Астрагал

Глава 1

Пятница. После обеда я играл в CS:GO в ординаторской. Врачи уже разошлись по домам и магазинам. Майское солнце заливало безлюдное помещение.

Друг мой Андрей приглашал «накатить» как следует. Я уже представлял, чем займусь вечером. Без энтузиазма, конечно. Алкоголь почему-то никогда не доставлял мне удовольствия.

Меня хэдшотнули и я ждал завершения раунда, когда зазвонил лежащий на столе Самсунг. Мне стало не по себе, когда я увидел имя звонившего. Александр Сергеевич – главврач. Я даже подумал не отвечать на вызов, но рука сама потянулась к телефону. Безвольный я всё-таки человек.

- Алло, - севшим голосом ответил я.

- Иван? Можешь зайти ко мне прямо сейчас?

- Да. Через минуту буду.

Душа у меня провалилась в пятки. Я пытался представить, что случилось, пока шёл в кабинет главврача. Не надо было отвечать. Сказал бы, что телефон дома забыл.

В кабинете у врача сохранился советский союз. Советская мебель, советские картины, советские статуэтки на столе, цветы. Прямо как в школьном кабинете биологии. Только фотография Николы Теслы не вписывалась в общую картину.

Александр Сергеевич выглядел озабоченным. Он хмуро указал на стул с противоположного конца стола. Я сел и уставился на портрет Теслы.

Александр Сергеевич вздохнул и заговорил:

- Давай сразу к делу. Нам пришла разнарядка с Департамента здравоохранения. Часть врачей из нашей больницы придётся отправить на фронт. В списке на мобилизацию есть и ты.

Установилась пауза. Я дотронулся пальцами до щеки. Мне показалось, что лицо у меня стало ледяным.

- Врачом? Или солдатом? - спросил я.

- Медиком, конечно. У военных не хватает медицинского персонала.

- Раненных лечить?

- Скорее всего, санитаром. Насколько я понимаю, в первое время придётся менять утки, делать перевязки, мыть полы и всё такое. Как ты к этому относишься?

- Ну, как… Вы ведь знаете, что с бывшим хирургом произошло?

Молодого хирурга из нашей больницы Егора Трофимова в январе отправили на войну оперировать раненных. Уже в феврале его привезли обратно. Без обеих ног, без левого глаза и без нижней челюсти. Больше уже труп, а не человек. Жена Егора, увидев его, сразу собрала вещи, прихватила маленькую дочь и сбежала из дома.

- Да, врачи на фронте тоже под ударом, - согласился главврач.

- Да кто туда в здравом уме захочет?

Главврач кивнул, посмотрел на исчирканные бумаги, которые лежали перед ним. Почерк у главврача был ужасен, но я всё же различил слово «АСТРАГАЛ».

- Ты ведь знаешь, что мы с твоей матерью учились в одном классе и всю жизнь были друзьями, - заговорил главврач.

Моя матушка месяц назад из-за ковида отошла в лучший мир. Главврач тогда активно помогал в организации похорон. Это был самый тяжёлый апрель в моей жизни. Хотя и май, видимо, будет не лучше. И июнь. И июль. И так до конца жизни.

- В общем, я хотел бы помочь тебе, - продолжал главврач. – Мой хороший знакомый из Мурманской области сегодня утром сообщал, что они не могут найти фельдшера в фельдшерско-акушерский пункт. Если ты согласишься переехать к ним, то оформим тебе перевод задним числом и сделаем бронь. Там есть деревня Астрагал. Не слышал о ней?

- Нет. А вы о ней что-нибудь знаете?

- Ну, так себе. Гиблое место. Десяток-другой лет – и не будет деревни. В ней одни старики остались. Ты, дружок, должен понимать, что тебя там ждёт. Можешь подумать до понедельника. В понедельник сразу с утра зайди ко мне, хорошо?

Я поблагодарил Александра Сергеевича и оставил его. Вернувшись в ординаторскую, я уселся за компьютер и уставился на монитор. Там продолжалась игра. Какой-то KarJIos материл меня за то, что я АФК. Удивительно, столь многое может поменяться за несколько минут.

Сменилась карта. Я долго сидел в наблюдателях и смотрел за тем, как по городским улочкам бегают люди, стреляют друг в друга, ругаются, радуются. Карты то пустели, то вновь заполнялась бегающими людьми. Я вспоминал, как после школы мчался домой, чтобы играть в КС. Теперь на этих восточных улочках я, кажется, стал лишним.

Часа через два меня вывела из оцепенения санитарка Мария Александровна. Она пришла прибираться в ординаторскую.

Спускаясь по лестнице, я позвонил Андрею и сообщил о том, что не смогу сегодня вечером прийти. Придётся воздержаться от «накатить».

В нашу большую больницу привозили много раненных с фронта. Я уже достаточно насмотрелся на кровь, гной, слёзы и умирающих парней, постоянно просящих о чём-нибудь. Поэтому отношение к войне у меня было резко отрицательным. Я не собирался принимать в ней участия ни в качестве врача, ни в качестве солдата.

Мы с Алёнкой снимали квартиру недалеко от больницы. С Алёнкой я познакомился ещё в институте. Мы жили вместе уже несколько лет.

В начале совместной жизни мы планировали свадьбу, а теперь не вспоминали о ней. Алёнка - умная, скромная, красивая девушка, но чем больше времени мы проводили вместе, тем больше тяготились обществом друг друга.

Алёнка, кажется, терзалась тем же самым. Чувства окончательно умерли, и расстаться всё равно тяжело. Звучит даже обыденно, а на самом деле это ужасная ситуация. Вроде как руку твою пожирает гангрена и тебе надо самостоятельно её ампутировать без анестезии. В общем, на словах это не объяснишь.

Я всё ещё находился в ступоре, когда вернулся домой. Алёнка в наушниках сидела перед компьютером и стримила на ютубе Resident Evil. Я сразу прошёл в спальню, надеясь, что она меня не заметит. В спальне я достал чемодан и принялся складывать в него свою одежду.

- Ты чего делаешь? - спросила за спиной Алёнка.

Она подошла бесшумно. Я вздрогнул, когда услышал голос.

- Меня переводят. Уезжаю, - сбивчиво ответил я, будто меня застали на месте преступления.

- Куда?

- В Мурманскую область куда-то. В деревню.

Алёнка покраснела. Глаза её заблестела. Я уже приготовился к тому, что она взорвётся, но Алёнка вдруг успокоилась. Она моментально как-то потускнела, развернулась и ушла. Лучше бы уж она взорвалась. Мне стало совсем невыносимо.

В себя я пришёл, когда с чемоданом выбрался из квартиры на прокуренную лестничную площадку. На ступеньках сидели местные школотроны и пили пиво. Я давно собирался написать в полицию заявление на их и их бухающих родителей, поскольку они сильно шумели и загаживали лестницы. Но проблема решилась сама собой. Только зря беспокоился.

- Пока, пацаны, - сказал я, пробираясь мимо них.

- Ну, пока. Давай, - отозвались они.

Я вызвал такси и отправился в квартиру матери. Через несколько месяцев квартира по наследству должна была отойти нам с сестрой. Сестра моя жила в Питере. Она настаивала на том, что квартиру надо продать, а деньги поделить. Мне же казалось кощунственным то, что в месте, где прошло наше детство, теперь будут жить чужие люди. Впрочем, пусть продаёт. И деньги поганые пусть себе оставит. Мне теперь всё равно. Плевать на всё.

На улице было много молодёжи. После зимы город казался непривычно многолюдным. Духота стояла, прямо как в июле. Теперь и на этой карте я чувствовал себя лишним. Все вокруг стало каким-то чужим и враждебным.

На двери в подъезде висел плакат, призывающий на войну. Похожий на робота солдат сидел на одном колене и целился в кого-то. Будто так всё и будет на самом деле. Я вдруг психанул, сорвал плакат и бросил его в урну.

Лифт был сломан. Я с полчаса плёлся на десятый этаж. В квартире матери я бросил чемодан посреди комнаты, лёг на пол и смотрел в пустоту, пока совсем не стемнело.

За окном захлопали и засверкали салюты. Народ отмечал праздник.

Надо было идти к Андрею. Ещё не поздно «накатить». Или хотя бы Алёнке можно позвонить и попросить прощения. Нужно сделать что-нибудь, с кем-нибудь поговорить. Но сколько я себя не упрашивал, так ничего и не вышло. Что не делай – всё зря. Учёба, работа, отношения, заботы, разговоры, бухающие школьники на лестнице, – всё напрасно.

Я встал, включил во всех комнатах свет и принялся бродить по квартире. Тут всё ещё продолжалось детство. Только уже без меня. Непросто понять, где я сейчас должен находиться. Я не находил себе места. Даже не из-за Алёнки. Мне почти всегда было плохо без всякой причины.

Я зашёл в детскую комнату. Матушка тщательно сохраняла все наши игрушки. Говорила, что жаль выбрасывать. Медвежата, мячики, кубики, конструкторы Лего, детские надувные круги, какие-то пластмассовые утята ждали непонятно чего. Возможно, всё это выбросят на свалку перед продажей квартиры.

В шкафах и комоде лежала детская одежда. Здесь уже лет двадцать ничего не меняется. В одном из шкафов я приметил скакалку сестры.

Я повертел её в руках. Нейлоновый шнур не так просто порвать. Меня вдруг посетила одна старая идея. Раньше я частенько подумывал о самоубийстве. Останавливала меня, главным образом, мысль о переживаниях родственников и Алёнки. А теперь-то всё равно.

Хер вам, а не война. Я не собственность. Мордастый генерал никуда меня не сошлёт, если я сам не захочу.

Я закрепил шнур на гимнастической стенке и сделал петлю. Главное – особо не раздумывать. Просто сделай, и всё.

Петля оказалась маленькой и не налезла на голову. Я долго провозился с узлом. Наконец, всё было готово. Я накинул петлю на шею и стал думать, как бы удобнее опуститься, когда кто-то постучал в дверь.

Стук был очень громкий. Кто-то раскрытой ладонью настойчиво колотил по двери. Так стучат менты, когда приходят тебя арестовывать. Но они обычно приходят по утрам, а тут кто-то под ночь заявился.

Я замер. Установилась тишина. Подожду, когда уйдут.

Снова забрякали в дверь. Так я, пожалуй, раньше от инфаркта помру, чем от удушения.

Не в силах удержаться от любопытства, я стащил петлю и пошёл открывать.

Глазка на двери не было.

- Кто там? – спросил я.

Не ответили.

Тогда я распахнул дверь и увидел перед собой старуху. Вся она была в чёрном. Седую голову покрывал чёрный платок. Вокруг её глаз была такая чернота, что мне показалось, будто я смотрю в пустые глазницы черепа. В правой руке гостья держала посох.

Бабка была широкая и высокая - ростом метра под два. Было в ней что-то инородное, чего описать нельзя. От бабки веяло могильным холодом. Меня вдруг охватил такой ужас, что я попятился.

Бабка погрозила мне пальцем, развернулась и пошла к лестнице, звонко стуча посохом по полу.

Ошиблась дверью, видимо. Ну, ладно, чёрт с ним.

Так, нужен перерыв. Я включил старый компьютер. Поначалу принялся просматривать старые семейные фотографии. Это было больно. Я почти сразу забросил. От семьи ничего не осталось. Наверное, со всеми когда-нибудь подобное случается.

Ещё на компьютере сохранился Скайрим. На меня нахлынула такая ностальгия, что я не смог удержаться. Сначала включил сохранение десятилетней давности и бесцельно бегал по тундре вокруг Вайтрана. Я тоже скоро могу оказаться в тундре. Астрагал этот вроде в тундре и находится.

Вообще, я до этого момента окончательно не решил – ехать мне на войну или в Астрагал. После прогулки по Скайриму сомнений у меня не оставалось. Поеду в Астрагал. Это даже интересно.

Я налил чаю и начал игру заново.

Не понимаю, что на меня нашло сегодня вечером. Не так уж всё и плохо. Неизвестно, чего там в будущем случиться. Может чего-нибудь хорошее ждёт меня впереди. Кто знает?

Я без сна играл целые сутки. В воскресенье сразу с утра продолжил. Я успел прокачать алхимию до 90. Можно было бы и до 100, но в этом нет смысла. Ещё я сделал то, что очень давно хотел сделать – прочитал оба тома «Похотливой аргонианской девы». А там уже и утро понедельника настало.

На работу я пришёл на час раньше, уселся в кресле у кабинета главврача и стал ждать. Я пребывал в какой-то эйфории. Мне хотелось немедленно отправиться в Астрагал.

Александр Сергеевич очень обрадовался моему настрою. При мне он позвонил знакомому, сообщил, что нашёл фельдшера для Астрагала, и передал мне трубку. Его знакомый – тоже главврач – спросил, когда я смогу приехать. Я ответил, что могу отправиться хоть сегодня.

Глава 2

Когда я в московском аэропорту ждал рейс до Мурманска, ко мне привязался солдат. Он возвращался после лечения домой. Мальчишка почти, а уже без руки.

Он с полчаса рассказывал что-то о войне. Я убедился в правильности своего выбора в пользу Астрагала. Потом он начал упрашивать пойти в кафе и опрокинуть там по сто грамм. Я сначала отказывался, после согласился, о чём тут же пожалел.

Денег у солдата, конечно, не было. Я заплатил и за него, и за себя. После ста грамм солдат начал настаивать на повторении. Тут я уже окончательно отказался. После нескольких бессонных, мучительных ночей, алкоголя и грустного солдата, от которого пахло хирургией, я совсем сник. Рот слипся, дышать стало тяжело.

Кое-как я дождался момента посадки на борт. В кресле я пристегнулся, воткнул в уши наушники с Гарри Поттером и сразу заснул.

Когда Гарри убивал василиска, меня разбудила стюардесса. Я смотрел на пустой салон и пытался понять, где я, кто я и чего эта тётка со злобным лицом от меня хочет.

Глаза опухли, желудок болел, лицо горело от жара. Ещё немного и сдохну. Я подхватил сумку и пошёл по расплывающемуся и пульсирующему салону самолёта, пытаясь вспомнить, как я сюда попал.

При виде незнакомого города меня охватило смятение. Моросил дождь. Всё было серым и промозглым. В кафе у аэропорта я выпил кофе и немного пришёл в себя.

Рабочий день был в самом разгаре. На такси я доехал до областной больницы. Там встретился с главврачом, с которым до этого говорил по телефону. Он предложил остаться на день и отдохнуть после перелёта.

Ночь прошла в гостинице. Я, наконец-то, выспался. Ура!

Утром я снова отправился к главврачу, подписал у него договоры, после отправился к автовокзалу, чтобы продолжить путь к Астрагалу. Автобусы туда не ходили, но у автовокзала меня должно было подобрать такси. Вернее, я думал, что это такси. Забрал меня грузовой Урал.

Ладно, я – не министр какой-нибудь. Можно и на Урале.

Угрюмый водитель объяснил, что он везёт груз в Дальние Зеленцы. До Астрагала там надо небольшой крюк сделать. Если дорогу не затопило, то он меня прямо до деревни довезёт.

Через сотню километров на дороге началось такое адище, что никакое такси по ней не проехало бы. Это и дорогой-то назвать нельзя. Тогда до меня и начало доходить, в какую безнадёжную глушь меня сослали. Как тут люди вообще могут жить?

Но вскоре тундра увлекли меня настолько, что я перестал думать о плохом. Я как загипнотизированный вглядывался в непривычные пейзажи. В тот момент во мне пробудилось что-то новое. Вернее, я сам будто проснулся после долгого сна.

Урал остановился у деревянных мостков, проложенных вдоль затопленной дороги (или что там под чёрной водой).

- Не проехать. Дальше придётся пешком, - проговорил водитель, не вынимая сигареты изо рта.

Я решил, что он шутит. Как можно тут меня одного оставить? Кругом тундра и больше ничего.

Однако, водитель не шутил. Окончательно смирился я с этим, когда Урал исчез за пригорком.

На меня навалились мрак, отчуждённость и пустота. Бывает, что не можешь дышать из-за сильного ветра. Так же и мне стало трудно дышать от навалившихся на меня пространств. Никогда ещё я не видел, чтобы пространства было так много. Будто на краю бездонной пропасти стоишь. Я захлёбывался от пространства.

В первые минуты меня охватил такой ужас, что я долго не мог сдвинуться с места.

Кое-где росли невысокие кустарники и деревца. Ветра совсем не было, тишина давила на грудь. Тут, наверное, ещё и звери какие-нибудь водятся. Если сожрёт меня белый медведь, то никто и никогда не узнает, куда я пропал. Хотя до моря вроде бы несколько десятков километров. Интересно, уходят медведи так далеко от побережья?

Я глянул на дисплей мобильника. Связи нет. Время уже почти пять часов. Ну, ладно. Надо идти, пока не стемнело. Я закинул рюкзак за спину и зашагал по мосткам, порой оглядываясь на дорогу. Хотелось увидеть проезжающую мимо машину – удостовериться в том, что тут есть хотя бы какая-нибудь жизнь. Но хорошо, если тут автомобиль хотя бы раз в сутки проезжает. В тундре я был совершенно один.

По мосткам я обошёл воду и выбрался на дорогу. По ней взошёл на пологую гору. С горы открывался вид на большие антенны. Какая-то радиолокационная станция. Судя по внешнему виду, давно заброшенная.

За антеннами виднелась деревня. Уже лучше. Жизнь тут всё-таки есть. Не моя нога первой ступает на эту землю.

Я сел на покрытый лишайником булыжник и достал из рюкзака бутылку с водой. Вот я и на месте. Почти.

До деревни я шёл ещё полчаса. Минут десять я стоял у антенн. В детстве счастьем было бы поползать по ним. Но тут всё такое старое, что того и гляди развалится.

В Астрагале меня встретили заброшенные, почерневшие от времени избы. Они сгорбатились и будто переломились пополам.

Вдоль дороги стояли древние грузовики и тракторы. Такие ещё во времена Хрущёва осваивали целину.

Я, конечно, понимал, что меня отправили в глухомань, но итог превзошёл все ожидания. Сложно представить то, с чем ты никогда не сталкивался. Видел бы наш главврач, в какую могилу он меня сослал.

- Эх, бля, - поздоровался я с Астрагалом.

Заморосил дождь.

Я плёлся по раскисшей дороге. С обеих сторон меня окружали вымершие избы, перекошенные сараи и чёрные бани. Трудно поверить, что в избах вообще кто-то жил. Кажется, они с самого начала были пустыми и гнилыми. Выросли из-под земли вместе с грибами пять тысяч лет. Или когда там мир был создан…

Впереди что-то забелело. Дед с пятью козами переходил дорогу. А вот и люди, наконец. Я обрадовался деду, будто после долгой разлуки увидел старого друга.

Дед притормозил. Я чуть ли не бегом направился к нему.

- Привет! – поздоровался я. – Где у вас тут весь народ?

У деда были густые седые волосы и борода, светлые весёлые глаза. Он был одет в резиновые сапоги, спортивные штаны и шерстяной пиджак. Пиджак, поди, ещё из Чехословакии привезли в СССР, чтобы подарить заму начальника Госплана в связи с успешным окончанием пятилетки.

Но это всё не главное. Было в деде что-то такое, что-то совершенно необъяснимое, что-то инопланетное.

Я протянул ему руку. Дед спрятал ладони за спиной.

- Мне этот… Нельзя. У меня это самое… Кожное заболевание, - ответил он и кивнул головой. – А ты откуда, внучок?

- Из Москвы. Это ведь Астрагал?

Мне вдруг пришло в голову, что я ошибся деревней. Водитель мог отвезти меня не туда.

- О, Астрагал, конечно, - ответил дед. – К нам из Москвы ещё никто не приезжал.

Дед приосанился, принял официальный вид и сразу стал важным и серьёзным, будто я какой-нибудь большой начальник.

- Меня прислали сюда работать фельдшером в фельдшерско-акушерский пункт, - пояснил я.

- О, как. Даже в Москве знают про Астралаг.

Дед стал ещё важнее. В нём даже торжественность какая-то появилась.

- Надо тебя к начальнику сельсовета отвести, - решил дед. – Пойдём.

С дедом и козами мы дошли до широкой избы. На её двери висела табличка с надписью «Астрагальское сельское поселение». Над избой висел флаг. Он так сильно выцвел, что и не определить, какому государству принадлежал.

- Так ведь рабочий день закончился, - сказал я. - Никого нет, наверное.

- Марфа тут и работу работает, и живёт, - сказал дед.

Он подошёл к двери, громко постучал кулаком и, не дожидаясь, открыл дверь и зашёл внутрь. Двери в деревне, видимо, никогда не закрывали.

В большом приёмном кабинете стоял бюст полутораметровый бюст Ленина. Меня немного напрягал замшелый коммунизм, дух которого тут витал повсюду. Я, в общем, коммунистов всегда не любил. Глупо играть за команду, которая постоянно проигрывает.

А тут коммунизм ещё какой-то замогильный был. Не коммунизм, а его всеми позабытая, высохшая мумия.

Под бюстом Ленина лежали два чемодана. Один из чемоданов был раскрыт. В нём лежали пачки денег. Много пачек. Деньги валялись рядом с чемоданом и вокруг него, прямо как жертвоприношения. Но я на это уже не обратил внимания. В Астрагале всё было сюрреалистичным.

В приёмную вошла женщина с пышной химией на голове. Это и была Марфа Феликсовна.

- Марфа! Принимай гостей! - рявкнул дед.

- Ты чего, Мертвец, коз своих впустил?! - прикрикнула Марфа.

В раскрытую дверь за дедом вошла коза.

- Ах, ты же шкура!

Дед ушёл. Мы остались вдвоём.

Я представился Марфе Феликсовне. Она, кажется, немного растерялась, но вела себя в целом официально. Мы перекинулись парой слов. Она предложила выпить чаю, но я отказался. Было поздновато. Я не хотел отнимать время у главы Астрагальского сельского поселения. Тогда Марфа повела меня в новое жилище.

- А чего у вас тут тракторы везде стоят? - спросил я у Марфы, когда мы шагали мимо пустых изб и стоящих на обочинах тракторов и грузовиков.

- Сломались, - ответила Марфа. - У нас техника не работает.

- Как не работает?

- Место такое. Всё ломается. Только Семёныч умеет с техникой обращаться. Если вам что надо, то это к нему.

- Ладно, разберёмся.

Я снова огляделся по сторонам. Пожалуй, больше всего в Астрагале поражал лес. Тоже какой-то сюрреалистичный, как и всё. За домами, к которым мы шли, темнели мощные, высоченные сосны и ели. Лес посреди тундры. Как такое возможно вообще?

Лес нависал над деревней как живое инопланетное существо. Как долька другой планеты или часть иного мира.

- Скоро грибы, наверное, пойдут, - сказал я и кивнул в сторону леса.

По лесу, в общем, интересно было бы погулять.

- Мы грибов не собираем, - ответила Марфа и махнула рукой. - В лес лучше вообще не ходить.

Я хотел было возразить, но у меня пропал дар речь, когда навстречу нам вышла худая как скелет тётка в огромных резиновых сапогах. Волосы у неё стояли дыбом. Руки она держала перед собой. Так люди обычно держат руки на воде, когда сидят в озере или реке.

- Здравствуй, Панночка, - поздоровалась Марфа.

Женщина посмотрела на нас через толстые линзы очков, кивнула, что-то неразборчиво промямлила и пошла дальше.

Изба, в которую меня привела Марфа, стояла метрах в ста от леса. От деревьев её отделяло поле. Не тундра, а настоящее живое поле.

- Ну, вот, - сказала Марфа. – Тут когда-то давно жил командир части. Полковник.

- Это от воинской части остались антенны перед Астрагалом?

- Да. Хотели следить за американскими ракетами. Построили и почти сразу забросили. Постоянно какие-то помехи возникали. Радары ничего не видели.

Изба была большая и высокая. Прямо как корабль. Из окна открывался вид на лес. Неплохо, в общем.

- Надо бы печку протопить, чтобы сырость ушла, - посоветовала Марфа напоследок и ушла.

Оставшись один, я положил рюкзак на широкий деревянный стол и сел на табурет. Айфон почти разрядился. Связь тут не ловила. Надо не забыть спросить у Марфы Феликсовны, на какую березу в Астрагале забираться, чтобы интернет появился.

Я долго искал зарядку в рюкзаке. И не нашёл. Вот и первая проблема.

В избе была большая печь, сервант с сервизом и радиоприёмником, скамейка. Ещё в серванте стояла то ли кружка, то ли курительная труба, изображающая улыбающегося чёрта. Сувенир, созданный специально для того, чтобы пылиться в серванте.

На стене висел большой семейный портрет. На потускневшей чёрно-белой фотографии были красивые мужчина и женщина. По обеим сторонам от большого фото было несколько фотографий поменьше с детьми и внуками. Надо бы потом снять портрет.

Я прошёлся по дому. Включил свет. В комнате загорелась засиженная мухами лампочка. Темновато.

Печь поначалу так задымила, что я уже собирался пойти к Марфе и попросить другое жильё. Но через полчаса тяга в печи наладилась. Дым, наполнивший дом, ушёл через открытые двери.

Я постоял на улице, вернулся в дом, лёг на диван и принялся смотреть фотографии в айфоне. В прошлом году мы с Алёнкой ездили в Сортавалу. С поездки осталось много фоток. Так телефон окончательно разрядился.

Тишина давила на рассудок. Даже дышать от неё было тяжело. Будто в гробу лежишь под землёй.

На стене висели часы с кукушкой. Я поднял гирю у часов, и маятник забегал туда-сюда. Так-то лучше. Правда, минут через десять часы остановились. Снова установилась тишина.

Тогда я включил телевизор. Антенная не ловила. На экране мельтешил белый шум, из динамика доносилось мерное шипение. Я вглядывался в белый шум и думал о большом взрыве, с которого и началась Вселенная. Плацента Вселенной. Отголоски большого взрыва достигли Астрагала. И то ладно. А больше сюда никакие сигналы не доходят. Хтонь настоящая.

С другой стороны, я мог бы уже сейчас сидеть в палатке и бухать вместе с другими мобилизованными. Или запихивать чьи-нибудь кишки в живот. Ну, или меня могло бы уже убить случайной ракетой. А послезавтра, допустим, меня могли бы хоронить. Какая-нибудь сумасшедшая бабка стояла бы у моего гроба, качала головой и думала, что я - герой, раз меня убили.

А вместо этого я сижу во всеми забытом Астрагале и смотрю на эхо большого взрыва. Надо признать, что-то в этом даже есть. Вообще, в поездке в Астрагал гораздо больше мужества, чем в мобилизации на войну. Когда едешь на войну, то просто плывёшь по течению вместе со всеми и делаешь то, что тебе начальник говорит. А для того, чтобы в одиночку уехать в дыру, где нет дорог, нет связи и телевизор ничего не ловит, кроме большого взрыва, - вот для этого действительно надо иметь решительность.

В итоге на меня напала суета какая-то. Я брал телефон, включал его - он сразу выключался, ходил по дому, попробовал полежать на диване, вышел на улицу, вернулся, запустил маятник часов, смотрел на большой взрыв, посидел перед огнём в печи, снова хватал телефон и включал. Я ни на чём не мог сосредоточится, не мог найти себе место. Потом я лег на диван и, глядя в потолок, думал о том, до чего же невыносимая тут тишина. Я всё собирался встать и запустить остановившиеся настенные часы. Или попробовать включить севший телефон. Вместо этого я заснул. Так и закончился мой первый день в Астрагале.

Глава 3

Ночью я проснулся один раз и увидел огромную голову в окне. Корова что ли. Голова смотрела на меня, чуть покачиваясь. Я отвернулся и снова заснул.

В деревне имелся всего один телефон. Он стоял в администрации у Марфы. Старый кнопочный телефон с трубкой на кабеле. Если кому надо было позвонить, то он шёл в администрацию. Мобильная связь не ловила. Про интернет в Астрагале и вовсе никто не слышал. Не нужон нам ваш интернет.

Обо всём этом я узнал у Марфы. Она порекомендовала поискать зарядку для телефона у Семёныча. Как я понял, он тут был специалистом по электричеству, механизмам, машинам, тракторам и, может быть, даже по паровым двигателям.

Самое важное, о чём мне сообщила Марфа утром – это новость о прекращении войны. У меня даже ноги подкосились.

На улице всё моросил дождь. Я брёл к Семёнычу по раскисшей дороге. Можно было вовсе не ехать в эту дыру. Мне вдруг захотелось разрыдаться. Можно, конечно, всё бросить и вернуться.

Но куда возвращаться? В квартиру матери, где меня дожидается шнур от скакалки. Возвращаться к делёжке и вражде. К скуке и унынию.

Тут-то я и понял, что возвращаться мне некуда. Позади ничего не осталось. Вернее, у меня ничего никогда и не было кроме уже надоевших иллюзий. Просто в Астрагале интернета нет и ни фига не работает. Астрагальская тишина всех выведет на чистую воду.

Семёныч - угловатый, молчаливый мужик с умными глазами и редкими тёмными волосами. Ему было то ли сорок, то ли шестьдесят лет.

Весь двор у Семёныча занимали детали, снятые с брошенных грузовиков и тракторов. Гараж тоже был завален двигателями, решётками, форсунками, какими-то солидольными банками. Среди хлама и паров солярки в гараже я и отыскал Семёныча. Он склонился над верстаком и чего-то сверлил.

Я представился, сказал, что буду теперь врачом. Семёныч вроде даже чуть-чуть улыбнулся. Или мне показалось.

- Я, вообще, по делу пришёл, - говорю Семёнычу. - Надо мне зарядку. Мобильник сдох.

- Нуу, - деловито протянул Семёныч. – Могильник.

- Может у тебя тут завалялась где?

- Зарядка?

- Ага. Я свою дома оставил.

Семёныч кивнул.

- Завтра, - сказал он.

Я от его красноречия в какое-то смятение впал.

- Ладно. Спасибо. Пойду, - сказал я.

- Нуу, - ответил Семёныч.

Я двинулся в сторону фельдшерско-акушерского пункта. Пора познакомиться с рабочим местом.

В Администрации у Марфы на стене висела большая карта Астрагальского сельского поселения. На карте ручкой был нарисован медицинский пункт, поэтому я знал, куда идти. Ещё я обратил внимание на изображённый на карте лес. По площади он был совсем маленьким. Приблизительно несколько сотен метров в реальности. Больше парк, а не лес. Хотя отсюда он казался более широким и дремучим. Возможно, на карте его изобразили неточно.

Мой медицинский пункт представлял собой вагончик. Я походил внутри него, посидел за столом, осмотрел шкафы, полежал на кровати, рассматривая потолок. В общем, я не понимал, что делать и куда себя приткнуть. На меня в Астрагале всем было наплевать.

В вагончике нашёлся исправный будильник. Работающих часов в моей избе не было, поэтому в конце первого рабочего дня я засунул громко тикающий будильник в карман куртки и отправился домой.

В айфоне у меня было много всякой музыки и аудиокниг. Ради них я и искал зарядку. Музыка спасла бы меня от первобытной астрагальской тишины.

Вечером опять накатила суета. Мне было больно даже подумать о том, что каждый день будет проходить в такой же тоске, как и нынешний. Я чувствовал себя как наркоман во время ломки.

Айфон проработал целых две минуты. В наушниках звучал грустно-романтичный трек. Я подобную музыку не любил, но сейчас слушал её так, будто всегда был глухим и только что в первый раз в жизни услышал звуки.

Когда айфон погас, я отправился на улицу. Дождь прекратился, хотя небо по-прежнему скрывали тучи. Я уселся на большую покрышку от бульдозера, которая валялась у сгнившей бани, и уставился на лес.

В поле бродил тот дед с козами. Марфа в первый раз как-то странно его назвала. «Труп» что ли. А нет, «Мертвец». Может, фамилия у него такая. Пётр Александрович Мертвец. Или как-то так.

Дед, приметив меня, подхватил охапку травы и двинулся в мою сторону. Козы побрели за ним. Всего у деда было две больших и две маленьких козы.

- Отдыхаем, Ванюша? - весело спросил дед и махнул мне рукой.

- Да. Осваиваюсь понемногу, - голос у меня дрогнул.

Козы выстроились в ряд передо мной. Старшая коза смотрела мне прямо в глаза. Я заглянул в её прямоугольные зрачки.

- Меее, - выдала она, будто здороваясь.

Мне даже смешно стало от такого внимания.

- А у вас ещё и корова есть? - спросил я у деда.

- Вот коров нет, - ответил дед. - А неплохо было бы ещё и корову завести.

- Но у кого-то есть.

- В Астрагале коров ни у кого не имеется.

- Сегодня ночью корова у меня прямо перед окном стояла, - сказал я. - Стояла и смотрела в окно.

- Ээээ, - дед положил охапку травы на землю и почесал голову. - То не корова была. Это Леший приходил на тебя посмотреть.

- Леший? Ну, да.

- Он всегда приходит, если к нам кто новый приезжает. Пару лет назад к нам поп заявился - хотел тут часовню строить. Так Леший всю ночь под его окнами ходил, а под утро избу его спалил и колёса у машины оторвал.

- Хорошо хоть мою не спалил.

Спятивший дед просто светился от радости. Кажется, он всегда был в приподнятом настроении. Рядом с ним становилось весело.

