Асур

Глава 1

Консультанты:

А.С. Кузьмин, доктор физико-математических наук;

А.П. Баранов, доктор физико-математических наук.

Корректор Анна Кычакова

Дизайнер обложки Савва Мысов

Консультант доктор физико-математических наук Алексей Сергеевич Кузьмин

Консультант доктор физико-математических наук Александр Павлович Баранов

© Егор Neбо, 2020

© Савва Мысов, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-0051-3229-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Суд сур планеты Земля.

Дело слушали суры: Рибху, Ушаса, Варуна.

Обвиняемые асуры: Савитара, Сарасвати (заочно), Дакша.

Секретарь: Милекян Н. В.

(…)

— Вызывается обвиняемый асур Савитара.

(…..)

— Асур Савитара, вам известен способ, при помощи которого асуры могут опознавать друг друга на Земле?

— Нет, не известен.

— Как тогда объяснить ваше знакомство с асуром Дакшей и асуром Сарасвати?

— Они нашли меня сами.

— Вам было известно, что любые союзы асуров на Земле преследуется законом Сумера?

— Мне было это известно.

— И вы сознательно пошли на нарушение режима пребывания в заключении?

— Да.

— Для чего существовал ваш союз с этими асурами?

— У нас было общее увлечение.

— Какое?

— (Савитара некоторое время думает.) Мы увлекались резьбой по дереву.

(Небольшое совещание между сурами.)

— То есть вы отказываетесь сотрудничать с судом?

— Да, отказываюсь.

(….)

— Вызывается асур Дакша.

(…)

— Асур Дакша, вам известен способ, при помощи которого асуры могут опознавать друг друга на Земле?

— Известен.

— Расскажите, пожалуйста, об этом способе.

— Вот так вот запросто взять и рассказать?

— Ну да.

— Придумайте что-то пореалистичнее.

(Небольшое совещание между сурами.)

— То есть вы отказываетесь сотрудничать с судом?

— Да, я отказываюсь.

(…)

…а также, учитывая статус асура Савитара на Сумере и особую опасность, которую он может представлять для планеты Земля, суд постановил:

— асур Савитара — пожизненное заключение. Место пребывания: Французская Республика;

— асур Дакша — 4 года заключения. Место пребывания: Черногория;

— асур Сарасвати (заочно) — 6 лет заключения. Место пребывания: не определено.

1

Утром 9 февраля 2021 года в аэропорту Домодедово приземлился самолет. В этом самолете прибыл в Москву человек в невзрачном, мышиного цвета пальто и такого же цвета шляпе, в руках у этого человека был чемодан.

Впрочем, нет.

Никакого чемодана в руках у человека в пальто не было. Более того, у этого человека не оказалось даже и никакого другого багажа.

И человек этот, в шляпе, по прибытию в аэропорт прошел через терминал, отпустил какую-то шутку сотруднице таможни, от чего та засмеялась неожиданным для женщины басом, затем обратился в окошко оператора мобильной связи, после того, как уладил дела там, спрятал паспорт во внутренний карман своего невзрачного пальто и с деловитостью, которая больше подходила бы человеку с, по крайней уж мере, чемоданом, пошел на выход из аэропорта.

Звали приземлившегося человека Семен Васильевич Кляйн. Прибыл Семен Васильевич из города Парижа и направлялся теперь не к себе домой — потому что никакого дома у Семена Васильевича по ряду печальных обстоятельств теперь не было — а прямиком в ресторанное заведение «Колбаса», которое еще недавно принадлежало самому Кляйну, а теперь, наоборот — не принадлежало. В заведении этом Семен должен был через полтора часа встретиться с Павлом Севастьяновым, которого двадцать с лишним лет знал под кличкой Сеов.

Семен вышел на улицу, сместил на затылок свою серую шляпу жестом, который больше подходил детективам из американских фильмов семидесятых годов, достал сигарету и закурил.

У Кляйна тренькнул эсэмэской телефон. Семен посмотрел на экран — местный оператор расшаркивался в приветствиях. Не читая, Кляйн отправил пришедшие СМС в корзину.

— Такси, едем на такси, — к Семену приблизился сытый толстяк в болоньевой куртке и вязаной шапочке. Толстяк смотрел прямо на Кляйна, и во взгляде толстяка читалось усталое превосходство человека, который знает про любого своего потенциального пассажира почти все. В правой руке таксиста были ключи от машины, которыми он нетерпеливо позвякивал из стороны в сторону.

— Сколько? — спросил Кляйн сквозь дым сигареты. Семен не рассчитывал на такси. Время встречи с Павликом в Москве он подбирал так, чтобы успеть на аэроэкспрессе. Спросил просто из присущей ему любознательности.

— Куда в Москве? — толстяк, который тоже, надо сказать, всерьез не рассчитывал на этого клиента, уже приблизительно знал сумму, которую хочет за поездку.

Ресторан, что нужен Семену, был расположен почти на Арбате.

— Трубниковский переулок, — ответил Кляйн.

— Четыре, — сказал таксист.

— Ясно, — ответил Семен.

Таксисту тоже все стало предельно ясно, и он повернулся к Семену своим необъятным задом. Теперь Кляйн мог увидеть ключи, которые все так же нетерпеливо позвякивали в потной руке таксиста.

У Семена снова тренькнул эсэмэской телефон. Сейчас это вызвало у человека без багажа небольшое раздражение — наверное, опять оператор навязывал какие-то свои услуги. Он хотел стереть СМС, не читая, но остановился — номер, с которого писали СМС, был не определен. Кляйн был заинтригован. Звонить с подавленных номеров ему звонили неоднократно, но СМС с неопределенного номера — нет, такого еще не случалось.

Семен открыл СМС и прочитал сообщение: «Здравствуйте, Кляйн. Я бы хотел встретиться с вами по поводу Джона Полака. Мой номер +7 925 079-11-07. Линкси».

Никакого Линкси Семен не знал. Зато упоминание о Джоне Полаке Кляйну совсем не понравилось. Кто-то здесь, в России, уже знал о связи между ним и Джоном. Впрочем, этого следовало ожидать. У «конторы» длинные уши, которыми она могла слушать разговоры даже во французских тюрьмах. А сообщение это было определенно из «конторы». Перезванивать по указанному номеру Семен не стал — зачем лезть к ним в руки самостоятельно. Неласковые они совсем, эти руки.

Кляйн еще раз затянулся и расстегнул пальто, и так застегнутое всего на одну пуговицу. Зима в этом году во всем Северном полушарии выдалась аномально теплой, но Семен рассчитывал на снег здесь, в Москве. Нет, снега не было не только в Европе, снега не случилось и в Москве 2021 года, месяца февраля.

Кляйн выбросил окурок в урну и пошел к аэроэкспрессу.

Как уже упоминалось, Семен Васильевич Кляйн был сейчас в прямом смысле слова человеком бездомным. Квартиру его отобрали за долги во время заключения, и его не могли приютить даже родственники — родители и сестра Семена погибли в авиакатастрофе еще в 2012 году. Поэтому после того, как Кляйн отсидел в тюрьме Понтуаз во Франции, он вернулся в Россию с одними только долгами — даже на самолет до Москвы и на цивильную одежду деньги ему выслали во Францию друзья.

Но Семен Кляйн не выглядел раздавленным или сломленным.

Во французской тюрьме Понтуаз Семен стал обладателем тайны, которая сулила ему хорошие деньги. Деньги, которые позволили бы Семену снова стать на ноги.

Вместе с этой тайной Кляйн получил ключ от двери в совершенно удивительный, невероятный и поразительный мир.

Но об этом Семен Кляйн пока еще не знал.

2

Yorke.

2010 год, 19 ноября

«Лажа какая.

Никогда бы не подумал, что напишу это. Но вот, пишу: здравствуй, дорогой дневничок.

Дневничок этот пока никто не читает и, скорее всего, читателей у него будет немного.

Кто я — не знает никто здесь и, скорее всего, не узнает. Это будет такой тайный, конфиденциальный дневник.

Что тут нужно писать, в первой записи? Правила поведения? Представляться?

Ну ок.

Правил поведения у меня нет.

Зовут меня… ну скажем, Юра. Мне, скажем, 28 лет, я, скажем, менеджер среднего звена из города… ну допустим, Москва. Продаю я… Ну, пусть я продаю оптом моторные масла.

Что еще? Наверное, зачем я завел этот дневник? Ок.

Этот дневник я завел из-за того, что с детства мечтал стать писателем.

Вот и буду здесь тренировать свое писательское мастерство. Рассказывать, допустим, о серых буднях продажника. Ярко и весело о серых буднях. Вторым Славой Сэ я, конечно, не стану. Писательский мой талант другой направленности — я хорошо умею фантазировать и воображать.

Но я очень рассчитываю, что писательский талант этот у меня есть. Ну, а если есть — то его нужно развивать».

Комментов: 0. Комментировать эту запись.

3

Семен Кляйн доехал на аэроэкспрессе до Павелецкого вокзала, там спустился в метро, добрался до Арбата и вышел наружу. Затем он прогулялся до ресторана «Колбаса», но не стал в него заходить, а остановился, чтобы посмотреть на то, как изменился фасад здания за последние три года.

Название своему ресторану — «Колбаса» — Семен придумывал вместе с компаньоном по бизнесу, Димой Кочетковым.

Сначала они обратились в несколько рекламных агентств, которые специализировались на брэндинге, но все то, что предлагали агентства, как-то на душу не ложилось. То, что присылали из РА, было каким-то то лощеным, то заумным, то занудным, а то попросту пошлым.

Однажды, после прочтения очередного письма с новыми предложениями по названию их ресторана, Кочетков в сердцах закрыл почту и сказал пословицу, которая заканчивалась словами «сделай это сам». Семен с ним согласился.

После рабочего дня компаньоны сели прямо в ресторане, который должен был открыться уже через неделю, подумали.

Записали десять названий каждый. Выпили, покурили, поговорили, посмеялись, написали еще десять. Затем цикл повторился. После повторился еще несколько раз. Затем — это было уже под утро — Дима просмотрел еще раз все, что написали компаньоны, и среди вороха бумажек с названиями нашел «Колбасу».

Почерк у компаньонов ко времени написания «Колбасы» был уже очень схожим. Поэтому то, кто придумал это название, так и осталось невыясненным. Но ясно было как день, что каждый считал бренд своим. Тем более, что название вышло удачным. В окружении Rossini, Remi Kitchen и прочих Честерфильдов с Zayceff, «Колбаса» смотрелась вызывающе и вместе с тем мило — в это заведение отчего-то хотелось непременно зайти.

Теперь Семен стоял на улице перед некогда своим рестораном. Он отметил совсем незначительные изменения в оформлении фасада. На задворках сознания Кляйн всхлипнул о том, что ресторан теперь не его. Потом пробежали, промчались в голове Семена сотни обрывочных воспоминаний, связанных с этим местом. А еще потом Кляйн открыл дверь и вошел.

«Колбаса» почти не изменился и внутри. Люди, которые владели теперь бизнесом Семена Кляйна, прекрасно знали простое правило: «работает — не лезь». Персонал, правда, за те три года, что Кляйна не было в Москве, поменялся почти полностью — но именно так Семен себе это и представлял.

Павлика еще не было.

Сейчас, в 12 часов дня, в ресторане вообще почти никого еще не было. В углу пил кофе и листал ноут парень в шапке с заячьими ушами. В центре зала обедала — или еще завтракала? — пожилая пара. Семен выбрал себе место, сел, дождался официантку.

— Колбаса есть? — спросил Семен, когда подошла официантка и подала меню.

— Ха-ха-ха, — медленно и членораздельно ответила девушка с бейджем «Вероника».

— Что, уже сегодня спрашивали? — Семен открыл меню.

— Нет, — ответила официантка. — Но вчера спрашивали.

Вероника побарабанила ручкой по своему блокноту.

— И позавчера спрашивали. И позапозавчера.

В дверях ресторана появился Павел. Семен поднял в приветствии руку, помахал Севастьянову. Привычки обниматься у друзей не было никогда, поэтому Кляйн не встал, когда Севастьянов подошел, а только приподнялся с места и подал руку для рукопожатия.

— Что будешь? — спросил Семен Пашу.

— Да кофе давай, — ответил Паша, скинул легкую дубленку рядом с собой на диванчик и присел.

— И мне кофе, — сказал Семен официантке. И добавил, когда понял, что официантка сейчас захочет подробностей: — На ваш выбор. Оба два.

Когда Анна ушла, Павел достал из куртки пачку сигарет, вынул оттуда себе одну, бросил пачку на стол и закурил.

— Как дела в Париже? — улыбнулся Севастьянов Семену.

Кляйн улыбнулся в ответ.

— Ты, Паша, наверное, шел и репетировал эту фразу, — сказал он.

— Ну уж… и репетировал, — хотя по глазам Павлика Семену и стало очевидно, что именно репетировал. — Как долетел?

— Самолетом, — ответил Семен. Он достал сигарету и тоже закурил. — А в Париже, ты спрашивал… Сыровато. Темновато. Еда сильно так себе. Гулять не выпускали. Да и вообще, слухи о том, как хорошо сидеть в европейских тюрьмах сильно преувеличены.

— Ну Кельвин, — сказал Севастьянов. В классе у Кляйна была такая кличка — Кельвин. Потому что Кляйн. Паша подвинул пепельницу в центр стола, чтобы до неё доставали оба. — Ты сам виноват. Или концы прятать надо было лучше. Или жить честно.

Семен посмотрел своему другу в глаза и прищурился.

— Честно жить, Паша, в то время значило только одно — жить плохо, — ответил он. — И чем честнее — тем хуже. Разве умели мы тогда, в самом разбеге, жить плохо?

— Ну это да, — глядя теперь куда-то в сторону, ответил Севастьянов. — Не умели.

Пришла официантка Вероника и принесла кофе в крошечных чашечках.

— Это сейчас все сильно поменялось, — сказал Семен. Он взял свой кофе и стал его помешивать. — Жить честно и жить хорошо — выражения, которые больше не спорят между собой. Хотя чего-то мне мерещится, что всех налогов не платишь ты и сейчас.

— Ладно, Сема, — сказал Паша. — Вряд ли мы налоги мои сейчас собрались обсуждать. Тебе жить-то сейчас есть где?

— Знаешь уже? — спросил Кляйн. — Про квартиру?

— Ну, я кое-что слышал, — сказал Сеов. — Без подробностей. Знаю, что Кочеткову отошла. А почему… Чем-то поганым от этой истории веет, вот я и не вдавался.

Дима Кочетков, с которым Кляйн открывал «Колбасу», тоже был из их лицейского класса.

— Ну… У всех кредиты, займы, обязательства, — ответил на это Кляйн. — Да и Дима не лично же у меня её отжимал. Фактически дело было так, что «контора» отжала у нас бизнес. А квартиру эту ему отдала в качестве компенсации. За его долю здесь.

Семен указательным пальцем легко постучал по дубовому столу.

— Хорошая квартира, стало быть, была, — сказал Севастьянов. — Раз хватило.

— Неплохая, — ответил Семен.

— Ладно, — сказал Павел. — Проехали. В общем, Кельвин, пока на неделю или две я могу пустить тебя пожить на свою дачу.

— Спасибо, — сказал Кляйн.

Семен, конечно, был благодарен Паше, но в то же время понимал — Севастьянов отдает ему сейчас кое-какой долг. В свое время лицеист Кельвин одолжил лицеисту Сеову на развитие бизнеса серьезную сумму. Деньги Павлик, конечно же, давно вернул. Но если бы Семен тогда не рискнул очень немалыми своими деньгами, никакого бизнеса у Севастьянова сейчас бы не было.

— Далеко?

— Семнадцать километров от Москвы, — сказал Севастьянов. — Там бойлер, камин, дрова есть, магазины рядом.

— Располагает, — сказал Кляйн. — Очень выручишь, Павлик.

— Ну, что я еще могу, — сказал Паша и немного подумал. — Могу тысячу долларов. На первое время тебе должно хватить. Достаточно?

— Вполне, — ответил Семен.

— И еще, Сема, — Павлик помялся, как будто не зная, стоит ли затевать этот разговор вообще. Потом решил, что все-таки стоит. — А иди ко мне начальником отдела? По зарплате сам понимаешь — договоримся. А квалификацию ты свою, я думаю, восстановишь быстро. Что думаешь?

— Знания в IT приобретаются медленно и по крупицам, — ответил Семен. — А устаревают быстро и все разом. Павлик, я три года уже не то что код не писал, я ноутбука не видел все это время.

— Мне кажется, — ответил Севастьянов, — что ты был программистом такого уровня, что быстро войдешь в курс. Общие принципы, сам понимаешь… никак не изменились.

— Ну ты же прекрасно знаешь. В первую очередь я был не программистом, а ломщиком, — сказал Кельвин.

— Ой, ну будет, будет, — сказал Паша. — Как будто ты не понимал, как писать то, что ломал.

— Понимал, — улыбнулся Семен. — Ладно, Паш. За предложение спасибо, давай я над ним пока подумаю.

— Ок, — ответил Сеов. Хоть и понимал Павлик, что ни над чем таким Семен думать не собирается. Разве что совсем уж его припрет. Очень свободолюбивым был человеком Кельвин. Офис был ему очень тесен. Не по размеру. Жал.

— А чем… — спросил Севастьянов. — Ну, уже знаешь, чем вообще заниматься собираешься?

— Приблизительно, — ответил Семен. Он размешал остатки своего кофе и допил. — Кошелек один поручили поломать.

— О, — сказал Паша. — Ты снова в деле.

— Ага, — ответил Семен. — Но сейчас все более-менее законно.

— Береги себя, друг мой Сема.

— Я буду очень стараться, мой друг Сеов, — улыбнулся на это Кляйн.

4

В позднем СССР маленьким мальчикам полагалось мечтать стать космонавтами, летчиками-испытателями или поэтами-исполнителями бардовской песни.

Ни о чем таком в детстве Семен Кляйн и не помышлял.

Не потому, что на него не действовала советская агитация, не потому, что родители внушали ему какие-то другие ценности, и совсем уж не потому, что маленький Кляйн не умел мечтать. Мечтать Семен умел. Более того, Семен умел не просто мечтать, а с самого раннего детства умел что-то делать для того, чтобы мечты его осуществлялись.

А мечтал Кляйн придумывать игры.

Свой первый сценарий для игры Семен придумал в восемь лет. Игра была в солдатиков. Небольшое представление, на которое Семен пригласил всю семью, прошло ровно по тому сценарию, который он придумал.

Папа и мама оценили придуманную игру аплодисментами, бабушка постоянно отвлекалась на кухню, где в огромной выварке у нее варилось белье, но тоже, в общем, неплохо поняла перипетии сюжета и оценила действо.

После первого успеха Семен придумал еще несколько сюжетов для разных игр. Но его талант сценариста для игр со временем мог бы угаснуть, если бы не компьютер zx-spectrum, который появился у одноклассника Сережи Козловского, когда Семену было 12 лет.

Именно тогда, когда появился этот первый, совсем незамысловатый ЭВМ в жизни Семена, и пропал примерный школьник Семочка Кляйн.

Именно тогда Семен научился симулировать простуду для справки в поликлинике. Именно тогда научился Семен безбожно, отчаянно, возмутительно врать родителям. Именно тогда научился тянуть у них из кошельков деньги на игры, записанные на аудиокассеты, и красться, пробираться, проскальзывать окольными тропами к Сереже Козловскому домой для того, чтобы провалиться в совершенно новый для себя мир — мир компьютерных игр.

Сначала Семен просто играл во все, что могла предложить только начинающая свой разбег индустрия компьютерных игр. Но однажды разнообразие аудиокассет, на которых были записаны звуковые дорожки игр для компьютера zx-spectrum, закончилось. Закончилось сначала у Сережи дома, потом в ларьке у магазина «Радиотехника», потом на рынке «Горбушка» в Москве. Конечно же, нельзя говорить о том, что закончились все возможные игры для zx-spectrum — закончилось именно разнообразие. Все то, что покупал Семен, он уже видел.

Семен еще некоторое время перебирал одни и те же сюжеты, пока совсем не прекратил испытывать радость от игр. И тогда Семена посетила достаточно безумная и даже какая-то по-мальчишески наивная мысль. Он подумал, что за дело нужно браться самому. То есть ему самому — Семену Кляйну — следует написать такую игру, от которой все ахнут.

Семочка был не то что бы каким-то ужасно самоуверенным мальчиком.

Семен просто умел мечтать.

Мыль о том, чтобы собственноручно написать игру, безумной была только на первый взгляд. В конце концов, эти горшки обжигали не боги — то есть если получилось что-то сделать у кого-то, обязательно должно было получиться и у Семена. Главное — добросовестно хотеть.

Кляйн решил изучить все возможные материалы о том, как делаются компьютерные игры. И почти сразу же столкнулся с огромной проблемой — не было доступно решительно никакой обучающей литературы, в которой он мог бы почерпнуть знания о том, что стоит за точками, которые собираются на экране в танки, пещерных людей с дубиной или гоночную машину. Интернет уже тогда существовал, но, во-первых, у Семена почти не было к нему доступа. Во-вторых, в те времена интернет еще не содержал и миллионной доли того, что содержит сейчас.

Но порой достаточно просто хотеть — хотеть искренне, хотеть сильно, хотеть всем своим нутром — и вся Вселенная будет помогать тебе исполнить то, чего ты желаешь.

Через месяц после того, как Семен захотел, отец взял его на работу к крестному, дяде Володе — в Институт системного программирования Академии наук.

Там Кляйн познакомился с ЭВМ.

ЭВМ ему представили — оказалось, что звали вычислительную машину ЕС-1841. Они с ЭВМ пожали друг другу руки в приветствии и стали относиться со взаимным уважением сразу же, с первого дня. Судьба, как уже указывалось, благосклонно относится к тем, кто хочет по-настоящему. И в том же году Семен поступил в элитный лицей при МИФИ.

В НИИ системного программирования, куда привел его отец, Семену помогал разбираться с языками программирования дядя Володя. В лицее же почти сразу организовалась группа единомышленников, которая обменивалась литературой по программированию и новостями из мира компьютерных игр.

Поэтому уже через два года после того, как задумал, Семен создал свою первую компьютерную игру. Это была игра о космосе, межпланетной торговле, звездных кораблях и космических пиратах.

Игрушка эта пожаром распространилась среди первых пользователей компьютеров СССР. Семен, которому уже было 16 лет, рассчитывал на материальную отдачу от своего проекта. Это было вполне справедливо. Хотя бы потому, что больше года Семен вставал в четыре утра перед занятиями в лицее, больше года Семен практически не выходил на улицу для какого-то другого досуга, больше года Семен горел только одним — написать свою игру. Естественно, делал он это не ради денег. Но когда стало совершенно очевидно, что вовсе никаких денег от этого своего труда Кляйн не получит (игра распространялась исключительно пиратским способом), Семен задумался.

Получалось так, что никому даже в голову не приходила простая мысль о том, что за такую работу следует платить. А между тем отца Кляйна уволили по сокращению с его инженерной должности, и он не мог найти себе никакой другой работы. Мама после рождения младшей сестры трудилась воспитателем детского сада и получала совсем немного. Мало того, что купить в девяностых годах в СССР в магазинах было почти нечего, так семье Кляйна купить в этих магазинах стало еще и не на что. Вскоре Кляйнам перестало хватать даже на самое необходимое. Кормились они теперь какими-то тыквенными кашами на сале — тыкву растили на даче, сало привозил отец из деревни. Жарили кабачки, пекли морковные котлеты, однажды два дня подряд в меню семьи был один только жареный лук. После второго дня такого рациона мать проплакала всю ночь, а отец, который не умел ни воровать, ни попрошайничать, сказал ей — ночью, тихо, ему казалось, что дети спят, — что если мать не прекратит, то он повесится в ванной на змеевике. Подросток Кляйн навсегда запомнил эту картину: ванная, змеевик, ремень и отец на этом ремне.

После той ночи Семен решил скорректировать свои мечты. Он больше не хотел быть сценаристом для игр.

Теперь Семен просто хотел стать богатым.

И сделаться богатым Кляйн хотел как можно скорей.

5

Yorke.

2011 год, 28 января

«Обещал писать вам о серых буднях менеджера среднего звена.

Но как-то тоскливо все это записывать, признаться вам, друзья… Вся эта торговля. Все эти счет-фактуры, договоры, накладные, клиентосы. Бабло, бабло, бабло. Пустота. Пусто-пусто, как в домино. На что ни умножай, каким текстом это ни описывай — пусто.

А еще я зафрендил разных людей и читаю теперь то, что пишут они, — это называется френдлента. И вас таких там уже, оказывается, полно. Таких, которые или смешно, или со вкусом, или очень красочно, или еще как, но, в общем, интересно, описывают всю эту менеджерскую жизнь.

Знаете, о чем я думаю, когда читаю свою френдленту? Когда читаю вот этих вот всех менеджеров среднего звена, которые владеют слогом и словом, которые чувствуют, как надо писать и которые умеют писать. Я думаю о том, что все то искусство, что сейчас есть, всю ту музыку, что мы сейчас имеем, весь тот синематограф, весь тот юмор в телевизоре — это следствие того, что именно вы, ребята, пошли зарабатывать бабло.

Вы — все те, кто что-то мог.

Вы — все те, кто чего-то стоил.

Вы — все те, кто мог творить что-то такое, что осталось бы крупицами в Храме Вечности, — вы пошли зарабатывать бабло, вы почти все стали менеджерами среднего звена.

Вы порезали на шнуры крепко стоящий член вашего умения творить, уткнулись в товарные накладные и путевые листы, в маркетинговые исследования и в графики повышения продаж.

И все, вас больше ничего не интересует. И некому теперь писать хорошие романы. И за последние десять лет — десять! — не сняли в России ни одного, кажется, хорошего фильма. И нет и не будет нового Бродского или Мандельштама от поэзии. И нет и не будет нового Высоцкого или Гребенщикова от музыки. А если даже что-то такого рода и появится — совсем скоро некому будет это воспринимать. Вам надо объяснять почему? Потому что ваши дети получат не те ориентиры, что давали вам ваши родители. Ваши дети будут думать только о том, где, как и что покруче потребить. А еще они будут думать о том, как на это заработать. К черту литературу, к черту поэзию, все это понесут тоннами в макулатуру — просто оттого, что они занимают место, просто оттого, что все это собирает пыль.

А вы так и будете строчить посты в «Живой журнал» или «Фейсбук». Посты, которые пропадают из любой людской памяти через неделю после прочтения.

Вы превратились в рыб, и ваши дети превратятся в рыб. Рыб, у которых память рассчитана на три, что ли, минуты.

И Вечность, я думаю, вам этого не простит».

Комментов: 2. Комментировать эту запись.

6

Севастьянов допил свой кофе.

— Ну что тогда, — Павлик повертел в руках свою пустую чашку. — Я сейчас позвоню на работы, узнаю, что там к чему, да поедем ко мне на дачу?

— Да, — Семен улыбнулся. «На работы» — это Кельвин еще в лицее придумал, как кальку с обязательных работ в концлагере или тюрьме. Там ведь тоже выгоняли «на работы». Прижилось, стало быть, это его выражение и прошло через годы. — Спасибо тебе, Павлик.

— Только еще заедем за ключами от дачи, — Павел взял мобильный и стал набирать номер. — Сам понимаешь, все это как-то внезапно.

— Окей, — Семен повернулся к барной стойке и поднял руку, чтобы принесли счет.

Ехать к Паше домой предстояло через весь город.

Принесли счет. Павлик закончил говорить по телефону. Ради интереса Кляйн заглянул в счет и прикинул, что в счете почти пять баксов. Семен вспомнил о «фишечке» своего заведения, своей «Колбасы» — два кофе за один доллар. Но когда это было-то. Это было уже очень давно.

Севастьянов рассчитался по счету, и они вышли на улицу.

7

Свой первый доллар Семен Кляйн не заработал, а украл.

Хотя сам Кельвин так и не считал.

Надо сказать, что вообще редкий человек признает себя вором. На такое способны разве что те радикалы, которые нашивают на тело особые отметки синими чернилами с сообщением окружающим своего статуса. С течением времени таких радикалов становится все меньше, и держать их стараются в отдельных охраняемых помещениях. Люди же условно «нормальные», без тяги к блатной романтике, как правило, всегда находят оправдания своим поступкам.

Семен Кляйн также нашел оправдания своему воровству. Семен обманывал сам себя тем, что он не крадет, а оказывает услуги.

В конце девяностых в России стал появляться повелитель, император нынешнего мира — интернет. Доступ к нему стоил поначалу баснословно дорого, но среди учеников лицейского класса, в котором учился Кляйн, почти никто за интернет не платил.

Тогда, когда первые провайдеры немного уже «набили» себе клиентскую базу, тогда, когда провайдеры уже перестали яростно отслеживать трафик, который расходовали, именно тогда одноклассник Кельвина Сеня Казимирский нашел дырку в системе, которая позволяла ничего не платить за доступ к интернету. Сначала дырку нашел Казимирский, потом аналогичную прореху нашел Сеов, а потом это превратилось в некий вид соревнований — каждый лицеист старался найти свой способ проломать, пробить защиту того или иного провайдера и подключиться бесплатно. Со временем нашел свой путь и Кляйн. Тот самый первый доллар — это не фигура речи, это был именно доллар, который в качестве символической оплаты Кляйн взял с соседа. Доллар этот Семен на манер Скруджа Макдака поместил в рамку под стекло. Но очень скоро сунул рамку куда-то в стол, потом переложил куда-то на полку, а потом и вовсе она затерялась где-то антресолях.

Следом за первым долларом интернет стал приносить Кляйну банкноты уже других номиналов. Однако по ясным причинам долго так продолжаться не могло. Когда к Сеову домой пришла милиция, все ученики лицейского класса быстро поняли, что пора «крутить вату» — в этом классе как-никак учились умные мальчики. Тем более, что… Тем более, что и сам этот вид заработка уже не казался таким уж интересным для тех юных взломщиков, которые все больше увязали в легких деньгах, появляющихся из этого нового вида пространства. «Темы» стали появляться одна за другой. И «темы» эти были одна другой краше.

Коготок Кляйна увяз почти сразу. Деньги образовывались из ничего.

Семен стал приносить домой сумки с продуктами из супермаркета — родителям он сообщил, что устроился администратором в один из первых в Москве компьютерных клубов. Приблизительно так оно и было — Кельвин действительно оказывал кое-какие услуги этому клубу. Делал он это почти всегда бесплатно, просто ради связей, которыми стал очень быстро обрастать. Деньги же Кляйн вынимал из других своих проектов.

Семен быстро понял, что нужно хорошенько вложиться в то, что эти деньги приносит, — в личную ЭВМ. Официальных данных, конечно же, ни у кого не было, однако по собственным ощущениям Кляйн имел самую навороченную вычислительную машину среди своих московских ровесников. А было Семену Кляйну тогда уже девятнадцать.

С течением времени Кельвин как-то незаметно взял на себя оплату всех коммунальных платежей за квартиру и стал отдавать матери «зарплату» — совсем небольшую, в общем-то, часть своих доходов. Потом в доме обновилась вся техника — от утюга до холодильника, а в двадцать один год Семен сообщил родителям, что съезжает на съемную квартиру. В то время он уже был не лицеистом, а полноценным студентом МИФИ. Родители ничего против такой самостоятельности сына не имели.

Там, в съемной квартире, Семен стал создавать свою личную хакерскую библиотеку, и именно тогда пересеклись впервые пути Кляйна и Андрея Юрьевича Щербакова, который сыграет еще огромную роль в жизни Кельвина. Первыми, а может быть, даже главными книгами Семена в этой библиотеке стали как раз книги Щербакова — «Защита от копирования» и «Разрушающие программные воздействия».

По-настоящему «работать» Кляйн научился в основном благодаря этим книгам. Работать на самых разных нивах этой новой, очень плодородной земли, которая носила название «интернет».

Начинал Семен с того, что «угонял» номера ICQ, чтобы затем возвращать их за небольшое, в сущности, вознаграждение. Номеров было очень много, и чем меньше была плата за то, чтобы номер вернулся к владельцу, тем больше было желающих свой номер вернуть.

Потом Кельвин сунулся в банковскую сферу. Провел несколько удачных операций по списанию красивых, но не заоблачных сумм в свою пользу. Но как раз тогда в газетах стали писать про Citibank и «дело Левина», которого «закрыли» сразу на 12 лет. Закрыли громко, звонко, раскатисто. Сдержанный и осторожный Семен понял, что из этой «темы» лучше побыстрее «скроить». Он прибрал там за собой все, что мог прибрать, и стал смотреть в сторону других горизонтов новой необъятной территории.

И тогда настало время кардинга.

По официальным данным, в Европе с 2001 по 2010 год потери от кардинга составляли от 600 до 1 200 млн евро ежегодно. В США эта цифра составила 12 300 млн долларов за десятилетие. Где-то среди этих цифр спрятался и куш, который сорвал кардингом Семен Васильевич Кляйн.

Кардинг — это мошенничество с платежными картами.

Для того, чтобы заплатить с платежной карты, зачастую не нужно ничего, кроме реквизитов. Особенно это касается платежных карт, распространенных в США.

Путей для того, чтобы получить реквизиты чужой карты, Семен знал где-то десяток — какие-то он изобрел самостоятельно, какие-то придумали другие светлые головы.

Сначала Кляйн занимался тем, что выводил деньги с чужих платежных карт сам. Чуть позже понял, что гораздо менее рискованно просто продавать добытые реквизиты карт. Пачками: по десять, по сто, по тысяче. А еще через пару лет и вовсе задумался о том, что риски будут минимальными, если создать и предоставить интернет-площадку тем, кто занимается покупкой и продажей реквизитов платежных карт. Задумался, немножечко напрягся и вскоре открыл такую площадку самостоятельно. Сделал все быстро и оперативно, потому что понимал, что идея эта просто просится наружу. И тут кто первый встал, того и тапки. Тапки теплые, удобные и очень комфортные.

И первым в эти тапки встал Семен.

8

Yorke.

2011 год, 19 мая

«В дневничке принято делать записи о своей личной жизни. В личной моей жизни у меня идет дело к разводу с женой. Она крайне недовольна тем, что я выпиваю.

Но позвольте, как же не пить в этом чертовом мире? В мире, в котором я не могу зарабатывать на жизнь тем, для чего предназначен, тем, что мне милее всего на свете? В мире, в котором я не могу зарабатывать на жизнь литературой.

Я пишу роман, я пишу его уже два года, но кому он будет нужен, мой роман? Кто сейчас покупает книги, если почти все книги, что были когда-либо созданы на планете, можно получить бесплатно на экран монитора, нужно нажать всего пять или семь кнопок? Ничего и никогда я своим романом не заработаю, как бы ни был он хорош.

Потому я хожу в офис, продаю моторное масло и слушаю, варюсь, бездельничаю и пустословлю со всеми этими людьми, которые меня окружают. Я мимикрирую, приспосабливаюсь, подстраиваюсь под них — я заметил, как легко я уже бесконечно говорю с ними о погоде, том, что в моде, о том, что не в моде, и опять о погоде. Я так и умру, кажется: или в этом офисе, или по дороге туда, или по дороге обратно. Скорее всего — по дороге туда, смайл. От тоски из-за предстоящего нового дня.

Хочется выть от всего того, что меня там окружает. Хочется бежать оттуда со всех ног, хочется лететь с балкона, ломая ветки тополей.

А ведь ты чего-то хотел, мальчик.

Ведь ты чего-то такого хотел, мальчик Юра, когда читал Стругацких и Лема, когда слушал об актрисе Весне и билете на самолет с серебристым крылом. Ты чего-то хотел тогда, когда запоминал строки о том, как ленивым переползом жирного короткого пальца Великий Стратег переправил через Керченский пролив в декабре 1941 сто двадцать тысяч наших ребят и всех без боя отдал немцам. Или когда запоминал строки о том, как шел через крытую колоннаду дворца Ирода Великого пятый прокуратор Иудеи, Всадник Золотое Копье.

Вряд ли ты хотел сидеть на офисном стуле большую часть своей жизни, договариваться о пяти коробках вязкости 10w40 «где-нибудь к концу дня». Вряд ли хотел тайком передавать откаты из одних потных от страха ладоней в другие потные от страха ладони, заказывать транспорт на пятницу, тонны две. Очень вряд ли.

А чего? Чего ты хотел?

Это нужно поскорее забыть, чего ты хотел. Хотя бы уже дома. И это можно забыть легко: открыл, выпил, закусил, включил снукер по евроспорту — и все вроде бы отлично, и ничего вроде бы уже и не парит и не подгорает вроде бы нигде.

Еще налил, еще выпил, еще закусил. А нормальное пальто, Григорий? Отличное пальтишко, Константин. И жена красавица — это объективно. И сын у меня прекрасный сообразительный и умный. И зарабатываю же — как у людей все, все как у людей.

К черту какое-то там Предназначение, о чем это? Тебе не 18 лет, Юрочка, тебе уже 32. У тебя обязательства и ответственность. У тебя надежды родителей. И ты оправдываешь вроде бы, ты стараешься. И тянешь эту лямку, которая душит, каждый день душит. Погоди, еще рюмочку. А что там рюмочку, давай сразу две подряд — что ты там говоришь? Какие лямки, в выходные едем на дачу, я же купил бассейн. Прекрасный бассейн, хоть и пластиковый. Как все. Все в нашей жизни отчего-то стало сейчас таким — пластиковым, ненастоящим каким-то, поддельным. Э, не, брат, опять куда-то тебя не туда понесло. Вот же коньяк, а ну-ка еще по пятьдесят и лимончиком вот, закуси.

Кристина (жена) хочет, чтобы я не пил. А я не могу не пить. Да ты просто не представляешь, Кристина, во что превратится моя жизнь, если я не буду пить. Это будет череда серых, унылых, безрадостных дней. Дней без надежды, без солнца, дней без анестезии, в конце концов.

У нас уже каждую неделю из-за этого скандал.

Ну что же, давай разведемся.

Уходи. Лично мне ничего не жаль. Никогда ты меня не любила так, как я хотел, никогда. Да, может быть, любила как-то, может быть, я и был для тебя чем-то важным, кем-то нужным, но все это не то.

Когда-то мы были воинами. Наши замки были из темного сырого гранита. В груди наших женщин билась трепетная птаха. А в наших глазах отражались наши облака, наш ветер и смех наших детей (с).

Вот как я хотел.

Ничего этого ты мне не можешь дать, и ничего такого, чего хотела ты, не мог дать тебе я.

Уходи.

Не страшно.

Переживу».

Комментов: 5. Комментировать эту запись.

9

Москва со своими обычными и бесконечными пробками очень быстро утомила Семена. Поэтому, когда Севастьянов отклонился от маршрута домой и поехал к зданию банка, Кляйн мысленно выматерился.

— Что мы тут, надолго? — как можно более вежливо, но с долей яда спросил Семен. Очевидно, Севастьянову нужно было что-то порешать в банке.

— Деньги вот тебе с карты сниму в банкомате и дальше поедем, — ответил Сеов.

Семен сказал про себя «упс» — ему стало неловко. Они остановились у банка, Кляйн вышел вместе с Севастьяновым из машины, достал сигареты и закурил.

— Кстати, курить в машине можно, — улыбнулся Паша.

— Спасибо, — ответил Семен.

Сеов пошел к банкомату, а Семен подумал о том, что в который раз в своей жизни думает о людях хуже, чем они есть. Как-то нужно было эту черту характера в себе корчевать, но как — Кляйн не имел представления. Кажется, с течением времени он менялся в лучшую сторону — ну хотя бы стал задумываться о такой нехорошей черте своего характера. Но изменения эти были какими-то медленными и малозаметными.

10

Искристая жизнь повелителя виртуальных пространств беззаботной была для Семена Кляйна недолго.

В какой-то момент Кельвин стал замечать изменения, которые начали происходить в отношении к киберпреступникам со стороны российских спецслужб.

Надо сказать, что до определенного момента в действиях российских хакеров было очень много свободы. Так происходило потому, что силовикам нужно было наводить порядок в первую очередь не в виртуальном пространстве, а в реальном — где одни граждане страны страстно, жгуче хотели жить кучеряво за счет других граждан страны. Россия после развала СССР провалилась в средневековье. Весь путь до цивилизации ей нужно было пройти снова и как можно быстрей.

Желание многих граждан страны не работать, а жить за счет других, было настолько несгибаемым и необоримым, что из-за этого желания граждане, не очень задумываясь, калечили, пытали, резали и убивали друг друга и с тем же незатейливым желанием часто шли сами на смерть.

Также причиной, по которой за киберпреступления в Росси не брались всерьез, было одно неписаное правило русских хакеров — «не работать по ru».

Процентов на 90—95 российские хакеры находили себе «заработок» в Европе и США, тем самым занимая тамошние спецслужбы и отвлекая на себя немалый их ресурс. Остальные 5—10 процентов или быстро обучались и исправлялись. Или спокойно «сливались» в МВД своими же. Потому что все сообщество прекрасно понимало, что относительное спокойствие для российских хакеров может быть возможно, только если соблюдать это самое негласное условие: «не работать по ru».

Однако, начиная примерно с конца нулевых, силовикам, в ведомствах которых уже были созданы специальные отделы, занимавшиеся как киберзащитой, так и кибератакой, стало не хватать своих кадров. То есть кадры, конечно, готовили: и в Высшей школе КГБ, и в МИФИ, в МИЭМ и МФТИ. Но спрос на IT-специалистов к концу нулевых годов настолько вырос и со стороны СВР, и ФСБ, и МВД, что своих подготовленных людей хватать перестало. Это было совсем неудивительно — кубометры мирового виртуального пространства каждый год умножались на десять, на сто, а порой и возводились в степень.

Хакер же — это уже готовый для работы специалист. Дополнительно хакера учить почти ничему не нужно, он нередко сам мог кое-чему научить молодых специалистов перечисленных ведомств. В штат свободных ремесленников почти никогда не зачисляли — интереса в этом не было с обеих сторон.

Начиная с 2000 года, до Семена стали доходить сведения, что на спецслужбы начинает работать то одна громкая фамилия из мира киберпреступников, то другая, то третья. Перспектива работы на органы Кляйна интересовала мало, и он думал, что всегда сможет отказаться от такого предложения. Но тут стали появляться упорные слухи о том, что те, у кого добровольной любви с ведомствами не выходит, бесследно исчезают. Так, как будто их похищают с Земли инопланетяне. Тут Кельвин понял, что такой футбол ему не нужен вовсе, и резво стал сворачивать свою деятельность в мире киберпреступлений. Он очень дешево — потому что очень быстро — продал площадку, где кардеры покупали и сбывали «хабар». Затем вышел из еще нескольких проектов — где-то просто извинился перед ребятами, где-то уплатил «отступные».

После того, как с миром интернет-воров Семена перестало что-либо связывать, кроме прошлого, он стал вкладывать деньги в легальный бизнес.

В Москве в это время стремительно развивался бильярд. Семен без долгих размышлений купил себе два помещения, располагающихся у станций метро, и завез по десятку бильярдных столов в каждое. Где-то перекупил, где-то заманил условиями лучших в городе маркеров — и почти сразу стал проводить у себя соревнования. Привлеченные маркеры были не только бильярдными судьями, они имели все нужные связи для того, чтобы организовывать первенства разного уровня и привлекать в клуб нужную публику. Очень быстро заведения Семена стали пользоваться популярностью. Он докупил туда еще столов — квадратных метров в помещениях было с запасом — и стал искать новые места под бильярдные клубы и новый персонал. Так Семен Васильевич Кляйн магически, меньше чем за год, превратился в респектабельного бизнесмена.

И тут на том этаже, с которого совсем недавно поспешно сбежал Кляйн, рвануло.

Рвануло так, что осколками оконных стекол засыпало или ранило всех, кто был в это время рядом. А уж услышали взрыв, кажется, во всем мире. Причины, по которым отечественные спецслужбы решили заняться — да так громко — именно кардерами, были сначала совершенно непонятны Семену. Однако их вскоре нашептал Кляйну один известный журналист. Западу надоел тот беспредел, который творился по его (совершенно справедливому) мнению в сфере российского хакерского искусства, и русскими спецслужбами было принято решение устроить классическую «показательную порку». О кардерах писали все причастные, мало причастные и совсем непричастные печатные издания. Русские хакеры моментально стали героями легенд и баек. Слухи о суммах, которые сумели вывести отечественные киберпреступники с пластиковых платежных карт, исчислялись миллиардами. Русская кибермафия была признана лучшей на планете. Общественность ознакомилась с десятком фамилий, которые Семен «выпилил» из своей записной книжки примерно полгода назад.

В те времена Кляйн ходил черный.

Он прекрасно понимал, что сейчас все эти люди, о которых писали газеты, дают показания. И в показаниях этих не раз и не два будет всплывать фамилия Кляйн. И слишком мало пока прошло времени, чтобы натоптанные Семеном дорожки в этом лесу поросли бурьяном и травой.

Особенно беспокоился Семен за свою близкую дружбу с юзернеймом Urusut. С этим ником Кельвина связывало наибольшее количество подробностей его прошлой жизни. Но история Urusuta закончилась неожиданно благополучно для Семена — хакер почти сразу после ареста повесился в камере оттого, что не выдержал прессинга со стороны силовиков. Может быть, ему и помогли, потому что знал Urusut действительно много и о многих. Тем более, что был Urusut, по слухам, тесно связан с другим криминальным миром — будто бы занимался он еще и оружием.

Дальше дела Семена стали неожиданно для него налаживаться.

Из-под очевидной тюрьмы стали выбираться один за другим фигуранты «дела о кардерах». Тут Кляйн сообразил, что «дело» это в действительности было совершенно «дутым». Главной целью цель этого «дела» было заткнуть рот западной общественности. Для западных спецслужб также стало очевидно, что реальных сроков не будет. И что все те, кто попал под «каток» «дела о кардерах», теперь будут «отрабатывать» свои грехи — они будут смывать свои грехи кровью виртуальных врагов государства. То есть наши силовые ведомства дали понять Западу, что давить на них не стоит — результат может быть совсем противоположным тому, который ожидается.

Но только через еще полгода Семен выдохнул окончательно.

Куда-то бежать из страны, в которой у него теперь был бизнес, Кляйн не хотел и не мог. Тем более, что бежать из России человеку с такой историей, как у Кельвина, было совсем непросто. Семен знал много историй, когда тех, кто пытался выехать навсегда за рубеж, «брали» на вокзалах и в аэропортах. «Брали» просто оттого, что они так непатриотично себя повели — захотели расстаться со своей любимой — с Родиной. То есть государство как бы говорило: «Мы все про вас знаем. Не рыпайтесь. Живите себе тихо и спокойно, как жили. Нужно будет — мы к вам обратимся. А может быть, и не обратимся. Но такого, чтобы к вам обратились наши недруги, такого, чтобы вы работали на них, — нет, такого не будет».

Логику поступков государства Семен прекрасно понимал. Убегающий из страны хакер, как правило, был голым и босым и не умел ничего, кроме как ломать, проникать, искать дыры и бреши. И скорее всего, этого хакера использовали бы в своих целях те, кто играет против России.

Поэтому Кельвин не бегал по известным ему адресам для того, чтобы обзавестись фальшивыми документами и поменять фамилию. Он не размышлял о пластической операции, не выдумывал себе нового правдоподобного прошлого.

Семен просто каждый день после того, как прогремело дело «кардеров», седел и потел, если ему звонили с незнакомых номеров.

Кляйна тошнило от страха в те моменты, когда в дверь его квартиры кто-то звонил. Сердце Семена заходилось в бешеном танце, если в его бильярдных клубах появлялись люди с военной выправкой и «светили» удостоверениями, чтобы поиграть или вовсе бесплатно, или за треть цены.

Кляйн стал каждый день пить успокоительные, у Семена обнаружились боли в сердце. Семен сделался раздражительным и невозможным в общении.

Но, как было уже сказано, через полгода после разгрома российских кардеров, Кельвин стал полагать, что его никто трогать и не собирается. Везде были свои сроки давности, и Кляйну показалось, что этот его срок прошел.

Семен сначала несмело разогнулся, потом расправил плечи, потом вернул подбородок в обычное положение. И уже через год к подчиненным на работе вернулся обычный Кляйн, смотрящий на людей открыто и весело, всегда готовый пошутить сам или рассмеяться чьей-нибудь удачной шутке.

Между тем бильярдный бизнес у Семена двигался семимильными шагами. Еще и поэтому Кляйн совсем не хотел расставаться с ним и куда-то бежать из страны. Клубов в Москве решительно не хватало, загрузка уже у четырех заведений Кляйна была практически круглосуточная, зерно сыпалось в закрома исправно и бесперебойно. Пятый клуб Семен открывать не стал — потому что по его прикидкам еще год-два, и на рынке этих услуг обязательно должна была наступить стагнация.

Тогда они с Димой Кочетковым и задумали открыть «Колбасу».

Кочетков тоже вовремя «выпрыгнул» из темы преступлений в сфере информационных технологий. Дима точно так же долгое время не мог поверить, что его не «закроют», и потому деньги свои вообще никуда не вкладывал, а держал в темном подвале на даче отца в серебряных слитках. Толчком к тому, чтобы Дима решил все-таки вложиться в какой-то бизнес, стала следующая история.

Бывший партнер Димы по неспокойному бизнесу закопал деньги в огороде в деревне у родителей. В трехлитровых банках с капроновыми крышками. Полные трехлитровые банки пачек стодолларовых купюр. Когда пришла пора кое-что вынуть из схрона на жизнь, бывший партнер откопал сначала одну банку, в которой крышка оказалась проедена кротами, а доллары безнадежно испорченными, а потом и остальные, с которыми приключилась ровно та же история. Бывшего партнера Димы прямо с огорода увезла скорая с инфарктом. А Кочетков же подумал, что это знак свыше о том, что нужно не «морозить» нажитые средства, а куда-то их вложить. Он стал искать, как пристроить свое состояние. Обратился с этим и к одноклассникам по лицею. Так Семен и Дима стали совладельцами «Колбасы».

Следующие три года прошли у Кляйна безоблачно.

Однако всему бывает конец, и однажды настал конец фарту Семена Кляйна.

Все дело было в том, что западные спецслужбы долго злила невозможность добраться до тех одаренных русских киберпреступников, к которым у них был свой счет.

Мало того, что эти люди годами в прошлом безнаказанно совершали преступления в сфере информационных технологий на Западе. Теперь эти русские нахально выезжали на отдых за рубеж, немало не стесняясь и не опасаясь возмездия, которое вроде бы должно было их там настигнуть. Возмездие было бессильно: шельмы обычно выезжали на отдых в страны, которые не имели договора об экстрадиции с США.

Но дразнить гусей можно не беспредельно, и однажды, в 2014, году эта схема поездок на отдых русских хакеров дала сбой. Как известно, если очень хочется, то даже «нельзя» превращается в «можно». И за одно лето, несмотря на отсутствие договора об экстрадиции, в своих номерах в отелях Мальдив, Таиланда и Бангладеш было арестовано и отправлено в тюрьмы США девять человек с очень громкими фамилиями. Эти люди могли многое рассказать интересного и о Семене Кляйне. Могли рассказать — и рассказали, чтобы хоть как-то уменьшить себе сроки.

Папку с делом о Кляйне никто на Западе «под сукно» не положил. И очень скоро Семена объявили в розыск в Интерпол. Материалы о Кляйне передали российской стороне, которая и без того знала о Семене Васильевиче если не все, то очень многое. И брать его, может быть, не стала бы и сейчас, но обстоятельства больше не позволяли этого не делать. Выходило что-то совсем уж непорядочное, если человека ищет Интерпол, а человек этот управляет рестораном в центре Москвы.

И очень скоро после того, как Семена объявил в розыск, его вызвали в «контору». Там Кельвину сообщили, что можно сесть здесь, в холодной и совсем неуютной России лет на пятнадцать. А можно года на три во Франции, в более гуманных и более человеческих условиях. Разница в эти 12 лет стоила дорого — весь бизнес, который был у Семена.

Оказывается, за эволюцией Семена все это время пристально следили — утке просто давали нагулять жир.

Кляйн посидел в СИЗО месяц. Посмотрел на кошмарные условия, которые, вполне возможно, специально Семену наглядно демонстрировали. После этого месяца Кляйн понял, что 12 лет жизни стоят тех денег, что у него просят, и согласился. На этом финансовые неурядицы Кляйна не кончились — за долю в «Колбасе», что была у Димы Кочеткова, «контора» рассчиталась с Кочетковым квартирой Семена.

Трясина, в которую провалился Семен Кляйн, сначала была по колено, потом втянула его по пояс и едва не утянула Кельвина совсем.

11

Yorke.

2011 год, 19 сентября

«Мы сходили в ЗАГС и подали, наконец, заявление о разводе. Как обычно в таких случаях, нам дали три месяца на размышления.

Любимая моя потрясающе быстро нашла себе новую пару, лебедушка.

