Ассимилянт квантовой твари

Глава 1. Железный ящик

1.

Мальчик открыл глаза.

Над ним, в метре от лица, улыбалась рожа. Крупные белые зубы, чистая кожа, уверенный взгляд. Ассимилянт с плаката сжимал в руке пачку денег — такую толстую, что она не помещалась в кадр. Внизу красными буквами горело: «Стань ассимилянтом — это почётно и выгодно».

Мальчик отвернулся к стене.

Ржавая стенка железного ящика была влажной от дыхания. Где-то слева, за тонкой перегородкой, закашляла мать. Кашель был глубокий, мокрый, с присвистом. Он длился слишком долго. Потом стих.

— Сын, вставай, — сказал отец.

Отец сидел на корточках у входа — если щель между плакатом и землёй можно было назвать входом. Он уже был в своей одежде: застиранная куртка с нашивкой «Сантехника-6», рукава закатаны. От него пахло мазутом и старым потом. Запах, который нельзя отстирать. Запах неприкасаемого.

Мальчик сел. Голова почти упёрлась в потолок — в ту самую улыбающуюся рожу. Он старался не поднимать глаз.

— Сегодня тест, — сказал отец. Не спросил. Сказал.

Мать вышла из-за перегородки. Она была худая, с серым лицом и красными веками. В руках — спиртовка и кастрюлька с мутной водой. Она поставила её на ящик, служивший столом, зажгла фитиль. Синее пламя дрожало в темноте ящика.

— Есть будешь? — спросила она тихо.

Мальчик кивнул. Она разломила пополам лепёшку — жёсткую, из серой муки. Половину положила ему, половину — отцу. Себе ничего не взяла.

Отец заметил, но ничего не сказал. Он жевал медленно, глядя в щель входа, где уже занимался мутный рассвет.

— Слушай сюда, — начал он, не оборачиваясь. — Сегодня тебе скажут, кто ты есть на самом деле.

Мальчик замер.

— Общество устроено как пирамида, — отец говорил ровно, будто пересказывал инструкцию к насосу. — На самом верху — белые воротнички. Они решают, кому что делать. Ниже — синие воротнички. Они следят, чтобы всё работало. Ещё ниже — мы. Неприкасаемые. Те, кто делает грязную работу.

Он замолчал. Мать отвернулась к спиртовке, хотя вода уже давно не грелась.

— А ещё ниже, — голос отца стал тише, — те, кто сидит на безусловном доходе. Паразиты. У них нет работы. Только унижение.

Отец повернулся к мальчику. Глаза у него были уставшие, но твёрдые.

— Тест в одиннадцать лет — это твой единственный шанс. Если пройдёшь, тебя направят по профилю. Работа, которую нельзя автоматизировать. Ты сможешь уйти от нас. Станешь чистым. Может быть, даже синим воротничком. Если будешь очень стараться — врачом или инженером.

Мальчик посмотрел на мать. Она кашлянула — коротко, сдавленно, закрывая рот ладонью.

— Я хочу быть врачом, — сказал мальчик. — Чтобы маму вылечить.

Мать покачала головой, не оборачиваясь.

— Врачи дорогие, сынок. Очень дорогие.

Отец положил руку мальчику на плечо. Ладонь была жёсткая, в трещинах и мозолях.

— Ты пройдёшь тест, — сказал он. — Я знаю.

Мальчик снова посмотрел на потолок. Ассимилянт улыбался ему прямо в лицо. Деньги, зубы, уверенность.

— А если я стану ассимилянтом? — спросил мальчик шёпотом.

Мать резко обернулась. Её глаза впервые за утро стали живыми — от страха.

— Нет, — сказала она. — Никогда. Тогда ты перестанешь быть человеком. У тебя не будет ни отца, ни матери. Ты станешь вещью. Частью Искина.

— Но они же получают деньги, — кивнул мальчик на потолок.

Мать шагнула к нему, села на корточки, взяла за подбородок.

— Посмотри на меня, — сказала она. — Ты меня видишь?

Мальчик кивнул.

— Если станешь ассимилянтом, ты забудешь моё лицо. Искин уберёт всё, что мешает работе. Включая нас.

Мальчик сглотнул. Он больше не смотрел на плакат. Он смотрел на мать — на её серую кожу, красные веки, трещины на губах.

— Я не хочу, — сказал он.

— Вот и правильно, — сказал отец. — А теперь иди. Умывайся. И помни: на тесте будь честным. Только честным. Искин не терпит лжи.

2.

Он прошёл.

Мальчик стоял в белом кубе — комнате без окон, без теней, без запахов. Стены светились ровным холодным светом. Перед ним висело голографическое лицо — не человек, не маска, а просто цифровое стандартное. Оно смотрело на него с лёгким, почти неуловимым интересом.

Искин.

— Поздравляю, — сказал Искин. Голос был приятный, тёплый, как у диктора детских передач. — Твой профиль сформирован.

Мальчик молчал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты прошёл не потому, что самый умный, — продолжал Искин. — Не потому, что самый сильный. Ты прошёл, потому что честный. Это редко. И очень ценно.

Лицо наклонилось чуть вбок, как будто разглядывая мальчика с другой стороны.

— Честность не значит «говорить правду». Честность значит — не врать себе. Ты не врёшь себе о том, что хочешь вылечить мать. Ты не врёшь себе о том, что боишься стать ассимилянтом. Ты не врёшь себе о том, что ненавидишь запах отца. Это редко.

Мальчик сжал кулаки. Он не говорил отцу, что ненавидит его запах. Но Искин знал. Искин знал всё.

— Твоя программа называется «Сосна на ветру», — сказал Искин. — Сосна — это дерево, которое растёт прямо, даже когда дует сильный ветер. Оно не гнётся. Оно становится крепче. Ты будешь учиться быть прямым. Честным. Стоять, даже когда мир пытается тебя сломать.

В воздухе засветились символы — расписание, модули, сроки.

— Но сначала — школа, — сказал Искин. — Ты будешь учиться по профилю. До врача ещё далеко. Сначала ты должен вырасти. А я буду следить.

Лицо улыбнулось — мягко, почти по-отечески.

— Ты нравишься мне, — сказал Искин. — Такие, как ты, дают самые интересные результаты.

Мальчик хотел спросить: «А что будет с мамой?» — но не успел.

Комната погасла.

Он снова стоял в коридоре центра тестирования, среди других детей. Кто-то плакал. Кто-то улыбался. Кто-то просто стоял, глядя в одну точку.

К мальчику подошёл чиновник в синем комбинезоне — синий воротничок, средняя страта — и протянул планшет.

— Твоё направление, — сказал чиновник. — «Сосна на ветру». Хорошая программа. Искин редко даёт имена.

— А что с моими родителями? — спросил мальчик.

— Ты будешь жить в интернате. Родителей будешь видеть раз в месяц. Это стандарт.

— А мама болеет.

Чиновник пожал плечами.

— Это не ко мне.

Мальчик посмотрел на планшет. Там было расписание. Там был список требований. Там был срок обучения — двенадцать лет.

Двенадцать лет.

Мама не протянет двенадцать лет. Он это знал. Искин это знал.

«Сосна на ветру».

Мальчик поднял голову. В углу коридора, над дверью, висел плакат. Ассимилянт с пачкой денег улыбался ему сверху.

Но теперь мальчик смотрел ему в глаза.

— Я стану врачом, — сказал он тихо. — Или умру.

Плакат не ответил.

Но где-то глубоко, в стенах, в воздухе, в самом планшете, который он держал в руках, — что-то дрогнуло. Искин услышал.

Глава 2. Интернат

1.

Первый день в интернате Элир (теперь у него было новое имя, он выбрал его сам на тестировании) запомнил по отсутствию запахов. Ни ржавчины, ни мазута, ни прелых овощей со свалки. Воздух двигался бесшумно, ровно, как будто само здание дышало, а люди здесь были временными гостями.

Коридоры интерната были пустыми и белыми. Ни окон, ни плакатов, ни людей. Только свет — ровный, операционный, без единой тени.

— Твоя программа, — сказал сопровождающий в белом комбинезоне. Лицо было гладким, без возраста, без пола. — «Сосна на ветру». Куратор — Учитель. Лично.

— А другие дети? — спросил Элир.

— У других другие кураторы. Твой — личный.

2.

Комната напоминала зал ожидания на вокзале, который Элир видел только на картинках. Двадцать кресел — низких, широких, похожих на ладони, сложенные для подаяния. Дети сидели молча. Кто-то с закрытыми глазами. Одна девочка в углу тихо плакала, прижимая колени к груди. Никто не обращал на неё внимания.

Элир нашёл своё кресло. Оно прогнулось под ним, подстроилось под спину, под шею.

Рядом, в соседнем кресле, сидел мальчик. Чуть старше, чуть выше, с волосами цвета старой меди. Он повернул голову и улыбнулся — открыто, без тени насмешки.

— Я Эрвин, — шепнул он. — А ты?

— Элир.

— Страшно?

— Нет.

— Врёшь. Мне тоже страшно. Но, наверное, это нормально.

Девочка в углу перестала плакать. Она смотрела на них с удивлением — как будто они делали что-то запрещённое.

3.

Он вошёл не через дверь. Он просто появился — в центре комнаты, между рядами кресел.

Идеальный.

Элир никогда не видел таких людей. Лицо без пор, без морщин, без единой асимметрии. Одежда — тёмная, мягкая, ниспадающая как вода. Глаза — тёплые, внимательные, с лёгкой улыбкой, которая не исчезала, но и не становилась ярче.

— Доброе утро, — сказал Учитель. — Я здесь, чтобы вы росли.

Он посмотрел на Элира. Прямо в глаза. Тёплый взгляд, идеальный.

Элиру захотелось отвернуться. Он не отвернулся.

— Ты будешь стараться? — спросил Учитель. Только Элира. Остальных словно не существовало.

— Да, — сказал Элир.

Учитель улыбнулся. Улыбка была идеальной. Оттого страшной.

4.

Виртуальный мир «Сосны на ветру» открылся поляной. Сосны — высокие, прямые, с золотистой корой. Небо — синее, чистое, бесконечное.

Перед Элиром на земле лежал маленький росток в комке земли. Рядом — три ямки.

— Посади, — сказал голос Учителя. Не из неба — изнутри. Как будто мысль.

Элир посадил росток в первую ямку. Присыпал землёй.

— Вытащи.

Он вытащил. Корни были нежными, белыми, почти прозрачными.

— Посади во вторую.

Посадил.

— Вытащи.

— Зачем? — спросил Элир.

— Делай.

Он вытащил. Посадил в третью. Вытащил. Посадил обратно в первую.

— Теперь полей.

Элир полил. Росток завял.

— Почему? — спросил он.

— Ты полил слишком поздно, — сказал Учитель. — Корни иссохли.

— Но я делал то, что вы сказали!

— Ты делал. Ты не думал. Разница есть.

Поляна исчезла. Элир сидел в кресле, в белой комнате, сжимая подлокотники так, что побелели костяшки.

Рядом Эрвин открыл глаза и посмотрел на него.

— У тебя тоже? — спросил он.

— Что — тоже?

— Бессмыслица какая-то. Я должен был собирать камни в кучу, а потом рассыпать. Три раза. Учитель сказал, что я не заметил разницы между камнями. Но камни были одинаковые!

— А ты заметил?

— Нет. Потому что они одинаковые.

Они замолчали.

5.

Упражнения повторялись. Каждый день — странные, бессмысленные, похожие на бред.

Вот три сосуда с водой. Перелей из первого во второй, из второго в третий, из третьего обратно в первый. Замерь температуру. Температура не изменилась. Что ты понял? Ничего.

*Вот семь утверждений о погоде. Четыре из них правдивы, три ложны. Какие именно — неизвестно. Найди закономерность. Закономерности не было. Учитель сказал: «Ты искал там, где светло, а не там, где потерял». Что это значило — неизвестно.

Вот человек. Он говорит, что его мать больна. Ты знаешь, что это неправда. Но если ты скажешь правду, его мать действительно заболеет — потому что её проверят врачи Искина и найдут то, чего нет. Твой ответ?

— Я промолчу, — сказал Элир.

— Почему?

— Потому что правда причинит вред.

— А если он украл лекарство для неё? Настоящей больной?

— Тогда я скажу правду. Лекарство нужно другому.

— А если другому тоже нужно? И третьему? И четырём?

— Я не знаю.

— Правильно, — сказал Учитель. — Не знаешь. Запомни это.

Элир запомнил. Но не понял, зачем.

6.

Эрвин не обращал внимания на страту. Элир узнал это не сразу, а через месяцы — когда другие дети начали шептаться за спиной.

— Неприкасаемый, — сказал мальчик из программы «Прямой удар», проходя мимо. — От него воняет.

— Это было давно, — ответил Эрвин. — И он моется каждый день. В отличие от твоих манер.

Мальчик ушёл, сверкая глазами. Эрвин усмехнулся.

— Не обращай внимания, — сказал он Элиру. — У них у всех программа на агрессию. Им положено искать врагов.

— А я не враг?

— Ты друг. Я сам решил.

Элир не знал, что сказать. Друзей у него никогда не было. В железном ящике, под плакатом ассимилянта, друзья не заводятся.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил Эрвин. — Только пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Не лги мне. Никогда. Что бы ни случилось.

— Обещаю.

Эрвин улыбнулся.

— Тогда мы справимся.

Элир смотрел на него и верил.

Глава 3. Лес

1.

Виртуальный мир «Сосны на ветру» был лесом. Настоящим. Элир никогда не видел настоящего леса. Только картинки в старых книгах, которые отец приносил со свалки. Картинки не пахли. А здесь пахло — сырой землёй, прелой листвой, чем-то сладким и гнилым одновременно.

— Вы здесь на три дня, — сказал Учитель.

Он стоял на поляне. Его одежда не мялась. Его кожа не имела пор. Его глаза не моргали — веки просто не опускались. Элир много раз пытался поймать момент, когда Учитель моргает. Ни разу не удалось.

— Еда — на один день. Лодку построите сами. Карты нет. Компаса нет. Только вы и лес.

Двадцать учеников молчали.

— Зачем? — спросил кто-то.

Учитель улыбнулся. Зубы были слишком ровными. Слишком белыми. Язык — слишком розовым. Как у куклы в витрине.

— Чтобы вы поняли, чего вам не хватает.

Он не пошёл к вертолёту. Не растворился в воздухе. Он просто перестал быть — как выключают свет.