- Значит, хороший ты человек, раз твою не спалил, - заключил дед. - Уж в людях-то Леший разбирается.

Все четыре козы так и стояли передо мной. Я погладил старшую козу по носу.

- Козы не мёрзнут зимой? Тут ведь и Северный полюс недалеко.

- У нас зимой не так холодно, как везде. Да и козы эти морозов не боятся. Они ко мне зимой и пришли. Как раз на новый год.

- Сбежали от соседей?

- Нет. Из тундры пришли, - дед махнул в сторону тундры.

- Это как?

- Как ты, Иван, пришёл из тундры, так и козы пришли.

Я с досадой вспомнил о том, что меня в Астрагале и быть не должно. Если бы я не ответил на звонок главного врача в ту пятницу, то, наверное, сидел бы сейчас дома с Алёнкой.

- Сюда я, считай, по ошибке попал, - ответил я. - Случайно.

- К нам сюда никто случайно не попадает, - возразил дед. - Если ты в Астрагале, значит, здесь твоё место. Значит, ты тут для чего-то нужен. И козы тоже.

- Эх, ладно, - я махнул рукой. - А что у тебя за кожное заболевание? Можно ведь вылечить, если взяться.

- У меня такое заболевание, что никакая медицина его не вылечит.

- Ковид что ли? - спросил я и рассмеялся.

- Нет. Умер я, - ответил дед.

Меня вдруг обдало холодком. Дед спятил и чешет ерунду, но всё равно жутко как-то.

- А может в Москве и от смерти лекарство создали? - спросил дед.

- Ну, чего нет, того нет.

- То-то.

Покрышка подо мной задрожала, задребезжали стёкла в окне бани. Со стороны леса послышался низкий гул, напоминающий гудок парохода или поезда. Я вскочил с колеса, не понимая, что делать.

- Что это?! Поезд? Землетрясение?

- Это всё лес, - спокойно ответил дед.

Он, видимо, уже был привычен к этому. Даже козы не обратили внимания на происходящее.

Дома было тепло, но перед тем, как идти спать, я всё равно затопил печь и долго смотрел на огонь. Суета отпустила. Мне даже понравилось то совершенно новое состояние безмятежности, которое пришло ко мне перед сном.

Глава 4

Проснулся я очень поздно – в половине второго. Звонок в будильнике почему-то не сработал.

Не смотря на это, я жутко не выспался и пробудился только из-за того, что в окно светило солнце.

Мной овладела паника. Хороший работник – спать до обеда. Нет, на работу я постоянно опаздывал, но что бы так…

С поездки у меня оставалось два пакетика с растворимым кофе. Ну, такой кофе, где больше сахара и какой-то химии, чем кофе.

Я оба пакетика высыпал в большую чашку и залил кипятком. На чашке был изображён большевизм, транспаранты, рабочие, крестьяне, солдаты с винтовками и штыками, крейсер Аврора. Можно этот раритет сдать в музей или продать коллекционеру.

На улице всё было призрачным, светящимся изнутри, необыкновенным. В первый раз я увидел Астрагал при солнечном свете. Даже сонливость прошла. Я остановился у трактора «Сталинец» и дотронулся до него, не веря в то, что всё вокруг реально. Казалось, рука моя должна была пройти сквозь этот мираж, однако я уткнулся в проржавевшую радиаторную решётку.

По пути к медицинскому вагончику я не встретил ни души. Уже у вагончика я остановился и призадумался. Если сейчас два часа дня, то почему солнце висит над горизонтом? Оно же где-то в зените должно быть. Тут до меня и дошло.

- Вот дебил! – воскликнул я и хлопнул себя по лбу.

Это не будильник ошибся. Это я забыл про полярный день. Всё верно. Сейчас не два часа дня, а два часа ночи.

Я немного постоял у вагончика и побрёл домой.

Предметы вокруг будто светились, а лес за моим домом казался ещё более тёмным, высоким и красивым, чем обычно. Я не мог оторвать глаза от него.

Когда я приблизился к дому, то заметил среди деревьев в лесу костёр. Через костёр с разбегу прыгали дети. Не только я сегодня не сплю.

Утром я заметил у входа в дом велосипед. Древний советский велосипед стоял прямо у двери. Цепочка и звёздочки были смазаны солидолом. Рама очищена от ржавчины. Только что после ремонта. Я особо не обратил на него внимания и направился к Марфе.

Марфа сообщила, что как раз собиралась пойти ко мне. Сегодня в час дня в Астрагал должна была приехать автолавка. Настоящего магазина в Астрагале не было. Марфа хотела предупредить, чтобы я заранее закупался на неделю вперёд.

- А холодильник у тебя есть? – поинтересовалась она.

- Не, холодильника там нет.

- Пойдём.

Марфа отвела меня к широкому дому. Замка и навесов на двери вовсе не было. Во входную дверь упиралась палка.

Мы зашли внутрь. В доме стоял запретный дух заброшенности. Занавески на окнах истлели, ковёр покрылся пылью. На стене в спальне висел широкий портрет с членами семьи – такой же, как и в моей избе. На портрете была женщина с широким волевым лицом и белокурый мужик со светло-голубыми глазами. Могучий мужик, похожий на Бреда Питта. Такой может сутки работать без передыху, а потом ещё домашними заниматься: баню там построить или в хлеву почистить. Вымершая порода, в общем.

Лицо женщины с фотографии показалось мне знакомым. Вспомнить, где она мне попадалась, я, конечно, не смог. Да и не пытался даже. Этих людей с фотографии давно нет в живых.

Марфа подошла к потемневшему от времени холодильнику Бирюса, воткнула вилку в розетку. Холодильник заурчал, внутри камеры зажегся свет.

- Вроде работает. Возьмём этот, - заключила Марфа.

- А кто хозяин? Надо у собственника спросить.

- Прасковья. Она лет двадцать назад ушла в лес. Теперь холодильник ничей. Можно забирать.

Рядом с домом Прасковьи стоял покосившийся сарай. Не падал он только из-за того, что его поддерживали поленницы. Из сарая я достал тачку. На неё мы с Марфой погрузили холодильник. Марфа очень крепкой оказалась. Дай ей яблоко - и она его пополам сможет разломать.

Я вёз холодильник к своему дому, Марфа придерживала его.

- К вам сюда внуки приезжают на лето? – спросил я.

Марфа с какой-то досадой взглянула на меня.

- Детей у нас тут нет, Иван, - ответила она. – Нет и не будет.

- А я видел сегодня ночью детей в лесу. Они через костёр прыгали.

- Так это лесные. Не наши. Мертвец их альвами называет.

- Альвы? Откуда они сюда приехали?

- Мы о них ничего не знаем. Из леса они. Неместные. Говорят, увидеть прыгающих через костёр альвов – это хорошая примета. Проживёшь счастливую жизнь.

- Ну, да, - я невесело усмехнулся - счастье меня даже пугало как-то. - А почему вы деда с козами Мертвецом прозвали?

Марфа пожала плечами.

- Ему даже пенсию платить перестали, - сказал она. – Ты, Иван, со временем и сам всё поймёшь. Мертвец - хороший, да непростой. Не прикасайся к нему ни в коем случае.

- Он меня уже предупредил. А вот ещё хотел спросить. Почему деревню Астрагалом называют? Тут строгали чего-нибудь? Пилорама была?

- Какая у нас пилорама в тундре? Астрагал – это цветок такой. Их много разных сортов. В нашей деревне растёт такой, какого больше нигде нет. Под конец лета они зацветут, и ты увидишь сам.

Так мы за разговорами дошли до моего дома. Я остановил тачку у входной двери.

- Кто-то тут у меня велосипед забыл, - сказал я и кивнул на велосипед, который обнаружил сегодня утром.

- Это Семёныч тебе его в подарок прикатил, - ответила Марфа.

- Чего это он?

- Он вчера сказал, что тебе зарядка нужна.

- Зарядка? Так я же зарядку для телефона просил!

Я почесал голову. Про мобильник, похоже, можно забыть.

Когда я отправился к автолавке, то ожидал увидеть какой-нибудь грузовичок, из которого синюшный щетинистый алкаш кидает к протянутым рукам мешки с макаронами и сахаром. Перед грузовичком другой алкаш-собутыльник рубит ржавым топором лежащую в дорожной грязи свиную тушу. Однако перед моим взором предстал целый восточный базар. В палатках продавали одежду, продукты питания, мыло, шампуни, бытовые мелочи, украшения и кучу всякой ерунды.

Кажется, все астрагальцы собрались – все семьдесят человек. И ни одного молодого лица. Только дедушки и бабушки. Даже странно как-то.

Я походил перед палатками, покрутился у рефрижератора с рыбой и мясом. Продавцы привезли только всё самое дорогое и качественное. Можно подумать, просто воспользовались своим монопольным положением, но астрагальские пенсионеры покупали всё подряд, не считая денег. Безумие какое-то. Может, у них тут такие вот большие северные пенсии. На этом базаре я был единственным нищебродом. Надо было на пенсионера идти учиться, а не на врача.

Бабки и дедки накупили всякой еды и закатили пир на лужайке у автолавок. Кто-то принёс гармонь, запахло дымом и жареным мясом. Я же приобрёл картошку, макароны, гречку и отправился домой в аскетичном настроении.

Около трёх часов дня автолавки уехали. Праздник продолжался часов до девяти вечера. После девяти гармонь утихла. Астрагал опустел. Этого я и ждал.

Около десяти часов вечера я уселся на велосипед и по полевой тропе поехал в сторону антенн. Когда-то я любил кататься на велосипеде, поэтому не любил псов. Приятно удивляло то, что в Астрагале совсем не было собак. С момента приезда в деревню я ни разу не слышал собачьего лая.

Астрагал спал. Солнце ползло в сторону леса. Всё вокруг снова становилось призрачным и волшебным.

Велосипед я бросил прямо на дороге и пошёл под антенны. В воздухе витал дух ржавчины. В траве неподалёку чирикали птицы. Но всё равно за чириканьем ощущалась тишина. Брякни по старой бочке и мир от резкого звука переломится пополам.

Я крутился среди антенн, куч хлама, грузовиков и бочек, забрался в один из грузовиков, посидел в кресле, после покатился дальше. Всё-таки повезло, что Семёныч именно велосипед подарил.

Надо бы возвращаться домой и ложиться спать, но тундра увлекала и гипнотизировала. В том месте, где меня высадил Урал, я остановился и долго всматривался в бескрайнюю бугристую тундру. Так много пространств и никого вокруг нет, кроме птиц. На меня накатило непонятное вдохновение. В последние годы мне обычно постоянно хотелось сдохнуть. Я уж думал, что так будет всегда. Свыкся с унынием. Но прямо сейчас ко мне вдруг вернулся интерес к жизни. Такой у детей бывает, которые отправляются в путешествие.

Глава 5

Как-то я попытался включить радио, стоявшее в шкафу. Вместо частот на шкале были названия городов: Париж, Лондон, Братислава, Львов и ещё какие-то.

Радио работало только от батареек нестандартной формы, так что идею сразу пришлось отбросить. Зато внутри я нашёл мумифицировавшегося таракана. Он, возможно, в молодые годы ещё застал Карибский кризис. Да, было время.

В общем, в первое время в Астрагале я почти ничем не занимался. Пациентов не было. Вроде одни старики, а никто не болеет.

Однажды утром я стоял у дома и рассматривал двор. Трава в Астрагале росла с невероятной скоростью. Совсем недавно ещё ничего не было, а сейчас мою избу уже окружили полуметровые кусты.

Тут ко мне зашла бабуся. Вся нарядная и в бусах, будто на праздник собралась. Вроде я видел её на базаре.

- Здравствуй, Ванюша, - поздоровалась она. - Вот подошла попрощаться. Ухожу в лес.

Я не знал, что и ответить на такое заявление.

- Спасибо, - говорю. - Может, вам помощь какая нужна?

- Нет. Всё хорошо. Пусть и у тебя всё хорошо будет.

Ещё в первый день в Астрагале я понял, что тут ничему нельзя удивляться. Когда она ушла, я отправился за ней. Недалеко от дома на поле собралась вся деревня. Атмосфера стояла праздничная. Астрагальцы с полчаса говорили о прошлом, вспоминали земляков, которых нет в живых, курили, прощались с бабусей. Она, в конце концов, вышла из толпы и уверено зашагала в сторону леса. Перед деревьями она остановилась и помахала нам рукой. Некоторые женщины в толпе плакали, прижимая платки к лицам. Через минуту бабуся исчезла во мгле, притаившейся за высоченными соснами.

Как раз в этот день был базар. Я надумал подойти к водителю автолавки и попросить в следующий раз привезти зарядку для мобильника. Однако уже на базаре меня начали одолевать сомнения. Обыденность часто плоха не потому, что не хватает необходимого, а из-за того, что слишком много лишнего. Это первое, чему меня научила астрагальская тишина. С одной стороны, мне не хотелось выуживать что-либо из прошлой жизни. Я опасался, что уныние и суета вернутся. Для этого достаточно любой мелочи, вроде мобильника. Хотя не такая уж это и мелочь. В нём гигабайты прошлого.

На следующий день я пошёл к Семёнычу и попросил у него косу.

Вместо того, чтобы сидеть в вагончике, я полдня косил траву вокруг дома, размышляя о том, почему в тундре трава не растёт, а тут растёт. Затем я скосил траву во дворе у жившего по соседству деда, а под вечер ещё и в солидольном дворе Семёныча, когда возвращал ему косу. Мне понравилось косить. Круто было бы работать косарем, только зимой травы нет.

Вечером я почистил холодильник, который так и стоял позабытый в углу, потом торжественно запустил его. В избе сразу стало веселее. С другой стороны, по вечерам на меня накатывали одиночество и угрызения совести. Я всё подумывал пойти к единственному в деревне телефону, позвонить Алёнке и попросить прощения за своё поведение. Может быть, даже помириться и возобновить отношения. Хотя Алёнка ни за что в Астрагал не поедет. Ещё она, наверное, уже нашла нового парня на замену мне. Если я позвоню, то он будет визгливо спрашивать, кто это был, начнёт скандалить, бить посуду и ломать мебель, а потом его разобьёт гипертонический криз, и на губах выступит пена.

Об Алёнке я больше тосковал как о единственном близком человеке, а не как о девушке, в которую я был когда-то влюблён. Мне тяжело было осознавать, что я остался совершенно один. Вроде бы как и не существую вовсе. Или превратился в приведение после смерти и теперь блуждаю по Астрагалу, не силах вырваться за его границы.

Иногда я просыпался от невыносимой тоски посреди ночи и думал о том, что будет через год, через десять лет, через двадцать. Что мне делать дальше? Неужели я так и буду маяться тут, превращусь в безумного старика, выйду на пенсию, а на смену мне пришлют другого потеряшку-фельдшера, которому нечего делать и некуда возвращаться.

Астрагал – свалка бесполезных, ненужных, устаревших вещей и людей. Вот на войне я был бы полезен, но мне это не подходит. Да и война уже вроде закончилась. Поэтому я лежу тут как мусор на свалке и уже ничего не жду...

Мои тягостные мысли прерывались, когда включался холодильник. От его мурчания на душе становилось теплее и я снова засыпал.

В Астрагале совсем ничего не происходило, кроме дождя, жары, ветра и криков петуха из двора деда Мертвеца.

В начале июля с городской больницы мне пришла посылка. Марфа Феликсовна разбудила меня часов в половине седьмого утра, чтобы вручить извещение. Я вышел на улицу, взял у неё документ.

- Извини, Иван, что так рано. Ухожу сейчас в посёлок Геологов.

Я видел на карте этот посёлок. Он находился с другой стороны леса. Идти до него километров десять-пятнадцать. А если прямо через лес, то можно за полчаса дойти.

- Так там есть кто-то живой? – спросил я.

- Нет. В юности я там жила с мужем. А сейчас иду прибраться на кладбище.

- На могилу мужа?

- Не только. Я ухаживаю за могилами всех, кто там похоронен.

- Зачем?

- Деревня, Иван, – это люди, а не дома, огороды и сараи. Деревня вымирает не тогда, когда пустеет последний дом, а тогда, когда забрасывают деревенское кладбище. Если кладбище заросло кустами, значит, о похороненных там людях все позабыли. А пока я помню их, пока ухаживаю за их могилами, то и посёлок Геологов продолжает жить.

Я кивнул.

- Правильно, - поддержал я Марфу. – Кстати, а где астрагальское кладбище? Что-то я не видел.

- У нас нет кладбища. Люди у нас не умирают.

- Это как?

- Когда жизнь подходит к концу, житель Астрагала прощается со всеми и уходит в лес.

- Навсегда? – спросил я.

Я припомнил ту бабульку, которая заходила ко мне попрощаться.

- Навсегда, - подтвердила Марфа. – Все мы когда-нибудь уйдём в лес и не вернёмся. Прасковья только вернулась. Такая, видимо, у неё судьба.

- Так она у меня холодильник заберёт?

Я расстроился из-за перспективы расставания с единственным другом. Не, я, конечно, ляпнул глупость.

Марфа Феликсовна весело посмотрела на меня, а потом расхохоталась.

На почте мне пришлось прервать крайне оживлённую дискуссию трёх бабулек, чтобы получить посылку. Пухлый конверт я распечатал прямо у входа на почту. Меня охватила нетерпеливая раздражительность из-за того, что кто-то из мира людей посмел меня беспокоить.

В посылке было письмо и пачка бланков. Письмо требовало от меня еженедельно составлять отчёты и почтой отправлять их в Мурманск. К концу письма я начал вскипать. Меня и раньше заставляли делать дебильные, никому ненужные отчёты, что порой приводило в ярость. Даже в Астрагале, где ничего нет, меня настиг этот идиотизм.

- Гостинец прислали, Иван?

Я не заметил, как приблизился дед Мертвец. Настроение у меня вмиг переменилось.

- Да так, макулатура какая-то, - ответил я и махнул рукой.

- А ты тогда мне её отдай. На растопку сойдёт.

Я вручил бандероль деду. Хер вам, офисные гоблинши, а не отчёты. Пусть горят.

Дед сел на бочку. Козы пошли щипать траву вокруг здания почты.

- Правда, что у вас тут в Астрагале никто не умирает? – спросил я и сел на шатающуюся деревянную скамейку рядом с бочкой.

- Враньё. Я-то вот умер.

- А остальные?

- Остальные уходят в лес, когда приходит пора.

В общем, я не верил во всё это. Пусть старики мелят языком, сколько хотят, но мне всё же стало любопытно. Слишком уж необычный у них фольклор.

- Ладно, пусть так, - сказал я. – А откуда ты знаешь, что умер?

- Городской доктор у меня пульс мерял, давление, температуру.

- Неужели доктор заключил, что ты умер? Что же это за доктор такой?

- Не знаю, что он там заключил. Но руки у него отсохли. Ко мне, Иван, нельзя прикасаться. Вот если коза или другой зверь до меня дотронется, то ничего не случится. А если человек ко мне прикоснётся, так с ним сразу беда какая-нибудь произойдёт.

- Что за беда?

- Да разное бывает. Бывает, что и не беда вовсе. Что заслужил, то и получаешь.

- И всегда у вас тут так было? Ну, что в лес все уходят?

- Не могу знать. Я же вырос не в Астрагале.

- А где?

Дед достал из котомки трубку, неспешно набил её табаком, закурил.

- На свет я появился в Могилёве, - начал рассказ дед. – Был седьмым ребёнком в семье. Мать говорила, что я в рубашке родился. Потом учился в школе. Плохо учился. Хулиганил, курил, бегал по коридорам. После учёбы поехал в УССР работать трактористом.

Дед выдохнул дым, мечтательно посмотрел на небо.

- Киев – самый красивый город на Земле! - заявил он. – Это после нашего Астрагала, конечно.

- Точно, - ответил я. – С Астрагалом ничего не сравнится. А что за УССР такой?

- Что же ты, Иван, и страны своей не знаешь? Украинская Советская Социалистическая Республика.

- Украина? Это же другая страна. Зачем мне её историю знать?

- Как другая?

- Как СССР развалился, с тех пор и другая, - ответил я.

- Развалился? СССР? – у деда глаза полезли на лоб.

- Ага.

- А с родной Белоруссией что?

- Тоже другая страна. Ну, по документам…

- Ой, да ты что?

Трубка вывалилась из рук у деда. Он встал, почесал голову.

- Прямо таки и развалился СССР? – спросил он.

- Так это давным-давно уже произошло!

Я поднял с земли трубку и подал деду.

- Развалился… Пойду Семёнычу расскажу, - дед засобирался идти, но я его остановил.

- А дальше-то что было? - спросил я.

Дед собрался с духом, сунул трубку в рот.

- Дальше я на тракторе задавил молодых, - возобновил он рассказ. - Распахивал траншеи у леса. Там лежали в траве парень и девка пьяные. Я их и раздавил гусеницами. Не заметил. Потом меня судили. В тюрьму не посадили, но сослали в Астрагал, как неблагонадёжного. Парень был сыном председателя колхоза. Тот всё обещал меня со свету сжить. Так я тут и оказался. Вину свою искупаю. В Астрагал никто просто так не попадает. Люди здесь или за спасением, или за искуплением.

- Так ведь ты не виноват, что они в траве лежали.

- Я если бы перед собой смотрел, то может и заметил бы их.

- А куда ты смотрел?

- Там со станции дымок шёл. Прямо в мою сторону. Вкус от этого дыма был такой, будто железных опилок наглотался. На дымок этот я и посматривал всё утро.

- Какой ещё станции?

- Да как её? Припять!

- Так ты про взрыв на Чернобыльской АЭС?

- Да, я тебе про него и говорю!

- Выходит и тебя облучило?

- Врачи обещали, что помру от радиации этой.

- И ничего тебе не сделалось?

- Как не сделалось? Я потом весь день в туалете просидел!

- Ну, тогда точно в рубашке родился.

Дед крякнул и махнул рукой.

- Пойду к Семёнычу, - заключил он. - Он-то ещё ничего не знает. Сейчас известие ему принесу... Развалился… Развалился союз.

Он прихватил мою бандероль, свистнул козам и пошёл. Козы побежали за ним, прямо как собаки. А я все сидел и думал. Астрагальские небылицы начали меня напрягать. От всех этих историй я чувствовал себя подвешенным в воздухе. Реальность понемногу уходила из-под ног.

Хотя больше беспокоило то, что мне хотелось в них верить. Мне хотелось хоть во что-нибудь верить. Пускай бы и в астрагальскую чертовщину.

На полпути дед развернулся и подошёл ко мне.

- Пойдём, - позвал он.

Мы зашли на почту.

- Ты куда с куревом, пакостник?! - заревела на него почтальонша, когда мы вошли.

- Цыц! - рявкнул дед.

- Я тебе дам «цыц»!

- Дай-ка лучше, красавица, лотерейный билетик. Есть у тебя?

- Какая я тебе красавица? У меня правнуки уже азбуку выучили!

- Возраст любви не помеха! Остались билетики-то?

- Опять мухлевать собрался?

Дед положил дымящуюся трубу на исцарапанную стойку. Почтальонша порылась на полках и положила перед ним билет.

- Купишь билетик, Ванюша? - спросил дед.

Я без энтузиазма порылся в карманах, достал какую-то мелочь и положил на стойку. Денег у меня особо не было, а тут дед ещё в азартные игры пытается втянуть.

Так-то я всегда экономил, когда мог. Не от жадности. Меня пугала нищета. Денег зарабатывать я не умел, поэтому опасался, что когда-нибудь придётся побираться. Кто-то скажет, что у врача всегда есть возможность заработать. У меня она и была. Я многим людям помогал, но у меня не поворачивалась рука деньги с них брать, даже когда мне деньги эти проклятые наваливали. Не знаю, прочему так. Наверное, я - дурак просто.

Собеседницы почтальонши собрались рядом и принялись наблюдать. Дед взял ручку, занёс над билетом, задумался и стал так вращать глазами, что они чуть из орбит не выпадали. Так он зачеркнул несколько цифр и подал мне заполненный билет.

- Отправляй теперь, - сказал он и подмигнул.

- Ты только посмотри, а? - с придыханием сказала одна из бабусь, будто наблюдала явление Христа народу.

Этой ночью я долго наблюдал за стаканом, стоявшим на тумбочке перед кроватью. Вода в нём дрожала без всякой причины. Сначала я подумал, что это землетрясение или генератор работает где-то поблизости. Но неподвижность и тишина стояли такие, что я чувствовал себя двухтысячелетней стрекозой в куске янтаря.

Я осмотрел всё, вышел на улицу, вернулся. Вода в стакане всё так же бегала от центра к краям. Потом волны стали складываться в узоры и иероглифы. В этой ряби я даже заметил лицо девочки. Клянусь, это точно лицо было!

Глава 6

По вечерам я обычно катался на велосипеде. Поначалу ездил к антеннам и дороге на Дальние Зеленцы, если её можно назвать дорогой. Кататься было особо негде. По бугристой тундре не погоняешь, а дорог тут, можно сказать, не было.

Если шел дождь или дул сильный ветер, то я валялся в кресле перед телевизором, наблюдал за белым шумом и думал. Я передумал, кажется, обо всём на свете.

Чаще всего я фантазировал о большом взрыве, звёздах, галактиках. Ещё в детстве я мечтал о том, как после смерти отправлюсь путешествовать между звёздами. Рай и ад меня не сильно привлекали, а полёты от одной звезды к другой были действительно интересными. Правда, я опасался заблудиться во Вселенной.

Хотя уйти в лес - это, возможно, тоже неплохо. Надо бы посмотреть, чего он из себя представляет.

Сказано – сделано. В воскресенье утром я обошёл лес вокруг. Сначала добрался до посёлка Геологов. Со стороны он выглядел примерно так же, как и Астрагал. Многие дома там развалились. Посёлок Геологов – это, в общем, кладбище людей и кладбище домов.

В сам посёлок я не заходил. Обошёл его стороной и выбрался к небольшому озеру на краю леса. Вода в озере была чёрной, как нефть. Нет, даже ещё чернее. Мне поначалу даже показалось, что это отверстие в земле. В центре озера рос какой-то гриб, водоросль или остатки растений там плавали. И пахло странно от озера. Такие запахи мне никогда ещё не встречались.

Лес со всех сторон казался одинаковым и напоминал голографическую картинку - как не вращай, видишь одно и то же. Всё те же огромные сосны и ели и никаких просветов.

Днём часа в четыре я уже приближался к Астрагалу. Лес оказался ещё меньше, чем казалось. К концу пути меня встревожило кое-что. Чем ближе я становился к Астрагалу, тем больше росла уверенность в том, что в чёрном озере был не гриб. Это человеческий затылок торчал из воды, а от него во все стороны расходились длинные волосы, - вот что там было.

Решение пришло сразу: никому ничего не рассказывать. Если позвонить в Мурманск ментам и рассказать, что нашёл труп в озере, так они меня же и посадят. Хотя, может быть, там и не труп был, а всё же растение. Или водяной какой-нибудь. Или зомби. Интересно, если менты найдут в озере зомби, то меня посадят за убийство или за причинение тяжкого вреда здоровью?

В сам лес я собирался пойти в понедельник, но там на меня навалились заботы. Я дремал в медицинском вагончике, когда ко мне заявились дед Мертвец и его козы.

- Есть для тебя работа, Иван, - деловито заявил дед.

Я сразу напрягся весь, принялся вспоминать, где лежат таблетки от гипертонии, тромболитики, аспирин.

- У панночки крыша потекла, - продолжил дед.

Это та тётка в сапожищах. Тогда нужны нейролептики. Вообще, психи – это не по моему профилю, конечно.

- Надо шифер поменять, пока погода солнечная, - рассказывал дед.

Только тут до меня и дошло, о чём он речь ведёт. Хочет, чтобы я шёл крышу ремонтировать. Это я – человек, уже спасший не одну жизнь. Меня поначалу разозлило предложение деда, но я тут же остыл. Ещё непонятно, что хуже – прозябать в позорном вагончике или менять крышу у панночки.

- Когда? - спросил я.

- Так прямо сейчас, - ответил дед.

- Ну, ладно, пошли.

У избы панночки нас уже дожидался Семёныч. Он стоял рядом с металлическими листами, которые привезли в прошлую среду на базар. Я тогда ещё подумал, что кто-то крышу собирается ремонтировать. Даже и не подозревал, что ремонтировать её буду я.

Мы с Семёнычем по лестнице забрались на крышу, а дед Мертвец помогал внизу.

В первый день мы снимали покрывшийся лишайниками шифер. Отвинчивали шурупы, привязывали листы шифера верёвкой и спускали их по брусьям. Дед принимал их внизу и укладывали в стопки. Семёныч работал очень быстро и уверенно. Руки у него были худые, но крепкие. Наверное, он гаечный ключ мог бы сломать пополам, если бы захотел.

Пекло очень крепко. Я немного поджарился в тот день. Зато рассмотрел с крыши Астрагал и его окрестности. Место тут всё-таки живописное и необычное.

Весь следующий день мы разбирали сгнившую обрешётку и делали новую. Работа не такая уж простая. Я тогда подумал, заплатят мне или нет. В Астрагале давно построили коммунизм и вряд ли стоит рассчитывать на плату за работу. Так даже лучше. Не придётся опять отказываться от денег. Хотя мне, конечно, платит Министерство здравоохранения. Просто оно не знает, чем я тут занимаюсь. Есть в жизни в Астрагале и свои преимущества.

Семёныч работал, как заводной. Я изо всех сил пытался поспевать за ним. К тому дню, когда нужно было поднимать и устанавливать листы, я уже прилично измотался.

Металл разогрело солнцем. Я ещё сильнее зажарился. В глазах белело от жары и усталости, а Семёнычу - всё нипочём. Молчит и работает.

Последний день работ оказался бесконечно длинным. Когда мы привинтили последний лист и поползли к лестнице, я даже не поверил в своё счастье.

- Молодец, Иван, - похвалил меня Семёныч.

Наконец-то всё закончилось. Я уж хотел пойти домой, когда нас позвала на обед панночка.

Она приготовила борщ, испекла рыбу, и сделала салат из свежих огурцов. Обычно ел я без всякой охоты – из-за необходимости, а тут на меня нашёл такой аппетит, что, казалось, ничего вкуснее приготовленного панночкой обеда я не пробовал. За такую награду я хоть каждый день крыши ремонтировал бы.

Мы с Семёнычем ели. Дед Мертвец просто сидел за столом и рассказывал о том, как в прошлом году косил траву, а из леса прилетел смерч и разметал всё, что он накосил. Мертвецы, наверное, совсем не едят. Интересно, если налить деду крепкого, то он выпьет? Должны же мертвецы водку пить. Вон у Стругацких в «Пикнике на обочине» пили. Но у Стругацких все пили.

Панночка всё так же плавала с поднятыми руками. Даже дома она не снимала резиновые сапоги. Я на это обратил внимание, когда мы уже уходили. Дед напоследок сообщил, что сегодня ночью по деревне будет бродить ревун, поэтому выходить на улицу нельзя. Но я так крепко спал ночью, что никакого ревуна не слышал.

В субботу я решил пересечь лес на велосипеде. Доеду, до куда тропинка позволит, а там брошу велосипед и пойду пешком. Тропинка должна была вывести меня в окрестности чёрного озера, из которого торчала голова. Можно поподробнее осмотреть. Хотя я больше надеялся на то, что мертвяк утонул, и я его не увижу. Короче, суббота обещала быть интересной.

У леса я остановился, огляделся вокруг. Никого.

Я поехал дальше и, наконец, попал в лес. День был жаркий, но в лесу стоял такой холод, что я даже подумал вернуться домой и взять куртку. Возвращаться не хотелось, да и смысла нет. Пересеку лес минут за двадцать. Тропинка вроде вполне подходящая для велосипеда.

Среди деревьев на меня сразу напал непонятный мандраж. То ли азарт, то ли тревога. Воздух тут будто после сильной грозы.

Через двести метров я остановился, слез с велосипеда, чтобы присмотреться и прислушаться к окружавшей меня красоте. Сосны и ели стали ещё выше. Всю землю покрывал мягкий мох. Вдалеке виднелся высокий муравейник и заросли из молодых ёлок.

Тропинка была хорошо утоптана, при этом астрагальцы в лес совсем не ходили. Может быть, это животные протоптали. Непонятно, откуда в таком маленьком лесу животные.

Я продолжил двигаться. Стало темнее. В лесу стояла такая атмосфера, что и описать её невозможно. Будто хищники за тобой наблюдают. Одному в лесу жутковато всё-таки.

Запахло брусникой и болотом. Впереди показался заболоченный участок. Я уж решил, что дальше придётся топать на своих двух. Всё равно до конца недалеко осталось.

Однако болотная грязь занимала метров пять. Дальше можно было снова ехать. Я полез вместе с велосипедом через кусты, окружавшие грязь. Посреди болотины были разные следы. Лисы или волки, широкие следы как от слона, копыта какие-то. Больше остальных поразили следы от детских ладошек. В Астрагале детей и карликов не было совсем. Тут я в первый раз остановился и подумал о том, что надо возвращаться. Мне стало по-настоящему страшно. Лезу, куда не надо.

Вместе с тем на меня напала одержимость какая-то. Мне непременно хотелось добраться до конца. Если отступлюсь и пойду назад, то, наверное, с ума сойду. Я решил продолжить путь.

За болотиной начиналась хорошая тропа. Дальше можно было уже на велосипеде.

