кошак и Жердина; за ними братья Тун, Рубило, Дырило и Молотило, и прочая банда; позади всех скучает Медная Блоха, да вот ещё бывшие шуньшоуские городские стражники, Ань Ляонань и Лянь Шуцо, и девица Сяоюнь со своим дядюшкой, не выгонять же её теперь. Спросите, где Ян Лисий Глаз? Ему особое место — сидит прямёхонько от атамана по левую руку, да рядом с собою студента Цыжэня усадил вроде писаря. Поклонился на север, обратился лицом на юг и повёл такие речи:

— В префектуре Куаньбяо узнали мы недоброе. Стенает здесь простой люд от притеснения чиновников и богатея Моу, так что силы нет это терпеть. Раз мы сюда явились, не может быть, чтобы зазря. Надобно разгромить змеиное это логово, Коровью Кручу, да и раздать добро тем, кто ради него спины горбатил.

Загудели разбойнички, только Жердина спросил осмотрительно:

— Ежели напасть на имение, много ль там охраны? И не пошлёт ли Моу Чэньцэ к префекту за подмогой?

— О том прошу не беспокоиться: к префекту за подмогой ему обращаться бессмысленно, потому что здешний префект нынче на Коровьей Круче гостит. Возьмём поместье — двух мух разом прихлопнем.

Вскочили с места братья Тун, руки сложили, кланяются и кричат:

— Ведите нас в бой! Когда выступаем?

Посмотрел Бусянь по сторонам, банда притихла. Сделал он знак Тунам, чтобы сели, огладил усы и бороду и молвил:

— Братец Лисий Глаз хорошо и правдиво излагает, но можно ли действовать без подготовки?

— И правда, атаман, нельзя! — ответил Ян Чаомин. — Дело это справедливое, но требует знаний и стратегии. Оттого у меня вопрос. Кто из наших удальцов, может быть, прежде бывал на Коровьей Круче и знает место?

Зашептались удальцы промеж собой:

— Я не бывал.

— И я не бывал.

— Я и слыхом раньше про неё не слыхал, а ты?

— И я.

— Да как же так!

Только Ань Ляонань и Лянь Шуцо, объявили:

— Мы слыхали, и бывали, и глазами всё видали.

Хаживали они когда-то с подарками от своего префекта к соседнему и останавливались, значит, в этом имении. Следователь Ян про то уже и знал, но на лице изобразил великую заинтересованность:

— Ну-ка, ну-ка, сюда подойдите, распишите, где и как всё находится и соотносится. А ты, Цыжэнь, не ленись, зарисовывай и записывай!

Стали они рассказывать, что усадьба Тысячерогого Моу так расположена, что и не подберёшься. Двумя сторонами у обрыва, ведёт к ней узенький мост, так что корова-то пройдёт, а три человека в ряд уже не смогут. За мостом лесок начинается, через этот лесок и дорожка на Поганые заимки. По-другому с заимок в усадьбу добраться можно только кружным путём, долгим и муторным, выводящим к дороге на Куаньбяо. Ежели так идти, то придёшь со стороны лужков и коровников. Сама усадьба не укреплена — тын да оградка, — но содержит при себе хозяин с полсотни дюжих молодчиков, а то и больше.

Сделал Цыжэнь, как смог, чертёж, проставил на нём, где следует, каллиграфические дескрипции — для порядку больше, а то ведь разбойный люд читать не привык. Передали атаману, тот посмотрел и сказал:

— Ежели проведает враг о нашем выступлении, несдобровать. С ближнего краю перебьют нас ещё на мосту, а с дальнего в клещи зажмут. Было бы проще, когда б удалось его силы растянуть. Мы бы тогда справились с ними постепенно.

Самое то сказал, на что Лисий Глаз рассчитывал! Говорит Лисий Глаз:

— Ты, Лянь Шуцо, сложения внушительного, лица приметного, на щеке у тебя шрам, на лбу бородавка, верхняя губа широка, подбородок скошен, тебя этот Моу сразу вспомнит. Грамоте ты кое-как обучен, вот я тебе начертаю сейчас на листочке весь план твоих действий, потайную стратагему. Отправляйся тут же на Коровью Кручу и по ней действуй. Разрешаешь, атаман?

Что Бусяню ответить? Ухватил его следователь Ян, как стратег Кунмин богатыря Сюаньдэ. Ворочает какими-то тайнами, с ним не советуется, единственно не врёт, и то хорошо. Кивнул атаман медленно и важно: мол, разрешаю.

Лянь Шуцо с поклоном листок принял и вышел вон. Развёртывает и читает: «На Коровьей Круче доложись, что по приказу шуньшоуского префекта следишь за бандой атамана Бусяня и прознал о готовящемся нападении. Расскажи, что банда наша сильна и велика, ждать её надобно с разных сторон и по кружному пути засады выставить и дозоры. Мы же дня через три двинемся прямою дорогой через мост, чтобы разбить отряды их молодчиков поодиночке. Потому не допускай у моста людского скопления и хоть часть охраны оттяни на другую сторону. На третью ночь разожги костёр против ближнего леска и подай нам знак прерывистым дымом».

Прочёл, значит, Лянь всё это — и побежал, ног под собой не чует, словно не в плетёных сандалиях на деревянной подошве, а в чародейских летучих туфлях. Как вы помните, давая Бусяню слово никогда его не предавать, он солгал — и всё это время вынашивал замысел, как бы погубить разбойников, а самому при этом отличиться. Чинишко за это, вестимо, не пожалуют, так хоть монетой отблагодарят. Теперь-то, когда Лисий Глаз столько ему доверил и ясно стало, что от его слов зависит исход всего предприятия, решил Лянь устроить для вольных добытчиков западню.

История наша вновь раздваивается, так что оставим сцену военного совета неоконченной и проследим за этим предателем. О том, как он попутной повозкой проехал по лесу чуть не до самого моста, говорить нечего, но вот на том конце моста остановил его верзила, один из охранников Тысячерогого Моу:

— Стой, ни с места! Кто таков? Зачем пожаловал, по приглашению али по любопытству? — Потом пригляделся, захохотал: — А, так это Лянь Шуцо — жабье лицо! Что же ты, братец, ещё в стражниках? Небось опять несёшь префекту какой гостинец? Радуйся-приплясывай, полпути идти не придётся, он теперь у нас сидит, с хозяином винище хлещет.

— Вот и проводи меня к нему! — попросил Лянь. — У меня для него есть важное донесение.

— Ежели подарок, так мне передай. А то ты мелкая сошка, хуже, чем вошка, твою харю токмо непослушным детям показывать в наказание. У благородных господ враз аппетиту не станет, а того и хуже — подавиться могут. Нет, братец, передай мне, что сам сказать хотел, и иди себе, откуда пришёл.

Вскипел Лянь Шуцо, но вида не подал: «Ничего, позже я с тобой, негодяй, за все твои издёвки поквитаюсь». Добавил в улыбку побольше масла и с поклоном сказал:

— Ты тут шутить изволишь, да не ведаешь, какая над вами всеми угроза нависла. В самом скором времени нагрянет сюда бешеная банда — враз всю усадьбу вырежет. Один только я и могу вас спасти, а ты мне преграды чинишь! Не хочешь провожать, мне и не надо, пройду и так. Хотел с тобой по старой памяти награду разделить, да тебе, видно, и без того неплохо живётся.

Охранник, как о награде услышал, оживился, забросал его словами добрыми, под руку повёл к хозяйскому дому. О том, как смотрелись в тот час Тысячерогий Моу и правитель Куаньбяо, расскажут стихи:

Широк в плечах землевладелец, и крепок, и силён как бык. По взгляду видно лиходея, что силой отбирать привык. Усы седые пальцем крутит и не пьянея пьёт вино — Да всё по кушаку поводит, где серебро припасено. На месте гостевом почётном сидит префект — ни ме, ни му, — Залит вином халат парчовый, но мало выпивки ему. Дрожит рука, глаза воловьи, причёска сбита, ну так что ж! Подносят — пьёшь. И вот по новой: опять подносят — снова пьёшь.

Как предстал перед ними доносчик, начал бить поклоны и объяснять, что вот, проник он в банду атамана Бусяня, как говорится, внедрился, а там и узнал о его намерении разорить Коровью Кручу и погубить их обоих. Потому советовал Лянь вызвать поскорее из города вооружённый отряд побольше. Посмотрел префект пьяными глазками, хекнул, хмыкнул и, кое-как ворочая языком, спросил:

— Много ли у твоего Бусяня человек, чтобы я за отрядом посылал?

Лянь, склоняя голову, ответил:

— Двух десятков не наберётся, да сам атаман больно свиреп.

Захохотал Моу Чэньцэ:

— С двумя десятками мои ребята живо расправятся. Мы вам, господин префект, доставим этого бандита в деревянной клетке, так что по возвращении сразу и казнить его сможете.

— Всё же умоляю вас быть осторожнее, — сказал Лянь Шуцо. — Эта банда горазда на всякую злую хитрость. Ведь и меня они прислали, почитая за своего и думая, что я вам посоветую, как усадьбу ослабить. Вы ежели меня не послушаете, может с вами то же случиться, что с нашим окружным судьёй Фу. Он ведь пришёл и под охраной, а погиб без почёта.

Куаньбяоский правитель губы растянул, засмеялся, аж вино в глотке клокочет:

— Что, помер судья Фу? Знавал я его, редкостной он был свиньёй, туда ему дорога. В чём же мы тебя, мурло, слушать должны?

— А вот в чём. Наступать разбойники станут со стороны Поганых заимок через лес и через мост, но хотят, чтоб вы думали, будто пойдут они с разных сторон и будто сил у них много. Кабы устроить у моста такую засаду, чтоб перебить их всех сразу, а Бусяня взять в плен, тут вам и победа. Но для этого все ваши молодцы надобны. Половинными силами ничего не решить. Атаман этот — сущий чёрт. А подручные у него — остервенелые, как голодные духи. На этаких и по три человека на брата мало будет. Ежели не верите мне, посмотрите на записку, какую мне на сволочном их сборище выдали. Поручили они мне главное своё дело, но я их и погублю.

— Что ж, — сказал довольный Моу, — устроим мы им засаду, как ты говоришь. За смекалку получи-ка лян серебра да расскажи нам теперь, что за человек твой Бусянь и как помер судья Фу, а то у нас как раз беседа под выпивку истончала.

Приободрился Лянь Шуцо, стал рассказывать, но про всё то повторять смысла нет, потому вернёмся теперь к тому военному совету. Неужто пропал теперь Ян Чаомин со всей своей ловкой затеей? Сделал ставку, а выпало не то, верно же? Но чего теперь угадывать, послушаем лучше, какие указания он стал раздавать:

— Всем нам незамедлительно следует выступать, но так, чтобы нас не заметили. Потому разобьёмся на шесть отрядов. Пять отрядов по три человека выходите сейчас же ускоренным шагом по кружной дороге, но не все скопом, а так, чтобы сначала порознь рассыпаться, а соединиться вот здесь, у кумирни против южной стороны поместья. Первый отряд поведёт Кошак, второй отряд поведёт Жердина, третий отряд поведёт Ляонань, четвёртым отрядом пойдут братья Тун, а пятый возглавлю я. Атаман же с особенным засадным отрядом встанет в лесу у ближнего моста. С ним пойдут Цыжэнь, Суньли и его племянница.

«Хороша засада! Книжный червяк, трактирный слуга да девка!» — подумал Бусянь, но тут ему Лисий Глаз на ухо кое-что шепнул — враз переменилось его отношение.

— Отлично! Отлично! — сказал атаман. Выпрямился во весь рост и повелел: — Выполнять немедленно! В бою Лисьему Глазу подчиняйтесь, как меня бы слушались. Задумка его отменная, дело верное.

Разошлись бандиты, и опять наше повествование разделяется. За кем бы последовать? Давайте-ка за Лисьим Глазом. С ним в отряде Медная Блоха, взял он с собою заплечный короб больше себя самого, уложил туда всякой снеди, горячей и холодной, и к ней винца баклагу. Невелик мальчонка ростом, а прожорлив. Не тяжела ему та ноша, что в брюхо пойдёт. Следователь Ян только усмехается и кивает: ныл бы Медная Блоха по дороге, а так хоть рот занят. К закату прошли они половину пути, переночевали кое-как да кое-где, а к следующему полудню раньше всех добрались до условленного места. И вот что увидели:

В неизвестной глуши над обрывом да над туманом Примостилась кумиренка: крыша на двух столбцах От стихий укрывает пузатого истукана — Все глазницы в лишайнике, и не узнать лица. За спиною у идола пропасть в два добрых чжана, Чуть туман не доходит до каменного слепца. По ту сторону пропасти чёрным резным экраном Возвышается круча — ни травки, ни деревца.

Пока Медная Блоха с другим разбойником у подножия идола припасы доедали и последние хмельные капли из баклаги в рот вытряхивали, Ян Чаомин ходил кругом, выискивал, потом спросил акробата:

— Мог бы ты где-нибудь через эту расщелину перепрыгнуть?

Оторвался малец от надкушенной сухой лепёшки:

— Это, дядюшка, как на отвесную стену прыгать. Я хоть и зовусь Блохой, а всё ж таки человек.

— Приподними-ка, племянничек, зад от земли, прогуляемся.

Застонал акробат, но делать нечего, пошёл со следователем Яном. У кумирни их сторона расщелины сильно ниже была, чем противоположная, но чуть дальше дорога шла в гору, и там они примерно равнялись, как будто даже сближаясь, и можно было, поднапрягши зрение, увидеть домики и коровьи выпасы Тысячерогого Моу.

— Вот тут, дядюшка, вроде получится перемахнуть, — нехотя признался Медная Блоха.

— Смотри, племянничек, — сказал Лисий Глаз, — получается, с той стороны к обрыву земля как бы вздымается, устраивая гребень. Прихватил я с собой верёвку. Вот я тебя подпояшу — она же и страховкой тебе выйдет. На той стороне спустишься вниз да посмотришь, где бы её закрепить, чтоб человеческий вес выдерживала.

— Что ж, можно, — откликнулся акробат.

Дождался, пока следователь Ян обвяжет его плетёным тросом, разбежался — да как сиганёт через пропасть! Страшно было смотреть. Приземлился как раз на самый верх, дёрнул за трос, чтобы ему побольше высвободили, перешёл через гребень и пропал из виду. Потом снова показался, говорит с того края:

— Дядюшка, кажись, нашёл. Дерево тут растёт, но это надо обратно двигаться.

— Ну, пойдём, — ответил Ян.

Пригнулся Медная Блоха, и вприсядку этаким паучьим шагом, чтоб не заметили его издалече, засеменил по гребню. С ним вместе и Лисий Глаз пошёл, всё больше выпуская верёвку. Хорошо ещё, что взял он её достаточно, потому как, когда Медная Блоха на том самом дереве её укрепил, осталось у следователя в руках меньше чжана. А того хуже — завязать не на чем! Озирался он, озирался, потом хлопнул себя по лбу, рассмеялся: «Как это я сразу не подумал!» — соорудил добрую петлю и набросил каменному кумиру на тёсаную шею. После того взял ещё из своей дорожной сумки железную скобу и широкий и длинный кожаный ремень, на трос как надо приладил и сказал оставшемуся разбойнику:

— Залезай на идола, продевайся в ремень и карабкайся наверх. Да держись покрепче, с той стороны Медная Блоха тебя примет! — А сам, значит, истукана придерживает, чтоб не покачнулся.

Только успел этот бандит через пропасть перебраться и ремень на скобе обратно съехал, подошли братья Тун. И им тоже объяснил Ян Чаомин, что делать. Удалец за удальцом, отряд за отрядом — оказались на той стороне четырнадцать человек. Последним лезть пришлось самому Лисьему Глазу. А верёвка-то уж поистёрлась, а скоба-то уж отогнулась, а того всё хуже — истукана держать некому…

Понадеялся Ян на свой малый вес, влез в ремень, стал по верёвке руками работать. Частит, не ленится, а внизу туман пенится! Как оказался наш герой на середине, накренился каменный идол и с постамента своего своротился. Лисий Глаз ещё быстрее руками перебирает — а истукан к обрыву пополз! Добрался до края — и вниз рухнул. Да так резко, что обломил и ствол того дерева, за которое дальний конец троса держался. Ухватился было Медная Блоха, да мальчишеские руки такой тяжести не удержат. А остальные-то бандиты в отдалении стояли, шеи-плечи разминали. Кто и бросился на помощь — не успел.

Вот так и говорится:

Надеялись на одного И стар и мал. Вот это всех и подвело Как он пропал.

Что теперь с ними станет? Хотите узнать? Пожалуйте на следующее представление.

Представление тринадцатое

О том, как вольные добытчики спорили насчёт военных планов; и о том, как в злосчастном имении творился суд

Над смертоносной пропастью Чёрные скалы горбятся. Победить удальцы хотели, Да начинают с потери!

Итак, завершая переправу разбойничьих отрядов к усадьбе Коровья Круча, Ян Чаомин, по прозвищу Лисий Глаз, рухнул в пропасть. Переполошились удальцы, ужаснулись. Нет, не тому, что товарища потеряли — такое-то в подорожном их ремесле дело привычное, — а тому, что весь порядок дальнейших действий один Лисий Глаз и знал, и во всём наказал им атаман Бусянь его слушаться. Как теперь быть? Ведь и назад стало не перебраться!

Взяли на себя руководство атамановы побратимы, Жердина и Кошак. Мальчишку-акробата Медную Блоху на восток отправили, разведать обстановку в самой усадьбе; бывшего стражника Ань Ляонаня с тем же отрядили на северо-запад: по выпасам и в сторону дороги на город Куаньбяо. Остальным приказали снимать рубахи да портки, тугим жгутом скручивать, между собой связывать наподобие длинной верёвки. Сами скорее к обрыву, вниз смотрят, выискивают в тумане Ян Чаомина. А ну как жив? А ну как спасти ещё возможно?

— Гляди-ка, братец Кошак, — говорит Жердина, — там внизу будто шевеление. Словно человек снизу подняться пытается.

— Не вижу, брат Жердина, — отвечает Кошак. — Но да твои глаза острее моих. Может, туман сейчас подобрей?

Как всем вам известно, дорогие господа (ужели кому неизвестно? ну так я тем и расскажу), туман прихотлив и на жизнь воздействует по-разному. Деревья и кусты в нём никак не приживутся, зато в ядовитом полумраке растут себе белёсый мох, лишайники, иные грибы и травы, на юге подчас и высокий тростник. Для птиц и зверей эта среда смертельна, не ползут туда ни жук, ни простая змея, зато привольно там бесам-гуйшэням и их сородичам.

Найдутся, правда, и исключения: вьют свои гнёзда в тумане птицы пэн, чьё крыло накрывает гору, и чжэнь, чьё перо отравляет одним прикосновением, и высиживают яйца, высоко подняв головы. Именно так, говорят, напитывается чжэнь снаружи сильнейшим ядом. Горе, если разыщет гнездо стая гуйшэней — растерзают мать или придётся ей улетать, бросая кладку. Потому, чуть подходит пора вылупляться птенцам, подхватит она гнездо и несёт на возвышенное место. У птицы чжэнь на свет появляются всегда два птенца: один гибнет на четвёртый день, другой выживает, и тогда мать носит ему в клюве гадюк и аспидов. Пэн может за раз отложить и три, и пять яиц, но из всего выводка будет только одна новая птица пэн, из прочих яиц выползают чудовища, и мать немедленно сбрасывает их в туман, чтоб не загрызли её и малютку. Так на всю жизнь устанавливается вражда между птицей пэн и бесовской породой. Ещё рассказывают, что к востоку от нашей горной страны обитает летучий дракон. Детёнышем ползает он в туманных низинах среди мха, им и питается, а уже потом взмывает вверх, чтобы править облаками.

Из людей в тумане не выживает никто, и сколь же славен подвиг Первого Лидера, устроившего великое переселение, когда на низины обрушилось бедствие! Но и для человека туман бывает разным: иногда губит с одного вздоха, иногда оставляет в живых, но выжигает глаза, опаляет кожу или лёгкие. Бывали, правда, такие случаи, когда попадал человек в туман — и ничего, возвращался живым и здоровым, если только мог выбраться. Совсем недавно, сказывают, военный чиновник Чжан Хоцзуань, приехав погостить к родителям жены на яньский Дуншань, подгуляв, свалился с моста близ деревни Шато, а много позже вылез из тумана у поместья Фамэнь, что в Юэ, неподалёку от места службы. Думали, нечисть ползёт, упырь проклятый, ан нет, государственный человек. Исполнял потом обязанности даже с отличием, только порою с пустыми глазами замирал, но то с ним и раньше бывало. А помер потом по совершенно иной причине — напившись сызнова, расколотил себе голову. Но да полно о Чжан Хоцзуане, совсем не о нём наш рассказ, и чего это я его вспомнил!

Стало быть, Кошак о том-то и сказал, что туман, мол, глядишь, не так зол — глядишь, если не убился Лисий Глаз при падении, его и поднять можно. Потому тут же и крикнул Жердина братьям Тун и с ними прочим:

— Ну-ка, стервецы, пошевеливайтесь! Что так долго копошитесь? Соорудили верёвку, так тащите сюда!

Закон старшинства и в волчьей стае соблюдается, а у разбойников и подавно свой этикет. По порядку побратимства был Жердина вторым после атамана, так что, кого теперь вниз отправить, он и решал. Страшновато было ему за Кошака, а другие-то лоботрясы ещё подведут, так что и выбрал он старого своего товарища… Встали, значит, бандиты цепочкой, мало-помалу начали верёвку вытравливать, спускают опоясанного Кошака в пропасть. Медленно спускают, а то пойдёшь быстро, и оборвётся всё их узелковое творчество, а на руках и ногах на отвесном каменном боку не удержишься. Хорошо ещё, кое-где сыскивались щербины да уступы — где только что носок обуви воткнуть, а где и отдохнуть можно. Хотя Кошаку не до отдыху было, сходил он всё ниже и всё по туману глазами шнырял: где-то там усмотрел Жердина шевеление?

Был туман белым — и тут пожелтел. Сами знаете, как он цвета менять умеет. Не ждёшь подвоха — а он ещё и красным сделается. Тогда всполошатся гуйшэни и на кожистых крыльях вверх плеснут… От этакой мысли Кошаку вдвойне страшно становилось: больно лёгкая он добыча, сам в пасть лезет, так что и сожрут — не поморщатся.

Приметил наконец и он, что внизу что-то шевелится. Крикнул: «Лисий Глаз! Ты живой там?» — а на него снизу два горящих глаза как уставятся! «Всё, пропал я теперь, как есть пропал», — думает разбойник. И такой его вдруг охватил ужас, что захотелось верхним крикнуть, чтоб назад подымали, да не может: язык к гортани прилип, в груди воздуху как не стало, одни губы беспомощно трепыхаются. А красные глаза всё приближаются, следят за ним, не моргают. У вольного добытчика под головной повязкой волосы зашевелились, а редкие усы до того встопорщились, что посмотреть и страшно, и смешно: привесить бы хвост — и вылитый кот! Но не крылатое чудовище со дна ущелья поднималось, а вот какое:

Видом не то человек, не то жуткая обезьяна, С шерстью и кожею чёрными, точно сажа. Только два глаза-рубина горят непрестанно, Да улыбнётся — и белые зубы кажет. Пробует воздух длинный его язык, И по гортани проходит тихий утробный рык.

Лапы в сажень длиною, точь-в-точь паучьи, И пауком по отвесу он забегает. Пальцами беспокойными щупает кручу, Походя мох и лишайники подъедает. Чресла подвязаны тряпкой, подвески на ней — Видно, родиться ему довелось средь людей.

Как вы уже поняли, уважаемые, была это голодная нечисть, ведомая беспокойным духом, а каким — о том рассказано будет позже. Увидел Кошак, насколько быстро ползёт это страшилище по горе, и понял, что вверх от него не сбежишь. Выискал каменный карниз пошире, встал, правую руку за спину убрал, нащупал рукоятку тяжёлого своего тесака и замер. Подползает чудовище — а прозвание у него было Чёрный Горлан, — тоже замерло чуть поодаль, длиннющим мясистым языком облизнулось и спрашивает вполголоса по-человечески:

— Чего ищешь?

А само улыбается и таращится. Невелика у Чёрного Горлана голова, да пасть велика и косматое тулово размером в полтора человеческих, а с нескладными конечностями роста в нём больше чжана выходит. На длинных лапах и пальцы длинные, узловатые, когтистые — одними за гору держится, а другие беспрестанно гнутся во всех направлениях, словно суставов в них вдвое больше, всё ищут, чего бы схватить. Подумал было Кошак, что, может, и пронесёт, может, и не людоедствует это чудовище, только смотрит: а подвески-то на его поясе всё с разных людей сняты.

Прочистил разбойник горло и говорит:

— Человека вот ищу. Нет ли там внизу человека?

Скорчил Чёрный Горлан грустную гримасу и запричитал:

— Нет человека, нет человека…

Потом тоже за спину лапу сунул и с пояса снял, что было подвешено — а это, гляди-ка, сумка Ян Чаомина! Спрашивает у Кошака:

— А это не ищешь?

Сглотнул разбойник. Уж не сожрало ли чудище несчастного Яна? Не нашёл другого ответа, кроме привычного бандитского:

— Давай сюда!

Заулыбался Чёрный Горлан, опять облизнулся — так что языком себе не только губы отёр, но и нос, и щёки. На длинном когте сумку протягивает, а четыре других пальца всё гуляют-изгибаются. Подумал Кошак: «Возьму сумку, а он меня и схватит, так что ни братовья, ни племянники не удержат…» Лапища всё ближе подходит, жилы буграми вздулись, подрагивают. Скалит Горлан зубы, рычит, урчит да облизывается.

Разбойник, не будь дурак, выхватил тесак и с размаху отрубил ему кисть. Взвизгнуло чудовище, отпрянуло — и в туман повалилось. А Кошак сумку Лисьего Глаза подхватил, за верёвку два раза дёрнул и кричит громко-громко:

— Тащи меня, брат Жердина, скорее назад, погибаю!

Того и не увидел и не узнал, как Чёрный Горлан опять наверх полез, да не вдогонку — отыскал в горе выбоину-вымоину, большую пещеру, втиснулся в неё и, повизгивая, вглубь пополз. Было у него там логово, даже и с дверкой на манер погребного отворила, а внутри лежанка, почти что человеческая, даже и с подголовником из обглоданного коровьего мослака. Заползло чудовище, обрубок свой баюкая, и всё причитало: «Нет человека, нет человека…» Не столько лапы жалко было, сколько того, что разбойник так близко стоял, а и на приманку не попался. Захотелось Горлану на лежанке вытянуться — да она вдруг занята! Стал он здоровой лапой бить и щупать и понял, что лежит в его логове человек. Какой человек, того он не ведал, но я-то скажу вам, что был это Ян Лисий Глаз.

Ведь как с ним приключилось — упав, Чаомин аккурат угодил в Горланову пещеру. Глаза он сразу закрыл, чтобы туманом не сжечь, и не то что кричать — дышать опасался, чтобы не отравиться. Так что голоса не подал, а как понял, что впереди проход, заторопился вперёд, время не терпит. Хоть и убился при падении, боли тогда не чувствовал, шёл наобум, а когда в пустом логове оказался и дверь за собою закрыл, смог перевести дух: тумана там не было, через ноздреватую породу воздух шёл, разве что не видно ни зги. Хотел было огонь зажечь, так сумку-то обронил, а в ней и огниво осталось. Стал стены обшаривать — нет ни лаза, ни прохода. Зато на полу — лежанка с подголовьем. Подумал про себя Чаомин: «Раз так, то, может быть, сыщется ещё потайной ход!» Только подумал — и такую вдруг слабость ощутил, что лёг и сном забылся.

Скажете: «Хорошо спасение, да ненадолго! Теперь-то чудовище его враз сожрёт»? Послушайте же, что было дальше.

Закричал Чёрный Горлан: «Человечек! Человечек! Человечишка!» Чуть не заплясал от радости, о лапе отрубленной позабыл. Достал у себя из уха какой-то камешек и Ян Чаомину под язык положил. Только Ян Лисий Глаз успел проснуться. Понял по вскрикам и когтистой лапе, что угодил к чудищу, и решил пока что обождать. Сплюнул камень и за пазуху убрал, а дальше лежит — не шевелится. Выудил Чёрный Горлан из-под лежанки большую кожаную сумку и крикнул: «С камнем — уберись!» Сразу уменьшился Чаомин до размеров кошки и оказался внутри сумки. Затянуло чудище тесёмки и побежало обратно в туман, а там низиной среди стай гуйшэней — до диких скал области Янь. Но о том пойдёт речь в своё время, а мы с вами задержимся в чжаоской префектуре Куаньбяо.

Что же там наши разбойнички? Не получилось у них найти Чаомина — хотя бы сумку его посмотреть нужно: вдруг найдётся какая подсказка о том, как дальше действовать? Поначалу боялись, что там записи мудрёные, прочитать не получится, а записей и вовсе никаких не оказалось, только с десяток огнив да целая охапка промасленной пакли. Жердина с досады под ноги харкнул:

— Что за чушь… Не костры же он жечь собирался.

— А я знаю! — втесался Тун Дырило. — Я его сразу понял! Взять — и спалить всё имение!

— Дурья твоя башка! — прикрикнул Кошак. — Имение вон как размётано. От дома к дому, что ли, с паклей бегать? Живо же нас прижмут.

— Да это, дядька, старая военная хитрость, — вступился за брата Молотило. — Шум подымай на востоке, а нападай на западе. Запалим мы с этого краю, а с другого основные наши силы налягут.

— Погодите-ка, — произнёс озадаченный Рубило, — так мы ведь и есть основные силы. За мостом, окромя атамана, и нет никого, кто драться умеет.

Почесали затылки и совместной натугой так рассудили, что, значит, это Бусяню со своей стороны поджигать надо. Одного в толк взять не могли — как ему Лисий Глаз огонь да паклю передавать собирался.

— Ай-я, — вздохнул в досаде Жердина. — Вот и верно про вас толкуют: братья Тун — на троих полторы мысли, и те бестолковые.

Раз мы вспомнили теперь о Бусяне, самое время посмотреть, как у него дела. Встал он со своим «засадным отрядом» в лесу против моста, дороги перекрывать не стал, да и некем. С ним студент-неудачник Цыжэнь, который тяжелее книжки в руках ничего не держивал, да трактирный слуга Ду Суньли, мастер подносно-подметального стиля, со своею племянницей, скромной девицей Сяоюнь, та по части вышивания разбирается и тоскливые песни знает изрядно. Последнее умение как раз кстати, ведь оказались вольные добытчики, того не ведая, на волоске от гибели. И как бы сами собою вспомнились Сяоюнь слова такого плача:

Кто мог бы представить, что камень дорожный тебя подведёт… Кто мог бы сказать: «Погоди! Не сегодня в поход!» Кто мог бы шепнуть: «Осторожней! Как хищник на промысле ждёт, Ущелье Восточного Ветра клыкастый оскалило рот И ищет глазами тебя, мой любимый, И стелет туман для тебя, мой любимый, И тысячей крыл оживёт, мой любимый, И тысячей крыл оживёт!»

Ах, если бы я, захворав, удержала тебя при себе… Ах, если бы я, обманув, оградила от бед… Ах, если бы жизнь оборвал мою горный холодный хребет Что тянется здесь под обрывом, прозрачным туманом одет… Ты здесь оставался бы жив, мой любимый, Ты слёзы ронял бы, но жил, мой любимый… А нынче зачем же, скажи, мой любимый, Зачем остаюсь я, скажи?

И верно говорят, что переменчива всякая судьба, однако же чему учат небесные трактаты по военному искусству? Там, где избыток, устрой видимость нехватки; там же, где у тебя пусто, убеди противника в преобладании твоих сил. Здесь задача особо тонкая, ведь Ян Лисий Глаз, засылая шпиона на Коровью Кручу, предвидел, что тот захочет из прямого заделаться обратным, то бишь перейти на службу к Тысячерогому Моу, и постарается использовать всё известное о замыслах вольных добытчиков для их вернейшего разгрома. Знал Чаомин, что так и будет, потому и выбрал в шпионы человека с гнильцой, бывшего стражника Лянь Шуцо, и снабдил его обильными ложными сведениями, чтобы ввести хозяина усадьбы в полное заблуждение. Так что Бусяню и его отряду нужно было сейчас показать, будто в лесу и впрямь скрывается вся банда, но делать это не слишком ретиво, дабы не вызвать подозрений. Вот и раскладывали они небольшие костерки, так, чтобы над лесом всегда вились тоненькие, но всё же заметные струйки дыма. Видел это с другой стороны Лянь Шуцо и говорил Тысячерогому:

— Смотрите, господин Моу! Боятся мерзавцы, как бы их не выявили, вот вместо крупного костра и развели с полдюжины поменьше. Расстарались по всем негодяйским правилам, простак бы и не распознал, но у меня глаз шибко намётан.

Моу Чэньцэ стоял рядом. Зелёный стёганый халат перепоясан алым кушаком, а поверх — кожаным ремнём с массивной пряжкой в виде длиннорогой воловьей головы. Забраны рукава в клёпаные наручи, на плечах — серая атласная накидка с широким кантом, изукрашенная узором из белых и чёрных иероглифов «Бык» в витиеватом старинном начертании, на голове богатый головной убор, как бы чиновничий, с вычурной резной заколкой. На ногах сапоги с высокими голенищами, даже и они с узорчатым тиснением. Стоял Моу, опершись на длинную алебарду с двумя волнистыми лезвиями, и на лес поглядывал как бы равнодушно, но в душе у него роились всякие подозрения. Возьми да спроси:

— Не многовато ли костров? Может, по Поганым заимкам набрали себе подкрепление? Не лучше ли сейчас будет бросить засаду, перейти мост и перебить их, пока не ждут и не усилились ещё больше?

Надо сказать, что по обе стороны моста было по пролысине: ни деревьев, ни застройки, — но со стороны имения до первых кустов и домишек было меньше десяти чжан. Так что Моу расположил там скрытно стрелков и два отряда молодчиков: кого снарядил по-военному, кого вооружил цепами и дрекольем. А задача одна: как пойдёт Бусянь в наступление, нашпиговать его стрелами и порубить в капусту. Если бы в тот раз Тысячерогий Моу поступил, как сказал, глядишь, совсем иначе сложилась бы эта история. Но только бывший при нём правитель префектуры — как и обычно, чуть под хмельком — положил руку ему на запястье и молвил, выплетая пьяным языком изысканные речи:

— Не стоит, друг мой, отступать от прежде задуманного. Этот Бусянь, рассказывают, человек превеликой отваги, но то-то его и погубит. Преступники предполагают сейчас, что ваши войска распределены по всей Коровьей Круче, так что быстро переправятся всей шайкой. Бусянь, разумеется, не станет распускать их на разведку, а соберёт, что называется, каменный кулак. Тут мы и накроем, как в той игре, их камень бумагой. Впрочем, для вашего спокойствия, почтенный Моу, я уже отправил свою охрану на восток, прикрыть проход со стороны Куаньбяо.

— Напрасно, напрасно, господин префект! — с поклонами встрял Лянь Шуцо. — С востока на помощь к Бусяню никто не придёт. А ежели вам, уважаемые судари, не терпится начать битву, то, хотя знак мне поручено дать токмо в третью ночь, попробовать можно и сейчас, но как бы не спугнуть этих бандитов.

— Попробуй, попробуй, — со смехом сказал Моу Чэньцэ. — Если они побегут, тем интереснее: устроим азартную лесную охоту!

Тем временем воротились к Кошаку и Жердине разведчики, Медная Блоха и Ань Ляонань, обо всём том рассказали, что вы уже знаете: что собрал на западе землевладелец большую засаду, что готовит Лянь Шуцо сигнальный костёр, а на востоке стоит более десятка стражников и вооружённых приставов из префектуры. Того только не поняли, что этот Лянь не понарошку их предал, а взаправду. Послушал их Тун Дырило и предложил:

— Что если пойти нам сейчас на восток, перебить чиновничью охрану и выбраться из этой западни?

Лесные добытчики того не одобрили:

— Чай охрана-то и драться умеет, ещё увязнем… — бросил один.

— А если и преуспеем, что с атаманом будет? — спросил второй.

— Надобно действовать так, как задумали атаман с Лисьим Глазом, — сказал третий. — Будут нам тогда и слава, и добыча.

— Ага, поди узнай, чего они задумали! — проворчал Тун Молотило. — До одного и захочешь, так не доберёшься; а до другого и добраться недолго, да не захочется.

Судили они да спорили, тут Жердина в сторону поместья глянул и говорит:

— Смотрите, в небо дым густой повалил — и не ровно, а рваными клоками. Видать, Шуцо знак нам подаёт. Не то к наступлению призывает, не то об опасности сообщает. Когда бы тут кто, кроме Лисьего Глаза, этот знак уразумел!

— Мне, — говорит Кошак, — приятней думать, что это знак атаковать.

— А мне, — бормочет Медная Блоха, — что затаиться и обождать.

Кто-то крикнул: «Голосуем!» Что ж, вышло поровну: семеро за немедленное нападение, семеро за то, чтобы спрятаться. Плюнул в сердцах Жердина, сказал, что, раз такие дела, поведёт разбойников в атаку. Только куда? И тут голосование устроили, так половина на восток рвётся, чтобы через охрану до города пройти, а половина на запад хочет, атаману навстречу. Совсем осерчал Жердина:

— Мы с вами, остолопы, как в «винные приказы» играем, пальцы угадываем! Нет уж, хватит голосовать, головою думать надобно! Не выжидать бы нас отправил братец Лисий Глаз и не на Куаньбяо ломиться, а идти штурмовать Коровью Кручу!

— Иди её поштурмуй… — произнёс Тун Рубило. — Было бы нас десятков шесть, да в кожаной броне, да по доброй паре мечей у каждого, да чтобы лбы потвёрже и ноги не уставали…

Слушал его Ань Ляонань, бывший городской стражник, слушал, да как хлопнет себя по лбу:

— А и точно! Ну и хитрец был Лисий Глаз, славно придумал! Ну-ка, теперь мы всё об имении знаем, разбирайте огнива и паклю, идём в наступление, а то и братец Лянь, почитай, заждался, и с ним атаман.

И повёл их, растерянных, знаете куда? К коровникам, что на отшибе. Медная Блоха скоренько управился с засовами и запорами, связали удальцы всех сторожей, выгнали наружу большое стадо. Каждой скотине на хвост накрутили пакли, взяли в руки по стрекалу и по горящему факелу и погнали быков да коров через имение. Встретится кто на пути, высунется из двери — кулаком угощают, чтоб под ногами не мешался и тревоги раньше сроку не поднял. Как дошли до середины, запалили стаду хвосты, кинулось оно, обезумев, дальше, а братья Тун сверх того стали ещё и дома поджигать. Тогда и поднялся страшный шум.

Тысячерогий Моу, господин префект и Лянь Шуцо дотоле всё на лесок поглядывали, за дымком следили, но как потянуло дымом совсем с другой стороны и послышались гам, грохот и разбойничье гиканье, разъярился землевладелец:

— Обманул ты нас, подлец! Уговорил засаду здесь поставить, а бандитское войско Коровью Кручу обошло и с востока заявилось, да какое сильное, раз префектову заставу тут же опрокинуло!

Лянь и опротестовать ничего не успел. В гневе махнул Моу своей алебардой и одним ударом разрубил его пополам, только и кивнул потом префекту: как, мол, с таким-то иначе? После того громко приказал молодчикам разворачиваться строем лицом к усадьбе. Потребовал себе самый тяжёлый лук и стрелы. Приметил среди домов вольного добытчика — тут же насмерть уложил. Увидел Медную Блоху — и его не пожалел, да мальчишка-акробат ловко от стрелы ушёл. Но как стало ясно, что мчится на них обезумевшее от боли стадо, испугался Моу Чэньцэ не на шутку, скомандовал отступление, так рассудив, что через мост всё стадо не побежит, большей частью в ущелье окажется, а у бандитов это главная ударная сила. Стало быть, лучше сперва отойти, а там вернуться и ударить людьми по людям. Сам первым на мост шагнул, за ним, дрожа от страха — правитель Куаньбяо, а следом и молодчики.

Только атаман Бусянь времени не терял: успел из леса до моста добежать, встал с другого конца, Громоподобным мечом их привечает. Взял Моу Чэньцэ свою алебарду наперевес — долго биться на мосту не с руки, сзади-то собственные силы напирают, а за ними вот-вот разъярённые быки появятся — и на атамана ринулся. В другой-то битве вышел бы между ними долгий и равный бой. Силою мышц и яростью злодей Моу никак нашему герою не уступал, а с такой отличной алебардой — небесному богатырю Люй Фэнсяню на загляденье! — и против лучшего из клинков выступить не зазорно. Но сложилось всё против землевладельца, растерял он и напускное своё хладнокровие, оружие высоковато поднял, метил Бусяню в голову — да атаман не увалень, вмиг от удара увернулся и, даже меч в дело не пуская, зашёл ему под мышку, сгрёб Тысячерогого за пояс, поднял и в одно мгновение сбросил в пропасть. Настигло его возмездие за все злодеяния, не помогли ни прихлебатели, ни друзья-чиновники.

Господин префект при сем зрелище чувств лишился, упал навзничь. Опешили подручные Моу Чэньцэ. Что делать? Не стало хозяина! И сложили бы, может, оружие, да бычьи копыта капитуляций не принимают, так что волей-неволей иди на другую сторону. Прямо по господину префекту побежали передние молодчики на Бусяня, думали с наскока его если не одолеть, то потеснить. Будь мост вдвое шире, может быть, у них бы и получилось, но двух-то человек супротив атамана маловато. Пару раз махнул мечом — обоих сразил. За ними — и ещё двоих. Те, что на мосту, зовут лучников и арбалетчиков по Бусяню стрелять, но у тех своя забота: выцеливают в усадьбе удальцов и бегущей скотине по глазам метятся. Смялись о Бусяня ещё человека четыре — а ему трын-трава, даже пот на лбу не выступил!

После того остальные кто оружие побросал и сдаваться пошёл, кто назад повернул, через Коровью Кручу пробиваться. А в усадьбе началась настоящая бойня. Быки ревут, мчатся вперёд, всякого встречного на рога поддевают, с ног сбивают, тяжёлыми копытами дробят. Но и молодчики Моу Чэньцэ биться умеют: от стрел и дреколья полегли из Бусяневой банды ещё трое. Ранило и двух из братьев Тун, остался на ногах один Молотило. Ох и начал он бесноваться! Попадись ему только под руку, хоть слово скажи бандитам поперёк — не щадит ни старика, ни ребёнка, ни женщину. А уж если кто из арендаторов окажет разбойникам сопротивление и вступит в бой на стороне хозяина, то и вовсе зверствует: своими литыми молотами ни косточки целой в трупе не оставит.

Да, были братья Тун страшными убийцами, похлеще звероподобного Пайшао, особенно старались против тех, кто послабее. Зато как находилась сила на силу, пропадал у них запал. Вот и сейчас Ань Ляонань изловчился, перехватил его руку, слов на уговоры не тратя, заломил по-своему и так угомонил. Дёргался Молотило, хрипло ругал его псом позорным да блевотной харей, но потом присмирел, а после подзатыльника и задремал.

Пока я вам всё это рассказываю, гуща-то битвы вперёд укатилась, всё ближе к Бусяню, а он со своим «засадным отрядом» орудует вовсю. Сам реже убивает, чаще полонит, шлёт безоружных с пинком через мост, там их Ду Суньли принимает, руки наскоро связывает и дальше передаёт Цыжэню да своей племяннице — те их рядами усаживают, а если кому потребно, то и рану перевяжут. Очухался на мосту оттоптанный куаньбяоский правитель — как только не свалился? — и его туда же оприходовали. А атаман всё новых людей подбрасывает. Ранено у него плечо стрелой, на щеке порез прибавился, но и всего-то. Не берёт его смерть, не нравится он ей! Подумать только: в этой битве он голыми руками взъярённого быка остановил и кулаком с ног сбил.

Полыхает Коровья Круча, не утихает и сражение. Дорого стоило вольным добытчикам ухарское неистовство братьев Тун: поначалу было у них полсотни противников, а теперь-то сколько крестьян на них ополчилось! Верно сказано в стихах:

В небо вечернее, в небо осеннее искры уносятся. Не обвинения, а угрызения на душу просятся. Кто бы виновен был в тех потрясениях, В том, что приходится мне испытать, Всех моих тяготах, всех невезениях, чернополосице? В зеркале мутном я вижу виновника, Только размыто лицо — не узнать.

Добрался Ань Ляонань до атамана, поклонился ему, словом перебросились, после того отошёл Бусянь к своему «засадному отряду». Сам Ляонань выпрямился во весь рост, подобрал с земли кованый щит и увесистую палицу, идёт, ударяет, точно в гонг, и громогласно возвещает:

— Суд! Суд! Особый инспектор Гун и правитель славной префектуры Куаньбяо, покарав бунтовщика и вора Моу Чэньцэ, проводят выездное заседание суда!

Заслышав такие речи, все притихли. Хотел было Тун Рубило гаркнуть: «Что ты мелешь, пёс?» — но Кошак его в бок пнул и палец к губам приложил. Высыпали из домов арендаторы и их семьи — кто в страхе, кто в слезах, кто в негодовании. Ляонань подозвал Медную Блоху, наказывает бежать скорее на Поганые заимки и привести оттуда обездоленных, говоря, что нынче спишут им все долги.

Через некоторое время привели и связанных пленённых молодчиков Тысячерогого. Позади же всех идут Бусянь в чиновничьем облачении — вишь успел приодеться — и куаньбяоский правитель. Нелегко префекту каждый шаг даётся, то бок прихватывает, то живот. Студент Цыжэнь его под локоть поддерживает, подбадривает:

— Смелее ступайте, ваша милость. Да быстрее, если жизнь вам дорога.

Провести бы заседание в главном здании усадьбы, да оно сгорело. Но сыскали всё-таки хороший стол и два кресла, для Бусяня и для префекта, так и начинать можно. Цыжэнь по обыкновению за писаря сел, Сяоюнь ему тушь растирает. Остальные разбойники, кто стоять может — а таковых осталось шесть человек — за приставов сошли, подобрав по дубинке. Атаман к префекту повернулся и говорить:

— Вы, драгоценнейший сударь, сейчас себя словами не утруждайте, я во вступлении сам всё расскажу.

Тот и рад бы утрудиться, но только стонет.

Стукнул Бусянь тяжёлым бруском по столу, повёл рассказ о том, что до сих пор на Коровьей Круче чинились беззакония. Арендаторы лишь перешёптываются: «Нешто сейчас лучше сделалось?» Не успел Бусянь речь свою договорить, как раздался громкий крик: увидели люди в небе огромную стаю гуйшэней. Эти бесы на поживу стали слетаться, когда в пропасть скот падать начал, и собралось их со всех соседних ущелий столько, что и вообразить страшно. Как вам ведомо, гуйшэнь, чем его больше, тем умнее делается и коварнее. Не насытились крылатые демоны свежими трупами, захотели живой человеческой плоти.

Атаман Бусянь по сторонам осмотрелся — нет поблизости столько целых построек, чтобы всех людей враз укрыть, — и крикнул:

— Первыми прячьте крестьянские семьи, с ними пускай Сяоюнь и господина префекта уводит. Следом в отдельном здании закройте связанных. А мы с вами, братцы и племяннички, сейчас отбиваться будем.

Возмутились братья Тун:

— Как же так — врагов прячешь, а друзей под удар выставляешь. Да мы с тобою, атаман, лучший дом занять должны. А окромя того — мы же раненые.

Так им Бусянь ответил:

— После всего лучше не ранеными вам быть, а убитыми. Кровью сумели запачкаться, кровью сумейте и отмыться!

Сбросил шёлковые одежды, вновь остался в своей безрукавке. Взял в одну руку факел, в другую меч — и стал гуйшэня ждать. Лютая битва впереди. Всё, что прежде было, — так, разминка.

Небо ночное страхами перепахано, Пламенем взглядов, угольно-чёрными взмахами. Темень густая — то с неба спадает стая, Острые когти плоть раздирают сталью. Стая дробится, и слева зайдёт, и справа. Нынче у бесов пошла на людей облава. Каждый слабей человека, но с целой ратью Можно ль управиться вольным разбойным братьям?

Кружат гуйшэни, нападать не торопятся, ищут у людей слабину. Видят — при оружии люди, при огне, да ничего, вскоре утомятся. Вот чуть поодаль выбежал из дома ребёнок — маленький мальчик. Родители, выходя на суд, оставили его одного, а ему страшно стало, и отправился он их разыскивать. Для крылатого чудовища — самая добыча. Бусянь не стал медлить, быстрее гуйшэней до мальчишки добрался, схватил его, к себе прижимает, на широкую спину удары когтей принимает. Этим бесам как раз и радостно, когда один человек от своих отобьётся, чтобы, значит, стаей его и растерзать. Но вот уже на помощь побратиму бегут Кошак и Жердина. Кошак тесаком размахивает, орёт во всю глотку, а Жердина по пути камней набрал и на ходу гуйшэням в головы их пускает — да так метко, что сбивает на лету. Кошак только и успевает подскочить и пополам рассечь.

Между тем Ань Ляонань, пользуясь, что атаман стаю на себя стянул, побежал туда, где лучники прежде стояли, собрал, сколько мог, луков, арбалетов и стрел, вернулся к своим и стал раздавать. Так-то веселее будет держать оборону.

Увидели крестьяне атаманову самоотверженность. Говорят мужики: «Что мы как мыши по углам прячемся? Не девки чай и не детки — надобно подсобить!» И гурьбой выходить стали, женщины их даже не задерживают: понимают, что так надо.

Кровь лилась потоками, земля стала красной. Братья Тун, превозмогая старые свои раны, на ноги повскакали, сами кружатся голодными бесами, разят гуйшэней тут и там, больше всего мёртвых чудовищ — на их счету. Ань Ляонань и Жердина луками орудуют, Цыжэнь кое-как из-за угла самострелом щёлкает, рядом Сяоюнь — тоже вышла — стрелы ему подаёт. Кошак носится остервенело — коротковаты у него руки, да тоже гуйшэня достать умеют. Не отстают и прочие — прижигают чудовищ факелами, пронзают копьями. Сам атаман Бусянь теперь весь окровавлен, но рубится с улыбкой. Только увидит, что кто-то в беде оказался, спешит на выручку, не считаясь с опасностью, много достаётся Громоподобному клинку работы!

Поредела чёрная стая. Хоть и довольно ещё чудовищ остаётся, да видят, что этих людей так просто не возьмёшь, друг за друга они горой, и сил у них словно не убавляется. Больше часа длилось это мучение. То беспрестанно налетали гуйшэни волна за волной, то будто сдавались, слетая в туман, а вскоре возвращались, рассчитывая, что люди размякли и потеряли бдительность, но и на такой хитрости завсегда больше теряли — издалека встречали их удальцы градом стрел. Есть среди людей раненые и обезображенные, но в этом сражении удалось атаману не потерять ни одного человека: ни разбойника, ни крестьянина. Раздаются его приказы громко и чётко, соблюдаются беспрекословно.

Поднялось чёрное скопище напоследок высоко под облака, устроило в воздухе бесовское совещание. Видят: с восточного края подходит к ограде одинокий человек — и все на него клином! А это с отряжённой префектом заставы отправили стражника посмотреть, что в усадьбе приключилось, раз огонь до небес. Вроде на помощь бежать надо, да начальство на этот счёт указаний не давало, ещё и взыщет. Решили вначале одного паренька в разведку послать. За ним, подумав, ещё троих. Так и растерзали их гуйшэни понемногу: вначале одного, потом троих, а там и остальных.

Бусянь же крестьян по домам развёл, своим бандитам поодаль тоже приют нашёл, только братья Тун, являя избыточное рвение, всю ночь караулили, глаз не смыкая. Назавтра стал приходить народ с Поганых заимок, к полудню устроили в усадьбе заседание наново: встали и расселись, как в прошлый раз, только на «инспектора Гуна» смотреть все стали иначе, да ещё префекту полегче стало, но сидит он молчком, понимает опасность своего положения.

Принялся атаман излагать всё, что узнал о злых порядках на Коровьей Круче, вызывал свидетелей и пострадавших, как умел, допрашивал о погибшем землевладельце и его прихвостнях. Много из них оказалось вымогателей, насильников и притеснителей, что над опальными крестьянами издевались. Длилось заседание день до вечера и ещё один день до половины. Утомился Цыжэнь показания записывать, но выводит свои щегольские хвостики, старается. У префекта от лиц и бумаг в глазах рябит, а Бусянь всё просит его тут начертание сделать, там печать поставить. Набрался куаньбяоский правитель смелости и шёпотом спрашивает:

— Драгоценнейший господин Гун, мы с вами прежде знакомства не имели, а сейчас простите моё скудоумие, никак не пойму, кто вы именно такой.

— Фамилия моя Гун, личное имя У, — отвечает атаман. — Большего знать вам не следует. Прибыл я сюда искоренить беззаконие.

— Отчего же помощники ваши ведут себя и выглядят… кхм… как головорезы с большой дороги? Ведь всё имение разворотили.

— Ваши нешто праведники? Сколько дней вы тут проторчали, что ж этого Чэньцэ без кровопролитья не арестовали? Ни слова больше!

Стыдно префекту от бандита распоряжения выслушивать, а взбрыкнуть страшно. Стал он себя убеждать, что этот Гун У, верно, выслужился по военной линии, оттого в нём этакая резкость и неотёсанность; а что до высокого чина добрался, так это по протекции. Убеждал себя в этом — и убедил.

Описанием судебного процесса утомлять вас не стану. Скажу только, что все долги были списаны, добро возмещено, осталось решить, как быть со скотиной, которую в ту ночь из коровников не взяли. Там ведь ещё много животины было, мясной да молочной, вся с клеймом Тысячерогого.

— Вот у вас нынче префект покладистый, — говорит крестьянам Бусянь, — он, может, и разрешит другое клеймо поставить. Токмо хвастал преступный Моу Чэньцэ дружбой с продажными чиновниками. Как бы вам от них потом за этих быков и коров не пострадать.

— Что ж ты предложишь, кормилец? — вопрошают люди. — Разве что забить всё стадо, шкуры и мясо поделить?

— Ежели так вам угодно, — молвит Бусянь, — и ежели господин префект не против, то и я возражать не стану.

Стали крестьяне предлагать и разбойникам подношения. Атаман удальцам брать позволяет, а сам не берёт. Только когда ему пуще прежнего досаждать стали, поклонился он люду, подняв руки, и ответил:

— Коли такое дело, от каждой забитой коровы дайте мне один зуб.

— На что тебе, кормилец, столько ихних зубов?

— На то, что больше я у вас и не приму ничего, — хохочет Бусянь. — А с этими зубами вы и не разоритесь, и попотеете — работёнка всё-таки.

Поднесли ему потом крестьяне из этих зубов огромные чётки, кости промыты, отшлифованы, надпись по ним идёт резная: «Отважный и проницательный чиновник. Государственный муж, распознающий правду и карающий зло». До того громоздки были эти чётки, что в руках не удержишь, только на шею повесить, как сказочный Песчаный монах. Так Бусянь впоследствии и ходил. Знаете теперь, откуда у него взялось знаменитое ожерелье из коровьих зубов, с которым его нынче всяк изображает к месту и не к месту. Только в префектуре Куаньбяо он его получил, и именно при таких обстоятельствах.

Утвердил господин префект все решения и приговоры. Все негодяи к исходу второго дня голов лишились. Братьям Тун атаман при этом так сказал:

— Ушли вы в этот раз от всякого наказания. В другой раз пожалеете, что на свет родились. А будет третий раз — удавлю вас, подонков, своими руками. Знаете, что я своему слову хозяин, так что следите за собой.

А господину префекту так сказал наедине:

— Знаю я, что вы с Тысячерогим Моу были в сговоре, так что, считайте, легко отделались. Ежели кто в Куаньбяо пожалуется мне на ваше притеснение, не обессудьте. А сейчас прощайте, драгоценный сударь, отпускаю вас на все четыре стороны.

Как услышал то префект — сразу пешком убрался с Коровьей Кручи, но с перепугу не по прямой дороге пошёл, а через мост и в обход. Проплутал, к ямыню пришёл потрёпанным, заросшим, неумытым и отощалым — словом, как бродяга, так что с первого взгляда не узнали его ни жена, ни дети. За те дни, что был он в пути, столько дум передумал, столько размышлял о непростой своей участи и сути государственного правления, что, сам не догадываясь, прозрел истинную философскую ось и учение великого недеяния. Но что теперь и говорить о правителе Куаньбяо, вернёмся к разбойникам.

Присматривался Цыжэнь в эти дни к Бусяню и сказал ему так:

— Что ж это, атаман, в глазах у тебя столько печали?

— Ты зато, грамотей, больно весел. Лучше ли на воле, чем в канцелярии?

— Закон — что курица, атаман, а воля — птица пэн. Закон выводит цыплят, все они ухоженные и чистые, но не летают и не полетят. Воля же порождает героев, взмывающих в небо, и чудовищ, рыскающих по самым глубоким ущельям. Хочешь клевать зёрна, штудируй закон. Хочешь встать на крыло, живи волей, только не оступись. Вот что я понял.

Слушал его Бусянь, кивал.

— Знаешь, грамотей, с Коровьей-то Кручи уже десяток парней со мною на волю просится. Взять ли их с собой?

— А что же, возьми!

— Да взяв-то, и вести их нужно, а с нашими подвигами скоро не останется нам безопасного угла.

Вздохнул Цыжэнь:

— Был бы здесь следователь Ян, лучше меня бы подсказал.

Бусянь ему сделал знак говорить тише:

— Не называй его так при других. Ян Чаомин умный был человек, делу своему преданный. Была у него, понимаешь, своя стезя и свой большой противник. Из всех людей на Коровьей Круче сильней всего, его, наверное, префект интересовал, которого я отпустил. Покуда было нам по пути, Ян старался моими руками свои замыслы исполнять, но да я о том не жалею, а горько мне, что он погиб.

— Как же вы друзьями-то стали? Ты разбойничий атаман, а он-то сыщик — и чай не из последних.

Времени было достаточно, и рассказал ему Бусянь всю свою историю от встречи с Кошаком и Жердиной до встречи с Цыжэнем. Послушал студент и заявляет:

— Решил я твою загадку, атаман! Не знаешь, куда идти? Пойдём в префектуру Юфэй. Так всё устрою, что ничто нам угрожать не будет.

Когда расставлены ловушки, Как будто не минуешь их, Явился верный проводник И путь подсказывает лучший, Поистине счастливый миг!

Какой же совет дал студент-неудачник? И что всё-таки сталось с Ян Чаомином? О том узнаете на следующем представлении.

Представление четырнадцатое

О правовых тонкостях в делах чародейских и о том, как обретший свободу согласился потерять волю

Вэй-грамотей так построить сумел доводы в мудрой речи, Что избежал атаман в этот раз самой ненужной встречи. Выход найдёшь и в глухом тупике, только не будь отчаян — Ведь Чаомин и в суровом плену не уступал печалям.

Итак, придумал Цыжэнь, книжник из Бусяневой банды, хитроумный способ обезопасить вольных добытчиков от руки правосудия и карательных походов. Что же это за способ, спросите вы, и почему бы им не обосноваться было на Коровьей Круче? Могли ведь превратить это имение в крепость, какую и взять невозможно, так Цыжэнь предложил зачем-то идти поскорее в префектуру Юфэй! Беседуя наедине с атаманом, сказал ему так:

— С твоих слов понял я, что живёт там Гунсунь-свинопас и есть у него могучий защитный талисман, написанная на шёлке даосская формула, которая не позволяет никому нанести ущерба ни самому Гунсуню, ни его имуществу. Всякого посягателя тотчас обращает в глиняную фигурку — крошечную свинку.

— Уж не предлагаешь ли купить или выменять этот талисман? — спросил Бусянь. — Так ведь он именной, а никому из нас Гунсунем никак не стать. Чтоб даже имя переменить, высочайшее дозволение надобно, не подавать же Сыну Неба челобитную!

— Стать им самим мы не можем, — кивнул Цыжэнь, — но недаром вспомнил я и об имуществе.

— Нешто ты, грамотей, предлагаешь нам перейти к нему в рабство?

— Именно в рабство! И именно «перейти»! — заулыбался студент. И прежде чем к собеседнику вернулся дар речи, продолжил: — В подобных отношениях важна договорённость между сторонами. Составлю я такое соглашение, по которому вся наша ватага будет принадлежать Гунсуню на время пребывания близ его жилища, а пересекая установленный рубеж, сразу обретать свободу. А чтобы свинарь не распоясался и не вздумал нас угнетать, в том же договоре пропишем, что никаких для него работ выполнять не должны.

— Бывал я и земледельцем, и наймитом, и при мастере учеником, и в лесу разбойником, да токмо всегда свободным человеком, — сказал наконец Бусянь. — Даже когда в тюрьме сиживал в кандалах, рабом не прозывался. Чтобы сейчас пойти в рабство, да ещё и к свинарю вонючему — нет у меня на то никакой охоты!

— Если, атаман, лучше тебе погибнуть свободным, то уж не выбирай за тех, кому не зазорно на бумаге и в рабах побывать, зато пожить подольше, — возразил Цыжэнь. — Ты повели построить большой дом, чтоб порубежная черта пополам его делила: половина дома будет твоей, все там свободные; половина Гунсунева, все там рабы подзащитные. Внешние стены построй такие, чтобы крепко держались, а сам дом — из дерева, чтобы легко горел. Если и вздумает кто сжечь твою часть, подожжёт тем самым и Гунсуневу, а раз так, то прежде поджога глиняной свинкой окажется.

— Что ж свинарю за прок от этакого договора: терпеть под боком бездельников, ещё им и покровительствовать?

— Пообещаем долю с нашей добычи — он и согласится. А если на нас походы пойдут, ему и лучше. Тем, кто у него в собственности окажется, нельзя будет, конечно, ни врать, ни буянить, но да я в документе так всё опишу, чтоб действие его талисмана никоим образом не пострадало.

Задумался атаман Бусянь, поморщился:

— Вроде и хорошо ты придумал, но душой чувствую недоброе. Сам ты от честного сердца говоришь, да из всего этого ложь и лукавство так и сочатся. Но да иного предложить не смогу, будь по-твоему.

О том, как огласили они сию затею вольным добытчикам и тем, кто с ними пойти вознамерился, и как после споров составил Цыжэнь витиеватый, но по закону безупречный договор со всеми уточнениями, исключениями и оговорками, мы рассказывать уже не будем. Послушайте лучше стихи:

«В преддверье зимы ни к чему переходы, Во дни холодов не возводят дома. Дождись благодетельной летней погоды», — Звучат поученья чужого ума. Поддайся тогда атаман уговорам И с волей судьбы пожелай временить — Не к славе земной, а к хуле и позору Вела бы отныне сей повести нить. Бесстрашен Бусянь, у такого героя Веление века согласно с душой. И, Кручу Коровью оставив пустою, Ушли удалые на выпас свиной. К добру или к худу вела их дорога? Узнаем вот-вот. Подождём же немного.

А как там юфэйский следователь Ян Чаомин? До начала битвы за Коровью Кручу упал он в туман, а позже был пойман косматым чудовищем, Чёрным Горланом. При помощи колдовского камня — какого, о том поведаю в своё время — заточил его Горлан в кожаную сумку и все эти дни нёс в далёкую часть области Янь, скрытую от всякого человеческого попечения.

Хорошо живётся в славном нашем городе Цанъюане, в благоустроенной области Ци, однако же, напомню, в горной стране подобное отнюдь не повсеместно. Ежели в иных частях речь идёт о разнице обликов и плодов правления, то соседняя с нами провинция самой природой предрасположена к тяготам. На дальнем северо-востоке нет просторного плоскогорья, и, пусть размерами Янь велика, большую часть её занимает туман, среди которого торчат соединённые мостами вершины и хребты — или, как говорят по-тамошнему, «островки». Унылую эту картину разбавляют города и хуторки, да тут и там караульные башенки. Со времён войны против беззаконного «Течения девяти принципов» особое внимание уделяют здесь крепостным стенам, так что каждый город под красно-белым яньским флагом старается перещеголять других укреплениями — чтобы смотрелось помощнее и пострашнее, да ещё и не так, как у соседей. Только разбою в области оттого не убавляется, и подстерегают людей в любом путешествии и бандиты, и бесчисленная нечисть. А путешествовать по той области — даже и чиновникам любого ранга — приходится не в карете, не в паланкине и даже не верхом, а исключительно пешим шагом. Ступаешь себе со скалы на скалу, того и гляди вылезет из какой-нибудь пещеры на мост обормот с кистенём. Рядом и вовсе «лишние» острова попадаются: выглядывает такой из тумана, мосты его не касаются; хорошо, если деревце на нём выросло или птица гнездо свила, а то иногда никого и ничего, точно голое колено.

На такое-то место и прибыл Чёрный Горлан. Выбрался из тумана на несуразно длинных своих лапах: заднюю на камень закинул, передней подтянулся и вылез. Островок небольшой, но не так чтобы совсем мал — чжана три в поперечнике, — над туманом выступает всего на один чи, а плоский, что лепёшка: со стороны на сторону хоть чжуанцю катай. С противоположного краю тут же появилось другое чудище, строением очень схожее, только все лапы целы (знать, не повстречался ему удалец вроде нашего Кошака) и шерсть не чёрная, а огненно-красная, как говорится, под цвет глаз. Оттого и имя ему — правильно угадали — Красный Горлан. Вот только отчего же «Горлан», если не слышно от них до сих пор было ни крика, ни рёва, одни урчания да причитания? Скоро они себя покажут, и ясно станет.

У Красного при себе тоже была сумка. Выставили чудища ношу свою перед собой, тесёмки развязали и приказали одновременно: «С камнем — появись!» Выскочил Ян Чаомин наружу. В сумке был он по колдовству размером с кошку, а тут вернулся к нему обычный рост. Полагалось бы ему, увидев двух страшилищ, сразу за нож схватиться, прикидывая, как ударить, чтобы вернее уложить обоих, но сейчас его внимание в первую очередь привлёк стоящий перед ним человек, который, как и он, появился из чудо-сумки — буквально выкатился на каменную площадку. Хоть и был он в оборванной походной одежде, растрёпанный и неухоженный, так что спутанные пряди падали на лицо, на макушке красовался высокий фигурный головной убор со знаком области Янь и костяной заколкой в форме гусиной головы с тремя подвесками. Без сомнения, Чаомин оказался лицом к лицу с губернатором! Халат его был подвязан в полах и рукавах и страшно запачкан грязью и кровью, лицо и руки обезображены ранами и струпьями, пятнами и отёками, синяками и ссадинами, но даже так природная стать и благородные черты выдавали достойного мужа. Но что же случилось с этим чиновником? Какая беда его постигла? Стоял он покачиваясь с пустым, отсутствующим взглядом, точно оживший мертвец — цзянши.

Вдруг оба чудовища крикнули: «Бей-нападай!» Сразу принял губернатор боевую стойку и нетвёрдым шагом двинулся в сторону Яна, а тот не понимает, что делать, так и застыл. «Бей-нападай!» — надрывается Чёрный Горлан, а Красный только потешается, говорит по-человечески:

— Опять нашёл какого-то слизня! Но да кого поймаешь левой рукой, когда правую потерял! Против такого и ставить не хочу.

— Не хорохорься, Красный, хороший у меня боец! Удваиваю ставку!

— Деньги-то есть, дурачок?

— Вот тебе сорок лян, только и ты теперь показывай!

Сказал так Чёрный, выгреб из-за пояса серебряные слитки, на камни их ссыпал. Красный ставку выровнял и сказал с показной зевотой:

— Не интересно так выигрывать, но да ладно… — А у самого огонь в глазах полыхает.

Сообразили вы, конечно, что началось тут подобие петушиных боёв, какие мы все с вами видывали на городской или сельской окраине. Помните? Соберутся у ворот бездельники, очертят круг. Приносят в двух плетёных корзинах ражих бойцовых кочетов, и каких! Шеи длинные, хвосты как у фениксов, ноги крепкие, груди навыкате, перья обмазаны жиром, чтобы противнику ухватить труднее было. Выходит судья, для порядку глянет сквозь прутья на птиц, примет первые ставки и командует начинать бой. Тогда снимают крышки, выпускают петухов друг против друга. Какой понимается галдёж! Со всех сторон сыплются новые ставки, иногда и городские стражники, оставив ворота, приходят посмотреть. Все кричат: «Бей-нападай! Клюй его! Дери его шпорой! За шею, за шею хватай! А ты не стой, как дохлая курица!» — и так разойдутся, что того гляди сами друг на друга с кулаками полезут. Как объявит судья победу, против выигравшей птицы могут выставить другого противника — и так до трёх боёв кряду. Если сумеет первый победитель в звании своём удержаться, хозяину положен особый выигрыш. Ради такого заведена копилка, которая порой наполняется месяцами, суля заводчикам сказочное богатство. В иных областях не возбраняется повязывать петухам на ноги большие кованые шпоры с крюками и зазубринами, а на клювы такие заострённые накладки, что и не поймёшь, что это за птица, из какой страшной сказки явилась.

— Плоховат всё-таки твой боец, — говорит Красный Горлан. — Может, в камне дело? Не сунуть ли ему безоар получше? Вот, погоди, у меня как раз есть!

О безоаровых камнях все, конечно, наслышаны. В каждой аптеке такие предложат хотя бы на заказ, а странствующие даосы, бывает, носят их целыми коробами. Те камни, что из желудка вынуты, встречаются чаще, они и дешевле, хотя размеров бывают немалых, из некоторых делают чаши и украшения, другие толкут в пилюли. Зато из желчного пузыря выходят настоящие сокровища, и, как говорят, защищают от ядов и исцеляют семьдесят два недуга, выправляя в организме ток энергий. Многие видали бычий безоар или козий, конский или свиной, а если я вам напомню о камне из желудка белой обезьяны или бешеной собаки? Слышу, языками зацокали. Ещё бы! Такое средство стоит целого состояния. Ну-ка, а как вам змеиный безоар? Это, уважаемые, такая драгоценность, что её оправляют только в золото и носят в перстне или подвеске. Правда, государю Юному перед самой кончиной истолкли в чашу безоары двадцати четырёх животных, в том числе змеиный, семейную реликвию семейства Лао.

Самые же ценные безоары, скажу по секрету, — малые гуйшэневы камни. Большой, так называемое «сердце чудовища», хорошо известен. Достают его из середины тела гуйшэня, и этот камень всегда одного размера — с человеческий кулак. Пытались его применять от всяких заболеваний, но тёмное начало в нём столь сильно и неукротимо, что любое практическое применение становится невозможным. Другое дело — малый камень, который можно извлечь из узкой полости в правом боку гуйшэня. Это безоар редчайший и подлинно волшебный. Свойства его разнообразны, и не найдёшь другого минерала или снадобья, способного все их повторить, но некоторые эффекты настолько пагубны, что исключительную редкость этого камня стоит считать за благо. Достаточно просто подбросить его другому человеку, чтобы тот подчинялся заклинаниям уменьшения и увеличения, наваждения и частичного изменения облика; если же подложить кому-то под язык, тот сможет долгое время беспрепятственно дышать в тумане, но полностью потеряет волю и станет как бы твоим рабом. Именно при помощи малого гуйшэнева безоара чудовища, одержимые духом азартных игр, пленяли людей и выставляли их на бои.

Понял это и Ян. Сразу вспомнил о камне, который сплюнул и положил за пазуху, и сообразил, что новый такой безоар ему совершенно не нужен. Потому на следующем приказе «С камнем, бей-нападай!» сразу пошёл в атаку.

— Хорош, хорош мой боец! — закричал радостно Чёрный Горлан. — Туг на подъём, но вот увидишь, как сражается!

Скажу я вам, любезные господа, никто бы из нас не захотел в тот миг оказаться на месте Чаомина! Послушайте, каким был его противник, одержимый волшебством:

Статен яньский губернатор, телом крупен и силён. Биться с Яном Лисьим Глазом против воли вышел он. По приёму, по ухватке видно истого бойца, Но с погасшими глазами он похож на мертвеца. Чары про́клятого камня отуманили чело. Будто скован кандалами, он ступает тяжело, Но укрытия не сыщешь — убежать надежды нет — Одного удара хватит, чтоб сломать тебе хребет.

Каждый шаг мог стать роковым: стоило Ян Чаомину подойти к противнику чуть поближе, как тот делал рывок в его сторону — и непременно убил бы, если бы не ловкость нашего сыщика. Стал он, перебирая ногами, по кругу двигаться, присматриваться. Тут ещё с двух сторон чудища кричат: «Бей-нападай! Резвей, резвей! А ну не робей! Прибей его уже, наконец!» — и между собой насмехаются и огрызаются.

— Что-то твой боец резвый, да бить не умеет, — говорит Красный Горлан. — Ни выпада по моему до сих пор не сделал, всё вокруг прыгает.

— Так он твоего изматывает, — отвечает Чёрный.

— В своём ли ты уме, культяпка? — хохочет Красный. — Сам знаешь: безоарова раба не измотать. Пусть он его хоть в туман уронит, мой отряхнётся и вылезет. Когда человек под чарами безоара, его только переломить можно, а мой твоего завсегда переломит. Сколько уж твоих бойцов переломал — и гору деньжищ мне заработал.

— Тебе с ним просто повезло, — завистливо протянул Чёрный.

— Глупости говоришь, — отмахнулся Красный и брюхо своё косматое огладил. — Это я ловить умею. Знал бы ты, сколько я за ним ходил. Это ж сам Кан Ягуан.

Чёрный Горлан аж задохнулся:

— Врёшь! Губернатор Кан?

Да будет вам известно, что своими-то силами Горлан никак бы не заграбастал гражданского чиновника второго ранга — такой при поясе и печати одним приказом, хоть даже и устным, этакую нечисть испепелить может. Но у Красного Горлана с яньским губернатором Каном были старые счёты. Служил он прежде при нём секретарём, но поплатился за пристрастие к петушиным боям — так их любил, что и службу пропускал. И вот прямо посреди областной инспекции, в городе Бэйлуне, взял его губернатор за шкирку, приложил своей рукой и со службы выгнал: проваливай, мол, ко всем четырём ветрам. Бедолага с горя напился и угодил прямо в Северную впадину, где и стал нечистью.

Когда срок Кан Ягуана во главе области подошёл к концу и отправился он, сдав дела, по высочайшему повелению ко двору, подстерегли его лихие люди. Не сами по себе напали: нашлись у Кана свои враги-зложелатели и среди местных, и среди столичных. Так подстроили, что на узком верёвочном мосту попал он в засаду. В стычке полегла вся его свита, но он и один мог бы через бандитов прорваться, и пустились они на последнюю низость, мост тот перерубили. Одно дело разрушить мост на плоскогорье — и то сколько зла это добрым людям причиняет! — а в области Янь это что перерубить человеку руку у плеча: порой один мост всю жизнь префектуры держит, и коли не станет его, другого не построят, может, ещё лет десять, а то и больше. Огромное это зло — мосты подрубать, тем более с живыми людьми, тем более с гражданскими чиновниками второго ранга. Понимаете, что за отчаянные негодяи напали на господина Кана? Погибнуть бы ему в тумане, да подхватил его сразу Красный Горлан и обратил в безвольного прислужника. О том и чёрному собрату поведал — в обрывочной, лающей манере, но так, что и Ян Чаомин суть ухватил и ещё про себя подумал, что это, верно, хуже гибели — томиться у нечисти в рабстве. Оно и в самом деле очень худо, но, как подчас бывает в жизни, не подвернись этого худого, не пришло бы другого хорошего. Но слушайте дальше.

Губернатор Кан, как говорилось, отличался недюжинной силой и в плачевном своём состоянии сохранял ещё боевой навык, хоть и был лишён всякой живости ума. Ян Чаомину, который, будучи слабее и легче него, оставался умён и подвижен да имел при себе метательный нож, не составляло бы, конечно, труда прикончить противника ловким манёвром, но он во что бы то ни стало хотел не убить его и не искалечить, а освободить от чародейского безоара. И тут ведь не одно великодушие — как вы скоро убедитесь, лишь так Чаомин мог спастись.