И стала проводить время с Ним — полагая, что делает это тайно от меня. Достаточно быстро я разобрался, что происходит. Объяснил господину Любовнику, что возьму бейсбольную биту и усажу его в инвалидное кресло, если он так и будет меня позорить. Все-таки мы с Кристиной еще муж и жена. Дай развестись и делай с ней потом что хочешь. Господин Любовник мужчиною оказался не робким, но предупреждениям, на первый взгляд, внял. Тем более, что до официального развода уж осталось всего ничего. Однако появилась теперь еще одна головная боль — присматривать за женой, чтобы не ходила налево. Все это такие нервы, суета. Метания, переживания и пароксизм.

От всех этих катаклизмов, неурядиц и нервов я вдруг вспомнил про то, что есть буддизм. А в буддизме есть медитация — очень эффективный способ успокаивать свой ум. Медитация, в сущности, это наблюдение за своими мыслями и свое разотождествление с ними.

Буддистом меня назвать нельзя. Хотя я и увлекался им лет, наверное, пять — ходил в дацан, читал о нем все, что мог, смотрел лекции, слушал странствующих проповедников. Но нет, буддистом я себя назвать не могу.

В буддизм меня привели, как ни странно, байкеры. Муж и жена. Однажды они попали в аварию на мотоцикле. Жена оказалась в коме в чужой стране, надолго. И муж не сошел с ума только благодаря буддизму. На меня эта история подействовала. Я понял, что буддизм работает, увлекся им тогда на время- а потом забросил. Наверное, не было просто точек приложения для него. Теперь же вспомнил, что с помощью буддистских медитаций можно попробовать справляться с этим огромным слоном, который находится в нашей голове. Со слоном, которого сейчас необходимо привязать веревками, спутать ему ноги, не дать разбушеваться. Потому что запросто можно наделать глупостей, за которые придется потом очень долго расплачиваться.

На работе теперь вместо всяких «яплакал» и «башоргов» я снова тоннами читаю литературу по буддизму — боже ты мой, сколько же там встречается шлака. И пишут и пишут чепуху, и перепечатываю друг у друга одно и то же. И приходится углубляться в очередную какую-нибудь ахинею, пока не разберешься на надцатой какой-нибудь странице, что это ахинея.

Роман я почти дописал. Его еще нужно будет редактировать, и один только бог знает, сколько это займет времени. Делать это буду я сам. И жаль выбрасывать деньги на редактора. И после редактора нужно будет все равно вычитывать все по-новой — не выбросил ли он там чего-нибудь ценного. Тем более, что я не знаю, где хорошего редактора искать. От мира литераторов я далек.

Да и вообще. Моя книга — это, может быть, самое ценное, что я делаю в жизни. Я исполняю свое Предназначение. Мое самое большое действие, на которое я способен в жизни.

При чем здесь какой-то редактор».

Комментариев: 26. Комментировать эту запись.

12

Дорога от ресторана «Колбаса» до дома Севастьянова тянулась для Кляйна, кажется, бесконечно. Но так же, как заканчивается все, закончилась, наконец, и она. Въехали во двор дома Севастьянова, запарковались, и Паша заглушил машину.

— Хорошо все-таки, что мне почти никогда не приходилось ездить по Москве, — сказал Семен. Дорога заняла почти два часа.

— Кабы ты, Кельвин, встречу нашу не в «Колбасе» назначил, а где-нибудь поближе ко мне или к моей работе, все было бы много проще, — ответил Сеов и улыбнулся.

Павел был прав. И Кляйна укололо понимание того, что он, в сущности, крайне эгоистичный человек. Семен, натурально, не имел и мысли о том, чтобы назначить встречу как-то поудобнее для Паши. Неприятнее всего в эгоизме Кляйна было то, что Семен его нисколько и не замечал.

У Кельвина зазвонил телефон. Семен удивился — никаких звонков ни от кого он сегодня не ждал.

— Ух ты, — Павел подивился не тому, что у Семена уже есть подключенный телефон. А тому, что на него уже звонят. — Неужели старый номер сохранил?

— Старый, — глядя на экран, ответил Семен.

Павел не выходил из машины, и Семен понял, что Севастьянову стало любопытно, кто может позвонить человеку, который четыре часа назад подключил телефон после трехлетней отсидки в тюрьме. Такое любопытство было неприятным Семену. Поднимать телефон он не спешил.

— Не из наших кто? — Кельвин понял, что Севастьянов думает, что звонит кто-то из лицеистов.

— Хрен его знает, — ответил Кляйн. — Подавленный номер. Не люблю я такие звонки.

— А, — сказал Паша.

Телефон в руке Семена проиграл еще раз мелодию из полунинских Blue Canary и стих.

— Ну что, может, на чай заскочишь? — спросил Паша. — Сколько лет у меня не был.

Семен вспомнил Пашину квартиру, Пашину жену и Пашиных детей.

— Люба тебе рада будет, — сказал Сеов. — Дети уже, может быть, со школы пришли, сколько там времени?

Паша посмотрел на приборную доску.

— Почти три. Нет, детей еще, наверное, нет, — сказал Сеов. — У одного сегодня шахматы. У второй рисование.

Семен неплохо помнил детей Пашки — Мишу и Машу. Однажды Кляйн охарактеризовал их как «психоделические дети». Севастьяновым это определение понравилось. Дети и впрямь были с той необычной сумасшедшинкой, которая сразу отличала заурядного человека от незаурядного. Особенно этим выделялся младший, Миша.

— Это в каком Миша классе-то, дай угадаю. Во втором? — спросил Кляйн.

— В четвертом, — сказал Павлик.

— А… — ответил Семен. — Ты знаешь, как-то хочется уже поскорее в какой душ, что ли.

— Понял, — сказал Сеов. — В общем, хорошо, я на три минуты. Ключи от дачи возьму, и алга.

Семен вспомнил, что Севастьянов еще в лицее использовал в общении татарские слова. Поискал, что тут можно сказать в ответ, но ничего не нашлось. «Зур рахмат» и «котокчыч», которые припомнил Кельвин из татарского, никак в этой ситуации не подходили.

— Давай, — сказал Кляйн. — Жду.

Когда Павел скрылся в подъезде, телефон у Кляйна снова зазвонил. Семен поднял брови. Такой популярности в свои первые часы пребывания в городе он от себя не ожидал. Кляйн в задумчивости посмотрел на номер, потом поднял трубку и ответил.

— Алло.

— Алло, — сказала трубка женским голосом.

— Привет, — поздоровался Кляйн.

— Привет, — ответила трубка и взяла небольшую паузу.

Семен тоже не нашелся, с чего начать разговор.

— Чего сам не звонишь? — спросила трубка после молчания.

— А ты откуда знаешь-то… — поинтересовался Семен. — Что я приехал?

— В новостях передавали, — ядовито объявила трубка. — По радио.

— Да? — удивился Кляйн. — То-то я смотрю, телефон не умолкает. А оно вон что.

— Ага. И в газете «Известия» было, на первой странице: «Семен Кляйн прибыл в Москву».

Семен засмеялся. Это звонила Оля Савина. Их отношения были странными в последние годы, но тем не менее эти отношения были и окончательно они не разваливались.

— Так что, — спросил Кельвин. — Заезжать? Я с Пашкой тут езжу. С Севастьяновым.

— Ишь. Скорый какой, — ответил Ольга и немного подумала. — «Заезжать»… Впрочем, тебе везет, Кляйн. Мне сегодня на работу не надо. А завтра суббота.

— Другими словами — заезжать? — снова спросил Кляйн.

— У меня денег нет, если что, — сказала Савина. — Совсем.

— Как будто у тебя они когда-то были, — сказал Кляйн.

— Ну я ж не знаю, — сказала Савина. — Вдруг ты на меня рассчитываешь.

— Нет, не рассчитываю, — сказал Семен. — Я у Пашки в долг взял.

— Через сколько мне выходить? — спросила Ольга.

— Да какие-то пробки в этой вашей Москве… — сказал Кельвин. — Непроходимые. Не угадаешь, через сколько мы будем. Давай я минут за десять до нашего явления перезвоню.

— Ну, хорошо, — ответила Оля. — Рада тебя слышать, кстати, Кляйн. Что-то забыла сообщить тебе об этом.

— И я рад тебя слышать, Савина, — сказал Семен. Из подъезда показался Павлик. — В общем, мы выезжаем. Давай, наберу.

— Давай.

Кляйн повесил трубку.

Сеов подошел к машине, открыл багажник, поставил какую-то сумку.

. — Это Люба тебе собрала, — Паша кивнул на сумку. — Что в холодильнике было. Чтоб тебе по магазинам по приезде не метаться.

— Спасибо, — Кляйну стало как-то очень тепло на душе.

— Что, таки поднял трубку? — Павлик, наверное, видел, как Семен разговаривал по телефону.

— Нет, это уже Савина звонила, — ответил Семен. — Оля, помнишь?

— Ну еще бы не помнить, — ответил Павлик и закрыл багажник. — Сама, что ли, позвонила?

— Сама, — ответил Кляйн.

— Откуда это она узнала, что ты прилетел?

— Ребус пока, — ответил Кляйн. — Я думал, как раз ты его поможешь разгадать.

— Не-а, — протянул Сеов.

— Заедем за ней? — Семен вспомнил свои совсем недавние страдания о том, как долго и мучительно они передвигались по Москве. Ему стало неловко, и он добавил: — Это вроде как и по пути?

— Ну конечно, теперь уже по пути, — засмеялся Павел. — По-моему, даже если бы она в Обнинске жила — это было бы по пути.

Семен тоже улыбнулся. Сели в машину, Севастьянов завелся, и они поехали.

13

Выехали из «спальника» Паши — ближе к центру Москва опять стояла. Кляйн закрыл глаза, чтобы подремать. В полудреме Семен вспомнил, что с Ольгой Савиной он познакомился в одной соцсети, когда писал туда под псевдонимом… а-а-а-а, не важно, под каким псевдонимом. Никто в той сети и предположить не мог, что за этим псевдонимом скрывается один из самых ловких киберпреступников современной России.

Ольга Савина обитала в той же соцсети, словом владела, писать любила и писать умела — она была журналисткой. Чувство юмора пробивалось через буквы Савиной постоянно, и Кельвину сразу понравилось общение с Ольгой.

Но если для Семена это было самым обычным приключением с девушкой, каких он планировал в своей жизни еще сотни, то Савина влюбилась. Влюбилась неожиданно для самой себя и долгое время не хотела самой себе даже в этом признаваться. Перед отношениями с Семеном у Савиной случилась не очень приятная история замужества, а потом и еще более неприятная история развода. После всего этого Ольга решила, что сердце свое нужно беречь и не надрывать. А то можно надорвать и до смерти. Тогда, в замужестве, импульсивная Савина едва не довела себя до этого. Но как-то обошлось.

Материальное положение Ольги после развода стало совсем незавидным — теперь ей приходилось снимать квартиру, а чаще комнату, в Москве — родители Савиной были из Коломны. Ольга же жила в соответствии со своим принципом о том, что работа должна быть в первую очередь интересной и нравиться. И только потом все остальное, что стоит за словом «работа», — деньги, премии, бонусы или другие какие материальные профиты, которые работа могла принести.

Потому работать обозревателю культурных событий Ольге Савиной выпадало чаще на совсем небогатые, бюджетного типа, издания.

Семен Кляйн узнал об этих подробностях жизни Ольги только через месяц после уже самого близкого, самого тесного с ней знакомства. Кельвин снял Ольге на полгода квартиру, Савина, стесненная тогда в деньгах сильно и порой не знавшая, чем кормить кота, согласилась — хоть и подумывала о том, что все отдаст Кляйну, когда разбогатеет.

Но после первого же скандала, когда Семен ушел и не объявлялся неделю, Ольга подумала о том, что пошел он, собственно, к черту, этот Кляйн.

Потом, в течение этого полугода, на который была снята квартира, они ссорились и мирились еще раз пять. В последнюю ссору Савина объявила Семену, что продлевать аренду квартиры не следует. Безденежная, но гордая Ольга не любила, когда за нее платит не известно кто. А статус отношений с Кляйном постоянно вылетал за пределы отношений нормальной пары.

Однако после очередного замирения с Ольгой Кляйн дал взятку кому следует, и еще даже до конца срока аренды квартиры у Савиной образовалось жилье в общежитии. Небольшое, но уютное. И самое главное — свое. От одного из государственных периодических издательств, в котором работала Ольга уже несколько лет.

Потом Семен и Оля встречались и расставались еще семь лет.

За эти семь лет Савина один раз собиралась выброситься из окна, трижды разбивала всю посуду в доме Кляйна, однажды вывернула на голову Кельвину огромную миску салата и еще один раз даже стояла у шеи Семена с ножом. В общем, эта пара жила полной жизнью.

Кляйн был неисправим. Одной девушки ему всегда было мало. Из-за этого они постоянно расставались. Ольга тоже в моменты разлуки не отказывала себе в мужском общении. Может быть, еще поэтому отношения их были так длительны — Оля и Семен никогда не опротивливали друг другу окончательно. Они никогда не были супругами, потому до трех долго не считали и расставались при самых первых запахах жареного. Раз шесть за эти годы они расставались навсегда. После ножа Семен поклялся всем, что у него есть, что это было последнее расставание — тогда они не общались восемь месяцев. Но в конце концов, так или иначе, они постоянно оказывались снова вместе.

Пока однажды Семена Кляйна не поместили сначала в СИЗО, а потом не экстрадировали во Францию.

Когда Кельвина посадили, Семен и Ольга как раз были в ссоре. Поэтому Ольга узнала обо всем этом от общих знакомых уже только тогда, когда Кляйн пробыл во Франции полтора месяца. Никто не знал способа связи с ним. Савина пыталась найти какой-то канал через своих знакомых — и, конечно же, не нашла.

Про Семена у Ольги теперь была только одна полезная и важная информация — день, когда начался его тюремный срок. И если бы Семена не освободили досрочно во Франции, Ольга с точностью до дня легко могла посчитать день, когда Кельвин выйдет.

Семена Кляйна досрочно не освободили.

14

Yorke.

2012 год, 19 марта

«Второго марта развелись.

Попил я недельку после развода.

Попил вторую. Начал и третью пить.

Но чувствую — дела мои лучше от этого не становятся.

А только хуже и хуже все.

«Эге, — думаю я на третью неделю после развода. — Эдак мне скоро совсем будет каюк. К бабке даже не ходи, ясно это, как день».

Задумался, делать что. Крепко так задумался. Как-то не охота мне еще, чтобы каюк.

Стал дела вспоминать, какие у меня вообще остались. Про роман вспомнил. Достал роман свой, отряхнул.

Ну и сел роман свой ковырять.

Я его дописал уже несколько месяцев назад, никак не мог к редактированию приступить. Вот, представился случай.

И что вы думаете?

Вытащил, потянул меня к свету роман-то мой. Увлекся я как-то незаметно редактированием. Смотрю на героев своих, погружаюсь в тот мир, что выдумал. Рихтую роман со всех сторон, героев этих, значит, подшаманиваю. Там краски наложил, тут косметики, в этом месте живот убрал, здесь мышц добавил. Буквы стираю, буквы добавляю, части романа разбираю, по-новому складываю, главы местами переставляю. Смыслы переписываю, мотивы обнажаю.

И получается!

Знаете, получается!

Во-первых, заблестел мой роман, как будто вымыли его чисто, а потом пастой ГОИ натерли. А во-вторых и в главных, ребята, пить мне больше не хочется, вот что. Ну не то, чтоб совсем не хочется, тут уж я бы наврал. Но про развод этот дурацкий мыслей нет, про жизнь мою неудавшуюся, про череду неурядиц какую-то, что меня в последние годы преследует, — это все как сдуло, понимаете?

Ни сын мой родной, ни работа, ни увлечение новой бабой, ни родители — мне кажется, никто бы меня из этой ямы не вытащил.

Только роман смог. Трактором, знаете, прицепил и потащил обратно. Жить.

Вполне может быть, что и буддизм мой еще какое-то влияние оказывал.

Буддизм ведь я не оставил, а наоборот. Ламрим углубленно изучать стал. В Малом Ламриме, что я читаю сейчас, 704 страницы. Сколько в большом — и подумать боюсь.

Вчера вот про шесть миров, что сансару наполняют, читал.

По буддизму, всего во Вселенной есть шесть миров: мир ада, мир голодных духов, мир животных, мир людей, мир асуров и мир дэвов (богов). И вот что интересно — если про первых четыре мира представление у буддистов достаточное — на сотню почти страниц представление. То про мир богов и асуров почти нет ничего — все что есть, уместилось на полстраницы. Ничего не известно практически. Надо будет в Большом Ламриме посмотреть, конечно, но сдается мне, что и там ничего не будет.

Загадка какая-то.

В общем, жизнь продолжается, смайл. Всех люблю вас здесь))).

Комментов: 14. Комментировать эту запись.

15

Дача Севастьянова размахом воображение не поражала, но и вспоминать про пана Тыкву с его домиком поводов не было.

Паша подъехал к воротам своего участка, открыл их, въехал по дорожке к гаражу и заглушил машину. В молчании, которое на несколько секунд сейчас повисло, Семен ясно себе представил, каково тут летом, тихими вечерами, насыщенными хвойным запахом воздуха.

— Хорошо? — улыбнулся Павлик Семену.

— Хорошо, — согласился Кляйн.

Периметр участка дачи защищали штук 200 туй и еще каких-то хвойных деревьев, названия которых Кляйн когда-то знал, но забыл. Все они были еще молодыми, но уже создавали на даче Павлика тот уют, который огораживает пространство своей территории от пространства остального мира.

— Когда один приезжаю, почти никогда машину в гараж сразу не ставлю, — сказал Севастьянов. — А вот так вот сижу и слушаю эту тишину вокруг. Дышу.

— Не будем нарушать традиций, — подала с заднего сиденья голос Оля Савина. — Я тоже сейчас так хочу. Хочу только слушать и дышать.

Паша улыбнулся.

— Ты не умеешь, Савина, — сказал он. — Просто дышать и слушать. Тебе жизнь подавай.

— Специалисты по Савонаролям на пороге, — проворчала Савина и выбралась из машины. Все в компании Кляйна знали Олю под этим ником, которым Савина пользовалась для самоназвания в соцсетях. Порой называл ее так и Семен.

Павлик тоже открыл дверь машины, вышел и потянулся.

Вышел и Семен.

Несмотря на февраль, во дворе стояла здоровенная наряженная ель. Судя по ее размерам, Павлик купил участок уже вместе с этим деревом.

Семен задумался о том, как же Севастьяновы наряжали эту елку. На первый взгляд казалось, что для этих целей понадобился вертолет. Зато дети Павлика будут помнить это приключение всю свою жизнь.

— Ну что, пошли в дом? — сказал Паша.

— Ага, — ответил Кляйн.

Семен поднялся по лестнице, открыл дверь, и они вошли в дом. Дача Севастьянова состояла из двух этажей и семи комнат. Кляйна удивили аж две ванных на первом этаже.

— Ну, у меня же трое детей, — ответил на вопрос об этом Севастьянов. — Плюс гости частенько остаются.

Павлик ввел Олю и Семена в первую от лестницы комнату.

— Вот, — сказал он. — Это ваша гостевая.

Комната была обставлена без шика, но со вкусом.

Семен, который только что узнал, что у Севастьяновых уже трое детей, сказал:

— Хм. Трое. Кто третий, мальчик?

— Забыл тебе сказать, да… — сказал Сеов. — Мальчик.

— Интересно, как назвал. Давай угадаю, — сказал Семен. — Если Миша и Маша, то пусть будет…

— В жизни не догадаешься, — улыбнулся Севастьянов. — Гриша.

— Да уж, — ответил Семен. — Не догадался бы. А почему?

— Когда жена была на последних месяцах, — ответил Павел, — Мишка притянул из сада считалку «Мишка, Гришка и Щипай ехали на лодке. Мишка, Гришка утонули. Кто остался в лодке?»

Павлик сделал паузу. Он ждал ответа.

— Щипай? — предположил Семен.

— Вот. Когда я так отвечал, Мишаня в восторге бросался ко мне и начинал щипать. Ну и после этого мы с женой решили, а почему бы и не Гриша? В конце концов, разве это не звучит? Миша, Гриша и Маша?

— Ну знаешь ли, — пробормотал Семен. Он хотел сказать, что Мишка и Гришка в считалке утонули, но не стал этого делать — ребенка все равно уже назвали так, как назвали.

— Подходяще, — сказала Савина.

— Во-о-о-о-от, — протянул Севастьянов. Вышли из гостевой и пошли по второму этажу. — Здесь кухня. Здесь бойлерная, — показывал Паша. — Если вдруг отключат электричество — а такое здесь бывает, — то вот тут включается резервный генератор. Позвонишь мне, я объясню, что да как.

Еще некоторое время Сеов разъяснял постояльцам, откуда что берется в его хозяйстве. Потом все втроем вышли на улицу к машине.

— Ну что. Две недели у тебя здесь есть точно, — сказал Сеов. — А там по обстоятельствам. Обычно мы с начала марта начинаем уже ездить на дачу семьей. Но сам понимаешь, все решаемо.

— Спасибо, Пабло, — сказал Кляйн. — С меня бутылочка.

Кельвин произнес это именно так — «бутылочка». Выражение пошло еще с лицея. На уроке биологии учитель — бывший моряк — так иногда благодарил за что-нибудь лицеистов — оттуда и пошло.

Попрощались. Затем Севастьянов сел в машину и стал задом выезжать с участка. Семен пошел следом. Поднял на прощание руку.

Сеов выехал за ворота, Семен стал за ним запирать, когда в мобильном его снова раздался звонок. Кляйн посмотрел на имя звонившего абонента, и у него потеплело на душе.

— Да, Баргуджан, — поднял он трубку.

— Здравствуй, дорогой, здравствуй! — зашумела в ответ трубка кавказским акцентом.

— Здравствуй и тебе, Баргуджан, — ответил Семен. — Рад слышать тебя.

— А я как рад, дорогой! — закаркала трубка так, как будто говорила не на русском, а на грузинском языке. — Семен, я из Москвы выехал, координаты кинешь или как нам быть?

— Да, сейчас дам, — ответил Кляйн. — СМС пришлю. Мы сами только вот приехали на дачу к Пашке.

— Ну давай, до встречи, жду СМС, — акцент был слышен у Баргуджана всегда. Но был этот акцент каким-то странноватым, будто нарочитым, будто собеседник обозначал свою принадлежность к кавказцам, а на самом же деле, казалось, мог говорить без акцента вовсе.

— Да, пришлю, минуту, Баргуджан, — сказал Семен.

— Давай, дорогой, — сказал кавказец и положил трубку.

Семен нашел координаты дачи Севастьянова в телефоне и сбросил СМС.

— Кто это еще? — Савина сидела в беседке и щурилась не по-февральски яркому солнцу.

— Это друг, — ответил Кляйн. — Должен кое-что привести.

— Да? — спросила Савина. — Что же он должен привести?

16

Yorke.

2012 год, 28 сентября

«Вы знаете, оказывается, в стране сейчас какое-то огромное, я бы сказал даже, какое-то неприличное количество писателей.

Мне кажется, дело в том, что это оттого, что в стране растет не только уровень благосостояния — граждане точно так же прирастают и умом.

Лет пять назад умнеющее население страны валом повалило в менеджеры среднего звена. Все не деталь у станка точить. Не сталь лить в кокиль, не на башенном кране целый день ручки вертеть на верхотуре.

Время прошло, прогресс прет — еще поумнели.

К черту этот дурацкий офис, графики прироста продаж и дурака-начальника. Не удобнее ли сидеть дома, нажимать на клавиши и этим зарабатывать на жизнь? Расходов никаких, сейчас даже писчая бумага не нужна.

Хотя поначалу все-таки придется совмещать. Днем с дураком-начальником, вечером — творить.

Творить, к слову, стали многие из тех, кто пять лет назад пошли заседать в офисах.

У них сил много.

Попробуй потвори после того, как тротуарную плитку целый день укладывал или обваливал и разделывал коровьи туши с девяти до пяти, с получасовым перерывом на обед. Сложно. Сложно после всего этого творить. А вот после офиса — нормально.

Ну и все логично: работников офисного труда в стране было с избытком и писателей получилось тоже занадто.

И все бы ничего, ребята, кабы не один такой момент — совершенно пропал сейчас такой класс, как бесплатный издатель.

Раньше оно ведь как было: писатель писал и получал за это деньги.

Сейчас почти что наоборот: писатель написал, отнес в издательство, заплатил туда свои кровные, ему через месяц из издательства выдали книги — иди, реализовывай, богатей. Оно вроде все и правильно, вроде как если уж взялся писать, то отвечай за свой труд самостоятельно. Только теперь давайте посмотрим на все это дело со стороны читателя.

Читатель пришел в книжный, там стоят на полках ровными рядами произведения поумневших офисных работников.

Фамилии все незнакомые.

Читатель подошел к полке, открыл одно произведение — закрыл. Плохо. Второе открыл — закрыл. Плохо. С третьей и четвертой книгой тоже попытки очень так себе вышли.

Читатель с тоской на ряды полок, уходящие вдаль, смотрит, потом разворачивается и идет в развалы классической знакомой литературы. Выбирает себе там из проверенного и гарантированного, покупает и уходит.

Безусловно, талант — это вода — он всегда найдет себе дорогу.

И если я не талант, если не найду этой своей дороги — значит, я просто из рядов этих вот псевдописателей, вообразивших о себе менеджеров среднего звена.

Но вот какая здесь штука: если раньше я ничего за такую ошибку заплатить не был должен, то теперь меня ждет штраф. Штраф крупный, я вам скажу. Для того, чтобы мне сейчас напечататься, я должен продать машину. Потому что денег в жизни почти не копил — я плохой, негодный менеджер среднего звена. Если окажусь еще одновременно с этим и плохим писателем — ищите меня умершим от истощения по адресу город Москва, улица Малыгина, дом 10, кв. 109. Прямо на кровати и ищите. Потому что без машины я на работе не нужен, с работы я увольняюсь. Можно, конечно, пойти почтальоном или полы мыть. Но мне кажется, что если писатель я никудышный, то выбирать все-таки нужно будет истощение.

Но вы знаете… Я верю, что получится. Хотите знать почему?

Я вам скажу.

Потому что начало сбываться.

Многое из того, что я писал в романе, оно начало сбываться.

Знал бы прикуп — жил бы, конечно, в Сочи. Можно и сейчас сделать такую попытку — сесть и написать по-быстрому роман о том, как я, к примеру, внезапно сказочно разбогател. Только сами должны понимать: Мироздание — оно так не работает. Мирозданию нужен посыл. Мощный, сокрушительный, зубодробительный посыл. Чтобы сама реальность меняться стала от того, что ты написал. Или, может быть, не меняться, а формироваться.

Ты должен так это все пережить, так за своих героев хотеть должен, зубы у тебя от этого желания крошиться должны — тогда только сработает.

А разве у меня крошатся зубы, когда я о богатстве думаю?

Да нет, конечно.

Комментов: 15. Комментировать эту запись.

17

Душ неизменно действовал на Семена животворяще. Он вышел из ванной, освеженный и обновленный, переоделся в простенькие вещи, которые ему выделил Паша из своего дачного гардероба, и пошел к Савиной, где она распаковывала сумку с продуктами, что передали Севастьяновы.

Кляйн вошел в кухню, посмотрел на стол, который уже успела накрыть Ольга, и протянул удивленное «да…»

— Что такое? — спросила Оля.

— Неужели все это может находиться одновременно в холодильнике одной семьи? То есть я, конечно, благодарен Любе и все такое, но… Может, они к празднику какому готовились?

— Я думаю, Сема, ты просто отвык от изобилия, которое сейчас в почти любом российском холодильнике, — ответила Савина. — Ну и потом, нельзя забывать, что Пашка уже человек состоятельный. Ничего экстраординарного я здесь не вижу. Подумаешь, икра. Подумаешь, балык. Детей-то кормить чем-то надо каждый день.

— Точно, — сказал Семен. Он налил себе и Савиной в бокалы коньяк. — Но как бы там ни было — давай, за них, за Севастьяновых.

— Давай, — Савина подняла бокал.

Кляйн опрокинул в себя коньяк, посмотрел с небольшим удивлением на бокал и поставил его на стол.

— А ты знаешь, я вот только что осознал, что три года ничего не пил, — удивление Семена было вызвано забытым вкусом. — Вообще ничего из алкоголя. И не вспоминал даже. Травой, было, баловались. Да… А про алкоголь так вот даже и не вспоминал.

— А что там с травой? — удивилась Ольга. — Неужели проще, чем алкоголь раздобыть?

— Конечно, — сказал Семен.

Кляйн закусил бутербродом с красной икрой, протянул вилку и наколол себе несколько кусочков бастурмы. Только сейчас Кельвин понял, насколько он голоден.

— Ну, рассказывай, — Семен закусил бастурмой и стал сооружать себе огромный бутерброд из лаваша, зелени, балыка и сыра. — Как у вас тут вообще дела?

— Ну как-как, — ответила Савина. Она взяла себе ветку винограда и отщипнула несколько ягод. — Самое, наверное, яркое — эпидемию коронавируса в двадцатом пережили. То еще было развлечение.

— Сама не болела?

— Не-а, — ответила Савина. — Но надоело это все до жути. Все эти маски, перчатки, невозможность общаться с другими людьми. Ну и работы, сам понимаешь, было — кот наплакал. Хорошо, тогда редактором еще подработать удалось, так бы с голоду померла.

— Вот прям бы померла?

— Ну да. Отменили же почти все культурные мероприятия, чего мне освещать? Часть журналов вообще тогда закрылась.

Тут у Кляйна зазвонил телефон. Он посмотрел, кто звонит, и поднял трубку.

— Да, Баргуджан, да, дорогой! — сказал Семен в телефон. — Через три минуты? Хорошо, уже выхожу, дорогой, да.

Кляйн повесил трубку, откусил от сооруженного бутерброда сколько смог, встал и пошел искать ключи от ворот.

— Ну, а в остальном как? Неужели ничего не было, кроме эпидемии? — Семен нашел ключи в куртке, которую бросил в коридоре. Посмотрел на них, повспоминал, какой из них от ворот. — Пойдем Баргуджана встречать.

— Пойдем, — согласилась Савина.

Они вышли из дома и пошли по плиточной дорожке. Семен пытался разгадать, что за рисунки были на плитке, но так и не понял — рисунки одновременно напоминали и сказочных драконов, и китайские иероглифы.

— Ну что еще было, — сказала Ольга. — Байк освоила вот. Получила права на него. Правда, своего так и не купила… Не придумала, где мне его держать. На улице быстро уведут. Да и дорого.

— Оу, — сказал Кляйн. И с совершенно неподдельным интересом уточнил: — На чьем же байке ты тогда ездила, у кого училась всему этому?

— Ты его не знаешь, — усмехнулась Савина.

Они шли к воротам, и где-то совсем рядом с ними шла пауза, которая никак не хотела ничем заполняться. Ольга не стремилась ни к каким оправданиям. Кляйн ничего не спрашивал уточняющего.

— Летом девятнадцатого года в поход ездила, — сказала Оля. — С байдарочниками, в Карелию, на сплав. Было круто, историй оттуда привезла — на книгу.

— Ну, и что книга? — спросил Семен. Хотя в голове Кляйна сейчас вертелись совершенно другие вопросы. — Удалась?

— Нет. Часть этих историй я записала, — сказала Савина. — Знакомым понравилось, особенно тем, которые в тех походах участвовали. Часть историй забылась. Книги, конечно же, никакой не вышло.

Семен открыл замок, распахнул ворота.

За воротами стоял какой-то не черный даже, а вороненый линкольн. Его ксеноновые фары ослепили Кляйна, и он поднял руку, защищая глаза. Только тогда водитель догадался потушить свет.

Из машины со стороны пассажира тяжело вышел такой же весь черный и вороненый, как и машина, которая его привезла, могучий и статный человек, одетый в длинный плащ. Человек распахнул свои объятья.

— Вай, Кикос!

— Вай, синок!

Это было их личным приветствием, только их двоих — Бауырджана Самани и Семена Кляйна. Однажды за долгим праздничным столом они выяснили, что оба смотрели этот мультфильм и что оба любят этот мультфильм. Тогда же они решили, что теперь будут приветствовать друг друга только так. Обычно такие вещи забываются, но эта не забылась.

Бауырджан и Семен обнялись, и Ольга заметила, насколько отличались эти объятия от тех, которыми Кляйн обменивался с Севастьяновым.

— Добрый день! — сказал Самани, обращаясь к Ольге.

— Оля Савина, — представил девушку Кляйн. — Все вместе — Савонароля.

— Мэ вар Бауыржан, — раскатисто, густо объявил Самани и ткнул себя в грудь. — Он, — теперь гигант ткнул пальцем в Кляйна. — Он называет меня Баргуджан. Говорит, что не может произносить «Бауыржан». Ты попробуешь сказать «Бауыржан»?

— Бауыржан, — неуверенно сказала Ольга.

— Браво! — исполин, кажется, специально подбирал такие слова, чтобы в них встречались или рычащие или каркающие звуки. — Браво, Савонарол!

Кажется, Самани решил, что это фамилия Ольги. Она не сочла нужным его поправлять. Гигант развернулся и пошел к багажнику. Семен отправился за ним.

— Знаешь, — говорил по дороге Бауыржан. — Сначала я хотел привезти тебе шесть аппаратов. На выбор! И я думал, что мы будем стоять с тобой, как два мафиозо перед багажником, и ты такой будешь выбирать себе оружие. Ты будешь доставать такой: «Это Glock 17», — Самани распахнул багажник. — Ты будешь капризничать, говорить: «Нэт, не подойдет». «А это Desert Eagle», — скажу тебе я, ты ответишь: «Тоже не годится». И я бы тебе что-то такое предложил, и ты бы ответил: «Это вот вещь, это я беру». Ты бы так сказал.

Кляйн рассмеялся.

— Но потом я решил, зачем мы будем делать этот цирк? Я решил, привезу своему другу самое лучшее, что у меня есть. Знаешь, что я сказал менеджеру, которому поручил собрать тебе ЭВМ?

Бауыржан достал большую коробку и похлопал по ней ладонью — так кавказцы хлопают по спелому арбузу.

— Не знаю, — сказал Семен.

— Что если мой друг не будет доволен этой машиной, то и я не буду доволен.

— Ясно, — сказал Семен.

— Да, — сказал Самани. — Я думаю, что и ему было ясно.

— Такую большую диагональ, может быть, и не надо было, — Семен принял коробку из рук Бауыржана.

— Много — это не мало, — сказал Самани. — Отрежешь, если будет лишнее.

Кляйн засмеялся.

— Ну что, зайдешь, Баргуджан? — спросил Кляйн.

— Нет, дорогой, сегодня не зайду. Я очень хочу зайти, мы так давно с тобой не виделись, но еще много дел, ждут люди, понимаешь? Будем на звонке, да?

— Да, — ответил Семен. — Я вот думаю, стоит ли спросить про то, сколько я тебе должен?

— Если ты хочешь меня обидеть, давай, спрашивай, — поднял руку гигант. — Давай-давай.

— Нет, Баргуджан, — сказал Семен. — Обидеть тебя я не хочу.

— Тогда хорошо, — сказал Самани. Он повернулся к Оле. — Савонарол!

Исполин поднял руку в кулаке, прощаясь с Ольгой. Савина подняла свою руку в ответ.

Самани и Кляйн еще раз обнялись, потом Бауыржан сел в машину на свое место, водитель дал задний ход, и машина скрылась в темноте.

— Ноутбук? — спросила Ольга.

— Да, — ответил Семен.

Они зашли обратно на участок, Семен прислонил коробку к дереву, закрыл ворота и стал запирать замок.

— Колоритный персонаж, — сказала девушка. — Но Бауыржан — это разве грузинское имя?

— Не-а, — Кляйн справился с замком и подхватил коробку. — Бауыржан — это турецкое имя. Мама у Самани турчанка. Папа грузин. И еще мне чего-то мерещится, что какая-то из бабушек у Самани еврейка.

— Почему? — спросила Ольга.

Семен подхватил коробку с земли, и они пошли обратно к дому.

— По тому, как он ведет дела, — ответил Кляйн.

— Он торгует оргтехникой?

— Сейчас да, — ответил Семен. — Все мы сейчас чем-то торгуем. Я общепитом торговал, Севастьянов продакт плейсментом, Бауыржан оргтехникой. Измельчали и выродились.

Видимо, встреча с Самани всколыхнула какие-то воспоминания у Кляйна и бросила их поверх алкоголя.

— Но ничего, — сказал Семен, открывая дверь в дом. — Мне кажется, еще пошумим.

18

Yorke.

2013 год, 01 сентября

«Миша из приличной семьи.

Дед у Миши с госпремией СССР.

Мать Миши — художественный руководитель театра, отец — художник в кино.

Миша сидел в тюрьме за бандитизм в девяностых, потом Миша владел большим бизнесом в нулевые — он снимал телевизионные проекты для государственного ТВ. Именно тогда Мишу «вставили» на миллион долларов.

С ним не рассчитались.

Тогда Мишу чуть не убили, странно, говорит, что не убили. Стольким оказался должен. Но из ТВ-бизнеса Миша после этого случая, конечно же, ушел.

Миша крепкий.

Миша поднялся из нокаута, в котором оказался — и теперь Миша торгует книгой. У Миши большой книжный магазин в Москве. И Миша еще немножечко шьет — у него небольшой издательский дом. Издает в основном людей приличных — местных значительных поэтов и прозаиков. Немного Миша издает и оппозиционную литературу. Дело даже не столько во взглядах, просто пацаны нормально платят.

Миша — мой издатель, он взялся за мою книгу.

Своего издателя я выбирал долго.

Когда на руках есть пять тысяч долларов, выбирать легко. Легко капризничать, воротить нос: это не хочу, то не буду. И это даже не про то, чтоб «целуйте меня везде». Просто хочется какого-то гарантированного результата. Потому что пустобрехов в мире книжного дела хватает. Даже с горкой. Некоторые обещают мировое имя сразу, без размышлений. Некоторые сулят невиданные продажи — они, мол, на этом собаку съели. Иные и вовсе видят меня лауреатом Нобелевской премии по литературе. Но у всех у них в глазах отражаются только те самые пять тысяч баксов. Отражаются ясно, нужно только немножечко приглядеться.

Не хотелось бы бахвалиться, но обмануть меня сложно.

Ребята, я ведь кроме того, что писатель, я ведь в продажах проработал десять лет. Что, кому и как втуляют, я знаю.

Я вижу, с чего вы кормитесь. Я вижу, что вас интересует в первую очередь. Я знаю, что самые «жирные» и самые прибыльные сейчас заказы — они от графоманов, которых вы привыкли разводить. Я вижу, что плевали вы на результат и на мои продажи. Как только вы мне отдадите книгу, как только я подпишу акты приемки, вы забудете про меня. Я еще, кажется, даже не успею выйти из комнаты.

В 95 процентов случаев деньги, которые вкладывает в издание книги графоман, он больше не увидит никогда. Такие красивые, такие милые, такие славные деньги уплывают от него навсегда. И обычно задача издателя — убедить графомана в обратном. Задача издателя убедить графомана в том, что тот свою книгу продаст, весь тираж, обязательно.

— Еще, выходит, заработаю? — сомневается графоман.

— Ну, — сдает немного издатель назад. — Заработать получится только при благоприятных раскладах. Но уж вложения, вложения вы отобьете наверняка. Железно! Железобетонно!

Вообще, задачу издателя можно поставить шире — его задача убедить графомана в том, что он не графоман. Все это я понимал и сам, и в подтверждение моим мыслям все это мне рассказывал Миша за коньяком у меня дома.

Сложно сказать, может быть, Миша пьет коньяк дома у всех графоманов и всем графоманам раскрывает схемы развода графоманов. Но он сумел создать у меня такое впечатление, что нет. Ну и есть один большой момент во всем этом деле — Миша готов за свои деньги издать половину тиража моей книги. Чтобы продавать потом в своем магазине. Это такой сильный нюанс. Убедительнее любых слов.

Знаете, есть много щенячьего восторга от того, что твоя книга увидит свет в бумаге. Она станет, наконец, Книгой. Не символами на экране монитора, а именно книгой. Я хочу его пережить, этот щенячий восторг.

Миша обещал мне широкую презентацию на своих площадках, обещал познакомить с десятком владельцев частных книжных для того, чтобы моя книга продавалась в их магазинах. Также он объяснил схему, по которой книга продается через государственную сеть. Миша говорил про пиар-кампанию, но на это у меня бюджета, к сожалению, уже нет.

А.

Есть еще такой любопытный факт: мой почтовый ящик теперь до верху завален деловыми предложениями от Союзов писателей, которых, по-моему, сейчас не меньше десяти. И там тебе и интернациональный, и международный, и национальный, и каких только нет еще. Я научился все эти деловые предложения сразу же проматывать до конца. Потому что в самом конце, как правило, Союз писателей такой-то переходит к сути — пишет сумму денег, которую нужно внести за участие в биеннале, конференции, конкурсе, выставке или фестивале. Аппетиты писательских союзов самые разнообразные. Не встречал я, пожалуй, только ничего совсем уж бесплатного. Лохов разводят с задором, с огоньком, с выдумкой. Можно приобрести медаль. Да-да, кроме удостоверения о том, что ты член Союза писателей, будет еще медаль о том, что ты писатель. За графоманов, в общем, взялись всерьез. Просто потому, что этот рынок наводнили деньги. Потому что есть кого разводить. Потому что графоманов, как я уже говорил, сейчас стало очень много.

В общем, месяца через три у меня выйдет мой роман, моя книга.

Сбывается из романа «Башня» столько всего, что мне порой делается страшно от той силы, которая может быть в слове.

Руки чешутся теперь засесть за новый роман, в котором я бы написал себя счастливым, богатым и вообще, в целом, благополучным. Только я сам понимаю, что нужны определенные условия для того, чтобы в таком романе появилась огромная энергия, которая бы или меняла реальность, или вовсе создавала бы новую. А одного моего желания быть благополучным недостаточно. Маловато.

Комментариев: 37. Комментировать эту запись.

19

Ольга и Семен лежали в кровати.

Ольга смотрела в черное небо за окном, Семен размышлял, ложиться ли ему уже спать или распаковать ноут, что привез Бауыржан. Он посмотрел на часы — оказывается, была еще только половина десятого вечера.

— Интересно, почему боженька не заселил нам в соседи марсиан? — спросила вдруг Ольга. Из окна, которое было расположено прямо у кровати, было видно широко. Дом Севастьянова стоял у самого края дачного поселка, и потому другие дома обзора не заслоняли. Эта ночь выдалась прозрачной и звездной. Савиной показалось даже, что она различает красноватое свечение Марса.

— Потому что грызли бы друг друга, — ответил Семен. — Не исключено, что до полного уничтожения.

— Что же… — сказала Савина. — Ты думаешь, любое существо, наделенное разумом, неизбежно будет агрессивным и разрушительным?

— Думаю, что неизбежно, — ответил Кляйн. — Я бы даже сказал так: это условие выживания любого наделенного разумом существа.

Тут у Кляйна зазвонил телефон. Семен посмотрел на экран: звонили все с того же подавленного номера, что и днем. Семен немного подумал и решил поднять трубку.

— Да?

— Здравствуйте, — сказал незнакомый голос в телефоне. — Меня зовут Андрей. Я вам известен как Линкси.

— Нет, — ответил Семен. — Никакой Линкси мне не известен.

Он вспомнил СМС, которая пришла в его телефон сразу по прилету. СМС эта была также подписана «Линкси».

— Странно, — чувствовалось, что голос опечалился этому факту. — Тогда, может быть, как АЩ?

А вот уж за этими словами сразу вспомнил Кляйн длинные коридоры московского СИЗО, сокамерников, холодную баланду и высокие потолки в кабинетах следователей.

«АЩ».

Андрей Щербаков.

Тот, к кому обращался Семен за помощью, когда у него начались проблемы с «конторой». Тогда АЩ ему ничем, кажется, не помог. Хотя и было у Семена такое подозрение, что только благодаря Щербакову ему предложили альтернативу — сидеть в тюрьме на Родине или отбывать свой срок во Франции. Могли ведь ничего такого и не предложить.

— Здравствуйте, Андрей, — медленно сказал Семен.

— Когда много рабочих имен, — сказал Щербаков, — иногда возникают такие вот неловкие ситуации. Прошу прощения.

— Да ничего, — сказал Семен.

— Я не поздно звоню, у вас есть три минуты на разговор? — спросил АЩ.

— Не поздно, — ответил Кляйн. — Есть.

— Тогда перейду к делу, — сказал Щербаков. — Во французской тюрьме вы познакомились с неким Джоном Полаком.

— Я много с кем познакомился во французской тюрьме, — сказал после небольшой паузы Кляйн.

Ему не хотелось открывать никаких своих карт. Семен вообще очень плохо пока понимал, как относиться к Щербакову. По книгам этого человека Кляйн делал свои первые шаги в скрытых, потаенных для обычного пользователя пространствах интернета. Об этом человеке ходили легенды в мире хакеров. Поговаривали, что Щербаков много кого из «ломщиков» спас от тюрьмы. Именно потому Кляйн обратился тогда к АЩу. Обратился, но никакого ответа тогда от него не получил.

— Хорошо, — сказал АЩ. — В 2017-м я не мог вам помочь ничем, кроме того, чем помог. Но я понимаю, что никаких оснований доверять мне у вас нет.

Теперь для Семена стало очевидным, что без Щербакова и того обращения к нему все обернулось бы еще хуже, чем сложилось. Но вместе с тем Щербаков работал на «контору» — это Кляйну было известно доподлинно. Чего же АЩ хочет от Семена сейчас, он не понимал и даже не догадывался. Потому не нашелся что ответить.

— С вашего позволения, Семен, мы пойдем немного другим путем, — сказал Щербаков. — Вы знакомы с Кислинским, Всеволодом?

— Да, — отрицать этот факт было бессмысленно. Кислинский был «ломщиком» в девяностых. Кляйн проворачивал с Всеволодом кое-какие свои криминальные дела. Интересно, сколько Кислинскому сейчас лет? 50—55? Наверное, никак не меньше.

— Запишите, пожалуйста, его телефон, — сказал АЩ.

Он продиктовал номер, ни секунды не сомневаясь в том, что Семен его запишет. Кляйн действительно взял на подоконнике ручку и записал номер Кислинского на коробке с ноутбуком.

— Позвоните и поговорите с ним, — сказал Щербаков. — Постарайтесь выяснить у него, можно ли мне доверять. И еще умею ли я быть благодарным людям, с которыми работаю.

— Вы хотите предложить мне работу? — спросил Кельвин.

— Я хочу правильно замкнуть контуры будущего, — ответил АЩ что-то совсем уж непонятное. — А для этого мне нужны вы. То есть в некотором смысле — да. Кое-какую работу я хочу вам предложить.

— Очень интересно, — сказал Кляйн. — Но пока ничего не понятно.

— Поэтому сначала поговорите с Кислинским, Кельвин, — АЩ назвал Семена его лицейским прозвищем. Его голос, показалось Семену, стал каким-то кошачьим и вкрадчивым. — Сейчас я вам могу сказать только то, что нас интересуют не столько деньги Полака, сколько фигура самого Полака. Позвоните мне после того, как поговорите с Кислинским, Семен. Всего вам хорошего.

— Да, до свидания, — попрощался Кляйн.

Трубка замолчала. Кляйн посмотрел на экран — АЩ уже ушел с линии. Семен выдохнул.

— Что такое? — спросила Ольга.

— Сам пока не очень-то понимаю… — в задумчивости сказал Кельвин.

— А звонил кто? — спросила Савина.

Кляйн посмотрел на Ольгу, затем встал, подошел к окну, открыл форточку. Февраль, да и вся зима в этом году были просто удивительными. Нет, на Семена не пахнуло сейчас же с улицы весной, но температура так и не опустилась в Москве за всю эту зиму меньше минус пяти. И «люты», как называют февраль в некоторых славянских языках, был на «лютый» совсем непохож. Скорее он был похож на «нежный».

Семен несколько секунд постоял у окна, собираясь с мыслями. Он думал, стоит ли говорить Савиной о деле, которое ждало его в самом ближайшем будущем.

Наконец, он решился.

Семен подумал, что надо бы с чего-то начать. Впрочем, чего тут. Начинать надо было с того, что…

Начинать надо было с того, что в тюрьме судьба свела Семена с неким Джоном Полаком — одним очень крупным французским бизнесменом.

Подробности того, за что сел Джон, были для Семена не очень ясны — вменялось ему то ли мошенничество, то ли неуплата налогов. Полак об этом сказал лишь то, что столкнуться ему пришлось с такими игроками, которые могут посадить не почти любого, а просто любого человека — и не только во Франции. Еще Полак сообщил Кляйну, что живым бизнесмену выйти из тюрьмы не дадут.

И рассчитывал теперь Джон Полак только на побег.

Подготовленный побег — это очень большие деньги. Это люди, которые придумают, как бежать, люди, которые обеспечат техническую сторону дела, и люди, которые воплотят все это в жизнь. Это оборудование. Транспорт. Потом взятки, потом фальшивые документы, изменение внешности и прочее и прочее.

Самое интересное, что такие большие деньги, которые требовались для побега, у Полака были.

Дело было в том, что когда Полака «сажали», Джон успел «эвакуировать» из-под удара значительную часть своих капиталов.

Он перевел многие свои активы в деньги, потом эти деньги перевел в биткойны, биткойны же положил в кошелек в интернет-пространстве.

Пароля от этого кошелька Джон не знал. Это было частью плана миллионера. Полак прекрасно понимал, что в тюрьме этот пароль из него могут вытащить теми или иными методами воздействия. Потому пароль придумала жена Полака Жаклин, и знала его только одна она. Но буквально через три месяца после ареста Джона постигло еще одно большое несчастье — его жена Жаклин разбилась в автокатастрофе.

И Полак оказался обладателем десяти миллионов евро, которые можно было теперь достать только с помощью взлома его интернет-кошелька.

Таким «ломщиком», по мысли Джона, и должен был стать Семен Васильевич Кляйн.

20

Yorke.

2013 год, 03 июля

«Похоже, что Миша меня взгрел.

Цинично и подло. Расчетливо и нагло.

Дело происходило следующим образом.

Как я писал, расходы по производству книги мы собирались нести с Мишей вдвоем, поровну.

Когда все уже было сделано, когда книга прошла редактирование, корректирование, верстку, когда уже все было подготовлено к печати моего романа, Миша заехал ко мне домой в совершенно расстроенных чувствах. Посидели за чаем. Миша рассказал, что у него подвисло сразу несколько заказов — их не оплачивают. Потому сейчас он не может вложиться в печать «Башни». Показывал мне какие-то договоры, по которым ему не платят. Божился всем святым, что у него есть, что никакой лажи не случится и что как только у него высвободятся деньги, он сразу же вернет мне ту часть расходов, которую должен был понести.

Надо сказать, что за время нашей работы над книгой мы стали с Мишей уж если не друзьями, то достаточно близкими людьми. Дома он был у меня раз десять, мы редактировали книгу вместе, обсуждали какие-то ее куски, просто «бала-бала» на другие темы за чаем и не только за чаем. Размышляли, как можно мой роман превратить в пьесу или в сценарий.

И Мише, надо сказать, я уже доверял. Хотя бы потому, что как-то он много всего разного о себе за это время успел рассказать. Кому какие взятки давал на канале, чтобы его проекты покупало гостелевидение. О всяких других махинациях на телеке рассказывал. В общем, отношения у нас сложились уже доверительные.

Ну, а тут получается такой коленкор, что или тираж «Башни» отменять и ждать неизвестно сколько, или мне своими деньгами весь этот проект закрывать.

Поверил я, в общем, Мише. Отдал почти все, что было. Заплатил целиком за печать.

Ну и что.

«Люди, Шура, такие козлы».

После печати тиража друг мой Михаил почти сразу переменился.

Кардинально так переменился, как по волшебству. Дружбы нашей с ним как будто никогда и не было, в гости он ко мне захаживать перестал, на телефонные звонки отвечать стал все реже. Занятый стал какой-то до содрогания, на меня времени у него ну вот совсем перестало хватать.

Презентацию он мне какую-то в своем книжном сделал. Но у меня сложилось ощущение, что туда пришли преимущественно любители выпить и закусить на халяву — ни одного полезного знакомства у меня на следующий день после презентации не появилось.

Ни с какими директорами книжных Миша меня не познакомил, нашел какие-то идиотские отговорки: этот за границей, у этого проблемы, этот твою книгу не будет продавать, потому что фантастикой вообще не торгует, и так далее.

Ну и закончилось все это дело тем, что уже даже и не сам Миша, а работник его магазина привез мне ту часть тиража, которую должен был оплатить Миша, сгрузил ее, натурально, перед подъездом (я не хотел ничего брать) и уехал.

То есть вот так вот подло, нагло, грязно Миша с себя все обязательства по оплате тиража моей книги снял. Простил всем, кому должен.

Сел я и сосчитал, в какие деньги мне стал тираж.

Оказалось, что развел меня Миша как деревенскую лохуху. У многих его конкурентов получалось дешевле.