Качусь на велике час - другой. Конца лесу не видно. Я всё ехал и ехал, а лес не кончался. В груди начало холодеть от ужаса. Я падал в глубину леса, будто в пропасть, и никак не мог заставить себя остановиться.

Впереди у дорожки показалось что-то крупное. Я соскочил с велосипеда и спрятался за деревом. С полчаса, наверное, я неподвижно стоял и рассматривал зверя огромных размеров, преградившего путь. Сердце выпрыгивало из груди.

Вроде бы там лежало мёртвое животное. За полчаса оно ни разу не пошевелилось. Мне, конечно, следовало возвращаться. Бежать со всех ног. Но меня охватило безумие, требовавшее продолжать путь. Эти две силы разрывали меня на части.

За тушей начинался подъём в гору. Я всё стоял, думал и, наконец, решил. Обойду животное, поднимусь в гору, осмотрюсь окрестности и пойду уже домой.

Пешком я сделал крюк вокруг зверя. Он, скорее всего, сдох. В какой-то момент я приблизился настолько, что смог его рассмотреть. Это был самый настоящий трицератопс. Над ним кружило огромное количество мух.

Чуть ли не бегом я добежал до вершины горы. На вершине стоял ряд огромных каменных истуканов, покрытых мхом. Но на них я почти не обратил внимания. То, что я увидел с горы, заставило меня зажмуриваться и снова открывать глаза. Лес не заканчивался. Со всех сторон лес. Конца и края ему нет. Бесконечный лес. Как такое возможно?

Недалеко от горы из-за деревьев торчала голова диплодока. После спуска дорожка была вымощена желтым камнем. Она прямой линией уходила в глубину леса.

Под горой зеленело широкое поле. Тропа разделяла его на две части. На поле камнями было выложено большое солнце с исходящими из него лучами. А прямо в центре солнца, на тропе стоял высокий человек с посохом и смотрел на меня. Одет он был во всё чёрное.

Я глазел на незнакомца, ожидая от него каких-нибудь действий. Вроде монахиня там стоит. Будто дорогу мне преграждает. И тут меня осенило. Да это ведь та самая бабка, которая ломилась в дверь, когда я засунул голову в петлю.

Ладно, фиг с вами. Я развернулся и побежал к велосипеду.

Я уже летел домой на велике, но легче не становилось. Лесной ужас делался всё гуще, громаднее и темнее. На полпути я услышал, как кто-то гонится за мной. Кто-то такой большой, что земля тряслась и деревья вздрагивали от его бега. Я не оборачивался, опасаясь свалиться. Да и не всё ли равно, кто тебя съест?

Большой бежал за мной почти до конца леса. Я вылетел из леса, докатился до середины поля и свалился на траву, не чувствуя ничего, кроме усталости.

Глава 7

В следующие три дня я не выходил из дома. Я лежал перед телевизором, смотрел на белый шум и почти ни о чём не думал. Иногда меня захватывали яркие фантазии о том, как я лечу к Бетельгейзе, к Проксима Центавра, Полярной звезде или Столпам Творения, и становилось хорошо и радостно.

После велосипедной гонки ноги не сгибались. В голове стоял бруснично-болотистый дурман. Тело моё наполнял лесной воздух, и состояние моё было таково, будто я всё на свете повидал и ничего мне больше не нужно.

На четвёртый день мой полёт прервала Марфа Феликсовна. Она стучала, пока я не открыл дверь.

- Ты, Иван, не заболел?! – спросила она.

- Есть немного, - ответил я. – Но вроде поправился уже.

Я выбрался на улицу и опёрся на стену дома. Ноги всё ещё плохо держали.

- Мертвец тебе молока отправил.

Марфа достала из пакета трёхлитровую банку и поставила её на крыльцо.

- Тебе лучше питаться надо, а то похудел весь, - сказала Марфа.

- Марфа Феликсовна, - заговорил я, - что у вас тут за бабуля живёт – вся в чёрном, будто монахиня?

- Высокая? – спросила она.

- Ага. Ростом метра под два.

- С клюкой?

- Точно она.

- Так это Прасковья. Она лесная. А ты Прасковью что ли повстречал?

- Да уже пару раз. А что с ней не так?

На лице Марфы проявилась тревога. Она испугано осмотрелась по сторонам.

- Прасковья является, чтобы уберечь от беды, - заговорила она. - Она приходит, когда ты что-то ужасное намереваешься сделать. Что-то непоправимое. Где же ты её встретил?

- В лесу. В субботу. Она дорогу мне преградила.

- Ох, Иван, я же тебе говорила, что в лес нельзя ходить, - Марфа погрозила пальцем. - Только Мертвецу можно по лесу шататься. Они с Лешием этим вроде как друзья.

- Это я уже понял. Больше в лес ни ногой.

- А где ещё ты Прасковью видел?

- Ну, это… - я замялся и опустил глаза.

Я с минуту стоял и думал, что ответить Марфе. Мне вдруг открылись всё безумие, вся тоска и необъяснимое, изнурительное зло прежней жизни. С меня словно морок спал, но от этого стало только тяжелее.

- Да это не моё дело, - сказала Марфа. – Не рассказывай. Ты, Иван, побереги себя. У нас Прасковью мало кто и за всю жизнь встретит, а к тебе она что-то зачастила.

Марфа Феликсовна по-матерински обняла меня, и я тогда чуть не разрыдался.

Видимо, козье молоко от деда Мертвеца подействовало на меня так хорошо, что через несколько дней я полностью поправился и умом, и телом. Как раз тогда в Астрагале случился странный конфуз. Посреди деревни росло громадное дерево. Вроде бы дуб. И на нём каким-то образом очутилась панночка.

Утром я вышел на прогулку и обнаружил под дубом целый консилиум. Народ Астрагала решал, как снимать панночку. Семёныч принёс лестницу, но панночка от испуга так вцепилась в ствол, что оторвать её не было никакой возможности. Тётка напрочь застряла в текстурах. Нечего было за карту лезть.

Недалеко от дерева валялись огромные сапожищи панночки. Меня больше всего интересовало, как она туда попала. Ствол у дерева был широкий и без нижних веток, поэтому даже я, наверное, не смог бы забраться наверх.

- Что же делать-то, Иван? – обратился ко мне дед Мертвец. – Не хочет слезать!

- Надо панночке водки грамм сто налить, - предложил я. – Тогда страх пройдёт, и она слезет.

- Ей водку нельзя, - ответил дед. – Может увлечься.

- Тогда успокоительное нужно…

Я отправился в вагончик на поиски успокоительного.

После приёма таблеток панночка вроде бы пришла в себя. Семёныч зачем-то обвязал её верёвкой и помог надеть сапоги. Внизу верёвку держал дед Мертвец. Наконец, панночка спустилась.

Астрагальцы повели её домой. Верёвка так и волочилась за ней, как хвост. Под дубом остались только я и дед Мертвец.

- Эх, придётся запереть Яшку, - сказал дед и махнул рукой. – Дерётся много.

- А что произошло-то? – спросил я.

- Мой петух Яшка напал на панночку. Вот она из сапогов-то и вылетела, когда отбивалась.

- Что-то я ничего не понимаю. Зачем ей сапоги? И как она на дуб забралась? От петуха что ли спасалась?

- За дуб она уцепилась, чтобы не упасть.

- Если бы она на дерево не залезла, то её и падать не пришлось бы.

- Не понимаешь ты, Иван. Панночка падает в другую сторону. Если ты с дерева прыгнешь, то полетишь вниз. А если панночка спрыгнет, то полетит вверх.

- Разве бывает такое?!

- Бывает! Её только сапоги и держат на земле. Это же сколько страху натерпишься, если в самое небо падать! – воскликнул дед и посмотрел на ясное небо.

- И как такое вышло?

- Да вот, вышло, - дед развёл руками. - Панночка к нам из Кракова приехала. Она там дочку родила. После родов забралась на башню и сбросила ребёнка. Так девочка и закончилась.

- Послеродовая депрессия, наверное, - предположил я. – Очень тяжёлая болезнь.

- Тяжёлая – не тяжёлая, а ребёночка убивать нельзя, - отрезал дед.

- Это верно.

- Вот потому леший чего-то такое натворил, что панночка падает в небо. Если свалится, то будет падать до тех пор, пока не разобьётся о небесную твердь! А чтобы не падала и могла ходить, он ей сапоги оставил.

- Выходит, если она сапоги снимет, то в небо упадёт?

- Верно. Так панночка и живёт. Всё время переживает, что улетит! Нелёгкая это жизнь, Иван!

- Да уж. У вас тут такие чудеса происходят, а никто про них и не знает.

- Всегда так было! Замечают тех, кто громче кричит. Или тех, кто злее рычит. А чудеса всякие и даром не нужны никому.

Начальство из мурманской ЦРБ продолжало слать мне письма и бандероли. Я махнул рукой и уже прекратил их забирать, тогда беспокойная почтальонша принялась носить их ко мне домой. Чтобы её не утруждать, я снова стал ходить на почту, где и забирал посылки.

Присылали какие-то пачки бланков, всякие инструкции, объявления, справки, приказы о привлечении меня к ответственности.

Обычно всё это добро я палил в печи, поскольку урн и мусорных контейнеров в Астрагале не было. Вредный мусор увозили по средам на автолавках.

Вечером я усаживался перед печкой и не спеша сжигал лист за листом. Мне нравилось смотреть на огонь.

В этот раз мне снова пришла посылка. Пачка бланков строгой отчётности. Извещение о том, что часть моей зарплаты будет в принудительном порядке направляться на приобретение государственных облигаций военного займа. Справка о том, что я теперь являюсь членом всероссийского медицинского профсоюза и обязан платить профсоюзные взносы. Письмо с требованием внести личный вклад в гуманитарную помощь для вооружённых сил. Очередной приказ о лишении меня премии. Агитационные материалы по антитеррористической защищённости. Инструкции о том, как вести здоровый образ жизни. Листовка с призывом пополнить резерв вооружённых сил. Приглашение на обязательные военно-патриотические сборы, где я должен сдать нормы ГТО. Газета «Вестник Заполярья». Её и в прошлый раз посылали. Я начал было читать, чтобы узнать, чем живут местные люди. Я ведь про них и их заботы совсем ничего не знал. Но газета была посвящена описаниям того, как нам вредит Америка. Помимо этого редакторы акцентировали внимание на росте уровня преступности в Канзасе. А ещё в ней рассказывалось о разрушительных опасностях, которые ждут американскую экономику после очередного поднятия порога государственного долга. В первый раз «Вестник Заполярья» я читал больше из изумления. Во второй раз даже не стал перелистывать газету – сразу в огонь. Ещё в посылке были письмо с требованием явиться для консультаций к главному врачу мурманской ЦРБ и реклама какая-то.

И чего эти бесноватые никак не угомонятся? Я ведь всего лишь врач.

Вечер я проводил в тёплой, ламповой атмосфере у печи. Глядя на небольшой огонёк, я вспоминал о том, как когда-то мечтал купить телескоп. В Астрагале не было фонарей на улицах. Отсюда зимой хорошо было бы наблюдать за звёздами, потому что нет засветки. Но теперь мне, кажется, и бинокль не потянуть. Бинокль – это тоже неплохо. Лежал бы в сугробе и искал чего-нибудь новенькое.

Так я и застал себя на первых мыслях о зиме. Астрагальская зима немного тревожила.

Я сжег уже все инструкции, бланки, приказы и требования. Осталась только реклама. Я распечатал конверт, пробежался глазами по письму. В нём сообщалось, что я выиграл какой-то приз.

Инфоцыгане и до Астрагала добрались. Удивительно. Как они про эту деревню узнали?

Письмо уже понемногу занималось огнём, и я вспомнил, что действительно недавно отправлял лотерейный билет. Может, это оно и есть?

Я достал обгоревший по краям листок, перечитал ещё раз и отложил на завтрашний день.

Утром я отправился к Марфе. Она окучивала картошку у себя на огороде.

- Я-то думал, что у вас тут не растёт картофель, - сказал я, стоя перед забором.

- Он везде растёт. К тому же у нас тут зимой теплее, чем в окрестностях. И почва лучше.

- А я к вам по делу, Марфа Феликсовна.

- И по какому же?

Я рассказал про письмо, про деда и лотерейный билет, подал ей горелый лист. Марфа в ответ расхохоталась.

- Опять Мертвец за прежнее взялся! - сказал она, спахивая проступившую слезу.

- То есть такое было уже?

- Он и раньше срывал джек-поты в разных лотереях, ставках и розыгрышах.

- Выходит, что он и в этот раз выиграл? Надо бы рассказать ему.

- Не он, а ты. Ты ведь билет покупал? - спросила Марфа.

- Я, но заполнял билет он.

- Значит, выигрыш твой.

- Нехорошо это как-то. Будто я деда обокрал.

- Мертвецу никакие деньги подавно не нужны. Если он так поступил, значит, хорошего человека в тебе увидел. Нельзя, Иван, отказываться от помощи Мертвеца. Это дурная примета.

- И что делать-то теперь? В город ехать? Может, там сумма такая, что оно того и не стоит.

- Дед по мелочи не разменивается. А в город у тебя уехать не получится.

- Почему?

- Никто просто так сюда не попадает. И никто просто так отсюда не уедет, - сказала помрачневшая Марфа. - У нас здесь вроде как своё государство.

- А если я возьму - и уеду?

- Семёныч как-то пробовал сбежать из Астрагала. Говорил, в пути у него такой жар поднялся, что он чуть не сгорел. Пришлось возвращаться. С тех пор он больше и не пытался.

- Ну, а вы, Марфа Феликсовна, как здесь оказались?

Марфа с грустью посмотрела на картофельные кусты.

- Я по молодости деньги очень любила. Участвовала в разных махинациях и схематозах, жульничала. И из-за этого в итоге люди погибли. Когда попала сюда, то Мертвец и для меня заполнял билеты и купоны. Теперь у меня чемоданы денег. Но зачем они мне нужны? Только место вон занимают, - Марфа кивнула в сторону администрации. - Не того я хотела. Важно, Иван, с молодости хорошие желания себе прививать. Надо всегда стараться стать умнее, чем был вчера.

По совету Марфы я пригласил представителя организации, проводившей лотерею, и нотариуса. Заполненный Мертвецом билет выиграл такую сумму, что меня в жар бросило. Я и за всю жизнь столько не заработал бы.

После я отыскал в поле Мертвеца и его коз, рассказал о выигрыше и предложил забрать хотя бы часть. Дед заявил, что денежными знаками и бабами давно уже не интересуется и посоветовал мне купить грецких орешков на выигранные деньги.

Глава 8

Так вот понемногу и наступил август. Северное летнее оживление иссякло, стало больше осенней пустоты. Птицы почти умолкли, да и вся природа смолкала в ожидании зимы. Я увлёкся походами по тундре, раз в лес нельзя. Лес, конечно, по началу казался более интересным. Чего там в тундре можно найти, кроме пустоты? Но именно пустота меня и увлекла. Пустота и просторы. Можно часами идти, куда пожелаешь, и не встретишь ни одной живой души, мимо не проедет ни одного автомобиля, не пролетит самолёт над головой. Никого.

В каком-то смысле, мир именно такой. Пустой. Просто люди постоянно кучкуются и сбиваются в стаи, поэтому кажется, что тесно. А если выйти из толпы, то увидишь просторы, которым края нет.

Тундра в этом смысле чем-то похожа не Вселенную. Я не просто бродил по ней. Я плавал в космической бездне, висел вниз головой в пустоте серо-желтых-зеленых сумерек.

Неправильно, конечно, называть её пустотой. Я не мог объяснить природу того, что видел. Это не пустота, а живая естественность, первооснова, из которой слеплен мир. Она мне очень нравилась. День ото дня становилось темнее. И чем гуще делались сумерки в тундре, тем больше она меня вдохновляла.

Ещё я помогал астрагаловским старикам в делах. В Астрагале народ совсем не болел. Врач тут не требовался. А по вечерам я рисовал.

У меня никогда не было интереса к рисованию. В избе мне случайно попались под руку карандаши и блокнот, и я принялся чего-то чиркать.

Я рисовал обычные предметы: стул, стол, ложки, вилки, ножи, часы с кукушкой. Получалось на удивление хорошо. Но мне больше нравился не результат, а то сосредоточенное состояние, которое я испытывал, когда рисовал. Я полностью погружался в дело. Всё остальное для меня не существовало.

На печи завалялся рулон старых советских обоев. Однажды я отрезал от него кусок, на кнопки прилепил к столу, который стоял перед окном. Окно как раз выходило на лес. Вот его я и собирался рисовать.

Стояли солнечные дни, и свет был хороший. Я несколько дней переносил на обои деревья, ветви, кусты, луг перед лесом. Неотрывно работал с утра и до тех пор, пока не начинало темнеть. Даже не обедал днём. С началом сумерек я наедался, точил карандаши и шёл к лесу, чтобы лучше рассмотреть детали.

На эти несколько дней я словно переместился в другой мир – мир еловой смолы, сосновых иголок, волшебства, теней и света. Мир, который я создавал своими руками.

Вышло так хорошо, что я даже сам себе не поверил. Картина была пустоватой, поэтому я нарисовал корову на лугу. А потом ещё добавил то ночное солнце, из-за которого светились тракторы.

Когда всё было закончено, меня охватило праздничное настроение. Такое бывает у детей в новогодние праздники, когда к ним приходит дед мороз. До глубокой ночи я любовался картиной, потом повесил её над кроватью и лёг спать.

Этой ночью снились яркие сны о том, как я летаю над бесконечным лесом. Иногда я опускался на мох и бродил среди сверкающих игл и оранжевых солнечных лучей, а затем вновь взлетал в тёплое синее небо.

Днём я отправился посмотреть на астрагалы. Это были чёрно-оранжевые цветки. Они полосой выходили из леса, пересекали поле и деревню и уходили в тундру. Настоящая цветочная дорожка.

Когда я вышел из дома, то сразу почувствовал, что что-то не так. Может быть, даже в хорошем смысле. Всё вокруг будто обновилось и стало ярче.

В поле перед лесом бродила корова. Этот факт был довольно странным, потом что коров в Астрагале никто не держал.

Рядом с коровой стоял дед Мертвец. Я направился к нему.

- Ты посмотри, Иван, какая корова ко мне пришла! – радостно заголосил дед, когда я приблизился к ним.

У меня глаза на лоб полезли. Корова была точно такой же, какую я изобразил на картине.

- Откуда она взялась? – спросил я.

Дед погладил чёрное брюхо коровы.

- Всё откуда-нибудь берётся и куда-нибудь исчезает, - ответил он. – Я всегда мечтал о корове, вот она и пришла!

Корова поглядела на нас, потом стала щипать траву. Мне вдруг показалось, что я схожу с ума. Солнце висело над лесом как раз в том месте, где оно было изображено на картине.

- А чего это солнце не на своём месте? – обратился я к деду.

- Да леший с ним! Ты посмотри, корова-то какая хорошая! – радовался дед.

Солнце так и провисело весь день в одной точке. Никто, кроме меня, не обратил на это внимания. Мне стало жутко как-то. Я снял лесную картину со стены, спрятал её под кровать, а потом весь день ждал. Под конец дня солнце не ушло за горизонт, а растворилось в небе. До полуночи над лесом растекалось и угасало переливающееся огненное зарево.

Я до утра просидел за столом и ждал восхода. Меня тревожила мысль о том, что солнце больше не взойдёт. Когда на востоке начало светать, у меня камень свалился с души.

После я долго думал над тем, чего хочу. Можно ведь нарисовать всё, что пожелаешь, и оно появиться.

Много лет я прожил с убеждением, что в будущем ничего хорошего меня не ждёт. Впереди бедность, тоска, бессмысленные отчёты, одиночество, работа, долги и война. Так все мои желания и умерли. Мне ничего не хотелось. Поэтому я решил больше никогда не рисовать. Пожалуй, это могло бы быть опасно. Корову свою дед заполучил и хватит. Надо потом проверить, не растворилась ли и она.

Наступил рассвет. Я жутко обрадовался солнцу и вышел на улицу встречать его.

Корова никуда не исчезла. Дед Мертвец, ни с кем не совещаясь, забрал животное себе и уже планировал строительство нового хлева, где уместились бы и козы, и корова, и курицы с петухом.

В среду грузовик привёз деду Мертвецу материалы для строительства хлева. Не дожидаясь, когда меня позовут, я отправился к деду помогать в строительстве. У высокой избы Мертвеца Семёныч уже освобождал место для стройки.

Корова стояла за огородом. Я приблизился к ней, дотронулся до её носа. Что-то инопланетное было в этой корове.

Даже интересно заниматься строительством. Мне хотелось узнать, как сделать фундамент, поставить сруб, соорудить крышу. Погода стояла приятная, и работа совсем не тяготила. Вообще, до попадания в Астрагал я физический труд не любил и быстро уставал.

Мы втроём справились за пару недель с перерывами. В последний день установили перегородки, жердочки и ворота в хлеву, накидали сена. Всё, готово.

Козы во время стройки шатались по деревне и полю. Когда они под вечер вернулись домой, дед Мертвец собрал всех своих животных и птиц и торжественно сопроводил их в новое жилище. Мы с Семёнычем стояли и наблюдали за этим праздником.

В тот момент, когда дед выходил из хлева, со стороны леса донёсся какой-то вой. Встревожившийся Семёныч сразу заткнул уши.

Я прислушался. Это был не вой, а хоровое пение. Меня моментально сковало от ужаса. Дед подошёл ко мне и помахал ладонью у меня перед глазами. Я вышел из оцепенения.

- Пойдём в дом, Иван. Нам это слушать не нельзя.

В избе у деда царили порядок и чистота. Над печкой сушились листы выращенного дедом табака и какие-то травы. На печи спал Жорик – большой, старый кот. Хозяев у кота не было. Он ходил из дома в дом. Жил то там, то тут.

Мы уселись за стол. Дед поставил чайник на плиту, после принялся набивать трубку табаком.

- Это из леса что ли шум? – спросил я.

- Нуу, - подтвердил Семёныч.

- А чего это там?

- Поёт кто-то, - ответил дед. – Раз в девять лет в лесу несколько дней поёт хор. Обычно после этого что-нибудь случается. Ты как услышишь пение, то сразу уши затыкай.

- Что случается?

- Да когда-как! - дед махнул рукой, после чиркнул спичкой и закурил.

Дым от его табака вонял грязными носками. Но и я, и все в Астрагале уже привыкли. Мертвец курил, где хотел, и никаких правил не признавал.

Дед коптил, а мы с Семёнычем пили чай с баранками.

- Чего у вас тут везде тракторы? – в который уже раз спросил я, глядя через окно на бурый от ржавчины гусеничный трактор.

- Поломались, - буркнул Семёныч.

- Так все сразу и поломались?

- Нуу.

- Военные лес хотели спилить, - раскрыл тайну дед.

- Зачем?

- Из-за помех. Я, правда, тех событий не застал, - заговорил дед, - Прасковья мне рассказывала, что военные тут радаров своих наставили, а из леса всё какие-то помехи шли, которые им мешали. Ну, вот они и решили срубить лес. Пригонят трактор или грузовик - он глохнет. И никак его не починить. Отправят в лес лесорубов – они исчезнут. Подожгут – а лес никак не горит. Ничего у военных не вышло. Лес этот никому и никогда не спилить.

За окном начало темнеть. Мертвец налил нам ещё по чашке чаю.

- Дед, а после чего тебя умершим-то начали считать? – поинтересовался я.

Дед нахмурился, вспоминая давнее прошлое.

- Я, этот, когда трактористом в Чернобыле работал, то во время ремонта спину себе застудил, - начал он рассказ. – Поясница у меня болела.

- Так ты из-за болей в спине что ли умер?

Семёныч громко загоготал.

- Подожди-ты, - дед взмахнул дымящейся трубкой. – Супом я отравился.

- Супом?!

- Да. Леший прознал, что я спиной мучаюсь. Пришёл ко мне и говорит, мол, приходи в ночь на Иванов день на чёрную полянку в лесу и котелок с собой прихвати – такое лекарство тебе дам, что и спина пройдёт, и никогда больше болеть не будешь.

- Иванов день – это когда? – спросил я.

- С шестого на седьмое июля, - ответил дед.

- И что дальше было?

- Пришёл я вечером туда, куда леший велел. Там на поляне чёрная трава растёт. А рядом с поляной родничок, из которого чёрная вода бьёт. Пришёл я и стал ждать. Когда ночь уже наступила, явился леший с мешком. А в мешке высушенные руки и ноги.

- Человечьи?

- Ага.

- Так это уже целое уголовное дело!

- Да какое дело?! Это святые мощи были!

- Чьи?

- Николая Чудотворца. Леший велел мне набрать чёрной воды из родника и суп из мощей сварить.

Меня аж затрясло от отвращения.

- Фу ты! Суп из мощей?!

- Так и есть.

Дед и сам скривился и погладил живот.

- Варил я его до самого утра, а леший всё трав каких-то в суп добавлял, - продолжил Мертвец. - Думал, чёрт этот волосатый сам его жрать будет. А когда всё было готово, леший мне приказал суп есть. Так я и помер в лесу от супа-то. Леший после этого, видимо, к дому меня отнёс. У дома меня и нашли. Решили похоронить в посёлке Геологов. Марфа мне уже и гроб купила.

Дед кивнул в сторону лежащего у печки подозрительного ящика, в котором стояли мешки с комбикормами. Я на него ещё до этого обратил внимание. Только сейчас до меня дошло, что это гроб без крышки.

- В гробу я и очнулся. Тогда, помню, сильно все перепугались, - закончил рассказ дед.

- А спина? - спросил я.

- Что спина?

- Спина-то у тебя перестала болеть?

Семёныч снова загоготал.

За нашими спинами из мглы послышалось громкое мяуканье. Это просился на улицу проснувшийся Жорик. Совсем уже стемнело. И мы с Семёнычем тоже отправились по домам.

Глава 9

Проснувшись утром, я первым делом вспомнил слова деда о том, что после пения из леса чего-нибудь происходит. Что-то действительно происходило. Какой-то картавый гул заставлял стены дома дрожать. Скрежетание доносилось со всех сторон. Я даже подумал, что это цунами обрушилось на Астрагал. Только вместо воды в нём лед или груды металла. Вода, думал я, свернула антенны, приволокла к домам и сейчас пережевывает их. Может быть, метеорит или комета ударила по Северному ледовитому океану, и вода достигла Астралага. До моря тут километров тридцать или сорок.

Я лежал в кровати и ждал, когда вода выбьет стёкла или сорвёт дом с фундамента и понесёт в тундру. Ждал-ждал и не дождался. Гул не утихал. Следовало встать и посмотреть, чего там происходит. Я настроился на самое ужасное зрелище и направился к окну.

В каком-то смысле то, что я увидел, было действительно ужасно. Но всё-таки безопасно. Какое-то немыслимое количество чёрных воронов застелило небо. Вороны поднимались над лесом и разлетались во все стороны. Миллионы или миллиарды воронов – даже представить сложно, сколько их. Небо над лесом полностью почернело от воронов. Там даже просветов не было.

Лес прямо как вулкан извергался птицами. Бесчисленные вороны потоками разлетались от лесного жерла на север, на юг, на запад и восток. Вороны были повсюду. Они сидели на крышах домов, на сараях, на покосившихся заборах, на ржавых тракторах и бочках. Они кричали, приземлялись, хлопали крыльями, вскакивали и летели прочь.

Извержение продолжалось до самого вечера. Часов в пять резко вернулась астрагальская тишина. От неё чуть барабанные перепонки не лопнули.

Ни единого ворона не осталось. Дедки, бабки, козы и коты Астрагала нерешительно выбирались на улицу, всё поглядывая на небо, которое после вороньих стай казалось по-особенному чистым, глубоким и удивительным.

Все собрались на базарной площади Астрагала и до самой темноты обсуждали произошедшее. Когда стемнело, из леса снова понеслось пение.

Я ожидал, что на следующий день снова чего-нибудь случится. Однако с утра всё было спокойно. Ко мне зашла Марфа, поздравила с днём знаний и сообщила о том, что на почту снова пришло письмо из ЦРБ для меня. Нужно было расписаться за его получение.

После поздравления Марфы меня одолело какое-то гадкое чувство. Уже по пути на почту я вспомнил, что первое сентября – это как раз мой день рождения. Я совсем потерялся в датах и даже о дне рождения позабыл. Меня день рождения, конечно, не радовал. Всё прежняя жизнь сейчас вызывала лишь разочарование и брезгливость.

На почте вместо толстой бандероли меня ожидал тонкий конверт, подписанный шариковой ручкой. Наверное, что-нибудь важное. Обычно всё бесполезное и ненужное всегда имеет большие объёмы и яркую, кричащую обёртку.

На осыпающемся почтовом крыльце я разорвал конверт и достал письмо. Это был приказ о моём увольнении. Я смял его, бросил в помятое металлическое ведро, которое служило урной, и побрёл домой.

Моя мать была врачом. И я тоже ещё в детстве решил стать врачом. Я тогда мечтал помогать людям. Когда я сообщил об этом матери, она обрадовалась и сказала, что я на верном пути. Наверное, выбранный путь всё-таки оказался неверным, раз всё так неприятно закончилось. Вообще, мать, наверное, жутко расстроилась бы, если бы увидела, как я живу.

Я давно уже ожидал, что меня уволят, но всё равно было грустно как-то. Не из-за самого увольнения. А из-за того, что мои детские мечты закончились. И закончились они разочарованием и неудачей. Можно сказать, что и детство моё вот только сейчас завершилось.

После обеда я отправился бродить по тундре.

Посеревшая тундра наполнялась осенью. В ней стало ещё больше пространств и тишины. Воздух пропитался ароматами увядших трав, от которых и в груди становилось сладко и просторно.

Я отправился к знакомой каменистой возвышенности. Она находилась в паре часов ходьбы от Астрагала. На вершине лежало крупное колесо от болотохода.

Когда я ходил к ней в первый раз, то уловил там какие-то звуки, похожие на бой барабана. Тогда я решил, что мне показалось. Может быть, давление подскочило и это в голове моей стучало. Мало ли чего там может почудиться?

Но и этот раз, когда я добрался до растрескавшегося и покрытого лишайниками колеса, вновь послышались звуки от боя барабана или ударов в бубен. Я долго кружил у возвышенности, пытаясь понять, откуда доносятся звуки. Лучше всего они были слышны в верхней точке возвышенности, а уже в десятке метров от ней полностью пропадали.

Так ни в чём и не разобравшись я до самых сумерек мотался по тундре. Когда уже в полумгле я возвращался домой, мне показалось, что и сама тундра с её пустотой исчезла. Я почувствовал себя необыкновенно свободным. Границы исчезли и даже собственное тело не сдерживало. Весь мир стал открытым и доступным. Я летел над тёмными лесами, океанами, светящимися городами, и за мной всюду следовал пресный ароматах увядающих тундровых трав. В этот момент не существовало таких вещей и событий, из-за которых можно было бы грустить. Мной овладело необыкновенное воодушевление.

На небе начали зажигаться звёзды. Среди них показались Плеяды. Мне вдруг мучительно захотелось посмотреть на них через телескоп. Ни о чём другом я уже и думать не мог. Вернувшись домой, я твёрдо решил пойти завтра же на базар и попросить одного из водителей купить мне телескоп.

Водители вроде бы прямо ночью выезжали к Астрагалу, потому что в среду рано утром они уже дожидались на базарной площади. В деревне почти все вставали рано.

Я подошёл к сидящему в грузовике белобрысому парню в наколках и объяснил, что мне нужен телескоп.

- Я привезу, что хочешь, - обрадовался он. – Мы сюда для этого и ездим. А какой телескоп надо? С камерой?

- У меня всё равно компьютера нет. Камеры не надо. В общем, не знаю.

- Мы с племянницей в прошлом году выбирали телескоп ей на день рождения. Я в этом немного разобрался тогда.

- Тогда получше какой-нибудь. Можно не экономить.

- Ясно. Всё сделаю, как надо. В следующую среду приходи забирать.

- Буду ждать.

Мы договорились о деньгах. После я достал из рюкзака пачку денег и начал пересчитывать купюры, чтобы передать водителю.

- Слушай, - обратился он ко мне. – А откуда деньги у местных? Мы в последние годы только заработками с Астрагала и живём. Тут работы никакой и вообще ничего нет. Не на пенсию ведь старики гуляют. Они же денег совсем не считают.

- Да я и сам не знаю. Недавно тут.

Белобрысый с ещё большим интересом посмотрел на меня.

- А как тебя сюда занесло? – спросил он.

- Направили работать фельдшером.

Водитель заёрзал, почесал голову, огляделся по сторонам.

- Сюда же невозможно попасть, - чуть ли не шепотом сказал он. – Астрагальцы говорят, здесь нет случайных людей. Что такое надо сделать, чтобы жить в Астрагале?

Я пожал плечами.

- Но ты же как-то попал сюда, - ответил я.

- Да я не о том. Вон Димка с Ерёмой, - водитель указал на двух бородатых мужиков, разгружавших грузовик. – Они пять лет назад поселились здесь. Жён перевезли. Им всем четверым в Астрагале такие кошмары снились, что они совсем спать перестали. Так и мучились, пока не уехали отсюда. Кошмары тебе снятся?

- Нет. Я и сам ничего не понимаю. Место тут странное, конечно…

К водителю подошла бабуся, которая хотела заказать кирпичей. На этом наша беседа закончилась.