Усвоив, что противник при приближении обрушивает на него один и тот же тяжёлый удар, он решился на опасный, отчаянный приём, применять который можно лишь тогда, когда хорошо изучил себя и врага. Он приступил к губернатору Кану и, когда тот вновь ринулся на него сверху вниз, точно желая растолочь о камни, правой рукой крепко ухватил его за локоть, а левой рубанул по шее и, на мгновение повернувшись к нему спиной, перебросил через себя. Тяжело рухнул губернатор навзничь. Красный Горлан от негодования слова растерял, и господин Кан, новых приказов не получая, лежал теперь, даже не шевелясь, а Чёрный Горлан с новыми силами стал кричать: «Теперь убей! Расколи ему голову! Переломи шею! Сдави горло!» Чаомин же быстро потянул противника за челюсть и выудил из-под языка гуйшэнев безоар. Был тот камень истончалый, поглоданный, а едва на свежем воздухе оказался, как с громким шипением обратился в пар. Сам губернатор разом обмяк, но Ян, видя и это, громко сказал, чтоб услышали чудовища:

— Господин Кан, вы свободны. Скорее берите печать, а указ у меня давно составлен: изгоним этих бесов из области раз и навсегда!

Горланы живо дели дёру, в единый миг не стало их на том островке! Не в обиду бродячим даосам скажу: ежели у кого из горожан в доме лиса безобразничает или недобрый дух в амбаре под потолочной балкой громыхает, гораздо надёжнее не жёлтую бумагу жечь, а обратиться с прошением в местную канцелярию.

Лежит поверженный чиновник ни жив ни мёртв. Достал Ян Чаомин у себя из пояса мешочек с травами. Был у него припасён лист полыни и одной редкой травки, которую в области Цинь называют «львиные усы», а у нас она не растёт. Если то и другое хорошенько растереть и сунуть человеку в нос, не хуже бодрит, чем иглоукалывание или прижигание. Сделал Кан Ягуан глубокий вдох, потом ещё один, часто заморгал и пришёл в себя.

— Где я? — спрашивает. — Что со мной?

— А вы сами, господин губернатор, ничего не помните? — интересуется Чаомин.

— Помню, как бандиты на меня напали, а потом подо мною мост рухнул и упал я в туман. Хлебнул его, и одолел меня сон. Виделось мне, точно в дымке, будто оказался я в плену у красного беса, жил у него в сумке и должен был выполнять все его приказания.

— Это вам, драгоценнейший сударь, не снилось, а взаправду было.

Вскричал тут господин Кан раненым зверем, и почудилось Ян Чаомину, что хочет он голову о камни разбить — и, был бы теперь посильнее, непременно бы её расколотил. Удержал его Ян, обхватил на всякий случай голову и стал спрашивать, в чём дело.

— Горе мне, горе! — завыл губернатор. — Видел я также, что ради приказов того беса нападал на людей и ломал их, как сухие ветки! Как мне и жить после такого?

— А вот это, ваша милость, вам вполне могло просто привидеться, — успокоил его Ян. — Тому, что вы кого-то убивали, надёжных доказательств у меня никаких нет.

— Да я ведь точно теперь помню, что это делал… — говорит Кан Ягуан.

А у самого слёзы в два ручья по грязному лицу струятся — и такое в лице страдание, что Ян Чаомин сам чуть не заплакал, но нашёл в себе силы для веского довода:

— В таком, как у вас, состоянии помнить или не помнить можно разное, и к истине это приближает не всегда. Что мешало нечисти, внушая вам чужую волю, внушать и чужие воспоминания? Возможно, то память не ваша, а волшебного камня, который был у вас во рту. Если из-за бесовского наваждения государство будет терять достойных чиновников, в этом ли правильный путь? Согласно законам, нельзя выносить суждения о том или ином преступлении — или даже событии! — в отсутствие показаний и вещественных свидетельств. Ваши собственные воспоминания были как бы в дымке. Красный бес, как мы знаем, есть существо, враждебное людям и всякому гражданскому судопроизводству. Так что, если вы спросите меня, я очень прошу вас не казниться. Если так суждено, все обстоятельства разъяснятся позднее — при всех потребных доказательствах.

Посмотрел на него губернатор, посмотрел и вокруг, насколько мог, и так сказал:

— О чём ты говоришь, добрый человек? Какие разъяснятся обстоятельства, если мы с тобой сидим на голой скале посреди тумана, и не идёт сюда ни мосточка, ни грядки каменной? Будь у нас даже еда и вода, до человеческого жилья нам никак не добраться. И если даже появится вдалеке какой-нибудь путник, он нам при всём желании помочь не сумеет. Так что здесь мы и встретим кончину. Жаль мне, уцинскому Кан Ягуану, умереть, не отдав государю и народу всех плодов своих сил и умений, но уж, верно, как и сказал ты, так суждено. Ещё же мне жаль, что в молодости, будучи префектом в области Вэй, разгневался я на немолодого уже слугу, который был, если подумать, честнейшим и достойнейшим из слуг и нянчил меня в колыбели. Он только раз оступился и подвёл меня — я и не вспомню в чём, — а я дал ему расчёт и выгнал. Ох, бедный Линь Фэнчжао, как я перед тобой виноват. Жив ли ты ещё? Могу ли я ранней погибелью загладить свою неправоту?..

Вновь у него потекли слёзы, и Ян Чаомин, как умел, отирал их рукавом. Когда же Кан Ягуан попросил и его представиться и рассказать о себе, он, не сдерживаясь в речах и излиянии души — благо времени ни на что больше не требовалось, — рассказал всю свою историю: от купеческих начинаний в области Цинь до следственной работы в области Чжао; от охоты за лесными бандитами до подозрений в адрес губернатора Чу, после которых пришлось ему спасать свою жизнь и пристать к шайке Бусяня. Того сейчас нет нужды пересказывать, но господин Кан, слушая, всё больше отвлекался от горьких мыслей и словно обретал новые силы, видя в простолюдине столь боевой настрой и не наблюдая ни капли уныния.

— Скажи, Лисий Глаз, — произнёс наконец губернатор Кан, — ты, что же, совсем не сожалеешь о том, что не придётся тебе довести до конца ничего из задуманного? Или хитрая твоя голова придумала, как нам спастись?

— Лукавить не буду, ваша милость, план у меня давно созрел, и я всё ждал, пока вы придёте в силы, чтобы хоть отчасти ему поспособствовать.

— Говори же, друг мой, какая у тебя задумка! — взмолился чиновник и вцепился дрожащими пальцами в складки его халата. — Неужели мы ещё можем вернуться к людям?

Тогда Ян Чаомин достал из-за пазухи остававшийся у него гуйшэнев безоар и, изложив, как он их понимал, свойства этого камня, сказал господину Кану:

— Глубина тумана в здешних местах, как я полагаю, чуть больше человеческого роста, и если бы один из нас мог в нём безбоязненно дышать, то донёс бы другого до островка, где имеется мост. Вы, ваша милость, сейчас измотаны, а у меня, недостойного, думаю, как раз достанет силёнок. Вложите этот безоар мне под язык и, когда глаза мои погаснут, смело садитесь мне на загривок и командуйте, куда вас нести. Когда посчитаете, что дело сделано, повелите спустить вас на твёрдую землю и выньте камень, чтобы я снова обрёл разум. И ещё смотрите: на этом островке осталось от чудищ немало серебра, они думали делать на нас ставки, так что не будет несправедливо нам распорядиться этими богатствами на дорожные расходы.

Всё больше и больше дивился Кан Ягуан своему собеседнику. Человек-то и низкого происхождения, а какое в нём обнаруживается душевное достоинство и понимание! Не побоялся Ян Лисий Глаз ему довериться, не стал ни клятвы брать, ни обещания, а безропотно подставил свою шею и согласился брести с ним через туман столько, сколько придётся. Преодолевая боль и слабость в суставах, уселся господин Кан ему на плечи и отправился прочь с островка, понукая его, точно ослика, ударами пяток и словами: «Ну, пошёл! Вперёд! Тише-тише! А теперь резвее! Правее, левее, вот так…»

Ян Чаомин ступал ровно, даже не покачиваясь — до чего великие силы могут изыскаться в человеческом теле без всякого его ведения! Нити тумана закрыли его с головой, но он продолжал идти, а бывшему яньскому губернатору они дошли до груди, не выше. Если со стороны-то посмотреть, даже смешно: точно в старинной пьесе щуплый бесёнок везёт могучего баского кузнеца в Запретный город, — тем более что и наш высокий чиновник туда же стремился.

Не будем в подробностях говорить о том, как они достигли ближайшего хутора, пробыли там недели три до поправки, а затем добрались до города Гаомина в благоустроенной нашей области Ци, откуда, наняв коляску с охраною, в полном спокойствии, как и подобает чиновнику второго ранга с сопровождающими его лицами, в своё время въехали в восточные ворота Тайцзина. Перенесёмся лучше в чжаоскую столицу, в город Байчэн, где до губернатора Чу стали доходить слухи о происшедшем в префектуре Куаньбяо.

Только собрал он в кабинете ближних клевретов для обсуждения своих козней, как вновь прибывает скороход, посланный в Куаньбяо для уточнения, и сообщает: так, мол, и так, напала на неприступное имение небольшая шайка и сумела одолеть и многочисленную охрану, и бывших рядом городских стражников; а верховодит той шайкой человек весьма внушительной внешности, выдающий себя за чиновника, так что называют его «господин инспектор Гун У». Едва услышал это имя губернаторский телохранитель Май Лецинь, встрепенулся и говорит:

— Гун У? Знаю такого! Его ещё кличут Бусянем. Давненько не было о нём ни слуху ни духу. У меня с ним неоконченный поединок, так что дозволь мне, благодетель, поехать немедленно в Куаньбяо — старое доделать и за новое спросить.

Принялся его губернатор расспрашивать о Бусяне — что это за человек, каковых сил и качеств, — и Май Лецинь без утайки отвечал всё, что знал от других и чему лично был свидетелем. Вызнав, что ему было потребно, господин Чу сказал с мягкой улыбкой:

— Твоё рвение, дорогой мой воспитанник, я хорошо понимаю: долго искал ты равного противника и вот нашёл, тем более он бандит, а ты их смертельно ненавидишь. И всё же отправлю я туда не тебя, а капитана отряда Крылатых, нашего Сун Цзянчжи. Эй, где он?

— Здесь, я всегда подле вас! — с поклоном ответствовал Сун.

Выглядел он в тот час таким же, каким мы его по прошлым встречам запомнили: лицо острое, глаза колючие, а одеждой скромен — точно простой слуга. Разве что за прошедшее время прибавилось ему сединки в усах да шрамов на руках и лице — вон какой страшный-то на правой щеке! — да ещё ходить стал, слегка прихрамывая, но всё также готов на любое угождение своему злодею-хозяину.

— Бери с собою сколько хочешь сопровождения и без проволочек езжай в Куаньбяо, — сказал ему губернатор, и Сун, вновь кланяясь, удалился вместе со скороходом. А обратившись к Май Лециню, Чу повёл такую речь: — Тебе, дорогой мой воспитанник, надлежит совершенно особое поручение. Как ты видишь, нестроений во вверенной мне области очень и очень много. Тем хуже, что, когда погиб особый советник Пэн, я лишился мудрого и честного помощника, а назначенные высоким двором правители префектур скорее противники мне, чем союзники. Пожалуй, во всей провинции не найдётся такого, чтоб был одновременно верен и умён — положиться решительно не на кого. Через месяц при дворе будут решать вопросы гражданских назначений, и нельзя, чтобы нашу область обошли надлежащим вниманием. Я дам тебе письма нужным людям в столичных министерствах и ведомствах. Нельзя, чтобы эти послания оказались в чужих руках, это может меня погубить. Только ты при своих качествах устроишь так, что они прибудут адресатам в должный срок, более никому я этого доверить не смогу. Отбыть тебе надобно послезавтра, а теперь ступай.

Вышел телохранитель и, сев на коня, поехал к храму Надежды и Сострадания. Этот храм, стоявший на некоем удалении от Байчэна, напоминал массивную башню в несколько этажей и был обнесён толстой зубчатой стеной, по углам которой также возвышались крытые башенки. Вдоль стен располагались различные постройки, в том числе кельи более чем на триста человек. Может быть, вы помните, что жили там юноши-сироты, спасённые из лап бандитов, там же они получали и образование — главным образом воинское. Их учили верховой езде, владению луком и самыми разными видами холодного оружия, кому какой ближе. Примером для всех них был, конечно, не брюзгливый учитель Гао, а силач и гроза разбойников Май Лецинь. Когда, наведываясь в храм, он брался за фехтовальные упражнения и проделывал сложные приёмы со своим великолепным мечом, становилось яснее ясного: мало кто может с ним сравниться. Ближе всего подошли двое. Того, что постарше, звали У Цзинье, он был рассудителен и хладнокровен, оружием его был тяжёлый палаш. Тот, что помладше, был горяч кровью и совершенно бесстрашен, он избрал для себя лёгкую рапиру, а звали его Лю Фаань. Втроём они скоро друг другу приглянулись и принесли клятву побратимства. Если раньше одного Май Лециня звали Тигром, то потом всех троих стали именовать «братьями-тиграми». По старшинству и умению прозвища им были даны в таком порядке: Май Лецинь — Старший Тигр; У Цзинье — Средний Тигр; Лю Фаань — Младший Тигр. Но если первый разъезжал повсюду свободно, то двум другим полагалось учиться и не покидать стен храма.

В этот раз, приехав, Старший Тигр дождался, когда побратимов отпустят с занятий, и сказал им:

— Скоро мне предстоит далеко и надолго отбыть с важным поручением. Не знаю, когда снова свидимся. Поэтому, друзья моего сердца, сегодняшний вечер и весь завтрашний день хотел бы я провести в вашей компании.

— В эти дни Нефритовая луна вошла в полные права, а Лазурная совсем исчезла. Что если нам сегодня вовсе не ложиться спать, а до рассвета любоваться небом с северо-западной башни? — предложил Средний.

— Прекрасная задумка! — со смехом заявил Младший. — Но для такого нужно хорошее вино. Погодите-ка, я его живёхонько добуду!

Это только учителя думают, что ученики будут как миленькие слушаться их приказаний. Нет, Лю Фааню все приказы и запреты были нипочём. За долгое время в храме Надежды и Сострадания он нашёл способ незаметно для всех выбираться наружу и возвращаться, вот и теперь сбежал и со всех ног пустился в Байчэн — на рынок у западной городской стены, где и доныне продают лучшую выпивку во всей области Чжао. И что же вы думаете? Когда он проходил по рынку, одна девушка, которую он едва задел рукавом, вдруг громко вскрикнула — так, что все обратили внимание, — и лишилась чувств.

Застыв, Лю Фаань позабыл про вино, Но стоила встреча неловкой заминки: В девичьем лице не осталось кровинки, Но как же прекрасно оно!

Если хотите узнать, что было дальше, приходите на следующее представление.

Представление пятнадцатое

О двух сокровищах, доставшихся Младшему Тигру; и о двух находках, сделанных его побратимом

Круг дня и ночи предопределён заранее, Кто проживёт, не рассекая рубежа? Не будет встречи — не случится расставания, Не будет трудностей — не вызреет душа.

Итак, на западном рынке Байчэна, где винные ряды, молодец Лю Фаань повстречался с девушкой, и та, увидев его, потеряла сознание. Настолько ли он был хорош, спросите? Да, недурён собою, даже и в скромных одеждах монастырского послушника: широкоплеч и статен, лицо чистое, волевое, нос львиный, в глазах огонь, на губах открытая улыбка — по всему видно человека сильного и решительного, как раз такого, какой барышням нравится, богат он или беден, хитёр или простоват. Но да эту девушку не приступ влюблённости подкосил, а совсем иное сердечное томление. Как она выглядела? Сразу и не разглядишь: поверх тёмно-серого платья потёртая накидка с капюшоном, и лица не видно, а в руках большая корзина — кто же это? Не буду больше от вас этого удерживать: то была его сестра Лю Жэньмэй. В один день они родились, в один день потеряли всё на свете и в один день, спасённые сановником Пэном, прибыли в чжаоскую столицу. Почти два года прошло, как судьба их разлучила: Фааня отправили в учёбу при храме Надежды и Сострадания, а Жэньмэй пристроили прислугой в дом губернатора Чу.

— Дражайшая сестра! — воскликнул Фаань, когда девушке растёрли виски и она пришла в чувство. — Ты ли это? До чего же изменилась за это время, раскрылась, точно прекрасный цветок!

Обняла его сестра и со слезами сказала:

— Ты зато, братик, хоть возмужал и окреп, на лицо остался прежним, и тот же огонёк у тебя в глазах, что и в нашем беспечном детстве.

Вспомнились им погибшие родители на разорённом хуторе в префектуре Юаньцзы, вспомнилась прежняя жизнь — и оба, прижимая друг друга к груди, расплакались, не сдерживая чувств. Стал, наконец, Фаань спрашивать, как ей живётся и всё ли с ней хорошо. От побратима, Май Лециня, слышал он, что сестра в губернаторском доме, и столько раз хотел, убежав из храма, наведаться к ней, но даже не понимал, куда идти и где искать.

— Зная заботу хозяина о нас, парнях, думаю, и тебя он не обижает? — сказал Фаань.

Что ж было ответить сиротке Жэньмэй? И не заметил братец, как прибыло слёз на её щеках. Через силу она улыбнулась и произнесла:

— Всё у меня хорошо, но сейчас торопиться надобно, меня отправили за покупками. Ты, верно, и сам спешишь, Фа-эр, я не стану тебя держать. Приходи, когда сыщется время, к дальнему придворью губернаторского ямыня. У южной стены, в тени двух молодых сосен, стоит наш флигелёк. Против моего окошка буду вывешивать на ночь бумажный фонарик.

Молча кивнул ей Фаань, улыбнулся и дальше пошёл. Только тогда девушка тяжело вздохнула, жилось-то ей вовсе не хорошо. По указанию губернатора Чу держали её что пленницу: с утра до глубокой ночи заставляли сидеть за шитьём да вышивкой, так что некогда было и голову поднять. Что ни день работы всё прибавляется, а не справишься — бранят и наказывают. В этот раз, почитай, по ошибке её отпустили.

С недели на неделю ждали в усадьбе дорогого гостя, и не кого-нибудь, а губернаторского сынка, молодого Чу Синя. Лет пять после смерти матери жил он в имперской столице и учился при дяде, почтенном академике Чжоу, а теперь призвал его к себе отец. Ясное дело, дом к его приезду украсить хотели как можно лучше, не перед всяким министерским визитом такие приготовления. Губернатор и сам первый наводит суету: каждый день велит слугам добавить в усадьбе что-то новое — то искусственную горку украсить резными стелами, то при каждой двери развесить парные изречения. А то не понравится ни то, ни другое, заставляет всё переменить. Знаете суетливых господ: слугам при них мысли читать полагается, да вот беда — чтению не обучены! Прочих обязанностей притом никто не снимает. И вот домоправитель по недосмотру отправил на рынок трёх девиц, и среди них Лю Жэньмэй. Та и пикнуть не посмела, что города совсем не знает, за два года приучилась выполнять всё безропотно.

Домоправитель, как свою оплошность осознал, за голову схватился, но докладывать господину Чу, конечно, не стал. Налил себе вместо этого крепкого винца чарочку и так про себя сказал: «Вернулась она с покупками — и хорошо. Хозяин ни о чём не проведал — дёшево отделались, одной тревогой». А на самом ли деле дёшево — о том в свой черёд будет сказано.

Сиротке Лю, вдохнув вольного воздуха, надо было бы радоваться, но у неё то одна тревога, то другая. Пуще всего думает о приезжающем молодом господине: что он за человек, этот Чу Синь. Имя звучит как «сердце», а какие в том сердце помыслы? Так же ли он суров и сердит, как его отец? Не будет ли теперь служанке и худшего притеснения? О том же вздыхали многие в усадьбе, то ли дело молодцы в храме Надежды и Сострадания — все их мысли были о будущих подвигах и приключениях. О них-то мы и поведём дальнейший рассказ.

Едва солнце в тот день завершило свой краткий путь по зимнему небу и Нефритовая луна, в одиночестве без своей Лазурной подруги, принялась вышивать на чёрном шёлке созвездия, время от времени роняя на землю бусину-метеор, на северо-западной башне храма за приземистым столом расселись на циновках три побратима, три героя, настолько непохожих друг на друга, что и удивительно, как между ними возникла такая душевная близость.

О первом вы уже наслышаны, то был Старший Тигр, ханьский Май Лецинь. Жестокий и свирепый нравом, он преданно служил губернатору Чу и мечтал своими руками уничтожить всех его противников, а тем более разбойников — лесных удальцов. Злоба его против них была неутолимой, и немудрено: когда был он ещё мал и слаб, на его глазах перебили бандиты всю его родню, а его самого увели в плен. Позже вызволил его господин Чу и отдал в учение военному инструктору Цзо Цзюаньтану — тому самому, который чуть не поймал знаменитого Змеиного князя, да лишился левого глаза. При своей незавидной судьбе, господин Цзо был великим мастером фехтования, преподал ученику искусство Двадцати Четырёх Клинков и в последнем своём бою добыл для него драгоценный меч — знаменитый Ключ от Семи Ворот мятежного генерала Ма Гао. Но об этом уже было сказано ранее, и нет нужды повторяться.

Второй побратим — Средний Тигр, хладнокровный У Цзинье. Его отец послушничал некогда при монастыре Крепкого Тутовника, что в области Чжэн, но, повстречав ненароком свою будущую супругу, подобрал локоны под платок и вернулся с нею на родной хутор. Там, на севере Чжао, стали они жить земледелием и, увы, погибли от рук разбойников, но до той поры успел его сын освоить грамоту, затвердить не один трактат и лучше многих понять пользу строгости в деле учения. Удивительно ли, что в храме Надежды и Сострадания внутренний стиль привил ему не мастер фехтования и гимнастик, а учитель словесности и каллиграфии? Видел Цзинье, как тот умеет установить в классе тишину и, даже когда дисциплина обрушивается с четырёх углов, не теряет самообладания, а собирает себя и других в кулак; приметил, что в минуты покоя наставник подолгу сидит перед стелой с цитатами классиков, равномерно вдыхает и выдыхает, созерцая себя и написанное. Переборов природную свою скромность, в один из вечеров он подошёл к учителю, трижды поклонился ему в ноги и попросил преподать ему искусство, делающее дух непоколебимым.

— Сей стиль именуется в честь каменного стража-привратника, — отвечал ему старик, — Непосвящённому покажется тяжёлым, но если его освоить, станешь в стихах и прозе и в самих начертаниях простых и сложных иероглифов видеть схемы боя и путеводители жизни. В битве будет тебе столь же привольно, как в классной комнате за сочинением, тяжёлый палаш сравняется с тонкой кистью.

Услышь такое Младший Тигр, Лю Фаань, о котором только что шёл рассказ, ни за что не взялся бы за науку! Никакой пользы в письме и чтении он не видел, на строках классики зевал в рукав. Зачем, скажите на милость, по книжке учить, что небо темно, а земля желта, ежели это и так видно? Небесный мудрец предостерегал, что мысль без учения опасна, но да Фаань опасности не боялся. Собственный боевой стиль скроил себе сам из лоскутков и обрезков и прозвал искусством Узорной Молнии. Сила его была в скорости, собственная мощь черпалась из чужих ошибок, так что, хоть и неглубоко постиг Фаань обработку внутренних энергий, в кулачном бою и битве на клинках мало кто мог с ним сравниться.

Поистине:

Привычки и умения — залоги разделения. Как дальние созвездия, разбросаны мы врозь. Не разглядишь в беспечности основы человечности, Пронзившие вселенную как истинная ось. Благословен, кто выстоит, кто дух до блеска выскоблит, Посмотрится, как в зеркало, и сможет подтвердить: «Пускай полны мы всякого, в глуби мы одинаковы — Настолько одинаковы, что нас не различить».

И сейчас, смыкая чаши и чокаясь в небе с полной луною, братья-тигры говорили о том, как радостно после разлуки им оказаться вместе — и как жаль, что за краткой встречей вновь последует разлука. Не стоит и говорить, что для Лю Фааня эти слова отзывались двойной тоской. Вспоминал он встречу с любимой сестрой, и храм Надежды и Сострадания казался ему теперь лютой темницей.

— Ты уедешь, старший брат, — сказал он Май Лециню, — а мы и за стены проводить тебя не сможем, хоть подлинным героям полагается провожать побратима до третьего придорожного павильона. Тяжко тигру жить на привязи! Может, среднему брату легче, он каменный, но я-то вдоль и поперёк живой.

Рассмеялся Лецинь, улыбнулся и Цзинье, сказал:

— Не хочешь ли ты, младший брат, устроить нам общий побег?

— Хочу! — горячо ответил Фаань. — И, ежели вы мне дозволите, не вижу к тому никаких препятствий.

— Ловлю на обещании, — с доброй улыбкой сказал Старший Тигр и похлопал его по плечу.

Лю Фааню того и надо. За следующий день он всё успел подготовить и утром вместе с У Цзинье оказался за внешними стенами храма даже раньше Май Лециня. Втроём миновали они Байчэн и неторопливо двинулись по дороге на юг. Лецинь, принимая от младших заботы и почести, ехал на своём вороном, которого вёл под уздцы Фаань, рядом Цзинье нёс в сумке вино, закуски и благовонные палочки, так что в каждом крытом павильоне, как полагается, они устраивали краткую трапезу. В третий раз, едва отзвучали слова прощания и завершились братские поклоны и душевные объятия, Лецинь умчался по своему поручению, и средний побратим, глядя ему вслед, сказал:

— Великие подвиги ждут нашего старшего брата. Великие подвиги и великая слава.

От этих слов распалилось сердце Младшего Тигра — ведь в мыслях у него уже было нечто подобное! — и он воскликнул:

— Глупо и нам упускать возможность, коли она представилась! При тебе твой палаш, при мне рапира, почему не отправиться на поиски приключений, чтобы и нам покрыть себя славой? Ту науку, что могли дать нам старые братья Гао, мы постигли вполне, теперь сама жизнь должна стать нашим учителем!

Подумал Средний Тигр и согласился. На перекрёстке бросили жребий, и выпало У Цзинье идти на запад, а Лю Фааню — на восток. Так что и повествование наше естественным образом разветвляется.

Проследуем вначале за Лю Фаанем. Планов наперёд он не строил, действий не обдумывал, шагал, куда ноги придут, и так дошёл до придорожного кабака. Видит, у коновязи навьюченный серый ослик, в перемётных сумках лежат книги да тетради, а рядом привязывает скакуна приехавший только что верзила, лицом сущий разбойник, но во всём нарочитое роскошество. Волосы в пучок кое-как собраны, под золотое кольцо с драконами, а большей частью по плечам струятся, но так, чтобы и уши было видать — в каждом-то ухе по тяжёлой серьге, и ничего, что разные, зато каждая с самоцветом да подвесками. Голубой халат тремя поясами схвачен, один другого богаче, а поверх парчовая накидка на меху — по чёрному шёлку узор: драконы в погоне за сокровищами. Да и конь у него непрост — белый жеребец, оголовье золотистое, чепрак меховой, седло лакированное, резное, и по всей сбруе шёлковые кисти развешаны, сколько и на княжеском балдахине не уместится. Привязал верзила коня и в кабак зашёл, в двери боком протиснулся, до того в плечах широк, и, хотя свободны были там все столы без одного, подошёл к тому, за которым сидели люди, семейная пара: щуплый, невзрачный книжник и с ним жена красоты и скромности редкостной.

Стал разбойник к книжнику приставать:

— Давай, братец, знакомиться! Красивая, погляжу, у тебя женщина. Как её зовут? Есть у меня конь, Белый Гром, выйди, посмотри, во дворе привязан. В мире среди красавиц, я считаю, первая — вот эта женщина; а среди коней первый — Белый Гром. Такие два сокровища должны принадлежать одному человеку, подлинному герою. Давай с тобою силами померимся и узнаем поскорей, кому ими владеть!

Книжник от него вежливо отмахивается, говорить с ним не хочет, а негодяй не отступает, вынуждает либо согласиться, либо грубое слово сказать или ударить — чтобы тогда уже обидеться и, не теряя лица, начать драку. Кабатчик и кабацкая прислуга со стороны только ухмыляются, ясно, что за книжника вступаться не вздумают и беззаконие это пресекать не собираются.

Младший Тигр как раз вовремя вошёл и без долгого размышления решил изобразить из себя слугу-простачка. Подошёл, верзилу в сторону отодвигает, а книжнику говорит с поклоном:

— Барин, не серчай на мою копотню, овса я ослику задал и дорожку поразузнал. Всё ли ладно?

Книжник того пуще испугался: был один мерзавец, теперь другой привязался! Открыл было рот, чтобы сказать, что не знает его и знать не желает, да верзила на Младшего Тигра первый взъелся:

— Ты, барсучий недоносок, свиной выкормок, что себе позволяешь?! Как смел в разговор влезть?

А Лю Фаань, словно беды не чует, спрашивает:

— Сударь, не ваша ли кобылка снаружи привязана?

— Дурак! Сам ты кобылка, безглазая голова, это жеребец, первый среди скакунов, настоящее сокровище!

Фаань только затылок почесал:

— Мудрёно баете… Ан лошадёнка была бы впору, у нас-то один ослик для госпожи, а идти далёко. — Вынул из ножен свою рапиру, положил на стол и говорит: — Вот, сударь, досталась мне от дядьки Серебряная Струна, всем пропырам пропыра! По мне, из лошадей вашенский мерин первый, а из оружия — моя пропыра! Давайте силой тягаться — я своё сукровище поставлю, а вы своё!

Расхохотался негодяй:

— Да ты, ханыжка, ополоумел! Вали подобру-поздорову!

Тогда Младший Тигр ещё раз книжнику поклонился:

— Ты, барин, прости, что я с ним говорить стал. Думал, он герой, а это шавка. Вы с госпожой на его брехню внимания больше не обращайте. А зубы покажет, я, вон, хворостинку сломаю.

Жена книжника при этих словах взор потупила и в кулачок хихикнуть соизволила, и так это у неё обворожительно получилось и до того для верзилы обидно, что тот от ярости вконец разум потерял. Налилось его лицо кровью, потемнело как финик, ноздри расширились, стали как бычьи, развернулся он, хотел Младшего Тигра за шиворот ухватить, да тот уклонился, так что разбойник аж пошатнулся от неуклюжего своего порыва.

— Прекосолапейший сударь, — обрадовался Фаань, — да ты никак решил силёнкой помериться! — И для верности языком и щеками звук издал непристойный, словно бы кто ветры пустил.

— Вот сейчас увидишь силёнку! — ревёт негодяй.

И как размахнулся, как обрушил на него кулачище! Но недаром говорил я о стиле Узорной Молнии. Легко было бы Младшему Тигру и вовсе уйти от удара, но нет, поймал он кулак ладонью, всю силу погасил не моргнув глазом, повернулся к кабацкой обслуге и сказал:

— Все видали? Сударь ударил, теперь по правилам мой черёд.

И левой рукой как рубанёт разбойника в висок — поистине молниеносно! — тот сразу на пол рухнул. Кабатчик с подручными стоит ни жив ни мёртв, подмигнул ему Фаань и говорит:

— Лошадёнка наша! Вам, вижу, интересно было. Может, пожалуете чем моих хозяев в честь победы?

Похолодел кабатчик, глаза со страху остекленели, руки-ноги отнялись, только и смог кивнуть и прохрипеть:

— Цзы, Чжэнь, соберите-ка гостям в дорожку парных пирожков, вина и солонины.

Как вышли втроём, стал книжник Младшего Тигра благодарить, а тот в ответ:

— Берите коня, учёный сударь, да в добрый путь. Как большой чин добудете, простых и мелких людишек уж не прищемляйте.

— Мне такой конь ни к чему, — молвит книжник. — А вам, удальцу, как раз кстати. Так что вам по заслугам и выигрыш достанется.

— Тогда прощайте! — сказал Младший Тигр, вскочил в седло и тут же уехал.

Жена потом спросила у книжника, кто это был, и тот ответил:

— Не знаю, милая, но хорошо, что мы от него отделались. Первый пройдоха позарился на великую мою драгоценность, а второй без тени смущения мог бы лишить самой жизни.

Так-то. А что это был за книжник, кто скажет? Будущий военный инспектор и опора государства Юй Цзолан, а с ним верная его супруга, урождённая Шэн, о которой он на излёте своей жизни написал такие стихи:

Как утро тьму ночную изгоняет Одним лучом, Так взора твоего, мой друг, хватает — И нипочём Несправедливости и треволненья, Метель и зной. Достаточно мне для успокоенья, Что ты со мной.

В ту пору, о которой идёт речь, он только начинал свой путь и, распродав имущество в родной области Чжао, купил на все деньги книг, тетрадей, кистей и туши и держал путь на родину, в яньский Сяоянь, что на краю плоскогорья, чтобы там продолжить образование при храме Долгого Учения. И то, что вы услышали, подлинная история, именно так всё и было.

Что же Младший Тигр? Как стало расстояние ему нипочём, так понесло его в родные места, в префектуру Юаньцзы, навестить пепелище отчего дома, пролить скупую слезу. Быстрее ветра нёс его Белый Гром, а он по дороге всё о среднем побратиме думал: «Как у него дела? Легка ли дорога и с кем свела?» Он-то долго пребывал о том в неведении, а я вам сейчас расскажу.

Средний Тигр, двигаясь на запад, достиг селения Фуши и там зашёл в харчевню. Если Лю Фаань в странствиях полагался на движение души и на волю судьбы, то У Цзинье решил как следует разузнать, что есть вокруг хорошего и плохого. Хозяин харчевни приметил, что человек он видный, одет чисто, держится достойно — глядишь, и деньги водятся, — а лицо у него без хитринки — глядишь, деньги-то и потратит, — и повёл его, минуя общий зал, на верхний этаж, в отдельный кабинет, и сразу вина ему наливает. Говорит ему Средний Тигр:

— Сам я не из этих мест, хотелось бы мне знать, любезнейший, что у вас в округе есть примечательного.

Хозяин испорченный был человек, всё по-своему понял и с приторной улыбкой ответил:

— Мне, драгоценнейший сударь, сейчас не до бесед, но погодите, пришлю к вам с заказом кого из слуг — и беседуйте, сколько вам будет угодно!

Заказал У Цзинье для начала тушёной свинины с овощами и — по настоянию хозяина — большой чайник подогретого вина, и через некоторое время вошла к нему в кабинет разбитная девица. Представьте себе: надушена, напомажена, фигура, что у телушки, но бёдрами виляет и такой халатик нацепила, что Средний Тигр поначалу глаза отвёл. Потом вдохнул, выдохнул и заговорил:

— Вы, барышня, никак в этой харчевне служите?

Девка хохотнула:

— Ишь ты, «барышня»! Умеете же вы, красавчики, разговаривать. — И чуть не вплотную к нему подходит. — Служат солдаты в армии да крючкотворы в ямыне, а я удовольствие получаю!

— Нет ли у вас тут чего достопримечательного? — спрашивает Цзинье.

— А вам, господин, чего надобно? Поглядеть или пощупать? — спрашивает девка. Расставила блюда и стала винца в чашку подливать. Так склонилась, что вся натура как на прилавке.

Эх, был бы тут Младший Тигр с его горячестью, разве так бы сложилась история, как она сложилась? Но недаром слышали вы про стиль Каменного Хранителя — отрешился Средний Тигр от внешнего мира, оставил в поле зрения только чашку с журчащим вином, затем и вовсе глаза закрыл.

Открыл через мгновение и так девке в лицо глянул, что её холодный пот прошиб и вся развязность прошла, а потом спрашивает:

— Какое зло творится в здешних краях? От чего людям плохо приходится?

Испугалась девка:

— Что вы! Что вы! Никакого зла у нас не творится! Уж не подумали ли вы, сударь, будто я вам в чашку гадость какую подмешала, как некоторые бесстыжие делают? Да чтоб я подохла! Да чтоб меня громом тут же разбило! Да чтоб меня черти в Желтоглазый лес утащили! Хотите, сударь, прямо при вас эту чашку до дна выпью?

Потянулась было рукой, но Цзинье её за запястье перехватил и спрашивает:

— Что за Желтоглазый лес? Откуда у него такое название и такая дурная слава? Ну-ка рассказывай!

Девка очухалась, вырвалась, фыркнула:

— С какой вы, сударь, луны свалились, что такого не знаете?

Но не без смака рассказала о проклятом месте, издавна полным нечисти, по которому и днём-то идти страшно, а ночью того хуже. Кто из путников в живых оставался, с ума посходили, бредили, что кругом высыпают жёлтые глаза всех форм и размеров, так что и не знаешь, с какой стороны смерть твоя подходит. Дошло до того, что самые ушлые торговцы, которые за лишний день в пути удавиться готовы, через тот лес ходить перестали, предпочитая объезжать как можно дальше. Лес был широк и простирался аж в другую префектуру, до города Дайчжуна, а начинался под стенами Фуши, у самых западных ворот, так что они дни напролёт стояли закрытыми, и удальцу оказалось проще перемахнуть через стену, чем уговорить караульных снять засовы.

Стоило Среднему Тигру ступить под сень деревьев, как душу обдало мертвенным холодом. Думаете, он испугался? Нисколько! Едва услышав о лесе, он вознамерился разгадать его тёмную тайну, но, не зная, как это сделать, решил просто пересечь его и достичь, если потребуется, Дайчжуна. Дорога была неухоженная, местами заросшая или заваленная деревьями, так что Средний Тигр не единожды сбивался, терял путь, но вновь его отыскивал. Один раз ради этого ему пришлось продираться через кустарник, там в зарослях он неожиданно нашёл большую дамскую заколку, костяную, с узорным вставками. В этаком месте и такая находка! Решил У Цзинье подбирать любые вещицы, чтобы в Фуши или в Дайчжуне расспросить местных, но разом забыл об этом, когда в самой чаще услышал чей-то разговор…

Не с нечистой ли силой теперь пришлось встретиться? На месте Цзинье любой из нас давно бы схватился за оружие или сломя голову побежал прочь, но Средний Тигр был не таков. Он лишь поправил одежду и шапку, чтоб ни перед человеком, ни перед духом, злой он или добрый, не предстать посмешищем, и твёрдой походкой отправился дальше. Там, на лесной развилке, сходились шесть дорог, одна из них шла на Фуши, другая на Дайчжун третья вела к большому поместью Чанбэй, что к северу. Куда же вели три других, спросите вы? О том никакого представления. Более того — ни на одной дороге не было указателя, а помещённая на перекрёстке старинная плита с описанием местности до того была изуродована, что ни знака ни прочесть. И теперь перед ней стояли и вели обсуждение два человека в тёмных дорожных плащах и широкополых шляпах, возрастом постарше и помладше, и на лицо схожие, с тонкими чертами и ястребиным взглядом.

— Здравствуйте, друзья-путники! — сказал, подходя к ним, Средний Тигр и приветственно поднял руки.

Старался сказать помягче, а они вздрогнули, на месте подпрыгнули! Развернулись, выставили перед собой оружие — у одного кованый посох, у другого меч, и на обе руки по пучку жёлтых талисманов намотано. Стой, говорят, сгинь, говорят, нечистая сила! У Цзинье только рассмеялся. Отвесил вежливый поклон и молвит:

— Вы, друзья, смотрю, тоже не побоялись рассказов о Желтоглазом лесе и пришли искоренить в нём зло? Если вы чародеи-даосы, то, смею сказать, и я кое-что об этом знаю и мог бы вам составить компанию. Не встречали вы уже чего необычного?

Смутились путники.

— Нет, — отвечают, — мы не заклинатели и приключений не ищем. Торговые мы агенты конторы «Шуань-Шанвэй», хотели из Дайчжуна поскорее добраться в Фуши, но на этом перекрёстке совсем рехнулись, не разберём, куда идти.

— Нет ничего проще, — сказал им Средний Тигр. — Сам я иду из Фуши, ступайте по этой дороге и доберётесь. А мне подскажите, как идти на Дайчжун.

Переглянулись путники и говорят:

— Столько уже раз выходили мы на этот перекрёсток, пробуя разные дороги, что и не знаем толком, по какой вначале пришли. Хотели было назад повернуть, выбрали путь на северо-восток, а он нам незнаком оказался. Выбрали на юго-восток — и там не то. Не обессудь, братец, водит этот лес людей за нос.

И, не желая продолжать беседу, поскорее раскланялись. «Верно, приняли меня за бандита, — подумал Цзинье. — Или, того хуже — за злого оборотня, солнце-то на закат движется, а им поскорее из лесу выйти надо. Хорошо, что мне нет нужды непременно к Дайчжуну идти, выберу дорогу наугад». Так и пошёл. На пути всё так же завалы встречаются — через какие перелезешь, а какие только обходом минуешь — порезвилась природа без чиновничьей заботы. Вам, конечно, и сравнить не с чем, в нашей-то области Ци не сыщешь дорог в таком состоянии, даже в глухих лесах. У нас, ежели случается буря, первым делом отправляют префекты работников расчищать пути, но поверьте мне на слово, так не везде, а где теряется гуманность правления, там воцаряется хаос.

Идёт Средний Тигр, тут рядом заплакал кто-то. Стал он вокруг рыскать, и нашёл на поваленном стволе молодую женщину. Сидит в небесно-голубом шёлковом платьице и городских туфлях, слёзы платком утирает, а собою хороша необыкновенно. На расспросы ответила кое-как, что потеряла в этом лесу дорогу и очень боится, а как вообще оказалась среди леса, не говорит, только всхлипывает и повторяет, что заблудилась и здесь совсем одна.

— Не связано ли это, сударыня, с двумя торговыми поверенными дома «Шуань-Шанвэй», которые шли сейчас из Дайчжуна в Фуши? — спросил Средний Тигр.

— Нет-нет, — поспешно ответила женщина, — я их не знаю, мне нужно на запад. Проводите меня, а то мне и ногу теперь больно поставить без чужой поддержки.

Согласился Цзинье, взял её на руки, фигурка у неё лёгкая, но идти стало много труднее, глаза надо держать сосредоточенно, чтобы и о корень не запнуться, и на благородную красавицу лишнего взгляда не бросить. Та, как нарочно, всё с ним заговорить старается, восторгается силой его и мужеством, а он молчит. Обиделась она:

— Что же, я о вас столько добрых слов сказала, а вы обо мне вовсе ничего.

Только тогда посмотрел на неё Средний Тигр. До чего хороша, точно сказочная царевна! И лицо утончённое, будто из белого нефрита выточено, у простолюдинки такого не встретишь. Что о такой сказать, чтобы сердце не разожглось?

— Простите, сударыня, мне мою невнимательность, — произнёс Средний Тигр. — Стеснялся взглянуть на вас хорошенько, а теперь прекрасно вижу: очень вы бледны, потому как одеты не по погоде. Вот, позвольте, я вас укрою. — И укутал своим плащом.

О том, почему она в лёгком платье и туфлях зимой в лесу, не допытывался. Не желает благородная дама сказывать — не твоё крестьянское дело. К темноте добрались они до лесного трактира, про какие говорят «куриная ночлежка», но на столбе снаружи, у покосившейся ограды и поваленных ворот, вывеска красуется: «Девятицветный феникс». Впрочем, главное здание стоит ровно, благо погода безветренная.

Переступая во дворе груды всякого хлама и сора, занёс У Цзинье спутницу в трактир, нашёл для неё на нижнем этаже приличный стол со скамьёй, зажёг светильник, разделил на двоих свои скудные припасы и, пока благородная дама кушала, пошёл осмотреть верхний этаж. Видит: спальня там только одна и с одной кроватью да рядом ещё кладовая. Нашёл в кладовой пару пристойных матрасов, положил друг на друга, сверху прикрыл чистой тканью — и такая тут сыскалась, — приладил подголовник, добыл тёплое одеяло, чтоб не погнившее и молью не слишком побитое. Позвал:

— Поднимайтесь, сударыня, только здесь очень холодно, я постараюсь что-нибудь с этим поделать.

А красавица глазки подняла и тут же опустила:

— Что же вы с этим, сударь, поделаете?

Но поднялась послушно, в спальню зашла и легла под одеяло. Средний Тигр и не смотрит на неё, притащил из кладовой и отчистил старую толстостенную жаровню и пошёл во двор собрать чего-нибудь горючего. А там уже ночь, но светлая, лунная. Видит он: вдали, среди деревьев, множество жёлтых глаз, а со стороны ворот идёт, пошатываясь, человеческая фигура в просторной белой одежде.

«Не так уж безлюден лес, хоть и страшен, — подумал У Цзинье. — За один день четвёртого человека тут встретил».

Поднялся от кучи хлама и, подходя к незнакомцу, стал издали кланяться:

— Если вы, сударь, хотели тут заночевать, не обессудьте, приличное место уже занято.

В ответ незнакомец тоже слегка склонился, но не сложил руки приветственно, а выставил перед собой, направил на Цзинье скрюченные пальцы и прыгнул вперёд. Удивительной силы оказался прыжок, обычный человек на такое расстояние с места не прыгнет. Ногти у него на руках длиною в чи, а на лице уже и кожи не осталось, голая кость, одни глаза сверкают да вокруг копна растрёпанных волос. Ясно, что это и не человек, а ходячий мертвец — цзянши. Увернулся Средний Тигр, и всё-таки ногти вонзились ему в левое плечо. Завяз ими цзянши в плотном халате, не сумел руку высвободить, а удалец живо палашом отрубил ему голову. Тут же мертвец исчез — прахом на землю опал, словно не было его. Помотал головой Средний Тигр — что за наваждение! Может, и вовсе привиделось? Да нет же, болит плечо, кровоточит…

Прислушался он — вода где-то журчит. Обошёл трактир кругом и у северной стены нашёл чистый источник. Умылся, набрал воды полную флягу, собрал рядом сухого валежника и вернулся в спальню. Разжёг жаровню и говорит:

— Если вы ещё не спите, сударыня, позвольте руку, ваш пульс измерить.

Вздохнула женщина, руку из-под одеяла выпростала. Смотрит Цзинье, а рука до плеча обнажена, и рядом с постелью платьице сложено. Проследила спутница за его взглядом и говорит виновато:

— Простите за неудобство, но в родительском доме я в уличной одежде спать не приучилась.

«Верно говорят: богатые с головою не дружат», — подумал Цзинье, а вслух сказал:

— Не слечь бы вам теперь с тяжёлой болезнью. Рука-то у вас как лёд холодная и пульс вовсе не прощупывается.

А красавица ему со смехом:

— Вы же совсем не там зажимаете. Если вы врачебное искусство знаете и желаете мой пульс, то проще всего будет сейчас замерить его у груди.

Перехватила его руку и тянет к себе, да он не позволил, отдёрнул:

— Погодите-ка, я вам в котелке чаю вскипячу.

Села женщина на постели, хихикнула:

— Какой вы, однако, смешной.

— Да мне, сударыня, совсем не до смеху.

— Отчего же? — спрашивает она кокетливо.

А Средний Тигр и говорит:

— Видел я сейчас нечисть, ходит по лесу, даже сюда захаживает. Но вы не бойтесь, сударыня, я вам на притолоке и оконной раме начертаю по защитной диаграмме, так что никакая нечисть не пройдёт.

Прицепил, значит, по полоске бумаги туда и сюда, сам комнату покинул, дверь прикрыл и, скрестив ноги, примостился на лестнице, на колени палаш положил. Позвала его пару раз красавица, но за ним не вышла, а Средний Тигр погрузился в полудрёму: вроде и спит, но с приоткрытыми глазами.

Вдруг видит, забежал на нижний этаж небольшой зверь вроде лисицы, словно состоит из холодного пламени: светится не то голубоватым светом, не то зеленоватым, и по стенам сразу тени заплясали. На середину зала выбежал, вскочил на лавку, с лавки на стол, уставился на У Цзинье чёрными глазками, сел и сидит. С удальца и сон сошёл, взял он оружие, встал и начал медленно спускаться, не сводя глаз с чудо-зверька. Как с ним поравнялся, подпрыгнул тот и острыми длинными зубами ухватил за то же, левое плечо. Старший Тигр палашом махнул и отсёк ему хвост целиком. На мгновение повис хвост в воздухе, сгорел и опал пеплом, а зверёк, даже не взвизгнув, изогнулся в прыжке зигзагом и через дверь ускользнул. Средний Тигр — за ним. Думает: «Что за оборотень такой? Ни малейшего звука не производит, но беды принести может очень много».

Приметил Цзинье, что вся ограда стала обсыпана хищными горящими взглядами. Только там, где были ворота, цзянши впятером топчутся, но приблизиться не решаются. «Ну как этот светящийся оборотень нарочно меня выманил, чтоб они на меня с разных сторон набросились? — подумал удалец. — Тогда тем более нужно его убить, чтоб им неповадно было». Замахнулся ещё раз на того зверька, а он кинулся на кучу хлама, и занялось всё синим пламенем.

Был бы тут Младший Тигр, непременно бы устремился каждый язык огня перерубать, но Средний рассудил так: пламя само в себе побушует и перестанет, само себя изведёт, его только не подкармливай. Ночь без ветра, до построек далеко — пускай себе прогорает. Так и вышло. Пылало-пылало, стращало-стращало, какие только огненные рожи не корчило, какие фигуры не выделывало, а против спокойствия ничего это пламя устроить не смогло. Сжалось обратно до лисьего размеру — глядь, а хлам-то и не тронут. Юркнул зверёк меж перегнивших тюков и разных обломков, как в норку. Укрылся, стало быть, как его теперь и отыщешь?

Сел У Цзинье, погрузился в созерцание. Глядит перед собой и как бы не вещи видит, а за ними смотрит, проникает в самую суть. И нечисть у ограды тоже не шелохнётся. Тут ожидание, и там выжидание. Различил Цзинье в ближнем тюке через прореху знакомый сине-зелёный свет — и сразу палашом рубанул, напополам. Разом не стало свечения. Вытряхнул для верности удалец из тюка всё гнилое содержимое, и попался ему среди прочего свёрток с чем-то твёрдым. Развернул — там запертый ларчик из душистого дерева, резной, на вид хрупкий, как только уцелел! Здесь-то мертвецы-цзянши вперёд и прянули…

Хлынула нечисть беззвучной лавиной: Всякий, кто прежде в лесу этом сгинул, Нынче живому несёт свою смерть. Сердце сжимается, страшно смотреть!

Удалось ли Среднему Тигру выбраться из Желтоглазого леса? О том узнаете на следующем представлении.

Представление шестнадцатое

О том, как У Цзинье уступил просьбам красавицы; и о давнем позоре почтенного рода Дунго

В чащобе гибельного леса Опасность различить сумей: Страшны чудовища и бесы, Но страсти уступить страшней.

Итак, молодому воину У Цзинье, по прозванию Средний Тигр, в проклятом Желтоглазом лесу пришлось отбиваться от нечисти, что устремилась во двор трактира «Девятицветный феникс». Всё это были мёртвые путники разного звания, большей частью торгового, коих сгинуло в том лесу видимо-невидимо. У кого ещё остались лица, усы и бороды; у кого на том месте гниль да месиво; кто белым черепом под луной сверкает; но у всех глаза целы — и горят ярким жёлтым светом. Иные бредут, одну ногу волочат, с другой подскакивают; иные словно парят спиною кверху, вовсе земли не касаются, лишь полами и поясами её метут. Руки свои мертвецкие вперёд выставляют, будто воздух прощупывают, а ногти на тех руках — хуже звериных когтей: острые, длинные, растут-загибаются.

Вот объявились первые три противника: смрадные, страшные, костями хряскают, зубами лязгают, подбородками поводят, с разных сторон заходят. Но У Цзинье не робкого десятка. Любой другой на его месте ума бы лишился, а он, думаете, хоть на миг смутился? Ничего подобного! Как набросились на него мертвецы-цзянши, ему и шага в сторону хватило, чтоб от всех трёх разом уйти. Выставил Средний Тигр перед собой острие палаша, а перед собственным взглядом воздвиг мысленный щит. Опасны цзянши, но одолевают не мастерством, а числом и ужасом. Не о такой ли битве сказано: «Умелому до победы пять шагов пройти, а к бесстрашному она сама торопится»? Мощно бьёт нечисть, прядает стремительно, а всё ж таки избегает лезвия, в сторону сворачивает и после каждого выпада с силами собирается, полагаясь на свою омерзительность — чай не станет человек за мертвяком гнаться, а будет подальше от него держаться. Но Цзинье ухватил одного сзади за растрёпанные волосы и одним ударом шею перерубил. Тут же осыпалась нечисть на землю прахом — с землёй смешалась, и не поймёшь, был ли тут кто.

Сказывалось долго, а произошло вмиг. Отступил Средний Тигр в трактир, перед порогом начертал остриём клинка триграмму Чжэнь — две прерывистых линии и под ними сплошную, — закрыл дверь, запер и столом заставил, а сам по лестнице вверх — и в комнату. Та женщина-красавица, которую он в лесу подобрал и на руках донёс, сидит на постели, едва одеялом прикрытая, пальчик кокетливо покусывает и с нарочитым испугом вопрошает:

— Что же там такое происходит? Я очень о вас беспокоилась, так долго вас не было.

— Не так и долго, сударыня, — отвечает Средний Тигр. — Едва бы времени хватило чашку чая выпить, а ваша, смотрю, стоит не пригубленная.

— Без вас и мгновение как вечность, и разве могу я пригубить чашу без вас? — говорит красавица. — Что же вы там увидели? Нечто ужасное?

— Приятного мало, сударыня, кружат по двору бесы и призраки. Придётся в этой комнате оборону держать, простите моё навязчивое присутствие.

Вздохнула женщина:

— Как же страшно… — И продолжила с игривой улыбкой: — Прошу вас, оставайтесь со мной до рассвета. Слышала я, нечисть ничего не в силах сделать с двумя людьми, если они не отрываясь смотрят друг на друга. — Вдруг увидела в руках у него резной ларчик и спросила: — Что это у вас?

Словно не замечая её наготы и дерзкого поведения, У Цзинье рассказал, как было дело с пламенным зверем-оборотнем, который напал на него в нижнем зале и выманил его во двор.

— Сдаётся мне, — заключил он, — в этом ларце разгадка нашествия нечисти. Думаю вот, как его открыть, не повреждая запоров.

— Что бы могло в нём быть? — спросила его спутница. — Есть ли у вас догадка?

Цзинье только покачал головой — но тут и комната качнулась у него перед глазами, и он, выпустив ларчик из рук, бессильно сел на кровати. Всё его тело охватила такая слабость, что он не мог шевельнуть ни головой, ни руками, ни ногами, а сидел будто каменный. Глядя на него со спины, женщина вскрикнула:

— Да у вас страшная рана! — Осторожно стащила его халат с левого плеча, куда в ту ночь его ранила нечисть, и стала протирать раненое место кипятком, приговаривая: — Вы получили порцию смертельного яда. Так вышло, что этот яд я знаю, через восемь часов он обращает человека в цзянши. Ваше счастье, что нашли, чем её прижечь.

Еле ворочая губами и языком, Цзинье ответил:

— Ничем не прижигал. Но в плечо меня укусила огненная лисица.

— Надо же, — прошептала красавица. — Возможно, только поэтому вы ещё не лишились чувств. Но яд не покинул ваше тело, нужно окончательно его удалить и приготовить противоядие. Обещайте меня слушаться, и мы его добудем, а пока что нужно облегчить ваши страдания.

Протерев как следует ему рану, она легко на неё подула, а затем прильнула к ней губами. Назвал бы я это горячим поцелуем, да губы её были в тот миг страшно холодны. «Перестаньте, сударыня», — только и мог вымолвить Средний Тигр. Но она, держа его за руки, не переставала целовать раненое плечо, так что ему некуда было и деться. Старался У Цзинье отрешиться от всего происходящего, но сделать это, честное слово, было нелегко. Женщина шептала ему на ухо:

— Простите меня, я меньше всего на свете хочу вас смутить, ведь все мои надежды сейчас связаны с вами. Делаю так лишь потому, что ни мне, ни вам теперь нельзя никак иначе. — А перестав его целовать, проговорила: — Вы для меня значите всё. О, если бы я могла дать вам больше, сделала бы это не задумываясь, но, к сожалению, вы сами лишили меня сегодня такой возможности.

Средний Тигр, хоть с виду и был неустрашим, умел бояться. Не так страшно было ему с мертвецами биться, как с красавицей в спальне сидеть. И свой он сейчас, и не свой. И хозяин себе, и словно вовсе власти над собой не имеет. А заявись сюда и цзянши — как защищаться? Кто их сдержит? В этаких мыслях вновь нашёл на него полусон.

В предрассветный час снизу загрохотало: слышно, как выбили дверь и ввалились в нижний зал. Потом — затишье, словно вошедшие затаились и ищут кого-то. В этот миг Средний Тигр почувствовал, что сила к нему полностью возвратилась. Обернувшись, не увидел он на кровати своей спутницы, подумал было, что её здесь и вовсе нет, но, оглядевшись, заметил в дальнем углу. Стояла она в своём платье, съёжившись от испуга, и смотрела то на него, то на вход в комнату. На лестнице послышались шаги. Средний Тигр взял палаш и приготовился, когда враг войдёт, ударить первым. Тут женщина ему говорит вполголоса:

— Не торопитесь. Вдруг это не бесы и не призраки, а такие же люди, которые не желают нам ничего плохого.

Что сказать? Плохо она знала У Цзинье: и без сторонних советов не стал бы он действовать сгоряча.

Вот дверь в комнату попытались открыть, потом выломали, и ввалился внутрь один из давешних встречных, тех самых, которые повстречались Цзинье на лесном перекрёстке и отрекомендовались торговыми агентами дома «Шуань-Шанвэй», — младший из них, в руках посох, обмотанный талисманами, на груди лёгкий панцирь с узором в виде нетопырей. Раз шагнул, другой не стал — Цзинье-то встретил его в боевой стойке с оружием наготове. Женщина подальше в угол вжалась, чтобы вошедший её не разглядел, а тот поприветствовал Среднего Тигра и сразу спросил, один ли он.

— Отчего вы, брат-путник, вламываетесь, как бандит? — ответил вопросом Средний Тигр. — И разве я не указал вам вчера верный путь на Фуши? Что за нужда побудила вас прийти сюда?

— Не до разговоров мне, — ответил вошедший. — Нет ли с вами кого ещё? — Тут сам заметил красавицу и сдвинул брови: — Зачем вы скрываете? Эта женщина должна отправиться с нами!

У Цзинье перевёл на неё взгляд, а она испуганно головой мотает. Стал Средний Тигр требовать объяснений: что в действительности за люди эти «агенты» и какая история связывает их с его спутницей. Вошедший ему условие ставит:

— Если расскажу, вы немедленно отпустите её с нами.

— Нет, — ответил спокойно Цзинье. — Но, если поверю рассказу, готов быть посредником и поручителем при вашем разговоре.

— Никуда не годится, — ответил мнимый агент. — Раз я не могу изменить ваше мнение, что ж…

Он резко размахнулся посохом, так что кованое навершие притолоку в щепу разнесло, но Средний Тигр за его движениями следил: стоило посоху только пойти вверх, как сам он бросился вперёд и так толкнул противника ногою в грудь, что тот проломил перила и полетел в нижний зал. А У Цзинье на лестницу выбежал, обрушился на второго, который с мечом поднимался. Обезоружил его приёмом «лёгкое перо пленяет железо», а дальше, орудуя лишь руками да ногами, вышвырнул обоих во двор.

Вот среди слушателей капитан из управы усмехнулся: что это, мол, за приём-то у палаша! Всем известно: это рапира затейница, такую филигрань по воздуху пускает — засмотришься! — а у одностороннего клинка удар широкий, крупный. Красноречиво уж то, что один из лучших потайных стилей палашного боя назван в честь мясницкой разделки. Но с постижением искусства Каменного Хранителя овладел Средний Тигр стилем четырёх штрихов. Как четырьмя линиями кисть опишет и высокое небо, и глубокий колодец, и солнце, и луну, и множество иных вещей и понятий, так четырьмя взмахами палаша мастер способен произвести тончайшие действия. Смекаете теперь, на что был похож использованный приём? Кто понял — молчок! Мы же продолжаем.

Выйдя из трактира, не увидел Средний Тигр ни цзянши, ни начертанной триграммы у порога. Появились у него подозрения: не повинны ли во всём двое «торговых агентов», что лежали сейчас перед ним в куче гнилого хлама.

— Признавайтесь, злодеи, кто вы такие и что удумали! — прогрохотал он, не давая им отдышаться.

Средний из них — что остался без меча, а на груди имел вышивку в виде пяти ядовитых существ — поднялся на ноги и, сплёвывая кровь, повёл такие речи:

— Послушай, мы не знаем тебя, и ты не знаешь нас. У тебя нет причины таить против нас зло и чинить нам препятствия. Довольно тебе должно быть и моего слова, что люди мы честные, не душегубы, не преступники. Почему бы тебе не идти своей дорогой, а эту женщину, которую ты здесь на своё несчастье повстречал, не отпустить с нами?

— Не бывать этому, доколе я сам того не пожелаю, — ответил Средний Тигр.

Хотел было повторить свой вопрос, но тот, что лишился посоха — тот самый, с нетопырями на панцире, — крикнул, поднимаясь на ноги:

— Дядюшка, да что с ним толковать! Он же одержимый!

Выхватил из-за пояса огромный нож и бросился на У Цзинье. «Пять ядов», хоть и скривил на миг губы, тотчас к нему присоединился.

— Хороши нынче люди-то честные! — только и сказал Средний Тигр.

И пошла у них драка двое на одного:

В лунных лучах сверкают острые два ножа. Широкие длинные лезвия — чуть меньше, чем у палаша. Хищно рыщут по воздуху, ищут живую плоть: Насмерть желают прорезать, насквозь хотят пропороть.

Словно два беса голодных, противники У Цзинье. Гроздьями выпады сыплются, но крови нет на земле: Клинок облачивши в ножны, как скалы, невозмутим, Он всякий удар отражает движением тонким одним.

Измотавшись, «дядюшка Пять ядов» кивнул «Нетопырю», сделал еле уловимый знак и с отчаянным криком бросился в последний раз на Среднего Тигра. Иной, может, не разгадал бы их замысла, но Цзинье сразу понял, что это лишь отвлекающая атака, и поспешил наперерез младшему своему противнику — тот, поняв дядюшкин сигнал, решил обойти героя-воина и пробраться в трактир. Не тут-то было! В два счёта всё окончилось, и оба противника оказались у Среднего Тигра под пятой.

— В последний раз говорю вам: назовитесь и правдиво обо всём расскажите, и я вас пощажу! — потребовал он.

— Никогда! — ответили эти двое.

Высоко взметнулся обнажённый палаш. «Пять ядов» закрыл глаза и забормотал что-то. Перед Средним Тигром в лесу вновь загорелись жёлтые взгляды, но сразу померкли — забрезжил рассвет, прошло время нечисти. В тот же миг он услышал за спиной голос женщины:

— Не делай им зла, герой. Я готова уйти сейчас с ними, если такова судьба.

Средний Тигр в удивлении обернулся к ней, но красавица смотрела не на него, а на двоих поверженных.

— Ваши цели мне ясны, — сказала она, — и ваше молчание красноречиво. Вы, конечно, не захотите, чтобы отсюда я шла в таком виде.

— Разумеется, нет, — ответил, приподнимаясь, «дядюшка Пять ядов». — Что вы пожелаете?

— В кладовой на верхнем этаже отыщется нетронутая штука тяжёлой материи, — сказала женщина. — Она сгодилась бы на покрывало.

Побитый «Нетопырь» отправился, охая, выполнять порученное, а Средний Тигр спросил у неё:

— Сударыня, не должен ли и я теперь вас сопровождать?

— Нет, — улыбнулась она. — Опасаюсь только за вашу рану… — И, подступив совсем близко, зашептала, касаясь губами его уха: — Отсюда идите на запад, не сворачивая с дороги, и к вечеру встретите того, кто вам поможет. Умоляю, храните память обо мне! Знаю, за поясом вы носите мою заколку, пусть она всегда будет с вами. И тот ларец, что вы мне показали, пусть будет всегда при вас как залог новой нашей встречи. Ступайте же в комнату, возьмите его — а откроете, когда мы вновь увидимся!

Старший Тигр повиновался. У лестницы он едва разминулся с «Нетопырём» — тот нёс в охапке свёрток материи, свой посох и «дядюшкин» меч и лишь полыхнул взглядом исподлобья, но промолчал. В комнате Цзинье не увидел ларца ни на кровати, ни на столике, где ему полагалось быть, и решил было, что этот человек походя его присвоил. Младший Тигр уже выбежал бы вон, чтобы вытрясти из мошенника и вещицу, и душу, но Средний ещё раз внимательно окинул комнату взглядом и разглядел ларчик в углу, слегка прикрытый чародейской диаграммой, которую «Нетопырь» посохом с косяка сбил. Закралась мыслишка тут же его открыть, пусть и взломав, и внутрь заглянуть, да губы красавицы точно по-прежнему уха касаются — как тут нарушить просьбу! Что же сказала она тогда ещё и о заколке? Неужто о той говорила, которую Средний Тигр неподалёку от Фуши подобрал?

Спустился Цзинье обратно — и расспросить, и попрощаться, и за ограду проводить, — а во дворе и нет никого. Повёл он головой, ни слова не сказал, пошёл своей дорогой.

Вижу, уважаемые, хотите спросить, что же дальше было с женщиной? Не стану перечить, дадим повествованию разветвление, расскажем вначале о ней. Те двое мнимых агентов фирмы «Шуань-Шанвэй», соорудив наскоро носилки и погрузив туда красавицу, закутанную с ног до головы в покрывало, насколько возможно быстро отправились на восток, всё больше забирая к северу, меняя дороги и тропы, не гнушаясь и бездорожьем. Шли так несколько часов кряду — впереди «Пять ядов», позади «Нетопырь» — и к полудню вышли на широкую прогалину.

— Подходящее место и самое подходящее время, — сказал «Нетопырь». — Не сделать ли уже сейчас всё дело?

Они остановились.

— Нужна предосторожность, не орал бы ты так, пустоголовый, — сказал через плечо «Пять ядов». — Сударыня, — обратился он к женщине, — мы положим носилки в тени деревьев и передохнём немного. Тревожиться не о чем, и вы, я уверен, не будете затем ничему сопротивляться.

Из-под покрывала раздался лишь тихий вздох. Так человек, не в силах подобрать слова, даёт понять, что, нравится ему уготованное или не нравится, душе невмочь противиться, на всё она согласна, всё примет. Как положили носилки, отправил старший своего спутника назад — пройти хоть пол-ли и обратно: убедиться, что нет нигде поблизости неугомонного Среднего Тигра. Сам сел на камень рядом с носилками, достал из сумки какой-то свиток и стал читать-бормотать. То и дело талисманы на запястьях поправляет, обереги на поясе пересчитывает, а в глазах такое смешение чувств, что глянешь — безумец, да и только. Воротился «Нетопырь», отчитывается:

— Нет никого, дядюшка. На целый ли ни единой живой души. Ничто не мешает исполнить задуманное.

«Пять ядов» молча встал, откинул покрывало — а в носилках и нет никого. О том, сколько брани, воплей и беготни за этим последовало, говорить ни к чему. Младший своим посохом по деревьям колотит, кричит неистово:

— Это всё тот одержимый виноват, это он весь фокус устроил! Немедленно нужно его разыскать! Мы его ещё догоним!

Неужели в такое можно поверить, почтенные слушатели? Наш-то У Цзинье не по буеракам, а по редкостно прямой дороге всё время бодрым шагом шёл. Разве что плечо ныло и желудок подвывал жалостно, да он не из хрупких, умел сносить и не такое. Казалось порой, что следует за ним чей-то хищный взгляд, но до заката ни разу не пришлось ему обнажить оружия. На исходе дня показалась среди деревьев подвода. И до чего внезапно возникла! Мгновение назад смотрел туда Средний Тигр, и не было ничего, а стоило по сторонам оглядеться и снова взглянуть перед собой — надо же, стоит себе повозка, запряжённая тощей лошадёнкой, а поводья держит мальчуган, нет ему ещё и десяти лет. Издали он увидел Среднего Тигра и, обратившись с приветствием, спросил:

— Не видели вы по пути, милостивый сударь, моей матушки? Мы с нею уговорились в этот час встретиться здесь, но наступает ночь, а её нет и нет.

— Как фамилия твоей матушки, мальчик? И как она выглядит?

— О, матушка моя очень красива, нет в мире женщины прекраснее. Что же до фамилии, не взыщите, я не могу вам ответить, ведь и само наше присутствие здесь — тайна, которую надобно хранить от посторонних.

Тогда Средний Тигр вынул из пояса старинную заколку. Мальчик, сложив руки, стал кланяться:

— Да, это заколка моей матушки. Что с ней случилось, если эта драгоценность у вас?

Пересказал ему Средний Тигр всю историю — где мог, сами понимаете, умалчивал, — и хотел было свои вопросы задать, но плечо опять разболелось, а от него по телу пошла холодная слабость, так что молодец едва устоял на ногах. Мальчишка тут же сообразил, что это действие яда, уложил на повозку, на старые циновки, и, осмотрев рану, тяжело вздохнул:

— Случай очень опасный, сударь, и время, боюсь, упущено. Если к рассвету не доставить вас к искусному лекарю, всё будет кончено. Есть у меня киноварный эликсир и пылающий камень, но более помочь не могу.

Тяжко было в тот миг Среднему Тигру, всякое движение даваться перестало, даже глазами не поведёшь, дышишь — и то хорошо. Только и заметил, как мальчик достал из-за пазухи флакон с эликсиром и какой-то тряпичный свёрток. Развернул тряпицу, и стало кругом, как написано в стихах:

Прежде времени словно весна объявилась, Круг годичный нарушила вдруг. Голубым и зелёным огнём озарилась Вся чащоба на чжаны вокруг.

Едва коснулся пылающий камень раны Цзинье, как забила его крупная судорога — не каждый вытерпит, — и погрузился он в забытьё. А мальчонка подстегнул лошадь, и та, на вид доходяга доходягой, помчалась быстрей почтового курьера. Лежал Средний Тигр, и чудилось ему, будто под ним чёрный адский поток у Мрачных чертогов, и голодные бесы тянут к нему оттуда свои бледные тощие руки и беззвучно грозятся, прежде чем вновь исчезнуть во мраке, а самого его, У Цзинье, поддерживают гигантские ладони, возникающие ниоткуда, и передают одна другой, рискуя порой уронить в эту бездну. Вдруг одна из ладоней, вместо того чтобы передать дальше, стиснула его, и огромные пальцы-колонны придавили сверху, сжимая грудь и лишая дыхания. Тут немощные дотоле руки и ноги наполнились силой и завязалась борьба. Почувствовав отпор, пальцы стали давить жесточе, но вот Средний Тигр отогнул один из них и сделал глубокий вдох. Враз он открыл глаза и почувствовал, что может сесть на повозке. Едет она по лесу, а кругом темнота — небо в облаках, ни лунного света, ни звёздного — даже мальчишку на облучке почти не видно.

— Куда ты правишь, меньшой братец? — спросил Цзинье. — Ведь вытянешь руку, и пальцев не разглядеть, а о дороге и говорить нечего. Остановил бы лошадёнку.

— Очнулись, сударь! — обрадовался мальчик. — Кляча наша дорогу помнит и к тому же подслеповата: что день, что ночь — ей невелика разница. Лучше ехать, пока можно, а то, если медлить, живым вас боюсь не довезти. Свет-то сейчас будет, с ним и остановимся.

Среднему Тигру его слова тогда понятны стали, когда в чаще леса, точно парные жёлтые фонарики, вновь стали загораться глаза цзянши. Мальчишка кобылу по крупу вожжой хлопнул, прикрикнул: «Но, колченогая, провези ещё хоть немножко!» — и остановил повозку, только когда жёлтые огни показались и впереди, по ходу. Всё гуще они становились, всё ближе. У Цзинье вынул из ножен палаш и приготовился к бою. Мальчишка вполголоса проговорил:

— Вы, сударь, деритесь, а я меж колёс схоронюсь. Кляча наша не дрогнет, за неё не тревожьтесь и за меня тоже, ведь это они за вами пришли. — И юркнул вниз.

Быстрее, чем сгорит благовонная палочка, обступили повозку ходячие мертвецы. Глаза таращат, руки тянут. Среднему Тигру чего ждать? Он, как кто приблизится, эти руки и рубит. Кто не угомонится и зубы вперёд выставляет, тому рубит и голову. Проделав дыру в облачной ширме, выглянули любопытные сёстры-луны, в их лучах засверкал клинок, точно небесные сполохи.

Бой идёт в полном молчании, машет воин палашом, ни слова не произносит. Хотел было я сравнить его с баским крестьянином, что на склоне горы густой тростник рубит, так ведь басец с тесаком по роще шагает, песни напевает, солнцу радуется; а Среднему Тигру не до радости, не до песен — мертвенная роща сама вокруг него вырастает, и всё гуще прежнего. Валятся вниз перерубленные цзянши, а по телам другие карабкаются. Было бы у нашего молодца три головы и шесть рук, в каждой паре по оружию, как у даосского Третьего Княжича, не справились бы с ним никакие орды нечистой силы. А так спереди и сзади одновременно не ударишь; хоть волчком кружись, а где-то спина окажется.

Вот один из мертвецов, страшнее прочих, с разодранным в ошмётки лицом и в одежде судебного пристава, с алебардой в руках подошёл к Среднему Тигру с тыла, занёс оружие и вот-вот поразит его между лопаток! Откуда ни возьмись прыгнул от земли пламенный зверь — старый знакомый Цзинье, видом вроде лисицы. Челюсти у него и небольшие, а одним махом перекусил мертвецу руку, когтями дал по лицу и навзничь уронил. Всё и тут без звука было, без голоса, но на свет-то Цзинье обернулся. Думал, новый противник, ан зверь-оборотень нечисть отгоняет, не даёт к герою со спины приблизиться. Улыбнулся про себя Средний Тигр. Тут с востока раздались крики: «Помогите, сударь! Помогите мне!» Через чёрный лес бежит к ним давешняя женщина-красавица, по сторонам озирается, мертвецам ужасается.

У Цзинье крикнул мальчишке: «Не твоя ли то матушка?» А мальчишка не отзывается. Среднему Тигру делать нечего — соскочил с повозки движением «орёл обрушивается на добычу», стал палашом прорубать себе путь к несчастной. Сколько ран получил он в эту минуту — и укусов, и царапин, и порезов, и проколов! — но, не обращая на них внимания, достиг цели. Взял женщину на руки — и обратно. А она ему говорит:

— Скорее, сударь, чертите прямо в воздухе знак грома, как тогда у трактира.

Изобразил Цзинье клинком триграмму Чжэнь, и не стало нечисти, разом исчезла. Вылез из-под повозки мальчик, начал женщине кланяться, матерью её называть, а у Среднего Тигра один вопрос:

— Как же вы нас догнали, сударыня?

Она только улыбается очаровательно:

— Я и была-то недалеко, и тропы потайные знаю, так что догнать было немудрено. — А как сели все в повозку, говорит сыну: — Гони скорее нашу кобылу, время дорого!

— Раз мы с вами встретились, — сказал тогда Средний Тигр, — былые просьбы силы не имеют. Ты, меньшой братец, лошадку-то погоняй, она у тебя резво скачет, а я покамест брошу с ходу две ненужные безделушки.

И достал, значит, из пояса костяную заколку, а из-за пазухи резной ларчик из душистого дерева. У красавицы лицо ужасом исказилось, бросилась она к нему на грудь и срывающимся голосом спросила:

— Зачем же вам это нужно? — И слёзы, слёзы в глазах стоят.

— Откровенность за откровенность, — ответил ей Средний Тигр (держится спокойно, хоть и чувствует, как смертоносная отрава вновь по жилам и меридианам расползается). — Вас, сударыня, и вашего сына я разгадал. Угодно вам искать от меня какой-то помощи. Убейте меня тут же, но не стану я вам помогать, пока из ваших уст не услышу всей правды до конца.

Вздохнула красавица:

— Как вы не понимаете, что вся моя судьба стала с вашей связана… И если бы хотела я вам солгать, того бы не позволила любовь, что появилась у меня к вам, о благородный мой избавитель…

Как говорится:

Алмазный поток на щеках — За что мне такое богатство? Ты плачешь, но плачешь ты так, Чтоб я успевал любоваться.

Струною дрожит голосок В рождении новых мелодий. Не верить бы им я не смог, И верить, увы, не выходит.