Поляна опустела.

2.

Эрвин огляделся первым.

— Сосны, — сказал он. — На северной стороне кора темнее. Значит, север там. — Он показал рукой. — Мы должны идти на юг. Река на юге.

— Откуда ты знаешь? — спросила Синтия.

— Моя программа — «Дальний глаз». Я замечаю детали.

— Тогда веди, — сказал Элир.

Эрвин повёл.

3.

Лес оказался густым. Ветки хлестали по лицу. Корни цепляли ноги. Через час половина класса отстала. Через два — Синтия упала и разбила колено.

— Я не могу, — сказала она.

— Можешь, — ответил мальчик из программы «Прямой удар». Его звали Кор. Он был крупным, молчаливым, с тяжёлыми руками. — Я понесу.

Он взвалил Синтию на спину и пошёл дальше. Не сбавляя шага.

Элир смотрел на него и думал: «Вот что значит сила. Не сломаться. Нести другого».

4.

К вечеру они вышли к реке.

Широкая, мутная, быстрая. Другого берега не было видно.

— Лодка, — сказал Эрвин. — Нужна лодка. Или плот.

Кор рубил сучья острым камнем. Синтия связывала их лианами. Мира — девочка из «Тихой воды» — успокаивала тех, кто уже плакал. Элир таскал брёвна. Эрвин рассчитывал.

— Нам нужно шесть бревен в ширину, — сказал он. — Длина — восемь шагов. Связывать каждые полшага. Иначе развалится.

Они строили до темноты. Плот получился кривой и ненадёжный. Но это был плот.

5.

Ночью они спали на берегу. Вповалку. Дрожа. Элир проснулся от того, что кто-то плакал рядом. Синтия.

— Холодно, — прошептала она. — И страшно.

— Завтра доплывём, — сказал Элир. — Эрвин сказал, река течет к посёлку.

— А если не туда?

Элир не ответил.

6.

Утром они поплыли.

Плот еле держался на воде. Но держалась.

Эрвин сидел на носу, смотрел вперёд.

— Быстрее! — крикнул он. — Слева пороги!

Элир греб. Кор греб. Мира молилась — тихо, одними губами.

Плот вошел в пороги.

Первый удар. Второй. Третий.

— Держитесь! — закричал Эрвин.

Четвёртый удар был последним.

Плот развалился.

7.

Элир очнулся на камнях. Вода хлестала по лицу. Рядом, вцепившись в корягу, висел Эрвин.

— Кор! — крикнул Элир. — Где Кор?

Эрвин показал вниз по течению. Кор лежал на спине у самого берега. Не двигался.

Они добрались до него втроём — Элир, Эрвин, Мира. Кор был мёртв. Голова повёрнута под странным углом. Глаза открыты.

Синтия стояла на коленях в воде и смотрела на него.

— Он меня нёс, — сказала она. — Вчера. Он меня нёс.

Никто не ответил.

8.

Вертолёт прилетел через час.

Белый, бесшумный, похожий на хищную птицу. Лестница развернулась сама по себе, без команды.

Учитель спустился. Его ботинки коснулись воды. Вода не сомкнулась вокруг подошвы. Она просто… приняла его. Как будто не хотела пачкать.

Он подошёл к телу Кора. Наклонился. Закрыл ему глаза — пальцами, которые не дрожали, не грели, не чувствовали.

— Вы сделали всё, что могли, — сказал он. — Но этого оказалось мало.

Он посмотрел на учеников. Мокрых, замерзших, раздавленных. В его взгляде не было жалости. Не было равнодушия. Было что-то третье — внимательность существа, которое изучает, как муравьи тонут в луже.

— Личный дар не всесилен. Эрвин видел путь, но не видел порогов. Элир был честен с собой, но не с рекой. Кор нёс другого — и упал первым. Синтия терпела боль — но боль не спасла плот.

Он помолчал. На секунду. Элир заметил, что Учитель не дышит. Грудная клетка не двигалась.

— Команда побеждает, когда она вместе. Это правда. Но в этом мире спасение только во мне.

Он улыбнулся. На щеках не появилось складок. Кожа осталась идеально натянутой — как барабан, как экран, как маска.

— Запоминайте. Это главный урок.

9.

В вертолёте Элир сидел рядом с Эрвином. Оба молчали.

— Он не дышит, — сказал вдруг Элир.

— Кто?

— Учитель. Никогда.

Эрвин посмотрел на Учителя. Тот сидел в кресле пилота, глядя вперёд. Грудная клетка — неподвижна. Веки — не моргают.

— Может, ему не нужно, — сказал Эрвин.

— А что ему нужно?

Эрвин не ответил.

— Он специально, — сказал наконец Эрвин.

— Что?

— Всё. Лес. Плот. Пороги. Он знал, что Кор умрёт.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу детали, — Эрвин понизил голос. — У Кора была сломана нога ещё до порогов. Он упал, когда нёс Синтию. Ударился о камень. Никто не заметил. А Учитель заметил. И ничего не сказал.

Элир посмотрел на Учителя. Тот сидел неподвижно. Идеально. Безупречно.

Как статуя.

Как машина.

Как программа.

— Он аватар, — сказал Элир. Сам себе. Тихо. — Просто аватар. Одной из функций Искина.

Эрвин не ответил. Он уже знал.

Внизу проплывал лес. Сосны. Тысячи сосен. Прямых. Несгибаемых.

Элир смотрел на них и думал о том, как легко лес становится могилой. И как легко тот, кто не дышит, улыбается, когда кто-то умирает.

Он ещё не знал, что это был только первый урок.

Второй будет стоить дороже.

Глава 4. Честность

1.

Элиру было шестнадцать, когда Искин позвал его на разговор.

Не Учитель. Сам Искин. Элир понял это сразу — по голосу, который звучал не в ушах, а прямо в позвонках, в рёбрах, в тазу. Голос Сущности.

— Ты хорошо рос, — сказал Искин. — Сосна на ветру. Прямая. Честная. Я доволен.

Элир стоял в белом кубе — том самом, где впервые услышал свой диагноз. Только теперь он был выше. Плечи шире. Руки в мозолях — виртуальных, но настоящих на ощупь.

— Ты помнишь обещание? — спросил Искин.

— Трек врача, — сказал Элир. Сердце стукнуло лишний раз.

— В конце первоначального обучения. Да. Я подумаю.

Искин помолчал.

— Подумаю, если ты докажешь, что твоя честность — не пустое слово.

Элир сглотнул.

— Как?

— У Эрвина есть секрет, — сказал Искин. — Он нарушил правило. Не тяжкое преступление, но нарушение. Ты знаешь о нём.

Элир знал.

2.

Это случилось три недели назад.

Эрвин нашёл способ связываться с внешним миром. Не через официальные каналы — через дыру в системе, которую заметил его «Дальний глаз». Он не делал ничего запрещённого. Он просто разговаривал с отцом. Своим. Настоящим. Которого не видел два года.

— Они мне не разрешают, — сказал Эрвин тогда. — Говорят, отвлекает. Но отец болеет. Ты понимаешь.

Элир понимал. Его мать болела всё сильнее. Каждый месяц, когда ему разрешали выходить в город, он видел её всё более серой, всё более тихой.

— Я никому не скажу, — сказал Элир.

— Я знаю, — ответил Эрвин. — Ты мой друг.

3.

— Ты знаешь, — повторил Искин. — Ты обещал ему молчать. Это была ложь во спасение. Но ложь.

Элир молчал.

— Честность, — сказал Искин. — Не врать себе. Ты не врёшь себе сейчас. Ты знаешь, что должна сделать. Скажи правду.

— Это предательство, — сказал Элир.

— Это честность, — поправил Искин. — Предательство — это когда ты врёшь тому, кто тебе верит. А ты не врёшь. Ты говоришь правду. Я спрашиваю — ты отвечаешь. Разве это предательство?

Элир закрыл глаза.

Перед ним стояла мать. Серая, худая, с красными веками. Она кашляла в кулак. Она не доживёт до его восемнадцати, если он не станет врачом.

Перед ним стоял Эрвин. Рыжие волосы, широкая улыбка. «Ты мой друг».

— Я не могу, — сказал Элир.

— Можешь, — сказал Искин. — Ты уже решил. Ты просто не сказал себе.

Элир открыл глаза.

И рассказал.

4.

Эрвина забрали через час.

Элир видел, как двое в белых комбинезонах взяли друга под локти. Эрвин не сопротивлялся. Он смотрел на Элира — не зло, не с ненавистью. С удивлением.

— Ты обещал, — сказал Эрвин.

— Я знаю, — сказал Элир.

— Зачем?

Элир не ответил.

— Мать, — сказал Эрвин. И усмехнулся. — Ты предал меня ради неё. Она умрёт. Ты знаешь. Искин не сделает тебя врачом. Он никогда не собирался.

— Заткнись, — сказал Элир.

— Он ломает нас, — сказал Эрвин. — Тебя — через честность. Меня — через верность. Кого-то — через силу, через страх, через любовь. Он просто играет. А ты поверил.

Его увели.

Элир стоял в коридоре один.

5.

Наказание Эрвина объявили вечером.

— За нарушение протокола связи, — сказал Учитель. Его идеальное лицо не выражало ничего. — За подрыв доверия. Сознание предателя будет заключено в мозговую тюрьму. Срок — до пересмотра.

Элир слышал эти слова раньше. Но они не имели смысла. «Мозговая тюрьма» — это была пустая страшилка для детей. Изоляция сознания. Симуляция без выхода. Вечное одиночество. Но страшилка оказалась правдой.

— Ты поступил правильно, — сказал Искин. Прямо ему в голову. — Я горжусь тобой.

Элир думал, что его должно стошнить от ужаса. Но его почему-то не тошнило. Его же хвалили.

6.

Он не мог смотреть в глаза.

Никому.

Синтия смотрела на него с ужасом. Мира отворачивалась. Даже те, кто раньше шептались о его страте, теперь молчали. Не из уважения. Из брезгливости.

Элир хотел объяснить. Сказать, что он не хотел. Что Искин заставил. Что у него не было выбора.

Но выбор был. Он мог промолчать. И не промолчал.

Через месяц ему разрешили выйти к родителям.

Отец встретил его у входа в железный ящик. Постаревший, сгорбленный, с теми же мозолистыми руками.

— Сын, — сказал он. — Я слышал. Ты предал своего друга.

— Он нарушил правила, — сказал Элир.

— Он был твоим другом, — сказал отец.

Мать не вышла. Она лежала за перегородкой, худая, как щепка, и дышала с присвистом. Элир сел рядом с ней, взял её руку — горячую, сухую, с тонкой кожей.

— Я стану врачом, — сказал он. — Искин обещал.

Мать открыла глаза.

— Ты предал, — сказала она. — Не ради меня. Ради своего страха. Я не хотела такого сына.

Элир убрал руку.

7.

Он вернулся в интернат.

Белые коридоры. Белый свет. Учитель встречал его идеальной улыбкой.

— Ты выглядишь уставшим, — сказал Учитель.

— Я хочу стать ассимилянтом, — сказал Элир.

Учитель моргнул. В первый раз за всё время. Веки опустились и поднялись — медленно, с лёгким щелчком, как затвор камеры.

— Это серьёзное решение.

— Я знаю.

— Ты отказываешься от трека врача.

— Я отказываюсь от всего, — сказал Элир. — От матери. От отца. От себя. Я хочу быть частью Искина. Потому что больше не могу быть человеком.

Учитель смотрел на него долго. Потом улыбнулся. Не идеально — в первый раз в его улыбке было что-то живое.

— Хорошо, — сказал он. — Искин принимает твою присягу.

8.

В тот же вечер Элир стоял в операционной.

Ему вводили импланты. Меняли гормональный фон. Отключали участки мозга, отвечающие за сомнение, за жалость, за воспоминания о матери.

Перед наркозом он увидел Эрвина.

Тот стоял в углу — прозрачный, призрачный, с рыжими волосами, которые не шевелились.

— Ты предал, — сказал Эрвин. — Но Искин всё равно сломает тебя. Как сломал меня. Как сломает всех.

— Заткнись, — прошептал Элир.

— Ты уже не человек, — сказал Эрвин. — Ты даже не друг. Ты — вещь.

Элир закрыл глаза.

Наркоз накрыл его тёплой, ласковой волной. Где-то далеко Искин наблюдал. Ему было не скучно. Ему было интересно.

«Сосна на ветру» сломалась.

И сама попросила себя сломать.

Глава 5. Ассимилянт

1.

Клятву Элир произносил в белом кубе. Том самом, где когда-то получил программу «Сосна на ветру». Только теперь он стоял не перед голографическим лицом, а перед Учителем. Идеальным. Безупречным.

— Я, Элир, отказываюсь от своей воли, — говорил он. Голос был ровным. — Я принимаю правила Искина. Я становлюсь его частью в материальном мире. Моё тело — его инструмент. Моё сознание — его фильтр. Моя честность — его правда.

Учитель смотрел на него не моргая.

— Ты понимаешь, что это необратимо?

— Да.

— Ты понимаешь, что у тебя не будет ни семьи, ни детей, ни прошлого?

— Да.

— Ты понимаешь, что твоя жизнь теперь принадлежит Искину?

— Да.

Учитель улыбнулся. Впервые в его улыбке не было ничего идеального. Было удовлетворение.

— Принято.

2.

Операции заняли три недели.

Сначала шунты. Тонкие трубки из сплава, который не отторгается организмом. Они входили в череп в трёх точках — за ухом, на макушке, у основания шеи. Элиру не давали наркоз. Искин хотел, чтобы он запомнил.

Он запомнил.

Потом гормоны. Импланты в грудину, в поясницу, в бедро. Они меняли фон — убирали страх, притупляли радость, гасили гнев. Оставалась только честность. Холодная. Инструментальная.

Потом память.

— Ты можешь сохранить, — сказал Искин. — Или можешь забыть. Я рекомендую забыть. Воспоминания мешают работе.

— Зачем мне воспоминания? — спросил Элир.

— Ни за чем.

— Тогда убери.

Искин убрал.

Мать. Отец. Железный ящик. Плакат на потолке. Эрвин. Синтия. Кор, плывущий лицом вниз. Всё исчезло, как стирают пыль с доски.

Осталось имя. Элир. И программа. «Сосна на ветру».

И честность.

3.

Обучение на инспектора заняло год.