На базаре я купил три пачки лапши быстрого приготовления. Мне давно хотелось съесть какого-нибудь вредного, солёного дерьма с глутаматом натрия. Отмечу прошедший день рождения. В общем, гулять так гулять.

Дома я налил горячей воды в термос, прихватил вилку, полбуханки хлеба и снова отправился в тундру.

Ещё до полудня я добрался до возвышенности с колесом и снова услышал еле уловимый глухой бой барабана или бубна. Может быть, какие-нибудь тектонические процессы, решил я. Но они не могут быть ритмичными. Барабан всегда бил в одном и том же темпе.

Я уселся на колесо, заварил лапшу и быстро всё съел. После сразу же приготовил ещё одну пачку и ел уже медленнее, растягивая удовольствие.

Впереди лежали неровная линия горизонта и серые облака. Мир там заканчивался. Семёныч говорил, что если пройти ещё дальше, то с высоты в ясный день можно увидеть море.

Обычно в тундре дул ветер, а сегодня было совсем тихо. Я уже наелся, но всё равно приготовил третью пачку лапши и начал есть.

Когда и она закончилась, я развалился на колесе и, ни о чём не думая, глядел на горизонт. Это было лучшее празднование дня рождения в моей жизни.

Прошло немало времени. Ноги и руки начали замерзать, но я всё же опасался пошевелиться - бой барабана становился всё громче. Сначала я решил, что мне кажется, но звуки становились всё басистее и выразительнее. После послышался ещё один барабан. Такт отбивали целых два барабана. Один гремел очень громко, другой сопровождал его.

Пространство вокруг заполнил гром барабанов. И я ясно понял, откуда они звучали. Этот звук шёл от моего тела. Барабаны звучали прямо из моей груди.

Следовало бы встать и уйти, но я не мог. Что-то сковывало меня. «Отравился бич-пакетами, дурак», - напоследок подумал я.

Стоя на четвереньках, я пил чёрную воду. Сперва меня поразило то, что в воде нет моего отражения. Не из-за того, что я вампир. Облаков в отражении тоже не было. Эта вода в пруду совсем не отражала свет.

Потом меня будто молнией ударило. Только что я лежал на колесе в тундре, а теперь стою на четвереньках перед тем самым прудом, из которого когда-то торчала голова. Головы только в этот раз не было.

- Ох, - прокряхтел я от боли и перевернулся на спину.

Всё тело ломило от усталости. Из сапог полилась вода. Вся одежда была в грязи, в карманах лежала увядшая трава.

Я с трудом поднялся и, согнувшись пополам, пошёл домой. Руки тряслись от истощения. Ноги были страшно истёрты сапогами.

До Астрагала я добрался в темноте. Я более-менее пришёл в себя, но понять ничего не мог. У дома навстречу попался дед Мертвец. Душа моя сразу ожила от его вонючего табака. Наверное, пора и мне начинать курить.

- Где же ты пропадал, Ванюша? Мы уже переживать начали, - сказал он.

- В тундре был. На пикнике.

- И что ты там два дня делал?

- Какие два дня? Я сегодня днём после базара ушёл.

- Так базар у нас по средам. А сегодня уже пятница.

Меня охватило смятение. Дед, видимо, заметил это.

- Надо бы прилечь тебе, - сказал он. - Пойдём. Печь в твоей избе истоплю.

Деду ничего не нужно было объяснять, и я жутко обрадовался этому.

Глава 10

Как не пытался я вспомнить, что произошло за те два дня, ничего не вышло. Вот я лежу на колесе и слушаю барабаны, а в следующий момент уже смотрю в чёрную воду пруда. Судя по стёртым в кровь ступням, я много бегал.

Пару дней пришлось провести в лежачем положении. Восстановился я довольно быстро и уже в понедельник вечером начал более-менее нормально ходить. Тут, наверное, и козье молоко от деда Мертвеца помогло.

В ночь с понедельника на вторник я всё пытался вспомнить, что произошло, и долго не мог заснуть. В темноте я заметил, что куртка, висевшая на стуле, слабо светится. Как я её повесил после возвращения из тундры, так она и висела нетронутой.

Это что-то в кармане светилось. Я выгреб из кармана высохшую траву, песок, ракушки, рыбью чешую и крупный камень. Камень как раз и излучал свет.

Это был вытянутый кристалл, умещавшийся в ладони. Он излучал завораживающее фиолетовое сияние. Я подумал, что он, возможно, радиоактивный и надо бы выбросить его, но я не мог оторвать глаза от кристалла и его свечения.

Фиолетовое сияние было довольно слабым, но оно все же выхватило стены и окружавшие предметы. В сиянии кристалла всё стало нематериальным и каким-то призрачным. На глаза попался висевший на стене портрет. Лица людей на нём странно исказились. «Интересно, какими они были на самом деле?», - мелькнула в голове мысль.

И тут я увидел сидящих на диване мужчину и женщину. Сердце у меня чуть не выпрыгнуло из груди, хотя я сразу догадался, что это мираж.

Кроме мужчины и женщины в комнате было ещё четверо детей. Они наряжали стоящую в углу ёлку.

Мужчина раскручивал отвёрткой лежащее у него на коленях радио. Женщина читала газету «Правда». На титульной странице секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущёв поздравлял советских граждан с наступающим 1963 годом.

Это были те самые мужчина и женщина с портрета. На меня они не обращали внимания, хотя я стоял прямо перед ними. Я наблюдал за тем, что происходило в этом месте когда-то давно.

К женщине подскочила маленькая девочка и попросила помочь установить звезду на вершину ёлки.

Пока они надевали звезду на ель, мне пришла одна идейка в голову.

- Что тут было двести лет назад? - обратился я к кристаллу.

Всё вокруг моментально исчезло. Я стоял в тундре. Вокруг меня не было ни одного дома. Только астрагальский лес темнел впереди. А ещё я услышал знакомый бой барабана. Он доносился откуда-то из-за серого горизонта. Не, я его больше слушать не стану.

- Покажи, что было двадцать тысяч лет назад, - не стал я мелочиться.

Бой барабана стих. Я стоял в высокой траве рядом с торчащим из земли крупным булыжником. А впереди возвышался лес. Он был точно таким же, каким я его видел каждое утро. За двадцать тысяч лет астрагальский лес ни капли не изменился. Перед ним паслись несколько мамонтов. Сквозь этот мир мамонтов виднелись стены моего жилища, напоминающие водяные знаки на купюрах.

- Покажи, что было двадцать миллионов лет назад, - с задором попросил я.

Всё вокруг меня стало белым. Я поначалу даже решил, что ничего не вижу. До меня, впрочем, быстро дошло, что я нахожусь внутри льда. Кругом был высокий лёд. И лес подо льдом, наверное. Я нисколько не сомневался, что он там - впереди. Смотреть тут особо не на что.

- Что было три миллиарда лет назад? - обратился я к кристаллу.

Я оказался под водой. Подводная тундра. Тут уже ничего не узнать. Хотя впереди какое-то пятно излучало темноту. Там был лес. Ещё я обратил внимание на тот булыжник, который застал в эпохе мамонтов. Здесь он стал выше и крупнее. Это вроде бы был не булыжник, а какая-то постройка. Я пошёл к нему, уже протянул руку, чтобы потрогать, и упёрся в стену избы.

Когда там Вселенная возникла? Тринадцать или четырнадцать миллиардов лет назад вроде. Мне вдруг стало страшно от того, что можно увидеть. Но как тогда в лесу какая-то сила гнала меня вглубь, так и сейчас я уже не мог остановиться.

- Покажи, что было двадцать миллиардов лет назад, - сказал я и зажмурился.

Я с минуту слушал, как урчит холодильник в моей избе, потом открыл глаза.

Впереди темнел неизменный астрагальский лес. Я стоял на белом тумане. Всё остальное исчезло. Только тусклая белизна вокруг. Я развернулся, обнаружил рядом булыжник и понял, что он представлял собой изначально. Это был большой трон, грубо вытесанный из тёмного камня. На изголовье трона сидел крупный ворон с изумрудными, будто светящимися глазами. Я сначала решил, что это чучело или скульптура, но ворон дёрнул крыльями, пошевелил головой и снова замер, уставившись на лес.

Тут совсем ничего не происходило. Кроме зеленоглазого ворона живых существ не было. Даже ветер не дул. С другого бока где-то далеко висел чёрный шар.

- Покажи, что было сорок миллиардов лет назад, - принялся я за своё.

Ничего не изменилось. Ворон всё так же глядел на высокие деревья.

Сломался волшебный кристалл. Может быть, ничего до этого и не было. Но как понять, то, что мне открылось? Или я чего-то делаю не так. Точно. Вот дурында. Ведь до появления Вселенной не существовало времени. Что двадцать миллиардов, что сорок - одно и то же.

- Покажи, что было до этого, - попросил я.

Опять ничего не поменялось. Тусклая белизна, лес, каменный трон, чёрный шар в стороне. Хотя, стоп. Вместо ворона на троне неподвижно сидел седой дед с длинной бородой. Его худые руки были сложены на коленях. Дед смотрел на лес, и его изумрудные глаза светились от счастья. Вроде ничего такого, но у меня пробежал мороз по коже. Вот теперь почему-то становилось страшно.

- Что было до этого? - не останавливался я.

Ничего не изменилось. Только вместо деда на троне сидел бородатый мужчина с изумрудными глазами. Тот же самый дед, только в молодости. Его красивое благородное лицо сияло от воодушевления.

- Что было до этого?

На самом краю трона расположился зеленоглазый мальчик. Его ладони были прижаты к груди. Мальчик что-то беззвучно шептал, глядя на лес. Он был охвачен изумлением.

И чего такого он там видит? Я присмотрелся к лесным деревьям. И тут меня до боли пронзило. Бывает, что человека сокрушают слишком плохие чувства, а бывает, что и слишком хорошие. Никто не смог бы вынести то живое совершенство, сплетённое в лесных тенях, ветвях, иголках, мгле, выступающей из-за стройных стволов, и неровной линии, которую образовывали кроны.

Оно сжигало и ослепляло. Если уж и прикоснуться к этому исключительному совершенству невозможно, то кто мог его создать? И кто этот зеленоглазый человек на троне, если он смог быть так близко к нему. Меня будто ошпарили водой. Я воскликнул и выронил кристалл.

В дверь стучались. Кого там могло принести ночью?

Лежа на кровати, я смотрел на сияние валявшегося на полу кристалла. Сияние с фиолетового незаметно поменялось на синее, а потом на зелёное.

Снова постучали. Поначалу я решил не открывать, но, в конце концов, встал и пошёл к двери, решив, что произошло что-то нехорошее и требуется моя помощь.

Это стучался дед Мертвец.

- Ты только посмотри, Иван! Ангелы! - воскликнул он. - Посмотри!

Я вышел из дома. Из леса торчал столб яркого света. Столб уходил в небо и, казалось, совсем не заканчивался. В свете мелькали фигуры кружащихся у столба крупных существ. Они метались вокруг света, словно стрижи.

- Ангелы! - воскликнул дед Мертвец. - Что-то хорошее будет!

По щекам деда потекли слёзы радости.

Через час столб исчез. До самого утра я не мог сомкнуть глаз. Утром я пошёл к Семёнычу, взял лопату и пошёл копать.

За миллиарды лет он, конечно, ушёл глубоко под землю. Да и вообще, рассыпался. Ни один предмет не может просуществовать в неизменной форме миллиарды лет. Однако я не мог остановиться. Мной овладела одержимость. Я решил заняться поисками каменного трона.

Засунув кристалл в карман, я копал землю перед стеной моего дома весь день и всю ночь, а потом ещё и утром. Копал, как экскаватор. Как только что призванный на службу армейский раб. Как Эрнест Юнгер во время Первой мировой войны. Я хотел остановиться и отдохнуть, но не мог. Рассудок совсем оставил меня. Иногда от усталости передо мной вспыхивали ослепительные картины. Вот я несусь по тундре, раскинув руки. Набиваю карманы высохшей травой. Говорю с кем-то. Валяюсь в грязи и пытаюсь схватить накатывающие на берег волны.

Много раз лопата ударялась обо что-то твёрдое. Каждый раз я отскакивал, словно наткнулся на бомбу. Это были обычные булыжники и всякий металлолом. Один раз попалась завёрнутая в истлевший брезент винтовка Мосина.

Я нашёл его уже ближе к полдню. Наткнулся прямо на изголовье, на котором сидел ворон с изумрудными глазами. Трон был слишком большим. Откопать его полностью было бы трудновато. Да я и не хотел. Мне хотелось лишь заполучить доказательство или подсказку какую-нибудь. Я откопал часть изголовья, руками очистил его от песка, а после рассматривал его. Сомнений быть не могло. Тот самый трон, который появился ещё до рождения Вселенной.

Это был не камень и не металл. Я приложил к поверхности трона ухо и слушал, надеясь хоть что-нибудь понять. После положил на него обе ладони, да так и сидел. Ещё немного и я сошёл бы с ума в этой яме, да тут надо мной появилась козья голова. Я отпрянул от неё.

- Ты чего тут учудил, Иван? - спросил дед Мертвец, когда я выбрался из ямы.

- Искал кое-что.

- Нашёл?

- Нашёл, - ответил я и выдохнул.

- Там тебя паренёк зовёт на базар, - заговорил дед. - Он какую-то большую коробку для тебя привёз.

- Что?!

Тут я и вспомнил. Надо бежать на базарную площадь и забрать телескоп. Наконец-то! Уже лучше.

Мы с дедом, его козами и коровой сейчас же отправились на базар. Я достал из кармана кристалл и показал деду.

- Вот чего нашёл.

Дед изменился в лице и отшатнулся от меня. Глаза у него полезли на лоб.

- Ты знаешь, что это? - поинтересовался я.

Я сунул камень деду, но он отказался брать его в руки.

- Сигил. Солярный сигил, - прошептал дед. - Светится по ночам?

- Ещё как светится.

- Убери-ка обратно в карман. Ты где его подобрал?

- В тундре. Точно не знаю где. А что это такое?

- Они у нас сыплются иногда с неба во время полярных сияний. Ну, Леший так рассказывает. Я-то сам не видел, чтобы они падали. Леший очень любит эти сигилы. Целый сундук насобирал.

- Так может он и этот заберёт?

- Ты подарить хочешь? - спросил он.

- Да. Что-то мне с ним трудновато.

Дед призадумался и потянул дым из трубки.

- Это правильно, Иван Батькович, - заключил он. - Леший говорил, эти сигилы такое могут показать, чего нам видеть не положено.

Я вытащил кристалл и снова протянул деду. Он достал из кармана котомку.

- Кидай в сумку, - сказал дед. - Сейчас же ему и отнесу. Такому-то подарку Леший будет рад. Я передам, что это от тебя.

После базара я зарыл ямы перед домом, установил в огороде перед полем телескоп, поставил перед ним кресло. Из огорода открывался отличный вид на небо. Плеяды появлялись как раз над лесом.

С меня будто камень спал после того, как я избавился от кристалла. В ожидании звёзд я продремал в кресле до темноты. Когда совсем стемнело, я, продрогший до костей, поднялся и пошёл домой, не в силах больше сопротивляться сну. Так и не увидел ничего.

Глава 11

На следующий день я снова отправился к возвышенности в тундре. Оставленный мной мусор не давал покоя.

Вещи, рюкзак и упаковки из-под лапши так и лежали у колеса. Я прибрал их и лишь на секунду замер и затаил дыхание. Сразу донеслись удары в бубен. Всё ясно. Тут главное – не затихать и не прислушиваться, тогда тундра тебя не заберёт.

Я в раздумьях брёл домой по увядшей траве, кочкам, лишайникам и лужицам. Мои мирские дела окончательно завершились. Впервые в жизни мне особо нечем было заняться. Если призадуматься, обычных людей всю жизнь куда-нибудь гонят. В садик, в школу, в институт, в армию, на войну, на работу, домой после работы, в кредитный отдел банка, в отпуск на Чёрное море, на пенсию, в медленную больничную очередь, в гроб. Человек в этом смысле как рыба, которую несёт сильным потоком. Или даже скорее как бревно.

И так получилось, что меня из этого потока вдруг выкинуло. Учёба и работа завершились. В деньгах я не нуждался благодаря жульничеству деда Мертвеца. У меня даже и планов никаких не было, кроме плана на рассматривание звёзд этой ночью.

Это довольно странно – узнавать нечто родное в чём-то далёком и незнакомом. Ты, к примеру, можешь случайно увидеть на фотографиях в интернете горы Огненной Земли или заброшенные чернобыльские многоэтажки, или пустыню Атакама, или какой-нибудь старинный уютный городок в Италии и почувствовать по нему необыкновенную тоску. Будто именно там твой дом, который ты давно уже покинул. И тебе захочется вернуться, хотя ты никогда не бывал в этом месте. Не бывал даже в похожих местах. И не знал об их существовании.

Примерно эту тоску по дому я и испытывал, когда по ночам рассматривал светящиеся туманы Плеяд. Я видел нечто родное, когда смотрел на звёзды, будто там я появился на свет и вырос, а не в унылой Москве. Я чувствовал себя осиротевшим, но вместе с тем на душе становилось тепло. Невыносимо хотелось вернуться к моим звёздам и туманностям. А раз уж невозможно вернуться, то надо хотя бы не забывать о них и о том, что я чувствовал, глядя на них.

Днём я занимался готовкой еды. На еду я всегда смотрел лишь как на необходимость и не испытывал к ней интереса. В эти осенние дни у меня вдруг пробудилось гастрономическое любопытство. Всю неделю я составлял список того, что хотел бы попробовать, в среду относил его на базар, отдавал водителю, после этого покупал те продукты, которых никогда не пробовал.

Так я продегустировал гору всяких блюд: от морской капусты и крабов до трюфелей и контрабандных французских сыров. Не знаю, где наши торговцы их добывали, но они клялись, что всё натуральное и свежее. Как правило было действительно вкусно. Иногда мне приходилось отыскивать Жорика и отдавать свою добычу ему, поскольку вкус казался слишком экзотичным. Жорик был неприхотлив и смиренно всё съедал.

Под вечер я мыл посуду, отдыхал и снова отправлялся наблюдать за звёздами.

Пришло бабье лето. Ночи становились всё холоднее. Замёрзнув, я шёл в дом, усаживался перед огнём и пил горячий кофе, а после снова возвращался к звёздам.

Ночи удлинялись. Часы вытягивались. Один мой звёздный час растянулся сначала до двух, потом до трёх. Одна ночь стала равна двум ночам. Трём. Четырем. В итоге, под утро отправляясь спать, я чувствовал, что прожил целую жизнь с того момента, как стемнело прошлым вечером. Голова у меня шла кругом от этого. Казалось, что я живу уже сотни лет.

На звёздном небе можно найти много чего интересного. Мне попадались туманности, галактики, планеты. Как-то раз мне попалась комета. Больше всего меня поразила планета с кольцом – я случайно наткнулся на Сатурн. Он казался живым существом. Каким-нибудь древним богом.

Можно бесконечно долго изучать звёздное небо. Тем более летом появятся те звёзды, которые сейчас скрыты горизонтом. На это можно хоть всю жизнь потратить. Я представлял, как буду десятилетиями рассматривать ночное небо, превращусь в деда, доживу до семидесяти лет, а потом помру. Хотя люди в Астрагале не умирают, а уходят в лес. Так даже лучше.

А вообще, желал ли я такой судьбы? Меня она немного пугала.

Спокойствие было нарушено дедом Мертвецом и Семёнычем, которые однажды днём заявились ко мне и объявили, что пришли затыкать утеплителем стыки между бревнами в моей избе, иначе зимой будет дуть от стен.

Пару дней мы конопатили стены уже подгнившие стены. Моя древняя изба долго не продержится. За работой меня вдруг поразила мысль, что и весь Астрагал доживает последние годы. Всё тут было ветхим, тёмным от времени, держащемся на последнем издыхании. Но разве такое вообще возможно, чтобы Астрагал исчез?

Мои гастрономические эксперименты на этом завершились. Опытным путём выяснилось, что самым любимым блюдом является жареный, чуть пересолёный судак. После этого интерес к еде у меня снова пропал вместе с желанием подолгу готовить и мыть гору посуды.

После ремонта я снова ночами лежал на шезлонге недалеко от подземного трона и смотрел на небо. Телескоп пока стоял в сторонке. Вместо кофе я теперь пил горячее коровье молоко.

Полная Луна светила так ярко, что было прямо как днём. Я рассматривал чёрную стену леса и думал о приближающихся холодах. В детстве мне нравилась зима. Когда я отучился и устроился на работу, то зимы стали даваться мне тяжело. Я чувствовал себя разбитым, у меня постоянно чего-нибудь болело в зимние месяцы. Угнетали больше даже не холода, а постоянная темнота.

Главное в зиме – дотянуть до двадцать второго декабря, до дня рождения весны. Потом, в общем, нелегче, но ты знаешь, что день уже начал прибавляться. Так весна будет расти вплоть до двадцать второго июня. А там уже рождается младенец зимы. Света с каждым днём становится всё меньше.

Кто-то вышел из леса. Я замер.

Кажется, это не зверь, а человек появился из-за сосен и елей и стал бродить вдоль них, чуть пошатываясь. Совершенно точно – кто-то неместный. Астрагальцы к лесу даже не приближались, если не считать деда Мертвеца. Но тот лесной незнакомец явно выше ростом и худее.

Когда человек вышел из лесной тени, то я смог хорошо его рассмотреть в лунном свете. Это была высокая сутулая женщина в чёрном длинном платье и с белыми волосами, которые опускались чуть ли не до земли. Что-то ведьминское угадывалось в ней.

Она ходила по полю кругами, после забралась в заросли ивняка и высохшей травы. Она что-то там искала. Из зарослей послышался птичий вопль. Ведьма обеими руками вскинула над головой крупную птицу, похожую на гуся.

Гусь заорал так громко, что я даже зажал уши. Он затрепыхался, замахал широкими крыльями и начал подниматься в небо. Ведьма так и держала его за лапы. Они вдвоём взлетели высоко над ёлками и соснами, а потом полетели над лесом в сторону ослепляюще яркой Луны.

Ведьма и гусь скрылись за лесными кронами, а я всё глядел на Луну. Никогда ещё я не видел, чтобы Луна светила настолько ярко, будто она не отражала солнечный свет, а излучала свой собственный. Если поглядеть на неё в телескоп, то, пожалуй, сетчатки в глазах задымятся.

Из леса донеслось тихое басистое гудение, земля задрожала, потом снова стало тихо. Уже приближалось утро. Я собирался пойти спать, когда услышал, как кто-то колотится в дверь моего дома.

Я малость замешкался, встал и пошёл к посетителю. Это была панночка. Глаза её округлились от испуга.

- Хватил! – сообщила она. – Мертвец хватил!

Она указала трясущейся рукой на собственную шею.

Голос её сбивался. Кое-как мне удалось разузнать, что произошло. Дед Мертвец прошедшим вечером приложил ладонь к её шее. Я сначала не мог понять, чего в этом такого, но быстро вспомнил, что к Мертвецу нельзя прикасаться. А тут он сам прикоснулся к другому человеку.

Я завёл панночку в дом и усадил на стул под висящую с потолка лампочку. В месте соединения плеча и шеи у неё было выразительное пятно, напоминающее ладонь и пальцы. Оно на глазах наливалось темнотой.

- Холод идёт от пятна по всему телу, - рассказывала панночка.

- В городскую больницу может? – предложил я.

- Нет! – отрезала она.

Мы сходили в медицинский вагончик. Там я обработал «рану» перекисью водорода, надеясь, что панночка хотя бы успокоится от плацебо. После я проводил её до дома и отправился к деду Мертвецу, намереваясь узнать, чего он такое учудил и как теперь лечить панночку.

Дверь в доме деда всегда была открыта. Я зашёл, громко постучал, включил свет на кухне. Деда дома не было. Я обошёл всё и остановился у гроба, в котором стоял мешок с кормами для скота. Меня вдруг разбило ощущение беспомощности. Закончились спокойные дни бабьего лета, когда ничего не происходило. Снова в Астрагале началась какая-то жуть. Сам воздух, казалось, гудел от тревоги.

Глава 12

Дед Мертвец окончательно пропал.

- В лесу, наверное, - предположила Марфа. – Начудил и прячется.

Чёрная клякса на шее панночки между тем разрасталась и уже через пару дней стала похожа на небольшой мячик. Панночку мучила не столько боль, сколько тревога и страх. Однако от поездки в больницу она категорически отказалась. Предложение вызвать скорую тоже отвергла, сказав, что это колдовство и чертовщина, а не болезнь.

По утрам я приходил к ней, чтобы осмотреть странную опухоль и втайне ужаснуться тому, как быстро она росла. Скоро и панночке, похоже, придётся топать в лес.

Через неделю опухоль выросла больше головы. Панночка перестала вставать. Марфа принялась за ней ухаживать. Я ещё несколько раз предложил вызвать скорую, каждый раз получая отказ. После, решив, что у панночки растёт вторая голова, махнул на всё рукой.

Дед Мертвец так и не объявился. Никто не знал, как помочь панночке.

Как-то ночью я под убывающей луной разгуливал в поле у леса. Мне хотелось вернуть чудесные дни бабьего лета. Они, в общем, пока ещё даже и не закончились, но всё равно ощущалось, как переменился мир вокруг. Что-то пришло в движение. Будто сидишь в поезде, а он незаметно тронулся и начал набирать скорость, унося тебя в незнакомые места.

Я дошёл до тех кустов, где недавно копошилась ведьма. Как раз в том месте, где она нашла птицу, я обнаружил гнездо и сидящего в ней крупного гуся. Гусь вроде бы спал и не заметил меня. Я тихо отошёл и побрёл вдоль леса.

Не прошло и пяти минут, когда я увидел, как из тундры что-то летит. Небольшой тёмный предмет двигался в мою сторону метрах в двадцати над землёй. Я решил, что там НЛО какое-нибудь.

Через несколько минут он приблизился настолько, что я смог его опознать. Это был мальчик. Когда он стал ещё ближе, я заметил, что он держится за верёвочную лестницу. А потом я, к полнейшему изумлению, увидел самое главное. Прямо надо мной проплывал корабль, к которому и крепилась веревочная лестница. Прозрачный корабль, словно сделанный из стекла. Почти невидимый. Заметить его можно было только благодаря преломлению света от Луны и звёзд. У меня перехватило дыхание, когда я понял, насколько огромен корабль. Его ход ощущался даже на земле в движении потока воздуха и непонятных звуках над головой.

Испуганный мальчик обеими руками цеплялся за ступеньки лестницы. Иногда он бросал взгляд вниз, после снова утыкался лицом в плечо. Вряд ли он мог заметить меня в темноте.

Корабль пролетел надо мной и отправился в лес, унося с собой мальчика.

Я в ошеломлении какое-то время брёл непонятно куда. В лесу опять запел уже позабытый хор, и я тогда, заткнув уши ладонями, помчался домой.

Да что за ночь такая?! Перед домом бродил двухголовый человек. У меня чуть инфаркт не произошёл, прежде чем я вспомнил о панночке.

- Эй, панночка, что случилось? – спросил я.

Одной рукой она поддерживала гигантскую опухоль. Выглядела она очень испуганной.

- Кто-то шевелится, - сказала панночка и указала на опухоль. – Там внутри кто-то сидит.

- Ох, - выдохнул я.

Мной начала овладевать паника. Ладно, спокойно. Ничего страшного ещё не произошло.

Мы зашли в дом. Я осмотрел опухоль. Тут и без всяких УЗИ было заметно, что под кожей кто-то сидит и вроде бы пытается вылезти наружу. Не опухоль, а кокон какой-то.

- Надо скорую! – потребовал я.

- Нет! – отрезала панночка. - Разрежь кожу. Прямо сейчас. Если ты не сделаешь, то я сама разрежу ножом!

Я ещё поуговаривал её и в итоге побежал в медицинский вагончик за инструментами. На бегу я думал о том, что меня посадят в тюрьму за это, но остановиться уже не мог. Мне и самому было невыносимо наблюдать за тем, что происходило с панночкой. Марфа знала, что меня уволили, но не стала забирать ключи от медицинского пункта. В вагончике было очень холодно. Я скидал в рюкзак всё, что могло пригодиться, и помчался обратно.

Кое-как я собрался и даже успокоился к началу операции. Я разложил всё необходимо на столе. Под столом поставил массивный ржавый топор, который уже давно нашёл на печи. Я всерьёз опасался, что в коконе панночки сидит какой-нибудь ксеноморф. Вот сделаю разрез на коконе, а мне в лицо бросится клешня и отложит яйца у меня во рту. Вот с этого меня забирала жуть.

Мне нередко приходилось резать пациентов. Конкретно из-за этого я не переживал. Сделал я всё быстро и аккуратно. Из разреза на коконе вывалился младенец. Если бы я не успел подхватить его, то он брякнулся бы на пол.

Это была девочка. Она покашляла, поморгала, а потом взглянула на меня и затихла. Глаза у неё сияли тем изумрудным цветом, который был у сидевшего на троне мальчика. Она смотрела прямо мне в глаза. Смотрела так, будто знала обо всём на свете. Видела и моё прошлое, и всё, что ждало меня впереди. От её изумрудных глаз стало невыносимо. Словно на июньское утреннее солнце смотришь.

- Можешь теперь алименты с деда Мертвеца требовать, - сказал я панночке и попытался передать ребёнка.

Панночка даже не взглянула не девочку и брать отказалась.

- Можно идти? – спросила она, уставившись на пол.

- Какое идти? Надо разрез зашить.

Я укутал девочку в одеяло и положил на стол посреди инструментов. Пока я накладывал швы, девочка внимательно наблюдала за нами. Она за всё время не заплакала и не издала ни звука. Я даже прервался, чтобы проверить её дыхание и пульс. Бывает, что младенцы сразу после родов не могут дышать. Однако с ней всё было нормально.

Я наложил швы и повязку, подал панночке таблетки, объяснил, чего нужно делать и как вести себя в ближайшие дни, потом переключил внимание на девочку. Ещё раз осмотрел её и перенёс на кровать. Когда я вернулся, то панночка уже исчезла. Меня с этого то ли возмущение, то ли злость взяла. Да, может быть, так оно и лучше. Тётка не в себе. Пусть оклемается.

После я прибрался немного и вернулся к девочке. На меня вдруг навалилась усталость.

- Ох, бля, - прокряхтел я и лёг на пол перед кроватью, где лежала девочка.

Я лежал с закрытыми глазами, скрестив руки на груди. Девочка всё это время молчала. Видимо, спала.

Через полчаса я пришёл в себя и поднялся. Девочка спокойно и строго взглянула на меня.

- Ты чего такая серьёзная? – сказал я и дотронулся пальцем до её носа.

Дождусь утра, а потом пойду к Марфе, чтобы решала вопрос с новым жителем Астрагала. Но до утра долго ещё. Буду пить кофе с грецкими орехами. Я включил чайник, поставил кипятиться молоко и опять помчался в вагончик. Где-то там были соски и бутылки для кормления новорождённых.

Вернулся я как раз вовремя. Молоко вспенилось и чуть было не убежало. Набегался я этой ночью, ничего не скажешь.

Пока молоко остывало, я растопил печь и почистил грецкие орехи. После я вылил молоко в бутылку, надел на неё соску, подхватил чашку с кофе и ещё одну – с грецкими орехами и пошёл к девочке. Спать она и не думала. Я расположился рядом и поднёс соску с бутылкой к её губам. Мне приходилось ранее принимать роды, но я не знал, как правильно кормить новорождённых. Впрочем, в нашем случае это было и необязательно. Девочка ухватилась за соску и принялась с звериной жадностью высасывать молоко, а потом вдруг достала руки из-под одеяла и схватила бутылку.

Я охнул от неожиданности. Новорожденные не умеют пользоваться собственными конечностями. Моя подопечная не только осознанно управляла руками, но ей даже хватало сил самостоятельно держать бутылку.

Молоко быстро закончилось. Пустую бутылку я отобрал. Девочка не очень-то хотела её отдавать. Затем я пил кофе с грецкими орехами и листал книгу. В избе недавно нашлась старинная книга про приключения Карандаша и Самоделкина. Несколько страниц было вырвано, на листе с аннотацией имелась сделанная ручкой корявая надпись «АНЕ НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ», а так книга хорошо сохранилась. В ней были яркие рисунки. Их-то мне и нравилось рассматривать: автомобили, пираты, пони, корабли, городские улицы. Других развлечений в избе не было.

Я сидел в кресле у изголовья кровати. Девочка изо всех сил косилась на меня.

- Ты чего не спишь? – спросил я у неё и передвинул кресло к середине кровати, чтобы девочке было удобнее смотреть на меня.

Орехи и кофе закончились. Я перелистал книгу несколько раз и положил на пол. Время будто остановилось – сижу тут сотню лет уже. Девочка внимательно осмотрела свои маленькие пальцы, потом снова уставилась на меня.

Смотреть ей в глаза по-прежнему было невозможно. Сложно объяснить, почему. В ней было что-то нечеловеческое, что-то не умещающееся в сознании. Это как я детстве однажды не мог проглотить таблетку, казавшуюся слишком большой, так и сейчас не мог принять существование этого младенца с изумрудными глазами, в которых разгоралось нечто непознаваемое. Я не мог понять и объяснить то, что вижу, когда заглядываю в её глаза. В меня это просто не влезало.