И вот теперь я сижу оплеванный и с кучей говна от Мишани в душе и размышляю о том, какая дорогая вышла у меня дружба с Мишей. Непомерно дорогая. Была даже мысль повыбивать у него окна в машине, зеркала посбивать, шины порезать. Я знаю, где он машину паркует — тоже у него дома бывал. Но потом как задумался над тем разбирательством, которое возникнет после такого мероприятия. Все эти менты, все эти протоколы — ведь Миша очевидно будет знать, кто на него так рассердился. Еще я вспомнил, что теперь буддист и что мне гадостей людям делать не положено. Но если откровенно, то не буддизм меня остановил, а протоколы и менты.

Ну что сказать тебе, Михаил, со страниц своего дневничка. Деньги ты прожрешь, а позор останется. Да и не верю я, что можно такие вот вещи безнаказанно делать. Станет тебе в горле вся эта история. Обязательно.

Даже не столько жаль денег, хотя, безусловно, жаль и их.

Миша, ведь в первую очередь ты подорвал мою веру в самого себя. Все эти твои разговоры о том, что я самородок и талант… Они ведь просто стоили определенную сумму в баксах. Ты мне, оказывается, это все просто продавал.

И чего же я на самом деле стою, сейчас совсем для меня перестало быть ясным. Если попробовать призадуматься, то выйдет, что ничего и не стою. Обычный графоман, которым попользовались, пока у него были деньги, а потом выбросили на помойку.

Завез я в сеть государственных магазинов свою книгу. Третий день, как она там продается. Пока продан один экземпляр. Подозреваю, что это кто-то из знакомых, которым я сообщил о том, что книга есть в торговой сети. Виды на урожай, в общем, достаточно унылые.

И что мне со всем этим делать, я не имею сейчас ровно никакого представления.

Комментарии: 28. Комментировать эту запись.

21

Кляйн кратко рассказал эту свою историю Ольге, она выслушала внимательно и не перебивая, затем спросила.

— И… о какой сумме идет речь?

— В кошельке Полака находится 10 миллионов евро, — ответил Семен. В случае успеха десять процентов от этой суммы — мои. То есть миллион евро.

— Деньги красивые, — сказала Ольга. — Только не очень-то понятно, как все это должно выглядеть технически. Ну вот ты взломал кошелек Полака. И тебе сразу доступны все деньги, которые находятся в этом кошельке, так?

— Нет, не так, — ответил Кляйн. — После того, как я взломал кошелек Полака, мне доступны 10 000 евро в месяц — тот лимит, который там был выставлен для покойной жены Джона. Я могу, конечно, попытаться раствориться и с этими деньгами. И до какой-то поры жить на 10 000 этих евросов в месяц. Только зачем кого-то кидать на 10 000, если можно честно получить миллион? Это как если бы… Ну как если бы провинциальному драматургу прислали деньги на билеты, чтоб он летел в Москву подписать контракт на пьесу. А драматург решил бы деньги на билеты прогулять за неделю и ни в какую Москву не ехать.

— Понятно, — сказала Савина. — Ну, а что дальше? Полак же в тюрьме.

— Я уж не знаю как, но, по-моему, Полак может распоряжаться всеми своими деньгами, что находятся в кошельке, и из тюрьмы. Ему нужен только пароль, — ответил Семен. — Я передаю ему пароль, он отдает мне мой миллион, и на этом история заканчивается. Больше мы друг друга не знаем.

— Ну, а ты как получишь свой миллион? Когда Полак получит пароль, он ведь запросто может тебя кинуть?

— Не может, — сказал Семен. — Я передаю Полаку пароль от кошелька и вместе с этим блокирую возможность смены этого пароля до тех пор, пока не получу свое.

— Как-то это все сложно, — сказала Савина. — Ну не может он поменять пароль. Но возьмет и тупо выведет все деньги из него.

— Да. — сказал Кляйн. — Наверное, нужно будет выдумывать схему получше. Окончательно я тут пока ничего не решал — пока я не подобрал пароль к кошельку, говорить, собственно, не о чем.

— Я бы тебя точно кинула, — сказала Ольга. — Пароль был бы у меня, сделала новый кошелек, перевела деньги туда и прощай, Сема, спасибо за работу.

— Ну ладно, ладно, — сказал Кляйн. — Я же говорю, что сам буду думать над какой-то схемой еще. Но с налету ничего особенно не придумывается. Что ты предлагаешь? Пусть возьмет кредит и рассчитается со мной по предоплате? Или паспорт у него взять в залог?

— Не знаю, — сказала Ольга. — Но по всем раскладам тебя кинут, Кельвин.

— Не трави душу, Савина, — сказал Кляйн. — Я все понимаю и без тебя.

Савина задумалась.

— Слушай, Сема, — сказала она после паузы. — А ты вообще читал про него в интернете? Ну про Полака?

— Да как-то в голову не приходило, — сказал Кляйн.

— А давай почитаем, — предложила Ольга. — Мне кажется, что ответ на тот вопрос, как тебе уйти из этого дела со своим миллионом, может лежать как раз там, в интернете. Ты же ничего о Полаке, в сущности, не знаешь. Что-то интересное может отыскаться наверняка.

— Ну давай, — сказал Кельвин.

Семен достал из коробки ноутбук, который привез Самани, открыл его и запустил. Когда компьютер загрузился, они с Ольгой стали читать все то, что предлагали поисковики по запросу «Джон Полак».

Достаточно быстро выяснилось, что Полак — выходец из России.

— Ты знал об этом? — спросила Савина.

— Ну знал, что с постсовка откуда-то, — ответил Кляйн. — Мы ведь по-русски с ним общались. И говорил он чисто, без акцента.

— Ладно, — сказала Ольга. — Читай. Я на своем телефоне поищу тоже, а то тут двоим неудобно.

— Ок, — сказал Кельвин.

Некоторое время Ольга и Семен молча листали интернет-страницы.

— А ты что-нибудь видишь о его жизни здесь, у нас, в России? — спросила Савина.

— Не-а, — сказал Семен.

— Любопытно, — сказала Ольга. — Почему вдруг.

Действительно, история жизни Джона Полака в России была освещена интернетом крайне скудно. Было понятно лишь то, что жил он в Москве и работал до переезда во Францию то ли менеджером по оптовым продажам, то ли еще каким-то совсем неказистым клерком. И совершенно было не понятно, как же так получилось, что после переезда в 2014 году во Францию Джон Полак, который за 33 года жизни здесь, очевидно, не хватал никаких звезд с неба, стал крупным бизнесменом.

— Ну вот я вижу, что в 2015 году он занялся виноградниками и виноделием в Бургундии, потом упражнялся в строительстве домов, затем вдруг вложился в нефтеналивные танкеры и за пять лет взлетел на бизнес-Олимп, — сказала Савина. — А до этого чем он занимался?

— Может быть, сначала они с женой купили яблоко за один цент, помыли и продали его за два? — предположил Кляйн.

— А потом дядя оставил им в наследство миллион? — продолжила Ольга анекдот. — Ты что-то искал про наследство?

— Ага, — ответил Кляйн. — Ничего нет.

— Может быть, он очень просто удачно женился? — предположила Ольга.

Савина стала открывать новые страницы в поисках информации. Наконец, нашла то, что хотела.

— Жена у него появилась только два года назад, — прочитала Ольга. — Нет, Кляйн, ни про наследство не пишут, ни удачный брак не подходит. Что может быть еще? Ну не может человек на пустом месте стать миллионером. Должен быть какой-то… ну я не знаю, стартовый капитал, что ли.

— Да мало ли, — сказал Кляйн. — Может быть, у этого стартового капитала какое-то криминальное прошлое. Может быть, он потому из России и «скроил», что где-то здесь ему удалось откусить большой кусок.

— Так это… — сказала Ольга. — Кто из нас хакер? Давай, теперь твой выход, Кляйн. Мне кажется, что-то можно о нем найти. Очень любопытно, кем и чем он был у нас.

— Смотри ты, раскомандовалась, — сказал Семен. — Азартная журналистка.

— Это точно, — усмехнулась Савина. — Азартная журналистка — это про меня.

Тут Семен вспомнил слова АЩа о том, что «контору» интересуют даже не деньги Полака, а сама фигура Джона. Видимо, действительно стоило поискать какую-то информацию о том, чем занимался и что из себя представлял Джон Полак в России. Да и Джон ли? Руки Кельвина забегали по клавиатуре, Семен стал открывать страницы в даркнете.

— Кое-что есть, — сказал Кельвин через полчаса поисков.

— Что? — оторвалась от своего телефона Ольга.

— Я нашел его ЖЖ. С 2011 по 2014 год. Это вроде бы то, что нам нужно. Он тут некий Yorke.

— Прекрасно… — сказала Ольга, глядя в экран ноутбука Кляйна. — Хорошо, что он его не удалил.

— Он его удалил, — сказал Кляйн.

У Семена брякнул телефон эсэмэской. Сева Кислинский, которому Кельвин уже написал сообщение с предложением о встрече, на встречу был согласен прямо завтра.

— Ясно, понятно, — не стала вдаваться в подробности работы Семена Ольга. — А сколько записей в ЖЖ Полака?

— Штук двадцать.

— Ну что, почитаем?

Семен зевнул. Вышло от души.

— Может быть, завтра уже? — спросил он. Часы в ноуте показывали начало двенадцатого. Кляйн и привык ложиться спать до двенадцати, и день сегодня был чересчур насыщенным.

— Давай, пришли мне это все и ложись, — сказала Савина. — Я почитаю.

Кляйн знал, что Савина была «совой» и редко ложилась спать раньше часа ночи.

— Ок, — Семен скопировал записи пользователя Yorke и отослал на ящик Ольге. — А знаешь что, а почитай мне все это вслух. Вместо сказки на ночь.

— Могу, — сказала Ольга. — Будешь засыпать — скажешь. Я тогда прекращу вслух.

22

Yorke.

2013 год, 08 декабря

«Скажи, Геше, кто ткет ткань этого мира, неужели я сам, Геше?

Когда я родился, не было ведь почти ничего из того, что есть сейчас, Геше. Не было букв, из которых состоит это слово, не было чернил, которыми написаны эти буквы, и бумаги, на которую эти буквы сейчас нанесены — ее тоже не было. Это все появилось только спустя годы, сначала появилась бумага, потом я удивился чернилам на своих маленьких руках, потом возникли буквы, потом из этих букв я сумел сложить слово.

Скажи мне, Геше, почему появляется все постепенно, а исчезает вдруг, разом? Геше, я чувствую, что мое время повернуло назад, оно больше не идет вперед. Моя часовая и моя минутная — они добрались до вершины, они стоят на двенадцати, и теперь им путь только вниз.

Говорят, Геше, что вниз всегда легче, чем вверх, а я этого не вижу, Геше. Когда вверх, тогда видно только солнце и небо, тогда кажется, что так будет вечно, тогда захватывает дух, тогда можно рассмотреть в кучевых айсберги, а в перьевых — черепаху или слона. Тогда даже видна радуга — вся целиком, Геше.

А когда вниз — там одна только земля, Геше. Да, на земле могут расти цветы, но отчего-то мне мерещится, что это цветы на могиле. На моей могиле, Геше.

Впрочем, Геше, если ты говоришь, что я, только я сам тку ткань этого мира, то куда же он без меня, этот мир?

Так что это не могильные цветы. Это просто цветы. Пусть будут подсолнухи — мои любимые. Миллион подсолнухов, бескрайнее поле.

А мои стрелки дойдут до низу и опять отправятся вверх. И я рад этому, Геше, ты не представляешь, как я этому рад».

Комментов: 10. Комментировать эту запись.

Ольга закончила читать очередной пост пользователя Yorke. Чтение этого ЖЖ заняло у Савиной уже больше часа. Поначалу Семен подавал какие-то реплики в ответ на комментарии Савонарола к постам, но потом стало понятно, что пока лучше просто читать. Обоих интриговало превращение обычного менеджера по продажам моторных масел во французского миллионера. Было это и чудно, и странно, и непонятно. ЖЖ Полака на произошедшую метаморфозу никакого света не проливал. Тот, кто называл себя Yorke, явно не имел наклонностей к криминалу — то есть денег в России перед переездом во Францию украл очень вряд ли. Да и украсть много ему было, кажется, попросту негде. Что тогда случилось?

— Это чего это он написал такое? — сказала Савина по поводу последнего поста Полака. — Геше — это кто?

— Учитель, кажется, — сонно ответил Семен. — У буддистов.

— Типа как ребе у евреев?

— Ага.

— Он, похоже, окончательно кукухой поехал от горя из-за того, что его роман не продавался? — спросила Ольга. — Подался в буддисты?

— А потому и поехал во Францию, чтобы стать миллионером, — ответил Кляйн.

— А ведь в этом ЖЖ всего один пост остался, Кляйн, — сказала Ольга. — Думаю, ничего мы так и не поймем. Слушай, а может быть, это и не он вообще? Ты уверен, что это журнал Джона Полака?

— Обижаешь, — ответил Кляйн. Свою работу Семен знал хорошо и был уверен в тех данных, что предоставляет. Вся аутентификация Полака и этого Yorke совпадала.

— Ну хорошо, — сказала Савина. — Читаю тогда последний пост?

— Давай. И будем уже спать.

23

Yorke.

2014 год, 02 августа

«До меня только вчера дошло, что примерно полгода назад я стал мамой.

Я вынашивал свой роман даже больше, чем девять месяцев, много больше, я вынашивал свой роман годы.

И, в конце концов, родил.

Произвел на свет.

Люди вокруг говорили привычное в таких случаях: «Хороший ребенок родился, красивый», «Ой, а какие глазки», «Ой, а будет белокурым», «В маму, только в маму весь!»

Так со всеми детьми. Сначала они интересны только близким. Вот потом уже, когда вырастут… Когда станут белокурыми… Тогда уже может случиться так, что они будут интересны еще много кому.

С книгой, мне кажется, дело обстоит ровно так же. Сначала книга должна получить какую-то жизнь, какое-то признание, какое-то развитие. И лишь только после этого она может начать самостоятельную жизнь, как начинает свою жизнь здоровый и сильный человек.

Ясно, что для того, чтобы ребенок стал взрослым, для того, чтобы он вырос, за ребенком нужно ухаживать. Проявлять заботу. Хлопотать. Опекать. Нянчиться с ним. Возиться.

Если ничего этого не делать, ребенок не будет здоров. Если ничего этого не делать, ребенок вообще может умереть.

И с книгой так же.

Я оказался для своей книги плохой, совершенно негодной матерью.

Потому что я не знаю, что я еще могу сделать для своего романа, кроме того, что сделал. Кроме того, что выносил и родил его. Кроме того, что купил ему кроватку, пеленки и распашонки — издал его. Кроме того, что лично развез его в книжные. Что я должен сделать еще?

Ходить по этим книжным, агитировать за покупку? Раздавать лист с отрывком романа на улице прохожим? Разбрасывать листовку с синопсисом по почтовым ящикам? Декламировать отрывки на автобусных остановках? Сложить стихи про роман, придумать мемы о моей книге? Что нужно делать, что?

Подскажите! Может быть, я даже буду это делать!

Потому что сам я не знаю.

Потому что мой ребенок, мой роман чахнет, загибается и хиреет.

Потому что сейчас в тишине ночи я просыпаюсь иногда от голоса моего ребенка, который сипит: «Мама, мама… Мама, помоги».

Я слушаю этот сип и понимаю, что ребенок мой околевает.

Я встаю, склоняюсь над его маленькой кроваткой и НИЧЕГО не могу сделать, потому что не знаю, ЧТО нужно делать.

Только плачу над ним. И все.

Я знаю, что ему осталось совсем недолго.

Тот небольшой всплеск в ткани реальности, который он произвел, мой роман… Он ведь очень скоро сгладится, исчезнет и забудется. Смоется ежедневным информационным потоком.

И моего ребенка не станет.

Не будет.

Никогда

не будет

белокурым.

Комментов: 127. Комментировать эту запись.

Ольга замолчала.

— Хороший пост, — подал голос Кляйн. Он так и не заснул. Хотя глаза уже прикрыл давно.

— Ну, может быть, и ничего, — сказала Ольга. — Только искали ведь мы совсем не это.

— Сентиментальностью ты, Савонарол, никогда не отличалась, — сказал Семен.

— Ага, — сказала Савина. Она теперь скролила взад-вперед страницу журнала Yorke. — Сейчас мы читали все это для того, чтобы понять, что произошло с обычным менеджером среднего звена, который превратился во французского миллионера. И что мы нашли? Дыру от бублика. Ничего.

— Завтра, — сказал уже совершенно засыпающий Семен. — Завтра мы продолжим искать ответ на этот наш вопрос. Хорошо, Оль?

— Хорошо, — ответила Савина. — И найди уж что-то посущественнее.

— Ага, — ответил Кляйн. — С Севой Кислинским вот только встречусь… Это в районе 11 утра… И после этого сразу же.

24

В 1984 году Всеволоду Кислинскому было 17 лет. Тогда он еще и не помышлял о хакерской карьере, но дорога, которая к этой карьере его привела, началась именно тогда, и началась она в Бирюзовом доме, который, очень может быть, стоит и до сегодняшнего дня в городе Москве.

Это было ничем не примечательное строение, дверь в которое, однако, снаружи не вела ни одна. Ни с улицы, ни со двора.

Из дворика в Бирюзовый дом якобы вел подъезд, но это был так называемый фальшподъезд. В фальшподъезде даже находился на службе консьерж, у которого была самая, пожалуй, непыльная работа консьержа в Москве. Непыльная оттого, что заходили в фальшподъезд крайне редко. Ошибались, к примеру, адресом. Или, что еще реже, заходили те, кто просто гулял по столице нашей Родины. Только тогда и начиналась работа упомянутого консьержа — он или разъяснял ошибку, или отваживал любопытствующих жителей и гостей столицы заранее заготовленными фразами. Служитель Бирюзового дома был прекрасно осведомлен, что попасть в этот дом через подъезд, на входе в который находился его пост, никак нельзя. Звание имел консьерж майора КГБ в отставке и справляться со своими обязанностями привратника ему не составляло практически никакого труда.

Шестиэтажка Бирюзового дома снаружи странным образом напоминала сразу и жилое, и производственное здание. Было это сделано с такой целью, чтобы у тех немногих граждан, которые задумывались о том, что это за строение и с какой целью здесь стоит, как можно быстрее от таких мыслей случился если уж не приступ головной боли, то хотя бы чувство запутанности и противоречия.

Вообще, архитекторы проектировали Бирюзовый дом так, чтобы он ну вот прям вовсе никому не бросался в глаза. Даже наоборот. Кажется, по мысли зодчих, дом этот должен был производить и отталкивающее, и совсем не радующее глаз впечатление. Стоял дом особняком, покрашен был неказисто и невзрачно в оттенки коричневого. И, хоть в окнах его почти всегда горел по вечерам электрический свет, решительно ни у кого из тех, кто жил в прилегающих кварталах, вопросов этот дом никаких не вызывал. У жителей близлежащих домов достаточно было своих дел, да и мало ли в Москве строений, предназначение которых не разъяснено.

— И как ты в него попал, если в него ни одни двери не ведут? — задал Кислинскому резонный вопрос Кляйн.

Семен и Всеволод встретились в кабаке на Кутузовском проспекте. Сева взял себе пива, Кляйн посмотрел на часы и заказал кофе. Кислинский начал свой рассказ о 1984 годе и Бирюзовом доме как-то внезапно, почти без подготовки. Как будто пришел сейчас Кислинский по чьему-то заданию — передать вот этот вот рассказ о Бирюзовом доме. Семен недоуменно пожал про себя плечами, но спорить не стал, а стал слушать. В конце концов, Сева ведь действительно выполнял поручение Щербакова и просто, очевидно, старался с этим поручением разделаться поскорее.

…Попадали в Бирюзовый дом на двух лифтах откуда-то с подземного этажа. На подземный этот этаж Севу Кислинского привезли одновременно с еще 24 мальчишками в автобусе. Адреса Бирюзового дома в Москве никто из них не знал. Не знал — да так и не узнал до самого конца «отбора», который шел три месяца в Бирюзовом доме. Знали только все без исключения мальчишки, что именовалось то место, в которое их привезли, «Учреждение №145». Знали еще, что ближайшие три месяца будут там находиться. А потом узнали еще до той кучи, в которой и так уже скопилось много всего нового, что никого из москвичей не было вовсе среди этих 24 мальчиков. А были в основном дети из разных домов-интернатов со всех уголков России. Тех же, у кого родители были, всего было семеро, и были они тоже не из самых центральных городов СССР: Старый Оскол, Балаково, Рубцовск, Сумы, Пинск. Всех названий Кислинский уже и не помнил, знал только, что название этих городов он тогда слышал в первый раз.

И попадали в Бирюзовый дом, и выходили из него всего только раз. Во всяком случае они — абитуриенты «Учреждения №145».

Все три месяца они жили именно там, в самом Бирюзовом доме — жили в комнатках по два человека, в которых лишнего ничего не было. Питались в столовой с огромной, еще, кажется, дореволюционной люстрой, где с ними столовались и Наставники. Располагалась группа, в которую попал Всеволод, на шестом этаже. С остальными этажами сообщения было только лифтовое, а ключи от лифтов были только у обслуги и Наставников. Обучались и сдавали экзамены — в учебных аудиториях. Что еще… Игровые, библиотека, спортзал — все было для жизни прямо там, в нем, в Бирюзовом доме, выходить за его пределы не требовалось.

— Отчего Бирюзовый, спрашиваешь? — говорил Кислинский. — Так там все коридоры бирюзой отделаны, наверно, десять тысяч тонн бирюзы на это дело пошло — все в бирюзе. Почему так — не знаю. Может быть, для того, чтобы дом Бирюзовым назвать, ага. Но скорее всего, содержит что-то такое бирюза, что способностям нашим с большей интенсивностью проявляться позволяло.

Кислинский после трех бокалов пива как-то уже пообмяк и расслабился. Уже был перед Семеном снова Сева Кислинский, с которым он в девяностых ломал сервера и подменяли IP-адреса. Во время разговора и Кислинский успел уже разглядеть, что перед ним сидит тот же самый Семен Кляйн, которого он знал двадцать с лишним лет, и какая-то его внутренняя напряженность ушла.

— И было нас там, Сема, таких пацанов — шесть этажей, — говорил Всеволод. — Кто и что на остальных этажах делал я, правда, не знаю. Наставники об этом не сообщали. Но вот слышали мы с этажа, который был ниже…

…Слышали они откуда-то снизу совершенно порой необъяснимые звуки. То доносилось до группы Кислинского на долгие часы раскатистое, могучее «ом», то разговаривали между собой птицы, то вдруг раздавался детский визг на пределе человеческого восприятия — длинный, настырный, какой-то неистовый. Это не был визг боли, это был визг, с которым, к примеру, ребенок мог бросаться на врага. Кислинский только никак не мог представить себе ребенка, который был бы способен так долго верещать на одной ноте. Иногда снизу кто-то ревел — громко, горестно и долго. Так, наверное, могла бы мычать корова, если ее не убить разом, а расчленять на куски обычной пилой-ножовкой. А еще однажды несколько часов подряд снизу доносился скрип — это была какая-то адова смесь скрипов дверей, детских качелей и тормозов, работающих на переделе.

— Так а вас-то куда набирали, не могу понять? — спросил Кляйн. — То есть я понял, что это ГБ среди вас какой-то отбор делал… Но что вы уметь-то делать должны были?

— Расскажу, расскажу, — ответил Кислинский. — Не торопи. Давай лучше ещё по одному бокалу.

25

Тема: Делюга.

Отправленные. 15:43. 10.05.2014.

Отправитель: Юрий Полянский.

Получатель: Сергей Гордиевский.

Серый, привет. Давно не виделись. Да и делюга до тебя появилась. Как насчет встретиться в ближайшие дни?

Re: Делюга.

Привет, Юрась. На этой неделе никак, машину покупаю, переоформляю, со старой еще разбираться — с учета снимать. Давай на следующей неделе, давно не виделись, да. Как там на работе? Все меняете Пенитрол на Пенитрол?)) Слышал эту вашу рекламу. Как Валерик поживает? Он, наверное, и умрет в должности завскладом там, я думаю))).

Re: Re: Делюга.

А я, Серега, уволился с работы. Машину пришлось свою продать. А без машины — сам понимаешь, менеджер не менеджер. Хорошо, пиши, когда будешь посвободнее. Как твои краски? Не жалеешь, что перешел?

Re: Re: Re: Делюга.

Да не, наоборот. И коллектив здесь, в общем, здоровее. И перспективы, я тебе так скажу, лучше. Если с работой надо помочь — ты говори, может быть, я тебе смогу чем и подмогнуть. У нас тут технолог один вроде бы увольняется. Мне кажется, ты справишься с этой работой не хуже него, у тебя же высшее есть вроде?

Re: Re: Re: Re: Делюга.

Высшее у меня есть, но интереса к предложению нет, Серега, спасибо. Работу я не ищу. Пиши, когда будешь посвободнее. Спасибо!

26

…Сначала Всеволод Кислинский и остальные мальчишки его группы в Бирюзовом доме занимались попытками предугадывать будущее.

Занимались они этим большую часть всего своего свободного времени — занимались по одиночке и в командах, занимались друг против друга и трое против одного, занимались уставшие и отдохнувшие, занимались сонные, голодные и переевшие, занимались разные.

С подачи Наставников ребята искали, где «выстрелит». Начиналось все еще там — в детских домах и интернатах, где их отбирали в первом, так сказать, «отжиме».

— Почему именно в детских домах? — спрашивал вместо Семена Кислинский. — Сохранить государственную тайну в таких учреждениях — сам понимаешь… Дело если не совсем уж легкое, то вполне себе осуществимое.

Тех талантливых воспитанников, у которых уже в детских домах или интернатах обнаружилось «позитивное вероятностное поле» — например, с ними не случалось обычных детских травм и туда, куда надо, они прибывали вовремя, а куда не надо, не прибывали вовсе — тех отбирали, подписывали с ними специальные бумаги и привозили сюда, для создающейся в Бирюзовом доме группы «Лакайля». Цели и задачи группы, которая должна была заниматься конструированием будущего, были пока очерчены мало и смутно — но всем было понятно, что задач, которые должна будет решать эта группа, наберется предостаточно.

Только одно было неясно тем, кто создавал, а потом и тем, кто преподавал в группе «Лакайля» — получится ли?

В Бирюзовом доме начинали с карт.

Предсказать, в какой половине колоды — верхней или нижней — будет находиться какое-нибудь каре — это уже предсказать не орла или решку. Это было уже чем-то по-настоящему магическим.

— Будет каре валетов. В нижней половине.

— Нет ни одного каре, все разбросано.

— Каре восьмерок, верх.

И угадывали.

То есть не угадывали — предсказывали. А когда поняли, что они умеют это делать, бросились предсказывать все что попало: исходы футбольных матчей, результаты выборов и даже прогноз погоды. Но, к своему удивлению, ничего такого угадывать почти не получалось. То есть получаться-то получалось, однако вряд ли лучше, чем у тех, кто делал ставки на спорт или беседовал на кухне о том, дождливым ли будет в этом году лето. Позже Наставники на занятиях объяснили, в чем дело. В ряде событий — типа матчей — присутствует Управляющая Воля участников, которая и меняет вероятностный фон и исходы.

Сева Кислинский на занятиях особенно не блистал, хотя и показывал результаты не хуже остальных. На голову всех выше был бурят Мамонт. Странную погремушку придумали Мамонту. Был он хлипкий и даже тщедушный, ни на какого мамонта не походил, но, может быть, потому и дали это погоняло буряту Шогдайбаевому — смеха ради. В каждой компании мальчишек есть такой аутсайдер, над кем подтрунивают и подшучивают. Но позже оказалось, что аутсайдер из Мамонта был так себе. Из почти любой дуэли, которые устраивали между воспитанниками Наставники, Шогдайбаев почти всегда выходил победителем.

— Ну а казино? — спросил Семен. На столе, за которым сидели Кляйн и Кислинский, появились креветки, рак, рыба и сыр. — С такими способностями… Это же сразу в дамки.

— Казино… А как раз он и ходил в эти дамки — Мамонт. Там и погорел. Позже это, правда, было, не в Бирюзовом доме, а в Высшей школе КГБ. Посещение игорных заведений нам всем было строго запрещено. Но кто же следил? За всеми не уследишь, это сейчас камеры-шмамеры. А тогда… В общем, сходил Мамонт в те дамки раз. Вышел с деньгами. Немалыми. Сходил два. Три. На четвертый люди из казино сказали Мамонту, Игорь его звали, чтобы в любых казино Москвы он больше не появлялся. Но как тут не будешь появляться, если к деньгам уже привык? Привык жить красиво. Привык жить широко. В общем, после хорошего разливного Liebenbier в ресторане плохо пьется «Хмельное» из двухлитровой «сиськи». Мамонт клеил себе бороды и усы, надевал парики, очки. В общем, ходил снова и снова в те дамки, пока однажды его не изловили недалеко от выхода из казино и битами не стали объяснять, что ему, Мамонту, нельзя ходить в любые казино Москвы и даже Подмосковья. И чтобы запомнил, а вернее, чтобы забыл дорогу в любое казино, объясняли долго и тщательно. Объясняли так, что искалечили. А потом, когда вытряхнули документы Игоря Шойдагбаева — а был он уже тогда курсантом ВШ КГБ, — когда поняли, кого искалечили, решили Игоря закопать. Чтоб поменьше было проблем. Проблем у них получилось после этого гораздо больше, КГБ своих находит и под землей, и это в совершенно прямом смысле.

В общем, понимаешь, Сеня, в чем дело. Во-первых, не все мы были такими корыстными. Кто-то, может быть, и ходил изредка заработать, но есть еще «во-вторых». Так вот, во-вторых, Сеня, мы боялись. Дар этот, он ведь неизвестно кем и не понятно, с какой целью, дан. И точно так же легко, как дан, может быть отобран. Наставники не раз и не два говорили: те, кто неправильно будет использовать свои дар, рано или поздно его потеряют. Повторяли, что в этом месте нужно быть очень осторожным. Тем более, что бояться нам было чего, поверь… Но давай все по порядку.

А по порядку из тех 24 человек, что попали в Бирюзовый дом, за три месяца 12 отобрались в группу «Лакайля». Перевели нас… да черт с ним, пусть тоже будет Бирюзовый дом, зачем тебе эти подробности, куда нас перевели.

И понеслось.

Сначала были крысы. После кормежки курсант, глядя на крысу, должен был определить, останется она живой или нет через пять минут. Да нет, Сеня, не жестоко. Мало их лабораторных подохло, что ли? Это оправдано ведь было. Понимаешь, Сеня, вопросы жизни и смерти — это такие очень мощные, выпуклые вопросы. Для тех, кто учится предсказывать контуры будущего. И если уж с этим курсант не справлялся, то на его обучение, скорее всего, и времени тратить не следовало. Но тогда никто из наших не отсеялся, этот зачет сдали все.

Нет, Сема, это не было жестоко. Жестоко было потом. Роддома с тяжелыми роженицами и больницы с неизлечимо больными. Вот там да, когда разговариваешь с девушкой, молодой еще совсем, и у тебя перед глазами два гроба встают, один огромный, необъятный, по сравнению со вторым, совсем крохотным — вот это, я тебе скажу, жестоко. Да и с неизлечимыми, с ними легко, думаешь? Мы должны были предсказывать с точностью до недели, кому сколько осталось.

А, вспомнил хохму, я с одним разговариваю и ничего понять не могу — не срабатывает ничего внутри. Вижу, что долго еще этот товарищ жить будет, мы в такое «долго» заглядывать не умеем, лет десять точно проживет. Оказалось, врач, только без халата. К коллеге зашел…

А потом…

А потом нас стали проверять уже по-взрослому.

Однажды приезжает за нами наш автобус — в бассейн два раза в неделю нас возили. И чувствую я, что не хочу в этот автобус, ну вот совсем не хочу. Ноги в него не идут. А Витя Семиренко говорит: «Сгорим мы, ребята, не доедем сегодня ни до какого бассейна». Ну и что: стали перед автобусом всей группой — не поедем никуда. Минут через пять выходит Наставник: «Все в порядке, ребята, зачет сдан. У этого автобуса топливная система не в порядке, пожар должен был быть». Водила тогда, кажется, прямо на глазах поседел. Им ведь тоже никто ничего не сообщал.

А потом, когда с парашютом прыгали… Четвертый это был наш прыжок или пятый? Не помню. Так вот, Лозовский тогда прямо в салоне со скамейки поднялся, снял свой парашют и говорит: «Не буду прыгать. У меня парашют сегодня не раскроется». Наставник ему в ответ: «Правильно, Ваня, не раскроется сегодня твой парашют. Его специально так уложили, чтоб не раскрылся. Твой экзамен сдан». «Давай, — смеется Наставник, — зачетку, если с собой». Лозовский на него тогда так посмотрел… Я уже никогда тот его взгляд не забуду, так он на него посмотрел.

Ох, и обсуждали мы это все.

И автобус этот, и парашют — да и потом проверок было с десяток — то спортивный снаряд в негодность приведут так, что шею свернешь запросто, то через подвесной мост нас хотели перевести, сразу всю группу. Понимаешь, ведь у всех этих событий… Они ведь с ненулевой вероятностью должны смертью того, над кем эксперимент происходит, заканчиваться. Сечешь, о чем я? То есть моя смерть, она в каком-то исходе должна наступить с какой-то долей вероятности. Вот мы и боялись, было потому что, чего бояться. Дар этот как дали тебе, непонятно кто и за что, так и заберут точно так же. Завтра тебе опять Наставники устроят проверку, а тут-то ты на жопу и сядешь. И хорошо еще, если будет, на что сесть.

— И что же, — спросил Кляйн. — Неужели вы эти свои способности никогда в личных целях не использовали?

— Ну почему не использовали. В одном использовали точно. И использовали, я думаю, все. Каждый из нас наверняка знал, даст ему та или иная баба или не даст. То есть никто передо мной не ложился и любви не предлагал, все, как обычно. И покорить нужно было, и цветы, и песни под гитару, и стихи Бродского, и «Мастера с Маргаритой» наизусть. Но знаешь ведь, как иногда бывает: и времени потратил уйму, и стихи уже задолбался учить новые, потому что старые все прочел, а не дает, и все тут. Хоть тресни. Так вот у нас такие варианты исключались. Сам понимаешь, как это окрыляет, когда знаешь, что все будет. Воодушевляет.

— Вот только сейчас, Сева, я почувствовал, что старею, — улыбнулся Кляйн. — Вроде и надо тебе сейчас завидовать люто, а вот смотри ты — не завидуется.

Кислинский тоже засмеялся. Он сделал большой глоток из кружки, оторвал раку клешню и высосал мясо.

— Ну, а дальше чего с вами было? — спросил Семен.

— А дальше мы, Сеня, эти мышцы прокачивали. Точно так же, как тяжелоатлеты в зале железо тягают. А после… А после и будущее учились конструировать. Но о том, как это происходило, я уже говорить не могу. Да и не надо тебе этого всего. Могу только одно тебе сказать. В одном из вариантов 1991 года стоял наш Бирюзовый дом с выбитыми окнами, с выбоинами от снарядов, и трупы в нем были, одногруппников моих и Наставников. Понимаешь теперь, что это такое — будущее конструировать? Уберег кто-то Бирюзовый дом, не случилось с ним этого варианта будущего.

Но это были точно не мы. Это была та группа, что перед нами шла. Группа «Геркулеса» она называлась. По слухам, всего две таких группы в проекте и было — молодой был проект. Но СССР от распада и они не смогли удержать. А может быть, и по-другому все было. Может быть, вся эта свистопляска и началась оттого, что ту группу уничтожили. Кто теперь знает. Мы ведь тоже, считай, не доучились. 1991 наступил, и все. Кто куда.

— Слушай, — только вот и догадался, к чему они столько времени говорили обо всем этом, Семен. — Так это Щербаков с тобой учился, выходит? Линкси?

— Он, Сеня, в отличие от меня, там не только учился, — сказал Всеволод и сделал еще глоток пива. — Он, в отличие от меня, Сеня, по этой специальности потом еще и работал.

27

Отправленные. 22:28. 15.05.2014.

Тема: Привет, сын.

Отправитель: Юрий Полянский.

Получатель: Артем Полянский.

Привет, Артем.

На мои телефонные звонки ты не отвечаешь.

Поэтому пришлось сесть и написать тебе это письмо.

Может быть, это и к лучшему. То, что я собираюсь тебе сказать, лучше излагать не торопливыми телефонными словами и даже не глаза в глаза, когда легко ошибиться и не сказать того, что собирался сказать, а вот так вот, на бумаге, пусть сейчас и электронной))).

Артем, совсем скоро я умру.

Я долго размышлял, стоит ли вообще говорить с тобой обо всем этом. Долго боролся сам с собой — не слишком ли ты еще для этого всего мал? И в конце концов мне показалось, что если ты узнаешь об этом вот так вот, от меня, то будет лучше.

Счет, я думаю, идет уже не на месяцы даже, а на недели.

Это не будет самоубийством… Хотя тут можно горько улыбнуться и спросить самого себя: а не будет ли?

Ведь… Как бы тебе это объяснить попонятнее. В общем, дело в том, что я сам попросил у Высших Сил смерти для себя. Попросил истово, попросил в полной уверенности в том, что знаю, что делаю, попросил в ясном понимании того, что здесь, на Земле, делать мне больше нечего, все мои дела этого моего «я» здесь завершены.

Наверное, так было предрешено еще тогда, когда я решил, что буду Писателем. Когда решил, что вот такое у меня Предназначение.

Когда-то давно, в детстве, или уже подростком, я поставил во главу угла научиться писать так, чтоб написать лучший роман из всех, который когда-либо существовал. Детские мечты бывают такими наивными))). Потом амбиции, конечно, несколько поумерились. Хотя поумерились и не сильно, буду откровенен.

И что бы я ни делал в своей взрослой жизни — разбрасывал по ящикам рекламные буклеты, торговал туалетной бумагой, преподавал шахматы в детской школе, занимался оптовой продажей моторных масел — я всегда оставался им, писателем. Годы и годы я полагал, что есть у меня такое Предназначение — писать.

Из-за этого своего Предназначения я считал, что мне можно многое. Обеспечивать как попало нашу семью, плевать на желания твоей матери, не возить тебя в отпуске к морю, не зарабатывать на секции и репетиторов. Но сейчас не о том, хоть за это и прости.

Сейчас о том, что всю свою жизнь я писал свой Главный Роман. Который, как мне казалось, должен был если уж не перевернуть существующие представления у человечества вообще, то уж повлиять на них совершенно точно. И я свято верил в то, что когда я закончу этот свой роман, то меня станут носить на руках, петь «славься», вручать премии и гранты и, скорее всего, затем поселят где-то во Франции на побережье океана, выдадут кладовую с писчей бумагой, молодую секретаршу, которая бы записывала каждое мое слово, и скажут нечто вроде: «Теперь, Юрочка, твори. Миру нужно то, что ты делаешь, и мир ждет от тебя этого. Люди планеты, все человечество с нетерпением этого ждет».

Шло время.

Я дописал свой роман, издал его.

Распространил, как умел.

Но ничего такого, о чем я думал, к сожалению, не случилось.

Никто меня не понес на руках, никто не шептался за спиной «это же Он», никто не предложил сказочных контрактов и переводов этого романа на другие языки.

Более того, для того, чтобы отредактировать и издать свой Роман, мне пришлось угробить все те ресурсы, которые у меня еще оставались после развода с твоей мамой.

Но теперь я знаю, сын.

Я знаю, почему меня ждал провал. Я знаю теперь, в чем дело.

Дело совсем не в том, что роман плох. Роман хорош.

У меня есть все основания сделать такой вывод потому, что очень многие события, которые я описывал в романе, сбылись.

В основном, конечно, это события из моей биографии. Но тем не менее я бывал потрясен порой тем, что происходит. Тем, как и что сбывается из моего романа в моей же жизни.

Я думаю, писатель — это не тот, кто просто хорошо умеет описывать то, что уже существует.

Я думаю, писатель — это тот, кто умеет так описать события, что они вываливаются из Пустоты и становятся частью Настоящего, частью реальности.

Я убежден, что никакие конкурсы, никакие оценки критиков, никакой рев толпы, никакие тиражи не являются мерилом писателя. Мерило тому, писатель ты или нет, только одно — способность или неспособность втянуть из Пустоты в нашу реальность события, которые без писателя никогда бы не произошли.

Да, сын, то, что я описывал в романе, сбывалось. Но ходить по издательствам и что-то кому-то доказывать… объяснять… Нет, это был какой-то не мой путь.

Мой путь другой. И теперь я знаю, какой он, мой путь. Я вложу в мой роман деньги — большие деньги — и он станет, наконец, тем, чем заслуживает стать — мировым бестселлером.

И пускай за эти деньги мне придется заплатить собственной жизнью — ничего страшного, я готов.

Артем, я писал это письмо и задумался: а не в пустоту ли я пишу? Ты вообще читаешь свой почтовый ящик?

А то вот припомнил, что у вас теперь одни мессенджеры для общения. В общем, ответь мне хоть что-нибудь, и я продолжу.

28

Кислинский с наслаждением разломал сушеную воблу, очистил, оторвал кусок мяса, попробовал, счел слишком сухим и сунул в бокал своего пива — отмокать.

Этот весь рассказ про Бирюзовый дом и про загадочную группу «Лакайля» — он заинтересовал Семена. Но хотелось теперь и о насущном. Кельвин уже догадывался, что Щербаков и Кислинский были одногруппниками в Бирюзовом доме. Но следовало это уточнить.

— Наверное, ты что-то можешь рассказать и про АЩа? — спросил Семен.

— Лично про него? — переспросил Сева. Он достал рыбу из пива, попробовал, нашел ее теперь достаточно мягкой и стал жевать.

…В училище про Андрея Щербакова рассказывать не то чтобы было совсем нечего. Но это, кажется, было бы скучно. Какой-то он малоприметный был, тихий мальчик, умненький, все по программированию книги читал. Очкарик. Способностями по конструированию будущего особенно не отличался. Хотя исходы видел неплохо, тут не откажешь.

Про него…

Была про него одна история, на последнем курсе. Это уже в Баграме дело было, на стажировке. 1995, что ли, год.

АЩ туда организовывать работу шифровальных бригад поехал. Будем для простоты и Щербакова шифровальщиком называть. Есть такая лабуда, «шифрорган» называется. Это комнатуха пять на пять метров, в которую секретный «цивил» — наш агент в чужой стране — может прийти и шифровку куда нужно отправить. Ну, куда нужно… В Москву, конечно. Замаскирована такая комнатуха, к примеру, под одно из помещений центра российско-афганских культурных связей. Или под магазин русской кухни. Ну или под библиотечное помещение. Понимаешь, в общем.

Однажды в Баграме американцы про такой магазин русской кухни все выяснили и отрядили туда пятерых талибов. Ты же понимаешь… Действующие ключи для шифрования — штука очень любопытная, захотели американосы глянуть на них. Для этого, правда, шифровальщика удавить по-тихому следовало, но разве же это проблема?

Приходят, стало быть, пять бородачей в этот магазин, мордами в пол положили всех и в подсобку прямиком направились, где у Андрея своя кухня была. Четверо внутрь зашли, а пятый снаружи остался, страховать. Щербаков за ними дверь аккуратно прикрыл и сверху, из специальной ниши в стене, с двух ТТ всех прямо там и сложил аккуратно, они и обернуться на него не успели. Я видео потом смотрел — строчили из автоматов своих куда попало, не сориентировались. Пятый, тот, что на выходе остался… Он постоял немного, послушал, подумал. Ну и пару гранат сначала бросил внутрь, для верности. А потом и сам вошел с воплями и стрельбой. Там же рядом с ними и успокоился. В нишу эту, что над дверью, и осколки не попадали. Андрей вообще целым из этой истории вышел, ни царапины. Спать только там ему было неудобно, в этой нише, говорит. Так неудобно, что пришлось вниз спускаться. Хорошее видео, попроси, у него тоже есть, я думаю. Как он среди разорванных гранатами трупов лег и заснул, словно зайчик. Реактивное возбуждение, весь вылился, энергии вообще никакой в нем не осталось. Вот и заснул.

— Я про такую нишу, кажется, в кино видел, — сказал Семен. Он отпил пива и занялся раками. — «Леон» кино называется.

— Ну а как ты думаешь, где они идеи для кина своего берут? — сказал Кислинский. — Чтоб правдоподобно было. И увлекательно. Их, кроме как из жизни, больше взять неоткуда.

— Так он их почувствовал? Будущее увидел? Потому в эту нишу и полез? — спросил Кляйн.

— Ну а как еще? — ответил Сева. — Линкси мне рассказывал, что три развития тогда ему рисовалось. Два из них очень ему не понравились. В общем, он выбрал спастись, как говаривал старина Мюнхгаузен.

— Ясно-понятно, — сказал Семен. — Может быть, по коньяку? Что-то мне пиво больше не того.

— Можно и по коньяку, — ответил Кислинский.

Принесли коньяк, и беседа еще некоторое время крутилась вокруг Щербакова, Бирюзового дома и контуров будущего, а затем свалилась в то прошлое, которое было уже между Севой Кислинским и Сеней Кляйном. Вспоминали общих знакомых, общие дела и общие застолья. Незаметно закончилась эта бутылка коньяка, попросили следующую. В один из моментов Кляйн вспомнил про Бирюзовый дом и спросил:

— Ну а ты, Сева… Ты-то почему не задержался в «конторе»?

После этого вопроса Кислинский как-то вдруг осунулся и сделался серым, будто некачественный картон.

— Ну я же тебе говорил, — тяжело, глухо ответил он. — Что дар этот неизвестно кем дается и точно так же забирается, не очень понятно за что. Вот однажды я и не разобрался. Что можно, а чего нельзя. Нет теперь у меня этого дара, Сеня.

— Извини, — сказал Семен.

— Ничего, — ответил Кислинский. — Давай-ка еще по маленькой и расходиться уже будем. Мне, кажется, хватит.

— Ага, давай, — сказал Кляйн. — Еще вопрос тебе, если можно. Ты бы сейчас работать с Линкси стал?

Семен разлил коньяк, они чокнулись.

— Если бы не стал, Сеня, — ответил Кислинский и выпил, — я бы на этот разговор с тобой никогда не пришел.

— Спасибо, — сказал Семен.

Кляйн посмотрел на стол, увидел на нем полбутылки коньяка и сообразил, что Всеволод уже засобирался откланяться.

— Ты точно уже хочешь домой? — спросил Семен.

Кляйн внезапно понял, что ему лично сейчас домой вовсе не хотелось. Что ему сейчас, после всех этих разговоров с Севой, после того, как они повспоминали свою молодость, хотелось бухать и кружиться. Да и время на часах было какое-то сейчас очень уж странное, пять вечера. Спать ложиться рано, в кино ни в какое тупить не хотелось, чем себя занимать — было совершенно непонятно.

— Не то чтобы я сильно хотел домой, — сказал Всеволод. — Я уже просто напился. И если продолжать… То завтра будет пиво прямо с утра, литра четыре, к вечеру стаканчик вина, а послезавтра — так, пожалуй, уже и водка. «Запой» это называется. Я себя знаю.

— Так кто же тебя бухать заставляет? — улыбнулся Кляйн. — Давай я буду за двоих исполнять. Чувствую я в себе какую-то богатырскую, понимаешь, силу. А ты так, по четверть рюмочки, ну? Сева? Тысячу лет не виделись и когда увидимся-то еще?

Кислинский почесал в размышлениях грудь.

— Ладно, — ответил он. — Но ты следи там сам. За моими четвертиночками. Чтобы я не частил.

— Я тебя люблю, Кислинский, — богатырская сила, которую почувствовал Семен, у него соседствовала теперь с большой любовью к окружающим. У Кельвина даже родилась мысль обнять Всеволода и расцеловать. Кляйн внутренне посмеялся над этой своей мыслью, но понимание того, что он пьян не меньше Кислинского, так и не проснулось.

Вечер обещал быть занимательным.

29

Отправленные. 22:28. 23.05.2014.

Re: Тема: Привет, сын.

Отправитель: Артем Полянский.

Получатель: Юрий Полянский.

Да, пап, привет.

Все в порядке, я читаю то, что ты пишешь.

Хоть новости, конечно, и внезапные, я даже пока не знаю, что и говорить. Но я тебе напомню на всякий случай: мне уже 14 лет)))

На телефонные звонки я на твои не отвечаю потому, что телефон я разбил, у него не работает микрофон, и теперь я могу в нем только писать. Если хочешь, я возьму телефон у мамы и позвоню. Если нет, то пиши дальше.

В почту я действительно хожу нечасто, но теперь стану смотреть каждый день.

Если хочешь, можешь писать также в любой мессенджер — ВК, Фейсбук, Вацап.

30

Кляйн проснулся в такси.

То, как он в это такси попал, Семен совершенно не помнил. Но это еще было более или менее нормальным. Ненормальным было то, что разбудила его совсем незнакомая девушка. Незнакомая категорически.

— Приехали, Семен, — сказала девушка заспанному Кляйну. — Надо бы рассчитаться.

— Так, — Семен медленно приходил в сознание. Он догадался, что сильно перебрал с Кислинским в кабаке. Богатырская его сила закончилась где-то после второй бутылки коньяка. После этого они с Севой заказывали еще третью — это еще Кляйн помнил, но что было дальше — совершенно терялось в тумане. Как можно уверенней и бодрей Кляйн спросил: — Мы где?

Прозвучало не уверенно и не бодро. Сильно хотелось пить. Семен заглянул за окно — там уже темнело. Или уже светало? «Ах, какой хороший вечер был», — пронеслось в голове у Кляйна. Тут он увидел под ногами у себя бутылку с гранатовым соком, поднял ее, открыл и, тщательно стараясь не выглядеть совсем уж по-свински, отпил несколько глотков.

— Мы на улице Моховой, — ответила девушка. Вопросу Семена она удивилась несильно. Было ей лет 25—30, выглядела она сексапильно и многообещающе. Видимо, это была проститутка. — Около моего дома.

— Очень хорошо, — сказал Кляйн. Он отпил еще сока, немного подумал, потом сказал: — И какой у нас дальнейший план?

— Ну… — при этом вопросе девушка все же смутилась. — Зайдешь?

Кляйн задумался над вопросом, опять попил. Посидел, подумал — мысли двигались вяло. Затем Семен вспомнил про Савину, которая ждала его на даче, и понял, что никуда с этой девушкой идти не следует.

— С вашего позволения, э-э-э… — протянул Семен. Имени девушки он, конечно же, не помнил.

— Марина.

— С вашего позволения, Марина, я должен сейчас ехать домой, — Семен застегнул зачем-то свою куртку, хотя в салоне такси было тепло. Кляйн сообразил, что так он показывает девушке, что собрался уезжать. Понял, что выглядит все это глупо, и расстегнул куртку обратно. Умнее от этого Кляйн себя не почувствовал.

Предположительной проститутке определенно не понравилось поведение проснувшегося Семена. Но сделать она ничего с этим не могла, трезво оценила ситуацию и открыла дверь автомобиля.

— Странный ты, Семен, — сказала Марина. — Но спасибо, что завез.

Девушка вышла, хлопнула дверью, и Кляйн постарался про эту девушку как можно быстрее забыть. Он допил свой сок и мутно посмотрел на пустую уже теперь бутылку.

— Поселок Софрино, — наконец вспомнил Семен. В сознание прийти никак не удавалось, но в кавардачном, медленном и затуманенном сознании Кляйна хотя бы всплыло название поселка севастьяновской дачи. Перед выходом (вчера?) Кляйн специально запоминал на всякий случай путь к отступлению — и надо сказать, что интуиция его не подвела.

— Там одна улица, дом, э-э-э… — Кляйн никак не мог вспомнить дом, к которому надо было попасть. Он решил пока отвлечь таксиста, который мог и высадить пассажира без адреса. — Это по Ярославскому шоссе, пятнадцать или двадцать километров. Я покажу… Навигатор же у вас есть?

— Есть, — сказал таксист и вбил в навигатор адрес. Водитель оказался парнем выдержанным и если что и подумал о всей этой суетности Кляйна, вслух ничего не сказал. Компьютер нашел маршрут, и водитель стал разворачивать машину.

— И, может быть, воды какой… Остановите у ларька, — попросил Семен.

— Да, конечно, — ответил таксист.

Автомобиль выехал на проспект и покатился по городу. Машин вокруг хватало. «Москоу невер слип», — напел себе Семен, глядя на движение в этот поздний, как ему показалось, уже час. Тут Кельвину пришло в голову посмотреть, сколько же сейчас все-таки времени. Он достал мобильный и понял, что еще только восемь часов вечера. Глядя в телефон, Семен подумал о том, что надо было бы предупредить Савину о таком своем долгом путешествии в Москву и обратно. Кляйн набрал номер:

— Алло, — подняла трубку Ольга.

— Оль, я тут задерживаюсь несколько, — сказал Кляйн.

— А, — ответила Савина. — Протрезвел, алкаш.

— Ну почему же алкаш…

— Ну потому что ты еле слова в предложения связывал, когда в прошлый раз звонил.

— Да? А когда я звонил в прошлый раз?

— Ой, Кельвин, все, через сколько ты будешь?

— Ну… Через час, видимо.

— Хорошо. Я подремлю, наверное, ночью спала плохо. Так что не греми особенно.