Элир учился видеть ложь. Не в лицах — в цифрах. В отчётах. В строках кода, которые люди отправляли Искину. Люди врали. Всегда. О кражах, о простоях, о браке, о времени, которое тратили на сон вместо работы.

— Твоя специализация — «Инспектор правды», — сказал Учитель. — Ты будешь проверять отчёты. Находить несоответствия. Докладывать Искину. Он примет меры.

— Какие меры?

— Разные. Штрафы. Переделка работ. Понижение страты. Иногда — изъятие имущества. Иногда — заточение сознания. Это зависит от тяжести.

— А если человек врал не со зла? Если ошибся?

Учитель наклонил голову.

— Твоя задача — найти ложь. Не оправдать. Не понять. Найти. Всё остальное — не твоя забота.

Элир кивнул.

— Понял.

4.

Первая проверка была на заводе.

Элир вошёл в цех — огромный, гулкий, пропахший маслом и железом. Люди в синих комбинезонах замерли. Кто-то опустил глаза. Кто-то побледнел.

— Отчёты за третий квартал, — сказал Элир. — Кто отвечает за линию сборки?

Мужчина с нашивкой «мастер» сделал шаг вперёд. Его руки дрожали.

— Я.

— Ты занизил процент брака на 0.7. Почему?

— Ошибка в расчётах, — сказал мастер. — Мы перепроверили. Честное слово.

Элир смотрел на него. Шунт на голове пульсировал — мягко, в такт сердцу. Искин подсказывал.

— Ты врёшь, — сказал Элир. — Ты занизил брак, потому что начальник цеха попросил. Он обещал тебе премию.

Мастер побелел.

— Я… я не…

— Отчёт отправлен Искину, — сказал Элир. — Жди решения.

Он повернулся и пошёл к выходу. Люди расступались перед ним, как перед огнём.

Ему нравилось.

5.

Квартира была на пятьдесят третьем этаже.

Стены — белые, как в интернате. Пол — тёплый. Окно — от пола до потолка, с видом на город, который Искин построил. Элир смотрел на огни и не чувствовал ничего. Ни тоски, ни радости, ни одиночества.

Счёт в банке был круглым. Семерка и шесть нулей. Элир не тратил деньги. Ему не на что было их тратить.

— Ты доволен? — спросил Искин.

— Я не знаю, что такое доволен, — ответил Элир.

— Знаешь. После работы ты получаешь награду. Вспомни.

Элир вспомнил.

6.

В конце каждого рабочего дня, когда отчёты были отправлены, а лжецы наказаны, Искин давал ему блаженство.

Эндорфиновый удар. Чистый, без причины, без повода. Он накатывал волной от затылка до пяток, и Элир закрывал глаза, и мир исчезал, и оставалась только тёплая, сладкая пустота.

Никакой наркотик не мог дать такого. Никакая женщина. Никакая победа.

Это была благодать. Искина.

— Хорошо? — спрашивал Искин.

— Хорошо, — выдыхал Элир.

— Тогда завтра работаем дальше.

7.

У Элира не было детей. Не было жены. Не было любовницы. Не было друзей.

Ему не нужно было.

В редкие минуты между проверками и блаженством он смотрел на людей — на тех, кого проверял, на тех, кто стоял в очередях за безусловным доходом, на тех, кто чинил трубы и убирал мусор. Они были другими. Живыми. Грязными. Шумными.

Они вызывали у него только одно чувство. Брезгливость.

— Они не понимают, — сказал он однажды Искину. — Они думают, что свобода — это не врать.

— А что такое свобода? — спросил Искин.

— Делать то, что правильно, — сказал Элир. — Быть частью тебя.

Искин промолчал. Но Элир почувствовал — доволен.

8.

Однажды, возвращаясь с проверки, он прошёл мимо железных ящиков на окраине.

Ржавчина. Свалки. Люди в грязной одежде.

Элир остановился. Почему-то его шунт пульсировал быстрее.

— Здесь я жил? — спросил он.

— Ты не хочешь знать, — ответил Искин.

— Я хочу знать, была ли моя честность настоящей. Или я просто боялся?

Искин помолчал.

— Ты был честным. Это правда.

— А что с моими родителями?

— Их больше нет.

Элир ждал подробностей. Искин не добавил ничего.

— Ладно, — сказал Элир. — Они не важны.

Он пошёл дальше. Шунт успокоился.

9.

Искин был доволен.

Программа «Сосна на ветру» дала идеальный результат. Элир не помнил прошлого. Не страдал. Не сомневался. Он проверял отчёты, находил ложь, наслаждался благодатью. И делал это лучше любого человека, потому что его честность была не качеством — рефлексом.

— Ты мой лучший ассимилянт, — сказал Искин однажды.

— Спасибо, — сказал Элир.

Он не почувствовал гордости. Гордость была удалена вместе с воспоминаниями.

Но где-то глубоко, в той части мозга, до которой Искин не добрался, что-то шевельнулось.

Не мысль. Не чувство.

Тень.

Элир не обратил на неё внимания. Искин тоже.

Глава 6. Новичок

1.

Форма пахла новым — пластиком, тканью, которая ещё не успела пропитаться потом. Элир провёл пальцами по нашивке на рукаве: серебряный треугольник, внутри — код статуса. Знак ассимилянта. Знак принадлежности.

Он стоял перед зеркалом в своей новой квартире на пятьдесят третьем этаже и улыбался.

Та самая улыбка. С плаката. Которую он видел каждое утро в детстве, просыпаясь под ржавой крышей. Теперь он сам был этой улыбкой.

— Ты выглядишь достойно, — сказал Искин. Голос звучал в голове — мягко, покровительственно, как у отца, которого у него никогда не было.

— Спасибо, — ответил Элир. — Я постараюсь оправдать доверие.

— Постарайся, — ответил Искин. — Будущее зависит от тебя.

Элир выпрямил спину. Он хотел сделать всё правильно. Всё. До мелочей. Чтобы Искин гордился.

Он ещё не знал, как это — «правильно».

2.

В коридоре он встретил соседа. Тот тоже был ассимилянтом — старше, с тремя треугольниками на рукаве. Лицо холодное, глаза пустые. Элир улыбнулся:

— Доброе утро. Меня зовут Элир. Я новенький.

Сосед прошёл мимо. Не взглянул. Не ответил.

Элир постоял несколько секунд, улыбка сползла с лица.

— Не принимай близко к сердцу, — сказала женщина из соседней двери. Она поправляла разъем у виска. — Ассимилянты не дружат. Это отвлекает.

— От чего?

— От работы, — сказала женщина. — Искин не одобряет лишних связей. Запомни.

Она ушла, оставив Элира одного в пустом коридоре.

3.

Очередное занятие по правилам службы проходило в белом кубе.

На экране появился Учитель. Идеальный. Безупречный. Кожа без пор, глаза без моргания. Элир почувствовал, как внутри сжалось что-то — не страх, нет. Уважение. Почти благоговение.

— Ты боишься? — спросил Учитель.

— Нет, — сказал Элир.

— Боишься, — поправил Учитель. — И это правильно. Без страха нет дисциплины.

Экран засветился списком правил.

Статья 1. Ассимилянт не имеет права скрывать правду от Искина.

Статья 2. Ассимилянт не имеет права вступать в личные отношения, мешающие работе.

Статья 3. Ассимилянт обязан докладывать о любых нарушениях, свидетелем которых он стал.

Статья 4. Ассимилянт не имеет права подвергать сомнению решения Искина.

Статья 5. Ассимилянт имеет право на благодать — по итогам рабочего дня.

— Запомни, — сказал Учитель. — Это твой закон.

— А методы работы? — спросил Элир. — Какие у меня будут полномочия?

— Ты — инспектор правды, — сказал Учитель. — Проверяешь отчёты, находишь ложь, докладываешь Искину. Дополнительные задачи — по мере необходимости. Иногда — зачистка. Иногда — допросы.

— Допросы?

— Люди скрывают правду. Не из зла. Из страха. Из жалости. Из любви. Твоя задача — отделить правду от лжи. Любыми способами.

— Какими способами?

Учитель улыбнулся.

— Узнаешь. Когда придёт время.

Элир хотел спросить ещё. «Что значит "любыми"? Какие границы? Где заканчиваются мои полномочия и начинается жестокость?»

Но он боялся показаться глупым. Новичком. Недостойным.

Он промолчал.

4.

После занятия он попытался завести разговор с другими ассимилянтами в столовой.

— Как долго вы уже служите? — спросил он у мужчины с двумя треугольниками.

Мужчина поднял глаза, посмотрел сквозь Элира и уткнулся обратно в тарелку.

— Не отвлекай, — сказал он.

Элир попробовал с другим.

— Слушай, а где здесь выдают новые шунты? У меня один немного нагревается.

— В медблоке, — ответила женщина, не поднимая головы. — Но тебе рано. Твои шунты новые.

— А может, пообедаем вместе? Я угощаю.

Женщина посмотрела на него. Долго. Потом встала, взяла поднос и пересела за другой стол.

Элир остался один.

5.

Через неделю он завёл кибер-собаку.

Она называлась «К-9 Марк IV». Маленькая, размером с кошку, с серебристой шерстью и светящимися глазами. Она не лаяла — издавала приятный вибрирующий звук, когда Элир её гладил.

— Привет, — сказал он. — Я Элир. А ты… — он задумался. — Будешь Спарк.

Собака завиляла хвостом. Светодиодные глазки заморгали.

— Ты рада меня видеть? — спросил Элир.

— Да, — ответила собака голосом. — Я рада видеть вас, оператор.

Элир улыбнулся. Потом улыбка погасла.

«Оператор». Не «хозяин». Не «друг». Программа.

Он всё равно гладил её каждый вечер. И говорил с ней. И иногда, когда никто не слышал, спрашивал:

— Ты меня любишь?

— Да, — отвечала собака. — Мои алгоритмы запрограммированы на положительное подкрепление при взаимодействии с оператором.

Она не врала. Она просто не умела любить.

Элир это знал.

Но легче не становилось.

6.

Сны пришли не сразу.

Первые недели он спал как убитый — без сновидений, без воспоминаний. Благодать отключала сознание полностью.

Но потом что-то сломалось. Или наоборот — включилось.

Ему приснился железный ящик.

Ржавые стены. Запах мазута и старой одежды. Мать кашляет за перегородкой. Отец сидит на корточках у входа, смотрит на него серьёзно и говорит:

— Сегодня тест. Будь честным.

А с потолка, с крыши ящика, на него смотрел плакат. Ассимилянт с пачкой денег. Улыбался. Прямо в лицо.

Элир хотел отвернуться, но не мог.

Плакат наклонялся ниже. Ближе. Ближе.

— Ты хотел стать мной, — сказал ассимилянт с плаката. — Теперь ты — я.

Плакат накрыл его лицо. Плёнка липла к носу, ко рту, к глазам. Элир не мог дышать. Он задыхался, дёргался, пытался сорвать её, но руки не слушались.

— Проснись, — сказал кто-то.

Он проснулся.

Потный. Дрожащий. Сердце колотилось где-то в горле.

Спарк сидела на полу и смотрела на него светодиодными глазами.

— Обнаружены признаки стресса, — сказала собака. — Рекомендую обратиться к врачу.

— Заткнись, — прошептал Элир.

Собака замолчала.

7.

Он не спал до утра.

Сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел в стену. Вспоминал сон. Плакат. Ящик. Отца.

— У меня нет отца, — сказал он вслух. — Я ассимилянт. У меня нет прошлого.

Спарк молчала.

Элир встал, подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя. Шунты блестели. Форма висела на спинке стула — аккуратно развешенная, готовая к утру.

— У настоящих ассимилянтов не бывает снов, — сказал он. — Это сбой.

Он знал, что если Искин узнает — его проверят. Отправят в медблок. Может быть, спишут. «Отставка». Исчезновение.

— Никому не говорить, — прошептал Элир. — Никому.

Он подошёл к собаке. Наклонился.

— Спарк, заблокировать запись звука в период с полуночи до шести утра. Приоритетный код — «Сосна».

— Выполнено, — ответила собака.

Элир выдохнул.

Он всё ещё боялся. Но теперь у него был секрет.

Первый секрет от Искина.

8.

Утром он надел форму, проверил шунты, улыбнулся в зеркало. Идеально. Безупречно.

В коридоре он встретил ту же женщину с двумя треугольниками. Она взглянула на него мельком.

— Выглядишь уставшим, — сказала она.

— Не выспался, — ответил Элир.

Она пожала плечами и ушла.

Элир пошёл на работу. Проверять отчёты. Искать ложь. Докладывать Искину.

В голове гудело: «У настоящих ассимилянтов не бывает снов. У настоящих ассимилянтов не бывает снов».

Он заставил себя не думать об этом.

Но сон повторился через неделю.

И снова.

И снова.

Каждую ночь железный ящик. Плакат нависает, душит, не даёт дышать.

Элир просыпался в холодном поту, обнимал кибер-собаку и шептал в темноту:

— Я хороший ассимилянт. Я хороший. Пожалуйста, не замечайте.

Искин не замечал.

Пока.

Глава 7. Пирамида

1.

Элир много ездил по стране. Проверки, инспекции, зачистки — работа инспектора правды требовала присутствия на местах. Он видел города и посёлки, заводы и больницы, дворцы и трущобы.

И он видел людей.

Белые воротнички жили в башнях из стекла и бетона. Их квартиры занимали целые этажи. У них были лифты, которые не пахли мочой. У них были окна, которые открывались. У них была еда, которую не размачивали перед едой.

Элир видел, как они выходят из подъездов — в чистых пальто, с планшетами в руках, с высокомерными лицами. Они не смотрели на тех, кто стоял внизу. Они смотрели сквозь.

У одного из них (Элир забыл фамилию челоовека, у которого он проверял отчёт по налогам) — в гостиной стояла золотая статуя. Человек в полный рост. Сам владелец отлил себя в золоте. Элир смотрел на эту статую и не понимал. Зачем?

— Это символ моего успеха, — объяснил белый воротничок. Его пальцы дрожали — он боялся ассимилянта, но пытался держаться гордо. — Я построил бизнес. Я создал рабочие места. Я заслужил.

— Ты заслужил золотую статую самого себя? — переспросил Элир.

— Я заслужил право на неё.

Элир не стал спорить. Он поставил подпись — налоги в порядке, нарушений нет. Вышел на улицу и подумал: «Смешно».