Девочка закрыла глаза, а когда я, решив, что она спит, присмотрелся к её лицу, она их снова открыла, и я отвернулся. Всё это повторялось снова и снова. Так мы играли в гляделки до тех пор, пока за окном не начало светать.

На рассвете я опять налил молока в бутылку и вручил девочке. В этот момент явно почувствовался запах табака деда Мертвеца. Где-то он расхаживал поблизости. Я бросился на улицу и натолкнулся на деда в двери.

- Кого я вижу! – воскликнул я.

- Здравствуй, Иван. Где Существо?

- Какое существо? – спросил я.

До меня тут же дошло, что он имеет в виду.

- Там, - сказал я и махнул рукой в сторону спальни.

Дед двинулся к спальне.

- Ты это, дед, к новорожденным нельзя с куревом, - сказал я.

Неохотно, но дед Мертвец повиновался и отдал дымящуюся трубу. Впрочем подходить к ребёнку он не стал. Дед выглянул из-за косяка спальни и несколько минут разглядывал ребёнка. Потом подошёл ко мне.

- Ну и дела, - сказал он, вздохнул и почесал голову.

- А что происходи-то? – спросил я. – Откуда этот ребёнок? Зачем ты панночку хватил?

- Я и сам ничего не знал. Панночку хватил, потому что леший так попросил, когда ему твой солярный сигил передавал. «Пришло, - говорит, - время». Дал мне пучок астрагалов и велел в ладонях его перетереть. Лешия этого разве поймёшь?

- Леший опять…

- А панночка-то где? – опомнился дед.

- Сбежала.

- Как сбежала? И Существо бросила?!

- Выходит, так.

- Сбежала!? Я ей покажу! – сразу раздухарился дед Мертвец.

- Пусть в себя придёт, - сказал я. - А то вдруг и с этим ребёнком что-нибудь сделает.

- Нет! Я ей всё разъясню сейчас! – не отступался дед.

- Рано ещё. Пускай спит. Давай уж после обеда тогда.

Дед понемногу стих и согласился со мной.

После обеда они вдвоём заявились ко мне. Я сразу заметил, что панночка освободилась от сапожищ и теперь носила туфли.

- … Леший тебя от напасти освободил, а ты чего наделала?! Бросила Существо! – голосил дед.

Перепуганная панночка хотела что-то ответить, но дед не дал.

- Знаешь, что будет, если Лешию станет известно?! – говорил он. – Вот и я не знаю!

Я закутал девочку в одеяло и вручил панночке. Она побелела и чуть в обморок не упала. Это всё несправедливо, конечно, было.

- Не волнуйся ты так, - сказал я. – Если надо будет, я помогу.

Панночка вроде чуть успокоилась после моих слов. Она села на стул и начала рассматривать ребёнка.

- А что это тут за ведьма рядом с лесом в последнее время ходит? - обратился я к деду.

- Высокая такая? - спросил дед.

- Она. На гусе ещё летает.

- Это Полудница, - ответил дед. - Ты к ней не приближайся.

Они ушли и я, наконец-то, остался один. После этих бесконечных часов, проведённых у кровати ребёнка, я чувствовал себя как выжатый лимон. Даже просто находиться с девочкой почему-то было нелегко. От напряжения в голове гудело.

Вместе с тем казалось, будто у меня забрали самое дорогое, самое удивительное сокровище. Произошло чудо какое-то, да я ничего не понял.

На улице светило солнце. Всё было каким-то ярким и свежим. Осенние желтизна и серость сияли под голубым небом. А я-то был уверен, что зима здесь уже в августе начнётся.

Глава 13

Не знаю, чего там дед Мертвец наплёл местным, но нового жителя Астрагала они не называли иначе, как «Существом». Астрагальские бабки и дедки страшно боялись девочку. Они даже не приближались к ней и не заходили в дом панночки, хотя очень хотели посмотреть на неё. Как волхвы они выстроились перед домом панночки, по очереди вставали на скамейку перед окном и глазели на лежащего в кровати ребёнка.

Самое удивительное, что росла она очень быстро. На второй день уже переворачивалась и ползала по кровати. А ещё девочка очень много ела.

По утрам я приходил домой к панночке, чтобы посмотреть, как заживают швы. Кожа её быстро приняла нормальный вид и села на место.

На третий вечер панночка взмолилась о помощи.

- Существо совсем не спит. И постоянно требует есть! – жаловалась она. – И я тоже не сплю уже третий день.

Местные по-прежнему боялись девочки. Деваться некуда. Я согласился забирать её после обеда и держать до вечера у себя. Мне было жаль панночку. Её больше не утягивало в небо, но всё-таки несправедливо было взваливать на неё всё это.

- Только ты имя для неё придумай сначала, - поставил я условие.

- Имя? – спросила она.

- Ага. Нужно же девочке имя какое-нибудь.

Так девочка стала Агнешкой. Я отнёс её к себе и покормил манной кашей. После Агнешка лежала на кровати и рассматривала картинки из книги про Карандаша и Самоделкина. Я перелистывал страницы, а она заинтересовано гримасничала при каждой новой картинке. Так я и решил, что нашёл для девочки занятие до самого вечера, отдал книгу и уселся в кресло. Прошло-то всего полтора часа, а я уже без сил.

Не заметил, как заснул, а проснулся я от громкого смеха. Меня в кресле подбросило от неожиданности. Агнешки на кровати не было. Хохот доносился из соседней комнаты. Я выскочил из спальни. Агнешка стояла перед сервантом с запылёнными стёклами, будто покрытыми катарактой. Ножки у серванта были отломаны ещё до меня.

Одной рукой она упиралась в сервант и заливисто смеялась, опустив голову. Когда смех иссяк, она посмотрела перед собой и снова безудержно захохотала. Всё это было и жутко, и смешно одновременно. Меня вдруг бросило в холодный пот. Я подкрался к ней, желая узнать, из-за чего она так веселится.

В серванте стояло зеркало. В него-то Агнешка и смотрела. Собственное отражение заставляло её безудержно смеяться.

Так Агнешка встала на ноги уже в третий день жизни. До меня не сразу дошло, что проблемы от этого только увеличились. Под вечер я, не пойми в который уже раз, варил для неё кашу. Когда всё было готово, я пошёл за Агнешкой и обнаружил её сидящей перед открытым холодильником. Она мусолила вытащенный оттуда французский сыр. Когда я отобрал сыр, она гневно закричала.

Пришлось перетереть сыр на тёрке и отдать ей. Ела она даже больше, чем я. Всё это вгоняло в отчаяние.

Когда я одевал её перед тем, как вернуть панночке, было явно заметно, насколько крупнее и тяжелее стала Агнешка всего за один день. Покидая мой дом, Агнешка прихватила большую серебряную ложку дореволюционных времён. Девочка не хотела расставаться с ней. Бабки и дедки разбегались с пути, едва завидев Существо в моих руках.

Я вручил Агнешку панночке и предупредил о том, что девочка уже ходит и разоряет холодильник. Панночка вроде выглядела отдохнувшей и повеселевшей. Её, наконец, настигло счастье от того, что больше не нужно носить сапожищи и бояться неба. Минула эпоха невзгод и опасностей. Мне и самому стало радостно от этого. На этом я с ней и попрощался, пообещав завтра днём зайти за девочкой.

«Долго так не будет продолжаться», - думал я, когда впотьмах плёлся домой. К концу года Агнешка вырастет до гигантских размеров и съест всех нас. Ну, да ладно.

Дом панночки располагался недалеко от зарослей астрагала, пересекавших поле. И где-то среди них я заметил нечто слабо светящееся. Усталость мигом исчезла.

Светящаяся тень двигалась по полю со стороны леса. Я спрятался за деревом, подождал, пока она удалится, а потом пошёл за ней.

Тень перемещалась зигзагами. Я следовал за ней, повторяя маршрут. Так мы покинули окружавшее лес поле и вышли к тундре. Впереди показалась невысокая гора.

И тут у меня возникло одно предположение. Тень двинулась левее, а я забежал на гору, спустился и спрятался за валуном. Через несколько минут тень возникла из-за горы и стала приближаться ко мне. Кажется, предположение оказалось верным. Тень не просто так блуждала по степи. Она следовала строго над астрагалами.

Хотя уже заканчивался сентябрь, а эти астрагалы до сих пор цвели и вроде не думали увядать. Ещё в августе - сразу, как только цветки зацвели, - я приглядывался к ним, и подумывал о том, что их заросли напоминают извилистую дорожку. И они действительно оказались дорожкой, начинающейся где-то в лесу и уходящей в тундру.

Астрагаловая дорожка пролегала метрах в пяти от валуна. Тут можно хорошо разглядеть светящегося инопланетянина. Я почему-то решил, что это инопланетянин. Такой, как в фильмах, - с треугольным черепом и большими глазами.

Однако это был мальчик лет десяти. Он прошёл мимо меня с опущенными глазами и сложенными руками. Он вроде бы шагал, при этом его ноги не касались земли и не приминали астрагалы.

Он больше походил даже не на человека или инопланетянина, а на эльфа. Плечи его покрывал серый плащ. На длинных золотистых волосах лежал сплетённый из астрагалов венок. Восторженное и строгое лицо светилось изнутри мягким, волшебным светом.

Мальчик был необыкновенно красив. Не по-людски красив, не по-животному. Он был красив, как вспышка грозовой молнии июльской ночью, когда заканчивается долгая засуха. Как ожившие после зимы холмы, желтые от одуванчиков и весеннего света. Как зимнее море, над которым расползается грозная буря.

От этой потусторонней красоты во мне что-то поменялось. Я словно всю жизнь провёл в тесной темнице, а тут вышел на волю, увидел ясное небо и солнце и осознал, что мир совсем не такой, каким я его себе представлял. Я почувствовал себя свободным. И это было совершенно новое чувство.

Мальчик ушёл вглубь тундры по астрагаловой дорожке. В полной темноте я возвращался в деревню. Уже перед домом у меня созрел план. Я вознамерился пройти вдоль астрагаловой дорожки и узнать, где она заканчивается. Правда, тревожно немного. Путешествия по тундре и лесу заканчивались весьма болезненно и были небезопасными. Но я уже понимал, что не смогу остановиться. Дух странствий и исследований полностью завладел мной.

Впрочем, очередное путешествие состоится нескоро. За полдня, поди, не успеешь добраться до конца дорожки. Если уж уходить в тундру, так на весь день. У меня же вторую половину дня сейчас занимал уход за обжорой.

На следующий астрагальские волхвы выстроились перед домом панночки с дарами: крупами, фруктами и овощами, молоком, мёдом, рыбой, мясом. За ночь Агнешка съела всё, что было съедобного в доме панночки.

Панночка предупредила, что Агнешка больно кусается. Наряженная в старое платье девочка как зверёныш металась по дому. Подол платья мчался за ней, собирая с пола пыль. Всего за одну ночь волосы на её голове выросли на несколько сантиметров. Волосы у Агнешки были серебристого цвета, почти седые.

На меня снова напала жуть от всего этого. Помню, в детстве посмотрел «Собачье сердце» и меня так напугал обмотанный бинтами Шариков, игравший на балалайке, что я включил другой канал. И сейчас я испытывал почти тот же самый ужас, глядя на инородное дитя. Но на выходе я почувствовал не желание спрятаться, а злость. Мне не хотелось мириться с этим страхом перед ребёнком.

Я поймал носившуюся по дому панночки Агнешку. В руке её была та большая серебряная ложка, которую она забрала у меня.

- Ну-ка покажи зубы, - сказал я и опустил пальцем её нижнюю челюсть.

Зубы у неё действительно прорезались. Ровные, белые зубы. Клыки только выдавались чуть больше меры, отчего Агнешка напоминала вампира.

Агнешка брякнула меня ложкой по пальцам, вырвалась и ускакала.

- А она не говорит ещё? – поинтересовался я.

- Нет. Даже не пыталась, - ответила панночка. – Только ложкой по столу колотит.

- Зачем?

- Она так сообщает, что пора есть. Усядется за стол и как хлопнет по крышке! И будет так колотить, пока ты перед ней тарелку с едой не поставишь.

- Мда, плохо дело. Припасов у меня не так много, - признался я.

- Мне сегодня много всего подарили. Надо попросить, чтобы отнесли тебе.

Панночка одела Агнешку в тёплую одежу. Я взял девочку за руку и повёл к себе. На улице моросил дождь. В Астрагале всё стало сырым и тёмным прямо как в фильме про вампиров из Трансильвании.

Перед моим домой девочка остановилась и с целый час рассматривала лес. Лицо её оживилось, в изумрудных глаза засияла трогательная мечтательность. Мне даже хотелось сфотографировать её, но камер в деревне не было. Агнешка становилась необыкновенное симпатичным, чудесным ребёнком, когда спадала бесовщина, и она успокаивалась.

Это был единственный час, когда она вела себя смирно. Агнешка утихала и садилась, только когда ела, всё остальное время она носилась, кувыркалась, ползала, раскачивалась, размахивала руками, гримасничала, смеялась без всякой причины. За весь день она ни разу не села и не легла. Но я был к подобному готов, поэтому меня не так уж и сильно вымотало, как я ожидал.

Один раз у неё получилось укусить меня за руку, когда я натаскивал на неё слюнявчик – ела она очень неаккуратно. К счастью, прокусить кожу у неё не получилось. На большом пальце закраснели следы от её клыков.

К концу дня она выросла до размеров пятилетнего ребёнка, её серебристые волосы опустились до плеч. Я попробовал поговорить с ней, однако она не обращала на меня внимания. Глухонемая, наверное, - решил я, после одел и повёл к панночке.

На улице она вдруг вырвала ладонь из моей руки и с необыкновенной быстротой помчалась в сторону леса, утонувшего в осенней мгле. Я с трудом нагнал её уже посреди поля.

- Куда? – сказал я, схватил Агнешку и поднял на руки.

Она зарычала как зверёныш, попыталась укусить и сильно треснула ложкой мне в лоб. Я отобрал у неё ложку.

- Тихо! Всё равно не отпущу, - сказал я.

Девочка ещё недолго рычала и пыталась вырваться, а потом вроде бы притихла. Я поставил её на ноги, вернул ложку и повёл к панночке.

Панночке я рассказал обо всём, что произошло за день, и предупредил о склонности девочки к побегу. Затем я осмотрел швы на её шее, предложил снять их уже завтра и попрощался.

В каком-то смысле, даже хорошо было бы, если бы все дети росли так быстро, как Агнешка. А то ведь ребёнка сначала надо выносить девять месяцев, а потом ещё несколько лет быть накрепко привязанным к нему. Может статься, все страдания, связанные с рождением и воспитанием детей, – это такой эволюционный ограничитель рождаемости. Природе не нужно слишком много людей, вот она и заставляет их мучиться даже с одним ребёнком. Интересно, как бабы справлялись, когда по шесть или десять детей рожали? Ясно, там большая семья и община помогали, но всё равно же тяжело.

За такими мыслями я брёл вдоль астрагаловой дорожке в сторону леса, надеясь снова повстречать эльфа. Небо затянуло облаками. Темно, хоть глаз выколи.

Я уже находился недалеко от леса и подумывал повернуть обратно, когда увидел слабое свечение между деревьями. Астрагаловая дорожка проходила рядом с брошенным гусеничным трактором. За него я и встал.

На сей раз по дорожке шагал не мальчик, а высокий мужчина ростом под два с половиной метра. За ним шла лошадь.

Мужчина принадлежал к тому же роду, что и мальчик. Он был так же статен, красив и благороден и светился изнутри. Чёрные волосы спадали до самой поясницы. Из-под серого плаща торчал спрятанный в ножнах меч, на голове лежал астрагаловый венок.

За эльфом следовал стройный скакун с длинной гривой. Когда они уже прошли мимо, лошадь остановилась, развернулась и взглянула на меня. И меня снова охватило то удивительное чувство большого открытия.

Глава 14

На следующее утро по Астрагалу ходили непонятные волны.

Все предметы в доме начинали дрожать, прямо как от стиральной машины, перешедшей в режим сушки. Тряска усиливалась. Нарастал низкий гул, похожий на гул от большого самолёта, но ещё ниже и басистее. Гул усиливался и через несколько минут достигал максимума, будто этот самолёт пролетал прямо над крышей. В этот момент иногда доносился жуткий треск. Всё в доме подпрыгивало и ходило ходуном. Стены и предметы делались дымчатыми, волнистыми, прозрачными. Потом гул постепенно стихал. Стулья, столы и тарелки успокаивались. Предметам возвращалась вещественность, они снова становились прямыми и твёрдыми. Наступала тишина. Ничего не было слышно, кроме собственного дыхания. А через пару минут опять всё начинало дрожать - шла новая волна.

За окном совсем ничего не было видно. На улице стоял густой, чёрно-серый туман. Я не понимал, как лучше поступить: оставаться дома и ждать, когда крыша и стены обрушатся на мою голову, или выбегать на улицу в туман. Непонятно, чего в нём спрятано. В итоге я оделся потеплее, забрался под большой письменный стол и, как дурак, пару часов сидел под ним пытаясь прикинуть, за какое время спасатели успеют приехать и достать меня из-под завалов. Когда волна достигала максимума, я затыкал уши ладонями. Слушать могучий гул и треск было совершенно невыносимо.

Часа через два каждая новая волна становилась всё тише. Гул последних волн был еле слышен и доносился откуда-то издалека. К обеду всё закончилось. Туман рассеялся.

Я очень плотно пообедал, наелся горького шоколада, чтобы компенсировать потрясения последних часов, и вышел из дома.

На стенах домов, на крышах, на ржавых тракторах, на заборах, в общем, повсюду сидели крупные чёрные слизняки размером с жабу. Видать, правильно я поступил, что остался сидеть дома под столом. Чёрт знает, чего тут происходило утром.

Перед домом панночки валялся огромный кальмар длинной метров в десять. Вокруг него уже собралось несколько бабулек.

- Прямо как после новогодних праздников, - сказал я, когда подошёл к ним. – Надо доедать, пока не испортилось.

Бабульки захохотали и замахали руками.

У панночки меня ожидал сюрприз. Хотя ожидаемый, конечно. Агнешка сбежала.

- Со вчерашнего вечера она совсем ничего не ела, - рассказывала панночка. – Под утро смотрю, а дверь открыта. Ушла и не возвращалась.

Панночка была расстроена и встревожена. А я-то думал, она только обрадуется освобождению.

- Она ведь не совсем ребёнок, - сказал я панночке, когда снимал швы с её шеи. – Убежала в лес и, возможно, не вернётся уже. Ты не переживай. Живи, как раньше жила.

Ну, всё. Опекунство, судя по всему, закончилось. Теперь можно отправиться в путь и узнать, куда ведёт астрагаловая дорожка.

Да не тут-то было. Несколько дней лил непрекращающийся ни на минуту дождь. Хорошего в нём только то, что он смыл отвратительных слизняков. Валявшегося у дома панночки кракена, который весьма полюбился Жорику, Семёныч на тракторе оттащил куда-то в тундру.

Агнешка так и не объявилась, а значит, пора в поход. На этот раз следовало основательно подготовиться. Я упаковал в рюкзак тёплые вещи, много еды, ножи, топорик, спички, три фонарика, пакеты, верёвку, медицинский жгут, бинты, антисептики и ещё кучу всего. Много лишнего, конечно. Зачем в тундре топорик и спички? Понять я не мог, но всё же взял с собой.

Судя по поднимающемуся от бань дыму была суббота, когда я отправился к дорожке. Всё вокруг почернело и отяжелело от дождей. По пути я зашёл к Марфе и предупредил, что ухожу в тундру - день или два меня не будет. Марфа, конечно, сразу принялась отговаривать. Но было поздно уже.

Напоследок я заглянул к панночке, чтобы узнать новости об Агнешке. Она так и не появлялась. Я с чистой совестью отправился к астрагаловой дорожке. Ну всё, поехали.

Эта жажда странствий, пробудившаяся летом в астрагальском лесу, носила, прямо сказать, психопатический характер. Как азартные игроки не могут остановиться и проигрывают всё, так и я не мог успокоиться, увидев в лесу или тундре дорогу, которая уходит неизвестно куда. Мне непременно нужно было узнать, что там впереди и где она заканчивается. И гори оно всё огнём.

Тучи развеялись. Было солнечно и свежо. Я быстро шагал вдоль цветочной дорожки. Энергии хоть отбавляй и настроение отличное.

Хорошо заметная дорожка уводила в незнакомую часть тундры. Я всё пытался прикинуть, сколько следует идти. Дорожка может, допустим, на сотню километров вытянуться. Буду идти, пока не начнёт темнеть. А потом пойду назад и с фонариком вернусь домой. С дорожкой этой в тундре не заблудишься.

В какой-то момент астрагалы вывели меня совсем близко к дороге на Дальние Зеленцы, после повернули на север. Недалеко от дороги возвышалась пологая гора. На горе стояли палатки, а внизу - несколько джипов. Уже и позабылось, что за пределами Астрагала есть жизнь. Всё это неприятно удивило меня. Я не любил тот далёкий мир людей и не хотел о нём вспоминать. Принесла же нелёгкая каких-то поросят в мою тундру. И чего им дома не сидится?

Из-за горы появились двое мужчин. Один - длинный, другой - маленький и круглый, похожий на мячик. Длинный помахал мне рукой. Я не стал отвечать, развернулся и пошел.

За спиной послышался голос.

- Подождите, пожалуйста!

Это короткий бежал за мной и кричал. Я остановился.

Короткий быстро нагнал меня. Он имел радостный, жуликоватый вид, прямо как у продавца ненужных товаров. На носу сидели круглые очки, под носом темнели усы, как у Гитлера. Странный тип. Явно неместный.

- Здравствуйте! Вы заблудились? - дружелюбно спросил он.

- Нет, - ответил я.

- Может вам помощь какая нужна?

- Всё нормально. Зря беспокоились. Благодарю.

Я уже хотел распрощаться, как подошёл длинный. Конечно, не мне - жителю Астрагала - размышлять о странностях, но длинный казался ещё более странным, чем Гитлер. Я сразу вспомнил о стоявшей в серванте курительной трубке, изображающей чёрта. Длинный мужчина выглядел прямо как тот чёрт. У него были хитрые глаза, бородка, улыбочка. Может и рога имелись, но на голове лежал берет. Тонкую шею покрывали волосы. Или не волосы даже, а шерсть. Серая крысиная шерсть. Одет он был очень элегантно. Сразу видно, что богатенький тип. Прямо мистер Чёрт какой-то.

- Молодой человек заблудился? - с акцентом спросил он.

- Не. Я живут тут рядом?

- В Астрагле?

Мистер Чёрт картавил. Так вроде бы немцы картавят. Французы картавят горлом, а немцы немного иначе. Не пойми, как у них это получается.

- Ну, да, - подтвердил я.

Мистер Чёрт сразу переменился в лице. Правая бровь заинтересованно приподнялась. Гитлер заулыбался ещё шире. Он развернулся и кому-то махнул рукой.

- О, Астрагал, - сказал мистер Чёрт. - Скажите, а дед Мертвец всё ещё там?

- Ага. Корову себе завёл.

Я немного смутился. Что-то тут было нечисто. Из-за горы вышли три женщины и направились к нам.

- И не скучно молодому человеку жить в Астрагале? - спросил Гитлер и подмигнул. - Там одни бабки да дедки. Никаких тебе развлечений.

- Неприлично спрашивать о таком, - по-дружески осадил Гитлера мистер Чёрт. - Моё имя Самаэль.

Мистер Чёрт протянул руку.

- Иван, - представился я и пожал его руку.

Пальцы у него были длиннющие, узловатые и холодные.

- Я - Патут, - следом доложил Гитлер и сунул мне ладонь.

Имя что ли такое? Я и не разобрал даже. То ли Батут, то ли Батат.

- Мы, знаете ли, художники, - заговорил мистер Чёрт. - Приезжаем сюда каждую осень, чтобы изобразить тундру.

- А я врач, - ответил я. - Приехал работать фельдшером в Астрагал.

- Врач? Прекрасно! Давно ли приехали?

- Летом.

Я не понимал, зачем рассказываю о себе. Мистер Чёрт хоть и выглядел жутковато, но он был обаятельным и располагал к себе. И голос у него такой приятный, выразительный и глубокий, что даже Левитан удавился бы от зависти.

- Летом? Вы приехали один?

- Да.

К нам подошли три женщины. Они были на удивление красивы. Лица их светились от веселья и энергии.

- Что же, если всё хорошо, то не будем вас задерживать, - сказал мистер Чёрт. - Хотя… Может, желаете составить нам компанию? Это наши художницы.

Мистер Чёрт кивнул на женщин. Они рассмеялись. Выглядели они не как художницы. Скорее как венесуэльские модели, участвующие в показах нижнего белья.

- Наши молодые ученицы, - продолжал мистер Чёрт. - Их, как вы видите трое. А нас всего двое. Поможете нам развлечь их?

- Соглашайтесь, соглашайтесь! - присоединился Гитлер. - Когда ещё такая возможность представится?

Я пожал плечами и уже хотел согласиться. Им удалось застать меня врасплох. Гитлер подхватил меня за локоть и повёл к джипам.

- Хочу сказать, вы не только весело проведёте время, но и с большой пользой! - горячо разглагольствовал Гитлер. - Эх, везунчик же вы! Подумать только, какая встреча! И где?! В тундре!

Я обернулся, посмотрел на астрагаловую дорожку. Что-то мигом во мне перевернулось. Я вымокну, натру мозоли, замёрзну, устану, но место моё там - в уснувшей предзимней тундре. Даже мистеру Чёрту не под силу одолеть дух исследований. Да ну вас всех!

- Нет, пожалуй, - сказал я и высвободил руку.

Гитлер выпучил глаза.

- Да что вы?! - воскликнула одна из женщин и засмеялась. - Пойдёмте же с нами! Вам понравится!

Она попыталась взять мена за руку. Я отстранился.

- Дела у меня, - сказал я. - Надо идти.

- Дела? Вот как, - проговорил мистер Чёрт. - Что же, похвально. Полагаю, мы ещё с вами встретимся. Всего хорошего, Иван. Передавайте привет Мертвецу.

Я пошёл не напрямую к дорожке, а сделал большой крюк. Не хватало ещё, чтобы они за мной увязались или заметили астрагалы и догадались, куда я иду.

Слежки не было. Я вернулся к астрагаловой тропе и продолжил путь, мгновенно позабыв о произошедшем.

Тундра в этих местах была по-особенному ровной, сухой и уютной. Иногда я переходил на бег, опасаясь, что не дойду до конца до прихода темноты. Астрагаловая дорожка, между тем, стала почти прямой. В начале пути она постоянно петляла.

Светило солнце, однако создавалось впечатление, что свет идёт не от солнца. Мена окружали потоки тёплого, желтого сияния. В воздухе стоял непонятный звук, напоминающий жужжание шмеля. Голова кружилась от всего этого. Но вместе с тем, надо мной нависало что-то зловещее. Лезу, куда не следует. Солнце уже клонилось к горизонту. Я заставил себя сделать привал.

Я расстелил плед на лишайниках, снял сапоги, закутал ноги в свитер, расселся на пледе, плотно поел, выпил чаю из термоса. Потом лёг. Я смотрел в небо и прислушивался, опасаясь услышать знакомый бой барабана. Всё тихо. Значит, можно отдохнуть немного.

Проснулся я оттого, что начал замерзать. Солнце опустилось ещё ниже и стало более крупным. Тундру наполнила туманная дымка, пылавшая под солнечными лучами. Я быстро собрался и продолжил путь, уже подумывая о том, что пора возвращаться. Впрочем, когда я согрелся, мысли о возвращении прошли. Непонятная сила гнала меня вперёд.

Скоро небо заволокло тучами, подул холодный ветер, а там и темнеть начало. Я то бежал, то шёл, уже и не надеясь добраться до конца астрагаловой дорожки. Становилось всё темнее. На меня напал страх оттого, что я посреди тундры и непонятно где. Однако остановиться я не мог до тех пор, пока в сумерках передо мной не возникло что-то большое.

Сначала я принял их за постройки, но когда приблизился, то обнаружил гигантские деревья, похожие на дубы. Листья деревьев слабо мерцали в полумгле.

Это место напоминало оазис. Гиганты окружали невысокую гору. Прямо к ней и вела астрагаловая дорожка. Я остановился. От волнения сердце забилось ещё быстрее.

Полчаса ушло на то, чтобы обойти вокруг гору и деревья. За оазисом дорожки уже не было. Именно здесь она и заканчивалась. Кажется, пришёл.

Обходя гору, я надеялся увидеть эльфов. Да под деревьями вроде бы ни души. Совсем уже стемнело. В темноте я отыскал астрагалы и, крадучись, пошёл к горе.

У деревьев я остановился, ещё раз всё оглядел. На горе стояла большая статуя эльфа. Одну руку статуя подняла над головой. В пальцах она держала серебристую жемчужину, ярко сверкавшую в темноте.

В горе темнела пещера. В неё и уходили астрагалы. Я постоял несколько минут и двинулся вперёд.

Пещера оказалась совсем неглубокой. Я, наконец, увидел финал моего пути. Астрагалы шли к могучим каменным воротам внутри пещеры.

Я приблизился к воротам, дёрнул за большую ручку. Закрыто. Ну, всё. Цель достигнута! Теперь можно и домой топать. Не так уж сильно я устал. Вот сейчас поем и ещё до двух ночи домчусь до дома, затоплю печь и буду сидеть перед огнём. Хотя придёт ли ко мне покой, когда я так и не узнал, что там внутри?

Из-за ворот вроде бы доносились какие-то звуки. Я приложил ухо и замер.

За воротами звучала музыка. То ли я совсем отвык от любой музыки, то ли эта музыка была какой-то совсем уж необычной. Не музыка даже в привычном понимании, а нечто такое, с чем я никогда не сталкивался.

Я слушал, пока не замёрзло ухо, после развернулся и приложил другое ухо. Оторваться от неё совершенно невозможно. Клянусь, в жизни я не слышал ничего более приятного. От музыки в груди становилось тепло. На меня накатило неудержимое воодушевление. Ты словно ребёнок, а перед тобой весь мир – яркий, огромный, непостижимый - и ты в предвкушении делаешь к нему первые нетерпеливые шаги.

Когда я в очередной раз разворачивался, чтобы сменить заледеневшее ухо, то увидел знакомое свечение вдалеке. К пещере приближался эльф. Я выскочил наружу и спрятался за большой каменной плитой.

Плита была покрыта узорами и изображениями созвездий. Кто-то столь изящно вырезал на камне всё это, что я даже опасался прикасаться к поверхности.

Высоченный эльф двигался по астрагаловой дорожке. Вернее, это была эльфийка. Её длинные волосы горели, как раскалённый металл. Платье опускалось до самой земли. Лицо казалось строгим, однако глаза сияли от доброты и весёлости. Красота её поражала. Никогда я не видел и никогда уже не увижу ничего и никого более красивого.

Эльфийка подошла к воротам, что-то громко сказала на неизвестном языке, и ворота раскрылись. Льющиеся из-за ворот яркий свет и та необыкновенная музыка заполнили тундру. Меня ослепило и ошеломило.

Позабыв обо всём на свете, я стоял и смотрел в пещеру, когда до меня вдруг дошло, что ворота давно захлопнулись, а вокруг холод и темнота. С неба сыпали крупные снежинки.

Я ничего не понял и не запомнил того, что увидел в открытых воротах. Помнил только фантастический свет и музыку. Я подбежал к воротам и принялся дёргать за ручки. Необходимо немедленно попасть туда.

Я готов был прямо сейчас отказаться от всего, лишь бы ворота впустили меня. Чего она там говорила? Я многократно повторял слова, произнесённые эльфийкой. Ворота не открывались. Потом снова принялся дёргать за ручки и пытался силой открыть ворота. Вконец измучившись, я уселся перед ними. Никуда не уйду отсюда. Буду ждать, пока не откроют. Если надо, то до скончания времён здесь просижу.

Довольно быстро я промёрз до костей. Холод привёл меня в чувство. И чего такое не меня нашло? Сижу тут как голлум, у которого отобрали сокровище.

Кажется, давно уже наступила ночь. Тундру хорошо присыпало снегом. Я вышел из пещеры, нашёл в рюкзаке фонарик, включил и долго стоял, разглядывая то место, где проходила астаргаловая дорожка. От накатывающей паники сердцу стало тесно в груди. То ли я совсем дурак, то ли мне просто не повезло, но цветочная дорожка, по которой я намеревался вернуться домой, была надёжно спрятана под снегом.

Главное - не паниковать. Да как тут можно не паниковать?

Под одним из деревьев лежала большая отломившаяся ветка. Из неё я развёл костёр на горе рядом со статуей, после чего достал из рюкзака все тёплые вещи и надел на себя. Чай в термосе всё ещё был горячим. Я поел и немного пришёл в себя.

Можно откапывать астрагалы из-под снега и следовать за ними. Медленно и трудно, но всё-таки можно вернуться. Первый снег оказался довольно жиденьким. Ну, привет, зима. Действительно, кого только не встретишь в тундре…

Снегопад прекратился, и ветер успокоился. На небе среди туч появились звёзды. В общем-то, я дойду до дома, если так всё и останется.