Потянулась она губами к его губам, а У Цзинье и отвернуться не в силах, и сомнения одолевают его, нужно ли отворачиваться. Тут впервые за всё время подбросило их на ухабе, да так сильно, что полетел он в одну сторону, а красавица в другую. Тогда заговорил мальчишка, и голос его звучал твёрдо, точно железом окованный:

— В правление государя Проницательного жил заслуженный сановник Тянь. За великие подвиги при укрощении мятежников был он пожалован княжеским достоинством и имением Чанбэй, куда и удалился в отставку. Потомкам его даровали фамилию Дунго, а было у него пять сыновей и отрада сердца — красавица-дочь. Хоть и стояло поместье на отшибе у края леса, бывали там и гости. Повадился хаживать издалека один книжник, по фамилии Лай, умён и собою хорош, а говорить умел и стихи слагал просто превосходно. Князь, оценив таланты и желание угодить, пригласил его в учителя своим сыновьям. Очень скоро приглянулся он молодой барышне, как и сам того добивался, и пошли у них свидания. Когда старый князь о том прознал, выгнал его взашей. Но у барышни в сердце уже огонь пылал, и молодой человек не унимался — стал к ней по ночам приходить, прямо в девичью спальню незаметно пробирался.

Долго таили они свои отношения, но заметил их кто-то из прислуги. Князь со старшими сыновьями стал караулить Лая, чтобы вне поместья пристукнуть его насмерть, а тот перед рассветом перелез через стену, как будто в полной беспечности, и пошёл себе неторопливо в лес. Князь — за ним. Вдруг точно пропал книжник, зашёл за дерево и не вышел. Стали в корнях искать — и нашли огромную личинку жука, размером с целый чи. Старик его сам перерубил, положил обе половинки в суму и дочери принёс: «Вот, — говорит, — посмотри на своего ухажёра! Это был оборотень, и мы его убили».

Девица, как глянула, сознание потеряла, стало ей очень плохо, пролежала весь день. А вечером приходит к ней в спальню тот самый господин Лай. Она к нему в объятия, а он говорит: «Твоя родня уже не может и придумать, как меня перед тобою очернить, на какую ложь пуститься. С князем мне тягаться невозможно, и если не хочешь со мною сей же час сбежать, видно, не судьба нам в этом рождении вместе быть. Прощай, любимая!» Барышня заплакала, за руку его взяла и отвечает: «Нет мне без тебя жизни. Если нужно сбежать, сбегу и назад не оглянусь!»

Так они вместе покинули Чанбэй, пешком миновали чащу, и только близ Фуши спросила его барышня, куда они идут. Лай говорит: «Почёт мужчине — в учении. Ждёт меня старый наставник, и будущее моё велико, так что и тебе, милая, славы достанется». Долго ли, коротко ли, дошли до Цзые. Говорит ему спутница: «Господин мой, останемся здесь на время, дальше идти не могу». А как Лай не желал нисколько медлить, призналась, что ждёт ребёнка и срок недалёк. «Величие и успех зависят от следования небесной воле, — сказал книжник. — Упущу время — и ничего не добьюсь. Как тогда буду смотреть тебе в глаза, милая?». Снял ей дом в Цзые, дал серебра на житьё и пошёл своей дорогой. А она родила мальчика и дала ему имя Сюйюань, по детскому наречению — А-Цзю.

Шли месяцы, годы, жила княжеская дочь в Цзые — и жена, а без мужа, стеснялась называть себя и «госпожой Лай», и «барышней Дунго», а говорила всем, что фамилия её Тянь. Помогали ей соседи, выручало рукоделие, кое-как прожила с сыном восемь лет и в девятый его день рождения сказала: «Нет ни весточки от твоего батюшки, А-Цзю, а нам всё тяжелее. Верно, пора мне вернуться в отчий дом, к твоему дедушке-князю, он нас не выгонит, тебе только порадуется, так ты пригож и смышлён. Если и умер уже дедушка-князь, так дядья, братья мои любезные, заботой не оставят». Собрались и пошли.

В селении Фуши окликнул кто-то её по имени. Смотрят, а это книжник Лай бежит следом, еле дух переводит. «Я, — говорит, — не нашёл вас в Цзые, но понял, куда вы пошли. Хорошо, что догнал. Что же, теперь мне не стыдно тестю показаться, пойдёмте вместе». Столько слёз было пролито, но ни слова укора не услышал тогда Лай. В доказательство своих слов пообещал сперва их приодеть. Выбрал лучшую портняжную лавку, попросил подождать его снаружи, да только сынишка его незаметно следом увязался.

Видит, как отец словно лицом изменился, стал совсем на себя не похож, вошёл в лавку, и хозяин, увидев его, так по полу и расстилается, щебечет: «Господин судья, надо же! Такая для нас честь! Чего изволите?» Лай через губу отвечает: «Приду я сейчас сюда с женщиной и ребёнком, нужно для них немедленно сыскать готовые платья, да самые лучшие! Только мне с ними вместе показываться не след, дайте-ка мне наперво плащ с капюшоном». Хозяин лавки улыбается, понимающе кивает, со своими подручными перемигивается и показывает жестами, что, мол, рот на замке.

Побежал А-Цзю к матушке, к ним тогда и книжник Лай выходит, зовёт в лавку с собою вместе. Хозяин сладкими словами рассыпается, нашёл княжеской дочери платье небесно-голубого шёлка, а мальчику парчовый детский халатик, ещё и за обувью послал к соседу-башмачнику. «Вам, — говорит Лаю, — всё за счёт нашей фирмы. Никаких денег не надо, только доброе ваше мнение!»

Вышли вон, книжник хохочет: «Видишь, каков я стал! А ты, милая, и так красавицей была, стала ещё краше!» Пошли они через этот самый лес. Пришлось им заночевать в трактире, на том месте, где стоит заброшенный «Девятицветный феникс», а тогда там другой трактир стоял, больше и краше. Выглянул Лай ночью во двор воздухом подышать, а за ним А-Цзю, стал к отцу приставать: «Батюшка, долго вы учились! Каким наукам выучились?» «Всяким выучился, — отвечает Лай. — Время придёт — и тебя научу». «Научите лицо менять, как вы в Фуши поменяли?» — спрашивает А-Цзю. Книжник рассмеялся, потрепал его за плечи и говорит: «Конечно! Этому хоть сейчас научить могу. И в небо подниматься, по облакам летать. Хочешь?» Мальчишке как не хотеть? Ещё бы!

Тут же, во дворе, разложил книжник-чернокнижник магические талисманы, поставил среди них сына, сообщил, какие заклинания произносить, какие пассы делать. Хлопнул в ладоши — стал сын точной его копией: тот же рост, то же сложение, то же лицо и даже голос тот же. «Нас теперь и матушка не различит!» — засмеялся А-Цзю. «Это что! — говорит ему Лай. — Ты ногой притопни — и поднимешься до первого облака!» Сказано — сделано. Топнул А-Цзю ногой и оказался в небе средь ночных облаков. Только видит: стремится к нему кто-то, бешено глазами вращает, орёт во всё небо: «Наконец-то я тебя разыскал, мерзавец Лай! Сколько бед от тебя по всей стране — я с ног сбился!» С земли всего этого не слышно было, там как будто дальний гром грохотал, а вот А-Цзю хорошо всё слышал и видел — бежал к нему сам истребитель бесов Чжун Куй, в одной руке волшебный меч, в другой восьмиконечный перун. Не успел мальчишка ни переспросить, ни оправдаться, как поразил его Чжун Куй своим оружием, так что и целого места не осталось, разметало бедного по всему лесу, только голова во двор трактира рухнула.

Вышла поутру княжеская дочь, увидела голову сына, и такое потрясение с ней сделалось, что тут же она и умерла. Унёс чернокнижник Лай её тело в лесную чащу, приготовился будто сжигать, а сам прочёл заклятие и призвал к себе её душу. Сказал: «Знаю я, как вернуть к жизни и тебя, и нашего сына, но без твоей помощи никак это не устроится. В мире всё делается переплавкой тёмного начала в светлое и светлого в тёмное. Сумеем накопить великую тёмную силу — выплавлю я пилюли живительного преобразования. Заклинаю тебя, послужи мне в этом». И обратил несчастную в голодную бесовку.

С тех пор стала в лесу являться прохожим красавица, заигрывать с ними, соблазнять и губить. Кто хоть раз с нею страсти поддался, стал через неё рабом чернокнижника Лая. Собралось в лесу огромное войско цзянши. Горевала княжеская дочь о своей участи, растаскивали её несожжённое тело дикие звери, а она, потеряв надежду, все делала так, как велел ей Лай. Но притом по всему лесу искала останки своего сына А-Цзю. Чужими глазами высматривала, чужими руками собирала, потому что прикоснуться к ним сама не могла. Десятилетья прошли, давно умер и старый князь, и все его сыновья, только жив ещё чернокнижник Лай и томятся без упокоения княжеская дочь и сын её А-Цзю.

Вот и рассказана правда, но легче ли с ней? В жизнь повседневную нынче пристроить сумей.

Слушала это красавица, сидя рядом со Средним Тигром, всё лицо её было в слезах. Наконец сказала:

— Я та самая пропащая Тянь Фэй и есть. Те двое, что встретились нам в трактире, — внучатые мои племянники, Дунго Юн и Дунго Яо. Пару лет назад явился некто в поместье Чанбэй и рассказал, что злой дух-соблазнитель Желтоглазого леса — это я, недостойная княжна, сбежавшая из отчего дома. Обеспокоился род Дунго, для них то великий позор и большая беда. Юн и Яо взялись её искоренить, обучались всякому искусству, но не хватит у них на это уменья. К тому же и у меня сейчас иная цель. Там, куда мы едем, смогу я помочь несчастному моему А-Цзю.

— Не хотите ли вы устроить большое смертоубийство? — спросил Средний Тигр.

— Как можно! — воскликнула красавица. — В области Чжэн нынче возвысил Сын Неба селение до города, и место городского духа-хранителя нынче свободно. На такую позицию нужен великий герой, но пока соберутся, ищут временного блюстителя; для того, как и у вас в мире смертных, проводят экзамен вдали от места службы. Если поторопимся, утром прибудем к управе. В этом ларце последние останки моего дорогого А-Цзю: лобная кость, и челюсть, и правая кисть. А заколка — это, сударь, из моих несчастных останков. Пронести их в ямынь только вы и способны, нам туда вход воспрещён. Вы человек благородный, а дело доброе. Мой А-Цзю не глупей прочих духов, экзамен как раз по нему. Если он место получит, избавится и от страданий. О чём мне большем мечтать?

Ох, как тяжко беспокойным душам Мучиться, бродить нечистой силой! За повествованьем о минувшем Ночь прошла и утро наступило. И открылся средь рассветных линий Путь к потустороннему ямыню.

Что же было дальше? Помог ли У Цзинье необычным своим спутникам и сумел ли очиститься от смертельного яда? О том узнаете на следующем представлении.

Представление семнадцатое

О том, как смертный юноша спорил с бессмертными старцами; и о том, как ему пришлось вернуться в проклятый лес

От экзамена до битвы далеко ли? Далеко ль от ликования до боли? Из везенья дом не строят — штука ломкая, Распадается, судьбу собою комкая.

Итак, молодой воин У Цзинье, по прозванию Средний Тигр, неведомыми дорогами прибыл к потусторонней управе, где полагалось начаться экзамену на должность духа-хранителя нового города в области Чжэн. Сопровождавшая его в пути княжна Тянь Фэй, обращённая злым колдовством в голодную бесовку-обольстительницу, по выезде из лесу тут же стала упрашивать его взять с собою ларец с останками её сына и тайком пронести в высокие ворота. Нечистым-то духам и в обычный ямынь пройти не дозволяется — разве что по прямому приглашению правителя или судьи, а тут такое дело! Но Средний Тигр с ответом не торопился, чуть поодаль от входа устроил из ветвей и собственного плаща навес — уберечь несчастных мать и сына от прямых солнечных лучей, — положил там и ларец, и княжнину заколку, а потом сказал:

— Плохо будет, если путь на честную должность ваш А-Цзю начнёт с обмана. — И с этими словами отправился к воротам.

Как вы помните, в мире бессмертных время течёт не по-человечески — когда быстрее, когда медленнее, но не бывает такого, чтобы тут час прошёл, и там час. Порой и границы-то не видать, и до мира иного рукою подать, как сейчас Среднему Тигру до ямыня, а только у нас едва рассвет миновал, а у них успели поставить регистраторский стол, успели к этому столу подойти один за другим два десятка кандидатов — причём так, что редко когда один другого видел и сумел поздороваться, — а когда объявился У Цзинье, время записи близилось к концу. Потусторонний чиновник — видать, из громовиков, лицом будто птица, даром что в шапке, — издали его увидев, нарочно встал, и, заложив руки за спину удалился: ещё, мол, не хватало. Остались только стражники, два бронзовых великана — низшие чины, считай, наравне с мясниками, а гонора до пятого ранга, насмешливые, надменные! Цзинье им кланяется, спрашивает, здесь ли нынче экзамен, а они его взглядом презрительно смерили да фыркнули:

— Ещё один соискатель проклюнулся! На себя глянь! Стоит ли марать бумагу, ожиданьем маяться и обременять почтенных чиновников непотребной писаниной, если прежде всех прибыл сюда сам Хуан Вэйцзин — вот уж подлинный герой и возвышенный талант, феникс над воробьями! Оно, конечно, ему на фоне вас всё красивей, но воробьёв и без тебя налетело предостаточно, а ты ещё и живой к тому же! Помрёшь — тогда приходи.

Средний Тигр не уходит, всё стоит в полупоклоне, а они знай себе изгаляются, хохочут, друг перед другом устроили состязание, кто побольней уязвит:

— Не уразумел, дурень, что место получит Хуан Вэйцзин, а вы, остальные, рылом не вышли, свиные ваши головы? Будь поумнее прочих — проваливай сам и сразу!

Заслышав шум, вышел к воротам распорядитель экзамена — бессмертный книжник, не чета этим обормотам, лицо тонкое, выражение на нём участливое. Прикрикнул на стражников — голосок мягкий, словно шёлковый, а звонче грома прозвучал, рты лужёные враз закрылись. Распорядитель к У Цзинье приблизился, видит: по всем приметам человек перед ним необычайный — и говорит:

— На экзамен явились? Проходите, пожалуйста. Ничего, что регистратор со своим журналом удалился, мы его во дворе живо разыщем.

И повёл его по крытым галереям в просторный внутренний двор, где были расставлены столы и разложены кисти и тушь. На толстых циновках уже сидели кандидаты. Средний Тигр никого из них не знал, но славные их качества были налицо:

Были свирепые видом, точно громовики, Пламя из глаз выпускают, молнию из руки, Ноздри раздуты шатрами, в белом дыму виски — Сами собой разбегутся дьявольские полки.

Были прекрасные взором, искушены в речах, Звёздочками зимоцвета мудрость цветёт в очах, Пряди волос непокорных — вороны на плечах. Меч им не нужен — и кистью справятся мастерски!

Всех величавей и строже смотрит Хуан Вэйцзин, Тот, что живым казался выше седых вершин, Славный сановник, нынче всех он затмит один, Что ему тот экзамен? Сущие пустяки!

С северной стороны двора в высоких резных креслах сидели трое экзаменаторов. То были старцы в длинных и пышных облачениях — кто в чиновничьем, кто в монашеском, — исполненные такого достоинства, какое в мире смертных увидишь только при императорском дворе. Один из них, тот, что сидел посередине в даосском наряде тёмно-синей парчи, завидев Среднего Тигра, подозвал его и произнёс, широко улыбаясь бросая взгляды направо и налево:

— Неужели перед нами сын моего ученика У Прекрасного Каллиграфа?

— Фамилия моего покойного батюшки действительно У, — ответил молодой воин, — но о таком его прозвище я прежде не слышал. Если вы, сударь, и впрямь его наставляли, позвольте поклониться вам как родному деду, ведь недаром говорят: кто хоть день был твоим учителем, навек стал тебе отцом.

Экзаменатор благодушно рассмеялся:

— Ты попал в цель вернее, чем думал. Я инспектор Малой облачной управы Чжан Шуцзи. Когда я ещё самосовершенствовался в монастыре Крепкого Тутовника, мне довелось преподавать твоему отцу основы трактатов. Но длилось это недолго и вспоминается, будто один день, ведь очень скоро он покинул нашу обитель и возвратился на родину. Итак, в речах ты учтив и меток, посмотрим, как справишься с сочинением!

Средний Тигр ответил, что явился не сам по себе, но предваряя хозяина, который и прибыл держать экзамен:

— Юноша он благородный и нрава скромного. Привратники же ваши очень жестоки и насмешливы. Пока я стоял у ворот, они, ничего обо мне не ведая, осыпали меня оскорблениями и насмешками, и я радуюсь, что пошёл вперёд, или вышел бы моему хозяину позор или скандал. Не знаю, хорошо ли вам, премудрые бессмертные наставники, так заграждать путь достойным, недаром всякое высокое место зовётся по воротам. Да будет мне позволено напомнить, что через недостойность ворот и управа становится недостойной, а через недостойность управы тень ложится на вершимый в ней закон и ритуал.

Чжан Шуцзи задумчиво молчал, и молодец почувствовал, что может говорить дальше. Как бы вступаясь за своего молодого хозяина, он стал объяснять, что при подобном обращении достойный и не придёт на испытания, дабы заведомо не пятнать свою честь, и на этих словах кандидаты, тихо обращаясь к распорядителю, стали под разными предлогами покидать ямынь — верно, и они наслушались речей от стражи. Так что остался лишь Хуан Вэйцзин. Главный экзаменатор, опомнившись, собрался выговорить Среднему Тигру за неслыханную дерзость, но сановник Хуан его удержал:

— Не гневайтесь на него, инспектор Чжан, юноша сказал правду, о достоинствах и недостатках рассуждал справедливо. Коль скоро сам я, придя раньше всех, отчасти повинен в том, что прочие претерпели оскорбления, невозможно и мне здесь оставаться. — Засим откланялся.

Экзаменаторы еле воздух ртом выхватывают. Двор-то опустел, что же, расходиться? Чжан Шуцзи с мыслями собрался. Ведь есть ещё один соискатель, у ворот, но не упрашивать же его войти! И сказал он тогда распорядителю так:

— Бери с собой бездельника-регистратора, идите ко входу и прикажите, чтоб явился такой-то. — А У Цзинье и подсказывает: «Тянь Сюйюань». — Мне, — говорит Чжан, — хоть кого оттуда притащите, хоть голодного беса!

Вот они пошли, потом вернулись и докладывают: кликали господина Тяня так и эдак, никто не вышел. Вдруг из дальнего угла, где стол стоял в тени, послышалось:

— Отчего же, по вашему вызову я незамедлительно явился.

И сидит А-Цзю собственной персоной, лицом белёсый, уши голубым пламенем подрагивают. Вызвал его чиновник — он тут как тут. Экзаменатор чуть не выругался, хотел сказать: «Как проникла сюда эта мерзость?» — но до конца не довёл, самого обидного не произнёс, увидел лицо Среднего Тигра и спрашивает:

— Неужто, Цзинье, это и есть твой хозяин?

Тот снова в риторику:

— Ни словом, ни полусловом я вам, дедушка-наставник, не солгал. Молодой господин Тянь — образец сыновней почтительности, отпрыск героического рода, которому я нынче обязан жизнью. Если и стал он голодным духом и оказался отнесён к нечисти, то лишь по трагическому недосмотру Чжун Куя и Грозовой палаты. Вижу я, драгоценнейшие судари, над входом в главное здание таблицу с превосходным девизом: «Искоренение зла, исправление несправедливости». Исполнять сие подобает в любой день! Закон, конечно, не одинаков для чиновника и для мятежника, благородному и подлому являет разное отношение, одного милует за прошлые заслуги, другого же строжит по самому его положению. Однако молодой господин Тянь, и став духом-оборотнем, не совершал злодеяний и по мере сил продолжал служить своей матери, несчастной дочери князя Дунго, чтобы и в лютом посмертии облегчить ей страдания, вызванные тем же роковым громовым ударом. Если и этого не достаточно для того, чтобы устроить его на должность городского хранителя и вывести навек из бесовской кабалы, то по меньшей мере справедливо позволить ему держать на неё экзамен.

Экзаменаторы закачали головами, перешёптываются: никак, мол, нельзя, какое бесстыдство! Самый крупный среди них — важный и тучный, не отягощённый никакой растительностью на лице, кроме тонких, но длинных, до груди свисающих бровей, — раздувая ноздри и едва шевеля толстыми губами, изрёк:

— Возмутительно и недопустимо! Вызвать немедленно приставов!

Звероголовые духи-приставы разом явились, доспехами лязгают, потрясают булавами, огромными посохами бьют в пол, но инспектор Чжан властным движением руки их остановил и сказал так:

— Начал говорить тонко и вежливо, Цзинье, а теперь выступаешь непочтительно и неразумно. Какие бы ни связывали нас с тобой узы, разве может смертный простолюдин указывать бессмертным чиновникам?

Средний Тигр тут же нашёлся:

— Разве и посмел бы Кунмин раскрыть рот при учёных мужах в Цзяндуне?

Помните, почтенные, эту историю небесной древности? И Чжан вспомнил — в живости и в красках, так что лицо его побагровело, как финик:

— Не равняешь ли ты себя с мудрецом Кунмином, а нас с цзяндунскими начётчиками?

— И золото, и булыжник суть грани пустоты, — ответствовал У Цзинье. — Осмелюсь ли смотреть на формы, выяснив сущность?

— Как у тебя язык поворачивается мне отговаривать! — воскликнул Чжан. — Я ещё терплю тебя ради памяти твоего отца, а ты продолжаешь неразумные речи!

— В том ли будет разумность, почтенный дедушка-наставник, чтоб злые языки клеветали, будто козни чернокнижника оказались сильнее высокого закона — и у всех бессмертных чиновников не нашлось ни сил, ни великодушия исправить несправедливость?

— Пойми, упрямая голова, — сказал тогда инспектор Чжан, понижая голос, — чем дольше ты споришь, тем хуже делаешь, и мне ничего не остаётся, как приказать приставу тебя вышвырнуть.

— Не дерзну настолько вас затруднить, — ответил Средний Тигр, — но и моё, недостойного, положение усложняется. Закон и ритуал требуют ходатайствовать далее, а единственной для меня инстанцией становятся Мрачные чертоги.

— Да ведь твой Тянь Сюйюань и вовсе не имеет права здесь находиться!

— Однако уже находится по вашему велению — к вящей вашей чести, ведь, по словам великого, благородный человек не орудие, даже если это орудие закона.

— Ты несносен, Цзинье! — вскричал тут Чжан Шуцзи. И шёпотом добавил, словно бы прошипел: — Явился ниоткуда, внёс путаницу в наши дела и теперь поучаешь! Послушай я тебя, как сохраню лицо?

Средний Тигр опять кланяется, спину гнёт сильнее прежнего, а как разогнулся, у него и ответ готов:

— Сохраняющий душу, сохранит и лицо, не о том ли учат древние? Бездействовать, когда возможно поступить по справедливости, — не в том ли трусость? Что же до меня, то разве помыслит богомол остановить колесницу? Всё сказанное мною и я сам — прах под вашими стопами. Но знаю я, что мудрец и в пыли увидит созвездия.

Бессмертный инспектор в сердцах махнул рукавами и, заложив руки за спину, молча направился к другим экзаменаторам. После недолгого совещания решили они допустить А-Цзю до сочинения. Скажете: что это за экзамен, где за неявкой прочих всего один участник? Где тут состязательное предъявление талантов и выбор наилучшего? Верно. Но как быть? Время-то для регистрации истекло, и самые ворота присутственного места затворены и зримо исчезли из поднебесного мира, а во дворе теперь только двое! Вот и повелели регистратору записать в кандидаты обоих: Тянь Сюйюаня, и У Цзинье. Усадили их по местам, ударили в гонг.

Самые из вас проницательные смекнули, что будет дальше. Неужто, полагаете, не подумал о том Средний Тигр? Чего доброго сделают его теперь самого городским хранителем! В умениях А-Цзю он уверен не был и решил приложить все усилия, чтобы наверняка провалиться на экзамене.

Кто тут чиновники? Вам, судари, известно, как устроена экзаменация. На уровне префектуры сочинение пишут во дворе управы, либо в просторном зале храма Державных Имён или Долгого Учения. В некоторых провинциях столы ставят и вовсе за городскими стенами — у живописных круч или средь крестьянских полей, как любят делать в области Шу, чтобы величие природы и зрелище родного края тем более вдохновляло экзаменуемого на высокие мысли о служении Сыну Неба и народу. Должности на такой проверке распределяются самые мелкие — по мешку печатей в хороший день. Размётывают учёную молодёжь по местечкам — ещё и не всем нравятся. Пишущие могут друг друга видеть и кое-как перемигиваться, но за порядком строго следят распорядитель и его подручные: прохаживаются меж столами, проверяют, нет ли нарушений и не списывает ли кто из рукава. А ежели сын уважаемой семьи сидит удручённый и даже списать ему неоткуда — словом, пропадает будущая опора государства ни за гнутый фэнь, — незаметно положат на стол лист бумаги со словами вдохновения и ободрения, так их порой юному книжнику не хватает! Длится экзамен часа четыре — пишут рассуждение на цитату из классики. Кто пожелает, сдаёт своё сочинение досрочно и уходит прочь. Чего особо мудрить, ещё блеснёшь суждениями в области, а то и повыше. Вместо имён экзаменуемых на листах проставлены номера, но хороший экзаменатор узнаёт и по почерку.

В областной столице по-другому. Там при казённом месте особый павильон, поделённый на клетушки меньше тюремной камеры, где только и есть, что стол и циновка, да в углу ведёрко для телесных надобностей. Заходит книжник в такую клеть, при себе только кисть, тушь и тушечница, а ещё узелок с едой и фляга с водой, чтобы с голоду не помереть — экзамен-то длится от восхода до заката, и должности с перспективами куда внушительнее. Под грохот с барабанной башни все сочинения собирают разом, опечатывают и несут в губернаторский архив. Там писари с особым тщанием снимают с каждой работы копию — да так, чтобы ни в едином знаке ничего не прибавить, не убавить, не изменить — и эти копии уже нумеруют и несут на проверку.

А в славном Тайцзине, где для талантов со всей страны большой экзамен держат раз в девять лет, человек в такой клетушке и вовсе проводит трое суток. Только и заглядывают к нему ведро переменить и проверить, не помер ли с натуги. Кто помрёт, того завёртывают в циновку. До окончания экзамена павильон строго на запоре, даже ради выноса тела его не откроют — подходят к стене, бьют в траурный колокол и перебрасывают труп тюком через стену. Оставшимся книжникам каково этот колокол услыхать? Один от ужаса похолодеет, другой усмехнётся: «Меньше соперников», — а третий задумается о бренности бытия, и до такой степени сделается она ему очевидной, что тут же распустил бы волосы и ушёл в отшельники, но, поскольку павильон, как было сказано, на запоре, хочешь не хочешь, приходится дописывать сочинение. И ведь какое сложное: заданную цитату надобно раскрыть, иными цитатами обрамить, изукрасить воспоминаниями о небесной истории, дополнить словами Первого Лидера, преломить в стихах и прозе — и всё это представить в рассуждении о насущных делах управления, говоря притом о сегодняшнем дне не прямо, а исподволь, через философские категории, чтоб туману и ясности, новизны и рутинёрства было не много и не мало, а ровно в той пропорции, какая понравится господам проверяющим.

В потустороннем ямыне, стало быть, без особых отличий. Сами видите, должность временного хранителя города по тем меркам невысока, раз экзамен во дворе устроили. Задали тему — из особых трактатов, из мистических, — и стал Средний Тигр думать, как бы похуже её раскрыть. Думал было вообще ничего не написать, сдать пустой лист, но вспомнилась ему история о мудреце Цзюй Хэне из обители Скользящего Потока, которого вэйский губернатор упросил написать трактат «О подлинной природе вещей и явлений, нас окружающих». Устав от просьб, Цзюй обозначил сроки, когда забирать работу, и правитель на радостях прислал ему большую корзину с тушью, кистями и деньгами, а отдельно — обитый лиловым бархатом короб с лучшей бумагой. На крышке короба, на жёлтом листе, пропитанном благовониями, собственноручно проставил название будущего трактата. Цзюй Хэн из всего этого наперво взял деньги и, как говорится…

Заблудился в ресторанах, Неустанно пел и пил, В развлеченьях беспрестанных Путь к работе позабыл.

Вернулся в монастырь накануне срока и завалился спать. Не прикоснулся даже к циновке перед письменным столом, не то что к кисти. Проспал так до следующего вечера, а когда отверз просветлённые очи и решил приступить-таки к написанию, не нашёл бумаги и тут же кликнул послушника. Келейником при нём был этакий Бацзе, заплывший, как свинья, не столько жиром, сколько беспробудной тупостью, так что наставник до поры велел ему без приказа не разговаривать, а молча исполнять распоряжения, но он и в таком деле не упускал возможности явить свою тупость. Так вышло и теперь: прибыли с утра губернаторские слуги за трактатом, побоялся послушник будить Цзюй Хэна, а по скудному разумению взял из комнаты означенный короб и передал пришедшим.

Что трепать язык да губы — даже не выбранив этого тупицу, мудрец отправился к губернатору. Во дворце его уже встречают: «Как же, как же, наставник Цзюй! Большой начальник с утра вас дожидается, только вас и вспоминает!» У даосов принято: гнись, а не ломайся, — и Цзюй, не являя тревоги, пошёл, куда указывали. Вэйский губернатор, как его увидел, вначале насупился, а потом вдруг разулыбался, стал отвешивать поклоны, приговаривать:

— Благодарю за просвещение и урок суждения о людях. Иной сказал бы, что вы играли с огнём, но я, зная вас, понимаю, что в великой своей мудрости вы действовали наверняка. Прошу со мною откушать.

Цзюй Хэн ни о чём не спрашивал, лишь загадочно поглядывал, усы-бороду поглаживал. А что и спрашивать, если в скором времени само всё разъяснится! Не утерпел губернатор, за трапезой заговорил:

— Невежда бы не понял вашей задумки, вообразил себя невесть кем и ещё возмутился бы, а я признателен вам за то, что вы так высоко меня оценили, поняли мою душу. Ведь перед тем как получить великолепное ваше произведение — именовать его буду именно так, — я много дней готовился: воздерживался от мяса и вина и читал учёные труды, так что и сам вчера подступил к осознанию того, что и вне, и вокруг нас, если отринуть наносное и примитивно воспринимаемое, — одна пустота в своей полноте. Вы же помогли мне сделать последний шаг: под моим горделивым заголовком «О подлинной природе» возвратили мне девственно чистые листы! Преклоняюсь перед вашим утончённым разъяснением. Мечтал бы оклеить сим произведением стену в главном зале, но не решаюсь, осознавая мелочность восприятия окружающих.

Так вот, опасаясь, как бы и его не взялись превозносить за пустые экзаменационные листы, Средний Тигр схитрил иначе. Вникнув в тему сочинения и превосходно проработав её в уме, каждый знак решил переменить на противоположный. Где надо было писать «вверх», ставил «вниз», вместо «небо» записывал «земля», вместо «большого» — «малое». Так он не оставил правильным ни одного предложения, а где после всех замен паче чаяния выходил подходящий смысл, добавлял ещё частицу «не» или что-то в этом роде. И сдал свою работу одновременно с А-Цзю.

Тут экзаменаторам полагалось бы удалиться на проверку и объявить итоги лишь через неделю, но, коль скоро сочинений было только два, их решили прочесть сразу, чтоб больше не возвращаться к этой несуразной истории. Кандидатов хотели развести по разным флигелям, но Средний Тигр никак не соглашался оставить молодого господина Тяня одного, так что если бессмертные чиновники и желали напоследок что-то против того провернуть, теперь и это оказалось невозможным. Сели за облавные шашки и несколько часов кряду провели за неторопливой игрой и беседой, всё больше обнаруживая душевное родство, так что У Цзинье мог бы назвать тот день весьма приятным, да напомнило о себе ранение — по тканям и сосудам вновь растеклась отрава. Когда оглашали результаты, он едва стоял на ногах — и, услышав о присуждении Тянь Сюйюаню искомой должности, рухнул во дворе ямыня замертво.

Среди экзаменаторов был знаток ядов и лекарств мастер Гаофан, по прозвищу Восемнадцатая Гексаграмма, невозмутимый толстячок с чередой подбородков и огромной плешью в полголовы. Осмотрел молодца, прощупал пульс, послушал дыхание, изучил раны и сказал, дозируя слова:

— «Мертвящее соцветие». На руках и ногах свежие раны, на плече двухдневная. Странно, что жив.

Тогда А-Цзю пересказал всё за предыдущие двое суток: как У Цзинье сражался с нечистью, как его ранил цзянши — и как сам А-Цзю в облике пламенной лисицы прижёг ранение своим укусом. Достал Гаофан из-за пазухи коробку серебряных игл и сказал между прочим:

— Вы его погубили: на тёмную болезнь применили тёмное лекарство. Если б сразу мне его показали, я бы попробовал что-то исправить, а так можно удалить из тела весь яд, но жизнь его непоправимо сократилась.

Кольнул тут и там иглами, приподнял Цзинье, чтобы голова вверх смотрела — и как ударит ему по спине — дёрнулся молодец и изблевал ком чёрной слизи. Ударил ещё раз — вышел ком червей с кровью. Ударил в третий — закашлялся Средний Тигр, и вернулось к нему сознание.

Гаофан ему говорит:

— Вам нужен покой не меньше недели. Забираю вас на Чубашань.

— Разрешите только одно дело сделать, — сказал Средний Тигр. — Вернёмся теперь к воротам.

Вышли все, а за стенами ямыня как будто и двух часов не прошло, только небо облаками заволокло, солнца не видно. Потом-то выяснилось, что миновал на нашем свете не час, не два, а целых десять дней, но то потом, а сейчас принёс наш молодец ларчик с останками А-Цзю и заколку его матери, подал бессмертному инспектору. Сразу предстала перед ними несчастная княжна Тянь, глаза прячет, в плащ поплотнее запахивается.

— Недостойная Фэй! — прогрохотал Чжан Шуцзи. — Сын твой сегодня выходит из числа голодных духов и отправляется в Девять областей.

Взял в одну руку ларец, в другую — указ о назначении. Мгновение — сгорело то и другое, и стоявший в поклоне А-Цзю тоже исчез бесследно, убыл на место службы. Тянь Фэй в слёзы, на колени бросилась, лобызает перед ними землю, а Средний Тигр просит:

— Почтеннейший дедушка-наставник, освободите и её, пожалуйста. Много она зла сделала, но лучше ей перед князем Яньло ответ держать, чем на земле страдать и другим причинять страдания.

— Знал я, что ты о том попросишь, Цзинье, — вздохнул инспектор Чжан. — Но её останки по лесу разбросаны, их прежде разыскать нужно.

— Стало быть, я это и сделаю! — сказал Средний Тигр.

Мастер Гаофан так поморщился, что всё лицо складками пошло, как у шарпея, а Чжан Шуцзи молвил:

— Ничего с тобой не поделаешь, Цзинье, весь ты в покойного отца — с виду смирный, а сам своевольный. Ступай, собирай по лесу белые кости, возьми с собою заколку, чтоб путь тебе подсказывала. А ты, бесовка, — говорит княжне, — даже ему на глаза не показывайся, чтоб не смущать его и не соблазнять.

Без колдовства А-Цзю ни клячи, ни повозки теперь не стало, но Чжан Шуцзи посмотрел на Среднего Тигра: ну как такому богатырю пешему отправляться?

По мановенью управские слуги Тут же коня под уздцы подвели: Сильного, ярого, словно дракон, Всякий ли станет ему седоком? Алый орнамент идёт по подпруге — Тайные знаки небес и земли. Радуя небо, на диво земле — Витязь тотчас оказался в седле.

Нечисти юный храбрец не боится, Не уступает жестокой судьбе. Зная о муках, что ждут впереди, Он ни за что не сменил бы пути! Словно бы путеводительной спицей Старая шпилька дрожит в рукаве. Что же, готовься к неистовой сече, К верной погибели мчишься навстречу!

В дороге опять распогодилось. Солнце, хоть в зимние месяцы и не греет, старательно светит, прогоняя всякую бесовскую мерзость, так что У Цзинье добрался без приключений до середины леса, до заброшенного трактира «Девятицветный феникс». Там на него накатила такая усталость, что он решил остановиться на отдых. В трактире всё было перевёрнуто вверх дном — видать, Дунго Юн и Дунго Яо, когда княжна исчезла у них из-под носа, вернулись и учинили обыск, да, уж конечно, ничего не нашли. Средний Тигр привёл кое-как в порядок верхнюю комнату, обустроил жаровню, набрал воды из ручья и, выпив горячего чаю, прилёг на кровать и сразу в сон провалился.

И вот чувствует Цзинье на лице у себя холодное дуновение, и дышать тяжело стало. Глаза раскрывает — на груди у него лежит Тянь Фэй в лёгком своём платьице, пальцы тонкие ему под халат запускает. Только и нашёлся спросить:

— Что вам угодно, сударыня? — А сам уж её приобнял.

Тянь Фэй ему улыбается:

— Что мне может быть угодно, господин У? Вы человек молодой и учёный. Неужели ни молодость, ни учёность ничего вам не подсказывают? Вы так много для меня делаете, что, покуда осталось у меня время на земле, я желаю вас отблагодарить всем, что умею.

Смотрит У Цзинье, а кругом не старый трактир, а словно роскошная спальня, и лежат-то они на шёлковой постели под парчовым балдахином. «Стало быть, сон, — подумал молодец. — А раз сон, то во сне всё дозволительно». И всё-таки говорит ей серьёзно:

— Вспомните, милая сударыня, что наказал вам инспектор Чжан.

Засмеялась княжна, прижалась к нему вся, весело отвечает шёпотом в самое ухо:

— Чжан завистник, никак не простит того, что ваш батюшка сбежал от его трактатов, послушавшись человеческой природы. Вот и нам решил запретить быть вместе. Но скажите, господин У, разве вам не этого хочется больше всего?

Тут он её поцеловал самым страстным поцелуем. И снова шёпот её слышит, но уже другой, тревожный:

— Нет-нет! Происходит ужасное!

Сразу пришёл Средний Тигр в себя. Лежит он при тусклом светильнике в «Девятицветном фениксе», а рядом, испуганно сжавшись в комок, сидит Тянь Фэй, говорит:

— Скорее наружу, сударь, беда!

За стенами трактира уже ночь, луны с неба ярко светят, и в этом свете у ворот, лёжа навзничь, человек из последних сил посохом от гуйшэней отбивается. Повидал Цзинье в жизни этих крылатых чудовищ, но чтоб так далеко от обрывов и тумана — никогда. Однако удивляться времени нет: несчастный и посох из рук выронил, а крылатые бесы бросаются на него поочерёдно, дерут, как бродячие собаки, и снова вверх взмывают.

Выхватил клинок Цзинье, ринулся в сраженье: Сразу пополам рассёк одного гуйшэня, А другому демону заломил крыло — Раз — и голова летит наземь тяжело.

Сверкнули напоследок большие круглые глаза, только тогда и заметил Средний Тигр, что свет-то в этих глазах не красный, как обычно у гуйшэней, а жёлтый! И в ту же секунду истлели оба чудовища.

Человек на земле еле дышит, отнёс его Цзинье в нижний зал, положил на скамью, светильник поднёс. Тут как тут Тянь Фэй. В лицо несчастному глянула и ахнула:

— Яо! Бедный наш мальчик!

И действительно: перед ними лежал Дунго Яо, которого в прошлую встречу Средний Тигр про себя прозвал «Нетопырём» — за узор на панцире. Теперь от того панциря не осталось целого места, и ужасные, глубокие раны у Яо были повсюду: на груди и на спине, на руках и ногах. Он приоткрыл глаза и, увидев Тянь Фэй, заговорил — слова с кровью пополам:

— Госпожа, вышло по-вашему. Но как же так? Ведь мы родня…

Стала княжна клясться, что не причастна к его беде, и умирающий Яо рассказал им в последние мгновения жизни, что в тот день, потеряв её, они с Дунго Юном разделились и стали прочёсывать лес, цунь за цунем. Дядя пошёл на север, в сторону поместья Чанбэй, а племянник — на юг. Ходили они и собирали человеческие останки, чтобы встретиться затем в трактире и провести погребальный обряд сразу над всеми.

— Но этой ночью… в лесу… — прохрипел Яо. — на меня… напал… он… и забрал всё, что я нашёл…

Стали его расспрашивать, о ком он, да поздно: умер.

— Как теперь быть? — проговорил Средний Тигр.

Не взглянула на него княжна, ответила отрешённо:

— Моё тело совсем рядом… — Потом в лице исказилась и сказала прежнее: — Нет-нет! Происходит ужасное! Он их ищет! Хочет все их собрать у себя!

— Кто — он? — спросил У Цзинье.

— Чернокнижник Лай. Он словно всё теперь знает и не хочет мне позволить обрести покой.

Покуда лежали её останки по всему Желтоглазому лесу, могла она являться где угодно поблизости, хоть на подступах к Фуши, хоть близ Дайчжуна, и везде казалась одинаковой — красавицей из плоти и крови. А как стали кости собираться вместе, стала и сила её как бы туда стягиваться. При Цзинье была одна её заколка, так теперь княжна Тянь стала при нём призрачной, полупрозрачной. Хуже того — если соберёт чернокнижник все оставшиеся кости человека, обращённого им в голодного духа, то сможет полностью им управлять. Обо всём этом княжна рассказала Среднему Тигру, и тот, вскочив на коня, помчался туда, где в лесу шесть дорог сходились.

Скакун непростой, чудесный, всем бы такого — где по дороге не проехать, он по воздуху мчится, над землёй воспаряет, словно крылья ему даны. Прихватил было У Цзинье с собою факел, да у коня из ноздрей огонь-пламя вырывается — так лес освещает, что вся мелкая нечисть в чаще прячется. Даже княжна Тянь из заколки не выглядывает, в рукаве хоронится. Только тогда показалась, когда они до перекрёстка добрались. А там свежий труп: стоит в полный рост Дунго Юн, пригвождён к дорожной плите-указателю собственным мечом, обезображен неимоверно, только по оружию узнать и можно. С громким воплем молвила Тянь Фэй:

— Простите, господин У, я вам ничем помочь не в силах. Злодей своего добился…

Саму её почти не видно стало, сделалась точно лёгкая дымка, а на последних словах дрогнула и растаяла. «Теперь, — рассуждает У Цзинье, — враг сам меня разыщет, чтоб и заколку забрать». Однако ж не столбом стоять — и повёл он коня в сторону поместья Чанбэй. С четверть часа ехал, вдруг взвился жеребец на дыбы, заржал неистово: небо перед ними будто решёткой забрано. Приглядишься — не решётка это, а огромная паутина, посреди неё, перебирая восемью мохнатыми лапами, восседает громадный тенётник, а на нём всадником человек в чёрном халате, в пернатой накидке, в шляпе о шести заколках с лентами, в руках колдовской жезл и длиннохвостая мухогонка. Поведёт рукой — искры разбегаются, нахмурится — ветер налетает.

— Здравствуй, смельчак, — говорит. — Далеко ли едешь? Я и не думаю тебя задерживать, но у тебя затерялась моя вещица. Верни мне моё, и разойдёмся без ссоры.

Средний Тигр возмутился, выхватил клинок и крикнул:

— Ни с места, мерзавец Лай! Долго ты народ мучил, да сегодня прекратишь! Отдай останки княжны Тянь подобру-поздорову, тогда разрешу тебе уйти. Не то прощайся с жизнью!

Захохотал чернокнижник:

— Ах ты мелкая букашка, что о себе возомнил! Разлучил меня с сыном-наследником, а теперь, значит, и жену забрать хочешь! — И вдруг спросил: — Нравится она тебе? Вижу по тебе, что ой как нравится! Отдай мне её костяную заколку, сделаю так, что вы век с нею будете миловаться без устали. Мне и не нужно больше, чтобы она на людей охотилась, но ведь без неё не бывать Желтоглазому лесу. Сколько мною здесь сделано и устроено — всё на ней держится. Понимаешь теперь, что никакого зла я ни ей, ни тебе не желаю? Хочешь, на месте трактира дворец для вас двоих выстрою из одних спален в парче и шёлке?

Смутился было Средний Тигр, а Лаю того и нужно — вскинул он жезл, метнул в его сторону колдовскую стрелу, еле-еле Цзинье от неё ушёл. Прянул конь вперёд и ввысь, к самой паутине, одним ударом её воин прорубил. Замахнулся было на паука, тот когтистые передние лапы поднял, зашипел, челюстями задвигал, но чародей дёрнул поводья — и, покинув сеть, быстро скрылся в чащобе.

Развернул Цзинье коня, ищет глазами противника, а тот по древесным стволам успел кругом обойти, со спины нападает. Всю силу в заклятие вложил — пришёлся удар воину в спину, так что внутри всё содрогнулось, кровь изо рта пошла, но удержался Средний Тигр в седле, ударил коня пятками и устремился на Лая. Вот-вот настигнет его разящий палаш — но нет, снова ушёл, мерзавец, и не поймёшь, куда делся, следов паучьих лап на деревьях не сыщешь!

Вновь улучил гнусный чернокнижник время, развернул паука и выпустил из укрытия поток паутины. Нити крепче железа, в воздухе быстрее стрел пролетели, опутали коня по ногам, так что рухнул конь, пришлось теперь молодцу сражаться пешему. Успел было подумать: «Как и сражаться, если врага не видно?» — и сразу увидел, да не одного, а целые полчища. Желтоглазое войско цзянши со всех сторон по чащобе подтягивается, кто вперевалку, кто над землёй летит. У Цзинье от них не прячется — понимает, что некуда.

Вот первая волна, из тех мертвецов, что ближе были. Перехватил Средний Тигр палаш, хотел нанести удар под названием «лезвие семи вращений», но клинок словно сам собой пошёл иначе. Бьёт У Цзинье, будто кто его рукою правит, и вдруг понял, что выводит в воздухе знаки того самого, верного сочинения, которое должен был написать, да так и не написал в потусторонней управе. Выводит палаш в воздухе черты — они огнём загораются. Дописывает строки — громом бьют. Не прошло и получаса, как рассыпались цзянши пылью. Да где же верховод? Где чернокнижник Лай? Он в то время сплетал новое заклинание, страшнее прежнего. Вновь трусливо зашёл со спины — хоть и было ему до Цзинье тянуться по прямой больше трёх чжан, но колдовской удар тем и опасен, что расстояния нипочём.

Приготовился уже Лай сокрушить витязя, как вдруг появился дочерна загорелый старый оборванец — хоть и холодно кругом, а он в лохмотьях, дыра на дыре! Возник ниоткуда рядом с Лаем, подскочил от земли и коротким, резким движением левую руку ему в запястье переломил, точно сухую ветку. Выпала из пальцев мухогонка, враз оборвались и злые чары. Узнал его чернокнижник, вскричал:

— Осенний Старец, между мной и тобой вражды не было, зачем встреваешь?!

Помните того босого бессмертного мужа, что и глаз не открывал при встрече с Бусянем? Тот самый! После прыжка отряхнулся спокойно и так колдуну ответил:

— Между мной и такими, как ты, всегда вражда. Если я до сих пор тебе не мешал, то сейчас пора.

Среднему Тигру, вестимо, недосуг было слушать, пока они договорят. Он ещё на словах чернокнижника к нему бросился, а теперь ухватился за паучью лапу, взбежал наверх, ускользая от когтя да от ядовитых жвал, и как рубанёт — отсёк врагу руку по самый локоть. Одна беда — левую отсёк, уже увечную, а надо бы правую! Эх! Махнул жезлом Лай, сбросил его на землю, Осеннего Старца оттолкнул и за старое — верхом на пауке в чащу.

Средний Тигр в погоню, да разве угонишься? Только вдруг слышит впереди истошный крик. Обе луны в небе на мгновение скрылись, а когда вновь засияли, стало в лесу светлым-светло. Видит молодец, бежит к нему радостная Тянь Фэй:

— Погиб гнусный Лай! От вашего удара погиб, господин У! Нам теперь никто не помешает.

Сама красивее прежнего, и из одежды на ней одна ночная сорочка, до того воздушная, что у Цзинье сознание померкло. Захотелось ему, как тогда во сне, притянуть княжну к себе и поцеловать. А она его обнимает, так и шарит тонкими пальцами. Вдруг для него словно гром прогремел — ведь она костяную заколку ищет! Отстранил он её от себя, видит, что и она всё поняла. Вместо ласковой улыбки появилась свирепая гримаса, выросли из пальцев звериные когти — напала на него бесовка, налетела диким зверем. Цзинье и тронуть её клинком не может, мила она ему, только и способен увёртываться, а она нет-нет — полоснёт его то по руке, то по шее. И всё больше, всё сильнее становится. Так бы Среднему Тигру и голову сложить, если бы вновь не Осенний Старец. Встал между ним и бесовкой, едва коснулся её рукой — исчезла.

— Тяжело вам, юноша, придётся, — сказал бессмертный. — И в бою тяжело, и после боя нелегко будет.

Не понял тогда Средний Тигр подлинного значения этих слов. Вместе со Старцем двинулись они вперёд и вышли на лесную поляну. Там их Лай поджидает. Но что с ним такое? Уже он не верхом на пауке, а как бы сам в него превратился: до пояса человек, а ниже пояса паучье тело, и вместо человечьей руки мохнатая членистая лапа шевелится. Много раз подступал к нему У Цзинье — а оборотень когтями сильнее, чем мечами, рубит, враз тремя-четырьмя. То застынет, то вперёд кинется так, что не остановишь. Кто видел паучью охоту, тому объяснять не нужно. Разметал нападающих: Осеннего Старца умудрился и паутиной опутать, а Среднему Тигру нанёс такие глубокие раны, что на теле ни одного живого места не осталось.

Не заметил У Цзинье, как выпала в пылу боя у него костяная заколка. Будь у Лая глаза паучьи, и он бы не заметил, но зрение у него было колдовское, острое. Бросился он к желанной добыче, упал Цзинье ему под ноги и из последних сил перерубил сочленение между грудью и брюхом. Спал морок — не осталось чудовища, разлилась по земле кипящая жижа, а среди неё лежит туго завязанный мешок. Осенний Старец крикнул было: «Стойте», — да наш-то молодец уже за завязки потянул, обнажились человеческие кости, огромная гора. То были останки многих людей, сгинувших в Желтоглазом лесу. Стоило Среднему Тигру сделать вдох, как потянулись от костей духи всех этих людей — словно мерцающие облака всякого цвета: серебристые, золотистые, зеленоватые, красноватые, — и через семь отверстий головы проскользнули в него, как в кувшин. От всего этого потерял Цзинье сознание, и немудрено.

Помните старую историю про четыреста духов деревни Хоукай? Там в одного человека вселилось четыреста погибших, и тут получилось никак не меньше. Отчего, спросите, такая беда с молодым богатырём вышла? Всё дело в том поцелуе, которым он, забывшись во сне, наградил красавицу Фэй. Удержи он тогда свои мысли и желания, был бы совершенно неуязвим, а теперь, преодолев столько трудностей, стал-таки жертвой проклятия.

— Слышали вы, может, юноша, о забавах шуских ведунов-отравителей? — спросил его Осенний Старец, когда Средний Тигр в себя пришёл. — Собирают они множество ядовитых тварей всякого племени и запирают в одном сосуде, чтобы друг друга травили и пожирали. Какая в конце победит, та, по их разумению, впитала яды и способности всех пожранных противниц и обрела невероятные умения. Такое животное называют «гу» и берегут для особого дела — доброго или, чаще, злого. Так и в вас, несчастный юноша, хоть и сожжём мы сейчас все эти останки по должному обряду, будет идти долгая и страшная борьба, а кто в ней победит, неведомо. Хорошо бы, чтоб победил тот, кто вам зла не желает. Берегитесь теперь сами себя, потому что подчас вы можете и сами собою не быть.

Не стану расписывать, как останки погибших были преданы огню и как в трактире «Девятицветный феникс» бессмертный старик неделю выхаживал У Цзинье. Когда пришла пора прощаться, Осенний Старец всё так же, почти не поднимая век, спросил его:

— Чего бы вы сейчас больше всего хотели?

— Сейчас бы, — ответил Цзинье, — хотел я больше всего узнать, как дела у моего братца Лю Фааня.

— Нетрудно сделать, — произнёс бессмертный. Поставил перед ним чашку, достал вино из своей дорожной сумы, принялся наливать. — Вы, юноша, смотрите, смотрите сейчас на это вино.

Смотрит Цзинье — весь мир до винной струи сузился — а потом видит: сидит он за столом в харчевне, словно той самой, в селении Фуши, и девка, похожая на тамошнюю, ему в чашу вино наливает. Похожая, да не та. Не успел и вопроса задать, как слышит знакомый голос:

— Пустите! Пустите меня! Я этого негодяя убью! — Кричал Младший Тигр, юный Лю Фаань.

Сердце Цзинье обо всём позабыло: Тут же взялась небывалая сила. Что бы там ни было, необходимо Нынче ему выручать побратима.

Но о том, в какой беде оказался Младший Тигр, речь пойдёт уже на следующем представлении.

Представление восемнадцатое

О деревянной подвеске, которая смотрелась не хуже нефритовой; и о заботах господина Тана, чжунъюаньского судьи

О среднем побратиме мы много рассказали: Он с нечистью сражался, с бессмертными вёл спор. Теперь о младшем вспомним, который в жажде славы, Пути не разбирая, скакал во весь опор.

Итак, удалого молодца Лю Фааня мы оставили в ту самую минуту, когда он, одолев в придорожном кабаке негодяя и забрав его коня, отправился в префектуру Юаньцзы, где жил когда-то с родителями и сестрой и где дом их разорила и сожгла банда атамана по кличке Крыса-Дракон. Долго ли, коротко ли ехал он, не зная толком дороги, выспрашивал направление у местных, спал где придётся и ел что доведётся. Когда видел, что кому-то из простого люда помощь требуется, подсоблял, душа-то крестьянская, да хоть за добро его и благодарили, а всё не подвиг, всё не та слава, за которой он охотился. Вот разузнавал он на одном хуторе дорогу на Юаньцзы, а ему и отвечают:

— Короче всего отсюда прямо на юг ехать, но место больно недоброе, лучше в объезд.

Надобно сказать, что к югу оттуда лежала крутая возвышенность, вся изрезанная извилистыми проходами. Кликали её Хмурым Лбом, а проходы, стало быть — «морщинами». Не по всякой и пеший пройдёт, если в плечах широк, а тех, по которым двое всадников разъедутся — раз-два и обчёлся. Идут они прихотливо, и то, где поуже и поребристей, коня в поводу вести придётся. Поговаривали даже, что проходы то и дело меняются: нахмурится Лоб по-другому, и прежней «морщиной» не пройдёшь — та, которая к цели вела, приведёт теперь к верной погибели. Случались там то и дело оползни, а иной раз камень под ногой подастся, и падал путник в глубокую пещеру. Ходили слухи, что сгинули так на Хмуром Лбу богатые купцы братья Сяо, государевы поставщики, с обозом золота. Ясное дело, кого такие слухи отпугивали, а кого притягивали. Особливо же много было там разбойников. По исподним «морщинам» то и дело возникали воровские гнёзда, толком и не выкуришь, и разрасталась бы эта опухоль, кабы не предательство тамошних скал: сколько беззаконного люда перемёрло под обвалами и в вертепах, стиснутых горной породой, — и не перечесть. Гибельное место, да и только.

Да ведь Лю Фааню такого и надо, недаром был он, хоть и младшим, а всё же из братьев-тигров. «Сама судьба мною руководит! — сказал он сам себе. Ежели мне на роду написано прославиться, чего от опасности бегать? Пойду да вычищу Хмурый Лоб». И, не разузнавая дороги далее, въехал по той «морщине», которая приглянулась, а там — куда выведет.

Поначалу и ехать было удобно, и опасностей никаких, даже живность кругом резвится — успел Фаань заскучать, — как вдруг полетели сверху камни! Один валун, настолько большой, что не перелезть, сзади дорогу обрубил; другие, поменьше, впереди так её усыпали, что пришлось сойти с коня и идти пешком. Идёт Фаань, скакуна своего по морде поглаживает, приговаривает:

— Вот, Белый Гром, и позадорней стало. Не затем ли мы явились?

Белый-то Гром спервоначала всё ему по-лошадиному поддакивал, головой кивал, но вдруг заржал громко и тревожно — неспроста. Скажу о том стихами:

Из язвины-расщелины, как из засады — лис, Вскочил злодей ощеренный на каменный карниз. Растрёпанные волосы, и борода космата, Друг из-под друга смотрятся три порванных халата, В глазах сверкает бешенство, топорщатся усы, Едва на камне держится краями стоп босых — И сразу вниз, одним прыжком, ревёт, ссутулив плечи, Звериным, диким языком, забывши человечий. Хватает из-за пояса, неистово рыча, Два чёрных сверху донизу щербатых секача. Ни слова он не произнёс, но ясно и без слова, Что драться предстоит всерьёз, и нет пути иного.

Младший Тигр развеселился, крикнул: «То, что надо!» Вынул из ножен рапиру Серебряную Струну, и пошла она звенеть в каменном коридоре. Куда до неё мясницким ножам, да в таких-то грубых лапищах? Как ни рычал негодяй, как ни выпучивал глаза под мохнатыми бровями на закопчённой, неумытой роже, Лю Фаань и не моргнул. Пятью взмахами его обезоружил, тремя выпадами обратил в бегство, а сам — следом. На бегу сунул разбойник два пальца в рот и дважды заливисто свистнул, тут же из других расщелин вылетели ещё двое и набросились на героя с разных сторон.

Один размахивал кованой шипастой булавой длиною в два чи, другой держал в руках пехотную пику с гранёным наконечником, под которым поредевшей грязной метёлкой ещё держалась войсковая бахрома. Свирепостью эти бандиты не уступали первому, однако и мастерством его не превосходили. О них Младший Тигр и клинок марать не стал — одному крутанул запястье и, вырвав булаву, ею же проломил череп; от другого увернулся, пропустил пику мимо, ухватился за древко, резко тряхнул и сбросил разбойника, как жука, а когда тот пустился наутёк, швырнул пику ему вдогонку, попал в самое сердце.

Их главарь между тем разыскал в тайнике своё сокровище — богатырский молот-метеор о двадцати четырёх звездчатых шипах, полных двенадцати цуней в поперечнике, и стал подступать, раскручивая его на длинной цепи. Рапиру против такого пускать несподручно. Ухмыляется налётчик, забавляется, один за другим приёмы выделывает: вот, мол, какой я мастак, — а за этим… за этим — верно! — время-то и теряет! Подался вперёд Младший Тигр, вырвал из тела поверженного врага пику, изготовился, прыгнул ближе — да всю цепь молота-метеора на древко и собрал. Рванул назад — чуть руку грабителю не оторвал, оставил его вновь безоружным. Тот посмотрел ошарашенно, потом запрокинул голову, поставил руки в боки и как захохочет:

— Ловко! Впервые такого супротивника встречаю!

— Да ты, оказывается, говорящий, — Младший Тигр ему отвечает.

Сам по сторонам взгляды кидает, смекает, взаправду ли негодяя на беседу потянуло, или он просто время тянет, ждёт подкрепления. А тот продолжает:

— С таким, как ты, не зазорно и побрататься.

— Хочешь, чтобы я тебе кланялся как старшему? — возмутился Лю Фаань.

— Что ты! — ответил разбойник. — У нас, у вольных добытчиков, старшинство по мастерству, так что я с радостью себя младшим признаю. Властям трёх префектур я известен как Бешеный Зверь Динцзю из Юаньцзы, и до сих пор они ничего со мной сделать не смогли.

Услыхал Фаань и сказал сразу:

— Стало быть, мы земляки? Ведь и я из Юаньцзы, туда и путь держу.

— Позволь тебя проводить, — поклонился Динцзю. — Со мною не заплутаешь, пройдёшь по Хмурому Лбу так же ровно, как по рыночной площади. — И с тем подсуетился подвести Младшему Тигру коня. — Ты верхом поезжай, а я под уздцы поведу.

От бандита-налётчика жди любого подвоха, но что ж, ладно, залез юный воин в седло, ждёт, как дело повернётся. А Зверь Динцзю идёт и покамест радуется, как ловко от смерти ушёл. Потом только к коню присмотрелся и говорит:

— Это, часом, не Белый Гром, брата Вана жеребец? Ты и с ним знаком? Как же он с такой драгоценностью расстался?

— В кулаки проиграл.

Динцзю опять хохотнул:

— Вот это по-нашему! Что проку в клячонках да бабёнках, когда выпадает с богатырём силушкой помериться. Однако же и конь этот тебе под стать, и оружие что надо, одно обидно — скудно ты одет.

Усмехнулся Лю:

— Кто б говорил, босяк ты ободранный!

— Ты, я смотрю, на отлуп неглуп и на отбивку мастеровит. Спору нет, на промысле смотрюсь я дико и люто, но так то для острастки, зато, как вернусь в Юаньцзы, хожу в шёлковых одеждах не хуже губернаторских, на ногах ношу расшитые золотом войлочные сапоги с узорчатыми носами-зазнайками, на голове высокую шапку с каменьями, а волосы закалываю резной драконовой костью. Что теперь скажешь?

— Скажу, что враль из тебя отменный.

— Не веришь? — обиделся Динцзю. — Погоди, дам тебе верительный значок к братцу Чжаочжаю, он и тебя приоденет.

— Твой Чжаочжай, что ли, одёжную лавку держит?

Бешеный Зверь снова в хохот:

— Держит! Держит! И одёжную, и обувную, и винную — нет в Юаньцзы такой лавки, которую бы он не держал. Почитай, вся торговля под ним.

Полез за пазуху и достал из-под первого халата ожерелье из самых разных поясных подвесок. Стал их перебирать, искать нужный «верительный значок». Увидел у него Лю Фаань одно резное украшение, спрыгнул с коня, схватил разбойника за руку:

— Откуда это у тебя?

— Это фамильная моя вещица, от деда досталась лет десять назад, — буркнул Динцзю.

Младший Тигр руку было отпустил — да хвать за горло:

— Брешешь, скотина! Отвечай, откуда она у тебя на самом деле! Почую неправду — вмиг придушу!

Спросите, почему он так взъелся и так странно заговорил? Объяснение тут простое. Расскажу вначале, какова была подвеска. Сама деревянная, с резьбой на редкость затейливой — двенадцать календарных животных на благовещих облаках, а посреди удивительной красоты цветок пиона, — но так искусно покрашена, что кажется, будто сделана из цельного куска нефрита. Эту самую подвеску незадолго до страшного дня, когда напала на них банда Крысы-Дракона, сделал в подарок отцу сам Лю Фаань. Каждую фигурку тонким ножичком прорезал, каждый завиток облака на ходу выдумывал, а потом ещё тайком снёс поделку в город — знакомому мастеру-корейцу под покраску. Как было такое не узнать? Видать, приглянулась вещица кому из грабителей, вот и сорвал её с тела старика Лю. Зверя Динцзю среди них, однако ж, Фаань не помнил, потому и взялся вызнавать, как подвеска к нему попала.

— Да я её год назад в кости взял, — пролепетал Динцзю. — Выиграл за нефритовую, только потом распознал деревяшку.

— У кого взял? Отвечай живо!

— А тебе на что?

— Должок на нём. Поможешь найти, тогда и побратаемся.

Смотрит Бешеный Зверь, а у самого страх в глазах и поджилки затряслись. Высвобождая горло, сказал:

— Ты чего! Не такой это человек, чтобы с него долги требовать. Много он тебе должен?

— То-то и дело, что самую малость, — ответил Младший Тигр и сплюнул. — Жизнь свою поганую. Заберу её — и квиты. Ну что, поможешь взыскать?

Кивнул Динцзю, а со стороны видно: страшно ему, ох страшно!

Двинулись дальше. Разбойник теперь не балагурит и не хохочет, не до этого стало. Сами смекайте: тот, к кому Лю Фаань идти велел, верно, опасный головорез; боится его Динцзю — и Младшего Тигра боится. Кто между ними верх возьмёт, ещё надвое сказано, а сторону прямо сейчас выбирай. Думал Бешеный Зверь, думал — и вот что надумал. Когда сызнова стало верхом не проехать и пришлось Фааню вновь с седла спускаться, бандит вперёд его пропустил, а сам выхватил секач и размахнулся, чтобы голову срубить. Младший Тигр едва по тени догадался, что происходит, подался вперёд и с разворота ударил рапирой. Помер Зверь — хекнуть не успел.

Подостыл Младший Тигр, только тогда раздосадовался. Хотел он через этого подлеца на убийцу родителей выйти, да сам его и прикончил. Что же теперь? Сорвал у него с шеи отцову подвеску, пошарил и за пазухой да взял себе тугой денежный кошель — в дороге, чай, пригодится. Было у него желание исследовать Хмурый Лоб, а теперь новое желание загорелось — отомстить за погибших. Рассудил он так: раз Бешеный Зверь был из Юаньцзы, то и поиски правильно будет начать в родной префектуре. Туда он в свой срок и добрался — и сразу поехал к Совиному ущелью, где стоял некогда родительский дом. Смотрит, а на том месте выросла уж большая усадьба, и не узнаешь пепелища. У ворот сам хозяин хлопочет, раздаёт батракам указания. Увидел Фааня — разволновался и, с поклоном приветствуя, молвил:

— Вы, сударь, явились от господина Го? Коли так, не извольте беспокоиться, мы обо всём помним, но ведь и срок ещё не истёк.

Спешился Фаань, в ответ поклонился:

— Я простой путник, здесь проездом, на ночлег хотел попроситься, ежели вам не в тягость.

У хозяина (а фамилия его была Хуан) от души отлегло, и с виноватой улыбкой он сказал:

— Дом наш всегда путникам рад, только в эти дни, боюсь, стол будет скуден и внимания мало. Как видите, и сам я, и мои домашние по горло нынче в работе.

Подивился Младший Тигр, отчего бы зимой столько суеты, но не гонят — и то хорошо. Повёл его Хуан под руку в усадьбу. Внутри и впрямь все суетятся, по дворам мешки да тюки перетаскивают, промелькнула хозяйская дочка, вся зарёванная. «Что ж тут такое?» — подумал молодец, но решил пока ни о чём не спрашивать. Только тогда не удержался, когда галереей проходили мимо дальнего, третьего двора. Глянул Младший Тигр внутрь и ахнул: посреди благоустроенной усадьбы пепелище, стоит, обнесённый останками ограды, дом, весь порушенный, заросший диким кустарником и деревцами, — сразу признал он родные стены, только небольшая молельня возвышается посреди, чистая и ухоженная. Видит Хуан, что гость смутился, и сразу объяснил:

— Мы эту землю купили, сударь, не так давно. Жили здесь до нас некие Лю. Говорят, люди были честные, работящие, да страшно погибли. Кремировали их, говорят, по всем правилам, но, чтоб не тревожить умерших, мы, когда усадьбу свою разбивали, порешили пожарища не трогать, вот ни единой вещицы с места на место не переносить, только расчисть местечко для кумирни и в ней поставили поминальные таблички погибшим прежним хозяевам.

Лю Фаань еле силы в себе нашёл не прослезиться и попросил постелить ему не в гостевой комнате, а в этой самой кумиренке. Хуан, подумав, согласился. Не нужно и говорить, что весь тот вечер и ночь напролёт провёл юноша в слезах, стоя коленопреклоненно перед табличками родителей.

Расскажем теперь о том, какое горе посетило Хуана и его семью. Был он из провинциальных писаришек, не лихоимец, по службе не ловчил, так что и разбогатеть на ней не надеялся. Предлагали ему пойти в торговлю, да он мараться не захотел, наскрёб последние деньги и приобрёл клок земли у Совиного ущелья, хоть и с дурной славой, но плодородный. И надо сказать, мотыгой преуспел больше, чем кистью, так что в глуши дела его пошли на лад, завёл он приличное хозяйство и не бедствовал. Только то плохо, что в Юаньцзы любые сделки проходили через некоего Го, который сам был из лесных бандитов, но исхитрился занять при префекте капитанскую должность. Полное его имя было Го Чжаочжай. Поняли? Тот самый «братец Чжаочжай», которого нахваливал Бешеный Зверь Динцзю. Хуан его на дух не переносил, но пришлось ходить на поклон, заносить в рукав и просить дозволения.

Капитан Го постарался, чтобы перед самой покупкой, когда свой городской домишко Хуан уже продал и держал деньги наготове, цену на участок до того вздёрнули, что хочешь не хочешь, а иди в ссудную лавку, бери взаймы тысячу лян серебра. Как известно, такую лавку обычно держит не один человек, а паевое товарищество, и этот Го везде свою долю имел. Подсуетился и выкупил долговое обязательство, дождался года похуже и той зимой разом всё стребовал. Пробовал Хуан бодаться, но во всех документах срок возвращения оказался такой, какой угоден господину капитану.

Искать управы у префекта Хуан не посмел: чего доброго, начнётся волокита, а если не в твою пользу рассудит, за время разбирательства набежит неустойка по тройным процентам. Проще отдать, что требуют, и на том покончить. Только как и отдашь, если столько денег в доме не сыщется? Тут уж и себе не до обновок, и дочерям не до приданого. Стал торопливо одно продавать, другое закладывать да деньги перезанимать — и не в Юаньцзы, а в соседних префектурах, где послабей будет хватка у Го и его дружков. Но не иначе как кознями злодея Хуану всё выходило с большим убытком, так что когда настал день везти должок, он только часть наличными взял, а часть всяким добром погрузил на повозку и поехал в селение Чжунъюань, где была ссудная лавка. Порывались отправиться с ним и слуги, но Хуан взял с собою одного старика эконома и ещё своего сына лет тринадцати, а остальным велел оставаться дома и быть начеку до их возвращения.

Видя, что большие деньги везут безо всякой защиты, Младший Тигр в то утро тоже покинул усадьбу и поехал за повозкой, но на изрядном отдалении, дабы никого не смущать. Едет и видит: из-за придорожных камней высыпали человек десять молодчиков с дубьём, старого слугу оглоушили, потянулись за поклажей. Лю Фаань подстегнул коня и на всём скаку одному ухо отрубил, другому пальцы перебил, третьему всё лицо рассёк от правого виска до левой щеки — все трусливо и разбежались.

— Вы простите, что самовольно решил вас сопровождать, — сказал он Хуану. И до самого Чжунъюаня ехал уже рядом, по левую руку от подводы, так что Хуанов сын, подозрительно косясь, шептал: «Батюшка, а не душегуб ли и этот?» Когда же прибыли в селение, снова приотстал, но не упускал происходящего из внимания.

Го Чжаочжай встретил Хуана на площади перед ссудной лавкой. Одет он был в богатый лиловый халат, какой из торговцев приличествует разве что императорским поставщикам, в волосах драгоценная шпилька, на мизинцах золочёные футляры — как бы для длинных ногтей, — и перстни, перстни на каждом пальце. С виду плюгав, а как расфрантился! Кругом уличные стойки, ни продавцов за ними, ни покупателей, но Лю Фаань сразу заприметил внизу ноги в грубой обуви. Значит, хоть и сидел Го за столом на пару со счетоводом, рядом и свору свою прятал. Посмотрел на Хуана презрительно, помахал распиской, огласил сумму долга и проценты.

Хуан достал деньги — и всё монетами, ни одного серебряного ляна.

— Ты, что ль, подаяния просил? — фыркнул Го. — Да пока мы пересчитаем твою гнусную мелочь, тебе набежит два дня просрочки!

Насмешки насмешками, а счетовод своё дело знает. У них знаете какая музыка! Иные на лютнях и на цитрах играют, а эти встряхнут счётную доску и начинают костяшками туда-сюда хлопать. В большой конторе иногда целый оркестр отхватывает. Как, помните, писал кто-то:

Ростовщик с утра стрекочет По старинным счётам, Как сверчок выводит ночью Песню не по нотам. Ка-да, ка-да! Цзэ-цзэ, цзэ-цзэ! И изменяешься в лице, Услышав вновь: «Цзэ-цзэ, ка-да, Ты деньги принесёшь когда?»

Ухватисто счетовод орудует, ловко, длинными пальцами монеты в столбцы сбивает. Хуаны за ним в четыре глаза смотрят, как бы чего не умыкнул, как бы лишнего не отщёлкнул, к ним-то каждый фэнь пришёл с потом и мозолями. Го Чжаочжай поначалу изображал высокомерие, потом напоказ зевал, горло прохаркивал, чуть только ветры не пускал, чтобы явить свинскую свою скуку. Дошёл счёт до восьмисот лян, тут наличные и кончились.

— А остальные? — тараща глаза заорал Го.

— Остальные прошу принять редькой, зерном и разными товарами, — скромно ответил Хуан. — Вот опись с приложенными справками от оценщиков.

— Нужна мне твоя редька! Нужно мне твоё старьё! Я не трактирщик и не барахольщик! Не можешь расплатиться, засчитываю тебе просрочку. Не отдашь в течение месяца, всё твоё имущество с торгов пущу. Но если… — Тут Го прищурился и очень нехорошо, зло улыбнулся. — Но если отдашь мне в рабы своего сына-щенка, остаток долга я тебе спишу.

Сказал он так, потому что знался с бандитским главарём и слыхал, что тот по всей округе собирает сведения о крепких мальчишках, чтобы заполучить их в рабство. Подробнее об этом будет поведано в свой черёд, пока же довольно будет сказать, что этот главарь прозывался Большим Дядюшкой и держал округу в ужасе, а преступным ремеслом озолотился. Сам префект не решался ничего с ним сделать, ведь, как говорили, помимо денег есть у этого Дядюшки влиятельный покровитель в Байчэне. Го Чжаочжай хотел оказать ему услугу, потому и присмотрел молодого Хуана.

Младший Тигр Лю Фаань, как помните, сам в пятнадцать лет побывал в лапах у разбойников, так что стерпеть подобных слов не мог, подъехал ближе и бросил на стол кошель Бешеного Зверя Динцзю:

— Вот недостающие деньги!

Открыли, а там даже не серебряные ляны, а полновесные золотые слитки! А Младший Тигр продолжает:

— Коли не хватит, добавлю коня со всей сбруей.

Го Чжаочжай сразу узнал и кошель, и коня. Стал думать, что же всё это означает. Но с ответом тянуть не к лицу — счетовод то и дело поглядывает, — махнул рукой и говорит:

— Принимай золото, отдавай им расписку, да пускай едут отсюда.

Хуан с сыном поскорее и убрались. А капитан Го из-за стола встал, Лю Фааня глазёнками сверлит и цедит сквозь зубы:

— Стало быть, и старший брат Ван, и средний брат Динцзю в деле? Этот Хуан, вижу, не так-то прост, сам из себя тихоню строил, а управу вон куда пошёл искать…

— Ты внакладе не остался, — ответил ему Фаань, — а как будто чем недоволен.

Го вскипел:

— Недоволен? Да, недоволен! — Закричал, брызжа слюной: — Не такой у нас с братьями уговор был! Я, хоть, и младший, не мелкая сошка! Как воротишься, передай им, что по этому делу я с ними ещё поговорю!

Младший Тигр ещё по дороге в Чжунъюань решил для себя, что постарается узнать у Го о судьбе отцовой подвески, но тут слова сами на язык скользнули:

— Ты им это быстрее меня передашь, потому как я на тот свет пока не собираюсь.

Ох и взъярился же после этого Го Чжаочжай!

— Что?! Так ты моих братьев подло убил? Ну-ка, ребята, пришибите этого пса!

Выпрыгнули из укрытий молодчики, похватали дубины да цепи — и на Младшего Тигра. Приметил тот среди них одного с кровоточащей повязкой вокруг головы — того самого, которому ухо отсёк, — и устремился к нему:

— Корноухий, давно не виделись! Поворачивай голову, я тебе её подровняю!

Сорвал ему повязку, полоснул рапирой — вот и второго уха нет, с обеих сторон кровища хлещет.

Фаань меж тем не останавливается. Бандиты думали на него толпой напасть? Куда там! Он сам на них первый напал — и не отобьёшься. Стоял у одного прилавка огромный закрытый чан со всякой снедью. Молодец без особых усилий подхватил его, поднял над головой и швырнул в бегущих на него негодяев. Чан вдребезги, ноги тоже. Фаань не устаёт, взял тут же какую-то оглоблю и ну этих остолопов охаживать. Счетовод достал было из рукава потайное метательное оружие — вишь, тоже не прост — и хотел со спины напасть, да наш герой проворнее: сам к столу подскочил, заломил крючкотвору руку за спину и как хрястнет его по голове его же счётной доской, тот и повалился.

— Ну, увальни, кончилась моя доброта! — кричит Лю Фаань. — Кто по одному подходить станет, того просто покалечу, а кто гурьбой, тех сразу убью без сожаления!