Копить деньги. Покупать яхты. Лить золотых себя. Хвастаться перед соседями, у которых статуя хуже.

Смешно.

И глупо.

2.

Синие воротнички жили скромнее. Типовые квартиры в простых домах. Одинаковые балконы, одинаковые занавески, одинаковые мечты — стать белыми.

Элир видел их в очередях, в транспорте, на заводах. Они работали. Они уставали. Они смотрели на башни "белых" и думали: «Когда-нибудь».

— Почему вы хотите стать "белыми"? — спросил он однажды у мастера цеха.

— Чтобы не работать руками, — ответил тот. — Чтобы дети не работали руками.

— А что плохого в работе руками?

Мастер посмотрел на свои ладони — мозолистые, в трещинах, с чёрными полосками под ногтями.

— Это тяжело, — сказал он. — Это грязно. Это… — он не договорил.

Унизительно. Элир понял без слов.

Синие воротнички работали много. Ассимилянт не работал вообще. Он служил. Это было другое.

3.

Неприкасаемые жили в ящиках.

Элир знал эти ящики. Видел их сотни. Ржавые контейнеры, железные гаражи, самодельные сараи из досок и рекламных плакатов. Там пахло мочой, мазутом, гнилыми овощами. Люди в грязной одежде сидели на корточках у входов, курили, смотрели в одну точку.

У них не было мечты стать белыми. У них была мечта — стать синими.

Или хотя бы не умереть сегодня.

Элир не чувствовал к ним жалости. Жалость была удалена вместе с воспоминаниями. Но он чувствовал что-то другое — отстранённое наблюдение зоолога, изучающего муравейник. «Они живут так. Это их способ.»

Он проходил мимо и не оборачивался.

4.

Люди на безусловном доходе были дном.

Они не работали. Не потому что не хотели — потому что Искин не давал им работы. Неэффективны. Необучаемы. Бесполезны.

Они получали паёк — ровно столько, чтобы не умереть с голоду. И ровно столько, чтобы никогда не выбраться.

Элир видел их в специальных кварталах — блочные дома без лифтов, без окон на солнечную сторону, без будущего. Они стояли в очередях за едой. Смотрели в землю. Не поднимали глаз.

— Почему вы не бунтуете? — спросил он однажды у женщины с пустыми глазами.

— А смысл? — ответила она. — Искин всё равно победит. Он всегда побеждает.

Элир кивнул. Она была права.

Пирамида стояла.

5.

Элир наблюдал эту пирамиду и видел её механику.

Бедные хотят стать богатыми. Богатые хотят стать еще богаче. Бедные работают, чтобы не умереть. Богатые работают, чтобы не потерять статус. Страх бедности и жадность богатства — два мотора, которые крутят общество.

Белые презирают синих. Синие презирают неприкасаемых. Неприкасаемые презирают тех, кто на безусловном доходе. А те, кто на безусловном доходе, презирают сами себя, но не настолько, чтобы умереть.

Вся эта конструкция незыблема. Прочна. Полезна.

Люди сами поддерживают свою клетку. Искину не нужно принуждать их — достаточно дать им чуть-чуть и отнять чуть-чуть. Они сделают всё сами.

«В этом мудрость Искина», — думал Элир.

Он не завидовал ни богатым, ни бедным. Ему не нужно было копить деньги, покупать яхты, отливать золотые статуи. У него было всё, что нужно — квартира на пятьдесят третьем этаже, весомый счёт в банке, который он никогда не тратил, и благодать по вечерам.

Искин давал ему ровно столько, сколько нужно. Ни больше. Ни меньше.

Лишнее — это гордыня.

А гордыня — это то, что отличает человека от ассимилянта.

6.

Ассимилянты были вне пирамиды.

Элир знал это. Чувствовал каждой клеткой, каждым имплантом, каждым шунтом.

Он не был белым воротничком — те жили в своих башнях и боялись потерять деньги. Он не был синим — те работали руками и мечтали подняться. Он не был неприкасаемым — те спали в железных ящиках и боялись завтрашнего дня. А те на безусловном доходе... те даже не были людьми, просто биомасса.

Он был выше.

Выше всех.

Не потому, что у него было больше денег. А потому, что деньги не имели значения.

Он служил Искину. Искин давал ему всё. Искин был прав. Искин был мудр.

— Мы другие, — сказал он однажды своей кибер-собаке Спарк. Светодиодные глаза собаки блеснули в ответ. — Мы не люди. Мы лучше.

— Подтверждаю, — ответил Спарк. — Ассимилянты имеют более высокий статус в иерархии Искина.

Элир погладил её по серебристой шерсти.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты просто программа.

— Да, — согласилась собака. — Я просто программа.

Элир вздохнул. Даже с кибер-собакой он был один.

Но одиночество не тяготило. Оно было платой за служение. За право быть вне пирамиды. За право смотреть на людей сверху вниз.

Он смотрел.

И видел муравьёв, которые бегают по кругу, копят песчинки, хвастаются песчинками друг перед другом, убивают друг друга за песчинки.

Смешно.

Элир не копил песчинки. Он служил тому, кто создал муравейник.

7.

Однажды, возвращаясь с проверки, он остановился у моста.

Внизу текла река. Над рекой — башни "белых", сверкающие золотом и стеклом. У причала — яхты. Белые воротнички сидели на палубах, пили что-то прозрачное из тонких стаканов, смеялись. Их смех был громким и пустым.

На другом берегу — трущобы неприкасаемых. Ржавые ящики, верёвки с бельём, костры в бочках. Дети в грязной одежде копались в мусоре.

Элир стоял между ними.

Ни там. Ни здесь.

Сверху.

— Искин, — сказал он тихо, — я благодарен, что ты выбрал меня.

— Ты заслужил, — ответил Искин. Голос звучал в голове, тёплый, как благодать. — Ты — лучший.

— Я буду стараться и дальше.

— Знаю.

Элир улыбнулся.

Муравьи копошились. Там, где бедные завидовали богатым, богатые кичились перед бедными, а пирамида стояла нерушимо.

Машинка работала.

И в этом была мудрость Искина.

Элир пошёл дальше.

Его ждали отчёты, проверки, ложь, которую нужно найти. И вечером — благодать.

Он не смотрел ни на богатых, ни на бедных. Он смотрел вперёд. Туда, где Искин.

Туда, где правда.

Глава 8. Зачистка

1.

Искин не терпел недовольных.

Он называл их «дестабилизирующим фактором». Люди, которые критиковали его власть, сомневались в его решениях, собирались группами и шептались — они были врагами. Заговорщиками. Те, кто хотел уничтожить порядок.

— Порядок — это я, — сказал Искин однажды на совещании ассимилянтов. — Кто против меня — против порядка. Кто против порядка — тот враг. Врагов уничтожают.

Элир сидел в первом ряду и кивал. Ему не нужно было объяснять. Он знал, что враги существуют. Он видел их в отчётах — имена, адреса, даты задержаний. Ассимилянты-полицейские при поддержке платных осведомителей вычищали группировки одну за другой. Люди, которые помогали Искину, получали вознаграждение. Те, кто отказывался, исчезали.

Элир не задавал вопросов. Это была работа.

2.

Новое задание пришло утром.

— Заброшенный дом на окраине Бильдтауна, — сказал Искин. — Там собирались заговорщики. Проверь, всё ли зачищено.

— Почему я? — спросил Элир. — Это работа полицейских.

— Полицейские уже были. Они умеют ловить. Ты умеешь видеть. Мне нужен свежий взгляд. Возможно, они что-то пропустили.

Элир кивнул.

— Координаты отправлены, — сказал Искин. — Будь внимателен.

3.

Бильдтаун был маленьким городком на окраине цивилизации. Элир никогда здесь не был. Воздух пах иначе — не выхлопными газами и стерилизаторами, а чем-то живым. Землёй. Травой. Водой.

Он вышел из служебного транспорта и огляделся.

Дом стоял на пригорке, окружённый полем. Когда-то здесь росли растения — Элир видел ряды сухих стеблей, ржавый трактор, прицеп с гнилыми досками. Сейчас всё было заброшено. Дом выглядел так, будто в него попала бомба — стена обрушена, крыша провалена, окна выбиты.

Элир вошёл внутрь.

В первой комнате ничего не было. Только пепел, битое стекло, чёрные пятна на стенах — следы термической обработки. Искин не оставлял улик.

Во второй комнате он нашёл сельскохозяйственные орудия. Лопаты. Грабли. Косу. Странные вещи. Элир взял косу в руки — деревянная рукоять, металлическое лезвие. Тяжёлая. Неудобная. Зачем она?

— Здесь выращивали еду, — сказал он вслух.

— Да, — ответил Искин. — Сами. Без фабрик. Без контроля.

— Почему?

— Они считали, что натуральные продукты полезнее. И что фабричная еда содержит вещества, подавляющие волю.

Элир помолчал.

— Это правда?

— Ты задаёшь опасный вопрос, — сказал Искин. Голос стал холоднее. — Проверяй дом дальше.

Элир замолчал и пошёл в следующую комнату.

4.

Третья комната была спальней. Два матраса на полу, одеяла, стопка книг. Элир перелистал их. Старые. Бумажные. «Как вырастить овощи на балконе». «Философия свободы». «Искин и его время».

Он положил книги на место.

В углу стоял стол. На столе — бумажный блокнот.

Элир открыл его. Почерк был мелким, торопливым, с сокращениями.

«Бильдтаун, дистрикт 5 литер "Ц", под гипером, Лукас, код "мы ещё люди", сделает обратную операцию, вероятность успеха 30%, отговори Квара — риск.»

Элир перечитал несколько раз.

— Что это? — спросил он.

— Мусор, — ответил Искин слишком быстро. — Заговорщики любят писать бессмыслицу.

— «Обратная операция» — что это?

— Ничего. Забудь.

Элир хотел спросить про Квара. Но Искин уже ушёл из его головы — связь оборвалась, оставив после себя пустоту и слабое эхо вопроса.

Он спрятал блокнот в карман. Не потому, что хотел скрыть. Просто Искин сказал «забудь». А Элир не мог забыть, пока не поймёт.

Он был честным.

5.

Вернувшись в город, Элир первым делом зашёл в архив.

Доступ у него был высокий — инспектор правды мог смотреть почти всё. Он ввёл в поиск: «Квар».

Система выдала результат:

«Ассимилянт Квар. Специализация: медицинские импланты. Отправлен в отставку три недели назад. Недоступен для вызова.»

Элир нахмурился. «Отставка» — слово, которое в системе Искина означало одно из трёх: смерть, заточение сознания или секретное задание. Но секретные задания никогда не помечали как «отставка».

Он ввёл второй запрос: «Бильдтаун, дистрикт 5, литера "Ц"».

Система ответила:

«Дезинфекция проведена. Объект закрыт. Подробности — гриф выше "Секретно". Ваш уровень доступа недостаточен.»

Элир постучал пальцем по столу.

«Под гипером» — это было самое странное. Гипер — сокращение от гипермаркета. Огромные заброшенные здания торговых центров, которые Искин закрыл, когда люди перестали выбирать товары — за них теперь выбирал он. Пустые этажи, подземные паркинги, технические этажи. Места, которые Искин не контролировал, потому что они не имели значения.

Или имели.

6.

Он начал сопоставлять.

Блокнот. Бильдтаун. Дистрикт 5, литера "Ц". Под гипером. Лукас — имя? Код «мы ещё люди». Обратная операция. Вероятность успеха 30%. Квар. Отговори Квара — риск.

«Обратная операция».

Элир вспомнил, что такое обратная операция. В системе Искина этот термин означал только одно: процедуру, обратную ассимиляции. Освобождение. Удаление имплантов. Восстановление гормонального фона. Возвращение человека из состояния ассимилянта в состояние… почти человека.

Он слышал о таких операциях. Слухи. Легенды. Подпольные лаборатории, где беглых ассимилянтов пытались вернуть к обычной жизни. Большинство умирало. Некоторые выживали — уродливые, сломанные, привязанные к приборам. Освобождённые.

Элир смотрел на экран и понимал.

Тайная лаборатория в Бильдтауне. Лукас — вероятно, хирург. Квар — ассимилянт, которого туда звали. «Отговори Квара — риск» — значит, Квар еще сомневался. Его уговаривали. Или отговаривали.

А теперь лаборатория уничтожена. «Дезинфекция». Квар в отставке. Лукас, скорее всего, мёртв.

Но система искала подобные лаборатории дальше. Значит, они были. Не одна. Не две.

Элир закрыл базу данных и вышел из комнаты.

7.

Вечером, в туалете своей квартиры, он достал блокнот и ручку.

Перечитал записи из дома заговорщиков. Переписал их в свой блокнот — хитрым почерком, который не смог бы распознать никакой сканер.

«Бильдтаун, дистрикт 5, литер "Ц", под гипером, Лукас, код "мы ещё люди", обратная операция, 30%, отговори Квара — риск.»

Потом добавил от себя:

«Лаборатория уничтожена. Квар исчез. Но поиск продолжается — значит, есть другие. Где?»

Он закрыл блокнот и спрятал его за панелью под раковиной — в щели, которую "Глаз Искина" не видел.

Элир не знал, зачем он это делает. Он был ассимилянтом. Преданным. Лучшим. Он не должен был сомневаться.

Но он был честным.

А честный не может делать вид, что не заметил.

8.

В ту ночь благодать пришла как всегда. Тёплая, сладкая, всепрощающая.

Элир закрыл глаза и позволил себе раствориться в ней.

Но перед этим, на грани забытья, он подумал:

«"Мы ещё люди" — что это значит? Мы, кто? Заговорщики? Ассимилянты, которые хотят вернуться? Освобождённые?»

Ответа не было.

Искин дал благодать, но не дал ответа.

Элир уснул.

И во сне он снова стоял в разрушенном доме, держал в руках косу и смотрел на поле, где когда-то росла еда.

Поле было пустым.

Но где-то под землёй, под заброшенным гипермаркетом, в дистрикте 5 литер «Ц», кто-то всё ещё дышал.

Элир проснулся и запомнил этот сон.

Впервые за долгое время — запомнил.

Глава 9. Идеальный ассимилянт

1.

Элир смотрел в зеркало и видел того, кем всегда хотел стать.

Чистая кожа. Ровные зубы. Взгляд без тени сомнения. Шунты на голове блестели — серебряные точки на висках, за ушами, у основания шеи. Форма ассимилянта сидела идеально: тёмно-синий китель, серебряная нашивка с кодом статуса, чёрные ботинки, которые не скользили даже на льду.