— Конечно, — Семен обрадовался тому, что Оля вроде бы не злится на него.

— Чао.

— Ага, — ответил Кляйн и повесил трубку.

Потом Семен посмотрел в окно на уже темнеющую Москву и подумал о том, что, оказывается, у него осела серьезная обида на Савину. Байкер этот… что учил Савину ездить. Ну явно же она с ним спала. Это была обида какого-то обманутого мужа, которую Кляйн даже и не осознавал, но в пьяном виде, там, в кабаке, обида эта полезла наружу. Наверное, они сняли с Кислинским каких-то девок… Поили их. И в результате Семен прокатился непонятно куда и еще хорошо, что дело закончилось вот так. Если бы эта… как ее… Марина жила бы где-то недалеко от кабака, очнулся бы Кляйн уже прямо у нее...

Тут Семен сообразил, что он протрезвел, наверное, потому, что они черти сколько добирались до этой Марины, и он успел поспать в такси за это время час или полтора.

— А сколько я вам уже должен? — спросил Семен, чтобы подтвердить свою догадку.

— Две тысячи, — ответил таксист. — Две тысячи сто пятьдесят.

— Ага, понял, — ответил Кляйн. Да, по деньгам так и выходило, что они проехали пол-Москвы до этой Марины. Ну и хрен уже с ним.

Теперь Кляйн понял, что ведь нужно будет рассчитаться за такси, и полез в карман, чтобы проверить наличность. Не исключено было, что придется идти домой за деньгами.

С наличностью выходило что-то странное. Денег у Семена было почти столько же, сколько он брал перед выездом. Кельвин немного еще посидел в недоумении. Потом он вспомнил такую подробность, что, оказывается, за стол платил Кислинский. Не Кислинский даже, нет! Где-то уже в обволакивающем тумане конца вечера Всеволод объявил, что за стол платит Линкси. Встреча, мол, происходила по его инициативе. Ну что ж… Кляйн от этого никак не отказался. В какой-то мере, это действительно было так.

Таксист остановил у ларька, Кляйн поблагодарил, выскочил, купил себе несколько банок пива и вернулся в такси. Повторно зачем-то поблагодарил таксиста, открыл банку пива и с удовольствием сделал несколько глотков. Пиво подействовало на Семена умиротворяюще. После первых глотков Кляйн сначала смотрел на вечерний город каким-то умиленным взглядом, а потом, когда они выехали, допил первую банку и решил подремать. Семен оперся головой о стекло и уснул. Во сне ему снилась голая Марина, которая танцевала стриптиз. Время от времени Марина останавливалась и крутила пальцем у виска: странный ты, мол, Семен, странный.

Через свою дрему он услышал голос таксиста:

— Прибыли, месье.

31

Отправленные. 22:28. 15.05.2014.

Тема:

Отправитель: Юрий Полянский.

Получатель: Артем Полянский.

Хорошо, что читаешь, сын).

И хорошо, что у тебя такая реакция на то, что я тебе сообщил.

На самом деле все нормально, Артем. Понимаешь… Как бы это объяснить получше, чтобы ты понял…

Я просто сдаю свою жизнь Мирозданию на склад, обратно. «Не пригодилос», как говорят эстонцы, смайл. Технический просто момент, сдаю одну, получу другую))). Ничего трагичного.

Конечно, звучит это фантастически.

И естественно, далеко не у всех этот трюк получится.

Тебе совершенно необходимо понять, что не получится этот трюк и у тебя. Для того, чтобы проделывать такие штуки с Мирозданием, нужно верить, что это возможно. Нет, даже не верить, это надо просто чувствовать, ощущать всей кожей. Знать.

Ну и самое главное — ведь я сдаю свою жизнь обратно Мирозданию только ради своего романа. Я захотел, чтобы этот мой ребенок жил благодаря моей смерти — и благодаря моей смерти он теперь выживет.

Для того, чтобы договариваться с Мирозданием, должна быть какая-то большая, затмевающая все остальное собой цель, сверхзадача.

Если не будет такого, если не будет этой вот сверхзадачи, плевать Мирозданию на то, что ты с ним пытаешься о чем-то договориться.

Ну и конечно же, я хочу попросить у тебя прощения, сын.

Прости за все, что я тебе недодал. За все, о чем недоговорил. За все то, где недолюбил.

Прости-прости, мало я для тебя сделал. Причем я понимаю, что не оттого, что не мог, а оттого, что сделать больше плохо хотел.

За это мне нет оправданий, никакой роман этого не оправдывает, я был просто ленив и скуп, я был эгоистичен и апатичен.

Пока, сын.

Пока мой Артем.

32

Савина спала. В доме было хорошо натоплено, и потому девушка ничем не была укрыта. Ольга любила спать обнаженной, и этим была мила Кляйну.

Семен подошел к Оле и принялся будить ее достаточно приятным, как ему виделось, способом. Савина проснулась, улыбнулась, потянулась и сделала такое движение телом, от которого Семен понял: способ Ольге действительно понравился.

— Ну? — Ольга окончательно пробудилась и повернулась лицом к Семену.

— Что «ну»? — не понял Кляйн.

— Где ты так напился, что забывал, как произносятся слова? — спросила Савина.

— Так в кабаке, где, — ответил Семен. — «Жаръ», на Кутузовском, если нужны подробности.

— Вы там что же, с двенадцати дня до девяти вечера заседали, Кельвин? — Ольга повернулась к Семену и посмотрела на него. — Я думала, ты у этого Кисловского напился и там заснул. Потом проспался и поехал домой.

— Ну… Нет, — сказал Кляйн. Потом подумал и добавил совершенно честно: — Напился я в кабаке. Там же снял проститутку, мы поехали к ней, а потом уже я сюда.

— Похвальная честность, Сема, — сказала Савина. — И зачем ты снял шлюху?

— Я думаю, чтобы отмстить, — ответил Кляйн.

— Кому?

— Тебе.

— Мне? Господи прости. И за что?

— За этого бородоча, который тебя учил на байке ездить. Явно же ты с ним спала.

— И вовсе он не бородач, — ответила Ольга.

— А остальное все сходится?

— Ладно, Кляйн, — сказала Савина. — Поеду-ка я домой.

Девушка встала и начала одеваться.

— Опусти ружье, Савонарол, — сказал Кляйн. — Я тебе разве сказал, что спал с этой проституткой?

— А что ты с ней делал? — Ольга продолжала одеваться. — Анекдоты друг другу рассказывали?

— Я довез ее до дома на такси, — ответил Семен. — Пока ехали, отоспался. Одумался. Образумился. Высадил ее и поехал к тебе. Ну то есть сюда, на дачу.

— То есть спасибо пробкам Москвы? — спросила Ольга. — Если бы не они, все было бы по-другому?

— Вполне может быть, — ответил Кляйн, — что если бы не они, я бы тебя сейчас и не останавливал.

— Хм, — сказала Савина. — Ты всегда покупал меня своей честностью. И ты, мерзавец, прекрасно это знаешь.

Кажется, конфликт был некоторым образом разрешен. Хотя у Кляйна и осталось некое чувство недосказанности. Он уже подумывал, как снова задать вопрос о бородаче, который оказался вовсе не бородачом. Семену казалось, что Савина состоит с этим байкером в отношениях и до сих пор. А сюда приехала так, поразвлечься. Если было именно так, Кляйна это не то чтоб совсем уж не устраивало, но нужно было знать, как обстоят дела.

— Ты мне обещал за сегодня найти информацию про Полянского, — сказала Ольга. — Нашел?

— После встречи с Кислинским, — напомнил Кляйн. Семен немного подумал и решил, что сейчас не самый подходящий момент выяснять отношения с Ольгой.

— А, — сказала Оля и посмотрела на часы. — Ну «сегодня» заканчивается через 110 минут. Успеешь?

— Бессердечный Савонарол, — сказал Кельвин, потянулся к столу, взял в кровать ноутбук и раскрыл его.

— Никакого другого отношения ты и не заслуживаешь, кобель, — было уже совершенно ясно, что Савина больше не злится на Семена.

Ольга подошла к Кляйну и заглянула в его ноут.

— Но я великодушный человек и потому решила тебе помочь, — сказала она.

— Да? — поинтересовался Кляйн.

— Да, — сказала девушка. — Я тут по этому ЖЖ Yorke по комментам полазила…

— И? — сказал Семен.

— Я нашла ящик этого Yorke, — сказала девушка. — Он его там в комментах давал. Его зовут, оказывается, Юрий Полянский. Ты можешь этот ящик поломать?

— Все для тебя, моя королева, — ответил Семен. — Диктуй.

33

Отправленные. 22:28. 23.05.2014.

Re: Тема: Привет, сын.

Отправитель: Юрий Полянский.

Получатель: Артем Полянский.

Привет.

Ждал твоего ответа, думал о тебе, вспоминал обо всем том, что нас с тобой связывало. Все наши поездки в агроусадьбы с речками, когда ты был еще совсем маленьким. Огромное, необъятное озеро Нарочь в Беларуси, где жила твоя бабушка. Куда мы ездили с тобой лет пять или шесть, пока бабушка еще была жива и пока не продали дом.

Помнишь, как кормили там лебедей? И как гневливо они шипели, если мы приходили с пустыми руками? Когда приходили просто на них посмотреть.

Как ходили там в дома отдыха на берегу — на творческие вечера отдыхающих? Посмеивались вместе с тобой над трагичными поэтессами, удивлялись странным танцам местной молодежи, аплодировали миниатюрным спектаклям детей, помнишь все это? А как играли в «догони мяч» в самом озере, в самой Нарачи? Это было время, когда туда почти никто не ездил — тогда все ринулись отдыхать за границей. И на этом здоровенном озере мы были одни с тобой, насколько хватало глаз. А ведь оно огромное — и глаз у нас хватало на очень много этой водной глади. Только вода, чайки, цапли, утки — и мы. А как ходили в грибы, и я провалился в болото и потерял ботинок? А как видели змею, прямо из воды она выползла на пляж и деловито куда-то пошуровала, ты помнишь? Пирс, который с каждым годом мельчал и с которого я прыгал в воду все осторожнее? Аиста, который прилетел к нам прямо во двор дома? Этого аиста заметил твой дед и показал нам. Еще он был жив, мой отец и твой дед, грузный, большо-о-о-ой, седобородый, справедливый и мудрый. Тебя он учил рисовать, со мной купался в озере и сидел потом на берегу.

А лягушачий страшный черный пруд за нашим домом, в котором ты устраивал облаву на лягушек с ведром из-под краски на палке, а я тебе помогал, помнишь? А рядом с прудом — улиточная ферма, ты туда сносил улиток с соседской девочкой. А велосипеды? В один год мы привезли туда велосипеды и объехали от края до края всю Нарочь, кажется.

Рестораны и кафе нарочанские, совсем дешево там было, помнишь? Там я мог позволить тебе все. И покупал тебе блины с икрой, семгу, мясо по-французский, но любил ты больше всего там яичницу с беконом.

Ты, конечно, почти все забыл — такое свойство детской памяти, — но я помню все. Ну или почти все.

Пиши мне, сын, я жду твоего письма.

34

Кроме Семена и Ольги, на остановке больше не было никого.

Ветер время от времени поднимал и опускал оторванную пластиковую крышу проржавевшего уже остановочного павильона. Не то чтобы это сильно нервировало Семена, но в звуковой ряд происходящего мажорных нот не добавляло точно.

Утром Савиной позвонили с работы и распорядились срочно явиться. У Ольги был более-менее свободный график, и в понедельник она планировала объявиться на работу только к вечеру, но возникло важное задание редакции — нужно было срочно взять интервью у звезды, которая накануне натворила дел.

Семен спрятал кисть с сигаретой в рукав куртки. Ольга ежилась в пальтишке и думала о том, что у нее, скорее всего, уже посинели губы.

— Слушай, может быть, у них расписание какое-то есть, — сказала Савина и закуталась поглубже в свое пальто. — Чего мы в интернете не посмотрели? Глянь, м?

— Этот март-баловник, — улыбнулся Семен и достал телефон. — Встречай зиму, Савина. Тоже ведь, поди, сокрушалась, что зимы в этом году нет.

Вокруг действительно насыпало за ночь снега. И сегодня он не таял, как привык делать это всю предшествующую зиму, едва выпав, сегодня он лежал, развалившись, растянувшись, по-хозяйски, как будто наступил сейчас не март, а только декабрь.

— Май, балда, — ответила Ольга.

— Что «май»? — переспросил Кляйн.

— Май-баловник, — сказала Савина. — И ничего такого я не сокрушалась. Мне эта зима очень даже понравилась. Я люблю тепло.

— Если любишь тепло, чего тогда отказалась от такси? — спросил Семен. — Я ж предлагал. Гордая девочка.

— Того, что на одолженные на такси не катаются, — сказала Ольга. — Я как подумаю о том, что ты шесть тысяч отдал за свои последние прикатушки сюда на такси, так плохо делается.

Семен признался себе, что здесь Савина права. Несколько таких поездок — и ему снова придется у кого-то брать в долг на жизнь. Делать этого не хотелось совершенно — тем более из-за того, чтобы покататься на такси. Он и после Кислинского планировал вернуться за 300 рублей на маршрутке, которая курсировала между Москвой и Софрино, но тут уж были обстоятельства, как говорят, непреодолимой силы.

— Нет, нету у них расписания, — сказал Кляйн, глядя в экран.

— Дай я, — Ольга отобрала телефон у Семена.

Пока она занималась поиском, Кляйн сходил к остановочному павильону, но никаких табличек с графиком движения не было и там. Он вернулся к Ольге.

— Савина, — сказал Кляйн. — А ты знаешь один старый студенческий способ призвать нужный автобус?

— Нет, — ответила Ольга. Она отдала телефон Семену. — А мы ждем автобус?

— Нет, мы ждем маршрутку, — сказал Кляйн. — А вот студентами мы призывали автобус. Я думаю, сработает и с маршруткой.

Он достал из пачки сигарету и закурил. Пауза затянулась. Объясняться о способе Кляйн, кажется, не собирался.

— Ну, — постукивая от холода ногами об асфальт, нетерпеливо спросила Оля. — Что за способ?

— Вот, — сказал Семен. — Демонстрирую.

Кляйн выпустил кольцо дыма.

— Что это ты такое демонстрируешь, не пойму? — спросила Оля.

Вдалеке показалась маршрутка.

— Работает! — обрадовался Кляйн. — Работает и с маршрутками!

— Да что работает-то? — Савина тоже увидела маршрутку. — Наконец-то.

Маршрутное такси подъехало, остановилось. Семен продемонстрировал почти целую сигарету Савиной.

— Закон подлости, — он еще раз затянулся и выбросил сигарету в урну. — Только закуришь — сразу приходит нужный транспорт. Неужели у вас такого не было?

— Нет, — сказал Савина.

Дверь маршрутки открылась, Семен и Ольга вошли в нее.

В микроавтобусе было всего три человека, Семен заплатил водителю и пошел в самый конец салона — ему понравились места там. Сели, Кляйн одернул рахитичную шторку — такие шторки всегда вызывали в нем воспоминания о чем-то деревенском. В машине было тепло и уютно. Оля быстро согревалась. Она интенсивно потерла ладони друг о друга, чтобы процесс пошел быстрее. Потом ладонями прикоснулась к лицу. Сначала самими ладошками, потом тыльной их стороной.

Семен смотрел на Савину, и в нем проснулось какое-то странное чувство — чувство очень родного человека сейчас рядом с ним. Какого-то такого человека, о котором ты знаешь если не все, то почти все. Человека, который, ты твердо уверен, никогда не продаст и не предаст.

«И не пьяный ведь сейчас», — подумал Кляйн о захватившем его концерте любви к Савиной.

Где-то внутри Кельвина проскользнула мысль о том, что он никогда не хотел длительных отношений с Савиной оттого, что просто боялся. Боялся ответственности за Ольгу.

Боялся быть к ней привязанным.

Боялся быть с ней вдвоем.

С детства Кельвин знал и понимал, что он человек, которому требуется одиночество. Человек, которому требуется много одиночества.

Семен погнал все эти мысли от себя — он подумал, что если будет так долго умиляться, то возьмет и еще предложит Савиной что-нибудь грандиозное, типа замужества.

— Слушай, Кляйн, — сказала Оля. Она согрелась, и теперь ее стало занимать происходящее вокруг. — А сколько времени ты будешь ломать этот пароль, не знаешь?

— Там все сложнее, чем я думал, — сказал Семен.

— Да? — спросила Ольга. — В чем же проблемы?

— Пароль там буквенный, — ответил Кельвин. Потом немного подумал и добавил: — Фраза из девяти слов. Девяти, представь себе. То есть те проги, которыми я располагаю, ее не возьмут.

— Пф, — презрительно хмыкнула Савина. — Ты думал, десять миллионов евро вот так вот запросто перебором вариантов ключа можно получить?

— Нет, Савонарол, — ответил Кляйн. — Я так не думал. Не хочется просто, чтобы ты долго вникала во все тонкости моей работы. А быстро тут ничего объяснить не получится. Да и зачем это тебе? Я объясняю тебе суть. А суть — она приблизительно такая. Слишком длинная фраза в пароле. 56 букв.

— Ну и ладно, — смирилась Савина. Она понимала, что рядом с ней сидит один из тех, кто умел и умеет, если надо, обрушивать целые новостные порталы. Кто в свое время мог взламывать входы в платежные системы. Кто, в конце концов, решит и эту задачу — задачу на сумму в десять миллионов евро.

— И как ты это будешь решать? — спросила Ольга.

— Расшифровывать, — просто ответил Кельвин. — Одна буква — одна неделя работы. 56 букв — 56 недель. Даже год работы за такую сумму… Мне кажется, это нормально.

— Ну… Да, вполне, — согласилась Савина. — Только что ты будешь все это время есть?

— К тебе буду на обеды ходить, — улыбнулся Семен. — Пустишь, Савонарол?

— Еще чего, — сказала Оля. Немного подумала и добавила: — В долг разве что. После, когда заработаешь, отдашь мне за каждый обед… Ну, скажем, сто долларов.

— Ах ты, корыстная сучка, — засмеялся Кляйн.

— Полтораста тогда, — сразу повысила расценки Оля. — А еще поговоришь, будет двести.

Семен улыбнулся плану обогащению Савиной. Некоторое время ехали молча. Ольга достала свой телефон и уткнулась в него. Кляйн забрался внутрь своего пальто и задремал.

Через полчаса за окном потянулась грязная и облезлая мартовская Москва.

— Ты где с этим Щербаковым встречаешься? — Оля ущипнула Семена за ногу. — Вставай. Приехали почти уже.

— У него в Институте, — ответил, не открывая глаз, Кляйн. — Это на Усиевича, недалеко от твоей работы. Тебя вот завезем, и поеду. Мне торопиться некуда. Щербаков назначил «после трех». А после трех — это тьма времени.

Маршрутка проехала по городу, потом Оля и Семен тормознули ее у «Кунцевской», вышли, спустились в метро и доехали до «Сокола». Поднялись наверх и в каком-то внезапном невеселом молчании побрели к зданию, где работала Ольга.

— Когда теперь увидимся, Кляйн? — спросила, наконец, Савина.

— Ну, это же у тебя работа, — ответил Семен. Его самого укололо какое-то такое неприятно чувство, что с Ольгой он теперь увидится нескоро. — Ты и выбирай -когда. И приезжай в любое время, только позвони. Я до конца марта у Севастьянова, ты же в курсе.

— В курсе, — ответила Оля.

Подошли к невзрачному строению Дома печати. Остановились.

— Знаешь, мне тебя очень не хватало, Сеня, — сказала Савина. После этих ее слов Семен пронзительно для себя понял, что вот эта вот девочка, вот этот вот его Савонарол, она ведь тоже такая же свободолюбивая, такая же независимая, такая же умная и такая же, по сути, одинокая, как он, Семен Кляйн. И она такая же, как он, трусиха. И ни на какое замужество бы никогда не согласилась, даже если бы Семен ей предложил.

— Эти выходные… — продолжила Оля. — Они у нас пролетели как-то так быстро…

Внезапно Кляйн увидел, что из неброских «жигулей», которые стояли рядом с Домом печати, вышел Баргуджан Самани. Семен удивился: что делать грузину в «девятке»? Но через буквально несколько секунд он понял, что обознался — человек был крупный, широкоплечий и такой же атлетически сложенный, как Баргуджан, но это был не он. Одет был человек в пальто с очень высоким воротником, который скрывал часть лица. Необычными Семену в человеке показались затемняющие очки — были они какими-то комично большими.

— Возьми отпуск, Ольк, — сказал Семен. Человек в очках захлопнул дверцу машины и, похоже, направлялся сейчас к ним.

— Ну… Может быть, и неплохая идея, — сказала Ольга и обняла Кельвина. — Да, Сеня. Пожалуй, я возьму отпуск.

Внезапно Семену не понравилось ничего из облика этого человека, который походил на Самани.

Кроме очков, ничего больше комичного в человеке, который шел к Ольге и Семену от «жигулей» не было. Человек был весь какой-то пружинящий и взведенный, но вместе с этим был он собранным и угрожающим. Кляйну стало вдруг как-то совершенно очевидно, что ничего хорошего от этого человека ждать не следовало.

Кельвин на секунду лишь успел задуматься, что со всем этим делать, когда незнакомец распахнул свое длинное пальто и стал доставать оттуда биту. Кляйн успел отодвинуть от себя Ольгу, а вот закрыть руками голову Кляйн уже не успел.

Человек ударил профессионально и прицельно. Кельвин сразу же, даже без вскрика, а с каким-то всхлипом, лишившись сознания, вскинул руки по сторонам, как будто все еще стараясь за что-то ухватиться, и повалился на землю.

Ольга вскрикнула. Боец обернулся к ней и ударил точно так же — слева направо, мощно, профессионально и как-то даже грациозно. Ольга уже успела закрыться руками, но удар был такой силы, что Савина рухнула на колени. Следом за этим боец стал молотить битой по девушке, не разбирая, по чему придется. Бил с какой-то равнодушной механичностью, бил тогда, когда Ольга упала, не прекращал бить и тогда, когда девушка совсем перестала закрывать голову руками.

С автобусной остановки, поодаль, закричала старуха. Боец глянул в ее сторону, посмотрел на согнувшуюся калачом, подрагивающую пальцами левой кисти Ольгу, спрятал биту обратно в свое необъятное пальто, потом направился к «девятке», сел в нее, завелся и рванул с места.

Старуха, единственный человек, которому было до всего этого дело, бежала к избитым Ольге и Семену.

35

Отправленные. 22:28. 23.05.2014.

Re: Тема: Привет, сын.

Отправитель: Артем Полянский.

Получатель: Юрий Полянский.

Привет, пап,

Я все прочитал.

Я многое помню из того, о чем ты пишешь.

Я не знаю, что говорить, правда.

Все это мне нужно осознать, как-то понять. Если хочешь, давай встретимся.

Re: Re: Тема: Привет, сын.

Отправитель: Юрий Полянский.

Получатель: Артем Полянский.

Да, Тема, давай, сегодня я подъеду вечером, погуляем в Медвежино. В пять будет удобно?

Re: Тема: Привет, сын.

Отправитель: Артем Полянский.

Получатель: Юрий Полянский.

Да, пап, приезжай.

36

Семен очнулся, открыл глаза и понял, что находится в больничной палате.

В палате стоял какой-то незнакомый человек и был занят тем, что надевал сейчас легкое и — судя по покрою и движению ткани — дорогое пальто.

— А, — сказал приветливо человек в пальто. Он увидел, что Семен пришел в себя. — Очнулись. А то я уж собрался уходить.

— Вы кто? — спросил Кляйн.

— Я Андрей Щербаков, — сказал мужчина в пальто. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответил Семен. — А почему вы здесь?

Это действительно было странным.

— Когда вас забрала скорая, — сказал Щербаков, — вы были без сознания. Документов при вас никаких не нашли. Последний набранный номер в мобильном оказался моим. Мне позвонили — я приехал.

— А… со мной была девушка. Ольга, — сказал Семен. — Что с ней, где она?

Кляйну показалось, что Щербаков должен это знать.

— Ольга в палате рядом, — ответил Щербаков с сожалением в голосе. — У нее дела похуже, чем ваши. Но в общем, жить будет.

— Ее тоже били? — спросил Кляйн.

— Это вас тоже били, — усмехнулся АЩ. — Ей досталось гораздо больше. Хотя та бита, которой вас «отрабатывали», была легкой. Пластиковой.

— Откуда вы знаете про биту? — тут уже Семен удивился не очень.

— Там была свидетельница, она рассказала милиции, — ответил Щербаков. — Так вот… Если бы бита была деревянной и её били бы также, Савина бы вряд ли вообще выжила. Да и вы бы не очухались так быстро.

Семен помолчал, обдумывая слова Андрея.

— То есть вы понимаете, о чем я говорю, Кляйн? — спросил Линкси. — Это вас пока только пугали. Вас и Ольгу. Так иногда делают. Сначала бьют вот такой вот легкой пластиковой битой. Ну а если человек не понимает, в следующий раз бьют уже настоящей.

— Не понимаю, — сказал Кляйн. Семен не мог вспомнить ни одного такого своего врага, которому пришло бы в голову избивать живых людей битой. — Кому это могло понадобиться? Нет у меня таких недругов.

— Да вас вообще, можно сказать, не били, — сказал Андрей Юрьевич. — Хотя досталось и вам. Подумайте, Семен. Может быть, это что-то, связанное с вашими отношениями с Ольгой?

— Может быть, — посвящать в подробности личной жизни Щербакова Кляйну не хотелось.

— Скажите, может быть по реакции Савиной. Как вы думаете, она узнала того, кто на вас напал? — спросил Андрей Юрьевич.

— Она его не видела, — ответил Семен. — Она стояла спиной к нему

— Ясно, — сказал Щербаков. Он расстегнул пальто. Присел на стул. — Понимаете, Савина ведь журналистка… Мне кажется, что вся эта история… Скорее всего, эта история связана с ее профессией. Вы же, Семен, просто попали, как говорится, под раздачу. В общем, я все это постараюсь выяснить.

В палату вошел усталый немолодой полицейский. Поздоровался, ни на кого не глядя и, очевидно, никакого здоровья никому не желая. Показал Щербакову, что хочет сесть. Линкси уступил ему место. Полисмен стал раскладывать свои бумаги, протоколы, достал ручку.

— Ну что, будем оформляться, — утвердительно и безапелляционно сказал полицейский, когда у него все было готово.

— Сейчас оформлять ничего не нужно, — сказал на это Щербаков и показал полицейскому удостоверение. — Простите, нет времени.

Полицейский без особенного удивления посмотрел на удостоверение, на Линкси, сказал «гм», встал, и все повторилось в обратной последовательности. Точно так же печально и меланхолично исчезла ручка, протоколы, а потом и сам полицейский.

— Откуда вы знаете, что Савина журналистка? — сказал Семен, когда за полицейским закрылась дверь.

— Ну у нее же были с собой документы, — ответил АЩ. Он посмотрел на часы. — Вы знаете что, Семен. Я тут со всем этим потерял много времени. А нам надо бы поговорить.

Кляйн пожал плечами.

— Так вот, я могу отвести вас на вашу дачу, — сказал Андрей Юрьевич. — Савиной вы здесь все равно вряд ли чем-то поможете. У вас же травмы легкие, лежать вам тут нужды нет. Ехать мне как раз в вашу сторону. Ну и… можем поговорить по дороге.

Семен сел. Мир вокруг особенно не заколебался.

— Да, конечно, — сказал Кляйн. Позади Щербакова он увидел шкаф, а в шкафу свое пальто. — Едемте.

37

Отправленные. 22:28. 15.05.2014.

Тема: Привет, Сергей.

Отправитель: Юрий Полянский.

Получатель: Сергей Гордиевский.

Сергей, привет.

Что-то я уже отчаялся ждать, когда звезды так сойдутся, чтобы мы наконец встретились. Давай я тебе здесь изложу тему, на которую хотел с тобой поговорить. Ну и если ты сможешь вписаться в ту схему, которую я предлагаю, то тогда уж, наверное, найдешь время на встречу))).

Тема такая, что хочу предложить тебе, Сережа, деньги.

Предложить не просто так, конечно. Предложить за работу.

Работа эта и простая, и непростая одновременно. Заключается она в продвижении моей книги «Башня». В контроле PR-компании книги. В ее маркетинге и распространении.

Возникает вполне резонный вопрос: почему я предлагаю это именно тебе, а не займусь этим сам?

Отвечаю на этот вопрос: потому что, когда ты этим будешь заниматься, меня уже не будет среди, как говорят одесситы, живых людей. А довериться, кроме тебя, мне больше некому. Больше тебя я доверяю только маме, которой уже почти 70 лет. Брату, который сейчас в Америке. И сыну, которому сейчас только 14.

Второй вопрос: откуда возьмутся деньги на все эти мероприятия? На этот вопрос такой ответ, что после моей смерти квартира, в которой я живу, будет продана, и основные деньги с моей доли пойдут как раз на финансирование продвижения моей книги. Процент с этих денег я предлагаю в качестве оплаты твоей работы.

Я неизлечимо болен, мне осталось… ну месяц где-то. Ну в лучшем случае — два.

В общем, если теперь ты готов встретиться, то пиши.

RE:

Привет, Юр. Во дела.

Помочь тебе я согласен. И деньги здесь не очень-то причем. Я считал нас друзьями, Юра. Не знаю уж, как ты.

Но.

Какой у тебя диагноз и кто тебе его поставил? Потому что прекрасно, в общем-то, зная тебя, не исключаю такую мысль, что ты сам себе что-то нафантазировал. Чертов писатель.

38

Машина у Андрея Юрьевича Щербакова оказалась совершенно обыкновенным «Опелем». Хоть и совсем новым, видимо, недавно из салона. Семен ожидал, что серьезные эфэсбэшники обычно ездят на последних «Поршах» или «БМВ». Но, во-первых, АЩ был не совсем уж таким классическим работником «конторы». Щербаков был эфэсбэшником от науки — он был одним из главных в российском ФСБ по криптографии. Ну и потом, у АЩа ведь могло оказаться и несколько машин, среди которых вполне себе мог случиться и «БМВ», и «Порш».

На бордюре тротуара прямо у машины АЩа Кляйн увидел детское творчество разноцветными мелками. Он удивился разнообразию интересов юного художника. Сначала шли мирные рисунки и подписи под ними: «самолеты», «жук», «портрет». Потом же, совсем без перехода, был сделан рисунок «сдохните, быдло».

Семен, впечатленный рисунками, сел в машину. Щербаков уже пристегивал ремень. Семен потянул свой.

— Вы уже взломали мейл Полака, Кельвин? — спросил АЩ и завел машину.

— Сначала этот мейл нужно найти, — ответил Кляйн.

— Бросьте, — поморщился Андрей.

— Ну ладно, — сказал на это Кельвин. — Сломал. Только, Андрей. Может быть, будем называть его Полянским?

— Почему? — спросил АЩ.

— Ну Джон Полак… — ответил Семен. — Какой-то у меня, признаться, сейчас когнитивный диссонанс от этого имени. Как-то эти два персонажа не кажутся одни и тем же человеком.

— Как интересно, — пробормотал Щербаков. — Хорошо, давайте его называть Полянским.

— Спасибо, — сказал Кляйн.

Линкси посмотрел в зеркало и выехал на дорогу.

— Так что же? — спросил АЩ. — Вы успели ознакомиться с содержимым почтового ящика Полянского?

— Ну так, — ответил Семен. — Сегодня утром прочитал последних его… ну писем пятнадцать.

Кляйн действительно утром сломал почту Юрия Полянского, выгрузил из нее все письма, которых оказалось несколько тысяч, и переслал этот архив Савиной. Пока Ольга еще спала, Кельвин успел прочитать часть писем Полянского, начиная с последних. Когда Ольга встала, она также ознакомилась с этими письмами. Кляйн и Савина поговорили обо всем этом, но обсуждать, по сути, было нечего — на тайны Джона Полака эти письма света опять-таки не проливали. Кажется, они только запутывали дело еще больше.

— И что вы можете сказать о том, что прочли? — спросил АЩ.

— Ну… — сказал Семен. — О книге своей все хлопочет. С сыном прощается. И, кажется, умирает. Или фантазирует о том, что умирает.

— Да, — кивнул Щербаков. — Все верно. Именно так. А через несколько месяцев Полянский переезжает во Францию, чтобы стать там мультимиллионером Джоном Полаком. Дикая какая-то история, вы не находите, Кляйн?

— Нахожу, — согласился Семен.

— Факты, которыми располагаю я, еще более удивительные, — сказал АЩ.

— Что вы говорите, — заинтересованно сказал Кляйн.

— Полянский действительно умирал, Кельвин, — продолжил Щербаков. — Это не просто его писательские фантазии. Его разрушенные внутренние органы, его кардиограммы сердца, его давление в 200+. Его, наконец, анализы крови — очень, смею вас заверить, нехорошие анализы крови — это все ведь и сейчас есть в больничной карте Юрия Владимировича Полянского. Если захотите, сможете ознакомиться.

— Ну… я вам верю, Андрей, — сказал Кельвин.

— А потом за месяц, Семен, — Линкси поднял вверх палец, отвлекся от дороги и посмотрел на Кляйна. — За один месяц июля 2014 года все это у Полянского проходит. Исчезает. Испаряется. Понимаете? Заживает. Он становится «практически здоров», как пишут врачи в своих документах.

— Ничего не понимаю, — сказал Кляйн. — Как такое может быть?

— Как вы вот палец порезали, и у вас зажило, — продолжил АЩ, — так у Полянского зажило предциррозное состояние печени. Метастазы рака в легких. Нормализовалось давление. Поджелудочная подавала признаки панкреатита — в норме поджелудочная. Изношенные почки — как будто пересадили новые. И все-все это документально, все отражено во врачебных документах.

— Чудо какое-то, — сказал Кляйн.

— Именно так — чудо! — горячо поддержал Семена Щербаков. — Небывальщина.

Некоторое время ехали молча. На Кутузовском ожидаемо встали в пробку.

— А зачем вы за ним вообще наблюдали? — спросил Кляйн. — Какой-то менеджер среднего звена… Продает оптом моторные масла. Почему и когда он вам вообще стал интересен?

— Наблюдать мы за ним стали тогда, Кляйн, — ответил Щербаков, — когда с ним стало происходить это чудесное самоисцеление. Про такие случаи нам, конечно, сообщают. Вы же понимаете, какой это может представлять интерес.

— Понимаю, — сказал Кляйн. — Ну и что же… У вас есть всему этому хоть какое-то объяснение?

— Хоть какое-то есть, — сказал АЩ. — Кажется, мы имеем дело с «эффектом Асура».

39

Отправленные. 22:28. 15.05.2014.

Тема: Привет, Сергей.

Отправитель: Юрий Полянский.

Получатель: Сергей Гордиевский.

Прости, Серега.

Наверное, слишком все вышло по-деловому в моем предыдущем письме… Но как-то мне показалось, что мы уже больше не друзья. Потому что я предлагал встретиться тебе раза три и три раза получал отказ. Прости-прости.

Конечно, мы друзья. Я тоже считаю тебя другом, Сергей. Именно потому не хочу обсуждать с тобой мои диагнозы. Мне кажется, это только портить тебе настроение))). Скажу тебе только то, что диагнозы у меня разнообразные. Кажется, если бы не алкоголь, я бы уже просто пошел и повесился — настолько все плохо. Алкоголь пока еще более-менее меня анестезирует.

В общем, Сережа, я на краю, я знаю точно. Потому я предлагаю встретиться как можно быстрее, подписать нужные бумаги, чтобы я уже со спокойной душой проследовал в гроб, смайл-смайл-смайл.

Что касается твоей доли во всем этом — я предложил тебе не подарок, не сомневайся. Я предложил деньги потому, что их реально нужно будет еще отработать. Скорее всего, взять отпуск на своей основной работе и потратить его целиком на мою книгу. На мое сокровище (с), гг. Так что, я настаиваю на твоем гонораре во всем этом деле. Ты человек ответственный, это я знаю точно. Если возьмешь за что-то деньги, ты их и отработаешь. Так что это в некотором роде — моя гарантия.

RE RE RE:

Ок, Юрась. Ну давай в четверг вечером. Я к этому времени уже точно разгребусь со всеми этими своими машинами, покрасками, бамперами, страховками, все, о чем тебе писал))). В семь на Каменной Горке в четверг, норм? Там есть рестор новый, покажу тебе его. Мне оч понравился.

40

Андрей Юрьевич снял очки, положил их на «торпеду» и каким-то детским движением потер глаза. Потом водрузил очки на место.

— Эффектом кого? — переспросил Кляйн.

— «Эффектом Асура», — ответил Андрей Юрьевич. — Вы могли читать про асуров в письмах Полянского. Так называются полубоги в буддистской мифологии.

«Пробка» на Кутузовском наконец рассосалась, и машина Щербакова снова тронулась.

— Вроде что-то было, — сказал Кляйн. — Но про «эффект Асура» там совершенно точно я нигде не читал.

— Да, — сказал АЩ. — Не читали.

Щербаков ненадолго замолчал.

— Самое главное из того, что нам достоверно известно про «эффект Асура», — снова заговорил он после паузы, — это то, что по неизвестным и непонятным пока причинам с человеком, который решил самостоятельно уйти из жизни, в какой-то момент происходит совершеннейшее преображение. Человек этот если уж и не начинает новую жизнь вообще, то совершенно точно преобразует свою жизнь в значительно лучшую сторону.

— Например, человек переезжает во Францию и становится мультимиллионером? — спросил Кляйн.

— Да, Семен, — ответил Линкси. — В случае с Джоном вышло именно так. Но бывает, конечно, по-разному.

— А Полянский разве планировал самоубийство? — спросил Кельвин. — Из его писем это вроде бы никак не следует. Он, как будто, пишет о чем-то другом.

— Верно, Семен. Но из его писем также и не следует то, что в конце концов к самоубийству он не пришел.

— Что-то получается странное… — сказал Семен. — Это что же мне нужно замыслить свое самоубийство, и моя жизнь чудесным образом может наладиться?

— Ну что вы, Кляйн, — улыбнулся Линкси. — В таком случае вы бы вообще не слышали про самоубийц. Все люди с такого рода наклонностями были бы успешными и счастливыми. Конечно же, нет. Конечно же, такое преображение происходит только при каких-то очень специальных условиях.

— При каких?

— Этого я, к сожалению, не знаю.

— Но попробовать-то я могу, правильно? — не уступал Семен. — Больно ставки хороши. Задумал самоубийство. Подготовил его. А через месяц ты уже Король.

— Ну, так это точно не работает, — сказал Линкси. — Намерения должны быть все же не такие, чтобы стать Королем. Намерения должны быть уйти из жизни. Самоубиться. Ну и потом, Кляйн. Королем станете уже не вы. Вы как раз отправитесь туда, куда планировали.

— А кто? — спросил Семен.

— Асур, — сказал Линкси.

— Кто?

— Здесь, Семен, я должен сделать небольшое отступление. Надо вам сказать, что существует некоторый архив с уголовными делами разных лет, — ответил АЩ. — Все наши наблюдения, которые связаны с «эффектом Асура» — они только оттуда, из этого архива. Этот архив сейчас находится у меня. И мне кажется, что вам нужно с ним ознакомиться. Потому что если об асурах вам стану рассказывать я, это будет очень сложно принять на веру.

— Ну вы даже не попробовали, — улыбнулся Семен.

— Это и не к чему, — ответил Щербаков. — Вам стоит самому увидеть подлинные документы, печати, справки, показания свидетелей и постановления. Некоторые из этих дел совсем старые. Первое от 1939, что ли, года. Проникнитесь делами давно минувших лет, так сказать. Убедитесь, что это не игра моего воображения.

— От 1939 года? — переспросил Кляйн. — Это же сколько я буду с этими делами… э-э-э-э… ознакамливаться?

— Там всего четыре дела, — ответил АЩ. — Я думаю, управитесь за день-два.

— Мне, конечно, все это очень любопытно, — сказал Семен, — но какое отношение ко всей этой истории имею я?

— Вы во всей этой истории поможете мне правильно замкнуть контуры будущего, — ответил опять что-то совершенно непонятное АЩ.

41

Горе, которое приключилось с Левушкой Баумом 26 мая 1919 года, было огромным.

Впрочем, нет.

Горе Льва Баума, который сейчас шел по улице Мариинской Сураханского района города Баку, было всеобъемлющим.

Нет, даже и это не так.

Горе Левы Баума, ученика первой мужской гимназии упомянутого города, было бескрайним.

Сегодня Лев сдавал переводной экзамен из седьмого класса в восьмой. И Лев его сегодня не сдал.

Он — ярко одаренный, талантливый, поцелованный Богом Лев Баум, который умел в 12 лет решать дифференциальные уравнения, а в 13 освоил интегральное исчисление.

Он — Лев Баум, фотография которого висела при входе в гимназию среди фотографий еще четырех лучших за всю историю этого заведения учеников.

Он — Левушка Баум, мать которого писала научные труды по медицине на немецком языке, а отец закончил с золотой медалью Императорский Московский университет.

Он — Левушка Баум, которому пророчили будущее лучшего ученого молодой страны Советов.

Он, Лев Баум, не сдал переводной экзамен из седьмого класса в восьмой.

При мысли о том позоре, который должен был случиться сегодня дома, у Левушки холодели ноги. Маменька, должно быть, лишится чувств, когда узнает, что Леву выгнали из мужской гимназии №1. Папенька будет пить свои таблетки от сердца, у папеньки что-то такое с сердцем, подробностей маленький Баум не знал. Бабушка, которая работала в больнице, постоянно приносила отцу лекарства в таблетках и пузырьках.

Мысль о лекарствах и таблетках вдруг застряла в голове Баума и стала там биться пойманной птицей: бабушка, больница, таблетки. Таблетки, больница, бабушка. Бабушка, бабушка, таблетки.

Лев Баум не заметил, как ноги свернули от дома, где его дожидались отец и мать. Ноги повели Баума к больнице, в которой бабушка работала врачом. Что-то там связанное с желудком. Бабушка работала врачом, который лечит желудки.

Теперь Лева попадал шагами в такт: таблетки, бабушка, бабушка, таблетки.

Лева вспомнил о том, откуда он знает, что помочь ему в его ситуации сейчас могут таблетки. Он знал об этом из книг.

Художественные книги в твердых переплетах — Толстой, Чехов, Пушкин.

Флобер, Диккенс, Остин.

Из этих взрослых книг Левушка Баум знал: если съесть очень много снотворных таблеток, то никто никогда и не узнает о том позоре, которым покрыл семью Баумов сегодняшний день.

Ну или уж, по крайней мере, это будет совсем не его, Льва Баума, забота.

И Левушка помнил, что в бабушкином кабинете есть большущий стол мореного дуба, в столе этом ящики, а на ящиках надписи: «слабительное», «мочегонное», «анестезия», какие-то еще — Баум всех надписей не помнил. Но помнил, что есть среди них надпись, которая направила его ноги в больницу.

«Снотворное».

Крыльцо, дверь, коридор, дежурная медсестра, здравствуйте, я к бабушке. На обходе? Ну, я в кабинете подожду, у нее там открыто? Спасибо, да, я знаю, да, в гимназии все хорошо, спасибо, я помню, что двести восьмой, Анна Брониславовна, да.

Снова коридор, уже много длиннее, по левую руку палаты с больными, а теперь и по правую, снова дверь, двести восьмой, стол, полки, ручка у полки, на себя, неужели закрыта? Не поддается, черт тебя раздери. Давай, давай, сильнее, сильнее. О, пошла! Открывается! Пачки, бутылочки, порошки, свертки.

Левушка ненадолго замер над всем этим богатством.

Тут перед глазами Льва снова встало перекошенное лицо учителя Паганеля, который заметил, что Баум решает вариант своего друга Зямы Карпицкого. «Никогда, Баум! — завизжал Паганель. — Никогда вы не сдадите мне переводной экзамен, запомните это! Вон из класса!»

Лева вздохнул, потом достал одну баночку, с порошками. Открутил крышку, достал один пакет и высыпал его себе в рот. Потом достал еще один — и сделал то же самое. Потом еще. И еще. И еще.

Книги, которые читал Лев Баум, говорили том, что для того, чтобы заснуть навсегда, нужно съесть много снотворного. Книги, которые попадались Льву, ничего не говорили о промывании желудка. Которое так легко и так быстро можно устроить в больнице.

А когда Лев проснулся, то первыми его мыслями были отчего-то не мысли о том, что он удивительным образом жив. Подумал он первым делом и не о гимназии, экзамене или Зяме Карпицком. И даже не о том, что ему страшно влетит от родителей за сделанное.

Мысли Льва Баума внезапно, вдруг были о том, что гимназия — это, в сущности, этап уже пройденный. И что сейчас надо бы поступать в университет.

И этим же летом Лев Баум поступил в Бакинский университет. Поступил одновременно на два факультета: физико-математический и химический. Было ему от роду всего 14 лет.

А в 16 лет Льва за особые успехи перевели в университет Ленинградский.

В 19 лет Лев Давидович вносит свой первый фундаментальный вклад в квантовую теорию физики.

В 21 по направлению Наркомпроса продолжает образование в Германии, Дании и Англии, где встречается с Эйнштейном, Гейзенбергом и Нильсом Бором.

После возвращения в СССР Лев Давидович Баум возглавляет Институт физических проблем в Москве.

А в апреле 1938 года Лев Баум редактирует написанную коллегой Савицером листовку, в которой Сталин называется «фашистским диктатором».

Тогда же, в апреле, Баума и арестовывают. Савицер кончает с собой, и на вопросы следствия отвечает один только Лев Баум. И не было предела удивлению следователей: откуда? Откуда в этом чахлом, тщедушном, низкорослом еврее столько презрения к физической боли? Ведь следователям было совершенно понятно, что с этими листовками было связано много больше людей, чем только эти двое — Савицер и Баум. Но ничего добиться обычными методами от этого еврея было нельзя.

И тогда в ход пошли необычные.

Наркотик правды «Янтарь-3» в 1938 году еще только входил в арсенал для работы с подследственными. Средство «Янтарь-1», изобретенное в прошлом году, давало 91 процент смертности в течение суток после применения. Средство «Янтарь-2» убивало уже только 73 процента тех, от кого нужны были самые правдивые, самые честные и самые достоверные показания.

У Льва Давидовича Баума был вообще шикарный шанс выжить после применения к нему средства допроса «Янтарь-3»: что-то уже около 46 процентов.

Но Баум не выжил.

После его смерти в архиве Дмитрия Казимировича Солохина была заведена новая папка. Надписью на папке служило неясное слово «Асуры».

Папка была пока еще совсем тонкая и содержала она только одно дело — дело Льва Давидовича Баума.

42

Машина, в которой ехал Кляйн, выбралась, наконец, из Москвы.

Семен уже узнавал местность: справа проехали синюю заправку, скоро будет СТО для большегрузов, потом автобусная остановка, дальше поворот на Табары, ну а после и нужный им съезд с дороги.

— Замкнуть контуры будущего, — повторил Семен. — Бирюзовый дом, Высшая школа КГБ, группа «Лакайля»?

— Все верно, — сказал АЩ.

Семен все еще ни черта не понимал, но ему стало яснее, для чего Всеволод Кислинский рассказывал ему подробности про Щербакова.

— Это все очень любопытно, — сказал Кляйн. — И я бы сказал, даже очень занимательно. Никогда и не думал, что с моей помощью можно будет замыкать контуры будущего. Но… нельзя ли более конкретно, Андрей?

— Если говорить более конкретно, Семен, то вы мне нужны для того, чтобы похитить Полака из тюрьмы Пуасси во Франции, — сказал АЩ.

— Всего и делов-то?

— Да, — сказал Щербаков.

— Так пустяковое же дело, Андрей, — сказал Кляйн. — Давайте прямо сейчас тогда заедем и похитим? Это какое шоссе? Минское? О, так нам даже по пути!

— Сейчас, к сожалению, не могу, — ответил АЩ. — Я же вам говорил, Семен, дел сегодня -по горло.

Немного помолчали. Семен во время этой паузы осознал, что просто так от Щербакова уже не отделается.

— Ну раз уж такое дело, — сказал Кляйн. — Могу ли я задать вам ряд вопросов, Андрей?

— Конечно.

— Почему я?

— Потому что Джон Полак вам доверяет.

— С чего вы решили?

— Потому что по-другому не может быть. Человек, который вверяет другому человеку свой кошелек, не может ему не доверять.

— Ну вы же, наверное, знаете: я не смогу воспользоваться всеми деньгами, которые находятся в кошельке Полака. Мне будет доступен только лимит в 10 000 евро в месяц.

— Знаю. Но это ничего не меняет. Полак доверяет вам, Семен. И я могу вам сказать почему.

— Ну и почему?

— Вас, Семен, вообще не смутило предложение Полака? Не слишком ли много доверия малознакомому русскому?

— Смутило. Я просто полагал, что у Джона нет другого выхода.

— Другой выход у Полака, безусловно, был. Тут дело в другом. Дело в том, что асуры — это сущности, которые «считывают» любого человека настолько быстро, что даже сложно успеть досчитать до трех. Ему и не нужны были эти три месяца знакомства с вами в тюрьме. Асуры потому и добиваются больших успехов в жизни, что для них люди — это… м-м-м… ну как животные для нас. У вас же в детстве была, кажется, собака, Семен?

— Ну скорее не у меня, а у родителей, — поправил Щербакова Кляйн.

— Хорошо, у родителей, — сказал АЩ. — Вы могли приблизительно понимать ее желания, раскрывать ее хитрости, умели обманывать ее сами?

— Ну так то собака, — ответил Семен. — Какие там у нее желания. У нее просто все. Пожрать. В туалет выйти. Поиграть.

— Ну правильно, — сказал Щербаков. — Все просто. Для нас, для людей. А асуры примерно так же далеко отстоят от нас, как мы отстоим от собак. И понимают они абсолютно все наши реакции и желания не хуже, чем мы понимаем реакции животных. То есть мы для них — такая же открытая книга.

— Как-то вот сейчас обидно было, — пробормотал Семен.

— Семен, вы ведь не собирались «кидать» Полака? — спросил Щербаков.

— Нет. Не собирался.

— Так вот он это считывал так же ясно, как вы, к примеру, видите, что вон то дерево не ель, а сосна, — Щербаков кивнул в сторону леса. — И не береза, и не ольха. И вот потому, что он вам доверился тогда, он вам поверит и сейчас.

Семен опять ненадолго задумался. Мыслей с вопросами в голове было много, и все они там пока толкались друг с другом, не оформляясь в слова.

— Это похищение будет обставлено как побег, я правильно понимаю? — наконец спросил Кляйн.

— Вы правильно понимаете.

— Хорошо. Андрей, скажите, а что должен думать Джон о том, что я хочу ему подготовить побег? Мы с ним не какие-то прям друзья. Не любовники. Не родственники, наконец.

— А вы, Семен, просто окажетесь очень жадным человеком.

— В смысле?

— В прямом. Вы захотите не… сколько он вам обещал заплатить?

— Десять процентов от суммы в кошельке. Миллион евро.

— Ну вот. То есть вы захотите не этот миллион, а сразу два. Но за это готовы еще проделать дополнительную работу — организовать для Полака побег. По моим данным, где-то миллион побег Полака и стоит. Так что, мне кажется, он должен сделать правильный выбор. Зачем что-то выдумывать в том месте, где само идет в руки.

— Но… По моим прикидкам, для того, чтобы получить пароль от кошелька Полака, мне понадобится минимум полгода.

— А вам не нужен пароль от кошелька Полака. Вы ему наврете, что уже сломали кошелек. Ну а до процесса передачи пароля дело, как вы сами понимаете, не дойдет.

— Да, — сказал Семен. — понимаю.

43

…Стылым морозным утром 20 января 1922 года Коля Занесенский разлепил глаза, полежал так, вспоминая события прошлого дня, затем отбросил одеяло и босой пошлепал в сени. Там он набрал ковш воды из жестяного ведра и жадно стал из него пить. Вода стекала по подбородку, бежала по разутой груди Николая и стекала ему в трусы. Ничего этого Коля не замечал. Он допил воду, бросил ковш в ведро и пошел обратно в хату.

В хате Занесенский взглянул на настенные часы, которые шумно, хряско и как-то даже зло отсчитывали секунды.

Отец уже ушел в лесничество. Мать с вечера собиралась в правление. Наверное, сейчас уже там. Неважно где. Главное — ее тоже нет. В доме Коля был сейчас один.

Николай вошел в кухню, подвинул под себя грубо сбитый табурет и тяжело на него опустился.

Почему-то вспомнил, как они с отцом сбивали эти табуреты. Целую вечность уже, кажется, назад. Тут же, дома, на дворе.

Коле Занесенскому было худо.

Потому что Коля Занесенский последних три дня пил.

Пил круто. В черную. С самого утра, как встал. И до самого вечера.

Все вокруг всё понимали, и если осуждали Занесенского, то не очень. Родители ждали, пока выжжет сын самогоном спустившуюся на него черноту. Остальные деревенские в основном просто приглядывались, не буен ли.

Дело в том, что три дня назад в деревне случилась свадьба. Замуж вышла Маша Горовец.