Порычали противники, кулаками потрясли — и ретировались. Стал Младший Тигр искать Го Чжаочжая. Оказалось, сбежал. В ссудной лавке все дрожат, руки подняв, головами вертят нервически: никто не заходил, никого не видали. Кликнули бы охрану, да та куда-то запропастилась. Младший Тигр прикрикнул:

— Подавайте мне, шкуродёры, все расписки должников этого подлеца Го! Не пощёчин ему надаю, так хоть на деньгах его отыграюсь.

Служащие не знают, как себя и повести. Старший нарочно изобразил крайнее смятение, стал время тянуть: и ноги у него подкашиваются, и ключи из рук падают, и по замочным скважинам попасть не может. Так и дотянул до появления на улице городской стражи.

Лю Фаань вышел наружу стражников поприветствовать, а из-за их спин Го Чжаочжай выглядывает, одетый теперь по-капитански: в чёрном халате и в шапке с пером, повизгивает:

— Взять его! Связать! Обезоружить!

Стражники на побитых бандитов косятся, не знают, как к Младшему Тигру подступить, да тот их сам выручил:

— Что вам, голубчики, надобно? Могу ли чем помочь?

Был среди стражников один постарше и поумнее прочих, он так ответил:

— Вы нас, сударь, очень обяжете, коли с нами проследуете в ямынь к судье Тану.

— Извольте. Ежели судья приглашает, можно и пойти. Я и сам к нему собирался.

Поручил стражникам белого коня, рапиру не отдал, но ведёт себя учтиво: куда велят, туда шагает, вопросов не задаёт, насвистывает песенку. Идёт поодаль и Го Чжаочжай, придумывает, как бы ловчее его погубить. Чуть показался ямынь с огромным барабаном у ворот, Лю Фаань вдруг кинулся вперёд во все лопатки, палки ухватил, начал барабанить и истошно вопить: «Рассудите! Обидели!» Не успела стража за ним добежать, а из ворот слуга вышел, повёл его внутрь. В судебном зале сидит чжунъюаньский судья, господин Тан, на лицо кислый — видимо, не вовремя разбуженный. Напустил во взор благодушие и молвил отечески:

— Как тебя звать и в чём твоя обида?

Младший Тигр на колени бухнулся, руки сложил:

— Моё недостойное имя Лю Фаань, сам я из здешних, из префектуры Юаньцзы. К северу отсюда прибил я двух бандитов, которые в розыске значились, и шёл доложиться капитану городской стражи Го, чтобы получить награду, да в вашем селении наткнулся на беззаконное мурло. Узнав, что я сделал, этот злодей натравил на меня ораву головорезов, так что я едва до стражи продержался. Прошу за меня отомстить. — И лбом в пол тукнулся.

Судья Тан в кресле потянулся, зевнул, потом насупился и изрёк:

— Ты, я вижу, герой. Кто тот негодяй, который с тобою столь гадко обошёлся? Не позволю, чтобы при мне в Чжунъюане такое творилось.

— Негодяя стражники привели, вот он! — ответил Фаань и пальцем указал на Го Чжаочжая. Тот от этакой наглости дар речи потерял.

Судья воздухом поперхнулся.

— В своём ли ты уме? — спрашивает. — Ведь это капитан Го и есть.

Младший Тигр только скорбную мину состроил:

— Как мне было о том узнать, ваша судейская милость? Два года я жил в Байчэне, с ним не знаком, одет он был торговцем, в засаде у себя бандитов прятал и от одного должника требовал сынишку ему в рабы отдать. Вы его допросите, пускай объяснит.

Судья к Чжаочжаю повернулся. Тот взбеленился и опять в крик:

— Ты, что ли, спишь ещё, Тан? Проснись! Ты ведь судишь не в ту сторону! У тебя так сейчас выходит, как будто я ответчик; а я-то говорил твоим, что буду истцом!

Судья Тан такому обращению не удивился и сказал:

— Ну, давай тогда как положено: будешь истцом. Я думал, этот малец от тебя, позволил ему обвинение выдвинуть, а теперь оказывается, всё переписывать…

Повелел секретарю новый лист взять, и начал Го Чжаочжай сочинять, какой Младший Тигр душегубец, убил, дескать, двух честнейших людей и завладел их имуществом.

— Чтобы в таком обвинять, нужны доказательства или свидетели! — возмущённо сказал Лю Фаань. — Господин судья, да ежели я был бы виновен, разве пришёл бы сам бить в барабан?

Судья Тан взгляд с одного на другого переводит, а мысль нейдёт. Только и думает про себя: «Лучше б я сейчас спал».

— Вели дать ему двадцать ударов, тогда и сознается, в чём виноват, — раздражённо сказал капитан Го.

— Много на себя берёшь! — рявкнул Лю Фаань. И так встал между Чжаочжаем и судьёй, как будто Тана от этого стервеца защищает. — Ты чего тут распоряжаешься? В судейское кресло метишь? Я не посмотрю, что ты капитаном нарядился, я разбойника в тебе сразу увидел. Вы, господин судья, его остерегайтесь! Сказать вам, что мне Бешеный Зверь Динцзю перед смертью сказывал? «Мой младший братец Чжаочжай знаешь каков? Он в Юаньцзы все лавки вытрясает, а чжунъюаньского судью по моей просьбе обещался из спальни за волосы выволочь и, — простите за выражение! — удавить да у ворот повесить!»

— Так и сказал? — ахнул судья. — Капитан Го, что я вам такого сделал?

— Враньё, не было такого! — ответил Го.

Он уже подбежал к Фааню, намереваясь ударить, но тот с разворота врезал ему кулаком в скулу, так что сбил с ног. Может, и не прошло бы это Младшему Тигру безнаказанно, но удар он приправил выкриком: «Это тебе, упырь, за господина Тана! Будешь знать!» Так что судья лишь пожурил его:

— Ну, хватит, хватит. Не в кабаке.

Лю Фаань с коротким поклоном проговорил:

— Вы, господин Тан, не беспокойтесь. Мы сюда надолго пришли и водворим положенные порядки.

У судьи разом голос пропал, только и смог выдавить:

— Кто это «мы»?

— Это я вам только с глазу на глаз скажу. Одно отвечу: моего старшего брата сам губернатор уважает.

Подозвал Тан судебного старшину, человека бывалого, а вернее даже сказать — прожжённого, — и вопрошает шёпотом:

— Что случилось? Кто это, по-твоему, такой?

Старшина глазками бегает, плечами пожимает:

— Может, появилась какая новая банда, сильнее прежней, а нас не уведомили? Надо бы разобраться.

Тем временем капитан Го прокашлялся, проплевался и, утираясь рукавом, прохрипел:

— Я этого так не оставлю. Либо его немедленно посадят за решётку, либо я за себя не ручаюсь.

— Новое дело! — ответил Фаань. — Я на тебя пришёл жаловаться — и меня же за решётку? Сажайте тогда и его.

— Да ты знаешь, кто я такой? — орёт Чжаочжай.

— А ты знаешь, кто я такой? — ревёт Младший Тигр. — Не понял ещё, что, пока ты с мелюзгой счёты сводил, ветер-то сменился? Ты учти: как я отсюда выйду, сам знаешь кто тебя своими руками разорвёт.

Приставы у стен стоят, разнимать их боятся. Судья Тан с мыслями кое-как собрался и говорит:

— Есть у нас при ямыне два флигеля для уважаемых гостей. Попрошу вас обоих там у меня погостить несколько дней, пока я всё выясню.

Рассадили их по разным флигелям, охрану приставили, а судья стал гадать, как бы начать выяснение. У префекта спрашивать страшно, у бандитов ещё страшнее. Подослал с угощениями к Младшему Тигру секретаря. Тот ни к судье, ни к капитану Го тёплых чувств не питал и решил для себя самого потрудиться:

— Вам, господин Лю, коли вы к нам надолго, опираться нужно на людей надёжных, преданных. Судья Тан чересчур под этого Чжаочжая подгибается, а тот, как вы правильно подметили, мнит о себе невесть что.

Младший Тигр мясо жуёт, вино прихлёбывает и с набитым ртом отвечает:

— Ничего, друг, мы тут живо разберёмся. И таких славных людей, как ты, вознаградим по заслугам.

— А скоро прибытие вашего многоуважаемого старшего брата ожидается? — интересуется секретарь. — Хотелось бы засвидетельствовать моё, так сказать, искреннее почтение.

— Скоро, скоро, — кивает Фаань и сам как будто своим россказням верит. — Как дела свои в столице уладит, так сразу ко мне.

— В областной столице? В Байчэне?

— Какой ещё областной? — Фаань даже рукой махнул. — Меть выше, в Тайцзине. У него там с кем-то из вельмож важная встреча.

Секретарь не знает, как и понимать. Врёт ему этот человек или правду говорит? Тогда предложил написать кому-нибудь письмо, чтобы, значит, внесли ясность и помогли Лю Фааню поскорее на волю выйти.

— Да мне здесь не тягостно, — улыбается Младший Тигр. — Выйду я так и так, а не угоди я сюда, разве состоялось бы наше с тобой, друг, знакомство? Впрочем, напиши-ка моей сестре Жэньмэй, чтоб за меня не тревожилась.

Стал секретарь уточнять адрес, а молодец уже прямо в обуви на кровать залез и позёвывая сказал: пиши, мол, в Байчэн, чтоб доставили в губернаторский дворец, Лю Жэньмэй лично в руки.

Возвратился секретарь к судье Тану, только и может сказать, что человек к ним попал необычный; а что за человек — ещё проведать надо. Вызывался на другой день опять к нему идти, но Тан не позволил: заподозрил, что секретарь может Фааня против него настроить. Хотел сам к нему пожаловать, но как назло пришлось весь день служебными делами заниматься. Пришёл к Фааню вечером — уже храпит. Пришёл утром — ещё храпит. Разбудить не отваживается.

Секретарь посомневался и таки написал в Байчэн, но не девице Жэньмэй, а самому губернатору. Что из того вышло, о том расскажем позже.

Чем же всё это время занимался Го Чжаочжай? Если подумали, будто он терпеливо ждал судейского решения, то очень ошибаетесь. Призвал он тайно к себе верного прихвостня по прозванию Сюсинь, чтоб тот разобрался, кто таков этот Лю Фаань. Прихвостень туда сунулся, здесь поспрашивал, ничего не узнал — и заявил капитану Го:

— Всё яснее ясного: никакой он не Лю, а приехал под чужим именем. Был бы он и впрямь из префектуры Юаньцзы, не посмел бы против вас идти.

— А что если из Юаньцзы — и посмел? Вдруг Большой Дядюшка на меня за что осерчал и послал этого Лю на мою погибель?

Сюсинь глаза закатил и протянул:

— У Большого Дядюшки запросто не узнаешь, к нему подходец нужен. Коли взаправду осерчал, то нас, ваших помощников, за один только вопрос пришибёт. Ежели этот малец вам досаждает, можно бы сперва его укокошить, а потом выяснять, кто он.

— Укокошишь его, как же! Да и укокошишь — потом за него и спросят!

— Спросят-то не с вас, а с судьи, — ответил Сюсинь. — Покуда он в гостевом флигеле, жизнь у него отнять проще всего, а отвечает за неё судья Тан.

Узнали от охранников, чем Лю Фаань целыми днями занимается. Чем, спросите? Да ничем: любит поесть и поспать, песни поёт, наружу не высовывается. Пробовали яд в еду подсыпать, а его словно судьба бережёт. Хорошее блюдо молодец до дна вычищает, от отравленного нос воротит. Один раз всё-таки съел отраву, да его тут же и вытошнило. «Э, — думают злодеи, — на такое полагаться нельзя. Яд нужен побыстрее».

Был среди приспешников капитана Го один помешанный старикашка-отравитель, он разводил гигантских смертоносных южных многоножек, которые одним укусом даже человека убивают. Взял у него Сюсинь короб с такой многоножкой и ночью пробрался за флигель, послюнявил палец, проделал им дыру в бумажном окошке и выпустил туда это существо. Засеменила многоножка суставчатыми конечностями, челюстями задвигала, поползла к ложу Лю Фааня. А того — надо же! — среди сна постельный клоп куснул. Эти пакостники ко всем пристают, не посмотрят, что богатырь, вот и Младшего Тигра один до того больно ужалил в потаённое место, что он с постели соскочил и ну приплясывать, клопа на себе лупить! Так прыгал с ноги на ногу, что со всего маху наступил пятой на многоножку и разом раздавил.

Услышал хруст, зажёг светильник, а там эта гадость — ноги во все стороны, жвала растопырены, глаза по полу размазаны. «В наших краях и летом такая дрянь не водится, тем более зимой сама бы сюда не заползла», — подумал Лю Фаань. Приметил дыру в окне — вечером её точно не было! «А что если меня тут убить пытаются? Нужно быть начеку».

На следующий вечер сгрудил на постели всякого тряпья, свою обувь туда же приладил, сверху прикрыл одеяльцем — очень натурально получилось. Сам сел за сундуком в углу, стал ждать. У коварного Сюсиня новое средство готово. Раздобыл он духовую трубку, какими пользуются индийцы в областях Ба и Чу, вложил особую стрелку с ядовитым наконечником, вновь обошёл флигель и через ту же дыру навёл оружие на постель. Дунул с силой, и вонзилась стрелка прямо в кучу тряпья, туда, где полагалось быть бедру.

Тот яд — он ведь как должен был действовать: кому в тело попадёт, того тут же скручивает, все его мышцы сковывает, останавливает сердце. В первое мгновение бьёт человека такая судорога, что с места сдёргивает, а потом он уже навсегда затихает. «Сдёрнуло его али как? — думает Сюсинь. — А то, глядишь, и одеяло с одеждой не пробил…» Решил посмотреть, светильник-то внутри ещё не погас. Приложил глаз к той самой дыре, ну а Младший Тигр времени не терял — сразу выдернул стрелку и с размаху метнул в окно, аккурат в глаз попал. Метнуло Сюсиня на два шага назад, свалился он в лысые колючие кусты, там и окочурился.

Дошла весть о событиях в Чжунъюане до Большого Дядюшки. Рассказали ему, как Младший Тигр по дороге убил двух силачей, раскидал молодчиков Го Чжаочжая, привёл в смятение суд и пережил не одно покушение. Вызвал разбойничий верховод своих советников. Один был высокий и костлявый, лицо сухое, зубы вперёд торчат, прикрытые сверху густыми усами, глаза до того узкие, что зрачков не разглядишь — звали его Лун. Другой был приземистый и пухлый, лицо гладкое, бабье, похож на дворцового евнуха — звали его Бяо. Склонился Лун к левому уху Большого Дядюшки и вполголоса заговорил:

— Этот человек многократно перешёл нам дорогу, а Чжаочжай оказался в таком положении, что не может сам его устранить. Нужно прийти на помощь и самим убить этого Лю, а судье Тану сделать суровое предупреждение, чтобы знал своё место.

Бяо приблизился к атаману справа и, широко улыбаясь, повёл речь по-другому:

— Этот Лю, конечно, не обычный человек, а герой, какие родятся раз в поколение. Разбрасываться такими находками неумно. Не убить его нужно, а привлечь на нашу сторону таким образом, чтобы он чувствовал себя лично обязанным великому атаману. Что же до Го Чжаочжая, то он успел настроить против себя всю префектуру. Да, он умел работать с торговыми людишками, но жаден был непомерно и слишком много забирал себе. Вся его сила опиралась на нашу помощь и на двух его старших побратимов. Побратимы нынче убиты, а сам Го Чжаочжай так опозорился, что и нам нет резона его поддерживать. Место капитана Го легко займёт любой верный нам человек, и префект ещё нас поблагодарит, что избавили его от такой обузы.

Большому Дядюшке понравились слова советника Бяо и порешил он, что держаться за капитана Го смысла больше нет, пора с ним попрощаться, а его прибыльное местечко отдать тому же Лю Фааню — дабы крепче его к себе привязать. Чтобы всё дело вышло как надо, поручил его безбородому Бяо, и тот с поклоном пошёл выполнять, о чём вскоре и будет рассказано.

На следующий день к Го Чжаочжаю пришёл во флигель кто-то из прихлебателей порадовать его новостями: судья Тан перевёл Фааня из гостевого флигеля в тюрьму, в дальнюю одиночную камеру на хлеб и воду.

— Но ещё больше вас порадует то, — сказал он, — что судья сделал это не по собственному почину, а по слову господина Бяо, советника Большого Дядюшки.

У Чжаочжая лицо прояснилось. Решил он, что жить можно будет по-старому и с обидчиком расквитаться, коль скоро у местного верховода остался он на хорошем счету. Сразу стал умываться, волосы в порядок приводить, перед зеркальной плошкой грозный вид репетировать. Рассчитывал, что сам судья придёт с повинной и станет под руку наружу выводить. Не тут-то было — караул удвоили, посещения запретили, окно заставили железной плитой, дверь заперли на три замка с засовом, даже еду приносить перестали, а топить или мести во флигеле — и подавно. Жил он так три дня, кричал, угрожал, а его словно не слышали.

Вдруг как-то ночью лязгнули замки, отворилась дверь, вошёл во флигель советник Бяо. Без фонаря, без лампы, сам в плаще с капюшоном, только по голосу его и можно было узнать:

— Собирайтесь, капитан, Большой Дядюшка требует вас к себе.

Го Чжаочжай поклонился, повернулся кое-какие вещи забрать, а Бяо — и откуда при такой дряблости такая ловкость! — выпростал из широкого рукава руку с длинным ножом и вонзил ему в спину. Одним ударом убил. После этого притворил дверь и пошёл к темнице.

В тот вечер по требованию бандитов охраны там нигде не было — только в покоях судьи стояли сразу шестеро: в каждом углу комнаты по одному и двое при кровати. Господин Тан с первых дней взял за правило идти беззаконникам на любые уступки, но сам боялся их пуще морового поветрия, а после слов Младшего Тигра о том, что его якобы грозились удавить да повесить, каждый раз ночью в страхе просыпался. Теперь же, когда знал, что по ямыню будет шастать человек от Большого Дядюшки, без охраны и уснуть не мог.

Что же Лю Фаань? Он и в тюрьме присутствия духа не терял. Холод ему не холод, голод не голод, крестьянскому сыну и не такое выпадает. В первый день спал, во второй песни пел, на третий решил: надоело, пора выбираться. Собрался решётку разломать, пока тюремщиков не видно, как вдруг услышал шаги. «Никак, — думает, — опять секретарь пришёл в дружбе клясться?» А это был советник Бяо.

— Здравствуйте, драгоценнейший господин Лю! Мой покровитель, всеми уважаемый в Юаньзцы человек, давший обет бороться со всякой несправедливостью, прослышал о вас и о ваших подвигах и решил любой ценой добиться вашего освобождения.

— Что же, удачи ему в хорошем начинании, — откликнулся молодец.

— Спешу вам сказать, что с судьёй Таном всё удалось уладить и объяснить ему, что вас оклеветали злодеи, так что он и готов вас отпустить, но сделать это может только ночью — чтоб не узнали недоброжелатели-бандиты. Господин судья крайне их опасается, и принуждать его к иному мы не хотим, понимая его слабость.

— Экие вы предупредительные, судари, — сказал Младший Тигр. — Кой-кому бы у вас поучиться. Я как раз направлялся в город, так что правильно будет попутно навестить и вашего доброго благодетеля.

Советник Бяо отомкнул дверь камеры, снял с него оковы, подал отобранную рапиру и верхнюю одежду.

— Кони, — говорит, — осёдланы и ждут у ворот.

Как проходили через двор мимо гостевых флигелей, Лю Фаань решил допросить напоследок Чжаочжая об отцовской подвеске. Попросил он Бяо обождать, а сам зашёл внутрь. Видит при лунном свете: лежит Чжаочжай кучей на полу. Стал его пинать, приговаривать: «Экая скотина! Подымайся!» Зажёг светильник и только тогда разглядел кровь и рану на спине. Подошёл советник Бяо, заглянул внутрь и проговорил:

— Вот как вы ему отомстили… Горячая у вас кровь, господин Лю, но ради вашей доблести мы найдём, как избавить вас от наказания. Рассуждая по строгости закона, это тяжкое преступление, а если по справедливости говорить, то капитан Го это заслужил. Но поспешим, чтобы вас теперь не схватили.

Попытался было Фаань оправдаться, сказал, что и пальцем его не тронул. Советник Бяо головой покачал, потом кивнул и прошептал заговорщицки:

— Разумеется. И я ничего не видел.

Верно сказано в стихах:

Как третий соучастник, следы заносит снег. Ведь до чего с судьбиной не равен человек: Едва освободился — и снова как в неволе. Ни в чём не провинился, а надобен побег.

Если желаете узнать, как встретился Младший Тигр с Большим Дядюшкой, что из этого вышло и какие имело последствия, приходите на следующее представление.

Представление девятнадцатое

О том, как советник Бяо всё сделал наилучшим образом; и о том, как три человека, вышедших из Байчэна, при странных обстоятельствах встретились в Юаньцзы

Расставлял охотник сети, Птиц имея на примете, Всё продумал, только — фьють! — Все сумели упорхнуть.

Итак, выведя юного витязя Лю Фааня, по прозвищу Младший Тигр, из темницы при чжунъюаньском суде, хитроумный Бяо среди ночи отправился с ним в город Юаньцзы. «Как же мы выедем из селения, когда все выезды закрыты?» — подумал было Лю Фаань. Но стоило им приблизиться к воротам, и стражники, узнав безбородого толстяка Бяо, тут же начали суетливо снимать засовы и отворять замки. Младший Тигр только головой покачал.

На полпути достигли они почтовой станции — сами понимаете, такое учреждение принимает людей в любое время, предъяви только государственную бирку. Постучали погромче, открылось окошко: «Чего вам, судари?» Бяо, значит, бирку и подаёт, только свою, воровскую — и, знаете, сработала не хуже государственной! Тут же и эти ворота перед ними распахнулись, служитель кланяется, дорожку через двор фонарём подсвечивает.

— Всё это из уважения к моему благодетелю, — тихо сказал Бяо своему спутнику. — В такой префектуре, как эта, пренебрегаемой властями и отданной на поживу мерзавцам всякой масти, он остаётся единственной надеждой и для честных чиновников, и для простонародья. Мечтаю устроить вашу встречу. Недаром говорят: когда встречаются два великих героя Поднебесной, на небе загорается новая звезда.

Всю поездку не упускал он случая сказать что-то хорошее о своём патроне, но, разумеется, не сообщал, что это бандитский главарь Большой Дядюшка, а только и говорил: «мой благодетель». На просьбы же Младшего Тигра назвать его имя отвечал, что не хочет в пути его смущать, поскольку имя это слишком громкое, и лучше услышать его при самой встрече, чтобы увидеть, как слава и влияние сочетаются с открытостью и простотой, и как человек, столь многого добившийся, умеет привечать молодые таланты.

За всеми этими беседами Бяо подмечал характер Лю Фааня — скажем так, приценивался и прицеливался, по-охотничьи подбирал наживку. Да будет вам ведомо, что всякий человек, завлекаемый в сети убеждения, идёт на своё. Кого притягивает роскошь, кому приятна строгость и скудость нрава, кому сулят богатство и почёт, а с кем толкуют о высоких материях и о счастье народном. Если тому, кто рвётся на подвиг ради водворения правды, обещать с ходу деньги и разносолы, оттолкнёшь человека, разом лишишься его уважения и доверия. Если ж человек желает личной выгоды, ему сколько хочешь толкуй о благородных целях — он только скучать будет, а про себя, может, и посмеиваться, всё ожидая, когда ты цену назовёшь. Ещё и скажет потом: «Что-то маловато. Вон как вы к этому душой-то стремитесь, могли бы предложить и побольше, раз дело для вас такое важное». Словом, и на великих людей, и на ничтожных людишек воздействовать нужно умеючи, исподволь прощупывая чаяния и тонко им угождая; не взывать к чуждому и, как говорится, не ждать человека там, куда он не сможет прийти.

Представьте себе картину там же, на почтовой станции: наутро сели завтракать в общем столовом зале, а поодаль, за столом у самой двери, ела и пила весёлая, шумная компания. Начал Бяо вполголоса рассказывать Фааню, что один из этих людей — насильник и убийца, который упивается своей безнаказанностью. Младший Тигр вскочил было с места, но Бяо удержал его за плечо:

— Куда вы?

— Раз точно известно, что он такой гнусный злодей, чего ждать? Зарублю его сейчас — и дело с концом.

— Что вы! — ахнул Бяо. — Необходимо прежде собрать свидетельства и доказательства, чтоб исключить малейшую ошибку. Пусть я ни на мгновение не сомневаюсь в виновности этого человека, недопустимо карать без доказательств, ведь чем иначе мы и отличаемся от тех же преступников?

— Были бы все такими благородными, как вы… — буркнул Младший Тигр.

За завтраком он хмуро посматривал в сторону того стола, сверкал глазами, а слыша смех, стискивал зубы и сжимал кулаки. Когда те люди вышли, Бяо сказал успокоительно:

— Время их расплаты скоро настанет. Мы ничего не оставляем без ответа.

И что же? Никого из тех людей он не знал и прежде не видел, а историю сочинил, чтобы понаблюдать за Младшим Тигром.

Из того, как он разговаривал, как держался с людьми, к чему являл интерес или презрение, вывел Бяо, что будет лучше, если Большой Дядюшка примет его не в роскоши главного зала при многих приспешниках, а в уединённом павильоне Благородных Искусств. При въезде в город, когда Лю Фаань вносил своё имя в реестр новоприбывших, Бяо подошёл к человеку, сидевшему рядом с битой миской и надписью «Подайте безногому»:

— Ну-ка, шельмец, беги сейчас к Большому Дядюшке и передай, чтобы он подготовился так-то и так-то.

Живо у «безногого» ноги нашлись, вскочил и припустил к известной ему усадьбе, что стояла на дальнем конце города, за обоими рынками. Ну а Бяо, выигрывая время на приготовления, направился с Младшим Тигром в кумирню, посвящённую ста сорока четырём духам созвездий: поблагодарить их, дескать, за благополучное разрешение дела. Кумирня-то небольшая, но все идолы стоят порознь, перед каждым особое место для благовонных палочек, и к каждому Бяо подходил торжественно, возжигал палочки, читал благодарения за Лю Фааня и за своего покровителя и неторопливо клал поклоны. При таких телесах, как у этого Бяо, всё растянулось надолго — а он того и желал. Пусть колени и заболели, зато внутри ликование: вот-вот выйдет его задумка!

— Не проехать ли нам вначале через торговые ряды? — спросил потом Младший Тигр. Бяо едва не согласился (почему ж на такое не согласиться!), а наш молодец возьми и продолжи: — У меня там знакомые были, хочу по старой памяти проведать.

На такое уж, конечно, последовал отказ: мол, нужно поторапливаться. Знакомые знакомыми, а опаздывать к «ах, такому человеку» негоже. Попытался Бяо выведать, кого именно в городе знает Младший Тигр, но тот — как чувствовал! — отговорился, сказал, что в детстве к лепёшечникам хаживал, над площадными гадателями подшучивал и с босоногой ребятнёй мяч перекидывал. На самом-то деле нужен был ему тот кореец, который для него резную деревянную подвеску под нефрит красил. Потому Фаань ничего не сказал, что всё связанное с гибелью родителей держал как самое потаённое.

Миновали они рынки стороной, к усадьбе подъехали с главного входа, а над ними по камню изрезано: «Резиденция рода Цю». Младший Тигр решил, что «благодетель» носит фамилию Цю. Было это и впрямь известное учёное семейство, одно из немногих, каковыми область Чжао могла бы гордиться: и поэты, и министры, и полководцы. Только этот род давно пресёкся, а разбойники просто завладели усадьбой и даже вывески над входом не сменили, об этом Лю Фаань не ведал, потому сказал:

— Поистине вы служите славному семейству, примите поклон.

Бяо стал тут же прикидывать, под какой фамилией представить теперь Большого Дядюшку. Если б он знал всё то, что вы вот-вот узнаете! Ведь как бы человек ни хитрил, жизнь оказывается хитрее. Вспомнить хоть историю первого хозяина этой усадьбы, сановника Мэн Тайгу! Рассказать вам, что ли? Только совсем коротко, так-то целая книга об этом написана.

В давние времена в префектуре Юаньцзы жили две равно уважаемых чиновничьих семьи: Мэн и Куай. Отцы их одновременно вышли в придворные сановники, а при дворе рассорились до смертных обид (нет бы, как другие, поддерживать земляк земляка!), с этими обидами вышли на покой и продолжили вражду на родине. Их отпрыски и слуги всё позабросили и интересовались одним фехтованием, желая, как разбойные удальцы, сводить счёты в уличных и загородных стычках. По какой-то надобности пригласил Мэн Тайгу к себе в усадьбу гадателя-геоманта. Тот поводил носом, походил с деревянным мечом и грозным голосом изрёк:

Ужасным паденьем грозит сему дому вражда. Нагрянет и выхода вам не оставит беда. Где думали тихо пройти, без малейших тревог, Там встретите смерть — преждевременный страшный итог.

— Скоро ли? — встревожился Мэн Тайгу.

— Время ещё есть! — сказал гадатель и удалился.

Был бы Мэн не таким гордецом, поспешил бы примириться с противником. Но он решил поступить иначе: под видом переустройства двора под принципы геомантии стал в строгом секрете сооружать подземный ход, чтоб, даже если усадьбу окружат, иметь возможность для отступления.

Был у него единственный сын и наследник нрава весьма пылкого, а по имени Лумяо. В одну из вылазок за городом он налетел на паланкин. Думал обнаружить там давнего недруга, а увидел благородную девицу. Прикрыл глаза рукавом, схватился за сердце: «Ах, я влюблён без памяти». Она лицо прячет, у самой в груди как птица забилась: «Ах, неужели то моя судьба?» Словом, оба усмотрели в происшедшем предначертание. Ехала та девица в храм Первоначал на моление, там сии юные сердца, не познакомившись толком, перед алтарём неба и земли торжественно поклялись быть вместе.

Потом-то выяснилось, что эта девица не кто иная, как Куай Чжули. «О тяжёлый удар!» — в страдании воскликнул Лумяо. Но чувство его к ней нисколько не ослабло, да и она не могла его разлюбить, ведь их встреча была предопределена.

Прежде чем родиться в области Чжао, Лумяо состоял в свите князя Северной Звезды, а Чжули была феей Лунных чертогов. Как и в этот раз, познакомились они внезапно и полюбили друг друга с первого взгляда, но тем прогневали начальство и были сосланы на землю. «Там, — сказали им, — вы сможете соединиться, но лишь к собственному мучению».

Ни сановник Мэн, ни тем более Куай влюблённых благословлять не желали, вместо этого кликнули свах, и те меньше чем за неделю одному подыскали красавицу невесту, а другой — высокородного жениха. За день до свадьбы Лумяо выбрался из дому и встретился с возлюбленной, но не было для них в городе безопасного места. Тогда юноша вспомнил о тайном ходе из отцовской усадьбы. Спустились они туда, сели при светильниках меж холодных стен и сказали так: «Быть вместе — значит нарушить родительскую волю. Не быть — нарушить данную клятву и волю судьбы. Нет нам счастья в этом рождении, будем искать его в следующем». И с тем умерли.

Хватился Мэн сына, излазил весь город, к самому Куаю решил идти с угрозами, да тот на него первый молодчиков собрал, окружили они имение. Сбежал Мэн в подземный ход, а там в обнимку два безжизненных тела сидят. Сбылись слова геоманта: где думал пройти в безопасности, увидел самую страшную смерть. Без наследника род угас, и усадьба с торгов досталась семейству Цю. По записям, которые оставил Мэн Тайгу, новые владельцы нашли тот ход, и на месте смерти влюблённых устроили молельную комнатку, в ней установили поминальный камень с такими стихами:

Сойди в низины, воспари, как коршун, Сознаньем охвати края земли, Но повести, увы, не сыщешь горше, Чем повесть о Лумяо и Чжули.

Полагаете, всё это рассказано было просто так? Погодите же! Вернёмся к повествованию о Младшем Тигре.

У ворот усадьбы встретили прибывших бандиты, одетые, как повелел Бяо, в простые тёмные халаты на зимней подкладке, талии перехвачены серыми поясами, волосы — скромными головными повязками. Ни колец, ни серёг, никаких украшений. Нашли, может, двух самых благообразных, чтоб и носы не свёрнуты, и зубы целы, и татуировок не видать. Словом, точь-в-точь прислуга в уважаемом доме. Помогли гостям спешиться, приняли коней, на вопрос, дома ли хозяин, отвечают с вежливым поклоном:

— До сего часа с самого утра работал, но теперь вышел прогуляться по саду и размяться с оружием. — Это условленный был ответ.

— Здо́рово! — восхитился Младший Тигр. — Каким же оружием владеет его милость? Какой стиль предпочитает?

Бандиты изобразили смущение:

— Простите, мы люди неучёные и мирные, в таком не разбираемся. С юных лет наш хозяин всё упражнялся с копьём, а нынче рапиру предпочитает.

— Хорошо! Хорошо! — одобрил Лю Фаань.

Вновь, стало быть, Бяо всё угадал. Сказал Фааню непринуждённо:

— После упражнений мой покровитель любит отдохнуть в павильоне. Пойдёмте с вами туда. — А бандитам объявил: — Прошу не беспокоиться, я сам провожу господина Лю.

И пошли по чисто выметенным дорожкам, среди изысканных строений и скульптур. Идёт Младший Тигр и чувствует во всём и величие, и какую-то ветхость. Встал среди сада перед статуей — волшебный зверь, как бы рогатый лев с кудрявой гривой, правую лапу поднял, а на левой пальцы поломаны, деревцами поросли. Бяо тут как тут, поясняет, что хозяину не до блеска, все средства пускает на искоренение несправедливости:

— Уговаривали его друзья блюсти расходы так, чтоб не страдало имение, но напрасно: он твёрдо убеждён, что богатства лишь прах и ничего не стоят, особенно в сравнении с судьбой народа.

— Как же так получилось, — воскликнул Лю Фаань, — прожил я в префектуре Юаньцзы пятнадцать лет, и не слыхивал, что у нас есть такой человек!

— Позвольте спросить, господин Лю, долго вы здесь отсутствовали?

— Два года.

— Представьте себе, — всплеснул руками Бяо, — мой благодетель пять лет провёл в путешествиях, изучал жизнь простого люда по всей горной стране. Говорит: «Хочешь помочь землякам, посмотри и на тех, кто живёт вдали». Вернулись мы в Юаньцзы лишь полтора года назад, и то потребовалось время, чтобы принять дела имения и разобраться, что происходит в нашей префектуре, ведь она у нас беспокойная.

— Да не здесь ли пару лет назад навёл порядок ещё сановник Пэн? — удивился Фаань.

— Мы о таком, признаться, слышали, но если грядка ютится меж полей бурьяна, полоть нужно постоянно, не то вновь зарастёт. А преступность, в отличие от сорной травы, произрастает и множится в любое время года.

Подумал Младший Тигр над его словами, глядя на статую, и спросил:

— И много вам удалось сделать за полтора года?

— Увы, совсем мало, — вздохнул его собеседник. — Если смотреть на поверхность, то почти ничего, но это у глупца дело вершится на виду, а замыслу мудрого и положено до поры исполняться незримо. Имея уже в мыслях и в сердце такой план, составленный в тончайших подробностях, мой благодетель вынужден полагаться на стратагемы проигрышных сражений, ведь беззаконники, наши враги, сильнее нас и многочисленней. Когда бы нам удалось привлечь на свою сторону кого-нибудь из подлинных героев Поднебесной, подобных вам, действовать можно было бы гораздо решительнее.

Младший Тигр тут же клятвенно заверил, что больше всего на свете желает послужить такому делу. Тогда Бяо с улыбкой подхватил его под руку и решительным шагом повёл в павильон Благородных Искусств. Расскажу, что это было за место. Если вы вообразили себе нечто вроде продуваемой беседки, ни в коем случае — это было закрытое строение на манер флигелька, хорошо протопленное, с одним входом с южной стороны и вовсе без окон. Внутри в изобилии светильники, курильницы переплетают воздух струйками белого ароматного дыма. С восточной стороны — ширмы, украшенные каллиграфией. С западной — циновка и столик для музыканта, длинная цитра лежит, покрытая тёмно-красным резным лаком с золотыми вставками. Северную стену украшает большая картина «Утёсы северной отчизны», справа и слева от неё две каменных вазы в человеческий рост. Хозяйское кресло пустует, перед ним на столике облавные шашки расставлены пресловутым «Неразрешимым этюдом»!

Вижу, игроки заулыбались, скрывают лица рукавами, но ведь, простите за грубую прямоту, как проще всего изобразиться мудрецом, если не сесть за расчерченную доску? Всего-то и требуется две горстки камней да веер, хорошо при этом и схему этюда припасти. Сидишь, перебираешь задумчиво камни, обмахиваешься веером — хотя бы и зима, — и образ готов, притом мудрость проявлять не обязательно, она из тебя как бы сама собой сочится. Легко и чужому тщеславию потрафить, только спроси: «Сударь, какой ход в сей позиции уместнее всего?» Разбирается человек в шашках или нет (лучше, если нисколько не разбирается), пусть только поставит камень куда угодно — и ты ему сразу: «Грандиозно! Вы, я вижу, человек исключительной наблюдательности!» Нет, шашки здесь дело непременное.

Но не только это приготовил Бяо. Ведь не просто же так Большой Дядюшка ещё не пожаловал. Смутился было Младший Тигр, хотел предложить подождать хозяина снаружи, но вдруг увидел несколько свитков, висящих на восточной стене за ширмами. Если бы то были картины или каллиграфия, он бы и глазом не повёл, а тут устремился изучать! Были там начертаны схемы потайного фехтовального стиля, названные в честь «Зимней мелодии» — как тут устоять, тем более что и рапира его звалась Серебряной Струной. Стоит юноша, увлечённо разглядывает изображения, читает приписки. Увидит цепочку следов — и сам принимается повторять, так же вышагивать, то медленно, осторожно, то поспешно, как бы в пылу битвы. Увидит положения рук и корпуса — и сам подражает со смешной, знаете ли, манерностью. Дошло до того, что вынул из ножен и рапиру и стал теперь приплясывать с нею, проделывая всё более сложные приёмы. И так хорошо и гладко этот стиль ему на душу ложится, словно душа к нему всё время и готовилась.

Вошёл в павильон Большой Дядюшка — на нём тёплый халат гранатового цвета, поверху светло-жёлтая накидка, рукава забраны в узорные сафьяновые наручи; у пояса в расписных ножнах рапира красуется, рукоять каменьями блещет; волосы убраны под простой платок, перевязанный золотистыми тесёмками — словом, вид самый вальяжный. Бяо ему показывает, чтоб был потише, птичку не спугнул. Большой Дядюшка только ухмыльнулся, прошёл и сел в кресло. Младший Тигр его даже не заметил, точно тетерев на току там, за ширмами. Как сделал передышку, Бяо и спрашивает:

— Нравится ли вам здесь, господин Лю?

— Ещё бы! — весело отвечает Фаань. Возвратился румяный, глаза блестят, в руке рапира — герой, да и только!

«Лучших условий для разговора и не подберёшь, — подумал довольный собой Бяо. — Со всем я угадал, всем поднёс то самое, что и нужно. Теперь и гость под впечатлением, и хозяин непременно будет впечатлён. Утру-таки нос костлявому Луну!»

Этот Лун, давний его соперник, нравился главарю своим злобным нравом, исполненным сухой ненависти. С кем ни сводила судьба их банду, по малейшему разногласию он придумывал, как бы с человеком расправиться; а саму банду советовал пополнять людьми никчёмными, самого низкого пошиба. Завлекать таких нетрудно: кому хватает денег, кому ещё охота над народом поиздеваться, — а не будут слушать, не жалко и прибить другим в назидание. Главное — высоко не метят, на атаманское место не облизываются. Такие его советы Большого Дядюшку вполне устраивали. Кто привык спать на рогожке, есть из немытой плошки, пить вонючую брагу и голову класть на корягу, может всю жизнь этим довольствоваться. Но подай-ка такому чуцзянское вино в драгоценном кубке, дай сны посмотреть на нефритовом подголовнике под надушенным балдахином — сразу поймёт, что́ лучше. Привык атаман набирать подонков и недоумков, а приведи к нему настоящего героя — станет ли после этого слушать Луна, который вечно одно советует: как убить да проучить? Нет, сразу разберётся, кто у него подлинный советник, умеющий действовать необычайно!

В таких-то мыслях Бяо сказал Младшему Тигру:

— Вы первый, кто сумел освоить стиль Зимней Мелодии за столь короткое время. Не считая господина Цю. — И с этим поклонился Большому Дядюшке.

— Рад вас видеть, господин Лю, — откликается со своего места разбойничий верховод.

Спохватился Младший Тигр: неловко вышло! Не знает теперь, убирать оружие или прямо с ним поскорее и кланяться. Но пригляделся к этому человеку и вдруг отчётливо его узнал. На всякий случай спросил у Бяо:

— Это и есть ваш покровитель и благодетель?

— Совершенно верно, — отвечает Бяо. — Это человек, которому я служу — и которому, несомненно, почтёте за радость и вы служить и помогать в начинаниях.

Расплылся в самой широкой своей улыбке, впереди и Большой Дядюшка улыбается, но выходит у него по привычке нечто вроде надменной усмешки. Только что это такое с Младшим Тигром? Глядите, глаза налились кровью, лицо свирепостью исказилось. Прорычал он:

— Вот и свиделись, Крыса-Дракон! Думал я, меня к тебе приведёт подвеска, которую ты у моего отца сорвал; а привёл-то вот этот подлец! — И с этими словами одним ударом наотмашь зарубил оцепеневшего Бяо.

Видите, когда уехал из Юаньцзы сановник Пэн с губернаторским отрядом Крылатых и назначили туда нового префекта, вернулся к преступному промыслу там и Крыса-Дракон. Больше того, пошли дела его вверх и вширь, словно бы ему кто-то помогал. Вместо прежней клички взял себе прозвище «Большой Дядюшка». Орудовал он в трёх-четырёх префектурах сразу, но хоть и обладал огромной силой, держаться предпочитал в тени, действовать опосредованно, чтобы, случись что, быть ко всему не причастным.

Как повстречался он теперь лицом к лицу с Младшим Тигром, как увидел резную подвеску, так и обдало его холодом. Как упал грузный советник Бяо и остался лежать в луже собственной крови, так Крыса-Дракон вскочил с кресла, оттолкнул картину «Утёсы северной отчизны», а за ней — тот самый тайный ход, о котором речь уже шла. Прыгнул туда злодей — и точно провалился. Младший Тигр схватил светильник — и следом.

Оказался он под землёй, в тёмном каменном коридоре. Коридор виляет, не видать Крысу-Дракона, только слышны его шаги. А ну как за очередным поворотом притаится и нападёт на преследователя? Тот и опасность понимает, но бежит безо всяких колебаний. Видит, слева вместо стены решётка, а за ней комнатка. Была в этой комнатке молеленка в честь Лумяо и Чжули, да разбойники употребили её под узилище. Посветил Лю Фаань хорошенько, а там похищенные дети — сжались в комок, боятся, думают, что явился один из бандитов. Фаань дверь подёргал, видит, что она на хитрые замки заперта, и говорит:

— Погодите, братцы, вернусь, тогда всех вас освобожу. Но сейчас времени нет.

И правда: Крыса-Дракон успел далеко убежать. Вдруг с потолка тусклый свет — колодец там наверх ведёт и через дыру в полу вниз глубоко уходит — и в этом свете тянется, гуляя туда-сюда, толстая верёвка. Ухватил Младший Тигр верёвку, полез вверх. Не ошибся, там и лицо Крысы-Дракона показалось. Когда наш герой высоко уже поднялся, злодей стал верёвку широким ножом рубить. Не растерялся юноша, раскачался и в последнее мгновение за щербатую стенку колодца уцепился. По этой стенке, нащупывая выступы и выбоины, продолжил подъём. Разбойник прочь кинулся.

Вылез Младший Тигр наверх, огляделся. Оказался он на заднем дворе неухоженного домишки, у стен грудами всякий хлам лежит. Кабы не зима, можно было бы растеряться, но снег выручает, все следы представляет, сразу ясно: Крыса-Дракон через стену перелез. Лю Фаань — туда же. Выбрался в переулочек, а там торговые ряды начинались. В них бы можно было бандита потерять, кабы он со всех ног не улепётывал. Подобрал Фаань с земли два камня побольше, бежит, в жёлтую накидку метится. Швырнул раз — попал злодею в ногу, тот захромал. Швырнул два — попал какому-то торговцу в посудный прилавок. Торговец как ухватил его за полу:

— Ах, милостивый сударь, что ж это вы натворили?! Весь товар побили. Извольте возместить!

Младший Тигр его прочь отбросил, а торговец в крик:

— Ратуйте, люди добрые, беззаконие!

Повскакали с мест продавцы, навалились. И хватил бы их Фаань кулаком, да насмерть зашибить опасается. Только и успел приметить, что разбойник юркнул в большую харчевню под вывеской «Ореол дракона». «Ничего, — думает Фаань, — там я с ним и разделаюсь». А ему меж тем самому бы выбраться: обступили его со всех сторон торговцы и торговки, кто за одежду схватил, кто просто бранится, кричат: «Разве можно так? Разбил — плати!» Молодого-то человека с честным лицом что бы и не пристыдить? Крикнул Младший Тигр:

— Да вы что, торгаши, ошалели? Не видали нешто, в кого я метился? Идёмте вместе с него и взыскивать!

— Ишь бесстыжий! — отвечают торговцы. — За свои дела платить не желает, на других валит!

Один до того осмелел, что героя за грудки взял. Тот осерчал, приподнял его и хлопнул оземь. Продавец и встать не смог, только охает и стонет, за все места прихватывается. Сыскалась тут бабка, торгующая паровыми булочками — у таковых-то голос бывает очень громкий, — как закричит:

— Зовите квартального! Смертоубийство!

Младший Тигр в долгу не остаётся:

— Зовите-зовите! Раз смертоубийство, то без разницы, одного израсходовать или десяток.

И пошёл кулаками махать. Продавцы врассыпную, а наш молодец поскорее к харчевне побежал, но и там ему вход заступили:

— Куда это вы?

Смотрит Лю Фаань, перед ним детина ростом чуть ли не в чжан и в плечах половина, а с правой стороны другой такой же подходит. Решил Фаань не драться, а для начала поговорить:

— Сюда сейчас человек вошёл, известный как «господин Цю». У меня с ним встреча, извольте проводить.

— Ничего такого не знаем, о чём вы сказываете, а только у нас повеление: бузотёров не пускать. Ступайте своей дорогой.

Не до споров Младшему Тигру:

— Вы, мерзавцы, с этим злодеем заодно. Ужо я вам задам!

Начал было с ними драться, а эти крепко стоят, и удар держат, и с места не своротишь. Однако же Фаань их теснит, вот с одним и сладил, отослал на землю отдыхать. Как раз тогда вышел изнутри хозяин заведения, весь встревоженный, стал выспрашивать у Младшего Тигра фамилию и требовать разъяснений.

— Идите вы к чертям крылатым! — ответил он. — Коли ещё с вами разговаривать, так он и сбежит!

Смял хозяина — и в нижний зал, а оттуда сразу по лестнице на верхний этаж, где закрытые питейные кабинеты. Харчевник следом бежит, по-бабьи верещит: «Ай-ай, кошмар, ужас, что же такое делается?!» Народу внизу не пусто не густо, все посетители переполошились, а Младший Тигр грохочет:

— Где он прячется? Где эта крыса, говорите живо! Ежели сам его не найду, жизни не обрадуетесь, цельного уголка здесь не оставлю!

Тут перед ним открылась дверь, и выскочил из кабинета… кто бы вы думали? Сун Цзянчжи, капитан отряда Крылатых, губернаторский верный слуга. Рявкнул на Младшего Тигра:

— Стой, Лю Фаань! Как ты здесь очутился и что делаешь?

— Капитан Сун, а вы тут какими судьбами? В этой харчевне укрылся убийца моих родителей, я должен за них отомстить.

— Ничего не понимаю, — ответил Сун. — Остынь да объясни толком.

Схватил его, значит, и не отпускает. Фаань его ни сбросить, ни толкнуть не смеет, только кричит:

— Пустите! Пустите меня! Я этого негодяя убью!

В этот миг по волшебству Осеннего Старца очутился в «Ореоле дракона» Средний Тигр. Услышал он голос младшего побратима и тоже в коридор выбежал.

— У Цзинье, и ты здесь! — сказал капитан Сун. — Растолкуй хоть ты, что происходит.

— Рад бы, да не могу, — отвечает Средний Тигр. — За много дней и вас, и его впервые встретил.

— Как же так вышло, что в Юаньцзы вы оказались одновременно?

Видит Младший Тигр: время-то уходит! В двух словах пересказал всё, что с ним произошло.

— Наделал ты дел, Лю Фаань, так что мне тебя от наказания спасать придётся, — произнёс капитан Сун. — Твоё счастье, губернатор дал мне приказную бирку с особыми полномочиями. Вот как мы поступим: я сейчас по всем правилам произведу здесь обыск, а вы вдвоём ступайте в ту усадьбу и освободите несчастных детей, о которых ты сказывал.

Делать нечего — пошли. Младший Тигр предлагает побратиму:

— Что ежели нам зайти с двух сторон? Я раздобуду верёвку и спущусь через тайный ход, а ты отправишься к главному входу.

— Опасно тебе одному идти, — говорит Цзинье.

— Тебе опаснее, брат, но так мы не токмо детей освободим, но и бандитов повяжем. Ни один мимо нас не проскочит.

Другой бы стал Фааня образумливать — как же вдвоём идти против целой банды?! — но нашему У Цзинье после полчищ нечисти всё нипочём. Достиг он главных ворот, а те открыты, и вокруг ни души. «Не засада ли?» — подумал Средний Тигр. На всякий случай прошёл чуть дальше и не через ворота прошёл, а на стену взобрался.

Озирает передний дворик — нет никого.

Пригнувшись, побежал по гребням крыш и всё вниз поглядывает — никого.

Осмотрел так все дворы, затем спустился в дом и стал обходить комнату за комнатой. Повсюду безлюдно. Видно, что люди уходили в спешке, всё вверх дном перевёрнуто — и никого. Лишь в павильоне Благородных Искусств мёртвый советник Бяо лежит.

Разыскал Средний Тигр потайной ход, спустился вниз, на душе тревожно стало: вдруг бандиты туда побежали, и приходится сейчас меньшому побратиму одному с ними драться? В коридоре грохот, лязг, крики эхом разносятся. Цзинье побежал со всех ног — лишь бы не опоздать. Добежал до узилища, а там Фаань как раз с замками расправился и говорит пленникам:

— Ну, братцы идёмте теперь на воздух!

Рассказал ему Средний Тигр, что усадьба пуста. Фаань кулаки до хруста стиснул: досадно ему, что злодеи так быстро всё прознали и сбежали, — но кулаки кулаками, а бить некого. С вызволенными детьми (это всё были пареньки лет четырнадцати из соседних префектур) вышли к воротам и встретили там человека в одежде управского посыльного.

— Меня к вам направил капитан Сун, — говорит. — Велел доставить вас в гостиницу на северной выездной улице. Сам туда прибудет в ближайшее время.

В итоге прождали братья-тигры в означенной гостинице день до вечера. Тяжко далось Младшему Тигру ожидание. Попроси его подождать кто другой, не стал бы он столько времени на месте сидеть, а капитана Суна ослушаться не мог: помнил, как отряд Крылатых его из разбойничьих лап вырвал. Средний Тигр на себя заботу о мальчишках взял: распорядился, чтобы принесли им еды и кое-какой зимней одежды. Словом, время прошло. Прибыл, наконец, тот же самый посыльный и сказал:

— Капитан Сун приказывает вам тотчас отправляться в обратный путь в Байчэн. У гостиницы ждут вас две повозки, в которых повезёте вызволенных детей.

— Нашли вы там Крысу-Дракона? Банду его схватили? — спросил Лю Фаань.

Посыльный, по сторонам поглядывая, тихо ответил:

— Дело крайне сложное и опасное. Только что господина префекта нашли мёртвым. Это тайна, но капитан Сун уже приказал закрыть все ворота раньше срока. Мне поручено лично запереть северные, как только вы выедете.

— Возможно, капитану требуется помощь? — не унимался Младший Тигр.

— Братец Фаань, сам посуди, — сказал тут У Цзинье. — Наверное, не просто так нужно капитану, чтобы мы поскорей доставили этих парней в Байчэн. Время зимнее, сами себе еды они не раздобудут, знакомых в Юаньцзы у них нет, так что и позаботиться о них некому. Капитану Суну нынче не до них, да и от нас толку было бы мало: ты в префектуре успел наделать шуму, я и вовсе очутился здесь по волшебству, так что любого из нас для порядку надлежало бы взять под стражу.

— Что ж, ты прав, — вздохнул Фаань. — Сделаем, как велено.

Рассадили мальчишек в повозки поровну, У Цзинье сел править первой, Лю Фаань — второй. Не успели, впрочем, отъехать от города и четырёх ли, как среди высоких валунов путь им преградила дюжина налётчиков. У всех на лицах чёрные повязки, выступил на камень их предводитель и сказал нарочито хриплым голосом:

— Оставайтесь на месте и бросайте оружие. Так всё выйдет проще и быстрее.

Младший Тигр встал на повозке, посмотрел на них и отвечает:

— У нас нет ничего ценного, так что бой не будет для вас делом сто́ящим. Коли провалите туда, откуда вылезли, так и быть, не станем вас преследовать.

Тогда другой бандит, поигрывая топором, сказал:

— За бой вперёд уплачено, за головы ваши вдвое больше дадут. Не хотите драться — и хорошо. Ложитесь по одному на этот камень, мне так рубить удобней.

Средний Тигр сказал:

— Братец Фаань, прикрывай тыл на тот случай, если у них там кто-то ещё в засаде, а я с этими потолкую.

Среди трёх братьев-тигров У Цзинье больше всех человеческую жизнь ценил, так что и внутренний стиль себе когда-то избрал для защиты, а не для нападения. Никогда — даже в недавних сражениях с нечистью — не впадал в ярость, старался блюсти хладнокровие, и вдруг исполнился какого-то неистового остервенения. Первым же ударом перерубил того бандита, что с топором, от ключицы до бедра, точно кусок масла, и испустил при этом громогласный рык.

Попятились разбойники, а главарь скрежещет:

— Ну-ка, ротозеи, кто его голову снимет, получит четверную плату!

Вышли вперёд двое с пиками, но и Средний Тигр не медлил: скакнул на камень, оттуда перемахнул через их головы, так что оказался как бы в окружении четырёх неприятелей, и одним приёмом под названием «Смертоносное сияние инь» обезглавил всех четверых. В небо взвились кровавые фонтаны, а Средний Тигр не унимался и, держа палаш обеими руками, стал наносить разящие удары направо и налево, всё так же неистово рыча.

Откуда, спросите, внезапно взялось в нём всё это: и неведомый прежде стиль боя, и звериная повадка? Если помните, после тяжёлого сражения с чернокнижником Лаем проникли в У Цзинье души сотен погубленных в Желтоглазом лесу и, освоившись в новом сосуде, начали биться за главенство друг с другом и с душой хозяина. На краткое время возобладала душа некоего человека по прозвищу Меднобровый Чжан Фэй, лиходея из лиходеев, но при этом и мастера палашного боя. До тех пор пока видел Цзинье перед собой хоть одного противника, оставался Меднобровый в силе. Тщетно кричал ему Фаань, призывая оставить кого-то в живых для допроса — палаш побратима истребил всех. Лишь предводителю среди боя удалось скрыться. После такого сражения Младший Тигр с побратимом и заговорить опасался.

Отвечу ещё на один вопрос, который, верно, у вас возник. По какой такой случайности Сун Цзянчжи оказался в Юаньцзы — и более того, в харчевне «Ореол дракона» — как раз тогда, когда туда ворвался наш справедливый мститель? Многое в историях об удальцах и впрямь подчинено воле случая, но здесь всё вполне закономерно.

Не забыли ещё письмецо, которое отправил в областную столицу секретарь чжунъюаньского суда? Оно было доставлено самой скорой почтой и немало встревожило губернатора Чу. Любые силы готов он был бросить на то, чтобы дотянуться до префектуры Юаньцзы, но, как говорится, руки у него в то время были коротки. Отписал он голубиной почтой в Куаньбяо, особо не рассчитывая застать там капитана Суна, но тот как раз задержался, тщетно рыская в поисках атамана Бусяня и его весёлой ватаги. Если бы ему тогда удалось их найти, если бы только атаман не послушал совета и не покинул Коровью Кручу, было бы, глядишь, совсем по-другому! Ну а так пришлось Суну исполнять новое указание и торопиться в Юаньцзы.

Предугадав ход событий, он и не заглянул в селение Чжунъюань, а сразу устремился в город. Просчитал Сун Цзянчжи, куда отправится Младший Тигр и куда побежит Крыса-Дракон, и занял нужное место. Вот бы кому в шашки-то играть! Почему он о том мог так точно судить? Об этом на сей раз умолчу — и так сказал достаточно.

Град Юаньцзы закрыл ворота, И ждут в Байчэне беглецов. Как встретят их, в конце концов: С суровостью или с почётом?

Историю братьев-тигров, конечно, можно продолжить, но я вот упомянул атамана Бусяня, и захотелось теперь о нём рассказать, ведь он в нашем повествовании главный герой. О нём, впрочем, речь пойдёт на следующем представлении.

Представление двадцатое

О том, как три торговца усвоили урок; и о том, как лихоимец уразумел намёк

Спорили гадатели средь селенья Цо, Кто судьбы вернее прочитал лицо. Кто бы догадался на шумливом рынке, Что придуман спор их юным хитрецом!

Итак, вы уже, может, и позабыли, но вскоре после взятия Коровьей Кручи, на излёте осени, банда атамана Бусяня отправилась в префектуру Юфэй, в лесок близ селения Цо, где на поляне стоял домишко свинаря Гунсуня — владельца чудесного талисмана, который защищал его от любых воров и убийц. Надо вам сказать, сам Гунсунь, которого даос Кружащее Облако сделал богачом, пусть и располнел, и слегка обленился, к роскоши не шагнул — может, по той же лени, кто его знает, да только то его и спасло, — диковинок не желал, усадьбу себе не завёл, летом пас чужих свинок, зимой проедал помаленьку серебришко, держал при себе одного только мальчонку-слугу и к тому относился скорее как к меньшому брату. Осенью скосила того мальчонку моровая горячка, слёг он и совсем занемог. Другому хозяину и горя мало — если и не вытолкал бы полумёртвого на мороз, то дал бы где-нибудь на грязной циновке скончаться и не печалился, — но не таков был Гунсунь. Даром что толстяк, а растряс жирок и привёз из Цо, а потом и из Юфэя лучших лекарей и столько денег извёл на лечение, что страшно сказать. Если же кто удивлялся, так отвечал:

— Сколько этот мальчишка ради меня побегал, сколько мне всего отовсюду доставлял, ни слова поперёк от него не слыхал, так нешто теперь, когда ему туго, и я для него не расстараюсь?

Но старания стараниями, а слуга таки помер. Как сжёг его свинарь по обряду, совсем загоревал. Не ел несколько дней кряду, а как отошёл от горя и проголодался, напала на него новая забота-кручина: «Кто обо мне теперь позаботится? Нового слугу искать муторно, ещё и прогадаешь, получишь себе мошенника. А самому каждый раз на рынок хаживать — отвык. Не устроиться ли к какому зажиточному хозяину при тёплом зимнем свинарнике? Но о таком ещё с середины осени договариваются, теперь-то и не возьмут, зря только проходишь…» В таких мыслях и застал его атаман Бусянь.

Гунсунь, как его у себя на пороге увидел, заворчал:

— Вот ведь, Гун У, тебя ещё не хватало. Я тебя попросил друга моего, даоса, освободить, а ты меня обманул по-свински. Зачем теперь притащился?

— Что же, ты его с тех пор не видал? — удивился атаман. И пересказал, какие приключения были у него с даосом и что случилось потом.

Гунсунь душой был прост, испытывать его слова не стал, сразу всему поверил. И жаль ему, что один старый знакомый о нём позабыл, и отрадно, что другие вспомнили. Без всяких переговоров согласился на их предложение и бумагу, составленную студентом Цыжэнем, сразу подписал. Суть договора, как помните, была такова: в самых чётких выражениях очерчивалось пространство вокруг Гунсуневой хибары и говорилось, что покуда вольные добытчики находятся на вышеозначенной земле, то считаются имуществом свинаря и пребывают под защитой его талисмана, а шагнут за предел — и тут же обретают свободу, снова могут, стало быть, врать, убивать и грабить, но и погибнуть могут совершенно запросто. Кто-то на первых порах такой защитой брезговал, кто-то, напротив, с радостью поближе к Гунсуню подобрался, а сам свинарь только приговаривал: «Вы уж, братцы, не по бумаге, а по-человечески приносите мне кой-чего с ближайшего рынка — мне и хватит».

Развернули строительство большого домины на всех, а их тогда в префектуру Юфэй явилось немало, ещё и по пути приставали и обездоленные, и лихие удальцы. До тех пор, стало быть, в шалашиках ютились, зимой это, как сами понимаете, не радость. Перед атаманом Бусянем задача непростая: надо и построить поскорей, и питаться кое-как. Были с Коровьей Кручи какие-то харчи, да надолго не хватит, а теперь и Гунсуня корми, так он, когда можно, ел за четверых — правда, как выяснилось (а выяснилось не сразу), за четверых и поработать умел. Стал Бусянь шайку надвое-натрое делить: одних шлёт в лес на охоту, других на дорожный промысел, с третьими вместе лагерь обустраивает.

Вольнее всего — Медной Блохе.

— Я, — говорит, — мальчонка махонький. Камни и брёвна таскать не осилю, людей по дорогам грабить не приучен, даже сестрице Сяоюнь при котле подсобить не сумею, пропадёт вся похлёбка. Могу вам вот как помочь — песню спеть жалостливую:

Ой ты, горестей излишек у кота да у меня, Только он откушал мышек, я ж не ел четыре дня. У кота четыре лапы — коль захочет, убежит. Ну а мне бежать куда бы? Я нигде не буду сыт. Нет тоскливей и несчастней из голодных горемык. Полон болью каждый час мой, только я к тому привык. Попрошу я при народе — вижу, злоба в вас густа — Коли уж меня вы бьёте, так не бейте хоть кота.

Надоело разбойникам это слушать, отправили его в Цо за провизией. Гунсунь-свинопас дал ему связку монет, Медная Блоха и рад-радёхонек, но для порядку стал жаловаться:

— Маловато. Надо бы добавить. Связка-то неполная, в ней монет не хватает.

Кошак, атаманов побратим, от такого обозлился:

— Дай-ка связку, я на руке взвешу.

Прикинул на вес — и себе в рукав убрал. Мальчонка только глазами хлопает, а Кошак и говорит:

— Коли ты вольный добытчик, то поди сам добудь, не морочь нам голову.

Похныкал Медная Блоха, поканючил, но ничего не добился, взял заплечную суму побольше и пошёл. Идёт, песнями себя веселит, дошёл до гостиницы у самых ворот селения. Перескочил через ограду — недаром акробат! — пробрался в кладовую, поел-попил задарма и улёгся спать. Наутро переоделся в чистое. Была у него в суме свёрнута лакейская одежонка из усадьбы Тысячерогого Моу, прихватил он её с собой. Сейчас переоделся — и не скажешь, что мошенник, подумаешь, слуга из богатого дома. В таком-то виде направился на рынок.

Селение Цо — не большое и не маленькое, по чжаоским меркам даже приличное. Жили там три торговца по фамилии Чжан, друг другу двоюродные братья. Иные рассказчики, как об этих братьях речь заводят, рисуют их совсем одинаковыми, так что выходят этакие приземистые мордатые болванчики, а ведь были они совсем один на другого не похожи. Хоть роль их в повествовании невелика, в жизни проходных персонажей не бывает — каждый с характером да с особинкой. Сейчас расскажу, каковы они были.

Каждого прозывали по его занятию и товару. Старший, Мясник, и впрямь был толстощёк и широкоплеч, а ногами коротковат, так что рост у него, считайте, выше пояса начинался. Даже зимой носил он лёгкую холщовую куртку, а на голове — серый платок, свисающий с макушки свиными ушами. Грудь у него была колесом, огромная, как банный чан, а лицо румяное, будто всегда ему жарко. Средний, Хлебник, напротив, был высок, худощав и настолько зябок, что и летом кутался в два халата, а зимой накидывал поверх безрукавку. На голове он носил войлочную шляпу и так её с двух сторон заламывал, что похоже было на вареник-уголок. Оно и кстати: таких вот вареников, и паровых булочек, и пампушек, и пышек, и лепёшек с начинкой и без начинки за ночь он напекал великое множество и до обеда старался все распродать, чтоб отоспаться. Одна беда — был он сверх всякой меры охоч до азартных игр и женского пола, так что ни богаче, ни здоровее не становился. Младший, Зеленщик, был бы и того выше, кабы с детства горбуном не был. Чтоб казаться побольше, носил сапоги на толстой подошве, а в высокую шапку втыкал ещё сухую ковылину, только выходило хуже — издали казалось, идёт одна шапка на сапогах. Пусть сложением судьба его и обидела, зато силой не обделила — с утра на коромысле нёс он порой на продажу больше товару, чем старшие братья. В общем, жили трое ни шатко ни валко, а не жаловались, слуг не держали, своим хребтом прибыток себе обеспечивали, вот мы с ними, считайте, и познакомились.

Теперь представьте: ранний час народу почти нет, продавцы только-только товар на прилавки раскладывают, шутками перебрасываются, сплетнями делятся, тут появляется Медная Блоха. Была у него при себе одна-единственная монета, высмотрел он в рядах Чжана Хлебника — и сразу к нему, а у самого на ходу плутня придумывается. Говорит непринуждённо:

— Доброго утречка, милейший, дайте-ка лепёшку на пробу. — И так голосом выводит, ну чисто слуга-белоручка из богатого дома!

Чжан ему улыбается:

— Вы нынче первый покупатель, на удачу в делах позвольте подать вам к тому же с домашней начинкой!

— Не обязательно. Впрочем, сколько с меня?

— Для вас бесплатно.

У Медной Блохи желудок подкручивает, а при виде еды слюней во рту на целый ручей, так и проглотил бы всё, не разжёвывая, однако сдержался, поел медленно, пальцы не облизал, а о полотенчико вытер и резюмирует:

— Недурственно. Что же, милейший, вы, я смотрю, в деле своём мастер. Подскажите тогда, раз у нас разговор, кто бы здесь, в Цо, мог испечь таких лепёшек большую корзину? Хозяин мой, инспектор Гун — вы, наверное, о нём наслышаны, — затеял в окрестностях большое строительство. Желает сегодня вечером устроить жертвоприношение и для работников пирушку.

— Ежели сегодня, то вот моя корзина, я товар почти и не достал. Хватит вам?

— На раз, пожалуй, хватит, а там видно будет, я теперь сюда часто захаживать стану. Через полчаса несите свою корзину к южным воротам, там встретимся.

И пошёл по рынку дальше. Песенку насвистывает, поясной подвеской поигрывает, на всех сверху вниз посматривает, хоть и ниже всех — умеет же! Навестил и Зеленщика, и Мясника, со всеми поговорил таким же манером и к одному времени назначил всем встречу у южных ворот. Пришли они порознь, там и встретились, чуть погодя подходит и Медная Блоха.

— Вот вы где, милейшие. Ну, следуйте за мной.

Торговцы за ним из ворот вышли. Думали, там повозка ждёт, да нет её ни у самых ворот, ни поодаль, Медная Блоха идёт себе, насвистывает, временами оборачивается и рукой машет — поторапливает. Вот они окликнули его и спросили:

— Далёко ли идти, уважаемый?

Медная Блоха отвечает:

— Да тут близко. Было бы далеко, разве я пешком пошёл бы?

Идут уже с добрую четверть часа, торговцы между собою переговариваются:

— Кабы знать, мы бы вскладчину подводу наняли.

Медная Блоха обернулся тогда и сердито произнёс:

— Неужели не можете донести, сколько полагается? Хозяин платит, а вы ноете! Кому не хватает силёнок, вот моя заплечная сумка, можете часть своего товара мне положить, я понесу не жалуясь.

Переглянулись Чжаны, усмехнулись: «Что, — думают, — щегол? Хотел нас за гордость ущипнуть, а вот же сейчас попался!»

— Да, — говорят, — мил человек, понесите хоть малость.

И ему заплечную сумку доверху заполнили. Медная Блоха поначалу-то охнул, как будто тяжело ему стало, потом как вскочит — и бежать. Торговцы остолбенели.

— Да он мошенник! — закричал Зеленщик. — Ишь какой мерзавец!

Крикнул мальчонке вслед какие-то грязные проклятия — при публике и повторять совестно, — у того ноги-то и подкосились. Тогда торговцы корзины и коромысла побросали и побежали его догонять. Помните, как наш акробат в Шуньшоу стражу за собой заманивал? Что один раз удалось, то и в другой получится. Бежит себе трусцой, без дороги, по свежему снежку, постоянно запинается, о камни спотыкается, руками машет — вот-вот упадёт. Чжаны за ним, у всех троих охотничий азарт проснулся, ожесточились страшно: этот малый с утра им торговлю испортил, так что день насмарку, так хоть отдубасить его теперь! Думают, с такой тяжёлой сумкой он от них не уйдёт. Мясник на коротких ножках посередине бежит; горбун Зеленщик, точно хищный зверь, справа сапожищами снег месит; а долговязый Хлебник слева заходит — и из всех трёх он бы, глядишь, и мог догнать, если бы здоровее был, а так то в боку заколет, то кашель прихватит. Медной Блохе единственная забота была не торопиться.

Дотянул так до очерченных договором владений Гунсуня. Только пересёк границу, на земле растянулся. Чжаны, увидев это, ходу прибавили, с Мясника даже туфля слетела, он и не заметил. Похватали с земли кто палку, кто камень, кричат: «Бей его, братцы!» Тут же — раз! — и исчезли все вместе.

Хмыкнул Медная Блоха, встал, отряхнулся, пошёл к своим.

— Дядюшка-атаман! — кричит. — За чем отправляли, я всё раздобыл! — И сумку с плеч сбрасывает.

Бусянь рассмеялся, а побратим его Кошак губы скривил:

— Маловато! Иди-ка сызнова.

— А вы отправьте людей туда-то и туда-то, — сказал мальчишка. — Там в ложбинке большие корзины сложены, одна с мясом, другая со всяким печевом, третья c крупами да зеленью.

Сразу отправили троих за корзинами, а атаман только и спросил:

— У кого же ты это достал, племянничек?

Повёл его Медная Блоха туда, где Чжаны пропали, порылся в снегу, нашёл чёрную кожаную туфлю, а потом трёх глиняных свинок: одну потолще, одну подлиннее, одну коротенькую-горбатенькую. Сложил их в туфлю, атаману показал:

— Вот у них. Подожди, дядюшка, я такую штуку выдумал, нам теперь ни в чём нужды не будет! Ты прикажи, чтобы на этом самом месте поставили словно бы крошечную кумирню с двумя входами, а перед ней арку вроде воротец и небольшой помост. Пускай кумирня будет на Гунсуневой земле, а помост — на ничейной.

— Что ж, быть по-твоему.

На четвёртый день объявился в Цо на рыночной площади молодой человек в одежде книжника: белый халат с тонкой узорной оторочкой, светло-синяя накидка с вышитыми хризантемами на плечах, а кушак алый и до того длинный, что конец до земли достаёт; чёрная шапка спереди украшена, словно осколком неба, крупным самоцветом в серебряной оправе. Скинул он с плеча дорожную сумку, поднялся на помост, улучил минутку потише и стал декламировать такие стихи:

Коротким, коварным, изменчивым северным летом Свирель с желтогрудым дроздом забавлялась дуэтом. Вот осень спугнула его, и теперь, одинока, Тоскует о друге свирель и поёт о неспетом, Одна привечает холодное солнце с востока И ждёт возвращения друга весёлой весною. Но осень иная — смеётся она надо мною — Пожалует в гости и горло мне стиснет жестоко. Я двери бы ей не открыл, так другие откроют. Весной или летом, а может, средь зимней метели Придёт моя осень — и дни мои вмиг облетели. Со вздохом последним спрошу, неготовый к ответам: Взгрустнёт ли мой дрозд о навеки умолкшей свирели?

Смотритель рынка, по фамилии Сюн, как его услышал, тут же подошёл:

— Эй, ты! Коль вздумал выступать, место занято! Сейчас придёт труппа «Гортензии», так что слезай-ка.

Человек на сцене фыркнул, носом верхнюю губу подтянул и ответил снисходительно (уж, извините, и по нашему сословию, по уличным рассказчикам прошёлся):

Я не певец и не фигляр, не балаганный плут, Хоть, знаю, этакий народ приятен недалёким. Нет, поиск — вот моя стезя. Как кисть находит строки, Так нахожу я, что вовек иные не найдут. Соединенья инь и ян, звенит тугая гладь — Где ты отчаешься искать, окажется находка. Послушен ищущему путь, но вам скажу не кротко: Тому, кто столько растерял, негоже и искать.

— Что ты такое городишь? — возмутился смотритель, а у самого в глазах никакого смысла. — Что ты там искать собрался? И что я растерял?

К помосту стали стягиваться зеваки. Тут из толпы раздался смешливый голос:

— Понять-то его нетрудно. Он гадатель, пришёл отбивать мою клиентуру!

Люди расступились, смотрят, ковыляет заросший и растрёпанный оборванец в кургузом халате — что ни дыра, то заплатка. На боку открытая фляжка с широким горлом, и из неё (а может, и не только из неё!) дешёвым вином до того сильно тянет, что аж до сцены запах долетает. Увидел, что к нему такое внимание, и запел:

Гадания-прорицания, Тайные вопрошания! О любви, о призвании, о величии, О завистниках в дружеском обличии! О скрытых кладах, о происках вражьих, Об ожидаемых и о пропавших!

Книжник со сцены сошёл, перстом в оборванца ткнул и провозгласил:

Можешь, обманщик, хвалиться, как хочешь, Головы только ты людям морочишь. Лживые речи исходят из уст. Полон ты глупости, даром что пуст. Что мне до всячины вашей даосской, Вас, шарлатанов, не выведешь розгой! Ты хорохориться рад во хмелю — Жди же, когда я тебя посрамлю!

— Слыхали?! — воскликнул оборванец. — Эта книжная моль мне теперь вызов бросает. Ну-ка, посрамишь меня, шаромыжник?

Зеваки и торговцы перешёптываются. На рынке эти люди как будто новые, а с первого заходу устроили скандал. Уже интересно!

— Давай-ка, умник, ежели ты посрамитель, найди-ка того, кто тут что-то ищет! Как тебе задачка? Не надорвись! — язвительно крикнул оборванец. И так захохотал, что дешёвая его выпивка из фляги на землю полилась.

Опешил книжник? Вот и нет, простёр руку к прилавкам и объявил:

Думал меня уловить, но, изволь, О недостатке сужу по излишкам. Брызнули слёзы на сдобные пышки. В сладости — горечь и соль.

Гадатель с открытым ртом застыл. Публика взгляды с одного на другого переводит. Вдруг кто-то крикнул:

— Гляньте, Хлебничиха-то плачет!

За прилавком Чжана Хлебника дородная бабёнка стояла, мрачная, суровая, как привратник адской канцелярии, но от этих слов о находках и пропажах и впрямь прослезилась. А когда на неё все ещё и посмотрели, так и в голос разрыдалась.

— Вон оно что! — сказал тогда оборванный прорицатель. — Ты угадал, у кого пропажа, а я угадаю, что пропало!

Бабёнка аж замерла, ком в горле сглотнула, глаза на него устремила, а в глазах у ней — страх. Неужели угадает? Оборванец прищурился, смерил её взглядом, осклабился и выпалил:

— Всё ясно. Дневную выручку, дурёха, потеряла, а за то от муженька вчера и получила. Но по вчерашним-то деньгам чего плакать? Впрочем, могу и сказать, где она их оставила.

Как услыхала такое Хлебничиха, выскочила из-за прилавка с коромыслом, налетела на него — и ну охаживать, приговаривая:

— Ах, злодей! Ах, негодяй! Я тебе покажу дневную выручку! Такую выручку устрою — никто не выручит!

Оборванец под гогот толпы еле ноги унёс. А книжник сызнова фыркнул и молвил так:

Бежал подлец, и поделом. Кому он здесь и нужен? Подзаработал синяков — да жаль, что все снаружи. Не тело б надо колотить, а подленькую душу. Ведь плачешь ты не о деньгах, ты потеряла мужа.