Я думал и думал и решил подождать в пещере до утра. Блуждать по ночной тундре было страшно. Костёр прогорел и потух. С накинутой на голову курткой я сидел перед углями и вглядывался во мглу, ползающую за деревьями. Так глаза выхватили из темноты висящий в небе шар. Я его заметил лишь потому, что он был ещё чернее этой арктической мглы. Висел он над горизонтом, вроде бы довольно далеко. От шара иногда отделялись жуткие чёрные всполохи, которые разлетались в стороны и таяли в небе, прямо как огонь.

Поначалу я решил, что у меня галлюцинации. А потом я вспомнил его. Да это же тот чёрный шар, появившийся до начала времён. Сияние солярного сигила уже показывало мне его.

Так я и глазел на него, пока мне не стало невмоготу. Душа моя пыталась покинуть тело. В груди стало пусто и холодно. Тогда я отвернулся в противоположную сторону, встал и опёрся на статую эльфа.

Жемчужина в руке эльфа сверкала и переливалась, будто звезда. Её мистический свет обнадёживал и успокаивал. Достать жемчужину невозможно. Слишком уж высоко. А потом я заметил ещё один огонёк. Он то зажигался, то угасал. Происходило это через равные промежутки времени.

Это был электрический свет. Вроде бы свет от маяка. Горел он где-то на линии горизонта с той стороны, откуда приходила астрагаловая дорожка.

А может попробовать махнуть? Отправиться к нему прямо сейчас. До утра долго ждать, а там может метель приключиться или ещё какая-нибудь напасть. Вот сейчас есть возможность выбраться. Почему бы и нет? Я вздохнул от волнения.

Уже через полчаса я шагал навстречу огоньку. Небо полностью очистилось. Когда огонёк пропадал за горами, я шёл по звёздам. Маяк находился где-то к юго-западу от меня. Когда я входил на возвышенности, то снова отыскивал его. От этого сразу становилось радостно. Огонёк вроде бы приближался.

Я довольно сильно удивился, когда начало рассветать. Что-то я совсем потерялся во времени. А значит, пора спешить. Когда станет светло, то маяк потеряется. И я побежал. Через несколько километров я вдруг очутился на дороге и готов был плясать от радости.

Впрочем, дорога вела вовсе не к маяку. Скорее всего, это была вечно пустая дорога на Дальние Зеленцы. До меня никак не доходило, в какую сторону надо идти, чтобы по ней попасть в Астрагал. Тогда я решил продолжать путь к маяку. Если что, то вернусь по следам на снегу. Хотя снег уже начал таять. Кое-где появились тёмные проплешины. Я снова побежал.

Впереди показались косые чёрные избы с провалившимися крышами. Какая-то заброшенная деревня, давно покинутая людьми. А когда я зашёл на возвышенность, то увидел астрагальский лес.

Прямо передо мной в тающем вместе с утренними сумерками снегу притаилось небольшое кладбище. Деревня вымерла и сгнила, а кладбище выглядело ухоженным. Да это же посёлок Геологов. Всё, можно выдохнуть и считать, что я дома.

Маяк находился посреди леса. Я двинулся к краю леса, чтобы вдоль него пройти в Астрагал. Ещё недолго. Приду домой, выпью горячего молока и буду отчаянно спать часов двенадцать или дольше.

Я дошёл до пруда с чёрной водой. За ним вдруг показался человек. Это был сидящий на корточках карлик. Минут пять я присматривался к нему, когда меня вдруг осенило. Да это же Агнешка! Она вроде копалась в земле.

Я подошёл к девочке и остановился перед ней. Агнешка не обратила на меня внимания. Рядом с ней стояла плетёная корзинка с астрагалами. Агнешка моей серебряной ложкой делала лунки и сажала в них цветки.

- Кто же цветы осенью сажает? - сказал я.

Агнешка закопала корень очередного цветка, потом обняла колени руками и взглянула на меня. Лицо её было перепачкано, на голове лежал астрагаловый венок. Такой же венок, какой носили эльфы.

Я заглянул ей в глаза. Казалось, что она не только слышит, но и понимает меня.

- Цветы надо весной сажать. Не приживутся, - сказал я.

Агнешка посмотрела на меня так, будто я совсем глупый. На её лице проявилась насмешливая гримаса. В этот момент что-то большое зашевелилось в высокой высохшей траве неподалёку. Это был кабан размером с медведя.

Кабан рылом рыхлил почву для Агнешки. А на спине кабана расположился ворон-гигант. Он глядел на меня. Тот самый ворон с изумрудными глазами, сидевший на каменном троне. Меня бросило в холодный пот. Я нечаянно соприкоснулся с древними, непостижимыми силами. И это как на утлой надувной лодочке угодить в шторм посреди океана.

Лезу не в свои дела. Я развернулся и пошёл домой.

Глава 15

Через пару дней я зашёл к панночке, чтобы рассказать о встрече с Агнешкой.

- Значит, у неё всё нормально, - с грустью заключила панночка и кивнула.

Панночка быстро преобразилась после того, как напасти оставили её. Она с самого начала была для меня неряшливой бабулькой, а сейчас я вдруг обнаружил, что панночка - милая, симпатичная женщина лет тридцать пяти.

- Она там даже и не одна. С друзьями, - подтвердил я.

Про друзей, правда, я не стал пояснять. Непонятно, чего панночка вообразит, если я расскажу про большого секача и неизвестное воронообразное божество.

- Вот и хорошо, - ответила панночка.

Ещё я повстречал у неё деда Мертвеца. Тот менял сломавшуюся ступеньку на крыльце в доме панночки.

- Знакомого твоего встретил в тундре, - говорю ему. - Вылитый чёрт! Забыл имя его. Он тебе привет передавал.

- Шея волосатая? - спросил дед.

- Ага.

- Так Чёрт и есть. Говорят, геологи когда-то давно пробурили в этих местах глубокую скважину. Оттуда этот Бафомет и вылез.

Я пожал плечами.

- А тебя-то он откуда знает?

- Бафомет всё к лесу пытается подобраться, - ответил дед. - Меня подговаривал помочь ему.

- А что же лес его не подпускает?

- В последний раз, когда он заявился к нам в Астрагал, из леса выскочил неизвестный зверь и гнал его до самых антенн. Леший говорил, что нам тут такие не нужны. Дескать, Бафомет всё искажает. Не наши это, в общем, заботы, Иван.

Насколько ярким и светлым Астрагал был летом, настолько же мрачным и суровым он был поздней осенью. И от леса темени становилось ещё больше.

Несколько дней продержалась осень, а потом зима началась по-настоящему. За неделю навалило целые сугробы и стало чуть посветлее.

В это время у меня вдруг закончились дрова. Осенью я всё наблюдал, как они убывают, и почему-то не задумывался над тем, что будет, когда они закончатся. Вот их и не стало совсем. Тогда я принялся ломать развалившийся сарай, лежавший рядом с моим домом. Сарай рухнул ещё задолго до меня.

Днём я наломал и напилил ножовкой досок, разжёг их в печи, после отправился к деду Мертвецу.

- Надо было ещё летом об этом позаботится, - сделал замечание дед, когда я рассказал о проблеме с дровами.

Мы вместе отправились к Марфе. Там дед позвонил в город и попросил наших знакомых водителей привезти дров.

- В среду привезут, - весело сказал дед. - Готовь банкноты, Иван!

- Чего же ты ждал-то? – обратилась ко мне Марфа. - Что прямо совсем закончились?

- Ну да, - ответил я.

- Может тебе тогда перевезти из моих запасов? Я Семёныча попрошу трактор подогнать.

- Не надо. До среды хватит. Я пока старый сарай жгу.

Марфа рассмеялась надо мной.

В среду к моему дому приехали три грузовика и навалили кучи колотых дров прямо перед окном.

- Надо укладывать теперь, - сказал дед Мертвец, остановившись перед дровами.

- Зачем? Пусть так лежат, - ответил я.

- Надо уложить, - настаивал дед. - Иначе отсыреют.

Со следующего дня мы с дедом принялись за укладку. С лета энтузиазма и любви к труду у меня значительно поубавилось. Так всегда бывало зимой. Холод и темнота угнетающе действовали на меня.

Во время работы мы завели речь про мистера Чёрта.

- А чего он от тебя-то хотел? – спросил я деда, когда тот сидел на только начатой поленнице и пыхтел трубкой.

- Хотел, чтобы я рассказывал ему обо всём, что тут происходит. Чтобы навроде шпиона был. И чего он мне только не предлагал! Видать, там у него, - дед махнул в сторону людского мира, - великая власть!

- Что же получается, если Чёрт есть, то и Бог есть?

- Не знаю, - ответил дед. – Нам о Боге только с наивных людских легенд известно. А на деле всё может намного сложнее оказаться. Настолько сложнее, что мы и не разберёмся никогда.

Мертвец выпустил облако дыма и ткнул трубкой в сторону леса.

- Ну, а Бафомет этот, - заговорил я. – Выходит всё зло в мире от него?

- Как бы ни так, Иван. За зло в ответе тот, кто его сотворил. А то что же получается? За Бога, царя и Отечество разграблю и сожгу хату у соседа, самого соседа убью, а жену и детей его порабощу. А если наша рать потерпит поражение, так на суде я скажу, что это не Бог был мне сообщником и заставлял грабить, насиловать и убивать, а сам Чёрт совратил и склонил к греху. А я сам вроде как и ни при чём. И во всём-то или Бог, или Чёрт виноваты. Нет, так не пойдёт!

- Это всё ясно. А Чёрту, поди, обидно, что люди его в своих преступлениях обвиняют.

- Обидно? Чёрту? Да ему только смех с этого. Он может и дурной, да далеко не глупый. Как говаривал мне Бафомёт, люди в тёмных делах и без него хорошо справляются. Якобы, если вода в реке течёт в нужную сторону, то и не надо её ладошками подгонять.

После этих слов Мертвец встал и оглядел кучи дров.

- А вот дрова сами по себе не укладутся, - сказал он. – Тут приходится руками поработать.

Пару дней мы провозились с дровами. После в жизни наступила пауза. Небо постоянно пряталось за облаками, поэтому и за звёздами я наблюдать не мог. Однажды забравшись на чердак, я рассматривал маяк, стоявший посреди леса. Его свет и помогал выйти из тундры.

Высокий серебристый маяк трудно было различить на фоне неба. Может потому я его и не замечал. Или потому, что он появился там совсем недавно.

Опять кто-то натащил мусора домой, поэтому я взялся за уборку. Удивительный этот мусор. Как Вселенная появилась из ничего, так и мусор появляется из ниоткуда. Не могу же я один его столько создавать.

Во время уборки нашёлся какой-то старинный фонарь, работавший от розетки. Сперва я не мог понять, чего это за аппарат такой, но позднее вспомнил. Это был до сих пор работавший проектор для диафильмов. Или как он там называется… Вместе с ним я нашёл и баночку с пленкой.

С каждым днём становилось всё темнее и холоднее. Осенью я надеялся на то, что зимняя депрессия не сможет отыскать меня в Астрагале, однако ничего не вышло. Темнота сковывала всё сильнее.

Темнота в Астрагале очень насыщенная. Монументальная и тяжелая, будто древний памятник, который из заледенелой скалы на протяжении тысяч лет высекали миллионы рабов под гнётом какого-нибудь Саурона.

Опять придётся медленно умирать. До самого двадцать второго декабря. А там жизнь начнёт прибывать. Очень медленно. По паре минут в день.

Я возвратился к наблюдению за белым шумом в телевизоре. Мне хотелось почувствовать, что существует нечто более могущественное, чем этот нагнетающийся мрак, который вечерами наносит омертвелый северный ветер.

В начале декабря нас покинули сразу два жителя Астрагала.

Сначала отбыла панночка. Первого декабря она объявила, что сам леший велел ей уезжать из Астрагала. На памяти местных старожилов это был первый случай, когда жителю Астрагала позволено было покинуть его. В среду растерянная и удивлённая панночка с чемоданами прибыла на базар и уехала вместе с торговцами. Она давно привыкла к Астрагалу и полюбила его, вместе с тем ей хотелось побывать дома. Так что она была скорее рада предстоящему путешествию. Хотя её земной путь продолжался, по привычке вся деревня собралась, чтобы проводить её.

А потом всех огорошил Семёныч.

- Ухожу в лес, - объявил он через несколько дней после отъезда панночки.

В полдень жители Астрагала собрались на поле перед лесом, чтобы проводить Семёныча. Марфа всё пыталась отговорить его. И в этот раз снова принялась за своё:

- Ты, Семёныч, ты точно чего-то напутал! - заявила она.

Оделся Семёныч по-праздничному. Старая кепка только не шла к дублёнке, которую он надел в первый раз. Семёныч походил на восьмибитного Марио.

Одной рукой он обнимал гармошку, другой держал перекинутый через плечо картофельный мешок с какими-то вещами.

- Не может такого быть, - ответил он.

- Ты же молодой ещё! Какой лес? - настаивала Марфа.

Обычно никто не отговаривал уходящих. А тут Марфа прямо рогами упёрлась. Она была расстроена из-за того, что Семёныч уходит.

Семёныч покачал головой.

- И чего ты решил, что в лес пора? - не отступалась Марфа.

- Он меня зовёт, - ответил Семёныч и кивнул в сторону леса. - Как мать зовёт домой, когда ты допоздна заигрался во дворе с ребятами, так и лес зовёт. Пора возвращаться домой.

Семёныч вручил гармошку деду Мертвецу.

- Отец предал её мне и велел передать сыну. А я детьми так и не обзавёлся, - сказал Семёныч.

После он поправил кепку, махнул на прощание и по сугробу стал пробираться в сторону леса. Сугробов насыпало уже по колено.

Сумерки в этот день были особенно жуткими. Дома я вспомнил о проекторе, включил его, заправил плёнку, направил проектор на стену и весь вечер рассматривал диафильм про волка и зайца из «Ну, погоди!». Волк на них занимался спортом на стадионе. Картинки сильно выцвели. На некоторых и вовсе было ничего не разобрать.

Картинки меркли на фоне страшной астрагальской мглы, сгущавшейся за стенами. Казалось, что под её нажимом вот-вот треснут стёкла на окнах, темнота затопит избу, и я задохнусь.

Так я и сидел, обхватив ладонями разогревшийся проектор, когда вдруг услышал сопение из спальни. Волосы у меня, кажется, встали дыбом, когда я понял, что кто-то спит в моей кровати. Я взял кухонный нож, бесшумно вошёл в спальню и включил свет. Из-под одеяла торчали грязные детские ладошки.

Когда я убрал край одеяла, то обнаружил Агнешку. Видимо, даже нечистая сила иногда нуждается в отдыхе. Агнешка спала прямо в одежде, задрав руки вверх. На её лице теплилась блаженная улыбка. Что-то приятное ей снилось. Может быть, солнце и лето. Или манная каша, жареный судак и французский сыр.

Я выключил свет, вышел и уселся за кухонным столом. В окне передо мной темнел лес. Всё-таки астрагальская тьма особенная. Никогда я такой не видел. Сидишь будто на дне Марианской впадины, а над тобой могучая, тяжеленная толща мглы. И никуда от неё не денешься.

Было уже около полуночи. Развеялись облака, застилавшие небо больше месяца. Из-за верхушек елей показалась полная Луна. Настоящий свет. Не такой, как социалистический свет из проектора, а живой, исцеляющей. Я не мог оторваться от этого света. Впитывал его, как сухая губка впитывает воду.

Проснулась Агнешка. Она подошла к столу, придвинула пустую подставку для обуви и встала на неё, оказавшись рядом со мной.

Её серебристые волосы опустились уже до лопаток. Сразу после рождения выражение лица у Агнешки было вечно голодным, возбуждённым и бесовским. А сейчас лицо её стало спокойным и весёлым, как у медитирующего Будды.

Агнешка положила голову мне на плечо, и так мы вместе наблюдали за тем, как над лесом поднимается Луна.

Глава 16

Впоследствии я немало ломал голову над тем, кем же всё-таки является Агнешка. Бывало, я окончательно приходил к выводу, что это ребёнок, пусть и нестандартный. А потом я обычно склонялся к тому, что это непонятное порождение астрагальского леса и даже человеком её считать нельзя.

Как бы там ни было, в ту зимнюю лунную ночь Агнешка покинула меня. Когда мы наблюдали за восходом Луны, из леса повылазили крупные белые волки и женщина. Это, кажись, была та самая Полудница, которая на гусе летала над лесом. В руках она держала длинную кривую ветку. На раздвоенном конце ветки висел фонарь, излучавший тусклый багровый свет.

Заметив лесную компанию, Агнешка помчалась к ней. Все вместе они двинулись вдоль деревьев. Волки протаптывали тропинку в снегу. За ними следовала Полудница. А в самом конце шла Агнешка. Иногда она подпрыгивала на ходу, прямо как собачонка.

Астрагальскую тьму я поначалу воспринимал как порождение рассудка, склонного к зимней депрессии. Однако в редкие минуты и часы, когда становилось светло, астрагальские бабки и дедки передвигались по улицам с включенными фонариками. Некоторые даже палками шарили по снегу перед собой, прямо как слепые. С этой тьмой и дневной свет не силах был совладать. Ничто не могло разогнать чёрные воды, затопившие деревенские улочки и тундру. Эта тьма - такое же магическое порождение астрагальского леса.

Лесной маяк исчез. Сколько я его не выглядывал, так и не смог найти, будто его и не было. Я вернулся к наблюдению за звёздами. Установил на старом месте телескоп, да так и оставил его на улице, лишь накрывая пледом для защиты от снега. Осенние звёзды отличаются от зимних. Зимние - более настоящие и звонкие что ли.

Между тем мы с дедом Мертвецом принялись осваивать бульдозер Семёныча. Я до этого и подзабыл, что Мертвец ещё и тракторист. Надо было иногда чистить улицы от снега после сильных метелей, а то за одну ночь как-то раз столько наметелило, что и не пройти. С материка грейдеры приезжали нерегулярно. Иногда мы по очереди расчищали улицы и дорогу до пересечения с дорогой на Дальние Зеленцы.

Так я из врача превратился в тракториста. Одежда провоняла соляркой. Мой карьерный рост кого угодно заставил бы переживать, да в Астрагале всё это не имело значения. Всё же меня порой угнетало чувство нереализованности. Долгими полярными ночами снились сны о том, как я опоздаю на экзамены в институте и очень терзаюсь из-за этого. Но нужно ли оно всё? Кому и чего я задолжал, оказавшись среди окончательно позабытых, списанных и ненужных людей? Это чувство нереализованности только вредит и обманывает. Совесть собственная обманывает. Вылезла, прямо как простуда над губой, и зудит. Вот светило бы сейчас июльское солнце, я ни о чём подобном и не думал бы.

Мало-помалу, мы дожили до нового года. Где-то очень-очень далеко уже родилась весна. Только она не умеет расти так же быстро, как и Агнешка.

Самый опасный месяц зимы - это, пожалуй, даже и не декабрь, а февраль. Если подкинуть мячик, он полетит вверх, а перед тем, как начать падать, замрёт в воздухе - так это февраль и есть. Всё останавливается и стихает в феврале перед тем, как устремиться в весну. Опасен февраль тем, что я и сам останавливался, прекращал сопротивляться зиме и ломался под её тяжестью.

Ладно, зима, ещё посмотрим, кто - кого.

В морозный предновогодний вечер жители Астрагала собрались на базарной площади перед большим костром, не смотря на то, что где-то в темноте ползал большой чёрный стог. Он вылез из леса двадцать пятого декабря. Стог медленно и без всякой цели сутки напролёт перемещался по полю, утоптав весь снег.

Местные называли его медузой, но на самом деле никто не знал, что это такое и живое ли оно. Судя по всему, стог был безвреден и от леса далеко не удалялся.

Я сидел перед праздничным костром на бревне, помогал готовить и есть уху и шашлыки и слушал беседы. Все разговоры были посвящены воспоминаниям. Для моих собеседников кроме прошлого ничего уже не существовало.

Дед Мертвец раздухарился, заиграл на гармошке Семёныча и запел частушки. Оказывается, он и такое умел.

Затем бабульки хором затянули песню про Шумел Камыш.

Меня вначале захватило это новогоднее погружение в былое. Словно старое советское кино смотришь. Неизвестное мне прошлое показалось ещё более ярким, чем свет от огня, безнадёжно вязнувший в астрагальском мраке. Но после стало тошно от всего этого. Хотелось пойти посмотреть на Плеяды. Вот звёзды из Плеяд совсем молодые. Им всего сто миллионов лет с хвостиком. Я бы и пошёл, да небо затянуло облаками.

Где-то в темноте за нашими спинами ползал стог. Жутковато будет домой возвращаться. Я увлёкся размышлениями о стоге и сразу даже и не заметил, как все резко стихли. Явилось Существо.

С обратной стороны показалась Агнешка. Она приблизилась к костру и протянула ладони к огню. Все замерли. Так наш новогодний праздник и закончился.

Агнешка была закутана в широченную тёмную шаль. Казалось, только белое лицо и руки плавают в темноте. Агнешка изменилась за то время, пока я её не видел. Она стала более серьёзной и, вместе с тем, нечто мечтательное проявилось в ней. И ещё чего-то переменилось, но я не мог понять.

Девочка посмотрела на нас. Она вроде собиралась говорить. Всю жизнь молчала, а теперь решила побеседовать с нами. Мы ждали. Вот сейчас скажет что-нибудь важное - что-нибудь такое, о чём ты и не догадывался. И неизвестно, снесёшь ты это или нет. Её милое лицо исказилось. Она закатила глаза, набрала воздуха, подняла голову и… И чихнула, в общем. Бабулька рядом со мной повалилась в обморок.

Через пару минут у костра остались только я да Агнешка. По сей день Существо вызывало у жителей деревни пещерный ужас. Все разбежались по домам, кроме Жорика.

Девочка поварёшкой выудила кусочек щуки из бочонка с ухой, отдала коту, затем уселась на скамейку и уставилась на меня. Я только сейчас заметил, что её изумрудные глаза светятся в темноте, прямо как у волка.

Агнешка стала слишком огромной – вот, что в ней изменилось. Я смотрел на неё и на меня накатили те же чувства, которые я испытывал, когда в первый раз рассматривал звёзды через телескоп. Только звёзды очень далеко, а Агнешка вот сидит поблизости.

В паре метров от меня кружились звёзды и галактики, пылали туманности, летали кометы, вращались чёрные дыры. Можно прямо сейчас рукой дотянуться до бескрайних, наполненных светом и мглой пространств, утекающих куда-то в бесконечность. Всё известное и неизвестное, миллиарды лет прошлого и будущего, неведомые могучие силы, переливающиеся и сверкающие серебром космические холода и пустоты сидели передо мной, укутанные в тёмную шаль.

Вселенная лавиной сошла на мой рассудок. Всего этого я не выдерживал. Ещё немного и я, наверное, спятил бы, но меня выручил Жорик. Он заскочил на колени Агнешки, и наша связь оборвалась. Я с трудом поднялся, и ничего не помня и не понимая, побрёл домой.

Всё-таки, это было неплохо. В жизни всегда должно иметься место для открытий. Да ещё таких удивительных.

На праздник Марфа Феликсовна подарила мне шоколадный торт. После возвращения домой я решил отметить Новый год по-настоящему и съесть подарок.

Ещё во время недавней уборки мне попалась советская парафиновая свеча. Я поставил её на стол перед окном, зажёг, налил большую чашку крепкого кофе и принялся за торт. Где-то во тьме передо мной по полю бродил чёрный стог.

Новогодние праздники всегда были мне в тягость. Не то, чтобы я был занудой, но алкоголь скорее угнетал, чем веселил. Ещё больше угнетала необходимость изображать веселье, когда ты пьян. Это как через силу смеяться, когда на плечах у тебя тяжелый мешок с картошкой. А сидеть трезвым в пьяной компании и вовсе невыносимо. Поэтому хороших вариантов отметить Новый год для меня не существовало. Нет, может быть, я и зануда, конечно.

Но вот же, нашёл я хороший вариант: сидеть в одиночестве с шоколадным тортом и кофе, вглядываться в темноту, где перед лесом бродит мистическое существо. У меня даже то самое праздничное настроение появилось.

Мой дом находился на самом краю поля, поэтому я какое-то время опасался, что стог уронит и растопчет телескоп. Однако к домам этот сугробный топтун не приближался.

Конечно, пустовато было тут. Поедая торт, я припомнил показанных светом солярного сигила детей, которые когда-то давно прямо здесь наряжали новогоднюю ёлку. Но сейчас даже дети не воскресили бы мою избу. Она давно отжила своё. В Астрагале всё существует просто по привычке. Это как если бы ты перестал крутить педали у велосипеда, то он ещё катился бы какое-то время. Так и пустеющий Астрагал по инерции доживает свой век. Но ведь лес-то этот останется. Если он появился до начала времён, то, видимо, сохранится и после их окончания.

Я чувствовал себя так, словно нахожусь внутри затерянной и позабытой египетской пирамиды. Только, естественно, был я не мумией, а случайно угодившим сюда потеряшкой. Всё передо мной одновременно умирающее и вечное, истлевшее и первозданное. В общем, отличный Новый год. Прямо то, что нужно.

По полу повеяло холодом. Кто-то бесшумно пробрался в мой дом. Я встал, включил свет, прошёлся по дому и обнаружил в спальне Агнешку. Только на этот раз она не спала, а искала что-то. Она заглядывала под кресло, кровать, в тумбочки, рылась в кипах старинных советских газет. Несколько минут я наблюдал за ней, потом вернулся к столу.

Вскоре Агнешка подошла ко мне. Она положила на стол книгу про приключения Карандаша и Самоделкина и взглянула на меня. Кажется, она хотела посмотреть картинки вместе со мной. Прежде я заставил её вымыть руки и лицо и предложил ей кусок шоколадного торта. Агнешка сперва отказывалась, потом съела кусок, за ним и весь оставшийся торт. А уже после этого мы смотрели картинки.

Когда я перелистывал страницы с картинками, Агнешка каждый раз указывала пальцем на Карандаша. Чего-то она от меня хотела. Когда я пролистал до страницы, где Карандаш нарисовал на стене пирата с разбойником и собакой, Агнешка опять ткнула пальцем в Карандаша и уже не давала мне листать дальше. И тут до меня дошло, чего она хочет. Карандаши я ещё летом закинул на печь что ли. Я отыскал коробку, перед девочкой достал из коробки зелёный карандаш и протянул ей.

Этого она и хотела. Агнешка взяла карандаш, соскочила со стула, бесцеремонно выхватила у меня коробку с карандашами и пошла в спальню. Из спальни она вышла с тем самым рулоном обоев, на котором я когда-то нарисовал корову для деда Мертвеца. Даже не взглянув в мою сторону, она ушла. Улетела в морозную новогоднюю ночь, прямо как как маленькое чёрное приведение.

- Деловая колбаса, - сказал я ей вслед.

Я уставился на ту картинку в книге, где Карандаш нарисовал разбойников. Книга рассказывала о том, как нарисованные разбойники потом ожили. У меня возникла мысль догнать Агнешку и отобрать обои и карандаши. Страшно даже подумать, чего она там нарисует, и к чему это приведёт. Впрочем, Агнешка – часть астрагальского леса. Она здесь хозяйка, а я гость. И всё-таки меня не на шутку встревожило произошедшее.

Глава 17

Наступили крещенские морозы. Температура опускалась почти до минус сорока, и все сидели по домам. Однако над астрагальским лесом в эти дни бушевала непрекращающаяся гроза. Над деревьями вращалась чёрная громада облаков, сверкали молнии и гремел гром.

Всё это особенно необычно выглядело по ночам. На ясном январском небе светили звёзды и Луна, а над лесом вспыхивали фиолетовые молнии, в старом серванте от раскатов грома вздрагивали бокалы и изображающая чёрта трубка.

За морозами последовали метели. Мы с дедом Мертвецом целыми днями или чинили бульдозер, или разгребали снег.

Однажды, вернувшись домой часов в десять вечера после очередного ремонта, я обнаружил, что пожелтевшие от времени обои на стенах изрисованы карандашами. Опять у меня побывала Агнешка. Я всё осмотрел, но девочки не обнаружил.

Рисунки напоминали иероглифы. Ночью они светились электрическим зелёным светом.

На следующий день я пригласил Мертвеца, чтобы показать ему иероглифы.

- Это весенние руны, - пояснил дед. – Лесные жители готовятся встречать весну. Кто же их тут нарисовал?

- Агнешка. Ну, Существо, по-вашему

- Вон оно что, - протянул дед и озадачено почесал голову.

- А здесь-то руны для чего?

- Так они, - дед ткнул дымящейся трубкой в сторону леса, - в твоей избе собираются праздновать.

- Что мне тогда делать? Может быть, в другой дом переехать?

- Ничего. Если потребуется что-то сделать, они попросят.

- И что же они каждый год в чьей-нибудь избе празднуют? – спросил я.

- Зачем же каждый год? Леший говорит, истинная весна бывает раз в двадцать один год. А другие вроде как и ненастоящие.

К февралю гроза стихла, однако штормовые облака так и продолжали кружиться над лесом. Лишний раз никто и не смотрел в их сторону. От этой жути кровь иногда стыла в жилах.

Когда ненадолго появлялось солнце, я пытался как можно больше времени проводить под его лучами. Однажды я вышел на улицу, чтобы проводить заходящее солнце, и обнаружил торчащую из-за деревьев гигантскую голову.

Шириной голова была почти во всю ширину астрагальского леса. Чёрная дымка облаков прикрывала надетый на голову крылатый шлем. Пышная седая борода опускалась за деревья. На свирепом лице не хватало одного глаза.

Я почему-то решил, что это статуя такая. Однако единственный глаз моргнул, а потом голова повернулась ко мне. Глаз уставился на меня. Я развернулся и ушёл в дом.

Несколько дней голова то появлялась, то исчезала. Дед Мертвец сказал, что это Один явился понаблюдать за битвой эйнхерий. В честь праздника весны эйнхерии выходили из леса на ристалище и устраивали большое сражение. Поэтому в ближайшие дни нельзя покидать Астрагал и уходить далеко от дома, если не хочешь получить копьём в живот. Даже наших торговцев попросили не приезжать в среду.

Битва началась в последний день февраля. Рано утром из-за леса - со стороны Геологов послышался могучий вой рога. К нему присоединился ещё один рог, а затем ещё и ещё. Воздух задрожал и завибрировал. Кровь закипела в жилах.

После начал нарастать гул большой битвы. Послышался ритмичный лязг оружия и бой барабанов, его прорезал боевой клич идущих в атаку воинов. Наблюдающая за битвой голова Одина то яростно ревела, то смеялась.

Я был уверен, что битва закончится через несколько часов, однако к вечеру она только сильнее разгорелась. Когда стемнело, облака над лесом и местом битвы побагровели, словно раскалённый металл. Старик Один в этом багровом сиянии выглядел особенно величественно.

До Геологов было, в общем, далековато, но звуки битвы пронзали морозный воздух и разлетались по тундре на много километров. Ни о каком сне и речи быть не могло. Даже не из-за шума. На меня напал безудержный трепет. Я хотел пойти туда – к месту битвы. Пусть меня убьют, но я станут частью этого праздника. Самое важное, самое значительное событие в жизни проходило мимо и мне становилось совершенно невыносимо из-за этого.

Под утро я решил отправиться к ристалищу. На улице стоял сильный мороз. Я вышел из дома и направился к торчащей из леса багровой голове. Наваждение понемногу проходило. В итоге я остановился, осмотрелся по сторонам. До Геологов пришлось бы пробираться несколько километров по сугробам.

С ристалища послышался кошмарный скрежет. Голова Одина захохотала. Смех его был ещё громче раскатов недавно бушевавшей грозы. Я почувствовал себя маленьким и ничтожным, развернулся и направился домой.

Битва продолжалась несколько дней, и с каждым днём она становилась всё более неистовой.

В последнюю ночь на ристалище сражались гиганты. Удары их орудий были столь мощными, что иногда земля вздрагивала под ногами. За краем леса во мглу выпрыгивали красные всполохи. Один раз в этих всполохах взметнулся огромный молот.

Утром звуки битвы стихли. Сражение завершилось. Из-за леса послышалось пение. Множество воинов пели финальную песню. Праздник подходил к концу.

За песней пришла тишина. Голова Одина пропала. Вместо неё над лесом повисла белая дымка. За всю жизнь ничего подобного уже не встретишь. Не знаю, что там происходило, и кто там бился, но я должен был уйти вместе с ними, а не оставаться здесь. На меня навалилась такая тоска, что я чуть не сошёл с ума. Будто после долгого странствия вернулся домой, где не осталось ничего родного и ждать тебя некому. Пусто, темно и места себе не можешь найти.

На улицах начали появляться местные жители.

- Ну, теперь можно считать, пришла весна, - с довольством сообщил дед Мертвец, когда я встретил его неподалёку от дома. Дед пробирался в лес, а я отправился к посёлку Геологов, чтобы осмотреть место битвы. После оттепели и морозов появился крепкий наст. По нему можно было добраться до ристалища.

Найти его было не трудно. Оно располагалось за вымершим посёлком на широком холмистом поле. Я надеялся найти на нём утешение, однако над ристалищем клубился зловещий сизый ужас. Воины ушли, а дух угасшего побоища всё ещё клубился над полем битвы. Ристалище остывало после битвы, как большая каменная печь.