Маша вышла замуж не за Колю Занесенского.

Николай посмотрел на махорку в газете на подоконнике, и его тут же замутило. Он отвернулся. Потом встал, прошел в свою комнату, подошел к кровати, нагнулся, пошарил под кроватью рукой и достал из-под кровати веревку, которую заготовил еще позавчера.

Тянуть больше не хотелось.

Коля посмотрел на веревку и стал вспоминать узел, которому его учил отец. Было это тогда, когда крыли крышу у Опацких — в другом конце деревни.

Хороший узел. Надежный. Не размотает.

Занесенский ловко сложил веревку, наладил петлю, закрепил концы, подергал. Потом пододвинул табурет, встал на него. Снял с крюка плафон, который по вечерам освещал комнату. Спустился с табурета, аккуратно поставил плафон у кровати. Потом снова залез на табурет. Зацепил веревку на крюк. Снова подергал.

Было вроде надежно.

Коля еще постоял у петли, вспомнил, что там, в дальнем углу, под образами, стояла его колыбель. Вспомнил седого, как лунь, своего деда. Дед буцкал его, маленького прямо в кроватке седой своей головой. От деда пахло табаком, самогоном, салом, черным хлебом и чесноком.

Занесенский сунул голову в петлю, с силой, с сердцем, зло оттолкнул ногой табуретку и повис.

Через несколько секунд раздался сначала какой-то противный гнусавый треск, а за ним страшный грохот, с которым Николай Алексеевич Занесенский, глава Чернской уездной комсомольской организации, 19 лет от роду, партийный, военнообязанный, оказался на полу. Рядом с ним на пол ахнул кусок деревянной балки с крюком в ней, на котором раньше висел плафон.

После сразу же для Николая наступила какая-то странная звенящая тишина.

Коля полежал на полу минуту, не шевелясь.

Потом перевернулся на спину. Сел.

Посмотрел на балку, которая не выдержала его веса. Немного подумал. А после процедил сквозь зубы:

— Да пошла ты к чертовой матери, Маша.

Николай поднял взгляд вверх, посмотрел на ущерб, который он нанес потолку, и подумал отчего-то не о том, что он скажет по поводу этого ущерба отцу, а о том, что нужно ехать в Москву. Здесь, в деревне, делать ему больше было совсем нечего. Коля даже удивился, что эта мысль не приходила ему в голову раньше.

А ровно через месяц Коля уже был в Москве.

Чудесным поворотом судьбы Занесенский стал студентом экономического Института красной профессуры.

Так, будто разгибают руками стальной лом, Николай стал разгибать свою судьбу. Разгибать ее так, как теперь ему казалось нужным, и так, как казалось правильным. Очень правильным. Самым правильным.

И взялась откуда-то в руках Занесенского огромная сила разогнуть этот лом.

С 1931 года Николай Алексеевич становится преподавателем своего вуза, а уже через год начинают появляться его работы по вопросам экономической политики советской власти. В 35-м году Занесенский — доктор наук, в 37-м — заместитель Госплана всего Советского Союза, а в 38-м — уже его председатель.

В 41-м году Николай Алексеевич эвакуирует всю промышленность страны с запада СССР на его восток — и делает это очень успешно.

В 47-м Занесенский — член Политбюро, в 48-м — Николай Алексеевич обладатель Сталинской премии. Однако в том же году умирает Жданов, и тут залетевший на самый верх парень из Тамбовской губернии попадает под молот войны между Берией и Кузнецовым.

Занесенский проклял тот день, когда судьба занесла его в Ленинград, но было поздно — «Ленинградское дело», арест и тюрьма.

Старший следователь Спицын услужливо поставил майору Поребрякову стул и тот ухнул на стул огромным своим задом.

— Да уже чего только не делали, — подобострастно отчитывался Спицын майору из Главка. — Молчит.

Из соседней комнаты донесся звук, с которым один человек месит по лицу другого человека. Потом еще и еще. Размеренно. Профессионально. Привычно.

— Давайте «Янтарь-19», — майор Поребряков достал платок и утер со лба пот.

— А как, если он коней двинет, — вся услужливость Спицына куда-то улетучилась. Лейтенант понимал, во что может сейчас врюхаться. — Это же дело на контроле у Самого. Пишите бумагу.

— На тебе бумагу, — майор развязал тесемки на папке, которую принес с собой, вытащил лист и протянул Спицыну. Лейтенант пробежал бумагу глазами, сразу же расслабился, и в его глазах снова появилась былая угодливость.

— Ого, — разглядел он подпись. — Сам Лаврентий Палыч. Ну тогда конечно. Это мы сейчас, это мы мигом.

Спицын поднял трубку, отдал распоряжение, и через несколько минут в кабинет вошла медсестра со шприцем. Лейтенант кивнул ей на соседнюю дверь, медсестра вошла туда, поставила укол, а затем вышла.

— Сюда его прикажете? — спросил Спицын. — Или пройдемте туда?

— Пошли, — сказал майор. Он грузно поднялся, шумно выпустил газы и прошел в комнату, в которой содержался Николай Алексеевич Занесенский.

Лица у Николая Алексеевича сейчас не было. Нельзя было на том, что раньше было лицом, различить глаза, нос и рот. Все это сейчас у Николая Алексеевича представляло собой один большой иссиня — лиловый, местами сочащийся кровью синяк.

— Сколько там должно пройти? — спросил майор у Спицына.

— Да уже можно, — ответил лейтенант. — Две минуты.

— Слышишь меня, Занесенский? — одышливо, громко засвистел Поребряков. Он подошел к Николаю и поднял его голову за подбородок.

— Да, — ответил подследственный.

— Почему не отвечаешь на наши вопросы? — спросил майор.

— Потому что я не разговариваю с говном, — ответил Занесенский.

— Это еще почему мы говно? — неподдельно удивился майор.

— Потому что все вы говно, — ответил Николай Алексеевич и сплюнул на пол что-то тягучее, красное. — Люди.

— А ты кто? — продолжал допрос Поребряков.

— Я… — тут Занесенский поперхнулся и стал говорить дальше как будто мучительно, как будто насильно вытаскивал из себя слова. — Я асур.

— Кто-кто? — не понял Поребряков и даже развернул ухо к Николаю Алексеевичу.

— Асур, — повторил Занесенский.

— Это еще что за мутотень, — майор повернулся к Спицыну, тот недоуменно пожал плечами. Поребряков снова посмотрел на Николая. — Это что же, национальность?

— Нет, — ответил Занесенский. — Асур — это не национальность.

— Ну давай тогда. Рассказывай, — Поребряков, не глядя, нащупал спинку стула и пододвинул его к себе. Он почувствовал волчьим своим инстинктом, что напал на что-то очень значительное. И что разговор сейчас будет долгим.

И Поребряков не ошибся.

44

До дачного поселка оставалось уже совсем немного.

— А вы что же, можете «посчитать» будущее любого человека? — спросил Семен. — Ну, скажем, меня вы тоже можете «посчитать»?

АЩ улыбнулся.

— Кляйн, если бы я не посчитал контуры вашего будущего, — ответил он, — мы вообще вряд ли бы когда-то с вами встретились. Хотя тут нужно понимать… Вариантов у будущего огромное, неисчислимое количество. И для того, чтобы наступил не самый вероятный, а самый желательный исход, на события необходимо влиять.

— То есть имеется вариант будущего с моим участием, которое вас полностью устраивает, однако он может наступить с не самой большой вероятность? — спросил Кляйн.

— Именно так, Семен, — сказал Щербаков. — Поверьте, этот вариант будущего устроит и вас.

Семен оценил эту мысль. Ему вроде бы теперь было, наконец, понятно, что и почему хочет от него Щербаков. Но совсем не было никакой ясности с тем, зачем все это нужно Семену Кляйну.

— Хотелось бы тогда уж подробностей, — сказал Семен. — Что там меня ждет в этом моем светлом будущем, Андрей?

Машина Линкси въехала на территорию дачного поселка, где стоял дом Павлика Севастьянова.

— Во-первых, мы оставим вам ваши десять процентов, когда вы сломаете ящик Полянского, — ответил АЩ. — Во-вторых, мы сделаем все возможное, чтобы помочь вам с этим. Вы ведь не полагаете взлом кошелька Полянского легким делом, Кляйн?

— Нет, — ответил Кляйн. — Это дело легким я не полагаю.

— Немного помочь я вам в этом могу уже прямо сейчас, Семен, — сказал АЩ.

— Я весь внимание, — ответил Кельвин.

— Та методика, которую вы придумали для взлома, — сказал Щербаков, — она не сработает.

— Вот как? — Семен не понял, откуда Линкси мог знать алгоритм, по которому Кляйн собирался ломать кошелек Полака.

— Да, — ответил Щербаков. Он располагающе улыбнулся. — Я знаю, что вы будете ломать кошелек Полянского через метод согласования точки эллиптической кривой. Потому что сам я сам бы использовал этот метод.

Тут Кляйн поймал себя на мысли о том, насколько же они близки со Щербаковым — в профессиональном плане.

— В тех же вариантах будущего, которые вижу я, — продолжил АЩ, — вы найдете другой путь. И он отнимет у вас гораздо меньше времени, Кляйн.

— Спасибо, — сказал Кляйн. — Ну а сама метода…

— Нет, самой методы я, конечно же, не вижу, — сказал Андрей Юрьевич. — Просто вам нужно искать в другом месте.

— Ну, спасибо и на том, — сказал Кляйн.

Тут у Семена родилась новая мысль.

— Андрей, а почему вы не увидели в будущем то, что Полянский уедет во Францию? Ведь после того, как ваша организация проявила к нему столько интереса, наверное, это можно было предусмотреть?

— Можно. И мы, конечно же, это пытались предусмотреть, — ответил Щербаков. — Однако когда я сводил контуры будущего для Полянского, в его будущем не было ровным счетом ничего. Как в домино, пусто — пусто. Так бывает. С теми, кто скоро умрет.

— Но, как мы знаем, Полянский не умер, — медленно сказал Семен.

— Не умер. И тогда, когда он уехал из страны, я понять ничего не мог, — ответил АЩ. — Ходил в легком таком шоке.

Щербаков помолчал, очевидно припоминая события.

— Ну и голову мне, конечно, за это могли намыть — будь здоров, — наконец добавил он.

— А почему не намыли?

— Потому что никто не знает, что на самом деле произошло, — ответил Андрей Юрьевич. — Скорее всего, это особенность асуров. Их будущее просто нельзя «посчитать».

— Ясно, — сказал Кляйн.

45

«Боже, как больно».

Когда Гагик Закарян пришел в себя, он мог думать только о боли. Ни одна другая мысль Закаряна не смогла пробиться сквозь реку страдания, что текла сейчас через сознание Гагика.

Болела голова, болело лицо, но больше всего разливалась и пульсировала боль где-то сзади, в районе позвоночного столба.

Болело так, что Гагик застонал. Хотелось хоть что-то сделать с этой болью. Хоть как-то, хоть чем-то ее унять.

Боль была такой, будто засунул кто-то совершенно немилосердный Гагику в спину железный наточенный штырь — да что там один, сразу несколько железных штырей. И медленно крутил их там вокруг своей оси.

Гагик понял, что терпеть эту боль он больше не в силах. И решил попробовать что-то с ней сделать. Закарян напрягся, приподнял корпус и перевернулся на бок.

Буквально тут же стало легче, много легче. Видимо, что-то там было защемлено в спине, какой-то нерв. А сейчас, когда Закарян перевернулся, эти тиски внутри Гагика разжались и защемленный нерв высвободился.

Армянин нащупал во рту обломки зуба, собрал со слюной, сплюнул куда-то совсем рядом, под себя. Поднял руки, ощупал голову. В некоторых местах голова была в запекшейся крови, которая спутала и сделала волосы липкими, комковатыми. Но череп вроде бы был цел. Гагик попробовал подтянуть к себе колени. Сделать это не получалось. Закарян сделал еще одну попытку и с ужасом понял, что никаких ног у него нет вовсе. Он посмотрел вниз своего туловища, и тут же отлегло. Все было в порядке, ноги присутствовали — в желтых новеньких кроссовках Zela искусственной кожи. Кроссовках, которые при покупке натерли Закаряну мозоль, и вчера вечером Гагик мазал задник этих кроссовок подсолнечным маслом, чтобы задник размяк и не упирался больше в пятку. Закарян попробовал пошевелить стопой в кроссовке — ничего не вышло. Надпись «Zela» не шевельнулась ни на миллиметр.

«А толку с того, что они есть, — подумал Гагик. — Кажется, у меня перебит позвоночник. Я теперь не могу ходить».

При мысли о позвоночнике, Закарян почувствовал, как снова возвращается боль. Она возвращалась сначала исподволь, незаметно, с того самого момента, как Гагик перевернулся на бок. Пока еще просто ноющая, молодая, несмелая, боль, очевидно, скоро собиралась вернуться с той же силой, какой была тогда, когда Закарян почувствовал ее, когда выплыл из забытья.

Армянин огляделся. Кусты, куда его затащили братья Огановы, были высокими и редкими. Вокруг был лес. Один только тоскливый низкорослый лес. Сейчас, в феврале, голый, серый и мрачный. Закарян силился увидеть в этом лесу хоть какой-то намек на просвет, но просветов не было.

Все, что видел Гагик вокруг, было предельно равнодушным. В какую сторону ползти? Если он вообще сможет ползти.

Боль усилилась. Закарян уронил голову и стал молиться неизвестно кому о том, чтобы он повернулся и боль снова ушла. Закарян приподнялся на локте, оттолкнулся и перевернулся снова на спину. Боль действительно прекратилась. Гагик прислушался и понял: это только на время. Так будет совсем непродолжительное время.

Гагик лежал в оцепенении довольно долго, пока вокруг понемногу не начал подниматься ветер. Закарян понял, что сил на то, чтобы ползти, у него нет. С неба посыпалась колючая белая крошка. Начиналась метель. Гагик полежал еще несколько минут, послушал снова занимающуюся в спине боль, все взвесил и понял, что ему нужно сейчас сделать. Нужно постараться, чтобы все закончилось как можно быстрее. Нужно постараться изо всех сил.

Гагик медленно расстегнул молнию куртки, приподнялся, снял ее с себя и отбросил как можно дальше. Чтобы не было соблазна, чтобы не смог добраться уже никак. Потом он через голову снял джемпер и тоже бросил его как мог далеко в сторону, уже другую. Затем подрагивающими от холода руками Гагик снял с себя майку. Майка хранила тепло его тела, и хотелось спрятать внутрь майки руки и согреть их там. Но Закарян застонал и отшвырнул от себя и майку. Потом Гагик посмотрел на свои штаны. Он представил, как сложно будет вынимать из них безжизненные сейчас свои ноги — и со штанами ничего делать не стал. Закарян лег на земле, свернулся как мог и стал просить у Бога смерти. У Бога, в которого никогда не верил и у которого ничего до этого никогда не просил.

Через минут десять Гагик понял, что лучше просить у Бога не смерти. Лучше просить у Бога просто беспамятства.

А февральский двадцатиградусный мороз, метель и снег, который занесет совсем скоро Закаряна, — они сделают свое дело сами, без всякого уже Бога. Гагик нашел в себе силы улыбнуться этой мысли, и вдруг ускользающим, погружающимся во тьму сознанием Закарян смог уловить, как что-то инородное появилось в его голове, прямо в мозгу. Но сил на то, чтобы наблюдать это удивительное явление, уже не было. Последнее, что смог разобрать Гагик среди своих мыслей, было: «Асур Рудру для отбывания наказания прибыл. Хе-хе».

Похоже этот, который поселился сейчас в его теле, воспользовался памятью Гагика. Потому что именно так совсем недавно — год примерно назад — Закарян докладывал о своем прибытии в ИТК-7 города Ленинграда.

А потом то, что мерзло, страдало от боли и просило Мироздание о смерти, исчезло из тела Гагика Закаряна.

Асур Рудру, который прибыл для отбывания наказания, глаз открывать не спешил. Сначала требовалось исследовать то, во что ему довелось сейчас заселиться.

Рудру некоторое время сканировал тело, которое ему досталось, потом запустил процессы, которые сильно ускорили расщепление жиров, которых у Гагика Закаряна оказалось даже больше, чем достаточно. Для того, чтобы навести порядок в теле Закаряна, асуру требовалась еще только вода — всего остального в организме доставало. Только сейчас асур раскрыл глаза, перевернулся на бок, протянул руку, зачерпнул чистого, только что выпавшего снега и отправил снег себе в рот. Подождал, пока снег растает. Проглотил. Зачерпнул еще. Потом еще и еще.

Вот. Так было значительно лучше.

Рудру снова лег на спину. Отправил воду на реакции взаимодействия с кислотами и жирами, и температура тела Гагика Закаряна постепенно стала подниматься.

Самое тяжелое повреждение, которое нашел асур, была компрессионная травма позвоночника. Рудру приблизительно представлял себе, как справиться и с этим. Он забрался в нервную систему Гагика, что-то там сращивал и склеивал, что-то совершенствовал, перенаправлял, убирал и перекраивал. И через полтора часа асур Рудру согнул ноги в коленях, потом рывком поднял тело на ноги и сел. Давление в теле Гагика запрыгало, запрыгал в глазах Закаряна и лес вокруг. Асур понял, что никакой такой молодецкой удали пока показывать не следует. Да и вообще, нужно было заняться выравниванием давления — обладающий избыточным весом Гагик совершенно это дело запустил. А еще нужно было понять, какими навыками обладает то, что ему досталось.

Рудру стал листать каталог памяти Гагика Закаряна. Он выяснил, что самое главное, что умел Гагик Закарян, — это виртуозно делать «куклы». «Кукла» — это, как оказалось, пачка денег, в которой деньгами являлись только верхние купюры и нижние. Все остальное было резаной бумагой. Гагик не то чтобы искусно умел их делать — нет. Просто Гагик был первым, кто в 1964 году придумал такой способ обмана торгашей, номенклатурных работников, наркоторговцев и прочих граждан, которые после «кидалова» жаловаться никуда пойти не могли.

И значительно позже, когда Гагика Закаряна «короновали» в тюрьме, именно такое имя ему и пристегнули — Гагик Кукла. Странная была кликуха у Гагика, но редко когда находился тот, кто смеялся над ней.

И было потом у Гагика Куклы в жизни все.

Были СИЗО и ШИЗО, колонии и тюрьмы, отсидки и побеги. Были свои кооператоры и «цеховики» для стрижки, свое казино и штаб-квартира в гостинице «Космос» с отдельным кабинетом — специально для приема гостей с тем, чтобы разруливать проблемы, которые постоянно возникали в воровском мире. Были никогда не предававшие друзья — Дато Резаный и Автандил Молодой. Были и самые лучшие и самые дорогие женщины. Была война с кланом деда Абдуллы, была война со «славянскими», был передел сфер влияния, а потом был передел этого передела.

И, наверное, дожил бы Гагик Кукла до преклонных лет и, вполне может быть, умер бы спокойно, если бы в январе 1977 года не случилось дело о терактах в Москве — три взрыва прогремели в метро «Измайловская», около здания КГБ и на улице 25 Октября.

Брежнев тогда находился в Завидове, он бросил охоту и приехал в Кремль. Контролировать ход этого дела планировал именно он. И совершенно естественно, что для ускорения расследования этого дела были направлены лучшие силы, которые имелись у органов.

После того, как с улицы 25 Октября следователи собрали весь снег и растопили его, чтобы исследовать осколки, в них обнаружилась стрелка будильника «Слава» производства Ереванского часового завода. Ошметки сумки, в которой была взорвана бомба в метро, по фрагментам собрали в одно целое. После этого удалось установить, что это сумка из кожгалантерейной фабрики города Еревана. Очевидцы, которые описывали террориста в метро, в один голос говорили, что это был кавказец, некоторые уточняли — армянин.

Все следы вели туда.

И тогда стали грести подряд всех армян Москвы, кто хоть как-то мог быть причастен к терактам. Гагика Куклу, который, как очень быстро выяснилось, сочувствовал Национальной объединенной партии, которая выступала за независимость Армении от СССР, взяли одним из первых. И допрашивали нудно и долго, применяя к Гагику пытку сном — попросту не давали несколько суток ему уснуть. Гагик не отрицал, что, по его мнению, Нагорный Карабах и Нахичевань должны принадлежать Армении. Гагик сознался в том, что помогал НОП деньгами и связями — последний раз год назад. Гагик даже признал свое участие в траурном митинге по поводу геноцида армян в 1965 году. Но Закарян категорически не признавался в своей причастности к терактам. После того, как стало ясно, что пытка сном не принесет больше никаких результатов, и если ее продолжать, то Гагик попросту может умереть или сойти с ума, Закаряну ввели «Янтарь-46».

После этого очень быстро выяснилось, что Кукла действительно не имеет никакого отношения к взрывам в Москве. Те, кто расследовал дело о терактах, потеряли к Закаряну интерес и переключились на других фигурантов. Куклу в тот же день передали следователю по особо важным делам Дмитрию Казимировичу Солохину — для дальнейших расспросов. Вор в законе мог многое поведать под «Янтарем» — и всю эту информацию из него нужно было выдавить как можно скорее. Потому что в течение следующих суток Закарян мог погибнуть. Так работал «Янтарь».

Следователь Солохин начал свой допрос с чего-то странного. Он спросил Гагика, знает ли тот, кто такие асуры?

После утвердительного ответа Солохин необычайно оживился. Он встал, прошел к двери своего кабинета, зачем-то вышел в коридор, осмотрелся, затем вернулся в кабинет и закрыл дверь на ключ.

— Вы являетесь асуром? — спросил Солохов, когда снова сел за свой стол.

— Да, — ответил Закарян. Взгляд Гагика был пуст. Сейчас он мало чего понимал из того, что происходило вокруг.

— Что делают асуры на планете Земля?

— Они прибывают сюда для того, чтобы отбывать заключение.

— Что случается после того, как они отбывают заключение?

— Они убывают обратно на Сумер.

— Когда и как это происходит?

— Обычно когда естественным образом умирает тело-носитель.

— Почему асур не убьет тело-носитель сразу?

— Запрещено. После такого убийства асур попадает не на Сумер, а в ады.

— По какому принципу выбирается тело-носитель?

— Выбираются те тела, от которых отказались.

— Что это значит?

Гагик поднял свои пустые глаза на Солохина, и тому стало очень неуютно. Так было всегда, если он разговаривал с человеком, находящимся под препаратом «Янтарь». Очень хотелось, чтобы эти глаза прекратили смотреть, сами отвели взгляд. Отражалась в них, кажется, самая смерть. Так работал «Янтарь».

— Я не могу пояснить лучше, — сказал Закарян.

Солохин пожевал нижнюю губу. «После выясню» — подумал Дмитрий Казимирович. Впервые он лично допрашивал асура. Руки его подрагивали от волнения. Вопросов было еще много. Дмитрий Казимирович готовил их с того самого первого дела — дела Льва Давидовича Баума. Он знал, что когда-то судьба подарит ему Шанс. И судьба его не обманула.

— Знаете ли вы других асуров?

— Нет.

— Отчего же?

— Обычно асуры не поддерживают друг с другом коммуникаций. Нам этого не надо. Мы стараемся максимально комфортно отсидеть свой срок здесь и отбыть обратно на Сумер.

— Сколько асуров находится на планете?

— Немногим более двух тысяч. Точнее не знаю.

— Есть ли у асуров какая-то отличительная особенность?

— Если есть, то я ее не знаю.

— Можно ли как-то определить по человеку, что он асур?

— Если можно, то я не знаю как.

Далее Солохин выяснял подробности появления асура Рудру на Земле. Уточнял детали того, как управляются асуры с физиологией человеческого тела. Здесь Дмитрию Казимировичу пришла мысль о том, что асуры — это такое же человечество, которое только развивало не фармакологию и химию, а способности ума. После следователь стал задавать вопросы о биографии Закаряна. Солохин хотел понять, все ли асуры добиваются успехов после своего «заселения» в человеческое тело. Оказалось, что все. Дмитрий Казимирович стал выяснять, за счет чего.

Все это следователь фиксировал сразу на бумаге. Он помнил о том, что никакой даже самый острый ум не сравнится по эффективности с тупым карандашом.

Затем Солохин перешел к планете Сумер.

— Сколько живут асуры?

— Порядка 200 лет.

— Сколько лет вашей цивилизации?

— Что считать цивилизацией?

Такого вопроса Солохин не ожидал. Он подумал и сказал.

— Человеческой цивилизации около пяти тысяч лет. Сколько вашей?

— Нашей цивилизации порядка семи тысяч лет.

— Расскажите про Сумер, — попросил Солохин асура. — Как далеко он находится от планеты Земля, в каком созвездии?

Рудру открыл рот, чтобы ответить, и тут с ним стало происходить что-то странное. Он весь покрылся красными пятнами, потом побелел, после стал выгибаться на стуле, корчиться, заваливаться на бок, потом вытянул ноги и стал перебирать ими по полу кабинета. Во время всего этого действа Закарян постоянно открывал рот в попытке ответить на вопрос Солохина. Так работал препарат «Янтарь». Выглядело это все жутко. И что с этим делать, Солохин совершенно не представлял. Он приподнялся со своего стула и просто за этим наблюдал до тех пор, пока Закарян не выгнулся так, что, казалось, сейчас не выдержит и треснет его позвоночник. Потом Гагик опал мешком на стул и повалился на пол.

Солохин подбежал к Закаряну, схватил его руку, чтобы послушать пульс. Второй рукой следователь резко потянул за шнур телефонный аппарат, тот ухнулся рядом на пол. Дмитрий Казимирович схватил трубку и стал быстро набирать номер внутренней связи.

— Врача. Быстро, — коротко сказал он, повесил трубку и, не нащупав пульса у Закаряна, вскочил, открыл полку стола, достал оттуда зеркальце, подбежал к Гагику и поднес зеркальце к его рту.

Гагик Закарян больше не дышал.

На последней странице уголовного дела Гагика Закаряна отражена запись: «Умер от действия препарата „Янтарь-46“».

Вот только умирали от действия «Янтаря» подследственные совсем по-другому. Смерть эта была тихая и спокойная — у подследственных просто происходило прекращение снабжения мозга кислородом. Они засыпали, а потому умирали без каких-либо лишних конвульсий.

В папке же с надписью «Асуры» Солохин добавил еще одну запись на чистом листе бумаги: «На вопросы о своей жизнедеятельности на Земле отвечают нормально. Но могут погибнуть при выяснении подробностей о родной планете (Сумер) — в частности, о ее местонахождении».

Надпись была сделана красной ручкой, и больше этот лист из архива ничего не содержал.

46

Машина Щербакова уже катилась по дачному поселку, и Семен гадал, неужели Линкси не спросит его даже про номер дома дачи Севастьянова.

— Мы ваш дом не проедем? — будто в ответ на мысли Кляйна спросил АЩ.

— После вон того синего буса, — сказал Семен. — Следующий дом. Черные ворота.

— Понял, — сказал Линкси.

Семен некоторое время раздумывал.

— Ну допустим, — наконец сказал он. — Допустим, я представляю, что можно устроить мне свидание с Полянским в тюрьме Пуасси.

Кляйн по опыту знал, что французские тюрьмы особой строгостью действительно не отличались.

— Но как вы себе представляете мой разговор с Полаком? Там же все прослушивается.

— Семен, у меня встречный вопрос. Что вы должны были сделать после того, как получили бы доступ к кошельку Джона? — спросил Линкси.

— Когда у меня появился бы пароль, — ответил Семен, — я должен был бы сбросить в ящик Полянского СМС с определенным спамом.

— Хорошо, — согласился АЩ. — Как Полянский должен был бы получить эту почту?

— Ну, в Пуасси нам давали пользоваться телефонами определенное время.

— Ну вот и прекрасно, — сказал АЩ. — Мы запишем наш план побега Полака на microSD. И передадим ему этот microSD в выпечке.

— Как все просто.

— А зачем усложнять? — спросил АЩ.

Машина подъехала к воротам участка Севастьянова.

— Зайдете? — спросил Семен. — Чай, кофе, коньяк?

— Благодарю покорно, — ответил Щербаков. — Очень много дел. Успеем, Семен, еще и чай, и кофе. И даже коньяк. Завтра вам привезут дела асуров. Послезавтра я буду ждать ваш ответ, договоримся так?

— Да, — ответил Семен. Перед тем, как выйти из машины, Кляйн решил задать вопрос, который вертелся в голове уже давно: — А откуда они у вас, эти дела, Линкси? Вы же криптографией занимаетесь… И вдруг дела про каких-то асуров.

— Я занимаюсь государственной безопасностью, Кляйн, — ответил Линкси и улыбнулся. — Служба у нас такая. Раньше был комитет, теперь служба.

Кляйн едва понял, что Щербаков говорит сейчас о Федеральной службе безопасности, которая сменила комитет.

— Несколько лет назад ко мне попал архив подполковника КГБ Солохина, — продолжил Щербаков. — Откуда мы с ним были знакомы и почему именно мне он отдал архив — история отдельная. Я вам расскажу ее, но позже. Так вот. В этом архиве и обнаружилась папка «Асуры». Сорок лет Дмитрий Казимирович Солохин скрупулезно вносил в эту папку все то, что встречал об асурах. Но никогда и никому эту папку не показывал. Понимаете почему, Кляйн?

— Не очень, — признался Семен.

— Потому, Кельвин, — сказал Линкси, — что в официальном архиве КГБ все упоминания об асурах исчезали без следа на следующий день после того, как там появлялись.

— Гм, — сказал Кляйн. — Это что же… Среди тех, кто управлял КГБ СССР, находились асуры?

— Солохин думал именно так, — сказал АЩ.

— А что же… В российском ФСБ их сейчас нет? — спросил Кляйн.

— А этого пока не может знать никто, — ответил Щербаков. — Методов отличить асура от обычного человека мы не знаем. Но на самом верху- нет. Иначе я бы никогда не получил архив Солохина.

— И вам для этого нужен Полак? — спросил Семен. — Вы хотите ставить на нем какие-то эксперименты, чтобы научиться отличать асуров от людей?

— Для этого тоже, Семен, — сказал Щербаков. — Но есть и другие причины. О них я скажу вам позже.

47

Василий Петрович Кривошеев, прапорщик интендантской службы двадцать пятого армейского корпуса Краснознаменного Дальневосточного военного округа, зашел в свою служебную квартиру, расположенную на шестом этаже дома в военном городке, повесил ключи на ключницу, разулся и прошел на кухню.

На кухне Вася вынул из кобуры пистолет, положил его на стол, открыл холодильник, достал початую бутылку водки, тарелку с нарезанным салом, поставил все это на стол. Потом полез в шкафчик с посудой и извлек оттуда два стакана — в один набрал воды из-под крана, во второй налил водки, почти целый стакан.

Затем Кривошеев достал хлеб из хлебницы, отрезал себе несколько тонких кусков. Когда нарезал, отчего-то вспомнил, что его бабушка не умела тонко резать хлеб — куски у нее всегда получались неизменно большие и всегда чрезмерно какие-то сытные.

Потом Василий подумал несколько секунд, взял табурет, поставил его к антресолям, забрался на табурет, открыл антресоли, вынул оттуда трехлитровую банку с огурцами, слез с табурета, взял открывалку, не торопясь открыл огурцы. Достал один, выложил на тарелку, что стояла на столе со вчерашнего вечера. Тарелка была почти чистой, вчера в ней находились тыквенные семечки, которые Вася сушил под лучами еще теплого сентябрьского солнца. Каждое утро небесное светило заглядывало на кухню к Кривошееву и проводило там время почти до обеда. Семечки Вася высушил, пересыпал в пакет и спрятал в угловой диван. А тарелку мыть поленился. Тарелка была большая, и потому огурец смотрелся на ней одиноко и сиротливо. Вася понял это и достал в компанию к тому огурцу, что уже лежал, еще парочку. На тарелке сразу стало веселей.

Прапорщик взял стакан с водкой, выдохнул, выпил его, поставил на стол. Отпил немного воды. Пить, не запивая, Кривошеев так и не научился. Запивать можно было чем угодно — подходила и сырая водопроводная вода — но запивать чем-то нужно было обязательно.

Потом прапорщик взял с тарелки огурец и захрустел им.

Василия Петровича Кривошеева, прапорщика интендантской службы двадцать пятого армейского корпуса Краснознаменного Дальневосточного военного округа, завтра ждало разоблачение, суд, позор и тюрьма.

Проверка, которую проводило главное командование войск Дальнего Востока, заканчивалась именно завтра. И уже было совершенно понятно, что кражи казенного обмундирования, продуктов питания и ГСМ обнаружены, расследованы и документально отражены в протоколах.

В общем-то, с самого первого дня приезда комиссии было очевидно, что воровство в части обязательно вскроется. Только все это время, пока длилась проверка, существовал шанс, что дело можно будет замять, зажевать, спустить как-то на тормозах, загрести под ковер. До самого сегодняшнего дня казалось, что членов комиссии можно будет купить, ублажить, уговорить.

А сегодня стало уже совершенно ясно, что ничего этого не произойдет.

Сегодня перед Кривошеевым встала в полный рост перспектива длинного тоскливого уголовного дела, которое разрешится позором и большим тюремным сроком.

Можно было, конечно, еще «посучить ножками» — пытаться спихнуть большую часть хищений на напарника, точно такого же прапорщика интендантской службы Влада Константинова. Но даже и мысль об этом была отвратительна. Влад и Вася были друзьями детства. Вместе пошли в военное училище, потом крестили детей друг друга. Кривошеев горько усмехнулся: теперь вот вместе будут «тянуть» срок. Он налил себе еще водки в стакан, достал из пачки беломорину, закурил. На людях Вася постоянно курил «Беломор». Дома же частенько курил импортные сигареты. Но сейчас ему было все равно.

Кривошеев посмотрел на пистолет на столе.

Не будут они вместе тянуть срок.

В последние дни друзья детства почти не разговаривали. Они оба понимали, что «врюхались» по пояс, а может быть, и по грудь. Василий затянулся и подумал о том, что Влад сейчас вполне может точно так же сидеть со своим пистолетом на кухне и пить свой последний стакан водки. Впрочем, нет. Не может Влад сидеть сейчас со стаканом водки на кухне. Дома у Влада жена и две малолетних дочки. Разве что в гараже? В гараже — может быть.

Прапорщик вздохнул, взял свой стакан, медленно выпил его, поставил на стол, снова запил водой. Затянулся, потом затушил окурок прямо в тарелку.

Внезапно Кривошееву стало так тоскливо, что захотелось все это закончить — разом, быстро, ни о чем таком больше не вспоминая.

Прапорщик взял пистолет, сунул его ствол себе в рот, закрыл глаза и нажал на спусковой крючок.

Вместо выстрела раздался щелчок.

Однако то, что считало себя Васей Кривошеевым, после нажатия спускового крючка куда-то исчезло. Вместо этого в теле Васи появился асур Марут.

Асур несколько недоуменно вытащил пистолет из своего рта, посмотрел на него, вытер о штаны от слюны. Затем, не торопясь, разобрал. В пистолете был сломан боек, и Марут подумал о том, что завтра нужно будет обязательно сходить в интендантство и написать заявление на замену пистолета. Это же какое позорище. Неисправный пистолет в кобуре.

Асур посидел, подумал. Перелил из бутылки остатки водки в стакан, выпил. Принес себе пепельницу с подоконника, бычок из тарелки выбросил в урну. Покурил. Обмозговал ситуацию, в которой сейчас оказался. Сходил за телефоном в коридор, принес его на кухню, сел и набрал номер.

— Влад? Привет, — сказал в трубку асур. — Делюга до тебя есть. Я зайду? Давай, буду через десять минут.

Асур положил трубку на аппарат, поднялся с табурета, сунул неисправный пистолет в кобуру, застегнул ее и пошел обуваться.

Если его друг, Влад Константинов тоже подумывал о самоубийстве, то он пойдет на то, что предложит ему сейчас Вася. Зачем погибать обоим, если можно всех собак повесить на одного? А кому отвечать за все, можно по-честному разыграть. Что наша жизнь, в конце концов? Игра. Шансы у них у обоих приблизительно равны. «Кажется, равны», — усмехнулся про себя Марут и открыл дверь.

…Проверка в части для Василия Кривошеева закончилась очень удачно.

Прапорщик Влад Константинов в вечер накануне разоблачения хищений написал документ, в котором в подробностях указал, как обворовывал родную часть, как списывал и как утаивал. Сам отнес письмо в военную прокуратуру, затем вернулся домой, пошел в гараж и там застрелился. Василия Кривошеева пристегнуть к расследованию уголовного дела о хищениях можно было, но ни у кого не было такой цели. И он вышел из этой воды совершенно сухим — а скорее, даже отжатым. Теперь Кривошеев мог при случае привести довод своей кристальной честности — он прошел очень серьезную проверку главного командования войск Дальнего Востока. И через пару недель случай привести этот довод представился.

А после того случая, что представился, жизнь Василия Кривошеева стала неузнаваемым образом меняться. Шел 1987 год, и именно тогда начиналось кооперативное движение, в котором принял деятельное участие Василий Кривошеев. Прямо сейчас при авиационном заводе города Владивостока создавался кооператив «АНК» — Авиация, Наука, Кадры. После предварительных договоренностей Вася уволился из рядов Советской армии и в кооператив этот трудоустроился сначала тем, кем ему трудиться было привычнее всего, — снабженцем. Через некоторое время Кривошеев стал начальником отдела. А после того, как кооператив заметил и одобрил на выставке в Москве член Политбюро Егор Лигачев, Кривошеев перебрался вместе со своим кооперативом в столицу СССР, город Москву.

Здесь, в Москве, «дальневосточных» сильно разбавили местные кадры, а потом Вася заметил, что из 30 человек, которые приехали в 1988 году в Москву с кооперативом с Дальнего Востока, к 1989 году осталось лишь трое. Зато заказы кооператив получал уже от самого Министерства авиационной промышленности. А еще через совсем небольшое время кооператив получил разрешение на бартерные операции за рубежом. И теперь уже не какой-то там кооператив, а целый концерн «АНК» стал с подачи расторопного и очень полезного своими идеями Кривошеева закупать у предприятий и ведомств вторичное сырье, отходы производства, неликвиды, продукцию, подлежащую списанию. А затем вывозить все это никому не нужное здесь добро за рубеж. Обратно концерн ввозил в страну первые компьютеры и оргтехнику.

К концу 1989 года «АНК» уже мог похвастать тем, что имеет деловое сотрудничество с финансовыми группами двух десятков стран.

Кривошеев вырос в должности до заместителя директора. Он сильно оброс связями, на нем была завязана масса проектов. Василия Петровича теперь непросто было вырвать из той паутины, которой он себя оплел, как вырвали и удалили из концерна «АНК» почти всех остальных «дальневосточных». И постепенно Кривошеева стали считать «своим» бывшие силовики и гэбисты, которые сейчас преимущественно и занимали все главные (а даже и не главные) должности в концерне.

Между тем предприятие торговало с заграницей уже целыми железнодорожными составами. За 1989 год оборот «АНК» составил более 20 миллионов рублей, к середине следующего перевалил за 100. О концерне заговорили в высших эшелонах власти. «АНК» стал представлять собой большую силу. А большая сила всегда представляет собой и большую опасность.

К концу года в Новороссийский морской порт по железной дороге прибыл груз, принадлежащий концерну «АНК».

В Новороссийске заказчик товар не принял, и через некоторое время железная дорога стала угрожать концерну «АНК» санкциями за простой вагонов.

Груз был закуплен на заводе «Уралмаш». Это должны были быть седельные тягачи — тридцать три седельных тягача, крытых черным брезентом на железнодорожных платформах. Но вместо вагонов с тягачами в Новороссийск с «Уралмаша» крытые черным брезентом прибыли танки. Тридцать три настоящих боевых танка, хоть и со снятыми системами вооружения. Системы вооружения ехали в трех вагонах позади платформ с танками.

Естественно, заказчик, которому нужны были тягачи, а не танки, товар принять отказался.

Скандал, который разразился после того, как выяснилось, что концерн «АНК» пытался продать за границу железнодорожный состав с танками, прогремел на всю страну.

Курировал сделку с «Уралмашем» как раз Василий Кривошеев.

— Понимаете, это тот случай, когда нам чрезвычайно важно знать правду. Знать ваши истинные намерения. — Кривошеев сидел напротив следователя КГБ Кирилла Мерецкова. — И если скрывать вам, как вы говорите, нечего — подписывайте согласие.

Следователь протянул заместителю директора концерна «АНК» бумагу. Тот мельком взглянул на нее и положил перед собой.

— Мы введем вам препарат «Янтарь-55» — это наркотик правды, — продолжил свои разъяснения Мерецков. — Неизвестны случаи в нашей практике, когда после применения этого препарата люди могли… м-м-м… что-то от нас утаить. А значит, ваши показания под этим препаратом будут кристально честными, то есть — очень весомыми.

— Мы заказывали на «Уралмаше» тягачи, — сказал Кривошеев. — Мне кажется, даже дураку понятно, что нас хотели подставить и подставили. Вам надо разобраться только в одном: с чьей стороны пришла эта подача.

— Василий… м-м-м-м… Петрович, — сказал Мерецков. — Вы подписывайте документ, если хотите ускорить расследование. Мы вас допросим, допрос ваш документально зафиксируем — и тогда как-нибудь сами разберемся, что нам надо делать, а что не надо. Я же вас не учу, как проводить бартерные сделки?

— Да пожалуйста, — Кривошеев мельком пробежал глазами по документу, затем поставил под ним свой росчерк. Не известно, подписал ли бы этот документ Василий Петрович, если бы изучил его более детально. В одном из абзацев документа указывалось, что смертность у реципиентов от введения препарата составляет 28 процентов.

Через три минуты в кабинет следователя Мерецкова вошла медсестра и поставила укол Василию Петровичу.

А еще через сорок минут, когда Мерецков закончил опрашивать безвольного сейчас Кривошеева, следователь снял трубку своего телефона и набрал один хорошо знакомый ему номер.

— Анджей, привет. У меня тут «янтарный», — сказал Мерецков своему другу, следователю Андрею Юрьевичу Щербакову. — Ты, помнится, очень «янтарными» интересовался… Да, замдиректора концерна «АНК», слышал, наверное, про такой концерн? В общем, я могу тебе на час его дать. Ага, давай, жду.

Через тридцать минут в кабинет к Мерецкову вошел старший лейтенант Щербаков. Подследственный Кривошеев сидел безучастно на стуле. Ему было совершенно все равно, что происходит вокруг. Пока непосредственно к Кривошееву никто не обращался, он пребывал в состоянии некой пустоты, небытия. Так работал «Янтарь».

— Я в столовую, на обед, — Мерецков поднялся, открыл шкаф, полез в китель за деньгами. Посмотрел на часы и сказал: — Сейчас, Анджей, 14 часов и 22 минуты.

— Спасибо, Кир, — сказал Щербаков и улыбнулся. — Послушай. Тут может дело оказаться на сорок секунд… Я должен задать один только вопрос, чтобы это выяснить.

— Ну хорошо, — сказал Мерецков. — Давай, сорок секунд я подожду…

Андрей сел за стол Мерецкова, подвинул к себе дело Кривошеева, взглянул на него.

— Василий Петрович, — спросил Щербаков после того, как прочитал на первом листе подшивки документов, с кем имеет дело. — Вы слышали когда-нибудь об асурах?

Василий Петрович Кривошеев не удивился. Он ничему вообще сейчас не способен был удивляться. Способен он был только отвечать на вопросы того, кто ему их задавал. Отвечать максимально честно и правдиво. Так работал «Янтарь».

— Да, — ответил Кривошеев.

Щербаков после этого ответа, кажется, прекратил дышать. Мерецков заметил это и спросил:

— Видимо, все же тебе нужен час?

Щербаков выдохнул.

— Да, — ответил он и повернул голову к Кириллу. — Огромное тебе спасибо, Кир.

— Ладно, — сказал Мерецков. — Ты меня, самое главное, ни во что тут не впутывай. Асуры какие-то. Ничего лишнего не хочу знать, ты меня понял, Анджей?

— Конечно, Кир, — ответил Щербаков. Он достал чистый лист бумаги из стола и приготовился записывать.

Мерецков развернулся, проверил еще раз в кармане кошелек и вышел.

48

Кляйн перевернул лист этого последнего, четвертого, дела из тех, что передал ему Щербаков для изучения. Далее шли листы со стенограммой допроса Кривошеева.

Семен взял пачку сигарет со стола и взглянул на часы. Начало седьмого. День прошел как-то совсем незаметно. Ну, то есть как незаметно — в кресле сейчас лежала стопка архивных документов, которые весь этот день изучал Семен. Уголовные дела и дополнительные исследования об этих четырех загадочных личностях — Льве Бауме, Николае Занесенском, Гагике Закаряне и Василии Кривошееве.

О четырех асурах.

Кляйн отодвинул от себя последнее уголовное дело, взял зажигалку и вышел покурить на террасу. Уже смеркалось. Семен сел в кресло на террасе, закурил и подумал о том, что мир, в сущности, как был не познан в шестнадцать, скажем, лет, так и оставался непознанным и сейчас. Асуры с планеты Сумер. Надо же.

Кляйн стал думать о Полянском.

Выходит, Полянский тоже был самоубийцей. Хотя никак это и не следует из того, что прочитал о Полянском Семен. И тут до Семена вдруг дошло, что его постоянно смущало в самоубийстве Юрия.

— Не бьется, — сказал Кляйн вслух. -Не может Полак быть асуром.

Что-то не сходилось, он все время не мог понять что, а теперь вдруг понял. Не сходилось то, что Юра Полянский был убежденным, даже упоротым, буддистом. Пойти на самоубийство он по этой причине никак не мог. После самоубийства, насколько Семен помнил, ждал бы Юру только бесконечный тоскливый и горький ад. Кляйн затушил сигарету, вернулся к столу и стал читать все то, что предлагал интернет по поводу самоубийства в буддизме.

Полянский действительно себя убить не мог. Полянский мог спасать свой роман, договариваться с Мирозданием, глушить себя водкой, а вот убить себя — нет. Не мог. Тут что-то было нечисто. Не сходилось. Этот вопрос требовал разъяснений, и Кляйн подумал, что надо поговорить об этом со Щербаковым.

После того, как Кельвин вспомнил о Щербакове, мысли Семена потекли по другому руслу — он стал думать о ФСБ и о том, что асуры — это ведь почти сплошь и рядом состоятельные люди. Тут вспомнил Кляйн о тамплиерах, которых объявили идолопоклонниками и христопродавцами совсем не потому, что они действительно поклонялись головам каких-то идолов, а затем, чтобы овладеть их богатствами. А что если ФСБ просто-напросто проводит какую-то такую масштабную операцию против, скажем, олигархов? Скажем, Щербаков докопается до сведений о том, как отличать асура от простого человека. И все, можно объявлять всех олигархов асурами. Судить, сажать, разоблачать. Но тут же Семен понял, что он, Семен Кляйн, был бы в этой истории совершенно не нужен. Зачем эти усложнения с побегом Полака? Нет-нет. Похоже было на то, что асуры действительно существовали.

Семен посидел еще, глядя в ноут, потом сходил заварил себе чаю и принялся снова читать дело Кривошеева.

49

За Мерецковым закрылась дверь, и Андрей задал свой следующий вопрос. Ответ на этот вопрос лейтенант Щербаков знал почти наверняка.

— Вы являетесь асуром?

— Да.

Андрей сильно бы удивился, если бы было по-другому. По сведениям из архива Солохина, асуры между собой никак не коммуницировали, не имели никакой организации и являлись замкнутыми сами на себя индивидами. Узнать третьим лицам о присутствии на Земле этих сущностей было попросту неоткуда.

И если бы не работал «Янтарь», вполне вероятно, что про асуров так бы никто никогда и не узнал.

— Как вас зовут на Сумере?

— Марут.

— Каким образом асуры попадают на землю?

— Осужденного кладут на Сумере в саркофаг, закрывают его и включают. Тело асура остается в саркофаге, а то, что вы называете душой, отправляется сюда, на Землю.

— Механизм работы саркофага…

Андрей начал задавать этот свой вопрос и запнулся. Потому что встал тут перед глазами Андрея лист с единственной записью красными чернилами из архива Солохина: «могут погибнуть при выяснении подробностей о родной планете». В сущности, все это интервью было путешествием по минному полю. Блокировка, которая определенно стояла в каждом асуре, могла среагировать на какой угодно вопрос.

— Механизм работы саркофага мне не известен, — неожиданно ответил Марут сам.

Подследственный изо всех сил хотел помочь тому, кто его допрашивал. Так работал «Янтарь». Андрей подумал, что поэтому нужно быть аккуратным вдвойне. Вряд ли асура можно будет спасти после лишь одного неосторожного вопроса.

Щербаков задумался. Про архив Солохина Андрей узнал всего три месяца назад, поэтому вопросы сейчас приходилось придумывать на ходу. Все, что успел Андрей сделать после прочтения архива, — это сообщить тем коллегам, которых считал друзьями, что если им попадутся «янтарные», то он с огромной радостью с этими «янтарными» бы поговорил. Ничего криминального в такой просьбе, по сути, не было. Хотя, конечно же, если бы об этом узнало начальство, головомойки было бы не избежать. Только кто и зачем будет об этом докладывать начальству?

— Почему асуров не сажают в тюрьму на Сумере? Почему ссылают на Землю? — вернулся к допросу Андрей.

— На Сумере нет тюрем.

— Почему?

— Потому что в своих обычных телах — в телах асуров — мы умеем управлять временем. Точно так же, как у вас здесь есть три координаты пространства, там, на Сумере, мы имеем оси — абсцисс, ординат и аппликат — для времени. Объяснить этого я вам не могу. Вы попросту ничего не поймете. Но именно потому никого на Сумере посадить в тюрьму нельзя. И тех, кого осуждают, отправляют на Землю.

Андрей торопливо записывал за Марутом и вместе с этим попытался задуматься о трех координатах времени. Представить это не получалось. Асур прав: вряд ли можно было бы объяснить человеку, даже самому проницательному, про три координаты для времени. Скорее всего, это было что-то вроде того, как объяснять слепому, что такое радуга.

— Почему выбрана именно Земля?

— Земля — это единственная известная нам планета с сущностями типа «B».

— Сущности типа «В» — это люди?

— Да.

Щербаков задумался, почему такая планета вдруг единственная? Почти тут же он догадался: потому что дело, скорее всего, в расстоянии. Асуры вряд ли совсем уж свободно перемещались по космосу. И единственная планета с людьми, до которой они смогли дотянуться, была Земля.

— Сколько всего вы знаете типов сущностей?

— Мы знаем о четырех. Животные, Люди, Асуры и Дэвы.

Интересно, сколько Марут знает миров, населенных асурами? Но интересно не настолько, чтобы провоцировать у Марута приступ падучей. Дэвов Щербаков решил тоже пока не трогать — тут бы разобраться с тем, что есть.

— Асуры в человеческих телах рано или поздно добиваются очень комфортных условий существования на Земле, — продолжил допрос Андрей. — Это так?

— Да. Скорее рано, чем поздно, мы выходим в так называемую «элиту» любого общества, в котором оказались. Поэтому имеем весь тот уровень потребления, который доступен элите.

— Тогда я не понимаю, в чем состоит наказание, почему это тюрьма? Земля — ужасная планета?

— Земля — прекрасная планета. Наказание состоит в том… Скажите, вы знаете каких-нибудь животных, которые умеют употреблять алкоголь или наркотики?

— Ну, — Андрей смутился. — Наркотики точно нет. Алкоголь — да, встречается. Животные пытаются есть перебродившие фрукты, например. Но это, в общем, редкость.

Андрей дописал этот лист и взял другой.

— Точно так же, как животным на земле даже и не придет, к примеру, в голову мысль закурить, человеку не досягаемы те удовольствия, которые нам доступны на Сумере.

— А почему асуры их… ну не привнесли их на землю, что ли?

— В человеческом теле невозможно получать эти виды удовольствия.

Андрей подумал, что в земных тюрьмах тоже запрещены наркотики и алкоголь. Аналогия между тюрьмами прослеживалась ясная, и Андрей решил ее дополнить.

— Земля — это мужская тюрьма? — спросил он.

— Нет. Но мы не способны узнавать женщин асуров. А ваши женщины вызывают у нас… Ну в общем, они почти никогда не вызывают у нас каких-то чувств.

— Асуры в человеческом теле используют свою память и память человека?

— Да.

— Но почему асуры не являются тогда… ну скажем, самыми лучшими изобретателями? Почему они никак не дополняют земную науку, земную медицину, земную культуру?

— Ну почему не дополняют. Да Винчи с его вертолетами и бронированными танками в XVI веке. Декарт в XVII веке сделал первые контактные линзы. Никола Тесла. Вообще, асуры обычно не склонны к такого рода работе. Ну и потом… Асуры уже очень давно развивают только способности ума. Технологии мы перестали развивать около тысячи лет назад. Хотя это привело к некоторым неудобствам. К примеру, саркофаги мы умеем теперь только копировать — того, как они работают, не знает на планете никто. Есть мнение, что пройдет еще тысяча лет, и мы утратим даже эту способность — способность к копированию.