У Хлебничихи коромысло из рук выпало. Люди со стороны кто вздыхает, кто ухмыляется, а смотритель Сюн как рявкнет:

— Подите прочь со своими гаданиями! Артисты идут из «Гортензии», не мешайте!

Книжник рукавами махнул и пошёл через толпу — а Хлебничиха за ним! Он шагу прибавляет, и она не отстаёт. Ухватила его за рукав, развернула, стала расспрашивать, что ему известно да откуда — люди рассказали или какие потусторонние духи. Нахмурился книжник, даже рифмы растерял:

Гадания — сплошной обман, торговка. Нет, я не прорицатель, а учёный. Я по самим намёкам мироздания Способен видеть, что тебя снедает: Твой муж пропал, идёт четвёртый день, И ты не знаешь, жив он или умер.

Женщина вскрикнула, за щёки схватилась:

— А вы, милостивый сударь, знаете, жив он аль нет? Он ведь и раньше, бывалоча, дома не ночевал, но наутро завсегда приходил. Я теперь всех его дружков-игроков обошла, всех его подружек бесстыжих навестила, со всеми перессорилась, и все отнекиваются. Лишь бы жив был. Уж я его тогда своими руками придушу!

Книжник глаза закатил, постоял так немного, потом как уставится прямо на Хлебничиху:

Семь облаков сошлись над старой крышей. Он жив, и с ним я две фигуры вижу!

— Ай-я! — всплеснула руками женщина. — Стало быть, где-то до сих пор играет, раз две фигуры? — А когда книжник качнул головой, вскричала возмущённо: — Не играет?! И две фигуры?! Ах бесстыдник! Ужо я до него доберусь!

Тут у книжника терпение закончилось. Не соблюдая больше ни рифмы, ни ритма, стал он объяснять:

— Пойми, торговка, супруг твой в большой беде, но не один. Помогать — так всем сразу. Найди родню тех, кто с ним в этой беде оказался, возьмите по корзине клейкого риса и по два кувшина вина, я буду ждать вас у входа на рынок. Да не мешкай, день-то короткий! — И удалился.

Вот так, бывает, пошлёшь человека — он и пойдёт, только потом сообразит, что так и не понял, куда его отправили. Хлебничиха не одну улицу прошла, а не знает, с кем и говорить. Видит, навстречу жена Чжана Мясника торопится. Ещё не поравнялись, а разговор пошёл:

— Здравствуй, сестрица, правду ли болтают, что на рынке объявился чудо-прорицатель, который любые пропажи находит.

— А тебе что за дело, братаниха-голубушка? Что у вас потерялось?

— Да, представь себе, муж мой, Мясник, исчез бесследно, ни слуху ни духу.

У Хлебничихи грудь сдавило, сердце замерло:

— И давно пропал?

— Четвёртый день, милая. Видали с ним в последний раз ещё нашего братца Зеленщика, но и тот как в туман провалился. Жёнушка евоная, Крошка Нян, все глаза прорыдала. Горбуна-то этого, вишь, как любит!

Подхватила тут её Хлебничиха под руку, говорит:

— Бежим скорей за нею, а то день короткий!

О том, как они друг с другом всё обсудили и сделали нужные покупки, расписывать не стану. Пришли к назначенному месту, книжник тут как тут.

— Всё верно, — говорит, — ваши мужья сейчас вместе, но в таком плену чародейском, что и словом поддержать друг друга не могут. Только ваши верные сердца могут их освободить. Место это потайное, за воротами селения. Не побоитесь?

Каждая про себя и испугалась, а вслух в один голос сказали, что нет, ничего не боятся, готовы идти. Не успели и ворот достичь, нагнал их стражник:

— Меня, драгоценный учёный сударь, за вами из управы прислали. Наш кормилец, судья Чэнь, прослышал о вашем появлении в Цо и хочет обсудить кое-какие исчезновения.

Книжник с поклоном ответил, что почтёт за честь навестить господина судью, но вначале обязан помочь вот этим трём женщинам, после чего непременно вернётся в селение. Стражник решительно замотал головой и даже замахал руками:

— Никак нельзя, никак нельзя временить, учёный сударь! Наш кормилец ждёт вас немедленно. Такие ваши слова я и передать ему не решусь! — И добавил полушёпотом: — Сами понимаете, наверное, о каких исчезновениях речь. Дело казённое, то есть, можно сказать, государственное. Пусть лучше обождут эти женщины.

— Чего?! — возмутилась тут Мясничиха. — Какое там «обождут»! У вас, управских, сами знаете, почему пропажи случаются. Ежели сегодня чего найдут, завтра опять недосчитаются!

— Цыц, дурёха! — прикрикнул стражник. — Скажи ещё слово, и я тебя за волосы в ямынь приволоку. Сама не понимаешь, что крамольничаешь?

— Вот что, — вмешался книжник, — чтобы никого не обидеть, поступим так. Я готов сейчас же отправиться в управу к судье Чэню… — Тут и руку поднял, чтоб женщины перебивать не вздумали: — Но помогу и тем, кому уже обещал.

Достал из рукава лист бумаги и каллиграфический прибор и прямо посреди улицы нарисовал что-то вроде колдовской диаграммы. Потом задумался:

— Вот только никому из родни вручить его не могу, всё тут же исказится…

Увидел подёнщика, тот шёл с кислым лицом, а на лбу — повязка со словами: «Ищу работу». Вручил ему эту диаграмму и разъяснил, что внутренняя энергия у неё, стало быть, настолько сильная, что, стоит шагнуть за ворота, сама поведёт его в нужном направлении. Подёнщик кивал, кивал, а потом и спроси:

— Это, сударь, мне, значит, из селения уходить и незнамо куда идти? Оно, конечно, можно, но деньги вперёд. За две связки монет соглашусь.

— Ишь чего! — крикнула Мясничиха. — Две связки ему подавай! У нас при себе и денег таких нет!

— Тише-тише! — стала успокаивать её Крошка Нян. — Вон идёт дедушка Ли Каменная Кость, он человек добрый, поможет.

А по улице со стороны ворот и впрямь шёл пожилой толстячок с большой корзиной. Шёл, улыбался, песню мурлыкал. О том, каким делом он промышлял, поведаем в своё время. Сейчас достаточно будет сказать, что у него всегда при себе имелись деньги. С тремя Чжанами он хорошо был знаком и, как узнал, что для их спасения помощь требуется, сразу полез за пазуху. Только и добавил, поглядывая на подёнщика:

— Двух связок не дам. Согласишься на лян серебра?

— Что с вами делать, скупердяи… — протянул подёнщик. — Ну, давай сюда свой лян. Лучше, чем ничего.

И разошлись в разные стороны: стражник повёл учёного к ямыню, Ли Каменная Кость на рынок зашагал, а прочие вышли из Цо и двинулись на юго-запад. По пути Мясничиха у подёнщика допытывалась, точно ли он в правильную сторону ведёт, а у того на лбу жилы вздулись, лицо горит, пот стекает крупными каплями.

— Я, — отвечает, — не знаю, в правильную или в неправильную, но этот талисман меня прямо тянет за собой, не даёт ни шагу сделать в другом направлении.

— Значит, в правильную. Иди-иди!

Но съестное несут сами. Тяжеловато, а не скулят.

Вошли в перелесок вблизи свиного пастбища. Видят — стоят воротца, за ними небольшая кумиренка.

— Сколько здесь ходила, никогда её не видела, — сказала Хлебничиха.

— А что это ты тут ходила-то? — спросила Мясничиха. — Тут Гунсунь-свинарь живёт-поживает, нешто к нему заглядывала?

Вдруг слышат возглас: «Стойте!» Возникла в воротцах фигурка — вроде мальчик, но лицо и руки сплошь золотого цвета, а халат и шапка — коричневого шёлка, тоже с золотистым орнаментом. И во лбу красная точка. Стоит мальчик, словно статуя, ладони перед собой сложил, одну ногу поджал, глаза закрыты и будто не дышит даже. Остановились женщины, зашептались, не знают, что и сказать. А подёнщик лист в снег выронил и упал на колени, совершенно измождённый. Тогда золотой отрок заговорил ровным голосом, не открывая глаз:

— Вы пришли сюда за тремя нарушителями. Известно ли вам, в чём их провинность?

— Сударь, да кто же вы такой? — спросила Крошка Нян. — И разве мог мой горбунишка чем провиниться?

— Моё прозвище — Золотая Цикада. Меня именуют подвижником, достигшим небесного Запада и снискавшим бессмертие. Когда я снизошёл в область Чжао и явился вашим мужьям в облике простого юноши, они напали на меня втроём. За это я пленил их и в ближайшее время отправлю со служебным духом в Мрачные чертоги.

С этим развернул он перед ними свиток, а там рисунок. Нарисованы три свиньи: одна румяная, в лёгкой серой курточке; другая бледная и длинная, в двух халатах и безрукавке; третья горбатенькая, в высокой шапке с ковылиной. Ахнули женщины — решили, что теперь мужья их в этой вот картинке. Первой опомнилась Крошка Нян. Была она манерами тоньше прочих, лицом весьма миловидна и никогда, даже в дни тревог и страданий, не пренебрегала белилами, помадой и прочими прихорашиваниями.

— Ежели и впрямь такое приключилось, поделом им наказание, — говорит. (Мясничиха с Хлебничихой ушам своим не верят, но молчат.) — Скажите же нам, почтенный наставник, что побудило вас покинуть чертоги блаженных и снизойти ради нас в окрестности Цо?

— Сделал я это, уж конечно, не ради вас, — последовал ответ, — а ради героя вашего времени, почтенного инспектора Гуна, которому суждено совершить в области Чжао сто два подвига.

— Вот как! А я, глупая, прежде и не слыхала о таком! — всплеснула руками Крошка Нян. — Где же можно разыскать этого великого человека и поклониться ему как благодетелю, отмеченному благоволением Неба?

Мясничиха и Хлебничиха перемигиваются, головами качают: вот мерзавка, не успел пропасть Зеленщик, а она собралась какому-то чиновнику глазки строить! А из всех трёх считалась женщиной приличной!

— За этой кумирней увидите тропку. Следуйте по ней и, может быть, встретите великого героя, — изрёк их собеседник.

Посмотрели женщины на тропку — её ещё глазами найти надобно! — потом глянули опять на воротца, а там нет никого. Потом Хлебничиха как закричит: «Смотрите! Смотрите!» Показался на тропке статный мужчина в тёмно-лиловом чиновничьем платье, поверх меховой полушубок накинут, у пояса — меч в дорогих ножнах, на челе — величественная задумчивость. «Инспектор Гун»! — воскликнули тут все три женщины в один голос и, подбежав, упали перед ним на колени.

Они не ошиблись — это и впрямь был Гун У, то бишь наш атаман Бусянь. Принял он их милостиво и сразу попросил встать.

Заговорила Крошка Нян — медовеньким голоском:

— Как мы рады, вельможный сударь, лицезреть вас в нашем захолустье! Видно, путь ваш отмечен счастливой звездой, а доблести оценены Небом, раз и бессмертные вам споспешествуют!

— Ну, будет, — ответил Бусянь. — Что бы вы там ни слышали обо мне, я, хоть и в дорогом халате, а человек самого простого общения, ценю честность и прямоту. Скажите, что вам нужно?

— Теперь нам нужно только служить вам по мере сил, — пропела Крошка Нян. — Так свет ваших подвигов озарит и нас презренных.

— Сестрица, я враньё-то чую, — сказал атаман. — Было у вас другое желание. Говори начистоту!

— Ах, вельможный господин Гун, ничего от вас не скроешь… — зарделась Крошка Нян. — Но ведь ежели другие желания и были, чего они стоят после встречи с вами?

«Ишь какая вертихвостка!» — подумали тут же Мясничиха с Хлебничихой, а самим завидно, что так сладко выводить не умеют. Между тем она продолжала:

— Бессмертный ваш помощник, наставник Золотая Цикада, рассказал нам, что претерпел обиду от наших мужей, отчего и служить мы вам должны вдвое усерднее — впрочем, с превеликим удовольствием. Дозвольте лишь один раз увидеть наших супругов перед их убытием в скорбное место, поклониться им, накормить и попросить прощения, чтобы не отошли голодными и в обиде. Какие ни есть, а они мужья нам и господа, и отношения наши столь же благословлены Небом, как и ваши великие свершения.

— Коль вы такие достойные жёны, так я упрошу моего знакомца освободить их насовсем.

Женщины вновь забили земные поклоны, затянули мольбы и благодарности, а Крошка Нян заулыбалась кокетливо:

— Ах, мы этого вовсе не достойны, но, ежели ваша милость желает, так наши желания всегда совпадут с вашими.

За такой беседой они не заметили, как выглянул из кумиренки свинарь Гунсунь, выложил на снег три глиняные фигурки, прочёл над ними оборотное заклинание и снова укрылся внутри. Мгновение — и возникли, словно ниоткуда, три двоюродных брата Чжана. Стали охать и рассказывать, что виделось им, будто были они в свинском образе. Бросились к ним жёны, начали наперебой пересказывать всё, как поняли, потом повели на поклон к «инспектору Гуну». Какие тут последовали извинения и заверения в готовности впредь всячески служить герою, рассказывать без надобности. Скажем только, что Чжан Мясник бросил:

— И больше бы послужили, кабы не злодей Сюн, смотритель рынка.

Остальные бурно его поддержали, принялись сетовать, как этот Сюн их обижает поборами, то и дело угрожает и требует взяток за то и за это, а иной раз подойдёт и отберёт товар или выручку, и нет на него никакой управы, не захочет судья жалобы мелких торговцев разбирать.

— Вы другое дело, драгоценнейший сударь, — ворковала Крошка Нян. — Сразу мы поняли, что вы, кормилец, о простом люде радеете. Может, потолкуете с этим кровопийцей или с судьёй Чэнем?

— Как поборы прекратятся, ваша честь, мы в долгу не останемся! — пробасил Мясник.

Жена его тут же в бок:

— Что ты такое говоришь! Мы перед вельможным господином в вечном долгу!

— Сегодня же придумаю, как вам помочь, — пообещал Бусянь и всех отпустил.

Когда селяне ушли уже далеко, подвалила к месту вся банда — вишь, подслушивали! Ох и хохоту было! Потешались и над Чжанами, и друг над другом.

Вы, любезные господа, наверное, давно разгадали всех актёров этой комедии. Книжник-прорицатель — это, конечно, студент Цыжэнь (кто ещё в шайке так много стихами скажет!). Управский служащий, что на улице его перехватил, — не кто иной, как бывший городской стражник Ань Ляонань. Вовремя подвернувшийся подёнщик — Ду Суньли, трактирный слуга. А уж за бессмертного выступил наш мальчишка-акробат. Много над ним подтрунивали. «Медная Блоха — а Золотой Цикадой заделался! — смеялся Кошак. — Правда, от этой цикады потом укусы зудят по всему телу, лечить замучишься!»

«Стойте-ка! — заметят из вас самые внимательные. — А тот оборванец-гадатель с дешёвым винищем? Неужто всамделишный? Или тоже кто из шайки?»

Да, отвечу, с ним я вас ещё не познакомил. Этот удалец прибился к Бусяню на Коровьей Круче, звали его Юань Фаньцзоу, по прозвищу Безусый Пролаза. Парень он был молодой, стройный, но легко перевоплощался хоть в седого старика, хоть в чернобровую красавицу. И телом был ладный, и мыслью шустрый — словом, жулик первосортный, но человек не лихой, до крови не охочий.

Когда стали рядить, как помочь жителям Цо, братья Тун — Рубило да Молотило — сразу высказались: порешить смотрителя — и всё. Тут Юань Фаньцзоу испросил слова и, обращаясь к атаману, молвил так:

— То, что после этого по округе стражу разошлют рыскать, нам не страшно, худо то, что убийством дела не исправишь: заместо одного лихоимца поставят другого, может, и злее прежнего.

— Так одного за одним и убивать! — отозвался Рубило. — Нешто тебе их жалко?

Безусый Пролаза состроил мину:

— Больно хлопотно, и народу помощи мало. Новый смотритель, как его назначат, наперво дерёт особенно рьяно, руку набивает, во вкус входит. Это уж кто наворовался, может ещё успокоиться, ежели как следует намекнуть.

— Уж нет ли у тебя собственного замысла? — прищурился атаман.

— Найдётся! Коли угодно, провернуть всё можно нынешней ночью.

Чуть ворота в Цо закрылись и караулы задремали, пробрались в селение пятеро удальцов: Пролаза Юань, Медная Блоха, Ань Ляонань, Тун Молотило и сам Бусянь. Днём-то Юань хорошо изучил селение и товарищей вёл наверняка. Первым делом заглянули на рынок. С таким ловким пареньком, как Медная Блоха, да с мотком крепкой верёвки никакие стены не удержат — главное ночной страже не попасться. Но и здесь удача: Ань все её повадки назубок знал, так что на обход ни разу не напоролись.

На рынке близ того места, где любил отдохнуть смотритель Сюн, стояла грубая каменная статуя, изображающая чиновника с поднятой рукой.

— Ну-ка, Молотило, сумеешь ты ей своим оружием голову снести? — спросил Пролаза.

— С удовольствием, — засмеялся Тун.

— Да смотри, не размозжи, а ровно сними, до шеи.

Размахнулся Тун молотом — голова у статуи и отлетела. Не успели подхватить — стукнулась обо что-то и надвое раскололась, ну и не беда. Затем отломили и руку, а напоследок свернули с пьедестала всю статую. Кое-как выбрались с рыночной площади и понесли: Юань голову, Медная Блоха руку, а трое остальных прочее.

Пришли к дому смотрителя Сюна, статую сразу в кусточке у правой стены пристроили, после чего разделились: Юань с Медной Блохой перелезли во двор, а Бусянь с двумя прочими снаружи остались на всякий случай. На Безусом Пролазе был плащ с капюшоном, так что и лица не видать. Когда он главный двор украдкой пересекал и замер в тени у флигелька, кто-то его сзади схватил. Думал было отбиваться, да чувствует, что-то не то: не грубо его схватили, не резко, а с нежностью к себе притянули, и услышал он страстный шёпот:

— Ну что же ты так долго, я заждалась! Мой олух давно спит, а ты, мерзавчик, хозяйку томиться заставляешь!

Видите ли, как раз в ту ночь жена смотрителя Сюна уговорилась встретиться с полюбовником из числа прислуги.

— Пойдёмте тогда, — не оборачиваясь, сказал Пролаза.

— Обними ж меня! — хозяйка требует.

— Боюсь, кто увидит. Заходите внутрь, а я следом.

Только жена смотрителя отвернулась, он её и приложил каменной головой по настоящей, наскоро связал, кляпом рот заткнул и оставил во флигельке. Только вышел — подходит и полюбовник:

— Хозяйка, что это вы в капюшоне? Не догадывается ли кто о нас с вами?

Пролаза шепчет:

— Заходи, мерзавчик, скорее, я тебя заждалась. — И тем же лекарством его отпотчевал.

Тем временем Медная Блоха разведал, где спальня смотрителя Сюна. Вошли они в главное здание, в дверях на циновке спит старый слуга, покой хозяина стережёт. Хотел мальчишка вперёд пойти, да Юань его остановил:

— Стариковский сон очень чутким бывает. Ты через него прыгать будешь — а он тебя за ногу.

— Пристукнуть тогда?

— Ох и лют же ты! Гляди-ка лучше, чем я разжился.

Достал Пролаза из-за пазухи мешочек с порошком сонной смеси и бросил пригоршню прямо на лицо старику. Тот поначалу зачихал — казалось, вот-вот проснётся и вскочит, — но потом на другой бок повернулся и засопел.

— Вот теперь идём!

Зашли в спальню Сюна. Вот он, негодяй, храпит на высокой постели, сны смотрит на резном подголовнике. Подошли к нему удальцы, положили на пол каменную руку и расколотую каменную голову. Да пригвоздили ножом к полу записку:

Вот рука, что чужое хватала, И голова что чужого желала.

Тут же и ретировались. С утра проснулся смотритель, увидел в комнате такое послание, от страха похолодел. Стал у домочадцев дознаваться, всё ли ночью было спокойно. Все отвечают, что мирно спали, никуда не отлучались и ничего не заметили. Особенно рьяно говорили это жена-изменница с полюбовником. Обошёл Сюн дом кругом и нашёл у стены статую, а на ней другая записка:

Коль понял, в чём твоя беда, Её уладить не зазорно. А нет — так нет, и мы тогда К тебе пожалуем повторно.

Смекнул смотритель, что объявились какие-то народные мстители, стражи не боятся, по селению среди ночи разгуливают свободно и дома у него побывали для всех незаметно. «Могли тем самым ножом меня и заколоть — ан решили дать предупреждение, как, видимо, по их представлениям надобно, — думал он. — К судье идти — в поборах чистосердечно признаться. Нет, сохраню всё в тайне».

Стал он на рынке с тех пор держаться тихо и незаметно, будто подменили его. Даже когда торговцы сами подарки заносили, не брал — опасался.

О ком только из разбойников не рассказали, кроме разве что Жердины и Второго Туна, по прозвищу Дырило. Всё потому, что в тот день, когда другие в Цо ходили, эти отправились на дорожный промысел. Сидели они в засаде, поджидали путников. Видят — идёт толстенький старикан с корзиной за плечами. Идёт и напевает:

К милой внученьке иду, Угощения несу. Угощенья сладки, Сахарные ягодки!

Это шёл дедушка Ли Каменная Кость, тот самый, который Чжанов ляном серебра выручил.

— Гляди, — сказал Жердина, — идёт человек с деньгами!

— Может, наоборот? — засомневался Дырило. — Может, деньги-то потратил и покупки несёт?

— Коротка твоя память! Он у нас на глазах в селение шёл, корзина тогда была тяжёлая, словно он камни нёс, а теперь-то лёгкая.

Надо сказать, дедушка Ли камни и носил. Жил он на отшибе и знавал в окрестности хитрое местечко над пропастью, где завсегда можно было добыть красивые на вид камни разных пород и размеров. Его товар шёл и резчикам в Цо, и даже ювелирам в Юфэй и в соседние префектуры. Доходом Ли был не обижен, мог бы и больше просить, да стеснялся. Дети у него умерли рано, осталась только внучка, вот и мечтал он собрать денег ей на свадьбу да замуж выдать — чем ещё жить старику?

Шёл он, шёл, тут прилетел ему в голову камешек от Жердины. Покачнулся Ли и упал. Подбежали к нему разбойники, обчистили, а как он зашевелился, Тун его кинжалом в грудь пырнул.

— Это я по привычке, — сказал.

— Смотри, узнает про это брат-атаман — худо тебе придётся! — ответил ему Жердина.

— Ты, дядька, не серчай. Ошибся чуток, с кем не бывает? — заскулил Дырило. — Бери себе всё серебро, да пойдём-ка обмоем добычу в кабачке, мне тут одно славное заведение известно, тебе понравится.

Крякнул атаманов побратим, но ничего больше не сказал. Всё награбленное себе взял, и пошли они по той же дороге до кабака под названием «Денежные листья». А надо вам сказать, что стоял он посреди леса, где они с Кошаком прежде промышляли, но построили его недавно, года ещё не было. Вошли внутрь — у Жердины дыхание перехватило:

Сидит среди зала красотка, на лютне играет, С улыбкой прелестною струны перебирает. Лицо что нефрит, а покажет изящную ножку — Так дрожь и берёт, что внутри и душа замирает.

Хотите узнать, что вышло дальше в том кабаке? Приходите на следующее представление.

Представление двадцать первое

О южном вине, лян за глоток; и о свежих фруктах, пол-ляна за штуку

Делили добычу заранее двое, Покуда за них совершались дела. И что же? Смешались с углём и золою, Всё то, что имели, сгорело дотла.

Итак, двое разбойников из Бусяневой банды — атаманов побратим Жердина и Второй Тун, по прозвищу Дырило, — после дорожного грабежа отправились пировать в лесной кабачок «Денежные листья» и встретили там прекрасную артистку, развлекавшую зал игрой на лютне. Жердина, как увидел её, обомлел: до чего же хороша! Пальчиками струны перебирает — и нет-нет на него поглядывает. И невдомёк разбойнику, что, кроме него, в зале и народа-то немного; всё ему кажется, что красотка, простите за просторечное выражение, в него втрескалась, как и он в неё с первого взгляда.

— Вот те на, Жердина! — услышал он вдруг. А это кабатчик говорил. — Давненько тебя не видели в этих краях.

Надо сказать, что до того как Бусяня встретить, Жердина с названым своим братом Кошаком промышлял по юфэйским дорогам и некоторым хорошо запомнился. Едва кабатчик к нему обратился, кое-кто из гостей поскорее расплатился да вышел. Жердина, впрочем, ни на что внимания не обращал, глазел только на артистку. Сел с Туном за стол так, чтобы получше её видеть, сразу к ним мальчик-слуга подскочил, спрашивает заказ.

— Неси-ка самое дорогое и лучшее, что у вас есть! — крикнул Дырило. — Главное, самого лучшего вина сюда большой кувшин! — И стал говорить нарочито громко. — А что бы, дядька, нам сегодня здесь и заночевать?

Жердина только рассеянно кивает, а у самого чуть ли не слюни с губы стекают. Чувствует Тун Дырило, что угодил ему, решил и дальше в том же духе всё устраивать. Но так как ума у него было не много, слушайте, как дальше дело повернулось.

Когда слуга принёс заказ, Тун вскочил с места и в гневе опрокинул поднос:

— Сказано же было: самое дорогое и лучшее! А ты что за дрянь притащил?!

— Уверяю вас, сударь, всё самое лучшее, — залепетал мальчик.

— Думаешь, я слепой?! — стал орать Дырило. — Не понимаешь, с кем говоришь?!

К столу подошёл кабатчик, а был он человек широкоплечий, весьма крупный, выше Туна на две головы.

— В чём дело, милейшие? — осведомился он, хотя прекрасно всё слышал.

Дырило, несколько струхнув, начал выражать своё недовольство ужином. Кабатчик подмигнул слуге, чтоб тихонько ретировался, а сам сказал примирительно:

— Недоразумение немедленно исправим. Эй, принести гостям наше особое! «Удовольствие Цецы», да поскорей!

Минуты не прошло — выплыл слуга из кухни, торжественно держа дымящееся блюдо. Дырило подал его вначале Жердине, потом отведал сам и сказал:

— Можете же, коли на вас прикрикнуть.

А это, надо сказать, была та же самая свинина с овощами, которую слуга принёс в первый раз. Больше того — та самая, которую Дырило сбросил на пол. Слуга всё собрал, повар перемешал, добавил специй, а кабатчик на ходу сочинил громкое название — вот и пожалуйста.

— Теперь давайте вино! Хорошее, а не то пойло, что сперва принесли! — потребовал вновь осмелевший Тун.

— Насчёт вина, уважаемый, выбор тут невелик, — сказал кабатчик. — Мы подаём домашнее вино, секрет которого передаётся в нашей семье из поколения в поколение. Кроме как в «Денежных листьях», вы такого нигде не отведаете. И, скажу не хвастая, это лучшее вино отсюда и до Великого ущелья.

Дырило опять вскочил:

— Да неужто! А этот хилый крючкотвор что хлебает?

И совершенно, знаете ли, бесцеремонно подошёл к другому столу, за которым сидел долговязый человек в сером студенческом халате и чёрной шапочке с длинными завязками, и взял было со стола большой пузатый чайничек с подогретым вином, но студент, не поднимая глаз, железной хваткой сжал его запястье. Но прежде чем Тун успел вскипеть, вмешался кабатчик:

— Учёный господин Лао действительно пьёт «Шафрановое небо», но его он всегда приносит с собой. Это его собственное вино, мы токмо разогреваем.

— Было его — будет наше! — раздухарился Тун. — Гони выпивку, студентик! Почём она у тебя?

Только тогда Лао поднял лицо. Было оно у него вытянутое и сухое, землистого, болезненного цвета, с большими, глубоко посаженными глазами и высокими, сверху чуть даже заострёнными ушами. Словом, был он похож даже и не на человека, а на злого духа-шигуя, как их изображают в южных провинциях. Тем примечательнее это сравнение, что и вино он пил южное, индийское, какое весной, в ясные и светлые дни, возливают перед табличками предков в области Юэ. Так вот, посмотрел господин Лао на Туна Второго и произнёс негромко, хрипловато, но так, что все услышали:

— Один глоток «Шафранового неба» стоит лян серебра. Я, однако ж, готов угостить вас бесплатно, если вы меня перепьёте.

Дырило поначалу так и замер с открытым ртом, а потом как захохочет с привизгиванием:

— Слышишь, дядька, студентик угощает даром!

— Даром или нет, поглядим, — сказал Лао, — а перед каждым глотком кладите на стол серебряный слиток. Если вам не чересчур дорого и если сумеете не опьянеть вперёд меня, заберёте своё серебро обратно.

— Нам?! Дорого?! — смеётся Тун. — Да мой дядька золотыми шпильками в зубах ковыряет, а твоё серебро для него — что сор!

И поглядывает, значит, на Жердину. Тот почти и не слушает, всё на артистку глядит, а она-то в его сторону смотрит всё чаще и глазки строит усиленно. Ещё и песню запела чарующим голосом:

Ах, повстречался неужели Мне предназначенный судьбой — Кого мечты мои не смели Назвать «любимый, милый мой»? Всё наяву, что было тайной, Тоскою сладостной моей, При встрече странной и случайной. Но долго ли продлиться ей?..

Что ж делать Жердине? Пересел он к студенту, достал лян серебра и со стуком на стол положил. Кабатчик, подсуетившись, принёс изящную винную чарочку о трёх ножках. Но Дырило опять ерепенится:

— Это что за фитюлька? Раз уж за глоток по ляну, то и глоток богатырский будет. Неси-ка глубокую миску.

Как раз и перед студентом большая резная чаша стояла, с инкрустациями снаружи и изнутри. Поставили того же размера плошку и перед Жердиной. Поднял господин Лао чайничек и стал с высоты в пару чи медленно лить вино. Журчит «Шафрановое небо», и в воздухе такой аромат разлился, пряный, пьяный, невероятный — голова кругом! Подняли чаши-миски, поднесли к губам и разом, долгим глотком опорожнили. Жердина такого распрекрасного вина в жизни не пробовал: прокатилось оно по языку терпкой сладостью, обожгло горло и осталось восхитительным послевкусием. У него на мгновение даже красотка из головы вылетела, а на лице полное блаженство изобразилось. Лао на него взглянул и говорит:

— Первый глоток — всегда таков. Но в нём «Шафрановое небо» не раскрывается, надобен второй и третий.

— Раз так, наливай ещё! — рявкнул Тун Дырило. — Дядьке моему нынче самое лучшее! — Повернулся к кабатчику и спрашивает: — У вас хорошие спальни есть? Сегодня тут ночуем!

— Лучший номер как раз пустует, — откликнулся хозяин. — Бережём для знатных и состоятельных гостей, а вы, я вижу, как раз из таких. Там высокая кровать под балдахином, шёлковая постель, драгоценный подголовник и большая курильница о семи отделениях.

— Там моему дядьке спать, — распорядился Дырило, — а мне в соседней комнатушке постелите.

— Эта у нас классом пониже.

— Мне пониже и полагается. Разве ж не ясно?

Пока этот их разговор происходил, успел Жердина ещё дважды миску осушить. Сразу мир вокруг него закружился. Поставил было руку, чтоб голову подпереть, а голова и не держится. Студент Лао, кристально трезвый, вновь чайничек поднимает, спрашивает бесстрастно: «Четвёртую?» Жердина кивнул, полез за новым серебряным слитком — да так с лавки и слетел. Красавица-артистка лютню бросила и к нему порхнула, а с другой стороны подскочил какой-то старикан (о нём попозже расскажем) — и вместе его на ноги поставили. Разбойника из стороны в сторону шатает. Ясно, что на новый глоток его не хватит.

— Пусть бы и серебро ему досталось, — защебетала Жердине в самое ухо артистка, и голос у неё слаще давешнего вина! — Вам, милостивый сударь, сейчас надобно отдохнуть после долгого дня. Позвольте мне вас наверх проводить, тут лестница коварная.

Под мышку ему нырнула, обняла за пояс и повела. Жердинины длинные ноги, заплетаясь, ни шагу сделать не могли, а уж на лестницу его затащить тем более подвигом было. Хоть и сухой, ни жиринки, но длинный, что хоть волоком его волочи. Тун кое-как сообразил, что помощь всё-таки требуется, ухватил у кабатчика ключи от двух комнат и пошёл атаманова побратима подтаскивать. Дотащили до постели, бухнули его, тогда артистка Туну сказала:

— Вы, сударь, ступайте, я сама вашего любезного дядюшку на постель уложу и о нём позабочусь.

Тун, стало быть, в зал вернулся, выпил то вино, которое только что ругал, тарелку подчистил, хотел было добавки затребовать, но тут ему по пьяной мысли другое в голову пришло, и он, пошатываясь, пошёл теперь в свою комнату. Мы же на время задержимся в зале, где кабатчик сказал студенту:

— Помогли вы нам, господин Лао. Вино у вас удивительное. Как и сами-то с него не пьянеете?

Бросил Лао взгляд из-под тонких бровей и тихо, в своей манере ответил:

— С «Шафранового неба» не пьянеют только покойные. Я держусь на этой вот чаше. — Поднял свою драгоценную чашу и вновь поставил на стол — точно судейский брусок-молоток стукнул. — Она не отменяет приговор, но может отсрочить его исполнение.

Кабатчик подозвал мальчишку-слугу и сказал, наверное, ещё тише:

— Знаешь, кто к нам пожаловал? Это, дружок, кровожадные грабители. Того негодяя, помладше, я не встречал, но у того, что постарше, у длинного, руки по плечи в крови. Бери-ка из двух лошадёнок шуструю и мчи в Цо. Разыщи там капитана Фа Хаочжаня да скажи, чтоб прислал двух людей покрепче. Можно б и самим злодеев повязать, но этих я и пьяных побаиваюсь. А у капитана Фа личная обида, непременно явится, токмо скажи ему, что у нас в руках Жердина.

Кивнул слуга и вышел вон. Тогда кабатчик сказал старику, который помогал Жердину с пола подымать:

— Вы, уважаемый Ма, с вашей воспитанницей вовремя случились. Ежели угодно, оберите его к приезду судейских хоть до нитки, а то судья Чэнь на награду может поскупиться, так у нас хоть разбойничье серебришко останется. Но уговор: что девочка ваша достанет — пополам. Идёт?

— Коли вам идёт, сударь, ступайте доставать сами. Нет уж, ваша доля четвертная, и то за мальчонкину суету.

— Позвольте, уважаемый, а кому и за что остальные три четверти?

— Вот сами посчитайте. — Выпростал Ма руку из длинного рукава и начал показывать на пальцах. — Четверть моя, четверть её, четверть ваша и четверть обратно моя за все вложенные труды.

— За какие это труды? — возмутился кабатчик.

— Воспитать, знаете ли, такую искусницу непросто. Я её купил — ей и двух годков не было — и следующие пятнадцать лет кормил её, поил и обучал музыке, пению, ну, и кой-чему прочему. Это, что ли, по-вашему, уже ничего и не стоит?

— Погодите! — не отступал кабатчик. — Неужто девчушка, едва научилась приплясывать и лютне подпевать, вас каждый день не кормила? Не в первый же раз вы сегодня зарабатываете, уважаемый Ма? Ежели на то пошло, то и моих сил и денег в это заведение вложено не меньше. Так что мне справедливо будет получить не меньше двух пятых.

— Подумайте, драгоценнейший сударь, девочка выполняет сейчас самую опасную работу. А ну как этот душегуб очнётся от вина?

— Не бойтесь. «Шафрановое небо» бьёт наверняка и надолго, — произнёс книжник Лао. Произнёс так же тихо и спокойно, но спорщикам его голос показался отчётливее собственных, так что они на миг застыли с открытыми ртами. Воспользуемся этой их заминкой и вновь перенесёмся на второй этаж.

Тун Дырило всё ворочался с боку на бок в своей комнатке, но мысли его грязные были через стену: как-то атаманов побратим развлекается с красоткой? Достал он один из своих узких кинжалов, отыскал в стене местечко поудобнее и принялся дырявить. «Токмо бы, — думает, — обзор был. А успеть, чай, успею». Стена в том месте оказалась не толста, так что долго ли, коротко ли, проковырял Тун отверстие и глазом туда припал. Угадал! Постель — как на ладони!

Артистка Жердину уже уложила, пояс ему развязала, рядом зажгла пару душистых свечей и благовония в небольшой курильнице. Жердина мямлил что-то по первости, потом обмяк совершенно и засопел. «Вот паршивка! — разозлился Тун. — Разве это обслуживание? А с утра, поди, счёт выкатит и за то, чего не было!» Но видит: стала она медленно-медленно с Жердины одежду стягивать — всю, донага. Без спешки, без суеты. «Куда ни шло», — подумал было Тун. Смотрит: а она ту одежду от всего мало-мальски ценного вычищает! И складывает самые дорогие вещи в потайной кармашек у бедра, а остальное — в холщовый мешочек.

Тут Жердина вдруг как очнётся и как сядет на постели — сидит тупо и словно блеет. Девица к нему подскочила, длинными холодными пальцами шею его обхватила, нажала нужные точки, и враз поник разбойник, повалился на спину, словно тюк соломы. Только Тун Дырило и взбеленился: отпрянул от своего глазка, выругался грязно и сам себе сказал:

— Что же, эта стерва моего дядьку задушила?! Да она сама теперь недолго проживёт!

Стал спешно одёжку свою вонючую натягивать, и так оказалось, что из своей комнаты выскочил ровно тогда, когда и мог удобнее всего исполнить задуманное. Выйди он раньше, и соседняя дверь была бы на запоре; выйди позже, и девица успела бы уйти. Нет же, столкнулся с ней в коридоре, пырнул обоими кинжалами в сердце, она и вскрикнуть не успела, как умерла.

В этот миг с лестницы послышался старческий голос: «Доченька, тебе помочь?» Это Ма, проиграв кабатчику в споре, решил схитрить и ещё в верхнем коридоре забрать часть разбойничьего богатства, чтоб в нижнем зале меньше делить пришлось. Хотел серебра, а получил незамедлительно и он острое железо.

После того, обуреваемый жаждой крови, сбежал Тун вниз. Кабатчик как раз отлучился на кухню — с поваром словцом перекинуться насчёт того же дележа добычи, — так что во всём зале нашёл Тун только спящего при опустевшем кувшине студента Лао. Тот сидел, уронив голову и широкую грудь на стол, и Дырило, не задумываясь, воткнул ему по рукояти своё оружие между лопаток. Потом, услышав разговор на кухне, побежал туда. В просторном зале да в честном бою никак бы не выстоял он против кабатчика и великана повара, даже если бы они выступили против него не с ножами, а с черпаками; но тут, наскочив исподтишка, как бешеный зверь, и остервенело работая кинжалами, в пять ударов убил обоих.

— Где, — ревёт, — мальчишка-слуга? Прикончу и его за компанию! А прячется, так ему же хуже: сожгу сейчас всю эту халупу! — С этим взял из очага довольно огня и устроил на кухне пожар.

Вернулся он в зал и, хоть и был недалёк, сразу почуял неладное. Присмотрелся, чуть протрезвев, — так и есть, пропал студент, словно испарился. Ни его не стало, ни кувшина, одна драгоценная чаша на столе тоскует. Туну бы встревожиться, да он по своей бандитской натуре чашу сразу за пазуху сунул, а с этим и новая мысль пришла на смену всем предыдущим: устроить напоследок грабёж. Из кухни чёрным дымом потянуло, а у Дырила своя забота, кассу выгребает. Покончил с этим и на второй этаж возвратился, чтоб трупы старика и девушки обчистить. После всего зашёл туда, где на постели Жердина лежал. Зажёг светильник, встал на колени и произнёс со всей торжественностью, на какую был способен:

— Прощай, дядька. Не держи зла. Вот тебе достойная кремация.

Поклонился глубоко, хотел уже швырнуть светильник на постель, чтобы и там пламя занялось, да «покойник» опередил: пустил ветры — и до того громко и вонюче, что даже Тун, до чего туп, сразу всё понял. Подхватил Жердину на руки — и так, голого, через дым и пламя вынес его из кабака.

Во дворе стояла тележка, рядом лошадь на привязи беспокоилась. Дырило свою ношу на телегу бросил, лошадь запряг — и скорее со двора! Много успел по снегопаду проехать, пока сообразил, что пассажир на холоде нагишом лежит. Напоследок поукрыл его какой-то ветошью, так к своим и привёз.

Прибыл к кабаку цоский капитан Фа Хаочжань — только пожар и нашёл. Мог бы он по тележному следу разбойников выследить, да ночь и снегопад своё дело сделали.

Первым, ещё на дороге, повстречал телегу Кошак. Тун ему всю историю без утайки рассказал, а он и говорит:

— Твоё счастье, атамана на месте нет, не то тебе несдобровать. Ну да оставь это мне, я доложу наилучшим образом.

Сказал везти Жердину в лагерь, оттирать, укутывать да отпаивать, сам забрал у Дырила всю добычу и пошёл на северную сторону встречать Бусяня. Он, как вы помните, в ту ночь наведывался в Цо к смотрителю Сюну. Вернулся довольный, и Кошак ему так разбойничье похождение расписал, что вышло, как будто они попали в кабаке в злодейскую засаду и еле ноги унесли.

Бусянь ни слова дурного не сказал, а подаренной драгоценной чаше был даже весьма доволен. Случился рядом студент-неудачник Цыжэнь. Как увидел её, сразу вспомнил стихи:

В уделах четырёх ветров Другой подобной нет. В прожилках синих лепестков Блуждает лунный свет. Вот аметист застыл росой, А вот серебряной лозой Обвито чаши дно. Любое с нею пей вино — Оно сегодня не пьяно, Но час наступит твой — Падёшь как неживой. В обманной трезвости речист, Готов ты петь и пить, Но время обожжёт, как хлыст, — Росой застывший аметист Не сможет защитить.

Об этой чаше Цыжэнь читал в одной старой индийской повести из «Львиного кодекса». Много веков назад правил державой Моцзето большой ценитель возлияний, да только скоро пьянел, не успевал выпивкой насладиться. Созвал он лучших учёных и мастеров, рассказал им о своей печали, те в ответ:

— Можно сделать вам, государь, такую чашу, что пить будете, не пьянея нисколько.

— Зачем мне такая? — сказал правитель. — Не захмелевшему вино не вино. Нет, вы сделайте такую, чтоб в пиршественной зале я был трезвым, а у себя в покоях — пьяным.

Вот они и расстарались. «Драгоценный сосуд долгого пира» — вот как называет эту чашу индийская повесть. Целый вечер мог высидеть правитель Моцзето за вином, шутя и посмеиваясь тому, как генералы носом клюют. Уходил с пира — и сам с ног валился. Ему бы на пирах пить поменьше и внимательно слушать, как приближённые, развязав языки, свои тайны выбалтывают, — тогда бы и протянул подольше. А так после его скорой погибели пошло сокровище по рукам, в должный день оказалось в горной стране и попало в руки учёного семейства Лао.

Обо всём этом Цыжэнь поведал атаману.

— Эге, — сказал тот, — да из такой чаши зазорно потягивать наше винишко.

Под рукой у него крутился Медная Блоха, маленький пройдоха:

— Дозволь, дядюшка Гун, съездить за хорошим вином в Юфэй. Коли появилась у нас лошадёнка, быстро обернусь.

— Как же! — огрызнулся на него Кошак. — Отдашь тебе лошадь — и поминай как звали. Ты токмо впроголодь да под присмотром работать умеешь.

Не смутился Медная Блоха:

— Ежели не верите мне, приставьте хоть сторожей, а лучше меня вам в Юфэе вина никто не достанет. На промысле да на стройке какой от меня прок? Пусть Сяоюнь со мной поедет — поголодаете без её стряпни, зато потом таких привезём харчей, что пальчики оближете!

Рассмеялся Бусянь, дозволил. Наутро пристал в повозку ещё Ань Ляонань, бывший стражник, — и не зря! Поехали втроём. На лесной развилке встретился им дозор капитана Фа:

— Что за телега? Что за лошадь? Не те ли, которые в «Денежных листьях» были?

Ань Ляонань со своего места громыхнул:

— Кыш, бездельники! Здесь юфэйский пристав Ань, эту повозку реквизировал верой и правдой, она господину префекту надобна по важному делу.

Один цоский стражник от таких слов в сторону отпрянул, а другой, посмелее, дорогу заступил:

— Что ещё такое? Живо остановитесь!

Подхватил Ань Ляонань свою пику, выскочил на ходу, начал цоскую стражу колотить, приговаривать:

— Э, да вы разбойники! Злодеи переодетые! Нынче в темницу вас переселю, мерзавцев!

Медная Блоха видит, бой затягивается, а с другой дороги как будто кто-то ещё на подмогу спешит. Подхлестнул лошадку, только их и видели. Ань Ляонань досады не показал — пускай едут, так, может, и лучше будет. Отдубасил как следует стражников, хотел пешком в Юфэй идти, но тут возник перед ним сам Фа Хаочжань — доспехи на солнце сверкают, на голове шлем с красными перьями, у пояса на длинном шнурке резная бирка култыхается. Увидел, что дозор его повержен, и говорить не стал, сразу палаш выхватил и в бой. Недаром уличные мальчишки в селении Цо распевали о нём такую песню:

Как всегда, права сплетня да молва: Капитану Фа ни к чему слова. Проще палашом капитану Фа: Спросит он потом, вдарит он сперва. И из мастерства не нарушит шва — Аккурат по шву бьётся голова.

Хоть и прост Фа Хаочжань в бою, да силён. Как вы успели понять, в прежние годы потерпел он от разбойников на большой дороге позорное поражение, но рук не опустил и времени не терял — каждый день упражнялся, так что Ань теперь сладить с ним никак не мог. Размахнулся капитан Фа и перерубил его пику пополам, остался удалец безоружным. Так бы и сгинул, но тут со стороны крик раздался:

— Господин Ань! Господин Ань! Доклад! Нашёл я этих преступников!

Застыли поединщики. И подбежал к ним — угадайте кто? — Юань по прозвищу Безусый Пролаза. Одет он теперь был в приличный халат и изображал мелкого сыщика из префектуры. Бежал, руками размахивал, кланялся на ходу. Фа Хаочжань, не убирая палаша, имя у него затребовал, а Юань словно и не заметил его, обратился только к нашему Ань Ляонаню:

— Нашёл обоих, сударь! И Жердину, и Кошака! И убежище их отыскал. Теперь никуда не денутся.

Капитан Фа в лице переменился. Понял Ань, к чему игра идёт, халат одёрнул, пояс поправил и сказал деловито:

— Веди скорей. Подай мне токмо какое-нибудь оружие. Вишь, я на их подельников наткнулся. Почти схватил, а ты помешал. Смотри, чтоб этот не сбежал теперь. — И добавил, глядя на капитана Фа: — Ты, разбойник, сегодня с Кошаком и Жердиной в юфэйской темнице заночуешь.

Капитан глаза вытаращил, еле соображает.

— Это мне-то они сообщники?! — спрашивает. — Да я их сам разыскиваю! Я цоский капитан Фа, вот моя бирка, а вы откудова?

— Ежели ты цоский капитан, то начальство с тебя ещё шкуру снимет. У тебя под носом злостные бандиты гнездо свили, а ты в ус не дуешь. Хуже того — мне мешаешь, а значит, и префекту нашему, господину Ляо.

Так ответил Ань, Фа сразу палаш в ножны сунул, руки сложил и поклонился:

— Так я же, господин Ань, как раз Жердину с Кошаком и выслеживаю. Они вчера учинили у нас смертоубийство и сожгли кабак «Денежные листья»!

— Вон оно что! Тогда, пожалуй, пойдём брать их вместе. Устрою, чтоб заслугу при поимке зачли и мне, и вам.

Поднял капитан Фа своих людей, пошёл с ними впереди, Пролаза Юань сзади путь подсказывает, так что привёл их в ловушку: провалился под цоскими стражниками снег, и рухнули они в яму. Кричат: «Помогите! Господин Ань, помогите выбраться!» — а помощь нейдёт.

— Что с ними делать будем? — тихо спрашивает Юань.

— Ничего не будем, — отвечает Ань. — Я вот сейчас упаду, а ты меня протащи до леса волоком, до такого места, где снега поменьше — и пойдём по своим делам.

Вылезли кое-как, чертыхаясь, капитан Фа и его подручные, а господина Аня и нет нигде.

— Может, он всё ж таки разбойник? — спросил один стражник.

— Болван! — ответил ему Фа. — Не видишь, его самого вот тут пришибли и в лес утащили!

— А сыщик его где?

— Вот сыщик, может, и разбойник, рожа у него была подозрительная. Но так она у них часто такая, ещё разобраться надо.

О том, как они разбирались, но ничего толком не выяснили, рассказывать ни к чему. Перенесёмся теперь в Юфэй, куда Медная Блоха и девица Ду Сяоюнь прибыли без приключений. Решили, чтобы без спешки сделать всё нужное, снять в гостинице комнату, а на следующий день или, может, даже через пару дней — как дело пойдёт — двинуться в обратный путь.

Походили по рыночным рядам, приценились, вернулись в гостиницу отдохнуть. В комнате у них стояла большая ширма с журавлями, они её пошире расставили, чтобы у каждого свой уголок был. Так вот, пошёл Медная Блоха в свой угол — Сяоюнь думала, спать завалился (поспать-то он всегда был не дурак), ан смотрит: в скором времени вышел обратно, одетый в лучшее платье, как будто из уважаемого дома слуга.

— Я, — говорит, — пойду. Ты, сестрица, не скучай.

Сяоюнь встревожилась:

— Ты куда собрался на ночь глядя?

— Тут недалеко есть известный дом — днём торговый, а ночью игорный. Поторговать не успею, так послушаю, как кости стучат и монеты звякают.

При этих-то словах и у него в рукаве что-то звякнуло.

— Ах, негодник! — воскликнула Сяоюнь. — Выпросился поехать за покупками, а сам хочешь деньги в игорном доме просадить!

Медная Блоха только засмеялся, и так открыто, по-доброму, что злиться на него никак не получалось.

— Не бойся, сестрица, — отвечает, — не просадить иду, а приумножить. Ты за меня не беспокойся — и за деньги тоже. Я и взял-то всего связку монет. — И был таков.

Вышел, значит, на улицу, там и народу почти не осталось, ни одного лоточника, да и прохожие по домам торопятся. Только у одной стены сидит на большом куске рогожи старуха-даоска в длинном поношенном халате и полинялой рыжей безрукавке. Сидит, холода не замечает и не то заклинания бормочет, не то жуёт что-то. Ну, Медной Блохе что — сидит и сидит, пущай, — пошёл в игорный дом. Там-то народ как раз прибывает. Шалопаи всех мастей, возрастов и сословий, но больше, конечно, молодых состоятельных бездельников. У входа вывесили знамя: «Башня золотой удачи». Рядом привечают игроков два привратника — они же, коли придётся, и вышибалы, — на толстых лицах угодливые улыбки, а глаза злые, хищные, нехорошие. Дождался мальчишка, пока у дверей посвободнее станет, и туда же двинулся. Привратник его тут же за шиворот:

— Стой, мелюзга, тебе тут не место!

Медная Блоха начал, подбирая рукава, кланяться, сбивчиво да стеснительно ответил:

— Правильно говорите, судари, в такие места мне ходить не полагается. И не пошёл бы. Но ведь меня сюда хозяйка отправила. Хозяин стал вечерами пропадать, а думается — в ваше заведение хаживать. Сегодня опять из дому уйти изволил, а ей не нравится, требует: «Приведи его сейчас же обратно!»

Загоготали привратники. Просмеялись и говорят:

— Мы почти всех гостей поимённо знаем. Скажи, из какого ты дома, а мы скажем, пришёл твой хозяин или нет.

У Медной Блохи на лице такое смущение изобразилось, что им вдвойне потешно.

— Не могу ответить, судари. Хозяйка прямо запретила объявлять, откуда я, а то ещё слухи пойдут, что хозяин повеса или — хуже того — подкаблучник.

— Ну, мы и сами поймём, когда вы вместе выйдете!

— Понимать вам, судари, никто не запрещает, на то вам и голова дана, это мне запрещено говорить. Вы уж пропустите меня поскорее, вот вам за труды.

Подал он каждому по полсвязки монет и с тем прошёл. В зале столы стоят, народ толпится. Большей частью — кости мечут. Крики стоят: «Больше! Меньше! Ставлю на единицу! На шестёрку ставлю! Чётное выпадет! Нечётное!» Деньги — как будто стая воробьёв: не успеют присесть, тут же снова перелетают. Одним проигрыш, другим выигрыш, а в прибытке — завсегда игорный дом. Хозяин заведения, господин Ван Юймэнь, по прозвищу Девять Талантов, сидит на главном месте в дальнем конце зала, держит особую партию со знатными людьми города. Можно бы и сейчас его вам описать, но, коль скоро будет ещё подходящий случай, оставим его в покое.

Медная Блоха между столиками мечется, несколько раз со слугами сталкивался, и видно всем, что беспокоится парень, ищет кого-то. Ежели кто расспрашивает, он ту же историю повторяет: послала, мол, хозяйка высмотреть беспутного муженька и вернуть домой. Наконец подскочил к одному молодому человеку, который только-только вошёл, да так быстро подскочил, что с ног сбил.

— Господин! — кричит. — Господин! Вот и вы! Пойдёмте теперь домой. Госпожа гневается!

В зале хохочут. Медная Блоха трижды ударил себя по щекам и с бесконечными извинениями помог тому человеку подняться. Заглянул ему в лицо — и опять себе пощёчину отвесил:

— Простите! Простите, молодой сударь! Обознался!

И кланяется, кланяется, глазами по полу чертит, руки в рукава поглубже убирает. В зале и того громче смеются. Тот игрок, которого Медная Блоха сбил, одёрнул воротник, сплюнул в сторону и говорит:

— Пошёл прочь, дурак!

Медной Блохе повторять не надо — под общий смех на улицу вышел.

— Отыскал своего хозяина? — спрашивают привратники.

— Нет его тут, судари. Пойду искать в «Шёлковом дворике».

— Давай-давай, малец, походи там по будуарам, а потом вернёшься — перескажешь!

— Вам бы, судари, всё шутить… Чай не вас дома порка ожидает.

Под смех и шутки побежал по улице. Как свернул в переулочек, отдышался. Вы и догадались, уважаемые, что в «Башне золотой удачи» искал он, где деньги похуже лежат и где кошельки посвободней держатся. Вышло добычи на пятнадцать лян серебра, а больше всего забрал он как раз у того игрока, который его дураком обозвал. На радостях чуть было не попался уличным грабителям, а там и ночной страже, но обошлось.

По пути в гостиницу увидел у стены всё ту же даоску. Взглядом за что-то зацепился и к ней подошёл. Сидит старуха, челюстями неслышно двигает. Медная Блоха вынул из пояса несколько монет, бросил ей на рогожу. Улыбнулась старуха, руки сложила, изобразила короткий поклон. Тут разглядел наш мальчонка у неё в руках кусок свежей груши. Хотел вопрос задать, но постеснялся и вернулся к Сяоюнь:

— Досточтимая сестрица, зря ты меня строжила, вот тебе деньги, купи себе завтра украшений.

— Неужто в кости выиграл?

— Нешто, думаешь, я бы проиграл?

Как на следующий день они ходили по лавкам, выбирали и покупали вино, закуски, лекарства и всякое прочее, говорить без надобности. Скажем только, что у зеленщика Медная Блоха спросил, почём в Юфэе свежие груши. Тот чуть слюной не подавился:

— Эва хватил! Зимою свежие груши один Сын Неба кушать изволит. Может, ещё губернаторам их на новогодний стол подают. Ежели, там, в Байчэне из каких-нибудь ледовых погребов, то одна свежая груша, думаю, в пол-ляна бы встала, а у нас их во всей префектуре не сыщешь. Другое дело — сушёные. Коли хотите, могу продать целый куль за десять фэней.

То-то же! Между тем, когда с покупками возвращались, даоска была на прежнем месте. Медная Блоха и тут подал ей монеты, больше прежнего, а она вновь ему поклонилась, на этот раз в руках у неё был персик, тоже свежий и необыкновенно душистый.

Медная Блоха с ответным поклоном сказал ей:

— Почтенная бабушка-наставница, простите меня за скудоумие, да и в городе я недавно. Неужто вы целыми сутками и сидите здесь вот так, поджав ноги.

— Конечно, внучек, мне идти ни к чему да и некуда. Юфэйская стража меня знает, с места не гонит. Знает: что мне благодетели днём подадут, то я ночному дозору и отдам.

— Что же вы едите, бабушка? И как не мёрзнете?

— Еды, внучек, мне много не надо, а сколько надо, всегда найдётся. А от мороза я ещё давно научилась практике «черепашьего дыхания», так что никакая стужа не страшна.

— Дозвольте хоть чайничек горячего чаю вам из гостиницы принести? Сию минуту будет!

Опять старуха улыбнулась, посмотрела на него чуть с лукавинкой и говорит:

— Если нужен чай, он у меня найдётся. Может быть, тебе чаю хочется?

Сунула руку за спину под рогожку и вынула чайник в тройной оплётке. Ополоснула свою нищенскую миску дымящимся чаем, затем налила доверху и подала Медной Блохе. У мальчонки глаза на лоб полезли — и оттого что чай горячий, словно не на морозе стоял, и оттого что такого ароматного чая он никогда не пробовал. У нас-то, в Цанъюане, не во всех чайных настоящий чай подают — чаще невесть какой травяной отвар, — а в области Чжао простой люд его и не нюхал.

— Благодарю, бабушка-наставница! — промолвил Медная Блоха. — Вижу, вы и без помощи справляетесь, но позвольте хоть как-то вам услужить. В детстве родители продали меня в цирковую труппу, надеясь и денег выручить, и меня пристроить. Я-то с тех пор неплохо живу, слугою стал у хороших хозяев, да вот о родителях беспокоюсь — как они без меня… Поехал бы их навестить, да господин не отпустит. Тогда я решил, что, если сделаю благочестивому человеку доброе дело, то судьба и моих стариков без попечения не оставит. Вы, наставница, на матушку мою глазами похожи. Позвольте вам сегодня оказать хоть какую-то почесть.

— Ну, если так, то хорошо, — сказала старуха. — Тогда и я, получается, смогу послужить доброму делу. Вот только ноги у меня за столько дней затекли.

— Не извольте беспокоиться! Я вас на собственных плечах донесу!

Сяоюнь только руками всплеснула, глядя, как этот наглец и лентяй бережно усадил даоску себе на шею и понёс её вместе с заплечным коробом и корзинами в гостиницу. Можно сказать об этом такими стихами:

Давно ль старики сокрушались над юными, Что худо у них с воспитаньем и рвеньем? Чего не бывает под солнцем и лунами! Воришка — и тот проявляет почтенье!

Если хотите узнать, что вышло из этой истории, пожалуйте на следующее представление.

Представление двадцать второе

О том, как обманутая чародейка исполняла желания; и о том, как неожиданный гость побывал в Покое Честного Сановника

Перед любезностью легко ли устоять? Пред искушением как голову сберечь? Но кто соблазны не готов отсечь, Тому и неприятности под стать.

Итак, Медная Блоха, мальчишка из Бусяневой шайки, принёс старую даоску в гостиницу, где они остановились в Юфэе с девицей Ду Сяоюнь, на шее доставил её до самой комнаты, усадил на почётное место, глубоко поклонился и сказал:

— Вы, бабушка-наставница, говорите, ноги у вас затекли. Дозволите ли пропарить и размять? — Затем обернулся к Сяоюнь и попросил так же с поклоном: — Сестрица, побудь пока что здесь, а я раздобуду посудину.

Притащил в комнату сосновую шайку и большую бадью кипятку, разбавил, как надобно, воду, примешал душистых трав, от которых, как говорится, кости млеют и сердце грезит, и стал омывать грязные да костлявые старухины ноги. Были они чёрные, загрубелые, чуть ли не как у собаки, а стали розовые, нежные. Сяоюнь не надивится, только и шепнула тихонько на ухо, чтоб был поосторожней — как бы у бабки от пара и жара сердце не пострадало. Даоска расслышала и ответила с улыбкой:

— Не бойся, милая. Сколько лет отдала я самосовершенствованию — хороша была бы, если б лишения сносить умела, а от удовольствий померла!

Медная Блоха словно и не слушает. Отёр ей ноги и достал ножницы, предложил, стало быть, покуда солнце не село, ногти ей постричь — а у старухи они отросли и почернели хуже звериных когтей. Что ж, она и на такое готовно согласилась.

Не успели с ногтями завершить, как явился гостиничный слуга с огромным подносом закрытых блюд и горшочков. Сяоюнь тот поднос приняла, а Медная Блоха поставил рядом с даоской, снял крышки и даже выругался. Потом вновь поклонился, попросил прощения за необузданный свой язык и произнёс виновато:

— Я им велел приготовить для вас самое лучшее, и они — поглядите сами! — принесли одни мясные блюда.

Принялся одно за другим на тарелки выкладывать и вздыхать:

— Утка в меду… свиные рёбрышки в винном соусе… паровые булочки — и те, — сказал, разламывая так, что запах в нос ударил, — с кроличьим мясом! Сестрица, милая, выручай! Мы с тобой купили для хозяина маринованных овощей, порежем-ка для наставницы постный салат.

Даоска, у которой ещё при виде уточки загорелись глаза, подняла руку и ласково молвила:

— Не хлопочите, дорогие. Да будет вам известно, что избранная мною практика позволяет раз в пять лет вкушать мясо. Сегодня как раз такой день, когда я могу себе это позволить.

— Прекрасно! Прекрасно! — обрадовался Медная Блоха. — Тогда вам как главному человеку за столом достанется раскрыть и главное его сокровище. О нём сказано в стихах:

Грязь снаружи чёрная — золото внутри. Жёсткое расколется — нежное ломи. Даже духи в вышине устоять не смогут — Аромат разносится на десятки ли.

Старуха посмотрела на него искоса:

— Что ли, утиный пидань — яйцо, дотемна выдержанное в соли, извести и золе пяти деревьев?

— Нет-нет! — сказал мальчишка — Да и у такого яйца внутри не золото, а тёмный янтарь, разве не так?

— Тогда, стало быть, юэский люлянь, царь плодов?

— Что за царь плодов, расскажите?

Даоска закрыла глаза и облизнулась:

— О, этот плод произрастает только на юге области Юэ и кое-где в Чу. Вкус у него поистине невероятен, столько всего в нём сплетается: он и сладкий, и ореховый, и сливочный, бывает похожим на банан, а иной раз отдаёт ванилью. — Потом засмеялась: — Но и запах, скажу вам, тоже невероятный! Стоит разрезать твёрдую, колючую кожуру и достать золотистую мякоть, встаёт тошнотворный гнилостный смрад, и чем дольше медлишь, тем невыносимей становится. Потому юэсцы съедают его быстро и под страхом наказания никогда не приносят в город или селение. Люлянь — изысканное лакомство, но вкушать его полагается в особых беседках над обрывами, так что вонючая кожура с объедками сразу летит в туман. В иных префектурах хотели ставить перед беседками будки для сбора платы — и что же? На лихоимцев быстро нашлась управа. Как ни дорог люлянь, а один богатый гурман, возмутившись дополнительной плате, воскликнул: «Ну и ешьте его сами, господа чиновники!» Положил плод им на стол, тут же разрезал и удалился. Дело было за городом, нарушения не вменишь, а будка и даже чиновничьи халаты провоняли настолько, что хоть гуйшэням выброси и иди домой голым. Но, честно скажу, поздним летом, хорошенько созрев, люлянь чудо как хорош. Неужели припасли мне такое сокровище?

— Что вы, бабушка-наставница! Не лето сейчас, и разве доставишь такой плод в Чжао без волшебства!

Старуха встрепенулась, огляделась опасливо, потом спросила:

— Что же тогда на блюде?

— Бедняцкая курочка, вот что! Запечённая в глине, глядите сами. А вот вам деревянная колотушка, просим, разбейте глиняную скорлупу и достаньте мясо своими драгоценными пальцами.

От одной мысли об этой печёной курочке она аж застонала.

— Забыл заказать для вас чаю или водицы, — повинился Медная Блоха. — Сбегаю вниз, а то у нас с сестрой при себе токмо такое… — И с этими словами вынул из корзины и откупорил большую горлянку, так что к благоуханию мясных блюд добавился и запах травяной настойки.

— Зачем ты, внучек, суетишься? Избранная мною практика разрешает раз в девять лет вкушать и вино. Сегодня как раз такой день.

— Двойная удача! Вестимо, судьбе угодно было устроить нашу встречу именно сегодня!

Отдавая даоске лучшие, нежнейшие куски и неизменно подливая ей пьяной настойки, так что чашка её никогда не пустовала, мальчишка добился того, что она стала клевать носом и задремала прямо за трапезой. Тихо и осторожно заботливые руки подхватили её и уложили на взбитый тюфяк, на чистую простыню и тростниковый подголовник, ослабили пояс и укрыли одеялом.

— Хорошее дело мы сделали, сестрица, — сказал Медная Блоха. — Мне нынче спать на полу, на бабушкиной рогожке. Устали мы, ляжем пораньше, а утром в обратный путь двинемся.

Среди ночи сунул руку под рогожку — а там абрикос. Еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Но, коль скоро наступила ночь, слушайте такие стихи:

Две луны глядят украдкой из-за облаков густых. Как школяр перед тетрадкой тушь роняет на листы, Две небесные подружки, кисти обмакнув в мечты, Сновиденьями на душах пишут песни да цветы, На широкие на крыши тут и там кладут черты. Две луны прилежно пишут. Приглядись, поймёшь и ты.

Но, известное дело, за ночью приходит утро. Медная Блоха и глаз не сомкнул. Чуть рассвело, пошёл укладывать покупки в телегу, а едва на башне пробили час открытия ворот, разбудил Ду Сяоюнь:

— Милая сестрица, нас атаман заждался. Поедем в обратный путь.

С тем заплатил за комнату, наказал не тревожить там даоску, а как проснётся — накормить завтраком — и повёл лошадку из Юфэя вон.

— Тебя и не узнать! — похвалила Сяоюнь.

— За ум берусь, сестрица. Не хочу, чтоб думали, будто я и постараться не умею.

В положенный час добрались они до разбойничьего лагеря. Стали разбойники разбирать покупки, а Медная Блоха ухватил свою котомку и говорит:

— Ну, дорогие старшие братья, дальше вы без меня управитесь, а я пойду — в сараишке своём поваляюсь. — И пошёл на окраину Гунсуневых владений, в кумиренку Золотой Цикады, памятную вам по недавней истории.

Слышу, кто-то спросил о девице Сяоюнь — как-то ей жилось среди разбойников? Не очень уютно. Хоть добр и честен был атаман Бусянь, не все в его ватаге были таковы. Иных она, прямо скажем, побаивалась и только радовалась, что студент Цыжэнь ловко придумал с защитным талисманом, так что в лагере она могла ничего не опасаться. Но хоть ногой шагнуть за его пределы уже становилось страшно. Тем отраднее было ей сдружиться в поездке с Медной Блохой, в ком она и вправду стала видеть меньшого брата, желая всей душой, чтоб рос он не жуликом, а по мере сил честным человеком. За труд и старание, а больше того — за доброту к старой даоске — решила она его поощрить, напекла лепёшек, добавила к ним мяса, зелени и сладкой подливки и пошла угостить. Оттого что он теперь лежал скромно в своей каморке и, противу привычки, не вертелся под ногами и на похвалы не напрашивался, Сяоюнь ещё сильнее хотелось его порадовать.

Заглянула она в молеленку и видит: лежит Медная Блоха, закинув ногу на ногу, ступнёй на весу покачивает и чавкает, а рядом огрызки валяются и персиковые косточки. Увидел Сяоюнь — поскорее внутрь её затянул и говорит:

— Любезная сестрица! Смотри, не проболтайся, будет наша с тобой тайна. Хочешь свежих плодов, или горячего чаю, или ещё чего-нибудь? Мигом устрою.

Сяоюнь ресницами хлопает:

— Как же это?

— А вот так! Помнишь старушку-даоску, которую мы накормили? Она меня в благодарность кой-чему научила.

— Не помню, чтобы она тебя обучала, я-то всё время рядом была, — проговорила Сяоюнь. — Погоди-ка! Не её ли это рогожка?

— Её! Да зачем ей такая рваная? Я ей в комнатке оставил толстую новую циновку.

— А не из-под этой ли рогожки, братец, ты и достаёшь груши да персики?

Побоялся Медная Блоха на Гунсуневой земле врать. Вместо этого ухватил Сяоюнь за запястье и руку её под рогожку сунул:

— Пожелай чего-нибудь, сестрица, пожелай! Она мигом исполнит.

— Ах, — вскричала Сяоюнь, — какой ты, оказывается, лицемер! Изображал такую заботу, а сам старался обокрасть несчастную бабулю!

Медная Блоха не унимался и продолжал твердить своё:

— Пожелай! Пожелай чего-нибудь, сестрица!

— Того токмо и желаю, чтобы эта рогожка вернулась хозяйке.

Тут её под рогожкой за руку кто-то схватил, и вылезла давешняя старуха-колдунья, так что все втроём кубарем из молеленки выкатились. Даоска кричит:

— Маленький негодяй! Да знаешь ли ты, что я с тобой за обман сделаю?!

— Так-то отвечаете, бабушка-наставница, на то, что я вам ноги обмывал и вино в чарку подливал?

Хотела она его покрепче стукнуть, но нутром почуяла на этой земле действие сильного талисмана, потому сдержалась и с привычной улыбкой сказала:

— Что ж, может, и действительно ничего плохого вы не желали. К тому же ты, голубушка, — обратилась она к Сяоюнь, — едва ошибку заметила, постаралась исправить. За такое полагается вознаграждение. Скажи, милая, чего хочешь?

Сяоюнь — очи долу:

— Чего девушке хотеть? Лишь того, чтоб милому угодить: накормить, напоить, танцем порадовать и рубашку цветами вышить.

Старуха аж расцвела в своей улыбке:

— Есть у меня, голубушка, исполнение твоего желания.

И выудила из-под рогожки фарфоровую скалку — краше не придумаешь! Ручки резные, торцы золочёные, сплошь покрыта узорной росписью: где не цветок, там птица; где не птица, там лёгкое облако. Ахнула Сяоюнь, а даоска напутствует:

— Это скалка Восьми Благопожеланий, отрада глаз жены баского губернатора Чжао Юйбо. Из-под такой скалки не тесто выходит, а чистая услада, ни один мужчина не устоит.

— Спасибо, спасибо, бабушка, дайте же её скорее сюда! — воскликнула Сяоюнь. — Немедленно пойду готовить паровые пирожки!

— Это кому? — завертелся Медная Блоха (вот ведь досужий!). — Часом, не учёному господину Вэю?

Девушка и смутилась, а топнула ножкой и вслух ответила:

— Какой ты нахал, не в своё дело лезешь!

— Только ты, голубушка, спрячь теперь эту скалку и унеси поскорее к себе, чтоб твой милый её раньше времени не заметил, не то пропадёт вся её сила, — напутствовала даоска.

Сяоюнь послушалась, с поклоном убрала скалку под халат и побежала в свою лачужку. У самого входа окликнул её Цыжэнь. Она бы в другой раз птичкой к нему прилетела, а сейчас поскорее внутрь зашла и дверь за собою закрыла плотно и на засов. Только тут фарфоровая скалка выскользнула из-за пазухи, упала на пол — и вот же, нашла обо что разбиться вдребезги. Вскрикнула Сяоюнь, щёки руками обхватила и заплакала. Цыжэнь к её двери подошёл, позвал ещё раз, постучался даже, а в ответ одни всхлипывания. Не знает, как и быть.

Сяоюнь проплакалась, на колени упала, стала бережно куски собирать, про себя приговаривать: «Не идти же к бабушке-наставнице за новым подарком. Хватило бы мне для счастья и этого, да я, дурёха, сама не уберегла, сама свою судьбу на осколки расколотила. Так мне, верно, на роду написано несчастливой быть». Но что это? Лежит среди этих самых осколков большой, тугой свиток. Развернула его девушка — а это целый трактат, на белом шёлке писаный, золотой нитью затканный, промеж записей всё картиночки, чертежи и мудрёные схемы, по ним-то и догадалась она, что в трактате и про иглы вышивальные подробно сказано, и про музыку с танцами, и про всякие иные женские науки.

Улыбнулась Сяоюнь сквозь слёзы, фарфор с полу убрала, свиток под подушку сунула, утёрла лицо рукавом и опять на свет вышла, а там у самой двери Цыжэнь её поджидает. Потупилась девушка:

— Здравствуйте, учёный господин Вэй. Что-то вам угодно?

— Я, барышня, услышал, будто вы вскрикнули, и поспешил на помощь. Пришёл к двери — а вы внутри словно плачете. Что же такое случилось?

Сяоюнь глаза подняла робко-робко:

— Ах, благодарю вас, господин Вэй, ничего, что достойно ваших тревог.

— Но что-то же, барышня, вас печалит?

— Так вы учтивы, господин Вэй, — вздохнула Сяоюнь, — как будто я, ничтожная, чего-нибудь да стою. А я ведь даже и читать толком не умею. Разве прилично мне будет набиваться вам в компанию и обременять заботами?

Цыжэнь разом выдохнул и рассмеялся:

— Что за беда, барышня! Атаман наш Бусянь и того меньше грамоте обучен, однако же герой нашего времени. Впрочем, буде вам угодно слушать мои уроки, охотно преподам вам и «Троесловие», и «Тысячесловие», и Люй-цзы, и Пао-цзы, и всё то, что знаю по этой части, покуда вы обещаете прилежно учиться.

— Ежели вы, сударь, и впрямь не погнушаетесь такой глупой деревенщиной, не подосадуете на непонятливость мою и бесталанность, готова быть вам самой верной ученицей. Когда же можно начать?

— Извольте, нынче у атамана нет ко мне дел, так что, если вы свободны, к чему откладывать? Знание идёт навстречу, когда сам не мешкаешь.

О том, как студент-неудачник провёл в тот день первый урок, рассказывать неинтересно. Совершенно, уверяю вас, не интересно. А вот что там Медная Блоха? Его мы оставили у молельни со старой даоской. Не успела уйти Сяоюнь, как он тоже изъявил своё желание: никогда не голодать и не холодать, под открытым небом не валяться, в чужие кладовые заходить как к себе домой и брать, до чего рука дотянется. Старуха точно этого и ждала:

— Устроить сие проще, чем ты думаешь, касатик. Однако желание твоё объёмисто, мне его доставать несподручно. Я сейчас краешек рогожки приподниму, а ты сам полезай, хватай двумя руками и вытяни.

Медная Блоха даже облизнулся. О таком его дважды просить не приходилось — залез он под рогожку, весь залез, с ногами… да и пропал под ней. Меж тем даоска по сторонам огляделась, встала неторопливо, вынесла рогожку за пределы Гунсуневой земли, расстелила на мокром снегу, встала на неё босыми стопами — и тотчас подняла её рогожка в небо и унесла за леса. Да так стремительно, что в разбойничьем лагере никто её не заметил.

Здесь наше повествование вновь раздваивается. Не будем забывать об удальцах Бусяня, но проследим вначале, куда полетела старуха. Надобно сказать, она не покинула пределов префектуры, а вскоре приземлилась на опушке, вдали от всякого людского поселения, перебросила рогожку через ветку дерева и, подхватив с земли тяжёлую палку, стала по ней молотить что было мочи, словно выбивала пыль. Только выбивание выбиванием, а закричала рогожка под теми ударами на два голоса, и один из них мальчишеский, Медной Блохи. Случился рядом человек, лесной отшельник, живший неподалёку. Вот каков он был собой:

Седоволос и седобород, Он, опираясь на трость, идёт. Заячьим мехом подбит халат, На голове — строгий чёрный плат.

Жизни давно наступил закат, Только во взгляде горит восход. Шёпотом слово произнесёт — Слышится в нём грозовой раскат.

Всякий нашедший великий клад Весело смотрит и сердцем рад. Кто ж неподдельную ось найдёт, Скинет оковы мирских забот.

Увидав старуху и услыхав вопли, этот отшельник нимало не смутился, но обратился к ней с вежливым приветствием и сказал:

— Возможна ли такая встреча! Долгие годы говорили мне о волшебнице в наших краях, но до сих пор судьба никак не удостаивала меня знакомства с вами.

Старуха отложила палку и, возвращая поклон, спросила:

— Могу ли я знать ваше имя?