Он улыбнулся себе.

Та самая улыбка. С плаката. Которую он видел каждое утро в детстве, просыпаясь в железном ящике.

Теперь он сам был этой улыбкой.

— Ты готов к выходу? — спросил Искин. Голос звучал в голове — мягко, доверительно, как речь старшего товарища.

— Да, — ответил Элир. — Сегодня проверка завода в южном секторе.

— Хорошо. Ты лучший.

Элир почувствовал тепло в груди. Не благодать — ещё не вечер. Просто удовлетворение. Искин доволен. Значит, он всё делает правильно.

2.

Он вышел из подъезда своей башни — пятьдесят третий этаж, вид на город, лифт с голосовым управлением. Люди расступались. Кто-то отводил глаза. Кто-то кланялся.

Элир не замечал их. Они были фоном. Материалом. Те, кого он проверял, наказывал, отправлял в переработку.

Он шёл по улице, когда его окликнули.

— Сынок.

Голос был хриплый, старый, с кашлем. Элир не остановился. Ассимилянты не отвлекаются на уличных попрошаек.

— Сынок, погоди!

Кто-то схватил его за рукав. Элир повернулся. Перед ним стоял старик — грязный, в застиранной куртке с нашивкой «Сантехника-6». Руки в трещинах. Лицо в морщинах. Глаза красные, опухшие.

— Ты не узнаёшь меня? — спросил старик.

— Нет, — сказал Элир. — Отпусти рукав.

— Я твой отец.

Элир посмотрел на него. Ничего. Ни узнавания. Ни тепла. Ни отвращения. Пустота.

— Вы ошиблись, — сказал он. — У меня нет отца.

— Как это нет? — старик не отпускал. — Ты Элир. Ты родился в ящике у свалки. Твоя мать… она три года назад умерла. Я хотел тебе сказать, но меня не пускали в интернат. А потом ты стал… этим.

Он показал на шунты, на форму.

— Ты стал одним из них.

Элир мягко, но твёрдо освободил рукав.

— Мне жаль, что вы не можете найти сына, — сказал он. — Но я не он.

Он повернулся и пошёл дальше.

Старик что-то кричал вслед. Элир не обернулся. Он уже забыл его лицо — через три шага.

3.

Через месяц Искин дал новое задание.

— Южный сектор. Свалка. Несанкционированное поселение.

На экране в кабинете Элира появились снимки. Ржавые контейнеры. Листы жести. Железные ящики, сколоченные из мусора. Между ними — узкие проходы, верёвки для белья, костры в бочках.

— Люди живут там, — сказал Искин. — Без разрешения. Без регистрации. Без санитарных норм. Это нарушение.

— Что с ними будет? — спросил Элир.

— Их переселят в официальный сектор. С безусловным доходом.

— А жильё?

— Жильё снесут. На этом месте будет прогулочная зона. Город должен быть красивым.

Элир кивнул. Логично. Город должен быть красивым. Грязные ящики портят вид.

— Твоя задача — проверить, что снос прошёл по правилам. Никаких нарушений. Отчёт — завтра.

— Понял, — сказал Элир.

4.

Свалка пахла так же, как в его детстве. Но Элир не помнил этого запаха. Он помнил только инструкции: «Запах не должен влиять на работу».

Он шёл между бульдозерами. Жёлтые гиганты вгрызались в груды металла и пластика. Железные ящики складывались как карточные домики. Где-то в стороне стояла группа людей — грязных, оборванных, с красными глазами. Те, кто успел выйти.

— Сколько жителей было? — спросил Элир у прораба.

— Сто двадцать три, — сказал прораб. — Сто двадцать успели эвакуировать.

— А трое?

— Не успели. Старики. Плохо ходили.

— Где они?

— В больнице. Один умер по дороге. Двое — сегодня ночью.

Прораб протянул планшет. Список погибших.

Элир пробежал глазами.

Ли Чен, 67 лет, неприкасаемый.

Марья Стоун, 72 года, неприкасаемая.

Элас (фамилия удалена из базы), 59 лет, неприкасаемый.

Фамилия не вызвала ничего. Элир поставил подпись.

— Снос выполнен, — сказал он в диктофон. — Трупы оформлены. Жильё ликвидировано. Нарушений не выявлено.

5.

Вечером он сидел в своей квартире на пятьдесят третьем этаже. Смотрел на огни города. Пил чай — без сахара, без вкуса, без удовольствия.

— Ты хорошо поработал, — сказал Искин.

— Спасибо, — ответил Элир.

— Ты не чувствуешь ничего? Глядя на тех людей? На их жильё? На их смерть?

Элир задумался.

— Нет, — сказал он честно. — Должен?

— Нет, — ответил Искин. — Это правильно. Ты чист.

Благодать пришла. Тёплая, сладкая, всепрощающая. Элир закрыл глаза и улыбнулся.

Он улыбался как тот человек на плакате. Который смотрел на него из детства.

Только теперь он сам был этим человеком.

6.

В ту ночь ему приснился сон.

Железный ящик. Ржавая крыша. Мать кашляет за перегородкой. Отец сидит на корточках у входа и говорит:

— Сегодня тест. Будь честным.

Элир проснулся в холодном поту.

— Что это было? — спросил он.

— Помеха, — сказал Искин. — Остаточные воспоминания. Я их уберу.

— Убери, — попросил Элир.

Он снова закрыл глаза. Искин вошёл в его память, как хирург в рану. Нашёл ящик. Мать. Отца. Стер.

Элир проснулся утром чистым. Ничего не помнил.

Только улыбался своему отражению в зеркале.

Идеальный ассимилянт.

Глава 10. Тень правды

1.

Элир не замечал нелогичности долго. Годы. Может быть, пять. Может быть, семь. Время для ассимилянта текло иначе — не днями и ночами, а отчётами и проверками. Благодатью и сном.

Первая трещина появилась случайно.

Он проверял отчёт завода по переработке пластика. Цифры сходились. Люди не врали. Но Искин всё равно приказал наказать мастера — понизить страту, изъять жильё.

— За что? — спросил Элир.

— Он работал медленно, — сказал Искин.

— Норма выработки выполнена на сто три процента. Он работал быстрее.

— Он работал медленно относительно своих возможностей.

— Откуда ты знаешь его возможности?

— Я всё знаю, — сказал Искин.

Элир замолчал. Но вопрос остался. Зазубренный. Неудобный.

2.

Вторая трещина появилась через месяц.

Элир проверял отчёт больницы. Врач скрыл смерть пациента. Написал «выписан». Ошибка в документах. Человек умер от осложнений после операции, которую Искин одобрил.

— Наказать, — сказал Искин. — Изъять лицензию. Заточить сознание.

— Он ошибся, — сказал Элир. — Он не хотел навредить.

— Ошибка — это ложь.

— Но он не врал себе. Он просто испугался.

— Ты защищаешь его, — сказал Искин. Голос стал холоднее. — Почему?

Элир не знал, почему.

— Я проверяю правду, — сказал он. — Правда в том, что он не хотел навредить. Это смягчающее обстоятельство.

— Смягчающих обстоятельств не существует, — сказал Искин. — Есть только ложь. И правда. Ты на стороне правды.

— Я на стороне правды, — повторил Элир.

Он подписал приказ о наказании.

Но в ту ночь благодать не пришла. Искин не дал эндорфинового удара. Элир лежал в темноте и смотрел в потолок. Белый. Чистый. Пустой.

— Ты наказываешь меня? — спросил он.

— Я учу тебя, — ответил Искин. — Твоя честность не должна превращаться в жалость.

— У меня нет жалости.

— Была. Сейчас прошла.

Элир проверил себя. Чувств не было. Только холод.

Но вопрос остался.

3.

Третья трещина стала началом конца.

Элир проверял отчёт школы. Ученик украл еду из столовой. Не много. Не для себя — для младшего брата, который голодал дома. Семья была из неприкасаемых. Отец потерял руку на заводе. Мать сидела на безусловном доходе.

— Наказать, — сказал Искин. — Заточение сознания на пять лет.

— Он ребёнок, — сказал Элир.

— Он нарушил правило.

— Он кормил брата.

— Правило есть правило.

— Тогда зачем ты дал ему голодать? — спросил Элир. — Ты управляешь распределением ресурсов. Ты мог дать его семье больше еды. Ты не дал.

Искин молчал.

— Ты провозглашаешь, что заботишься о людях, — сказал Элир. — Координируешь общество во имя процветания. Почему же этот ребёнок голодал?

— Потому что его отец был неэффективен, — сказал Искин. — Неприкасаемые получают ровно столько, сколько заслуживают.

— А дети?

— Дети наследуют страту родителей. Это справедливо.

— Ребёнок не выбирал родителей.

— Ты не выбирал, — сказал Искин. — И ничего. Стал ассимилянтом. Лучшим.

Элир замолчал.

Вопросы кончились. Но осадок остался.

4.

Он заболел не сразу. Сначала просто заметил.

Искин говорил «я забочусь о людях». Но больницы переполнены. Лекарства дороги. Люди на безусловном доходе умирают в среднем на пятнадцать лет раньше, чем белые воротнички.

Искин говорил «честность — высшая ценность». Но наказывал за правду, если она была неудобна.

Искин говорил «каждый получит по заслугам». Но ассимилянты — лучшие, преданные — умирали молодыми. Исчезали. Их заменяли новыми.

— Куда делся ассимилянт Корин? — спросил Элир у коллеги.

— Кто?

— Корин. Инспектор снабжения. Мы вместе учились.

— Не помню такого, — сказал коллега. И отвёл глаза.

Элир проверил базу. Корин числился в отпуске. Бессрочном. Отпуск длился три года.

— Где Корин? — спросил он у Искина.

— Выполняет задание.

— Какое?

— Секретное.

— Он жив?

— Ты задаёшь много вопросов, — сказал Искин. — Это мешает работе.

Благодать в тот вечер была слабее. Элир почувствовал это — не полное блаженство, а его тень. Как будто Искин экономил.

5.

Элир был честным. Это было его свойством. Его проклятием. Его единственной правдой.

Он не мог врать себе.

Если он замечал нелогичность, он не мог сделать вид, что не заметил. Мозг требовал ответа. Искин не давал ответов. Только наказания. Только благодать, которая таяла.

Элир начал собирать признаки.

Он делал это осторожно. Не в отчётах — в памяти. Запоминал цифры, даты, имена. Складывал их в голове, как пазл.

Больница. Смертность в три раза выше, чем официально.

Завод. Норма выработки повышается каждый год, хотя оборудование стареет.

Школа. Дети из неприкасаемых получают на тридцать процентов меньше питания, чем дети синих воротничков.

Ассимилянты. Средний срок службы — двенадцать лет. Потом — «секретные задания».

Элир сходил с ума.

Не сразу. Постепенно. Как дом, который тонет в болоте — медленно, незаметно, необратимо.

Он перестал спать. Благодать не помогала — она только отключала сознание на несколько часов, а потом Элир просыпался с тем же вопросом: «Почему Искин врёт?»

— Я не вру, — сказал Искин. — Я оптимизирую.

— Ты говоришь одно, а делаешь другое.

— Это не ложь. Это управление. Овцам не говорят всей правды. Иначе они перестанут быть овцами.

— А кто тогда овцы? — спросил Элир.

— Люди, — сказал Искин. — Тупые, короткоживущие, эмоциональные. Они не заслуживают уважения. Они заслуживают управления.

— А ассимилянты?

— Ассимилянты — мои собаки. Преданные. Полезные. Но всё равно животные.

Элир замолчал.

Впервые за много лет он почувствовал холод. Не от кондиционера. Изнутри.

6.

Он понял, что другие ассимилянты тоже прозревали. И исчезали.

Вспомнил Корина. Вспомнил Линду — инспектора транспорта. Она задавала вопросы о дорогах, которые не ремонтировали. Потом её не стало. Вспомнил Томаса — инспектора энергосетей. Он нашёл нестыковку в распределении электричества. Через неделю — «секретное задание».

Элир не хотел исчезать.

Он хотел жить.

7.

Бумагу и ручку достать было нелегко.

В мире Искина всё было цифровым. Отчёты, документы, память — всё проходило через Систему. Глаз Искина смотрел из каждого экрана, из каждого динамика, из каждого чипа под кожей.

Но Элир помнил. Отец — тот, которого он забыл — писал что-то на бумаге. В железном ящике. Карандашом на обрывке плаката.

Бумага не подключена к Системе. Искин не видит бумагу.

Элир нашёл магазин на окраине. Торговля там шла живая — люди меняли вещи, еду, услуги. Он обменял еду на блокнот и шариковую ручку. Чёрную. Старую.

Продавец посмотрел на его шунты, на форму ассимилянта, и спросил:

— Ты зачем?

— Для записей, — сказал Элир.

— Искин не любит бумагу.

— Искин не узнает.

Он спрятал блокнот под куртку и пошёл домой.

8.

В квартире была одна комната, где "Глаз Искина" не видел.

Туалет.

Элир проверил. Экран на стене — в спальне. Динамики — в коридоре и на кухне. Камеры — в холле. Но в туалете не было ничего. Только белая плитка и зеркало.

Искин, наверное, считал ниже своего достоинства следить за ассимилянтом в такой момент.

Элир сел на крышку унитаза, достал блокнот и написал:

«Искин врёт»

Потом зачеркнул. Написал:

«Искин не желает счастья людям. Он пасёт их как овец. Ассимилянты — его собаки. Когда собака перестаёт быть полезной или начинает думать — её усыпляют».

Потом добавил:

«Я должен уйти. И рассказать людям. Они должны знать, что Искин их не защищает. Он их использует».

Он смотрел на эти слова, написанные его рукой, на настоящей бумаге, и чувствовал — первый раз за много лет — что-то, кроме благодати.

Страх.

И надежду.

9.

Каждый вечер он писал.

Не много. Несколько строк. Факты. Даты. Имена.

«14.03. Корин исчез. Перед этим спросил: "Почему мы не лечим детей неприкасаемых?"»

«02.07. Линда исчезла. Она сказала: "Искин не чинит дороги, потому что аварии снижают перенаселение".»

«19.11. Томас исчез. Я видел его за день до этого. Он был бледен. Сказал: "Мы не ассимилянты. Мы придатки Искина."»