В воздухе стоял запах крови и смерти. По краям снег на поле покраснел от крови. В центре снег вовсе растаял. Обледенелая земля там была выломана, взрыта и вздыблена. Из самого центра ристалища поднимался пар.

Я долго стоял на краю поля, вспоминая те ночи, когда здесь кипела битва. Всё-таки мне на ристалище не место. Во время битвы меня бы тут растоптали, как червя. Я бы и понять ничего не успел.

Рядом с замерзшим скалистым куском почвы из земли торчал меч. Я пробрался к нему через валуны земли и расколотых камней. Это был одноручный обоюдоострый меч с длинным клинком и узорами на лезвии. Когда я ухватился за рукоять, чтобы выдернуть его, морозный металл сквозь перчатку обжог мою ладонь. Я натянул рукава куртки на пальцы и снова получил ожог, когда взялся за гарду обеими руками.

Это не мороз, а магия жгла ладони при каждом прикосновении к мечу. Я решил оставить его здесь. Не составит труда вытащить меч и донести до дома, даже не прикасаясь руками, но его хозяин мог бы пожаловать ко мне за своим оружием. Раз такое дело, то лучше тут ничего не трогать. Истории с солярным сигилом мне хватило.

Несколько дней я приходил к ристалищу и бродил рядом с ним. Кровь и расколотые булыжники присыпало снегом. Под ним ристалище напоминало измятый лист бумаги. Сейчас сражение казалось таким же далёким и утраченным, как и детство. Трудно было поверить, что и недели не прошло.

Все эти дни дед Мертвец ходил в лес. Какое-то дело у него там нашлось. Однажды днём, возвращаясь с ристалища, я встретил его. Дед выходил из леса. Чем-то он был озабочен.

- Случилось чего в лесу? - спросил я.

- Да опять жук потерялся, - ответил он и махнул рукой.

- Что ещё за жук?

- Жук-мразотник. Питомец лешия, вроде кота или собаки. Леший всё ещё в спячке. Расстроится, когда проснётся.

- Да жук помер на холоде таком, - сказал я.

- Нет. Жук этот бессмертный, - ответил дед. - Он появился здесь несколько тысяч лет назад. И никто не знает, откуда он взялся такой. Но лешию он полюбился.

- А в деревне его нет?

- Где-то он в лесу. Там везде его следы. Вот я и ищу по следам.

- Так может помочь тебе?

- Я уж думал, ты и не предложишь.

- Значит, можно с тобой в лес пойти? - спросил я.

Сердце у меня заспешило от волнения.

- Завтра утром пойдём, Иван, - кивнул дед.

Поначалу я даже поверить в это не мог. До леса рукой подать, но он с каждым днём казался всё более далёким и недоступным. По дурости я побывал там один раз, ничего не понял и еле унёс ноги. А теперь можно пойти с дедом Мертвецом, который всё там знал. Просто отлично. Я и про ристалище сразу позабыл.

Ночью я сидел на полу перед огнём и рассматривал весенние руны. Они со временем светились всё ярче. Цвет у них стал как у свежей весенней листы.

Дома чего-то не хватало. Это чувство появилось сразу после возвращения с ристалища. Я прошёлся по дому и понял. Я больше не слышал шум холодильника. Он сломался. Мой верный друг, мой Санчо Панса – холодильник Бирюса, переживший КПСС и Брежнева – завершил свой длинный земной путь. Одиночество холодной волной накатило на меня. Долгожданная весна ярко сияла на обоях, но вместе с ней что-то тревожное приближалось к нам.

Глава 18

Стоящие в Астрагале старинные тракторы постоянно перемещались. Никто не видел, как это происходило, однако они понемногу двигались по улицам, при этом не оставляя следов на снегу или земле. Ржавевший перед моим домом Сталинец, теперь стоял у дома Прасковьи. Когда мы пробирались к лесу, дед Мертвец сказал, что лет через пятьдесят он снова вернётся к моей избе.

- Круговорот тракторов в деревне, - пояснил он.

- К тому времени ни меня, ни избы не будет, - ответил я.

- Да как знать… - ответил Мертвец.

В детстве я никак не мог поверить, что когда-нибудь умру, а в последние годы я на всё смотрел сквозь чёрную мысль о том, что моя жизнь конечна и коротка. Даже когда я покупал новый компьютер ещё в Москве, то в первую очередь размышлял над тем, что он, возможно, проработает дольше, чем я проживу. После похорон и раздела имущества компьютер продадут какому-нибудь школьнику и примется он играть в установленные мной игры. Или его мамка через этот компьютер будет переводить деньги сотрудникам службы безопасности Сбербанка, колдунам и тарологам.

Наверное, это ненормально. Я бы очень хотел избавиться от постоянных мыслей о смерти и мимолётности всего вокруг и смотреть на вещи как в детстве, но не знал, как это провернуть. В Астрагале на какое-то время отпустило, да тут как раз Марфа утром повстречалась и сообщила о том, что опять началась война и объявили мобилизацию. Ко мне вернулась привычная меланхолия, и я принялся прикидывать, проживу больше пяти лет или нет и какие дела надо успеть завершить. Дел, к счастью, особо и не было в этот раз. Тем, у кого куча всяких дел и обязанностей, конечно, труднее. Семёныч сдал Мертвецу гармошку, а я подарю ему телескоп. Так и будет дед весь хлам собирать.

Мы вошли в лес в том самом месте, где я когда-то заехал в него на велосипеде. Лес полностью изменился. Если раньше тут был просторный сосновый бор, то теперь всё поросло ельником. Повсюду под высокими елями густо росли маленькие елки. Мы шли по тому месту, где летом пролегала тропа, и почти сразу наткнулись на реку. Реку пересекал мост из брёвен. Летом тут никакой реки не было.

- Вон, ты посмотри! Новые следы, - объявил дед.

Мы свернули с тропы и по присыпанному свежим снегом насту приблизились к следам.

- Жука-мразотника? – спросил я.

- Его. Ходил он тут утром.

Это и не совсем следы даже. Понятно, как у жука следы должны выглядеть, а тут будто кто-то снег свастиками изрисовал. Только палки у них в другую сторону были направлены.

- Выходит, жук ваш - фашист? – спросил я.

- Не фашист он, а мразотник.

- И за что его так прозвали?

- Не знаю. Кто-то говорит, что порода у него такая. Да он часто вредничает по мелочам. То дыру в сапоге прогрызёт, то мёртвым прикинется, то в динозавровом помёте изваляется и окаменеет на несколько лет. А динозавровый помёт крепче любого бетона. Из него бы крепости строить.

Мы двинулись по следам. Нас окружила полумгла.

Лес красив в любое время года. Но зимой, когда он спит, что-то потаённое выходит на передний план. Живность впадает в спячку, лишний шум исчезает. Лес успокаивается, словно океан в штиль, и в неподвижных, тёмных глубинах можно разглядеть его древний и прекрасный дух. Но он так далёк, что до него и не добраться никогда.

Дед шагал по следам мразотника, а я глазел по сторонам и радовался тому, что лесу нет конца.

Следы сворачивали перед спрятанной среди деревьев зловещей громадиной. Высотой она была даже выше окружавших её ёлок. Это была хаотично собранная куча из деревьев, кустов, еловых корней. Дед остановился, с благоговением посмотрел в её сторону.

- Чего это там? – поинтересовался я.

- Логово лешия. Он сейчас спит в нём.

- Пойдём поближе.

- Нельзя. Да и не следовало нам сюда приходить.

Мы продолжили двигаться по следам жука, уходившим в густые заросли ельника.

- Жук в день может сотни километров пробегать, - рассказывал дед. – Встретим его, только если сильно повезёт.

В зарослях было темно и пахло хвоей. Я выставил руки вперёд, чтобы защитить лицо от веток. Внезапно мы оказались на полянке, плотно окружённой елями. Поляна напоминала светлый оазис посреди тёмного леса.

Дед остановился и поднял глаза к небу.

- Сколько я здесь не бывал, - произнёс он, - всегда над этим местом отверстие в облаках в пасмурный день.

- Даже в дождь? – спросил я.

- Даже в шторм. Помню, ливень здесь пережидал. Вокруг стена воды, а на полянке сухо и светло.

Над нами ярко светился круг синего неба, окружённый спиралью из облаков. Мартовское небо ослепляло, хотя солнце пряталось где-то в стороне за облаками. Синева отражалась от снега, и сам воздух перед нами светился сказочной небесной синевой. Были в этой синеве выразительность, неподвижность и завершенность. Пришла весна. Вот я и пережил ещё одну зиму.

- В городе зима всегда тяжело давалась, - проговорил я. - А здесь - на севере - не такие уж они и тяжёлые.

- Не скучаешь по прежнему дому? - поинтересовался дед.

Мы продолжили шагать по следам жука-мразотника и покинули оазис.

- Нет. Там паршиво.

- Так прямо и паршиво?

Мы перебрались через крупную поваленную ель. Я принялся рассказывать деду о том, как жил до попадания в Астрагал. Поведал и о первой встрече с Прасковьей майским вечером.

Дед от моего рассказа нахмурился, достал из кармана трубку и сунул обратно. В лесу ему не дозволялось курить.

- Выходит, ты от своей жизни захотел отказаться? – спросил он. – Куда же это годится?

- Да чего тут такого?

- Ценнее собственной жизни на свете ничего нет, Иван. За неё следует бороться без всяких сомнений и торга. До последнего вздоха.

- А если я не вижу в жизни никакой ценности?

- И с чего бы это?

- Таких, как я, миллиарды. Каждый день рождается и умирает огромное количество людей. В чём здесь ценность?

Дед призадумался, почесал голову.

- Что тебе за дело до миллиардов? Там, видать, и правда паршиво, раз тебе такое внушили. Пойдём-ка, покажу кое-что.

Мы свернули со следов жука-мразотника, выбрались из зарослей и оказались среди высоких елей. Дед подходил к ели, продирался через раскидистые ветви, прикладывал ухо к стволу, прислушивался, а потом шёл к следующему дереву. Так мы блуждали довольно долго.

- Здесь это место, - в итоге заключил дед. - Следуй за мной.

Мы начали петлять между двумя ёлками и бродили кругами, наверное, с полчаса. На снегу появилась тропинка в виде восьмёрки. Я уж подумал, что дед решил уморить меня ходьбой, когда повеяло по-летнему тёплым ветром.

- Пришли, - сказал дед и кивнул в ту сторону, откуда тянуло теплом. - Даже леший не знает, как сюда попасть.

Наст исчез. По талому снегу мы пробрались в высоченному валу, поросшему карликовыми соснами. Пока я взбирался на вал вслед за дедом, снег совсем исчез. Мы шагали по зелёной траве и мху.

У вершины деревья заканчивались. Появились одуванчики и иван-чай. Повсюду летали пчёлы и бабочки, крепко пригревало солнце. Тут было самое настоящее лето. Я стащил куртку и повесил на плечо.

- Вот, посмотри, - сказал дед, остановившийся на самом верху вала.

Вал окружал лесистую долину, рассекаемую рекой. В ней и намёка не было на зиму. В центре долины росло огромное дерево. Не просто огромное, а гигантское. Лес под ним казался невысокой травой.

- Ух! – выдохнул я и вытер пот со лба.

- Материнское дерево, - сказал дед Мертвец. - К нему-то мы и идём.

В пасмурный день часть его фантастической кроны пропала бы в облаках. Дерево было выше любого небоскрёба и любой постройки, созданной людьми.

Я бросил куртку, свитер и шапку на вершине вала, рассчитывая захватить их на обратном пути.

Мы спустились с горы и направились в сторону гиганта. Здесь росли необычные деревья с длинными иголками или листьями, которые свисали с ветвей словно волосы. Обычно в лесу деревья стоят рядом, а эти располагались в десятке метров друг от друга.

Среди деревьев попадалось много животных и птиц. Они ходили, лежали, ползали по деревьям. Были тут медведи, лисы, овцы, лошади, ленивцы, волки, павлины, курицы. Один раз даже попалось семейство тигров.

Животные не обращали на нас внимания. Только тигрёнок бросился на деда Мертвеца, желая поиграть, но дед его отогнал.

До дерева мы шагали пару часов.

- Это и есть самое главное в астрагальском лесу? – спросил я деда, указав на дерево, которое возвышалось впереди.

- Да это всё пустяки! В лесу спрятано много материнских деревьев. Я и сам не знаю, сколько. И все они разные.

Вблизи дерево выглядело как откос скалы. Я даже представить не мог, сколько потребуется времени на то, чтобы обойти его вокруг. Прямой, могучий ствол без веток уходил в небо, и где-то высоко-высоко среди ветвей летали то ли крупные птицы, то ли драконы. Поблизости паслись зайцы. А ещё здесь был длинноволосый мужчина в рясе. Он стоял, упёршись в дерево лбом и руками, и даже не обернулся к нам.

- Он живой вообще? – спросил я деда.

- Здесь всё живое, кроме меня, - сказал дед и кивнул в сторону.

Мы отошли, чтобы не мешать незнакомцу, пробрались через цветочные заросли, распугав крупных разноцветных бабочек, и приблизились вплотную к дереву.

- Надо положить на него руки, тогда узнаешь, что внутри, - сказал дед.

Я положил ладони на дерево и сразу захотел отдёрнуть. По ладоням словно ударило током, но электрическое покалывание через миг превратилось в поток тепла.

Любовь к жизни вовсе не покинула меня. Она ушла подальше от беспричинной обиды, раздражительности, усталости и обезьяньей злобы, которые окружают нас в повседневной жизни. Она спряталась в ночном небе.

Я видел её в свете Плеяд. Любовь к звёздам и была самым чистым проявлением любви к жизни.

Я позабыл самого себя. Сознание растворилось. Остался только этот удивительный поток. Стремление. Трепет. Жизнь под моими ладонями безудержно мчалась куда-то в небо, за горизонт, за пределы самой себя.

Жизнь – удивительная тайна, которую ещё предстоит разгадать. Самое ценное сокровище, случайно доставшееся мне. И плевать на людей, которые зарыли его поглубже и позабыли место, где спрятали. Лишь бы не отстать, не закоснеть и продолжать мчаться вместе с этим потоком.

Меня вернул звон множества колокольчиков. Он доносился из-за невысоких деревьев за спиной.

- Пора нам возвращаться, Иван, - сказал дед, когда я развернулся к нему.

На вершине вала я отыскал свои вещи и в последний раз взглянул на материнское дерево. В долине под ветвями дерева всё казалось первозданным, наполненным и настоящим.

«Больше всего этого и не увижу», - подумал я и поймал себя на мысли, что ко мне возвращается привычная безнадёжность.

- Это всё пройдёт, - сказал я. – Через день всё станет, как прежде.

Поднявшись на вал, мы будто оказались внутри неба. Мне не хотелось уходить отсюда. Места красивее я в жизни не видел. Построить бы здесь шалаш и жить.

На фоне фантастической синевы стоял дед. Он с хитрым прищуром опирался на покрытый лишайниками валун. А ведь и Дед Мертвец является частью этого леса. Он такой же, как и Существо, и Леший, и зеленоглазый ворон, и ползавший по полю стог. Нечисть, короче. До меня почему-то только сейчас это дошло. С лесными существами нужно вести себя осторожнее.

- И что же, снова прятаться будешь? – спросил дед.

- От кого?

- Печаль, тревога, страх, тоска, - это всё попытки спрятаться от жизни. У тебя, Иван, оно, кажется, в привычку вошло? Я тебе про то с самого начала и толкую. Дальше будешь мёртвым притворятся?

- Да разве можно от этого избавиться?

Дед зловеще ухмыльнулся, и я пожалел, что рассказал ему о прежней жизни.

Мы спустились с вала, вернулись к ёлкам и снова принялись накручивать восьмёрку вокруг них. Повеяло зимним холодом родного мира.

Рядом с тропинкой-восьмёркой появились новые следы мразотника.

- Ты посмотри! Только что тут пробегал! – воскликнул дед.

Мы пошли по виляющим следам, но вынуждены были отклониться. Из-за сосен доносилось звонкое женское пение.

- Река пробудилась! – заявил дед.

- А поёт-то кто?

- Река поёт! Вышла из зимней спячки и поёт.

- И куда теперь?

- К реке нам нельзя. Мразотник воду сильно не любит. Река там дальше дугу делает, и жук тоже должен повернуть.

Мы пошли к сосновым зарослям. За зарослями открывалась поросшая кустарниками поляна, а дальше снова заросли.

На краю поляны мы остановились. Дед насторожился.

- Что-то нехорошее тут творится, - сказал он.

Его лицо потемнело от тревоги.

Ивовые заросли перед нами шевелились. Издалека доносилось пение реки, но тут слышался и другой звук. Что-то щёлкало, выло и шипело.

- Говорят, Существо у тебя карандаши забрало? – спросил дед.

- В новогодние праздники.

- Леший рассказывал, что оно нарисовала этого. Ещё одно Существо. Но другое. Антисущество.

Кто-то пробирался через ивы в нашу сторону.

- Ты только не беги, - зашептал дед. – Стой на месте. Авось, пронесёт.

Глаза деда округлились от ужаса.

Среди ветвей затемнела детская фигурка. Вой и шипение стали громче. Звериный страх умолял бежать к стене сосен, но тело оцепенело. Я и пальцем пошевелить не мог.

Дед тоже окаменел. А я-то думал, деда Мертвеца ничто напугать не может. Чего вообще способен испугаться человек, который уже умер?

Из ив выбралась Агнешка. Вернее, это была девочка, похожая на Агнешку. Она направилась к нам. Об этом новом Антисуществе толком и не сказать ничего. Я не понимал, существует оно или нет. Смотреть на Антисущество невозможно, но не смотреть на него нельзя.

Босыми ногами Антисущество прошагало по сугробу и остановилось прямо перед нами. Одето оно было в одну сорочку. В руках Антисущество держало огромного чёрного жука. Видимо, это и есть тот самый мразотник. Антисущество прижало жука панцирем к груди. Он мог лишь беспомощно шевелить лапами, усами и клешнями. Набегался мразотник.

Длинные волосы Антисущества не свисали с головы, а плавали в воздухе. Трудно сказать, какого Антисущество цвета. И кожа, и сорочка, и волосы были то ли белого, то ли сизого, то ли чёрного цвета. Только про глаза можно сказать, что они полностью чёрные, без белков. Когда я зажмуривался, то сразу забывал, как выглядит Антисущество. Лишь чёрные глаза и мог вспомнить. Это как на солнце посмотришь в ясный день, закроешь глаза и увидишь чёрное пятно от солнца, так и глаза девочки темнели передо мной, даже когда я не смотрел в них.

Вокруг Антисущества стояла тёмная аура. Оно источало темноту, от которой всё застывало и пропадало. Пространство шипело, щёлкало и выло, когда соприкасалось с тёмной аурой.

Антисущество было чем-то чужеродным, непереносимым, ужасным, неправильным.

Я больше рассматривал беспомощного жука, чем девочку. «Действительно, красивый жук», - подумалось тогда. Прямо драгоценное украшение. Весь блестящий, гладкий, изящный.

Девочка посмотрела на деда, потом уставилась на меня. Стало нечем дышать. Пространство и все предметы вокруг начали растворяться, становились бесформенными, сливались в жуткую тёмно-серую массу. Реальность сворачивалась в спираль и рекой утекала в пустоту. Стало темно, тоскливо и приятно, будто сейчас конец октября, а не начало весны.

- Так, наверное, это Антисущество видит наш мир, - сквозь ляг и шипение пространства донеслись до меня собственные мысли.

А потом вдруг всё стихло. Даже пение реки пропало. Я стоял в одиночестве в окружении хилых берёз.

Ни Мертвеца, ни Антисущества не было. Лес погружался в сумерки. В глубине леса между белых стволов берёз нагнеталась страшная тьма, а с другой стороны виднелся серый просвет.

Я осмотрелся по сторонам, надеясь увидеть следы на снегу. Однако тут даже и моих следов не имелось. Чёрт знает, как я сюда попал.

Больше повинуясь инстинкту, я двинулся в сторону просвета и вскоре вышел к Геологам. Вон выкорчеванные и расколотые гигантами валуны. Где-то там до сих пор торчит из земли меч.

Глава 19

В тот день, вернувшись в Астрагал, я зашёл к Мертвецу домой, но его не было. Тогда я отправился домой и лёг спать. От путешествия по лесу появилась страшная усталость.

Часов в семь вечера меня разбудил голод. Уже во время ужина я услышал вой. Кто-то выл в уличной темноте.

Вой доносился из леса. Но там не волк выл, как я поначалу решил. Это был женский вой. Он то стихал, то становился громче. Я снова пожалел о кончине холодильника. Его урчания сейчас очень не хватало.

Было уже восемь вечера. Хотелось услышать человеческий голос и поговорить с кем-нибудь. В кромешной тьме я пошёл к Марфе, надеясь, что она ещё не спит. Заодно и про деда узнаю – вернулся он или нет.

Я заткнул уши, чтобы не слышать вой, и так шёл до дома Марфы Феликсовны.

Марфа охнула, увидев меня.

- Где же ты пропадал, Иван?!

- В лесу был.

- И что тебя в лес опять понесло? – рассердилась она.

- Так я с Мертвецом в этот раз. Помогал ему найти этого… В общем, зверя одного искали. Вернулся дед?

- Не вернулся. Как вы три дня назад ушли, так его и не было. Мне опять приходится скотину его кормить.

- Три дня?!

- А ты даже не знаешь, сколько вы там были?

- Да у вас тут постоянно со временем что-то не так, - пробурчал я и беспомощно пожал плечами.

Марфа с тревогой посмотрела в сторону леса, откуда снова послышался вой.

- Да ты заходи, - сказала она. - Выпьешь чаю, а то на тебе совсем лица нет.

В доме у Марфы стоял телевизор. Мне оно всё уже стало в диковинку. Когда мы пили чай, я взял пульт и включил. На меня крутым кипятком пролился истеричный вопль пропагандиста. Заливаясь потом, срываясь на визг и задыхаясь, он требовал срочно кого-то убить. Я выключил. Доносившийся из леса вой вроде бы стих. Всё-таки астрагальская тишина – это настоящее сокровище. Такую поискать ещё.

Марфа поставила передо мной большой бокал с чаем, сахарницу, тарелку с овсяным печеньем. В последнее время сахара я не употреблял совсем. Один вред от него. И зубного врача в Астрагале не было. А сейчас закинул три ложки в бокал.

Напряжение начало отпускать меня. Ещё с того момента, как мы зашли в лес, я находился в страшном напряжении, но не ощущал его.

- Зря ты с Мертвецом водишься, Иван, - заговорила Марфа. – Он только на первый взгляд простой. Нельзя с нечистой силой панибратство разводить.

- Да это уж я и сам понял.

- И звери у него чудные. Корова, кажется, что-то сказать хочет, но не умеет.

- Коровы сами по себе умные, - сказал я.

- Думаешь, это обычная корова у него?

- Нет, конечно.

Я улыбнулся, вспомнив, как сам же и нарисовал эту корову.

Марфа принялась рассказывать всякие истории про скотину деда. Больше про коз. Они постоянно вытворяли что-то чудное. Вот пару лет назад в день летнего солнцестояния утром Марфа отправилась в посёлок Геологов и встретила коз в поле. Они построились в ряд перед лесом и блеяли. Вернее, это было не блеяние, а самое настоящее хоровое пение. Марфа даже узнала лейтмотив. Козы раз за разом повторяли всем известный отрывок из «Полёта Валькирий». Получалось у них это очень мелодично - заслушаешься.

Ягнята у коз не растут совсем. Какими маленькими были, когда пришли из заснеженной тундры, такими и остались. Марфа считала, что эти козы вечные и бессмертные.

После она рассказывала о каких-то бытовых делах, затем поднялась и пошла на кухню за чайником, чтобы ещё налить чаю. В стоявшем рядом кресле спал Жорик. Я только сейчас заметил его.

В дома Марфы все было таким же советским, как и у меня. На стене тикали старинные часы Янтарь. Было уже девять вечера. В серванте среди старинной посуды стояли фотографии её почивших родственников и открытки-поздравления с Первомаем и Новым Годом. Одна из открыток поздравляла ещё с наступающим 1956 годом. Время в Астрагале или стоит на месте, или мчится то в одну, то в другую сторону.

Я протяжно зазевал, закрыл глаза и подскочил со стула. Передо мной зияли чёрные глаза Антисущества. Я осмотрелся по сторонам, закрыл глаза и снова отчётливо увидел две чёрные дыры. Антисущество словно стояло передо мной прямо сейчас. Надо попробовать какие-нибудь сосудосуживающие капли.

Когда Марфа вернулась с чаем, мы заговорили о войне, которая разгоралась в мире людей. Тут Марфа и вспомнила, что как раз сегодня ей звонила какая-то тётка из военкомата, спрашивала о моих профессии и местонахождении, пыталась узнать, есть ли у меня бронь от мобилизации. Марфа ответила ей, что ещё осенью я уехал в неизвестном направлении.

- Даже хорошо, когда у тебя нет ни дома, ни семьи и вообще ничего, - вслух заключил я.

Марфа с сомнением пожала плечами.

- Не может ведь так всю жизнь продолжаться, Иван, - сказал она. – Ты о будущем-то думаешь вообще?

- Разве в Астрагале можно думать о будущем? Пора мне домой возвращаться.

Я встал, выглянул в окно. В темноте над лесом висело зеленоватое свечение.

Кто-то загремел у входа в её дом. Марфа с тревогой посмотрела на дверь. Та распахнулась, и в дом ввалился Мертвец.

- А вот и я! – заявил он. – Ну, и заплутал в этот раз. Если бы не зоробагахарук, то пришлось бы ночевать в лесу. И, видимо, не одну ночь.

- Ты разве лес позабыл? – спросила Марфа.

- Ещё не хватало! Меня это чудище закинуло, не пойми куда! И Иван уже здесь. Хорошо, хорошо.

Мертвец подошёл ко мне и протянул руку. Я машинально подал ему свою.

- А я-то беспокоился, что ты сам не сможешь выйти из леса, - сказал дед. – Мы тут только что посовещались с лешием и решили…

- Ты что делаешь, старый подлец? – прервала его Марфа.

Дед всё не отпускал мою ладонь. Рука у него была ледяная. Спохватился я только после слов Марфы.

- …так мы посовещались, - продолжил дед и отпустил мою руку, - и надумали, что если человек себе чего-то дурного желает, то иногда нужно ему это дать, чтобы от ещё большей беды уберечь. Астрагал - это тебе, Иван, не убежище, где можно спрятаться от жизни. Тут, как леший говорит, самый эпицентр событий.

По моей руке поднимался ледяной холод, в голове зашумело. Я уже не понимал слов деда. Мне стало дурно. Надо было срочно лечь.

Я что-то пробурчал в ответ – сам не понял, что – вышел из дома Марфы и побрёл домой. На улице стояла темень, однако глаза застелило отвратительным серым туманом. Его пронзали два чёрных глаза Антисущества.

В голове пульсировало. Лицо заливало холодным потом. Я остановился, согнулся и упёрся руками в колени. Так плохо мне ещё никогда не было. Вот-вот помру. Но ведь в Астрагале люди не умирают. Значит, надо идти дальше.

Уже и не помню, как добрался до дома. Помню только, как на четвереньках полз к кровати.

Я лёг и уставился в потолок. Через час-другой стало полегче. Только туман в глазах не проходил. И чёрные глаза всё смотрели на меня.

Я ждал и ждал. Туман сгущался и темнел, в ушах звенело. Потом звон стих, стало тихо и темно. Но даже в этой темноте моргали чёрные глаза Антисущества.

Поспела глубокая ночь. А может быть, уже наступило утро. Понять я не мог, потому что полностью ослеп и оглох.

Зрение и слух не вернулись ни через день, ни через неделю. Время я отсчитывал по приёмам пищи. Кто-то приходил кормить меня днём и вечером. Днём вроде бы приходила Марфа, а вечером - незнакомая женщина с необыкновенно длинными пальцами. Пальцы её были раза в два длиннее обычных человеческих пальцев.

Я был уверен, что чувства вернутся ко мне, но время шло, и ничего не менялось. Глаза Антисущества стали настолько привычными, что я уже не обращал на них внимания. А потом в моём доме начала твориться непонятная чертовщина. Женщина с длинными пальцами перестала приходить по вечерам. Зато вместо неё являлись другие существа. Я чувствовал, как кто-то большой и тяжёлый ходит мимо кровати, в которой я лежал. Так наступал вечер, и это было только начало. По ночам в доме творился настоящий шабаш. Всё тряслось, подпрыгивало и дрожало. Кто-то плясал до самого утра. Должно быть, это нечистая сила из леса отмечала приход весны в моём жилище. Это, наверное, леший пляшет, и Агнешка, и Антисущество, и Полудница, и ещё кто-нибудь, о ком я не знаю. Я впервые ощутил враждебность к ним.

Когда начинались пляски, я забирался под одеяло и неподвижно лежал до самого утра. Меня сковывал неописуемый ужас. Только когда всё стихало, я мог шевелиться и нормально дышать.

Одна из ночей выдалась особенно безумной. Нечистая сила впала в неистовство. Всё вокруг ходило ходуном. Кровать вместе со мной выволокли на улицу, долго носили, потом поставили и начали трясти. Я чувствовал близость необычных существ, ощущал их силу и буйство.

Наверное, я сошёл бы с ума от такой жизни, но как раз в этот день всё прекратилось. Празднования прихода весны завершились. Лесные существа больше не приходили ко мне. Наступил покой, но лучше от этого не стало.

Однажды я уловил доносившийся с улицы запах трав и цветов. На ощупь я выбрался на улицу, уселся перед дверью и почувствовал жар от солнца. Лето, которое я так ждал, утонуло в темноте. Тогда меня впервые накрыло отчаяние.

Это было покорное, молчаливое отчаяние. В каком-то смысле я ничего и не потерял. Почти вся моя жизнь прошла в темноте. Непонятно, жил ли я вообще. Единственное, о чём я жалел, так это о том, что больше не увижу свечения Плеяд.

Не пойму, зачем вообще я родился. Было бы лучше, если бы меня в раннем детстве сбила машина. Я погиб бы с верой в светлое будущее. Это был бы неплохой финал.

Я ничего не потерял, да мне ничего и не нужно. И солнце это ваше не нужно. И лето тоже. Ни о чём не буду жалеть. И просить никого не стану. С такими мыслями я уполз в дом и больше не выбирался из него.

Слепота и глухота не были чем-то постоянным. С каждым днём я всё глубже проваливался в темноту. Это как панночку утягивало в небо, так же и меня утягивало в глубины чёрного неба, где нет ни единой звёзды.

Даже моя собственная жизнь исчезла в темноте, словно маленькая планета – единственная, которая существует в этой чёрной вселенной. Я вспоминал события из прошлого и был уверен, что они произошло не со мной, а с кем-то другим. Я - лишь случайный свидетель. Даже когда я спал, снилась темнота.

Сижу в темноте целую вечность и ничего не происходит. Иногда воспоминания вспыхивают, как зарницы. Но нет в них никакого смысла.

Отчаяние окостенело. Если сломанной рукой не шевелить, то и боли почти не чувствуешь, так и я обрёл внутреннюю неподвижность, чтобы ничего не чувствовать. Внешний материальный мир перестал существовать. Я не верил в его, даже когда прикасался к предметам в доме или улавливал запахи трав, приносимые с улицы.

Вспышки прошлого становились всё более блеклыми, а потом и вовсе прекратились. Всегда в темноте. Нет ничего. Не было. И не будет.

Кто-то оставлял для меня еду у входной двери. Однажды рядом с подносом, на котором стояла кастрюля, горшок с яблоками и банка с молоком, я нащупал Жорика. Шерсть у него была горячая и скомканная. Видимо, стояли жаркие дни. Сам я перестал ощущать температуру. Мне всегда было холодно. Ещё я разучился понимать время. Иногда я просыпался в уверенности, что уже наступила зима, дотрагивался до стекла на окне и убеждался, что оно всё ещё тёплое. А может быть, прошёл уже целый год или десять лет. Я до сих пор продолжал падать в пропасть, в которой даже времени не существует.

В этот день Марфа зачем-то вывела меня на улицу. Иногда она пыталась вытянуть меня на прогулку. Я всегда говорил «нет», и она отступалась. Сегодня же она настойчиво вытащила из дома.

Это была не прогулка. Мы остановились у дома. Я долго стоял и дрожал от холода. Кто-то грубо хлопнул меня по щеке, после Марфа увела меня в дом.

Не так уж плоха эта темнота. В последнее время она начала материализоваться. Что-то различалось в этой чёрной глубине. Однажды она даже показалась живой. Темнота вдруг зашевелилась и задёргалась, словно бесконечное коровье брюхо.

Большую часть дня я или лежал в кровати, или сидел за столом, всматриваясь в темноту. Я был подобен новорождённому, который ничего не знает и почти ничего не чувствует.

Иногда в воспоминаниях являлась астрагальский лес, который прямо сейчас зеленел за окном передо мной. Я сложил руки на столе, положил на них голову и задремал. Проснулся я оттого, что кто-то большой и тяжёлый ходил рядом. Опять началось…

Огромная рука легла мне на плечо и заставила сесть прямо. На голову что-то положили.