— Ох, простите, не назвался. Имя моё давно осталось в прошлом, а прозвание моё — Старик Можжевельник. Впрочем, и оно звучит настолько редко, что проще ответить, будто у меня и вовсе не стало имени.

— Как же! Старик Можжевельник! — сказала старуха. — Это прозвище мне знакомо, сама хотела искать с вами свидания. Не так давно вы здесь обосновались, но слух о ваших добродетелях достиг и меня, тугоумной. Вот только не возьму в толк, каким учением вы руководствуетесь в самосовершенствовании. Слышала я, что вы человек и не с Колесницы, и не с Дороги. Кто же вы такой?

— Какое там учение! — рассмеялся отшельник. — Чту истину да пью чай — вот и всё моё занятие. А вы, сударыня, если не ошибаюсь, лисица?

— Верно, верно! — ответила старуха и мгновенно приняла свой подлинный облик. — От вас, наставник Можжевельник, такая сила чувствуется, что и захочешь — не соврёшь. Много десятилетий живу я в Чжао и пытаюсь добиться прозрения и земного бессмертия, о большем не смею и мечтать.

— Что же у вас за подстилка такая голосистая?

Рассказала ему лисица, что много лет тому назад, когда она была ещё юна, но уже ступила на путь самосовершенствования, повстречался ей молодой повеса и, пленённый её внешностью и кротостью, начал домогаться любви. «Со мною, красотка, ты не будешь знать ни горя, ни забот! — твердил он. — Будет у тебя ещё и старость, тогда и занимайся духовным поиском, а уж юность отдай телесным утехам и подари тому, кто её оценит!» Неделю от недели ухажёр становился всё нахальнее и навязчивее, и лисица, успевшая постичь основы даосской магии, сыграла с ним такую шутку. Выглянув однажды вечером из даосского храма и наткнувшись на этого бездельника, который как раз поджидал её с самыми недостойными мыслями, она поманила его пальчиком и, когда он зашёл, сказала так:

— Если ты столько настойчиво меня добиваешься, могу ли я не уступить? Если твоя мечта — чтобы с тобою я не знала ни горя, ни забот, то знай, и я мечтаю о том же. Однако от природы я стыдлива. Закрой теперь глаза, и дай ещё я укрою тебя подстилкой, на которой обычно сижу. Мне надо совершить кое-какие дамские приготовления, иначе неловко.

Повеса весь затрепетал в предвкушении. Зажмурился чуть не до хруста, свернулся калачиком лицом в угол и дал себя укрыть. Чуть оказавшись под рогожкой, он исчез и стал служебным духом, исполняющим любое повеление того, кто владел рогожкой. По велению даоски он во мгновение ока облетал провинции горной страны и доставал ей всё, чего она ни пожелает. Вкуснейшие яства княжеских кладовых, горячий чай лучших кухонь страны и драгоценности личных коллекций были у неё всегда под рукой в самом буквальном смысле.

Каково же было негодование лисицы, когда спустя столько лет Медная Блоха, бесстыжий мошенник, похитил у неё этакое сокровище! До того велик был её гнев, что разом перечеркнул всё, чего она за десятилетия достигла в самосовершенствовании. За это старуха решила наказать и его, назначив духом рогожки хотя бы лет на сто, а сперва хорошенько отделать палкой и старого нахала, и молодого.

— Нечего сказать, сударыня, человек вы с выдумкой, — одобрил отшельник. — Впрочем, мальчишка, даже и наделённый волшебными способностями, едва ли поможет вам вскоре наверстать упущенное. Другое дело — кабы вам прислуживал кто-то умудрённый в делах самопостижения и рассуждения. Тут плоды были бы много слаще груш и фиников из южного Юэ.

— Ваша правда, мастер Можжевельник, — сказала даоска. — Только в наши дни и собеседника такого не всякий заполучит, а уж слугой своим сделать… Да ведь таковой мудрец все хитрости нашей, лисьей ворожбы распознает загодя — и не то что в ловушку не угодит, ещё и сам лисицу поймает. Так что не травите душу попусту, довольствоваться приходится тем, что есть.

— Ну а что вы скажете, сударыня, если за этого паренька я у вас соглашусь полвека отработать?

— Милостивый сударь, да вам-то что за выгода?

— Кажется, будто и нет никакой выгоды, — кивнул Старик Можжевельник, — но ведь она здесь самая прямая и многосторонняя. Судите сами: я уже стар, за дело самосовершенствования взялся поздновато, и, хотя я могу дыхательными практиками продлить себе жизнь, велика опасность ничего в ней не успеть — а лишние пятьдесят лет пришлись бы очень кстати, глупо отказываться от такого богатства. Вы, к тому же, слишком мудры, чтобы эти пятьдесят лет понуждать меня таскать для вас еду на рынках, стало быть, большую часть этого срока мы проведём в разговорах о природе сущего и общем поиске истин — можно ли желать лучшего? То, что вы при этом будете хозяйкой, а я слугой, сути не меняет — это не более чем иллюзия на весах вечности. В таком случае, нечего о ней и вспоминать. Наконец, что до этого мальчугана — перед большими праздниками, как вы знаете, люди покупают на базарах зверей и птиц, приговорённых к похлёбке или жаркому, с тем чтобы в самый праздник отпустить их на волю, как бы выписывая им помилование, и этим самым надеются снискать милость высших сил. Да что там, сам Сын Неба, радея о небесной милости для страны, раз во сколько-то лет объявляет общую амнистию, так что и самые злостные преступники обретают свободу, а некоторые с тех пор решают навеки отказаться от дурных склонностей и встать на путь исправления. Почему не последовать доброму примеру, раз мы с вами стремимся к обретению бессмертия? Благое дело в таком случае зачтётся и мне, и вам, а уж вы-то знаете этому цену!

Лисица задумалась, потом сказала:

— Когда вы разъяснили, всё стало настолько понятно, что удивляюсь, как я сама не догадалась. Однако, как вам известно, люди бывают очень коварны — прошу прощения, не принимайте на свой счёт, но нам всегда приходится беречься. Могу дать вам какую угодно клятву, что освобожу мальчишку, едва вы окажетесь под покрывалом, но вы, пожалуйста, сделайте это первым.

— Охотно. Но если я правильно понимаю суть этого колдовства, после того я не буду хотеть ни есть, ни пить, но и взять для себя самого больше ничего не сумею, придётся отдавать вам. Между тем есть вещица, без которой я пока что не мыслю дальнейшего духовного пути. Не возражаете, если я захвачу её с собой, прежде чем уйти под рогожку?

— Что вы! Я даже очень признательна вам за такую предусмотрительность. Где же эта вещица? Лежит где-то поблизости?

— Да и нет. Я как раз собирался за ней отправиться.

— Как так — «да и нет»? — удивилась лисица.

— «Нет» — потому что она сейчас в доме у одного человека в префектуре Цзые, а это на другом краю области. «Да» — потому что после встречи с вами расстояние не помеха. Достаточно воспользоваться вашей чудесной рогожкой, и меньше чем через час мы будем на месте.

Лисица вновь превратилась в старуху и кокетливо улыбнулась:

— И вновь вы правы, мастер Можжевельник, однако моя подстилка способна нести лишь меня саму. Сейчас она, конечно, вдвое сильнее, но я и то сомневаюсь. Разве что вы тесно ко мне прижмётесь и заключите меня в крепкие объятия.

Отшельник усмехнулся, огладил усы и бороду и произнёс:

— Что ж, сударыня, это можно. Но если кто-то увидит, поднимут стариков на смех. Придайте-ка чарами нам обоим молодость. Смотрите только, как бы из-за этого не лишиться ещё пятидесяти лет самосовершенствования.

И вот, представьте себе, даоска прошептала заклинание, сожгла жёлтый талисман с чародейской формулой, и оба мгновенно помолодели. После того расправили на земле рогожку и встали на неё, обнимаясь, точно влюблённая парочка. Лисичка была чудо как хороша и личиком, и формами, до того соблазнительна, что отшельник бы непременно лишился ума, если бы мыслями уже не был в Цзые. До чего, право, и сам он был хорош собой, черноусый и широкоплечий, точно вернулся в свои двадцать лет!

— Куда же вы хотите, чтобы я вас доставила? — едва переводя дыхание, спросила даоска.

— В Цзиньван, что к востоку от Цзые, — ответил отшельник.

— Что же вы думаете там найти?

— Кое-что из вещей сановника Пэна, императорского секретаря. От верных людей я слышал, что он обладал удивительными сокровищами, редкими по своей силе.

— О-о-о, — только и простонала лисица, покрепче к нему прижимаясь.

После краткого пути под облаками они оказались у ворот Цзиньвана — небольшой деревеньки, образованной двумя семействами, Цзинь и Ван. Старик Можжевельник (да стоит ли сейчас и называть его стариком?) сказал, что теперь им надобно разыскать человека по имени Чжун, и, на их удачу, человек этот, высокий и приметный, как раз проходил по улице с большой корзиной.

— Господин Ван Чжун, — окликнул его Можжевельник, — здравствуйте!

Прохожий и не обернулся.

Тогда он повторил громче:

— Господин Ван Чжун, добрый вечер!

Прохожий всё шёл себе, не обращая внимания.

Наконец, отшельник, оставив лисицу ожидать, нагнал его (на молодых-то ногах всё проще), забежал вперёд и поклонился:

— Господин Ван Чжун! Никак вас не дозовусь. Примите моё приветствие!

Прохожий c чуть виноватым видом рассмеялся, тоже поклонился и сказал:

— Сударь, я и не понял, что вы меня зовёте. Не обознались ли вы? Ведь на этой улице действительно живёт Ван Чжун, наш староста. А моя фамилия — Цзинь. Я Цзинь Чжун.

— Простите мою рассеянность! — проговорил отшельник. — Мы встречались с вами прежде, а познакомил нас ваш дядя, старый Ван, служивший у сановника Пэна. Я потому и решил, что вы носите ту же фамилию. Пэн Чжидао приходится мне дальней роднёй, и я приехал в префектуру Цзые поискать его. Много лет назад он наставлял меня в литературе и обещал подарок, если я успешно выдержу экзамены. Вот я и явился к нему не с пустыми руками, чтоб повидаться, обменяться подарками и благопожеланиями. В его имении, однако же, ни души, и я решил поискать счастья в Цзиньване. Может быть, вы подскажете, где искать моего родственника и благодетеля?

— Теперь ваше лицо и впрямь кажется мне знакомым, — признался Цзинь Чжун.

Потом тяжело вздохнул и сказал, что Пэн Чжидао, отставной императорский секретарь, давно погиб в префектуре Юфэй. Слуга его, Ван, оставался ухаживать за усадьбой, но, как узнал страшную новость, загоревал, собрал немногочисленное имущество господина Пэна и с ним прибыл в Цзиньван. Здесь он обустроил небольшую кумирню и каждый день воскурял благовония в память о хозяине. Особенно его печалило, что тот не был сожжён по обряду, а рухнул в пропасть на поживу гуйшэням — ужасный конец для чиновника! — так что, скорбя об этом, старый Ван и сам очень быстро угас, завещав племяннику поддерживать кумирню.

— Я как раз иду туда поставить благовонные палочки. Ежели хотели порадовать родственника подарком, лучше всего будет жертвенное приношение, — произнёс Цзинь Чжун и простовато добавил: — Что до его подарка, то все его вещи перенесены в кумирню, можете выбрать ту, что приглянется.

Можжевельник поблагодарил его за рассказ и совет, поохал горестно о гибели Пэна и смерти Вана, потом сказал:

— Позвольте, меня дожидается жена, я возьму её с собой. Она медленно ходит, и я не хочу вас стеснять, так что лучше укажите дорогу, мы подойдём в своё время, вам не нужно нас дожидаться.

Вернувшись к лисице, он сообщил:

— Всё выходит как нельзя лучше. Я вас представил моей супругой, так что пойдёмте теперь под руку, а лучше мне будет даже приобнять вас за талию. По этой улице — второй поворот направо — и дойдём до кумиренки.

Та, любуясь его молодой статью, разомлела не меньше, чем недавно от ножной бани, вина и мясной трапезы.

— Что ж, — сказала лисица, — если желаете, в той кумиренке можно и заночевать. — Но стоило ей увидеть ворота с надписью: «Покой Честного Сановника», задрожала и прошептала отшельнику испуганно: — Поскольку это кумирня в честь гражданского чиновника, я туда не пойду, буду ждать снаружи, а ты уж, милый, как стащишь там, что требуется, скорее выходи.

Отшельник в воротах как раз с Цзинь Чжуном и разминулся. Зашёл в кумирню, видит: стоит вырезанный кое-как из дерева советник Пэн. Лица особо не разберёшь, но одет в настоящий секретарский халат, подпоясан и при головном уборе, а в поднятой руке — церемониальная булава. За спиной — большая каменная плита с именем сановника, а по бокам от неё свешиваются с высоких шестов кое-как начертанные парные надписи: «Человечность и честность сияют вместе. Благопристойность и справедливость идут рука об руку». Перед статуей на высоком сундуке покоилась широкая чаша с песком для благовонных палочек да на большой салфетке стояли миска с булочками и кубок с вином.

— Что, братец, — сказал истукану Можжевельник, — выглядишь ты неважно и к еде, смотрю, не притрагиваешься. Раз у тебя аппетита нет, не худо будет мне у тебя отужинать.

С этими словами притворил двери получше, взял из миски булочку и без стеснения принялся её жевать, из кубка прихлёбывать. Наелся, напился, краем салфетки губы отёр и так сказывает:

— Вино у тебя, братец, кисловато, но да не мне жаловаться. Теперь посмотрю, что в сундуке сыщется…

После всего вышел к лисице в чиновничьем облачении — красавец красавцем. Она в восторге даже подпрыгнула, в ладоши захлопала:

— Милый мой, таким от тебя величием веет что меня, хоть я и многое повидала, дрожь пробивает. Ведь этак нам и в Тайцзин заглянуть не зазорно. Когда я ещё плутнями увлекалась, хотела навестить столицу, да опасалась каменных привратников — тех самых, что стоят, точно статуи, а сами всё полыхают глазами. Но теперь с тобой, думаю, нам удастся миновать любую стражу и похозяйничать если не в Запретном городе, то в Оплоте Державного Знания! Иди же сюда, я страшно хочу тебя поцеловать, пусть это будет стоить мне и целых ста лет самосовершенствования!

Можжевельнику — что ж, усы подкрутил, притянул к себе красотку и поцеловал жарко и страстно, как, может быть, и в жизни никого не целовал.

— Ах, вот это да! — воскликнула она. — Погоди пока что, милый, если молодость тебе по нраву, я, пожалуй, сохраню её тебе на несколько месяцев, прежде чем мы продолжим с нашим уговором. Скажи только, какую драгоценность ты забрал из этой страшной кумирни?

— Вот этот ключик, взгляни-ка. Я же знал, что тебя в столицу потянет, а императорский секретарь Пэн одно время держал при себе ключ от самых значимых её мест. Подозревал я, что по выходе в отставку он с этой ценностью не расстался, и, как видишь, был прав.

— Вот тебе и честный сановник! А ты, милый, не просто умён и говоришь хорошо, ты ещё и мысли мои предупреждаешь. До чего же мне повезло! Знаешь, чего я сейчас желаю?

Отшельник опять подкрутил ус:

— Знаю местечко, где можно спокойно побеседовать на философские темы. Там обычно не топлено, но долго ли согреть? Зато комнаты — лучше не бывает! Губернатор Чу, если ты не слыхала, построил себе под Байчэном поместье, оно покамест пустует.

— Не государственное ли это владение?

— То-то и дело, что совершенно частное. Полетим-ка туда, опробуем пуховые перины и нефритовые подголовники?

— Сегодня в Байчэн, а завтра в Тайцзин, обещаешь? — спросила со смехом лисица и вновь пристала к нему с поцелуями. — Только, милый, ты до того в чиновничий образ вошёл, что я тебя обнимаю, а меня словно огнём обжигает!

— Вот как? Не желаешь со мной обниматься?

— Желаю! Желаю! Даже если ты весь пламенем станешь!

На пути из Цзиньвана к областной столице стала рогожка дрожать — едва в воздухе держится. Повелела ей лисица лететь как можно ниже. Когда приближались к Фуши, снизились чуть ли не до земли, местами снег из сугробов зачерпывали.

— Это она, что ли, тебя, милый, в чиновничьем облаченье боится? — спросила даоска.

Можжевельник потянулся правой рукой за пазуху:

— Дай-ка опробую одно хорошее средство…

И вдруг сошла с него молодость в один миг, снова стал седым стариком. Всё колдовство, что было вокруг, разом пропало, рогожка на землю упала, и раскатились в разные стороны все, кто был с нею связан, едва кости не переломали. Быстрее других отшельник на ноги поднялся:

— Всем ни с места! — повелел он. — Я не кто иной, как Пэн Чжидао, отставной секретарь Сына Неба, дарованный четвёртым рангом и золочёной булавой как символом власти, — И с этими словами поднял сие сокровище высоко над головой. — Булава теперь в моей правой руке, а значит, это как если бы государь через меня приказывал. Повелеваю немедленно освободить людей, пленённых злокозненной оборотницей.

Из сугробов чуть поодаль послышали охи да стоны, и выползли на четвереньках Медная Блоха и тот самый повеса-бездельник, ни на день не постаревший, но изрядно побитый и весь измученный. В один голос завыли:

— Благодарим, господин сановник! Вы нас уже освободили!

Старая лисица, вновь в своём зверином обличье, стала бить советнику Пэну поклоны, приговаривать:

— Не погубите, сановник, не погубите! Противиться приказу церемониальной булавы не может ни один оборотень, молю только о том, чтобы вы пощадили мою ничтожную жизнь!

— Подумай сама, как быстро ты рухнула вниз, единожды оступившись и поддавшись гневу, — произнёс Пэн. — Стоит ли давать тебе возможность и дальше совершенствоваться и постигать потаённые науки, если всё это с такой лёгкостью обращается против людей? Правы чиновники Грозовой палаты, которые бьют вас, не давая подняться, потому что добра от вас не дождёшься.

Но старуха продолжаете со слезами упрашивать его и умоляла Медную Блоху за неё заступиться:

— Пожалуйста, сударь жулик, явите милосердие, ведь на праздники выпускают и крыс из ловушек. Придёт пора — и вас пожалеют, отпустят с головой и обеими руками!

Наконец Пэн смягчился и сказал ей:

— Недавно Сын Неба возвысил в области Чжэн селение до города. Быть может, новый дух-хранитель на радостях пожалеет тебя и не осудит, а назначит путь исправления. Ступай туда. Погоди, я выпишу тебе подорожную, чтобы Чжун Куй и его подручные не разделались с тобой по дороге так, как полагается.

— Пешком, господин сановник, долго будет… Боюсь, Грозовая палата поторопится и пришибёт…

— Долго пешком — поезжай верхом. На этом вот осле, — сказал Пэн и махнул булавой в сторону бездельника, который никак не мог справиться с ужасом и продолжал стоять на четвереньках. — Колдовать тебе отныне запрещается. Но если этот болван позволит себе в дороге недолжное, разрешаю — в виде исключения — превратить его и в самом деле в осла.

Медная Блоха захныкал:

— Дедушка Пэн, меня токмо ей больше не отдавайте. Ни ослом, ни быком, ни собакой… У меня судьба несчастливая, до сих пор честных людей не встречал, потому и жуликом сделался. Разве не говорят: «Видеть и слышать злодеев — это уже начало зла»?

Пэн рассмеялся:

— Если бы так, внучек, был бы и я злодеем из злодеев. Впрочем, в одном ты прав — лучше всего тебе сейчас будет пожить в учёном и мудром обществе. Пойдём с тобою в Байчэн. Обижать не стану, чрезмерной работой не обременю, будет у тебя тёплая одежда и еда в желудке, найдётся и крыша над головой. Но не вздумай меня вокруг пальца обвести. Сам понимаешь — если я оборотней приструнить умею, людей и подавно.

О том, какая судьба ждала их в Байчэне, расскажем в своё время. Как вы, должно быть, понимаете, Пэн Чжидао, успев кое-что разузнать, решил подобраться поближе к областному правителю, но затаиться, чтоб никто его покамест не увидел. Был, впрочем, человек, опасаться которого ему было без надобности, — губернаторский телохранитель Май Лецинь, по прозванию Старший Тигр. Тот, если помните, по заданию губернатора отправился в Тайцзин. Послушай Пэн старой лисицы, глядишь, и столкнулся бы с ним на ступенях министерства гражданских назначений. До чего искусно судьба сводит и разводит человеческие пути!

О Май Лецине нужно сказать, что он, разгорячённый спешкой и желанием поскорее выполнить поручение господина, не доехав, может быть, часу до восточных ворот имперской столицы, не осадил вовремя коня на перекрёстке и столкнулся с процессией под красно-белыми флагами области Янь. В другой раз ничего бы особенного из того не вышло — подумаешь, всякое бывает, — но тут из коляски поднялся чиновник богатырского сложения и пробасил:

— Ну-ка, что за удалец не различает рангов и порядков?

Охранники при коляске взялись было за оружие, но чиновник остановил их:

— Нет-нет, будет лучше, если я сам поучу молодого человека манерам и уму-разуму. — И с этими словами подхватил боевой посох, окованный с двух концов тяжёлыми кольцами.

К Столпу Срединного Покоя Стремился Тигр, готовя злое. Но и на Тигра, если надо, Порой устроена засада.

О том, во что вылилась эта встреча, расскажем на следующем представлении.

Представление двадцать третье

О долгой беседе оружия в ночной столице и о быстром решении дел в столице дневной

Между каменными львами Осторожней со словами. В вихре небывалых встреч Посох укрощает меч.

Итак, богатырь Май Лецинь, прозываемый Старшим Тигром, неподалёку от столицы, в области Чжэн, натолкнулся на коляску некоего чиновника, и тот захотел его проучить. В руках у него закружился боевой посох, пришлось и Старшему Тигру спешиваться и вынимать меч из ножен. Вынимать, да понимать, да решенье принимать. Едет-то он в столицу не ради забавы и не за лихими приключениями, а с тайным заданием начальства, так что любая ссора теперь не с руки.

Но государственный-то муж сам решил драться, как же держаться прикажете? Крупен он, чай, и по сложению, и по рангу. Посох так и свистит, грозит разбить не голову, так спину, а то замедлится и норовит пониже спины зайти — не столько больно, сколько позорно, тем более для такого богатыря!

Двух мгновений не прошло — решил он, как будет действовать. Из почтения к чужому чину разящих ударов не наносит, но и отдубасить себя не позволяет, всё же честь не на дороге валяется. Меч его летает туда и сюда, преграждает посоху дорогу, а дальше не движется, в атаку не стремится. Поупражнялся чиновник, опустил своё оружие и захохотал. Убрал свой меч в ножны и Май Лецинь, поклонился:

— Благодарю за науку, милостивый сударь. Прошу вас простить мою оплошность и горячность.

— Куда так торопишься, удалец? — спросил чиновник. — Бывал ты в столице прежде?

— Признаться, никогда.

— Что ж, если хочешь, поехали вместе. И пожить предложу не в гостинице, а на Яньском подворье, я там пока что на правах хозяина.

— Не посмею обременить, — ответил Старший Тигр, — но, если ваша милость не возражает, навещу вас, едва покончу со срочными делами.

— Решить дела в столице без чужой помощи бывает непросто. Не сочти моё предложение неблагопристойным, но прошу при необходимости обращаться ко мне без всякого стеснения, — сказал чиновник.

И поехали порознь.

Вы, верно, догадались, что это был за яньский государственный муж. Так и есть, Кан Ягуан, чиновник второго ранга, человек честный и отважный. А при нём в коляске ехал и бывший следователь Ян Чаомин, по прозванию Лисий Глаз, в дороге они очень сдружились. Что называется, нашла душа душу за тысячу лет.

Когда Старший Тигр коляску вперёд пропустил, Ян Чаомин вздохнул с облегчением и лицо из капюшона высвободил:

— Как удачно, господин Кан, что этот человек к нам сейчас не прибился. Знаете, кто это такой? Май Лецинь, телохранитель губернатора Чу, причастный и к его заговору, и, возможно, к гибели цензора Лоу. Со мною он хорошо знаком и сразу бы узнал, а ведь нам такое совсем не нужно.

— Какие же у него могут быть дела в столице? — спросил Кан.

— Если хватит у вас верных людей, всё узнаем. А на меня можете рассчитывать. Думаю, губернатор Чу для мятежа пока слабоват. Стало быть, хочет усилиться — не иначе как перетянуть к себе нужных людей.

— Что ж, по приезде в столицу этикет от меня потребует навестить всевозможных чиновников, старых друзей и знакомых, — сказал Кан. — Вот и выйдет с пользой.

На следующий день отправились они в министерство гражданских назначений. Кан внутрь прошёл, а Лисий Глаз снаружи остался, на площади перед воротами. Кто там бывал, помнит большие статуи львов и единорогов. Среди них Ян и встал, так, что его и не видно, а сам он хорошо видит, что вокруг происходит. А главное — слышит.

Караулить пришлось недолго, объявился Старший Тигр и вручает у ворот кому-то визитную карточку, чтоб передали, значит, некоему делопроизводителю Ханю из канцелярии левой руки. Спустя некоторое время вышел из министерства субтильного сложения молодой человек в облачении низшего чиновника. Май Лецинь его приветствовал и, за локоть поддерживая, в сторонку повёл, как раз туда, где находилась «засада» Ян Чаомина. Тот в каменного льва чуть не врос, чтобы никак не обнаружить своего присутствия, и весь в слух обратился.

С весёлыми шутками, смехом и разговорами о том о сём поравнялись эти двое с Чаомином, так что их теперь только лев и разделял.

— Довольно, сударь, теперь к делу, — сказал Май Лецинь. — Привет вам от ваших байчэнских родственников, от друзей и благодетелей семьи.

— Всё ли у них хорошо? — с некоторой тревогой в голосе спросил Хань.

— Полноте, сударь, вы, кажется, перепугались, но, уверяю вас, у них всё прекрасно. И будет ещё лучше, если вы окажете некоторую помощь.

— Что от меня требуется?

— От вас — сущая мелочь. Устроить мне встречу с советником министра, сановником Цзюй Чэнчжуном, чтоб я мог обратиться к нему с просьбой.

На краткий миг повисло молчание, и Ян Чаомин испугался даже, не заподозрил ли кто из них, что их подслушивают. Но вот вновь заговорил Хань, неуверенно затягивая слова:

— Эта ваша просьба…

— Как вы понимаете, не совсем моя, — тут же отрезал Старший Тигр.

— Да-да, понимаю. Если вам угодно, передайте её мне в письменном виде, и я непременно устрою её рассмотрение.

— Нет, к сожалению, не угодно — и, как понимаете, не совсем мне. Само то, что с вами теперь беседую я, а не нарочный курьер, должно было многое объяснить.

— Требуется непременно личная встреча? — уточнил Хань.

— Именно, — ответил Старший Тигр. — Причём в ближайшие дни, потому как обязанности весьма стесняют меня во времени.

— Иначе и быть не может, — поддакнул делопроизводитель. — Человек, через которого быстрее всего можно это провернуть, сейчас должен находиться в «Книжном уединении». Впрочем, всё это, сударь, вам неинтересно. Разойдёмся теперь. Завтра в этот же час встречу вас здесь с новостями.

С тем и разошлись: Старший Тигр в переулки, а Хань обратно в министерство. В воротах он раскланялся с Кан Ягуаном, тот как раз выходил, тогда и бывший следователь покинул своё укрытие.

— Не заскучал, Лисий Глаз? — спросил его Кан.

— Заскучаешь тут, когда заговоры плетутся под самым носом! — откликнулся Ян Чаомин и всё ему пересказал.

— Хорошенькое дельце! — воскликнул сановник. — Вот что. Если ты как следует запомнил этого Ханя, дождись его здесь и проследи, а я пройдусь до «Книжного уединения», посмотрю, кто нынче в столице дела проворачивает.

— Я и сам хотел предложить вам то же! — сказал Чаомин.

Памятуя о том, как сам только что подслушал чужой разговор, дал Кану знак наклониться и прошептал ему кое-что в самое ухо. Тот расхохотался:

— Хорошо! Хорошо! Сделай именно так!

Проводив его с площади, Ян Чаомин уже не стал скрываться, а взялся расхаживать перед статуями, читать всевозможные таблички и вывески. Увидев какого-то молодого чиновника, с пустяка начал с ним беседу и не без приязни проговорил некоторое время, тем более что чиновник оказался циньцем и был рад вдруг встретить в столице земляка. Когда из ворот вновь показался Хань, Лисий Глаз спросил своего собеседника:

— Не это ли делопроизводитель Хань из канцелярии левой руки?

— Да, он. Неужели и он с запада?

— Можете себе представить, нет. Он из Чжао.

— Так я и полагал, — сказал чиновник. — Откуда же вы его знаете?

Ян сделал значительную мину и так ответил:

— Более того поведаю: у меня к нему была пресерьёзная конверсация, и вышел он весьма кстати.

Чиновник рассмеялся:

— Так догоняйте, сударь! Пока вы тут, он вот-вот из виду скроется!

А про себя решил, конечно, когда Хань вернётся на службу, выведать у него об этой самой конверсации да об этом приятном господине из области Цинь, с которым он сам только что разговаривал. Известно, что любопытство касательно чужих дел, какими бы малыми и безотносительными к тебе они ни были, — характерное свойство столичных чиновников всех рангов, а порой и самый залог их выживания.

И вот Ян Чаомин поспешил за Ханем. Шёл тот быстро, а почувствовав преследователя, прибавил шагу. Наконец, набравшись смелости, на людной улице развернулся и оказался с ним лицом к лицу. Чаомин к тому времени успел сократить расстояние до десятка шагов и, когда Хань пристально на него посмотрел, даже не подумал прятаться или разыгрывать из себя случайного прохожего. Просто встал как вкопанный и тоже не сводил с делопроизводителя глаз. Смотрел даже с какой-то вызывающей улыбкой, так что Хань, не скрывая раздражения, приветствовал его и прямо спросил, что ему нужно.

— Здравствуйте, господин Хань, — ответил Лисий Глаз. — Нужно, как вы понимаете, не совсем мне.

У Ханя в глазах и недоумение промелькнуло, и негодование, и страх.

— Это уже слишком! — вскричал он. — Что вы себе позволяете?

— Совсем немногое. Всё зависит от того, что себе позволите вы, — проговорил Ян. — Однако же продолжать разговор на улице совсем неуместно. Господин Хань, вон невдалеке на башенке полощется знамя — кажется, питейное заведение. И название кстати — «Павильон упоения канонами». Там ваша память проснётся верней всего, и вы поймёте, почему с некоторыми вещами медлить не полагается.

Хань, как того и хотел Лисий Глаз, принял его за ещё одного человека губернатора Чу, и хотел уже возразить, что и не думал медлить, а как раз шёл исполнять порученное, но засомневался и почёл за лучшее пройти с невежливым незнакомцем туда, куда тот предлагает, и там уже всё разъяснить.

Опишу вам «Павильон упоения канонами». Был он любим столичной молодёжью, и учёной, и недоученной, да вот беда — при прошлом девизе правления закрылся, так что откуда вам узнать, если не от рассказчика. В любое время суток в главном зале царил полумрак, сдобренный тёплым светом масляных ламп. Приземистые столы, напоминавшие канцелярские, были расставлены в нарочитом беспорядке, вместо стульев или скамей сидеть полагалось на подушках и войлочных подстилках. Тут и там на полу можно было увидеть кисть, тетрадь или даже свиток с картиной или классическим трактатом. Прикасаться к ним у завсегдатаев считалось дурным тоном, разве что в шутку, с каким-нибудь зубоскальством. В зале не прекращали звучать лютня и флейта, иногда весомо напоминал о себе каменный колокол — и всё с непременной тонкой фальшью. Её же замечал ценитель и в пяти больших картинах, украшавших стены. Каждую обрамляли парные надписи.

У первой, что изображала пьяницу, спящего в зарослях тысячелистника, надписи были такие:

«Книга перемен» кого преобразит? Три глотка — и сразу переменишь вид.

На второй крестьяне возвращались с полей навеселе. По сторонам было написано:

«Книга песен» петь не обучает. Чарка — вот что голос пробуждает.

На третьей краснолицые витязи сшибались в яростном поединке — но по их позам сразу было видно, что храбрости они одолжили у вина. Надписи гласили:

«Книга истории» — давит тоска наповал. Стоит напиться — в историю тут же попал.

Четвёртая картина, самая возмутительная, показывала чиновника в полном облачении, но с таким поплывшим лицом, что стыдно и смотреть. При сей непристойности — такой комментарий:

«Канон ритуалов» привьёт ли приличия нам? Кувшин допиваешь — поклон получается сам.

Наконец, на пятой картине красовался обычный завсегдатай этого заведения: молодой книжник, перемежающий чтение трактатов бражными упражнениями. Картина была исполнена в густых фиолетовых оттенках, только огонёк светильника кое-как разгонял мрак. Стихи советовали:

«Вёсны и осени» полно читать дотемна. Выпьешь — за осенью мигом приходит весна.

Сев за столик в дальнем углу, Ян Чаомин, всё так же нагло улыбаясь, заявил:

— Не думайте, пожалуйста, что ваши намерения остались для нас незамеченными.

— Помилуйте, сударь, — запротестовал делопроизводитель Хань, — да какие же это у меня намерения?

— Вам лучше знать, сударь, только нелишне было бы вам помнить, кому вы и чем обязаны.

С этими словами Ян обвёл рукой картины вокруг и многозначительно кивнул. Хань сразу ухватил намёк и вскипел:

— Возможно, господин Чу и замолвил за меня словечко при экзаменации, но с тех пор прошло немало времени, и на службе я проявил полное соответствие, так что даже заслужил похвалу начальства…

— Вы, конечно, господин Хань, приписываете это собственным дарованиям? — усмехнулся Лисий Глаз. — Что ж…

Делопроизводитель перевёл дыхание, кое-как успокоил своё возмущение и сказал:

— Прошу понять меня правильно, я не забываю добра и готов за него благодарить, однако к чему напоминать мне об этом дважды, да ещё и так грубо?

— С вами, господин Хань, крайне тяжело разговаривать. Манера у вас неприятная, и, прямо скажем, никто не должен под неё подстраиваться.

Делопроизводитель так и застыл с открытым ртом. В толк не возьмёт, с чего ему этакие беспардонные обвинения. А Ян Чаомин заказал большую корчагу вина, отхлебнул из горла (что, впрочем, в том заведении не возбранялось), и продолжал:

— Вы должны понимать, сударь, что силёнок у вас маловато. Вы ведь, не отрицайте, шли теперь в цензорат с жалобой? — И, не замечая протестов Ханя, сказал резко: — Не поможет. Знайте, что, выполните вы это наше поручение или нет, хорошо выполните или плохо, положения вашего это никак не изменит. Вы у нас всегда вот где!

С этими словами он потряс перед носом сжатым кулаком, словно в этом кулаке держал сейчас господина Ханя, будто некую вошь, а затем, один за другим отогнув пальцы, ногтем другой руки придавил ладонь и растёр. Ещё и языком цокнул, точно панцирь вошиный хрустнул.

— Я хотел бы теперь же поговорить с господином Маем, — заявил делопроизводитель Хань. — Сказанное вами, сударь, лишено какой-либо связи с действительностью.

— Поговорите! Поговорите! — осклабился Ян. — И лучше бы вам позаботиться о том, что сказать.

Вдруг он скривился, схватился за живот, как при острой рези, бросил, чтоб Хань оставался на месте, и опрометью бросился из зала в отхожее место.

Как раз тогда в «Павильон упоения канонами» вошёл цензор Ляо Шо, известный в столице уже тогда, а ведь ему не было и сорока. Был он человеком решительным и честным, к тому же мастером фехтования, прозвище его было Звёздное Зерцало. Кто слышал о нём истории, помнит, что цензор Ляо общения с нижними чинами никогда не чуждался, и многие знали, что в трудный час могут ему довериться. Вот и Хань, едва завидел Ляо Шо, бросился к нему:

— Господин цензор, выручайте! Жизнь моя в руках могущественного злодея, а о близких и подумать боюсь.

Звёздное Зерцало взял его под руку и отвёл ко входу:

— Сударь, объясните подробно — и есть ли у вас доказательства?

— Слова против слов, — признался Хань. — Пока что, к счастью, только угрозы слышал. Но если желаете доказательств, то одно сейчас должно быть в отхожем месте.

— Пройдёмте, сударь, — сказал Ляо Шо. — Вам нужно поскорее исчезнуть. Дом мой к вашим услугам, по пути поделитесь своими подозрениями. Надеюсь всё же, что это игра вашего воображения или чья-то неумная шутка.

На другой день явился Май Лецинь к министерству гражданских назначений, спрашивает господина Ханя, ему и отвечают: нет его нынче и не было, а вчера интересовался им некто из области Цинь. Старший Тигр почувствовал, что дело нечисто, выяснил, что живёт Хань в Котельном переулке, и явился по названному адресу. Постучал в калитку и слышит с той стороны какого-то скрипучего старика:

— Кто там? Ежели ваша нога из леса, то с собакой приходите.

— Что ты там городишь, полоумный? — крикнул Старший Тигр.

Старик — своё:

— У кого в груди ни капли туши, с тем что и говорить?

Через ограду перепрыгнуть для удальца дело нехитрое, да народу кругом многовато. Сломил тростину, стал в пыли чертить знаки «лес» да «стопа» — смотрит: сложилась фамилия Чу. Разгадал и вторую загадку: приходить звали, стало быть, после захода солнца — что называется, в час Собаки.

Что ж, вернулся по темноте. Только в калитку ударил, она сама со скрежетом отворилась, приглашая в пустой, залитый лунным светом двор. Старший Тигр положил ладонь на рукоять меча. Чует ловушку, но внутрь шагнул. Дом перед ним весь на виду. Затрепетал в тёмном окне рыжий огонёк, увидел Май Лецинь человеческую фигуру.

— Господин Хань? — спрашивает. — Не возражаете, если я войду?

Тут слышит за спиной:

— Заходи. Ждут тебя.

Захлопнулась калитка. Бросил Май косой взгляд: по теням на стене понял, что сзади двое. Хрустнул камешек под подошвой — не подвёл его слух. Подался Старший Тигр влево, с полушага развернулся, меч выхватил, видит: перед ним двое в чёрных масках-повязках, в руках оружие — и не какие-то щербатые тесаки, а гладкие казённые рапиры. В другой бы раз с вопроса начал, да противники не шутят, пришлось отбиваться. Отпрыгнул удалец так, чтобы не сразу с двумя драться, мечом своим богатырским ударил, поймал гарду на гарду, крутанул ловко, вот один противник и без оружия, но второй подоспел, вышивает клинком мастерски, словно оса летает. Вновь нашлось у Старшего Тигра противодействие, уловил он мгновение и со всего размаху удар нанёс. Противнику бы, глядишь, уйти, да попытался закрыться рапирой, та посредине и переломилась.

Кто-то скажет, тут бы Старшему Тигру и сбежать, да не такой он человек!

— Эй, — кричит, — кто там в доме? Дружки твои по кустам разлетелись, сам теперь выходи!

Распахнулось окно, и выпорхнул в передний двор цензор Ляо Звёздное Зерцало. Лицо у него открыто, в руках драгоценная рапира Алмазный Следователь. Каждый её удар выверен. Бьёт — словно дело ведёт. Мало кто в столице мог сравниться с ним в воинском искусстве, но Старший Тигр, если помните, владел особым стилем Двадцати Четырёх Клинков, и меч его, Ключ от Семи Ворот, не простой был меч.

Вот лезвие рапиры, будто вспарывая запечатанный конверт, пошло снизу вверх, но пришлось цензору сразу и отпрянуть — преградил ему Старший Тигр путь широким ударом под названием «Весеннее половодье». Плеснула рапира сверху вниз по дуге, словно отсекая невидимые нити, а Май Лецинь не боится, принимает удар на гарду, отвечает короткими выпадами «Летний град». Завращалось оружие в руках у господина Ляо, словно лунный свет меж пальцев вертит — смотреть больно, голова кружится, так и преступника свет правосудия ослепляет. Да Старший Тигр не на глаза полагается — на чутьё, идёт вперёд медленно и неуклонно, этот приём называется «Налитой колос». На всякое следственное действие тут же находился ответ из годового круговорота. Поняли теперь, что за Двадцать Четыре Клинка? Иной стиль меча родится из звериной повадки, иной из даосской алхимии, а этот прямиком с крестьянских полей взят. Ведь и земледелец по-своему воюет: не разглядишь лицо природы, и поражение будет, может, пострашнее, чем в поединке.

Словом, шло единоборство истых фехтовальщиков, потому и затянулось, но вот применил цензор Ляо скользящий удар, называемый «Взвешивание улик», будто на двух чашах весов выпады: один ложный, другой подлинный, смертельный. Приберёг он этот удар до крайнего случая. Но и у Старшего Тигра был припасён коварный удар, устоять против которого невозможно. В единую секунду всё и решится!

Вдруг в ту самую секунду набежали облака, подобрали лунный свет, и из сгустка мрака возник между поединщиками широкоплечий человек. Крутанул длинным боевым посохом — и разом погасил оба удара. Выглянула Лазурная луна посмотреть, а это, оказывается, Кан Ягуан.

— Стойте, — говорит. — Вижу, тут недоразумение.

Объяснил он, что оказался здесь по чистой случайности: засиделся допоздна на семейном торжестве министра-блюстителя нравов, так что ехать пришлось потемну. Кан Ягуан ещё с должности префекта привык в поездках не дремать, а поглядывать по сторонам, примечать необычное, тем более после заката, когда обывателям полагается сидеть по домам. У Котельного переулка стояли в тенях четыре фигуры, насторожился Кан. Выбежал к ним из переулка пятый человек, и все вместе к тому дому устремились. «Хорошо, если стражники государственное дело делают, — подумал сановник, — ну а вдруг убийцы или ещё какие лиходеи?» Выхватил оружие — и за ними.

— Потом уже, — говорил, — когда разглядел вас, господин цензор, сообразил, что это ваши помощники. А когда этого молодого человека увидел, понял, что случилась какая-то ошибка, потому что я его знаю и могу быть уверен в его честности и доблести.

— Ваше слово, сановник Кан, значит для меня многое, — с поклоном молвил Ляо Шо. — Однако, как вы сами понимаете, я-то здесь не случайно. Был бы признателен, если бы и ваш знакомый объяснил свой визит во двор этого дома.

— За себя я не боюсь, — ответствовал Май Лецинь, — но опасаюсь за другого человека. Того, который здесь живёт.

— Вам известно его имя?

— Да, я ведь и назвал его, когда вошёл. Здесь снимает жильё делопроизводитель Хань, он родом из Чжао. Мы на днях договаривались с ним о встрече, но он не пришёл, и я решил проведать его дома.

И пояснил, что заходил и раньше, но чей-то старческий голос сказал ему прийти после заката.

— Известно ли вам, что господину Ханю вчера угрожали? — спросил Ляо Шо.

— Хоть я в столице и приезжий, до меня дошли слухи, будто его преследовал некий человек из области Цинь, — ответил Май. — Коль скоро расследованием, как вижу, занята не окружная управа и не Бирюзовые террасы, а цензорат, значит ли это, что брат Хань перешёл дорогу влиятельному чиновнику или, чего доброго, сам подозревается в должностном преступлении?

Ляо Звёздное Зерцало помотал головой:

— В настоящее время сказать не могу. Если вы столь беспокоитесь о его судьбе, не покидайте в ближайшие дни столицу — и всё прояснится.

Сказав это, он отпустил Май Лециня с сановником Каном на Яньское подворье.

— Судьба сводит нас уже вторично — и вновь через сражение. Явно не без намёка! — отметил по дороге Кан Ягуан. — Определённо, либо вы должны сыграть в моей жизни большую роль, либо я в вашей. Долго же вы держались против Звёздного Зерцала! Сие выдаёт в вас человека незаурядного.

— Слышать от вас подобное смущаюсь и стыжусь, — откликнулся Май. — Вы объявились внезапно и мгновенно победили нас обоих. Если чьё мастерство и заслуживает восхищения, то ваше.

— Не стану умалять своих умений, чтобы не ставить под сомнение заслуги моего наставника, — с достоинством молвил Кан. — Скажу лишь, что старший мой соученик, министр гражданских назначений Цзян, далеко меня превзошёл. Вот бы с кем вам не мешало познакомиться. Завтра я как раз собирался нанести ему визит. Не составите мне компанию?

У Старшего Тигра сердце заколотилось: вот так удача, одно упустил, но приобрёл другое, чего и желать не смел!

На другой день приехали они к министру Цзяну, и после сердечной дружеской встречи принялся Кан рекомендовать ему Май Лециня. Министр был человек сухой и весьма благообразный, с густою седой бородой, ни одного чёрного волоса — а как услышал о стиле Двадцати Четырёх Клинков, загорелся в глазах мальчишеский огонёк, повёл всех во внутренний сад, где звучала музыка:

— Продемонстрируйте, сударь, несколько приёмов!

Вышел Старший Тигр на середину сада, встал меж заснеженных цветников, под мелодию подстроился и показал один за другим двенадцать приёмов. Всё это время сановники поглядывали на него и восхищённо перешёптывались.

— Уважаемый старший брат в учении, — обратился Кан к министру, — в приёмной у вас висит изречение:

Балкой дворца станет сосна с дальнего склона. Крыша лачуги скрывает сокровище с ближнего поля.

И ведь, знаете ли, молодой Лецинь как раз являет собой то и другое. Родился он в области Хань в крестьянской семье — что это, как не с ближнего поля драгоценная яшма? А прибыл сейчас из северной области Чжао — что это, как не с дальнего склона крепкое и прямое дерево?

— Вы правы, поиск талантов для государства — наш первейший долг, и сей молодой человек подаёт большие надежды, — кивнул министр Цзян. — Но стоит ли сегодня говорить о делах? Я не забыл, что вы большой эстет. В прошлом месяце мне довелось приобрести прелестную инкрустированную цитру пренеобычного строя. Она лежит у меня в беседке Умудрённых Бессмертных. Не желаете посмотреть?

— Уж не она ли звучала только что?

— Именно! Именно она!

Означенная беседка стояла на вершине искусственной горки. Посредине на столике покоилась цитра, поистине великолепная, имя ей было Хозяин Грозовых Туч. Нижняя дека — из цельного куска чёрного окаменелого дерева. Верхняя украшена резным тёмным лаком, между слоями серебряные вставки, словно молнии в пазухе тучи рождаются. Чуть не касаясь струн, пересекает цитру драконий хребет, так что играешь — и левой рукой чешуи касаешься.

— Чтобы раскрыть звучание инструмента, обычный строй не подходит, необходим особый, он пригоден лишь для песни «Тулинские водопады» и в моём доме не поддался ещё никому, кроме моего младшего сына, — объяснил министр.

— Так это он сейчас для нас музицировал! — воскликнул Кан. — До чего я рассеян, не уделил должного внимания, но не могу не отметить красоты исполнения. Однако же, брат Цзян, в провинции Ба доводилось мне слышать мелодию, для которой подходит тот же строй, что и для «Тулинских водопадов». Позволите сыграть на этом сокровище?

— Если вы того желаете… — сказал министр. — Для нас послушать вашу игру было бы счастьем.

— В таком случае, пожалуйста, оставьте меня наедине с цитрой, поскольку такую музыку подобает слушать на расстоянии.

Кан Ягуан благоговейно сел за цитру, а министр Цзян и Старший Тигр спустились по петляющей тропинке и расположились под сенью деревьев. Зазвучала мелодия. Цзян, молчаливо отслушав несколько тактов, склонился к Май Лециню и поинтересовался вполголоса, не желает ли он по своим талантам получить назначение в столице.

— Можно ли о таком мечтать! — произнёс Май. — Однако, господин министр, вначале я должен исполнить поручение губернатора Чу, ведь я и приехал именно за этим.

— Что же угодно господину Чу? — с некоторым раздражением и нетерпением в голосе спросил министр.

— Как вам известно, он принял Чжао в весьма тяжёлом состоянии. Многие болезни уже удалось излечить, но губернаторский срок недолог, и со сменой начальника области, пока новый человек будет разбираться в делах, старые раны откроются и начнут кровоточить и гноиться. Хорошо бы прижечь их сейчас, пока есть время, чтобы не оставлять преемнику.

— Редкостно похвальное желание. Что же ему препятствует так и сделать?

— Губернатор, хоть и сидит высоко, только присматривает, а основная работа делается в префектурах.

— Вот, смотрите, и решена задача! — радостно произнёс господин Цзян. — Когда срок его губернаторства истечёт, префекты останутся на месте.

— Желательно, сударь, чтобы на месте были именно те, кто для такого лучше всего пригоден, потому что сейчас это совсем не так, — с поклоном сказал Старший Тигр. — Отбирая людей на гражданскую службу, государство заботится о том, чтобы добродетели их были целостны и развиты гармонично. Совершенномудрый ценит четыре изящных искусства, знает путь кисти и путь меча, постиг человечность и согласовывает земное и небесное. Таков благородный господин Кан, чья рука равно хорошо разит и милует, сжимает оружие и пробуждает музыку. Будь все гражданские чиновники подобны ему, разве испытывало бы государство хоть в чём-то недостачу?

— Вы явились ко мне на что-то пенять? — сдвинул брови министр.

— Не смею! — ответил Старший Тигр. — Но, увы, не всякий годен на всякую службу. Взять меня — вы, несомненно, определите меня в столице на то место, где я уместнее всего.

— Верно, — улыбнулся Цзян. — Продолжайте.

И Старший Тигр продолжал:

— Иным надлежит править процветающими городами, приумножая их достаток и славу, иным — усмирять бунты и искоренять разбой. В чжаоском Юаньцзы и вовсе не стало правителя — прежний погиб, ведь префектура это очень опасная. Человек требуется сильный и волевой. Другой не справится.

— Словом, господина Чу не устраивают нынешние префекты, и хотелось бы других? — заключил министр.

— Чтобы навсегда быть спокойным за северо-восток. Принимая провинцию под своё начало, чиновник становится людям вторым отцом. Можно ли не печалиться о судьбе детей, даже если жизнь однажды разведёт вас навсегда?

— Кого же господин Чу хотел бы видеть во главе префектур?

— Как и отважусь говорить вашей милости в таком ключе? Ведь решает Сын Неба по представлению министерств. Но опытный правитель научается распознавать людей. Что до господина губернатора, он с юности был проницателен по части характеров. За годы службы он, конечно, встречал людей, которые по природным качествам подошли бы на эти должности лучше некоторых других.

Слово за слово — и вынул Старший Тигр из рукава узкий конверт. Министр Цзян его раскрыл и видит список имён.

— Что же, — спрашивает недоумённо, — всех этих людей он хочет видеть в области Чжао? — Потом усы огладил, посмотрел на беседку, откуда музыка шла, на Старшего Тигра посмотрел и говорит: — После новогодних торжеств у государя как раз будет время для снятий и назначений. Подумаем, что предложить ему насчёт вашей области. А в Юаньцзы назначить можно и раньше. Сейчас в столице находится ханьский Кэ Тан — и как раз ожидает должности. Если губернатор Чу, как я вижу, ему доверяет, завтра же представлю Сыну Неба соответствующую рекомендацию.

Вот повезло так повезло! Навёл Старший Тигр в столице справки и поскорее разыскал Кэ Тана, чтоб первым сообщить ему новость и обозначить, чьё это благодеяние. Сам он Кэ Тана лично знал с детства — тот ведь его помог из разбойничьей берлоги вызволить, на руках к господину Чу принёс. Встретил его, значит, Старший Тигр, стал спрашивать, как он поживает.

— Как забытый в хижине трактат, — ответил ему Кэ. — Не ведаешь, вспомнит ли о тебе книжник в столице — или кто-то из неграмотных селян прежде пустит тебя на растопку.

— Смею сказать, о вас не забыли в Байчэне, так что вспомнили и в Тайцзине. Господин губернатор рассчитывает скоро навестить вверенную вам префектуру в Чжао.

— Неужели! — обрадовался Кэ Тан. — Когда же состоится наша встреча?

А сам думает, нет ли тут какой подлости — и чем бы в ответ сподличать если надобно. С губернатором Чу связывали их узы многих тёмных делишек, так что и улыбался он нынче в полгубы.

— Высочайшее повеление поступит по вам ещё зимой, — заверил Старший Тигр. — После того, прошу вас, выезжайте в Чжао незамедлительно. Если потребуется что-то на месте, только скажите. Префектуре Юаньцзы — да что там, всей области! — вы очень нужны.

Мог бы Кэ Тан и впрямь из Тайцзина отправиться хоть сейчас же — семья-то его была при нём — но нашёл, чем огорчить Май Лециня. Сказал, что придётся всё же вначале съездить в Хань и забрать из дома ценную библиотеку: книги до того редкие и полезные, что сторонним рукам не доверишь. Недругов, мол, и у губернатора Чу, и у самого господина Кэ хватает, перехватят этакую библиотеку — и пиши пропало. Старшему Тигру, однако, очень хотелось сделать губернатору приятное и первого человека доставить в область к началу года. Вызвался он сам привезти эти книги в Юаньцзы.

— С вами они, конечно, в полной безопасности, — согласился Кэ Тан. — Поверьте, от этого зависит и моё благополучие, и спокойствие господина Чу.

Дал он Маю письмо к своим домочадцам в области Хань, объяснил, какой ящик из кабинета забрать, и настрого наказал до самого прибытия в Юаньцзы не нарушать печатей и замков и не вскрывать ящик, чтоб не было ни малейшей вероятности, что на содержимое бросит взгляд кто-то из посторонних.

Коль скоро в Тайцзине его больше ничто не держало, кроме разве что запрета цензора Ляо Шо, Старший Тигр оседлал коня и выехал через восточные ворота. Путь его теперь лежал по соседним областям: Вэй, Чжэн, Чэнь, Цай и напоследок — Хань. Везде ему требовалось разыскать людей, нужных губернатору Чу, и передать им указания насчёт возможного назначения или перевода в Чжао. В самом конце он собирался посетить дом Кэ Тана, взять там книжный ящик, о котором тот просил, и ехать обратно в Байчэн.

Вы спросите, а что же Кан Ягуан и Лисий Глаз? Они, разумеется, не упускали Старшего Тигра из внимания. Всегда, когда требовалось, были у них на месте и глаза, и уши. После описанного разговора с Кэ Таном сановник Кан сказал Ян Чаомину:

— Теперь нам нужно быть в трёх местах сразу: следить и за Лецинем, и за Кэ Таном, да ещё и за столичными хитросплетениями и движениями.

На это Ян Чаомин ответил:

— Старшего Тигра можно нынче оставить в покое. Это в шумливой столице ему непривычно было, а на пустой дороге да в провинции он за собою следить не даст. Опаслив он и опасен, недооценивать его нельзя. С другой стороны, самое важное мы и так знаем. Вот за Кэ Таном наблюдать будет проще и полезнее. В префектуре Юаньцзы мне кое-что известно, так что очень скоро я буду знать и всё остальное.

— Как, Лисий Глаз, неужто теперь уедешь?

— Вам я, господин Кан, в столице помощник посредственный. Найдутся у вас люди и верные, и смелые, и полезные. Так что, едва Кэ Тан покинет Тайцзин, я, с позволения, отправлюсь за ним.

— Не опасаешься, что в Чжао тебя узнают? Сам ведь рассказывал, что на тебя там охота.

Призадумался Ян:

— Прикидывал я, сударь, так и этак, но ответа, как скрыть свою личность, так и не нашёл. Вы правы, что в определённых кругах Чжао я слишком хорошо известен.

— Вот и поставил я тебя в тупик! — торжествующе заявил Кан. — Не беспокойся, есть у меня и решение. Покуда время терпит, сходим-ка в театр братьев Цзяо.

Ежели вам не известно, уважаемые, в столице был тогда такой театр, не высокого класса, но презанятный, выступали на подмостках у ювелирных рядов. Этих братьев Цзяо было четверо, две пары близнецов, они же, собственно, и актёры, а спектакли у них так были построены, что на сцене никогда не было больше трёх человек. При этом, вот диво, умудрялись они ставить вещи изрядной сложности, и батальные, и сантиментальные, с огромным количеством действующих лиц. Казалось бы, четыре молодца, все схожие с лица, а на сцене и князь Гуань бородой машет, и толстый тиран Дун Чжо свирепствует, и Цао Мэндэ у старого Ван Цзыши меч испрашивает, и красотка Дяочань у Летающего Полководца на груди слезливо вздыхает. И кто бы знал, что красотку и бородача один человек сыграл!

В операх, знаете, надевают актёры круглые разукрашенные маски, прицепляют волосы-бороды навроде мочала, гуще да пуще, а в театре братьев Цзяо не так — там гримировались до страху натурально, притом быстро: пока двое на сцене любезничают или дерутся, двое других вовсю обличья меняют. Поговаривали даже, будто у них за сценой растянуты на болванках настоящие человечьи лица, с живых людей снятые, — только и нацепить поверх собственной физиономии. Но у бездельников языки без костей, за ними и повторять противно.

После спектакля пошёл мальчонка плату собирать, Кан ему подал серебряный слиточек:

— Хочу, — говорит, — с хозяевами познакомиться. Приглашаю их в ресторан.

Явилась труппа в полном составе. Кан их лучшим вином угостил и сказал:

— Вы, господа актёры, своего ремесла люди, и в ремесле свои правила, однако для ремесленника главное правило — убытка не потерпеть. Назовите, за сколько вы готовы научить человека своему искусству перевоплощения.

Старший из них ответил:

— Не серчайте драгоценнейший сударь, но сие невозможно. На нашем перевоплощении весь наш достаток держится. Выпустить тайну из семьи — своими руками конкурента вылепить.

— Полно, да много ли один человек наконкурирует?

— Один человек, может, и немного. Но один научит двоих, а двое — десятерых. Сказывают, разные школы боевых искусств друг другу своих дыхательных практик не раскрывают, хотя, казалось бы, много ли соперник надышит! А вы от нас требуете всю нашу науку чужаку преподать.

— Вы, господа, меня не знаете, я гражданский чиновник, — сказал Кан Ягуан. — Что́ если я вам честно пообещаю, что человек, которого вы научите, не станет себе ни учеников брать, ни выступать в стенах столицы и от неё за сто ли?

— Ежели, сударь, будут плата и договор, по которому вы своё честное слово закладом подкрепите лет хотя бы на пять…

— Хоть на десять, только научите вот этого молодого человека премудростям как можно скорее!

Набросал Кан Ягуан договор и поручился за Ян Чаомина своим родовым поместьем. Актёрам и возразить нечего.

В считаные недели умел Лисий Глаз так загримироваться — родная мать не распознает. Провожал его Кан в дорогу — рукавом слезу вытирал. «Повстречал, — думает, — сердечного товарища и так скоро от себя отпускаю. Свидимся ли ещё?»

Здесь естественным образом повествование раздваивается. Выехала из столичных ворот, что на область Вэй, закрытая коляска, в той коляске господин Кэ с женой, дочерью и полюбовницей. За ними следом в крестьянской телеге отправился Чаомин. Пусть себе едут, пока не будем их тревожить, задержимся ещё в столице с Кан Ягуаном. Пригласил его как-то министр гражданских назначений Цзян и при собрании высоких гостей сообщил:

— Долго я обгонял вас, господин Кан, по службе, но настало и ваше время выйти вперёд. После новогодних дней министр-блюститель общественных работ Сыма Чжуаньцзе уходит на покой, и государь желает назначить вас на его должность. Не смущайтесь, прошу вас, ведь и я сам вас рекомендовал. Больше того, вам доверена честь участвовать в зимней церемонии жертвоприношения в главном храме Державных Имён. С этого дня и на протяжении двух недель готовьтесь к церемонии, не вкушайте вина и мясного и воздержитесь от каких-либо увеселений, впрочем, всё это вы знаете не хуже меня.

Прошла неделя, и к господину Кану во время прогулки в саду у Бирюзовых террас приблизился мелкий чинишко, по фамилию Лю, а впрочем, и неважно, по какой фамилии.

— Вы, сударь, вызываете у всего столичного чиновничества огромное восхищение, — говорит. — Недавно вы вернулись из области Янь, а мне как раз выпало счастье прикупить у странствующего корейского торговца яньскую каменную флейту. Вы большой ценитель искусства. Встречали, возможно, такую?

Протягивает флейту длиной в полтора чи. Цветом — точно нефритовая, с благородными прожилками. На одном конце вырезана змеиная голова, на другом хвост переходит в виноградную лозу. Не восемь у неё отверстий, а шесть, и по всему корпусу идут золочёные знаки по-корейски:

Если чует свежий дух, Будет камень нем и глух, Если чует винный запах, Услаждает всяких слух.

— Никак не возьму в толк, — продолжал этот самый Лю, — почему не получается извлечь из неё ни единого звука! Быть может, вам известно?

Кан Ягуан осмотрел инструмент и рассмеялся:

— Это, любезный, Пьяная флейта Хуанфу! Думал я, что это просто легенда, а оказывается, вправду существует. Материал этой флейты необычен, сыграть на ней, по преданию, можно только тогда, когда в дыхании присутствуют винные пары — и чем больше, тем полнее звучание.

— Ах, сударь, вы просто меня спасли! При себе у меня кувшин отличного вина, весьма крепко. Тут же, при вас, выпью и сыграю!

— Хорошо ли вы играете на флейте, любезный? — спросил Кан.

— Признаться, нет, ни разу не играл. Но завтра я уезжаю с поручением на запад, и там, может быть, найду знатоков.

— На западе! — возмутился Кан. — Нет уж! В области Цинь никто не сыграет на Пьяной флейте достойно! В жизни себе не прощу, если немедленно не услышу её звучания! Доставайте своё вино!

И, отхлебнув приличный глоток, поднёс чудесный инструмент к губам. В ту минуту по соседней дорожке сада проходил цензор Ляо Звёздное Зерцало. Увидел он это — так и замер, округлив глаза.

Песня тотчас же взвилась над столицей, Так, что готова душа прослезиться. Песня прекрасная, жалоба гор… Кто бы подумал, что в ней приговор!

Желаете знать, к чему привело достойного чиновника увлечение музыкой? Пожалуйте на новое представление.

Представление двадцать четвёртое

О наказании за игру на флейте и о подарке за игру в кости

Как пламя, сжигает огонь приговора, Но мудрость старинная с нами честна: Пусть кары приходят в осеннюю пору, Но прежде пощаду являет весна.

Итак, сановника Кан Ягуана, которому полагалось воздерживаться перед церемонией жертвоприношения в главном храме Державных Имён, цензор Ляо Шо застал в столичном саду за употреблением вина и игрой на флейте. Сами понимаете, обряд с участием Сына Неба — дело всегосударственной важности, так что утаить такой проступок цензор Ляо не мог бы даже из глубокого уважения, тем более что нарушение как раз по части цензората, поэтому взглянул он сановнику прямо в глаза и проговорил бесстрастно:

— Не обессудьте, господин Кан, придётся мне, недостойному, доложить о вас куда следует.

Кану и возразить нечего. В положенный горький час призвали его к ответу пред светлые очи самого императора. Дело выходило скандальное, потому разбирать его решили закрыто: были в зале с императором лишь три блюстителя, да главы девяти министерств с заместителями, да — чтобы ни в чём не ошибиться — двенадцать лучших имперских академиков, да руководство цензората и секретариата, да ещё главный дворцовый евнух — на всякий случай. В сем малом составе стали они разбирать происшедшее и сошлись на том, что содеянное Каном ничем не извинительно. Сам провинившийся только кивал сокрушённо и стоял, понурив голову.

— Что ж, — изрёк Сын Неба, — правда установлена, осталось вынести решение. Отведите Кан Ягуана в коридор Тревожного Ожидания, а мы поговорим без него.

Зашептались чиновники. Были среди них у господина Кана и друзья, и недруги — и каждый думал теперь оседлать момент и высказать суждение. Когда двери за ушедшим плотно затворились, выступил министр церемоний, человек статный и во всём размеренный, точно метроном — слова невовремя не проронит. Так он повёл свою речь:

— Кому и знать, как не Кан Ягуану, что воздержание перед большим императорским ритуалом священно. Выпить вина — осквернить дыхание. Музицировать — разбрасывать ум и душу. Если б об этом нарушении не стало известно, его участие в жертвоприношении оскорбило бы предков и могло бы навлечь на всю державу небесное наказание.

— Как могло об этом не стать известно, когда он делал всё это открыто! И где! У самых Бирюзовых террас, чуть ли не под моими окнами! — подал голос министр юстиции. Щёки у него от возмущения разрумянились, борода встопорщилась, брови над глазами так и летают. — Налицо оскорбление величества. За такое полагается если не смертная казнь, то суровое телесное наказание. Нужно только определиться, какого разряда.

Тогда с поклоном слово взял министр гражданских назначений Цзян, старший побратим подсудимого, и молвил:

— Кан, безусловно, провинился, но он чиновник второго ранга и многим послужил государю и народу. Вина неоспорима, но неоспоримы и прошлые заслуги. Нельзя наказывать одинаково сановника и простолюдина, иначе в государстве не будет почтения к чиновничеству.

— Почтение к чиновникам вытекает, прежде всего, из достойного служения, вознаграждаемого монаршим благоволением, — высказался заместитель казначея, при своём малом росте бойкий да юркий. — Едва ли безнаказанность при явном попрании устоев способна снискать народную любовь. Скорее — негодование, что вредно не только чиновничеству, но и всей стране.

Сын Неба обвёл очами первый ряд собравшихся и остановил взор на блюстителе нравов: что-то он скажет? У того фигура крупная — за соседа не спрячешься. Пришлось кротко высказаться:

— Негодование, увы, возможно и в ином случае. Простой народ и учёное сословие к нарушителю Кану весьма расположены. Если покарать его, не устроив обстоятельного процесса, решат ещё, что мы с ним свели счёты. Тогда чего и ждать, как не брожений?

Зазвенел вдруг высокий голос главного евнуха. Лицо у него бабье, повадка жабья. Их дворцовая порода иного рода: сами разумеете, учёных мужей евнухи никогда не чествовали: ни в небесной древности, ни теперь.

— По каждому чиновнику сыщется, за что его приговорить, — сказал он и улыбнулся широкими губами. — Не на то ли существует цензорат?

Обратился государев лик в сторону главных цензоров — они как раз вдвоём стояли, перемигивались. Притихло собрание. Главный цензор левой руки, почтенный старец, от возраста в поклон скрюченный, как взгляд на себе поймал, тут же закашлялся, ни слова не выговорит. Тот же, что правой руки, великанского сложения, безыскусного выражения, интриг не любил, грудь колесом выкатил и объявил:

— По нарушителю Кан Ягуану всё досконально рассмотрено. До сих пор обвинить его было не в чем. Поручения двора он исполнял исправно, к простому люду был милосерден, разбой искоренял, поощрял начинания, вёл строительство и даже не приворовывал.

Казначей только и прошептал одними губами: «Не может быть!» Хорошо, что Сын Неба смотрел в другую сторону. А иные из чиновников, тихо переговариваясь, сошлись во мнении, что такого-то непременно и нужно казнить, тем более что он едва не вышел в блюстители общественных работ и на этом посту непременно задушил бы не одну достойную личность.

Заговорил тогда с высочайшего позволения академик Линь, долгая спица — кланяясь, может переломиться:

— Если понизить должным образом степень наказания, обойтись можно разжалованием и ссылкой.

— Куда же прикажете? — вопросил министр столичной безопасности, глаза полны прозорливой ясности. — Из дальних провинций ни одна не подходит. В области Янь ему будет вольготно, да и в области Цинь его помнят. В просвещённой Ци слишком благополучно, как раз и музыка там процветает — к чему ему такое удовольствие? Область Чжао бедствует, но губернатор там за каждого умного человека хватается — как бы из ссыльного не сделал себе советника. О южных областях и говорить нечего — чего доброго, смутит своей историей индийцев. Народ они беспокойный, не было бы бунта. Разве что в область У, но Каны и родом из У.

Вновь испросил дозволения говорить министр Цзян:

— Мудрые правители древности сурово карали нарушителей, но мудрейшие укрепляли державу, являя милосердие. Второй государь небесной династии Тан помиловал мятежника Сюаньчэна и даже приблизил его к себе, так что на государственной службе тот впоследствии принёс ему огромную пользу. По смерти Сюаньчэна сам император в скорби говорил: «Разбилось зеркало моего правления». Тот же правитель пощадил провинившегося Маогуна и заменил казнь понижением в должности и ссылкой. О том, какую службу сослужил впоследствии Маогун по военной части, и говорить не требуется.

— По прихоти нарушителя Кана сорвётся государственная церемония! — заголосил, потряхивая метёлкой-мухогонкой, главный евнух. — Он должен был помочь Сыну Неба при жертвоприношении, и что же теперь? Разве найдём мы во всей столице чиновника, который бы прошлую неделю не вкушал вина и мяса и не развлекался бы?

Тут прошелестел со своего места старый академик Фан, мастер словесности:

— Осмелюсь доложить, я таков.

Все собравшиеся взглянули на него с тревогой.

— Месяц назад врачи, опасаясь за моё здоровье, строго-настрого запретили мне спиртное и мясное, а без них на развлечение просто сил не остаётся, — пояснил Фан.

— Что ж, тогда ущерб для государства не столь велик, — заключил министр церемоний. — К тому же при прошлом девизе правления учёный Фан уже участвовал в церемонии в главном храме Державных Имён.

— Совершенно верно! Совершенно верно! — подтвердил академик. — Мне выпала честь держать полотенце!

Сын Неба величаво кивнул:

— Если так, на сей раз вам доведётся подносить жертвенное вино.

Старый Фан так и упал на колени и с благодарностями взялся бить поклоны столь истово, что у присутствующих возникли опасения, что до церемонии он не доживёт. Между тем государь продолжил свои речи:

— Пример императора небесной Тан весьма убедителен. Следовать образцу человечности важнее дотошного соблюдения кодексов, тем более если речь идёт о кодексе наказаний.

Министр юстиции огладил при этих словах усы и бороду, а министр гражданских назначений Цзян вымолвил:

— Поистине, мудрость и человечность государя высоки и необъятны.

— Всё же приблизить его, как Сюаньчэна, было бы совершенно неправильно, — отметил Сын Неба. — Справедливее будет ссылка, но не в дальнюю провинцию, а с гражданской службы на военную. Есть ли соответствующая должность в столице?

Выступил министр военных назначений:

— Всеподданнейше осмелюсь сказать, пустует место инспектора при Блистательном полку Небесного Порядка.

Некоторые заместители и академики прикрыли лица рукавами и криво усмехнулись: должностишка-то для сановника второго ранга самая завалящая, сказать стыдно! И только главный евнух усмехнулся, никого не стесняясь.

— Что ж, полковой инспектор — так полковой инспектор, — произнёс Сын Неба. — Незначимых должностей не бывает, ибо на каждой может честный чиновник послужить нашему величеству и народу. Не так ли, министр Цзян?

— Государь, как всегда, прав! — ответил Цзян.

Позвали Кан Ягуана и огласили ему решение. Провинившийся долго благодарил, но из дворца шёл мрачный, хуже тучи. Как провели по нему соответствующее распоряжение и явился он в полк, командир Дун Молинь принял его приветливо, окружил сочувствием:

— Ах, сударь, по вам ли такое назначение? Не лучше ль была бы ссылка в Чжао? Тамошний губернатор нуждается в талантах, а ваш мудрый совет и проницательный взгляд могли бы содействовать водворению порядка и процветания, каких в области давно не было… Но что теперь говорить. Признаю собственную перед вами малоопытность и бесталанность, однако воля государя определила так, что нынче я начальник, а вы подчинённый, и для меня, уж простите, это великая удача. Надеюсь на ваши советы и указания, которые, несомненно, помогут мне лучше исполнять обязанности в моей должности.

— Что вы, сударь, этого не потребуется, — отвечал ему Кан. — Вы, в отличие от меня, на своём месте и с обязанностями, уверен, справляетесь превосходно.

Дни на службе он с тех пор проводил хмуро и безрадостно. Вот уж действительно, как говорится в стихах:

Средь орхидей вышагивал, а ныне Иду, согбенный, бороздой полыни. Держал в руках печати государства, Теперь тоскую о пустом кувшине. Слезу роняю на рукав затёртый — К чему и храм, коль нет внутри святыни! Взлетает птица, потеряв опору, Где взять мне крылья для небесной сини?

Впрочем, когда доходило до общения с солдатами, всегда веселел, а в отсутствие военного инструктора сам любил потренировать их в строевой дисциплине и обращении с оружием. Блистательный полк был из всех на особинку и находился в ведении министерства столичной безопасности. В годы смуты на северо-востоке он отличился в подавлении «пурпурных лотосов», но с тех пор пребывал в столице в праздности, изредка сопровождая императорские выезды в Вэй. Однако говорить об этом теперь ни к чему.

Перенесёмся в уже знакомое вам селение Цо чжаоской префектуры Юфэй. Жил там молодой человек по фамилии Вэнь, по прозвищу Цыплячья Рука. Любил он сверх сноровки азартные игры, особенно мацзян, но без особой взаимности. Игорный недуг — на то и недуг, что безумных творит. Была у этого Вэня жена — писаная красавица, — да приходилось ей многие вечера коротать в одиночестве, при живом муже всё равно что вдова. Однако женщина она была скромная, ничего такого себе не позволяла, двери и окна держала на запоре и тихо рукодельничала, чтобы поприличней можно было одеться и прокормиться. Цыплячьей Руке беречь бы её и в обиду не давать, но ведь он как — заявится под утро и спать валится, а ей ходи самой по рынку и по соседям, покупай-добывай пропитание. Сам Вэнь почти и не работал, а ежели выигрывал в кости или в мацзян связку монет, нос перед женой особенно задирал: радуйся, мол, что половину до дому донёс.

Местные бездельники не давали женщине проходу, прямо на улице заигрывали и приставали, да так грубо и настойчиво, что бедняжка домой в слезах возвращалась. Пыталась мужу жаловаться, да он только смеялся: «Ты себе цену, что ль, передо мною набиваешь? Да кому ты сдалась! В зеркало давно гляделась, краля?»

Поехал раз Вэнь Цыплячья Рука с чьим-то поручением в город Юфэй и получил там за расторопность аж пять лян серебра. Не везти же такие деньги домой, в самом деле! Вот он одежду переменил и отправился важно в «Башню золотой удачи». Об этом игорном доме речь уже заходила в рассказе о похождениях Медной Блохи, и надо же было такому случиться, что именно в тот вечер Вэнь на него и наткнулся. Тогда, если помните, маленький плут добыл у игроков пятнадцать лян — так вот пять достались ему от Цыплячьей Руки. А тот потери не хватился и направился не за рядовой игорный стол, а за самый главный, где вёл игру хозяин заведения, Ван Юймэнь, или, как его часто называли, Ван Девять Талантов.

В «Башне золотой удачи» играли в «больше — меньше». Все эту игру знают? А, вижу в толпе двух почтенных чиновников с лицами, отмеченными заботой о стране, вижу достопочтенного главу торговой палаты, девичий закрытый паланкин, настоятеля храма Долгого Учения — вы, господа (и барышня), не серчайте, но я вон для городских подметальщиков объясню-таки правила.

Мечут из чашки три игральные кости. Ежели на них на всех оказалось не более десяти точек, это называется «меньшим итогом», а ежели от одиннадцати и выше — «бо́льшим». Перед броском игроки ставки делают: кто на большее, а кто на меньшее. Выпадет, допустим, «семь» — тогда ставки из блюда «большее» идут игорному дому, а деньги на меньшее удваиваются и возвращаются поставившим.

Для тех, кому такое слишком просто, середина игорного стола расчерчена на шесть частей, каждая названа в честь домашнего животного: лошади, быка, овцы, курицы, собаки или свиньи, — а среди них стояла закрытая кубышка с надписью: «Большое счастье». Рисковый игрок мог поставить, скажем, на «собаку», то бишь на «пятёрку», и если хоть на одной кости она выпадала, ставка не удваивалась, а утраивалась.

Спросите, на что кубышка? А вот если случится дубль, то есть выпадет на двух или трёх костях одно и то же значение, то ни «большее», ни «меньшее», ни «лошадь», ни «свинья» уже не считаются — все поставленные деньги сгребаются в кубышку и достаются заведению. Зато в «Башне золотой удачи» в этакий кон всем игрокам без исключения полагался при этом «счастливый жетон». На что он годился? За пределами «Башни», вестимо, ни на что, а внутри можно было обменять его на чашку вина или закуску, купить на него даосский талисман или бросить «вызов судьбе».