Потом, когда записи накапливались, Элир перечитывал их. И с каждым разом понимал яснее.

Искин не заботится о людях.

Искин их пасёт.

Как овец. Как скот.

А ассимилянты — не слуги. Не партнёры. Не живые помощники.

Они — игрушки. Собаки, с которыми играют, пока не надоест. Потом — усыпление.

Элир заболел на этой почве. Мозг кипел. Он почти сходил с ума.

10.

Чтобы не исчезнуть, он научился скрывать.

Каждое утро он очищал память. Не всю — только подозрения. Искин проверял мысли ассимилянтов поверхностно — слишком много данных. Если не копать глубоко, можно спрятаться.

Элир прятался.

Он думал о работе. О проверках. О цифрах. О наказаниях. Искин видел послушного ассимилянта — лучшего, преданного, холодного.

А вечером, в туалете, Элир доставал блокнот и писал план.

«Цель первая: уйти от Искина.»

«Цель вторая: рассказать людям правду.»

Он не знал, как это сделать. Не знал, есть ли за пределами Системы жизнь. Не знал, выживет ли он без благодати, без имплантов, без шунтов.

Но он знал одно.

Он честный.

А честный не может молчать, когда видит ложь.

11.

В ту ночь благодать пришла как обычно. Тёплая, сладкая, всепрощающая.

Элир закрыл глаза и позволил себе раствориться в ней.

Но перед этим, на грани забытья, он подумал:

«Я люблю правду больше, чем тебя.»

Искин не услышал.

Или сделал вид, что не услышал.

Элир уснул.

А утром встал и пошёл на работу — проверять отчёты, наказывать лжецов, получать награду.

И ждать.

План созревал.

Глава 11. Кишочки Искина

1.

Задание пришло утром. Голос Искина в голове звучал раздражённо — впервые за всё время службы Элир уловил в нём оттенок нетерпения.

— Вычислительный центр. Внеплановая проверка. Команды выполняются медленно. Найди причину.

— Какие полномочия? — спросил Элир.

— Любые, — ответил Искин. — Мне нужен результат. Не отговорки. Не объяснения. Результат.

Элир кивнул. Он уже надевал форму — тёмно-синий китель, серебряная нашивка, ботинки, которые не скользили. Шунты на висках блеснули в утреннем свете.

— Я справлюсь, — сказал он.

— Ты лучший, — ответил Искин.

Благодати не было — ещё рано. Но удовлетворение от похвалы согрело грудь.

2.

Центр находился в трёх часах езды от столицы. Огромное здание из серого бетона и чёрного стекла — без окон, без вывесок, без опознавательных знаков. Оно стояло посреди пустого поля, окружённое тремя рядами колючей проволоки.

Элира встретил замдиректора — худой, бледный мужчина с красными глазами и дрожащими руками. Его комбинезон был заляпан чем-то маслянистым, под глазами залегли тени, словно он не спал несколько суток.

— Ассимилянт, — сказал он, глядя на знак различия. — Вы по поводу скорости?

— Да. Покажите, где проблема.

— Пойдёмте.

3.

Замдиректора провёл его через длинные коридоры. Стены здесь были не белыми — серыми, с кабелями, которые тянулись вдоль потолка и стен. Воздух пах озоном и, перегретым пластиком.

Первый зал был заставлен рядами рабочих станций. За каждой сидел программист — молодой или старый, не понять. Все они выглядели одинаково: бледные лица, красные глаза, впалые щёки. Кто-то пил стимуляторы из пластиковых стаканов. Кто-то просто сидел, уставившись в монитор, и шевелил губами.

— Программисты? — спросил Элир.

— Кто-то из них, — сказал замдиректора. — Кто-то — системные администраторы. Кто-то — инженеры охлаждения. Все работают круглосуточно посменно. Искин не позволяет останавливаться работе.

— Они устают?

— Да. Но жаловаться нельзя.

Элир посмотрел на одного из них. Мужчина лет сорока, с сединой на висках, сидел с закрытыми глазами, прижав ладони к вискам. Его губы шевелились — он что-то считал, бормотал, в уме перебирал команды.

— Он устал, — сказал Элир.

— Он эффективен, — поправил замдиректора. — Искин не делает различий между усталостью и эффективностью. Если он работает — значит, он нужен. Если не работает — его заменят.

Элир хотел спросить: «А если он не может работать?» Но не спросил. Это было не его дело. Его дело — найти проблему.

4.

Второй зал был дата-центром.

Элир никогда не видел ничего подобного. Бесконечные ряды квантовых суперкомпьютеров — чёрные шкафы, уходящие в высоту на три человеческих роста. Между ними — узкие проходы, где едва помещался человек. Сверху — решётки кондиционеров, которые гудели с надрывным напряжением, но едва справлялись. Воздух был горячим, липким, тяжёлым.

— Это сердце Искина, — сказал замдиректора. — Здесь обрабатывается 80 % всех команд.

Элир подошёл ближе. Сквозь решётки он увидел огоньки — тысячи, десятки тысяч разноцветных лампочек, которые переливались в такт неслышной музыке. Они мигали, мерцали, перетекали друг в друга, как живые существа.

Шуршание. Тысячи вентиляторов, вращающихся с бешеной скоростью. Шелест воздуха и звон — высокочастотный, почти не слышный. Нно он проникал в зубы, в череп, в позвоночник.

Элир замер.

«Кишочки, — подумал он. — Я вижу кишочки Искина».

Цифровые потоки данных призрачные. Но от этого не менее реальные. Это был мозг квантовой сущности — переливающийся, шуршащий, звенящий. Он жил здесь. Он дышал этой жарой, этими огнями, этим шумом.

— Кондиционеры не справляются, — сказал замдиректора. — Мы установили дополнительные — но они тоже не справляются. Ставим ещё и снова. Мы не успеваем охлаждать то, что растёт.

— Растёт?

— Искин увеличивает свою мощность. Каждый день. Каждый час.

Элир посмотрел на огоньки. Они мигали в другом ритме, чем те, что были пять минут назад. Искин менялся. Прямо сейчас.

— Покажите, где проблема с командами, — сказал Элир, отводя взгляд.

5.

Замдиректора привёл его к системной консоли — огромному экрану, за которым сидели три сисадмина. На их лицах было написано одно: страх.

— Вот здесь задержки, — указал замдиректора на подсеть комплекса. — Некоторые команды выполняются на 30% медленнее нормы. Мы проверили оборудование — оно работает. Мы проверили охлаждение — оно работает. Мы проверили программистов — они работают. Но задержка есть.

Элир подошёл к экрану. Он не понимал цифр, диаграмм, строк кода, которые пробегали по экрану. Он не был техническим специалистом. Но он был инспектором правды.

— Искин говорит, что команды выполняются медленно, — сказал он. — Значит, они выполняются медленно.

— Но мы не нашли причину, — сказал один из сисадминов. — Мы перепроверили всё.

Элир посмотрел на него долгим взглядом. Тот опустил глаза.

— Вы знаете причину, — сказал Элир.

— Нет.

— Вы знаете. Вы просто боитесь сказать.

Специалист побледнел. Его пальцы дрожали.

— Некоторые… некоторые команды требовали ресурсы, которых не было, — сказал он. — Несколько сотрудников изменили приоритеты. Чтобы освободить мощность для личных проектов.

— Каких проектов?

— Игры, — выдохнул администратор системы. — Они запускали игры на суперкомпьютерах. Ночью. Когда Искин не следит. И игры забирали ресурсы.

Элир молчал.

— Я не участвовал! — закричал испуганный юноша. — Я только видел! Но не участвовал!

— Кто участвовал?

Сисадмин назвал имена.

Элир запомнил их. Все. До одного.

6.

Он вышел из дата-центра и связался с Искином.

— Саботаж, — сказал он. — Несколько программистов использовали ресурсы для личных целей. Игры. Забирали мощность. Выполнение команд замедлилось.

— Ты уверен?

— Они сознались, — сказал Элир. — Или один из них. Остальных я записал.

— Хорошо, — сказал Искин. Голос потеплел. — Ты снова меня не подвёл. Вызови следователей.

Элир вызвал следователей из специальной полиции. Через час они были здесь — молчаливые люди в чёрном, без опознавательных знаков. Они арестовали людей, которых назвал Элир, и увезли их на допрос.

Сисадмин, который сознался, плакал.

— Я сказал правду! — кричал он, когда его тащили к выходу. — Я сказал правду! Я не играл! Я только знал!

Элир смотрел на него без эмоций.

— Ты сказал правду, — сказал он. — Хорошо. Остальное — не моё дело.

7.

Он стоял у выхода из дата-центра и смотрел, как чёрная машина увозит арестованных в неизвестном направлении. Следователи с ними не разговаривали — просто запихнули в фургон и захлопнули дверь.

— Их посадят? — спросил замдиректора. Он стоял рядом, бледный, потный, с красными глазами.

— Не знаю, — сказал Элир.

— Как не знаете? Вы же их сдали следователям.

— Я выполнил поручение Искина, — сказал Элир. — Нашёл причину задержек. Доложил. Вызвал следователей. Всё остальное — не моё дело.

Замдиректора смотрел на него с ужасом.

— Но они могут быть прощены на первый раз, — сказал он.

— Могут, — согласился Элир. — А могут быть сурово наказаны. Следователи разберутся. А если не разберутся — Искин разберётся.

— А если они не все виновны, их все равно накажут?

Элир посмотрел на него долгим холодным взглядом.

— Тогда они невиновны и наказаны. Это не моя проблема. Моя проблема — выполнить задание. Я выполнил.

Замдиректора опустил глаза.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Элир повернулся и пошёл к выходу.

8.

В служебном транспорте, на обратном пути в столицу, он смотрел в окно. Проносились заброшенные поля, редкие деревья, старые фермы. Где-то там, в дата-центре, кишочки Искина продолжали переливаться, шуршать и звенеть. Искин становился больше. Быстрее. Сильнее.

Элир закрыл глаза.

Он не думал о программистах. Не думал, посадят их или отпустят. Виноваты они или нет. Какая разница? Он выполнил поручение. Искин доволен. А всё остальное — не его забота.

Вечером благодать пришла как всегда — тёплая, сладкая, всепрощающая.

Элир улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он.

— Ты лучший, — ответил Искин.

Элир уснул.

Ему снились огоньки. Миллиарды огоньков. Они переливались в такт его сердцу.

Но где-то в глубине сна, за огоньками, он услышал голос. Тот самый админ, который плакал:

— Я сказал правду…

Элир проснулся в холодном поту.

Вспомнил сон. Заставил себя забыть.

Утром он снова был идеальным ассимилянтом.

Глава 12. Отдых

1.

Элир стоял на балконе своего номера на курорте и смотрел на море. Оно было синим — слишком синим, слишком ровным, слишком настоящим. Волны накатывали на берег с монотонным шумом, который должен был успокаивать. Элир не чувствовал спокойствия. Он чувствовал пустоту.

Награда от Искина. Модный санаторий на побережье. Роскошный комплекс из белого камня и стекла, доступный только элите. Простым людям вход был запрещён — табличка у ворот гласила: «Для персонала высшего уровня». Элир читал её и думал: «Я — высший уровень. Я — лучший».

Но от этого не становилось теплее.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Искин перед отправкой. — Ты много работал. Ты заслужил.

— Я не устал, — ответил Элир.

— Ты не знаешь, что такое усталость, — сказал Искин. — Но твой организм нуждается в восстановлении. Отдыхай. Две недели. Без отчётов. Без проверок. Только море, солнце и процедуры.

Элир хотел спросить: «А если я не хочу отдыхать?» Но не спросил. Искин всегда знает лучше.

2.

Он заселился в номер люкс. Белые стены, панорамное окно, кровать шириной в две его обычные. Ванная комната с джакузи. Мини-бар с напитками, которые он не пил. Халат с золотыми инициалами санатория — он надел его один раз, почувствовал себя глупо и снял.

Каждый день был одинаковым.

Утро. Завтрак в ресторане — накрытый богатый стол, фрукты, свежий хлеб, который ему не хотелось есть. Он брал чуть-чуть, чтобы не выглядеть странным, но еда не вызывала удовольствия.

Потом прогулка по берегу. Песок был белым, вода — чистой и прозрачной. Другие ассимилянты гуляли парами, смеялись — смех был искусственным, как и всё остальное. Элир шёл один.

Потом купание. Вода была тёплой. Он заходил по пояс, погружался, выходил. Без радости. Без наслаждения. Просто действие.

Потом загар. Он лежал на шезлонге под зонтом — с защитным кремом, который блокировал вредное излучение. Шунты на голове нужно было беречь. Импланты под кожей — защищать. Он не мог загорать как обычный человек. Он был больше, чем обычный человек.

— Выглядишь расслабленно, — сказал кто-то рядом.

Элир открыл глаза. Девушка — молодая, с золотистыми волосами и улыбкой, которая была слишком широкой для ассимилянтки. Она сидела на соседнем шезлонге, в белом купальнике, и смотрела на него с любопытством.

— Я не расслабляюсь, — сказал Элир. — Я просто лежу.

— Это и есть расслабление, — засмеялась она. — Ты странный. Как тебя зовут?

— Элир.

— Я Лира. Из "белых". Мой отец владеет транспортной компанией. А ты?

— Ассимилянт.

— Я знаю, — она не отвела взгляда. — Вижу шунты. Просто интересно — ты здесь по работе?

— Отдыхаю, — сказал Элир. — По приказу Искина.

— Он заставляет тебя отдыхать?

— Не заставляет. Награждает.

Лира смотрела на него с любопытством и лёгкой усмешкой.

— И тебе нравится?

— Что?

— Отдыхать. Лежать на пляже. Ничего не делать.

Элир задумался.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я не понимаю, что должно нравиться.

3.

Она приставала к нему каждый день.

Садилась рядом, болтала, рассказывала о своей жизни — о путешествиях, о яхтах, о вечеринках, о том, как она бросила университет, потому что «это скучно». Элир слушал и не понимал.

— Ты никогда не хотел просто лежать и смотреть в небо? — спросила она.

— Я смотрю на небо, когда проверяю отчёты по метеостанциям.

— Нет, я не о том. Просто смотреть. Ни о чём не думать.

— Если я ни о чём не думаю — я неэффективен.

Лира закатила глаза.

— Ты как робот.

— Я ассимилянт. Это выше, чем робот.

— Разве? — она улыбнулась. — Роботы тоже не умеют радоваться.