— Асуры — это следующая ступень эволюции? Вроде как человек, который эволюционировал из животного?

— Да.

Андрей начал записывать последний свой вопрос, когда в кабинет буквально вбежал Мерецков.

— Все, Андрей, сворачивайся, — возбужденно сказал он, открыл шкаф и начал неловко вешать туда свой китель. — Сейчас Кривошеева заберет конвой, у Пятого отдела появились к нему свои вопросы, туда повезут.

Андрей встал и стал послушно складывать свои бумаги.

— Ну что там, — следователь Мерецков повесил, наконец, кое-как свой китель и закрыл шкаф. — Выяснил чего хотел?

— Да, — ответил задумчиво Щербаков, стукнул бумагами об стол, чтобы выровнять пачку, и сунул их в папку. Он думал о том, что ничего страшного нет в том, что он успел задать так мало вопросов Маруту. Если уже через три месяца после того, как он узнал об асурах, ему попался первый — будут и другие.

— Спасибо тебе большое, Кир, — Андрей протянул руку Мерецкову, тот пожал ее.

В дверь постучали.

— Войдите, — крикнул Мерецков.

Вошел конвой.

— Ну, пока? — попрощался Щербаков с Кириллом.

— Давай.

В следующие тридцать лет Андрей Юрьевич Щербаков асуров не встречал.

50

Последней записью в деле было то, что Василий Петрович Кривошеев умер в ту же ночь в камере следственного изолятора №3 города Москвы от примененного средства допроса «Янтарь-55».

Семен понял, что после применения «Янтаря» не выжил ни один асур.

Так против асуров работал «Янтарь».

Семен перевернул последнюю страницу дела, захлопнул его и растянулся на кровати. Мысли его вернулись к Полянскому.

Что с ним все-таки произошло? Ведь должна же быть какая-то точка, в которой Полянский отбыл, а асур прибыл. То, что Полянский не убивал себя сам, не укладывалось в ту общую картину, что пока вырисовывалась.

Тут у Кляйна зазвонил телефон Звонила Оля Савина, и Семен нажал «ответить».

— Алло, — сказал Кляйн.

— Привет, — поздоровалась Ольга, и Кляйн с удовольствием отметил, что голос у Савиной был достаточно уверенный.

— Привет, — ответил он. — Как ты?

— Да вроде жить буду, — ответила Ольга. — Послезавтра, сказали, уже выпишут.

— Ясно… — сказал Семен. — Ты знаешь, что это было?

Савина помолчала.

— Я думала, что это знаешь ты, — ответила наконец она.

— Я бы, может, и знал, если бы эта акция была направлена против меня, — сказал Семен. — Ты в курсе, что в основном-то досталось тебе?

— Да, мне сказали, — ответила Ольга.

— Боец этот меня просто свалил. Основной целью была у него ты.

— Да.

Савина задумалась.

— Ну есть у меня кое-какие соображения по этому поводу, — наконец сказала она.

— Жги.

— Освещала я недавно некоторые события. И, видимо, осветила не так, как надо.

— Так.

— Мне уже угрожали. Но я думала, фигня. Угрожали мне за мою карьеру раз, наверное, десять.

— Ну на этот раз, выходит, не фигня, — сказал Семен. — И что за события ты освещала?

— Давай потом, — ответила Савина. — Уже при встрече.

— Ну… Как хочешь. Когда к тебе приехать? Сегодня? Завтра?

— Нет, не нужно приезжать, — сказала Ольга. — Королева плохо подготовлена к приему гостей. Даже отвратительно подготовлена. Может быть, забирать разве…

— Ну, как скажешь.

— Кстати, только что поняла, что я ведь сейчас буду на больничном. Недели две-три, сказали.

Теперь помолчал Семен.

— Мечтайте осторожнее? — сказал он.

— Оно самое.

— Хорошо, давай я заберу тебя, — сказал Семен. — Во сколько тебя выписывают?

— Еще не говорили. Давай завтра уже созвонимся. Спать что-то хочу.

— Хорошо. Пока?

— Да.

— Выздоравливай. До завтра.

— Ок.

Кляйн положил трубку.

Затем он вышел на терассу дачи Севастьягновых, закурил и набрал телефон Щербакова.

— Добрый день, Андрей, — сказал Семен.

— Здравствуйте, Кляйн.

— Я прочел дела, которые вы мне передали.

— Оперативно. Хотите что-нибудь уточнить?

— Ну… Тут, по-моему, все нужно уточнять, — ответил Семен. — Но надо подумать над теми вопросами, что я мог бы задать.

— До завтра вам хватит времени?

— Да, я думаю, да.

— Хорошо, Семен. Давайте так. Завтра, часиков в одиннадцать, я собирался отправить к вам человека — забрать дела. Ну и он вас может обратно ко мне завезти. Если у вас получается, конечно.

— Хорошо, — ответил Кляйн.

— Тогда до завтра?

— Да. Только еще один момент, Андрей.

— Слушаю вас.

— Вы были правы насчет этого человека, который напал на нас с Савиной. Это случилось из-за каких-то репортажей Ольги.

— Хорошо, Кляйн, спасибо. Попробуем в этом разобраться.

51

Солнечным сентябрьским утром 1989 года 22-летний слушатель Высшей школы КГБ Андрей Щербаков готовил себе на кухне нехитрый завтрак: яичница с ветчиной, жаренная картошка, морковно-капустный салат и большая кружка чая с лимоном поверх всего этого.

Сегодня была суббота. Родители до понедельника уехали на дачу в Подмосковье, через пару часов должна была прийти Ирина, которая поступила в МГУ и попросила подтянуть ее по программированию, которого она совсем не знала. Будущее рисовалось чистым и ясным, как прозрачное небо, в котором суетливо летали сейчас ласточки. Ласточки около дома Андрея появились только в этом году. Совершенно как-то неожиданно, раньше Андрей их вообще в городе не видел. Появились — и сразу же смастерили в дальнем верхнем углу маленького балкона Щербаковых глиняное гнездо. Отец приказал гнезда никому не трогать и не подходить к нему вовсе. Если их тревожить, сказал папа, птицы могут бросить своих птенцов. Никаких проблем это не создавало — балконов в квартире заведующего лабораторией Института вакуумной техники Юрия Ивановича Щербакова было два и меньшим из них почти не пользовались. Зато гнездо было прекрасно видно из «детской» Андрея. И Щербаков-младший любил наблюдать, как из глиняного кулька время от времени высовываются маленькие головки, орут, раскрывают клювы и требуют пищу.

В дверь позвонили.

Андрей посмотрел на часы: для Ирины было еще слишком рано. Видимо, соседи. Соседи заглядывали к Щербаковым нередко, со всеми ними были хорошие отношения, и время от времени они захаживали по каким-либо мелким бытовым делам.

Андрей прошел в коридор и открыл входную дверь.

На пороге стоял сухонький старичок с небольшим портфелем в руках. Лет старичку навскидку было очень прилично — наверное, за семьдесят. Тем не менее вид старичок имел бодрый и энергичный. В голове Андрея пробежала мысль, что где-то он его уже видел, этого старичка. Щербаков даже подумал, что, кажется, и одет этот старичок был тогда таким же образом — в легкую хлопчатобумажную желтую рубашку, коричневые вельветовые брюки и желтые же, замшевые ботинки. Но обстоятельства встречи в памяти Андрея не всплывали.

— Добрый день, — поздоровался старичок. — Меня зовут Солохин Дмитрий Казимирович. Мы с вами могли видеться в Бирюзовом доме. Ваша группа называлась группа «Лакайля», вы располагались на четвертом этаже. Я вел занятия у группы «Персея» — на шестом.

Группы в Бирюзовом доме назывались по семействам созвездий. А рабочие имена курсантов брались из названий, тех созвездий что входили в это семейство. С Щербаковым в Бирюзовом доме учились Наугольник, Скульптор, Печь, Октант, Насос, Живописец и еще семь человек с совершенно неожиданными рабочими именами.

Тут Андрей вспомнил. Действительно, он видел этого желтого старичка там, в Бирюзовом доме. Это был один из Наставников.

— Здравствуйте, — несколько растерялся Андрей. Что могло быть нужно теперь от него Наставнику, было совсем непонятно.

— Я могу войти? — спросил Солохин. — У меня к вам есть небольшое дело.

— Да, конечно, — ответил Андрей.

Солохин вошел, закрыл за собой дверь, снял свои ярко-желтые ботинки.

— Прошу вас, — Андрей подал ему тапки. — Кофе?

— Не откажусь, — ответил старичок.

Андрей прошел на кухню, водрузил на плиту чайник. Достал кофе, сливки, сахар, чашки с блюдцами, поставил все это на стол. Затем выключил газ под сковородой — завтрак уже был готов, но есть при госте было совершенно неудобно. Андрей накрыл сковороду крышкой. Наконец, он присел к столу, за которым уже располагался Солохин.

— Я постараюсь изложить свое дело как можно более кратко, — сказал Дмитрий Казимирович.

— Ну, — улыбнулся в ответ Андрей, — я никуда не тороплюсь.

— До пятницы вы совершенно свободны?

Андрей вспомнил мультфильм про Винни-Пуха и рассмеялся.

— Итак, — сказал старичок. — Кроме того, что я являюсь Наставником в Бирюзовом доме, также я работаю следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры СССР.

Слушатель ВШ КГБ Щербаков не знал, как реагировать на эту регалию, но, кажется, его реакции и не требовалось.

— Во время работы следователем прокуратуры — а это более тридцати лет, — продолжил Солохин, — я создавал архив, в котором собирал странные, непонятные и труднообъяснимые факты из уголовных дел. Таких фактов у меня набралось уже под сотню.

— Интересно, — сказал Андрей.

Чайник закипел. Щербаков поднялся, пододвинул Солохину чашку, банку с кофе, подал ложку. Дмитрий Казимирович благодарно кивнул, зачерпнул себе кофе и насыпал в стакан. Андрей насыпал кофе себе, затем залил в обе чашки кипятку.

— Я хотел бы с вами поговорить, Андрей, — Солохин размешал кофе и положил ложку на блюдце, — об одной серии таких вот уголовных дел.

— Почему именно со мной? — поинтересовался Щербаков.

— Потому что вы обучались в группе «Лакайля», — ответил Солохин. — Курсанты группы «Лакайля» специализировалась на том, что учились выстраивать предполагаемые контуры будущего. Мне нужны некоторые… м-м-м… сведения о будущем относительно деятельности асуров.

— Все верно, — сказал Андрей. Он пока пропустил незнакомый термин. — Но в группе «Лакайля» нас обучалось 12 человек. Почему такая честь выпала именно мне?

— Вас мне рекомендовал один из Наставников.

— Лестно, — ответил Щербаков.

— Будет лестно, если оправдаете, — улыбнулся Дмитрий Казимирович. — Ну что же, вы готовы мне помочь?

— Было бы, мне кажется, странно, если бы я отказал Наставнику, — сказал Андрей. — Тем более, что все это очень любопытно и мне самому…

— Вот и чудненько, — сказал Солохин, поднял портфель, который стоял все это время у него в ногах, и раскрыл его. Из портфеля он достал три объемных папки и положил на стол перед Щербаковым.

— Три дела, — сказал Солохин. — Я хочу, чтобы вы с ними ознакомились. А затем попытались выстроить будущее, связанное с асурами. Такое далекое будущее, до которого позволят вам дотянуться ваши способности.

— Асуры? — решил наконец уточнить Щербаков.

— Да, асуры, — ответил Дмитрий Казимирович. — Вы поймете, о чем я, когда прочтете эти дела. Сколько вам потребуется времени?

— Ну… — Андрей открыл верхнее дело, полистал. — Наверное, дня два у меня на это есть?

— У вас есть на это даже две недели, Андрей Юрьевич, — сказал следователь по особо важным делам Солохин. — Единственное, о чем я хочу попросить, — сохранить этот наш небольшой… м-м-м… вопрос в тайне. Ну и конечно же, никому эти документы… — Солохин постучал пальцем сверху по папкам, — не демонстрировать.

— Безусловно, — ответил Щербаков.

— Ну что ж, разрешите откланяться, — Солохин сделал глоток из своей чашки. — Моя визитка лежит в конце дела Гагика Азаряна. Позвоните, когда будете готовы.

— Хорошо, — сказал Андрей.

— Кофе у вас превосходный, — сказал Дмитрий Казимирович. — Спасибо.

52

Все это рассказывал Кляйну Андрей Юрьевич Щербаков спустя почти 30 лет после указанных событий в своем кабинете на втором этаже здания по улице Усиевича в Москве. Окна кабинета были закрыты огромными старыми деревьями, это создавало определенный уют.

Когда машина с водителем Щербакова привезла Семена к этому зданию и Кельвин прочитал вывеску ВИНИТИ, он вспомнил, что ВИНИТИ, кажется, являлось прообразом НИИЧАВО Стругацких.

Разговор Андрей Юрьевич начал с того, что изложил историю своего знакомства с Солохиным.

— Спасибо, — сказал Семен, когда дослушал рассказ. — Насколько я понял, вы должны были увидеть нечто про асуров там, в будущем? И… что же вы увидели?

— Об этом мы тоже обязательно поговорим, Кляйн, — Линкси лег на спинку своего кресла и закинул руки за голову. — После того, как я получу от вас согласие работать с нами.

Кабинет у Щербакова был большой и какой-то очень светлый. Мебели в нем почти не было. Был громадный стол — видимо, для заседаний — персон на 15—20. Вдоль стены тянулись стеллажи с книгами специальной литературы. К столу для заседаний примыкал стол, за которым сидел АЩ. И больше из мебели не было в этом огромном кабинете ровным счетом ничего.

— Ну если говорить в целом, то да, я согласен, — ответил Семен. — Но было бы невредно знать больше о своей роли в происходящем. То есть приблизительно я понимаю, что мне нужно будет делать. Но хотелось бы эту приблизительность сделать как-то… еще поближе.

— Конечно, — сказал АЩ. Он снова переменил позу в своем кресле и положил руки на стол. — Первое. Послезавтра вы поедете в Домодедово, сядите там в самолет, полетите во Францию и встретитесь с Полаком в тулонской тюрьме Пуасси. Там вы ему передаете microCD с планом побега. И ожидаете в Тулоне ответа Джона.

— Так, — обозначил свою готовность проделать все, о чем говорит Линкси, Семен. Пока его все устраивало.

— Далее, — сказал Щербаков. — Когда Полак согласится на наш план побега, вы отправитесь в город Стамбул и встретите Джона на круизном лайнере «Князь Владимир». На этом лайнере вы доберетесь с ним до Севастополя. А там… Там его уже встретим мы.

— Все вроде бы просто, — сказал Семен, после некоторого раздумья. — Но я вижу здесь массу нюансов.

— Давайте, — сказал Линкси. — Свои нюансы.

— Я хочу прояснить еще раз такой вопрос. Как вы помните, моей задачей был взлом электронного кошелька Полака.

— Помню.

— И тут вдруг, тресь-лясь, я спускаюсь к нему по веревочной лестнице и вместо пароля от кошелька говорю: «Джон, прыгай ко мне на шею, обними, и я понесу тебя к свободе». Вам не кажется, что Полак найдет такое положение вещей странноватым?

— Ну мы же уже поговорили об этом, Кляйн, — ответил с печалью в голосе Щербаков. — Жадность. Вами будет двигать жадность. Полак эту жадность примет как нечто… ну присущее людям. И поймет вас.

— Хорошо, — сказал Семен. — Но. Вы говорили о том, что асуры читают людей как раскрытую книгу. Вам не кажется, что мне на встрече с Полаком по этой причине грозит… ну провал, что?

— Да, — сказал Линкси. Он встал и неторопливо пошел в другой конец своего кабинета. — Такой нюанс есть. Это верное наблюдение. И поэтому перед встречей вы примете наркотик, который мы вам дадим. Этот наркотик затуманит ваш разум так, что в вашей голове не останется ни одной мысли о том, чтобы причинить кому-то вред. И тогда асур или вовсе не сможет считать вектор, по которому вы действуете, или будет полагать, что у вас сохранились в отношении него самые лучшие намерения.

Андрей Юрьевич в молчании дошел до конца кабинета, повернулся и спросил:

— Здесь ясно?

— Э-э-э-э, — протянул Кляйн. С наркотиками разного рода Семен в жизни сталкивался не единожды. Скорее всего, здесь речь шла о какой-то разновидности «экстези». «Экстези» Кляйн не боялся, хотя и доверяться Щербакову настолько, чтобы принимать под его руководством какие-то неизвестные наркотики, кажется, было еще рановато. Потому Семен решил уточнить: — А никакого другого выхода у нас нет?

— Мы его не нашли, — ответил АЩ. — Если у вас есть какие-то предложения…

Предложений у Семена не было.

— Хорошо, а сам план побега… Какой он? — спросил Кельвин.

— Ну вам его знать вовсе не обязательно, — ответил Линкси. — Хотя я не вижу причин не ознакомить вас с ним. Чтобы вы понимали уровень, этот план готовило ГРУ.

— Да нет, уровень его я примерно понимаю, — сказал Семен. — Но… Есть некоторые сомнения в моей безопасности в связи с участием в этом… э-э-э-э… предприятии.

— Семен, повторить вам вашу роль?

— Франция, Тулон, передать Полаку, получить согласие, встретить Джона на лайнере… Как вы там сказали?

— На круизном лайнере «Князь Владимир».

— И добраться на этом лайнере до Севастополя.

— Да. Где вы видите для себя опасность?

Семен подумал, что действительно — все это мероприятие выглядит совсем для него неопасным. А наркотики… Ну что наркотики, не задумал же его Щербаков отравить, в конце концов. Это было бы совершенно чем-то странным.

— Итак, давайте еще раз, Кельвин, — сказал Линкси. Теперь он шел по кабинету в направлении Кляйна. — Вы согласны работать с нами или нет?

Семен помолчал, больше, кажется, уже для приличия, а потом ответил:

— Я согласен.

53

— Папа! Папочка, — Анна бросилась на шею Щербакову, поцеловала его в щеку. Андрей Юрьевич даже немного смутился — обычно Анна была более сдержана в проявлении своих чувств. Потом АЩ вспомнил, сколько не видел дочь, и подумал, что Аня просто сильно соскучилась.

— Привет-привет, — Андрей также обнял дочь и похлопал ее по спине. Тут Андрея окатило воспоминание. — А помнишь, когда ты была маленькая, мы с тобой где-то прочитали, что человеку нужно обниматься не меньше семи раз в день?

— Помню, — ответила Аня. — Не такая уж я была и маленькая. Лет двенадцать, мне, кажется, уже было.

— И мы обнимались с тобой везде: на улицах, в транспорте, в кафе, да даже когда играли в бильярд в клубах, помнишь?

— Помню, — Аня прижалась сильнее к отцу. — Где вспоминали о том, что нужно обниматься, там и обнимались.

Дочь отстранилась от Щербакова и посмотрела ему в глаза.

— А напомнишь мне об этом еще раз, пап? — сказала она. — Когда Максимилиану тоже будет двенадцать, м?

— Конечно, — ответил Андрей Юрьевич.

Какой-то тонкий осколок льда лжи прочитала Анна в глазах папы и задумалась, с чего бы? Но тут же она решила, что эта ложь ей просто примерещилась.

Андрей снял свое легкое пальто, отдал мажордому, и они стали подниматься с Анной по лестнице на второй этаж. На первом этаже особняка семьи Жакемин располагалась столовая, игровая и комната прислуги, на втором были спальни — Анны с ее мужем, а теперь еще и детская. Просторные окна напротив лестницы заливали весь дом светом. С этой стороны вид из дома открывался прямо на ипподром де Марсель Борели. А с другой — на побережье Балеарского моря. Когда подошли к спальне Максимилиана, Анна приложила палец к губам и осторожно открыла дверь.

В комнате в кроватке спал маленький человек — Максимилиан Алексис Анри Жозеф Жакемин. Младенец одного месяца от роду, белый, пока без вероисповедания. Андрей подошел к кроватке. Анна неслышно встала рядом.

— Хочешь взять его на руки? — шепотом спросила Аня.

— Как-то уже совсем отвык от такого, — также шепотом ответил Андрей Юрьевич. — И немного боюсь.

— А ты не бойся, — сказал Анна. Она подняла Максимилиана Алексиса Анри Жозефа и отдала в руки отцу.

В глубине души Линкси шевельнулось что-то огромное, благоговеющее перед новой жизнью и распустилось там, внутри Андрея, цветком. АЩ улыбнулся.

— Непередаваемо, — сказал он.

— Знаю, — улыбнулась в ответ дочь, приняла ребенка из рук Андрея и положила обратно в кроватку. Они вышли.

Через час прибыли родители Фредерика, мужа Анны. К празднеству по поводу рождения ребенка были приглашены еще несколько семей из близкого круга. И когда все собрались за искусно и изыскано накрытым столом, первое слово предоставили Щербакову.

Андрей Юрьевич поднял бокал, оглядел всех, потом посмотрел на Анну и сказал как будто бы ей лично.

— За мою прекрасную семью.

Гости и дочь ожидали какого-то продолжения этой первой за столом речи, но Андрей Юрьевич, как оказалось, уже все сказал. Он немного пригубил вино, поставил бокал на стол и сел на место.

Гости тактично приняли тост как должное. Застучали вилки и ножи. Постепенно, с каждым бокалом, атмосфера за столом становилась все более и более дружеской. Все за столом как будто договорились не обсуждать главную тему, которая была сейчас в центре всех мировых новостей. Но напряжение ощутимо витало в воздухе. Наверное, именно поэтому после пятого или шестого тоста Фредерик Жакемин, муж Анны, решился обратиться к Андрею Юрьевичу.

— А что вы можете сказать, месье Щербаков, о том чудовищном выбросе, который якобы прямо сейчас идет к нашей планете от Солнца?

Пока Анна переводила эти слова для отца, все за столом затихли.

Это был вопрос, который волновал сейчас всех.

Всемирную сеть интернет распирало, интернет тошнило, рвало новостями о том, что из-за солнечного протуберанца, все живое на Земле со дня на день погибнет. 98 процентов всего информационного пространства занимала, кажется, только эта новость. Достоверно никто ничего не знал. Ученые или отмалчивались, или скрывались от интервьюеров, или говорили что-то невпопад. Специалистов по астрономии сейчас во всем мире стало столько, что от одних них интернет просто трескался по шву. И часто очень сложно было отличить настоящего специалиста от болвана, который захотел просто привлечь к себе внимание. Срочно создавались новые секты по спасению бессмертной души. Церкви, мечети и синагоги не могли вместить всех желающих приобщиться к вере. Даже самые здравомыслящие люди были растерянны не меньше, чем остальные, — отличить правду от лжи в сегодняшних условиях было делом решительно невозможным.

— Я хочу пояснить гостям, — обратился Фредерик к остальному столу, — что Андрей Юрьевич кроме того, что академик и профессор, еще и высокопоставленный чин в российском ФСБ. Тот чудовищный катаклизм, о котором сейчас можно услышать, кажется, даже из раковины умывальника… В общем, если кто-то имеет достоверные сведения о происходящем, то это мой тесть. Э-э-э-э… Андрей Юрьевич, если нетрудно. Лично мне уже просто осточертели все эти разговоры о новом конце света.

За столом раздалось несколько смешков. Но почти все были напряжены. Страх разлился сейчас по комнате.

— Вы совершенно правы, Фредерик, — сказал Щербаков. Он говорил совсем негромко, и оттого над столом повисла мертвая тишина. — Если мы возьмемся сосчитать, какой это по счету конец света за историю человечества… Мне кажется счет идет уже на сотни. И вы знаете, после каждого из этих концов света человечество никуда не девалось. А спокойно продолжало свой путь дальше.

За столом послышался вздох облегчения, кто-то даже захлопал.

— Да, — продолжил Щербаков после того, как перешепот утих. — Вы правы в том, что я бы обязательно знал, что к Земле приближается гигантский протуберанец от Солнца. И даже не потому, что я высокопоставленный чин в российском ФСБ, а потому, что ко мне бы обязательно обратились для того, чтобы решить эту проблему. В первую очередь я все-таки ученый. Но ко мне никто не обращался.

Огромные камни сейчас застучали по полу — камни, которые лежали на сердце у каждого присутствующего: от всех этих новостей, от всех этих гнетущих и страшных сведений, что приходилось читать и слушать.

За столом просто физически почувствовалась небывалая легкость. Почти тут же поднялся одобрительный гул. Отец Фредерика — крупный скотопромышленник из Тулузы, добродушный толстый выпивоха, чем-то напоминавший Щербакову Портоса — предложил немедленно выпить за эту самую достоверную из последних новостей. Его горячо поддержал месье Пауль Готье, друг Фредерика, известный во Франции и за ее пределами виолончелист. Немедленно разлили по бокалам вино и очередной тост теперь говорил Готье. Он полностью компенсировал скупость предыдущих ораторов и сказал тост настолько длинный, что в конце концов запутался. Но удачно сказал в самом конце своей речи «гип-гип», все это подхватили, прокричали троекратное «ура», выпили, и веселье теперь уже закружилось раскованно и непринужденно.

У одной только Анны оптимизма относительно происходящего не то что не прибавилось, а скорее даже наоборот. Анна просто очень хорошо знала своего отца. Папа сейчас не сказал ни слова о том, что никакой катастрофы на планете не будет. Он не сказал и ни слова лжи. Зачем кого-то обманывать, если людям можно сказать то, что они поймут так, как очень хотят понять?

Воспитанная Анна улыбалась вместе со всеми, смеялась и шутила, но внутри нее было невыносимо тоскливо. И в конце, когда уже изрядно набравшийся тесть попросил Анну что-нибудь исполнить на фортепиано, девушка села за инструмент и отчего-то сыграла «Реквием», недописанный умирающим Моцартом. То, что это был именно «Реквием», узнали немногие, да и те, кто узнал, никакого значения этому не придали. Аплодировали Анне стоя, бурно и просили «бис».

Потом, когда отец и дочь проводили гостей и возвращались уже по де Прадо авеню домой, Аня внезапно спросила:

— Папа… А если бы тебе оставался жить всего один день, что бы ты сделал, папа?

Андрей немного подумал.

— Когда Франциска Ассизского спросили о том же, он ответил: «Продолжил бы свои прежние занятия». Мне кажется, это хороший ответ.

На глазах Анны появились слезы.

— Почему же все так несправедливо, папа? Почему это вот прямо сейчас?

В рану, которая и так еще кровоточила у Андрея, сейчас как будто вонзили еще один нож. Нож гораздо длиннее и острее того, что уже был. В сердце у Щербакова защемило. А ведь он мог предотвратить… Ведь большая часть вины за то, что сейчас происходит, лежит на нем.

— Я не знаю, что тебе сказать, моя девочка, — сказал он. — Я просто не знаю.

После, когда пришли домой, Андрей Юрьевич попробовал напиться с зятем, с Фредериком. Линкси пил и пил коньяк, сначала по трети фужера, а потом, когда Фредерик достаточно крепко напился, наливал себе и по половине «Курвуазье» в бокал.

Глаза у Фредерика несколько полезли на лоб после третьего такого упражнения академика и профессора Щербакова. Фредерик не знал, что АЩ физически не может напиться — весь алкоголь у него распадался на глюкозу через минут 25—30 после приема. Зять совсем пьяно посмотрел, как Линкси допивает очередной фужер и пробормотал по-английски, на котором они общались, что ему, Фредерику, по всей видимости, пора спать.

Мужу Анны стало казаться, что перед ним сидит сам черт, который может выпить даже и три бутылки коньяку — и ничего ему, черту, от этого не будет.

Когда Фредерик ушел, Андрей Юрьевич еще немного посидел в приятной обволакивающей тишине столовой, потом и сам отправился в свою спальню. Время, когда придет к Земле внешняя граница протуберанца, Андрей знал совершенно точно: это было 11:37 следующего за сегодняшним дня.

…И в 11:37, в полном соответствии с лабораторными расчетами, апокалипсис начался.

Первыми погибли космонавты в кораблях, находящиеся на орбите. Вместе с ними пришли в полную негодность искусственные спутники, после чего исчезла вся мобильная связь на планете. Затем, когда первая волна магнитного излучения добралась до поверхности, из строя вышло сначала все то, что работало с помощью электричества, потом начался плавный нагрев атмосферы и первые пожары, которые с течением времени и приходом основной массы протуберанца превратились в одно сплошное гигантское зарево.

И не было спасения от этого нигде: ни на освещенной стороне планеты, ни на пока ее темной стороне. Те, кто знал достоверную информацию о протуберанце, прекрасно знали и то, что от идущего от Солнца сверхвыброса не спастись — не было на Земле еще средств для того, чтобы спастись от этого коллапса.

Настоящий ад пришел сейчас на планету. Ад, который сравнял всех: бедных и богатых, умных и глупых, больных и здоровых, даже животных и человека. Ад, который спекал постепенно все живое на Земле в одну массу.

Одновременно с этим началось испарение океанов, а следом за этим — парниковый эффект, который погрузил всю жизнь на Земле в анабиоз на многие и многие тысячи лет.

54

Последнюю часть рассказа Щербакова Кляйн дослушивал, открыв рот. Когда Линкси закончил, Семен закрыл рот, немного помолчал, потом сказал:

— Впечатляюще. Да нет, потрясающе даже. И что же, это… Это все еще может произойти?

Картина апокалипсиса стояла у Кляйна перед глазами. АЩ нажал на селекторе кнопку и попросил у своей помощницы кофе.

— Вам что-нибудь? — спросил Линкси.

— Да нет, спасибо, — Семен, может быть, и хотел кофе, но мысли его были совсем о другом.

— Вы не знаете, от чего отказываетесь, — улыбнулся АЩ. — Кися умеет делать просто эксклюзивный кофе, подумайте.

— Да, хорошо, тогда мне тоже кофе, — Семен был сейчас как-то совсем рассеян.

— Кися, сделай нашу вьетнамскую белочку дорогому гостю? — сказал Андрей Юрьевич по селектору. — Спасибо.

АЩ выключил селектор.

— Да, Семен, — ответил Линкси на вопрос Кляйна об апокалипсисе. — Именно так все и может еще произойти. И понимаете, в чем дело… Солохин ведь сам что-то такое почувствовал, когда просил меня набросать контуры будущего для асуров.

— Послушайте, а как вы это делаете? — спросил Семен растеряно. — Я имею в виду, видите будущее? С чем это можно сравнить? Это… как будто видишь сон?

— Нет. Со сном это не имеет ничего общего, — ответил АЩ. — Вряд ли я вам смогу ответить что-то здесь за три минуты, Семен. Я этому учился четыре года.

— Хорошо, — Кельвин еще немного подумал. — Ну а почему… Почему вы… Ну или кто-то из группы «Лакайля» не видел всего этого раньше?

— Когда раньше-то, Семен? — спросил АЩ.

— Раньше… Ну до того, как прочли в архиве Солохина про асуров, — сказал Кляйн.

В кабинет вошла помощница Андрея Юрьевича. Она была красива, но какой-то слишком строгой, армейской красотой. Семен отчего-то тут же представил Кисю, как назвал ее Щербаков, в военной форме и в пилотке. Затем Кляйн представил Кисю голой и несколько удивился такому самому себе: наверное, от этой барышни шла какая-то мощная эротическая волна — обычно склонности к такого рода фантазиям Семен не имел.

Кися поставила поднос с кофе на стол, расставила чашки с блюдцами.

— Андрей Юрьевич, вас желала видеть мадам М., — сказала Кися и посмотрела на Кляйна.

— Не срочно? — спросил Щербаков.

— Нет, когда освободитесь, — ответила Кися, развернулась и пошла на выход из кабинета. Семен подумал, что бедра ее идут как-то отдельно от тела, как-то самостоятельно. Они притягивали взгляд только к себе, как будто и не было никакой выше них остальной Киси.

— Потому что ни один компьютер не может проводить вычисления без данных, — вернул Линкси Семена к разговору.

— Что? — переспросил Семен. — Простите.

— У меня появилась информация о том, что на Земле существуют асуры, — растолковал свои слова Щербаков. — И только после этого я смог заглянуть в какие-то варианты будущего, с ними связанного.

— А… какой это должен быть год? — спросил Кляйн. — Я имею в виду этот сверхвыброс, протуберанец?

— Это должен быть текущий год, Семен, — ответил АЩ.

— Ого. Но… Если вы видели это все аж в 1989 году… Отчего вы ничего не предпринимали?

— Ну во-первых, именно потому что я увидел это в далеком 1989 году. То есть, так сказать, «еще далеко». Понимаете, такие далекие забросы в будущее… Этот вариант ведь вообще мог исчезнуть, как один из вероятностных. Во-вторых, ничего я не предпринимал и оттого, что архив Солохина рассекретили, как я вам уже говорил, совсем недавно. После того, как его рассекретили, я сразу отослал доклад о контурах будущего в Комитет по… Впрочем, неважно, куда я его отослал.

— Этот вариант будущего…, — сказал Семен. — Надо понимать так, что он никуда не исчез?

— Нет. Не исчез, — ответил Щербаков. — Более того, Кляйн. Вероятность такого развития событий даже повысилась.

— А… почему вы сразу не начали диалог со мной со всего этого вот?

Линкси улыбнулся. Кляйн понял, где уже видел эту улыбку. У Чеширского кота в мультфильме про Алису.

— Потому что, если бы я начал с этого, Семен. Вы бы стерли мой телефонный номер и постарались бы больше никогда со мной не встречаться.

Кляйн немного подумал и решил, что Линкси прав.

— Послушайте, но тут столько вопросов… Во-первых, как? Я правильно понял, что этот протуберанец… Его спровоцировали асуры? Но зачем? Зачем асурам уничтожать планету?

— Не планету, — ответил Линкси. — Планета никуда не денется. Все живое на планете.

— Ну хорошо. Все равно — зачем?

— Может быть, вы забыли, Семен. Наша планета для асуров — это тюрьма. Причем, кажется, единственная тюрьма, в которой приводят в исполнение приговоры, вынесенные на Сумере. Как вы думаете, если дать нашим местным каторжанам, скажем, из тулонской тюрьмы Пуасси шанс уничтожить свою тюрьму, они им не воспользуются?

— При этом сами каторжане вернутся по своим домам из ссылки, — задумчиво добавил Кляйн.

— Верно, — сказал Линкси.

— Но тогда… — сказал Кляйн. — Почему раньше они не сделали ничего подобного. Ведь сюда ссылают с Сумера уже, наверное, сотни лет?

— Может быть, и сотни лет, Кляйн, — сказал АЩ. — Но в вашем вопросе кроется и ответ. Отмотайте даже сто лет назад — и что вы получите в плане технологий?

— Не очень понимаю, — признался Кляйн.

— Ну представьте, что вас забросили на 100 лет назад и вы захотели там сделать… ну, скажем, контактные линзы. У вас получится? Даже с документацией о том, как их производить, даже при достаточном финансировании.

— Ну… сомневаюсь.

— Здесь такая же аналогия. Технологии не позволяли. Добиться протуберанца, который бы отправился от Солнца к Земле.

— Понял, — сказал Кляйн.

— Но это только лишь мое предположение, Семен. Все может обстоять и совсем по-другому.

— А сейчас что же… Существуют технологии, способные спровоцировать такой выброс протуберанца с Солнца?

— Нет, у нас еще не существуют, — сказал Щербаков. — И как ученый, я думаю, что нам еще до такого по крайней мере лет пятьдесят.

— Вы хотите сказать, что кто-то приволок такую технологию с Сумера?

— Все это только предположения… Но почему бы и нет?

— Ясно, — ответил Кляйн. — Хорошо. Но… Если так обстоит дело, почему тогда… Почему тогда не обратиться к правительству Франции? Не рассказать им обо всем этом? Ведь речь идет, в конце концов, об угрозе всему человечеству.

Щербаков тихо рассмеялся.

— Ну подумайте немного над этим вопросом самостоятельно.

Семен вспомнил о всей той фантасмагории, что была завязана на асурах, о существовании которых никто на Земле и не подозревал. Задумался он также и о контурах будущего и понял, что к правительству Франции со всем этим обращаться было бы делом действительно нелепым.

— Но ведь можно же было выменять Полака на кого-нибудь? — Семен не хотел сдаваться. — На какого-то, скажем, французского разведчика, который отбывает наказание у нас.

— Пытаться выменять Джона Полака — это, Семен, отвечать на все те же вопросы французской стороны, — ответил Линкси. — Нас обязательно спросят зачем он нам так вдруг понадобился? Человек сидит за неуплату налогов во Франции, и тут вдруг им страстно, жарко начинает интересоваться российский ФСБ. Да и потом… Если вы думаете, что это скорый процесс, то нет. Такие переговоры и такие дела занимают месяцы. Которых у нас сейчас уже нет.

Кляйн посидел несколько минут в размышлении о тех обстоятельствах, что только что открылись. Все это было каким-то очень уж внезапным.

— Что-нибудь еще хотите уточнить, Кляйн? — спросил АЩ. Видимо, он заметил замешательство Кельвина.

— Да пожалуй, что и нет, — ответил Семен.

— Ну тогда вот что, — Щербаков открыл полку стола, вынул оттуда пачку денег в банковской обертке. — Это 10 тысяч евро.

Кляйн посмотрел на деньги.

— Очень красивые, — сказал он.

Щербаков рассмеялся.

— Да. Это на ваши билеты сначала в Тулон, потом в Стамбул, гостиница, еда, накладные расходы. Ну и в конце концов, вы ведь взломали кошелек Полака. Вам ведь удалось оттуда снять первых десять тысяч. Все должно быть аутентично. Во всяком случае вы должны быть одеты соответствующе.

Кляйн вспомнил, как ужимался, чтобы купить себе одежду, когда вышел из Пуасси, и подумал, что Щербаков прав. Сейчас он не выглядел как человек, который имеет в кармане 10 000 евро.

У Кляйна появилось такое неприятное чувство, что он стал получать зарплату в ФСБ. Но это чувство Семен от себя быстренько отогнал.

— Отчетности не нужно, — сказал Андрей Юрьевич.

Семен на секунду задумался о том, как они у себя ведут дела, если не нужно никакой отчетности за 10 000 евро, но потом подумал о том, что это не его дело.

Кляйн встал, взял деньги, положил их во внутренний карман.

— Здесь инструкции для вас, — Линкси положил на стол флешку и подвинул ее к Кляйну. — План побега Полака, где поселиться в Тулоне, с кем встречаться в Стамбуле и прочее.

Семен взял флешку и сунул ее уже в карман брюк.

— Посылку для Полака мы подготовим и передадим вам перед отлетом во Францию, в аэропорту. Что-то желаете уточнить еще, Семен?

Тут Кельвин вспомнил вопрос, который у него родился во время рассказа Щербакова о протуберанце.

— Андрей, а почему вы считаете, что именно Полак может нам помочь во всем этом деле?

55

Ольга села в такси, посмотрела на букет из штук пятидесяти роз на заднем сиденье, взяла их, счастливо вдохнула запах. Таксист завел автомобиль, и машина тронулась.

— Или это не мне, Кляйн? — с улыбкой спросила Савина. Выглядела Ольга отлично, если вспоминать происшествие, которое случилось с ней лишь три дня назад.

— Тебе-тебе, — ответил Семен.

Савина уронила голову в цветы и еще раз с наслаждением вдохнула запах.

— Спасибо, Сема, — сказала Оля. — Только вряд ли столько шика на одолженные?

— Проницательный Савонарол, — пробормотал Семен.

Ольга рассмеялась.

— Так это что же… У тебя все получилось с паролем кошелька Полянского?

— Дома уже расскажу, — сказал Кляйн. — Трубников переулок, дом шесть, — обратился теперь Кляйн к водителю.

— Куда это мы? — спросила Ольга.

— Квартиру снял. На месяц пока, — сказал Семен. — В своем любимом Трубниковом переулке.

— Это где «Колбаса»?

— Ага, недалеко.

Такси быстро довезло их до места. Семен рассчитался, вышел, таксист открыл багажник, Кляйн взял пакеты с провизией, и они с Ольгой направились в подъезд дома, где Кельвин снял квартиру.

— Дачу Пашке сдал сегодня обратно, — сказал Семен, пока они поднимались по лестнице на второй этаж. — Надо будет что-то купить ему эдакое, в благодарность.

Поднялись, Ольга приостановилась на площадке перед одной из дверей, которая ее заинтриговала. На этой двери Савина разглядела граффити, которые изображали продолжение коридора. Кляйн открыл дверь рядом с этой, распахнул и сделал широкий жест рукой.

— Прошу, — сказал Семен.

Квартира представляла собой студию. Огромное пространство с совершенно белыми стенами, в которые были встроены необходимая мебель и техника. Ольга поставила сумку на диван, села на этот же диван сама и огляделась. Семен открыл холодильник и стал выкладывать туда продукты.

— Уютненько, — сказала Ольга. — Чем-нибудь помочь, может?

— Справлюсь, — ответил Семен. — Как ты себя чувствуешь?

— Ты знаешь, на удивление нормально. Вчера мутило, а сегодня уже вполне себе ничего.

— Рад, очень рад. Так что это было за нападение? Ты говорила, у тебя есть мысли по этому поводу.

— Ты знаешь, как-то вчера были, а сегодня уже и нету, — ответила Ольга. — Давай лучше ты рассказывай. По-моему, твои новости куда как радостнее.

Семен посмотрел на Ольгу и понял, что ничего из нее уже не вытянет по поводу нападения человека с битой — Савину он знал хорошо.

Кляйн завершил выкладывать продукты, включил чайник, начал делать бутерброды к кофе и, как мог коротко, передал Оле все то, что узнал за эти дни.

— Мама дорогая, — сказала Савина. — Какая-то история… фантастическая. Но я что-то не поняла. Ты что же… завтра уезжаешь?

— Да, — ответил Семен. — Сначала Тулон. Потом Стамбул. Все это наше дело дня четыре займет точно. Скорее пять-шесть.

— Ну а еще скорее — неделю, — сказала Савина. — А мне что здесь одной все это время делать?

— Работать, Савонарол, — Кляйн улыбнулся.

— У меня больничный, — ответила девушка.

— Да, — сказал Семен, встал и разлил кипяток по чашкам с кофе. — И на время этого твоего больничного я тебя нанимаю.

— В качестве кого? — удивилась Оля.

— В качестве журналистки. Ты же журналистка?

— Да. И… что же для тебя нужно будет написать?

— Главная твоя задача будет не писать, а читать. Читать то, что написали другие, — ответил Семен. Он достал из холодильника шоколад, положил на стол, разломал. Поставил тарелку с бутербродами.

— Мне нужно будет, чтобы ты искала информацию, — сказал Семен.

— Какую? — спросила Савина.

Семен взял бутерброд, откусил, пожевал, запил кофе.

— Как я тебе уже говорил, тот метод, которым я хотел взломать кошелек Полака, не годится, — наконец сказал Кляйн.

— А… а откуда у тебя вообще деньги, Сема?

— Деньги мне выдал Щербаков, — ответил Кляйн. — Это деньги на проведение операции. Он дал широко, с перехлестом. Я так понимаю, часть этих денег предназначена мне персонально. Но хватит их ненадолго. А поэтому совершенно необходимо как-то ломать кошелек Полака.

— Кто бы спорил, — сказала Савина.

— Вот я и хочу, чтобы в этом мне помогла ты.

— И…, — Ольга выглядела недоуменно, — как могу тебе в этом помочь?

Семен встал, прошел к рабочему столу и раскрыл ноутбук, который ему привез Баргуджан.

— Пару дней я был в размышлениях, что вообще со всем этим делать, — сказал Кельвин. — И пришел к тому, что к проблеме нужно попробовать зайти с совсем другой стороны.

Кляйн замолчал и уставился в свой компьютер.

— Ну? — взбодрила его Ольга.

— Я подумал, что нам нужно заняться погибшей женой Полака, — сказал Кельвин. — Раз уж она придумывала пароль к кошельку… Значит, и искать нужно именно там.

— И как же ты хочешь там искать? — спросила Савина.

— Да так же, как я всегда этим занимался, — сказал Кляйн. — Нужно высосать весь информационный след, который она оставила за все время нахождения в интернете. И внимательно его изучить.

— А, — сказала Ольга. — Понятно. И изучать его буду я.

— Ага, — сказал Семен. — Я вчера начал этим заниматься и понял: как хорошо, что у меня есть Савонарол. Сам я просто рехнусь читать все то, что понаписала эта барышня за последних два месяца.

— Общительная была девушка?

— Очень, — ответил Кляйн. — Жена Полака, Жаклин, была моделью. Селебрити. Не очень умной, не очень интересной, не обремененная лишним интеллектом. Полак выбирал ее за другие качества.

— Все вы выбираете за эти качества, — съязвила Ольга.

— Спорить не стану, — улыбнулся Кляйн. — В общем, начал я вынимать из сети все, что о ней есть, — ее беседы в мессенджерах, ее СМС, ее чаты, ее активность в соцсетях, ее почту и прочее, — и стало мне, признаться, плохо. По-моему, столько и Владимир Ильич не написал.

— Ну, а что непонятного? — сказала Савина. — Мужу она, очевидно, нужна была только для секса. Денег полно. Контактов тоже. Особенно, если Полак следил, чтобы у нее не было любовников. Что остается-то? Только общаться.

— Про любовника надо выяснять, — сказал Семен. — Как раз с любовником она могла пароль и обсуждать. Выяснять про любовников, про подруг, про остальное… Я, кстати, думаю, что лучше бы у нее был любовник, с которым она бы обсуждала, как кинуть Полака.

— Какой хитрый человек, — усмехнулась Ольга.

— В общем, в этом всем хламе нужно разбираться, — завершил свою мысль Кляйн. — За ту неделю, что меня не будет, как раз все это можно, я думаю, разгрести. Ну а цену за свою работу… ну назначь ее сама?

— Сто тысяч баксов, — не задумываясь, сказала Савина. Она взяла шоколад и откусила от плитки.

— Гм, — сказал Семен. — Корыстная сучка.

— О да, крошка, — сказала Савина.

— Я согласен, — сказал Кляйн, тоже особенно не раздумывая. — Но ты ведь понимаешь, что разговор об оплате может быть только в том случае, если в этот кошелек мне-таки удастся попасть?

— Понимаю, Сеня, — Савина запустила руку в волосы Кляйну. — Это, лапа моя, я прекрасно понимаю.

56

Погожим мартовским утром начальник тулонской тюрьмы Пуасси Жан-Поль де Мец получил бумагу о переводе в другую тюрьму содержащегося у него заключенного Джона Полака.

Де Мец просматривал почту перед завтраком, к которому еще не притронулся. Начальник тюрьмы Пуасси прочел распоряжение о переводе, вытянул недовольно губы трубочкой, посмотрел на свой мило сервированный стол, вздохнул, потом встал и прошел в кабинет к стационарному телефону. Согласно процедуре, после получения запроса о переводе, начальник тюрьмы обязан перезвонить со своего стационарного телефона на стационарный телефон в Министерство внутренних дел. Там он подтверждает получение бумаги и, в случае необходимости, получает разъяснения или дальнейшие инструкции.

Оказалось, что сегодняшний запрос как раз предполагал получение инструкций. Оказалось, что заключенного Полака следует передать в режиме строгой секретности. Оказалось, что охрану ему предоставляет сам департамент. Оказалось, что этим важным делом со стороны министерства занимается лично заместитель министра.

Из МВД Франции у де Меца поинтересовались, все ли ему понятно? Жан Поль заверил, что все указания ясны. Далее начальник тюрьмы Пуасси положил трубку и порадовался своей исполнительности — он не отложил этого дела на время после завтрака, хотя такая мысль и была. Если уж этим вопросом занимается лично заместитель министра, то вопрос этот был действительно важным. И за нерасторопность в этом случае де Мецу вполне бы могли устроить головомойку.

Начальник тюрьмы взял мобильный, набрал номер своего заместителя Александра С. Бакка и сообщил ему всю только что полученную информацию. Передачей заключенных в другие тюрьмы занимался именно этот человек — заместитель начальника тюрьмы по режиму.

После этого начальник тюрьмы вернулся на кухню, бегло просмотрел остальную почту и отложил ее — ничего важного больше не встретилось. Затем Жан Поль заложил салфетку и принялся за завтрак.

В этот день о заключенном Полаке Жан Поль де Мец вспоминать больше не планировал.

Ровно в 12 часов на вертолетную площадку тюрьмы Пуасси приземлился вертолет AS 350 «Экюрей» — именно эти вертолеты закупались для аппарата МВД Франции.

Со стороны тюрьмы все к передаче заключенного было готово. Помощник заместителя министра, который вышел из вертолета, оказался молодым человеком, и видимо, по его неопытности, передача заключенного несколько отклонилась от протокола — помощник министра подписал необходимые документы только в трех местах вместо пяти. Пришлось их вернуть помощнику для того, чтобы исправить эту досадную оплошность. После этого Джона Полака посадили в вертолет, вертолет поднялся в воздух, и только после этого Александр С. Бакка понял, что его смутило в помощнике заместителя министра внутренних дел Франции — под рубашкой помощника Бакка каким-то периферийным зрением заметил серебряную цепочку и крест на ней. Тогда, когда занимались передачей заключенного, мозг Александра просто не обратил на это внимания. А сейчас эта удивительная подробность всплыла в памяти каким-то дурацким несоответствием — французы не носили цепочек с крестами, такая традиция существовала, насколько помнил Александр, только у у русских. А помощник замминистра МВД Франции русским быть никак не мог.

Бакка посмотрел вслед удаляющемуся вертолету, затем достал телефон, зашел на сайт МВД Франции и стал просматривать фотографии всех помощников заместителей министра МВД. Человека, который только что совершенно спокойно вывез из тюрьмы Пуасси заключенного Джона Полака, среди этих фотографий не было. Бакка посмотрел на печати в отданных ему документах, на размашистую подпись замминистра и стал размышлять, как лучше ему применить только что полученную информацию. Поднимать гвалт самому, срочно бежать с докладом к де Мецу или не делать ничего? Похоже, что начальник тюрьмы Пуасси Жан Поль де Мец позволил сегодня совершиться побегу из своей тюрьмы. Бакка лишь исполнял его указания и потому мог с легким сердцем просто ожидать, как повернутся события.

Судьба Джона Полака, который получил срок не за убийства или изнасилование, а только лишь за неуплату налогов, не сильно тревожила Александра. По мысли Александра С. Бакка, социальной опасности бежавший заключенный Полак не представлял.

А вот старый болван де Мец уже давно надоел заместителю по режиму. Тем более, что место начальника тюрьмы вполне могло достаться Саше, если де Меца уволят за этот инцидент. Толстяку, собственно, уже, кажется, было пора выращивать капусту где-нибудь в пригороде.

Александр спрятал телефон, еще немного постоял, потом решил, что, вообще-то, нечего ему лезть не в свое дело. Тут могла происходить какая-то тайная операция министерства, и если он станет поднимать шум, могут приключиться какие-нибудь совсем ненужные для Саши последствия. Были указания от начальника тюрьмы передать заключенного тюрьмы Пуасси работникам МВД — Александр заключенного тюрьмы Пуасси передал.

По дороге вниз с вертолетной площадки, Саша снова вспомнил о крестике, который явственно болтался на груди помощника заместителя министра, и четко осознал, что не было сейчас никакой спецоперации МВД, а был самый настоящий побег. Он выругался так грязно, как только позволял ему французский язык, достал телефон и набрал номер де Меца.

Через пять минут из разных частей города Тулона поднялось два быстрых полицейских вертолета на перехват геликоптера AS 350 «Экюрей».

Вертолет же с беглецом, который вроде бы вылетел от Пуасси по направлению к Парижу, отлетел на то расстояние, с которого его не было видно из тюрьмы, сделал круг вокруг Тулона и направился прямо к побережью Балеарского моря.

В пяти километрах от города Тулона тяжелый и слишком комфортный вертолет AS 350 «Экюрей» МВД Франции стали настигать два полицейских вертолета, скорость которых была значительно выше. Полак понял, что их должны догнать уже через 3—4 минуты, но никто из его соседей по салону беспокойства почему-то не выказывал. Человек, который играл помощника замминистра МВД, открыл свой портфель, достал оттуда какой-то предмет, похожий на термос, и выбросил из вертолета. Полак проследил за эволюциями «термоса»: тот упал на землю и, насколько мог судить Джон, остался целым. Тогда же, когда этот предмет пролетели полицейские вертолеты, оба они сразу же утратили свою прыткость и стали снижаться к земле на авторотации. Джон догадался, что предмет, похожий на термос, послал огромной мощности электромагнитный импульс, который «убил» всю электронику полицейских «вертушек».

Вертолет же AS 350 «Экюрей», в котором находился Полак, спокойно миновал берег со скучающими туристами, вылетел в открытое море, отлетел на три километра вглубь, где пилот завис, сверился с приборами и доложил присутствующим, что они находятся в нужном квадрате. Джон Полак понял, что сейчас его выход. Он, как умел, выразил признательность находящимся в вертолете, потом надел спасательный жилет и выпрыгнул из AS 350 «Экюрей».

Вертолет же с сотрудниками ФСБ развернулся и полетел в сторону берега.

Джон Полак некоторое время пробыл в воде, затем совсем недалеко от него показалась сверхмалая подводная лодка типа «Тритон», которая через считаные минуты приняла Полака на борт.