Надо бы добраться до кровати. В кровати можно спрятаться от нечистой силы, но у меня не хватало смелости встать. Стол задрожал под руками – это незнакомец ещё раз прошёл рядом.

Чутьё подсказывало, что большой ушёл, но я ещё долго сидел и ждал, не смея пошевелиться. Это, может быть, леший приходил. Или тот зеленоглазый дед. Или ещё какое-нибудь лесное существо. Я снова вспомнил о вечном и неизменном астрагальском лесе. Он выразительной вспышкой мелькнул передо мной и исчез. А потом я вдруг услышал странный тихий звук. Воспоминания иногда воспроизводили знакомые звуки, но этот был мне незнаком. Он доносился из внешнего мира, а не из внутренней темноты. Это было необыкновенно чистое и звонкое женское пение.

Я слушал пение, надеясь, что оно никогда не прекратится. Это и не пение даже, а настоящее волшебство из звука.

Передо мной снова возник лес. Я затаил дыхание, опасаясь спугнуть возвратившуюся реальность. Сделаешь резкое движение, и она улетит, как бабочка. Настоящий лес. Не выцветшее воспоминание.

Туман рассеивался. Появились оконные рамы, банка со свечкой, горелыми спичками и оплывшим воском, мои костлявые руки.

Сердце билось с такой скоростью, что я еле встал. Колени тряслись, ноги не держали совсем. Опираясь на стену, я добрался до двери и вышел на улицу. Меня поначалу ослепило, но не светом, а цветами. Всё вокруг было необыкновенно ярким.

Солнце уже клонилось к закату. Мир раскраснелся от его света. Поле перед лесом казалось больше красным, чем зелёным. Где-то в этом красно-зелёном полыхании в одиночестве бродила корова. На опушке леса между сосен и зарослей топинамбуров, повернувшись к солнцу, стояла Полудница и пела.

Я сел на траву, подпёр подбородок рукой. На голове что-то лежало. Это был астрагаловый венок. Я стащил его и принялся рассматривать. Свежие цветки были переплетены с неизвестными травами и стеблями. Раз зацвели астрагалы, значит, лето уже на исходе.

В груди поднялась горячая волна рыданий, но её задавил гнев на Мертвеца, на Лешия его, на Полудницу, на лес, на Марфу, на самого себя. Хотелось удавить кого-нибудь. Я не удержался и треснул кулаком по своей же голове.

В доме сохранились следы весеннего погрома. Дощатый пол кое-где был проломлен, на досках сохранились следы от копыт и когтей. Сервант покосился, ни одного стекла в нём не осталось. Угол печи был разбит, будто в него попал снаряд. Останки телевизора лежали у стола. Даже на потолке появилась большая вмятина. Такое жилище только для слепых и подходит.

Зато зеркало в серванте каким-то чудом сохранилось. Я заглянул в него, увидел седоволосое пугало и отскочил в сторону.

И что дальше? До самой темноты я просидел за столом в размышлениях о том, как мне поступить. В голову совсем ничего не шло. Я не хотел никого видеть и слышать. С приходом ночи стало совсем невыносимо. В конце концов, я схватил стул, разбил его о стол, перевернул сервант и ломал всё, что можно сломать, пока не выдохся. После жизни во мраке сил оставалось совсем мало. После выскочил на улицу.

- Ну, попробуй, удержи меня! - сказал я лесу.

Из лесной темноты доносились тихие раскаты грома, хотя небо было ясным.

Я шагал прочь из деревни. При себе был лишь астрагаловый венок – если снова ослепну, то надену его.

Астрагал спал. Тёмные силуэты тракторов напоминали притаившихся зверей. За спиной гремело, но гром был не громче дыхания. Ни в одном из окон не горел свет. Будто вымерли все. Может так оно и есть? Я ведь не знаю, сколько лет я провёл в темноте. И не только Астрагал мог обезлюдеть за это время, но и весь мир.

Когда деревня закончилась и впереди показались антенны, я лёг и уткнулся лбом в землю. Даже от ходьбы быстро настигала усталость.

Рядом лежал булыжник и рваный ремень от генератора. Ремень окаменел и покрылся лишайником. Возможно, он ещё из тех тракторов, которые сюда гнали, чтобы вырубить астрагальский лес. Строители коммунизма даже не представляли, с чем имеют дело.

Далеко в таком состоянии не уйдёшь. Я хотел добраться до дороги, которая ведёт в город, и ждать там машину. Уеду, куда глаза глядят. Никто на свете меня не удержит, даже могучие лесные силы.

А если не доберусь до дороги, то лягу где-нибудь в тундре и буду ждать собственной смерти. Пусть совы выклюют мне глаза, а труп обглодают песцы. Пусть кости мои найдёт такой же заблудший, как и я.

После отдыха энергии стало больше. Я продолжил идти. На этот раз сил хватило до возвышенности, за которой начиналась тундра.

- Не смогу, - прошептал я, глядя не тёмный каменистый холм впереди.

Теперь понятно, почему старикам так трудно идти в горку. Я свалился и закрыл глаза. В поясницу упирался булыжник.

А ведь Семёныч как-то пытался сбежать из Астрагала. Марфа об этом рассказывала – уже не помню. Что-то не пустило его тогда. Может быть, и мне усталость не даёт покинуть Астрагал. Наведённая усталость. Ненастоящая.

Надо продолжать идти. Покорности от меня не дождутся ни царь, ни чёрт, ни Бог, ни леший из астрагальского леса.

Восхождение далось легче, чем я думал. На вершине я остановился и огляделся. Впереди чернела ровная тундра, над ней горела узкая линия ночной зари.

Меня вдруг захлестнуло радостью, словно сильным порывом ветра. Даже дыхание перехватило. Вот она – свобода.

Настоящая свобода – это свобода дикого зверя. Она и виднелась сквозь затаившиеся лесные глубины, когда мы с дедом искали жука-мразотника. Не такая уж она и недостижимая.

Свобода всегда дикая, опасная и неприручаемая. Она не может жить в клетке. Вот что пытаются скрыть властолюбивые стариканы. Нас окончательно убедили в том, что свобода – это возможность выбирать себе хозяина, однако и такого выбора тебя лишат, склоняя к бесплодной борьбе за обман.

Свобода выбирать и торговаться - это свобода дрессированной лабораторной мыши. Но ведь мы ничего, кроме неё, и не знали, поэтому всегда приходили к поражению и безнадёжности. Потому что без свободы нельзя. Свобода – это всего лишь продолжение жизни, выходящей за пределы собственного тела. Без неё человек как дерево без листьев и ветвей.

Мистическое свечение над тундрой, казалось, жило само по себе, а не исходило от далёкого солнца. Я долго сидел на валуне и вглядывался в окно ночной зари. Ко мне пришла даже не радость, а ещё более сильное и глубокое чувство, которого я даже в детстве ни разу не испытывал.

Я вздохнул, затряс головой и плечами. Пойду к заре. Дорога вела как раз к ней.

Лето, видимо, выдалось дождливым. Внизу дорогу затопило. Земля под водой каменистая – в ней не увязнешь, поэтому я пошёл прямо через созданный дождями пруд. Кое-где глубина достигала примерно одного метра.

Уже на суше я услышал шепот за спиной, обернулся, но никого не было. В этот момент повеяло жаром, как будто дверь в сауну открыли. Я продолжил идти, жар становился всё сильнее. Ну, точно, Марфа же про жар говорила. Про то, что Семёныч чуть не сгорел, когда пытался из Астрагала сбежать. А я-то, дурак, слюни уже распустил. Вот только теперь всё и началось.

Дышать становилось всё тяжелее. Я ускорил шаг, закрыл лицо ладонями от обжигающего воздуха и сквозь пальцы смотрел на зарю. Метров через сто я остановился из-за боли, уже становившейся нестерпимой. Глаза заливало то ли потом, то ли слезами. Всё расплылось. Различал я только зарю, к которой двигался. Страх и боль требовали развернуться, поступить так, как Семёныч когда-то поступил.

- Вперёд! – прохрипел я, кулаками прикрыл лицо и продолжить идти к оранжевой полоске.

Ещё немного - и вспыхну, как спичка. Нужно подождать, когда сгорят болевые рецепторы в коже, а после должно стать легче. Откуда-то издалека послышался мой собственный крик. Я не выдержал и побежал, упал, встал, снова побежал. Надо добраться до той оранжевой полосы – больше я ничего не понимал.

В себя я пришёл, когда на четвереньках подползал к стоящему на перекрёстке дорожному указателю. Жар спадал. Он больше шёл уже изнутри тела, а не снаружи.

«АСТРАГАЛ 3 КМ» - слабо светилась надпись на знаке.

За дорогой темнел наполненный водой овраг, из которого квакала лягушка. Я забрался в овраг и погрузился в воду так, что одна голова торчала. В воде хорошо.

Какое-то время я приходил в себя, потом принялся ощупывать руки и голову. Я был уверен, что от меня совсем ничего не осталось, но кожа на руках и шее была цела, и даже брови не сгорели.

Недалеко от дорожного знака стоял ветхий КУНГ, заменявший остановку. Рядом с КУНГом валялись пара бочек и покрышка. Поначалу я хотел пойти к КУНГу, но внутри мог спать какой-нибудь зверь, поэтому я выбрался из воды и побрёл по неровной грунтовке – в ту сторону, откуда когда-то приехал на грузовике. Я устал страшно, но на меня накатила какая-то эйфория и не хотелось сидеть на месте. Днём, пожалуй, тяжело придётся, если доживу.

Заря стала ещё ярче. Приближалось утро. Прекрасно вышло бы, если бы прямо сейчас и завершилась моя жизнь. С другой стороны, хотелось узнать, что там дальше. Прямо как тогда, когда я блуждал по лесу и тундре и не мог остановиться или повернуть обратно. Жизнь – такое же путешествие в неизвестность. Может быть, в этом и состоит её единственная ценность. И силы для неё берутся из этой неизвестности, а не из тяги к счастью или желания избежать мучений.

Впереди показалась крупная тень. Человек шёл навстречу. Я остановился, и незнакомец тоже остановился. Он был высокий и бесформенный. В руке он держал посох. Да это же Прасковья!

Вот и нечастая сила из астрагальского леса пожаловала. Хотя Прасковья никакого вреда мне не причинила. Скорее даже наоборот.

Прасковья стояла посреди дороги, словно преграждая путь. После стены огня - это несущественная преграда. Она тоже не сможет меня остановить, если я продолжу путь. Раньше Прасковья наводила ужас, сейчас же я не испытывал страха.

Выбор теперь зависел только от меня. Прасковья, надо признать, всегда являлась вовремя и не ошибалась. Видимо, я глупее, чем думал, раз уж вижу её так часто. Без совета не обойтись.

Мне вдруг захотелось поверить ей, поверить в её мудрость. Хотелось хотя бы во что-нибудь поверить. Пускай и в астрагальскую нечистую силу.

Я обернулся. Интересно, будет ли снова жечь этот невидимый огонь, если я попытаюсь вернуться в деревню? Надо попробовать.

Небо над Астрагалом вдруг начало зеленеть и переливаться. Начиналось северное сияние. Я дошёл до дорожного указателя на Астрагал и лёг, чтобы удобнее было наблюдать за северным сиянием.

Оно было настолько ярким и интенсивным, что дух захватывало. Голова пошла кругом. Мне казалось, что я лечу в потоках синего, зелёного и малинового цветов. Я совсем опьянел от усталости и света.

Глава 20

Солнце уже поднялось, когда я вернулся в деревню. В пути меня не на шутку встревожила мысль о том, что Астрагал или даже весь мир вымер, и я теперь остался один. Невозможно было понять, сколько продолжалось пребывание в темноте: год или пятьдесят лет.

В одном из огородов копалась бабулька в белом платке. Значит, живые ещё остались. Неподалёку закукарекал петух.

Весь покрытый подсохшей грязью, я шагал к дому Марфы, когда за спиной раздался голос.

- Дедушка, вы не знаете, где здесь связь ловит?

Я сразу и не понял, что обращаются ко мне. Обернулся и увидел девушку. Лицо у ней было несчастное, бледное и измученное, щёки впали, под серыми глазами нагнеталась синева. Сразу было ясно, что она провела бессонную ночь. Возможно, уже много ночей.

Когда я развернулся, она отпрянула, будто чёрта увидела. Вот теперь я – настоящий житель Астрагала.

- Связь тут не ловит, - ответил я. – Связь тут не нужна.

Она кивнула и уже хотела идти.

- Ты кто? – спросил я.

- Алёна, - нехотя ответила она.

Знакомиться со мной она явно не хотела и, скорее всего, уже пожалела, что обратилась ко мне.

- А как сюда попала?

- Меня направили в Астрагал работать фельдшером. Только вчера приехала.

- Да тут вроде был фельдшер. Иван что ли…

- В Мурманской ЦРБ сказали, что он спился.

Я не выдержал и засмеялся. Алёнка посмотрела на меня, как на спятившую, больную собаку.

- И что же ты такое натворила, что тебя в Астрагал угораздило? – проговорил я, не надеясь на ответ.

Она опустила глаза. Воздух застрял у неё в груди. Мне показалось, что она сейчас разрыдается.

- Скоро всё наладится, - оборвал я её и махнул рукой. – Астрагал – самое лучшее, самое удивительное место на планете… В каком-то смысле. Скажи, а Марфа Феликсовна жива ещё?

- Да.

- А год сейчас какой?

Я брёл по улице и глазел по сторонам, в очередной раз поражаясь тому, какой всё яркое. Вдоль дороги гудели плотные заросли из васильков, пижмы, топинамбуров и ещё каких-то мелких цветов. За ними начинались заброшенные огороды, заросшие крапивой и чертополохом. Заросли разделял ряд покосившихся сараев и бань. А над ними сияло фантастическое, многообещающее небо. Хотелось разбежаться и нырнуть в эту исходящую жаром августовскую цветастость.

На топливных баках у дороги стояли кресла из тракторов и автобусов. По вечерам старики коротали тут время. На соседнем кресле спал Жорик. Я развалился на автобусном кресле и долго рассматривал заросли, покрытые жёлтыми лишайниками шиферные крыши и торчащие из них трубы, растрескавшиеся электрические опоры и сгнившие поленницы, астрагальский лес, небо и солнце. Тут меня и осенило. Красота – важнее всего. Всё в мире стремится к красоте, а не к счастью, справедливости, выгоде, порядку или власти. Достаточно взглянуть на звёздное небо зимой, чтобы убедиться в этом. От таких мыслей стало легко на душе.

Со стороны донеслись шлепки тапок о пятки. Кто-то бежал. Я даже вздрогнул, когда увидел Агнешку. Она была одета в широкую светлую сорочку. Кто-то из деревенских позаботился о ней. В руке Агнешка держала палку. Она пробежала мимо меня и, добравшись до зарослей, принялась хлестать палкой крапиву. Совсем как настоящий ребёнок.

Заметив меня, она отступилась от крапивы, бросила палку и двинулась в мою сторону. Волосы у Агнешки опустились уже ниже локтей. А ещё они выгорели на солнце и стали совсем белыми. На её лице появились веснушки. Глаза сияли от веселья.

Она с минуту рассматривала меня, потом подняла Жорика с кресла и сунула мне под нос.

- Жорик опять колючек наимал! - заявила она.

Говорила Агнешка легко и быстро. Голос у неё был звонкий, больше похожий на смех.

Она села рядом и начала выковыривать колючки из кошачьей шерсти. В этот момент над лесом разверзлась пасть, и оттуда посыпались антропоморфные существа.

- А что там? – спросил я.

- Где?

- В лесу.

- Там начало, - ответила Агнешка.

- Начало чего?

- Начало жуков, колючек, лягушек, камней, железок, рыб, рек, куриц, деревьев, светляков, которые по ночам на небе светятся…

- Звезд? – уточнил я.

- Да, звёзд. В лесу начало всего!

- И долго до начала идти?

- Тебе – всегда.

- Вечно?

- Вечно, - кивнула Агнешка.

- А тебе?

- Если на лешие ехать, то оглянуться не успеешь.

Агнешка достала колючки, с любопытством осмотрела, покатала на ладони и выкинула. Кот лежал на её коленях и урчал. Потом она обратила внимание на торчащий из кармана моей куртки астрагаловый венок.

- А астрагалы для чего? – спросил я.

- Для красоты, - ответила она и вытащила из кармана венок.

- Для красоты?

- Всё для красоты, - сказала она, словно поняв, что меня сейчас волнует.

Она осмотрела венок, покрутила его на пальцах.

- Это я сделала венок, - похвасталась она.

- А дорожки из астрагалов? Куда они ведут?

- Эльфы по ним возвращаются домой. Дорожки - для того, чтобы эльфы не терялись.

Агнешка кинула венок в заросли, посмотрела на меня.

- Когда тебе настанет сто лет, возвращайся, - заговорила она. – Будем вместе астрагалы сажать. До самого моря посадим!

Она выпучила глаза, раскинула руки и подняла их над головой, изображая масштаб.

- Вернёшься? – спросила она.

Я кивнул в ответ. Мне в тот момент и в голову не пришло спросить, откуда я должен вернуться. Видимо, Агнешка знала что-то, о чём не знал я. Когда она умчалась по своим делам, я достал из зарослей венок и пошёл к Марфе.

Марфа не на шутку взволновалась, когда увидела меня. Я даже пожалел, что нагрянул без предупреждения.

Мы расположились за столом в беседке, построенной дедом Мертвецом. Марфа принесла мне тарелку борща, банку со сметаной, сливочного масла, гречневую кашу, апельсины, крыжовник. Потом заставила пить чай со свежим мёдом. Тут как раз и заявился дед Мертвец.

- Тут судачат, Иван, что ты через стену огня прошёл, - смешливо сказал дед, выпуская табачный дым.

- Прекращай курить! – потребовала Марфа. – Сил уже нет от табака твоего!

- Ты не сердись, Марфушка. Нам с тобой ещё долго друг друга терпеть, - ответил дед.

Он всё же загасил трубку.

После обеда страшно хотелось спать. Я глазел на огород Марфы и думал, как хорошо было бы тут прямо на траве между грядок уснуть.

- А кто там меня по лицу хлопал? – спросил я. – Куда меня водили?

- Военные приезжали за тобой, - ответила Марфа.

- Цельный майор был! – заявил дед.

- И зачем я им понадобился?

- Так война идёт, - сказала Марфа. – Всех мужиков уже выгребли. Теперь ездят по деревням и ищут уклонистов. Военные собирались тебя с собой забрать, но тут майора приступ скрутил. Потом отправляли за тобой машины, да те всё ломались в пути и не доезжали до Астрагала.

Дед тихо захохотал.

- Видимо, не на шутку там воюют, - сказал я и зевнул. – А мы ничего про это и не знали.

- А за что воюют-то? – спросила Марфа.

- Не знаю, - ответил я. - За родину, наверное.

- И что это за родина такая, которая всё время требует убивать или умирать за неё? Это как если бы мать просила смерти от своих детей.

- Так и не родина она нам, - вмешался дед. – Вот наша родина. И ни от кого она не требует смерти. А если жизнь твоя подошла к концу, так она тебя к себе вернёт.

Дед кивнул в сторону леса и по привычке сунул в седую бороду погасшую трубку. Мы посмотрели на лес и умолкли.

- Пора тебе, Иван, нас покинуть, - нарушил тишину дед.

- Это как?

- Леший говорил, надо тебе уехать из Астрагала, раз уж ты через стену огня прошёл. Незавершённые дела у тебя там остались.

Я растерялся и не знал, что ответить.

- Так его на войну сразу отправят, - сказала Марфа.

- Это верно. Тут нам без помощи не обойтись, - ответил дед и взглянул на меня. – Знакомому твоему надо позвонить.

- Какому? – поинтересовался я. - Про меня там, куда можно позвонить, уже и не помнит никто.

- Надо бафомета попросить.

Марфа охнула.

- Он и тебя с чёртом свёл? – обратилась она ко мне.

- Да я сам случайно с ним познакомился.

- Поступайте, как хотите, - сказала она и перекрестилась. – Я про эти ваши знакомства ничего не знаю и знать не хочу.

- Но позвонить-то от тебя можно? – спросил дед.

Перед отъездом вся деревня собралась, чтобы проводить меня. Среди бабок и дедок я заметил удивлённую Алёнку. Мне было жаль её из-за беспросветного одиночества, с которым ей предстояло познакомиться. А ещё я завидовал Алёнке из-за того, что она остаётся с астрагальским лесом и будет наблюдать за его чудесами. Я вдруг осознал, что надолго или, возможно, навсегда покидаю астрагальский лес. Эта мысль была совершенно невыносимой.

Грузовик торговцев доставил меня к военному городку в окрестностях Мурманска. Там меня усадили в небольшой самолёт и на нём я полетел, сам не знаю куда.

Дед предупреждал, что бафомет примется расспрашивать про лесные события. Обмануть бафомета невозможно, поэтому нужно рассказывать всё без утайки. Это и будет платой за помощь.

В салоне я весь полёт просидел один. Даже стюардесс тут не было. В аэропорту, осмотрев надписи на указателях, я решил, что прибыл в Чехию. Но в итоге оказалось, что я в Польше. Тут меня встретил Гитлер, который прямо подпрыгивал от радости. Он отвёл меня к автомобилю и усадил на заднее сиденье, где ожидал мистер Чёрт. Один он был в какой-то халат и колпак. Вылитый Дуремар из Буратино. Я даже обрадовался ему. Ясно вспомнилось путешествие по астрагаловой дорожке.

Гитлер уселся за руль. Мистер Чёрт с удивлением осмотрел меня.

- Вот мы и встретились. Тайны астрагальского леса нелегко даются, Иван? – мягко обратился он ко мне. – Мертвец просил позаботится о вашем здоровье. Завтра мы отправим вас в санаторий, где вас приведут в порядок. В настоящий санаторий. А затем ещё что-нибудь придумаем.

Я поблагодарил без особых реверансов.

- Мы ведь в Польше? Почему Польша? – спросил я.

- Я, скажем так, человек консервативных взглядов… - ответил мистер Чёрт.

Гитлер впереди загоготал.

- Польша – страна консерваторов, - продолжил мистер Чёрт. – Поля, леса, порядок. Замечательно.

- Но вас-то только один единственный лес интересует, - сказал я.

- Именно. Астрагальский лес.

- Что вы хотите получить от него, если не секрет?

- Я хотел бы побыть рядом с ним, - сказал мистер Чёрт. – Просто побыть рядом с ним. Вы разве не желаете этого?

Мистер Чёрт сделался грустным. Более обаятельных, более располагающих к себе людей я не встречал, хотя его внешность должна была скорее отталкивать.

- Мертвец рассказывал, что вы даже посещали его, - продолжил он.

- Был там пару раз.

- Это удивительно. Расскажите нам, что вы видели и слышали там.

- В первый раз я ходил в лес летом больше года назад…

- Не здесь, Иван. Было бы пошло говорить о нём здесь.

Автомобиль долго ехал по полям, деревням и городам. Уже стемнело, когда мы оказались на лесной дороге. Темень стояла жуткая. Автомобильные фары выхватывали из ночи сосны, берёзы и дубы. И тут я осознал, что оказался в дурной компании.

Однако ничего плохого не произошло. Дорога привела к стоящему в лесу большому готическому храму. Разноцветные витражи слабо светились во мраке. Неподалёку от широкой лестницы из чёрного мрамора стояло крупное животное. Оно было накрыто чёрной бархатной тканью, поэтому не получилось разглядеть его.

Внутри храм напоминал театр и казался гораздо больше, чем снаружи. Скорее всего, так оно и было.

Полумгла храма сияла от золота и серебра. Каждый уголок был украшен. Вместо электрических лампочек храм освещало множество свечей. Только горели на них кроваво-красные огоньки. На длинных скамьях сидели нарядные люди. Все они были в масках.

Отдалённые части храма утонули в темноте, поэтому сложно было представить, сколько постояльцев находится внутри, но их было очень много. Тысячи, наверное. При этом установилась удивительная тишина. Никто не смел заговорить, засмеяться или кашлянуть. Даже дыхания не было слышно. Маски разворачивались в нашу сторону и следили за тем, как мистер Чёрт ведёт меня к центру храма.

Он отвёл меня к стоящему в центре алтарю. У алтаря было уже светло. Тут я увидел то, что видел каждый день в Астрагале. В окружении нескольких обелисков на постаменте стояла золотая скульптура, очень точно изображавшая астрагальский лес. Она запечатлела каждое дерево и каждую иголку на сосне. Это была совершенно необыкновенная вещь. Пожалуй, лес сто ушло бы на то, чтобы её создать.

Но этот золотой астрагальский лес не мог перенести сюда то настроение, которое существовало рядом с настоящим лесом. В храме стояла атмосфера кладбища. Воздух тут был наэлектризованный. В нём витало затаённое бешенство.

В груди у меня появилась пустота, будто перед дракой. Кровь готова была вскипеть от адреналина. Я изо всех сил пытался подавить нагнетающиеся возбуждение, безумие и предательскую радость.

Мистер Чёрт подвёл меня к небольшой трибуне.

- Наш гость побывал там. И он расскажет обо всём, что увидел, - произнёс мистер Чёрт.

Микрофонов не было, однако голос разносился по всему храму. Над скамьями прошелестел вздох.

Я без утайки рассказывал об астрагальском лесе и всех происшествиях в его окрестностях. Мистер Чёрт задавал вопросы о деревьях, тропинках, об узорах на болотистой грязи, о сугробах, об облаках над лесом, о шуме ветра в кронах. Его в большей степени интересовали обыденные вещи, чем чудеса. Всё это продолжалось очень долго. К счастью, про астрагалы и астрагаловые дорожки спрашивать не стали, поэтому я о них и не рассказывал. Добраться до цветочных дорожек может любой чужак, а я этого не желал.

Когда всё закончилось, публика потопала ногами по полу в знак признательности.

- Торжественная часть завершена, - обратился ко мне мистер Чёрт. - Больше у вас нет обязательств перед нами. Желаете остаться на увеселительную часть?

Я без раздумий отказался.

- Что же вы, Иван, за недотрога такой? – добродушно заговорил он. - Оставайтесь. Не пожалеете. Всю жизнь потом будете вспоминать.

Но я не согласился. Сразу после этого водитель отвёз меня в гостиницу.

Бафомет ещё несколько раз присылал приглашения на свои праздники. Я отказывался. Наконец, от меня все отступились.

Осень и часть зимы я поправлял здоровье в большом санатории. Из клиентов во всём санатории был только я, да какая-то костлявая старуха, всё время носившая драгоценные ожерелья и перстни. С ней мы редко встречались и не обмолвились ни словом. Позднее она уехала, и я остался один.

Понемногу я пришёл в себя и обнаружил, что пока ещё не превратился в деда. Ко мне вернулся здоровый вид. Волосы, правда, так и остались седыми.

Зимой я снял дом в городе и съехал из санатория. Целыми днями я гулял по городу и думал над тем, как жить дальше и чем заниматься. С местными я всячески избегал общения. Узнав, из какой страны я приехал, они порой принимались убеждать меня в том, что я - то ли террорист, то ли фашист.

Под Рождество ко мне вдруг нагрянул незнакомый гость. Это был толстый, крепкий поляк с жизнерадостным лицом. Поначалу я решил, что и он сейчас начнёт бухтеть про терроризм, фашизм и ещё какой-нибудь -изм, но оказалось, что это, подумать только, родной брат панночки!

Сама панночка не явилась, чтобы не расстраивать меня и не расстраиваться самой, но попросила брата зайти ко мне и поблагодарить за ту помощь, которую я оказал ей в Астрагале.

Брат панночки оказался важной фигурой. Он был целым капитаном нефтеналивного танкера. Ещё он любил пиво и поболтать. Замечательный, надо признать, человек. Почти до утра мы пили пиво с сосиками. Он всё рассказывал про работу, пригласил меня на празднование Рождества с его семьёй. Узнав про мою бывшую профессию, он заявил, что на его судне как раз требуется врач и он бы взял меня к себе, но пришлось бы долго и трудно бороться с бюрократией. Я сразу загорелся этой великолепной идеей и ответил, что есть у меня один знакомый, который с любой бюрократией управится.

Мистера Чёрта развеселило моё желание отправиться в море, когда я попросил его помочь.

- Молодец, Иван, - смеясь сказал он. – Прекрасный выбор! В море! Подальше от дураков и сумасшедших!

Я успешно сдал экзамены и стал судовым врачом. Так в моей жизни наступило время путешествий.

Экипаж танкера состоял, в основном, из индийцев и корейцев. Им было всё равно, кто я и откуда. На какое-то время моря, океаны и портовые города стали новым домом. Я всё время находился в движении. Даже в отпусках никогда не возвращался в прежнее жильё, а всегда арендовал новое. Я не сомневался, что так будет продолжаться до самого завершения жизни. Всё это вполне устраивало.

Однако новые знакомства, случайности, жизненные кочки и ухабы принесли меня в Корею. Там я окончательно осел и стал пластическим хирургом. Корейские мужчины и женщины очень пекутся о своей внешности, а ещё в нашу клинику приезжает много китайцев. Работы всегда хватает.

Работал я очень много и ещё больше учился. Теперь больно и вспоминать тот период, когда всё только начиналось. Если тебе приходится много работать, то ты, скорее всего, что-то делаешь неправильно. В общем, собственной работоспособностью я не гордился, труд и трудоголиков не ценил, однако не распространялся об этом, чтобы никого не обидеть.

В работе меня в большей степени увлекала та неизвестность, с которой я познакомился ещё в тундре. Я работал и учился, чтобы узнать, что там дальше. Мне хотелось пройти этот путь до конца.

В перерывах между работой и учёбой я умудрился обзавестись семьёй. У меня жена, дочь и сын. Дети уже учатся в университете.

Когда-то я думал, что выбор врачебной профессии был ошибкой. Теперь же я владею собственными клиниками. Больше не нужно трудится днями и ночами, если правильно распределить обязанности между компетентными людьми.

Теперь я сплю до обеда, чему очень рад. Днём я гуляю между небоскрёбами в центре, думаю о чём-нибудь, рассматриваю здания, автомобили, пролетающие в небе самолёты. Город наш прекрасен. Порой меня восхищает то, на что способны интеллект, терпение и дисциплина.

Моя жена Хани - необыкновенно милая и умная женщина. Ночью мы часто катаемся на автомобиле по пустым улицам. Каждый год в начале лета ездим за город, чтобы наблюдать за движением ночной зари.

Порой я напоминаю Хани о том, что когда мне исполнится сто лет, то я уеду на край света сажать цветы. Она каждый раз смеётся и говорит, что поедет вместе со мной.

Правда, пока мне в Астрагал и при всём желании было бы не попасть. Дочь, которую я обучил родному языку, однажды нашла моё имя в Единой государственной информационной системе «Цифровой реестр врагов и предателей», куда меня добавили после бегства в Польшу. Если бы я вернулся, то сразу был бы арестован и до конца жизни отправлен в концлагерь. Хотя, есть у меня подозрение, что оно всё долго не просуществует. В любом случае, Агнешка знала, о чём говорила.

Хотя с каждым годом всё труднее верить в астрагальские события. Если бы не сохранившийся венок Агнешки, то всё происходившее в Астрагале я посчитал бы собственным бредом. Лепестки с венка осыпались, но он так и не увял. Хани убеждена, что он сделан из ткани или пластмассы.

Порой до жути хочется снова оказаться рядом с астрагальским лесом. Просто с ума сходишь из-за этого. На днях я додумался найти Астрагал на гуглокартах. И чего мне раньше это не пришло в голову?

Астрагал даже не обозначен на карте. Видно было, что крыши на домах провалились, дороги заросли кустами и деревьями. Астрагал превратился в одну из тысяч вымерших деревень. Это, конечно, только на первый взгляд. Я-то знал, что там кипит скрытая от людских глаз жизнь.

Полдня я рассматривал совсем небольшой лес, призраки домов, блуждающие тракторы. Нашёл свою избу, дом Марфы и Мертвеца. А ещё я обнаружил еле заметную точку в поле рядом с лесом. Это паслась корова деда Мертвеца. Я невероятно обрадовался ей, и Хани даже решила, что я пьян.

Недавно мы с Хани катались на пароме и рассматривали Плеяды на ночном небе. У нас в ту ночь вышел спор о том, чему хорошие родители должны научить детей. Сошлись мы на трёх вещах. Детей надо научить правильно чистить зубы, научить плавать, научить правильно питаться. Всему остальному они научатся сами. Это у них лучше получается, чем у взрослых. То есть и этим трём вещам они могут научиться самостоятельно, да только может сложиться так, что будет уже поздно. В тот раз я поразмыслил немного и добавил четвёртый пункт. Надо научить детей почаще обращать внимание на небо. На первый взгляд, подумаешь, какое-то небо! А если поразмыслить, то на небе, пожалуй, периодически проявляются всё цвета и оттенки, которые умеет различать человеческий глаз. Лично мне это кажется удивительным. И ещё, если наши дети будут чаще смотреть на небо, то, может быть, поймут, что самое важное в жизни. На словах это не объяснишь, но я бы не хотел, чтобы и они прошли через те же испытания, через которые пришлось пройти мне. Я верю, что есть более простые способы во всём разобраться.

Когда мне исполнится сто лет, то я отправлюсь к астрагальскому лесу сажать цветы. А до той поры у нас есть много времени для наблюдения за небом. Спешить нам некуда.