Эге, вижу, господа учёные навострили уши, и даже уважаемая барышня чуть шторку подвинула! Ещё бы! В наших-то игорных домах подобного не бывает. «Вызов судьбе» в Юфэе бросали так: перед началом кона один или несколько игроков могли поставить «счастливые жетоны» на выпадение дубля. Не выпал — сгорели жетоны. Но уж если выпал, то всю кучу денег не в кубышку метут, а распределяют между поставленными жетонами.

За рядовыми столами всякого рода посетители ошивались, потому играли там только на живые деньги. Ежели кто проигрывался до последнего фэня, тут же рядом с игорными и ссудный стол помещался: в долг «на отыграться» давали под страшные проценты, чуть ли не почасовые, — но тем, кто пришёл феникса за хвост ловить, всё нипочём.

За тем же столом, где банк держал Ван Девять Талантов, и гости были солидные, и правила на особинку — до того, что цифры не по животным назывались, а по шести благородным наукам. Ни меди, ни серебра на этот стол не клали — не к лицу — только называли ставки, и Ван тут же делал запись у себя в таблице. Денежный расчёт производился лишь при уходе игрока, так что иные и без денег не гнушались отыгрываться, и расплатиться могли векселями. Кроме того, кости бросались по одной, и один раз за вечер любой игрок мог удвоить ставку на полпути или запросить перебросить неугодную ему кость. «Счастливый жетон», поставленный на одну из благородных наук, приносил при дубле вчетверо больший выигрыш, самое же изысканное правило касалось так называемого «алого кона».

Перед началом раунда один из игроков получал резную красную бирку с золотой надписью: «Генерал, один не страшащийся смерти». Если на всех трёх костях выпадали единицы и четвёрки (словом, сплошь выходили красные точки), банкир объявлял «алый кон», и «генерал» мог решать, играть ли дальше по общим правилам или в одиночку «штурмовать башню». Во втором случае все ставки сохранялись до следующего раунда и начиналась особая игра. Из боковой комнаты слуга выносил обитый пурпурным бархатом ларец, подносил его «генералу» и на пару мгновений снимал крышку, позволяя взглянуть на лежащую внутри драгоценную вещицу. После этого «генерал» должен был объявить, за сколько, по его мнению, игорный дом её приобрёл. Любой другой игрок после этого мог сказать: «Я тоже взгляну», — и тем вызваться на состязание. Когда и он называл предполагаемую сумму, из ларца извлекалась и сама вещица, и лежащая под ней сложенная квитанция. Тот, чей ответ был ближе к закупочной цене, получал драгоценность; другой обязан был уплатить означенную цену заведению. После этого с обоими игроками немедленно производился расчёт за всю партию и им полагалось под восторженные возгласы покинуть «Башню золотой удачи». Даже неудачный «штурм» считался в высшей степени почётным. В напоминание об этом стену украшали стихи:

Победа, поражение — как битва повернётся. Удача с неудачею — в привычке полководца.

Добавьте ко всему дюжину иных мелких правил и ритуалов, и станет окончательно ясно, почему игра за главным столом была в разы привлекательнее, чем за рядовым. Некоторые посетители приходили в «Башню» не поиграть, а только поглазеть на партию Ван Юймэня. Особенно, разумеется, привлекал зевак пурпурный ларец — и от слуг требовалось особенное проворство, чтобы уберечь его содержимое от любопытных взглядов. Сами понимаете: пойдут перемигивания да подсказки — скандала не оберёшься. Дошло до того, что Ван установил вокруг главного стола запретное пространство в пять чи.

Знамо дело, Цыплячьей Руке в этом заведении интереснее всего было за тем столом и сыграть. Всех правил он не знал, но успел наслушаться, до чего там всё необычно. Но как он вообще мог бы подсесть к столь уважаемым людям? Для такой цели узнал он особый пароль.

— Здравствуйте, достопочтенный господин Ван, дядя велел вам кланяться! — сказал он, подступая чуть ближе пяти чи.

Хозяин поднял на него взгляд и ответил:

— Поистине, образчик учёной честности! Как его самочувствие?

— Занемог, и боюсь, не в шутку, — продолжил Цыплячья Рука. — Впрочем, его навещал Чжун Цзи.

— Чжун Цзи! Лучше и выдумать невозможно!

Место за столом было Вэню обеспечено. Подробнее об этом самом Чжун Цзи, чьё имя стало для него пропуском, он ничего не знал и знать не хотел. Сыграв несколько раундов, немного выиграв и проиграв, он получил вожделенную «генеральскую» бирку, и сразу — надо же! — выпала «единица», за ней ещё одна и ещё!

— Сударь, — обратился к нему Ван Юймэнь, — вы полководец, вам и решать, как дальше быть. Изволите продолжать партию или идти на штурм и заполучить сокровище?

Цыплячьей Руке лестно стало, что все почтенные люди в его сторону головы повернули, он и сказал:

— На штурм, конечно. На то я и генерал.

Затих зал, кто-то лишь проговорил: «Новичок, а сразу как вырвался!» Вэнь сидит довольный, словно есть в этом хоть капля его заслуги. Вынесли ларец — улыбается, как подарку. Спросили, готов ли он, откликнулся: «Ещё бы!» — а сам не под крышку смотрит, а на сторону косится, чужие взгляды ловит. Толком и не увидел, что в ларце лежит, а уж приходится отвечать, сколько оно стоит. «Ну, — думает, — в этаком ящике ничего большого не спрячешь. Ежели какая заколка или подвеска, цена ей — в лучшем случае сорок лян. Хотя вряд ли».

Ван Юймэнь смотрит на него с привычной своей улыбкой:

— Ну так сколько, по-вашему, отважный сударь, было заплачено нашим домом за этот предмет?

— Сорок.

— Простите? — Улыбка на губах у Вана застыла, а брови вверх поползли. — Не очень вас расслышал в этом шуме.

«Даёт мне возможность исправиться», — решил Цыплячья Рука. Горло прочистил и громко объявил:

— Двадцать лян серебра!

Игроки переглянулись, головами покачали, а один сразу выразил желание тоже взглянуть. Не успели крышку перед ним снять, как он провозгласил:

— Четыреста восемьдесят лян!

— Что ж, — спокойно произнёс Ван Девять Талантов, — прошу извлечь из ларца всё содержимое.

Слуга тут же ловким движением поставил на стол золочёную каменную статуэтку тончайшей резьбы: четвёрка благовещих животных, восседая на инкрустированном облаке, поддерживают спинами павильон, в котором бессмертные старцы за столом мечут кости. До того хорошо выполнено, что на костях и результат виден — как раз три «единицы».

Игроки понимающе кивнули — с достоинством, так что не сразу и заметишь, — зеваки языками зацокали. Осталось услышать, кому эта красота достанется, хотя уж и ясно кому. Выпорхнула из ларца квитанция, и Ван Юймэнь произнёс:

— У господина Шу превосходно намётан глаз. Неудивительно, что он возглавляет в нашей префектуре торговую палату. Четыреста восемьдесят два ляна — извольте убедиться. Приобретено в позапрошлом месяце в вэйском Инчуане.

Господин Шу руки перед собой сложил и с лёгким поклоном выдохнул:

— Ай-я, судари, прошу меня извинить, с моей стороны победа не вполне честная.

«Ага! — подумал Вэнь Цыплячья Рука. — Может, всё и обойдётся».

Игроки с любопытством обратили лица к Шу, а тот продолжал:

— Я ведь доподлинно знал, сколько стоит эта вещь, так что впору было брать самоотвод — зачем только цифру назвал… Видите на крыше павильона эти завитки? Такие делают только в мастерской фирмы «Цзюнь-Тао». Я был в их инчуаньской лавке в прошлом году и даже прикупил себе подобную статуэтку на сюжет «Троецарствия». С поправкой на разницу в размере и колебания цен нетрудно было узнать правильный ответ. Потому я никак не посмею именоваться победителем.

— Нет-нет, — запротестовал Ван, — если и должна победа как-то выглядеть, то именно так. Все мы люди торговые… кроме разве что вашего сегодняшнего соперника. — Обращаясь к Цыплячьей Руке, он спросил: — Вы, сударь, видимо, из учёных книжников?

Вэнь даже голос потерял:

— Я? — спрашивает. — Ну, да…

— Сразу видно, — примирительно продолжил хозяин заведения, — что вам было бы проще, если бы в ларце лежала книга небесной классики — бывает у нас и такое! — а подобные безделушки вашим сословием мало ценятся. Впрочем, уверен, это не помешает вам выполнить свою часть правил. Игра есть игра — с вас сумма проигрыша за столом плюс четыреста восемьдесят два ляна серебром.

Вэнь чуть в обморок не упал. Попытался тихонько сказать, что у него таких денег вовсе нет, но слуги уже подняли его с места и вместе с господином Шу повели на выход. Вдруг кто-то из гостей крикнул:

— Это ж Вэнь Цыплячья Рука, наш дуралей из Цо! Как только его угораздило попасть за стол к господам! Вот смеху-то!

Немедленно по знаку хозяина вывели из зала и этого болтуна. Господин Шу со своим выигрышем домой отправился, а этих двоих препроводили в верхние кабинеты — каждого по отдельности.

Вэнь сидел тихо, ни жив ни мёртв, зато через стенку цоский болтун со слугами говорил без умолку:

— Да знаю я этого дурня, самый никчёмный человечишко. Денег он задолжал? Ничего вы с него не стрясёте: пустой он, как монашья голова. Разве что, знаете, жёнушку у него за долги забрать. Слыхал я, ваш хозяин до красоток охочий, так ему в самый раз будет! — И всё в таком роде.

Когда Ван Девять Талантов после партии наверх пожаловал, прежде всего зашёл в кабинет к этому насмешнику и приказал слугам хорошенько его отделать дубинками за то, что порочит реноме заведения. Представьте себе, болтун, язык неугомонный, пока его и лупили, продолжал между криками твердить и о том, что Вэнь-оболтус ничего-де собой не представляет, и о том, что, ежели хочет хозяин «Башни» с ним поквитаться, то пусть забирает себе его жену — не прогадает. Ясное дело, был этот негодяй одним из тех цоских гуляк, кому Вэнева жена дала от ворот поворот.

Следом зашёл Ван Юймэнь к Цыплячьей Руке и мягко произнёс:

— Простите, сударь, что задержал вас сверх того времени, которое вы, быть может, рассчитывали здесь провести. Прошу не беспокоиться, я тотчас же найму для вас коляску или носилки, но вначале прошу расплатиться.

Стал ему Вэнь-дурачок объяснять, что при себе не имеет требуемой суммы.

— Что ж, — сказал тогда Ван, — отдайте столько, сколько есть, а остальное положим на долговую расписку. Даже если у вас у самого нет нынче таких средств в распоряжении, поручитель ваш, господин Чжун, коль скоро вы от него, уладит недоразумение. По неудачным ставкам, сударь, ваш долг составил четыре ляна.

А Цыплячья Рука, пока в кабинете высиживал, успел убедиться, что всё его серебришко куда-то подевалось. Делать нечего — пришлось признаваться, что и этого игорного долга отдать не в силах. Ван Юймэнь очень удивился:

— Как, драгоценнейший сударь, вы сели играть вовсе без денег? Куда же такое годится?!

— Деньги-то у меня были, — промямлил горемыка. — Но покуда я здесь находился, у меня их не иначе как увели.

Даже и тут не вспомнил он о том, как на входе с мальчишкой-ловкачом столкнулся! Ай да Медная Блоха, ай да умелец! Такое бы умение — да в доброе разумение, верно? Между тем Ван возмутился, закричал:

— Что?! На кого же эта напраслина? На наших уважаемых гостей? Или, может быть, на меня и моих подручных?!

Но, поразмыслив, подостыл: всё-таки Чжун Цзи — человек влиятельный, и с его протеже лучше не ссориться. Поэтому сказал Цыплячьей Руке:

— Я сейчас отправлю господину Чжуну весточку. Не будете возражать, если мы с вами вместе дождёмся его ответа?

С этими словами он вышел из кабинета, а слугам наказал стеречь вход. На Вэня отчаянье накатило. Бросился он к оконному проёму. Попробовал ставни — открываются! Вылез на крышу первого этажа, пошёл по ней бочком, спиной к стене. Увидел внизу мусорную корзину — и туда прыгнул, да не очень удачно: ободрался, руку вывихнул, зато ноги целы! Кое-как проулками добрался до городских ворот.

На его счастье, караул за взятку как раз из Юфэя кого-то выпускал — разбойную на вид компанию. Вэнь вместе с ними и вышел. Как ворота затворились, бандиты у него и спрашивают:

— А ты кто таков? Что к нам пристал? Уж не сыщик ли из управы?

Проблеял Цыплячья Рука что-то жалобно, но бандиты его на всякий случай оглоушили, ножом пырнули и в придорожные кусты бросили. Пролежал бедолага на промёрзлой земле до утра, выжил по чистой случайности. Очнулся, снег с себя стряхнул и заковылял по дороге в Цо. Ещё повезло, что на полпути подобрала его повозка. До дома он доехал уже в горячке и беспамятстве.

Соседи — чуткие люди — его выходили. Как он в себя пришёл, перво-наперво о жене спросил: что́ это её, мерзавку этакую, не видно и не слышно. Сказали ему тогда, что её уже давно дома не видали — пропала, и никто не знает, куда делась. Сразу вспомнил глупый Вэнь всё услышанное на втором этаже «Башни золотой удачи».

Как пришёл к нему с похлёбкой Чжан Хлебник, с которым они часто в мацзян сходились, Цыплячья Рука ему и говорит:

— Знаю, что́ с моей женой! Украл её юфэйский Ван Юймэнь — я его игорному дому задолжал четыреста восемьдесят шесть лян серебра.

У Хлебника от такого признания дыханье остановилось:

— Не повезло тебе, брат! Знаю я этого человека. Ежели это его рук дело, управы не сыскать во всей префектуре: Ван Юймэнь и чёрта заставит жернов крутить, при его деньгах и знакомствах любой судья скорее тебя засудит.

— Как же быть? Неужто совсем нет надежды?

— Для тебя найдётся, но уж ты мне за совет и рекомендацию будешь должен. Поселился за стенами Цо знатный герой-благодетель. Я к нему вхож — имею честь снабжать провизией. Как ходить сможешь, пойдём со мной, я твою жалобу изложу, ты только поддакивай.

Вы уже понимаете, почтенные, о ком говорил Чжан Хлебник. Этим героем-благодетелем был не кто иной, как атаман Бусянь, который со своими удальцами жил на опушке леса близ выпаса свинаря Гунсуня. Удивительно: иной губернатор за пять лет моста не построит — то ему зима мешает, то лето — а разбойничья шайка в считаные дни успела такие хоромы возвести, что хоть князя заселяй.

В тот раз, когда Хлебник с Цыплячьей Рукой прибыли, Бусянь был с верными людьми на промысле, и встретили цоских просителей его младшие побратимы: Жердина да Кошак. Ежели атаман по своему волшебному дару умел неправду распознавать, то эти двое добычу за десять ли чуяли. Чжан-то Хлебник расписывал им, привирая, что Ван Девять Талантов за игорный долг переломал его другу руки-ноги и бросил бедного умирать на морозе, а сам на глазах многих свидетелей заявился в Цо, разгромил его дом и забрал жену, — а у разбойников одно на уме: как сподручней «Башню золотой удачи» разграбить и сколько денег и сокровищ удастся оттуда выгрести.

Под вечер, как атаман вернулся, бросились они ему услышанное пересказывать: приходил, мол, Чжан Хлебник и поведал то-то и то-то. У Бусяня в груди не ёкнуло: ведь и правда же поведал, не соврали побратимы. Видите, любезная публика, научились и они чудо-совесть своего атамана обходить. Хитрость — она завсегда в обход совести пролезть норовит.

— Медлить негоже, — сказал на это Бусянь. — Как бы несчастная женщина от бесчестья рук на себя не наложила.

— Слыхал я об этом Ван Юймэне, — добавил Жердина. — Говорят, чуть ему какая бабёнка понравится, враз себе забирает. Натешится — и продаёт в притон или в увеселительный дом. Одним словом — погань.

Объявил Бусянь общий сбор. Явились удальцы, он и спрашивает:

— А где же Медная Блоха? Давно его не видно, он бы сейчас пригодился. Ну-ка, разыскать!

Стали лагерь прочёсывать, а паренька нигде нет. Не очень-то многие среди разбойников его любили, но на Гунсуневой земле ничего бы ему сделать не могли, так что Бусянь стал уж думать в сторону цоской темницы, как вдруг выглянула со своих уроков письма девица Ду Сяоюнь и рассказала, как навестила их лагерь юфэйская даоска и Медная Блоха пожелал, чтоб она устроила ему жизнь в вечной сытости и безнаказанном воровстве. Простим такой славной девушке, что она, уходя, чужой разговор подслушала.

— Видно, перенёсся он на какое-нибудь западное небо, — заключила она.

— Зря только силы на этого паршивца тратили, — буркнул Кошак и под ноги плюнул.

— Коли он себе такую судьбу выбрал, быть по сему, — сказал Бусянь. — Однако без Медной Блохи нам нынче тяжелее придётся. Ладно, пускай тогда со мною пойдут мои побратимы, Безусый Пролаза Юань Фанцзоу и наш грамотей Цыжэнь.

— Как? И господин Вэй нужен? — робко прошептала Сяоюнь.

Но её никто не услышал, потому что Жердина тотчас же заявил:

— Атаман, не мало ли народа? «Башня» хорошо охраняется. Возьмём с собою братьев Тун?

Подумал Бусянь и признал, что подмога пригодится, но, к огорчению Жердины, обратился не к братьям Тун, а к Ань Ляонаню: отбери, мол, пяток людей поблагообразней, раздобудь такой-то одежды — да и поедем.

— У нас, атаман, такой одежды не найдётся, — доложил Ань. — Ежели тебе угодно, людей найду — да и можно вам ехать, успеете и место разведать. А я утром на рынок, приеду с попутной подводой.

Дал Бусянь своё согласие, пошёл перед дорогой поужинать. А младшие его побратимы на Аня зыркнули недобро, выпустили воздух носом и всем напоказ отвернулись. Ещё бы! Какой-то бывший стражник, вшивая порода, будет учить вольных добытчиков, когда им выезжать и с чем его ждать! Но сказать ничего, конечно, не сказали.

Пути их, вестимо, разошлись, проследим вначале за Ань Ляонанем. Тот уже к часу открытия ворот был у входа в Цо. Вдруг навстречу — кто бы вы думали? — грозный капитан Фа Хаочжань. Идёт по своим делам — и кабы мимо прошёл! — нет же, сразу углядел Ляонаня.

— Сударь! Неужто вы? Как вы в лесу пропали, не знал, что и думать. Слыхали с тех пор что-нибудь о тех негодяях: Кошаке и Жердине?

— Вы их с тех пор не разыскали? — притворно удивился Ань. — Ведь вся округа судачит о них и их внезапном покровителе.

— О каком же это покровителе?

— Под носом у вас свито целое гнездо, а вы и не замечаете? Об отставном чиновнике, который построил имение на окраине леса, тоже ничего не знаете?

— О нём слыхал.

— Липнет к нему всевозможный злодейский сброд, однако с самим чиновником вы ничего не поделаете, а в имение вам лучше и вовсе не соваться. Я, впрочем, не меньше вашего хочу покончить и с Кошаком, и с Жердиной — чтоб их гуйшэни сожрали! Берите побольше сильных людей, и отправимся нынче в Юфэй. Там возьмёте обоих негодяев горяченькими.

У капитана Фа глаза вспыхнули и снова погасли:

— В Юфэе свой капитан и свои судьи. Посмею ли туда сунуться?

— Боитесь отправиться в официальном статусе, езжайте в частном порядке. Закон, сами знаете, требует исправлять неверные имена и названия. Как же так получается, что «удальцами» теперь одни злодеи называются — как будто у честного человека и удали не бывает?! Да и не забывайте притом, что я из юфэйской управы и, случись что, постараюсь всё уладить.

О том, как капитан Фа согласился, и о том, как Ань Ляонань перед поездкой побывал в одёжном ряду, можно и не рассказывать, лучше перенесёмся в город Юфэй. Во второй половине дня в переулок, где располагалась «Башня золотой удачи», со стороны рыночной площади вошёл молодой и хорошо одетый человек лет двадцати с небольшим. За ним бежал уличный мальчишка:

— Дядюшка! — весело кричал он. — Дай два фэня!

Молодой человек иронически посмотрел на него, извлёк из просторного парчового рукава серебряный слиток и, купая его в лучах заходящего солнца, поинтересовался:

— Разменяешь, племянничек?

Мальчишка вылупил глаза, но тут же вновь обрёл самообладание, присущее его уличной гильдии, и, прищурив левый глаз и уперев руки в боки, смерил собеседника взглядом.

— Нет, дядюшка, — наконец ответил он. — Нынче сдачи никак не отыщу. Может, на днях.

— Занесёшь, — произнёс обладатель слитка и бросил серебро мальчишке. Тот, поймав его в обе ладони, звонко рассмеялся и тут же сбежал.

Всю эту сцену наблюдал Ван Юймэнь, как раз вышедший из дверей «Башни» по башенным делам.

— Не самая надёжная договорённость, сударь, — заметил он, подходя к человеку в парчовом халате.

— Нынче я всё равно собирался играть в кости, — беззаботно ответил он. — Если судьбе будет угодно, я отыграю этот слиток. Если же нет, я заведомо никак не мог бы его сохранить. Могу ли я узнать ваше имя, любезный сударь?

Удивляясь и радуясь встрече со столь необычным человеком, Ван охотно представился и задал тот же вопрос.

— Представьте себе, моя фамилия также Ван, а имя — Цзиньчэн.

— Ну и ну! — воскликнул хозяин игорного дома. — Моё имя означает «Яшмовые Врата», а ваше — «Золотая Крепость»! Не так ли выходит, как в стихах:

Меж заставой и твердыней облаков гуляет стая, По небесной белой яшме струи золота сбегают. Как в оправе драгоценной, нынче путь мой по вселенной, Все ворота мне открыты, стены флагами кивают.

— Восхитительно! — заявил Ван Цзиньчэн. — Я только сегодня прибыл по делу в Юфэй, а приобрёл такое знакомство.

— Что же у вас за дело, сударь?

— Скажу, но с условием, что вы не станете ни насмехаться, ни чрезмерно любопытствовать, как иные невежи. Я ищу, собираю, приобретаю и всячески добываю всевозможные драгоценности. В Чжао обо мне знают мало, оно и к лучшему, но в моей родной просвещённой области Ци у меня, невзирая на молодость, есть и репутация, и клиентура. Впрочем, там меня знают больше по прозвищу.

— Каково же ваше прозвище?

— Восемь Сокровищ.

У Ван Юймэня глаза засияли:

— Счастливый день, счастливый день! А моё прозвище — Девять Талантов.

— Быть того не может! Вы надо мною подшучиваете?

— И не думал! Все в этом городе скажут вам, что я Ван Девять Талантов, днём хозяин «Зала чайного сверчка», вечером — владелец «Башни золотой удачи».

— Вот этого самого здания?

— Именно так! Прошу вас с заходом солнца быть моим гостем.

Ван Цзиньчэн поклонился и проговорил:

Если цитра зовёт, разве лютня сумеет смолчать? Если феникс поёт, как луани — и не отвечать? Если друг пригласит хоть в суровую зимнюю бурю, Для меня его слово приказ — золотая печать.

Ван Юймэнь на секунду задумался, но тут же произнёс:

Сосна у заставы под ветром не гнётся, высматривает кипарис. На горние звёзды не брошу я взгляда, следы я ищу, глядя вниз. Не винная яшма дыханьем согрета, в ладонях я сердце сжимаю. Иду, утопая в сугробах, к беседке, где в братской любви мы клялись.

На это последовал такой ответ:

Сверчок и зимою в том доме стрекочет, где теплится верная печь. Высокая башня не хуже беседки годится для дружеских встреч. Из чаши на стол выпадает удача — как стрёкот, костей перекличка. Пусть я потеряю до гнутой монеты — мне только бы дружбу сберечь.

— Судьба поистине щедра ко мне сегодня! — воскликнул Ван Юймэнь. — Вы ещё и мастер стихосложения?

— Ах, оставьте, — вновь поклонился Ван Цзиньчэн. — Такое о себе и слышать неловко, не то что произносить! Через мои руки проходили стихи неподдельных мастеров — вот на кого стоит равняться. Жалею, что продал гаоминскому префекту веер с поэмой «Дун Цзюань» кисти Бай-цзы. Если вновь натолкнусь на литературную драгоценность, первым уведомлю вас, милостивый сударь.

Сколь ни понравились друг другу эти двое, пришлось им до поры расстаться. Открывая игру за главным столом, владелец «Башни» всё поглядывал на вход — не войдёт ли его друг, Восемь Сокровищ, — но миновал час, затем другой, уважаемые гости стали понемногу расходиться, а он всё не шёл. Наконец — пожаловал.

Увидев, что Ван Цзиньчэн направился к рядовому столу, Ван Юймэнь приостановил партию и самолично повёл его за главный. Из игроков тогда оставались только местные помещики: господин Цзоу и господин Чжоу.

— Как жаль, вы на мгновение разошлись с достопочтенным Чжаном, — сказал хозяин заведения, усаживая дорогого гостя. — Вам было бы о чём побеседовать, он преизрядный знаток сокровищ и держит ломбард.

— Тот, что на Восточной улице? Сегодня я был у него, так что беседа не пропала. А в малом составе игра идёт душевнее. Только вы, я вижу, играете трезвыми, а у нас к партии в кости непременно полагается перед каждым гостем ставить вино.

Не прошло и минуты — на столе появились маленькие кубки и пузатый чайник с подогретым вином.

Ван Восемь Сокровищ играл рискованно: на «большее» или «меньшее» ни разу не ставил, исключительно на благородные науки. Чаще проигрывал, но не выражал разочарования, а раз поставил на три числа и — представляете? — по всем трём ставкам выиграл. Затем заинтересовался «генеральской» биркой. Хозяин охотно разъяснил ему правила, посетовал только, что за весь вечер ни разу не выпал «алый кон».

— Всё очень просто, — заявил Ван Цзиньчэн. — Ведь подлинный генерал сегодня вы. Возьмите бирку себе.

— Несподручно, — ответил Ван Юймэнь. — Тут либо играешь, либо держишь банк.

— Вы, сударь, отвлекитесь от приевшейся роли, побудьте игроком, а я готов на время принять от вас чашу и кости.

Смутился Ван Девять Талантов, но уступил. И вот в первый же кон выпало три «четвёрки»! Ему и неловко:

— Штурмовать собственную башню? Да и как это делать, если все свои сокровища я знаю?

— Пусть вынесут только ларец, а сокровище будет от меня.

— О, как любопытно! — оживились господа помещики.

— Тогда, конечно, штурмую! — объявил Ван Юймэнь.

Прикрыл гость ларец рукавом, вложил что-то внутрь, велел слуге нести к хозяину. Приподнялась крышка, и увидел тот синюю чашу удивительной красоты. Сколько такая может стоить?

— Полагаю, две тысячи лян! — заявил Ван Юймэнь.

Помещики через стол переглянулись. Шутка ли дело! Наконец и господин Цзоу рискнул взглянуть. Посмотрел — и задумался.

— Сдаётся мне, — говорит, — уважаемый господин Ван просчитался. Не две, а все десять тысяч лян.

Тогда гость поставил чашу на стол, так что всем стало видно, что выполнена она в виде распустившегося цветка в росяных каплях чистейшего аметиста.

— Осмелюсь сказать, господа, —произнёс Ван Цзиньчэн, — что это произведение низинных мастеров по меньшей мере на полвека старше великого бедствия.

Ван Юймэнь даже с места привстал:

— В жизни не видел подобной древности! Позволите ли взглянуть поближе?

С видом знатока принялся он изучать сокровище, как бы изображая сомнение, не подделка ли. Хотя, прямо скажем, что он мог разглядеть? Ни по возрасту, ни по технике исполнения не доводилось ему встречать ничего и отдалённо напоминающего эту чашу. Когда он под испытующими взорами поставил её на стол и для вескости кивнул, Цзоу выпалил:

— Да ей цены нет!

— Однако за сколько-то она была приобретена, — резонно заметил Чжоу.

— Кому же достаётся сокровище? — дрожа от волнения, спросил хозяин «Башни».

Ван Цзиньчэн бросил взгляд по сторонам — несмотря на столь занимательный эпизод в жизни заведения, в зале никто не обращал на них внимания, ибо час был поздний и из гостей оставались лишь пьяные и доведённые до отчаяния, — после чего вполголоса произнёс, глядя ему прямо в глаза:

— Всё зависит от того, насколько вы, милостивый господин, цените человеческую жизнь. Ведь именно такая цена была уплачена, чтобы сей сосуд попал в мои руки.

Помещики за столом одновременно поперхнулись. После некоторой паузы Цзоу проворчал:

— Ваши шутки, сударь, подаются так, что сразу и не поймёшь. В любом случае, думаю, правильно будет уступить такой раритет нашему любезному хозяину.

— Охотно, — улыбнулся Ван Цзиньчэн. — Но что там по правилам «алого кона»? Если сокровище полагается нашему хозяину, то вы заплатите за это жизнью. — И быстро, еле уловимо, чиркнул большим пальцем по горлу.

Цзоу замер со стеклянными глазами: настолько пугал его этот новый знакомец, казавшийся дотоле милым и любезным. Видя, что ему не по себе, Чжоу встал с места и, кланяясь Ван Юймэню, стал прощаться:

— Час уже очень поздний, а на завтра у нас с господином Цзоу назначено важное дело. Если и господин Ван Восемь Сокровищ не против, мы двое покинем ваше общество.

Ван Девять Талантов, заворожённый чашей, не видел и не слышал ничего зловещего. Лишь когда удалились и помещики, и рядовые игроки, со смехом сказал:

— Ведь по правилам «алого кона» и мне сейчас полагается уйти. Время, однако, самое подходящее, ведь кроме нас с вами в зале и вовсе никого не осталось.

— Понравился ли вам выигрыш? — спросил Ван Цзиньчэн.

— Ещё бы! Вы доставили мне подлинную радость!

— Полноте, сударь, такое невеликое сокровище не может доставить подлинной радости. Вот подождите ещё немного…

— Брат мой, что у вас на уме? — воскликнул Ван Юймэнь в предвкушении чего-то поистине удивительного.

— Никакая вещица не сравнится с настоящей красавицей. Вы, я знаю, насмотрелись на девиц и женщин, но, подобно тому, как до сего дня не видели столь редкого изделия, уверен, не встречали вы и красавицы из числа тех, которые, как говорится, способны разрушить царство. Такой, что могла бы сравниться с фавориткой Ян или Си Ши.

— У вас есть такая на примете? Я что угодно готов был бы отдать за подобное сокровище!

— Но хватит ли вам духу согласиться его заполучить? Не получится ли, что называется, при тигриной голове змеиный хвост?

— Что за вопрос!

Тогда Ван Цзиньчэн склонился к его уху и сказал:

— Знайте же, что в Юфэй прибыл один вельможа на покое, а с ним его дочь — барышня Юаньняо. Я был наслышан о её красоте, но сегодня увидел своими глазами в местном храме Тысячеокой Сострадательницы. Насколько мне известно, отец её от себя не отпускает ни на шаг — разве только на моления. Барышня просиживает в храмах до поздней ночи. Сейчас она как раз должна собираться обратно к отцу, и я точно знаю, где пройдёт паланкин. Если не хотите упустить возможность всей своей жизни, дайте мне четырёх дюжих слуг, и красотка будет с вами уже этой ночью.

— Неужели? — только и проговорил Ван Девять Талантов.

— Хотите пари? Возьмите ту самую чашу, что получили от меня, и крепчайшего вина. Наполняйте и пейте чашу за чашей. Если успеете захмелеть раньше, чем я приведу к вам красавицу, получите от меня третье сокровище, не хуже первых двух. Не успеете — вернёте чашу мне. Совершенно не желаю получать её назад, но такому спору полагается приличный заклад.

Не в силах противостоять столь заманчивому предложению, Ван Юймэнь согласился. Отправил с гостем слуг посильнее — из тех, что выколачивали долги, — а сам поскорее начал пить.

В это же самое время господа помещики, возвращаясь по домам в одной коляске (благо жили они по соседству), переговаривались между собой.

— Ну и свела судьба с этим цисцем! — возмущался Чжоу. — Змеиный рот и осиное жало! Ну и речи он повёл под конец, каково? Может быть, с одного кубка его так разобрало?

— Не думаю, — отвечал ему Цзоу. — Мне кажется, он настоящий бандит. Видели, как он показал мне, что хочет голову с меня снять за то, что я согласился подыграть ему и посмотреть на ту проклятую чашу?

— А с каким восторгом об этом злодее до того рассказывал Ван Юймэнь! — поддакивал Чжоу. — Говорил: «Этот человек мне как брат. Придёт, и буду готов колени к коленям сидеть с ним до самого утра за вином и разговорами».

— Послушайте-ка! — наконец обернулся к нему Цзоу и ухватил за рукав. — Они ведь наверняка так сейчас и просидят в «Башне» до утра, как вы считаете?

— А что?

— А то, что я не хочу медлить. Заверну-ка я к нашему префекту Ляо и попрошу немедленно направить туда капитана с приставами, чтобы арестовали этого мерзавца до того, как он по своей прихоти перережет мне горло.

— Бросьте, сударь, не преувеличивайте, дело того не стоит!

— Для вас не стоит, ведь не вам и угрожали. Ляо Дуда кое-чем мне обязан, так что примет меня хоть в полночь, но будет, конечно, лучше, господин Чжоу, если мы с вами подадим жалобу вместе.

Не знали помещики, что в тот самый миг Ван Цзиньчэн не сидел в игорном доме, а вёл четвёрку слуг самыми тёмными переулками. Двигался он при этом весьма и весьма быстро — и вот вывел их на короткую и тихую улочку, слабо освещённую двумя-тремя фонариками. Небо к тому времени заволокло тучами, падал редкий пушистый снег. Ван завёл слуг за угол одного из домов и строго запретил выходить до его команды.

Немного погодя действительно показался закрытый паланкин с иероглифом «Гун» на занавесях. Несли его четыре человека весьма свирепого вида — бычьи шеи, тигриные спины, медвежьи бока, каждый подпоясан палашом с широченным клинком. «Зачем мы и пошли? — стали перешёптываться слуги Ван Юймэня. — И сами мы послабей, и из оружия токмо дубинки…»

А что ж, спросите, Ван Восемь Сокровищ? Струхнул ли он, увидев таких носильщиков? Нисколько. Только этого он и ждал — и бросился из укрытия наперерез:

— Прошу остановиться! Любой простолюдин имеет право остановить паланкин правителя и подать прошение.

— Протри глаза, пьянь! — прорычал передний правый носильщик. — Это паланкин семьи Гун! Да и какой час — в своём ли ты уме?

— Я не слепой и прекрасно вижу, что вы из семьи Гун, и даже знаю, кого несёте. Но ведь барышня Гун Юаньняо — правительница моего сердца. Прошу лишь возможности изложить ей просьбу лицом к лицу.

Носильщики поставили паланкин на землю. Тот, который только что говорил, чуть повернулся влево и, склонив голову, сказал:

— Просим прощения, молодая госпожа, короткая остановка, но нет ничего, что заслуживает вашего внимания. — Затем вновь посмотрел на Ван Цзиньчэна: — Насчёт таких, как ты, наш хозяин, господин Гун, дал чёткие указания. Нам полагается убить тебя на месте, и будь ты хоть княжеский сын, тебя это не спасёт. Но я готов притвориться, будто что-то нам помешало, и даю тебе возможность сбежать.

Слуги Ван Юймэня чуть сами дёру не дали из своего укрытия, но Ван Цзиньчэн дерзко ответил:

— Сбежать? От своей любви и своей судьбы? Как можно!

Носильщики неторопливо выстроились в одну линию и захрустели костями, разминая руки и шеи. «Посмотрим, как его убьют, а если нас заметят, сделаем вид, что и мы его враги и как раз за ним гнались», — рассудили слуги из игорного дома.

И впрямь:

Похоже, страшный час пришёл, Перекосились лица. Зачем выходит богомол Под обод колесницы?

Что же случилось дальше? Хотите узнать — приходите на следующее представление.

Представление двадцать пятое

О том, как цоский капитан Фа устроил засаду у «Башни золотой удачи»; и о том, как атаман Бусянь назначил братьям Тун наказание

Выпал часок — точно воду, строфу глотну, Книга — что фляга. И капли-слова —на устах. Нашёл атаман среди множества книг одну — Что и о долге, и о сокровищах, и о цветах.

Итак, таинственный собиратель драгоценностей Ван Цзиньчэн, по прозвищу Восемь Сокровищ, пообещавший похитить знатную красавицу для хозяина юфэйского игорного дома Ван Юймэня, задержал на улице закрытый паланкин семьи Гун и даже под угрозой немедленной расправы отказался уходить с дороги. Силачи-носильщики выступили вперёд, но стоило им потянуться к оружию, как Ван Цзиньчэн махнул рукавом, и тут же все четверо, схватившись за горло, упали на свежий снег. Дожидавшиеся в засаде слуги из игорного дома обомлели — что за чары? Один, правда, сообразил и растолковал:

— Это, братцы, потаённое метательное оружие. Опасный же знакомец у нашего хозяина!

Ван Цзиньчэн между тем знак им подал, чтоб из укрытия выходили да без болтовни брались за паланкин. Сам, подделываясь голосом и манерой под носильщика, сказал:

— Не извольте беспокоиться, молодая госпожа, несём далее. Держитесь крепче.

Распирало слуг от желания расспросить его о страшном и удивительном оружии, но Ван Восемь Сокровищ знаками им приказывал не открывать рта, дабы сидящая в паланкине особа не догадалась, что несут её совсем другие люди совсем в другое место.

Но вот в тучах возникло словно бы окошечко, и единственный лунный луч осветил перед ними трепещущее над рядами крыш знамя с надписью: «Башня золотой удачи». С новым приливом бодрости они ускорили шаг и во мгновение ока были у входа в игорное заведение.

— Барышня Гун, — обратился Ван Восемь Сокровищ, отодвигая шторку паланкина, — прошу вас, только не кричите, иначе навлечёте позор на своего вельможного батюшку и погибель на человека, который влюблён в вас всем сердцем, не помышляет ни о ком ином и самою судьбой предназначен вам ещё с предыдущего рождения.

Из паланкина раздался еле слышный смешок, затем вполголоса прозвучало:

— Ах, если так…

Ван Цзиньчэн отворил дверцу паланкина, протянул руку, и показалась высокая, статная фигура в просторном розовом платье, не могущем, однако же, скрыть изящных её очертаний, и в широкополой шляпе с густой семислойной вуалью. Под руку с Ван Цзиньчэном просеменила она в игорный зал, где Ван Юймэнь, распаляемый мечтами, продолжал упражняться со спиртным.

— Брат мой, как скоро вы обернулись! — воскликнул он. — Вы выиграли заклад, я ещё трезв, как ни старался напиться. Ужели с вами та, о ком мы говорили? Могу ли я узреть её лицо?

— Я поведал барышне Гун о вашей давней влюблённости, о широте души и глубине познаний. Коль скоро ваша встреча предопределена судьбой, свершится всё, чему дано свершиться. — (На этих словах из-под вуали вновь раздался премилый смешок.) — Прошу вас об одном, и вам, конечно, самому известно, что так и подобает поступать: сдержитесь ненадолго и не заставляйте красавицу обнажать лицо прилюдно. Пусть красота его сияет для вас для одного.

— Разумеется! — радостно сказал Ван Юймэнь. — Здесь позади главного здания прелестный сад и в нём четыре протопленных уютных флигелька. Пройдёмте же немедленно, прекрасная барышня. Вам, брат мой, возвращаю свой заклад, хоть расставаться с ним мне и печально.

Принимая из его рук драгоценную чашу, Ван Цзиньчэн пообещал:

— От вашей тихой печали очень скоро не останется ни следа — душу заполнят иные чувства, куда сильнее. Однако если вас устроит небольшое утешение, то я желал бы преподнести взамен третье сокровище, о коем вам сказывал. Не подумайте, не в качестве проигрыша, ведь я у вас выиграл, а исключительно в знак моего к вам великого расположения.

Счастью Ван Юймэня не было предела. Узнав, что гость во что бы то ни стало намерен принести это сокровище незамедлительно, он сообщил ему условный стук, а сам заторопился увести красавицу в один из упомянутых флигельков.

У дверей Ван Цзиньчэн увидел прежних четырёх слуг, толкующих о чём-то вокруг паланкина.

— Вас-то мне и надо! — сказал он. — Хозяин велит доставить меня к дому, где я остановился, а затем принести обратно. Раз уж есть паланкин, поеду в паланкине, только надо сорвать и выбросить эти занавески с иероглифом «Гун».

— На какую улицу нести прикажете?

— На Подстенную. Знаете такую?

Как не знать! Самая дальняя, самая чахлая улица у северной стены! Но спорить не стали — страшновато. Взяли паланкин и понесли. Долго шагали. А на Подстенной принялись высматривать хоть гостиницу, хоть вшивую ночлежку — так нет ни одной. Ван Восемь Сокровищ повелел остановиться у заброшенного дома напротив кумиренки.

— Я, — говорит, — скажу вам по секрету, что здесь у меня припрятана печь с ингредиентами эликсира бессмертия, осталась ровно одна выплавка, но доготовить нужно в полной тишине и покое. Ни в коем случае меня не тревожьте, иначе ни вашему хозяину подарка не будет, ни сам я живым не останусь. Алхимия — дело преопасное. Ждите в кумирне, а чтобы вам не скучать, возьмите вот это. — И вытащил им из дома три больших винных корчаги.

Слуги кивнули понятливо, убрались в кумирню, расселись перед истуканами, развели огонь, стали пить вино, байками развлекаться. Как там в стихах говорится?

Чем мне любоваться? Только пламя рыжее. Ни луны, ни вишни нынче не увижу я. Но когда хватает сладкого вина, Ни к чему мне вишня, незачем луна.

Проговорили час, проболтали другой, протолковали третий, вот и выпивка закончилась, а Ван Цзиньчэн всё не появляется. Стали жребии тянуть, ждать его или пойти искать. Выпало ждать. До рассвета прождали, промёрзли. Наконец, один рискнул — зашёл. Внутри — пустота и разорение, а посередине пола большое выжженное пятно. Слуга аж вскрикнул. Спрашивает у своих товарищей:

— Неужто это из-за меня алхимическая печка взорвалась?

— Не бойся, хоть бы из-за тебя, мы хозяину не расскажем!

Но когда они вернулись в «Башню золотой удачи», глазам своим не поверили, потому что там успело произойти… А вот что там успело произойти — расскажу чуть позже. Я вам ещё не о всех участниках этих событий поведал.

Взять, к примеру, бывшего стражника Ань Ляонаня, который накануне приехал в Юфэй с цоским капитаном Фа Хаочжанем. Если помните, не абы что обещал он капитану, а скорую расправу над Кошаком и Жердиной — бандитами, с коими у того были давние счёты. У самых ворот Ань предложил разделиться и поискать разбойников порознь, а на закате собраться в условленном месте и поделиться находками и наблюдениями. Никто из цоских так ничего и не нашёл, зато Ань похвалился:

— Вам не повезло, так мне повезло. Я этих душегубов и отыскал, и даже поговорить с ними успел.

— Как? Неужели? Где? — всполошился Фа Хаочжань. — Что ж вы, господин Ань, их на месте не изловили?

— Вы, сударь, силач и герой, мне до вас далёко. Скажите, ну как бы я их арестовал при целой банде? Другое дело — что я в эту банду теперь вхож.

— Как так?

— Особого ума не надо. Изобразился местным бездельником, любителем лёгкой наживы, повздорил с кабатчиком из-за пары монет — разбойники сами меня и приманили: иди, мол, с нами, будешь жить припеваючи.

— А дальше?

— А дальше, капитан, было мне на выбор, кому эту шайку отдать: вам ли ради нашей дружбы или юфэйскому ямыню. Я решил, что лучше будет, коли вы отличитесь и притащите злодеев держать ответ там, где они куролесили.

— Хорошо! Хорошо! — обрадовался Фа. — Можно ли захватить их немедленно?

— Ничто этому не мешает.

— Превосходно!

Двинулись они все вместе к тому кабаку, где у атамана Бусяня и его удальцов был, что называется, походный штаб. В нижнем зале проводили они совещание, как бы лучше дела свои обставить, но по прибытии Ань Ляонаня и цосцев оказался на месте только один разбойник, на всякий случай оставленный наблюдать.

— Привет, братец, — сказал ему Ань. — Куда ж это все подевались?

— На дело, как и условились, — ответил разбойник.

— Поспешили, однако. Смотри, ведь я и подкрепление привёл: Чжао, Цянь, Сунь и прочие — всё мои давнишние собутыльники. Как прознали, что деньгами пахнет, захотели к нам присоединиться. Скажи-ка, братец, неужто и Жердина с Кошаком тоже ушли?

— Ушли, конечно. Переоделись юфэйскими приставами — и фьють!

Ань Ляонань капитану Фа на ухо шепнул:

— Адрес мне известен. Я доведу, но идти нужно внимательно. Глупо будет в такое время с юфэйской стражей столкнуться.

Между тем в «Башне золотой удачи», когда слуги уже прибрали игорный зал и собирались на боковую, раздался стук в дверь: три громких удара с перерывами — и резво четыре тихих. Обрадовались слуги, пошли открывать, между собой перешучиваются:

— Никак новый знакомый хозяина в третий раз пожаловал. Что, по-вашему, у него за пазухой? Сапоги для хожденья по облакам?

— Хозяин и так в облаках. Вытаскивать его теперь из постели?

— Из такой постели и чёрт не вытащит.

— Так ты эту барышню Гун и не видал. Может, она хуже чёрта? Не зря хозяин так на вино налегал.

Только засовы с двери сняли, ввалились пятеро, среди них богатырь в роскошной шубе поверх тёмно-лилового чиновничьего халата, он и загрохотал:

— Это какая такая «барышня Гун», негодяи?! Ну-ка отвечайте!

— Вы кто такие? — слуги лепечут. — Зачем среди ночи явились и что себе позволяете?

Им отвечают:

— Цыц, молчите, дурни! Ведь это сам князь Гун, отставной инспектор! Перед входом в ваше заведение — занавески нашего паланкина. Отвечайте живо, у вас барышня Гун?

Стали слуги отнекиваться. Ничего, дескать, не знают, никакой барышни в глаза не видели. Это, говорят, навет или ошибка. Князь Гун одного за шиворот, другого за волосы так тряхнул, что искры из глаз посыпались. Скомандовал обыск. Слуги игорного дома и пробовали воспрепятствовать, а поди-ка! Один из Гуновых людей принёс с верхнего этажа увесистую книгу:

— Великий князь, смотри, что тут написано!

— Пускай здешние слуги нам и почитают, — сказал Гун. — А я послушаю, не врут ли.

Ещё бы! Сами понимаете, был это атаман Бусянь собственной персоной. Читать он так и не научился, зато на слух распознавал всякую ложь. С ним пришли те самые четыре носильщика, которые среди улицы якобы от тайного оружия замертво повалились. Ни к чему теперь и скрывать, что под именем Ван Цзиньчэн побывал в «Башне золотой удачи» книжник Цыжэнь.

Принесённая книга была учётная, о трёх разделах. Первый именовался так: «Завтрашний звон» — и содержал все сведения о долговых расписках, полученных и выкупленных заведением и лично Ван Юймэнем за минувший год. Многие были погашены, другие оставались без погашения, но читать всё это было донельзя скучно, и атаман велел перейти к другому разделу, под названием «Явленные клады». Это был список драгоценностей, купленных для «алого кона» и для подарков должностным лицам, с непременным указанием номера квитанции, имени торгового агента или иного лица, при чьём посредстве сокровище было приобретено, и того, кому оно досталось впоследствии. Наконец, третий раздел назывался «Цветы пред мотыльком». Как вы уже догадались, это был реестр полученных Ваном красавиц. Обозначались они не фамилиями и не именами, а местными прозвищами. Пытались слуги отговориться, что это и вовсе список книг и картин, но перед атаманом Бусянем как ни солги, а правду он выведает.

— Сколько же у него девиц находится и где? — спросил атаман.

— Всего пять, господин Гун, и все здесь.

— Ну-ка, читайте и о каждой всё рассказывайте!

— «Магнолия в лунном свете» — даосянская девка Цзинь Шестая, доставлена Чжан Эржуном в шестой месяц пятого числа. «Дикий шиповник на скале» — юфэйская певичка Сяо Нян, подарена помещиком Цзоу в шестой месяц девятнадцатого числа. «Груша, плачущая дождём» — девица Линь Младшая (мы её так зовём, а имени не знаем), похищена в Юаньцзы, куплена у Го Чжаочжая в восьмой месяц двадцать второго числа. «Зимний жасмин у окна» — даосянская девка Синь Цзилинь, получена в уплату долга от Синь Хо, доставлена Чжан Эржуном в десятый месяц первого числа…

— Что ж ты замолчал?

— Не смею продолжать…

— Так и знал! — взревел Гун У. — То ли там имя, о котором я думаю?!

Слуги Ван Юймэня на колени попадали, стали бить себя по щекам, приговаривать:

— Казните нас, великий князь, виноваты перед вами! Но это всё Ван Цзиньчэн придумал. Он скоро придёт, с него и спросите!

Один из пришедших с Бусянем удальцов выхватил клинок:

— Ну если окажется, что с дочерью господина Гуна что-то случилось, не сносить вам голов!

Вдруг отворилась задняя дверь, и вошла та самая особа в розовом платье и шляпе с вуалью. Правой рукой она несла связанного посапывающего Ван Юймэня.

— Не волнуйтесь, папенька, ничего со мной не случилось. Этот Ван уснул мгновенно.

Тем, кто ещё не разгадал, объясню, что роль девицы Юаньняо разыграл Безусый Пролаза Юань Фаньцзоу, а чашей, из которой Ван Юймэнь столько выпил, был индийский «сосуд долгого пира», взятый ещё Туном Вторым в кабачке «Денежные листья». Едва удалился хозяин «Башни» в тёплый флигель, как ударили ему в голову все винные пары разом. Пролаза успел изучить остальные флигели и доподлинно выяснил, что жены Цыплячьей Руки здесь нет и никогда не было.

Но что ж, представленье-то начато — надо и завершать. Приказал атаман Бусянь принести три ведра воды и одно за другим вылить на Ван Юймэня. Когда тот пришёл в себя и, разлепив глаза, увидел над собой грозного чиновника с разбойничьим лицом, мгновенно протрезвел.

— Я Гун У, — пророкотал атаман, — и сегодня ты поплатишься за содеянное!

— Вельможный сударь, пощадите! — взмолился Ван Юймэнь. — Ведь я и пальцем не тронул вашу дочь.

— Достаточно того, собачий сын, — сказал один из удальцов, — что ты послал людей перехватить паланкин нашей семьи и доставить барышню сюда. Хотел опорочить нашего хозяина? Сегодня же лишишься головы.

— Судари, клянусь обо всём молчать! — завопил Ван. — О том, что барышня здесь побывала, не знает никто посторонний, только я и мои слуги.

— А некто Ван Цзиньчэн?

— Сейчас он явится ко мне, можете его схватить!

— Да и у слуг твоих язык без костей.

— Если желаете, можете их убить!

Слуги тут же стали кланяться один другого чаще, умоляя Бусяня о пощаде.

— Не проще ли будет и тебя убить вместе с ними? — спросил он.

— Папенька, всё ведь было совсем иначе, — вполголоса игриво сказал Юань Фаньцзоу. — В городе мой паланкин захватили неизвестные злодеи, а господин Ван со своими людьми отбил меня и, опасаясь ночного часа, пригласил побыть пока здесь, а сам уже хотел отправить к вам посыльного.

— Благодарим, благодарим, милосердная барышня Гун! — в один голос произнесли Ван Юймэнь и его слуги и начали бить поклоны уже Безусому Пролазе.

— Ах… — продолжал он. — Отец мой настолько подозрителен, что не примет оправданий, если человек не заслужил его доверия.

— Чем? Чем я могу его заслужить, чтоб об этой истории больше не вспоминали? — срывающимся голосом спросил Ван Юймэнь.

— У тебя, я гляжу, много книг, — произнёс Бусянь. — Подари мне одну вместе со всем, о чём в ней говорится.

— Любую готов отдать! — сказал владелец «Башни». — Но как же мне подарить вам то, о чём в ней говорится? Если поэт воспевает луну или звёзды, я и рад был бы снять их с небес, но как? Нет, я погиб…

— Не волнуйся, меня не заботят стихи о луне. Нужна мне большая учётная книга и всё, что описано в разделах о «завтрашнем звоне», «явленных кладах» и «цветах пред мотыльком».

Ван взвыл:

— Ведь это всё моё имущество, вельможный сударь!

Вместо ответа Бусянь провозгласил:

— Громоподобный меч! Коли не за что покарать этого человека смертью, не покидай ножен!

И тут же клинок, точно молния, сверкнул в свете ламп.

— Согласен! Берите всё!.. — сказал Ван Юймэнь.

Забегали слуги, стали приносить и кожаные ящики с долговыми расписками, и плетёные коробки с драгоценностями. Не раз кто-нибудь из них подавался к выходу, но всякий раз на пути оказывался свирепого вида удалец.

Здесь среди столов игорных разорял людей когда-то Опорочивший девятку благороднейших талантов. Не броском костей из чаши, не азартною игрою Водворяют справедливость нынче шестеро героев. Снимет знамя, сменит имя «Башня золотой удачи», Растеряв свои богатства в середине зимней ночи. Не по праву красной бирки, не по зову алых точек Атаман штурмует «Башню», время сам себе назначив.

Где же были Бусяневы младшие побратимы: Жердина и Кошак? С ним? Нет. Если помните, помещики Цзоу и Чжоу поехали к префекту жаловаться на Ван Цзиньчэна и требовать его ареста. Здесь надобно сказать пару слов о юфэйском правителе — господине Ляо Дуда. С тех пор как он лишился своего лучшего помощника и советника Ян Чаомина, дела его пошли вкривь и вкось. Толковые люди у него не задерживались, да и бестолковых не всегда хватало. И городские чиновники, и просто местные богатеи вертели господином Ляо как хотели, добиваясь принятия и отмены решений и науськивая его на других. Он и капитана приставов успел сменить уже трижды, так что новый толком не знал ни процедуры, ни собственных подчинённых.

Как отправили этого капитана арестовывать неизвестного злодея, взял он с собой, кого ночью нашёл, и двинулся по улицам. В одном из переулков примкнули к нему два разбойника — он даже и не заметил.

С другой стороны города к «Башне золотой удачи» подбирались цоские стражники. Они пришли несколько раньше, и Ань Ляонань посоветовал не лезть внутрь, а устроить засаду: мол, если Кошак и Жердина уже там, их проще будет на выходе схватить, а если нет, то на подходе. Только сказал, идут юфэйские приставы, а на самом видном месте — Бусяневы побратимы. Фа Хаочжань, едва увидел их, не утерпел, выхватил из ножен свой тяжёлый палаш и ринулся в атаку. Жердина юфэйскому капитану прямо на ухо крикнул: «Вот этот злодей!» Тот тоже оружие достал — и вперёд.

Что тут началось! Наседают друг на друга блюстители правопорядка, рубятся, не жалея сил. Кошак и Жердина под шумок улизнули, Ань — за ними. «Я их перехвачу!» — кричит. Так и пропали все трое.

Рана в тучах затянулась, лунный свет пропал. Кто и знал другого прежде, нынче б не узнал. Без раздумий и сомнений рубят палаши. Час пройдёт — и пятна крови снег запорошит.

Капитаны своих людей подрастеряли. Неистов Фа Хаочжань, да на стороне юфэйцев численный перевес. Скрутили его и поволокли в тюрьму. В «Башню золотой удачи» юфэйские приставы решили не соваться. Зачем? Злодея схватили, а с Ван Юймэнем ссориться не резон.

Когда на улице сражение стихло, и в игорном доме со всем управились. Напоследок Гун У владельцу пригрозил:

— Гляди, услышу на тебя хоть какую жалобу, узнаю про тебя хоть что худое — вернусь и убью.

Один из удальцов сказал при этом назидательно:

— Не затем у тебя всё это отбираем, что нашему хозяину богатства нужны или красавицы, а токмо затем, чтоб ничто тебе, свиная голова, не напоминало о прежней твоей поганой жизнишке.

С тем преспокойно вышли на улицу и проехали до того места, где, как помнил Бусянь, был пролом в стене. Через тот пролом все удальцы его банды, прибывшие в Юфэй, покинули город и вместе с освобождёнными девицами отправились в имение под Цо. Там Цзинь Шестая и Сяо Нян пожелали затем и остаться. Синь Цзилинь вернулась к отцу в Даосян, а Линь Младшая никаких пожеланий не изъявила и осталась жить при кухне под опекой небезызвестной вам Ду Сяоюнь.

С драгоценностями поступили просто: что по рукавам и поясам не затерялось, пошло в общую казну, а там и на подпольном рынке кое-как растеклось. С долговыми расписками атаман хотел и вовсе нехитро поладить — весь ворох в костёр, — но Безусый Пролаза отговорил: придумал кое-что получше. Переодевшись странствующим сборщиком долгов, он за два-три месяца обошёл по распискам все адреса и всегда примечал, что за дом, что за человек. Характеры он улавливал мастерски, так что иным просто возвращал расписку, с иных притом и деньги спросить не стеснялся, а иным — в ком видел смелость и пользу для их разбойной ватаги — назначал аудиенцию у «инспектора Гуна», так что банда прирастала новыми людьми. По одному из адресов на выселках близ Цо приглянулась Юаню одна крестьянская семья, а всего больше — дочка-красавица. Но о том будет поведано в свой черёд.

Спросите, что сталось с Ван Юймэнем? Наутро он, очухавшись, понял, что что-то неладно. Думал пойти в ямынь, да страшно сознаваться в похищении барышни. Думал не пойти, да жалко денег и вещей. В этаком внутреннем противоречии в течение суток пришёл он в тревожное возбуждение и надолго подвинулся умом, так что и по жалобе помещика Цзоу в суде только мекал и бекал.

Надо сказать, что Ляо Дуда, как удостоверился, что на его приставов наскочили всамделишные цоские стражники, оскорбился и пришёл в ярость от того, что судья Чэнь полез-де куда не следовало своими грязными лапами. Никакие оправдания и увещевания не действовали, а любые смягчающие обстоятельства у него (не без сторонних подсказок) легко превращались в отягчающие. Цосцев, кого после того боя в тюрьму посадили, продержать там решили подольше и приговорить построже. Разбойникам на окрестных дорогах ещё вольготнее стало.

К лету пришёл юфэйскому префекту указ о переводе в другую область. Ань подгадал время и занёс в ямынь солидную взятку за освобождение Фа Хаочжаня со товарищи. Префекту что бы теперь и не освободить, тем более за взятку. Как вернулся Фа к судье Чэню, ему и сказали: «Проваливай! Из-за вашей дурости, знаете, какие тут были громы и молнии, чуть всех не спалило. Ступай теперь подобру-поздорову без содержания». Пошёл Фа куда глаза глядят и в лесу набрёл на Аня. Закипела в нём ярость:

— Вот ты где! Обещал, мерзавец, в Юфэе нас выгородить, а на суде оказалось, что никакого Ань Ляонаня у них в управе отродясь не было!

— Так ведь и тебя, капитан, поспешили уволить, так что больше ты не капитан. Со мною то же самое вышло.

— Опять брешешь! Вот я шкуру с тебя спущу!

— Не спеши, капитан Фа. Моя шкура от тебя никуда не денется, мне с тобою силой не мериться. Но ты сперва о своей шкуре подумай. Позаботились её выручить судья Чэнь или префект Ляо? Вспомнили о беспорочной твоей карьере? Нет. А выкупил вас я — теми деньгами, которые заработал на службе у господина Гуна.

— Какой такой службе?

— Удалецкой.

— Разбойной то бишь?

— Хотя бы и так, — сказал Ань Ляонань и добавил, помолчав: — Жердина да Кошак тоже вложились, велели тебе кланяться, говорили: «Кабы Фа Хаочжань с нами был, о большем и мечтать нечего». Ты подумай, капитан, среди обывателей ты теперь последний человек, а у господина Гуна стал бы одним из первых.

Только сплюнул Фа, но отпустил его. А на следующее утро сам к Бусяню явился с былыми сослуживцами. Но это я далеко заглянул, всю весну пропустил — к слову пришлось, вы уж извините. Было ведь кое-что ещё и зимой, незадолго до Нового года. Слушайте же.

Братья Тун — не забыли их? — очень досадовали, что другие перед атаманом отличились и в городе богатой добычи нагребли, и с той поры усиленно рыскали по лесам и дорогам, особенно далеко забираясь на запад, в сторону Цзые, куда другие обычно не хаживали. Надо же было им наткнуться на одинокую коляску, в которой ехал к месту службы недавно назначенный правитель префектуры Юаньцзы, Кэ Тан. В прошлом, если помните, были у него тёмные делишки, а в будущем предстояли и ещё более тёмные, к тому же с участием неправедного губернатора Чу — и чтобы всё это разведать, шёл за ним по пятам от самой столицы хитрец Ян Чаомин. Хоть и был он природным сыщиком, а теперь ещё владел лучшими приёмами актёрского перевоплощения, а прожжённый господин Кэ враз за собою слежку почуял. У некоторых, знаете ли, особенно у тех, в ком остатки совести страхом проросли, на слежку особое чутьё: пристальный взгляд волосами на шее ощущают, чужой интерес в кишках у них застревает, а уж острый интерес такое им страдание причиняет — до смертельного исхода.

Сидел Кэ Тан с женой, дочерью и любовницей в придорожном трактире, думал там и заночевать, но стоило Ян Чаомину пересечь порог столового зала и посмотреть им поверх голов, как он с места вскочил, губы отёр и прочь вышел. Спутницам его догонять пришлось.

— Что не так, муженёк? — вопрошает супруга.

— Что не так, папенька? — вопрошает дочка.

— Что не так, милый господин? — вопрошает любовница.

— Всё не так! — отвечает Кэ Тан. — Не останусь в этом трактире ни на мгновение, немедленно продолжаем путь.

Напрасно они говорили, что час уже весьма поздний и другого ночлега может не сыскаться, ему всё равно. Более того, коль скоро он сам лошадью и правил, повёл коляску не прямоезжей дорогой, а лесными тропами, где только пройти было можно.

— Ах, муженёк, папенька, милый господин, — хором причитали дамские голоса, — мы этак к разбойникам угодим.

А он в ответ:

— Ничего, с ними я договариваться умею.

Когда со свистом выпрыгнули из чащи братья Тун — грязные, приземистые, злющие, точно нечистая сила, — он и вправду ничуть не растерялся и громко объявил:

— Судари бандиты, рад знакомству. Вас-то мне и надо. Вы здешние места знаете, мне как раз охрана требуется, да ещё и пристукнуть кое-кого по пути не помешает. За труды получите тридцать лян серебра немедленно — да ещё пятьдесят по прибытии на место.

Братья Тун от внезапного предложения призадумались. Старший, Рубило, спрашивает:

— И далёко тебя провожать, мил человек?

— До Юаньцзы. Хорошо проводите — и ещё найму. Работёнка подыщется.

— Ишь ты!

Средний, Дырило, тоже нашёлся:

— И кого тебе, мил человек, пристукнуть надобно?

— Того, кто за мной шпионит и нос не в свои дела суёт. Хорошо пристукните — и ещё найму. Работёнка подыщется.

— Ишь ты!

Младший, Молотило, третий вопрос задал, поумнее прочих:

— И кто ж ты таков, мил человек, что за пустяковую службу серебряные ляны горстями раздаёшь?

— Для господина губернатора пустяковой службы не бывает, а я его доверенный человек. Хорошо послужите — возьму вас к себе на постоянное жалованье. Работёнка подыщется.

— Ишь ты, чиновник!

Как услыхали другие братья этакое слово и как в своих бедовых головах слово с человеком сопоставили, пришли в остервенение. Столько они перед другими разбойниками хвастались своей ненавистью к чиновникам, ан за всё время ни одного не убили: к охране и на дороге подступиться боязно, о ямыне и говорить нечего, — а тут едет чиновник, да без охраны, да сам в руки угодил и назвался. Наскочили они на коляску, ни криков, ни просьб не слушая, порешили всех четырёх человек, тела побросали, забрали все деньги и ценности и во весь дух поехали к Бусяню — похвалиться добычей и кровопролитием.

Встретил их атаман на дороге, вместе с Жердиной с промысла шёл. Выслушал историю, не порадовался:

— Этот чиновник, может, и скотина был, да вы бы его ко мне доставили на допрос. Он вам даже сопротивленья не оказал, а вы его прибили — куда годится? Потом, в сундуках у вас женские вещички — стало быть, с ним и женщины ехали. Вы их тоже зарубили да закололи?

Братьям Тун от прямого вопроса никуда не деться. Пришлось во всём сознаться.

— Что я вам, недоумкам, ещё на Коровьей Круче сказывал? — спросил Бусянь. — Мало ли в здешних краях разбойничьих шаек? Проваливайте в любую, где на безоружных нападают. А я сам от таких натерпелся, так что подражать не стану.

— Прости, прости, атаман! Порыву поддались, твой наказ запамятовали! — завыли братья Тун. — Как увидали его чиновничью рожу, так нас будто и подменили. Забери всю нашу добычу, только при себе оставь.

Жердина за них вступился (да и добыча-то богатая):

— Обещал ты им, помнишь ли, старший брат: «В другой раз пожалеете, что родились, а в третий раз удавлю». Ты их в третий раз удави, удави, а теперь просто назначь им наказание, чтоб пожалели — так пожалели.

— Что ж, — смягчился атаман, — будет им наказание. Пущай сей же миг распрягают лошадь и скачут на ней на то самое место, разыщут убитых и сожгут по обряду, чтоб не навлечь на нашу ватагу ни проклятий, ни гуйшэней. И ежели вы, негодяи, приказанного не исполните, знайте, что, коли я захочу, у меня в лесу повсюду глаза. Разозлите меня хоть раз — и не будет вам пощады.

— Грозен ты, атаман, а во всём справедлив, — сказал Жердина. — Вы, племяннички, легко отделались.

О том, как братья Тун поклоны били, благодарили и клятвы давали, а затем втроём на одной лошади через зимний лес во весь опор скакали, рассказывать ни к чему. Скажу лучше, что раньше их достиг места побоища Ян Чаомин. Недаром прозвище у него было Лисий Глаз — сразу разыскал самое главное: за подкладкой халата господина Кэ верительные и кой-какие иные бумаги. Спрятал на груди и думает, как дальше быть, не вернуться ли теперь в столицу к сановнику Кан Ягуану. Вся слежка-то разом оборвалась. Рассуждал так да этак — и наперво возвратился в трактир заночевать.

Заведеньице было препаршивой категории. Верхний этаж — в одно помещение, ширмами разгорожен, вместо кроватей грязные циновки. Лисьему Глазу и так ладно, выспался за все прежние бессонные ночи. На другой день только уходить собрался, слышит, как ввалились на тот же этаж братья Тун. Бранятся, поносят и атамана, и убитых:

— Вот ведь распоганый чиновник! Лучше б мы его в Юаньцзы проводили, чем на сыром дереве вместе с его паскудницами жечь. Нашла же дурь на атамана! Бросить бы его, мерзавца, да потом на узкой дороге встретит, укокошит — не поморщится. Лучше уж пока что при нём оставаться.

Поговорили, никого не стесняясь — ума-то немного, — и захрапели. Ян Чаомин вновь пошёл к месту расправы и видит: не осталось ни одного трупа, всё пожгли братья Тун. Ухмыльнулся Чаомин, похлопал себя по груди и зашагал в сторону Юаньцзы.

Кабы он в дороге чуток замешкал, довелось бы ему встретиться с ещё одним примечательным молодым человеком, также ехавшим из Тайцзина, но уже в Байчэн, где его давно ожидали в губернаторском доме. Был это Чу Синь, сын областного правителя. О нём хорошо расскажут такие стихи:

Ликом чист — без прожилок белейший нефрит. Брови тонкие — ласточка в небе парит. А уж как говорит — мудрость в юных речах. Бечевой подпоясан, тростник на плечах. Не взметнёт и пылинки — так тихо ступает. Как два озера очи — звезду отражают. В рукаве лишь былица сухая застряла. То ли дело отец — вот змеиное жало: Точно демон, сидит он в пещере своей, Чертит замыслы кровью летучих мышей. Сын канонам внимал на пороге учёных, Растирал горстку туши с водою студёной И когда на бумаге о долге писал, Ни зерна двоедушья в груди не питал.

Задержался он в столице, никак не мог проститься с дядей, академиком Чжоу, и пределы губернаторского дворца переступил лишь в новогодние праздники. Привратники его и пускать поначалу не захотели, приняли за неуместного просителя — до того прост он был одеждой и поведением, — а как выяснилось, что это сын правителя, прожили в тоске и ожидании кары недели две, покуда не поняли, что не свойственны этому юноше ни гордыня, ни злопамятство.

Губернатор Чу осыпал сына роскошью и развлеченьями. Увидит его за трактатом — гонит веселиться. Но Синя не занимали ни певички, ни танцовщицы, ни вино, ни воинские фехтовальные упражнения — любил он при свете звёзд выйти во внутренний сад и поразмышлять о величии мироустройства, месте совершенномудрого и проницательности философского канона. Вышел он как-то и решил на ходу сложить стихи, как делали ещё в небесной древности. Цао Цзыцзянь за семь шагов сочинил оду о варёных бобах, Чу Синь о стручковых материях мало что знал, так что решил шагов за двести-триста сочинить нечто иное, не менее пронзительное, и направился из главного двора к придворьям, где и фонарей было меньше, и дорожки не отличались такой ухоженностью. Не успел пройти и ста пятидесяти шагов, как у двух молодых сосен, близ флигеля прислуги, увидел молодую девушку. Одета она была весьма скромно и даже незаметно, чем сразу ему понравилась.

Оставив свой поэтический экзерсис, Чу Синь приблизился к девушке и спросил, отчего она среди ночи блуждает одна во дворе. Девушка тут же рассыпалась извинениями.

— Да за что же вы извиняетесь? — удивился Синь.

— Как не извиняться, молодой господин! Человек вы столичный, утончённый. Нам строго-настрого запретили даже на глаза вам показываться.

— Кто же мог вам такое запретить?

Лицо у девушки всё краской залилось, так что и при звёздах это было видно:

— Прошу вас, молодой господин, простить меня, ведь я глупость сказала. Забудьте, пожалуйста, и доброй ночи.

Губы Чу Синя тронула улыбка:

— Стало быть, никто вам не запрещал?

— Лучше всего будет так и сказать.

— Коль скоро не запрещал, вы, пожалуйста, в этот час попадайтесь мне на глаза почаще.

— В этот самый час?

— Точно так.

Сжалась девушка в комок, кивнула и ушла к себе.

На следующую ночь вышел губернаторский сын на обычный свой променад, а девушки нигде нет. Ни через ночь, ни через две, ни через три. Оттого желания вновь её увидеть у него только прибавилось. Мог бы он к отцу обратиться с расспросами, да боялся навлечь на девушку беду. Наконец дней через десять, когда он вот так же вышел в сад и отправился изучать отдалённые части губернаторского дворца, увидел он на южной внешней стене фигуру человека — кто-то с улицы забрался, пробежал до удобного места и вниз соскочил. Скользнул к флигельку, где одинокий фонарь горел, и в окошко тихонько постучал. Девушка тут же на порог вышла, обняла его и сказала:

— Как долго тебя не было, Фа-эр, я вся изволновалась.

У Чу Синя сердце забилось часто-часто. Продолжения их беседы он расслышать уже не мог, но когда Фа-эр вновь перемахнул через стену, видно было при лунном свете, что лицо у девушки несчастное, заплаканное. Как сказано:

Телом дрожит, а ни малого всхлипа не слышно. Слёзы текут, рукавом их она не смахнёт. Точно роса по весне обращается в лёд И замирает на нежном цветке неподвижном.

Впервые набравшись подобной смелости, Чу Синь большими шагами прошёл к ней и заговорил… Но о том, что он сказал, вы узнаете на следующем представлении. И, конечно, история о жене Вэня Цыплячьей Руки получилась недосказанной. Однако всё откроется вам очень скоро.

Представление двадцать шестое

О том, как в храме Надежды и Сострадания показывали военное искусство; и о том, как в присутственном месте устроили новогодний балаган

Чтоб думы девичьи постичь, задумал книжник стратагему. Чтобы печаль перебороть, на башне выслушал поэму. Другой, явившись по весне служить под именем другого, С порога ненависть навлёк врага могучего и злого.

Итак, Чу Синь, сын чжаоского губернатора, заинтересовался в доме своего отца некоей скромницей-служанкой, но, прогуливаясь в ночную пору, застал её в объятиях красавца-удальца. Тот при приближении Чу Синя скрылся, а девушка беззвучно заплакала.

— Вижу, барышня, у вас сердечное дело, — сказал тогда Синь, — но, кажется, складывается для вас не совсем удачно. Если вы опасаетесь гнева моего отца и желаете бежать, я завтра же постараюсь сделать так, чтобы вас отсюда отпустили без малейших подозрений и нареканий.

Служанка глаза опустила:

— Что вы, сударь, я этого вовсе не желаю. То, что вам, возможно, подумалось, уверяю вас, не имеет к действительности ни малейшего отношения.

Стал было её Синь вопрошать о причине слёз, так она такого душевного смятения исполнилась, что едва не разрыдалась, но скрепилась и, прежде чем удалиться, прошептала:

— Если есть у вас ко мне хоть капля сострадания, умоляю, прекратите расспросы и выбросите меня, несчастную, из головы.

Само собой, после таких слов губернаторский сын о ней не только не позабыл, но думать стал неотступно. Какой-нибудь обожатель из мелодраматической пьески потерял бы всякий сон и аппетит и к седьмому-восьмому дню непременно усох, но отпрыск старого интригана и воспитанник государственных мужей приступил к действию. На следующий день он приобрёл в лавке дорогую пряжку-застёжку на плащ, заказал на ней гравировку в виде знака «Фа», а затем пообтёр, чтобы имела вид старинной, бывшей в долгом употреблении. В байчэнском дворце как бы невзначай встретился с капитаном Сун Цзянчжи, верным приспешником губернатора, и так повёл разговор, что довелось рассказать о пути из Тайцзина в Чжао:

— Знаете, что приключилось по дороге? На выезде из Вэй, пребывая в сомнении насчёт дальнейшей моей жизни, я увидел в снегу вот эту пряжку. Надпись на ней благовещая, но сам я её носить не стану — свой плащ я скрепляю застёжкой, которую получил в дар от покойной матушки, — потому решил передать её кому-то другому. Угадать волю судьбы непросто, но я думал: что́ если подарить её человеку со знаком «Фа» в имени?

Капитан Сун счёл это весьма уместным и, попросив рассмотреть пряжку получше, отметил, что она подошла бы молодому воину.

— Мне как раз известно несколько молодых людей, преуспевших в воинском искусстве. Все они воспитанники храма Надежды и Сострадания.

Сказал он это, внутренне радуясь удачному повороту беседы, поскольку губернатор Чу печалился, что сын вырос книжником-белоручкой, и всё хотел приобщить его к делам военным, жестокости и каверзам. Потому Сун Цзянчжи, откликаясь на внимание молодого господина, рассказал и о храме, и о том, что там около трёхсот юношей, умеющих превосходно владеть восемнадцатью видами оружия. Чу Синь в ладоши хлопнул:

— Великолепно! Из всех древних трудов, которые я изучал в столице, трактат Сунь-цзы вызывал у меня печаль — тем, что, при всём старании, я едва ли увижу его на практике. Как бы хотелось мне взглянуть на подлинные воинские построения и освоить командование, путь изменений полноты и пустоты!

Губернатор при первой же просьбе с готовностью разрешил сыну отправиться в храм Надежды и Сострадания. Там для него устроили настоящий смотр войск. Инструкторы из кожи вон лезли ради благосклонного взгляда, но сам Чу Синь на показательные упражнения и построения смотрел через силу, едва изображая живость, так что утомился преизрядно. В каждом юноше он пытался опознать ночного гостя, но, сами понимаете, это было ему не по силам. Даже когда капитан Сун представил ему неких Ли Фацзяна и Цзян Лифа, сомнение его лишь увеличивалось.