Первая часть операции «Зеленый побег» была завершена.

57

Андрей Юрьевич Щербаков как-то обронил, что чем меньше проходит времени от сказанного вслух слова «побег» до его реализации — тем выше шансы на успех этого мероприятия.

Потому Кляйн вовсе не удивился, что посылку, подготовленную в ФСБ, он передал Полаку в тулонской тюрьме 11 марта, а уже 12 марта за Джоном должен был явиться вертолет с помощником заместителя МВД Франции.

То есть времени на размышления, принимать или не принимать предложение, асуру дали фактически только до вечера.

И когда в 20:15 Кляйн получил имейл от Полака, в котором прочитал: «…и потому, Дженифер, если вы приедете, я буду несказанно рад…», сам Семен тоже несказанно обрадовался. Потому что были, были у Кельвина сомнения в том, что асур согласится на тот план, что ему предложил Семен. В имейле же было выражено очевидное согласие. Кельвин переслал письмо Линкси и понял, что больше в городе Тулоне его ничто не держит.

Кляйн побросал свои немногочисленные вещи в рюкзак, сел в самолет и уже вечером был в Стамбуле, где сначала заселился в гостиницу, а потом решил осмотреть местные достопримечательности.

Из увиденного за день Семена очень впечатлил храм Святой Софии — ничего более величественного, кажется, Кляйн в жизни не видел. А вот символ Стамбула — башня Галата — не впечатлил Кельвина совсем. Может быть, оттого, что лицезрел эту башню Семен из местного района красных фонарей. Проститутки Стамбула были очень навязчивыми, а местами даже и наглыми. Но раздражало в них не только это. Общую картину сильно портило то, что среди всех приставучих служительниц любви Семену не встретилась ни одна хотя бы симпатичная. Все они были какими-то отталкивающими и вызывали чувство не страсти, а брезгливости.

Кляйн долго любовался мостами через Золотой Рог — сначала с одного берега, потом с противоположного. Большой Базар, который рекомендовали посетить многие рекламные буклеты, может быть, впечатлил бы Семена больше, если бы постоянно не преследовала Кляйна мысль о том, что здесь у него обязательно вытащат из кармана всю наличность.

После Кельвин еще немного побродил по городу, затем, уставший от прогулки, сел в кафе на набережной. Сейчас он потягивал «Хенесси» и размышлял о том, на кого будет похож капитан круизного лайнера «Князь Владимир». Будет ли он пыхтеть черным-пречерным табаком своей трубки, будет ли он бородат и будет ли на нем фуражка капитана. Семен ухмыльнулся своим детским ожиданиям. Он сообразил, что никогда не путешествовал не только на круизном лайнере, но даже и на любом крупном корабле и настоящих, всамделишных капитанов никогда попросту не видел. То есть путешествовать по миру Кляйну, конечно же, доводилось, но вот пуститься в круиз на лайнере никогда не пришлось.

Дальнейший план действий был таким, что завтра Кляйн станет одним из пассажиров круизного лайнера «Князь Владимир».

После того, как лайнер глубокой ночью выйдет в Босфор, он примет там на свой борт Джона Полака. Семену останется только лишь сопроводить Полака до порта в Севастополе и передать его там Щербакову.

За соседний столик присела древняя турецкая бабушка. Лет бабуле было, наверное, за восемьдесят, и Кляйн с удивлением посмотрел на запотевший высокий стакан с пивом перед ней. Семен вспомнил свою прабабку Аню, которая тоже прожила девяносто с лишним лет. Вспомнил Кляйн совсем отчетливо, как испугался тогда, когда впервые ее увидел. Лет тогда Семену было семь или восемь. Когда баба Аня к нему подошла, маленький Кляйн подумал, что выскочила из его детских книг самая натуральная баба Яга и сейчас поведет его жарить в своей печи — печь тоже имелась в том вросшем уже в землю доме, который показался сейчас Кляйну таким пронзительно родным. Еще из того времени врезалось в память Семену озеро неподалеку от дома, сплошь окруженное лесом. Рыбы в этом озере были с ладонь — и больше нигде, кажется, Кляйн рыбы в жизни и не ловил. Да и тех рыб названия уже не помнил — то ли караси, то ли окуни. Еще у прабабки во дворе росла яблоня ранет. Яблоки с этого дерева были небольшие, но очень сладкие, и вызревали эти яблоки раньше всех остальных — примерно к концу июля.

У прабабушки Ани были в жизни две пережитых мировых войны и совсем нелегкая судьба. Семь детей ее разбрелись по свету, в родительском доме остался только самый младший — Николай. Ходили о Коле не самые хорошие разговоры в семье. Сам же Кляйн навсегда запомнил, как отозвала его однажды прабабка Аня на кухню, сунула в руку скруток из зеленых советских трешек — было их там штук десять, а может быть, и больше — и зашептала: «Бяры, бяры, ен усе роуна прапье». Семен тогда опять не на шутку испугался бабы Ани, сунул деньги ей обратно и бросился вон из кухни, чтобы найти маму.

Турецкая бабушка, что сидела за соседним столиком, была очень похожа на прабабку Семена — была она такой же сухой, такой же сморщенной и маленькой, как баба Аня. И потому, наверное, возник у Кляйна внутри совершеннейший диссонанс: побережье Черного моря, Турция, мягкий свет фонарей кафе — и рядом за столиком пьет пиво его прабабка.

Кляйн улыбнулся, мысленно пожелал бабуле с пивом здоровья, допил свой коньяк и подозвал официанта, чтобы рассчитаться.

До отеля Mercure Istanbul Topkapi, где поселился Семен по совету Линкси, можно было доехать на трамвае. Но Кляйн подумал и решил пройтись пешком — и погода, и настроение вполне для этого располагали.

Семен шел, вертел головой по сторонам и в какой-то момент заметил, что названия улиц на домах, которые он проходил, какие-то несуразно короткие. Зрение и освещение не позволяли разобрать таблички издали. Семен подошел к дому и понял, что, в действительности, только что перешел с улицы 10, на улицу 11. Подивившись этому факту, Кляйн подумал, что тут дело вряд ли только в лени турков, достал телефон с мыслью посмотреть, почему в Стамбуле улицы носят имена номеров, и увидел, что пропустил несколько писем.

Он сразу же забыл о диковинных названиях улиц города Стамбула и полез в почту.

Первое письмо было от Савиной. Как стали они с Ольгой пользоваться почтой семь лет назад, когда начали встречаться, так и пользовались ею до сих пор. А так как писем в их общении было в день порой и по сотне, Кляйн даже думал посчитать, сколько их всего накопилось за годы. Наверное, с этим можно было заявляться в книгу рекордов Гиннесса, но сосчитать эти письма все время не доходили руки.

В письме Ольга писала, что творчество Жаклин Полак ее вдохновляет не сильно, можно даже сказать, что не вдохновляет вовсе. Ольга жаловалась на отсутствие метких наблюдений со стороны Жаклин, точных сравнений или хотя бы более-менее связной канвы всей этой литературы. Французского языка Савина, конечно же, не знала, и гугл-переводчик только убавлял прелести письмам Жаклин. В ответном письме Семен приободрил Олю золотыми горами, которые ждут их в конце этого путешествия, спросил, какой кусок информации она уже обработала, признался в любви. В конце своего ответа Семен сообщил, что дня через четыре уже рассчитывает быть в Москве.

Потом Кляйн открыл письмо от Щербакова, удивился его немалому размеру — обычно Линкси писал коротко. Семен глянул на улицу впереди себя, чтобы прикинуть, далеко ли отель? Читать на ходу было не очень-то удобно, тем более что этому длинному письму вполне возможно, потребуется не менее длинный ответ. Набирать на ходу с телефона было вовсе для Кляйна одной сплошной мукой.

Громада отеля с черными, как казалось со стороны, окнами, уже выглянула из-за домов. Семен спрятал свой телефон. В номере Mercure Istanbul Topkapi у него стоял ноут, там он все спокойно прочтет и ответит.

Без каких-либо приключений Кляйн дошел до отеля, поздоровался с ресепшеном, попросил несколько бутылок пива в баре и прошел в свой номер.

58

Тема: Случился у нас, Семен, казус.

Отправленные. 17:17. 12. 03.2021.

Отправитель: Андрей Щербаков.

Получатель: Семен Кляйн.

«Здравствуйте, Семен.

Хочу вам написать об одном происшествии, что произошло на днях.

Искали мы того парня, который избил Савину, и, представьте себе, нашли. Делом это было не сильно сложным — видимо, никто не рассчитывал, что поисками этого бойца будут заниматься всерьез.

В это сложно поверить, но парень этот оказался крупным наркоторговцем — у него в машине обнаружили сразу несколько килограмм кокаина. После того, как он понял, что светит ему теперь от 10 до 15 лет тюрьмы, сразу стал очень общительным, захотел хоть чем-то помочь следствию. Стал рассказывать про свою жизнь, в том числе и про совсем недавние события — в частности, о том, что избить Савину его нанял некий Евгений Павлович Ксюшевич, бизнесмен и продюсер.

Дальше для меня выяснили, что журналистка Ольга Савина за последний месяц посвятила этому воротиле шоу-бизнеса сразу несколько своих репортажей.

В одном из них Ольга рассказала о судьбе художника Рыбина, которого Ксюшевич около года содержал на своей даче, а вернее будет сказать — спаивал. Рыбин за это время превратился в недееспособного алкоголика, Евгений же Павлович стал обладателем нескольких десятков картин, написанных Рыбиным за этот год. Часть этих картин Ксюшевич уже успешно реализовал, часть до сих пор продает через различные аукционы.

В другом своем репортаже Ольга рассказала про детские танцевальные коллективы из российской глубинки, которые Евгений Павлович вывозил за границу. Он имел с этого неплохой гешефт, детям же почти ничего не платил. Кроме того, содержал детей в условиях, которые нельзя назвать хоть сколько-нибудь человеческими: снимал им для жилья самые дешевые хостелы на 10—15 человек в комнате, кормил в основном «бомж-пакетами», перевозил в душных и неудобных автобусах и так далее.

Журналистскими обзорами Савиной Евгений Павлович по понятным причинам доволен не был. О чем неоднократно ей сообщал. Но Ольга, видимо, привыкла к угрозам такого рода и реагировала на них вяло. Так нужного ему эмоционального отклика Евгений Павлович от Савиной не получал.

Когда Ксюшевич узнал, что журналистка готовит несколько репортажей про перфомансы и инсталляции молодых авторов, которые происходят сейчас сразу в нескольких выставочных центрах Москвы, решил Евгений Павлович, что не нужно знать ценителям культуры о внутренней кухне этих экспозиций и о его отношениях с молодыми авторами. Ну и от слов, как мы уже знаем, перешел к делам. Нанял бойца — в основном пока с целью, как я вам уже говорил, запугать Савину. Дальнейшее, Кляйн, вы видели уже своими глазами.

Надо вам сказать, Семен, что я тоже не лишен вкуса.

Люблю выставки, перфомансы и инсталляции. И мне нестерпимо захотелось посетить выставку Ксюшевича, о которой я говорил выше, хотя бы одну. Но совершенно, представьте себе, нет на это времени. И вчера выкроить его также не смог, как ни старался.

Однако, очень заинтересованный бизнес-проектами Ксюшевича, я искал хоть какой-то выход. И после некоторых размышлений, я его нашел. (К несчастью, но не будем забегать вперед!) В общем, попросил я ребят из соседнего отдела — они несколько свободнее меня, — чтобы посмотрели на экспозицию авторов Ксюшевича, а потом впечатлениями от нее поделились со мной.

Ребята вошли в мое положение и поехали. Униформы ребята своей не переодевали — их я об этом не просил. И это стало моей ошибкой. Но кто же мог подумать, что так все обернется?

Семен! Клянусь вам, я не ожидал! Я не ожидал, что Евгений Павлович Ксюшевич окажется чудовищным паникером и даже каким-то, не побоюсь этого слова, капитулянтом. Когда во дворе своего офиса он увидел спецмашины и людей в черной униформе, он вдруг чудовищно разнервничался. Несообразно, я бы сказал, ситуации, забеспокоился и разволновался.

Сначала Ксюшевич навел в своем офисе страшный беспорядок — видимо, пытался найти и уничтожить какие-то бумаги. Затем этот несчастный настолько вышел из равновесного состояния, что кинулся бежать из своего офиса и кубарем — свидетели из его же офиса и рассказывали потом, — просто кубарем скатился с лестницы второго этажа! Семен, скажите мне, разве можно так нервничать? В результате поломал себе обе ноги, руку, ребра. На лицо его смотреть теперь тяжело. Ай, Кляйн, неприятная вышла какая-то история, даже передавать ее сейчас вам как-то сейчас неудобно. Как он вел до этого свой бизнес, не могу понять? Если такой нервный? Хотя вполне возможно, из-за нервной своей работы у него этот срыв и случился.

Были, вполне вероятно, и так натянуты нервы у человека до предела, вот и лопнули.

Сегодня был в больнице у Ксюшевича. Поехал навестить. Вы знаете, Семен, как-то стало совестно, ведь есть отчасти и какая-то моя вина в том, что с ним приключилось.

Ну он понял, откуда я, разговорились с ним. Я ему рассказал, что знаю Ольгу Савину. Ксюшевич мне тогда по секрету сознался, что нанял человека, чтобы ее избить. Вы спросите, зачем он мне это рассказал? Все просто, Семен, Евгений Павлович хотел облегчить душу. Он ведь только сейчас, говорит, понял, как был неправ в этой ситуации с Ольгой. И, может быть, это, говорит, чудовищное падение с лестницы — это какое-то наказания свыше? Ну как будто карма у буддистов? В общем, очень теперь хочет загладить свою вину перед Ольгой. Упомянул, что знает, что у Савиной жилищные условия не очень. И хочет ей с этим помочь.

В общем, Семен, может быть, Ольга проявит сострадание, захочет снять с души человека этот камень? Если да, то пусть сообщит с вами, какой район Москвы ей более всего мил. А я уж этому горемыке, Евгений Павловичу, передам.

Удачи во всех делах и хорошего дня, Семен!»

Кляйн прочитал письмо и почти ничего почти не понял из прочитанного. Выходила какая-то нелепица: ну как человек может так перепугаться людей в униформе, которые припарковались в его дворе, чтобы поломать себе ноги и ребра?

Поэтому Семен взялся читать еще раз.

И где-то в середине второго прочтения письма Щербакова до него дошло.

А когда дошло, Семен заржал. Ему теперь в действительности стало несколько даже жаль непутевого Евгения Павловича, у которого так расшатаны нервы.

Кляйн вышел на балкон, достал пачку сигарет, вынул себе одну и вдруг понял, что как-то совсем по-другому смотрит теперь на АЩа.

Впереди была весна, жизнь была прекрасна и удивительна. Семен взял телефон, переслал письмо от Щербакова Ольге Савиной и закурил.

59

Утром следующего дня Семен Васильевич Кляйн сдавал ключи на одном ресепшне для того, чтобы меньше, чем через час, получить ключи на другом. Такая жизнь была для Кельвина в новинку, но она ему нравилась.

Лайнер «Князь Владимир», к которому шел сейчас через город Стамбул Кельвин, отправлялся в Севастополь этим вечером.

Основная часть пассажиров лайнера следовала семидневным круизом из Крыма. Тур начинался в Феодосии, затем подбирал людей по всем крупным городам побережья, заезжал на день в Стамбул и возвращался в Севастополь. Некоторые пассажиры не просто праздно путешествовали по морю, а использовали лайнер для того, чтобы добираться из Стамбула в Крым. Но в основном были те, которые проводили на корабле весь семидневный круиз. Кто-то так проводил свой отпуск, кто-то брал тур с целью поиграть в казино. Были и такие, кто приехал в Крым на отдых, скажем, на месяц и устраивал себе эдакий «отдых в отдыхе».

Кляйн шел к лайнеру по европейской части Стамбула, которая, на не сильно искушенный взгляд Кельвина, мало чем отличалась от его азиатской части.

Было уже за полдень рабочего дня, и прохожие попадались Семену совершенно разнообразные: много было «хиджабов», скорее всего, местных, но и туристов, кажется, было не меньше. Встречались и маленькие китайцы, и шумные американцы, и степенные немцы, и эмоциональные итальянцы. Семен многих разглядывал с любопытством — в Кляйне не умерла еще та наблюдательность, которая присуща больше детям и с возрастом растворяется почти в каждом человеке.

Мимо Кляйна прочапал седой старичок — турок с удочкой и совсем небольшой пустой еще емкостью для рыбы. Глядя на эту емкость, Семен подумал о том, что дед, наверное, идет за завтраком коту. Потом мысли Кляйна переключились на то, что пластмассовое прозрачное ведерко у деда была пустым. Народная примета говорила по этому поводу, что сегодня Кельвину не повезет. Но раз пустая емкость была небольшой, значит, и неудача Семена должна была быть незначительной? «Гм, — думал Кляйн. — А как расценивать тогда, скажем, вагоны? Вот я иду — и навстречу мне поезд. Со щебнем. Из Астрахани. Тара ведь? Тара. И что же, привалит сегодня мне обязательно огромная удача? А если я на работу таким путем каждый день хожу? И по расписанию каждый же день поезд этот со щебнем проезжает, тогда как?»

Нет, с приметами далеко не все было понятно.

С этими мыслями Семен дошел до морпорта, направился к электронному табло и сориентировался там по записям на экране, куда идти. Огромные длинные пирсы тянулись в море. Свой пирс Кляйну долго искать не пришлось — причал, у которого стоял «Князь Владимир», располагался совсем близко.

Семен прошел по пристани, мельком удивился огромной площадке, заставленной багажом пассажиров — столько багажа одновременно Кляйн, кажется, не видел никогда. Затем Кельвин взошел по трапу на лайнер. Там Семен улыбнулся ресепшену, ресепшен улыбнулся ему в ответ. Кляйн вдруг подумал о том, что здесь, на лайнере, вполне можно будет закрутить какой-нибудь стремительный роман. Такую мысль, очевидно, вызвала в Кляйне весьма симпатичная девушка ресепшена. Может быть, роман получится закрутить даже с кем-то из персонала. Кляйн забрал круизную карточку, по которой нужно было рассчитываться за все на корабле, ключ и отправился искать свою каюту. Было это делом несложным — везде стояли доступные для понимания указатели.

Каюта, которую забронировали для Семена, смотрелась очень по-спартански. Кляйн уже видел ее снимки на сайте. Впечатления от каюты с сайта сильно разнились с впечатлениями от каюты наяву. Мастер-фотограф, который делал снимки для сайта, увеличил размеры этого помещения, кажется, раза в три.

Мебели был самый минимум: две кровати, тумба между ними, столик. И еще много зеркал на стенах — они-то, видимо, и добавляли пространства на тех фотоснимках, что видел Семен.

Кляйн разместил свои вещи и прыгнул на кровать. Полаку он оставил левую койку, себе выбрал правую. Может быть, в этом выборе Семен руководствовался тем, что над его кроватью висела знакомая репродукция Дали, а над соседней койкой зеленел какой-то невыразительный и незнакомый пейзаж.

По инструкции, которую Семен получил от Линкси, после регистрации нужно было дождаться в каюте человека из персонала, который был осведомлен о деле Кляйна. Кельвин осмотрелся. Взгляд остановить было решительно не на чем — если бы Семену досталась каюта хотя бы с балконом, этот час прошел бы, очевидно, веселей. В круиз билеты покупать не пришлось, их Семену выдал Андрей Юрьевич еще в Москве. Неужели нельзя было устроить каюту с балконом? Тут Кляйн догадался, что это сделано в целях безопасности. В каюте с балконом надо было бы и днем и ночью наблюдать за Полаком — мало ли, что у того окажется на уме.

Делать предстоящий час было решительно нечего, и от скуки Кляйн открыл ленту новостей в телефоне — хотя новостей обычно и не читал. Бросил он этим заниматься лет десять приблизительно назад и ни разу не пропустил ничего такого, о чем потом бы пожалел. От новостей портилось настроение и появлялся рой совершенно ненужных негативных мыслей. Так случилось и на этот раз. Кляйн закрыл новостной портал и пошел искать на просторах интернета какое-нибудь интервью. Проблемой Семена в выборе таких интервью всегда было то, что современных умных людей он не знал, а интервью с теми режиссерами, политиками, писателями, актерами или музыкантами, кто был ему интересен, он уже большинство просмотрел. Сейчас дело обстояло так же. Кляйн с надеждой открыл ю-туб канал Дудя — вдруг тот снял что-то свежее. Но нет. Кажется, Дудь сейчас от интервью переходил к какому-то другому формату.

Тут в дверь постучали.

— Да-да, — сказал Семен и сел на кровати.

Дверь открыл подтянутый, сухощавый, средних лет незнакомый человек. Главное впечатление о себе вошедший оставлял своей морской формой — белый цвет ее слепил, а об отутюженные стрелки ее можно было порезаться взглядом. Внешности человек был с оттенком мужества, но вместе с тем малоприметной, и если бы не белоснежная с золотыми галунами форма, то человек этот в толпе был бы, очевидно, очень плохо различим.

— Старший помощник капитана Заречный, — отрекомендовался вошедший. — Максим Геннадьевич.

Старпом протянул руку, и Семен пожал ее. В своей наивности Кельвин думал, что иметь дело ему придется непременно с самим капитаном. Сказывалось, видимо, то, что до сегодняшнего дня Кляйн был знаком только с прогулочными пароходиками.

— Очень приятно, — сказал Кляйн. — Семен Васильевич Кляйн. Э-э-э-э-э… Программист. Не ждал вас, признаться, так скоро.

— Слишком много дел, чтобы откладывать что-то на потом, — улыбнулся Заречный. Улыбка была не то чтобы по-американски неискренней, улыбка была скорее механической, так мог бы, кажется, улыбаться робот.

— Вас, наверное, предупредили обо мне… — ляпнул Семен глупость. Конечно же, Заречного предупредили о Кляйне, раз старпом заявился к нему в каюту. Кельвин почувствовал себя почему-то неуверенным в разговоре с этим человеком. Заречный был как будто бы неживой частью всей этой громадины прогулочного лайнера, каким-то ее механизмом.

— Так точно, — ответил Максим Геннадьевич. — Сейчас мы пойдем осмотрим место высадки нашего гостя. По дороге я вам дам указания, как себя вести на корабле и что делать непосредственно в момент передачи.

«Ого, — подумал Семен. — Целые указания».

Приказной тон Заречного и сам смысл слов как-то отрезвили Кляйна. Видимо, о поиске стремительного любовного приключения временно придется забыть. Осмотреться здесь, на лайнере, встретить Полака и потом, надеялся Семен, о таком путешествии можно будет припомнить снова.

До появления старпома Кляйн представлял себе свое путешествие на лайнере как-то по-другому — сильно проще, что ли. Ну встретить Полака, ну провести с ним что-то около двух суток в ненавязчивых беседах под расслабляющие напитки. А тут гляди ты: целые указания. Наставления. Поучения.

«Поучали бы лучше своих поучат», — зло подумал обо всем этом Семен.

Кляйн и Заречный вышли из каюты, прошли по коридору, поднялись на палубу и пошли по кораблю.

— Если вы пользуетесь интернетом, — сказал старпом, — отключите хотя бы обновления в телефоне, когда выйдем в море. Связь не пропадет, но уходит на спутники. Выходит очень дорого.

— Понял, — ответил Кляйн. Он и сам уже прочитал об этом на каком-то сайте, но своей осведомленностью хвастать не захотел.

— Язык общения на корабле официально английский, — продолжил старпом, — но, как правило, весь персонал понимает и по-русски. Врач на корабле имеется, но лекарства у него только самые элементарные. За курение в некоторых местах штраф, обращайте внимание на таблички.

Дальнейшие указания были такими же несложными и необременительными. Касались они в основном расположения необходимых Семену помещений или безопасности.

— Если специально не прыгать, за год с круизных лайнеров всего мира выпадает тридцать, что ли, человек, — сказал Заречный, когда Кляйн задержался у бортика, чтобы посмотреть вниз. — А пассажиропоток лайнеров — что-то около 30 миллионов. Так что ваш шанс умереть таким образом невелик.

— А что же, если выпасть, сразу каюк? — удивился Кляйн.

— С верхних палуб — переломаете себе все, что можно, — ответил Заречный. — Но дело даже не в этом. Вас, скорее всего, просто не заметят, когда вы выпадете. И смерть будет мало того, что гарантированной, так еще и тягостной.

С аттракционами и бассейнами, под которые было отведено две палубы лайнера, старпом Кляйна знакомить не стал, просто показал, где они. Вообще, инструктаж был простым и гнетущее слово «указания» относилось, по всей видимости, к самой процедуре встречи Полака. Семен так подумал потому, что когда спустились на нижнюю палубу, легкость, с которой комментировал Заречный прогулку по кораблю, улетучилась.

— Ночью нижние палубы не освещаются, — сказал он. — И конечно же, специальных фонарей мы здесь зажигать не будем. Как вы понимаете, никакого лишнего внимания нам не нужно.

Кляйн понимал.

— Прошу запомнить, как здесь все выглядит сейчас, при свете дня, — продолжил Заречный. Он стал переходить от места к месту и показывать. — Тут будет швартоваться подлодка, здесь будете стоять вы, здесь я. Больше гостя встречать никто не будет. На случай каких-то неожиданностей есть ещё пилот подлодки.

— Каких неожиданностей? — Семен сглотнул. Никаких неожиданностей он от Полака ждать не желал.

— Ну мы же не раненого пионера-героя принимаем на борт, — сказал Максим Геннадьевич. — Вы сами это должны прекрасно понимать.

Кляйн это понимал прекрасно, а вот откуда это понимал Заречный — было не очень понятно. Тут Семен догадался, что старпом тоже являлся работником ФСБ и был осведомлен о том, кто такой Полак.

— Семен, я прошу вас отнестись к самой процедуре встречи максимально серьезно, — сказал Заречный. — Там, — Евгений Геннадьевич указал пальцем на небо, — уже будет гораздо проще. — Тут Кляйн понял, что Заречный указывал не на небо, а на верхние палубы. — Здесь же от вас потребуется максимальная собранность и концентрация. Итак, давайте теперь по пунктам: лодка швартуется здесь, затем…

Заречный едва ли не по секундам рассказал, как будет происходить прием Полака. Потом все то же самое повторил Семен.

— Хорошо, — сказал Максим Геннадьевич. — Надеюсь, до вечера ничего не забудете.

Заречный повернулся и стал подниматься по сходням. Кляйн пошел за ним. У Семена опять появилось такое чувство, что дело, которое предстояло, он как-то сильно недооценил. Вся эта подготовка ко встрече с Полаком произвела на Семена угнетающее впечатление.

Однако, когда поднялись на верхние палубы, когда Кляйн снова увидел расслабленных, отдыхающих и смеющихся людей, он вспомнил, что вся процедура встречи займет какие-то полчаса. Семен несколько повеселел.

«Здесь, на верхних палубах… Как там говорил старпом?.. Все будет много легче?» — подумал Кляйн. Они с Заречным дошли до палубы, где располагалась каюта Семена.

— Ну что ж, — старпом протянул руку Кляйну. — В час ночи я у вас. До завтра?

Максим Геннадьевич улыбнулся. Снова безлико, как и в первый раз. Чувство, что он имеет дело с роботом, а не с человеком, опять возникло у Кельвина.

— До завтра, — автоматически повторил он за старпомом и пожал протянутую руку.

60

Буклет, который рассказывал о круизе на лайнере «Князь Владимир», предлагал Кляйну три ресторана, караоке-бар, два бассейна на открытых палубах, несколько 3D-кинотеатров, торговую галерею, массажные кабинеты и бесплатные спа-салоны.

Все это было интересно, но как-то влекло не сильно, бежать туда прямо сейчас не хотелось.

Может быть, дело было в том, что Семен решил сегодня не пить ничего алкогольного — Заречный вряд ли одобрит, если от Кляйна будет разить спиртным во время приема Полака. Расстраивать этого уважаемого человека не хотелось. Тем более, что плыть еще предстояло трое суток, и Кляйн решил, что все успеется. Кельвин пошел в бар выпить кофе и придумать себе план действий до момента, когда нужно будет встречать Полака.

Бар был заполнен примерно на четверть. Кляйн огляделся и внезапно почувствовал, как остро он завидует тем, кто сидит в этом баре со спиртным — а со спиртным сидели здесь почти все. Заведение было открытого типа, солнце забиралось в стаканы и рюмки, отражалось в холодном пиве, и Кляйн мрачно подумал, что питие на Руси есть веселие. Мысль эта пришла в голову Кельвина оттого, что без пития того веселия, которым были наполнены буквально все окружающие, Семен не разделял.

Кляйн взял себе кофе, сел за столик так, чтобы видеть океан, и закурил. Солнце уже заходило — с корабля это смотрелось величаво и даже царственно. Тут вдруг Кельвин почувствовал знакомый запах, который услышать здесь никак не ожидал. Семен оглянулся. Очень приятной внешности шатенка лет 25—30 за соседним столиком. Сидела она у самого борта площадки кафе — видимо, затем, чтобы дым от ее необычной сигареты попадал в основном наружу лайнера, а не к посетителям.

Кляйн подумал, что в Стамбуле совсем не вспомнил о таком виде оттяга, хотя, наверное, уж в этом-то городе можно было бы найти, что покурить. Видимо, у Кельвина работало вытеснение: если он употреблял алкоголь, то забывал о том, что можно курить, и наоборот. Сейчас, в отсутствии возможности выпить, Кляйн сразу же безоговорочно полюбил эту милую девушку — искренне, всем сердцем, до конца. И, как всякого влюбленного человека, Семена сразу же охватило вдохновение.

— Однажды мы возвращались из Киева с друзьями на машине и на границе увидели огромную саранчу, — сказал Семен в том направлении, где сидела шатенка. — Огромную, как трехэтажный дом.

— Вы говорите по телефону или со мной? — оглянулась на Семена девушка. Очевидно, она подумала, что Семен может говорить в наушник по телефону.

— С вами.

— Так, — девушка, очевидно, хорошо расслышала первую фразу Кляйна, потому что ничего не переспросила.

— Очередь из машин для контроля перед нами стояла еще приличная, — продолжил Кельвин, — и мы вывалились все вчетвером из нашего автомобиля, чтобы дывиться на это громадное насекомое. Фотографировали, прыгали вокруг нее, шумно выражали свой восторг и не давали улететь.

— Какая увлекательная история, — сказала шатенка.

— Когда мы добрались, наконец, до шлагбаума с пограничниками, нам устроили такой шмон, который мне в машине не устраивали ни разу в жизни ни до этого, ни после, — сказал Семен. — Разве что на запчасти не разобрали мой автомобильчик.

— А-ха-ха, — рассмеялась девушка. — Видели, как вы там прыгали, когда стояли в очереди? Решили, что вы наркоманы?

— Бинго! — сказал Семен. — Проницательность шестого дана.

— Дана?

— Ну… уровня, — Семен решил, что девушка может про «даны» ничего и не знать.

— Дана — это меня так зовут, — сказала шатенка. Видимо, окрыленный чувством любви Кляйн на интуиции использовал это слово. — И что? В вашей машине ничего не нашли?

— Не нашли, — ответил Кляйн. — Но страху я тогда натерпелся. Мало ли, что-то забыли в машине, какой-нибудь девайс… ну понимаете…

Девушка улыбнулась.

— Забыть что-то в машине — это запросто, — сказала она.

— Посему я просто потрясен вашей смелостью, Дана, — сказал Кляйн. — Вы же только что пересекли границу. А впереди еще одна.

— Вы потрясены моей смелостью, — шатенка стряхнула пепел. Сигарета выглядела почти так же, как обычная. Только очень тощая. Девушка взглядом предложила эту сигарету Семену. — Хотите?

— Неловко огорчать вас отказом, — сказал Кляйн. Он подошел, взял Mary Jane из рук шатенки, придвинул себе стульчик, присел на него напротив девушки и затянулся. Выпустил с наслаждением дым.

— Здесь меня почти не досматривали, — сказала Дана. — Не будем вдаваться — почему. А что до российского досмотра… Я или все, что у меня есть, скурю в пути, или выброшу остатки. Так что никакого излишнего героизма.

Кляйн еще раз затянулся и протянул сигарету обратно девушке.

— Спасибо, — сказал он и представился. — Семен.

— Очень приятно, — сказала Дана.

Кляйн почувствовал уже порядком стертые ощущения от Mary Jane, и вдохновение его теперь перебралось на другой качественный уровень.

— А что, Дана… — сказал он и закрыл глаза. — Не устроить ли нам стремительный роман на круизном лайнере? Мне кажется, это будет чем-то чудесным.

Девушка улыбнулась.

— Какой вы непосредственный, — сказала она.

— Как дитя, — подтвердил Семен. — И такой же честный, умный, тонкий, воспитанный, приятный в общении и образованный.

— Как дитя?

— Нет. Как непосредственный. В точно той же мере, — уточнил Кляйн.

— Какое на меня свалилось счастье, — сказала Дана. — Даже сложно поверить.

— Верьте, Данечка, верьте мне! — сказал Семен. Он заметил, что при слове «Данечка» девушку как будто ударило током — она вздрогнула. — Тем более сейчас, ну посмотрите вокруг, Дана! Разве здесь не прекрасно? Разве не подходящее это место для встречи двух открытых сердец? Вы Дана с двумя «н» или с одним? — вдруг спросил Кляйн. — Не очень ясно, как произносить.

— С одним, — ответила девушка. Она докурила, затушила окурок в пепельнице и выбросила его за борт.

— Так что же, Дана? — сказал Кляйн. — Окунемся в приключение с головой? Я вижу, я по глазам вашим вижу, что вы на лайнере уже несколько дней. Что вы страшно скучаете. И вам как воздух нужен свежий остроумный собеседник! Ну? Сознайтесь?

— Три, — сказала Дана.

— Что?

— Я здесь три дня, — сказала она. — Но, в общем-то, вы правы. Мне все здесь уже порядком надоело. Дело в том, что… А впрочем, неважно, в чем дело. Вы только что попали на корабль?

— Да.

— Ну что же, — девушка допила свой кофе. — Насчет романа не уверена, а вот предложить вам экскурсию… Как человек, который здесь уже везде побывал. Почему бы и нет? Тем более, вы сделали себе такой блестящий промоушен.

— Низкий поклон, Дана, — тут Кляйн подумал, что нужно просто правильно мечтать. Ведь он мечтал о стремительном романе? И роман — вот он, сидел перед Семеном и улыбался ему восхитительно белыми ровными зубами.

Они поднялись и отправились осматривать корабль — Дана в качестве экскурсовода, Семен в качестве экскурсанта.

Путешествие по кораблю оказалось длительным — обойти все аттракционы с развлечениями, бассейнами, залами для бильярда и малого тенниса, семь из девяти палуб лайнера, заняло у Даны и Семена почти три часа.

Потом они расстались, но договорились встретиться за ужином — за столом Кляйна сейчас очень подходяще пустовало место Полака, и он предложил девушке свою компанию. Дана в компании не отказала.

Ужин был изысканным и состоял из четырех блюд. После еды Семен открыл карту вин и сказал ценам аккуратное «гм». Он знал, что алкоголь — в отличие от еды — не входит в стоимость тура. А цены на напитки на лайнере были просто космическими. Официант, который их обслуживал, услышал «гм» Семена и сказал:

— Для вас, любезный, эта страница оплачена. На весь тур.

Это Семена и удивило, и обрадовало одновременно. Мысленно Кляйн послал Щербакову свой большой привет и благодарности, заказал бутылку вина и отдал меню официанту. После того, как принесли вино, Кляйн разлил его по бокалам, сказал тост про любовь, после этого чуть пригубил свой напиток. Девушка заметила, что Семен пьет совсем мало.

— Вы что же, совсем не пьете? — спросила она.

— Сегодня нет, — улыбнулся Семен. — Еще дела.

— Еще сегодня за руль, — понимающе кивнула Дана.

— Даже за штурвал, — Семен улыбнулся своей шутке.

Они выпили еще немного вина и отправились гулять по ночному кораблю. Голубоватый свет, который лился ото всюду, окутывал ночь волшебством.

— Курить на палубе будет не очень-то удобно, — сказала Дана. — У меня сейчас Ярослав.

— Гашек? — удивился Семен. Он удивился тому, что Дана знает это сленговое название. Именем Ярослав некоторое время назад в Москве называли дилерам по телефону гашиш, если хотелось именно «твердого». — Так вы из Москвы?

— Нет, — ответила Дана. — Я из Клайпеды.

Кляйн удивился распространенности кодового названия наркотика. Впрочем, в Клайпеде могли придумать такое название и независимо от Москвы.

— Можно пойти в мою каюту, — сказал Кельвин, но тут же вспомнил о пожароизвещателях. — Только у меня нет балкона.

— Ну вы же знаете, — сказала Дана. — От писателя почти нет дыма.

Семен какую-то паузу не понимал, что говорит девушка, потом расхохотался.

— Верно, — сказал он. — Так что же, идемте в нумера?

— Идемте, — легко согласилась Дана.

По дороге к своей каюте Кельвин подумал о том, что как-то сильно легко все складывается с этой девушкой, с Даной. Чересчур даже как-то легко. Но мысль была, в общем-то, дурацкой, и Кляйн, пробормотав себе под нос «ну легко и легко, чего ты паришься-то?», отбросил эти свои размышления.

Когда пришли в каюту, Кляйн достал из холодильника маленькую бутылочку минералки, вылил минералку в раковину, скрутил аппарат, проделал в нем отверстие. Дана достала «Ярослава», и они сожгли его, тщательно следя, чтобы дым от «писателя» попадал только к ним в легкие.

Этот «Ярослав» был явно не чешским, Скорее всего, корни у него были откуда-нибудь из Марокко или Судана, потому что Семена почти тут же после потребления пробрало на «думку» — мысли теперь запрыгали по тем коридорам, которые выбирали сами — контролировать этого Кляйн сейчас почти не мог.

Внезапно Семен вспомнил слова официанта о том, что весь алкоголь для него оплачен. Интересно, что могло прийти в голову Щербакову оплатить для Семена еще. Может быть, эту девушку? Кляйн стал вспоминать подробности их знакомства с Даной, и подозрение его только усилилось. Когда же Семен вспомнил загадочные слова Даны о том, что ее при посадке на лайнер почти не досматривают, все стало для Кельвина совсем уж очевидным. Он понял с кристальной ясностью: перед ним сидела проститутка.

Семену стало как-то мерзко от всего этого.

Секса больше не хотелось.

«Распетушился, — стал стегать себя плетью Кляйн. — Распустил хвост. Завоеватель. В сорок лет думать всерьез о том, что будешь интересен 25-летней девке. Тьфу, какое позорище».

Он посмотрел на Дану, и его теперь охватила мысль о том, что она, вполне возможно, вчера делала минет толстому, нет, даже жирному, нет, даже жирнющему турку, которого Семен сегодня видел на палубе. Кляйн вспомнил запах, который шел от этого турка, и ему стало уже просто отвратительно происходящее.

«Целуй ее нежные уста теперь, — подумал он с презрением к себе. — Люби!»

Все то пространство, которое Кляйн себе вообразил, весь этот мир, который он представил о себе и Дане, сузился, стал одномерным, невзрачным и серым.

Тут Кельвину совсем некстати пришла на ум Савина, которая сейчас работала для него где-то в Москве. Он посмотрел на часы на стене и вдруг вспомнил.

— Божечки мои, — с жалкой улыбкой сказал он. — А ведь мне совсем скоро за руль. Дана… Вы не обидитесь, если я уже вас провожу?

Кажется, Дана удивилась такому повороту дел. Потом пожала плечами — похоже, ей было все равно. Скорее всего, Дана считала, что честно отработала свои деньги, а остальное ее не волновало.

— Хорошо, — сказала она. — Пойдемте.

Кляйн довел девушку до выхода на палубу, как-то очень комкано распрощался, а потом долго курил в шезлонге, глядя в бесконечность черного звездного неба. На душе было как-то нехорошо. С горечью Кляйн вспомнил о том, что он же хотел закрутить роман с кем-нибудь из персонала. Мечтайте осторожнее, второй раз за день подумалось Кляйну.

Затем Семен вернулся в каюту, полистал журналы, которые предоставили устроители тура, почитал «Раннее и неизданное» Пелевина, которое захватил с собой из Москвы, и наконец в без трех минут час в каюту к нему постучался Заречный.

Со старпомом они спустились вниз и стали ждать. Кляйн хотел закурить, но Максим Геннадьевич жестом показал, что делать этого не следует.

Через некоторое время к борту почти бесшумно пришвартовалась подводная лодка типа «Тритон».

Лязгнул и открылся люк, из люка показался человек. Он выбрался, сел на корму лодки, махнул приветственно рукой старпому, старпом поднял руку в таком же молчаливом приветствии. Следом за первым из люка выбрался еще один господин. Этот немного посидел на открытом люке, потянулся с ощутимым удовольствием, затем попрощался с первым, спрыгнул в воду, доплыл до корабля и стал взбираться на нижнюю палубу «Князя Владимира».

Семен понял, что это Полак.

Кляйн подал ему руку. Асур ухватился за нее, подтянулся, закинул ногу на палубу и, наконец, оказался рядом с Заречным и Кляйном.

— Здравствуйте, Джон, — сказал Кельвин.

— Здравствуй, Кляйн, — ответил Полак.

Внезапно для себя Семен отчетливо услышал в приветствии Джона «здравствуй, Иуда». Кельвин сразу понял, что он еще под впечатлением таланта писателя Ярослава Гашека, и отогнал от себя эту дурацкую мысль.

— Старший помощник капитана Максим Заречный, — протянул Полаку руку старпом. — Добро пожаловать на борт.

— Спасибо, — пожал протянутую руку Джон. — Куда бежать?

— Бежать больше никуда не надо, — улыбнулся старпом. — Прошу.

Они поднялись на верхнюю палубу, Максим Евгеньевич проводил их до каюты, попрощался, развернулся и ушел.

В каюте Полак сразу же взял чистую и сухую одежду, что лежала на его кровати, и пошел в душ.

— О, Семен, ты себе не представляешь, какая там кошмарная теснота, — крикнул Полак из душа. — Поспать нормально нет никакой возможности. А плыли ведь почти двое суток. Ты меня извинишь, если все наши разговоры мы отложим до завтра? А то глаза закрываются.

Кляйну тоже было как-то сейчас совсем не до разговоров. Мерзкое чувство поражения не покидало его.

— Конечно, Джон, — сказал Семен.

Он открыл бутылку виски, которую прихватил с ужина, и налил себе сразу полстакана.

— За твой приезд, — крикнул Семен и выпил.

— Ага, — Полак уже вышел из душа, он был одет во все сухое и чистое. — Боже, как я об этом мечтал, — сказал Джон и упал на кровать.

— Виски? — спросил Семен. Он налил себе еще одну большую порцию. Половину такой же порции налил Полаку. — Подать?

— Нет, — ответил Джон. — Подайте лучше, пожалуйста, поспать.

Семен улыбнулся. Потом выпил. Потом посмотрел на Джона, который закрыл глаза. Кляйн тоже понял, что устал от сегодняшнего длинного и наполненного впечатлениями дня, выключил свет и растянулся на своей кровати.

— Спокойной ночи, — сказал Кляйн. Ответа не было. Кажется, Полак уже спал.

Через минут десять, когда асур почувствовал, что Семен Кляйн уснул, он осторожно встал, вытянул из занавески, которая закрывала иллюминатор, шнур, перехватил этим шнуром шею Кельвина, стянул и долго-долго, кажется, целую большую вечность, слушал хрип Семена.

Когда Полак убедился, что Семен Васильевич Кляйн умер, он отпустил шнур, и тело Кляйна глухо ударилось о пол каюты.

— Сука, — проговорил Джон и плюнул на мертвеца.

Потом Джон Полак осторожно вышел в коридор, огляделся в нем и прошел на палубу.

Затем спустился вниз — туда, откуда прибыл всего каких-то полчаса назад, бесшумной рыбой прыгнул в воду и широкими взмахами погреб к берегу Босфора.

В этом месте ширина пролива Босфор составляла всего полтора километра.

61

— Вот примерно такая, Кляйн, вас ожидала судьба, — тут Андрей Юрьевич Щербаков замолчал и посмотрел на Семена.

— Офонареть, — сказал Семен и рефлекторно потрогал рукой шею, которую должен был передавить шнур от занавесок в каюте. Также Кельвину было любопытно взглянуть и на сам шнур, которым его должны были удавить, но занавески сейчас были сдернуты, а в помещении каюты царил полный хаос.

Столик был перевернут, на полу около иллюминатора лежала искалеченная тумба. Повсюду видны были осколки двух огромных ваз — красной и зеленой, что раньше стояли в углах. Явственные следы крови на полу и постельном белье обеих кроватей делали картину этого хаоса гнетущей. В довершение всего этого беспорядка прямо посреди каюты лежал обездвиженный человек с руками в наручниках за спиной. Человек этот был, очевидно, без сознания, на голове этого человека была свежая длинная кровоточащая ссадина, и человека этого Семен знал.

Это был Джон Полак.

— То есть как это, — Кляйн все еще пребывал в растерянности. — То есть вы все это видели в контурах будущего?

— Да, — ответил Щербаков.

— Так зачем же тогда… Отчего было не допросить Полака на подводной лодке? Они же больше суток на ней колдыбахались!

— На подводной лодке, Семен, Полака допросить нельзя было оттого, — ответил Андрей Юрьевич, — что для третьего человека места на субмарине типа «Тритон» уже нет. Там и для двоих условия такие… Очень сильно стесненные условия. Подлодки, невидимые для береговых радаров, не бывают больших размеров.

Кляйн протянул «а-а-а-а», потом задумался и еще раз попытался осмыслить то, что рассказал ему АЩ.

— Ну хорошо… — сказал Семен. — Ну, усыпили бы его прямо в подводной лодке… И сгружали бы уже здесь его теплого.

— Рассматривали и такой план, — ответил Линкси. — Но не приняли как несостоятельный. Если вы забыли, Кляйн, асуры умеют управляться со своей физиологией.

— И что? — не понял Кельвин.

— И то, что совсем уж мгновенных снотворных в природе нет. Соответственно, у Полака было бы время взять ситуацию под свой контроль. Что бы произошло потом? Потом Полак бы задушил, как котенка, пилота подлодки. И уплыл бы к чертовой бабушке в неизвестном направлении. Да и вообще, Кляйн, я не очень понимаю, — Щербаков выказал некоторую раздраженность, — чем вы, собственно говоря, недовольны? Вы что, разве как-то пострадали в этой ситуации?

— Ну, пострадать может быть и не пострадал… — тут Кельвин понял, что им просто движет огромный страх перед своей несостоявшейся смертью, и ему стало стыдно.

…Этой ночью Семен внезапно проснулся в кромешной темноте от грохота и шума. Почти сразу он понял, что в каюте происходит драка — и страшно перепугался.

Долгие мучительные секунды он вообще не понимал, что происходит. Кляйн по звукам отчетливо слышал, что кто-то с кем-то боролся, валилась на пол мебель, билась посуда, кто-то пыхтел и ругался. Затем что-то тяжело ухнуло о стену, и Кельвин понял, что это была попытка высадить иллюминатор чем-то из мебели, вероятнее всего, тумбой.

Семен подумал было уже как-то перебраться на пол под свою кровать, но тут в него врезалось чье-то тело. Врезалось и как будто сразу обмякло рядом с Семеном. Кляйн почувствовал, как по лицу его забил фонтан чего-то теплого с металлическим запахом. Почему? что это? откуда? — все это пронеслось в голове Кляйна прежде, чем он догадался, что это, скорее всего, человеческая кровь. И по тому, как обмяк этот человек, было ясно что он уже, скорее всего, умер.

Потом страшно, кажется, на весь круизный лайнер, закричал Полак. Так, наверное, кричит медведь, который понял, что попал в капкан и что из капкана этого ему уже не выбраться.

Сразу после этого крика Кельвин услышал удары, одновременно, кажется, с этим, включили, наконец, свет, и в каюту вбежали двое — Линкси и незнакомый Семену офицер.

Остальная экспозиция каюты при включенном свете представляла собой развороченную будто ураганом обстановку, а посреди этого бардака на Джоне Полаке верхом сидел здоровенный матрос в рваной матросской тельняшке, через которую видны были сейчас бугры его мышц. И матрос этот бил, бил, бил сверху вниз Полака по голове своими пудовыми, кажется, кулачищами.

К матросу подскочил второй вбежавший со Щербаковым человек. Он кинулся к моряку, схватил его за уши и заорал ему в лицо:

— Остановись, Казанцев, все, кончилось уже, все! — человек этот смотрел прямо в глаза Казанцеву, и тот понял, что все действительно уже кончилось, и опустил свои кулаки.

Щербаков нагнулся над человеком, который лежал, разбросав руки, в кровати Кляйна. Человеком этим был Максим Геннадьевич Заречный. И был Максим Геннадьевич сейчас мертв. Из разреза на шее его текла, загустевая, самая настоящая человеческая кровь — и только теперь перестал казаться старпом Заречный Кляйну роботом, а выглядел, наконец, самым обычным человеком. Только мертвым.

— Откуда в нем столько силы, — ошалело бормотал матрос Казанцев. Он сейчас безумными еще глазами смотрел на асура. Тот действительно совсем не выглядел богатырем. — Он ведь меня в бараний рог крутил… Шейные позвонки ломал… И если бы не Геннадич, на которого он отвлекся… абзац был бы мне точно… Не понимаю.

Джон Полак сейчас тряпкой лежал на полу. Объяснять причины, по которым в асуре была такая сила, Казанцеву никто не стал. Старлей попросил матроса подняться с Полака, подтолкнул к выходу, сам же перевернул бесчувственное тело Джона на спину и стал надевать ему наручники.

Казанцев задержался у выхода, еще раз оглянулся на своего удивительного врага, а затем вышел.

Линкси с кем-то поговорил по рации, через минуту или две после этого в комнату вошли двое с носилками, погрузили Максима Геннадьевича Заречного и вышли.

АЩ тяжело опустился на кровать.

— Что… — спросил в тот момент срывающимся, не своим голосом Кляйн. — Что тут творилось?

Щербаков поднял лицо на перепуганного Семена.

— От смерти вас спасали, — ответил он.

— Меня? — переспросил Кляйн. — А… почему?

— Потому что Джон Полак собирался вас убить, — сказал АЩ. — Затем выпрыгнуть из корабля в море, переплыть Босфор и потеряться в Турции. Вот что должно было бы произойти, если бы мы не вошли за пять минут до предполагаемых событий.

— А как… — спросил ничего не понимающий Семен. — Как он узнал? Что я его продал?

— Узнал он об этом, я думаю, еще на свидании с вами в тюрьме, — ответил Линкси. — Мы закрывали ваше сознание с помощью наркотиков, но это не помогло. И тогда, насколько я понимаю, Джон решил просто затаиться… Просто не показывать виду, что понимает происходящее. Он решил, что бежит с нашей помощью из тюрьмы, а затем уже найдет способ уйти и от нас. Ну и вам отомстить заодно, Семен.

— И… что меня ждало? — спросил Кельвин.

Линкси рассказал Семену о том, что должно было случиться после того, как Кляйн уснул вечером после своего виски.

— Эти контуры будущего я увидел только позавчера, — добавил Щербаков после своего рассказа.

Кляйн посмотрел на асура на полу.

— И что теперь его ждет? — спросил Семен. — «Янтарь»?

— Да, — ответил Линкси почти равнодушно. — Его ждет «Янтарь». «Янтарь-73».

62

Допрос асура происходил в каюте, которая находилась прямо напротив каюты Кляйна. После того, как медсестра ввела очнувшемуся Полаку «Янтарь» и удалилась, Кельвин мог наблюдать трансформацию, которая происходила с глазами Джона. Сделались они сейчас какими-то мерцающими и блеклыми. Действительно казалось, что поселилась теперь там, где-то на дне этих глаз, сама смерть. Смотреть в них было делом неприятным, а смотреть долго — делом просто невозможным. И даже Линкси, кажется, с этим не справлялся.

— Ваше имя? — начал Щербаков допрос.

— Джон Полак.

— Ваше имя на Сумере?

— Савитара.

Мобильный Андрея Юрьевича записывал беседу. В каюте больше никого не было — только асур, АЩ и Семен.

— Что вы делаете на Земле?

— Отбываю наказание.

— За что?

— Вы не поймете.

— Подберите земной аналог.

Савитара недолго подумал, потом сказал:

— Самое близкое, что я могу подобрать — это «создание преступного сообщества».

— Сколько лет вам было на Сумере?

— 191.

— Были ли у вас шансы вернуться в тело Савитары на Сумере после отбытия наказания?

Тут Кляйн вспомнил о том, что асуры живут порядка 200 лет.

— Ничтожные.

— Поэтому для того, чтобы вернуть вас на Сумер, было решено уничтожить Землю?

Здесь асур тихонечко засмеялся.

— Ну что вы, — сказал он. — Не настолько я значительная фигура, как вы себе вообразили. Решение уничтожить Землю было принято давно. Просто до того, как меня сослали, не находилось для этого… ну объединяющей силы, что ли. Финансирования. Замысел по уничтожению Земли существовал давно, он просто был бескровным, бессильным, что ли.