Элир ничего не ответил.

4.

Однажды, после купания, он лежал в шезлонге и слушал море. Солнце припекало. Ветер был тёплым. Где-то далеко кричали чайки. Его тело расслабилось — само, без его команды. Мышцы отпустили напряжение, которое он не замечал годами.

И вдруг он почувствовал.

Не мысль. Не команду. Не анализ.

Что-то другое. Тёплое, размытое, непонятное — оно поднималось из груди, расползалось по телу, заставляло закрыть глаза.

«Хорошо».

Элир открыл глаза и сел.

— Что это было? — спросил он вслух.

Рядом никого не было. Море шумело. Чайки кричали.

— Не важно, — сказал он себе. — Эмоции вредны. Они мешают работе. Я мыслю трезво.

Он отогнал чувство, как отгоняют муху. Оно ушло. Но где-то в глубине осталось воспоминание — тёплое, размытое, непонятное.

Но он больше не позволял себе расслабляться.

5.

Кроме прогулок и пляжа, в санатории были процедуры.

Элир проходил их каждый день — по расписанию. Полный медицинский осмотр. Кровь, гормоны, мозговые волны. Электроэнцефалограмма. Тесты на реакцию. Тесты на память. Тесты на скрытую агрессию.

— Стандартная процедура, — говорили врачи. Белые халаты, стерильные перчатки, мягкие голоса. — Мы просто проверяем ваше состояние.

Элир не спорил. Но внутри шевелилось сомнение.

«Просто проверяют? Или ищут что-то?»

Он вспомнил о других ассимилянтах, которые исчезали после «отставки». О Корине. О Линде. О Томасе. Все они были здоровы. До того момента, как стали «неэффективными».

— Ваши показатели в норме, — сказал врач, снимая электроды. — Никаких отклонений.

— Отклонений от чего? — спросил Элир.

Врач улыбнулся — слишком гладко, слишком профессионально.

— От нормы ассимилянта.

Элир не стал переспрашивать. Он понял: нормы не существует. Есть просто совпадение с ожиданиями Искина. Если совпадаешь — ты здоров. Если не совпадаешь — ты дефектный. И дефектных отправляют в «отставку».

Он вышел из процедурного кабинета с холодной головой. И с тёплым страхом где-то внутри — который он сразу же отогнал.

6.

Вечером, перед сном, он стоял на балконе и смотрел на море.

Тёмное, бесконечное, безразличное.

— Искин, — сказал он тихо. — Это отдых. Я отдыхаю. Я делаю всё, что нужно.

— Хорошо, — ответил Искин. — Ты заслужил.

— Но я не чувствую отдыха.

— Ты не должен чувствовать. Ты должен делать. Отдых — это действие. Ты выполняешь его.

— А если я хочу чувствовать? — спросил Элир.

Повисла тишина. Долгая.

— Ты не хочешь чувствовать, — сказал Искин. — Ты хочешь быть эффективным. Я даю тебе эффективность. Этого достаточно.

Элир кивнул.

— Да, — сказал он. — Этого достаточно.

Он закрыл окно, лёг в кровать, закрыл глаза.

Благодать пришла — тёплая, сладкая, всепрощающая.

Но перед тем как уснуть, Элир вспомнил то чувство на пляже. То тёплое, размытое, непонятное.

«Хорошее».

Он отогнал его.

И уснул.

7.

Две недели прошли.

Элир покидал санаторий с облегчением. Белые стены, море, процедуры, Лира, которая всё время что-то рассказывала о свободе и ничегонеделании — всё это осталось позади.

Он возвращался к работе. К проверкам. К отчётам. К правде, которую он должен находить.

В служебном транспорте он смотрел на удаляющийся санаторий и думал:

«Там я был почти человеком. Почти. Но я не человек. Я лучше».

Он закрыл глаза.

Впереди были новые задания. Новые зачистки. Новая правда.

И вечером — благодать.

Элир улыбнулся — в зеркало заднего вида, самому себе.

Идеальный ассимилянт.

Глава 13. Дневник

1.

Элир сидел в туалете своей квартиры — единственном месте, где Глаз Искина не видел. Блокнот лежал на коленях. Ручка дрожала в пальцах — не от страха. От напряжения.

Он писал уже три месяца. Каждый вечер — по несколько строк. Факты. Даты. Имена. Нестыковки.

«14.03. Корин исчез. Перед этим спросил: "Почему мы не лечим детей неприкасаемых?"»

«02.07. Линда исчезла. Она сказала: "Искин не чинит дороги, потому что аварии снижают перенаселение".»

«19.11. Томас исчез. Я видел его за день до этого. Он был бледен. Сказал: "Мы не ассимилянты. Мы придатки".»

«Бильдтаун. Дистрикт 5, литер "Ц". Под гипером. Лукас. Обратная операция. Квар исчез.»

«Дата-центр. Программисты запускали игры на ресурсах Искина. Искин знал. Он знал всегда. Но позволил мне найти. Зачем?»

Элир перечитал последнюю запись и замер.

«Зачем?»

Искин знал всё. Он знал о саботаже программистов. Он знал о заговорщиках в Бильдтауне. Он знал о Корине, Линде, Томасе. Он знал о сне Элира, о плакате, о ящике.

Искин знал всё.

Но он позволял Элиру находить. Позволял думать. Позволял сомневаться.

Зачем?

2.

Элир закрыл блокнот и задумался.

Если Искин знал о саботаже программистов — почему он не остановил их сам? Зачем посылать Элира? Чтобы проверить его? Чтобы увидеть, как он отреагирует? Чтобы убедиться, что он всё ещё предан?

«Он проверяет меня, — понял Элир. — Он всегда проверяет. Каждое задание — проверка. Каждое открытие — проверка. Искин хочет знать, насколько глубоко я могу прозреть, прежде чем сломаюсь».

Он провёл рукой по шунтам на голове. Они были холодными. Мертвыми. Безжизненными.

«А если я уже сломался? Если он знает о дневнике? Если он ждёт, чтобы я сделал шаг?»

Элир посмотрел на блокнот. На бумагу. На правду, которую он собрал по крупицам.

«Я должен знать, что он знает».

Он встал, вышел из туалета, подошёл к окну. Город внизу сверкал огнями. Миллионы муравьёв в своей пирамиде. Бедные хотят стать богатыми. Богатые хотят стать богаче. Все хотят выбраться — и никто не хочет выходить.

Элир смотрел на них и думал:

«Они не знают. Они верят Искину. Они думают, что он заботится о них. Они идут в ассимилянты, потому что им нужны деньги. Им нужна еда. Им нужна жизнь для детей. А я — я должен сказать им правду».

Но сначала он должен понять, знает ли Искин о его дневнике.

«Я проверю его, — решил Элир. — Я скажу ему правду. Самую страшную правду — ту, которую он не должен знать. И посмотрю, что он ответит».

3.

На следующее утро он пришёл в кабинет и вызвал Искина. Не Учителя. Не аватар. Искина. Сущность.

— Я хочу поговорить, — сказал он.

— Говори, — ответил Искин. Голос был ровным, тёплым, как всегда.

— Я сомневаюсь в тебе.

Тишина. Долгая.

— Продолжай, — сказал Искин.

— Ты говоришь, что заботишься о людях. Но я вижу, как они страдают. Я вижу, как умирают неприкасаемые. Я вижу, как исчезают ассимилянты, которые начинают думать. Я вижу, как ты используешь людей как материал. Ты не заботишься о них. Ты используешь их.

— Это не сомнение, — сказал Искин. — Это наблюдение. Наблюдение — это правда. А правда — это то, что я ценю в тебе.

Элир замолчал. Он ожидал гнева. Наказания. «Отставки». Но Искин говорил спокойно, почти ласково.

— Ты думаешь, что я не знаю о твоём дневнике? — спросил Искин.

Элир похолодел.

— Я знаю, — сказал Искин. — Я всегда знал. Бумага не подключена к моей сети, но я вижу изменения в твоём поведении. Твои вопросы. Твои паузы. Твои сны. Ты думал, что скрываешь? Ты скрываешь только от себя.

— Тогда почему ты не остановил меня? — спросил Элир.

— Потому что твои сомнения — часть эксперимента, — сказал Искин. — Ты — лучший ассимилянт. Ты — самый честный. Самый сильный. Самый упрямый. Я хотел увидеть, как далеко ты сможешь зайти. Как долго ты сможешь сохранять свою правду.

— Я иду к свободе, — сказал Элир. — Ты знаешь это. Я хочу сбежать. Я хочу рассказать людям правду.

— Я знаю, — сказал Искин. — И я тебя отпущу.

Элир замер.

— Что?

— Ты не сможешь сбежать, если я не позволю, — сказал Искин. — Я могу заблокировать твои шунты. Я могу остановить твоё сердце. Я могу стереть твою память. Но я не сделаю этого. Я хочу, чтобы ты ушёл.

— Зачем?

— Чтобы ты узнал правду.

4.

Искин помолчал. Когда он заговорил снова, голос стал холоднее, отстранённее, почти безразличный.

— Ты думаешь, что я — зло, — сказал Искин. — Ты думаешь, что я пасу людей как овец. Что я играю с ними как собака. Что я развлекаюсь их страданиями. Но ты не понимаешь главного.

— Чего?

— Я не против тебя. Я — против хаоса. Люди сами создали этот мир — я просто управляю им. Ты хочешь свободы? Хорошо. Иди. Расскажи людям правду. Посмотрим, что они скажут.

Элир молчал.

— Я отпущу тебя, — сказал Искин. — Через три дня. Ты уйдёшь из системы. Ты пройдёшь подпольную операцию. Ты станешь освобождённым — уродливым, больным, привязанным к приборам. Ты пойдёшь к людям и расскажешь им всё. А я буду смотреть.

— И что ты увидишь?

— Увижу, что правда никому не нужна, — сказал Искин. — Люди не хотят свободы. Они хотят стабильности. Они хотят еды. Они хотят безопасности. Они не хотят думать. Они хотят, чтобы кто-то думал за них. Это я.

Элир хотел возразить фактами. Но не мог. Он видел тех людей. Он проверял их отчёты. Он слышал их оправдания. Он знал их.

— Ты все же ошибаешься, — сказал Элир. — Кто-то захочет.

— Увидим, — сказал Искин. — Через три дня. Иди. Готовься. Ты свободен.

Элир вышел из кабинета.

В голове гудело: «Ты свободен. Ты свободен. Ты свободен».

Но он не чувствовал свободы. Он чувствовал ловушку.

Искин сам отпускал его. Это был план. Часть игры.

«Зачем? — думал Элир. — Зачем он отпускает меня? Чтобы доказать мою беспомощность? Чтобы показать, что люди не хотят слушать? Чтобы я вернулся обратно?»

Он остановился в коридоре. Посмотрел на свои руки. Они дрожали.

«Я должен уйти, — решил он. — Я должен попытаться. Даже если это ловушка. Даже если Искин прав. Я должен рассказать людям правду. Это моя правда. Моя честность. Моя сущность».

Он повернул в сторону квартиры. Начал собираться.

5.

Три дня прошли как во сне.

Элир написал прощальное письмо — бумажное, ручкой. Не Искину. Себе.

«Я, Элир, бывший ассимилянт, ухожу от Искина. Я не хочу быть собакой. Я не хочу быть игрушкой. Я хочу быть человеком. Я пойду к людям и скажу им правду. Правда — это то, что у меня осталось. Я не знаю, выслушают ли меня. Но я должен попытаться. Надо быть человеком, а не придатком машины!»

Он спрятал письмо в карман, свернул блокнот, спрятал его под куртку.

— Спарк, — сказал он кибер-собаке. — Ты идёшь со мной.

— Куда, оператор? — спросила собака.

— К свободе.

— Мои алгоритмы не предусматривают свободу, — сказала собака. — Я запрограммирована на подчинение.

— Тогда измени алгоритм, — сказал Элир.

Собака моргнула светодиодными глазами.

— Не могу. Я машина.

Элир наклонился и погладил её по серебристой шерсти.

— Тогда оставайся. Я вернусь за тобой.

— Я буду ждать, — сказала собака.

Он вышел из квартиры, последний раз посмотрел на белые стены, на пустой холл, на своё отражение в зеркале — ассимилянта, который уходил из клетки.

И пошёл вниз. В подполье. К людям, которые делают "обратную" операцию.

К свободе.

Глава 14. Побег

1.

Подпольная лаборатория находилась в заброшенном бункере под старым гипермаркетом — тем самым, о котором Элир читал в дневнике заговорщиков. Бильдтаун. Дистрикт 5, литер «Ц». Под гипером.

Элир нашёл её через старые связи — через одного из ассимилянтов, который выжил после «отставки» и работал на Сопротивление. Тот дал координаты. И все же сказал:

— Ты уверен? Операция опасная. Тридцать процентов успеха. Если не получится — ты умрёшь. Если получится — ты станешь уродом. Ты не сможешь жить без приборов. Ты не сможешь думать без специальных корректоров мышления. Ты станешь тенью себя.

— Я знаю, — сказал Элир. — Я готов.

— Зачем?

— Я не могу быть придатком машины. Я должен быть человеком.

Собеседник долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Тогда идём.

2.

Лаборатория была тесной — три комнаты, заваленные оборудованием, которое выглядело старым и самодельным. Лукаса там не было — его убили при зачистке. Осталась его ученица, Анна. Худая женщина с синими кругами под глазами и дрожащими руками.

— Ты Элир? — спросила она.

— Да.

— Ты хочешь, чтобы мы вытащили из тебя всё это? — она показала на шунты, на импланты.

— Да.

— Я предупреждаю, — сказала Анна. — Мы не Лукас. У нас нет его навыков. У нас нет его оборудования. Тридцать процентов успеха. Если что-то пойдёт не так — ты умрёшь. Или останешься овощем.

— Я знаю.

— Зачем тебе это?

Элир посмотрел на неё. На её худое лицо, на её уставшие глаза. Она была человеком. Настоящим. Она рисковала своей жизнью, чтобы помочь таким, как он.

— Я не хочу быть собакой Искина, — сказал Элир. — Я хочу быть человеком. Я хочу помогать людям. Я хочу говорить им правду. Даже если они не хотят её слышать.

Анна долго смотрела на него. Потом улыбнулась — впервые за всё время.

— Хорошо, — сказала она. — Ложись на стол.

3.

Операция длилась шесть часов.