«Возможно, тот человек и не связан с этим местом, только время теряю…» — так горестно рассуждал Чу Синь. Образ прекрасной скромницы, заклинавшей непременно её позабыть, вставал перед ним настолько явственно, что в ту ночь — а ночевал он в обители — его одолела бессонница. По своему обыкновению он решил прогуляться и при общем безлюдии заметил кого-то на северо-западной башне. Бесшумно преодолев крутые ступени, Синь увидел на верхней её площадке человека — тот сидел за низким столиком на толстой циновке и, глядя на серпы Нефритовой и Лазурной лун, со слезами негромко читал стихи:

Об руку шествуют луны-красавицы по небосклону, Вместе без зависти солнечный свет принимают. Если одна его золото в шутку собой заслоняет, Тут же отпустит на радость сестрице законной. Так ли и в жизни моей? Не в моём ли порядке, Если терять, то навек, благо дни мои кратки?

Луны-красавицы в небе безоблачном не замирают: То угасают, то снова родятся сестрицы. Пусть новолунье порой закрывает их светлые лица, Время придёт — и привольно опять засверкают. Так ли и в жизни моей? Ни к чему моя удаль, Если судьба неизменно стремится на убыль.

Всмотрелся Чу Синь в его лицо: черты суровые, но взгляд возвышенный — и две струйки слёз на щеках. Кто, по-вашему, это был и слагал стихи на башне? У Цзинье, прозываемый Средним Тигром. Вы, верно, не замечали в нём такой поэтической слезливости, но, если помните, в Желтоглазом лесу вселились в него многочисленные души погибших — и порой, оттесняя его собственную, вели между собой спор за главенство. В такие минуты становился он в прямом смысле сам не свой. Вот и сейчас, хоть внешностью и даже умом был это У Цзинье, а слагать стихи и плакать о бренности бытия рвался Чжан Чжуанцзин, стихотворец, лет тридцать как сгинувший у стен Фуши.

Тех, кто хорошо знавал Среднего Тигра прежде, отпугивали такие необъяснимые в нём перемены, но Чу Синя, наоборот, привлекли и стихи, и слёзы, и, вежливо испросил разрешения, он пристроился на соседнюю циновку за тот же столик. Некоторое время они молча созерцали луны, наконец губернаторский сын произнёс:

— Вас, милостивый сударь, печалит некая потеря или недостижимость желаемого?

Средний Тигр, не поворачивая головы и всё так же глядя в небо, ответил:

— Не потеря, скорее приобретение. А желаемое столь близко, что и вытерпеть невозможно.

Синь от этих слов чуть не вскрикнул, настолько точно они описывали его собственное состояние. Затем он заподозрил, что и предмет мечтаний может быть один и тот же и, хотя ночной поэт не походил на таинственного Фа-эра, спокойствия ради спросил, как его зовут.

— Фамилия вашего недостойного слуги — У. Имя — Цзинье. Впрочем, всё может стократно измениться, ибо мне начерчен непростой путь, пронзающий жизнь, смерть и время. Кто знает, не придёт ли пора, когда на язык попросится совсем другое имя…

— Вы, сударь, изъясняетесь загадками, — только и нашёлся сказать Синь.

— Увы, я ими живу. Разгадки всегда со мной, но я был бы рад лишь одной.

Не желая прекращать этот странный, но по-своему очень нужный ему разговор, Чу Синь обратил внимание на столик. Там на расчерченной доске шла партия в облавные шашки.

— Вы, верно, ждёте кого-то, сударь? Вот и игра начата.

— Если вы играете, пожалуйста, составьте компанию, — попросил Средний Тигр, — потому что мне тяжелее всего нынче даются партии с самим собой.

— Пожалуй, выберу белых, — сказал Синь. — Чёрные, смотрю, выстроили целую стену… Послушайте, а что если бы между вами и вашей мечтой оказалась стена?

— Увы, сударь, мне больше подходит возводить стены, а не преодолевать. Другое дело — мой побратим Лю Фаань. Ему, конечно, любая стена нипочём, особенно если по ту сторону хорошенькая девица.

Синь вздрогнул от волнения и немедленно выразил желание на следующее утро вновь встретиться с У Цзинье и познакомиться с его побратимом. Должен ли я говорить, что при первом же взгляде на Фааня все его сомнения развеялись: именно этого человека он искал!

Сразу же по приветствии он произнёс:

— Я человек книжный — и то распознал в вас, судари, героев Поднебесной!

— Я же, к стыду своему скажу, вчера так и не понял, кто со мной говорил, — ответил У Цзинье. — Покорнейше прошу простить мою бестактность.

— Не будем об этом. Скажите, отчего ни вас, ни господина Лю не было на общем смотре?

— Видимо, наставники не хотели вас смущать. В последние дни меня снедает тоска от великого недуга, проявляемого вовнутрь, а младшего брата распаляет радость от великого здоровья, проявляемого вовне. То и другое грозит нарушить строй.

— Если пожелаете, — весело добавил Лю Фаань, — мы можем явить свои умения и здесь. Клинки всегда при нас.

Чу Синю он сразу понравился. В кратком поединке сошлись палаш и рапира. Средний Тигр являл размеренность и скупость движений, будто опасаясь высвободить свою истинную силу; Младший же резвился вовсю, то и дело показывая новые приёмы нападения.

— Поистине было бы огромным упущением уехать, не увидев вас, — сказал Синь. — Вы оба отлично владеете оружием, но больше мне нравится стиль господина Лю. Позвольте преподнести ему подарок.

И, отдавая ту самую пряжку, предложил, пока есть время, пропустить по чарке-другой вина втроём. За тем и разговорились.

— Ваше внимание, милостивый сударь, само по себе драгоценный дар, — произнёс Фаань после второго тоста, — хотя среди всех воспитанников храма я и так считаю себя первым богачом. Все юноши здесь именуются «братьями», но у меня есть и настоящие братья, а сверх того — родная сестра. Вот уж подлинное сокровище для сироты.

Для Чу Синя всё разом встало на свои места, но он пока решил не расспрашивать о сестре, а полюбопытствовал:

— Вы сказали «настоящие братья», имея в виду господина У и ещё кого-то?

— Конечно! Нас трое, мы известны как братья-тигры. Возможно, вы знаете нашего старшего — Май Лециня? Богатырь, с каким не сравниться. Жаль, долго не возвращается, уехал с неким особым поручением, но тем радостней будет встреча.

Чу Синь действительно знал Май Лециня. Можно было бы и об этом рассказать, но давайте-ка лучше я вам поведаю, отчего Старший Тигр так задержался.

Начну чуть издалека. В разорённой в то время разбойничьими войнами области Чао жил со своим семейством некий ремесленник Ли Цзяоцян — не самый бедный, впрочем, и не особенно зажиточный. Как-то сказал он своим домашним:

— Как ещё в Чао жизнь сложится, неясно, токмо год от году становимся мы всё тощей. Говорят, в области Чжэн возвысили селение до города. Стало быть, ожидается и большая стройка, где нужен всякий мастеровой люд. Попытаем счастья, поспешим ещё зимой, чтоб весной первыми быть.

Продал лишнее, собрал всё добро и с семьёй двинулся в путь. На границе областей Цай и Чэнь близ ущелья Южного Ветра видят: покраснел туман, прорезались в нём хищные взгляды, вылетела из глубины стая чёрных гуйшэней. Разинули чудовища широкие пасти, острыми зубами поблёскивают, глазами посверкивают, да в семействе Ли было пятеро крепких мужчин, а кроме того ехали с ними три наёмных охранника — взяли они пики и самострелы, три налёта отбили. Поняли демоны, что не поживиться им тут тёплой кровушкой, в четвёртый налёт сами не пошли, полетели севернее. Не успел Ли Цзяоцян дух перевести, как раздались вдалеке крики.

— Никак эти крылатые черти новую жертву выискали, — сказал он. — Поторопимся на выручку, не то худо кому-то придётся.

Всей семьёй, чтоб не оставлять женщин и детей без защиты — сами знаете, гуйшэни размеров и численности боятся, — поспешили вдоль ущелья и вскорости увидели в небе стаю втрое больше, а стало быть, злее да хитрее. Внизу кое-как четверо отбивались — при широких палашах, да без удачи. Одного чудовища с ног сбили и загрызли, другого в пропасть стащили, третьего за руки-ноги в воздух подняли и на лету растерзали, погибнуть бы и четвёртому, кабы не подоспел Ли Цзяоцян со своими сыновьями и наёмниками. Пошла битва лютая. О том говорится в стихах:

Заслонили чаосцы путника собой, Первыми охранники принимают бой. Кожистыми крыльями стылый воздух взрезан, Изготовлены серпы к жатве роковой.

Нынче посреди зимы стало горячо, Нынче каждый удалец смерти обручён. Вот один, пробив копьём демоново сердце, Тут же рухнул, поражён в шею и плечо.

Будто палицей своей машет громовик, Ярким факелом другой гонит чёрный вихрь. Но над самою землёй подлый бес пронёсся, И с прокушенной ногой он свалился вмиг.

Третий вышел, арбалет держит за цевьё. Чудища кружат над ним, точно вороньё. Он единственной стрелой прошивает пару, Но и бесы не хотят упустить своё.

С неба рухнул на него чернокрылый клин, Да подмога тут как тут — молодые Ли. Долго бились, так что снег покраснел от крови, Только весел Цзяоцян: жизни сберегли.

Стали спасённого отпаивать. Он по виду был человек богатый, даром что от одежды гуйшэни целого куска не оставили — парча и в лохмотьях видна. Представился купцом по фамилии Хуанфу и сказал, что ехал с товарищами в Чжэн, где у него большое строительное предприятие. Ли Цзяоцян обрадовался и выложил, что сам туда же едет.

— Вот только охранники мои чуть живы, теперь о них самих больше заботы, — признался он. — Хотя осталось немного, Чэнь мы как-нибудь проедем.

Хуанфу покачал головой:

— Нет, никак я не могу допустить для вас такого риска. Наёмники ваши пострадали, спасая мою шкуру, один так и вовсе при смерти. Верней будет оставить их в ближайшем селении у лекаря, а я приищу и найму вам новую охрану, дайте только пару дней.

В самом деле — через два дня продолжали они путь в область Чжэн в окружении десяти здоровяков. По дороге Хуанфу всё рассказывал Ли Цзяоцяну о своих планах и выспрашивал, как у того с деньгами, нужна ли помощь, есть ли знакомые. Когда всё выяснил, сказал на привале:

— Редко я, сударь, перед самым делом пускаюсь в объяснение, однако вам в известном смысле обязан жизнью, так что неправильно было бы смолчать. Поклажа ваша невелика, но всё же имеет некую ценность, да и женщин и детей неплохо можно сбыть. Мы, драгоценнейший господин Ли, разбойники. Так что не серчайте и не удивляйтесь.

С этими словами выхватил он широкий нож и вогнал его собеседнику в грудь по рукоятку. Затем крикнул — и пошло избиение. Известно, чем бы это беззаконие закончилось — места были пустынные, на самой окраине Чжэн, где через Великое ущелье стены имперской столицы видно, а помощи ждать неоткуда, — только вдруг между бандитами и их жертвами юркнуло дивное существо: вроде лисицы, но целиком состоит из зеленовато-голубого пламени. В сумерках все его хорошо увидели и на мгновение будто оцепенели, замерли кто с поднятым палашом, кто с поднятой ладонью. Промелькнуло существо и пропало.

— Что застыли, ослы? — крикнул тот, который называл себя Хуанфу. — Это нам добрый знак! Всё пройдёт коротко и просто!

Едва крикнул, упала с плеч его злодейская голова. Налетел на разбойников нежданно-негаданно всадник в сером плаще да на вороном коне, с одного наскока троим головы снёс. Узнали вы его, конечно? Как же, Май Лецинь, сам Старший Тигр! По поручению губернатора Чу проезжал он область Чжэн, как появилась перед ним эта самая пламенеющая лисица. Вздумалось ему непременно узнать, что это за чудо-зверь, к добру или худу явился, и погнал он коня следом. Долго петляла лисица, но никак не давала себя нагнать, расстояние ни на чи не сокращалось, но потом и вовсе позабыл о ней Старший Тигр, увидев впереди сцену разбойного нападения. Когда-то в таком нападении погибла его семья, так что лютая ненависть, питаемая им ко всему бандитскому сословию, затмила для него всё на свете, и дал он скакуну шпоры вдвое жесточе.

Банда Хуанфу, впрочем, была яростная. Один из молодчиков убил под Лецинем коня, а ему самому вонзили копьё под ребро. Любой другой, без сомнения, от такой бы раны погиб, но не Старший Тигр. Своим грозным мечом он перерубил древко копья и, истекая кровью, пошёл на разбойников, не давая им опомниться. Каждый его удар достигал цели, никто из злодеев не ушёл живым: кому он не срубал голову, того рассекал пополам от ключицы до бедра. Покончив с последним бандитом, он схватился за обломок древка, одним рывком вырвал остриё и рухнул наземь.

Но не суждено было ему в тот день погибнуть. Сколько суток пролежал он в горячке, сколько за ним ухаживали спасённые чаосцы, о том говорить без надобности. Не один ещё месяц провёл он в лечебнице при чжэнском храме, а придя в себя, только и думал о том, что не сумел выполнить возложенного на него поручения. Были у губернатора Чу свои протеже, которых он хотел видеть в Чжао, — что ж, их список стараниями Май Лециня был высоким двором одобрен. Одна беда — без своевременной беседы не все эти люди теперь знали, кому обязаны возвышением.

Время назначений давно прошло, и осталась у Старшего Тигра одна работёнка, которую он ещё мог, поправившись, выполнить, — доставить ценную библиотеку Кэ Тана из области Хань в чжаоскую префектуру Юаньцзы. Но от той заботы, какой его окружили, никак он не мог сбежать в Хань прежде полного выздоровления. Ну а я вас проведу. Только не в Хань, а прямиком в Юаньцзы.

В положенный судьбою срок, в первую неделю нового года, к воротам Юаньцзы приблизился путник в простой одежде, да не с простыми документами — имел он бумаги о назначении правителем префектуры и кой-какие подорожные документы на имя Кэ Тана. Сами помните, почтенные, господин Кэ был уже убит и кремирован, а этот самозванец был не кто иной, как Ян Чаомин, он же Лисий Глаз, бывший юфэйский сыщик, а ныне вольный следователь. Никто в Юаньцзы, кто и знавал прежде Кэ Тана, не смог бы разоблачить Чаомина, который ещё в столице стал мастером актёрского перевоплощения, да ещё и от природы имел с этим Кэ некоторое сходство. Объявился он у самой управы, нос наморщил да как ударит в жалобный барабан! Вышли на улицу заспанные чиновники:

— Ах ты такой-разэтакий бродяга! Как смеешь бить в барабан после обеда, ещё и в новогоднюю пору, когда приличные люди отдыхают? В тюрьму захотел?

— Дело у меня важнейшее! — заявил Лисий Глаз. — Желаю изложить его самому префекту.

— Точно — бродяга! Был бы здешний, знал бы, что префекта у нас давно нет, ждём с недели на неделю. Эй, пристав, тащи-ка его в тюрьму!

Ян Лисий Глаз стоит спокойно, не шелохнётся:

— Тюрьму осмотрю непременно, только прежде изложу свою жалобу. Говорите, ждёте нового префекта? Плохо ждёте, потому как вот, я явился, а никто меня встретить не соблаговолил. — И грамоту с государевой печатью им в нос!

Чиновники на колени упали, забили поклоны: «Не погуби, кормилец!» Чаомин им приказ о назначении трижды зачитал, не позволяя на ноги подняться. Когда наскучили ему их поклоны, прошествовал он, ступая прямо по полам их халатов, в самое присутствие, затребовал шёлковый халат и высокую шапку с заколкой-метёлкой. Служащие ямыня перед ним залебезили, стали вопрошать, скоро ли ждать его дражайшую супругу, дочь и ещё кого из домашних, а Лисий Глаз только:

— Ждите в любой день. Они гостят до поры в Вэй, пока я здесь не обживусь и не приведу префектуру хоть в какой-нибудь порядок. Побоялись, что у вас в Чжао захолустье и бескультурье, так, впрочем, и оказалось. — С этими словами высокомерно усмехнулся, не раскрывая рта, только горлом и носом, как у чиновников хорошо получается.

Секретарь старшине шепнул:

— Господин Кэ таков, как нам и сказывали. Нехорошо будет, если завтра ещё и подручные его пожалуют.

Слышал это Ян Чаомин, радостно ему было и тревожно. Оттого радостно, что в роль хорошо с первого явления попал. Оттого тревожно, что никаких подручных у него не было. Иные судьи и префекты, как вам известно, всю свою карьеру возят с собой преданных советников, делопроизводителей, телохранителей и сыщиков. Бывают такие, что до губернаторских и министерских постов с ними не расстаются, на полах собственного халата по должностям и рангам их протягивают. На местных порой и положиться нельзя, полезен проверенный человек. Сам Ди Жэньцзе, говорят, не брезговал набирать помощников даже из жуликов и налётчиков — были бы преданы. Хотел так же поступить и господин Кэ, да с братьями Тун не вышло.

О том, какие соображения на этот счёт возникли у Чаомина, расскажем в положенный час, а теперь не положенный, поскольку один из служителей явился к нему со списком: так, мол, и так, накопились дела. Лисьему Глазу деваться некуда. Всю жизнь он мечтал о гражданской службе и горевал, что при купеческом происхождении ему до неё никак не добраться, а поди ж ты, сама его нынче настигла. Старшина шикнул:

— Что ты, что ты! Разве можно до Праздника фонарей такую тоску разбирать! Не видишь, утомился господин префект с дороги, ему бы как раз отдохнуть и отпраздновать.

— Что вы, голубчики, — ответил Ян, — одно дельце я теперь умять не прочь.

И вот, представьте себе, посреди новогодней поры добавилось обывателям ещё одно развлечение: раскрыл ямынь ворота для публичного слушания. В качестве истца выступал некто Бэй Шу, небогатый крестьянин, местный уроженец, проживший много лет на заработках в нашей просвещённой области Ци. Под Юаньцзы его дальней родне принадлежал хутор. Как начала орудовать по округе известная вам банда Крысы-Дракона, хутор этот разорила и сожгла, а людей перебила. Когда Бэй Шу от проезжих земляков узнал о гибели родственников, поспешил вернуться и предъявить права на участок, да поздно: в ямыне ему сообщили, что после нападения наследников не сыскали, потому земля как ничейная перешла в собственность префектуры и ради пополнения казны и развития хозяйства была продана помещику Чжу Шулину. Последний и предстал в качестве ответчика. На холёном, блестящем его лице читалась смесь чувств. Было и недовольство из-за того, что ради внеурочного суда пришлось покинуть праздничное застолье; было и предвкушение: не иначе новый правитель решил сделать солидному человеку приятное и преподнести нужное судебное решение в качестве новогоднего подарка. А что за чувства были на лице у Бэй Шу, никого не заботило — больно было оно худое, измождённое, так что и смотреть-то неприятно.

— Что ж, — проговорил Ян Чаомин, пальцем поглаживая лежащий на столе тяжёлый брусок-молоток, — Бэй Шу желает заполучить землю в собственность, а Чжу Шулин не желает отдавать. Судья Линь, ранее разобравший дело и вынесший решение в пользу Чжу, похоже, всё сделал как следует, обжаловать тут нечего. Бесконечно разыскивать дальнюю родню управа не может, как не полагается и земле долго быть без хозяина. Но разберём формальности. Когда было нападение на хутор?

— В позапрошлом году во втором месяце лета, — доложил секретарь.

— Размыто докладываете, — покачал головой Ян. — Эх, глушь, глушь, глухомань… Ничего, придётся навести порядок… Принесите-ка дело из архива.

Судебный старшина кашлянул дважды и с поклоном отвечал негромко (неловко при толпе и говорить подобное, да куда от правды деться!):

— Не гневайтесь, господин префект, хотели прежде доложить… Словом, архив у нас не так давно горел, многих дел теперь не отыщешь.

Чаомин лицо рукавом прикрыл и оттуда, из-под рукава, скомандовал недовольно:

— Живо подайте хоть какие документы! Неужели вовсе ничего не сохранилось? Я вам устрою!

Тогда старшина дал знак одному приставу, и тот вернулся с кожаным ящиком, в котором лежали уцелевшие бумаги по уголовным делам двухгодичной давности. Пока в этом ворохе искали что-нибудь подходящее, Лисий Глаз с улыбкой обратился к Чжу Шулину:

— Документ о регистрации права на землю у вас, сударь, при себе?

— Конечно. У меня никаких пожаров не случалось, все бумаги в образцовом порядке.

— Не отдадите ли своего управляющего на казённую службу? Здесь, вижу, образцовый порядок — редкое сокровище.

— Едва ли с ним расстанусь, но как знать! — рассмеялся помещик. — Примите покамест документ.

— И мы нашли, господин префект! — радостно сказал пристав. — Извольте, протокол допроса свидетелей Ню и Сю.

В народе захихикали. Эти Ню и Сю были известные в Юаньцзы пьяницы, люди самые непутёвые. Бедняга Бэй Шу зубы стиснул, желваками поводит, чувствует: все нынче повеселятся, причём за его счёт. Но да ладно — что там с показаниями? А вот что. В тот раз Ню и Сю возвращались поздно ночью с храмовой ярмарки в Хуаньси, где успели неплохо выпить задарма. В одном месте дорога подходила достаточно близко к хутору семьи Бэй, так что выпивохи даже думали завернуть туда и попроситься на ночлег, тем более что шли не налегке: Ню тащил за спиной огромную, чуть не в человеческий рост корчагу с вином, а Сю — такого же размера деревянного истуканчика, купленного по настоянию жены. Прямой дороги на хутор не было, добираться пришлось бы косогорами, но да пьяному уму и не такое вздумается, однако едва они свернули с дороги, как небо перед ними раскраснелось. Сообразив, что это не заря, а потом и услышав истошные крики, друзья протрезвели и испугались. Ноги у них отнялись, и защиты ради Сю воткнул идола в землю и очертил большой круг. Ню тоже решил внести вклад в дело общей безопасности и откупорил корчагу. Пили они на том месте до самого утра, там же заснули и, пробудившись, поволокли истукана дальше. Всем знакомым в Юаньцзы они успели сообщить, что статуя эта, хоть и неясно, в виде какой фигуры изрезана, необычайно сильна, присочиняя всё больше подробностей относительно хутора семьи Бэй. Когда сановник Пэн Чжидао боролся в Юаньцзы с преступниками и водворял закон, он повелел доставить для дачи показаний и этих двоих. Сю и Ню решили в кои-то веки рассказать только правду, в чём удостоверяли отпечатками своих больших пальцев.

Старшина при чтении этой истории не скупился прибавлять едкие ремарки, видя, что это веселит и публику, и, что того важней, господина префекта. Кто предпочёл ямынь балагану, не прогадал: до слёз хохотали все, кроме истца. Утирая глаза, Ян Чаомин спросил:

— Это что же у вас за храмовый праздник, на котором так щедро наливают?

— Из года в год его исправно отмечают в Хуаньси во второй летний месяц, с десятого числа гуляют целую неделю. Если желаете, распорядимся, чтобы в этом году лучшую партию вина приберегли для вас.

— Было бы недурно, — кивнул Чаомин, а затем повернулся к Чжу: — Вы, господин помещик, тоже можете рекомендовать?

— И рад бы, но в этих числах меня обыкновенно приглашают в Байчэн, так что вина из Хуаньси мне попробовать не довелось. Могу, однако же, прислать вам байчэнского.

— Уверяю, храмовое из Хуаньси весьма приятно, — сказал старшина. — Ню после того случая покупает по целой тележке. Подносил и нам.

— Эти дурни всё-таки и при даче показаний не смогли сделать всё как следует, — отметил Лисий Глаз. — Но, думаю, не ошибёмся, сказав, что хутор погиб два года назад в пятый месяц после десятого числа. Секретарь, запиши.

— Вы очень проницательны, господин префект, — восхитился старшина. — Так точно вывести дату по косвенным уликам!

— Затем был поиск родственников-наследников, — продолжил Лисий Глаз, — и вот власти префектуры продали землю. Регистрация права указана… пятым числом пятого месяца того же года. То есть как же? Продали загодя при живых владельцах?

У Чжу Шулина и всех служителей суда улыбки с лиц так и сошли. Дважды звякнув связкой монет в рукаве, помещик предположил ошибку регистратора и попросил вернуть ему документ, чтоб можно было его перечитать. Ян Чаомин кивнул, затем, помолчав, ответил:

— Можно и вернуть, но только после заседания и подтверждения протокола. Ошибся регистратор или нет, но в отсутствие архива это единственное документальное доказательство, а таковые полагается разбирать в том виде, в каком они есть, а не в том, в каком им желательно быть. В этом виде, господин Чжу, регистрация неправомерна, вынужден её отменить. Казалось бы, закорючка, но вся бумага из-за неё выходит ничтожной. Получается, до оформления права по должной процедуре участок возвращается хозяину, а раз найден наследник, то дальнейшие дела вам придётся иметь не с префектурой, а с Бэй Шу, которого я и признаю владельцем. — Он стукнул бруском по столу. — Вы, господин Чжу, из-за нерадивости служащих остались внакладе. Смело подавайте на них в суд, я разберу дело по всей строгости, так что неверно проставленная дата дорого кое-кому обойдётся. Заодно приносите и купчую, чтобы вам возместили цену покупки.

Чжу Шулин на это кивать-то кивал и благодарить-то благодарил, но и ему, и судейским, и некоторым зевакам ясно было, что не даст он делу дальнейшего хода. Позапрошлым летом, узнав о судьбе хутора, он по возвращении из Байчэна сразу решил приобрести его под угодья. Но регистратор в ямыне, почуяв его интерес, пустился в небылицы о покупателях, якобы являвшихся прежде него, измышляя даты одна другой раньше. Тогда Чжу Шулин упросил выписать право собственности задним числом, до всех этих вымышленных дат, и денег отвалил прилично, однако в купчей грамоте сумма стояла до неприличия маленькая — всё разошлось на взятки. Разумеется, ни иска к регистратору, ни купчей помещик теперь предъявить не хотел. Вот так подарок получил на Новый год!

Закрыв заседание к удивлению всего люда справедливым решением, Лисий Глаз нескоро понял, что допустил промашку. Вновь переодевшись в дорожное платье и прицепив фальшивую бороду, он решил по примеру судей Бао и Ди осмотреть город и послушать, о чём судачат обыватели. В торговых рядах, куда ноги сами его повели, он услышал такой разговор:

— О новом-то префекте нам всё врали. Говорили, жадный да продажный, а дело решил в пользу бедняка, хотя Чжу ему подмигивал так и сяк, деньгами звенел!

— Видать мало предложил.

— Нет же, говорю вам, честный человек, честнее прочих.

«Как бы не раскрыть себя прежде времени, — подумал Лисий Глаз. — Начну брать взятки хотя бы в умеренных количествах, не то разгадают меня как пить дать».

В таких-то мыслях он под конец дня зашёл в гостиницу «Ореол дракона» — ту самую, в которой Младший Тигр упустил своего злейшего врага. Хозяин этого заведения, как и Ян Чаомин, родом был цинец, так что стену нижнего этажа украшала большая коллекция вееров с пейзажами области Цинь. На самом видном месте — огромный бело-розовый веер, посвящённый Сишаню, на нём стихи:

Середина зимы — красота. Окончанье зимы — красота. Но лишь вишня в саду, опадая, Дарит вихрю такие цвета.

Рядом увидел Лисий Глаз свой родной Пэйцзинь, и такая тоска его сердце защемила — не передать. Взял с согласия хозяина тот веер, стал рассматривать. Городские стены и окрестные ущелья и вершины написаны были преловко. Рядом красовались такие стихи:

Птица на ветке, одна, замирает, Город ворота закроет вот-вот, И из покуда открытых ворот Путник выходит — и на небосвод С робкой мечтой и надеждой взирает.

Небо на веере было цвета персика, затканное алыми ажурными облаками. Лишь в одном месте была между ними большая прогалина. «Не хватает здесь солнечного диска», — подумал Чаомин. В следующее мгновение, словно в исполнение его мыслей, с потолка упала тягучая красная капля — как раз между облаков. То была кровь. Кто-то в ту же минуту был убит в комнате этажом выше.

Позабыв обо всём на свете, Лисий Глаз бросился туда и увидел, как некто торопливо удаляется по коридору. В комнате, откуда сквозь половицы протекла кровь, лежал труп, но Ян Чаомин не стал его осматривать, а решил догнать убийцу. Мгновение — в полумраке коридора ещё виднелись его очертания. Другое — и нет никого. Ян поспешил туда и в неприметном месте за ширмой нашёл тайный выход на крышу первого этажа.

Уже смеркалось, в небе не было ни лун, ни звёзд, но Лисий Глаз заметил сгорбленную тень, крадущуюся по гребню крыши соседнего здания. Он перебрался туда же, а тень впереди дошла до края крыши и как перепрыгнет на третий дом! Пошла у них погоня над городом. На башне ночь пробили, а на улицах шум, празднование, суета, стражники с обходом не торопятся. Народу толпа, да вверх никто не смотрит, хотя там-то, наверху, самое интересное происходит!

Город Юаньцзы, ежели кто не бывал, так застроен, что по нужным крышам можно его пересечь от окраины до окраины — при должной, разумеется, сноровке. Где-то по стенам и уличным навесам пройти придётся, где-то на памятную арку ступить, а где-то и по тугой верёвке пройтись, но умелому воришке, убийце или ещё какому злодею словно вторая улица открыта, причём спокойнее первой, потому как на стражу не натолкнёшься. По этой «улице» добежал Лисий Глаз до неведомых трущоб и там потерял преследуемого из виду. Что поделать, спустился на землю. Вдруг слышит позади негромкий голос:

— Господин Кэ, зачем это вы нас преследуете?

Обернулся Ян Чаомин — стоит человек, лица не видно.

— Откуда вы меня знаете?

— Мы, господин Кэ, хоть и давненько, но слишком хорошо были знакомы в области Хань, чтобы теперь я вас не узнал даже с накладной бородой. Неужели вам о нас ничего заранее не сообщили?

— Послушайте, сударь, — ответил раздражённо Чаомин, — что мне сообщили, а что нет, не всякого касается. Потрудитесь-ка назваться и показаться, пока от разговоров мы не перешли к иного рода общению.

Он нащупал рукоятку ножа и готов был драться, но незнакомец примирительно поднял руки и, открывая лицо — безусое, безбородое, со злыми глазами и тонкими губами, — произнёс:

— Полноте, господин Кэ, неужто вправду не узнаёте? Здесь меня теперь кличут Большим Дядюшкой, а в области Хань вы мне сами дали прозвище Крыса-Дракон. Нам с вами вновь бок о бок работать, я былого добра не забыл, а если в чём дерзость проявил, не серчайте.

— Так-то лучше. Помню тебя, конечно, как забыть… — соврал Лисий Глаз. — Только твой молодчик при исполнении меня кровью забрызгал.

— За это накажем.

— Ну а что за человека вы в гостинице порешили?

— О нём, господин Кэ, не вспомнят ни сегодня, ни завтра. Спокойно возвращайтесь в ямынь. Наш братец вас для спокойствия проводит, но без навязчивости.

Напрасно по дороге обратно Лисий Глаз старался высмотреть провожатого. Стало ему ещё неуютней. Сам он ещё по следственной службе о Крысе-Драконе многое слыхал — и ничего хорошего.

Как-то по весне выбрал он пристава потолковей и поручил ему тайно отправиться в префектуру Юфэй и разузнать побольше о ватаге атамана Бусяня. Крыса-Дракон об этом поручении проведал сразу же и истолковал его по-своему: посчитал, что после недавних событий в «Ореоле дракона» Кэ Тан решил в преступных делах опереться на другую банду. О своих тревогах он сообщил своему советнику Луну, тощему да злобному.

— Хорошо бы вам с господином Кэ вновь побеседовать с глазу на глаз, — сказал Лун. — В наше убежище его, конечно, приглашать не след, да и вам в ямынь лучше не идти. Пригласите его в ресторан якобы на семейное торжество, так и встреча пройдёт на ничейной земле, и мы сможем на всякий случай держать поблизости сколько нужно людей.

Отправили приглашение. Ян Лисий Глаз и пришёл бы, но не смог по недомоганию, о чём честно сказал.

— Плохой знак, — оценил советник Лун. — Не убрать ли нам этого префекта?

— Боязно, — ответил Крыса-Дракон. — Поставили его по прямому пожеланию губернатора, его-то лучше не злить. Но этот Кэ Тан опасен, а с годами только опаснее стал. Не ждал я, что он станет по крышам бегать и за нож хвататься, но и раньше ради собственных целей был он готов на любой риск.

— Не те же у него цели, что и у губернатора? — спросил Лун.

— Поди разбери. Нынче ветер поднимается, тучи клубятся, у каждого в душе свой чёрный замысел.

— В таком случае через нужных людей в ямыне намекнём ему исподволь, что при таком отношении вся его работа в Юаньцзы и из Юаньцзы окажется под угрозой. Так он либо исправится, либо пойдёт в атаку и допустит ошибку. Следить при этом надобно даже не за ним, а за губернатором. Стоит ему проявить к префекту некое соучастие, а к нам враждебность, придётся действовать, но поводов вам беспокоиться не вижу никаких: имеются у вас и средства давления, и пути отступления — это уж какая тактика вам будет угодна.

Что же Лисий Глаз? Он уже осознал, что оказался в логове самых ядовитых змей. Не здесь ли и ключ к загадкам, которые он взялся разгадывать с честным Кан Ягуаном? «Будет чем с ним поделиться, будет и подмога, только бы сейчас узнать побольше!» — думал он. Да как узнаешь, если архив почти весь сгорел? Запросил отчёты за тот месяц, в который был пожар, но выяснил только, что смотритель архива ни наказан не был, ни даже разжалован.

«В таком положении ох тяжко одному работать, — рассуждал Ян. — Каждый мой шаг на виду. Возьмусь распутывать чересчур ретиво, тут мне и конец. Вот бы мне Бусянь подсобил!»

И, знаете, в то же самое время атаман Бусянь думал: «Вот бы мне теперь Ян Лисий Глаз пригодился!» Банда его росла, люди в неё приходили разные, и таланты у них были разные, но такого пронзительного ума, как у Ян Чаомина, ни у кого не было. А тут ещё проявил к нему внимание цоский судья Чэнь, с визитом пожаловал. Да и как не проявить, как не пожаловать, если разбойничье имение под Цо успело окрепнуть и разбогатеть! Молва об «инспекторе Гуне» ширилась, а если и находились у вольных добытчиков недруги, будь то среди бандитов или среди судейских, прочно их защищал даосский талисман свинаря Гунсуня.

Книжник Цыжэнь хорошенько научил атамана, как с судьёй разговаривать, чтобы и неправды не сказать, и впросак не попасть, и встретили они Чэня вдвоём ещё на дальних подступах, в гостевом павильоне. После знакомства и приветствий судья спросил:

— Как же так, господин Гун, получилось, что живёт в наших окрестностях столь выдающийся человек, даже имение выстроил и известен почти всем жителям Цо, а я вас лично до сих пор не знал?

— Неловко мне набиваться к вам в знакомые, — ответил Бусянь. — Вы человек учёный, а я невелика птица. Девять поколений моих предков махали мотыгами и носили холстину.

— Вы, господин Гун, однако, поднялись до того, что носите платье инспектора, — с улыбкой возразил Чэнь.

— Платье платьем, а инспекций здесь мне двор не поручал, да и чиновничья служба не по мне, — сказал Бусянь. — Так не лучше ли послужить народу иначе?

Очень удивился судья такому человеку:

— Чем вам гражданская служба не угодила? О ней каждый мечтает, а вам и путь открыт.

Тогда в разговор вмешался Цыжэнь:

— Дело в том, что наш благодетель господин Гун по удивительному дарованию чувствует каждое слово неправды и говорит не кривя душой. Не услышьте крамольного, но жить в столице было бы для него крайне обременительно. Можете и сами убедиться. Расскажите об окрестностях Цо то, чего мы не знаем. Если пожелаете присовокупить неправды, господин Гун тотчас вас исправит.

Судья смутился:

— Отчего же, судари, я захотел бы лгать такому человеку? И разве могу угадать, что вам в здешних краях неизвестно? Но охотно поведаю всё самым честным образом.

А сам думает: «Не поручали тебе инспекций, как бы не так! Душой не кривишь, как бы не так!» Рассказал о том и о другом — и в том числе о женском даосском монастыре Северных Созвездий, о котором разбойники прежде действительно не слышали. Цыжэнь сию подробность особенно запомнил и при случае пересказал её девице Ду Сяоюнь в присутствии недавно освобождённой Линь Младшей. Последняя тихонько и шепнула, что хотела бы посмотреть на эту обитель.

Выехали они вчетвером: Цыжэнь, Сяоюнь, Линь Младшая и Безусый Пролаза Юань Фаньцзоу. Насилу отыскали среди густых зарослей дорогу к монастырю.

Чьими-то чарами будто в чащобе он скрыт, Стены суровы, врата неприглядны на вид. Знамя над башней — созвездия в чёрной ночи. Надпись над входом: «Обет принимая, молчи».

Угодно ли вам узнать о том, кого они встретили в этом уединённом месте? Пожалуйте на следующее представление.

Представление двадцать седьмое

О том, как Цыжэнь, сменив одежду, возлёг с девицей; и о том, как самозванец, уложив девицу, занялся сменой одежды

В царстве безмолвия все посетители кстати. Нынче и ухо подводит, и око солжёт. Многие видели девушку в скромном халате — Мало кто знал, что за тайну она бережёт

Итак, четверо из разбойничьего имения атамана Бусяня прибыли к воротам монастыря Северных Созвездий. Чёрные чугунные створки не имели никаких украшений, кроме тяжёлых дверных колец, на каждом из них было вытравлено по иероглифу, из которых складывалось слово «тишина». Студенту Цыжэню — он среди четверых был как бы за главного — неловко было такими и стучать. Но рассудив, что того хуже будет войти без стука, он трижды ударил кольцом и почтительно отступил от ворот. Створки не замедлили раскрыться, словно визитёров давно поджидали.

Вышли три молодые монахини в синих халатах, среди которых нетрудно было узнать настоятельницу: в отличие от других, она носила корону в виде цветка и заколку с летящей птицей, широкий узорный пояс и накидку алого бархата, украшенную золотой и серебряной вышивкой. В руках у неё был изящный жезл исполнения желаний, да и сама она была изящнее и миловиднее двух других, а кроме того, в отличие от них, приветливо улыбалась и хитро поглядывала, даже как будто и румяна с пудрой не забыла. Сопровождающие её особы стояли с полностью отрешёнными лицами угрюмей чёрных ворот.

Стоило настоятельнице спросить гостей о цели прибытия, Цыжэнь ответил:

— Отставной инспектор Гун У, подлинный герой Поднебесной, предпочетший шумной столице местную префектуру Юфэй, прослышал о вашем монастыре и отправил нас с заверениями почтения и подношениями.

Выступили вперёд Ду Сяоюнь и Линь Младшая, держа на вытянутых руках свёртки с шёлком и драгоценностями. Настоятельница сразу начала отказываться, но лёгким движением жезла направила монахинь принять дары, после чего произнесла:

— Обитель у нас самая бедная, не на что взглянуть, нечем угостить. Боюсь, и отплатить за щедрость будет совершенно нечем.

— Можно ли хотя бы послушать мудрые поучения? — спросила Сяоюнь. — Не дерзаем отнимать ваше драгоценное время, достаточно беседы с кем-нибудь из просветлённых монахинь.

Настоятельница с тихим смешком ответила:

— Вот этим точно не сможем порадовать. Строгий устав школы Северных Созвездий требует от каждой женщины, принимающей монашество, хранить полное молчание. Я с вами разговариваю лишь потому, что принадлежу к школе Ясного Звучания. Таков обычай наших двух течений: тишине учат красноречивые, а ценности слов — безмолвные.

— Бедолаги! — воскликнул Безусый Юань, имея в виду насельниц этой обители. — Как и выжить в полном молчании?! Тем более это странно при таком скоплении женщин.

— Кто бы говорил, — одёрнул его Цыжэнь. — Ты, Фаньцзоу, говорливей любой бабёнки.

Настоятельница, с чьих уст не сходила улыбка, сочла нужным ответить:

— Если бремя тишины непосильно, монахиня вправе в любой день покинуть эти стены, никто её не осудит. Впрочем, такое бывает нечасто, ведь и приходят сюда уже с желанием остаться навсегда. Одни спасаются от нестерпимого замужества, другие бегут от тяжёлого прошлого, но у нас не бывает лишних расспросов и неуместного любопытства.

Вдруг молчавшая доселе Линь Младшая твёрдо произнесла:

— Я бы хотела немедленно принести монашеские обеты и остаться с вами.

Трое пришедших с нею вздрогнули, а настоятельнице всё нипочём — улыбается, как улыбалась:

— Если ты уверена в таком решении, не стану доискиваться до причин. Ступай за сёстрами, они всё приготовят.

Так Линь и скрылась с двумя монахинями за стенами обители, никому и не кивнула на прощание. Стало быть, эти ушли, но сразу изнутри монастыря послышался приближающийся разговор — и даже со смехом.

— Не очень-то строго обеты соблюдаются, — сказал Юань Фаньцзоу.

— Это, сударь, не монахини, а наши трудницы. Уж простите, оставлю вас теперь, нужно им замечание сделать, чтобы вели себя потише.

Ушла настоятельница якобы недовольная, но вам, почтенные слушатели, начистоту скажу, что таким соседкам она была куда как рада: хоть словечком перемолвишься. Трудницы, если надобно, ходили в Цо и на хутора за покупками и выполняли чёрную работу, а кроме того, были повеселей и за собою следили. Цыжэнь, Сяоюнь и Безусый Пролаза направились было прочь, как вдруг из ворот вышли пять подлинных прелестниц: талии осиные; личики круглые да чистые, словно нефритовые; брови тонкие, будто стая птичек выпорхнула.

— Может, и мне потрудничать в монастыре? — вполголоса сказал Юань. — Сестрёнка Сяоюнь, поделись со мной халатиком и заколочкой, белила и румяна у меня свои сыщутся, а глубже тут, говорят, не допытываются.

— Противный ты, Пролаза, — ответила Сяоюнь. — Не совестно произносить такое при учёном господине Вэе?

— А что господин Вэй? Думаешь, ему неохота с феями поворковать? Разве что он из всех слов знает только учёные, любую барышню утомит.

Сяоюнь надулась:

— Замолчи! Да не ты ли, бесстыжий, рассказывал, что у тебя возлюбленная на хуторе Линьбэй?

Безусый Пролаза её уже не слушал, а направился к самой красивой женщине знакомство завязывать. Обликом она не уступала вечно юным небожительницам со старинных картин, однако встретила его исключительно холодно, высказавшись с неудовольствием о чужом внимании, от которого, дескать, нигде не скроешься. Но Юань не отступал:

— Такой, как вы, одно внимание и полагается. Даже удивительно видеть подобную женщину не замужем.

— Муж у меня есть, да я ему не по нраву.

— Кто же может нравиться больше вас? Напоминает мне историю одного здешнего дурня, променявшего радости с красавицей-женой на неудачи за игорным столом. Вы, сударыня, может, слыхали об этом простофиле? Зовут его Вэнь Цыплячья Рука.

Женщина, наконец, наградила его взглядом, но настолько гневным, что на Юане чуть волосы не вспыхнули.

— Уходите немедленно. Не желаю с вами и разговаривать. Как вы смеете говорить такое несчастной жене о её муже! Если встретите господина Вэня, передайте, чтоб сам был счастлив в том, что выбрал. Бежала я сюда не от него, а от таких, как вы, которые покушаются на чужую честь.

Пролазе и сказать нечего, а Ду Сяоюнь их разговор слышала и вопросила с искренним участием:

— Неужто нет никого, кто мог бы за вас заступиться?

— В префектуре Шуньшоу у меня живы родители и старший брат. К ним бы убежала, да одной мне в такое путешествие боязно.

Заговорил тогда и Цыжэнь. Много добрых слов высказал об удальцах «инспектора Гуна», расписал их помощь Цыплячьей Руке и юфэйские подвиги и пообещал самолично обеспечить ей безопасный проезд до Шуньшоу. Когда женщина, расплакавшись, согласилась, Пролаза шепнул Сяоюнь:

— А наш-то грамотей неплох. Зря я его давеча утомительным назвал. Лучше меня красотку уговорил!

Сяоюнь, хоть и считалась ему младшей сестрицей, не удержалась и отвесила подзатыльник, а сама сказала, обращаясь к студенту:

— Господин Вэй, какой вы храбрец! Только моё сердечко будет за вас беспокойно, тем более что вы в Шуньшоу собираетесь, где вас ещё в том году казнить собирались. Дозвольте вас в путешествии сопровождать.

Цыжэнь улыбнулся и слегка её за плечи приобнял.

— Ну, тогда и я поеду, вдруг что перепадёт, — весело заявил Юань. Но под осуждающими взглядами добавил: — И Цыплячьей Руке доложусь, чтоб и он супружницу сопроводил!

Не будем подробно пересказывать, как они обговорили время выезда, как раздобыли двух лошадок и крытую повозку и как Безусый Пролаза разыскал Вэня, чтобы тихо, без свидетелей всё ему сообщить. Ограничимся тем, что за вечерним мацзяном этот самый Вэнь ради поддержания беседы возьми и разболтай всё другим игрокам. Добавил, что, поскольку в Цо жизнь его не балует, можно бы и самому в Шуньшоу счастья попытать, только тесть и шурин покоя не дадут — полезут не в своё дело и не позволят столько времени уделять любимому занятию.

— Ну, это, я считаю, форменное свинство, — откликнулся Чжан Хлебник, будто его спрашивали.

Под конец партии выпало Вэню собрать подряд не «цыплячью руку», а «земное блаженство» да за ним «небесное», так что выиграл аж десять лян серебра. При таких деньжищах он не то что в Шуньшоу решил не ехать — даже с супругой в монастыре повидаться не пожелал.

Совсем другие мысли питал секретарь Хоу, как раз игравший с ним за одним столом. Тот давно добивался его жены, а узнав, куда она скрылась и куда оттуда решила поехать, задумал её похитить. Посчитав, что проще всего будет перехватить повозку в глухом месте по дороге на Шуньшоу, он отправился к знакомому головорезу выяснить, кому бы сие поручить.

— Эта дорога да та, которая на Цзые, стали небезопасны, — ответил головорез. — Прежние налётчики туда не суются, это теперь вотчина братьев Тун, вот уж подлинные мерзавцы! Чуть заподозрят, что ты на их добычу явился, тебя же первым укокошат. Ходили их выслеживать самые свирепые добытчики и даже прознали, где живут. Нагрянули к ним среди ночи вдвадцатером — шутка ли! — и хоть бы кто назад вернулся… А эти неистовые братья орудуют, как и прежде. Живых не оставляют. Кабы они особо вашего брата чиновника не ненавидели, я бы сказал: коли хотите ограбление устроить, проще всего обратиться к самим братьям Тун.

Кое-как через преступную мелюзгу вышел Хоу на Тунов, представился чужим именем, обрисовал дело и посулил богатое вознаграждение. Соврал, что повезут дочку местного чиновника, а он хочет выкрасть её, чтоб отомстить папаше. Братья-бандиты так зло загоготали, что вокруг деревья затряслись. На такое злодеяние они готовы были с великой охотой. Хоу, чтоб красавица сразу ему досталась, вызвался отправиться на дело с ними — они и на то согласились. В разбойничьем имении об их договоре никто не ведал, да и братья Тун о планах Цыжэня ничего не знали. Слушайте, что было дальше.

В положенный день, в предсказуемый час сидят братья Тун с этим Хоу в засаде, гадкими байками перекидываются, оружием поигрывают. Глядь, едет повозка, рядом всадник.

— Видать, наша! — сказал старший из братьев, Рубило.

— А не наша — так тоже будет наша! — ответил ему средний, Дырило.

— Гляньте-ка, кто за возницу! — вдруг сказал младший, Молотило. — Никак Безусый Пролаза? А рядом едет Цыжэнь-грамотей!

Смотрит секретарь: непредвиденный поворот событий. Ежели меж ними вражда, то и ничего, а ежели дружба — весь замысел насмарку. Говорит:

— Точно! Я как раз слышал, что тот чиновник их в охрану нанять собирался.

— Тоже мне охрана! — сплюнул Рубило. — Идёмте-ка, потолкуем с ними!

Высыпали на дорогу, остановили повозку.

— Ну-ка покажите, кого везёте, не наша ли добыча?

А сами и рады, что можно Цыжэня и Пролазу, как говорится, по носу щёлкнуть. Туны-то у атамана оказались на плохом счету, а эти двое, наоборот, на хорошем.

— Шли б вы подобру-поздорову, — сказал им Юань Фаньцзоу. — Достаточно вам и того, что это мы едем и вы нас видите собственными глазами.

Куда там! Дырило подскочил, шторку отдёрнул — внутри Ду Сяоюнь и женщина с закрытым лицом. Командует:

— Живо вылезайте! А ты, Сяоюнь, уйди-ка подальше в сторонку.

Девица стала послушно вылезать, а жене Вэня шепнула тихонько, чтобы покамест сидела, где сидит. Цыжэнь, видя этакое, заявил:

— Атаман, братцы, не порадуется, узнав про такое.

— Так ему ведь никто и не расскажет? — ухмыльнулся Молотило. — И какие мы тебе «братцы»? Мы втроём друг другу братья, а тебе мы дедушки!

Сказав это, ухватил за локоть вышедшую из повозки Сяоюнь и с силой отшвырнул к обочине. Книжник не на шутку рассердился:

— Я, — говорит, — не позволю свершиться беззаконию.

А ему:

— Да кто ты такой, чтоб нам не позволить!

Трудно поспорить. Хоть у него при поясе и висела рапира, да сей учёный муж исправней с веером и кистью обращался, а на большой дороге ни от того, ни от другого проку не было. Вот и стервятник Хоу из засады поспешил туда же. Двое к Пролазе подступили, двое к Цыжэню. Сволокли обоих на землю. Поднял студент руку перед собой, видит: не иначе, подступило смертное мгновение — не от кинжала погибнет, так от молота, а того скорей, от того и другого.

Только вдруг застыли нападавшие. Не шелохнутся, даже ор в горле замер, одними глазами ещё вращать могут, да моргать, кто посильней. Что за диво?

Юань Фаньцзоу, который, хоть и был покрепче, но тоже мысленно с жизнью попрощался, ногой старшего Туна поддел — упал Рубило навзничь, как деревянный истукан. А за ним на дороге стоит довольная Сяоюнь, улыбается, на солнце жмурится, тихонько в ладоши хлопает. Цыжэнь на ноги поднялся, подступил к ней и спрашивает:

— Никак, барышня Ду, мы вам обязаны своим спасением?

— Нет, благородный господин Вэй, в этом исключительно ваша заслуга. Без ваших уроков грамоты разве сумела бы я, недостойная, прочесть драгоценный даосский трактат?

Тем, кто запамятовал, напомню, как юфэйская лисица-волшебница, которую Медная Блоха обманул, а Сяоюнь пожалела, подарила ей фарфоровую скалку Восьми Благопожеланий. Не прошло и часа, как скалка раскололась, а в ней оказалось скрыто главное сокровище — трактат «Девяносто шесть великих премудростей под знаком Инь». Думала, Сяоюнь, что говорится в нём о танцах, готовке, вышивании и всевозможных средствах покорения мужского сердца. Как бы не так! Касался он большей частью движения и преобразования ци и содержал тайный стиль боевых искусств, овладеть которым можно было только женщине.

Есть, знаете, мужские танцы с оружием, родившиеся из движений боя. А здесь — наоборот, женские боевые приёмы родились из танцевальных. Об этом стиле рассказывают, например, такие стихи:

В танце сплетаются лёгкость и скрытая сила. Может ли око чужое угрозу узреть? Бёдра качнутся — опасней замаха рапиры. Тонкие пальцы — прочнее, чем ловчая сеть. Ножки ступают — в пыли не останется следа. Звука не слышно — бесшумен полёт мотылька. И без железного лязга добудет победу Выпад единый, рассчитанный наверняка.

С тех пор как Ду Сяоюнь поняла, что за свиток попал к ней в руки, ни дня не проводила без практики. Взяла привычку за поясом носить набор вышивальных игл, длинных и острых — но не чтоб вышивать, хоть и в этом была мастерица.

Сейчас, увидев, что Безусому Пролазе и, главное, Цыжэню грозит опасность, она неслышно порхнула к нападавшим и в четыре мгновения четырьмя движениями вогнала каждому по игле под затылок — в точку, именуемую «вратами немоты». Ни братья Тун, ни подлец Хоу не ожидали подобной атаки с тыла, вот и поплатились.

Всё это Сяоюнь вкратце пересказала нашему книжнику. Раньше беседовала с ним, потупившись, а теперь говорила с блестящим взором, весело глядя в глаза. Потом спохватилась:

— Простите, негоже ученице приписывать себе слишком многое. Всё заслуга учителя. — И поклонилась.

Цыжэнь смутился невероятно. Захотелось ему, как вы сами понимаете, тут же обнять её и расцеловать, но он ограничился следующими словами:

— Негоже им на дороге оставаться. Выньте им, пожалуйста, иглы, чтоб поскорее в себя пришли, а пока отнесём их в тенёк, где они не пострадают ни от людей, ни от природы.

Вдвоём с Пролазой перетаскали, значит, этих горе-разбойников, уложили рядком. К ним рядом и господина Хоу пристроили. Юань ему так напоследок сказал:

— Эх вы, секретарь Хоу, я ведь вас сразу узнал! А ещё в ямыне служите, и не стыдно? Берите пример с господина Вэя, он, хоть и без чина и должности, а куда порядочнее вас, управской сволочи.

Как сами понимаете, по прошествии пары часов, когда повозка в Шуньшоу давно уехала, а обездвиженные начали оттаивать, первым делом выкрикнул Тун Рубило:

— Это какой ещё Хоу?! Так он из управы?! Мерзкий чиновник!!!

Бедолага Хоу из них последним оклемался, да уж и без толку. Убили его там же братья Тун и оставили лежать, а сами заторопились к Бусяню. Между собой переговариваются:

— Покуда те трое в имение не вернулись, надобно как-нибудь развернуть дела в нашу сторону. Через дядьёв, через Кошака и Жердину, убедить атамана, что нас хотят оклеветать. А лучше придумать, как тех троих и вовсе не пустить обратно…

Не будем пока за ними следить, да и противно, а лучше расскажем, как повозка спустя немалое время, въехала в префектуру Шуньшоу. Кругом лесные заросли, а вот же им попалась открытая кумиренка, в ней рядом со статуей духа местности — придорожная доска. Востроглазый Юань живо поводья дёрнул:

— Брат Цыжэнь, глянь-ка на объявление о розыске. Не твой ли там портретец?

Спрыгнул книжник на землю, за ним и Сяоюнь из повозки увязалась. Посмотрели, почитали — нет, не о нём сказано. Девица руки на груди сложила, вздохнула, потом и говорит:

— Негоже вас, учёный сударь, подвергать опасности. У брата Фаньцзоу с собою женские прихорашивания, а мы сейчас с вами за кумиренку зайдём — одёжкой и заколками обменяемся. Вы вместо меня поедете, а я вместо вас пойду, коня под уздцы поведу.

Заупрямился студент: как ему женщиной переодеваться? Пролаза со своего места хихикает: поверь, мол, ничего необычного, зато с красоткой бок о бок поедешь. Сяоюнь тогда Цыжэню и сказывает:

— Вспомните, господин Вэй, сами мне рассказывали, что небесный воевода Сыма Чжунда в походе не постеснялся надеть женский халат. Что до брата Фаньцзоу, пусть он с вами посидит в повозке, наведёт на лицо красоту, а старшая сестра Вэнь как-нибудь с лошадкой управится.

Стало быть, поменялись местами, но двигались теперь не очень скоро. Переоценила Сяоюнь свои силы, хорошо хоть, до постоялого двора к закату добрались. У Цыжэня голос басовит, у девицы, напротив, слишком тонок — взялся Безусый Пролаза комнаты заказать. Хозяин постоялого двора руками развёл: мест нет, — а у самого на лице страшная обеспокоенность. Покуда разговаривали, вбежал слуга, докладывает:

— Старуха Дэн страшно заболела, прийти никак не может. Даже за тройные деньги.

— Вот как! — вскричал хозяин. — Эта ослица заболела, а дочке моей завтра помирай?!

— Что за беда у вас, дядюшка? — спросил тогда Пролаза.

— Да вот, понимаешь, дочка моя под комету родилась, с малых лет одержима духом. Хаживал тут даос Кружащее Облако, составил ей гороскоп и за большие деньги продал древний свиток не то с молитвами, не то с заклинаниями. Сказал, что ровно в восемнадцатилетие, то бишь в ночь с сегодня на завтра за дочуркой из-под земли черти явятся, но коли за раз забрать не сумеют, то навсегда оставят её в покое. Самый простой и действенный способ — это сегодня поздно вечером расписать её от пальцев ног до корней волос на голове словами из этого самого свитка. Токмо ошибиться нельзя ни в словечке. Я открыл было — и знаков таких не знаю! Договорились с грамотной монахиней, старухой Дэн, чтобы пришла и сегодня дело сделала. Деньги вперёд заплатили, а она теперь на попятную! Пойду в управу, чтоб её силком приволокли.

— Что вы, дядюшка, она тогда всю работу испортит! — сказал Пролаза. Поглядел на Сяоюнь, та ему кивает: — Ежели у вас грамотных нет, то у меня вот младший братец очень чисто пишет и даже разбирается в иглоукалывании.

Хозяин брови сдвинул:

— Чтоб я отдал свою дочку голую расписывать молодому студентишке! В своём ли ты уме?!

— Ах, простите, глупость ляпнул! Ведь у меня и старшая сестра — не смотрите, что собой нехороша, — умна и грамотнее всех в семье, даже и талисманы защитные составляет лучше любого даоса. — И на Цыжэня показывает. — Одна беда: семейная у нас немота, ни слова сказать не могут ни сестра, ни братец, но за каллиграфию ручаюсь.

Хозяин страшно обрадовался. Повелел слуге в семейном доме найти две комнаты.

— В одной, что поменьше, постелем госпоже Вэнь, в другой устроим кровать вам с младшим братом, ну а ваша сестра после работ может заснуть на одной постели с моей дочерью, так и спокойнее будет, ежели с нею человек будет, тем более в грамоте и талисманах сведущий.

Ду Сяоюнь успела мельком на хозяйскую дочь взглянуть — кровь с молоком, ух! Уж за всё это Юаню досталось:

— Дурак безусый! Зачем только такое придумал!

— Да как же, сестрёнка, нам бы иначе сегодня под крышей ночевать?

— Ты на мою кровать даже не устраивайся, пришпилю иголкой насмерть! Спать будешь на циновке. А за учёного господина Вэя я с тебя ещё спрошу.

Поворочалась всю ночь, утром растолкала на полу Юаня и заставила искать хозяина. Тот сам навстречу торопится:

— Судари мои! — говорит. — Дочка жива и с утра свежа необычайно! Рассказывает, ваша уважаемая сестра её от чертей выручила, до того крепко всю ночь держала, что проклятые к ней и лапу протянуть не посмели.

Словом, вот в таких приключениях, о которых я и рассказывать особенно не буду, преодолели они путь до цели, небольшого да тихого селения Ежун. Бо́льшая часть жителей там носила фамилию Е, так что и жена Чэня Цыплячьей Руки тоже была урождённая Е. Подъехали к богатой усадьбе на окраине селения. Старому господину Е уличные мальчишки сразу донесли, что дочка едет, так он чуть не бегом вышел её встречать:

— В гости пожаловала, милая? Надолго ли? Как тебе в Цо живётся? Почему дорогой зять не с тобой? В порядке ли его здоровье?

Жена Цыплячьей Руки слезу с глаз смахнула и ответила:

— Простите, батюшка, не могу вам на эти вопросы ответить. Те достойные люди, которые меня сюда сопроводили, всю мою историю знают, пусть за чаем и расскажут. — А сама Цыжэню шепнула: — Прошу вас, мужа моего не очень ругайте.

Умылись с дороги, переоделись как следует, устроили им большую трапезу. Старик Е раньше в селении старостой был, так что жил в некотором достатке, а сын его — он к середине торжества явился — нёс службу в сыскных надзирателях. Как пришёл, по сторонам зыркнул, возьми да шепни отцу что-то на ухо. Юань Фаньцзоу не так далеко сидел и всё услышал, стал товарищу-книжнику через зал подмигивать да головой мотать, а тот — словно тетерев токует — ничего не замечает, снова да сызнова рассказывает и о благородном инспекторе Гун У, и о том, как по жалобе Цыплячьей Руки удальцы наведались в игорный дом и освободили пленниц и должников, и о том, как затем отыскали пропавшую беглянку и решили сопроводить её в родные места, и о том, как по пути натолкнулись на засаду свирепых братьев Тун, но были спасены мастерством юной Ду Сяоюнь. Старик Е то улыбался, то хмурился, то головой качал, а в самом конце провозгласил:

— Гости дорогие, раньше боялся я, что к моей седине не сыщется в Поднебесной справедливости, а нынче вижу, что живы и справедливость, и доблесть. Прошу, поживите в нашем недостойном домишке хоть пару недель. Глядишь, за это время найду, чем отблагодарить вас за спасённую честь и самую жизнь моей любимой дочери!

Все взоры — конечно, на Цыжэня, тот и согласился. Препроводили их в гостевой флигель, постелили в двух соседних комнатах. Время было вечернее, но старый Е объявил, что теперь поедет в Шуньшоу и назавтра вернётся.

— Вот что, учёный господин Вэй, — заговорил Юань Фаньцзоу, когда они остались втроём. — Ты, как я слышал, в этой префектуре накуролесил, так что до сих пор тебя помнят. И, видать, портреты твои по столбам объявлений до сих пор висят, потому как молодой Е отцу сказал: «Этот тот человек, которого разыскивают за убийство». Вот и смекай, зачем старик теперь в город поехал.

У Цыжэня холодок по спине пробежал. Он бы и забоялся, да при Сяоюнь неловко, так что, отмахнувшись, сказал:

— Выдумываешь, Пролаза, но даже если и ищут меня, в благодарность за спасение дочери неужели в тюрьму отправят?

Решил Юань получше разведать. Вышел во двор, видит на углу хозяйского сына и старшего слугу — спиной стоят, ведут разговор. Молодой Е говорит:

— Времени мало, чего ты ждёшь? Надо резать.

— Двоих будем резать?

— Да нет, надо, я считаю, всех троих да поскорее. Иначе сам понимаешь, что может произойти…

— А вот вы, сударь, скажите: ежели из управы к нам заявятся, как нам в таком случае быть? Что отвечать?

— Придумаем. Нам-то ничего не будет, так что будь спокоен.

Тогда слуга большой нож достал:

— Пойду и наточу как следует.

Вернулся Пролаза к своим:

— Ну, господин Вэй, зря сомневался. Хотят нас зарезать всех троих. Видать, после твоего рассказа об умениях Сяоюнь страшно им даже девицу оставлять в живых.

Цыжэнь его послушал и отвечает:

— Ну что нам делать, Пролаза? Мы с тобой не великие воины и не убийцы, в лоб бить не станем, со спины тоже. Если желаете, можете с Сяоюнь сейчас же бежать, а я их отвлеку, что называется, подняв шум на востоке. Но правильнее того будет, если вы сейчас просто отправитесь каждый по своим постелям, а я останусь за книгой. Придут к нам — сдамся сам и попрошу, чтобы вас не трогали.

— Какой вы отважный… — с восторгом прошептала Сяоюнь.

Цыжэнь лишь улыбнулся:

— Не такой и отважный. Кажется мне, что всё сие напоминает небесную классику, историю из жизни канцлера Мэндэ, а так оно или нет, к утру узнаем. Помните такие слова?

Великий не упустит своего. Пусть целиком картина и сокрыта, Я лучше миру нанесу обиду, Чем потерплю обиду от него.

Они, конечно, не помнили, а только студент был прав. До утра их не потревожили, а пригласили на обед — на больших блюдах три зажаренных поросёнка с овощами! С тех пор девица Ду смотрела на учёного господина всё с большим восхищением, да и Безусый Пролаза, который раньше над ним и подшутить любил, сейчас зауважал за спокойствие и рассудительность.

О том, как не две недели, а куда дольше гостили друзья в Ежуне, о том, как Цыжэнь со своей ученицей приятно проводили время, да и Безусый Пролаза не тосковал, найдя в селении милашку не хуже супруги Вэня, из скромности умолчим. Ограничимся тем, что стараньями семьи Е управские сыщики так и не узнали, что осуждённый Вэй вернулся в префектуру Шуньшоу.

Переместимся лучше в другую префектуру, Юаньцзы, что неподалёку. Как там были дела у Ян Чаомина, у Лисьего Глаза, который правил под именем Кэ Тан? В городе, где всем заправляла банда Крысы-Дракона, любое расследование приходилось вести с тройной осторожностью. Спустя с неделю понял он, что те служащие ямыня, которые всегда улыбаются и помощь предлагают, — поганые людишки, взяточники и дружки бандитам, — а те, которые при виде нового начальника уходят в дальний коридор и в тёмный угол вжимаются, — не самого плохого рода, а может быть, и порядочные люди. Вот только как с ними сблизиться, если они от префекта бегают, точно гуйшэнь от огня?

Полагался Ян только на личную скрытую слежку. Чуть свободный денёк — перебрасывал повседневные дела на судебного старшину, а сам переодевался да через заднюю калитку ускользал в город. Но не только Лисий Глаз наблюдал — местные разбойники и чиновники тоже к нему приглядывались. Как-то в банкетном зале гостиницы «Ореол дракона» костлявый Лун, главный советник бандитского верховода, встретился за кувшином вина с секретарём из управы и стал понемногу расспрашивать о префекте. Секретарь ему, значит, рассказывает:

— К нему без доклада входят престранные просители. Ладно бы одни женщины в слезах потом уходили — при прежнем то же и бывало, — но вот на днях прямиком в спальный флигель зашёл отвратительного вида старик и не вернулся.

— Куда же он делся?

— Не знаю. Я с некоторых пор стал с подозрением относиться к праздным гулякам. Вон, видите, на нас из-за столика человек таращится? А ну как это неизвестный подручный префекта?

Договорились поставить у ямыня соглядатаев, чтобы внимательно следить за входящими и выходящими. Тогда Ян Чаомин придумал отлучаться в увеселительный дом. Приметил певичку здоровьем послабей — прозвище у неё было Тростиночка — и как-то говорит владелице заведения:

— Приготовьте нам комнатку на двоих в верхнем этаже.

Пришла Тростиночка. У Чаомина с собою большая сумка. Стала девушка поясок развязывать, а Лисий Глаз ей говорит:

— Обожди, подружка, давай-ка сначала выпьем и побеседуем.

Достал из сумки вино, сыскались и чарки. Он её заставил выпить две штрафные — девушка халатик скинула, прилегла на постель и сразу задремала. Чаомину того и нужно. Оставил ей на столе романтическое письмо с благодарностью за приятные минуты, сам вынул из сумки неприметную одежду и грим, сделался на вид как бы разнорабочим, выбрался через окошко на крышу — и пошёл по своим делам.

Из служащих управы больше всего его занимал смотритель архива, древний старикашка Му Шаньму. Фамилия пишется как «дерево», но попался Яну на глаза старый документ, где это «дерево» убористо было проставлено и как бы дважды: получалось не «Му», а «Линь». Вот пришёл он в переулок, где жил смотритель, и под дверное кольцо его дома сунул конверт с надписью: «Уважаемому господину Линю», — а внутри записка: «Сударь, наконец-то я вас разыскал. Едва улажу дела, непременно вас посещу». Сам притаился за углом и смотрит.

Пришёл архивариус, конверт увидел, насторожился, туда-сюда посмотрел и вскрыл. Прочёл, за пазуху спрятал и внутрь поскорее зашёл. Признал, стало быть, что ему это послание. Но много ли выяснил Чаомин? Ежели старик под чужим именем живёт, полезно бы знать настоящее.

Вот идёт он по улице — вдруг слышит, как мальчишки распевают:

Ветер-ветер, больно скоро Ты упёрся в нашу гору. Утро-утро невпопад Поспешило на закат.

Очень кстати пришлась эта песенка, тем более, что «гора» — это «Шань», а «закат» — это «Му». Стал Лисий Глаз крутить наоборот: «ветер» да «утро». И получил имя Линь Фэнчжао. Как додумался, чуть не вскрикнул. Вы-то, конечно, давно позабыли, а Ян Чаомин хорошо помнил, что так звали слугу честного губернатора Кана.

На другой день пришёл он в дорожной одежде, всё лицо в шрамах, на глазу повязка — не узнать. Постучался в этот дом, открыл ему сам архивариус. Лисий Глаз подменным голосом говорит:

— Господин Линь Фэнчжао? Насилу вас разыскал. Если бы не просьба моего благодетеля, достославного Кан Ягуана, вовек бы не взялся за такие путаные поиски.

Старый управский служащий насупился было, словно прогнать его хотел, но посверлил взглядом и спрашивает:

— Есть у вас, чем подкрепить свои слова?

У Лисьего Глаза был ещё с давних пор медальон господина Кана — как бы верительный знак на всякий случай, — тут и пригодился. Но прежде он сказал:

— Я проводник и следопыт, фамилия моя Ян. Его милость губернатор Кан попал в разбойничью засаду и, хоть и крепок в бою, на волоске был от гибели, кабы я его не выручил. Он ещё долго не верил, что спасся и выживет, всё огорчался, что вас в давние времена незаслуженно обидел и перед смертью не смог найти — прощенья попросить. Как мы до столицы добрались, я ему обещал вас разыскать, мне он тогда вот этот медальон представил. Ежели узнаёте, то вы тот самый Линь и есть.

У старика слёзы — два озера, глаз за ними не видно. Взял медальон, целует, шепчет:

— Да как же мне это? За что же мне это, господин? — А потом с тёплой улыбкой на Яна посмотрел и спросил недоумённо: — Как же, сударь, вы меня разыскать сумели?

Чаомин головой помотал:

— Секретов ремесла не раскрываю, извиняйте. Коли к себе пригласите, чем угостите, то и славно. А нет — моё дело сделано.

Линь Фэнчжао, разумеется, дверь нараспашку, чайник поставил, стал гостя расспрашивать о жизни Кан Ягуана, а тот в ответ стал его жизнью в Юаньцзы интересоваться.

— По правде говоря, сударь, после господина Кана не встречал я ни одного честного чиновника. Злодей на злодее. В тутошней префектуре только тем и могу утешить свою совесть, что дурные поручения дурно выполняю.

— Не берегут вас, однако. Слыхал я, архив горел — сами-то не пострадали на пожаре?

Архивариус на этих словах рассмеялся добродушно:

— На пожаре-то? Нет, сударь, никто не пострадал. И ничто не пострадало.

За такими разведками и разговорами проходили вечера Ян Чаомина. Днём он ради безопасности и подарки принимать наловчился, и при разбирательствах рукавам своим подсуживать — чтоб порожние по ветру не развевались, — но чиновный и разбойный люд подозрений не оставил.

— Многовато времени проводит он с этой девчонкой. Не против нас ли это? — сказал Крысе-Дракону советник Лун. — Мне кажется, нужно направить ему самое строгое предупреждение, чтобы за свою шкуру всерьёз испугался.

— Действуй, как задумал, — одобрил бандитский главарь.

Через пару дней получил Ян Чаомин посылку. Открыл её — в ящике лежит отрубленная голова той самой Тростиночки.

Префекту горевать из-за певички негоже, а истово расследовать дело даже опасно. Купил Ян Чаомин на рынке сборник стихов о чиновничьей стезе, открыл на странице о превратностях судьбы — и целый день отирал слёзы рукавом. Вот над какими стихами:

В старом амбаре покоится древний сосуд, Белый нефрит, предназначенный жертвенным винам. Но на далёкий алтарь не смущаются, льют Из кособокой, давно облупившейся глины. В дальнем овраге, где редко пройдёт человек, Густо висит аромат полевой орхидеи. Так и мудрец — сохранит человечность навек, Пусть под холщовым платком его волос белеет. Серый утёс, на который не сыщешь пути, Тихо украсил собою утун одинокий. Цитрой бы мог свои песни в чертоги нести… Кистью бы мог выводить вдохновенные строки… Может быть, феникс, прервав бесконечный полёт, Ветви его для гнезда своего изберёт.

Не мог он предположить, что пройдёт совсем немного времени, и к нему в префектуру явится единомышленник, причём не откуда-то, а из областной столицы, Байчэна. Мы те места оставили в тот миг, когда губернаторский сын Чу Синь сидел за чаркой вина с братьями-тиграми. За прошедшие месяцы он с ними очень сдружился, особенно с Младшим, Лю Фаанем, и охотно стал посредником в его общении с сестрой, служанкой Лю Жэньмэй. Мало-помалу эта скромница расположила своё сердце к Синю, стала рассказывать о своей судьбе — а там, гляди-ка, и плакать у него в объятьях.

— В чём дело, милая Жэньмэй? — спросил её как-то Чу Синь. — О чём ты плачешь каждую нашу встречу? Боишься чего-то или подозреваешь во мне дурного человека?

— Как я посмею? — растроганно ответила служанка. — Плачу я оттого, что убийца моих родителей, подлый злодей Крыса-Дракон, ещё жив и бесчинствует в префектуре Юаньцзы.

— Если так, то я незамедлительно отправлюсь туда и совершу ради тебя отмщение.

Прибыл к отцу и говорит:

— По прибытии в Байчэн всё больше меня занимает трактат «О военном искусстве». Благодаря вам, уважаемый батюшка, я посмотрел на преобразования воинских порядков, но чувствую, что для постижения девяти военных превращений этого недостаточно. А вы что скажете?

Уж на что губернатор Чу был горазд, как говорится, и богов обманывать, и с бесами ловчить, а сыновние слова принял за правду — и вновь обрадовался его военным увлечениям. Так ему ответил:

— Верно, человек во всём — лишь третья часть. Так и на войне знать требуется не только людей, но также планы неба и выгоды земли. То и другое постигается расчётом и опытом. О небесных явлениях известно то, что в любых краях они схожи, о чём написано множество книг — и, поскольку полководцу трудно знать их назубок, нужны в походе и книжники, и прорицатели погоды. О земных явлениях известно то, что во всех краях они различны. Если военные действия ожидаются в собственных пределах, полководец должен лично знать каждый их уголок. Если в чужих — иметь карты и высылать перед войсками разведчиков.

— Позвольте мне отточить свои умения — хочу объехать область Чжао и изучить её военным глазом.

Отцу другого и не надо. «Вот, — думает, — что значит зов крови! И не знает сын о моих замыслах, а сам точно рвётся вместе со мной их исполнить». Согласился тут же. Дал Синю в провожатые воинов из отряда Крылатых, обрисовал для него удобный маршрут, но не тут-то было! Покружил Синь тут и там, а затем двинулся в неоговоренном направлении — к извилистым и опасным проходам Хмурого Лба. Провожатые возражать не отважились, но сразу же попали с ним под обвал: они назад подались, а он вперёд проскочил — и на Юаньцзы!

Думаете, Жэньмэй меньше стала плакать и тревожиться? Не стала. Душа у неё теперь болела и за Чу Синя. По прошествии какого-то времени подловила она губернатора и стала просить разрешения побывать на месте гибели родителей. Господин Чу поначалу ей отказал, а потом стал рассуждать: «От этой девки здесь больше бед и волнений. Кажется, и брат с ней как-то сообщается, и сына моего видели в её обществе. Лучше будет и впрямь удалить её поверней». Встретил её снова, подал три ляна серебра и запечатанный конверт:

— На эти деньги наймёшь коляску, в пути будь осторожнее, кругом лихие люди. А это письмо передашь правителю Юаньцзы, префекту Кэ Тану, он тебя примет как родную. Ну, поезжай, деточка, не мешкай, говорят, гроза надвигается.

Сиротка в ноги ему упала, благодарила неустанно. Про себя сказала: «Зря я плохо о нём думала, он вон какой хороший человек!» И из той же благодарности поступила точно так, как было велено: брату и весточку направлять не стала, наняла коляску и немедленно выехала из ворот. «Теперь бы лихим людям не попасться…» — думает.

Тут у самых ворот пристали двое нищих, как бы дед и внук. Внук прямо в коляску лезет, а дед бубнит что-то про гадание на счастливый путь. Пригляделась сиротка Лю и ахнула:

Седина его знакома, И глаза узнала сразу. Будто оказалась дома, Не проехавши и часа.

Кто это был? О том вы узнаете на следующем представлении.