— Как происходило осуществление этого замысла, когда появилось финансирование?

— На Сумере было отобрано шесть инженеров, которые способны были собрать «нейтринод». Три «пары».

— Что такое «нейтринод»?

— «Нейтринод» — это аппарат, способный вызвать выброс протуберанца необходимого размера с Солнца в сторону Земли.

— Что такое «пары»?

— «Пары» инженеров, — пожал плечами асур. — Что тут еще объяснять?

— Почему «пары»?

Савитара опять немного подумал.

— Может ли один ученый где-нибудь в Сибири тайно собрать электронный коллайдер? Даже при наличии исполнителей и необходимых материалов?

— Мне это неизвестно, — ответил АЩ. — Но я думаю, что нет.

— Точно так же у нас нет инженеров, которые могли бы собрать у вас здесь «нейтринод» в одиночку. Элементарно не хватает знаний одного человека. Вдвоем, в паре это уже возможно.

— Почему «пары» на Землю было отправлено именно три?

— Асуры не умеют опознавать друг друга в условиях Земли. И для того, чтобы собрать «пару», была разработана специальная система распознавания. Надежность этой системы была очень далека от 100 процентов. Мы посчитали вероятности. У трех «пар» найти друг друга шансов было уже достаточно.

— Как работает эта система распознавания?

— А я не знаю, — здесь асур опять тихонечко рассмеялся. — Вы же понимаете, я уже был здесь, на Земле, когда на Сумере пришли в действие рычаги, которые запустили весь этот механизм. Делалось это все на мои деньги. Но зачем мне подробности о какой-то системе распознавания?

— Но ведь вы же как-то должны были контролировать весь этот процесс? Руководить им?

— Правильно. Поэтому ко мне сразу должны были прийти «пары».

— Сколько пар к вам в итоге пришло?

— Одна.

— Их имена?

— Сарасвати и Дакша.

— Их имена на Земле?

— Илья Давыдовский и Лин Сон Пе.

— Страны происхождения?

— Польша и Южная Корея.

— Остальные пары? Возможно ли, что они еще соберутся?

— Возможно, соберутся, — опять раздался тихий смех Савитары, и тут Семен, наконец, догадался, что именно так смеялся этот двухсотлетний старик на Сумере. — А возможно, не соберутся. Мне это неизвестно.

— Какова вероятность сборки?

— Всех трех «пар» — что-то около десяти процентов. Двух «пар» — пятьдесят пять Одной из трех — порядка девяноста пяти процентов..

— Какое время должно пройти для того, чтобы стало понятно, что пары точно уже не соберутся?

— С каждым месяцем вероятность падает на полпроцента.

— На своем задании они бессрочно?

— Пока не будет уничтожена Земля.

— В вашем отсутствии они могут собрать «нейтринод»?

— Да.

— Ну, а если дать такое… ну я не знаю… объявление по заводскому радио. Что все, асур Савитара больше в освобождении не нуждается. И что собирать «нейтриноид» больше не следует?

— Вы имеете в виду по всей планете, что ли?

— Да.

— Дайте.

— Они поверят в такое объявление?

— Я не знаю. Это вопрос, мне кажется, индивидуального восприятия. Я никогда не видел этих асуров.

— Но я не понимаю… Они тоже, получается, совершили преступление на Сумере? Чтобы их сослали сюда?

— Да. А что вам непонятно? Вы не знаете, что можно купить за деньги? Если вы думаете, что мир асуров чем-то отличается в этом плане от мира людей, то нет. Чужое время у нас купить можно совершенно точно так же, как у вас.

— Хорошо. Почему вы оказались в тюрьме? Вас ведь не могли туда посадить власти Франции?

— Не могли.

— Тогда кто вас туда определил и за что?

Тут асур Савитара повел себя так же, как однажды повел себя Гагик Закарян по прозвищу Кукла.

Он весь пошел красными пятнами, которые отчетливо перемежались белыми, весь сначала скукожился, как паралитический алкоголик, открыл рот, чтобы что-то сказать, но из его рта стал выходить только беспомощный сип. Савитара закрыл рот и снова его открыл, чтобы ответить на вопрос Щербакова, потом его тело стало корежить и выгибать в каком-то чудовищном, завораживающем танце, а затем внезапно асур стал высоко поднимать ноги и топать ими, не сходя со стула — и все это время он не оставлял попыток рассказать Линкси о том, кто же на самом деле посадил его в тюрьму Франции.

Семен вскочил, не в силах больше смотреть на это безучастно, Щербаков посмотрел на него и сказал:

— Ну? И что вы собираетесь делать?

Савитара повалился на бок, упал на пол и стал вращаться вокруг своего плеча. Затем он тихо-тихо и оттого еще более жутко, завыл, переместился еще на один круг и, к какому-то даже облегчению Кляйна, наконец, затих.

Линкси поднялся со своего места, склонился над Полаком и приложил пальцы к его шее.

— Пока еще жив. Умрет, видимо, через пару часов. Закарян погиб, кажется, через полтора часа после допроса, — Щербаков поднялся.

От этих слов Семену стало как-то совсем нехорошо. Тут Кельвин понял, что он не видел никого, кто умирал бы на его глазах.

— Вы спросили у него о чем-то, что его убило?

— Да, — ответил Линкси.

Помолчали. Когда пауза стала неловкой, Семен спросил:

— Скажите, Андрей, что мне, собственно, делать сейчас?

АЩ очнулся от своих мыслей и поднялся.

— Ну, эту каюту я запру, — сказал он. — А вы… Вы вольны делать сейчас что угодно, Семен.

63

Сначала пространство было точкой. Пределом существования. Его центром и одновременно его границами.

Статичной, бездейственной и недвижимой точкой.

Так было всегда. И так, казалось, будет всегда.

Но в какой-то момент и, кажется, совсем без причин для этого, точка пространства стала набухать и увеличиваться в своих границах, стала разворачиваться, будто цветок, и со всем этим тот, кто находился внутри точки пространства, понял, что пространство теперь представляет не одну точку, как раньше, а нечто совершенно другое.

Пространство задвигалось, ожило, стало разрастаться.

Наконец, пространство стало многомерным и объемным.

Но пока не появилось время, пространство не вмещало в себе ничего.

Впрочем, можно было сказать и по-другому: пока не появилось время, пространство вмещало в себя вообще все.

Когда же возникло время, тот, кто находился внутри точки пространства, оказался Юрием Полянским. И тут же на Юру Полянского обрушилось все то, что теперь вмещала бывшая точка пространства: мама и папа, квартира №19 по улице Малыгина, автомобиль «Рено Сандеро», сын Артем, пространство вместило бывшую жену Полянского и даже ее нынешнего мужа Диму, планету Землю, Солнечную систему, горячий хлеб и молоко из огромной кружки в сенях бабушкиного старого деревенского дома. Чернобыльскую АЭС, установки «ГРАД», телевизор, плацебо, гомеостазис, геометрию Лобачевского, вокал, пищеблок, трансформеров, алкоголизм, Житомир, Станислава Лема, ребрендинг, футбольную сборную Бельгии, бобинный магнитофон, стартап, пенал, жатву, карниз, гладиолусы, тряпичную куклу, сено. Пространство все вмещало, вмещало, вмещало и вмещало в себя тысячи понятий и десятки тысяч слов, представлений, образов, идей, концепций, описаний, тезисов, положений и смыслов.

Пространство все разрасталось и ширилось, все вмещало и впускало в себя подробности окружающего мира, пока тот, кто оказался в этой точке пространства, Юрий Полянский, не осознал до конца то, что он, Юрий, и именно Полянский, не осознал своего местоположения во Вселенной, роста, веса, образования, вероисповедания, партийности, целей в жизни и еще миллиона подробностей того, из чего состояла тридцатишестилетняя биография Юрия Владимировича Полянского.

Когда же это произошло, Полянским сразу овладели доминантные на текущий момент времени мысли, и Юра понял, что в последние две недели жизни он, Юрий Полянский, тяжело болел.

Да что там болел.

Юра теперь ясно понял, что последние две неделю он просто-напросто умирал.

Покурить в последний раз у Полянского получилось где-то три дня назад.

После этой сигареты Юра лежал пластом минут десять, слушал стук в ушах, соображал, что сигареты сейчас не приносят никакого кайфа, а приносят одни только страдания, и пытался разобраться в том, что крутит там, под ребрами. Потом Юрий поднялся каким-то усилием человека, который только что отдохнул, но очень мало, после тяжелого рабочего дня в шахтерском забое, вышел на кухню, полез в холодильник, достал бутылку водки, налил себе полстакана, поставил на стол и понял, что умирать надо прямо сейчас, потому что больше он этого выдерживать не может.

Юра больше не мог терпеть этой странной жизни последних недель. В нем постоянно что-то портилось и приходило в негодность, болело, ныло, дергало и выкручивалось, принимая неестественные позы там, внутри Полянского. Кровь вытекала из самых неожиданных мест. Мерять давление он перестал, когда тонометр начал шкалить — аппарат просто поддавал и поддавал воздуха, никак не желая остановиться на хоть каких-либо показаниях. Юра сейчас разбирал только беспрерывный гул в ушах и уханье своего сердца, когда давление, по всей видимости, забиралось в какие-то совсем уж запредельные значения.

Полянский прекрасно помнил, о чем он договаривался с Мирозданием.

Но Юра как-то не предполагал, что это все будет так мучительно и так долго. Не нужно было, оказывается, никакого ада со сковородами и чертями — человеку запросто можно было привнести этот ад и сюда, на Землю, с доставкой. Да, Юрий хотел умереть, но смерть не шла и совсем даже не было понятно, когда она за ним собирается. А самому провоцировать свою смерть — не было у Полянского на это буддистского позволения. Самоубийство было все равно убийством, пусть и себя — все равно актом недозволительным и очень сильно караемым. Юра достал из холодильника какую-то колбасу, которой закусывал, отрезал шмат, намазал ее горчицей. Закусывать, а тем более есть, Юра не хотел. Но знал по опыту, что водка может сейчас попереть обратно, если не придавить ее там, в желудке, какой-нибудь пищей. А водку нужно было оставить там, в организме, водка уже не давала никаких кайфов давно, недели, но водка давала силы переносить все это, с водкой еще можно было как-то лежать и дожидаться смерти.

Юра сел за кухонный стол, взял в руку бутерброд.

И тут, наконец, у Юры случился приступ.

Что это было, Юрий не понял — инфаркт, инсульт или вовсе попыталось отказать у Юры в организме что-то другое, только потемнело у Юрия Владимировича Полянского в глазах, завалился как-то боком он на холодильник и понял, что вот сейчас, видимо, и отдает концы. В груди заныло что-то и взорвалось тысячей болючих огней, и тут плохо стало до такой степени, как только может быть. Так плохо может быть только тогда, когда человек умирает. Он ополз по холодильнику вниз, на пол, и так лежал, почти утратив сознание, несколько часов.

Затем Юра открыл глаза и понял, что все еще жив.

Чувство огромной радости и благодарности за это охватило Полянского. Он нашел в себе силы встать, сел за стол, поднял-таки те полстакана, что налил несколько часов назад, выпил и закусил бутербродом.

Потом сел на кухонный табурет.

И понял, что к смерти он совсем не готов.

Не готов совсем.

Потому что когда тогда, несколько часов назад, когда настало понимание у Полянского, что он сейчас реально отдаст Богу душу, Юра испытал такое дикое чувство страха за свою шкуру, какого от себя никогда не ожидал. Он сдавал и сдавал задней передачей во время всего этого коллапса, который охватил организм, он просил и умолял, он молился и каялся.

И сейчас Юра сидел и размышлял над тем, что произошло.

Внезапно вдруг выяснилось, что Юра очень хочет жить.

Внезапно вдруг оказалось, что все это мероприятие с книгой не стоит! совсем не стоит! вообще не стоит! вовсе не стоит! целого остатка жизни Юрия Полянского.

Внезапно вдруг оказалось, что Юра желает жить так страстно, что его даже не пугала сейчас жизнь в этом угасающем, разваливающемся, умирающем организме — ему хотелось жить хоть как-то, хоть где-то, но жить, жить, жить!

Тут Юра задумался о тех договоренностях, что были у него с Мирозданием.

Что теперь ему делать с этими договоренностями?

Полянский еще налил и еще выпил. Посидел, подумал.

И тут его озарило, что любой договор можно перезаключить.

Юра тогда взял лист бумаги и ручку. Положил перед собой для того, чтобы составить новую сделку. Посидел так перед бумагой, подумал, а потом заплакал. Полянский прекрасно осознал, какой чепухой сейчас занимался.

Это -так не работает.

Это -работает совсем по-другому.

Полянский встал, пошел к своему дивану, завалился на него, закинул руку на голову, закрыл глаза и стал думать. Думал он долго. Было о чем. Думал Юра весь этот день, а потом еще половину следующего.

И когда Юра понял, что теперь уже есть зачем, он снова встал, снова отправился к столу, придвинул к себе бумагу и ручку и вывел на первой странице:

«Асуры. Мир Сумера».

Потом Полянский начал писать.

Сначала медленно, сначала с трудом ворочая мысли новой идеи, сначала подбирая и выбирая слова и фразы, выписывая новых героев, создавая новое пространство.

Создавая то, чего никогда не было.

Потом дело пошло быстрее. Уже через день Юра работал горячо и быстро. Работал он обычно на компьютере, однако сейчас стих нашел писать вот так вот, ручкой на чистых бумажных листах формата А4. Полянский черкал, выправлял, исправлял, снова черкал, переносил фразы стрелками, менял слова местами, но писал, писал и писал. Обычно каждые несколько часов писательства Юра ходил на кухню, наливал себе привычного анестетика — примерно полстакана — и снова садился за работу. Без водки он уже, к сожалению, прожить не мог — все то, что Полянский накопил в организме к сегодняшнему дню, лезло наружу и сильно отвлекало от работы. Водка как-то спасала. Водка притупляла всю боль и не давала организму окончательно развалиться.

Потому Юра пил и писал, иногда что-то ел, но редко. Он пил и писал от утра и до вечера, потом заваливался спать, на следующий день он снова вставал и снова писал.

Потому что Юра поверил.

Точно так же, как Юра поверил в то, что можно договориться с Мирозданием о своей смерти — а по всему выходило, что и договорился, просто договорился криво и неправильно, — точно так же Юра поверил, что можно изменить все те условия, которые записаны были в первом договоре.

И потому Юра, который сейчас понял, как он хочет жить, и потому Юра, который сейчас понял огромную ценность любой жизни вообще и своей жизни в частности, сейчас придумывал и писал, сочинял детали, подробности и тонкости. Он делал это потому, что понимал: сейчас придумать нужно все настолько досконально, насколько он на это вообще был способен. Придумать нужно было все, целый новый мир, которого раньше не было. Придумать нужно было так, чтобы этот мир начал существовать и вошел в ту реальность, в ту Вселенную, в которой сейчас находился Полянский. Даже нет, не так.

Придуманный мир должен был не просто существовать где-то там, на краю Галактики Млечный Путь. Этого было мало, это было совершенно чем-то недостаточным. Придуманный мир должен был вступить во взаимодействие с миром этим. Или…

Или придумать нужно было так, что придуманный мир взаимодействовал с ним всегда.

64

После того, как пространство вместило и впустило в себя всю информацию о происходящем, Юра Полянский понял, что нужно вставать и продолжать работу.

Юра, правда, несколько удивился сегодняшнему своему пробуждению. Никогда еще день его, кажется, не начинался с некой точки пространства, которая на манер Большого Взрыва разрослась вдруг до Вселенной.

Но сны бывают разными, и Юра просто отмахнулся от сегодняшнего утреннего видения.

Он открыл глаза: в комнате было как-то непривычно темно. Обычно хоть какой-то свет попадал сюда с улицы и хоть что-то, да было видно. Сейчас Полянский не разглядел ничего и пошевелился с тем, чтобы нащупать тумбу рядом, на которой стоял ночник. Пошевелился и понял, насколько сильно у него болит все тело. Видимо, дело уже было совсем плохо, хоть и отметил Юра, что боль эта была какой-то странной, какой-то новой — совсем не той болью, что сообщали раньше организму внутренние органы.

Полянский нащупал тумбу возле кровати, но никакого ночника на тумбе отчего-то не оказалось. Да и тумба, которую он нашел, была ниже и меньше той, к которой привыкли руки. Юра пришел в недоумение. Он притронулся теперь к своему лицу. Полянский уже привык к боли и потому сразу не обратил внимания, но теперь Юра понял, что болит у него почему-то сегодня именно лицо. Полянский ощупал свою физиономию, и ему показалось, что вся она была сейчас в синяках. В панике Юра сел в кровати и потрогал теперь свою голову. Череп, показалось Полянскому, был треснут. Во всяком случае Юра нащупал кровь и разошедшуюся кожу. С грохотом что-то роняя, Полянский вскочил, нащупал стену и стал шарить по стене рукой с какой-то просто позорной суетой, с каким-то безмерным испугом о том, что же происходит вообще?

Наконец, Юра нашел включатель, нажал на него, порывисто отвернулся от стены и теперь совершенно точно убедился в том, что находится он совсем не в своей квартире.

Мысль еще более дикая, чем происходящее вокруг, пришла в голову Полянского. Он заметил в комнате зеркало, в два шага подскочил к нему, заглянул и выдохнул: из зеркала на него смотрело все-таки его лицо — в синяках и кровоподтеках, но его, Юры Полянского.

Теперь он осмотрел комнату, где оказался, подробнее. Комната напомнила ему что-то среднее между гостиничным номером и купе СВ-класса.

Полянский ненадолго замер, глядя в зеркало. Он пытался найти в памяти хоть что-то, что объясняло это странное перемещение в пространстве из своей квартиры на улице Малыгина сюда. Но нет, ничего не шелохнулось в памяти в ответ на такой запрос.

Юра стоял и думал, стоит ли сразу попытаться прояснить все одним махом или посидеть и вспомнить что-либо еще. Потом понял, что вспоминать ему нечего, подошел к двери, убедился в том, что она заперта, и стал в нее барабанить. Через буквально несколько минут из-за двери незнакомый и, кажется, удивленный голос спросил:

— Джон?

65

Кляйн вошел в свою комнату и понял, что бардак там, кажется, никто и не думает убирать. Может быть, Щербаков не отдал такого распоряжения потому, что не придал этому значения. Хотя скорее всего, у него просто были дела поважнее. Но с этим, в общем-то, нужно было что-то делать. Семен позвонил на ресепшн и сообщил о том, что его каюта нуждается в уборке. Если у персонала возникнут вопросы, Кляйн решил отослать их с этими вопросами к Щербакову. Затем Семен переоделся и пошел на палубу. По кораблю уже взад-вперед сновали люди — было время завтрака. Откуда -то на палубу вышел здоровенный черный кот, лениво зевнул и улегся в тени палубных надстроек. Кляйн постоял в нерешительности и понял, что есть ему сейчас совсем не хочется. А вот выпить он бы не отказался.

Кляйн подошел к бару, попросил виски.

Постоял у стойки, выпил, еще раз вспомнил феерические события прошлой ночи и подумал о том, что Полак, как и все асуры, на которых воздействовали «Янтарем», почти наверняка погибнет. И отправят совсем скоро Джона Полака в морг. Во время экскурсии по кораблю комнату-холодильник с трехместным моргом показывала Семену Дана. Кляйн еще тогда удивлялся, неужели столько трупов бывает на круизных кораблях.

Оказывается, бывает. Заречный уже точно там. Положат Полака, и места в этом помещении почти и не останется.

Кляйн чувствовал какую-то пустоту и отрешенность от происходящего. Отдыхающим на этом корабле он не был, но теперь Семен не был и при деле — все его дела закончились со смертью Джона. Кельвин крякнул этим своим мыслям — нужно было срочно переквалифицироваться хоть в кого-нибудь. Совсем без какой-то определенности было затруднительно и неудобно.

Семен подумал, не повторить ли ему виски. Спросил, могут ли ему бармены налить порцию с собой. Бармены могли. Ему налили, Семен взял стакан и пошел гулять. Через некоторое время своя палуба кончилась, и Кельвин спустился вниз, на третью. Он вспомнил, что именно здесь находится каюта этой проститутки, Даны. Подумал, не спуститься ли ему еще на одну палубу вниз, потом отругал себя за малодушие и таки вышел на третью палубу. В чем он, в сущности, был виноват перед этой Даной? Да ни в чем. Почти сразу же от входа на эту палубу тянулся бассейн. Народу было еще немного — обычно загорающие и купающиеся заполняли пространство здесь во второй половине дня. Семен шел вдоль бассейна и думал о том, что купаться сейчас ему тоже не хочется. За бассейном после череды кают находился аттракцион «Автодром». Похожий был в детстве Кляйна — в парке культуры и отдыха.

Время, отведенное в аттракционе на покатушки, только что закончилось и с автодрома выходили посетители.

Одна из выходящих девушек была очень похожа на Дану, но она была с двумя детьми. Никаких детей — тем более двух — у Даны, по мнению Кляйна, быть не могло, и он подумал, что обознался. Его заинтересовало, как на площадке готовят машинки для новых посетителей. Между тем девушка с детьми поравнялась с Кляйном и стала объяснять своим детям вслух:

— А вот этого дядю, дети, зовут Семен, — сказала она. — Семен представлялся мне тонким и воспитанным, но наверняка наврал, потому что воспитанные люди, если они знакомы друг с другом, здороваются при встрече.

— Божечки, — сказал Семен. Перед ним действительно стояла Дана- с двумя детьми: за руку девушка вела совсем маленькую девочку — лет трех, рядом самостоятельно и важно шел мальчик постарше, кажется, лет семи. Кляйн растерялся.

— Данечка, не узнал вас, тысячу извинений, добрый день, — сказал Кельвин.

— Здравствуйте, Семен, — сказала девушка.

— Да впрочем, зачем же я вру, — продолжил Кляйн. — Я ведь вас узнал! Но дети! Совершенно сбили меня с толку. Это ваши?

— Ева моя, — ответила Дана. — Матвей — сын моей сестры. Мы с сестрой смотрим за ними по очереди. День она, день я. Так удобнее.

— Вот те на те, — смутился Семен. — Вчера у меня даже мысли не было о том, что у вас могут быть здесь дети… Я, признаться, насчет вас уже навыдумывал неизвестно чего…

— Я догадалась, что что-то не так, — ответила Дана. — По-моему, перебор с курением у вас вызывает паранойю.

— Да, — сказал Семен. — Наверное, вы правы. Но… я очень рад, что все то, что я о вас подумал, была только моей фантазией. И… видимо, мне следует извиниться.

— Извинения принимаются, — легко сказала Дана. — Хоть я и не до конца понимаю, что вы там себе надумали. Но пусть это останется на вашей совести. Наверное, я как-то слишком… гм… вольно себя повела. Но это все вы виноваты… Вскружили бедной незамужней девушке голову!

Семен отметил про себя это «незамужней». Тут у него брямкнул телефон — пришло сообщение.

— Дана, может быть, вечером вас можно чем-нибудь угостить? — Кляйн заглянул в телефон. Сообщение было от Савиной.

— Можно, — Кляйн уже и не ожидал, что Дана так легко согласится, но как-то искренне обрадовался этому.

— Радостно слышать, — сообщил Семен девушке.

Кляйн открыл сообщение от Ольги.

«Кажется, я нашла», — очень коротко и не совсем понятно написала Савина.

Кельвин перечитал текст сообщения еще раз. Теперь он сообразил, что Савина, кажется, пишет про пароль от кошелька Полака. Сердце Семена стало биться чаще.

— Тогда в шесть здесь же, подходяще? — Семен спрятал телефон в карман. Ему сейчас очень захотелось к своему компьютеру — нужно было списаться с Ольгой, чтобы понять наверняка, о чем была СМС, которую он только что получил. И если речь шла о пароле, сразу нужно было попробовать проникнуть в кошелек.

— Вполне, — ответила Дана. — Только я буду с детьми, вы помните?

— Да, конечно, — ответил Семен. Теперь он понял, что Дане просто скучновато одной гулять с детьми вечером, потому она так легко согласилась на компанию Кляйна. — Тогда до восемнадцати?

— Да. Дети, сейчас идем в тир, — сказала Дана, и они с детьми развернулись, чтобы идти вглубь третьей палубы.

Семен же торопливой походкой направился к себе в каюту. Он поднялся по сходням, вышел на свою палубу, прошел по коридору и почти уже дошел до своей каюты, когда услышал, как в дверь каюты напротив кто-то громко барабанит.

В каюте, из которой доносился стук, сейчас должен был находиться умирающий Джон Полак. Кляйн удивился настолько, что даже забыл о кошельке и пароле. Он подошел к двери и осторожно спросил:

— Джон?

— Нет, — через паузу ответили из каюты. — Меня зовут Юрий. Юрий Полянский. Откройте, пожалуйста.

Семен в недоумении отошел от двери. Подумал, затем прошел по коридору, дошел до каюты Щербакова и постучал в нее.

— Кто? — спросили за дверью.

— Там… Там очнулся Джон Полак, — сказал Семен. — И он зачем-то говорит, будто он не Джон.

Щербаков открыл дверь.

— А кто?

— Он говорит что он — Юрий Полянский.

66

Юрий Владимирович Полянский сидел за столом каюты, в которой очнулся. Напротив него сидел Андрей Щербаков, который сейчас ждал от Полянского ответа.

Юрий некоторое время колебался, потом понял, что никакого другого выхода из того положения, в котором оказались все присутствующие, в том числе и он сам, нет и сказал:

— Ну что ж… Я согласен… Давайте этот свой… «Янтарь».

Кроме Полянского и Щербакова в каюте находился еще Семен и тот самый старлей, который сейчас держал под прицелом своего пистолета Юрия Полянского. Кляйн уже знал, что фамилия старлея была Лебедкин.

После того, как Семен сообщил Щербакову, что Полак очнулся, Линкси по рации вызвал старлея. Пока старлей поднимался к АЩу, Семен вспомнил, что его ждет пароль от кошелька Полака, торопливо пошел в свою каюту, в которой так никто, кажется, и не собирался убираться, достал из сумки ноут, открыл его, вошел в Chrome, и тут до него дошло, что никакого интернета сейчас у него нет — он сам его заблокировал, чтобы не получить астрономический счет за услуги, когда круизный лайнер находился в море. Тут Кляйн услышал, что пришел Лебедкин, захлопнул свой ноут и вышел в коридор. Старлей и Щербаков расположились у каюты Полака, и АЩ приказал человеку, находящемуся в каюте, поднять руки и отойти от двери. После этого оба эфэсбэшника достали пистолеты и открыли каюту Полака.

Тот, кто находился в каюте, выглядел совершенно растерянно, испуганно и недоуменно. Человек этот потерянно стоял у иллюминатора своей каюты с поднятыми руками и не помышлял ни о каком нападении на людей с пистолетами.

Человек еще раз объяснил, что зовут его Юрий Полянский. А затем добавил, что ровным счетом ничего в происходящем сейчас не понимает: ни где он находится, ни почему, ни как это произошло.

Человека усадили за стол, и сначала АЩ задал ему ряд своих вопросов, на которые человек, как мог, ответил.

Затем Линкси очень кратко объяснил человеку, где он находится.

После этого, немного поразмыслив, Щербаков предложил Юре средство «Янтарь» как единственное убедительное доказательство того, что перед ним сейчас находится Юра Полянский и никто другой.

Определенные сомнения в этом были и у Семена — происходящее было достаточно сюрреалистичным.

Сейчас выходило, что Полянский, как однажды заподозрил Семен, никакого самоубийства не совершал и не умирал вовсе. Сейчас выходило, что Юра Полянский был вытеснен вселившимся асуром куда-то на периферию сознания, где благополучно и провел все то время, пока в сознании Полянского безраздельно властвовал асур. Затем Полака выбросило из сознания Полянского «Янтарем», и Юра благополучно вернулся.

Похоже, что Линкси даже был склонен верить тому, кто представлялся теперь как Юрий Полянский. Но никакого права рисковать у АЩа не было.

Потому что все могло быть так, как говорил этот человек. А могло быть и по-другому.

Потому что могло быть и так, что «Янтарь» по каким-то причинам не убил Джона Полака.

И асур Савитара просто-напросто пытается выбраться из той ситуации, в которой сейчас оказался. И асур Савитара в любой момент прекратит притворяться и попытается бежать.

Помочь во всем этом разобраться могла только новая доза «Янтаря».

После того, как Юра согласился на допрос, процедура, которую Семен уже видел здесь же меньше двух часов назад, повторилась почти в точности.

Опять пришла медсестра. Опять лишь после того, как вколола она своему «пациенту» «Янтарь», старший лейтенант Лебедкин опустил пистолет и сунул его в совершенно не видимую на одежде кобуру. После этого они обменялись взглядами со Щербаковым, и старлей вышел. Сейчас Лебедкин не был нужен — под «Янтарем» ни у одного человека не возникало агрессивных мыслей.

А возникало после «Янтаря» у реципиента только желание помочь ближнему. Только огромное, непреодолимое, необоримое желание помочь руководило человеком, на которого действовал «Янтарь».

— Ваше имя? — спросил Линкси.

Это был, пожалуй, самый главный и самый важный сейчас вопрос.

— Юрий, — ответил Полянский.

Семен выдохнул.

Линкси, кажется, не был обрадован так же, как Кляйн. Очевидно, с большим удовольствием он поговорил бы еще раз с асуром.

— Фамилия? — спросил АЩ.

— Полянский. Юрий Владимирович.

— Что вы знаете о Джоне Полаке?

— Ничего.

Это тоже было важной информацией. Линкси немного подумал и задал следующий свой вопрос.

— Какой сейчас год, какой месяц, какое число?

Семен отметил, как быстро соображает Щербаков. Если Полянский ничего не знает о Джоне Полаке, тогда Юрий просто обязан был бы застрять где-то в прошлом.

— Год 2017, месяц февраль, число я не знаю. Может быть, десятое, что-то такое.

— Какое ваше последнее воспоминание перед тем, как вы… э-э-э… пробудились здесь? — спросил Щербаков.

— Я ложусь спать, — ответил Юрий. — В своей квартире на улице Малыгина.

— Подробнее.

Полянский пожал плечами.

— Одеяло с синим пододеяльником. Подушки две, одна большая, другая жестче и меньше. Звук в телефоне я отключил, чтобы не проснуться от случайного звонка. Заснул, кажется, быстро.

— Я не совсем об этих подробностях, — сказал Линкси. — Что вы делали до того, как лечь спать?

— До того, как лечь спать, я писал роман, — ответил Юра.

Тут Семен вспомнил все то, что знал о Полянском. Вспомнил, как криво, как в раскоряку шла вся жизнь Юры Полянского из-за того, что он писал свой роман.

— Наверное, не писали, а редактировали? — спросил Линкси. — Вы ведь про роман «Башня»?

— Нет, — ответил Полянский. — Я писал совсем другой роман. Уже больше двух недель я писал свой новый роман.

— Роман о чем? — спросил АЩ.

— Роман об асурах.

«Ого», — пронеслось в голове у Семена.

Линкси, кажется, тоже был немало удивлен.

— Кто такие асуры? — спросил Щербаков.

— По буддистской мифологии, асуры — это полубоги. Злые и завистливые.

— Это роман о буддизме?

— Нет. Из буддизма я взял только цивилизацию асуров…

— Тогда повторяю свой вопрос: кто такие асуры?

— Не знаю даже, как бы это вам объяснить… — сказал Полянский. Было видно, что он хочет помочь следователю, что ищет слова и не находит их. — Цивилизация асуров — это такое же человечество. Только через… ну скажем, через пару тысяч лет.

— Почему вы решили писать этот роман?

— Потому что я очень испугался того, что умру. Ну или понял, как сильно хочу жить. Как вам больше нравится.

— Не понял, поясните, — попросил Линкси.

— Попытаюсь, — сказал Полянский. Он немного подумал, потом сказал: — Когда стало ясно, что мой организм разрушен настолько, что уже… что он уже должен погибнуть, я решил, что спасти мой организм может только чудо.

Юра снова замолчал и молчал так долго, что в конце концов АЩ его решил пошевелить.

— Продолжайте, — сказал он.

— Да, — сказал Юрий. — Конечно. Так вот… Из тех чудес, о которых я вообще знал, я мог попытаться воспроизвести только одно.

Опять возникла длинная пауза.

— Ну? — сказал Линкси.

Полянский обратил на него свои пустые, мертвые, находящиеся под «Янтарем» глаза и сказал:

— Чем меньше вы будете меня торопить, тем больше поймете. Я сейчас говорю о вещах, с которыми вам вряд ли когда-либо вообще приходилось сталкиваться.

Юра еще некоторое время собирался с мыслями.

— В общем, после того, как я написал свой роман «Башня», — наконец сказал он, — я понял, что если писать искренне… Если писать не в расчете на деньги, не для славы, если писать не в угоду какой-то читательской аудитории, а писать только так, как чувствуешь внутри, то многое из написанного начинает сбываться. Понимаете?

— Приблизительно, — ответил АЩ.

— Конечно, — продолжил Полянский, — тот сюжет, что придумываешь, нужно сочинять так, чтобы он ложился в картину этого мира. В картину представлений о Вселенной. Чтобы он не вступал в противоречие с твоим миром — вплоть до каких-то мелочей. То есть ты, ты сам должен поверить, что дело могло так происходить — прямо вот сейчас, прямо вот в данных нам с вами условиях. То есть нужно конструировать такой мир, который не был бы миром из снов или грез. Ты должен верить в него в первую очередь сам. Иначе это не работает. Иначе ничего сбываться из описанного не будет.

— Но при чем здесь асуры? — спросил АЩ.

— Да, конечно, — сказал Полянский. — Асуры… Как я вам уже сказал, асуры — это такие же люди… Только через несколько тысяч лет. И из всего этого временного расстояния, что нас отделяет, наиважнейшим для меня было одно. Важным было то, чтобы эти люди уже умели управлять процессами жизнедеятельности в своем организме так, чтобы «чинить» поломки в организме самостоятельно, силой собственного разума, силой своих ментальных способностей…

— Через несколько тысяч лет, — сказал Линкси, — «чинить» поломки в организме должны будут уметь врачи… Ну или там роботы.

— Все правильно, — улыбнулся Полянский. — Но мне надо было совсем по-другому. Понимаете, мне надо было… Мне нужно было, чтобы в какой-то момент эта другая цивилизация отказалась от медицины «извне» и стала развивать медицину «внутри» себя. Как вы считаете, можно ли добиться больших успехов на этом пути?

— Я считаю, что да, — ответил АЩ. — Можно.

— Ну вот, — сказал Юра. — И я в этом свято убежден. И поэтому асуры, по тому сюжету, что я описывал в моем романе, научились управлять своим организмом если не в совершенстве, то очень… очень близко к тому.

— Но все равно не понимаю, — сказал Линкси. — Как это могло помочь вам. Асуры, насколько я понимаю, далеко… Где они, кстати, по-вашему, находятся?

— Планета асуров вращается вокруг звезды Алькор и располагается в звездной системе Мицар, — ответил Полянский.

— Ну и? — сказал Линкси. — Это ведь невообразимо далеко.

— Да, — согласился Юрий.

— Так что лично вам и вашему разрушенному организму с того, что умеют делать асуры там, где-то в системе Мицар?

— Все верно, — сказал Юра. — Далеко… Потому моей задачей было каким-то образом переместить их сильно поближе. На планету Земля. А еще я должен был каким-то образом заставить их «чинить» мой организм. Следите за мыслью?

— Пока да, — сказал АЩ.

Тут Полянский снова улыбнулся.

— Поэтому мне пришлось придумать, что асуры — это заключенные на Земле. Заключенные, которые отбывают свой срок в телах людей.

От сказанного Семен несколько остолбенел. Похоже, что не меньше был ошарашен и Линкси. Наверное, в связи с этим у Андрея Юрьевича некоторое время не было вообще больше никаких вопросов.

— Юрий, скажите, — после длительного молчания спросил он, — а где он сейчас, ваш роман?

Тут Полянский тихонько засмеялся. Семен вспомнил смех, который слышал от Полака, и от этого ему стало почему-то не по себе.

— А я вот только что понял, — сказал Полянский. — По вашему молчанию… По тому, как вы оба молчали, я понял. У меня получилось, да? Асуры… Они были в вашей реальности?

Никто не проронил ни слова в ответ.

— И один из них был в моем теле, — сказал Полянский. — Значит, получилось.

И снова никто не нашелся, что ответить Юрию.

— Скажите… — попросил Полянский. — А какой сейчас год?

— Две тысячи двадцать первый, — отчетливо сказал Линкси. — Первое июня.

— Да, — сказал Юрий. — Выходит, меня не было четыре года… Расскажите, а что происходило эти четыре года, Андрей?

— Позже я вам обязательно об этом расскажу, — ответил Щербаков. — Но прежде ответьте на мой вопрос про ваш роман, Полянский? Где он сейчас находится?

— В моем ноутбуке, дома. Москва, Малыгина, 10, — ответил Юрий.

— Нет, Юрий, — покачал головой Щербаков. — В вашем ноутбуке никакого романа нет.

— А, — сказал Полянский. — Ну собственно… Ничего не вижу удивительного.

— Скажите, — попросил Линкси. — А в своем романе… вы описывали механизм, который позволяет асурам узнавать друг друга на планете Земля?

— Да, — ответил Полянский. — Описывал.

Взгляд Линкси стал очень внимательным.

— Расскажите мне об этом механизме, — сказал Щербаков. — Только прошу вас, секунду. — Андрей Юрьевич вспомнил про Семена и повернулся к нему. — Кельвин, — сказал он, — я думаю, вам не нужны такие государственные тайны, которые предполагают подписку о невыезде?

— Понял, — Кляйн поднялся. Его действительно совсем не интересовали такие тайны. Гораздо больше Семена сейчас интересовало то, что имела в виду Савина, когда писала, что она что-то нашла. В текущий момент интерес этот, временно отложенный, хоть и свербящий, зудящий где-то на подсознании Кляйна, удесятерился.

— Если понадоблюсь, я в своей каюте, — сказал Семен и вышел из помещения.

67

Кляйн снова зашел к себе в каюту, достал телефон и набрал номер Савиной. Сейчас Семена мало интересовало, во сколько ему обойдется связь — в сто евро или даже пятьсот. Савина подняла трубку.

— Оля, привет, — поздоровался Семен.

— Привет, Кляйн, — ответил Ольга. — Ты же в круизе. Семен сообщал ранее Ольге, что ни интернета, ни телефонной связи на корабле у него не будет.

— Мне показалось, что сейчас есть повод позвонить и из круиза, — ответил Семен. — Что ты нашла?

— Ну пароль. От кошелька Полака.

— Ай, люблю тебя, Савонарол! Отправь его мне в «Телеграм», я сейчас подключусь.

— Хорошо, Сема.

Кельвин повесил трубку, снова открыл свой ноут, включил в телефоне мобильные данные, поставил интернет на раздачу и полез в интернет. Теперь все заработало. Квакнул «Телеграм», Семен открыл его и увидел мессагу от Ольги:

«Vouloir le beurre, l’argent de beurre et le cul de la cremiere».

Кельвин подумал, что на русский переведет это потом, вышел в даркнет, нашел там в закладках кошелек Полака и ввел то, что прислала ему Ольга.

И, как говорил фокусник Амаяк Акопян, чудо произошло.

Семен теперь смотрел в экран компьютера и видел там свой миллион долларов.

Он отбил Савиной в «Телеграме»: «Приз наш. С меня бутылочка. И 100 00 баксов», отключил интернет и откинулся на спинку стула.

68

Когда Андрей Юрьевич Щербаков вышел из каюты, где он допрашивал Полянского, из открытой двери каюты напротив его позвал уже прилично пьяный Семен:

— Андрей Юрич, у меня для нас есть новости!

— День новостей, — пробормотал АЩ и вошел в каюту к Кляйну. Он заметил перед Семеном почти пустую бутылку Jack Daniel’s и сказал: — Судя по всему, новости радостные?

— Блестящие, — ответил Семен. Он развернул свой ноут к подошедшему Щербакову. — Вуаля.

На экране ноутбука была все та же страница с внутренним содержимым кошелька Джона Полака.

— Поздравляю, — сказал Щербаков. — А налейте-ка, пожалуйста, и мне, Семен.

— С нашим удовольствием, — сказал Кляйн и налил АЩу сразу полстакана виски. — Vouloir le beurre, l’argent de beurre et le cul de la cremiere.

— Простите, во французском я не силен, — ответил на это сказанную с безобразным акцентом фразу Щербаков и выпил сразу все те полстакана, что налил ему Кельвин.

— Уверяю вас, я тоже, — сказал Кляйн. — Гугл переводчик дает приблизительно такой вариант перевода: «И рыбку съесть, и…»

Тут Семен задумался.

— И косточкой не подавиться? — добавил за него Щербаков.

— Браво, — улыбнулся Кельвин. — Я такого варианта и не слышал, признаться.

— Ну что ж, — сказал АЩ, он придвинул к себе стул и сел. — Для того, чтобы вывести эти деньги в легальное пространство, мне понадобится что-то около четырех недель. После этого я смогу сразу же рассчитаться с вами, Семен.

— Четыре — значит четыре, — ответил Кляйн и разлил остатки виски по стаканам. — Я никуда не тороплюсь. Я вывел уже себе 10 000 евро из лимита жены Полака, отнимите их из моего гонорара.

— Это вам небольшой бонус, — сказал Щербаков. — Будем считать, что лично от меня.

— Широкой вы все-таки души человек, Андрей, — удивился подарку Семен. — Просто необъятной.

— Ну, с этих денег я тоже кое-что получу.

— А, — сказал Кляйн. — Ну что ж. Тогда за успех?

Он поднял свой бокал.

— За успех, — сказал Линкси, они сдвинули бокалы и выпили.

— А что там человек, который эти деньги заработал для нас потом и кровью? — спросил Семен.

— Надеюсь, вы шутите, Кельвин, — ответил Андрей Юрьевич. — Для асура заработать эти деньги примерно то же, что вам написать программу для тетриса.

— Ну, тоже нужно потрудиться, — сказал Кляйн. — Но все же, что там с ним?

— Уснул. После «Янтаря» человек засыпает на 12—14 часов. А порой и не просыпается вовсе. Но сейчас таких случаев совсем мало, вероятность смерти реципиента что-то в районе трех процентов. Так что, я думаю, все будет с Полянским нормально.

— Ну, дай-то Бог, — сказал Семен. — Послушайте, а почему у меня здесь не убирают, Андрей? Сколько я буду терпеть это унижение? Уже дважды оставлял заявку на уборку — полный игнор.

— Потому что у них есть распоряжение в некоторые каюты не входить, — улыбнулся Щербаков. — Заречный должен был перевести вас в VIP после задержания Полака, но вы же знаете, Заречный уже не на службе. А я, извините, забегался.

— Да все в порядке, — сказал Кляйн. — Просто я был удивлен, что меня игнорируют. А что Полянский? Сообщил вам что-нибудь полезное?

— Да, сообщил, — ответил АЩ. — И мне кажется, тот механизм распознавания асуров, что он придумал, — это просто, но это гениально, Семен. Вот что может сделать человек, которого уже привели на висельницу, надели на него петлю, но люк пока еще под ним не открыли.

— Так, — сказал Кляйн. — Тут давайте поподробнее, потому что я уже перестал что бы то ни было понимать. Не мог же Полянский придумать асуров. Существует ведь архив Солохина.

— Не мог, — согласился Щербаков.

— А что тогда произошло? — спросил Кляйн.

— Энергия страха смерти, Семен, — сказал АЩ. — Вы что-то об этом слышали?

— Нет, — ответил Кельвин. Внутри Кляйна пошевелилось что-то прочитанное давным-давно на эту тему, однако он решил не усложнять дела.

— Отец удерживает на своем позвоночном столбе плиту в течение десяти минут — нагрузка на позвоночник почти десять тонн — пока из-под завала не выбирается его дочь, — ответил Щербаков. — Старуха несет на себе одиннадцать километров восьмидесятикилограммового сына до больницы после аварии. Девушка поднимает двухтонную машину, которая упала с домкрата на ее парня — и так далее.

— А, — ответил Кляйн. — Ну слыхал что-то такое. Но относился к этому без большого доверия. Все это какое-то, знаете, для меня было абстрактное, недостоверное. Не документальное, что ли.

— Хорошо. Конкретно и документально, — сказал Линкси. — Летчик Горенко 1934 год, Калуга, испытательный полигон ВЧ номер N. При выполнении разворота в рулевой механизм самолета попадает болт, и рулевое управление заклинило. Самолет стал уходить в пике. Горенко тянул ручку штурвала на себя с такой силой, что срезал болт, которым заклинило руль. На земле потом посчитали — для того, чтобы срезать этот болт, Горенко создал усилие в 500 килограмм сил. Этого усилия хватит, чтобы, к примеру, согнуть стальной лом диметром в 4,5 сантиметра.

— Однако, — сказал Кляйн.

— Далее, — продолжил Линкси. — Рабочий Бернат, 1964 год, Москва, завод ЗИЛ. Заметил неисправность в работе производственной линии. Вышел за ограждающие барьеры, чтобы достать застрявшую в конвейере деталь. Достал. Тут конвейер запустился снова, сработала автоматика для приема форм. Для того, чтобы не попасть под пресс и не погибнуть, Бернату понадобилось две десятых секунды, чтобы выскочить за ограждения обратно. Потом замеряли расстояние — за это время он преодолел два с половиной метра.

— Усейм Болт? — сказал Семен.

— Это примерно в два раза круче Усейма Болта. Еще далее. Конструктор Лапинская, 1983 год. Ленинград. Единственная, кому удалось убежать после изнасилования маньяком Карпенко. Карпенко благодаря ей и взяли. Тот преследовал ее с ножом — всех своих изнасилованных жертв Карпенко сразу убивал. Лапинская, спасаясь, выбралась на крышу пятиэтажки. Позже следствие установило: перепрыгнула с крыши одной пятиэтажки на крышу другой, преодолев расстояние в одиннадцать метров. Мировой рекорд сейчас — что-то около девяти.

— Что ж, убедительно, — сказал Кляйн. — Так это что же получается. Перепуганный прекращением существования Полянский перепрыгивал с одной крыши пятиэтажки на другую через одиннадцать метров пустоты? Придумывал асуров?

— Ну конечно же, не придумывал, Семен, — ответил Щербаков. — Угадывал.

— Но ведь остается вопрос, как ему удалось остаться, закуклиться в своем сознании, когда туда заявился асур Савитара?

— А здесь даже большая загадка, Семен, чем вы себе это представляете, — сказал Щербаков.

— Вот как?

— Да. Все просто до смешного. И одновременно с этим сложно до полного непонимания. Дело в том, что Полянский всего лишь так придумал в своей книге. Он ведь не умереть захотел. А сдать свое тело асуру на время. Ну… как в ремонт отдавал. Понимаете?

— Да.

— Ну и вот, — сказал АЩ. — Сдал — и получил его обратно. Все как придумал.

— Чудо, — не без сарказма сказал Семен.

— Да, чудо, — ответил Щербаков. — Чудо энергии страха смерти.

69

Утром 9 августа 2021 года в аэропорту Домодедово приземлился самолет. В этом самолете приземлился человек в невзрачной, мышиного цвета майке и такого же цвета брюках, в руках у этого человека был чемодан.

Впрочем, нет.

Никакого чемодана в руках у человека в брюках и майке не было. На плече у этого человека болтался полупустой рюкзак.

Человек этот не только приземлился утром 9 августа 2021 года в аэропорту Домодедово, но уже собирался из этого аэропорта и вылетать.

Человека этого звали Семен Васильевич Кляйн, приземлился он рейсом из Люблян в Москву, а дальше направлялся в город Лондон. Кляйн вошел в зал аэропорта, убедился, что до его рейса осталось чуть более часа, но вставать в очередь для регистрации не спешил.

Семен, не торопясь, прошелся вдоль огромных окон аэропорта, дошел до очереди на какой-то рейс, посмотрел, что это регистрация на рейс в город Абиджан, удивился, что в Кот-д’Ивуар из Москвы есть прямые рейсы, там развернулся и пошел обратно по направлению к очереди на свой рейс.

Семен Кляйн явно кого-то ждал.

На то время, пока Линкси выводил деньги Полака из даркнета, Семен отправился с Савиной на Адриатику. Там спустя дней десять с Ольгой приключился скандал из-за небольшой интрижки Семена с персоналом. Савина набила в баре посуды почти на пятьсот евро, это был безусловный рекорд заведения, затем поменяла свой билет и улетела в тот же вечер. После того, как Кляйн рассчитался за разбитую посуду, Ольгу занесли в список VIP-посетителей ресторана, Семен же отправился путешествовать дальше по побережью Адриатики. В Словении Кляйн вспомнил, что в Словакии живет его приятель по лицею, и завернул к нему. Там огненные шары стали пролетать по небосводу с какой-то невероятной скоростью, и в какой-то момент Семен обнаружил у себя в телефоне СМС от Щербакова о том, что гонорар уже можно забирать.

Кляйн прочитал это сообщение, пробормотал: «Однажды тракторист Сидоров попробовал неделю не пить и стал припоминать, что десять лет назад приехал в эту деревню просто порыбачить…», понял, что запланированный тур по Италии он уже провел в Словакии, распрощался с приятелем и направился в Москву.

Сейчас же Семен Кляйн в полном соответствии с договоренностями ожидал Андрея Юрьевича Щербакова в аэропорту, чтобы получить свой гонорар.

Во время этого ожидания Семен вдруг вспомнил рассказ Щербакова о коллапсе, который ждал Землю, и у него родился любопытный вопрос: стал все же Линкси дедом или нет?

Андрей Юрьевич появился вовремя, одет он был во все светлое, в руках у АЩа был небольшой, светлой же кожи, потертый портфель. Они поздоровались, и Семен предложил:

— Кофе?

— Конечно.

Спутники нашли подходящее кафе Домодедова, расположились в нем, заказали себе кофе. Когда официантка удалилась, Андрей Юрьевич расстегнул свой портфель, достал оттуда конверт и положил на стол перед Кляйном.

— Здесь 50 000 евро, которые вы заказали наличными, — сказал АЩ.

— Благодарю вас, — ответил Семен. Он действительно попросил часть денег наличными. Кляйн придвинул к себе конверт, мельком увидел в нем пачку 500-евровых купюр, поднял с пола свой рюкзак и сунул конверт в него.

Щербаков достал второй конверт и положил перед Кляйном.

— Это документы о том, что Савиной переведено 100 000. Согласно вашим распоряжениям, — Линкси подвинул конверт Семену.

— Ну уж, и распоряжениям, — улыбнулся Кляйн.

Андрей Юрьевич достал третий конверт и также подвинул к Кельвину.

— Это документы о том, что остаток всего гонорара переведен вам.

— Интересно у вас все обставляется, — Семен заглянул в конверт. — У нас никогда не было никаких документов. Деньги видны на счету — и этого достаточно.

— Бюрократия, — улыбнулся Линкси. — Отчетности.

— Ясно, — сказал Кляйн. — Но… А Козлевичу? Я ведь еще просил Козлевичу?

АЩ засмеялся. Он тут же вспомнил «Золотого теленка» Ильфа и Петрова и водителя Адама Козлевича.

— Да, — сказал он. — Про Козлевича я помню. И… Скажу вам так: когда вы попросили перевести 100 000 евро Полянскому, пришел мой черед удивляться широте вашей души.

— Ну… Это ведь его деньги в какой-то мере. И получили их все мы только благодаря ему, разве не так?

— Так, — ответил Линкси. — Но мы, с вашего позволения, взяли эти хлопоты на себя.

— Да? И каким образом?

— Механизм опознавания асуров, — сказал Линкси. — Я выписал за это Полянскому огромную премию, даже больше, чем те 100 000, что собирались перевести ему вы — и я почти ничем не рисковал, когда ее выписывал. Важность этого механизма ни у кого не вызывает сомнений. То есть предлагаю считать, что этот долг перед Полянским погасила «контора». По-моему, никто не ушел обиженным.

— Ну что ж… Спасибо, если так.

Некоторое время помолчали.

— А в Лондон не летите, — сказал Линкси.

— Не понял?

— В Англии вы попадете в аварию на прогулочной яхте, — сказал Щербаков. — Впадете в кому и проведете там два года. В этой истории удивительнее всего то, что вас не бросит Дана. Но все же летите куда-нибудь в другое место.

Семен открыл рот и забыл его закрыть.

— Спасибо, — только и смог сказать он после затянувшейся паузы. В Лондон они действительно летели с Даной — с той самой, с которой познакомился Семен на круизном лайнере «Владимир Великий». Ее звонка Кляйн ждал с минуты на минуту.

— Не за что, Семен, — сказал Линкси. — Ну что ж. Не смею больше задерживать. Кажется, вы торопитесь.

— Немного есть, — сказал Кляйн. — Я так понимаю, больше не увидимся?

— У будущего очень большая вариативность, Семен, — сказал Линкси и протянул руку Кляйну. — Лично я рассчитываю, что увидимся еще.