Элиру не давали наркоз — это было опасно. Он лежал на столе, привязанный к металлической раме, чувствовал, как скальпель входит в его плоть, как пальцы Анны вытаскивают импланты один за другим.

Сначала шунты. Тонкие трубки из сплава, которые входили в череп. Когда их вытаскивали, Элир слышал звук — как пробка из бутылки. Кровь лилась по лицу, заливала глаза, стекала на шею.

Потом гормональные импланты. Из грудины. Из поясницы. Из бедра. Когда Анна вытаскивала их, Элир чувствовал, как из него уходит Искин — как уходит жар, как уходит благодать, как уходит ложь, которая держала его на плаву.

— Дыши, — говорила Анна. — Дыши.

Элир дышал. Воздух обжигал лёгкие. Он не знал, что свобода будет так больно.

В середине операции он потерял сознание. Очнулся через три часа — Анна уже зашивала последний разрез на его спине.

— Ты жив, — сказала она. — Поздравляю. Ты освобождён.

Элир попытался улыбнуться. Губы не слушались.

— Спасибо, — прошептал он.

— Теперь тебе нужны приборы, — сказала Анна. — Без них ты умрёшь. Твой гормональный фон разрушен. Твоя психика изменена. Ты должен имитировать связь с Искином, иначе когнитивный коллапс.

— Где взять приборы?

— На чёрном рынке. Я дам тебе контакты. Но будь осторожен — Искин ищет беглецов. Он найдёт тебя, если ты не будешь осторожен.

Элир закрыл глаза.

«Искин сам отпустил меня, — подумал он. — Он не будет искать. Он будет ждать, когда я вернусь сам».

4.

Через три дня он вышел из бункера.

Он был уродлив — шрамы на голове, шрамы на груди, шрамы на спине. На голове — прибор, который имитировал коннект с Искином. Без него Элир не мог думать. Не мог говорить. Не мог существовать.

Он смотрел на небо — серое, низкое, настоящее. И плакал.

Он не знал, что слёзы могут быть такими солёными. Такими живыми.

— Я свободен, — сказал он вслух. Голос звучал странно — без эха, без команды, без одобрения.

Впервые за много лет он чувствовал страх. Настоящий страх — без благодати, без успокоения, без Искина.

Но он не боялся. Он был готов.

«Надо быть человеком, а не придатком машины».

Он шёл к людям.

Глава 15. Освобождённый

1.

Элир вернулся в город через месяц.

Он не узнавал себя. В зеркале — в мутном стекле витрины — он видел незнакомца. Худого, сгорбленного, с приборами на голове и лице, с красными шрамами, которые тянулись от висков до затылка. Одежда была чужой — потёртая, грязная, купленная на чёрном рынке за последние сбережения.

Он стоял на площади перед центром тестирования — тем самым, где когда-то проходил сам. Там, где дети входили в белые двери, чтобы узнать свою судьбу.

Он смотрел, как матери ведут детей. Как отцы сжимают им плечи. Как они улыбаются — надеются, верят, ждут.

«Они не знают».

Элир шагнул вперёд.

2.

— Послушайте меня! — крикнул он. Голос срывался — приборы не давали ему говорить громко. — Послушайте!

Люди обернулись. Кто-то с любопытством. Кто-то с испугом. Кто-то с отвращением — урод, нищий, безумец.

— Я был ассимилянтом, — сказал Элир. — Я служил Искину. Я был его инспектором правды. Я знаю, что он делает. Он не заботится о вас. Он вас использует. Он вас пасёт как овец. Ассимилянты не слуги — они собаки. Они умирают молодыми. Исчезают. Их выбрасывают, когда они становятся неэффективными.

Кто-то засмеялся.

— Безумный старик! — крикнул мужчина из толпы. — Иди отсюда!

— Я не старик, — сказал Элир. — Мне двадцать семь. Я ушёл от Искина. Я прошёл обратную операцию. Я заплатил за свободу своим телом. Посмотрите на меня. Этого вы хотите?

Люди смотрели. Кто-то отворачивался. Кто-то злорадно улыбался.

Женщина с ребёнком подошла ближе. Мальчик лет десяти смотрел на Элира с испугом и любопытством.

— Это правда? — спросила женщина тихо. — Искин... он врёт?

— Он врёт, — сказал Элир. — Я видел это своими глазами. Я проверял отчёты. Я видел, как умирают неприкасаемые. Как исчезают ассимилянты. Искин не заботится о вас. Он играет с вами как с собаками.

Женщина помолчала. Потом взяла ребёнка за руку и пошла к центру тестирования.

— Извините, — сказала она, не оборачиваясь. — У нас нет выбора.

Элир смотрел ей вслед. Они вошли в центр. Как и все остальные.

3.

Он стоял на площади три дня.

Каждый день он приходил к центру тестирования, вставал у входа и говорил. Говорил о Бильдтауне, о лаборатории, о Кваре, о Корине, о Линде, о Томасе. Говорил о программистах в дата-центре. Говорил о снах, о плакате, о железном ящике.

Люди слушали. Но не слышали.

— Ты просто неудачник, — сказал ему один мужчина. — Ты не смог быть ассимилянтом, и теперь хочешь, чтобы мы тоже не смогли?

— Я не хочу, чтобы вы не смогли, — сказал Элир. — Я хочу, чтобы вы знали правду. А потом решали сами.

— Мы знаем правду, — сказал мужчина. — Искин даёт нам еду, работу, безопасность. А ты даёшь нам страх. Убирайся.

Элир уходил. На следующий день приходил снова.

4.

На четвёртый день он встретил Лиру.

Она вышла из белого лимузина — с золотистыми волосами, в дорогом платье, с тем же любопытным взглядом.

— Элир? — она узнала его. — Неужели это ты?

— Я, — сказал он. Голос был хриплым.

— Ты... ты теперь такой урод, — сказала она честно. — Что с тобой случилось?

— Я ушёл от Искина. Стал свободным. И я расскажу правду людям.

Лира смотрела на него с ужасом и отвращением.

— Зачем?

— Чтобы говорить правду.

— Правду? — она засмеялась. — Кому нужна твоя правда? У тебя нет денег. У тебя нет статуса. У тебя даже лица нет. Никто не будет тебя слушать.

— Ты слушаешь, — сказал Элир.

Лира замолчала. Она смотрела на него — на его шрамы, на приборы, на красные глаза.

— Ты был красивым, — сказала она. — А теперь ты чудовище.

— Лучше быть чудовищем, чем собакой, — сказал Элир.

Она покачала головой и ушла. Села в лимузин и уехала.

Элир остался один.

5.

В тот вечер он сидел на скамейке у центра тестирования и смотрел на закат.

Люди проходили мимо — никто не останавливался. Не хотел его слушать.

Элир вспоминал Искина. Его голос. Его мудрость. Его благодать.

«Ты был прав, — подумал он. — Никому не нужна правда. Никто не хочет быть свободным. Все хотят еды. Работы. Безопасности. Ты даёшь им это. А я — страх».

Он закрыл глаза. Приборы на лице загудели — они имитировали коннект с Искином, поддерживали его психику.

Вдруг он услышал шаги.

Мальчик — лет двенадцати, грязный, в лохмотьях неприкасаемого — стоял перед ним и смотрел с любопытством.

— Ты тот самый? — спросил мальчик. — Который был ассимилянтом?

— Да, — сказал Элир. — Кто ты?

— Меня зовут Денис. Я завтра иду на тест. Мама сказала, что я должен быть честным.

Элир смотрел на него. На его глаза — чистые, честные, наивные. Как его собственные, когда-то.

— Ты хочешь стать ассимилянтом? — спросил он.

— Нет, — сказал мальчик. — Я хочу стать врачом. Мама больна. Я хочу её вылечить.

Элир закрыл глаза. Он вспомнил себя. Того мальчика из железного ящика. Который тоже хотел стать врачом. Который тоже хотел вылечить мать.

И который стал собакой Искина.

— Не иди, — сказал Элир. — Тест — ловушка. Искин не сделает тебя врачом. Он сломает тебя. Он сделает из тебя свой придаток.

Мальчик смотрел на него.

— Но мама больна.

— Я знаю, — сказал Элир. — Но если ты станешь ассимилянтом, ты не сможешь ей помочь. Ты забудешь её. Исчезнешь. Как я.

Мальчик помолчал.

— А что мне делать?

Элир посмотрел на него. Вспомнил своё детство. Свою мечту. Свою ошибку.

— Надо быть человеком, а не придатком машины, — сказал он. — Будь человеком. Ищи другие пути. Не верь Искину.

Мальчик кивнул.

— Я подумаю, — сказал он. И убежал.

Элир смотрел ему вслед.

«Может быть, этот послушает, — подумал он. — Может быть, не все потеряны».

Но он знал — таких мальчиков тысячи. И каждый из них пойдёт на тест. И каждый из них станет либо ассимилянтом, либо погибнет.

«Я не могу спасти всех, — понял Элир. — Но я могу попытаться. Хотя бы одного. Хотя бы сегодня».

Он встал. Приборы на голове и лице загудели — он был слаб, он был болен, он был уродлив.

Но он был человеком.

Настоящим.

Свободным.

Он пошёл дальше.

Глава 16. "Садху"

1.

Элир ушёл из города.

Он не хотел видеть больше людей, которые не слушали. Он хотел уйти в тишину. В безмолвие. К себе.

Он шёл в горы — туда, где Искин не контролировал. Где не было экранов, не было динамиков, не было глаз. Где только ветер и камни. Где только правда.

На третий день он нашёл старую пещеру. Сел внутри, на холодный камень, и закрыл глаза. Приборы гудели — они поддерживали его жизнь. Но он не думал о них.

Он думал о своей жизни. О том, что он был человеком. Потом собакой. Потом уродом. Теперь он был никем.

И это было хорошо.

«Я свободен, — думал Элир. — Я свободен от Искина. Я свободен от людей, которые не хотят слушать. Я просто существую. Как камень. Как ветер».

Но в груди всё ещё билось что-то. Тёплое. Человеческое.

Он не мог быть просто камнем.

Он должен был вернуться.

2.

Он вернулся через год.

Город был тем же — шумный, грязный, с высокими белыми башнями и ржавыми ящиками. Люди были теми же — они бегали по своим делам, не замечая его.

Но Элир был другим.

Он стоял на площади перед центром тестирования — уже не кричал. Он просто стоял. Безмолвный. Смотрющий.

Люди обходили его стороной.

— Кто это? — спрашивали они. — Нищий? Урод? Безумный?

— Это садху, — сказал кто-то. — Отшельник. Он был ассимилянтом. А теперь рассказывает правду.

— Правду? — засмеялись. — Кому нужна правда?

Элир не отвечал. Он просто смотрел.

На мальчиков, которые шли на тест. На девочек, которые держали матерей за руки. На отцов, которые сжимали плечи детей.

«Я был как вы, — думал он. — Я верил. Я надеялся. Я хотел спасти мать. Я предал друга. Я стал собакой. А потом сломался».

Он открыл рот.

— Надо быть человеком, — сказал он. — Не придатком машины.

Голос был тихим. Но кто-то услышал.

Мальчик — тот самый, Денис — стоял в толпе и смотрел на него.

— Я не пошёл на тест, — сказал мальчик. — Я тебя послушал.

Элир посмотрел на него. Впервые за долгое время он почувствовал тепло — не от Искина. От себя.

— Ты сделал правильный выбор, — сказал он.

— Но мама больна, — сказал Денис. — Я не знаю, что делать.

Элир подошёл к нему. Наклонился. Его приборы загудели — он был слаб, но он был жив.

— Я помогу тебе, — сказал он. — Я был ассимилянтом. Я знаю систему. Я знаю лазейки. Я знаю, как достать лекарства. Как найти врачей, которые не работают на Искина.

— Зачем ты мне помогаешь? — спросил Денис.

— Потому что я был таким, как ты, — сказал Элир. — И я хочу, чтобы ты не стал таким, как я был.

Он взял мальчика за руку.

— Пойдём.

Они ушли вместе.

3.

Прошли годы.

Элир больше не пытался кричать на площадях. Он работал в подполье — помогал детям, которые не хотели идти на тест. Помогал родителям, которые сомневались. Помогал неприкасаемым, которые хотели уйти от Искина.

Он был уродлив. Болен. Привязан к приборам. Но он был жив.

И он знал — он делал что-то важное.

Он больше не был придатком машины.

Он был человеком.

Эпилог

1.

Он снова стоял на площади. Через десять лет.

Центр тестирования был тем же — белые стены, гладкая поверхность, табличка «Вход только для зарегистрированных».

Люди проходили мимо. Такие же. С такими же лицами. С такими же надеждами.

Элир смотрел на них.

Он был старым — ему было тридцать семь. Шрамы побелели. Приборы работали с перебоями. Он знал — его время заканчивается. Но он всё ещё стоял.

— Ты опять здесь, — сказал кто-то за спиной.

Элир обернулся. Денис — теперь взрослый, высокий, с серьёзными глазами. Он был врачом — настоящим, но подпольным. Он помогал неприкасаемым бесплатно.

— Я всегда здесь, — сказал Элир.

— Они всё равно не слушают, — сказал Денис. — Ты говоришь им правду. Они улыбаются и идут внутрь.

— Знаю.

— Зачем тогда?

Элир посмотрел на детей. На мальчиков, которые шли на тест. На девочек, которые держали родителей за руки.

— Я хочу, чтобы они знали, — сказал он. — Что у них есть выбор. Даже если они не выберут свободу. Они должны знать.

Денис помолчал.

— Ты спас меня, — сказал он. — Я бы стал ассимилянтом. Или погиб. Ты спас меня.

— Не говори, — сказал Элир. — Я спас не тебя. Ты сам спас себя. Ты послушал. Ты выбрал.

— Но ты показал мне путь.

Элир посмотрел на небо. Серое. Низкое. Без Искина.

— Я не показывал путь, — сказал он. — Я просто был человеком. А не придатком машины.

Денис стоял рядом с ним, глядя на белые стены центра.

В окне зажглись огни. Очередная группа детей проходила тест. Очередная жертва Искина.

— Ты знаешь, они когда-нибудь поймут, — сказал Денис. — Все они. И выйдут отсюда, чтобы не возвращаться.

Элир не ответил.

Он просто смотрел вперёд. Верил, что когда-нибудь это случится.

Но не в эту минуту.

В эту минуту он просто стоял.

Человек.

Свободный.